/
Author: Дюби Ж.
Tags: изобразительное искусство идеи развитие цивилизации трансформации
ISBN: 5-86218-394-9
Year: 2002
Text
ЖОРЖ ДЮБИ
Время
соборов
Programme
ИЗДАНИЕ ОСУЩЕСТВЛЕНО
В РАМКАХ ПРОГРАММЫ «ПУШКИН»
ПРИ ПОДДЕРЖКЕ
МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ФРАНЦИИ
И ПОСОЛЬСТВА ФРАНЦИИ В РОССИИ
OUVRAGE REALISE
DANS LE CADRE DU PROGRAMME D’AIDE
A LA PUBLICATION «POUCHKINE»
AVEC LE SOUTIEN
DU MINISTERE DES AFFAIRES ETRANGERES FRANQAIS
ET DE L’AMBASSADE DE FRANCE EN RUSSJE
GEORGES DUBY
Le Temps
des cathedrales
L’art et la societe
980 -1420
«Gallimard»
Paris
02-19
107-5
ЖОРЖ ДЮБИ
Время
соборов
Искусство и общество
980 -1420
Научно-издательский центр
«Ладомир»
Москва
ДАННОЕ ИЗДАНИЕ ВЫПУЩЕНО В РАМКАХ ПРОГРАММЫ
ЦЕНТРАЛЬНОЕВРОПЕЙСКОГО УНИВЕРСИТЕТА «TRANSLATION PROJECT»
ПРИ ПОДДЕРЖКЕ ЦЕНТРА ПО РАЗВИТИЮ ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
(OSI-BUDAPEST) И ИНСТИТУТА «ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО»
(ФОНД СОРОСА) - РОССИЯ
►CEU
*4 г
НТЛ
d и и £. 0 6 6464
ISBN 5-86218-394-9
© Editions Gallimard, 1976.
© О. Е. Иванова. Перевод, 2002.
© М. Ю. Рожнова. Перевод, 2002.
© Д. Э. Харитонович. Статья, комментарии, 2002.
© В. С. Филатович. Оформление, 2002.
Репродуцирование (воспроизведение) данного издания любым способом
без договора с издательством запрещается.
Жорж Дюби — историк средневекового искусства
Строго говоря, знаменитый французский историк-медиевист Жорж Дюби — не
историк средневекового искусства, вообще не историк искусства. Он — «просто»
историк.
Ж. Дюби — один из видных представителей так называемой «новой историче-
ской науки»1, направления в исторической науке, возникшего в середине — второй
половине XX века и поставившего под вопрос традиционные приемы историческо-
го познания и историописания. «Новая историческая наука» утверждала идею це-
лостности гуманитарных наук как наук о человеке, новый метод подхода к изуче-
нию прошлого в его социокультурной целостности («тотальности»). «Новая истори-
ческая наука» самоидентифицировалась как аналитическая дисциплина, стремяща-
яся, по словам одного из основателей этого течения — Марка Блока, проникнуть
глубже «лежащих на поверхности фактов». Это направление зародилось еще в
середине первой половины XX века во Франции в рамках так называемой Школы
«Анналов»1 2. Указанная Школа сформировалась вокруг основанного еще в 1929 го-
ду и выходящего доныне журнала «Анналы» (подзаголовок его много раз менял-
ся, но название оставалось неизменным). Суть «коперниканской революции», как
назвали возникновение Школы «Анналов» ее сторонники, состояла в замене «ис-
тории-повествования» «историей-проблемой», в попытке создать «тотальную» исто-
рию, то есть историю, описывающую все существующие в обществе связи — эконо-
мические, социальные, культурные. С этим связан решительный разрыв с тради-
ционной позитивистски ориентированной исторической наукой. Школа «Анналов»
ставит в центр не описание событий, в первую очередь политических, а исследова-
ние всего общества в его целостности, вскрытие глубинных структур, существовав-
ших в течение больших временных отрезков.
Следует отметить, что сам Жорж Дюби, ревностный сторонник «новой истори-
ческой науки», при этом стремится дистанцироваться от собственно Школы «Ан-
налов», хотя и всегда подчеркивает, что его учителями были Марк Блок и Люсь-
ен Февр, основатели указанной Школы3, — в том числе потому, что считал указан-
ную Школу слишком «зациклившейся» на борьбе с другими научными направле-
ниями. Он убежден, «что “новая историческая наука”, т. е. “хорошая”, “добротная”
1 См.: Ястребйцкая А. Л. «Новая история»//Культурология: XX век: Энциклопедия:
В 2 т. М, 1998. Т. 2.
2 См.: Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993; Гуревич А. Я.,
Харитонович Д. Э. Школа «Анналов» // Культурология... Т. 2. С. 359.
3 Подробнее о Ж. Дюби см.: Гуревич А. Я. Указ. соч. Гл. 4; Харитонович Д Э. Дроби.
Жорж // Культурология... Т. 1. С. 185—186.
6
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
история, не монополизирована во Франции какой-либо одной группой или каким-
то учреждением, что она — повсюду. Время утверждения ее позиций завершилось,
и, по мнению Дюби, “нет больше Бастилии, которые нужно было бы штурмовать”»4.
Жорж Дюби, как и его учитель (заочный, они не были знакомы лично) Марк
Блок, начинал свою научную деятельность в качестве аграрного историка5, просла-
вился своей теорией «феодальной революции»6, но беспрерывно расширял поле ис-
следований. Еще в конце 50-х — начале 60-х годов XX века он обратился к теории
ментальностей7, ибо именно в ментальностях искал то, что позволяло бы ему, о чем
бы он ни писал, рассматривать тот или иной исторический феномен как целое.
В одном из своих интервью Ж. Дюби говорил: «В своих исследованиях я исхожу
из принципа, согласно которому социальная формация (formation sociale) должна
рассматриваться в своей целостности, во взаимодействии своих частей, в неразрыв-
ной взаимосвязи между материальным и нематериальным. Общество функциони-
рует через взаимодействие помыслов и жизненной практики, мечтаний и самых
повседневных аспектов реальности»8. Он обращается к проблемам того, как пред-
ставляли себе люди Средневековья общество, в котором они жили9, что думали
члены высших сословий о семье, браке, семейных и родовых ценностях10 *, чем была
для них война11, кто (и что) есть идеальный рыцарь12.
Сюда же, в этот же круг размышлений, входят и работы Ж. Дюби о средне-
вековом искусстве13. «Между историей художественных памятников, — пишет
Дюби, — и другой историей, историей сельскохозяйственного производства, ярма-
рок, монет, политической историей и т. д., существует определенное соотношение,
к уяснению которого должен стремиться тот, кто желает постичь смысл этих па-
мятников»14. Признавая сложность выявления «истинных взаимосвязей — сложных
и весьма запутанных — между структурами цивилизации и их эволюцией, с одной
стороны, и событием, каковым есть зарождение, расцвет и увядание того или иного
4 Гуревич А. Я. Указ. соч. С. 136. Автор настоящих строк услышал подобные слова
из уст профессора Дюби в 1989 году на проходившей в Москве конференции,
посвященной 70-летию «Анналов». Услышал — и удивился. Ведь по нормам и традиттям
отечественной науки, если одна какая-то научная школа побеждает, то другим просто
не остается места под солнцем. Дюби же доказывает: раз наши принципы победили, мы,
как организация, больше не нужны.
5 См.: Duby G. La Societe aux XIе et ХПе siecles dans la region maconnaise. P., 1953; Idem.
L’Economie rurele et la vie des campagnes dans 1’Occident medieval (France, Angleterre,
Empire, IX—XV siecles): Essai de synthese et perspectives de recherches: En 21 P., 1962; Idem.
Des societes medievales. P., 1971.
6 Эту теорию Дюби развивал с 50-х годов. См. итоговый труд: Duby G. Guerriers et
paysans, VIIе—ХПе siecles. P., 1973.
7 См.: Duby G. La feodalite? Une mentalite medievale // Annales: Economies. Societes.
Civilisations. P., 1958. Na 4; Idem. L’Hisoire des mentalites // L’Histoire et ses methodes.
P., 1961.
8 Цит. no: L’Humanite. 1981. 30 mars.
9 Cm.: Duby G. Les trois ordres ou 1’imaginaire du feodalisme. P., 1978.
10 Cm.: Idem. Le chevalier, la femme et le pretre: Le manage dans la France feodale.
P., 1981.
P 9 ” ^€nL ^тапс^е ®ouvines: 27 Juillet 1214 (La guerre au XIIе siecle).
12 Cm.: Idem. Guillaume le Marechai ou le meilleur chevalier du monde. P., 1984.
13 Кроме наст. изд. см. также: Idem. Saint Bernard: L’art cistercien. P., 1976.
14 Ibid. P. 15.
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
7
стиля, — с другой»15, он все же полагает это возможным. Задачу своей книги «Свя-
той Бернард: цистерцианское искусство» Дюби формулирует так: «<...> обнаружить
некое созвучие между идеями святого Бернарда, формами, в которых воплощались
эти идеи (имеются в виду особенности художественного стиля цистерцианских
монастырей), и, наконец, миром, окружавшим эти идеи и формы»16.
В еще большей степени все сказанное касается книги «Время соборов. Искус-
ство и общество 980—1420 годов», предлагаемой вниманию читателя. Приступая к
знакомству с ней, читатель должен помнить, что перед ним, строго говоря, не мо-
нография. Это объединенные под одной обложкой три работы, каждая из которых
в первом издании17 представляет собой великолепно выполненный альбом по сред-
невековому искусству, где текст Дюби есть, в сущности, всего лишь комментарий
к иллюстрациям, пусть и весьма обширный. Во французской исторической науке
давно уже принято адресовать научные труды не только собратьям по цеху, но и
широкой читающей публике, однако три альбома, составившие «Время соборов»,
отличаются тем, что для научного содружества изначально и не предназначались.
Отсюда формальные и стилистические особенности книги: написанная ярким, даже
«цветистым» языком, с использованием столь любимых французами риторических
приемов, она лишена научного аппарата, в частности ссылок (именной указатель
добавлен отечественными издателями). Это вызвало недоумение и даже критику
со стороны специалистов в других странах. Так, немецкий ученый К. Шрайнер от-
метил, что данная книга не содержит того, что обещает: встречи и пересечения ис-
кусства и общества даются на ассоциативном уровне и скорее посредством «вчув-
ствования», нежели аргументированно, и прекрасный стиль изложения подчас за-
меняет исторические доказательства18.
Сам Ж. Дюби и согласен, и не вполне согласен с этим. Он именует свой труд
собранием эссе, но настаивает, что речь идет все же не просто и не только об аль-
бомных иллюстрациях: «В трех эссе я пытался извлечь из пластов памяти и музей-
ной среды образцы искусства и поместить их в жизненный контекст — не наш, но
тех, в чьем сознании родились эти произведения, кто первым восхищался ими. Итак,
можно сказать, что в этих книгах речь идет о Средневековье. О необычном Сред-
невековье».
Давайте и мы войдем в это «необычное Средневековье», проследим за иссле-
довательской мыслью профессора Дюби (автор настоящего предисловия всячески
будет стараться не впадать в пересказ, а если не получится — просит у читателя
прощения).
Первый раздел книги — «Монастырь. 980—1130»19 начинается мощным аккор-
дом: «Кругом царило почти полное безлюдье». И далее: «Попадались лепившиеся
друг к другу лачуги из камня, глины, веток, окруженные колючей живой изгоро-
дью и кольцом садов. <...> Кое-где встречались и крупные поселения, но они все еще
15 Duby G. Saint Bernard... Р. 15.
16 Ibid.
17 См.: Idem. Adolescence de la chretiente occidental, 980—1140. Geneve, 1966; Idem.
L’Europe des cathedrales, 1140—1280. Geneve, 1966; Idem. Fondements d’un nouvel
humanisme, 1280—1440. Geneve, 1967.
18 Cm.: Schreiner K. Von der Schwierigkeit, mittelalterliche Mentalitaten kenntlich und
verstandlich zu machen: Bemerkimgen zu Dubys «Zeit der Kathedele» und «Drei Ordnungen»
fur deutschsprachige Leser // Archiv fur Kulturgeshichte. 1986. Bd. 68. H. 1. S. 219—220.
19 Отличие в хронологических рамках данного раздела от таковых в послужившем
основой для него альбома «Юность западного христианского мира. 980—1140» объясня-
ется авторской правкой.
8
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
походили на деревни — это был лишь голый скелет римского города — руины, ко-
торые стороной обходил крестьянин с плугом, кое-как восстановленная ограда,
превращенные в церкви или крепости каменные строения времен Римской импе-
рии. <...> Почва бесплодна от неумелого обращения — бросая зерно в землю, кре-
стьянин в удачный год рассчитывал собрать лишь втрое больше. Хлеба хватало
ровно до Пасхи, потом приходилось довольствоваться дикими травами, коренья-
ми, случайной пищей, добытой в лесах и на речных берегах. <...> Можно ли счи-
тать преувеличением упоминание о грудах мертвых тел, о толпах евших землю и
выкапывавших трупы из могил? <...> Мир был полон страха и в первую очередь
боялся собственной немощи».
Этот мир катился в пропасть после гибели Римской империи. «Завоевания
Каролингов ненадолго восстановили подобие мира и порядка в континентальной
Европе, но сразу после смерти Карла Великого отовсюду — из Скандинавии, вос-
точных степей, со средиземноморских островов, которые захватили исламские
полчища, — хлынули несокрушимые орды переселенцев и обрушились на латин-
ский христианский мир, чтобы предать его разграблению».
Но вот наступил тысячный год. Замечу, что эта дата давно привлекает внима-
ние историков20. Они связывают ее и с напряженным ожиданием конца света, и с
прекращением набегов завоевателей, и с хозяйственным подъемом. «После 980 года
больше не видно ни разоренных аббатств, ни испуганных монахов, покидающих
родные обители, спасая себя и свои святыни. Отныне если за вершинами деревь-
ев виднеется зарево, это уже не отсветы пожара, а костры земледельцев, выжига-
ющих лес на месте будущего поля. <...> Именно в то время волны недорода утра-
тили былую мощь и стали реже накатываться на Европу. В постепенно обустраи-
вавшихся деревнях появилось больше места для жизни, эпидемии теперь наноси-
ли меньше вреда». Но! «На самом деле рассвет занялся лишь для небольшой
горстки людей. Большинство же еще очень долго пребывало во тьме, тревоге и
нищете. <...> Только строгой иерархической системой социальных отношений,
властью сеньоров и могуществом аристократии можно объяснить тот факт, что
удивительно медленное развитие примитивных материальных структур смогло
вызвать феномены роста <...> и наконец дать толчок возрождению высокой куль-
туры. Если бы непререкаемая власть малочисленной группы аристократии и духо-
венства не оказывала такого сильного влияния на толпы подчиненных работников,
никогда на бескрайних пустошах, в среде грубого, дикого и бедного народа не воз-
никли бы художественные формы, эволюция которых рассмотрена в этой книге».
Впрочем, представляют ли эти художественные формы собой искусство в ны-
нешнем смысле слова? «В ту эпоху все, что мы называем искусством, или, по край-
ней мере, то, что от него осталось спустя тысячу лет, самая его прочная, наименее
подверженная разрушению часть, не имело иной цели, как положить к стопам Бога
богатства видимого мира, дать человеку возможность умерить гнев Всемогущего
этими дарами и снискать Его милость. Все великое искусство было жертвой, при-
ношением. В нем больше магии, чем эстетики». И искусство развивается под эги-
дой отмеченного меньшинства — носителей власти и религиозного авторитета.
Власть в раннее Средневековье, то есть, строго говоря, во времена, находящи-
еся за пределами рассмотренных в данной книге, была властью, во-первых, воен-
ной, во-вторых, магической. «Короли варваров обладали <...> магической способ-
ностью посредничать между народом и богами. От их заступничества зависело
счастье всех подданных. Эту власть короли наследовали от самого божества, чья
20 Сам Дюби написал об этой дате книгу: Duby G. L’an mil. Р., 1974. См. также: Понъ-
он Э. Повседневная жизнь Европы в 1000 году. М., 1999.
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
9
кровь текла в их венах». Но уже в VIII веке происходит резкий поворот, ставший,
впрочем, и толчком к развитию прежних идей. Сильнейший из владык Западно-
го мира, правитель Франкского королевства Пипин Короткий, был коронован в се-
редине УШ века по образцу библейских царей, и он становится не потомком дав-
но забытых язьгческих богов (да и не мог он на это претендовать по праву рожде-
ния), но помазанником Божиим. «Священнослужители окропляли короля елеем,
который, умащая его тело, наделял государя божественной силой и сверхъестест-
венными способностями. Эта церемония <...> вводила монарха в лоно Церкви, где
он занимал место рядом с епископами, которые также проходили обряд посвяще-
ния в сан. <...> И наконец, поскольку художественные традиции, унаследованные
через произведения, составлявшие славу римского искусства, в VIII веке на Запа-
де сохранились только в лоне Церкви, поскольку любой опыт строительства зда-
ния или украшения отдельных предметов, имевший ранее целью возвеличивание
могущества городов, отныне славил Бога, поскольку великое искусство стало все-
цело литургическим — в силу всех этих причин король, которого христианизация
его магической власти поместила в центре церковного церемониала, стоял теперь
и у истока величайших художественных начинаний».
В 800 году Карла Великого короновали императорской короной. Образы вели-
кой империи, христианской монархии и магической власти слились воедино. Им-
перия — Римская, потому именно античные (и позднеантичные, то есть времен
после принятия Константином Равноапостольным христианства) образцы стали
формой для нового искусства, которое можно назвать «имперским». Это архитек-
тура. «Карл Великий пожелал, чтобы его молельня в Ахене походила на импера-
торские часовни, которые он видел в Равенне, — церковь центрического плана. Это
произведение архитектуры должно было выражать особую миссию государя, хо-
датайствующего перед Богом за свой народ». Это и книжная миниатюра («антич-
ная традиция передавалась прежде всего через книжное искусство»), тем более что
книга становится на какое-то время необходимым предметом: во времена Карла
Великого растет число школ, ибо «в обществе, где культура аристократии была
исключительно военной и полностью чуждой образованию, государь должен был
поддерживать институты, дававшие необходимое образование священнослужите-
лям. <...> Культурная традиция передавала наследие, которое почтительные поко-
ления ревностно пронесли сквозь тьму и смуты раннего Средневековья, наследие
золотого века империи латинян. Эта культура была классической, переживавшей
воспоминания о Риме».
Распад империи Карла Великого не полностью и не сразу уничтожил это клас-
сическое искусство. Во-первых, именно около 1000 года возникает новая империя,
наследница, хотя и уменьшенная, империи Каролингов — Священная Римская
империя, фактически Германское королевство, но с рядом иных земель, в частно-
сти с Северной Италией, и, главное, со столицей — пусть, как правило, номиналь-
ной — в Риме. «Воскрешенная германизированная империя была римской в значи-
тельно большей степени, чем империя Каролингов». Во-вторых, императорская
власть не уничтожила власти королей, также священной власти. «Государь был
тем, кто дает нечто Богу и людям, из его открытых ладоней должны были сыпаться
великолепные произведения искусства. Дарящий становился выше того, кто при-
нимал дар, первый подчинял себе второго. Следовательно, монарх царствовал
даруя — дарами завоевывал для своего народа благосклонность сверхъестествен-
ных сил, дарами получал любовь подданных. Короли при встрече старались по-
дарками доказать друг другу свое превосходство. Вот почему лучшие художники
XI века собирались вокруг правителей, пока те сохраняли свое могущество. Искус-
ство того времени было по своей сути придворным, оно было священным. Художе-
10
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
ственные мастерские переходили под покровительство королевских дворов. Рас-
цвет различных династий с необыкновенной точностью отразился в географии
искусства XI века». Но... «пока те сохраняли могущество».
Поворот произошел именно в XI веке, и связан он был с «феодальной револю-
цией». «Движущей силой преобразований была не экономика, развивавшаяся край-
не медленно и не способная вызвать никаких серьезных перемен. Причину следу-
ет искать в политической жизни — во все возраставшем бессилии королей». Во
времена набегов арабов, викингов, венгров «неуклюжая королевская армия, при-
выкшая к заранее спланированным военным действиям, тратившая много време-
ни на сборы и тяжелая на подъем, оказалась не способной оказывать сопротивле-
ние, отражать и предупреждать нападения. В Западной Европе, раз за разом пере-
живавшей поражения, настоящим правителем области становился военачальник,
способный обеспечить мирное существование. <...> О безопасности народа теперь
заботился не король, а сеньоры. Королевская власть действительно сдала позиции.
Она по-прежнему была жива в сознании людей, но уже, скорее, как некий миф.
В реальной, повседневной жизни настоящие авторитет и власть перешли к местным
правителям, герцогам и графам». Этим дело не ограничивается. Как говорится,
«процесс пошел». «Вскоре графы освободились от господства герцогов, как те в
свое время — от господства королей. Затем, с приближением тысячного года, рас-
пались и графские владения. Любой, кто владел крепостью, окруженной поля-
ми и лесами, создавал вокруг нее маленькое независимое государство. На пороге
XI века все королевства по-прежнему существовали. Правителей коронуют, и ни-
кто не сомневается, что они поставлены Богом. Но военная мощь, власть судить и
наказывать отныне рассеяна, рассредоточена среди множества политических обра-
зований разного масштаба».
Однако у этих почти совершенно независимых «маленьких королей» не было
главного атрибута королевской власти: они не были коронованы, помазаны на цар-
ство, в них не соединялись, как в королях, духовное и светское начала, они были
лишены магической способности осуществлять посредничество между Богом и
людьми. И отсюда не могли они возложить на себя эстетические функции королев-
ской власти. Новый культурный подъем, создавший романское искусство, объяс-
няется иными причинами.
В Священной Римской империи, в королевствах — наследниках империи Кар-
ла Великого в руках монархов концентрировались большие (сообразно эпохе, ко-
нечно) средства, которыми они могли одаривать церкви, оплачивать создание про-
изведений искусства, которые были подношениями Богу. С «феодальной револю-
цией» богатства, образуемые как в результате эксплуатации подвластного населе-
ния, так и от войн и грабежей, находятся в руках феодалов. Они также готовы
приносить дары церквам и Церкви в целом, но не могут быть при этом посредни-
ками между Богом и людьми. Освободившиеся места занимают монахи, и именно
с этим переходом Ж. Дюби связывает рождение романского искусства.
Центром художественной деятельности и горнилом, в котором создавалось
новое романское искусство, стал монастырь. Королевская власть слаба, властвую-
щая аристократия не имеет ни сакрального статуса, ни достаточных для осмысле-
ния хоть какой-нибудь эстетической программы познаний, белое духовенство слиш-
ком погрязло в мирских делах. Мир живет в ожидании Страшного суда. Ж. Дюби
полагает, что особенно напряженно ожидали не 1000-го года. «Можно утверждать,
что многие христиане с тревогой ожидали наступления тысячелетия Страстей Гос-
подних — 1033 года. В культуре, придававшей такое значение поминовению усоп-
ших и посещению могил, дата смерти Бога занимала гораздо более важное место,
чем дата Его рождения».
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
11
Озабоченные спасением своей души перед неизбежностью Страшного суда
люди возлагают надежду на монахов, чьей функцией в обществе была молитва
(«Первой задачей монахов было молиться за общество»). Именно поэтому означен-
ное общество видит свой моральный идеал, который должно было воплощать ис-
кусство, в монахах. Именно монашество завоевывает главенствующее положение
в духовной жизни общества, а значит — и в искусстве.
Искусство же, как говорилось, — жертва Богу. «Главенствующее положение,
занимаемое монастырями, объясняет также, почему значительная часть их дохо-
дов тратилась на украшение обителей. Бога славят не только молитвой, Ему при-
носят в дар прекрасные произведения, декор и архитектурную гармонию зданий,
которая становилась лучшим выражением могущества Предвечного. В результа-
те упадка королевской власти и изменений, происходивших в обществе, на аббат-
ства легла задача предстоятельствовать перед Богом за народ, издревле считавша-
яся компетенцией монархов, а также все, что касалось управления художествен-
ным творчеством. Служение Богу за весь народ, совершаемое монахами, вызвало
в XI веке расцвет церковного искусства».
Однако высокий духовный статус следует поддерживать, в том числе и в пер-
вую очередь, доказательством непричастности к этому, погрязшему в грехах миру.
Нужны реформы, благодаря которым монастыри станут очагами святости и вый-
дут из-под контроля светской власти, а равно и из-под власти слишком уж обмир-
щенных епископов. Дабы противостоять этой власти, монастыри объединяются в
конгрегации, главной из которых станет Клюнийская, возникшая вокруг этого аб-
батства в Бургундии.
С точки зрения истории искусства, победа дисциплинированный, противосто-
ящих епископам и феодалам клюнийских аскетов означает расцвет нового худо-
жественного стиля — романского. Его первоначальное распространение совпадает
с теми территориями, где клюнийские традиции были наиболее сильны — в Бургун-
дии, Аквитании, Провансе. Но это также те области, которые в процессе «феодаль-
ной революции» ранее других освободились от королевской власти. И эти же земли
были теми, где римская традиция — а в «большом» искусстве других и не сущест-
вовало — была наименее связана с «имперским», «королевским» искусством. Образ
Рима, вдохновлявший создателей нового стиля, отличался от того образа, который
влиял на мастеров Карла Великого и Оттона Ш, этот образ проявлял свое воздей-
ствие в тех регионах, где античные традиции, по существу, не угасали и питали
повседневную культуру, где находилось множество памятников античной эпохи.
Античность, впрочем, давала лишь форму новому искусству. Суть его состоя-
ла в другом и питалась другим. «Что делать с богатствами, которые ежедневно в изо-
билии производились в имениях, находившихся в умелых руках? С богатствами,
которые со всего христианского мира стекались в аббатство от набожных прихо-
жан? С золотыми монетами и слитками серебра, которые Христовы рыцари, побе-
дители ислама, жертвовали монастырям? Все эти сокровища должны были служить
приумножению роскоши, с которой было обставлено богослужение. Вскоре клюний-
ская община превратилась в огромную мастерскую, где монахи-художники труди-
лись над убранством Божьего дома. <...> Но эти новые храмы, их декор, груды дра-
гоценностей, окружавшие алтари, в действительности были лишь оболочкой, иде-
ально соответствовавшей содержанию — гораздо более значимому произведению
искусства, которое ежедневно повторялось в строго регламентированной пышнос-
ти литургического богослужения». То есть суть нового искусства — литургия.
Литургия — значит в первую очередь музыка. «Литургическое действо было му-
зыкальным. Религиозность XI века раскрылась в песнопении, которое полным го-
лосом в унисон исполнял мужской хор. В нем звучало единодушие, угодное Богу,
12
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
внимавшему хвале, воздаваемой Создателю Его творениями». Но и изобразитель-
ное искусство стремится к тому же, хотя не только к этому. «То, что мы называ-
ем искусством, имеет только одну цель — сделать видимым гармоничное строение
мира, расположить определенное число знаков на предназначенных им местах.
Искусство запечатлевает плоды созерцательной жизни и передает их в простых
формах, чтобы сделать восприятие доступным для тех, кто находится на первых
ступенях приобщения к знанию. Искусство — это рассуждение о Боге, такое же, как
литургия и музыка. Оно также стремится прорубить, расчистить дорогу, пробиться
к глубинным ценностям, скрытым в чаще природы и Священного Писания. Искус-
ство показывает нам внутреннюю структуру того стройного здания, какое представ-
ляет собой тварный мир».
Цель искусства в Средние века — обеспечить спасение. Но к этой цели может
вести два пути. Один путь — для мирян. «Дело монастырей - не только постоянно
и от имени всего народа возносить Богу подобающую Ему хвалу, но и готовить лю-
дей к грядущему Воскресению». В этой подготовке искусство играет определенную
роль. «Безусловно, произведение искусства могло иметь определенное значение в
воспитании верующих <...> Огромное число монументальных изображений, кото-
рое предложила новая скульптура после 1100 года, внезапно предстало перед всем
сообществом верующих. Для них изваяния стали учебником».
Главное все же не в этом. «Однако в художественном творчестве той эпохи вос-
питательные цели отошли на второй план. Эстетика, к которой обратилось мона-
стырское искусство, была замкнутой, обращенной внутрь себя, открытой лишь
посвященным, чистым людям, которые, отказавшись от погрязшего в пороке мира
и его соблазнов, возглавляли христианский народ в его движении к истине». Ж. Дю-
би настаивает: «Признаем же, что архитектура и изобразительное искусство XI ве-
ка, как музыка и литургия, были неким способом инициации. Поэтому в их фор-
мах не было ничего народного. Они обращались не к толпам, а к избранным, уз-
кому кругу тех, кто начал взбираться по лестнице, ведущей к совершенству». Эти
избранные, идущие другим путем, — монахи, аскеты, погруженные в созерцание,
дабы узреть сверхчувственное, лежащее за пределами видимого мира. «Созерца-
ние видимого мира становится отныне не так необходимо: его следует оставить
позади. <...> Религиозное искусство XI века пытается сконцентрировать евангель-
ское учение в нескольких знаках, превращает их в огненные столпы, подобные
тому, в который превратился Иегова, чтобы вести народ Свой в Землю обетован-
ную. Христос нигде не изображен как брат. Он предстает господином, который вла-
ствует и судит, Владыкой. <...> Кто в то время мог представить рыбаками и нищими
святых Иакова или Павла, могущественных апостолов, на чьих могилах происхо-
дило столько чудес, которые поражали молнией и “огнем святого Антония” сомне-
вающихся в их власти? Как христианство 1000 года, простертое ниц перед моща-
ми, осмелилось бы привязаться к тому, что было человеческого в Христе? В роман-
ский период апостолы жили в невидимом мире, в царстве Воскресшего в праздник
Пасхи, который запретил женам-мироносицам прикасаться к Себе, в царстве Хри-
ста, оторвавшегося от земли в день Вознесения, в царстве Вседержителя, восседав-
шего на троне в апсиде» романских соборов. Это — Христос Апокалипсиса.
Другие, впрочем, думали иначе. «Второе движение зародилось в недрах мона-
стырской жизни. Некоторые монахи считали Апокалипсис менее захватывающим,
чем Новый Завет. Они восстали против торжественности и роскоши клюнийской
литургии и, не стремясь к славе серафимов, стали проповедовать образ жизни, ко-
торый здесь, на земле, должен был превратить служителей Бога в истинных апос-
толов, подражавших Христу в Его нищете. <...> В XI веке постепенно зарождается
идея о том, что внушающий страх Бог, чей трон на портале <...> возвышается над
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
13
собранием судей, разгневанный Бог, карающий людей чумой, голодом, набегами не-
ведомых грабителей, вышедших некогда из недр Азии, Бог, Второе пришествие ко-
торого ожидалось с таким напряжением, не кто иной, как Сын, то есть человек».
Конечно, Господь не есть просто человек, но и человек тоже. На портале церкви в
Отёне (ок. 1120 г.) «Иисус восседает посреди апостолов, которые больше похожи на
людей, чем на небожителей». На рубеже XI и ХП веков великий богослов Ансельм
Кентерберийский задается вопросом: почему Бог стал человеком? «В поисках ответа
он составил схоластическую методу и предложил толкование воплощения Бога в
человеческом образе, иллюстрацией чему стала готическая скульптура». Впрочем,
скульптура эта появляется после ИЗО года — в другую эпоху.
Вторая часть книги именуется «Собор. 1130—1280». Главное в этой части — го-
тическое искусство. Это искусство городов и королевских дворов. «По определе-
нию, собор — это церковь епископа, следовательно, городская церковь. Возникно-
вение церковного искусства в Европе в первую очередь означало возрождение го-
родов, которые в ХП—ХШ веках непрерывно росли, становились оживленней, пред-
местья тянулись все дальше вдоль дорог. Города притягивали богатство. Долгое
время города находились в тени. Теперь же к северу от Альп они снова стали оча-
гами высочайшей культуры. <...> Новое искусство воспринималось людьми того
времени исключительно как “французское искусство”. Оно расцвело в провинции,
называвшейся тогда Францией, — между Шартром и Суассоном <...> Париж стал
его средоточием. Париж, королевский город, первым в средневековой Европе став-
ший настоящей столицей — тем, чем давно перестал быть Рим. Столицей не импе-
рии, не христианского мира, но королевства, Царства. Городское искусство, наивыс-
шим проявлением которого в Париже стали формы, называемые нами готикой,
предстает как королевское искусство. Основной его темой становится прославле-
ние единовластия — безраздельного владычества Христа и Богоматери. В Европе
соборов утверждается могущество королей, освобождающееся от душившего его
феодализма». Данная эпоха была эпохой экономического подъема. Однако «доста-
ток, ставший следствием развития сельского хозяйства, оставался уделом избран-
ных, а пирамидальную структуру государственного устройства венчала теперь
фигура короля, причислявшего себя к церковнослужителям и восседавшего в окру-
жении епископов. Вот почему следствием подъема деревень стало строительство
соборов, знаменовавшее расцвет королевской власти». Это отражается и на искус-
стве. «Благополучие монархии и Церкви коснулось также и искусства Франции, ста-
новившегося все более безмятежным. Оно привыкало к улыбке, училось выражать
радость. Эта радость была не только земной, так как священное неразрывно соеди-
нялось с мирским (сам король был тому примером), происходило чудесное слия-
ние преходящего и вечного. Искусство соборов нашло завершение в почитании во-
человечившегося Бога и стремилось изобразить примирение Создателя и Его тво-
рения. Таким образом, оно переносило в область сверхъестественного и освящало
радость жизни, которую испытывал рыцарь, галопом мчавшийся по майским цве-
там, беззаботно топтавший луга и нивы».
Но, конечно, и здесь экономика — не главное. Готическое искусство, как и пред-
шествующие стили, есть искусство религиозное. «Основные формы этого искусства
возникли в тесном кругу приближенного к трону духовенства, в немногочисленном
обществе с высоким уровнем достатка, в среде тех, кто находился в авангарде ин-
теллектуальных изысканий». Эта узкая группа придворных интеллектуалов-теоло-
гов не очень-то была связана с окружающим обществом. «Между ИЗО и 1280 го-
дами глубинные течения, незаметно изменявшие его [общества. — Д. X] строение,
получали едва заметный отклик в узком кругу духовенства, руководившего худож-
никами и следившего за строительством соборов. Эти течения также не нашли
14
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
отражения в художественном творчестве, развитие которого зависело в значитель-
ной степени от движения религиозной мысли. Итак, чтобы понять искусство того
времени, в первую очередь следует обратиться не к экономике или социологии, а
к богословию».
Готическое искусство появилось, по мнению Ж. Дюби, по воле одного челове-
ка, ибо зарождение готического стиля связано с перестройкой аббатом Сугерием
церкви монастыря Сен-Дени в 1135—1144 годах. «Монастырь возник по воле одного
человека — аббата Сугерия. <...> Сугерий стремился к тому, чтобы его монастырь
стал произведением богословия. Безусловно, богословие это основывалось на сочи-
нениях покровителя аббатства, святого Дионисия, или, как было принято считать,
Дионисия Ареопагита», которого — совершенно безосновательно — идентифициро-
вали с первым епископом Парижским, небесным патроном Галлии и аббатства Сен-
Дени. В приписываемых Дионисию Ареопагиту произведениях описывается иерар-
хическая структура небесного и земного миров, порожденных эманацией света из
его первоначального источника, каковой есть Бог. Таким образом, свет объединя-
ет всю структуру видимого и невидимого мира. Раз абсолютный свет — Бог — скрыт
в каждом из творений, то это придает миру единство, целостность и стройность;
между творениями Божиими существуют определенные соответствия, познание
которых дает возможность постичь Бога.
Указанная концепция — ключ к пониманию нового искусства, ей соответству-
ет архитектура готического храма, в котором свет придает единство внутреннему
пространству. Сама готическая конструктивная система и была направлена на со-
здание слитного, пронизанного светом пространства. Сугерий предпринял перест-
ройку фасада монастырской церкви Сен-Дени. «Свет заходящего солнца проникал
внутрь через окна трех порталов. Над ними сияла роза — первая, появившаяся в
западной части церкви и освещавшая три верхние часовни в честь небесных иерар-
хов — Девы Марии, архангела Михаила и ангельского воинства. Основной элемент
фасада всех будущих соборов возник благодаря богословским рассуждениям Су-
герия. <...> На противоположном конце церкви, там, где, повторяя движение вос-
ходящего солнца, завершалось литургическое шествие, Сугерий устроил источник
света, место, где становилось возможным в ослепительном сиянии приблизиться к
Господу. Было решено убрать стены, и строителям пришлось для этого использо-
вать все архитектонические возможности того приема, который до сих пор приме-
нялся в зодчестве лишь для украшения, — речь идет о пересечении стрельчатых
арок. <...> Романские образцы предлагали план галереи церковных хоров, от ко-
торой во все стороны отходили ответвления-ниши. Сугерий приложил все силы,
чтобы сделать эти ниши как можно более открытыми дневному свету. Изменив
строение сводов, он добился появления дополнительных окон, заменил стены-пе-
регородки колоннами и воплотил свою мечту — придал стройность богослужению,
подчинив освещение храма особой логике. Все участвующие в службе будут теперь
собраны вместе, организованы в единое целое самой формой полукружия и еще
более того — объединяющим всех светом». И т. д., и т. п. — пусть лучше читатель
обратится к тексту самого профессора Дюби.
Другой важной чертой теологии Сугерия, проявившейся в декоре построенной
им церкви Сен-Дени, была идея воплощения Бога в человеке. «Новое искусство, со-
здателем которого был Сугерий, стало прославлением Сына Человеческого».
Богословие шло рука об руку с экономикой и политикой. Прославление Сына
Человеческого переплеталось с прославлением могущества епископов и городов.
Богатство Церкви во многом определялось богатством горожан. «Богатство текло
в епископскую казну <...> через пожертвования. Совесть у купцов была неспокой-
на. Они все время слышали: “ни один торгующий не может быть угоден Господу”,
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
15
потому что наживается за счет своих братьев.<..> С приближением старости дело-
вой человек, беспокоясь о душе, желал искупить трехи, щедро одарив какой-нибудь
монастырь. <...> Во времена Людовика VII и Филиппа Августа река благочестивых
подношений потекла от разбогатевших горожан. <...> Строительные планы епис-
копов, требовавшие огромного количества денег, в первую очередь были направ-
лены на то, чтобы утвердить их собственное могущество, способствовать их лич-
ной славе. Епископ был сеньором, князем и желал, чтобы о нем говорили. Новый
собор казался ему подвигом, победой; он мечтал о нем, как полководец о выигран-
ной битве. Чувствуется, что Сугерий, описывая предпринятые по его указанию
строительные работы, трепещет от гордости. <...> Епископская церковь символи-
зировала также союз <...> церковной и королевской власти. <...> Она была памят-
ником королевскому могуществу: те же возвышающиеся над фасадом башни, те
же статуи-колонны, изображения на которых допускали двоякое толкование. На-
род узнавал в них скорее французского короля Филиппа и королеву Агнессу, чем
царя Соломона и царицу Савскую. Наконец, новый собор возвещал о благососто-
янии финансировавшего его строительство города, пестрого сборища лавочек и ма-
стерских, над которыми он возвышался и которые прославлял. Собор был пред-
метом гордости горожан».
И все же богословие, как уже говорилось, превалировало. «На строительство
соборов расходовались огромные средства. Не нанося ущерба процветанию города,
соборы посвящали это процветание Господу, оправдывали и возвеличивали богат-
ство города. Однако на стройках каменщики, витражисты и скульпторы выполня-
ли указания не торговцев вином или сукном. Их работой руководили ученые». Воз-
никают епископские школы, предвестники будущих университетов, в них поощря-
ются диспуты и споры, и «в этих сомнениях, поисках и спорах крепнет молодое
богословие, становясь суше, но в то же время тверже, сильнее, строже. <...> В гла-
зах магистров, преподававших в городских школах, заботившихся о строгости рас-
суждений и стремившихся понять суть того, о чем они говорили, Бог предстает уже
не сияющим источником света, предвечная красота которого ослепляла монахов,
предававшихся созерцанию. Они видели Его скорее таким же человеком, как они
сами, представляли Христа Учителем, несущим свет разума, свет книжных знаний,
видели Его своим братом». Помимо этого новое «сухое» богословие выдвигает на
первое место разум, стремится стать рациональным. «Мир перестает быть нагромож-
дением символов, подавляющих воображение, он приобретает логичную форму,
которую повторяет собор, отводя подобающее место каждому видимому творению.
Геометру надлежало, обратившись к дедуктивным математическим знаниям, облечь
в осязаемые формы, передать в камне невероятные бестелесные образы Небесного
Иерусалима, которые в Сен-Дени смогли воплотиться лишь в ослепительном сиянии,
льющемся через витражные стекла». Мощную поддержку разуму, рациональности
давала заново открытая математика. «Впервые в Сен-Дени структура здания была
вычислена “с помощью математических инструментов”, и скорее всего план крип-
ты, в который следовало включить часть старого здания IX века, был построен с
помощью компаса. Такой подход избавлял архитектуру от эмпиризма романских
построек. Логический стержень помогал обрести большую независимость от мате-
риала, позволял строить не такие тесные и приземистые, более открытые свету зда-
ния. Наконец, появилась возможность с помощью математических расчетов вопло-
тить в жизнь все эти рациональные построения. Аркбутаны, изобретенные в Пари-
же, чтобы еще выше надстроить неф Нотр-Дам, были порождением науки чисел.
Искусство Франции, выросшее в соборных школах, охотно украшало стены церк-
вей изображениями семи свободных искусств. С конца ХП века искусство принад-
лежало логикам. Вскоре оно должно было стать искусством инженеров».
16
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
Но не логикой единой и даже не логикой вкупе с инженерией жив человек.
Снова и снова звучит вопрос: почему Бог вочеловечился? Но сочетается этот вопрос
и с другим: а мог ли Он это сделать? Пышные богатства Церкви вызывают осуж-
дение тех, кто молится нищему Христу. Возникают и множатся различные секты,
требующие всеобщей обязательной бедности, например вальденсы. Еще дальше по
пути отказа от материальных богатств идут другие еретики — катары, отвергающие
вообще весь материальный мир. По их учению, есть добрый Бог света, сотворив-
ший все духовное, и есть злой Бог тьмы, создавший все материальное. «Катарский
дуализм перенял терминологию и некоторые символы, которыми пользовалось ка-
толическое духовенство, так что переход от резкой критики, которой странствую-
щие проповедники подвергали епископов, к чистой ереси казался незаметным.
Доктрина катаров отрицала существование иерархии небесных чинов, предложен-
ной Дионисием Ареопагитом <...> и само понятие Творения: материя — это зло; она
не могла быть создана добрым Богом. Учение катаров отвергало также принцип
вочеловечения Бога и, по-видимому, считало Христа лишь ангелом, посланцем Бога
света. <...> Действительно, как вообразить божественное сияние погруженным во
тьму человеческого тела, обретающим плоть в лоне женщины, как почитать Деву
Марию? Катары также отвергали понятие искупления. Возможно ли представить
себе, что Бог света претерпел страдания в человеческом облике, и какова цена му-
чений, принятых бренным телом? Для совершенных [духовенство катаров. — Д. %.]
крест был бессмысленным символом, мистификацией. Они решительно отмежева-
лись от <...> богословских спекуляций на тему Троицы, от всей иконографии собо-
ров». Значит, Церкви надо было в борьбе с такими мнениями донести до людей
средствами искусства, хотя, конечно, не только ими, церковное учение о человече-
ской природе Христа. Распятия, мозаики, порталы соборов служат этому. «Созер-
цая Христа, умершего на Голгофе, воинов, жен-мироносиц, Марию, целующую Его
правую руку, невозможно было усомниться, что Бог — Дух и Свет — принял чело-
веческий образ, страдал и умер, чтобы искупить грехи человечества».
Ответом на ересь тех, кто отрицал земные богатства и земной мир, стало по-
явление в ХШ веке нищенствующих орденов. Новые монахи, «братья», как их
называли, отрешившись от всего, что принадлежало миру, — не только от богатств,
но и от жилья, от любой одежды, кроме одной рясы, от обуви, от денег, не ухо-
дили из мира, а шли в него, они воспевали этот мир, мир прекрасный, но несовер-
шенный, ибо его отягощают грехи людей. Значит, надо призвать всех к покаянию.
«ХШ век был временем радостных открытий. Все было проникнуто эйфорией, вы-
званной победами. Проповедь покаяния шаг за шагом следует за этой радостью,
чтобы никто не впал в заблуждение и чтобы народ Божий не свернул с пути, ве-
дущего в Землю обетованную. Как и в грамотах, призывающих к крестовым похо-
дам, в скульптурном декоре соборов часто встречается крест. Он — центральный
элемент сцен, изображающих Страсти Господни. Не следует забывать, что теперь
крест стал символом победы, утверждал, что Бог, приняв человеческий образ, пре-
терпел смерть. В триумфе Воскресения Христос увлекает за Собой все человече-
ство к истинному блаженству, которое не от мира сего».
Искусство следует за мыслью новых богословов из нищенствующих орденов.
Оно изображает Христа, апостолов, святых как реальных людей, но людей просвет-
ленных, перешедших в иной мир, мир света. «В то время мысль учителей воинст-
вующей Церкви не останавливалась на Страстной пятнице, а сразу обращалась к
торжеству Йасхи. В Реймсе, на внутренней стороне портала, украшенного витра-
жами, пропускавшими лучи божественного света, дикие заросли и виипгра д ники
окружают фигуры сцены Воскресения, переставшие быть символами и ставшие
персонажами. Но это еще и не действующие лица драмы. Эти скульптуры долж-
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
17
ны были олицетворять духовные добродетели, символом которых стала Голгофа.
Изваяния символизировали евхаристические аналогии. Христианство XIII века
более, чем когда-либо, было искусством церковным и обращало силу священства
против еретиков. Готическое искусство было создано духовенством. Реймсские
статуи изображают причастие, высшее таинство, поднимавшее священников, совер-
шавших обряды католического богослужения, над совершенными катаров и пропо-
ведниками вальденсов. Скульптурные изображения переносят события смерти Хри-
ста в вечную реальность церковных обрядов, в покой. Над их чистым ансамблем,
на уровне розы — высшего иконографического достижения 1260 года — галерея
царей, предусмотренная первоначально, в последний момент была заменена дру-
гой. Это были статуи свидетелей, видевших воскресшего Христа. С высоты, нахо-
дясь на пике движения вверх, которое возносит к небу все здание собора, они про-
возглашали, что смерть повержена и что каждый должен радостно славить это
чудо. Они говорили о надежде, обретенной искупленным человечеством».
Готическая эпоха достигает своей полноты, своего совершенства в 1250—1280 го-
дах. Но это также означает и начало конца. Наладки на богатства Церкви продол-
жаются, причем с двух сторон. «Причины, побуждавшие общество сопротивлять-
ся церковным требованиям, коренились в развитии, увлекавшем Запад ко все воз-
раставшему материальному благополучию. <...> Бедняки все глубже погружались
в безысходность, состоятельные члены общества восставали против морали духо-
венства, стремившегося ограничить светские развлечения». Кроме нищих толп, для
которых и Папа и епископы есть воплощение Антихриста, кроме представителей
рыцарской, куртуазной культуры, для которых «Папа, епископы и нищенствующие
монахи были лишь досадной помехой веселью». Церкви угрожает учение Аристо-
теля, точнее, его арабского комментатора Аверроэса. «Быть может, самая большая
опасность нового времени — восхищение, которое вызывали эти теории у предста-
вителей тесного мира профессиональных мыслителей, людей, создававших интел-
лектуальные модели для художественного творчества, этой целостной системой
мышления, которую следовало принять в ее единстве. Она давала ключ к понима-
нию мира во всем его многообразии, к его полному и ясному объяснению. Внача-
ле труды Аристотеля были необходимым инструментом, самым действенным из
всего имеющегося арсенала развивающейся мысли. Они были путеводной нитью
при исследовании тайн природы, помогли классифицировать роды и виды, упоря-
дочить их, иными словами, приблизиться к Боту. Но вслед за более полным пони-
манием его философии приходило осознание ее истинной, антихристианской сущ-
ности. Аверроэс как бы вынес на яркий свет основополагающую антиномию дог-
мы и Аристотелевой системы одновременно со всеми ее соблазнами».
Экономическое развитие Западной Европы начинает замедляться. «Останови-
лась расчистка земель. Под поля распаханы все плодородные земли. Кое-где они
даже зашли чересчур далеко, распространившись на скудные земли, которые бы-
стро истощаются. Разочарованные земледельцы покидают участки, которые вновь
зарастают кустарником. Начинается обратное движение. Технический прогресс
остановился. На слишком долго используемых землях снижаются урожаи. <...>
Деревня беднеет, но за счет нее продолжает богатеть город, активность которого
продолжает возрастать, жители которого едят досыта и пьют вино и куда посто-
янно течет денежный поток. В конце ХШ века фортуна обратила свой лик к горо-
дам. Она улыбалась ростовщикам, патрициям, скупавшим владениясдшшео^грас-
точительных аристократов, берущим за горло должноио^о^ в город-
ские мастерские крестьянских сьшовейукоторьшможно меньше платить. <...>
Самые удачливые старались вырваться из мрака невежества. Некоторые взяли в
жены бесприданниц из хороших семей, старались подражать манерам рыцарей.
18
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
Кроме того, они начали оказывать покровительство поэтам <...> Однако если во
Франции в конце ХШ века горожане по-прежнему сохраняли некоторую неотесан-
ность, то в Италии, истинной стране городов, все было иначе». Лишенные давле-
ния королевской власти — номинальные владыки Италии, императоры Священной
Римской империи находились далеко за Альпами, — богатевшие на торговле города-
коммуны формируют новое общество, непохожее на классическое средневековое.
«Уже давно горожане свели полномочия городского духовенства к отправлению
богослужения и освободились от власти баронов. Но во французских городах ком-
муна состояла только из горожан, а в Италии в нее входили и аристократы. Знать
покорила коммуну с первых дней ее существования. Однако в ХШ веке в самых
процветающих городах активная часть населения оспаривала власть у аристокра-
тии и начала теснить ее. Во всяком случае, стена, разделявшая рыцарство и горо-
жан, там была значительно менее высока, чем в других областях. Вскоре она ста-
ла еще ниже. <...> Из этого сплава родилась культура, своеобразие которой с осо-
бой силой проявилось в 1250 году».
В это время, во второй половине ХШ века, «французские мастера, участвовав-
шие в строительстве соборов, понемногу утратили способность создавать что-либо
новое. Они использовали формы, доведенные до совершенства, все более подчинен-
ные логике, расположенные так, чтобы как можно больше света проникало внутрь
здания, но которые постепенно покинуло их духовное содержание. Причин тако-
го опустошения было много. С одной стороны, это произошло из-за нового направ-
ления, которому теперь следовали центры школьной культуры. Университет отда-
вал все силы совершенствованию диалектических приемов, подлинная культура ис-
сушалась. В школах теперь готовили только технических работников размышле-
ния. Холод силлогизмов захватил богословие и повлиял на подчиненное ему
искусство. Кроме того, высокое искусство целиком посвятило себя воспеванию
славы Божией. Священнослужители не принимали теперь в творчестве такого не-
посредственного участия, как прежде. <...> Многие из этих священников, достигшие
с помощью епископов вершин сеньориальной власти, не могли сопротивляться
соблазну роскоши. Они были ослеплены ею — в соборе их больше поражало совер-
шенство изображения, эффекты, хитрые строительные приемы. Лучшие из них, те,
чья жизнь действительно основывалась на принципах нестяжания, старались боль-
ше проповедовать, чем строить, и если размышления приводили их на новый путь,
то это был путь смирения и набожности. Медитация приводила к равнодушному
отношению к формам монументальных сооружений. <...> Постепенно творческие
обязанности перешли к специалистам — пришло время подрядчиков. <...> Эти люди
прекрасно знали свое дело. Они были близко знакомы с докторами богословия, ко-
торые считали их равными себе и приобщали к науке чисел и диалектических по-
строений. Но они не были священниками, не совершали Евхаристию, не проводи-
ли часы в размышлениях над Словом Божиим, не искали в Писании темных мест.
Они выполняли работу, но <...> не черпали вдохновения непосредственно в созер-
цании небесных иерархий. Их больше занимали проблемы динамики и статики. За-
нимаясь изобретательством, они оставались виртуозами, а не мистиками».
Культура конца ХШ века питалась в равной степени аверроизмом, отрицавшим
загробную жизнь, но признававшим вечность мира, и светским рыцарским духом,
раДО£тным приятием мира. «<...> Этой радостью был движим улыбающийся анти-
клерикализм знаТ? Г1011 Французском дворе, и вся свободная и здоровая молодежь,
* ^-"^ой лжепророки и проьО^ССТ^НКи конца врёмёйГиЫАй не преподавателя-
для котиг трубадурами, а лишь ханжами и святошами, чьи призывы к
ми-диалектикам
возвращению к свободе золотого века. Изящество новой
покаяниюпрепятствовм^-- г ~
S- ^''троении. Оно давало живительный сок, питавший
скульптуры было эхом этих н.. "м
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
19
распускавшуюся на солнце флору последних капителей. <...> Радость ведет к осу-
ществлению стремления к телесной красоте, в которой в Париже растворилось
религиозное искусство соборов». В лучах этой радости великое искусство соборов,
«французское искусство» умирало.
Возникает новое искусство. Ему посвящен последний раздел книги Ж. Дюби —
«Дворец. 1280—1420», — который начинается с мрачной картины эдакого «заката
Европы».
«В XIV веке начали проявляться признаки истощения, сказавшегося на запад-
ном христианстве. <...> Европа больше не распространяет своего влияния, напро-
тив, она сокращает его, и происходит это потому, что население, которое непрерыв-
но росло в течение трех веков, с приближением 1300 года начало уменьшаться. Ве-
ликая чума 1348—1350 годов и последовавшие за ней волны эпидемий превратили
снижение прироста населения в катастрофический упадок. В первые годы XV века
население большинства европейских стран сократилось вдвое по сравнению с пред-
шествовавшим столетием. Бесчисленные поля оставались невозделанными, тыся-
чи деревень обезлюдели, почти повсеместно ставшие слишком просторными город-
ские стены окружали обветшавшие кварталы. Следует также упомянуть военные
потрясения. Агрессивная мощь, некогда вырывавшаяся наружу, неся на своей волне
завоевательные экспедиции, теперь вернулась обратно. Она вызывала бесконечные
столкновения между крупными и мелкими государствами, которые начали укреп-
лять свои границы, дробить христианский мир, соперничать и противостоять друг
другу».
И все-таки не все так уж плохо. «<...> В том, что касается культурных ценнос-
тей, XIV век был не паузой, но периодом плодотворного развития. Сам упадок и по-
трясения, которые пережила материальная культура, стимулировали движение впе-
ред, причем по трем направлениям. Во-первых, значительно изменилась география
процветающих областей, зерна интеллектуальной и художественной активности
прорастали в новых краях». Это прирейнская Германия, частично Чехия, Испания
и, главное, Италия. Во-вторых, «бедствия XIV века, и в частности демографический
спад, не во всех областях стали причиной остановки развития. Эта факторы способ-
ствовали увеличению личных состояний и общему повышению уровня жизни и,
таким образом, создали материальные условия для более активного меценатства и
популяризации высокой культуры. <...> Некоторые привычки и вкусы, свойственные
прежде лишь благородным и знатным особам, постепенно распространялись во все
более широких слоях общества, независимо от того, шла ли речь об обычае пить
вино, носить белье или читать книги, украшать жилище и гробницу, понимать смысл
рисунка или проповеди, заказывать произведения в художественных мастерских».
И наконец, в-третьих, «ослабление материальных структур вызвало разрушение,
подрыв целого ряда ценностей, на которые до недавнего времени ориентировалась
культура Запада. Возник беспорядок, но в то же время это вернуло культуре моло-
дость и в чем-то способствовало ее освобождению. Люди того времени были охва-
чены тревогой в значительно большей степени, чем их предки. Причиной тому была
напряженность, возникшая в ходе борьбы за освобождение, несущее новизну. Те,
кто был способен думать, временами с головокружительной ясностью ощущали
новизну своей эпохи. Они осознавали, что открывают иные дороги, прелагают иные
пути. Они чувствовали себя новыми людьми».
Культура делается все более и более светской. «Художник более не вторил свя-
щеннику в литургическом действе. Он перестал быть помощником духовенства и
принялся служить человеку, томимому жаждой видеть, желавшему видеть не по-
вседневную реальность (искусство в то время более, чем когда-либо, способствовало
бегству в мир фантазии), но свои мечты. В XIV веке художественное творчество
20
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
превращается в погоню за воображаемым миром. Как следствие, главная цель
теперь — не создание пространства для молитвы, религиозной процессии, распева-
ния псалмов; ныне первоочередная задача — показывать, являть зрительный образ.
Живопись, обладавшая большими возможностями в этой области, выдвигается в
Европе на передний план».
Причины произошедших перемен в искусстве коренятся в сочетании трех про-
цессов. Первый — появление новых людей. Второй — перемены в верованиях и
представлениях о мире. «Наконец, третий процесс повлиял на изобразительные
формы. Художник, подобно философу или писателю, пользуется языком, который
приходит из прошлого неизменным и ограниченным шаблонами. Художнику при-
ходится преодолевать их сопротивление, и конечная цель его усилий не всегда оста-
ется достигнутой».
Ж. Дюби внимательно рассматривает каждый из этих трех процессов. Первый
из них заключается в том, что меняется социальное лицо заказчика художествен-
ных произведений. Возникает меценатство. Прежде «художники объединялись в
профессиональные, узкоспециализированные организации. Заменив семейный
клан, эти корпорации обеспечивали своим членам защипу, облегчали перемещение
из одного города в другой, со стройки на стройку и таким образом содействовали
встречам мастеров друг с другом, обучению подмастерьев, распространению тех-
нических знаний. Цеховые корпорации представали также как замкнутые органи-
зации, жизнь которых строго подчинялась традициям; их возглавляли пожилые
люди, с подозрением относившиеся к любому проявлению инициативы». Теперь же
при дворах, у банкиров, купцов и т. п. скапливаются значительные средства, кото-
рые тратятся на искусство. «Любое значительное произведение выполнялось в то
время по заказу, любой художник зависел от своего заказчика. <...> Мастер на
определенное время входил в число слуг мецената — поступал в его распоряжение,
жил в его доме на полном обеспечении, выполнял в нем особую службу и получал
за нее вознаграждение. Подобное подчиненное положение было пределом мечта-
нии лучших мастеров. Оно отменяло зависимость от корпорации, от цеха, от ко-
манды. Сулило большую выгоду. Вводило в самый блестящий, открытый круг
общения. Благодаря такому положению мастер оказывался на перекрестке новей-
ших тенденций, поисков, открытий. Появлялась возможность действительного
роста в обществе. На пороге XV века именно в больших княжеских домах зароди-
лось уважительное отношение к положению художника и свободе его творчества».
Отношения между художником и заказчиком были не лишены противоречий.
«Заказчик диктовал только свои пожелания, сюжет и, в значительно меньшей сте-
пени, способ выражения. Выбор художественных средств оставался за исполните-
лем. У этих средств была своя жизнь, развивавшаяся независимо от ограничений,
навязанных заказчиком. <...> Нужно ли здесь упомянуть также о том, какое отром-
ное поле деятельности открывалось личному творчеству?» Но одновременно с этим,
«то, что в художественном произведении было связано с историей общества или
сменой вкусов <...> в то время в значительной степени зависело от заказчика».
Результатом экономических потрясений после 1280 года стало то, что основным
богатством сделались не земли, а деньги, сосредоточивавшиеся, как было сказано,
при дворах и в городах. «Эти экономические изменения в значительной степени
объясняют, почему вмешательство церковных институтов в художественную дея-
тельность в XIV веке постепенно ослабевало. Разоренные, порабощенные Папой и
королями, раздавленные налогами, потревоженные новыми принципами приема в
общину и правилами распределения церковных доходов, монастырские общины и
общины каноников практически повсеместно перестали быть вдохновителя-
ми крупных художественных предприятий». Культура становится все более свет-
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
21
ской, даже если она концентрируется при дворе Папы. «Происходило своего рода
всеобщее обмирщение. <...> Персона короля утратила во Франции около 1400 года
былое значение, и многие правители, среди которых были очень состоятельные
сеньоры, ставшие вдохновителями возрождения парижской эстетики, — герцог
Анжуйский, герцог Бургундский и герцог Беррийский, как и “тираны”, захватив-
шие синьории в крупных коммунах Северной Италии, не получили миропомазания
и не чувствовали в себе ничего от священнослужителя. При всех дворах, где кон-
центрировались люди и денежные средства, при дворах, все еще легких на подъ-
ем и становящихся все более открытыми миру, в этих центрах общественного
развития, единственных местах, где люди незнатного происхождения могли оружи-
ем, умелой организационной деятельностью или церковным служением поднять-
ся до самых высоких ступеней, в этих домах, в лоне огромных семей церковные
цели постепенно уступили место целям политическим, священные ценности — цен-
ностям мирским».
Городская элита, элита банкиров была никак не буржуазной. «Банкир или
крупный негоциант становится меценатом, поднявшись над буржуазией, примкнув
к княжескому обществу, которому он служит, или же, но это случалось крайне
редко и лишь в некоторых крупных городах Италии, наделяя коммуну, сообщест-
во, в управлении которым он участвует, величием, придав ему imperium государей,
а также атрибуты куртуазной аристократии».
Рыцарские и даже религиозные ценности в этом обществе становятся ины-
ми. «<...> Для священников так же, как и для правителей и крупных банкиров, су-
ществовали одни и те же культурные модели. Они были организованы вокруг двух
принципов, двух образцов поведения и мудрости: рыцарства и священства. <...>
В XIV веке увеличивается число тех, кто входит одновременно в обе группы. Пред-
ставители духовенства, погруженные в мирские заботы, постепенно приобретают
светские привычки, некогда подобавшие лишь тем, кто занимался военным ремес-
лом, с другой же стороны, появились milites litterati, рыцари образованные^ то есть
способные постигать книжные знания и проявляющие интерес к научной культу-
ре. Княжеские дворы, где на духовенство и рыцарей возлагались одни и те же за-
дачи, от которых, следовательно, ожидали равных умений, стали центром сближе-
ния двух культур».
Рыцарские ценности, уходившие из реального мира («реальная жизнь тречен-
то — это дикая война, пожары, насилие, вооруженные грабежи, мир, живущий по
разные стороны крепостных стен, ощетинившихся копьями, среди разграбленных
и разрушенных деревень»), остаются общеобязательными: «<...> цвет аристократии,
лучшие люди того времени были обязаны, к их глубокому сожалению, сражаться,
соблюдая правила куртуазного кодекса. <...> Самые кровавые командиры наемных
солдат соблюдали при дворе правила куртуазной любовной игры. В тот самый
момент, когда экономическое развитие начало приводить к разорению семей ста-
рой аристократии, когда прежняя знать опустилась ниже уровня, который занима-
ли некоторые выскочки, разбогатевшие во время войны — в результате финансо-
вых махинаций или на службе у высокопоставленных особ, в тот самый момент,
когда рушились прежние иерархии, начали складываться символические и бес-
смысленные образы прежнего порядка, которые, однако, весьма успешно способ-
ствовали соблюдению правил игры. <...> Для новых людей единственным способом
проникнуть в светское общество было проявить в любовных и военных делах со-
вершенное знание правил и безукоризненное их соблюдение. Вокруг отваги и кур-
туазности в то время сформировался настоящий религиозный культ, единственный,
который еще имел власть над сердцами, нашедший развитие в праздниках и зре-
лищах, в которые превратились сражения, на турнирах и ночных балах. Именно
22
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
поэтому в XIV веке высокое искусство перестало ориентироваться на церковную
литургию, начало отвечать потребностям светского кодекса поведения и, тем са-
мым, закрепило его, немало способствуя его успеху. Быть может, главным новше-
ством в искусстве того времени стало открытие пышной рыцарской культуры».
Но это не единственный путь распространения светских основ культуры. «В сре-
ду богословов-профессионалов, в мир университетских преподавателей светский
дух проникал иными путями». Этих путей было два. «Христианство XIV века все
сильнее склонялось в мистицизм <...> Эта религия, став гораздо более личной, в зна-
чительной степени утратив общественный характер, начала отделяться от духовен-
ства. Основным религиозным актом стал теперь поиск Бога в любви, на первый
план вышла надежда на соединение, на “брачный союз” самой сокровенной части
души каждого человека <...> и божественной субстанции, ибо союз этот заключа-
ется в таинственной беседе. И, следовательно, какой же здесь может быть роль свя-
щеннослужителя? Теперь его задача — не богослужение, так как верующий уже не
может переложить на другого совершение молитвы, а должен постепенно достичь
внутреннего озарения путем приобретения собственного опыта, личного постиже-
ния Слова Божия, ежедневного подражания Христу. Миссия Церкви — больше не
проповедь, не объяснение. Она ограничивается медитацией и тем, что подает веру-
ющим собственный пример. Через священника на верующих нисходит благодать
Божия, он свидетель Христов. Требования к священнику выросли, его отношение
к власти и богатству не должно противоречить его новым функциям». Таков взгляд
на религию и Церковь мистиков.
Другой путь — путь оккамизма. Растет популярность учения Уильяма Оккама,
который «прежде всего выступал за строгое разделение духовного и светского. Об-
ласть первого, сердце, остается под духовным контролем очистившейся Церкви. Что
же касается области разума, здесь, напротив, следует избегать любого церковного
вмешательства. Это учение предполагало освобождение науки из-под гнета Церк-
ви и в то же время освобождало ее от влияния различных метафизик, в частности
Аристотелевой системы. <...> Новый путь, побуждавший к непосредственному, кри-
тическому, свободному от влияния любой заранее принятой системы взглядов ис-
следованию каждого отдельного явления, оказался необыкновенно плодотворным.
Этот путь подразумевал, что факты следует представлять такими, какие они есть,
во всем их многообразии, символ абстрактной идеи уступал место истинному образу
того или иного явления тварного мира. Учение Оккама напрямую способствовало
тому, что в искусстве принято называть реализмом».
Впрочем, перемены в религиозности заключались не только в этом. «<...> Хри-
стианская религия в конце концов перестала ограничиваться ритуалами и быть де-
лом лишь священнослужителей. В XIV веке она стала привлекать к себе народные
массы. <...> Начался период избавления от влияния Церкви. Однако это не было
отходом от христианства. Наоборот, к христианству проявлялся все более сильный
интерес, отношение к нему становилось более личным, более глубоким благодаря
распространению и укоренению в сознании евангельского учения. До тех пор в
Европе существовала только видимость христианства. Лишь очень немногие дей-
ствительно жили в соответствии с учением Христа. С кардинальным изменением
отношения к миру христианство становится народной религией. <...> В новом хри-
стианстве миряне уже не молчаливые и бессознательные зрители богослужения.
Все члены светского общества, знать <...>, рыцари-грабители <...>, итальянские
банкиры <...>, ганзейские купцы, владельцы крупных ферм и даже городские ре-
месленники в соответствии со своими возможностями участвовали в религиозной
жизни. Художественное творчество было одной из составных частей этой жизни.
Служа прославлению, горячему поклонению, выразившемуся в жертвенности, в не-
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
23
приятии богатства, в надежде заслужить милость Господа или спасительное заступ-
ничество, художественное творчество более чем когда-либо выполняло религи-
озную функцию*. Поскольку «главное место занимали личные духовные достиже-
ния — молитва, благоговение сердца и постепенное восхождение души к Богу <...>,
обретают смысл новые формы религиозного искусства».
Одна из таких форм — новые городские храмы. «Новая архитектура в своем
стремлении привлечь как можно большее число верующих к участию в богослуже-
нии развивалась, отрицая само понятие амвона. Она разрушала любую ограду, уби-
рала перегородки. Необходимо, чтобы каждый мог отовсюду видеть тело Христо-
во <...> Вдоль боковых стен вытянулся ряд внутренних часовен». Эти часовни, ко-
торые строили и короли, и принцы, и религиозные братства, и цехи и гильдии, и бо-
гатые семьи, были местом как поминальных служб, так и молитвенного, духовного
созерцания. Целью нового благочестия — имеются ли в виду конкретное религиоз-
ное движение devotio modema или обновленные формы религиозности в широком
смысле — «было подготовить душу к брачному союзу со Святым Духом, вести ее к
Нему навстречу, оградить в решающий момент, на пороге смерти, от подстерегаю-
щих опасностей. Верующего призывали приблизиться и услышать Слово Божие,
черпать в нем пишу для постоянного размышления». Это Слово Божие распрост-
раняется через переводы Библии на народные языки (с чем активно борется като-
лическая Церковь), через проповедь, которая, в целях убедительности, становится
все более и более театрализованной, через духовную драму, религиозные «спектак-
ли». Это отражается и в изобразительном искусстве.
«Слава пришла к Джотто благодаря тому, что он лучше своих предшественни-
ков сумел воспроизвести на стенах церквей сцены таинственной драмы. Оказав-
шись гениальным постановщиком, он запечатлевал сценическое движение, пред-
лагал примеры образов тем, кто желал изобразить святого Франциска Ассизско-
го, Иоакима, Деву Марию или Иисуса, понять глубинные черты этих образов, что-
бы добраться до их духовной сути». Зримые изображения священного воздейст-
вовали на простой народ, но одновременно выражали веру этого простого народа.
«Монументальное искусство, как и произведения малых форм, появившиеся бла-
годаря развитию индивидуальной религиозности, в XIV веке предстают как иллю-
страция веры простого народа».
Радость жизни, описанная выше, никак не исключала страха смерти. «Христи-
анство XIV века было не столько наукой жить, сколько искусством умирать, а
часовня — не столько местом молитвы и созерцания, сколько местом отправления
погребального культа. Опрощение религии и влияние на нее светского общества
привели к тому, что мысль о смерти заняла главенствующее положение. В религи-
озных обрядах и иконографии на первый взгляд выступил вопрос: что происходит
с умершим, кудаон попадает? Учение официальной Церкви предлагало успокаи-
вающий ответ. Смерть — это nepexuAr^KS£2^e земного путешествия, прибытие
в гавань. Однажды, быть может уже скоро/насТу1Э??Лсонец времен, Христос во
славе придет на землю, произойдет всеобщее воскресение из^й^сцьрс Тогда пра-
ведники будут отделены от грешников, огромная толпа воскресших раздеЖУсадга
две части: одни пойдут навстречу вечной радости, другие — к вечным мукам. Ожи-
дая наступления последних дней, умершие находятся в месте отдохновения и по-
коя, спят вечным сном».
Но мощное влияние народных верований проникает и в официальную религию,
и в изобразительное искусство. «На стенах церквей появились новые символы.
Проповедники, деятельно участвовавшие в религиозной жизни, не смогли уничто-
жить любовь ко всему земному, сдержать всплеск оптимизма, охватившего свет-
ское общество. Они пытались выразить в своем обращении к народу хотя бы ту
24
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
тревогу, которая находилась на другом полюсе оптимизма, — страх перед смертью,
разрушающей все земные радости. <...> Новое изображение сильнее действовало
на зрителя, так как его трагическая глубина задевала струны нового отношения к
миру. В конце XIV века центральное место в религиозной иконографии вновь за-
няли изображения мрачного и зловещего». Сюда относится, в частности, сверхпо-
пулярный сюжет Пляски Смерти — изображения танца, в котором участвуют люди,
полуразложившиеся трупы, скелеты; среди персонажей представлены обычно все
сословия и состояния: мужчины и женщины, старики и дети, священники и миря-
не, крестьяне и рыцари, короли и Папы и т. д. Этот сюжет символизировал тще-
ту всего земного. «В глубинах народных верований образ торжествующей смерти
часто сливался с образом Гаммельнского Крысолова. Смерть-музьпсантша завора-
живала своей дурманящей мелодией мужчин и женщин, молодых и стариков,
богатых и бедных, Папу, короля, рыцаря — любого человека, независимо от того,
на какой социальной ступени он находился. Она была неумолима».
Такое отношение определяет сюжеты не только живописи. Скульптурные изо-
бражения на надгробиях появляются еще в ХП веке, а «пора их расцвета пришлась
на ХШ век <...> Духовенство приняло изображение умерших в виде лежащих
фигур, но требовало, чтобы скульптуры были иератическими и безмятежными.
<...> Их глаза открыты, из них стерлось воспоминание обо всех событиях земной
жизни, лица преображены, исполнены красоты, находящейся вне времени, красо-
ты, присущей телу, ожидающему воскресения из мертвых. Они спят спокойным
сном, который может продолжаться вечно. Они перешагнули порог смерти, что-
бы мирно достичь берегов вечности».
Теперь все не так. Появляются изображения разложившихся трупов, скелетов,
и это «символизировало пустоту материального мира, обреченного на тлен и воз-
вращение в прах. Те, кто заказывал подобные изображения, желали, находясь на
пороге смерти, продемонстрировать свое презрение к своему бренному телу, ото-
рваться от земного существования и превратить строительство гробницы в акт
назидания и смирения, проповедь, зовущую к покаянию».
Но бывало и иное. «Заказчики не желали, чтобы художник изображал их по-
груженными в священный сон и безвестность избранных. Они требовали, чтобы их
изваянию были приданы яркие, узнаваемые черты, чтобы оно было наполнено
жизнью <...> Знатные особы желали, чтобы на их могиле находилось изображение,
обладавшее чертами сходства с покойным. <...> Лица умерших стали излюбленной
темой мастеров XIV века, стремившихся запечатлеть то или иное выражение».
При этом «стремление отметить каким-либо личным знаком главное из зака-
занных при жизни произведений искусства, которым оставалась гробница, было
сродни другому желанию, быть может менее осознанному, но столь же противоре-
чившему духу отречения от мирской суеты. Запечатлеть свои черты в камне озна-
чало продлить их жизнь, избавить их от разрушь*#, поносимых смертью, симво-
лизир©вало-тюбеду-нюй--деетруктиР1ргх2г*х1Г1 силами. <...> На усьшальнице, состоявшей
из нескольких уровней, фигура умершего, преклонившего колени или же восседа-
ющего на в полной славе <...>, символизировала победу над тем образом
.^хсршего, который они отрицали».
Это желание утвердить себя в вечности находит соответствие в рыцарском
тяготении к славе, к подвигу, но и к пышной, театрализованной жизни. «По убеж-
дению рыцаря и крупного буржуа, изо всех сил стремившегося подражать ему,
богатство мира должно сгорать и растворяться в празднике. Феодальное общест-
во просто не мыслило отправление власти и практику применения оружия без
сопутствовавшего им расточительства. Самым лучшим сеньором считался тот, кто
беспрестанно черпал из своих сундуков, осчастливливая тем самым всех окружа-
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
25
ющих. Для того чтобы сеньора любили и служили ему, он должен жить в посто-
янном окружении огромной свиты, устраивать праздники, созывать друзей на ве-
селые пирушки, которые постепенно становились все более рафинированными и
утонченными».
Рыцарская куртуазная любовь становится все более плотской, при всей своей
утонченности. Возникает стремление увидеть — и изобразить — обнаженное жен-
ское тело. Это происходит не сразу. «Если скульпторы и художники отваживались
показать обнаженное тело женщины, то непременно с оттенком осуждения, считая
его греховным. Их охватывало какое-то странное беспокойство. Оно навязывало
им нервный, пронзительный стиль Пляски Смерти и заставляло отмечать тела зна-
ком порочности. В готическом мире из всех форм вновь освященной природы тело
женщины освободилось от греха последним. Чтобы затем расцвести для земной
радости».
Не менее, чем любовь, высшую элиту XIV века волнует власть. «Культура XIV ве-
ка пришла к государям, людям, которые правили, заключали мир и вершили спра-
ведливость. Светское искусство Европы, большинство шедевров которого было со-
здано по заказу государей, прославляло главным образом могущество». Символом
этого могущества был замок, цитадель, и «правители XTV века действительно хо-
тели, чтобы в цитадели, демонстрировавшей их могущество, поселилась радость.
<...> Если их жилище должно было по-прежнему сохранять функции крепости, то
оно хотя бы становилось по крайней мере уютнее. <...> Государь, цвет рыцарства
и, следовательно, образец галантной учтивости, должен был в первую очередь обу-
строить в своей резиденции места, способствовавшие интимным утехам и любовным
праздникам. Во всех новых или отремонтированных замках около старого зала, где
собирались воины и где хозяин вершил правосудие, располагались небольшие ком-
наты с камином. Гобелены, развешанные на стенах, придавали им теплоту и уют.
Итак, в XIV веке рыцарский замок начал постепенно превращаться в особняк».
В немалой степени к утверждению своего могущества стремились и города, в
первую очередь самые богатые и самые независимые — свободные коммуны Ита-
лии. Знаком этого становились не только палаццо, где пребывала местная власть,
но и фрески, «воспевавшие величие городов». В своих фресках в Зале заседаний
Совета Сиены Амброджо Лоренцетти «не ограничивает жизнь символическими
рамками архитектуры соборов. Он переносит ее на театральные подмостки, по-
скольку политика свободна от литургии. Народ мирно трудится, стремясь разбо-
гатеть и при этом не нарушить закон. Скрупулезно выписанный тяжелый труд дей-
ствительно позволяет достичь благосостояния, необходимого для обеспечения бе-
зопасности и дальнейшего продвижения народа по пути справедливости. Тем не
менее тривиальные усилия крестьян и торговцев влекут за собой исключительно
радости дворянства, немотивированные действия, позволяют беззаботным девуш-
кам устраивать танцы, а кавалькадам всадников отправляться на соколиную охо-
ту. Однако самое главное заключается в том, что эта публичная аллегория могу-
щества представляет собой одно из самых восхитительных изображений чувствен-
ной природы. Это первый настоящий пейзаж, написанный на Западе».
Природа в Средние века долгое время «была концептуальной формой прояв-
ления сущности Бога, непреходящим и искусственным явлением, которое нельзя
постичь с помощью зрения, слуха, обоняния. Не беспорядочной и недостоверной
видимостью мира, а тем, чем был Райский сад для Адама до грехопадения: спокой-
ной, размеренной и добродетельной вселенной, упорядоченной Божественным
разумом и не подвластной смятению или разложению». Это никак не реальная при-
рода. Романское искусство и искусство ранней готики изображают «не дерево, а
идею дерева».
26
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
Перемены, по мнению Дюби, связаны с философией, с упоминавшимся окка-
мизмом. «Все развитие мысли, которое привело к оккамизму и вместе с ним устре-
милось в треченто, вырвало природу из области абстрактного, переводя ее в сфе-
ру конкретного, и восстановило видение в правах. Став союзником францискан-
ской и придворной радости, оно побуждало художников видеть*.
Это не осталось убеждением только придворных или францисканцев. «Рыцар-
ское общество, которое переняло эстафету от лучших представителей Церкви,
намереваясь управлять творческим процессом, неожиданно проявило любопытство
и стало находить удовольствие в созерцании вещей. <...> Рыцарская культура вы-
звала к жизни четкое изображение действительности — правда, действительности
фрагментарной».
Однако такое изображение действительно фрагментарное, оно не есть полное
и точное отображение природы. Пейзаж как жанр возникает в Италии. Здесь, как
и везде, в XV веке, как и всегда, это означает, что таково было желание заказчи-
ков. «У итальянских меценатов также пробудилось любопытство к природе вещей.
Теперь они захотели, чтобы искусство давало им правдивую картину реальной дей-
ствительности» .
Это новое искусство — не только в области пейзажа — обошло прежнюю кур-
туазную столицу, Париж. Из Италии новое искусство перешло во Фландрию, и в
этих странах со временем появится великое искусство Возрождения. «То, что фла-
мандское искусство, до сих пор провинциальное, внезапно вышло на передовые
рубежи в живописи, было связано с политическими событиями: герцоги Бургунд-
ские, принцы цветов лилии, унаследовавшие славу и состояние королей Франции,
перенесли свое могущество и двор во Фландрию и призвали к себе лучших худож-
ников, которым в Париже более нечего было делать. А великий флорентийский
век начался тогда, когда утихла смута, посеянная в рядах городской аристократии
смертоносными эпидемиями, когда патрицианская элита вновь стала безупречным
обществом, воспитанным в уважении к культуре, причем к культуре рыцарского
вдохновения. Флоренция превратилась в блистательный очаг нового искусства в
тот момент, когда республика незаметно трансформировалась в княжество, когда
сеньория переходила под власть тирана, которого позднее сыновья постарались
представить как самого щедрого из меценатов» .
Ян ван Эйк и Мазаччо — новые, уже совсем новые художники. «Ян ван Эйк ра-
ботал на заказ. Он писал портреты каноников, прелатов, финансовых магнатов, воз-
главлявших в Брюгге филиалы больших флорентийских компаний. Но однажды
он решил написать портрет своей жены. Не в облике королевы, Евы или Богома-
тери, а в жизненной простоте. Эта женщина не была принцессой. Ее изображение
имело ценность только для автора. В тот день придворный художник обрел неза-
висимость. Он завоевал право созидать ради собственного удовольствия, творить
свободно. <...> Мазаччо поместил изображение своего лица среди лиц апостолов...
Лицо человека. А теперь еще и лицо свободного художника».
На этой фразе Жорж Дюби завершает свою книгу. Насколько можно судить,
для него на этом событии — появлении Яна ван Эйка и Мазаччо — завершается
история средневекового искусства и начинается искусство Возрождения, ибо появля-
ется фигура, которой никогда не было в Средние века, — свободный художник, по-
является персонаж, которого никогда не было в Средние века, — просто человек.
Поскольку последняя фраза до некоторой степени есть плод мысли не Дюби,
а автора настоящей статьи, проницательный читатель наверняка догадался, что
здесь завершается затянувшееся цитирование книги профессора Дюби (мне хоте-
лось дать слово самому ученому, сведя свою роль к минимуму), и оный автор пе-
реходит к обсуждению «Времени соборов».
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
27
Итак, как явствует из этой книги, средневековое искусство формировалось вну-
три треугольника: экономика — власть — идеология. Экономика в данном случае
есть наличие средств, которые можно вкладывать в строительство храмов, в созда-
ние иллюминированных рукописей, в изготовление драгоценной церковной утва-
ри, в возведение надгробных памятников и т. д., и т. п. При этом количество
средств, вкладывавшихся в искусство, не находится ни в какой зависимости от бла-
госостояния общества. Важно, чтобы эти средства были у тех, кто желает облаго-
детельствовать Церковь, принести искупительные жертвы Богу, прославить свой
род или свой сан, увековечить память о себе самом. То есть у элиты общества.
Вторая сторона треугольника — власть — принадлежит элите, так сказать, по оп-
ределению. Это могут быть императоры и короли, крупные феодалы и принцы кро-
ви, правительства и правители-тираны свободных городов. Любые из тех, кто, как
говорят сегодня, «управляет денежными потоками», хотя эти «потоки» могли быть
и не собственно денежными, а, скажем, земельными дарениями.
И наконец, третья сторона (или вершина?) треугольника — идеология. Посколь-
ку, как говорилось (и цитировалось) выше, по мнению Ж. Дюби, искусство в пер-
вую очередь — жертва Богу, то идеи для этого искусства дают те, кто служит по-
средником между Богом и людьми, — люди Церкви в широком смысле (переход
художественной инициативы в руки мирян есть знак завершения Средневековья,
его последней фазы). Это могут быть и государи, и монахи, и епископы, и универ-
ситетские профессора. В большинстве своем они — духовная, интеллектуальная эли-
та. Поскольку перед нами люди Церкви, то их усилия направлены на спасение в
ином мире, спасение их самих и всего христианского народа. Впрочем, универси-
тетские науки нацелены на познание этого мира, притом не мира символов, а мира
феноменов, явлений. И в этом профессора смыкаются с нецерковной, чисто мир-
ской элитой — рыцарской и придворной, которая также пристально вглядывается
в этот земной мир, мир яркий, красивый, мир любви, празднеств, охоты и ратных
подвигов.
Следовательно, искусство творит элита. Нет, воплощают те или иные произве-
дения, так сказать «в материале», мастер!, но идеи, но художественные програм-
мы дают люди образованные и социально возвышенные. Искусство творится свер-
ху, и появление фигуры свободного художника, изображающего то, что он сам же-
лает изобразить, знаменует завершение Средневековья.
Для профессора Дюби культура созидается на верхнем этаже общества и от-
туда спускается в народную толщу. Именно это его мнение вызвало несогласие
многих современных исследователей.
Впрочем, спорить с Ж. Дюби можно о многом. Некоторые историки подверга-
ют сомнению его теорию «феодальной революции», вообще его взгляды на сред-
невековый социум, на роль идеологии — в том числе, и в первую очередь, осознан-
ных идеологических воззрений — на формирование этого социума21. Можно, —
касаясь уже непосредственно «Времени соборов» — усомниться в отнесении искус-
ства Яна ван Эйка и вообще нидерландской живописи XV века к Возрождению,
Ссылаясь при этом на авторитет И. Хёйзинги22. Я мог бы попытаться оспорить и
21 См., напр.: Бессмертный Ю. Л Рецензия на: Duby G. Les trois ordres ou Fimaginaire
du Feodalisme// Вопросы истории. M., 1981. Ns 1. С. 161—168; ср.: Гуревич А. Я. Указ. соч.
С. 142, 146-152.
22 «Здесь делается попытка увидеть в XIV—XV вв. не возвещение Ренессанса, но
завершение Средневековья; попытка увидеть средневековую культуру в ее последней
жизненной фазе, как дерево, плоды которого полностью завершили свое развитие,
налились соком и уже перезрели» [Хёйзинга И. Осень Средневековья. М., 1988. С. 5).
28
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
заявление Ж. Дюби о массовых страхах, связанных с ожиданием конца света в 1000
и 1033 годах — целый ряд специалистов считает сведения об этом позднейшим
вымыслом, возникшим на рубеже XV и XVI веков и окончательно утвердившим-
ся лишь в XVHI веке23.
И все же главный узел конфликта между профессором Дюби и рядом его кол-
лег по цеху историков был обозначен выше. Я приводил уже немалое число цитат
с утверждением о том, что искусство, и в первую очередь идеи, которые легли в его
основу, творит интеллектуальное и социальное меньшинство. Сведу их воедино и
добавлю новые. «Процессом творчества всегда управляют господствующие в обще-
стве силы». «Если бы непререкаемая власть малочисленной группы аристократии
и духовенства не оказывала такого сильного влияния на толпы подчиненных работ-
ников, никогда на бескрайних пустошах, в среде грубого, дикого и бедного наро-
да не возникли бы художественные формы, эволюция которых рассмотрена в этой
книге». «Признаем же, что архитектура и изобразительное искусство XI века, как
музыка и литургия, были неким способом инициации. Поэтому в их формах не
было ничего народного. Они обращались не к толпам, а к избранным, узкому кругу
тех, кто начал взбираться по лестнице, ведущей к совершенству». «Эстетика, к
которой обратилось монастырское искусство, была замкнутой, обращенной внутрь
себя, открытой лишь посвященным, чистым людям, которые, отказавшись от по-
грязшего в пороке мира и его соблазнов, возглавляли христианский народ в его
движении к истине». «Основные формы этого искусства возникли в тесном кругу
духовенства, приближенного к трону, в немногочисленном обществе, отличавшем-
ся высоким уровнем достатка, в среде тех, кто находился в авангарде интеллекту-
альных изысканий». «Новое искусство, создателем которого был Сугерий <...>». «Их
[каменщиков, витражистов и скульпторов. — Д. ЛГ.] работой руководили ученые».
«Искусство Франции, выросшее в соборных школах, охотно украшало стены церк-
вей изображениями семи свободных искусств. С конца ХП века искусство принад-
лежало логикам. Вскоре оно должно было стать искусством инженеров». «Что
касается искусства, до сих пор оно было в первую очередь молитвой, поклонени-
ем, воспеванием славы Божией. Теперь же благодаря возникшей потребности най-
ти новые средства убеждения искусство целенаправленно, а отнюдь не случайно,
стало орудием наставления, поучения». «Таким образом, постепенно творческие
обязанности перешли к специалистам — пришло время подрядчиков. <...> Эти люди
прекрасно знали свое дело. Они были близко знакомы с докторами богословия, ко-
торые считали их равными себе и приобщали к науке чисел и диалектических по-
строений. Но они не были священниками, не посвящали себя Христу, не проводи-
ли часы в размышлениях над Словом Божиим, не искали в Писании темных мест.
Они выполняли работу, но не черпали вдохновение <...> непосредственно в созер-
цании небесных иерархий. Их больше занимали проблемы динамики и статики. За-
нимаясь изобретательством, они оставались виртуозами, а не мистиками. Их дости-
жения заключались в том, что им удавалось преодолеть сопротивление материа-
ла, а не проникнуть в какую-либо тайну. Те, чей разум склонялся к логике, стави-
ли свой успех в зависимость от точности геометрических построений». «Это были
те самые ценности университетской и рыцарской культуры, которыми вооружи-
лись некоторые крупные негоцианты, повсюду, и особенно в Италии, гостя в л явпшр
элиту. В то время лишь эта элита, за исключением Церкви и княжеских дворов,
23 См., наир.: Понъон Э. Указ. соч. С. 19—29. Впрочем, известный отечественный исто-
рик, автор предисловия к книге Э. Поньона, продолжает поддерживать идею «велико-
го страха» перед 1000 годом (см.: Левандовский А. П. Эдмон Поньон и феномен тысяч-
ного года // Понъон Э. Указ. соч. С. 6—12).
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
29
была способна порождать меценатов, действительно поддерживающих творчест-
во*. «Новый художественный язык был слишком высокопарным и новым. Он не
был понятен тем, кому успехи тосканской экономики лишь недавно открыли до-
рогу к высокой культуре. Людям, жившим к северу от Альп, этот язык казал-
ся абсолютно чуждым*. «Рыцарское общество, которое переняло эстафету от луч-
ших представителей Церкви, намереваясь управлять творческим процессом, не-
ожиданно проявило любопытство и стало находить удовольствие в созерцании
вещей*. «У итальянских меценатов также пробудилось любопытство к природе ве-
щей. Теперь они захотели, чтобы искусство давало им правдивую картину реаль-
ной действительности».
Социальная и культурная история искусства есть история представителей соци-
альной и культурной элиты. Изменения в их экономическом положении, в объеме
власти и — главное — в достаточно осознанных представлениях о Боге и мире по-
рождают изменения в художественных стилях. Нет, социальные перемены, даже
социально-культурные, разумеется, имеют место и помимо круга элиты, но на ис-
кусство практически не влияют. «Между 1130 и 1280 годами глубинные течения, не-
заметно менявшие его [общества. — Д. X] строение, получали едва заметный от-
клик в узком кругу духовенства, руководившего художниками и следившего за
строительством соборов. Эти течения также не нашли отражения в художествен-
ном творчестве, развитие которого зависело в значительной степени от движения
религиозной мысли».
Разумеется, церковное искусство, ставящее целью приведение народных масс
к спасению, должно учитывать смутные чаяния этих масс, приноравливаться к их
интеллектуальному и образовательному уровню, дабы проповедь средствами искус-
ства была успешной. «Бедняки хотят слушать рассказ о славе, а не о нищете. Они
питаются чудесами. Религиозное искусство XI века пытается сконцентрировать
евангельское учение в нескольких знаках». «Бесспорно, многие произведения искус-
ства XIV века были задуманы как видимое, доступное пониманию воплощение
религиозной доктрины». «Монахи, наставники пришедшего к вере народа, стремив-
шиеся распространить свет Нового Завета среди самых низов христианского обще-
ства, рассматривали печатное изображение как самое надежное средство переда-
чи информации, обладающее, быть может, большей убедительностью, чем чтение
Библии. Для того чтобы быть доступной большинству мирян, Библия в XIV веке
стала “исторической”, то есть ее повествование развертывалось теперь в виде че-
реды историй, столь же удивительных и захватывающих, как рыцарские рома-
ны или легенды. Для тех, кто не умел читать, появилась своя “историческая” Биб-
лия — “Библия бедняков”, в которой рассказ о событиях Священной истории был
представлен в виде ряда выразительных иллюстраций с простым сюжетом, пере-
сказывавших суть событий». Но все равно искусство творится только и исключи-
тельно «наверху» и если иногда все-таки спускается «вниз», — что, строго говоря,
не всегда и не так уж обязательно, — то, как правило, по воле «верхов».
Ж. Дюби вообще полагает, что культурные модели всегда вырабатываются в
кругу интеллектуалов эпохи, а затем распространяются в более широкой социаль-
ной среде — и это касается не только искусства24. Дюби вообще с большой осторож-
ностью, чтобы не сказать отрицательно, относится к проблеме народной культуры,
серьезно сомневаясь в том, что социальные слои, «именуемые народом» (понятие,
по мнению Ж. Дюби, весьма расплывчатое), располагали средствами для создания
культуры25. Он вообще отказывается рассматривать весьма живо обсуждаемую в
24 См., напр.: Duby G. Hommes et structures du Moyen Age. P. 1973. P. 299—308.
25 Cm.: Duby G, Lardreau G. Dialogues. P., 1980. P. 79—80.
30
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
исторической науке проблему народной культуры, и не только потому, что пола-
гает (совершенно основательно), что у нас нет источников, в которых неграмотное
большинство, «безмолвствующий народ», высказывались бы непосредственно (су-
ществует немалое число историков — например Ж. Ле Гофф во Франции или
А. Я. Гуревич у нас, — которые ищут, и весьма успешно, обходные пути исследо-
вания). Нет, профессор Дюби отверг проблему «ученая культура/народная культу-
ра» как надуманную. Среди прочего, для него проблема противостояния «ученой»
и «народной» культуры продиктована упрощенными марксистскими схемами, в ней
сказывается актуальное доныне во французской исторической науке наследие ро-
мантической школы, наконец, он видит здесь характерные для современного об-
щества ностальгические поиски «корней» в фольклоре, в народных традициях и ис-
кусстве26.
Наиболее аргументированно, пожалуй, возражает Ж. Дюби А. Я. Гуревич, и ин-
тересующихся я адресую к его книге, неоднократно здесь упоминавшейся. Сам же
хочу сказать нечто иное. При чтении «Времени соборов» возникает ощущение, что
иногда Ж. Дюби под словами «люди», «человек» понимает не только представите-
лей «высшего общества», но всех членов средневекового социума: «Искусство XI ве-
ка выражало чаяния людей <...> оно стремится дать человеку верное средство вос-
креснуть озаренным» (курсив мой. — Д. X.).
Более того, время от времени Ж. Дюби признает и некое влияние на религию
и, тем самым, на искусство этого крайне неопределенного «народа», этих «низов».
«Внимание, которое христианский мир XI века уделял смерти, означало победу
глубинных народных верований, укрепившихся с победами феодализма, навязан-
ных духовенству и поднявшихся на верхние этажи культуры, где они вновь наш-
ли мощное выражение». «Становясь все более народной, европейская культура в
XIV веке вместе с тем переставала быть церковной». «Священнослужители были,
однако, вынуждены считаться с мощными народными верованиями».
«Нисхождение» культуры на низшие этажи общества Дюби не обязательно и
не всегда оценивает сугубо отрицательно. «Некоторые привычки и вкусы, свойст-
венные прежде лишь благородным и знатным особам, постепенно распространя-
лись во все более широких слоях общества, независимо от того, шла ли речь об
обычае пить вино, носить белье и читать книги, украшать жилище или гробницу,
понимать смысл рисунка или проповеди, заказывать произведения в художествен-
ных мастерских». Широкое распространение христианства в массах в XIV веке
отрицательно сказывается не только на искусстве, на культуре. «Эти люди [стран-
ствующие проповедники, продавцы индульгенций. — Д.Х.], волновавшие народные
толпы, часто прибегали к банальностям. Они желали, чтобы слушатели плакали,
внимая им, стремились затронуть потаенные глубины души, вызвать эмоции, спо-
собные привести к массовому обращению». Среди них были и обычные шарлата-
ны, «но благодаря их несмолкаемому красноречию в сердцах народа запечатлевал-
ся трогательный и близкий образ Христа. Этот образ был тем более убедителен,
что фоном служило представление, народное гуляние. Проповедь проходила в
окружении наглядных символов, живописных или скульптурных, религиозных про-
цессий, смешивалась с театральным действом».
И все же распространение искусства — не к добру. «Если, например, вниматель-
но изучить фактуру фресок и живописных панно Центральной Италии, с прибли-
жением 1350 года можно обнаружить значительный пробел в традиции. Достоин-
ство и изящество <...> внезапно исчезают. На смену им приходит более грубая
интонация <...>, [что] стало следствием внезапного обновления состава городских
26 Ibid.; ср. также: Гуревич А. Я. Указ. соч. С. 158—159.
Жорж Дюби - историк средневекового искусства
31
властей. Чума 1348 года, а затем периодически вспыхивающие снова эпидемии оста-
вили зияющие пустоты в высших слоях городского общества, на которое уже успе-
ли оказать влияние идеи гуманизма. Свободные места оказались заняты стреми-
тельно выдвинувшимися выскочками. Нуворишам не хватало культуры, точнее, их
культура, заключенная в рамки общедоступной проповеди нищенствующих брать-
ев, находилась на несколько ступеней ниже. Приспосабливаясь ко вкусам нувори-
шей, формы художественного выражения утратили возвышенность. Ускоривше-
еся движение социального роста по прошествии середины XIV века вызвало в Тос-
кане периода треченто, как и во всей Европе, ярко выраженное снижение уровня
эстетических запросов». «Буржуазия в целом играла крайне незначительную роль
в художественном процессе. Ее участие ограничивалось самыми низкими уровня
творчества, областью создания вульгаризованных произведений искусства».
Жорж Дюби, как указывалось выше, довольно скептически, чтобы не сказать
презрительно, отзывается об адептах «народной» культуры, о ностальгии по «наро-
ду», в общем, об идеологизированных воззрениях. Но, боюсь, у него самого схема
развития искусств оказывается не без идеологии. Есть некая аристократия — ари-
стократия духа, близкая к аристократической власти, — вместе они и творят искус-
ство; есть народ, который, в общем-то, как правило, не творит, но иногда все же
влияет на оное искусство — через духовные чаяния чутких интеллектуалов; и есть
буржуазия, которая пришла и все опошлила.
Однако не слишком ли автор вступительной статьи размахался кулаками? Не
собирается ли он объявить все научное творчество профессора Дюби насквозь иде-
ологичным, его работы по средневековому искусству ненадежными и недостовер-
ными? Нет, ни в коем случае. Ж. Дюби как-то заявил: «То, что я пишу, — это моя
история, и я не намерен скрывать субъективности собственных высказываний»27.
И эта его история оказывается убеждающей (хотя и не всегда убедительной), яркой,
сочной, взывающей к размышлению. В том числе и к размышлению о том, что
может быть и другая история. И третья. И четвертая. Так сказать, «больше исто-
рий, хороших и разных». А в том, что история средневекового искусства, создан-
ная профессором Дюби, хорошая, у меня сомнений нет.
Д. Э. Харитонович
27 Duby G., Lardreau G. Op. cit P. 96.
Предисловие
Тринадцать лет назад Альбер Скира обратился ко мне с просьбой на-
писать три книги для серии «Искусство. Идеи. История», - вероятно, луч-
шего детища его издательского дома. Они задумывались как богато иллю-
стрированные альбомы, и моя задача, таким образом, облегчалась. Гово-
рить о произведениях искусства сложно и, как правило, бессмысленно - они
созданы для того, чтобы их созерцали. Лучших иллюстраций, чем те, что
выбраны для альбомов, нельзя было пожелать, и мне оставалось лишь вос-
создать культурную атмосферу, которая бы наиболее полно раскрыла их
значение. В трех эссе я пытался извлечь из пластов памяти и музейной
среды образцы искусства и поместить их в жизненный контекст - не наш,
но тех, в чьем сознании родились эти произведения, кто первым восхищался
ими. Итак, можно сказать, что в этих книгах речь идет о Средневековье.
О необычном Средневековье.
Альбер Скира отобрал для книг, выходивших в его издательстве, самое
лучшее - подлинные шедевры. В силу этого особое внимание комментатор
уделил формам искусства, возникшим в непосредственной близости от
кормила власти, в узком мире высочайшей культуры. Такой выбор не слу-
чаен - ведь до нас дошли именно эти формы. Кроме того, процессом твор-
чества всегда управляют господствующие в обществе силы, и воображение
обращается к тому, что было создано для прославления Бога, утверждения
могущества князей и развлечения богачей. Путешествуя по Средним векам,
мы неизбежно будем двигаться по пути, отмеченному шедеврами, а это не
такой уж плохой маршрут. Тем не менее необходимо соблюдать одно усло-
вие: не терять из виду все, что окружает эти произведения, равно как и то
загадочное, плодотворное разнообразие, венцом которого они были.
Эти великолепные альбомы стали малодоступны, и теперь мне пред-
ставилась возможность вернуться к их тексту. Я бы даже сказал, к тек-
стам, так как первое издание представляло собой ряд коллментариев к
иллюстрациям. В новое издание я внес незначительные изменения, желая
обновить и наилучшим образом скомпоновать его отдельные части.
Борекей, ноябрь 1975 г.
Монастырь
980-1130
Кругом царило почти полное безлюдье. К западу, северу, востоку
тянулись невозделанные земли, болота и петляющие реки, песчаные
равнины, перелески, пастбища. Там и тут на месте лесов и бесконечных
пустошей виднелись прогалины — пространства, уже отвоеванные у
природы, обработанные после пожаров или костров, которые разводи-
ли крестьяне, расчищая место под пашню. Деревянный плуг, который
волокли тощие быки, робко процарапывал на бедной почве неглубокие
борозды. Посреди возделанных земель темнели пятна — поля, стоявшие
под паром год, два, три, а то и десять лет, чтобы почва могла отдохнуть
и восстановить силы. Попадались лепившиеся друг к другу лачуги из
камня, глины, веток, окруженные колючей живой изгородью и кольцом
садов. Жилище хозяина, дровяной сарай, амбары, кухни и помещения
для рабов были обнесены частоколом. Кое-где встречались и крупные
поселения, но они всё еще походили на деревни — это был лишь голый
скелет римского города — руины, которые стороной обходил крестья-
нин с плугом, кое-как восстановленная ограда, превращенные в церкви
или крепости каменные строения времен Римской империи. Поблизо-
сти — несколько десятков лачуг, где жили виноделы, ткачи, кузнецы,
домашние ремесленники, изготавливавшие украшения и оружие для
всего поселения и епископа, и, наконец, две-три еврейские семьи, ссу-
жавшие под залог небольшие суммы денег. Дороги, длинные волоки,
флотилии лодок на всех водных потоках — такова Западная Европа в
1000 году. По сравнению с Византией и Кордовским халифатом она
бедна и провинциальна. Это дикий мир, в котором хорошо известно,
что такое голод.
Хотя плотность населения невелика, тем не менее оно слишком
многочисленно. Человеку приходилось подчиняться законам непокор-
ной природы, с которой он был вынужден сражаться почти голыми
руками. Почва бесплодна от неумелого обращения — бросая зерно в
землю, крестьянин в удачный год рассчитывал собрать лишь втрое
больше. Хлеба хватало ровно до Пасхи, потом приходилось довольст-
воваться дикими травами, кореньями, случайной пищей, добытой в
2 Ж. Дюби
34
Монастырь
лесах и на речных берегах. Живя впроголодь, не покладая рук в лет-
нюю страду, крестьяне с нетерпением ожидали времени жатвы. Пого-
да чаще всего неблагоприятствовала обильности урожая, и запасы хле-
ба быстро заканчивались. Тогда епископам приходилось отменять за-
преты, нарушать церковные установления и разрешать есть мясо в
Великий пост. Иногда осенние дожди заливали поля и мешали работам,
бури и грозы губили посевы, и на смену обычному недоеданию прихо-
дил настоящий голод. Хронисты подробно описали все неурожайные
годы: «Люди набрасывались друг на друга, многие убивали себе подоб-
ных и, словно волки, утоляли голод человеческим мясом».
Можно ли считать преувеличением упоминание о грудах мертвых
тел, о толпах евших землю и выкапывавших трупы из могил? Хронис-
ты так детально описывали стихийные бедствия и эпидемии, мало-по-
малу истреблявшие слабое население, а также другие несчастья, уносив-
шие жизни многих людей, потому что воспринимали все эти события
как свидетельства ничтожества человека и могущества Бога. Иметь
круглый год вдоволь еды казалось в те времена неслыханной роско-
шью, доступной немногим аристократам, духовенству и монахам. Ос-
тальные были рабами голода и относились к нему как к одному из ка-
честв человеческого естества. Человеку, полагали они, свойственно
страдать. Он грешен и потому наг, лишен всего, подвластен смерти,
боли и страху. Со времени грехопадения Адама голод крепко держит
человека. От него, как и от первородного греха, никто не может изба-
виться. Мир был полон страха и в первую очередь боялся собственной
немощи.
Однако жизнь незаметно менялась и жалкое человечество начало
выходить из беспросветной нужды. Одиннадцатый век — это время,
когда народы Западной Европы медленно поднимались из пучины вар-
варства. Освобождаясь от власти голода, один за другим они входили
в историю и ступали на бесконечный путь развития. Это время пробуж-
дения, младенчества. Действительно, с тех пор и навсегда важнейшим
отличием Западной Европы от остального мира стало то, что здесь
прекратились набеги захватчиков. В течение многих веков волны пере-
селявшихся народов постоянно обрушивались на Запад, нарушая есте-
ственный ход событий, потрясая, уничтожая и сокрушая все вокруг.
Завоевания Каролингов ненадолго восстановили подобие мира и поряд-
ка в континентальной Европе, но сразу после смерти Карла Великого
отовсюду — из Скандинавии, восточных степей, со средиземноморских
островов, которые захватили исламские полчища, — хлынули несокру-
шимые орды переселенцев и обрушились на латинский христианский
мир, чтобы предать его разграблению. Первые всходы того, что мы
называем романским искусством, появляются именно тогда, когда пре-
кращаются набеги, когда норманны начинают вести оседлую жизнь и
постепенно утрачивают завоевательский пыл, когда венгерский король
Монастырь 35
обращается в христианство, когда граф Арльский1 изгоняет разбойни-
ков-сарацин, захвативших альпийские перевалы и обложивших данью
аббатство Клюни. После 980 года больше не видно ни разоренных аб-
батств, ни испуганных монахов, покидающих родные обители, спасая
себя и свои святыни. Отныне если за вершинами деревьев виднеется
зарево, это уже не отсветы пожара, а костры земледельцев, выжигаю-
щих лес на месте будущего поля.
Во тьме X века из обширных монастырских владений распространя-
ется свет начальных знаний о ведении сельского хозяйства. Просвеще-
нию ничто не препятствует, и крестьяне мало-помалу получают более
совершенные орудия труда, телеги, упряжь, железные плуги, которы-
ми можно переворачивать пласты земли. В деревнях учатся удобрять
землю, обрабатывать каменистую почву, которую до той поры прихо-
дилось оставлять невозделанной, выкорчевывать лес и расширять пло-
щади, занятые постоянно засеваемыми полями, расчищать поляны,
вырубать деревья, повышать плодородие почвы, а значит, и урожаи —
с каждым годом жнецы связывают все более тяжелые снопы. В исто-
рических документах нет прямых указаний на этот подъем, но косвен-
ные свидетельства позволяют восстановить его ход. Именно этот про-
цесс дал толчок развитию всей культуры XI века. Голод 1033 года, рас-
сказ о котором приведен в «Историях» Рауля Глабера, монаха аббатства
Клюни, был одним из последних.
Именно в то время волны недорода утратили былую мощь и стали
реже накатываться на Европу. В постепенно обустраивавшихся дерев-
нях появилось больше места для жизни, эпидемии теперь наносили
меньше вреда. Среди множества бедствий 1000 года возник юношеский
порыв, который в течение трех долгих столетий способствовал подъ-
ему Европы. Как пишет в своих хрониках епископ Титмар Мерзебург-
ский, «наступил 1000 год от рождения непорочной Девой Марией Хри-
ста Спасителя, и над миром воссияло солнечное утро».
На самом деле рассвет занялся лишь для небольшой горстки людей.
Большинство же еще очень долго пребывало во тьме, тревоге и нище-
те. Свободные или закабаленные пережитками рабства, крестьяне по-
прежнему были лишены самого необходимого. Они уже не испытыва-
ли такого страшного голода, как прежде, но были всё так же изнуре-
ны работой. Даже если за десять или двадцать лет всяческих лишений,
откладывая монету за монетой, крестьянину удавалось накопить немно-
го денег и купить клочок земли, он по-прежнему не мог надеяться из-
бавиться от ежедневной каторги и изменить свое социальное положе-
ние. В то время всех подавляла власть сеньоров, лежавшая в основе со-
циального устройства. Задача правителей — защищать и эксплуатиро-
Здесь и далее цифрами обозначены комментарии, приведенные в конце книги.
2*
36
Монастырь
вать, и общество было организовано в виде здания со множеством эта-
жей, отделенных друг от друга непроницаемыми перегородками; на
вершине находилась малочисленная группа самых могущественных
людей — несколько семей родственников или приближенных короля,
владевших всем: землей (островками обработанных полей и бескрайни-
ми пустошами), толпами рабов, правом собирать оброки и подати с зем-
ледельцев, бравших в аренду наделы, принадлежавшие сеньору. Кро-
ме того, эти люди обладали правом воевать, властью судить и наказы-
вать, они занимали основные должности как в церковной, так и в свет-
ской иерархии. Увешанные драгоценностями, в одеждах из разноцвет-
ных тканей, аристократы в сопровождении свиты проносились по
дикому краю и завладевали любой ценностью, которую можно было
разыскать среди окрестной нищеты. Лишь они пользовались богатства-
ми, которые постепенно накапливались благодаря развитию сельского
хозяйства. Только строгой иерархической системой социальных отно-
шений, властью сеньоров и могуществом аристократии можно объяс-
нить тот факт, что удивительно медленное развитие примитивных ма-
териальных структур смогло вызвать феномены роста, умножившиеся
в последней четверти XI века, а также волны завоеваний, уносившие
воинов Запада во все уголки света, способствовать возникновению тор-
говли предметами роскоши и, наконец, дать толчок возрождению вы-
сокой культуры.
Если бы непререкаемая власть малочисленной группы аристократии
и духовенства не оказывала такого сильного влияния на толпы подчи-
ненных работников, никогда на бескрайних пустошах, в среде грубого,
дикого и бедного народа не возникли бы художественные формы, эво-
люция которых рассмотрена в этой книге.
★
В произведениях искусства, о которых идет речь, поражает разно-
образие, буйство фантазии и вместе с тем глубокое, сущностное един-
ство. В многообразии форм нет ничего удивительного: латинский хри-
стианский мир занимал огромное пространство, чтобы проехать его из
конца в конец, требовались многие месяцы, так как непокоренная и
дикая природа повсюду создавала тысячи препятствий. В ткани наро-
дов, покрывавшей этот мир, еще виднелись прорехи и дыры. Каждая
провинция, существуя достаточно изолированно, развивалась по-сво-
ему. В эпоху переселения народов, в течение веков, когда возникали
и рушились империи, в Европе повсюду соседствовали контрастные
культурные слои. Некоторые из недавно возникших слоев охватыва-
ли несколько областей, смешиваясь и проникая друг в друга на грани-
цах. Кроме того, в X веке различные районы Западной Европы не в
равной мере подвергались набегам захватчиков. В силу этих причин
Монастырь
37
отдельные регионы в 1000 году существенно отличались друг от друга.
Ярче всего эти различия проявлялись на границах латинского мира.
На севере, западе и востоке христианские страны были окружены ши-
рокой полосой диких и варварских областей, где до сих пор царило
язычество. Еще недавно там происходила скандинавская экспансия —
наступление датских и норвежских мореходов, готландских торговцев,
способствовавшее возникновению постоянных речных путей сообще-
ния: проникая в устья рек, суда поднимались вверх по течению. Вспыш-
ки разбоя по-прежнему довольно часто потрясали эти края, но сопер-
ничество племен угасало и уступало место мирной торговле. Из саксон-
ских крепостей Англии, с берегов Эльбы, из лесов Тюрингии и Чехии,
из Нижней Австрии шли миссионеры, чтобы сокрушить последних
идолов и утвердить власть креста. Многих ждала мученическая смерть,
но правители тех областей, где племена начинали оседать на земле и
строить поселения и хутора, всё чаще поощряли своих подданных кре-
ститься, принимая с Евангелием начатки цивилизации. Еще не сформи-
ровавшимся северным окраинам мощно противостояли южные погра-
ничные области — Италия и Иберийский полуостров.
Здесь происходила встреча с исламом и византийским христианст-
вом, то есть с гораздо более развитыми культурами. В графство Бар-
селона, в маленькие королевства, теснящиеся на горах Арагона, Навар-
ры, Леона, Галисии, через аванпосты в дельте По, через Феррару, Ко-
маккьо, Венецию и особенно Рим — город встречи эллинизма и
латинской культуры, город, обращенный к Константинополю, завиду-
ющий ему и ослепленный его блеском, — проникали семена прогресса,
идеи, знания, предметы роскоши и удивительная монета золотой чекан-
ки, которой утверждалось материальное превосходство культур, сопри-
касавшихся на Юге с латинским христианством.
Огромный континентальный организм, собранный под властью Кар-
ла Великого, был весьма разнородным. Острейшие противоречия, отра-
жавшиеся в самых заурядных проявлениях повседневной жизни, вызы-
вались все еще ощутимым римским влиянием. Где-то, как в Северной
Германии, это влияние полностью отсутствовало. Где-то, как в Баварии
или Фландрии, — начисто стерлось нашествием варварских племен.
В иных областях, как в Оверни, окрестностях Пуатье или на юге Альп,
в тех краях, где города сохранились лучше и в речи слышался латин-
ский акцент, оно, напротив, было живо. Прочие противоречия объясня-
лись влиянием различных народов, которые в эпоху раннего Средневе-
ковья обосновались на Западе. Об этом напоминают названия Ломбар-
дии, Бургундии, Гаскони, Саксонии. Память о древних завоевателях
поддерживала в аристократии провинций национальное сознание и ксе-
нофобию, заставлявшую бургундца Рауля Глабера презирать аквитан-
цев, отряд которых он видел однажды — вызывающе одетые и вызыва-
юще веселые, они везли невесту какому-то северному правителю.
38
Монастырь
Глядя на эту пеструю карту, прежде всего следует обратить внима-
ние на места пересечения, стыка культур. Это особые области, где про-
исходят столкновения, заимствования, обмен опытом, поэтому их куль-
тура особенно богата. Таковы Каталония, Нормандия, область Пуату,
Бургундия, Саксония и огромная равнина, простирающаяся от Равенны
до Павии.
Еще более удивительно глубокое чувство единства, которое на всех
культурных уровнях, и особенно в области художественного творчест-
ва, характеризует цивилизацию, охватившую столь обширное, с трудом
покоренное пространство. Можно указать несколько причин такого
тесного родства — прежде всего это необыкновенная легкость на подъ-
ем, свойственная людям той эпохи. Население Запада по большей час-
ти сохранило привычки кочевого образа жизни. Особенно много вре-
мени в дороге проводили правители. Короли, принцы, сеньоры, еписко-
пы и постоянно сопровождавшая их многочисленная свита все время
перемещались, потребляя на месте производимые в их владениях про-
дукты, переезжали из одного имения в другое, отправлялись в палом-
ничество к святым местам или начинали военную кампанию. Они все-
гда были в дороге, всегда в седле и прерывали странствия лишь в дожд-
ливое время года. Возможно, самым тяжелым лишением для монахов
становилась необходимость затвориться на всю жизнь в монастыре.
Многие не выдерживали этого — они тоже хотели путешествовать,
менять кров, переезжать из одного аббатства в другое. Непрерывное
движение, в котором находилась небольшая группа людей, занимавших
особое положение и влиявших на создание произведений искусства,
благоприятствовало контактам, встречам.
Нужно добавить, что страна, разделенная на множество частей, не
знала настоящих границ. Любой человек за пределами родной деревни,
где жили его предки, чувствовал себя чужим, а следовательно, был по-
дозрительным и рисковал всем, что имел с собой. За порогом начина-
лось приключение, и опасность подстерегала путешественника незави-
симо от того, остановился ли он в двух шагах от дома или отправился
в дальние края. Можно ли говорить о границе между латинским хрис-
тианством и остальным миром? В Испании земли, попавшие в сферу
влияния ислама, ничем не были отделены от той части страны, которая
подчинялась христианским королям. В зависимости от успеха военных
экспедиций размеры этой области значительно менялись: в 996 году
Мансур опустошил Сантьяго-де-Компостела, а пятнадцатью годами
позже граф Барселонский захватил Кордову2. Множество мелких му-
сульманских правителей были подданными государей Арагона или
Кастилии и подписали договоры, которые обеспечивали им защиту и
обязывали платить дань. Но и под властью халифов существовали и
процветали мощные христианские сообщества, непрерывная цепь кото-
рых, протянувшись от Толедо до Карфагена, Александрии, Антиохии
Монастырь
39
и далее по находившимся под арабским влиянием берегам Средизем-
ного моря, соединяла на юге Западную империю с Византией. Не уделив
достаточно внимания многочисленным связующим звеньям, невозмож-
но понять, почему коптские3 мотивы занимают такое важное место в ро-
манской иконографии, или объяснить стиль миниатюр «Апокалипсиса
из Сен-Севера»4. Европа XI века была открыта любым влияниям, готова
к взаимодействию с другими культурами, с иной эстетикой.
Среди факторов, обусловивших мощное единство верхних этажей
культуры, нужно упомянуть по-прежнему скреплявший их цемент от-
ношений, сложившихся в эпоху Каролингов. В течение нескольких
десятилетий почти вся Западная Европа существовала под единой по-
литической властью, находившейся в руках сплоченной группы еписко-
пов и судей — выходцев из одной семьи, получивших одно воспитание
при королевском дворе, регулярно собиравшихся вокруг своего сувере-
на, общего хозяина. Все они были связаны между собой узами родства,
общими воспоминаниями и общим делом. Невзирая на расстояния и
природные препятствия, аристократия XI века была объединена общи-
ми для всех ритуалами, верой, языком, культурным наследием, памя-
тью о Карле Великом — иными словами, престижем Рима и обаянием
империи.
*
Глубокое сходство и тесная связь между различными художествен-
ными произведениями возникли благодаря тому, что искусство остава-
лось верно своему предназначению. В ту эпоху все, что мы называем
искусством, или, по крайней мере, то, что от него осталось спустя ты-
сячу лет, самая его прочная, наименее подверженная разрушению
часть, не имело иной цели, как положить к стопам Бога богатства ви-
димого мира, дать человеку возможность умерить гнев Всемогущего
этими дарами и снискать Его милость. Все великое искусство было
жертвой, приношением. В нем больше магии, чем эстетики. Это при-
водит к пониманию более глубоких характеристик творческого акта на
Западе в период между 980 и ИЗО годами. Все эти сто пятьдесят лет
порыв жизненной энергии увлекал латинское христианство по пути
прогресса и давал возможность создавать более утонченные произведе-
ния: границы творчества раздвинулись. Тем не менее прогресс зашел
еще не так далеко, чтобы разрушить стереотипы мышления и прими-
тивное отношение к жизни. Христиане XI века испытывали гнет непо-
стижимого, чувствовали себя подавленными неведомым миром, кото-
рый нельзя увидеть воочию, но чье могущество великолепно и волну-
ет воображение. Мысль тех, кто находился на высших ступенях
культуры, обращалась к иррациональному. Она была подчинена вы-
мыслу. Вот почему в тот момент истории, в краткий период, когда че-
40
Монастырь
ловек, не избавившись еще от своих страхов, уже располагал средства-
ми для создания весьма эффективного оружия, родилось величайшее
и, быть может, единственное религиозное искусство Европы.
Поскольку искусство выполняло функции жертвоприношения, оно
целиком зависело от тех, кто в соответствии с занимаемым в социаль-
ной иерархии местом должен общаться с силами, управлявшими жиз-
нью и смертью. По традиции, сложившейся в незапамятные времена,
эта власть принадлежала королям. Однако Европа в то время станови-
лась феодальной, могущество монархов начинало дробиться и распы-
ляться. В новом мире управление художественным творчеством посте-
пенно ускользало из рук правителей. Оно перешло к монахам, так как
процессы, происходившие в культуре, именно их сделали главными
посредниками между человеком и областью священного. В результате
этого перехода появились многие черты, присущие западному искусству
того времени.
1
Имперское искусство
«Лишь один царствует в Царствии Небесном — Тот, кто мечет мол-
нии. Справедливо, чтобы в подражание Ему лишь один царствовал на
земле...»* В XI веке человеческое общество осознавало себя как образ,
отражение Града Божьего, то есть ощущало себя царством, монархи-
ей. Феодальная Европа действительно не могла обойтись без монарха.
Когда орды крестоносцев, бывших примером крайней непокорности,
основали в Святой земле государство, оно стихийно сформировалось
как королевство. Фигура короля как образец земного совершенства вен-
чает все теории, которые в ту эпоху описывали устройство видимого
мира. Король Артур, Карл Великий, Александр Македонский, Давид,
да и все герои рыцарской культуры были королями или царями; в то
время каждый, будь то священник, воин или даже крестьянин, стремил-
ся походить на монарха. Долговечность мифа о короле — одна из основ-
ных характеристик средневековой цивилизации. Рождение произведе-
ний искусства — главных, самых выдающихся произведений, впослед-
ствии ставших образцами, — особенно тесно зависело от института
королевской власти, от его функций, внутренних возможностей. Тот,
кто хочет проследить связь между социальными структурами и худо-
* Слова принадлежат Алкуину. Полностью изречение звучит так: «Лишь один цар-
ствует в Царствии Небесном — Тот, кто мечет молнии. Справедливо, чтобы в подража-
ние Ему лишь один царствовал на земле, один, коему отведено быть примером для всех
людей». (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, звездочками обозначены при-
мечания переводчика.)
Имперское искусство
41
жественным творчеством, должен внимательно проанализировать, на
чем основывалась и как реализовывалась в ту эпоху монархическая
мощь.
Истоки королевской власти лежат в германском прошлом. Она ста-
ла наследием народов, которые Римская империя, не посягая на власть
их правителей, волей-неволей приняла в свой состав. Главной задачей
этих правителей было ведение войны. Они стояли во главе вооружен-
ных подданных и руководили наступлением. Каждую весну молодые
воины собирались под их начало, чтобы отправиться в поход. На про-
тяжении всего Средневековья обнаженный меч символизировал коро-
левскую власть. Короли варваров обладали еще одной служившей об-
щему благу удивительной привилегией — магической способностью
посредничать между народом и богами. От их заступничества зависе-
ло счастье всех подданных. Эту власть короли наследовали от самого
божества, чья кровь текла в их венах. Так, «в обычае у франков всегда
было по смерти короля выбирать другого, из королевского рода».
В качестве посредников между богами и смертными короли были глав-
ными действующими лицами при совершении религиозных обрядов, от
их имени приносились самые щедрые жертвы.
В истории эстетической миссии королевской власти в Западной Ев-
ропе решительный поворот произошел в середине УШ века. С этих пор
государь франков, самый могущественный из владык Западной Евро-
пы, тот, кому подчинялся весь христианский латинский мир, стал коро-
новаться вслед за мелкими правителями Северной Испании. Это озна-
чало, что он не был больше обязан своей властью мифическому род-
ству с божествами языческого пантеона. Он получал ее во время
коронации непосредственно от Бога, о котором говорится в Библии.
Священнослужители окропляли короля елеем, который, умащая его
тело, наделял государя божественной силой и сверхъестественными
способностями. Эта церемония позволяла осуществлять смену динас-
тий. Кроме того, она вводила монарха в лоно Церкви, где он занимал
место рядом с епископами, которые также проходили обряд посвяще-
ния в сан. Rex et sacerdos* получал кольцо и скипетр, знаки пастыр-
ского служения. В хвалебных песнопениях, звучавших во время коро-
национных торжеств, Церковь отводила ему место в небесной иерар-
хии. Она уточняла его задачу, которая отныне не ограничивалась
битвой со злом, но заключалась также в установлении мира и справед-
ливости. И наконец, поскольку художественные традиции, унаследо-
ванные через произведения, составлявшие славу римского искусства, в
VIII веке на Западе сохранились только в лоне Церкви, поскольку
любой опыт строительства здания или украшения отдельных предме-
тов, имевший ранее целью возвеличивание могущества городов, отныне
* В русской традиции — «царь и священник» (латк.---------------------।
| ' , - "Лая I
42
Монастырь
славил Бога, поскольку великое искусство стало всецело литургичес-
ким — в силу всех этих причин король, которого христианизация его
магической власти поместила в центре церковного церемониала, сто-
ял теперь и у истока величайших художественных начинаний. Корона-
ция превратила искусство в дело, касающееся прежде всего, и исклю-
чительно, самого короля.
Художественные формы, возникавшие по инициативе монарха,
приобрели особую определенность, когда после реставрации империи
в 800 году в Западной Европе расширились пределы королевской вла-
сти. Очередным божественным установлением стала власть императо-
ра, которая заняла еще более высокое место в иерархии власти — меж-
ду земными правителями и небесными владыками. Папа Римский пре-
клонил колени перед Карлом Великим. На могиле святого Петра он
приветствовал его как Августа. Император Запада, словно новый Кон-
стантин или Давид, отныне один должен был вести к спасению весь
латинский христианский мир. Новые императоры в большей степени,
чем склонявшиеся перед ними короли, должны были держаться как
герои воинства Божия. Они чувствовали себя наследниками Цезаря.
В жестах обряда посвящения, в действиях, вызывавших к жизни про-
изведения искусства, они следовали примеру своих предшественников,
некогда щедро украшавших античные города. Они желали, чтобы пред-
меты, которые по их повелению подносились Господу, несли на себе от-
печаток некой эстетики, эстетики Империи, иными словами, Рима.
Художники, подчинявшиеся их требованиям, а также выполнявшие по-
желания других правителей Запада, в поисках вдохновения всё реши-
тельнее обращались к произведениям античности. Возрождение импе-
рии объясняет сходство европейского искусства 1000 года с классичес-
ким искусством Рима.
Два века спустя после коронации императора Карла Великого худо-
жественное творчество в значительной мере продолжало зависеть от
соединения всех земных полномочий в личности правителя, которого
почитали как помазанника Божия — природа его власти считалась
сверхъестественной, и, как пелось в laudes regiae1, его царство воплоща-
ло, во-первых, примирение двух миров, видимого и невидимого, а во-
вторых — космическую гармонию неба и земли. В Европе медленно
развивался феодализм, но в 1000 году именно на императора и королей,
стоявших во главе народа, — тех, кто свидетельствовал перед Богом о
почитании, которое оказывал Ему весь народ, и кто распределял мило-
сти неба, — возлагались труды по украшению главных даров, каковы-
ми были церкви, а также алтари, раки с мощами святых и украшенные
миниатюрами книги, заключавшие в себе Слово Божие. Эта миссия
представлялась народу самой важной среди королевских функций.
В Европе достоинство королевского сана определялось милостью, ще-
дростью, величием властителя. Государь был тем, кто дает нечто Богу
Имперское искусство
43
и людям, из его открытых ладоней должны были сыпаться великолеп-
ные произведения искусства. Дарящий становился выше того, кто при-
нимал дар, первый подчинял себе второго. Следовательно, монарх цар-
ствовал даруя — дарами завоевывал для своего народа благосклонность
сверхъестественных сил, дарами получал любовь подданных. Короли
при встрече старались подарками доказать друг другу свое превосход-
ство. Вот почему лучшие художники XI века собирались вокруг прави-
телей, пока те сохраняли свое могущество. Искусство того времени
было по своей сути придворным, оно было священным. Художествен-
ные мастерские переходили под покровительство королевских дворов.
Расцвет различных династий с необыкновенной точностью отразился в
географии искусства XI века.
★
В 1000 году самые активные творческие очаги на Западе, как и в
Византии и в странах ислама, группируются вокруг единственного па-
стыря верующих — императора. Империя остается мифом, где римское
христианство, переживавшее раздробленность в период феодализма,
вновь обретает единство земель, о котором мечтает, веря, что оно со-
ответствует Божию плану устройства мира. Христианство упорно дер-
жалось этой идеи, чувствуя, что имперской властью собрано в единое
братство, дружно шествующее за Христом к идеалам Небесного Града.
Этот символ тесно связан с эсхатологическим ожиданием, которым
проникнута вся христианская мысль: конец света и «конец Римской
империи и христиан» наступят одновременно, когда император — по-
следний монарх мира сего — взойдет на Голгофу, чтобы принести в дар
Господу знаки своей власти, открывая таким образом царство Антихри-
ста2. Что такое imperium?* Три понятия соединены в этом слове. Его
суть в богоизбранности — Всемогущий выбирает правителя, дарует ему
победу и одновременно свою милость, наделяет магическими свойства-
ми — felicitas**, Konigsheil***, возвышающими его над другими прави-
телями как пастыря единственного богоизбранного народа. Этим объ-
ясняется тот факт, что в Саксонии в X веке снова набрала силу импе-
раторская власть, которую стремительный упадок потомков Карла
Великого лишил стержня, свел на уровень теории, идеи. Эта идея оста-
валась более четкой в Германии, стране, которую Каролинги создали
собственными руками, которую они целиком цивилизовали. Из всех
немецких провинций Саксония была самой дикой, но молодое христи-
анство оказалось здесь достаточно сильным. Грабители, разбойничав-
* Абсолютная, нераздельная власть (лат.).
** Счастье (лаяг.).
*** Королевское благополучие (нем.).
44
Монастырь
шие в Европе, обходили Саксонию стороной — она была слишком бед-
на, а ее население умело хорошо защищаться. Казалось, сам Господь
благословил это убежище, куда стекались спасавшиеся бегством мона-
хи, приносившие с собой святыни и знания. Саксонские князья постро-
или у подножия Гарца мощные крепости. Им удалось победить в откры-
том бою венгерские орды, истинный «бич Божий». В том же сражении
воины Генриха I и его сына Оттона провозгласили их императорами.
Но вскоре они ощутили себя наследниками Карла Великого. Память
о победах Каролингов, аура, окружавшая Ахен, стали вторым основа-
нием имперской идеи и вскоре способствовали возникновению третье-
го — на Западе получила новую жизнь imperium romanorum*. Импер-
ский миф был неразрывно связан с Римом. Почитаемый как спаситель
христианства, король Германии Оттон I чувствовал, что должен защи-
тить, очистить Римскую Церковь. Он отправился в Город3 — только там,
на могиле святого Петра, из рук Папы можно было получить импера-
торский сан.
Воскрешенная, германизированная империя была римской в значи-
тельно большей степени, чем империя Каролингов. В 998 году Оттон Ш,
внук Оттона I, решил перенести свою резиденцию на Авентин, и хотя
печать, которой он скреплял свои приказы, еще носила изображение
Карла Великого, на другой стороне ее был изображен Город, Roma
Aurea**. Даже если император всходил на престол собственной волей,
в длинном списке своих титулов он в первую очередь провозглашал
себя «римским». Renovatio imperii romani:*** «Мы провозгласили Рим
столицей мира». Возрождаясь, империя утверждала свой всемирный
характер, и ее государи гораздо более осознанно, чем их каролингские
предшественники, объявляли себя владыками мира. Они больше не
видели в Византии соперницу. Их супруги и матери были греческими
царевнами. Сами они жили, восхищаясь Константинополем 1000 года,
который в то время переживал полный расцвет. Они стали руководст-
воваться пришедшей оттуда идеей, что басилевс становится таковым
благодаря собственным заслугам, и позаимствовали у него эмбле-
мы власти: золотую мантию и державу — шар в правой руке, знак гос-
подства над всем миром. На высочайших церемониях император Ген-
рих П, завернувшись в мантию, вышитую в Италии около 1020 года и
ныне хранящуюся в Бамберге, представал облаченным в созвездия и
знаки Зодиака, словно в небесную твердь. Что касается хранящейся в
Венской сокровищнице короны, которая, возможно, принадлежала
Оттону I, восемь ее граней, подобно восьми стенам палатинских часо-
вен, символизировали вечность. Они напоминали о Небесном Иеруса-
* Римская империя (лат.).
** Рим Золотой (лат.)
*** Возобновление Римской империи (лат.).
Имперское искусство 45
лиме, царстве совершенства, которое откроется в день Страшного суда.
Не есть ли царство Цезаря прообраз Царства Христа, который придет
в конце времен, чтобы править во славе? «Слуга святого Петра», импе-
ратор-апостол трудится ради озарения всего мира светом Евангелия и,
оказывая покровительство миссионерам, умножает число последовате-
лей Христа. На процессиях перед ним несут святое копье, заключающее
в себе гвоздь Креста Господня. Император увлекает богоизбранный на-
род к окончательной победе добра над злом, воскресения над смертью.
Императоры династии Оттонов стремились к безграничной власти,
подобной власти Бога, и, заказывая придворным художникам литурги-
ческие книги, желали видеть на иллюстрациях большие фигуры скло-
няющихся женщин — народы Западной Европы, собранные в покорную
свиту у подножия их трона. Один исключительно имперский знак со-
единяет в себе все другие, символизируя победу, в нем император иден-
тифицирует себя с Христом Спасителем. Это крест, все кресты, кото-
рые императоры XI века заказывали придворным ювелирам и жерт-
вовали храмам в своих владениях как знак несокрушимой власти.
На странице Евангелиария\ украшенного в Регенсбурге между 1002 и
1014 годами, художник изобразил императора того времени. Он поме-
стил его в центре крестообразной композиции, то есть на пересечении
путей мироздания. Ангелы сходят к императору с небес, чтобы даро-
вать ему эмблемы власти. Святые Ульрих и Эммерам поддерживают
его руки, подобно тому, как Аарон и Ор поддерживали руки Моисея во
время битвы с амаликитянами*. Сам Христос, восседающий во славе
апокалиптических видений, возлагает венец на его главу.
В действительности императору не удавалось удержаться в Риме —
закон там диктовали большие семьи местной аристократии, царившие
среди античных руин. Бесспорно, император был королем Италии, а
вскоре стал королем Бургундии и Прованса, но фактически он царст-
вовал только над германцами и Лотарингией — родиной Карла Велико-
го. В 1000 году Оттон Ш отправился в Ахен.
Так как он не знал, где именно покоятся останки императора Карла, то, наугад
указав место, велел тайно взломать плиты церковного пола и затем рыть до тех
пор, пока в самом деле не была найдена царская гробница. Тогда император взял
золотой крест, висевший на шее покойного, а также некоторые предметы его одеж-
ды, которые еще не подверглись тлению. Затем всё с большим почтением водво-
рили на место.
Другая хроника добавляет: останки первого реформатора Западной
империи были подняты на поверхность и выставлены для народного
поклонения как мощи святых, а после того как их перенесли обратно
в крипту5, «начали происходить знамения и удивительные чудеса». Вос-
Исх. 17: 10-12.
46
Монастырь
становленная несовершенная императорская власть пыталась привиться
к стволу династии Каролингов, окруженному легендами и чудесами.
Империя стремилась быть римской, всемирной. В действительности она
все больше становилась германской. Итак, благодаря этому свойству
новой империи в XI веке самые живые ростки художественного твор-
чества появились в Саксонии, в долине реки Маас и на берегах Боден-
ского озера. Германские княжества стали землей обетованной франк-
ских традиций монархического искусства, архитектуры, живописных и
пластических форм, где обильные плоды приносило наследие мастер-
ских 800 года, оживленное, однако, византийским примером и возвра-
щением к римским истокам. Но поскольку реальная власть императо-
ра распространялась лишь на несколько провинций, поскольку он не
был единственным правителем, имперское искусство не концентриро-
валось более вокруг одного очага, как это было в эпоху Каролингов.
Вдали от центра империи оно служило славе и других монархий.
*
Империя не отменила института королевской власти, существовав-
шего до ее возникновения и столь же священного. Короли также отож-
дествляли себя с Христом. Как епископы, пастыри народа и преемни-
ки апостолов, они избирались по знаку свыше, приветствуемые в соборе
толпой духовенства и воинов.
В тот же день и в той же церкви вновь избранный епископ Мюнстерский был
рукоположен теми же прелатами, которые помазали короля на царство, с тем
чтобы присутствие на этом торжестве короля и верховного священнослужителя
было расценено как счастливое предзнаменование, ибо одна и та же церковь в один
день видела помазание двух лиц, которые, согласно установлениям Ветхого и Но-
вого Заветов, одни лишь могут принимать таинство миропомазания и именуются,
как тот, так и другой, помазанник Божий.
Король, правитель военного времени, теряет всю власть, как толь-
ко возраст или увечье не позволят ему подняться в седло, но до самой
смерти остается служителем невидимого мира. Хельгальд из Сен-Бенуа-
сюр-Луар, составивший около 1040 года житие французского короля
Роберта II Благочестивого, говорит о нем как о монахе, чьим делом
было молиться за свой народ: «Он так любил Священное Писание, что
не мог провести ни дня без чтения псалмов и громко обращался к Богу
с молитвами святого Давида». Обет, произносимый в день коронации,
обязывал короля противостоять царству тьмы, защищая в первую оче-
редь духовенство и бедняков. Когда у ног правителя садились придвор-
ные, он уподоблялся Иисусу, которого в то время чаще всего представ-
ляли как увенчанного короной Судию. Король подобно Иисусу имел
таинственную власть над пороками мира. «Властью Божией, — говорит
Хельгальд, — этот совершенный муж получил такую силу исцелять
Имперское искусство
47
больных, что, если касался рукой тела недужных и благочестиво совер-
шал крестное знамение над местом, причинявшим страдание, боль тут
же оставляла несчастных». Когда германский король Генрих IV, кото-
рый, однако, был отлучен от Церкви, проезжал через Тоскану, кресть-
яне бросались навстречу, чтобы коснуться его одежды, веря, что это
принесет хороший урожай. Итак, «король отстоит от мирян, ибо, при-
няв помазание святым елеем, он входит в лоно Церкви» и предстоит
перед Богом как первосвященник. Его роль в художественном творче-
стве ничем не отличается от роли императора.
Некоторые западные короли, в первую очередь тех областей, ко-
торые никогда не подчинялись Карлу Великому, оспаривали у рим-
ских и германских правителей императорский титул. Английские
короли называли себя «августейшими императорами всего Альбиона».
На рубеже XI века Кнуд добился владычества над всем побережьем
Северного моря: «Покорив пять королевств — Данию, Англию, Бри-
танию, Шотландию и Норвегию, он стал императором». Коронован-
ные правители Леона, покровители Сантьяго-де-Компостела, одержав
множество побед над ослабевшими кордовскими государями, также
заговорили о своем императорстве, которое должно было помочь им
подчинить остальных иберийских правителей. Наконец, на террито-
рии, некогда принадлежавшей каролингской империи, правил один
король, которого биографы всегда облекали императорским достоин-
ством. Они считали императором франков, imperator francorum, не
германского государя, а короля Франции — правителя западной час-
ти франкского государства, Francie. В 1000 году все видели во фран-
цузском короле соперника тевтонского императора. Епископы напо-
минали ему, что «самой империи пришлось покориться его предшест-
венникам». Король Германии действительно относился к французско-
му владыке как к равному: когда в 1023 году император Генрих II и
король Франции Роберт встретились на границе своих государств,
чтобы обсудить «положение империи», они приветствовали друг друга
как братья. Большинство здравомыслящих людей отмечали, что За-
пад в то время разделился на два огромных царства, одно из которых
принадлежало цезарю, а в другом правил истинный потомок Хлодви-
га, коронованный в Реймсе около крестильной купели, где некогда
был скреплен союз Бога и франкского народа. «Мы видим, что боль-
шая часть Римской империи разрушена, но пока существуют короли
франков, призванные ее поддерживать, ее величие не исчезнет пол-
ностью, так как будет опираться на них». Действительно, не к выго-
де ли франков совершился переход imperium и разве не Иль-де-Франс
составлял основу Франкии? Капетинг 1000 года, подобно Карлу Вели-
кому, царствовал в окружении епископов и графов. Он умножал бо-
гатства церквей своими дарами, приказывал украшать драгоценнос-
тями и миниатюрами священные книги во французских аббатствах
48
Монастырь
Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Дени, находившихся под его покровитель-
ством. Он чувствовал себя наследником Империи, и художники, ра-
ботавшие по его заказу, так же как и немецкие мастера, вдохновля-
лись имперскими произведениями IX века.
Итак, в 1000 году в Западной Европе необходимость оберегать мир
и вершить правосудие, ходатайствовать за свой народ перед Богом и
связанная с этим обязанность поддерживать очаги культуры перестали
быть прерогативой одного лица. Вскоре это послужило причиной воз-
никновения двух Европ. Южная Европа была Европой без короля, ибо
власть французского короля не простиралась на область, расположен-
ную по другую сторону Луары вплоть до самой Каталонии. В Лионе и
Провансе даже император пользовался лишь видимостью власти, и во
всей Италии его могущество было скорее мифическим. В южных про-
винциях искусство развивалось свободно, не чувствуя давления монар-
ха. Область, подчиненная королевской власти, располагалась на севе-
ре, за исключением нескольких горных обителей в окрестностях Лео-
на и Хаки, вокруг которых укреплялась власть христианских
правителей Испании. В приграничных областях королевской Европы,
на бескрайних скандинавских пустошах, на островках земли, окружен-
ных болотами, где в то время рядом с королевскими дворцами возво-
дились первые соборы Польши, Чехии и Моравии, захваченные в плен
художники, выполнявшие заказы вождей племен, едва знакомых с
именем Христа, продолжали пользоваться античным художественным
языком. Но и здесь, по мере того как распространялось христианство,
престаж королевской власти, освященной Церковью, заставлял худож-
ников в поисках вдохновения обращаться к каролингской эстетике. Эта
эстетика была полностью принята в Винчестере в окружении англосак-
сонских правителей, в среде духовенства и монахов, черпавших знания
в библиотеках Лана, Сен-Рикье, Корби. Благодаря этому величие Ка-
петингов еще ярче засияло на территории старого франкского государ-
ства, между Реймсом, Орлеаном и Шартром. Однако те формы коро-
левского искусства, которые наиболее точно отражали дух античности,
расцвели прежде всего в Германии. Они привились в лесах Саксонии,
но крепче всего укоренились в окрестностях Ахена, Льежа, на берегах
Рейна — в землях, видевших могущество Каролингов. Волей Генри-
ха П Бамберг во Франконии на некоторое время превратился в центр
этого возрождения. Эти формы распространялись по имперским мо-
настырям и епископствам, во множестве возникшим в германских зем-
лях, и отголоски их, случалось, достигали Рима, занесенные туда тев-
тонским императором во время его путешествий.
Таковы были очаги культуры, расцветшие под сенью королевских
тронов. К северу от Тура, Безансона и альпийских перевалов продол-
жали жить обращенные на службу Богу традиции императоров-меце-
натов и последние искры классического искусства.
Имперское искусство
49
★
Человек XI века представлял себе короля в образе всадника с ме-
чом, дарующего своему народу мир и правосудие. Кроме того, он видел
в нем мудреца и не сомневался в том, что король грамотен. С тех пор
как на Западе монархию стали воспринимать как renovatio, возрожде-
ние императорской власти, правители больше не могли оставаться не-
образованными, как их предки-варвары. Короли должны были соответ-
ствовать воскрешенному римскому образу идеального государя — хоро-
шего правителя, источника знаний и кладезя мудрости. «Он хранит во
дворце множество книг, и если военные заботы оставляют ему свобод-
ное время, он посвящает его чтению, проводя долгие ночи в размыш-
лениях над прочитанным, пока сон не одолеет его». Лиможский хро-
нист начала XI века приписывает этот необыкновенный распорядок дня
герцогу Аквитанскому, желая доказать его равенство королям. Эйн-
хард, биограф Карла Великого, сообщает, что император посвящал
свой досуг изучению грамоты. Для своих придворных король Альфред
приказал перевести с латыни на англосаксонский язык труды из мона-
стырских библиотек. Оттон Ш, император 1000 года, присутствовавший
на диспутах ученых, спорил с самым известным из них — Гербертом.
Тем не менее именно коронация по-настоящему связала достоинст-
во королевского сана и письменную культуру. Государь вошел в лоно
Церкви. Христианские священнослужители должны были непременно
пользоваться книгами, так как Слово Божие было запечатлено в текс-
тах. Следовательно, было важно, чтобы коронованный правитель был
грамотным и чтобы его наследник получил такое же образование, как
епископ. Гуго Капет, не будучи еще королем, но надеясь стать им, от-
дал старшего сына Роберта в ученики к вышеупомянутому Герберту,
лучшему учителю того времени, «с тем чтобы тот передал ему доста-
точно знаний о свободных искусствах и совершенствовал во всех свя-
тых добродетелях, дабы сделать его угодным Господу». Кроме того,
государь нес ответственность за спасение своего народа и должен был
следить за тем, чтобы церковный организм, частью которого он стал,
был качественным, иными словами, образованным. Итак, в обществе,
где культура аристократии была исключительно военной и полностью
чуждой образованию, государь должен был поддерживать институты,
дававшие необходимое образование священнослужителям. Если вплоть
до наших дней французские дети представляют Карла Великого покро-
вителем школ, укоряющим нерадивых и отеческим жестом кладущим
руку на голову лучших учеников, то происходит это потому, что он,
стремясь как можно лучше выполнять обязательства, налагаемые ко-
ролевским саном, приказал организовать школу при каждом епископ-
стве и аббатстве. Все правители 1000 года последовали его примеру.
Они стремились к тому, чтобы во всех монастырях и кафедральных
50
Монастырь
соборах было достаточно книг и учителей, и хотели создать при своих
дворцах лучшие центры образования. Не все сыновья аристократов,
молодость которых проходила при дворе, хотели служить государю на
поле битвы — некоторые из них намеревались занять высокие посты в
церковной иерархии. При дворе они должны были найти необходимую
интеллектуальную пищу для ума. Власть, дарованная Богом государю,
ставила эту задачу на первое место. Итак, в XI веке королевская власть
была тесно связана с образованием. Однако культура, которую распро-
страняли королевские школы, не была ни современной, ни националь-
ной. Это происходило потому, что монарх считал себя наследником
цезарей, и особенно потому, что Бог в Писании, переведенном святым
Иеронимом, изъяснялся языком Августа. Культурная традиция переда-
вала наследие, которое почтительные поколения ревностно пронесли
сквозь тьму и смуты раннего Средневековья, наследие золотого века
империи латинян. Эта культура была классической, переживавшей
воспоминания о Риме.
Кто же мог воспользоваться плодами просвещения? В каждом поко-
лении — несколько сотен человек, может быть, несколько тысяч. А к
высшей ступени знаний получали доступ не более нескольких десятков
привилегированных лиц, рассеянных по всей Европе, разделенных
огромными расстояниями, но тем не менее знакомых друг с другом, об-
менивавшихся письмами и рукописями. Школой были они сами и не-
сколько книг, переписанных ими от руки или полученных от друзей.
Вокруг них собиралась публика разного возраста, люди, проделавшие
долгий путь, преодолевшие множество препятствий, чтобы провести
некоторое время рядом с учителем и послушать чтение. Все принадле-
жали к Церкви. Все учились, чтобы лучше служить Господу и понимать
Его Слово. Отныне для всех них, даже в Италии и Испании, родным
стал язык, сильно отличавшийся от языка Библии и литургии. Образо-
вание строилось на изучении латинских слов, их смысла и связей, ины-
ми словами, на лексике и грамматике. Из семи путей познания, основы-
ваясь на которых педагоги поздней античности разработали этапы
школьного обучения, из семи «свободных искусств» учителя XI века
развивали в полном смысле этого слова только первое, самое простое —
введение в изучение языка Вульгаты6. Ученики, как писал в 1000 году
святой Аббон Флерийский, должны прежде всего уметь ориентировать-
ся в глубоком, бурном и коварном океане грамматики Присциана. За-
тем, чтобы помочь ученикам проникнуть в значение библейских книг
Бытия и Пророков, им будут читать вслух и преподавать образцы крас-
норечия: Вергилия, Стация, Ювенала, Горация, Лукиана, Теренция,
авторов, которые были язычниками, но писали безупречным языком,
что и спасло их произведения от уничтожения, которого не избежала
остальная римская культура. Уцелели лишь обрывки этих текстов. Они
имели ценность для преподавания, поэтому была предпринята попыт-
Илтерское искусство
51
ка собрать их воедино. В их поисках перерывали менее деградировав-
шие книгохранилища — итальянские библиотеки. Тексты переписыва-
ли в скрипториях, существовавших тогда при каждой школе. Молодые
священники и монахи копировали целые главы. Слова запечатлевались
в их памяти, и до самой смерти обрывки классической поэзии слетали
с их губ вперемешку со строчками псалмов. Благодаря такому принци-
пу обучения самые высокие иерархи Церкви стали гуманистами и пе-
реняли ту же модель преподавания. Немецкая аббатиса Хросвита ре-
шила адаптировать Теренция, чтобы монахиням не приходилось стал-
киваться со слишком вольными текстами. Оттон III, которому от
рождения был уготован трон, получил церковное образование. Он по-
сылал переписчиков в Реймс и аббатство Боббио с приказом привезти
оттуда труды Цезаря, Светония, Цицерона, Тита Ливия, повествования
о днях имперской и республиканской славы Великого города, владыкой
которого он считал самого себя, и размышлял в Павии над «Утешени-
ем философией» Боэция — все это он делал потому, что был государем.
Методы церковного преподавания, явный поворот школьной культуры
к латинской литературе укрепили связи между институтом монархии
и возрожденными формами римской античности. Благодаря влиянию
школы искусство, зависевшее в то время от короля, решительно обра-
тилось к классицизму.
*
Античная традиция передавалась прежде всего через книжное ис-
кусство. Книга была предметом, необходимым во время литургии, а
также инструментом для получения знаний. Книгой пользовались при
богослужении, и поэтому её следовало украшать так же, как алтарь,
священные сосуды или стены храма. В этом предмете искусства теснее,
чем где бы то ни было, устанавливалась связь между письменностью и
культурой изображения. В XI веке множество иллюстрированных Са-
краментариев^ Лекционариев1 и Библий времен Людовика Благочестиво-
го или Карла Лысого были основой любой монастырской или епископ-
ской библиотеки и вызывали восхищение качеством исполнения. При
этом большинство украшавших их миниатюр восходило к раннехрис-
тианским художественным образцам. Пластическая мощь фигур еван-
гелистов, стилизованные изображения строений, которыми они были
окружены, орнаменты, обрамлявшие тексты канонов и календари, де-
кор инициалов отвечали урокам гуманизма, содержавшимся в произве-
дениях латинских поэтов и историков, которые несли послание Рима
эпохи Августа, воскрешали, как и труды грамматиков, чистую, целост-
ную, свободную от искажений латинскую культуру. Миниатюры каро-
лингских книг внушали такое же почтение, как имена их античных
авторов. Художники копировали их так же, как переписчики — произ-
52
Монастырь
ведения Вергилия, Светония или Теренция. Мастера в Рейхенау или
Эхтернахе, по заказу императора покрывавшие миниатюрами страни-
цы Евангелиариев и выполнявшие в Сен-Дени заказы французских ко-
ролей, подражали иллюстраторам IX века, желая, чтобы украшение
книги соответствовало королевскому величию. Безусловно, они что-то
добавляли от себя, и фигуры, выходившие из-под их кисти, незаметно
отступали от каролингских образцов. Изображения на золотом фоне,
символизировавшем вечность, о которой напоминало богослужение,
были тесно связаны с позднеимперской эстетикой. Связанные с кон-
кретным образом, с видимым миром, абсолютно предметные, они оп-
ределяли в пространстве человеческую фигуру, практически не иска-
жая ее пропорций.
Еще более смелым было возрождение скульптуры. Каролингские
мастера не могли открыто обращаться к образцам римской пластики.
ВIX веке язычество еще не было побеждено. Не существовала ли опас-
ность разбудить дремлющих идолов, выставляя на всеобщее обозрение
фигуры Христа и особенно святых? Скульптурные изображения из
слоновой кости или драгоценных металлов не переступали порога ал-
тарей. Приближаться к ним могли лишь посвященные, служители церк-
ви, совершавшие богослужение, высокообразованные люди, те, чья вера
была крепка. В 1000 году все изменилось. Школа рассеивала заблуж-
дения. Она присваивала сокровища языческого мира и посвящала их
Богу. В областях, подчинявшихся королевской власти, уже давно были
повержены деревянные языческие идолы, которым поклонялись полу-
дикие племена. Крест восторжествовал, и главы Церкви стали меньше
опасаться древних божеств. Они наконец решились установить у две-
рей храмов скульптурные изображения, самими своими внушительны-
ми размерами утверждавшие величие христианства.
Это начинание, безусловно, пришло из Саксонии, центра имперско-
го возрождения. Бернвард, епископ Хильдесхеймский, был образован-
ным человеком. Император поручил ему воспитание своего сына. Био-
графы Бернварда сообщают, что он был также архитектором, миниа-
тюристом и ювелиром. В те времена такая разносторонность не была
удивительной. В 1015 году епископ приказал отлить для своего храма
двустворчатые врата, состоявшие из множества деталей. Он следовал
примеру Карла Великого и высших иерархов каролингской Церкви.
Однако до сих пор на бронзовых вратах никогда не было изображений.
Врата же хильдесхеймской церкви были сплошь ими покрыты. Шест-
надцать сцен, симметрично расположенных на двух створках, объясня-
ли простому народу мистическую связь, существующую между небом
и землей. Слева персонажи Ветхого Завета сверху вниз вели мир от
сотворения к убийству Авеля — они символизировали падение. Справа
евангельские персонажи, восходя от Благовещения к Воскресению
Христа, символизировали искупление, увлекавшее спасенное человече-
Имперское искусство
53
ство к вечной славе. Этот культурный памятник на самых отдаленных
границах империи возрождал традиции больших пластических форм.
Его воспроизводили по всей Рейнской области, вплоть до берегов Ма-
аса. Так было проложено начало пути, который от рельефов золотого
базельского алтаря привел к истинно классическим формам крестиль-
ной купели, созданной в Льеже между 1107 и 1118 годами литейщиком
Ренье де Юи. Быть может, именно это возрождение послужило толч-
ком к созданию большой клюнийской скульптуры. Безусловно, оно
подготовило возвращение к монументальной пластике, центрами кото-
рой в XII веке стали сначала аббатство Сен-Дени, а затем Шартр.
Что, если не любовь к прекрасным латинским стихам и почтение,
которое эта любовь пробуждала к античности, привело епископа Берн-
варда к созданию копии колонны Траяна? Главы школ, находившихся
под покровительством государей, стремились спасти не только древние
тексты, но и все, что сохранилось от Рима. Его памятники лежали в
руинах, но камеи, изделия из слоновой кости, обломки статуй тщатель-
но собирали и хранили. Клюнийский аббат Гуго получил однажды поэ-
му, воспевавшую находку в Мо римского бюста. Причина того, что в
придворной эстетике так сильно проявилась тяга к античности, заклю-
чалась в том, что королевские художественные мастерские всегда воз-
никали вокруг коллекций античных предметов искусства — вблизи
древних сокровищ.
Король был щедр. Он не скупясь одаривал богатыми тканями и
предметами роскоши храмы, находившиеся под его покровительством.
Кроме того, он сам должен был показываться народу в полном велико-
лепии — правитель был олицетворением Бога на земле. Важно, чтобы
золото и драгоценные камни окружали короля славой и являли взгля-
дам подданных сияние чудесной силы, которая исходит от него. В пред-
метах роскоши заключалась сила государя. Они — символ его могуще-
ства, они ослепляют его противников. Демонстрация богатства, кото-
рым владыка может одаривать друзей, поддерживает любовь
подданных. Не может быть короля без сокровищ: как только их блеск
начинает меркнуть, могущество правителя приходит в упадок. Королев-
ские сокровищницы собирали долгие годы и передавали по наследст-
ву; каждое поколение вносило свой вклад. Многие прекрасные произ-
ведения переходили от отца к сыну на протяжении царствования целой
династии. Некоторые драгоценности были привезены с Востока как дар
какого-нибудь монарха. Почти на всех сокровищах остался отпечаток
Рима — Древнего Рима, чьи богатства разграбили короли варваров,
чтобы приумножить великолепие собственного двора, или нового, по-
молодевшего — Византии, где в то время возродились античные тради-
ции. Эти собрания драгоценностей не лежали мертвым грузом — было
бы ошибкой воспринимать их как некие музеи. Они служили делу.
В культуре, где обряды и церемонии играли такую важную роль, где все
54
Монастырь
выражалось через ритуалы и символы и где, следовательно, украшения
и декор имели большое значение, каждая вещь находила определенное
применение. Кроме того, к старым сокровищам все время прибавля-
лись новые — государи постоянно обменивались дарами. Одна из глав-
ных задач мастеров, которых государь держал при своем дворе, заклю-
чалась в том, чтобы следить за состоянием королевской сокровищни-
цы, переделывать древние предметы, чтобы их можно было
использовать в богослужении или повседневной жизни, — камеи укра-
шали переплеты Евангелий, старинный кубок превращался в потир.
Художники также изменяли облик новых приобретений, дабы они не
слишком выделялись на фоне остальных сокровищ. В этом нагромож-
дении драгоценностей преобладали предметы, созданные в классичес-
кую эпоху, и естественно, что придворные художники, заботясь о со-
блюдении гармонии и относясь с почтением к эстетической традиции,
сохранявшейся преимущественно в королевских дворцах, при обновле-
нии и переделывании предметов, хранившихся в сокровищницах, стре-
мились подняться до уровня античных мастеров, усвоив их стилистиче-
ские принципы.
Наконец, в королевской Европе церковная архитектура — искусст-
во больших форм — так же, как ювелирное искусство, и в силу тех же
причин заняла свое место в имперской культуре. Церкви напоминали
скорее дворцы. Бог прежде всего являлся людям как Владыка мира,
увенчанный короной и восседающий на троне, чтобы судить живых и
мертвых. Каждый храм находился под высочайшим покровительством
королей, наместников Бога на земле, которые щедро жертвовали на
строительство. Они стремились продолжать каролингскую традицию,
то есть традицию Рима. По образцам римской архитектуры строили
здания двух типов.
Карл Великий пожелал, чтобы его молельня в Ахене походила на
императорские часовни, которые он видел в Равенне, — церковь цент-
рического плана. Это произведение архитектуры должно было выра-
жать особую миссию государя, ходатайствующего перед Богом за свой
народ. В архитектурном плане устанавливалась связь между квадра-
том — символом земли, кругом — символом неба и восьмиугольником,
который означал переход от земли к небу и в соответствии с символи-
кой чисел был выражением вечности. В раннехристианском Риме по та-
кому плану строили баптистерии, так как в их стенах совершались об-
ряды, во время которых благодать Божия вырывала человека из кру-
га земных забот и возносила его душу туда, где ангелы поют о славе
Господа. Центрический план постройки с двумя расположенными друг
над другом уровнями идеально подходил для часовни, где государь, воз-
вышаясь над коленопреклоненными членами своей семьи и слугами,
мог взывать непосредственно к Богу. Кроме того, этот архитектурный
тип был связан еще с одной традицией — погребальной, традицией
Имперское искусство 55
martyrium’a8, могилы-реликвария, сохраняемой строителями крипт. До-
стигнув Иерусалима, конечной цели своего путешествия в Святую зем-
лю, паломники входили в храм Гроба Господня и оказывались в круг-
лом святилище, напоминавшем императорскую часовню. Здесь кроет-
ся причина популярности этой архитектурной формы, распростра-
нившейся в XI веке во всей империи вплоть до границ со славянскими
странами, где в то время при мощной поддержке императора насажда-
лось христианство.
После победы христианской Церкви Евангелие, выйдя из подполья,
покорило античный Город и захватило все его официальные здания и
памятники. Практически все храмы Рима, особенно самые почитаемые,
те, которые возвели на гробницах святых Петра и Павла, были базили-
ками, то есть дворцовыми залами, — огромные прямоугольные прост-
ранства, предназначенные для проведения судебных разбирательств;
ряды арок, напоминавшие портики, поддерживавшие легкие деревян-
ные перекрытия и разделявшие три параллельных нефа; апсида, где на-
ходилось место судьи, оглашавшего приговор; яркий свет, падавший
сквозь высокие окна центрального нефа. Иными словами, это было
открытое внутреннее пространство, напоминавшее форум — дом народа
Божия.
Развитие богослужения при Каролингах привело к перестройке вхо-
да в базилику, возведению кровли над внутренним двором, превраще-
нию его в нижний этаж, а самой базилики — в двухэтажную церковь.
Внизу — крытый вход, наверху — помещение для молитвы. Были ли эти
нововведения вызваны желанием задержать при входе толпы паломни-
ков, чтобы они не нарушали чинный ход богослужения? Или же пере-
стройка потребовалась, чтобы создать отдельное помещение для почи-
тания Христа Спасителя, который вместе с местным святым покрови-
тельствовал храму? Или, возможно, это было следствием недавнего
распространения культа погребальных обрядов? Во всяком случае, эти
изменения вызвали расширение западной части храма, что в странах
империи привело к появлению у базилики второй апсиды и надвратных
звонниц, возводившихся в Иль-де-Франс над входом в церковь.
В XI веке эти два типа построек главенствуют на всей территории,
где власть монарха противостоит феодальной раздробленности. В Сак-
сонии базилика в городе Гернроде, строительство которой началось
спустя три года после восшествия Отгона I на императорский трон, и
церковь Святого Михаила в Хильдесхейме*, которую основал епископ
Бернвард, умерший там в монашеской рясе в часовне Святого Креста,
во всем следуют образцам каролингской архитектуры, которые укоре-
нились в Шампани, Виньорй, Монтье-ан-Дер. Таким образом, в облас-
Михаельскирхе, первая половина XI века
56
Монастырь
ти, окружавшей Реймс, возникла тесная связь между искусством Отто-
нов и Капетингов.
Иль-де-Франс в эту эпоху почти не знал возведения культовых зда-
ний. Исключение сразу после наступления 1000 года составили особо
почитаемые королем Робертом церкви, построенные в Орлеане, мона-
стыре Сен-Бенуа-сюр-Луар и аббатстве Святого Мартина в Туре.
*
Библиотеки, вокруг которых по воле короля возникают центры об-
разования, регалии, в день коронации служащие утверждению величия
монарха, часовни, находящиеся под покровительством государя, — всё
проникнуто единым духом. Везде античные мотивы, признанные этало-
ном прекрасного, бережно хранят и тщательно копируют, они служат
моделью для украшения христианского богослужения. Безусловно, ма-
стера, работавшие по заказу короля, в XI веке не так рабски подража-
ют античным образцам, как их предшественники, современники Кар-
ла Великого и первого возрождения имперского искусства. Античность
отдалилась еще на два века. Теперь художники нередко знакомятся с
ее искусством лишь по копиям, сделанным во времена Каролингов. Вос-
поминания о ней утрачивают четкость, раздвигаются границы, в преде-
лах которых художник может дать волю воображению. Однако, и это
важно, привитые школами почтение к античности и преклонение перед
ней пронизывают все высокое искусство того времени. Острое ощуще-
ние варварства современного мира, чувство, что всё прекрасное оста-
лось в прошлом, заглушало любые творческие порывы. Подобно буду-
щим прелатам, подобно самим королям, по ночам учившимся грамоте,
придворные ювелиры, художники, плавильщики бронзы и строители
соборов считали себя учениками. Они мечтали приблизиться к класси-
ческим образцам и скрупулезно следовали традициям. Их смирение
принесло плоды — в крестьянском мире, среди пустошей, где паслись
стада свиней, среди бескрайних, безлюдных лесов, как и вблизи коро-
левских тронов, еще витали воспоминания о Риме. Была жива эстети-
ка, запечатленная в строках «Энеиды» и «Фарсалии», живо искусство,
противившееся вторжению фантазии, отвергавшее спираль, геометри-
ческие абстракции германских ювелиров и любые искажения, которые
художники-варвары вносили в изображения человека и животного;
было живо искусство слова, беседы, диалога, а не игры воображения;
искусство монументальных сооружений, а не рисунка или чеканки,
иными словами — эстетика архитекторов и скульпторов; искусство пе-
рикопов9, которые художники из Рейхенау украшали для императоров,
искусство скриптория Сен-Дени, искусство льежской купели.
Рейхенау, Сен-Дени, Льеж не были столицами — тогда у королей
вообще не было столиц. Правители постоянно переезжали с места на
Илтерское искусство
57
место. Ратные дела заставляли их кочевать по всей стране. Но время от
времени им все-таки приходилось останавливаться и заседать в святи-
лищах вместе с епископами. Роль, которую короли играли в церковной
жизни, заставляла их по большим праздникам посещать места палом-
ничества и определяла таким образом их маршрут. Так же возникали
и расцветавшие по воле монарха центры художественного творчества.
Школы и мастерские создавались при королевских церквах, в больших
аббатствах, которым покровительствовал монарх, и в епископствах, на
которые опиралась его власть. География школьного образования и
всегда шедшего бок о бок с ним искусства, следовавшего античным
традициям, не всегда совпадала с границами королевских владений.
Однако она помогает довольно точно обозначить пределы, в которых
на протяжении XI века царил дух классики.
Эта область сложилась вокруг основного направления, которое от
Луары до Майна повторило путь распространения каролингского воз-
рождения. Во франкских провинциях, близ древних королевских двор-
цов трудились Алкуин и другие терпеливые учителя, стремившиеся
восстановить в лоне Церкви традицию использования классической
латыни. Далее на восток простиралась Германия — слишком молодая
земля. Действительно, среди областей, находившихся под влиянием
германских королей, Саксония напоминает случайно выживший рос-
ток. По-настоящему активные центры образования находились, как и
во времена Карла Великого, в монастырях Франконии, в обителях на
берегах Рейна, в Эхтернахе, Кёльне, Санкт-Галлене, наконец, в церквах
на берегах Мааса — на границах как тех областей, которые во времена
раннего Средневековья подверглись мощным варварским нашествиям,
так и тех, где лучше сохранилось римское наследие; там блистали льеж-
ские мастера и художники. Также и во Франкском королевстве — в тех
областях, которые Каролинги всегда считали покоренными и подлежа-
щими эксплуатации, иными словами, на юге, школы не прижились.
Очаги королевской культуры сосредоточились на территории древне-
го франкского государства. В 1000 году лучших учителей можно было
найти в Реймсе, где королей помазывали на царство миром, которое
считалось чудотворным, в монастыре Флери-сюр-Луар близ Орлеана,
где хранились мощи святого Бенедикта, где был написан панегирик
Роберту Благочестивому и где пришлось затвориться Филиппу I, а так-
же в Шартре. Спустя сто лет они продолжали учить в Шартре, Лане,
Турне, Анжере, Орлеане, Туре.
Помимо областей вокруг Рейна, Мааса и Сены, следует назвать еще
два крупных очага культуры. Это территория древней Нейстрии10, где
семена образования не засохли и мало-помалу дали всходы в землях,
захваченных норманнами. Так появились аббатства Фекан и Бек, а
вскоре, когда в 1066 году сильная королевская власть установилась по
другую сторону Ла-Манша и собрала воедино ростки культуры, некогда
58
Монастырь
занесенные викингами в эту часть Европы, возникли Кентербери, Иорк
и Винчестер. Другой, гораздо более значительный центр возник в Ка-
талонии. На этой отдаленной границе христианского мира, постоянно
находившейся под угрозой наступления мира ислама, но сохранявшей
могущество, подкрепленное золотом, награбленным в мусульманских
странах, епископы и аббаты в 1000 году накапливали экзотические зна-
ния, которые приходили из стран, оказавшихся под исламским господ-
ством. Они были открыты всему новому, удивительным диковинкам —
науке чисел, алгебре, астрономии. Именно здесь юный Герберт научил-
ся изготавливать астролябии. Однако следует отметить, что эта провин-
ция, как и Германия, была создана Каролингами. Постоянная угроза на-
шествия неверных здесь более, чем где-либо, поддерживала память о
Карле Великом. Его почитали как героя, сражавшегося за истинную
веру, провозвестника крестовых походов, а также как покровителя
классической словесности. В соборе города Вик, в аббатствах Риполь и
Кукса учителя продолжали традиции Алкуина и Теодульфа, читая
зачарованным ученикам произведения античных поэтов.
*
Бедной была наука, бедной была школа и бедными были учителя.
Но они хранили верность своему делу и благодаря этому смогли посре-
ди нищей цивилизации поднять искусство над всеобщим варварством.
Может показаться смешным, что в соборах, где королей помазывали
на царство, где летописцы запечатлевали истории их подвигов, пред-
ставляя слугами Божиими и наследниками Августа увешанных стеклян-
ными побрякушками предводителей полчищ, военачальников, изматы-
вавших себя бессмысленными конными эскападами, — в этих соборах
звучали лучшие жемчужины Цицероновой риторики. Тем не менее эти
центры образования, библиотеки, сокровищницы, где самыми прекрас-
ными произведениями были камеи с профилями Траяна или Тиберия,
в непрерывной цепи наивно и горячо вспыхивавших возрождений со-
хранили неизменной некую идею о сущности человека. Эстетика Суте-
рия, наука святого Фомы Аквинского, самый расцвет готики и заклю-
чавшееся в нем стремление к свободе своими корнями уходят к этим
островкам образования, затерянным в грубом деревенском мире, в
неотесанном 1000 году.
Со временем очаги классической культуры утратили свой блеск, что
в определенной мере повлияло на пути развития западноевропейского
искусства в XI веке. Тогда же пошатнулось и могущество королей.
В 980 году они обладали реальной властью лишь на ограниченной тер-
ритории своих владений. В течение следующих десятилетий их могуще-
ство пришло в еще больший упадок — такова была общая тенденция,
сильнее всего проявившаяся во Французском королевстве. Здесь госу-
Илтерское искусство
59
дари сохранили духовную власть. Однако высокие церковные чины и
правители провинций перестали появляться при дворе. В 1100 году
короля окружали лишь мелкие дворяне из окрестностей Парижа да
слуги. Вокруг трона, служившего ему необходимой опорой, расцветал
феодализм, вскоре задушивший монархию своими мощными побегами.
Корона превратилась в знак, элемент языка символов. Настоящую
власть, regalia, атрибуты единоличного правления, в том числе покро-
вительство церквам, заботу об их украшении — иными словами, управ-
ление художественным творчеством — расхватало множество рук. С се-
редины XI века в Северной Франции король больше не был великим
строителем соборов. Им стал его вассал, герцог Нормандии.
Авторитет германского короля разрушился не так быстро — нельзя
сказать, чтобы до наступления ИЗО года Германия подверглась фео-
дальному дроблению. Однако император видел, как из его рук посте-
пенно уплывают итальянские владения. Кроме того, его величию угро-
жала другая могущественная сила, переживавшая период расцвета.
Этой силой были епископы. Уже в 1000 году аббат Гийом де Вольпиа-
но писал:
Власть римского императора, некогда подчинявшая себе монархов во всем
мире, ныне во многих областях поделена между несколькими правителями, в то
время как власть связывать и разрешать на земле и на небе неизменно принадле-
жит слугам святого Петра.
Спустя сто лет Папа Римский собрал под своей властью большую
часть западных церквей. Он стремился подчинить себе королей и отча-
янно бился за то, чтобы даже в Германии лишить власти монарха.
Между 980 и 1130 годами две мощные тенденции — та, которая в запад-
ных областях влекла за собой упадок королевской власти, и другая,
затрагивавшая весь латинский христианский мир, способствовавшая
реформе Церкви и направленная на то, чтобы передать auctoritas* ду-
ховенству и объединить его вокруг Папского Престола, — обе эта тен-
денции слились, чтобы вырвать власть из рук королей. Это положило
начало возникновению пропасти, которая в истории западноевропейско-
го искусства в период между царствованием Генриха I и восшествием
на престол французского короля Людовика Святого прервала тради-
цию великих художественных начинаний, инициатором которых был
монарх. Упадок монархий повернул вспять королевскую эстетику
прежде всего в той часта Европы, где в 980 году королевская власть
прекратила свое реальное существование, — в южных провинциях, где
образовательные центры были не так крупны или же предлагали обра-
зование, следовавшее другим культурным ориентирам. В результате в
южных провинциях свободно распространялись образцы культуры,
Здесь: власть (лат.). (Примеч. ред.)
60
Монастырь
которые нес живой и по-прежнему плодотворный родник римского
наследия.
В Провансе, Аквитании, Тоскане исчезавшая королевская власть
уступала место еще одному, иному лику Рима. Это был не тот Рим,
который поразил Карла Великого и покорил Оттона Ш и Аббона Фле-
рийского, Рим с прекрасными, но застывшими чертами, лишенный
жизни художниками, пытавшимися возродить его, изящный и мертвый,
как стихи Вергилия, классический Рим. Нет, то был живой Рим, сохра-
нивший в этой части Западной Европы все, что могло еще сосущество-
вать с современностью. Посреди уцелевших храмов и амфитеатров, в
поселениях, где сохранились привычки городской жизни, римская тра-
диция никогда не умирала. Она была жива, она изменилась и обогати-
лась всем, что принесло в нее христианство Византии, коптов и моса-
рабов11. Отступление королевской власти, увядание культурных моде-
лей, насильственно воскрешенных некогда волей императоров,
уничтожило преграды на пути новых художественных форм, отпочко-
вавшихся в XI веке от старого латинского корня. Те же живительные
соки, которые питали победное шествие феодализма, помогли им вы-
рваться на свободу и позволили плодоносить. Классическим традици-
ям монархической школы противостояло все наследие Рима, которое
не было засушено в библиотеках и сокровищницах, а продолжало каж-
дый день питать живую культуру. Так же и королевскому искусству
противостояло то, что было римским искусством в истинном смысле
слова, искусством, которое по прошествии 1000 года расцвело вместе
с новой весной мира.
2
Феодалы
Перед лицом Бога и в глазах Его слуг — духовенства IX века — все
люди образуют единый народ. Безусловно, они отличаются друг от
друга национальностью, социальным положением, полом, происхожде-
нием и родом занятий. Однако, как писал во времена Людовика Бла-
гочестивого лионский архиепископ Агобард, «все они желают быть под
властью монарха». Следуя за королем, одновременно выполняющим
функции священника и полководца, держащим в своих руках власть
над преходящим миром и несущим за всех ответственность перед
сверхъестественными силами, люди, объединившись, шествуют к све-
ту. В действительности же общество было разделено. Преграды суще-
ствовали между клириками и монахами, мирянами и духовенством и,
что было одной из главных черт этого рабовладельческого общества,
свободными и теми, кого воспринимали как рабочий скот. В период
Феодалы
61
раннего Средневековья элитарный круг руководителей Церкви, един-
ственно способных оперировать отвлеченными понятиями, представлял
себе народ Божий как некое целое, и это господствующее надо всем
представление о всеобщем единстве, опиравшееся на институт королев-
ской власти, было тесно связано с другим основополагающим поняти-
ем — об устойчивости общественного устройства. Латинское слово ordo
выражало незыблемость социальных групп, каждая из которых своим
собственным путем идет к спасению и воскресению из мертвых. Бог
указал каждому человеку его место, положение, которое наделяет его
некоторыми правами и предписывает играть определенную роль в не-
прекращающемся строительстве Царства Божия. Никто не должен
пытаться занять другое положение. Любая попытка изменения была бы
святотатством. Король в день коронации формально обещал каждой
социальной группе сохранение ее исконных привилегий. Действитель-
но, крайне примитивно организованный мир IX века мог показаться
неподвижным, ограниченным круговоротом деревенской жизни, посто-
янно повторяющимся циклом сельских работ, где время описывает
круг, подобный тому, который светила проходят на небе. Никто в этом
мире не мог питать надежду настолько разбогатеть, чтобы подняться
над своим положением и попасть в высшие слои земной иерархии. Все
сильные мира сего были наследниками своих родов, их богатство и
власть пришли к ним из глубины веков, передавались из поколения в
поколение от прародителей. Также и бедняки трудились на том же
клочке земли, которую поливали потом их предки. Изменение этого
порядка казалось чем-то невероятным, потрясением основ. Бог, как
короли и император, находился в центре вселенной, будучи Владыкой
всего незыблемого.
На самом деле мир менялся — неуловимо, в едва заметно увеличи-
вающемся темпе. С приближением 1000 года в наиболее развитых об-
ластях Западной Европы, в первую очередь во Французском королев-
стве, начали яснее очерчиваться новые социальные структуры. Новым
в XI веке были глубокие изменения, затронувшие все стороны цивили-
зации, в особенности способ распределения власти и богатств, воспри-
ятие отношений человека с Богом и, следовательно, механизмы худо-
жественного творчества. Нельзя понять причины зарождения романско-
го искусства, его особые черты, не упоминая об этих изменениях или,
говоря иначе, о возникновении того, что мы называем феодализмом.
Движущей силой преобразований была не экономика, развивавшая-
ся крайне медленно и не способная вызвать никаких серьезных пере-
мен. Причину следует искать в политической жизни — во все возрастав-
шем бессилии королей. Единство власти в руках великих представите-
лей династии Каролингов может показаться поистине фантастическим.
Как эти предводители вооруженных толп сумели удержать под своим
владычеством огромное по площади государство, мощное и неприступ-
62
Монастырь
ное, каким была империя 800 года? Как им удавалось царствовать од-
новременно над Фрисландией и Фриулем, на берегах Эльбы и в Барсе-
лоне, действительно подчинить себе все эти провинции, где не было ни
дорог, ни городов, где редко можно было увидеть даже лошадь, а ко-
ролевские гонцы ходили пешком? Их могущество опиралось на непре-
рывные войны, на постоянное стремление к завоеванию. Предки Кар-
ла Великого пришли из Австразии1 во главе небольшого отряда, состо-
явшего из родственников, друзей и верных слуг, которые следовали за
ними и подчинялись, потому что предводители побеждали в сражени-
ях, а после каждой битвы делили добычу и с радостью отдавали захва-
ченные области на разграбление своим воинам. Каролингам удалось
сохранить своих первых преданных слуг, их сыновей и племянников,
привязать их к себе узами брака, родства и вассальной верности. Каж-
дую весну с появлением первой травы, как только можно было высту-
пить в конный поход, правители собирали вокруг себя друзей — графов,
епископов, настоятелей крупных монастырей. Это было началом боль-
шого ежегодного празднества разрушения, убийства, насилия и грабе-
жа. Король во главе веселых спутников снова отправлялся навстречу
военным утехам.
Однако уже в IX веке, как только заканчивались летние забавы и
наступала осень, друзья короля возвращались в свои земли, к собствен-
ным вассалам, любовницам, рабам и протеже, и тут же ускользали из-
под королевской власти. Никакого контроля больше не существова-
ло — все пути сообщения были отрезаны. Теперь каждый властвовал
как единоличный господин над полями, окружавшими его жилище, и
подчинял себе не поднимавшихся с колен крестьян, которые, конечно,
знали о существовании короля, но представляли его себе смутно, как
некоего недосягаемого владыку, незримого, как сам Господь Бог. Для
всех сельских жителей мир и процветание зависели от местного сень-
ора. В голодные времена бедняки получали из его амбаров несколько
горстей зерна. К кому было обращаться с жалобами на господина, если
он злоупотреблял властью? Вскоре после возрождения империи наста-
ло время, когда короли перестали быть завоевателями, прекратились
военные кампании; больше ни добычи, ни наград. Зачем теперь сеньо-
рам было переносить опасности и тяготы бесконечных переездов и
служить государю, от которого не дождаться награды? Они стали реже
появляться при дворе. Королевские дворцы мало-помалу обезлюдели,
государство постепенно разрушалось.
Его распад ускорили начавшиеся нашествия норманнов, сарацин и
венгров. На континент и острова неожиданно обрушились вражеские
набеги. Теперь бои велись не где-то далеко, за пределами христианского
мира, а в самом его центре. Исход этих сражений был печальным.
Толпы язычников налетали внезапно, грабили и жгли. Они были неуло-
вимы и после битвы скрывались на ладьях или лошадях. Неуклюжая
Феодалы
63
королевская армия, привыкшая к заранее спланированным военным
действиям, тратившая много времени на сборы и тяжелая на подъем,
оказалась неспособной оказывать сопротивление, отражать и преду-
преждать нападения. В Западной Европе, раз за разом переживавшей
поражения, настоящим правителем каждой области становился воена-
чальник, способный обеспечить мирное существование. Только он вы-
держивал внезапные атаки и быстро, при первой тревоге, собирал лю-
дей, способных сражаться. Только такой правитель мог в своем краю
содержать и обеспечивать постоянными гарнизонами оборонные пунк-
ты — замки, обнесенные громадными земляными валами, внутри кото-
рых находили убежище крестьяне и скот. О безопасности народа теперь
заботился не король, а сеньоры. Королевская власть действительно
сдала позиции. Она по-прежнему была жива в сознании людей, но уже
скорее как некий миф. В реальной, повседневной жизни настоящие
авторитет и власть перешли к местным правителям, герцогам и гра-
фам. Они стали истинными героями христианского сопротивления.
Вооруженные волшебными мечами, поддерживаемые ангелами, они
заставляли захватчиков отступать ни с чем. В собраниях воинов испол-
нялись монотонные, протяжные кантилены, в которых высмеивалось
бессилие государей и воспевались подвиги сеньоров.
С западных и южных пределов христианского мира, из областей,
практически не подчинявшихся Каролингам и сильнее других постра-
давших от набегов, хлынули две волны перемен, затронувшие сразу обе
важнейшие составляющие общества — мирян и Церковь. Те, кто неког-
да во имя короля — родственника или господина — собирал в каждой
области под свои знамена вооруженные отряды, теперь полностью от-
делились от государя. Конечно, они по-прежнему заявляли ему о сво-
ей преданности и иногда при случае вкладывали свои руки в его в знак
вассальной клятвы. Но власть, которой их наделял король, они счита-
ли теперь своей собственностью и частью родового достояния. Они
свободно пользовались этой властью и передавали ее по наследству
старшим сыновьям. Самые крупные вассалы — герцоги, которым было
поручено защищать огромную часть королевства, — первыми обособи-
лись в начале X века. Политическое дробление, вызванное их непокор-
ностью, не получило дальнейшего развития на севере и востоке бывшей
каролингской империи, где власть монархов была крепче и лучше со-
хранились племенные структуры. Но в остальной части Европы оно про-
должилось. Вскоре графы освободились от господства герцогов, как те
в свое время — от господства королей. Затем, с приближением 1000 го-
да, распались и графские владения. Любой, кто владел крепостью, ок-
руженной полями и лесами, создавал вокруг нее маленькое независи-
мое государство. На пороге XI века все королевства по-прежнему суще-
ствовали. Правителей коронуют, и никто не сомневается, что они по-
ставлены Богом. Но военная мощь, власть судить и наказывать отныне
64
Монастырь
рассеяна, рассредоточена среди множества политических образований
разного масштаба.
Во главе каждой ячейки стоит правитель. Его называют «сеньор»,
«сир», по-латыни dominus — тот, кто действительно господствует. Титул,
который сеньор присваивает себе, заимствован из христианского бого-
служения, где так называют Бога. В самом деле, ничто не может про-
тивостоять сеньору, он никому не подвластен. Он обладает исключи-
тельными правами, которыми прежде пользовался только король.
Подобно государю, он осознает себя членом династии. Предки сеньора
положили ей начало в краю, который он теперь держит в своей влас-
ти, в крепости, где собирает своих вассалов, и ветви его рода будут
цвести в этих землях из века в век. Это древо с единым стволом —
власть отдельного сеньора, подобно королевской короне, неделимо
переходит от отца к сыну. Как и король, каждый местный правитель
чувствует, что на него возложена обязанность во имя Господа защищать
мир и справедливость, и все законы, позволяющие выполнять эту зада-
чу, рождаются в его замке. Башня, бывшая некогда символом незави-
симого города, а потом королевского величия и военной мощи, теперь
предстает как ядро личного могущества. Она оплот престижа и авто-
ритета родовой власти. Хронист начала XII века пишет:
Богатые и знатные люди проводят лучшую часть своей жизни в жестоких бит-
вах, защищаясь от врагов, стремясь победить равных и подчинить слабых; обыч-
но возводя [вокруг замка] как можно более высокую насыпь, окружают [его] ши-
роким и глубоким рвом; крепостные стены [строят] из заостренных отесанных ство-
лов, крепко подогнанных друг к другу.
Таков замок того времени, грубая постройка, которая могла слу-
жить убежищем лишь во времена крайне примитивного оружия и не-
развитых военных приемов. Защищенный подобными укреплениями,
каждый правитель насмехался над своими соперниками. Он бросал
вызов самому королю. Замок стал центром распределения политичес-
кой власти, вокруг него выстраивались структуры нового общества.
Эти структуры отвечали недавним переменам, которые произошли
в военном искусстве. В IX и X веках старая королевская армия, толпа
как попало вооруженных пеших воинов, оказалась неспособной отра-
жать набеги захватчиков. Только хорошо вооруженные, облаченные в
доспехи всадники могли противостоять врагу, быстро появляться на
рубежах, подвергавшихся угрозе нападения, и гнать неприятеля. Нако-
нец перестали вербовать отряды из свободных крестьян, вооруженных
лишь палками и камнями и не располагавших свободным временем,
чтобы обучаться правилам ведения боя. Военная служба стала приви-
легией небольшого числа профессионалов. Население, жившее вокруг
крепости, искавшее там убежища в случае опасности и поэтому вынуж-
денное повиноваться своему господину, оказалось, в связи с новыми
Феодалы
65
особенностями ведения войны, четко разделенным на две категории, к
которым владелец замка и относился по-разному. Все они были его
людьми. Но «бедняки», «мужланы», не принимавшие непосредственно-
го участия в обороне земель, представляли в глазах сеньора однород-
ную массу, которую он, конечно, защищал, но и использовал по свое-
му усмотрению. Все эти люди принадлежали ему. Больше не было раз-
ницы между свободой и рабством. Над каждым тяготел груз поборов
и отработок — цена за мир, гарантом которого выступал сеньор.
Кроме того, в каждом владении было несколько человек, считав-
шихся действительно свободными, обладавших привилегией носить
оружие и умевших им пользоваться. Они были избавлены от эксплуа-
тации и господских притеснений, так как по очереди несли гарнизонную
службу в замке. Действия их небольшого воинственно настроенного
отряда обеспечивали общественный порядок, и, защищая замок, эти
люди тратили силы и проливали кровь. Их долг по отношению к хозя-
ину башни заключался в нескольких почетных обязанностях, оговорен-
ных в вассальной клятве (оммаже), которую они приносили владельцу
замка. Эти люди были воинами, всадниками — «рыцарями»2. Их отряд
собирался под знаменем местного правителя, как некогда большое
войско, которое в УШ веке короли вели за собой на грабеж. Они окру-
жали каждого сеньора, как уменьшенная, но точная копия королевско-
го двора. Новая организация политических и социальных отношений в
действительности отражала необходимость адаптировать государствен-
ные формы к конкретным требованиям, к реальности, которую побед-
ная мощь каролингских государей на некоторое время подчинила себе,
смела с пути, но которая продолжала незаметно управлять институтом
монархии, ежедневным сплетением человеческих отношений. Такой
реальностью была растущая сила аристократии, преобладание больших
сельских владений и невозможность управлять на расстоянии. Феодаль-
ная раздробленность соответствует природе крестьянского мира, за-
мкнутого на самом себе и окруженного бесчисленными и непроницае-
мыми стенами. Безраздельный господин, опирающийся на верных ры-
царей, хозяин каждой крепости предстает как король в миниатюре.
Ему, однако, недостает одного, главного, атрибута государя — корона-
ции. Именно это послужило причиной другого движения — реакции
Церкви на происходящее.
Власть королей раннего Средневековья принципиально не распро-
странялась на то, что в этом мире принадлежало Богу, — на Его святи-
лища и людей, служивших Ему. Государи поддерживали Церковь,
остерегались явно подчинять ее себе. Все епископства и крупные мона-
стыри получили от королей хартии о привилегиях, запрещавшие пред-
ставителям светской власти взимать поборы во владениях религиозных
учреждений и принуждать к этому своих слуг. Ослабление власти ко-
ролей, рост независимости местных правителей коснулись этих льгот.
3 Ж. Дюби
66
Монастырь
Герцоги, графы и сеньоры защищали всё свое владение целиком. Они
претендовали на то, чтобы судить, наказывать и эксплуатировать всех
своих подданных, за исключением рыцарей, не важно, зависели ли они
от Церкви или нет. Это было первым посягательством. Кроме того,
вдали от короля самые сильные правители присвоили еще одно право
государей — они стали выступать защитниками, покровителями соборов
и монастырей и желали сами назначать епископов и аббатов. Но если
Церковь терпела, чтобы ее иерархов выбирали короли, которые были
помазаны на царство святым миром, наделившим их сверхъестествен-
ным могуществом, она все-таки не могла допустить подобного вмеша-
тельства со стороны герцога или графа, на стороне которых была толь-
ко сила. Церковь стала бороться.
Ей, однако, не хватало поддержки короля. Ослабление королевской
власти вынудило церковную верхушку притязать на главную функцию
монарха — заботу о поддержании мира. Через обряд коронации Бог
наделял короля властью, которой тот уже не мог реально пользовать-
ся. Следовательно, Бог был вправе лишить его этой власти и осуществ-
лять ее непосредственно, то есть через своих служителей. Подобные
притязания проявились сначала в области, которая более чем какая-
либо другая страдала от отсутствия внимания короля, — на юге Галлии,
в Аквитании и Нарбоннской провинции. Эти требования торжествен-
но провозглашались в течение последних лет X века на больших сель-
ских собраниях, возглавляемых епископами. Затем эта идея стала рас-
пространяться, продвигаться на север через долину Роны и Соны; по-
сле 1020 года она достигла северных границ Французского королевства.
Она не пересекла их — дальше начиналась власть императора, госуда-
ря, который был еще способен обеспечить мир и порядок. Но во всей
Франции
<...> епископы, аббаты и прочие приверженцы святой веры начали собирать людей
на Соборы; приносили множество мощей праведников и бесчисленные раки со свя-
тынями. Прелаты и правители со всего края собирались, чтобы участвовать в ре-
форме мира и утверждении святой веры. В хартии, разделенной на главы, был со-
ставлен список запрещенных деяний и подтверждаемых клятвой обязательств
по отношению ко всемогущему Богу. Главным из них было поддерживать неруши-
мый мир.
Подобно тому как раньше это делали короли, Божий мир3 обеспечи-
вал особую защиту наиболее хрупким, уязвимым элементам христиан-
ского мира. Сам Господь охранял теперь неприкосновенность храмов
и окружавших их территорий, служителей церкви и, наконец, бедняков.
Отныне любого осквернившего обитель Божию или напавшего на сла-
бого будут предавать анафеме и извергать из сообщества верных, пока
тот не принесет покаяния. Он примет на себя Божий гнев, гнев невиди-
мого Владыки, повелителя ужаса, способного разбудить и в этом, и в
том мире все силы страха.
Феодалы
67
Я. никогда не посягну на церковь, помня о том, что она находится под защитой;
я не разорю винные погреба, находящиеся в церковной ограде. Я не нападу ни на
священника или монаха, если у них не будет оружия, ни на сопровождающего их
человека, если у него не будет копья и щита. Я не украду ни быка, ни коров, ни
свиней, ни барана, ни ягненка, ни козу, ни осла, ни вязанку хвороста, которую он
несет, ни кобылу, ни ее необученного жеребенка. Я не схвачу ни крестьянина, ни
крестьянку, ни купцов. Я не отберу у них деньги, не буду принуждать платить
выкуп. Не разорю их, вымогая их сбережения под предлогом, что деньги понадо-
бились сеньору для ведения войны.
Вот некоторые из клятв, которые в 1024 году был обязан принести
рыцарь на одном из таких собраний; нарушить их означало очертя го-
лову ринуться в лапы демонов.
Первым результатом этих законодательных изменений оказалось
отмежевание от остального общества некой группы, представавшей в
глазах Церкви как сборище всегда воинственно настроенных людей, из-
за которых в мире царил беспорядок. Людей, от которых необходимо
было защищаться, чью разрушительную силу следовало ограничить
при помощи духовного воздействия, внушая им страх гнева Божия.
Этой категорией людей, к которым относились как к врагам, которые,
в соответствии с принципами примитивного дуализма, насаждаемого
христианскими верованиями, олицетворяли армию зла, было рыцарст-
во. В своей епархии епископ Иордан Лиможский отлучал рыцарей,
проклиная их оружие и лошадей — орудия, при помощи которых они
сеяли смуту, и знаки их положения в обществе. В каком-то смысле
положения Божия мира способствовали более четкому определению
группы воинов, класса, который разложение королевского могущества,
перераспределение власти и сеньориальные доходы отделили от других
мирян, наделяя особыми обязанностями и признавая за ними особые
привилегии. Эти обязанности были той функцией, которую выполняли
короли как военные вожди. Привилегии же не отличались от тех, ко-
торыми обладал любой правитель.
Что касалось остальных, закабаленной массы, безликой толпы, со-
гнувшейся под тяготами забот о пропитании, Церковь заявляла, что эти
люди находятся под ее особым покровительством. То есть в особой от
нее зависимости. Собрания, на которых провозглашался Божий мир,
были на самом деле спектаклем, разыгрывавшимся на глазах отупев-
шего народа, борьбой за власть и приносимые ею выгоды. Епископы и
аббаты, как, например, Адальберон Ланский и Герард Камбрейский,
принимавшие в штыки насаждение Божия мира, или те, что, наоборот,
поддерживали его, представали как заместители потерявших могуще-
ство королей. Так был положен конец осуществленному каролингски-
ми государями смешению вечного и преходящего, на которое ссылались
монархи 1000 года, распределяя церковные должности, собственноруч-
но перенося раки с мощами и основывая новые базилики. Прорыв
феодальных сил разделил в реальной жизни власть над мирскими и
з*
68
Монастырь
церковными делами. В господствующем классе произошел раскол меж-
ду теми, кто был занят войной, и теми, кто посвятил себя молитве.
Первые больше не были облечены духовной властью и не обладали
магической силой. Духовенство взяло на себя харизматическую мис-
сию, принадлежавшую королям.
Этот процесс имеет большое значение — вызвав, в частности, изме-
нения общественного устройства, он повлиял на условия создания про-
изведений искусства. В XI веке сеньоры присвоили большую часть ко-
ролевских прав, позволявших эксплуатировать народ. Таким образом
они отобрали у монархов привилегии, которые давала духовная власть
над народом, и в некоторой степени лишили их средств для поддержа-
ния своего величия. Тем самым сеньоры ограничили участие королей
в процессе создания произведений искусства. Надо сказать, что появ-
ление новых господ не явно, но все-таки способствовало расцвету ху-
дожественного творчества — власть феодальных сеньоров была ближе
и ощущалась сильнее, она взвалила на крестьянство более тяжелый
груз налогов, что ускорило рост сельского производства. Возросли из-
лишки доходов. Сеньоры присваивали их, проматывая часть на воен-
ные нужды, на то, чтобы подчеркивать собственное богатство и устра-
ивать многолюдные празднества, где цвет рыцарства демонстрировал
свое могущество, уничтожая ценные предметы. Но даже в тех облас-
тях, где распад общества шел с особой силой, там, где королевская
власть была оттеснена решительней всего — иными словами, на юге Ев-
ропы, — источники, питавшие высокое искусство, не оскудевали. Более
того, они забили сильней, так как большая часть сеньориальных дохо-
дов избегала обычной участи и не растрачивалась на мирские дела. Эти
средства имели особое предназначение — они питали художественное
творчество. Как бы то ни было, феодалы боялись Бога и стремились
заслужить Его благосклонность. Так же, как и короли, они делали по-
жертвования духовенству и монахам. Щедрость аристократии пришла
на смену королевским милостям, и поток благочестивых даров отны-
не давал гораздо больше возможностей строить, ваять, писать. Одна-
ко в отличие от государей рыцари непосредственно не управляли твор-
ческим актом. Они были неграмотны. На них не лежала обязанность
ходатайствовать за свой народ перед Богом и личная ответственность,
налагаемая таинством помазания на царство. В результате эстетичес-
кая миссия королевской власти перешла к Церкви, как и другая обя-
занность монарха — защита бедных. Но — и это было еще одним след-
ствием общественных и политических изменений — церковное искус-
ство формировалось в мире, на который всей тяжестью давила
грубость людей, занятых войной. На нем сильно сказалось влияние
культуры, основанной на насилии, нерациональности, неграмотности,
культуры, восприимчивой к жестам, ритуалам, символам, — культуры
рыцарства.
Феодалы
69
*
В течение XI века постепенно распространилось слово, которое во
Франции раньше, чем где бы то ни было, начали применять ко всей
аристократии. В латинском варианте оно обозначало просто воина.
Уточняя значение этого термина, простонародный язык называл рыца-
рем любого, кто, сидя на боевом коне, возвышался над массой бедня-
ков и преследовал монахов. Оружие и умение воевать — вот что объ-
единяло оба слова. Некоторые рыцари были потомками древних родов,
напрямую связанных узами родства или вассальной верности с короля-
ми раннего Средневековья. Другие были крупными сельскими собствен-
никами, достаточно богатыми, чтобы не трудиться своими руками, и
способными достать снаряжение, подобающее воину. К ним примкну-
ли толпы менее состоятельных оруженосцев, которые жили в замке
своего господина, ели с его стола, спали рядом с ним в громадных, об-
шитых деревом залах, существовали его подачками, — неизвестно от-
куда взявшиеся авантюристы, собравшиеся под знамена молодого сень-
ора, чтобы следовать за ним в любых боях и походах за славой и добы-
чей. Рыцарство, этот разнородный организм, становится все
сплоченней. Причин тому много — общие привилегии, тот факт, что
рыцарство действительно становилось общественной и политической
силой, а также поступки, добродетели и устремления, свойственные
профессионалам военного дела.
Все рыцари были холостыми. Высокая культура XI века игнориро-
вала женщину. В искусстве для нее почти не оставалось места. Не су-
ществовало фигур женщин-святых, или же это были золотые истука-
ны с осиными глазами, стоявшие под сумрачными сводами, и никто не
решался выдержать их отрешенный взгляд. В декоре церквей можно
найти редкие женские изображения, отмеченные некоторым изящест-
вом, — увенчанные коронами аллегории месяцев или времен года. Это
обломки кораблекрушений, как и пережившие гибель классической
эстетики строки латинских стихов, которым подчинен ритм изображе-
ний. Они нереальны и несовременны, как и цветы былого красноречия.
Застывшая в иератической позе, далекая Богоматерь иногда предстает
в окружении действующих лиц евангельских сюжетов. Здесь Она все-
го лишь второстепенный персонаж, изображенный на заднем плане.
Также и супруга сеньора держится в тени во время рыцарских засто-
лий. Женщину, как правило, считают неким вьющимся растением,
плевелом, который примешивается к хорошему зерну и портит его.
Каждая женщина сладострастна, и разве не она источник порчи, кото-
рый обличают моралисты Церкви, искусительница Ева, виновная в
падении человека и во всех грехах мира?
Состоя исключительно из мужчин, рыцарство представляет собой
сообщество наследников. Его поддерживают узы родства. Власть ны-
70
Монастырь
нешних сеньоров опирается на славу мертвых, на состояние и имя, ко-
торые предки завещали потомкам как наследство, которое каждое
поколение передает следующему. Герцоги, графы, владельцы замков
смогли занять место королей и завладеть их правами потому, что их
род, как они считали, связан с родом государей тесно переплетенными
узами родства. «Что дано рождением, не отнимется ничьей волей, —
писал епископ Адальберон. — Потомки благородных сеньоров проис-
ходят от королевской крови». Вот почему память о предках играет та-
кую большую роль в этой социальной группе. Самый последний иска-
тель приключений объявлял себя наследником доблестного предка,
каждый рыцарь чувствовал, что целая когорта умерших, некогда про-
славивших имя, которое он носит, толкает его на подвиги, а после по-
требует отчета. Толпа мертвецов теряется во мраке и забвении, но
каждый сеньор знает имена основателей своего рода. Кантилены мене-
стрелей увековечили память о славных родоначальниках. Из песен они
попали в легенду и продолжают жить в бессмертных преданиях. Их
тела покоятся рядом в некрополях, построенных некогда теми, кто
первым отделился от королевского дома и упрочил свою независи-
мость. Отвечавшее мироощущению военной аристократии христианст-
во 1000 года предстает прежде всего как религия мертвых. Мощное
чувство солидарности, связывающее живых членов рода, заставляет
сообща приходить на выручку тем из них, кто подвергся нападению, а
если он погибнет — мстить родственникам убийцы. Церковные власти
были вынуждены признать, что здравствующие сородичи могут способ-
ствовать спасению умершего и покупать для него индульгенции. Пода-
яния, которые раздают рыцари — в то время это было одной из глав-
ных тем художественного творчества, — почти всегда вызваны единст-
венной заботой: помочь находящимся по ту сторону могилы покойным
членам рода.
В этой социальной группе тон задают так называемые «молодые».
Это уже зрелые мужчины. Время их ученичества закончилось. Они
доказали свою силу и ловкость перед множеством свидетелей во вре-
мя коллективной церемонии посвящения, которая торжественно ввела
их в сообщество воинов. Однако еще долго, пока не умрет их отец и они
не займут его место во главе наследственного владения, молодые ры-
цари с трудом переносят зависимое положение, в котором они находят-
ся в отчем доме, обреченные на это состоянием сельского хозяйства
того времени. Они бегут из дому и пускаются в путешествия со своими
сверстниками, бродяг по дорогам в погоне за добычей и удовольстви-
ями. Поэтому основные рыцарские добродетели дышат воинственнос-
тью и агрессивностью — это сила и храбрость. Героем, прославляемым
молодой литературой на народном языке в произведениях, которые
звучат в кругу воинов, героем, на которого все хотят походить, стано-
вится атлет, чье сложение идеально подходит для конного боя. Он
Феодалы
71
широк в плечах, отличается крепостью и мощью — прежде всего вос-
певаются его физические качества. Значение имеют тело и сердце, а не
ум. Будущий рыцарь не учится читать: учение может повредить его
душе. Рыцарство выбирает неграмотность. Оно считает, что именно
война, реальная или воображаемая, — главное дело, придающее вкус
жизни, игра, в которой рискуют всем — честью и жизнью, но из кото-
рой лучшие выходят богатыми победителями, покрытыми славой, до-
стойной предков, отзвуки которой сохранятся спустя многие годы.
Культура XI века, в которой воины оставили такой глубокий след, поч-
ти целиком основана на страсти к захвату в плен, на похищении и на-
падении.
Жизнь рыцаря состоит не только из сражений, и его этика зиждет-
ся не только на военных добродетелях. Включенный в сложную иерар-
хию почетных обязанностей и клятв верности, которые с ослаблением
королевского авторитета способствовали сохранению некоего подобия
дисциплины среди аристократии Запада, рыцарь одновременно пред-
ставлял собой сеньора и вассала. Он учится быть столь же щедрым, как
лучший из сеньоров, и столь же преданным, как лучший из вассалов.
Подобно королю, сеньору сеньоров и образцу для подражания, хоро-
ший рыцарь должен одаривать тех, кого любит, всем, что у него есть.
У одного нормандского герцога не оставалось земель, чтобы дать сво-
им людям. Тем не менее он говорил:
Я уступлю вам все, что есть у меня из движимого имущества — наручи и пе-
ревязи, латы, шлемы и поножи, лошадей, секиры и эти прекрасные, искусно укра-
шенные мечи. В моем доме вы всегда будете пользоваться моими милостями и сла-
вой, которую приносит рыцарское звание, если добровольно поступите ко мне на
службу.
Во главе всего — щедрость, основная добродетель. И бок о бок с ней —
верность. Если рыцарь хотел являться на рыцарские собрания с высо-
ко поднятой головой, он не мог нарушить клятву верности. На этой сту-
пени общества взаимное согласие основывалось на тесном переплетении
личных и коллективных клятв и на возникавшем, как следствие, чув-
стве сплоченности. Отвага, сила, щедрость, верность — все это грани че-
сти, основной ценности, главной ставки в постоянном состязании, каким
была военная и придворная жизнь. Тому, кто ищет объяснения специ-
фических нюансов, которыми отличались тогда произведения искусст-
ва, следует обратиться к анализу поведения и особенностей мышления
людей того времени. Воины не контролировали процесс создания худо-
жественных произведений и не пользовались ими. Рыцари носили дра-
гоценности. Мастера украшали для них эфесы мечей. Супруги и доче-
ри сеньоров покрывали вышивками парадные платья и ткани, которы-
ми драпировали большие залы замков и стены молелен. Но эти
предметы, в большинстве своем небольшие и хрупкие, находились как
Т2 Монастырь
бы на заднем плане в империи, где безраздельно царствовали архитек-
тура, скульптура и живопись. В ту эпоху произведением искусства
оставалась церковь. Великим было только церковное искусство. Рас-
поряжались им, как прежде, только короли и духовенство. Однако ры-
царский дух захватывает и эту область, просачивается в нее, проника-
ет до самых глубин. По мере того как власть ослабевает и ускользает из
их рук под натиском подступающего феодализма, короли Франции, анг-
лийские монархи, а вскоре и император чувствуют, что сами мало-пома-
лу становятся рыцарями. Кто сможет теперь провести границу между
их ролью и ролью феодального сеньора? Этика воинов навязывает мо-
нархам другие модели поведения. Что касается Церкви, в эту эпоху она
подчинилась господству мирян. Уточним — господству рыцарей.
*
Действительно, любая церковь строилась в центре феодального
владения, обеспечивавшего ее служителям средства существования.
Каждый епископ, так же как и каждый аббат или каноник, собирает
вокруг себя крестьян, чтобы вершить над ними суд. Он занимает почет-
ное место и окружен вассалами. Возводит башни. Позволяет проник-
нуть даже в стены обители гулу толпы воинов, защищающих владение.
Рыцари, обнажив голову, опускаются перед ним на колени и вкладыва-
ют свои руки в его ладони, чтобы стать его вассалами, поклясться в
верности на святынях и получить, наконец, право на владение фье-
фом* *. Конечно, служителям Бога запрещено воевать — Церковь не
проливает крови. Многие, однако, не могут отказать себе в удовольст-
вии лично участвовать в битве. Разве не должны они защищать от по-
сягательств имущество, принадлежащее святым покровителям их хра-
мов? Рисковать своей жизнью, чтобы раздвинуть границы Царства Хри-
стова? К Сиду Кампеадору подходит епископ:
Но тут епископ, успеха предвестник,
Предстал перед Сидом в броне отменной:
«Отслужена Троице мною обедня,
Но затем я покинул родную землю,
Чтоб вместе с вами разить неверных:
Свой орден и меч мне прославить хотелось.
Дозвольте мне врезаться в нехристей первым»**.
Когда священники мчатся верхом, в шлемах, с копьем в руке, во
главе отряда юных служителей Церкви, такие доблести, как честь, вер-
ность, мужество, представляются им столь же ценными, как и рыцарям,
бок о бок с которыми они сражаются. Божий мир, который священно-
* То же, что и феод (фр.). (Примеч. ред.)
* Цит. по: «Песнь о Сиде». Пер. Ю. Б. Корнеева. CLXXV. Ст. 2368-2374.
Феодалы
73
служители чувствуют себя обязанными защищать, не означает отказа
от сражения. Чтобы добиться мира, нужно приложить усилия, действо-
вать. Божий мир называется победой. Что же касается духа бедности,
он оставил Церковь 1000 года. Занявшее свое место в феодальных
структурах, поднявшееся благодаря своему богатству до уровня коро-
левской власти и стремящееся превзойти ее по мере того, как угасает
величие монархии, высшее духовенство убеждено, что Бог желает ви-
деть его во славе и что сокровища, которыми владеет Церковь, состав-
ляют необходимую основу ее главенства в мире. Когда клирики поно-
сят рыцарей, обличают их как орудия зла, это означает, что они видят
в них соперников и оспаривают у них власть и доход, который прино-
сит эксплуатация. Церковь вошла во вкус военного дела, жажда влас-
ти овладела ею.
С другой стороны, высшие иерархи Церкви и монахи — выходцы из
благородных семей. Пока право назначать епископов и аббатов принад-
лежало королю, он, как и его предшественники из династии Каролин-
гов, всегда выбирал их среди людей достойного происхождения. В об-
ществе, управляемом структурами, построенными на родственных свя-
зях, все добродетели, и в первую очередь способность управлять
другими, имеют лишь один источник — преемственность поколений.
Наделять кого-то, помимо тех, в чьих жилах течет кровь славных пред-
ков, полномочиями, необходимыми для управления церковными дела-
ми, означало бы действовать вопреки замыслу Божию, который лишь
избранным приуготовляет могущество и власть. Что касается феодаль-
ных правителей, сумевших вырвать у своего суверена право покрови-
тельствовать той или иной церкви, они считают это право своим досто-
янием и пользуются им как частью имущества. Иногда они сами при-
нимают сан аббата, передают его одному из сыновей или награждают
им вассала за хорошую службу. Назначая кого-либо служителем церк-
ви, императоры, короли, бароны прибегают к тому же обычаю, кото-
рый регулирует отношения сеньора и вассала, — передаче символичес-
кого предмета из рук господина в руки одариваемого. В то время риту-
альные жесты имеют большое значение и все мало-помалу привыкают
смотреть на сан священника как на фьеф, обязывающий его держате-
ля служить и превращающий его в вассала. Таким образом, Церковь
еще глубже погружается в феодализм, становится его частью, и господ-
ство временного над вечным делается всё определенней. Служба сень-
ору отныне важнее службы Богу, а священники все меньше отличают-
ся от мирян. В самом деле, как их не путать? Ничто не разделяет ры-
царей, их родню, братьев и кузенов, и каноников. Последние больше не
живут общиной, как это предписывали древние установления. Они, как
и прочие сеньоры, управляют земельным владением, дающим доход.
Они охотятся, знают толк в хороших лошадях и красивых доспехах.
Многие живут с женщинами. Единственное существенное различие
74
Монастырь
заключается в совершенно ином воспитании, в блеске школьной куль-
туры, которой отличается практически все высшее духовенство и кото-
рую отвергают рыцари. Но и само образование начинает меркнуть. При
священниках-феодалах школа в самом деле влачит жалкое существо-
вание, и общий упадок учебных заведений, созданных по воле Каролин-
гов при соборах и монастырях, как и отход от ценностей классической
культуры, упадок которых можно наблюдать на протяжении всего
Й века на примере любого произведения искусства, вызван прежде все-
го неуклонным вторжением рыцарского духа в среду духовенства.
Это вторжение отразилось на всех духовных ценностях и, как след-
ствие, на ориентирах церковного искусства, которое стало неотъемле-
мой частью жизни феодальных дворов, где знать грубо утверждала свое
социальное превосходство роскошью, расточительством и кичливым бо-
гатством. Клирики и монахи также придавали большое значение убран-
ству, броским украшениям, всему, что блестит и сочетает в себе самые
дорогие материалы. Чтобы подобно феодальным сеньорам заявить о
своем главенствующем положении в иерархии власти, установленной
волей Божией, Церковь в XI веке облачается в золото и драгоценности.
Она убеждает сеньоров пожертвовать часть сокровищ, которые те алч-
но собирали всю жизнь, сверхъестественным силам, совершить перед
смертью благодеяние у алтаря и сложить в святой ковчежец драгоцен-
ности, бывшие предметом их вожделения. Короли подают пример. Гер-
манский император Генрих П жаловал аббатству Клюни «свой золотой
скипетр, золотое императорское облачение, золотую корону и золотое
распятие, вместе весившие сто ливров*». Повествуя о жизни короля
Роберта, монах из Сен-Бенуа-сюр-Луар подробно описывает ценные
предметы, полученные орлеанскими храмами от государя; он оценивает
их — одно стоило шестьдесят ливров** серебром, другое — сто золотых
су, ваза из оникса оценивалась в шестьдесят ливров.
А престол в алтаре святого Петра, которому посвящен храм, он велел сплошь
покрыть чистым золотом; его супруга, королева Констанция, по смерти своего
благочестивого мужа велела продать семь ливров такого же золота и пожертвовала
вырученные деньги Господу и святому Эньяну на украшение кровель монастыря,
который она построила.
Любой сеньор, даже обладавший незначительной властью, желал
щедростью быть равным королю. Аквитанский герцог дарит ангулем-
ской церкви Сен-Сибар «золотой крест, украшенный драгоценными
камнями, весом семь ливров, и серебряные канделябры, изготовленные
сарацинами, весом пятнадцать ливров». Вот рыцари, победившие на
окраинах христианского мира отряд мусульман:
* Ливр — здесь: мера массы во Франции до введения метрической системы, равная
489,5 г. (Прижеч. ред.)
** Ливр — здесь: денежная единица и, возможно, серебряная монета. (Прижеч. ред.)
Феодалы
75
<...> собрав добычу, они увидели перед собой огромную груду металла. Таков обы-
чай сарацин - идя в бой, украшать себя множеством золотых и серебряных плас-
тин. Рыцари не забыли обет, который дали Богу, и тотчас послали добычу в мона-
стырь Клюни; святой Одилон, аббат монастыря, велел сделать из этого металла
великолепную дароносицу для алтаря святого Петра.
Сверкающие украшения, которые языческие правители раньше
уносили с собой в могилу, теперь стекаются в дом Господа, блистающий
ярче, чем дворцы самых могущественных государей. Окруженное го-
лодными толпами рыцарство беспечно разбрасывает богатства, Цер-
ковь же собирает груды волшебных драгоценностей для своих богослу-
жений, желая, чтобы они своим великолепием затмили феодальные
празд-нества. Разве Бог не должен являться в ослепительной славе,
окруженный ореолом света, который создатели романских Апокалипси-
сов изображали вокруг Него в виде миндалевидной ауры? Разве не по-
добает Ему владеть сокровищами, превосходящими богатства всех зем-
ных владык?
Бог — это Сеньор. В те времена каждый представлял Его могущест-
во подобием феодальной власти. Когда святой Ансельм попытался
описать всесильного Владыку невидимого мира, он поместил Его на
вершине небесной вассальной иерархии: ангелы получают от Бога фье-
фы; по отношению к Нему они вассалы — его thegns, как говорит анг-
лосаксонский поэт Киневульф. Монахи осознают, что должны сражать-
ся за Него, подобно воинам, которые защищают замок хозяина и ожи-
дают награды. Они мужественно надеются однажды обрести
утраченное наследство, фьеф, отобранный в наказание за вероломст-
во отцов. Что касается мирян и распространения на них благодати Бо-
жией, церковные мыслители низводят их до положения крепостных
крестьян. Епископ Эберхарт дошел до того, что считал Христа васса-
лом Бога Отца. Покорность людей Богу вписывалась в рамки отноше-
ний, которые на земле в повседневной жизни подчиняли подданных
феодальному сеньору. Христианин считал себя верным слугой своего
Господа — именно поэтому поза вассала, на коленях, с непокрытой го-
ловой и сложенными руками приносящего клятву верности, стала в то
время позой молитвы. Вассал клянется преданно служить господину.
Но так как вассальные отношения обязывают людей, связанных ими,
к оказанию взаимной помощи, так как феодальный сеньор должен
помогать своему «человеку», если тот служит верой и правдой, так как
хозяева больших сельских владений во времена голода раздают пищу
крестьянам-арендаторам, наконец, так как щедрость — первая доброде-
тель великих мира сего, христианин, вассал Бога, ждет от Него защи-
ты от всех опасностей, подстерегающих в этом мире. И прежде всего
надеется получить вечный фьеф — свое место в раю.
Однако в этом мире дары сеньоров попадают в руки самых храбрых
воинов. Это плата за отвагу. Следовательно, добиться небесных мило-
76
Монастырь
стек человек может только подвигами. Распространение ценностей
рыцарского кодекса придает христианству XI века героическую направ-
ленность. Самыми великими святыми становятся воины. Подобно свя-
тому Алексею, чьи аскетические подвиги воспевает поэма из 1040 сти-
хов, написанная на народном языке для нормандского двора, эти свя-
тые предстают как образцовые рыцари, мускулистые воины, стойко
принявшие мучения ради своего господина. Обществу, взбаламученно-
му отрядами вооруженных всадников, было трудно услышать призыв
к доброте и смирению, звучавший в Евангелии. Чтобы достичь сердец
молодых воинов, чтобы привести их к Богу, священники, выросшие
вместе с рыцарями в стенах замка и служившие в доме своего господи-
на, представляли слушателям Церковь как некое воинство, которое
Христос ведет в бой, вздымая крест, точно стяг. Они рассказывали о
жизни святых воинов Маврикия и Димитрия, призывали рыцарей про-
явить такую же отвагу в борьбе, которую каждый должен вести с опас-
ным и постоянно рыскающим поблизости врагом, с когортой лукавых
бесов — вассалов дьявола. Под влиянием рыцарской культуры аналогии
с военными действиями проникли во все представления людей того
времени. Весь мир охвачен боем. Даже небесные тела противостоят
друг другу. Монах Адемар Шабаннский увидел однажды ночью, как
«боролись две звезды в созвездии Льва; меньшая, разъяренная и в то
же время испуганная, бросалась на большую; другая звезда с гривой,
состоявшей из лучей, оттесняла ее к западу». В те времена христиане,
столкнувшись с чем-то таинственным, ведут себя так же, как во время
сражения. Набожность считается вечным бдением в дозоре, цепью
атак, приключений, схваток с силами зла. Каждый представляет свою
земную жизнь краем, подвергшимся нападению и взывающим о защи-
те, землей, которую честь обязывает возвратить Сеньору в целости и
сохранности. В Судный день подвиги и проступки будут взвешены. На
некоторых романских фресках изображен суровый Христос, держащий
в стиснутых зубах меч справедливости и победы.
к
Что же нужно делать, чтобы не разочаровать Бога-Владыку, Бога,
держащего меч, Бога, внушающего ужас, и добиться Его милостей?
Быть может, следовало соблюдать Его законы? Но разве люди знали
их? Никто не может сказать, что именно видели в свете Евангелия кре-
стьяне, которые влачили жизнь в лачугах и, стоя у церковных дверей,
издалека следили за жестами священника и прислушивались к отголо-
скам песнопений, не понимая ни одного латинского слова. Чего могли
ожидать бедняки от сельского духовенства, избранного из той же дере-
венской среды, от кюре, толкавших перед собой в поле плуг, чтобы
прокормить жену и детей, и быстро забывавших то немногое, чему они
Феодалы
77
когда-то научились? Какой лик являл Христос самим священникам и
что понимали они из Его учения? Вот, пожалуй, и все, что известно о
религии, которую исповедовали рыцари. Вся она состояла из ритуалов,
жестов, формул. Рыцарская культура, изгнавшая письменность, опира-
лась на слово и изображение, то есть на формализм. Если воин прино-
сил клятву, для него важнее всего было не движение души, а поза, кон-
такт, в который его рука, лежавшая на распятии или Библии, вступала
с чем-то священным. Когда воин изъявлял желание поступить на служ-
бу к сеньору, это также оформлялось особым ритуалом — положени-
ем рук, набором слов, неизменно следовавших одно за другим, сам
факт произнесения которых уже скреплял контракт. Вступая во владе-
ние фьефом, рыцарь таким же ритуальным жестом принимал от сень-
ора ком земли, флаг, какой-нибудь символический предмет. Подавлен-
ный неведомыми силами природы, дрожавший при мысли о смерти и
о том, что следует за ней, рыцарь еще сильней цеплялся за ритуалы.
Следуя им, он заслужит снисхождение Господа. Роланд умирает — он
просит отпущения грехов, вспоминает рассказ о воскрешении Лазаря
и о пророке Данииле во рву со львами. Но его спасает один-единствен-
ный жест — в знак высшего почтения он протягивает Богу правую пер-
чатку, и архангел Гавриил спускается с небес, чтобы передать Господу
этот символ верности*. Лучшей похвалы Роберт Благочестивый добил-
ся от своего биографа за то, что очень заботился о соблюдении различ-
ных церемоний, и особенно о том, чтобы литургию служили по всем
правилам: «Он так тщательно следил за порядком богослужения, что
казалось, не Бога приветствуют с пьппностъю, подобающей любому дру-
гому сеньору, а сам Он появляется во славе Своего собственного мо-
гущества». Во время долгой агонии король, уподобившись монаху,
не умолкая пел псалмы, а когда настал его час, «беспрестанно осенял
крестным знамением лоб, глаза, веки, шею и уши».
Все эти ритуалы способствовали укреплению особого образа мыш-
ления и возникновению определенных представлений о Боге. Они были
двойственными, как представления о короле и сеньорах, присвоивших
некоторые атрибуты монарха. Война и справедливость — меч и скипетр.
Бог XI века мало чем отличался от предводителей отрядов, устраивав-
ших засады в болотах, чтобы внезапно напасть на последних норманн-
ских завоевателей 1000 года. Каждому надлежит примкнуть к войску,
которое Бог ведет за Собой, и вместе с Ним преследовать тени, могу-
щественные силы, о существовании которых лишь иногда дается знать
в видениях, предвещающих смерть, в шорохах, наполняющих ночь, но
которые, как всем известно, управляют таинственным миром. Челове-
ческим чувствам дано коснуться лишь оболочки этого мира. Эти таин-
ственные силы наводят ужас, перед ними нельзя устоять. Если нужно
См.: «Песнь о Роланде». Ст. 2384—2390.
78
Монастырь
узнать, кто виновен, а кто нет, испытуемым дают в руки кусок раска-
ленного железа, и по состоянию ран определяют того, кто согрешил.
Подозреваемых бросают в воду, ожидая, что она извергнет нечистое
существо. Люди доверяются магическим силам земных стихии, к кото-
рым обращаются в подобных испытаниях как к посредникам в тяжбе
добра и зла, Бога и Сатаны. Для борьбы с грехом, казавшейся простер-
тым ниц верующим неясной и, во всяком случае, трудной, Боту нужны
были люди.
Христианам XI века могущество Предвечного представлялось преж-
де всего актом справедливости, так же, как и крестьянам — власть хо-
зяина их надела, как рыцарям — власть хозяина их фьефа. Бог карает.
Самое распространенное Его изображение — то, которое скульпторы в
конце XI века стали устанавливать у монастырских дверей: Всемогущий
на троне, восседающий в окружении вассалов. Этими баронами-присяж-
ными не всегда были апостолы. Вначале на их месте изображали стар-
цев из апокалиптических видений или, чаще всего, архангелов, герцо-
гов небесного воинства. Один из них, архангел Михаил, стоял близ тро-
на подобно сенешалу: он руководил судилищем. Божий суд выносил
приговоры, как и суд земных владык.
Перед лицом многолюдного собрания, на которое в этом мире воз-
ложена обязанность мирить рыцарей и гасить месть враждующих кла-
нов, обвиняемый никогда не представал в одиночку. На суде присутст-
вовали его друзья. Они приносили клятву и свидетельствовали о его
невиновности. Ответчик всегда видел среди членов суда людей, с кото-
рыми он был связан кровными узами или клятвой верности. Он рассчи-
тывал на их помощь. Они вступятся за него. Быть может, изменят ре-
шение суда. Вот почему люди в то время, боясь Страшного суда, так за-
ботились о том, чтобы завоевать расположение святых. Эти герои веры
составляют двор Бога. Он прислушается к их мнению. Они смогут смяг-
чить Его гнев. Каждый может привлечь святого на свою сторону, обес-
печить себе его заступничество теми же средствами, к которым прибе-
гают на земле, чтобы заслужить чью-либо благосклонность, — дарами.
«Приобретайте себе друзей на небе богатством неправедным» — эти
слова без конца повторяются в преамбулах хартий, запертых в монас-
тырских архивах и хранящих память о пожертвованиях знатных сень-
оров. Святые были повсюду. Они населяли невидимое пространство, но
и кое-где на земле можно было пообщаться с ними: в некоторых хра-
мах, построенных в их честь, хранились останки их земной оболочки.
Из рук церковнослужителей, наполнявших эта святилища, святые при-
нимали милостыни, приношения, которые должны были связать их с
жертвователями, на самом деле стремившимися захватить их в плен.
Рыцари XI века, равно неспособные унять природную тягу к насилию
и понять, чего ждет от них Господь, чувствовавшие вину, что бы они ни
делали, и страшившиеся возмездия, старались дарами, сыпавшимися из
Феодалы
79
их рук на бесчисленные религиозные учреждения, заслужить самое
выгодное положение, когда настанет час предстать перед небесным
судом.
В практике земного судопроизводства также можно было задобрить
сеньоров дарами. Рыцарские суды редко приговаривали виновных к
телесному наказанию. В конце разбирательства речь всегда заходила о
деньгах. Подарить несколько монет означало восстановить согласие,
нарушенное проступком, погасить жажду мести, которую любая агрес-
сия вызывала не только у подвергшегося ей человека, но и у его близ-
ких и сеньора, от которого зависели мир и спокойствие. Ведь сеньор
чувствовал себя оскорбленным тем, кто, совершив насилие, нарушил
мир, защитником которого он выступал. Итак, решение суда обязыва-
ло виновного платить. Помимо денежной компенсации, которой ожи-
дала противная сторона, следовало заплатить штраф, возмещавший
ущерб, нанесенный нарушителем королю, графу или же владельцу
замка — одним словом, всем, кто отвечал за общественную безопас-
ность. Таким же образом приобреталось и прощение Бога. «Милосты-
ня смывает грех, как вода гасит огонь»: благочестивые пожертвования
были тогда основным делом набожного человека, христианина, раздав-
ленного чувством постоянной вины.
Давать Богу не значило давать бедным. Кто, кроме сеньоров, не
казался ничтожным в этих бедных деревнях? Нищета была общей
участью. Противостоять ей можно было, обеспечив нормальное функ-
ционирование институтов феодального общества и прибегнув к щедро-
сти, свойственной великим мира сего. Роберт Благочестивый всю жизнь
был окружен бедняками. В Святой четверг, «преклонив колени, он сво-
ими святыми руками давал каждому из них овощи, рыбу, хлеб и одно
денье». Двенадцать нищих сопровождали его повсюду, и, «если кто-ни-
будь умирал, не было недостатка в желающих занять его место, так что
число их никогда не уменьшалось». Можно ошибиться в понимании
такого поведения, если отделить его от символа. В действительности
король-Христос разыгрывал евангельскую сцену: он раздавал освящен-
ную пищу в память о Тайной вечере, и двенадцать человек, следовав-
шие за ним, также были актерами — они изображали апостолов. Дары,
которыми можно было умалить гнев Божий, стекались тогда в церкви.
Мужчины и женщины, не вступившие в ряды воинства служителей
Божиих и порабощенные злыми силами, отдавали самое ценное, что у
них было. Некоторые жертвовали свои тела и свое потомство. Таким
образом, особенно на территории империи, росло стадо «подданных
алтаря». Ежегодно в день, на который приходился праздник святого
покровителя храма, чьими слугами стали эти люди, они тянулись друг
за другом к церкви, ставили на жертвенный камень корзину воска и
клали символическую монету — знаки своего добровольного рабства.
Каждый приносил часть своего имущества, жемчужины своих сокро-
80
Монастырь
вищниц, и чаще всего — землю, единственную настоящую драгоцен-
ность. Пожертвования совершали по любому поводу, чтобы загладить
каждый проступок, едва он был совершен. Однако лишь на пороге
смерти милостыня приобретала свое истинное значение.
Представления об аде, который возрожденная монументальная
скульптура в первые годы ХП века живо изображала у входа в базили-
ки, стали результатом пропаганды, различные элементы которой были
задействованы к 1040 году и которая, держа мирян в постоянном ужа-
се, способствовала увеличению даров in articulo mortis*. Надо сказать,
что эти дары шли на пользу не только дарителю. Умирающий думал
не только о собственном спасении, но и о всем своем роде. Черпая дары
из богатств, оставленных предками, он заботился также и о том, что-
бы помочь душам умерших родственников. Он надеялся соединиться
с ними в день Страшного суда, раствориться в восстановленном един-
стве бессмертной личности, которой был род и которая сообща отвеча-
ла за каждого своего члена. Неослабевавшая волна благочестивых по-
жертвований вызвала самое мощное экономическое движение, с тру-
дом пробившее себе дорогу в атмосфере полной безжизненности. Не
считая раздела наследства, эти пожертвования были единственным
значительным перераспределением ценностей, известным в то время.
Милостыни вели к обнищанию светской знати и способствовали обога-
щению церковной аристократии. Дары с лихвой возмещали урон, нане-
сенный рыцарями, грабившими церкви, и мало-помалу укрепляли фун-
дамент духовной власти. Не учитывая огромный приток материальных
ценностей, который постоянно увеличивал имущество святых и прино-
сил их служителям растущие доходы, невозможно объяснить мощь
порыва, который между 980 и 1130 годами подтолкнул Европу к новым
художественным завоеваниям. Развитие сельского хозяйства стало
причиной всплеска романского искусства, но оно не смогло бы придать
ему такой размах, если бы рыцарство, господствующее сословие, не
жертвовало бы столь самоотреченно значительную часть своего состо-
яния во славу Божию.
*
Существовало и другое средство завоевать расположение Бога и
небесных сил, составлявших Его двор, иной способ подвергнуть себя
лишениям, но этот способ требовал физических и душевных усилий —
речь идет о паломничестве. Покинуть круг семьи, дом, убежище. Едва
перешагнув порог, встретиться лицом к лицу с опасностями, отправить-
ся в путь на многие месяцы, идти через негостеприимные деревни и
города — можно ли придумать более ценный дар Господу и Его святым,
* [Совершаемые] на смертном одре (лат.).
Феодалы
81
к могилам которых лежал путь пилигрима? Паломничество было самой
совершенной и лучше всего принимаемой формой аскетизма, которую
героическое христианство XI века предлагало рыцарям, заботившим-
ся о своем спасении. Паломничество было видом покаяния: на тех, кто
публично сознавался в особых грехах, епископ налагал его как епити-
мью, как средство очищения. Оно было также символом: паломник
уподоблялся народу Божию, идущему в Землю обетованную, он шел в
Царствие Небесное. Наконец, паломничество было удовольствием.
В то время не знали более притягательного развлечения, чем путеше-
ствие, особенно если его совершали, что было совершенно естественно
для паломников, в компании друзей. Толпы богомольцев, спускавши-
еся в лодках по рекам или шедшие по дорогам, мало отличались от
молодых бродяг и еще менее — от отрядов вассалов, которые, выпол-
няя долг, отправлялись по зову сеньора на несколько дней в его замок,
чтобы присутствовать на совете. Паломники также выполняли вассаль-
ный долг, собиравший их в назначенный день у ларцов, покрытых зо-
лотыми пластинами и кабошонами и заключавших в себе мощи святых.
От этих рак исходила невидимая сила, исцеляющая тела, врачующая
души. Никто не сомневался, что таинственные личности, чьи рассеян-
ные повсеместно останки свидетельствовали об их присутствии в этом
мире, не поскупятся на дружбу ради тех, кто издалека пришел покло-
ниться им. «Чудеса святой Фуа», «Чудеса святого Бенедикта» — монахи
составляли сборники умножавшихся чудес, доказывавших пользу па-
ломничества.
Эти походы состояли из нескольких этапов, отмеченных остановка-
ми у церквей, в которых хранились святыни. Желая приготовиться к
смерти, король Роберт во время Великого поста отправился вместе со
всем двором исполнить долг перед святыми, «едиными с ним в служе-
нии Господу»; долгий путь вел его в Бурж, Сувиньи, Бриуд, Сен-Жиль-
дю-Гар, Кастр, Тулузу, Сент-Фуа в Конке, Сен-Жеро в Орийаке. Какой
ценитель романского искусства откажется в наши дни от такого марш-
рута? Действительно, в XI веке, особенно в южных провинциях, где
ослабевало могущество королей, именно вблизи могил чудотворцев
возникли самые рискованные, дерзкие архитектурные сооружения,
развился дух изобретательства, давший рождение новым формам и
смелым поискам в монументальной скульптуре. Творческие силы пи-
тались богатствами, которыми толпы паломников осыпали раки с мо-
щами. Вот описание одного из таких источников, дававших средства
для украшения алтарей и обновления культовых сооружений:
<...> его процветанию способствовала могила святого Тронда, которая каждый день
сияла новыми чудесами. Все дороги, ведущие к ней из города, ежедневно на пол-
мили в округе были запружены толпами паломников — знатных путешественников,
свободных людей и крестьян. В праздники их прибывало еще больше. Некоторые
шли прямо через поля и луга. Те, кому не находилось места в домах, укрывались
82
Монастырь
в палатках или шалашах, наскоро выстроенных из веток и полотнищ. Казалось, они
окружили город, чтобы осадить его. К паломникам следует прибавить торговцев,
привезших провизию на лошадях, телегах, повозках и вьючных животных. Что
сказать о дарах, принесенных к алтарю? Не будем упоминать о скотине — лошадях,
быках, коровах, свиньях, баранах и овцах, которых доставляли без счета; невоз-
можно было подсчитать количество и стоимость льна и воска, хлеба и сыра; мно-
жество ризничих до самого вечера были заняты только тем, что собирали мотки
серебряной нити и монеты, которые сыпались к алтарю.
В XI веке все ревностные христиане, стремившиеся паломничеством
заслужить снисхождение Божие, мечтали помолиться у трех могил —
святого Петра, святого Иакова и Христа. Гийом, герцог Аквитанский,
жипттши в 1000 году, «с молодости взял обычай каждый год отправлять-
ся в Рим, где находился апостольский престол; в годы, когда герцог не
бывал в Риме, он совершал паломничество в монастырь Святого Иако-
ва в Галисии». Незадолго до смерти, в октябре 1026 года, граф Ангулем-
ский вместе с отрядом, состоявшим из нескольких сотен рыцарей, от-
правился в Иерусалим, намереваясь прибыть туда к следующему Вели-
кому посту. Многие феодальные владыки совершали подобное
паломничество. Рауль Глабер в своих «Историях» отмечает, что с при-
ближением 1033 года
<...> бесчисленные толпы начали стекаться со всего мира ко Гробу Господню в
Иерусалим; сначала бедняки, потом люди среднего достатка, за ними вся знать,
короли, графы, епископы, прелаты, наконец, чего раньше никогда не видели, жен-
щины знатного происхождения, совершавшие паломничество наравне с самыми
ничтожными оборванцами. Многие желали умереть до возвращения на родину.
И многие действительно умирали. Это происходило потому, что они
решали отправиться в путешествие в период, когда наступала пора са-
мых крупных пожертвований, — накануне перехода в мир иной, и совер-
шенное паломничество должно было принести немедленную пользу.
А также потому, что, прежде чем достичь Гроба Господня, необходи-
мо было пересечь обширные области, где дикие христиане Запада не
всегда были желанными гостями. Возможно, именно множество опас-
ностей заставило рыцарей-паломников в середине века объединиться в
вооруженные отряды, которые не колеблясь вступали в бой. Не была
ли эта агрессивность прежде всего проявлением молодых сил страны,
которая начала осознавать свою мощь? Во всяком случае, речь здесь
идет о решающем моменте в религиозной истории рыцарства.
До сих пор Церковь стремилась защитить себя от военных волне-
ний. Она возвела стену между собой и насилием, оградила некоторые
святые места, некоторые социальные группы, находившиеся под ее
покровительством, — духовенство, монахов и бедняков. Теперь она
желала обратить на путь истинный самих рыцарей, вырвать их из лап
зла, направить их энергию и рвение на службу Господу. Понемногу
прививался обычай назначать на Троицу или день Святого Духа посвя-
Феодалы
83
щение новичков в рыцари — родовой, языческий ритуал, вводивший
сыновей воинов в новую семью. Благословляя мечи, священники про-
износили магические заклинания, призывавшие освященное оружие
служить делу, испокон веков считавшемуся обязанностью королей, —
защите бедных и битве с неверными. Первые церковные соборы, созы-
вавшиеся после установления Божия мира, никогда не оспаривали права
воинов сражаться — Бог поставил их на вершине социальной лестницы
для того, чтобы они служили обществу оружием. Однако к 1020 году
некоторые клирики начали проповедовать, что военные утехи грехов-
ны и запрещающий их угоден Всемогущему. К предписаниям Божия
мира прибавились обязательства соблюдать перемирие на время рели-
гиозных праздников. «С начала Великого поста до окончания Пасхи
я не нападу на безоружного всадника». Во время покаяния следова-
ло воздерживаться от участия в сражении, так же как и от других плот-
ских удовольствий. К середине столетия, когда паломничества в
Сантьяго-де-Компостела и Иерусалим постепенно начали принимать ха-
рактер военного захвата исламских стран, собрания, возглавляемые
епископами, осудили любое насилие, совершаемое христианами друг
над другом. «Да не убьет христианин другого христианина, так как уби-
вающий христианина непременно проливает кровь самого Христа».
Против кого же теперь рыцари, которым Божий Промысл определил
военную долю, должны были обратить мощь своего оружия? Против
тех, кто не принадлежал к народу Божию, против врагов веры. Закон-
ной была только священная война. В 1063 году Папа собрал рыцарей
Шампани и Бургундии, намеревавшихся отправиться с паломничеством
в Святую землю. Он призвал их обрушиться на неверных. Тому, кто
погибнет в бою, преемник святого Петра, владеющего ключами от рая,
обещал отпущение грехов. Во имя Христа этот отряд захватил Барба-
стро, сарацинский город, полный золота и женщин. Тридцать два года
спустя другой Пала указал рыцарям, одержимым жаждой насилия,
более привлекательную цель — Гроб Господень. Все вооруженные па-
ломники, откликнувшиеся на призыв, получали крест — эмблему, сим-
вол победы, хоругвь Христа. Итак, крестовый поход был не чем иным,
как итогом длительного давления феодального духа на христианство,
а первые крестоносцы — верными вассалами ревнивого Бога, который
разжег войну в стане врага и покорил противников огнем и мечом. Цер-
ковная скульптура приняла среди прочих атрибутов могущества Божия
броню, кольчуги, шлемы, щиты и целый арсенал копий, обращенных
против темных сил.
84 Монастырь
3
Монахи
Ощетинившийся оружием, закованный в броню Запад XI века жил
в страхе. Как было ему не дрожать перед незнакомыми, внушающими
недоверие силами природы? Волна ужаса, неожиданно поднявшаяся в
1000 году, не оставила никаких определенных следов в литературе.
Однако можно утверждать, что многие христиане с тревогой ожидали
наступления тысячелетия Страстей Господних — 1033 года. В культуре,
придававшей такое значение поминовению усопших и посещению мо-
гил, дата смерти Бога занимала гораздо более важное место, чем дата
Его рождения. Именно эту дату имеет в виду Рауль Глабер, когда опи-
сывает в своих «Историях» предшествовавшие ей знамения: «Казалось,
что порядок смены времен года и взаимоотношения стихий, царивший
с начала времен, навсегда уступил место хаосу и человечеству настал
конец». Известно, что приступы страха, охватывавшие легко поддавав-
шийся ему народ, вспыхивали повсеместно и вызывали беспорядочные
миграции, увлекая иногда целые деревни в бесцельные странствия.
Глубинной причиной этих потрясений и тревоги было ожидание
конца света. «Мир стареет» — таково обычное начало дарственных гра-
мот. Однако каждый хотел предугадать, когда разразится буря, в ко-
торой погибнет вселенная. Чтобы узнать это, ученые изучали Священ-
ное Писание. В двадцатой главе Апокалипсиса они читали, что Сатана
освободится от цепей и всадники, сеющие смуту, появятся со всех кон-
цов земли, когда «окончится тысяча лет»*. На это пророчество ссыла-
лись священники, которые в середине X века проповедовали «народу
в одной из парижских церквей, что Антихрист придет в конце 1000 года
и вскоре последует Страшный суд». Однако многие из числа духовен-
ства опровергали это, утверждая, напротив, что желание проникнуть в
тайну Господа достойно порицания и что человеку не дано знать день
и час [конца света]. В Евангелии указана не точная дата, а предшеству-
ющие ей знамения: «<...> восстанет народ на народ, и царство на цар-
ство, и будут глады, моры и землетрясения по местам; всё же это на-
чало болезней»1. Тогда-то и потребуется быть готовым предстать перед
ослепительным ликом Христа, сходящего с небес на землю судить жи-
вых и мертвых. Запад 1000 года с тревогой наблюдал появление первых
симптомов.
Что ему было известно об устройстве тварного мира? Он видел, как
на небе, следуя заведенному порядку, вращались светила, повторялись
рассветы и вёсны, а все живые существа рождались и умирали. Он со-
знавал, что миром управляет установленный Богом порядок, сущност-
Откр. 20: 3.
Монахи
85
ный порядок, в соответствии с которым были возведены стены роман-
ских церквей и который пытались воплотить их строители. Случалось,
однако, что мир сбивался с ритма. Люди наблюдали метеоры и коме-
ты, которые не следовали обычному круговому движению звезд. Из
глубин моря поднимались чудовища, подобные киту, «напоминавшему
остров. Он появился однажды в ноябре на рассвете и был виден до
третьего часа дня». Что было думать о бедствиях, внезапных ураганах,
извержениях вулкана или драконе, «летевшем на юг и испускавшем
снопы искр», которого множество перепуганных людей заметили в небе
над Галлией в субботу накануне Рождества? Возмущение огня, воды,
неба и недр земли — описание необычных явлений стало основным со-
держанием хроник, составленных в то время монахами. Летописцы ста-
рались скрупулезно запечатлевать эти события, так как считали проис-
ходившее цепью знамений, которые когда-нибудь позволят узнать даль-
нейшую судьбу человечества. Монахи различали в них предвестия
будущего. Во время солнечного затмения 1033 года люди увидели, что
бледны как мертвецы; «безмерный ужас охватил тогда их души: они
понимали, что это зрелище знаменовало печальный конец человечест-
ва». В связи с появлением кометы монах Рауль задается вопросом:
Что касается того, новая ли это звезда, которую Бог послал на небо, или же
другое небесное тело, свет которого Он усилил в знамение человечеству, это ведомо
лишь Тому, чья мудрость устраивает всё наилучшим образом. Однако точно изве-
стно, что всякий раз, как люди замечают, что в мире совершилось подобное чудо,
на них вскоре обрушивается нечто удивительное и ужасное.
В дикарском образе мыслей, господствовавшем тогда в сознании
даже самых образованных людей, вселенная представала как некий
таинственный лес, который никому не дано пройти до конца. Чтобы
войти в него и оградить себя от таящихся в нем опасностей, нужно дей-
ствовать как охотник — следовать извилистыми тропами, полагаться на
приметы, доверять случайным, лишенным логики совпадениям. Поря-
док в мире основан на сплетении связей, проникнутых магическими
силами. Всё, что замечает человек, представляет собой знак — слово,
шум, движение, вспышка молнии. Лишь терпеливо распутывая клубок
символов, человек мог шаг за шагом пробираться сквозь дебри окружа-
ющего мира, пленником которого он был.
Рождение чудес окутано тайной. Главное — различить, чья воля,
скрывающаяся за видимыми проявлениями, породила их. Не результат
ли они действия сатанинских сил, которые, как всем известно, кишат
под землей и в непроходимых чащах, готовые в любой момент набро-
ситься на жертву, тех сил, которые в декоре произведений романского
искусства изображаются в виде чудовищ, женщин-рептилий? Христиа-
низация облекла подспудные верования XI века в определенные обра-
зы и формы, но не смогла окончательно восторжествовать над представ-
86 Монастырь
лениями, в которых инстинктивная народная вера всегда искала объяс-
нения тому, что невозможно познать. Мифы, построенные на противо-
поставлении тьмы и света, смерти и жизни, тела и души, изображали
вселенную как поле боя, поединок добра и зла, Бога и восставших во-
инств, отрицавших и потрясавших установленный Им порядок. Они
помогали распознавать в бедствиях, в нарушении обычного ритма жиз-
ни поражение сил добра и победу Сатаны, врага рода человеческого,
находившегося в плену у ангелов, «доколе не окончится тысяча лет», ко-
торый теперь вырвался на свободу и шел в наступление, сея повсюду
смуту, как рыцари, мчавшиеся по полям и губившие будущий урожай.
Но почему не считать, что эти знамения, напротив, посланы самим
Богом? Богом вспыльчивым, скорым на гнев, подобно земным королям,
когда они узнают о предательстве или оскорблении, Богом, который,
однако, по-прежнему любит своих сыновей и хочет предупредить их и
предостеречь, не желает нападать внезапно и дает передышку, чтобы
они успели достойно принять самый страшный из Его ударов. Человек
подавлен могуществом Бога, но должен доверять Ему. Творец даровал
человеку глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Как Христос с
учениками, Он говорит с ним притчами, пользуется неясными метафо-
рами, и каждый христианин должен сам проникнуть в их скрытый
смысл. Нарушая космический порядок, Бог проявляет милость к чело-
вечеству, призывая его бодрствовать. Эти глухие раскаты подобны
первому предупреждению. Огромное число бедствий, поразивших де-
ревни 1000 года — наводнения, войны, чума или голод, — обрушилось
на цивилизацию, совершенно безоружную перед неожиданным бунтом
стихий и другими явлениями, угрожавшими жизни человечества, неспо-
собную подавлять вспышки собственных страстей. Эти несчастья были
необъяснимы, и люди считали их предвестниками Судного дня, преду-
преждениями, о которых говорилось в Евангелии от Матфея*. А сле-
довательно, напоминанием о необходимости покаяния.
Всё, что позволяет узнать об образе мыслей в XI веке, заключено в
текстах, написанных в монастырях. На этих свидетельствах, безуслов-
но, лежит отпечаток особой этики: они составлены людьми, самим сво-
им призванием склоняемыми к пессимизму, к тому, чтобы искать об-
разец для подражания в полном отречении [от мира]. Монахи призы-
вали мирян к лишениям, которым подвергали себя сами, а чудеса,
свидетелями которых они становились, придавали вес их словам. Бог
показывает свое недовольство. Умножаются предвестия скорого прише-
ствия Христа, который покарает виновных. Чтобы войти вслед за Ца-
рем в пиршественный зал, человечество должно спешно облачиться в
брачные одежды; горе тому, у кого их не будет**. Каждый должен
* Мф. 24.
** Мф. 22: 11-13.
Монахи
87
отмыться от грехов и добровольным отречением от мирских удоволь-
ствии обезоружить занесенную руку Всемогущего. Очевидно, большие
народные собрания, созывавшиеся в Южной Галлии для установления
Божия мира, были покаянными собраниями, предлагавшими верующим
способы коллективного очищения. В Аквитании свирепствовало массо-
вое отравление вследствие употребления в пищу злаков, пораженных
спорыньей, «огонь святого Антония»2, — это свидетельствовало о гневе
Господа; в Лимож
<...> отовсюду с большой торжественностью доставили мощи святых; из могилы
извлекли тело святого Марциала, покровителя Галлии; мир охватила великая ра-
дость, болезнь, уносившая многие жизни, повсеместно отступила, а герцог и его
приближенные заключили договор о мире и справедливости.
Установление всеобщего согласия играло свою роль в стремлении к
аскетическому образу жизни, вызванном знаками, предвещавшими
приближение Страшного суда, — проповедь Божия мира призывала от-
казаться от ратных утех. Предлагая рыцарям в качестве покаяния,
наиболее подходящего их положению, регулярное воздержание от кро-
вопролития, каким было перемирие, Церковь в то же время с особой
настойчивостью требовала соблюдать посты. Отныне она считала, что
священники, образцы христианской жизни, должны подавать пример
бедности и чистоты, отказаться от роскоши, принятой в кругу рыцарей,
и оставить своих сожительниц — иными словами, вести монашеский
образ жизни. Чтобы унять гнев Господа и подготовиться ко Второму
пришествию Христа, которое было уже не за горами, следовало унич-
тожить грех в самом зародыше и, следовательно, строже соблюдать
основные заповеди. Сатана завлекает людей в свои сети при помощи
четырех соблазнов. Он прельщает их мясом, войной, золотом и женщи-
ной. Человечество, ожидающее скорого суда, должно научиться отвер-
гать эти искушения. Монахи в течение долгих веков отказывались от
богатства, не прикасались к оружию, вели целомудренную жизнь и
постились. Теперь Церковь предписывала и всем христианам подра-
жать им, принять те же обеты — бедности, целомудрия, мира и воздер-
жания — и повернуться спиной ко всему, что есть плотского в мирской
жизни. Отныне род человеческий, обратившись на истинный путь, мог
уверенно следовать в Новый Иерусалим.
Одиннадцатый век, убежденный духовенством в том, что приближа-
ется конец времен, избрал своим идеалом, выражать который должны
были произведения искусства, принципы монашеской жизни. Посреди
огромных, едва возделанных пространств, заселенных народом, сгибав-
шимся под тяжестью нищеты и волнуемым вспышками никогда не уга-
савшей тревоги, рядом с замками, где кипела жизнь воинов XI века,
возникали новые крепости, убежища, дававшие кров и надежду; и бе-
совские армии, пытавшиеся взять их приступом, разбивались об укреп-
88
Монастырь
ления. Это были монастыри. В то время полагали, что земной город
покоится на двух столпах. Его сообща охраняют две армии: те, кто
носит оружие, и те, кто молится Предвечному. Где же лучше всего
молиться? Конечно, в пристанище чистоты, защищенном стенами оби-
тели. Во всех аббатствах Западной Европы множество Авелей прино-
сило Господу единственную угодную Ему жертву. Монахи более, чем
павшие короли, епископы и прелаты Европы, способны были унимать
гнев Бога. Они были хозяевами священного. Рыцарство разбило лагерь
посреди латинского христианского мира и крепко держало его под сво-
им владычеством. Однако в области духа, в огромной области, охвачен-
ной тревогой и религиозным ужасом, а следовательно, и в области ху-
дожественного творчества полной властью обладали монахи.
*
Общество, придававшее такое значение формулам и жестам и дро-
жавшее перед невидимым, нуждалось в ритуалах, чтобы отогнать страх
и установить связь со сверхъестественными силами: ему нужны были
таинства, а значит, и священники. Несомненно, еще более необходимы-
ми были молитвы — непрерывное пение вместе с дымом ладана подни-
малось к престолу Бога как вечная жертва, хвала и моление о милос-
ти. Обществу были нужны монахи.
Первой задачей монахов было молиться за общество. В то время
один человек не представлял никакой ценности, терялся в толпе; инди-
видуальная деятельность также растворялась в совместных действи-
ях и общей ответственности. Подобно тому как кровная месть распро-
странялась на весь род и настигала не только преступника, но и всех его
родственников, так же и христианский народ чувствовал солидарность
как перед лицом зла, так и перед Богом, запятнанный преступлением
одних и очищенный воздержанием других своих членов. Большинство
считали себя слишком слабыми или невежественными, чтобы спастись
своими силами. Они ожидали прощения своих грехов взамен жертвы,
принесенной другими, жертвы, которая должна была послужить бла-
гу всего сообщества и распространялась на всех. Посредниками в деле
коллективного спасения были монахи. Монастырь выступал как орган
духовного уравновешивания общества. Он вымаливал у Бога прощение
и распределял его между остальными. Монахи, конечно, первыми по-
жинали плоды своих трудов. Прежде всего они зарабатывали невиди-
мый фьеф, который должны были получить на небе за свою службу.
Другим также удавалось получить часть от этих милостей, и немалую,
поскольку монастырская община считала их своими ближними. Преж-
де всего, монахи трудились ради спасения своих кровных родственни-
ков — вот почему в знатных семействах был так распространен обычай
жертвовать младшими детьми, которых отдавали в какое-нибудь аббат-
Монахи
89
ство, где они всю жизнь молились за старших, оставшихся в миру.
Кроме того, монахи спасали братьев по духу — многие миряне ради
этого соединяли свою жизнь с каким-либо монастырем, принося в дар
свое тело, клянясь в вассальной верности или вступая в одно из молит-
венных братств, сеть которых была развита при каждом святилище.
Наконец, монахи радели о своих благодетелях — и в их руки текли по-
жертвования. Вот причины, благодаря которым повсеместно умножа-
лось число монастырей (обители были преимущественно мужскими:
немного было женских монастырей в мире мужской культуры, которая
все еще решала вопрос, есть ли у женщины душа), вот источник их про-
цветания. Главенствующее положение, занимаемое монастырями, объ-
ясняет также, почему значительная часть их доходов тратилась на укра-
шение обителей. Бога славят не только молитвой, Ему приносят в дар
прекрасные произведения, декор и архитектурную гармонию зданий,
которая становилась лучшим выражением могущества Предвечного.
В результате упадка королевской власти и изменений, происходивших
в обществе, на аббатства легла задача предстоятельствовать перед Бо-
гом за народ, издревле считавшаяся компетенцией монархов, а также
всё, что касалось управления художественным творчеством. Служение
Богу за весь народ, совершаемое монахами, вызвало в XI веке расцвет
церковного искусства.
Помимо этого, монастыри стали хранилищами святынь. Ни один ми-
рянин не осмелился бы объявить своей собственностью мощи святых —
обладающие чудотворными свойствами останки, через которые таинст-
венные силы действовали в этом мире. Лишь король или люди, отли-
чавшиеся чистотой жизни, могли владеть ими. На смену братствам свя-
щенников, которые из поколения в поколение были хранителями свя-
тынь, но поддались искушениям века, постепенно пришли монашеские
общины. Каждый монастырь оставался собственностью какого-либо
святого, который пресекал любые посягательства на нее и обращал
огонь гнева Божия на голову того, кто покушался на его права. Монас-
тырь был резиденцией святого, который телесно присутствовал там в
предметах, окружавших его в земной жизни. Оказывать почитание
святому, испрашивать его помощи в испытаниях, борьбе с болезнью,
которую он был властен прекратить, или в ожидании приближающейся
кончины следовало там, где хранились его мощи. Большинство аб-
батств строилось на гробнице мученика или проповедника христианст-
ва, героя битвы с силами зла и тьмы. На могиле. На могилах. В горо-
де Осер «в маленькой церкви [аббатства Сен-Жермен] насчитывалось
двадцать два алтаря», а Рауль Глабер, систематизировавший эпитафии
на могилах святых, «украсил подобными надписями гробницы некото-
рых набожных мирян». Монахи, жрецы культа святынь, процветавшего
вокруг рак с мощами, были незаменимыми посредниками между под-
земным миром мертвых и земной жизнью. Такова была еще одна их
90
Монастырь
функция, главная задача, которая нашла глубокое отражение в худо-
жественных формах. Действительно, было необходимо, чтобы окруже-
ние святынь соответствовало их значению. Монастырская церковь сама
превратилась теперь в некое подобие раки и потому сияла великолепи-
ем. Декор тех мест, где хранились останки святых, незаметно прибли-
зился к образцам погребального искусства.
Внимание, которое христианский мир XI века уделял смерти, озна-
чало победу глубинных народных верований, укрепившихся с победа-
ми феодализма, навязанных духовенству и поднявшихся на верхние эта-
жи культуры, где они вновь нашли мощное выражение. Легенды, лег-
шие в основу жест — песен о героических деяниях, зародились близ
некрополей, на кладбище Алискан в Арле, в Везеле на могиле Жерара
Руссильонского3, в тот момент, когда менялся христианский погребаль-
ный обряд. Прежде бренные останки грешника просто вверяли мило-
сердию Господа. Теперь же рыцари требовали вмешательства священ-
ников, которые должны были освятить труп. Именно тогда в погребаль-
ной церемонии появились ритуалы каждения, формулы отпущения, в
которых духовенство заявляло о своем праве отпускать грехи. Счита-
лось, что для спасения души умершего лучше всего, если его могила
находилась вблизи святилища, рядом с хорами церкви, откуда молит-
вы денно и нощно возносились к Богу-Судии. Сильные мира сего удо-
стаивались чести быть похороненными внутри монастырской церкви.
Вокруг простирались огромные кладбища, самые лучшие и дорогие
места находились у стен храма. На эти могилы монастырская община
распространяла милость заупокойной службы, занимавшей все больше
места в дневном круге богослужений. День за днем в поминальных
молитвах повторяли всё удлинявшийся список имен тех, по ком совер-
шалась панихида. Наконец, монастырь принимал умиравших. В XI веке
среди рыцарей Западной Европы распространился обычай «обращать-
ся», менять на смертном одре образ жизни, облачаться в одежды свя-
того Бенедикта. В смертный час рыцари становились членами большой
монастырской семьи, духовного рода, который никогда не должен был
прерваться и который, как и любой род, заботился о спасении своих
мертвецов и молился за них во веки веков. В день Страшного суда вос-
кресшему из мертвых, стоящему в ряду братьев монахов, быть может,
удастся скрыть от взгляда Предвечного, что его хитон не так бел, как
одежды других. Аббатства создавались как братские могилы, их воспри-
нимали как промежуточный этап между мраком земной жизни и вели-
колепием небес, поэтому их украшали всеми сокровищами этого мира.
★
Реликварии, некрополи, источники отпущений — монастыри — были
столь необходимы, что они возникали без счета. Однако для того, что-
Монахи
91
бы их деятельность приносила пользу, они должны были отличаться
исключительной чистотой. Институт монашества был сильно подорван
волнениями IX и X веков. Монастыри первыми пострадали от опусто-
шительных нашествий: банды норманнов, сарацин и венгров разграби-
ли и сожгли плохо защищенные, полные сокровищ аббатства и обрати-
ли монахов в беспорядочное бегство. Выйдя против своей воли за огра-
ду обители, они оказались ввергнутыми в пучину зла, остались один на
один с искушениями века. Большинство воссоединялось в краях, где
удавалось найти убежище от наступавших язычников. После долгих
странствий монашеская община города Нуармутье, отступая все даль-
ше под натиском викингов, в конце концов перенесла мощи своего
покровителя, святого Филиберта, в Турню, на берега Соны. В этом
тихом месте община наконец смогла построить одно из самых прекрас-
ных зданий нового искусства.
В то же время монастыри сгибались под другим игом — под гнетом
феодализма. Короли, встарь покровительствовавшие аббатствам, те-
перь выпустили их из своих рук. В 1000 году в епархии города Нуайон,
расположенной вблизи резиденции Капетингов, под юрисдикцией коро-
ля Франции из семи монастырей остался лишь один; все остальные
перешли во владение феодальных сеньоров, которые и выполняли в
частном порядке функции правосудия. С другой стороны, в то время
множество представителей благородных родов — от государей до вла-
дельцев небольших замков — основывали обители, чтобы получать
взамен молитвы, определять туда своих сыновей и хоронить своих
мертвецов. Каждый феодал считал дом Божий своим личным имуще-
ством, и судьба монахов, приравненных к крестьянам, арендующим
землю, или домашним рабам, вскоре определилась ~ они стали частью
семейного достояния господина. Монахи находились в подчинении у
хозяина, который временами притеснял их и нещадно эксплуатировал.
Ему же принадлежали поклонение верующих и дары, сыпавшиеся на
алтари святилищ. Нередко случалось, что феодал расхищал церковное
имущество, тратя его на женщин и содержание своих шаек, обрекая
тем самым монастырскую братию на нищенское существование. В луч-
шем случае монахи были обязаны уступить в качестве фьефа рыцарям
своего патрона значительную часть собственных владений. Каким бы
независимым ни был аббат или приор монастыря, ему приходилось
вести тяжбы с окрестной знатью, оспаривавшей права святых. Ему
приходилось воевать. Такое положение вещей, усугубленное феодаль-
ными смутами, порождало беспорядки и неопределенность. Как следо-
вать уставу и заставить уважать неприкосновенность монастырских
стен, как удержать монахов от пролития крови в сражениях, оградить
их от золота и плотских искушений? Как сохранить их знания?
Как только Запад избавился от грабежей и раздоров, его учителя
стали отдавать все силы делу первостепенной важности — восстановле-
92
Монастырь
нию мест, где совершалась общая молитва. Инициаторами становились
крупные феодалы. Старея и задумываясь о приобретении союзников на
небесах, они старались вернуть прежний порядок в монастыри, которые
их предки основали или вырвали из-под королевского покровительст-
ва. Это реформаторское движение началось очень рано — в первые
годы X века. К 980 году оно развернулось во всю мощь, а к ИЗО году,
достигнув цели, завершилось. Тот факт, что важнейшую роль в этот
период христианской истории играли именно монашеские общины,
объясняет, почему реформаторский дух проник прежде всего в аббат-
ства. Церковь, действовавшая в миру, вплоть до начала ХП века оста-
валась погруженной в земные заботы, поэтому аббаты затмевали епи-
скопов и монахи повсюду одерживали победу. Это происходило пото-
му, что они отличались большей святостью, потому, что их служение
было значительно более угодно Богу. До ИЗО года самыми крупными
культурными центрами Западной Европы, колыбелью нового искусст-
ва были не соборы, а монастыри. Обители, возникшие в сельской мест-
ности, на земле, дававшей силы непрекращавшемуся развитию земле-
делия, наиболее соответствовали требованиям и структурам общества,
которое было преимущественно деревенским. Своим главенствующим
положением монастыри были обязаны тому, что институты монашества
значительно раньше были обновлены и очищены от разлагавшей их
скверны. На западе Европы в Средневековье аббаты достигли святос-
ти прежде епископов, прежде них провели реорганизацию школы и
прекратили проматывать всё более щедрые пожертвования, непрерыв-
ным потоком стекавшиеся в обители. Отныне эти средства тратились
на то, чтобы, к вящей славе Господней, перестроить и украсить монас-
тырский храм.
Как правило, реформой монастырских учреждений занимался че-
ловек, обладавший необходимыми для этого способностями, извест-
ный строгостью нравов и энергичностью, которого государи-феодалы,
желавшие быть уверенными, что имеют дело с истинным монахом,
приглашали для того, чтобы укрепить в каком-нибудь монастыре рас-
шатавшуюся дисциплину. Занимаясь исправлением пороков, этот че-
ловек постоянно был в пути. Однако, желая, чтобы его деятельность
приносила реальные плоды, он, как правило, старался удержать в сво-
их руках управление множеством обновленных обителей. Таким обра-
зом монастыри объединялись в некое целое, во главе которого стоял
такой человек. Самим фактом своего объединения монастыри бы-
ли лучше защищены от нового натиска разрушительных сил, в част-
ности от вмешательства светской власти. Реформа стихийно породи-
ла конгрегацию, структуру, в определенной степени повлиявшую на
церковное искусство. Некогда искусствоведы делали попытки опреде-
лить границы областей, где развивалось романское искусство; говори-
ли о пуатевинской или провансальской школах. Надо сказать, что сход-
Монахи
93
ство, характерное для памятников XI века, объясняется не столько гео-
графической близостью обеих провинций, сколько духовными связя-
ми, которые во всем христианском мире объединяли монастыри, очи-
щенные одним и тем же реформатором и поэтому находившиеся в тес-
ном родстве. Настоятели этих обителей, желая продемонстрировать
духовное единство, строили церкви одного типа, в декоре которых
было мало различий.
Конгрегаций было множество. Упомянем ту, что возникла в Лота-
рингии в результате деятельности Ришара Сен-Ваннского, или же сре-
диземноморское объединение, в котором под эгидой монастыря Свято-
го Виктора Марсельского собралось множество каталонских, сардин-
ских и тосканских монастырей. В 1001 году герцог Нормандский
призвал Гийома де Вольпиано, настоятеля церкви Сен-Бенин в Дижо-
не, чтобы наставить на путь истинный монахов из Фекана; в 1033 году
Гийом основал Фруттуарию в Ломбардии. Своим успехом этот учитель
был обязан исключительной строгости; его считали требовательным
super regula, сверх устава. Он заставлял братьев монахов соблюдать
строжайший аскетизм — «умерщвлять плоть, помнить о скверне чело-
веческого тела, носить убогие одежды, питаться скудной пищей» — это
поможет им сохранить совершенную чистоту. Вдоль линии, обозначив-
шейся между Северной Италией и берегами Ла-Манша, зацвели первые
всходы: от стен Фекана реформа докатилась до Сент-Уаяа в Руане,
Бернэ, Жюмьежа, монастыря Святого Михаила над морской пучиной*,
(Роланд вспоминает о нем в свой смертный час — этот монастырь посвя-
щен архангелу, который взвешивает души на Божием суде)**. Рефор-
ма проникла в аббатства, где Вильгельм Завоеватель и Ланфранк по-
сле 1066 года искали для Англии хороших епископов и где учились
самые крупные ученые 1100 года, одним из которых был святой Ан-
сельм. Свет, сиявший из Дижона, озарил Бэз, Сетфонтэн, Сен-Мишель-
де-Тоннер, Сен-Жермен-дез-Осер, монахом которого был Рауль Глабер;
фруттуария влияла на монастыри Сант-Амброджо в Милане и Сант-
Аполлинаре в Равенне. К моменту своей смерти в 1033 году Гийом де
Вольпиано был настоятелем сорока монастырей, где молились более
тысячи двухсот монахов.
Над всеми конгрегациями XI века безраздельно властвовал Клюни.
Аббатство, созданное в 910 году, было абсолютно независимым. Его
основатель не допустил никакого вмешательства — ни мирских властей,
ни даже епископов — и напрямую подчинил монастырь Римскому Пре-
столу. Обитель опекали покровители Рима, святые Петр и Павел. Пол-
* Saint-Michel-au-p6ril-de-la-mer, S. Michel in periculo mans или Monte Tombo, песча-
ная гора на границе Нормандии и Бретани. См.: Добиаш-Рождественская О. А. Культу-
ра западноевропейского Средневековья. М.: Наука, 1987. С. 214.
** См.: «Песнь о Роланде». Ст. 2390—2396.
94
Монастырь
ная самостоятельность, привилегия, которую сохраняли монахи этого
аббатства, заключавшаяся в праве самим, независимо от любого давле-
ния со стороны, назначать настоятеля, принесла успех клюнийскому
монастырю. В 980 году он был очень почитаем, но сиял еще вполси-
лы — его аббат Майель отказался проводить реформу в монастыре Фе-
кан и Сен-Мор-де-Фоссе и предоставил своему последователю, Гийому
де Вольпиано, выполнить вместо него эту задачу. Империя Клюни была
возведена святым Одилоном уже после 1000 года. Объединив многочис-
ленные, но небольшие общины, он сплотил их вокруг одного настояте-
ля, вокруг единой концепции монашеской жизни — ordo cluniaciensis —
и особых свобод, которые при непосредственной поддержке Святого
Престола гарантировали всем клюнийским монастырям защиту от по-
сягательств феодалов и освобождение от власти епископов. Конгрега-
ция перешагнула границу, отделявшую Французское королевство от
империи, продвинулась в Бургундию, Прованс и Аквитанию. Она обос-
новалась в тех областях Западной Европы, которые полностью вышли
из-под опеки монархов, в землях, где процветали феодальная раздроб-
ленность и Божий мир, в провинциях, где латинская культура не под-
вергалась насильственному воскрешению стараниями придворных
археологов, но, напротив, глубоко пустила корни в плодородную исто-
рическую почву, — одним словом, пришла к истинной колыбели роман-
ской эстетики. Постепенно клюнийское влияние распространилось на
Испанию, двинулось к Сантьяго-де-Компостела и укрепилось в большом
королевском монастыре Сан-Хуан-де-ла-Пенья, насадившем обряды
римского христианства на Иберийском полуострове. В 1077 году король
Англии доверил Клюни монастырь Льюис; спустя два года француз-
ский король поручил ему парижский монастырь Сен-Мартен-де-Шан.
Таким образом, конгрегация укоренялась в землях, где процветало
придворное искусство. Она обеспечила себе милости крупнейших мо-
нархов Запада. От короля Кастилии она получила в дар золотые му-
сульманские монеты, а от английского монарха — серебряные. Эти день-
ги пошли на перестройку главной монастырской церкви, на ее внешнее
и внутреннее убранство, которое должно было соответствовать месту,
занимаемому аббатством во главе огромного сообщества. Однако клю-
нийская церковь не была ни императорской, ни королевской. Она была
автономной. Клюнийские монахи почитали Альфонса Кастильского
или Генриха Английского как истинных основателей своих церквей,
однако перестройка ее была организована аббатом Гуго, другом импе-
ратора и советником Папы Римского; в свое время он, бесспорно, был
пастырем христианского мира.
В Лотарингии после проведения реформы монахи приняли опеку
епископов — прелатов, которые стараниями императора были в то вре-
мя лучшими в Европе. В провинциях же, где обосновались клюнийцы,
влияние феодализма настолько повредило главные детали церковного
Монахи
95
механизма, ведавшего мирскими делами, что клюнийское движение
приняло совершенно антиепископскую направленность. Оно дробило
епархии в то время, когда стремление феодалов к независимости дро-
било графства. Для религиозных учреждений победа Клюни означала
ослабление епископского авторитета, разрушение каролингской систе-
мы, при которой государство держалось на объединенной власти епи-
скопа и графа, чьи действия контролировал монарх. Для культуры и
ее проявлений эта победа означала упадок школ при религиозных цен-
трах, ослабление просветительской деятельности, черпавшей силу в
произведениях латинских авторов, иными словами, регресс имперской
эстетики. В том, что касалось духовной жизни, религиозного мировоз-
зрения и художественного творчества, завоевания Клюни соответство-
вали победам феодализма. Обе стороны объединились, чтобы поколе-
бать древние основания. На покоренной клюнийским движением тер-
ритории, которая постоянно расширялась и точно совпадала с той
особой областью, где возникли так называемые романские художест-
венные формы, каролингские традиции растворялись и стирались, что-
бы дать выход изначальным силам, прорывавшимся сквозь романский
субстрат.
Триумф Клюни, шедший в ногу с развитием сельского хозяйства и
установлением феодального строя, стал одним из важнейших фактов
в европейской истории XI века. Успех его был полным. Епископ Адаль-
берон написал целую поэму, стремясь наглядно показать королю Фран-
ции, что победы, которые одерживало вездесущее и повсюду проникав-
шее воинство в черных одеждах, в действительности подрывали его
власть. Причины такого успеха крылись в исключительных: личных
качествах четырех аббатов, которые, сменяя друг друга, на протяже-
нии двух веков руководили большим монастырем, в строгости уста-
ва и умелом распространении своих идей, а также в том, что религи-
озное учреждение занималось именно тем, чего ожидало от него свет-
ское общество, и безупречно выполняло свои функции. Рауль Глабер
писал:
Знай, этот монастырь не имеет равных в романском мире, особенно в том, что
касается освобождения душ, попавших во власть дьявола. Там столь часто совер-
шается животворящее жертвоприношение, что, как правило, не проходит и дня,
чтобы непрестанное общение [с Богом] не помогло вырвать какую-нибудь заблуд-
шую душу из лап лукавых демонов. В этом монастыре, я сам был тому свидетелем,
множество монахов соблюдают следующий обычай: богослужение не прекращает-
ся ни на минуту с первого часа ночи до самого отхода ко сну; мессы служат с та-
кой торжественностью, благочестием и почитанием святынь, что кажется, будто
видишь перед алтарем ангелов, а не смертных.
В Клюни монахи завладели привилегией священников — правом
служить мессу. Совершение Евхаристии, бывшее обязанностью свя-
щеннослужителей, сочеталось с умеренностью во всем и воздержали-
96
Монастырь
ем — неотъемлемой частью монашеской жизни. Недостойность прела-
тов, живших в миру, чувствовалась всё сильнее, и всё заметнее стано-
вилось их взаимное подчинение. Благодаря успеху клюнийской рефор-
мы монашество распространялось всё шире, о чем епископы Аквита-
нии могли только мечтать в разгар эпидемий и вспышек страха,
охватывавших народ с приближением тысячелетия со дня крестных
мук Господа. Клюнийское движение также сумело — и, быть может,
именно это принесло ему победу — ответить чаяниям дикого христи-
анского мира, вся религиозная практика которого сводилась к культу
мертвых. Нигде и никогда заупокойные мессы, отпевания, погребаль-
ные церемонии и поминальные трапезы, на которые монашеская общи-
на собиралась, чтобы разделить с усопшим, которого монотонное чте-
ние псалмов вызывало из царства мертвых, трапезу, состоявшую из
хлеба, вина и изысканных блюд, подававшихся только к княжескому
столу, нигде эти обряды не совершались лучше, чем в огромном бур-
гундском аббатстве. Именно клюнийцы предложили объединить поми-
новение всех умерших в одной литургии, совершаемой 2 ноября.
Утверждалось, что душа, не нашедшая успокоения, могла избавиться
от мучений загробного мира, если по ней заказывались установленные
молитвы. Под духовной властью Клюни находились сотни молелен, и
монахи изо всех сил стремились христианизировать, и на этот раз
окончательно, народную религию, примирив Евангельскую Весть, обе-
щавшую всеобщее воскрешение в конце времен, и языческие верова-
ния в загробную жизнь. Самые могущественные владыки Европы
желали покоиться на монастырских кладбищах. Клюнийская базили-
ка, ставшая наивысшим выражением искусства XI века, своей компо-
зицией и убранством символизировавшая восставание мертвецов при
трубном гласе и сиянии Второго пришествия Христа, выросла на зем-
ле, которую делало плодородной множество могил.
*
В XI веке монахи Западной Европы приходили к Богу двумя различ-
ными путями. Первый был некогда проложен византийским христиан-
ством, поэтому самыми крупными его победами отмечена область,
которая, пролегая через Центральную Италию, отделяет латинскую
культуру от эллинской. Эта пограничная область расширяется к югу,
охватывая Сицилию и оконечность Апеннинского полуострова, куда
потомки нормандских сеньоров стремились в то время в поисках при-
ключений. Мало-помалу они начинают одерживать победы над Визан-
тией и исламским миром, присоединяя его к Западу, и вскоре возводят
в Бари романский собор. В этих краях монах действительно бежал от
мира, удалялся в пустыню. Он искал уединения в какой-нибудь пеще-
ре, словно на Синае или в Каппадокии. Нагой, покрытый гнусом, пре-
Монахи
97
зирающий свое тело, он довольствовался тем, что Бог по своему мило-
сердию давал полевым лилиям и небесных птицам*.
Горы Лацио, Тосканы, Калабрии были тогда населены отшельника-
ми, усеяны разбросанными там и сям скитами, в которых ученики,
объединившись вокруг наставника, подвергали себя спасительному
самоистязанию. Постепенно колонии затворников объединялись — так
возник орден камальдулов4, основанный святым Ромуальдом. Многие
иностранцы восхищались столь суровой формой покаяния. Император
Оттон III отправился к святому Нилу, также бывшему поборником
умерщвления плоти. Вместе с Франковом, епископом Вормса, импера-
тор, «босой и облаченный во власяницу, сохраняя строжайший секрет,
укрылся в пещере, находившейся рядом с церковью, посвященной
Христу, и они провели две недели в уединении, посвятив себя молитве,
посту и бдению». Такой образ монашеской жизни, выбор полного отре-
чения от мира, совершенной нищеты, затворничества и молчания, есте-
ственно, исключал любое художественное творчество — во всяком слу-
чае, до тех пор, пока оно не получило, как в Помпозе, признания в
миру. Затворничество пользовалось постоянно возраставшим успехом
на протяжении всего XI века — оно привлекало рыцарство, потому что
требовало физических подвигов, владения собой и удовлетворяло
стремление к испытаниям. Со временем эта монашеская практика по-
лучила большое распространение и проникла в Европу, когда Бруно
основал картезианский орден4, а Стефан из Мюре — орден гранмонов4.
В это же время стремление к строгости начало восставать против ро-
манской эстетики, подготавливая ее к наступлению цистерцианско-
го искусства. Но настоящий успех пришел к этой традиции уже после
1130 года. До этого времени западное монашество следовало другой до-
рогой, той, которую в VI веке проторил Бенедикт Нурсийский. Бенедик-
тинский устав распространялся из Монте-Кассино, из аббатства Флери-
сюр-Луар, в котором, по преданию, хранились останки основателя ор-
дена, и особенно из Англии, которую просветили евангельским светом
ученики святого Бенедикта. Каролингские реформаторы внедрили их
устав в большинство европейских монастырей.
Для бенедиктинского пути к Богу характерны равнодушие к пропо-
веднической деятельности и стремление к уединению и отречению от
мира. Однако бенедиктинцев отличали два принципа: общинный дух и
умеренность. В каждой их обители жила некая монашеская семья, браз-
ды правления которой крепко держал отец настоятель, облеченный
всей полнотой власти и несший всю ответственность pater familias5 ан-
тичного Рима. Монахи были братьями; дисциплинарные правила,
уничтожавшие любое проявление самостоятельности, казались еще
более строгими, чем те, которые объединяли родственников по крови.
* Мф. б: 26-29.
4 Ж. Дюби
98
Монастырь
В основу своего устава святой Бенедикт положил добродетель послуша-
ния. «Послушание, не знающее промедления, — первая ступень смире-
ния. Откажись от своей воли и вооружись мощными и достойными
орудиями послушания, чтобы сражаться под знаменем Христа, наше-
го истинного государя». Оружие, сражение, знамя — монашеская семья
предстает как scola, то есть отряд, подчинявшийся власти военачальни-
ка. Монахи, словно вольнонаемные, подписывали некие обязательства,
наподобие контракта, который заключали солдаты поздней Империи.
Товарищеский дух, чувство локтя — ни у кого не было места, где он мог
уединиться, даже аббат ел, спал и молился в окружении своих сыновей,
настоящих воинов. Друг с другом их связывало нечто гораздо более
прочное, чем вассальная верность, и они никогда не забывали об этом.
Другими важнейшими добродетелями бенедиктинской этики были
стабильность, осуждение бродяжничества и любого поползновения к
независимости. Монастырская община, как и любая феодальная семья,
оседала в своем имении и пускала корни на принадлежавшем ей земель-
ном наделе. Ни один из ее членов не владел имуществом, которое при-
надлежало бы лично ему. Любой бенедиктинец мог не задумываясь
сказать, что он беден. В действительности его бедность была такого же
рода, что и нищета рыцарских сыновей: отец богат, а у наследников —
ни гроша. Еще более она напоминала бедность воинов-слуг, которых
крупный феодал содержал в своем укрепленном замке, — им принад-
лежало только оружие. Как рядовой всемирного воинства, монах вла-
дел долей в общем имуществе, обеспечивавшей ему существование в
постоянном достатке, в котором жила тогда сельская знать. Имея много
общего с родовым гнездом знатной семьи, бенедиктинский монастырь
без труда вписывался в социальные рамки раннего Средневековья и
давал приют множеству юных аристократов и состарившихся феода-
лов, которые желали окончить свои дни рядом с Господом. Этому со-
стоянию светского общества отвечал дух умеренности, которым про-
никнуты наставления святого Бенедикта, стремление к гармонии, сдер-
жанности, чувство меры, разумность, которые принесли успех «самому
простому уставу для начинающих». «Надеемся, мы не требуем ничего
трудного или невыполнимого», — сказал основатель ордена, решительно
свернувший с пути, избранного приверженцами аскетизма. Святой
Бенедикт ограничил время поста и предложил простую мораль в про-
тивоположность крайностям мистицизма. Он действительно считал,
что воинам Христовым для того, чтобы они успешно сражались, необ-
ходимы нормальная пища, одежда и отдых. Пусть лучше монах забу-
дет о своем теле, чем будет упорствовать в борьбе с ним. Пусть он как
следует возделывает земли вокруг своей обители, собирает более обиль-
ный урожай и приносит Богу более щедрые жертвы.
Клюни жил по бенедиктинскому уставу, но толковал его по-своему.
Изменениями, привнесенными клюнийскими обычаями в учение осно-
Монахи
99
вателя ордена, объясняются глубинные свойства нового искусства.
Служители Бога с первых веков латинского христианства стояли на
самой высокой ступени социальной лестницы, и монастырь сразу занял
место в этой иерархии. Клюни безоговорочно принял богатство, изоби-
лие, питаемое потоком пожертвований, стекавшихся к каждой молель-
не конгрегации, которая считала, что никто не распорядится этими
сокровищами лучше, чем она. Ведь эти дары целиком идут на службу
Господу! Зачем же отказываться от них? Клюни был передовым отря-
дом в Божьем воинстве, отчего бы его сыновьям не вести такой же
образ жизни, как рыцари, отчего не существовать за счет крестьян, на
которых Бог возложил заботу о содержании воинов и людей, посвятив-
ших себя молитве? Святой Бенедикт предписывал монахам трудиться,
возделывать поля и собирать урожай, чтобы подвергнуть себя наказа-
нию и бороться с праздностью, которая открывает дорогу искушениям.
В Клюни же восторжествовали аристократические предрассудки —
считалось, что действительно свободному человеку предосудительно
трудиться словно крестьянину; работу воспринимали как наказание,
едва ли не бесчестье, во всяком случае как оскорбление; утверждалось,
что именно поэтому Бог создал рабов. Труд клюнийских монахов мож-
но было считать совершенно символическим. На них, как на господ,
работали арендаторы, возделывавшие монастырские земли, и слуги,
обязанные выполнять всю черную работу. Располагая досугом, монахи,
однако, не предавались ученым занятиям. Святой Бенедикт пренебре-
гал деятельностью сугубо интеллектуальной. Он заботился о пище для
души, а не о завоеваниях разума -~ в его уставе говорилось, что монас-
тырь может принимать в свою общину и неграмотных. Англосаксон-
ские бенедиктинцы, в VIII веке вдохновившие реформу франкской
Церкви, заполнили этот пробел и превратили школу в один из столпов
монастырской жизни: латынь была для них иностранным языком, но
Вергилия они читали. Монастыри Галлии и Германии в каролингскую
эпоху также стали яркими очагами имперской культуры. Многие про-
должали светить и в 1000 году — в странах, дольше всех сохранявших
верность монархии: в Баварии, Швабии, Каталонии. В XI веке лучшие
библиотеки и самых ревностных учителей можно было найти в Санкт-
Галлене, Рейхенау, Монте-Кассино, в аббатствах Бек и Риполь. Но не в
Клюни.
В клюнийской общине происходило отторжение интеллектуально-
го труда, которое на пороге IX века началось в некоторых аббатствах
империи, заботившихся о строгости и простоте монашеской жизни.
Дело не доходило до того, чтобы преграждать книгам дорогу в школы
или библиотеки, но занятия, как правило, сводились к чтению творений
святых отцов, главным образом Григория Великого. После 1000 года
аббаты Клюни не переставали отвлекать своих подопечных от общения
с языческими классиками, остерегать их от духовной заразы, которую
4 *
100
Монастырь
рисковал подхватить монах, услаждавший себя чтением римских по-
этов. Такое недоверчивое отношение к античным авторам, господство-
вавшее в среде, где зарождалась романская эстетика, быть может, об-
легчит понимание ее отличия от эстетики имперской, от всех «возрож-
дений» с их стремлением к просвещению. Из трех искусств тривиума*
монаху не казались нужными ни риторика — зачем красноречие тому,
кто проводит свою жизнь в молчании и объясняется преимущественно
жестами, ни диалектика — наука о рассуждении, совершенно бесполез-
ная в затворничестве, когда не с кем спорить и некого переубеждать.
Монаху требовалась только грамматика. Но зачем подвергать себя
искушениям, впитывать яд, заключенный в светской литературе? Что-
бы узнать смысл латинских слов, не достаточно ли пользоваться раз-
личными сочинениями энциклопедического содержания, например
«Этимологиями» Исидора Севильского? Пусть же последователь свя-
того Бенедикта ищет на полках монастырской библиотеки сборники,
где литературные произведения представлены в отрывках и лишены
соблазнов, пусть в уединении он снова и снова перечитывает несколь-
ко священных текстов и постепенно запечатлевает их в своей памяти.
Следя за ухищрениями разума и прельщаясь красотами языка, нельзя
приблизиться к истинному знанию. Монах дает обет молчания, его путь
лежит к небесам и божественному свету. Он увидит этот свет, как толь-
ко какое-нибудь слово или образ возникнет в его сознании, словно на-
хлынувшее воспоминание. Прозрение осенит его, вспыхнув при внезап-
ном сочетании слов или неожиданно прояснившемся смысле символов.
Таковы были обстоятельства интеллектуальной жизни, сопровождав-
шие в XI веке зарождение монастырской живописи, скульптуры и зод-
чества. Не знали как, не знали почему, почти не было ссылок на клас-
сические тексты. Но было Писание, которое хранили в памяти от пер-
вой строчки до последней, каждое слово которого считали знамением
Божиим и потому берегли словно сокровище — взвешивая, ощупывая
и испытывая до тех пор, пока от случайного соприкосновения с другим
словом не вспыхивал свет. Мысль изменяется, скользя по множеству
мутных граней воспоминания, но вновь упорядочивается в единстве ли-
тургической символики.
Главной особенностью образа жизни клюнийского монашества была
следующая — всё соединялось в служении Богу, в opus Dei, богослуже-
ниях; все изменения, которым ordo cluniaciensis подверг текст бенедик-
тинского устава, способствовали возвеличиванию дела, которое сам
святой Бенедикт считал важнейшим. Он указал монаху особую зада-
чу — воспевать славу Господу — и посвятил двенадцать глав своего уста-
ва строю литургического богослужения. Для него целью монашеского
служения была совместная молитва, совершаемая ко всеобщему благу.
См. комментарии, примеч. 5 к гл.1.
Монахи
101
Если при монастыре существовала школа, она готовила монахов для
служения, в котором должно было полностью реализоваться их призва-
ние к послушанию и смирению. В этом служении накапливался опыт
совместной общинной жизни — ничто не сплачивало братию крепче,
чем богослужение, а литургия связывала в один сноп богатую жатву,
собранную монахами во время уединенного чтения и размышлений.
Клюни оказался очень требовательным к этой стороне монашеской
жизни. Во-первых, увеличилась продолжительность службы. Монахи,
следуя уставу, должны были посвящать еженедельному чтению Псал-
тири, размеренному чтению нескольких отрывков из Библии меньше
времени, чем прочим земным занятиям. Однако по обычаям клюний-
ского монастыря богослужение в обычные дни занимало семь часов, а
в праздники и того больше. Пение в течение столь долгого времени
становилось непосильной работой, что оправдывало отказ от ручного
труда и те удобства, которыми община окружала своих монахов. С дру-
гой стороны, Клюни старался направить любовь к драгоценностям и
склонность к роскоши, занесенную в монастырь рыцарским духом, в
другое русло — стремился привлечь внимание к богослужению, к тому,
чтобы слава Господня засияла еще ярче. Что делать с богатствами,
которые ежедневно в изобилии производились в имениях, находивших-
ся в умелых руках? С богатствами, которые со всего христианского
мира стекались в аббатство от набожных прихожан? С золотыми мо-
нетами и слитками серебра, которые Христовы рыцари, победители
ислама, жертвовали монастырю? Все эти сокровища должны были
служить приумножению роскоши, с которой было обставлено богослу-
жение. Вскоре клюнийская община превратилась в огромную мастер-
скую, где монахи-художники трудились над убранством дома Божия.
Именно это вызвало расцвет, восхитивший Рауля Глабера, «настоящее
соперничество, толкавшее каждую христианскую общину к тому, что-
бы обзавестись церковью более роскошной, чем у соседей», заставив-
шее весь мир встряхнуться, сбросить лохмотья и одеться белым плать-
ем церквей*. Но эти новые храмы, их декор, груды драгоценностей,
окружавшие алтари, в действительности были лишь оболочкой, идеаль-
но соответствовавшей содержанию — гораздо более значимому произ-
ведению искусства, которое ежедневно повторялось в строго регламен-
тированной пышности литургического богослужения.
* Отрывок из хроники Р. Глабера: «С наступлением третьего года, последовавше-
го за тысячным, почти все земли, но особенно Италия и Галлия, оказались свидетеля-
ми перестройки церковных зданий; хотя большая часть из них была хорошей постройки
и в этом не нуждалась, настоящее соперничество толкало всякую христианскую общину
к тому, чтобы обзавестись церковью более роскошной, чем у соседей. Мир как будто
стряхивал с себя ветошь и повсюду облачался в новое белое платье церквей». Цит. по:
Ж. Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запада. М.: Прогресс—Академия, 1992. С. 58.
102
Монастырь
*
На протяжении целого года богослужения разворачивались словно
некий медленный танец, изображавший судьбу человека и ход истории
от сотворения мира до Судного дня. Телесное участие монашеской
общины выражалось, во-первых, в крестном ходе, напоминавшем об
исходе народа Божия, который Моисей вывел в Землю обетованную, а
Христос увлекал за Собой в Небесный Иерусалим. Движение религи-
озной процессии, выполняющей один из основных церковных обрядов,
в каролингскую эпоху определяло план строившихся монастырей: так,
строители Сен-Рикье возвели три церкви, находившиеся на некотором
расстоянии друг от друга. Во время крестного хода монахи обходили
их одну за другой, аналогично тому, как мысль, направляемая Промыс-
лом Божиим, обращалась к трем ипостасям Господа. Подобным же
образом потребность в пространстве для процессий, совершавшихся во
время литургии, заставила прибавить к плану базилики боковые нефы,
расширить галерею, окружавшую хоры, увеличить где только можно
внутреннее пространство и привела к удлинению центрального нефа.
В Клюни при строительстве третьей церкви святой Гуго, желая лучше
представить долгий путь, отделявший человека от спасения, пожелав,
чтобы как можно дальше отстояли друг от друга паперть, где происхо-
дило приобщение к свету, и алтарь, где служили мессу и откуда общая
молитва возносилась к Богу, запланировал хоры — пространство, раз-
вернутое ввысь напряженными колоннами и сводами.
Литургическое действо было музыкальным. Религиозность XI века
раскрылась в песнопении, которое полным голосом в унисон исполнял
мужской хор. В нем звучало единодушие, угодное Богу, внимавшему
хвале, воздаваемой Создателю Его творениями. Семикратно в течение
дня хор клюнийских монахов шествовал в церковь, чтобы распевать
псалмы; в пении можно было различить черты, свойственные бенедик-
тинскому направлению западноевропейского монашества, — сдержан-
ность и смирение. Подобное исполнение не допускало работы вообра-
жения. Смирение и послушание возвеличили в Клюни должность кан-
тора, которому настоятель передавал часть своих полномочий с тем,
чтобы тот руководил хором и поддерживал в нем дисциплину. Несо-
мненно, в западных монастырях сочинительство было частью музы-
кального творчества. Крупные монастыри XI века, такие как Санкт-
Галлен или Сен-Марциал в Лиможе, были удивительно живучими оча-
гами высочайшего искусства того времени — литургического искусства,
которое в своих высших проявлениях соединило стихи и музыку. На
профессиональном языке этих монастырей «найти» означало очень
точно положить новый текст на модуляции григорианской мелодии.
Посвящавшие себя этому делу ясно сознавали, что таким образом про-
исходит сакрализация грамматики. Благодаря их ухищрениям слова
Монахи
103
молитвы начинали соответствовать простой григорианской мелодии,
которая, в свою очередь, идеально соответствовала ритмам мироздания
и, следовательно, замыслу Божию. Они присоединяли обычные чело-
веческие слова к словам хвалебных песнопений, которые ангелы во
веки веков поют Богу. В школах XI века квадривиум, второй цикл сво-
бодных искусств, сводился практически к одной музыке. Второстепен-
ные науки — арифметика, геометрия и астрономия — были лишь слу-
жанками музыки, которая представала как вершина учения о грамма-
тике, ставшей концентрированным содержанием тривиума. В то время
никто не читал про себя, всякое настоящее чтение сопровождалось
пением. Чтобы достичь совершенства в исполнении псалмов, каждый
поющий должен был знать наизусть священный текст, поэтому размы-
шление над смыслом латинских слов и медитация над тонами музыки
шли в то время бок о бок. Единственная логика, которую приняла эта
культурная среда, была логика музыкальной гармонии. Когда Герберт
пытался «сделать совершенно отчетливым звучание нот, отведя для них
конкретные места на монохорде, разделив консонансы и симфонии на
тоны, полутоны и диезы и методично распределив их», он, несомненно,
признавал начала того, что двумя веками позже стало схоластическим
анализом. Но главные его усилия были направлены на то, чтобы понять
скрытый порядок мироздания.
Музыка, а через нее и литургия были самыми эффективными инст-
рументами познания, которыми располагала культура XI века. Слова,
их символическое значение и ассоциации, которые их сочетание вызы-
вало в сознании, помогали на ощупь исследовать тайны бытия. Они
вели к Богу. Дорога, которой вела к Нему мелодия, была еще короче,
так как благодаря ей человеческое сердце могло различить стройные
аккорды творения и проникнуть в совершенство замыслов Божиих.
В XIX главе устава святой Бенедикт цитировал псалом: «Я буду петь
Тебе в присутствии ангелов». Для него хор монахов символизирует хор
небесных сил. Он стирает преграды, разделяющие небо и землю, всту-
пает в область несказанного, в предвечный свет. «Во время пения псал-
мов, — говорил святой Бенедикт, — мы предстоим перед лицом Госпо-
да и Его ангелов». Когда человек участвует в хоровом пении, его тело,
разум и душа стремятся к озарению. Он впадает в stupor* *, admiratio**,
неподвижное созерцание вечного сияния, о котором в ХП веке говорил
цистерцианец Бодуэн из Форда. Монашество не стремилось объяснять
свою веру, оно старалось поддерживать ее тем коллективным восхище-
нием, которое переполняло совершавших богослужение. Интерес пред-
ставляли не причины, результаты или доказательства, а общение с не-
видимым миром, и самым прямым путем к этому казался опыт литур-
* Оцепенение, транс (лат.).
* Восхищение, поклонение (лат.).
104
Монастырь
гического хорового пения. Когда одни и те же мелодии и положенные
на них строки молитв звучат в один и тот же час изо дня в день, не ста-
новится ли монах, участвующий в повторении музыкального действа,
всецело причастным к тем несказанным добродетелям, которых чело-
веческий разум не может достичь иным способом?
Богослужения, совершаемые в соответствии с годовым циклом, символизиру-
ют более возвышенную реальность; они включают в себя важнейшие таинства и всё
величие небесных таинств; они были установлены во славу главы Церкви, Госпо-
да Иисуса Христа, людьми, которые поняли всё величие таинств и сумели выразить
его словом, буквой и обрядом. Изо всех духовных сокровищ, которыми Святой Дух
одарил Церковь, мы должны испытывать особую любовь к умению черпать муд-
рость в словах молитв и псалмов.
Руперт Дейцский добавляет: «...это не что иное, как один из видов
пророчества».
В XI веке монахи совершают службу вечной хвалы Господу, в кото-
рую вливается вся мощь творческого потенциала, заключенная в неко-
ем произведении искусства. Это произведение, имеющее отношение к
литургии, теснее всего связано с музыкой. Гуго Клюнийский решил
поместить на капителях хора новой базилики изображение музыкаль-
ных тонов. Он считал их элементами космогонии, так как семь нот, по
словам Боэция, непостижимо связаны с семью планетами, и в этом
следует искать ключ к пониманию гармонии Вселенной. Но прежде
всего аббат желал, чтобы эти образы, как некая схема Божественной
тайны, служили братьям монахам темой для размышления. «Tertius
impigit Cristumque resurgens fingit» — в этой надписи, сопровождающей
изображение, заключено определение роли третьего тона. Чувства,
пробуждаемые этим тоном, подготавливают душу к пониманию того,
что есть Воскресение Господа, лучше, чем проповедь, чтение или созер-
цание картин.
4
Рубеж
Бога нельзя созерцать лицом к лицу. Созерцательная жизнь, начавшаяся в этом
мире, станет совершенной лишь тогда, когда мы воочию узрим Бога. Простая и
добрая душа, когда она погружается в размышление и, разрывая узы тела, созер-
цает небеса, не может долгое время парить над самой собой, так как груз плоти
тянет ее к земле. Душа бывает поражена величием небесного света, но быстро
возвращается обратно; однако и та малость, которую она вкусила от божественной
сладости, приносит ей большую пользу; вскоре, воспылав любовью, она спешит
снова воспарить.
Такова направленность монашеской религиозности. Добровольным
раскаянием, послушанием, смирением и опытом безукоризненной брат-
Рубеж ЮЗ
ской жизни, через литургию, музыку, наконец, через произведения
архитектуры и изобразительного искусства монашество пытается пре-
одолеть границы, в которых человека XI века удерживают его эмоции
и ничтожные возможности, но все-таки стремится выйти за пределы
чувственного восприятия и понимания, проникнуть в то, что откроется
всему человечеству в Судный день, желает заглянуть в другую часть
Вселенной, о свойствах и могуществе которой можно лишь догадывать-
ся. Он охвачен влечением к Богу, то есть к тайне.
Как бы ни были образованны священнослужители, они не могли
применять свои знания к вере. Багаж их знаний оказался таким же
убогим, как деревянные примитивные плуги, которыми их современни-
ки-крестьяне распахивали пустоши. Они не читали по-гречески, знание
античных философов было ими полностью утрачено. Умирающий Рим,
надо сказать, совершенно равнодушный к любой настоящей науке,
оставил в наследство несколько научных трактатов, которые не могли
освободить мышление клириков от принципов, лежавших в основе на-
родной мудрости. Словно охотники или их собратья рыцари, со стра-
хом пробиравшиеся среди зарослей и ловушек, устроенных врагом,
Божии люди всегда были настороже, выжидали. Герберт, чья ученость
в 1000 году вызывала всеобщее восхищение, считался не философом,
а колдуном. Он так же расставлял ловушки невидимому миру. Хитро-
стью и колдовством он старался подчинить себе силы судьбы. Человек
того времени чувствовал себя окруженным непроходимой чащей.
В этих зарослях скрывается Бог. По некоторым признакам можно до-
гадаться о Его присутствии. Можно увидеть Его руку, идти за Ним, пре-
следовать и ценой большого терпения и любви если не приблизиться к
Нему, то хотя бы вспугнуть и заметить свет на Его пути.
Совместно совершаемые богослужения, непосредственное участие в
таинствах позволяют человеку выйти за границы своего естества и, по
выражению Руперта Дейцского, самим стать пророками, то есть про-
возвестниками Бога. Среди средств, при помощи которых можно пой-
мать невидимое, на первом месте стоят музыка и литургия. До сих пор
никто не ставил разум на ту же ступень. Экзегеза — инструмент, кото-
рым пользуются все. В ней сходятся все искания духа. Скрывающийся
Бог подает знаки, столь же таинственные, как Он сам. Необходимо
расшифровать эти послания. С того времени как в каролингских мона-
стырях возродились занятия науками, все методы преподавания ориен-
тировались именно на эту цель. Во второй четверти IX века одним из
инициаторов такого подхода был бенедиктинский монах Рабан Мавр,
«наставник Германии», аббат монастыря в Фульде. «Мне пришло в го-
лову, — писал он, — составить небольшой трактат, в котором говорилось
бы не только о природе вещей и свойстве слов, но и об их мистическом
значении». Слова и природа — вот две области, доступные человече-
скому разуму, в которых Бог являет Свое присутствие. Итак, монах вни-
l(Mi
Монастырь
мательно исследует Евангелие, а изучение грамматики подготавливает
его к тому, чтобы постепенно, продвигаясь от чтения вслух к размыш-
лению, проникать в смысл каждого слова. Монах также исследует твар-
ный мир в поисках аналогии, цепь которых может привести к истине.
Рауль Глабер писал:
Наделив свои создания многообразием форм и обличий, Бог, Творец всего,
желал дать возможность душе ученого подняться к простому постижению боже-
ства через видимое глазами и охватываемое разумом... Бесспорно существующие
связи между вещами свидетельствуют о Боге наглядно, прекрасно и молчаливо; в
то время как каждая вещь неизменно представляет собой другую, олицетворяя
принцип, в соответствии с которым она действует, она стремится вновь вернуться
в исходное состояние.
Таков методический путь исследования. Бог создал вселенную, пости-
жимую чувствами, следовательно, существует субстанциальное един-
ство Всемотущего и Его творения или, по меньшей мере, очень тесная
связь, universitas, о которой говорил Иоанн Скотт Эриугена. Бога также
можно различить, продвигаясь мало-помалу, через видимое к невидимо-
му, по слову апостола Павла. Творчество, неподвижная и немая пропо-
ведь, содержит богатейшее учение наставлений Божиих. Человек позна-
ет мудрость священных текстов, открывая соответствия между слова-
ми, стихами и различными отрывками из Ветхого и Нового Заветов; так
же среди разнообразия форм и обличий, которое представляет види-
мый мир, важно обнаружить связь, гармонию, порядок. Мир, как впос-
ледствии сказали Гийом Коншский и Геро Рейхерсбергский, — это «упо-
рядоченное собрание творений». Он quasi magnam cifaram, «подобен
большой кифаре». То, что мы называем искусством, имеет только одну
цель — сделать видимым гармоничное строение мира, расположить
определенное число знаков на предназначенных им местах. Искусство
запечатлевает плоды созерцательной жизни и передает их в простых
формах, чтобы сделать восприятие доступным для тех, кто находится
на первых ступенях приобщения к знанию. Искусство — это рассужде-
ние о Боге, такое же, как литургия и музыка. Оно так же стремится про-
рубить, расчистить дорогу, пробиться к глубинным ценностям, скрытым
в чаще природы и Священного Писания. Искусство показывает нам вну-
треннюю структуру того стройного здания, какое представляет собой
тварный мир. Для этого оно опирается на несколько текстов, содержа-
щих слово Божие, на вызванные ими образы, на числа, организующие
ритмы вселенной. Как музыка и литургия, искусство оперирует симво-
лами, необычным образом сочетает несочетаемые понятия, которые,
сталкиваясь, высекают искру истинного знания, — и ритмами, в которых
мир соединяется с дыханием Бога. Сама структура, взаимное располо-
жение различных элементов и их численное соотношение, так же, как
изображения, которые памятник, ювелирное изделие или скульптурный
декор являют взгляду, представляют некое толкование мира, его объяс-
107
Рубеж
нение. В своем поступательном движении, с 980 по ИЗО год сопровож-
давшем первые шаги полифонического пения и схоластических размы-
шлений, искусство предлагает ключ к тайне. Оно дает возможность не-
медленно запечатлеть в сознании субстанциальную реальность мира, но
более совершенно, чем это позволяет чтение или простое созерцание
вещей, более глубоко, чем позволяет размышление.
Признаем же, что архитектура и изобразительное искусство XI века,
как музыка и литургия, были неким способом иниттиаттии Поэтому в их
формах не было ничего народного. Они обращались не к толпам, а к
избранным, узкому кругу тех, кто начал взбираться по лестнице, веду-
щей к совершенству. Безусловно, произведение искусства могло иметь
определенное значение в воспитании верующих — такое же, как возник-
шие рядом с литургией первые формы театра, опробованные бенедик-
тинцами из Флери-сюр-Луар и аббатства Святого Марциала в Лиможе.
В 1025 году аррасский Синод, обличая еретиков, отвергавших церков-
ную иерархию, таинства, литургию и, конечно, любое изобразительное
искусство, утверждал, что «посредством некоторых живописных изоб-
ражений неграмотные созерцают то, что не смогли бы узнать из напи-
санного»; огромное количество монументальных изображений, которые
предложила новая скульптура, после 1100 года внезапно предстало
перед всем сообществом верующих. Для них изваяния стали учебни-
ком. Некоторые из крупнейших ансамблей романской пластики, по-
строенные при входе в аббатства или на перекрестках дорог, ведущих
к центрам паломничества, использовали доступный всем язык и, по
всей видимости, были задуманы для просвещения масс. Таков тимпан
церкви в Конке. Однако в художественном творчестве той эпохи вос-
питательные цели отошли на второй план. Эстетика, к которой обрати-
лось монастырское искусство, была замкнутой, обращенной внутрь
себя, открытой лишь посвященным, чистым людям, которые, отказав-
шись от погрязшего в пороке мира и его соблазнов, возглавляли хрис-
тианский народ в его движении к истине.
*
Мир действительно не был статичен. Он повторял движения Бога.
Любой духовный опыт представлялся неким шагом вперед, развитием,
которое литургия и музыка подхватывали и в то же время направляли
и которое, в свою очередь, выражали архитектура, скульптура и живо-
пись, по своей природе лишенные движения. В действительности это
движение представляется двойственным.
С одной стороны, оно круговое. Космические ритмы, круговорот не-
бесных тел, смена времен дня и года, все биологические процессы под-
чиняются закону цикличности; периодические повторы должны воспри-
ниматься как один из символов вечности. Именно поэтому богослуже-
108
Монастырь
ние в бенедиктинских монастырях, которому, как гласит устав, «должно
быть отдано предпочтение перед всем», разворачивалось по двум кон-
центрическим кругам. Первый круг описывался ежедневным пением
псалмов. В темноте колокол будил монахов на ночную службу. Затем
друг друга сменяли хвалебные песнопения — хвала Господу, возносимая
при первом проблеске зари, и ранние заутрени, совершаемые с восхо-
дом солнца. Днем, когда монахи занимались будничными делами, на-
ступало время службы третьего часа; службы шестого и девятого часов
были короче. Но с приближением ночи молитва снова удлинялась. На
вечерней службе собравшаяся вместе братия пела Господу, вооружаясь
против наступавшего мрака. Другой, годичный, цикл совершался во-
круг праздника Пасхи. Одна из главных задач ризничего и регента,
отвечавших за стройность литургической службы, заключалась в со-
ставлении календаря на каждый год, распределении текстов для чтения
на каждый период церковного года и украшении церкви по случаю
торжеств. Молитвенная жизнь, таким образом, предполагала бесконеч-
ную общность с мирозданием. Подчиняясь круговому движению, избе-
гая любых событий, способных нарупппъ его, монашеская община уже
начинала жить в вечности. Смерть для нее была действительно побеж-
дена. Ежедневный и ежегодный круговорот молитв отменял личную
судьбу, уничтожал всякое понятие роста или упадка. Среди изображе-
ний, направлявших медитацию, которые можно было встретить в сте-
нах монастыря или в книгах, первостепенное значение имел символ
небесных ритмов. С другой стороны, создав мир, Бог отделился от веч-
ности, чтобы поместить Свое творение и Самому занять место во вре-
мени и в прямолинейной судьбе. Отныне всё — движение человека или
ход истории — получило точку отсчета. Также и памятник, если его
цель заключается в том, чтобы верно передавать намерения Божии,
должен быть обращен к определенному ориентиру в пространстве.
Потрясения, коснувшиеся западной цивилизации в тот век, очевид-
но, способствовали тому, что вновь ожило чувство движения вперед.
В центре рыцарского мироощущения находилось жгучее желание при-
ключений. Во все концы света уносило оно молодых людей, охваченных
радостным порывом. Первое, что привлекает внимание при исследова-
нии свидетельств о Европе 1000 года, — кажется, что все население было
охвачено жаждой странствий — в дорогу отправлялись паломники,
купцы, везшие на ярмарку вино или цветные ткани, крестьяне-перво-
проходцы, осваивавшие пустоши. Приближался отъезд крестоносцев,
начинались миграции проституток, которых Роберт Арбриссельский и
другие одержимые видениями проповедники в 1100 году призывали к
покаянию. Монахи же давали обет оставаться на одном месте. В то
время как крепла реформа нравов духовенства, их все реже можно
было встретить на дорогах. Отныне, затворившись в обители, они бу-
дут пытаться по-своему описывать ход истории.
Рубеж
109
Писать — вот что было одной из их специфических задач. Монахи
вели хроники. Они вспоминали минувшие события — поначалу из ува-
жения к традиции, которой следовали античные авторы. В монастырях
преподавание классической латыни основывалось в большей мере на
комментировании произведений историков языческого мира, чем на
изучении произведений поэтов: считалось, что Саллюстий менее опасен
для веры, чем Вергилий; в 1049 году монахам Клюни на период Вели-
кого поста были предложены для чтения труды Тита Ливия. Кроме
того, приверженность к историческим повествованиям отвечала конеч-
ным целям монастырской культуры. Что есть история, если не описа-
ние тварного мира? Она изображает человека, а следовательно, Бога.
Орд ерик Виталий, бенедиктинский монах и один из лучших историков
своего времени, говорил об этом: «Историю следует петь, как гимн во
славу Творца и справедливого Владыки всего мира». Если история —
хвалебная песнь, следовательно, она также участвует в литургии. На-
конец, история позволяет яснее разглядеть в толще времен пути чело-
вечества, идущего к спасению, различить этапы этого движения, уточ-
нить направление. История обращена в будущее. Она помогает выбрать
верную дорогу, плыть прямо по течению и прибыть в нужный порт.
Непрерывная вереница людей тянется от Сотворения мира до конца
времен. Священное Писание, само будучи историей, описывает жизнь
человечества как непрестанное восхождение и разделяет ее на три пе-
риода. Новый Завет исправил всё, что во времена, предшествовавшие
рождению Богочеловека, было коряво и неровно в человеческом роде.
Однако человек по отношению к тому, чем он станет после Второго
пришествия Христа, находится в том же положении, что и ветхозавет-
ные праведники по отношению к апостолам. Мир стареет, конец времен
не заставит себя ждать. Человечество XI века живет в ожидании. По-
нимание истории должно подготовить его к последнему переходу. Тем,
кто молится, и в первую очередь монахам, подобает указать остальным
дорогу и сделать ее более ровной. Монастырские процессии символи-
чески представляют историю. Они преодолевают последний этап, изо-
бражают вход в Царство Небесное. Молитвам, которым предаются
монахи в стенах обители, всему монастырскому искусству удалось со-
рвать покров и увидеть разверзшееся небо.
Созерцание видимого мира становится отныне не так необходимо:
его следует оставить позади. Человек открывает в Писании предвестия
последующих откровений. Ведомое монахами христианство XI века
прикладывает все усилия, чтобы представить то, что вскоре должно
открыться его глазам; человеческая история кажется цепью случайно-
стей, разворачивающихся на заднем плане, Евангелия повторяют друг
друга; Деяния Апостолов в то время изучаются менее внимательно, чем
Ветхий Завет или Апокалипсис. Сцены из жизни Христа мало представ-
лены в изобразительном искусстве. Капители монастырских колонн и
НО Монастырь
нефы церквей украшают изображения младенца Иисуса или Страстей
Господних. Жизнь Христа — действительно история. Каждое событие
отмечает этап пути, ведущего к спасению. В то же время Евангелие по-
вествует о земных делах. Оно рассказывает о пещере и рыбах, волхвах,
идущих на свет звезды, о разбойниках и постоялых дворах, ослах и смо-
ковницах, копьях и терновнике, об озере, растревоженном бурей, —
о повседневном. Иногда рассказ освещается посланием из невидимого
мира, но это лишь редкие вспышки. Почти все повествование развора-
чивается на Земле, среди людей. Не покажется ли текст синоптических
Евангелий слишком простым и серым тому, кто задыхается в окружа-
ющем мире, кто нащупывает в нем трещины, чтобы убежать, избавить-
ся от голода, опасностей, страха, кто обманывает свое убожество, меч-
тая о просвещении? Бедняки хотят слушать рассказ о славе, а не о ни-
щете. Они питаются чудесами. Религиозное искусство XI века пытается
сконцентрировать евангельское учение в нескольких знаках, превраща-
ет их в огненные столпы, подобные тому, в который превратился Иего-
ва, чтобы вести народ Свой в Землю обетованную. Христос нигде не
изображен как брат. Он предстает господином, который властвует и
судит, Владыкой. На золотом фоне перикопов художники поместили
фигуры апостолов вне времени и явлений природы. Отдалили их от
людей. Кто в то время мог представить рыбаками и нищими святых
Иакова или Павла, могущественных апостолов, на чьих могилах про-
исходило столько чудес, которые поражали молнией и «огнем святого
Антония» сомневающихся в их власти? Как христианство 1000 года,
простертое ниц перед мощами, осмелилось бы привязаться к тому, что
было человеческого в Христе? В романский период апостолы жили в
невидимом мире, в царстве Воскресшего в праздник Пасхи, который за-
претил женам-мироносицам прикасаться к Себе, в царстве Христа, ото-
рвавшегося от земли в день Вознесения, в царстве Вседержителя, вос-
седавшего на троне в апсиде Клюни или Тауля1.
Христос Клюни, так же как Христос Тауля, вышел не из Евангелия.
Он вышел из Апокалипсиса. То есть из ослепительного света. Ни в
одной другой книге Писания не содержится столько картин устройст-
ва будущего мира, такого захватывающего описания:
<...> великий город, святый Иерусалим <...> светило его подобно драгоценнейше-
му камню, как бы камню яспису кристалловидному <...> И город не имеет нужды
ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава Божия просветила его и све-
тильник Его — Агнец*.
Над этими удивительными словами без конца размышляли в мона-
стырях, их комментировали, иллюстрировали, к ним постоянно возвра-
щались. Однако великолепная, преображенная вселенная, явившаяся
Откр. 21: 10, 11, 23.
Рубеж
111
святому Иоанну, не так уж отличается от видимого мира. В божествен-
ной гармонии небесный порядок полностью соответствует земному. Как
сказал епископ Адальберон:
Этот могущественный Иерусалим, кажется мне, не что иное, как видение мира.
Царь царей правит городом, Господь царит над ним. Даже разделенный на части,
он един. Ни одни из его ворот не покрыты металлом. Стены там построены без
камней, камни без стен; это живые камни, живое золото. Оно пылает ярче, чем
золото в тигле. Город населен ангелами и толпой людей. Одни царствуют, другие
надеются царствовать.
Итак, когда небеса разверзнутся, человек будет ослеплен, но не
почувствует себя чужеземцем. У него есть возможность еще в этой
жизни, основываясь на том, что доступно глазу, представить себе мес-
то будущего пребывания. Так поступали художники, которые для им-
ператоров оттоновской династии в христианской Испании или монасты-
рях Аквитании, затронутых клюнийским движением, иллюстрировали
текст Апокалипсиса или комментарии к нему Беата Лиебанского. Ни
один мастер не мог пожелать лучшего стимула для своей творческой
энергии, ни один монах Запада, горевший любовью к Богу, — более
крепкой поддержки в своем порыве к невидимому.
Искусство XI века выражало чаяния людей. Видимый мир был тес-
ным, непокорным, преходящим и стареющим. Христианство в той
форме, в какой оно существовало на высших ступенях Церкви, пыта-
лось поднять народ над этим миром. Искусство не стремилось изобра-
жать вселенную, доступную ощущениям. Но оно не было и абстракт-
ным, так как реальность, совпадая в главном со сверхреальностью, есть
ее верное отражение. Художник черпает вдохновение в естественных
формах, но очищает их, словно отцеживая то, что сохранится для сла-
вы будущего века. Он пытается найти нечто подобное свету, который
смутно различал в мистических видениях. Художник стремится изоб-
разить абсолют. Такая цель отвечала задачам монашеской среды, где
в то время и зарождались произведения искусства. Дело монастырей —
не только постоянно и от имени всего народа возносить Богу подобаю-
щую Ему хвалу, но и готовить людей к грядущему Воскресению. Мона-
хи стоят в авангарде. Они уже отбросили всё земное. Монастырские
стены отгораживают их от мира. Очистившись воздержанием, они уже
прошли половину пути и взбираются на гору, со склонов которой сквозь
туман можно различить чудеса Ханаана. Всё монашеское искусство как
бы вдохновлено желанием обрести Бога.
Кто даст нам крылья, подобные голубиным, чтобы полететь через все царства
мира и проникнуть в глубь звездного неба? Кто поведет нас в город великого Царя,
и по милости Божьей то, что мы читаем в книгах, что кажется тайной, будто от-
ражение в зеркале, откроется благодатью Божией нам вблизи сущего Бога, и мы
возрадуемся?
112
Монастырь
Быть может, образование, но совершенно точно — литургия и музы-
ка, а вместе с ними и искусство.
Вознесем к ним наши сердца и руки, отречемся от всего преходящего. Пусть
наши глаза льют потоки слез, вызванных обещанными блаженствами. Будем счаст-
ливы тем, что уже свершилось среди праведников, которые вчера сражались за имя
Христ а, а сегодня царствуют с Ним. Будем счастливы тем, что было истинно ска-
зано нам: пойдем в землю живых.
В поэтическом порыве неизвестного ученика Иоанна Феканского
намечены пути религиозного искусства, которое стремится разорвать
оковы. Врата монастырской церкви ведут к тайнам Господа.
*
Небо в самом деле приоткрывалось у входа туда, где совершалась
молитва. С изменением литургической службы совершение некоторых
погребальных церемоний и обрядов, связанных с особым почитанием
Спасителя, было перенесено на паперть; именно здесь, встречая входя-
щих, разворачивались картины из Апокалипсиса. В Сен-Бенуа-сюр-Луар
они покрывали капители колокольни. В монастыре Сен-Савен в церков-
ном притворе художники изобразили окруженного сферой Христа,
простирающего руки; рядом два ангела держат орудия Страстей. Спа-
сителя окружают странные фигуры, явившиеся апостолу Иоанну.
Но прежде чем засияет свет Агнца, четыре ангела, держащие четы-
ре земных ветра, поднесут ко рту трубы, и все будет разрушено. Это
означает, что живому или мертвому человеку, переступающему порог
храма, в первую очередь подобает уничтожить в себе зерна порчи, от-
речься от всего — от оружия, богатства, ближних, даже от собственной
воли, как отрекается монах, принося обет послушания. Тогда человек
сможет примкнуть к великому шествию.
Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в не-
го славу и честь свою. Ворота его не будут запираться днем, а ночи там не будет.
И принесут в него славу и честь народов; и не войдет в него ничто нечистое и ни-
кто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге
жизни*.
Романское искусство появилось благодаря нескольким людям, совер-
шавшим духовное восхождение к этому видению. Пытаясь создать его
подобие, они собирали все сокровища, которые удавалось найти, — зо-
лото, лазурь, несколько горстей удивительных пряностей, привезенных
с Востока торговыми караванами. Однажды они отважились запечат-
леть это видение в камне.
Откр. 21: 24—27.
Рубеж
113
Среди всех исканий, нововведений и причудливых форм, которые
развитие Запада вызвало в художественном творчестве, можно ли най-
ти что-либо более волнующее, чем сознательное возвращение к мону-
ментальной скульптуре? Имперское искусство, воспитанное на воспоми-
наниях об искусстве классическом, в течение веков утверждало цен-
ность человеческой фигуры, изображенной в трех измерениях. В своем
победном шествии оно понемногу вытеснило замысловатую резьбу и
абстрактный геометрический или растительный орнамент, присущие
варварскому искусству. Переворот, подготовленный первыми шагами
епископов оттоновского возрождения, заказывавших скульптурные
изображения распятого Христа и отлитые из бронзы библейские сцены,
предваренный смелыми исканиями золотых дел мастеров Аквитании,
выковывавших раки в виде человеческих фигур, этот переворот, совер-
шившийся после 1100 года в романской части христианского мира, в
областях, где латинская культура никогда не умирала, где клюнийские
монахи и вставший на их сторону Римский Папа отныне чувствовали
себя владыками мира и начали борьбу за imperium, за престиж и
власть, заключался в создании священных изображений, принявших
пластический облик римских статуй. Эти изваяния начали помещать у
входа в храм; их больше не прятали у алтаря, где они тайно взирали на
литургическое богослужение, или в сумраке крипт. Напротив, их упор-
но выставляли на самом виду, под открытым небом.
В каком монастыре подобная дерзость победила последние сомне-
ния? Какой из романских тимпанов самый древний — муассакский или
не дошедший до нас клюнийский? Никто не сможет разрешить спор
археологов. Произведения искусства той эпохи невозможно датировать
точно. Эти скульптуры были дарами Предвечному, они существовали
вне времени; время их создания никого не интересовало. Начав строи-
тельство церкви и желая украсить каждую часть здания, лишь только
она поднималась над землей, Гуго Клюнийский собрал в главном аббат-
стве самых умелых мастеров христианского мира. Поместив в 1115 году
скульптурную группу, изображавшую сцену Вознесения, над входом в
самую большую в мире базилику, и раньше, декорируя капители хоров,
мастера вдохновлялись образцами пластики с украшений, изготовлен-
ных в областях, лежавших вдоль берегов среднего и нижнего Мааса.
Они помогли южному искусству — романским сводам, изображениям
демонов и сирен — слиться над вратами церкви с классическими тради-
циями имперского искусства.
*
Иисус сказал, что Он есть дверь, ведущая к непознаваемому и сла-
ве. В XI веке постепенно зарождается идея о том, что внушающий страх
Бог, чей трон на портале в Муассаке возвышается над собранием судей,
114
Монастырь
разгневанный Бог, карающий людей чумой, голодом, набегами неведо-
мых грабителей, вышедших некогда из недр Азии, Бог, Второе прише-
ствие которого ожидалось с таким напряжением, не кто иной, как Сын,
то есть человек. Понимание тайны воплощения Бога в человеке стано-
вилось все ясней, туман рассеивался.
Было ли это понимание в народной среде сильней, чем в монастыр-
ской? Что мы знаем об этом? Смутные течения волновали отдельные
общины верующих, восстанавливали их против Церкви, привлекая
внимание к словам странствующих проповедников — отшельников, во
множестве скитавшихся по Италии. Некоторые из них уже начали
появляться в деревнях Галлии. Эти люди вдохновенно рассказывали о
нищем Боге, не прельщавшемся золотом, которое собирали к Его ногам
священники, о строгом Боге, которому были мерзки молитвы развра-
щенного духовенства. Священные обряды открывали народу дверь к
спасению. Продолжение церковной реформы лишь усилило стремле-
ние к тому, чтобы ритуальные жесты совершались чистыми руками.
Именно этого желали толпы в Милане, требовавшие от священников
целомудрия и восстававшие против архиепископа, торговавшего цер-
ковными должностями. Народ страдал, видя пороки, запятнавшие цер-
ковную власть, от которой зависела магическая связь между человеком
и Богом. Какая духовная жажда толкала жителя Шампани, о котором
Рауль Глабер говорит как о крестьянине, одержимом манией иконобор-
чества, опрокидывать распятия и разбивать изображения Господа?
Какое свойство Бога особо почитали тринадцать орлеанских каноников,
«казавшихся чище других» и которых король Роберт в 1023 году при-
казал сжечь как еретиков? И если аквитанцы, «отрицавшие Святое
крещение, добродетели креста и всё, в чем заключалось учение Церк-
ви, воздерживавшиеся от некоторой пищи, походившие на монахов и
казавшиеся целомудренными», были признаны большими манихеями2,
чем другие, то не потому ли это случилось, что они возводили в прин-
цип ощущавшееся всеми противостояние между библейским Богом и
силами тьмы и более радикально, чем другие, отвергали все плотское,
с тревогой ожидая конца времен? Не было ли это протестом против
избытка ритуализма? Людей томило присутствие зла в мире и тайна
вочеловечения Бога, они ждали более ясного определения природы
Христа, объяснения, как сущность Божия могла снизойти до воплоще-
ния в человеческом теле, жить среди людей и спасти их.
Казалось, именно этим тревожным размышлениям отвечали два те-
чения в церковной жизни, наметившиеся после 1050 года. С одной сто-
роны, ученые люди, следуя путем диалектических рассуждений, нача-
ли выдвигать доводы и спорить о главных проблемах, служивших кам-
нем преткновения для низших слоев общества: о Троице, Евхаристии
и, более точно, вторжении Бога в человеческую сущность. В пережив-
ших реформу нормандских монастырях Иоанн, племянник Гийома де
115
Рубеж
Вольпиано, с 1028 года аббат обители Фекан, размышлял над текстом
синоптического Евангелия. Он искал способ освободить человека из его
теперешнего состояния, избавить от злого мира, удерживавшего его в
плену. Иисус представал в его понимании как путь, ведущий к свету
Отца.
Он был обрезан, чтобы отсечь от нас грехи плоти и разума; принесен в храм,
чтобы мы приблизились к Богу чистыми и освященными; крещен, чтобы омыть нас
от наших преступлений; искушаем, чтобы защитить нас от козней дьявола; схвачен,
чтобы освободить нас от власти врага; подвергнут осмеянию, чтобы оградить нас от
издевательства демонов; увенчан терновым венцом, чтобы избавить нас от шипов
первородного греха; поднят на крест, чтобы привлечь нас к Себе; напоен желчью
и уксусом, чтобы привести нас в землю бесконечной радости; принесен в жертву на
кресте, подобно незапятнанному агнцу на алтаре, чтобы взять на Себя грехи мира.
Мысль Иоанна Феканского следовала извилистыми тропами мисти-
ческих размышлений, где образы соответствовали словам3 и где, как в
литургии, все стремилось к торжеству Богоявления. В ней совершалось
магическое преобразование низкой материи в сокровища непознаваемо-
го мира. Она также пролагала путь святому Ансельму. Итальянец —
также аббат нормандского монастыря, а затем, с 1094 по 1098 год, ар-
хиепископ Кентерберийский — вопрошал: «Сиг Deus homo?» (Почему
Бог человек?) В поисках ответа он составил схоластическую методу и
предложил толкование воплощения Бога в человеческом образе, иллю-
страцией чему стала готическая скульптура.
Второе движение зародилось в недрах монастырской жизни. Не-
которые монахи считали Апокалипсис менее захватывающим, чем Но-
вый Завет. Они восстали против торжественности и роскоши клюний-
ской литургии и, не стремясь к славе серафимов, стали проповедовать
образ жизни, который здесь, на земле, должен был превратить служи-
телей Бога в истинных апостолов, подражавших Христу в Его нищете.
В 1088 году, когда аббат Гуго начал строительство новой базилики, за-
вершилась великая эпоха Клюни. Пришло время новых монастырей, за-
ботившихся прежде всего о строгости устава. Школы, в которых обуча-
лись священнослужители, приняли монастырский образ жизни, не пе-
реставая нести в народ Слово Божие, и способствовали постепенной
унификации всего института каноников4. В то же время возвращение
достоинства епископскому сану, ставшее возможным благодаря усили-
ям григорианских реформаторов, подготовило грядущее массовое строи-
тельство соборов, длительный подъем, вызвавший постепенное обост-
рение религиозного мировосприятия и ограничение господства литур-
гической духовной практики. Это движение заставляет обратиться к
религии, стержнем которой становится не отблеск Небесного Иеруса-
лима, а человеческая природа Сына Божия.
Такому повороту в церковной жизни способствовало стремление к
благочестию, приведшее впоследствии к крестовым походам. Паломни-
116
Монастырь
ки, вместо того чтобы посещать места, где покоились останки святых,
отправлялись к могиле Христа. Покаянные обряды, предлагаемые
рыцарям, заботившимся о спасении души, направили агрессию воинов
в иное русло, указав путь, ведущий ко Гробу Господню, и крест на-
чал приобретать новое значение. До сих пор это был символ, помогав-
ший осознать владычество Господа над миром. Космический знак,
перекресток пространства и времени, древо жизни, он воплощал все
творение целиком, и Бог избрал его орудием Своих Страстей в силу его
эзотерического значения. Когда на кресте изображали Христа, Он пред-
ставал не мучеником, а живым, увенчанным и торжествующим, возне-
сенным на крест, возвеличенным им, а не умершим на нем. Короли
были наследниками победоносного креста, как, например, Роберт Бла-
гочестивый, представавший в образе Христа в церемониях Святой не-
дели. С каждым днем этот символ занимал все больше места в жизни,
тогда как его значение незаметно искажалось.
В последние годы X века германские епископы, князья Церкви, ко-
торых император наделил всей полнотой земной власти над городом и
его окрестностями, будучи пастырями, обладали в то же время автори-
тетом, равным королевскому. Они дерзнули нарушить традицию, в со-
ответствии с которой прежде избегали представлять крест как орудие
пытки. Через тысячу лет после смерти Христа большие деревянные
распятия, воздвигаемые посреди оттоновских базилик, впервые являли
взорам народа жертву, а не коронованного и живого человека. Появле-
ние на Западе первых распятий ознаменовало решающий поворот в
истории религиозного мироощущения. Постепенно этот поворот стано-
вится все явственней. Когда в 1010 году монах из лиможской обители
святого Марциала увидел «воздвигнутый посреди неба огромный крест
с изображением распятого Спасителя, проливавшего обильные слезы»,
это чудо напомнило ему о страданиях Христа. Так же и рыцари стара-
лись хранить Божие перемирие в четверг и пятницу, «в память о Тайной
вечери и Страстях Господних». Заказывать домашним ювелирам золо-
тые кресты и жертвовать их церквам долгое время оставалось приви-
легией императоров и королей. Жест престижа, жест в значительной
мере политический. И вот правители утратили монополию на него, так
же как и на другие привилегии, растворившиеся в феодализме. В тече-
ние XI века крест приобретает все более обыденное значение. В 1095 го-
ду этот знак носил любой, кто собирался отправиться в Святую землю.
Крест также был эмблемой мира, который Бог обещал людям, симво-
лом Его победы над смутами века. Кроме того, этот знак, установлен-
ный на дорогах, обозначал границы областей, где было запрещено
любое насилие, грабеж и лихоимство; он указывал путь к приютам,
которые благодаря стараниям поборников мира возникали вблизи свя-
тилищ. Вышитый на плаще крест извещал о том, что крестоносец на-
правляется к Голгофе, но он имел и другое, более глубокое значение.
Рубеж 117
Крест запечатлевал на теле знак пасхального жертвоприношения, со-
юза с воинством Предвечного. Крест отмечал избранных и был залогом
того, что после Судного дня они войдут в царство мира. Аббат Одилон
Клюнийский показывал своим монахам крест как залог всеобщего спа-
сения, как очищающий знак, который должен подготовить род челове-
ческий к тому, чтобы следовать за Христом в небесной славе, и, следо-
вательно, как символ двух основных добродетелей монашества — сми-
рения и бедности. Любой рыцарь, носивший крест, отправляясь в
крестовый поход, становился Христом. В недавнем прошлом это отно-
силось лишь к королям, над которыми совершалось таинство миропо-
мазания. Рыцари повторяли в Палестине земной путь Спасителя.
Когда около 1000 года у самых образованных людей Церкви спра-
шивали, что означает «такой приток народа в Иерусалим», они отвеча-
ли, что в их глазах это предвестие «пришествия проклятого Антихри-
ста» и близости конца света. «Все народы расчищали дорогу с Востока,
откуда должен был появиться Антихрист; все люди готовились идти
навстречу ему». Однако некоторые рыцари возвращались домой уже
другими. Не потому ли граф Ангулемский желал умереть, «почитая и
целуя древо креста», что недавно посетил Гроб Господень? Один факт
остается бесспорным — восхищенные странники, подобно пчелам роя-
ми стремившиеся в Землю обетованную, отправлявшиеся в путь в ожи-
дании конца времен, потрясенные и ослепленные сокровищами небес-
ного Иерусалима, возвращались в свои соборы, замки, деревни, обла-
дая большим знанием о Христе, если только не умирали в дороге.
Могли ли паломники узнать Сына Человеческого, Чьей гробнице
они поклонялись, в том великолепном изображении Правосудия и Вла-
сти, которое скульпторы 1120 года устанавливали над порталами мона-
стырских церквей? По-прежнему огромное расстояние разделяло Хри-
ста из сцены Вознесения в Клюни и тех, кто созерцал Его, проделав
длинный путь, огромное расстояние было между Предвечным из Му-
ассака и гениальным скульптором, воздвигшим эту деспотическую
фигуру в окружении евангелистов и двадцати четырех старцев музы-
кантов. Но эта дистанция уже сократилась на паперти в Отёне: здесь
Иисус восседает посреди апостолов, которые больше похожи на людей,
чем на небожителей; на их лицах отражается любовь, а не священный
ужас. Тех же апостолов мы снова видим на тимпане церкви в Везеле,
трепещущими в водовороте благодати. Здесь впервые представлено не
скрытое от взора Царство, но человеческий мир, время, отмеренное
двенадцатью месяцами года, земли, простирающиеся до окраин, насе-
ленных странными племенами. Кажется, будто на рубеже XII века
романский сон рассеивается, евангельское слово распространяется по
всему миру, избавляя человека от страха и толкая его к завоеваниям.
На пороге монастыря, где святой Бернард вскоре начнет перед фран-
цузским королем проповедь нового крестового похода, с приходом зре-
118
Монастырь
лости возникло самое величественное изображение живого Бога, кото-
рое когда-либо создавала христианская культура.
Несомненно, что Гислеберт, оставивший свое имя на скульптурах в
Отёне, и мастер из Безеле обучались мастерству и, уж во всяком случае,
черпали вдохновение на клюнийских стройках. Для историка культуры
и эстетических мировоззрений имеет значение то, что скульптурные
группы, созданные вскоре после Первого крестового похода, в порыве,
ставшем продолжением этого похода, стали вехами основного этапа в
развитии западного христианства. До сих пор фигура Христа не занима-
ла центрального места в творчестве. Если изображения Богочеловека не
были чистой абстракцией, эзотеризмом креста, альфы и омеги, или мо-
нограммой Христа, то они помещались вне времени и пространства, в
нереальном мире мистических видений, как, например, на иллюстраци-
ях рукописных богослужебных книг. Они были бесплотными, бестелес-
ными, словно души, не нашедшие покоя, о появлении которых говорил
Рауль Глабер. Они относились к той неразличимой империи, скрытое
устройство которой пыталась передать архитектура романских церквей.
Так продолжалось вплоть до 1120 года. До того момента, когда в
церковных школах областей, населенных франками, диалектики нача-
ли спорить о природе трех ипостасей Бога и задаваться вопросом, как
Бог стал человеком. Тогда монументальная скульптура изъяла изобра-
жения Бога из области сверхъестественного и перенесла их в земное
окружение, облекая в более прочный и долговечный материал. Утвер-
дила их в реальном мире. Воплотила их.
Аббат Сен-Дени Сугерий после 1130 года принял, может быть, самое
активное участие в этом воплощении. Во всяком случае, он создал ис-
кусство, которое мы называем готикой. Сугерий принадлежал к орде-
ну бенедиктинцев. Его мысль, как и мысль монахов XI века, следова-
ла путем аналогий, ассоциации от монастырских размышлений вели к
непознаваемому Богу. Сугерий принял всю символику романского ис-
кусства, и можно сказать, что она нашла полное выражение в его твор-
честве. Для монастырского портала Сен-Дени Сугерий составил посвя-
щение, которое толкуется по-разному. Вот один из нескольких возмож-
ных переводов. «О том, что сияет внутри» — следует понимать: внутри
здания, но также и в сердце мира, времени, в сердце человека и в серд-
це Бога, — «расскажет золотая дверь» — искусство, повторяю это вновь
и вновь, изображает главные реалии, которые откроются человеческо-
му разуму, когда будет преодолена та граница, которая называется
смертью, Воскресением и разверзшимися небесами в Судный день —
«через ощущаемую красоту душа поднимается к истинной красоте и от
земли, где она лежала ниц, возносится на небо, воскрешенная сиянием
его великолепия». Справедливо утверждение: искусство XI века пыта-
ется сорвать завесу с лица Бога. Оно просвещает. Оно стремится дать
человеку верное средство воскреснуть озаренным.
Собор
1130—1280
По определению, собор — это церковь епископа, следовательно, го-
родская церковь. Возникновение церковного искусства в Европе в пер-
вую очередь означало возрождение городов, которые в ХП—ХШ веках
непрерывно росли, становились оживленней, предместья тянулись все
дальше вдоль дорог. Города притягивали богатство. Долгое время го-
рода находились в тени. Теперь же к северу от Альп они снова стали
основными очагами высочайшей культуры. Однако источник питавшей
их жизненной силы находился в близлежащих полях. В то время боль-
шинство сеньоров избирали город местом постоянного жительства.
В город стекалось все, что производилось в вотчинах. Самыми актив-
ными коммерсантами становились торговцы зерном, вином, шерстью.
Городское искусство, искусство соборов черпало в окрестных деревнях
все необходимое для своего развития. Его триумфу на фоне широко-
масштабного сельскохозяйственного наступления способствовали уси-
лия множества первопроходцев, расчищавших поля, сажавших лозы,
рывших рвы и строивших плотины. На фоне новых полей и молодых
виноградников вознеслись башни Лана; их венчает вырезанное в кам-
не изображение пашущих волов; на капителях соборов цветут виноград-
ные лозы; на фасадах Амьена и Парижа смена времен года представ-
лена круговоротом сельских работ. Награда воздается по заслугам:
жнец, который точит косу, и виноградарь, подстригающий ветви, вска-
пывающий землю или берущий отводок у лозы, своим трудом взрасти-
ли собор. Это плод их тяжелой работы. Нигде в то время стремление
к процветанию в сельском хозяйстве не было столь сильно, как на се-
веро-западе Галлии. Самые зажиточные деревни находились в центре
этого края, на равнинах, окружавших Париж. Новое искусство также
воспринималось людьми того времени исключительно как «француз-
ское искусство». Оно расцвело в провинции, называвшейся тогда Фран-
цией, — между Шартром и Суассоном, там, где умер Хлодвиг. Париж
стал его средоточием.
Париж, королевский город, первым в средневековой Европе став-
ший настоящей столицей — тем, чем давно перестал быть Рим. Столи-
120 Собор
«ей не империи, не христианского мира, но королевства, Царства. Го-
родское искусство, наивысшим проявлением которого в Париже стали
формы, называемые нами готикой, предстает как королевское искусст-
во. Основной его темой становится прославление единовластия — без-
раздельного владычества Христа и Богоматери. В Европе соборов
утверждается могущество королей, освобождающееся от душившего
его феодализма. Прежде чем сформулировать для монастыря Сен-
Дени положения новой эстетики, Сугерий создал принятый Капетинга-
ми образ короля-сюзерена, стоящего на вершине иерархической пира-
миды и сжимающего в руке, словно сноп колосьев, все полномочия, ко-
торые в течение столетия растворялись в феодализме. После 1200 года
среди государств, постоянно расширявших свои границы, было одно,
самое большое и сколоченное крепче других, — королевство, владыка
которого пребывал в Париже. Во всем мире латинского христианства
ни один монарх не стяжал столько славы и сокровищ, как Людовик
Святой. Богатства отовсюду стекались к нему ручейками сеньориаль-
ных поборов и вассальных податей со спеющих нив и виноградников.
Король Франции Людовик IX, при жизни почитаемый святым, ни
минуты не помышлял, что власть, которой он облечен, имеет земную
природу и преходяща. Он ощущал себя духовным лицом и хотел им
быть. Читая Жуанвиля, мы видим, как годы, проведенные на Востоке,
и постигшие его там неудачи убедили короля-весельчака в том, что он
грешник и что его грехи пали на королевство. Король отказался от
мирских радостей, «возлюбил Господа всем сердцем и стал подражать
Ему в деяниях», живя так, как, по словам его друзей-францисканцев,
жил Христос.
Людовик IX стал преисполнен святости. В середине XII века фран-
цузский король чувствовал, что его держат в строгости. Большая часть
богатств тратилась во славу Господа и шла на придание блеска богослу-
жению. Король строил не замки, а храмы. Конечно, Людовик Святой,
как и епископы, любил одеваться в прекрасные ткани, но не украшал
свое жилище; он действительно вершил правосудие, сидя под венсенн-
ским дубом или на камне. Он лучше германских императоров сохранил
воспетые многими наследие и славу Карла Великого; вслед за Карлом
Великим он открыл двери своих сокровищниц, чтобы построить часов-
ню. Его предки, щедро одаривавшие епископов, были настоящими стро-
ителями новых соборов во Франции.
Во Франции, как и в Клюни, искусство, существовавшее благодаря
щедрости королей, вновь обретавших власть, было по своей сути рели-
гиозным. Если оно и порождало светские произведения, они имели вто-
ростепенное значение и были недолговечны: ни одно из них не потпло
до нас. Основные формы этого искусства возникли в тесном кругу
приближенного к трону духовенства, в немногочисленном обществе с
высоким уровнем достатка, в среде тех, кто находился в авангарде
121
Собор
интеллектуальных изысканий. Епископы и корпус каноников, разделяв-
ших с ними земную власть матери-Церкви, занимали самую высокую
ступень феодальной иерархии и владели лучшими землями. С уборкой
нового урожая огромные амбары доверху7 наполнялись благодаря цер-
ковной десятине. Духовенство держало в своих руках города, эксплу-
атируя ярмарки и рынки. Оно получало прямую выгоду от торговли и
использования земель. Отдельную статью дохода составляли щедрые
пожертвования богатых мирян, беспокоившихся о своей душе. Обще-
ство, как никогда, заботилось о том, чтобы бедняки были по-прежнему
бедны. Достаток, ставший следствием развития сельского хозяйства,
оставался уделом избранных, а пирамидальную структуру государствен-
ного устройства венчала теперь фигура короля, причислявшего себя к
церковнослужителям и восседавшего в окружении епископов. Вот по-
чему следствием подъема деревень было строительство соборов, знаме-
новавшее расцвет королевской власти.
Благополучие монархии и Церкви коснулось также искусства Фран-
ции, становившегося более безмятежным. Оно привыкало к улыбке,
училось выражать радость. Эта радость была не только земной, так как
священное неразрывно соединялось с мирским (сам король был тому
примером), происходило чудесное слияние преходящего и вечного.
Искусство соборов нашло завершение в почитании вочеловечившегося
Бога и стремилось изобразить примирение Создателя и Его творения.
Таким образом оно переносило в область сверхъестественного и освя-
щало радость жизни, которую испытывал рыцарь, галопом мчавший-
ся по майским цветам, беззаботно топтавший луга и нивы.
Однако не следует относить к ХШ веку блаженные лица увенчанных
коронами Богородиц и улыбающихся ангелов. То было суровое, тре-
вожное и дикое время. Прежде всего необходимо представить разди-
равшие его смуты и волнения. Епископ Ланский, задумавший строи-
тельство нового собора, не забывал, что его предшественник погиб во
время бунта, растерзанный горожанами1. В 1223 году жители Реймса
восстали против чрезмерных поборов, введенных другим епископом-
строителем: они заставили его остановить строительство, отослать ка-
менщиков и скульпторов. Такие происшествия были неожиданными.
Столкновения и вспышки насилия в действительности стали проявле-
нием скрытых противоречий, зревших в недрах феодального общест-
ва. Три группы противостояли друг другу: духовенство, рыцарство и
массы бедняков — угнетаемых, порабощенных, раздавленных. Рыцар-
ство восставало против Церкви, против ее морализаторства, против
всего, что пыталось обуздать свободную радость сражения и любви. Эта
борьба не могла не затронуть художественное творчество.
Но общество по-прежнему твердо стояло на ногах. Между ИЗО и
1280 годами глубинные течения, незаметно изменявшие его строение,
получали едва заметный отклик в узком кругу духовенства, руководив-
122 Собор
шего художниками и следившего за строительством соборов. Эти те-
чения не нашли явного отражения в художественном творчестве, раз-
витие которого зависело в значительной степени от движения религи-
озной мысли. Итак, чтобы понять искусство того времени, в первую
очередь следует обратиться не к экономике или социологии, а к бого-
словию.
На этом отрезке европейской истории, движимой непрерывным
развитием производства и успехами в торговле, в душах людей возник-
ло напряженное противостояние между жаждой богатства, нетерпели-
вым желанием завладеть сокровищами, страстью распоряжаться ими
и подспудным стремлением к бедности, которую каждый христианин
почитал главной дорогой к спасению. В эпоху, когда формировались
королевства, все чаще с тревогой звучал вопрос: духовное или земное,
Папа или император, Церковь или король? Кто должен обладать без-
раздельной властью и править миром? Все это растворялось в послед-
нем, фундаментальном противоречии — в конфликте христианской
веры и еретических отклонений. Любой вновь назначенный епископ, а
вскоре и каждый правитель первым делом начинали борьбу со лжепро-
роками, опровергали их утверждения, выслеживали сектантов. Другой
насущной заботой было оградить христианство от неуверенности и ту-
манности мышления, не знакомого с логикой, возвести просторное,
причудливое и строго упорядоченное здание доктрины, убедить народ
в его прочности, указать слабые места еретических учений и вывести
на прямой путь сбившихся с него верующих. Множество непрерывно
возникавших ересей свидетельствовало о том, что культуру Запада
охватило стремление к росту, это же стремление придавало силу новым
учениям. В XII и ХШ веках соседство ересей и угроза их наступления
определяли пути развития искусства, которое заявляло себя в первую
очередь как учение об истине.
Тем не менее искусство Европы далеко от того, чтобы найти полное
выражение в формах, предложенных первопроходцами богословия, —
то есть в готике. Раздробленность мира, который все еще был разделен
на тесные мирки, возродившийся престиж римской эстетики, привыч-
ный образ мыслей, с трудом сдававший позиции, — все это создавало
серьезные препятствия для признания новых форм, считавшихся сна-
чала французскими и королевскими. Им было трудно привиться во
многих провинциях. Окраины, обширные пространства ускользали от
их влияния.
Тот, кто захочет понять истинную связь между возникновением
произведения искусства, структурой общественных отношений и дви-
жением мысли, должен уделить пристальное внимание сложной гео-
графии высокой культуры. Необходимо учитывать, что между ИЗО и
1280 годами горизонты европейской цивилизации претерпели серьезные
изменения. Это не было медленным созреванием и мирным расцветом.
Бог есть свет
123
Напротив, изменения происходили резко, скачками. Особую важность
здесь приобретает хронология событий. В нашем исследовании мы
предполагаем обозначить этапы этих изменений, а также непрерывные
векторы разнообразных сил, которые на протяжении всего указанного
периода находились в постоянном противоречии.
1
Бог есть свет
1130-1190
В ИЗО году первым королевским храмом почитался не собор, а
французский монастырь Сен-Дени. Со времен короля Дагоберта потом-
ки Хлодвига избрали эту святыню своей усыпальницей; три рода, сме-
няя друг друга, правившие Францией, погребали там умерших; Карл
Мартелл, Пипин Короткий, Карл Лысый покоились в королевском
склепе подле Дагоберта и его сыновей, Гуго Калета, его предков (гер-
цогов Франции) и потомков (королей). По сравнению с рядами этих
гробниц Ахен казался промежуточным этапом, молодым побегом,
цветением плевела. В крипте Сен-Дени уходили в землю корни монар-
хического древа, корни королевства, которое Хлодвиг с помощью Бога
и Святого крещения основал на руинах римского могущества. После
коронации владыка Франции возлагал корону и символы своей власти
к гробницам, где покоились его предшественники. Он приезжал туда,
чтобы взять орифламму1, когда отправлялся в военный поход. Здесь
возносились молитвы о даровании победы и велась хроника подвигов.
«Главное аббатство» обрастало преданиями, вокруг него слагались
исполнявшиеся во время рыцарских собраний эпические песни. В них
прославляли легендарного Карла Великого, «милую Францию», воспе-
вали других владык и блеск их побед. Утопавший в королевских дарах,
монастырь процветал. Он возвышался над огромным парижским вино-
градником и ярмаркой Ланди. На корабли, прибывавшие по Сене, гру-
зили бочки молодого вина и отправляли дальше, в Англию или Флан-
дрию. На рубеже ХП века вслед за подъемом сельского хозяйства и
торговли неуклонно возрастало богатство монастыря, а престиж его рос
вместе со славой парижских государей. Мало-помалу сюда, в королев-
ство, символом которого стала лилия, перетекали главные христиан-
ские силы, покидая империю, некогда возрожденную в Германии дина-
стией Оттонов. Реванш старой Франции над тевтонской гегемонией.
Каролингская традиция, поглощенная могущественными Капетингами,
возвращалась к своим истокам — теперь уже на равнине Франции, а не
Франконии. Новое искусство, возникшее в Сен-Дени, в первую очередь
знаменовало этот отлив.
124 __________Со^°Р________
Монастырь возник по воле одного человека — аббата Сугерия. Мо-
нах, не отличавшийся благородным происхождением, был другом дет-
ства короля. Эта дружба вознесла его на самую вершину политического
влияния. Сугерий лучше других понимал символическое значение мо-
настыря, настоятелем которого он стал. Возложенную на него задачу он
считал величайшей честью, а значит, дело, которому он посвящал себя,
следовало окружать великолепием. Сугерий был бенедиктинцем, в его
представление о монашеской жизни не входило понятие бедности или
полного отказа от мира: он следовал клюнийской концепции. В его
глазах аббатство Сен-Дени, как потом Клюни для аббата Гуго, находи-
лось на вершине земного мироустройства и должно было блистать к
вящей славе Господней.
Пусть каждый придерживается собственного мнения. Что касается меня, то мне
кажется справедливым, что все самое ценное должно прежде всего служить про-
славлению Святой Евхаристии. Если золотые сосуды, золотые чаши, маленькие
золотые ступки когда-то служили, по Слову Божию или указанию Пророка, для
сбора крови коз, телят и телок, насколько же больше золотые сосуды, драгоцен-
ные камни и все, что наиболее ценно среди тварных вещей, применяемых с неиз-
менным почтением и с полным благочестием, подходят для принятия крови Хри-
стовой! Порицающие нас возражают, что праведного ума, чистого сердца и благо-
честивых устремлений достаточно для этого священного дела, и мы, конечно,
согласимся, что это важнее всего. Однако мы утверждаем также, что необходимо
служить Господу и через внешнее украшение святых сосудов, особенно во время
литургии, со всей внутренней чистотой, со всем внешним благородством.
Заботясь о «внешнем благородстве», Сугерий превратил богатства
монастыря в великолепное обрамление богослужений. Между 1135 и
1144 годами в ответ нападавшим на него приверженцам совершенной
бедности он начал перестраивать монастырскую церковь и обновлять
ее убранство, трудясь во славу Господа, святого Дионисия, а также во
славу французских королей, мертвых (покоившихся в его владениях)
и живого (своего друга и благодетеля).
Гордясь предпринятым делом, Сугерий описал его в двух трактатах
«О моем управлении» и «Об освящении», позволяющих яснее понять
его намерения, а также то, что памятник королевской власти был им
задуман как синтез всех эстетических новшеств, которые он некогда
видел, посещая новые монастыри на юге Галлии. Он желал, чтобы его
монастырь, принадлежавший королю, возвышался над другими, подоб-
но тому как монарх превосходит других владык в своем королевстве.
Наконец, Сугерий сам был автором некоторых нововведений. Остава-
ясь хранителем гробницы Карла Лысого и заботясь о том, чтобы дер-
жава Капетингов стала преемницей императорской власти, он решил
соединить традицию Каролингов, истинную традицию франков, с акви-
танскими и бургундскими формами. С этой целью он привлек во Фран-
цию эстетику Австразии, эстетику бесценных произведений Ахена и
Бог есть свет
125
Мааса, надеясь сплавить ее с романским искусством, возникшим в про-
тивовес ей. Сугерий стремился к тому, чтобы его монастырь стал про-
изведением богословия. Безусловно, богословие это основывалось на со-
чинениях покровителя аббатства, святого Дионисия, или, как было
принято считать, Дионисия Ареопагита.
Действительно, останки франкских королей покоились подле моги-
лы первого христианского мученика Франции, Дионисия. Сугерий, все
его монахи, все его предшественники-настоятели считали, что святой,
принесший свет Евангелия во Францию, и ученик апостола Павла Ди-
онисий Ареопагит, которому традиция приписывает самое величествен-
ное мистическое произведение христианской мысли, — один и тот же
человек. В монастыре хранился текст этого произведения, написанно-
го по-гречески неизвестным автором на Востоке в самом начале эпохи
раннего Средневековья. В 758 году Папа Римский преподнес рукопись
королю франков Пипину Короткому, который воспитывался в Сен-
Дени. В 807 году второй экземпляр был послан константинопольским
императором Михаилом Заикой императору Запада Людовику Благо-
честивому. Гильдуин, один из настоятелей Сен-Дени, сделал первый, и
плохой, перевод этой книги на латынь. При Карле Лысом Иоанн Скотт
Эриугена, лучше владевший греческим, сделал новый перевод и сопро-
водил его комментарием. В Сен-Дени будут почитать и «Theologica
mystica». На этот источник опирались мысль и искусство Сугерия.
У Данте на вершинах его «Рая» находится
И Дионисий, [который] в тайну бытия
Их степеней так страстно погружался,
Что назвал их и различил, как я*.
Трактат, приписываемый Дионисию, содержит описание устрой-
ства видимого и невидимого миров: «О небесной иерархии. О церковной
иерархии» (несомненно, Сугерий черпал вдохновение в этом произведе-
нии, когда представлял себе иерархию власти феодального короля).
Центральная идея произведения: Бог есть свет. Каждое существо —
часть изначального, нетварного и творящего света. Всякая тварь полу-
чает и передает свет Божий в меру своих способностей, то есть в соот-
ветствии с местом, отведенным ей в иерархии живых существ, в соот-
ветствии с уровнем, на который она помещена замыслом Божиим. Воз-
никший из сияния мир — это поток света, низвергающегося подобно
водопаду; свет, исходящий от Творца, раз и навсегда определяет мес-
то каждому тварному созданию. Этот же свет и объединяет всё творе-
ние. Связующая сила любви пронизывает всю вселенную, устанавливает
в ней порядок и гармонию, а поскольку каждый предмет в той или иной
* Цит. по: Данте. Божественная комедия. Рай. XXVHI. 130—132. (Здесь и далее пере-
вод М. Лозинского.)
126
Собор
мере обладает способностью отражать свет, непрерывная цепочка от-
ражений вызывает в глубинах тьмы обратное движение, возвращающее
свет к его источнику. Таким образом, сияющий акт творения сам по
себе — постепенный, ступень за ступенью, подъем к невидимому и нео-
писуемому Существу, стоящему в начале всего. Всё возвращается к
Нему через видимые вещи, которые на более высоких уровнях всё луч-
ше отражают Его свет. Итак, тварное приводит к нетварному через
целый ряд подобий и соответствий. Проникая в их смысл, можно шаг
за шагом продвигаться к познанию Бога. Бог, абсолютный свет, в более
или менее скрытом виде присутствует в каждом создании в зависимо-
сти от того, какой отражательной способностью это создание обладает.
Каждое существо может открыть то, что таит в себе, тому, кто смотрит
с любовью, оно являет часть скрытого в себе света. В этой концепции
содержится ключ к пониманию нового искусства, искусства Франции,
образцом которого стала церковь монастыря Сен-Дени — искусство
света и непрерывного отражения.
*
Изменения начались с паперти. Эта передняя церковь пришла еще
из каролингской традиции. Она по-прежнему была массивна, компакт-
на, сумрачна и служила лишь первой ступенью, начальным этапом вос-
хождения к свету. Кроме того, паперть при входе в королевский мона-
стырь представляла собой образ могущества, безраздельного господст-
ва, то есть олицетворяла военную мощь, так как в то время власть
опиралась на силу оружия и король по своей сути был прежде всего
военачальником — именно это символизировали две зубчатые башни
фасада. Однако их мощное единство прорезал ряд арок. Свет заходя-
щего солнца проникал внутрь через окна трех порталов. Над ними сия-
ла роза — первая, появившаяся в западной части церкви и освещав-
шая три верхние часовни в честь небесных иерархов — Девы Марии,
архангела Михаила и ангельского воинства. Основной элемент фасада
всех будущих соборов возник благодаря богословским рассуждениям
Сугерия.
Однако настоящие эстетические изменения затронули хоры новой
церкви. На противоположном конце, там, где, повторяя движение вос-
ходящего солнца, завершалось литургическое шествие, Сугерий устро-
ил источник света, место, где становилось возможным в ослепительном
сиянии приблизиться к Господу. Было решено убрать стены, и строите-
лям пришлось использовать для этого все архитектонические возмож-
ности того приема, который до сих пор применялся в зодчестве лишь
для украшения, — речь идет о пересечении стрельчатых арок. Таким
образом между 1140 и 1144 годами была перестроена «часть часовен,
расположенных полукругом, и вся церковь засияла необыкновенным
Бог есть свет
127
светом, проникавшим сквозь огромные окна и не имевшим никаких
преград на своем пути». В XII веке в главной церкви монастыря было
принято устраивать множество часовен. Теперь почти все монахи ста-
новились священниками; каждый день они должны были совершать
богослужение, а для этого требовалось все больше алтарей. Романские
образцы предлагали план галереи церковных хоров, от которой во все
стороны отходили ответвления-ниши. Сугерий приложил все силы,
чтобы сделать эти ниши как можно более открытыми дневному свету.
Изменив строение сводов, он добился появления дополнительных окон;
заменил стены-перегородки колоннами и воплотил свою мечту — при-
дал стройность ходу богослужения, подчинив освещение храма особой
логике. Все участвующие в службе будут теперь собраны вместе, орга-
низованы в единое целое самой формой полукружия и более того —
объединяющим всех светом. Движения молящихся, подчиненные еди-
ному ритму, должны находиться в гармонии с освещением, подобно
тому как сливаются голоса в пении хорала. Омытые одним светом,
совершаемые одновременно священником и молящимися, литургиче-
ские действия соединяются в единодушную хвалу Господу — в Сим-
фонию. Итак, в день торжественного освящения хоров, месса была
отслужена «столь празднично, с такой радостью и охватившим всех
чувством единства, что дивное пение, возносившееся с хоров, своей
стройностью и гармонией напоминало симфонию ангельскую, а не че-
ловеческую».
Дионисий Ареопагит славил в основном единство Вселенной. Следо-
вательно, необходимо было, чтобы от хоров до дверей солнечное сия-
ние могло беспрепятственно заливать все внутреннее пространство
церкви и таким образом все строение превратилось в символ мистиче-
ского акта Творения. Сугерий велел разрушить амвон, «который, слов-
но мрачная стена, перекрывал центральный неф. Сделано это было для
того, чтобы не затмевались красота и великолепие церкви». Сметается
любая стена, любая завеса на пути, по которому изливается и возвра-
щается обратно поток божественного света. «Когда задняя часть хра-
ма соединяется с передней, церковь сияет, ибо и средняя ее часть оси-
янна. Сияние это — то, что сияющее сплавлено со светом, и сияет бла-
городный храм, который пронизан новым светом»*.
Сугерий совершил задуманное, возведя пристройки с двух сторон
церкви. Ему не хватило времени выстроить между папертью и хорами
* Pars nova posterior dum jungitur anteriori,
Aula micat medio clarificata suo.
Claret enim Claris quod clare concopulator,
Et quod perfundit lux nova, claret opus
Nobile...
Пер. с лат. A. H. Панасьева. Цит. по: Панофский Э. Аббат Сюжер и аббатство Сен-
Дени: Богословие в культуре Средневековья. Киев, 1992.
128
Собор
еще один неф, который соединял бы их. Он ограничился тем, что пред-
ложил его план. Сочетая новую технику строительства сводов с архи-
тектурными традициями Нейстрии, он, несомненно, задумал неф как
некое свободное пространство — прообраз внутреннего единства здания,
которое спустя сто лет было воплощено в Буржском соборе.
Поэтика света, возникшая из богословских рассуждений Сугерия,
и порождаемая ею эстетика нашли свое отражение не только в архи-
тектуре. В представлениях монаха XII века божественное сияние кон-
центрировалось в некоторых особенных предметах. Так же как внут-
реннее строение здания, эти предметы увлекали душу от тварного к не-
тварному, от материального к тому, что нельзя описать словами.
Посредниками между двумя мирами были, в частности, драгоценные
камни. Религиозные мыслители приписывали им особое, нравственное
значение. Каждый камень находился в символической связи с христи-
анскими добродетелями. Их представляли сверкающими совершен-
ным светом в величественных стенах Небесного Иерусалима. Когда
король Людовик VII закладывал первый камень в основание хоров
Сен-Дени, ему было вручено несколько драгоценных камней для того,
чтобы он положил их рядом с обычным. Монахи в это время пели
слова псалма: «Стены твои из драгоценных камней». Внутри церковь
также полагалось украшать сокровищами: их блеск должен был отра-
жать потоки света, сквозь множество окон заливавшего хоры — часть
церкви, имевшую особое значение в богослужении. Любовь к драго-
ценностям, эмалям, хрусталю, к любому взаимодействующему со све-
том материалу, всегда привлекавшему предводителей варварских на-
родов, нашла теперь объяснение — литургическое и мистическое. По
словам Сугерия,
<...> когда волшебство разноцветных драгоценных камней, проникнутое очарова-
нием красоты дома Господня, представило мне нематериальным все материальное
и заставило задуматься о великом множестве святых добродетелей, мне показа-
лось, будто я увидел себя самого в некоем странном месте, которого никогда не
существовало ни в мерзости земной, ни в чистоте небесной, и будто бы по милос-
ти Божией я смог анагогически перенестись оттуда в мир горний.
Превознося таким образом посредническую роль священных сосу-
дов и драгоценностей, настоятель Сен-Дени следовал традиции тех, кто
занял особое место в истории монашества. Однако в соответствии с
дионисиевской концепцией света Сугерий отводил роскоши иное мес-
то в церкви, драгоценности должны были играть там иную роль. «Раки
с мощами святых, украшенные золотом и драгоценными камнями»,
обрели свое место на пересечении центрального нефа с трансептом, в
«освещенном пространстве» монастырской церкви, где они были отны-
не открыты взглядам посетителей. Базилика перестала быть тем, чем
были до тех пор церкви романских монастырей — простой надстройкой
гипогея2, martyrium’a, замкнутого пространства, темного подземелья,
Бог есть свет
129
куда вереницей спускались паломники, со страхом погружаясь во тьму,
чтобы увидеть наконец освещенные свечами тела святых. В Сен-Дени
зал, где хранились реликвии, был поднят из мрака священных пещер.
Появившись на свет из таинственного сумрака, которым его окутыва-
ла религия, требовавшая коленопреклонённого почитания, зал слился
с остальной церковью, открытой и светлой; раки с мощами теперь на-
ходились на ярком свету. Покрытая драгоценными камнями, гробница
святого Дионисия возвышалась посреди сияющего, ослепительного
потока света — света его собственного богословия. Сама теория свято-
го Дионисия была отражением, зеркалом Бога. Она способствовала про-
свещению верующих.
Передняя часть главного алтаря была покрыта золотом, получен-
ным в дар от императора Карла Лысого. Сугерий велел добавить к
фронтальной части три панели, чтобы «[алтарь] был позолочен со всех
сторон». Вокруг он расположил свои сокровища.
Мы используем во время богослужения сосуд из порфира, представляющий
собой чудо мастерства резчика по камню и полировщика, придавших древней
амфоре форму орла и украсивших ее золотом и серебром. Также у нас имеется
драгоценная чаша, вырезанная из целого массивного сардоникса, а также еще один
сосуд из того же камня, но формой напоминающий амфору, и еще другой — сде-
ланный словно из берилла или хрусталя.
Это страсть к редким материалам, к тому, как они отражают свет,
как они удерживают его и испускают. Целая артель ювелиров трудит-
ся над коллекционными предметами, приспосабливая их к повседнев-
ным нуждам. Благодаря «удивительному чуду, которое послал нам
Господь», Сугерий увенчал хоры церкви семиметровым крестом, кото-
рый был виден отовсюду.
Мне недоставало драгоценных камней, а возможности получить их в достаточ-
ном количестве не предвиделось, так как из-за их редкости цена на них необыкно-
венно высока. И вот из трех аббатств, два из которых принадлежат к ордену Сито,
а третье — к Фонтевро
(в этих монастырях было в то время принято толкование бенедиктин-
ского устава в духе аскетизма, проповедовавшего нестяжательство, и
монахи отказывались украшать свои обители. — Ж. Д.\
прибыли монахи и, войдя в маленькую комнату, примыкавшую к церкви, предло-
жили нам купить такое множество драгоценных камней — аметистов, сапфиров,
рубинов, изумрудов, топазов, которое я не надеялся собрать и за десять лет. Мо-
нахи получили их в дар от графа Тибо. Избавившись от необходимости разыски-
вать драгоценные камни, я возблагодарил Господа. Мы заплатили за них четыре-
ста ливров, в то время как они стоили много больше, и сверх того приобрели
огромное количество других камней и жемчуга, которые пошли на украшение на-
шей святыни. Я помню, что истратил двадцать четыре марки* чистого золота. При-
* То есть двенадцать фунтов. (Примеч. ред.)
5 Ж. Люби
130
Cobop
звав пять или семь ювелиров из Лотарингии, мы смогли завершить пьедестал, укра-
шенный фигурами четырех евангелистов, и колонну, украшенную великолепно вы-
полненным и покрытым эмалью изображением Спасителя и сцен из Его жизни со
всеми аллегорическими фигурами из Ветхого Завета, а также сцену на верхней
капители, представлявшую смерть Господа.
Огромный крест возвышался вблизи алтаря, декор которого был
выдержан в каролингской традиции. Вкус, которым обладал Сугерий,
заставлял его стремиться к тому, чтобы переустройство монастырской
церкви, осуществлявшееся по его указанию, соответствовало стилю
старого здания. С этой целью он призвал в Сен-Дени мастеров с бере-
гов нижнего и среднего Мааса, из каролингских областей, где еще было
живо старое имперское искусство. Этим он привлекал в Иль-де-Франс
все эстетическое наследие Австразии. Увековечив славу Каролингов,
Сен-Дени присвоил легенду о Карле Великом; в это же самое время
Сугерий присоединял австразийскую традицию к своим преобразова-
тельным идеям, расширяя область, затронутую изменениями, инициа-
тором которых он был. Имперское, «возрождающееся», воспитанное на
античных традициях искусство лотарингских ювелиров, несмотря на
множество взаимных влияний, по-прежнему сохраняло отличия от ро-
манской эстетики. Оно отрицало фантазию, отвергало образы чудовищ,
не поддавалось фантастическому бреду, превозносило пластику. В цен-
тре декора это искусство помещало человека во всем его величии.
Задумав восстановить гробницы Пипина Короткого и Карла Мар-
телла и избрав для этого каролингские формы почитания монархии,
Сугерий, поколебавший архитектурные традиции и превративший ка-
менное строение в иллюстрацию богословской концепции света, ока-
зался вовлеченным во второе «возрождение», очагом которого стали
области, лежавшие вдоль берегов Луары и Сены. Настоятель Сен-Дени
участвовал в возвращении к классическим образцам, которые в то же
самое время проповедовали в латинской литературе Хильдеберт Ла-
варденский, Иоанн Солсберийский и все почитатели Овидия, Стация
и Вергилия. Включив Карла Великого в панегирик каролингскому мо-
гуществу, Сугерий как бы становился соавтором Евангелий Ады3, две-
рей Хильдесгеймского собора, реймсских фигур из слоновой кости.
Он наделял искусство Франции иными, особыми чертами — антироман-
скими.
Прежде всего это отразилось в витражах, которые он заказал для
«самых светлых окон». Не были ли эти цветные стекла прозрачным
воспроизведением лотарингских или рейнских эмалей? Во всяком слу-
чае, на витражах, которые должны были облагородить Божий свет,
придав ему свечение аметиста или рубина, окрасив в цвета небесных
добродетелей, чтобы увлечь слепой разум «по пути апагогических раз-
мышлений», человека изображали так же, как на страницах оттонов-
ских лекционариев и покрытых эмалями алтарях прибрежных областей
Бог есть свет
131
Мааса, а еще раньше — на античных мозаиках. Человеческая фигура
находилась в центре медальона, отделенная концентрическими круга-
ми от остального декора. Медальоны высвобождали ее из архитектур-
ной среды, в которой ее хотели удержать романские скульпторы. Эти
же формы, заимствованные у ювелиров и миниатюристов XI века,
Сугерий решил использовать в монументальной скульптуре. В Бургун-
дии и Пуату он видел фасады монастырских церквей, украшенные
скульптурами. Он решил воспроизвести их. На северных берегах Лу-
ары Сугерий возвел первые каменные изваяния. На паперти Сен-Дени
они стояли у бронзовых дверей оттоновских базилик. Камень пьедеста-
ла должен был повторять форму металла. Скульптуры не вырастали
из стен подобно каменным соцветиям, они стояли как предметы. От
здания их отделяла ниша, напоминавшая балдахин над каролингскими
скульптурами из слоновой кости. Это были произведения искусства.
Подобно драгоценным изделиям золотых дел мастеров, подобно сокро-
вищам, выставленным для обозрения, Благоразумные девы Сен-Дени
были в средневековом искусстве первыми скульптурами, отделенными
от архитектурного целого.
Наконец, все эти изображения — на паперти, витражах, золотом
кресте и окружавших его сокровищах — провозглашали то, что лежа-
ло в основе богословия Сугерия: идею вочеловечения Бога.
Кто бы ты ни был, если хочешь восхвалить великолепие этих дверей, восхищай-
ся не золотом и затратами, а искусной работой. Сияет благородное изделие, но,
будучи благородно сияющей, работа эта должна освещать умы, чтобы они могли
продвигаться средь истинных светов к Истинному свету, в который истинный вход
есть Христос*.
В Сен-Дени все сокровища мира были собраны для поклонения Ев-
харистии, через Христа человек проникал в сияние святилища. Новое
искусство, создателем которого был Сугерий, стало прославлением
Сына Человеческого.
Мастера, работавшие в Клюни и Муассаке, также изображали Хри-
ста. Но они видели в нем Предвечного Бога. Сияние Неопалимой купи-
ны или апокалиптические видения все еще ослепляли их. Христос Сен-
Дени — это Христос синоптических Евангелий: Он принял человеческий
облик. Действительно, монастырь перестраивался во время всеобщего
душевного подъема, вызванного завоеванием Святой земли. Вся эпиче-
ская литература, главные темы которой складывались вокруг Сен-Дени,
прославляла Карла Великого — крестоносца, шествующего к Иерусали-
му, — сам король Людовик VII, назначив Сугерия регентом, отправился
в крестовый поход вскоре после завершения строительства хоров Сен-
Дени. В течение пятидесяти лет, последовавших за освобождением
* Пер. А. Н. Панасьева. Цит. по: Панофский Э. Указ. соч.
132
Собор
Гроба Господня, когда практически каждый год толпы паломников
отправлялись в путь, все религиозные настроения, владевшие духовен-
ством, знатью и даже крестьянами, были подчинены зову Востока —
искупителя грехов. Страна, где жил и страдал Христос, как великий
мираж манила навстречу приключениям все рыцарство Франции. Ее
владыкой был Христос, увенчанный короной. Чем был крестовый по-
ход, если не реальным, осязаемым открытием человеческой природы
Бога, которое совершалось повсюду — в Вифлееме, на горе Елеонской,
у колодца Доброй Самаритянки? Вокруг строящегося Сен-Дени крес-
тоносцы говорили о Гробе Господнем. В атмосфере рвения, пробужден-
ного Евангелием, орудия Страстей, гвоздь из креста, частица терново-
го венца, которые некогда Карл Лысый пожертвовал монастырю, об-
ретали все большее значение. Богословие Сугерия окончательно
сформировалось в заключительной попытке соединить новый образ
Бога — живого Христа евангельских притч — с прежним образом Пред-
вечного Бога, вокруг которого до того времени концентрировалась
монашеская мысль.
Это богословие следовало теми же путями, которые в течение мно-
гих поколений были известны монашеству Запада. Оно заключалось в
толковании священных текстов. Валафрид Страбон в IX веке составил
комментарий к Священному Писанию, который читал или собственно-
ручно переписывал любой мало-мальски просвещенный клирик. Исхо-
дя из того что человек состоит из трех основ — тела, души и духа, Ва-
лафрид предлагал искать в Библии три смысла — буквальный, нраво-
учительный и мистический. Все попытки понять священные тексты,
предпринимаемые в монастырях, основывались именно на таком под-
ходе. Также у святого Августина можно было прочесть, что «Ветхий
Завет — не что иное, как Новый, смысл которого пока скрыт, а Новый
Завет — это Ветхий, смысл которого открылся». Августиновская концеп-
ция хода истории представляла судьбу человечества разделенной рож-
дением Христа на два этапа; она предлагала считать историю еврейско-
го народа пророчеством, символически представлявшим будущую ис-
торию христианства. Библейский текст содержал в себе целый ряд
знамений, был исполнен духовного смысла, разгадку которого, согласно
святому Августину, «следовало искать в самой жизни, а не только в
словах». Новый Завет представлял собой модель этой истории, а Вет-
хий Завет пророчествовал о ней. Ход истории был предопределен из-
вечно существовавшей истиной, а вовсе не стал результатом ее (исто-
рии) самостоятельного развития: Христос исполнял пророчества Ветхо-
го Завета и тем самым отменял их. Таков контекст, в котором
развивалась мысль Сугерия. Его богословие нашло свое выражение не
в словах, а в образах, в убранстве, которое настоятель Сен-Дени создал
для своей пронизанной светом церкви. Этот декор, вызывая длинную
череду аналогий, должен был показать очевидную связь, существовав-
Бог есть свет
133
шую между Ветхим Заветом и Евангелием — повествованием, ожившим
в глазах крестоносцев — современников Сугерия. Иконография Сен-
Дени повторяла романскую символику, но в то же время решительно
обращалась к изображению Христа.
Учение об аналогиях начинается с порога церкви, с украшения пор-
талов. Вскоре оно предстает как ортодоксальная апологетика, направ-
ленная против еретических учений, как проповедь истинной веры. Пор-
тал церкви Сен-Дени, освященный одновременно тремя священнослу-
жителями, был тройным. Он символизировал Троицу, четкое изобра-
жение которой видно на вершине архивольта центрального портала.
Действительно, богословие Дионисия Ареопагита строилось вокруг
темы троичности, символизировавшей Творение, а на рубеже ХЛ века
именно эта тайна вызывала самые горячие споры среди религиозных
мыслителей: церковный собор в Суассоне в 1121 году осудил сочинение
Абеляра «О божественном единстве и троичности». Изображения на
портале прославляют прежде всего ту ипостась, которая со времен
Первого крестового похода заняла центральное место, — Христа, «ис-
тинную дверь». Вот почему колонны, поддерживающие свод, в Сен-
Дени впервые принимают форму скульптур. Это статуи ветхозаветных
царей и цариц. Соединившись в торжественную процессию с наступле-
нием нового времени, открывавшегося вочеловечением Христа, истори-
ческие персонажи составляют королевский род Христа, сына Давидо-
ва, — они, Его предтечи и в то же время предки по крови, живые суще-
ства, через которых Он воплотился и соединился с тварным миром.
Кроме того, фигуры на этом памятнике капетингской культуры — это
видимые символы величия королевской власти.
Этот мотив снова встречается внутри церкви, на большом золотом
кресте. Сияющий символ искупительной победы, знак, который носи-
ли на своей одежде искатели приключений, отправлявшиеся в Святую
землю, крест царственно отвергал все мрачные сомнения, обличал
лжепророков, которые в недрах сект отрицали, что человек может
искупить свои грехи, умертвив плоть. Крест осуждал ересиарха Петра
из Брюи, сжигавшего распятия в Сен-Жиле на южных окраинах Гал-
лии. Крест был свидетельством того, что все в истории взаимосвяза-
но, — его покрывали помещенные рядом шестьдесят восемь изображе-
ний историй из жизни Спасителя и персонажей Ветхого Завета. Пропо-
ведь того же учения звучала на витражах трех восточных часовен: на
юге — Моисей, novum testamentum in vetere;* на севере — Страсти Гос-
подни, vetus testamentum in novo;** в центре — Древо Иессеево, кото-
рое по линии Марии вводило Христа, воплотившегося Бога, в челове-
ческую семью, помещало Его в центральную точку истории, в ее плоть
* Новый Завет в Ветхом (лат.}.
** Ветхий Завет в Новом (лат.}.
134
Собор
и время. На одном из витражей, изображавшем Христа, венчающе-
го короной Новый Закон и срывающего покрывало с Ветхого, сделана
надпись, представляющая собой своеобразный манифест Сугерия: «То,
что Моисей скрывает, учение Христа открывает». Переплетения анало-
гий сливаются в одно целое, чтобы возвеличить и утвердить против со-
блазнов дуализма не трансцендентность Бога, но Его воплощение в че-
ловеческом естестве.
Внимание, переключившееся с Псалтири, Книги Царств и Апокалип-
сиса на синоптические Евангелия, заставило Сугерия изобразить Бога
снизошедшим к человеческой природе, поместить Богоматерь в центре
витражных изображений, представить на главном алтаре Благовещение,
Посещение Богоматерью святой Елизаветы и Рождество, а на одном из
витражей в тетраморфе — не того Предвечного Бога, которого мы ви-
дели в Муассаке, а распятого Христа. В Сен-Дени, как и в Конке, сцена
Страшного суда украшает центральный тимпан портала. Но здесь текст
Апокалипсиса соединен с Евангелием от Матфея. Старцы, играющие на
музыкальных инструментах, оттеснены в архивольты, центральное ме-
сто отведено девам Благоразумным и неразумным, то есть человечест-
ву, разделенному между легкомыслием и ожиданием пришествия Хри-
ста. Руки Христа подняты, словно на распятии, подле Него — орудия Его
Страстей. По обе стороны изображены апостолы, слева — возможно,
святой Иоанн, справа — Богоматерь-Заступница. Таким образом здесь
раскрывается глубокое единство величественной картины Судного дня
и сцены Распятия. Нельзя было яснее передать надежду первых крес-
тоносцев, которые, отправляясь к Голгофе, стремились обрести Небес-
ный Иерусалим в славе конца времен. Наконец, внизу Сугерий дерзнул
поместить собственное изображение, представлявшее его дарителем.
Безусловно, это было выражением гордости творца, удовлетворенного
делом своих рук, но в еще большей степени — желанием обозначить
присутствие человека в сцене Второго пришествия. Разве в соответст-
вии с иерархией, предложенной Дионисием, даже самое ничтожное со-
здание не разделяло с Господом Его сияние и славу? Базилика Сен-Дени
символизировала христианство, которое, перестав быть только литур-
гией и музыкой, стало богословием. Богословием Всемогущества — и в
еще большей мере вочеловечения Бога. Творение Сугерия обрело но-
вое измерение — измерение человека, озаренного светом.
Новая, открытая свету церковь, возвышавшаяся на равнине Фран-
ции над хижинами хлебопашцев и виноделов, стояла на перепутье, в
краю, который усилиями тех, кто осваивал новые земли, превратился
в центр экономического и политического развития. Церковь служила
удивительным примером. Она распространяла новое искусство. Срав-
ним первые соборы, которые старались облечь в рациональную форму
это искусство, цистерцианские монастыри, лишившие его всякой рос-
коши и, наконец, отвергавшие его ереси.
Бог есть свет
135
*
Сугерий был духовным сыном святого Бенедикта: он построил цер-
ковь, быть может, самого городского монастыря. Продолжателями его
дела стали епископы, пастыри пробуждающихся городов. Витражи Сен-
Дени породили возникшие в середине века цветные окна соборов в
Шартре, Бурже, Амьене; статуи-колонны были повторены в Шарт-
ре, Мане, Бурже; архитектурные новшества Сен-Дени между 1155 и
1180 годами нашли свое продолжение в Нуайоне, Лане, Париже, Суас-
соне, Санлисе, в целом ряде соборов Франции. Это было естественным
наследованием — власть коронованного короля, как ее понимал Суге-
рий, опиралась не столько на феодальную иерархию, принципы кото-
рой он сформулировал, сколько на Церковь. Сугерий, как во времена
императоров Людовика Благочестивого и Карла Лысого, представлял
себе епископов истинными столпами монархии. Монастырь уступал
собору художественное первенство. Это было связано с глубокими из-
менениями социальных структур, вызванными мощным ростом горо-
дов Северной Галлии.
Окруженные каролингским лесом города мало-помалу исчезали.
Расчистка новых земель вернула их к жизни. Быть сеньором, светским
или церковным, означало жить в роскоши — в этом состояло отличие
от остальных. Хозяева крупных земельных владений носили самые
богатые одежды. Они желали, чтобы на пирах им подавали хорошее
вино и заморские яства. Разбогатев благодаря развитию сельского хо-
зяйства, они смогли потакать своим желаниям. Попутно они помогли
встать на ноги владельцам кораблей, «купцам-мореходам», плававшим
вверх и вниз по Сене, Уазе, Эне и Марне и стремившимся к парижским
набережным. Торговцы винами, пряностями, пестрыми тканями про-
цветали; с конца XI века на дорогах Франции появились итальянские
купцы; шестьюдесятью годами позже в Шампани наступил расцвет
ярмарок, которые в скором времени превратились в главные пере-
крестки большой европейской торговли. В то время купцы были, как
правило, странствующими искателями приключений, но склады пред-
почитали держать в городах. Торговцы притягивали в города народ. На
северных окраинах Галлии римляне основали мало городских центров,
да и те растворились в варварской среде, так и не сумев возродиться.
Поселения без прошлого возникали здесь на лучших местах — близ
монастырей или замков. В центре Франции древние римские города
встречались чаще и оказались более живучими. Торговцы обосновались
у их стен. Новый квартал разрастался на набережной, вдоль которой
по реке тянули баржи, или вокруг рыночной площади. Он расширял-
ся в течение всего ХП века — рост его находился в прямой зависимос-
ти от успехов торговли. В мрачных хижинах, построенных из прутьев
и глины, втайне накапливались сокровища. На смену земле, осязаемо-
136
Собор
му богатству прежних сеньоров, пришли движимые ценности, которые
приходилось прятать от сборщиков налогов. В зависимости от того, как
повернется удача, монеты, слитки, ящики пряностей приносили при-
быль, используясь в операциях обмена и ссудах под залог. В этих тай-
ных сокровищах епископ и капитул, хозяева города и его окрестностей,
черпали средства на перестройку собора.
Собор выглядел обветшавшим. В течение всего X века, пока нор-
маннские пираты совершали набеги на этот край и опустошали его,
строительство здесь почти не велось. Не строили и в XI веке, пока шло
медленное возрождение деревни. Теперь же начался приток денег.
Каноники заключали сделки, старались как можно более выгодно про-
дать зерно и вино, производимые в их владениях и поступавшие в виде
десятины. Они увеличивали налоги с порта и рынка, приносившие не-
малый доход, невзирая на незаконный провоз товаров. Горожане были
их «людьми», то есть подданными, обязанными платить сборы и пода-
ти. На какие бы хитрости они ни пускались, чтобы скрыть достаток,
было известно, что деньги у них водятся. Церковные сеньоры выжима-
ли из них все, что могли, отбирали бочки с вином и тюки шерсти. Они
вытягивали часть сбережений у горожан, с каждым днем становивших-
ся многочисленней и состоятельней. Иногда те сопротивлялись. В мя-
тежах, посреди насилия формировалась коммуна, боевое сообщество.
Случалось, что восставшие убивали нескольких каноников или даже
епископа, но в конце концов все приходили к согласию. Договор даро-
вал городу вольности. Обещал меньше произвола в поборах. И в конеч-
ном счете всегда усиливал власть соборного духовенства над городским
богатством.
Богатство текло в епископскую казну и другим, быть может еще бо-
лее мощным, потоком — через пожертвования. Совесть у купцов была
неспокойна. Они всё время слышали, что «ни один торгующий не мо-
жет быть угоден Господу», потому что наживается за счет своих брать-
ев. В XII веке во Франции по-прежнему считается смертным грехом
получать прибыль от торговли. С приближением старости деловой
человек, беспокоясь о душе, желал искупить грехи, щедро одарив ка-
кой-нибудь монастырь. Сделать это он мог совершенно свободно, по-
скольку его сбережения принадлежали только ему и не считались, как
недвижимое имущество знати, достоянием всего рода, члены которого
сплачивали ряды, чтобы не растратить богатство, и постоянно оспари-
вали у духовенства слишком щедрые дары своих предков. Некогда
сельская знать не скупилась на пожертвования — на этих дарах укрепи-
лось могущество монастырей. Теперь же аристократия становилась
прижимистой. Во времена Людовика VII и Филиппа Августа река бла-
гочестивых подношений потекла от разбогатевших горожан. Чаще все-
го это были деньги, а не земли; монеты из лавок ремесленников и ме-
нял попадали в руки епископов и каноников. Кроме того, затевая стро-
Бог есть свет
137
ительство нового собора, прелат мог многого ожидать от короля, кото-
рый делал пожертвования с необыкновенной щедростью. Иногда епи-
скоп был родным или двоюродным братом короля и почти всегда — его
другом. Он старался устроить в богатый приход сыновей королевских
вассалов и клириков королевской церкви. Королю ни в чем не было
отказа. Таковы причины, приведшие к тому, что во Франции почти
одновременно было возведено множество соборов.
Строительные планы епископов, требовавшие огромного количества
денег, в первую очередь были направлены на то, чтобы утвердить их
собственное могущество, способствовать их личной славе. Епископ был
сеньором, князем и желал, чтобы о нем говорили. Новый собор казал-
ся ему подвигом, победой; он мечтал о нем, как полководец о выигран-
ной битве. Чувствуется, что Сугерий, описывая предпринятые по его
указанию строительные работы, трепещет от гордости. Стремлением к
личной славе объясняется дух соперничества, в течение двадцати пяти
лет поражавший одного за другим всех епископов в принадлежавших
королю землях, порыв, который позже побудил архиепископа
Реймсского изобразить себя в окружении свиты на большом соборном
витраже и перестроить притвор, чтобы превзойти в великолепии пост-
ройку, только что завершенную его соперником, епископом Амьенским.
Перестроенная епископская церковь символизировала также союз
Саула и Мельхиседека — говоря иначе, союз церковной и королевской
власти. Подобно обители Сен-Дени, а возможно, и в большей степени,
она была памятником королевскому могуществу: те же возвышающи-
еся над фасадом башни, те же статуи-колонны, изображения на кото-
рых допускали двоякое толкование. Народ узнавал в них скорее фран-
цузского короля Филиппа и королеву Агнессу, чем царя Соломона и
царицу Савскую. Наконец, новый собор возвещал о благосостоянии
финансировавшего его строительство города, пестрого сборища лаво-
чек и мастерских, над которыми он возвышался и которые прославлял.
Собор был предметом гордости горожан. Венчавшее его множество
шпилей, стрельчатых фронтонов, пинаклей4, вздымалось к небу, как
сказочный замок; в этом идеальном Граде Божием возвеличивался и
обычный городской пейзаж. Когда коммуны начали обзаводиться пе-
чатями, они не нашли лучшего символа своей власти, чем силуэт церк-
ви, закрывающий небо. Башни собора обеспечивали безопасность тор-
говли, центральный неф был единственной крытой площадью в цент-
ре города, представлявшего собой переплетение узеньких улочек,
пересеченных сточными канавами и перегороженных свинарниками.
В собор приходили не только молиться — там проводили цеховые со-
брания ремесленников и собрания городской коммуны. С другой сто-
роны, человеку, «принадлежавшему церкви», полагались привилегии и
таможенные льготы — торговцы прекрасно понимали, как это выгодно.
Деловые люди считали собор своим домом. Они хотели, чтобы он был
138
Собор
великолепен, они же и украшали его. Таким образом вновь проявлял-
ся дух соперничества. Амьенские купцы, торговавшие красителями для
тканей, знали, что их могущество отражено в великолепии городского
собора. В Шартре каждый цех пожелал иметь в главной церкви горо-
да свой витраж.
На строительство соборов расходовались огромные средства. Не
нанося ущерба процветанию города, соборы посвящали это процвета-
ние Господу, оправдывали и возвеличивали богатство города. Однако
на стройках каменщики, витражисты и скульпторы выполняли указа-
ния не торговцев вином или сукном — их работой руководили ученые.
В ХП веке соборы на территории королевского домена Капетингов
были единственными сохранившимися школами. Во мраке, сгустившем-
ся в правление Каролингов, французские короли прикладывали все
усилия для того, чтобы вновь засияли науки, скопированные с образцов
периода античности и Римской империи. По их инициативе восстанав-
ливались школы, библиотеки, скриптории. В этом мире центром жиз-
ни была деревня. К книгам и образованию имело доступ лишь духовен-
ство, а аббатства представляли собой краеугольный камень церковно-
го здания. Вполне закономерным было то, что инструменты знания
сосредоточились в монастырях. На протяжении веков монахи давали
лучшее образование. Они обучали послушников и принимали в свои
школы детей из знатных семейств. Король посылал своих сыновей
учиться в Сен-Дени. В XI веке с наступлением смутного времени, ког-
да королевская власть переживала упадок, а Церковь подвергалась
влиянию грубых рыцарских нравов, монастырские школы Северной
Галлии оказались самыми яркими очагами науки. После 1100 года их
свет быстро померк: школы замкнулись в себе, ограничились обучени-
ем членов ордена, к которому принадлежали, и более не распространя-
ли знания. Стремясь к аскетизму, монастырь отрезал себя от мира.
Монахам подобало лишь молиться и искать Бога в уединении; препо-
давание становилось монополией белого духовенства, первоочередной
задачей епископа. Однако епископ был слишком высокопоставленным
лицом: он находился при королевском дворе, вершил суд, возглавлял
военные походы, облачившись в доспехи. По большей части он перекла-
дывал дело образования на плечи клириков своей церкви, на канони-
ков, выбирая одного человека, которому поручал управлять школой.
Прилегающий к собору квартал — всегда называемый клуатр5, хоть он
и был открыт, — заселили ученики. Благодаря движению, уводившему
школьную жизнь от монастыря к собору, в центрах городов возникали
основные очаги художественного творчества. Движение это определя-
лось все теми же структурными изменениями, возрождением культур-
ных связей, распространением свободного перемещения людей и воз-
росшим объемом материальных ценностей. Оно способствовало появ-
лению различных новаций, в том числе литургического искусства.
Бог есть свет
139
В епископской школе возник новый стиль обучения. Преподавание
становилось более непринужденным, открытым окружающему миру,
к которому монастыри повернулись спиной. Аббатства отреклись от
мира, окружили себя стенами, за которые монах не должен был сту-
пать. Обучение в монастырях проходило не в группах, а скорее попар-
но — новичка поручали заботам давно живущего в обители монаха, ко-
торый выбирал ему книги, направлял ход его размышлений, приобщал
его к знаниям и шаг за шагом вел по пути созерцания. В школе при
соборе ученики, напротив, были одной шумной ватагой — группа соби-
ралась подле учителя, читавшего вслух книгу и сопровождавшего чте-
ние комментариями. Ученики жили свободно. Они участвовали в по-
вседневной жизни, ходили по улицам города. Конечно, все или почти
все они принадлежали к Церкви — они были клириками, принявшими
постриг, и подчинялись епископу. Учеба была священнодействием.
Однако миссия, к которой готовило обучение, требовала реальных дей-
ствий; это была светская, пастырская миссия, миссия проповедника.
Ученики были призваны распространять среди мирян знания о Боге.
Новый мир, вырванный прогрессом из варварства, требует все боль-
ше людей, способных понимать и объяснять. Молодые люди, оставив-
шие оружие и рыцарские турниры, чтобы служить Богу, прекрасно
знали, что если научатся мыслить, то получат возможность занять луч-
шие места в церковной иерархии. Все больше учеников стекалось к
епископским соборам, школьные группы росли. Но они не были статич-
ны, а увеличивались или уменьшались, в зависимости от личности учи-
теля. Из уст в уста передавались вести, что в такой-то школе лучше
библиотека, в другой учитель более образован и опытен, его следует
послушать. Одни школы со временем затмили другие, интеллектуаль-
ная деятельность быстро сосредоточилась вокруг нескольких крупных
очагов, где можно было посещать лекции многих учителей, переходить
от одного к другому, процесс обучения был организован в несколько
этапов. На рубеже XII века Лан и Шартр были главными центрами
образования. Когда закончилось переустройство Сен-Дени, Париж ре-
шительно опередил их. Этой победе немало способствовала слава Абе-
ляра, самого выдающегося ученого того времени. В 1150 году в королев-
ской столице толклись сотни студентов, приехавших не только из об-
ласти Иль-де-Франс и соседних с нею, но и из Англии, Нормандии,
Пикардии и германских земель. Центром обучения по-прежнему был
собор Нотр-Дам, однако преподавание велось также и на левом бере-
гу Сены, на холме Святой Женевьевы. Самые независимые, смелые
учителя, чьи занятия по этой причине пользовались большей популяр-
ностью, снимали лавочки на Малом Мосту, на улице Фуар. В 1180 году
один англичанин, бывший студент, основал первый коллеж6 для бедных
студентов. На южном берегу Сены появился новый квартал, где сосре-
доточились образовательные учреждения. Он сформировался напротив
140 Собор
Сите - королевского квартала, а также напротив Гревской площади и
Моста Менял — делового квартала. Великий город, где возник очаг
нового искусства Франции, приобретал таким образом тройное значе-
ние. Париж становился королевским, торговым и университетским го-
родом. На школьных улицах зарождался новый дух.
Внутри монастырей, и особенно Сен-Дени, учеба представляла собой
упражнение в созерцании, в основе которого лежало уединенное размы-
шление над текстом из Священного Писания и медленное течение
мысли, перебирающей символы и аналогии. В Шартре, Лане и Париже
тот же импульс, который заставлял торговцев пускаться в коммерчес-
кие предприятия, увлекал молодых клириков к завоеваниям разума.
В этих школах не ограничивались чтением и рассуждением, там диску-
тировали. Преподаватели и студенты вступали в состязания, и первые
не всегда выходили победителями. Школа при соборе была ристали-
щем, местом словесных подвигов, столь же волнующих, как военные,
которые так же готовили к покорению мира. На этих турнирах блис-
тал молодой Абеляр. Подобно герою-рыцарю, своими победами он до-
бился славы, денег и любви женщин.
Хотя внешне обучение в епископской школе стало иным, оно по-
прежнему ограничивалось «свободными искусствами», которые некогда
придворные ученые Карла Великого для нужд каролингских монасты-
рей извлекли на свет из дидактических трактатов, оставшихся в наслед-
ство от клонящейся к закату античности. Новшество заключалось в
том, что во второй половине ХП века упражнения trivium’a стали под-
готовкой к тому, что теперь получило основное значение для клири-
ка, — чтению divina pagina*, критическому толкованию Священного тек-
ста, укреплению в христианском учении для того, чтобы проповедовать
истину. Студент получал начальные знания о грамматике и риторике.
Толкователь Библии трудился над словами, в смысл которых следовало
проникнуть и составить ясное представление об их порядке, — над ла-
тинскими словами. Преподаватели читали начинающим классические
тексты латинских авторов, к которым с подозрением относились в клю-
нийских монастырях, — Цицерона, Овидия, Вергилия. Лучшие учите-
ля чувствовали красоту слова и передавали свое воодушевление учени-
кам. Абеляр, многие другие и даже сам святой Бернард через всю
жизнь пронесли восхищение этими образцами словесности. Таким об-
разом прививался вкус к классике. Рост городских школ во многом
способствовал тому, что в душах будущих создателей декора новых
соборов возрождалась любовь к античности и чувство полноты челове-
ческой натуры. Глаза учеников открывались. Отводя взгляд от роман-
ских форм, они все чаще обращались к каролингским скульптурам из
слоновой кости, учились ценить пластику бронзовых изделий и эмалей,
Священного Писания {лат\
Бог есть свет
141
созданных мастерами с берегов Мааса. В школах, расположенных в
Шартре и на берегах Луары, тех, что более других были привержены
изящной словесности, брало исток возрождение, благодаря которому
возникло проникнутое классической гармонией реймсское изображение
Посещения Богоматерью святой Елизаветы.
Однако все это было лишь начальным образованием. В Лане и осо-
бенно в Париже диалектика стала главной ветвью trivium’a. Диалекти-
ка — искусство рассуждения, упражнения ratio* — на первое место сре-
ди способностей клирика возводит разум, «достоинство человека», как
провозгласил веком раньше магистр Беренгар Турский. Достоинство че-
ловека — его особый свет, отблеск божественного сияния, отбрасывае-
мый его натурой. Учителя и их последователи считали ум самым дейст-
венным оружием, которое приносит настоящие победы и помогает про-
никнуть в божественные тайны. Предполагалось, что начало любой
идеи заключено в Боге-Творце и что в тексте Евангелия эти идеи выра-
жены несовершенным, завуалированным образом, смысл их скрыт за
иногда неясными, а зачастую и противоречивыми словами и, следова-
тельно, именно логическое рассуждение должно рассеять мрак и раз-
решить противоречия. Доискиваться глубинного смысла слов нужно,
строго следуя диалектическому методу, а не уносясь на крыльях фан-
тазии, как это было принято в клюнийских монастырях. Прежде все-
го — сомнение. «Мы ищем, подвергая всё сомнению: в поисках находим
истину», — учил Абеляр, который в своем трактате «Да и нет» сопоста-
вил отрывки из Евангелий, содержащие несоответствия, надеясь устра-
нить эти последние. Рассмотрение отдельных текстов, которые разум
изучает со всех сторон и истолковывает со всех точек зрения, постанов-
ка вопроса, обсуждение, наконец, вывод — «сентенции»: таков метод,
который предлагает Абеляр и победу которого он торжествует. Многие
считали свободное движение разума самоуверенным, пагубным и даже
демоническим. Абеляр отстаивал свою позицию: «Мои ученики жела-
ли объяснений с человеческой и философской точек зрения; им требо-
вались вразумительные ответы, а не утверждения; они считали, что бес-
полезно говорить, если нечем подкрепить свои слова, и что никто не
может верить в то, чего прежде не понял».
Рациональный подход быстро совершенствовался, последовательно
усваивая мыслительные приемы, которые Запад заимствовал из куль-
туры значительно более богатых областей, лежавших за пределами
латинского христианства, — из кладезя знаний мусульманского мира и
через него — из сокровищницы Древней Греции. Победив ислам, хри-
стианство начало расхищать его сокровища. В покоренном Толедо от-
ряды клириков католической Церкви и евреев приступили к переводу
арабских книг и содержавшихся в них вариантов греческих сочинений.
* Разума (лат.}.
142 Собор
Армии, теснившие неверных, состояли в основном из французских
рыцарей, и французское духовенство прежде других смогло восполь-
зоваться плодами военных побед. Труды переводчиков, работавших в
Испании, были оценены в школах Франции — в первую очередь в Шар-
тре, а позднее в Париже: в библиотеках появились новые книги, в том
числе Аристотелевы трактаты по логике. В них преподаватели нашли
диалектический инструментарий, о котором монахи Запада благодаря
Боэцию до тех пор имели лишь искаженное, скудное и отрывочное
- представление. После 1150 года для Иоанна Солсберийского, учивше-
гося в Париже, Аристотель стал Философом, а диалектика — королевой
trivium’a. Она лежит в основе развития мысли, которая при помощи
ratio превосходит и делает понятным чувственный опыт, затем при
помощи intellectus приводит все вещи к их божественному происхож-
дению и осознает порядок, царящий в тварном мире, чтобы прийти на-
конец к истинному знанию — sapientia. Петр Ломбардский в своих «Сен-
тенциях» предлагал Парижу первый логический анализ библейского
текста; в это же время Петр из Пуатье выдвинул смелое утверждение:
«Хотя существует уверенность, нам подобает сомневаться в положениях
веры, искать и спорить».
В этих сомнениях, поисках и спорах крепнет молодое богословие,
становясь суше, но в то же время тверже, сильнее, строже. Абеляр
вызвал стойкую ненависть монахов Сен-Дени, впервые усомнившись в
том, что Дионисий, мощам которого они поклонялись, и Дионисий
Ареопагит были одним лицом. Вступая в спор с последним, Абеляр
предложил другую Theologia, которая, надо сказать, также основана на
озарении:
Свет материального солнца — не результат нашего восприятия, но сам собой
изливается на нас, чтобы мы могли воспользоваться им. Также и к Богу мы при-
ближаемся лишь в той степени, в которой Он приближается к нам, одаривая нас
светом и теплом Своей любви.
* Для преподавателей Бог был светом, поэтому соборы, которые они
возводили, были освещены еще ярче, чем Сен-Дени. Они всё сильнее
проникались евангельским духом. Школы продолжали развивать
мысль о преемственности Ветхого и Нового Заветов. Приходит более
ясное понимание идеи вочеловечения Бога. Образование тверже опира-
лось на первые строки Евангелия от Иоанна и на другие тексты, гово-
рящие о том, что Слово Божие — Истинный Свет, через который всё
начало быть; Свет, дарующий жизнь и просвещающий каждого чело-
века, приходящего в мир*. В глазах магистров, преподававших в город-
ских школах, заботившихся о строгости рассуждений и стремившихся
понять суть того, о чем они говорили, Бог предстает уже не сияющим
Ин. 1: 1-10.
Бог есть свет
143
источником света, предвечная красота которого ослепляла монахов,
предававшихся созерцанию. Они видели Его скорее таким же челове-
кам, как они сами, представляли Христа Учителем, несущим свет ра-
зума, свет книжных знаний, видели Его своим братом.
Мысль стремилась к ясности. Она освобождала человека от форма-
лизма, отделяла волю от действия. В письме к Элоизе Абеляр провоз-
гласил: «Преступление заключено в самом намерении, а не в проступ-
ке». Мысль, пользуясь методом анализа, разлагала сложное на состав-
ные части, утверждала, что «нет ничего, кроме человека». В новой,
строго организованной картине реальности, как в новом соборе, слито
воедино множество скрытых от глаза элементов. Мысль обратилась к
природе, исследовала ее, так как, по словам Абеляра, «в травах и семе-
нах, в природе деревьев и камней заключено достаточно сил, способных
воспламенить или успокоить душу». То же самое и почти теми же сло-
вами говорит святой Бернард. Мысль, а вместе с ней и скульптурное
убранство соборов описывают тварный мир, каким он предстает взгля-
ду. Тьерри Шартрский первым предпринял попытку дать толкование
Книги Бытия, основанное не на символике, а на физике. Он представил
сотворенный Господом мир как сочетание четырех стихий и концент-
рических сфер: более легкий огонь устремляется к границам космоса;
из испаряющейся воды возникают звезды; тепло порождает жизнь и все
одушевленные существа. Мир перестает быть нагромождением симво-
лов, подавляющим воображение; он приобретает логичную форму,
которую повторяет собор, отводя подобающее место каждому видимо-
му творению. Геометру надлежало, обратившись к дедуктивным мате-
матическим знаниям, облечь в осязаемые формы, передать в камне
невероятные бестелесные образы Небесного Иерусалима, которые в
Сен-Дени смогли воплотиться лишь в ослепительном сиянии, льющемся
через витражные стекла.
Еще одним трофеем, добытым у покоренной исламской культуры,
стала математика. Клирики Испании и Южной Италии открывали в
арабских книгах не только философию, но и науку древних греков. Для
шартрских школ были переведены сочинения Евклида, Птолемея, трак-
таты по алгебре. Среди различных систем знаний, которые постепенно
вытесняли прежнюю систему triviurn’a, геометрия и арифметика зани-
мали почетное место. В своем труде «Didascalicon» парижский магистр
Гуго Сен-Викторский наравне с семью свободными искусствами упоми-
нал механические искусства. Впервые в Сен-Дени структура здания
была вычислена «с помощью математических инструментов», и скорее
всего план крипты, в который следовало включить часть старого здания
IX века, был построен с помощью компаса. Такой подход избавлял но-
вую архитектуру от эмпиризма романских построек. Логический стер-
жень помогал обрести большую независимость от материала, позволял
строить не такие тесные и приземистые, более открытые свету здания.
144 Собор
Появилась возможность с помощью математических расчетов вопло-
тить в жизнь все эти рациональные построения. Аркбутаны7, изобретен-
ные в 1180 году в Париже, чтобы еще выше надстроить неф собора
Нотр-Дам, были порождением науки чисел. Искусство Франции, вырос-
шее в соборных школах, охотно украшало стены церквей изображени-
ями семи свободных искусств. С конца ХП века искусство принадлежа-
ло логикам. Вскоре оно должно было стать искусством инженеров.
*
Новые соборы появились в обществе, где представление о святости
было по-прежнему связано с монастырем. В эпоху Абеляра и аркбута-
нов Нотр-Дам еще не иссякло мощное духовное движение, которое со
времен победы христианства и падения Рима искало пути спасения в от-
речении от мира. Для современников Филиппа Августа спастись от ги-
бели, уберечь свою душу прежде всего означало обратиться к Богу, об-
лачиться в одежды святого Бенедикта, стать затворником. Не в обите-
ли, открытой каноникам и студентам, а в настоящем монастыре.
В действительности речь шла о реформированном, обновленном
монашестве. Прежнее понимание бенедиктинского устава, принятого в
Клюни, идеально соответствовавшее строению общества в первый пе-
риод феодализма, теперь подверглось осуждению. Клюнийцев упрека-
ли в том, что они ведут образ жизни, подобающий только знатным
персонам, и не отвергают суету мира. Неодобрение вызывали их отказ
от работы, комфорт повседневной жизни, любовь к роскоши, которая
впоследствии побудила Сугерия начать перестройку Сен-Дени. Мир, в
котором все было основано на деньгах, процветающий, привыкший к
роскоши и развлечениям, считал, что совершенной может быть толь-
ко жизнь в бедности, уединении, трудах и полном отречении от мир-
ских благ. Он доверял свое спасение аскетам, почитал отшельников,
живших в лесу и питавшихся травами и кореньями. Осенённый благо-
датью рыцарь, приняв решение порвать с ближними, сложить оружие
и забыть о славе, направлялся теперь не в клюнийскую молельню. Там
он не смог бы укрыться от мира власти, знатности и роскоши, которо-
го бежал. Он становился угольщиком. Около 1100 года возникли новые
религиозные ордена. Картезианцы проповедовали иные добродетели
восточного монашества (пустынничества), такие как бегство в пустыню,
пища, состоящая лишь из хлеба и воды, тишина кельи. Однако насто-
ящим успехом пользовались менее суровые правила монашеской жиз-
ни, которые, возникнув в противовес уставу Клюни, пытались прими-
рить бенедиктинские установления о жизни монахов в общине и стрем-
ление к аскетизму. В год, когда были освящены хоры Сен-Дени, а в
Шартре началось строительство королевского портала, Франция стала
свидетельницей еще одного триумфа монашества — победы ордена
Бог есть свет
Н.З
цистерцианцев*. В 1145 году этому ордену принадлежало более трех-
сот пятидесяти монастырей, рассеянных по всему Западу. Папский пре-
стол был занят цистерцианцем. Святой Бернард управлял миром. Мож-
но не любить этого неистового человека, иссушенного, одержимого рве-
нием о Господе, не на жизнь, а на смерть сражавшегося с Абеляром и
победившего в этой схватке, бичевавшего Римскую курию и ее привя-
занность к мирской славе. Но именно святой Бернард был инициатором
крестовых походов, советником и обличителем королей, именно он
проповедовал в Альби против ереси катаров. Святой Бернард был по-
всюду. Его избрали архиепископом Реймса, но он пожелал остаться
простым монахом. Он стоял во главе белого монашества8 и вел его на
завоевание Церкви и мира.
Триумф, подготовленный святым Бернардом, продолжался и после
1200 года. Сито долго оставался монастырем, воспитывавшим настоя-
щих епископов, острием копья, пригвождавшего ереси. Обители ордена
непрерывно умножались: в течение ХП1 века возникло еще двести аб-
батств. Множество цистерцианцев находилось при дворе короля Фран-
ции, они составляли двор Бланки Кастильской. Самым дорогим для
Людовика Святого монастырем был цистерцианский — Ройомон. Сам
король старался следовать монастырскому уставу и трудился в тиши-
не. Он пожелал, чтобы весь двор следовал его примеру.
Когда вокруг обители Ройомон возводили стену, святой король часто посещал
аббатство, чтобы послушать мессу или другую службу, или же просто навещал
монастырь. А так как монахи, следуя цистерцианскому уставу, после чтения мо-
литв третьего часа9 приступали к работе и начинали носить камни и раствор к стро-
ящейся стене, святой король вместе с ними брался за носилки, нагруженные кам-
нями. Он шел впереди, сзади носилки держал монах. Святой король приказывал
ноешь камни своим братьям и сопровождавшим его рыцарям. Его братья иногда
принимались разговаривать между собой, смеяться и играть, тогда святой король
обращался к ним: «Монахи сейчас блюдут молчание, помолчим и мы». Если же они
слишком нагружали носилки и желали отдохнуть посреди пути, святой король
говорил: «Монахи не отдыхают, и мы не должны этого делать». Так святой король
учил свою свиту трудиться на совесть.
Надо сказать, при жизни Людовика Святого Сито изжил сам себя.
Монастыри этого ордена поднялись на одной волне с сельским хозяй-
ством и стяжали чрезмерное богатство. Теперь настал их черед под-
вергнуться осуждению. Тем не менее цистерцианская мистика остави-
ла глубокий след в эпоху первых соборов.
Монастырь Сито находился в решительной оппозиции епископской
школе. Его монахи восставали против городов, которых они бежали,
* Монашеский орден, ветвь бенедиктинского; название происходит от монастыря
Cistercium, основанного в 1098 году святым Робертом на том месте, где теперь деревня
Сито. (Примеч. ред.)
146 Собор
против клириков, которых считали стоящими на низшей ступени духов-
ной иерархии, против бесполезного в их глазах схоластического учения,
против Парижа — нового Вавилона, бездны, губящей молодые умы.
В 1140 году святой Бернард посетил Париж с единственной целью —
«обратить» студентов, переманить их, отвратить от учебы. В получив-
шей широкую известность проповеди «Об обращении», составленной
им по этому случаю, Вавилону противопоставлялось убежище, «пусты-
ня», как единственный путь к спасению. Разве лекции школьных пре-
подавателей не были «бесполезной завесой между душой и Христом»?
Зачем их слушать? «В лесах ты найдешь больше, чем в книгах; деревья
и скалы научат тебя тому, чего не знает ни один учитель». В глазах
святого Бернарда спорить о священном тексте — грех. Нет ничего губи-
тельнее диалектики, рассуждения, никчёмных попыток объяснить то,
во что следует верить. Он сурово обрушился на преподавателей, при-
ложил все усилия, чтобы созвать Собор в Сансе, осудивший логику
Абеляра, и другой — в Реймсе, осудивший Жильбера Порретанского.
Как и Пьер де ла Сель, аббат реймсского монастыря Сен-Реми, святой
Бернард полагал, что «истинная школа та, где учителю не платят и с
ним не спорят», — школа Христа. Сито и религиозные круги, подверг-
шиеся его влиянию, не отрицали пользы образования и размышления
над Священным Писанием, но давали им иную направленность, убеж-
• денные в том, что отражение Бога в человеке — не разум, а любовь:
«Разум — это сама любовь».
В противовес рациональным ухищрениям современных философов,
считавшихся совершенно заблудшими, развилось течение мысли, вдох-
новителями которого были святой Бернард и цистерцианцы. Это на-
правление питалось из первоисточника латинского мистицизма — сочи-
нений святого Августина. Поэтому оно смогло привлечь преподавате-
лей некоторых капитульных школ, которые не так далеко, как париж-
ские, продвинулись по пути диалектики, — в частности, шартрских учи-
телей. В 1100 году преподавание в Шартре было построено на изучении
редких произведений Платона, доступных в то время, на нескольких
отрывках из «Тимея». Сугерий многим был обязан этим учителям. Рас-
пространяемое Шартром платоновское учение о вдохновении, пробуж-
давшем не столько логическое размышление, сколько движение серд-
ца, позже укоренилось в другой городской школе — в самом Париже,
но не в соборе Нотр-Дам, а в монастыре Сен-Виктор, уединенной оби-
тели, которую обратившийся каноник-преподаватель основал у город-
ских ворот. Его последователи вели жизнь аскетов. В то же время они
были клириками и продолжали служить своему основному делу — пре-
подаванию. Однако перед своими учениками они открывали августин-
ские пути созерцания. Безусловно, последователи сен-викторской шко-
лы категорически не отвергали диалектический метод. Ришар Сен-Вик-
торский встал на защиту гуманистов и философов из собора Нотр-Дам
Бог есть свет
147
и с холма Святой Женевьевы. «Душа, — говорил он, — должна пользо-
ваться всеми своими способностями, и в особенности разумом; Бог есть
разум: этим путем можно прийти к Нему». Но это — только один из
многих способов приблизиться к Богу. Лишь порыв любви позволяет
подняться на высшую ступень знания и достичь полного просвещения.
Что же касается Гуго Сен-Викторского, то он, подобно святому Авгус-
тину и Сугерию, утверждает, что любой образ, доступный чувственно-
му восприятию, — это знак или «таинство» невидимых вещей, которые
откроются душе, когда она освободится от телесной оболочки. Стре-
мясь привести своих последователей к этому видению, Гуго Сен-Виктор-
ский, вторя святому Августину, предлагает следовать по пути постепен-
ного духовного восхождения: они должны начать с cogitatio, изучения
материи, исследования мира, доступного восприятию. Это необходимая
основа для абстрактной мысли. Внутренний же человек должен подни-
маться все выше, прийти к meditatio, обращению души к самой себе, и
наконец достичь contemplatio10, которое есть интуитивное знание исти-
ны. Сито подхватил эту доктрину. В монастырях именно цистерциан-
ского ордена, проповедовавшего образ жизни, полной лишений, полу-
чил развитие созерцательный опыт. Гийом из Сен-Тьерри, в 1145 году
вступивший в дискуссию с картезианцами, славил любовь-заступницу.
Он был гуманистом, и мысль его укреплялась и обогащалась чтением
Цицеронова трактата «О дружбе» и Овидиева «Искусства любви», то
есть тех же текстов, к которым обращались клирики школ, располо-
женных на берегах Луары, и наводнявшие королевские дворы труба-
дуры, стремившиеся придать утонченность другой теории, в которой
особое место отводилось любви. Речь идет о земной, куртуазной люб-
ви. Подражая рыцарю, который шаг за шагом завоевывает любовь сво-
ей дамы, непрерывно совершая подвиги и укрощая страсти, Гийом из
Сен-Тьерри увлекает своих духовных последователей в постепенное
восхождение, поднимаясь от тела, вместилища животных инстинктов,
к душе, вместилищу разума, а затем — к венчающему их ду-
ху, вместилищу любовного экстаза. Горя огнем любви, которая и есть
истинный разум Божий, «душа переходит из мира теней и образов в
полуденный свет благодати и истины».
Святой Бернард, человек своего времени, был горячим проповедни-
ком этой теории, которую окончательно сформулировал в большом
сочинении — цикле проповедей на тему Песни Песней. Святой Бернард
был подавлен величием Бога. Он не мог выносить диалектиков, кото-
рые подвергали сомнению Его единство, — Абеляра и Жильбера Пор-
ретанского, разделявших Троицу. Их рациональный подход бессилен
поднять человека до понимания тайны и может лишь принижать вели-
чие Бога, разлагать божество на составные части. Как уловить всю
полноту того, что нельзя выразить словами? Лишь путем полного от-
речения от мира. Только победив собственное тело, пройдя двенадцать
148 __________Со6°Р_________
ступеней смирения, человек, очистившись, может надеяться достичь
познания себя самого как образа Божия, образа, во всем сходного с
Божественным совершенством, но замутненного грехом. Так пусть же
любовь поможет человеку подняться: «Причина, по которой мы любим
Бога, и есть Бог». В пяти латинских словах этой фразы в сжатой фор-
ме дано описание импульса, который, в соответствии с построениями
Дионисия Ареопагига, вызывает движение света. Святой Бернард поль-
зуется сияющими метафорами Дионисия, но дополняет их другими,
заимствованными из Песни Песней, брачными: экстатический союз
души и Бога — это брак, союз любви, «супружеский поцелуй». Единение
воли без смешения субстанций, которое действительно обожествляет
душу. «То, что испытывает душа, поистине божественно; быть столь
любимой означает быть обоженной». Душа растворяется в этом союзе,
как воздух, пронизанный солнцем, растворяется в свете; но достичь
этого она может лишь путем отречения от всего. «Как Бог может быть
всем во всех, если в человеке останется что-то от человека; останется
субстанция, но в иной форме, иной славе, иной силе». Возносясь на
небеса, Данте выбирает провожатым святого Бернарда.
Мысль святого Бернарда, столь близкая богословию Дионисия,
должна была способствовать возникновению искусства, которое соот-
ветствовало бы искусству Сугерия во всем, за исключением одного
кардинального вопроса: оно не могло принять роскошь. Цистерциан-
ский монастырь и его собор прежде всего отвергают излишества, отка-
зываются от любых украшений. Это осуждение Сен-Дени, обличаемо-
го святым Бернардом:
Не говоря о невероятной высоте ваших часовен, об их несоразмерной длине,
чрезмерной просторности, роскошном убранстве и росписях, вызывающих любо-
пытство молящихся, отвлекающих внимание, не позволяющих сосредоточиться и
напоминающих в некоторой степени об обрядах иудеев, — хочется верить, что все
это делается для того, чтобы возвеличить славу Господню, — я ограничусь, обра-
щаясь к таким же монахам, как я сам, словами, с которыми язычник обратился к
другим язычникам. «К чему, — говорил он, обращаясь к жрецу, — золото в святи-
лище?» Повторю и я, изменив слова, но не мысль поэта: зачем нищим, если вы
поистине нищие, все это золото, которое сияет в ваших храмах? Воздвигаете ста-
туи святых и полагаете, что от них исходит тем больше святости, чем пестрей они
украшены. Собирается толпа желающих припасть к изваянию и принести что-ни-
будь в дар; почитание воздается красоте предмета, а не добродетелям святого.
В храмах также выставляют то, что с трудом можно назвать венцами, это скорее
колеса, увешанные жемчугами, окруженные лампадами, украшенные драгоценны-
ми камнями, сияние которых затмевает светильники. Вместо подсвечников возвы-
шаются настоящие бронзовые деревья необыкновенно искусной работы, которые
освещают все вокруг не только сиянием свечей, но и блеском драгоценностей.
О суета сует, и более безумие, чем суета! Церковь наполнена сиянием, а бедняки
прозябают в совершенной нищете; камни храма покрыты украшениями, а его дети
лишены одежды; любители искусств утоляют в храме любопытство, а нищие не
находят, чем утолить голод.
Бог есть свет
149
Дух отречения от земных благ изгонял из церкви все украшения,
вытеснял изображения. Вскоре после того, как святой Бернард стал
пользоваться влиянием в цистерцианской конгрегации, белое монаше-
ство не решалось более украшать книги иллюстрациями. При жизни
святого Бернарда великолепная школа миниатюристов прежних вре-
мен не могла развернуться в полную силу. Осуждению подверглись
монументальные изображения, скульптурный декор, покрывавший
порталы монастырей клюнийской общины. Цистерцианское аббатство
лишилось фасада и портала: оно замкнулось в себе. Ничего, кроме на-
готы и простоты. «Пусть те, кого забота о внутреннем отвращает от
внешнего, строят для своих нужд здания, имея перед глазами примеры
бедности и святой простоты и строгие линии, прочерченные их отцами»
(Гийом из Сен-Тьерри). Самой своей структурой, ритмом отдельных
элементов, символическим расположением церковь — краеугольный ка-
мень, образ Христа — должна возносить дух к мистическим высотам.
Дневной свет, проходя сквозь эту неподвижную раму, повторяет кру-
говое движение всего мироздания, указывает пути созерцания. «При-
ближаться [к Богу] следует, не переходя с места на место, но через ряд
последовательных озарений, — говорил святой Бернард, — озарений не
материальных, но духовных. Душа должна искать света, следуя за све-
том». В пропорциях здания воплощено смирение, предписанное уставом
святого Бенедикта. Никакого стремления ввысь, никакой гордыни;
лишь равновесие, соразмерность вселенной. В теоретических положе-
ниях, как и в концепции архитектурных форм и их внутренних связей,
Сито продолжает бенедиктинскую традицию. Церкви цистерцианцев
приземисты, как все романские храмы Южной Галлии.
Тем не менее это искусство имело две общие черты с искусством
Сен-Дени и первых соборов. Прежде всего речь идет о значении, кото-
рое придавалось свету. Огромные окна заполнены витражами, лишен-
ными изображений, — они лишь пропускают свет. Пересечение стрель-
чатых арок позволяет прорезать в стенах множество проемов. Обите-
ли цистерцианского ордена, возникшего в Бургундии и Шампани,
вскоре рассеялись по всему миру латинского христианства, способствуя
распространению искусства Франции, opus francigenum. Образцы его
прижились даже в строптивых южных областях: в Каталонии возник
монастырь Санта-Мария-де-Побле, в Центральной Италии — Фоссано-
ва. Святой Бернард был также певцом Богоматери. Он видел в Ней
невесту из Песни Песней, устроительницу браков. Благодаря ему цис-
терцианское искусство, как и искусство соборов, стало частью культа
Девы Марии.
Сугерий ввел в свою систему взаимосвязанных символов образ Бо-
гоматери: через Нее совершилось воплощение Бога в человеческой
природе. Однако в Сен-Дени Ей отводилось второстепенное место, в то
время как в соборах Франции, которые все без исключения были по-
150 _______________________
священы Богоматери, центральное место в монументальном декоре
занимало изображение божественного материнства, вызывавшее теперь
поклонение народа. Повторяя иератические позы позолоченных роман-
ских идолов Оверни, эти изваяния оставались воплощением не нежно-
сти, но могущества и победы. Богоматерь уничтожала грехопадение
женщины. Изгоняла бесов, смущающие душу желания и нечистые по-
мыслы, искупала грехи. К ней были обращены мистические чаяния тех,
кто стремился к чистоте, — каноников, обреченных на безбрачие, и,
конечно, монахов Сито.
Богоматерь величественно поднимается на особое место в религиоз-
ных представлениях XII века. Ее окружают святые — Мария Магдали-
на торжествует в Везеле и Провансе. Именно тогда, когда христианст-
во стало по-иному смотреть на женщину, ее начали возвеличивать и при
рыцарских дворах в Пуату и областях, лежавших по берегам Луары.
В песнях восхвалялись достоинства супруги сеньора, дамы, и на курту-
азных турнирах молодые люди из знатных семей стремились покорить
ее сердце. Культы Богоматери и Прекрасной Дамы шли разными путя-
ми, развивались в глубинах сознания. История еще неясно различает
мощь и ход этих перекликающихся между собой процессов. Один факт
совершенно бесспорен: латинские стихи, которые аббат Бальдерик
Бургейльский посвящал анжуйским принцессам, песни, сложенные
Серкамоном и Маркабрю для дамских собраний в Аквитании, романы,
написанные на основе античных сюжетов об Энее и Троянской войне,
первые рассказы, в которых военная тема переплеталась с любовной —
все эти произведения перекликались с сочинениями Гийома из Сен-
Тьерри и заимствованиями из Овидия, которые он включил в свой трак-
тат «De natura amoris»*. Те же источники гуманистической мысли, тот
же словарь, череда испытаний, страсти, надежда на спасение... Лучшее,
что было в светской и религиозной литературе, перекликалось со
скульптурами Шартра и поэзией культа Богоматери, который пропове-
довал святой Бернард. Франция того времени открывает для себя кур-
туазную любовь и любовь к Деве Марии. В этом заключалась некото-
рая двусмысленность. Подавить плотский эротизм, уловить эти движе-
ния души и направить их к богослужению — такова была цель духовен-
ства, и прежде всего монашества. Клюнийский аббат Петр Достопо-
чтенный, Бернард Клервоский и многие другие слагали в честь
восседающей на престоле Богоматери гимны и секвенции, которые
посреди зажженных светильников и курящегося ладана сливались с
мелодиями литургических песнопений. Заклинания предваряли таинст-
во — коронацию Богоматери.
Во имя этой королевы святой Бернард бросал вызов рыцарям кня-
жеских дворов. Он стремился обратить всех, наставить на истинный
* «О природе любви» (лат.).
Бог есть свет
151
путь. Он был вдохновителем устава нового ордена тамплиеров11 — кон-
грегации, объединившей тех, кто, обратившись к Богу и став монахом,
продолжал оставаться рыцарем. Это была nova militia*, отважные во-
ины которой обращали оружие против врагов Христа, а свою любовь —
к Богоматери. Святой Бернард призвал всех воинов Франции следовать
за королем в новый крестовый поход, желая направить их буйную энер-
гию на дело, угодное Господу. Движимый тем же духом, он старался
указать путь мистицизма пробудившимся чувствам, которые куртуаз-
ным языком воспевались в любовных песнях и романах. Здесь он сумел
добиться некоторого успеха. Под его влиянием часть рыцарской лири-
ки встала на путь обращения. В 1200 году завершение этого процесса
отразилось в лесном очаровании сочинения «Поиски Святого Грааля»12,
а несколькими годами раньше прозвучало в сочинениях Кретьена де
Труа. Герои его первых произведений исповедуют традиционные фор-
мы религии, а Персеваль, подвиги которого были воспеты в 1190 году,
уже олицетворял христианство, погруженное в молитву, покаяние, стре-
мящееся к чистоте, считавшейся первой добродетелью. Вслед за свя-
тым Бернардом знатные юноши Франции начинали относиться к цере-
монии посвящения в рыцари, старинному воинскому обряду, как к на-
стоящему таинству. Посвящение совершается священнослужителями;
готовясь к нему, молодой воин, молясь, проводит ночь в часовне; омо-
вение — новое крещение — смывает грязь с будущего рыцаря. Отныне
воин будет принадлежать к ордену, члены которого совершенствуются
в добродетелях Христа (по крайней мере, должны совершенствоваться).
Заряд земной радости, который несло в себе рыцарство, стремление
к завоеваниям, любовь к роскоши и развлечениям не могли отступить
так легко. К 1190 году Сито окунулся в жизнь века. Говорили, что за-
терянные в лесах монастыри ордена переполнены текущим через край
богатством. И это было правдой. Белое монашество собирало теперь
десятину, имело держателей и сервов13. Монахи все чаще пересекали
порог своих уединенных обителей, их видели повсюду. Святой Бернард
оскорбился, когда его пожелали избрать епископом, но Евгений III
покинул монастырь, чтобы взойти на престол святого Петра. С прибли-
жением ХШ века многие монахи последовали его примеру. На их го-
ловы возлагали митры. Они же, в свою очередь, начинали строить со-
боры. Они учились, и вскоре орден основал в Париже монастырь, при
котором открылись школы. Тулузское духовенство избрало епископом
цистерцианского монаха, настоятеля обители Тороне, Фолькета Мар-
сельского, в прошлом трубадура. Епископская церковь была перестро-
ена по образцу соборов области Иль-де-Франс. В это же время Франция
стала свидетельницей другого очевидного факта — Сито потерпел пол-
ное поражение в битве с ересями Юга.
Новое воинство (лат.).
152 Собор
*
Свет, поиски Бога, принявшего человеческий образ, ясность мысли,
логика — новая эстетика 1190 года завоевала весь север королевства, от
Тура до Реймса, захватив всю область каролингского возрождения,
область больших епископских церквей, покрытую растущими деревня-
ми и испещренную торговыми речными путями, а также домен, нахо-
дившийся под непосредственной властью Капетингов. Сито способство-
вал еще более широкому распространению этой эстетики. Она проник-
ла в графство Шампань и Бургундию, по ее образцам были построены
соборы в Безеле. Распространение искусства Сен-Дени шло бок о бок
с усилением королевского могущества. Король Франции расширил
границы своих владений до Макона и Оверни, лично пересек границы
королевства, посетил Шартрёз, могилу святого Иакова, Иерусалим.
У парижских преподавателей учились епископы Германии и Англии.
В этих странах новые соборы — в Кентербери и Бамберге — повторяли
французские эталоны, их дальний отсвет можно различить на порталах
Компостелы, Сен-Жилля, арльского собора Сен-Трофим. Для Клостер-
нойбурга ювелир Николай Верденский создал амвон, украшенный эма-
лями с парными изображениями сцен из Ветхого и Нового Заветов,
которые напрямую восходят к богословским представлениям Сугерия.
В своем победном шествии новое искусство оттеснило на задний план
романскую иконографию. В области Иль-де-Франс ее персонажам при-
ходилось прятаться в дальних углах порталов среди демонов Страшно-
го суда, принимать облик тех существ, которые во множестве ползали
и карабкались по капителям колонн и консолям статуй: древний бести-
арий изображал теперь попранное зло, грех, смерть. Был ли он полно-
стью побежден? Вовсе нет — вдалеке от Парижа и Шартра чудовища
еще выползали на дневной свет.
Наступлению готики повсюду противостояли традиции, народные
верования, образ мыслей, отличавшийся от того, что был принят в об-
ластях, считавшихся французскими в строгом смысле слова. На севе-
ре распространение готики было приостановлено потоком фантазии,
бурлившим на островах — в Англии и Ирландии, и пристрастием к
энергичному рисунку, раскручивавшему витки мечты, змеевидные из-
вивы которого были принесены шотландскими монахами в Регенсбург.
В империи возрождалось мощное оттоновское наследие — искусство
бронзового литья, покорившее Италию. Избежав французского влия-
ния, оно расцвело на церковных вратах в Пизе, Беневенто, Монреалё
так же, как в Гнезно. Романская эстетика продолжала распространять-
ся и в южном направлении. Создание декора рипольского собора и
клермонского Нотр-Дам-дю-Пор относится к последним годам ХП века.
Соборы эти были совершенно романскими, и в упомянутых областях
всё принесенное с Востока в результате христианских завоеваний уси-
Бог есть свет
153
ливало противостояние готическому соблазну. Здесь был вклад и Испа-
нии (мосарабское искусство вдохновило на создание серии иллюстраций
«Комментария Беата»), и Византии, пример которой находил отклик
везде — от баварских границ до восточных пределов латинского хрис-
тианства и от дворов палермских владык до южных рубежей. Тем
временем в Риме продолжалось слияние античной классики, романских
приемов и восточных импульсов.
История любой из областей, сопротивлявшихся распространению
готики, может служить наглядным примером того противостояния, ко-
торое встретила на своем пути французская эстетика. В некоторых про-
винциях причина неослабевающего влияния древних художественных
форм крылась в замедленном темпе культурного развития. Не все сель-
ские районы Европы в равной мере смогли воспользоваться плодами
бурного хозяйственного развития, которое в Шартре и Суассоне рань-
ше, чем где бы то ни было, привело к обогащению епископов, позволив-
шему им начать строительство соборов. В горах Оверни церкви, воз-
раст которых невозможно определить, вырастали в крестьянской сре-
де, которую не затронули исторические изменения, и по-прежнему
пропагандировали в застывших образцах народного искусства расхо-
жие произведения XI века. Вымерший Прованс медленно поддавался
живительному воздействию торговли. Туманные окраины мира — Ир-
ландия, Шотландия, Скандинавия — оставались варварскими землями.
В Англии не существовало настоящих городов, не было их и в Герма-
нии. Входившие в состав империи страны, где Карл Великий почитал-
ся святым, медленно ассимилировали каролингскую культуру. Повсюду
не хватало школ, а существовавшие избежали влияния новых веяний.
Там ничего не было известно о молодом искусстве литургии, централь-
ным моментом которого стало таинство вочеловечения Бога. Тяга к
чему-то новому, побуждавшая учителей продолжать поиски, заставляв-
шая их укреплять веру знаниями, пока не достигла этих учебных заве-
дений; основным предметом, изучавшимся здесь, было хоровое пение.
Капитулы соборов, в которых беспрестанно звучали песнопения, состо-
яли преимущественно из феодалов. Архиепископ и каноники Лана и
Арля, знатные лица, не колеблясь бросавшиеся в битву, с большей
охотой упражнялись в умении владеть оружием, чем словом. В этих
краях монастыри по-прежнему оставались главными очагами религиоз-
ной жизни, но они замкнулись в клюнийской концепции литургии. За-
рождавшаяся там мысль следовала извилистым путем. Сочиняя трак-
тат «О деяниях Божиих», аббатиса Хильдегарда Бингенская черпала
вдохновение в аллегорической поэме некоего шартрского учителя, од-
нако переработанный ею материал превращался в ряд расплывчатых
видений, окутанных фантасмагорической дымкой «Комментария Беа-
та»; когда калабрийский аббат Иоахим Флорский в своих размышлени-
ях о перекликающихся местах в Ветхом и Новом Заветах заимствует
154
Собор
у Сугерия некоторые богословские положения, он превращает их в мес-
сианскую утопию. Всё это было проявлением крайне медленного изме-
нения образа мыслей.
*
Все новое, что шло из области Иль-де-Франс, повсюду сталкивалось
с силами, высвободившимися в таком же жадном стремлении к росту,
как то, которое возродило сельскую местность, окружавшую Париж.
Однако порыв этот имел теперь другую направленность.
К югу от Луары куртуазная культура во всю мощь восставала про-
тив искусства епископов. Аквитания так и не покорилась каролингско-
му игу. Она упорно сражалась с Пипином Коротким, Карлом Великим,
Карлом Лысым. Отвергала их школы, концепцию просвещенной церк-
ви, слияние вечного и преходящего, воплощением которого были
франкские короли, и продолжала четко отделять религию от жизни: с
одной стороны ~ совершенство затворнической жизни, с другой — мир-
ские радости. В XI веке Аквитания была излюбленным местом церков-
ных реформ. Церковные соборы освободили здесь религиозные общи-
ны от власти сильных мира сего, провели более четкую границу меж-
ду монахами и мирянами: первым полагалось вести беспорочную жизнь,
на долю вторых выпадали любовь и война. Аквитанские правители не
претендовали на духовную власть; они не интересовались церковными
службами, их приближенные поручали монахам молиться о своей душе,
надеясь при помощи пожертвований приобрести право получать удо-
вольствие от жизни. Они любили войну и охоту, как и французские
рыцари, но жили в городах, где традиции римского полиса не успели
окончательно исчезнуть, а потому им были знакомы также и мирные
развлечения. Граф Пуатье, герцог Аквитанский, около 1100 года сочи-
нил первые известные нам любовные песни, положив на мелодии гри-
горианских секвенций стихи, в которых прославлял свою даму сердца.
Все молодые люди при его дворе следовали его примеру. Они изобре-
ли игру, в которой любовник стремится добиться расположения супруги
своего сеньора и слагает к ее ногам преданность, состояние и вассаль-
ную службу. Стиль куртуазного поведения формировался в среде зна-
ти, чьи порывы Церковь, уделявшая внимание лишь монастырям и
молитвам об искуплении грехов, сдерживала здесь гораздо слабее, чем
к северу от Луары. Этот стиль распространился во всей Тулузской об-
ласти, в Провансе, а затем в Италии. Знать французских провинций не
без колебаний усвоила куртуазные манеры во второй половине ХП века.
Король Франции Людовик VII, женившийся на наследнице герцогов
Аквитанских, с трудом выносил ее фривольные манеры14. Окружавшие
короля монахи (среди них первым был Сугерий) убеждали его, что
такое поведение идет от дьявола, и уговорили расторгнуть брак.
Бог есть свет
155
Оставленная жена быстро нашла себе нового мужа — английского
короля Генриха Плантагенета, владевшего Нормандией и Анжу, пере-
шедшим к нему по наследству. После свадьбы король Англии присо-
единил к своим землям целый ряд владений, мало-помалу охвативших
половину Французского королевства. Он мечтал затмить наследника
Капетингов и призвал придворных ученых создать эстетику, способную
соперничать с парижской. Его церковнослужители стремились утверж-
дать веру не на разуме, а на удовольствии и мечте. Таким образом,
новая эстетика стала результатом слияния куртуазносги на аквитанский
и английский манер. На окраинах Галлии, в аббатстве Мальмсбери —
Сен-Дени британских монархов, покоилось тело легендарного героя,
короля Артура, имя которого прочно вошло в кельтские сказания.
Придворные писатели Генриха П черпали в них темы для своих произ-
ведений. Они принялись описывать чудесные приключения странству-
ющих рыцарей, преследовавших драконов, чтобы заслужить располо-
жение своей возлюбленной. Мрачная история любви Тристана и Изоль-
ды противостоит подвигам рыцарей и закованных в броню епископов,
которые в эпических песнях сопровождали Карла Великого, противо-
стоит мистическому рыцарству Персеваля. В западных областях воз-
никла также альтернатива и французскому искусству: Анжерский со-
бор, в котором использовалось скрещение арочных дуг, сохранил объ-
емы романских церквей Пуату. По правде говоря, в домене Планта-
генетов не было создано собственного архитектурного стиля. Его эсте-
тика выразилась в основном в поэзии, мы практически не находим ее
отзвука в искусстве, за исключением английской книжной миниатюры
(сочетания ее линий отвергают шартрскую иконографию) и единствен-
ных предметов светского искусства, которые сохранились во Франции
от той эпохи, — покрытых эмалями лимузенских блюд с изображени-
ями гербов, которые служили для омовения рук сеньорам и их супру-
гам на придворных пирах. Единственной монументальной иллюстраци-
ей поэм, написанных для французских и других западных владык,
можно считать итальянские соборы. Персонажи романа о Трое изобра-
жены на мозаиках в Битонто, рыцари Круглого стола — на одном из
тимпанов в Модене. Столь далеко докатившееся эхо вполне объясни-
мо. Как я уже говорил, итальянская знать приняла куртуазную моду, и
в итальянских городах собор, потомок античной базилики, стал средо-
точием как религиозной, так и светской жизни. В Италии собор в зна-
чительно большей степени, чем во Франции, принадлежал городскому
населению, был его настоящим домом.
На юго-востоке латинского христианского мира иные силы, быть
может прочнее укоренившиеся, обладавшие, безусловно, большей
жизнеспособностью и черпавшие силы в развивавшейся средиземно-
морской торговле, постепенно вытесняли искусство области Иль-де-
Франс. В этих областях процесс крушения западного христианства в
156
Собор
волнах раннесредневекового варварства не так сильно затронул города,
сумевшие быстро возродиться. Германцы, спускавшиеся с Альп, чтобы
присутствовать на торжествах по поводу коронации императора, были
потрясены их размахом. Городские коммуны вытеснили баронов-фео-
далов в маленькие сельские замки, подчинили епископов и церковно-
служителей, победили Фридриха Барбароссу и с триумфом привезли
в Милан имперских орлов. Внутри городских стен возник тип культу-
ры, освобождавшейся, как в Аквитании, от влияния Церкви, но опирав-
шейся на школу. Итальянские школы не были церковными, в них не
преподавали богословие, и клирики, желавшие обучиться ему, отправ-
лялись в Париж. В итальянских городах — в первую очередь в Павии
и Болонье — преподавали право, следуя чистой римской традиции.
Здесь в конце XI века вновь открыли «Дигесты»15 Юстиниана; итальян-
ские преподаватели уделяли на своих уроках этому тексту столько же
времени, сколько в studia области Иль-де-Франс отводилось Священно-
му Писанию. Комментируя его, так же как и декреты канонического
права, пользовались методикой, сходной с диалектическим анализом:
около 1140 года Грациан при написании «Согласования несогласуемых
канонов» использовал те же приемы, что и Абеляр. Эта наука обраща-
лась к светскому сознанию и преследовала цель воспитать законников
для службы императору и городам. Южнее, вблизи провинций, некогда
подчинявшихся Византии и странам ислама, развивались другие фор-
мы светского образования, также направленные на заботу о теле, а не
о душе. Здесь студенты изучали медицину, алгебру или астрономию, по-
могавшую составлять более точные гороскопы, комментировали пере-
воды Гиппократа, Галена, Аристотеля. Из последнего преподаватели чи-
тали не трактаты по логике, а «Метеорологику» и искали в сочинени-
ях Философа объяснений того, как связаны четыре стихии с типами че-
ловеческой натуры. В Италии победивших коммун образование было
тесно связано с практической, земной жизнью. Оно приносило непо-
средственную пользу гражданам и не побуждало обновлять язык рели-
гиозного искусства. Что касается религиозной жизни, она была зараже-
на лжеучениями. В Италии, как и в Аквитании, ересь процветала в
среде народа, оставленного на произвол судьбы лучшими служителя-
ми Бога — отшельниками, укрывшимися в пещерах, клюнийскими или
цистерцианскими монахами, затворившимися в своих обителях.
*
* В городах на юге Европы Церковь действительно пока не помышля-
ла о том, чтобы укрепить свою доктрину рассуждением. Она пела, а не
проповедовала. Однако с развитием цивилизации обострялось сознание
городской аристократии. Наступил момент, когда обряд богослужения
перестал удовлетворять рыцарей, законников, торговцев, которые чув-
Бог есть свет
157
ствовали, что их образ жизни в той или иной степени осуждается Богом.
Они желали спасти свою душу, искали духовной пищи. Не находя ее
больше в соборе, они слушали на перекрестках странствующих пропо-
ведников, обращавшихся к ним на понятном языке. Это были постоян-
но переходившие с места на место, неуютно чувствовавшие себя среди
каноников беспокойные клирики или те, кто не сумел стать членом
соборного капитула, замкнутого кружка, состоявшего из отпрысков
богатых семей. Монастырская жизнь или отшельничество не привлека-
ли их. Они несли Слово Божие, но Слово это было неистовым, и про-
поведники навлекали на себя немилость епископов.
Большинство странствующих проповедников призывало к покая-
нию. Стержнем еретических течений стала надежда на церковную ре-
форму. Она имела глубокие корни и была продолжением реформист-
ского движения XI века. Соборное духовенство ведет недостойный
образ жизни, потому что утопает в роскоши и скверне. Могут ли быть
святыми таинства, совершаемые грязными руками, и хвалы, возноси-
мые теми, кто погряз в пороке? В то же время народу необходимы
службы и молитвы, которые достигнут ушей Бога. Значит, следует
прогнать плохих священнослужителей и вернуть Церковь к выполне-
нию возложенной на нее духовной миссии. Эти призывы прозвучали в
разгар сражения коммун за самостоятельность и подлили масла в
огонь. Лишение епископа светской власти означало освобождение го-
рода. Обращенное к клирикам требование вести образ жизни, соответ-
ствующий евангельскому образцу нищеты, стало предлогом для начав-
шихся городских восстаний. Учившийся в Париже клирик Арнольд
Брешианский, возглавивший в Италии очистительное движение, был
инициатором создания в Риме в 1146 году общества во имя нищеты
Христовой. Девятью годами позже он был сожжен за призывы к духо-
венству вести образ жизни, подобный тому, который вел Христос. Уче-
ние Арнольда Брешианского было объявлено еретическим. Охватывая
городские круги, мистика нестяжательства постепенно отделилась от
политических призывов. Лионский торговец Пьер Вальдо не был пред-
водителем бунтовщиков. Переведя Евангелие, он обнаружил, что богат-
ство навсегда закрывало ему путь в Царствие Божие. Он продал все,
что имел, и раздал деньги беднякам. Затем он захотел помочь сограж-
данам избавиться от власти зла и начал проповедовать. Однако он не
был клириком, и архиепископ не захотел, чтобы торговец говорил о
религии. В 1180 году архиепископ осудил Пьера Вальдо и добился у
Папы Римского подтверждения своего решения. Последователи пропо-
ведника, «лионские бедняки», вальденсы, начали скрываться, тем не
менее эта подпольная секта, отвергнутая Церковью и восстановившая
ее против себя, повсюду пользовалась огромной популярностью — в
больших и маленьких городах, в деревнях Альп, Прованса и Италии,
среди суконщиков, торговцев скотом и ткачей.
158 Со^ор
В это же время в Тулузском графстве толпы следовали за другими
проповедниками и внимали учению, которое, хоть и пользовалось име-
нем Христа, было далеко от христианства. Бок о бок с официальной
Церковью возникла другая, противостоявшая ей, — катарская. В первые
годы XII века инакомыслящие проповедники Петр из Брюи и монах
Генрих Лозаннский подготовили почву в этом краю. Они начали с обли-
чения недостойных церковнослужителей, епископы же обвиняли их в
манихействе. Действительно, в объявленной борьбе за нестяжательст-
во и чистоту проповедники призывали провести более четкую границу
между духовным и телесным, противопоставить одно другому, говори-
ли о том, что мир поделен между двумя силами. Слова их звучали в
обществе, в котором глубже, чем во все предшествовавшие времена,
разверзлась пропасть, разделявшая народ и духовенство. Спустя пять-
десят лет стихийно возникший раскол принял огромный размах. Сек-
тантов становилось все больше, кое-где они были гораздо многочислен-
ней, чем истинные католики. Постоянное умножение числа еретиков
побудило святого Бернарда обратить против них свое красноречие, но
его труды пропали втуне. Победителем оказался не цистерцианский
аббат, а терпеливые, упорные организаторы, некоторые из них прибыли
с Востока. В Лангедоке, на севере Италии, они рукополагали епископов-
еретиков, создавая целую церковную иерархию, существовавшую бок
о бок с той, которая царствовала в пустых соборах. Именно тогда все-
общий капитул Сито получил от графа Раймунда Тулузского призыв
о помощи: вся знать, все его вассалы оказались заражены ересью; в
области Альби целый христианский край отпал от Римской Церкви,
чтобы примкнуть к религии-сопернице.
Речь шла уже не об отклонениях от веры, но о другой догме. До сих
пор точно не известно, чем же была катарская ересь16. Инквизиторы
следующего столетия стерли ее с лица земли. Гонениям подвергалось
всё, в чем видели хотя бы малейшее ее проявление. Все книги были
сожжены. Руководства по преследованию еретиков позволяют соста-
вить некоторое представление об этой доктрине, противопоставлявшей
бога добра богу зла, бога света и духа богу тьмы и плоти в равной борь-
бе, от исхода которой зависела дальнейшая судьба мира. Человек втя-
нут в эту борьбу, он главная ставка в этом сражении. Если после смерти
он хочет достичь света, а не воплотиться вновь в телесной оболочке, он
должен содействовать победе света, то есть избегать всего, что имеет
отношение к делам тьмы, презирать деньги, питаться лишь чистыми
продуктами, отказаться от желания иметь детей: производить на свет
потомство означало способствовать укреплению материи, умножать
войска зла. В действительности лишь немногие совершенные смогли
взять на себя такой аскетический подвиг. Но эти сильные люди могли
веста слабейших к спасению: проповедникам достаточно было прикос-
нуться к своим последователям, чтобы те оказались проникнуты Свя-
Бог есть свет
159
тым Духом. Аквитанцы привыкли к подобному посредничеству, к тому,
чтобы другие несли обет чистоты и бедности, привыкли перекладывать
спасение своей души на профессионалов, вверять себя чужим молит-
вам. Сами же они в это время спокойно пользовались благами мира.
Перед монахами Муассака, Конка или Сен-Жиля совершенные имели
одно преимущество — они действительно являли своей жизнью пример
истинного отречения от земных благ, были не столь лицемерны и не
требовали многого от народа. Их заступничество казалось более дейст-
венным. Рыцари-трубадуры, разбогатевшие купцы следовали за ними,
просили у них утешения in extremis*. Известно, что под их руководст-
вом жены аквитанских сеньоров перед смертью удалялись в общины
совершенной жизни.
Можно было бы подумать, что все эти люди плохо представляли
себе противоречия, существовавшие между учением совершенных и
доктриной Римской Церкви. Катарский дуализм перенял терминологию
и некоторые символы, которыми пользовалось католическое духовен-
ство, так что переход от резкой критики, которой странствующие про-
поведники подвергали епископов, к чистой ереси казался незаметным.
Доктрина катаров отрицала существование иерархии небесных чинов,
предложенной Дионисием Ареопагитом, его теорию движения вперед
и возвращения и само понятие Творения: материя — это зло; она не
могла быть создана добрым Богом. Учение катаров отвергало также
принцип вочеловечения Бога и, по-видимому, считало Христа лишь ан-
гелом, посланцем Бога света. В подтверждение этому катары ссылались
на первые строки Евангелия от Иоанна. Действительно, как вообразить
божественное сияние погруженным во тьму человеческого тела, обре-
тающим плоть в лоне женщины, как почитать Деву Марию? Катары
также отвергали понятие искупления. Возможно ли представить себе,
что Бог света претерпел страдания в человеческом облике, и какова
цена мучений, принятых бренным телом? Для совершенных крест был
бессмысленным символом, мистификацией. Они решительно отмеже-
вались от Сен-Дени, от богословских спекуляций на тему Троицы, от
всей иконографии соборов.
В конце ХП века многочисленные ереси, толпы катаров, собрания
вальденсов, тайно отправлявших культы чистоты и обходившихся без
священников, все те непонятные секты, которые во множестве возни-
кали в окрестностях южных городов, и цвет куртуазной культуры, воз-
росшей в тени этих сект, представляли собой самое серьезное препят-
ствие на пути того, что распространяли школы и памятники Парижа.
Более того, ересь угрожала единству христианства, несла смуту в мир.
Вот что больше всего тревожило церковные верхи. Разве могли они
теперь уделять столько внимания Иерусалиму и Гробу Господню? Те-
На смертном одре (лат.).
HiO c°<>op
перь речь шла о самом Западе, куда проникла зараза. Лучшие мона-
хи — цистерцианцы ~ не справились со своей задачей. Их аббат, сопро-
вождаемый слишком пестрой свитой рыцарей, вынужден был в смуще-
нии отступить. Римской Церкви пришлось спешно пускать в ход все
силы. Искусство? В Италии оно уже служило проповеди истинной
веры. В 1138 году мастер Гулельмо Луккский воздвиг изображение рас-
пятого Христа перед глазами тех, кто сомневался в святости Его жерт-
вы; на хорах церкви Святой Марии в Транстевере мастера выложили
мозаики, изображавшие Богоматерь, окруженную славой: эти произве-
дения утверждали истинность воплощения Бога в человеческом обра-
зе. В 1178 году было решено украсить амвон (возвышение, откуда на-
роду читали Евангелие) Пармского собора. Церковнослужители пред-
ложили Бенедетто Ангелами повторить византийский сюжет Снятия с
креста. Созерцая Христа, умершего на Голгофе, воинов, жён-мироно-
сиц, Марию, целующую Его правую руку, невозможно было усомнить-
ся, что Бог — Дух и Свет — принял человеческий образ, страдал и умер,
чтобы искупить грехи человечества. Несколько раньше, между 1160 и
1170 годами, в самом центре области, охваченной расколом, портал
Сен-Жильского собора вознесся над огромной сценой, где разворачи-
валась борьба с ересью. Между колоннами античного храма, повергая
наземь силы зла и искореняя ростки лжеучений, апостолы, свидетели
Слова Живого, предстояли в силе истинной веры: они были изображе-
ны настоящими атлетами. На фризе, который они держали на своих
плечах, разворачивался евангельский рассказ. В центре его, над глав-
ным входом, располагалось изображение Тайной вечери. Оно утверж-
- дало истину Евхаристии. В конце XII века южное романское искусст-
во предлагало убедительные формы наглядной агитации. Это было ис-
кусство готических соборов, ставшее во всем христианском мире,
наверное, самым эффективным средством подавления, которым поль-
зовалось католичество.
2
Зрелость
1190-1250
К 1200 году Римская Церковь превратилась в осажденную крепость.
Среди наступавших враждебных сил, покоривших ее бастионы и под-
биравшихся к последним укреплениям, самым яростным и ближе дру-
гих подошедшим противником была ересь. Однако не одна она прини-
мала участие в атаке. Развитие наук породило и другую, не столь оче-
видную на первый взгляд опасность, дав толчок смелым поискам,
которые велись в Париже — центре университетского образования, а
также вызвав тревожные отклонения от догмы. Размышляя над произ-
Зрелость
ведениями Дионисия, над тайной Троицы и Сотворения мира, Амори
Венский пришел к следующему выводу, на котором построил свою
проповедь: «Всё суть одно, ибо всё сущее есть Бог», и, следовательно,
любой человек, будучи частью Бога, тем самым избавлен от греха —
разве не достаточно человеку знать, что Бог находится внутри него,
чтобы жить в радости и свободе? Сильная сторона этого учения заклю-
чалась в том, что оно было близко жизнелюбивому восприятию мира
и лирическим порывам рыцарства. Вместе с тем оно подталкивало к
мысли о ненужности духовенства и таким образом становилось пагуб-
ным в глазах церковных властей. В то же самое время парижские учи-
теля постепенно приходили к пониманию истинной глубины Аристоте-
левой философии. В 1205 году Папа Римский послал некоторых препо-
давателей в Константинополь, к источнику греческой мысли. В Толедо
группы переводчиков передали наконец логическую систему «Органо-
на» и, сделав ее доступной, начали раскрывать содержание «Физики»,
а затем и «Метафизики» Философа. Религиозным мыслителям открыл-
ся целый ряд примеров, предлагавших рациональное и логичное объ-
яснение устройства Вселенной, основанное на положениях, не стеснен-
ных рамками Священного Писания. Позволят ли отвратить себя от
истинной веры те, кому надлежало укрепить броню догмы и заставить
ересь сдать позиции, устоят ли перед соблазном, источаемым этими
книгами? Первые сомнения и шатания почувствовались в то время,
когда материальное процветание общества достигло пика, когда страсть
к обогащению начала незаметно подрывать устои общества. Структу-
ры Церкви, созданные на основе нестяжания, одной из монашеских
добродетелей, сложившиеся в мире крестьян и воинов, которому были
неведомы потрясения и изменения, по всей очевидности, более не соот-
ветствовали потребностям общества и движениям, происходившим
внутри него. Следовало как можно скорее обновить эти структуры,
вновь прийти к единству. Церковь утратила гибкость, превратившись
в подобие монархии, некое тоталитарное образование с центром у пре-
стола святого Петра и Папы Иннокентия Ш.
Более двух столетии римский понтифик терпеливо расширял грани-
цы области, подчинявшейся его власти, и с успехом противостоял им-
ператорам. Законники курии создали теократическую доктрину, в со-
ответствии с которой в этом мире Папе Римскому принадлежала
auctoritas*, превосходившая любое земное могущество. Утверждалось,
что весь мир находится под его духовной властью. Папа отправлял
легатов во все стороны света и мечтал подчинить епископов своим за-
конам. Избранный в 1198 году на Папский Престол тридцативосьмилет-
ний Иннокентий III привел к завершению многочисленные попытки,
делавшиеся в этом направлении. Этот благородный римлянин был
* См. примеч. на с. 59.
6 Ж. Дюби
162
Собор
интеллектуалом. В Болонье он изучал право (итальянский стиль), в
Париже — богословие (французский стиль). Он стал первым Папой,
который открыто объявил себя не только преемником святого Петра,
но и наместником Христа. Царем царей, Rex regum, возвышавшимся
над государями и судившим их. В день интронизации он провозгласил:
Мне сказал Христос: «Я дам тебе ключи от Царства Небесного; все, что развя-
жешь на земле, будет развязано на небе». Посмотрите же на слугу, который воз-
главляет целую семью, — это викарий Иисуса Христа, преемник Петра. Он стоит
между Богом и людьми, меньше Господа, больше человека.
Папа стремился накрыть всех правителей Европы сетью феодаль-
ных повинностей, которую держал в своих руках. Ему это почти уда-
лось. Опираясь на достигнутые успехи, к концу своего царствования он
созвал Собор в Латеране, который в средневековом христианском об-
ществе по значимости решаемых на нем проблем и влиянию, оказанно-
му на современное христианство, может быть приравнен к Тридентско-
му собору. В его программу входило «уничтожение ересей и укрепле-
ние веры, но также преобразование нравов, искоренение пороков,
насаждение добродетелей, исправление ошибок. И наконец, прекраще-
ние раздоров, установление мира, ограждение свободы и повсеместное
торжество истины».
Наступила реакция. Церковь собирала силы, крепла, отторгала от
себя все инородное. В 1179 году предыдущий Собор повелел заключать
в лепрозорий, отделив от народа Божия, любого человека, несущего в
себе заразу, — пораженного гнойной болезнью, а также безумного или
одержимого бесами. Продолжая эту политику, Собор, созванный Ин-
нокентием Ш, предписывал евреям носить особую нашивку на одежде,
некую метку — знак изгоев. Затем Церковь перешла в наступление. Сле-
довало сохранить единство католического мира, и цель крестового по-
хода была изменена — борьба теперь велась с раскольниками (в 1204 г.
армия крестоносцев захватила Константинополь), а также, и в первую
очередь, с еретиками, представлявшими главное зло1. В 1209 году Папа,
пообещав рыцарям области Иль-де-Франс индульгенции из Святой зем-
ли, призвал разграбить Лангедок и уничтожить альбигойцев2. В этой
борьбе, говорил он, и отчаянном усилии повсеместно утвердить свое
владычество Римская Церковь давно не полагается более на монахов.
Древние монашеские ордена утратили свой авторитет, служили
посмешищем на рыцарских пирах. Дидактические поэмы, составлен-
ные в начале ХШ века для французской аристократии на ее родном
языке, полны критических замечаний о бенедиктинцах и картезианцах,
упреков в уединенном и роскошном образе жизни, который они вели,
«будто настоящие ярмарочные торгаши». В действительности обличе-
ния были направлены против религии равнодушия и самодовольного
эгоизма. Монахи — рыцари орденов тамплиеров и госпитальеров3 в
Зрелость 1 ($
меньшей степени подверглись опале. Они, по крайней мере, сражались
в миру, проповедовали куртуазные добродетели — мужество и стрем-
ление к завоеваниям, представляли собой иллюстрацию деятельного
христианства. Однако духовные движения, приведшие к возникнове-
нию новых конгрегаций, призывали теперь к религиозной жизни, кото-
рая была основана не на звоне мечей и конных поединках, а на любви
к Богу и людям. Подражание Христу, Его заботе о бедных — таков
новый стиль ордена Святого Духа, последователи которого посвящали
себя уходу за больными, а также ордена тринитариев4, занимавшегося
выкупом пленных. Деятельность этих орденов отвечала евангельским
настроениям, которыми были проникнуты миряне. Лишь такой подход
давал некоторую надежду на благоприятный исход в битве с лжеуче-
ниями. Иннокентий Ш прекрасно сознавал это, он сам привнес в Цер-
ковь некоторые элементы учения вальденсов и множества других сект,
проповедовавших отказ от богатства, — он принял «католических бед-
няков», гумилиатов;5 поддержал светское покаяние. Теперь следовало
привлечь интерес к двум учителям, двум «вождям», которых Небесный
Промысл, стремясь приблизить Церковь ко Христу,
...Определил ей в помощь двух вождей*.
Речь идет о Франциске Ассизском и Доминике Гусмане, впоследст-
вии канонизированном.
В 1205 году парижские рыцари еще не мчались в Лангедок, чтобы
во имя Христа истребить еретиков или любого, кто попался бы им под
руку. Папа Иннокентий Ш принял епископа испанского города Осма,
которого сопровождал субприор Доминик. Их путь в Рим лежал через
области, охваченные ересью катаров, и в Монпелье они встретили со-
вершенно павших духом легатов-цистерцианцев. Причины поражения
католиков предстали им со всей ясностью — они заключались в безнрав-
ственном поведении духовенства, погрязшего в роскоши. Прибывшие
объявили Папе, что «для того чтобы закрыть рот злоязычным, священ-
нослужители должны уподобиться Доброму Пастырю, проявлять сми-
рение, ходить пешком, не иметь золота и серебра — иными словами,
вести образ жизни, во всем сходный с апостольским». Епископ и его
каноник предлагали отказаться от роскоши, в которой со времен Кар-
ла Великого жили все церковники Западной Европы, отказаться от
конных выездов, драгоценностей, знаков земного могущества. Они
намеревались вернуться в области, находившиеся в руках раскольни-
ков, в качестве свидетелей о Христе — истинно евангельских свидете-
лей, то есть совершенно нищих. Папа благословил и поддержал их, и
посланцы отправились в Нарбонну. В Памье, Ааво и Фанжо они откры-
Цит. по: Данте. Божественная комедия. Рай. XI. 36.
164 Собор
то выступили против совершенных, но теперь все видели, что представи-
тели Римской Церкви, как и их противники, не имели ни богатства, ни
жен, ни оружия. Начались турниры красноречия. Доминик и его спут-
ники были священнослужителями, образованными людьми. Если ере-
тикам удалось восторжествовать над монахами-затворниками, то те-
перь в борьбу вступали представители университетской культуры. Они
составляли памятные записки, заранее готовились к диспутам, желая
ниспровергнуть сами догмы катаров, доказать их несостоятельность с
точки зрения богословия. Свои аргументы они излагали на окситан-
ском6 языке, том же, на котором говорили их противники. Победителя
в турнире выбирала аудитория, состоявшая из сеньоров и горожан.
Доминик остался в одиночестве. В то время он основал близ города
Пруй женский монастырь, соперник общин, куда женщины этой обла-
сти удалялись, желая вести аскетический образ жизни и упражняться
в катарских добродетелях. В монастыре был принят устав святого
Августина7, основанный на заповеди бедности. Лучше не знать, какова
была судьба Доминика в кровавом водовороте крестовых походов;
однако через некоторое время он снова начал проповедовать. Новый
епископ Тулузы приблизил к себе Доминика вместе с группой его уче-
ников. В краю, разграбленном бандами Симона де Монфора, католи-
чество, подобно тирании, насаждалось силой, на руинах, встречая мол-
чаливое сопротивление истребляемого, подавленного, враждебного
населения. Маленькая доминиканская община пыталась сражаться,
предпринимала новые попытки овладеть умами и посвятила свою дея-
тельность духовному возрождению. Доминик присутствовал на Лате-
ранском соборе. Отцы Церкви, прибывшие на Собор, созванный для
борьбы с бесчисленным множеством сект, с подозрением отнеслись к
возникновению новой конгрегации. Доминик сумел победить их недо-
верие. Ему было предписано воздержаться от составления собственного
устава и выбрать какой-либо из уже существовавших. Доминик выбрал
тот, который дал монахиням пруйской обители, — устав каноников-ав-
густинцев. Внеся некоторые изменения в этот устав, он основал орден
проповедников.
Главным принципом доминиканцев стала совершенная нищета. Не
бутафорское нестяжание цистерцианцев, а истинное, подобное бедно-
сти Христа. Богатство подтачивало мир, именно против него следова-
ло направить острие меча. В XXVI главе, называвшейся «Отказ от соб-
ственности», излагался этот основополагающий тезис: «Никаким обра-
зом мы не будем получать ни собственности, ни дохода». В обществе,
где земля перестала быть единственной ценностью, возникла религиоз-
ная община, которая впервые в истории не укрепляла своей власти зе-
мельными владениями. Ее монахи не возделывали поля, а добывали
пропитание, бродя от порога к порогу. Книги — вот все, что было у доми-
никанца. Его орудия труда. Ему надлежало распространять истинную
Зрелость
1( >5
веру, шаг за шагом теснить демонов неверия, ловких противников,
которых можно было изгнать лишь при помощи знаний, дарованных
Духом. Следовательно, доминиканцу необходимо было непрерывно
упражняться, закалять ум, вооружаться аргументами, читать, учиться.
Лучше всего получать знания в группе, что уже было наглядно доказа-
но университетскими преподавателями. Монахи-доминиканцы жили в
общине, как соборные каноники или бенедиктинцы. Но не за тем, что-
бы хором с утра до ночи петь хвалу Господу. Для доминиканцев литур-
гические каноны становятся более гибкими, упрощаются: братья значи-
тельно сокращают объем молитвословий, обращаясь к Богу когда угод-
но и не заботясь о соблюдении установленных часов. Они более не рабы
космических ритмов, которые на протяжении веков, невзирая на пере-
мены в окружающем мире, устанавливали порядок общения с Богом.
Миссия проповедника побуждала доминиканца к действиям — сраже-
ние нельзя было откладывать. Встреча с противником происходила не
один на один в пустыне или в полях — враг находился среди людей, в
самом центре нового мира. Речь уже шла не только о деревне, но и о
городе, где также предстояло сражение. Поэтому доминиканский мо-
настырь возник среди городских домов, на которые проливал свой свет.
Обитель братьев проповедников отличалась от обычной обители
также тем, что жизнь монахов не заключалась в четырех стенах. Мо-
настырь — лишь кров для братьев, куда, завершив дела, они возвраща-
ются на ночлег, где делят пищу — подаяние, собранное в предместьях.
Кроме того, как и монастырь при соборе, доминиканская обитель ста-
ла — и в этом состоит ее главная задача — некой стройкой, где кипит
умственная работа, иначе говоря — школой. В каждом подобном цент-
ре обучения «лектор» излагает и комментирует Священное Писание.
В соответствии с уставом каждый доминиканец должен иметь собствен-
норучно переписанные Библию, «Сентенции» Петра Ломбардского, где
в сжатой форме содержится вся богословская наука, «Историю» Пет-
ра Едока, откуда можно черпать темы проповедей. Речь не шла о тяже-
лых, богато переплетенных книгах, подобных тем, что извлекались из
монастырских библиотек для богослужений или долгих размышлений.
Это были настоящие учебники, всегда находившиеся под рукой, кото-
рые братья проповедники носили с собой в суме, чтобы в любой момент
получить нужную справку. Большую часть содержавшегося в книгах
они помнили наизусть.
Не следует основываться в своих занятиях на писаниях язычников и филосо-
фов, за исключением краткого ознакомления с ними. Не следует изучать светские
науки, а также так называемые свободные искусства, за исключением тех случа-
ев, когда глава ордена или главный капитул не примут иного решения в отноше-
нии кого-либо из братьев. Настоятель может дать особое разрешение ученикам,
которые не могут легко прервать свои занятая и которых нельзя потревожить, при-
звав на службу или обеспокоив любым другим делом.
166 С^ор
Самое важное в этом отрывке из установлений ордена, свидетельст-
вующем о нововведениях, о главном стремлении, взгляде, обращенном
в будущее, — не формальные и традиционные ограничения, но исклю-
чения из правила, открывающие двери интеллектуальным поискам,
пока еще осторожным, но уже набирающим силу и размах. Монахам
предстоит принять участие в бою за доктрину, следовательно, они обя-
заны предстать во всеоружии — хорошо разбираться в диалектике, этой
«светской науке», а также изучить рациональные доказательства, за-
ключенные в произведениях Аристотеля, философа и язычника. Новый
орден возник рядом с образовательными структурами того времени. Во
всех крупных городах — центрах образования, в Монпелье, Болонье,
Оксфорде и прежде всего в Париже, на улице Сен-Жак, — доминикан-
ские монастыри присоединились к группам, занимавшимся богослов-
скими изысканиями, и вскоре встали в авангарде их.
Орден братьев проповедников, колыбелью которого был кафедраль-
ный капитул, отделился от него, стремясь к тому, чтобы просветитель-
ская деятельность ордена отвечала требованиям времени, и желая по-
ставить ее на службу Римскому Престолу и под его контроль.
Возникновение францисканского ордена было прямым следствием
ряда духовных разочарований, постигших городское население. Сын
разбогатевшего купца, выходец из коммуны города, охваченного катар-
ской ересью, Франциск Ассизский в юности предавался куртуазным
развлечениям — сочинял любовные песни, участвовал в рыцарских за-
бавах. Позже он проникся тревожными настроениями, которые испы-
тывали в то время средние слои населения южных областей. Это не
было проявлением учения катаров — с ним говорил Сам распятый
Христос. Когда, вслед за Пьером Вальдо, святой Франциск пожелал
отказаться от всех мирских благ и нагим предстал перед своим отцом,
бросив к его ногам богатые одежды и деньги, епископ его родного го-
рода укрыл его своим плащом. Святой Франциск сохранил верность
Церкви. Он также добывал пропитание подаянием. Он без устали воз-
носил хвалу Богу и стал юродивым во имя Господне. По традиции тру-
бадуров, святой Франциск продолжал служить своей возлюбленной —
Госпоже Бедности. Он проповедовал покаяние и воспевал красоту мира,
брата Солнца и звезды. За ним последовали другие юноши, его друзья.
Святой Франциск повел своих учеников, одетых в рубища и не имев-
ших даже сумы, в дальние странствия, подобно Христу, ведшему за
собой апостолов. Им предстояла жизнь среди бедняков, работа на скот-
ных дворах и в мастерских. Вечерами они будут делиться со своими
спутниками радостью, которую приносит смирение. Если же они не
получат денег за работу, тогда с верой, что Бог не оставит их, отправят-
ся просить милостыни.
В 1209 году Папа Иннокентий Ш, стремившийся привлечь к себе ни-
щенствующие ордена, благословил проповедь святого Франциска и одо-
Зрелость
167
брил его простой устав, основанный на нескольких евангельских текс-
тах. Вскоре братья францисканцы появились во всех городах. Первые
из них прибыли в Париж в 1219 году. Сначала им был оказан плохой
прием — этих одержимых бродяг принимали за еретиков, им приходи-
лось предъявлять письма Папы Римского. Но уже в 1233 году франци-
сканский орден распространился во всех городах Северной Франции.
В то время в знатных семьях положение жен и дочерей изменилось в
лучшую сторону. Женщины, во всяком случае те из них, которые были
богаты, составляли теперь группу, чьи духовные устремления привлек-
ли внимание духовенства. В итальянском городе Ассизи знатная дама
Клара основала общину сестер в подражание «меньшим братьям» сво-
его друга Франциска — миноритам. Вскоре возник «третий* орден»,
предлагавший тем, кто не мог порвать с жизнью в миру, правила апо-
стольской жизни, подходившие их положению. Сам святой Франциск
продолжал идти вперед по пути подражания Христу. Он пришел к та-
кому самоотождествлению с Ним, что «пламя любви» вызвало на его
теле стигматы, подобные ранам, которые получил Спаситель. Толпы
почитали его как святого. В городах Тосканы в нем видели образец
нового совершенства, пример стремления к смирению, завладевшего
недавно сформировавшимся городским слоем населения, стремления
к отказу от благ, к благотворительности, к радостному поэтическому
настроению, пылкому излиянию чувств. Святой Франциск боролся с
ересью не мечом или разумными доводами, а порывами сердца, самим
образом жизни, который он вел. В своей простоте он лучше, чем кто
бы то ни был, воплощал евангельские истины, растворенные в мире.
Этот человек хорошо ладил с Христом, был великим подвижником
христианской истории, и можно без преувеличения говорить о том, что
именно ему мы обязаны всем, что сохранилось в наши дни от живого
христианства.
Святой Франциск не был священником и не стремился им стать;
этому примеру следовали и его первые ученики. Но он не был настро-
ен против духовенства. Говоря с народом, святой Франциск лишь же-
лал помочь тем, кто каждый день освящал хлеб и вино. В то время
главным оружием Церкви в борьбе с катарами, вальденсами и всеми,
кто отвергал священство, была Евхаристия. Аатеранский собор устано-
вил догмат пресуществления. В Бокэре, Сен-Жиле, Модене — городах,
зараженных ересью, — на церковных порталах возникли скульптурные
изображения Тайной вечери — Христос протягивает ломоть хлеба Иуде.
Святой Франциск, слуга духовенства, встал на защиту священников.
Если блаженной Деве Марии воздается столь великое почитание, подобающее
Ей, ибо Она носила Христа в Своем благословенном чреве, если блаженный Иоанн
Креститель содрогнулся и не осмелился коснуться главы своего Господа, если гроб-
* Первые два монашеские — мужской и женский. (Приллеч. ред.)
168 Собор
нипа, где временно покоится тело Христа, окружена почитанием, сколь свят, спра-
ведлив и достоин тот, кто своими руками прикасается, принимает в сердце и уста
и дает другим в пищу тело и кровь Христовы.
В своем духовном завещании святой Франциск продолжает:
Если бы я обладал такой же мудростью, какой обладал Соломон, и если б я
встретил самых бедных священников века сего, не стал бы без их согласия пропо-
ведовать перед их паствой. Их и всех других хочу я бояться, любить и почитать как
владык своих. Не хочу раздумывать об их грехах, ибо Сына Божия вижу в них,
они — мои наставники. И потому так поступаю я, что нигде не вижу я в веке сем
Всевышнего Сына Божия телесно, кроме как только в Святейшем теле и крови
Его, которые священники воспринимают и дают другим. Эта Святые таинства хочу
превозносить и почитать превыше всего, им подобает совершаться в местах, укра-
шенных со всем великолепием.
Смиренное и почтительное дополнение дела духовенства, франци-
сканская проповедь была поначалу наивной, предлагала примеры, а не
аргументы, основанные на логике. Именно благодаря этому она была
столь действенна. Кардиналы, однако, желали организовать ее иначе,
усилить — в то время в первую очередь требовалось не столько воспе-
вать хвалу Богу и Его творению, сколько устранить любые отклонения
от доктрины Церкви, выправить народную веру, иными словами, укре-
пить догму рациональной основой. Папа нуждался не столько во вдох-
новенных псалмопевцах и юродивых, сколько в логиках и докторах
богословия. Невзирая на протесты святого Франциска и части его по-
следователей, Папский Престол принудил братьев францисканцев пре-
вратиться по примеру доминиканского ордена в некое воинство священ-
ников и ученых. Францисканцев заставили осесть в монастырях, пресек-
ли их романтические странствия среди полей Умбрии. Их снабдили
книгами и учителями, для них открыли studia* в Париже и других цент-
рах университетского образования. С 1225 года францисканцы состо-
яли при Папе в качестве второй армии — войска, вооруженного знани-
ями. Они проникли в города, которые предстояло завоевать; определи-
лось их место в системе репрессий, разработанной католическим духо-
венством.
Иннокентий Ш пожелал, чтобы эта система опиралась на сеть при-
ходов, через которые священники, при содействии мобильных отрядов,
состоявших из монахов нищенствующих орденов, смогли бы контроли-
ровать всех верующих. Для борьбы с ересью весь христианский мир
был разбит на примерно равные части. В ХП I веке во Франции сельские
общины постепенно были преобразованы в приходы. Каждого кресть-
янина начали определять как «прихожанина» той или иной церкви; ему
запрещалось причащаться в другом храме. Предпринимались попытки
заставить его регулярно исполнять религиозные обряды — Латеранский
Центры обучения [лат.). (Приллеч. ред.)
Зрелость
Hi9
собор предписывал мирянам ежегодно исповедоваться и причащаться.
Священник должен был следить, чтобы никто не уклонялся от этого
обычая, выявлять тайных еретиков и вести действенную борьбу с кол-
довством. Благоденствующий, сильный властью, подчинявшей ему па-
ству, деревенский священник превратился в маленького деспота, кото-
рого высмеивали сказки, «Роман о Лисе»8 и сборники фаблио. Ячейки,
подобные описанным выше, возникали в новых городских кварталах.
Над всем диоцезом царствовал епископ.
Перед епископом стояли две точно определенные задачи. В первую
очередь он должен был выполнять функции антиеретического надзо-
ра. Его обычный суд, суд официалов, разбирал жалобы на самые рас-
пространенные нарушения церковной дисциплины. Параллельно была
учреждена особая судебная инстанция — инквизиция. Теперь расследо-
вание проводил лично епископ, который не дожидался вынесения об-
винений. Правила экстренного судебного производства, установленные
Латеранским собором, вскоре нашли применение на юге Франции.
Подозрительные лица, на которых поступал донос, подвергались пре-
следованиям, аресту и допрашивались при свидетелях. Прилагались все
меры, чтобы как можно скорее добиться признания подсудимых. Если
же те упорствовали в своих заблуждениях, их предавали в руки свет-
ского суда и сжигали в очистительном пламени. Иногда инквизитор
приговаривал виновного к покаянию, паломничеству, а чаще всего — к
пожизненному заключению. Такова была одна из функций епископа —
репрессивная. Пастырю вменялось в обязанность истреблять паршивых
овец, очищать христианский народ, уже избавленный от евреев и про-
каженных, ото всех плевел, таивших в себе заразу. Епископ подносил
огонь к кострам, но он должен был также просвещать души благим
светом. Вторая задача — разъяснять догматы, распространять исти-
ну — уходила корнями в традиции. Епископ должен был проповедовать
сам или же, по крайней мере, способствовать развитию образования в
городе.
С возникновением централизованной монархии Римская Церковь
подчинила непосредственно Папе крупнейшие образовательные цент-
ры, кузницы богословия, где закалялись религиозные догматы. Эти
центры стали главной деталью в механизме, при помощи которого
религия, обратившись к знаниям, стремилась укрепить свои позиции.
Главные очаги научных исследований были преобразованы в структу-
ры, более соответствовавшие потребностям времени, — «университеты»,
которые вышли из-под власти епископа, но которые Рим пытался тем
не менее держать в своих руках. В течение долгого времени препода-
ватели и ученики объединялись в корпорации, подобные цеховым ор-
ганизациям городских ремесленников. Таким образом они стремились
к большей самостоятельности. Плечом к плечу они противостояли
притеснениям сеньора и пытались выйти из-под опеки капитула. В Па-
170
Собор
риже преподавательский и студенческий синдикат восторжествовал над
королем и собором Нотр-Дам и приобрел частичную свободу. Иннокен-
тий III официально признал эту ассоциацию, его легат дал устав
universitas magistrum et scolarium parisiensium;9 это было сделано для
того, чтобы лучше подчинить ее себе и теснее связать с Папским Пре-
столом. Недавно возникшая организация тут же попала под строгий
контроль. Учение Амори Венского подверглось осуждению. Были со-
жжены десять университетских преподавателей, продолжавших его
поддерживать. Из программ обучения были исключены книги, губи-
тельно влиявшие на умы: парижским преподавателям было запрещено
рассказывать ученикам о новой философии Аристотеля, о его метафи-
зике и комментариях к трудам Авиценны. Возникло мнение, что нищен-
ствующие ордена смогут выделить из своих рядов наиболее надежных
учителей; таким образом, представители этих орденов проникли в уни-
верситеты. При поддержке Папы они заняли места на главных бого-
словских кафедрах.
В это же время умственная деятельность сконцентрировалась на ло-
гическом размышлении. Отвергнуты праздные эстетические изыскания
и праздное любопытство. В первые годы ХШ века Париж стал огром-
ной машиной непосредственного рассуждения. На подготовительном
факультете, где получали образование будущие богословы, все завое-
вала диалектика. «Урок», прямое общение с авторами отступили перед
«диспутом», формальным упражнением в ведении беседы, необходи-
мым для того, чтобы подготовить умы к сражениям за постулаты веры.
Комментирование текстов постепенно уступило место чистым играм
силлогизмов. Грамматика более не открывала пути к словесности, но
приобрела форму структурной лингвистики. Она спекулировала словес-
ной логикой и занималась анализом способов выражения в зависимос-
ти от механизмов, которые рассуждение навязывало языку. Зачем нуж-
ны были Овидий и Вергилий? Зачем искать в литературе источник
наслаждения, если слова стали лишь точными инструментами для на-
глядного изложения аргументов? Эти изменения быстро положили
конец порывам гуманизма и погасили воодушевление, с которым пре-
подаватели и монахи-цистерцианцы относились к классическим поэтам,
служившим для них образцами. Схоластическая мысль отвергла укра-
шения и постепенно скатилась к сухому формализму. Во всяком случае,
в Париже и других университетских городах, в Оксфорде и Тулузе, она
ускорила развитие богословской системы, состоявшей из разрозненных
частей, которая очень быстро приобретала мощь.
На этой системе основывалась истинная проповедь. В городах она
действовала на первых порах через слово, принадлежавшее прежде
всего профессионалам — доминиканцам и францисканцам. Они умели
проповедовать лучше любого епископа или священника, которые были
вынуждены уступить им. Они были повсюду, к ним привыкли. Более
Зрелость
171
чуткие к движениям нового сознания, они сумели привлечь большую
аудиторию, задевали слушателей за живое. Они говорили на языке
повседневной жизни, стремились к конкретным образам, кси'орые мог-
ли бы поразить воображение паствы, включали в свои проповеди зани-
мательные истории, соответствовавшие социальному положению тех,
к кому были обращены их слова. Уже в то время проповедники под-
крепляли свои речи эффектными театрализованными действами —
парижанам представляли первые «Чудеса Нотр-Дам». Что касается
искусства, до сих пор оно было в первую очередь молитвой, поклоне-
нием, воспеванием славы Божией. Теперь же благодаря возникшей
потребности найти новые средства убеждения искусство целенаправлен-
но, а отнюдь не случайно, стало орудием наставления, поучения.
*
В первой половине ХШ века нищенствующие ордена еще не прини-
мали непосредственного участия в художественном творчестве. Они
едва утвердились. Монастыри их были неким подобием постоялых
дворов, а молельни немногим отличались от сараев. Братья проповед-
ники и францисканцы уступили духовенству заботу об украшении хра-
мов. Они побуждали его к этому, поставляя новые иконографические
темы, возникавшие на основе их проповедей. Святой Бернард, изгоняв-
ший любые изображения из цистерцианских обителей, допускал появ-
ление произведений изобразительного искусства в городских церквах
для того, чтобы «помочь епископам, обращающимся ко всем, как к
ученым, так и к необразованным, пробудить в народе набожность ося-
заемыми образами, если духовными им этого достичь не удалось».
Святой Франциск желал, чтобы церкви, в которых находилось Тело
Христово, были «богато украшены». В период возникновения первых
доминиканских и францисканских общин новое поколение соборов
поднялось над городами, олицетворяя непрекращающуюся проповедь.
Темпы роста отныне ускорились. В 1250 году было завершено строи-
тельство собора Парижской Богоматери, длившееся больше столетия.
Растущее благосостояние буржуазии, ставший более эффективным
сбор пожертвований, стремление как можно быстрее привлечь колеб-
лющихся на свою сторону ускорили темпы строительства. На стройках
кипела бурная деятельность, они стали подобием линии фронта, где
разворачивалось решающее сражение за истину. В 1191 году в Шартре
начались работы по возведению нового собора. Спустя двадцать шесть
лет строительство было завершено. Еще стремительней шли работы в
Амьене. В Реймсе первый камень был заложен в 1212 году, а основной
этап строительства закончился к 1233 году. Огромные стройки стали
местом основных капиталовложений, самыми крупными художествен-
ными предприятиями всего Средневековья. Теперь капитулы поручали
172 Собор
управление строительством специалистам-инженерам, следившим за
каждым этапом работ. Один из мастеров, Виллар де Оннекур, оставил
после себя тетради с записями, которые свидетельствуют, что он рабо-
тал над совершенствованием разнообразных механизмов, интересовал-
ся подъемными устройствами, которые позволили бы экономить руч-
ную силу и ускорить работу. Он с успехом использовал на практике
теоретические знания и мог представить себе еще не завершенный со-
бор как единое целое. «Доктора каменных наук» хорошо усвоили ма-
тематические знания, полученные в школе. Они называли себя масте-
рами, магистрами, как бы стремясь приблизить свою деятельность к
университетской. Действительно, здания, которые они возводили, запе-
чатлевали в неподвижной материи мысль преподавателей и ее диалек-
тические изгибы, наглядно представляли католическое богословие.
Богословие же в то время, более чем когда бы то ни было, было
утверждением света. Чтобы с большим успехом сражаться с ересью
катаров, лучшие религиозные мыслители ссылались на небесную иерар-
хию, описанную в трудах Дионисия Ареопагита. Они стремились укре-
пить это здание более прочными аргументами, обогатить его знания-
ми, которые принесло развитие естественных наук. Роберт Гроссетест,
основавший школы в Оксфорде, читал по-гречески. Он был знаком с
сочинениями Птолемея, новой астрономией и научными комментари-
ями, которыми арабы снабдили Аристотелев «Трактат о небе». В его
представлении Бог был светом, а вселенная — сияющей сферой, кото-
рая из единого источника испускает свет в три стороны пространства.
Все человеческое знание есть результат воздействия духовного излуче-
ния нетварного света. Если бы грех не лишал человеческое тело про-
зрачности, душа могла бы непосредственно созерцать огонь любви Бо-
жией. В теле Христа Бог стал человеком, телесный и духовный мир об-
ретают изначальное единство. Христос (и собор, символизирующий
Его), таким образом, становится источником, освещающим все, нача-
лом всего — Троицы, Слова Воплощенного, Церкви, человечества, твар-
ного мира. Искусство находилось под влиянием этих теорий. «Среди
всех явлений видимый свет — самое лучшее, восхитительное и прекрас-
ное; в свете заключена красота и совершенство материальных форм».
Роберт Гроссетест изложил философским языком то, что смутно созна-
вали францисканцы, сложившие похвалу святой Кларе:
Ее ангельский лик становился еще светлей и прекрасней после молитвы и сиял
от радости. Воистину милостивый и щедрый Господь освещал Своими лучами
Свою смиренную невесту таким образом, что она распространяла божественный
свет вокруг себя.
Доминиканец Альберт Великий определил красоту как «сияние
формы».
В большей степени, чем церкви первого поколения, новые соборы
Зрелость
173
были наполнены светом божественной славы. Верхние этажи часовни
Сент-Шапель в Париже были настоящей воздушной ловушкой, расстав-
ленной, чтобы ловить и удерживать солнечные лучи. Стены исчезали.
Дневной свет, проникая со всех сторон, равномерно освещал все внут-
реннее пространство. Сугерий пришел бы в восхищение. В Реймсе Жан
д’Орбэ задумал, а Виллар де Синекур сделал эскиз полностью ажурно-
го окна, которое получило повсеместное распространение. Затем мэтр
Гоше уничтожает тимпан над порталом фасада и заменяет его витра-
жом. Повсюду расцветают розы. Они расширяются и наконец достига-
ют контрфорсов. Круги совершенства, символы космического кругово-
рота, они символизируют поток творческой энергии, движение света и
его возвращение, мир сияющих импульсов и их отражений, описанный
в богословии Дионисия.
Оптическая теория Роберта Гроссетеста привела к написанию «Трак-
тата о линиях, углах, фигурах, отражении и преломлении лучей» и да-
лее — к геометрии и чертежам. Именно ей архитектура ХП века обязана
сиянием и строгостью линий. В этой архитектуре нашли отражение
новые знания, которые распространял факультет искусств. В соборе
чувствовалось меньше риторики, стремления к развлечениям, ощущал-
ся поворот в сторону диалектического анализа структур и ясности схо-
ластических доказательств. Его формы зародились в среде духовенст-
ва, которое круглый год оттачивало ум в ожидании больших пасхаль-
ных турниров, увлекательных диспутов, поединков в фехтовании
стальными аргументами. Также и мэтр, руководящий строительством,
сначала выделяет одинаковые части, затем части этих частей для того,
чтобы соединить их, следуя логике. Собор, подобно игре разума, побеж-
дающего при помощи аргументов, развивается по вертикали в соответ-
ствии с правилами геометрии света.
В соборе теперь можно увидеть украшения, но они здесь не для того,
чтобы вызывать восхищение. Теперь это иллюстрации церковной док-
трины. Победоносные, выставленные посреди городских улиц словно
утверждение мощи, все эти изображения открыты взорам. В Реймсе и
Амьене статуи вышли из ниш, выступили навстречу верующим, молча-
ливо проповедуя о достоинствах священства. Эти фигуры восхваляли
миссию всего духовенства, преподавателей, дающих знания, священни-
ков, благословляющих хлеб и вино, епископов, инквизиторов. Мельхи-
седек подает гостию Саулу-рыцарю. Собор борется с заблуждениями
вальденсов, и скульпторы больше не изображают Христа в нищете и
одиночестве, окруженного предательством. Они представляют Его как
основателя Церкви, восседающего, подобно епископу, в окружении ду-
ховенства. Собор борется с катарами, отрицающими Творение, Вопло-
щение и Искупление, и в декоре начинает звучать тема всемогущества
Бога, единого в трех ипостасях, Бога Творца, Бога, ставшего человеком,
Бога Спасителя.
174 Собор
•к
В начале века пантеизм Амори Венского был безжалостно искоре-
нен. Следовало не смешивать Бога с Его творением, но различать свой-
ства, присущие телу, душе или разуму. Не вынося окончательного при-
говора материи, не полагая ее вне Бога и не восстанавливая ее против
Него как некий враждебный и чуждый принцип, манихейский дуализм
становился главной угрозой. Осторожно истолкованное богословие
Дионисия Ареопагита давало точку соприкосновения. Оно представля-
ло природу творением Бога, отделившимся от Него и возвращающим-
ся к Нему, чтобы Его дополнить. В этом двойном движении любви тво-
рения предстают как отделенные от божественности, которая также
независима от них, но их существование соответствует идеальному
образцу, который и есть Бог. Озаренные, наполненные Им, они тем не
менее всего лишь его отражение. В соответствии с положениями Дио-
нисия и вдохновленного им ортодоксального богословия материя уча-
ствует в славе Божией, прославляет Его, ведет к Его познанию.
Восторженный оптимизм Франциска Ассизского именно так и вос-
принимал тварный мир.
Как выразить умиление, охватывавшее его, когда он открывал в творениях знак
присутствия, мощь и красоту Спасителя? Подобно трем отрокам в пещи огненной,
призывавшим все стихии славить и воспевать Творца, Франциск, полный духа
Божия, находил во всех явлениях природы, во всех существах повод славить, вос-
хвалять и благословлять Творца и Владыку мира. Видел ли он луг, покрытый цве-
тами, тут же обращался к ним, как имевшим разум, призывая славить Господа.
Нивы и виноградники, водные потоки, зеленеющие сады, огонь и воду, воздух и
ветер с необыкновенной кротостью увещевал он любить Бога, повиноваться Ему от
всего сердца. Он называл братьями все создания, и благодаря особенностям, кото-
рых другие были лишены, его сердце проникало во все секреты, как если бы, осво-
бодившись от своего тела, он уже жил в достославной свободе детей Божиих.
• Христов брат, святой Франциск ощущал себя и братом птиц, солн-
ца, ветра и смерти. Он шел через деревни Умбрии, и вся земная кра-
сота радостным кортежем следовала за ним. Эта причастность к радо-
сти мира отвечала стремлениям к новым победам, которыми была
охвачена куртуазная молодежь. Радость святого Франциска могла при-
вести к Богу толпы юношей и девушек, украшавших весной майский
шест. Приняв природу, диких зверей, свежесть раннего утра, зреющие
виноградники, Церковь эпохи соборов могла надеяться привлечь к себе
рьщарей-охотников, трубадуров, древние языческие верования и не-
укрощенные силы. Святой Бернард ранее выразился в своей суровой
манере: «Вы сами, на собственном примере увидите, что можно из кам-
ня извлекать мед и масло из самых крепких скал».
Реабилитируя материю, католическое богословие разрушало фунда-
мент катарской ереси. Быть может, именно францисканский гимн все-
Зрелость
175
му сущему принес решающую победу над сектантами. Восхваляя Бога
и Его акт Творения, богословы закладывали в основу искусства соборов
образ видимой Вселенной, в которой воцарился мир. Роза северного
трансепта Реймсского собора, своды собора в Шартре являли Бога,
заставляющего сиять свет и звезды, отделяющего день от ночи, воду от
тверди, творящего растения, животных и, наконец, человека — карти-
ну Сотворения мира. Здесь рассказ Книги Бытия освобождался от сим-
волизма. Можно было вслед за Тьерри Шартрским попытаться привя-
зать текст к тому, чему учила в то время физика. Этапы Творения
обретали зримость, обретали ясный и четкий образ. Человек мог вос-
принимать всё существующее на земле при помощи чувств, которыми
Бог наделил его. Всё тварное приглашало человека смотреть на себя,
видеть, а не представлять в мечтах. «Душа, — говорил святой Фома
Аквинский, — должна получать знания из видимого мира». Достаточ-
но открыть глаза, чтобы увидеть бесчисленные обличия, в которых
предстает нам Господь. Новая мысль заставила отступить сказку, фан-
тастические образы бестиариев, вымышленные чудеса. В то время как
крестоносцы, купцы и миссионеры отправлялись осваивать неизвестные
земли, эта мысль рассеивала дымку фантазий, показывала живых зве-
рей вместо чудовищ, которых, странствуя, встречали когда-то герои
куртуазных романов, листья настоящих деревьев вместо воображаемой
растительности романских миниатюр.
В областях, откуда распространялось французское искусство, рубеж
ХШ века ознаменовался пробуждением внимания к окружающему
миру — романы Жана Ренара описывали реальную жизнь, алчность бур-
жуа, хвастовство фанфаронов. «Книга о природе» магистра Фомы Кан-
типратанского может служить путеводителем по извилистым тропам
аллегорических истолкований явлений видимого мира; это сочинение
не ограничивается описанием отношений между добродетелями и все-
ми сотворенными существами, но пытается также объяснить, в чем
заключается их практическая польза. Что касается теологических по-
строений, все они, по Аристотелеву примеру, связывают физику с ме-
тафизикой, которая не основывается более на аналогиях, но на чувст-
венном опыте. Эти своды знаний претендуют на научность и пытают-
ся усвоить сведения, почерпнутые у арабских и греческих ученых. На
пике исследований находится оптика, включающая в себя геометрию.
В Европе это время астрономов и первых точных измерений звездной
Вселенной. Это время естественных наук. Альберт Великий, прибыв в
Париж в 1240 году, вскоре, вопреки запретам, познакомил своих уче-
ников с «Естественной философией» Аристотеля.
В том, что касается веры и морали, нужно более следовать святому Августину,
чем философам, так как между ними нет согласия. Но если речь идет о медици-
не, я предпочту Галена или Гиппократа, а если о природе вещей, то обращусь к
Аристотелю или другому сведущему в этом философу.
176 Cofop
Альберт Великий составляет «Сумму творений», где добросовест-
но описывает особенности животного мира германских областей, где
ему привелось жить. Доминиканцы, как и миряне, любили бродить в
лесах и рощах. Города не были еще такими большими и замкнутыми,
в них еще ощущалось дыхание весны. Новая городская стена шла во-
круг садов, виноградников и даже полей, где спела пшеница. Человек
XIII века еще не был отрезан техническим прогрессом от вселенной.
Он оставался неприрученным животным, время для него приобрета-
ло иные ритм и запах вместе со сменой времен года. Ученые не сиде-
ли в кабинетах, а проводили время в полях и виноградниках; внутри
каждого монастыря был сад, полный птичьего пения и цветов. Такая
близость к природе и чувство, что она свободна от греха, несет на себе
отпечаток руки Творца и обращает к Нему свой лик, привели к тому,
что живительный сок мало-помалу поднялся по стволу колонн собора
Парижской Богоматери, достиг капителей и проник в самую крону.
Эта крона — хоры — была завершена в 1170 году и выдержана в стро-
гих геометрических формах. Спустя десять лет в первых рядах нефа
флора на капителях приобретает больше сходства с реальной расти-
тельностью: отсутствует симметрия, природа предстает во всем своем
многообразии, каждый листок узнаваем, можно легко определить вид
любого растения. Тем не менее растения еще несут символическое зна-
чение. Они начинают оживать по-настоящему лишь в тех частях стро-
ения, декор которых завершился после 1220 года.
Однако движение навстречу реализму не пересекло определенных
рубежей. Если человеку предназначено исследовать окружающий мир,
он должен это делать для того, чтобы лучше узнать все многообразие
сотворенных существ и установить место, которое Бог отвел каждому
из них. В школах учили, что каждое создание неповторимо, уникально
и принадлежит к определенному виду, идеальный образец которого
существует в Божественном разуме. Украшая собор, художник должен
показать этот удивительный образец, а не случайные формы, так или
иначе искажающие его. Следует как бы дать отстояться зрительным
впечатлениям и проанализировать их при помощи разума. Божествен-
ная мысль, как и человеческая, следует логике. Формы, порождаемые
ею, имеют отражения, подобно тому как это происходит при игре све-
та, то есть следуя законам геометрии. Когда Виллар де Синекур зано-
сил в свои тетради наброски животных, движущихся фигур, людей,
которые борются или играют в кости, то строил изображения при по-
мощи углов, прямых, дуг, словно выстраивая архитектурное целое со-
бора. Через эти рациональные рамки под пеленой случайного открыва-
ются скрытые структуры, которые и есть для богослова истинная реаль-
ность. Геометрия подчинила себе готическую иконографию, быть
может, с большей жесткостью, чем романскую. Новшеством было то,
что теперь она служила не вымыслу, а восприятию; особое внима-
Зрелость
177
ние начали уделять соблюдению истинных пропорций. Теперь задачей
геометрии было наделить каждую фигуру идеальным строением, кото-
рое в соответствии с Божиим замыслом поднимало образец надо все
ми видимыми глазу созданиями.
Кроме того, отдельные изображения теряли смысл. Мэтру, руково-
дившему работами, следовало составить из них ансамбль, в котором бы
они сочетались друг с другом, были соединены в определенном порядке
и представляли завершенную картину тварной вселенной. Природа еди-
на, как и Бог, создавший ее, и собор должен представлять ее как еди-
ное целое. Декор храма не может быть случайным набором украшений.
Он должен быть исчерпывающим перечнем творений, образом единст-
ва, некой «суммой творений». Для Алана Лилльского Природа, «намест-
ник Всемогущего Бога», была многообразным отражением божествен-
ной простоты. Эта теория подразумевает родство всех элементов сотво-
ренного мира, предполагает гармонию в отношениях между ними. Реа-
лизм, на путь которого вступило искусство Франции, — это реализм,
затрагивающий самую сущность вещей, не единичных случаев, но це-
лого. Искусство, стремящееся к ясности, учитывает иерархическое уст-
ройство мира, описанное Дионисием. Оно помещает каждый элемент
универсума, каждое небесное тело, царство, тип, вид на предназначен-
ное ему место. Искусство становится организующей силой целого.
«Природа Божия по установлению сохраняет все вещи в определенном
порядке, так, что все они находятся в строгом соответствии друг дру-
гу, каждая сохраняет свою особую чистоту, даже вступая во взаимодей-
ствие с другими». В этом определении святого Фомы каждое слово слу-
жит ключом к пониманию готической эстетики. Данте подхватил и про-
должил эту мысль:
...Всё в мире неизменный
Связует строй; своим обличьем он
Подобье Бога придает вселенной.
Для высших тварей в нем отображен
След вечной Силы, крайней той вершины,
Которой служит сказанный закон.
И этот строй объемлет, всеединый,
Все естества, что по своим судьбам —
Вблизи или вдали от их причины.
Они плывут к различным берегам
Великим морем бытия, стремимы
Своим позывом, что ведет их сам*.
Цит. по: Данте. Божественная комедия. Рай. I. 103—113.
178
Собор
Художник должен был теперь стремиться к тому, чтобы передать
всю полноту изображаемого явления: «Отсеченное от совершенства
творения отсечено от совершенства самого Господа» (святой Фома Ак-
винский).
К этому совершенству стремятся законы природы. Но достичь его
было бы трудно, если бы человек не ускорил их развитие, устраняя все,
что мешает свободному течению природных ритмов. Такова его роль,
k именно для этого Господь наделил его разумом. Человек готики, как и
человек романского периода, жил в центре Вселенной. Он был связан
с ней «взаимными соответствиями». Постоянно чувствовал ее воздейст-
вие на телесную оболочку, в которую был заключен. Стихии определя-
ли его настроение. От движения звезд зависело течение его жизни. Но
он уже не так подавлен Вселенной, как романский человек, не так пас-
сивен. Вознеся человека на вершину материального мира, на верхнюю
ступень иерархии видимой вселенной, Верховный Художник призвал
его разделить с Ним труд. Создавая человека, Он определил ему актив-
ную роль в творении. Порыв, заставлявший идти вперед, уничтожая
пустоши, луга, поля, виноградники, расширять городские предместья,
порыв, подчиняясь которому купцы отправлялись на ярмарку, рыцари
в бой, а францисканцы на завоевание душ, эта деятельная радость,
наполнявшая новое время, — всё это передано в богословии соборов.
Творение не завершено. Делами своих рук человек принимает в нем
участие. Таким образом, была реабилитирована не только материя, но
и ручной труд. Парижские и оксфордские магистры осудили пренебре-
жительное отношение к труду, которое исповедовала аристократия вре-
мени застоя и которое было принято в Клюни и даже в Сито. Совершен-
ные катары отказывались прикладывать малейшее физическое усилие,
которое могло бы пойти на пользу материальному миру, тогда как все
ломбардские гумилиаты, «братцы» святого Франциска, трудились в
поте лица. Они изменили мир и в меру своих сил способствовали про-
должавшемуся сотворению вселенной, подобно неграмотным тружени-
кам, которые направляли течение водных потоков в новые русла и
вырубали колючие заросли, расчищая места для будущих полей.
В новых пособиях для исповедников был оправдан любой род занятий,
в основе которого лежал труд, и моралисты предприняли попытку уза-
конить получение прибыли. Изображения совершавшихся в течение
года сельских работ, расположенные в городских церквах у входа,
обрели истинное значение с наступлением экономического подъема в
ХШ веке. Принося витраж в дар собору, главы цеховых корпораций
желали, чтобы на нем как можно подробнее были изображены разно-
образные профессиональные приемы, использовавшиеся в их ремесле.
* В самом соборе нашла место хвала торжествующему труду.
Итак, на подъеме творческого процесса в иконографии соборов
утвердилась фигура человека. Готический человек представлял собой
Зрелость
179
особый тип. Лицо его не было изможденным ликом аскета, исчезли
надутые щеки прелатов, страдавших от мочекаменной болезни и уми-
равших от апоплексии. Оно не было подвержено изменениям, кото-
рые накладывали возраст, работа или удовольствия. В соответствии с
замыслом Божиим такой человек рождается взрослым, на пике жиз-
ни, куда его вознесет возмужание и откуда старость его низвергнет.
Он кажется братом Богу-Гончару, который под сводами Шартрского
собора лепил человека из глины. Исказить человеческое тело чрезмер-
ным реализмом или же, подобно романским миниатюристам, сжать
его, подчинив размерам рамки, означало умалить совершенство Гос-
пода. Это было святотатством. Рациональная гармония, присоединя-
ющая человека к творению, должна была проявиться и в его изобра-
жении, так как она управляла его специфическими формами. Рост,
лица Адама и Евы в Бамберге вписываются в совершенные геометри-
ческие пропорции. Это спасенные люди, призванные воскреснуть во
славе, омытые от всякого греха. Лучи света Божия уже озарили их,
ведя к радости. На их просветленных лицах едва заметна ангельская
улыбка.
Готический человек был личностью. В Реймсе среди святых, апосто-
лов, рядом с Богоматерью, недалеко от похожего на нее Христа, в совер-
шенном смирении предстает служанка из сцены Сретения Господня.
Появляется свободный человек, отвечающий за свои поступки. Появля-
ется совесть. Христианин XII века, привыкавший к ежегодной испове-
ди, к вопросам, обращенным к себе самому, к обнаружению причин, по-
буждавших искать корни ошибок, упражняется в самоанализе, о кото-
ром говорил Абеляр. Теперь учителя школ помещают на фасадах не
некие абстрактные фигуры мужчин и женщин, но изображения зрелого
человека, свободного от слепых порывов, владеющего собой. Он омыт
любовью, которая так же, как и разум, позволяет достичь просветле-
ния. Поэтому губы его дрожат, а глаза, посредством которых происхо-
дит общение и возможен обмен любой информацией, открыто взира-
ют на мир. Через глаза приходит божественное озарение в сердце, где
раздувается огонь милосердия. Взгляд становится живым. Наконец,
взгляд, приобретающий основное значение в наполненных светом бо-
гословских метафорах, заставляет человека готики стать символом
судьбы. Существо рождается и умирает, грешит, проживает столько,
сколько отмерено звездами. Теперь мысль богословов стремится вы-
рвать человека из-под влияния предопределенности, случайных изме-
нений, происуодятттих в подлунном мире, освободить от действия раз-
рушительных сил и видит его жизнь движущейся в едином ритме не-
бесного времени, в согласии со своим предвечным образцом. Как
Христос, вочеловечившийся, чтобы изменить ход человеческой исто-
рии, но бывший прежде Авраама, существовавший и царствовавший во
веки веков.
180
Собор
к
Категория времени действительно исчезла в мистическом кругово-
роте, который в богословии Дионисия Ареопагита управляет движени-
ем творения по двум разнонаправленным осям. Это милосердие, кото-
рое изливает Господь на свои создания, и любовь, которой они Ему
отвечают. Святой Фома Аквинский говорит:
Мудрость и великодушие Господа изливаются на Его творения, но этот процесс
может быть рассмотрен также и как причина возвращения к высшей цели (это вы-
ражается в дарах, которые единственно приближают нас к Богу) — всё освящающей
милости и славе. В эманации живых существ, действующих в соответствии с пер-
вым принципом, есть некое движение или дыхание, возникающее из-за того, что все
существа возвращаются к своей первопричине как к источнику, откуда они произо-
шли. Следует соблюдать правила в возвращении так же, как в движении вперед.
Святой Фома ищет причины и опирается на Аристотеля, но свои раз-
мышления он прилагает к теории Дионисия. В своем стремлении к яс-
ности доминиканским и францисканским магистрам, в середине ХШ ве-
ка преподававшим в парижских школах, удалось примирить рациональ-
ные приемы схоластики и душевные порывы святого Бернарда. Они пы-
тались логическими методами установить законы этого живительного
дыхания и, изучая явления, происходившие в мире, обнаружить Бога
природы, идентичного Богу сверхприроды. Но они уступали уносивше-
му их потоку любви.
И вот, как пламень кверху устремлен
И первое из свойств его — взлетанье
К среде, где он прочнее сохранен, —
Так душу пленную стремит желанье,
Духовный взлет, стихая лишь тогда,
Когда она вступает в обладанье*.
На грани слияния любви и разума, при встрече исходящих и возвра-
щающихся потоков света, тварного и нетварного мира, природы и
сверхприроды, вечности и истории, находится Христос, Бог, ставший
человеком, «свет от света», но облеченный плотью. С основания Сен-
Дени готическое искусство посвятило себя изображению воплощения,
приближалось к созданию точных образов, самые совершенные образ-
цы которых можно видеть в соборах ХШ века. Корнями они уходили
в Евангелие и были ростками первых усилий христианского народа со-
здать близкий ему образ Бога, который мог прогнать его тревоги. Так,
миланские патарены10 около 1050 года обратили взгляд ко кресту, оли-
цетворявшему для них победу над смертью и темными силами. Первые
Цит. по: Данте. Божественная комедия. Чистилище. XVIII. 28—33.
Зрелость
181
группы паломников, с наступлением КХХ) года без оружия отправивши-
еся в путь к Иерусалиму и расчистившие дорогу крестоносцам, также
подготовили расцвет готических изображений воплощенного Слова.
Уже реформаторы 1100 года ссылались не на патриархов Ветхого За-
вета, но на апостолов, находили пищу для размышления в Деяниях,
Евангелии от Матфея, говорившем о бедности.
Различные пути, описанные братьями и называемые уставом святого Василия,
святого Августина или святого Бенедикта, не могут быть основанием религиозной
жизни; это лишь саженцы. Не корни, но крона. Есть лишь один устав, ведущий к
спасению, первое и главное правило, из которого остальные вытекают, как ручей-
ки из одного источника: святое Евангелие, полученное апостолами от Господа. При-
лепитесь ко Христу, истинной лозе, — вы ее побеги. Пытайтесь в той мере, в какой
будет вам дано, следовать заповедям Евангелия. Итак, если будут спрашивать вас
о вашем положении, уставе, ордене, отвечайте, что следуете первому, и главному,
правилу христианской жизни — Евангелию, источнику и основе любого устава.
Монах, составивший в 1150 году это вступление к уставу гранмонов,
выразил то, что пока еще смутно чувствовали самые чуткие рыцари и
горожане. Пьер Вальдо открыл свое призвание через Евангелие. Сам
Христос побудил Франциска Ассизского отречься от богатства и про-
поведовать нищим. Папа Иннокентий III, убежденный, что получил
власть прямо из рук Христа, оправдывал свои действия волей Господа.
Течение, возникшее в недрах народа благодаря тому, что чувства ста-
новились острее, а культура развивалась, поставило в центре искусст-
ва соборов фигуру Бога живого. Напрашивается вывод, что успеху
катарской ереси во многом способствовала двойственность тех слов,
которыми пользовались проповедники сектантов: на их речи была как
бы наброшена завеса евангельского духа, скрывавшая полное отрица-
ние Воплощения. Романская церковь сорвала этот покров, чтобы отвра-
тить народ от еретиков. Тогда толпы пошли за Франциском Ассизским,
мастерившим первые рождественские ковчеги. Католичество окружило
Рождество Христово ни с чем не сравнимым поклонением.
На самом деле богословы, создавшие готическое искусство, пред-
ставляли Христа не младенцем, но царем, Владыкой мира. Памятники,
строительству которых покровительствовали французские короли,
изображали Его Учителем, увенчанным короной, а вскоре — восседаю-
щим на престоле и возлагающим венец на главу Богоматери — Его
Матери, но также и Невесты, женщины и в то же время Церкви. Учи-
тывая роль Марии в воплощении Христа, создатели догмы окончатель-
но утвердили главенствующее место, которое Богоматерь в ХП веке
незаметно заняла в верованиях мирян. Они пожелали, чтобы Ее поме-
стили рядом с Иисусом в центре их богословской системы — в центре
соборного декора. Так же как и в первой половине ХШ века, художник
не рассчитывал на то, что среди его зрителей будут дамы из куртуаз-
ных салонов, а повиновался владыкам Церкви, королю, его епископам
182
Собор
и богословам. Он изображал не скорбящую или умиленную Богома-
терь, но представлял Ее во славе. Воплощение — не народный праздник,
это таинство. Скульпторы и мастера витража отводили тем более вы-
сокое и почетное место изображению Девы Марии, что для ученых Она
была воплощением Нового Завета и завершением Ветхого. В Ней чело-
вечество воссоединилось с Богом. Через Нее совершился мистический
брак души и Творца. Она символизировала единое тело Церкви, ибо
Невеста, в чьем чреве Бог стал плотью, не сама ли Церковь, укрепив-
шаяся против ереси? Коронация Девы Марии в соборе торжественно
славит суверенность Римской Церкви.
Иконография Девы Марии развивается и продолжает свое победное
шествие. В 114-5 году королевский портал в Шартре был хвалебным
гимном во славу могущества романского Бога. В самом центре было
помещено изображение Господа, торжествующего над тьмой во славе
Судного дня. Но, словно в ответ торжествующим катарам, это изобра-
жение также утверждало, что Бог явил себя людям во плоти, — на од-
ном из боковых тимпанов размещались евангельские сцены Рождест-
ва. Первое скульптурное изображение Богоматери появилось в городе
Бос, это означало победу над древними традициями, восходившими
еще ко временам Каролингов, обильными всходами духовности, кото-
рые еще франкские короли и монахи посеяли в Нейстрии. Карл Лысый
пожертвовал шартрской церкви прекрасные отрезы полотна, привезен-
ные с Востока. С тех пор они символизировали одежды, в которых
была Мария, когда архангел Гавриил принес Ей Благую весть. Ослеп-
ленные величием, толпы воинов и крестьян простирались ниц перед
этим чудом. Спускаясь в крипту вслед за проводником, они видели
сидящее на престоле величественное изваяние Девы Марии. Когда,
последовав примеру Сугерия, раки с мощами вынесли на свет из мра-
ка подземелий и поставили в лучах божьего света, открытые взглядам
и сияющие, прелат, автор замысла королевского портала, приказал
воспроизвести в камне эту статую-реликвию на тимпане западных две-
рей, посреди сцен, повествующих о детстве Спасителя. Этот рассказ
всегда передавался с большой сдержанностью. Смиренные статисты,
пастухи области Иль-де-Франс, казались ослепшими от сияния неверо-
ятного видения, вневременного лика Богоматери, который проступил
сквозь таинственную завесу. Иератическому, как в Торчелло, но теперь
сидячему изображению Девы Марии — «трона Соломонова», «престо-
ла Божия», поклонялся клюнийский аббат Петр Достопочтенный.
Позднее ланские мастера использовали для прославления Девы Марии
символы богословия соответствий, используя для повествования о дев-
стве Богоматери библейские метафоры — неопалимую купину, руно Ге-
деона, еврейских отроков в огненной пещи.
Решающий этап был преодолен в Санлисе в 1190 году, когда дейст-
вие папской карающей десницы начало ужесточаться. Церковь вступи-
Зрелость
1KJ
ла в сражение, провозгласив догмат о вочеловечении Бога. Она возве-
личивала Деву Марию, ставшую орудием этого таинства, и стала о тож-
дествлять себя с Ее образом. Впервые портал собора был целиком по-
священ Богоматери, повествуя о Ее Успении, или, скорее, о переходе от
земной жизни к вечной славе. По восточной традиции, которую приня-
ло латинское христианство, Богоматерь не умерла, а заснула. Ангелы
спустились на землю и унесли Ее тело, избавив от обычной участи,
общей для всех творений, облеченных в плоть. Наконец, духовенство
Санлиса замыслило поместить на вершине тимпана Деву Марию и
Христа, вместе восседающих на царском престоле; Христос держит
Свою Мать за руку, вводя Ее в Свое Царство. Это скульптурное изоб-
ражение было иллюстрацией к литургиям праздника Успения, когда
пели две секвенции из псалмов: «Царица в золотых одеждах сидит
одесную Его» и «Увенчал короной из драгоценных камней главу Ее».
Возникшая в эпоху, когда Пала Иннокентий Ш добивался всемирного
господства для Церкви, сплотившейся вокруг него, эта тема получила
широкое распространение. Наивысшее развитие она получила в 1220 го-
ду в соборе Парижской Богоматери.
Но и здесь она занимала пока лишь один из боковых порталов.
Тридцатью годами позже, когда завершилось строительство Реймсско-
го собора, в нем повсюду можно было увидеть множество скульптур-
ных изображений Девы Марии. Жан д’Орбэ, первый мастер, руково-
дивший работами, оставил план портала, центральная часть которого
должна была быть освящена в честь святых покровителей епископской
церкви. Портал был изменен, и Богоматерь, царственная Заступница,
вытеснила второстепенных посредников между Богом и верующими.
Святые были перемещены на северный портал, и Она стояла посреди
них, поддерживая усилия, которые они совершали для спасения людей.
Богоматерь вновь появляется на южном портале, в сцене Страшного
суда, где Ее присутствие усиливает мистический смысл апокалиптиче-
ского видения. Теперь, как и в Санлисе, весь ансамбль, изображавший
Истину, расположенный на фасаде собора и открывавшийся глазам
верующих, группировался вокруг Богоматери. Дева Мария стояла над
простенком центральных дверей. Ее окружали монументальные сцены
Благовещения, Посещения Елизаветы, Сретения, фигура Давида, из
колена которого происходила Богоматерь. Своды были покрыты кар-
тинами Ее земной жизни и изображениями, символизировавшими дев-
ство. Соломон и царица Савская служили прообразом Ее брака с Цар-
ствующим Христом. Розе со сценой Сотворения мира соответствовала
западная роза, изображающая Успение. Наконец, на вершине стрель-
чатого фронтона Христос вручает Своей Матери знаки суверенной вла-
сти. Новый Адам, он возлагает венец на главу новой Евы, своей супру-
ги. Не представляет ли собой Его Воплощение знак того, что Церкви
уготована победа над миром?
18-1
Собор
*
Картина Сотворения мира и Воплощения Бога, сложившаяся у бо-
гословов ХШ века, очищает мир от греха, освобождает от чувства вины
и страха. По крайней мере, для части западного христианства, которая
вышла из грубой деревенской среды, грех нельзя было искупить более
одними обрядами, превратившимися в некие сделки, совершавшиеся по
установленным расценкам; не помогало более и магическое вмешатель-
ство Всемогущего Господа, позволявшее при помощи испытания огнем
отличить преступника от жертвы. Теперь человек знал, что к спасению
его могут привести собственные дела и, в еще большей степени, благие
намерения, любовь и разум, которые свидетельствуют о том, что он
создан по образу и подобию Божию, и призывают его вернуться к Нему,
подражать Ему с большим рвением. Однако грех по-прежнему сущест-
вовал. Из-за него материя теряет прозрачность. Тело становится тяже-
лым и не пропускает лучей нетварного света. В этом мире грех сумел
победить один Христос. Лишь Он может спасти человека. Значит, нуж-
но следовать за Добрым Пастырем, подобно Ему нести свой крест.
Подвижники обновленной веры, нищенствующие ордена повсюду
распространяли эту весть: «Не говорите мне, — сказал святой Франциск
Ассизский, — ни о каком образе жизни, кроме того, который показал
и дал мне милосердный Господь; устав меньших братьев заключается
в соблюдении заповедей святого Евангелия Господа нашего Иисуса
Христа». Евангелия в его простоте, sine glossa, без комментариев. Свя-
той Доминик прежде всего желал быть «евангельским человеком».
Проповедь истины, увещевая теперь принять радость, делает, однако,
упор на раскаянии. В конце пути раздается призыв разделить мучения
Страстей Господних. Святой Франциск преуспел в этом в Альвер-
но. «Спустя некоторое время мы увидели нашего отца и брата словно
распятого, а на его теле — раны, подобные стигматам Христа». С пер-
выми лучами солнца святой Франциск, преклонив колени, воздев руки
и устремив взор на восток, обращался к Господу с молитвой:
О, Господь мой Иисус, двух милостей прошу у Тебя, прежде чем наступит мой
час. Первая — желал бы, сколь возможно, испытать страдания, которые Ты, о слад-
чайший Иисусе, перенес на Кресте. Вторая — хочу, сколь возможно, почувствовать
в сердце моем безмерную любовь, которой сжигаем Ты, Сыне Божий, из-за кото-
рой претерпел столько мучений за нас, несчастных грешников.
Пятьдесят лет спустя король Людовик Святой решил следовать по
тому же пути. По словам Жуанвиля, «он любил Господа всем сердцем
и подражал Ему; так же, как Господь принял смерть, любя Свой народ,
наш святой король неоднократно ставил свою жизнь под угрозу, любя
своих подданных». Для всех, кто участвовал в дележе новых сокро-
вищ, ХШ век был временем радостных открытий. Все было проникну-
то эйфорией, вызванной победами. Проповедь покаяния шаг за шагом
Зрелость
18.3
следует за этой радостью, чтобы никто не впал в заблуждение и что-
бы народ Божий не свернул с пути, ведущего в Землю обетованную.
Как в грамотах, призывающих к крестовым походам, в скулытрном
декоре соборов часто встречается крест. Он - центральный элемент
сцен, изображающих Страсти Господни. Не следует забывать, что те-
перь крест стал символом победы, утверждал, что Бог, приняв челове-
ческий образ, претерпел смерть. В триумфе Воскресения Христос увле-
кает за Собой все человечество к истинному блаженству, которое не
от мира сего.
Размышляя о страданиях Господа, латинское христианство следова-
ло течению религиозной мысли, которое ранее охватило Восток. Начи-
ная с XI века византийское духовенство призывало верующих видеть
в таинстве литургии конкретное изображение смерти, погребения и
Воскресения Христа. Литургия представляла все сцены из жизни Спа-
сителя; евхаристическое таинство стало кратким изложением всего
Евангелия, собрало воедино все эпизоды, которые в скором времени
зримо предстали в иконографии периода Македонской династии. Эхо
этих изображений мы видим в Чефалу. Крестоносцы видели эти обра-
зы, когда обнаружили в Святой земле Иерусалим, оказавшийся более
реальным, чем эсхатологические символы, призрак которых вызвал
волну паломничеств в 1095 году. В 1204 году толпы франкских воинов
захватили Константинополь. Это было решающим событием — все ве-
рили, что оно положит конец расколу и будет способствовать воссоеди-
нению двух частей Тела Господня. Во всяком случае, эта победа позво-
лила Западу завладеть сокровищами, орудиями Страстей, хранившими-
ся в храмах Византии. Робер де Клари был ошеломлен, увидев эти
богатства — две частицы Креста, наконечник копья, два гвоздя, тунику,
терновый венец. Орудия Страстей перестали быть чем-то абстрактным,
они приобретали реальность. Крестоносцы покупали или крали эти
вещи, забирали их с собой. Так, граф Бодуэн Фландрский привез в свой
замок в Генте несколько капель Крови Христовой. На протяжении
многих веков в сельских районах Запада вера подпитывалась сомни-
тельными реликвиями, заключенными в раки, стоявшие в криптах аб-
батских церквей. Реликвиям, привозимым рыцарями из крестовых
походов и казавшимся совершенно подлинными, подобало храниться
в месте, которое соответствовало бы их значению. Возобновилось стро-
ительство часовен, старые же обновлялись.
Король Людовик Святой владел терновым венцом Господа нашего Иисуса
Христа, а также большой частицей Креста, на котором был распят Господь, нако-
нечником копья, которым Он был ранен, и многими другими драгоценными свя-
тынями. Он приказал выстроить для них часовню Сент-Шалель в Париже, пожерт-
вовав на это более сорока тысяч турских ливров. Он повелел украсить золотом,
серебром, драгоценными камнями и прочими сокровищами места и ларцы, пред-
назначенные для хранения святых реликвий, и все полагали, что на украшение
пошло более ста тысяч ливров.
186
Собор
Ларцы со святынями были украшены изображениями, повествовав-
шими о происхождении, значении и достоинствах заключенных в них
чудесных останков. Лихорадочное стремление украшать все, что толь-
ко можно, ознаменовавшее первые годы ХШ века, стало прямым след-
ствием разграбления Константинополя.
Художники, приглашенные почтить новые святыни, должны были
придумать что-то новое. Они позаимствовали иконографию из Визан-
тии, только что опустошенной крестоносцами. Чтобы представить стра-
дания Господа на Кресте не абстрактными образами, а картинами, спо-
собными тронуть душу и обратить ее к покаянию (ибо речь теперь шла
о том, чтобы воздействовать на целые толпы, и воинствующая католи-
ческая Церковь, проповедующая репрессивные меры, стремилась затро-
нуть самые глубины народного сознания), разработчики художествен-
ных программ обращались к живому повествованию синоптических
Евангелий и в ХШ веке, как несколькими поколениями раньше это
сделали восточные мастера, начали иллюстрировать скульптурными и
витражными изображениями сцены Страстей Господних. В альбомах
Виллара де Синекура можно увидеть Никодима, омывающего ноги
Христу. Известно, что первоначальный план портала Реймсского собора
был изменен и на нем впервые появилось изображение Голгофы.
С этой же целью были усилены исправления, привнесенные Сугерием
в романскую трактовку Страшного суда, значение которого, таким об-
разом, принципиально изменилось. После 1204 года скульпторы в Шар-
тре изображали Христа во время Второго пришествия не как осиянного
славой Владыку, но в смирении обнаженного человека. Он показыва-
ет свои раны, его окружают орудия Страстей — согласно Евангелию от
Матфея, символы Сына Человеческого — копье, терновый венец и дре-
во Креста. Однако несут их не палачи, не Сам Христос, но ангелы. Они
представляют их как реликвии — создания света не дерзают коснуться
святынь, словно вокруг них проведена граница. Богослов, задумавший
эту сцену, не стремился передать физические страдания Спасителя и,
в еще меньшей степени, немощь истерзанного тела. Крест для него не
был древом, на котором распяли Спасителя, и Его раны не напомина-
ли о страданиях. «Они провозглашали Его силу, — говорил святой Фома
Аквинский, — Он победил смерть».
В то время мысль учителей воинствующей Церкви не останавлива-
лась на Страстной пятнице, а сразу обращалась к торжеству Пасхи.
В Реймсе на внутренней стороне портала, украшенного витражами, про-
пускавшими лучи божественного света, дикие заросли и виноградники
окружают фигуры сцены Воскресения, переставшие быть символами и
ставшие персонажами. Но это еще и не действующие лица драмы. Эти
скульптуры должны были олицетворять духовные добродетели, симво-
лом которых стала Голгофа. Изваяния символизировали евхаристиче-
ские аналогии. Христианство ХШ века более чем когда-либо было цер-
Зрелость
187
ковным и обращало силу священства против еретиков. Готическое ис-
кусство было создано духовенством. Реймсские статуи изображают
причастие, высшее таинство, поднимавшее священников, совершавших
обряды католического богослужения, над совершенными катаров и про-
поведниками вальденсов. Скульптурные изображения переносят собы-
тия смерти Христа в вечную реальность церковных обрядов, в покой.
Над их чистым ансамблем, на уровне розы — высшего иконографиче-
ского достижения 1260 года — галерея царей, предусмотренная перво-
начально, в последний момент была заменена другой. Это были статуи
свидетелей, видевших воскресшего Христа. С высоты, находясь на пике
движения вверх, которое возносит к небу все здание собора, они про-
возглашали, что смерть повержена и что каждый должен радостно
славить это чудо. Они говорили о надежде, обретенной искупленным
человечеством. Римская Церковь прекрасно понимала, что миряне то-
мимы тревожным неведением о том, что происходит в загробном мире.
И вот она стремится уверить их в том, что там ожидает избавление,
предлагает им утешение более действенное, чем то, которое могут пред-
ложить совершенные. Тому, кто согласится встать под ее защиту, Цер-
ковь обещает, что он легко преодолеет тесный проход, ведущий к све-
ту. В «Песнопениях» святой Франциск славил Господа «за сестру нашу,
телесную смерть, которой не избежит ни один живой человек; несчас-
тен тот, кто умрет в смертном грехе, счастлив, кто соблюдал святые
заповеди, так как вторичная смерть им не угрожает». Смерть более не
имеет значения. Воскресение лишило ее власти.
Церковь позволила самым могущественным людям того времени
устраивать гробницы внутри храмов и украшать их собственным изо-
бражением. Мастера принялись украшать гробницы. Около 1200 года,
начиная с лондонской молельни ордена тамплиеров, открылась длин-
ная вереница изображений великих усопших Европы, простертых на
смертном одре. В Сен-Дени Людовик Святой решил превратить бази-
лику Сугерия в мавзолей, где будут собраны надгробные памятники ко-
ролевских предков. Пьер де Монтрей получил приказ обустроить зда-
ние и поместил на пересечении трансепта гробницы, напоминавшие па-
радное ложе. Надгробные изображения, однако, не обладали сходством
с умершими, лики их были совершенно анонимны и исполнены безмя-
тежности царей иудейских. По ту сторону смерти короли и королевы
примкнули к находившемуся вне времени роду Христа. Разве перед
очами Предвечного крестные муки и Воскресение не были лишь мигом?
В этих исторических событиях следует видеть знак, пророчество. В дей-
ствительности воскресение людей, каждого из них, с начала времен
заключено в Воскресении Христа. Оно заключено в их собственной
смерти, которая означает возвращение света к своему источнику, обрат-
ное движение творения к своему божественному образцу. Вот почему
лежачие надгробные статуи ХШ века не имеют ни возраста, ни лица:
188
Собор
освободившись от всего случайного, они вернулись к своему первооб-
разу, иными словами, к Богу, воплотившемуся в человеке. В них, нако-
нец, находит выражение экстаз, к которому стремился святой Бернард.
В Реймсском соборе в просветленных лицах воскресших, которые, еще
дрожа, выходят из тени смертной, угадываются черты самого Сына
Человеческого, Христа, указующего на раны и в то же время сияюще-
го славой, черты Бога-Творца. Судьба рода человеческого завершает-
ся искуплением. Но свое наивысшее выражение Сотворение мира и
искупление находят в вочеловечении Бога.
3
Счастье
1250-1280
Лучшее оружие для борьбы с ересью ковали в Парижском универ-
ситете. Сюда приезжали учиться прелаты всего христианского мира,
университету покровительствовали епископы Скандинавии, Венгрии,
Мавритании, Сен-Жан-д’Акра, Никосии, а также бывшие ученики —
Папы Римские. Студенты, как и остальное городское население, встре-
чали триумфальный кортеж, с которым после Бувинской битвы в Па-
риж везли в клетках пленников французского короля. Король победил
императора и присвоил себе титул Августа, он окончательно восторже-
ствовал над своими соперниками. Добродетели Людовика IX усилили
ореол святости, окружавший победы Капетингов. Людовик Святой
выступал судьей в спорах между владетельными особами; он был вла-
дыкой Лангедока, где его именем усердствовали инквизиторы, уничто-
жая последние ростки ереси. Брат короля, Карл Анжуйский, правил в
Провансе, Неаполе, Сицилии. Королевский трон был центром Европы.
Знати всего мира он предлагал образец нового рыцарства, «благород-
ных воинов», смелых в бою, галантных с дамами, проникнутых страхом
Божиим. Очарованный рыцарь Бамберга явил миру свое лицо. Все
правители христианского мира желали говорить на его языке. Вымы-
шленный мир бретонских романов, чувственность трубадуров уступа-
ли свежим аллегориям «Романа о Розе» и его ясному видению мира.
Благодаря просвещению и распространению королевской власти в се-
редине ХШ века Париж, а вместе с ним — и искусство Франции, зани-
мали главенствующее положение.
Французское искусство покоряло новые области по мере того, как
их, подобно Нормандии, Артуа или Анжу, присоединяли к королевско-
му домену или же они, как Шампань, Бургундия и Фландрия, призна-
вали превосходство короля. Епископы принесли в Тронхейм, Кастилию,
Франконию формы, которые за годы учения приняли как максималь-
но соответствующие богословским построениям. Монахи орденов свя-
Счастье
189
того Доминика и святого Франциска сменили цистерцианцев в деле
распространения нового языка искусства: Ассизская базилика, Санта-
Мария-сопра-Минерва1 в Риме были готическими церквами. Борьба с
ересью разрушила множество преград, стоявших на пути распростра-
нения эстетики французских соборов. Теперь они насильственно насаж-
дались на покоренном Юге, в Тулузе, Клермоне, а по прошествии ко-
роткого времени — в Лиможе, Нарбонне, Байонне, Каркассоне и во всех
оплотах катаров. Французские скульпторы присваивали лучшее, что
можно было найти в искусстве побежденных, и развивали свой успех
за счет трофеев. В скульптурный декор Реймсского собора проникли
формы, заимствованные у романских гробниц, маасских купелей и
античных камей, копии которых изготавливали теперь в Париже. Ис-
кусствоведы задаются также вопросом о том, какую роль сыграли за-
имствования из греческого искусства.
В середине века в Париже, в центре торжествующей эстетики, чув-
ствовались глубинные течения, которые начали изменять облик мира.
В 1248 году были завершены основные работы в часовне Сент-Шапель,
в 1250-м — закончен собор Парижской Богоматери, в 1269-м — Амьен-
ский собор, в 1260 году завершено скульптурное убранство Реймсско-
го собора. Не эту ли последнюю дату Иоахим Флорский в пророческом
видении о судьбах человечества назвал поворотным пунктом истории?
Он предсказал наступление в 1260 году третьего периода земной исто-
рии: после царства Отца, после царства Сына наступит царство Духа2.
Люди узрят, как вечное евангельское царство, описанное в Апокалип-
сисе, золотой век, восторжествует над миром, когда народ Божий до-
стигнет в радости полной нищеты. Не будет больше нужды в Церкви:
человеческий род, состоя исключительно из монахов и святых, создаст
новую Церковь, очищенную, духовную. Иоахимитские писания нашли
повсеместное распространение, многие начали видеть в святом Фран-
циске предтечу наступления этих светлых времен. В Парижском уни-
верситете францисканский теолог Герардо да Борго Сан Донино соста-
вил комментарий к трудам Иоахима Флорского. Другой профессор,
Гийом де Сент-Амур, составил чуть позднее 1250 года направленный
против Иоахима трактат «Об опасностях нового времени». Он обличал
нищенствующие ордена, этих лжепророков, соперников белого духо-
венства. Через их головы удар был направлен против их покровите-
ля — Папы Римского.
То, что выражал Гийом де Сент-Амур, было реакцией общества на
чрезмерно узкие рамки, ограничивавшие его порыв, и реакция эта про-
являлась двояко. Во-первых, общество сопротивлялось тирании роман-
ской монархии и тех, кто ей служил. Папство стремилось управлять
миром и держать его в своей власти. Папа Римский уже прибавил к
своей тиаре второй венец с украшениями в виде цветов — корону зем-
ных владык, «знак могущества». Папа Римский утверждал, что ему по
НИ) Собор
праву принадлежит перешедшая от Константина Великого верховная
власть надо всем Западом. Покоренная Византия была оккупирована
латинскими рыцарями. Папа Римский победил императора Фридри-
ха II. После смерти Папы, последовавшей в 1250 году, Римская курия
не назначила его преемника, положив начало значительному провалу
во времени, именовавшемуся междуцарствием. Римская курия претен-
довала на главенство в мире. Она присвоила безграничную власть над
христианским миром, требовавшую, по ее утверждению, неизбежного
уничтожения губительных ересей. В 1252 году Папа Иннокентий IV раз-
решил инквизиторам применять пытки. Однако, и это было очевидно,
репрессии принесли определенные плоды. Монсегюр3 пал. Ни один
катар не заявлял открыто о своем вероисповедании. К чему теперь
была такая концентрация власти вокруг Папского Престола? Она была
необходима лишь для того, чтобы способствовать осуществлению зем-
ных интересов Церкви, удовлетворять алчность кардиналов. Рим по-
гряз в мирских искушениях, которые обличал еще святой Бернард.
Церковь стала служанкой маммоны, блудницей Апокалипсиса.
О Константин, каким злосчастьем миру
Не к истине приход твой был чреват,
А этот дар твой пастырю и клиру!*
Приговор папской тирании звучал в пророчествах Иоахима Флор-
ского, в мечте о воцарении в мире Святого Духа, которое отменит не-
обходимость в институте духовенства. В 1252 году Святой Престол за-
претил в Париже чтение «Вечного Евангелия». Но на юге христианского
мира, в областях, вырванных из-под влияния катарской ереси, где, од-
нако, не были искоренены ростки духа нищенства, целая часть фран-
цисканского ордена начала возмущенную проповедь против Рима, при-
зывая следовать Poverello4 в его полном отречении от мирских благ и
отстаивать духовную свободу^ Уже Людовик Святой, вернувшись из
крестового похода, слышал в Иере нищенствующего монаха-проповед-
ника, поносившего священнослужителей, живших в придворной роско-
ши. Был среди слушателей и Жуанвиль. Он также не терпел ханжей,
но по другим причинам. Упреки в том, что он слишком богато одет,
Жуанвиль считал лицемерными, и, кроме того, даже в его собственных
владениях служители епископа всегда обращали правосудие в свою
пользу. В укрепляющихся государствах, на которые теперь была разде-
лена Европа, усиливалось сопротивление Римской Церкви. Так же, как
итальянские коммуны, как Рим ХШ века, Град Божий был разделен на
изолированные и враждебные друг другу владения, крепости, откуда
каждый правитель следил за противником и готовился перейти в на-
ступление. Приближалось время великих войн. Цельность туники без
Цит. по: Данте. Божественная комедия. Ад. I. 115.
Счастье
191
единого шва, которая в символике соборов воспевалась в образе Девы
Марии, представлялась теперь мифом, Небесный Иерусалим становил-
ся объектом надежд, сожалений, воспоминаний, а не пережитой реаль-
ностью. Реальностью в 1250 году была Церковь и молодая армия ее
функционеров, полных рвения защищать права своего господина, от
авторитета которого зависело их собственное положение. В рядах этих
служителей закалилась отвага Гийома Ногаре, который вскоре от име-
ни короля Франции наградит Папу Римского пощечиной5. Уже в сере-
дине ХШ века каждый правитель желал быть хозяином в своих владе-
ниях и смеялся над мирскими притязаниями Римского Престола. Сам
Людовик Святой, готовый служить Христу, но не Его римскому наме-
стнику, защищавший Фридриха П, помогал своим вассалам противосто-
ять посягательствам Церкви.
Причины, побуждавшие общество сопротивляться церковным тре-
бованиям, коренились в развитии, увлекавшем Запад ко все возрастав-
шему материальному благополучию. Феодальные противоречия усили-
вались. Бедняки все глубже погружались в безысходность, состоятель-
ные члены общества восставали против морали духовенства,
стремившегося ограничить светские развлечения. Мессианские образы,
смутная надежда на наступление золотого века, который восстановит
детей Божиих в равенстве первых дней творения, волновали угнетенные
массы, жителей предместий, в среде которых нашли последнее приста-
нище преследуемые ереси, суконщиков, ткачей, красильщиков, «голу-
бые ногти» фламандских городов, которые в 1280 году организовали
первые в истории забастовки. Они волновали в сельской местности про-
летариев с туго затянутыми поясами, побуждая их внезапно объединять-
ся вокруг какого-нибудь взбунтовавшегося монаха или похожего на ар-
хангела ясновидца. Толпа в ослеплении отправлялась на поиски Спаси-
теля, опустошая по пути церковные амбары. Таковы были восставшие
в 1251 году «пастушки». Вслед за пророком, которого называли «учите-
лем из Венгрии», они шли по деревням области Иль-де-Франс, желая вы-
рвать доброго короля Людовика Святого из рук неверных, заточивших
его в тюрьму. Для этих странствующих толп, которые вела вперед ни-
щета, Папа Римский и епископы, благословлявшие их преследователей,
призывавшие рыцарей потопить в крови восстание и внезапный порыв
надежды, были олицетворением Антихриста. Для знати же Папа, епи-
скопы и нищенствующие монахи были лишь досадной помехой весе-
лью. Разве не собирались они завладеть богатствами, которыми Господь
наделял людей благородного происхождения, обещая взамен какие-то
расплывчатые блага? В самом прелестном романе, написанном в то
время, юный Окассен боится заскучать в раю и не найти там иных раз-
влечений, помимо пения литаний, и уж если прекрасным дамам сужде-
но попасть в ад, он предпочитает также отправиться туда6. Таковы были
противостоявшие силы, крепнувшие с наступлением нового времени.
1 < Собор
Еще одна утопия потерпела крах — мечта о скором завоевании все-
ленной, сплоченной единой верой во Христа. Эта мечта увлекла Европу
после первых побед над исламом. Теперь же она очнулась, недоумевая.
Пережитое разочарование породило, быть может, самые коварные со-
мнения: нелепыми стали казаться четкие пропорции соборов, в которых
была воплощена вся история Сотворения мира. Иерусалим, к которому
были обращены все чаяния Запада, выскользнул у крестоносцев из рук.
В 1190 году они предприняли еще одну безуспешную попытку отвоевать
Гроб Господень. В течение длительной осады Сен-Жан-д’Акра рыцарям
пришлось привыкнуть к тому, что среди сарацин также много доблест-
ных воинов, достойных уважения. Затем последовало возвращение на
родину — больные, жалкие, с пустыми руками, рыцари на этот раз под-
вергли грабежу христианские области. Они нападали на Нарбонну или
же, ведомые итальянскими купцами, на Византию. Сам Людовик Свя-
той попал в плен и должен был платить выкуп. Ему не удалось завер-
шить паломничество у Гроба Господня. В 1261 году раскольники выгна-
ли франков из Константинополя, но в 1270 году Людовик Святой поже-
лал снова вести своих вассалов в Святую землю. «По моему мнению, —
пишет Жуанвиль, который отказался примкнуть к экспедиции, — на тех,
кто посоветовал королю предпринять это путешествие, лежит смертный
грех». Действительно, король, образец рыцаря, должен был погибнуть,
потерпев поражение в обреченном на неудачу предприятии. В Леванте
осталось множество переселенцев, епископов и латинских монахов, но-
вые поколения рыцарей продолжали мечтать о крестовых походах.
Однако с радостными настроениями было покончено. Надежда, что все
народы мира, движимые общими чаяниями, однажды сплотятся вокруг
Гроба Господня, умерла. Армии Запада больше не продвигались вперед.
Превосходящие силы сдерживали их, оттесняли и гнали с аванпостов.
Угроза нависла непосредственно над Европой. На нее надвинулась вся
Азия, о могуществе которой Европа лишь начала догадываться. Она
чувствовала мощь толчков, вновь исходивших от нее, подобных тем,
которые некогда разрушили Римскую империю. Из глубины степей яви-
лись монгольские орды. В 1241 и 1243 годах в Польше и Венгрии хрис-
тианство должно было отражать нападения захватчиков со странными
лицами. Испуганная Европа узнавала в пришельцах народы Гога и Ма-
гога, всадников Апокалипсиса, предвестников конца света.
Церковные деятели осознали, что области, где удалось насадить хри-
стианство, представляли собой лишь часть вселенной, причем часть не-
значительную, и что не было никаких оснований надеяться на скорый
триумф христианства, которое, постепенно расширяя сферу своего вли-
яния, наконец сможет охватить весь мир. Люди, глаза которых раскры-
лись благодаря новым знаниям и развитию культуры, должны были
признать: тварный мир гораздо шире, чем казался их отцам, более раз-
нообразен, менее покорен; он полон людей, не слышавших Слова Бо-
Счастье
193
жия, отказывавшихся внимать ему и нелегко покорявшихся силе ору-
жия. В Европе безвозвратно ушла эпоха крестовых походов. Наступи-
ло время исследователей, торговцев, миссионеров. Действительно, за-
чем сражаться с неверными, показавшими себя прекрасными воинами?
Гораздо лучше открыть с ними торговлю и проникнуть в эти неприступ-
ные царства вместе с практикой ведения дел и мирной проповедью.
В 1271 году Марко Поло отправился по Великому шелковому пути, о
котором узнал из рассказов своих соотечественников — венецианских
купцов и нищенствующих монахов. На смену активности французских
рыцарей пришла деятельность итальянских купцов. Кроме того, чтение
Евангелия с каждым днем приводило к более ясному осознанию, сколь-
ко варварства и, в целом, несоответствия учению Христа заключалось
в стремлении уничтожить иноверцев или же мечом принудить их при-
нять крещение, как это делалось во времена Карла Великого. С невер-
ными следовало говорить, собственной жизнью показывая пример хри-
стианских заповедей. Прелаты сняли шлем Турпина7. Многие из них
облачились в грубую рясу францисканцев. В Дамиетге святой Фран-
циск сам увидел, что армия крестоносцев не многим отличалась от
толпы язычников и также нуждалась в обращении. Вместе с несколь-
кими монахами он встал между двух лагерей, и султан позволил ему
проповедовать Евангелие среди мусульманских воинов. Это не принес-
ло немедленного успеха, однако надежда вновь возрождалась. Стало из-
вестно о существовании несторианских общин в малоизвестных обла-
стях Азии, которые находились под властью татарских ханов, оставив-
ших эти общины в покое. Это позволяло думать, что означенные
области будет легче привлечь к истинной вере, чем находящиеся в
руках общего врага — мусульманства. С этого времени монголов вос-
принимали как добрых язычников. Теперь они были не бичом Божи-
им, предвещавшим гнев Всевышнего, но возможными союзниками, по-
зволявшими одержать победу над исламом, атаковав его с тыла. Мона-
хи-минориты пустились в трудное предприятие. Людовик Святой по-
слал ко дворам азиатских правителей
<...> переносную часовню алого сукна и, чтобы привлечь их к нашей вере, прика-
зал выткать на ней сцены Благовещения, Рождества, Крещения Господа нашего,
Страстей Господних, Вознесения и Сошествия Святого Духа. К этому он присово-
купил чаши, книги и всё необходимое для мессы, которую должны были совершать
два брата проповедника.
Против неверных Европа отправляла теперь не вооруженных людей,
а лучших проповедников, давала им в помощь средства, которыми они
привыкли наглядно подкреплять свои речи, — новый изобразительный
ряд, украшавший соборы. Однако следовало признать, что это оружие
оказалось столь же малоэффективным, как и прежнее. Христианский
мир все еще оставался частью вселенной.
7 Ж. Дюби
194 Собор
После 1250 года, в то время когда христианский Запад осознал свое
истинное положение, ему открылось и истинное значение христианской
истории. До сих пор время представлялось единым отрезком, в котором
Промыслом Божиим прошлое и будущее были связаны с настоящим,
соединены с ним мистическими нитями. Рядом с вечностью Сотворение
мира и конец света смешивались с мигом настоящего. Святой Августин
и Дионисий Ареопагит изложили подобное понимание течения време-
ни. На этой теории основывалась идея соответствий Сугерия, библей-
ские примеры Петра Едока и всё символическое построение, в котором
искусство соборов сводило время к космическому круговороту витраж-
ных роз. События прошлого не объясняют настоящего, они предвеща-
ют его и в то же время завершают. Во второй половине ХШ века эта
теория была поколеблена. Глава доминиканцев Гумберт Римский полу-
чил от Папы приказ изучить историю греческого раскола. Велась под-
готовка к Собору, на котором предполагалось предпринять попытку
объединения отошедших друг от друга Церквей, для этого было необ-
ходимо вести дискуссию, опираясь на исторические факты. Такой под-
ход был новшеством. В небольшом «Трактате в трех частях», состав-
ленном в 1273 году, Гумберт попытался найти событиям своего време-
ни объяснения, которые имели бы не только сверхъестественную
природу. Он оставил попытки исследования мистических нитей, соеди-
нявших исторические события с текстом Писания, и попытался устано-
вить истинные связи между явлениями, найти то, что связывало их с из-
менениями в окружающем материальном мире и психике людей. От-
ношение Гумберта к истории полностью противоположно позиции
Иоахима Флорского, и заключалось в следующем: время Святого Духа
не впереди, оно в прошлом; настоящее же принадлежит Церкви. Такое
отношение еще более решительно отрицает понятие продолжительно-
сти времени на определенном отрезке: созидательный порыв движет ис-
торию, тот порыв, который во времена молодости Гумберта вел вперед
культуру области Иль-де-Франс и послужил причиной возведения собо-
ров. Оптимизм и стремление к завоеваниям, которым были охвачены
нищенствующие братья, отправлявшиеся в бой в реальной жизни, про-
живаемой, а не вымышленной, принимавшиеся изучать арабский, что-
бы наконец попытаться обратить исламский мир, наполняет книгу Гум-
берта. Вместе с тем автор обладает и реальным жизненным опытом, то
есть опытом поражений и тщетных попыток. Он долгое время жил в
окружении советников Людовика Святого. Он видел возвращение по-
бежденного короля, его новый поход навстречу поражению и мучени-
ям, видел падение императора Фридриха II и последовавшее за этим
крушение Латинской империи в Константинополе. Он имеет смелость
утверждать, что греки не еретики, но отделившиеся братья, и что ответ-
ственность за этот раскол лежит не только на них. Он не верит более
ни в единство христианской истории, ни в то, что это действительно не-
Счастье
195
обходимо. Она предстает перед ним полной случайностей, относитель-
ной, человеческой.
Наконец, Гумберт, как все его современники-ученые, прекрасно со-
знает, что не только представители отколовшейся восточной Церкви и
ислама, но и огромное множество языческих народов Азии составляют
единое целое, существующее за пределами западного христианского
мира. Столкнувшись с арабской и греческой наукой, ученые Евро-
пы должны убедиться в относительности собственного богословия.
Потрясающее открытие, которое, несомненно, гораздо радикальнее ста-
вит под вопрос существование мира соборов. Папские запреты, стремив-
шиеся изгнать из школ трактаты Аристотеля, не касавшиеся логики,
оказались бессильны. Альберт Великий свободно комментирует «Есте-
ственную философию». В 1252 году англичане, обучавшиеся в Париж-
ском университете, вносят в программу обучения на факультете ис-
кусств чтение книги «О душе». Сами доминиканцы, обосновавшиеся в
епархиях, которые были основаны в византийских областях, подчинен-
ных западному христианству, трудятся над прямым переводом с грече-
ского всей Аристотелевой «Метафизики». Наконец, в Париж начиная
с 1240 года проникают обладающие еще более разрушительным дейст-
вием произведения Аверроэса, комментатора Аристотеля. Быть может,
самая большая опасность нового времени — восхищение, вызванное у
представителей тесного мира профессиональных мыслителей, людей,
создававших интеллектуальные модели для художественного творче-
ства, этой целостной системой мышления, которую следовало принять
в ее единстве. Она давала ключ к пониманию мира во всем его много-
образии, к его полному и ясному объяснению. Вначале труды Аристо-
теля были необходимым инструментом, самым действенным из всего
имеющегося арсенала развивающейся мысли. Они были путеводной
нитью при исследовании тайн природы, помогли классифицировать
роды и виды, упорядочить их, иными словами, приблизиться к Богу. Но
вслед за более полным пониманием его философии приходило осозна-
ние ее истинной, антихристианской сущности. Аверроэс как бы вынес
на яркий свет основополагающую антиномию догмы и Аристотелевой
системы со всеми ее соблазнами.
В Аристотелевом учении нет места творению. Изначально ум дви-
жим Богом, перводвигателем небесных сфер. Ни материя, ни космос не
имеют начала. Нет здесь места и человеческой свободе. Не существу-
ет ни личности, ни индивидуальной судьбы, есть лишь род человече-
ский. Каждое тело, как любая вещь, стареет и умирает. Далее речь идет
о разуме, но об общем для всех, который, будучи отделен от телесной
оболочки, растворяется в безличном. Воплощение и искупление не
имеют смысла в этом голом и абстрактном универсуме. Тем не менее
эта философия вызывает уважение и обладает какой-то особой силой,
что и служит главной причиной смятения, внесенного в умы. Как раз-
7 *
196
Собор
дожить эту систему на составные части, разбить, победить ее? Конеч-
но, логика, которой университеты вооружили католичество, победила
ересь катаров, но она не многого стоила против философии Аристоте-
ля, так как эта система мысли основывалась на тех же приемах, на
которые с самых первых шагов диалектики опирались рассуждения
христианских учителей. Богословие позаимствовало основу у Аристо-
теля. Как теперь противостоять его философии? Приходилось сомне-
ваться, что богословию хватило бы мощи присоединить ее к себе, при-
вести эту строго упорядоченную, казавшуюся нерушимой систему в
соответствие со Священным Писанием, трудами святого Августина,
теорией Дионисия Ареопагита о движении света. Несомненно, влияние
Аристотеля и Аверроэса распространялось в очень узком кругу. Оно
поколебало стержень, объединявший проводников высокой культуры.
Молодежь, студенты факультета искусств, со страстью принимались за
изучение трудов Аристотеля, и ничто не могло удержать их от этого.
После 1250 года врагом не был больше совершенный, им стал Философ.
Теперь сражаться нужно было с ним. Это сражение также возглавило
Папство, мобилизовав свою армию, нищенствующие ордена. Папа Рим-
ский осудил Иоахима Флорского, а в университетах оказывал поддерж-
ку доминиканцам и францисканцам, противостоявшим нападкам Гий-
ома де Сент-Амура. В 1255 году Александр IV приказал Альберту Ве-
ликому опровергнуть положения Аверроэса. Три года спустя Папа
назначил на две главные кафедры парижского богословия Фому Аквин-
ского и Бонавентуру, проповедника и минорита, двух монахов-италь-
янцев.
*
Между 1250 и 1280 годами в Европе продолжался экономический
подъем, но основные направления его развития постепенно изменялись.
Развитие началось с сельской местности. Возглавили его области, в
которых сложилась наиболее благоприятная обстановка для сельскохо-
зяйственной деятельности. В авангарде встал Иль-де-Франс. Затем об-
щее движение охватило города. В тех же самых областях города про-
сыпались от долгого сна. Городские агломерации продолжают расти в
течение всей второй половины века, но сельскохозяйственные успехи на
севере Франции достигли пика. Остановилась расчистка земель. Под
поля распаханы все плодородные земли. Кое-где они даже зашли черес-
чур далеко, распространившись на скудные земли, которые быстро
истощаются. Разочарованные земледельцы покидают участки, которые
вновь зарастают кустарником. Начинается обратное движение. Техни-
ческий прогресс остановился. На слишком долго используемых землях
снижаются урожаи. Демографический рост, однако, нигде не прекра-
щается. В деревнях увеличивается число безземельных крестьян, не
Счастье
197
знающих куда приложить свои силы и готовых работать за ничтожную
плату. Этим пользуются крупные землевладельцы, которые нанимают
работников за гроши, с легкостью продают зерно и увеличивают собст-
венное благосостояние. В это же время толпы крестьян влачат нищен-
ское существование и голодают. Перенаселение порождает тревожные
настроения, вызывает вспышки недовольства. Начинаются выступления
с неясной целью, «крестовые походы детей», время от времени пытаю-
щиеся повторить отчаянную авантюру «пастушков». В областях, где
возникло готическое искусство, все определенней чувствуется противо-
речие между деревней, на которую наступают первые волны голода,
эпидемий и страха, и окруженным стенами городом, активность кото-
рого продолжает возрастать, жители которого едят досыта и пьют вино
и куда постоянно течет денежный поток. В конце XIII века фортуна
обратила свой лик к городам. Она улыбалась ростовщикам, патрици-
ям, скупавшим владения слишком расточительных аристократов, беру-
щим за горло их должников, привлекающим в городские мастерские
крестьянских сыновей, которым можно меньше платить. В Париже, на
ярмарках Шампани, в центрах суконной промышленности Фландрии
богатели деловые люди. Самые удачливые старались вырваться из
мрака невежества. Некоторые взяли в жены бесприданниц из хороших
семей, старались подражать манерам рыцарей. Кроме того, они нача-
ли оказывать покровительство поэтам; для развлечения аррасских бан-
киров песенники и актеры создали комический театр. Однако если в
конце ХШ века во Франции горожане по-прежнему сохраняли некото-
рую неотесанность, то в Италии, истинной стране городов, все было
иначе.
Издавна крупные северные негоцианты самые удивительные товары,
за которые получали наивысшую цену, покупали по другую сторону
Альп. Это были специи, перец и индиго, драгоценные ткани, которые
можно было предложить самым знатным дамам и архиепископам, шел-
ка из Лукки, флорентийское сукно. Из Италии поступала и золотая мо-
нета. Экономическая мощь французских областей увеличивалась в
краю, где драгоценный металл встречался все реже, оседал в сокровищ-
ницах церквей, расходовался на украшение алтарей и бесчисленных
гробниц, на сверкающие одеяния, в которых любили щеголять сеньо-
ры. В торговле ощущалась нехватка денежных средств для оплаты сде-
лок, и эти средства поставляли итальянцы. Из Асти и Пьяченцы при-
езжали люди — они останавливались со своими мешками на ярмарках,
разбивали на торговых площадях палатки, где меняли деньги и пред-
лагали ссуды под проценты. Эти иностранцы вызывали подозрение,
внушали зависть. Их ненавидели так же, как евреев, но правители за-
щищали их как своих кредиторов. В Париже ломбардцам принадлежа-
ли целые улицы около Гревской площади. Через их руки проходили
финансы короля и все перемещения капиталов в городе. Когда к сере-
198
Собор
дине века в Европе снова начали чеканить золотую монету, большая
часть новых денег выходила из мастерских Генуи и Флоренции.
Денежное превосходство итальянских городов можно считать од-
ним из последствии крестовых походов. В Италии крестовые походы не
привлекли большого числа рыцарей, но пробудили в морских авантю-
ристах тягу к приключениям. Их корабли достигали восточных бере-
гов Средиземного моря, процветавших портов и базаров, полных со-
блазнительных товаров. В XI веке, когда набожность христиан Запада
обратилась к Иерусалиму, в приморских городах Италии начали стро-
ить корабли, чтобы перевозить ко Гробу Господню первые группы па-
ломников. Паломники платили за перевозку. Они продавали свои вла-
дения монастырям или закладывали их, получая взамен некоторую
сумму. Часть этих денег доставалась морякам и участвовала в первых
коммерческих операциях. Затем наступило время крестовых походов.
Огромные толпы достигали Святой земли пешим путем, однако кораб-
ли Пизы и Генуи также способствовали покорению Палестины. Они
неустанно поддерживали движение рыцарей Христовых. В XIII веке
многие их них в Пизе, Генуе, Венеции поднимались на суда, которые
благодаря успеху предприятия становились все более многочисленны
и совершенны. Судовладельцы и моряки получали все больше прибы-
ли. Правители, возглавлявшие походы христиан, оставляли в их руках
целые состояния. Они уступали им право торговать и беспошлинно
провозить товары в новые города, перешедшие в руки христиан. Если
крестоносцы не могли расплатиться с перевозчиками иным способом,
то оказывали им услуги во время путешествия. Самая большая удача
выпала на долю венецианцев — желая защитить свои торговые приви-
легии, они заставили изменить маршрут крестового похода. В 1204 году
крестоносцы взяли для них Византию, сокровищницу мира.
Горожане доверяли свои капиталы мореходам, чтобы те торговали
в портах Леванта, играли на разнице курса, привозили товары, за вы-
сокую цену расходившиеся на французских ярмарках. Папа Римский
запрещал торговлю с неверными. Купцы игнорировали этот запрет.
Многие из них тонули в море или умирали от лихорадки, но другие
копили звонкую монету, которую их компаньоны помещали в банки,
находившиеся по ту сторону Альп. К середине ХШ века генуэзские
корабли увеличились в размерах и могли теперь отправляться в даль-
ние путешествия. Один из них в 1251 году перевез в Тунис двести пас-
сажиров и двести пятьдесят тонн товаров. Другой в 1277 году впервые
обогнул Испанию и достиг портов Фландрии. Так был проложен новый
маршрут, который позже привел к разорению ярмарки Шампани и
изменил направление многих торговых путей, служивших процветанию
Франции. Это движение, набиравшее мощь на протяжении двух веков,
в 1250 году поставило итальянских купцов во главе мировой экономи-
ки. Оно незаметно передало в их руки рычаги культуры. В то время как
Счастье
199
повсюду продолжали торжествовать по поводу перехода из Греции в
Рим, а затем и в Париж света мысли и искусства, начался новый про-
цесс. Движение это было еще нечетким и продвинулось недалеко. Па-
рижский университет еще долгие годы занимал главенствующее поло-
жение, и ни один из итальянских памятников не мог сравниться с собо-
ром Парижской Богоматери или с соборами Реймса. Однако величай-
шим святым ХШ века был не король Франции Людовик, а сын ассиз-
ского купца.
В городах Италии развитие коммерции вызвало к жизни новое об-
щество. Уже давно горожане свели полномочия городского духовенст-
ва к отправлению богослужения и освободились от власти баронов. Но
во французских городах коммуна состояла только из горожан, а в Ита-
лии в нее входили и аристократы. Знать покорила коммуну с первых
дней ее существования. Однако в ХШ веке в самых процветающих
городах активная часть населения оспаривала власть у аристократии и
начинала теснить ее. Во всяком случае, стена, разделявшая рыцарство
и горожан, была там гораздо менее высока, чем в других областях.
Вскоре она стала еще ниже. Многие знатные люди, по собственной воле
или вопреки ей, включались в коммерческие отношения, участвовали
в торговле, в банковских операциях, а возвысившиеся до них горожа-
не перенимали их образ жизни, строили башни, носили оружие и стре-
мились принять участие в куртуазных турнирах. Франциск Ассизский
провел молодость в рыцарских развлечениях. В 1200 году в Италии
деловые люди из верхушки городского общества начинали щеголять
аристократизмом.
Из этого сплава родилась культура, своеобразие которой с особой
силой проявилось в 1250 году. В первую очередь она выразилась в ча-
яниях бедноты, которая сначала утопала в трясине ересей, а затем с эн-
тузиазмом последовала за святым Франциском. В итальянских комму-
нах духовенство по-прежнему относилось к нему с недоверием.
Большая часть епископских школ влачила жалкое существование.
Благочестие знати и простого народа неожиданно повернулось к про-
светленным отшельникам, восхвалявшим Бога в пещерах, или к мона-
хам нищенствующих орденов. Город исповедовал пылкое, но поэтичное
христианство, выражавшееся в эмоциональных порывах. Что касается
интеллектуальной деятельности, она протекала вне Церкви и заключа-
лась в практических исследованиях. Изучение права готовило к судей-
ской деятельности, а знакомство с точными науками давало возмож-
ность вести коммерческие дела. В портах Средиземноморья сыновья
купцов изучали арабский язык. Многие овладевали им достаточно хо-
рошо, чтобы читать трактаты по арифметике. В 1202 году житель Пизы
Леонардо Фибоначчи изложил в своей «Liber abaci» всю систему му-
сульманской алгебры. Однако описанные в этой книге математические
правила использовались больше счетоводами, чем строителями церк-
200
Собор
вей. Новая культура действительно медлила проявиться в художествен-
ных формах.
Деньги активно участвовали в торговых операциях. Полученные в
ссуду королем Франции и его епископами, они содействовали возведе-
нию соборов. В самом же городе они в очень малой степени способст-
вовали распространению произведений искусства. Власть, которую
купцы получили в коммуне, а также мощь евангельских настроений
препятствовали распространению роскоши. В недалеком будущем
должны были появиться строки, в которых Данте бичевал чрезмерное
изящество флорентийцев. Но пока во Флоренции, как и в остальной
Европе, декор, которым была окружена повседневная жизнь, оставал-
ся крайне строгим. Что же касается церквей, в их украшении не было
заметно особой изобретательности. Мозаичники и художники следова-
ли византийским образцам, скульпторы и архитекторы — римским.
Единственным источником колебаний, первых изменений была фран-
цисканская святость. Влияние Древнего Рима еще не проявилось: юри-
сты уже открывали максимы римского права, но римских поэтов чита-
ли мало, а величие античного искусства было погребено под культур-
ными слоями, образовавшимися со времен конца империи, давление
которых еще более увеличили возобновившиеся отношения с Востоком.
Папа Римский был учеником французских школ. В искусстве Франции
он находил формы, лучше всего способные восславить его могущест-
во и величие Церкви. Он содействовал их распространению, и античное
искусство в его глазах было виновно в том, что возвеличивало светскую
власть его соперников — императоров. Первое возрождение римских
форм произошло не в городах Ломбардии или Тосканы, и даже не в
Риме, а в той части Италии, где был последний оплот императорской
власти, перед тем как она пала под натиском Папы, иными словами —
в Сицилийском королевстве.
*
Странный мир. Была ли это Италия? Был ли этот мир латинским?
Он находился по другую сторону границы, отделявшей в древности
греческий мир от римского, которую не изменили все потрясения, про-
изошедшие в раннем Средневековье. Находившиеся на перекрестке
новых морских путей Сицилия, Калабрия, Апулия, Кампания были в
1250 году открыты трем средиземноморским культурам — греческой и
арабской в той же мере, что и культуре западного христианства. Ислам
частично колонизировал эти области. Затем в середине XI века пред-
водители вооруженных толп, пришедших из Нормандии, сумели утвер-
диться здесь, создали государство, основанное на знакомых им феодаль-
ных институтах и вассальных обязательствах, а также на верховной
власти короля. Нормандцам удалось сохранить налоговую систему, пре-
Счастье
201
рогативы и установления власти, служившие опорой деспотичным пра-
вителям, на смену которым они пришли. Таким образом они основали
одну из самых могущественных европейских монархий. Новые прави-
тели приблизили к себе латинских священнослужителей и монахов и
стали верными союзниками Папы Римского. Однако под их тяжелой
пятой покоренные народы продолжали вести привычный образ жизни,
сохранили свой язык и традиции. Сицилийские короли принимали при
своем дворе трубадуров, писали и говорили по-гречески и по-арабски,
следовали советам мусульманских врачей и астрологов. В гораздо боль-
шей степени, чем Регенсбург и Антиохия, правителями которой, кста-
ти, были сицилийцы, в гораздо большей степени, чем аванпосты, выдви-
нутые Генуей до берегов Понта Эвксинского*, более, чем Венеция, на-
крепко связанная с Византией, более, чем сам Толедо, Палермо был
местом встреч, приносивших богатые плоды, местом, где Запад утолял
свое любопытство. Речь теперь шла не о нескольких колониях, насаж-
денных в перерывах между кровавой резней и окруженных враждеб-
ностью, не о бастионах искателей приключений, не об избранных горо-
дах, куда бароны-завоеватели возвращались на отдых между грабежа-
ми. Палермо, столица древнего государства, мощный и просторный
город, мирно открывался морским далям. Пожертвования его правите-
лей пополнили казну Клюни. Европейские государи останавливались
здесь на обратном пути из Святой земли. Здесь они чувствовали себя
как дома — среди единоверцев, среди людей, чья речь была им понят-
на. Но в то же время это был Восток. Принцессы, новые Феодоры,
благоухающие и одетые в шелка, гуляли в садах среди апельсиновых
деревьев. Теперь Восток был действительно покорён, подчинён, но со-
хранил блеск своих достоинств. Дворцовые чиновники переводили на
латинский Гиппократа и Птолемея. Когда в ХП веке здесь начали стро-
ить бенедиктинские монастыри, их романские аркады тут же бы-
ли покрыты буйной сказочной растительностью. Они отступали на вто-
рой план, как бы исчезали на фоне чеканок медресе, растворялись в
сверкании мозаик.
В начале ХШ века волей случая сложилось так, что дедушкой юно-
го короля Сицилии был Фридрих Барбаросса, и Папа Римский возвел
правителя Сицилийского королевства на трон цезаря. Фридрих П Гоген-
штауфен не был немцем. В его лице Римская империя возвращалась к
Средиземноморью. Рядом с Людовиком Святым, современником, двою-
родным братом и союзником, король Сицилии предстает совершенно
иной фигурой, столь же удивительной, как и его королевство. Он был
нервным, тщедушным — «за такого раба не дали бы и двухсот су», в его
взгляде сверкал ум. Он вызывал беспокойство. Смертельный враг Свя-
того Престола, неоднократно отлученный от Церкви (хотя что значило
* Букв.: гостеприимное море, древнегреческое название Черного моря. (Примеч. ред.)
202
Собор
в то время отлучение?), среди всех христианских правителей только он
смог вновь открыть паломникам дорогу к Назарету и Иерусалиму.
Stupor mundi, изумление мира, но также и immutator admirabilis, чудес-
ный хозяин, поддерживавший Божий порядок в мире. При его жизни
о нем слагали множество удивительных историй. В глазах гвельфов он
представал Антихристом, «чудовищем, выходящим из моря, с пастью,
полной проклятий, с медвежьими когтями, телом леопарда и яростью
льва». Гибеллины же видели в нем Царя конца времен. Чувствуется, что
Данге с сожалением помещает его в Ад. Вскоре его образ слился с об-
разом Фридриха Барбароссы, чье тело унесли воды восточной реки.
Умерев побежденным, как Зигфрид, он превратился в старца Кифф-
гейзера, который однажды восстанет ото сна и чье пробуждение будет
знаменовать возвращение Империи8. Даже историкам трудно отделить
факты от вымысла. Говоря о нем через сто лет после его исчезновения,
флорентиец Виллани уже находился под впечатлением легенды:
Это был человек удивительных добродетелей и большого мужества. Он был
мудр и всесторонне образован, знал латынь, нашу простонародную речь, немецкий,
французский, греческий и сарацинский; он был благороден, щедр, знал толк в ору-
жии и внушал бесконечный страх. Он был самого распутного нрава, наподобие са-
рацин содержал огромное количество любовниц и мамелюков. Желал получать все
доступные плотские наслаждения и вел эпикурейский образ жизни, словно для него
не существовало будущей жизни. Он сам и его сыновья правили, окруженные вели-
кой мирской славой, но в наказание за грехи их ожидал плохой конец и род их угас.
Безусловно, Фридрих II любил женщин и не стеснял себя в этом
отношении, но следует напомнить, что в то время подобным образом
вели себя все правители, за исключением Людовика Святого. Бесспор-
но, он приказал выколоть глаза своему канцлеру, однако это не было
особой жестокостью, а лишь обычной в этих областях пыткой, заимст-
вованной у Византии. Мавританская стража охраняла его крепость в
Лучере, он называл другом египетского султана, обменивался с ним
подарками и посвящал в рыцари послов неверных. Можно ли считать
его безбожником или циником? Его вера в Христа не вызывала сомне-
ний. Крестовый поход не был для него развлечением. Но он был любо-
пытен от природы и желал, чтобы ему объяснили, в чем разница между
Богом евреев и Богом мусульман. Однажды он пожелал увидеть Фран-
циска Ассизского. Он подвергал гонениям еретиков и поддерживал
инквизицию более ревностно, чем кто-либо другой, а перед смертью
облачился в сутану цистерцианцев. Противоречивый нрав, душа, откры-
тая всему многообразию мира, характер, вызывавший недоумение, —
всё это заставляло духовенство ХШ века думать: это сицилиец!
Нужно отметить, что он любил науку, но отличавшуюся от той,
которой занимались парижские богословы. Его наука заключалась в
трудах Аристотеля и других книгах, которые на средства императора
переводили с греческого и арабского. Эта наука основывалась на опы-
Счастье
203
те. Сам Фридрих написал «Трактат об охоте», в котором попытался
изложить всё, что знал о животных. Говорили, что однажды он умерт-
вил человека в закупоренном сосуде с единственной целью узнать, что
представляет собой душа после смерти. Действительно, Южная Италия
была удивительным краем с особой научной культурой. Она принадле-
жала к христианскому миру благодаря духовенству и инквизиторам;
благодаря юристам, вышедшим из школ Болоньи, она была знакома со
схоластической методой размышления. В то же время Аверроэс, Евк-
лид, вся мудрость исламской и греческой мысли была для нее не ино-
родным знанием, но поднималась из ее собственных глубин. Король
присутствовал на диспутах, подобных тем, что устраивались в Оксфор-
де или Париже, и проводимых в соответствии со строгими правилами
диалектической системы доказательств, с постановкой вопроса и выне-
сением сентенции, но на этих диспутах речь шла об алгебре, медицине,
астрологии. Тревожась о своей дальнейшей судьбе, Фридрих II, как
восточные султаны, обращался к магам, алхимикам, составителям го-
роскопов, некромантам. Он стремился разрешить свои недоумения, и
к его услугам из тьмы восточной ночи поднимались все тайны оккуль-
тизма. Подобно эмирам, он увлекался исследованием свойств предме-
тов и живых существ. Петр из Эболи составил по его заказу поэму о
водах Пуццоли и их свойствах. Его шталмейстер написал трактат об
уходе за лошадьми, а астролог привез из Толедо «Астрономию» Аль-
Битруи и «Зоологию» Аристотеля.
Император и придворные ученые наблюдали за явлениями природы
с тем же упорством и стремлением к ясности, каким отличались париж-
ские магистры. Но, в отличие от последних, они не были движимы же-
ланием прийти к Богу в конце своих исследований тварного мира, их
физика не растворялась в богословии, она оставалась самостоятельной
и светской. Эти люди безусловно верили в божественную природу Хри-
ста и силу таинств Церкви. Они считали безбожниками Аристотеля,
Аверроэса и всех сарацинских и еврейских учителей, у которых учились,
чьим заботам вверяли свое тело и которым поручали исследовать звезд-
ное небо. Но их религия, как и религия тосканских городов, сохраняла
лиричную окраску. Она не обладала полной властью над движениями
их ума, не ограничивала любопытства, которое вызывали тайны види-
мого мира. В эпоху, когда строились Шартр и Реймс, итальянский юг
держался на расстоянии от догматического синтеза соборов Франции.
Обращая все внимание к реальности, он пытался обнаружить скрытые
силы, управляющие ростом растений, повадками животных, движени-
ем небесных тел. Но изыскания эти совершались свободно, как в ислам-
ских школах. Быть может, это происходило потому, что христианство
для него оставалось не столь ориентировано на воплощение Бога в че-
ловеческом образе, что Богу приписывалась трансцендентность Аллаха,
всемогущество, неизмеримо возвышавшее его над природой. Как бы то
204
Собор
ни было, именно в окружении Фридриха П впервые в христианском
мире получила развитие наука о природе, которая не была наукой о бо-
жественном. Усилилось понимание конкретного, которое столетие спу-
стя отразилось в искусстве итальянских городов. Источником этого
реализма, отличавшегося от реализма готических соборов, был не бур-
жуазный дух, как это слишком часто повторялось, но благосклонное
внимание правителя, которого в Европе сравнивали с султаном.
Ни один монарх того времени, за исключением Людовика Святого,
не заказывал такого количества произведений искусства. Став в 1218 го-
ду единовластным правителем Германии, а двумя годами позднее — им-
ператором, Фридрих II приказал мастерам, работавшим на него, по-
рвать с византийскими традициями, которым следовали его палермские
предки. По отцу он был швабом и опирался на орден тевтонских рыца-
рей. Он мечтал об имперском искусстве. Он не отказался от адаптации
французского искусства, прославлявшего королей из династии Капетин-
гов, от искусства, которое считала своим папская Церковь. Императору
предложили художественные формы, возникшие в землях империи —
Лукке, Модене. Их дальние корни уходили в леса оттоновской Герма-
нии. В первые годы его правления эстетика Ломбардии окончательно
покорила Южную Италию: для палатинской часовни Альтамира скульп-
торы изготовили зооморфные капители, отличавшиеся удивительным
сходством с пармскими. В Битонто сам император был изображен в
образе дарителя, напоминавшего чертами романского идола. Но моло-
дой император начинал все яснее сознавать силу, которой его наделила
коронация, совершенная в 1220 году. Ему воздавали почести как «Цеза-
рю, дивному свету мира». Он жил в окружении юристов, исповедовав-
ших максимы Юстиниана. Его армия теснила ополчения объединивших-
ся против него ломбардских городов; он приказал с триумфом поднять
на Капитолий добытые трофеи. Отныне ему посвящались изображения
орлов и факелов. Искусство епископов Тосканы и Эмилии вскоре уже
не могло должным образом отражать его достоинства. Он изгнал Папу
из Рима, его могущество освободилось от власти литургии, оно станови-
лось военным и светским. После 1233 года он приказывал возводить не
церкви, а замки, символы своего величия. Выстроенный в форме вось-
мигранника, как каролингская часовня в Ахене, Кастель-дель-Монте
изображал императорскую корону, или Небесный Иерусалим. Восемь
его граней, совершенное изображение вечности в соответствии с симво-
ликой чисел, возведены не для того, чтобы окружать хор, распевающий
псалмы, или гробницы с мощами. Они являют всему миру земную
мощь христианского цезаря, истинного наместника Бога на земле. На
стенах крепости изящный, утонченный декор Шампани повсюду при-
шел на смену романским фантазиям. Наконец, в то время когда Людо-
вик Святой собирался возвести Сент-Шапель во славу Господа, Фрид-
рих II велел построить в Капуе свою собственную статую — изваяние
Счастье
205
Августа. Теперь из глубины времен победно поднялся античный Рим.
В 1250 году великий император умер, а вместе с ним и империя.
Современникам это падение показалось одним из самых явных знаков
обновления мира. Вскоре умерли все потомки Фридриха II. Однако
брат Людовика Святого Карл Анжуйский, которого папская власть
возвеличила и посадила на трон в Сицилийском королевстве, не смог
уничтожить всю культурную поросль, принесшую множество плодов,
семена которой бросил в землю Гогенштауфен. Государь, избравший
символом цветок лилии, в свою очередь поддержал амбиции предше-
ственников, нормандских королей, правивших в Палермо, и их завое-
вательные стремления на трех фронтах Средиземноморья. Он оставил
при своем дворе астрологов, врачей и переводчиков. Пьер де Марикур,
«мастер опытов», строил для него астролябии, и вскоре появилось
скульптурное изображение нового правителя, выделявшееся тяжеловес-
ным величием римских статуй. Новый король желал казаться мудрым,
обладающим познаниями в светских науках, подобно правившему по
другую сторону Средиземного моря Альфонсу Мудрому, который сам
писал книги «О познаниях в астрономии». В царствование Карла Ан-
жуйского скульпторы Кампании продолжали заимствовать у античных
гробниц изображения земного величия. Ими восхищались, их копиро-
вали. В коммунах Центральной Италии их считали более соответству-
ющими новому мироощущению, чем романская или византийская сим-
волика или образцы, предлагаемые искусством Франции. Еще не был
завершен декор Амьенского собора, когда Никколо Пизано уже трудил-
ся над кафедрой для Пизанского собора. Среди надвигающихся опас-
ностей искусство нового времени зарождалось у южных пределов Ев-
ропы, на почве, подготовленной Фридрихом П.
*
Ко второй половине столетия французские мастера, участвовавшие
в строительстве соборов, понемногу утратили способность создавать
что-либо новое. Они использовали формы, доведенные до совершенст-
ва, всё более подчиненные логике, расположенные так, чтобы как мож-
но больше света проникало внутрь здания, но которые постепенно по-
кинуло их духовное содержание. Причин такого опустошения было
много. С одной стороны, это произошло из-за нового направления, ко-
торому теперь следовали центры школьной культуры. Университет от-
давал все силы совершенствованию диалектических приемов, подлин-
ная культура иссушалась. В школах теперь готовили только техничес-
ких работников размышления. Холод силлогизмов захватил богословие
и повлиял на подчиненное ему искусство. Кроме того, высокое искус-
ство целиком посвятило себя воспеванию славы Божией. Священнослу-
жители не принимали теперь в творчестве такого непосредственного
206
Собор
участия, как прежде. Священников становилось все больше; как прави-
ло, их выбирали из нищенствующих монахов. Многие были выходца-
ми из народа. «Сын простолюдина и простолюдинки» — так Жуанвиль
обращается к францисканцу Роберу де Сорбонну, который искал с ним
ссоры, и продолжает, упрекая его в том, что он забыл о низком проис-
хождении своих родителей. Действительно, многие из этих священни-
ков, достигшие с помощью епископов вершин сеньориальной власти, не
могли сопротивляться соблазну роскоши. Они были ослеплены ею — в
соборе их больше всего поражало совершенство изображения, эффек-
ты, хитрые строительные приемы. Лучшие из них, те, чья жизнь дей-
ствительно основывалась на принципах нестяжания, старались больше
проповедовать, чем строить, и если размышления приводили их на
новый путь, то это был путь смирения и набожности. Медитация при-
водила к равнодушному отношению к формам монументальных соору-
жений. Святой Бонавентура не занимался строительством соборов. Он
предоставил это королю Франции, который, безусловно, представал в
то время образцом святости, но не был, однако, богословом. Таким об-
разом, постепенно творческие обязанности перешли к специалистам —
пришло время подрядчиков.
Эти люди теперь занимали ступень над простыми ремесленниками,
которыми им было поручено руководить. Они больше не таскали кам-
ни и даже перестали сами их обтесывать. Они работали с компасом.
Представляли каноникам план здания, в мельчайших подробностях
изображенный на пергаменте. В то время один проповедник говорил:
Труд некоторых заключается лишь в том, чтобы отдавать приказы. На боль-
ших стройках обычно есть главный мастер, который делает распоряжения и ред-
ко или вообще никогда не прикладывает руку к работе. Мастера, поставленные над
каменщиками, с компасом и линейкой в руке, говорят прочим: «Обтеши здесь».
Они не трудятся, однако получают самое большое вознаграждение.
Эти люди прекрасно знали свое дело. Они были близко знакомы с
докторами богословия, которые считали их равными себе и приобща-
ли к науке чисел и диалектических построений. Но они не были священ-
никами, не совершали Евхаристию, не проводили часы в размышлениях
над Словом Божиим, не искали в Писании темных мест. Они выполня-
ли работу, но, в отличие от Сугерия или Мориса Сюлли, не черпали
вдохновения непосредственно в созерцании небесных иерархий. Их
больше занимали проблемы динамики и статики. Занимаясь изобрета-
тельством, они оставались виртуозами, а не мистиками. Их достижения
заключались в том, что им удавалось преодолеть сопротивление мате-
риала, а не проникнуть в какую-либо тайну. Те, чей разум склонялся к
логике, ставили свой успех в зависимость от точности геометрических
построений. Наиболее проницательные стремились достичь не истины,
но милости.
Счастье
207
В Сен-Дени великий Пьер де Монтрей в 1250 году не занимался нов-
шествами. Он совершенствовал. Владея техникой, позволявшей ему све-
сти здание к его каменной структуре, он распределял потоки света так,
чтобы они радовали глаз. Две розы трансепта, в одной из которых дви-
жение света направлено к центру, а другая, напротив, излучает свет,
иллюстрируют возможности совершенной математики, двойное движе-
ние вперед и в обратную сторону, которое богословие святого Фомы
Аквинского заимствовало у Дионисия Ареопагита. С равновесием меж-
ду структурой здания и декором покончено. Камень маскирует индиви-
дуальные функции архитектурных масс поисками изящества. То же са-
мое произошло и со скульптурами часовни Сент-Шапель — их пропор-
ции гармоничны, но души в них нет. Это те же реймсские статуи, но
лишенные одухотворенности. В самом Реймсе Гоше, последний из ма-
стеров, руководивших строительством собора, устанавливая у портала
огромные скульптурные фигуры, не следует первоначально предусмо-
тренному расположению статуй, строго соответствовавшему учению
Церкви. Он нарушает невразумительный порядок богословов, не чувст-
вуя больше необходимости соблюдать его, и размещает изваяния, руко-
водствуясь их пластическими особенностями, а не значением. Скорее
всего каноники не осудили выбор мастера. Они сами становились вос-
приимчивыми к изящному. Теперь художник старался понравиться. Фи-
гура, изображающая Синагогу, переносит весь свой вес на одну ногу, ста-
новится заметным движение, постепенно вовлекающее Деву Марию и
святых в танец куртуазного общества. Это направление начинает про-
слеживаться на витражах и покрытых миниатюрами страницах рукопи-
сей, в изменениях, которым подвергалась нарисованная линия, чтобы
доставить удовольствие взору. Верующие и духовенство, ведущее народ
к спасению, теперь почитают прекрасными Бога Живого и Его Мать.
Поворот к эстетизму отражает кризис, который переживает в Пари-
же богословская мысль, а также те глубинные течения, которые этот
кризис вызвали. Святые Фома Аквинский и Бонавентура по приказу
Папы вели борьбу с новыми отклонениями от доктрины. Святой Фома
опирался на доводы разума. Споря с Аристотелем, он противостоял
Философу и Коллмнтатору в диалектическом диспуте, стремясь загнать
их в тупик. Его коллега из ордена францисканцев признавал за логи-
ческим инструментарием лишь подготовительное значение: «Философ-
ская наука — лишь путь к другим наукам. Тот, кто желает ограничиться
ею, остается впотьмах». Возвращаясь к святому Августину, он призы-
вал различать знание, добытое при помощи науки, которая способна
ухватить лишь поверхностную сторону события, и более глубокое зна-
ние, прозревающее славу будущего мира. Его «Описание пути души к
Богу» — или, скорее, «в Боге» — шаг за шагом ведет вперед, движимое
порывом любви. Зачем выдвигать аргументы против Аристотеля? Го-
раздо больше способствует спасению совершенствование в созерцании
208 Собор
света. Последнее наставление, очерчивающее границы интеллектуаль-
ных усилий: «Созерцая, остерегись думать, что ты понимаешь недоступ-
ное пониманию». Эта тактика в большей степени, чем действия свято-
го Фомы, соответствовала требованиям нового времени и порывам на-
ивных душ, полагавшихся в поисках Бога на озарение, даруемое
Святым Духом. Она восторжествовала над томизмом, положения ко-
торого Бонавентура формально начал опровергать в «Беседе о дарах
Святого Духа». В 1270 году напуганное дерзостью диалектики, чутко
следящее за волнениями, тревожащими народное сознание, католиче-
ское богословие решительно встало на путь мистицизма.
*
Однако Иль-де-Франс, утопающий в роскоши Париж Филиппа Сме-
лого, столица университетских профессоров и прекрасных дам, кото-
рым поклонялись рыцари, не был для мистицизма землей обетованной.
Именно потому порыв, поднявший к небу башни Лана, Тура и Реймса,
в этой области сошел на нет и во второй половине ХШ века вновь на-
брал силу на востоке, в долине Рейна, в краю, где начинали складывать-
ся небольшие мистические общины бегинов и бегинок9. В Германии того
времени наблюдался подъем коммерции, способствовавший развитию
торговых путей. Повсюду возникали города; освобождая для них мес-
то, вырубали леса. До наступления 1250 года Альберт Великий покинул
Париж и отправился преподавать в Кёльн, новый центр образования,
немало сделав для того, чтобы прославить его. Он комментировал тру-
ды Дионисия. Вслед за ним доминиканец Ульрих Страсбургский развил
некоторые свои теории, ставившие рациональные приемы на второе
место после озарения, прокладывая таким образом путь, на который
вскоре должен был вступить Майстер Экхарт. Наследницей искусства
соборов стала Германия братьев Свободного духа и миннезингеров10.
В Страсбурге началась последняя из великих строек готики. Росток
реймсской скульптуры прижился в Наумбурге, посреди лесных чащоб.
Мастера, вдохновлявшиеся здесь готикой, направили ее в сторону
экспрессионизма. Близ сцен Страстей Христовых они возводили сияю-
щие красотой статуи принцесс. На этих поросших лесом землях, по
соседству с обителями монахинь, одержимых видениями, искусство
Франции тоже стало более насьпценным.Чудовищный бестиарий древ-
них романских корней обогатился миром фантазий и сил, не подчиня-
ющихся ничьей власти, облеченных в искореженные, вычурные фор-
мы, которые германская душа воспринимала как производную от визан-
тийских образцов. Лишенная логической основы, эстетика Сугерия в
церквах Тюрингии и Франконии растворилась в игре полумрака, в неж-
ности Девы Марии. Она изменилась в соответствии со вкусами верую-
щих, искавших душевного мира в награду за жар сердца.
Счастье
209
*
В это же время Париж предлагал иной путь. Это по-прежнему был
путь разума, но теперь он вел к земному счастью. Столичные интеллек-
туалы с возросшим пылом отстаивали право заниматься философией,
и поворот богословия к мистицизму лишь укрепил их на этих позици-
ях. Христос пришел, чтобы Своей жертвой спасти людей. Достаточно
полностью отдаться Его любви, чтобы достичь неземного блаженства;
зачем запрещать себе в этой жизни свободно размышлять о светских
предметах, зачем лишать себя мирских радостей? Профессора-миряне
на факультете искусств не принимали участия в богословских диспутах.
Их задачей было толковать труды Аристотеля. Они комментировали
их перед аудиторией, состоявшей из совсем юных учеников, многим из
которых была уготована карьера в миру. Профессора заявляли им, что
мысль — привилегия человека. Мысль свободна. Положение философа
более почетно, чем любое другое, оно ведет к высшему блаженству.
Какова на самом деле его миссия? Открывать законы Природы, то есть
истинный порядок. Если признать в Природе инструмент Промысла Бо-
жия, отражение мысли Господа, дело Его рук, разве можно в таком
случае считать ее несовершенной? Проникать в ее тайны означает на-
ходить правила совершенной жизни, соответствующие планам Господа.
«Грех есть человек, — писал Боэций Дакийский, — но истинные пути
установлены естественным порядком». Пусть же человек стремится сле-
довать этому порядку, таким образом он может быть уверен, что уго-
ден Богу. Кроме того, он проживет земную жизнь в равновесии и радо-
сти. Молодая школа предлагала человеку счастье.
Счастье, единственный творец которого — он сам и которого может
достичь своим умом. Наша госпожа Дама Природа обещает тем, кто
служит ей, что они достигнут здесь совершенного блаженства. Таков
урок, заключенный во втором «Романе о Розе», написанном Жаном де
Мёном около 1275 года близ парижских школ. Жан де Мён обличал
пороки, пытавшиеся нарушить божественный порядок: стремление к
власти, а также вычурные куртуазные манеры и ложную проповедь ни-
щенствующих монахов. Он напоминает о совершенном порядке нача-
ла времен:
Некогда, во времена наших праотцев и праматерей, по свидетельству древних,
люди питали друг к другу утонченную и преданную любовь и не были движимы
жаждой наживы или грабежа и счастье царило во всем мире. Земля не была воз-
делана, она сохраняла наряд, дарованный ей Богом, но каждому давала достаточно
пропитания.
Все было испорчено Ложью, Гордостью и Притворством.
Эти идеи были порождены аверроизмом. Но также они были оче-
видным результатом антиеретической пропаганды, в противовес ката-
210 Собор
рам реабилитировавшей тварный мир. Эти положения коренились в бо-
гословии творения, которое развивало искусство соборов. Они также не
противоречили наивному оптимизму первых времен францисканства,
от которых по приказу Святого Престола отвернулись минориты. На-
конец, они сочетались с дикими верованиями о конце света, с ожидани-
ем бедняков, которым говорили, что Бог создал своих детей равными.
Парижская философия 1270 года предстает как новый этап в постепен-
ном открытии вочеловечения Бога. Поистине, это был кардинальный
поворот — мысль духовенства десакрализуется и поворачивается к
мирской жизни.
Действительно, лишенное церковных ограничений обещание мате-
риального благополучия было адресовано прежде всего рыцарям, влюб-
ленным в жизнь, дамам, тем, кто отказался сопровождать Людовика
Святого в последнем крестовом походе («в то время не было никакого
паломничества, никто не покидал свой край, чтобы исследовать дикие
страны»). Жан де Мён писал на языке, которым пользовались при дво-
ре. Это произведение по-своему воспевало радость, наполнявшую кур-
туазные поэмы. Оно приглашало открытыми глазами смотреть на кра-
соту творения и просто радоваться. Эта радость звучала в детском сме-
хе Избранных из Бамберга11, в иронии Рютбёфа, в свежих мелодиях
Адама де ла Аля, которые были проще, естественней и непосредствен-
ней, чем схоластические полифонии Перотена Великого. Этой радос-
тью был охвачен молодой Людовик Святой, в то время когда он еще
любил шутить. Теперь этой радостью был движим улыбающийся анти-
клерикализм знати при французском дворе и вся свободная и здоровая
молодежь, для которой лжепророки и провозвестники конца времен
были не преподавателями-диалектиками или трубадурами, а лишь хан-
жами и святошами, чьи призывы к покаянию препятствовали возвраще-
нию к свободе золотого века. Изящество новой скульптуры было эхом
этих настроений. Оно давало живительный сок, питавший распускавшу-
юся на солнце флору последних капителей. Повинуясь зову блаженст-
ва, Воскресшие из Буржа встают, являя в свете Господа нежность юного
тела. Радость ведет к осуществлению стремления к телесной красоте,
в которой в Париже растворилось религиозное искусство соборов.
*
Три века непрерывного развития привели к тому, что в области Иль-
де-Франс возникла философия счастья. Италия деловых людей была
готова принять ее. Однако в стране, где церковные структуры были
менее прочны, эта философия могла способствовать окончательному
разложению христианства и погружению в безбожие, которое уже при-
писывали Фридриху II. Следует ли верить Бенвенуто д’Имола, говоря-
щему, что «вскоре более ста тысяч знатных людей, занимавших высо-
Счастье
211
кое положение, мыслили так же, как Фарината дельи Уберти и Эпикур,
полагавшие, что рай следует искать только на земле»? Действительно,
Данте прошел в «Аду» круг, где находились
...Эпикур и все, кто вместе с ним,
душой и плотью гибнут без возврата*,
и Фарината открыл ему, что:
Здесь больше тысячи во рву;
И Фредерик Второй лег в яму эту...**
Однако Данте Алигьери именно в «Раю» поместил «вечный свет»
Сигера Брабантского, величайшего из парижских философов, родона-
чальника новой школы. В своей теории об устройстве мира Данте по-
мещает в виде двух параллельных, несоприкасающихся, рядов Церковь
и Государство, Милость и Природу, Богословие и Философию, подоб-
но тому как это делали преподаватели факультета искусств. Филосо-
фия учит,
...Что естеству являются истоком
Премудрость и искусство божества.
А в Физике прочтешь, и не в исходе,
А только лишь перелистав едва:
Искусство смертных следует природе,
Как ученик ее, за пядью пядь;
Оно есть божий внук, в известном роде***.
«Божественную комедию» можно считать последним собором. Дан-
те возвел его на том, что доминиканские монахи, проповедовавшие во
Флоренции, рассказали ему о схоластическом богословии, изучив его
в Парижском университете. Как и великие соборы Франции, поэма
ведет за собой, в соответствии с насыщенной светом иерархией Диони-
сия Ареопагита и при посредничестве святых Бернарда и Франциска и
Девы Марии к любви, которая движет небесные тела. Проникнутое
поэтикой воплощения Бога, искусство соборов воздавало удивительную
хвалу телу Христа, торжествующей Церкви, иными словами — всему
миру. На заре треченто подъем, незаметно способствовавший освобож-
дению европейской мысли из-под власти духовенства, отвращал тех,
кто жил на Западе, от сверхъестественного. Теперь люди шли другими
путями к иным завоеваниям. «Природа — божественное искусство».
Искусство, которое должно вести к счастью. Сам Данте и его первые
почитатели устремились к другим берегам.
* Цит. по: Данте. Божественная комедия. Ад. X. 14—15.
** Там же. 118—119.
*** Там же. XI. 99-105.
Дворец
1280-1420
В XIV веке начали проявляться признаки истощения, сказавшегося
на западном христианстве. Стремление к крестовым походам по-преж-
нему живо и владеет умами. Оно диктует политику Церкви, определяет
настроения рыцарства. Но постепенно это стремление уходит из обла-
сти мифов и ностальгии. Между падением в 1291 году Сен-Жан-д’Ак-
ра, последнего оплота франков в Святой земле, и беспорядочным бег-
ством крестоносцев при Никополисе в 1396 году под натиском турецкой
армии, покорявшей Балканы, реальностью стало медленное отступление
из восточных областей Средиземноморья. После 1400 года Византия
превратилась в осажденный город, опасный край, некий аванпост, обре-
ченный переживать набеги неверных, приходящих из Азии. Европа
больше не распространяет своего влияния, напротив, она сокращает его,
и происходит это потому, что население, которое непрерывно росло в те-
чение трех веков, с приближением 1300 года начало уменьшаться. Ве-
ликая чума 1348—1350 годов и последовавшие за ней волны эпидемий
превратили снижение прироста населения в катастрофический упадок.
В первые годы XV века население большинства европейских стран со-
кратилось вдвое по сравнению с предшествовавшим столетием. Бесчис-
ленные поля оставались невозделанными, тысячи деревень обезлюдели,
почти повсеместно ставшие слишком просторными городские стены
окружали обветшавшие кварталы. Следует также упомянуть военные
потрясения. Агрессивная мощь, некогда вырывавшаяся наружу, неся на
своей волне завоевательные экспедиции, теперь вернулась обратно. Она
вызывала бесконечные столкновения между крупными и мелкими госу-
дарствами, которые начали укреплять свои границы, дробить христиан-
ский мир, соперничать и противостоять друг другу. Шум битвы разда-
вался и в деревнях, и вокруг осажденных городов. Повсюду попадались
вооруженные шайки, занимавшиеся грабежом и разбоем, бродяги, на-
емные солдаты. Везде бандиты и убийцы, «живодеры»1 — профессиона-
лы военного времени. В течение пятидесяти лет до наступления XIV ве-
ка произошел один из великих переворотов, изменивших в Европе
историю материальной цивилизации. В развитии этой истории произо-
шли две мощные вспышки, отделенные друг от друга долгим затишь-
Дворец
213
ем. На XIV век приходится начало застоя, продлившегося до 1750 года.
Этого утверждения недостаточно для того, чтобы проследить за
ходом мысли тех историков, которые, уделяя слишком много внимания
означенному перерыву в развитии, сокращению населения и военным
волнениям, с таким же пессимизмом судят и об истории-идей, верова-
ний и художественного творчества латинского христианства. Бесспор-
но, в том, что касается культурных ценностей, XIV век был не паузой,
но периодом плодотворного развития. Сам упадок и потрясения, кото-
рые пережила материальная культура, стимулировали движение впе-
ред, причем по трем направлениям. Во-первых, значительно изменилась
география процветающих областей, зёрна интеллектуальной и художе-
ственной активности прорастали в новых краях.
Эпидемии и разлад, нарушавшие хозяйственную деятельность, воен-
ные беспорядки нанесли большой урон некоторым германским облас-
тям, Английскому королевству и тяжелее всего сказались на Франции?
центре предшествовавшей экспансии. Многие области избежали общей
участи. В прирейнской Германии, в Чехии, некоторых иберийских обла-
стях и больше всего в Ломбардии заметен рост городов, успех в коммер-
ции, появление новых интересов и новых поводов для беспокойства.
В то время как мореплаватели Генуи, Кадиса и Лиссабона отваживались
заплывать по Атлантике все дальше, начинается поворот европейской
торговли к Океану, который вскоре должен был возместить сторицей
потери в Средиземноморье. Бедствия XIV века и, в частности, демогра-
фический спад не во всех областях стали причиной остановки развития.
Эти факторы способствовали увеличению личных состояний и общему
повышению уровня жизни и таким образом создали материальные усло-
вия для более активного меценатства и популяризации высокой культу-
ры. Действительно, в это потревоженное чередой бедствий время, озна-
менованное резким сокращением численности населения, богачей было
гораздо больше, чем в безмятежном ХШ веке, когда разворачивалась
экспансия, а состояния также росли, но все-таки не с той скоростью, с
какой увеличивалось население. Вот почему некоторые привычки и
вкусы, свойственные прежде лишь благородным и знатным особам,
постепенно распространялись во все более широких слоях общества,
независимо от того, шла ли речь об обычае пить вино, носить белье или
читать книги, украшать жилище и гробницу, понимать смысл рисунка
или проповеди, заказывать произведения в художественных мастерских.
Вот почему тяга к роскоши, несмотря на застой в производстве и тор-
говле, не только не отошла на второй план, но, более того, усилилась.
Наконец, ослабление материальных структур вызвало разрушение,
подрыв целого ряда ценностей, на которые до недавнего времени ори-
ентировалась культура Запада. Возник беспорядок, но в то же время это
вернуло культуре молодость и в чем-то способствовало ее освобожде-
нию. Люди того времени были охвачены тревогой в значительно боль-
214
Дворец
шей степени, чем их предки. Причиной тому была напряженность, воз-
никшая в ходе борьбы за освобождение, несущее новизну. Те, кто были
способны думать, временами с головокружительной ясностью ощуща-
ли новизну своей эпохи. Они осознавали, что открывают иные дороги,
пролагают иные пути. Они чувствовали себя новыми людьми.
Свидетельством реальности этого ощущения новизны может слу-
жить судьба многих великих литературных произведений, созданных
около 1300 года, таких как вторая часть «Романа о Розе» или несравни-
мо более прекрасная «Божественная комедия». Эти произведения обра-
щались к каждому в отдельности. Написанные на народном языке и,
следовательно, предназначенные публике, не имевшей отношения к
Церкви, они предлагали свод всех интеллектуальных побед и знаний
предшествующих времен. Их первой задачей было открыть наконец
научную культуру, культуру школ и духовенства, представителям выс-
ших слоев светского общества, сгоравшим от стремления к образова-
нию. Эти произведения имели невероятный успех и быстро стали пред-
метом толкований, публичных чтений и дискуссий. Вскоре их стали
причислять к классике. Последующие поколения постепенно отдали-
лись от этих книг, от итога, который они подводили под накопленны-
ми знаниями, от системы мироустройства, которую они заключали в
себе. На эти произведения возникла литературная критика, то есть
некое осознание их эстетической ценности и в то же время понимание
прошлого, понимание того, что завершился определенный период исто-
рии, чувство новизны жизни. В то время обновление затронуло все
сферы деятельности ума и сердца. Далее оно распространилось на рели-
гиозное мироощущение. То, что к 1380 году начали называть devotio
modema2, было «современным» способом приблизиться к Богу. Но са-
мым главным следует считать то, что освобождение, вызванное пришед-
шим чувством новизны, затронуло и молитвенную жизнь — оно каса-
лось Церкви и духовенства. Становясь все более народной, европейская
культура в XIV веке вместе с тем переставала быть церковной. Искус-
ство — именно в этом заключалось то новое, что появилось в нем, — в
момент решающего поворота духовной и материальной истории Евро-
пы перестало в первую очередь быть символом священного. Отныне
оно обращалось ко всем, ко все большему числу людей, как призыв или
напоминание об удовольствиях.
*
Ars nova* — это выражение употребляли в XIV веке для определе-
ния некоторых форм музыкальной композиции, которые характеризо-
вались обилием украшений, духом беспричинности, поиском чистого
* Новое искусство {лат.).
Дворец
215
эстетического наслаждения, быть может, неосознанным стремлением
ввести в религиозную музыку мирскую радость. В целом это было за-
воевание литургического пения инструментальными арабесками, всем,
что дало весенние всходы в театральной музыке Адама де ла Аля, а
ранее — в мелодиях трубадуров. Произошел прорыв светских ценнос-
тей в высокое религиозное искусство. В эту эпоху подобный процесс
прослеживается во всех областях творчества — для архитектора,
скульптора, ювелира, художника, для тех, кто нанимал их, главной •
задачей произведения искусства было не соучастие в литургии вопло-
щения, которая в ХШ веке из самого сердца Франции распространилась
по всей Европе и которая предлагала, в соответствии с гармонией тво-
рения, расположить точно на отведенных им местах человека, разум и
природу, то есть совершенные формы, через которые Бог являл Себя
миру. Художники и их покровители, чувствовавшие себя новыми людь-
ми, не воспринимали искусство, подобно современникам Людовика
Святого или, позднее, друзьям Лоренцо Великолепного, как один из *
способов проникнуть в тайны мира и понять их загадочный порядок.
В их глазах искусство становилось иллюстрацией, повествованием, рас-
сказом. Его цель — такое переложение истории или, скорее, историй
Бога, рыцарей Круглого стола или завоевания Иерусалима, которое
может быть немедленно воспринято зрителем. В этом заключалось
фундаментальное новшество. Художник более не вторил священнику
в литургическом действе. Он перестал быть помощником духовенства
и принялся служить человеку, томимому жаждой видеть, желавшему
видеть не повседневную реальность (искусство в то время более, чем
когда-либо, способствовало бегству в мир фантазии), но свои мечты.
В XIV веке художественное творчество превращается в погоню за во-
ображаемым миром. Как следствие, главная цель теперь — не создание ~
пространства для молитвы, религиозной процессии, распевания псал-
мов; ныне первоочередная задача — показывать, являть зрительный
образ. Живопись, обладавшая большими возможностями в этой обла-
сти, выдвигается в Европе на передний план.
Что касается причин этих кардинальных изменений, их следует ис-
кать в сочетании трех неразрывно связанных между собой процессов.
Первый из них касался общества, изменения в котором отразились на
условиях и целях творческого акта. Второй процесс затронул верования
и представления о мире, изменения в которых повлекли за собой пере-
мены в содержании и предназначении произведения искусства. Наконец,
третий процесс повлиял на изобразительные формы. Художник, подоб-
но философу или писателю, пользуется языком, который приходит из
прошлого неизменным и ограниченным шаблонами. Художнику при-
ходится преодолевать их сопротивление, и конечная цель его усилий не
всегда остается достигнутой. Необходимо в качестве вступления проана-
лизировать совокупность трех перечисленных выше процессов.
216
Дворец
1
Новые люди
Принцип, в соответствии с которым следует основываться на социо-
логическом исследовании художественного творчества, оправдан: об-
новление и свободы XIV века в значительной степени были следстви-
ем новых отношений, которые в то время установились между людьми.
С момента обращения Европы к христианству вплоть до конца ХШ ве-
ка дошедшие до нас произведения высокого, серьезного искусства, па-
мятники которого окружают нас, возникли благодаря вмешательству
представителей некой однородной социальной среды, члены которой
разделяли одни и те же концепции и владели общим культурным ба-
гажом, — немногочисленной группы высокопоставленных церковных
деятелей. Эти несколько человек, прошедшие обучение в одних и тех
же школах, были создателями религиозного искусства, на них лежала
ответственность за его единство. Однако после 1280 года социальный
слой, внутри которого происходило создание произведений высокого
искусства, значительно расширился, стал более подвижным и, следова-
тельно, более сложным по составу. Он разделился на несколько куль-
турных областей. Этот процесс следует рассмотреть более подробно.
В действительности положение, занимаемое художником, в ту эпо-
ху не претерпело значительных изменений. Мастера XIV века в боль-
шинстве своем вели светский образ жизни, но так же обстояло дело и
с их предшественниками в ХП и ХШ веках. Художники объединялись
в профессиональные узкоспециализированные организации. Заменив
семейный клан, эти корпорации обеспечивали своим членам защиту,
облегчали перемещения из одного города в другой, со стройки на строй-
ку и таким образом содействовали встречам мастеров друг с другом,
обучению подмастерьев, распространению технических знаний. Цехо-
вые корпорации представали также как замкнутые организации, жизнь
которых строго подчинялась традициям; возглавляли их пожилые
люди, с подозрением относившиеся к любому проявлению личной ини-
циативы. Однако уже в ХШ веке существовали братства каменщиков
и ювелиров. После 1300 года такая организация труда лишь начала
распространяться на представителей других профессий, в частности на
художников. Иногда возникали мобильные сплоченные команды, сво-
его рода condotte*, посвящавшие себя художественным завоеваниям. Во
главе их стоял подрядчик, который, как, например, Джотто, собирал
заказы, заключал договоры и распределял работу среди своих помощ-
ников. Следует тем не менее сказать, что на строительстве соборов
подобные отряды работали и раньше. Наконец, в XIV веке все чаще
* Отряды наемников (от ит. condotta — договор).
Новые люди
217
становятся известными имена заказчиков крупных художественных
произведений и памятников, в это же время начинают звучать и име-
на военачальников. Они заявляют о себе, их начинают узнавать, гово-
рить о них — вот первый шаг к признанию творческой индивидуально-
сти. Но и ранее строители соборов стремились оставить на них свое
имя. Таким образом, единственные существенные изменения были
вызваны продолжавшимся развитием светской стороны жизни, которое
одновременно затронуло множество ремесел. Или же, что стало одним
из главных новшеств в эстетике того времени, эти изменения имеют
отношение к стремительному развитию живописи.
Стоит отметить, что в остальном, вплоть до конца столетия, до ре-
гресса, сменившего к 1420 году эпоху творчества, художник по отноше-
нию к заказчику продолжал оставаться в подчиненном положении.
Художник, зарабатывавший на жизнь своими руками, как правило, был
человеком очень скромного происхождения, выходцем из городских
низов. Ценность его труда всегда казалась ниже, чем стоимость мате-
риала, с которым он работал. Наконец, на заре XIV века в христиан-
ской Европе начинают появляться знаменитые художники, признанные
мастера, право покровительства которым оспаривают многие и кото-
рым иногда удается самим выбирать заказчиков. Таков Джотто, пер-
вый в ряду великих живописцев. Но ни Джотто, ни Гиберти, работав-
ший веком позднее, не были свободны. Они были исполнителями —
используя по своему усмотрению бесчисленные возможности, предо-
ставляемые их профессией, мастера должны были следовать воле за-
казчика и покорно исполнять ее.
Однако можно выделить некоторые изменения в отношениях ху-
дожника и того, кто оплачивал его труд. В это время зарождается тор-
говля произведениями искусства. Она касается уже выполненных про-
изведений, которые выставляются в лавках на продажу в ожидании
возможного покупателя или за которыми итальянские купцы через всю
Европу отправляют своих помощников. Предметами этой торговли в
первую очередь стали книги, изделия, вырезанные из слоновой кос-
ти, аксессуары для молитвы, такие как дорожные складни, или украше-
ния — рамы для зеркал или ящички для благовоний. Появился спрос на
надгробные камни. Париж стал главным рынком произведений искус-
ства и центром их производства (здесь, однако, в 1328 г. продавали и
привезенные товары, например живописные панно из Италии). Торгов-
ля художественными изделиями продолжала расширяться. Ее поощря-
ло уменьшение размеров произведений искусства, которые, таким об-
разом, становилось легче перевозить. Более глубинными причинами
расцвета этой торговли (миниатюризация произведения сама по себе
была лишь следствием другого процесса) были рост личных капиталов,
возвышение в городах все более многочисленного слоя населения, имев-
шего возможность приобретать украшения, появление людей, желав-
218
Дворец
ших не только пользоваться общедоступными произведениями искус-
ства, но и безраздельно обладать каким-то их количеством, которое,
теша самолюбие и поддерживая авторитет владельцев, должно было
служить уменьшенным эквивалентом богатств, прежде заключенных
лишь в королевских сокровищницах и храмах. Бурный процесс попу-
ляризации и в то же время обмирщения культуры поддержал развитие
торговли произведениями искусства.
Не следует, однако, считать, что торговля оказала особо сильное
влияние на художественное творчество. С одной стороны, она подтолк-
нула развитие технических приемов и стилей, умножила противоречия,
ускорила процессы художественного слияния — если бы в Италию не
ввозили парижские статуэтки из слоновой кости, итальянские мастера
не смогли бы так близко познакомиться с готическими формами.
С другой стороны, и на это стоит обратить особое внимание, торговля
освобождала художника. Она изменила отношения между заказчиком
и исполнителем, передав инициативу последнему. Следует, однако,
признать, что это свободное искусство расцвело на низших ступенях
художественного творчества. Мелкими покупателями художественных
произведений были, как правило, незадачливые любители, которым не
улыбнулась фортуна. То, что они могли найти в упомянутых лавках,
было лишь разменной монетой высокого искусства. В этих серийных
изделиях полностью отсутствовала игра воображения. Они были лишь
копиями, выполненными на скорую руку, пересказом образца на гру-
бый язык. Желая привлечь более широкий круг покупателей, торгов-
цы прежде всего стремились снизить стоимость производства, ускоряя
рабочий цикл и используя материал низшего качества, шла ли при этом
речь о выпуске душеспасительных картинок по самой низкой цене или
о принятом в XIV веке решении печатать их на бумаге, используя гра-
вюру на дереве. Однако для того, чтобы завладеть вниманием и удер-
жать многочисленную клиентуру, торговцы также стали упрощать
темы произведений, делая их более доступными пониманию, обращать-
ся не к разуму, а к чувствам, увеличивать место, отведенное в повест-
вовании изображению. Упрощение — такова была специфическая роль,
которую играла в ту эпоху торговля по отношению к искусству. Двига-
тель истинных творческих процессов был иным. Речь здесь идет о ме-
ценатстве.
В наши дни, когда у знаменитого художника денег больше, чем у
любого покровителя искусств, когда он — свой собственный меценат и
творит в абсолютной свободе для собственного удовольствия, словно
лишь себе на потребу, требуется некоторое усилие, чтобы осознать
прочность пут, которыми во времена Чимабуэ, мастера Теодорика или
Слютера художник был привязан к покупателю. Любое значительное
произведение выполнялось в то время по заказу, любой художник
зависел от воли своего заказчика. Появляется большое искушение ска-
Новые люди
219
зать — от своего хозяина. Отношения мастера с заказчиком закрепля-
лись двумя путями. В первом случае договор, составленный надлежа-
щим образом и затем удостоверенный нотариусом, заключался на кон-
кретное произведение. Взаимные обязательства устанавливали не толь-
ко стоимость и сроки выполнения заказа, но и качество материала,
детали исполнения и, наконец, главное — основную тему произведения,
строй композиции, выбор цветов, расположение персонажей, их жес-
ты и позы. Или же, и в этом случае переход художника в зависимость
от заказчика становился очевиднее и продолжительнее, мастер на оп-
ределенное время входил в число слуг мецената — поступал в его рас-
поряжение, жил в его доме на полном обеспечении, выполнял в нем
особую службу и получал за нее вознаграждение. Подобное подчинен-
ное положение было пределом мечтаний лучших мастеров. Оно отме-
няло зависимость от корпорации, от цеха, от команды. Сулило боль-
шую выгоду. Вводило в самый блестящий, открытый круг общения.
Благодаря такому положению мастер оказывался на перекрестке новей-
ших тенденций, поисков, открытий. Появлялась возможность действи-
тельного роста в обществе. На пороге XV века именно в больших кня-
жеских домах зародилось уважительное отношение к положению ху-
дожника и свободе его творчества. В действительности художник,
скульптор, резчик гравюр, домашний ювелир, а при больших дворах —
подрядчик, руководивший строительством и управлявший работами по
украшению построек, по-прежнему подчинялись воле сеньора. Можно
ли вообразить хотя бы некое подобие диалога между господином и ху-
дожником? Обсуждал ли Джотто с Энрико Скровеньи план будущей
часовни Капелла дель Арена, представляли ли братья Лимбурга Иоан-
ну Беррийскому наброски «Роскошного Часослова»? В течение всего
XV века положение слуги, так же как пункты договора, полностью
подчиняли значение произведения искусства желаниям, вкусам и кап-
ризам мецената.
Заказчик диктовал только свои пожелания, сюжет и, в значительно
меньшей степени, способ выражения. Выбор художественных средств
оставался за исполнителем. У этих средств была своя жизнь, развивав-
шаяся независимо от ограничений, навязанных заказчиком. Следует
подробнее остановиться на этом основополагающем факте, который
свидетельствует о полной свободе художественного акта по отношению
к социальным структурам и дает понять, что заниматься живописью,
ваять, строить во все времена означало совершать открытия, исследо-
вать неизведанное, тем самым способствуя, а иногда опережая в реше-
нии задачу, которая стояла и перед писателем в его творчестве, ученым
в его научных изысканиях или философом в его размышлениях, —
представить широким массам любителей обновленную картину мира.
Нужно ли здесь упомянуть также о том, какое огромное поле деятель-
ности открывалось личному творчеству? Среди этих художников-узни-
220
Дворец
ков не было недостатка в гениях. В рамках, которые навязывал заказ-
чик, они могли широко реализовать свое дарование, и даже с большей
свободой, чем современные художники, самостоятельно выбирающие
сюжеты своих произведений, но с трудом осваивающие новые художе-
ственные приемы. В гениальности есть нечто, не подвластное никако-
му анализу. То, что в художественном произведении было связано с ис-
торией общества или сменой вкусов (а моя цель — исследование лишь
этих факторов), в то время в значительной степени зависело от заказ-
чика. Итак, пора определить, чего же он желал.
*
В предшествующую эпоху искусство процветало в стабильном обще-
стве со сложившимися структурами. Избыток роскоши, результат тру-
да крестьян, сосредоточивался в руках двух групп аристократии. Одна
из них была военной и действовала разрушительно, проматывая богат-
ства на празднествах и торжествах. Другая, религиозная, призванием
которой было церковное служение, в самом прямом смысле слова по-
свящала средства Богу, тратя их на возвеличивание Его славы. На сты-
ке этих двух групп находилась фигура короля, помазанного на царст-
во военачальника. В действительности именно щедрость короля Людо-
вика Святого в ХШ веке привела высокое искусство на пик его
развития. С 1280 года этот порядок нарушился. Безусловно, щедрость,
главная добродетель, необходимая при совершении пожертвования,
принесении в дар сокровищ, как двойное символическое подтвержде-
ние власти и смирения, продолжала занимать главенствующее место в
сознании богатых людей и, следовательно, заставлять их оказывать
помощь художникам. Изменилось лишь социальное положение меце-
натов. Этому способствовали две тенденции.
Во-первых, произошли потрясения имущественной иерархии, нару-
шился покой главенствующего общественного слоя, обладавшего фи-
нансовыми средствами, необходимыми для поддержки главных худо-
жественных предприятий. Это ускорило развивавшийся в двух направ-
лениях процесс обновления, затронувший эту область. Прежде всего
влияние оказали демографические изменения, в частности вспышки
массовой смертности, следовавшие одна за другой во второй половине
века практически на всей территории Европы. Эпидемии, и в первую
очередь чума 1348—1350 годов, в некоторых местах унесли жизни всех
работавших там художников. Книжная миниатюра, до тех пор, бесспор-
но, бывшая великим и самым оригинальным искусством Англии, в се-
редине века внезапно сдала позиции и затем застыла, опустившись на
более низкий уровень, — и все потому, что мастерские, опустошенные
чумой, не смогли впоследствии оправиться. Смерть, разом уносившая
множество жизней, могла нанести удар художественному творчеству,
Новые люди
221
поражая мастеров. Однако, как представляется, все это носило ограни-
ченный характер. Действительно, в самой Англии в других областях
искусства, где артели мастеров были более многочисленны и лучше
выдержали натиск эпидемий, не наблюдается никакого разрыва худо-
жественной традиции: необыкновенные архитектурные фантазии Гло-
стерского аббатства развивались в то время, когда демографическая
катастрофа достигла пика. В действительности эпидемии повлекли за
собой изменения во вкусах заказчиков, что сказалось на сюжетах, пред-
лагаемых художникам, и даже на способах самовыражения последних.
Если, например, внимательно изучить фактуру фресок и живопис-
ных панно Центральной Италии, с приближением 1350 года можно
обнаружить значительный пробел в традиции. Достоинство и изящест-
во, характерные для живописного повествования Джотто или Симоне
Мартини, внезапно исчезают. На смену им приходит более грубая ин-
тонация — мотивы Андреа да Фиренце или Андреа из Гадди. Невозмож-
но отрицать, что внезапная кончина некоторых мастеров изменила
дальнейший путь мастерских, находившихся под их руководством, что
разрыв традиции был также эхом череды громких банкротств, потряс-
ших во Флоренции слой крупных дельцов, в результате которых одни
разорились, а другие вознеслись. Тем не менее ослабление напряжения,
которое в живописи продемонстрировали использование ярких красок,
второстепенных деталей и поиски способов воздействия на душу, безус-
ловно, стало следствием внезапного обновления состава городских вла-
стей. Чума 1348 года, а затем периодически вспыхивавшие снова эпи-
демии оставили зияющие пустоты в высших слоях городского общест-
ва, на которое уже успели оказать влияние идеи гуманизма. Свободные
места оказались заняты стремительно выдвинувшимися выскочками.
Нуворишам не хватало культуры, точнее, их культура, заключенная в
рамки общедоступной проповеди нищенствующих братьев, находилась
на несколько ступеней ниже. Приспосабливаясь ко вкусам нуворишей,
формы художественного выражения утратили возвышенность. Уско-
рившееся движение социального роста по прошествии середины XIV ве-
ка вызвало в Тоскане периода треченто, как и во всей Европе, ярко
выраженное снижение уровня эстетических запросов.
Столь быстрое выдвижение новых людей было следствием не толь-
ко эпидемий чумы. Этому способствовали превратности военных дей-
ствий, практически постоянно потрясавших Европу того времени. Не
следует считать, что вооруженные столкновения унесли жизнь многих
состоятельных людей. Постоянное совершенствование вооружения
обеспечивало достаточную безопасность во время сражения, и, кроме
того, противники, как правило, стремились не убить друг друга, а захва-
тить в плен. В XIV веке война превратилась в охоту. Она стала игрой
на деньги — наконец на передний план выдвинулся выкуп. Любой ры-
царь, желавший соответствовать своему положению и, следовательно,
222
Дворец
обязанный презирать богатство и мечтать лишь о славе, попав в плен,
в глубине лупти желал, чтобы назначенный за него выкуп был как мож-
но больше, так как в некотором роде эта сумма указывала, чего он
стоит на самом деле. И рыцарь с легким сердцем примирялся с собст-
венным разорением. Следствием любого боя или турнира было массо-
вое перемещение состоянии из одних рук в другие. Случалось, что те
воины, кому повезло в сражении, кто захватил большую добычу, часть
ее тратили, заказывая произведения искусства. Лорд Бэверли предпри-
нял строительство Бэверстонского замка, вернувшись с победой и золо-
том после одного из сражений Столетней войны. Стоит отметить, что
этот английский владыка уже был богат. Война, подобно чуме, откры-
вала дорогу в среду аристократии людям, вышедшим из средних сло-
ев общества, знакомым с менее утонченной культурной традицией, и
происходило это потому, что война становилась делом профессионалов,
предводителей наемных войск, кондотьеров, авантюристов. Эти люди
спешили усвоить привычки знати и, в частности, ее эстетические вку-
сы, но делали они это как нувориши, неловко и слишком старательно.
В XIV веке, таким образом, были неотделимы друг от друга два
течения, ускорившие возвышение новых людей, что привело к упроще-
нию вкусов. Всё это способствовало появлению общей тенденции в ис-
кусстве — вульгаризации.
Во-вторых, изменения затрагивали не отдельные судьбы, но всё об-
щество в целом. Они стремились перераспределить движение матери-
альных ценностей и, следовательно, поколебать порядок наследования
имущества, вызвав приток в новые социальные сектора богатства, не-
обходимого для меценатства. Одно время в основе любого состояния
лежали земельные владения, сельская сеньория была источником ста-
бильных доходов. Известно, что наиболее обеспеченными из пользовав-
шихся результатами крестьянского труда были большие религиозные
общины, монастыри, кафедральные капитулы, органы церковной вла-
сти, некогда вызвавшие самый большой подъем художественного твор-
чества. С наступлением 1280 года три тенденции нарушили установлен-
ный порядок. Изменения сельской экономики потрясли прежде всего
сеньориальный институт, лишив сельскую аристократию и, в частнос-
ти, древние религиозные образования львиной доли средств. Вторая
тенденция состояла в том, что области, находившиеся под княжеской
властью, продолжали укреплять свою мощь и сумели создать принося-
щий выгоду и весьма эффективный фискальный аппарат. В Европе
того времени повсеместно вводятся государственные налоги, то есть
механизм, изымающий значительную часть денег из обращения и на-
правляющий их в сундуки короля. Впоследствии эти средства тратят-
ся на поддержание роскошного образа жизни, на широкие жесты,
укрепляющие престиж, которые правитель обязан совершать в силу
своего положения, а также недавно появившегося убеждения, что его
Новые люди
223
достоинство распространяется на его подданных. Наконец, деньги тра-
тятся на обогащение всех, кто ему служит. Таким образом, в сокраща-
ющемся и слабеющем христианском мире все более ярким светом сия-
ют несколько центров изобилия и благосостояния — дворы правителей.
Но такое положение вещей — и здесь мы переходим к третьей тенден-
ции — способствовало развитию деятельности определенного числа
крупных дельцов, денежных воротил, помощников государей, когда
дело касалось сбора налогов или выпуска в обращение новых денежных
знаков, умевших извлекать выгоду и помогавших украшать двор все
новыми предметами роскоши. В большинстве обезлюдевших городов
торговля и банковское дело пошатнулись, но в столицах, куда стекались
большие потоки драгоценного металла и предметов роскоши, они про-
должали процветать. Многие буржуа, обогатившиеся на службе вели-
ким владыкам Запада в ближних или дальних краях, привыкли к вели-
колепию, безвозмездности дарения, именно в то время достигнув такого
уровня благосостояния и культурной зрелости, когда богатый человек
может позволить себе делать художникам крупные заказы.
Эти экономические изменения в значительной степени объясняют,
почему вмешательство церковных институтов в художественную дея-
тельность в XIV веке постепенно ослабевало. Разоренные, порабощен-
ные Папой и королями, раздавленные налогами, потревоженные новы-
ми принципами приема в общину и правилами распределения церков-
ных доходов, монастырские общины и общины каноников практически
повсеместно перестали быть вдохновителями крупных художественных
предприятий. В церковном мире осталось лишь несколько институтов
и деятелей, не утративших активности. В первую очередь это некоторые
религиозные ордена — картезианцы, целестинцы1 и особенно мендикан-
ты2. Как ни удивительно, но эти ордена всегда отличались самыми су-
ровыми правилами жизни. Они желали быть символом и примером
самоотречения и презрения к земным делам. Казалось, они должны
были отказаться от любого стремления к украшательству и проявить
себя злейшими врагами любого творческого процесса. Некоторые по-
ступали именно так. Джотто был вынужден свести к минимуму рабо-
ты по украшению часовни Капелла дель Арена в Падуе под давлением
августинцев-еремитов3, на которых была возложена обязанность наблю-
дать за ходом работ. Августинцы упрекали Джотто в том, что он слиш-
ком многое «делает из стремления к пышности и суетной жажды сла-
вы, а не из желания воздать хвалу Господу». Однако монастыри самых
бедных орденов зачастую были самыми яркими очагами искусства
треченто. Этому есть две причины. Расположенные в городах или близ
городских ворот, они в изобилии получали пожертвования как от зна-
ти, так и от простых горожан, поскольку воплощаемые в монастырях
добродетель отречения от земных благ и аскетизм привлекали к этим
центрам набожности всех богатых и слишком богатых людей, чья со-
224
Дворец
весть не могла успокоиться из-за окружавшей их чрезмерной роскоши.
С другой стороны, именно эти общины выполняли в обществе функ-
ции, связанные главным образом с отправлением похоронного культа
и проповедью Евангелия, которые в то время были немыслимы без
некоторой роскоши, а также без обращения к помощи изображений.
Церковь XIV века стала колыбелью и другого типа меценатов — аб-
батов, каноников, епископов, кардиналов и особенно Римских Пап. Под-
держивая художников, прелаты действовали не как служители культа
или наставники, отвечающие за жизнь общины, но как частные лица,
движимые стремлением окружить великолепием собственную персону.
Со временем их деятельность приняла еще более отчетливый характер,
став сходной с княжеской. За исключением бедных орденов, в художе-
ственном творчестве принимала участие лишь та часть церковного об-
щества, которая была наиболее связана с мирскими делами, меньше
других участвовала в литургической жизни, я бы даже сказал, та часть,
которая подверглась частичному обмирщению. Английские или фран-
цузские епископы, продолжавшие работы по украшению соборов, если
сами не принадлежали к сильным мира сего, то находились на службе
при их дворах. Королевская налоговая система способствовала росту их
доходов, так же как папский фискальный институт был источником
благосостояния кардиналов. От королей доставались им вкусы и стрем-
ления, в частности желание прославиться, которое они реализовывали,
украшая церковь, находящуюся под их покровительством. Если Папа
Бонифаций VIII в Риме, а Папа Климент VI в Авиньоне были самыми
щедрыми меценатами, как никто другой поддерживавшими искусство,
если они поощряли творческие поиски Джотто или Маттео да Витер-
бо, они в меньшей степени преследовали цель вознести хвалу Господу
и в большей — добиться того, чтобы престиж государства, как светско-
го, так и духовного, бразды правления которого находились в их руках,
был подкреплен величием создаваемых памятников.
В действительности именно светская знать пришла на смену предста-
вителям Церкви и реализовывала большие художественные програм-
мы, дворы сиятельных особ становились авангардом творчества и поис-
ков. Самыми блистательными и имеющими наибольшее влияние были
дворы Папы, французского короля и императора, то есть священных
фигур, перед которыми с момента зарождения христианского искус-
ства лежала задача воодушевлять лучшие художественные школы.
С одной стороны, XIV век стал тем временем, когда в концепции пап-
ской, императорской или королевской власти светские ценности потес-
нили религиозные, сводя к минимуму священническую миссию (для
тех, на кого она была возложена) и, напротив, расширяя часть, которую
занимал imperium, власть в светском понимании, которую образован-
ные люди того времени все яснее осознавали по мере того, как пости-
гали историю Древнего Рима. Происходило своего рода всеобщее об-
Новые люди
225
мирщение. С другой стороны, персона короля утратила во Франции
около 1400 года былое значение, и многие правители, среди которых
были очень состоятельные сеньоры, ставшие вдохновителями возрож-
дения парижской эстетики, — герцог Анжуйский, герцог Бургундский
и герцог Беррийский, как и «тираны»4, захватившие синьории в круп-
ных коммунах Северной Италии, не получили миропомазания и не чув-
ствовали в себе ничего от священнослужителя. При всех дворах, где
концентрировались люди и денежные средства, при дворах, все еще
легких на подъем и становящихся все более открытыми миру, в этих
центрах общественного развития, единственных местах, где люди не-
знатного происхождения могли оружием, умелой организационной де-
ятельностью или церковным служением подняться до самых высоких
ступеней, в этих домах, в лоне огромных семей, церковные цели посте-
пенно уступили место целям политическим, священные ценности —
ценностям мирским. Пришло осознание значения власти, величия,
выведенного из римского права легистами5, получившими образование
на университетских юридических факультетах, или же найденного
другими образованными людьми в трудах латинских классиков. При-
шло время еще более ярких ценностей рыцарства и куртуазной куль-
туры, принесенных в жизнь и насаждаемых широким потоком привы-
чек и обычаев, уходящих корнями в феодальное Средневековье.
Это были те самые ценности университетской и рыцарской культу-
ры, которыми вооружились некоторые крупные негоцианты, повсюду,
и особенно в Италии, составлявшие элиту. В то время лишь эта элита,
за исключением Церкви и княжеских дворов, была способна порождать
меценатов, действительно поддерживающих творчество. Буржуазия в
целом играла крайне незначительную роль в художественном процес-
се. Ее участие ограничивалось самыми низкими уровнями творчества,
областью создания вульгаризированных произведений искусства. Чаще
всего это творчество было коллективным, проходившим в рамках про-
фессионального союза, принимавшего в свои ряды горожанина. Руко-
водство культурной жизнью полностью находилось в руках нищенству-
ющих орденов. В силу этих причин следует сказать, что в XIV веке
существовало буржуазное искусство и, более того, в искусстве сущест-
вовали буржуазные ценности. Банкир или крупный негоциант становит-
ся меценатом, поднявшись над буржуазией, примкнув к княжескому
обществу, которому он служит, или же, но это случалось крайне ред-
ко и лишь в некоторых крупных городах Италии, наделяя коммуну,
сообщество, в управлении которым он участвует, величием, придав ему
imperium государей, а также атрибуты куртуазной аристократии. Эти
великие коммерсанты, а вместе с ними, безусловно, и остальной народ,
богатый и бедный, продолжали восхищаться придворными обычаями,
тем, что доходило до них из этой жизни, а также двойным идеалом
священства и рыцарства, заключенным в этих обычаях. Буржуазный
8 Ж. Дюби
226
Дворец
дух исчез, на смену ему пришло постепенное приобщение достаточно
ограниченных групп людей, принадлежавших по рождению к буржу-
азии и оторвавшихся от нее, к куртуазной культуре, к рыцарским цен-
ностям. Следом за ним происходило приобщение к идеям гуманизма и
ценностям университетской культуры. Все это, однако, означает лишь
то, что в меньшей степени шел процесс вульгаризации и в большей —
обмирщения общества.
*
Следует обратить особенное внимание на еще одно следствие изме-
нений, произошедших в структуре общества. Во всех центрах культу-
ры, где в то время создавалось высокое искусство, в монастырях, при
дворах знати, в больших городских коммунах, новое звучание, которое
приобрела эстетика XIV века, в определенной степени было следстви-
ем ставшего более явным значения индивидуально принятого решения.
Идет ли речь о покупке произведения искусства, о поручении придвор-
ному мастеру или о заключении договора на выполнение крупного за-
каза —- и даже в том случае, когда кажется, что меценатом выступает
целое сообщество, например городское братство6, кашпул Йоркского
собора, францисканцы из Ассизи или коммуна Флоренции, — всегда в
решающий момент значение имеют личный вкус и выбор. В перелом-
ный момент своей творческой жизни Джотто оказался лицом к лицу с
кардиналом Джакопо Гаэтани деи Стефанески и с наследником ростов-
щика Энрико Скровеньи. Один на один. И безусловно, не для того
чтобы вести разговор на равных. Художник почти всегда находился на
службе одного человека, чья личность проявлялась теперь рельефней,
чем когда бы то ни было, и который чувствовал себя свободнее в вы-
боре. Эта свобода, раскрепощение индивидуальности клиента, но не
художника, стала еще одной гранью обновления.
Теперь значение имеет воля не сообщества, но отдельной личности,
и это повлияло на некоторые основные характеристики, которые отны-
не стали присущи произведению искусства. Само произведение теперь
более ясно, чем когда-либо, предстает чьей-то собственностью. Принад-
лежа конкретному лицу или находясь во владении сообщества, как,
например, витраж или статуя портала, произведение искусства всегда
несет на себе отпечаток, некий след, свидетельство того, чгго оно было
создано для того или иного человека. Широкое распространение гераль-
дических символов, все более частое присутствие фигуры молящегося
дарителя в произведении, которое он пожертвовал ради собственного
спасения и спасения ближних, стремление достичь в этих изображениях
портретного сходства — проявления власти мецената над произведени-
ем, созданию которого он способствовал. Внимание мецената к собст-
венной славе никогда не ослабевает, напротив, чем более низкого про-
Новые люди
227
исхождения заказчик, тем более склонен он считать, что созданное по
его заказу произведение будет демонстрировать окружающим уровень
его достижении, поэтому, как правило, он упрямо навязывает худож-
нику материалы, формы и идеи. В произведении XIV века, рождаю-
щемся благодаря чьему-то индивидуальному решению, заложено боль-
ше стремления поразить воображение. Как правило, создаются произ-
ведения небольшого размера, ибо так удобнее для их владельцев. Укра-
шенная миниатюрами книга, ювелирное украшение, драгоценное изде-
лие выполняются из очень дорогих материалов, служащих концентри-
рованным воплощением роскоши и благосостояния, их можно сжать в
руке. Такие произведения в большей степени, чем своды нефа или
монументальное изваяние, отвечали вкусам общества, которое освобож-
дало свои эстетические пристрастия от давления коллективной собст-
венности. Наконец, на всех этих произведениях лежал глубокий отпе-
чаток характера. Чаще всего речь шла о характере дарителя, который
стремился к чему-то особенному, желал, чтобы какая-нибудь своеобраз-
ная деталь отражала свойства его личности. Иногда в произведении
находил отражение характер самого художника. Теперь не все мецена-
ты были представителями Церкви, как раньше. Не будучи ни мысли-
телями, ни высокообразованными людьми, они не могли проникнуть в
глубь заказанного сюжета и меньше стесняли свободу мастера и его
понимание темы. Таким образом, в художественном творчестве возрос-
ло многообразие форм. Хотя бы на беглый взгляд, так как в глубинах
художественного процесса повсюду в Европе, во всех социальных сло-
ях, несколько культурных моделей продолжали определять личные
желания заказчика и индивидуальную работу художника.
*
Сложной проблемой, решить которую не представляется возмож-
ным, безусловно, были истинные отношения между развитием мысли,
религиозных верований, трансформацией коллективного самосознания
и изменениями, происходившими в области художественного творчест-
ва. Если считать, что проблема определилась в XIV веке, то мы окажем-
ся лицом к лицу со множеством неясностей. В то время связи были
гораздо менее очевидными, чем в XI, ХП, ХШ веках, когда лишь созда-
тели высокого искусства были людьми образованными. Очевидно, что
Сен-Дени — непосредственное воплощение представлений Сугерия о
мироустройстве. Подрядчики, работавшие на строительстве монастыр-
ской церкви, получили от него точные указания, и можно с точностью
утверждать, что он имел при этом в виду. Сугерий сам говорил об этом,
и легко проверить, что он построил и украсил церковь так же, как он
построил бы и украсил проповедь или «Историю Людовика VI Толсто-
го», пользуясь тем же рядом символов, сочетая те же математические
я *
228
Дворец
и риторические гармонии, сходным образом используя методы размы-
шления, основывающегося на аналогиях. Напротив, хотя невозможно
отрицать, что «Райский сад»7 или любая другая страница из «Роскош-
ного Часослова» также передает мировосприятие Иоанна Беррийского,
здесь механизмы воплощения идеи в значительной степени утратили
очевидность. Это произошло, во-первых, потому, что понять образ
мышления владетельной особы 1400 года гораздо сложнее, чем движе-
ние мысли бенедиктинского аббата ХП века. В частности, и это нема-
ловажно, причиной, во-вторых, стало то, что мысль теперь воплощалась
в материальную форму с помощью множества изощренных замен.
Бесспорно, многие произведения искусства XIV века были задума-
ны как видимое, доступное пониманию воплощение религиозной докт-
рины. Это относится ко множеству изображений, служивших пропове-
ди церковного учения, и, в частности, к огромному числу живописных
произведений, появившихся под влиянием доминиканского ордена.
Средневековому зрителю «Торжество святого Фомы Аквинского», на-
писанное Андреа да Фиренце в испанской часовне в Санта-Мария-Но-
велла, и то же «Торжество», созданное Траини для церкви Святой Ека-
терины в Пизе, предлагали не образ томистской философии, которую
требовалось реабилитировать, но простую, наглядную и потому эффек-
тивную схему, в которой этой философии легко находилось место в
общей системе знаний рядом с «классиками», Аристотелем и Платоном,
святым Августином и Аверроэсом и, следовательно, с мудростью Божи-
ей. Однако произведения со столь строго соблюденной структурой в то
время встречались редко. Новые формы меценатства уже не так, как
прежде, способствовали участию в художественном процессе мыслите-
лей-профессионалов. Как правило, в произведении в лучшем случае
можно установить связь между работой художника и мировосприяти-
ем, соответствующим интеллектуальному уровню заказчика, занимаю-
щего определенную ступень в обществе. В том же, что нашло выраже-
ние, речь в меньшей степени идет о мысли, верованиях или знаниях,
чем о ценностях, связанных с социальными привычками, обычаями и
запретами. В результате изменений, связанных с процессами вульгари-
зации и обмирщения, искусство XIV века меньше заботится о просве-
щении, изложении догм или концепций. Оно становится скорее отраже-
нием существующих культурных моделей, неким знаком, подтвержде-
нием общественного превосходства людей, считавших себя членами
избранного общества и в качестве таковых дававших указания архитек-
торам, скульпторам и художникам, людей, число которых непрерывно
росло, а происхождение становилось все более разнообразным.
Для всех, повторим это еще раз, для священников так же, как для
правителей и крупных банкиров, существовали одни и те же культур-
ные модели. Они были организованы вокруг двух принципов, двух
образцов поведения и мудрости: рыцарства и священства. С начала
Новые люди
229
расцвета рыцарской культуры, иными словами, с конца XI века, шло
непрерывное соперничество рыцаря и священника, двух моделей само-
реализации человека. Многие литературные произведения XIV века,
подобно «Сновидению садовника», еще выстроены в форме диалога,
горячего спора между представителями духовенства и рыцарства, каж-
дый из которых защищает противоположные принципы и идеалы.
Однако одна из новых черт того времени заключается именно в сбли-
жении этих двух культур. Этот процесс был обусловлен многими при-
чинами, и в первую очередь изменениями, произошедшими в структу-
ре общества. В XIV веке увеличивается число тех, кто входит одновре-
менно в обе группы. Представители духовенства, погруженные в
мирские заботы, постепенно приобретают светские привычки, некогда
подобавшие лишь тем, кто занимался военным ремеслом, с другой же
стороны, появились milites litterati, рыцари образованные, то есть способ-
ные постигать книжные знания и проявляющие интерес к научной куль-
туре. Княжеские дворы, где на духовенство и рыцарей возлагались одни
и те же задачи, от которых, следовательно, ожидали равных умений,
стали центром сближения двух культур. В частности, именно там, воз-
никнув для развлечения государей, а в более широком смысле для того,
чтобы «служить пользе подданных» (ибо просвещение представало
теперь одной из главных функций княжеской власти), расцвела необык-
новенно выразительная литература, возникшая на стыке двух культур.
Книги, созданные, чтобы быть прочитанными, адресовались любому
образованному человеку, а не только духовному лицу. Они были напи-
саны не на латыни, а на народном языке, и в то же время они распро-
страняли школьные знания.
Книгами, в которых ярче всего проявилась постепенно приходившая
открытость куртуазной культуры схоластическим знаниям, были по-
явившиеся в огромном количестве переводы. В Париже порыв, направ-
ленный на то, чтобы люди, воспитанные в рыцарских традициях и
имеющие призвание к этому занятию, могли познакомиться с текста-
ми латинских «классиков» школьной культуры, начался в самом кон-
це ХШ века при дворе французского короля. Когда для Иоанна Бриенн-
ского перевели военный трактат Вегеция с говорящим названием «Ис-
кусство рыцарства», когда Филипп Красивый заказал перевод «Утеше-
ния философией» Боэция, его супруга — сборника стихотворений о
любви, написанного на латыни двумя поколениями ранее, а невестка —
«Метаморфоз» Овидия, можно было говорить о том, что начался про-
цесс, шедший по трем направлениям. Для короля, по-прежнему чувст-
вовавшего себя членом Церкви, переводились тексты духовной направ-
ленности; для знатного сеньора, лучшего представителя и образца ры-
царской культуры — трактаты, посвященные военному делу; для дам —
кодексы куртуазной любви и их лучшие образцы из классической
литературы. Когда, следуя прежним направлениям, это увлечение в
230
Дворец
XIV веке при дворе Иоанна Доброго, Карла V и его братьев приняло
более широкий размах, некоторые произведения Тита Ливия, Петрар-
ки, святого Августина, Боккаччо, Аристотеля, университетских магис-
тров, описывавших «свойства вещей», изучавших загадки материально-
го мира, постепенно проникли в систему культурных представлений, об-
щую для рыцарей и дам, находившихся при королевском дворе
Франции. Безусловно, эти авторы были представлены крайне скудно,
отрывками, грубо вырванными из контекста, фрагментами, которые
наиболее соответствовали мыслям и интересам людей того времени.
Тем не менее это было достижением, причем значительным. Навстре-
чу прогрессу развивалось еще одно движение.
При дворах Валуа и некоторых принцев крови среди представите-
лей образованной элиты, вышедших из университетов и, следователь-
но, принадлежавших к духовенству, в конце XTV века формировалось
ядро гуманистов. Оно складывалось вокруг нескольких главных фигур,
выполнявших при владетельных особах функции секретаря. Эта долж-
ность в Париже была внове. Введенная полвека назад при папском
дворе в Авиньоне, она нашла широкое распространение во всех поли-
тических столицах Европы, а также в городских республиках Италии.
Изначально задачей секретаря было редактировать письменные ука-
зы знатной особы, поэтому он должен был в совершенстве владеть чис-
тым латинским языком, для чего требовалось усердно читать класси-
ков. Через некоторое время секретарская деятельность стала касаться
исключительно мирской стороны жизни, и представители этой профес-
сии невольно начали рассматривать светские латинские тексты с кри-
тических и эстетических позиций и более не считали чтение подготов-
кой к литургической практике или толкованию Слова Божия, напротив,
теперь они находили в них примеры политической жизни, свидетельст-
ва человеческой истории, осознавали историческую перспективу во вре-
мени; чтение стало главным источником радости и примеров светских
добродетелей. На этом достаточно высоком уровне перемена взгляда
на мир, повлекшая за собой изменения в методах воспитания и образо-
вания, открывала дорогу радикальной десакрализации церковной куль-
туры. Это происходило в тот самый момент, когда адаптированные
варианты некоторых текстов, до тех пор лежавших в основе всей сис-
темы образования духовных лиц, нашли распространение в высших
слоях светского общества. В привилегированных кругах княжеских
дворов, которые были краеугольным камнем общественного здания
того времени и завораживающим образцом для всех выдвиженцев из
Церкви и городской буржуазии, течения обмирщения и опрощения
сливались, сближая в повседневных человеческих отношениях стерео-
типы поведения рыцаря и священнослужителя. В то же время происхо-
дило еще более тесное сближение, причиной которого стали изменения
внутри каждой из культурных моделей.
Новые люди
231
*
В том что касается рыцарской культуры, речь в меньшей степени
идет об изменениях и в большей — об утверждении. Эта культура опре-
деляется, находит свой стиль и вместе с тем обретает мощь, позволя-
ющую заявить о себе, расцвести и широко распространять свою глав-
ную ценность — добродетель радости и оптимизма. На XIV век прихо-
дится торжество рыцарского духа. Уже давно были собраны воедино
различные составляющие образа совершенного рыцаря, который пред-
лагали куртуазные романы и песни. Самые первые и наиболее глубоко
укоренившиеся черты определились в сознании аристократии на заре
XI века во Франции в тот самый момент, когда складывалась форма
существования общества, названная феодализмом. В фундамент были
заложены исключительно мужские и военные добродетели — сила,
отвага, верность свободно избранному господину. Помимо этого основ-
ного ядра, на первый план выходила способность совершить подвиг,
доказательство храбрости и владения военным мастерством, венчаю-
щая рыцарские добродетели. Средоточием светской культуры стала
засиявшая уже в XIV веке радость битвы, победы, торжества над про-
тивником, утверждения своей завоевательной мощи.
Следующая группа добродетелей сложилась к тому времени, когда
в высшем обществе изменилось отношение к женщине, занимавшей до
тех пор крайне низкое положение. Перемены начались около 1100 года
на юго-западе Французского королевства. В кругу военных место прежде
всего нашлось для жены господина, для его дамы. В связи с этим нача-
ли внедряться новые привычки, куртуазный кодекс поведения, которо-
му отныне должен был подчиняться любой рыцарь, заботившийся о соб-
ственной славе и чести. Была изобретена новая форма отношений меж-
ду мужчиной и женщиной, получившая название западной любви. Война
и любовь. Чтобы дать определение рыцарской культуре, я бы выбрал
три слова: Canti guerrieri е amorosi (Песни войны и любви (ит.) — так на-
зывались мадригалы Монтеверди, что свидетельствует о том, что их сла-
ва не угасла и в барочные времена). Действительно, эта культура прежде
всего нашла свое выражение в песнях — о деяниях или о любви. С дру-
гой стороны, рыцарская культура предстает как некая стратегия. Так
же, как поражают противника, добиваются и любви чужой супруги. На
самом деле в обоих случаях стратегия изначально была игрой и со вре-
менем все больше становилась ею. Игрой, приносящей развлечения, но
требующей соблюдения правил чести, то есть кодекса поведения.
Этот кодекс окончательно сформировался во второй половине
ХП века. Множество литературных произведений передали его положе-
ния тем представителям последующих поколений, которые желали вы-
делиться из толпы. Шедевры рыцарской литературы были созданы ра-
нее ХП века. В то время возникли персонажи, ставшие образцами ры-
232
Дворец
царских мифов, — король Артур и Персеваль. Однако наивысший ус-
пех этих произведений и наиболее глубокое влияние, оказанное ими на
общественные отношения, приходятся на XIV век. В этот период куль-
турной истории Европы яд, заключенный в рыцарских романах, поис-
тине отравил высшие слои общества. Показные поступки представите-
лей этого класса оказались ограничены строгой системой правил, кото-
рые имели все меньше общего со спонтанными проявлениями
человеческой натуры. Реальная жизнь треченто — это дикая война, по-
жары, насилие, вооруженные грабежи, мир, живущий по разные сторо-
ны крепостных стен, ощетинившихся копьями, среди разграбленных и
разрушенных деревень. Этот мир в точности таков, каким Симоне Мар-
тини изобразил его на втором плане за спиной кондотьера. Тем не ме-
нее этот воин желает быть рыцарем — он шествует посреди сражения
в праздничном наряде. При Креси, Пуатье, Азенкуре французские сень-
оры, цвет аристократии, лучшие люди того времени были обязаны, к
их глубокому сожалению, сражаться, соблюдая правила куртуазного
кодекса. Государи, потерявшие зрение, во время битвы приказывали
привязать себя к седлу и направить лошадь в гущу сражавшихся, что-
бы найти там славную смерть8, подобно героям цикла романов о Лан-
селоте. Самые кровавые командиры наемных солдат соблюдали при
дворе правила куртуазной любовной игры. В тот самый момент, когда
экономическое развитие начало приводить к разорению семей старой
аристократии, когда прежняя знать опустилась ниже уровня, который
занимали некоторые выскочки, разбогатевшие во время войны — в ре-
зультате финансовых махинаций или на службе у высокопоставленных
особ, в тот самый момент, когда рушились прежние иерархии, начали
складываться символические и бессмысленные образы прежнего поряд-
ка, которые, однако, весьма успешно способствовали соблюдению пра-
вил игры. Примером этого могут быть рыцарские ордена, которые
кастильские короли, император, вьеннский дофин, короли Франции и
Англии, а вскоре и множество правителей меньшего масштаба основы-
вали в XIV веке, чтобы, подобно королю Артуру, окружить себя новы-
ми рыцарями Круглого стола. Для новых людей единственным спосо-
бом проникнуть в светское общество было проявить в любовных и во-
енных делах совершенное знание правил и безукоризненное их
соблюдение. Вокруг отваги и куртуазности в то время сформировался
настоящий религиозный культ, единственный, который еще имел
власть над сердцами, нашедший развитие в праздниках и зрелищах, в
которые превратились сражения, на турнирах и ночных балах. Имен-
но поэтому в XIV веке высокое искусство перестало ориентироваться
на церковную литургию, начало отвечать потребностям светского ко-
декса поведения и, тем самым, закрепило его, немало способствуя его
успеху. Быть может, главным новшеством в искусстве того времени
стало появление пышной рыцарской культуры.
Новые люди
233
Эта культура опиралась на некоторые ценности, в самом начале
сблизившие ее с культурой духовенства. В эпоху феодализма Церковь
предпринимала усилия, чтобы привлечь к христианству рыцарство, как
любую другую высшую форму общественных отношений. Среди ка-
честв, необходимых человеку, посвятившему себя военному делу, не-
которые, например сила и осмотрительность, были в равной степени
востребованы в богословии. Однако духовенство продвинулось по это-
му пути дальше. Христианство XI века пришло к освящению насилия
и агрессии — крестовый поход стал выражением христианской добле-
сти. Церковь приняла войну, поединки на мечах и благословила смер-
тоубийства, но продолжала порицать стремление к земной радости,
главными выразителями которого были рыцарство и куртуазная куль-
тура. Подобно лучшим представителям монашества, рыцарь должен
был презирать золото и преходящие ценности. Но если он желал раз-
рушить эти ценности, он должен был делать это, доставляя себе удо-
вольствие — швыряя деньги на ветер, проводя жизнь в роскоши и празд-
нествах. Что касается куртуазной любви, плотской по определению, в
основе которой, в принципе, лежал адюльтер, она в еще меньшей сте-
пени, чем военное насилие, сочеталась с евангельским духом. Во вся-
ком случае, Церковь отказалась освятить ее, после некоторых усилий
превратив это чувство в поклонение Деве Марии. Духовенство порица-
ло куртуазную любовь. Поэтому рыцарская литература ХШ века, то
набросив покров иронии, как в романе «Окассен и Николетт», то гру-
бо, как в песнях Рютбёфа, то с наивной свободой, как в произведении
Жуанвиля, заявляла о принципиальном конфликте между теми, кого
называла ханжами и лицемерами, последователями косного хрис-
тианства, воздержания и покаяния, и настоящими рыцарями, надеявши-
мися примирить менее строгие принципы спасительной религии со сво-
ей любовью к жизни и миру.
В это время радостное отношение к жизни, свойственное рыцарской
культуре, проникло в стан духовенства. В некоторых христианских
провинциях это отношение положило начало фундаментальному пере-
вороту в мировоззрении. Франциск Ассизский, сын богатого горожани-
на, был проникнут куртуазным духом. Как все молодые люди, принад-
лежавшие к тому же социальному слою, до своего обращения он меч-
тал о рыцарских приключениях и сочинял веселые песни. Став слугой
любви и избрав своей дамой Бедность, он стремился тем самым достичь
совершенной радости в соответствии с куртуазной моделью поведения.
Францисканское учение, в большей степени, чем другие, соответство-
вавшее духу Евангелия, было по своей сути полно оптимизма. Торже-
ствующее, лиричное, оно призывало к примирению всего тварного
мира, проповедовало милосердие и красоту Господа через любовь к Его
творению. Не отрицая ни одного из положений самой строгой христи-
анской доктрины, но в то же время не отвергая мир и, напротив, погру-
234
Дворец
жаясь в него, чтобы победить его, францисканство стало высшим вы-
ражением радостного порыва рыцарской культуры. Послание святого
Франциска оказалось слишком новым и революционным, чтобы быть
принятым романским обществом. Часть его утрачена в ХШ веке. Но то,
что сохранилось, завоевало весь религиозный мир, широко распростра-
нилось в Церкви и, выйдя за пределы ордена миноритов, достигло его
соперников — братьев ордена проповедников. Когда в XIV веке рели-
гиозные мыслители утверждали, что любое творение содержит в себе
частицу божества и поэтому достойно внимания и любви, когда доми-
никанец Генрих Сузо, охваченный лирическим порывом, вызванным
Песней Творений, восклицает, обращаясь к Богу:
Дивный Господи, недостоин я воспевать Тебе хвалу, однако душа моя желает,
чтобы небо хвалило Тебя, когда в самой своей великолепной красе освещается
солнечными лучами и бесчисленным множеством сверкающих звезд. Пусть дивные
поля славят Тебя, когда посреди великолепия лета сияют, как подобает им, в пыш-
ном цветочном уборе и своей восхитительной красоте,
все они оказываются в одном ряду с Poverello из Ассизи, который в
свою очередь связывает их с этикой рыцарской и куртуазной культуры.
Ценности рыцарства и куртуазности теперь усвоены не только всеми
образованными мирянами Европы, они коснулись и глубинных основ
новых форм церковной культуры.
*
В среду богословов-профессионалов, в мир университетских препо-
давателей светский дух проникал иными путями. За исключением ма-
леньких светских школ, созданных деловыми людьми в крупных тор-
говых центрах для того, чтобы привить своим сыновьям начала пись-
ма и счета, знание которых теперь было необходимо в их ремесле,
учеба по-прежнему считалась занятием глубоко религиозным, а универ-
ситеты — церковными учреждениями. Студентов, как и преподавате-
лей, Церковь считала своими сыновьями. Не все, однако, собирались
посвятить жизнь служению Господу. Некоторые факультеты готовили
выпускников к светской карьере и были наименее церковным этажом
во всем университетском здании. На факультетах, где читали и коммен-
тировали тексты из римского права (этим особенно увлекались в шко-
лах Болоньи), в течение по меньшей мере двух веков методы схоласти-
ческого размышления применялись к задачам светского характера,
например, таким, которые возникают в процессе управления людьми.
Здесь создавались инструменты политической науки, освободившейся
от участия духовенства, провозглашавшей верховенство светской вла-
сти, власти императора, и отвергавшей притязания Римской Церкви на
управление земной жизнью. С 1200 года постепенно происходило зна-
комство с духом Древнего Рима, его законами, символикой, некоторы-
Новые люди
235
ми из почитавшихся в ту эпоху добродетелями. Укрепление государств,
возникшая у государей потребность в хорошо подготовленных и более
многочисленных помощниках способствовали тому, что время, отведен-
ное в университетах на изучение права, постоянно увеличивалось, а
следовательно, расширялась и та часть университета, которая была
открыта светской жизни.
Однако самые значительные изменения происходили в лоне бого-
словских факультетов в Парижском и Оксфордском университетах,
выпускавших лучших служителей Церкви и проповедников. Трещину
через которую должны были проникнуть все веяния свободной научной
мысли, образовалась в 1277 году. Решение церковных властей, запретив-
ших преподавание учения Аверроэса, тем самым коснулось и некото-
рых положений святого Фомы Аквинского. Сомнительными признава-
лись все попытки, предпринимавшиеся в течение полувека парижски-
ми доминиканцами для того, чтобы соединить Аристотелеву филосо-
фию с христианством и достичь наконец примирения веры и разума, о
котором с конца XI века мечтали все мыслители латинского христиан-
ского мира. Доминиканский орден выступил против этого запрета. Его
генеральные капитулы в 1309 и 1313 годах запретили членам ордена
отрицание томизма. В 1323 году орден добился канонизации святого
Фомы. Доминиканцы всеми доступными им средствами, и в частности
при помощи художественных изображений, стремились добиться при-
знания истинности его учения. Они сумели достичь этого в Италии, где
в течение всего треченто университеты хранили верность учению Ари-
стотеля и традиционным схоластическим методам. В Париже и Окс-
форде, напротив, позиция ордена проповедников была достаточно шат-
кой и к 1300 году авангард богословских исследований переместился в
соперничающий с ними орден — к францисканцам.
Два минорита — двое английских ученых, получивших образование
в оксфордских школах, преподавание в которых издавна велось с упо-
ром на изучение математики и наблюдение за окружающим миром, —
совершили настоящий переворот в христианской мысли. До сих пор
пределом исследований было использование рациональных методов
Аристотелевой логики для того, чтобы проникнуть в тайны Сотворения
мира. Иоанн Дунс Скотт заявил, что лишь ограниченное число догма-
тических истин может быть основано на разуме и что не следует стре-
миться постичь остальные — в них следует лишь верить. Вслед за ним
Уильям Оккам открыл поистине «новый путь». Его учение радикально
противостояло учению Аристотеля. Оккам полагал, что идеи представ-
ляют собой символы и не имеют реального выражения, знание может
быть лишь интуитивным и индивидуальным, а следовательно, любые
попытки абстрактного размышления не имеют смысла, идет ли речь о
том, чтобы постичь Бога или сотворенный Им мир. Человек не может
достичь этого лишь двумя четко разделенными путями — либо верой,
236
Дворец
глубочайшим проникновением души в недоказуемые истины, каковы,
например, существование Бога или бессмертие души, либо при помощи
логической дедукции, применимой лишь к тому, что в этом мире до-
ступно непосредственному исследованию.
Учение Уильяма Оккама, в силу того что оно следовало естествен-
ному движению цивилизации своего времени к обмирщению, с наступ-
лением второй половины XIV века вдохнуло новую жизнь во всю евро-
пейскую мысль. Оно предлагало двойное бегство от противоречий,
навязанных Церковью. С одной стороны, утверждая иррациональность
догмы, оно открывало путь постижения Бога не разумом, но любовью.
Оно прокладывало широкую дорогу мистицизму, со времен святого
Августина питавшему латинское христианство и который, однако,
встретил препятствие с развитием схоластики, оттеснившей его в мона-
стыри, францисканские обители и маленькие общины, проповедовав-
шие аскетизм и покаяние. Христианство XIV века все сильнее склоня-
лось в мистицизм — именно поэтому оно смогло стать истинно народ-
ным, доступным для самых слабых, необразованных, простых людей,
женщин. Эта религия, став гораздо более личной, в значительной сте-
пени утратив общественный характер, начала отдаляться от духовенст-
ва. Основным религиозным актом стал теперь поиск Бога в любви, на
первый план вышла надежда на соединение, на «брачный союз» самой
сокровенной части души каждого человека, тех «глубин», о которых
говорит Майстер Экхарт, и божественной субстанции, ибо союз этот
заключается в таинственной беседе. И следовательно, какой же здесь
может быть роль священнослужителя? Теперь его задача — не богослу-
жение, так как верующий уже не может переложить на другого совер-
шение молитвы, а должен постепенно достичь внутреннего озарения
путем приобретения собственного опыта, личного постижения Слова
Божия, ежедневного подражания Христу. Миссия Церкви — больше не
проповедь, не объяснение. Она ограничивается медитацией и тем, что
подает верующим собственный пример. Через священника на верую-
щих нисходит благодать Божия, он свидетель Христов. Требования к
священнику выросли, его отношение к власти и богатству не должно
было противоречить его новым функциям. Учение Оккама стало зало-
гом успеха любой критики того, что склоняло Церковь соединиться
прочными узами с земной жизнью, любых попыток, направленных на
то, чтобы ограничить ее притязания, осудить недостойных священнослу-
жителей, доверить светской власти контроль дисциплины в лоне Церк-
ви и заботу о том, чтобы, несмотря на сопротивление, поддерживать в
клириках строгую духовность.
С другой стороны, Уильям Оккам, предлагая человеку проникнуть
в тайны видимого мира, пользуясь возможностями собственного разу-
ма, тем самым провозглашал полную свободу научных исследований.
Оккам прежде всего выступал за строгое разделение духовного и свет-
Новые люди
237
ского. Область первого, сердце, остается под духовным контролем
очистившейся Церкви. Что же касается области разума, здесь, напро-
тив, следует избегать любого церковного вмешательства. Это учение
предполагало освобождение науки из-под гнета Церкви и в то же вре-
мя освобождало ее от влияния различных метафизик, в частности
Аристотелевой системы. Парижский магистр Николай из Отрекура
вскоре заявил, что «существует некоторый уровень знания, который
люди могут достичь, если будут использовать свой разум не для изуче-
ния трудов Философа или Коллментпатора^ но для постижения природы
вещей». Новый путь, побуждавший к непосредственному, критическо-
му, свободному от влияния любой заранее принятой системы взглядов,
исследованию каждого отдельного явления, оказался необыкновенно
плодотворным. Этот путь подразумевал, что факты следует представ-
лять такими, какие они есть, во всем их многообразии, символ абстракт-
ной идеи уступал место истинному образу того или иного явления твар-
ного мира. Учение Оккама напрямую способствовало возникновению
того, что в искусстве принято называть реализмом. Поэтому, быть
может, следует считать реализм, который в XIV веке начал оказывать
некоторое влияние на живопись и скульптуру, следствием некоего ил-
люзорного «буржуазного духа». Но и искусство того времени, повторим
еще раз, не было детищем буржуазии. Его аванпосты находились при
княжеских дворах, где в тесном соседстве жили величайшие художни-
ки и ученые. Проявившийся в искусстве реализм шел нога в ногу с аван-
гардом университетской мысли.
Мысль эта в своем развитии слилась с глубинным течением рыцар-
ской культуры, заключавшимся в том, что не следовало более обходить
вниманием видимый мир, презирать его проявления. Напротив, этот
мир становился предметом, достойным исследования. Обе культуры
объединяло то, что они призывали реабилитировать творение, цивили-
зацию, которую некоторые считали достигшей упадка и заката, обще-
ство с изменившейся и менее устойчивой структурой, в котором все
чаще встречались люди, умевшие читать, способные понимать рассуж-
дение и следить за его нитью, анализировать свои чувства и накапли-
вать собственный религиозный опыт. Новизна XIV века в значительной
степени заключалась в оптимизме, во внимании к окружавшим челове-
ка вещам. Предстояло найти формы, способные передать это новое от-
ношение.
*
Чтобы говорить о невидимом, о Божественном разуме и устройстве
вселенной, латинский христианский мир изобрел особый язык, который
сыграл роль некоего тормоза. В Париже в середине ХШ века приказы
Людовика Святого способствовали тому, что искусство изображать в
238
Дворец
камне или на витражных стеклах таинство Воплощения Бога достигло
совершенства. Вознесясь на вершину, парижская готика замерла, пре-
вратившись в набор простых форм, настолько самодостаточных, что
они подавляли любой творческий порыв, подавляли всё, парализуя
развитие. В течение двух поколений после завершения строительства
часовни Сент-Шапель парижские мастера, казалось, оставались плен-
никами одного стиля, неспособными отступить от него, чтобы следовать
изменениям, коснувшимся мировосприятия образованных членов обще-
ства, и новым направлениям мысли. Со времен, когда для Филиппа
Красивого переводили Боэция, когда Дунс Скотт преподавал в Пари-
же, а Уильям Оккам развивал свою философскую систему, архитекто-
ры, резчики по камню, витражисты и миниатюристы продолжали сле-
довать образу вселенной, устроенной по законам Божиим, сложивше-
муся при Альберте Великом, Перотене, Робере де Сорбонне. Блеск
Парижского университета, откуда выходили все мыслители того време-
ни, подъем торговли иллюстрированными книгами и статуэтками из
слоновой кости способствовали распространению во всей Европе форм,
предлагавших устаревшее толкование мира.
В начале XIV века обновление все-таки коснулось общества. Новые
силы поступали из двух источников. Во французской готике обозначи-
лась медленно, но неуклонно развивавшаяся тенденция к маньеризму9.
Становясь все более ревностными приверженцами роскоши и радост-
ного восприятия жизни, меценаты проявляли склонность к утонченно-
сти. Желая соответствовать новым требованиям, мастера вносили эле-
менты вычурности в строгие рамки готики, выбирали более дорогие ма-
териалы, льстящие тщеславию заказчика, покрывали орнаментом
строгие, выверенные архитектурные формы, а главное, начали изме-
нять линии. Именно в изгибах арабесок, родившихся из разобщеннос-
ти искусства витража и чистого рисунка монументальных изваяний,
проявился дух игры, присущий куртуазной культуре, проникнувший в
строгий литургический порядок, чтобы вскоре нарушить стройность его
форм. Изящная, хрупкая арабеска передавала в позах статуй или — с
еще большей выразительностью — в растительных орнаментах, буйно
расцветших на полях рукописей, обычаи светской жизни, которые по-
степенно отодвигали на второй план церковные обряды. Повторяя скач-
ки и кульбиты лошадей, уловки любовного преследования, тысячи эпи-
зодов из приключений странствующих рыцарей, эти линии символизи-
ровали стремление к изяществу, радостные поиски удовольствия и
развлечений, первые эротические вольности куртуазного общества.
В арабеске воплощались его мечты. Однако для того, чтобы вымысел
мог соединиться с реальностью, чтобы он вышел за пределы поэтиче-
ской фантазии, требовалось, чтобы среди разрывов и скачков линий,
так же как среди разрывов и скачков гармонии в ars nova, можно было
легко узнать строго соблюденные формы реальности. Французская гра-
Новые люди
239
фика обратилась к опыту скульпторов, украшавших капители колонн
подлинными изображениями растительности садов и лесов области
Иль-де-Франс, а также к недавнему опыту изготавливавших надгробия
мастеров, клиенты которых требовали придания могильным скульпту-
рам сходства с покойным. Чтобы передать изобразительный ряд кур-
туазной культуры, французские художники должны были одновремен-
но использовать символ, поэтическую аллегорию и иллюзию реализма.
Нервный, вычурный стиль, который к 1320 году выделился из готиче-
ского классицизма, неожиданными ходами, словно язык сновидений,
соединяет между собой фрагменты реального мира на фоне вымысла
и фантазии.
В то время в Центральной Италии происходили еще более револю-
ционные изменения. В области, откуда купцы и банкиры управляли са-
мыми прибыльными делами во всей Европе, благодаря введению пап-
ской фискальной системы и общим изменениям западной экономики
завершалось формирование центра самой могущественной финансо-
вой державы. Сконцентрировавшиеся в Италии средства способство-
вали расцвету очага художественного творчества, соперничавшего с
Парижем и, в противовес французской столице, выдвигавшего ориги-
нальные формы выражения. Италия, в свою очередь, подверглась вли-
янию Парижа, которое вызвало увеличение экспорта французских про-
изведений искусства. Однако французское влияние оказалось поверх-
ностным. В Центральной Италии художественные традиции покоились
на двух основаниях. Во-первых, речь идет о значительном вкладе вос-
точной культуры, выразившемся в субстрате великолепных мозаик и
икон, которые Византия оставила в качестве культурных наслоений, по-
следовательно формировавшихся на протяжении всего раннего Сред-
невековья вплоть до XII века. Эта традиция сохранила жизненные
силы и по-прежнему питалась из своих истоков благодаря торговым
связям, соединявшим эту область Европы с Константинополем, Чер-
ным морем, Кипром и югом Греции. Другая, более глубокая основа
итальянской художественной культуры, первоначальный пласт, кото-
рый итальянцы воспринимали как национальное достояние, относил-
ся к Древнему Риму, от которого сохранились развалины зданий и мно-
жество памятников, активно включенных в повседневную жизнь. Про-
исхождение этого слоя отстояло еще дальше во времени, восходя к
эпохе этрусков. Благодаря богатству, стекавшемуся к Папскому Пре-
столу, поддержке кардиналов, покровительствовавших ордену фран-
цисканцев, материальной помощи деловых людей Сиены и Флоренции
новое художественное направление вышло из-под французского вли-
яния. Оно оторвалось от византийских корней, сбросило извечно пора-
бощавшее его ярмо чужеземной эстетики и, храня верность итальян-
ской родине, обратилось к римским истокам, воскресило античные
формы. Это было настоящее национально-освободительное движение.
240
Дворе!!
Героем его стал Джотто. В то время как Данте начал писать «Божест-
венную комедию» на тосканском наречии, Джотто (по словам Ченни-
но Ченнини, флорентийского художника XIV века, первым подвергше-
го его творчество критическому анализу) «изменил живопись, заставив
перейти с греческого языка на латынь». С греческого — иностранного
языка, на латынь — родную речь. Следует отметить, что прежде Джот-
то этим языком уже начали пользоваться скульпторы. Первыми были
скульпторы, которые начиная со второй половины ХШ века по приказу
императора Фридриха II возрождали в Кампании искусство цезарей;
за ними последовали пизанские ваятели. Пиза, обогатившаяся в резуль-
тате удачных предприятий в восточных морях, стала главным городом
на пути германских правителей, державших путь в Рим, чтобы полу-
чить императорскую корону, городом более царственным, нежели сам
Рим, где императорской власти противостояла папская. В апсиде
Пизанского собора рядом с фигурой императора было помещено изо-
бражение города в образе королевы-матери, преклонившей колени пе-
ред Богоматерью. Построив после 1310 года кафедру в соборе, Джован-
ни Пизано также поместил в ее основание статую, изображавшую го-
род, которую поддерживали четыре фигуры, символизировавшие
добродетели; напротив нее находилась скульптура Христа, поддержи-
ваемого четырьмя евангелистами. Гражданская гордость соединялась
здесь с преданностью империи и способствовала возрождению римской
пластики.
В художественном языке на пороге XIV века прослеживаются два
новых течения. Во Франции появляется веселая грациозность, гибкость
и мягкость, непринужденность, как, например, в осерском «Эроте» или
страсбургском «Искусителе»10. В Тоскане, Умбрии, Риме искусство
имело более суровый тон, в нем звучало непоколебимое величие, могу-
щество светской власти. Оба новых направления отразились прежде
всего в камне, однако вскоре они воплотились и в живописных произ-
ведениях, так как искусство повсеместно приобретало черты повество-
вания и становилось своего рода иллюстрацией. Оба течения означали
вторжение в искусство ценностей светского общества. Но если измене-
ния, коснувшиеся готики, означали лишь медленную трансформацию
обычаев, то вторжение рыцарских и куртуазных правил поведения в
церковные обряды и придворные церемонии, проникновение франци-
сканского радостного отношения к жизни в религиозную жизнь, а так-
же постепенная реабилитация тварного мира и возрождавшийся рим-
ский дух означали резкий разрыв традиции. Торжествующая Италия
князей Церкви, викариев, обладающих властью, глав городов, кондоть-
еров, ростовщиков, торговых компаний, городов, окруженных башня-
ми, холмов, на которых возникали огромные амфитеатры террас, олив-
ковых рощ и виноградников — эта Италия не просто усвоила новый
художественный язык — она произвела в нем переворот. То, что италь-
Новые люди
241
янские купцы и деловые люди распространяли при дворах других ев-
ропейских правителей, поставляя туда предметы роскоши, то, что Ита-
лия являла паломникам, прибьшшим в Рим, правителям Франции и Гер-
мании, стремившимся в Италию в поисках удачи, дало мощный стимул
движению общества к освобождению от религиозного влияния. Италь-
янские художники находили в древних образцах секреты создания
иллюзий и обмана зрения, открывавших ложную сущность символов.
Созданные, чтобы прославлять мирскую славу, чтобы провожать мерт-
вых в страшный, но лишенный таинственности загробный мир, римские
скульптуры и их этрусские прообразы говорили о божественной приро-
де человека. Они утверждали его победу над миром, его власть и богат-
ство, призывали перестать поклоняться служителям Церкви. Они еще
не говорили об отрицании Бога, но предлагали посмотреть Ему прямо
в лицо.
*
Язык пизанских мастеров — Каваллини, Арнольфо, Джотто, Тино
ди Камайно — выражал надежды итальянских гибеллинов и стремле-
ние коммун крупных городов к независимости. Этот язык прекрасно по-
служил Папе Бонифацию VIII, когда тот решил объявить об исключи-
тельности папской власти и о том, что Святой Престол, подобно Рим-
ской империи, занимает в мире главенствующее место. К нему же
прибегли кардиналы, руководившие большой стройкой в Ассизи, ког-
да им понадобилось по-своему истолковать учение святого Франциска,
обезоружить его, превратить Poverello в героя, проповедовавшего рим-
ское превосходство в мире. Однако новый художественный язык был
слишком высокопарным и новым. Он не был понятен тем, кому успе-
хи тосканской экономики лишь недавно открыли дорогу к высокой
культуре. Людям, жившим по другую сторону Альп, этот язык казал-
ся абсолютно чужим. Помимо перечисленных причин, Запад XIV века
не принял новый язык для выражения происходивших в нем изменений
и в силу того, что влияние готики было еще очень сильно, римский дух
не соответствовал куртуазным настроениям, а движение в сторону свет-
ской жизни продолжало идти в ногу с опрощением общества, что тре-
бовало использования образов, более доступных всеобщему понима-
нию. Новые художественные формы, возникшие в Тоскане и Риме к
1300 году, сыграли роль своего рода фермента, ускорившего развитие
французских художественных средств. Они помогли искусству Фран-
ции освободиться от сковывавших его движения церковных покровов.
Следует добавить, что в Центральной Италии не чувствовалось влия-
ния новых живительных веяний, так как перенос Папского Престола в
Авиньон, медленный упадок Пизы, поражение имперской политики, по-
трясения, которые флорентийское общество пережило в результате це-
242
Дворец
лой череды банкротств, наконец, бедствия, вызванные эпидемиями
чумы, вскоре исчерпали силы этого края. То же самое можно сказать
и о Париже, где традиции готики пустили глубокие корни. Иначе обсто-
яло дело лишь при некоторых княжеских дворах, где новые тенденции,
пришедшие из Италии, не вступили в конфликт с рыцарской культу-
рой. Постоянное культурное влияние, оказываемое на эти дворы, пре-
вратило их в основные пункты на пути обновления художественных
выразительных средств.
Неаполитанский двор, где правили французские принцы, первым
принял на себя эту роль. Здесь работали Каваллини и Тино. Можно
предположить, что Симоне Мартини именно здесь обогатил свой стиль
новыми линиями, подсказанными образами и вымыслом куртуазной
культуры. Некоторое время спустя Папа Климент VI начал в Авиньо-
не самую грандиозную стройку того века. Так произошла встреча ма-
стеров, прибывших с севера Франции, и итальянских декораторов. Ру-
ководил строительством Симоне Мартини, самый известный из жив-
ших тогда мастеров. Он умер в 1344 году. От фрески, созданием
которой он руководил, почти ничего не осталось, за исключением не-
скольких великолепных эскизов, выполненных сангиной по грунтовке.
К 1368 году основные работы были завершены мастерами под руковод-
ством другого итальянского художника, Маттео Джованетти да Витер-
бо. Предпринятая им первая серьезная попытка слияния готической
лирики и пространственных достижений тосканской живописи увенча-
лась успехом. Его произведение находилось на скрещении крупнейших
путей всего мира, где так или иначе оказывались все правители и пре-
латы со своими свитами, уезжавшие из Авиньона с дарами, полученны-
ми от Папы и кардиналов. Синтез культур, достигнутый Маттео в Авинь-
оне на самом пике треченто, в самом центре христианского мира, стал
вехой в истории искусства. В то время император Карл IV, потомок
Карла Великого и наследник цезарей, пропитавшись парижским духом
и будучи, как его двоюродные братья из французской династии Валуа,
щедрым покровителем искусств, любителем драгоценных камней и
предметов роскоши, пригласил к своему пражскому двору архитекто-
ра Матье из Арраса, художников Томмазо да Модена и Николая Вурм-
сера из Страсбурга. Чешские мастера многому у них научились. Чехия
уже не была страной земледельцев и свинопасов. Она стала богаче и
более открытой миру. Прага превратилась в центральный узел огром-
ного сплетения торговых отношений; церковные и светские князья,
получавшие доходы от своих владений, заказывали местным мастерам
предметы роскоши, окружавшие их в повседневной жизни. Вскоре
после наступления 1350 года неизвестный автор Вышебродского цикла
создал свой шедевр, привнеся величественность в рисунок французских
витражей, а мастер Теодорик наделил лики святых необыкновенной
экспрессией, отказавшись от потустороннего выражения лиц, свойствен-
Новые люди
243
ного готической эстетике. Наконец, в течение последней трети столетия
центрами, где происходило слияние художественных традиций, стали
дворы «тиранов» Северной Италии. Князья, присвоившие себе власть
над городскими коммунами и находившиеся в тесных отношениях с
парижским двором, желали служить образцом рыцарства и изыскан-
ности. Так же, как и правители областей, расположенных севернее
Альп, они страстно любили лошадей, охотничьих собак, всей душой
отдавались хитросплетениям любовных интриг. При них происходил
последний расцвет поэзии и рыцарских романов, пришедших из Фран-
ции. Но они яснее, чем парижская знать, видели истинную славу Древ-
него Рима. В этой стране творил Джотто, Италия древних гробниц была
совсем близко. Художники, нанятые миланскими синьорами и верон-
скими патрициями для работ в библиотеке, в ломбардских творениях
довели до совершенства методы передачи перспективы, которыми поль-
зовалось античное искусство. Здесь более уверенно, чем где бы то ни
было, реалистичное отражение действительности заняло место среди
куртуазных арабесок.
*
В 1400 году Париж стал самым благоприятным местом для заверше-
ния синтеза стилей, готовившегося на протяжении всего треченто при
дворах европейских правителей. Он мог распространить плоды этого
слияния среди всей западной аристократии, которую праздники, турни-
ры, летние крестовые походы в Пруссию и бесконечные странствия
военных отрядов из одной провинции в другую превратили в единое
целое, имевшее общие язык, обычаи, стремления и вкусы. Долгие вой-
ны с Англией завершились в пользу французского короля. Увеличи-
лось его могущество, а главное — богатство, так как фискальный меха-
низм, сформировавшийся на фоне затяжных вооруженных конфлик-
тов, направлял в казну золото, которое король мог тратить по
собственному усмотрению. После смерти Карла IV империя пришла в
упадок. В результате раскола появилось два Папы Римских. Ничто
больше не поддерживало абсолютное главенство дворов герцогов Ан-
жуйского, Беррийского и Бургундского и двора их племянника — коро-
ля Франции.
Сказочные заказы короля и герцогов привлекали художников в
Бурж, Анже, Мелен-сюр-Иер, к дижонским картезианцам, но особен-
но — в Париж. Ломбардцы принесли влияние новых течений, секретов
перспективы, приемов конкретного восприятия, точной передачи осо-
бенностей мира, окружавшего человека, примером которой могут слу-
жить веронские иллюстрации «Tacuinum Sanitatis»11. Они научили ма-
стерству перспективы нидерландских художников, которые следовали
по стопам резчиков по камню, изготавливавших надгробные изваяния.
244
Дворец
Голландцы перенимали новые приемы, пользовались ими с меньшей
тонкостью, чем их учителя, но с большим напором: их произведения
отличались лаконичностью, а подчас острой наблюдательностью, свой-
ственной сельскому жителю. Новые веяния, пришедшие с юга и севера,
соединились в Париже с изысканностью готической традиции, и торгов-
ля произведениями искусства, подарки, которыми обменивались прави-
тели, а также блеск королевского двора распространили новые формы,
появившиеся в результате слияния этих культур, до самых окраин ла-
тинского христианского мира.
На протяжении всего этого периода, но особенно тогда, когда подоб-
ное слияние ознаменовало его конец, проявилось бесспорное первенство
выразительных форм, пришедших из Франции. В этом не было ниче-
го удивительного. Источником светского могущества, сил, игравших
главную роль в культуре XIV века, был не Рим, а рыцарство. Родиной
рыцарской культуры была Франция, формы ее выражения были фран-
цузскими и на Кипре, и в Памплоне, и в Виндзоре, и во Флоренции.
Поэтому язык, распространившийся в 1400 году по всей Европе, оказав-
ший влияние даже на Тоскану, был языком готических форм. Линей-
ный, вычурный, игнорировавший понятия веса, прочности, пустого про-
странства, он не воспринял практически ничего из вновь открытых рим-
ских форм, за исключением, быть может, некоторых приемов,
позволявших точнее передать внешний облик предметов. Меценаты
требовали от художников не произведений, полных сурового величия,
но образов, выражающих радость, которую приносит жизнь, — иными
словами, перенесения реальности в область фантазии и игры, процес-
са, подобного тому, который в течение долгого времени происходил в
структуре общества, выдвигая на передний план добродетель отваги и
правила куртуазного поведения. Этим требованиям отвечала прочная
связь, соединившая арабеску и художественные приемы создания обма-
на зрения.
При помощи арабесок и обманок12 художники XIV века достигали
в полном смысле слова куртуазной выразительности. В то же время они
освобождали художественное творчество от влияния религии, постепен-
но приходя к тому, что отправной точкой становился сам человек. Глав-
ное здесь следующее: новое искусство, даже если оно выполняет рели-
гиозные функции, обращено уже не к священнослужителю, а к любо-
му индивиду. Когда Джотто приступил к созданию картины о жизни
Христа, он представил ее эпизоды как спектакль, происходящий на
театральной сцене в окружении символического декора. Его искусство
было не более реалистично, чем искусство соборов. Однако созданный
им мир уже не был миром литургии и сверхъестественного. Он стано-
вится миром человека. В нем развертывается история, прожитая людь-
ми, история человека Иисуса и женщины Марии. Находящиеся на од-
ном плане с ними другие действующие лица — обычные люди, которые
Новые люди
245
поднимаются до уровня живого Бога лишь благодаря возвышенности
своих чувств. Таким образом Джотто передает в героической и рим-
ской манере некоторую, быть может главную, часть францисканской
философии — усилия, совершаемые человеком, чтобы жить как Хри-
стос, как Бог, как божество. Однако столетием позже патетическое
искусство создателя «Часослова Роанов», выразившего готическими
линиями скорбь страждущего Христа, в равной степени доходит до
совершенства, но в противоположном смысле, изображая божествен-
ные фигуры как людей.
В соответствии с утверждениями мистика Таулера, люди путем сми-
рения могут настолько приблизиться к Богу, что сами становятся «бо-
жественными». Такая близость к Богу, воплотившемуся в жизни и стра-
дании Своего творения, влекла за собой победу над многими запрета-
ми, наложенными Церковью на свойства человеческой натуры и
удовольствия от жизни. Освободившись от влияния духовенства, новый
человек стремился продолжить беседу с Христом на более глубоком
уровне и в то же время желал вкусить радостей мира. Двойному пути,
мистическому и естественному (открытому Уильямом Оккамом), в
повседневности соответствовало двойное отношение к жизни. Герцог
Людовик Орлеанский и королева Изабелла Баварская купались в свет-
ских праздниках. Однако Людовик иногда уединялся в келье монасты-
ря, принадлежавшего целестинцам, ордену, ведущему самый аскетиче-
ский образ жизни, и посещал по пять богослужений в день. По прика-
зу Изабеллы Баварской для ежедневной медитации был составлен
текст о Страстях Господних. Карлштейнскии замок, построенный им-
ператором Карлом IV как реальное воплощение увиденного им сна,
развернут к лесам Чехии. Попасть в него можно через ряд дворов, в
которых проводили турниры и держали своры охотничьих собак. Од-
нако дорога в замок, постепенно поднимаясь подобно пути к мистиче-
скому озарению, ведет к Святой часовне, предназначенной лишь для
императора и его уединенных бдений перед реликвиями Голгофы. Вос-
хождение к неземной реальности, мысль о которой начинает преследо-
вать человека, в действительности разделило людей. Избавившись от
долгих литургий, человек треченто становится узником себя самого.
Радость жизни оборачивается тревогой, которую эта жизнь внушает.
Человек ищет убежища в праздниках или в любви к Богу, изо всех сил
стремясь представить Его снисходительным и милостивым. В искусст-
ве, как в жизни, человек разрывается между желанием подражать
Христу и жаждой обладать миром.
246
Дворец
2
Подражание Христу
В значительной степени новизна XIV века заключается в обновлении
религиозного восприятия мира и в новых формах религиозности, став-
ших итогом великого средневекового обращения в христианство. Про-
делав долгий путь, первый этап которого начиная с XI века был отме-
чен волнениями еретиков и который внезапно завершился проповедью
Франциска Ассизского, христианская религия в конце концов перестала
ограничиваться ритуалами и быть делом лишь священнослужителей. В
XIV веке она стала привлекать к себе народные массы. Как мы уже
говорили, начался период избавления от влияния Церкви. Однако это
не было отходом от христианства. Наоборот, к христианству проявлял-
ся все более сильный интерес, отношение к нему становилось более
личным, более глубоким благодаря распространению и укоренению в
сознании евангельского учения. До тех пор в Европе существовала толь-
ко видимость христианства. Лишь очень немногие действительно жили
в соответствии с учением Христа. С кардинальным изменением отноше-
ния к миру христианство становится народной религией.
В связи с этим христианство стало более наивным. Приобретая гру-
бые формы народной религии, оно тем самым в определенной степени
защитило себя от колебаний в вере. В толпах, наконец пришедших к
Христу, и впрямь было больше наивности, чем в монастырях, соборных
капитулах, университетских факультетах, меньше склонности к сомне-
ниям, крепче вера в существование неземного могущества. Христиан-
ство XIV века было вооружено против искушений неверия. Однако
спустившись со своих высот, оно стало более подвержено влиянию стра-
ха. Религия великих священнослужителей ХШ века победила этот
страх. Она спокойно развивалась, озаренная светом и надеждой. Напро-
тив, в религии народа, который Церковь принимала в свое лоно и пы-
талась приучить к дисциплине, большое место занимали сумрак и
страх. Из тьмы выступили демоны, которых свет готики прежде оттес-
нял в дальние углы соборов и которые нашли тайное прибежище в сек-
тах еретиков, в лесах, близ деревьев, на которых жили феи, или око-
ло чудесных источников. Миряне XIV века боялись их так же сильно,
как и Небесного Судию. Религиозная жизнь, в которой все меньше
внимания уделялось совместным богослужениям, выдвигает на первое
место в повседневной жизни совершение религиозных профилактиче-
ских действий, которые должны были отогнать злые силы и привлечь
божественное милосердие. В новом христианстве миряне уже не мол-
чаливые и бессознательные зрители богослужения. Все члены светского
общества, знать, Изабелла Баварская, тюрингские рыцари-грабители,
образованная женщина Кристина Пизанская, итальянские банкиры, ее
Подражание Христу
247
соотечественники, ганзейские купцы, владельцы крупных ферм и даже
городские ремесленники в соответствии со своими возможностями уча-
ствовали в религиозной жизни. Художественное творчество было одной
из составных частей этой жизни. Служа прославлению, горячему по-
клонению, выразившемуся в жертвенности, в неприятии богатства, в
надежде заслужить милость Господа или спасительное заступничество,
художественное творчество более чем когда-либо выполняло религиоз-
ную функцию.
Одной из главных перемен было то, что творчеством теперь управ-
ляло светское общество. Независимо от любых экономических и соци-
альных изменений, краткий анализ которых приведен выше, отношения
между духовенством и верующими стали радикально иными. В течение
столетий церковные институты на Западе функционировали как инст-
рументы духовной компенсации. Священнослужители и монахи моли-
лись за всех мирян, живя за их счет, и своими молитвами добивались
милостей, которые затем распределялись среди остальных христиан.
Совершая пожертвования в соответствии с установленным тарифом,
каждый верующий приобретал для себя или своих близких определен-
ное количество благодати и надеялся, что в Судный день оно поможет
уравнять чаши весов. При входе в большие церкви изображение архан-
гела Михаила, взвешивавшего души, напоминало об искупительной
ценности подобной сделки. Для всеобщего спасения духовенство и
монахи создавали памятники церковного искусства, имевшие действи-
тельно всеобщее значение.
Успех еретических учений в среде наиболее образованных мирян,
стремившихся изменить свое пассивное положение в обществе, в ХШ ве-
ке заставил Церковь возобновить пасторскую деятельность. Она уже не
могла опереться на плохо образованных приходских священников, не
имевших призвания к пастырскому служению, которые все чаще не
проповедовали среди своей паствы, но лишь получали плату за услуги.
Не могла Церковь опереться и на остальных живших в бедности свя-
щеннослужителей. Лишь нищенствующие ордена поддерживали, по
крайней мере в городах, происходившее обновление и совершенствова-
ли методы привлечения и просвещения масс.
Стремясь собрать мирян в объединения, отличавшиеся большей
активностью, чем обычные приходы, минориты и проповедники вовле-
кали в свои третьи ордена тех, кто, не имея возможности вести мона-
шеский образ жизни, тем не менее стремился жить по христианским
заповедям, а не оставаться сторонним, ничего не понимающим наблю-
дателем. Среди членов третьих орденов (терциариев) многие были в
прошлом последователями еретических сект или неминуемо должны
были бы там оказаться. Менее ревностные христиане начали объеди-
няться в братства, гильдии, некие сообщества, члены которых оказы-
вали друг другу помощь и совершали совместные трапезы, которые
248
Дворец
Церковь в течение долгого времени осуждала как прибежище язычес-
ких суеверий, но в XIV веке начала поддерживать и контролировать.
Повсюду расцветали разнообразные братства, образовавшиеся вокруг
некоего источника света, ровное горение которого обеспечивали общие
пожертвования, или объединившиеся под защитой святого покровите-
ля. Это были цеховые, районные и приходские братства, благотвори-
тельные и занимавшиеся делами милосердия сообщества, группы каяв-
шихся, придерживавшихся строгого поведения, группы верующих, воз-
носивших хвалу Господу, подобно итальянским laudesi1, проповедовав-
шим благочестивую смерть, основным занятием которых было распе-
вать «laudes», хоровые песнопения, и представлять для назидания
братьям главные сцены евангельского повествования — Рождество или
крестный путь, как правило отличавшиеся умелой постановкой. Терци-
арии и многочисленные братства предлагали своим членам, то есть
большинству мирян, живших в городах, и значительной части сельских
жителей духовную жизнь, сходную с монашеской, — уединенную, отго-
роженную от общества стенами монастырского сада, героическую борь-
бу за собственное спасение, проходившую в ежедневном самопожерт-
вовании и упражнениях, пении псалмов и чтении молитв. Новое пастыр-
ское учение призывало верующих молиться самим, самостоятельно
произносить слова священных текстов, читать и проникать в их смысл.
Новое учение открывало мирянам богослужение, совершаемое в мона-
стырях и соборах, перенеся его в повседневную жизнь, поместив в глу-
бины сердца.
Стремясь воспитать народ и придать разумность обрядам, соверша-
емым в различных братствах, нищенствующие ордена широко исполь-
зовали такие средства массового воспитания, как проповедь и театр, тес-
но соединив их друг с другом. Когда святой Франциск открыл, что ему
недостаточно достичь собственного спасения и что Христос поручил ему
распространять Свое учение, он начал проповедовать. Он не был свя-
щенником и говорил о раскаянии, любви к Богу и совершенной радос-
ти так, как это сделал бы бродячий артист. Его услышал весь мир. За-
тем он послал своих учеников бродить по дорогам и местам, где велось
строительство соборов, вооружив их теми же простыми словами. Что
же касается святого Доминика, он основал свой орден именно как про-
поведнический. Чтобы победить проповедников-еретиков, живших вме-
сте с народом и говоривших на одном с ним языке, их же оружием, об-
разованные доминиканцы сумели превратить обычную соборную и мо-
настырскую проповедь, трогавшую сердца лишь духовенства, в мощное
оружие, служившее обращению верующих на истинный путь. Они отка-
зались от ученого языка риторики в пользу обыденной речи. Они упро-
стили темы проповеди, опустившись на уровень самого простого слуша-
теля. Подобно еще одному монашескому упражнению, чтению молитв
каждого часа, проповедь вышла за пределы монастырей и замкнутых
Подражание Христу
249
религиозных общин XIII века, чтобы распространиться в народе. После
1300 года роль народной проповеди продолжала возрастать.
К восьмидесятым годам XIV века относится начало великих мисси-
онерских экспедиций и странствий проповедников. Этих людей, пред-
варяемых славой об их духовных подвигах, встречали у ворот все го-
рожане. Церкви или площади заполнялись слушателями, горячо вни-
мавшими каждому их слову. Собравшиеся ждали чудес, изгнания
чумы, но особенно — очищения своей жизни, открытия пути к благоче-
стивой смерти. О францисканце брате Ришаре, проповедовавшем в
Париже в 1429 году, говорится:
Он начинал свою проповедь угром около пятого часа и заканчивал между де-
сятым и одиннадцатым, и каждый день его слушали пять или шесть тысяч чело-
век. Он говорил, стоя на помосте высотой примерно в туаз с половиной, повернув-
шись спиной ко рву, заполненному трупами, лицом к Шароннери, к изображению
«Пляски Смерти»2.
Эти люди, волновавшие народные толпы, часто прибегали к баналь-
ностям. Они желали, чтобы слушатели плакали, внимая им, стремились
затронуть потаенные глубины души, вызвать эмоции, способные приве-
сти к массовому обращению. Уиклиф описал весь арсенал незамысло-
ватых хитростей, к которому они прибегали, Чосеров Продавец Ин-
дульгенций оказался обычным шарлатаном. Но благодаря их нескон-
чаемому красноречию в сердцах народа запечатлевался трогательный
и близкий образ Христа. Этот образ был тем более убедителен, что
фоном проповеди служило представление, народное гуляние. Пропо-
ведь проходила в окружении наглядных символов, живописных или
скульптурных, религиозных процессий, смешивалась с театральным
действом.
Театр возник из богослужения. Начиная с X века театральное пред-
ставление стало переложением литургии, доступным пониманию про-
стого народа. Тем не менее его подъем и массовое распространение
относятся к XIV веку и идут параллельно с распространением про-
поведи. Приуроченные к двум главным христианским праздникам,
Рождеству и Пасхе, а также к дню святого покровителя города или
цеха, бесчисленные «sacre rappresentazioni»3, мистерии, разыгрывались
в итальянских братствах в виде картин, которые, постепенно оживая,
смешивались с процессиями. Они начинали отличаться все более уме-
лой постановкой, на сцене звучал диалог, появлялась музыка, декора-
ции. Речь здесь шла об упражнениях, к которым допускались лишь
члены религиозного братства и которые должны были способствовать
их особому духовному росту и вызывать особый отклик в их сознании.
Изображая страдания Христа, легче было понять все значение Его
жертвы, отождествить себя с Ним. В конце века, с началом первых
массовых проповедей, театр еще более укрепил свои позиции. Он утвер-
250
Дворец
ду1лся. в своем предназначении — коллективном прославлении Бога.
В Париже, Лондоне и других крупных городах братства основывались
именно для того, чтобы ежегодно устраивать большое представление
в напоминание о Страстях Господних. Начались пятьдесят самых пло-
дотворных лет в истории религиозного европейского театра.
Игра на сцене, декорации, пение, процессии бичевавших себя мона-
хов, речь и жесты проповедников обращались не к разуму. Их целью
было взволновать, растрогать, пробудить спасительный страх в сердце
каждого человека. Находясь среди членов братства, среди людей, вни-
мающих проповеди или созерцающих таинство, каждый человек чув-
ствует себя участником происходящего. Речь идет о его душе, грядущей
встрече со смертью, о личном спасении. Дело касается его самого, его
ответственности и вины. Уходя корнями в глубь эмоций и чувств, но-
вое, уже не столь безмятежное, как раньше, христианство, пронизанное
священным ужасом, стало гораздо более личным. Оно теперь приобре-
ло форму диалога, беседы кающегося со священником, совершаемого
шепотом покаяния, признания своих грехов и их отпущения, разгово-
ра души с Богом. Проповедью, театральными представлениями, всеми
способами прямого воздействия нищенствующие ордена отвлекали
верующих от Церкви, их главной соперницы. Они использовали в сво-
их целях антицерковные настроения еретиков, которых некогда стре-
мились обратить в истинную веру, а теперь должны были препятство-
вать возрождению их учений.
В христианстве XIV века все эти настроения вырвались на свободу
и расцвели. Иногда это приобретало угрожающий размах. В южных
областях Европы, где тлела искра катарского учения и ереси вальден-
сов, в Италии и Провансе целая ветвь францисканского ордена встала
в резкую оппозицию авиньонским Папам. Назвав себя спиритуалами4,
отступники проповедовали верность духу основателя ордена. Но они
выражали также и свою веру в наступление третьего века, почерпнутую
в писаниях калабрийского отшельника Иоахима Флорского. Вслед за
веком Отца, за веком Сына, по пророчеству святого Франциска, насту-
пит век Святого Духа. С наступлением Его царства посредники — духо-
венство — становятся ненужными, так как все верующие находятся под
покровительством Святого Духа — дух которого искажает Римская
Церковь. В Рейнской области те же настроения переживали общины бе-
гинов и братьев Свободного духа, которых епископы в 1326 году под-
вергали преследованиям и сжигали на кострах за то, что те утвержда-
ли свободу совершенных и единство души с Богом, достигаемое мисти-
ческим слиянием.
В силу природного покоя, который они чувствуют внутри себя, и того, что не
предаются никаким занятиям, они считают себя свободными, без посредников
достигшими единства с Богом, вознесшимися над опытом, накопленным святой
Церковью, над Божьими заветами, над законом.
Подражание Христу
251
Их учение находило своеобразный отклик в доминиканских жен-
ских монастырях, где проповедовал Майстер Экхарт, который сказал
в одной из своих проповедей на народном языке:
Могущество Святого Духа берет все, что есть самого чистого, тонкого, возвы-
шенного, искру, горящую в душе, и разжигает высоко возносящимся огнем любви;
так же происходит и с деревом — мощь солнца берет самое чистое и тонкое от
корней и, поднимая к ветвям, превращает в цветы. Точно так же искра, горящая
в душе, возносится, окруженная светом и Святым Духом, от первого места своего
обитания. Она обретает полное единство с Господом, стремится к этому единству,
она находится в большем единении с Богом, чем пища с моим телом.
Позже, в конце века, противостояние церковной иерархии становит-
ся более резким и выраженным в Англии и Чехии. В глазах Уиклифа
и его последователей — лоллардов5, в глазах слушавших их рыцарей
духовенство, погрязшее в пороках, утратило авторитет. Сущность ре-
лигиозной жизни заключается в поклонении брату Христу, поклонении,
основанном на чтении Евангелия. Следовательно, возникла необходи-
мость перевести Слово Божие на народный язык, чтобы оно могло
достичь слушателей. Наступает время Яна Гуса. Он поддержал глубин-
ные течения в народе, ожидавшем прихода Мессии. Благодаря этому
незадолго до начала насилия и кровопролитий ему удалось создать на
символической горе Табор коммуну детей Божиих, основанную на
принципах братства и равенства. Члены ее считали себя озаренными
Святым Духом и жили в ожидании скорого наступления конца света.
Став гораздо менее заметным, лишившись воинственности и шатаний,
это движение обрело свое истинное значение в Голландии, превратив-
шись в то, что было справедливо названо «современной религиознос-
тью». Вдоль берегов Рейна небольшие общины «друзей Господа» при-
нимали в свои ряды мирян, священников, монахов-доминиканцев. Они
помогали друг другу жить по особым правилам, в духе всеобщего брат-
ства во Христе, отказываясь от мирских ценностей, в результате чего
должно было наступить озарение. В «Духовном браке» ван Рюйсбрук
предлагал общинам, стремящимся достичь единения с Христом, путь
полного отречения от мирских благ.
Человек, живущий истинно духовной жизнью, обращает внимание лишь на
свою душу. Он свободен от привязанности к земным вещам, его сердце с трепе-
том открывается навстречу бесконечной Божественной милости. Тогда разверза-
ются скрытые небеса. Божественная любовь, подобно молнии, поражает открытое
сердце внезапной вспышкой света. В этом свете Святой Дух обращается к серд-
цу, полному любви: «Я принадлежу тебе, ты — Мне, Я обитаю в тебе, и ты живи
во Мне».
Именно в Братстве общей жизни6, которое создал Геерт Грооте,
долго колеблясь между отшельничеством ван Рюйсбрука и строгостью
цистерцианского устава, была около 1424 года написана духовная книга,
252
Дворец
имевшая самый продолжительный успех в светском обществе, — «О под-
ражании Христу».
Стремление предаться медитации, которая теперь имела целью не
проникнуть в божественные тайны, но слиться с Христом в Его челове-
ческой природе, ступень за ступенью соединиться с Ним нерушимыми
узами, вовсе не исключало вмешательство духовенства. Действительно,
самым легким путем соединения с Христом была Евхаристия. Следо-
вательно, сохранялась потребность в совершении некоторых обрядов.
Литургия, образно являвшая картину Страстей Господних, во время
которой верующие надеялись увидеть, как некогда в Больсене, кровь,
брызнувшую из гостии, и лик Страждущего Богочеловека, проступив-
ший на чаше, продлившееся поклонение corpus Christi*, длинная торже-
ственная процессия в Праздник Тела Господня7 приобрели особое зна-
чение, требовавшее участия духовенства в религиозной жизни. Тем не
менее главное место занимали личные духовные достижения — молит-
ва, благоговение сердца и постепенное восхождение души к Богу. В свя-
зи с этим обретают смысл новые формы религиозного искусства.
*
Для совершения коллективных христианских обрядов в XIV веке
было построено множество просторных зданий. В тех областях Евро-
пы, где сельская знать продолжала процветать, в Англии и Испании,
аббатства и соборные капитулы иногда занимались обновлением своих
храмов. Кроме того, помощь общинам поступала от щедрот прелата,
покровителя или, как в Южной Франции, от самого Папы. В монасты-
рях, залах, где заседал капитул, в нефах, предназначение которых оста-
валось прежним, никто не стремился изменить структуру здания. Нов-
шества ограничивались добавлением позолоченного декора, прослав-
лявшего дарителя, или же изысканным украшением амвона и окру-
жавшей его решетки. В Толедо, в Капилла Майор, великолепная, но
непроницаемая ограда амвона окружала совершавших богослужение,
отделяла распевавших псалмы, отрезала их от остального народа. Раз-
виваясь, высокое церковное искусство продолжало подчеркивать про-
пасть, разделявшую прежде духовенство, совершавшее богослужение,
и народ.
В городах, однако, продолжали строить большие храмы. Городские
коммуны желали способствовать прославлению родного города, и с
этой целью возводили приходские церкви, которые, оставляя малень-
ким квартальным часовням роль местного святилища, могли вместить
всех жителей города и представителей городской власти во время свет-
ских или религиозных праздников. Центральные коллегиальные церк-
* Тело Христово {лат.}. (Примеч. ред.)
Подражание Христу
253
ви8 фламандских городов, Сент-Мэри-Рэдклиф в Бристоле или Тын,
пражская купеческая церковь, могли соперничать с соборами. Они
были возведены как памятники, утверждавшие величие своих основа-
телей, их высокие своды и колокольни возносятся как символы могу-
щества. Рядом с ними появлялись другие церкви, выполнявшие сугубо
духовные задачи и более соответствовавшие новым веяниям, — это
были церкви нищенствующих орденов. Возникнув в пригородах любого
мало-мальски значительного города, общины серого, черного или бело-
го монашества (францисканцев, доминиканцев, августинцев, кармели-
тов) возводили просторные церкви, как правило разделенные на два
нефа, один из которых предназначался братии, а другой — мирянам.
В этих храмах новые формы нашли широкое применение.
Они символизировали отречение от мирских благ, путь бедности,
избранный этими орденами. Снаружи отсутствовали аркбутаны, все
было совершенно голо, четко выстроенная форма строго соответство-
вала предназначению храма и поэтому была прекрасна. Те же просто-
та и единство были характерны для внутреннего пространства. Если
нефов было много, все они имели одну высоту, так как миряне и духо-
венство равны перед Богом. Друг от друга их отделяли лишь редкие,
тонкие колонны — следовало собрать воедино народ и любящей его бра-
тии монахов. Новая архитектура в своем стремлении привлечь как
можно большее число верующих к участию в богослужении развива-
лась, отрицая само понятие амвона. Она разрушала любую ограду,
убирала перегородки. Необходимо, чтобы каждый мог отовсюду слы-
шать проповедь, видеть Тело Христово и даже читать. Окна становят-
ся шире, а витражи, в которых встречается все больше желтого и серо-
го цвета, — еще прозрачней. Рассеивается полумрак, в котором горели
свечи и раздавалось пение хоралов. Лишенная украшений, строгая,
просторная и хорошо освещенная церковь нищенствующих орденов (ее
структуру вскоре переняли коллегиальные городские церкви и даже
новые соборы) становится местом встречи, идеально подходившим для
внешнего, зрелищного проявления религиозной жизни. Вдоль боковых
стен вытянулся ряд внутренних часовен, предназначенных для молитв
братии или отдельных семей.
*
Изначально часовня была местом молитвы короля — правителя, на-
деленного харизмой и чудотворными способностями. Помазанный на
царство монарх, долгое время остававшийся единственным мирянином,
имевшим право молиться наравне со священнослужителями, как епи-
скоп в соборном капитуле, был окружен целым корпусом домашних
клириков, непрерывно совершавших литургию. Главным местом бого-
служения была часовня, где у короля имелся свой трон, свое кресло,
254
Дворец
своя кафедра, подобная епископской. Его окружали придворные. Пе-
ред ним находились принадлежавшие ему святыни. Монарху, стремив-
шемуся увеличить свое могущество как посредника между Богом и
народом, подобало окружить себя множеством частиц мощей. Таким
образом, часовня выполняла также, и может быть прежде всего, роль
хранилища святынь. Действительно, она была неким ларцом, выпол-
нявшим двойную функцию — хранение и демонстрацию святых мощей.
Поэтому стены часовни украшали драгоценностями, которые озаряли
бы святыни блеском, а короля, восседавшего на троне в окружении сим-
волов своей власти, — величием. Такова была часовня, которую Карл
Великий велел построить в ахенском дворце по планам часовен Восточ-
ной Римской империи. Такова была часовня Сент-Шапель, возведенная
коронованным монархом Людовиком Святым для того, чтобы хранить
терновый венец Христа, строительство которой стало завершающим
этапом королевского церковного искусства.
Европейские монархи подражали этому образцу в течение всего XIV ве-
ка. Английский король Эдуард Ш, желая показать свое могущество
французскому государю, ровней которому он хотел быть, начал, как
только сумел вырвать власть из рук своей матери, в Вестминстере, близ
могилы Эдуарда Исповедника, которого велел почитать как равного за-
слугами Людовику Святому, строительство часовни в честь святого Сте-
фана. Король Чехии Карл IV, решив возродить могущество император-
ской власти, которой он был наделен, приказал выстроить Карлштейн.
Венцом сказочного замка стал украшенный золотом и драгоценными
камнями зал для хранения реликвий, стены которого покрывали изо-
бражения ликов святых. Это вместилище Святого Креста было как бы
мистической вершиной рыцарских и военных добродетелей, проявляв-
шихся на нижних этажах. На пути, ведущем к небу, часовня стала не-
ким тайным местом, скрытым ото всех, наполненным силой от мощей
святых, местом, которое множество преград защищали от любых по-
сягательств, местом для уединенных встреч с распятым Богом монар-
ха, Его наместника на земле.
Однако в XIV веке не только короли строили часовни. Правители,
не принимавшие таинства миропомазания, также желали иметь часов-
ни для своих нужд. В прекрасной буржской часовне герцог Иоанн Бер-
рийский поместил часть своей удивительной коллекции драгоценнос-
тей. Однако самым глубоким изменением, в котором одновременно на-
шли выражение новые направления религиозности и общая тенденция
культуры, становившейся более народной, было появление огромного
числа часовен, принадлежавших частным лицам и предназначенных
для сугубо личного использования. Эти часовни принадлежали не од-
ному человеку, а небольшим группам, братствам, существовавшим по-
коление за поколением, общинам или семьям. Любой гильдии, корпо-
рации или религиозному объединению было необходимо место для ре-
Подражание Христу
255
гулярно проводившихся молитвенных собраний, которые объединяли
рядовых членов вокруг лица, руководившего их духовным опытом. Ред-
кое братство имело достаточно средств, чтобы выстроить собственную
часовню. Тогда приходилось пользоваться помещениями какой-либо
церкви. Братству отводили определенное место у одного из алтарей,
окружавших центральный, перед которым совершались общие богослу-
жения. Все верующие прихода не собирались, как прежде, у одного ал-
таря. Каждая семья, каждый дом желали иметь свое место для молит-
вы. Издавна при домах знати существовали молельни, подражавшие ко-
ролевской часовне, и число их росло. Тот, кто разбогател, стремился
перенять привычки верхушки аристократии, есть, пить, одеваться и раз-
влекаться так же, как высшее общество. Каждый глава семейства,
имевший достаточно средств, в подражание знати обзаводился собст-
венным священником, совершавшим мессу для него и его близких. На
худой конец он пытался за солидное вознаграждение приобрести от-
дельное место на хорах или в одном из приделов церкви. Таким обра-
зом можно было продемонстрировать свое положение в обществе и
добыть своей семье место рядом с сильными мира сего. Нищенствую-
щие ордена не отказывали самым влиятельным или щедрым из нахо-
дившихся под их духовным руководством мирян, которые желали при-
обрести место в церкви, — двадцать пять частных часовен располага-
лись на хорах церкви Кордельеров9 в Париже.
Часовни братств или отдельных семей выполняли двойную функ-
цию. Первая, которую можно назвать внешней, была сосредоточена
вокруг алтаря — частные литургии становились регулярными служба-
ми, совершаемыми для нужд членов той или иной группы. Для живых,
но в значительно большей степени — для умерших. Ибо первая функ-
ция, выполняемая часовнями, была прежде всего связана с погребаль-
ными обрядами. Культ мертвых по-прежнему занимал главное место в
подсознательной религиозной жизни народа. Его надежды и чаяния
получили более христианскую направленность, стали более присталь-
но контролироваться Церковью, и одновременно с этим широко распро-
странились христианские обряды, связанные со смертью. Быть членом
какого-либо братства для любого человека того времени прежде всего
означало, что он может рассчитывать на совершённое по всем прави-
лам погребение и церковные службы, которые живые члены общест-
ва совершали за упокой душ умерших. Члены каждого рода чувствова-
ли, что на них лежит этот долг по отношению к предкам. Вера в дей-
ственную помощь обрядов, совершаемых живыми ради мертвых, ни в
малейшей степени не ослабла в ту эпоху. Более того, казалось, что она
укрепилась. В момент смерти участь человека не решается окончатель-
но. Авиньонский Папа10 объявил, что, оказавшись на том свете, душа
предстает перед Богом и блаженно созерцает Его. Но между этим со-
бытием и Судным днем душа еще может умножить свои заслуги, кото-
256
Дворец
рых ей недостает, чтобы оказаться в раю. Оставшиеся на земле друзья
умершего могут помочь ему, совершая церковные службы за упокой
его души. В то время практически невозможно представить завещание,
по которому значительная часть наследства не расходовалась бы на
пышные похороны и оплату бесчисленного множества заупокойных
месс. Нередко это приводило к разорению семьи, но каждый считал
щедрое прижизненное пожертвование лучшей гарантией от попадания
в ад. Полагали, что чем ближе к месту захоронения совершается служ-
ба, тем в большей степени она содействует спасению души. Поэтому
самым удачным вариантом считалось, если могила и алтарь, на кото-
ром священнослужители до конца времен будут совершать литургию,
находились рядом. Любой христианин, заботившийся о собственном
спасении и о спасении ближних, лишь только накапливал достаточно
средств, основывал в церкви часовню, предназначавшуюся его семье.
Это требовало немалых расходов. Следовало приобрести место для
захоронения, обустроить, обозначив его особое предназначение, нако-
нец, обеспечить постоянное пение псалмов, «услуги певчих», как гово-
рили в Англии, то есть нанять одного или нескольких служителей церк-
ви. Целый слой церковного пролетариата охотно брался предоставлять
подобные услуги, так как это обеспечивало постоянный доход и требо-
вало достаточно мало труда. В «Кентерберийских рассказах» капеллан
представляет собой аллегорию мирной лени. Однако, как ни многочис-
ленны были церковные служители, стремившиеся занять такое теплое
место, спрос тем не менее превышал предложение, настолько возрас-
тали требования богачей, чувствовавших приближение смертного часа.
Некий состоятельный гасконец, капталь де Буш11, в своем завещании по-
мимо пятидесяти тысяч месс в год своей смерти заказал ежедневное
совершение заупокойных служб в течение шестидесяти одного года и
услуги певчих в восемнадцати приходах. В результате подобной прак-
тики многие приходы оставались без певчих и священников. Это спо-
собствовало упадку общинных организаций Церкви и развитию инди-
видуальных форм совершения богослужений.
Частные молельни существовали не только для совершения поми-
нальных служб. Развитие внутренней религиозной жизни каждого че-
ловека обусловило возникновение второй функции часовен. Они стали
местом молитвы, уединенного созерцания, так как духовная жизнь ста-
новилась все более личным делом. Верующий надеялся на встречу с
Богом в часовне, куда приходил, чтобы молитвами добиться спасения
своих умерших предков или духовных братьев, рассчитывал в тишине
вознести к Господу «искру», горящую в его душе. Внутреннее убранст-
во часовни должно было соответствовать этим порывам. По образцу
королевских часовен частная молельня стала хранилищем святынь.
В христианстве, спустившемся на уровень народных верований, также
усилилась вера в спасительную силу, источаемую частицами мощей
Подражание Христу
257
святых. С утончением религиозной культуры в XII и ХШ веках в церк-
вах, основанных высшим духовенством, постепенно удалось привести
поклонение мощам в более организованную форму. Широкое течение
мирского благочестия вызвало новый всплеск этого культа. В XIV ве-
ке частицы мощей считались самым ценным подарком, который только
можно было получить, все стремились иметь хоть какую-то святыню.
Возможность обладать мощами, как любой другой вещью, привела к
тому, что культ поклонения святыням приобрел грубые, светские фор-
мы. В часовнях начали помещать изображения, глядя на которые лю-
бой верующий не должен был сомневаться, что любая душа сможет
достичь озарения Святым Духом. Эти образы во множестве появились
на витражах, смешавшись с личными знаками, геральдическими сим-
волами, девизами и портретами основателя часовни. Живописные и
вырезанные из дерева или алебастра изображения покрывали створки
находившегося у дальней стены алтаря диптиха или триптиха, который,
как правило, был закрыт для остальных прихожан. Открывался он
лишь для его владельцев. Еще более четко эти образы проявились в
скульптурных изображениях святых покровителей семьи или братства,
которым принадлежала часовня. Члены небольшой избранной группы
иногда извлекали эти скульптуры на свет божий, чтобы поклоняться им
в уединении молельни или нести как символ своего могущества во вре-
мя религиозных процессий.
Подобные предметы, в отличие от неподвижных алтаря или надгро-
бия, можно было выносить из часовни и распространять их мистичес-
кое значение на повседневную жизнь. Почему обращаться к Богу сле-
дует, воспевая молитвы лишь в определенном здании и в строго уста-
новленные часы? Новое христианство стремилось заполнить всю жизнь
верующих. Развитие индивидуальной религиозности в XIV веке вызва-
ло распространение миниатюрных предметов церковного обихода. Эти
предметы, заменившие часовню и значительно больше подходившие
для личного использования, могли в любое время и в любом месте
послужить декором для погружения в спасительные размышления о
духовном. Святыни начали превращаться в драгоценности, украшения,
которые можно было носить постоянно. Таким образом они постоянно
защищали их владельца и привлекали к нему милость Господа. Неболь-
шие двух- или трехстворчатые складни, на которых в нескольких сце-
нах были изображены основные моменты литургического действа, на-
чали изготавливать из дорогих материалов. Подобно находившимся в
часовне заалтарным композициям, эти складни открывали во время
молитвы, перед битвой, поединком, во время деловой поездки или в
своей комнате. Псалтирь, часослов также стали для большинства ми-
рян подобием переносной часовни. Покрывавшие их миниатюры, повто-
ряя сюжеты витражей или диптихов, окружали священный текст це-
лым рядом выразительных изображений, обладавших большей убеди-
9 Ж. Дюби
258
Дворец
тельностью, чем латинские слова молитвы, и сильнее действовавших на
воображение. Несомненно, те предметы, которые теперь хранятся в
музейных коллекциях, прежде считались наиболее ценными. Они име-
ют роскошный вид, напоминая, как ни странно, аксессуары светских
развлечений, предметы, за которые их иногда принимают. Как и часов-
ни, эти предметы принадлежали лишь очень состоятельным людям.
В то же время разнообразные описи имущества, завещания, архивные
документы сообщают, что люди среднего достатка, мелкие рыцари,
второстепенные представители власти, буржуазия небольших городов
также иногда владели подобными вещами, но значительно менее доро-
гостоящими. Те же, кто имел еще меньший доход, а таких по-прежне-
му было большинство, довольствовались в конце века печатными отти-
сками, картинками, которые можно было повесить на стену, пришить
к одежде или, сложив, носить в кармане.
На этих гравюрах так же, как в диптихах из слоновой кости, на
покрытых миниатюрами страницах книг или драгоценных украшени-
ях реликвариев, религиозный сюжет представлен в окружении архитек-
турных элементов, символически изображающих храм. Постоянное
повторение переплетающихся арок, пинаклей, вимпергов12 означает
больше, чем еще одно, последнее, напоминание о главных задачах, ко-
торые некогда выполняла архитектура. Оно свидетельствует о том, что
в глазах верующих эти предметы благочестивого поклонения, более со-
ответствовавшие новым формам религиозности, действительно замени-
ли не только саму часовню, где можно было уединиться для молитвы,
но и постепенно опустевший собор. В ходе эволюции, которая на про-
тяжении века обратила в христианство светское общество, призрак
церкви возникает как воспоминание о совершавшихся в ее стенах бо-
гослужениях и в то же время как символ внутренней духовной жизни,
храмом которой стало человеческое сердце.
*
Целью нового благочестия было подготовить душу к брачному со-
юзу со Святым Духом, вести ее к Нему навстречу, оградить в решаю-
щий момент, на пороге смерти, от подстерегающих опасностей. Веру-
ющего призывали приблизиться и услышать Слово Божие, черпать в
нем пищу для постоянного размышления. Как познать Отца, Сына и
Святого Духа, если не через Писание? Непосредственное знакомство со
Священными текстами получило в XIV веке для массы верующих то
же значение, которое оно имело для бенедиктинских обителей в первые
времена христианского просвещения Европы. Это была главная состав-
ляющая религиозной жизни. От верующего теперь требовалось не толь-
ко издали внимать чтению Библии или псалмов, но и понимать смысл
услышанного.
Подражание Христу
259
В действительности церковные власти, терзаемые сомнениями и
преследуемые страхом возникновения новых ересей, не стремились к
тому, чтобы народ начал читать эти тексты самостоятельно. Они ста-
рались познакомить широкую публику с латинскими книгами, написан-
ными духовенством, но это никак не распространялось на^переводы
Ветхого и Нового Заветов. Около 1340 года отшельник в Йоркшире
переложил Псалтирь на англосаксонский, язык народа. Пятьюдесятью
годами позднее оксфордские магистры представили два перевода Еван-
гелий. Но эти переводчики были сторонниками лоллардов, они стали
агитаторами, поднявшимися против высшего духовенства. Когда Жан
де Си переводил Библию на французский язык, сопровождая перевод
комментарием, он выполнял заказ короля Франции Иоанна Доброго —
эта великолепно изданная книга, настоящее произведение искусства, ни
в коей мере не была предназначена для просвещения народа. На самом
деле в начале XV века просвещенные миряне могли познакомиться на
французском языке лишь с краткими отрывками из Евангелия, пред-
назначенными для воскресного чтения, или с адаптированными, упро-
щенными текстами из Библии, снабженными моралью. С отголосками
библейских текстов миряне знакомились в основном через проповеди.
Проповедники хотели, чтобы их слово проникло как можно глубже,
а смысл запечатлелся в умах слушателей. Для толп, собиравшихся
вокруг них, они стремились переложить Евангелие в жесты и мимику.
Они сами становились актерами. Устраивали живые картины или про-
цессии — представления, во время которых оживали основные сюжеты
их проповеди. Они приглашали слушателей стать действующими лица-
ми божественной драмы, приняв участие в массовых религиозных
шествиях, собраниях различных братств или уединившись в часовне
для молитвы. Религиозное представление позволяло затронуть струны
в душе самых смиренных прихожан, тех, кого не трогало довольно
банальное красноречие большинства проповедников.
Значение религиозного представления было еще шире. Требуя ре-
ального участия верующих, певших или оживлявших своих персонажей
средствами мимики, спектакль заставлял участников изображать сце-
ны из жизни Христа, уподобляться на некоторое время Христу, их бра-
ту. Средневековая религиозность всегда стремилась укрепить и допол-
нить душевные порывы телесным участием. В бенедиктинских монас-
тырях молитва совершалась не в молчании, но сопровождалась мощной
работой легких, единым выдохом всей братии. Писать или переписы-
вать Священный текст, «возделывать» пергамент, было и физическим
трудом, поскольку рука при этом работала столь же интенсивно, как и
разум. Что же касалось чтения, то приветствовалось не произнесение
текста про себя, но декламация его вслух, сопровождаемая работой
мускулов. Таким образом, изображение Слова Божия позволяло наи-
более глубоко проникнуть в него, сделать своим, действительно пере-
9 *
260
Дворец
жить свою веру. В монастыре, неся распятие во время ночной процес-
сии, доминиканец Генрих Сузо переходил от одной колонны к другой,
изображая Страсти Господни. Этот крестный путь завершался у распя-
тия, расположенного в часовне, диалогом с Девой Марией. Путем по-
добных упражнений Генрих Сузо достигал минут наивысшего блажен-
ства: «Часто ему казалось, что он парил в воздухе, находясь между
временем и вечностью, окруженный глубокими водами невыразимых
чудес Божиих». Если все христиане под руководством нищенствующих
братьев последуют этому примеру, то путь мистики приведет их к спа-
сительному прозрению, которое говорит, что сама смерть не что иное,
как путь к свободе. Действительно, иногда население целого города при-
нимало участие в грандиозном религиозном представлении. В 1400 го-
ду в течение трех дней Пасхи в Авиньоне проходило представление
Страстей Господних, организованное жителями города.
В представлении принимали участие двести актеров, а кроме того, столько
людей в костюмах и вооруженных жителей города, что никто не мог бы подсчи-
тать общее число участников. На площади перед бенедиктинским монастырем
было возведено множество помостов, на которых сидели мужчины и женщины.
Никогда до того ни один королевский или какой-либо другой праздник не собирал
десять или двенадцать тысяч зрителей.
Мистерии, которые представляли не только члены религиозных
общин, способствовали тому, что театральное действо приобретало
массовый характер, любой христианин становился участником ежеднев-
ных, совершаемых втайне представлений.
*
Возрастает роль зримых образов. Они теперь занимают центральное
место, в силу того что становятся самым действенным посредником
между Словом Божиим и яростными движениями, при помощи кото-
рых тело и душа освобождаются от всего, что их связывает, сдерживает
их порыв «к благородству созерцания, к высотам блаженной жизни».
Печатное изображение более всего доступно пониманию человека, толь-
ко что вступившего на путь веры, оно сопровождает его первые шаги.
«Дочь моя, — писал Генрих Сузо, — пора тебе подняться выше и поки-
нуть гнездо утешений, которые разные изображения доставляют тем,
кто стоит при начале пути». Проповедники прекрасно понимали, что
множеству окружавших их начинающих христиан следовало предло-
жить зрелище. Для того чтобы воздействие этого зрелища на аудито-
рию длилось дольше, необходимо было определить краски и образы,
которые надолго запечатлелись бы в памяти зрителей, чтобы после
ухода странствующего проповедника колеблющаяся душа могла в них
вновь и вновь черпать силы для нового порыва. По призыву Бернардина
Подражание Христу
261
Сиенского изображение имени Иисуса на фоне сияющего солнца, ил-
люстрации, которую он впоследствии сделал основной темой своей
проповеди, начали помещать на фасадах дворцов. Живописное панно,
многоцветная скульптура, любое изображение, которое теперь получа-
ло широкое распространение благодаря печати гравюр, должны были
усиливать действие призывавших к покаянию проповедей и «sacre
rappresentazioni», мистерий. Призванное привести широкие массы к
Боху, с легкостью волнующее души, но быстро впадающее в заблужде-
ния, религиозное искусство XIV века в основе своей было сценическим.
Слава пришла к Джотто благодаря тому, что он лучше своих пред-
шественников сумел воспроизвести на стенах церквей сцены таинствен-
ной драмы. Оказавшись гениальным постановщиком, он запечатлевал
сценическое движение, предлагал примеры образов тем, кто желал
изобразить святого Франциска Ассизского, Иоакима, Деву Марию или
Иисуса, понять глубинные черты этих образов, чтобы добраться до их
духовной сути. Наконец, монахи, наставники пришедшего к вере наро-
да, стремившиеся распространить свет Нового Завета среди самых
низов христианского общества, рассматривали печатное изображение
как самое надежное средство передачи информации, обладающее, быть
может, большей убедительностью, чем чтение Библии. Для того чтобы
быть более доступной большинству мирян, Библия в XIV веке стала
«исторической», то есть ее повествование развертывалось теперь в виде
череды историй, столь же удивительных и захватывающих, как рыцар-
ские романы или легенды. Для тех, кто не умел читать, появилась своя
«историческая» Библия — «Библия бедняков», в которой рассказ о со-
бытиях Священной истории был представлен в виде ряда выразитель-
ных иллюстраций с простым сюжетом, пересказывавших суть событий.
Все действующие лица новой пасторали полагали, подобно Эсташу
Меркаде, автору «Страстей», около 1430 года исполнявшихся на севе-
ре Франции, что
Многим людям,
Не знакомым со Священным Писанием,
Больше подходят истории, рассказы, картины,
Написанные на стенах дворцов и монастырей.
Это книги для мирян.
Став более народной, религиозность приобрела большую изобрази-
тельность. «Взойди при помощи твоего внутреннего взора на Голгофу
и посмотри внимательно на все приготовления, совершаемые против
твоего Господа. Ты должен глазами души увидеть, как одни водружа-
ют крест, а другие готовят молот и гвозди». В «Meditationes Vitae
Christi», «Размышлениях о жизни Христа», приписываемых святому
Бонавентуре, но, несомненно, написанных в конце XIV века одним то-
сканским монахом-францисканцем, метафоры и сама тема произведе-
262
Дворец
ния говорят о той значительной роли, которая отводилась видениям в
развитии внутренней духовной жизни.
По глубокому убеждению людей того времени, видение предшест-
вовало возникновению любви и питало ее. Соответственно, все чувст-
венные отношения завязывались под воздействием лучей света, глаза
считались вратами сердца. В Х1П веке Роберт Гроссетест, основатель
оксфордских школ, предложил свою, опровергавшую Аристотеля, си-
стему мироустройства, вдохновленную идеями Дионисия Ареопагита и
основанную на теории движения потоков света. В соответствии с его
утверждениями мир возник в результате выброса света, который в сво-
ем сиянии порождает сферы и стихии, материю, ее формы и размеры.
Подобное учение, принятое и углубленное университетскими препода-
вателями, принадлежавшими к ордену францисканцев, способствова-
ло не только появлению новых течений в физике, вызвав интерес к
исследованиям оптики. Это учение было в то же время родственно
течению, которое противостояло искушениям рассудка и предлагало
погрузиться в мистические изыскания. Разве тварный свет, просвеща-
ющий мир, не был доказательством теснейшей связи между творением
и Богом? Через этот свет в мире распространялась милость Божия, а че-
ловеческая душа погружалась в созерцание Бога. Подобные идеи побу-
дили ученых ХШ века возвеличить поэтику света, пришедшую вслед за
искусством соборов. Когда позднее христианство начало подвергаться
влиянию светского общества, научная доктрина оксфордских франци-
сканцев легко слилась с прежними светскими же теориями. Миряне
полагали, что для того, чтобы любить, необходимо видеть предмет
поклонения и что огонь любви передается взглядом. В песнях трубаду-
ров ХШ века искра любви, попав в глаза, оттуда спускалась в сердце,
разжигая в нем пламя. Союз сердец возникал благодаря потоку света.
«Пламя», «сердце», «жар», «искра» — в проповедях и письмах мистиков
своим ученикам используются те же слова, что и в рыцарских песнях,
повествующих о страсти. Религиозная эротика сливается с эротикой
светской в рамках широкого движения, соединявшего культуру духо-
венства и рыцарства. Пыл куртуазного любовника подогревался созер-
цанием избранницы. Генрих Сузо, изображая Страсти Господни, также
пришел к созерцанию иллюстрации, изображавшей распятого Христа.
Страница рукописи второй половины XIV века, представлявшая в
миниатюрах духовный путь Сузо, показывает на одном из главных эта-
пов стоящую перед изображением распятого Христа душу, погружен-
ную в созерцание. В скульптурных группах, украшавших надгробия, на
панно, покрывавших стены и увековечивавших память о совершен-
ном пожертвовании, дарителей представляют коленопреклонёнными
перед изображениями Богочеловека и Его Матери. Восхищенный
взгляд, полный священной любви, распространяет вокруг них потоки
любви.
Подражание Христу
263
Этим объясняется, почему созерцание святынь занимает такое ме-
сто в обрядах XIV века. Месса надолго прерывается в момент возноше-
ния, когда освященная гостия находится перед глазами верующих, на-
полняя их любовью. Реликварии превращаются во вместилища свя-
тынь, в ажурные клетки, сквозь которые можно видеть мощи святых.
Каждый желает видеть предмет своих мистических устремлений; зри-
тельное приближение к объекту поклонения становится лекарством,
излечивающим тревоги, источником надежд. На самых низших уров-
нях религиозность наделяла изображение какого-либо священного пред-
мета магической силой. Достаточно было увидеть изображение свято-
го Христофора, чтобы не умереть в этот день насильственной смертью.
Народ требовал, чтобы изображения этого великана, которого едва
коснулось христианство, были размещены повсеместно. Его изображе-
ния появились на всех перекрестках, на стенах церквей, чтобы верую-
щий, выходя из храма, мог, бросив на него последний взгляд, рассчи-
тывать на защиту в течение дня. Церковная иерархия не препятствова-
ла поклонению изображениям святых. Напротив, духовенство обещало
необыкновенную помощь от некоторых из них — отпущение грехов
было гарантировано тем, кто произнесет молитву из литургии святого
Григория перед образом Христа, снятого с креста, или преклонит коле-
ни перед распятием в картезианском монастыре Шаммоль.
Однако в Церкви раздавались голоса, осуждавшие такие формы
благочестия и поклонение якобы чудотворным образам. Был написан
трактат «Против тех, кто поклоняется картинам или статуям». Позже
на сцену выступили Жерсон и кардинал Николай Кузанский. Состав-
ленный на английском языке крайне сдержанный текст излагал учение,
полное здравого смысла:
Изображения святых допускаются Церковью в качестве своего рода календа-
ря для мирян и неграмотного народа, чтобы познакомить их с рассказом о Страс-
тях Господних, о мученической смерти и жизни святых. Тот же, кто воздает мерт-
вым изображениям почести, причитающиеся только Богу, впадает в грех идолопо-
клонства.
Самые резкие нападки происходили от представителей некоторых
еретических учений. Последователи истинно духовной религии жела-
ли, чтобы она была избавлена от любых попыток свести ее к чему-либо
земному, совершаемых духовенством, увлекшимся материальными
благами, порочным и привязанным к мирской жизни. Они осуждали
любые изображения, встречавшиеся в пышном убранстве романских
церквей. В 1387 году два человека, лолларды, разбили в Лестере ста-
тую святой Екатерины. Позднее в Чехии гуситы Табора ополчились
против декора, украшавшего церкви. Тем не менее иконоборцы всегда
оставались лишь экстремистским крылом лжеучений, призывавшим к
насилию. Монументальное искусство, как и произведения малых форм,
264
Дворец
появившиеся благодаря развитию индивидуальной религиозности, в
XIV веке предстают как иллюстрация веры простого народа.
*
Религиозное искусство, безусловно, было связано с текстами, отрыв-
ками из Священного Писания или житий святых, которые часто были
написаны на свитках или окружены рамкой, имитирующей театраль-
ную сцену. Эти иллюстрации следовало рассматривать одну за другой,
наподобие современных комиксов. Вместе с ними широко распростра-
нялось и слово, экспрессивность которого они усиливали. Следователь-
но, от этих изображений требовалась реалистичность. Если же они
обращались к символу или, чаще, к аллегории, делалось это для того,
чтобы поместить реалии невидимого мира в привычную среду, облечь
в привычные формы земной жизни. Эти изображения не просто что-
то означали — они представляли. Они должны были изображать реаль-
ность, поэтому художники того времени позаимствовали античные
приемы перспективы. В то же время было необходимо, чтобы между
священными изображениями и светским миром сохранялась определен-
ная дистанция. Роль этих изображений заключалась в том, что они
должны были возвышать душу, помогать ей оторваться от всего земно-
го. Также они должны были оставаться возвышенными. Художники и
скульпторы могли изображать в одном пространстве человека и Бога,
находящихся лицом друг к другу. В действительности невозможно спу-
тать дарителя ни с Христом, которому он поклоняется, ни со святым
покровителем, фигура которого располагалась за спиной дарителя, как
бы защищая его. Они принадлежали разным мирам. Их разделяла
мощная преграда, преодоление которой символизировала смерть. Что-
бы сделать более очевидной эту дистанцию, Джотто использовал неко-
торые театральные приемы: голубой абстрактный цвет фона, на кото-
ром разворачиваются изображаемые им сцены, помещает их вне реаль-
ного времени. Особенно часто Джотто прибегал к выражению
царственности, открытому им в декоре античного Рима. Безусловно,
действующие лица его торжественной драмы наделены человеческими
чертами. Иоаким спит так же, как любой пастух. Однако что-то мешает
подойти к нему и запросто хлопнуть по плечу, что-то невыразимое сло-
вами, некая невидимая стена, отделяющая зрителей от персонажа, при-
чащающихся от священника, держащего гостию, Дон-Жуана от статуи
Командора. Даже самый простой складень, написанный для ремеслен-
ной общины какого-нибудь мелкого города, никогда не низведет персо-
нажи библейской истории до уровня земной жизни. Непоколебимая
вера в существование иной жизни ~ вот что в религиозном искусстве
того времени создавало определенные препятствия, тормозило разви-
тие реализма.
Подражание Христу
265
Пространство, расположенное по другую сторону этой преграды, та
часть реального, но невидимого мира, которую изображение, пока
смерть не позволит увидеть это воочию, открывает зрителю, помеща-
ет перед его глазами, расчищая дорогу сияющему мечу любви, населена
толпой второстепенных действующих лиц, множеством святых. Народ-
ное христианство радушно приняло их, так же как бесов и злые силы,
которым они противостоят. Эти бесчисленные посредники наделены
ярко выраженной индивидуальностью. Если приходилось изображать
группу святых, самые искусные мастера старались придать каждому
святому особые черты. У каждого из них были па земле любимые ме-
ста, которые он посещал чаще других, — те, где погребены его останки.
Именно там совершалось большинство чудес. Каждый обладал особы-
ми способностями, к которым следовало обращаться в определенных
обстоятельствах. Жития святых, «Золотая легенда» Якова Ворагинско-
го, роман, состоящий из тысячи эпизодов, передавался на Западе из уст
в уста. Каждого святого можно узнать по чертам, присущим только
ему, по одежде, символическим предметам. У Жанны д’Арк не возни-
кало ни малейшего сомнения в отношении того, какие святые руково-
дили ее действиями. Так же как в церемониале религиозных процессий,
в религиозной иконографии отводилось значительное место силам,
защищавшим от насильственной смерти, святым, покровительствовав-
шим той или иной социальной группе или ремесленному братству, лич-
ным покровителям, которым каждый христианин вверял свои тело и
душу. Вместе с распространением печатных изображений широкую
известность получают имена вновь канонизированных святых — Фомы
Аквинского, Екатерины Сиенской. Взяв под контроль изображения,
Церковь смогла контролировать и еще не устоявшиеся формы религи-
озности, возникавшие в связи с почитанием этих участников священной
драмы. Сформулированная в живописных изображениях ассизская
программа представляла святого Франциска как фигуру, полностью
вписавшуюся в упорядоченную систему папской Церкви.
Однако на авансцене театра благочестия зрители видели централь-
ную фигуру Бога, единого в трех лицах. Многие общины создавались
в XIV веке во имя Троицы. Художники и скульпторы получали зака-
зы на изображение трех божественных ипостасей. Самые рисковые
представители христианского мира, купцы, особо выделяли третью
ипостась — Святой Дух. Большинство верующих вместе с Fraticelli13
полагали, что Его царствие уже наступило. Святому Духу приписыва-
ли заботу об упорядочении отношений между душой и божественными
силами. В изображениях Троицы Святой Дух в виде голубя был лишь
второстепенной фигурой, как некий знак поэтического единства. Сам
Бог Отец выступал лишь как фон, некий живой престол. В центре ком-
позиции находится распятый Сын. Спустя целый век с начала распро-
странения францисканского влияния изобразительное искусство тре-
266
Дворец
некто сконцентрировалось вокруг источника, откуда исходила сияющая
любовь, — вокруг Иисуса. Но какого Иисуса? Бенедиктинцы романского
периода помещали в центр композиции тимпана Христа-Судию. На
порталах соборов интеллектуалы ХШ века помещали Иисуса-Учителя.
Наконец, Христос, которого ожидала народная религия, стал просто
человеком. Человеком, образ которого трогает сердца, потому что со-
временная религиозность — это «некая мягкость сердца, легко вызыва-
ющая слезы». Это был Иисус, о котором говорили проповедники, ко-
торого представляли во время мистерий, Иисус Рождества и Пасхи. То
есть Бог тоже стал «народным», персонажем рассказа; Христос стал
ближе благодаря рассказам о Его детстве и, особенно, мученической
смерти.
Рождество, Пасха. Зимний праздник радостен. Он возвещает надеж-
ду посреди глубокой тьмы. Но радость его идет не от Младенца, а ско-
рее от Матери. Обращенное главным образом к женщине, народное
христианство оплетает довольно слащавыми узорами тему Девы Ма-
рии. Эта тенденция получила широкое распространение в среде духо-
венства. Тема становится всеобщей и спускается на более низкий уро-
вень интерпретации. Искусство XIV века, в котором умножились изо-
бражения Богоматери, постепенно начинает испытывать влияние
светского общества. Появляются изображения Девы Марии, преклонив-
шей колени у колыбели с Младенцем, потрясенной вестью, принесен-
ной архангелом, созерцающей игры детей во дворике, заросшем травой
и цветами, наконец, Девы Марии — Заступницы, Богоматери, простер-
шей свой покров над толпами святых, единственной Защитницы, ограж-
дающей своим синим плащом весь христианский народ. После покая-
ния и умерщвления плоти во время Великого поста вспыхивает сияние
Пасхи, которой предшествуют Страсти Господни. Если Христос увле-
кает за собой весь род человеческий к спасению, то происходит это
потому, что Его страдания умножаются. Он — жертва, агнец, взявший
на себя грехи мира. Самым популярным зрелищем в то время было
изображение Креста, Распятия, центрального стержня религии бедня-
ков. Постепенно внимание перешло от Христа униженного, подвергше-
гося бичеванию, распятого, ко Христу умершему. В изображениях Пье-
ты Дева Мария уже не счастливая Мать, представленная на фоне цве-
тущих садов, не Богоматерь из сцен Вознесения или Увенчания, но
Заступница, помогающая искупить грехи рода человеческого своей
глубокой болью, взглядом, полным страдания и любви, обращенным на
Сына — на Ее коленях лежит Его бездыханное тело. Тело, погребение
которого — история Гроба Господня — впервые было изображено на
театральных подмостках в 1419 году. Исполняя роль Христа, созерцая
сцены Его мучений, «видя глазами Его души, как одни воздвигают
крест, а другие готовят молот и гвозди», погружаясь в созерцание этих
событий, вплоть до того что собственное тело покрывалось стигматами,
Подражание Христу
267
христианин в такой степени отождествлял себя с Христом, что мог
победить смерть, как победил ее Он. Страх исчезновения в вечной тьме
вызвал подражание Христу.
*
Христианство XIV века было не столько наукой жить, сколько ис-
кусством умирать, а часовня — не столько местом молитвы и созерца-
ния, сколько местом отправления погребального культа. Опрощение
религии и влияние на нее светского общества привели к тому, что
мысль о смерти заняла главенствующее положение. В религиозных
обрядах и иконографии на первый план выступил вопрос: что происхо-
дит с умершим, куда он попадает?
Учение официальной Церкви предлагало успокаивающий ответ.
Смерть — это переход, окончание земного путешествия, прибытие в
гавань. Однажды, быть может уже скоро, наступит конец времен, Хри-
стос во славе придет на землю, произойдет всеобщее воскресение из
мертвых. Тогда праведники будут отделены от грешников, огромная
толпа воскресших разделится на две части: одни пойдут навстречу веч-
ной радости, другие — к вечным мукам. Ожидая наступления послед-
них дней, умершие находятся в месте отдохновения и покоя, спят мир-
ным сном. Так гласила заупокойная месса. Воинствующая Церковь
раннего Средневековья некогда изгнала и уничтожила погребальные
языческие обряды. Грозила страшными муками тем, кто продолжал
носить мертвым пищу. Запретила класть в гробницы украшения, одеж-
ду, оружие, множество других предметов, которые оставляли рядом с
трупом, чтобы покойный не испытывал лишений в таинственном за-
гробном мире и не выказывал недовольства, беспокоя живых. Смерть
стала нагой, окруженной покоем и отказом от всего лишнего. Трога-
тельная скромность — никаких украшений или знаков на телах каро-
лингских принцесс, чьи останки были обнаружены в фундаменте бази-
лики Святой Гертруды в Нивеле. Когда археологи вскрыли единствен-
ную гробницу короля Франции, которая не была разграблена, гробницу
Филиппа I в Сен-Бенуа-сюр-Луар, они не обнаружили рядом с останка-
ми ничего, кроме листьев, которыми было засыпано тело покойного.
Священнослужители были, однако, вынуждены считаться с мощны-
ми народными верованиями. Все большее значение придавалось заупо-
койным богослужениям. Был принят миф о существовании промежу-
точного места и времени, разделявших момент смерти и Страшный суд.
Считалось, что находившиеся там души могли бодрствовать — те, кого
посетил Данте, вовсе не были погружены в сон. До того как Церковь
выбрала четкую позицию, Чистилище превратилось в некий край, от-
воеванный дохристианскими представлениями о смерти. Захваченная
территория увеличилась еще более во второй половине ХШ века, ког-
268
Дворец
да влияние духовенства на формы религиозности ослабло, когда нищен-
ствующие ордена прилагали все усилия для того, чтобы сделать хрис-
тианство истинно народной религией. Церковь долго сопротивлялась
тому, чтобы в храмах находились гробницы не только святых или пред-
ставителей знати и духовенства. Стремление живых поместить остан-
ки своих родственников как можно ближе к алтарю постепенно побе-
дило это сопротивление. Обряды, которыми сопровождалось погребе-
ние знатных особ, приобрели оттенок роскоши. Полагалось, чтобы
покойный вошел в царство мертвых во всем блеске своей земной сла-
вы. Могущество человека в то время определялось числом «друзей»,
находившихся под его покровительством или у него на службе, и его
гроб сопровождала длинная вереница родственников и слуг, за которы-
ми тянулись бедняки, питавшиеся от щедрот своего господина. На-
конец, сама гробница была теперь покрыта разнообразными украше-
ниями и символами. Если человек не желал исчезнуть бесследно,
ему следовало при жизни принять меры, чтобы остаться хотя бы в изо-
бражении.
Стремление продолжать жить хотя бы в своей гробнице свидетель-
ствовало о развитии другой тенденции, возникшей в противовес хрис-
тианской добродетели отречения от всего земного. Это было еще од-
ним, быть может самым важным, проявлением языческого духа — же-
ланием победить телесную гибель и страх человека не только перед
мертвецами, но и перед собственной смертью, перед смертью вообще.
Церковь с первых лет своего существования сумела использовать эти
настроения для достижения своих целей. Она всегда призывала заду-
маться о том, почему разлагается труп, рассматривая это как доказа-
тельство несовершенства плоти, ее преходящей природы, как осужде-
ние временных, земных удовольствий, как громкий призыв встать на
истинный путь, ведущий к Богу, призыв оторваться от мира. Изобра-
жение скелета и разлагающихся останков было одной из самых выра-
зительных иллюстраций проповеди, призывавшей к покаянию. Также
и laudi, распеваемые итальянскими религиозными братствами, часто
обращались к образу плоти, отделяющейся от костей, которую точат
черви во мраке могилы. Подобная просветительская деятельность ос-
новывалась также на теме, заимствованной из поэмы о «Трех мертве-
цах и Трех живых». Трое всадников встречают на своем пути три раз-
верстые могилы, в каждой из которых лежит гниющий труп. Эта встре-
ча внезапно открывает живым всю суетность земной жизни. Черви,
кишащие в разлагающейся плоти, получили двойное символическое
значение. Гниение означало тесную связь между телесной оболочкой
человека и грехом. В то время полагали, что лишь тела святых избе-
гают подобной участи, и когда монахи ордена проповедников открыли
гробницу святого Доминика, они, вероятно, с тревогой ожидали слад-
кого «запаха святости», который должен был доказать всем, что осно-
Подражание Христу
269
ватель их ордена действительно святой. Кроме того, зрелище уничто-
жения плоти должно было побудить верующего посвятить свою жизнь
делам благочестия, подобно девам Благоразумным не терять бдитель-
ности, так как Смерть — это лучник, стреляющий без предупреждения,
стрела его поражает человека, когда тот меньше всего ждет этого.
Образ разлагающегося трупа стал в христианской литургической ико-
нографии оружием борьбы с губительными и гибельными прелестями
мира.
На пороге XIV века развитие светской мысли поколебало значение
этого образа и практически полностью исказило его смысл. Большая
фреска в Кампо Санто в Пизе противопоставляет Трем мертвецам и
Трем живым другую сцену, имеющую совершенно противоположное
значение — изображение Триумфа Смерти. Сжимая косу, Смерть злоб-
ным вихрем налетала на чудесный сад, где дамы и кавалеры, предавав-
шиеся куртуазным удовольствиям, воспевали любовь и земные радос-
ти. Одним ударом Смерть уничтожала эту радость. Подобно чуме, чер-
ной гибели, она превращала поющих в мертвые тела, повсюду
громоздились груды трупов. Рисунки и другие изображения перестают
быть просто символами суетности земной жизни, они выражают страх
смертного человека перед могущественными силами, управляющими
его судьбой. Движение лошадей, вставших на дыбы при виде Трех
мертвецов и их разверстых могил, означало стремление к самоотрече-
нию, к отказу от мирских благ. Влюбленные же, напротив, невниматель-
ны и не замечают яростного смерча, который, стремительно налетев,
может в любой момент уничтожить их счастье. Они привязаны к жиз-
ни и радостям, наполняющим ее. Для них, так же как для трубадуров,
чьим песням вторят их танцы, мир прекрасен и полон наслаждений.
Оказаться вырванным из него — чудовищно. Появление Смерти, подоб-
но la donna involta in vesta negra*, описанной у Петрарки, мчащейся в
вихре урагана, как в Пизе около 1350 года, или оседлавшей скелет ло-
шади, как в Палермо около 1450 года, смерти неотвратимой, могуще-
ственной и торжествующей, объясняется тем, что в культуре треченто
восторжествовала жажда земного счастья, присущая обществу, осво-
бождавшемуся от морали, навязанной духовенством. Человек, подняв-
шись с колен, увидел перед собой зловещую фигуру Смерти, стоявшую
вровень с ним.
На стенах церквей появились новые символы. Проповедники, дея-
тельно участвовавшие в религиозной жизни, не смогли уничтожить
любовь ко всему земному, сдержать всплеск оптимизма, охватившего
светское общество. Они пытались выразить в своем обращении к наро-
ду хотя бы ту тревогу, которая находилась на другом полюсе этого
оптимизма, — страх перед смертью, разрушающей все земные радости.
* Дама, закутанная в черный плащ
270
Дворец
Пизанская фреска представляет собой своеобразную иллюстрацию,
усиливавшую впечатление от более древнего сюжета, воспоминание о
котором стерлось. Новое изображение сильнее действовало на зрителя,
так как его трагическая глубина задевала струны нового отношения к
миру. В конце XIV века центральное место в религиозной иконографии
вновь заняли изображения мрачного и зловещего. Около 1400 года в
Германии появились первые книги, озаглавленные «Искусство уми-
рать», — сборники гравюр, сцена за сценой подробно описывавшие аго-
нию, изображавшие умирающего, терзаемого сожалением о том, что он
покидает, мучимого демонами, искушающими его в последние минуты,
которых в конце концов изгоняли Христос, Богоматерь и святые. В это
же время, скорее всего во Франции, возникла Пляска Смерти. В глуби-
нах народных верований образ торжествующей Смерти часто сливал-
ся с образом Гаммельнского Крысолова13. Смерть-музыкантша завора-
живала своей дурманящей мелодией мужчин и женщин, молодых и ста-
риков, богатых и бедных, Папу Римского, короля, рыцаря, любого
человека, независимо от того, на какой социальной ступени он находил-
ся. Она была неумолима. Возможно, проповедники пытались воспроиз-
вести этот страшный и торжественный танец, который затем был запе-
чатлен на рисунках, изображавших подобные представления. В 1424 го-
ду новый символ смертной природы человека появился в Париже на
кладбище Невинноубиенных младенцев по соседству с утратившей бы-
лое значение группой, изображавшей Трех мертвецов и Трех живых,
которую некогда велел установить здесь герцог Иоанн Беррийский.
Сюжет, передававший страх человека перед своей природой, распрост-
ранился повсюду — от Ковентри до Любека, от Нюрнберга до Фер-
рары. Он касался самого больного места в том тревожном ощущении,
которое томило человека. Страх теперь не был связан с отдаленным,
смутным будущим, со Страшным судом. Он находился рядом, его при-
сутствие было ясно ощутимо, его можно было испытать самому, пере-
жить во время предсмертной агонии. «Каждый умирает в скорби».
Переход в мир иной более не выглядит как мирный сон путешествен-
ника, прибывающего в гавань спасения. Теперь это шаг в зияющую без-
дну. Следует отметить, что торжество мрачных тонов было обусловле-
но не нищетой, увеличением налогов, войнами или эпидемиями, а раз-
витием течения, которое на протяжении двух столетий влияло на
христианство, приводя его в соответствие с чаяниями светского обще-
ства. Трепет перед кончиной появился не в результате того, что хрис-
тианство испытывало давление со стороны, утратило уверенность в
своих силах или ослабла народная вера. Дело в том, что христианство
стало менее разборчивым, широко распахнуло двери простому народу,
чья вера была крепка, но не имела под собой прочного основания и с
трудом воспринимала отвлеченные понятия. Пляска Смерти, так же
как итальянский сюжет Триумфа Смерти, как изображение Христа,
Подражание Христу
271
умирающего на коленях Своей Матери, отвечала религиозному миро-
ощущению народа, которое отличалось от мироощущения монахов или
университетских преподавателей. Это был взгляд богачей и бедняков,
молившихся во францисканских церквах или часовнях, окруженных
могилами.
Когда мысль о смерти в самых своих грубых формах заняла место
в самом центре религиозной жизни и стала управлять ею, когда страх
исчезнуть с лица земли и стремление к продолжению жизни привели
к тому, что главным в подражании Христу стало воспоминание не о Его
жизни, но о смерти, в этот момент на передний план выдвинулась мо-
гила, став тем, чем в течение многих веков она была, скрытая покро-
вом безмятежности, наброшенным официальной Церковью. Могила
превратилась в предмет всех дум и помыслов. В XJV веке распоряже-
ния человека, покровительствовавшего искусству, как правило, каса-
лись погребальной церемонии и всего, что было с этим связано. Среди
заказов, получаемых художниками, самыми многочисленными были
связанные с украшением надгробий. Главный пункт любого завещания
содержал сведения о месте, избранном для погребения останков, кото-
рые будут там покоиться в ожидании Судного дня. Каждый, кто наме-
ревался построить часовню, обдумывавший ее убранство и отводивший
определенную сумму на совершение в ней служб, значительно больше
заботился о могиле, чем о молитвах, которые будут звучать над ней.
В обычае было задолго до предполагаемой кончины позаботиться о по-
следнем пристанище, лично проследить за его обустройством и украше-
нием, а также во всех деталях продумать собственную погребальную
церемонию. Похороны напоминали торжество, они воспринимались как
главное событие земной жизни человека. Каждый демонстрировал
здесь, чего он достиг в жизни, и растрачивал огромные состояния.
Похороны в то время совершались с необыкновенной помпезностью,
приводившей к разорению оставшихся членов семьи.
Вот как останки короля (несчастного короля Франции Карла VI в 1422 году,
посреди чудовищной разрухи, нанесенной Столетней войной) были перенесены в
собор Парижской Богоматери. Четверо из епископов и аббатов были в белых ми-
трах, среди них новый епископ Парижа, ожидавший тело короля на ступенях со-
бора Святого Павла. Все, кроме него, вошли в собор, монахи нищенствующих
орденов, весь университетский корпус, представители Парижского парламента,
знати, народа, остальных учебных заведений. Затем останки короля вынесли из
собора и епископ окропил их святой водой; началась большая заупокойная служ-
ба. Тело перенесли в собор Парижской Богоматери так же, как переносят те-
ло Господа Нашего в Праздник Тела Господня. Над королевскими останками на
четырех или шести шестах несли золотой балдахин. Тело несли тридцать, а мо-
жет и больше, человек. Король покоился на ложе, лицо его было открыто. На главу
его была возложена корона, в одной руке он держал скипетр, а другой — творящей
суд — благословлял народ двумя пальцами из золота, такими длинными, что дости-
гали короны. Впереди шли монахи нищенствующих орденов и представители уни-
272
Дворец
верситета, парижских церквей, собора Парижской Богоматери и, наконец, королев-
ского двора. Пели только они, прочие же молчали. Толпившиеся вдоль улиц и со-
бравшиеся у окон плакали и восклицали, как если бы все они видели мертвым близ-
кого и дорогого им человека. Здесь же присутствовали семь епископов, аббаты
церквей Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Маглуар, Сен-Крепен-и-Крепиньен.
Священники и прочие служители церкви находились по одну сторону гроба, а
знатные персоны из Дворца правосудия, такие как прево, канцлер и прочие, — по
другую. Перед ними шли бедные служители церкви, одетые в черное. Они гром-
ко плакали и несли сто пятьдесят факелов. Их предваряли восемнадцать плакаль-
щиков. Также в процессии несли двадцать четыре крест а, перед которыми шли зво-
нившие в колокольчики. За телом в одиночестве шел герцог Бедфордский, рядом
с ним не было ни одного французского принца крови. Так в понедельник останки
покойного короля были перенесены в собор Парижской Богоматери, где горели сто
пятьдесят факелов. Была прочитана вечерняя служба, а назавтра с самого ранне-
го утра отслужена литургия. После службы прежняя процессия собралась, чтобы
перенести тело короля в аббатство Сен-Дени, где после совершения службы король
был похоронен рядом со своими отцом и матерью. Туда прибыло более восемна-
дцати тысяч человек, как знатного, так и низкого происхождения, и каждый полу-
чил восемь монет по два денье. Каждого приходившего приглашали к трапезе.
Разумеется, выше речь шла о погребении весьма значительной осо-
бы, однако любой человек того времени мечтал обставить собственные
похороны с такой же помпой. Повествование это тем более ценно, что
в нем содержится описание не только самой церемонии, но и тех изоб-
разительных средств, которые постепенно начинают использовать,
украшая надгробия знатных особ. Погребальное искусство XIV века
прежде всего стремилось запечатлеть похоронную церемонию, увеко-
вечить события, происходившие вокруг останков покойного. Гробница,
установленная около стены или в центре часовни, утратила былую
простоту убранства. Теперь она выглядела как пышное ложе, на кото-
ром во время похоронной процессии покоилось тело умершего. На ло-
же, увенчанном балдахином, подобным тому, который носили над
Святыми Дарами в Праздник Тела Господня, находилось скульптурное
изображение умершего, выполненное в натуральную величину. Для
того, чтобы сохранить останки во время всей погребальной церемонии,
тело покойного бальзамировали, извлекали из него внутренности, кото-
рые нередко затем распределялись между различными храмами, же-
лавшими иметь подобную святыню. Иногда тело заменяли замаскиро-
ванным восковым манекеном или же покойника изображал живой че-
ловек. Итак, каменное надгробие было своего рода мумией. Оно
изображало умершего, облаченного в эмблемы власти и могущества.
Лицо его казалось нарумяненным. На стенках гробницы или на стене
ниши, где помещался саркофаг и которую украшали ряды арок, спле-
тавшиеся в символическое изображение церкви, развертывались кар-
тины похоронной процессии: священники, совершающие богослужение,
близкие, облаченные в траурные одежды, нищие, несущие свечи, сим-
волизирующие горячую молитву, возносимую ими прежде, чем они
Подражание Христу
273
получат последнюю милостыню и обед. Умерший должен предстать в
полной славе перед своим народом, который он собрал на последний
пир. Он также центральная фигура очистительной литургии. Сложив-
шаяся погребальная иконография способствовала усилению воздейст-
вия этой литургии на верующих. Наконец, покойного отождествляли
с Христом, Который, сойдя на землю во время Второго пришествия,
увлечет его за собой в вечную жизнь. Таким образом, погребальная ико-
нография обращалась к символике спасения, иногда прибегая к изоб-
ражению событий Пасхи, но чаще — к сценам воскресения.
Немногие христиане могли превратить свое последнее пристанище
в подобный памятник надежде. Большинство из них после смерти по-
падали в общую яму. Более состоятельные граждане заказывали мас-
терам, занимавшимся изготовлением надгробий — делом очень при-
быльным, обычные плиты, где изображение покойного сводилось к
выгравированному силуэту, а церковное напутствие ограничивалось
несколькими строками. Гробница знатной особы, как и ее пышные
похороны, в полной мере были отражением того, к чему стремились все
слои общества. Так воплощались общие представления о погребальной
церемонии. В то же время эти представления получали более опреде-
ленную форму. Сама церемония, всё погребальное действо конкрети-
зировали понятие смерти. Искусство, связанное с погребальным куль-
том, постепенно подвергалось новым влияниям.
На могилах, некогда лишенных любого декора, начали вновь по-
являться скульптурные изображения. Пора их расцвета пришлась на
ХШ век, и первыми странами, где они получили наибольшее распрост-
ранение, стали Англия и Испания. Долгое время эти скульптуры оста-
вались под влиянием высокого религиозного искусства. Духовенство
приняло изображение умерших в виде лежащих фигур, но требовало,
чтобы скульптуры были иератическими и безмятежными. Лица коро-
лей Франции, скульптурные изображения которых Людовик Святой
приказал поместить в Сен-Дени, полны покоя, который окружал всё во-
круг во время заупокойной службы. Их глаза открыты, из них стерлось
воспоминание обо всех событиях земной жизни, лица преображены, ис-
полнены красоты, находящейся вне времени, красоты, присущей телу,
ожидающему воскресения из мертвых. Они спят спокойным сном, ко-
торый может продолжаться вечно. Они перешагнули порог смерти,
чтобы мирно достичь берегов вечности. Провожаемые пением священ-
нослужителей, они вошли в мир идеи, которая, пользуясь путями, пред-
ложенными Аристотелевой абстрактной мыслью, открывала рацио-
нальный порядок жизни, отличной от земной. На пороге XIV века по-
кой и умиротворение исчезли. Светское мироощущение проникло в эту
сферу жизни и нарушило ее стройность. Мертвецов лишили покоя.
Прежде они с невозмутимым презрением отворачивались от жизни.
Теперь она возвращала их к реальному миру, заставляла разделять
274
Дворец
суету и заботы живых. В странах готической культуры покой надгро-
бий и посмертных изваяний долгое время ничем не нарушался. Скульп-
турное изображение французского короля Филиппа Ш, гробница кото-
рого была построена между 1298 и 1307 годами, уже узнаваемо, наде-
лено индивидуальными чертами, но отблеск славы на его лице и эхо
совершенных в его память богослужений стирают понятие времени.
Следует отметить, что в Италии, где до тех пор были неизвестны лежа-
чие скульптурные изображения, первое надгробие, изображавшее кон-
кретного человека, кардинала Гийома де Брея, которое Арнольфо ди
Камбио в 1282 году установил в доминиканской церкви Орвьето, сви-
детельствовало о том, что здесь был выбран иной путь. В этом памят-
нике выразилось стремление передать величие человека и земной жиз-
ни в той же мере, что и божественную славу. Все итальянские скульп-
торы отныне следовали этому принципу. Постепенно воскрешаемые
ими традиции Рима и этрусков нашли широкое применение в искусст-
ве, создававшем произведения для мертвых. Для тех, кто не желал по-
коиться в блаженном забытьи и ожидании грядущего воскресения. Для
мертвых, которые стремились остаться в этом мире и сохранить свое
земное величие. В Тоскане, Лациуме, Неаполе, Вероне, Милане, обла-
стях, находившихся по другую сторону Альп, гробницы европейских
князей Церкви и мира сего превращались в настоящие мавзолеи. По-
мимо самого распространенного изображения умершего в виде лежа-
щей фигуры, покоившейся на пышном ложе, возрожденный страх
смерти, присущий романской культуре, и тревога, терзавшая светское
христианское общество, способствовали возникновению других форм
надгробных изваяний — коленопреклоненного молящегося и всадника.
Появление новых фигур, трех новых форм надгробий свидетельству-
ет о развитии светских идей в искусстве, связанном с погребальным
культом.
*
Разложившийся, покрытый волосами труп кардинала Лагранжа,
скелет, остающийся после проведенного по всем правилам вскрытия,
изображенный Мазаччо в церкви Санта-Мария-Новелла, просто пока-
зывал то, что находилось внутри саркофага, под позолоченной стату-
ей. Memento mori, этот образ намеренно был помещен в ряду других,
принятых церковью. Так же как и «Три мертвеца», это изображение
символизировало пустоту материального мира, обреченного на тлен и
возвращение в прах. Те, кто заказывал подобные изображения, жела-
ли, находясь на пороге смерти, продемонстрировать свое презрение к
своему бренному телу, оторваться от земного существования и превра-
тить строительство гробницы в акт назидания и смирения, проповедь,
зовущую к покаянию. Появление в надгробных изваяниях изображения
Подражание Христу
275
физического распада тела было лишь отголоском давно существовав-
шего учения Церкви, призывавшего к отказу от привязанности к цен-
ностям суетного мира. Это зрелище могло пробудить у живых одержи-
мость мыслью о торжествующей смерти. Таким образом, скульптурное
изображение умершего вставало в один ряд с Пляской Смерти, Триум-
фом Смерти, присоединяясь к веренице мрачных образов.
Заказчики не желали, чтобы художник изображал их погруженны-
ми в божественный покой и безвестность избранных. Они требовали,
чтобы их изваянию были приданы яркие, узнаваемые черты, чтобы оно
было наполнено жизнью, поэтому они часто отказывались от изображе-
ния тела, лежащего на смертном одре, в пользу скульптуры, изображав-
шей молящегося, или стремились следовать примеру Генриха VII. Его
надгробие в Пизе изображало императора в окружении двора, статуй
советников, которые, в отличие от него, в то время по-прежнему нахо-
дились среди живых. Заказчики были движимы самыми мирскими
побуждениями. Они желали, чтобы окружающие лучше думали о них.
Ведь гробница была не чья-то, а их собственная. Это должно было быть
известно всем. Построенная при жизни великолепная усыпальница сви-
детельствовала об уровне, достигнутом ее владельцем, все искусство
выставить напоказ свое богатство пускалось в ход лишь для того, что-
бы ни у кого не осталось сомнения, кому принадлежит та или иная гроб-
ница. Следует также сказать, что гробница была в первую очередь
призывом, обращенным к живым. Покойный обращался к проходив-
шим мимо с просьбой помолиться за его душу. Он просил молитв ради
себя, ради собственного спасения, и эгоистическая направленность ре-
лигиозности выражалась в стремлении отметить свою могилу каким-
либо особым знаком. На большей части могил, принадлежавших от-
дельным лицам, лежали готовые надгробные плиты, купленные у изго-
тавливавших их мастеров. Они были украшены геральдическими
символами, на них было также указано имя, позволявшее узнать, кто
похоронен в этом месте. Знатные особы желали, чтобы на их могиле на-
ходилось изображение, обладавшее чертами сходства с покойным.
Применение гипсовой маски, иногда используемой в ходе погребальных
процессий, облегчало задачу скульптора в том случае, если умерший
при жизни не озаботился строительством усыпальницы. Лица умерших
стали излюбленной темой мастеров XIV века, стремившихся запечат-
леть то или иное выражение.
Однако стремление отметить каким-либо личным знаком главное из
заказанных при жизни произведений искусства, которым оставалась
гробница, было сродни другому желанию, быть может менее осознан-
ному, но столь же противоречившему духу отречения от мирской суе-
ты. Запечатлеть свои черты в камне означало продлить их жизнь, из-
бавить их от разрушений, наносимых смертью, символизировало побе-
ду над деструктивными силами. Потустороннее выражение на лицах
276
Дворец
умерших XIII века означало такую же победу, но помещало ее в иной
мир. Иногда в ходе погребальной процессии покойного изображали
живым, представляя ряд сцен из его земного существования. Когда
Бертран дю Геклен был погребен в Сен-Дени, «четыре полностью воору-
женных человека, сидевших верхом на четырех скакунах в полной
сбруе, изображали умершего, каким он был при жизни». Во всяком
случае, посмертный портрет христианина XIV века выполнял магиче-
ские функции, которыми наделяли изваяния Древнего Рима. На усы-
пальнице, состоявшей из нескольких уровней, фигура умершего, пре-
клонившего колени или же восседающего на троне в полной славе (так
уже в конце XIII века были изображены Фердинанд Кастильский в
Севилье, а позднее, в Чиара, — король Роберт Неаполитанский, над-
гробные изваяния которых отличались правдоподобием и портретным
сходством с умершими), символизировала победу над тем образом
умершего, который они отрицали.
Число подобных изображений возросло. Вскоре они стали появлять-
ся не только на могилах. Они возникали на створках складней бок о бок
с изображениями святых и самого Бога, превосходя последние жизнен-
ностью и реализмом. Постепенно они заполнили нишу, которая в рели-
гиозном искусстве прежде отводилась священным изображениям.
Император Карл IV пожелал, чтобы его собственный портрет украшал
стены внутренней часовни в Карлштейнском замке. Отличающийся
сходством с оригиналом портрет графа Эвре украсил один из самых
прекрасных витражей в соборе, заняв место, которое некогда занима-
ли лишь находившиеся на недостижимой высоте фигуры пророков.
У церковных стен появились статуи, изображавшие людей. Чтобы уго-
дить своему господину, тот же кардинал Лагранж заказал для кафед-
ры Амьенского собора изображения короля Карла V, его советника
Бюро де ла Ривьера, его второго сына и свое собственное. Фасад собо-
ра в Бордо теперь украшали не фигуры Христа и апостолов, но Папы
Римского в окружении кардиналов. Тремя веками ранее клюнийские
монахи, с трепетом опасаясь совершить святотатство, осмелились поме-
стить у портала собора скульптурное изображение Предвечного Бога.
Теперь в том же самом месте, на пороге святилища, в церкви целестин-
цев, в Наваррском коллеже, в картезианской церкви в Шаммоле появи-
лись знакомые лица сильных мира сего, приветливые личики принцесс,
изображения французского короля Карла V, герцога Бургундского
Филиппа Храброго, их супруг. Изображения человека, обычного чело-
века, лица тех, кто никогда не хотел навсегда уйти из жизни, захвати-
ли в церкви места, куда некогда допускались только ангелы. Для этих
новых людей, открывших трагическую сторону смерти, началась эпо-
ха портрета.
В Вероне героизированная статуя всадника, вознесенная на самую
вершину балдахина, украшавшего надгробие, увенчала мавзолей «ти-
Обладание миром
277
рана» Кангранде делла Скала. Изображение его не отличается портрет-
ным сходством с оригиналом. Оно утверждает торжество человека, его
величие. Эта конная статуя, возникшая в результате двух сходных те-
чений, как бы звала светское общество к бессмертию. Родиной перво-
го течения, несомненно, был Рим. Уже в Болонье университетские пре-
подаватели, комментировавшие римское право, первыми впустили в
душу средневекового человека ностальгию по античному гражданско-
му обществу и начали строить свои гробницы вне церковных стен, уста-
навливая на них памятники в виде стел. Они пожелали, чтобы торцы
надгробий были украшены портретами, изображавшими их в полном
могуществе, с высоты кафедры обращавшимися к толпе слушателей и
последователей. Конная статуя Кангранде, возникшие вслед за ней
скульптуры, представлявшие других членов семейства Скалигер, затем,
когда герцоги Миланские захватили Верону, статуя Бернабо Вискон-
ти также символизировали дух имперских побед. Искусство политиче-
ского триумфа, основания которого заложил в Капуе император Фрид-
рих П, возобновив традиции искусства цезарей, способствовало тому,
что в этих городах, покорившихся тирании, на могилах знатных особ
возникли первые памятники светского могущества. Сильные мира сего
обретали бессмертие в истории. Эти огромные фигуры, вознесенные на
стелы или поднявшиеся на стременах, воспевали также и иную славу,
тоже имевшую земную природу. Это была слава героев куртуазных
приключений. По дорогам, пролегавшим через Альпы, в ломбардские
области пришло огромное количество рыцарских мифов. Через доли-
ну Адидже лежал путь в Бамберг, в другую христианскую и герман-
скую, рыцарскую, но феодальную империю, в которой витал дух фран-
цузских песен о деяниях, дух Роланда, Оливье, Персеваля. Кангранде
и Бернабо желали быть рыцарями больше, чем цезарями. Победа, ко-
торую увековечивают их статуи, — это победа в рыцарском турнире.
Память о них сохраняется в рыцарских преданиях, отголосок расска-
зов об их мужестве и «мощи оружия» достигает покоев дам. Они ста-
новятся неким воспроизведением святого Георгия. Их копье поражает
Смерть, словно дракона. В противовес заупокойной службе и пропове-
ди о загробной жизни искусство новых усыпальниц воздвигает статую
рыцаря-поб е дителя.
3
Обладание миром
Изображенный на ломбардских гробницах в полном вооружении
рыцарь, гордившийся одержанными победами, вставал в один ряд с
героями. Вскоре ему будет суждено присоединиться к девяти доблест-
278
Дворец
ным ратникам, избранным светским обществом символами своих доб-
родетелей и любви к жизни. Иисус Навин, царь Давид и Иуда Макка-
вей, Гектор, Александр и Цезарь, Артур, Карл Великий и Готфрид
Бульонский — эти девять легендарных персонажей возникли из глуби-
ны веков, окруженные ореолом бессмертия. Джотто написал их порт-
реты на фресках королевского дворца Неаполя, их лики появлялись на
многочисленных гобеленах, изготовленных по заказам принцев, а их
статуи украсили к 1400 году обновленные резиденции сеньоров. Первые
трое сошли со страниц «святых историй» Ветхого Завета. Следующие
трое принадлежали античной истории. Их имена становились всё более
известными благодаря неуклонно возраставшему успеху произведений,
переведенных с латыни. Деяния трех последних были воспеты в жестах
и романах как «французского», так и «бретонского» происхождения.
Данный перечень наглядно свидетельствует о том, какими источника-
ми подпитывалась рыцарская культура. Многих своих героев она поза-
имствовала из книг Священного Писания, однако подавляющее их
большинство пришло из мирских повествований. В центре располагался
Рим; на одном фланге — Иерусалим, на другом — Ахен, «милая Фран-
ция» и Виндзор; на заднем плане — мечты об империи, Востоке, крес-
товых походах. Не было среди героев ни святых, ни духовенства. Толь-
ко рыцари, короли и воины, овеянные победной славой. Могущество и
доблесть. А для того чтобы эта модель распространилась и на другую
сторону рыцарской культуры, девяти ратникам придали в пару девять
воительниц, девять женских образов, также заимствованных из Библии,
античных повествований, придворной поэзии и воплощавших в себе
куртуазные ценности.
В повседневной жизни мужчин и женщин, изображать желания
которых искусство XIV века считало своей целью, подражание девяти
ратникам и девяти воительницам чередовалось с подражанием Иисусу
Христу. Эти два вида подражания дополняли друг друга. В жизни счи-
талось обязательным имитировать жесты героев, а в преддверии смер-
ти — жесты Спасителя. Изобилующая литературная продукция давала
скрупулезное описание образцового поведения. Распорядок празднич-
ных торжеств и церемониалов был символической транспозицией дан-
ного поведения. Однако эта мимическая игра разворачивалась отнюдь
не на театральных подмостках, хотя «смены блюд», прерывавшие пир-
шество развлекательных интермедий, часто представляли собой их
живые картины. Они проистекали главным образом в русле ритуала
новых рыцарских орденов.
Опьяненный чтением нескончаемого романа о Персефоресте1, по-
бедоносный король Англии Эдуард III опередил своего соперника по
галантности — герцога Нормандского Иоанна, будущего короля Фран-
ции, — и воплотил в жизнь его замысел. Фруассар утверждает, что
Обладание миром
279
<...> в то время он счел уместным повелеть переделать и перестроить большой
Виндзорский замок, некогда возведенный королем Артуром. Именно там был впер-
вые учрежден благородный Круглый стол, из-за которого вышло столько храбрых
мужчин, поставивших на службу миру свое оружие и доблесть. Король решил, что
он создаст рыцарский орден, куда вступят он сам, его дети и самые отчаянные
храбрецы его владений. Их будет сорок человек, и будут они называться Рыцаря-
ми Голубой Подвязки. В день святого Георгия в Виндзоре будут ежегодно устраи-
ваться пышные торжества. Для начала король Англии созвал всех подвластных
ему графов, баронов и рыцарей и высказал свое желание и намерение учредить
праздник. Они радостно выразили согласие, поскольку это показалось им делом,
достойным уважения и способствующим любви. И были избраны сорок рыцарей,
которых сочли самыми доблестными среди всех остальных. Эти рыцари верой и
правдой поклялись королю поддерживать порядок и проводить праздник в том
виде, в каком он был задуман и предусмотрен. Король приказал возвести часовню
Святого Георгия в Виндзорском замке и назначил каноников для проведения там
богослужений. Желая, чтобы в провинциях узнали о празднике, король Англии
разослал во Францию, в Шотландию, в Бургундию, в Геннегау, во Фландрию, в
Брабант, а также в Священную Римскую империю герольдов, чтобы те возвести-
ли о нем. Он предоставил всем рыцарям и конюшим, пожелавшим принять учас-
тие в торжествах, охранное свидетельство на четырнадцать дней после праздника,
на котором должны были состояться состязания на копьях между сорока рыцаря-
ми, а также между сорока конюшими и всеми остальными. На торжествах долж-
на была присутствовать королева Англии в сопровождении трехсот дам и девушек
знатного происхождения, наряженных одинаково2.
Итак, образовалось закрытое братство, возглавляемое государем,
избираемое жребием в соответствии с таким качеством, как доблесть,
объединившееся, как и все братства того времени, вокруг часовни, по-
кровитель братства, святой Георгии, герой — победитель состязаний.
Образ жизни — обет идти стезёю добродетели. Украшения, знаки отли-
чия, девиз, наконец, ежегодный праздник, день святого покровителя, —
и все это только для того, чтобы воспеть перед дамами славу лучшим
из лучших. Вот так, в рамках, заимствованных у религиозных органи-
заций, создавалась новая светская литургия. Рыцарский роман занимает
место церковных служб, а упражнения в светской галантности вытес-
няют коллективное умерщвление плоти. Возникнув как прямой ответ
братствам laudesi, новые рыцарские ордена стремились стать олицетво-
рением собственной этики и способствовать ее распространению, перио-
дически устраивая турниры и игры. Как и братства, они использовали
во время игры массовку, перевоплощение в сценические образы. Одна-
ко предписания новой морали были обязательны не только для закры-
тых сообществ, окружавших королей и владетельных князей. Они рег-
ламентировали тип поведения, который воспринимался как общий
идеал всеми теми, кто мечтал быть возведенным в дворянство и счи-
таться человеком благородного происхождения. Тем, кто не был дво-
рянином по рождению, например капитанам, удостоенным подобной
чести благодаря одержанным победам, или разбогатевшим буржуа,
280
Дворец
приходилось, в отличие от потомственных дворян, вести рыцарскую и
куртуазную игру, строго соблюдая все правила до единого. Придержи-
ваться рыцарских мифов и ритуалов, придававших им реальность,
входило в обязанность богатых людей, то есть всей социальной группы,
занимавшейся меценатством. Вот почему в искусстве XIV века вообра-
жаемое куртуазной галантности симметрично соответствует вообража-
емому благочестия.
Как и «Библия бедных», «Artes moriendi» или фрески часовен, по-
добные иллюстрации служили примером для подражания и нравствен-
ными уроками. Они развивали три главные темы, присущие трем фун-
даментальным направлениям рыцарской радости. Давайте рассмотрим
гобелены, изготовленные по приказу короля Франции Карла V и его
братьев. На большинстве из них изображены сцены на религиозные
мотивы. Такие гобелены украшали часовни. На других мы видим эпи-
зоды войн или турниров: Гектор перед Троей, сражение при Кошере-
ле3, состязания в Сен-Дени. «Рыцари нашего времени, — говорится в
“Сновидении садовника”, — расписывают залы своих замков сценами
пеших или конных боев для того, чтобы визуально насладиться вооб-
ражаемыми битвами». Действительно, первейшая задача дворянства,
его первостепенный долг — сражаться за благое дело. Дворянин, обла-
чившись в доспехи, высвобождал агрессивную мощь, сдерживаемую
кодексом чести. На большинстве светских гобеленов были изображе-
ны деревья, растительный пейзаж. Развешанные на стенах, они как бы
упраздняли их, как бы переносили залы замка на вольную природу.
Ведь герои рыцарства — это прежде всего люди открытых просторов.
Они скачут по весенним лесам, сжимая в руке цветы. Увидев зайца, они
забывают о битве и бросаются за ним в погоню. Лес представляет со-
бой таинственную и магическую декорацию, обязательную для всех без
исключения авантюрных романов, а сеньоры делают из фруктовых
садов место для удовлетворения своих тихих радостей. Наконец, тре-
тье направление — это тема любви, регламентированная кодексом кур-
туазной галантности. Все гобелены из серии «Триумф любви», «Боги-
ни любви», заказанные приблизительно в 1400 году владетельными
князьями ткачам Парижа, Арраса и Мантуи, воспевали превращающе-
еся в ритуал сексуальное вожделение, в котором рыцарская этика до-
стигала апогея.
К трем основополагающим ценностям, носившим исключительно
завоевательный характер, — радости сражаться, радости охотиться и
веселиться на свободе естественной жизни и, наконец, радости ухажи-
вать — изменения, произошедшие в обществе, занятие торговцами и
купцами приоритетных позиций и открывающиеся для парвеню воз-
можности примкнуть к аристократии добавили еще одну, накопитель-
скую, ценность: радость обладать. Правда, эта ценность долго остава-
лась тайной, непризнанной, поскольку рыцарское сословие упорно
Обладание миром
281
утверждало, что ему присуще прежде всего великодушие, то есть ще-
дрость, широта натуры, безрассудные траты и безоговорочная непри-
язнь к скряжничеству в любой форме. Тем не менее светская мораль
постепенно проникалась уверенностью в необходимости накопления бо-
гатства. Сначала это чувство утвердилось среди городской элиты Цен-
тральной Италии, где оно вступило в противоречие с увещеваниями ни-
щенствующих монахов, проповедовавших всеобщую бедность. Джот-
то получил заказ создать наперекор проповедникам воздержания
страстный гимн, предлагавший взамен всеобщей нужды другой иде-
ал — идеал умеренности и равновесия. В часовне Падуи, расписанной
для человека, разбогатевшего на проведении финансовых операций,
единственная увенчанная короной добродетель-владычица — это Спра-
ведливость, иными словами, точное распределение богатства. Вероят-
но, поэтому Петрарка воспел суровость римлян эпохи Республики, а
Боккаччо — равнодушие к миру, которое проповедовали эти образцы
стоицизма. Вероятно, поэтому в 1360 году купец из Сиены Джованни
Коломбини, раздавший все имущество бедным, основал нищенствую-
щий орден иезуитов, а флорентийцы устремили взоры к Санта-Кроче
и Санта-Мария-Новелла, двум церквам нищенствующих орденов.
И даже принцы, чьи штандарты украшали цветы лилии, преклонялись
перед абсолютной нищетой целестинцев или картезианцев. Однако к
концу века доминиканец Джованни Доминичи восстановил богатство
в правах. Он показал его как состояние, которого достигают избранные
люди вполне законным путем благодаря помощи Божией. Таким обра-
зом он выразил поддержку протестантской Церкви больших процвета-
ющих городов секретарю Флорентийской республики, Леонардо Бру-
ни, который, опираясь на авторитет Цицерона («Тускуланские беседы»)
и Ксенофонта (трактат «О домашнем хозяйстве»), провозгласил, что бо-
гатство, если оно добыто своими руками, служит верным способом для
достижения добродетели.
Радостные ценности светской этики, гордость от обладания богатст-
вом, которую они влекли за собой и которая лежала в основе желания
получать удовольствие, превозносили жизненное благополучие и все то,
с чем, умирая, человек расставался. Они решительно противостояли
религиозным ценностям, и одержанная ими в XIV веке победа доказала
тщетность намерений Церкви христианизировать их. Тогда же появи-
лась возможность представить богатство как знак благоволения Госпо-
да, учредить в рыцарских орденах духовную должность каноника и
благословлять боевых коней, показывать в естественной красе образ
Творца и мечтать о превращении в божественную любовь преданнос-
ти рыцаря, влюбленного в избранную даму. На деле все это означало
обрядить добродетели века в показные наряды, которые никоим обра-
зом не скрывали соблазнов. Иными словами, это была капитуляция
перед несокрушимым проявлением их могущества.
282
Дворец
Вторжение земной радости иллюстрирует глубинные изменения,
произошедшие в самом характере цивилизации: она становится свет-
ской. Эта эпоха познала бурный расцвет блистательного ювелирного
искусства, ставшего отныне на службу не прелатам, а владетельным
князьям. Как и искусство времен Каролингов, искусство XTV века до-
стигло кульминационной точки в изготовлении украшений. Для Суге-
рия, любившего драгоценные камни, они олицетворяли божественный
свет и предвосхищали великолепие вселенской истины, которая была
еще скрыта под густой тенью осязаемого мира и которая откроется
взору только в день Страшного суда. Однако жемчужина, зажатая в
руке Иоанна Беррийского или его кузена Джана Галеаццо, герцога
Миланского, уже олицетворяла собой ощутимую радость мира.
*
По убеждению рыцаря и крупного буржуа, изо всех сил стремивше-
гося подражать ему, богатство мира должно сгорать и растворяться в
празднике. Феодальное общество просто не мыслило отправления вла-
сти и практики применения оружия без сопутствовавшего им расточи-
тельства. Самым лучшим сеньором считался тот, кто беспрестанно
черпал из своих сундуков, осчастливливая тем самым всех окружаю-
щих. Для того чтобы сеньора любили и служили ему, он должен жить
в постоянном окружении огромной свиты, устраивать праздники, созы-
вать друзей на веселые пирушки, которые постепенно становились бо-
лее рафинированными и утонченными.
Каждый поступок благородной жизни предоставлял возможность
для проведения праздника. Литургия, регламентировавшая развитие
этого проявления радости, имела две стороны. Прежде всего праздник,
по сути, был ритуальной церемонией бахвальства: сеньор появлялся во
всем могуществе и славе, осыпанный драгоценностями, извлеченными
из ларцов. Он одаривал новыми одеяниями всех тех, кто откликнулся
на его приглашение; он как бы делился с ними своим великолепием. Но
точно так же, по сути, праздник был ритуальной церемонией разруше-
ния, данью сладострастию бытия, всесожжением. Это было жертвопри-
ношение, когда властители в мгновение ока уничтожали блага, создан-
ные на протяжении долгого времени трудом бедняков. Вакханалии
сильных мира сего отгораживались от нищеты рабов. Праздник ставил
рыцаря выше большинства простых смертных. Рыцарь господствовал
над ними, отверженными, жившими трудом, только и мечтавшими
разбогатеть. Он же разбазаривал. Посредством праздника он избегал
участи проклятого человека, приговоренного со времен грехопадения
зарабатывать хлеб насущный в поте лица. Он демонстрировал свою
особенность, свою свободу. Он торжествовал над природой, грабил ее,
а затем убегал прочь. После смерти рыцаря траурный кортеж, поми-
Обладание ллиром
283
нальный пир и последующая раздача подарков в последний раз демон-
стрировали его стремление вознестись при помощи расточительности
над нищетой жизни.
Итак, светская эстетика XIV века нашла высшее выражение в укра-
шениях и хвастовстве. «Хроники» Жана Фруассара, написанные для
того, чтобы прославить доблесть —
<...> столь благородную и столь достойную уважения добродетель, что не должно
о ней рассказывать кратко, ибо она есть сама природа и суть дворян: как полено
не может гореть без огня, так и дворянин не может достигнуть совершенных по-
честей и славы мира без доблести,
начинаются с описания жестоких праздников, какими были первые
грандиозные сражения Столетней войны. Заканчиваются они описани-
ем более замысловатых и извращенных праздников, устраивавшихся
для умалишенного короля Франции Карла VI. В Париже 1400 года, бли-
стательном центре рыцарских удовольствий, праздник, похоже, предо-
ставлял прекрасную возможность убежать от реальной действительно-
сти, одержать победу над повседневными заботами. В некотором смыс-
ле он вступал в спор с самой природой. Праздник стирал различие
между днем и ночью; он отодвигал границы сумерек, ведь веселые
пляски продолжались до самого рассвета при свете зажженных факе-
лов и отблесках костров. Костюмированные балы и маскарады стано-
вились кульминацией праздника. Сеньоры и дамы внутренне раскрепо-
щались. Священнодействуя, они отождествляли себя с Благоразумным
разбойником или страдающим Иисусом. На балу они становились ко-
ролем Артуром или дикарем, вступающим в схватку с единорогом.
И на протяжении всего праздника они играли в любовь.
Игривое умонастроение рыцарства расцвело пышным цветом в услов-
ностях куртуазной любви. На протяжении двух веков поэмы и романы
призывали рыцаря любить. Духовники и наставники королевских дво-
ров использовали все методы схоластического анализа для того, чтобы
подчинить строгим правилам сложные обряды, которые должны были
регулировать в знатном обществе поведение дворянина и женщины из
благородной семьи. Книги, которые каждый вечер читали сеньору,
окруженному домочадцами, рисунки, иллюстрировавшие их, вырезан-
ные из слоновой кости узоры, украшавшие шкатулки и зеркала, посто-
янно напоминали о предписаниях данного ритуала. Каждый, кто хотел
быть принятым в собрание рыцарей, должен был им подчиняться. Ему
вменялось в обязанность выбрать себе даму сердца и служить ей.
В расцвете молодости английский король Эдуард III мечтал стать все-
му рыцарству образцом для подражания. Он женился. Королева роди-
ла ему красивых детей. Она обладала всеми достоинствами доброде-
тельной супруги, у них был очень удачный брак. Однажды Эдуард Ш
приехал в замок леди Солсбери, чей муж, его вассал, попал в плен, бу-
284
Дворец
дучи. на королевской службе, и теперь томился в неволе. Эдуард Ш про-
сил даму ответить ему взаимной любовью и целый вечер в присутствии
свиты изображал человека, обуреваемого торжествующей, но неразде-
ленной любовью. Действительно,
Честь и Порядочность запрещали его сердцу источать лицемерие, дабы не опо-
зорить благородную даму и преданного рыцаря, каким был ее муж. С другой сто-
роны, Любовь настолько подчинила его себе, что он победил и преодолел Честь и
Порядочность.
Возможно, именно ради этой дамы он и основал орден Рыцарей
Подвязки, повелел проводить в честь этого события праздник и учре-
дил девиз ордена.
Используя праздник и игру, куртуазная любовь пренебрегала уста-
новленным порядком и преобразовывала естественные отношения.
Будучи по существу прелюбодейной, она в первую очередь брала ре-
ванш над матримониальными ограничениями. В феодальном общест-
ве в брак вступали во имя возвышения и обогащения рода. Это была
расчетливая сделка, не учитывавшая сердечных порывов. Ее заключали
родители и родственники новобрачных. Они определяли условия обме-
на, приобретения супруги, призванной стать для будущего сеньора хра-
нительницей его очага, хозяйкой над его слугами и матерью его детей.
Невеста должна была быть богатой, верной и происходить из богатой
семьи. Социальные законы предусматривали жестокое наказание для
жены-изменщицы и для того, кто пытался ее соблазнить. Однако мужь-
ям они предоставляли полную свободу. Любезные незамужние барыш-
ни в каждом замке вели со странствующими рыцарями куртуазные
беседы. Куртуазная любовь была не просто сексуальными разглаголь-
ствованиями. Она была осознанным выбором, которым полностью
пренебрегала процедура сватовства. Тем не менее влюбленный рыцарь
выбирал своей дамой сердца не девственницу, а замужнюю женщину.
Он не стремился покорить ее силой, а завоевывал постепенно, хотя на
пути ему встречались многочисленные опасности. Он шаг за шагом
преодолевал ее сопротивление, ждал, когда она сдастся и начнет ока-
зывать ему знаки внимания. Для достижения подобной цели он разра-
батывал подробнейшую стратегию, которая на самом деле представля-
ла собой превращавшееся в ритуал транспонирование искусства псовой
охоты, рыцарских турниров, штурма крепостей. Мифы любовного
преследования находят свое воплощение в прогулках верхом по лесу.
Избранная дама представляла собой крепость, которую осаждали.
Однако подобная стратегия ставила рыцаря в зависимое положение.
И вновь куртуазная любовь меняла местами естественные отношения.
В реальной жизни сеньор целиком и полностью подчинял себе супру-
гу. В любовной игре он служил даме сердца, исполнял все ее прихоти,
проходил через все испытания, которым она его подвергала. Он стоял
Обладание лшром
285
перед ней на коленях. В этой позе преданности нашли свое воплощение
отношения, регулировавшие в обществе воинов поведение вассала и
сеньора. Вся куртуазная лексика и жесты были заимствованы из слова-
ря и ритуалов вассальной субординации. И в первую очередь — понятие
самой службы и ее содержания. Влюбленный рыцарь должен прежде
всего быть преданным даме сердца, как вассал — своему сеньору. Он
принес клятву верности и не имел права ее нарушить. Такую связь нель-
зя было разорвать из-за простой прихоти. Он демонстрировал мужест-
во, сражался во славу избранной дамы. Одержанные воинские победы
неуклонно вели рыцаря к успеху. Наконец, он должен был окружить
даму вниманием. Он ухаживал за ней, иными словами, прислуживал —
точь-в-точь как вассалы, собравшиеся вокруг своего сеньора. Но, как и
вассалы, влюбленный рыцарь хотел получить за свою службу возна-
граждение и удостоиться милостей.
В этом плане любовная игра идеализировала и преобразовывала
сексуальное влечение. Конечно, она не становилась полностью платони-
ческой. Усилия Церкви, направленные на то, чтобы обуздать куртуаз-
ную галантность, привели в ХШ веке к появлению нескольких поэм,
авторы которых лишали любовь плотских устремлений и придавали ей
мистический характер. Это религиозно-абстрактное превращение до-
стигло апогея около 1300 года в dolce stil nuovo4. В повседневной реаль-
ной жизни двора любовь жила надеждой на окончательный триумф,
когда дама целиком отдастся своему рыцарю, на тайную и опасную
победу над строгим запретом и над наказанием за прелюбодеяние.
Однако, пока длилось ожидание, а в соответствии с правилами оно
должно длиться очень долго, желанию приходилось довольствоваться
малым. Влюбленному рыцарю, намеревавшемуся покорить избранни-
цу, следовало сдерживать себя. Из всех испытаний, налагаемых любо-
вью, особо выделялась «проверка», которая постепенно превратилась в
самый яркий символ потребностей обоюдного ожидания и которую
воспевали в своих песнях трубадуры: дама приказывала раздеться до-
гола и возлечь рядом с ней. При этом он должен был сдержать жела-
ние. Любовь только крепла от ухаживаний подобного рода и неудовле-
творенной радости осторожных прикосновений. Удовольствия порож-
дали настоящее чувство. Любовный порыв объединял не тела, а сердца.
После того как Эдуард III увидел Джоан Солсбери, он принялся «раз-
мышлять». Духовные лица, состоявшие на службе у владетельных кня-
зей, нашли у Овидия объяснение происхождения земной любви. Кро-
ме того, в то самое время, когда правилам куртуазной галантности ста-
ли подчиняться все рыцари Запада, культ Марии постепенно
завоевывал латинский христианский мир. По мере этого завоевания
одухотворение сексуального инстинкта и перевод в религиозную плос-
кость женских достоинств обогащали друг друга. Дева Мария вскоре
предстала как прекрасная Дама, которой все должны выражать лю-
286
Дворец
бовь. Ее хотели видеть элегантной, грациозной, соблазнительной. Для
того чтобы покорить сердца грешников, художники XIV века изобра-
жали Мадонну похожей на куртуазных принцесс: у нее были такие же
прически, головные уборы, украшения. И даже в бредовых рассужде-
ниях некоторых мистиков порой встречаются строки, восхваляющие те-
лесную красоту Мадонны. И наоборот, избранная дама ждала от влюб-
ленного рыцаря благоговения, хвалебных гимнов, позаимствовавших
метафоры у гимнов мистической любви. Проявления набожности, ста-
новившейся сердечным делом, окружали ореолом светские радости.
Куртуазная любовь по-прежнему оставалась игрой, тайным развле-
чением. Она подпитывалась заговорщицким подмигиванием. И так
незаметная, она рьяно соблюдала видимые приличия. Она прикрыва-
лась эзотеризмом trobar clus5, символическими жестами, двусмыслен-
ными девизами, особым языком, понятным только для посвященных.
По существу и по форме она была таким же бегством от реальности,
как и праздник. Она была страстным, но совершенно бескорыстным
посредником, который никого не связывал какими-либо обещаниями.
Если светским людям случалось увлечься игрой до беспамятства и поз-
волить себя одурачить, то они всегда находили в соответствующих
литературных произведениях, противостоящих куртуазным любовным
песням, аргументы, позволявшие разоблачить мистификацию. Эти
сатирические и пародийные произведения, взывающие к Разуму и При-
роде, пользовались не меньшим успехом, чем любовная лирика. Благо-
даря им, а также продолжению, написанному Жаном де Мёном к пер-
вому «Роману о Розе», где автор, прибегнув к аллегории, прославляет
физическую любовь, или рассказу женщины из Бата из «Кентерберий-
ских рассказов», или непристойным анекдотам «Декамерона», рыцари
могли дистанцироваться от персонажей, роль которых они исполняли.
Они возвращались к действительности, но только для того, чтобы вско-
ре вновь погрузиться в мечты. Однако, в отличие от мира праздника,
иллюзорности и любовной мечты, изображать который вменялось в
обязанность актерам, реальный мир не требовал убранства.
Куртуазная любовь была порождением видения и подпитывалась
им. Когда Эдуард Ш вместе со свитой вошел в опочивальню леди Солс-
бери,
<...> все взглянули на нее с восхищением, да и сам король не мог отвести взора.
В самое сердце его поразила стрела утонченной любви, которую госпожа Венера
послала через Купидона, бога любви. И эта любовь продлится долго. Насмотрев-
шись на даму, король отошел к окну, чтобы опереться, и принялся размышлять.
Для того чтобы поймать и удержать взгляд, следовало облачиться
в красивый наряд и приукрасить лицо. Рыцарское искусство XIV века
в первую очередь предполагало поэтизацию одежды. На костюмирован-
ный бал не допускались те, кто был одет обыденно, чьи наряды не за-
Обладание миролл.
287
ставляли забыть о повседневности и своей роскошью и бесполезностью
не свидетельствовали об обдуманном намерении транжирить деньги.
В миниатюре «Роскошного Часослова» изысканное изобилие мантий и
накидок соперничает причудливостью форм с декоративными перекла-
динами, венчающими крыши замков, освещенных огнем фейерверков.
А поскольку праздник представлял собой куртуазную игру и предпола-
гал упорядоченный диалог представителей обоих полов, то мужчинам
и женщинам не следовало наряжаться схожим образом. В великосвет-
ских обществах XIV века женский костюм поражал своеобразием.
Подчеркивая прелести тела, он превратился в инструмент эротического
хвастовства. Именно поэтому его не подгоняли в полной мере к фор-
мам тела. Он играл роль приманки. Скрывая, он показывал и тем са-
мым соблазнял и разжигал желание. Как искусство витража, линии и
цвета которого служили в Париже образцом для создания костюмов,
так и искусство одежды в целом переносило из реального мира в нере-
альный. Во время праздника индивидуум должен был преодолеть, пре-
возмочь свою натуру, возвыситься над ней при помощи различного
рода приспособлений, всех этих бумажных полосок, рогов, хвостов,
которые щеголихи, вняв призывам к раскаянию, иногда сжигали на
кострах другого, на сей раз мистического, праздника, устраивая свое-
го рода аутодафе отречения. Как и миниатюристы, по собственной
прихоти рисовавшие среди орнаментов на полях Псалтирей маленькие
картинки подлинной жизни, так и художники, создававшие парадные
костюмы для куртуазных праздников, включали едва заметные фраг-
менты телесной действительности в искусственную основу архитекту-
ры грез. Они работали во имя лирической иллюзии.
Тем временем любовные ритуалы уступали место другим мечтам.
Условности куртуазной учтивости предписывали даме позволить своему
кавалеру полюбоваться обнаженным телом издалека и всего лишь один
миг, давая тем самым надежду. Образ тела избранницы должен был
врезаться в сознание влюбленного рыцаря. Кроме того, распорядок об-
щественных увеселений XIV века отводил среди живых картин боль-
шое место женскому телу, сбросившему с себя все наряды. Однако на
протяжении довольно длительного времени стойкие предрассудки за-
прещали в произведениях куртуазного искусства изображать обнажен-
ное женское тело, хотя литургическое искусство открыто воспевало
красоту тела мужского. Литургическое искусство возвращало мужское
тело к природе в том смысле, в каком употребляли это слово теологи-
мыслители, то есть к совершенным формам, не запятнанным позором
греха, куда вверг его Божественный разум. В соборах эти скульптурные
изображения совершенных образов располагались между двух осново-
полагающих композиций — между Сотворением мужчины и женщины
и Воскресением из мертвых. Плоть всегда представала в сиянии славы,
до грехопадения или же в блистательном освобождении Судного дня.
288
Дворец
С конца ХШ века скульпторы вытачивали тела с любовной нежностью,
вспоминая о пережитых приятных моментах. Постепенно мечта приоб-
ретала материальные очертания. Ева и воскресшие из царства мертвых
наделялись изяществом подростков. Тем не менее gula*, voluptas**,
живая плоть, жаждущая удовольствий, по-прежнему пряталась в тень
осуждаемых радостей. Она оставалась на периферии больших декора-
тивных ансамблей, где за художниками не столь пристально следили
и где они могли поместить символическое изображение своих запрет-
ных желаний. Эти желания либо воплощались в обнаженном теле жен-
щины, либо исчезали в языках адского пламени: в Капелле дель Аре-
на Джотто впервые в истории европейской живописи поместил среди
демонов обнаженную натуру. Возможно, до нас не дошли другие обра-
зы, считавшиеся менее греховными. Однако представляется, что на про-
тяжении всего XIV века светская культура развивалась медленнее сво-
их возможностей. Если скульпторы и художники отваживались пока-
зать обнаженное тело женщины, то непременно с оттенком осуждения,
считая его греховным. Их охватывало какое-то странное беспокойство.
Оно навязывало им нервный, пронзительный стиль Пляски Смерти и
заставляло отмечать тела знаком порочности. В готическом мире из
всех форм вновь освященной природы тело женщины освободилось от
греха последним, чтобы затем расцвести для земной радости.
Местом этого расцвета стала Италия. Сохранившаяся античная
скульптура представляла собой образцы не прикрытых никакими пред-
метами тел, гордо выставлявших напоказ свою наготу. В этой стране,
где университеты, вышедшие из-под контроля Церкви, осмеливались
проводить препарирование трупов, наступили времена, когда скульпто-
ры обратили внимание на римские барельефы, обломки статуй, изоб-
ражавших нагих людей, и увидели в них примеры для подражания.
Создавая сцены Сотворения мира и Страшного суда, они черпали вдох-
новение в свободной и естественной природе древнеримского искусст-
ва. В парижской же живописи только в самом конце века появилось
одно-единственное изображение тела, похожего непорочной чистотой
на античный торс. Это тело мужчины — Лазаря, воскресшего из мерт-
вых. Художники итальянской Ломбардии, родины рыцарства и курту-
азной галантности, проявили еще большую смелость. Они изображали
в ореоле сиятельной славы, окружавшей до сих пор только образ Хри-
ста и Мадонны, обнаженное тело торжествующей Венеры. Они смогли
показать коленопреклоненных дворян, которые с обожанием смотрели
на нее, получая взамен флюиды телесной любви, точно так же, как
святой Франциск получал стигматы. Заметно, что угрызения совести
заставляли их руки дрожать. Они творили, испытывая влияние сурово-
Чревоугодие (лшп.).
Сладострастие (лат.}.
Обладание жиром 289
го величия романского стиля, в Тоскане на заре кватроченто для пат-
рицианской аристократии, которую христианство стоиков освободило
как от чувства тревоги, так и от чувства вины за участие в эротическом
празднике. Именно там впервые женская плоть, воплощенная в брон-
зе и мраморе, предстала во всей красе. Здесь женщина не воскресала,
она рождалась. Она принесла новому человеку умиротворенную ра-
дость от своего тела.
*
Обладать миром означало в первую очередь навязать ему свой за-
кон. Культура XIV века пришла к государям, людям, которые прави-
ли, заключали мир и вершили справедливость. Светское искусство Ев-
ропы, большинство шедевров которого было создано по заказу госуда-
рей, прославляло главным образом могущество. И делало оно это в
русле феодальной традиции. Испокон веков на Западе власть ассоци-
ировалась с образом вооруженного человека, то есть рыцаря. Сеньор,
наделенный правом отдавать приказы и наказывать по своему усмотре-
нию, прежде всего был военачальником, поэтому вся его жизнь прохо-
дила в седле. В этом мире, в котором каждый дворянин считал себя свя-
тым Георгием, конные фигуры заполонили придворное искусство.
Даже в самой Италии, где Рим стремился насадить другие символы
величия, бьющие копытами лошади на полотнах Уччелло и фресках
Палаццо Скифанойя, равно как и Палаццо Те, еще очень долго будут
вдохновлять рыцарскую добродетель. Точно так же со времени станов-
ления феодального строя олицетворением гордости сеньории, посколь-
ку та основывалась на войне, служила, по общему мнению, башня. Баш-
ня, главное оборонительное сооружение, представляла собой опорный
пункт любого военного начинания, место сбора воинов, последнее убе-
жище защищающихся. Около крепости возводились торжественные
залы суда. Башня была лишь временным жилищем. Суровая, возвыша-
ющаяся как штандарт, она прежде всего стала атрибутом власти.
В XIV веке положение вещей не претерпело изменений. Любой че-
ловек, достигший могущества, должен был возвести башню и начать
строительство своей гробницы. По этой самой причине искусство вла-
детельных князей носит кастовый характер. Когда Карл V подавил
мятеж Этьенна Марселя и доказал парижским буржуа, что их попыт-
ки взять под контроль власть королей Франции были обречены на
провал, он построил Бастилию, как триста лет тому назад Вильгельм
Завоеватель воздвиг в Лондоне Тауэр. В Ферраре один маркиз соору-
дил так называемую Башню бунтовщиков из камней разрушенных
дворцов враждебных ему родов, над которыми он одержал победу.
И каждый из пейзажей «Роскошного Часослова» есть окрестности того
или иного замка герцога Иоанна Беррийского. Безусловно, крепостные
10 Ж. Дюби
290
Дворец
шпы имели функциональное значение. В XIV веке война шла всюду.
Ее самые значительные эпизоды заключаются не в сражениях в чистом
поле, а во взятии крепостей — либо осадой, либо ценой предательства.
Крепостные стены обладали огромной стратегической ценностью. Од-
нако если властелин правил в замке, если там он исполнял свои основ-
ные обязанности — старые литургические обязанности и новые обязан-
ности духовного меценатства, то вовсе не потому, что так требовали
меры безопасности. Разумеется, часовня государя и его библиотека на-
ходились внутри укреплений, мощь которых свидетельствовала о вла-
сти сеньора. Так, Карл V разместил свою «библиотеку» в одной из ба-
шен Лувра. В Карлштейне пояс укреплений из зубчатых стен окружал
часовню императора. В Авиньоне, ставшем резиденцией Пап по воле
французских королей и духовенства, началось строительство дворца.
Дворец, который освятил Бенедикт ХП, в прошлом монах, представлял
собой мрачный монастырь, возведенный в духе цистерцианцев. А вот
Климент VI любил роскошь и поэтому расширил свои владения. В цен-
тре он приказал обустроить широкий двор, предназначенный для про-
ведения торжественных церемоний. Лестница, на ступенях которой во
время подобных церемоний располагалась свита, заканчивалась бога-
то украшенной аркатурой, где святой отец мог появляться в торжест-
венной процессии. Однако дворец по-прежнему был наглухо закрыт
для внешнего мира, а его крепостные стены ощетинились бойницами
вовсе не потому, что шайки разбойников, главари которых, смеясь,
обещали в один прекрасный день захватить золото Папы, бродили
вдоль Роны, а потому что Папа, к великому возмущению мистиков,
непременно хотел, чтобы его считали одним из повелителей мира сего,
и причем самым сильным. Авиньонский дворец, как и старый Лувр или
Белльвер, построенный для короля Майорки Иакова II, имеет форму
каре. В самом центре здания есть пространство, окруженное лоджия-
ми и предназначенное для веселых праздников. Но дворец по-прежне-
му свидетельствовал о полновластном величии его хозяина. Климент VI
нарушил суровость стен некоторыми архитектурными украшениями.
Он также повелел устроить в одной из башен несколько маленьких
уютных комнат.
Правители ХГ\^ века действительно хотели, чтобы в цитадели, де-
монстрировавшей их могущество, поселилась радость. Достигали они
этого двумя путями. Если их жилище должно было по-прежнему сохра-
нять функции крепости, то оно хотя бы становилось, по крайней мере,
уютнее. Начиная с ХП века роль благородных дам в жизни сеньоров
постепенно возрастала. Менялись и представления о светской жизни.
Эти факторы заставили рыцарей пересмотреть взгляды на грубые
схватки и жестокую охоту. Они научились обходиться без доспехов.
В XIV веке они узнали, что в их пристанищах с помощью факелов и
огня в камине можно предаваться житейским удовольствиям даже
Обладание миром 291
ночью и даже зимой. Государь, цвет рыцарства и, следовательно, об-
разец галантной учтивости, должен был в первую очередь обустроить
в своей резиденции места, способствовавшие интимным утехам и лю-
бовным праздникам. Во всех новых или отремонтированных замках
около старого зала, где собирались воины и где хозяин вершил право-
судие, располагались небольшие комнаты с камином. Гобелены, разве-
шанные на стенах, придавали им теплоту и уют. Итак, в XIV веке ры-
царский замок начал постепенно превращаться в особняк. В саду двор-
ца Сен-Поль, ставшего излюбленной резиденцией Карла V, были
разбросаны маленькие забавные павильоны, приспособленные для
разных житейских увеселений.
Второе дополнение носило декоративный характер. Сама война тре-
бовала украшения. Она была праздником. Несомненно, самым волну-
ющим праздником, на который рыцарь приезжал одетый в самые рос-
кошные наряды. Разорванные в клочья шелка, разноцветные камзолы,
золотые пояса и остатки украшений усевали поля сражений XIV века.
Первоочередная задача придворных художников заключалась в изго-
товлении красивой конской упряжи. Когда в 1386 году бароны Франции
собрались во Фландрии, намереваясь захватить Англию, они выразили
желание «украсить корабли своими гербами, штандартами и драгоцен-
ными камнями». Герцог Бургундский Филипп I доверил орнаментиро-
вать корабль лучшему мастеру — Мельхиору Брудерламу. Фруассар до-
бавляет, что
<...> художников не торопили. Они получали все, что просили, если только это
можно было найти. Они изготовляли знамена, штандарты из красного шелка, столь
красивые, что лучших нельзя было даже представить себе. Они расписывали мач-
ты до самого верха, а многие из них покрыли золотыми пластинками, чтобы пока-
зать богатство и могущество. Внизу помещали гербы сеньоров, которым принад-
лежали корабли.
Поскольку военная церемония должна была также блистать обили-
ем побрякушек и безвкусными, но яркими украшениями, вполне есте-
ственно, что и башня получила убранство. Как и шлем, ее увенчали
покрытым иглами декором и султаном, украшенным пламенем. Юве-
лирное искусство отделки нашло для себя новый материал — камень;
оно обрабатывало его в той же манере, в какой выражались все мечты
куртуазной галантности о бегстве от действительности. Готический
орнамент достиг своего расцвета в замке Меюн-сюр-Иевр, отделанном
по приказу Иоанна Беррийского. Замок стал выражением его буйной
фантазии. Символ феодального могущества, устремившийся ввысь под
шелест развевающихся вымпелов и знамен, замок владетельного кня-
зя повторял на своих стенах обильные украшения амвонов и страниц
Часослова. Он символизировал бесполезность рыцарской мечты и рас-
точительности.
1П *
292
Дворец
*
Однако в европейском сознании зарождалась и другая концепция
власти — более цивилизованная, более строгая. Опиралась она на рим-
ское право. Гораздо больше людей стало размышлять о политике. Вни-
мание к механизмам власти было порождением возвышения государств
и совершенствования органов управления. Княжествам приходилось
брать на службу тех, кто, обучаясь в университетах, научился мыслить.
Княжества теперь созывали собрания, Штаты6, на которых представи-
телям высших сословий вменялось в обязанность высказывать мнение
по поводу важных событий и обсуждать общественные дела. В XIV ве-
ке в Европе стали пробиваться первые ростки гражданского мышления
и одновременно увеличилось число людей, воспринимавших власть как
абстрактное понятие, поскольку в это же самое время философы так-
же обратили свой взор на проблемы управления. Политическая наука
относилась к той светской области познания, которую доктрина Уиль-
яма Оккама сделала открытой для опыта и рациональных умозаклю-
чений. Прежде всего у ученых вызывали беспокойство основные разно-
гласия, омрачавшие средневековую политическую жизнь, в том числе
старый конфликт между императором и Палой, между двумя могуще-
ственными ветвями власти, которые начиная с эпохи Карла Великого
зависели друг от друга и обе претендовали на всемирное господство.
В действительности борьба закончилась в середине ХШ века полной по-
бедой Святого Престола. Однако триумф Рима по-прежнему вызывал
полемику по поводу основ гражданской власти. В то время как юрис-
ты, состоявшие на службе Понтифика, использовали все возможности
схоластики, чтобы окончательно подчинить папству теократическое
учение, легисты Филиппа Красивого, короля Франции, искали в рим-
ском праве аргументы, чтобы обуздать чрезмерные притязания Бони-
фация УШ. Их учение было сродни учению итальянских гибеллинов,
которое прославляло идею империи, в частности в «De Monarchia» Дан-
те. В канун XIV века разногласия вспыхнули с новой силой. Тот факт,
что центром власти Пап стал Авиньон, наглядно показал ее потворст-
во преходящему. Король Германии Людвиг Баварский прибыл в Ита-
лию, чтобы заполучить императорскую диадему. Значительная часть
францисканского ордена отвергла папское определение бедности.
Именно в этот период появились два произведения, остававшиеся на
всем протяжении XTV века путеводной звездой политической мысли.
Когда францисканец Уильям Оккам, которого за инакомыслие пре-
следовала авиньонская курия и которому предоставил убежище импе-
ратор, писал «Diaiogus», он еще придерживался основополагающего
принципа своей методики, разгораживавшего религиозное и светское.
Он неукоснительно отделял Церковь от государства, предоставляя
последнему монопольное право на политические действия. Он утверж-
дал, что Папа не может лишить людей свобод, предоставленных им Гос-
Обладание ллиролл
293
подом или природой. Итак, природа следом за Богом была признана ис-
точником права, что означало радикальную секуляризацию юриди^е-
ского учения и юридической науки. Однако другая книга, «Defensor
pads»*, опубликованная немного ранее двумя преподавателями Париж-
ского университета, Марсилием Падуанским и Жаном Жанденом, со-
держала еще более резкую и революционную критику и вела открытую
борьбу против притязаний Церкви на власть. Светские права, которы-
ми она обладала, были украдены у государей. Совершенно недопусти-
мо полагать, что может существовать независимая духовная жизнь. Не
существует духа отдельно от тела, следовательно, духовное не сущест-
вует отдельно от мирского. Поэтому особая власть Церкви есть резуль-
тат узурпации. Необходимо подчинить эту власть государству. Однако
откуда проистекает власть государства? Древняя феодальная традиция
гласила: от меча, от войн, победоносно завершенных предками госуда-
ря. Учение докторов соборных школ утверждало: от Бога, наделившего
королей могуществом. А Папы добавляли: через святого Петра.
«Defensor pads» с поразительной отвагой отвечал: от народа. От «боль-
шинства граждан, которые издают закон».
Слова «народ», «свобода», «граждане», «закон», «большинство», ко-
торым вскоре станут вторить «добродетель», «порядок», «счастье», зву-
чали как римские максимы. Марсилий Падуанский вычитал эти слова
у Тита Ливия. Пусть они еще сопровождались звоном оружия, но все-
таки это было оружие ликторов и легионеров, а не крестоносцев. Эти
идеи постепенно пробивали себе дорогу. Петрарка обогатил их свои-
ми знаниями классиков. В третьей четверти XIV века король Франции
Карл V изъявил желание предстать перед своим народом в образе му-
дрого правителя. Все должны были знать, что в опочивальне он размы-
шлял над книгами, что жил он в окружении ученых мужей, что зимой
он «часто был поглощен до самого ужина чтением прекрасных историй
Священного Писания, повествований о деяниях римлян или нравоучений
философов». Специально для него перевели «Политику» Аристотеля, а
в «Сновидении садовника» разработали целую теорию о королевской
верховной власти, осуществляемой на благо res publica7 и направляемой
советами умеренных и осмотрительных людей. «Когда ты можешь
отстраниться от церковного прихода и серьезных раздумий о судьбах на-
рода и общественных делах, ты втайне читаешь и велишь читать любое
хорошее учение или доктрину». Король больше не руководил сраже-
ниями лично. Эту миссию он возлагал на коннетаблей. В данном слу-
чае духовенство одержало победу над рыцарством, но речь идет о секу-
ляризированном и сведущем в «деяниях римлян» духовенстве.
Для могущества, объявившего себя природным и как будто бы опи-
равшегося на народ, для власти, принявшей светский характер, требо-
Защитник мира (лат.).
294
Дворец
вались новые атрибуты, новые символические фигуры. Конь оставал-
ся, правда, при условии, что это конь Константина или Марка Аврелия.
Но башня безвозвратно ушла в прошлое. Древний Рим предлагал иные
средства для прославления правителя и укрепления его могущества. Ху-
дожники Южной Италии извлекли их из прошлого для прославления
императора Фридриха II. Когда во время юбилейного 1300 года обе-
щания Папы Бонифация VIII раздать индульгенции привлекли в город
цезарей и Святого Престола весь христианский народ, Папа повелел
лучшим художникам Италии окружить его трон новыми символами и
установить каменные изваяния императора во всех завоеванных для
него городах. Новый образ могущества отождествлялся с торжествую-
щей фигурой живого государя, с его статуей. Действительно, похожие
статуи мужчин и женщин, которые в XIV веке вытеснили из порталов
церквей статуи пророков, апостолов или царицы Савской, и те памят-
ники, которые в свою очередь пришли на смену надгробным монумен-
там в виде лежащих фигур, изображали в большинстве случаев вла-
дельцев сеньорий или их домочадцев. В апсиде Пизанского собора вско-
ре была установлена статуя Генриха VII. Усыпальницу императора
охраняли статуи его четырех советников. Карл V повелел изобразить
себя в окружении супруги и сыновей и установить эту скульптурную
композицию на новой лестнице Лувра. У входа на пражский Карлов
мост восседают на троне короли Чехии. Королева Изабелла Баварская
утвердила свое очарование и прелести своего тела в большом камине
замка в Пуатье.
*
Наряду со статуей императора в Пизе была воздвигнута еще одна
статуя, но не дамы, а абстрактного могущества, почти божества: статуя
города. Города-республики заботились о том, чтобы превозносить граж-
данскую сторону своего могущества, которое зиждилось, как утвержда-
ли юристы, на праве Древнего Рима. Наиболее развитые республики
Центральной Италии с гордостью говорили о своем римском происхож-
дении. Будучи присяжными союзами теоретически равных граждан,
которые по очереди исполняли обязанности магистратов, они проводи-
ли активную военную и откровенно агрессивную политику, однако пре-
творяли ее в жизнь руками хорошо оплачиваемых наемников. Гражда-
нам представлялось, что порядок, благоприятствующий торговле и все-
общему процветанию, должен быть основан на согласии, свободе,
взаимной верности и всеобщей любви к городу-государству. Для того
чтобы воссияла слава города, необходимо было объединиться. Слава
находила проявление в монументальных произведениях, которые опла-
чивались из городской казны и заказы на которые художники получа-
ли на конкурсной основе. Из этих коллективных свидетельств прести-
жа до наших дней дошло несколько символов военного могущества.
Обладание миром.
295
Четырехугольные, массивные, глухие у основания и становящиеся все
более изящными по мере приближения к вершине, колокольни колле-
гиальных церквей и каланчи ратуш, взметнувшиеся до небес по заказу
муниципалитетов Северной Европы, были, по сути, башнями, похожи-
ми на башни рыцарских замков. Палаццо тосканских городов или двор-
цы подеста, представлявших императорскую власть, были не чем иным,
как римскими домами с внутренним двориком, которые превратились
в крепости и вознеслись ввысь наподобие вызывавших головокружение
башен. Все без исключения патрицианские роды хотели построить по-
добную башню. Одержавших победу кондотьеров было принято изоб-
ражать в образе солдат. Их статуи заполонили площади и залы ратуш,
образовав целую кавалькаду. Тем не менее, по крайней мере, одно на-
правление нового городского искусства отвергало эти военные символы.
Около башен и новых террас били публичные фонтаны, источники
мира. Девять доблестных ратников из рыцарской страны грез еще укра-
шали фонтан Нюрнберга, оформленного в последней четверти века.
Хотя уже минула целая эпоха с того момента, когда Никколо Пизано
поместил элементы новой публичной иконографии на фонтане, воздвиг-
нутом им в 1278 году по заказу коммуны Перуджи. Там, безусловно,
присутствовали свойственные соборной схоластике патриархи, святые,
знаки Зодиака, символы месяцев и свободных искусств; однако рядом
с ними появилась и Волчица, кормящая Ромула и Рема, а также двой-
ное изображение Перуджи и Рима, caput mundi*. Несколько лет спус-
тя у основания колокольни Флоренции была установлена скульптура,
прославлявшая Труд и Доброе правление, гарантов порядка и мира.
Первые итальянские фрески, воспевавшие величие городов, не до-
шли до нас. Полностью утрачен гороскоп Падуи, которым Джотто
украсил Палаццо Публико, точно скопировав научную программу,
разработанную одним из преподавателей университета. Самые древние
из всех сохранившихся фресок подобного рода выполнены Амброджо
Лоренцетти между 1337 и 1339 годами по заказу Сиенской республики.
Они остаются самыми полными и самыми выразительными. Коммуна
сначала пригласила Симоне Мартини, чтобы тот украсил наружные
стены Палаццо Публико эпизодами римской истории. Она также хоте-
ла помочь магистратам никогда не сбиваться с прямого пути и поэто-
му пришла к выводу, что перед их глазами должны всегда находиться
изображения добродетелей, воплощением которых они призваны слу-
жить, и последствий принятых ими политических решений. Поэтому
коммуна решила сконцентрировать их внимание на противоположных
аллегориях Доброго и Дурного правления. Перед Амброджо была по-
ставлена задача расписать Зал заседаний Совета убедительными обра-
зами, олицетворявшими Аристотелевы понятия, которыми пользова-
Глава мира (лат.).
296
Дворец
ласъ риторика. Светская мысль того времени могла подняться до абст-
рактных идей лишь с помощью аллегории. Следовало придать этим
идеям человеческий облик, наделить знаками отличия, выписать лицо
и одежду и для большей убедительности постараться вдохнуть в них
жизнь. Нудная когорта аллегорических фигур заполнила нравоучитель-
ные поэмы XIV века. Они появлялись во всех пантомимах, авторы
которых хотели убедительно истолковать концептуальную теорию. Они
стояли около фигур святых, облаченных в точно такие же одежды. Они
способствовали образованию целого направления в светской живописи.
В Зале заседаний Совета Сиены Дурное правление представлено в
образе князя Зла, сопровождаемого силами хаоса, Беспорядком, Ску-
постью, Тщетной Славой, Яростью и попирающего Справедливость.
Ему противостоит торжествующее Доброе правление. Наделенное
гражданскими атрибутами власти, оно величественно восседает на тро-
не. У Доброго правления густая борода, как у императоров. Около его
ног Волчица кормит молоком Ромула и Рема. Со всех сторон Доброе
правление окружают рыцари-стражники с поднятыми вверх копьями.
Воссияв во славе, оно занимает место Предвечного, верша суд над до-
брыми и злыми: по левую сторону находятся закованные в цепи плен-
ники, враги коммуны, одним словом, возмутители спокойствия, кото-
рых обратила в рабство победа; по правую сторону — безмятежная ве-
реница двадцати четырех советников. Словно торжествующий святой
Фома доминиканцев, Доброе правление властвует, прислушиваясь к
советам аллегорических фигур, но уже не девяти доблестных ратников,
а девяти высших Добродетелей. Высоко в небе парят три первостепен-
ные христианские Добродетели. Вокруг престола Доброго правления
царственно восседают Сила и Благородство, Воздержание и Осмот-
рительность, Справедливость и, наконец, восхитительно беспечный
Мир — шесть Добродетелей земной жизни, которые на символических
эмблемах императорского величия образовывали свиту наместников
Бога на земле. Они хоть и ниже ростом, чем Доброе правление, но так
же, как и оно, увенчаны короной. Немного дальше в той же иерархи-
ческой последовательности вновь появляется Справедливость, вдохнов-
ляемая Мудростью. Она карает плохих людей, вознаграждает хороших
и, радея о равенстве прав и обязанностей, распределяет блага мира. Не
стоит забывать, что коллегиальная сеньория, заказавшая эту фреску,
выражала интересы «тугих кошельков», считавших нажитые барыши
совершенно законными. От двух уравновешенных чашек весов Спра-
ведливости отходят две бечевки, которые сплетает Согласие. Соединен-
ные бечевки символизируют не только гармонию, но и дружеские узы,
объединяющие корпус магистратов. В такой абстрактной форме нахо-
дит свое выражение целостная концепция.
Однако эти Добродетели, оказывающие влияние на жизнь городов
и деревень, находят выражение в конкретике пережитых событий, от-
Обладание миром
W
меченных печатью повседневности. Внизу даны сцены из жизни. Амб-
роджо Лоренцетти не ограничивает жизнь символическими рамками
архитектуры соборов. Он переносит ее на театральные подмостки, по-
скольку политика свободна от литургии. Народ мирно трудится, стре-
мясь разбогатеть и при этом не нарушить закон. Скрупулезно выписан-
ный тяжелый труд действительно позволяет достичь благосостояния,
необходимого для обеспечения безопасности и дальнейшего продвиже-
ния народа по пути справедливости. Тем не менее тривиальные усилия
крестьян и торговцев влекут за собой исключительно радости дворян-
ства, немотивированные действия, позволяют беззаботным девушкам
устраивать танцы, а кавалькадам всадников отправляться на соколиную
охоту. Однако самое главное заключается в том, что эта публичная
аллегория могущества представляет собой одно из самых восхититель-
ных изображений чувственной природы. Это первый настоящий пей-
заж, написанный на Западе.
*
Хотя в ту пору Европу попирали вооруженные люди, опустошали
эпидемии чумы, XIV век здесь стал эпохой расцвета песни. Песни но-
сили откровенно пасторальный, незатейливый и всегда радостный ха-
рактер. Под их ритмы девушки танцевали и водили хороводы на лу-
жайке. Девичьи платья, украшенные цветами, принесли с собой обая-
ние соседних лугов в каменную кубистскую вселенную Сиены
Лоренцетти. Светлая радость в полной мере расцветала на природе, на
воздухе полей и лесов, а искусство, которое она вызывала к жизни,
украшало стены закрытых залов и книжные страницы видимостью де-
ревенских удовольствий. Мечта, которую она предлагала, устремлялась
в знакомые леса и сельскую местность.
Рыцарская культура действительно зародилась в мире, практически
не знавшем городов. Богатство сеньора основывалось на земле и кресть-
янском труде. Владетельные князья беспрестанно ездили из одного вла-
дения в другое и созывали торжественные ассамблеи на лоне природы.
Известно, что Людовик Святой любил вершить правосудие, сидя под
дубом, а опасные наслаждения, которые доставляла рыцарям XIV века
война, в основном были вызваны тем, что искусство сражаться рассма-
тривалось как спорт под открытым небом. Бои устраивались посреди
виноградников, на лесных опушках, под запах, источаемый истоптан-
ной землей. Битвы начинались, когда еще не высохла роса, и постепен-
но разгорались к восходу солнца. Когда башня расстегнула каменный
пояс своих стен и приготовилась вкушать сладость жизни, она сразу же
попала в сад. Во внутреннем дворике папского дворца в Авинь-
оне расцвел фруктовый сад, вдали от Праги возник Карлпггейн, а Винд-
зор — вдали от Лондона. В Париже старый дворец на острове Сите, да
298
Дворец
и сам Лувр были расположены слишком далеко от лесных зарослей, и
поэтому Карл V приказал купить сады в районе Марэ и возвести там
дворец Сен-Поль. Следуя примеру дворян, развлекавшихся на приро-
де, все разбогатевшие торговцы хотели непременно обзавестись поме-
стьем вне городской черты. Поставившая образ сеньора-феодала в
центр своего идеала земного счастья культура Запада, которую влекли
за собой и определяли городские нравы, вкусы и труд, не должна была
более избегать соблазнов веселых сельских шалостей. Неожиданно вы-
яснилось, что их уже воспел открытый заново Вергилий. Зарождавший-
ся гуманизм последовал его примеру и стал восхвалять буколические
радости и прославлять счастье пастухов. Он побуждал своих привер-
женцев поменять фальшивую роскошь дворцов на бесхитростные сель-
ские удовольствия. Он также устраивал вдали от городов места, пред-
назначенные для ведения праздных бесед. Счастливая компания из «Де-
камерона» собралась вовсе не во Флоренции, а Петрарка бежал из
Авиньона в Фонтен-де-Воклюз. Светские люди стремились перенести на
свежий воздух даже свою религиозную жизнь. В куртуазных романах
носителями христианской идеи были отшельники, уединившиеся вме-
сте с волшебниками в лесных чащобах. Рыцарский оптимизм нигде не
встречался со своим Богом так близко, как на просторах девственной
природы. Для христианина, освобождающегося от оков литургий и стре-
мящегося обрести чистую любовь, Бог, как утверждает Майстер Эк-
харт, «засияет в каждой вещи, ибо каждая вещь имеет для него вкус
Бога и он всюду видит его образ». Мистическое озарение переносит
душу в центр сада, правда, огороженного стенами, но зато полного цве-
тов, птиц и журчащих источников. Церковь соборов короновала Деву
Марию. Она представила Мадонну народу как королеву, окруженную
ангелами и торжественными литургическими символами могущества,
XIV век вернул Ее к самой себе, безусловно, погрузив в искупительное
страдание людей, простершихся перед Телом умершего Бога, однако
придал Ей облик счастливой женщины. Ликующая Мадонна Посеще-
ния, Рождения и Младенчества Христа восседает среди цветов и тех
самых венков, которые Жанна д’Арк вместе со своими спутниками
будет по вечерам развешивать на священных деревьях. Сидя в саду на
траве, Она царствует как владычица умиротворенной природы.
i Когда монахи и священники литургического века говорили о приро-
де, они имели в виду абстрактную идею совершенства, неподвластную
пониманию. Для них природа была концептуальной формой проявле-
ния сущности Бога, непреходящим и искусственным явлением, которое
нельзя постичь с помощью зрения, слуха, обоняния. Не беспорядочной
и недостоверной видимостью мира, а тем, чем был Райский сад для
Адама до грехопадения: спокойной, размеренной и добродетельной
вселенной, упорядоченной Божественным разумом и не подвластной
смятению или разложению, возникшим одновременно с могуществом
Обладание жиром
299
женщин и смертью. По их разумению, natura противостояла gula,
voluptas, то есть физической развращенной природе, не подчиняющейся
велениям Бога, строптивой и поэтому приговоренной, презренной и
недостойной внимания. Интеллектуалы XII и ХШ веков составили о
природе духовное, бестелесное представление. Для того чтобы как
можно глубже проникнуть в тайну, необходимо было идти путем раз-
мышлений, переходить от одного умозаключения к другому, от одной
абстракции к другой. Только так можно было проникнуться разумом
Бога. Физика интеллектуалов оставалась концептуальной, вот почему
их учение так естественно соотносилось с учением Аристотеля.
У истоков Аристотелевой физики стояло наблюдение. Однако про-
цесс развития знания происходил точно так же, как процесс развития
схоластической логики: от частного, случайного к общему. Наука посте-
пенно выходила за пределы изменчивого и неустойчивого, чтобы до-
браться до сущности субстанций, основания и причины всех наблюда-
емых явлений. Таким образом, знание достигло своей цели, последова-
тельно пройдя три абстрактных уровня: физический, математический
и, наконец, метафизический. Согласно учению Аристотеля, физика —
наука обо всем том, что во вселенной постоянно претерпевает измене-
ния, — была строго отделена от математики — знания о том, что во все-
ленной становится устойчивым, когда абстракция достигает высшего
уровня. Когда переводчики с арабского сделали его философию доступ-
ной, преподаватели и студенты факультета свободных искусств Париж-
ского университета с воодушевлением внесли в нее свой вклад. Они
увлеклись иерархической, целиком рациональной космологией и на-
укой о микрокосмическом человеке, симметрично с ней связанном.
Подобная концептуализация мира способствовала объяснению приро-
ды, в которой интеллектуалы видели форму проявления Божественно-
го разума. Попав в зависимость от людей, которые презирали плоть,
объявляли ее погрязшей в грехе, отрицали непосредственное наблюде-
ние и опыт, утоляли жажду знаний силлогизмами и голыми умозаклю-
чениями, искусство ранней готики, как и все романское искусство, при-
обрело абстрактный характер. Оно изображало не дерево, а идею де-
рева. Точно так же оно изображало не Бога, не имевшего внешности,
а идею Бога.
Тем не менее Бог постепенно перевоплощался. В соборном искусстве
изображения созданных существ мало-помалу приближались к их ре-
альному облику. Вскоре в цветочном убранстве капителей можно было
распознать листья салата-латука, земляники и винограда. Медленное
распространение нового христианства, того самого, которое проповедо-
вал святой Франциск и которое, излучая оптимизм, родственный ры-
царской радости, предполагало восстановить в правах телесный мир,
брата Солнце и другие создания, во многом способствовало привлече-
нию внимания людей культуры к конкретному. Парижский универси-
300
Дворец
тет и двор Людовика Святого заполонили монахи-францисканцы, поль-
зовавшиеся огромным влиянием. Они говорили о видимой природе,
которая больше не была греховной и к которой разрешалось обратить
взоры. Однако в русле самой школы продолжали существовать неко-
торые недомолвки относительно системы Аристотеля, не представляв-
шейся такой уж неуязвимой. Схоластическая логика возникла для того,
чтобы сделать очевидным противоречия властей и устранить их. Она
вскоре обнаружила, что космология Аристотеля не соответствовала
другим системам, в частности системе Птолемея, ставшей известной
благодаря переводам «Альмагеста». Для того чтобы нивелировать эти
расхождения и сделать выбор между враждебными друг другу точка-
ми зрения, предстояло внимательно изучить мир. В ХШ веке астроно-
мы оксфордского Мертон-колледжа и Парижского университета были
первыми учеными Запада, сознательно прибегшими к опыту.
У физики Аристотеля имелись и гораздо более серьезные недостат-
ки. Она не соответствовала христианским догматам. Сделав человека
пленником космоса, она не признавала за ним свободы. Вводя понятие
вечной материи, она не оставляла места ни для создания, ни для кон-
ца мира. В своих комментариях Аверроэс разъяснил все то, что хрис-
тианству казалось незыблемым в физике Философа. Но в 1277 году епис-
коп Парижский Этьенн Тампье торжественно осудил Аверроэса и его
учение. Этот акт духовного притеснения, отвергнув удобную систему,
дававшую на все ответ, вновь вверг мир в царство таинства. Он побуж-
дал ученых к поиску. В школах Оксфорда францисканцы уже следо-
вали по новым путям. Вопреки учению Аристотеля Роберт Гроссетест
пришел к выводу, что свет представляет собой некую субстанцию, об-
щую для всей вселенной, и это позволило рассматривать созданный
мир как незакрытое, незамкнутое пространство и воссоздавать его до
бесконечности. А поскольку свет мог вспыхивать и гаснуть, то и мир
мог возникнуть в определенный день и точно так же мог когда-либо
исчезнуть. Эта система способствовала развитию методологии. По-
скольку вселенная рассматривалась как свет, то, для того чтобы понять
структуру физического мира, следовало установить законы оптики.
А такие законы находились в прямой зависимости от геометрии и
арифметики. Итак, математическая наука оказалась объединенной с
физической. Мистика чисел, которой придерживались сторонники не-
оплатонизма, с одной стороны, могла обоснованно объяснить мир, но,
с другой стороны, новая система предлагала измерить вселенную. Пос-
ле 1280 года точные науки стали бурно развиваться именно по этому на-
правлению. Система Аристотеля наделяла четыре элемента только
концептуальными качествами. Ученые Оксфордского и Парижского
университетов пытались придать этим качествам количественные ха-
рактеристики. Поскольку для ученых свет был фонтанированием, ди-
намизмом, они, размышляя о движении, в конце концов предложили,
Обладание миром
301
отвергнув греческую математику, которая оставалась математикой
покоя, математику движения. Новая доктрина придавала огромную
важность взгляду и считала главным методом исследований прямое и
непосредственное наблюдение. Таким образом, наука стала беспри-
страстной. Когда на пороге XIV века другой францисканец из Оксфор-
да, Уильям Оккам, восполнил образовавшийся вакуум опровержением
аристотелизма, когда он сумел убедить приверженцев различных
школ, что любое концептуальное знание иллюзорно, что постижение
субстанции вещей недоступно человеческому разуму, что разум спосо-
бен постигать свойства и акциденции лишь с помощью чувств, он тем
самым наделил видимую природу ее главной ценностью. Все развитие
мысли, которое привело к оккамизму и вместе с ним устремилось в
треченто, вырвало природу из области абстрактного, перевело ее в
сферу конкретного и восстановило видение в правах. Став союзником
францисканской и придворной радости, оно побуждало художников
видеть.
Видеть мир и его разнообразие. Рыцарское общество, которое пере-
няло эстафету от лучших представителей Церкви, намереваясь управ-
лять творческим процессом, неожиданно проявило любопытство и ста-
ло находить удовольствие в созерцании вещей. У него возник вкус к
незнакомому. Экзотика распахнула перед ним одну из дверей для бег-
ства в неведомое. Само положение в обществе обязывало рыцаря пу-
тешествовать в поисках приключений и развлекаться, открывая для
себя дальние страны. Крестовые походы действительно представляли
собой прекрасный предлог для путешествий. Большинство крестонос-
цев бродили, словно туристы, по странам средиземноморского Восто-
ка. В художественных произведениях, созданных специально для ры-
царской аудитории, говорилось в основном о заморских землях. Уже
в первых жестах возникли образы сосны и оливы. Они были одновре-
менно и ностальгическими воспоминаниями, и призывом к новым
странствиям. Рассказы о подлинных путешествиях вступили в соперни-
чество со сказками, которые создавали из рыцарских поисков вселен-
ную небылиц и грез. «Зеркала мира», «Книги чудес», «Книги сокровищ»,
«Бестиарии», «Лапидарии»8, написанные на народно-разговорных диа-
лектах для окружения знатных сеньоров, давали подробное описание
незнакомых созданий. Однако, в отличие от драконов и единорогов, эти
существа действительно жили на Земле. Владетельные князья XIV ве-
ка, в основном для развлечения, но также и из-за желания обладать
всей вселенной, собирали коллекции диковинок, которые привозили
купцы из различных уголков мира. У себя в садах они содержали зве-
ринцы, где можно было увидеть живых обезьян и леопардов.
Однако рыцарское любопытство простиралось и на близкую, при-
вычную природу, таившую в себе тайны и способствовавшую удивитель-
ным открытиям. Охота тоже была своего рода завоеванием. Для чело-
302
Дворец
века она служила повседневным средством приобщиться к созиданию,
подчинить его своей власти. Охотники получали прямые и очень точ-
ные знания о диких зверях, их нравах, логовах и норах. Некоторые из
охотников, последовав примеру императора Фридриха II, излагали
накопленный опыт в трактатах. Наряду с любовными песнями и расска-
зами о дальних путешествиях охотничьи книги стали первыми литера-
турными произведениями, написанными рыцарями. Это были предше-
ственники естественной истории. Такие книги пользовались огромным
успехом. Читатели с удовольствием рассматривали на полях Псалтирей
и Часословов точное изображение зверей или растений, которых они
видели во время облав. Художники помещали подобные изображения
среди рисунков сказочных животных, окружая их витиеватыми орна-
ментами из диковинных цветов.
Рыцарская культура вызвала к жизни четкое изображение действи-
тельности — правда, действительности фрагментарной. Благодаря про-
стоте форм она предлагала узнаваемые с первого взгляда предметы, ко-
торые, однако, должны были быть единичными, глубоко вплетенными
в память или в полотно поэтической нереальности. На куртуазных праз-
дниках дворянство не выставляло природу напоказ. Оно использовало
ее отдельные элементы, которые помещало на своих нарядах как укра-
шения, переплетавшиеся с нитями, которыми был вышит нереальный
декор, золотой фон или красные и голубые клетки, напоминавшие ви-
тражи. Это было необходимо для соблюдения ритуала. Когерентному
единству концептуальной Вселенной оккамистская физика противопо-
ставила раздробленность, разнообразие феноменов. Она разрушила
цельное пространство Аристотеля, заполнила вакуум мира нагромож-
дением сокровищ коллекционера и мечтала оживить разрозненные
частицы движением impetus9, порывистым стремлением, для которого
парижский магистр Буридан разработал целую теорию. Это было сде-
лано наподобие того, как извилистые каркасы поддерживали замысло-
ватые шляпы, как неистовство состязаний вовлекало в круговорот пе-
реливавшиеся всеми цветами радуги конские попоны. Однако худож-
ники узнали правила перспективы вовсе не от оксфордских матема-
тиков, которые тем не менее открыли оптику. Изображения природы,
созданные для рыцарской радости, были основаны вовсе не на расчетах,
как, например, римские базилики и соборы. Пространство иллюстра-
ций расплывается под многочисленными прерывистыми, острыми, зор-
кими взглядами. Первые попытки рационально нарисовать пейзаж
были предприняты не в Париже, а в Италии.
Именно в Италии странствующие монахи францисканского орде-
на проповедовали нищету духа и предавали анафеме научные изыска-
ния. Университеты в целом оставались невосприимчивыми к оккамиз-
му и продолжали комментировать Аристотеля и Аверроэса. Они не рас-
ставались с древней философией до тех пор, пока во Флоренции не по-
Обладание жиром.
303
явился перевод послания Платона, потрясающего, однако слишком
запоздалого. Все научные открытия XIV века, кроме достижений в
области медицины, были сделаны за пределами итальянских школ.
Властители умов этой страны, прелаты и доминиканцы, с помощью
которых элита городского общества приобщалась к книжным знаниям
и которые составляли иконографические требования к художественно-
му убранству, навязывали образ концептуальной, единой и целостной
вселенной. Тем не менее язык художников полуострова, возрожденный
на основе шедевров античной живописи, раньше всех остальных вновь
открыл древние способы создания обманчивого представления. Для
великого театрального искусства представлений, прославлявших граж-
данское величие и Иисуса Христа, требовались простые символические
декорации, несколько элементарных знаков, которые перенесли бы
действие на определенное место. Вслед за романским искусством и
византийской живописью это искусство прибегло к абстрактному язы-
ку. Оно окружило персонажи понятиями деревьев, скал, построек и
престолов. Но поскольку речь шла уже о театре, то требовалось, что-
бы элементы декораций были рационально размещены в замкнутом
пространстве, ограждены рамками и не представали, по сравнению с
правдивостью игры актеров, в несогласованной нереальности. На про-
сторной сцене своей драмы Джотто расположил фигуры Бога и святых
в пластической материальности, что придало им вес и телесное обаяние
статуй. Теперь было очень важно создать вокруг них определенную
глубину фона. Джотто не стремился окружить их атмосферой. Тем
более он не хотел расписывать стену позади них спасительным пейза-
жем. Он просто решил прибегнуть к уловкам только зарождавшейся
перспективы, чтобы образ символических предметов, локализовывав-
ший фигуры, устремлялся, в глазах зрителей, в третье пространство.
Перемещение, свойственное театральной выразительности, пришедшей
на смену выразительности литургической, исключало внезапное втор-
жение реализма. Напротив, напоминавшее квазиаристотелевскую абст-
ракцию случайности и движения, оно призывало не пренебрегать опти-
ческими законами, которые открывали путь иллюзии.
Джотто никак нельзя назвать провозвестником веризма. Тем не ме-
нее Боккаччо через несколько лет после смерти художника с восхище-
нием писал о его манере изображать действительность: «природа не по-
рождает ничего идентичного тому, что он написал, и даже похожего на
то, хотя подчас люди ошибаются, глядя на вещи, сделанные им: они
принимают за подлинную действительность то, что представляет собой
только живопись». Однако действительность, о которой говорит Бок-
каччо, не носит трансцендентного характера. По сути, речь идет о внеш-
ней стороне мира. Тем временем у итальянских меценатов также про-
будилось любопытство к природе вещей. Теперь они захотели, чтобы
искусство давало им правдивую картину реальной действительности.
304
Дворец
Именно здесь стало сказываться влияние менталитета, который
можно назвать буржуазным, не исказив его глубинных устремлений, и
который был присущ не только практикам в области медицины, юрис-
пруденции и общественного управления, но и всем разбогатевшим бла-
годаря собственному труду людям, вставшим у кормила власти город-
ских сеньорий. Эти практики не посещали университетов. С помощью
своего ремесла они приобрели остроту зрения, необходимую для того,
чтобы с первого взгляда оценить многочисленные предметы mercatura*.
Они вели дела со многими странами и поэтому имели о мире целост-
ное, точное и стройное представление. Они чувствовали цифры, и для
них слово ratio означало бухгалтерскую операцию. Эти люди хотели,
чтобы декор написанных сцен более верно отражал реальность мира,
сохраняя в то же самое время когерентность, целостность и глубину
театрального пространства. Аллегории Доброго правления — это кон-
цепты. Они по-прежнему помещены в рамки сценической абстракции.
Однако в тот самый момент, когда Джованни Виллани использовал для
описания Флоренции статистические методы, в Сиене взору финансо-
вых воротил и торговцев тканями и пряностями открылся первый ра-
ционально построенный пейзаж, изображенный внизу аллегорической
композиции. Он стал образцом для подражания. После опустошитель-
ных эпидемий чумы он вдохновлял художников Ломбардии. Впослед-
ствии перенесенный из Милана в Париж, он позволил братьям Лим-
бург, наследникам реалистического, пусть фрагментарного, но более
чувственного восприятия рыцарской страны грез, изображать природу
во всей ее правдивости. Природа перестала быть лабиринтом, узким
просветом, куда можно проскользнуть, где можно раствориться в тай-
не, идя от завоевания к завоеванию, от неожиданности к неожиданно-
сти, чтобы наконец наткнуться на подобие неба, закрывавшего его слов-
но занавес. Прорвавшись сквозь толщу атмосферы, свет глубоко про-
низывал театральный задник. Он объединил отрывистые взгляды,
бросаемые на вещи, в единое целое, которое, впрочем, не имеет границ.
*
На пороге эпохи, которую историки европейской культуры назвали
Возрождением, Париж, а вслед за ним Авиньон и Рим, утратили свое
значение. Авангард нового искусства утвердился во Флоренции и Флан-
дрии. Превратности политического развития привели к тому, что Пап-
ский Престол ослабел в хаосе раскола, а семейные разногласия, мяте-
жи и война разобщили и разметали двор Валуа. Тем не менее эти слу-
чайные перипетии не лишили художественное творчество покро-
вительства со стороны государей-меценатов, которые на протяжении
Торговля (лат.).
Обладание миром
305
всего XIV века диктовали ему свои условия. Безусловно, самые процве-
тающие города мира находились в Тоскане и во Фландрии. Однако Па-
риж, Авиньон, Милан, где некогда расцвело куртуазное искусство,
были в свое время главными перекрестками торговых путей и наибо-
лее населенными городами метрополий. Как и братья Лимбург, Ян ван
Эйк был придворным живописцем, служившим герцогу. Ему, конечно,
случалось выполнять заказы купцов, однако они также состояли на
службе у государя и гордились тем, что принадлежали к его дому. Они
следовали вкусам своего хозяина. То, что фламандское искусство, до
сих пор провинциальное, внезапно вышло на передовые рубежи в жи-
вописи, было связано с политическими событиями: герцоги Бургунд-
ские, принцы цветов лилии, унаследовавшие славу и состояние королей
Франции, перенесли свое могущество и двор во Фландрию и призвали
к себе лучших художников, которым в Париже более нечего было де-
лать. А великий флорентийский век начался тогда, когда утихла сму-
та, посеянная в рядах городской аристократии смертоносными эпиде-
миями, когда патрицианская элита вновь стала безупречным общест-
вом, воспитанным в уважении к культуре, причем к культуре рыцар-
ского вдохновения. Флоренция превратилась в блистательный очаг
нового искусства в тот момент, когда республика незаметно трансфор-
мировалась в княжество, когда сеньория переходила под власть тира-
на, которого позднее сыновья постарались представить как самого щед-
рого из меценатов. В 1420 году в Брюгге и в Тоскане духовенство обла-
дало ни меньшей, ни большей властью, чем ранее. Искусство оставалось
отражением идеалов государя. Смена географических координат не
означала разрыва. Она только прервала синтез готики и породила две
тенденции, которые вскоре вступили друг с другом в откровенное про-
тиворечие.
При дворе герцогов Бургундских в Дижоне, а затем в Нидерландах
скульпторы опережали живописцев в смелости. То же самое происхо-
дило и во Флоренции. Немногим более ста лет тому назад Никколо
Пизано проложил дорогу Джотто. Все поиски неизбежно заканчива-
лись живописью: живописью Ван Эйка и Мазаччо. Ван Эйк довел до
совершенства аналитическое видение оккамизма, уделявшего присталь-
ное внимание своеобразию каждого предмета. После братьев Лимбург
ему удалось собрать воедино свои многочисленные наблюдения, соеди-
нить разнообразие видимых обликов во вселенной, ставшей целостной
благодаря светлым принципам богословов Оксфорда. Этот свет, кото-
рый представляет собой дыхание Разума, свет мистиков Грунендааля,
который уже пытались воспроизвести художники Кёльна в закрытом
саду Девы Марии, разгоняет туман рыцарской страны грёз10. Игра об-
волакивающих теней, отражение отблесков зеркалами и драгоценны-
ми камнями в пространстве запертых комнат, иризация, рождающая-
ся на открытом воздухе от проникновения лучей света в атмосферу,
306
Дворец
дают правдивую и целостную картину реальности. А вот Мазаччо вер-
нулся к джоттовскому величию, чтобы изобразить христианство стои-
ков, которое не довольствовалось ни мечтами, ни мистическим просвет-
лением, христианство суровости, равновесия и самообладания. Он от-
казался от излишеств орнамента и не задерживал внимания ни на
непредвиденных феноменах, ни на модуляции света. У себя на родине
архитекторы, неравнодушные к строгости глыб и очарованию гладких
камней, измеряли не только предметы, но и пространство, то есть пус-
тоту, и упорядочивали его в геометрической строгости. Так же, как и
они и как Донателло, исказивший лица своих пророков человеческой
болью, Мазаччо изображает мужество, смысл которого гуманисты
постигли благодаря римским надписям на монументальных статуях
империи. Для него живопись была уже «интеллектуальной вещью».
Реальность, которую он писал, противостояла видению Ван Эйка и была
реальностью абстракции, реальностью концепций Аристотеля. Он по-
казывал логическую Вселенную, которую его искусство освещало све-
том разума и которая была также единицей измерения и исчисления.
Однако оккамизм Ван Эйка и перипатетизм Мазаччо все-таки на-
шли точку соприкосновения: величие человека. И тот и другой помес-
тили человека в центр своего творчества. Причем нового человека —
Адама и Еву. В теле Евы Ван Эйк увидел и открыл взору прелести чув-
ственной природы. Из ее холмов, теней, их ласкающих, растительнос-
ти он создал чудесный пейзаж, еще более убедительный, чем пейзаж
«Поклонения агнцу». А страдающая пара Мазаччо заставляет задумать-
ся не о муках Христа, распятого на кресте, а о человеке, распятом на
собственной судьбе.
Тем не менее в этот момент развития искусства настоящая новизна
заключалась совсем в другом. Ян ван Эйк работал на заказ. Он писал
портреты каноников, прелатов, финансовых магнатов, возглавлявших
в Брюгге филиалы больших флорентийских компаний. Но однажды он
решил написать портрет своей жены. Не в облике королевы, Евы или
Богоматери, а в жизненной простоте. Эта женщина не была принцес-
сой. Ее изображение имело ценность только для автора. В тот день
придворный художник обрел независимость. Он завоевал право сози-
дать ради собственного удовольствия, творить свободно. В тот самый
момент, когда во Флоренции Гиберти готовился воспеть свои произве-
дения в «Комментариях», как воспел одержанные победы Цезарь,
Мазаччо поместил изображение своего лица среди лиц апостолов
«Притчи о денарии». Лицо человека. А теперь еще и лицо свободного
художника.
Образы
1
Рауль Глабер писал незадолго до середины XI века. Он чувствовал,
что вокруг начинают происходить изменения. Он был монахом — и эти
изменения, так, как он их понимал, касались духовной жизни общест-
ва. Здания, которые только что построили в то время, здания, которые
поднялись над землей, он видел и описывал, словно ткал непорочные
одежды, в которые наконец могло облачиться христианство, примирив-
шееся со своим Богом. Мы воспринимаем этот расцвет как одно из
наиболее очевидных следствий крестовых походов. Стены новых стро-
ений были возведены армиями камнеломов, каменотесов, каменщиков.
Это стоило денег. Огромные массы материала, из которых создавались
дома Божии, были приведены в движение не крестьянами, отбывавши-
ми повинность, и не меценатами, жертвующими средства на богоугод-
ное дело, — это сделали профессионалы, наемные рабочие. Прекрасно
знали это и хронисты, сообщавшие о том, что строительство того или
иного собора начиналось со случайной и, следовательно, чудесной на-
ходки клада. Епископ Арнульф Орлеанский хотел очень быстро по-
строить свою новую церковь. «Однажды когда каменщики, выбирая ме-
сто для строительства новой базилики, обследовали почву, они обнару-
жили большое количество золота». Это золото они передали епископу.
Говорили, что предыдущий настоятель при строительстве первого со-
бора спрятал этот клад, предвидя грядущую реконструкцию храма.
В действительности это означало, что религиозные общины пускали
тогда в оборот часть золота и серебра, накопленного в казне или при-
везенного рыцарями из экспедиций в страны исламского мира. Большая
часть денег, потраченных на строительство Клюни, как известно, была
получена из Испании. Шедевры романского искусства появились бла-
годаря первым финансовым операциям новой Европы.
Богатства стекались прежде всего в монастыри. Именно там шло
самое интенсивное строительство. В первую очередь строили пристани-
ще, которое должно было принять большую, процветавшую семью с
крепкими внутренними связями, владевшую обширными земельными
угодьями и с большим количеством прислуги. Семью, которую пред-
ставляла собой любая бенедиктинская община. Эта община поддержи-
308
Образы
вала связь с внешним миром. У врат монастыря находи-
лись дома для паломников, близ гостиничных корпусов
размещалась прислуга. Именно сюда арендаторы несли
дань и десятину, заполняя погреба снедью. Немногие мона-
хи приближались к этой части монастыря, где осуществ-
лялся контакт с мирской жизнью и ее гибельными искуше-
ниями. Большинство монахов жили изолированно, отде-
лившись от мира стеной, за которую они отказывались
выходить. Основное пространство монастыря замкнуто и
сосредоточено внутри его стен.
КЛУАТР
Ил. 5
Ил. 10
Окруженный со всех сторон общими помещениями —
залом для собраний всей братии, столовой, дортуарами, —
клуатр был центром этого закрытого мира. Островок при-
роды, но природы исправленной, огражденной от несовер-
шенного мира, место, где воздух, солнце, деревья, птицы,
проточная вода обретали свежесть и чистоту первых дней
Творения. Пропорции клуатра символизировали, что он
принадлежит к тому совершенному миру, которого земля
не знает со времени грехопадения Адама. Квадратный,
ориентированный по четырем сторонам света и четырем
основным стихиям, из которых создан материальный мир,
двор вырывал часть вселенной из хаоса, в который она по-
грузилась. Он восстанавливал ее гармоничные пропорции.
С теми, кто решил провести здесь жизнь, он говорил на
совершенном языке иного мира.
Посреди общего жилища это уединенный уголок, где
даже сам покровитель монастыря появлялся редко, един-
ственное место, не предназначенное для каких-то опреде-
ленных целей, стало убежищем для размышления о таин-
ствах Божиих, отсюда начиналось устремление к знанию.
Глава общины по вечерам собирал здесь братьев на пропо-
ведь. Здесь проходили настоящие школьные занятия: чте-
ние, размеренное изучение текстов, прерываемое пением
псалмов. То, что заключалось в архитектуре и декоре,
было повторено в изображении. Помещенные на страни-
цах книг, которые каждый монах получал с наступлением
Великого поста, чтобы в течение года читать и перечиты-
вать их вслух, иллюстрации привязывались в сознании к
словам. Живопись также несла знания. Связанная с текс-
тами, она предлагала видимые образы каждого слова, сти-
ха, отрывка, помогая понимать их смысл, постепенно идти
Образы
309
от одного из множества открывавшихся смыслов к друго-
му, постигать волнующие связи, существовавшие между
Писанием и видимым миром.
Скулыггурные изображения на капителях в клуатре мо-
настыря выполняли иную функцию. Они были помещены
здесь для защиты. Напоминали о существовании недобрых
сил, подстерегавших человека, расставлявших ему ловуш-
ки и преграждавших дорогу, стремившихся сбить с пути и
помешать спасению. Душе не следовало погружаться в
дремоту — монастырь не был неприступным убежищем.
Обитель должна была бдеть, ожидая приближения опас-
ности. Всемогущий Бог борется с противостоящим ему
противником, Сатаной, демоном, врагом. Имперское, клас-
сическое искусство не изображало дьявола. Монастырское
искусство выдвигало его на авансцену. Не отвергая верова-
ний, которые пыталось отмести каролингское духовенст-
во, монашеское христианство приняло весь комплекс по-
гребального фольклора. Его захватила ночная стихия.
Известно, что демоны могут проникнуть даже внутрь мо-
настырских стен. Чтобы разрушить их козни, клюнийский
устав предписывал никогда не гасить светильники в дорту-
арах. Однако даже свет не мешал демонам появляться там
«ночью, в час, когда звонят к утренней службе». Рауль Гла-
бер трижды видел Сатану. А этот монах был выдающим-
ся интеллектуалом и не отличался легковерием. Был ли
среди клюнийских монахов хоть один, избежавший подоб-
ной встречи?
Монахам, попытавшимся преодолеть страх и описать
увиденное, дьявол представал не в соблазнительном обра-
зе, который соответствовал бы менее грубой психологии
ХШ века. Он не прельщал, напротив, ужасал и преследо-
вал жертву. Это было чудовище из кошмарного сна. У де-
монов, которых видел Рауль Глабер, и когтистых, растре-
панных бесов на капителях в Сен-Бенуа-сюр-Луар или в
Солье существует много общих черт, внимание от которых
отвлекают соблазнительные образы. Чаще всего это жен-
ские фигуры. Изображая врага, скульпторы и художники
обращались к двум стилям. Первый, использующий изви-
листые линии, прямо заимствованный из варварских орна-
ментов, был более распространен у народов, живших на по-
бережье западных морей — в Ирландии, Англии, Сканди-
навии. В этих областях нет ни одного оплота романского ис-
кусства, который бы не подвергся влиянию возрожденного
классицизма, навязанного императорами. Христианство
СИЛЫ ЗЛА
Ил. 35
310
Образы
безболезненно слилось с мифами и художественными фор-
мами культуры коренного населения. На порталах деревян-
ных норвежских церквей, так же как на миниатюрах из
винчестерских мастерских, Сатана обычно появлялся в
окружении лесных духов из легенд и преданий. В монасты-
Ил. 3
Ил. 7
ХРАМ
Ил. 16
рях Каталонии, Кастилии или Руерга* картина зла включа-
лась в стройные формы античного рассказа. Сцены охоты,
изображение которых выполнено в совершенно ином духе,
покрывали внешние стенки гробниц поздней Империи, сим-
волизировали борьбу, разворачивавшуюся в душе челове-
ка. Кентавры и химеры преследовали друг друга среди
строго растительного орнамента. В этих областях художни-
ки стремились также дать полную свободу воображению,
создавали самых странных существ. Так появлялись при-
шедшие из восточных легенд крылатые твари, которых ху-
дожники могли увидеть на вышивках, покрывавших рос-
кошные ткани, в которые были завернуты святыни. Возни-
кали обольстительные сирены, сочетавшие в себе два нераз-
рывно соединенных порочных существа — женщину и одно
из тех чудовищ, которые кишат в болотных топях.
На той стороне клуатра, которая примыкает к дортуа-
рам, возвышается последнее убежище, где можно укрыть-
ся от искушений, — церковь. Ее расположение объясняет-
ся тем, что монахи должны совершать службы и посреди
ночи. Это главное место монастыря, предназначенное для
выполнения основной задачи монашеской жизни — молит-
вы, общей и индивидуальной.
Устав святого Бенедикта предписывает, чтобы по завершении
богослужения все братья вышли из церкви, сохраняя глубокое мол-
чание и должное благоговение перед Богом. Таким образом, если
кто-то из братьев пожелает помолиться отдельно, ничто ему не вос-
препятствует. Кроме того, если в любое другое время какой-нибудь
монах пожелает помолиться в уединении, ему достаточно будет вой-
ти сюда и приступить к молитве.
В наше время сохранилось не так много монастырских
зданий, построенных в XI веке. Они были столь же непроч-
ны, как дворцы сильных мира сего. Церковь же устояла.
* Ру ер г — древняя область, расположенная на юге Франции. Вошла
в состав королевства в 1607 году при Генрихе IV. Ее границы совпада-
ют с границами современного департамента Авейрон. (Примеч. ред.)
Образы
311
Действительно, выстроить церковь, возвести прочный,
прекрасный храм из точно подогнанных друг к другу ка-
менных блоков было первой и главной задачей. Это было
необходимо для того, чтобы литургия могла совершаться
в полном блеске. Для того, чтобы церковь на самих своих
стенах несла отпечаток главных знаков, которыми архи-
тектура, шедшая рука об руку с музыкой, могла передать
принципы устройства Вселенной. Средствами живописи и
скульптуры можно было выразить лишь отражение неви-
димого мира. Церковь же стремилась найти как можно
более полное его выражение. Здание церкви могло быть
откровением божественного так же, как литургические
секвенции или изучение Священного текста. В нем должен
быть выражен набор символов, незаметно проникающих в
сердца тех, кто молится в его стенах. Следовательно, цер-
ковь как всеобъемлющее изображение космоса и микроко-
сма, который представляет собой человек, иными слова-
ми — всего тварного мира, являет самого Бога, который не
пожелал отличаться от Своего творения.
Церковь символизирует это и своим расположением.
Она ориентирована, обращена к восходу, к первым лучам
солнца, рассеивающим ночные страхи, к свету, который
каждый день в предрассветной прохладе приветствуют
возносимые на литургии хвалы Создателю. Таким обра-
зом, церковь обращена к надежде и воскресению и благо-
даря положению, которое ее здание занимает по отноше-
нию к четырем сторонам света, направляет движение лю-
дей к сияющей славе Второго пришествия. План здания
также имеет символическое значение. Безусловно, он в
значительной степени определен самим богослужением.
Параллельные проходы, лестницы, полукружия галереи, Ил. 2
окружающей хоры, свободные пространства трансептов*
должны способствовать чинному ходу службы, не мешать
движению паломников к святыням, переходу монахов из
монастырских помещений в место, отведенное для молит-
вы. Церковь прежде всего должна быть функциональна.
Ее структура соответствует внутренней динамике общей
молитвенной жизни, которая идет в ее стенах. Но, кроме
того, она несет и символическую нагрузку. Перекрестье,
образованное конструкциями базилики и изгибами внеш-
ней части хоров, напоминает о кресте. Если подвергнуть
*Трансепт — поперечный неф, пересекающий продольный объем
здания; в плане такое здание оказывается крестообразным.
312
Образы
этот символ более глубокому анализу, то в нем можно
найти образ человека — человека из плоти и крови. Образ
Бога, создавшего его по своему образу и подобию. Распя-
того Сына Человеческого, в котором слились два естества.
Человека смертного и в то же время имеющего духовную
природу, руки которого раскинулись вдоль трансепта, го-
лову укрывает апсида, а сердце расположено в центре зда-
ния. Центральное пространство средокрестия квадратно,
оно повторяет форму клуатра и символизирует четыре
стихии, из которых состоит земная вселенная. В то же вре-
мя этот квадрат — начальная ступень восхождения, как,
например, баптистерии и палатинские часовни. Инстру-
ментом этого восхождения служит Слово Божие. Неред-
ко на элементах, поддерживающих свод в средокрестии
трансепта, размещают скульптурные изображения четы-
рех евангелистов. Их венчает купол, круг, образ небесно-
го совершенства.
Наконец, здание церкви символизирует Божественный
Ил. 6 порядок арифметическими соотношениями, связывающи-
ми между собой все элементы. Основополагающие поня-
тия человеческих знаний запечатлены в числах. Для посвя-
щенных, высшего духовенства, четыре есть число вселен-
ной, пять означает человека. Десять, сумма всех чисел, по
Пифагору, — выражение совершенства и символ Бога.
Самые сложные монастырские базилики, Турню или Сен-
Бенуа-сюр-Луар, как и самые простые сельские церкви, бы-
ли построены со строгим соблюдением математических со-
четаний. Их строители стремились к тому, чтобы они, по-
добно григорианским песнопениям, были пророческим
изображением гармонии божественного.
своды Принципиальное архитектурное новшество, получив-
шее широкое распространение на юге Галлии, в клюний-
ской империи, в области, где торжествующий феодализм
постепенно уничтожал последние следы каролингской
культуры, заключалось в использовании цельного свода.
Этот прием применялся и прежде, например в строениях,
которые с развитием в VIII веке литургии и поклонения
святыням были присоединены к франкским базиликам.
Паперть и апсида превращались в двухэтажную конструк-
цию. На верхнем этаже проходили церемонии, имевшие
особое значение. Следовательно, было необходимо, чтобы
Ил. 4 при входе в церковь и крипту колонна была заменена опо-
рой, а деревянная потолочная конструкция — сводом. Тем
не менее потолок нефа в базилике на протяжении всего
Образы
313
XI века оставался деревянным в тех областях, которые со-
хранили верность имперской традиции, — в Германии, Ло-
тарингии, области Иль-де-Франс, нормандской части Ней- Ил. 2
стрии, а также в Италии, где этот стиль продержался доль-
ше всего. Возможно, желание перекрыть церковь общим
сводом возникло в монастырях Каталонии. Таким обра-
зом, обретает значение культурный вклад провинции, в ко-
торой взошли семена, посеянные христианством, испытав-
шим арабское влияние. На пороге 1000 года в эту область
широким потоком текло золото, а каролингские традиции
укоренялись в сердце живой латинской культуры. Олиба,
аббат Риполя и Куксы, бесспорно, стоял у истока поисков,
приведших к появлению церкви Сен-Мартен-де-Канигу,
строительство которой началось в 1001 году, а также вели-
колепного комплекса Сан-Педро-де-Рода, освященного в
1022 году. Подобные эксперименты проводились и в Бур-
гундии — в Турню, в дижонской церкви Сен-Бенин и осо-
бенно в Клюни. С 955 года началось строительство церк-
ви, которая должна была заменить первую молельню клю-
нийской общины. В этом здании, освященном в 981 году,
был затем построен сплошной свод.
Хроники сообщают, что в Везлё свод нового нефа был
завершен около 1135 года и заменил деревянную кровлю,
уничтоженную пожаром. Не следует недооценивать созда-
телей романской эстетики, объясняя простой заботой о
безопасности постройки то длительное и трудное предпри-
ятие, каким стали поиски, поражения, все те усилия, кото-
рые были предприняты, чтобы создать цилиндрические
своды над центральным нефом, чтобы выровнять давле-
ние, перекрыв гребнем кровли боковые проходы, развить
хоры, уравновесить купола. Свод следует рассматривать
как один из основных элементов языка, который в то вре-
мя создавали монахи Западной Европы. Языка, который
стремился стать средством выражения как реального, так
и нереального мира, который в одно и то же время был
поиском, путем озарения, дорогой, ведущей к более глубо-
кому пониманию невидимой реальности. Возможно, в то
время, когда духовенство расширяло область своего влия-
ния на все, что было связано с погребальным культом и
тем самым завоевывало народное признание, бенедиктин-
цы стремились создать мрачную, гнетущую атмосферу во
всей церкви, где под сводами крипт и на паперти соверша-
лись похоронные обряды, предвещавшие грядущее воскре-
сение из мертвых. Во всяком случае, не приходится сомне-
314
Образы
ваться, что в замене дерева камнем при строительстве сво-
дов воплотилось стремление выразить в самом материале
субстанциональное единство, позволявшее полнее обозна-
чить вселенную, которая, в свою очередь, была символом
воли Божией. Кроме того, свод улучшал акустику в зда-
нии, в котором в силу самого его предназначения должны
звучать песнопения. Наконец, свод вносил круг в архитек-
турный ритм, вводил идею цикличности времени, понятие
Ил. 8
клюни
совершенной, бесконечной линии, а следовательно, и наи-
более ясный символ вечности, небес, преддверием которых
считалась церковь.
Наиболее полным выражением монастырской архи-
тектуры, то есть высочайшего искусства того времени на
заре XII века, стала новая церковь аббатства Клюни.
В наше время от нее практически ничего не сохранилось.
Это огромное строение должно было вмещать большую
семью — центральная община насчитывала более трехсот
монахов в то время, когда в 1088 году аббат Гуго начал
работы по строительству новой церкви. Он желал, чтобы
литургия совершалась с еще большей пышностью, и счи-
тал, что другая, великолепная церковь, построенная Оди-
лоном, не подходит для этих целей.
Аббат Гуго замахивался на большее — здание длиной
более ста восьмидесяти метров, с высокими колоннами. Он
хотел, чтобы монахи, как бы вырвавшись из-под власти
дисциплины, царившей в клуатре, могли шире распахнуть
двери своей души и достичь понимания величия божест-
венного, участвуя в обрядах, совершавшихся на хорах. Ба-
зилика, символ небес, была перекрыта сводом. В то же вре-
мя она должна была стать такой же светлой, как церкви,
строившиеся в традициях Империи.
О монахе Гунзо, вдохновленном святыми Петром, Пав-
лом и Стефаном на создание плана новой церкви, извест-
но, что он был «чудесным псалмопевцем». Действительно,
он выстроил церковь подобно тому, как позднее полифо-
нисты составляли мотеты и фуга. Один модуль измерения,
равный пяти романским футам, лег в основу сложных ма-
тематических расчетов. Эти отношения чисел символизи-
ровали то, что невозможно было выразить словами. Семер-
ка определяла пропорции апсиды. Главный портал строил-
ся в соответствии со следующими числами: единица, три,
Образы
315
девять и двадцать семь. Использовался также ряд совер-
шенных чисел Исидора Севильского и пифагорейский ряд
гармоничных чисел, исключительно музыкальное понятие,
символизировавшее универсальный порядок, в соответст-
вии с которым высчитывалось равновесие любого сооруже-
ния. Эти цепочки чисел должны были уловить разум и
обратить его к Богу: аббатство было посвящено святому
Петру, «ловцу человеков», и аббат Гуго, составивший его
жизнеописание, представлял себе монастырскую церковь
как огромную сеть, которой можно ловить души. Прежде
всего он желал, чтобы в этом доме «обитала слава Божия»,
чтобы он был «местом, постоянно населенным ангелами».
*
Итак, церковь следовало роскошно украсить. Нам нра-
вятся пустые стены романских церквей. Однако не стоит
забывать, что прежде они были покрыты фресками. Как Ил. 9
правило, это были картины на исторические темы. Вся тор-
говля Амальфи основывалась в XI веке на ввозе восточных
шелковых тканей. Лишь короли и самые высокие предста-
вители духовенства облачались в них по праздникам, во
время которых они являли собравшемуся народу воплоще-
ние мифа о своем сверхъестественном происхождении.
Эти ткани служили для драпировки стен. Внутри монас- Ил. 8
тырской церкви самое пышное убранство концентрирова-
лось вокруг того места, где совершалась литургия, — вокруг
алтаря или реликвий, если они находились в базилике.
Когда императоры повсюду насадили обычаи роман- реликварии
ской церкви, это вызвало распространение архитектурных
традиций, в результате которых сложилась структура ро-
манского кровельного гребня. Он возник при строительст-
ве двухэтажной церкви, которую Папа Григорий Великий
велел возвести над могилой святого Петра. Два алтаря
находились точно один над другим: в базилике — алтарь-
реликварий, воздвигнутый над гробницей; прямо над ним,
в пространстве, омытом светом, проникающим сквозь
окна, — главный алтарь, где совершались богослужения
для всех прихожан. В соответствии с этой моделью хоры
церквей, построенных в местах массовых паломничеств,
возвышаются над криптами. В Турню, в Сан-Сальвадор-де-
Лейр церкви соответствуют плану базилики. Дижонская
церковь Сен-Бенин, возведенная во времена аббата Гийо- Ил. 4
ма де Вольпиано, повторяет круглую форму martyria. Ее
316
Образы
поселяют толпы паломников, сопровождаемых монахами.
В некоторые дни паломники проникают в это таинственное
подземелье, чтобы увидеть тела святых, прикоснуться к
ним, испытав на себе их целительную силу, и укрепиться
в надежде — для большинства верующих святые были ис-
тинными божествами, быть может единственными, в кото-
рых они верили. Иногда, когда наступали тяжелые време-
на, мощи выносили из подземелий, где они покоились,
подняв их на плечи, обходили край, пораженный бедстви-
ем, выносили навстречу врагам, надеясь обезоружить их.
Но большую часть времени святыни проводили под зем-
лей. В тусклом свете масляных светильников они лежали,
окруженные сокровищами. Все богатства мира — серебро,
позолота, монеты из дальних стран, подвески, старинные
украшения, некогда пожертвованные королями, наконец,
золото — копились здесь. В самом центре религиозной
жизни и тревог XI века, в сердце романского искусства,
возникает произведение ювелирного искусства — рака, в
которой хранятся мощи. Само здание церкви представля-
ет собой как бы ларец, в котором она хранится. Раку чаще
всего изготавливали в форме саркофага, стенки которого
покрывали изображениями, скрытыми от постороннего
взгляда, выполненными в традициях имперского искусст-
ва. Нередко рака принимала форму того фрагмента тела,
который был в ней заключен. На юге Галлии она приобре-
ла форму статуи.
Паломники, прибывавшие в Конк, благоговейно при-
ближались к удивительному фетишу — святой Фуа, воссе-
давшей во славе, облаченной в золото и драгоценности.
В подобных изображениях оживали антропоморфные бо-
жества, которым продолжали поклоняться поколения кре-
стьян, из глубины своего ничтожества по-прежнему возла-
гая на них надежду. Эти «идолы» вызвали возмущение
учителя анжерских епископских школ, который увидел их
в 1013 году. Воспитанный на имперской культуре, он по-
пал в другой христианский мир, отказавшийся от всего,
чему учили науки, преподававшиеся в школах. Литургии
здесь легко сочетались с народными верованиями. Декор
крипт показался ему «продолжением обрядов, в которых
прежде выражалось почитание языческих божеств, или
скорее демонов». Он писал:
Сколь ни мало я знаю, впервые увидев статую святого Геро, во-
друженную на алтарь, и его лицо, вылепленное в точности по чело-
веческому подобию, я почувствовал всю греховность этого изобра-
Образы
317
жения, противного христианской вере; многим крестьянам, созерцав-
шим статую, казалось, что она пристально смотрит на них, и они
ловили отражение в ее глазах, которое должно было означать, что
святой благосклонно отвечает на их молитвы.
Однако рассказчика успокоили чудеса, совершаемые
святой Фуа, и постепенно он, как и многие другие, привык
к поклонению статуям. Чтобы привлечь народ к религиоз-
ной жизни, монастыри приняли статуи в свои стены. В пер-
вое время их, как драгоценности слишком крупных разме-
ров, помещали в полумрак подземелий.
2
Фасады Сен-Дени и построенных позднее соборов свиде-
тельствуют о величии Предвечного. Град Божий — это убе-
жище, безопасное место, охраняемое победоносным небес-
ным воинством. Это неприступная крепость — силы зла,
семена погибели, которой она противостоит, не могут по-
вергнуть ее. Очертаниями она напоминает замок с камен-
ными башнями, подобный тем, какие строили бароны в
конце XI века в прибрежных областях Луары и Сены. Мас-
сивный, квадратный, устойчивый фасад церкви занимает
главенствующее положение. Подобно тому как в крестовых
походах выразилось военное призвание феодального обще-
ства, церковный фасад призывал встать на путь спасения.
Когорта царей иудейских, земную власть которых унасле-
довал Христос, встречает верующих на пороге крепости.
В Нейстрии древние архитектурные традиции исполь-
зовали элементы символики власти. При строительстве
базилики Сугерий взял за образец надвратные колоколь-
ни области Иль-де-Франс и в первую очередь фасады нор-
мандских аббатств, настоятели которых служили Виль-
гельму Завоевателю. В 1080 году в Нормандии, закованные
в кольчуги воины которой принимали участие во всех воен-
ных кампаниях, две башни обрамляли вход в церкви, ко-
торым покровительствовали герцоги, находившие здесь
священнослужителей, способных реформировать англий-
скую Церковь и держать ее в своей власти. Высокие стены,
возведенные вокруг дома Божия в Или и Уэллсе*, в поко-
ренной Англии, имеют те же корни.
* У эллс (Wells) — город в Англии, в графстве Сомерсетшир на бе-
регу Северного моря; не смешивать с исторической областью Уэльс
(Wallis).
ФАСАДЫ
Ил. 13
Ил. 2
Ил. 14
318
ГОРОДСКАЯ
ЦЕРКОВЬ
Образы
Включив в западный массив Сен-Дени такие же башни,
какие возвышались над канскими монастырями, Сугерий
ввел принцип вертикальности, который до конца Средне-
вековья заставлял тянуться ввысь все новые епископские
церкви. Однако структура задуманной им новой церкви,
сочетание трех порталов, этаж, на котором находилась
верхняя часовня, освещавшая ее роза возвращали зданию
церкви горизонтальность. Отныне фантазия архитектора
определялась двумя направлениями, организовывавшими
структуру фасада: одно из них поднималось вслед за дви-
жением контрфорсов и пилястров, другое было обозначе-
но галереями и фризами. Фасад никогда не терял смысло-
вой нагрузки и оставался символом силы и победы.
Сен-Дени, пример готического храма, был монастыр-
ской церковью, зданием, предназначенным для богослуже-
ний; он был связан с монастырскими строениями попереч-
ной галереей трансепта. Это была уединенная молельня
общины, удалившейся от мира. Иногда туда пускали ми-
рян, но они оказывались здесь непрошеными гостями.
Напротив, собор представлял собой городскую церковь, от-
крытую как духовенству, так и народу. Епископ был из-
бранным, уполномоченным представителем Церкви, пас-
тырем. Собор, открытая церковь, в равной степени принад-
лежал обеим составляющим христианского общества —
clerus et populus*. В действительности церковная реформа
в XI веке увеличила пропасть, разделявшую духовенство
и мирян, подчеркнула превосходство первых над вторыми.
Этим объяснялось то, что в самом соборе лучшие места
были отведены клиру и формы здания изменялись таким
образом, чтобы соответствовать задаче, стоявшей перед
духовенством. Задача эта была сходна с той, которая сто-
яла перед монашеством. Соборное духовенство прежде
всего должно было сообща воспевать славу Божию. В епи-
скопской церкви, так же как в монастырской, внутреннее
пространство было организовано вокруг хоров, появились
проходы, по которым могли двигаться религиозные про-
цессии. Что касается народа, он по-прежнему стоял у са-
мых дверей, или же, как в монастырских базиликах, воз-
никших в местах массового паломничества, верующие
занимали боковые галереи над центральным нефом. Ми-
ряне присутствовали на службе, но не принимали в ней
участия.
Клиру и народу [лат.).
Образы
319
Тем не менее интерьер собора отличался от внутренне-
го убранства монастырской базилики. Это объясняется
двумя причинами. Во-первых, соборное духовенство не
было отрезано от мира. Во французских областях духовен-
ство даже после проведения церковной реформы не при-
держивалось строгих правил общежития, следовать кото-
рым требовалось в соответствии с канонами каролингской
эпохи. Каноники объединились в единое, но подвижное
целое. Они не жили одной замкнутой общиной. В городах
Франции клуатром назывался район, окружавший собор;
здесь находились дома членов капитула. Была принята
полная свобода перемещения — раз не было общинной
жизни, отпадала нужда в трансепте. Пространство, перере-
завшее центральный неф, отмерло, утратив свои основные
функции. Оно сохранилось в соборе Парижской Богомате-
ри, но уже не обозначено наружными выступами. Внутрен-
нее пространство собора также стремится к единству.
Кроме того, и это было одним из определяющих фак-
торов, новое богословие света требовало структурного
единства. Свет, появлявшийся внезапно, как сам Господь
Бог, как звено, соединяющее человеческую душу с Созда-
телем, должен был озарить все Царство, границы которого
символически обозначались стенами собора. Перегородки,
разделявшие церковь внутри, были сведены к минимуму.
При строительстве старались избежать всего, что могло бы
нарушить чередование рядов. Пришлось отказаться от
перемежавшихся колонн и пилястров. Исчезли верхние
галереи, препятствовавшие расширению витражей. В ча-
совне Сент-Шапель, выполнявшей функции реликвария,
единство внутреннего пространства достигло совершенст-
ва. Такого же эффекта удалось добиться и в каждом из
пяти нефов Буржского собора.
*
«Господь, сказавший: “Я есмь врата, кто ими войдет,
тот спасется”, укажи нам, в какую обитель ведут эти вра-
та, когда и кому Ты их отворишь... Обитель эта — небеса,
где находится Бог Отец». Собор представляет собой ответ
на вопрос цистерцианца Гийома из Сен-Тьерри. Иисус есть
путь, а собор, тело Христово, со всех сторон окружен пор-
талами. У трансепта осталась только одна функция — от-
крываться на юге и севере здания двумя столь же внуши-
тельными порталами, как тот, который обращен к заходя-
ПРОСТРАН-
CTBO СОБОРА
Ил. 16
ПОРТАЛЫ
Ил. 12
320
Образы
щему солнцу. Порталы становятся все шире, превращают-
ся в сложные, почти самостоятельные архитектурные кон-
струкции. Взгляд человека, которого нагромождение до-
мов и отсутствие площадей лишило возможности смотреть
издали и оценить красоту декора, покрывающего стены
снизу доверху, задерживается только на порталах. Порта-
Ил. 13 лами же собор со всех сторон открывается городу, неся
знания горожанам. Порталы стали своеобразными школа-
ми. Они обращались к народу не на латыни, они популяри-
зировали науку университетских преподавателей, и эта
образовательная функция оправдывала любые затраты,
расход материалов и рабочей силы, поглощавший сборы и
налоги, богатства, выуженные епископами и канониками у
городских торговцев и крестьян из близлежащих деревень.
В порталах реализовывалась наставническая роль соборов.
Городская церковь распространяла и укрепляла истинную
веру, разъясняла ее догматы в находившемся при ней об-
разовательном центре.
В церквах, которые строились прежде, задняя часть
отводилась для совершения погребальных обрядов. Там
помещалось изображение Страшного суда. В готическом
соборе эта сцена также занимает центр портала, однако
композиция изменяется и приобретает новое значение.
Христос-Судия восседает на портале Славы, созданном
мастером Матео в 1188 году для собора Сантьяго-де-Ком-
постела. Это изображение лишено магической нереально-
сти, присущей всем скульптурам Христа, появившимся в
клюнийских монастырях Аквитании. Оно стало объемным
и полным жизни. Однако Христос, окруженный хором
небесных музыкантов, еще не спустился на землю к наро-
ду. Он предстает как священник, совершающий Божест-
венную литургию, как царь, который, готовясь к корона-
ции, собрал у трона все свои сокровища. У престола Хри-
ста собраны орудия Его Страстей. Они обернуты в очища-
ющие покровы; когорты ангелов, служащих Христу, пока-
зывают верующим орудия Страстей словно земное ору-
жие, которым Бог добился победы, словно орудия спасе-
ния всего человечества.
В королевской Франции на порталах соборов собрано
значительно большее число участников Священной исто-
рии. Они составляют назидательную композицию, в кото-
рой видна попытка представить все нюансы католической
доктрины. Театральные приемы издавна использовались
для того, чтобы объяснить народу смысл совершавшегося
Образы
321
в соборе богослужения. Сцены из этих представлении и за-
печатлены в скульптурных композициях порталов. На Рож-
дество ставились представления, во время которых участ-
ники по очереди читали зрителям отрывки из Писания,
предвещавшие воплощения Бога в человеческом образе.
Актеры изображали Исаию, Иеремию, Давида, Моисея.
Благодаря этим представлениям, в чем-то сходным с литур-
гией, появились скульптуры пророков, Иоанна Крестителя,
Симеона, Елизаветы, архангела Гавриила, тех лиц Свялтен-
ной истории, которые считались предшественниками Хри-
ста, — речь идет об Адаме, прообразе Сына Человеческо-
го, пастухе Авеле, Ное, Мельхиседеке, принесшем в жертву
хлеб и вино. Желая достичь наибольшей правдоподобнос-
ти и убедительности, создатели принципов иконографии
разрушили архитектурные рамки, первоначально окружав-
шие сцены, изображавшие события Писания. Прежде их
удерживала стена. Теперь скульптуры оторвались от нее,
сделали шаг навстречу зрителю. Тимпан стал выше, чтобы
разворачивавшиеся на нем события располагались на не-
скольких уровнях. Действующие лица этих композиций
ожили, число их увеличилось. На порталах Шартра
скульптурные композиции изображают все события Ветхо-
го и Нового Заветов, повествуют о Сотворении мира. Появ-
ляются скульптурные портреты святых заступников, мощи
которых хранятся в церквах, а добродетели служат приме-
ром для грешников, стремящихся к праведной жизни.
*
Из сокровищ, собранных в Сен-Дени, до наших дней
дошло немногое. Из скульптур монастыря почти ничего не
сохранилось. Но есть Шартр, куда около 1150 года пере-
бралась группа мастеров, собранных Сугерием. Шартр
великолепно сохранился — на королевском портале сия-
ет новое искусство Франции, возникшее в результате по-
трясения, произошедшего в умах духовенства на пороге
XII века. В школах Шартра, Лана и Парижа клирики слу-
шали самых смелых учителей Запада, эти уроки постепен-
но освобождали их от нереальных представлений о мире,
которыми руководствовались их предшественники. В про-
изведениях Цицерона, Овидия и Сенеки человек предста-
вал как существо, способное любить, страдать и сопротив-
ляться насилию. Они исследовали движения души, описа-
ния которых одновременно с началом строительства
Ил. 18
ВОПЛОЩЕ-
НИЕ
Ил. 13
322
Образы
Шартрского собора проникают в произведения, служив-
шие для развлечения дам и кавалеров и написанные на
основе древних сюжетов — истории Энея или Троянской
войны. И наконец, комментарии к Священному Писанию
давал им новое представление о Боге.
Для духовенства и художников, создававших мате-
риальное воплощение их идей, красота — это то, что име-
ет сходство с Богом. Ослепленные сошествием Бога Мои-
сея, Исаака и Иакова — огня пожирающего, сияния лица
которого человек не может вынести и которого не видел
никто и никогда, — монахи в 1100 году стремились не толь-
ко узнать, какой будет грядущая жизнь, но и постичь мир
ил. ю символических аналогий. Для новых епископов, каноников
и магистров области Иль-де-Франс Бог Творец не был Бо-
гом Отцом, тайной, мыслью, которую не может понять
человеческий разум. Мир был сотворен in principio, то есть
in verbo, сотворен Словом, Сыном, Богом, воплотившим-
ся во веки веков. «Каждое творение, — говорит Гонорий Ав-
густодунский, — это тень Истины и Жизни», то есть Хрис-
та. Христос существует и в первый день Творения; будучи
Творцом всего сущего, Он пожелал стать человеком, по-
этому мир, вырванный Его волей из небытия, создан в со-
ответствии с человеческим образом и подобием.
Изображенный на сводах Шартрского собора создаю-
щий Адама Бог и Его Творение похожи как братья. Это
действительно человек. Ответ на вопрос, который задава-
ли себе христиане, простираясь ниц перед тайнами мира
и собственными тревогами, — на вопрос «каково лицо Бо-
га?» — находится в трудах французских богословов. Это
лицо человека. Стремясь передать совершенство Божие,
художник теперь не должен ограничиваться символами.
Всё, что нужно, — открыть глаза.
На королевском портале Шартрского собора, в Мане,
Сен-Лу-де-Но и Бурже статуи ветхозаветных царей и апо-
столов, стоящих рядом с ними, чтобы нагляднее передать
союз Ветхого и Нового Заветов, — всё еще пленники стены.
Ил. 13 Их пропорции сходны с пропорциями колонн, из которых
они вышли. Не заметно никаких признаков жизни, ни еди-
ного намека на движение их напоминающих цилиндры тел,
узких, скованных, негнущихся тел, облаченных в рясы,
складки которых напоминают морщины. Однако лица ста-
Ил. 18 туй уже живые. Лица утратили симметрию, помещавшую
их в абстрактную вселенную григорианской секвенции.
Изображая в 1185 году ангелов, столпившихся вокруг спя-
Образы
323
щей Мадонны, мастер из Санлиса не стал копировать ри-
сунки осьмигласника, он просто передал полет птиц. А за-
тем жизнь открыто заявила о своих правах. Она освободи-
ла скульптуры от оков колонны. Она придала им гибкость
человеческого тела, спрятанного под складками суконных
одеяний, в которые наряжались сеньоры Фландрии.
С резким возрастанием числа персонажей литургиче-
ской драмы, разыгрываемой на театральных подмостках,
возведенных у папертей соборов, появилась насущная не-
обходимость наделить каждого из них индивидуальнос-
тью. Вне всякого сомнения, у них имелись отличительные
признаки, особенные свойства, которые христианская ико-
нография придавала каждому пророку, каждому пред-
вестнику, каждому апостолу. Зародилось также желание
одарить их лицами, способными передать своеобразную
психологию. Литературные произведения, написанные в
ХП веке специально для рыцарей, отличаются очень бед-
ным словарным запасом. Жуанвиль блестяще описывает
суматоху сражений и веселое оживление куртуазных ас-
самблей. Однако он начинает запинаться, как только тре-
буется изобразить характер. Тем не менее в реальной
жизни при составлении документов, в которых уточнялось
разделение феодальных прав или фиксировались положе-
ния обычного права, а порой и в исповедях большие и ма-
ленькие сеньоры понемногу оттачивали свои аналити-
ческие способности. Что касается представителей школ, то
они привыкли заниматься самонаблюдением, на чем, соб-
ственно говоря, зиждилась мораль Абеляра. Теология не-
уклонно приводила к этике. Она предполагала тщательное
изучение души, классификацию ее способностей и добро-
детелей. А поскольку научные доктрины докторов основы-
вались на принципе единства вселенной и настаивали на
тесной связи трех составляющих человеческого сущест-
ва — духа, души и тела, — то они, разумеется, полагали, что
черты лица верно отражают индивидуальные особенности.
Тем не менее схоластика намеревалась поместить индиви-
дуальные особенности в рамки, общие для человеческого
рода. Она стремилась выделить типы. Если говорить более
конкретно, то лица статуй выражают типы людей.
Даже в очень быстро возводившихся соборах было не-
обходимо установить такое множество фигур, что работа
распределялась между различными мастерскими. До нас
дошли скупые сведения о структуре подобных бригад, и
историки искусства с великим трудом могут сказать, какие
п*
ЛИЦА
МАСТЕРСКИЕ
324
Образы
РЫЦАРЬ
скульптуры созданы в тех или иных мастерских. Одни
мастерские возглавляли искусные мастера, другие — ниче-
го из себя не представляющие. Самые выдающиеся скульп-
турные ансамбли были, вероятно, возведены величайшими
творцами, отвечавшими за все строительство и умевшими
гармонично соотносить все элементы конструкции. Мож-
но предполагать, что около 1250 года Жан де Шелль лич-
но следил за тем, как создавалась композиция «Введение
во храм» портала северного трансепта собора Парижской
Богоматери. Мы можем также приписать мастерской
Жана д’Орбэ, первой мастерской архитекторов Реймсско-
го собора, создание большинства статуй святых, апостолов
и пророков, которых мэтр Гоше поместил в большой пор-
тал между 1244 и 1252 годами. Они чем-то напоминают
статуи северного портала Шартрского собора, но в гораз-
до большей степени похожи на фигуры, которые золотых
и серебряных дел мастер Николай Верденский установил
между 1180 и 1205 годами в раке волхвов соборов Клостер-
нейбурга и Кёльна и в раке Мадонны собора Турне. Одна-
ко из ансамбля выделяются Мария и Елизавета, входящие
в группу под названием «Посещение», архангел Гавриил и
некоторые пророки. Их одежды собраны в складки, как
покрывала, которыми в Древней Греции укрывали себя
богини. Правомерно ли представлять себе, что после кре-
стового похода 1204 года греческое влияние немедленно
усилилось? На самом деле новизна состояла в изображе-
нии движения, которое оживляло тело, выделяло его из
стены и выдвигало вперед, как, например, статуи Победы.
Между 1228 и 1233 годами в мастерской Жана Ле Лу были
созданы статуи Девы Марии Благовещения и Введения во
храм, Соломона, царицы Савской, Филиппа Августа. Они
очень близки к статуям Амьена. Однако эти творения ис-
полнены выразительности, изящества и грации; необыкно-
венно утонченные лица выражают целую гамму настрое-
ний, которая до сих пор нигде не встречалась.
Около 1237 года все украшения Реймса были перевезе-
ны в собор Бамберга, строительство которого начал епис-
коп Эгберт, шурин короля Филиппа Французского. Хоры
здесь были посвящены святому Георгию, покровителю
рыцарства. В первой половине ХШ века успехи западной
цивилизации привели феодальное общество к процвета-
нию. Оба господствующих в нем ордена — орден людей
Церкви и орден людей войны — группировались вокруг
короля, который соединял в себе священство и рыцарство.
Образы
325
Вдохновляемое прелатами высочайшей культуры искусст-
во королевских литургий устанавливает в соборах конную
статую. Рыцарь Бамберга достиг совершеннолетия, возра- Ил. 21
ста, когда глава дома берет в свои руки бразды правления
сеньорией, вступает в наследство, оставленное предками,
взваливает на плечи ответственность за потомков, возраста
всех мужчин и женщин, воскресших из мертвых. Этот
мужественный знаменосец служит олицетворением всего
мужского общества. Как и майский рыцарь, чей весенний
галоп знаменует собой обновление природы, он отправля-
ется завоевывать мир. Он похож на Людовика Святого,
иными словами, на Христа.
★
История точно не знает, под влиянием каких подспуд- мадонна
ных сил Богоматери удалось вытеснить мучеников и пер-
вых христиан, которым изначально посвящались соборы
Франции, и стать единственной всеобщей покровительни-
цей. Можно предположить, что вторжение культа Девы
Марии в готическое искусство, как и предшествующая ему
апостольская направленность духовности, как и повышен-
ное возбуждение картезианцев, как и аскетизм цистерци-
анцев, а также другие примеры, которые видоизменили в
конце XI века религиозные представления, вытекали из
продвижения на Восток западноевропейского христианст-
ва. Религия Византии владела гораздо большим богатством
и творческими ресурсами, чем религии монахов Галлии
или Германии. На Востоке находились великие святилища
Девы Марии. Оттолкнувшись от немногочисленных стра-
ниц Евангелия и Деяний, где о Богоматери говорится
вскользь, византийские монастыри придумали собствен-
ные истории и создали целую иконографию, которая пове-
дала народу о Ее жизни. В монастырях родилась тема
Успения, блестяще разработанная скульпторами Санлиса
и Парижа и предоставившая еще один аргумент для про-
поведей, подававших надежду. Богоматерь, живущая сре-
ди тронов и владык, помогала уверовать в воскресение.
Нам ничего не известно о том, как умирали крестьяне. воскресе-
Но мы вправе предположить, что благородное общество, НИЕ
ставившее на первое место среди всех добродетелей сме-
лость, на самом деле находилось под властью страха. Ры-
цари вновь обретали уверенность, когда, собравшись в
огромном зале, слушали о подвигах Роланда и Гийома
326
Образы
Оранжского*. Они дрожали на кораблях, которые везли
их в Святую землю, дрожали перед сражениями, дрожа-
ли на турнирах. Усовершенствование доспехов и фортифи-
кационных сооружении непосредственно проистекало из
этого страха. Страх полновластно господствовал в религии
мирян. Для скольких людей прийти в церковь, опуститься
на колени перед крестом, дотронуться до реликвий, прочи-
тать молитвы, сделать ритуальные движения означало не
что иное, как победить страх перед смертью?
Религия, наглядным выражением которой стало искус-
ство соборов, была не религией народа, а религией мало-
численных избранных интеллектуалов. И те не уставали
повторять, что Христос поборол смерть. Они просто отри-
цали смерть. Заря каждого пасхального утра освещала, по
их представлениям, святыню, а на тимпанах спасенное че-
ловечество выходило из гробниц, словно пробуждаясь от
дурного сна. С лиц воскресших исчезали ночные тени, их
глаза широко раскрывались. Они отбрасывали саван, под-
ставляли солнечным лучам совершенное тело и входили в
настоящую жизнь.
Когда стали украшать стоящие внутри церквей гробни-
цы прелатов и правителей и помещать на них изображение
усопшего, священнослужители соборов потребовали, что-
бы оно было стилизованным. Надгробные изображения
епископа Эврара де Фуйе в Амьене, герцога-гвельфа Ген-
риха Льва в Брауншвейге, изображения, которые король
Людовик Святой приказал изваять в Сен-Дени, могли бы
занять почетное место в соборах рядом со статуями проро-
ков. Действительно, перед нами вовсе не покрытый сава-
ном труп, лежащий на смертном одре. Складки одежды
свободно спадают вдоль тела человека, стоящего во весь
рост и уже устремившегося навстречу лучам потусторон-
него мира. Их лица, как и лица царя Давида или Соломо-
на, вызывают доверие и выражают удовлетворение. Они
спокойны, на них нет ни морщин, ни складок. У святого
Августина мы читаем: «Бог создал человека для того, что-
бы мы, люди, превратились в богов». Поскольку Христос
Воплощения и Воскресения увлекает за собой к Отцу всех
смертных, поскольку смерть носит преходящий характер,
* Гийом Оранжский (он же Гийом Железная Рука, он же Гийом
Короткий Нос) — персонаж цикла героических сказаний, сложившего-
ся в ХШ веке; прообразом графа Гийома Оранжского был граф Гийом
Тулузский, живший в начале IX века.
Образы
327
а могила представляет собой место зарождения новой
жизни, где каждое телесное существо готовится расцвести
во славе, именно поэтому искусство соборов придает телам
умерших совершенную, вневременную, нематериальную
форму, которую они уже приобрели благодаря вере.
★
Внутри соборов витражи подхватывают тон, заданный
папертью. Верующий переступил порог. Он на один шаг
приблизился к созерцанию. Став сыном Бога благодаря
воплощению Христа, он получает свою долю наследия, то
есть озарение. Он проник в промежуточное пространство,
которое, как говорил Сугерий, не существует ни на грязной
земле, ни в чистом небе. Среди сверхъестественной чисто-
ты с ним уже говорит Бог. Сплести причудливый декор ви-
тражей среди многочисленных окон было сложнейшей
задачей. Ее решали в мастерских, причем уровень испол-
нения не всегда был одинаковым. Часто композиция теря-
ла строгость, незыблемость рисунка: так произошло с ви-
тражами часовни Сент-Шапель. Тем не менее эти недо-
статки становились практически незаметными среди яркой
феерии, которая рассеивала внимание и вызывала плени-
тельное волнение. Здесь нашла свое воплощение эстетика
Гийома Оверньского: «Невидимая красота определяется
либо фигурой, либо положением частей целого, либо цве-
том, либо двумя соединившимися символами, когда их
подгоняют друг к другу или учитывают гармоничные при-
знаки, передающиеся от одного к другому». Изысканные
цвета использовались не для того, чтобы верно передать
облик, а для установления необходимых связей, которые
они сообща поддерживали в лучезарном витраже. Как и в
полифоничном Перотене Великом, в витраже воплотилась
гармоничность бесконечных ритмов и бесчисленных несо-
гласованных модуляций. Он восхваляет Вселенную. Он
перевоплощает видимое.
Нижние витражи представляют собой повествование,
которое очень напоминает стройный рассказ учителя. Ос-
новной текст — ядро сентенции — поясняется в централь-
ном медальоне. Его окружают и дополняют второстепен-
ные персонажи Священного Писания, которые вторят ему
и позволяют благодаря игре дополнительных намеков уяс-
нить суть, перейти от прямого смысла к мистическому.
Созданное в соответствии со строгими законами схоласти-
ВИТРАЖИ
Ил. 15
328
Образы
Ил. 17
ЧЕЛОВЕК НА
ВИТРАЖАХ
ческой логики изображение наглядно свидетельствует о
крепкой монолитности догмы.
На витражах хоров Сен-Дени Сугерий изобразил алле-
горические сцены, значение которых можно постичь лишь
с помощью долгой мистической медитации. Тем не менее
он сопроводил эти сцены красноречивыми эпизодами из
жизни Христа. В интерьерах соборов ХП века евангельская
иконография присутствует на витражах гораздо чаще, чем
на вратах и порталах. Она очень мало повествует о мир-
ской жизни Христа и никогда не говорит о чудесах, совер-
шенных Им. Она черпает вдохновение в рассказах о Его
детстве и страданиях, в рождественских и пасхальных
литургических текстах.
В Бурже на десяти нижних окнах изображены двойные
апологетические сцены, демонстрирующие основные сю-
жеты. Здесь, сотканные из множества разноцветных пла-
стинок, сходятся Страсти и Апокалипсис, Новый Завет и
Судный день. А в проемах высокого свода собора стоят
одиночные огромные фигуры. Вереница пророков в север-
ной части и апостолов в южной обрамляет на галерее хо-
ров изображение Богоматери-Церкви, утверждая в мону-
ментальной простоте единство истории, догмы и преемст-
венность Ветхого и Нового Заветов. В Шартре те же про-
роки, изображенные среди святых, несут на своих плечах
апостолов. Первые отблески утренней зари освещают этих
часовых, попирающих телесную ночь. Здесь тускнеют яр-
кие краски, расцвечивающие на нижних ярусах здания
эпизоды из Евангелия и сложные аллегорические фигуры.
Цветное стекло вызывает к жизни фигуры людей.
Эти люди жили на земле. В основном это святые, мощи
которых покоились в ковчегах собора. Богатства, награб-
ленные на Востоке, пополняли коллекцию священных ос-
танков. В 1206 году Амьен получил часть черепа святого
Иоанна Крестителя и посвятил ему целый витраж. Вит-
раж, ему же посвященный, находился и в часовне Сент-
Шапель, где почитали заднюю часть его черепа. В Шарт-
ре находился витраж в честь святой Анны, а в Сансе —
святого Фомы Бекета. Государи из своих денег оплачива-
ли тот или иной орнамент. Фердинанд Кастильский пре-
поднес Шартру витраж, изображавший святого Иакова, а
Людовик Святой — витраж с изображением святого Дио-
нисия. Эти дары помечены гербами государей. А среди
пророков мы уже встречаем изображения дарителей. Ар-
хиепископ Анри де Брен захотел, чтобы на окнах Реймс-
Образы
329
ского собора под изображениями Христа, Девы Марии и
апостолов появились изображения его архиепископского
собора и семи провинциальных соборов. Символические
эмблемы отождествляли эти храмы с семью церквами
Малой Азии и с семью ангелами, которые в Апокалипси-
се принимают послание от Христа. Прелат приказал так-
же изобразить собственную персону: его, словно вассалы —
сеньора, окружают викарные епископы. Во второй полови-
не XIII века на высоких соборных витражах, на фасаде и
королевских хорах человек начинает завоевывать небесное
пространство.
★
В структуре готических соборов кругу отводится мень-
ше места, чем в романских церквах. Здесь хозяйничает
прямая линия, выразительница истории, непосредственное
воплощение светового луча, олицетворявшего Сотворение
мира и благодать Божию, порыв рациональной динамики,
схоластических изысканий и всех достижений этого време-
ни, ведущих прямо к цели. Только розы, символы Сотво-
рения, когда свет вырвался из своего невыразимого очага,
а затем, вернувшись, слился с ним и превратился в перво-
причину, прилегают к замкнутой окружности, по которой
движутся звезды на небосклоне.
Витражное искусство логически заканчивается этими
розами. Они символизируют собой одновременно и косми-
ческие циклы, и время, сведенное к вечности, и тайну Бо-
га — Бога-Светоча, Христа-Солнца. Бог появляется на юж-
ной розе собора Парижской Богоматери в кругу пророков,
апостолов и святых. Он сияет на розе часовни Сент-Ша-
пель среди музицирующих стариков апокалиптических
видений. На розах изображается также Дева Мария, то
есть Церковь. Среди водоворотов сфер они доказывают
идентичность концентрической вселенной Аристотеля и
искрящихся излияний Роберта Гроссетеста. Наконец, это
символ любви. Она олицетворяет собой неиссякаемый ис-
точник божественной любви, в котором растворяются все
желания. Однако ее можно рассматривать и как символ
душевных порывов, не прекращающихся в потаенных
уголках благочестия, которые сохранились вопреки като-
лическому самобичеванию. Или как лабиринт, где свет-
ская любовь, неуклонно преодолевая все испытания, идет
к своей цели.
РОЗЫ
Ил. 15
Ил. 20
330
Образы
ИТАЛЬЯН-
СКОЕ
ПРОТИВО-
ДЕЙСТВИЕ
НАСЛЕДИЕ
ВИЗАНТИИ
Когда около 1225 года Гийом де Лоррис придал стихо-
творную форму куртуазной этике, «вобравшей в себя все
искусство любви», он назвал свою поэму «Романом о Розе».
Здесь роза олицетворяет собой идеал, к которому страст-
но стремится совершенный рыцарь. В очень длинном про-
должении «Романа», написанном почти сорок лет спустя
Жаном де Мёном, аллегории, лишившись светского же-
манства, обрели естественность. Любовь мужчины к жен-
щине, желание, возбуждаемое розой, выходят из мифов и
куртуазных игр. Они покидают те места, где царит бес-
стыдство. Роза превращается в символ победы над смер-
тью. Победы Природы, то есть Бога. Или людей: они содей-
ствуют творчеству. В сердцевине готической витражной
розы нужно усматривать искрящуюся радость и волю к
жизни.
*
Искусство Франции ХШ века проникло и в Италию.
Пособниками этого вторжения были и Папство, усматри-
вавшее в эстетике университета наглядное изображение ка-
толической теологии, и религиозные ордена, служившие
ему, в первую очередь цистерцианцы, а затем и нищенст-
вующие ордена. Французское влияние оставалось стабиль-
ным. Однако оно сталкивалось с двумя столпами культу-
ры, двумя мощными слоями, оставленными на протяже-
нии многих веков императорским Римом и Византией.
Германское влияние распространилось на всю итальян-
скую территорию. Оно попирало образные традиции, навя-
зывало граверное искусство и искусство ювелирных изде-
лий, своих чудовищ и варварскую геометрию поясных
пряжек. Однако значительная часть Италии никогда не
покорялась империи Карла Великого и никогда не входи-
ла в нее. Лацио был всего лишь охраняемой территорией,
а Венеция и Юг ускользнули от Карла Великого. Эти рай-
оны оставались связанными с Востоком морем и узами,
которые в X веке окрепли из-за ослабления пиратства вар-
варов. Вот почему в то время, когда строился собор Па-
рижской Богоматери, венецианские дожи украсили собор
Святого Марка греческим орнаментом, а их примеру по-
следовали нормандские короли Сицилии, повторявшие
этот орнамент на стенах своих дворцов, часовен и соборов.
Византийская церковь представляла собой обитель
Бога. Она не украшала свои фасады. Творческая фантазия
Образы
331
была обращена к интерьеру, где в полумраке мерцали мо-
заичные пластинки, преображавшие вокруг себя простран-
ство и придававшие ему черты невидимого. Мозаики Па-
лермо, Монреале, Венето — как и та мозаика, которая еще
в 1250 году украшала баптистерии Флоренции и монасты-
ря Четырех Увенчанных в Риме, — вели свой рассказ, пе-
редавая новые акценты, которыми на Востоке была отме-
чена иконография. Они передавали содержание Евангелия
и апокрифических притч.
Мозаика представляла собой весьма дорогостоящее
искусство. Именно поэтому она не прижилась на латин-
ском Западе, остававшемся бедным и диким. Живопись,
украшавшая не книги, а стены и алтари, стала суррогатом
этого величественного искусства. В Италии живопись но-
сила повествовательный характер, следовательно, она вы-
шла из византийской школы. Она изображала эпизоды из
жизни Христа. Искусство схоластов, искусство соборов
придавало Христу умное и рассудительное лицо. Народ,
наделенный грубоватым умом, не в силах был медитиро-
вать вместе со своими хозяевами, а его древние литургиче-
ские ритуалы не могли больше унять растущее беспокой-
ство. Вот почему народ создал себе другое искусство, ме-
нее далекое, более родное, — искусство, которое Пьер
Вальдо нашел в переводе Евангелия, искусство, которое
показывало клятву инакомыслящих проповедников, искус-
ство, приоткрывшееся крестоносцам на Востоке. В Визан-
тии подобное желание охватило толпы христиан гораздо
раньше. К тому же восточная Церковь никогда не была
наглухо отгорожена от мирян. Женатые священники под-
держивали самый тесный контакт со своей паствой. Вос-
точная Церковь признавала, что святой дух нисходит на
всех верующих, и поэтому она принимала духовные фор-
мы, спонтанно рождавшиеся в народной среде. Поэтому
она сумела задолго до латинского христианства приобщить
своих последователей к простым евангельским притчам,
рассказанным в картинках. Наверное, она помещала в
абсидах своих соборов подавляющую окружающих фигу-
ру Вседержителя. На фресках монастыря Милешевы в
Сербии, расписанных около 1230 года, Приснодева Благо-
вещения, чистая, прямая, одинокая, подобно Мадонне из
Торчелло, еще вполне обладает совершенной формой, в
которую Бог проникает, чтобы воплотиться. Однако в дру-
гой части декоративного ансамбля живописцы изобразили
страдающую Деву Марию, плачущую на израненных ру-
Ил. 11
СТРАДАЮ-
ЩИЙ
ХРИСТОС
332
Образы
ФРАНЦИ-
СКАНСКИЕ
МОТИВЫ
Ил. 22
ках Своего Сына. Как и пятьдесят лет тому назад в Нере-
ци на первой Пьете.
Запад узнал об этих картинах, приближавших сущ-
ность Божию к человеческому существованию, не только
благодаря захвату Константинополя и его сокровищам,
разграбленным завоевателями. Вдоль Дуная пролегали
многочисленные торговые пути, и вели они в Южную Гер-
манию. Германские торговцы устремились на Восток, а гер-
манский король, в отличие от всех других правителей Ев-
ропы, сохранял тесные связи с византийским двором. На
швабских Псалтирях и миссалах*, на рельефах Наумбурга
патетические сцены Страстей отражают тревожное воз-
буждение восточных «Шествий на Голгофу». Однако са-
мое сильное влияние византийская иконография оказала
на Италию, потрясенную проповедями святого Франциска.
В Пизе и некоторых других тосканских городах художни-
ки расписывали огромные деревянные кресты, которые за-
тем устанавливали в церквах над образчиками торжеству-
ющего искусства. Место было выбрано не случайно. Кре-
сты должны были символизировать победу Христа, а
значит, и Церкви, образ которой, похожий на образ Девы
Марии, был запечатлен в медальоне на правом краю пере-
кладины. Однако вера бедняков наделила этот символ сов-
сем другим значением. Они созерцали тело человека. Они
искали на нем следы страданий, освободивших их от всех
грехов. Однажды святой Франциск увидел, как распятый
Христос повернул к нему свое лицо. А затем услышал, что
Христос настоятельно призывает его самыми доступными
словами объяснить народу, чем стало его самопожертвова-
ние и какова его искупительная цена. Когда широко рас-
пространились слухи, что на теле Франциска выступили
стигматы Христовых Страстей, тосканское распятие пре-
вратилось в символ телесного страдания.
Около 1200 года художники изображали по обе сторо-
ны от тела Спасителя сцены Снятия с креста, Положения
во гроб, Прихода жен-мироносиц к могиле и Воскресения.
Джунга Пизано, работавший между 1236 и 1254 годами, и
Коппо ди Марковальдо, известный между 1260 и 1276 го-
дами, все свои творческие усилия сосредоточили на выпи-
сывании тела Христа. Они были предшественниками Чи-
мабуэ, который превратил Распятие в трагедию смерти
* Мисс ал (ла?и. missalis liber — «книга месс») — сборник, содержа-
щий богослужебные тексты для свершения мессы.
Образы
333
Бога. Тем не менее живопись продолжала оставаться вто-
ростепенным искусством. А в Италии к тому же и чуже-
родным. По сути, Италия была романской страной. Она
прославила себя в камне — скульптурах или зданиях. По-
пытки готического искусства проникнуть в эту страну пре-
секались скульптурной пластикой Рима.
*
Если в процветавшей Италии ХШ века на волне благо-
получия, которое вскоре охватит всю европейскую эконо-
мику, не было создано ни одного произведения искусства,
сравнимого с Шартром, Реймсом или Бамбергом, то толь-
ко потому, что эта часть Европы не представляла собой
единого государства. Она оставалась раздробленной на
многочисленные политические сообщества. Ни один прави-
тель не обладал всей полнотой власти, чтобы извлекать
выгоду из богатств, ни один двор не мог соперничать с
двором короля Франции и даже с двором короля Герма-
нии. Могущество, обеспечивавшее некогда монарху воз-
можность контролировать и защищать соборы и монасты-
ри, измельчало. Папа прочно основался в Риме. Он стре-
мился установить господство над всем христианским
миром. Однако его влияние по-прежнему носило исключи-
тельно духовный характер. Он еще не овладел фискальны-
ми инструментами, которые могли бы существенно попол-
нить его сундуки и помочь ему поддерживать столь же
амбициозные художественные начинания, как затеи Людо-
вика Святого. Вне всякого сомнения, Папе непосредствен-
но подчинялась центральная часть полуострова, однако
папским агентам оказывали там противодействие свобод-
ные города и феодалы, не испытывавшие перед ними стра-
ха в своих замках. Что касается власти ломбардских пра-
вителей, то она затерялась в запутанном лабиринте прав,
которых напрасно добивались в Тоскане и в долине По
германские короли. Последние вместе со своими рыцаря-
ми порой спускались с Альп. Однако им удавалось вы-
рвать у городов-государств лишь видимость могущества.
Города уступали только временно. Они дожидались, ког-
да чума и лихорадка уничтожат тевтонскую армию, а ее
предводитель будет вынужден вернуться обратно присты-
женный, с пустыми руками. В Ломбардии, в долине Арно,
пышным цветом расцвела коммунальная независимость,
однако она раздробила королевские прерогативы и богат-
ВОЗРОЖДЕ-
НИЕ РИМА
334
Образы
ФРИДРИХ п
Ил. 19
ства, которые они обеспечивали, на мелкие части. Их оспа-
ривала сотня враждебных друг другу республик. В Италии
существовало только одно прочное государство, королев-
ство — вотчина палермских князей. Князья владели несмет-
ными запасами золота, которое шло на великолепные
украшения дворцов и церквей. Однако провинции, над ко-
торыми властвовали палермские князья, на самом деле
принадлежали Востоку. Именно греческие художники рас-
стелили вокруг княжеских покоев и часовен сверкающие
мозаичные ковры.
Положение в Южной Италии изменилось, когда Сици-
лия перешла под власть Штауфенов, а Фридрих П, возму-
жав, захотел считать себя настоящим преемником Цезарей.
Это политическое событие вызвало при итальянском дво-
ре, где только и могло проявиться в полной мере щедрое ве-
ликодушие князя, пересмотр основополагающих эстетиче-
ских понятий, решительный возврат к римским истокам,
археологическое восстановление классического искусства.
На протяжении всего ХП века в Кампании фантастические
животные, драконы, морские коньки, сошедшие с орнамен-
тов византийских тканей, кружили на амвонах соборов. Но-
вое искусство не прогоняло их. Оно само не вошло в церк-
ви. Оно начало воплощаться в памятниках гражданской
архитектуры. Безусловно, в ломбардских провинциях рим-
ская эстетика пустила глубокие корни и проросла до самого
нижнего слоя — до древнеримской античности. Ее религи-
озные здания отказывались от мироощущения и устремлен-
ности ввысь французских соборов. Как и античные храмы,
они замыкались на самих себе в кольце аркатур. Здесь пре-
обладали ценности равномерности. Пармский баптистерий
устремляется в небо, однако похож он на цилиндр, а не на
стрелу, а его скульптуры напоминают изображения богов и
приравненных к героям умерших, статуи которых украша-
ли врата латинских городов. Фридрих П совершенно созна-
тельно приказал восстановить статую Рима.
Замок Капуи, возведенный между 1234 и 1240 годами,
когда переживали свой расцвет статуи Реймса и Бамберга,
когда античность предстала во всей первозданной красоте,
избавившись от литургических форм римского искусства,
украсился удивительными бюстами. Изображения импера-
тора, его советников и гражданских добродетелей словно
только что были найдены при археологических раскопках.
Вскоре им стали подражать художники, украшавшие рели-
гиозные здания. В 1272 году Никколо ди Бартоломео да
Образы
335
Фоджа, отец которого служил Фридриху, вылепил лицо
женщины, украсившее затем кафедру собора Равелло.
Был ли это портрет Сиджильгайды Руфоло? Или аллего-
рия Церкви? Так или иначе, но это было воскрешенное
изображение Рима.
В ту эпоху большие города Тосканы накопили богатст-
ва, сравнимые с богатствами великих правителей. Однако
народ боролся против аристократии и постепенно оттеснял
ее от власти. Руководители коммуны, управляющие обще-
ственными финансами, вышли из неустойчивой среды де-
ловых людей, совсем недавно еще прозябавших в посред-
ственности и не имевших достаточно глубоких культурных
корней. Некоторые из этих выскочек уже приобрели вкус
покупать в далеких краях — как в 1900 году нью-йоркские
банкиры и московские купцы — шедевры изящных ис-
кусств. Этими шедеврами были византийские украшения
или французские книги. В родных городах выскочек еще
не существовало достаточно смелых, достаточно образо-
ванных художников, которые были бы способны создать
произведения, отвечавшие их новым вкусам. И вот пришел
Никколо Пизано. Что нам известно о нем? То, как его зва-
ли, что он родился около 1210 года и умер в 1278 году. По-
сещал ли он Кампанию или Романию? Он высек в камне
многочисленные изображения Моисея, спустившегося не с
горы Синай, а с Капитолия. В 1260 году, когда заканчива-
лось строительство Реймсского собора, когда, согласно
предсказаниям Иоахима Флорского, должна была начать-
ся третья мировая эра, кафедра баптистерия Пизы, сотво-
ренная Никколо, вознеслась ввысь, словно стела. На рубе-
же Возрождения.
3
Как вселенная соборов, так и вселенная рыцарства
была вселенной ритуалов и литургий. Ценности отваги,
широты души и куртуазности нашли свое воплощение в
легендарных подвигах короля Артура, Карла Великого,
Готфрида Бульонского. Эги персонажи, наделенные образ-
цовыми добродетелями, вышли не из мечты. Давным-дав-
но они жили среди людей. И тем не менее они принадле-
жали уже не истории, а легенде, и воспоминания об их
деяниях не стремились следовать хронологии. Они жили
вне времени. Периодически церемониал придворной жиз-
КУРТУАЗНЫЙ
ЛЕС
336
Образы
ни, праздники коронации, состязания на копьях, игры в
куртуазную любовь развивали предписанные ритуалы, ко-
торые благодаря символическим представлениям вводили
их на какой-то момент во временные рамки. Эти забавы
переносили их в такое же вымышленное пространство, не
имевшее ни твердых размеров, ни границ. В центре мифа
было опасное приключение, непрекращающийся поиск.
И приключение и поиск забрасывали героев-рыцарей и жи-
вых действующих лиц, временно игравших их роль, в дре-
Ил. 32 мучий лес.
Среди всех видов созданной природы лес представлял
собой самое подходящее место как для романтических вы-
мыслов, так и для тайных забав влюбленных. При помощи
лужаек неопределенных форм, бесконечной глубины, бес-
численных обходных тропинок лес позволял постепенно
проникать в тайну. Он уничтожал грань между реальнос-
тью и волшебством. В XIV веке гобелены превращали
залы поместий сеньоров в дремучие чащи. А податливые
формы лесных узоров породнились со стенами зданий и
книжными пергаментами, чтобы создать там абстрактное
пространство мифа.
Около 1300 года закончились работы по внешней отдел-
ке больших соборов. Эти работы велись на деньги, даро-
ванные прелатами и правителями. Принципы рыцарской
культуры восторжествовали над логикой строителей. Ло-
гика исчезла под замаскировавшим ее орнаментом, кото-
рый заменил эту самую логику на бессмысленные рыцар-
ские ритуалы. Так, на центральном портале Реймсского
собора традиционная сцена коронования Девы Марии рез-
ко выделяется, тем самым нарушая незыблемость стен.
Нисходящее движение готических структур освобождает-
ся от измеримых объемов. Оно устремляется вперед и те-
ряется в буйстве цветущих кустарников, ветви которых
взбираются на гребень стрельчатого фронтона. На самой
вершине подъема, отмеченной крыльями ангелов, само
Солнце превращается в цветок. Так сияет самое высокое
дерево в лесу. Так сияет свет, согласно францисканской ко-
смологии оксфордских школ. Именно это сияние уничто-
жило на сводах Тьюксбери, на центральной башенке купо-
ла собора Или и капитульного зала Уэллса разгороженную
строгость полного пространства, принципы которого были
найдены в XIII веке в физике Аристотеля.
Непоследовательное пространство леса, бегство рыца-
рей в воображаемый мир, безрассудные авантюры моло-
Образы
337
дых людей знатного происхождения, отправлявшихся на
поиски любовных приключений, супруги, владений или
просто-напросто славы, заполняли страницы книг, укра-
шенных миниатюрами. Художники Англии без особого
труда освоили фантастический язык кельтских и саксон-
ских миниатюр. В «изгороди», окружавшей текст, свобод-
ная фантазия проявлялась сполна. Внутри замысловатой
паутины, смешивавшей растительные узоры с причудливы-
ми геометрическими фигурами, она являла взору точно
подмеченные эпизоды животной жизни. Ведь в лесу рыца-
ри порой встречались с драконами. Однако гораздо чаще
они преследовали ланей и оленей.
В Париже логика братьев доминиканцев из университе-
та превалировала во всех сферах жизни, и поэтому иллю-
страторы книг не могли заходить слишком далеко. На
полях составленного около 1325 года под влиянием доми-
никанцев для семьи Бельвиль бревиария*, который укра-
шали в мастерской Жана Пюселя, была изображена более
упорядоченная растительность. Художники ограничились
модуляциями орнамента и воспроизвели точные формы
садовых и лесных растений. В буквицах нашло воплоще-
ние отвлеченное понятие о буквах. Главное здесь — деко-
рации. Они вписываются в рамки строгой композиции, где
движется воздух. Это пространство представляет собой
пространство великого театра Джотто. В Париж благода-
ря торговле произведениями искусства уже проникли от-
голоски итальянских экспериментов.
А тем временем патриции городов Италии, в том чис-
ле и Флоренции, демонстрировали любовь к изяществу,
украшениям, рыцарской и куртуазной изысканности. Им
пришлась по вкусу готическая каллиграфия Лоренцо Мо-
нако, камальдульского монаха. Монах умел придать бла-
гочестию и христианской драме приятную сладость и экзо-
тику. Его одержимые волхвы бредут среди ощетинивших-
ся башен и гротов в волшебную страну грез.
В 1310 году придворный поэт Жак де Лонгийон сочи-
нил «Обеты Павлина». В этих манерных стихах он описы-
вал кортеж из Девяти доблестных ратников. Отныне каж-
дый сеньор, каждый молодой рыцарь, стремившийся, как
утверждает Фруассар, овладеть в совершенстве оружием,
стал поступать так же, как и они. Герцог Иоанн Беррий-
Ил. 23
ПРАЗДНИКИ
* Бревиарий (от лат. brevis — «короткий», «краткий») — сборник
ежедневных молитв для клириков и монахов.
338
Образы
Ил. 30
Ил. 26
Ил. 35
Ил. 34
ский захотел, чтобы портреты героев, уже украшавшие
один из каминов дворца Буржа, были воспроизведены и на
гобеленах. На них красуются причудливые узоры, перепле-
тенные ветви ловко образуют ступенчатые альковы, в ко-
торых поочередно помещаются песни и праздничные речи.
Юлий Цезарь, один из трех языческих ратников, восседает
здесь на троне империи. Каролингская борода, корона, до-
спехи из пластинок помещают его в вечное настоящее кур-
туазных парадов.
Сама история превращается в череду праздников. Воен-
ные торжества, сражения, похожие на турниры, и турни-
ры, заканчивающиеся сражениями, после которых победи-
тели прислуживают за столом побежденным, захваченным
ими в плен. Язык придворного искусства без труда связы-
вает картину реальной действительности с вымышленны-
ми представлениями. Все его сюжеты, иллюстрация коро-
наций, романов или любовных песен, сцены Благовещения,
Поклонения Волхвов и даже Смирения Богородицы или
Распятия являются поводом для описания нарядов. Рыцар-
ская культура одевает Марию, святых и всех героев своих
мифов в роскошные одежды, которые раньше использова-
лись лишь во время богослужений и отправления королев-
ских ритуалов. Праздник прежде всего давал радостный
повод украсить себя, сбросить привычные одежды и об-
лечься в вымышленные наряды. С конца ХШ века искус-
ство скульптуры соборов начинает подчиняться правилам
игры. В Страсбурге Искуситель и девы, которых он собира-
ется развратить, не прочь вкусить мирские удовольствия.
Художник осуждает их. На плаще Искусителя извиваются
рептилии. Художник не одобряет изысканность дев, обуре-
ваемых порочными чувствами. Однако он показывает их
такими, какие они есть: блистательными и исполненными
соблазнов.
Пройдет сто лет, и во Франции времен Карла VI искус-
ство королевского благочестия повернется лицом к вымыс-
лу, мечте и роскоши куртуазной культуры. Оно унаследует
от праздника изящество украшений, а от спектакля — ми-
зансцены. Подобный ковчег унесет ввысь в сверкании зо-
лота, бархата и драгоценных камней всех собравшихся
вместе персонажей — Бога Отца, Мадонну Царицу, Иису-
са — Спасителя мира, апостолов и святых покровителей.
Образы
339
*
Сеньоры французского двора, дворов Никозии, Винд-
зора или Неаполя танцевали на вулкане, который они на-
зывали адом. Они старались забыться. Они носили платья,
прошитые золотыми нитями, скакали на великолепных
лошадях, ласкали стройных дев, но при этом дрожали.
Ведь они понимали, что этот мир, которым они наслажда-
лись, скрывал в себе ночь, ужас, чуму, страдания, безумст-
во, которое превращает королей в животных, смерть и не-
ведомую вселенную. Эта опасность заставляла их преда-
ваться утонченным удовольствиям, а также приводила их
к утонченному же аскетизму. Изящное искусство 1400 года
плохо скрывает глубинное беспокойство. Беспокойство, по-
вествующее на заалтарных картинах о жизни святых, вы-
нуждает безмерно кривляться палачей мучеников. Имен-
но оно подвигло в Барселоне Бернардо Мартореля растя-
нуть по трагической диагонали истерзанное тело святого
Георгия. Именно оно служит причиной того, что на всех
картинах, изображающих Снятие с креста, святые женщи-
ны заламывают руки при виде ран Христа. Именно оно
объясняет, почему сцены Апокалипсиса имеют столь маги-
ческое влияние на государей: эти сцены показывают уязви-
мые места Творения. После 1373 года Никола Батай, са-
мый известный парижский ткач, специально для герцога
Людовика Анжуйского создавал гобелены, по-своему пере-
сказывавшие образным языком Апокалипсис Иоанна. Эле-
гантная каллиграфия и совершенным образом подобран-
ные краски освободили тему от влияния беспокойства;
похожий на единорога зверь, доблестный Гектор и доблест-
ный Карл Великий, соблюдающие ритуалы куртуазности.
А еще совсем недавно на стенах часовни Богородицы в
Карлштейне неизвестный художник сумел изобразить спе-
циально для императора Карла IV символ ужаса, круше-
ния всего сущего — огромного паука — и бледные лица,
хороводом кружащиеся от кошмарного наваждения.
Распятие господствует над всей вымышленной вселен-
ной благочестия. Оно подавляет ее. Ведя борьбу с еретиче-
скими верованиями, которые распространялись в том чис-
ле и с помощью францисканских спиритуалов и которые
предсказывали скорое наступление царствования Святого
Духа, Церковь сконцентрировала свое догматическое уче-
ние на тайне единства Бога в трех ипостасях. Она всюду по-
мещала изображение Троицы, однако при этом смешива-
ОБЕСПОКО-
ЕННОСТЬ
Ил. 27
УМЕРШИЙ
БОГ
340
Образы
ла его с изображением крестного пути: Бог Отец торжест-
венно восседал на «престоле спасения», а голубь Святого
Духа соединял Его лицо с лицом Сына, крест которого он
поддерживал своими собственными руками. Такова цент-
Ил. 28 ральная тема творчества Мазаччо. В 1427 году он воплотил
ее на одной из стен Санта-Мария-Новеллы, создав восхити-
тельный образ умирающего человека. Здесь центральная
фигура композиции — распятый Христос. По бокам в от-
далении стоят на коленях два дарителя. Выражения лиц
выводят их за пределы вселенной вечности, где живут за-
стывшие божественные персонажи — Мадонна и святой
Иоанн. Однако все они одинакового роста. Наделенные
одной и той же монументальной и статичной осанкой, они
лишены человеческой приниженности и, морально укреп-
ленные милостью Божией, перенесены в трансцендентное
пространство.
Тем не менее торжествующий Христос выходит из
Ил. 26 могилы. Для того чтобы как можно полнее выразить дина-
мическое могущество Воскресения, художникам приходи-
лось проявлять силу, к которой, похоже, их крайне редко
призывали покровители. Древнее литургическое искусст-
во сводило порывы к небесным радостям. Всеобщей на-
божности XIV века никак не удавалось подняться над про-
пастью телесной смерти. Искусство часовен знало, как
выразить нежность, оно превосходно научилось изобра-
жать тревогу человека. В совершенстве овладев мастерст-
вом воплощать мечты, оно воссоздавало картины Апока-
липсиса. Однако совершенно не умело описывать небеса:
в большинстве случаев его рай выглядит смешным.
Однако одному художнику удалось наделить воскрес-
шего Христа неодолимой силой, показать его как героя,
одержавшего победу над силами ночи: речь идет о неиз-
вестном художнике из Чехии, создавшем заалтарные кар-
тины Тршебоня. Сравним с этой фигурой, принадлежа-
щей пылкому, яростному христианству, которое вскоре
лазарь приведет в движение хуситские общества, другого воскрес-
шего, Лазаря из «Роскошного Часослова». Лазарь — это
человек. Он, подобно античным бронзовым статуям, наде-
лен восхитительными, чистыми и цельными лицом и те-
лом. Братья Лимбург дали стареющему Иоанну Беррий-
скому надежду, соединившую в себе древний рыцарский
оптимизм и зачатки гуманизма, уже проникавшие из Ита-
лии. И рыцарство и гуманизм спускали эту надежду с
небес на землю.
Образы
341
Такое изображение могло появиться лишь на исходе
утонченной цивилизации 1400 года при необычайном со-
единении роскоши и здравого смысла, любопытства и изы-
сканности, которого удалось достичь парижскому двору до
того, как его разметали превратности войны. Перед тайной
смерти все без исключения — и проповедники, и народ,
который они заставляли дрожать, и стоические и суровые
христиане, на которых работал Мазаччо, — проникались
ужасом или же значительностью происходящего. Похорон-
ная церемония не подготавливала возвращение к мирским
радостям, она устраивала последний праздник вокруг тела,
которому суждено было сгнить. Наступал миг прощания.
*
Этот праздник имел целью по меньшей мере увекове-
чить память покойного и проводился для того, чтобы обес-
смертить черты его лица, и завершался возведением памят-
ника, монумента. Иными словами, создавался портрет,
который представлял собой способ продолжать жить.
Искусство изображать лица на надгробных памятниках
ХШ века расширило пределы жизни вплоть до границ
потустороннего мира, до славы воскресения. Люди XIV ве-
ка надеялись, что каким-то образом останутся на земле,
если их лица будут запечатлены на надгробных памятни-
ках. Если они возводили гробницы при жизни, то охотно
позировали скульпторам. А когда скульпторам предстоя-
ло создать образ уже почившего человека, то они стара-
лись уловить сходство при помощи посмертных масок,
снятых с лица во время похоронных торжеств. Художни-
ки Неаполя, получившие заказ изобразить живым Робер-
та I Мудрого, восседающего на троне, ограничились тем,
что взяли его посмертную маску и раскрыли у нее глаза.
Поступив подобным образом, они создали ввергавший в
ужас портрет правителя в расцвете славы с блуждающим
взглядом, внезапно возникший из тьмы ночи, из мрака су-
ровой вечности первых римских скульптур. Необычайно
выразительное искусство посмертных изображений суме-
ло в кратчайшие сроки добиться пронзительной достовер-
ности. Этому служат свидетельством суровые надгробные
портреты умерших рыцарей, закованных в доспехи, епис-
копов, всех этих хищников, которые вошли в потусторон-
ний мир, не выпуская из рук своих привилегий. Художни-
кам приходилось также создавать скульптурные портреты
ПРОДОЛ-
ЖАТЬ жить
Ил. 29
342
Образы
МОГУЩЕСТ-
ВО
БАШНИ
Ил. 24
усопших. И тогда они призывали на помощь всю свою
творческую фантазию. Ангелочки, несущие в руках гир-
лянды, окружают тело Иларии, молодой супруги тирана
Лукки. Стараниями Якопо делла Кверча она безмятежно
покоится среди совершенной красоты.
В XIV веке феодальной независимости пришел конец.
Правители решительно обуздали ее. Мир стал более тес-
ным, ведь прекращение крестовых походов вынудило ры-
царей искать военные приключения в пределах Европы. За
сто лет до описываемых нами событий молодой Эдуард Ш
Английский, как и его предок Ричард Львиное Сердце,
отправился на Восток в поисках славы: он вторгся во Фран-
цию и разграбил ее. Отныне жажда подвигов утолялась
при помощи политических авантюр. И в самом деле, хри-
стианский мир распался на государства: не только на коро-
левства, но и на незначительные княжества, а также на
завистливые республики, образованные в Италии и Герма-
нии городскими коммунами. Престолы и муниципальные
магистратуры потворствовали распрям, ненависти семей и
соперничеству кланов. На протяжении всего века, познав-
шего пышный расцвет искусства ведения войны и возведе-
ния фортификационных укреплений, Запад оглашался
звуками шагов вооруженных людей. И правители, и горо-
да жили под защитой крепостных стен.
Восхитительный замок в Меюн-сюр-Йевр, служивший
герцогу Иоанну Беррийскому одной из многочисленных
увеселительных резиденций, остроконечные шпили церк-
вей, неожиданно открывавшиеся взору при въезде в гер-
манские города, дивный пейзаж, сотворенный Амброджо
Лоренцетти, стройные башни дворцов коммун, патрициев
или сеньоров с помощью поразительного контраста выра-
жают умонастроение, которое в Европе XIV века опреде-
ляло эволюцию военной архитектуры, где воплощалась
воля аристократии к могуществу.
Два языка. Здесь находятся ирреальное пространство
кУРтУазных мифов, вертикальное мистическое восхожде-
ние, направленная в одну сторону кривая, определяющая
композицию изысканных поэтических мечтаний. Там —
строгая мозаика, представляющая на обозрение компакт-
ную, основательную и глубокую вселенную. Но также и две
культуры. Башня французского государя и колокольни
Образы
343
коллегиальных церквей заканчивались игровыми символа-
ми. На своих макушках под роскошным праздничным
одеянием они прятали оборонительный механизм. Они
готовились к сказочным приключениям, во время которых
рыцари Круглого стола терялись в воображаемых лесах.
Или же они были увенчаны пышными украшениями, при-
званными доказать верующим щедрость Господа, присут-
ствующего всюду и везде. Будучи символом рыцарской
расточительности, они излучали вокруг себя блеск несмет-
ных сокровищ. Эти сокровища ревностно оберегались от
завистливой ненависти соседей в башнях патрицианских
семей Сан-Джиминьяно, в башне коммуны Губбио, за кре-
постными стенами, окружающими резиденции тиранов в
городах Северной Италии. Они мощные, приземистые, не-
доверчивые. Некоторые переходы были открыты для ра-
достей жизни, но в целом башни призывали семейный
клан, городскую коммуну или вооруженное войско вла-
дельца сеньории к коллективному экономическому или
военному наступлению и поддерживали у них неистреби-
мый дух соперничества. Они стремились превзойти богат-
ство соперников.
В городах Италии деньги и существовавшее благодаря
им художественное творчество медленно отворачивались
от религиозных сооружений, чтобы приступить к созданию
собственно городского и гражданского пространства, где
впоследствии воссияла слава коммун. В 1334 году Флорен-
ция наделила Джотто обширными полномочиями и пору-
чила ему надзирать за строительством купола, заботиться
о муниципальном палаццо, мостах и крепостных стенах.
Задуманная им колокольня принадлежала скорее комму-
не, чем Церкви. Джотто прославлял ею добродетели и
труд граждан. У этого возрожденного градостроительства
существовали как бы два центральных элемента: замок и
площадь. Члены городского совета, как и король, действи-
тельно заседали в башне. Башня господствовала над от-
крытым пространством, где собирались городские опол-
ченцы и простые горожане, пришедшие послушать торже-
ственные речи. Народ Губбио поместил своих консулов в
величавую крепость. Ценой невероятных усилий по бокам
крепости были возведены открытые галереи, которые
были предназначены отнюдь не для торговли: под высоким
небом Умбрии на этих эспланадах совершались ритуалы
гражданской доблести. Что касается жителей Сиены, то
они приняли решение уменьшить размеры огромного собо-
ГРАЖДАН-
CKOE
ПРОСТРАН-
СТВО
344
Образы
ГЕРОИЗИ-
РОВАННЫЕ
ТИРАНЫ
Ил. 29
ра, о котором мечтали их отцы. Однако на полукруглой
площади Кампо они возвели монументальный ансамбль,
представляющий собой самый древний пример городской
архитектуры христианской Европы. Ансамбль примыкает
к ратуше, строительство которой началось в 1298 году и
которая возвышается над Манджио. Необычайно элегант-
ная, стройная башня имеет тем не менее военное значение:
она служит воинственным символом суверенитета города.
В период треченто практически все коммуны Италии
попали под гнет тиранов. Тираны приходили к власти либо
силой, либо принимали под покровительство «сеньории»
патрицианских кланов, уставших от мести, заговоров, мя-
тежей и надеявшихся, что господство одного человека
поможет возродить мир, столь благоприятный для ведения
дел. Эти большие или маленькие властелины чаще всего
были обязаны успехами своей condotte, банде наемников,
находившихся у них на содержании. Однако они любили
представлять себя в образе диктатора античных времен и
считали, что слава об их добродетелях переживет столе-
тия. Гуманисты, уподобившиеся поэтам Древнего Рима,
пели им хвалебные гимны. В ту эпоху нигде более не гово-
рили так громко о славе. Только в Вероне, Милане, там,
где царствовали амбициозные вожди древних родов. Они
во всем подражали правителям, упивались своим всемогу-
ществом, были жестокими и коварными. Они часто охоти-
лись. Мужество, проявленное в рыцарских боях, делало им
честь. Они любили надевать на военные смотры или на
турниры, где вставали во главе молодежи, доспехи Ролан-
да или Ланселота и старались узаконить свою власть, под-
ражая подвигам доблестных ратников. Однако им ни в
коем случае нельзя было умирать. Их место могли занять
другие. Чтобы забыть об узурпации, недостаточно смены
одного поколения. Мертвый тиран непременно должен
превратиться в героя. Когда умер Скалигер, его сыновья
некоторое время скрывали это печальное событие, а затем
прилюдно приказали построить саркофаг в самом центре
покоренной Вероны. Над гробницей возвышается конная
статуя — это символ политического триумфа. Сменяющие
друг друга состязания на копьях и череда победоносных
вечеров уносят в вечность signor города.
В Милане позади главного алтаря Сан-Джованни-ин-
Конка Бернабо Висконти неподвижно восседает на коне в
окружении одних только своих добродетелей. Он превоз-
мог смерть вовсе не для того, чтобы раболепствовать в
Образы
345
раю. Он это сделал для того, чтобы продолжать сражать-
ся и оставаться полновластным хозяином в своем городе.
Когда в Италии зародилось настоящее политическое
зодчество, надгробные изображения государей перестали
возвышаться над трупами: отныне им воздавали высшие
почести. Первые надгробные изображения — они появи-
лись в Капуе — носили абстрактный характер. Во второй
половине XIV века все без исключения властелины Евро-
пы изъявили желание запечатлеть при жизни свои черты
в цветном камне, как это уже сделали Фридрих Гогеншта-
уфен или Папа Бонифаций VIIL Они хотели предстать
перед потомками как незыблемые правители своих могу-
щественных империй. Однако в то же самое время они
хотели, чтобы каждый смог их узнать. Для подобных це-
лей художники приспособили скульптуру соборов. С неза-
памятных времен они уже изображали Христа как короля.
Художественные каноны побуждали изображать Бога и
апостолов в нарядах светского праздника, привносить в
них жизнь, придавать обыденную позу, приближать к по-
вседневному существованию людей. Поэтому резчикам по
камню достаточно было заменить лицо господина загроб-
ного мира на лицо своего хозяина. Подобные изображения
служили украшением дворцов. Многие из них располага-
лись на фасадах церквей. Филипп Храбрый заказал Кла-
усу Слютеру статую, изображавшую его молящимся, для
портала Шаммоля. Статуя герцога Альберта Габсбурга, со-
зданная между 1360 и 1380 годами, установлена на тре-
угольной дарохранительнице на одной из башен собора
Святого Стефана в Вене.
Новые традиции зодчества без труда разрешали поме-
щать каменных правителей поблизости от пророков: они
более не принадлежали к разряду святых. Однако даже
коленопреклоненных супруг государей нельзя было спу-
тагь с женщинами, причисленными к лику святых. Духов-
ный подъем, поставивший в центр образ Девы Марии, со-
хранил огромную дистанцию, отделявшую изображения
Мадонны от изображения всех прочих представительниц
женского пола. Однако процесс освобождения от церков-
ного влияния неумолимо продвигался вперед. На пороге
XV века, когда восторжествовали светские ценности, жен-
ские изображения воссияли во всей красе и сумели занять
почетное место рядом с изображениями Богоматери, став-
шими гораздо более симпатичными. Скульптор, изваяв-
ший статую Изабеллы Баварской, королевы Франции,
СТАТУИ
ГОСУДАРЕЙ
КОРОЛЕВЫ
346
Образы
лишил нежное, соблазнительное тело всякого намека на
сверхъестественное. Совершенство, которого он достиг,
принадлежит исключительно мирской плоти и мирскому
счастью. Он посвятил свою статую женственности.
*
обнажен- Воскресшие из царства мертвых, изображенные на
НЫЕ буржском тимпане, который был вылеплен в 1275 году,
охвачены весенним освободительным порывом. Они появ-
ляются, словно первоцветы, между пластин своих гробниц.
Скульпторы уже осмелились изобразить не только духов-
ную целеустремленность, но и подчеркнуть элегантную
стать и гибкие формы тела. Это было первым решитель-
ным открытием. Радость, излучаемая нежными, гладкими
и торжествующими телами, чиста. Она исходит от них,
славных, освободившихся от зла и пыла земной любви.
Тем не менее это нельзя назвать открытием. Просто
художники вспомнили о греко-римской пластике, которая
развеяла то, что внушало беспокойство из-за религиозных
и социальных запретов: отвращение к обнаженной плоти,
навязчивый страх перед грехом, угрызения совести. В по-
следние годы ХШ века мотивы античных инталий, изобра-
жавших Геркулеса и Эрота спящими под деревом, были
воспроизведены на цоколе портала собора Осера. Там
нашла свое воплощение физическая красота, полностью
лишенная христианской недоверчивости. Постепенно но-
вое видение утверждалось в Центральной Италии. В этом
регионе скульпторы и художники в течение всего периода
треченто испытывали на себе влияние французской моды.
Однако они прекрасно уживались с немыми свидетельст-
вами античного искусства. Мадонны Арнольфо ди Камбио
позаимствовали у римских матрон пышные формы, скрыв
их под просторными одеждами. К концу XIV века в неко-
торых рисунках нашли отражение любопытство и более
конкретные пути творческого поиска. На одном из таких
рисунков, хранящихся в Лувре и приписываемых Дженти-
ле да Фабриано, мы видим списанную с саркофага класси-
ческую фигуру Венеры. Итак, утверждаются новые кано-
ны изображения женского тела. Более гибкие и грациоз-
ные, чем каноны римских мраморных скульптур, они тем
не менее существенно отдаляются от форм, породивших
эстетику трубадуров и отточенных при парижском дворе.
Менее податливые, более плотские, они пренебрегают ду-
Образы
347
шевными сомнениями. Эти каноны утверждаются на поро-
ге соборов при воспроизведении сцены создания Евы.
Скульптор, украшавший в первой трети XIV века купол
Орвието под руководством Лоренцо Маитани, возможно,
посещал великие стройки Франции. Он окунул свою рож-
дающуюся Еву в радость французских садов и в то же
время придал ей полноту и силу античных рельефов.
Около 1400 года благодаря художникам, рукой кото-
рых водил герцог Иоанн Беррийский, прелести классиче-
ского вдохновения, исходившего из Италии, соединились
с линейным изяществом. Так, в «Райском саду» «Роскош-
ного Часослова» братья Лимбург через обнаженных Ада-
ма и Еву безудержно восхваляют радость быть свободным
в жизни и наслаждаться ею. Герцог хранил у себя медаль,
прославляющую императора Константина, на оборотной
стороне которой была аллегория Язычества в образе моло-
дой женщины у подножия увенчанного крестом Источни-
ка жизни. Ее тело лишено обманчивых покровов светских
украшений. Однако хрупкие члены, маленькие груди, со-
блазнительный живот придают ему манерную изыскан-
ность готических дворов, где куртуазные ритуалы требова-
ли от женского тела прихотливости арабески. И все-таки
для Якопо делла Кверча Ева Искушения излучает могуще-
ство, а не грациозность. Он прославляет в ее теле перво-
родную мощь матерей-богинь.
В те времена Гиберти задумал создать во Флоренции
дверь баптистерия. На этой двери изображено сотворение
женщины. Те же ангелы, которые до сих пор возносили к
небу о дно-единственное тело — тело Богоматери, поддер-
живают здесь тело внезапно появляющейся Евы. Она нако-
нец спасена, включена в число праведников. Она утверж-
дается. Отныне она принадлежит чистоте и славе. Ее кра-
сота взмывает к божественному свету, побеждающему все
угрызения совести.
ЖЕНСКОЕ
ТЕЛО
Ил. 31
Комментарии
Монастырь
1 Неточность. Решающий удар по сарацинам в 950 г. нанес не граф Арльский
(такового просто не существовало в то время), а король Арелатский Конрад I
Миротворец. Королевство Арелатское, оно же королевство Бургундия, образо-
валось в 933 г. путем объединения двух обломков распавшейся империи Каролин-
гов — Верхней Бургундии (создано в 879 г.) и Нижней Бургундии, она же Арелат
(888 г.), — под властью арелатских королей.
2 По мнению большинства историков, Мансур захватил город Сантьяго-де-
Компостела в 997 г. Граф Барселонский Раймунд Боррель Ш взял Кордову 21 июня
1010 г. (т. е. через тринадцать лет после захвата Компостелы), но уже 8 июля был
вынужден ее оставить.
3 Копты (от греч. асуилто; — египтянин) — здесь: аборигенное население Егип-
та, потомки древних египтян (коптский язык — поздний вариант древнеегипетско-
го), христиане монофизитского толка; после исламского завоевания в VH в. посте-
пенно ассимилировались арабами, и ныне коптами именуют египетских арабов-хри-
стиан (коптский язык они сохранили лишь в качестве богослужебного). Коптское
искусство (миниатюры рукописей, росписи церквей, ковры), начало которого при-
ходится на IV в., а упадок на XII в., отличается повышенной орнаментальностью.
4 Созданный в середине XI в. в Гаскони так называемый «Апокалипсис из Сен-
Севера», украшенный миниатюристом Стефаном Гарсия Планидой, представляет
собой прекрасный образец ранней южнофранцузской книжной иллюстрации, ис-
пытавшей влияние испанского христианского искусства иллюминирования рукопи-
сей, в свою очередь развивавшегося под воздействием арабской орнаментики и
искусства мосарабов (см. примеч. 11 к гл. 1).
1. Имперское искусство
1 «Царские восхваления»(лат.) — литургические возглашения, сопровождавшие
таинство миропомазания.
2 Сложение легенды об Антихристе, чей образ в Писании лишь едва намечен,
приходится на VI—ХП вв. Большое место в этих преданиях занимает Царь послед-
них времен, идеальный праведный христианский государь. По одной из версий
легенды, этот Царь обустроит весь христианский мир и, завершив свой 'труд, сло-
жит знаки своего достоинства на Голгофе или на горе Елеонской и объявит един-
ственным правителем мира самого Христа, но царскую власть над миром захватит
Антихрист, обольстит христиан, истребит сопротивляющихся, процарствует сорок
два месяца и погибнет в последней битве с Христом. Другая версия настаивает на
Коллментарии
349
том, что указанный Царь последних времен, он же Праведный царь, сам возглавит
борьбу с Антихристом и либо падет в этой борьбе, либо все же покорится ему, так
что окончательную победу над «сыном погибели» все равно одержит Христос.
Одним из главных претендентов на роль Праведного царя был император, но по-
являлись и другие кандидатуры: так, Адсон из Туля заявлял в трактате «Об Анти-
христе» (ок. 954 г.), что оным Царем будет французский король.
3 Название Город (лат. Urbs) как имя собственное прилагалось к Риму самими
римлянами с древнейших времен; Рим, в их представлениях, есть город преиму-
щественно, все остальные — в лучшем случае «тоже города».
4 Евангелиарий — богослужебный сборник отрывков из Евангелий, расположен-
ных в соответствии с годичным циклом праздников.
° Крипта (греч. «тайная») — подземное помещение церкви, расположенное
большей частью под алтарем, использовавшееся как место захоронения, а также
в качестве сокровищницы.
ь Со времен поздней античности и на протяжении всего Средневековья деятель-
ность, требовавшая специальных познаний и умений, делилась на науки и «искус-
ства» (artes); первые подразумевали знание, вторые — умение. «Искусства», в свою
очередь, подразделялись на «свободные» и «механические», причем первые требо-
вали активности ума, а вторые связывались с физическим трудом (хотя в состав
«механических» входили и те, что мы относим к сфере искусства в современном
смысле, например живопись или актерское мастерство, и медицина, и, разумеется,
различные ремесла). «Свободных искусств» было семь, и они членились опять же
на две группы: подготовительная ступень — тривиум (букв. лат. «троепутие») — грам-
матика, риторика и диалектика (так называлась логика) — и высшая ступень —
квадривиум (букв. лат. «четверопутие») — арифметика, геометрия, астрономия
(неотделимая от астрологии) и музыка (подразумевается учение о гармонии, а не
исполнительское искусство, относившееся к «механическим»). Грамматика подра-
зумевала умение правильно читать и писать (естественно, по-латыни), риторика —
произносить речи, и в первую очередь проповеди, диалектика — вести диспуты. Для
раннего Средневековья две последние науки тривиума считались не особенно не-
обходимыми: украшать проповеди цветами красноречия почиталось суетностью и
гордыней, время прений о вере и уже прошло (эпоха церковных соборов, на кото-
рых вырабатывались основные догматы христианства, уже завершилась), и еще не
наступило (университетские диспуты, полемика с еретиками).
Вульгата — утвержденный католической Церковью как канонический латин-
ский перевод Библии, сделанный святым Иеронимом.
7 Сакраллентарий (отлат. sacramentum — «священное», «освященное») — литур-
гическая книга, содержащая молитвы, которые священник должен произносить во
время мессы. Лекционарий (от лат. lectio — «чтение») — сборник религиозных текс-
тов, включающий отрывки из Евангелий и апостольских посланий.
н Слово «martyrium* происходит от прошедшего через латынь греч. ptaptip— «му-
ченик» и первоначально означало надгробие или даже часовню на могиле мучени-
ка, позднее — могилу-реликварий святого, необязательно мученика.
!' Перикопы — литургические книга с извлечениями из Евангелий, читаемые во
время мессы, разновидность Евангелиариев.
10 Нейстрия (этимология слова не вполне ясна; по мнению одних филологов, от
древнегерманского «пе-oster» — «не-восточная», то есть «западная», по мнению дру-
гих, от «Neues Land» — «Новая земля») — северо-западная часть Франкского коро-
левства, приблизительно современная Северная Франция; в VI—VII вв. временами
образовывала отдельное королевство. В 911 г. западная часть Нейстрии была захва-
чена викингами, именовавшимися также норманнами («северными людьми»), ко-
350
Комментарии
торые образовали там формально подвассальное французской короне, но на деле
почти независимое герцогство Нормандия; к середине — концу X в. скандинавские
завоеватели, составившие правящую элиту герцогства, полностью ассимилирова-
лись местным населением.
11 Мосарабы (араб, «арабизированные») — христианское население мусульман-
ской Испании; заимствовали многие обычаи мусульман-завоевателей, использова-
ли арабский язык в качестве языка культуры и даже быта, придерживались като-
личества, но в богослужебном обиходе у них были некоторые отличия от римско-
го обряда.
2. Феодалы
1 Австразия (от нем. oster — «восточный») — северо-восточная часть Франкского
королевства, приблизительно соответствующая исторической области Лотарингия
во Франции и землям ФРГ Северный Рейн—Вестфалия и Гессен; в VI—VII вв. вре-
менами образовывала отдельное королевство.
2 Французское слово «chevalier» — «рыцарь» однокоренное с «cheval» — «лошадь».
3 Божий мир (Pax Dei), описываемый здесь, есть запрет на применение насилия
к «слабым», то есть тем, кто по физическим или социальным причинам не может
носить оружие: к женщинам, детям, старикам, клирикам, крестьянам. Следует
отличать Божий мир от Божия перемирия (Treuga Dei), запрета на ведение боевых
действий в определенные, сакрально отмеченные дни: воскресенье (первоначаль-
но с вечера субботы по утро понедельника; позднее начало Божьего перемирия было
сдвинуто на вечер среды), Рождество, Великий пост, неделя Пасхи и т. п.
3. Монахи
1 «Когда же сидел Он на горе Елеонской, то приступили к Нему ученики наеди-
не и спросили: скажи нам, когда это будет? и какой признак Твоего пришествия и
кончины века? <...> Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не
ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть. Но это еще не конец: ибо восстанет
народ на народ, и царство на царство, и будут глады, моры и землетрясения по
местам; всё же это начало болезней» (Мф. 24: 3, 6—8).
2 Огонь святого Антония («огненная чума», «священная горячка», медицинское
название — эрготизм) — болезнь, часто ведущая к смертельному исходу и характе-
ризующаяся высокой температурой, нестерпимой жаждой и омертвением конечно-
стей вплоть до гангрены. Вызывается употреблением в пищу зерна, пораженного
спорыньей (паразитический гриб), так что на деле эпидемии «огненной чумы» были
массовыми отравлениями. Болезнь эта известна по меньшей мере с раннего Сред-
невековья, наиболее сильные вспышки — 954, 993—994, 1089 (именно это здесь име-
ется в виду), ИЗО, 1285 гг. Поверье о том, что святой Антоний Великий спасает от
этой болезни, и само название ее появились ок. 1095 г., когда некий рыцарь Гастон
из Бургундии основал братство святого Антония по уходу за страдающими этой
болезнью, ибо его сын излечился от «огненной чумы» прикосновением к мощам
святого, которые якобы были перенесены из Константинополя в 1070 г. в один
маленький монастырь в Дофинё. Позднее «антоновым огнем» стали называть ган-
грену. Строго говоря, «священная горячка» — это одна из разновидностей эрготиз-
ма: гангренозный эрготизм.
3 Жерар Руссильонский — персонаж эпических поэм (chansons de geste — букв. фр.
«песни о деяниях», или gestes — «деяния»; в современной отечественной филологии
принято транслитерировать «шансон де жест» и «жесты»), главный герой одноимен-
Комментарии
351
ной жесты, существовавшей в различных вариантах, созданных с ХП по XIV в. Со-
гласно этой жесте, /Керар и король Карл (здесь имеется в виду не Карл Великий,
а его дед, Карл Мартелл, в реальности бывший не королем, а военным правителем
Франкского королевства — майордомом) решили жениться на дочерях императо-
ра Константинопольского, причем Карл — на старшей, а /Керар — на младшей. Но
когда невесты прибыли во Францию, Карл решил взять в жены младшую и за со-
гласие поменяться сужеными пообещал Жерару графство Руссильон (прибли-
зительно территория французского департамента Восточные Пиренеи; во вре-
мена сложения поэмы «Жерар Руссильонский» графство неоднократно перехо-
дило от Франции к королевству Арагон и обратно), но не выполнил своего обе-
щания. Возмущенный Жерар восстал против короля, был разбит и двадцати лет
вместе с верной женой Бертой скрывался в Арденнском лесу, пока сестра Бер-
ты — королева Франции — не вымолила у мужа прощение Жерару и не убедила ко-
роля отдать тому Руссильонское графство. В конце жизни Жерар и Берта удали-
лись в основанный ими монастырь Везелё в Бургундии. Реальным прототипом
Жерара Руссильонского был, по мнению большинства исследователей, живший
много позднее смерти Карла Великого граф Жерар (Герард) Овернский, который
к тому же не основывал аббатство Везеле — это сделал один из его преемников в
862 или 864 г.
4 Орден камалъдулов, основанный в 1012 г., получил свое название от местности
Камальдоли (лат. Camaldulum) в Тоскане, картезианский орден создан в 1084 г. в мо-
настыре Шартрёз (лат. Cartusia) близ Гренобля во Франции, орден гранмонов — в
1074 г. в местности Граммон (лат. Grand Montes) в Лимузене. Все эти ордена были
сообществами совместно проживавших отшельников и отличались весьма строгим
уставом — обязательный ручной труд, обеты молчания, ограничения в пище и т. п.
5 Pater familias в античном Риме не есть «отец семейства» в нынешнем понима-
нии. Familia — не просто семья, то есть совокупность ближайших родственников,
но нечто вроде патриархальной общины, в которую кроме главы семейства, его
супруги, сыновей (даже женатых и проживающих самостоятельно) и дочерей (толь-
ко незамужних, ибо в браке они переходят в род мужа) входили рабы и вольноот-
пущенники (получавшие свободу принимали родовое имя своего хозяина). Pater
familias обладал абсолютной властью над членами своей «фамилии», включая пра-
во жизни и смерти.
4. Рубеж
1 Таулъ — аббатство в Каталонии. Здесь имеются в виду росписи в одной из церк-
вей аббатства — Сан-Клементе, созданные ок. 1123 г. и изображающие Христа во
Славе (Христос Вседержитель). См. ил. 9.
2 Манихеи — приверженцы религии, основанной в III в. иранцем Мани и пред-
ставляющей смесь христианства, буддизма и зороастризма (древнеиранской веры).
Мани объявил, что было три великих пророка: Иисус на Западе (относительно
Ирана), Будда — на Востоке и Заратуштра — в центре; сам же он — Мани — совре-
менный пророк, величайший и стоящий над всеми. От христианства Мани взял
учение о Святом Духе, от буддизма — идею о переселении душ, от зороастризма —
утверждение о существовании двух равновеликих и равномощных божеств •— до-
брого и злого: Бога (отождествляемого с Богом Отцом христиан) и Дьявола (подоб-
ные религии именуются дуалистическими). Учение Мани преследовалось чуть ли
не всеми официальными религиями, но было весьма популярно, и многие принци-
пы манихейства заимствовали различные христианские секты дуалистического на-
правления; ортодоксальные богословы называли все такие секты манихейскими,
352
Колылентарии
хотя в действительности можно говорить только об опосредованном манихейском
влиянии. Здесь явно имеются в виду альбигойцы — еретическая секта XI—ХШ вв.,
получившая название от южнофранцузского города Альби (в современном депар-
таменте Тарн). Другое название секты — катары (греч. «чистые»; это слово зафик-
сировано уже в X в., название «альбигойцы» — в 1181 г.). Катары придерживались
дуалистических воззрений, весь материальный мир считали порождением дьяво-
ла и освобождение от зла мыслили только через полное преодоление плоти. Они
признавали переселение душ, проповедовали крайний аскетизм, отрицали церков-
ную иерархию (при этом создали собственную), Ветхий Завет, таинства, а некото-
рые ветви секты — Страшный суд, загробную жизнь и крестную смерть Христа.
Альбигойцы подвергались преследованиям Церкви, но были популярны потому
среди прочего, что в их учении содержались элементы социального протеста. На
юге Франции они укрепились еще и вследствие того, что их поддерживали мест-
ные правители, видевшие в них опору против королей Франции и феодалов Севера.
Распространение альбигойства, конфликты с католиками послужили поводом к
крестовым походам 1209—1229 гг., последствием которых стал надлом южнофран-
цузской цивилизации.
3 Западные богословы по меньшей мере с начала IX в. учили, что Священное
Писание в целом и любой сюжет или отрывок из него имеют четыре смысла: бук-
вальный, аллегорический (каждое событие, описанное в Ветхом Завете, есть про-
возвестие того или иного новозаветного события или явления), тропологический (то
есть «указывающий направление речи»), он же моральный, и апагогический («воз-
вышенный») — мистический. Иерусалим в буквальном смысле есть город в Пале-
стине, в аллегорическом — Церковь, в моральном — праведная душа, в анагогиче-
ском — Небесный Иерусалим, Царство Небесное, истинная родина каждого хрис-
тианина.
4 Каноники — здесь: уставные или «регулярные» каноники, члены каноникатов,
объединений белого духовенства, в которых образ жизни, регулируемый уставом,
приближался к монашескому. Первые каноникаты возникли еще в конце IV в.
(первое такое объединение создал Августин Блаженный), в VIII в. они широко
распространились среди духовенства; окончательное оформление их и объедине-
ние в конгрегации — некоторое подобие монашеских орденов — произошло в XI в.
Каноникаты занимались активной благотворительной деятельностью, а иные — как,
например, основанная в 1108 г. конгрегация святого Виктора — еще и преподава-
тельской и богословской.
Собор
1 Ж. Дюби имеет здесь в виду так называемое восстание Ланской коммуны.
В 1109 г. жители Лана, возмущенные поборами, которыми облагали их епископ Го-
дри и настоятель Ланского собора архидиакон Готье, прогнали епископа, органи-
зовали коммуну (здесь: скрепленное общей клятвой сообщество горожан, имевшее
определенные права самоуправления, в частности, право регулирования налогов и
иных платежей сеньору города — епископу, а также право собственного — не сень-
ориального — суда) и добились признания духовенством и подвассальными еписко-
пу феодалами коммунальной хартии, регулировавшей указанные платежи; хартия
была утверждена Людовиком VII в 1111 г. Вернувшийся в 1112 г. епископ попытал-
ся отменить эту хартию и был убит толпой. Попытки королевской власти подавить
восстание в конечном счете не удались, ив 1128 г. король Людовик VII снова под-
твердил оную хартию.
Комментарии
353
1. Бог есть свет
1 Орифламма (от лат. aurea flamma — «золотое пламя») — первоначально алое
квадратное знамя возобновленной Римской империи, посланное Папой Львом III
Карлу Великому в самом конце VHI в. перед коронацией последнего император-
ской короной. С конца X в. Капетинги стали именовать орифламмой свое родовое
знамя, стяг св. Дионисия: раздвоенное белое полотнище с зелеными кистями и
тремя золотыми лилиями. С 1096 г. орифламмой (и стягом св. Дионисия) называ-
ли знамя графства Вексен, которым короли Франции владели с 1076 г.: раздвоен-
ное алое полотнище. Орифламма хранилась в аббатстве Сен-Дени и разворачива-
лась перед войском, когда война велась в защиту христианства или Французского
королевства и во главе похода стоял сам король.
2 Гипогей — здесь: подземное кладбище в церкви.
3 Евангелие Ады — богато иллюминированный манускрипт Четвероевангелия, со-
зданный ок. 800 г. и принадлежавший аббатисе женской обители при монастыре
Рейхенау некоей Аде — по весьма ненадежным сведениям, сестре Карла Великого.
Во множественном числе (как в тексте) это название употребляется для обозначе-
ния манускриптов с миниатюрами, созданных в IX—XI вв. в той же мастерской в
Трире, где было изготовлено собственно Евангелие Ады.
4 Пинаклъ — декоративная башенка на различных архитектурных частях позд-
нероманских и готических соборов.
5 Клуатр — собственно внутренний монастырский двор, окруженный крытой
галереей; этим же словом называли и монастырь в целом. Слово «клуатр» (фр.
cloitre) происходит от лат. claustrum (позднелат. clostrum) — «запор, засов, пре-
града» и подразумевает не только замкнутое пространство, но и пространство, куда
вход запрещен; именно поэтому Ж. Дюби отмечает противоречие в наименовании
клуатром открытого квартала.
6 Общежития для обучавшихся в соборных школах студентов назывались кол-
легиями (лат. collegium); как правило, они создавались на благочестивые пожерт-
вования и представляли собой обычно самоуправляющиеся землячества. С созда-
нием университетов, чаще всего не имевших собственных помещений для занятий,
вся жизнь в большинстве университетов сосредоточивалась именно в коллегиях:
там не только жили, но и занимались, читали лекции, при коллегиях создавались
библиотеки и т. п. Поэтому указанное слово (фр. college, англ, colledge) стало со
временем обозначать учебное заведение.
7 Аркбутан — связующая открытая полуарка, передающая распор свода на
контрфорс, то есть вертикальный, часто сужающийся кверху выступ стены, кото-
рый противодействует передающимся стене наклонно направленным силам распо-
ра и увеличивает ее устойчивость.
8 Белое монашество — здесь: члены ордена цистерцианцев, именуемые так по
цвету рясы.
9 Церковный счет времени был заимствован у древних римлян. Сутки начина-
лись с рассвета (в Риме — между шестью и семью часами утра) и делились на два-
дцать четыре часа, причем светлое и темное время подразделялось каждое на две-
надцать часов, поэтому в разное время года и суток на разных широтах час мог
колебаться от 30 мин. до 1 ч. 30 мин. Современный счет времени — начиная с по-
луночи сутки делятся на двадцать четыре одинаковых часа — был принят в церков-
ном обиходе в конце X в., но в бенедиктинских монастырях доныне названия цер-
ковных служб носят воспоминания о прежнем времяисчислении: поскольку нуле-
вого часа не было, то первый час — семь утра, третий час — девять утра.
10 Cogitatio — «мышление, размышление, мысль» (лат.). Meditatio — тоже
12 Ж. Дюби
354
Комментарии
«мысль», но с оттенком смысла «углубленное обдумывание», отсюда позднейшее
значение слова «медитация». Contemplatio — «созерцание» (лат.).
11 Тамплиеры (иначе — храмовники; полное название — «Бедные рыцари Хрис-
та и Соломонова храма») — духовно-рыцарский орден, то есть орден, члены ко-
торого помимо обычных монашеских обетов — бедности, послушания и целомуд-
рия — принимали еще обет вооруженной борьбы с неверными. Основан в Палес-
тине в 1118 или 1119 г., название получил по резиденции, находившейся в Иеруса-
лиме на месте, где, по преданию, некогда располагался храм (ф р. temple) Соломона.
Орденская одежда — белый плащ с красным крестом. Орден обладал обширными
земельными владениями во всей Европе и в Святой земле; значительные денежные
средства пускались в оборот, и орден был, по существу, крупнейшим банком запад-
нохристианского мира (по мнению некоторых исследователей, именно тамплиеры
первыми ввели банковские чеки). После падения крестоносного Иерусалимского
королевства в 1291 г. орден формально перенес резиденцию на Кипр, но фактиче-
ски руководство ордена пребывало в Париже. Король Франции Филипп IV Краси-
вый в стремлении уничтожить не зависящую от него мощную военную и финансо-
вую силу, а также завладеть богатствами храмовников приказал в 1307 г. аресто-
вать руководство ордена и большинство его членов. В 1310 г. начался процесс по
обвинению их в ереси, богохульстве, колдовстве, дьяволопоклонстве, противоесте-
ственных пороках и т. п. Зависимый от Франции авиньонский Папа Климент V
после робкого сопротивления поддержал обвинение и потребовал арестовать и
судить храмовников во всех странах Западной Европы. В 1312 г. последовал пап-
ский указ о запрете ордена. В марте 1314 г. великий магистр ордена Жак де Моле
и два высших сановника ордена были сожжены. Перед смертью Моле проклял
короля и Папу, пообещав призвать их на суд Божий в том же году. Папа умер через
две недели, король — через полгода; молва приписывала их смерть отравлению, в
котором подозревали спасшихся собратьев великого магистра. Процесс тамплие-
ров и их воззрения породили обильную литературу в новое время. Большинство ис-
следователей XIX в. настаивали на полной невиновности тамплиеров. Выяснилось,
например, что показания, дававшиеся храмовниками на следствии, разнились у
проживавших совместно братьев, если они брались разными следователями, и
почти дословно совпадали у никогда не видевших друг друга членов ордена, если
их допрашивал один и тот же инквизитор; из этого был сделан вывод, что призна-
ния в преступлениях вкладывались в уста обвиняемых с помощью пыток. Однако
во многих масонских, околомасонских и контрмасонских кругах в XVIII—XX вв.
распространялись и распространяются мнения о том, что обвинения возникли не
на пустом месте, что тамплиеры (некоторые масонские организации без достаточ-
ных оснований возводили себя к этому ордену) создали некую очищенную внекон-
фессиональную религию, высокую духовность которой не смогли понять тупые
фанатики-инквизиторы, либо (мнение противников масонства) что они действитель-
но предавались дьяволопоклонству и плели заговор с целью установления всемир-
ного иудейского владычества (поэтому и избрали храм Соломона местом резиден-
ции), а их наследники-масоны продолжают это губительное дело. Указанные про-
и антимасонские мнения не имеют сколько-нибудь доказанной научной базы.
12 Большинство современных исследователей считают, что цикл рыцарских
романов о короле Артуре и рыцарях Круглого стола (он же «Вульгата») был создан
ок. 1230 г. «Поиски Святого Грааля» — предпоследний из романов этого цикла. Как
отмечает отечественный исследователь средневековой литературы, «книга полна
иносказаний. В ней доминирует пессимистический взгляд на жизнь, в которой идет
постоянная борьба между добром и злом, между Божественным началом и Са-
таной. Поэтому все эти поиски Грааля, все эти поединки и испытания, не утрачи-
Комментарии 355
вая своего первоначального, непосредственного, так сказать, поверхностного смыс-
ла, обладают и иным содержанием — это рассказ о пути человека к Богу» (Михай-
лов А. Д. Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневе-
ковой литературе. М., 1976. С. 275).
Держатель (tenancier) — пользователь земли, которая приняд лежит иному
лицу или сообществу (например, монастырю); держателями были и благородные
ленники, и не благородные, но лично (не поземельно) свободные крестьяне — вил-
ланы. Серв — лично зависимый крестьянин; это слово (sert) произведено от servus,
в классической латыни — «раб», но в указанное время уже не означало раба в соб-
ственном смысле, для обозначения которого употреблялось фр. esclave (ср.-век.
лат. sclavinus).
14 Если верить средневековым хронистам, Людовик VII был безумно влюблен
в свою супругу, Алиенору Аквитанскую, и даже после того, как в 1148 г. во время
Второго крестового похода участвовавшая в нем вместе с королем Алиенора была
уличена в адюльтере с сарацинским пленником, он долго не хотел разводиться с
ней; развод состоялся лишь в 1152 г.
15 «Дигесты» — раздел так называемой «Кодификации Юстиниана» (она же
«Corpus juris civilis» — лат. «Свод гражданского права»), составленного в VI в. по
приказу императора Юстиниана полного собрания источников римского права,
кодифицированного и комментированного. «Дигесты» (от лат. digere — «разделять,
распределять, упорядочивать») представляют собой сборник созданных в разное
время сочинений римских юристов в основном по вопросам частного права, вклю-
чающий постановления органов власти и решения судов.
16 Катары (см. также примеч. 2, с. 351) признавали одно-единственное таинст-
во — утешение (consolamentum). Получивший утешение становился совершенным
(perfectus) и должен был вести соответствующий образ жизни — не употреблять
мясной пищи, сохранять целомудрие, отказаться от любого имущества и жилья,
странствовать, питаясь подаянием. Совершенные представляли собой единственный
вид духовенства у катаров; только совершенный мог после смерти обрести спасение,
остальные были обречены на новое рождение, в зависимости от поведения при этой
жизни — от животного до совершенного (последнее — судьба души истинно верующе-
го катара, не получившего утешения]. Поскольку жизнь совершенного была весьма
трудна, многие альбигойцы стремились получить consolamentum (его мог дать —
путем простого возложения рук на верующего — любой perfectus) только на смерт-
ном одре.
2. Зрелость
1 Ж. Дюби намекает на события Четвертого крестового похода, когда кресто-
носцы, подстрекаемые правительством Венеции, для которой Византия была глав-
ным торговым соперником в Восточном Средиземноморье, вместо освобождения
Святой земли вмешались в 1202 г. в борьбу за власть в Константинополе, в 1203 г.
посадили на трон своего претендента, а после свержения последнего в 1204 г. за-
хватили Константинополь и попытались создать собственную крестоносную «Рим-
скую империю» (позднейшие историки назвали ее «Латинской империей»), которой
не удалось распространить свою власть на всю территорию Византийской держа-
вы; в 1261 г. греки вернули себе Константинополь. Одним из аргументов крестонос-
цев в пользу своих действий было заявленное стремление к восстановлению хри-
стианского единства. Восточная и западная ветви некогда единой христианской
Церкви достаточно давно конфликтовали друг с другом, временами отделялись
друг от друга, но лишь в 1054 г. произошел окончательный раскол на православие
12*
356
Комментарии
и католичество. Православные в глазах католиков (и наоборот) были, во всяком
случае первоначально, раскольниками, но не еретиками в полном смысле, заблуж-
дающимися, но не врагами христианства. Завоевание Византии привело к формаль-
ному объединению Церквей и подчинению Константинопольского патриархата
Папскому Престолу, но большинство православного населения не приняло этой
унии, и она была официально расторгнута после восстановления власти православ-
ных императоров в Константинополе. События 1204—1261 гг. резко усилили взаим-
ную ненависть христианских Востока и Запада.
2 См. примеч. 2 к гл. 4.
3 Госпитальеры, или иоанниты — старейший из духовно-рыцарских орденов.
Основан в 1070 или 1080 г. в Иерусалиме под названием «Госпитальная братия св.
Иоанна» (строго говоря, это был не орден, а религиозное братство). Первоначаль-
но в этом братстве были монахи, заботившиеся о больных паломниках, и рыцари,
охранявшие их. Около 1099 г., после взятия Иерусалима крестоносцами, рыцари
отделились от монахов и приняли название «Орден рыцарей госпиталя св. Иоан-
на Иерусалимского». В 1113 г. этот орден был официально признан Папой, причем
в его состав входили и служители странноприимного дома. Между 1118и1120гг.,
возможно, под влиянием тамплиеров для рыцарей-иоаннитов стали обязательны-
ми четыре обета воинов-монахов, то есть орден превратился в духовно-рыцарский
в полном смысле слова. Окончательно устав был утвержден лишь в 1259 г. Перво-
начальным одеянием членов ордена была черная мантия с короткими и очень уз-
кими рукавами (это символизировало отсутствие свободы у монахов) и белым
крестом с раздвоенными окончаниями (так называемый «мальтийский крест») на
левом плече. В середине XIII в. был принят красный плащ с указанным белым
крестом. После падения Иерусалимского королевства госпитальеры, не имевшие
обширных владений в Западной Европе, сначала обосновались в городе Лимасол
на Кипре, а в 1309 г. отвоевали остров Родос у Византии и сделали его орденским
государством; тогда же они стали именовать себя «Родосскими рыцарями» (офи-
циальное название сохранялось по-прежнему). В 1523 г. турки выбили их с остро-
ва, и в 1530 г. они заняли о. Мальту и получили название «Мальтийских рыцарей».
Дальнейшие перипетии ордена выходят за рамки Средневековья; формально ор-
ден существует доныне, представляет собой подвассальное Ватикану государство,
его резиденция в Риме обладает правом экстерриториальности, но на деле — это
религиозно-благотворительная организация.
4 Орден Святого Духа (точнее — орден госпиталитов Святого Духа; госпитали-
ты) — созданная в конце ХП в. (устав ордена утвержден в 1198 г.) конгрегация ка-
ноников (см. примеч. 4, с. 352), то есть немонашеское объединение; госпигалиты по-
свящали себя уходу за больными по всей Западной Европе, а в течение ХШ в. стали
создавать также приюты для нищих и воспитательные дома.
Тринитарии — члены созданного в 1199 г. «Ордена Святейшей Троицы для осво-
бождения пленных». Этот орден, также бывший не монашеским объединением, а
конгрегацией каноников, занимался, как явствует из названия, выкупом христиан-
ских пленников у мусульман.
5 Католические бедняки (Pauperes Catholic!) — созданное в 1207 г. объединение
бывших вальденсов, которые заявили о полном подчинении католической Церкви,
об отказе от учения об обязательной для всех бедности, но испросили для себя
право (и получили его) вести нищенствующий образ жизни.
В середине XII в. (скорее всего, в 1160 г.; называются и другие даты: 1134 г. и
даже — маловероятно — 1017 г.) в Милане возникли общины гумилиатов (от лат.
humilis — «смиренный»), мирян, не отказывавшихся ни от семьи, ни от привычно-
го быта, но практиковавших в обыденной жизни большую, нежели это было при-
Комментарии
357
нято, религиозность (отказ от клятв, ношение скромных одежд, широкая благотво-
рительность); к концу ХП в. гумилиаты стали принимать к себе клириков и орга-
низовывать для них общины по типу каноникатов, а в 1201 г. превратились в кон-
грегацию каноников, прекратив принимать мирян.
6 Окситания - Южная Франция к юту от Луары. С раннего Средневековья две
части Франции различались и правовыми нормами (на севере — обычное право, на
юге — римское), и степенью романизации (юг испытал большее, нежели север, воз-
действие римской цивилизации), и способами обработки земли, и формами земле-
пользования, и — главное — языками. На севере господствовал так называемый
лангедойль, он же северофранцузский, или старофранцузский, язык, на юге -
лангедок, он же южнофранцузский, старопровансальский, или окситанский. Назва-
ние этих языков (и само название Окситании) образовано от произношения слова
«да» на севере («oil» — «ойль») и на юге («ос» — «ок») соответственно. Слово «Ок-
ситания» возникло лишь в XIX в., но выражения «окситанский язык» (lingua
occitana) и «родина окситанского языка» (patria lingua occitana) появились в офици-
альных документах уже в начале XIV в.
7 Августинцы — здесь: наиболее известная в Средние века конгрегация канони-
ков. Во второй половине IX в. на основе трудов Августина Блаженного была созда-
на компиляция, получившая название Устав святого Августина, и именно эта ком-
пиляция легла в основу жизни августинцев. В 1265 г. конгрегации августинцев были
преобразованы в единый монашеский нищенствующий орден.
8 «Роман о Лисе» — созданная около 1175 г. обширная компиляция небольших
стихотворных рассказов на старофранцузском языке, в большинстве анонимных;
окончательный вариант, завершенный около 1250 г., состоит из двадцати шести
отдельных повестей («ветвей»). Это памятник сатирического эпоса о животных,
объединенный рядом персонажей, главный из которых — лис Ренар, нахальный
смутьян, высмеивающий и переворачивающий весь привычный социальный по-
рядок.
9 Слово «universitas» в Средние века означало любое сообщество людей, объ-
единенных единой присягой. Первоначальное название Парижского университета,
подтвержденное грамотой Филиппа П Августа в 1200 г. — Studium generale (лат.
«всеобщее учение», «всеобщая школа»). Привилегия Папы Иннокентия Ш в 1211 г.
признала за университетом право самоуправления, право самому регулировать
правила преподавания и получения ученых степеней. В указанной привилегии,
дававшей университету среди прочего право иметь свою печать, что означа-
ло власть корпорации над своими сочленами, впервые приведено указанное назва-
ние — букв.: «Совокупность магистров и учащихся парижских».
10 Патарены — здесь: участники движения за очищение Церкви. В конце X в.
и особенно в начале XI в. в католической Церкви развернулась так называемая
«клюнийская реформа» (название произведено от центра этой реформы, монасты-
ря Клюни), направленная на укрепление Церкви, беспрекословное ее подчинение
Папскому Престолу и внедрение аскетических принципов, в частности обета без-
брачия. Решение об обязательном безбрачии было окончательно принято в 1059 г.
на Латеранском соборе, но соответствующие постановления издавались Папской
курией и раньше. Первоначально в католической Церкви (как и доныне в право-
славной) целибат (безбрачие) был обязателен лишь для высшего духовенства, но
не для священников и диаконов. Отныне же мирянам запрещалось повиноваться
женатым клирикам, участвовать в проводимых ими богослужениях, принимать
таинства и т. п. Эти решения вызвали резкое сопротивление большинства низше-
го духовенства, но были охотно поддержаны мирянами, выступавшими на сторо-
не тех, кто требовал очищения Церкви. По общепринятым представлениям, кета-
358
Комментарии
ти не совпадавшим с официальным учением, чем ближе священнослужитель к
состоянию святости (целомудрен, не сребролюбив и т. п.), тем действеннее совер-
шаемые им таинства, особенно отпущение грехов. Миряне (как правило, из низов
общества) врывались в храмы, где служили женатые священники, срывали бого-
служение, избивали их и даже кастрировали. Папская курия первоначально под-
держивала участников таких выходок, особенно в городах Северной Италии,
в частности в Милане, где опорой сторонников реформы среди мирян была Пата-
рия — квартал, населенный старьевщиками, нищими, ворами, проститутками — во-
обще городскими низами, которые более всего нуждались в действенном отпуще-
нии грехов (первоначально именно их называли патаренами, и из Милана это на-
звание распространилось по Италии). После победы сторонников реформы к концу
XI в. эти буйные сторонники папства, выступавшие не только против женатых свя-
щенников, но и против богатых и богатства (в том числе богатства Церкви), стали
неудобны и их начали преследовать. Патарены сблизились с катарами и на рубе-
же XI и ХП вв. образовали дуалистическую секту.
3. Счастье
1 Имеется в виду церковь Санта-Мария-сопра-Минерва с росписями ХШ в.
2 Иоахим Флорский в своих писаниях «Согласование Ветхого и Нового Заветов»
и «Комментарии к Апокалипсису» развивал проникнутую идеями возрождения и
обновления систему последовательного развития истории: эпоха Бога Отца, Ветхого
Завета и подчинения людей Богу как рабов господину (от Сотворения мира до
Христа), эпоха Бога Сына, Нового Завета и подчинения людей Богу как детей отцу
(от Христа до 1260 г., через 70 лет после написания указанных трудов, когда долж-
но наступить преображение мира, его обновление) и (с этого времени) эпоха Свя-
того Духа, Вечного Евангелия и всеобщей любви. Последователи знаменитого
мистика — иоахимиты — считали «Вечным Евангелием» писания самого Иоахима.
В XIV в. появилось сочинение с тем же названием, но основатель учения, видимо,
полагал, что Вечное Евангелие должно быть не писаным текстом, а прямым сверх-
чувственным познанием истины.
3 Монсегюр — крепость в Южной Франции (ныне — в департаменте Тарн), по-
следний оплот альбигойцев, пал в 1244 г.
4 «Беднячок» (ит.) — прозвище св. Франциска Ассизского. Францисканцы ши-
роко использовали в проповедях, в поэзии, в житиях не только народные языки,
но и простонародную лексику, обороты речи, в частности употребление уменьши-
тельно-ласкательных суффиксов для выражения умиления.
5 Папа Бонифаций VIII вступил в затяжной конфликт с королем Франции
Филиппом IV Красивым по вопросу о верховенстве Пап над светской властью и в
1303 г. отлучил короля от Церкви. Для объяснения с Папой Филипп в том же году
послал в Ананьи, город в папских владениях, где тогда находился Бонифаций,
своего канцлера Гийома Ногаре и знатного римлянина на французской службе
Скьяру Колонну с вооруженным отрядом. В ответ на предложение отречься от
престола Папа решительно отказался, и тогда Колонна (не Ногаре) ударил Папу
латной перчаткой по лицу (сам он, впрочем, категорически это отрицал). Не пере-
жив унижения, Бонифаций сошел с ума и вскоре скончался. Это послужило пре-
людией к так называемому «авиньонскому пленению Пап», то есть вынужденному
пребыванию резиденции Святого Престола во французском (номинально папском,
но окруженном со всех сторон Францией) городе Авиньоне с 1309 по 1377 г. и по-
литической зависимости первосвященников католической Церкви от королей
Франции.
Комментарии
359
6 Ж. Дюби имеет в виду написанную в первое десятилетие ХШ в. лирическую
повесть «Окассен и Николетт», называемую также современными филологами «пес-
ня-сказка». Это не рыцарский роман в собственном смысле. В этом произведении
«на фоне событий, напоминающих о сюжетике рыцарского романа с его войнами,
подвигами, приключениями, развернута трогательная история графского сына
Окассена, влюбленного в пленницу сарацинку Николетт. Счастью молодых людей
мешают родители Окассена. Много препятствий приходится преодолевать влюблен-
ным, чтобы добиться своего, но они, благополучно миновав опасности, обретают дол-
гожданное счастье. В отличие от подлинного рыцарского романа, единственная
доблесть Окассена заключается в верности Николетт; их любовь — вообще единст-
венная ценность, которую признает автор» [Самарин Р. М., Михайлов А. Д. Рыцар-
ский роман//История всемирной литературы. М., 1984. Т. 2. С. 561). Здесь намек
на следующее место в этой «песне-сказке»: отец Окассена, возмущенный любовью
сына к неверной, заточает ее. Советник отца убеждает Окассена жениться на дочери
короля или графа, доказывает, что Николетт ему не пара: «И подумайте, чего вы
добьетесь, если сделаете ее своей наложницей? Мало будет вам радости, ибо до
конца жизни тело ваше будет опоганено, а душа ваша низвергнется в ад: никогда
вам не попасть в рай!» На это Окассен отвечает: «Не нужен мне рай! Я туда не стрем-
люсь, лишь бы со мной была Николетт, моя нежная подруга, которую я так люблю.
Я скажу вам сейчас, кто попадает в рай. Старые попы, и дряхлые калеки, и убогие,
что дни и ночи ползают перед алтарями и криптами, и те, кто едва прикрыт лох-
мотьями или жалкими монашескими одеяниями, а то и вовсе ходит голый и босый,
и те, кто умирает от голода, жажды, холода и нищеты. Эти все отправляются в рай;
с ними мне делать нечего. А вот в ад я хочу, ибо в ад уходят прилежные ученые,
доблестные рыцари, павшие на турнирах и в грозных сражениях, и славные вои-
ны, и благородные люди. С ними мне будет хорошо. Прекрасные обходительные
дамы, имевшие двух или трех возлюбленных кроме своего мужа, и золото, и сереб-
ро, и драгоценные, пышные меха тоже уходят в ад, идут туда арфисты, и жонгле-
ры, и короли. Вот с ними хочу я быть, но сейчас отдайте мне Николетт, мою неж-
ную подругу» (цит. по изд.: Средневековый роман и повесть. М., 1974. С. 233).
7 Турпин — здесь: персонаж «Песни о Роланде», архиепископ Реймсский, участ-
ник сражения в Ронсевальском ущелье, славный рубака, мужественный воин, один
из немногих выживших в Ронсевальской битве. Вот слова Роланда, обращенные к
его другу Оливье: «Мой побратим, согласны вы со мной, / Что пастырь наш Тур-
пин боец лихой? / Никто на свете не затмит его. / Разит он славно дротом и копь-
ем» («Песнь о Роланде», ст. 1672—1675). Реальный архиепископ Турпин был совет-
ником Карла Великого, пользовался расположением императора, но о его участии
в военных действиях ничего не известно. Ему приписывают создание латинской
хроники о подвигах Карла Великого и Роланда.
в О Царе последних времен см. примеч. 2, с. 348. Праведными царями неред-
ко объявляли реально живших монархов — Людовика VII Французского, импера-
торов Фридриха I и Фридриха II (нередко смешивавшихся в народной памяти).
В массовых воззрениях Праведный царь нередко выступал как «уснувший импера-
тор» — государь, который не умер, но лишь спит в некоем потаенном месте, а пе-
ред концом света (вариант: просто в тяжкие времена) проснется и поможет свое-
му народу. Киффгейзер — гора в Тюрингии; в большинстве преданий именно в пе-
щере этой горы спит Фридрих I Барбаросса, в реальности утонувший во время
Третьего крестового похода при переправе через горную речку Салеф в Малой
Азии. Первоначально «спящим императором» считался Фридрих II, в смерть кото-
рого долго не верили, а место его «летаргического сна» не было локализовано;
современный вид легенда принимает лишь в XV в.
360
Комментарии
9 Бегинки — члены возникших в Средневековье полумонашеских объединений
одиноких женщин, посвятивших себя уходу за больными и другим делам милосер-
дия; существовали и сходные мужские организации — бегины. Жили общежития-
ми, проповедовали воздержание, скромность в поведении и одежде. В отличие от
монахов и монахинь, не приносили никаких формальных обетов и могли выйти из
общины в любое время. Культивировавшиеся среди бегинов и бегинок идеи внецер-
ковной (хотя и не антицерковной) мистики вызывали со стороны Церкви подозре-
ния (не всегда необоснованные) в ереси, а отсутствие обетов безбрачия — даже
обвинения (совершенно неосновательные) в свальном грехе. Ряд исследователей
настаивает на том, что первые бегинские общины возникли в Нидерландах во вто-
рой половине ХП в.
10 Братья Свободного духа — духовное течение (некоторые исследователи пред-
полагают, что это была особая секта, и родоначальниками ее называют Амори Вен-
ского и Ортлиба Страсбургского) пантеистического направления; по учению его
адептов, все сущее, в том числе, и даже в первую очередь, человек, есть Бог, достиг-
ший совершенства сам становится Богом, и все, что мешает стремлению духа к со-
вершенству, должно быть отвергнуто — Церковь, таинства, даже Писание; братья
Свободного духа появились во второй половине ХШ в. в Германии, оттуда распрост-
ранились по Нидерландам и Северной Франции, и их организации, несмотря на
жестокие преследования Церкви, просуществовали до XV в. Миннезингеры (Minne-
singer (нем.) — «певец любви») — немецкие рыцарские поэты-певцы. Искусство мин-
незингеров возникло в конце ХП в. под влиянием окситанских трубадуров. Минне-
зингеры воспевали Бога и государей, любовь к прекрасной даме и к Богоматери,
стремились сочетать светские рыцарские и мистические религиозные ценности.
11 Избранные из Бамберга — группа мейстерзингеров (профессиональных поэтов-
певцов) конца ХШ в.
Дворец
1 «Живодеры» (фр. £cocheurs) — прозвище так называемых «белых отрядов»,
групп наемников времен Столетней войны, нанимавшихся на службу то к одной,
то к другой стороне, а в промежутках между военными действиями живших гра-
бежом мирного населения.
2 «Новое благочестие» (лат.) — предреформационное духовное течение, зародив-
шееся в XIV в. в Нидерландах и распространившееся в Северной Франции и час-
тично Германии. Сторонники «нового благочестия» не отрицали прямо церковную
обрядность, но относились к ней с определенной настороженностью и считали ее
несущественной по сравнению с внутренним религиозным чувством; они пропове-
довали идеи так называемого мирского аскетизма, то есть поисков спасения не в
бегстве от мира, а в исполнении мирских обязанностей как религиозных заповедей.
1. Новые люди
1 Целестинцы — монашеский орден, основанный в 1254 г. под названием «От-
шельники св. Дамиана» (целестинцами они назвались в 1294 г.) отшельником Пе-
тром из Морроне (Пьетро Анджелари дель Мурроне), ставшим позднее Папой
Целестином V. Орден был весьма популярен из-за сочетания пышности службы и
убранства церквей со строжайшим уставом, а также ввиду определенной оппози-
ционности к притязаниям Пап на абсолютное верховенство в Церкви. Традиция
этой оппозиционности объяснялась тем, что основатель ордена отрекся от папского
Комментарии
361
сана как из-за сознания несовместимости папской деятельности с личной святостью
(Целестин V впоследствии был канонизирован), так и под давлением своего буду-
щего преемника Бонифация УШ.
2 Мендиканты — члены нищенствующих монашеских орденов (от лат. mendi-
ens — нищий).
3 Августинцы-ер емиты — члены основанного в конце XII в. в Италии «Братст-
ва отшельников св. Августина», преобразованного в 1244 г. в нищенствующий мо-
нашеский орден.
4 Слово «тирания» в ренессансном словоупотреблении не носило резко негатив-
ного оттенка и означало форму политического устройства итальянских городов-
государств во второй половине ХШ — первой половине XVI в., при которой вся
полнота военной и гражданской власти сосредоточивалась в руках единоличного
правителя — тирана, или синьора (здесь: ит. «единоличное правление», «господст-
во»), овладевшего этой властью экстраординарным путем: силой (чаще) или с по-
мощью инспирированного народного выступления. Сначала устанавливалась по-
жизненная диктатура, затем она становилась наследственной. Первоначально
тираны не носили каких-либо монархических титулов, иногда даже не занимали
официальных должностей и сохраняли некоторую видимость республиканских
институтов. Со временем многие из синьоров основали графские, герцогские и
другие династии в подвластных им государствах.
5 Легисты (от л ат. lex, род. п. legis — «закон») — знатоки римского права, обычно
бывшие юридическими советниками монархов; как правило, по происхождению —
горожане или мелкие рыцари. Римское право с XII в. стало инструментом усиле-
ния королевской власти в противовес обычному праву, на котором основывали
свои полномочия феодальные владетели, не бывшие монархами, и каноническо-
му — праву Церкви.
6 Братство — здесь: организация горожан, как правило, представителей одной
профессии (ремесленники, медики, юристы и т. п.), объединившихся для почи-
тания святого покровителя своей профессии. Братства имели общую казну, из ко-
торой оказывалась помощь неимущим собратьям или членам их семей, оплачива-
лись заупокойные службы по усопшим сочленам, строительство и украшение церк-
вей и часовен, освященных в честь своего святого, устройство празднеств в его па-
мять и т. п.
7 «Райский сад» — здесь: одна из миниатюр «Роскошного Часослова» герцога
Беррийского, изображающая Адама и Еву до грехопадения в Земном Раю, само гре-
хопадение и изгнание из Рая; как это нередко бывает в средневековом искусстве,
разновременные события изображены одновременно в одной композиции.
8 Имеется в виду король Чехии Иоанн Слепой. Рано ослеп, что не мешало ему
считаться образцом рыцарства и принимать участие в турнирах и военных аван-
тюрах по всей Европе, не обращая внимания на чешские дела. Погиб в битве при
Креси, сражаясь с англичанами на стороне французов именно так, как здесь опи-
сано.
9 Манъеризм (от ит. maniera — «манера», «стиль») в собственном смысле — на-
правление в западноевропейском (или уже — в итальянском) искусстве (или уже —
только изобразительном искусстве) XVI в. Маньеризм отразил крушение идеалов
Высокого Возрождения, ощущение неустойчивости и трагизма бытия. Творения
маньеристов, формально следовавших мастерам Высокого Возрождения, отли-
чаются напряженностью формы, зачастую остротой и необычностью художест-
венных решений. Иногда под маньеризмом в расширительном смысле (как
здесь) понимается любое искусство, отличающееся названными признаками или
частью их.
362
Комментарии
10 «Эрот» — широко распространенное, но неточное название скульптуры «По-
хоть», помещенной на капители колонны кафедрального собора в Осере. Эта ста-
туя, созданная в середине XIV в., изображает девочку (sic!) с двусмысленной улыб-
кой рядом с козлом (женщина с козлом — символ похоти).
«Искуситель» — скульптура из группы «Искушение», созданной ок. 1280 г. и
находившейся на портале собора Богоматери в Страсбурге (ныне — в городском
музее). Группа представляет собой изображения мужчины, протягивающего яблоко
(это и есть Искуситель} трем женщинам; две явно согласны его принять (неразум-
ные девы), одна отвергает (Благоразумная дева).
11 «Альманах здоровья» (или «Обозрение здоровья») — «Tacuinum Sanitatis» (или
«Theatrum Sanitatis» (лат.)) — медицинский трактат-справочник УШ в.; в XIV в. в
Северной Италии была создана целая группа великолепно иллюстрированных ма-
нускриптов этого трактата; наиболее известны миниатюры ломбардского худож-
ника Джованни да Грасси.
12 Обманка — прием живописи (иногда — картина в целом, иногда — часть ее или
фрески), когда некое изображение выполняется так, чтобы создать иллюзию под-
линного предмета: например, выписанная с абсолютной точностью муха, якобы
сидящая на картине, дверь в стене, на которой нарисована фреска, рама изображе-
ния, как бы обратная сторона холста картины и т. д., и т. п.
2. Подражание Христу
1 Здесь: члены состоявших в основном из мирян братств, возникших ок. 1233 г.
в Умбрии; они в целях покаяния и искупления грехов шли большими процессия-
ми по городам и селам, воспевая хвалы (лат. laudes) Деве Марии. Указанные про-
цессии представляли собой одну из форм прокатившегося тогда по Италии, а во
второй пол. ХШ в. перешедшего во Францию так называемого «движения за уста-
новление мира» (лат. pacificatio): группы кающихся, нередко ведомые каким-либо
нищенствующим монахом, приходили в ту или иную коммуну, где после проповеди
оного монаха и нередко устроенного участниками процессии драматического пред-
ставления на религиозную тему жители, охваченные воодушевлением, составляли
акты о примирении различных группировок или семейств, прощали долги, нередко
запрещали ростовщические операции, власти объявляли о расширении избиратель-
ного права и т. п. Подобные действия часто сопровождались разгромами ссудных
лавок и еврейскими погромами.
2 Речь идет о проповедях брата Ришара на кладбище Невинноубиенных младен-
цев, известнейшем и самом большом парижском кладбище (в течение восьми сто-
летий на нем было похоронено около двух миллионов человек), располагавшемся
приблизительно на месте нынешнего Форума Рынка — торгового центра, который
был построен вместо упраздненного в 1969 г. по санитарным соображениям рын-
ка (знаменитого «чрева Парижа»). Ок. 1150 г. на этом месте, где уже с IX—X вв.
существовало кладбище, была построена церковь; она была посвящена Невинно-
убиенным — мальчикам-младенцам, истребленным, согласно Евангелию, по приказу
царя Ирода, который полагал, что среди них окажется новорожденный Иисус (Мф.
2: 16). Кладбище быстро стало одним из самых священных и самых почитаемых
мест Парижа, многие люди желали быть похороненными именно там, но места не
хватало, и в 1397 г. оно было перестроено: возведены галереи с открытыми скле-
пами, куда через несколько лет после захоронения переносили кости из могил
(именно эти галереи назывались Шароннери), а могилы готовили для новых захо-
ронений. В 1425 г. при входе на кладбище были установлены деревянные панели
с изображением «Пляски Смерти», погибшие в конце XVI в. во время Религиозных
Комментарии
363
войн. В 1780 г. кладбище было закрыто, церковь снесена, галереи разрушены; в
1786 г. кости из могил и галерей перенесли в церковь Сен-Мерри, землю утрамбо-
вали и на этом месте открыли рынок (1788).
3 «Священные представления», «священные картины» (ит.) — вид представлений,
нечто вроде «живых картин» и/или пантомим, представляющих эпизоды Священ-
ной истории или житий святых.
4 Во францисканском ордене практически с момента его образования боролись
два течения: строгое и умеренное. Сторонники первого — они именовались спири-
туалами, то есть «духовными» — требовали буквального соблюдения уставов орде-
на, данных святым Франциском, в первую очередь отказа от какой-либо собствен-
ности, включая не только деньги, но и жилище, обувь, лишнюю одежду, — словом,
все, кроме одной рясы и чашки для пищи, собранной подаянием. Умеренные фран-
цисканцы — конвенту алы (лат. «проживающие вместе», то есть признающие мона-
стырскую, а не только бродячую жизнь) — допускали отклонения и послабления,
в зависимости от времени и места. Спиритуалы и конвентуалы стали организовы-
вать отдельные монашеские общины с 1350 г. На Констанцском соборе в 1414 г.
каждое из течений получило особое устройство, но все же они считались частями
одного ордена. Окончательное разделение спиритуалов и конвентуалов произош-
ло в 1517 г. Спиритуалы с самого начала были настроены довольно оппозицион-
но по отношению к официальной Церкви, обвиняя ее в обмирщении. Поэтому сре-
ди них было популярно учение Иоахима Флорского (см. примеч. 2, с. 358), для
которого порча Церкви была знамением близящегося наступления Царства Духа
Святого.
5 Лоллардами называли членов несколько различавшихся религиозных группи-
ровок. Само название происходит либо от некоего англичанина Уолтера Лоллар-
да (скорее всего, народная этимология), либо от нижненем. lullen (lollen) — «тихо
петь», подразумевается «напевать погребальные молитвы», или нидерл. lollaert —
«бормотать», имеется в виду «бормотать молитвы». Первое упоминание о них встре-
чается в 1300 г., когда это прозвище было отнесено к организованному в Антвер-
пене в основном мирянами обществу по уходу за больными и погребению умерших
от моровой язвы. Его члены называли себя бедняками, алексианцами (от Алексея
Божьего Человека, житийного прообраза всех добровольных нищих), целлитами
(от лат. cella — «келья») и лоллардами (видимо, из-за участия в отпевании). В Ниж-
ней Германии и Нидерландах лолларды слились с беггардами и бегинками (см.
примеч. 9 к гл. 7). Хотя Папа Иоанн XXII в 1318 г. признал общины лоллардов,
Церковь относилась к ним настороженно, обвиняя их в ереси. В Англии же движе-
ние лоллардов (именно оно здесь имеется в виду) — там они назывались также
«бедными священниками» — возникло в 60—70-е годы XIV в. как крайнее течение
среди последователей Джона Уиклифа, английского реформатора, высказывавше-
го идеи, которые позднее развил Ян Гус (см. ниже). К лоллардам примыкал Джон
Болл, духовный вождь народного восстания Уота Тайлера. После подавления вос-
стания движение не прекратилось, и в 1395 г. лолларды подали в парламент пети-
цию, требовавшую уничтожить светские владения Церкви, упразднить безбрачие
духовенства, упростись обрядность, разрешить богослужение на английском язы-
ке и т. п. Позднее активно преследовались вплоть до сожжения, подвергались на-
смешкам из-за пацифистской позиции в период успехов Англии в Столетней вой-
не в 10—20-е годы XV в. и всё же пользовались значительным влиянием в массах
и продолжали действовать до середины XVI в., когда слились с другими реформа-
ционными течениями.
° Братство общей жизни — возникшее во второй половине XIV в. в Нидерлан-
дах объединение последователей devotio modema (см. примеч. 2, с. 360). Чле-
364
Комментарии
ны Братства практиковали совместную жизнь, общие трапезы, труд, общность иму-
щества. В отличие от монашеских орденов и конгрегаций каноников в братство вхо-
дили и клирики и миряне. Члены братства не приносили никаких формальных
обетов и могли выйти из него в любое время. Общины братства располагались в
частных домах, не имели единого центра и официально утвержденного устава.
7 Праздник Тела Господня — особая процессия со Святыми Дарами (причастием),
сопровождаемая покаянным шествием, несением статуй святых Богоматери и
Христа, особыми молениями; устраивался по обету, а не в какие-либо определен-
ные дни.
8 Коллегиальная церковь — главный храм церковного округа, меньшего, чем епар-
хия; имеет свой коллегиальный капитул, то есть совет священнослужителей, в отли-
чие от обычной приходской церкви, но не представляет собой кафедральный собор.
9 Кордельеры — французское название францисканцев, от фр. corde — «верев-
ка», которой подпоясывались францисканцы (традиционная символика веревки
заключается в том, что нищенствующие братья демонстративно отказывались от
кушака, к которому обычно привешивался кошель).
10 Авиньонский папа Иоанн XXII выступил (но неофициально, как бы в каче-
стве частного лица, а не верховного первосвященника) с учением о том, что после
смерти души блаженных пребывают до Страшного суда в особом месте загробного
мира, где все же лишены высшего блаженства, созерцания Бога, каковое они об-
ретут лишь после конца света. Это мнение Папы вызвало резкое неприятие подав-
ляющего большинства прелатов, они заставили его на смертном одре отречься от
этого учения, а преемник Иоанна XXII, Бенедикт XII, в 1334 г. заявил, что души
блаженных сразу же по кончине узрят Бога (так называемое блаженное видение).
11 Имеется в виду Жан де Грайи, капталь де Буш. Капталь — гасконское слово,
соответствующее слову «капитан» в средневековом словоупотреблении — началь-
ник наемного отряда и/или комендант крепости. Английские владения в Аквита-
нии делились на капталиты, «капитанства», военные округа, один из которых —
Буш — возглавлял Жан де Грайи.
12 Вимперг — высокая остроконечная часть фасадной стены, завершающая
портал.
13 «Братцы» (ит.) — радикальное течение внутри францисканцев-спиритуалов,
особо резко оппозиционное по отношению к официальной Церкви; среди них было
весьма популярно учение Иоахима Флорского.
14 Впервые эта легенда появляется в хронике, написанной ок. 1565 г.; собы-
тие — увод из города в некую пещеру сначала крыс, а затем детей — датируется там
1284 г.
3. Обладание миром
1 «Персефорест» (полное название: «Древние хроники Англии, события и деяния
короля Персефореста и рыцарей вольного чертога») — анонимный прозаический
рыцарский роман XIV в. Помимо короля Артура, его рыцарей и заглавного героя
в нем действуют прародитель британцев Брут, оказывающийся младшим братом
Энея, а также Александр Македонский и Цезарь, выступающие как современники.
2 Кошерелъ — город во Франции в нынешнем департаменте Эр. В 1364 г. Берт-
ран дю Геклен разгромил под ним англичан, которыми командовал капталь де Буш.
3 Ж. Дюби пересказывает здесь рассказ Фруассара (в его «Хрониках» это собы-
тие датируется 1344 г.) об учреждении ордена Подвязки (первое надежное докумен-
тальное упоминание об этом ордене — 1351 г.). Легенда гласит: на приеме у ко-
роля Англии Эдуарда Ш одна из дам (молва утверждала, что она была любовни-
Комментарии
365
цей короля) потеряла подвязку во время танца, что вызвало смешки приглянтен-
ных; тогда король, провозгласив: «Да будет стыдно тому, кто подумает об этом дур-
ное», — повязал себе на левую ногу выше колена эту подвязку и учредил орден в
ознаменование этого события (Ж. Дюби героиней этого происшествия считает
Джоан Вудсток, которая носила прозвище — но не титул! — «графиня Солсбери»;
иные исследователи полагают, что виновницей данного события была Катарина
Грандисон, жена Уильяма Монтегю, графа Солсбери; большинство историков
вообще отвергают эту легенду). В статуте этого рыцарского ордена говорится, что
он создан с целью «соединить некоторое число достойных лиц во славу Бога, Пре-
святой Девы и святого мученика Георгия для свершения добрых дел и воскреше-
ния воинского духа. Небесным патроном ордена считается святой покровитель
Англии — Георгий Победоносец. По первоначальному уставу орден насчитывал не
более двадцати пяти человек, включая главу — короля. Этот устав предусматри-
вал существование трех высших орденских сановников: великого прелата (то есть
духовника ордена, им по должности был епископ Виндзорский), регистратора (то
есть историографа и хранителя архива) и церемониймейстера; в начале XV в. была
введена должность канцлера (епископ Солсберийский по должности), во второй
половине того же века — герольдмейстера. Орденские знаки: темно-синяя бархат-
ная лента, застегиваемая на золотую пряжку и носимая ниже левого колена (кава-
лерственные дамы — в 1376 г. была учреждена женская ветвь ордена, Дамы Братст-
ва святого Георгия — носят на левой руке), на ленте золотом вышит девиз — выше-
приведенные слова Эдуарда Ш; носимый на шее на синей бархатной ленте золотой
медальон с изображением св. Георгия; на левой стороне груди — серебряная звез-
да с красным Георгиевским крестом. Орден Подвязки — высший британский орден
по сей день.
4 «Сладостный новый стиль» (ит.) — стиль флорентийской поэтической школы
конца ХШ в. Основное место в лирической поэзии этой школы занимают любов-
ные переживания. Образ возлюбленной предельно спиритуализируется, а любовь
описывается как сила, делающая человека, независимо от его сословного положе-
ния, совершенным.
5 Trobar clus можно перевести с окситанского как «закрытая поэзия», «закрытый
стиль» (trobar — букв, «изобретать»; так именовалось искусство изобретать слова,
то есть поэзия) — стиль поэзии трубадуров, возникший во второй половине ХП в.,
изобилующий сложной метафорикой, туманными намеками и т. п., намеренно
усложненный. Исследователи по-разному объясняют особенности этого стиля. Одни
(и в их числе, до определенной степени, Ж. Дюби) выводят их из куртуазного прин-
ципа «тайны» (любовь должна быть тайной, имя дамы и вообще всё, связанное с уха-
живанием, должно быть скрыто), другие настаивают на том, что поэты увлекались
экспериментами над формой стиха, третьи доказывают, что trobar clus появился в
качестве особого языка для «своих», для замкнутой «касты» окситанской элиты.
° Штаты — здесь: органы сословного представительства, создававшиеся в конце
XIII — начале XIV в. в различных государствах Западной Европы. Эти органы чаще
всего составлялись из выборных представителей духовенства, дворянства и — фор-
мально — всего остального свободного населения страны, но на деле же обычно —
городской верхушки.
7 Букв.: «общее дело» (лат.). В древности, и особенно в Средневековье, это сло-
во не означало «республика» в современном смысле, но некое благоустроенное
государство, власть и подданные которого равно озабочены проблемами общего
блага.
к Бестиарии (от лат. bestia — «зверь») — жанр особых сборников, описание жи-
вотных (в том числе и чаще всего - фантастических) и их повадок «с присовокуп-
366
Коллментарии
лением описании различных лечебных и магических снадобий, из этих животных
получаемых, а также символических значений оных животных» (например, васи-
лиск — символ дьявола, петух — Христа). Лапидарии (от лат. lapidus — «камень») —
подобные же сборники о разных минералах, в первую очередь драгоценных кам-
нях, с описанием их свойств, опять же в первую очередь лечебно-магических (на-
пример: «хризолит облегчает дыхание, излечивает от астмы, изгоняет глупость и
дает мудрость»).
9 Букв.: «быстрый ход», «стремительное движение вперед», «натиск», «напор»
(лат.) — понятие Аристотелевой физики: импульс, порождающий движение; в сред-
невековой натурфилософии (иногда) — первотолчок, которым Господь создает дви-
жение во Вселенной.
10 Грунендаалъ — город в Брабанте (ныне — провинция Бельгии), где в 1412 г.
была основана община Братства общей жизни (см. примеч. 6, с. 363), состоявшая
из последователей учения Яна ван Рюйсбрука. Художники Кёльна (кёльнской шко-
лы — данное современными искусствоведами название группы художников, рабо-
тавших в Кёльне в начале — середине XV в.); их творчество отличалось изыскан-
ностью и повышенной спиритуальностью. Одно из самых ярких произведений этой
школы — «Мадонна в беседке из роз» (1440-е гг.) Стефана Лохнера. Следует отме-
тить, что метафора «запертого сада», восходящая к «Песни Песней», означала в
Средневековье, особенно позднее, Деву Марию, но также и Рай, земной и небесный.
Указатель имен
Аарон, библейский персонаж 45
Аббон Флерийский (ок. 945 — 1004),
аббат монастыря Флери-сюр-Луар,
теолог, хронист и церковный деятель
50, 60
Абеляр Пьер (1079—1142), философ и
теолог, родом из Франции 133, 139—
147, 156, 179, 323
Август (до 44 г. до н. э. — Гай Октавий
Фурии, до 27 г. до н. э. — Гай Юлий
Цезарь Октавиан, затем — император
Цезарь, Сын Бога, Автуст) (63 до н. э—
14 н. э.), римский государственный
деятель, император с 27 г. до н. э.,
фактически — с 31 г. до н. э. 42, 50, 51,
58, 188
Августин Аврелий (святой в католиче-
стве, блаженный в православии)
(354—430), теолог и философ, один из
Отцов Церкви 132, 146, 147, 164, 175,
181, 194, 196, 207, 228, 230, 236, 326
Авель, библейский персонаж 52,88, 321
Аверроэс (Ибн Рушд Абу-ль-Валид
Мухаммед ибн Ахмед ибн Мухам-
мед) (1126—1198), арабский философ,
родом из мусульманской Испании
195, 196, 203, 228, 235, 300, 302
Авиценна (Ибн Сина, Абу Али) (ок. 980 —
1077), мусульманский философ, врач,
естествоиспытатель 170
Авраам, библейский персонаж 179
Аврелий Марк (121—180), римский им-
ператор с 161 г., из династии Антони-
нов 294
Агнесса Меранская (ум. 1201), королева
Франции, жена Филиппа II Августа с
1196 г. 137
Агобард (779—840), архиепископ Лион-
ский с 814 г., церковный и государст-
венный деятель Франкского государ-
ства 60
Адальберон (ум. 1030 или 1031), епис-
коп Ланский с 997 г., французский
государственный и церковный дея-
тель, философ и теолог 67, 70,95,111
Адам де ла Аль (ок. 1240 — после 1285),
французский трувер, драматург 210,
215
Адемар Шабаннский (ок. 988 — 1034),
хронист, родом из Франции 76
Алан Лилльский (ок. 1128 — 1202), фи-
лософ и теолог, родом из Франции
177
Александр IV (в миру Ринальдо Конта;
ум. 1261), Папа с 1254 г. 196
Александр Македонский (356—323 до
н. э.), царь Македонии с 336 г. до н. э.
40, 278
Алексей Божий Человек (V в.?), святой,
персонаж житий 76
Алкуин (ок. 732 — 804), ученый, теолог
и поэт, приближенный Карла Вели-
кого, родом из Англии 57, 58
Альберт Великий, святой (между 1194
и 1207 —1280), теолог и естествоиспы-
татель, родом из Германии 172, 175,
176, 195, 196, 208, 238
Альберт Ш Габсбург (ок. 1350 - 1397),
герцог Австрийский с 1365 г. 345
Аль-Битруи (аль-Битруджи; европей-
ская форма имени — Альпетрагий)
Нур аль-Дин Абу Исхак (изв. ок.
1200), испано-арабский астроном 203
Альфонс VI Храбрый (1040—1109), ко-
роль Леона с 1065 г. и Кастилии с
1072 г. 94
368
Указатель имен
Альфонс X Мудрый (1220—1284), ко-
роль Кастилии с 1252 г., римский ко-
роль в 1257—1273 гг. 205
Альфред Великий (ок. 849 — ок. 900),
король Уэссекса с 871 г. 49
Амори (Амальрик) Венский (ум. ок.
1206), философ и теолог, основатель
секты амальрикиан 161, 170, 174
Антулемский, граф; см. Гийом II
Андреа да Фиренце (изв. с 1424, ум.
1455), итальянский художник 221, 228
Андреа из Гадди (изв. XIV в.), итальян-
ский художник 221
Анна, святая, библейский персонаж,
мать Девы Марии 328
Анри де Брен (ум. 1240), французский
церковный и государственный дея-
тель, архиепископ Реймсский с 1227 г.
137, 328
Ансельм Кентерберийский, святой
(1033—1109), философ и теолог, анг-
лийский церковный деятель, архи-
епископ Кентерберийский с 1094 г.
75, 93, 115
Ангелами Бенедетто (1177—1233), ита-
льянский скульптор 160
Антоний Великий, святой (ок. 250 —
355), пустынник, основатель пустын-
ножительства 87
Аристотель (384—322 до н. э.), древне-
греческий философ 142, 156, 161,
170, 172, 175, 180, 195, 196, 202, 203,
207, 209, 228, 230, 235, 237, 262, 273,
293, 295, 299, 300, 302, 306, 329, 336
Арльский, граф; см. Конрад I Миротво-
рец
Арнольд Брешианский (ок. 1100—1165),
римский политический деятель, фи-
лософ 157
Арнольфо ди Камбио (ок. 1245 — до
1310), итальянский скульптор 241,
274, 346
Арнульф Орлеанский (до 964—1003),
епископ Орлеанский с 972 г., фран-
цузский церковный деятель 307
Артур, король, персонаж рыцарских
романов 40, 155, 232, 278, 279, 283,
335
Бальдерик Бургейльский (1048—1130),
среднелатинский поэт 150
Барселонский, граф; см. Раймунд Бор-
рель III
Беат Лиебанский (изв. 786), теолог, ав-
тор «Комментария к Апокалипсису»
111
Бедфордский, герцог; см. Джон (Иоанн)
Ланкастер, герцог Бедфордский
Бенедикт Нурсийский, святой (ок. 480 —
ок. 547), основатель (530 г.) ордена бе-
недиктинцев 57, 90, 97, 98, 100, 103,
135, 144, 181, 310
Бенедикт ХП (в миру Жак Нивель Фур-
нье; ок. 1285 — 1342), Папа с 1334 г. 290
Бенвенуто д’Имола (между 1336 и 1340 —
1390), комментатор Данте 210
Беренгар (Беренгарий) Турский (ок.
1010 — 1080), философ, номиналист
141
Бернард Клервоский, святой (1091—
1153), теолог, философ и церковный
деятель 117, 140, 143, 145—151, 158,
171, 174, 180, 188, 190, 211
Бернардин Сиенский (Бернардино да
Сиена) (1380—1444), итальянский про-
поведник, францисканец 260—261
Бернвард (ок. 960 — 1022), епископ
Хильдесхеймский с 993 г. 52, 53, 55
Бланка Кастильская (1188—1252), коро-
лева Франции, жена Людовика VIII,
мать Людовика IX Святого, регент-
ша Франции в 1226—1234 и 1248—
1252 гг. 145
Бодуэн из Форда (Бодуэн Кентерберий-
ский; ум. 1190), аббат Форда, епископ
Вустерский с 1180 г., архиепископ
Кентерберийский с 1184 г., англий-
ский церковный деятель, философ и
теолог 103
Бодуэн VIII (1150—1195), граф Фландр-
ский с 1192 г. 185
Боккаччо Джованни (1313—1375), италь-
янский писатель, гуманист 230, 281,
303
Бонавентура, святой (в миру Джованни
да Фиданца; 1221—1274), философ и
теолог, генерал ордена францискан-
цев с 1257 г. 196, 206-208, 261
Бонифаций VIII (в миру Бенедетто Га-
этани; ок. 1235 — 1303), Папа с 1294 г.
224, 241, 292, 294, 345
Боэций Аниций Манлий Торкват Севе-
Указатель аллен
369
рин (ок. 480 — 524), римский фило-
соф и государственный деятель 51,
229, 238
Боэций Дакийский (изв. 1265 — 1270),
магистр Парижского университе-
та, философ и теолог 104, 142, 209
Брудерлам Мельхиор (изв. 1381 — 1404),
нидерландский художник 291
Бруни Леонардо Аретино (1370 или
1374 — 1444), флорентийский госу-
дарственный деятель, гуманист 281
Бруно Кёльнский, святой (1030—1101),
основатель (1084 г.) ордена картези-
анцев 97
Буридан Жан (ок. 1300 — после 1358),
философ-схоласт 302
Буш Жан де Грайи, капталь де (ум.
1377), английский военачальник, ро-
дом из Гаскони 256
Бэверли Джон (ум. 1414), лорд, участ-
ник Столетней войны 222
Бюро де ла Ривьер Гаспар (ум. 1410), со-
ветник короля Франции Карла V 276
Валафрид Страбон (809—849), средне-
латинский поэт, родом из Германии
132
Василий Великий, святой (329—379), те-
олог и церковный деятель, епископ
Кесарийский, один из Отцов Церкви
181
Вегеций (V в.), римский писатель, автор
трактата о военном деле 229
Венгерский король; см. Иштван (Сте-
фан) I
Вергилий Марон Публий (70—19 до н. э.),
римский поэт 50, 52, 60, 99, 109, 130,
140, 170, 298
Виктор Марсельский, святой (III в.),
мученик 93
Виллани Джованни (1276—1348), фло-
рехггийский хронист 202, 304
Виллар де Оннекур (изв. сер. ХШ в.),
архитектор, родом из Франции 172,
173, 176, 186
Вильгельм I Завоеватель (ок. 1027 —
1087), король Англии с 1066 г., герцог
Нормандский с 1035 г. 93, 289, 317
Висконти Бернабо (1323—1385), италь-
янский военачальник и политический
деятель 277
Гавриил, архангел, библейский персо-
наж 324
Гален Клавдий (ок. 130 - ок. 200), рим-
ский врач 156, 175
Гаэтани деи Стефанески Джакопо (ум.
1342), церковный и государственный
деятель Папского государства, карди-
нал 226
Гедеон, библейский персонаж 182
Геклен Бертран дю (1314—1380), фран-
цузский военачальник 276
Гектор, персонаж «Илиады» 278, 280,
339
Генрих I Птицелов (ок. 876 — 936), гер-
манский король с 919 г. 44
Генрих II Святой (973-1024), герман-
ский король и император Священной
Римской империи с 1002 г. 47, 48, 74,
155
Генрих IV (1050—1106), германский ко-
роль и император Священной Рим-
ской империи с 1056 г. 47
Генрих VH Люксембургский (ок. 1275 —
1313), германский король и импера-
тор Священной Римской империи с
1308 г. 275, 294
Генрих I Боклерк (1068—1135), король
Англии с 1100 г. 94
Генрих П Плантагенет (1132—1189), ко-
роль Англии с 1151 г., герцог Нор-
мандский, граф Анжуйский, Турень-
ский и Мэнский с 1151 г., герцог Ак-
витанский с 1152 г. 44, 155
Генрих Лев (1129—1195), граф Браун-
швейгский, герцог Саксонский в
1142—1180 гг. и Баварский в 1156—
1180 гг. 326
Генрих Лозаннский (изв. 1116 — 1145?),
еретический проповедник 158
Георгий, святой (III в.), мученик 263,
277, 279, 289, 324, 339
Герард Камбрейский (изв. нач. XI в.),
церковный писатель, епископ Камб-
ре 67
Герардо да Борго Сан Донино (ок. 1245 —
1276), проповедник и религиозный пи-
сатель, еретик, родом из Италии 189
Герберт Аврилакский (Реймсский) (ок.
938 — 1003), ученый, родом из Фран-
ции, архиепископ Реймсский с 972 г.,
Папа (Сильвестр П) с 999 г. 49,58,105
370
Указатель имен
Геро, святой (X в.), бенедиктинский
монах, аскет 316
Геро Рейхерсбергский (1093 или 1094 —
1169), философ и теолог, родом из
Германии 106
Гиберти Лоренцо (1381—1455), итальян-
ский скульптор и теоретик искусства
217, 306, 347
Гийом V Великий (ум. 1020), герцог
Аквитанский с 993 г. 82
Гийом IX (1071—1126), герцог Акви-
танский и граф Пуатье (Гийом VI) с
1087 г., окситанский трубадур 154
Гийом П (ум. 1028), граф Ангулемский
с 987 г. 82, 117
Гийом де Брей (ум. 1282), церковный
деятель, кардинал 274
Гийом де Вольпиано, святой (967—1031),
аббат монастыря Фекан, родом из
Италии 59, 93, 94, 115, 315
Гийом де Лоррис (ок. 1230 — ок. 1260),
французский писатель 330
Гийом де Сент-Амур (1202—1282), фи-
лософ и теолог, родом из Франции
189, 196
Гийом Коншский (80-е гг. XI в. — ок.
1154), философ и теолог, родом из
Франции 106
Гийом из Сен-Тьерри (ок. 1085 — 1148),
философ и теолог, родом из Фран-
ции 147, 149, 150, 319
Гийом Оверньский (ум. 1244), француз-
ский церковный деятель, епископ Па-
рижский с 1228 г. 327
Гильберт (Жильбер) Порретанский
(1076—1154), философ и теолог, епи-
скоп Пуатье с 1142 г. 146, 147
Гильдуин (ок. 775 — 855), французский
агиограф, хронист и переводчик, аб-
бат Сен-Дени 125
Гиппократ (ок. 460 — 370 до н. э.), древ-
негреческий врач 156, 175, 201
Гислеберт (Жильбер) (изв. ок. 1125 — ок.
1145), французский скульптор 118
Глабер Рауль (985—1047), французский
хронист 35, 37, 82, 84, 85, 89, 93, 95,
101, 114, 118, 307, 309
Гонорий Августодунский (первая пол.
XII в.), философ и теолог 322
Гораций Флакк Квинт (65—8 до н. э.),
римский поэт 50
Готфрид Бульонский (1060—1100), один
из руководителей Первого крестово-
го похода, правитель («защитник
Гроба Господня») Иерусалимского
королевства с 1099 г., герцог Нижней
Лотарингии с 1076 г. 278, 335
Гоше Реймсский (изв. 1240 — 1278), фран-
цузский архитектор 173, 207, 324
Грациан (изв. ок. 1140), итальянский
юрист 156
Григорий I Великий (ок. 540 — 604), Па-
па с 590 г., святой 99, 315
Грооте Геерт (1340—1384), нидерланд-
ский религиозный деятель 251
Гуго, святой (1024—1109), француз-
ский церковный деятель, аббат Сен-
Дени с 1049 г. 53, 94, 102, 104, 113,
115, 124, 314, 315
Гуго Капет (ок. 940 — 996), король
Франции с 987 г. 49, 123
Гуго Сен-Викторский (ок. 1096 — 1141),
философ и теолог, родом из Фран-
ции 143, 147
Гулельмо Луккский (изв. 1138), италь-
янский скульптор 160
Гунзо из Новары (XI в.), клюнийский
монах, итальянский грамматик,
гимнограф 314
Гумберт Римский (Умберто да Романо)
(ум. 1263), теолог, проповедник, гене-
рал ордена доминиканцев с 1254 г.
194, 195
Гус Ян (1371—1415), руководитель чеш-
ского национального движения, ре-
лигиозный реформатор 251
Давид, царь Израиля в 1004—965 гг. до
н. э., библейский персонаж 40, 42, 46,
183, 321, 326
Дагоберт I (ок. 605 — 638), король Авст-
разии с 622 г., король франков с 628/
629 г. 123
Даниил, пророк, библейский персонаж
77
Данте Алигьери (1265—1321), итальян-
ский поэт 125, 148, 177, 200, 202, 211,
240, 292
Джан Галеаццо Висконти (1347—1402),
герцог Миланский с 1382 г. 282
Джентиле да Фабриано (ок. 1370 —
1427), итальянский художник 346
Указатель имен
371
Джон (Иоанн) Ланкастер, герцог Бед-
фордский (1389—1435), английский
государственный деятель и воена-
чальник 272
Джотто ди Бондоне (1266 или 1267 —
1337), итальянский художник 216,
217, 219, 221, 223, 224, 226, 240, 241,
243-245, 261, 264, 278, 281, 288, 295,
303, 305, 337, 343
Димитрий, святой (Ш в.), мученик 76
Дионисий Ареопагит, святой (I в.), пер-
вый епископ Афинский, и псевдоним
богослова V в. 125, 127, 133, 134, 142,
148, 159, 161, 172-174, 177, 180, 194,
196, 207, 208, 211, 262
Дионисий, святой (ум. 270), мученик,
первый епископ Парижский 124, 125,
129, 142, 184
Доминик Гусман, святой (1170—1221),
церковный деятель, основатель орде-
на проповедников (доминиканцев),
родом из Испании 163, 164, 189, 248,
268
Доминичи Джованни (1357—1419), ита-
льянский теолог 281
Донателло (наст, имя и фамилия Дона-
то ди Никколо ди Бетто Б ар ди; ок.
1386 — 1466), итальянский скульптор
306
Евклид (Ш в. до н. э.), древнегреческий
математик 143, 203
Екатерина, святая (ум. 312), мученица
263
Екатерина Сиенская, святая (1347—
1380), монахиня, духовидица 265
Елизавета, святая, библейский персо-
наж 321, 324
Жак де Лонгийон (изв. конец ХШ —
начало XIV в.), французский трувер
337
Жан де Мён (Шопинель, Клопинель;
ок. 1250 - ок. 1315), французский
писатель 209, 210, 286, 330, 337
Жан де Си (изв. ок. 1350), французский
переводчик Библии 259
Жан де Шелль (до 1250 — 1270), фран-
цузский архитектор и скульптор 324
Жан д’Орбэ (изв. 1210 — 1241), фран-
цузский архитектор 173, 183, 324
Жан Жанден (Иоанн Яндунский) (ум.
1328), философ и теолог 293
Жан Ле Лу (изв. 1236 — 1252), француз-
ский архитектор 324
Жанна д’Арк (ок. 1412 - 1431), нацио-
нальная героиня Франции, участница
Столетней войны 265, 298
Жерар Руссильонский, персонаж геро-
ического эпоса 90
Жерсон Жан (1363—1429), философ и
теолог, французский церковный и го-
сударственный деятель 263
Жильбер Порретанский; см. Гильберт
Порретанский
Жуанвиль Жан (1225—1317), француз-
ский государственный деятель, при-
ближенный, личный друг и биограф
Людовика Святого 120, 184, 190,192,
206, 233, 323
Зигфрид, персонаж «Песни о Нибелун-
гах» 202
Иаков Компостельский, святой (I в.),
мученик, небесный покровитель Ис-
пании в борьбе с маврами 82, 328
Иаков, библейский персонаж 322
Иаков (Хайме) II (1315—1349), король
Майорки с 1324 г. 290
Иеремия, пророк, библейский персо-
наж 321
Иероним Евсевий, святой (в правосла-
вии — блаженный) (ок. 348 — 420),
один из Отцов Церкви, переводчик
Библии на латынь 50
Изабелла Баварская (1371—1435), коро-
лева Франции, жена короля Карла VI
с 1385 г. 245, 246, 294, 345
Изольда, персонаж рыцарских рома-
нов 155
Иисус Навин, библейский персонаж,
соратник и преемник Моисея 278
Иннокентий Ш (в миру Лотарио Конти,
граф Сеньи; 1160 или 1162 — 1216),
Папа с 1198 г. 161-163, 166, 168, 170,
181, 183
Иннокентий IV (в миру Синибальдо
Фиески; ок. 1195 — 1254), Папа с 1243 г.
190
Иоаким, святой, библейский персонаж,
отец Девы Марии 261, 264
372
Указатель имен
Иоанн Креститель, библейский персо-
наж 321, 328
Иоанн Бриеннский (1148—1237), импе-
ратор Латинской империи с 1231 г.,
титулярный король Иерусалимский с
1210 г. 229
Иоанн II Добрый (1319—1364), король
Франции с 1350 г. 230, 259, 278
Иоанн (Жан), герцог Беррийский (1340—
1416), сын короля Франции Иоанна П
Доброго, меценат и коллекционер
219, 225, 228, 254, 270, 282, 291, 337-
338, 340, 342, 347
Иоанн Дунс Скотт (ок. 1266 — 1308), фи-
лософ и теолог, родом из Англии
235, 238
Иоанн Солсберийский (1115—1180), фи-
лософ и теолог, английский церков-
ный деятель 130, 142
Иоанн Феканский (ок. 990 — 1078), аб-
бат монастыря Фекан с 1028 г., родом
из Италии 112, 114, 115
Иоахим Флорский (ок. 1132 — 1202),
теолог-мистик, цистерцианец, родом
из Италии 153, 189, 190, 196, 250, 335
Иордан (ум. 1051), епископ Лиможский
с 1029 г. 67
Исаак, библейский персонаж 322
Исаия, пророк, библейский персонаж
321
Исидор Севильский (ок. 580 — 636), эн-
циклопедист и историк, епископ Се-
вильский с 600 г. 100, 315
Иштван (Стефан) I Святой (ок. 970 —
1038), князь Венгрии с 997 г., король с
1000 г. 34
Каваллини Пьетро (между 1240 и 1250 —
после 1330), итальянский художник
241, 242
Кангранде делла Скала (1291—1329),
правитель Вероны с 1308 г. 277
Карл Мартелл (ок. 688 — 741), майор-
дом Франкского королевства с 715 г.
123, 130
Карл I Великий (742—814), король
франков с 768 г., император с 800 г.
34, 37, 39, 40, 42, 44, 45, 47, 49, 52, 54,
56, 58, 60, 62, 120, 130, 131, 140, 153-
155, 163, 193, 242, 254, 278, 292, 330,
335, 339
Карл П Лысый (823—877), король Фран-
ции с 843 г., император с 875 г., ко-
роль Италии с 876 г. 51,123—125, 129,
132, 135, 154
Карл IV Люксембургский (1316—1378),
король Чехии с 1346 г., император
Священной Римской империи с 1347 г.
242, 243, 245, 254, 276, 339
Карл Анжуйский (1226—1284), граф
Анжуйский и Прованский с 1246 г.,
король Неаполитанский с 1266 г. и
Сицилийский в 1266—1282 гг., брат
Людовика Святого 188, 205
Карл V Мудрый (1338—1380), король
Франции с 1364 г. (в 1356—1360 гг. и
нач. 1364 г. — регент Франции) 230,
276, 280, 289-291, 293, 294, 298
Карл VI Безумный (1368—1422), король
Франции с 1380 г. 271, 283, 338
Киневульф (изв. первая пол. VIII в.),
англосаксонский религиозный поэт
75
Клара Ассизская, святая (1194—1258),
основательница ордена клариссинок,
женской ветви францисканцев 167,
172
Климент VI (в миру Пьер Роже; 1291—
1352), Папа с 1342 г. 224, 242, 290
Кнуд I Великий (ок. 995 — 1035), король
Англии с 1016 г., Дании с 1018 г.,
Норвегии с 1028 г. 47
Коломбини Джованни (1300—1367),
итальянский купец и религиозный
деятель, основатель ордена иезуатов
281
Конрад I Миротворец (после 921 — 993),
король Арелатский с 937 г. 35
Константин I Великий (Равноапостоль-
ный) (ок. 285 — 337), римский импера-
тор с 306 г. 42, 190, 294, 347
Констанция (ок. 984 — 1032), королева
Франции, жена Роберта II Благочес-
тивого с 999 г. (или между 1001 и
1003 гг.) 74
Коппо ди Марковальдо (изв. 1260 —
1274), итальянский художник 332
Кретьен де Труа (ок. 1130 — 1191), фран-
цузский поэт 151
Кристина Пизанская (ок. 1363 — 1429),
французская поэтесса, родом из Ита-
лии 246
Указатель имен
373
Ксенофонт (ок. 430 — 355 или 354 до н. э.),
древнегреческий писатель и историк
281
Лагранж Луи (ум. 1402), церковный
деятель, кардинал авиньонской ку-
рии 274, 276
Лазарь, библейский персонаж 77, 288,
340
Ланселот, персонаж рыцарских рома-
нов 232, 344
Ланский епископ; см. Годри
Ланфранк (ок. 1005 — 1089), философ
и теолог, архиепископ Кентерберий-
ский с 1070 г. 93
Ливий Тит (59 до н. э. — 17 н. э.), рим-
ский историк 51, 109, 230, 293
Лимбург (наст. фам. Малуэль), братья
Поль (1385 или 1386 — 1416), Жеанне-
кен и Эрман (оба ум. до 1434), фран-
цузские художники 219, 304, 305, 340,
347
Лоренцетти Амброджо (ок. 1280 —
1348), итальянский художник 295,
297, 342
Лоренцо Медичи Великолепный (1449—
1492), правитель Флоренции с 1469 г.,
меценат, поэт, гуманист 215
Лоренцо Монако (ок. 1370 — ок. 1425),
итальянский художник 337
Лукиан (ок. 120 — ок. 190), древнегрече-
ский писатель-сатирик 50
Людвиг IV Баварский (1287—1347), ко-
роль Германии с 1314 г., император с
1328 г. 292
Людгер (ум. 809), епископ Мюнстер-
ский с 791 г. 46
Людовик I Благочестивый (778—840),
император с 814 г. 51, 60, 125, 135
Людовик I Анжуйский (1339—1384),
король Неаполитанский в 1384 г., гер-
цог Анжуйский, брат короля Фран-
ции Карла V 225, 339
Людовик VI Толстый (1081—1137), ко-
роль Франции с 1108 г. 227
Людовик VII Молодой (1120—1180), ко-
роль Франции с 1137 г. 128, 131, 136,
154
Людовик IX Святой (1215—1270), ко-
роль Франции с 1226 г. 59, 120, 145,
184, 185, 187, 188, 190-194, 199, 201,
202, 204, 205, 210, 215, 220, 237, 254,
273, 297, 300, 325, 326, 328, 333
Людовик, герцог Орлеанский (1371—
1407), брат короля Франции Карла VI
245
Людовик, граф Эвре (1276—1319), брат
короля Франции Филиппа IV 276
Маврикий, святой (ум. 246), мученик 76
Мазаччо (наст, имя и фам. Томмазо ди
Джованни ди Симоне Кассаи Гвиди;
1401—1428), итальянский художник
274, 305, 306, 340, 341
Майель (ок. 906 — 994), аббат Клюни с
961 г. 94
Майорки король; см. Иаков (Хайме) П
Майстер Экхарт; см. Экхарт Иоганн
Маккавей Иуда, библейский персонаж
278
Мансур Мухаммед ибн Абу Амир (ок.
938 — 1002), государственный и во-
енный деятель Кордовского халифа-
та, с 976 г. — фактический правитель
38
Маркабрю (ок. 1140 — 1185), окситан-
ский трубадур 150
Марсилий Падуанский (между 1275 и
1280 — ок. 1349), философ и полити-
ческий мыслитель, родом из Италии
293
Марторель Бернардо (ум. 1452), испан-
ский (каталонский) художник 339
Марциал, святой (Ш в.?), христианский
проповедник, первый епископ Ли-
можский 87
Матео (изв. 1168— 1188), испанский ар-
хитектор 320
Маттео Джованетти да Витербо (изв.
1347 — 1368), итальянский художник,
работал в Авиньоне 224, 242
Матфей, апостол, евангелист, библей-
ский персонаж 86, 134
Матье из Арраса (изв. между 1344 и
1353 гг.), чешский архитектор, родом
из Франции 242
Мельхиседек, библейский персонаж
321
Меркаде Эсгаш (изв. 1414—1436), фран-
цузский драматург 261
Михаил, архангел, библейский персо-
наж 78
374
Указатель имен
Михаил II Заика (ум. 829), византий-
ский император с 820 г. 125
Моисей, пророк, библейский персонаж
45, 321, 322, 335
Монтеверди Клаудио (1567—1643),
итальянский композитор 231
Мюнстерский епископ; см. Людгер
Никколо ди Бартоломео да Фоджа
(ХШ в.), итальянский скульптор 334—
335
Никодим, библейский персонаж 186
Николай Верденский (ок. 1150 — 1205),
ювелир и скульптор 152, 324
Николай Вурмсер (середина XIV в.),
чешский художник 242
Николай из Отрекура (ок. 1300 — после
1350), философ, родом из Франции
237
Николай Кузанский (Кребс) (1401—
1463), философ, теолог, церковный и
государственный деятель, родом из
Германии 263
Нил, святой (ок. 910 — 1004), итальян-
ский монах, пустынник 97
Ногаре де Сен-Феликс Гийом (1260—
1314), французский государственный
деятель, канцлер при Филиппе IV
191
Ной, библейский персонаж 321
Овидий Назон Публий (43 до н. э. — ок.
18 н. э.), римский поэт 130, 140, 150,
170, 229, 321
Одилон, святой (962—1049), аббат Клю-
ни с 994 г. 75, 94, 117, 314
Оккам Уильям (ок. 1285 — 1349), фило-
соф и теолог, родом из Англии 235—
238, 245, 292, 301
Олиба (Олива) (970—1046), аббат мо-
настырей Риполь и Кукса с 1008 г.
313
Оливье, персонаж рыцарских романов
277
Ор, библейский персонаж 45
Ордерик Виталий (1075?—1143), фран-
цузский хронист 109
Оттон I Великий (912—973), германский
король с 936 г., король Италии с 952 г.,
император Священной Римской им-
перии с 962 г. 44, 55
Оттон III (980—1002), император Свя-
щенной Римской империи с 983 г. 44,
45, 49, 51, 60, 97
Павел, святой, апостол 314
Перотен Великий (кон. XII — первая
пол. ХШ в. или изв. 1190 — 1200),
французский музыкант 210, 238, 327
Персеваль, персонаж рыцарских рома-
нов 151, 155, 232, 277
Петр, святой, апостол 82, 83, 314, 315
Петр Достопочтенный (Пьер де Монбу-
асье) (1092—1156), аббат Клюни с
1122 г. 150, 182
Петр Едок (Коместор) (нач. XII в. —
1198), философ и теолог 165, 194
Петр из Брюи (ум. 1124), еретический
проповедник, основатель секты пет-
робрюзийцев 133, 158
Петр из Пуатье (ум. 1150), среднелатин-
ский поэт 142
Петр из Эболи (изв. 1195 — 1198), сред-
нелатинский поэт, работал в Сици-
лии 203
Петр Ломбардский (ок. 1095 — 1164),
философ и теолог 142, 165
Петрарка Франческо (1304—1374), ита-
льянский поэт, гуманист 230, 269, 281,
293, 298
Пизано Джованни (ок. 1245 — после
1314), итальянский архитектор и
скульптор 240
Пизано Никколо (ок. 1220 — между
1278 и 1284), итальянский архитектор
и скульптор 205, 295, 305, 335
Пипин Короткий (714—768), майордом
Нейстрии, Бургундии и Прованса в
741—747 гг., майордом Франкского
королевства в 747—751 гг., король
франков с 751 г. 123, 125, 130, 154
Платон (428 или 427 — 348 или 347 до
н. э.), древнегреческий философ 146,
228, 303
Поло Марко (ок. 1254— 1324), итальян-
ский купец и путешественник, родом
из Венеции 193
Присциан из Кесарии (V—VI вв.), ла-
тинский грамматик 50
Птолемей Клавдий (ок. 90 — ок. 160),
древнегреческий астроном 143, 172,
201, 300
Указатель имен
375
Пьер Вальдо (ок. 1140 — после 1206),
проповедник и религиозный рефор-
матор, основатель секты вальденсов
157, 166, 181, 331
Пьер де Марикур (вторая пол. ХШ в.),
французский естествоиспытатель,
рыцарь 205
Пьер де Монтрей (кон. ХП в. — 1264),
французский архитектор 187, 207
Пьер де ла Сель (нач. ХП в. — 1183 или
после 1187), французский церковный
писатель 146
Пюсель Жан (ум. 1334), французский
художник 337
Рабан Мавр (ок. 780 — 856), франкский
ученый, теолог и церковный писа-
тель 105
Раймунд V (1134—1194), граф Тулуз-
ский с 1148 г. 158
Раймунд Боррель III (ум. 1018), граф
Барселонский с 992 г. 38
Ренар Жан (начало ХШ в.), француз-
ский трувер 175
Ренье де Юи (изв. 1107 — 1118), ювелир,
скульптор и плавильщик бронзы 53
Ричард I Львиное Сердце (1157—1199),
английский король с 1189 г., из дина-
стии Плантагенетов 342
Ришар, брат (ум. после 1430 г.), народный
проповедник, родом из Италии 249
Ришар Сен-Ваннский (ум. 1046), аббат
монастыря Сен-Ванн с 1045 г., дея-
тель клюнийской реформы 93
Ришар Сен-Викторский (ум. 1173), фи-
лософ и теолог 146
Роаны, французский герцогский род
245
Робер де Клари (ум. после 1216), фран-
цузский рыцарь и хронист, участник
Четвертого крестового похода 185
Робер де Сорбопн (1201—1274), духов-
ник Людовика Святого, основатель
Сорбонны в 1257 г. 206, 238
Роберт 1 (1278—1343), король Неаполи-
танский с 1303 г. 276, 341
Роберт II Благочестивый (ок. 972 —
1031), король Франции с 987 г. (до
996 г. — соправитель) 46, 47, 49,56, 57,
74, 77, 79, 81, 114, 116
Роберт Арбриссельский (ок. 1047 —
1117), французский церковный дея-
тель, основатель монастыря Фонтев-
ро в 1101 г. 108
Роберт Гроссетест (1175—1253), фило-
соф и естествоиспытатель, родом из
Англии 172, 173, 262, 300, 329
Роланд, герой французского героиче-
ского эпоса 77, 277, 325, 344
Ромуальд, святой (ок. 950 — 1027), италь-
янский монах, отшельник, основа-
тель камальдульского ордена в 1012
(или 1018) г. 97
Ромул и Рем, братья, персонажи рим-
ской мифологии, легендарные осно-
ватели Рима 295, 296
Руперт Дейцский (между 1075 и 1080 —
1129 или ИЗО), немецкий теолог и
церковный писатель, деятель Клю-
нийской реформы 104, 105
Руфоло Сиджильгайда (ХШ в.), италь-
янская дворянка 335
Рюйсбрук Ян ван (1293—1381), нидер-
ландский религиозный деятель, фи-
лософ и теолог 251
Рютбёф (ок. 1230— 1285), французский
поэт 210, 233
Саллюстий Крисп Гай (86 — ок. 35 до
н. э.), римский историк 109
Саул (ум. 965 до н. э.), царь Израиль-
ский в 1020—1004 гг. до н. э., библей-
ский персонаж 137
Светоний Транквилл Гай (ок. 70 — ок.
140), римский историк 51, 52
Сенека Луций Анней (ок. 4 до н. э. — 65
н. э.), римский философ и государст-
венный деятель 321
Серкамон (вторая треть XII в.), окси-
танский трубадур 150
Сигер Брабантский (ок. 1240 — между
1281 и 1284), философ и теолог 211
Сид Кампеадор (наст, имя и фам. Род-
риго Диас де Бивар; между 1026 и
1043 — 1099), кастильский военачаль-
ник 72
Сильвестр II; см. Герберт Аврилакский
Симеон, библейский персонаж 321
Симон де Монфор (1150—1218), герцог
Нар боннский с 1215 г., один из руко-
водителей крестового похода против
альбигойцев 164
376
Указатель имен
Симоне Мартини (ок. 1284 — 1344),
итальянский художник 221, 232, 242,
295
Скалигеры (делла Скала), правящий
род в Вероне в 1277—1387 гг. 277, 344
Скровеньи Энрико (ум. 1336), итальян-
ский государственный деятель, ро-
дом из Падуи 219, 226
Слютер Клаус (между 1340 и 1350 —
1406), французский скульптор, ро-
дом из Нидерландов 218, 345
Соломон, царь Израильско-Иудейского
государства в 965—928 гг. до н. э., сын
Давида (см.) и его соправитель в
967—965 гг. до н. э. 137, 168, 182, 183,
324, 326
Солсбери Джоан Вудсток (1328—1382),
английская придворная дама 283,
285, 286
Стаций Публий Папиний (ок. 40 — ок.
96), римский поэт 50, 130
Стефан из Мюре (1048—1124), отшель-
ник, основатель ордена гранмонов 97
Стефан Первомученик (I в.), святой 314
Сугерий (1088—1151), французский го-
сударственный и церковный дея-
тель, канцлер Франции, аббат Сен-
Дени с 1122 г. 58, 118, 120, 124-128,
130-135, 137, 144, 146-149, 152, 154,
173, 182, 186, 187, 194, 206, 208, 227,
282, 317, 318, 321, 327
Сузо Генрих (ок. 1295 — 1366), немец-
кий философ и проповедник, доми-
никанец 234, 260, 262
Сюлли Морис (ум. 1196), епископ Па-
рижский с 1160 г. 206
Тампье Этьенн (ум. 1279), епископ Па-
рижский с 1268 г. 300
Таулер Иоганн (ок. 1300 — 1361), немец-
кий философ и проповедник, доми-
никанец 245
Теодорик (мастер Теодорик) (ум. ок.
1381), чешский художник 218, 242
Теодульф Орлеанский (ок. 750 — 821),
франкский государственный и цер-
ковный деятель, теолог и поэт, епис-
коп Орлеанский между 775 и 788 гг.
58
Теренций Публий (ок. 195 — 159 до н. э.),
римский комедиограф 50, 52
Тиберий (42 до н. э—37 н. э.), римский
император с 14 г., из династии Юли-
ев — Клавдиев 58
Тибо V (ок. 1090 — 1152), граф Шам-
панский с 1125 г. 129
Тино ди Камайно (1285—1337), итальян-
ский скульптор 241, 242
Титмар Мерзебургский (975—1018), не-
мецкий хронист 35
Томмазо да Модена (1325 или 1326 —
1379), итальянский художник 242
Траини Франческо (изв. 1321 — 1365),
итальянский художник 228
Траян Марк Ульпий (53—117), римский
император с 98 г. 53, 58
Тристан, персонаж рыцарских романов
155
Тронд (Трудо), святой (ок. 628 — ок.
695), отшельник 81
Турпин (ум. 794), архиепископ Реймс-
ский с 754 г. 193
Тьерри Шартрский (ум. ок. 1155), фи-
лософ и теолог 143, 175
Уиклиф Джон (между 1320 и 1330 —
1384), английский философ и теолог,
религиозный реформатор 249, 251
Ульрих Аугсбургский, святой (890—
978), епископ Аугсбургский с 923 г. 45
Ульрих Страсбургский (ум. 1277), фи-
лософ и теолог 208
Уччелло Паоло (1396 или 1397 — 1475),
итальянский художник 289
Учитель из Венгрии (изв. 1251), народ-
ный проповедник 191
Фарината дельи Уберти (начало ХШ в. —
1264), флорентийский политический
деятель 211
Феодора (501—548), византийская импе-
ратрица 201
Фердинанд III Святой (1200—1252), ко-
роль Кастилии с 1218 г. и Леона с
1230 г. 276, 328
Фибоначчи Леонардо (Леонардо Пи-
занский) (1180—1240), итальянский
математик 199
Филиберт, святой (между 614- и 620 —
685), миссионер, мученик 91
Филипп I (ок. 1053 — 1108), король
Франции с 1060 г. 57, 267
Указатель имен
ЯП
Филипп II Август (1165—1223), король
Франции с 1180 г. 136, 137, 144, 324
Филипп III Смелый (1245—1285), ко-
роль Франции с 1270 г. 208, 274
Филипп IV Красивый (1268—1314), ко-
роль Франции с 1285 г. 229, 238, 292
Филипп I Храбрый (1342—1404), герцог
Бургундский с 1363 г. 225, 276, 291,
345
Фолькет Марсельский (между 1178
и 1195 — 1231), окситанский труба-
дур, епископ Марсельский с 1205 г.
151
Фома Аквинский, святой (1225 или
1226 — 1274), философ и теолог, до-
миниканец 58, 175, 177, 180, 186, 196,
207, 208, 228, 235, 265, 296
Фома Кентерберийский (Томас Бекет),
святой (1118—1170), английский госу-
дарственный и церковный деятель,
архиепископ Кентерберийский с
1162 г. 328
Фома из Кангимпре (между 1186 и 1210
или ок. 1204 — между 1274 и 1280),
теолог и энциклопедист 175
Франкон (ум. 999), епископ Вормсский
с 998 г., приближенный императора
Отгона III 97
Франциск Ассизский, святой (в миру
Джованни Бернардоне; 1182—1226),
религиозный проповедник и поэт,
основатель ордена францисканцев
163, 166-168, 171, 174, 178, 181, 184,
187, 189, 193, 199, 202, 211, 233, 234,
241, 246, 248, 250, 261, 265, 288, 299,
332
Фридрих I Барбаросса (1123—1190),
император Священной Римской им-
перии с 1152 г. 156, 201, 202
Фридрих II Гогенштауфен (1194—1250),
король Сицилии с 1194 г., импера-
тор Священной Римской империи с
1215 г., немецкий король в 1215—1222
и 1235—1237 гг., король Иерусалим-
ский в 1225—1228 гг. 190, 191, 194,
201-205, 210, 211, 240, 277, 294, 302,
334, 335, 345
Фруассар Жан (ок. 1337 — после 1404),
французский хронист и поэт 278,
283, 291, 337
Фуа, святая (III в.), мученица 316, 317
Хильдеберт Лаварденский (1056—1133),
среднелатинский поэт, епископ Манс-
ский 130
Хлодвиг I (ок. 466-511), король фран-
ков с 481 г. 47, 123
Хельгальд (Эльго) (ум. ок. 1048), фран-
цузский хронист 46
Хильдегарда Бингенская (1098—1179),
христианский мистик и писательни-
ца, монахиня-бенидиктинка, аббати-
са (с 1136 г.), основанного ею монас-
тыря Рупертберг близ Бингена 153
Христофор, святой (ум. ок. 250 г.), му-
ченик, персонаж легенды 263
Хросвита (ок. 935 — ок. 975), среднела-
тинская поэтесса, хронист, монахиня
51
Царица Савская, библейский персонаж
137, 183, 324
Цезарь Гай Юлий (102 или 100 — 44 до
н. э.), римский государственный дея-
тель и полководец, диктатор с 49 г.
до н. э. 51, 278, 306
Цицерон Марк Туллий (106-43 до н. э.),
римский государственный деятель,
оратор и писатель 51, 58, 140, 281, 321
Ченнини Ченнино (изв. 1398), итальян-
ский художник 240
Чимабуэ (наст, имя и фамилия Ченни
ди Пепо; ок. 1240 — ок. 1302), италь-
янский художник 218, 332
Чосер Джеффри (1340?—1400), англий-
ский поэт 249
Эберхарт (ум. 1040), епископ Бамберг-
ский с 1007 г., церковный и государ-
ственный деятель Священной Рим-
ской империи 75
Эврар де Фуйе (ум. 1222), епископ Амь-
енский с 1211 г. 137, 326
Эвре, граф; см. Людовик, граф Эвре
Эгберт (ок. 1173 — 1237), епископ Бам-
бергский, брат Агнессы Меранской,
жены (брак не признан Церковью)
короля Франции Филиппа II Августа
(см.) 324
Эдуард III Исповедник (ок. 1003 —
1066), король англосаксонской Анг-
лии с 1042 г. 254, 278
378
Указатель имен
Эдуард III Плантагенет (1312—1377),
король Англии с 1327 г. 254, 283—286,
342
Эйк Ян ван (ок. 1390 — 1441), нидер-
ландский художник 305, 306
Эйнхард (ок. 770 — 840), приближен-
ный и биограф Карла Великого 49
Экхарт Иоганн (Майстер Экхарт) (ок.
1260 — 1327), немецкий философ, те-
олог и проповедник 208, 236, 251,
298
Элоиза (1101—1164), возлюбленная Абе-
ляра (слл.) 143
Эммерам, святой (первая половина
VIII в.), епископ Фрейзингенский,
мученик 45
Эней, мифологический персонаж 150,
322
Эньян (Аниан), святой (ум. 453), епископ
Орлеанский между 400 и 417 гг. 74
Эпикур (341—270 до н. э.), древнегрече-
ский философ 211
Эриугена Иоанн Скотт (ок. 810 — ок.
877), философ и теолог, родом из
Ирландии 106, 125
Этьенн Марсель (ум. 1358), купеческий
прево (глава местного самоуправле-
ния) Парижа, лидер восстания 289
Ювенал Децим Юний (ок. 60 — ок. 127),
римский поэт-сатирик 50
Юстиниан I Петр Флавий Савватий
(482 или 483 — 565), византийский им-
ператор с 527 г. 156, 204
Яков Ворагинский (1230—1298), агио-
граф, епископ Генуэзский с 1292 г.
265
Якопо делла Кверча (ок. 1374 — 1438),
итальянский скульптор 347
Содержание1
Д. Э. Харитонович. Жорж Дюби — историк средневекового
искусства...........................................5
Предисловие..........................................32
МОНАСТЫРЬ. 980-1130..................................33
1. Имперское искусство...............................40
2. Феодалы...........................................60
3. Монахи............................................84
4. Рубеж........................................... 104
СОБОР. 1130-1280 .................................. 119
1. Бог есть свет. 1130—1190........................ 123
2. Зрелость. 1190—1250............................. 160
3. Счастье. 1250-1280.............................. 188
ДВОРЕЦ. 1280-1420.................................. 212
1. Новые люди.......................................216
2. Подражание Христу................................246
3. Обладание миром..................................277
ОБРАЗЫ. Перевод И. Ю. Рожновой и 0. Е. Ивановой.... 307
Комментарии. Составитель Д. Э. Харитонович....... 348
Указатель имен. Составитель Д. Э. Харитонович...... 367
1 Перевод М. Ю. Рожновой (гл. 1—9) и О. Е. Ивановой (гл. 10).
Дюби Ж.
Время соборов: Искусство и общество 980—1420 годов / Пер. с фр.
М. Ю. Рожновой, О. Е. Ивановой; коммент. Д. Э. Харитоновича. — М.:
Ладомир, 2002. — 379 с., ил.
ISBN 5-86218-394-9
Книга замечательного французского медиевиста, наделенного к тому же еще и ли-
тературным талантом, рассматривает высочайшие творения средневекового Запада, мир
сложных и чарующих форм изобразительного искусства в русле общего развития ци-
вилизации.
Жорж Дюби показывает, как в XI веке руководство художественным процессом
перешло из рук королей в руки монахов, как сто лет спустя городское возрождение
поставило собор в центр своих помыслов и новшеств, как в XIV веке инициатива созда-
ния великого искусства, проникнутого уже и светскими ценностями, вновь вернулась к
правителям.
По утверждению автора, текст как таковой перестает быть сегодня главным доку-
ментом историка. Сам человек, его тело, пища, язык, представления, технические сред-
ства и мыслительные способности превратились в объект пристального внимания иссле-
дователей.
Пример такого нового подхода — данная книга.
ЖОРЖ ДЮБИ
ВРЕМЯ СОБОРОВ
Искусство и общество
980—1420 годов
Редактор Г. А. Самойленко
Технический редактор М. А. Страшнова
Корректоры 0. Г. Наренкова, Н. М. Соколова
Компьютерная верстка А. В. Самсоновой
ИД No 02944 от 03.10.2000 г.
Подписано в печать 02.04.2002.
Формат 60х90у1б. Гарнитура «Баскервиль».
Бумага офсетная № 1.
Печать офсетная.
Печ. л. 24+2 печ. л. вкл. Тираж 2000 экз. Зак. No 1859
Научно-издательский центр «Ладомир»
124681, Москва, Заводская, д. 6а
Тел.: (095) 537-98-33
E-mail: ladomir@mail.compnet.ru
Отпечатано с оригинал-макета
ООО ПФ «Полиграфист»
160001, Вологда, Челюскинцев, д. 3
ISBN 586218394-9
785862
183948
1. Иъипие. Бронзовые врача епнскниа Ьернварда. Верхняя левая часть. 10Б> 1.
(’о(>ор в Хнльдес хейме.
2. Жюмьеж, церковь бенедиктшккого аббатства. 1040 10(>7 гг.
3, Сен Keiiva < юр А\ ар. I ргхоиаденш* Адама. Капитель. XI в.
4. Дижон, крипта собора Сен Бенин. Начало XI в.
Муассак, клуатр церкви Сен Пьер, строительство которой было завершено
в 1100 г.
б. Пайерп, монастырская церковь. X XII вв.
7. Жерона, канитель колонны из мона
с'гыря Сан Подроде Галлиган. ХП it.
8. Жеропский гобелен: Сотворение .аира,
деталь. ()коло 1100 г. Хранится в собо
ре Жероны (Испания).
9. Христос Нссдсржитсаь. Фреска из церкви Саи Клементе де Тауль. 1123 г.
Барселона. Музей каталонского искусства.
И). Беат Лигбашкий, комментарий к Апокалипсису: Всадники. 1086 г
Собор БургодеОсма (г. С ория, Испания).
Н. Нерикопы Генриха П: /Ipumamtc в Страстной четверо Рейхенау, около 1010 г.
Мюнхен. Го< \дарственная библиотека.
12. Христос, фрагмент портала нефа. < )коло 1120 1150 гг.
Везде, церковь ('в. Марин Магдалины.
13. Королевский (или западный) портал собора Богоматери в Шарре. 1145 1150 п
14. Уэльский собор (Сомерсетшир). 1220 4239 гг.
15. Внутренний кил нефа в построенном во второй половине XII в. соборе
в"™“, я .................. л»»™, с»л,—. (В>™«>1М.
13
Г/. /{(мхам и Пен тво в Египет, витраж в апсиде. Около 1215 г. Лан, собор
богоматери. J
18. Царь Иудейекий, фрагмент скульптуры королевского портала. 1145—1150 г.
Шартр, собор богоматери.
19. Бюст ФршЦшхи //. Середина ХП1 в. Барлетга.
I Бщиональшлй музей,
20. Внешний вид южной розы трансепта. Около 1270 г. СоОор Парижской
Ьшоматери.
21. l>a.u(npt( нии eeaihiUK. Около 1235 г. Собор в Бамберге.
22. Бонашчгпра Берлингьери (ок. 1228 1274). С’с/. Франциск и сцены из его
жизни. 1235 г. Нсскиа, церковь Св. Франциска.
25
33, Лорейн,о Монако (ок. 1370 1431). Путешествие Нолхвов (рисунок).
Берлин Да м‘м, Государственный муаей.
3 1. АмБродяа) Лоренцегги (расцвет в 1331 131S). Результаты Доврон) правления,
фрагмент фрески. 1337 1330 гг. Сиена, Государственный дворец.
33. Матгео Джиованетгн да Витербо (сер. XIV в.). НиРение св, Иоанна
на Патлюее, фрагмент. Фреска 1346 1348 гг. Авиньон, папский дворец,
часовня (’в. I Ioanna.
28
26, Вышсбродский мастер (<ер. XIV в.). Нт кресенш', Около 13.‘)0 г.
Прага, I 1ациональная галерея.
27. Антонио Пизанелло (1395 ок. 1455), Лнеш)а о св. Георгии и принцессе,
фрагмент. Фреска. Около 1315 г. Верона, церковь Сант Анастасия.
28. Мазаччо (1401 1429). Святая Г/юица (нижняя часть изображает скелет,
лежащий на гробнице). Фреска. 1427 г. Флоренция, (..чШта-Мария-Новелла.
30
29. Бонино ди Кампиоие (расцвет 1357 1388). Мраморная гробница Бернабо
Висконти. 1370 г. Милан, Дворец Сфорцеско, Археологический музей.
30. Никола Батан (?). Юлий Цезарь, один из языческих героев, изображенных
на 1 'ude.it'Ht Девяти Мвеппных ратников. Около 1385 г. Нью-Йорк, Музей
искусств Метре ив )литеп, Аркады.
31. Лоренцо Гиберти (1378 1455). Сотворение Квьц фрагмент панно на Райских
вратах. 1425 1147 гг. баптистерий во Флоренции.
32. братья Лимбург: Декабри, миниатюра из календаря «Роскошного Часослова»
герцога Реррийского. Около 1415 г. Шантийи, Музей Конде.
13. Джогго (ок. 1260 1337). Ииппим t/)tihi пт niy.xuti. Фреска. 1305 1300 гг.
Падуя, Капелла дель Арена (часовня Скровеньи).
31. Реликварий часовни ордена Святого Духа. Франция, начало XV в. Париж, Лувр.
35. Лекуеипн'ны (kie неразумные девы и дева Ьна/оразумнал, Статуи, снятые с
фасада собора. ( Коло 1280 г. Страсбург, Музей сокровищ собора богоматери.