Пролог
Слушай внимательно. Никто в Комиссии не знает, что я интересуюсь
этим человеком. И ни в коем случае не должен знать. Следовательно,
работать ты будешь один. Никаких помощников. Всю группу
переподчинишь Клавдию, а отчитываться будешь передо мной. Никаких
исключений.
А. и Б. Стругацкие «Жук в муравейнике»
Некогда Средневолжск относился к разряду заштатных провинциальных
купеческих городков, каковых на Волге много. Мощным индустриальным
центром он стал немногим более полувека назад, когда во время войны
сюда из западных областей Советского Союза были переброшены крупные
оборонные предприятия. С тех пор город разрастался, застраиваясь
типовыми домами сталинской, хрущевской и брежневской эпох. И в этом
ряду прочих городов с подобной судьбой Средневолжск ничем особенным
не выделялся. Однако архитектура старой части города сохранила
неповторимый купеческий шик. Небольшие, прячущиеся в тени садов,
особняки XIX и начала XX века и поныне продолжают радовать глаз
прохожего.
В одном из таких изящных домиков, отстроенном в стиле модерн,
расположился оперативно-аналитический отдел некоей федеральной
спецслужбы.
Молодой человек в штатском, постучавшись, слегка приоткрыл тяжелую
старинную дверь.
– Вызывали, Сергей Васильевич? – спросил он и, не дожидаясь ответа
начальника, привычно прошел в просторный, с высокими потолками
кабинет.
Хозяин кабинета, худой, невысокий седой человек, курил у большого
открытого настежь окна. Думал ли он о чем-то или просто любовался
молодой тополиной листвой – сказать было трудно. Старший лейтенант

Антон Комов, хоть и знал шефа как «дядю Сережу» еще с детства, но в эту
минуту, во всяком случае, ничего определенного на сей счет сказать не мог.
- А, Антоша, пришел уже? Присаживайся, голубчик, – полковник, выйдя из
состояния легкой задумчивости, спешно двинулся было в сторону гостя, но,
чуть помедлив, все же прикрыл одну створку окна, а затем сел напротив и с
теплой улыбкой спросил:
– Как мама, как отец?
– Мама в деревню уехала, а отец, как всегда, в экспедицию лыжи навострил,
– улыбнулся в ответ Антон.
– Куда на этот раз?
– Куда-то в Южное Приуралье. Там вроде как скалу нашли, всю
изрисованную петроглифами эпохи неолита. Ну вот он и решил, так сказать,
лично присутствовать.
– Да, шебутная вы, Комовы, порода, – хмыкнул в седые усы полковник. – Я с
твоим дедом, царство ему небесное, две войны прошел, в стольких
переделках побывал, а вот вспоминаю и не перестаю удивляться его
неугомонной натуре. Всегда себе, да и мне, дополнительную работу найдет
или в какую-нибудь авантюру ввяжется.
Утреннее весеннее солнце ярким светом наполняло и без того светлые
апартаменты. Казалось, еще немного, и лучи его просто растворят в себе
стоящую здесь бог знает с каких времен старинную мебель – огромный
дубовый стол, большой платяной шкаф, изящные стулья, секретер… Вещи из
чьей-то прошлой жизни.
– Сергей Васильевич, – Антон робко попытался вернуть своего начальника
из мира грез и воспоминаний в день сегодняшний, – что, есть новая
информация по делу Вечканова?

– Вечканов? Нет, там все глухо, – задумчиво произнес он и вдруг, бросив
острый взгляд на Антона, неожиданно спросил: – ты о Нострадамусе чтонибудь слышал?
В принципе Комов-младший знал, что мысли, слова и поступки шефа
зачастую носят парадоксально-перпендикулярный характер, однако,
выслушивая примерно такой вот вопросец «с потолка», молодой офицер
всякий раз терялся: «Нострадамус, при чем тут Нострадамус, в отделе и без
Нострадамуса дел невпроворот!» – пронеслось у него в голове.
– Да, я кое-что слышал об этом пророке, – свои мысли Антон решил
оставить при себе.
– А имя Абу-Фаттах тебе ни о чем не говорит? – вопросы начальника
становились все более непонятными.
– Ни о чем.
– Значит, об Абу-Фаттахе ты ничего не слышал?
– Ничего, – покачал головой Антон.
Повисшую в кабинете тишину проткнул звон одинокой пчелы, которая,
несколько секунд повисев над подоконником, все же предпочла в
помещение не влетать. Где-то за углом сработала автомобильная
сигнализация…
– Его полное имя Абу-Фаттах аль-Мансур Ибн-Салих аль-Булгари, –
медленно, будто что-то вспоминая, начал полковник. – Точная дата его
рождения неизвестна. Известно лишь то, что он жил в середине десятого
века. Будучи врачом, он проявил себя также как незаурядный астроном,
механик и математик. Во всяком случае, такие выдающиеся мыслители
Древнего Востока, как Авиценна, Бируни и Улугбек считали его своим
учителем, признавали в нем духовного наставника и уважительно величали
Абу-Фаттах-аш-Шейх.

Сергей Васильевич потянулся к лежащей на его письменном столе пачке
«Беломора». Привычно разминая папиросу, он двинулся в сторону окна.
– А при чем тут Нострадамус? – Антон попытался укоротить паузу.
– Самое удивительное во всей этой истории, пожалуй, то, – полковник,
казалось, не услышал вопроса, – что до наших дней не дошло ни единой
рукописи Абу-Фаттаха, если не считать странички, которая случайно
оказалась вставленной в один из медицинских трактатов Авиценны. И это
при том, что, помимо всего прочего, на Востоке он был широко известен и
как предсказатель.
Антон, хоть и не курил, к табачному дыму относился спокойно. Именно
«Беломор» покуривал его дедушка, когда, не спеша гуляя по скверу,
рассказывал ему, дошкольнику, интереснейшие истории из военных времен.
Но зная, что врачи еще несколько лет назад строго-настрого запретили
шефу курить, он в очередной раз привычно произнес:
– Дядь Сереж, бросили бы вы эту свою дурацкую привычку.
– В мои годы, Антоша, привычки менять уже поздно, даже дурацкие, – в
очередной раз ответил Сергей Васильевич и, загасив недокуренную
папиросу о дно стоящей на подоконнике хрустальной пепельницы,
продолжил: – Так, на чем это я остановился?
– На том, что Абу-Фаттах предсказатель и что найдена всего лишь одна
страничка, написанная его рукой.
– Точно. Так вот, представь себе, что неделю назад именно в нашем городе
при очень странных обстоятельствах была найдена еще одна страничка.
– Экспертиза была?
– Да, была. Московские графологи дали заключение: текст Абу-Фаттаха из
манускрипта Авиценны и этот новый написаны рукой одного человека, –
полковник прикрыл вторую створку окна и направился к своему столу. – Но

есть в этом деле одна неувязочка, – он сел в свое роскошное старинное
кресло и придвинул к себе поближе небольшую фотографию в рамке.
Антон хорошо знал это фото. Дома на отцовском письменном столе в такую
же рамку была вставлена та же фотография. На снимке улыбались два
молодых вихрастых парня. Один, тот, что постарше, в капитанской форме,
был его дед – Антон Иванович Комов. А второй, в новых погонах старшего
лейтенанта – Сергей Васильевич Стрельцов. Официально Сергей Васильевич
тогда числился заместителем начальника штаба полковой разведки, а в
полку его прозвали офицером для личных поручений: только ему Комов –
его непосредственный начальник – поручал задания чрезвычайной
важности и секретности.
А сегодня таковые обязанности при полковнике Стрельцове выполнял
Комов-младший. Антон, хорошо знавший, что начало таких вот необычных
на первый взгляд бесед, как правило, ведет к вполне конкретному заданию,
старался не пропустить ни одного слова и ни одной паузы из монолога
своего многоопытного шефа.
– Неувязочка, – помолчав, продолжил тот. – Текст действительно написан
рукой этого самого Абу-Фаттаха, но на пергаменте, который был выделан
примерно три года назад…
– А в какой лаборатории делали анализ пергамента? – спросил Антон.
– В Кембридже, там же, где тестировали ткань Туринской плащаницы.
– Подделка текста исключена?
– Абсолютно.
ЧАСТЬ первая
УНЕСЕННЫЕ ВРЕМЕНЕМ

Сколько их и кто они? По звуку – стреляли из немецких автоматов… Он
ожидал услышать голоса, крики команд, ожидал нападения, а различил
лишь шорох шагов, причем удаляющихся.
Вл. Богомолов «Момент истины»
ГЛАВА 1. Егор
День у Егора заладился как-то сразу, с первым глотком горячего утреннего
кофе на молоке. Ох уж этот кофе на молоке! Сколько пришлось вытерпеть
Егору Вяткину за свое необычное пристрастие от друзей-кофеманов. Но,
несмотря на их подковырки и шуточки, каждое утро он начинал именно с
этого ароматного и, на его взгляд, очень полезного напитка.
Закончив свой традиционный легкий завтрак (к кофе всегда прилагалась
сдобная булочка со сливочным маслом и голландским сыром), приняв
теплый душ и почистив зубы, молодой человек включил компьютер. Долго
сидеть у монитора он сегодня не собирался, но проверить электронную
почту было необходимо. Егор ждал ответа на запрос в Геттингенский
университет по поводу возможности своего участия в Гобийской
палеонтологической экспедиции.
Эта поездка была нужна ему по двум причинам. Во-первых, ему самолично
хотелось убедиться в правильности своей гипотезы о синхронности и
однонаправленности эволюции фауны в Гоби и здесь в Орлиных горах в
эпоху третичного периода. Как говориться, одно дело изучать остатки
динозавров по фотографиям (пусть даже очень хорошим), и совсем другое –
расчищать их кости самому. Все это Егору хотелось сделать до осени,
поскольку именно на октябрь была запланирована защита его диссертации,
которую он (несмотря на высокую оценку его труда специалистами) считал
«сыроватой» и отдельные выводы хотел перепроверить «в поле».
Вторая причина была более прозаичной. Всем участникам экспедиции
полагалась более чем приличная зарплата в евро. И Егору эти деньги были
нужны, чтобы еще до защиты опубликовать свою работу.

Информация из мировой паутины через простенький компьютер со старым
модемом скачиваться не торопилась. Хозяин машины с этим давно смирился
и терпеливо настроился на «режим ожидания». Когда звуковой щелчок
наконец возвестил об окончании этой длительной процедуры, Егор быстрым
взглядом пробежался по адресам. Долгожданного письма из Германии не
было. Что ж, теперь можно было не спеша ознакомиться с остальной
почтой.
Прежде всего, он, не читая, привычно удалил навязчивую рекламу виагры и
интимных услуг. Потом выкинул призывно-хитрую информацию о том, что
он якобы выиграл трехдневный тур в США и недельный отдых на Канарах и
что ему всего-то и осталось оплатить десятикратную стоимость проезда до
места назначения. А еще… Впрочем, Егор уже привык к этому «мусору» –
неизбежному спутнику любого прогресса, в том числе и информационного.
Внимание привлекла лишь одна записка, адресованная лично ему и, судя по
названию сети отправителя, присланная из Соединенных Штатов.
Содержание записки было столь необычно, что Егор перечитал ее раза три
подряд. В ней говорилось: «Уважаемый господин Вяткин! Прочла Вашу
публикацию в журнале «Сайнтифик Америка». Материал потрясающий!!! По
заданию своего журнала вылетаю в Россию, чтобы лично наблюдать и
фиксировать аномальные явления в районе Орлиных гор. Предлагаю Вам
сопровождать меня в качестве проводника. Гонорар за Ваше содействие – 3
000 $ США. С уважением и надеждой на совместную работу, Анна-Мария
Ольденбургер, специальный корреспондент National Geographyc».
Вот это была новость! Нет, молодой ученый, конечно же, знал, что три
месяца назад в популярном американском журнале «Сайнтифик Америка»
вышла статья «Аномалии Орлиных гор». Но никакого отношения к этой, на
его взгляд, дурацкой публикации Егор Вяткин не имел. Вернее, имел, но
самое что ни на есть косвенное.
А дело было так. Ровно год назад к нему в экспедицию приехала группа
коллег из Москвы. Палеонтологи на месте хотели убедиться в достоверности
полученных им результатов, которые тянули как минимум на мировую

сенсацию. Работа шла своим чередом. Ученые с пристрастием обследовали
стратиграфию залегания глин над костями динозавров. Очень важно было
определить – не являются ли эти пласты переотложенными или, попросту
говоря, перемешанными.
Лишь одна молодая гостья, Надежда, всей этой допотопной роскошью
практически не интересовалась. Как потом выяснилось, Надя Белова была
корреспондентом-стажером одной московской газеты. И прибилась она к
делегации палеонтологов случайно. А в район Орлиных гор молодой
корреспондент была командирована редакцией на предмет репортажа об
аномальных явлениях этой природно-исторической зоны.
Надо отдать должное, стажером Надя была бойким. Уже в первый день она
слазила на одну из вершин Большой Орлиной гряды, где отсняла неплохую
панораму местности. Второй день у нее целиком ушел на беседы с жителями
окрестных деревень. А в третий, последний, день Надежда буквально силком
вытащила Егора из шурфа и заставила отвечать на ее сумасшедшие вопросы.
Не прошло и месяца, как на первой полосе той самой московской газеты
вышла статья «Тайны Орлиных гор», в которой на головы изумленной
публики вываливались сведения о «шарообразных» НЛО, о летающих людях,
о подземном городе-призраке, ну и (совсем немного) о палеонтологических
находках. И все бы ничего – все давно уже привыкли к этим газетным
«сенсациям», но эта нелепая статья вышла под двумя фамилиями – Н. Белова
и Г. Вяткин! И потом целых полгода Егору приходилось принимать
насмешливые поздравления от коллег.
Дальше больше! Спустя какое-то время эту «ахинею» перепечатывает
солидный американский журнал, и над Егором начинают подтрунивать его
коллеги уже не только в России, но и за рубежом. Конечно же, все поняли,
что Вяткин оказался жертвой журналистов, но посмеиваться все-таки не
перестали.
И вот, как поется в одной из разудалых песен «Машины времени»: «Новый
поворот… что он нам несет?!». А нес он Егору, ни много ни мало, три тысячи

американских долларов. Прочитав электронное послание еще раз, Вяткин
пошел на кухню готовить очередную порцию кофе
ГЛАВА 2. БИБЛИОФИЛ

.
От количества перечитанного у Антона рябило в глазах. Да и бог бы с ними,
с глазами! Самым печальным было то, что поток неожиданно свалившейся
на него информации не желал становиться прозрачной, плавно текущей
рекой, а превращался в мутное, застойное, покрытое ряской озерцо. Фактов
было столько и притом таких разных, что они и не думали выстраиваться в
мало-мальски единую логическую цепь.
Антон пошел на кухню, достал из холодильника пакет апельсинового сока и
налил ярко-оранжевую влагу в свой любимый из синего прозрачного стекла
бокал. Закат за окном был настолько красив, что Комов невольно им
залюбовался. Несмотря на то, что вырос и всю свою жизнь провел на
волжских берегах и уже не юноша, он не утратил способности восхищаться
сказочной природой этих мест. Вот сейчас солнечный диск коснется гряды
Орлиных гор…
«Орлиные горы, – пронеслось в голове у следователя по особым (личным)
поручениям, – а ведь, пожалуй, они во всей этой запутанной истории играют
не самую последнюю роль. Но, впрочем, давай-ка, дружище, обо всем
сначала и по порядку». Он пригубил холодный, бодрящий напиток и в
который уже раз во всех деталях принялся вспоминать свой недавний
разговор с шефом.
***
– Понимаешь, Антон, – говорил старый разведчик, – я не могу толком тебе
сейчас объяснить, каким образом связаны эти три дела, сам не знаю, но
интуиция меня редко когда подводила…

Первым, ключевым было «Дело об убийстве Я. К. Мушера». Собственно,
именно оно, по глубокому убеждению Стрельцова, и наметило подходы к
пониманию других происшествий.
Яков Константинович Мушер был известным в городе библиофилом. О
собрании его книг в узких кругах ходили легенды. Поговаривали, что в его
коллекции есть-де пара книг из до сих пор не найденной библиотеки Ивана
Грозного.
Судя по отзывам соседей, он вел спокойный, размеренный образ жизни.
Каждый день, ровно в семь часов утра, Мушер выходил из своего
старинного домика, построенного век назад купчишкой средней руки,
выгуливать свою крохотную собачонку – тойтерьера Альберта. Не спеша
прогуливаясь по Кривоколенному переулку, пенсионер приветливо
раскланивался со спешащими на работу соседями.
Лейтенанта Ковригина, ведшего тогда это дело, несколько удивил тот факт,
что практически никто из соседей по «частному сектору» у него дома
никогда не был и ничего не знал о его страстном увлечении. На вопрос
следователя – не замечалось ли за Мушером каких-то странностей, все как
один отвечали, что нет. Если, впрочем, если не считать странным, что
изредка у дома старика останавливались очень дорогие лимузины, из
которых выходили солидные, «породистые» (по меткому замечанию соседки
Клавдии Ивановны) персоны.
Осмотр четырех комнат его небольшого, по нынешним временам, дома не
выявил чего-то необычного. Даже количество книг, находящихся на
старинных стеллажах, не потрясло воображение следователя: книг было не
больше, чем в квартире средней руки кандидата каких-нибудь наук. Но когда
вся следственная бригада спустилась в цокольный этаж дома – слов не
нашлось ни у Ковригина, ни у криминалистов, ни у понятых…
На современных, плотно примыкающих друг к другу стеллажах выстроились
тысячи старинных фолиантов. Никто из присутствующих не знал и не мог
знать истинной ценности этой библиотеки, но каким-то шестым чувством

все вместе и каждый из них в отдельности осознавали, что прикоснулись к
чему-то редкому, удивительному и очень ценному.
Помимо этого Ковригина удивило наличие в полуподвале
суперсовременной и очень дорогой системы кондиционирования,
способной поддерживать в помещении не только определенную
температуру воздуха, но и строго определенную влажность. Такое
оборудование стоило денег, и не малых. Во всяком случае, ни одна из
городских библиотек не могла позволить себе такую очень необходимую, но
все же роскошь.
Обо всем этом соседи Мушера не знали. Но нашлось в городе несколько
человек – таких же, как и он, страстных собирателей книг – которые не
только знали о замечательном собрании раритетов, но и не раз бывали в
этом помещении. Особенно ценную информацию о коллекции и
коллекционере предоставил главный библиограф городской библиотеки
Владимир Петрович Славко…
– Обрати особое внимание на показания свидетелей, сослуживцев и
коллекционеров, – сказал Антону в то утро Сергей Васильевич. – Уверен, там
будет, над чем поразмыслить.
Потом, взяв со стола тяжелую связку ключей, шеф подошел к сейфу, открыл
его, достал не очень толстую зеленого картона папку и, протягивая ее
Комову, продолжил:
– Здесь практически все материалы. Сам отбирал. Работать будешь один.
Прикрытие себе сам придумаешь. Канал связи –«Стриж», в крайнем случае –
«Валькирия». Вопросы есть?
– А как же «Дело Вечканова»? – спохватился Антон.
– Перепоручи его Крамареву (было видно, что шеф продумал буквально все
мелочи). Что-нибудь еще?
– Меня будут страховать?

– Только в самом крайнем случае. После твоего сигнала «Время», тебя
поддержат огнем и маневром.
«Огнем и маневром» – это у Стрельцова еще с войны.
***
Антон сел за стол и в который уже раз принялся перелистывать странички из
зеленой папки «Протокол допроса В. П. Славко»…
Славко: Понимаете, товарищ следователь, просто Мушер был больным
человеком.
Следователь: А в его медицинской карте указано, что, несмотря на свой
преклонный возраст, он был практически здоров.
Славко: Да, вы правы… Но его страстный азарт к собиранию книг перерос в
самую настоящую болезнь. Да-да, в болезнь. Ученые недавно выделили ряд
новых генов: ген алкоголизма, ген самоубийцы, в том числе и ген азарта. Да,
ген азарта. Люди, имеющие его, проматывают в казино целые состояния.
Гонимые этой своей манией, они и мать родную продадут и детей своих
заложат.
Следователь: Неужели Мушер был таким?
Славко: Мушер был умным человеком. Об этой своей болезни знал и
всячески стремился не выставлять ее напоказ. Но близкие люди и
коллекционеры об этом знали. А кое-кто даже этим пользовался.
Следователь: В смысле?
Славко: Ну, некоторые перекупщики раритетов, узнав, что Мушер
«загорелся» приобрести ту или иную книгу, доставали ее, а потом
перепродавали ему втридорога.
Следователь: Владимир Петрович, а вам что-нибудь известно о его желании
приобрести рукописи Абу-Фаттаха?

Славко: Рукописи Абу-Фаттаха? Но ведь, насколько я знаю, сегодня во всем
мире существует всего лишь одна страница из рукописного наследия этого
ученого, и та находится за семью замками в Вашингтонской библиотеке.
Неужели еще что-то нашли? Да, товарищ лейтенант, нашли? Скажите, прошу
вас! Скажите!
Следователь: Да успокойтесь вы, товарищ Славко. Сядьте, сядьте. Вот,
выпейте воды.
«Они что там, эти коллекционеры, все такие ненормальные? – подумал
Комов. – Или, действительно, как всегда, все вокруг денег крутится?»
Комната медленно, но верно погружалась в сумерки. И для того, чтобы еще
раз просмотреть выдержки из протокола осмотра места происшествия,
Антону пришлось включить настольную лампу.
За исключением отдельных мелочей, в протоколе все было достаточно
банально. Однако, несмотря на свою молодость, следователь прекрасно
знал, что зачастую именно мелочи и оказываются ключом к разгадке многих
тайн и преступлений.
«Итак, что же зафиксировано на месте преступления? А почему, собственно,
«преступления»? – Антон сознательно направил свои мысли совершенно по
иному руслу. – Разве наличие в доме трупа без следов насильственной
смерти является признаком преступления? Ну, умер человек. Умер внезапно.
Умер буквально на ходу. Разве такого не бывает? Ну, обнаружили экспертымедики на его руке две маленькие ранки от укуса змеи, а в теле яд,
предположительно гюрзы, ну и что? А то, дорогой мой Антон, что в городах
средней полосы России такая разновидность ядовитых змей не встречается…
Да-а, бред какой-то!»
Он поднялся из-за стола, прошел через всю комнату и отворил балкон.
Приятная ночная прохлада мягкой волной ударила прямо в лицо. Антон
сделал глубокий вдох, посмотрел на небо, и, к удовольствию своему,
отметил, что месяц только что народился. Это была добрая примета. «В это

время хорошо начинать новые дела», – вспомнил он слова бабушки,
сказанные когда-то давным-давно маленькому Антоше.
«Итак, первая «мелочь», – не переставал размышлять следователь, –
нетрадиционный для наших мест способ умерщвления человека. А что если
эта змея была его домашним животным, а? Сейчас многие экстремалылюбители держат дома ядовитых пауков, скорпионов, фаланг, змей.
Возможно такое? В принципе – да. Но тогда это была тайна Мушера,
поскольку ни его соседи, ни коллеги-букинисты ничего об этом не знали».
Второй «мелочью» была странная надпись на одной из стен
книгохранилища. Узорная арабская вязь была размашисто и, судя по всему,
наскоро написана чернилами на гладко отштукатуренной поверхности.
Антон много раз разглядывал цветную фотографию этой надписи. В
переводе с арабского (это сообщил ему Сергей Васильевич) она означала –
«читай». По словам того же шефа, именно так звучит самая короткая сура
из Корана. Обыкновенный пузырек от чернил валялся тут же на полу у
стены. А вот инструментом для написания был чей-то указательный палец. И
хозяину дома этот палец не принадлежал.
И, пожалуй, последняя «мелочь». Собственно, именно она и придала делу
весьма неожиданный поворот. В кулаке у убитого была крепко-накрепко
зажата та самая пергаментная страничка, исписанная, по мнению экспертовграфологов, каллиграфическим почерком Абу-Фаттаха.
Что же касается содержательной стороны этого текста, то на пергаменте был
написан рецепт приготовления из плесени пенициллина – лекарства,
которое человечеством было изобретено лишь тысячу лет спустя.
ГЛАВА 3. АННА-МАРИЯ

Аэропорт находился в полутора часах езды от города. Но чтобы избежать
разного рода неожиданностей, вызванных главным образом вечным
ремонтом пригородных дорог, Егор выехал несколько раньше. Разгоняться,
даже по трассе, он не любил. Впрочем, его старенький, доставшийся от отца

«жигуленок» и не был способен на подобного рода экстрим. Небыстрая езда
позволяла молодому ученому спокойно думать.
А поразмышлять было над чем. По какому-то непонятному стечению
обстоятельств ответа от пунктуальных немцев из Геттингена он так и не
получил. Возможно, это было связано с досрочным отъездом доктора
Шредера и всей его лаборатории в Гоби? Возможно…
Но, так или иначе, Егор уже дал согласие Анне-Марии Ольденбургер быть ее
проводником в Орлиных горах. А это, ни много ни мало, гарантировало
гонорар, а следовательно, и издание его книги.
Без пяти минут кандидат биологических наук Г. Ф. Вяткин, двадцати пяти лет
от роду, полностью отдавал себе отчет в том, что предстоящее мероприятие
будет своего рода профанацией науки, но чего не сделаешь во имя, кстати
сказать, той же науки.
В одном из последних писем Анна-Мария просила совсем «немного»:
устроить ей съемки (с максимально близкого расстояния) НЛО; договориться
об интервью с летающими людьми; посетить город-призрак. Какие пустяки
за три тысячи долларов!
Однако, будучи порядочным человеком, в последнем своем письме Егор все
же довел до сведения своих заказчиков, что он, со своей стороны, обещает
провести журналистку по всем мыслимым и немыслимым уголкам Орлиной
гряды, однако встречи с разного рода аномалиями – не гарантирует. На том
и порешили.
К удивлению своему, он обнаружил, что сотрудники National Geographyc –
народ довольно шустрый. Еще на той неделе все эти договоренности были
не более чем намерениями, а уже на этой – ему по почте перевели задаток
(половину обещанного гонорара). И вот сейчас он уже едет в аэропорт,
чтобы встретить эту самую госпожу Ольденбургер. «Интересно, – думал Егор,
– старая она или молодая? Симпатичная или так? Наверняка толстая. Все
американцы с их макдональдсами толстые. Как я ее в аэропорту узнаю?»

Но все эти мысли были скорее «попутными». Более всего он был озадачен
маршрутом, который уже наметил для предстоящего путешествия. И
смущало его, прежде всего, то, что за десять лет исследовательских работ на
Большой Излучине Волги он никогда не встречал всей этой аномальной
чепухи.
Впрочем, нет. Один раз он все же столкнулся с чем-то непонятным и
необычным. Было это давно, лет десять назад. Он – тогда активный
кружковец школы юного биолога при городском Дворце пионеров – вместе
со всей дружной командой ШЮБа в очередной раз выехал в экспедицию на
Большую Излучину к самому подножию Орлиных гор. Лето заканчивалось,
вечерами уже было достаточно прохладно, и потому романтически
настроенные любители помечтать и поглазеть на звездное небо предпочли
придвинуться к костру поближе.
В ту ночь Егор не торопился засыпать. Ему было грустно. Это было последнее
лето его детства. Недавно он сдал последний выпускной экзамен в школе, а
неделю назад, успешно пройдя по конкурсу на химико-биологический
факультет университета, прочитал приказ о своем зачислении. И все это
произошло так быстро и неожиданно, что только здесь у него появилась
возможность осознать и переварить случившееся.
Мальчишки и девчонки помладше уже угомонились в палатках. Лишь он, да
Валерка Макаров продолжали сидеть и молча наблюдать за ленивыми
языками пламени. Мысли Макарова были примерно такими же, так как он
тоже, довольно резво пройдя череду вступительных экзаменов, поступил на
биофак пединститута. Еще немного, и они окунутся совсем в иную стихию –
стихию удалой студенческой жизни, где-то позади оставив столь милую их
сердцам ШЮБ и своих младших друзей.
Однако несмотря на весь лиризм этого вечера, Егор, несомненно, позабыл
бы его, если бы не одно обстоятельство.
Когда все дрова в костре прогорели, Валерка принялся шарить вокруг в
поисках какого-нибудь поленца. Поленце он нашел. И когда, брошенное на

угли, оно занялось легким пламенем, Егор обратил внимание на удивленный
взгляд своего приятеля, устремленный куда-то в сторону реки. Оглянулся и
он.
То, что он увидел в ночном небе над Волгой, навсегда впечаталось в его
память. Метрах в двухстах от водной глади, параллельно реке, не издавая не
единого звука, со скоростью примерно сто пятьдесят километров в час,
летел шар. Его размеры определить было трудно, однако, по прикидкам
ребят, он был раза в два меньше наблюдаемой в зените Луны. Кстати
сказать, и цвет шара был примерно такой же, как у Луны, бледно-желтый. С
задней его стороны исходил (не вырывался, а именно исходил!) треугольный
профиль реактивного серебристого сияния, которое, подобно реактивной
самолетной струе, расширялось и таяло в воздухе. Вдруг шар перестал
источать реактивный растр, и с задней его стороны начала выходить лишь
тоненькая струйка.
И Вяткин, и Макаров, осознав, что стали свидетелями чего-то уникального,
бросились к палаткам будить ребят. «Это» должны были видеть все.
Уж сколько минуло с той поры, но ничего более неожиданного и
загадочного, чем «это» Егор в своей жизни так и не увидел. Впрочем, был
еще один момент, связанный с «этим», который тоже запомнился.
Года два назад бывшие кружковцы собрались на очередной юбилей ШЮБа.
Гуляли в летнем кафе на набережной. Народу собралось неожиданно много.
Даже Коля Добрынин из Петрозаводска прилетел. Встретились как родные:
обнимались, целовались, вспоминали, плакали. Помянули талантливого и так
рано ушедшего из жизни Тимура…
Грусть сменилась весельем. Одно воспоминание тянуло за собой
следующее. И вот когда на ночном небосводе появилась полная Луна, Егор
вдруг произнес: «А помните то НЛО? Он был прямо как эта Луна».
На какое-то время в теплом воздухе волжской ночи повисла звенящая
тишина. Через мгновение ее оборвал грустный и протяжный гудок речного
буксира.

Оказалось, что участники того самого похода все эти годы так ни разу и не
вспомнили о том необычном происшествии. Вспоминал только он.
Странно… Может быть, частое общение с Колдуном…
– Эй, парень, хватит спать! Поезжай уже! – сопровождаемые долгой
автомобильной сиреной выкрики откуда-то сзади вернули Вяткина в
сегодняшний день.
Егор огляделся и с удивлением обнаружил, что стоит в автотранспортной
колонне перед железнодорожным переездом, шлагбаум уже открыли и
стоящие за ним машины уже начали нервно рычать, требуя дороги. Он
привычно выжал сцепление, переключил скорость и принялся осторожно
переезжать через рельсы. До аэропорта оставалось совсем немного.
Анна-Мария летела к Волжским берегам самолетом авиакомпании
«Люфтганза», которые практически никогда не опаздывали. Егор тоже
опаздывать не любил, а потому решительно надавил на педаль газа.
Уже в зале ожидания он вдруг понял, что в этой многоликой толпе
прилетевших для работы и отдыха людей он, скорее всего, не отыщет своего
работодателя.
– Мистер Вяткин? – Егор услышал у себя за спиной негромкий, но
решительный женский голосок. Обернувшись, он увидел невысокую
худенькую блондинку лет двадцати – двадцати двух.
– Анна-Мария? – удивленно протянул он. – Как вы меня узнали?
Блондинка протянула ему открытый журнал, где на развороте красовалась
его большая цветная фотография. Он стоял на фоне огромного скелета
только что раскопанного им динозавра. Это был тот самый злополучный
номер журнала «Сайнтифик Америк
ГЛАВА 4. МУЗЕЙ
Антон бодрой походкой продвигался к центру города. Он шел в музей. Было
раннее утро. Однако надвигавшаяся дневная жара уже давала о себе знать.

Удивительно, но в старой части города она почему-то переносилась легче –
то ли столетние тополя-гиганты вбирали в себя часть солнечных лучей, то ли
старинные деревянные дореволюционной постройки дома каким-то
непонятным образом смягчали ее, а может, этот необычный эффект давала
непосредственная близость реки.
Впрочем, сейчас молодой сыщик об этом не думал. Нацеленный на
очередное дело, Антон был огорчен и озадачен тем, что, несмотря на уже
достаточно долгий и многотрудный анализ фактов, он так и не смог
приблизиться к его разгадке. Да что там разгадка! Он пока и на полшага не
продвинулся.
Однако его шеф не был бы самим собой, если бы не верил в жесткую, как у
бультерьера, хватку своего ученика, который еще ни разу не подвел своего
наставника.
Решительность походки Антона в данный момент объяснялась просто.
Накануне он понял, что разработку «дела библиофила» пока нужно
отложить – пусть «отлежится». «Попробуем-ка подойти к проблеме с иной
стороны, – подумал он, засыпая. – Со стороны музея изящных искусств».
Утро, которое, как правило, мудренее вечера, окончательно утвердило его в
этом решении.
«Дело № 18. О краже в городском музее изящных искусств» он изучил еще
три дня назад. На первый взгляд оно представлялось достаточно банальным.
Если сказать еще короче, то две недели назад с витрины краеведческого
музея пропала одна археологическая находка.
С точки зрения обывателя, похищенная пластина не обладала какой-то
сверхъестественной ценностью, поскольку была сделана из обыкновенной
красной меди. На витрине были вещи и поценнее – витой золотой браслет,
серебряная, украшенная изумрудами гривна, перстень из белого золота… Но
украли именно медную пластину.

Антон любил музеи. В разного рода служебных командировках он, несмотря
на крайнюю загруженность, всегда выкраивал часок-другой на посещение
Эрмитажа, Оружейной палаты, Лувра…
Но городской музей изящных искусств он любил по-особенному. Много лет
назад Антона сюда за руку привел дедушка. А потом он не раз бывал здесь с
отцом. И когда археолог Комов работал в фондах с коллекциями, с
мальчиком охотно общались сотрудники музея, многие из которых были
бывшими студентами его отца.
Короче говоря, Комов-младший знал – куда он идет и к кому. В музей он
зашел через малоприметную узкую дверь служебного входа.
– Здравствуйте, тетя Паша! – широко улыбнувшись, он поприветствовал
сидящую на вахте бабушку-охранника.
– Никак Антошенька пришел! – всплеснула она руками и принялась обходить
свой громоздкий стол. – Ну, здравствуй, милый, здравствуй, дорогой! Давно,
давно не заходил к нам.
Несмотря на почтенный возраст, у тети Паши было отменное зрение, цепкая
память, а самое главное – решительный характер, который давал
возможность авторитетно заявить: «Сюда нельзя! Это служебное
помещение!». Тетя Паша искренне любила свой родной музей и прослужила
в нем большую половину своей жизни. А на пенсии она вновь попросилась
на работу, и ее взяли.
– По службе, небось, пришел? – хитро улыбнулась она после долгих объятий
и поцелуев.
– Тебя, теть Паш, не проведешь! – рассмеялся Антон. – Идем ко мне в отдел
работать – мне люди с таким вот наметанным глазом, как у тебя, во как
нужны.
После расспросов о здоровье, родителях и невестах, тетя Паша, мысленно
перекрестив, отпустила своего любимца с богом. По старинной витой

лестнице он поднялся на второй этаж. Он шел к Ирине Валентиновне
Щегловой – кандидату исторических наук, одной из лучших учениц его отца,
ставшей с недавних пор директором музея.
Ирина и Антон были одногодками. Более того, целых пять лет они
проучились на одном курсе исторического факультета университета. Вместе
съездили в десятки экспедиций. Были дружны. Горячие головы их даже
поженили, в глаза и за глаза называя Иру и Антона идеальной парой. Однако
после окончания вуза Антон сразу же уехал в Москву получать второе
(совсем не историческое) образование и надолго пропал. Ирина же, сделав
быструю и весьма успешную карьеру в науке, осталась в городе. Ее
изыскания в области этнографии язычников Поволжья были высоко
оценены и в России и за рубежом. Замуж она не вышла. Хотя, опять же по
слухам, предложений от сильного пола было более чем достаточно. Так или
иначе, но сегодня бывшие сокурсники встретились как старые добрые
друзья.
– Тебе сахара, как всегда, две ложки? – оглянулась суетившаяся у самовара
Ирина.
– Не забыла? – улыбнулся Антон.
– И полдольки лимона, – в ответ улыбнулась она.
Кабинет директора, впрочем, как и весь музей, находился в состоянии
реконструкции. Уже долгое время это уникальное, построенное более века
назад в стиле эклектика здание медленно, но верно разрушалось. Городской
казны едва хватало на легкий косметический ремонт фасада. Однако
энергичный руководитель, представив в некий заграничный фонд веские
аргументы, сумела-таки убедить заграничных меценатов в необходимости
скорейшей реставрации уникального здания. «В противном случае, –
говорилось в письме-обосновании, – Европа потеряет одну из трех ныне
существующих уникальных построек знаменитого архитектора».
Всегда элегантная, Ирина даже в черном рабочем халате выглядела весьма
эффектно.

– Что же привело в наш скромный музей в прошлом подающего большие
надежды историка, а ныне подающего большие надежды сыщика? – сказала
она, ставя на застеленный газетами стол две чашки.
– Китайский? – Антон, сладко зажмурившись, вдохнул тонкий аромат
свежезаваренного напитка.
– А то! – Ира сняла с головы заляпанный краской платок, и на ее плечи упали
тяжелые светлые волосы.
Ни у кого на их курсе, да и на всем факультете, не было таких замечательных
волос. Антон невольно залюбовался.
– А я знаю, зачем ты пришел! – весело продолжала Ирина. – На тебя
повесили дело о пропаже «печати визиря». Так?
– Угадала, – Антон пригубил чай.
– Да-а, разве просто так, по старой дружбе, без дела забредет известный
сыщик в наши палестины?!
– Ира, да брось ты. Я давно хотел зайти, но дел невпроворот.
– Да ладно, шучу. Ты у нас на курсе всегда самым серьезным и занятым был,
– Ирина подвинула блюдце с сушками поближе к Антону. – Ну, спрашивай,
что там тебе неясно?
Неясно Антону было то, почему с витрины взяли именно «печать визиря» –
ни золотой браслет, ни что-то еще, а простую медную пластину.
Нашли эту вещь год назад при раскопках фундамента «Дворца визиря» –
самого многообещающего архитектурного объекта Сокольего города.
Разрушенный войсками хана Батыя в 1236 году, город этот по сей день
является одним из самых загадочных городов Волжской Болгарии.
Археологические раскопки позволили установить истинные его размеры. В
период своего расцвета он был значительно больше Рязани, Владимира и
даже Киева. Судя по всему, так мощно подняться он смог благодаря

удачному расположению на берегу Волги у подножия Орлиных гор. Именно
здесь проходил один из участков Великого Шелкового Пути, а так же
Волжский путь «из варяг в греки».
Каждый год археологических работ на Сокольем городе приносил что-то
интересное. Вот и прошлый полевой сезон оказался удачным – новый
раскоп, разбитый у самого подножия гор, позволил выявить угол какой-то
очень большой каменной постройки, которая с легкой руки одного
студента-практиканта стала называться «Дворцом визиря». Соответственно
все найденные там вещи стали называть: «браслет визиря», «горшок
визиря», «кинжал визиря», «печать визиря»…
«Печать визиря» – небольшая медная пластина округлой формы с
отчеканенными на ней руническими знаками-письменами.
– Слушай, Ира, а руны на пластине пока так и не расшифровали? – Антон
вспомнил, что прорисовки и фотографии «печати визиря» какое-то время
назад были отправлены в Москву на анализ одному из ведущих
специалистов по тюркской рунической письменности.
– Ты знаешь, после этой кражи я созванивалась с профессором Крыласовым.
Известие о пропаже пластины его очень огорчило. Игорь Иванович сказал
мне, что он уже близок к расшифровке знаков и что уже совсем скоро
сможет нас порадовать. Так что, ждем-с. А что у тебя, есть подвижки?
– Подвижки, говоришь? – Антон грустно улыбнулся. – Как там, у Сократа:
«чем больше я знаю, тем больше не знаю»?
– У Сократа проще: «я знаю, что ничего не знаю».
– Вот-вот. Это про меня. В самую точку.
Все что рассказывала Ирина, один в один совпадало с материалами «Дела
№ 21», которое до Антона вел молодой, но подающий надежды следователь
городской прокуратуры Алексей Степанцов. Сыщик он дотошный. Прибыв с
группой криминалистов в музей, он сделал все как учили. Однако осмотр

места преступления каких-то особых результатов не дал. Впрочем, на
кусочке стекла от разбитой витрины были найдены «пальчики». Уже потом
дактилоскопия показала, что обнаруженный отпечаток указательного пальца
левой руки принадлежал взрослому мужчине лет сорока – сорока пяти.
Рисунок папиллярных линий с определенной долей вероятности позволял
предполагать, что их обладатель относится к азиатской расе.
Что еще? Пожалуй то, что витрина была разбита твердым металлическим
предметом – предположительно золотым. Во всяком случае, на месте от
удара были обнаружены микрочастицы золота.
И, наконец, последнее. Сразу после преступления смотритель Болгарского
зала музея (именно там была совершена кража) Заречный был найден
лежащим без сознания на полу. Его сразу же увезли в больницу, откуда он
вышел только позавчера. И сейчас Антон очень рассчитывал на разговор с
ним.
Бывший школьный учитель математики, а ныне пенсионер, Виктор Петрович
Заречный в музее работал на полставки. Помимо добавки к пенсии, Виктор
Петрович получал здесь общение. Когда кто-то из экскурсоводов бывал
занят, он частенько брал на себя его миссию и рассказывал посетителям
«своего зала» все, что он знал о волжских болгарах и Сокольем городе.
– Слушай, Ира, а Виктор Петрович на работу вышел? – спросил Антон.
– Да, сегодня первый день. Хочешь с ним поговорить?
– Хотелось бы. Как он себя чувствует?
– Я в больницу сегодня позвонила. Врач сказал, что ничего опасного нет, у
него был просто глубокий обморок. В его годы это бывает. Тебя проводить в
Болгарский зал?
– Спасибо, Ира. Не заблужусь. Я и так тебя на двадцать семь минут отвлек от
дел. – Антон допил чай и встал.

– Какая трогательная щепетильность со стороны работников органов
правопорядка, – развела руками директор.
– Ну, спасибо, – Антон чмокнул сокурсницу в щеку. – Пока.
– Зашел бы как-нибудь просто так! – бросила она вдогонку.
– Зайду, – подмигнул он, аккуратно прикрывая за собой дверь.
Заречного Антон примерно так себе и представлял: невысокий, седой,
аккуратно подстриженный «под канадку», гладко выбритый и опрятно
одетый пожилой человек. Движения смотрителя, возможно после
перенесенного стресса, были какими-то замедленными, а речь –
размеренно-плавной.
– Это произошло уже под вечер, – повествовал он Комову. – Вечером, в
особенности летом, посетителей становится меньше. Я прохаживался по
залу. В отличие от бабушек-смотрительниц, в своем кресле я сижу редко. Не
люблю, знаете ли, сидеть. Я когда в школе учителем математики работал,
тоже сидеть не мог. Бывало…
– Виктор Петрович, значит, в зале под вечер никого не было? – Антон
деликатно попытался вернуть собеседника к своему вопросу.
– Да-да, простите, отвлекся, – сконфузился бывший педагог.
– Ничего-ничего, извините, что перебил. Значит, никого.
– Да, прошла пара мальчишек пионерского возраста. Или пионеров-то
сейчас нет? А вот потом…
– И что же потом? – насторожился сыщик.
– А потом в зал неспешной походкой вошел очень солидный, крупный, я бы
даже сказал, дородный мужчина на вид лет шестидесяти. Я его сразу
заприметил. Голова крупная, гладко выбритая, бородка маленькая, но
ухоженная. Костюм – черный, рубаха – белая.

– Галстук?
– Что? А, галстук. Нет, в том-то и дело, что галстука не было. Костюм дорогой,
отутюженный, туфли начищены, а галстука нет. Просто застегнутая на все
пуговицы рубаха.
– Хорошо. И что же дальше? – Антон понял, что этот эпизод в деле является
ключевым. – Он был русским?
– Я, по правде сказать, плохой физиономист, а ближе к старости все
становятся одинаково седыми, лысыми… Но нос у него был прямой. И
подбородок, знаете, такой крупный, волевой, что ли… Но вот второй
человек…
– А что, был еще и второй? – Комов еще больше напрягся. – Они были
вдвоем?
– Вот этого я точно сказать не могу. Но мне почему-то показалось, что
вдвоем, – Виктор Петрович задумался, словно что-то вспоминая.
– Продолжайте, продолжайте.
– Да, мне тогда именно так и показалось. Вот тот второй, хоть и находился
шагах в десяти от первого, но как-то неотрывно наблюдал за ним, при этом
осторожно, с каким-то недоверием озираясь вокруг. Я по телевизору видел,
что именно так смотрят охранники президентов.
– Так что этот второй?
– А вот на втором была тюбетейка!
Выходя из музея, Антон с трудом сдерживал волнение. Он точно знал, что
вот сейчас (только сейчас!) он ухватил самый кончик веревочки того самого
запутанного клубка. «Не упустить бы эту ниточку. Не упустить бы, – стучало у
него в голове. – Ай да дядя Сережа! Вот это интуиция!»

Когда смотритель начал говорить о человеке в тюбетейке, словно пелена
начала спадать с глаз Комова. Человек в тюбетейке – вот зацепка! Именно
человека в тюбетейке видела в день убийства библиофила одна из его
соседок – Клавдия Ивановна, а днем раньше – солидного человека с гладко
выбритым крупным черепом и небольшой бородкой. По ее словам, он
вышел из дорогой машины и вошел в дом Мушера. Ай да соседка! Ай да
Клавдия Ивановна!
И вот еще деталь. Перед тем как потерять сознание, смотрителю показалось,
что он увидел змею. «Змею?» – переспросил тогда Антон. «Да, нет, наверное,
показалось. Встретившись взглядом с человеком в тюбетейке (лицо его я не
запомнил – только глаза – бездонные черные), я вдруг почувствовал какуюто слабость и тошноту. А пришел в себя я уже в больнице. Не знаю, может,
эта змея просто пригрезилась мне во сне?»
«Да нет, Виктор Петрович, не пригрезилась, – продолжал размышлять
офицер. – Теперь нужно выяснить, как с этими двумя делами связано третье.
Дело № 42. О пропаже врача-офтальмолога Р. С. Мансурова».
ГЛАВА 5. ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ
В этом дивном городе все дороги ведут к Волге. И стоит только начать
спускаться по одной из них, как вскорости непременно окажешься у реки. Ну
а уж если человек посетил эти места впервые, то непременно быть ему
потрясенным. Ибо открывшаяся его взору панорама необъятной лазоревой
водной глади и синеющего на горизонте первозданного леса поистине
величественная. Однако особую мощь и симфоничность этому пейзажу
придает гряда растущих словно прямо из воды Орлиных гор.
Анна-Мария исключением не стала. И ее эта картина потрясла. Словно
завороженная, она практически за пять минут отщелкала три катушки
фотопленки. И только после этого, поддавшись уговорам Егора,
беспрестанно твердившего, что ровно через два часа они окажутся у самого
подножия этих гор и что видеоряд там будет еще более грандиозным, она
оторвалась от фотоаппарата.

Поднявшись на самую верхнюю открытую палубу речного трамвайчика,
истратив еще пару катушек пленки и сбив тем самым профессиональную
оскомину, Анна-Мария наконец-то угомонилась. Расслабившись, она
умиротворенно любовалась неповторимыми видами природы. Егор тем
временем сбегал в буфет и принес пару бутылок пива.
– Анна, – окликнул он свою новую знакомую, – я все стесняюсь спросить,
неужели в Принстоне так хорошо преподают русский язык? Вы говорите
практически без акцента.
– Нет, это дедушка, – ответила она, с благодарностью принимая открытую
бутылку «Жигулевского». – О-о-о, неплохое пиво!
– Ваш дед русский?
– В каком-то смысле – да. Русский немец. Он вырос на волжских берегах
несколько южнее этих мест.
– Да, до войны там была республика немцев Поволжья.
– Вот-вот. Когда началась война – республику разогнали, всех этнических
немцев признали пособниками фашистской Германии, и кого-то –
депортировали, а кого-то – прямо в лагерь на лесоповал.
– Да-а, это история известная, – грустно кивнул Егор и отхлебнул пива.
– Но дед не в обиде. Скорее наоборот. Он всегда с какой-то особенной
теплотой вспоминает о родине. Грустит. Время от времени собирается
приехать сюда, да здоровье уже не то. Как он радовался, узнав об этой моей
командировке!
Трамвайчик бесшумно, но уверенно разрезал глянцевую поверхность воды.
Егор, сотни раз наблюдавший эту создаваемую речным судном волну, в
очередной раз залюбовался ею. «Под ним струя светлей лазури…» Ему было
немного грустно. Возможно, от того, что этот короткий разговор напомнил
ему о своем деде, которого он ни разу не видел: сгинул его дедушка где-то в

сталинских лагерях. Чтобы как-то отвлечься от всех этих мыслей и настроить
себя и свою собеседницу на шутливую волну, он вдруг сказал:
– Анна, а правда, что в Америке пиво с воблой пить не принято, и даже
неприлично?
– Вобла? А что такое «вобла»? – с искренним интересом отозвалась она.
Егор, хитро сощурившись, полез в целлофановый пакет, достал оттуда две
вяленые рыбки и торжественно произнес: «Вот это и есть вобла!», после
чего по традиции несколько раз ударил ими по столику. Что и говорить,
гостью это впечатлило!
Своей экспедиции в этом году у Егора не было. А значит, не было и полевого
лагеря. Однако и проблемы постоя в этих местах у него не было. Каждый год
в районе Орлиных гор работало несколько научно-исследовательских групп.
Эти уникальные с точки зрения геологии, биологии, палеонтологии,
археологии, этнографии горы постоянно тянули к себе российских ученых.
Один университет имел здесь три стационарных летних лагеря. И Егор,
работавший в этих местах уже не первый год, знал здесь практически всех. И
его, соответственно, знали и привечали.
На этот раз он решил остановиться в лагере у археологов. Причин тому было
несколько. Но основной была та, что с начальником Северного отряда
университетской археологической экспедиции Володей Астафьевым они
были дружны еще со времен бурной студенческой жизни. Будучи в
университетском общежитии соседями по этажу, друзья-ровесники выпили
вместе не одну цистерну пива, и даже не две…
– Здорово, Вовка! – громко крикнул Егор, пробираясь между палаток.
– Жорка, ты? Какими судьбами, – встал из-за столика начальник отряда и
раскинул руки для дружеских объятий. – Вот так сюрприз! А почему ты еще
не в Гоби?

– Познакомьтесь, – произнес после долгих крепких объятий своего полного
и могучего друга Егор, – это мой старый друг, археолог, кандидат
исторических наук, Владимир Астафьев. А это корреспондент журнала
National Geographyc Анна-Мария Ольденбургер.
– Не слабо! – только и вымолвил Володя.
– Очень приятно, – отозвалась Анна и протянула Владимиру руку.
Вечерело. Студенты и сотрудники потянулись с раскопа в лагерь. Сложив
лопаты у хозпалатки, усталый народ направился к реке, чтобы, погрузившись
в ее прохладные волны, смыть с себя неизбежную при такой работе пыль и
остудить разгоряченные солнцем тела.
Потом был ужин, который отменным своим качеством Анну-Марию немало
удивил.
– Это студенты так готовят? – изумленно спросила она у Володи.
– Студенты? – хитро отозвался он. – Нет, эксперименты со студенческой
кухней уже давно в прошлом. Жизнь научила меня, что лучше
раскошелиться на услуги профессионального повара, чем есть холодную,
слипшуюся в большой комок вермишель какой-нибудь первокурсницы.
Студенты теперь только на подхвате – дров наколоть, костер развести, воду
принести.
Ужин действительно был хорош. Как чувствовала повар тетя Маша, что гости
прибудут. Расстаралась. Из незатейливых продуктов – картошка, капуста,
вермишель, морковь – было приготовлено изумительное овощное рагу.
Залитое белым мясным соусом, блюдо приобрело необыкновенный аромат
и пикантность. Кроме того, в алюминиевые тарелки были красиво
разложены нарезанная тонкими кружочками «краковская» колбаса и
кусочки белой брынзы. Все это было усилено салатом из молодой зелени,
бутылкой «Кизлярского» коньяка и коробкой конфет (бутылку и коробку по
случаю и ко всеобщему удовольствию выставил начальник).

Анна-Мария в долгу не осталась – под одобрительно-изумленный выдох
всех присутствующих поставила на стол бутылку настоящего виски. «Наш
человек!» – с восхищением шепнул младший научный сотрудник Дмитрий
своей соседке по столу, студентке старшего курса Даше.
Народу за столом было не много. Отряд состоял из четырех научных
сотрудников университетской археологической лаборатории и нескольких
студентов-старшекурсников, избравших археологию своей специализацией.
То есть чужих здесь не было, и лагерь жил спокойной, размеренной жизнью.
Лишь месяц спустя сюда на практику должны были приехать студенты. Вот
тогда-то и превратятся эти места в некое подобие шумного пчелиного улья,
а пока все было тихо. Места у небольшого вечернего костра хватало всем.
Анна-Мария, устроившись в старом, но весьма удобном шезлонге,
разглядывала нарождающиеся на ночном небе звезды и слушала
неизвестную ей и очень грустную песню о лесном солнышке, о трапе,
который пятится от крыла, о неизбежном расставании…
Сладко подремывая, Анна-Мария чувствовала, что начинает любить всех
этих людей. И Егора, и начальника экспедиции Володю, и заботливую тетю
Машу, и этого бородача с гитарой, который так нежно и трепетно выводит:
«Крылья сложили палатки, их кончен полет. Крылья расправил искатель
разлук – самолет…».
ГЛАВА 6. ВРАЧ
– Эй! Есть кто-нибудь дома? Откройте, милиция! – Антон уже три минуты
барабанил в тяжелые металлические ворота дома хирурга Мансурова.
Безуспешно.
Сыщик шел сюда с надеждой, что, быть может, это третье дело прольет хоть
какой-то свет на всю эту весьма запутанную историю.
Дело… Строго говоря, в данном конкретном случае никакого дела и не было.
Вернее – не было факта преступления. Просто около года назад пропал
известный в городе человек, хирург-офтальмолог и, по отзывам коллег и
пациентов, просто хороший человек Рауф Салихович Мансуров.

Хватились его на работе сразу же, поскольку Мансуров не пришел на
плановую операцию, которую должен был проводить лично. Чтобы
профессор опоздал на операцию или просто на какую-то запланированную
встречу – такого в клинике не помнили. А тут – не пришел!
Естественно, все засуетились, машину послали. Однако пожилая
домработница сказала, что «пришла она сегодня утром, а хозяина уже не
было».
Вот те раз! Сразу же помчались в милицию. Там, как и во всем городе,
хорошо знали «наше мировое светило». Дежурный по городу сразу же
запросил сводку происшествий за последние сутки. Однако мужчина
среднего роста, сорока пяти лет от роду, с большими залысинами и карими
глазами в ней не фигурировал.
Как и положено, через трое суток после исчезновения хирурга ближайший
его родственник, двоюродный брат Юнус Мансуров (тоже, к слову сказать,
врач), подал в органы официальное заявление.
Следственную группу возглавил подполковник Белкин, пожилой и очень
опытный сыщик. Скрупулезный до чрезвычайности, он лично осмотрел
загородный дом хирурга, беседовал с коллегами и родственниками доктора,
лично… Никаких зацепок. Более того, никакого криминала вокруг имени
честнейшего человека Рауфа Мансурова не было в принципе. Будучи не
просто врачом от бога, но правоверным мусульманином, доктор и жил, и
работал исключительно по совести. А то, что за долгую трудовую жизнь он
накопил денег на весьма скромный загородный дом, объяснялось тем, что
среди его пациентов были не только наши небогатые соотечественники, но
и эмиры с Ближнего Востока, и виднейшие политики Запада, и отпрыски
королевских фамилий… А эти люди умеют быть благодарными. Собственно,
на деньги этих богатых людей и были построены два новых корпуса
городской больницы, завезено из Америки новейшее оборудование,
открыта экспериментальная научно-исследовательская лаборатория,
повышена зарплата врачам… А все он – Рауф Салихович, светлая голова и
золотые руки.

И вот доктор пропал. Это был удар и для клиники, и для всего города…
За воротами непрерывно лаяла собака. Антон не отступал и продолжал
стучать в ворота.
– Иду уже, иду, – раздавшийся за высоким забором голос, судя по всему,
принадлежал пожилой женщине. – Найда, фу, уймись!
И действительно дверь открыла заспанная бабушка в зеленом платочке,
черном байковом пиджаке, старомодной юбке и галошах.
– Вы к кому? – громко и удивленно спросила она, глядя Антону в глаза.
– Здравствуйте, я из милиции, – спокойно произнес он и полез в карман за
удостоверением.
– Говорите громче, я плохо слышу.
– Я из милиции! – прокричал Антон ей прямо в ухо и показал служебное
удостоверение. Он понял, почему так долго не открывали дверь. – А вы
Марфа Федотовна?
– Я домработница! Меня зовут Марфа Федотовна! – громко, с расстановкой
ответила она.
– Марфа Федотовна, разрешите дом осмотреть? Мне по работе нужно.
– Дом смотреть? Проходи, соколик, проходи. – Домработница приветливо
улыбнулась и пропустила гостя. – Тише ты! Уймись! – бросила она
разволновавшейся на цепи кавказской овчарке.
Двухэтажный дом из красного кирпича оказался небольшим, но очень
уютным. Испросив разрешение обойти все его комнаты, Антон решил не
торопиться и быть предельно внимательным к любым мелочам. «Должна же
быть какая-то зацепка. Хоть какая-то…», – убеждал он себя.

Однако никаких явных, да и неявных, зацепок не наблюдалось. Кухнястоловая, переходящая в открытую летнюю террасу. Что здесь особенного?
Ровным счетом ничего. Антон видел десятки точно таких же типовых
столовых комнат, с такой же вот плетеной мебелью.
Несмотря на то, что хозяина не было здесь уже почти год, в доме царили
идеальная чистота и порядок. Марфа Федотовна приходила сюда убираться
через день, кормила собаку.
Небольшая спальня, куда с разрешения домработницы вошел Антон, в
настоящий момент проветривалась. Свежий утренний ветерок едва колыхал
полупрозрачную занавеску. Здесь все было по-спартански. Небольшой
жесткий диванчик, напоминавший скорее медицинскую кушетку, стоял в
одном углу комнатки. В другом – журнальный столик. На нем – лампа. Шкаф,
кресло. Никаких излишеств. На одной стене в рамках под стеклом висели
какие-то надписи по-арабски, а также лауреатские дипломы и авторские
свидетельства. На широком подоконнике лежала книга в светло-зеленом
коленкоровом переплете. «Коран, – догадался Антон, – а коврик, что на полу
подле дивана, вероятнее всего молельный».
– В урочные часы хозяин здесь закрывался, читал Коран, размышлял,
молился, – Марфа Федотовна, стоявшая в дверном проеме, словно прочла
его мысли. – Набожным он был человеком.
– А почему был? – отозвался Антон, выглядывая в окно.
– Так ведь почитай год, как пропал! – она поднесла платок к влажным от
слез глазам и быстро ушла.
Самой интересной комнатой оказался кабинет. Длинный, во всю стену
деревянный стеллаж был уставлен сотнями книг. Стояли они ровно и плотно
– одна к одной. Литература была сгруппирована по разделам: медицина,
нетрадиционная медицина, лекарственные растения, астрономия,
астрология, поэзия, беллетристика, экономика, археология, языкознание…
Конечно, больше было книг по медицине вообще и офтальмологии в
частности. Однако широта интересов ученого поистине потрясала. «Неужели

он все это прочитал? – удивился Комов. – Судя по тому, что корешки многих
книг были затерты, их, похоже, открывали, и не раз».
Огромный письменный стол в кабинете был обшит хорошим зеленым
сукном и занимал добрую четверть кабинета. Книги, лежащие на нем
несколькими аккуратными стопочками, по всей видимости, находились в
работе. Антон быстро просмотрел их названия. Это были, главным образом,
шикарно оформленные зарубежные издания по офтальмологии. Многие
содержали дарственные надписи: «Другу и коллеге с восхищением из-за
океана! Питер Вульф. Университет Атланты», или «Дорогому учителю с
любовью и благодарностью от Саши и Маши Николаевых. Главная
Берлинская научно-исследовательская клиника» и т. д.
Все, что увидел Антон в доме у офтальмолога, было достойно и уважения, и
преклонения, но удивило его другое. Оказывается, Рауф Салихович имел
страсть. Он «болел» горами. Будучи альпинистом, он принял участие во
множестве экспедиций на Памире, Тянь-Шане и даже в Гималаях. Страсть эту
он не скрывал, скорее даже гордился своими достижениями альпиниста.
Подтверждение тому – яркие, развешанные по стенам и расставленные на
стеллаже фотографии: вот он без кислородной маски на пике Коммунизма,
вот он в компании известных российских спортсменов на Конченджанге, а
вот на этой черно-белой фотографии в обнимку с каким-то очень известным
альпинистом. Сыщик напряг память и вспомнил, что этот альпинист не кто
иной, как первый покоритель Эвереста Эдмунд Хиллари. «Солидное
знакомство!» – с уважением отметил он.
Обойдя все комнаты, внимательно осмотрев вещи, окружавшие хозяина
дома, следователь пришел к ряду весьма тривиальных выводов. Как он и
ожидал, Мансуров оказался типичным гениальным ученым:
целеустремленный, цельный человек, беззаветно преданный науке,
коллегам и ученикам, бессребреник, аскет. Воспитанный в мусульманской
семье, он, впрочем как и многие великие ученые, был глубоко верующим
человеком. Даже его увлечение альпинизмом не разбивало цельности
образа: очень многие ученые были истовыми путешественниками, говоря
современным языком, экстремалами. Кто-то из них любил сплавляться по

бурным рекам, кто-то – летать на дельтаплане, кто-то – спускаться с
аквалангом на дно морское… И альпинизм в этом смысле не самое
экзотическое, а скорее традиционное увлечение людей науки.
Обо всем этом Антон размышлял уже на веранде, где попивал любезно
предложенный Марфой Федотовной чай с земляничным вареньем. Вдруг в
ворота позвонили. Глуховатая домработница, как и в случае с Антоном, не
услышала звонка, а среагировала только на лай Найды. Обойдя круглую,
усаженную яркими цветами клумбу, она с усилием отворила массивную
дверь деревянных, окованных железом ворот.
В проеме показался молодой человек лет восемнадцати-двадцати, одетый в
светлую футболку и «бриджи». Солнцезащитные очки сдвинуты на лоб. Все
это Антон отметил машинально, продолжая размышлять.
Маленькая заноза исподволь покалывала сознание сыщика. Здесь в доме он
увидел нечто, что где-то, когда-то видел и раньше. «Но где? Когда? А главное
– что? – мучился он. – Книга? Фотография? Надпись? Надпись, надпись… Ну,
конечно же, надпись!»
Поставив чашку на стол, Комов встал и решительно двинулся в сторону
спальни. Среди двенадцати висевших в рамках арабских надписей его глаз
сразу выхватил ту самую. Это была сура «Читай». Именно она была написана
чернилами на стене в библиотеке покойного Мушера.
Сердце Антона готово было вырваться из груди. На лбу выступила испарина.
Одна догадка в его голове сменяла другую. «Стоп-стоп! – приказал он себе. –
Никаких скоропалительных выводов! Спокойно!»
– Да вот, – сказала Марфа Федотовна, когда внешне спокойный Комов
подошел к столу и потянулся за чашкой чая, – племянник Рауфа Салиховича
заходил. Все интересуется – нет ли от дяди каких известий.
– Племянник? – замер следователь. Досконально изучив дело, он точно знал,
что у Мансурова не было ни племянника, ни племянницы.
ГЛАВА 7. ЮЛ-ТАУ

– А что, этот средневековый город раньше так и назывался – «Соколий
город»? – с самого раннего утра, с момента выхода на раскоп Анна-Мария
только и делала, что задавала Володе вопросы.
Впрочем, начальник экспедиции не возражал. Ему был приятен искренний
интерес людей к древности. Он мог часами рассказывать и местному
начальству, и сельским мальчишкам, и туристам легендарную, овеянную
тайнами и загадками историю этих мест.
– Нет, Анна. К сожалению, мы не знаем настоящего названия этого города, –
было заметно, что он отвечает на этот вопрос не впервые. – И потому, когда
много лет назад археологи нашли это городище, то, как это часто бывает, его
назвали по ближайшему населенному пункту. А ближайшая к этому месту
заимка называется Сокольим гнездом. Соколий город – это условное
обозначение памятника.
– Володя, но вы же сами сказали, что это был один из крупнейших городов
Волжской Болгарии. Неужели его настоящее название не известно?
– Есть одно предположение, – улыбнулся экскурсовод, – но это всего лишь
гипотеза.
– Ну, не тяните, Владимир! – Анна направила мощный объектив на
Астафьева. Затвор супернового фотоаппарата плавно зажужжал.
– Не исключено, что этот, самый южный из городов Волжской Болгарии, потюркски назывался Юл-Тау.
– А как это переводится?
– Юл – путь, дорога, Тау – гора.
– Путь в горе? – догадалась журналист.
– Ну что-то вроде этого, – согласился ученый. – Но предупреждаю, что это
всего лишь рабочая гипотеза и не более. А то ославите меня в своем
журнале на весь мир. Вон Жора до сих пор письма получает.

– Да уж, – вяло отозвался Егор, тихо бредущий за своими друзьями. Эту
экскурсию он слышал уже добрую сотню раз и сам при случае все это мог
бы рассказать и даже ответить на вопросы любопытствующих.
– Юл-Тау? – после паузы задумчиво произнесла журналистка. – Я читала, что
именно в этом городе какую-то часть своей жизни прожил величайший
мыслитель средневекового Востока Абу-Фаттах.
– А вы, Анна, начитанный человек! – удивился Володя. – В National Geografic
все журналисты так ответственно относятся к своим командировкам?
Анну слегка смутила похвала. Но ей было приятно. К этой поездке она
действительно подошла очень серьезно.
А тем временем, несмотря на раннее утро, работа на раскопе уже кипела. И
кипение это подчеркивал легкий ветерок, который, к большому
неудовольствию землекопов, то и дело поднимал столбы мелкой въедливой
пыли, от которой даже повязка на лице не спасала.
По правде сказать, Анна-Мария рассчитывала увидеть на этих раскопках
нечто более интересное. Ну, например, развалины крепостной башни или
какого-то древнего дворца. Вдруг, словно вспомнив о чем-то, она спросила:
– Володя, а я в Интернете читала, что на городище в Орлиных горах найдены
остатки древнего дворца. Это так?
– Истинная правда, сударыня. Фундамент так называемого «Дворца визиря»
перед вами, – исследователь торжественно, без тени иронии вытянул руку в
сторону нагромождения каких-то едва отесанных камней.
Спустившись в раскоп и оглядев эти камни повнимательнее, Анна поняла,
что первое ее впечатление было обманчивым – перед ней открылся
мощный фундамент некогда очевидно грандиозного здания. Во всяком
случае, накрепко сцепленная цементом каменная кладка его уходила на
несколько метров вниз, где словно муравьи копошились археологи. Это
впечатляло.

– Не желаете спуститься? – церемонно предложил кто-то снизу.
Прекрасно осознавая, что работа журналиста как раз и состоит в том, чтобы
спускаться и подниматься туда, куда простой читатель (зритель) и за деньги
не полезет, Анна-Мария решительно двинулась к шаткой деревянной
лестнице. Бережно придерживая кофр с фотоаппаратами, она не без усилий
достигла желаемой цели.
– Ну как, все нормально? – этот вежливый голос принадлежал тому самому
бородачу, который вчера у костра так нежно выводил: «Милая моя,
солнышко лесное…». – У нас тут тесновато, но мы привыкли, и вы, надеюсь,
привыкнете.
– Анна, техника цела? – где-то высоко наверху над квадратом раскопа
нависала тень начальника экспедиции. – Я спускаться не стану. Борис этот
раскоп лучше меня знает. Он все расскажет.
– Хорошо, Володя, я все поняла, – собственный голос в этом темном и сыром
подземелье ей показался каким-то ватным. – Ну что, Борис, показывайте
свои владения, – эти слова она попыталась сказать по возможности бодро.
Из глубины подземелья тянуло сыростью и прохладой. Было темно.
Однако со временем глаза к темноте привыкли, и Анна вслед за Борисом,
уже не на ощупь, пошла узким каменным коридорчиком куда-то вправо и
вниз. Переход этот оказался совсем недолгим, и уже через несколько секунд
они оказались в довольно просторном зале.
– Самое удивительное, – Борис все это время не переставал рассказывать, –
было то, что когда мы докопались до этого зала, он не был засыпан землей.
Вернее, был присыпан только вход в него. Его-то и пришлось расчищать.
– Вы сюда и свет провели?! – удивилась Анна, не переставая восхищаться
фундаментальностью постройки и масштабностью производимых здесь
работ.

– Трудиться как-то надо, – ответил Борис. – Подойдите, пожалуйста, сюда.
Смотрите. Вот здесь каменная кладка еще идет, а вот здесь уже основание
скалы начинается.
– То есть архитектор при постройке дворца удачно использовал рельеф
местности?
– Более того, – согласно кивнул ученый, – это не просто подошва скалы, это
карстовая пещера, каковых в Орлиных горах превеликое множество!
– Вы хотите сказать, что, используя систему пещер, не нужно было рыть
подземный ход?
– Вот именно! Подземный ход – непременное условие постройки всех
замков в Западной Европе и всех монастырей в древней Руси. А здесь…
– По правде сказать, я с такими вещами еще не сталкивалась.
– Да никто не сталкивался.
– И что, вы пытались туда ходить? – Анна-Мария показала в сторону скалы.
– К сожалению, свод пещеры обрушился. Обрушился давно, примерно в
десятом веке. Но мы пытаемся разобрать этот завал.
Потрясенная увиденным, журналистка на какое-то время забыла о своей
профессии. Однако уже через мгновение мрачный зал подземелья осветила
вспышка ее фотоаппарата.
– Слушай, начальник, – раздался озабоченный голос одного из студентов,
работающих на завале, – тут ерунда какая-то получается. Вроде как гильза
стреляная?
Студент положил на ладонь Бориса проржавелую автоматную гильзу.

– Но мне кажется, что в ненарушенном слое десятого века автоматная гильза
находиться не может. – Чуткий слух журналиста не пропустил ни единого
слова. – Или я ошибаюсь, Борис?
– Ошибаешься? – ошарашенный археолог с изумлением разглядывал
покрытую зеленой патиной медную автоматную гильзу. – Да нет, не
ошибаешься… Действительно, чушь собачья… Капсюль прострелянный…
Кто-нибудь Астафьева позовите.
ГЛАВА 8. ПЕРВАЯ ВЕРСИЯ
«И это называется: удача была рядом, – Антон был в отчаянии от того, что не
поймал за шиворот так называемого племянника Мансурова. – Это ж надо
так облажаться. Тоже мне – офицер для личных поручений! Гений
современного сыска, елки зеленые!» Комов вспомнил, как сегодня утром он
тщетно пытался догнать спортивный мотоцикл «племянника».
Заходящее солнце уже не слепило глаз. Утомленные работой и дневным
зноем, горожане спешили на Волгу. Кто-то шел на пляж, чтобы не медля с
размаху бросить свое разгоряченное тело в бодрящие воды реки. А кто-то,
как сейчас Антон, предпочитал сидеть за столиком в одном из открытых
летних кафе и, прихлебывая из высокого стеклянного бокала охлажденное
пиво, любоваться закатом.
– Простите, у вас прикурить не найдется? – обратился к Комову сидящий за
соседним столиком пенсионер.
– Извините, не курю, – отвлекшись от своих невеселых мыслей, ответил он.
Впрочем, все было не так уж и плохо. Более того, визит «племянника»
можно было рассматривать как нежданный подарок судьбы. Не явись он,
Марфа Федотовна и не вспомнила бы о мальчике. А сыщик о нем и не узнал
бы. Впрочем, может, и узнал бы. Во всяком случае, сегодня за утренним чаем
в доме у Мансурова он как раз собирался расспросить домработницу о
последних контактах врача.

Оказалось, что Марфа Федотовна видела этого парня не более трех раз.
Впервые домработница увидела его, когда, как обычно, утром пришла
наводить порядок. Хозяин в это время уже должен был отправиться на
службу, но почему-то еще оставался дома, чаевничал и, как ей показалось,
мило беседовал с прилично одетым молодым человеком. О чем они
говорили – она не слышала.
Вновь Марфа Федотовна встретила его примерно полгода спустя. Была зима.
Мансуров попросил принести две чашки чая прямо в кабинет. И в этот раз
домработницу ничто не насторожило. Все, по ее словам, «было весьма и
весьма благородно. Я их увидела, склонившимися над какой-то книгой, у
большого хозяйского стола. Поставила поднос с чашками и ушла».
А вот в третий раз «племянник» объявился через неделю после пропажи
доктора. Вел он себя сдержанно, вежливо. Впрочем, она почувствовала в
нем скрытое волнение. Да и понятно – дядя пропал.
– Кстати, Марфа Федотовна, – перебил ее тогда Антон. – А кто вам сказал, что
он является племянником Мансурову?
– Сам парень и сказал, – ответила она. – В тот самый день. Разрешите,
говорит, я пройду в дядин кабинет. Оставил, дескать, я там очень важную
свою бумагу и хочу, мол, ее забрать. Ну, я и разрешила. А что, не надо было
пускать?
– Да нет, Марфа Петровна. Вы все сделали правильно. И что, нашел он свою
бумагу?
– Нет, не нашел. Обыскался, а не нашел. Я ведь в дверях стояла, все видела.
– И долго искал?
– Долго. Нервничал. Но так ничего и не нашел. Потом вежливо извинился,
попрощался и ушел. И вот только сегодня при вас объявился.
– А сегодня, Марфа Федотовна, что он сегодня спрашивал?

– Чайку вам подлить? – поинтересовалась она.
– Нет, спасибо, все очень вкусно, – Антон отставил от себя чашку. – О
Мансурове, должно быть, спрашивал?
– Да, спросил, не объявился ли Рауф Салихович. Потом поинтересовался
вами. Я сказала, что из милиции. А что, не надо было говорить? – всплеснула
руками женщина.
– Вы все правильно сказали. А что он?
– Сказал, что как-нибудь еще заедет, попрощался и пошел к мотоциклу. Вот
и все.
«Вот и все! – подумал Антон, провожая взглядом заходящий за гряду
Орлиных гор красный солнечный диск. – Можно подвести кое-какие итоги.
Что же мы имеем?»
– Ваше пиво, – юная загорелая девушка в коротком цветастом фартучке
поставила перед Комовым бокал пенящегося янтарного напитка. – Молодой
человек, вы в порядке? С вами все хорошо?
– Что? – встрепенулся Антон. – А, пиво! Очень хорошо! Спасибо, я в полном
порядке.
Официантка, поняв, что все действительно в норме, сдержанно улыбнулась
и отошла.
«Неужели у меня такой удрученный вид? Да, что-то я уже торможу, –
пригубив свежего пива, он продолжил свои размышления: – Итак, что же у
меня в плюсах?»
В плюсах было не густо, но и не так, чтобы уж совсем ничего. Как ни крути, а
дела начинали переплетаться. Общим знаменателем в деле убийства
библиофила и в деле музейной кражи была, как условно обозначил ее
сыщик, «сладкая парочка» – солидный пожилой мужчина с бородкой и

человек в тюбетейке. Немаловажно, что в обоих этих случаях фигурировала
змея типа гюрзы.
Третье дело с пропавшим врачом было каким-то невыразительным, но и
оно через суру «читай» все же переплеталось с первым. С той лишь
разницей, что в первом случае слово было написано чернилами на стене в
кладовой библиофила; во втором же – на стене спальни врача надпись была
запакована в красивую рамку.
И, наконец, общим знаменателем всех трех дел был, согласно терминологии
Антона, «восточный след».
– А восток, как говорится, дело тонкое, – подытожил Антон вслух.
В этот момент запиликал его мобильник.
– Слушаю вас, – произнес Комов «официальным» голосом.
– Антон, ты где? – это была Ирина.
– А, Ира! – голос Антона сразу смягчился. – Я на набережной, закатом
любуюсь.
– И пиво пьешь?
– Ты проницательна!
– В своем любимом кафе?
– Опять угадала!
– У меня для тебя новость.
– Уже бегу к тебе.
– Сидеть! Жди меня.

Музей находился в двух кварталах от Волги. А поскольку в старой части
города все кварталы были короткими, Ирина объявилась на набережной
уже через пять минут.
– Ты даме пива заказал, гений современного сыска? – она, улыбаясь,
приближалась к его столику.
– Пиво будет. А это тебе за содействие следственным органам, – Антон,
приподнимаясь, протянул Ирине крупную розу цвета бордо.
– А поцеловать за содействие не полагается?! – рассмеялась она и
подставила щеку.
Когда все традиционные расшаркивания старых друзей были закончены,
Ирина с удовольствием сделала несколько маленьких глоточков пива,
выдохнула, таинственно сощурила глаза и заговорщицки произнесла: «Ну,
Комов, слушай!».
История, которую она рассказала, явилась для Антона полной
неожиданностью. Оказалось, что в музей на имя Ирины пришло
электронное послание от профессора Крыласова. В письме были изложены
материалы знаков на «печати визиря».
Выяснилось, что знаки, начертанные на медной пластине, относятся к
евроазиатской группе рунических алфавитов последней трети первого
тысячелетия нашей эры. Их изобрели и ими пользовались тюркоязычные
народы Евразии. Сегодня исследователи выделяют орхонский, енисейский,
таласский, а также донской и кубанский алфавиты.
Так вот, что касается «печати визиря», то знаки на ней выполнены в манере
так называемого доно-кубанского письма, коим пользовались хазарские и
болгарские племена юга Восточной Европы начиная с конца седьмого века
нашей эры.
Однако стиль письма на этой пластине характерен для надписей середины
десятого века. Переводить же надпись следует как «читай» или «читайте».

– Что ты сказала? – спросил Антон и, поперхнувшись, раскашлялся.
– Ты как маленький. Тебе мама разве не говорила, что болтать во время еды
и питья не рекомендуется? – Ирина ладонью постучала по его спине. – Ну
вот, вроде бы лучше, – удовлетворенно произнесла она и села на свое
место.
– Значит, говоришь, «читайте», – скорее констатировал, нежели спросил
сыщик, отдышавшись.
– Что-нибудь не так? – удивилась Ирина.
ГЛАВА 9. КОЛДУН
– Семь гильз от автомата «Шмассер»! Семь! В слое десятого века! Десятого!
Слушай, Георгий, а тебе не кажется, что все это чересчур, а? – Анна-Мария,
неотступно следовавшая за Вяткиным по крутому горному склону, уже битый
час бубнила за его спиной.
– Анна, – в очередной раз отвечал ей Егор. – Ты ехала сюда за сенсациями?
Ну и получай свои сенсации. Мне кажется, что твои начальники будут
довольны.
– Но ведь это равносильно тому, что если бы ты рядом со скелетом своего
динозавра обнаружил бы космический челнок «Шатл»? – казалось, что
журналистка, предавшись собственным размышлениям вслух, просто не
замечает своего проводника.
– Давай-ка на этом месте сделаем небольшой привал, – Егор остановился и
скинул рюкзак.
Анна-Мария собралась было сделать то же самое, но вдруг замерла от
неожиданности. Открывшийся перед ней пейзаж буквально ошеломил ее.
Впрочем Вяткин, водивший сюда не одну сотню людей, на это и
рассчитывал. Действительно, вид на волжские дали с Дивьей горы был
потрясающим.

Егор был доволен произведенным эффектом. Он с интересом наблюдал, с
каким восторгом его спутница «смотрит на огромную, блестящую под
солнцем реку, на встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль
воды и неба, на весь этот безмерный волжский простор…». Эта цитата из
любимого им Бунина всегда вспоминалась Вяткину именно на этом месте.
Поначалу Анна-Мария даже забыла о своих профессиональных
обязанностях. Ошеломленная, она просто села на ближайший большой
плоский камень и смотрела, смотрела, смотрела… И уж потом,
спохватившись, достала из кофра свою дорогущую фотомашину и принялась
работать…
– Один мой знакомый француз, когда я привел его на эту площадку,
впечатлившись увиденным предложил мне открыть совместное
предприятие – поставить здесь шлагбаум и брать деньги за возможность
полюбоваться этим сказочным пейзажем, – начал было Егор, но понял, что
его уже никто не слышит.
Вчерашняя находка, озадачившая и специалистов-археологов, и любителей,
несмотря на всю свою сенсационность, все же не нарушила планов
журналистки – видимо, сказывалась немецкая пунктуальность рода
Ольденбургер – чтобы засветло добраться до «избушки Колдуна», Егор и
Анна-Мария вышли из лагеря археологов очень рано.
«Избушка Колдуна» находилась в урочище, в самом центре Орлиных гор, а
потому путь к ней был долгим и непростым. Почти все время
путешественники шли горными козьими тропами. Порой крутые склоны
переходили в отвесные скалы. Впрочем, для Егора, облазившего все эти
места еще в школьные годы, этот переход был делом достаточно обычным.
Необычным было лишь то, что на этот раз ему за это платили деньги.
Да и бог бы с ними, с деньгами. С некоторых пор эта американка с ровной
челкой светлых волос начала ему нравиться, вот только болтлива… Впрочем,
и это пока не раздражало. Несмотря на то, что путешествие было достаточно
долгим и сложным, все это время она практически не закрывала рта.

Причем последние два-три часа это был монолог. Вяткин надеялся на то,
что, возможно это всего-навсего издержки работы журналиста.
– А вот эта картинка и на обложку сгодится, – удовлетворенно произнесла
она и со смаком щелкнула затвором фотоаппарата. – Ну что, пошли дальше?
– А просто посидеть, отдохнуть не хочешь? – улыбнулся Егор, – по-моему,
посмотреть на все это без объектива фотокамеры тоже интересно.
– Ну, если ты хочешь… – без особой охоты согласилась Анна, села рядом,
устало вытянула ноги и… замолчала.
Путешествие по России, о котором она так долго мечтала, началось. Чего
она только не читала об этой стране, каких только историй не наслушалась!
И вот теперь она сидит в одном из самых красивейших мест Земли, слушает
пение жаворонка, вдыхает ароматы летнего разнотравья… Ах, Волга! Такой
красивой реки нет на всем белом свете! Почему она не приехала сюда
раньше?! Как там декламировал ей в детстве дедушка: «О Волга, колыбель
моя! Любил ли кто тебя, как я!»
«Наверное, это гены, – подумала Анна-Мария и спросила: – А далеко еще до
заимки?» «Вот непоседа! – подумал Егор, а вслух произнес: – Мало не
покажется».
«Избушка колдуна» в их путешествии значилась важным объектом. Его в
качестве обязательного пункта программы Анна наметила еще дома в
Америке. Про эту избушку и ее обитателя ходило много разных слухов. И
теперь именно ей представился случай все это перепроверить. И потому
трудности этого перехода девушку не смущали. Анна с силой метнула вниз
маленький камушек и загадала, что он долетит до Волги.
– А вот как раз этого в горах делать не рекомендуется, – Егор поднялся,
чтобы проследить полет камня. – А если бы он не долетел до воды?!
– Но ведь долетел! – восторженно подпрыгнула она и захлопала в ладоши.

– А если бы он упал вон на ту тропу, а по ней бы шли люди? – продолжал
Егор монотонно.
– Но ведь он не упал на тропу! Да и людей на ней не было! – попыталась
возразить Анна.
– Все равно нельзя! Это горы! Здесь не шутят! – Егор попытался сказать это
как можно серьезнее, однако не смог сдержать улыбки. «Совсем еще
девчонка», – подумал он.
Она же, словно прочитав его мысли, напустила на себя строгость и снова
стала серьезным корреспондентом солидного географического журнала.
– Ну что, идем дальше? – после паузы, поправляя лямки рюкзака, спросила
она.
– Погоди, дай помогу! Тут у тебя ремешок завернулся. – Егор тщательно
поправил на ней амуницию. – Дальше дорога будет круче, так что будь
внимательнее.
Проводник не соврал. Впереди их ждал крутой спуск, а потом опять подъем.
Снова – спуск, и опять – подъем. Спуск – подъем, спуск – подъем… Потом
пришлось пробираться по заросшему молодой порослью дну большого
сырого оврага. А потом – карабкаться по его мокрым, усыпанным
прошлогодней полусгнившей листвой склонам. Анне-Марии было нелегко.
Иногда они останавливались на очень короткий привал, но к вечеру всетаки добрались до заимки.
Света в окнах сторожки не было. «Не напрасно ли протопали все эти
километры по горам?» – подумал Егор. Поднявшись на высокое крыльцо
дома, он осторожно постучал в дверь. Потом еще, и уже более настойчиво.
Тишина. Обернувшись, Вяткин увидел сникшую фигуру своей спутницы. Ему
захотелось приободрить ее. Но вдруг со стороны леса раздался громкий
металлический голос:
– Стоять! Не двигаться! Стреляю без предупреждения!

– Петрович, не сходи с ума! Это я, Вяткин! – крикнул Егор.
– Егор, никак ты? – голос вмиг стал добрым и приветливым. Ветки
зашевелились, и из кустов вышел высокий человек в длинном брезентовом
плаще. – И впрямь ты! Не узнал! Богатым будешь!
После продолжительных радостных объятий Егор представил свою спутницу.
– А это, – Вяткин весело посмотрел на хозяина сторожки, – мой давний
товарищ, Валентин Петрович Мокшин, прозванный местным населением
Колдуном, кандидат геолого-минералогических наук.
– Почему ты не сказал мне, что вы с Валентином Петровичем друзья? –
удивилась Анна.
– В любом деле должен присутствовать эффект неожиданности, – улыбнулся
Егор. – Так интереснее. Не правда ли, Петрович?
– Что правда, то правда, – кивнул Петрович. – Давайте-ка заходите в дом.
Ужинать будем.
Войдя в избу, Анна-Мария, к удивлению своему, нашла здесь хорошо
оборудованную научную лабораторию. В дальнем углу единственной, но
просторной комнаты стоял письменный стол, над которым нависал мощный
книжный стеллаж, беспорядочно заставленный книгами и рукописями. На
столе, кроме микроскопа, ноутбука, книг и тетрадей, лежали образцы
минералов с наклеенными на них бумажными бирками.
Впрочем, минералы здесь были везде – на полу, на большой русской печи,
на комоде, на круглом столе в центре комнаты…
– Значит, вы были уверены, что здесь вас ждет встреча с настоящим
колдуном? – освобождая круглый стол от камней, Петрович с любопытством
разглядывал свою гостью.
– В общем, да, – смутившись, ответила она. – Позвольте, я вам помогу.

– А Егор, значит, удивить вас таким образом решил?
– Этой тряпкой можно стол протереть?
– Можно. А вот и наш друг пожаловал. Ну, добрый молодец, нашел родник?
Не заблудился?
На пороге с полным ведром воды стоял Егор.
На столе появились чугунок с печеной картошкой, миска соленой капусты,
блюдце с горкой крупного чеснока, тарелка соленых груздей, большое
блюдо с крупно нарезанными кусками копченой кабанятины и
конусообразная колба с прозрачной жидкостью, на поверку оказавшейся
крепким, настоянным на лесных травах самогоном…
Из застольного разговора Анна-Мария узнала, что избушка эта является
собственностью и полевой лабораторией Института геологии Поволжского
филиала Российской Академии наук. А Валентин Петрович, будучи
начальником этой самой лаборатории, большую часть года проводит
именно здесь, поскольку проводимые им здесь эксперименты в городских
условиях проводить невозможно, а зачастую и опасно. Именно за эти
эксперименты (а точнее, за их побочные пиротехнические эффекты в виде
разного рода разноцветных дымов и сияний, время от времени
наблюдаемых над заимкой) окрестные жители и окрестили начальника
лаборатории Колдуном.
Но помимо любимой работы, было у Мокшина еще одно увлечение,
которое появилось и переросло в страсть именно здесь, в Орлиных горах.
Валентин Петрович коллекционировал НЛО.
Неопознанные летающие объекты на Земле и над ее поверхностью видят
многие, но большинство не решается признаться в этом даже самому себе.
Что касается государственных структур многих стран, то под напором
энтузиастов они признали-таки существование НЛО, обозначив их скромной
аббревиатурой ААЯ (аномальные атмосферные явления).

Одним из таких энтузиастов и был Мокшин. Он регулярно забрасывал
различные государственные инстанции своими отчетами (с приложением
фотографий, чертежей и схем) о наблюдениях ААЯ, но не получал оттуда ни
ответов, ни приветов. Впрочем, как-то до него дошел слух, что в главном
управлении ФСБ России нашелся-таки человек, взявший на себя смелость и
создавший экспертную группу по изучению этих необычных явлений.
Группа, как водится, была засекречена в момент своего создания. А, может, и
не было никакой группы вовсе.
– Так вот, – ученый увлеченно рассказывал своим гостям о виденных им в
Орлиных горах НЛО, – я пришел к выводу, что регулярное посещение НЛО
зоны Орлиных гор объясняется наличием в этой части земной коры древней
геологической трансгрессии. И какая-то цивилизация помогает или нам, или
самой себе, цементируя участок возможного разлома…
– Минутку-минутку, – Анна в который уже раз прерывала монолог
исследователя, – я не очень хорошо понимаю слово «трансгрессия». Это
что?
– Трансгрессия, – вяло произнес Егор, слышавший все эти истории уже
много раз, – это затопление морем участков суши в результате
тектонических движений земной коры.
– Совершенно верно, – кивнул Петрович и, залпом опрокинув рюмку
первача, закусил его сопливым грибочком. – В незапамятные времена здесь
проходила граница древнего моря и суши. А сегодня разница высот такова,
что земная кора в этом месте потрескивает… Анюта, ты самогон-то пробуй…
Ядреный!
– А пришельцы, значит, эту трещину заделывают? – после долгих уговоров
гостья, не желая обидеть хозяина, все-таки решилась попробовать самогон.
Выпив его, на манер Петровича – залпом, она с удивлением отметила, что
этот самодельный напиток, не в пример виски, не имел сивушного
послевкусия и при этом был достаточно крепким.

– Ты закуси, не помешает, – Егор, с любопытством наблюдавший за реакцией
Анны на самогон, пододвинул к ней поближе грузди.
После второй рюмки первача непривычная к семидесятиградусным
напиткам иностранка стала засыпать прямо за столом.
– Устала девчонка-то, – кивнул в ее сторону Петрович. – Вы ведь немало
сегодня протопали? Вероятно, от самой Волги шли?
– Твой самогон, Петрович, и не таких с ног валит, – отозвался Егор,
почувствовав, что и сам устал изрядно. – Скажи лучше, куда ее положить.
– А на мою кровать и неси. Белье я свежее постелил, а сам уж на печь
залезай.
– А ты где устроишься?
– А у меня сегодня вахта, – хозяин встал из-за стола.
– Что, опять НЛО пойдешь отлавливать? – хмыкнул Вяткин.
– Отлавливать… на дворе XXI век, друг мой, это называется мониторинг – то
бишь на-блю-дать, – отшутился геолог в ответ.
Он накинул на плечи плащ, взял в одну руку большую кожаную сумку, в
другую – деревянную треногу и аккуратно прикрыл за собой дверь.
«Мониторинг…», – повторил про себя Вяткин, устраиваясь на печи,
улыбнулся и провалился в сон.
ГЛАВА 10. НЕОБЫЧНЫЙ ДИАЛОГ
Утренний сон особенно сладок и приятен. Однако досмотреть его до конца,
старшему лейтенанту Комову сегодня было не суждено. Ранний телефонный
звонок поднял Антона с постели.
- Я тебя разбудил? – деликатно поинтересовался голос полковника
Стрельцова.

Антон пытался разогнать остатки сна.
– Сергей Васильевич? Да, я уж и сам вставать собирался.
- Это хорошо. Через час я жду тебя на работе.
- Все понял. Через час буду.
На столе звонко подскочил будильник, но придержать его прыть было уже
некому: Антон уже чистил зубы в ванной комнате.
- Ну, давай докладывай о проделанной работе, - обменявшись крепким
рукопожатием, полковник жестом пригласил Антона присаживаться. – Есть
что-нибудь интересное?
- Интересное есть, Сергей Васильевич, - ответил Антон и принялся доставать
из папки изрисованные разноцветными фломастерами белые листы бумаги.
– Я вот тут схемку набросал. Интересная корреляция получается.
- Схему твою я обязательно изучу. А сейчас, если можно, на словах и
попроще, без иностранных словечек, - начальник отдела сел на свое место,
достал папиросу, но не закурил, а принялся постукивать ею по пачке
«Беломора». – Корреляция, понимаешь…
- Значит, так, - начал старший лейтенант. – Говоря простым русским языком,
все эти три дела действительно имеют точки соприкосновения и, по всей
видимости, взаимосвязаны.
- Ну вот, - одобрительно кивнул полковник, – совсем другое дело. Все ясно и
понятно. Так, где, говоришь, у них точки пересечения?
Антон доложил, что, как это не удивительно, все три дела объединяются
наличием в них в разной форме слова «читай». Причем, если в случае с
библиофилом и доктором слово это было написано классической арабской
вязью, то в случае с музеем алфавит был руническим древнетюркским.

Основанием, позволяющим объединить дело об убийстве библиофила и
дело о краже в музее, является фигурирование в них высокого статного
пожилого мужчины и человека в тюбетейке и со змеей.
- Со змеей, говоришь? – переспросил полковник.
- С ней, - кивнул Антон. – Однако, если в деле библиофила наличие змеи
(отпечатки ее зубов и наличие яда) зафиксировано экспертизой, то в случае
с музеем она фигурирует лишь в обморочном сне смотрителя. Но я считаю,
что в данном случае этот факт сбрасывать со счетов не следует.
- Я бы этим тоже пренебрегать не стал, – согласился полковник. – Что
дальше?
Дальше Антон рассказал о молодом человеке, выдававшем себя за
племянника Мансурова, и о том, как глупо он его упустил.
- А что искал этот лжеплемянник в доме врача не известно. Так? –
переспросил Стрельцов.
- К сожалению, так, Сергей Николаевич. По словам домработницы,
«племянник» приходил за какой-то важной для него бумагой.
- Значит, и тут бумага, - полковник встал со своего кресла и пошел в сторону
окна. – Интеллектуальные игры какие-то получаются. Рукописи, книги,
«важные листы бумаги».
- Интеллектуальные и с восточным колоритом, - подтвердил Антон.
- Ага, - повернулся к нему начальник, - значит, и ты этот восточный ветерок
заметил? Что ж, возможно мы на правильном пути. Ты что-нибудь об
Аненербе слышал?
- Что-то слышал. Но так, краем уха…

- Ну ладно. Об этом потом. – Полковник не любил перескакивать с одной
темы на другую. – Итак, каковы же, по-твоему, мотивы убийства
библиофила? Или это все же несчастный случай?
- Нет, Сергей Васильевич, - Антон говорил убежденно и напористо, - это не
несчастный случай, это убийство. Возможно непреднамеренное, но
убийство.
- И каковы же мотивы?
По мнению Антона, главный мотив был один, но самый распространенный деньги. Из библиотеки Мушера (его труп нашли именно там) хотели украсть
(возможно, и украли) нечто очень ценное. Этим ценным, скорее всего, была
рукопись Абу-Фаттаха – манускрипт, стоимость которого на Сотбис или
Кристи априори очень даже велика.
- По всей видимости, библиофил вел какие-то переговоры с покупателями, продолжал молодой следователь. – Иначе бы он просто-напросто не пустил
их в святая святых, в свою библиотеку. Но, то ли они не сошлись в цене, то
ли в торг вмешались какие-то иные обстоятельства…
- Какие обстоятельства?
- Ну, например, продавец не выполнил своих обязательств – обещал
принести всю рукопись, а принес лишь одну страничку, или резко поменял
условия продажи…
- А кто, по-твоему, здесь продавец? – из большого стеклянного графина
полковник плеснул себе в стакан воды и направился в сторону окна.
Только сейчас Антон обратил внимание на то, что на широком подоконнике
появилось три небольших глиняных горшочка с цветами. Это была
обыкновенная, но очень яркая герань. Подполковник плеснул понемногу в
каждый горшок, а остатки воды допил сам.

По правде сказать, вопрос начальника несколько ошарашил молодого
сыщика, вся версия которого строилась на том, что продавцом в этой сделке
выступает библиофил. И только сейчас Комов осознал, что вполне возможен
и иной расклад, где уже Мушер является покупателем или посредником.
- Вы полагаете, что два человека с востока воруют в музеях раритеты, а
потом втирают все это коллекционерам? – Антон пытался рассуждать вслух.
- А почему бы и нет? – Стрельцов резко откинул тяжелую штору и отворил
окно. – Что тут необычного?
Волна утренней прохлады пролилась внутрь, заполнив собой все
пространство кабинета.
- А какова же во всей этой истории роль Мансурова? – Лейтенант
продолжал размышлять. - Он что, заказчик всех этих дел?
- Ты хочешь сказать, что врач Мансуров, хорошо знающий Восток и
восточные культуры «сделал заказ» на два преступления, а потом исчез
тщательно путая следы. Так?
- Получается, что так. В таком случае безуспешно ищущий его «племянник»
и стоящие за ним люди тоже остались с носом? – Антон понял, что
окончательно запутался.
- Интересная история, Антон, не правда ли? – подполковник подошел к
стоящему в углу кабинета старинному, отделанному дорогим деревом сейфу
и принялся набирать цифровой код. – Я не стал тебе сразу всего
рассказывать. Хотел, чтобы ты сам вник во все это дело и почувствовал всю
его необычность и, я бы сказал, его мистику. Я ведь с 1942 года ждал его
продолжения. И дождался.
В руках Стрельцова оказалась истертая, массивная, серого картона папка с
завязками. Сдув в нее невидимую пыль и положив на стол, подполковник
бережно разгладил ее ладонями. Антон отметил, что никаких бирок или
надписей на папке не было. Привычным движением Сергей Васильевич

потянул за одну из тесемок и незатейливый узелок, которым она была
стянута, развязался. Немного помедлив, он открыл папку и лейтенант увидел
желтый прямоугольник бумаги, исписанный ровным каллиграфическим
почерком. Он узнал почерк своего шефа. С годами манера его письма
практически не изменилась. Листов в папке было немало.
- Итак, что такое Аненербе ты толком не знаешь? – словно очнувшись,
спросил полковник своего ученика.
Тот согласно кивнул.
- Ну, тогда слушай и не перебивай.
ГЛАВА 11. АНЕНЕРБЕ, ТИБЕТ И ОРЛИНЫЕ ГОРЫ
(рассказ полковника Стрельцова)
Кончилась эта история (если она действительно кончилась…) в 1945 году,
когда нашими войсками в одном из полуразрушенных зданий Берлина были
найдены сотни мертвых тибетцев в форме СС…
А вот началось все значительно раньше. В 20-е годы в Берлине жил
тибетский лама, носивший зеленые перчатки. Он каким-то непонятным
образом трижды сумел предугадать точное число нацистов, прошедших в
рейхстаг на выборах. Это не могло не привлечь Гитлера, который незадолго
до этого начал приобщаться к оккультным наукам.
Наставником будущего фюрера в этих делах был Карл Хаусхофер,
руководитель масонского общества Туле. В 1914 году Хаусхофер возглавил
Институт геополитики при Мюнхенском университете и создал оккультномистическое учение о необходимости расширения «жизненного
пространства» немецкой нации. Именно под его влиянием Гитлер начинает
читать книги по астрологии и оккультизму, участвует в спиритических
сеансах, изучает учение масонов. А с 1925 года Хаусхофер обучает его
оккультным ритуалам, секретам влияния на массы.

Если учесть, что Гитлер еще в ранней молодости восхищался орденом
тамплиеров, легендами о рыцаре Персивале, священном Граале и прочей
замешанной на мистике мифологией, то зерна стараний Хаусхофера упали
на подготовленную почву. Именно легенду о Граале (чаше, являвшейся
залогом блаженства, богатства и несокрушимого могущества) положил
Гитлер в основание оккультного ордена Аненербе (на этом месте рассказа
своего начальника Антон про себя улыбнулся, поскольку вспомнил с детства
любимый им фильм Спилберга «Индиана Джонс и последний крестовый
поход». Однако виду не подал и с серьезным видом продолжал слушать
шефа).
Аненербе возник в 1933 году. Руководил им некий Фредерик Хильшер. А уже
в 1935 году эта, выражаясь современным языком, общественная
организация, получает статус государственной. И с того времени ее
возглавляет, ни много ни мало, сам Генрих Гиммлер. Аненербе становится,
так сказать, духовным центром СС, главным носителем оккультной
идеологии фашистской партии.
Вот у меня здесь в папке есть выдержка из статьи одного из руководителей
этого ордена, некоего доктора Матизена, который так прямо и пишет:
«каждый национал-социалист должен учитывать оккультный фактор».
Именно поэтому руководители Аненербе были включены в личный штаб
Гиммлера, а сама организация стала официальным подразделением СС.
Много там чего было интересного… Но если ты, дорогой мой Антон,
думаешь, что они занимались только гаданием на кофейной гуще, ты ох как
заблуждаешься. В поисках мистических сил, способных помочь Германии в
борьбе за мировое господство, они предприняли целый ряд экспедиций. И
главный вектор их деятельности был нацелен на Восток.
Одной из основных точек приложения усилий стал Тибет. Все тибетские
экспедиции Третьего рейха были сугубо засекреченными. Сведения о них
только сейчас, и то весьма дозированно и зачастую в искаженном виде,
начинают просачиваться в прессу. И я весь этот материал, собираю давно и
буквально по крупицам,.

По одной из легенд, именно там, в горах Тибета находится зона контакта с
древнейшими земными цивилизациями, существующими и поныне в мире
параллельном нашему. Руководителем всех тибетских экспедиций был Эрнст
Шеффер. По всему получается, что он не был ярым нацистом. Более того,
когда в 1938 году готовился очередной горный поход, он категорически
возражал против навязываемой ему СС кандидатуры Кисса – антрополога и
закоренелого расиста.
Кстати сказать, среди явных целей экспедиции 1938 года - классификация
рас в Тибете и выделение признаков нордических черт - были и тайные.
Среди которых во главу угла ставились поиски мистической страны
Шамбалы и установление дипломатических контактов с ее руководителями.
Надо отдать должное, им удалось вызвать симпатии и доброе расположение
тибетского регента Квотухту. Вот перевод одного из его секретных писем
Гитлеру:
«Глубокоуважаемый господин король Гитлер, правитель Германии. Да
прибудет с Вами здоровье, радость Покоя и Добродетели! Сейчас вы
трудитесь над созданием обширного государства на расовой основе.
Поэтому прибывший ныне руководитель немецкой экспедиции сахиб
Шеффер не имел никаких трудностей в пути по Тибету… Примите, Ваша
Светлость, король Гитлер, наши заверения в дальнейшей дружбе! Написано
18 числа первого тибетского месяца, года Земляного зайца.»
То есть в 1939 году.
Я повторюсь - Шеффер в первую очередь был исследователем. И поэтому
все его экспедиции, прежде всего, были нацелены на научный поиск. В
состав последней входили антрополог Бруно Бергер, геофизик Карл Винерт,
оператор Эрнст Краузе и технический руководитель Эдмонт Гир.
Но это, что называется, видимая часть айсберга. По некоторым данным, у
этой экспедиции была группа поддержки, сформированная из отборных
егерей дивизии «Эдельвейс». Это были профессиональные, высококлассные
альпинисты, прошедшие специальную стрелковую и психологическую

подготовку: этакий спецназ. Группа была небольшой – порядка трех-четырех
человек. А возглавлял ее некто Гюнтер Нойман. Считается, что он был
доверенным лицом Гитлера и выполнял его самые секретные поручения.
Поговаривают, что, помимо личной преданности фюреру, Нойман обладал
неким мистическим даром. Когда ему было двадцать лет, его ударила
шаровая молния. Гюнтера откачали. И уже потом он обнаружил в себе
невероятную способность. Оказалось, что он понимает и может безупречно
разговаривать практически на всех существующих на земле языках и даже
диалектах. Проверка в лингвистической лаборатории Гимлера показала, что
Гюнтер знает даже древние языки. Склонный к мистике, Гитлер не мог
обойти своим вниманием это чудо и приблизил к себе Ноймана.
Однако в литературе и документах имя Ноймана встречается крайне редко.
В архивах СС было найдено не более десяти его докладных записок общего
характера. Скорее их можно назвать финансовыми отчетами о тратах,
выделенных ему материальных и денежных средств. Х-м! Немецкая точность
во всем! Очевидно, все его доклады Гитлеру были устными и не подлежали
стенографированию.
Но вот что удивительно. По всем данным – прямым и косвенным –
служебная активность штандартенфюрера Ноймана прекращается в 1942
году. Именно этим годом датирован его последний финансовый отчет. Более
того, один из высокопоставленных генералов Третьего Рейха вспоминал
слова, якобы сказанные пьяным Отто Скорцени: «Отто, - сказал фюрер,
отправляя меня за Муссолини, - после трагической и мистической пропажи
Ноймана я все наиважнейшие миссии доверяю только тебе. Я очень хочу,
чтобы ты вернулся живым. Очень. Выполни свой долг и вернись».
Короче говоря, спецагент Нойман пропадает в 1942 году. И исчез он, если
верить словам Скорцени, при трагических и мистических обстоятельствах,
выполняя какую-то «наиважнейшую миссию».
А ведь я, дорогой мой Антон, в том самом году Ноймана видел… и даже
разговаривал с ним. И где бы ты думал? Здесь, у нас, в Орлиных горах.
ГЛАВА 12. МАРКУС

Лучик яркого утреннего солнца медленно, но верно подбирался к лицу
сладко спящей девушки. Егор, приводивший себя в порядок после утреннего
умывания холодной водой, невольно залюбовался Анной. «Совсем еще
ребенок», - подумал он.
В это время дверь отворилась, и на пороге выросла долговязая фигура
Петровича. Геолог, стараясь не шуметь, снял с себя тяжелый от утренней
росы плащ, прошел в комнату и сел у края стола.
- А в Америке сейчас вечер, - сказал он негромко, мельком взглянув на
журналистку. – О, да ты, Егорша, и самовар уже раскочегарил! Это хорошо!
- И картошки нажарил, - отозвался Егор и придвинул к Петровичу большую
чугунную сковороду, плотно прикрытую большой эмалированной крышкой.
Однако, несмотря на зверский голод, хозяин заимки, кивнув на Анну,
предложил повременить. В свою очередь, девушка долго себя ждать не
заставила. Проснувшись и быстро проделав весь нехитрый утренний ритуал,
она села за стол.
- Голова не побаливает? – участливо спросил Петрович.
- Голова? – Анна, вспомнив о вчерашних возлияниях, прислушалась к себе и
искренне удивилась: – Не болит.
- В этих местах, - удовлетворенно кивнул геолог, - ни у кого не болит.
Сколько ни выпей, а не болит и все!
- Это точно, - подтвердил Егор, раскладывая по тарелкам поджаренную до
хрустящей корочки картошку. – Мы тут в свое время столько экспериментов
провели… А голова на утро все равно не болит.
- Да, действительно, необычно! – удивилась молодая журналистка. – А с чем
это связано?
- По правде сказать, - пожал плечами Петрович, - мы и сами толком не
знаем. Но был тут как-то у меня в гостях один экстрасенс из Москвы…

- Они тут целую неделю «опыты» ставили, - усмехнулся Егор, разливая по
чашкам горячий ароматный чай.
- Да, выпили мы тогда изрядно.
- И ничего? – Анна-Мария с благодарностью, приняла из рук Егора чашку.
- Хоть бы хны! – сказал как отрезал Петрович.
- Ну, и как все это объяснил экстрасенс?
- А очень просто! – продолжил тему Егор. – Воздух здесь у вас, мол, хорошо
кислородом насыщен. А потому окислительно-восстановительные процессы
в организме идут значительно быстрее.
- И все? – по всему было видно, что такое прозаическое объяснение не
вполне удовлетворило любительницу сенсаций из Америки. – Вот так все
просто?
- Не все и не так просто, - хитро прищурился Петрович. – А что это мы не
завтракаем? Вон и чай уже остыл.
Напомнив об остывающем завтраке, он явно лукавил. На самом деле геолог
очень любил рассказывать о своих приключениях в Орлиных горах, коих за
много лет его проживания здесь, накопилось изрядно. В этой связи уговоры
Анны-Марии были недолгими и, застыв с кружкой чая в руке, Петрович
настроился на волну воспоминаний.
***
По его глубокому убеждению, все началось лет пятнадцать назад или даже
чуть раньше. Горбачев тогда объявил перестройку, ускорение и гласность.
Советские газеты и журналы робко, но уверенно начали искать грань
дозволенных свобод. Какие-то слишком «борзые» издания сразу же
кинулись в галоп и моментально обожглись на политике. Кто-то принялся
просвещать народ в сфере экономики и споткнулся на вопросах классовой

борьбы. Короче говоря, многие газетчики тогда сгоряча носы порасшибали
– разрешить-то разрешили, но рамочки оставили.
Однако была одна тема, с которой именно в те годы сняли практически все
запреты – пишите, дескать, что хотите и как хотите. Сейчас смешно
вспомнить, но при советской власти все контакты с инопланетными
цивилизациями и параллельными мирами были строго-настрого запрещены.
Людей же, видевших летающие тарелки и говоривших с гуманоидами – в
лучшем случае - высмеивали, в худшем – прятали в спецлечебницы
закрытого типа. И это при всем при том, что в КГБ был создан специальный
отдел, куда в обязательном порядке стекалась вся информация об НЛО и
прочих аномалиях.
Дальновидными оказались те издания, которые, наплевав на политику,
принялись освещать именно эти вопросы. Народ, изголодавшийся по такого
рода сенсациям, сметал с газетных прилавков все подряд. Прибыли с
продаж оказались такими, что в это дело ринулись спекулянты, которым
были важны не столько проблемы, идеи и истина, сколько барыш. Число
«контактеров», «аномальных» зон, «экстрасенсов», «астрологов» и просто
«очевидцев» в стране резко возросло. Особой популярностью пользовались
«народные целители». Люди разных профессий (слесари, инженеры,
журналисты, трактористы) стали называть себя врачами-экстрасенсами и
прямо с телеэкранов принялись «врачевать» заблудшие души и
изможденные тела сограждан по полной программе. А что делать – всем
кушать хочется.
Да вот беда – во всей этой кутерьме и вихре плевел были потеряны зерна
истины. Наученный горьким опытом общения с лжецелителями, колдунами
и магами, народ стал отворачиваться от проблемы в целом. А и без того
робкие, действительно наделенные какими-то необычными способностями
люди, замкнувшись в себе.
Ко всей этой газетной шумихе Петрович относился спокойно. Единственное,
что его тогда удивляло, так это то почему сюда, в Орлиные горы, не

началось паломничество энтузиастов. О Бермудах кричали, о Пермской
аномальной зоне шушукались, а об Орлиных горах ни слова, ни звука?
Однако со временем добрались и до Орлиных гор. Журналисты, туристы,
энтузиасты, любители жареного, просто чудаки… И вот тогда работавшим
здесь ученым – археологам, палеонтологам, геологам, этнографам –
пришлось ох как несладко! Уж слишком большое число глупых вопросов
задавалось.
Но все это закончилось так же внезапно, как и началось. Политика и
экономика (с путчами, партийным строительством, дележом собственности)
вышли в стране на заслуженное первое место, отодвинув на задний план все
остальное.
И вот когда Петрович начал было сосредотачиваться на своей любимой
науке, у него на заимке и появился Маркус. Он сам тогда так назвался –
Маркус. И до сих пор непонятно, то ли это имя его, то ли фамилия? И
появился этот человек неожиданно.
В тот день геолог вернулся поздно. В том году Петрович занимался
описанием Белой Расщелины, которая находилась в нескольких часах пути
от заимки. На подходе к дому его собака (а тогда у него была сибирская
лайка) стала вести себя как-то необычно – разволновалась, что ли. Когда в
доме объявлялся кто-то чужой, Буран уже чувствовал его присутствие
метров за триста и начинал с лаем рваться вперед. А тогда – нет, просто
скулил и жался к ногам.
- Вы извините, Валентин Петрович, что решился вот так бесцеремонно вас
побеспокоить, – эти слова Мокшин услышал в темноте, едва переступил
порог собственного дома.
Включив в комнате свет, он увидел, что из-за стола приподнялся невысокий
человек неопределенного возраста, совершенно обыкновенной наружности,
примечательного в нем была, разве что, окладистая борода.
- Чем обязан? – настороженно спросил хозяин.

- Меня зовут Маркус. И в некотором смысле я тоже геолог, - последовал
ответ нежданного гостя, – а поскольку дверь была открыта, я и решил войти.
Не хотел, чтобы приборы под дождем мокли…
И только тогда Петрович увидел на своем столе несколько аккуратно
составленных кожаных кофров. Крышки некоторых были откинуты. Подойдя
поближе, Мокшин с изумлением стал рассматривать мерцающие матовометаллическим блеском дисплеи доселе невиданных им приборов, похожих
скорее на суперсовременные ноутбуки, нежели на довоенные геологические
сейсмографы и теодолиты.
- Собственно все это по сути компьютеры, но со специально «вшитыми»
пакетами геологических программ, - ответил Маркус на немой вопрос
хозяина.
- Это, что ж, последние достижения нашей «оборонки»? – Петрович хотел
было дотронуться до клавиатуры одного из компьютеров, но не решился.
- Вероятнее всего, именно так, - ответил гость после небольшой паузы. – Да
вы смелее, Валентин Петрович, они не кусаются. Вот это аналог нашего
сейсмографа. Программа запускается легко…
В тот день они проговорили до самого утра. Благо, помимо приборов, в
самом большом кофре Маркуса оказалась бутылка чистейшего спирта
класса «люкс». Его тогда выдавали в геологические, биологические,
археологические экспедиции в обязательном порядке «для протирки
оборудования и консервации находок».
Маркус действительно оказался первоклассным специалистом. А его
приборы открыли перед Мокшиным целый спектр совершенно новых
возможностей. В частности, регулярный мониторинг НЛО стал возможен
именно благодаря уникальному оптическому устройству, внешне
напоминающему морской бинокль. Прибор был способен улавливать
частоту микроволны, которую «летающие тарелки», оказывается, все-таки
излучали.

Однако самого Маркуса «тарелки» занимали меньше всего. По его словам в
Орлиных горах есть место, где время от времени происходят довольно
странные вещи. Его приборы показали, что где-то в этом районе энергия
гравитационного поля земли периодически изменяет свой вектор.
Результатом этих флуктуаций может быть все что угодно.
- Значит, легенды о летающих здесь людях могут оказаться реальностью? –
спросил как-то Петрович своего гостя.
- Вполне, – ответил Маркус обыденно. – Я вам больше скажу. Именно
стабильные гравитационные поля задают определенный стабильный
однонаправленный ход Времени. А вот их колебания способны придать ходу
Времени несколько иную конфигурацию.
- Как в черных дырах? – догадался Мокшин.
- Примерно так.
- Значит, у нас здесь должна быть маленькая черная дыра? – округлил глаза
Петрович.
- Если только уж очень маленькая, – засмеялся Маркус.
***
- А через два дня он пропал, - неожиданно закончил свои воспоминания
Валентин Петрович.
- Как пропал? - вздрогнула Анна-Мария.
- А вот так, как появился, так и пропал, - хозяин подлил себе и гостям
кипятку. – Утром сказал, что уходит к Лысой горе, а вечером – не вернулся. И
на следующий день не пришел, и через неделю…
- И вы не пытались его искать? – Анна-Мария заинтриговалась не на шутку.
- Да пытались, - устало отмахнулся Мокшин. – Вон с Егором и пытались.

- Да, - утвердительно кивнул Егор, - я в те дни заходил к Петровичу.
- И на работу ему не писали? Вдруг его срочно вызвали?
- На какую работу? – усмехнулся Егор. – Петрович не то что про работу… он
фамилию-то его не узнал… А приборы его вон под столом до сих пор
пылятся.
Девушка резко встала и стремительно двинулась в угол комнаты. Там у
ножки старого стола аккуратно стояли небольшие кожаные коробкичемоданчики.
- Можно? – завороженно глядя на коробки, спросила она.
- Валяй, - ответил Егор, который в свое время подходил к ним примерно с
таким же вот восторгом.
Открыв первый попавшийся под руку кофр, Анна-Мария с удивлениям
поняла, что приборов такого необычного дизайна она не видела ни в
Европе, ни в Америке, ни даже в Японии. На цветном дисплее серебристым
цветом мерцали какие-то непонятные знаки, отдаленно напоминающие
китайские иероглифы.
- А вы уверены, что это именно на ваших оборонных заводах сделано? –
голос Анны сделался предельно серьезным.
ГЛАВА 13. ЗАДАНИЕ ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ (рассказ полковника
Стрельцова)
В 1942 году немцы с остервенелым упорством рвались к Сталинграду, к
Волге. Это и понятно – им нужен был второй фронт на Дальнем Востоке,
который японцы обещали открыть только в случае выхода германских войск
на линию Волги нужна была Бакинская нефть…
Но был, как выяснилось, еще один момент, важность и значение которого
для Гитлера я начинаю понимать только сейчас. Помимо всего прочего (а,

возможно, прежде всего!), Гитлер рвался к Орлиным горам. Да-да, именно к
Орлиным горам…
В ноябре сорок второго мы с твоим дедом оказались в нашем родном
Средневолжске. По особому распоряжению ставки нас отозвали с линии
фронта с тем, чтобы мы отобрали из военного училища несколько наиболее
толковых курсантов-выпускников. За достаточно короткое время мы
должны были сделать из них разведчиков-диверсантов.
Командование настаивало на тщательном отборе людей, а потому не
слишком торопило Комова. Помимо отличной физической формы, ребята
должны были владеть немецким языком и обладать отменной реакцией.
Всему остальному их должны были обучить мы.
Когда люди были отобраны, всю нашу группу вывезли за Волгу. Здесь, у
самого подножия Орлиных гор, еще с довоенных времен находился
физкультурно-оздоровительный лагерь завода «Моторостроитель». Именно
здесь, вдали от людских глаз, мы и начали наши специальные тренировки.
Работа разведчика в армии считается самой тонкой и деликатной. Мало
хорошо стрелять из всех видов оружия и метко метать ножи. Мало, затаив
дыхание, часами недвижно лежать на снегу или в болотной грязи. Мало
сутками, без сна и пищи, никем не замеченным, ползти по лесам и полям.
Главное – не растеряв ни крупинки бесценной информации, ради которой
ты и был отправлен за линию фронта, донести ее до своих. «Жизнь, во всех
своих проявлениях, это драка за информацию. Кто владеет информацией,
тот владеет всем», – любил повторять Комов своим ученикам. Со временем,
превращаясь в настоящих разведчиков, они начинали это понимать.
Заканчивался промозглый ноябрь, подходили к концу и наши занятия.
Грядущая зима 1941-1942 года обещала быть холодной. Фанерные домики, в
которых мы проживали, согревались теплом буржуек.
В тот памятный вечер все было как обычно. После ужина (нашей группе
тогда усилили питание - ввели в рацион американскую тушенку) и до отбоя
каждый занимался своими делами. Кто-то подшивал подворотничок, кто-то

до блеска начищал сапоги. Братья-близнецы Коноваловы сидели за
шахматной доской. Искандер Валеев продолжал тренировки с холодным
оружием - из разных положений он метал в деревянную мишень то ножи, то
ножницы, то гвозди. Особенно интересно было наблюдать за здоровенным
парнем Костей Кузнецовым (с легкой руки Валеева прозванного Малышом)
– специалист по немецкой классической поэзии и великолепный самбист –
вечерами он не выпускал из своих больших ладоней томик Гете.
- Товарищ старший лейтенант, - вдруг, отложив книгу, обратился ко мне
Кузнецов, - а, может, «языка» при захвате имеет смысл слегка придушить?
Ну, чтобы он не рыпался при транспортировке.
В комнате раздался дружный хохот.
- Костя, с твоими ручками «слегка» не получится. Лучше убей сразу, закашлявшись от смеха, произнес Искандер.
- Вообще-то, можно и придушить, - едва сдерживая улыбку ответил я и
загасил папиросу, - однако лучше ударить тупым предметом в теменную
часть головы. Человек вырубается моментально. А процесс удушения всетаки довольно длительный, да и позвонки шейные, не дай бог, поломаешь.
В этот самый момент в домик вошел капитан (кстати, до тех пор пока Комову
не присвоили майора, мы его за глаза так и называли – капитан).
- Встать! Смир-рна! – скомандовал я.
- Вольно. Садись. Сережа, оденься и пошли со мной. – обратился Комов ко
мне.
- Вольно! Садись! – автоматически повторил я команду, быстро надел бушлат
и вышел вслед за командиром.
Осенние вечера темные. А потому фигуру капитана на фоне свинцовой
волжской воды я различил не сразу.
- Папироской угостишь? – окликнул он меня.

- Вы же не курите, товарищ капитан, - сказал я, доставая из-за пазухи
приберегаемую для особых случаев коробку «Казбека».
- Закуришь тут с вами…
- А что случилось-то, Антон Иванович?
Глаза начали привыкать к темноте, и я отчетливо увидел на другой стороне
реки на фоне белых снежных облаков серый замысловатый силуэт
старинного волжского города. В мирное время он переливался тысячами
огней, отражавшимися в водной речной глади. Война изменила все... даже
ночь.
- Ну, и что там в штабе? Чем начальство обрадовало на этот раз? – спросил
я, чтобы как-то вывести шефа из состояния задумчивости.
В том самом месте берег был подмыт основательно и над водой то здесь, то
там нависали мощные корни огромных осокорей. Комов подошел к дереву
и устало прислонился к нему плечом.
- Три часа назад от нашего резидента в армии Паулюса было получено
сообщение, - начал капитан прямо с места в карьер, – что сегодня в район
Орлиных гор будет отправлен самолет с десантниками на борту, – Комов
замолчал и глубоко затянулся.
- И что они здесь в горах будут делать, волков гонять? – спросил я.
- Ты вот, Сережа, не знаешь, и я не знал, а полгода назад у Малой
Медвежьей горы начали разрабатывать новое крупное месторождение
нефти.
- Вот это секретность! А мы живем и ничего не знаем.
- А они знают. И сделают все, чтобы максимум на полгода приостановить
здесь добычу стратегического сырья. – Комов с силой швырнул окурок в
воду.

На мой взгляд, дело это было вполне обычным – стандартная диверсионная
операция в тылу противника. А с нашей стороны – стандартная
контрдиверсионная операция. За нашей спиной таковых десятки. И я не
совсем понимал, почему шеф так нервничает.
- Ну, значит, встретим их как надо! Благо знаем, где встречать. – бодро
отозвался я. – Ребята наши практически готовы. Да и нам по горам не грех
побегать. А то засиделись уже.
- Все это, конечно, очень хорошо… - начал он и снова замолчал.
- Ну, а что же плохо?
- Плохо то, что эту операцию проводит не войсковая разведка.
- А кто? – это, действительно, было не совсем обычно.
- Резиденту удалось выяснить, что три дня назад на аэродром под
Сталинградом прибыл специальный рейс из Берлина. Немецкое фронтовое
начальство решило было, что прибыла внеплановая проверка. Однако
генералов в самолете не оказалось. Прибыло около десятка человек в
форме горных егерей, но без знаков различия. Более того, среди прибывших
наш человек узнал некоего Йогана Бреме, некогда возглавлявшего в СД
подразделение «Z», сформированное для выполнения особых заданий
командования.
- Горные егеря, - удивился я, - это достойные противники.
- Достойные-то они достойные. Да только Йогана Бреме взрывать
нефтебазы, как правило, не посылают!
- Думаете, идет более серьезная игра?
- Наши в штабе головы сломали. Ничего понять не могут.

Большое снежное облако, пришедшее со стороны города, просыпалось на
нас мелкой белой крупой. Я запахнул бушлат и поднял воротник. Каких-то
особенных мыслей у меня не было и я задал дежурный вопрос:
- Ну и где встречать их будем?
- Ты хорошо помнишь карту местности?
Судя по тону, я понял, что у него уже созрел некий план…
А план этот заключался в следующем. Отряд наш должен был разбиться на
две части. Первая – и это приказ нашего руководства – должна окопаться у
нефтеналивной станции. Вторая – это уже идея Комова – должна
расположиться в центре Большой Излучины на господствующей высоте,
каковой являлась Лысая гора. Находясь здесь, можно было, с одной
стороны, увидеть момент десантирования противника, с другой - достаточно
быстро добраться до любой точки этого горного массива.
Время на сборы было ограничено, а потому через пятнадцать минут две
наши группы уже были на марше. Поскольку вероятность диверсии на
нефтестанции была наибольшей, основная часть наших курсантов
выдвинулась именно туда. Это подразделение возглавил сам Комов, решив
лично проверить выпускников в деле. Мне с пятью бойцами было
приказано засесть на Лысой горе и «глаз с неба не сводить».
Уже там, на горе я заметил отсутствие Луны и отдал должное
профессионализму противника. «Вот сволочи, - пронеслось у меня в голове,
- даже это просчитали». Надежда оставалась только на снежные облака, на
светлом фоне которых я надеялся увидеть темные фигурки парашютистов.
Время близилось к четырем часам утра.
- Товарищ старший лейтенант, - услышал я за своей спиной шепот Валеева, закурить можно?
- Я те закурю! – грозно прошипел я, не оборачиваясь. – Разведчики, мать
вашу!

Мне самому в этот момент жутко хотелось курить, но за год службы в
разведке я понял, что, находясь на задании, свои инстинкты нужно
сдерживать. С одной стороны, это злит, с другой – обостряет чувства.
- Всем смотреть на небо, - я подвел черту под разговором.
- Товарищ старший лейтенант, а ведь мы сначала шум авиамоторов
услышать должны? – спросил как бы извиняясь за свой предыдущий вопрос
Валеев.
- Не обязательно, могут и с планеров десантироваться, - ответил я.
Но в тот момент я, действительно, услышал сначала тихий, а потом все более
ощутимый гул. Самолета за облаками видно не было, однако по
характерному ровному урчанию двигателей было понятно, что это не
истребитель и не штурмовик, а какая-то мощная грузопассажирская машина.
- Кузнецов, - прошептал я, напряженно всматриваясь в небо, - ты у нас
самый глазастый. Ничего не видишь?
- Пока ничего, товарищ старший лейтенант, - отозвался тот.
- На заданиях можете звать меня коротко – Васильич, - я оглянулся и увидел,
как поблескивают глаза моих бойцов. Лица их были сосредоточены, тела
напряжены. – Искандер, папиросами не богат?
- Так ведь нельзя ж, товарищ старший лейтенант! – и без того круглые глаза
Валеева округлились еще больше.
- Да это я так, чтобы ты не уснул…
- Вижу! – едва сдерживая волнение, прохрипел Кузнецов.
- Где? – схватился я за бинокль.
- Вон там, на востоке.

Я начал шарить биноклем по ночному небу и увидел, что километрах в семи
восточнее нас, аккурат над нефтеналивной станцией парило порядка десяти
парашютов.
- Восемь, - твердо сказал Кузнецов.
- А не семь? - переспросил я.
- Нет, восемь, - уверенно подтвердил «Малыш», - одного к северу снесло.
Видать, раньше всех прыгнул.
- Да уж, - пробурчал я себе под нос, найдя парашют восьмого. – Вот
глазастый, так глазастый.
По гулу моторов было понятно, что самолет закладывает вираж где-то
прямо над нами. «Неужто правы наши штабные, и цель этой группы
действительно нефтебаза? – размышлял я и не торопился вставать. – Объект,
конечно, стратегический, спору нет. Но при чем тогда здесь Йоган Бреме? С
этой задачей вполне могли справиться ребята из Абвера».
- Всем встать, оправиться, приготовиться к броску в район нефтеналивной
станции, - скомандовал я поднимаясь. – За мной бегом марш!
- Товарищ старший лейтенант, смотрите! – Кузнецов вскинул руку, и все мы с
изумлением увидели, как высоко в небе, прямо над нами, проявились три
белых купола.
Южный ветер медленно, но верно сносил их в северном направлении.
- А вот теперь, дети мои, - выйдя из состояния легкого оцепенения,
обратился я к ребятам, - покажите мне, чему я вас научил. Начинаем
преследование. Всех брать живыми. За мной бегом марш!
Первый снег едва прикрывал сухую опавшую листву. Двигаться по такой
поверхности бесшумно у ребят не получалось, но было видно, что они
очень стараются. Пройдя около двух километров, мы оказались на
небольшой поляне, где обнаружили брошенные в спешке парашюты. Два из

них были небрежно скомканы и едва присыпаны листвой, а третий так и
остался висеть на высоком раскидистом дубе. Следы вели в сторону ущелья.
Опытные егеря, чтобы дезориентировать нас, двинулись к каменистым его
склонам.
Их расчет оказался верным. Подойдя к скалам, мы не увидели ни одного
следа. Однако приглядевшись, я заметил, в десяти метрах от нас небольшую
свежую осыпь. Если это не их егерская уловка, то, по крайней мере,
направление поиска стало понятно – вниз по ущелью, а не вверх.
Однако, предусмотреть нужно было все варианты, так как их группа могла
разделиться.
- Платонов, Семчук и Кузнецов (за старшего) – вверх по ущелью, - быстро
скомандовал я, - Валеев, Михайлов – за мной.
Тропинка, по которой мы продвигались, была очень узкой. Такие,
натоптанные не людьми, а животными, дорожки в этих местах называют
козьими тропами. Местами они были настолько крутыми, что казалось на
них и козы едва смогли бы удержаться. То, что наши «подопечные»
действительно прошли здесь совсем недавно, я подмечал по отдельным
свежесломанным веточкам и небольшим осыпям. Нам нужно было
прибавить ходу. Я оглянулся и, к радости своей отметил, что мои ребята не
отставали – не зря я их столько гонял по горам.
Вдруг, огибая скальный выступ, я отчетливо услышал обрывки немецкой
речи. На наше счастье, ветерок дул со стороны противника. Люди, ни о чем
не подозревавшие, говорили спокойно, не таясь.
- Пещера должна быть где-то здесь. Обер-лейтенант, достаньте карту. донеслось откуда-то снизу. Судя по интонации и манере говорить, голос
принадлежал командиру группы.
- Точно так, господин Нойман, судя по карте, мы вышли на точку. Где-то
здесь должна быть узкая расщелина, а за ней вход в пещеру.

- Я же сказал, никаких имен! – первый резко одернул обер-лейтенанта. – На
чужой территории даже скалы имеют уши!
- Простите, штандартенфюрер, я думал…
- Господа, сейчас не время для такого рода разговоров. – Этот голос
принадлежал кому-то третьему. – В пещере нужно оказаться еще до
рассвета. Наверняка группа Бреме у нефтебазы долго не продержится...
Вдруг прямо за собой я услышал шум падающего камня. Обернувшись, я
понял, что камень, на котором стоял Валеев, сорвался вниз. Сам Искандер,
слава богу, сумел перескочить на соседний карниз. Увидев мой грозный
взгляд, парень виновато улыбнулся.
- Господа, вы ничего не слышали? – это был голос третьего.
- Да, Дитрих, я слышал, что где-то в ущелье сорвался камень, ну и что с того?
– чувствовалось, что Нойман нервничает. – Где-то пробежала коза…
- Не стоит нервничать, штандартенфюрер. Я всего лишь пекусь о вашей
безопасности. Как это у русских: береженого бог бережет?
- Господа, быстрей сюда, - это был голос молодого обер-лейтенанта, кажется, я нашел вход в пещеру.
В этот момент я понял, что сейчас очень важно увидеть вход в ту самую
пещеру. Я сделал несколько шагов вперед и осторожно выглянул из-за
выступа. Было уже достаточно светло. И я увидел, как внизу, на
противоположной стороне ущелья, трое крепких парней в маскхалатах
пытаются отодвинуть от скалы большой камень.
- Может, гранату кинуть? – Валеев задышал мне прямо в ухо.
- Я те кину! – не поворачивая головы, прошипел я. – Кидальщик нашелся.
Они из пещеры все равно никуда не денутся. А вот что они там ищут?
Вопрос.

Как только фрицы, с трудом отодвинув камень, все-таки протиснулись кудато внутрь, я с ребятами помчался вниз. События развивались так быстро, что
я не обратил внимание даже на то, что многоопытные горные егеря почемуто не выставили охрану у входа. Обрати я тогда на это внимание, может
быть, все сложилось бы несколько иначе.
Но в тот момент я был доволен тем, что мышки сами забежали в мышеловку
и, что я их сейчас возьму.
- Михайлов у входа, Валеев – за мной, - скомандовал я и быстро протиснулся
в пространство между валуном и скалой.
Вход в скалу оказался довольно тесным, и нам с Искандером несколько
метров пришлось буквально ползти на животах. Темнота вокруг была
кромешной, но фонари мы не включали. Их пришлось зажечь лишь тогда,
когда донельзя узкий лаз вдруг начал расширяться и, наконец, превратился в
огромный зал. Луч моего фонаря пробежал по его сводчатому потолку, по
огромным колоннам сталактитов и сталагмитов.
В зале никого не было. Мне стало не по себе – не провалились же они
сквозь землю?! Обойдя зал, я к ужасу своему обнаружил, что из него в
разные стороны тянутся несколько коридоров-галерей. Немцы могли уйти
по любому из них. И тут…
- Товарищ старший лейтенант, - тихо окликнул меня Искандер. –
Посмотрите-ка вот сюда.
Я прошел через зал и подошел к тому месту, на которое указывал луч
фонаря Валеева. В круге желтого света был след подкованного немецкого
ботинка. Видимо, в этом месте нога егеря соскользнула с каменного валуна и
ступила на вековую пещерную пыль. Это была удача – мы смогли-таки
определить направление движения группы.
Галерея, в отличие от лаза в пещеру, была достаточно просторной – мы уже
не карабкались, а шли, вытянувшись в полный рост. Дорога показалась мне
долгой. Было ли это так в действительности – я не знал. Представление о

времени в темных замкнутых пространствах всегда очень субъективно. На
часы я тогда не смотрел, но обратил внимание, что свет моего фонаря
тускнел.
- Выключи свой фонарь, - сказал я Искандеру, - побережем батарейку.
Продвигаясь по коридору, я поймал себя на том, что меня здесь что-то не
устраивает. Что-то здесь было не совсем так, как надо. Но что?
- Искандер, - тихо позвал я напарника.
- Я здесь товарищ старший лейтенант, – он стоял в двух шагах от меня.
- Тебя здесь ничего не смущает?
- Только темнота… А так, очень даже приличная штольня…
- Что ты сказал? – я начинал понимать причину моего волнения.
- Темнота…
- Да, нет, - оборвал я его. – Штольня, говоришь?
- Ну, да… - не понял он.
- А ты знаешь, что такое штольня?
- У нас на шахте…
- У вас на шахте… Да ты хоть понимаешь, что мы с тобой по рукотворному
коридору идем?!
- Ну да, - удивился он. – Мы как из зала в него зашли, так я сразу и понял, что
это горная выработка. Наверное, здесь известняк добывали.
У меня не было слов.
- Да, ты что ж, паршивец, сразу мне это не сказал?

- А что говорить? - удивление в его голосе слилось с интонациями вины и
оправдания. – Я думал, что вы сами видите.
Я все понял, но легче мне от этого не стало. Если это горная выработка, то
вели ее с противоположной стороны горы и, значит, немцы, идущие к
другому выходу, нас просто-напросто перехитрили. Потому и охрану у входа
не выставили. Меня прошиб холодный пот. Как котят нас провели, как
индюков безмозглых… Операция была провалена. И провалил ее я…
Галерее не было конца. Больше всего меня угнетало то, что в разные
стороны от нее ответвлялись более узкие штреки и немцы могли свернуть в
любой из них. Батарейка в фонарике практически села. Я остановился и
вовсе выключил его. Нужно было подумать. В ватной, окружавшей нас,
тишине я чувствовал, как у меня в висках стучит кровь.
- Товарищ старший лейтенант, вы ничего не слышите? –прервал мои мысли
Валеев.
- А что я должен слышать? – устало откликнулся я.
- Да как-будто кувалдой по камню стучат.
Я встрепенулся. Оказывается то, что я принимал за шум крови в моей
голове, таковым на самом деле не был. Этот стук доносился откуда-то из
каменоломни. Более того, приглядевшись повнимательнее, я заметил, что
где-то в дальнем конце нашей галереи забрезжил свет.
- А ну-ка давай вперед, - сказал я Искандеру, решив, что еще не все
потеряно не потеряно, - только тихо.
И мы пошли в сторону этого света. По мере нашего продвижения, он
становился все более ярким. И в какой-то момент я понял, что это горят
факелы. Стук, между тем, то прекращался, то возобновлялся опять. Уже на
самом выходе из галереи я почувствовал запах дорогих сигарет и услышал
обрывки немецкой речи. Машинально перекинув автомат со спины на
живот, я остановился и огляделся.

Коридор, по которому мы продвигались, расширился и перешел в большой
зал, который тоже был рукотворным.
Затаившись на выходе из коридора, мы стали наблюдать. В отблеске
пламени было отчетливо видно, как один из трех немцев, ловко орудуя
тяжеленной кувалдой, долбит стену подземелья. Двое других, с факелами в
руках, медленно расхаживали вдоль той же стены, словно пытаясь что-то в
ней высмотреть.
- Отдохните, Вальтер. – Кивнул Нойман обер-лейтенанту. - Нам спешить уже
некуда.
Последнюю фразу штандартенфюрер произнес негромко, себе под нос.
Однако акустика в зале была великолепной, и до меня долетало каждое
брошенное немцами слово.
- Что-то не так, Гюнтер? – это был голос Вальтера. Подойдя к Нойману, он
протянул ему пачку сигарет.
- Подержи-ка факел, - Нойман жестом дал понять, что ему сейчас не до
курева, поднес поближе к лицу планшет, на котором, судя по всему, был
закреплен какой-то план, и начал поворачиваться то вправо, то влево. – А ты
уверен, что север именно там? – обращаясь к Дитриху, он ткнул в нашу
сторону.
- Не уверен, - грустно отозвался тот. – Наверняка здесь есть магнитные
аномалии, и стрелка компаса может вести себя как угодно.
Подойдя к тому месту, где обер-лейтенант только что орудовал кувалдой,
Нойман медленно двинулся вдоль стены и принялся, словно слепой, трогать
ее ладонью. Вдруг, словно почувствовав что-то, он, не говоря ни слова,
подошел к Вальтеру, и, положив на пол планшет, взял кувалду.
Потом произошло нечто необыкновенное. Вернувшись на то самое место,
Нойман без видимых усилий ударил кувалдой по стене и… штукатурка (а это
была именно штукатурка), имитировавшая скальную породу, осыпалась

буквально за секунду. Обнажилась массивная деревянная, окованная
железом дверь.
В зале воцарилось молчание.
- Браво, Гюнтер! - голос Дитриха нарушил тишину. - Недаром о вашем
волчьем чутье в ставке фюрера ходят легенды. Теперь я и сам имел честь
убедиться в этом. Браво!
Судя по всему, такого быстрого эффекта не ожидал и сам Нойман. Закурив
сигарету, он приказал обер-лейтенанту вскрыть дверь. Ко всеобщему
изумлению, та отворилась легко.
И в тот самый момент, я почувствовал, что настал мой черед.
- Стоять, не двигаться! - выйдя из-за скалы, громко скомандовал я понемецки. – Руки вверх!
Немая сцена длилась недолго. Нойман, по всей видимости, был
действительно неплохим разведчиком. Смотреть с освещенной площадки в
темноту было трудно. И он, не решившись стрелять на голос, начал
медленно поднимать руки.
- С кем имею честь встретиться под землей? – пытаясь придать своему
голосу спокойствие и даже некую иронию, негромко спросил он. – Вы
немец? Офицер?
- Офицер-офицер. – я чувствовал как по моей спине ползет капелька
холодного пота. - Всем медленно отойти к стене. Пошли!
И вот тогда-то и случилась единственная проигранная мной на той войне
дуэль… Начав пятиться назад, Нойман споткнулся (или сделал вид, что
споткнулся) о лежащий за ним камень. Начав падать, он резким движением
выхватил из-за спины автомат и дал из него очередь в мою сторону. Мое
левое плечо обожгла боль.

Профессионала может оценить только профессионал… Нойман был
действительно хорошим специалистом своего дела.
Очередь, выпущенную из автомата Искандера, я услышал, когда уже лежал
на земле.
- Быстро уходим! – услышал я голос Ноймана и увидел как три немца, словно
серые мыши, юркнули в приоткрытую дверь.
Искандер бросился к двери и метнул вслед немцам гранату. Страшный
грохот и шум падающих камней – мое последнее воспоминание о пещере…
Очнулся я уже в госпитале. Огляделся, успокоился и… снова ушел в забытье.
Прийти в себя окончательно, по рассказу медсестры, мне удалось лишь на
шестой день пребывания здесь.
Медсестра Надя рассказала мне, что привезли меня сюда с большой потерей
крови, что, помимо огнестрельного ранения, у меня был перелом правой
ноги, что операция длилась долго, что сдать кровь рвались все мои друзья,
что капитан Комов трое суток не отходил от моей кровати…
- А Искандер где? – спросил я.
- А Искандерчик, - со смехом сказала девушка, - два дня пролежал, да и
сбежал к своим в часть. Они ведь к тому времени уже все на фронт уехали.
- Он ранен?
- Да ничего особенного, - мягко улыбнулась она. – Его слегка камнями
придавило, да и усталость у него была. Он ведь вас два дня на себе по
пещере этой проклятой таскал… Выход найти не мог.
И тут, словно спохватившись, она достала из кармана своего белого халата
вчетверо сложенный листок пожелтевшей бумаги.
- Вот, Искандер просил отдать лично вам, и никому больше, - тихо сказала
она, оглянулась, сунула мне в руку бумагу и вышла из палаты.

Когда я развернул листок, то, к удивлению своему обнаружил тот самый
план пещеры, который я видел в руках у Ноймана.
***
- Вот она, эта некогда принадлежавшая штандартенфюреру Нойману, карта,
– подполковник положил на стол перед Антоном сложенный вчетверо,
заклеенный на сгибах калькой желтый лист бумаги.
- Разрешите взглянуть? - потрясенный рассказом шефа, Антон все еще не
мог прийти в себя.
- Конечно, Антон, смотри, - кивнул он, закуривая. – Для того и дадено.
Глубоко вдохнув, Комов медленно и аккуратно начал разворачивать карту
Ноймана. Как он и предполагал, она была изготовлена не типографским
способом, а вычерчена от руки. Это была рука профессионала.
Все пространство листа было разделено на две части. Верхняя его половина
представляла собой весьма подробную карту района Орлиных гор; нижняя –
была планом пещеры.
Судя по каллиграфически выполненным черной тушью надписям на русском
языке (с завитушками, ятями и фетами), карта была нарисована русским
человеком еще в дореволюционные времена. Однако, сделанные синими
чернилами надписи на немецком (они дублировали русские названия)
свидетельствовали о том, что впоследствии с картой поработали и «наши
немецкие товарищи».
Антон, в детстве и юности исходивший Орлиные горы вдоль и поперек, с
изумлением отметил, что карта эта является чуть ли не более точной, нежели
те, советские, по которым ему приходилось ориентироваться не в столь уж
далекие времена. «Так, это - Гнилая падь, это - Волчье логово, это – Лысая
гора. Все точно!» – отметил Антон. Отметил он и то, что на карте, в средней
части примыкающего к Лысой горе Белого ущелья синими чернилами
поставлен крест и сделана надпись на немецком: «здесь вход».

Нарисованный ниже план пещеры был достаточно схематичным, но
основные ее «достопримечательности» (Сталактитовая полость, Большой
зал, Галерея) были отмечены. Однако самым важным оказалось то, что все
основные развилки и повороты были выделены особо, и именно на них
стрелками был указан путь к неким «воротам».
Антон отметил, что поверх русского слова «Ворота» синими чернилами понемецки было жирно начертано «Eingang» (вход, дверь). Рядом с надписью
растеклась синяя клякса.
- Сергей Васильевич, а что, кроме карты в планшете ничего не было, оторвав взгляд от бумаги, спросил он. – Что Искандер-то потом вам
рассказал?
Подполковник обернулся и медленно пошел от приоткрытого окна к столу.
Привычным жестом затушив о дно хрустальной пепельницы папиросу, он,
не поднимая глаз, ответил:
- Ничего не рассказал. Погиб Искандер под Сталинградом. В первом же бою
погиб. Когда я вернулся в часть, его уже схоронили.
ГЛАВА 14. ДЕЛА МИНУВШИЕ
Орлиные горы не Альпы и даже не Кавказ, однако могли бы стать неплохой
курортной зоной, если бы местные власти для этого хоть что-то
предпринимали. Хотя, возможно оно и к лучшему, что в самом центре
России есть такая «дикая» заповедная страна.
Во всяком случае, Петровича такое положение дел вполне устраивало.
Иностранные любители экстремальной экзотики и экологического туризма,
изредка приезжавшие сюда, нанимали его в качестве проводника и весьма
щедро оплачивали эту работу. Впрочем, яркие незабываемые впечатления,
стоили того.
Поскольку Егору проводник был не нужен, Петрович пошел вместе с
ребятами просто, как это часто бывает у русских людей, за компанию.

- Егорша, давай на Вислом Камне привал сделаем, - с трудом переведя дух,
сказал он.
- Что, тяжело после вчерашнего? – оглянулся Егор.
- Да не в этом дело…
- А в чем же?
- Да пусть Аннушка красотой полюбуется! Забыл, что ли, какой там вид на
волжский простор открывается?!
- И то верно, - согласился разогнавшийся было Вяткин и замедлил ход. –
Через полтора километра привал. Потерпишь? – спросил он Анну.
- А что, разве есть выбор? – улыбнулась она.
В этом месте тропинка начинала круто подниматься вверх. И порой, чтобы
сделать очередной шаг, путешественникам приходилось цепляться за ветви
и обнаженные корни деревьев. Однако, несмотря на опасения Мокшина,
Анна-Мария, держалась более чем уверенно.
- Ну вот и добрались, - выдохнул Петрович и привычно расстегнул ворот
своего плаща.
Анна-Мария ловко скинула свою нелегкую ношу, разогнулась и замерла.
Она-то думала, что уже начала привыкать к этой удивительной волжской
красоте. Оказывается - нет.
Вид, который открылся ей с небольшого горного уступа, испокон
называвшегося Вислым камнем, не был сравним ни с одной, самой
замечательной фоторепродукцией самого знаменитого фотографа, ни с
одним, самым изящным и дорогим полотном самого маститого художника.
Да, да, Анна-Мария, часами завороженно стоявшая в Лувре, Метрополитене
и Третьяковке перед пейзажами Дюпре, Добиньи, Моне, Сезанна, Серова,
Куинджи и Левитана, вдруг ощутила необыкновенную слабость от внезапно
прихлынувшей к ее сердцу теплой волны. Легкий вечерний ветерок мягко

трепал ее вылезшие из-под бейсболки светлые пряди волос. Время для нее
перестало существовать. Осталось только играющее светом пространство.
- А вон там во время войны нефть добывали, – раздавшийся прямо над ее
ухом голос Петровича вернул Анну-Марию в реальность. – А прямо у берега
была нефтеналивная станция.
Посмотрев в том направлении, куда указывала рука геолога, она увидела
блеснувшие в лучах заходящего солнца большие серебристые
цилиндрические емкости для хранения нефтепродуктов. Среди
первозданной природы они смотрелись вызывающе нелепо.
- Ну все, - окликнул Егор своих друзей. – Ужин готов, начинайте мыть руки.
Его голос окончательно вернул Анну на землю. Она взглянула на часы и
ахнула – в состоянии восторженного транса она пробыла чуть менее трех
часов. Ну да бог бы с ним, со временем. Анна, к ужасу своему, осознала, что
впервые в жизни она забыла о своих профессиональных обязанностях и не
сделала ни одного снимка.
- А здесь со всеми новенькими так, - словно прочтя мысли своей попутчицы,
резюмировал Петрович, и передал девушке очищенную от горячей серой
корки печеную картошку. – Как в яму какую-то на время проваливаются.
Красно-оранжевый солнечный диск, игриво мигнув своим последним
лучиком, улизнул за линию горизонта.
В горах, даже если это не очень большие горы, темнеет быстро. А если
рядом с вами горит костер, то темень вокруг кажется просто невероятной.
- Ты здесь аккуратнее передвигайся, - Егор, готовясь ко сну, давал своей
гостье последние наставления. – Площадка тут маленькая. С обрыва можно
свалиться легко.
- А ручеек, где мы руки мыли? – задумчиво спросила она.
- Вот как раз в ту сторону и не ходи – в двух шагах от него обрыв.

Прямо под скальной, словно козырек нависающей, стенкой мирно дремал
Петрович. Запеченная в костре картошка, черный хлеб и пахучий зеленый
лук, приправленные ста граммами спирта, оказали на его здоровый
организм благостно-расслабляющее действие. Он даже не полез в спальный
мешок, предпочтя использовать его просто как подстилку.
Егор, тоже давно попривыкший к здешним красотам, мягко погружался в
сладкий сон. На нескончаемые вопросы Анны-Марии он продолжал
отвечать автоматически, исключительно по природе своей врожденной
вежливости.
- А до ущелья этого, сколько идти осталось? – несмотря на усталость, ей
совершенно не хотелось спать.
- Часа четыре, - монотонно отвечал он.
- А там тоже так красиво?
- Угу.
- Ты спишь, что ли?
- Не-а.
- Я тут одну историю вспомнила. Мне ее дедушка рассказал. А ему в лагере,
на лесоповале – один пленный немец. Я только сейчас поняла, что история
эта может относиться именно к этим местам.
И Анна-Мария, не торопясь, словно рассуждая сама с собой, стала
рассказывать Егору услышанную в далеком детстве историю, которую она,
будучи ребенком, воспринимала как одну из многочисленных сказок,
рассказываемых ей на ночь любимым дедушкой.
***
Дело было сразу после войны. Ее дед продолжал находиться на Урале, но
уже не в лагере в качестве заключенного, а в соседней с ним деревне на

положении ссыльного. Однако изменение его статуса работы не убавило, и
он продолжал валить лес.
Зимы в ту пору стояли морозные. При скудном пайке, народ и в лагере, и на
выселках умирал много. Однако начальство, заботясь о том, чтобы эти места
не оскудели людьми, продолжало регулярно присылать новые партии
заключенных.
И вот одна из таких партий вновь прибывших практически полностью
состояла из военнопленных немцев. Одного из новичков отдали под начало
деда Анны-Марии, который к тому времени уже дослужился до бригадира.
Звали немца Пауль. Пауль Рихтер.
Чувствовалось, что этот двухметровый сутулый скелет некогда был сильным,
жилистым парнем. Во всяком случае, несмотря на измученный вид, он
продолжал оставаться достаточно выносливым работником. Владимир (так
звали деда Анны-Марии в лагере, хотя по паспорту он был Вольдемаром)
отметил стоическое трудолюбие своего подчиненного, его спокойный,
уравновешенный характер и философское отношение ко всему
происходящему. Уже месяца через два-три он начал обмениваться с ним
короткими, не относящимися к производственному процессу, фразами.
Сначала говорили на русском, но потом как-то незаметно съехали на родной
немецкий язык. Говорили о разного рода пустяках – где родился, как
женился… Но когда разговор хоть как-то касался войны, Пауль немедленно
замолкал, уходил в себя.
Однако простое человеческое общение рано или поздно растапливает лед
недоверия, превращая его в прозрачную воду, а затем и в легкий пар. Так
произошло и с Паулем. Со временем он проникся к Владимиру дружеским
чувством, и их беседы стали более откровенными.
Один из таких разговоров запомнился Владимиру особенно. Дело было
летним вечером. Владимир, как бригадир, чтобы доделать ту или иную
работу, имел право оставлять на участке одного-двух человек. И он иногда,

чтобы просто подкормить своего товарища и в спокойной обстановке
поболтать с ним, этим своим правом пользовался.
Пауль был человеком выдержанным, и, несмотря на то, что в лагере плохо
кормили – всегда ел принесенную Владимиром краюшку хлеба не спеша и
без видимой жадности оголодавшего человека.
- Подставили нас тогда, - вдруг произнес он, словно продолжал какой-то
внутренний монолог.
- Ты это о чем? – удивился Владимир.
- Помнишь, ты спрашивал, как я попал в плен? Вот я и отвечаю: нас тогда
отвратительно подставили. Попросту сдали. – Пауль медленно ел хлеб и
смотрел в одну точку. Может быть, в это мгновение он смотрел прямо туда,
в тот роковой для него день.
В тот день ему особенно не везло. Хотя невезучим Рихтер себя не считал. Он
вырос в обыкновенной рабочей семье. Родители всю жизнь трудились на
одном из Крупповских сталелитейных заводов в Эссене и получали весьма
неплохие деньги. Но потом разразилась экономическая депрессия, и вся
страна на несколько лет впала в чудовищную нищету. Однако, когда к власти
пришел Гитлер и заводы вновь заработали, народ вдруг обрел веру и
надежду. Человека, поднявшего униженную нацию с колен, не полюбить
было невозможно.
Пауль одним из первых пошел в военно-спортивный лагерь для подростков,
где учителя не только закалили его тело, но укрепили его волю и ум. Как
радостно было, прижавшись друг к другу плечом, маршировать в стальном
строю таких же, как и ты, парней, а потом в едином порыве с восторгом
вскидывать правую руку, горячо приветствуя своего любимого
руководителя!
К слову сказать, руководители Пауля – а некоторые из них нюхали порох еще
Первой мировой – были достаточно серьезными профессионалами. Именно
они, заметив недюжинные физические способности двухметрового парня и

его подвижный ум, решили перевести Пауля в особый лагерь по подготовке
армейских спецподразделений.
Именно там рядовой Рихтер обучился всем премудростям диверсионной
работы в горах, городах, на воде и под водой. Именно там унтерофицер
Рихтер был оставлен, чтобы готовить новые кадры специалистов для
неминуемой грядущей войны. И война не заставила себя долго ждать. Ее
огонек, затеплившийся сначала на западе, на востоке перерос в
неукротимое пламя. Восторг! Еще немного и завладеем всем миром! Скоро
все народы узнают - как нужно жить на самом деле! Веди нас, фюрер, к
победе! О, как Пауль рвался на фронт! Но как на грех его перевели в
резервное подразделение дивизии альпийских стрелков, которые высоко, в
забытых богом и людьми горах, в состоянии вынужденного, изматывающего
безделья подавленно грустили. И это в то самое время, когда лучшие из
лучших занимали один город за другим! Это было ужасно.
Однако грусть была недолгой. Приняв во внимание его многочисленные
рапорты об отправке на фронт, но, возможно, по каким-то своим
соображениям, судьба поспособствовала тому, что его послали на
восточный фронт. И (о, удача!) не куда-нибудь, а в самое пекло, под
Сталинград. Наконец-то он покажет этим русским, на что способен умелый
боец и настоящий патриот!
На фронт он едет не эшелоном, как все, а в особом самолете. Вместе с ним
летят еще двенадцать человек. Практически никто никого не знает. Разве что
три человека, сидящие особняком в передней части фюзеляжа, время от
времени переговариваются друг с другом, как старые приятели или
сослуживцы. Одного из тех троих им перед вылетом представили как
старшего группы. Причем сказали просто и без каких-либо комментариев,
что они поступают «под командование вот этого человека». Ни имени, ни
звания… Когда Рихтер спросил, как обращаться к руководителю группы, тот
ответил: «Называйте меня просто – «Первый». Из чего Пауль заключил, что
имеет дело с весьма засекреченной личностью и задача им предстоит,
скорее всего, непростая, что приводило молодого бойца в невероятный
восторг.

Под Сталинградом они жили особняком в глубоком тылу и практически не
покидали хорошо охраняемую зону военно-транспортного аэродрома.
«Первый» ими практически не занимался. К тому, что их не посвящают в
планы грядущей операции, Пауль относился спокойно, хорошо понимая, что
уровни секретности бывают разные. И очень часто боевая задача перед
диверсионным подразделением ставится непосредственно перед выходом
на задание.
«Первый» и те двое, с которыми он общался в самолете, продолжали
держаться особняком. Они часто уединялись и вполголоса что-то
обсуждали, вероятно, задачи предстоящей операции. Это тоже было
нормально. Единственное, что несколько смущало Рихтера, так это то, что
входивший в их группу известный специалист по диверсионным операциям
Йоган Бреме от той тройки был тоже недвусмысленно дистанцирован. Было
видно, что опытного разведчика это и злило, и волновало.
Видно, носом чувствовал матерый диверсант, какой-то подвох. И не ошибся.
Даже он в этой операцией был всего-навсего ширмой. Каковы же были
реальные задачи этой операции, если командование решило пожертвовать
самим Бреме?!
- Ну, и каковы же были реальные задачи этой вашей операции? – перебил
рассказчика, до этого молчавший и внимательно слушавший его Владимир.
- А мы об этом так и не узнали, - ответил Пауль и, вспомнив о зажатой в
кулаке горбушке, поднес ее ко рту.
- То есть?
- Задача, конечно, была поставлена, - вяло надкусил хлеб Пауль. – За четыре
часа до вылета Первый показал нам карту и, ткнув пальцем в район
Орлиных гор, сообщил, что мы должны уничтожить нефтехранилища и
нефтеналивную станцию, расположенную на берегу Волги.
- Ну а подвох-то в чем?

- А подвох в том, что мы, включая Бреме, десантировались в районе этой
самой нефтяной станции. И нарвались на засаду русских автоматчиков.
- И что? – Владимир силился, но никак не мог понять сути. – Где тут обман?
- А те трое, во главе с Первым, полетели куда-то дальше.
- Назад, что ли, вернулись?
- Для того, чтобы вернуться назад – огород городить не нужно. Это был
классический отвлекающий маневр. И, злой, прыгавший прямо за мной,
Бреме, прекрасно это понимал. – Пауль аккуратно закинул в рот оставшиеся
на ладони хлебные крошки и, мягко улыбнувшись, шутливо, на местном
жаргоне, произнес: – Однако, начальник, за забор идти пора. Совсем темно
скоро будет.
***
- И что потом с этим Рихтером стало? – Егор, в отличие от мирно
дремавшего Петровича, с интересом выслушал рассказ Анны.
- Не знаю, - отозвалась Анна-Мария, – примерно через полгода деда
выпустили, а Пауль остался, как тогда говорили «за забором».
- И сейчас так говорят, – Петрович, обозначив свое участие в беседе, шумно
перевернулся на другой бок.
Было около двух часов ночи. Анна-Мария, обернувшись в сторону реки, с
удивлением отметила, что красная заря так и осталась висеть над спокойной
волжской гладью.
- В это время года у нас всегда так, - ответил Егор, встретившись с ее
удивленным взглядом. – Часа через два солнце взойдет прямо с этого места.
Так что, давай-ка, поспим.
Егор завернулся в свой легкий спальник и закрыл глаза. Перед его
мысленным взором предстали крепкие немецкие парни в маскхалатах и с

автоматами наперевес. Их лица были сосредоточены. Через минуту всем им
предстояло совершить затяжной, может быть последний в их жизни,
прыжок.
ГЛАВА 15. ВСТРЕЧА
После рассказанной полковником Стрельцовым истории, Антон долго не
мог прийти в себя. Привыкший рассуждать логически и оперировать сугубо
физическими категориями, он первый раз в своей практике столкнулся с
некой тайной, раскрыть которую возможно было лишь отказавшись от
привычных констант окружавшего его мира. Закон причинно-следственных
связей в этом деле переставал работать.
«Что же это получается? - мысленно рассуждал он. – Абу-Фаттах, живший в
десятом веке, три года назад написал некий текст, на поверку оказавшийся
инструкцией по приготовлению пенициллина, лекарства, изобретенного в
середине двадцатьго века. Где здесь причина, где следствие?!»
В лесу всегда хорошо думается. Здесь, если хорошо знаешь дорогу, тебя
ничто не отвлекает – ни резкие гудки автомобилей, ни внезапные встречи,
ни призывно-навязчивая реклама нового бутика, разве что белка кокетливо
перебежит дорогу или филин над головой ухнет.
Дорогу к Лысой горе Антон знал хорошо. «И совпадения-то все как на
подбор, - он не пытался усмирить свои разбушевавшиеся чувства и мысли. –
Это ж надо – «Лысая гора»! Не хватает ведьмы и упыря! Ну, ничего,
разберемся во всем и всему дадим сугубо логичные разъяснения,
восстановим причинно-следственные связи, а заодно и пространственновременной континуум».
- Понимаешь, Антон, - говорил Стрельцов при их последней встрече, –
сходить в пещеру сейчас, значит, решить или, по крайней мере, снять очень
многие вопросы.

- Значит, вы полагаете, что там под Лысой горой и есть вход в Шамбалу? –
Антон глубоко уважал своего наставника, но при этом, на его взгляд,
абсурдном, разговоре он не мог сдержать улыбку.
- Вот и ты мне не веришь, - устало вздохнул полковник и сел за свой стол, но
через секунду снова вскочил и заходил по кабинету: – А между тем, «есть
многое на свете, друг Горацио, что и не снилось даже нашим мудрецам»,
Антон! Даже нашим!
- Сергей Васильевич. Да вы не волнуйтесь. Я все сделаю в лучшем виде.
- Ты пойми, Антон. После моего секретного доклада начальству в 1972 году…
После того как меня подняли на смех… я зарекся и думать об этом деле. Но
события последних месяцев просто заставляют меня вернуться ко всей этой
истории. Ибо все эти парадоксы можно объяснить лишь тем, что коридор в
параллельный мир снова открылся.
- И те воришки из музея, на ваш взгляд, это люди оттуда? – Антон пытался
казаться серьезным.
- Я думаю, да, – задумчиво ответил полковник и потянулся к пачке папирос.
«В одном шеф, несомненно, прав, – продолжал рассуждать молодой
следователь, карабкаясь по крутой горной тропе. – Если при раскрытии
преступления есть хоть малейшие основания, чтобы двигаться именно в
этом направлении, то в эту сторону следует идти и пройти путь до конца,
чтобы окончательно убедиться в несостоятельности (или состоятельности)
этой рабочей версии».
Был самый разгар дня. Стрелки Антоновских наградных часов едва
перевалили за полдень. Но здесь, на крутом, густо заросшем лесом, горном
склоне всегда царил какой-то особенный, загадочный предвечерний сумрак.
Влага, исходящая от корней столетних дубов и осин, усугубляла
таинственность этого сумеречного мира.

«В конце концов, - Антон продолжал убеждать самого себя, - чем
доказывать, что ты не верблюд, лучше один раз взять да и сходить в эту
самую пещеру Али-Бабы и сорока разбойников. Что я, собственно, и делаю».
Закрепленная под левым плечом кобура с тяжелым «Макаровым», мешала
следователю карабкаться по склону. Вообще-то Антон не хотел брать с
собой оружие. Что может случиться с человеком в природном, охраняемом
государством, заповеднике, где последнего медведя убили сто лет назад? Но
на этом решении настоял шеф. «Пистолет, - говорит, - возьми обязательно и
пять дополнительных обойм тоже возьми. Это приказ». И он, памятуя, что
рекомендации Стрельцова никогда не бывали лишними, в точности
исполнил приказ. И еще кое-какое спецоборудование он тоже прихватил,
хотя искренне надеялся, что в этом туристском походе оно ему не
пригодится. И спецоборудование, и пара плоских банок консервов были
тщательно уложены в полевую офицерскую сумку, болтавшуюся у его
правого бедра.
Погрузившись в свои размышления, следователь и не заметил, как лесистый
крутой склон вдруг оборвался каменным ущельем. Для Антона, бывавшего
здесь неоднократно, неожиданностью это не стало. Однако открывшийся
перед ним величественный горный пейзаж, все же заставил его
остановиться и залюбоваться освещенными полуденным солнцем скалами.
Неповторимость природного комплекса Орлиных гор была в том, что на
сравнительно небольшой территории перекрещивались совершенно разные
ландшафтные зоны. Классическая степь здесь резко обрывалась густым
реликтовым лесом, а лесистые горы вдруг переходили в жаркую пустыню,
или (как это было сейчас) в холодную скальную гряду.
Антон почувствовал голод. Посмотрев на часы и вспомнив, что не ел со
вчерашнего ужина, он решил перекусить. Помимо банки консервов, в
полевой сумке лежала пара бутербродов, тщательно завернутых в фольгу.
Бутерброды сегодня на речном причале сунул ему шеф: «Держи вот, жена
собрала». Без «тетьвалиных» бутербродов не обходилась ни одна, даже
самая короткая командировка Антона. «Ну, ты все понял?» – в сто первый

раз переспросил шеф, когда речной трамвайчик уже отходил от причала.
«Все, дядь Сережа, не волнуйтесь! - ответил Комов и, улыбнувшись, помахал
рукой. – Тете Вале привет и спасибо за гостинец».
Усевшись на небольшой согретый солнцем мшистый валун, Антон принялся
с любопытством разворачивать сверток: что же тетя Валя придумала на этот
раз? В фольге оказалось два бережно прижатых друг к другу бутерброда.
Каждый из них представлял собой горбушку свежей городской булки, на
которой последовательно возвышались обильно смазанный горчицей кусок
домашней буженины, свежие листья салата, накрытый зеленью пласт
желтого голландского сыра в майонезе, и всю эту красоту венчал ломтик
свежего огурчика.
Невольная улыбка расплылась по лицу офицера. Тетю Валю, ее доброе,
приветливое лицо и ласковые руки он помнил чуть ли не с самого своего
рождения. И с самого рождения она баловала его, но не игрушками и
обновками, а чем-нибудь вкусненьким. Школьницей пережившая
ленинградскую блокаду, она выстрадала убеждение, что в «первую голову
человека нужно накормить». Даже нищим она подавала не деньги, а
булочку или краюшку хлеба.
Зная, что Орлиные горы изобилуют источниками, воду с собой Антон не
взял. С наслаждением съев бутерброды, Антон достал из полевой сумки
небольшую плоскую алюминиевую фляжку и пошел к скальному обрыву –
где-то совсем неподалеку журчал ручей. Вдоволь напившись холодной
родниковой воды и наполнив ею фляжку, он вернулся к валуну. Было самое
время немного подремать на солнышке, «чтобы (как говорит тетя Валя)
жирок завязался». Прислонившись спиной к теплому камню, он зажмурился
и подставил лицо теплым солнечным лучам. «Хоть здесь позагорать», подумал. Сон его не был глубоким. В силу особенностей профессии,
расслабиться полностью он мог позволить себе только в собственной
квартире. Сладко подремывая, Антон отчетливо слышал и монотонное
постукивание дятла, и песню жаворонка, и кукование кукушки.

«Нет, конечно, в рассуждениях дяди Сережи, безусловно, что-то есть», сквозь дрему вспоминил он недавнюю беседу со Стрельцовым.
- Дядь Сереж, да я все понимаю, - кипятился Антон. – Был сорок второй год,
были эти немецкие экспедиции, отправленные параноиком Гитлером. Это
есть факт. Но твоя погоня за Нойманом вовсе не означает, что та пещера
является ходом в параллельный мир! Наличие некой Шамбалы не есть факт.
Пока это не более чем домыслы склонных к фантазии и мистификации
людей. Даже если кто-то когда-то и попадал в параллельный мир, то уж
наверняка не возвращался оттуда.
- В том-то и дело, Антон, что возвращался, – в отличие от своего молодого
коллеги, Стрельцов свое волнение старался не выдавать. – Чая хочешь?
- Чая? Какого чая? – не понял лейтенант.
- Цейлонского крупнолистового. Мне майор Ильяшов подарил пачку
настоящего цейлонского чая. Он вчера из командировки вернулся, – резко
перевести разговор совершенно на иную тему – излюбленный прием
старого следователя. На сей раз он прибег к нему просто для того, чтобы
немного сбить пыл разгорячившегося Комова.
В пылу дискуссии Антон не заметил, что на журнальном столике в дальнем
углу большого шефского кабинета призывно заурчал электрочайник.
- Так вот, - продолжил полковник, ставя перед ним большую, полную чашку
свежезаваренного ароматного напитка. – Я склонен думать, что Нойман или
кто-то из его группы оттуда возвращались.
- И что, тому есть доказательства?
- Есть. Не прямые, скорее косвенные, но есть. – Стрельцов приблизил к лицу
бокал и, сладко зажмурившись, с наслаждением медленно вдохнул
волшебные запахи далекого острова. – Видишь ли, - не открывая глаз,
продолжил он, – до 1972 года я, как и ты, думал, что группу Ноймана простонапросто засыпало в том самом тоннеле. Но именно в том году произошли

некие события, которые заставили меня вспомнить и о той операции 1942
года, и об ее главных героях.
- И что же произошло в семьдесят втором? – Антону чай показался
действительно очень вкусным. Эффект напитка оказался на редкость
интересным – уже после третьего глотка молодой сыщик удивительным
образом расслабился и перестроился на мирное продолжение дискуссии.
Усевшись в кресле поудобнее, он решил меньше говорить и больше
слушать. Тем более, что загадочные интонации шефа предвещали нечто
интересное.
Клинки мастера Омара (рассказ полковника Стрельцова)
Слава богу, Антон, тебе, историку по образованию, не нужно объяснять: чем
меч, пролежавший в земле тысячу лет, отличается от клинка, сделанного
позавчера …
Летом 1972 года меня откомандировали в Ленинград. На таможне в Пулково
был задержан некто из нашего города. Причина задержания на первый
взгляд была достаточно банальной – обыкновенная контрабанда. Но только
на первый взгляд.
Когда в чемодане у контрабандиста под вторым дном таможенники находят
три иконы школы Андрея Рублева – это нормально. Когда человек в своем
желудке, как в контейнере, провозит сотни полиэтиленовых капсул с
героином – это ненормально, но достаточно типично. Но когда в
обыкновенной тряпичной сумке в багаж сдают пару мечей каролингского
типа – это, по меньшей мере, необычно.
Впрочем, поначалу сами таможенники приняли клинки отличной
сохранности за новодел и хотели пропустить. Однако молодого лейтенантатаможенника остановило наличие зеленоватых камней, закрепленных в
навершиях мечей: иногда бутылочное стекло можно перепутать с
драгоценным сапфиром и наоборот.

Приглашенный эксперт сразу же определил эти камни как драгоценные.
Груз, равно как и его обладатель, был задержан, так как по существующему
законодательству вывоз из страны драгоценностей запрещен.
Но если бы все было так просто! Вслед за экспертом-ювелиром
задержанный груз было предложено осмотреть специалистам из Эрмитажа.
И те, к удивлению своему, признали в двух железных клинках не
современный новодел, а удивительным образом сохранившиеся подлинные
клинки X века.
В заключении экспертов было написано следующее: «Мечи каролингского
типа (2 экз.) являются редчайшими образцами оружия X века.
Изготовленные мастерами Среднего Рейна где-то в районе между городами
Майнц и Бонн, они отмечены семейной маркой «Ульфберт» (ULFBERHT), о
чем свидетельствуют клейма на поверхности лезвий. Такого рода изделия в
X-XI веках пользовались спросом в Европе от Ирландии и Британии на
западе до Волжской Болгарии на востоке. На сегодня известно не более 100
экземпляров изделий с клеймом ULFBERHT. Однако представленное на
экспертизу оружие является несравненно более ценным отнюдь не из-за
драгоценных камней, закрепленных в эфесах их рукоятей. Настоящие мечи
являются редчайшими образцами клинков с надчеканенным на клейме
ULFBERHT еще одного клейма, выполненного арабской вязью, переводимой
как «мастер Омар». В настоящий момент (кроме задержанных на таможне) в
мире известно три меча с таким надчеканом. Все они содержатся в частных
коллекциях за рубежом и представляют значительную (в том числе и в
денежном эквиваленте) ценность. Известно, что клинки, перекованные в
мастерской мастера Омара (которая в X веке, судя по всему, находилась в
одном из городов Волжской Болгарии), имели гораздо большую прочность,
нежели их аналоги, произведенные в средневековой Германии. Особые,
известные только мастеру Омару, секреты науглероживания железа
(придающие клинку качества, аналогичные дамасским клинкам), в
настоящее время утеряны. Необъяснимой представляется беспрецедентная
сохранность клинков. Мечи, представленные на экспертизу, являют собой
значительную историко-культурную ценность…».

Показания курьера, у которого изъяли все эти ценности, ничего особенного
на первый взгляд не дали.
Тем не менее, выяснилось, на мой взгляд, несколько чрезвычайно важных
моментов. Во-первых, так называемый курьер (наш земляк) классическим
злодеем не был. Более того, это был вполне добропорядочный человек,
работавший вторым помощником капитана одного из наших круизных
лайнеров. И из Пулковского аэропорта он должен был лететь не куданибудь, а в Копенгаген, где в настоящий момент готовится к очередному
кругосветному плаванию его родное судно. Что же касается этих двух
клинков, то, согласно его слов, «эти громоздкие сувениры попросила
вывезти в Данию хорошая знакомая его жены Анастасия Вайнер. Она сама
собиралась ехать туда, но боялась, что таможенники воспримут эти клинки
не в качестве оригинальных подарков, а как холодное оружие. Ну, а
поскольку нас, моряков, на таможне иногда и вовсе не проверяют… Вот так
и получилось». На вопрос – кто должен был забрать груз в Дании, он
ответил, что она сама…
Мы потом проверили. Гражданка Анастасия Аркадьевна Вайнер
действительно выехала с туристической группой в Данию за неделю до этого
происшествия на таможне. Наши обращения к датской полиции успеха не
возымели. Что делать, такие были времена, разгар холодной войны… Ну а в
Союз, как ты, Антоша, догадываешься, Анастасия Вайнер не вернулась. И
одному богу известно, что она вывезла в своем багаже в качестве личных
украшений, например. И все же, как я потом узнал, на одном из закрытых
парижских аукционов в качестве лота за миллион долларов была
выставлена золотая гривна – ожерелье на шею с драгоценными каменьями
работы восточных мастеров десятого века. При этом особо была
подчеркнута уникальная сохранность изделия.
Опросы друзей и знакомых гражданки Вайнер в нашем городе никаких
зацепок не дали.
Конфискованные на таможне клинки было решено передать в Эрмитаж.
Именно там, в хранилище средневековых экспонатов, мне были показаны

клейменые мечи десятого века. Необычностью ситуации я проникся, когда
увидел лежащие рядом, черные, рыхлые, тупые, изъеденные ржавчиной и
временем мечи из захоронений десятого века и, новенькие, блестящие на
дневном солнце, острые как бритва, клинки мастера Омара.
Как там, в современной рекламе – почувствуйте разницу? Я почувствовал…
сполна.
***
Все это Антон вспоминал, лежа на согретом солнцем большом мшистом
валуне.
«Пожалуй, уже одиннадцать минут первого», - он любил эту придуманную
им еще в детстве игру: сверять «свое» внутреннее время с показаниями
хронометра. Открыв глаза и взглянув на недорогие, но очень точные часы
марки «Победа», Антон с удовлетворением отметил, что ошибся всего на
тридцать секунд.
Полежав еще минуту, он встал, заправился, перекинул через плечо полевую
сумку и легко спрыгнул с валуна. Идти до пещеры оставалось немного, и
потому молодой сыщик пошел спокойным, размеренным шагом. Впрочем,
по узким горным тропинкам двигаться иначе не рекомендуется.
Несмотря на то что расщелина – вход в скалу – была достаточно узкой,
Комов заметил ее, находясь еще на вершине скальной гряды. Клонившееся к
западу солнце весьма удачно освещало скалы напротив. «Как на картинке», удовлетворенно отметил Антон и начал спускаться.
Уже на подходе сыщик без труда заметил следы недавнего посещения этого
места: свежесломанные ветки, отпечатки рифленой обуви… Однако делать
скоропалительные выводы он не стал – с недавних пор Большая Излучина
притянула к себе не одну группу охочих до сенсаций и острых ощущений
туристов. И хотя это место ни на картах черных археологов, ни на планшетах
туристов-экстремалов, как объект, заслуживающий какого-то особого
внимания, не значилось, Антон всегда делал поправку на случайность.

Не без труда протиснувшись в расщелину, Комов несколько метров полз на
животе, потом ему удалось встать на четвереньки и, наконец, – выпрямиться
в полный рост. Пошарив лучом фонаря по стенам большого сводчатого зала,
по колоннам сталактитов и сталагмитов, он с удовлетворением отметил
идентичность описанного Стрельцовым и увиденного им интерьера.
Достав заветную карту, Антон без труда сориентировался на месте и
двинулся в нужном направлении. Коридор, по которому он шел,
действительно был штольней. Яркий луч фонаря бил на несколько метров
вперед, то упираясь в стену, то растворяясь в густой темноте, казалось,
бесконечного тоннеля.
Время от времени Антон заглядывал в карту. «Пока все правильно, удовлетворенно отметил он, доставая флягу с водой. Сделав несколько
маленьких глотков, Комов с удивлением поймал себя на мысли, что ему
мерещится запах табачного дыма: - Чертовщина какая-то. Впрочем, почему
бы и нет? Видел же я перед входом чьи-то следы».
За годы работы следователем молодой офицер приобрел неплохую
привычку – ничего не отвергать сразу, даже самое невероятное. Он даже
придумал некую, состоящую из двух тезисов философскую формулу жизни.
Тезис первый: жизнь - это искусство возможного. Тезис второй: в жизни
возможно все. Не бог весть какая формула, конечно, но до сих пор
срабатывала.
Самым удивительным, пожалуй, было то, что по мере дальнейшего
продвижения запах табачного дыма становился все более явственным.
Более того, к запаху достаточно дешевых мужских сигарет вдруг начал
примешиваться запах весьма дорогого женского парфюма. «Ну это уж
совсем дурдом какой-то! - Антон подошел к стене, прислонился к ней
спиной и выключил фонарь. – Нужно успокоиться. Просто постоять и
успокоиться».
В свое время он посещал психологические тренинги, на которых
специалисты продемонстрировали ему (и он сам это ощутил), что в темноте

чувства человека начинают работать несколько в ином режиме: очень часто
чувствуется то (звуки, запахи), чего на самом деле в данное время и в
данном месте просто нет.
Антон медленно осел у стены. Через тонкую кожаную куртку он спиной
ощутил бодрящую прохладу камня. «А вот и звуковые галлюцинации
подоспели, - улыбнулся он. – Все как на психотренинге. Голос, и не
один…Ничего, сейчас все это пройдет». Он достал фляжку и омыл себе лицо.
Однако в полной темноте голоса становились все более явственными. Он
даже начал различать отдельные слова.
- Ну все, экскурсия закончена, - голос принадлежал мужчине. – Пора бы и
назад.
- А вам, други мои, не кажется, что мы заблудились? – поинтересовался
другой мужской голос.
- Ничего мы не заблудились, – третий голос принадлежал молодой
женщине, – сейчас должен быть большой зал.
Только сейчас Антон отчетливо понял, что ни эти голоса, ни женский
парфюм, ни запах табачного дыма – галлюцинациями не были. Он с
облегчением вздохнул, включил фонарь, поднялся и пошел на голоса.
Идти пришлось недолго. Уже за вторым поворотом он увидел свет сильного
фонаря.
- Егор, а ты почему не в Гоби? – менторско-придирчивым тоном
поинтересовался сыщик. Подходя, Комов понял, что голос одного из
говоривших принадлежит его старинному университетскому другу, с
которым он не один год делил комнату в университетском общежитии.
Эффект, который произвел своим появлением Антон, был грандиозным:
емая сцена… буря восторгов… дружеские объятия… знакомство… вопросыраспросы…

- Петрович, ну я понимаю, - молодежь. Не перебесились еще. Ну, ты-то,
старый хрыч, чего под землю полез?! – дружески похлопывая старого
знакомца, Петровича, по спине, спросил Антон. Но, не дождавшись ответа,
он вдруг резко повернулся в сторону девушки: – Анна, а про какую карту вы
только что говорили? Взглянуть на нее можно?
- Да вот она, - журналист протянула прямоугольник заламинированного
картона.
В переданной ему карте Комов без труда узнал фотокопию его же схемы.
- А можно спросить, откуда она у вас?
- Я тщательно готовилась к этой поездке. Изучила большой архив нашего
географического общества. Но эту карту я нашла в одном из фондов
российских документов Вашингтонской библиотеки.
- Копию вы сделали с оригинала?
- Я не знаю, – как-то замешкалась Анна-Мария, – она мне досталась в таком
виде. А вы, Антон, видели оригинал этой карты? – в ее голосе появилось
какое-то напряжение.
- Да, видел, и вам могу показать, – ответил он и потянулся к полевой сумке: –
Фу ты, черт! В моем фонаре батарея, кажется, начала садиться. Надеюсь, выто хоть запасные взяли?
К счастью, Анна-Мария оказалась правильной немкой и запас
аккумуляторных батарей для фонарика у нее был.
- Слушай, Тоша, - голос Егора внимательно сличавшего две карты был понаучному задумчив, - судя по твоей карте, мы находимся совсем рядом с
какой-то дверью. «Eingang» ведь по-немецки – дверь. Я прав, Анна?
- Да-да, прав, - ответила она. Журналистка напряженно всматривалась в
новый, неведомый ей ранее вариант карты-схемы пещеры. Было видно, что
она сильно взволнована.

Дверь действительно была недалеко. Пройдя большой зал, они
остановились перед чернеющей, даже в этой пещерной темноте дырой.
Судя по торчащим сбоку ржавым железным скобам, когда-то здесь
действительно была дверь
ЧАСТЬ II. КОРИДОРЫ ВРЕМЕНИ
Время и до нас, и после нас не наше. Ты заброшен в одну точку; растягивай
ее – но до каких пор? Сенека
ГЛАВА 16. СТРЕЛОК И ФИЛИН
Крошечный, на тонких ножках, пятнистый олененок чутким своим носиком
робко втягивал прохладный апрельский воздух. Рожденный неделю назад,
он только привыкал к огромному лесному миру. Робко ступая по молодой
ярко-зеленой траве, малыш старался не отставать от мамы-оленихи. Забегая
ей под живот, он то и дело жадно припадал к набухшему от молока вымени.
Мамаша не возражала. Беспечно скусывая с деревьев молодую поросль,
она, сама того не замечая все дальше и дальше отбивалась от стада.
Давно наблюдавшая за ними матерая рысь, в предвкушении долгожданной
трапезы, исходила обильной слюной. Однако опыт старой охотницы
подсказывал ей, что нужный для последнего прыжка момент еще не
наступил. Находясь на ветке раскидистого дуба, она терпеливо ждала. Вот
беспечный олененок отошел от матери на три шага, еще на два… Вот он уже
под рысью. Прыжок!
Этот прыжок в жизни матерой хищницы действительно оказался последним.
Каленая, выпущенная из мощного арбалета стрела пронзила ее горло прямо
в воздухе на полпути от заветной цели.
Нерасторопная мамаша шарахнулась в сторону. Радостно осознав, что
самого страшного все же не произошло, она, тут же как теленок оказался у
нее под брюхом, рванулась в сторону стада.
Тем временем из куста орешника вышел стрелок. Мягко ступая, он подошел
к своей добыче и принялся с любопытством разглядывать ее. Охотника

интересовала не столько добыча, сколько качество выстрела. А выстрел был
отличным. Плоский, листовидный наконечник, как в масло войдя в шею
животного, словно острый сапожный нож перерезал сонную артерию зверя.
Рысь умерла практически мгновенно.
«Неплохой арбалет. Стоит отданных за него денег», - подумал стрелок и
резким движением выдернул из горла хищника стрелу.
Человека звали Ваян. И в лесу он охотился. Что же касается этого выстрела,
то он лишь не хотел гибели оленя. Оленя, который издревле был символом
удач и побед древнего болгарского рода.
Свободного охотника, отшельника и вольнодумца Ваяна хан Алмуш
призывал крайне редко. Царь болгар прекрасно понимал младшего брата.
Он и сам мечтал уединиться в каком-нибудь дальнем урочище, чтобы жить
там размеренной, несуетной жизнью. Но волею судьбы он, Алмуш, был
первенцем царского рода, и именно на его плечи легло тяжелое бремя
власти. А оно обязывало думать не столько о себе, сколько о своем народе.
Серебряные болгары, над коими предводительствовал Алмуш, переживали
не самые лучшие времена. Бесчисленные войны со славянами, русами,
хазарами и невесть откуда взявшимися печенегами измотали народ. Все, по
праву сильного, предлагают свое покровительство и все требуют дань.
Однако обязанность всякого царя – оградить свой народ от всякого рода
потерь и испытаний. Задача не из простых, но решить ее Алмушу было
необходимо теперь, когда опасность гибели болгарского рода стала
реальной как никогда.
Найти решение этой нелегкой задачи помог случай. В свое время Алмуш
был чудесным образом исцелен от большого недуга. Совсем было
пропавшее зрение ему вернул лекарь, милостью божьей, Мансур. Именно
он, в одной из доверительных бесед рассказал хану о славном городе
Багдаде. По словам Мансура Багдад – столица огромной и богатой земли –
мог бы стать гарантом независимости и процветания серебряных болгар. Но
более всего, по мнению лекаря, царство Алмуша укрепит новая,

принесенная из Багдада вера. Она же позволит царю сплотить вокруг себя
весь болгарский народ.
От купцов с далекого юга Алмуш много раз слышал рассказы о Стране
тысячи крепостей, о ее богатстве и величии, но уж слишком далеко от Итиля
она находилась. Добраться до нее было возможно только через земли
извечных и ненавистных врагов хазар. И все-таки это был шанс…
В свое время хитрые хазарские вожди своего шанса не упустили и ради
собственной выгоды приняли иудейскую веру. Хазарский каган,
провозгласив себя отпрыском рода Израильского, привлек в свою страну
великое множество еврейских купцов. Именно тогда через земли хазар
потекли золотые реки…
Как бы то ни было, но Алмушу нужно было прибиться к какому-то берегу. И
он, вняв совету лекаря, решил разыграть, пожалуй единственно возможную,
политическую партию. Если Багдад захочет увидеть на далеком севере
символы своей (а не иудейской) веры – он поможет болгарам на Итиле.
Дело оставалось за малым…
Ваян знал о намерениях своего старшего брата, но с некоторых пор
политика перестала интересовать его. Его перестали занимать интриги
царского двора. Он с грустью наблюдал, как невесть откуда взявшиеся люди
вдруг становились ближайшими советниками Алмуша.
«Невесть откуда взявшиеся… Да, пожалуй, лучше не скажешь, – пробираясь
лесными тропами, Ваян не переставал размышлять. – Впрочем, лекарь
Мансур, наверное, был редким исключением. Хотя история его появления
при ханском дворе тоже весьма загадочна. И связана она опять-таки с
Филином. Ох уж этот Филин»…
***
Впервые Ваян и Филин встретились много лет назад на похоронах одного
знатного руса. Так получилось, что богатый купец из Скандзы умер внезапно

загадочной смертью на земле болгар. А согласно обычаям северян, тело
усопшего должно упокоиться там, где человека настигла воля богов.
Уже не первый год купцы-русы на своих ладьях ходили через землю болгар
к Каспию. А потому Ваян знал многих из них.
Всякий раз их появление на пристани и рыночной площади вызывало у
болгар бурю восторгов. Высокие, румяные, белокурые, с голубыми глазами и
окладистыми бородами, в легкой одежде (несмотря на прохладную погоду),
они держались приветливо, но гордо и независимо. У каждого из них был
меч, топор и кинжал. Всегда они начинали с того, что втыкали в землю
длинные бревна и раскладывали перед всеми хлеб и мясо…
По прибытии, русы всегда строили большие деревянные дома и
располагались в них со своим товаром. Двери домов никогда не запирались
– замков не было и в помине. Но все знали, что если они поймают вора или
грабителя, то поведут его к длинному толстому дереву, затянут на его шее
длинную веревку и повесят. Во всяком случае, именно так они поступили лет
пять назад с одним вороватым печенегом.
Одним словом, и для Ваяна, и для его соплеменников визиты северных
гостей были делом привычным. Однако всякий раз русы открывали им
новые стороны своей необычной жизни… и смерти.
Никогда до того памятного дня Ваян не видел столь удивительного
погребального ритуала.
В связи с кончиной, Рэдрика – так звали купца - русы отложили все свои
дела и занялись похоронами.
Тело усопшего положили в могилу на досчатый настил и оставили так на
десять дней, пока не закончили кройки его погребальных одежд и других
приготовлений.

Деньги умершего разделили на три части: треть – для семьи, треть – чтобы
скроить одежды для покойного, и треть – чтобы приготовить хмельной
напиток, который будут пить на тризне.
Ваян немало удивился, когда узнал, что одна из рабынь умершего вызвалась
отбыть со своим господином туда, откуда еще никто не возвращался. После
такого ее решения к ней были приставлены две девушки. Они должны были
быть с нею, куда бы она ни пошла, охранять ее и даже мыть ей ноги.
Девушка же каждый день пила и пела, радуясь грядущему. А радовалась она
потому, как объяснили княжичу, что рабыня на этом свете, она станет
госпожой на том. «А рабыня-то, должно быть, мордовка», - подумал тогда
Ваян, увидев на ногах девушки массивные серебряные браслеты.
В день похорон на берегу реки собралось немало любопытствующих.
Корабль купца, к немалому удивлению собравшихся, уже был вытащен на
землю, а вокруг него был сооружен досчатый помост. Именно на этом
помосте на покойного надели шаровары, гетры, сапоги, куртку и парчовый
кафтан с золотыми пуговицами. На голову одели, отороченную соболем,
шапку.
Потом его перенесли в находящуюся на корабле палатку и положили,
подперев подушками. Даров купцу, по мнению наблюдавших за
происходящих болгар, принесли изрядно. Помимо хлеба, мяса, оружия, на
корабль была брошена разрубленная пополам собака. Двух, загнанных до
пота, красивых жеребцов также разрубили на куски и бросили покойному.
Потом длинными мечами была рассечена пара быков. Затем убили петуха и
курицу.
Девушка, изъявившая желание уйти на небо вместе со своим господином,
была задушена и положена в палатку рядом с купцом. Когда вся эта
длительная церемония была закончена, ближайший родственник покойного
зажег находившийся под кораблем хворост.

- Что, друг мой, не нравятся тебе наши обычаи? – спросил стоявший рядом с
Ваяном плотного сложения рус по имени Рагнер, заметив подавленное
состояние своего старого знакомого.
- Что? – Ваяну действительно было несколько не по себе.
- Я говорю, что не понимаю я вас, болгар, - продолжал Рагнер. – Ну как это
так?! Вы берете любимого человека и закапываете в землю на радость
насекомым и червям! Мы же сжигаем его в мгновение ока, и он без
промедления попадает на пир в Валгаллу.
Между тем, корабль горел действительно быстро. Не прошло и часа, как и
корабль, и дрова, и девушка, и сам господин превратились в золу, а потом и
в мельчайший пепел.
Затем сородичи умершего принялись сооружать над пепелищем нечто
вроде большого холма.
- Долго еще в наших краях пробудешь? – обращаясь к Рагнеру с этим
вопросом, Ваян хотел переменить тему. – Или теперь планы изменились?
- Планы купца может изменить только воля богов или… попутный ветер. –
Рус ухмыльнулся так обыденно, по деловому, будто бы не схоронил только
что одного из своих сподвижников. – Да, к слову, и у меня к тебе, Ваян, есть
одно дельце.
Произнося эти слова, северянин сощурился и завертел головой, словно
искал кого-то.
- Эй, Хорн! – окликнул он стоящего поодаль высокого мужчину. – Иди-ка
сюда.
Хорн, как назвал соплеменника Рагнер, оглянулся на зов, и кивнув, двинулся
в их сторону. Ваян быстрым глазом охотника тотчас сумел оценить неспешно
приближавшегося мужчину: «воин, хороший воин, осторожный, скрытный и
в то же время решительный, уверенный в собственных силах». Когда же их

взгляды на мгновение пересеклись, болгарин прочитал в его глазах нечто
необычное. Так спокойно, уверенно и даже несколько цинично на мир
смотрят прожившие долгую жизнь старики, хотя, несмотря на обширную
лысину, Хорн был воином в полном расцвете сил.
- Позволь, дорогой Ваян, представить тебе моего нового друга. – Рагнер
похлопал подошедшего по плечу. – Это Хорнугл, а если коротко, то просто
Хорн.
- Хорнугл? – искренне удивился Ваян. – Я знаю тебя и твоих людей много лет,
но впервые слышу столь необычное имя.
- А это Ваян, младший брат болгарского царя Алмуша. – продолжал
северянин. – Надеюсь, вы станете друзьями.
- Я действительно не рус, – Хорн приложил руку к сердцу и слегка
поклонился. – Я дан. И в переводе на ваш язык имя мое означает «филин».
- Какое прекрасное знание болгарской речи! – удивленный Ваян тоже слегка
поклонился и перевел взгляд на Рагнера. – По-моему, по-тюркски он
говорит даже лучше тебя, друг мой.
- А что здесь удивительного, - пожал плечами рус. – Поживи я столько лет на
востоке, моя речь была бы не хуже.
Ваян перевел вопросительный взгляд на Филина (узнав перевод имени дана,
Ваян сразу решил называть его именно так).
- Да, ваше высочество, вы можете называть меня на свой манер.
Эти слова Хорна смутили болгарина, поскольку свою мысль он не озвучивал.
– А что касается моего знания языка, то я действительно какое-то время жил
в каганате.
Внезапно задувший с реки свежий ветер разогнал приторно-сладковатый
дым погребального костра. Зрелище было закончено, и народ начал

расходиться. Однако наиболее уважаемые купцы и знатные болгары были
приглашены за сколоченные еще вчера столы. За отсутствием брата-царя,
Ваян был вынужден исполнять обязанности почетного гостя.
Столы ломились от снеди. Девушки с кувшинами браги едва успевали
наполнять деревянные и глиняные кружки гостей. Более всего в этом
застолье Ваяна удивляло, что никто из северян и не думал грустить об
усопшем. Наоборот, быстро напившиеся русы принялись живо болтать,
хохотать и пререкаться друг с другом. Под ногами сидевших в ожидании
очередной кости то и дело сновали собаки. Болгарин, слегка понимавший
речь русов, отметил, что говорят главным образом о деньгах, о торговле, о
женщинах, о предстоящем отплытии на юг. Покойного вспоминали как бы
вскользь и скорее с радостью – вот, дескать, уже с богами пирует.
Размышления его были прерваны Рагнером. Изрядно выпивший, он шумно
сел на скамью рядом с Ваяном, и, смахнув со стола блюда с объедками,
громко приказал пробегавшей мимо служанке принести еще еды и питья.
- Думаешь, мы свиньи? – обращавшийся к Ваяну Рагнер тщетно пытался
сделать свой взгляд осмысленным.
Поскольку это была далеко не первая пьянка, на которой, по долгу
гостеприимства приходилось бывать болгарину, он лишь улыбнулся в ответ.
В это время перед ними было поставлено очередное блюдо – тщательно
прожаренные на углях ребра кабана. Из глиняного узкогорлого кувшина
служанка (Рагнер называл ее Хильда) долила в их кружки хмельной браги.
- Ну, давай выпьем, друг мой, - Рагнер своей глиняной кружкой с такой
силой ударил по деревянной кружке Ваяна, что та разлетелась вдребезги, а
ее содержимое вылилось прямо на округлый живот северянина. Устало
качнув тяжелой головой, он удовлетворенно отметил: - Да, мы свиньи,
вонючие северные свиньи. Слышите, вы, сволочи?!
Последняя фраза относилась к двум сидящим напротив соплеменникам,
которые, разругавшись из-за какой-то служанки, уже держали друг друга за
грудки и были готовы подраться.

Однако окружающие смотрели на происходящее спокойно – по обычаю
северян перед такого рода застольями все оружие собиралось и
складывалось под охрану в отдельный сарай. «Ну, подумаешь – намнут друг
другу бока. Стоит ли встревать?» - рассуждали соседи по столу.
Говоря о «северных свиньях», Рагнер преувеличил разве что самую малость.
Не только болгары, но и многие другие народы не раз обращали внимание
на нечистоплотность северян. И более всего смущало то, что русы
умываются сразу несколько человек в одном корыте, сплевывая и сморкаясь
туда. В то время как на востоке обычаи личной гигиены были приравнены
чуть ли не к священнодействию.
- А скажи мне, Рагнер, почему ты сегодня представил мне Филина, как
своего нового друга? – Этот вопрос давно вертелся на языке у Ваяна.
- Филин? Какой Филин? – северянин отложил в сторону кусок горячей
кабанятины, вытер жирные руки о свою рубаху и тупо уставился на
собеседника.
- Да Хорн этот! – Ваян глазами искал нового знакомого и не находил. – Ну,
дан этот.
- Ах, этот… – Рагнер потянулся к своей кружке. – это страшно богатый
человек… Страшно… Но, скажу тебе по старой дружбе, он не тот, за кого
себя выдает. Уж поверь, мне, старому купцу.
- А подробнее?
В этот самый момент один из старых дружинников ударил пальцами по
лютне. И несмотря на то, что он был не менее трезв, чем остальные, его руки
и его голос твердо знали свое привычное дело – вся округа наполнилась
мощными мелодичными звуками какой-то старой северной песни.
Застольный гомон резко, как по команде, затих, и к голосу скальда
размеренно, как волны холодного моря, стали подтягиваться другие сильные
и красивые голоса. И вот уже все русы, раскачиваясь в едином ритме, пели о
далекой прекрасной северной стране, покрытой сетью озер и фьердов, о

холодном, но таком неповторимом небе, о родине, которая ждет
возвращения своих сыновей с богатой добычей и славой…
Видимо, это была какая-то очень старинная песня, потому что худо-бедно
знавший язык северян Ваян не понимал и половины слов. Он не заметил, как
и сам со всеми остальными стал раскачиваться в такт древним ритмам…
Песни на речном берегу звучали до самого рассвета.
А уже ранним утром у причала суетились люди. Какой недюжинной
энергией нужно было обладать, чтобы после бессонной пьяной ночи носить
на себе бочки с провиантом, товары, оружие и при этом весело
подтрунивать друг над другом.
- Что, Эйнор, не согласилась вчера с тобой Хильда до леса прогуляться? –
весело кричал рус с синяком под левым глазом.
- Да пошел ты, - сверкая дырой от выбитого зуба, огрызался Эйнор.
- Утешьтесь, пьянчуги, ни с кем она вчера не пошла, - подключился к
дружеской перепалке третий.
Для северян время пошло своим чередом, поскольку жизнь на воде для них
была более привычной, нежели на берегу, а грядущие опасности были им
милее тихого домашнего счастья.
Ваян нашел Рагнера одиноко стоящим на высоком обрывистом речном
берегу. Легкий утренний ветер трепал седую, неухоженную шевелюру
северянина. Лицо его было серьезным и угрюмым. Но от вчерашних
возлияний, казалось, не осталось и следа.
- Собираетесь? – спросил подошедший к нему Ваян.
- Да, друг мой, пора, – не поворачивая головы, ответил Рагнер. – Загостились
мы у вас в Болгарии.
- И куда теперь?

- На Хвалынь, к иранцам.
Ваян знал о ближайших планах северян. И весь этот диалог был не более
чем дань их добрым отношениям.
- А что ты мне вчера хотел рассказать о Филине?
Казалось, что Рагнер ждал этого вопроса. И по его лицу пробежала тень
сомнения – стоит ли продолжать вчерашний, по пьянке начатый, разговор.
- Насколько я понял из нашей вчерашней беседы с самим даном, он хочет
открыть здесь свою постоянную торговую точку и на какое-то время
остаться у нас? – как бы подталкивая Рагнера к разговору, продолжал Ваян. –
Ну и что? Вполне нормальное дело. У нас здесь и иудеи, и хазары, и иранцы
имеют свои кварталы. Ну поселиться еще дан со своими людьми.
Нормально.
Произнося последнюю фразу, он наблюдал за реакцией собеседника – не
резанут ли эти слова его слух. Однако Рагнер был спокоен как скала.
- А ведь ты вчера за столом сказал мне, что он не тот, за кого себя выдает, продолжал болгарин. – Не помнишь?
- Да все я помню, - огрызнулся северянин. – Просто у нас не принято груз
необоснованных собственных сомнений перекладывать на плечи другого…
тем более друга. Ты уверен, что хочешь взять часть этой ноши на себя?
- Рагнер, ты же знаешь, что главная моя задача уберечь моего брата и
твоего друга Алмуша от любой, даже мнимой, опасности. – Ваян понял, что
добился своего и что сейчас северянин откроется ему.
Ваян не ошибся, и Рагнер поведал ему историю своего, более чем странного
знакомства с Хорном-Филином.
Это случилось месяц назад. Их корабли после неожиданно удачной торговли
возвращались в Итиль. К слову, в левый приток реки они зашли благодаря
настойчивости покойного Рэдрика. Именно он, сославшись на один свой

давний поход в эти края, уговорил Рагнера повернуть дракары на северовосток. К удивлению всех, уже на второй день пути, дикие, непролазные на
первый взгляд леса оказались заселенными превеликим множеством людей.
Сначала у северян был великий соблазн просто ограбить несколько
попавшиеся на пути поселки. Рэдрик отговорил их от этого и оказался прав.
Населявшие этот дикий край люди, фактически за бесценок отдавали
прекрасно выделанные соболиные, беличьи, лисьи и куньи шкуры. Причем
все это отдавалось за неброские ожерелья из стеклянных бус, за
простенькие немудрено выделанные ткани, за железные наконечники стрел
и простые ножи. Для северян торговля получилась настолько выгодной, что
на ладьях не оказалось ни одного недовольного. А на обратном пути все
только и делали, что пили за здоровье Рэдрика и за его купеческий талант.
Корабли, доверху заваленные мешками с драгоценной пушниной,
возвращались в Итиль, чтобы, остановившись на некоторое время на земле
серебряных болгар, продолжить путь в богатые иранские земли. Довольные
легкой, бескровно нажитой добычей, Рэдрик и Рагнер, стоя на носу корабля
и мирно беседуя, любовались заходящим солнцем, мягкие лучи которого
окрасили всю округу в нежно-розовый цвет. Ветра не было вовсе, а потому
вся водная гладь вокруг казалась огромным волшебным зеркалом. И только
тяжелые весла царапали это необычное зеркало, вызывая (впрочем,
ненадолго) на нем легкую тревожную рябь. Хорошо плыть по течению…
Однако любой поход (особенно в чужие земли) всегда чреват
неожиданностями. Всегда внимательный Рэдрик первый заметил, что далеко
на берегу, слева по борту, кто-то активно сигналит огнем ярко горящих
факелов. Подплыв ближе, русы услышали призывы о помощи. Стоящий по
колено в воде человек кричал: «Братья, помогите! Братья, помогите!».
Рагнер решил, что берег в этом месте вполне подходит для ночной стоянки.
Он приказал сушить весла и устраиваться на ночлег.
Увидев, что корабли поворачивают к берегу, взывавший о помощи человек
радостно замахал руками.

Самым удивительным для Рагнера оказалось то, что человек этот оказался
до известной степени его соотечественником. Хорнугл – как тот
представился – утверждал, что он дан, родом из Хедебю. В это можно было
поверить, поскольку, в отличие от соплеменников Рагнера и Рэдрика,
живущих значительно севернее – в Тронхейм фьорде, его речь была
несколько иной. Да и внешность его была достаточно обыкновенной для
северянина – высокий рост, развитая мускулатура, светлая шевелюра
(вернее, то, что от нее осталось), борода. Поначалу несколько удивила его
одежда – богатый восточный халат. Но и это, после истории, рассказанной
Хорном у ночного костра, объяснилось достаточно просто.
Оказалось, что несколько лет тому назад Хорн промышлял разбоем в
дружине известного датского ярла Свена Сумасброда, знаменитого тем, что
его корабли внезапной грозой появлялись не только у северных побережий
Европы, но и в Средиземном море. Именно там, на юге, у берегов Азии
Сумасброд и был убит отравленной сарацинской стрелой. Сам же Хорн и
несколько его товарищей после гибели предводителя, поразмыслив, решили
податься в наемники в Константинополь. Стража из русов и славян у
византийских императоров всегда считалась самой надежной, а потому и
платили им неплохо, но нечасто.
Именно в Константинополе в базарный день Хорна приметил один богатый
иудейский купец, предложивший за очень неплохие деньги стать его
личным телохранителем. И дан, три месяца не получавший жалования, без
колебаний покинул границы Византии. Уже через несколько дней караван
Хаима – так звали нового хозяина – приближался к границам Хазарского
каганата…
Хаим в каганате был человеком известным. У него было немало высоких
покровителей, но и злых завистников тоже хватало. Хорн служил хозяину
верой и правдой. А после того, как он однажды спас Хаима от жестокой
расправы конкурентов, тот в благодарность назвал Хорна своим сыном и
завещал ему все свое имущество. Это был правильный и расчетливый ход
многомудрого бездетного еврея, который позволил ему без опасений
прожить остаток отпущенного ему богом времени. Обучать северянина

каким-то особым навыкам и секретам торговли купцу не пришлось,
поскольку телохранитель незримой тенью присутствовал при всех важных
договорах и сделках своего хозяина. Хаим, по достоинству оценив
преданность и хватку своего названного сына, постепенно передоверял ему
многие торговые операции.
Так Хорнугл из воина превратился в расчетливого и успешного купца. И на
то, вернее всего, была воля богов. Он активно торговал с Византией, Ираном
и арабами. Один удачный поход в Индию многократно увеличил их с
Хаимом капиталы.
Дан давно мечтал снарядить караван в северные страны. Однако суеверный
Хаим не отпускал его – боялся, что тот предпочтет остаться на родине. Это
стало возможно лишь после того как Хаим естественным образом
отправился к праотцам. И только тогда наследник несметного богатства
решил осуществить свою давнюю и, уже казавшуюся несбыточной, мечту.
Дождавшись весны, он отправляется на север. Причем из всех возможных
путей выбирает самый опасный – сухопутьем вдоль левого берега Итиля.
Решиться на такое мог или очень авантюрный, или очень алчный человек,
поскольку именно на этой дороге неслыханные опасности при удачном
стечении обстоятельств, могли обернуться невиданными богатствами.
В начале пути, сразу за границей каганата, так оно и оказалось. Печенеги,
гузы и башкиры готовы были мать родную продать за оружие арабских
кузнецов и украшения хазарских ювелиров. Причем по мере удаления от
Хазарии спрос на товар Хорна все более возрастал. Однако и опасностей
становилось больше. Участились стычки с любителями легкой наживы. Но
нанятая Хорном охрана, состоящая главным образом из хазарских
молодцов, свое дело знала туго. А потому до лесных районов они добрались
без особых приключений.
Именно в лесах, где только что побывала команда Рэдрика и Рагнера, Хорн
надеялся получить основной барыш – меха редких пушных зверей, столь
ценимые у него на родине, в Дании.

Однако его планам не суждено было сбыться. Когда его караван – около
сотни груженых добром лошадей и верблюдов – встал на привал, на них
напала шайка разбойников. Действуя под покровом темноты, они каким-то
невероятным образом бесшумно расправились с дозором, а потом,
перерезав спящих людей, скрылись в ночи, уведя практически всю скотину и
унеся почти весь товар.
Оговорка «почти» была в данном случае весьма уместной. Хорн сказал, что
если ребята Рагнера не поленятся, то за леском найдут еще кое-что. И
половину этого «кое-чего» Хорн с радостью отдаст ярлам в обмен на
собственную безопасность и за гарантию добраться вместе с ними до
страны серебряных болгар. Расчет дана был верен – купец не оберет купца
до последней нитки, купцы, в отличие от разбойников, живут не только
сегодняшним, но и завтрашним днем. А перспективы дальнейшего
взаимовыгодного сотрудничества с многоопытным торговцем из каганата
гораздо более заманчивы, нежели его сегодняшняя мошна.
К слову, о мошне: со стороны Хорна договоренность о намерениях была
подкреплена двумя кошелями отличнейшего хазарского золота, которые
дан, достав из-за пазухи, втайне от других, передал Рэдрику и Рагнеру.
Сумма выкупа за себя (чего уж тут лукавить) была настолько
сногсшибательной, что ярлы, перемигнувшись, отдали все остальное,
оставшееся после ограбления каравана имущество своим соплеменникам. А
его осталось ох как немало: персидские ковры, китайские шелка, индийские
самоцветы…
Короче, в тот вечер недовольных не было. Северяне посчитали, что братаХорна (так они его назвали) послал им сам всемогущий Один. Гульба по
поводу нежданной радости продолжалась до самого утра. И все бы ничего,
если б не одно обстоятельство.
Дело в том, что побывавший на месте резни каравана Эйнор – правая рука
Рагнера – поведал ему об одной странности: резни, в полном смысле этого
слова, не было. Все убитые, а это десятки людей, лежали целехонькие – с

руками, ногами и головами на месте. Однако в теле каждого из них (в
голове, на груди, в спине) была одна или несколько дырок с вытекшей и
запекшейся кровью. Такие раны оставляют особые бронебойные
наконечники стрел. Но не одной стрелы в трупах не было.
По правде сказать, Рагнер не придал особого внимания этому
обстоятельству. Дикие лесные племена ценят железное оружие не меньше,
чем драгоценные украшения. Разве северяне, в конце концов, не собирают
на поле брани дорогие мечи и кольчуги убитых воинов?!
По прибытии в землю болгар, Хорн, узнав о давней дружбе ярлов с царем
болгар Алмушем и его братом Ваяном, попросил Рэдрика и Рагнера об
одной услуге. Дело в том (и это выяснилось еще на корабле), что у Хорна
была одна старая задумка: поскольку земля болгарская лежит как раз на
полпути с юга на север, очень разумно было бы организовать здесь
транзитную базу, некое связующее торговое звено, которое упростит и
обезопасит движение товара. И Хорн просил земляков-северян замолвить
за него словечко перед царем земли болгарской.
К слову, и сам Рагнер намеревался сделать нечто подобное. А потому он и
Рэдрик согласились ему помочь.
Хотя Рагнера встревожила фраза его друга: «По-моему, наш новый знакомец
Хорн не тот, за кого себя выдает». Ее он бросил как бы невзначай, когда
вернулся из караван-сарая, где встретился со своим давним другом, купцом
из Багдада. На немой вопрос Рагнера он ответил: «Потом расскажу».
Но «потом» не наступило. Рэдрик умер неожиданно, еще до того как солнце
успело закатиться. Эйнор, который находился рядом в момент его гибели,
вспоминал, что «сначала раздался какой-то хлопок, а потом Рэдрик упал». На
спине, под левой лопаткой умершего, Эйнор обнаружил небольшую
кровоточащую ранку.
Когда Рагнер дослушал рассказ своего помощника, он приказал ему держать
язык за зубами. «Короче говоря, обо этом никто не знает. Только Эйнор, я, и
теперь вот ты», - закончил свой рассказ Рагнер.

- Значит, ты считаешь, что Рэдрика убили? - спросил Ваян после недолгой
паузы.
- Я ничего не считаю, - мрачно ответил Рагнер. – Просто за последние дни
произошло очень много странных событий. Настолько много, что вся моя
предыдущая жизнь с набегами, резней и грабежами представилась мне
безобидной прогулкой по солнечной поляне... Во всяком случае, я тебя
предупредил.
***
Все это вспомнилось Ваяну, идущему по тенистой лесной тропе в сторону
логова Филина. «Да, во всяком случае, Рагнер меня предупредил», подытожил свои размышления болгарин.
Человек, к которому он направлялся, в это самое время полулежал на
мягких подушках возле камина и вглядывался в языки пламени. Отставив в
сторону кальян, он полез за пазуху своего парчового халата и, достав
пистолет системы «Парабеллум», неспешно принялся разбирать его.
Разобрав, он с закрытыми глазами собрал его. Потом опять разобрал и
опять собрал… За свою жизнь он проделывал эту операцию великое
множество раз. Это помогало ему снять напряжение и точно
сосредоточиться на предмете своих размышлений.
В этой жизни стареющего, но все еще сильного человека называли Хорнугл,
Хорн, Филин. Согласно же документам, оставшимся в другом мире, этого
человека звали Гюнтер Нойман. Однако штандартенфюрер СС вспоминал о
своем истинном имени крайне редко, можно сказать, в исключительных
случаях. Сегодня был как раз тот случай.
Собрав «Парабеллум» в очередной раз и засунув его за пазуху, Нойман
встал, подошел к камину и подбросил в огонь еще несколько ровных
поленьев.
Сколько лет прошло, но он помнил тот первый день до мелочей.
ГЛАВА 17. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Каменный коридор казался бесконечным. Факел, который обер-лейтенант
Вальтер Крюгер чудом не выронил из рук после взрыва гранаты, больше
чадил, нежели горел. Вода во флягах давно закончилась, силы были на
исходе.
Вдруг Нойман почувствовал, как нечто скользнуло по его щеке.
- Тише, господа, - сказал он и остановился. – Мне кажется, что здесь только
что пролетела летучая мышь.
- И что с того, Гюнтер? – устало произнес радист группы Дитрих. –
Предлагаете поужинать летучими мышами?
- Отставить шутки! – резко одернул его штандартенфюрер. – Мыши это
верный признак того, что где-то рядом выход. Господа, вам не кажется, что
какое-то время назад в этом штреке начался легкий сквозняк.
- Точно так, - отозвался из темноты Вальтер и закашлялся.
- За мной! – тихо, но решительно скомандовал Нойман.
Опытный разведчик безошибочно сопоставил признаки близости выхода (в
прямом и переносном смысле) из этого, казалось уже безнадежного
положения. Его менее опытные подчиненные, неожиданно взбодрившись,
резво двинулись за своим командиром.
Тоннель становился все уже. Временами крупного телосложения радисту
приходилось «на выдохе» протискиваться между стенами коридора.
Сомнений в близости избавления уже не было. Нойман, достав свой
тяжеленный нож, принялся рубить густорастущий закрывавший выход
плющ. И вот он, столь долгожданный миг освобождения из каменного
лабиринта!
Все трое буквально вывалились из скалы и от усталости рухнули на зеленый
мягкий ковер травы. Был поздний теплый летний вечер. В насыщенном
ароматами разнотравья воздухе стрекотали цикады. Обрадованные

нежданным угощением, комары накинулись на невесть откуда взявшуюся
добычу.
- Что за дьявол! Откуда взялись эти кровопийцы?! Мы что там, под горой
полгода ходили? – прихлопнув на лбу очередную пару комаров-вампиров,
взмолился Вальтер.
- В каком смысле? – откликнулся Дитрих, которого страшно клонило в сон.
- А в том, господа, - подключился к неторопливой беседе Нойман, – что,
если вы помните, десантировались мы сюда поздней осенью.
Сон Дитриха как рукой смахнуло.
- Давайте-ка, друзья, для начала эфир послушаем, - продолжал
штандартенфюрер.
Радист молниеносно кинулся к вещмешку. Вальтер встал и огляделся.
Пейзаж вокруг действительно был далеко не осенним. Пейзаж был летним.
Склон горы, из которой они только что вышли, пестрел яркими пятнами
всевозможных лесных соцветий. Обдуваемые легким вечерним ветерком
тонкоствольные березы легко покачивали молодой листвой. Судя по звуку,
где-то недалеко капала вода. Осторожно ступая, Вальтер двинулся навстречу
этой капели.
Действительно, в нескольких метрах от пещеры, прямо за скальным
выступом он обнаружил стекавшую с горы воду. Скала в том месте
образовывала нечто похожее на козырек, с нижней поверхности которого
капала кристально чистая влага. Под навесом же образовалось нечто вроде
каменной чаши. Мучимый жаждой обер-лейтенант, обернувшись по
сторонам, лег на живот и, прильнув к этой чаше губами, принялся втягивать
в себя животворящую ледяную влагу. Насилу оторвавшись, он зачерпнул
воду ладонью и вылил ее себе на голову. Потом – на затылок, на шею, на
грудь, после чего наполнил фляжку водой. Отдышавшись и встав на ноги, он
прямо на уровне своих глаз обнаружил свисавшую со склона ярко-красную
землянику…

Нойман взял из рук обер-лейтенанта фляжку и, сделав несколько неспешных
глотков, протянул ее Дитриху.
- Ну как эфир? - без всякой надежды на положительный ответ
поинтересовался Вальтер.
- Молчит эфир, – отозвался выпивший почти всю флягу радист.
Офицеры вопросительно посмотрели на штандартенфюрера.
- А что, Гюнтер, неужели все получилось? – Вальтер задал вопрос, чтобы
как-то разорвать затянувшуюся паузу. – По правде сказать, я до последнего
не верил фантазиям Гиммлера.
- Дитрих, - неспешно прогуливающийся по поляне, Нойман, казалось, не
слышит вопроса, – у нас там осталось что-нибудь покушать?
Радист, знавший о целях экспедиции лишь в самых общих чертах и до конца
не понимавший смысл вопроса Вальтера, переводил взгляд то на одного, то
на другого. Потом, словно придя в себя, он полез в вещмешок.
- А собственно, что произошло? – продолжал свой монолог обер-лейтенант,
закусив шнапс шпротами и печеньем. – Ну нет здесь радиосигналов! И что?
Это ж горы! Все радиоволны летят прямо над нами. Нужно просто-напросто
подняться вон на ту скалу, и мы сделаем десяток радиоперехватов. А,
Дитрих, сделаем?
Радист молчал. Он понял, что произошло нечто необыкновенное.
- Да плевал я на эту вашу чертову Шамбалу, понимаешь, плевал! – у оберлейтенанта вдруг началась истерика. Он метнулся к Нойману и, взяв того за
грудки, принялся, что ни есть силы трясти его. – И на идиота Гиммлера я
плевал, и на тебя плевал, слышишь, ты, сволочь!
Нойман, без особого труда разжав его руки, несколько раз несильно, но
резко ударил ладонью Вальтера по щекам. Тот обмяк, сел на землю и,
закрыв лицо ладонями, зарыдал.

- Это ничего, - тихо вымолвил штандартенфюрер, обращаясь, скорее к
самому себе, – это бывает, это скоро пройдет.
Изумленный, молча наблюдавший за всем происходящим, Дитрих подлил
себе шнапса.
- Дитрих Вы поймите меня правильно, - вдруг обратился к радисту Нойман. –
Вся операция готовилась в обстановке совершенной секретности. Даже
Вальтер не знал всего. Да что там Вальтер, никто ничего толком не знал. Да и
я, к сожалению, относился к этому мероприятию с известной долей иронии.
Мне не нравились эти тибетские придурки в Рейхе. Даже когда сам Гитлер с
Гиммлером в строжайшей тайне посвящали меня в детали предстоящего
дела, я им и верил и не верил одновременно. Однако ж, вот… Налейте-ка
мне еще.
Штандартенфюрер поднес небольшую серебряную рюмку ко рту, резко,
одним глотком, опустошил ее и ни на кого не глядя, продолжил свой
монолог. Иногда Дитриху казалось, что после чудовищного напряжения
духовных и физических сил Нойман просто сошел с ума.
Однако рассказ его, при всей на первый взгляд неправдоподобности, был
более чем логичен и изобиловал большим количеством разного рода
деталей и подробностей, которые трудно было придумать. Впрочем,
фантазировать в создавшейся ситуации мог только полный идиот.
Нойман таковым не был. У Ноймана великолепная память. Он помнил все:
старые адреса, уже ненужные пароли, забытые всеми явки, давно
смененные телефоны, псевдонимы, даты…
- Вальтер, угости-ка сигареткой, - еле слышно произнес он.
- Ты же не куришь, - глухо отозвался, уже взявший себя в руки оберлейтенант и бросил в сторону Ноймана пачку.
Штандартенфюрер действительно помнил все, с чем так или иначе
сталкивался и чему был свидетелем. Однако свидетелем он был далеко не

всегда и не везде, а потому о подоплеке многих событий мог только
догадываться.
ГЛАВА 18. ТАМЕРЛАН
Поражение под Москвой в 1941 году обескуражило Гитлера. Какое-то время
он пребывал в состоянии ступора. Личный врач, помимо всего прочего,
порекомендовал ему покой и отдых в горах.
Холодный альпийский воздух действительно благоприятно влиял на психику
Гитлера. Уже через неделю он был в состоянии без крика выслушать своих
генералов и советников. Даже доклад фельдмаршала фон Бока о причинах
неудачи в зимней кампании он воспринимал без видимого раздражения.
Однако сообщение начальника шестого управления РСХА Шелленберга
привело его в состояние крайнего возбуждения.
- Ай да Сталин, - повторял Гитлер, то и дело вскакивая на ноги. – Я всегда
знал, что он великий мистик! Значит, главная причина нашего поражения
под Москвой – мощи великого Тамерлана! Я догадывался, что без
потусторонних сил тут не обошлось. Когда, вы говорите, это произошло?
- В ночь с 21 на 22 июня 1941 года, мой фюрер!
- Сядьте, сядьте, Вальтер! – Гитлер, то и дело садясь и снова вскакивая,
невольно заставлял своего подчиненного проделывать то же самое. – Ваш
агент лично присутствовал при вскрытии могилы?
- Да, мой фюрер, это один из давних наших агентов, завербованных еще в
1914 году. До последнего времени все контакты с ним были
законсервированы и возобновлены только в середине тридцатых, –
Шелленберг машинально достал из кармана пиджака пачку «Кэмела», но,
вспомнив, что Гитлер не переносит табачного дыма, снова положил ее в
карман.
- Курите, курите, бригаденфюрер, - снисходительно разрешил Гитлер. Он
был в хорошем расположении духа. Ему показалось, что именно сейчас все,

наконец-то, встало на свои места. – Вальтер, а сейчас я попрошу вас
повторить все то же самое, но соблюдая точную хронологию событий.
Несомненно, это большая удача вашего управления!
Ободренный словами фюрера, и не без удовольствия закурив, Шелленберг
принялся пересказывать то же самое, но уже в обратной
последовательности. У руководителя шестого управления Главного
управления имперской безопасности (РСХА) был не только уникальный
аналитический склад ума, позволявший делать быстрые точные выводы, но
и дар великолепного рассказчика, что давало ему возможность облечь свои
выводы в изящную и увлекательную форму.
***
Началось все достаточно давно, когда будущий шеф внешней разведки
ходил еще в школу. В годы Первой мировой войны германская внешняя
разведка создала в России весьма надежную агентурную сеть. Российская
государственная система была расшатана не без ее участия. Не без ее
участия был низложен русский царь. Не без ее участия к власти в стране
пришли большевики.
Однако спустя какое-то время, те же самые большевики, отстраивая
собственную государственную машину, сумели создать мощную
контрразведку. Добрая половина германской агентуры была разоблачена,
вторая же была случайно перемолота жерновами репрессий. Ну а те, кому
все-таки удалось уцелеть, зажили жизнью обыкновенных советских граждан:
кто-то с энтузиазмом трудился на стройках социализма, а кто-то этими
стройками даже руководил. Причем и те и другие уверены, что их прошлое
навсегда погребено под руинами Российской империи.
Однако спецслужбы новой Германии в этом уверены не были. Напротив, с
педантичной точностью, германская разведка взялась за восстановление
утраченных ею в двадцатые годы позиций. Особенно тщательная работа
велась на восточном направлении. И результаты не замедлили себя ждать.
Ох, как, мягко говоря, удивлялись бывшие коллеги, а ныне

добропорядочные граждане Советской России, когда малознакомые люди
показывали им фотокопии расписок о добровольном сотрудничестве с
германскими спецслужбами! Случались и инфаркты. А что делать –
некоторые из бывших агентов оказались уже пенсионерами. Но бывали и
положительные реакции – мужчины сорока-пятидесяти лет охотно шли на
контакт. В этом возрасте так нужны деньги! Жены, дети, любовницы, знаете
ли…
Одним из таковых был Артур Петрович Заречный. В 1914 году его, студентафилолога (специалиста по восточным языкам) Петербуржского
университета, мобилизовали в действующую армию. Попал он в плен в
первом же бою. Страстная любовь к жизни и полковая разведка помогли
молодому военному подписать все типовые документы, свидетельствующие
о добровольном желании сотрудничать с германскими вооруженными
силами. Договор о намерениях был подкреплен тем, что шифровальщик
штаба полка Артур Заречный (получивший псевдоним Петров) сдал все
шифровальные коды армии. И это тоже было запротоколировано. После
того, как все формальности были позади, унтер-офицер Русской армии
Заречный «героически разоружив конвоиров, бежал из плена».
Поработать с агентом Петровым, что называется, по полной программе в те
годы так и не удалось – по каким-то причинам он был отозван из
действующей армии. И имя его всплыло только в тридцать седьмом году.
Причем совершенно случайно. Специалисты внешней разведки, работавшие
над анализом советской прессы, помимо всего прочего, заметили
активность журналиста одной из центральных газет - некоего Артура
Заречного. Сопоставление с материалами великолепно сохранившегося
архива германской разведки позволило прийти к выводу, что журналист
газеты «Труд» Артур Заречный и есть их агент Петров.
Спецслужбами Германии был разработан нехитрый план рабочей встречи
атташе по культуре посольства Германии с журналистом «Труда». После
пространного интервью газете, представитель посольства за дружеским
чаепитием показал Заречному фотокопии его расписок. Легкий обморок,
нашатырь, стакан воды, заверения не показывать эти документы кому-либо,

с учетом того, что товарищ Петров будет время от времени встречаться с
атташе по культуре, чтобы за чайком с галетами поболтать о том о сем.
Пачку денег, предложенных в посольстве «за беспокойство», Артур
Петрович, тем не менее, взял, что спецслужбой было расценено как добрый
знак.
Ведущий партийно-богемный образ жизни журналист Заречный
действительно нуждался в деньгах, а потому, в дальнейшем, нередко сам
настаивал на встречах с атташе. Однако, поскольку он работал в отделе
науки и культуры, информация, которую он сливал, по значимости своей
была, мягко говоря, неровной. Его куратору из Германского посольства
зачастую приходилось, как от назойливой мухи, отмахиваться от
навязчивого и к тому же, как оказалось, сильно пьющего агента.
Однако даже самый неперспективный агент рано или поздно
«выстреливает» суперинформацией. Дождались ее и от Петрова. Хотя
материалы журналиста поначалу были недооценены.
В мае 1941 года по заданию своей газеты Артур Заречный отправился в
Самарканд…
В конце тридцатых – начале сороковых годов, с чьей-то подачи Сталин
решил взяться за поднятие культурной привлекательности республик
Средней Азии. К проекту, наряду с целым рядом солидных организаций,
была привлечена Академия наук СССР. Самые известные археологи,
антропологи и лингвисты должны были провести комплексное исследование
культуры региона. Все работы курировали республиканские партийные
органы, что говорило о серьезности намерений.
Одним из ярких моментов этой грандиозной миссии должно было быть
вскрытие гробниц в мавзолее Гур-Эмир, где по преданию, должна была
находиться могила величайшего полководца средневековья – Тамерлана.
Хромой Тимур, как его еще называли, за свою жизнь не проиграл ни одной
битвы, а потому память о нем сохранили не только эпические сказания
среднеазиатских народов, но и европейские летописи.

Скрупулезные археологические работы в Самарканде велись размеренно и
неспешно. А потому Артур Заречный, поначалу бывавший в мавзолее
каждый день, спустя какое-то время чаще стал бывать в расположенной
неподалеку чайхане, где «наблюдал отдых тружеников советской Средней
Азии». Дореволюционное филологическое образование (Восточный
факультет!) позволяло ему за чашкой зеленого чая свободно беседовать с
такими же, как и он, бездельниками.
Однако именно в чайхане ему удалось подслушать один очень необычный
разговор.
Как понял Заречный, руководитель раскопок профессор Кары-Ниязов был
сюда кем-то приглашен. Сопровождавший его человек (из местных)
препроводил ученого в дальний темный угол заведения. Спустя какое-то
время в чайхану вошли три седовласых старца и проследовали туда же.
Заречный напряг слух. Чутье журналиста (профессионализм не пропьешь!)
подсказывало ему, что встреча эта далеко не рядовая.
Краем глаза он заметил, что один из стариков достал из-за пазухи латаногоперелатаного халата какую-то ветхую книгу и, раскрыв, ее принялся,
эмоционально жестикулируя, что-то объяснять ученому.
Из долетевших до слуха журналиста обрывочных фраз, Заречный понял, что
речь идет о каком-то древнем пророчестве, якобы записанном в этой книге.
Будучи сам человеком восточным и хорошо зная этикет этих мест, ученый
вел себя подчеркнуто уважительно и достаточно сдержанно. На пылкие
восклицания аксакалов он отвечал тихо, спокойно и уверенно. Однако его
ответы их, видимо, не устраивали, и они, срываясь на крик, распалялись все
больше. «Как ты не понимаешь, дурья твоя башка, - явственно доносилось
до ушей журналиста. – Как только могила Тамерлана будет открыта – оттуда
тотчас же вылетит ужасный дух войны и по земле потекут реки
человеческой крови!»

Очевидно, последние слова переполнили чашу терпения профессора. Он
встал, учтиво поклонился и вышел из чайханы. Старики, поохав, тоже встали
и двинулись к выходу. Буквально через секунду на улицу выскочил
журналист, но тут же остановился как вкопанный. Представшая перед ним
картина немало озадачила его: по раскаленной от полуденного солнца
улочке в сторону мавзолея неспешно шел пожилой ученый, а вышедших миг
назад старцев не было вовсе. Ученый был, пробежавшая мимо журналиста
стайка полуголых ребятишек была, привязанный к чинару осел был, а
аксакалов не было. «Ну не испарились же они в самом-то деле?!» Немного
помедлив, он принялся догонять руководителя экспедиции.
- А-а, пресса, - буднично отозвался тот в ответ на приветствие Заречного. –
Что-то в последнее время не балуете вы нас своим присутствием. А между
тем, сегодня самое интересное начинается – вскрываем главную могилу. Вон
ваши коллеги из кинохроники уже и аппаратуру всю настроили, будь они
неладны! Столько суеты из-за них.
Входя в мавзолей, журналист чуть было не споткнулся о какой-то толстый
кабель, принадлежавший, как оказалось, съемочной группе. Под каменными
сводами древнего склепа царила отнюдь не замогильная суета: киношники
настраивали аппаратуру, рабочие устанавливали какой-то подъемник, при
помощи которого предполагалось поднять массивную могильную плиту,
чертежник накалывал на доску миллиметровую бумагу, художник оттачивал
карандаш… И только главные участники событий – археологи – с тоской
взирали на всю эту канитель.
- А чего ждем? – Заречный подошел к одному из главных экспертов по
древностям, антропологу Михаилу Михайловичу Герасимову.
- А, Артурчик, - оглянулся тот. – Да, понимаешь, плиту уже начали было
поднимать. Да тут у этих придурков-киношников от жары осветительные
лампы как на грех полопались.
- И что?
- А ничего… Пока бегали за новыми лампами, понимаешь…

- А без них нельзя?
- Да в том-то и дело, что нельзя, - устало выдохнул антрополог.
Правительственное задание, понимаешь… Вот, сидим, ждем.
В этот самый момент к Герасимову виновато подошел кинооператор Малик
Каюмов и сказал, что у них все готово.
- Палыч, а у тебя-то все в норме? – руководитель раскопок профессор КарыНиязов, изнуренный жарой и разного рода накладками, окликнул бригадира
рабочих. И только когда увидел утвердительный кивок, дал отмашку: –
Поехали!
Стоявшие у лебедки рабочие начали вращать барабан. И уже через
несколько секунд закрепленные за углы массивной надмогильной
мраморной плиты стальные тросы натянулись как струны. Казалось,
недвижно лежавший несколько веков монолит не желает покидать своего
привычного места. Еще одно усилие, еще одно… И вот двухсотпудовоя плита
дрогнула, а потом медленно начала подниматься над саркофагом. Все
присутствующие, как завороженные, не сводили с этого зрелища глаз.
Сантиметр, другой, третий… Заречный вглядывался в расширяющуюся щель,
и ему казалось, что он видит краешек сумрачной вселенской бездны.
Журналисту почудилось, что он слышит какой-то протяжный стон. На его лбу
выступили капельки пота. И в этот самый миг один из тросов вдруг лопнул,
словно был обыкновенной бумажной веревкой. Плита упала на саркофаг и
раскололась.
Все произошло столь быстро, что находившиеся в непосредственной
близости от поднимаемой плиты археологи едва успели отпрянуть.
- Все целы?! – хриплый голос профессора едва пробил звенящую тишину: –
Вроде бы все. Что это было?

Оказалось, что произошла невероятная вещь. Новый, привезенный откудато с военного склада стальной трос, которым, как говорили, танки таскают,
все-таки оборвался. Работы были остановлены в очередной раз…
И только поздней ночью ценой огромных усилий мраморную плиту все же
удалось снять с саркофага.
Удивительно, но под ней оказалось еще пять поперечных тяжеленных
известняковых плит. Их сняли значительно быстрее. И вот перед
изумленными учеными предстал огромный деревянный потемневший
дочерна гроб, покрытый истлевшим, но все еще великолепным
золотошвейным парчовым покрывалом. Больше ничего. Только гроб!
Гроб, которого в принципе не должно было быть в мусульманском
захоронении. Правоверных мусульман всегда хоронили в саване! Казалось, в
ночной тишине склепа было слышно биение людских сердец.
- А что, собственно, произошло?! – неожиданно оживился Кары-Ниязов. –
Доподлинно известно, что Тимур умер в пятистах километрах от Самарканда,
в окрестностях Отрара. А в таких случаях останки покойника везли к месту
захоронения на верблюде в ящике или гробе. А ну-ка, давайте поднимем
крышку!
Однако «поднять крышку» - оказалось делом непростым. Поначалу из досок
были извлечены большие, грубо выкованные арбяные гвозди. И только
потом массивную крышку подняли. В гробу находился скелет,
принадлежавший человеку высокого роста, крепкого телосложения.
Первым со всеми предосторожностями в саркофаг спустился Герасимов.
Опытный историк, археолог, скульптор, антрополог, первым разработавший
метод восстановления лица по черепу, человек, казалось, привыкший к
такого рода работе, он, тем не менее, сильно волновался. Еще бы – неужели
он держит в руке череп «Грозы Востока и Запада»?!
Герасимов передал череп своему помощнику, а сам принялся осматривать
кости ног погребенного. Вот оно, есть! На одной из бедренных костей,

антрополог обнаружил следы деформации, вызванной долгой
продолжительной болезнью Тимурленга – Хромого Тмура.
- Ну что? – взволнованно поинтересовался стоявший тут же руководитель
экспедиции.
- Да, профессор, это он! – После недолгой паузы ответил Герасимов.
Всем участником экспедиции захотелось крикнуть «ура!». Однако тот факт,
что они находятся в усыпальнице, а также глубокая ночь за ее стенами
остановили их порыв. Ограничились горячими объятиями и пожатием друг
другу рук. Цель экспедиции была достигнута!
После того, как все самым тщательным образом было зарисовано,
сфотографировано и описано – начали доставать скелет. Сохранность костей
была плохой – сказались последствия наводнения конца девятнадцатого
века. А потому, чтобы предотвратить их дальнейшее разрушение, решено
было все кости тут же пропитать растопленным воском.
Кропотливая работа закончилась лишь далеко заполночь. Но усталости не
было. Радостные участники экспедиции и вездесущая (куда же без них!)
пресса расположились в большой гостиничной комнате профессора КарыНиязова за заранее припасенным ради такого случая коньяком.
Один тост сменялся другим: «За мудрость Сталина!», «за науку!», «за удачу!»,
«за то, чтоб мечты сбывались!» и опять «за руководство партии и
правительства!».
Сидели хорошо и долго. Уже под утро начали потихоньку расползаться по
номерам. Однако самые стойкие только начинали распаляться.
Вдруг в комнату профессора буквально ворвался один из участников
экспедиции, археолог Шишкин. Ворвался и остановился как вкопанный.
Любитель послушать ночью английское радио, он утром пересказывал
последние заграничные новости и сплетни. По его виду все поняли, что
произошло что-то неладное.

- Юра, что случилось? – в голосе Кары-Ниязова слышалась плохо
скрываемая тревога.
- Немцы на нас напали. Сегодня в четыре утра…
Новость обожгла всех присутствующих… Но более всего были потрясены и
удручены два человека – руководитель экспедиции Кары-Ниязов и
журналист Заречный. Из всех участников застолья только они знали о
пророчестве…
Вообще-то профессор и не думал от кого-то что-то скрывать. Он попросту
не придал разговору со старцами никакого значения. Конечно, потом он
рассказал коллегам о том странном случае. Более того, республиканские
партийные органы позднее также были проинформированы. Однако
доложить об этом на самый верх они побоялись. Да и не до того стало –
война началась.
Впрочем, несколько месяцев спустя историю с Тамерланом Сталин все же
узнал. Верховному главнокомандующему ее передал Жуков, который в свою
очередь узнал об этом пророчестве от кинооператора Малика Каюмова –
участника тех событий.
В конце 1941 года напряжение сил под Москвой достигло такого предела,
что Сталин, как утопающий за соломинку, хватался за любую, даже самую
невероятную, спасительную идею. Одной из таких соломинок была мысль
облететь с мощами Тамерлана (которые находились в то время в Москве на
реставрации) на самолете вокруг Москвы. Утверждают, что так оно и
случилось. Потом, по распоряжению того же Сталина, все останки
среднеазиатского правителя были перевезены обратно в Самарканд и с
надлежащими почестями захоронены в том же саркофаге в мавзолее
ГурЭмир.
Продвижение германских войск на московском направлении было
остановлено.
***

- А потом, мой фюрер, у нашего фон Бока обострилась язва, и он подал в
отставку. Остальное вы знаете. – Шелленберг аккуратно загасил о дно
массивной серебряной пепельницы пятую, докуренную до основания
сигарету «Кэмел».
- Такое впечатление, Шелленберг, что вы сами были участником всех этих
событий, - задумчиво произнес Гитлер и отошел от висевшей на стене
большой старинной картины
- Наши агенты, мой фюрер, традиционно пишут очень скрупулезные отчеты.
Есть даже стенограммы разговоров. Все данные перепроверяются и
тщательнейшим образом анализируются.
- Ну вот, кажется, все становится на свои места. Даже язва фон Бока, ухмыльнулся Гитлер, вспомнив доклад фельдмаршала. – Я рад,
бригаденфюрер, что именно вы возглавили шестое управление РСХА.
- «Аусланд СС» всегда на страже интересов Рейха, мой фюрер! – Шелленберг
вытянулся в струну.
- У вас еще что-нибудь?
- Да, но я не хотел перегружать вас информацией…
- Да говорите же, Шелленберг, говорите!
Бригаденфюрер кивнул и достал из кожаной папки невзрачный, в пятнах и
кляксах, листок пожелтевшей от времени бумаги. Достал и аккуратно
положил на стол.
- Что это? – Гитлер внимательно сверху вниз посмотрел сначала на листок, а
потом перевел взгляд на генерала.
- Это последнее, что мы получили от агента Петрова.
- От того самого журналиста?!

- Точно так, мой фюрер!
- И что это?
Сделав едва заметный, но глубокий вдох - так делают пловцы перед самым
стартом – Шелленберг вдруг раскашлялся.
- Вальтер, - Гитлер налил стакан воды и протянул его генералу, – вам нужно
меньше курить.
- Благодарю вас, мой фюрер, - Шелленберг сделал несколько глотков, – мне
действительно нужно поменьше курить.
- Так что там ваш Петров?
Оказалось, что из предыдущего рассказа опытный разведчик намеренно
изъял один эпизод. Именно этот эпизод, по мнению Шелленберга, было
уместно рассмотреть отдельно, что называется, вне основного контекста.
Дело в том, что там, в самаркандской чайхане, агент Петров выскочил на
улицу за старцами не случайно. На то был повод. Один из раздосадованных
аксакалов проходя мимо журналиста, с силой захлопнул ту самую ветхую
книгу. И из фолианта вылетел вложенный в него лист и, описав дугу,
приземлился прямо у ног Заречного.
Уже на улице, догоняя руководителя экспедиции, он машинально свернул
лист вчетверо и сунул его в нагрудный карман рубахи и забыл о нем.
Вспомнил журналист о листке сразу же после новости о начале войны.
Однако изучение документа не привело агента к каким-то идеям, и он не
придумал ничего лучшего, как приложить его к своему информационному
отчету.
Но именно этот невзрачный клочок бумаги, по мнению генерала, является
самым большим достижением германской разведки с момента ее
основания. Достижением и удачей, за которой давно охотились все
наиболее могущественные спецслужбы мира.

Информация о параллельных мирах в Рейхе имеет высший уровень
секретности. Группы, направляемые на их поиск, как правило, маскируются
под геологические партии, археологические экспедиции, спортивнотуристические походы.
Согласно отрывочным данным, получаемым из разного рода источников,
эти тоннели-проходы в те миры находятся в горах. Не случайно именно туда
под видом альпинистов направляются лучшие специалисты-разведчики.
Несколько экспедиций в Тибет, инспирированных германской внешней
разведкой, по мнению их руководителей, были «на полпути к успеху».
Информация, полученная в Непале, помогла структурировать весьма
разрозненные сведения о так называемой Шамбале. Чрезвычайно важными
оказались сведения о том, что существует несколько временных тоннелей: в
Гималаях, в Андах, в Альпах и… Орлиных горах.
- И вот теперь, мой фюрер, благодаря этой вот карте у нас есть все
основания ожидать на этом направлении мощный прорыв, - закончил свой
доклад Шелленберг.
- Орлиные горы, это где? Что-то я ничего не слышал о таких горах, - Гитлер
задумчиво двинулся в сторону большого, стоящего в углу зала глобуса.
- Немудрено, мой Фюрер, - Шелленберг положил руку на глянцевую
поверхность глобуса и слегка подкрутил его, – это небольшой горный массив
на Средней Волге. Вот здесь, в самом центре излучины реки.
- На Волге?! – изумился Гитлер. – По последним археологическим данным,
доложенным мне Гиммлером, именно здесь находится прародина арийской
расы.
- Прикажете разработать план операции?
- Да, Шелленберг, и в самое ближайшее время. Докладывать только мне. Вы
меня поняли, бригаденфюрер?! Только мне!

- Так точно! Прикажете выполнять?
- Выполняйте, генерал!
- Хай Гитлер! – Шелленберг вытянулся в традиционном приветствии, четко
через левое плечо развернулся и молодцевато пошел в сторону огромной
резной дубовой двери.
ГЛАВА 19. НОВЫЙ СТАРЫЙ МИР
- А, собственно, кто сказал, что мы в Шамбале? – Нойман с силой отшвырнул
окурок в сторону. – С каких это пор отсутствие в эфире радиоволн стало
признаком некоей иной реальности. Вальтер, выше нос! Дитрих, достань-ка
тушенку да разлей остатки шнапса!
Психика человека устроена таким образом, что он не может нормально
существовать в неопределенной для самого себя ситуации. С глубочайшей
древности все народы объясняли для себя причинно-следственные связи
окружающего их мира: начало весны египтяне связывали с воскрешением
Осириса, а наступление длинной полярной ночи скандинавы объясняли тем,
что волк Фернир проглатывал Солнце… Объясняли и успокаивались, ибо
психологический комфорт возможен только в условиях четкого понимания
сути явления, даже если это понимание на поверку оказывается ложным.
Впрочем, вся эта объективность тоже до известной степени условна. И
Нойман, будучи хорошим психологом, все это прекрасно понимал.
- Да, даже если мы действительно попали в какое-то иное измерение, что с
того? – продолжал он, доставая ножом из банки жирной кусок свинины. –
Мы живы – это первое! Второе - все мы отличные специалисты своего дела,
прошедшие не один тест на выживание! Ну и, наконец, у нас в наличии
неплохой боезапас!
Говоря последнюю фразу, он медленно привстал и на полусогнутых ногах,
словно готовясь к прыжку, двинулся в сторону подлеска, одновременно
правая рука его привычно потянулась к кобуре. Оба его товарища, заметив
движение командира, тоже потянулись к оружию.

Все остальное произошло стремительно. Нойман в одну секунду оказался в
кустах. Возня… Хрюканье… Выстрел… Топот убегающего стада…
- А дикие свиньи здесь такие же, как и в Баварском лесу! – держа за заднюю
ногу годовалого кабанчика и волоча его по земле, Нойман не без удальства
засунул парабеллум в кобуру. – Ну что, Дитрих, разводи костер. В конце
концов это не самое плохое место для первого ночлега.
После сытного ужина Дитриха и Вальтера жутко потянуло в сон. Нойман
приказал своим товарищам спать. Сам же, привыкший бодрствовать сутки
напролет, первым заступил на ночное дежурство.
Угли костра уже подернулись серым горячим пеплом. Легкий ночной
ветерок со стороны ущелья уже не раздувал пламени. Вытянувшийся на
плащ-палатке Нойман вслушивался в звуки ночного леса. Вот в направлении
пещеры пролетела летучая мышь, вот в пролеске легко пробежал какой-то
небольшой юркий зверек, похожий на лису, вот где-то на горной тропе
запрыгали козы, завыл волк. «На луну, что ли, воет?» - подумал разведчик и
посмотрел на небо. Там на своем обычном месте висел круглый желтый
диск полной луны. Вокруг него было рассыпано серебро Млечного Пути.
И вдруг Нойман поймал себя на том, что забыл выполнить одно из самых
простых правил разведчика: в неизвестном месте следовало посмотреть на
ночное небо и по звездам определить свое местонахождение. Одного
брошенного на ночное небо взгляда оказалось достаточно, чтобы понять,
что они находятся в средних широтах северного полушария. И это
обстоятельство несколько успокоило его.
Но какое-то глубинное беспокойство не покидало разведчика. Положа руку
на сердце, Нойман был не вполне доволен составом своей нынешней
группы. Матерый диверсант, не раз ходивший в тыл противника и
выполнявший самые важные и секретные задания командования, он
предпочитал иметь в партнерах людей, склонных, в большей степени, к
действию, нежели к анализу. Для анализа ситуации обычно бывало
достаточно его собственной головы.

Однако план этой операции разрабатывал непосредственно Шелленберг.
Соответственно лично им определялся и состав участников. На роль
руководителя операции им были предложено две равнозначные
кандидатуры – Отто Скорцени и Гюнтер Нойман. Гитлер выбрал Ноймана, и
Шелленберг с радостью согласился с этим выбором: при всех прочих
равных, перевесил один необычный дар офицера – мистическое знание всех
(в том числе и мертвых) языков. В закрытом досье Ноймана была только
одна неоднозначная характеристика: «честолюбив, любит роскошь». Однако
к этой его слабости многие руководители Третьего Рейха относились с
пониманием.
Две остальные кандидатуры были утверждены Гитлером не без колебаний,
но принцип максимальной целесообразности перевесил все остальное.
Вальтер Крюгер не был кадровым военным. Окончив восточный факультет
Боннского университета, он остался там преподавать. Один из
преподавателей уговорил его в 1923 году вступить в НСДАП и СС, объяснив,
что это откроет ему путь к карьере. Так оно и произошло.
В тридцатые годы доктор археологии Генрих Гиммлер собрал под свои
знамена наиболее одаренных и, что не менее важно, наиболее преданных
идеям национал-социализма ученых-гуманитариев – археологов, филологов,
историков. Всем им предстояло научно обосновать тезис о превосходстве
арийской расы. Никогда до этого правительство Германии не выделяло
столько денег на развитие гуманитарной науки. Исследовательские
экспедиции, ищущие доказательства-артефакты в поддержку новой
доктрины, работали практически во всех частях Старого Света.
И Крюгер, что называется, попал в струю. Будучи достаточно молодым
человеком, он провел несколько весьма удачных экспедиций в Северной
Африке, в Индии и на Ближнем Востоке. Филолог по образованию, в
отдаленных и закрытых уголках Евразии он пытался найти реликтовые
формы праарийского языка. Однако это была лишь видимая часть айсберга.
Помимо всего прочего, руководство СС поручало Вальтеру Крюгеру
выполнение целого ряда секретных миссий.

Когда Шелленберг рассматривал кандидатуры для выполнения
предстоящего задания, Крюгер сразу же попал в число наиболее
перспективных. Единственное, что несколько смущало бригаденфюрера СС,
так это отдельные черты характера кандидата: излишняя эмоциональность и
импульсивность. В критические моменты, а таковые, судя по досье, в жизни
Крюгера случались, он становился или до чрезвычайности жестким (порой
жестоким), или до неприличия мягким (мягкотелым). Однако люди с такой
неуравновешенной психикой, и это Шелленберг хорошо понимал, обладают
очень тонкой интуицией. В ситуации, когда из тысячи решений необходимо
выбрать одно единственное, они без всякой на то логики вычисляют верное.
А с учетом того, что Крюгер был знатоком восточной культуры – языков,
этикета, истории – его кандидатура была представлена Шелленбергом на
утверждение Гитлеру и после недолгих расспросов была утверждена.
Чего, впрочем, не скажешь о другой кандидатуре. Утверждая ее, Гитлер
долго колебался. И эти его колебания были весьма обоснованными. В
отличие от яркой фигуры Гюнтера Ноймана и незаурядной личности
Вальтера Крюгера, Дитрих Шмидт ничем особенным не выделялся.
Дитрих родился и вырос в обыкновенной деревушке на реке Мозель близ
Рейна. Все Шмидты в этой деревне вели свой род от прапрапрадеда-кузнеца.
Однако далеко не все Шмидты продолжили ремесло своего пращура. Отец
Дитриха Фриц был единственным, в чьих руках эта семейная профессия
продолжалась, но должна была умереть, поскольку все пятеро детей Фрица
были девочками. И как же радовался кузнец, когда шестым ребенком
оказался мальчик!
Дитрих, так назвали мальчика, ожиданий отца не обманул. Росший в кузне
сорванец, уже в пять лет начал подавать отцу инструмент, в десять – помогал
раздувать меха, а в двенадцать – выковал свою первую подкову. Одним
словом, паренек рос рукастым. Рукастым и, как оказалось, с головой! С
любой техникой в деревне Дитрих был «на ты». Все сельчане советовали
Фрицу отправить мальчишку на обучение в город – благо Кобленц

находился недалеко. Отец долго этому противился – чувствовал, что улетит
орлик из гнезда. Однако ломать сыну жизнь не стал.
Так Дитрих поступил в ремесленное училище в Кобленце. Сразу по его
окончании он был принят на первый курс Политехнического института в
Майнце. Преподаватели не могли нарадоваться на смышленого студента:
головастых студентов было много, а вот головастых и рукастых
одновременно – по пальцам перечесть. Уже на первом курсе Дитрих
совмещал учебу с работой в электротехнической лаборатории института.
Благо работы этой было предостаточно – в институт стали поступать
военные заказы от государства.
Именно тогда их лаборатория была переведена в разряд секретных, а у
научного сотрудника Дитриха Шмидта появились лишние деньги, которые
он решил отправлять родителям в деревню. Шли годы. В лаборатории
Дитрихом были довольны. Все коллеги были уверены, что научная карьера
выпускника уже определена. Однако у государства были иные виды на
судьбу молодого человека…
Любая, хорошо отлаженная государственная машина не дает сбоев, даже
если этот сбой выгоден ей самой. И по окончании института молодого
талантливого ученого призвали на службу в Бундесвер. Все руководители и
специалисты института были немало удивлены, когда Дитрих показал им
предписание явиться на пункт сбора в районный военкомат. Они не
догадывались, что все их многочисленные петиции о целесообразности
оставить выпускника на работе в институте остались лежать в пыльных
папках чиновников-бюрократов. Впрочем, и тех тоже можно было понять –
Бундесверу нужны крепкие и исполнительные солдаты.
Так Дитрих Шмидт оказался в армии. Однако и там он не затерялся. Парня
заметили в Абвере. Перейдя в войсковую разведку, Дитрих слал участником
нескольких дерзких рейдов в тыл врага. Его выдумка, сноровка, безупречное
знание техники не раз спасали товарищей в, казалось, безнадежных
ситуациях.

При обсуждении кандидатуры Шмидта, Гитлера не вполне устраивало то, что
парень был из Абвера, а не из СС. Кроме того, из досье молодого офицера
следовало, что он весьма аполитичен. Впрочем, Дитрих Шмидт политику
властей никогда не ругал. Увлеченный чистой наукой, он просто ею не
интересовался.
Однако Шелленберг весьма аргументированно обосновал фюреру
необходимость участия такого уникального специалиста в операции.
Таким образом, в подборе кандидатур для сверхсекретной миссии в
Орлиных горах, Гюнтер Нойман участия практически не принимал, чем был
раздосадован. Его не вполне устраивали «мирные специальности»
кандидатов. Но внимательно прочитав их досье он тем не менее рассудил,
что рукастый технарь и удачливый гуманитарий это как раз то, чего порой не
хватает в проведении такого рода операций.
Нойман посмотрел на часы, которые показывали, что караул пора менять.
Однако спать ему не хотелось, и он, решив не будить Шмидта, продолжил
свои воспоминания.
- Устраивают тебя кандидаты? – спросил Шелленберг, когда Нойман
закончил изучать их послужной список.
- И да, и нет, - сухо ответил штандартенфюрер.
- Объясни, - шеф внешней разведки чиркнул спичкой и закурил, – почему
«да», почему «нет».
- «Нет», потому что ни тот ни другой не являются профессиональными
военными.
- А «да»? – генерал внимательно следил не просто за тем, что говорит
Нойман, но и как он это говорит. Опытный физиономист, он хотел получить
абсолютно искренний ответ.

- «Да», потому что такого оригинального состава (профессиональный
разведчик, технарь и гуманитарий) в наших операциях никогда не было, Нойман хмыкнул и улыбнулся.
- А если без твоих дурацких шуточек и недомолвок?
- Если без шуток, бригаденфюрер, то, я думаю, эксперимент этот вполне
уместен, поскольку не известно, какие качества каждого из нас будут
востребованы в том мире.
- Я рад, Гюнтер, что мы поняли друг друга. – Шелленберг положил на край
пепельницы недокуренную, источающую сладкий аромат сигарету и хитро
улыбнулся. – Тем более, что состав группы уже утвержден самим фюрером.
Шелленберг замолчал, встал из-за стола, подошел к окну, отодвинул
плотную штору и отворил створку. За окном стояла теплая золотая осень. На
яблонях в саду конспиративного особняка шестого управления РСХА висели
перезревшие, исклеванные птицами плоды.
- До начала операции времени осталось совсем немного. Давай-ка, еще раз
по карте пройдемся, – генерал аккуратно закрыл окно.
Сколько раз он, сначала с Шелленбергом, а потом с Вальтером и Дитрихом
«проходил» по этой карте. Результат превзошел ожидания.
До рассвета оставалось совсем немного. Решив, что поспать все-таки нужно,
Нойман тихонько тронул Дитриха за плечо.
ГЛАВА 20. ТАЙНОЕ И ЯВНОЕ
Проснувшись от упавшего на его лицо луча яркого утреннего Солнца,
Гюнтер Нойман еще какое-то время оставался лежать с закрытыми глазами,
пытаясь сообразить, где же он проснулся на этот раз: в джунглях Южной
Америки, на Тибете или в Сахаре. Раздавшийся неподалеку дружный смех
Дитриха и Вальтера вернул его в реальность сегодняшнего дня. Судя по
гримасе, которая обозначилась на его лице, реальность эта не привела в
восторг старого разведчика.

- Тише, Дитрих! Кажется, мы разбудили шефа. – Обер-лейтенант Крюгер
понизил голос.
- Да уж, коллеги-разведчики, что-то вы расшумелись на вражеской
территории, - пробурчал Нойман, но глаз так и не открыл. – Расслабились…
Он шумно вдохнул и почуял растворенный в утренней прохладе мягкий
аромат свежезаваренного липового чая.
Умывшись родниковой водой, Нойман не без удовольствия съел кусок
холодной кабанятины и, обхватив ладонями горячую алюминиевую кружку,
принялся смаковать чай.
- А где цвет-то липовый собрали? – спросил он. – Я что-то здесь лип не
наблюдаю.
- Дитрих постарался, - отозвался Вальтер. – Ни свет ни заря уже на ту вон
гору умудрился сбегать.
- По дороге прекрасную липовую рощу пробегал, - пояснил радист. – Вот
нарвал. А вообще-то я оглядеться хотел.
- На ту гору, говоришь? – Нойман прикрыл глаза козырьком ладони и
посмотрел на выделявшуюся средь прочих гор вершину. – И что же ты
оттуда рассмотрел?
Молодой офицер с готовностью протянул шефу лист бумаги, на которой
обыкновенным грифельным карандашом был нарисован подробный план
окружавшей их местности.
- А карту мы с вами в пещере оставили, - задумчиво произнес Нойман,
внимательно разглядывая карандашный рисунок. – А за тем перелеском
озеро, говоришь? – он повернул голову в сторону Дитриха.
- Да, небольшое такое озерцо, - отозвался тот.

Повертев еще какое-то время в руках самодельную карту, Нойман сложил
листок вчетверо и сунул в нагрудный карман куртки.
- Не считая отдельных деталей, например озера, рельеф местности на
рисунке Дитриха и на той старинной карте совпадают, - задумчиво
продолжил он. – И это не может не радовать. С географией вроде бы
разобрались. Осталось разобраться с историей. Что-то еще, Дитрих?
Нойман обратил внимание на то, что его молодой товарищ колеблется сказать что-то еще или не сказать.
- Ну, давайте, выкладывайте, что там у вас еще? – руководитель группы по
опыту знал, что в таких ситуациях важны любые наблюдения. – Дитрих, даже
если вы видели мираж, вы обязаны мне о нем доложить…
- Понимаете, Гюнтер, - радист невольно прервал речь своего командира. – Я
поначалу именно так и подумал.
И Дитрих рассказал, что поначалу ничего особенного не было. Его, конечно,
поразил открывшийся с вершины величественный вид окрестностей:
большая синяя полноводная река с клубящимися над ней белыми облаками,
утопающие в яркой зелени горы, нависающие над водой скалы… Вспомнив
выученную на зубок старинную карту, он понял, что находится на вершине
горы «Маяк». С нее местность вокруг была как на ладони, и молодой офицер
счел возможным и логичным сделать топографический план окрестностей.
Внимательно вглядываясь в наиболее значимые детали рельефа и нанося их
на карту, он заметил на линии горизонта, где синь воды сливалась с
голубизной неба, некое движение. «Корабль!» - первое, что пришло ему на
ум. Но это самое мгновение силуэт увиденного им объекта словно бы
растворился в воздухе.
- В том месте река резко поворачивает на запад и не исключено, что он
просто скрылся за горой, – сделал вывод Дитрих.

- А ты сопоставил размеры этого корабля с масштабом горы, за которой он
скрылся? – судя по тому, как Нойман слушал, он отнесся к этой информации
весьма серьезно.
- Да, сопоставил. По моим подсчетам, корабль должен быть не менее
двадцати пяти метров в длину.
- А в небе ты ничего не видел? – в этом невинном на первый взгляд вопросе
командира Дитрих почувствовал какое-то напряжение.
- В небе? – пожал плечами радист. – Птицы…
- Ну да ладно, об этом позже, - Нойман прервал его и, начав расхаживать по
поляне, принялся рассуждать вслух: – Самыми принципиальными в твоей
истории, Дитрих, являются два обстоятельства. Первое: мы действительно на
Волге, в Орлиных горах. Второе: с горы «Маяк» тебе должна была открыться
прекрасная панорама города Средневолжска, основанного аж в конце 16
века, а она не открылась. Вывод: эти наши чудаки из Аненербе с их идеями о
каком-то ином мире не такие уж и чудаки, а Шелленберг действительно
обладает мощной интуицией и всегда играет на опережение. Не вполне ясно
только одно, – Нойман присел на ствол огромного поваленного дерева и
задумался.
- И что же тебе не ясно, Гюнтер? - обер-лейтенант подошел и сел рядом.
Со стороны реки, которая, как оказалось, находилась совсем недалеко, задул
не сильный, но упругий ветер. Нагнанные им белые ватные облака закрыли
солнце. Где-то неподалеку закуковала кукушка. Дитрих по своей детской
привычке хотел, было спросить, сколько лет осталось ему жить, но вовремя
одернул себя. «А ведь все как у нас на Рейне», - пронеслось у него в голове.
- Господа! – произнес Нойман каким-то неожиданно официальным тоном. –
По условиям задуманной нашим руководством операции все детали ее до
срока должен был знать только руководитель группы, то есть я. По тем же
условиям, если первая часть операции – переход в иное измерение –

окажется удачной, я должен ввести в курс дела всех «оставшихся в живых»
участников эксперимента, то есть вас, господа…
Собственно такая ступенчатая (дозированная) подача информации –
обычная практика всех разведок мира. Действительно, что было бы, если б
советская контрразведка сумела бы взять кого-то из их группы? А ничего, и
Вальтер, и Дитрих стали бы нести какой-то отрывочный «бред» о какой-то
Шамбале и о контакте с цивилизациями из иных измерений. С другой
стороны, в случае гибели руководителя группы, даже эти слабо
обозначенные цели позволили б рядовым участникам экспедиции двигаться
в нужном направлении к желаемым результатам.
- Итак, господа, - Нойман подводил итоги, – на данном этапе нашей миссии
мы должны попытаться установить контакты с местным населением. После
чего нам необходимо выяснить – действительно ли существующая здесь
цивилизация обладает неким сверхмощным оружием и техникой. И
последнее, нам нужно попытаться перенести это оружие, или его чертежи, в
наше измерение. Вот теперь вы знаете конечную цель нашей работы.
Вопросы есть?
И Дитрих, и Вальтер прекрасно знали о правилах разведки – меньше знаешь,
крепче спишь. Но информация, только что ими услышанная, ввела их в
состояние растерянности. Оказалось, что цели операции были сугубо
утилитарными – добыть в параллельном мире сверхоружие, чтобы им
завоевать мировое господство в их собственном мире.
На какое-то время воцарилась полная тишина, нарушаемая разве что
пением жаворонка. Дитрих неосознанно присел к рации и принялся щелкать
тумблерами настройки. Вальтер с шумом набрал в легкие воздух и с шумом
же резко выдохнул.
- Гюнтер, а ты не бредишь? - спросил он и, не дождавшись ответа,
продолжил: – Гюнтер, я не хочу тебя обидеть, но у тебя есть еще хоть какието факты, что эта сверхцивилзация и это чертово сверхоружие существуют в
принципе?

- Я слишком циничен, чтобы добросовестно выполнять приказы, в
целесообразность которых не верю, - Нойман сел на траву возле большого
дуба и, закинув руки за голову, устало откинулся на его ствол. – Я сам лично
видел осколок той цивилизации и даже трогал его вот этими руками.
Дитрих перестал щелкать тумблерами. Вальтер подошел к Нойману и,
понимая, что именно сейчас он услышит нечто важное, сел напротив.
- Эта информация в том нашем мире настолько засекречена, что я не
получил полномочий рассказывать вам о ней даже в этой новой реальности,
- медленно, с расстановкой, словно взвешивая каждое слово, начал Нойман.
– Вместе с тем, здравый смысл подсказывает мне, что по причинам
максимальной целесообразности я вынужден ею с вами поделиться.
Должны же вы в конце концов знать, что же мы ищем. Вы догадываетесь,
впрочем, в Рейхе это особенно и не скрывают, что в Германии ведутся
работы по созданию сверхмощного оружия. Но никто не знает, что работы
эти ведутся не на пустом месте.
***
По словам Ноймана, уровень секретности материалов был таков, что до
лаборатории, расположенной где-то в Шварцвальде, даже его везли с
завязанными глазами.
С Шелленбергом он встретился, судя по всему, глубоко под землей
(возможно, в недрах горы), но в весьма комфортном кабинете. В идеально
белом врачебном халате Нойман увидел шефа впервые. Удивился, но вида
не подал. Генерал предложил ему кофе, извинился за «некоторые
неудобства, вызванные чрезвычайными обстоятельствами», а потом, лукаво
улыбнувшись, предложил ему накинуть, висевший здесь же, на вешалке,
белый халат.
Они вышли из кабинета, а потом долго продвигались по достаточно
широкому, хорошо освещенному, но прохладному бетонному коридору,
вдоль стен которого тянулись толстые электрические кабели. Пахло
сыростью и озоном. Время от времени, то справа, то слева попадались

мощные металлические двери. Возле одной из таковых спутники
остановились. Шелленберг, загородив собой от взгляда спутника кодовый
замок, быстро набрал какую-то цифровую комбинацию. Над входом
загорелось табло «ОТКРЫТО», и дверь медленно, с каким-то шипением
начала отворяться.
К удивлению Ноймана, они попали в точно такой же, но менее освещенный,
коридор. Пройдя еще несколько десятков метров и остановившись у
очередной двери, Шелленберг проделал уже известную манипуляцию.
Дверь открылась, и они оказались в достаточно просторном зале. Свет
мощных прожекторов падал сверху вниз таким образом, что, освещая пол,
совершенно затемнял потолок, что затрудняло представление о высоте зала.
Штандартенфюрер, к удивлению своему, отметил, что на доклад
вышестоящему начальнику никто не вышел. Здесь царила не военная, а
скорее деловая атмосфера научного производства. Люди в белых халатах с
какими-то бумагами, приборами, тележками двигались на первый взгляд
хаотично, но это было лишь первое впечатление.
Вдруг один из этих «белых муравьев» (так для себя окрестил их Нойман)
краем глаза увидел вошедших гостей и, расплывшись в искренней улыбке,
двинулся в их сторону.
- Здравствуйте, коллега, - бодро произнес он, пожимая руку Шелленбергу. –
Совсем забыли вы нас!
- Дела, профессор, дела. Как это там, у Экклезиаста: «суета сует и всяческая
суета», - весело отшутился Шелленберг и, так и не познакомив с ним
Ноймана (видимо, здесь было так принято), спросил: – А что, есть чем
похвалиться?
- Да не без этого, коллега, не без этого, - профессор снял со своей лысой
головы толстые роговые очки и, подышав на сильно выпуклые линзы,
привычно протер их о полу халата. – Милости просим, господа, милости
просим! – не без гордости произнес он, жестом пригласив гостей
проследовать за ним.

Проходя через зал, Нойман понял, что в центре его укрытый разного рода
светоотражающими тканями стоит какой-то большой (размером с грузовик)
объект. Интуиция разведчика подсказывала, что именно вокруг этой
машины и устроен весь этот маскарад с завязыванием глаз и одеванием
халатов.
Судя по расположению дверей, к залу примыкало несколько комнат, в одну
из которых и повел их профессор. К удивлению Ноймана, это оказался
маленький уютный кинозал с небольшим экраном, мягкими зрительскими
креслами и установленным здесь же (а не за стеной) кинопроектором.
После того как гости уселись в кожаные с подлокотниками кресла,
профессор сам запустил кинопленку. Съемка, как отметил гость, была
технической, а потому никакого особенного оформления (титров,
дикторского голоса за кадром) не было. Вероятно, это были обыкновенные
рабочие материалы.
Сначала на экране появилась панорама местности - лесистый горный
пейзаж. Потом на один из скальных уступов выехал обыкновенный
армейский грузовик. Оператор «наехал» на машину и сфокусировался на
ней. Подошедшие к грузовику люди были в армейской, но без
опознавательных знаков, форме. Они бодро принялись расчехлять стоящую
на кузове установку. Внешне эта установка напоминала обыкновенный
армейский зенитный пулемет. После нехитрых приготовлений за «пулемет»
сел человек и знаком руки показал, что готов к работе. Увидев ответную
отмашку, он прицелился и нажал на гашетку. К удивлению Ноймана,
«пулемет» не начал плеваться свинцом, из его ствола вырвался яркий тонкий
световой луч. Кинооператор едва успел повернуть свою камеру вслед за
лучом. На другой стороне ущелья вдруг начали валиться вековые сосны.
Кое-где лес загорелся. Пленка закончилась.
- Тепловой луч? – вырвалось у Ноймана.
- Профессор, есть что-то еще? – обернулся Шелленберг.
- Да, коллега, - отозвался тот, запуская очередную пленку.

На этот раз действие происходило на равнине. В центре кадра находилось
нечто вроде большой металлической тарелки, накрытой сверху такой же
тарелкой. Все это сооружение стояло на трех металлических ногах-опорах.
Несколько человек с длинными шлангами в руках копошились у днища этого
диковинного аппарата. Шланги, и это было видно в кадре, тянулись к
обыкновенному на первый взгляд бензовозу. «Как на бензоколонке», подумал Нойман. Потом люди, отсоединив шланги, оттащили их от
«тарелки». У ее днища остался стоять лишь один человек. Человек этот
самым внимательным образом осмотрел торчащие из дна конические трубы
(их оператор показал крупным планом), а потом, дав кому-то отмашку,
кинулся бежать в сторону от нее. Секундой позже из конических труб, как из
аппарата газосварщика, вырвалось красное, сразу же превратившееся в
голубое, пламя. И, о чудо, «тарелка» вдруг оторвалась от земли! Сначала на
метр, потом на два, на три и вдруг, словно потеряв равновесие, накренилась,
а потом одномоментно рухнула на землю. Взрыв! Конец пленки.
- Это уже третья, профессор? – не поворачиваясь, задумчиво произнес
Шелленберг.
- Да, коллега, - с грустью отозвались за спиной.
- Ну, хорошо, приготовьте к показу прототип, - сказал бригаденфюрер
профессору и повернулся к Нойману. – Я вижу, эти фильмы без
комментариев смотреть трудновато, не так ли, мой друг?
- Если бригаденфюрер считает возможным… - начал было разведчик.
- Считает, считает.
Шелленберг чиркнул спичкой, закурил, и не спеша начал рассказывать о
некоем необычном происшествии, случившемся «неподалеку» несколько
лет назад. По словам местных крестьян - очевидцев инцидента – поздним
июльским вечером над их деревней вдруг раздался необычный гул.
Возвращавшиеся с покоса люди задрали головы и увидели, как с неба,
подобно комете, падал большой огненный шар. Пролетев над деревней, над
полем и над лугом, он упал где-то в лесу. Крестьяне пожали плечами – они,

конечно же, видели, как в августовском небе падая, сгорают звезды, но
чтобы вот так! Утром следующего дня вездесущие мальчишки нашли место
падения «звезды» и были немало удивлены, когда среди рухнувших
обгорелых деревьев они нашли фрагменты оплавленного железа и какие-то
непонятные предметы…
Уже через день специальное подразделение СС несколько раз вдоль и
поперек прочесало весь участок. Собрали все, вплоть до мельчайших
деталей. Прибывшие сюда специалисты были уверены, что имеют дело с
новой моделью английского самолета.
- Но мы переоценили англичан, - Шелленберг подошел к стене, включил
свет, поискал глазами пепельницу и, найдя, положил туда окурок. – Да,
переоценили. Ибо когда наши техники, кропотливо соединяя один фрагмент
разрушенного корпуса с другим, воссоздали первоначальный вид
разбившегося в лесу объекта, все были, мягко говоря, ошарашены. Однако,
когда наши технологи, проанализировав химический состав обшивки этого,
с позволения сказать, «самолета», пришли к выводу, что не знают, из какого
металла он сделан, все просто развели руками. Да, вы сейчас и сами все
увидите. Прошу. – Шелленберг рукой пригласил Ноймана следовать за ним,
и они вышли из кинозала.
На этот раз опытный разведчик увидел зал совершенно иным. Точнее
сказать, сейчас он вообще не его увидел. Все внимание Ноймана теперь
было сосредоточено лишь на одном объекте – стоящем на трех подпорках,
отсвечивающем ровным матовым светом, тарелкообразном аппарате. Нечто
подобное он только что видел на кинопленке, но топорная копия не шла ни
в какое сравнение с великолепным оригиналом. Состояние объекта было не
идеальным – более трети его обшивки было уничтожено взрывом. Но,
зрелище, тем не менее, было впечатляющим.
Штандартенфюрер СС видел в своей жизни многое, но с подобным
столкнулся впервые. Кожей затылка он чувствовал чужеродность
находившегося перед ним объекта. Ему впервые за много лет стало
жутковато. На лбу выступила испарина.

- В этом аппарате были какие-то люди? - чтобы выйти из состояния ступора,
он решил хоть что-то спросить.
- Нет, - необычайно живо откликнулся их давешний гид-профессор. – Я сам
был на месте осмотра – вся органика сгорела.
- А вот тот прибор из первой кинопленки тоже отсюда? – продолжил было
Нойман.
- Если вы, Гюнтер, имеете в виду лучевую установку, - мягко перебил его
Шелленберг, – то разговор об этом и многом другом мы продолжим в моем
кабинете.
Только после чашки горячего бразильского кофе Нойман начал приходить в
нормальную психическую форму. Тем временем Шелленберг, докуривая
очередную сигарету, продолжал свой монолог.
- Таким образом, штандартенфюрер, теперь вы располагаете всем объемом
информации. Скрывать от вас что бы то ни было для нас непозволительная
роскошь. Итак, первое. Мы убедились на сто процентов – это действительно
существует. Вы все это видели своими глазами, трогали своим
руками. Это не миф. И я надеюсь, что полученные знания там придадут вам
силы и уверенности в достижении цели. Теперь вы точно знаете - за чем
туда идете. – Шелленберг достал из правого кармана пиджака пачку
«Кэмела», но, словно что-то вспомнив, быстро сунул ее обратно. – И второе.
Коль все это оружие и все эти технологии действительно существуют, то нам
нужно овладеть секретами их производства. Вот, собственно, и все.
Промышленный шпионаж в конце концов еще долго будет на передней
линии борьбы.
***
- А теперь, друзья мои, вы знаете ровно столько же, сколько и я, – закончил
свои воспоминания руководитель группы.

- Да уж, - после тяжелой паузы тихо откликнулся обер-лейтенант. – Теперь я
точно знаю, что положение наше – хуже не придумаешь… И сигареты, как
назло, закончились…
ГЛАВА 21. НА ВОЙНЕ, КАК НА ВОЙНЕ
Новый мир обитаем, и обитаем людьми. К этому нехитрому, но чрезвычайно
важному выводу пришла группа Ноймана после нескольких
разведывательных рейдов по окрестностям.
Корабль Дитриха оказался реальным кораблем – норманнским дракаром. И
шел он тогда к месту традиционного торга, которое находилось в нескольких
километрах севернее первой стоянки разведгуппы.
Анализ данных привел штандартенфюрера СС к неутешительному выводу –
пройдя временным тоннелем, они попали в эпоху викингов, где
супероружия не должно быть по определению. Вместе с тем, опытный
профессионал всегда избегал скоропалительных выводов. В этой связи, он
решил принять предлагаемые обстоятельства и вжиться в окружающую
среду – обычное для разведчика дело.
Востоковед Крюгер, несколько дней издалека в бинокль наблюдавший
жизнь торговой фактории, пришел к выводу, подтвердившему догадку
Ноймана – эпоха викингов, примерно десятый век. Что касается местности,
то, по его же мнению, территориально они находились на стыке земель
волжских болгар, хазар и печенегов. Такой этнический и языковый расклад,
позволявший выдать себя за кого угодно, вполне устраивал диверсантов.
Дело оставалось за малым – необходимо было в этой новой среде
легализоваться. И поскольку внедрение должно быть облачено в
достоверную легенду, решили зайти издалека, причем в прямом и
переносном смысле.
Крюгер предложил для начала пристроиться к любому каравану. Благо на
этом торговом пути их было превеликое множество. А пристать к каравану в
качестве попутчика во все времена было делом достаточно плевым.

Вернувшийся из очередного рейда, Дитрих сообщил, что выследил один
подходящий караван, идущий кромкой леса вдоль Волги с юга на север.
Нойман принял решение - начать сопровождать караван тайно, а потом,
взяв и допросив «языка», действовать по обстоятельствам.
Караван «вели» несколько дней. Определили ритм его жизни, темп
движения, порядок охраны. Вычислили хозяина каравана и решили, что в
качестве «языка» брать желательно именно его.
На дело пошли Нойман и Крюгер. Менее опытного Шмидта
штандартенфюрер решил поберечь.
Поскольку без охраны Караван-баши (как окрестил его обер-лейтенант) был
лишь там, «куда английская королева ходит одна», отловить его решили
именно в том самом месте.
Вечерело. И подчиняясь своему обычному ритму, караван остановился на
ночлег на обширной лесной поляне. Погонщики укладывали верблюдов на
землю и снимали с их спин тяжеленные мешки с товаром. Повар, решивший
побаловать народ свежим пловом, пристраивал над только что разведенным
костром большой бронзовый котел. Начальник охраны привычно выставлял
посты.
Хорнугл-Филин, так все называли хозяина каравана, отдав ряд
распоряжений и поняв, что все идет своим чередом, решил сходить в
близлежащий лесок – уже не первый день он мучился животом. Его
ближайший слуга, хотел последовать следом, однако был остановлен
решительным жестом хозяина.
Нойман и Крюгер, внимательнейшим образом контролировавшие ситуацию,
пошли за Хорнуглом. По договоренности брать его должен обер-лейтенант.
Нойман в двойке – страхующий.

Счет шел на секунды. Хорнугл прошел мимо вековой сосны. От сосны
отделился Крюгер и тенью двинулся за ним. Напасть нужно было сзади.
Напасть и слегка, не до смерти, придушить.
Все произошло быстро. Настолько быстро, что все последующие события
Нойман прокрутил в голове уже потом. Отмотал, как киномеханик
кинопленку и заново в замедленном темпе прокрутил.
Вот Вальтер прыгает на Хорнугла, но, так и не достигнув цели, вдруг резко
оседает в траве. Кровь, фонтаном хлынувшая из его перерезанного горла,
окропляет все вокруг. Оказывается, звериное чутье Филина позволило ему
кожей прочувствовать ситуацию и сделать точный взмах кинжалом первым.
Следующий ход был за Нойманом – короткая очередь автомата не оставила
убийце его товарища никаких шансов.
Потом все было как во сне. Охранники и их оружие, короткие точные
автоматные очереди… Гортанные крики бегущих людей, ржание рвущихся
лошадей… Запах вечерней росы, перемешанный с терпким ароматом теплой
человеческой крови…
В служебной карьере штандартенфюрера СС это была первая операция,
напрочь проваленная им. Напрочь и с потерями.
- Ну будет, Дитрих, будет, - утешал молодого офицера Нойман, - На войне,
как на войне.
Вальтера Крюгера схоронили на опушке леса под кроной мощной вековой
липы. Словно убаюкивая солдата, листья ее нежно трепетали на легком
утреннем ветерке. Свеженасыпанный могильный холмик одиноко желтел на
фоне ровной зелени поляны.
- Крест будем ставить? – неожиданно спокойным голосом вдруг спросил
Дитрих.
- Конечно, это была моя вина, - продолжал свой грустный и, казалось,
бесконечный монолог Нойман. – Нужно было мне самому этого Филина

брать. Но кто ж знал, что у него такое звериное чутье на опасность? Для
Вальтера это всегда было плевым делом.
- Гюнтер, я спрашиваю, мы крест будем ставить?
- Крест, крест… - казалось, что тот не слышит вопроса. Но словно, какой-то
рычажок щелкнул в голове у штандартенфюрера, и он уже
сосредоточенным взглядом посмотрел на Дитриха, а потом на могилу: – Я
думаю, мы с тобой и без того запомним это место.
Он встал с земли и твердой походкой двинулся в сторону рощи. Там, крепко
привязанный к березе, стоял личный охранник и слуга хозяина каравана. Он
оказался единственным уцелевшим в этой кровавой мясорубке.
- Итак, ты утверждаешь, что Хорнугл был не иудеем, а даном? – Нойман
продолжил свой, длившийся всю ночь допрос. Одни и те же вопросы он
повторял по десять, двадцать, тридцать раз. И это не была не его прихоть –
этого требовала ситуация. Опытный разведчик уже разработал новый план
внедрения и сейчас ему были нужны подробности жизни убитого им дана.
Много подробностей, все подробности. «Где родился Хорнугл? Под началом
какого ярла ходил в походы? Как оказался на службе при Византийском
троне? При каких обстоятельствах познакомился с Хаимом? В каких городах
торговал? Почему Хаим сделал Хорнугла своим приемником?» - эти и
многие другие вопросы задавал Нойман Алиму многократно и в различных
комбинациях.
- Да, господин, он был даном, - Алим, так звали допрашиваемого, был
настолько потрясен и уничтожен всем произошедшим, что был искренне
уверен, что находится в аду и уже принимает заслуженные муки за все свои
земные прегрешения.
Однако опытный психолог Гюнтер Нойман не поджаривал своего пленника
на углях, не сажал на кол, не мучил его укусами ядовитой змеи. Да и к дереву
он его привязал лишь для того, чтобы тот не сбежал. Душевное потрясение
несчастного Алима было столь сильным, что он и без пыток готов был

рассказать все, что знал и чего не знал. Все это разведчик прекрасно
осознавал и строил свой допрос именно на этом.
Алим знал о своем убиенном хозяине все, почти все. Будучи сначала
доверенным лицом, исполнителем самых деликатных поручений и
телохранителем старого Хаима, он после смерти купца стал столь же
ревностно служить унаследовавшему все состояние еврея Хорнуглу. Причем
Алима нисколько не смущало то, что некогда Филин начинал службу у Хаима
в качестве охранника.
- Алим, а скажи-ка, как ты думаешь, кто я такой? – устало спросил Нойман.
- Ты бич божий, ангел смерти, посланный воздать нам по грехам нашим, без колебаний ответил тот.
Несколько озадаченный таким ответом, штандартенфюрер СС решил
сделать передышку. Вернувшись к могиле, он увидел, что Дитрих продолжал
сидеть с каменным лицом.
- Дитрих, а теперь слушай меня внимательно, - Нойман сел напротив своего
товарища. – Понимаешь, какое дело, нас с нашим оружием принимают здесь
чуть ли не за богов. И при умелой работе с местным населением мы здесь
сможем неплохо устроиться.
- А домой ты не собираешься? – чуть слышно откликнулся молодой офицер.
- Кто тебе сказал, что не собираюсь?! Конечно, собираюсь. Но после того как
выполню, точнее, мы выполним, задание командования. Или у тебя есть
другие варианты?
Дитрих постепенно начал приходить в себя. То, что еще несколько часов
назад представлялось ему забавной игрой со временем, на поверку
оказалось реальной жизнью, причем не менее жестокой, чем в том,
покинутом ими 1942 году. Он закинул руки за голову и повалился в густую
траву.

- Если я тебя правильно понял и других вариантов у тебя нет, то поднимайся
и пошли, – Нойман встал и протянул руку Дитриху.
Придя на место недавнего смертоубийства, Нойман первым делом подошел
к телу Хорнугла.
- Дитрих, а тебе не кажется, что этот датчанин похож на меня? – спросил он.
- Разве что ростом и комплекцией.
- Насколько я понял из рассказа нашего друга Алима, у купца за пазухой
должны быть финансовые бумаги и нечто вроде документов. – Нойман
наклонился к телу, оттопырил ворот халата и разорвал нательную рубаху.
Действительно под ней оказалась кожаная папка.
- Да, так и есть, бумаги. А здесь что? – сняв с шеи убитого сафьяновый
мешочек, Нойман высыпал из него на свою ладонь горсть великолепной
красоты бриллиантов, рубинов, сапфиров и прочих самоцветов, которые
подобно яркой вспышке сверкнули в лучах полуденного солнца.
***
- Нет, Дитрих, такие кафтаны запахиваются вот так, слева направо, - Нойман
поправил на своем товарище новую одежду и амуницию. – Ну вот теперь ты
настоящий батыр.
Стоящие неподалеку стреноженные арабские жеребцы мирно пощипывали
сочную траву. Еще недавно не на шутку встревоженные, они успокоились,
увидев живого и невредимого Алима.
- Не сбежит? – Дитрих кивнул в сторону пленника.
- Я думаю, что после всего, что случилось, более верного и преданного
человека в этом мире мы не найдем. – Гюнтер Нойман делово засунул
парабеллум за широкий нательный пояс. Потом влез в парчовый,

отделанный золотым шитьем, халат и, запахнув его, бодро взглянул на
офицера. – Ну что, похож я на викинга, много лет проведшего в каганате?
- А ты уверен, что один справишься? Может, все-таки мне тебя
подстраховать?
- Друг мой, какой бы я, к чертовой матери, был разведчик, если б не мог
работать автономно?
- Значит теперь ты Хорнугл?
- Кстати, и тебе здесь нужно как-то называться! – Нойман хитро прищурился.
– Ну, допустим, «Омар». Устраивает? А что, очень даже по-восточному.
Солнце клонилось к закату. Дувший со стороны Волги ветер принес обрывки
какой-то размеренной песни.
- А вот и те, кого я жду! – лицо разведчика в одну секунду стало серьезным и
решительным. – Ну, давай, дуй на нашу базу и жди вестей… И пусть тебя
Алим языкам подучит! – крикнул он уже вдогонку и двинулся в сторону реки.
ГЛАВА 22. СВЯЗНОЙ
Когда под ногой идущего по лесу человека вдруг хрустнула сухая ветка, он
недовольно поморщился – не пристало профессионалу вот так вот шуметь в
тихом осеннем лесу. «А вроде бы не стар еще» - человек остановился,
расправил плечи, закрыл глаза и глубоко с наслаждением вдохнул свежесть
прохладного утра.
Едва уловимый запах гари подсказал ему, что он на правильном пути. И
действительно, пройдя еще каких-то два-три километра, человек вышел на
поляну, где из трубы ладно скроенной бревенчатой кузни поднимался
теплый серый дымок.
- А что, принимают в этом доме гостей? – громко по-тюркски спросил
человек, подойдя к массивной незапертой двери.

- Кого еще черт принес в такую рань? – недовольно отозвались откуда-то из
глубины дома.
Раздосадованный голос принадлежал кузнецу, который, с негодованием
бросив раздувавшие угли меха, угрюмо двинулся к входу.
- Бог мой, Гюнтер! – едва выйдя из двери, кузнец с искренней радостью
кинулся обнимать своего старого товарища. – Ты ли это?
- Ну, будет, Дитрих, будет, - чувствовалось, что гость был тоже немало
растроган.
Когда после первых восторгов старые товарищи, более или менее
успокоившись, сели за накрытый кузнецом стол, их разговор перешел в
более размеренное русло.
- А ты научился делать неплохой шнапс, Дитрих! - с удовольствием
опрокинув очередную стопку самогона, Нойман потянулся к миске с
квашеной капустой.
- Да ты кабанятинкой закуси, кабанятинкой, - кузнец не сводил с нежданного
гостя радостного взгляда. – Сколько ж мы не виделись? В городе пошел слух,
что твой караван пропал где-то в Прибалтике. Я уж грешным делом начал
думать, что уже не встречу тебя среди живых, – на глазах Дитриха выступили
слезы.
И в этот миг Нойман сообразил, что все это время его слух смущало какоето непонятное повизгивание, доносящееся откуда-то из дальнего угла дома.
Он встал и пошел в ту сторону.
- Ба! – раздалось оттуда. – Старая Эльза ощенилась в очередной раз! –
Нойман с умилением наблюдал, как пять рыжих щенят деснами своими
впиваются в набухшие от молока соски, устало лежащей на боку кавказской
овчарки.

Собака приподняла голову и посмотрела на подошедшего. Нойману
показалось, что она улыбнулась.
- Узнала старуха? – гость ласково потрепал овчарку по голове. – Дитрих, а
может, покурим? Могу предложить неплохие советские сигареты, – Нойман
оглянулся и лукаво посмотрел на своего товарища.
Воцарившуюся в доме тишину нарушала щенячья возня.
- Так ты был ТАМ?! – после длительной паузы, едва не задохнувшись,
произнес Дитрих и встал из-за стола.
Он подошел к двери и, толкнув ее, вышел на крыльцо. В глаза брызнуло
яркое утреннее солнце. В сознании одна за другой всплывали картины их
тщетных поисков пути домой. О боже, сколько километров подземного
лабиринта было пройдено! Сколько сил было потрачено! И все понапрасну.
Иногда Дитриху начинало казаться, что той жизни в XX веке не было вовсе.
Не было института, войны, задания особой важности. Он уже начал было
привыкать к мысли, что с самого рождения был кузнецом Омаром и что
жизнь, которой он живет сейчас, и есть самая что ни на есть настоящая и
единственная.
- Значит, Гюнтер, ты все-таки не угомонился? – он обернулся в темноту избы.
– Но ведь мы пролазили весь этот чертов лабиринт вдоль и поперек!
Нойман, продолжая лукаво улыбаться, вышел на крыльцо, присел на перила,
достал откуда-то из-за пазухи пачку сигарет, умелым жестом сорвал
целлофановую оболочку и, открыв коробку, протянул ее товарищу. Увидев
его растерянность, он сам достал из пачки две сигареты. Чиркнув спичкой о
коробок и бережно спрятав пламя в ладонях, он позволил Дитриху
прикурить.
- Понимаешь, дружище, - Нойман сладко затянулся, - просто в одном из
своих последних наставлений Шелленберг сказал мне, что согласно
информации тибетских монахов, эти временные окна имеют свойство

открываться-закрываться с определенной периодичностью. Таким образом,
я несколько раз в год посылал своего верного Алима гулять по нашему
подземному лабиринту. И когда после очередного похода он принес мне
несколько стреляных гильз от «шмассера», тех самых, помнишь, я понял, что
дверца опять открылась.
- Мы побеждаем? – вдруг вырвалось у Дитриха.
- Что ты имеешь в виду?
- Какая сейчас обстановка на фронтах?
- Ах, ты об этом, - только сейчас Нойман понял этот главный для Дитриха
вопрос и грустно улыбнулся. – Нет, дружище, в той войне мы не победили.
Война закончилась в 1945 году в Берлине. Акт о полной и безоговорочной
капитуляции Германии подписал Кейтель. Гитлер застрелился. Геринга
приговорили к повешению. Наш шеф Шелленберг, отсидев несколько лет за
решеткой, издал мемуары и благополучно скончался в Италии в 1952 году.
- Бог мой, какой же там сейчас год?!
- Начало семидесятых, - ответил Нойман и, увидев на лице товарища немой
вопрос, продолжил: – время, видишь ли, в разных измерениях движется с
разной скоростью: где-то быстрее, где-то медленнее.
- Ну и как там? – Дитрих потянулся за очередной сигаретой.
ТАМ (рассказ Гюнтера Ноймана)
Прежде чем попасть туда, моему верному Алиму пришлось немало
потрудиться и разгрести завал, образовавшийся после взрыва русской
гранаты - это, во-первых.
Во-вторых, я не хотел сжигать мосты, а потому свое отсутствие здесь
пришлось как-то мотивировать. А посему я действительно отправил
торговый караван на север и даже какое-то время сопровождал его. Однако,
когда мы пересекли границу Волжской Болгарии, все свои торговые дела я

перепоручил своему помощнику, а сам вдвоем с Алимом вернулся в
Орлиные горы.
Облачившись в наши старые маскхалаты, которые, кстати, неплохо
сохранились, мы вошли в горный лабиринт. К счастью, Алим изучил его
досконально, а потому продвигались мы быстро.
Выбравшись из горы, я сразу понял, что моя затея удалась: войдя в тоннель
ранней весной, мы вышли оттуда поздней осенью. Листья с деревьев почти
опали, и вся земля вокруг казалась пестрым, желто-багровым покрывалом. В
холодном утреннем воздухе висела изморось. Дышалось легко.
Волнения не было - я точно знал, как буду действовать. Шелленберг не был
бы Шелленбергом, если бы не просчитал операцию с точностью до
нюансов. За несколько месяцев до нашей заброски в тыл, на работу в
Орлиногорское лесничество был переведен некто Семен Мокрый. Студент
лесотехнического института, завербованный нашей разведкой незадолго до
войны, на фронт призван не был, поскольку вместо левой ноги у него был
протез.
Местонахождение заимки лесника я знал точно, и с наступлением темноты
мы двинулись в путь.
По правде сказать, я был немало удивлен, когда дверь старой бревенчатой
избы нам отворил не молодой парень, а бородатый мужчина средних лет.
- Вы кто? – с удивлением поинтересовался он, придерживая за ошейник
большого лохматого пса. Его явно озадачил наш вид.
Увидев, что вместо левой ноги у хозяина дома протез, я успокоился.
- Лидия Николаевна просила справиться о здоровье племянника, - произнес
я условленную фразу.
- Какая, на хрен, Лидия Николаевна? – раздраженно ответил тот. – Вы кто,
спрашиваю.

Почувствовав тревожные ноты в голосе хозяина, до этого спокойная собака
зарычала.
- Семен Иванович? – поинтересовался я и приставил к его груди
парабеллум.
- Да, - обалдело ответил тот.
- Не волнуйтесь, Семен Иванович. Посадите своего волкодава на цепь и
пригласите нас в избу.
Когда лесник наконец понял о какой «Лидии Ивановне» идет речь, он впал в
состояние тихого ужаса. Привести его в чувство мне помог найденный за
печкой самогон. Примерно через час он пришел в себя. И его тихий ужас
превратился в буйную истерику: «Какие, на хрен, немцы! Какая, на хрен,
война! Какие, к чертовой матери, пароли-отзывы! Вы, что, мать вашу, из
психушки сбежали?!»
Из его шумной речи я понял одно – война закончилась уже «хрен знает
когда». Отхлопав его по щекам, я, наконец, выяснил, что на дворе начало
семидесятых. И тогда пришла моя очередь пить самогон. Ничего не
понимающий, но привыкший к разного рода странным вещам, Алим все это
время недвижно стоял у двери.
- Мокрый, у тебя курево есть? – спросил я после очередной стопки
самогона.
Пришедший в себя лесник достал из кармана рубахи яркую пачку сигарет и
по столу передвинул ее мне. Потом он подошел к большой русской печи и
откуда-то сверху достал стопку газет.
- Вот смотри, фома неверующий, - он положил газеты прямо передо мной.
Я с удивлением начал перебирать разрозненные пожелтевшие номера
«Правды», «Труда», «Известий». Все они были датированы 1970-м, 1971-м,
1972-м, 1973-м годами.

«На пути к новым свершениям – в Москве открылся XXIV съезд
Коммунистической партии Советского союза», «На переднем крае девятой
пятилетки», «Преступления израильской военщины». «Военный переворот в
Чили», «Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского
Союза Л. И. Брежнев встретился с лидером Социалистической единой
партии Германии Эрихом Хонекером»…
Содержание всех этих газетных заголовков мне ничего не сказали. Для меня
ясно было лишь одно – ушел я из одного мира, а вернулся в совершенно
другой. Я выпил еще. А потом мы долго беседовали.
Лесник рассказал мне о потерянных мной тридцати годах жизни. Я с
удивлением узнал о разгроме наших войск под Сталинградом и Курском, о
том, что Ленинград так и не был взят, о том, что США и Англия все-таки
помогли Советам и высадили десант в Нормандии и на Балканах, о том, что
фюрер покончил счеты с жизнью, о приговорах, вынесенных на
Нюрнбергском процессе…
Но более всего меня потрясла история об атомных бомбах, сброшенных
американцами на японские города. Я слушал Мокрого и думал: «Так вот за
каким оружием отправлял меня Шелленберг! Значит, он уже тогда что-то
знал».
- И сколько народа погибло в этих бомбардировках? – решил уточнить я.
- Сотни тысяч человек. Говорят, в эпицентре взрыва люди просто
испарялись, – ответил Мокрый.
- Ну, и что же было потом? Японцы сдались?
Лесник поведал, как капитулировала Япония, как державы-победительницы
разделили Европу на зоны политической ответственности, как началась
«холодная» война, как после смерти Сталина…
- Сталин умер?! – неожиданно для самого себя оборвал я лесника.

- Давно, еще в пятьдесят третьем.
- Н-да, - только и сказал я. – Сам самогон варил? Плесни-ка еще.
- А я и водочкой могу угостить. Я вчера в город съездил – затарился. – Он,
покачиваясь, подошел к висящей на гвозде сетке. – Для душевного человека
ничего не жалко. Так в какой психушке вас тридцать лет продержали?
Чтобы как-то отрезвить хозяина и объяснить ему, насколько все серьезно, я
разложил на столе фотокопии его расписок о сотрудничестве с германской
разведкой. Надо было видеть его изумленное лицо.
- А я ведь грешным делом подумал, что вы, действительно, психи, – произнес
он совершенно трезвым голосом. – Да-а, и рад бы в рай, да грехи не
пускают, – он как-то ловко, одним движением сорвал пробку с зеленой
бутылки и разлил водку по стопкам. – А приятель твой так с нами и не
выпьет?
- Значит, будем работать? – спросил я и в упор испытующе посмотрел
леснику прямо в глаза.
- У нас военные преступления не имеют срока давности, – он отвел от меня
мрачный взгляд и залпом осушил стакан.
- Что после смерти Сталина было? – мне понравилась моя работа. Мокрый
был завербован за считанные минуты.
Лесник подошел к печи, отворил заслонку и подкинул туда несколько
березовых поленьев. Я услышал, как в сенях жалобно замяукала кошка и
кивнул Алиму. Понимающий все с полуслова слуга приоткрыл дверь. Из
темноты сеней в комнату быстро юркнула черная кошка и, в два прыжка
оказавшись у пустого, стоявшего под печкой блюдца, требовательно
посмотрела на хозяина. Тот налил ей молока и, тяжело вздохнув, сел за стол.
Я увидел перед собой лицо усталого, опустошенного человека.

- Послушайте, Семен Иваович, - я решил подбодрить хозяина, – у меня нет
никакого желания сдавать вас органам. Единственное, что мне нужно, это
ваша посильная помощь. И прежде всего я хотел бы сориентироваться в
реалиях сегодняшнего дня. А фотографии эти можете порвать или сжечь в
печи.
- Можно? – неуверенно спросил он и зыркнул взглядом затравленного
зверя.
- Конечно! – я протянул ему фотоотпечатки.
Он осторожно, словно боясь поверить в свое счастье, взял у меня
фотографии и попятился в сторону печи.
Когда фотобумага оказалась в огне, я увидел, как у него на глазах блеснули
слезы.
- Ну, будет-будет, - я закурил. – В конце концов, насколько я помню, вы не
успели сделать ничего из ряда вон выходящего. Просто молодой студент в
конце тридцатых годов сильно нуждался в средствах, и не его вина, что
человек, одолживший ему деньги, оказался немецким разведчиком. – Я
увидел, как плечи лесника затряслись. - Вас не должны были засветить. Я не
ошибся? К вам никто не приходил?
Продолжая сотрясаться от беззвучных рыданий, он отрицательно замотал
головой.
- Ну вот и хорошо, - для меня было важно знать, что наши спецслужбы в
своей работе лесника ни разу не востребовали. Я в очередной раз оценил
профессионализм Шелленберга. – Сядьте, Семен Иванович, сядьте. И
поверьте, что не враг я вам, не враг.
Налакавшаяся молока кошка, привычно потерлась о ноги хозяина и пошла в
мою сторону. Видимо, ее привлекали новые запахи. Я поймал себя на мысли,
что тысячу лет не видел домашнюю кошку – в том мире кошек в домах не
было. Я взял пушистого зверька в руки, положил на колени и погладил.

- Семен Иванович, итак Сталин умер… - всем этим я интересовался далеко
не ради праздного любопытства. Мне нужно было понять этот новый для
меня мир.
Я почувствовал, что хозяин начал успокаиваться.
- Сталин… Сталин… А потом мы ракету запустили, - неожиданно хмыкнул он.
- Ракету? – Удивился я. – Реактивный снаряд типа вашей «Катюши» и нашей
Фау?
- Типа. Только запустили мы ее в космос на околоземную орбиту Земли! А
потом и космонавта в космос запустили. А потом еще нескольких. А в конце
шестидесятых американцы высадили человека на Луну и испортили нам всю
обедню.
- Тише, Семен Иванович, тише! Не тараторьте! Если я вас правильно понял,
ракета доставила человека на поверхность Луны, и он вернулся обратно.
Так?
- Да, откуда вы, наконец, взялись, черти полосатые, партизаны хреновы? Вы
что, все это время в погребе сидели или по лесам шлялись?
Я на минуту представил себя в шкуре лесника и оценил, что весь этот наш
диалог кажется ему весьма нелепым.
- Если это вас успокоит, то считайте, что все это время мы шлялись по лесам,
– я аккуратно поставил кошку на пол, подошел к печи, взял кочергу, открыл
заслонку и пошебуршил жаркие малиновые угли. – А что с Германией? Она
теперь колония Советского Союза? Германская Советская Социалистическая
республика?
- Отчасти, - ответил лесник и, увидев мое недоумение, разъяснил: –
Территория, занятая в сорок пятом советскими войсками, действительно
попала под политическое влияние Советского Союза. Сейчас она называется
Германская Демократическая Республика. А районы, занятые англо-

американцами, сейчас называются Федеративная Республика Германия.
Идет капиталистическим путем.
- То есть война никого ничему не научила?
- В каком смысле?
- Опять один военный блок противостоит другому. Так?
- Ну, так, - кивнул лесник, и встрепенулся. – А что это я вам все рассказываю
да рассказываю!? Сами взглянуть не желаете? Я тут полгода назад, когда к
моей заимке электричество подвели, телевизор купил.
Последняя его фраза была для меня пустым звуком. Хозяин подошел к
стоящему в углу на тумбочке какому-то квадратному ящику и щелкнул
клавишей на его передней панели.
Когда матовый экран ящика засветился, и на нем появилась какая-то
говорящая голова, я удивился, но понял, что это какая-то модификация кино.
И тут, до той поры невозмутимый Алим вдруг, побелев как простыня, вжался
в стену и начал медленно оседать. Глаза его наполнились ужасом, губы
шептали какую-то молитву.
Хозяину дома произведенный эффект, видимо, тоже показался
неожиданным и интересным. Он хмыкнул, плеснул себе в стакан водки,
выпив, пошел к стоящей в углу кровати. Алкоголь и стресс сделали свое дело
– лесник упал на постель и мгновенно заснул.
У разведчиков принято считать, что информация, полученная в самые
первые часы допроса, является самой верной. В экстремальной ситуации
человек без специальной подготовки просто не в состоянии что-либо
придумать и соврать. А потому я был полностью уверен в правдивости всего
сказанного лесником.
- Поешь, Алим, - я жестом пригласил за стол своего верного слугу.

Он послушно сел на скамью, но есть не стал. Его глаза неотрывно следили за
меняющимися на экране картинками.
Насколько я успел понять, по ящику показывали какую-то игровую картину
из жизни советских сыщиков, которые разыскивали украденную из музея
картину известного фламандского художника. Но меня привлекал не столько
сюжет, сколько пространство, в котором жили вымышленные герои фильма.
Мне была интересна новая, не виданная мной ранее архитектура городов и
улиц, автомобили и самолеты, люди…
Эти новые люди сильно отличались от тех, оставленных мной в начале
сороковых. И дело здесь было совсем не в новых фасонах шляп, костюмов и
плащей. Изменились лица людей, их манера двигаться, общаться, улыбаться.
Самым удивительным, пожалуй, было то, что все эти люди были
индивидуальны. И это отличало их от моих современников.
Я подошел к стоявшему у стены платяному шкафу. Открыл одну из его
створок и окинул взглядом нехитрый гардероб хозяина. К счастью, висевшие
там рубахи, штаны и пиджаки, находились в достаточно приличном
состоянии. По всей видимости, товарищ Мокрый не был затворником и
частенько наведывался в город.
Более всего меня радовало то, что мы с ним были примерно одного роста и
сложения.
Завтрашний день обещал быть непростым, а потому, обесточив телеящик и
выключив свет, я, не раздеваясь завалился на стоявший в углу топчан.
«Алим, охраняй!» - только и успел сказать я и заснул мертвым сном.
Утором на пристани на меня обращали внимание лишь некоторые,
очевидно незамужние, женщины. Средь прочих ни одеждой, ни внешним
видом своим я не выделялся. Вел я себя уверенно, поскольку со слов
лесника знал, что «в последнее время на Большую Излучину разного люда
понаехало – и нефтяники, и геологи, и строители, и ученые… А раньше, чуть
новое лицо появится – сразу сплетен да пересудов не оберешься».

Из разговоров окружающих я понял, что навигация на реке скоро
заканчивается и строительные бригады за Волгу будут завозить вертолетом.
Когда наше суденышко выплыло из затона на большую воду, передо мной
открылась панорама города. До этого Средневолжск я знал только по
фотографиям. И судя по ним, это был довольно заштатный городишко.
Однако то, что я увидел сейчас, меня впечатлило.
Вдоль Волги город вытянулся на несколько километров. Яркое утреннее
солнце скользило по позолоте церковных куполов и стеклу современных
построек.
Неспешно прогуливаясь по улицам Средневолжска, я отметил необычность
его архитектуры. Среди ветхих одно- и двухэтажных деревянных домиков
центральной части города чужеродным элементом смотрелись готические
соборы.
Я уже решил было зайти в костел. Однако, к моему немалому удивлению, он
оказался городским историко-краеведческим музеем. Поразмыслив, я
решил зайти в этот музей.
Один из его залов был посвящен войне. Разглядывая на фотографиях
изможденные лица плененных под Сталинградом немецких солдат, я
почувствовал, как к моему горлу подступает комок…
Именно там, в музее, я понял, почему современный Средневолжск столь
разительно отличается от довоенного. Оказалось, что именно сюда с
Украины были переброшены военные заводы, в цехах которых были
сделаны самолеты и танки, переломившие ход войны. Когда я увидел
фотографии измученных детей, работавших на этих заводах, я понял, почему
мы проиграли войну.
Но был в музее еще один зал, вызвавший у меня неподдельный и, я бы
сказал, прикладной интерес. Вся его экспозиция была посвящена Волжской
Болгарии.

- Дорогие друзья, мы вошли в зал, где выставлена одна из самых интересных
археологических коллекций нашего музея. – Услышав звонкий голос, я
обернулся и понял, что он принадлежит молодой женщине-экскурсоводу. –
Все экспонаты получены при раскопках самого южного города Волжской
Болгарии городища Юл-Тау. В экспозиции представлены орудия труда,
оружие и украшения волжских болгар. Отдельные уникальные находки
монет и керамики позволили ученым сделать вывод, что Волжская Болгария
торговала со странами Скандинавии и Прибалтики, Ближнего Востока и
Китая… А вот эта уникальная медная ваза попала в Юл-Тау из далекой
Индии.
- Из Византии, – неожиданно для самого себя перебил я экскурсовода. – Хотя
изготовлена она действительно индийскими мастерами.
- Пройдемте в следующий зал, - после тягостной паузы произнесла
покрасневшая девушка и испепелила меня выразительным взглядом.
Я почувствовал, что поступил не совсем корректно. Однако, сообразив, что
мои извинения только усугубили бы ситуацию, я принялся разглядывать
материалы соседнего стенда.
- Я гляжу, вы тонкий знаток древностей, – произнес рядом интеллигентного
вида мужчина. – Позвольте представиться - Яков Константинович Мушер.
Чтобы не показаться невежливым, я полуобернулся к Якову
Константиновичу, изобразив на своем лице нечто вроде полуулыбки.
- Я гляжу, вы изволите оружие разглядывать? – собеседник оказался
навязчивым. – Да, этот музей обладает неплохой коллекцией клинков. А вот
этот меч мастера Омара - несомненная жемчужина экспозиции.
Я с интересом наблюдал, как вожделенно Яков Константинович смотрит
сквозь стекло музейной витрины на выкованный тобой, Дитрих, клинок.

- Найдено всего несколько клинков этого мастера! – новый знакомый
смачно цыкнул языком. – Исключительный раритет. Знаете, какую кучу денег
за такую вот вещь могут отвалить на Западе?
Чтобы как-то поддержать разговор (хотя я не был уверен, что ему вообще
нужен собеседник) мне пришлось посмотреть на него любопытствующим
взглядом.
- Не знаете? – он довольно ухмыльнулся, и после короткой паузы
продолжил: – А не продолжить ли нам эту замечательную беседу за
коньячком?
Мы не торопясь шли по одной из улочек старого города. Я с удовольствием
вдыхал морозный осенний воздух и разглядывал мастерски выполненные
резные наличники на окнах бревенчатых одноэтажных домиков.
То там, то здесь дымились костры из желто-красных листьев. Редкие лужи
стали покрываться тонкой корочкой льда. Общую идиллию картины
несколько нарушали запахи дворовых туалетов. Но и они не испортили
моего благодушного настроения.
Мой новый знакомый продолжал рассказывать о выгодах торговли
раритетами. Его дом оказался в нескольких кварталах от музея. Снаружи это
была обыкновенная изба, однако внутри оказалась достаточно уютной
квартирой.
Первое, что бросилось в глаза – высоченные под потолок книжные
стеллажи. Не ожидая в столь убогом жилище увидеть такую солидную
коллекцию книг, я с изумлением переводя взгляд с одной полки на другую,
двинулся вдоль стен.
- А вот и коньячок! – было заметно, что подошедший ко мне хозяин всего
этого богатства, доволен произведенным эффектом.
Коньяк тоже оказался неплохим.

- Вы, знаете, - продолжил свой нескончаемый монолог Яков
Константинович. – В далекой молодости я был страстным собирателем всего
редкого: картин, старинного оружия, керамики. Но любовь к редким книгам
пересилила все остальные увлечения. Однако, когда я вижу по-настоящему
редкую вещь, я физически не могу пройти мимо нее. И когда там, в музее, я
заметил на мизинце вашей левой руки перстень с изумрудом индийской
работы десятого века, я посчитал своим долгом познакомиться с его
счастливым обладателем. Кстати, откуда у вас такая редчайшая вещь?
Бог мой, ну наконец-то я понял причину столь пристального внимания к
моей скромной персоне этого ненормального. «Да уж, со времен Римской
империи ничего в этом мире не изменилось. А уж за тридцать лет моего
отсутствия – тем более!» - с грустью подумал я.
- Верно, по наследству достался? – ответил за меня торопливый хозяин и,
дождавшись моего кивка, радостно продолжил: – А не уступите ли вы мне
его? Я дам неплохие деньги. В этом городишке больше вам никто не
предложит!
Я встал с мягкого кресла и подошел к одному из стеллажей. Мое внимание
привлек один старинный переплет. Достав книгу с полки, я с удивлением
обнаружил, что это «LEXIKON COSRI» - «Хазарский словарь» Даубманнуса,
изданный в 1691 году и считавшийся навсегда утраченным.
- А глаз, я вижу, у вас наметан! Вы не столь просты, как кажетесь. Эта книга одно из украшений моего собрания. – Мушер встал, подошел к большому,
обтянутому зеленой тканью письменному столу и разлил по рюмкам остатки
коньяка.
***
В этот самый момент рассказ Ноймана прервал детский плач, донесшийся
откуда-то из соседней комнаты. Он насторожился и вопросительно
посмотрел на своего товарища. Дитрих смущенно улыбнулся.

- Гюзель ну, иди уже к нам, - громко, чтобы было слышно за бревенчатой
стеной, произнес он.
Через несколько мгновений тяжелая дубовая дверь открылась и на пороге
появилась высокая, статная, темноволосая восточная красавица. Ее тонкий
стан обвивали наряды из дорогих пестрых шелковых тканей, а шею и голову
украшали тяжелые ювелирные изделия из серебра.
- Вот те раз! – рассмеялся хозяин. – Женщины во все времена женщины!
Только что бегала по дому в холщовой рубахе, но стоило прийти гостям…
Познакомься, Гюнтер – это моя Гюзель. Гюзель – это тот самый Гюнтер
Нойман, о котором я тебе столько рассказывал.
Нойман, так и не сумевший отойти от изумления, встал, вытянулся и, как в
старые добрые времена, прищелкнув каблуками, кивнул головой.
- Очень приятно, - как-то по-простому произнесла хозяйка и улыбнулась.
В этот момент из-за подола маминого платья выглянула пара удивленных
блестящих глаз. Черноголовый мальчишка, сделав от мамы пару робких
шагов, вдруг стремглав кинулся прямо в папины объятия.
- Действительно мы с тобой не виделись давненько! – Нойман улыбнулся и
бросил недокуренную сигарету на подернутые светло-серым пеплом угли
кузнечного горна.
ГЛАВА 23. ПЛЕННИК
Но вернемся к оставленному нами на лесной тропе, погруженному в свои
воспоминания Ваяну. Разумеется, брат Алмуша ничего не знал об истинной
жизни ненавистного ему дана. Однако внутреннее чутье подсказывало ему,
что корни очень многих странных событий следует искать именно в логове
Филина.
Чашу терпения Ваяна и многих болгарских князей переполнила его недавняя
речь на совете вождей. «Пока Алмуш еще не оправился от болезни, - сказал

тогда Филин, - позицию болгар на грядущих переговорах с Багдадом должен
представлять его первый советник, то есть я».
Но на том совете это было еще не самым удивительным. Когда болгарские
вожди зароптали и яростными криками начали высказывать свое
недовольство чужаку, тот неожиданно для всех поднял над головой ладонь с
«говорящей пластиной».
Неожиданно воцарившаяся в юрте тишина едва нарушалась
потрескиванием сырых дров в очаге. О «говорящей пластине» молодые
вожди только слышали, и уже не верили в ее реальное существование.
Старые же последний раз видели ее в незапамятные времена и считали
утерянной навсегда. Именно этот кусочек металла с начертанными на нем
древними письменами давал его обладателю право на «крайнее слово».
Считалось, что хранитель пластины говорит от имени ушедших в мир иной
предков. И вот теперь эта, прекращавшая любой спор, вещь странным
образом оказалась в руках чужака.
На совете племен перебить «слово пластины» могло только «слово вождя».
Но Алмуша не было. Вождь серебряных болгар был болен. Так и закончился
тот памятный совет. Дорожащие обычаями рода вожди встали и стали
расходиться. Их молчаливый гнев и недовольство так и остались висеть под
сводами белой юрты.
Как пропавшая «говорящая пластина» оказалась у Филина, так никто и не
узнал.
Но как бы то ни было, такое положение дел на совете и после него не
устраивало многих болгарских вождей и, прежде всего, наследников
царского рода, к коему принадлежал и сам Ваян.
Легкий ветерок донес до путника легкий запах дыма и он вернул Ваяна из
мира воспоминаний в мир сегодняшний.
Острый глаз охотника скользнул по замершей на сосне белке. Чуткое ухо
среди тысячи лесных звуков выделило размеренный стук дятла и распевную

трель иволги… В лесу было все как всегда. И только едва уловимый запах
дыма говорил о близости человеческого жилья. Идти до логова Филина
оставалось совсем немного. «Вот сейчас нужно перепрыгнуть через ручей,
подняться по склону оврага и…», - не успел охотник додумать эту мысль, как
земля под его ногами разверзлась, и он начал проваливаться в темную
холодную бездну. Последнее его ощущение – острая боль в груди…
Человек, даже на секунду потерявший сознание, теряет контроль над
временем. И пришедший в себя Ваян не знал, как долго он пребывал бес
сознания. Первое, что он почувствовал – тупая боль в грудной клетке. Такие
же болевые ощущения он испытал в юности, когда упав с высокой сосны,
сломал два ребра. Помимо боли, на него нахлынуло приторно-сладкое
ощущение тошноты и слабости. Ощущение полной неизвестности
усугубляло его состояние.
В голове шумело. Всплывали отрывочные воспоминания о падении, о
достававших его из ямы людях, о том, как его долго (а может, и не долго)
несли на носилках… Потом был какой-то человек с умными глазами,
который говорил ему какие-то добрые, но совсем непонятные слова, и при
этом накладывал на грудь повязку…
Ваян попытался пошевелить правой рукой и ему это удалось. Осторожно
ладонью он дотронулся до своей груди и обнаружил, что она действительно
перевязана. «Значит, это был не сон и не бред больного человека» - с
удовлетворением отметил он.
Ваян огляделся и понял, что окружавшая его тьма была не кромешной. Гдето вдалеке коптил светильник. И он не просто видел его слабый трепещущий
свет, но и ощущал запах сгоревшего масла.
«Ну вот и славно, - пронеслось у него в голове. – Если бы меня хотели убить,
то давно бы это сделали. А уж коли меня здесь даже решили подлечить, то
надежда на продолжение жизни есть!»
Лежащий на спине Ваян решил повернуться на правый бок. Он постарался
сделать движение плавным, но из этого ничего не получилось, и попытка

обернулась приступом боли. Деревянный топчан под ним заскрипел. Левая
рука плетью упала вниз. Немного полежав, переждав боль и подступившую
к горлу дурноту, он ладонью ощутил приятный холодок земляного пола. Ему
невольно захотелось погладить эту прохладу. Он сделал движение пальцами
руки и наткнулся на стоящий здесь же глиняный кувшин. Округлый бок
кувшина был шершавым, холодным и влажным. И Ваян понял, что более
всего на свете он хочет пить и именно из этого, стоящего подле него
кувшина.
Рука нетерпеливо принялись искать ручку кувшина. Желание пить было
столь сильным, что резкое движение руки опрокинуло кувшин.
Последнее, что отпечаталось в мозгу у теряющего сознание человека, был
звук выливавшейся из кувшина воды.
Когда Ваян очнулся в очередной раз, он осознал, что чувствует себя
значительно лучше. Не было той приторно сладкой тошноты и
изматывающей слабости. Да и боль в ребрах куда-то ушла. Рукой, которая
уже слушалась его, он провел по груди. Она, как и прежде была туго
перетянута повязкой.
Он начал вспоминать свои сны и понял, что некоторые из них были явью.
Он вспомнил заботливые руки, которые регулярно перевязывали его раны и
добрый голос, который на непонятном ему языке продолжал утешать его.
Он вспомнил, что все это время его пытались поить и кормить…
А еще он вспомнил диалог, который услышал, как ему казалось, совсем
недавно.
- Алим, ты с ума сошел! – произнес возмущенно кто-то прямо над ним. – Это
же молодой княжич. Или я ошибаюсь?
- Мой господин не ошибается, – ответил кто-то смиренным голосом.
- И что, именно он оказался в ловушке?

- Да, мой господин.
- Что ж это за напасть такая! – В сердцах произнес тот, которого называли
господином. – Именно сейчас, когда я меньше всего хотел бы поссориться с
Алмушем, моим пленником оказывается его брат.
В наступившей после громкой речи тишине лежащий с закрытыми глазами
Ваян услышал треск горящего факела и ощутил на своем лице тепло его
пламени.
- Его хорошо лечили? – после недолгой паузы спросил человек, которого
называли хозяином.
- Да, мой господин. Мансур сказал, что еще несколько дней и больной будет
здоровым.
- И на том спасибо. Ничего доверить нельзя. Всего несколько дней меня не
было и вот те раз. Сказал же тебе, Алим, что ждем гостей… - голос человека,
которого называли хозяином, удалялся с каждым произносимым им словом,
а потом и вовсе пропал.
«Значит, это был не кошмарный сон, а не менее кошмарная явь», - отметил
Ваян и попытался повернуться на правый бок. На этот раз это ему удалось, и
с гораздо меньшими болевыми последствиями. Левой рукой он нащупал
стоявший на прежнем месте кувшин и, зацепив его за ручку, достаточно
легко поднес сосуд к своим губам.
Ничего вкуснее этой холодной воды Ваян доселе не пробовал. С трудом
оторвавшись от вожделенной влаги, он аккуратно поставил кувшин на
прежнее место и тут же заснул. И этот его сон впервые за последние дни
был здоровым.
В «логове Филина», как многие называли замок Хорнугла, был еще один без
вины виноватый узник - доктор Мансур. Но он был привилегированным
узником. И его темница напоминала скорее лабораторию средневекового
алхимика.

Впрочем, невольный пленник логова Филина и узник времени, членкорреспондент Российской академии медицинских наук профессор
Мансуров уже и сам стал называть себя алхимиком. И очень гордился тем,
что в кустарных условиях средневековья ему удалось-таки синтезировать
целый ряд лекарств. Ему было приятно, что сложная глазная операция
прошла удачно и что зрение хана Алмуша скоро восстановится
окончательно. Он получал удовольствие от того, что ему удалось
локализовать очаг чумы в одном из отдаленных районов Волжской
Болгарии. Именно здесь он ощутил себя как никогда востребованным. В
какой-то степени профессор даже смирился со своим теперешним
положением.
Однако доктора смущало два обстоятельства. Он совершенно не понимал –
каким образом он оказался заброшенным более чем на тысячу лет назад.
Кроме того, его настораживала фигура его опекуна Хорнугла, человека,
который, по мнению Мансурова, знал гораздо больше, нежели сообщал ему.
Профессор предполагал, что невероятное его перемещение во времени
связано с людьми, окружавшими его в последнее время в том покинутом им
мире. Возможно, увлечение тибетскими мистическими учениями было
первопричиной всех странных событий… Ответа на эти и многие другие
мучившие его вопросы, ученый не находил. И поэтому решил все, что он
видит воспринимать как некую «объективную реальность, данную ему в
ощущениях, не зависящих от его сознания». Как бы то ни было, но это
марксистско-ленинское определение материи примирило его с
окружающим миром, в котором он начал жить и работать.
И все бы хорошо, но этот Хорнугл, которого все за глаза и в глаза называли
не иначе как Филин, знал явно больше, чем говорил. Порой в беседах с ним
Мансурову казалось, что этот человек, так же как и он сам, не от мира сего.
А порой тот вел себя как типичный средневековый варвар.
Подобного рода мысли - работал ли он за письменным столом, производил
ли свой очередной химический опыт или засыпал под теплым верблюжьим
одеялом - регулярно посещали профессора.

В отличие от находящегося за тяжелым замком Ваяна, профессор мог
свободно передвигаться по замку Филина. Однако выходить за его пределы,
без ведома хозяина, он не мог. Впрочем, когда выйти за мощные дубовые,
окованные железом ворота требовала работа – сбор целебных трав или
необходимых для производства лекарства минералов – врача выпускали. Но
в этом случае его неизменно сопровождал Алим.
Вот и сейчас Мансур (так называли Рауфа Мансурова здесь) в поисках
чебреца, мяты и мелиссы забрел высоко в горы. И, как всегда в таких
случаях, в двадцати шагах за ним неотступно следовал верный слуга Филина.
И, как всегда, на лице Алима не было никаких эмоций. И только зоркий и
строгий взгляд прищуренных глаз нукера не оставлял доктору никаких
шансов на побег.
«Побег? – усмехнулся своим мыслям нагнувшийся за очередным соцветием
Мансуров. – Какой побег? Куда? Филин давно мог бы снять это никчемное
сопровождение. Никуда бы я с этой «подводной лодки» не убежал».
Порыв свежего речного ветра прервал его невеселые размышления. Он
выпрямился, огляделся и понял, что ноги в очередной раз привели его на
самую высокую вершину горного кряжа. Именно отсюда открывался
величественный вид на излучину могучей реки. Профессор Мансуров любил
бывать здесь. Вглядываясь в речную синеву, он лелеял наивную надежду
увидеть на водной глади белый четырехпалубный пароход, который одним
видом своим развеял бы весь этот кошмарный сон.
Однако парохода не было, и сон не развеивался. А изредка проплывавшие
внизу паруса викингов или арабов были лишним доказательством
неотвратимой реальности.
Алим знал всегдашний маршрут своего подопечного, а потому относился ко
всему происходящему с привычным спокойствием и терпением – через часполтора их прогулка должна по обыкновению закончиться.

Извечная мысль об оставленных делах вывела Мансурова из состояния
транса. Сбор лечебных трав и минералов был закончен. Нужно было
возвращаться в лабораторию.
К слову, под эту лабораторию Филин отдал, пожалуй, самую удобную
комнату замка.
Просторная комната с завешанными тяжеленными гобеленами стенами –
первое, что он увидел и осознал в этом тогда новом для него мире. Впрочем
то, что он оказался в совершенно ином измерении, профессор Мансуров
понял не сразу.
- Как вы себя чувствуете? – этот вопрос он услышал, едва сознание начало к
нему возвращаться. Но открыть глаза он был тогда еще не в силах. – Вы в
порядке? – доктор почувствовал легкое похлопывание ладонями по щекам.
Мансуров ощущал легкое подташнивание и тяжесть во всех своих членах.
Он знал, что это обычное послеоперационное состояние, вызванное
действием наркоза. «Неужели мне все-таки вырезали аппендикс? – с ужасом
подумал доктор. – Дотянул таки до перитонита!»
Он волевым усилием открыл глаза, но вместо белого потолка больничной
палаты, который ожидал увидеть, с удивлением обнаружил высоко над
собой перекрытие из свежеоструганных досок. Более того, оглядев себя, он
понял, что на нем не больничная пижама, а парчовый халат.
Удивление его было столь велико, что он сразу же попытался приподняться.
Но из этого ничего не получилось, голова закружилась, и он снова рухнул на
ложе.
«Вроде бы жив, – удовлетворенно отметил тот же голос. – Скоро должен
оклематься окончательно. Посиди с ним, Алим. Если что – сразу зови».
Оклемался Мансуров действительно скоро. Проснувшись на следующее
утро, он ощутил себя бодрым и здоровым. Более того, разыгравшийся
зверский аппетит перебивал какие бы то ни было мысли доктора.

Стоящие рядом на столике холодная копченая курица и кувшин с водой
оказались весьма кстати.
Уже за едой он принялся оглядывать помещение, которое оказалось весьма
большим залом с высокими потолками и узкими стрельчатыми окнами.
Висящие на стенах толстые гобелены и стоящая повсюду старинная мебель и
утварь навели его на мысль о музее. Да и сам он, одетый в парчовый халат,
скорее напоминал себе музейный экспонат.
Плотно позавтракав, он вымыл жирные руки в стоявшей здесь же глиняной
миске с водой. С удовлетворением отметив, что его парадно-выходной
костюм аккуратно повешен на спинку стоящего неподалеку резного
деревянного кресла, он встал с намерением обойти помещение.
Однако эту затею ему пришлось отложить. Большая, находившаяся в другом
конце зала дверь, едва скрипнув, отворилась, и в комнату вошел высокий,
плотный человек. Он подошел к доктору и протянул ему руку.
- Как ваше здоровье, уважаемый? – по его голосу, Мансуров понял, что это
человек из его полуобморочного сна.
- Спасибо, неплохо… - он замялся, не зная, как называть своего
гостеприимного хозяина.
- Зовите меня Хорн, – словно предвидя вопрос, подсказал он, и жестом
предложил сесть. Мансуров сел на свое ложе, а тот, пододвинув тяжелое
кресло к столику, расположился напротив.
Вскоре в комнате появился человек с подносом, уставленным разного рода
яствами, главным образом фруктами и восточными сладостями. Оставив
поднос на столике, человек вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Опять же жестом предложив гостю угощаться, сам хозяин налил себе стакан
воды.

- Рекомендую персидский виноград, - произнес он, сделав несколько
глотков. – Только что с рынка.
Виноград, по мнению Мансурова, действительно оказался на редкость
сладким и сочным.
- Давно не пробовал такого вкусного винограда, - сказал он в надежде
сделать хозяину приятное и как-то разрядить невольную паузу. – У вас
редкое имя. Германское, очевидно?
- Да, я выходец из Дании, - кивнул тот и, аккуратно оторвав от грозди
несколько виноградин, виртуозно, одну за одной, побросал их в свой рот. –
А вы, судя по всему, врач?
- Совершенно верно, простите, а судя по чему?
- В овраге, где вас нашли мои слуги, рядом с вами находилась вот эта сумка с
медицинскими инструментами. – Хорн указал на стоящий на соседнем
столике саквояж. – Это ведь ваше?
Увидев свой заветный чемоданчик, доктор бросился к нему. Щелкнув
стальной застежкой и бросив беглый взгляд внутрь, он с удовлетворением
отметил, что весь его персональный медицинский инструмент в наличии и в
хорошем состоянии.
- Вы, как я понимаю, специалист по глазным болезням? – продолжил Хорн. –
Вы уж извините, но я был вынужден заглянуть в ваш саквояж. Это ничего?
- Что вы, что вы! – оглянулся доктор. – Я вам так благодарен. Все на месте! А
в каком, простите, овраге меня нашли? – спросил он, возвращаясь на место.
- Здесь, недалеко от замка.
- От замка? – пожал плечами Мансуров. – От какого замка?!

- Недалеко от этого замка, – голос Хорна звучал ровно, уверенно и не
оставлял места для шуток или розыгрышей. – И в данный момент вы мой
гость.
- Ничего не понимаю, – удивленно продолжал доктор. – Насколько я помню,
ни в нашем городе, ни на сто верст вокруг нет никакого замка. Постойтепостойте, – он ладонью отер выступивший на лбу пот. – Где я нахожусь и что
тут вообще, черт возьми, происходит?!
- Судя по вашей одежде, вы прибыли к нам издалека. И я не совсем
понимаю, что вас так взволновало, – после недолгой паузы продолжил Хорн.
– Но у нас, у купцов, есть поговорка: «доверяй только своим глазам». А
посему я вам предлагаю небольшую прогулку. Как вы себя чувствуете?
Мансуров наконец начал замечать некоторые странности. Здесь все
(абсолютно все!) было не так. Мебель, еда, вода, одежда, люди, запахи… И
вдруг профессора осенило - весь их диалог проходил на его родном – на
татарском языке!
- Где я? Кто вы? – устало спросил он.
- Собирайтесь, – Хорн хлопнул в ладоши.
В тот же миг в дверь вошел слуга и с поклоном положил перед Мансуровым
кипу новой одежды – красные сафьяновые сапоги, белую холщовую рубаху,
кожаные штаны и куртку, а также синий шелковый халат.
- Я думаю, для конной прогулки это будет удобнее, – Хорн, улыбнувшись,
кивнул на одежду. – Смелее, доктор, это мой вам подарок.
Сказать, что несколько часов прогулки по лесу, по горам, по берегу реки, по
базару и городу - добили и без того чуть живого от пережитого доктора
значит ничего не сказать. Потрясение от увиденного было настолько
сильным, что лишь мощная воля и трезвый аналитический ум не позволили
профессору сойти с ума.

Засыпая на постели в просторном зале замка Хорна, он молился и просил
аллаха лишь об одном – дать ему силы принять и выдержать разом
свалившиеся на него чудовищные испытания.
После того, как он вернул зрение хану Алмушу, слава о нем разнеслась и по
земле болгар, и далеко за ее пределами. К нему потянулись вереницы
больных, среди коих были и богатые вельможи, и простой народ. Хорну,
замок которого время от времени превращался в клинику, поначалу это не
нравилось. Но многие контакты, естественным образом здесь возникающие,
могли быть для него очень даже полезными и выгодными - в торговых и
политических кругах личные связи являются определяющими.
В этом мире для доктора Мансурова жизнь потекла своей чередой. Чем
дольше он жил в этом мире, тем больше чувствовал, что врастает в него,
становясь его частью. Его профессиональное самолюбие было
удовлетворено в полной мере. Именно здесь он, как никогда раньше
почувствовал, как необходим людям врач. Прием больных, изготовление
препаратов в лаборатории, работа над рукописями за письменным столом…
Навалившиеся на Мансурова воспоминания и размышления сделали дорогу
к замку втрое короче.
- Так как наш больной? – спросил Хорн у доктора вместо приветствия, входя
в его комнату. – Выздоравливает?
- А-а, Хорн, вы возвращаетесь так же неожиданно, как и исчезаете! –
сидевший за своими бумагами Мансуров встал и пошел навстречу. –
Больной пошел на поправку. Кстати, кто он?
- А вы с ним не общались?
- Нет, он молчит.
- Молчит? Ну да бог с ним, – Хорн подошел к письменному столу и бросил
взгляд на бумаги. – Все работаете, доктор? А у меня есть предложение
отдохнуть и притом с пользой для дела.

Увидев на столе крошки хлеба и несколько пшеничных зерен, Филин
вспомнил, что Алим рассказал ему о том, что Мансур приручил мышку. И
якобы она настолько доверилась доктору, что, наевшись досыта, зачастую
засыпала тут же, среди вороха пергаментов.
- Наш дорогой и всеми любимый хан Алмуш хочет видеть нас с вами,
дорогой мой доктор, у себя в гостях, – продолжил Хорн. – Вы ведь никогда
не были на соколиной охоте?
- Неужели хан всех болгар уже окреп для охоты?
- Раз зовут, значит, окреп, – развел руками хозяин. – И вот в этой связи,
дорогой Мансур, о чем я хотел вас попросить. Зная, что Алмуш дорожит
вашими советами, не только в области медицины, но и в области политики…
Хорн вдруг прервал свой монолог. Его взгляд остановился на, висящей
прямо над столом Мансурова изящной дубовой рамке. На вставленном в
нее белом, прямоугольном листе пергамента замысловатой арабской вязью
аккуратно было выведено одно слово.
- Еще несколько дней назад этого не было, - задумчиво произнес он,
разглядывая новую деталь интерьера. - Если я правильно перевел с
арабского, здесь написано «Читай», не так ли, доктор?
- Да, в Коране это самый короткий аят, - в глазах Мансурова засветился
добрый огонек. – В моем рабочем кабинете на стене примерно такая же
рамочка висела. Помогает, знаете ли, сосредоточиться. Правда, красиво?
- Весьма недурно, – кивнул хозяин замка.
А про себя подумал: «А главное, очень своевременно. Аккурат накануне
встречи с одним необязательным читателем».
ЧАСТЬ III. ТОЧКА НЕВОЗВРАЩЕНИЯ
Будьте внимательны при возвращении! –
Закончила принцесса Атех. – Плохой спуск

может свести на нет счастливое восхождение.
Милорад Павич «Хазарский словарь»
ГЛАВА 24. РАБОТА ПОД ПРИКРЫТИЕМ
Путь по пещерному лабиринту был недолгим. Во всяком случае, внутренние
часы Антона Комова давали хозяину понять, что с момента прохождения той
самой двери, обозначенной на карте словом «Eingang», времени прошло не
очень много.
Однако, когда их компания наконец-то вышла из пещеры, все с удивлением
ощутили теплоту летней ночи.
- Странно, - первое, что сказала Анна-Мария, после того как с
удовольствием вдохнула в себя не успевший еще остыть от дневного солнца
воздух. – На моих часах еще только два часа дня.
- А мои и вовсе встали, - отозвался удивленный Егор и заразительно зевнул.
– А спать действительно хочется.
«Началось, - подумал про себя Антон, часы которого тоже стояли. – Ну,
ладно, спелеологи, давайте укладываться на ночлег. Потопали мы сегодня на
славу и отдых на природе, несомненно, заслужили».
Подходящая для бивака полянка нашлась здесь же неподалеку. Спальники
расстелили быстро. Костер решили не разжигать.
Егор, подложив под голову рюкзак, решил рассмотреть небо, чтобы
сориентироваться по звездам, но так и не успел – крепчайший сон сморил
его.
А разбудило Егора яркое утреннее солнце и крошечный, острый, через
спальный мешок впивавшийся ему в бок камень. Он проснулся, но глаза
открывать не стал – профессиональный биолог с удовольствием вдохнул
букет запахов летнего горного разнотравья, в котором особым ароматом
выделялись мята, чебрец, зверобой, мелисса… «Бог мой, как хорошо в поле»

- подумал он. Но противный маленький камень под ним мешал ему в
полной степени насладиться прелестями экспедиционной жизни, и он
проснулся окончательно.
Присев и оглядевшись, молодой человек с удовлетворением отметил, что
окружавший их полянку пейзаж был весьма живописен. Они разбили бивак
как раз в том месте, где обнаженные отвесные скалы резко переходят в
ровное горизонтальное плато. Растущие повсюду березки были худенькими
и маленькими. Их тоненькие корни упорно цеплялись за каменистую почву.
- Проснулся, соня? А я уже на Волгу сбегала, искупалась!
Егор повернулся на голос и увидел тщательно расчесывающую мокрые
волосы Анну-Марию.
- Вода – парное молоко, - продолжила она. – Так ведь, кажется, у вас
говорят?
- Убедила, - сказал Егор, доставая из кармашка рюкзака полотенце и зубную
щетку. – Спуск к реке там?
- Да, только будь осторожнее, - ответила девушка, придирчиво разглядывая
себя в зеркальце, - тропинка крутая.
Спустившись к воде, биолог с удовлетворением отметил, что этот участок
береговой линии туристами еще не загажен. Барахтаясь в теплой воде, Егор
вдруг осознал, что его коллеги по экспедиции – Антон и Петрович - на
«утренней поверке» отсутствовали. «Неужто добры молодцы с утра
пораньше пропитание пошли добывать? Что ж, это очень даже мило с их
стороны. Свежая дичь всегда лучше консервов».
Поднявшись в лагерь и отдышавшись после крутого подъема, он с
удивлением обнаружил, что и девушка куда-то пропала. Однако и это
обстоятельство его не насторожило – все имеют право на утреннюю
гигиену. Его должны были насторожить беспорядочно разбросанные вещи –

следы недавней борьбы. Но этого он не заметил – не успел. Внезапный удар,
нанесенный сзади по голове, оборвал все его мысли.
Первое, что почувствовал пришедший в себя Егор – жуткая боль в затылке.
Открыв глаза, он увидел склонившееся над ним зареванное лицо АнныМарии.
- Егор, ты меня слышишь? – спросила она задыхающимся от рыданий
голосом.
- Что это было? – он попытался приподняться на локтях.
- Ну, слава богу, ты пришел в себя!
- Анна, что это было? – повторил Егор. – Что вообще происходит? Где мы?
Только сейчас он осознал, что находится на холодном земляном полу в
душном, темном, освещенном пламенем чадящего факела замкнутом
помещении. Его голова находилась на коленях девушки. Ему жутко хотелось
пить.
- Мы что в погребе у браконьеров? – пошутил он. – Здесь пить дают?
Анна-Мария поднесла к его губам чашку с водой и тихо всхлипнула.
- Успокойся. – утолив жажду, Егор облегченно вздохнул. – Мы живы,
здоровы. Если бы нас хотели убить, то давно бы убили. Ты хоть видела наших
похитителей?
- Видела.
- Да-а?! – Егор с удивлением посмотрел на Анну-Марию. – И кто они?
- Егор, я должна сказать тебе что-то очень важное, – голос девушки в этот
момент стал спокойным и жестким. – Мы с тобой попали в очень серьезную
историю. Я себя чувствую перед тобой виноватой.

- В чем дело-то? Не тяни, выкладывай, – по его спине пробежал холодок.
Голова перестала болеть. Он понял, что дело, действительно приняло какойто необычный оборот.
- Дело, Егор, в том, что я не тот человек, за которого себя выдавала.
- Ты, не девушка, а юноша! Ты не Анна-Мария, а Жан-Пьер! – сделал вывод
Егор и хотел было еще что-то добавить, но Анна перебила его «приколы».
- Вся проблема в том, что, на нашу беду, я действительно Анна-Мария
Ольденбургер – сотрудник специального четвертого отдела Центрального
разведывательного управления Соединенных Штатов Америки.
Девушка замолчала. В наступившей тишине было слышно, как потрескивая
горит факел. Только сейчас Егор обратил внимание на то, что они находятся
в небольшой комнатенке с каменными сводами и железной решеткой
вместо одной из стен.
- Прямо каземат какой-то, – прокомментировал он свои визуальные
впечатления. – Ты, шпионка, что ли? А как же Национальное географическое
общество, фотографии все эти твои дурацкие…
- «National Geography» это прикрытие.
- И дедушка из России тоже прикрытие?
- Нет, - улыбнулась она. – Дедушка настоящий. Просто здесь все совпало.
Даже легенду не пришлось выдумывать.
- Слушай, а куда делись Антон с Петровичем? – Вяткин вдруг вспомнил об их
спутниках.
- Когда я проснулась, их уже не было.
Ерору почему-то стало весело.

- Я, надеюсь, нас не будут пытать? – нервно хохотнул он. – Я где-то читал, что
спецслужбы цивилизованных стран заключили договор о неприменении
насильственных действий по отношении к пленным шпионам?
- Какой же ты, Вяткин, простак, – грустно улыбнулась она и провела ладонью
по его шевелюре. – Мы с тобой не в цивилизованной стране. Мы с тобой
прошли сквозь время. И наша единственная надежда здесь – это твой Антон,
который, уверена, встретился нам не случайно и, надеюсь, знает, что делает.
- Антон, конечно, классный сыщик… - начал было Егор. - Что ты сказала!?
Время?! Сквозь время?! Сквозь какое время?! – он резко, как будто
споткнулся на бегу, замолчал.
Егор молчал минуту или десять минут, а может, и больше.
- Ну ладно, давай выкладывай, во что мы вляпались? – произнес он и
приготовился слушать.
Однажды в Америке (рассказ Анны-Марии)
Однажды в Америке упала летающая тарелка. Это произошло летом 1947
года в штате Нью-Мексико недалеко от местечка Ацтек. Незамедлительно
прибывшие на место катастрофы военные работали оперативно. Летающий
аппарат погрузили на автомобильную платформу и, накрыв брезентом,
перевезли на ближайшую базу ВВС. Прибывшие вслед за военными люди из
ФБР уничтожили все следы катастрофы и убедили местных очевидцев в том,
что все произошедшее не более чем плановое испытание
метеорологического зонда новой конструкции. И все бы ничего, если бы
дотошные журналисты не принялись копать и находить все новые детали (в
том числе и материальные свидетельства) инцидента. Кстати все это потом
так и назвали «Росуэлльский инцидент».
Именно 1947 год и стал отправной точкой создания специального
четвертого отдела в ЦРУ. Главной его задачей был мониторинг любого рода
аномальных явлений, как в небе над США, так и во всем мире. Но была и
сверхзадача весьма прикладного характера – получение информации о

новых технологиях, которыми обладают хозяева тех самых летающих
тарелок.
Между прочим, опытные аналитики еще много лет назад связали получение
микрочипа и начало эры компьютерных технологий в 50-годы с
Росуэлльским инцидентом. И были правы.
Шли годы. Отдел нарабатывал материал. Накопились тысячи свидетельств
пребывания на нашей планете какой-то иной параллельной цивилизации.
Однако фотографии, рисунки и даже видеокадры разного рода летающих и
плавающих тарелок не давали какого-то качественно нового знания в
области высоких технологий. А ошибок, подобных Росуэллу, наши
подопечные уже не допускали.
В руководстве ЦРУ уже начинались разговоры о существенном сокращении
штата сотрудников, а, соответственно, и уменьшении объемов
финансирования работ отдела.
И вот тогда наше непосредственное начальство поставило перед нами
задачу: нарыть конкретные и сенсационные материалы, которыми было
можно надолго закрыть рот оппонентам и недоброжелателям специального
отдела.
Я пришла работать в отдел как раз в то авральное время. В отделе
существует несколько подразделений. Мы их называем рабочими группами.
Я попала в группу «Феникс», занимавшуюся задачами, сходными с теми,
которыми занималось Аненербе – поиск свидетельств о существовании
параллельного мира.
Работа была, главным образом, аналитической, но с выездами на разного
рода загадочные объекты типа Стоун-Хенджа. Зная о моем давнем
увлечении фотографией, мое начальство решило, что работа под
прикрытием фотокорреспондента популярного во всем мире журнала
явилась бы для меня оптимальным вариантом. Так я стала корреспондентом
«National Geography».

И, наверное, я долго путешествовала бы по странам и континентам без
определенного плана, если бы не прорыв одного из наших аналитиков.
Джеймс Роуз – так его звали – занимался тем, что сутки напролет проводил в
отделе древних рукописей вашингтонской библиотеки. Знаток нескольких
языков, в том числе и мертвых, он занимался тем, что выискивал в древних
текстах свидетельства или хотя бы намеки на существование параллельных
миров, описание оных и технологии проникновения туда. Собственно,
многие такого рода тексты известны. Это и тибетская «Книга мертвых», и
египетские «Тексты пирамид», и Ригведа. В задачу Роуза входил поиск новых
источников.
К удивлению многих, этот книжный червь, как его называл наш шеф, нарылтаки сенсацию. Листая медицинские трактаты Авиценны, в одном из них он
обнаружил пару страниц рукописного текста легендарного Абу-Фаттаха.
Полное имя этого известнейшего медика средневекового востока АбуФаттах аль-Мансур ибн-Салих аль-Булгари. Европейцам он больше известен
как Альманзор – легендарный врачеватель, алхимик и предсказатель,
которого Авиценна называл своим учителем.
Это были первые и единственные в мире пергаменты, написанные рукой
самого мастера. Это было самое настоящее открытие, и оно было
представлено мировой научной общественности. Однако историки,
филологи, врачи узнали лишь об одной из двух найденных рукописных
страничек. Вторая была изъята из фолианта и в настоящее время является
одной из стратегических тайн Соединенных Штатов Америки.
И первая, и вторая (засекреченная) страницы, судя по их содержанию были
частями большой работы, в которой рецепты приготовления лекарств и
способы лечения болезней перемежались с философскими размышлениями
автора и кусками его автобиографии.
Вот эти самые философско-автобиографические материалы по сути и
явились ключом к неведомому. «… и уж ежели Создателю угодно было
соизволением Своим забросить меня, Рауфа Мансурова, в иные времена,
дав мне вторую новую жизнь, я решил не противиться замыслу Его. И хотя

возможность вернуться была мне предоставлена, я с легкостью отказался от
нее, ибо врачебные и иные знания мои здесь полезнее и уместнее. Я
психологически перешел точку невозвращения и, став Абу-Фаттахом альМансуром, уже никогда не войду в лабиринт времени под Орлиными
горами. Но вернемся к рецепту приготовления обезболивающего…».
«Орлиные горы», «лабиринт времени», «Рауф Мансуров» - эти ключевые
слова из рукописи Абу-Фаттаха для группы «Феникс» стали руководством к
действию.
Немедленно была собрана вся информация об Орлиных горах. Мы с
удивлением обнаружили, что наши коллеги из группы «Полет» уже много
лет занимаются аномалиями этого горного массива на Волге. В
аналитической записке, подготовленной специально для нас, были все
материалы мониторинга НЛО в этом регионе. Оказалось, что в этой части
Европейской России на Большой Излучине Волги аномальные атмосферные
явления появляются не реже, чем, скажем, в Пермской аномальной зоне или
в Приладожье.
Не менее интересные данные были получены от руководства Русского
направления ЦРУ. В их служебной записке, адресованной нашему шефу, в
частности, говорилось: «В ответ на ваш запрос сообщаем, что в ВолгоУральском регионе Российской Федерации проживает 37 человек по имени
Рауф Мансуров (см. Приложение 1). Из них врачом работает один - Рауф
Салихович Мансуров, проживающий в городе Средневолжск (фото,
биография см. Приложение 2). В настоящее время, уже более года, он
находится по причине внезапной пропажи во всероссийском розыске».
Не нужно было обладать какими-то особенными аналитическими
способностями, чтобы, связав воедино всю информацию, понять, что
разгадку всех этих необычных явлений следует искать в эпицентре Большой
Излучины Волги.

Для этого нашим отделом была разработана специальная операция. В
процессе ее подготовки были получены дополнительные оперативные
материалы.
В частности, выяснилось, что в разные годы в разработке милиции
Средневолжска были дела, связанные с незаконной торговлей
антиквариатом и археологическими ценностями. Особенностью всех этих
уголовных дел было то, что находившиеся в незаконном обороте древние
вещи отличались отменной сохранностью – как будто бы их изготовили не
тысячу лет назад, а вчера. Несмотря на слаженную работу оперативного
состава всех силовых структур, выявить источник поступления антиквариата
не удалось – пойманные с уликами курьеры ничего полезного для следствия
сказать не могли.
Самой большой удачей стала находка фотокопии карты подземного
лабиринта Орлиных гор. Одному из наших сотрудников посчастливилось
найти ее в военном архиве ЦРУ. Еще до Второй мировой войны нашим
боссам удалось внедрить к Шелленбергу, который тогда еще не достиг своих
высот, нашего человека. Тот, начав с должности денщика, в дальнейшем стал
фактическим секретарем генерала. Информация, которую он поставлял в
Ленгли, была бесценной. Именно она дала правительству США возможность
принятия в военное время оптимальных стратегических решений. Среди
массы пересланных им материалов было, помимо прочего, большое
количество фотокопий топографических карт. В архиве они занимали целый
стеллаж. Перебирая на удачу архив, стажер нашего специального отдела
наткнулся на эту необычную карту.
И когда она оказалась на заваленном папками, бумагами и фотографиями
большом рабочем столе нашей группы, все мы вдруг поняли, что пасьянс
разложен. Это был конец аналитической работы и начало работы
оперативной.
Выбор начальства пал на меня. Разработанная для меня несколько лет назад
легенда идеально вписывалась в предполагаемое задание.

Найти хорошего проводника, знатока Орлиных гор, было делом техники.
Выбор, дорогой мой Егор, увы, пал на тебя. Ты, конечно, извини, но то, что
тебя не пригласили в экспедицию в Гоби – это часть нашей операции. Я
сожалею.
***
Слушая рассказ Анны-Марии, Егор не переставал решать одну дилемму –
либо это он спит и видит кошмарный сон, либо это девушка бредит. Первое,
что почувствовал Егор, когда Анна-Мария, закончила свой невероятный
рассказ – головная боль прошла.
Факел наконец догорел окончательно. В наступившей темноте было слышно,
как вдалеке капает вода. Было душно.
- Скушай вот эту таблеточку, - тихо произнесла девушка и осторожно
вложила в горячие сухие губы Егора небольшую капсулу. – Проснешься
окончательно здоровым. – В темноте он не увидел ее мягкой улыбки.
- Это что, последняя новинка цэрэушных фармацевтов?
- Вроде того, – эти последние слова своей попутчицы он уже не услышал.
Проглотив таблетку, Егор буквально провалился в небытие. Его сон был
глубоким и спокойным.
ГЛАВА 25. НЕОЖИДАННЫЙ СОЮЗНИК
То, что с ними произошло нечто странное, Антон понял сразу же выйдя из
тоннеля. И дело было не только в странном поведении наручных часов и
сотового телефона, у которых напрочь пропал роуминг. Комов-младший,
много лет проведший в лесах и горах Большой Излучины, впитавший всеми
фибрами души ее ритмы и дыхание, кожей почувствовал резкую перемену
природного фона.
- Петрович, ты чего-нибудь понимаешь? – шепнул он на ухо Мокшину.

- А я думал, это только у меня душа в пятках, – глухо отозвался тот. –
Чертовщина какая-то! Вроде бы все то, и все совсем не то.
- Давай-ка, прогуляемся, - предложил Комов Петровичу сразу после того,
как их уставшие попутчики, растянувшись на спальных мешках, мирно
задремали.
Летняя ночь на Излучине светлая, настолько, что человека можно заметить
метров за сто, а на воде и того дальше.
- Ничего не понимаю, - Петрович напряженно вглядывался в пространство
над водной гладью. – Здесь три бакена должны быть…
- А прямо напротив мы с тобой должны наблюдать огни Дубровки или, во
всяком случае, дубровского дебаркадера, - продолжил Антон. – Но, как
видишь, не наблюдаем.
- И ни одного парохода в разгар навигации, – Мокшин в надежде, что его
товарищ хоть что-то во всем этом понимает, вопросительно посмотрел на
Комова.
- Да, Петрович, да, - грустно покачал тот головой. – Сейчас все расскажу.
Однако в этот самый момент где-то совсем рядом хрустнула ветка. Они
оглянулись и увидели, как от темной стены прибрежного кустарника
отделился человеческий силуэт и медленно двинулся в их сторону.
Над водой стояла обычная в это время года для этих мест красная заря. А
потому приближавшийся к ним человек еще какое-то время продолжал
оставаться темной тенью на фоне не по-ночному, светлого неба.
По мере его приближения собеседники увидели, что одет он необычно. На
нем был длинный до пят халат, заправленные в сапоги шаровары и какое-то
подобие чалмы. Петрович бросил недоуменный взгляд на Антона, который
изучающе осматривал нежданного гостя.
- Вы русские? – спросил приближающийся незнакомец на ломаном русском.

- Да, - ответил Антон и успокаивающе похлопал Мокшина по спине. – А вы
Нойман? – спросил он в свою очередь.
- Нет, я не Нойман, – человек подошел почти вплотную, – я из его группы, но
я ваш друг. Я давно вас здесь жду.
Ничего не понимающий Петрович вопросительно посмотрел на своего
Комова.
- Люди Ноймана будут здесь с минуты на минуту. Возможно, они уже здесь, –
произнес незнакомец и оглянулся. – А посему я предлагаю вам немедля
поехать со мной. Кони уже оседланы.
- Да, но с нами люди… – начал было Комов.
- Боюсь, что это лучшее, что в данной ситуации я могу вам предложить.
Может статься, что для своих друзей вы будете единственной надеждой на
спасение, – ответил незнакомец спокойно. – Решайтесь, у нас очень мало
времени.
За свою недолгую, но весьма насыщенную событиями, работу в качестве
оперативного сотрудника Комову не раз приходилось бывать в весьма
непростых ситуациях, где один неверный шаг мог стоить всего. В этих
случаях Антон полагался только на свою интуицию, которая не раз выручала
его.
Молодой офицер нутром чуял, что решение, которое он примет сейчас,
окажется поворотным.
- Хорошо, мы идем с вами, - произнес Комов.
Неподалеку действительно находилось три лошади. Вели они себя тихо и
спокойно. И лишь запрядали ушами, когда Петрович дыхнул на них
самогонным перегаром.
- Как нам вас называть? – спросил, оказавшись в седле, Антон.

- Я привык к имени Омар, – отозвался тот. – Старайтесь ехать тихо и точно за
мной.
Какое-то время они двигались вдоль прибрежной полосы. Антон, как
профессионал, оценил дальновидное решение своего нового знакомого –
набегавшая на берег волна смывала все их следы.
Кони резво несли всадников через леса, поляны и овраги. У большой
бревенчатой избы на опушке они оказались едва забрезжили первые
солнечные лучи.
Оставив лошадей у коновязи, путники вошли в дом, большая половина
которого оказалась кузней. Хозяин жестом пригласил гостей присесть на
лавки у стола. Ни говоря ни слова, он выставил перед гостями большую
глиняную миску с кусками копченого мяса, солонку, положил несколько
лепешек и зелень.
- Нет ли у вас воды? – спросил Петрович, которого давно мучила жажда.
- Да, конечно, - словно извиняясь произнес Омар и поставил на стол
большой глиняный кувшин с чистой колодезной водой. – Пейте, ешьте. Вам
надо восстановить силы. А я постараюсь ответить на все ваши вопросы.
Петрович, не знавший подоплеки всего происходящего, с удовольствием
попив воды, принялся за угощение. То ли от усталости, то ли от голода его
страхи значительно уменьшились. Перед ним была вкусная еда, у его ног
мирно примостилась хозяйская собака. И пока для душевного равновесия
этого было достаточно.
Антон, который, напротив, осознавал всю невероятность окружавшей его
действительности, тем не менее, тоже не пренебрег угощением.
- Извините, у вас не будет сигареты? – произнес вдруг Омар.
- Магазин далеко?! – Понимающе спросил Мокшин и, достав из кармана
брезентового плаща пачку «Явы», положил ее на стол.

- Магазин? – Омар перевел вопросительный взгляд с Петровича на Антона.
- Да, – кивнул тот, – мой друг оказался здесь случайно. Но ему можно
доверять.
Омар неловким жестом достал из початой пачки сигарету и, подойдя к
кузнечному горну, раздул подернутые пеплом угольки. Прикурив и с
чувством затянувшись, он медленно со вкусом выдохнул терпкий
сигаретный дым.
- И все-таки есть что-то сладкое в том вашем безумном мире, - впервые за
все время знакомства улыбнулся он. – Однако, пожалуй, к делу, господа.
Время торопит.
Петрович, который успел поесть сам и покормить собаку, тоже не без
удовольствия закурил. Оглядевшись, видавший виды геолог разумно
рассудил, что он находится у друзей. Бессонная ночь вкупе с сытной едой и
сигаретой начали клонить Мокшина в сон. Однако монолог их нового
знакомого не позволил ему окончательно расслабиться.
Новая жизнь (рассказ Дитриха Шмидта)
С некоторых пор мне перестали нравиться методы Ноймана. Последней
каплей стала гибель Вальтера. Обер-лейтенант был хорошо образованным и
душевным человеком. В этом мире именно он цементировал нашу троицу.
Именно на него, знатока древних культур Востока и тонкого психолога, я
возлагал наши надежды на возвращение или, по крайней мере, на
адаптацию в этом новом для нас мире. Сам-то я в эту группу попал случайно
– технарей со знанием русского языка в Абвере всегда было предостаточно.
Одним словом, после того как мы схоронили нашего товарища, я с
Нойманом оставался недолго. Какое-то время мы пытались найти выход
назад, но безуспешно. Осознав безумие всего происходящего и
безвыходность ситуации, я запаниковал и во всем обвинил командира.
После очередной нашей ссоры – я плюнул на все и ушел куда глаза глядят. У
меня тогда окончательно сдали нервы.

Первые месяцы скитаний здесь казались мне длинным жутким сном. Я хотел
проснуться и не мог. Я устал и уже смирился с мыслью о скорой смерти. Но
мир во все времена не без добрых людей. Вот и в этом мире мне такой
добрый человек встретился. Я эту нашу встречу не помню. Но по его
Ходарбека, словам, он нашел меня, обессиленного, в горах и привез сюда в
этот дом.
Мой спаситель оказался кузнечных дел мастером. Прежде чем попасть на
Волгу, ему пришлось немало странствовать. Большую часть своей молодой
жизни Ходарбек был бродячим кузнецом. Предлагая свои услуги, он
переходил из города в город, из селения в селение. Бывало, чтобы
переждать очередную зиму, он за небольшую плату нанимался в
подмастерья к какому-нибудь кузнецу. Да, собственно, дело было даже не в
деньгах. Таким образом Ходарбек перенимал у своих более опытных
товарищей секреты и приемы кузнечного мастерства, которыми сам по
молодости лет еще не овладел. К слову сказать, секретами этими делились
далеко не многие. Но делились: одни по щедрости своей душевной, а другие
- за деньги. Одним из последних его приобретений был секрет получения
дамасской стали…
С тех пор минуло немало лет. Став большим мастером, Ходарбек решил
осесть далеко на севере от своей родины, на Итиле в стране серебряных
болгар. Здесь он быстро стал знаменитым. Заказчиками его были многие
болгарские ханы. Отстроив на Большой излучине хорошую кузню, мастер
женился на девушке-болгарке из соседнего села. И все было бы хорошо,
если бы его молодая жена не умерла при родах. Слава богу, ребенок остался
жив. Гюзель, так Ходарбек назвал родившуюся девочку, стала единственной
радостью в жизни отца. Подрастая, она стала ему помощницей во всем.
Даже кузнечное ремесло освоила в совершенстве, разве что с тяжелым
молотом управляться не могла.
Эти добрые люди выходили меня. И после того как я окончательно окреп,
Ходарбек сказал мне, что я волен идти куда угодно, но он был бы рад, если
бы я остался жить у него. Скорее всего, у старика (Ходарбек был уже далеко

не молод) были на меня виды и он разглядел во мне не просто хорошего
помощника, но будущего мужа для своей дочери.
Как в воду глядел аксакал. Гюзель мне понравилась сразу. Идти мне было
некуда. Да и полученные в юности кузнечные навыки я, к счастью, не забыл.
А посему Омар – а я представился им именно так - предложение остаться
принял с радостью.
С этого момента моя жизнь здесь стала размеренной, спокойной и, я бы
сказал, счастливой. Поскольку Ходарбек жил отшельником, постольку и
наша с Гюзель свадьба была тихой, семейной. Старик, затаив дыхание, ждал
рождения внука – наследника и продолжателя его дела. Но пока наследник
еще не родился, он щедро делился своими профессиональными знаниями
со мной.
- Послушай, Омар, - сказал мне как-то Ходарбек. – Ты вырастаешь в
хорошего мастера. Мне осталось передать тебе лишь пару секретов, которые
я сам за немалые деньги купил у дамасских кузнецов.
Ходарбек успел передать мне секрет дамасской стали. А вот внука своего так
и не дождался. Умер он быстро, во сне, отдыхая после того, как закончил
делать очередной заказ.
Таким вот образом я стал хозяином не только всех его кузнечных секретов,
но и всего его наследства. Скоро Гюзель подарила мне сына. Семья, дом,
работа… Я уж было начал думать, что эта моя жизнь и есть самая что ни на
есть настоящая и единственная.
Но тут объявился Нойман. Неожиданно. Прямо как призрак из прошлого. И
я, скажу честно, обрадовался его появлению. Однако то, что он мне
рассказал, повергло меня в оцепенение.
Оказывается, ему удалось-таки найти в подземном лабиринте тоннель
времени и вернуться в двадцатый век. Причем вернулся он не в сороковыепятидесятые, а в семидесятые годы. Из рассказа Ноймана я понял, что
движение времени в параллельных мирах не синхронное. Разные миры во

времени скользят с разной скоростью. И в будущем эта скорость вроде бы
больше. Именно понимание этого обстоятельства привело меня к решению
не возвращаться назад – ведь тот мой мир стал совсем иным. Вернее, того
моего мира не стало вовсе. Десятый век, с моей семьей и моей кузней стал
мне более родным. И на предложение моего бывшего командира –
«прогуляться по будущему» - я ответил отказом.
Впрочем, Нойман на этом особо и не настаивал. Однако попросил помочь
ему. Оказывается, в том послевоенном времени существенно возрос
интерес к древностям. За археологические раритеты люди были готовы
платить немалые деньги. И Гюнтер рассудил: поскольку Третьего Рейха уже
давно не существует, почему бы не поработать на самого себя и не
обеспечить себе безбедную старость.
- И какой же век для безбедной старости ты решил выбрать? –
поинтересовался я у него.
- Ты заешь, Дитрих, пока не определился.
- Не боишься, что дверка опять захлопнется?
- Боюсь, - рассмеялся он. – А потому хочу попросить тебя об одной
безделице. Что тебе нужно, чтобы ты изготовил мне пару мечей с твоим
фирменным клеймом?
- Только время.
- Много?
- Пару недель.
- Дитрих, не в службу, а в дружбу, сделай мне это одолжение. Если все
получится, как я того желаю, и я отработаю канал переброски древностей
отсюда туда, то вопрос о выборе места жительства для нас с тобой будет
неактуален, – он подмигнул мне и закурил. – Люди с деньгами в почете во
все времена. К слову, о деньгах, сколько ты хочешь в качестве аванса?

- Из тебя, Гюнтер, здесь получился неплохой купец, – улыбнулся я. Хороший меч стоит недешево. Но по старой дружбе я возьму с тебя плату по
итогам твоей сделки.
- Спасибо, Дитрих. Ты не прогадаешь! Ровно через две недели я буду у тебя.
А пока, прости, мне еще нужно успеть кое-что сделать. – Нойман
засобирался. На пороге он остановился и лукаво поглядел на меня. – Даже
на экскурсию туда не хочешь?
- Может быть, когда-нибудь и захочу, но не теперь.
- Ну как знаешь, Дитрих, как знаешь.
Ровно через две недели Нойман был у меня. На этот раз встреча была
какой-то суматошной и недолгой. Он забрал свой заказ и, горячо
поблагодарив, ушел прочь. «Скоро буду!» – крикнул он из ночи. Потом еще
что-то сказал, но осенний ливень заглушил его последние слова.
Нойман не обманул и появился действительно скоро. Однако на этот раз он
был грустным и неразговорчивым.
- Калитка захлопнулась, - мрачно произнес он, усевшись за стол. – У тебя
есть что-нибудь выпить?
- Самогон.
Я собрал на стол выпивку и закуску. Нойман сам налил себе в большую
стопку и молча выпил. Опять налил и выпил. Потом достал пачку курева,
распечатал и протянул мне.
- Угощайся, это последние, – сказал он и смачно затянулся. – Когда-то еще
табачку попробуем… Колумб-то Америку еще не открыл.
И то ли самогон ему тогда в голову ударил, то ли усталость сказалась, но он
как-то сразу обмяк. Его речь стала бессвязанной. Немецкие слова
перемежались у него с тюркскими и еще какими-то. Он то истерично
смеялся, то вдруг начинал рыдать. Сначала я подумал, что это

обыкновенный пьяный бред, но когда у него вдруг начался озноб и
лихорадка, я понял, что он заболел.
Я положил его в постель. Он заснул, но сон его был болезненно-тревожным.
Он продолжал нести всякую околесицу. Иногда это был долгий монолог без
конца и начала: «…да плевал я на фюрера! Придурок, художник-недоучка! С
Советами не справился! Мирового господства он захотел! Он захотел, а
получу я. Я буду разделять и властвовать, разделять и властвовать. И никто
мне не помешает. Никто… Надо съездить в каганат к хазарам…».
Слава богу, в моей индивидуальной аптечке еще оставались кое-какие
лекарства, и температуру ему я сбил достаточно быстро. Он угомонился и
заснул. Бред прекратился.
Проспал Гюнтер без малого трое суток и проснулся сильно ослабленным.
Моя жена решила было покормить его куриным бульоном, однако он
отказался и попросил воды. Выпив почти весь кувшин, он заснул опять. А
когда через сутки проснулся, то с удовольствием попил мясного отвара.
Мало-помалу его здоровье восстанавливалось. Однако теперь Нойман был
угрюм и молчалив.
- А где твой сын, Дитрих? - спросил он как-то.
- А мы его в это время всегда к бабушке и дедушке отправляем. Там в
деревне с ровесниками ему веселее.
- А за мечи я тебе заплачу. Не волнуйся.
- Да я и не волнуюсь, - пожал я плечами.
- Скоро мой караван из Средней Азии придет. Денег будет достаточно, –
сказал Нойман задумчиво, а потом вдруг резко спросил: – Я бредил?
- Бредил.
- О Муктадире ничего не говорил?

- О каком Муктадире?
- Ну да бог с ним, с Муктадиром. – Было видно, что Нойман успокоился. – Я у
тебя поживу еще дней пять, не возражаешь?
- О чем разговоры, Гюнтер? Я бы и сам тебя никуда не отпустил.
Нойман обрел свою обычную форму на удивление быстро. Уже дня через
три он стал самим собой – строгим, решительным и подтянутым.
- Ты обратил внимание на то, что я у тебя всегда появляюсь один? – спросил
он как-то за завтраком.
- Да я, по правде сказать, и не задумывался над этим.
- Мы здесь уже много лет. Я в этом мире становлюсь достаточно уважаемым
человеком. У меня есть связи в Багдаде, Самарканде, Каганате. Меня знают и
ценят все болгарские вельможи и даже сам хан. Общаясь с ними, я понял,
что люди во все времена одинаковые. Стремятся к неограниченной власти,
славе и удовольствиям. А самый короткий путь ко всему этому – мост из
золота. Но есть еще один путь поставить человека на колени. Если ты,
Дитрих, помнишь, фюрер послал нас за сверхоружием, которым он хотел
подчинить себе весь мир. Сверхоружия мы здесь не нашли, а Фюрер войну
там проиграл. Вот тогда-то я и подумал – зачем мне возвращаться туда, если
здесь я могу стать властелином мира. И нужно-то для этого совсем немного
– полсотни автоматов, сотня гранат… Ведь в этом мире это и есть
сверхоружие! Конечно, я не столь наивен и прекрасно понимаю, что без
тонкой политической игры не обойтись и здесь. Поэтому я по мере сил
своих пытаюсь сойтись с сильными мира сего. И вот когда я уже сплел здесь
достаточно изящную интригу, пытаясь окончательно поссорить всех и вся,
чтобы, разделив их, властвовать над ними. И вот когда по коридору времени
должны были пронести оружие XX века, дверь вдруг исчезает…Стать
фюрером в X веке! Неплохая идея, а, Дитрих. Как там древние говорили?
Лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме.

По правде сказать, этот его монолог меня ошарашил. Живя здесь, я
переоценил всю свою жизнь и возблагодарил бога за то, что с нами
случилось. Я искренне полагал, что и Гюнтер думает примерно так же. Я
ошибался.
- У меня, Дитрих, большие планы. Ты единственный, кому я в этом мире
доверяю, а потому не хочу, чтобы кто-либо из сильных этого мира знал о
том, кто мы на самом деле. Я не имею право проколоться, а потому не хочу
вмешивать тебя во все свои дела. Ты меня понимаешь, дружище?
- Но ведь коридор закрылся? – пожал я плечами.
- Надеюсь, не навсегда, друг мой. Нам же не привыкать ждать и терпеть.
Вот такой у нас тогда разговор получился.
Потом Нойман опять пропал. Надолго. На несколько лет. До меня доходили
какие-то слухи о Хорне-Филине. Но чаще всего это были досужие сплетни
моих очередных заказчиков. И если в их болтовне была хоть какая-то доля
правды, то по всему получалось, что он действительно становился
достаточно влиятельным в этом мире человеком.
Некоторое время тому назад Нойман объявился опять и, как всегда,
неожиданно. В то утро мы с сыном во дворе перековывали наших коней.
Оставалось подковать последнего. Сын на секунду зашел в кузню. И в этот
самый момент у меня за спиной раздался насмешливый голос: «Эх, ДитрихДитрих, ты действительно стал Омаром и из бдительного диверсанта
окончательно превратился в медлительного кузнеца. Минут десять здесь
сижу, за тобой наблюдаю».
Я оглянулся и увидел, что в дальнем конце двора на пеньке сидит Нойман.
От неожиданности я даже молоток чуть не выронил.
- Стареем, - он поднялся и пошел в мою сторону. – А дети наш самый
настоящий календарь. Я ведь его совсем маленьким видел. А теперь вон он,
какой батыр.

Вышедший на крыльцо сын с удивлением наблюдал за нашими радостными
объятиями.
Уже за столом, когда Нойман, лукаво улыбаясь, вывалил из своей сумки
бутылки со спиртным, какие-то необычные консервы, цветные пачки сигарет
и прочую мелочь, я все понял.
- Да, мой друг, да. - Нойман закинул ногу на ногу и наслаждался
произведенным эффектом. – Калитка открылась, и я там был. Наливай!
Рассказанная им история, снова потрясла меня до глубины души.
Оказывается, время летело не только здесь, но и там. И там, у вас,
значительно быстрее.
Я не буду останавливаться на подробностях его рассказа. Вы лучше меня
знаете, что там у вас происходит. Но некоторые детали, я думаю, вам будут
небезынтересны.
И если говорить совсем коротко, то Нойман договорился о поставках
оружия.
ГЛАВА 26. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИГРЫ
Проснувшись, Вяткин еще какое-то время оставался лежать с закрытыми
глазами. Он пытался понять – не сон ли все произошедшие. И вынужден был
признать, что не сон.
Чувствовал он себя на удивление хорошо. «По всей видимости, таблетка
Анны-Марии действительно волшебная», - подумал Егор. «Анна!» - окликнул
он девушку. Но ему никто не ответил. Открыв глаза в мерцающем свете
чадящего факела, он увидел, что в каземате никого нет. И вот тогда он
запаниковал. Подскочив как ошпаренный, Егор кинулся к решетке и,
вцепившись в железные прутья, принялся толкать и раскачивать ее. «Эй, ктонибудь! – кричал он. – Помогите! Анна, ты где, Анна?!»
«Анна… Анна… Анна…», - многократным эхом ответило подземелье.

Анна-Мария в это время находилась на допросе у Ноймана. Впрочем, по
форме допрос напоминал скорее светскую беседу.
- Итак, любезная, вы утверждаете, что не понимаете, что здесь вообще
происходит? – хозяин замка вел себя нарочито учтиво.
- Да, я не понимаю, по какому праву вы нас задержали. Я не понимаю,
почему вы содержите нас в таких жутких условиях. – Перед Анной-Марией
стояло серебряное блюдо с разного рода фруктами, и она едва
сдерживалась, чтобы не взять крупную восковой спелости грушу.
- Да вы ешьте-ешьте, как там вас… Анна-Мария, - Нойман давно заметил ее
голодный взгляд. – Значит, вы американская журналистка? Я правильно вас
понял?
- Да, - сказала она, и резким движением взяв грушу, впилась зубами в ее
спелую мякоть.
Нойман, неспешно прохаживаясь по своему большому гостиному залу, с
профессиональной взыскательностью разглядывал журналистское
удостоверение девушки.
- А ваш спутник, говорите, ученый-палеонтолог?
- Я вам это уже тридцать пять раз говорила!
- Да-да, все верно, говорили… - произнес Нойман задумчиво. А потом вдруг,
резко обернувшись, глядя прямо в глаза девушки, твердо спросил: – А тот
третий?!
Этот вопрос был крайне важен для Анны-Марии. Теперь она точно знала,
что ни говоривший с ней человек, ни его люди не видели ни Антона, ни
Петровича.
- Третий?! – в глазах девушки вспыхнуло искреннее удивление. – Какой
третий?

«Врет или не врет?», - думал Нойман, продолжая сверлить ее острым,
немигающим взглядом.
- Послушайте, - продолжил он, – а вас, вообще, здесь что-нибудь смутило
или, может быть, удивило?
- Смутило?! – возмутилась девушка. – Смутило! Я была уверена, что в
демократической России уже перестали брать людей в заложники. М весь
этот ваш средневековый маскарад… К чему все это? – выразительным
жестом она показала сначала на одежду Ноймана, а потом на весь
окружавший ее интерьер.
Анна заметила, что при слове «средневековый» зрачки ее собеседника
расширились.
«Да, пожалуй, эта девчонка действительно не понимает, куда вляпалась, - с
удовлетворением отметил он про себя. – Но поверить в то, что ее появление
здесь чистая случайность, я не имею права. Слишком велик риск. Надо бы
потрясти ее дружка».
В это время дверь зала приоткрылась, и появившийся в ее проеме Алим
едва уловимым кивком головы позвал хозяина. Нойман понимающе кивнул.
- Вы тут посидите, - сказал он девушке. – Ешьте фрукты. А я скоро вернусь, и
мы продолжим нашу беседу.
Дверь захлопнулась. Девушка услышала щелчок металлической щеколды.
Наконец-то ей предоставилась возможность спокойно оглядеться.
Комната, в которой она оказалась, напоминала нечто среднее между
музейным залом, гостиной какого-нибудь английского лорда и рабочим
кабинетом. В центре ее находился массивный прямоугольный стол из
красного дерева, украшенный витееватой резьбой. Шесть стульев с
высокими спинками стояли по его периметру. Другим знаковым элементом
зала был отделанный изразцами камин. По стенам были развешаны тяжелые
роскошные гобелены и уникальные образцы средневекового холодного

оружия. Комната была хорошо освещена. Яркие летние лучи легко
пробивали многоцветный витраж высокого стрельчатого окна.
Створки окна были слегка приоткрыты, и у Анны-Марии мелькнула дерзкая
мысль о побеге. Однако, едва подойдя к нему, она поняла тщетность своих
надежд. От свободы ее отделяла гигантская пропасть. «Да, Вяткин, подумала она. – Наш похититель совсем не прост». Агент ЦРУ подавила в
себе желание достать авторучку с вмонтированным в нее фотоаппаратом и
сделать несколько снимков. Она понимала, что за ней в данный момент
могла наблюдать пара (и не одна) внимательных глаз. А посему, пройдясь
вдоль стены с амуницией, она вновь села за стол и потянулась за очередной
грушей.
Тем временем Нойман действительно наблюдал за девушкой из соседней
комнаты. Разглядывая ее через небольшое отверстие в стене, он пил вино и
неспешно расспрашивал Алима.
- Ну, а что этот ее парень? Все без сознания? – не отрываясь от глазка,
Нойман, протянул в сторону Алима опустошенный бокал и тот снова
наполнил его терпким напитком. – Не слишком сильно твои головорезы его
приложили?
- Он недавно проснулся, господин мой. Орет как свинья недорезанная.
- Орет? И что орет?
- Нервничает, - Алим поставил кувшин с вином на стол, и встал подле
хозяина. – Боюсь, это не тот, кого ждет мой господин. Это случайный
человек.
- Случайный, говоришь? – Нойман на секунду оторвался от глазка и бросил
взгляд на слугу. – И то верно, Алим.
Все это время штандартенфюрер не переставал думать о своих гостях: «Уж
как-то все нелепо получается. Сначала Ваян в ловушку перед замком угодил,
и мне нужно ломать голову – как из-за этого не поссориться с его

царственным братом. Теперь вот эта парочка из лабиринта вышла. И вроде
бы тоже люди случайные, не профессионалы. Хотя пройти лабиринт без
карты - дело практически невозможное. А ведь по всем срокам по мою
душу уже должен прийти специалист. Пора. Давно пора».
- Алим, а что, от печенегов вестей нет?
- Тайный посланник уже прибыл и ожидает вас, господин мой, в секретной
комнате.
- Так чего ж ты, черт, молчишь?! - Нойман резко обернулся.
- Господин мой, я думал…
- Здесь думаю я!– хозяин гневно зыркнул на слугу и резко с силой поставил
стакан на стол. Стакан разбился. Остатки вина пролилось на скатерть.
- Чтоб глаз с нее не спускал! – Бросил Филин Алиму и двинулся к выходу.
Слуга привычно согнулся в поклоне. Свернувшаяся на полу возле блюдца с
молоком гюрза, учуяв резкий запах вина, сделала стойку…
Пройдя вниз по узкой винтовой лестнице, Нойман спустился в подвалы
замка. Иной новичок даже при свете факела не смог бы разобраться в
хитросплетении ходов, коридоров и тупиков этого грандиозного
сооружения. Однако главный проектировщик замка всегда двигался по нему
быстро и уверенно. В конце одного из тупиков находилась деревянная,
окованная стальными полосками дверь. Она-то и вела в, упомянутую
Алимом секретную комнату. Секрет же ее заключался в том, что попасть в
нее было возможно как из замка, так и из подземного хода, ведущего к
замку снаружи. Причем все, кто посещал ее снаружи, были уверены, что они
находятся не в замке, а в каком-то убежище под скалой.
Нойман привычно повернул ключ. Замок щелкнул, и дверь отворилась. В
маленькой, вырубленной в скале комнатке на удивление не было душно.
Раздувавший пламя факелов, воздух поступал из карстовых пустот и

разломов. В помещении было прохладно, сыро и неуютно. Кроме
деревянного, грубо оструганного стола и двух табуретов, здесь ничего не
было.
Когда Нойман вошел в комнату, сидевший за столом человек приподнялся и
учтиво с достоинством поклонился.
- Я надеюсь, что Алим догадался тебя покормить? – спросил Нойман, садясь
перед гостем.
- Да, Филин, – человек с раскосыми глазами и в словах, и в жестах своих был
лаконичен.
- Ну вот и отлично, Багава. А как поживает мой друг печенежский хан
Кончак? – было заметно, что Нойман торопился. Однако не сказать
несколько ритуальных приветственных слов было бы верхом неприличия.
- Хан печенегов отрезанных передает привет своему другу Филину. –
Посланник тоже соблюдал ритуал. – Но я боюсь, что у нас мало времени.
Мчась сюда по твоему вызову, я загнал двух коней.
- Да, Багава, ты, как всегда, прав. А потому к делу. – Нойман спешил. –
Передай хану, что караван, двигающийся из Багдада в Болгар, у печенегов
царственных, врагов ваших, простоял всего один день вместо пяти
запланированных. Более того, по моим сведениям, они уже переправились
через Джайх. При переправе у них утонуло много людей и верблюдов.
Караван стал легкой добычей для всех. Более всего я боюсь, что об этом
узнали коварные башкиры. Возможно, они, как вороны, уже кружат над
добычей. Заметь, над нашей добычей. Однако башкиры не знают главного.
Проводник каравана изменил маршрут. Теперь они пройдут через Ирхиз,
Бачаг и Самур. А поэтому напасть на караван лучше всего именно здесь.
- Да, это ценные сведения. Что за них хочет получить Филин?
- Передай моему другу, твоему хану, что Филину не нужны ни верблюды, ни
лошади, ни шелка, ни золото, ни жемчуга.

- Что же нужно Филину? – раскосые глаза Багавы испытующе смотрели на
собеседника. Слишком хорошо он знал, что Филин своего не упустит.
- Мне нужен только один, едущий в караване человек.
- Кто именно?
- Секретарь посольства. Его зовут Адмед ибн-Фадлан ибн-аль-Аббас ибнРашид ибн-Хаммад.
- Хорошо. Я все передам своему господину, – Багава решительно встал. –
Что-нибудь еще? – посланник заметил какую-то недосказанность в речи
Филина.
- Дело в том, что об изменении маршрута каравана знают и хазары. А они,
ты понимаешь, своего не упустят, – Филин тоже встал. – Вот теперь все. Да, у
выхода тебя ждет пара свежих коней. Они твои, Багава, – крикнул он уже
вдогонку.
«Что ж, пока для меня все вроде бы удачно складывается, - размышлял
Нойман, возвращаясь по длинному коридору. – Гостям из будущего
кислород я перекрыл. Хазарам слил информацию о багдадском посольстве.
Печенегам рассказал о хазарах. Теперь осталось разыграть болгарскую
партию, и неожиданное появление у меня Ваяна в этой связи оказалось как
нельзя кстати. И все-то у меня, вроде бы, сходится и пасьянс мой непростой
раскладывается… Откуда же у меня тревога?»
Опытный, привыкший доверять своей интуиции, разведчик чувствовал, что в
его раскладе есть какое-то зыбкое место. «Зыбкое место, зыбкое место, мучительно размышлял он. – Хазары обманут? Нет, не обманут – они
получили всего половину от обещанной суммы. А за вторую удавятся, но
дело сделают. Печенеги подведут? Не подведут – их хан оценил силу моих
аргументов в виде автоматов и гранат. Алмуш, царь болгарский, после того,
как мой наивный доктор восстановил ему зрение, доверяет мне
безоговорочно…. Где же прокол?»

Нойман и не заметил, как вышел из подземелья и поднялся по винтовой
лестнице наверх.
- Все нормально? – спросил он у Алима. – А ну-ка, пусти.
Оттеснив слугу от глазка, хозяин увидел следующую картину. Его молодая
гостья, доедая очередную грушу, прохаживалась по гостиной и с интересом
разглядывала висящее на стенах оружие. Вот она подошла к большому
красному норманнскому щиту и, оглянувшись по сторонам, как это делают
школьники в музее, провела по нему ладонью.
- Ну ладно, - удовлетворенно произнес Нойман. – Я пойду в гостевую к
Ваяну. А ты продолжай наблюдение.
Гостевая комната, куда совсем недавно перевели молодого княжича,
находилась по другую сторону длинного коридора.
- Друг мой, Ваян! – прямо с порога Филин кинулся к молодому царевичу и
сжал его в объятиях. – Какая чудовищная ошибка! Мои нерасторопные слуги
приняли тебя за вражеского лазутчика. Но все виновные, друг мой, уже
жестоко наказаны.
Продолжая тискать Ваяна, он буквально не давал сказать тому ни слова. А
сам Ваян был настолько слаб после ранения, что у него просто не было сил
вырваться из крепких рук хозяина замка.
- Я только что с дороги и сразу к тебе! Молчи-молчи, ты слишком слаб, –
продолжал Нойман, усаживая гостя на скамью. –Эй, кто-нибудь, горячего
вина нам! Быстро! – бросил он, оглянувшись на дверь.
Уже через секунду досчатый стол был застелен свежей скатертью, и на нем
появился кувшин с вином и блюдо с закусками. Расторопный мальчик-слуга
исчез так же быстро, как и появился.
- Ты ешь-ешь, – хозяин сам налил дорогому гостю в серебряную чарку вина.
– Тебе сейчас нужно быть сильным. Так что ешь-подкрепляйся и слушай.

Ваян, и вправду, был очень слаб. Тюремная диета на пользу не пошла, а
раны еще не зажили. Уже после первого глотка горячего вина у него в
голове зашумело. Он дотянулся до блюда и взял кусок копченой баранины.
Княжич маленькими глотками пил вино, ел мясо и внимательно слушал
своего недруга, ибо то, что тот говорил, было воистину важно.
Совсем недавно, после долгих раздумий, его брат, хан серебряных болгар
Алмуш пришел к очень важному решению – принять ислам и сделать своим
союзником Багдадского халифа Муктадира. Решение это было, возможно,
самым оптимальным. Хазарские каганы, принявшие, почти двести лет назад,
иудейскую веру, настроили против себя и арабов, и иранцев, и степняков.
Однако сила их была еще велика и, одержав целый ряд побед в Крыму, на
Кавказе и в степи, они сделали своими данниками многие народы. Попытки
мятежа ими жестоко подавлялись. И болгары, увы, исключением не стали. И
они отправляли в столицу Каганата Итиль ежегодные немалые подати. Так
хазары-иудеи ожесточили против себя многих.
Недавно отправленные Алмушем болгарские послы должны были попросить
у халифа Багдадского денег на постройку на Итиле новой каменной
крепости. В обмен на это князь серебряных болгар обещал принять ислам.
Все это молодой княжич Ваян знал. Понимал он и то, что давно пришла пора
объединить разрозненные племена болгар, сувар, эсегель и берсула - под
одним знаменем. Почему бы не под зеленым?
- Так вот, друг мой Ваян, - продолжал тем временем Филин. – Мне стало
доподлинно известно, что печенеги хотят напасть на караван, убить послов и
забрать себе все золото.
- Напасть на караван, говоришь?! – княжич отстранил от себя бокал. –
Почему я тебе должен верить? – Ваян пристально посмотрел в хищные глаза
Филина.
- Потому, дорогой мой друг, - ответил тот не мигая, - что еcли ты мне не
поверишь, случится нечто страшное.

Внезапно дунувший в окно вечерний ветерок слегка затронул
полупрозрачную ткань занавеса. Ваян бросил взгляд на заходящее солнце.
Смутные сомнения не оставляли его. Однако то ли от горячего красного
вина, то ли от недавнего ранения мысли в его голове путались и подавляли
волю.
- Так что же решает княжич? – Филин оценил состояние Ваяна и продолжил.
– Я дам тебе самого быстрого коня и двух слуг в сопровождение. Скачи к
Алмушу и передай все, что я тебе сказал. Скажи ему и то, что печенеги будут
ждать караван в урочище у Старой переправы.
«Вот и отлично! – удовлетворенно подумал Нойман, лично отправивший
Ваяна в дорогу. – Люблю беспроигрышные партии. После резни у Старой
переправы я сделаю свой главный ход. И это будет ход конем».
И только после того как дела насущные были решены, Нойман вспомнил о
гостях из будущего: «Что же мне с этими заблудшими туристами делать?
Допросить второго? Черт возьми, как все не вовремя!»
Штандартенфюрер с молодости не любил, когда его планы
корректировались новыми вводными, хотя всегда к ним готовился.
- Алим, уведи девчонку обратно в подвал, - распорядился Нойман, войдя в
тайную комнату. – И быстро назад. У нас с тобой сегодня еще много дел.
- Да, хозяин, – слуга поклонился и вышел за дверь.
Нойман достал с полки пачку сигарет и, откинувшись в кресле, с
удовольствием затянулся. Сегодня ночью у него действительно было много
дел, причем, настолько важных, что передоверить их выполнение он не мог
даже верному Алиму. «Бог мой, как тяжело быть чужим для всех. Бросить все
к чертовой матери! - подумал он, и, затушив сигарету, закрыл глаза. – Нужно
поспать хотя бы полчаса».

Зашедший в комнату Алим, вдохнул едкий сигаретный дым и поморщился.
Он так и не сумел к нему привыкнуть. Постояв несколько секунд подле
спящего хозяина, он вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь.
ГЛАВА 27. НАБЕГ
Ночь была на редкость душной. «Наверное, к грозе», - подумал Мансуров и
оторвался от рукописи. Привычным движением он взял из коробки три
длинных тонких лучины и, запалив их от огня догорающих, вставил в некое
подобие прищепки над столом.
Резкий порыв ветра ударил в окно и створки его с шумом распахнулись.
Доктор подошел к окну и подставил лицо волне свежего воздуха. В темном
ночном небе, на самом горизонте, сверкнула молния. Через какое-то время
до его слуха докатился грозовой раскат. А спустя минуту на подоконник
упали первые крупные капли теплого летнего дождя.
В эту ночь мощный ливень прошелся по всей округе. Потоки воды затопили
поля и размыли дороги. Однако все это не помешало разбойничьему отряду
мадьяр совершить набег на болгарскую деревню.
Мадьяры были вечным бичом и болгар, и печенегов, и даже хазар. Ровно
век назад основная масса их соплеменников покинула свою родину –
Поволжско-Приуральскую лесостепь и двинулась в центр Европы, чтобы
огнем и мечом завоевать себе новую родину на Дунае. Однако часть мадьяр
наотрез отказались оставлять свои родные земли. Они эти были настоящими
сорвиголовами. Их было немного, но своими дерзкими, неожиданными
набегами они буквально затерроризировали болгар. В некоторых
пограничных поселках дело дошло до того, что болгары согласились платить
им дань, лишь бы те не устраивали поджоги и потравы.
Но были и другие, не пожелавшие платить дань разбойникам болгарские
деревни. Они всегда были готовы дать налетчикам вооруженный отпор.
Деревни возле предгорий были из числа таковых. Мужчин-защитников было
в них вполне достаточно. И мадьяры предпочитали не ссориться с ними.

Однако эта ночь была исключением. Кто-то донес мадьярам, что минувшим
днем большинство мужчин из пограничных селений были призваны
Алмушем для какого-то важного дела. Мадьяры не преминули
воспользоваться предоставленным им шансом.
- Доктор, доктор, просыпайтесь скорее! – Один из слуг Филина теребил
спящего Мансурова за плечо. – Просыпайтесь!
- Что случилось? – уснувший под утро доктор с трудом открыл глаза.
- Доктор, набег! Мадьяры!
Представшая перед доктором картина была ужасающей. Над небольшой, в
несколько домов, деревенькой стояло облако дыма и пара. Мощный ночной
ливень не позволил спалить все дотла. В пространстве между
полусгоревшими домами вяло бродили одинокие гуси, куры, собаки, овцы.
Казалось, и они были ошарашены произошедшим.
За овражком, где находилось деревенское кладбище, было вырыто
несколько свежих могил. Где-то неподалеку истерично кричала женщина.
Людей было, на удивление мало. Однако Мансуров знал, что большая их
часть сейчас находилась в священной роще на таинстве прощания с
умершими.
- Здравствуйте, уважаемый. Идите за мной, – голос подошедшего откуда-то
сбоку человека вывел его из состояния оцепенения.
Не первый раз Мансуров видел подобные картины, но привыкнуть не мог.
- Много раненых, Рахим? – спросил он, узнав подошедшего.
- Семь человек, уважаемый.
- Теплую воду приготовили?
- Да, уважаемый.

- Хорошо. Куда идти?
Раненые, главным образом дети, находились в чудом уцелевшем доме. У
большинства из них были сильные ожоги. На этот случай Мансуров захватил
хорошую мазь. Резаные раны он привычно обработал раствором
антисептика. Подольше пришлось повозиться с застрявшим в груди одного
из мужчин наконечником стрелы. Однако и эта сложная операция доктору
удалась. Он был доволен.
Выйдя на улицу, Мансуров глубоко вздохнул и подумал о том, что именно
сейчас с удовольствием выкурил бы сигарету. Отсутствие курева для него
было одним из самых больших неудобств этого мира. Временами в замке
ему даже чудился запах сигаретного дыма.
- Профессор Мансуров?
Услышав эти слова, доктор не сразу понял, что его окликнули по-русски.
Оглянувшись, он возле угла дома увидел человека европейской наружности.
И хотя этот человек был одет весьма обычно – в китмень, шаровары и
сапоги-ичиги, Мансурова словно обожгло. Он узнал в человеке своего
современника.
- Не делайте никаких резких движений и спокойно следуйте за мной, –
сказав это, человек повернулся и пошел в сторону леса.
Мансуров настороженно осмотрелся. Поглощенные своими скорбными
делами сельчане не обращали внимания ни на доктора, ни на его
собеседника.
ГЛАВА 28. СВИТОК
Когда Анну-Марию привели назад в темницу, Егор чуть не прослезился от
счастья.
- Давай-ка, поешь! – девушка принялась доставать из карманов ветровки
спелые груши и выкладывать их на солому.

Пока осчастливленный встречей Вяткин с энтузиазмом уминал фрукты,
Анна-Мария вкратце рассказала ему о произошедших с ней событиях.
- Таким образом, наш похититель является нашим современником. И он нас
ждал, – резюмировала девушка. – Ну, вернее, не совсем нас, но кого-то из
нашего времени.
- А мы-то сами в каком времени оказались? – Спросил молодой ученый.
- Судя по развешанному на стенах оружию, мы сейчас находимся где-то в
первой четверти десятого века.
- То есть мы попали в эпоху того самого Абу Фаттаха? – в освещенных
светом факела зрачках сверкнул интерес исследователя.
- Скорее всего, да.
- Так, может, наш похититель и есть Абу Фаттах?
- Боюсь, что нет. Говоривший со мной человек вел себя скорее как
профессиональный разведчик. – Все это время Анна-Мария не переставала
обгрызать сломанный на мизинце ноготь. – Во время допроса он ни разу
ничем себя не выдал. Не сказал мне практически ничего. Впрочем, и я ему
ничего ценного не сказала, – усмехнулась она.
- То есть он думает, что нас только двое? – оживился Егор.
- Но мне думается, что это не самая большая наша удача сегодня, – говоря
это, девушка полезла за пазуху и из внутреннего кармана своей куртки
достала какой-то свиток. – Это мне сунул в руку человек по имени Алим,
когда вел меня сюда по темному коридору. При этом он тихо на плохом
русском шепнул: «Возвращайтесь к себе».
Когда она развернула пергаментный свиток, то обнаружила на его
внутренней стороне чертеж какого-то лабиринта. Судя по всему, рисунок
был сделан наспех. Местами пергамент был испещрен чернильными
кляксами. Однако схема ходов читалась достаточно четко.

- Вот этот крестик, насколько я понимаю, наша темница. – Девушка пальцем
ткнула в уголок листа. – А стрелки, идущие от него, это наш путь к спасению!
- Осталось спилить дужку замка, – обрадовавшийся было Вяткин грустно
вздохнул.
- Не грусти, Егор! Ты еще и в Гоби успеешь! – весело подмигнула АннаМария и принялась расшнуровывать правый ботинок.
Егор с удивлением наблюдал, как девушка, стащив с себя огромный
туристский башмак, с трудом вытащила из него стельку. Затем Анна-Мария
расслоила толстую стельку на две. «Контейнер!» - с восхищением подумал
молодой человек.
- Контейнер, - озвучила его догадку разведчица. – Типичный набор
оперативного работника ЦРУ. Ничего особенного.
В «типичном наборе» была масса разного рода полезных в подобного рода
ситуациях штучек: небольшой острый нож, плоская отвертка, миниатюрные
плоскогубцы, какие-то непонятные трубочки, провода, плоские кружочки и
тонкие металлические полосы. Одна из таких полосок на поверку оказалась
полотном пилы. Сняв две оригинального вида пуговки-заклепки со своей
куртки девушка ловко приспособила их к концам пилки. Полноценная пила с
ручками-держателями была готова к работе.
- Ну как? – подмигнула она своему другу.
- Впечатляет! – Отозвался тот.
Сталь на замке оказалась прочной. Может быть, именно по этой причине по
коридору темницы не ходили охранники.
Пилить было неудобно. Пилили по очереди. Два полотна были сточены под
ноль, третье – сломалось. И вот когда дужка замка была уже практически
перепилена, в конце длинного коридора заскрипела тяжелая дверь. Узники
замерли. «Возьми», - шепнула девушка и сунула в руку Вяткина тот самый

ножик из контейнера. От волнения на лбу Егора выступили крупные капли
пота. Сердце забилось так, что казалось еще немного и оно выскочит из
груди. «Неужели я сейчас должен буду убить человека?» - с ужасом подумал
он и одновременно жалостно и с надеждой посмотрел на свою спутницу.
Анна-Мария была спокойна. Приложив палец к губам и уверенно (дескать,
все под контролем) кивнув Егору, она тихонечко сняла со стены факел и
вылила на него воду из кувшина. Пошипев, пламя погасло. В камере стало
совсем темно, но факелы, горящие на стенах длиннющего подземного
коридора, продолжали коптить.
Анна-Мария напряженно прислушивалась к шагам приближающихся.
Идущих по коридору было не более трех человек. Они тихо
переговаривались. Это были голоса мужчин. Анна напряженно
вслушивалась в их речь. И каково же было ее удивление, когда она поняла,
что говорили по-русски. Более того, один из мужчин говорил голосом
Антона!
- Профессор, вы уверены, что действительно не хотите вернуться домой? –
донесся до слуха Анны-Марии вопрос Комова.
- Понимаете, Антон, я много раз представлял себе день, когда судьба
предоставит шанс вернуться, – отвечал незнакомый голос. – И в мечтаниях
своих я всякий раз с благодарностью принимал эту возможность. Но вот
теперь, когда это, наконец, свершилось, я в здравом уме и трезвой памяти
решаю остаться здесь.
- Вы хорошо подумали?
- Подумал, – ответил человек, которого Антон назвал профессором. – Тому
миру все, что мог, я уже отдал. А в этом я действительно нужен.
Собеседники чуть было не прошли мимо пленников.
- Антон! – тихо окликнула Комова девушка.
- Тошка! – Егор еле сдерживался, чтобы не закричать на все подземелье.

Комов, незнакомец и Петрович (а третьим был именно он) резко
остановились и направили свет факелов на темницу.
- Ребята! – радостно воскликнул Мокшин. – А у нас тут такое было!
- Ну, слава богу, все живы, - выдохнул Антон и, передав факел Петровичу,
принялся, подбирая отмычки, открывать замок.
- Сбей его! – тихо, но твердо произнесла Анна-Мария. – Дужка подпилена.
Антон, достав из-за пояса пистолет, двумя резкими ударами рукояти сбил
замок.
- Я вижу, вы тут время зря не теряли, – удовлетворенно хмыкнул он. – Идти
можете? Отлично! Тогда быстро за мной! – при этом он ринулся по
коридору обратно.
- Постой! – остановила его девушка. – Здесь есть другой выход!
Комов перевел вопросительный взгляд с Анны-Марии на Мансурова.
- Да, я слышал о подземном ходе, - профессор пожал плечами, - но мои
передвижения по замку ограничены.
- Вот, – девушка развернула свиток со схемой подземных переходов. – Его
мне дал один из слуг.
- Судя по кляксам, это рука Алима, – Мансуров вглядывался в пергамент. – Во
всяком случае, он единственный слуга, знакомый с гусиным пером и
чернилами.
- Ему можно доверять? – Комов пристально посмотрел на профессора.
- Боюсь, что нам придется ему поверить, – неожиданно встрял в разговор
Петрович. – Там наверху сейчас такой переполох!
- Это верно, – согласился Антон. – Ты схему хорошо изучила? – Вопрос
относился к девушке.

- Да, - коротко ответила та.
- Ну, тогда вперед!
- Подождите! – вдруг воскликнул Мансуров. – Свяжите мне руки и завяжите
рот. Мне тут еще жить да жить.
Моментально поняв задумку доктора, Комов ремнем стянул ему руки.
- Прощайте, друзья! Передайте моим коллегам, что у меня все хорошо. – Это
были последние слова Мансурова, сказанные им перед тем, как Анна-Мария
затянула ему рот своим нашейным платком.
Антон в свете факелов заметил, как на глазах у профессора блеснули слезы.
У него самого был комок в горле. Из всех присутствующих лишь он один до
тонкостей понимал суть всего происходящего.
- Я все сделаю. Прощайте, – Он резко обнял Мансурова и, обратившись к
девушке, сказал: – Веди!
ГЛАВА 29. В ЗАПАДНЕ
Выйдя из сырого подземного лабиринта, все с облегчением и радостью
вдохнули сухой вечерний воздух. Глаза заслезились от света.
- Не обманул слуга, - Петрович сделал глоток из плоской алюминиевой
фляжки и протянул ее выбившемуся из сил Егору.
- Так это ж самогон! – Вяткин, сделав глоток, едва не задохнулся.
- Да уж, не вода, - удовлетворенно кивнул Мокшин. Однако, увидев строгий
взгляд Комова, извинительным тоном добавил: – Мне Омар в кузне накапал.
В дорогу. Так сказать, допинг. Силы восстанавливать.
Легкий вечерний ветерок ласково трепал листву на березах. Клонившееся к
закату солнце окрасило все вокруг в теплые розовые тона.

- Будем считать, что нам пока везет, – сказал Антон оглядевшись. – Вон за
тем уступом вход в коридоры времени, и если мы поторопимся, то у нас
будет шанс поужинать уже в нашем времени. Дай-ка фляжку! – последние
слова предназначались Мокшину.
Победно посмотрев на спутников, геолог протянул фляжку товарищу.
- Дома допьем. – Комов решительно сунул в задний карман своих джинсов
емкость с «допингом». – Все в состоянии продолжать путь? Ни у кого ничего
не болит? – последний вопрос он задавал, поправляя окровавленную
повязку на голове Вяткина.
- Пить хочется, – обречено вздохнула Анна-Мария. – Но потерпим.
- Да, придется потерпеть, – отозвался Антон. – Боюсь, что у нас совсем мало
времени. Петрович, замыкающим будешь!
- Есть, командир, – встрепенулся сникший было Мокшин. – Не подведем!
Зайдя в полость скалы, Комов чиркнул зажигалкой и поджег маслянистую
паклю факелов.
«Хитер, Нойман, – размышлял про себя идущий впереди Антон. –
Подземный ход почти до коридоров времени довел. Вышел – и сразу в
замок!»
По пятам сразу за Комовым шла Анна-Мария. «Черт! А я ведь так и не
сделала никаких фотоснимков, – с ужасом думала она. – Начальство меня
прибьет и не поверит ни одному моему слову. Единственное материальное
доказательство моего пребывания там – карта-схема Алима. Мало! Мало!»
«Ну и что, что она цэрэушница, – рассуждал про себя, следовавший за
девушкой Егор. – Я ее люблю, и этого достаточно. А вот она-то меня любит?
Вопрос».

«Да-а, самогон у Омара редкостный. – Петрович, стараясь не споткнуться о
булыжники, едва поспевал за товарищами. – Да и мужик он душевный, хоть
и бывший фашист».
- А куда, собственно, мы так спешим? – вдруг спросил он. – Все опасности
вроде бы позади!?
- Петрович, не гунди, – тяжело переводя дыхание, ответил шедший чуть
впереди него Егор. - Ворота могут захлопнуться в любую минуту. И меня, по
правде сказать, совсем не тянет оставаться в десятом веке
– И, правда, давайте передохнем, – неожиданно для всех произнес Антон и
остановился.
В этот момент узкий коридор неожиданно перешел в достаточно
просторный зал. Расположившись на большом плоском камне,
путешественники устало вытянули ноги. В наступившей тишине было
слышно, как где-то рядом капала вода. Анна-Мария пошла на этот звук и
радостно сообщила: «Вода! Вкусная!». Когда через минуту она в ладонях
принесла Егору воды, тот был на седьмом небе от счастья.
- А я что-то не помню этого зала, - вдруг сказала девушка и вопросительно
посмотрела на Антона.
- И я не помню, - мрачно отозвался Комов.
На какое-то время в зале воцарилась тишина. И тишина эта была
напряженной.
- Тоша, - деревянным голосом произнес Вяткин. – А ты бы на карту
посмотрел. Где твоя карта?
- Потерял я ее. Вместе с полевой сумкой потерял. Анна, ваша фотокопия
тоже пропала? – обратился он к девушке.
- Увы, - ответила она. – Из вещей у меня осталась только одежда, которая на
мне.

Все опять замолчали. И вдруг в наступившей тишине раздался богатырский
храп. Утомленный чередой невероятных событий, свернувшись калачиком,
Петрович мирно спал. Вяткин неожиданно для самого себя рассмеялся.
- А, по моему, нашему Петровичу все равно в каком времени оставаться –
была бы компания подушевней да самогон покрепче, – весело произнес он.
– Ладно, выберемся как-нибудь!
Егор встал и, высоко подняв факел, принялся обходить зал.
- Один выход, второй, а вот и третий, - комментировал он свои наблюдения.
– Послушайте, а может, мы уже прошли эту заветную дверцу, да впопыхах не
заметили? Может, мы уже у наших?
- Тихо! – вдруг резко оборвал его Антон. – Слышите шаги? Будите Петровича
и за мной.
Убедившись, что вся группа готова двигаться дальше, Комов решительно
шагнул в ближайшую расщелину. Двигались, стараясь не шуметь. Иногда
останавливались и прислушивались.
Действительно где-то впереди был слышен звук, напоминающий шаги. То он
пропадал, то становился совсем явственным, то появлялся где-то сбоку, а
иногда - сзади. «Такое впечатление, что кто-то хочет нас окончательно
запутать», - думалось Комову.
Хождение за призраком продолжалось достаточно долго. Запас факелов
заканчивался.
- А может, это какой-нибудь пещерный медведь-шатун? – произнес
окончательно вымотанный Петрович.
В этот самый момент раздались громкие автоматные выстрелы. Пули
просвистели совсем рядом.
- Ложись! – скомандовал Комов и достал пистолет.

В это мгновение раздался мощный взрыв. Потолок и стены стали рушиться.
Земля ушла из-под ног Антона.
- Что произошло? – это был первый вопрос, пришедшего в сознание
Комова.
- Петрович гранату кинул! – ответил Вяткин.
- Откуда у Петровича граната?
- Мне ее Омар при расставании сунул. Держи, говорит, дружище, может
пригодится, – отозвался Мокшин. – Я думал, не сработает. Все ж с военных
времен лежит. Могла отсыреть.
- А Анна где? – у Антона жутко болела голова.
- Я здесь, - отозвалась Анна-Мария.
- Слава богу! – Комов дотронулся до своей головы. Она была перевязана. –
Сколько я был без сознания?
- Недолго, - успокоила его девушка. – Очевидно, сотрясение мозга. Вот
таблетка. Разжуй и проглоти. Она придаст силы и купирует боль. – Сказав
это, Анна-Мария вложила ему в руку маленький шарик.
- Я тут анекдот вспомнил, – нервно хохотнул Вяткин. – Идет по городу мужик.
Поздний вечер. Темно. Вдруг ему навстречу из-за угла семь-восемь
здоровенных парней выруливают. По всему видно - хулиганы. «Ну, конец!» подумал мужик. А внутренний голос ему говорит: «Нет! Это не конец!
Видишь самого здорового? Подбеги к нему и дай кулаком по морде!» Мужик
послушался и сделал это. А внутренний голос удовлетворенно ему говорит:
«А вот теперь конец!»
Комов приподнял голову и в свете догорающего факела увидел, что
находятся они в зале, очень похожем на тот, где они делали привал.

- Это Петрович нас всех из-под завала сюда выволок, – Ответила Анна на его
вопрос. – У меня нога сломана, у Егора – рука.
- Глотнуть никто не желает? – встрепенулся услышавший свое имя Мокшин.
– Для дезинфекции, так сказать. – Он был слегка под шофе.
ГЛАВА 30. НОВЫЕ НАХОДКИ
Начальник археологической экспедиции Владимир Иванович Астафьев
проснулся, как ни странно, с легкой головой. А ведь накануне пришлось
изрядно выпить, да не просто так, а «за новые находки!».
А началось все с того, что вчера поздно вечером к ним в лагерь зашел
представившийся геологом человек. Сказал, что шел к нам
целенаправленно, поскольку то, что он нашел, имеет, на его взгляд,
музейную ценность. Говоря это, он не переставал доставать из карманов
своей штормовки маленькие бумажные пакетики. Выложив все, он начал по
одному их разворачивать. И вот тут потрясенно заохали все археологи - то,
что они увидели, обычно добывается за несколько лет раскопок.
Чего только не было в этих замусоленных бумажечках: и прекрасной
сохранности серебряные дирхемы, и фрагменты среднеазиатской поливной
керамики, и золотая, украшенная мелкой зернью, серьга работы прикамских
мастеров, и перстень с резным камнем-печаткой…
- Бог мой, откуда ж все это богатство? – присвистнул Астафьев.
- Да я ж и говорю, - продолжал свой рассказ геолог, – скважины
разведочные мы здесь бурили. Вчера работали у подошвы Белой горы. В
очередной раз достали пробы грунта, а тут такое! Мне сказали, что здесь
неподалеку археологи работают. И я сразу к вам. Правда ведь здорово?!
- Здорово это не то слово, дорогой вы мой геолог, – Астафьев сделал
глубокий вдох. – Это большущая удача! И ее надо немедленно закрепить
иначе уйдет. Коллеги, накрывай на стол все что есть!

Застолье было веселым. Пили за удачу, за новые находки, за дружбу
археологов и геологов… за мир во всем мире. На самой точной
топографической карте геолог указал место находки.
- Прямо у дуба с тремя стволами. Не ошибетесь. Он там такой один, –
оворил он.
- А разве вы завтра с нами не пойдете? – Астафьеву очень хотелось, чтобы
герой сегодняшнего дня пошел завтра с ними.
- Боюсь, что меня сегодня увезут мои коллеги, – извиняющимся тоном
отвечал тот.
- Володь, да, знаю я этот дуб, – уверенно сказал один из участников застолья.
– Найдем!
Веселье набирало силу. Беседа, как водится в этих кругах, переросла в сугубо
научную дискуссию. Спорили о дате найденных сокровищ, о том, что,
вероятнее всего, это клад, о политике болгарских ханов в X веке, о мадьярах,
о славянах, о загадочных буртасах, о причинах гибели Хазарского каганата…
В разгар споров Астафьев заметил, что геолог куда-то исчез.
- А где же наш дорогой гость? – поинтересовался он у коллег.
- А он откланялся и ушел, - ответил кто-то. – Когда вы к себе в палатку за
напитками бегали.
«Жаль. Хороший мужик», - подумал Астафьев и подключился к спору.
Ночь была теплой. Лечь он решил не в палатке, а на спальнике под
открытым небом. Засыпая, начальник экспедиции предвкушал события
завтрашнего дня. Высоко в ночном небе пронеслась и растаяла крупная
звезда. В это время года звезды над Орлиными горами падали и сгорали
чаще, чем обычно.

- Со мной пойдут Зубов и Багаутдинов, - сказал Астафьев, заканчивая
завтрак.
Весь стол с завистью посмотрел на счастливчиков.
Взяв все необходимое - лопаты, ножи, совки, кисточки, фотоаппараты,
нивелир, треногу, миллиметровую бумагу, чертежные принадлежности,
упаковочные материалы - группа из трех человек выдвинулась из лагеря.
Желание побыстрее оказаться у цели было велико, а потому шли быстро, без
перекуров.
Увидев вдалеке могучий, необычной формы дуб – прибавили ходу. Дерево
стояло на склоне горы, а потому основание ствола росло перпендикулярно
линии склона и уже потом, три его мощные ветви продолжали расти строго
вверх.
- Не обманул геолог! – сказал Зубов, заметив в нескольких метрах к северу
от дерева несколько кучек земли и круглое, оставшееся после бурения,
отверстие.
Шурф размерами два на два метра разбили непосредственно вокруг
пробуренного геологами отверстия. Зубов и Багаутдинов взялись за лопаты.
Чтобы не мешать друг другу, работали по очереди – один прокапывал
чернозем штыковой лопатой, другой – выбрасывал землю совковой. Земля
из шурфа тщательным образом просматривалась. Астафьев достал из
полевой сумки миллиметровую бумагу и принялся чертить ситуационный
план местности.
- Владимир Иванович, - обратился к руководителю подошедший
Багаутдинов. – Мы три штыка прокопали. Мягкий грунт весь выбрали. Такое
впечатление, что уже материк.
Сидевший в тени дерева Астафьев отложил чертежные работы и пошел к
шурфу. Он внимательно осмотрел выкопанную, квадратной формы с
вертикальными стенками, яму. Потом спустился в нее и, присев на корточки,
принялся разглядывать напластования почвенных слоев.

- Самое удивительное, - рассуждал он вслух, - что здесь совершенно нет
культурного слоя.
- Это точно, - отозвался Зубов. – Никаких остатков человеческой
жизнедеятельности. Ни черепка, ни косточки.
- А дыра, что идет дальше? – Астафьев поднял голову и поправил очки.
- В том то и дело, что идет! – ответил Багаутдинов.
- Давайте рассуждать логически, – Владимир Иванович сел на край ямы. –
Судя по отсутствию культурного слоя, ни поселения не могильника на этом
месте нет. Нет?
- Нет, – отозвались студенты.
- Значит, - продолжал Астафьев, - это классический клад. Зарывший его
тысячу лет назад человек сделал небольшую, но очень глубокую ямку.
Причем он не ограничился полуметровой глубиной и, прокопав мягкий
грунт, углубился в скальную породу, целенаправленно пробив ее киркой.
Так?
- Так-то оно так, - пожал плечами Зубов. – Но тогда попадание геологов это
невероятная удача.
- Это точно, - покачал головой Астафьев. – Один шанс из миллиона.
Он вылез из шурфа. Еще раз внимательно оглядел его и окрестности.
- Все эти горы состоят из карстовых пород, промытых подземными водами, –
Астафьев продолжал рассуждать вслух. – Здесь очень много подземных
пещер и просто пустот. Я думаю, в этом месте есть какая-то подземная
полость. Давайте-ка попробуем пробить карст и добраться до нее. Кирку-то
мы, слава богу, захватили!
К немалому удивлению студентов, их начальник оказался прав на все сто
процентов. Под ударами кирки проделанное геологическим буром

отверстие стало быстро расширяться. В принципе в него уже можно было
залезть. Для начала Зубов просунул туда голову.
- Да, тут действительно целая пещера, - изумленно произнес он, высунув
голову обратно. – Владимир Иванович, а давайте я туда спущусь?!
- Спущусь туда я, – ответил Астафьев. – А ты, давай-ка, сделай вход
побольше.
В лаз Астафьев просунулся с трудом. Пещера оказалась просторной. В ней
можно было встать в полный рост. Включив мощный фонарь, он принялся
оглядывать своды. Вдруг у противоположной стороны зала луч фонаря
наткнулся на какой-то силуэт, напоминающий человеческие очертания.
- Долго же вы к нам пробивались, Володя, – с трудом выговаривая слова,
произнес силуэт голосом Комова. – В соседнем зале лежат двое раненых и
один… пьяный.
Сказать, что день для экспедиции был сумасшедшим – значит ничего не
сказать. Бешеная беготня по горам с носилками. Оказание первой
медицинской помощи пострадавшим. Вертолет из города. Милиция.
Спецслужбы какие-то непонятные.
Утомленный всей этой дневной суетой лагерь засыпал.
Только теперь, отправив Егора и Анну-Марию на вертолете в госпиталь и
выпив у вечернего костра водки, Комов начал приходить в себя.
- По правде говоря, Вовка, я думал, что мы уже никогда оттуда не
выберемся, – устало произнес он и плеснул себе в кружку еще водки. –
Господи, хорошо-то как!
- Это точно, - отозвался лежащий здесь же Петрович и поставил перед
Антоном свою кружку. – И мне, дорогой, накапай.
- С радостью, Петрович! – улыбнулся Антон. – Слушай, Володь, а как, ты
говоришь, этого загадочного геолога зовут?

- А-а, спасителя вашего?! – Астафьев сделал глоток и потянулся за зеленым
луком. – Его зовут Маркус.
- Маркус? – Петрович протрезвел.
ЭПИЛОГ
Когда же мы были от царя болгар на
расстоянии одних суток пути, он послал
нам навстречу четырех князей, находящихся
под его властью, а также своих братьев и сыновей.
Они встретили нас, держа в руках хлеб, мясо, просо,
и поехали вместе с нами. Сам царь встретил нас на
расстоянии двух фарсахов от своей ставки.
Ахмед ибн-Фадлан (рукопись X века)
- Разрешите войти, товарищ полковник? – Старший лейтенант Комов,
постучавшись, приоткрыл тяжелую дверь.
- Антоша! – Быстро вдавив дымящуюся папиросу в дно тяжелой хрустальной
пепельницы, полковник Стрельцов встал и стремительно двинулся к
лейтенанту. – Рад, мой дорогой, очень рад тебя видеть в добром здравии.
Подлечили в госпитале? Светлана Николаевна, голубушка, сделайте,
пожалуйста, нам чайку, – последние, сказанные громко, слова
предназначались секретарю.
- У вас теперь, Сергей Васильевич, личный секретарь? – Широко улыбнулся
Комов.
- Ты, знаешь, сам не ожидал, – развел руками полковник. – Новые
разнарядки. Положено, говорят, и все. Форму вот заставляют носить.

Антон оглядел кабинет. Несмотря на новые разнарядки, здесь ничего не
изменилось – старый шкаф, обшарпанный стол, до дыр застиранные
занавески…
- Да мне предлагали, – как бы извиняясь, сказал хозяин кабинета, перехватив
взгляд Антона. – И мебель новую и даже компьютер. Да зачем мне все это?
Вот въедешь сюда, тогда сам все и поменяешь.
- Дядь Сереж…
- Да это я так, – улыбнулся старый полковник. – Повоюю еще!
В это время в кабинет вошла секретарь. Она внесла поднос, на котором
стояли два стакана в подстаканниках, тонко нарезанные кружочки лимона на
блюдце и вазочка с сахаром.
- Вот, познакомьтесь, - произнес Стрельцов. – Лейтенант Васильева, мой, что
называется, адъютант. И старший лейтенант Комов.
- Очень приятно, товарищ старший лейтенант, - улыбнулась девушка. –
Премного о вас наслышана.
- Ну зачем же так официально, - Комов встал и застегнул пуговку на
пиджаке. – Можно просто Антон. А вас, простите, как зовут?
- Светлана Николаевна. Можно просто Светлана, – сказала она и вышла из
кабинета.
- Между прочим, присмотрись к ней. Хорошая девушка, - лукаво подмигнул
полковник. – Давно тебе жениться пора.
Только у своего шефа Антон пил чай из стеклянного стакана в алюминиевом
подстаканнике. И всегда делал это с удовольствием. Положив в чай три
кусочка сахара и дольку лимона, он чайной ложкой аккуратно (так, чтоб
ложка едва задевала о стакан) принялся размешивать его. Ему нравилось это
милое теньканье посуды. Отхлебнув чай, офицер приятно удивился его
тонкому вкусу.

- Вот и чай Света умеет заваривать как никто, – старый разведчик ничего не
упускал из виду.
- Как мой отчет, товарищ полковник? – Спросил Антон, чтобы перевести
тему разговора.
- Все бы тебе, товарищ старший лейтенант, о делах. Дела никуда не денутся.
Вон папка твоя на столе, лежит себе и лежит. А жизнь, дорогой мой, бежит и
бежит. Глянь, а она уже и убежала, – вздохнув, полковник сел за свой стол и
положил руку на папку – отчет Комова о последнем личном поручении
Стрельцова. – Ну что ж, рапорт мне твой в целом понравился. Однако
некоторые моменты я хотел бы уточнить.
- Конечно, товарищ полковник, спрашивайте.
Стрельцов открыл верхний ящик письменного стола и достал оттуда пачку
папирос. Однако, секунду поразмыслив, сунул их обратно.
- Таким образом, - Стрельцов продолжал какую-то свою невысказанную
вслух мысль. – Движущие силы, мотивы всех трех преступлений нам ясны.
Нойман захотел стать своего рода Наполеоном X века. Для этого ему
сначала необходимо было стать авторитетной личностью. Авторитет же
завоевывается конкретными поступками или покупается. Для болгар ХорнФилин был чужаком. И чтобы пробиться в политическую элиту серебряных
болгар ему нужно было сделать нечто из ряда вон выходящее. И он делает
это. Узнав о болезни глаз Алмуша, он достает (из нашего времени) лучшего
офтальмолога. И тот избавляет царя болгар от недуга! Это явилось
пропуском в высший совет болгарских князей и вельмож. Попутно, узнав о
том, что особые привилегии в совете (дополнительный голос) дает некая
древняя пластина (своего рода мандат), он находит ее, опять же в нашем
времени, и ворует из музея. Но еще задолго до этого, когда «калитка
времени» открылась впервые, он захотел получить из нашего времени и
перевезти в X век современное оружие. Пока все так, Антон?
- Да, Сергей Васильевич, – Комов отставил стакан. – Однако современное
оружие можно было купить на современные деньги. Для того, чтобы их

получить, он вышел на библиофила, любителя древностей, спекулянта
Мушера, который согласился продавать уникальные раритеты, которые
принесет ему Нойман.
- Возможно, так все бы и случилось, - подхватил Стрельцов. – Но, на беду
Ноймана, «калитка времени» неожиданно захлопнулась. Мушер, продав
баснословные сокровища, ждет своего клиента, но не дожидается. Недолго
думая, он нежданно-негаданно свалившиеся на него деньги пускает в
оборот.
- И невероятным образом пополняет свою коллекцию книг, обустраивает
книгохранилище в подвале своего дома новейшей аппаратурой климатконтроля.
- Сначала Мушер волнуется – а вдруг хозяин денег вернется. Но годы идут, а
за деньгами никто не приходит. – В пылу разговора полковник закуривает. –
И вдруг два десятилетия спустя час расплаты все-таки приходит. Все так,
Антон?
- Да. И уже в наше время Нойман ищет и, по словам Дитриха-Омара,
находит каналы поставки оружия. Дело оставалось только за тем, чтобы
перетащить его через коридоры времени. Но, судя по тому, что в X веке
никаких из ряда вон выходящих событий не произошло, ему сделать это не
удалось.
- Ему не хватило нескольких часов, – Стрельцов весело посмотрел на своего
воспитанника. – Что, не знаешь, чем все закончилось?
- Откуда ж мне знать-то, товарищ полковник? В X веке никаких объявлений
не было.
- А закончилось все очень просто. Наши друзья из ФСБ засекли утечку
вооружения с одного из расположенных поблизости Орлиных гор
армейских складов. А потом и само оружие нашли – несколько десятков
автоматов, несколько ящиков патронов и гранат. Все это богатство лежало в
расщелине, неподалеку от подземного лабиринта.

- Дядь Сереж, вы хотите сказать, что наши друзья из ФСБ взяли
штандартенфюрера Ноймана?
- Представь себе, едва не взяли! Старый диверсант ушел буквально у них изпод носа. Говорят, как сквозь землю провалился. И стрелял в вас в пещере,
скорее всего, он – думал, что это погоня.
В комнате становилось душно. Стрельцов подошел к окну и распахнул его
настежь. Легкий, но уже свежий сентябрьский воздух занес в кабинет
желтеющий кленовый лист.
- Осень наступает, – как-то грустно сказал полковник и поднял с пола листок.
– А в Гоби, наверное, вечное лето?
- А при чем тут Гоби? – Антон тоже подошел к окну.
- А при том, Антоша, что твой друг Вяткин, едва подлечившись, улетел к
своим динозаврам!
- Во дает, Егор!
- Еще как дает! – подмигнул Стрельцов. – Скоро к нему туда Анна-Мария
приедет. Любовь у них, понимаешь. А ты… - полковник горестно махнул
рукой.
- А что, она действительно агент ЦРУ?
- У ФСБ на то нет никаких прямых доказательств.
- А у вас, дядь Сереж? – Антон заулыбался.
- Ну, ежели тебе это интересно… - полковник достал из кармана брюк
тяжелую связку ключей и подошел к сейфу. – У меня тут совершенно
случайно перевод «Секретного доклада ЦРУ Конгрессу США» оказался.
Посмотри.

Егор взял из рук своего наставника аккуратно скрепленные степлером листы
белой бумаги.
«Российские официальные лица категорически опровергают любую
информацию об аномалиях Большой Излучины Волги. Но полученные нами
данные говорят об обратном…», - начал читать он.
- Это твой экземпляр. Возьми. На досуге прочтешь, – сказал Стрельцов
устало.
- Разрешите идти, товарищ полковник? – Антон понял, что его шефу уже
пора отдохнуть.
- Я недавно перечитал книгу Ахмеда ибн-Фадлана, - казалось, тот не
услышал вопроса, - и знаешь, что удивительно?! В том караване, что шел из
Багдада в Болгар, серебра, которое Алмуш просил у Муктадира на постройку
крепости, не оказалось. Вот я и думаю – уж не интрига ли это Гюнтера
Ноймана?
- А «племянника» Мансурова нашли? – Спросил Комов уже стоя в дверях.
- Нет, не нашли, - развел руками Стрельцов. – Да, и Маркус этот ваш словно
бельмо на глазу. Нет в нашем геодезическом управлении никакого Маркуса!
Не с Луны же он в самом деле свалился?! Или с Луны, а, Антон?
Выходя из кабинета, Антон не без усилия закрыл тяжелую дверь.
- Да, Светлана, неугомонный у нас с вами начальник! – произнес Комов,
встретившись взглядом с секретарем. – Кстати, рабочий день уже закончен.
Может, по набережной прогуляемся?
- Давно, давно пора прогуляться! - это по громкой связи говорил Стрельцов.
– Идите-идите. Я сам здесь все закрою.
Ранняя осень на Средней Волге – самый красивый сезон. Особенно хороша в
это время года природа на Большой Излучине.