/
Text
PM ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В 4ВУХ ТОМАХ ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО том 2 Государственное издательство ХУДОШЕСТВЕННОИ ЛПТЕРА11РЫ Москва 1DS4
Переводы с английского псд редакцией м. ф. л о р и в
Ив сборника «ГОЛОС БОЛЬШОГО ГОРОДА» 19 0 8 ОДЙП ЧАС ПОЛНОЙ зкизнй Существует поговорка, что тот еще не жил полной жизнью, кто не знал бедности, любви и войны. Справед- ливость такого суждения должна прельстить всякого лю- бителя сокращенной философии. В этих трех условиях заключается все, что стоит знать о жизни. Поверхност- ный мыслитель, возможно, счел бы, что к этому списку следует прибавить еще и богатство. Но это не так. Когда бедняк находит за подкладкой жилета давным- давно провалившуюся в прореху четверть доллара, он забрасывает лот в такие глубины жизненной радости, до каких не добраться ни одному миллионеру. Повидимому, так распорядилась мудрая исполнитель- ная власть, которая управляет жизнью, что человек не- избежно проходит через все эти три условия; и никто не может быть избавлен от всех трех. В сельских местностях эти условия не имеют такого значения. Бедность гнетет меньше, любовь не так горяча, война сводится к дракам из-за соседской курицы или границы участка. Зато в больших городах наш афоризм приобретает особую правдивость и силу, и некоему Джону Гопкинсу досталось в удел испытать все это на себе в сравнительно короткое время. Квартира Гопкинса была такая же, как тысячи дру- гих. На одном окне стоял фикус, на другом сидел бло- хастый терьер, изнывая от скуки. Джон Гопкинс был такой же, как тысячи других. За двадцать долларов в неделю он служил в девятиэтажном кирпичном доме, занимаясь не то страхованием жизни, не то подъемниками Бокля, а может быть, педикюром, есу- 1» 3
дами, блоками, переделкой горжеток, изготовлением искусственных рук и ног или же обучением вальсу в пять уроков с гарантией. Не наше дело догадываться о при- звании мистера Гопкинса, судя по этим внешним при- знакам. Миссис Гопкинс была такая же, как тысячи других. Золотой зуб, наклонность к сидячей жизни, охота к пере- мене мест по воскресеньям, тяга в гастрономический ма- газин за домашними лакомствами, погоня за дешевкой на распродажах, чувство превосходства по отношению к жи- лице третьего этажа с настоящими страусовыми перьями на шляпке и двумя фамилиями на двери, тягучие часы, в течение которых она липла к подоконнику, бдительное уклонение от визитов сборщика взносов за мебель, не- утомимое внимание к акустическим эффектам мусоропро- вода — все эти свойства обитательницы нью-йоркского захолустья были ей не чужды. Еще один миг, посвященный рассуждениям, — и рас- сказ двинется с места. В большом городе происходят важные и неожидан- ные события. Заворачиваешь за угол и попадаешь острием зонта в глаз старому знакомому из Кутни-Фоллс. Гуляешь в парке, хочешь сорвать гвоздику — и вдруг на тебя нападают бандиты, скорая помощь везет тебя в больницу, ты женишься на сиделке; разводишься, пере- биваешься кое-как с хлеба на квас, стоишь в очереди в ночлежку, женишься на богатой наследнице, отдаешь белье в стирку, платишь членские взносы в клуб — и все это в мгновение ока. Бродишь по улицам, кто-то ма- нит тебя пальцем, роняет к твоим ногам платок, на тебя роняют кирпич, лопается трос в лифте или твой банк, ты не ладишь с женой или твой желудок не ладит с го- товыми обедами — судьба швыряет тебя из стороны в сторону, как кусок пробки в вине, откупоренном офи- циантом, которому ты не дал на чай. Город — жизнера- достный малыш, а ты — красная краска, которую он сли- зывает со своей игрушки. После уплотненного обеда Джон Гопкинс сидел в своей квартире строгого фасона, тесной, как перчатка. Он сидел на каменном диване и сытыми глазами разгля- дывал «Искусство на дом» в виде картинки «Буря», при- крепленной кнопками к стене. Миссис Гопкинс вялым голосом жаловалась на кухонный чад из соседней 4
квартиры. БлохаСтый терьер человеконенавистнически покосился на Гопкинса и презрительно обнажил клыки. Тут не было ни бедности, ни войны, ни любви; ио и к такому бесплодному стволу можно привить эти три основы полной жизни. Джон Гопкинс попытался вклеить изюминку разго- вора в пресное тесто существования. — В конторе ставят новый.лифт, — сказал он, отбра- сывая личное местоимение, — а шеф начал отпускать бакенбарды. —Да что ты говоришь! — отозвалась миссис Гоп- кинс. — Мистер Уиплз пришел нынче в новом весеннем ко- стюме. Мне очень даже нравится. Такой серый, в... — Он замолчал, вдруг почувствовав, что ему захотелось ку- рить. — Я, пожалуй, пройдусь до угла, куплю себе сигару за пять центов, — заключил он. Джон Гопкинс взял шляпу и направился к выхо- ду по затхлым коридорам и лестницам доходного дома. Вечерний воздух был мягок, на улице звонко распе- вали дети, беззаботно прыгая в такт непонятным словам напева. Их родители сидели на порогах и крылечках, по- куривая и болтая на досуге. Как это ни странно, пожар- ные лестницы давали приют влюбленным парочкам, кото- рые раздували начинающийся пожар, вместо того чтобы потушить его в самом начале. Табачную лавочку на углу, куда направлялся Джон Гопкинс, содержал некий торговец по фамилии Фреш- мейер, который не ждал от жизни ничего хорошего и всю землю рассматривал как бесплодную пустыню. Гопкинс, не знакомый с хозяином, вошел и добродушно спросил «пучок шпината, не дороже трамвайного билета». Этот неуместный намек только усугубил пессимизм Фреш- мейера; однако он предложил покупателю товар, доволь- но близко отвечавший требованию. Гопкинс откусил кон- чик сигары и закурил ее от газового рожка. Сунув руку в карман, чтобы заплатить за покупку, он не нашел там ни цента. — Послушайте, дружище, — откровенно объяснил он. — Я. вышел. из дому без мелочи. Я вам заплачу в первый же раз, как буду проходить мимо. <5
Сердце Фрешмейера дрогнуло от радости. Этим под- тверждалось его убеждение, что весь мир — сплошная мерзость, а человек есть ходячее зло. Не говоря худого слова, он обошел вокруг прилавка и с кулаками набро- сился на покупателя. Гопкинс был не такой человек, чтобы капитулировать перед впавшим в пессимизм ла- вочником. Он моментально подставил Фрешмейеру золо- тисто-лиловый синяк под глазом в уплату за удар, нане- сенный сгоряча любителем наличных. Стремительная атака неприятеля отбросила Гопкинса на тротуар. Там и разыгралось сражение: мирный индеец со своей деревянной улыбкой был повержен в прах, и уличные любители побоищ столпились вокруг, созерцая этот рыцарский поединок. Но тут появился неизбежный полисмен, что предве- щало неприятности и обидчику и его жертве. Джон Гоп- кинс был мирный обыватель и по вечерам сидел дома, решая ребусы, однако он был не лишен того духа сопро- тивления, который разгорается в пылу битвы. Он повалил полисмена прямо на выставленные бакалейщиком то- вары, а Фрешмейеру дал такую затрещину, что тот по- жалел было, зачем он не завел обыкновения предоста- влять хотя бы некоторым покупателям кредит до пяти центов. После чего Гопкинс бросился бегом по тротуару, а в погоню за ним — табачный торговец и полисмен, мун- дир которого наглядно доказывал, почему на вывеске бакалейщика было написано: «Яйца дешевле, чем где- либо в городе». На бегу Гопкинс заметил, что по мостовой, держась наравне с ним, едет большой низкий гоночный автомо- биль красного цвета. Автомобиль подъехал к тротуару, и человек за рулем сделал Гопкинсу знак садиться. Он вскочил на ходу и повалился на мягкое оранжевое си- денье рядом с шофером. Большая машина, фыркая все глуше, летела, как альбатрос, уже свернув с улицы на широкую авеню. Шофер вел машину, не говоря ни слова. Автомобиль- ные очки и дьявольский наряд водителя маскировали его как нельзя лучше. — Спасибо, друг, — благодарно обратился к нему Гопкинс. — Ты, должно быть, и сам честный малый, тебе противно глядеть, когда двое нападают на одного. Еще немножко, и мне пришлось бы плохо. 6
Шофер и ухом не повел — будто не слышал. Гопкйнс передернул плечами и стал жевать сигару, которую так и не выпускал из зубов в продолжение всей свалки. Через десять минут автомобиль влетел в распахнутые настежь ворота изящного особняка и остановился. Шо- фер выскочил из машины и сказал: — Идите скорей. Мадам объяснит все сама. Вам ока- зывают большую честь, мсье. Ах, если бы мадам пору- чила это Арману! Но нет, я всего-навсего шофер. Оживленно жестикулируя, шофер провел Гопкинса в дом. Его впустили в небольшую, но роскошно убранную гостиную. Навстречу им поднялась дама, молодая и пре- лестная, как видение. Ее глаза горели гневом, что было ей весьма к лицу. Тоненькие, как ниточки, сильно изо- гнутые брови красиво хмурились. — Мадам, — сказал шофер, низко кланяясь, — имею честь докладывать, что я был у мсье Лонг и не застал его дома. На обратном пути я увидел, что вот этот джентльмен, как это сказать, бьется с неравными си- лами — на него напали пять... десять... тридцать человек, и жандармы тоже. Да, мадам, он, как это сказать, побил одного... три... восемь полисменов. Если мсье Лонга нет дома, сказал я себе, то этот джентльмен так же сможет оказать услугу мадам, и я привез его сюда. — Очень хорошо, Арман, — сказала дама, — можете идти. — Она повернулась к Гопкинсу. — Я посылала шофера за моим кузеном, Уолтером Лонгом. В этом доме находится человек, который обра- щался со мной дурно и оскорбил меня. Я пожаловалась тете, а она смеется надо мной. Арман говорит, что вы храбры. В наше прозаическое время мало таких людей, которые были бы и храбры и рыцарски благородны. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Джон Гопкинс сунул окурок сигары в карман пид- жака и, взглянув на это очаровательное существо, впер- вые в жизни ощутил романтическое волнение. Это была рыцарская любовь, вовсе не означавшая, что Джон Гоп- кинс . изменил квартирке с блохастым терьером и своей подруге жизни. Он женился на ней после пикника, устроенного вторым отделением союза этикетчиц, поспо- рив со своим приятелем Билли Макманусом на новую шляпу и порцию рыбной солянки. А с этим неземным созданием, которое молило его о помощи, не могло быть
и речи о солянке; что же касается шляп, то лишь золотая корона с брильянтами была ее достойна! — Слушайте, — сказал Джон Гопкинс, — вы мне только покажите этого парня, который действует вам на нервы. До сих пор я, правда, не интересовался драться, но нынче вечером никому не спущу. — Он там, — сказала дама, указывая на закрытую дверь. — Идите. Вы уверены, что не боитесь? — Я? — сказал Джон Гопкинс. — Дайте мне только розу из вашего букета, ладно? Она дала ему красную-красную розу. Джон Гопкинс поцеловал ее, воткнул в жилетный карман, открыл дверь и вошел в комнату. Это была богатая библиотека, осве- щенная мягким, но сильным светом. В кресле сидел мо- лодой человек, погруженный в чтение. — Книжки о хорошем тоне — вот что вам нужно чи- тать,— резко сказал Джон Гопкинс. — Подите-ка сюда, я вас проучу. Да как вы смеете грубить даме? Молодой человек слегка изумился, после чего он том- но поднялся с места, ловко схватил Гопкинса за руки и, невзирая на сопротивление, повел его к выходу на улицу. — Осторожнее, Ральф Бранскомб! — воскликнула да- ма, которая последовала за ними. — Обращайтесь осто- рожней с человеком, который доблестно пытался защитить меня. Молодой человек тихонько вытолкнул Джона Гоп- кинса на улицу и запер за ним дверь. — Бесс, — сказал он спокойно, — напрасно ты чи- таешь исторические романы. Каким образом попал сюда этот субъект? '— Его привез Арман, — сказала молодая дама. — По-моему, это такая низость с твоей стороны, что ты ие позволил мне взять сенбернара. Вот потому я и послала Армана за Уолтером. Я так рассердилась на тебя. — Будь благоразумна, Бесс, — сказал молодой чело- век, беря ее за руку. — Эта собака опасна. Она переку- сала уже нескольких человек на псарне. Пойдем лучше скажем тете, что мы теперь в хорошем настроении. И они ушли рука об руку. Джон Гопкинс подошел к своему дому. На крыльце играла пятилетняя дочка швейцара. Гопкинс дал ей кра- сивую красную розу и поднялся к себе. 8
Миссис Гопкинс лениво завертывала волосы в па- пильотки. — Купил себе сигару? — спросила она равнодушно. — Конечно, — сказал Гопкинс, — и еще прошелся не- множко по улице. Вечер хороший. Он уселся на каменный диван, достал из кармана оку- рок сигары, закурил его и стал рассматривать грациоз- ные фигуры на картине «Буря», висевшей против него на стене. — Я тебе говорил про костюм мистера Уиплза, — сказал он. — Такой серый, в мелкую, совсем незаметную клеточку, и сидит отлично.
ГРОШОВЫЙ поклонник В этом гигантском магазине, Магазине с большой буквы, служили три тысячи девушек, в том числе и Мэйзи. Ей было восемнадцать лет, и она работала в отделе муж- ских перчаток. Здесь она хорошо изучила две разновид- ности человеческого рода — мужчин, которые вольны пойти в магазин и купить себе перчатки, и женщин, кото- рые покупают перчатки для подневольных мужчин. Зна- ние человеческой души восполнялось у Мэйзи и другими полезными сведениями. К ее услугам был житейский опыт остальных двух тысяч девятисот девяноста девяти про- давщиц, которые не делали из него тайны, и Мэйзи ко- пила этот опыт в недрах своей души, непроницаемой и осторожной, как душа мальтийской кошки. Быть может, природа, зная, что Мэйзи не у кого будет спросить ра- зумного совета, наделила ее, вместе с красотой, некото- рой спасительной долей лукавства, как чернобурой лисе с ее ценной шкуркой она отпустила дополнительную, по сравнению с другими животными, дозу хитрости. Ибо Мэйзи была красавица. Блондинка, с пышными волосами теплого, золотистого оттенка, она обладала .дар- ственной осанкой леди-манекена, которая на глазах у публики печет в витрине оладьи. Когда Мэйзи, стоя за прилавком, обмеряла вам руку, вы мысленно называли ее Гебой, а когда вам снова можно было поднять глаза, вы спрашивали себя, откуда у нее взор Минервы. Пока заведующий отделом не замечал Мэйзи, она сосала леденцы, но стоило ему взглянуть в ее сторону, как она с мечтательной улыбкой закатывала глаза к небу. 10
О, эта улыбка продавщицы! Бегите от нее, если только охладевшая кровь, коробка конфет и многолет- ний опыт не охраняют вас от стрел амура. Эта улыбка — не для магазина, и Мэйзи откладывала ее на свои сво- бодные часы. Но для заведующего отделом никакие, за- коны не писаны. Это — Шейлок в мире магазинов. На хорошеньких девушек он глядит, как глядит на пасса- жиров таможенный досмотрщик, напоминая: «Не под- мажешь — не поедешь». Разумеется, есть и приятные исключения. На днях газеты сообщали о заведующем, которому перевалило за восемьдесят. Однажды Ирвинг Картер, художник, миллионер, поэт и автомобилист, случайно попал в Магазин: пострадал, надо сказать, совсем невинно. Сыновний долг схватил его за шиворот и повлек на поиски мамаши, которая, разне- жившись в обществе бронзовых амуров и фаянсовых па- стушек, увлеклась беседой с приказчиком. Чтобы как-нибудь убить время, Картер отправился покупать перчатки. Ему и в самом деле нужны были перчатки, свои он забыл дома. Впрочем, нам нет нужды оправдывать нашего героя, ведь он понятия не имел, что покупка перчаток — это предлог для флирта. Но едва вступив в роковой предел, Картер внутренне содрогнулся, впервые увидев воочию одно из тех злач- ных мест, где амур одерживает свои более чем сомни- тельные победы. Трое или четверо молодцов бесшабашного вида, разо- детые в пух и прах, наклонившись над прилавком, во- зились с перчатками, этими коварными сводницами, ме- жду тем как продавщицы возбужденно хихикали, с го- товностью подыгрывая своим партнерам на дребезжащей струне кокетства. Картер приготовился бежать — но ка- кое там... Мэйзи, стоя у прилавка, устремила на него вопрошающий взор своих прекрасных холодных глаз, чья лучезарная синева напомнила ему сверкание айсберга, дрейфующего под ярким летним солнцем где-нибудь в Океании. И тогда Ирвинг Картер, художник, миллионер и т. д., почувствовал, что его благородная бледность сменяется густым румянцем. Но не скромность зажгла эту краску— скорее рассудок! Ои вдруг увидел, что оказался поста- вленным на одну доску с этими заурядными молодца- ми, которые, склонившись над соседними прилавками, U
добивались благосклонности смешливых девиц. Разве и сам он не стоит здесь, у прилавка, как данник плебейско- го амура, разве и он не жаждет благосклонности какой- то продавщицы? Так чем же отличается он от любого из этих Биллов, Джеков или Микки? И в Картере вдруг проснулось сочувствие к этим его младшим братьям — вместе с презрением к предрассудкам, в которых он был взращен, и твердой решимостью назвать этого ангела своим. Итак, перчатки были завернуты и оплачены, а Кар- тер все еще не решался уйти. В уголках прелестного ротика Мэйзи яснее обозначились ямочки. Ни один муж- чина, купивший у нее перчатки, не уходил сразу. Опер- шись на витрину своей ручкой Психеи, соблазнительно просвечивающей через рукав блузки, Мэйзи приготови- лась к разговору. У Картера не было случая, чтобы он полностью не владел собой. Но сейчас он оказался в худшем положе- нии, чем Билл, Джек или Микки. Ведь он не мог рассчи- тывать на встречу с этой красавицей в том обществе, где постоянно вращался. Всеми силами старался он вспом- нить, что знал о нравах и повадках продавщиц, — все, что ему когда-нибудь приходилось читать или слышать. Почему-то у него создалось впечатление, что при знаком- стве они иной раз готовы отступить от некоторых фор- мальностей, продиктованных правилами этикета. Мысль о том, чтобы предложить этому прелестному невинному существу нескромное свидание, заставляла его сердце отчаянно биться. Однако душевное смятение придало ему смелости. После нескольких дружеских и благосклонно приня- тых замечаний на общие темы он положил на прилавок свою визитную карточку, поближе к ручке небожитель- ницы. — Ради бога, простите, — сказал он, — и не сочтите за дерзость, но я был бы рад снова встретиться с вами. Здесь вы найдете мое имя. Поверьте, только величайшее уважение дает мне смелость просить вас осчастливить меня своей дружбой, вернее знакомством. Скажите, могу ли я надеяться? . Мэйзи знала мужчин, а особенно тех, что покупают перчатки. С безмятежной улыбкой посмотрела она в лицо Картеру и сказала без колебаний: /2
— Отчего же? Вы, видать, человек приличный. Вообще-то я избегаю встреч с незнакомыми мужчинами. Ни одна порядочная девушка себе этого не позволит... Так когда бы вы желали? — Как можно скорее, — сказал Картер. — Разрешите мне навестить вас, и я почту за... Но Мэйзи залилась звонким смехом. — О господи, выдумали тоже! Видели бы вы, как мы живем! Впятером в трех комнатах! Представляю мамино лицо, если бы я привела домой знакомого мужчину. — Пожалуйста, где вам угодно! — самозабвенно вос- кликнул Картер. — Назначьте место сами. Я к вашим услугам... — Знаете что, — сказала Мэйзи, и ее нежнорозовое лицо просияло, точно ее озарила замечательная идея.— Четверг вечером, кажется, меня устроит. Приходите в семь тридцать на угол Восьмой авеню и Сорок девятой улицы, я, кстати, там и живу. Но предупреждаю — в одиннадцать я должна быть дома. У меня мама строгая. Картер поблагодарил и обещал прийти точно в на- значенное время. Пора было возвращаться к мамаше, которая уже ждала сына, чтобы он одобрил ее новое при- обретение — бронзовую Диану. Курносенькая продавщица с круглыми глазками, буд- то невзначай проходя мимо, ласково подмигнула Мэйзи. — Тебя, кажется, можно поздравить? — спросила она бесцеремонно. — Джентльмен просил разрешения навестить меня,— надменно отрезала Мэйзи, пряча на груди визитную кар- точку. — Навестить? — эхом отозвались Круглые Глазки.— А не обещал он повезти тебя обедать к Уолдорфу и по- катать на своей машине? — Ах, брось, — устало отмахнулась Мэйзи. — Ты просто помешана на шикарной жизни. Это не с тех ли пор, как твой пожарный возил тебя кутить в китайскую кухмистерскую? Нет, о Уолдорфе разговора не было. Но, судя по карточке, он живет на Пятой авеню. Уж если он захочет угостить меня, будь уверена, что прислуживать нам будет не китаец с длинной косой. Когда Картер, подсадив мамашу в свой электрический лимузин, отъехал от универмага, он невольно стиснул зубы, так защемило у него сердце. Он знал, что впервые 13
за двадцать девять лет своей жизни полюбил по-настоя- щему. И то, что его возлюбленная, не чинясь, назначила ему свидание на каком-то перекрестке, хоть и прибли- жало его к желанной цели, но вместе с тем рождало му- чительные сомнения в его груди. Картер не знал, что такое продавщица. Он не знал, что ей приходится жить в неуютной конуре либо в тес- ной квартире, где полным-полно всяких домочадцев и родственников. Ближайший перекресток служит ей бу- дуаром, сквер — гостиной, людная улица — аллеей для прогулок. Однако это обычно не мешает ей быть себе гос- пожой, такой же независимой и гордой, как любая знат- ная леди, обитающая среди гобеленов. Однажды, в тихий сумеречный час, спустя две недели после их первого знакомства, Картер и Мэйзи рука об руку вошли в маленький, скупо освещенный скверик. Найдя уединенную скамейку под деревом, они уселись рядом. Впервые он робко обнял ее за талию, и ее златокуд- рая головка блаженно приникла к его плечу. — Господи! — благодарно вздохнула Мэйзи. — Долго же вы раскачивались! — Мэйзи! — взволнованно произнес Картер. — Вы, конечно, догадываетесь, что я люблю вас. Я самым серьезным образом прошу вашей руки. Вы достаточно знаете меня теперь, чтобы мне довериться. Вы мне нужны, Мэйзи! Я мечтаю назвать вас своей. Разница по- ложений меня не останавливает... — Какая разница? — полюбопытствовала Мэйзи. — Да никакой разницы и нет, — поправился Кар- тер. — Все это выдумки глупцов. Со мной вы будете жить в роскоши. Я принадлежу к избранному кругу, у меня значительные средства. — Все это говорят, — равнодушно протянула Мэй- зи. — Врут и не краснеют. Вы, конечно, служите в гастро- номическом магазине или в конторе букмекера. Зря вы меня дурой считаете. — Я готов представить любые доказательства, — мягко настаивал Картер. — Я не могу жить без вас, Мэйзи! Я полюбил вас с первого взгляда... — Все так говорят, — рассмеялась Мэйзи. — Попа- дись мне человек, которому я понравилась бы с третьего взгляда, я, кажется, бросилась бы ему на шею. 14
— Перестаньте, Мэйзи, — взмолился Картер. — Вы- слушайте меня, дорогая! С той минуты, как я впервые взглянул в ваши глаза, я почувствовал, что вы для меня единственная на свете. — И все-то вы врете, — усмехнулась Мэйзи. — Сколь- ким девушкам вы уже говорили это? Но Картер не сдавался. В конце концов ему удалось устеречь пугливую, неуловимую душу продавщицы, пря- чущуюся где-то в глубине этого мраморного тела. Слова его нашли дорогу к ее сердцу, самая пустота которого служила ему надежной броней. Впервые Мэйзи смотрела па него зрячими глазами. И жаркий румянец залил ее холодные щеки. Замирая от страха, сложила Психея, свои трепетные крылышки, готовясь опуститься на цветок любви. Впервые забрезжила для нее где-то там, за пре- делами ее прилавка, какая-то новая жизнь и ее неведо- мые возможности. Картер почувствовал перемену и устре- мился на штурм. — Выходите за меня замуж, — шептал он ей, — и мы покинем этот ужасный город и уедем в другие, прекрас- ные края. Мы забудем о всяких делах и работе, и жизнь станет для нас нескончаемым праздником. Я знаю, куда увезу вас. Я уже не раз там бывал. Представьте себе чудесную страну, где царит вечное лето, где волны роко- чут, разбиваясь о живописные берега, и люди свободны и счастливы, как дети. Мы уплывем к этим далеким бе- регам и будем там жить, сколько вам захочется. Я увезу вас в город, где множество великолепных старинных дворцов и башен и повсюду изумительные картины и статуи. Там вместо улиц каналы, и люди разъезжают... — Знаю! — сказала Мэйзи, резко поднимая голову.— В гондолах. — Верно! — улыбнулся Картер. — Так я и думала!.. — сказала Мэйзи — А потом, — продолжал Картер, — мы станем пере- езжать с места на место и увидим, что только душа за- хочет. Из Европы мы уедем в Индию и познакомимся с ее древними городами. Мы будем путешествовать на слонах, побываем в сказочных храмах индусов и брами- нов. Увидим карликовые сады японцев, караваны вер- блюдов и состязания колесниц в Персии — все, все, что стоит повидать в чужих странах. Разве это не восхити- тельно, Мэйзи? 10
Но Мэйзи решительно поднялась со скамьи. — Пора домой, — сказала она холодно. — Время позднее. Картер не стал с ней спорить. Ему было уже знакомо непостоянство настроений этой причудницы, этой ми- мозы, — никакие возражения тут не помогут. И все же он торжествовал победу. Сегодня он держал — пусть всего лишь мгновение, пусть на тонкой шелковинке — душу своей Психеи, и в нем ожила надежда. На миг она сложила крылышки, и ее прохладные пальчики сжали его руку. Наутро в Магазине подружка Мэйзи, Лулу, под- караулила ее за прилавком. — Ну, как у тебя дела с твоим шикарным другом?— спросила она. — С этим типом? — небрежно проронила Мэйзи, по- правляя пышные локоны. — Я дала ему отставку. Пред- ставь, Лулу, что этот субъект забрал себе в голову... — Устроить тебя на сцену? — задыхаясь, спросила Лулу. — Как же, держи карман, от такого дождешься. Он предложил мне выйти за него замуж и, вместо свадеб- ного путешествия, прокатиться с ним на Кони-Айленд *. 1 Остров близ Нью-Йорка, где сосредоточены балаганы, качели и прочие аттракционы. Некоторые павильоны и киоски Кони-Айленда построены в «восточном» стиле.
ПЕРСИКИ Медовый месяц был в разгаре. Квартирку украшал новый ковер самого яркого красного цвета, портьеры с фестонами и полдюжины глиняных пивных кружек с оло- вянными крышками, расставленные в столовой на вы- ступе деревянной панели. Молодым все еще казалось, что они парят в небесах. Ни он, ни она никогда не видали, «как примула желтеет в траве у ручейка»; но если бы подобное зрелище представилось их глазам в указанный период времени, они бесспорно усмотрели бы в нем — ну, все то, что, по мнению поэта, полагается усмотреть в цве- тущей примуле настоящему человеку. Новобрачная сидела в качалке, а ее ноги опирались на земной шар. Она утопала в розовых мечтах и в шелку того же оттенка. Ее занимала мысль о том, что говорят по поводу ее свадьбы с Малышом Мак-Гарри в Гренлан- дии, Белуджистане и на острове Тасмания. Впрочем, особого значения это не имело. От Лондона до созвездия Южного Креста не нашлось бы боксера полусреднего веса, способного продержаться четыре часа — да что часа' четыре раунда — против Малыша Мак-Гарри. И вот уже три недели, как он принадлежит ей; и достаточно прикосновения ее мизинца, чтобы заставить покачнуться того, против кого бессильны кулаки прославленных чем- пионов ринга. Когда любим мы сами, слово «любовь» — синоним самопожертвования и отречения. Когда любят соседи, живущие за стеной, это слово означает самомнение и на- хальство. 2 О. Генри. Избранное, т. 2 17
Новобрачная скрестила свои ножки в туфельках и за- думчиво поглядела на потолок, расписанный купидонами. — Милый, — произнесла она с видом Клеопатры, вы- сказывающей Антонию пожелание, чтобы Рим был до- ставлен ей на дом в оригинальной упаковке. — Милый, я, пожалуй, съела бы персик. Малыш Мак-Гарри встал и надел пальто и шляпу. Он был серьезен, строен, сентиментален и сметлив. — Ну что ж, — сказал он так хладнокровно, как будто речь шла всего лишь о подписании условий матча с чемпионом Англии. — Сейчас пойду принесу. — Только ты недолго, — сказала новобрачная. — А то я соскучусь без своего гадкого мальчика. И смотри, выбери хороший, спелый. После длительного прощанья, не менее бурного, чем если бы Малышу предстояло чреватое опасностями путе- шествие в дальние страны, он вышел на улицу. Тут он призадумался, и не без оснований, так как дело происходило ранней весной и казалось мало вероят- ным, чтобы где-нибудь в промозглой сырости улиц и в холоде лавок удалось обрести вожделенный сладостный дар золотистой зрелости лета. Дойдя до угла, где помещалась палатка итальянца, торгующего фруктами, он остановился и окинул презри- тельным взглядом горы завернутых в папиросную бу- магу апельсинов, глянцевитых, румяных яблок и бледных, истосковавшихся по солнцу бананов. — Персики есть? — обратился он к соотечественнику Данте, влюбленнейшего из влюбленных. — Нет персиков, синьор, — вздохнул торговец. — Бу- дут разве только через месяц. Сейчас не сезон. Вот апель- сины есть хорошие. Возьмете апельсины? Малыш не удостоил его ответом и продолжал поиски. Он направился к своему давнишнему другу и поклон- нику, Джастесу О’Кэллэхэну, содержателю предприятия, которое соединяло в себе дешевый ресторанчик, ночное кафе и кегельбан. О’Кэллэхэн оказался на месте. Он расхаживал по ресторану и наводил порядок. — Срочное дело, Кэл, — сказал ему Малыш. — Моей старушке взбрело на ум полакомиться персиком. Так что если у тебя есть хоть один персик, давай его скорей сюда. А если они у тебя водятся во множественном числе, давай несколько — пригодятся. 18
— Весь мой дом к твоим услугам, — отвечал О’Кэл- лэхэн. — Но только персиков ты в нем не найдешь. Сей- час не сезон. Даже на Бродвее и то, пожалуй, не достать персиков в эту пору года. Жаль мне тебя. Ведь если у женщины на что-нибудь разгорелся аппетит, так ей пода- вай именно это, а не другое. Да и час поздний, все луч- шие фруктовые магазины уже закрыты. Но, может быть, твоя хозяйка помирится на апельсине? Я как раз полу- чил ящик отборных апельсинов, так что если... — Нет, Кэл, спасибо. По условиям матча требуются персики, и замена не допускается. Пойду искать дальше. Время близилось к полуночи, когда Малыш вышел на одну из западных авеню. Большинство магазинов уже за- крылось, а в тех, которые еще были открыты, его чуть ли не на смех поднимали, как только он заговаривал о персиках. Но где-то там, за высокими стенами, сидела новобрач- ная и доверчиво дожидалась заморского гостинца. Так неужели же чемпион в полусреднем весе не раздобудет ей персика? Неужели он не сумеет перешагнуть через преграды сезонов, климатов и календарей, чтобы порадо- вать свою любимую сочным желтым или розовым пло- дом? Впереди показалась освещенная витрина, переливав- шаяся всеми красками земного изобилия. Но не успел Малыш заприметить ее, как свет погас. Он помчался во весь дух и настиг фруктовщика в ту минуту, когда тот запирал дверь лавки. — Персики есть? — спросил он решительно. — Что вы, сэр! Недели через две-три, не раньше. Сейчас вы их во всем городе не найдете. Если где-нибудь и есть несколько штук, так только тепличные, и то не берусь сказать где именно. Разве что в одном из самых дорогих отелей, где люди не знают, куда девать день- ги. А вот, если угодно, могу предложить превосходные апельсины, только сегодня пароходом доставлена пар- тия. Дойдя до ближайшего угла, Малыш с минуту постоял в раздумье, потом решительно свернул в темный пере- улок и направился к дому с зелеными фонарями у крыльца. — Что, капитан здесь? — спросил он у дежурного по- лицейского сержанта. 2* 19
Но в это время сам капитан вынырнул из-за спины дежурного. Он был в штатском и имел вид чрезвычайно занятого человека. — Здорово, Малыш! — приветствовал он боксера. — А я думал, вы совершаете свадебное путешествие. — Вчера вернулся. Теперь я вполне оседлый гражда- нин города Нью-Йорка. Пожалуй, даже займусь муни- ципальной деятельностью. Скажите-ка мне, капитан, хо- тели бы вы сегодня ночью накрыть заведение Денвера Дика? — Хватились! — сказал капитан, покручивая ус. — Денвера прихлопнули еще два месяца назад. — Правильно, — согласился Малыш. — Два месяца назад Рафферти выкурил его с Сорок третьей улицы. А теперь он обосновался в вашем околотке, и игра у него идет крупней, чем когда-либо. У меня с Денвером свои счеты. Хотите, проведу вас к нему? — В моем околотке? — зарычал капитан. — Вы в этом уверены, Малыш? Если так, сочту за большую услугу с вашей стороны. А вам что, известен пароль? Как мы попадем туда? — Взломав дверь, — сказал Малыш. — Ее еще не успели оковать железом. Возьмите с собой человек де- сять. Нет, мне туда вход закрыт. Денвер пытался меня прикончить. Он думает, что это я выдал его в прошлый раз. Но, между прочим, он ошибается. Однако поторопи- тесь, капитан. Мне нужно пораньше вернуться домой. И десяти минут не прошло, как капитан и двенадцать его подчиненных, следуя за своим проводником, уже вхо- дили в подъезд темного и вполне благопристойного с виду здания, где в дневное время вершили свои дела с десяток солидных фирм. — Третий этаж, в конце коридора, — негромко сказал Малыш. — Я пойду вперед. Двое дюжих молодцов, вооруженных топорами, встали у двери, которую он им указал. — Там как будто все тихо, — с сомнением в голосе произнес капитан. — Вы уверены, что не ошиблись, Ма- лыш? — Ломайте дверь, — вместо ответа скомандовал Ма- лыш. — Если я ошибся, я отвечаю. Топоры с треском врезались в незащищенную дверь. Через проломы хлынул яркий свет. Дверь рухнула, и 20
участники облавы, с револьверами наготове, ворвались в помещение. Просторная зала была обставлена с крикливой рос- кошью, отвечавшей вкусам хозяина, уроженца Запада. За несколькими столами шла игра. С полсотни завсегда- таев, находившихся в зале, бросились к выходу, желая любой ценой ускользнуть из рук полиции. Заработали полицейские дубинки. Однако большинству игроков уда- лось уйти. Случилось так, что в эту ночь Денвер Дик удостоил притон своим личным присутствием. Он и кинулся пер- вым на непрошенных гостей, рассчитывая, что численный перевес позволит сразу смять участников облавы. Но с той минуты, как он увидел среди них Малыша, он уже не думал больше ни о ком и ни о чем. Большой и груз- ный, как настоящий тяжеловес, он с восторгом навалился на своего более хрупкого врага, и оба, сцепившись, пока- тились по лестнице вниз. Только на площадке второго этажа, когда они, наконец, расцепились и встали на ноги, Малыш смог пустить в ход свое профессиональное ма- стерство, остававшееся без применения, пока его стиски- вал в яростном объятии любитель сильных ощущений .весом в двести фунтов, которому грозила потеря иму- щества стоимостью в двадцать тысяч долларов. Уложив своего противника, Малыш бросился наверх и, пробежав через игорную залу, очутился в комнате по- меньше, отделенной от залы аркой. Здесь стоял длинный стол, уставленный ценным фарфором и серебром и ломившийся от дорогих и изы- сканных яств, к которым, как принято считать, питают пристрастие рыцари удачи. В убранстве стола тоже сказывался широкий размах и экзотические вкусы джентльмена, приходившегося тезкой столице одного из западных штатов. Из-под свисающей до полу белоснежной скатерти тор- чал лакированный штиблет сорок пятого размера. Малыш ухватился за него и извлек на свет божий негра-офи- цианта во фраке и белом галстуке. — Встань! — скомандовал Малыш. — Ты состоишь при этой кормушке? — Да, сэр, я состоял. Неужели нас опять сцапали, сэр? — Похоже на то. Теперь отвечай: есть у тебя тут персики? Если нет, то, значит, я получил нокаут. 21
— У меня было три дюжины персиков, сэр, когда на- чалась игра, но боюсь, что джентльмены съели все до одного. Может быть, вам угодно скушать хороший, соч- ный апельсин, сэр? — Переверни все вверх дном, — строго приказал Ма- лыш, — но чтобы у меня были персики. И пошевеливайся, не то дело кончится плохо. Если еще кто-нибудь сегодня заговорит со мной об апельсинах, я из него дух вышибу. Тщательный обыск на столе, отягощенном дорогостоя- щими щедротами Денвера Дика, помог обнаружить один- единственный персик, случайно пощаженный эпикурей- скими челюстями любителей азарта. Он тут же был водворен в карман Малыша, и наш неутомимый фуражир пустился со своей добычей в обратный путь. Выйдя на улицу, он даже не взглянул в ту сторону, где люди капи- тана вталкивали своих пленников в полицейский фургон, и быстро зашагал по направлению к дому. Легко было теперь у него на душе. Так рыцари Круг- лого Стола возвращались в Камелот, испытав много опас- ностей и совершив немало подвигов во славу своих пре- красных дам. Подобно им, Малыш получил приказание от своей дамы и сумел его выполнить. Правда, дело ка- салось всего только персика, но разве не подвигом было раздобыть среди ночи этот персик в городе, еще скован- ном февральскими снегами? Она попросила персик; она была его женой; и вот персик лежит у него в кармане, согретый ладонью, которою он придерживал его из страха, как бы не выронить и не потерять. По дороге Малыш зашел в ночную аптеку и сказал хозяину, вопросительно уставившемуся на него сквозь очки: — Послушайте, любезнейший, я хочу, чтобы вы про- верили мои ребра, все ли они целы. У меня вышла ма- ленькая размолвка с приятелем, и мне пришлось сосчи- тать ступени на одном или двух этажах. Аптекарь внимательно осмотрел его. — Ребра все целы, — гласило вынесенное им заклю- чение. — Но вот здесь имеется кровоподтек, судя по ко- торому можно предположить, что вы свалились с небо- скреба «Утюг», и не один раз, а по меньшей мере дважды. — Не имеет значения, — сказал Малыш. — Я только попрошу у вас платяную щетку. 22
В уютном свете лампы под розовым абажуром сидела новобрачная и ждала. Нет, не перевелись еще чудеса на белом свете. Ведь вот одно лишь словечко о том, что ей чего-то хочется — пусть это будет самый пустяк: цвето- чек, гранат или — ах да, персик, — и ее супруг отважно пускается в ночь, в широкий мир, который не в силах против него устоять, и ее желание исполняется. И в самом деле — вот он склонился над ее креслом и вкладывает ей в руку персик. — Гадкий мальчик! — влюбленно проворковала она.— Разве я просила персик? Я бы гораздо охотнее съела апельсин. Благословенна будь, новобрачная!
ПРЕДВЕСТНИК ВЕСНЫ Задолго до того, как тупой деревенский житель почув- ствует приближение весны, горожанин уже знает, что зе- леная богиня вернулась в свое царство. Окруженный ка- менными стенами, он садится завтракать, развертывает утреннюю газету и видит, что пресса обогнала календарь. Ибо раньше вестниками весны были наши чувства, теперь же их заменило агентство Ассошиэйтед Пресс. Пение первого реполова в Хакенсаке; движение сока в беннингтонских кленах; пушистые барашки на ивах, окаймляющих Главную улицу в Сиракузах; первый ура- ган в Сент-Луисе, лебединая песня лонг-айлендской устрицы; пессимистический прогноз насчет урожая перси- ков в Помптоне (штат Нью-Джерси); очередной визит ручного дикого гуся со сломанной лапкой к пруду близ станции Билджуотер; разоблачение депутатом конгресса Джинксом коварной попытки Аптечного треста вздуть цены на хинин; первый разбитый молнией тополь, под ко- торым, разумеется, укрывались экскурсанты, чудом остав- шиеся в живых; первая подвижка льда на реке Аллегени; фиалка среди мха, обнаруженная нашим корреспонден- том в Раунд-Корнерс, — вот признаки пробуждения при- роды, которые телеграф доставляет в умудренный позна- нием город, когда фермер еще не видит на своих унылых полях ничего, кроме снега. Но все это признаки внешние. Настоящий предвестник весны — наше сердце. Лишь когда Дафнис начинает искать свою Хлою, а Майк — свою Мэгги, — лишь тогда можно считать, что весна наступила и что газетное сооб- 24
щение о гремучей змее в пять футов длиною, убитой на выгоне фермера Петтигрю, не является вымыслом. Первая фиалка еще не распустилась, когда мистер Питерс, мистер Рэгздейл и мистер Кид, сидя на скамейке в Юнион-сквере, вступили в заговор. Мистер Питерс был д’Артаньяном в этом трио бездельников. Он являл собою самое грязное, самое ленивое, самое неприглядное серое пятно на фоне зеленых садовых скамеек. Но в ту минуту он играл первую роль. У мистера Питерса была жена. До сих пор это обстоя- тельство не влияло на его отношения с Рэгзи и Кидом. Но в этот день оно придавало ему особый вес. Друзья мистера Питерса, избежавшие брачных уз, не раз подсмеивались над тем, что он пустился в это опасное плавание. Но сей- час они были, наконец, вынуждены признать, что либо он был наделен даром предвидения, либо ему исключительно повезло. Дело в том, что у миссис Питерс был доллар. Целый доллар, настоящий, имеющий законное хождение, годный для уплаты пошлин, налогов и страховых и прочих взно- сов. Как завладеть этим долларом — вот в чем состояла задача, которую обсуждали сейчас три тертых муш- кетера. — А откуда ты знаешь, что именно доллар? — спросил Рэгзи, в котором колоссальность этой суммы породила скептические настроения. — Угольщик видел, — сказал мистер Питерс. — Она вчера ходила куда-то стирать. А на завтрак что мне дала — горбушку хлеба да чашку кофе, а у самой доллар в кармане. — Подлость какая! — сказал Рэгзи. — Схватить ее да заткнуть ей рот полотенцем, а мо- нету забрать, — мрачно предложил Кид. — Вы что, бабы испугались, а? — Она, чего доброго, заорет, так нас всех сцапают, —• возразил Рэгзи. — Это последнее дело — колотить жен- щину, когда кругом полон дом народу. — Джентльмены, — строго заметил мистер Питерс сквозь рыжую щетину, покрывавшую его губы и подборо- док,— не забывайте, что вы говорите о моей жене. Вся- кий, кто хоть пальцем тронет женщину, если только не... — Магайр вывесил плакат, что есть пиво, — ехидно сказал Рэгзи. — Будь у нас доллар, мы бы могли... 25
— Ладно, — сказал мистер Питерс, облизываясь. — Так или иначе, а достать этот доллар нужно. Я как муж имею на него законное право. Предоставьте это мне. Я схожу домой и добуду его. А вы подождите меня здесь. — Я-то знаю, им только дай разок под микитки, живо скажут, где у них деньги спрятаны, — сказал Кид. — Порядочный человек не станет бить женщину, — сентенциозно произнес Питерс. — Так, придушить лего- нечко — это можно, и следов не остается. Ну, ребята, ждите меня. Доллар я сейчас принесу. В верхнем этаже большого дома между Второй авеню и рекой Питерсы занимали комнату, выходившую во двор и такую темную, что хозяин краснел, взимая за нее плату. Миссис Питерс иногда работала — ходила по людям сти- рать и мыть полы. Мистер Питерс презирал такие низмен- ные занятия — за последние пять лет он не заработал ни цента. И все-таки они держались друг за друга, крепко связанные ненавистью и нуждой. Они были рабами при- вычки •— той силы, что не дает земле разлететься на куски, хотя, впрочем, существует еще какая-то дурацкая теория притяжения. Миссис Питерс пристроила свое двухсотфунтовое тело на том из двух стульев, что покрепче, и, не мигая, смо- трела через единственное окно на кирпичную стену сосед- него дома. Глаза у нее были красные и мокрые. Всю обстановку можно было с легкостью увезти на ручной те- лежке, но ни один тележечник не польстился бы на нее. Дверь отворилась, и вошел мистер Питерс. Его фокс- терьерьи глазки алчно поблескивали. Миссис Питерс сразу увидела это, но ошибочно истолковала жажду как голод. — Никакой еды раньше вечера не получишь, — ска- зала она, снова поворачиваясь к окну. — И убери отсюда свою несытую морду. Мистер Питерс прикинул на глаз разделявшее их рас- стояние. Если не дать ей опомниться, можно, пожалуй, наскочить на нее, повалить наземь и применить к ней ту самую душительную тактику, которую он только что из- лагал своим приятелям. Положим, это было чистое хва- стовство: он еще ни разу не отважился прибегнуть к на- силию; но мысль о вкусном холодном пиве придала ему храбрости, и он готов был опровергнуть свою собствен- ную теорию о том, как подобает джентльмену обращаться 26
с дамой. Однако он, как все бездельники, предпочитал более художественные и менее утомительные методы и пустил в ход дипломатию, выбрав для начала крупный козырь — позицию человека, не сомневающегося в успехе. — У тебя есть доллар, — сказал он надменно и вну- шительно, как говорят, закуривая дорогую сигару (если таковая имеется). — Есть, — сказала миссис Питерс и, достав из-за па- зухи хрустящую бумажку, вызывающе помахала ею. — Мне предложили работу в... в чайном магазине, — сказал мистер Питерс. — Завтра начинать. Но мне при- дется купить пару... — Врешь, — сказала миссис Питерс, водворяя доллар Ьбратно. — Ни в чайный магазин, ни в столовую, ни в лавку старого платья тебя не возьмут. Я себе всю кожу на руках содрала, пока стирала фуфайки да комбинезоны, чтобы заработать этот доллар. Думаешь, для того я му- чилась, чтобы ты его пропил? Дудки. Ты про эти деньги и думать забудь. Было совершенно очевидно, что талейрановская поза цели не достигла. Но дипломатия изобретательна. Арти- стический темперамент мистера Питерса приподнял его за ушки башмаков и перенес на новую позицию. В глазах его появилось выражение безнадежной тоски. — Клара, — сказал он глухим голосом, — продолжать борьбу бесполезно. Ты никогда меня не понимала. Видит бог, я всеми силами-старался удержаться на поверхности, но волны бедствий... — Насчет радуги надежд и островов блаженства мо- жешь не разоряться, — сказала миссис Питерс со вздо- хом. — Слышала я все это, довольно. Вон там, на полке, за жестянкой от кофе, стоит пузырек с карболкой. Пей на здоровье. Мистер Питерс задумался. Как же быть дальше? Испытанные приемы не помогли. Два тертых мушкетера ждут его у развалин замка, то бишь на садовой скамейке с кривыми чугунными ножками. На карту поставлена его честь. Он взялся один пойти на штурм и добыть со- кровище, которое даст им отраду и забвение печалей. И между ним и желанным долларом стоит только его жена, та самая девочка, которую он когда-то... Ага! не попытаться ли и сейчас? Когда-то он умел ласковыми словами добиться от нее чего угодно. Попытаться? 27
Столько лет прошло с тех пор! Жестокая нужда и взаим- ная ненависть убили все это. Но Рэгзи и Кид ждут обе- щанного доллара! Мистер Питерс окинул жену внимательным взглядом. Ее расползшаяся фигура не умещалась на стуле. Она, не отрываясь, как завороженная, смотрела в окно. По глазам ее было видно, что она недавно плакала. — Не знаю, — сказал мистер Питерс вполголоса, — может, ничего и не выйдет. В открытое окно были видны кирпичные стены и се- рые, голые задние дворы. Если бы не теплый воздух, входивший с улицы, можно было бы предположить, что город еще скован зимой, так неприветливо он встречал осаждавшую его весну. Но весна приходит не под гром орудий. Весна — сапер и подрывник, и капитуляция неиз- бежна. «Попытаюсь», — сказал себе мистер Питерс и скорчил гримасу. Он подошел к жене и обнял ее за плечи. — Клара, милая, — сказал он тоном, который не об- манул бы даже тюленя, — зачем мы все ссоримся? Ведь ты же моя душечка-пампушечка. Стыдно, мистер Питерс! Черным крестом отметит вас Купидон в своей главной книге. Вам предъявляется тяж- кое обвинение: шантаж и подделка священнейших слов любви. Но чудо весны совершилось. В голую комнату над голым двором между черных стен проник Предвестник. Это было нелепо, но... Да, это ловушка, и вы, сударыня, и вы, сударь, и все мы в нее попадаемся. Красная, толстая, плачущая, как Ниобея или Ниагара, миссис Питерс бросилась на шею своему повелителю и залила его слезами. Мистер Питерс был бы рад извлечь доллар из семейного сейфа, но его руки были плотно при- жаты к бокам. — Ты меня любишь, Джеймс? — спросила миссис Питерс. — Безумно, — сказал Джеймс, — но... — Ты болен! — воскликнула миссис Питерс. — По- чему у тебя такой усталый вид? — Я немного ослабел, — сказал мистер Питерс. — Я... — Подожди, я знаю, что тебе нужно. Подожди, Джеймс, я сейчас вернусь. 28
Обняв его на прощанье так крепко, что он вспомнил «Непобедимого турка», она выбежала из комнаты и за- громыхала вниз по лестнице. Мистер Питерс засунул большие пальцы за подтяжки. — Отлично, — сообщил он потолку. — Дело на мази. Я и не знал, что мою старуху еще можно поддеть на вся- кие эти амуры. Да-с, чем я не Клод Мельнот? 1 А? Пари держу, что доллар мой. Интересно, куда это она пошла. Небось на второй этаж, рассказать миссис Мэлдун, что мы помирились. Это надо запомнить. Лаской действовать! А Рэгзи говорил — под микитки! Миссис Питерс вернулась с бутылкой настойки сарса- париллы. — Вот хорошо, что у меня был этот доллар, — ска- зала она. — Ты совсем исхудал, мой голубчик. Мистер Питерс дал влить себе в рот столовую ложку настойки. Потом миссис Питерс села к нему на колени и прошептала: — Назови меня еще раз душечкой-пампушечкой, Джеймс. Он сидел неподвижно, придавленный к стулу новым воплощением богини весны. Весна наступила. В Юнион-сквере мистер Рэгздейл и мистер Кид, изны- вая от жажды, ерзали на скамейке в ожидании д’Ар- таньяна с долларом. «Лучше бы я сразу схватил ее за горло», — думал ми- стер Питерс. 1 Актер, персонаж пьесы Бульвера-Литтона «Леди Лайонс».
ПОКА ЖДЕТ АВТОМОБИЛЬ Как только начало смеркаться, в этот тихий уголок тихого маленького парка опять пришла девушка в сером платье. Она села на скамью и открыла книгу, так как еще с полчаса можно было читать при дневном свете. Повторяем: она была в простом сером платье—простом ровно настолько, чтобы не бросалась в глаза безупреч- ность его покроя и стиля. Негустая вуаль спускалась с шляпки в виде тюрбана на лицо, сиявшее спокойной, стро- гой красотой. Девушка приходила сюда в это же самое время и вчера и позавчера, и был некто, кто знал об этом. Молодой человек, знавший об этом, бродил непода- леку, возлагая жертвы на алтарь Случая, в надежде на милость этого великого идола. Его благочестие было воз- награждено, — девушка перевернула страницу, книга выскользнула у нее из рук и упала, отлетев от скамьи на целых два шага. Не теряя ни секунды, молодой человек алчно ринулся к яркому томику и подал его девушке, строго придержи- ваясь того стиля, который укоренился в наших парках и других общественных местах и представляет собою смесь галантности с надеждой, умеряемых почтением к постовому полисмену на углу. Приятным голосом он рискнул отпустить незначительное замечание относи- тельно погоды — обычная вступительная тема, ответствен- ная за многие несчастья на земле, — и замер на месте, ожидая своей участи. Девушка не спеша окинула взглядом его скромный аккуратный костюм и лицо, не отличавшееся особой вы- разительностью. 30
— Можете сесть, если хотите, — сказала она глубо- ким, неторопливым контральто. — Право, мне даже хо- чется, чтобы вы сели. Все равно уже темно и читать трудно. Я предпочитаю поболтать. Раб Случая с готовностью опустился на скамью. — Известно ли вам, — начал он, изрекая формулу, которой обычно открывают митинг ораторы в парке, — что вы самая что ни на есть потрясающая девушка, ка- кую я когда-либо видел? Я вчера не спускал с вас глаз. Или вы, деточка, даже не заметили, что кое-кто совсем одурел от ваших прелестных глазенок? — Кто бы ни были вы, — произнесла девушка ледя- ным тоном, — прошу не забывать, что я — леди. Я про- щаю вам слова, с которыми вы только что обратились ко мне, — заблуждение ваше, несомненно, вполне есте- ственно для человека вашего круга. Я предложила вам сесть; если мое приглашение позволяет вам называть меня «деточкой», я беру его назад. — Ради бога, простите, — взмолился молодой человек. Самодовольство, написанное на его лице, сменилось вы- ражением смирения и раскаяния. — Я ошибся; понимаете, я хочу сказать, что обычно девушки в парке... вы этого, конечно, не знаете, но... — Оставим эту тему. Я, конечно, это знаю. Лучше расскажите мне обо всех этих людях, которые проходят мимо нас, каждый своим путем. Куда идут они? Почему так спешат? Счастливы ли они? Молодой человек мгновенно утратил игривый вид. Он ответил не сразу,—трудно было понять, какая собственно роль ему предназначена. — Да, очень интересно наблюдать за ними, — про- мямлил он, решив, наконец, что постиг настроение своей собеседницы. — Чудесная загадка жизни. Одни идут ужи- нать, другие... гм... в другие места. Хотелось бы узнать, как они живут. — Мне — нет, — сказала девушка. — Я не настолько любознательна. Я прихожу сюда посидеть только за тем, чтобы хоть ненадолго стать ближе к великому, трепещу- щему сердцу человечества. Моя жизнь проходит так дале- ко от него, что я никогда не слышу его биения. Скажите, догадываетесь ли вы, почему я так говорю с вами, мистер... — Паркенстэкер, — подсказал молодой человек и взглянул вопросительно и с надеждой. 31
— Нет, — сказала девушка, подняв тонкий пальчик и слегка улыбнувшись. — Она слишком хорошо известна. Нет никакой возможности помешать газетам печатать некоторые фамилии. И даже портреты. Эта вуалетка и шляпа моей горничной делают меня «инкогнито». Если бы вы знали, как смотрит на меня шофер всякий раз, как думает, что я не замечаю его взглядов. Скажу откро- венно: существует всего пять или шесть фамилий, принад- лежащих к святая святых; и моя, по случайности рожде- ния, входит в их число. Я говорю все это вам, мистер Стекенпот... — Паркенстэкер, — скромно поправил молодой че- ловек. — ...мистер Паркенстэкер, потому что мне хотелось хоть раз в жизни поговорить с естественным человеком — с человеком, не испорченным презренным блеском бо- гатства и так называемым «высоким общественным поло- жением». Ах, вы не поверите, как я устала от денег — вечно деньги, деньги! И от всех, кто окружает меня, — все пляшут, как марионетки, и все на один лад. Я просто больна от развлечений, бриллиантов, выездов, общества, от роскоши всякого рода. — А я всегда был склонен думать, — осмелился нере- шительно заметить молодой человек, — что деньги, должно быть, все-таки недурная вещь. — Достаток в средствах, конечно, желателен. Но когда у вас столько миллионов, что... — она заключила фразу жестом отчаяния. — Однообразие, рутина, — про- должала она, — вот что нагоняет тоску. Выезды, обеды, театры, балы, ужины — и на всем позолота бьющего через край богатства. Порою даже хруст льдинки в моем бокале с шампанским способен свести меня с ума. Мистер Паркенстэкер, казалось, слушал ее с непод- дельным интересом. — Мне всегда нравилось, — проговорил он, — читать и слушать о жизни богачей и великосветского общества. Должно быть, я немножко сноб. Но я люблю обо всем иметь точные сведения. У меня составилось представле- ние, что шампанское замораживают в бутылках, а не кладут лед прямо в бокалы. Девушка рассмеялась мелодичным смехом, — его за- мечание, видно, позабавило ее от души. 32
— Да будет вам известно, — объяснила она снисхо- дительным тоном, — что мы, люди праздного сословия, часто развлекаемся именно тем, что нарушаем установ- ленные традиции. Как раз последнее время модно класть лед в шампанское. Эта причуда вошла в обычай с обеда в Уолдорфе, который давали в честь приезда татарского князя. Но скоро эта прихоть сменится другой. Неделю тому назад на званом обеде на Мэдисон-авеню возле каждого прибора была положена зеленая лайковая пер- чатка, которую полагалось надеть, кушая маслины. — Да, — признался молодой человек смиренно, — все эти тонкости, все эти забавы интимных кругов выс- шего света остаются неизвестными широкой публике. — Иногда, — продолжала девушка, принимая его признание в невежестве легким кивком головы, — иногда я думаю, что если б я могла полюбить, то только чело- века из низшего класса. Какого-нибудь труженика, а не трутня. Но безусловно требования богатства и знатности окажутся сильней моих склонностей. Сейчас, например, меня осаждают двое. Один из них герцог немецкого кня- жества. Я подозреваю, что у него есть или была жена, которую он довел до сумасшествия своей необуздан- ностью и жестокостью. Другой претендент — английский маркиз, такой чопорный и расчетливый, что я, пожалуй, предпочту свирепость герцога. Но что побуждает меня говорить все это вам, мистер Покенстэкер? — Паркенстэкер, — едва слышно пролепетал молодой человек. — Честное слово, вы не можете себе предста- вить, как я ценю ваше доверие. Девушка окинула его спокойным, безразличным взглядом, подчеркнувшим разницу их общественного по- ложения. — Какая у вас профессия, мистер Паркенстэкер? — спросила она. — Очень скромная. Но я рассчитываю кое-чего до- биться в жизни. Вы это серьезно сказали, что можете полюбить человека из низшего класса? — Да, конечно. Но я сказала: «могла бы». Не за- будьте про герцога и маркиза. Да, ни одна профессия не показалась бы мне слишком низкой, лишь бы сам чело- век мне нравился. — Я работаю, — объявил мистер Паркенстэкер, — в одном ресторане. 3 О. Генри. Избранное, т, 2 33
Девушка слегка вздрогнула. — Но не в качестве официанта? — спросила она почти умоляюще. — Всякий труд благороден, но... личное обслуживание, вы понимаете, лакеи и... — Нет, я не официант. Я кассир в... — Напротив, на улице, идущей вдоль парка, сияли электрические буквы вывески «Ресторан». — Я служу кассиром вон в том ре- сторане. Девушка взглянула на крохотные часики на брас- летке тонкой работы и поспешно встала. Она сунула книгу в изящную сумочку, висевшую у пояса, в которой книга едва помещалась. — Почему вы не на работе? — спросила девушка. — Я сегодня в ночной смене, — сказал молодой чело- век. — В моем распоряжении еще целый час. Но ведь это не последняя наша встреча? Могу я надеяться?.. — Не знаю. Возможно. А впрочем, может, мой кап- риз больше не повторится. Я должна спешить. Меня ждет званый обед, а потом ложа в театре — опять, увы, все тот же неразрывный круг. Вы, вероятно, когда шли сюда, заметили автомобиль на углу возле парка? Весь белый. — Ис красными колесами? — спросил молодой чело- век, задумчиво сдвинув брови. — Да. Я всегда приезжаю сюда в этом авто. Пьер ждет меня у входа. Он уверен, что я провожу время в магазине на площади, по ту сторону парка. Представ- ляете вы себе путы жизни, в которой мы вынуждены об- манывать даже собственных шоферов? До свиданья. — Но уже совсем стемнело, — сказал мистер Паркен- стэкер, — а в парке столько всяких грубиянов. Разре- шите мне проводить... — Если вы хоть сколько-нибудь считаетесь с моими желаниями, — решительно ответила девушка, — вы оста- нетесь на этой скамье еще десять минут после того, как я уйду. Я вовсе не ставлю вам это в вину, но вы, по всей вероятности, осведомлены о том, что обычно на автомобилях стоят монограммы их владельцев. Еще раз до свиданья. Быстро и с достоинством удалилась она в темноту аллеи. Молодой человек глядел вслед ее стройной фи- гуре, пока она не вышла из парка, направляясь к углу, где стоял автомобиль. Затем, не колеблясь, он стал пре- 34
дательски красться следом за ней, прячась за деревьями и кустами, все время идя параллельно пути, по которому шла девушка, ни на секунду не теряя ее из виду. Дойдя до угла, девушка повернула голову в сторону белого автомобиля, мельком взглянула на него, прошла мимо и стала переходить улицу. Под прикрытием стояв- шего возле парка кэба молодой человек следил взглядом за каждым ее движением. Ступив на противоположный тротуар, девушка толкнула дверь ресторана с сияющей вывеской. Ресторан был из числа тех, где все сверкает, все выкрашено в белую краску, всюду стекло и где можно пообедать дешево и шикарно. Девушка прошла через весь ресторан, скрылась куда-то в глубине его и тут же вынырнула вновь, но уже без шляпы и вуалетки. Сразу за входной стеклянной дверью находилась касса. Рыжеволосая девушка, сидевшая за ней, реши- тельно взглянула на часы и стала слезать с табурета. Девушка в сером платье заняла ее место. Молодой человек сунул руки в карманы и медленно пошел назад. На углу он споткнулся о маленький томик в бумажной обертке, валявшийся на земле. По яркой обложке он узнал книгу, которую читала девушка. Он небрежно поднял ее и прочел заголовок: «Новые сказки Шехерезады»; имя автора было Стивенсон. Молодой че- ловек уронил книгу в траву и с минуту стоял в нере- шительности. Потом открыл дверцу белого автомобиля, сел, откинувшись на подушки, и сказал шоферу три слова: — В клуб, Анри. 3*
КОМЕДИЯ ЛЮБОПЫТСТВА Можно избежать смертоносного дыхания анчара, что бы ни говорили любители метафор; можно, если очень повезет, подбить глаз василиску; можно даже увернуться от Цербера и Аргуса; но ни одному человеку, будь он живой или мертвый, невозможно уйти от любопытного взгляда зеваки. Нью-Йорк — город зевак. Много в нем, конечно, и та- ких людей, которые идут своей дорогой, сколачивая ка- питал и не глядя ни направо, ни налево, но есть и целое племя, очень своеобразное, состоящее, наподобие мар- сиан, единственно из глаз и средств передвижения. Эти фанатики любопытства, словно мухи, целым роем слетаются на место всякого необычайного происшествия и, затаив дыхание, проталкиваются как можно ближе. Открывает ли рабочий люк, попадает ли под трамвай житель северной окраины, роняет ли мальчишка яйцо на тротуар, возвращаясь домой из лавочки, теряет ли дама мелкую монету, выпавшую из дыры в перчатке, увозит ли полиция телефон и записи скаковых ставок из чи- тальни Ибсеновского общества, провалятся ли в под- земку один-два дома или сенатор Депью выйдет на про- гулку — при всяком счастливом или несчастном случае племя зевак, теряя разум, неудержимо стремится к месту происшествия. Важность события не играет роли. С одинаковым интересом и увлечением они глазеют и на опереточную певичку и на человека, малюющего рекламу пилюль против печени. Они готовы обступить тесным кругом и колченогого инвалида и буксирующий автомобиль. Они 36
страдают манией любопытства. Это зрительные обжоры, которые наслаждаются несчастьем ближнего, захлебы- ваются им. Они смотрят, глядят, пялятся, таращатся мутными рыбьими глазами на приманку несчастья, словно пучеглазый окунь. Казалось бы, эти одержимые любопытством являют собой совсем неподходящую дичь для пламенных стрел Купидона, однако даже среди простейших трудно найти совершенно невосприимчивую особь. Да, прекрасная бо- гиня романтики осенила своим крылом двух представите- лей племени зевак, и любовь проникла в их сердца, когда они стояли над распростертым телом человека, ко- торого переехал фургон с пивом. Уильям Прай первым прибыл на место. Он был зна- током по части таких зрелищ. Весь сияя от радости, он стоял над жертвой несчастного случая и внимал ее сто- нам, словно нежнейшей музыке. Толпа зевак плотно сгрудилась вокруг жертвы, и Уильям Прай заметил силь- ное движение в этой толпе как раз против того места, где он стоял. Какое-то стремительно несущееся тело рас- секало толпу, словно смерч, отшвыривая людей в сто- роны. Орудуя локтями, зонтиком, шляпной булавкой, языком и ногтями, Вайолет Сеймур прокладывала себе дорогу в первый ряд зрителей. Силачи, которые без труда садились на гарлемский поезд в 5.30, отлетали, как слабые дети, столкнувшись с ней на пути к центру. Две солидные дамы, своими глазами видевшие свадь- бу герцога Роксборо и не раз останавливавшие все движение на Двадцать третьей улице, после встречи с Вайолет отступили во второй ряд, оправляя порван- ные блузки. Уильям Прай полюбил ее с первого взгляда. Карета скорой помощи увезла бессознательного по- собника Купидона. Уильям и Вайолет остались и после того, как толпа разошлась. Это были настоящие зеваки. Люди, которые покидают место происшествия вместе с каретой скорой помощи, лишены тех необходимых эле- ментов, из которых состоит истинное любопытство. Тон- кий букет события, его настоящий вкус можно распо- знать только напоследок — пожирая глазами место происшествия, разглядывая пристально дома напротив, замирая в мечтах, с которыми не сравнится бред куриль- щика опиума. Вайолет Сеймур и Уильям Прай знали 37
толк в несчастных случаях и умели извлекать из каждого события весь сок до последней капли. Потом они посмотрели друг на друга. У Вайолет была коричневая родинка на шее, величиной с серебря- ные полдоллара. Уильям так и впился в нее глазами. У Прая были необыкновенно кривые ноги. Вайолет дала себе волю и смотрела на них, не отрывая взгляда. Они долго стояли лицом к лицу, глазея друг на друга. Этикет не позволял им заговорить; зато в Городе Зевак разре- шается сколько угодно глядеть на деревья в парке и на физические недостатки ближних. Наконец, они расстались со вздохом. Но пивным фур- гоном правил Купидон, и колесо, переехавшее чью-то ногу, соединило два любящих сердца. Во второй раз герой и героиня встретились перед до- щатым забором поблизости от Бродвея. День выдался крайне неудачный. Не было драк на улицах, дети не по- падали под трамвай, калеки и толстяки в неглиже встре- чались очень редко; никто не выказывал склонности по- скользнуться на банановой корке или упасть в обморок. Не видно было даже чудака из Кокомо, штат Индиана, который выдает себя за родственника бывшего мэра Лоу и швыряет мелочь из окошечка кэба. Глядеть было не на что, и Уильям Прай уже начинал томиться от скуки. И вдруг он увидел, что перед щитом для объявлений, усиленно толкаясь и пихаясь, стоит целая толпа. Бросив- шись туда опрометью, он сшиб с ног старуху и маль- чишку с бутылкой молока и с нечеловеческой энергией проложил себе дорогу в центр круга. Вайолет Сеймур уже стояла в первом ряду без одного рукава и двух зо- лотых пломб, с вывихнутой рукой и сломанной планшет- кой корсета, не помня себя от счастья. Она смотрела на то, что было перед нею. Маляр выписывал на заборе: «Ешьте галеты, от них ваше лицо округлится». Увидев Уильяма Прая, Вайолет покраснела. Уильям саданул под ребро даму в черном шелковом реглане, ляг- нул мальчишку, съездил по уху старого джентльмена и сумел протолкаться поближе к Вайолет. Они стояли ря- дом целый час, глядя, как маляр выписывает буквы. По- том Уильям не смог дольше скрывать свои чувства. Он дотронулся до ее плеча. — Пойдемте со мной, — сказал он. — Я знаю, где си- дит чистильщик сапог без кадыка. 38
Она бросила на него застенчивый взгляд, но этот взгляд светился несомненной любовью, преобразившей ее лицо. — И вы приберегли это для меня? — спросила она, вся объятая смутным трепетом первого объяснения в любви. Они вместе побежали к ларьку чистильщика и про- стояли больше часа, глазея на юного урода. На тротуар перед ними упал с пятого этажа мойщик окон. Когда подъехала скорая помощь, давая сигналы, Уильям радостно пожал руку Вайолет. — Четыре ребра по меньшей мере и сложный пере- лом, — быстро шепнул он. — Ты не жалеешь, что встре- тила меня, дорогая? — Я? — сказала Вайолет, отвечая на его пожатие. — Конечно, не жалею. Я могла бы целый день стоять и гла- зеть рядом с тобой. Спустя несколько дней пх роман достиг высшей точки. Быть может, читатель помнит, какое волнение пе- реживал весь город, когда негритянке Элизе Джейн надо было вручить судебную повестку. Все племя зевак гла- зело, не сходя с места. Уильям Прай своими руками по- ложил доску на два пивных бочонка напротив того дома, где жила Элиза Джейн. Они с Вайолет просидели там три дня и три ночи. Потом одному сыщику пришло в голову, что можно открыть двери и вручить повестку. Он послал за кинетоскопом и так и сделал. Две души с такими сродными стремлениями неми- нуемо должны были соединиться. Уильям Прай и Вайо- лет Сеймур обручились в тот же вечер, после того как полисмен прогнал их резиновой дубинкой. Семена любви пали на добрую почву, дружно взошли и расцвели пыш- ным цветом. Свадьба была назначена на десятое июня. Большая церковь была вся завалена цветами. Многочисленное племя зевак, рассеянное по всему свету, просто помешано на свадьбах. Это пессимисты на церковных скамьях. Они высмеивают жениха и издеваются над невестой. Они при- ходят потешаться над вашим браком, а если вам удается сбежать от Гименея на бледном коне смерти, они являются на похороны, садятся на ту же скамью и оплакивают ваше счастливое избавление. Любопытство — растяжимое понятие. 39
Церковь была ярко освещена. На асфальтовом тро- туаре был разложен бархатный ковер, доходивший до самой мостовой. Подружки невесты расправляли друг другу ленты на поясе и перешептывались насчет невести- ных веснушек. Кучера украшали свои кнуты белыми бантами и жалели, что время от выпивки до выпивки тя- нется так долго. Пастор размышлял о том, сколько ему заплатят, и соображал, хватит ли этих денег на новый костюм для него самого и на портрет Лауры Джейн Либби для его жены. Да, в воздухе реял Купидон. И перед церковью, братья мои, волновались и колы- хались тесные ряды племени зевак. Они стояли двумя сплошными массами, разделенные ковром и дубинками полицейских. Они толпились, как стадо, дрались, толка- лись, отступали и наступали и давили друг друга, чтобы увидеть, как девчонка в белой вуали приобретет законное право обыскивать карманы мужа, пока он спит. Однако час, назначенный для свадьбы, наступил и прошел, а жениха с невестой все не было. Нетерпение сменилось тревогой, тревога привела к поискам, но героев дня нигде не могли найти. Тут вмешались в дело два дюжих полисмена и вытащили из разъяренной толпы зевак помятого и полузадохшегося субъекта с обручаль- ным кольцом в жилетном кармане и громко рыдающую растрепанную женщину, всю оборванную и в синяках. Уильям Прай и Вайолет Сеймур, верные привычке, смешались с буйной толпой зрителей, не устояв перед обуревавшим их желанием видеть самих себя в роли жениха и невесты входящими в убранную розами цер- ковь. Любопытство — то же шило в мешке.
КВАДРАТУРА КРУГА Рискуя надоесть вам, автор считает своим долгом предпослать этому рассказу о сильных страстях вступ- ление геометрического характера. Природа движется по кругу. Искусство — по прямой линии. Все натуральное округлено, все искусственное угловато. Человек, заблудившийся в метель, сам того не сознавая, описывает круги; ноги горожанина, приученные к прямоугольным комнатам и площадям, уводят его по прямой линии прочь ст него самого. Круглые глаза ребенка служат типичным примером невинности; прищуренные, суженные до прямой линии глаза кокетки свидетельствуют о вторжении Искусства. Прямая линия рта говорит о хитрости и лукавстве; и кто же не читал самых вдохновенных лирических излияний Природы на губах, округлившихся для невинного по- целуя? Красота — это Природа, достигшая совершенства, округленность — это ее главный атрибут. Возьмите, на- пример, полную луну, золотой шар над входом в ссудную кассу, купола храмов, круглый пирог с черникой, обру- чальное кольцо, арену цирка, круговую чашу, монету, которую вы даете на чай официанту. С другой стороны, прямая линия свидетельствует об отклонении от При- роды. Сравните только пояс Венеры с прямыми складоч- ками английской блузки. Когда мы начинаем двигаться по прямой линии и огибать острые углы, наша натура терпит изменения. Таким образом, Природа, более гибкая, чем Искусство, приспособляется к его более жесткшм канонам. В резуль- 4t
тате нередко получается весьма курьезное явление, на- пример: голубая роза, древесный спирт, штат Миссури, голосующий за республиканцев, цветная капуста в суха- рях и житель Нью-Йорка. Природные свойства быстрее всего утрачиваются в большом городе. Причину этого надо искать не в этике, а в геометрии. Прямые линии улиц и зданий, прямолиней- ность законов и обычаев, тротуары, никогда не отклоняю- щиеся от прямой линии, строгие, жесткие правила, не допускающие компромисса ни в чем, даже в отдыхе и развлечениях, — все это бросает холодный вызов кривой линии Природы. Поэтому можно сказать, что большой город разрешил задачу о квадратуре круга. И можно прибавить, что это математическое введение предшествует рассказу об одной кентуккийской вендетте, которую судьба привела в город, имеющий обыкновение обламывать и обминать все, что в него входит, и придавать ему форму своих углов. Эта вендетта началась в Камберлендских горах между семействами Фолуэл и Гаркнесс. Первой жертвой кров- ной вражды пала охотничья собака Билла Гаркнесса, тренированная на опоссума. Гаркнессы возместили эту тяжелую утрату, укокошив главу рода Фолуэлов. Фо- луэлы не задержались с ответом. Они смазали дробовики и отправили Билла Гаркнесса вслед за его собакой в ту страну, где опоссум сам слезает к охотнику с дерева, не дожидаясь, чтобы дерево срубили. Вендетта процветала в течение сорока лет. Гаркнессов пристреливали через освещенные окна их домов, за плу- гом, во сне, по дороге с молитвенных собраний, на дуэли, в трезвОхМ виде и наоборот, поодиночке и семейными группами, подготовленными к переходу в лучший мир и в нераскаянном состоянии. Ветви родословного древа Фолуэлов отсекались точно таким же образом, в полном согласии с традициями и обычаями их страны. В конце концов, после такой усиленной стрижки родо- словного дерева, в живых осталось по одному человеку с каждой стороны. И тут Кол Гаркнесс, рассудив, ве- роятно, что продолжение фамильной распри приняло бы уже чересчур личный характер, неожиданно скрылся из Камберленда, игнорируя все права Сэма, последнего мстителя из рода Фолуэлов. 42
Через год после этого Сэм Фолуэл узнал, что его на- следственный враг, здравый и невредимый, живет в Нью-Йорке. Сэм вышел во двор, перевернул кверху дном большой котел для стирки белья, наскреб со дна сажи, смешал ее со свиным салом и начистил этой смесью са- поги. Потом надел дешевый костюм когда-то орехового цвета, а теперь перекрашенный в черное, белую рубашку и воротничок и уложил в ковровый саквояж белье, до- стойное спартанца. Он снял с гвоздя дробовик, но тут же со вздохом повесил его обратно. Какой бы похвальной и высоконравственной ни считалась эта привычка в Кам- берленде, неизвестно еще, что скажут в Нью-Йорке, если он начнет охотиться на белок среди небоскребов Брод- вея. Старенький, но надежный кольт, покоившийся много лет в ящике комода, показался ему самым подходящим оружием для того, чтобы перенести вендетту в столичные сферы. Этот револьвер, вместе с охотничьим ножом в кожаных ножнах, Сэм уложил в ковровый саквояж. И, проезжая верхом на муле мимо кедровой рощи к станции железной дороги, он обернулся и окинул мрачным взгля- дом кучку белых сосновых надгробий — родовое клад- бище Фолуэлсв. Сэм Фолуэл прибыл в Нью-Йорк поздно вечером. Все еще следуя свободным законам природы, движущейся по кругу, он сначала не заметил грозных, безжалостных, острых и жестких углов большого города, затаившегося во мраке и готового сомкнуться вокруг его сердца и мозга и отштамповать его наподобие остальных своих жертв. Кэбмен выхватил Сэма из гущи пассажиров, как он сам, бывало, выхватывал орех из вороха опавших листьев, и умчал в гостиницу, соответствующую его са- погам и ковровому саквояжу. На следующее утро последний из Фолуэлов сделал вылазку в город, где скрывался последний из Гаркнессов. Кольт он засунул под пиджак и укрепил на узком ре- мешке; охотничий нож висел у него между лопаток, на полдюйма от воротника. Ему было известно одно — что Кол Гаркнесс ездит с фургоном где-то в этом городе и что он, Сэм Фолуэл, должен его убить, — и как только он ступил на тротуар, глаза его налились кровью и сердце загорелось жаждою мести. Шум и грохот центральных авеню завлекал его все дальше и дальше. Ему казалось, что вот-вот он встретит 43
на улице Кола с кувшином для пива в одной руке, с хлыстом в другой и без пиджака, точь-в-точь как где- нибудь во Франкфурте или Лорел-Сити. Но прошел почти час, а Кол все еще не попадался ему навстречу. Может быть, он поджидал Сэма в засаде, готовясь -за- стрелить его из окна или из-за двери. Некоторое время Сэм зорко следил за всеми дверьми и окнами. К полудню городу надоело играть с ним, как кошка с мышью, и он вдруг прижал Сэма своими прямыми ли- ниями. Сэм Фолуэл стоял на месте скрещения двух больших прямых артерий города. Он посмотрел на все четыре стороны и увидел нашу планету, вырванную из своей орбиты и превращенную с помощью рулетки и уровня в прямоугольную плоскость, нарезаную на участки. Вое жи- вое двигалось по дорогам, по колеям, по рельсам, уло- женное в систему, введенное в границы. Корнем жизни был кубический корень, мерой жизни была квадратная мера. Люди вереницей проходили мимо, ужасный шум и грохот оглушили его. Сэм прислонился к острому углу каменного здания. Чужие лица мелькали мимо него тысячами, и ни одно из них не обратилось к нему. Ему казалось, что он уже умер, что он призрак и его никто не видит. И город по- разил его сердце тоской одиночества. Какой-то толстяк, отделившись от потока прохожих, остановился в нескольких шагах от него, дожидаясь трамвая. Сэм незаметно подобрался к нему поближе и заорал ему в ухо, стараясь перекричать уличный шум. — У Ранкинсов свиньи весили куда больше наших, да ведь в ихних местах желуди совсем другие, много лучше, чем у нас... Толстяк отодвинулся подальше и стал покупать жа- реные каштаны, чтобы скрыть свой испуг. Сэм почувствовал, что необходимо выпить. На той стороне улицы мужчины входили и выходили через вра- щающуюся дверь. Сквозь нее мелькала блестящая стойка, уставленная бутылками. Мститель перешел до- рогу и попытался войти. И здесь опять Искусство преоб- разило знакомый круг представлений. Рука Сэма не на- ходила дверной ручки — она тщетно скользила по пря- моугольной дубовой панели, окованной медью, без еди- .44
ного выступа, хотя бы с булавочную головку величиной, за который можно было бы ухватиться. Смущенный, красный, растерянный, он отошел от бесполезной двери и сел на ступеньки. Дубинка из ака- ции ткнула его в ребро. — Проходи!—сказал полисмен. — Ты здесь дав- ненько околачиваешься. На следующем перекрестке резкий свисток оглушил Сэма. Он обернулся и увидел какого-то злодея, посы- лающего ему мрачные взгляды из-за дымящейся на жа- ровне горки земляных орехов. Он хотел перейти улицу. Какая-то громадная машина, без лошадей, с голосохм быка и запахом коптящей лампы, промчалась мимо, обо- драв ему колени. Кэб задел его ступицей, а извозчик дал ему понять, что любезности выдуманы не для таких слу- чаев. Шофер, яростно • названивая в звонок, впервые в жизни оказался солидарен с извозчиком. Крупная дама в шелковой жакетке «шанжан» толкнула его локтем в спину, а мальчишка-газетчик, не торопясь, швырял в него банановыми корками и приговаривал: «И не хо- чется, да нельзя упускать такой случай!» Кол Гаркнесс, кончив работу и поставив фургон под навес, завернул за острый угол того самого здания, ко- торому смелый замысел архитектора придал форму без- опасной бритвы ’. В толпе спешащих прохожих, всего в трех шагах впереди себя, он увидел последнего кровного врага всех своих родных и близких. Он остановился, как вкопанный, и в первое мгнове- ние растерялся, застигнутый врасплох без оружия. Но Сэм Фолуэл уже заметил его своими зоркими глазами горца. Последовал прыжок, поток прохожих на мгновение за- колебался и покрылся рябью, и голос Сэма крикнул: — Здорово, Кол! До чего же я рад тебя видеть! И на углу Бродвея, Пятой авеню и Двадцать третьей улицы кровные враги из Кэмберленда пожали друг другу руки. 1 «Небоскреб-утюг», имеющий в плане острый угол.
ПОГРЕБОК И РОЗА Мисс Пози Кэрингтон заслуженно пользовалась сла- вой. Жизнь ее началась под малообещающей фамилией Боге, в деревушке Кранбери Корнере. В восемнадцать лет она приобрела фамилию Кэрингтон и положение хо- ристки в столичном театре фарса. После этого она легко одолела положенные ступени от «фигурантки», участ- ницы знаменитого октета «Пташка» в нашумевшей му- зыкальной комедии «Вздор и врали», к сольному номеру в танце букашек в «Фоль де Роль» и, наконец, к роли Тойнет в оперетке «Купальный халат короля» — роли, завоевавшей расположение критиков и создавшей ей успех. К моменту нашего рассказа мисс Кэрингтон ку- палась в славе, лести и шампанском, и дальновидный герр Тимоти Гольдштейн, антрепренер, заручился ее под- писью на солидном документе, гласившем, что мисс Пози согласна блистать весь наступающий сезон в новой пьесе Дайд Рича «При свете газа». Незамедлительно к герру Тимоти явился молодой та- лантливый сын века, актер на характерные роли, мистер Хайсмис, рассчитывавший получить ангажемент на роль Соля Хэйтосера, главного мужского комического персо- нажа в пьесе «При свете газа». — Милый мой, — сказал ему Гольдштейн, — берите роль, если только вам удастся ее получить. Мисс Кэринг- тон меня все равно не послушает. Она уже отвергла с полдюжины лучших актеров на амплуа «деревенских простаков». И говорит, что ноги ее не будет на сцене, пока не раздобудут настоящего Хэйтосера. Она, видите ли, выросла в провинции, и когда этакое оранжерейное 46
растеньице с Бродвея, понатыкав в волосы соломинок, пытается изображать полевую травку, мисс Пози просто из себя выходит. Я спросил ее, шутки ради, не подойдет ли для этой роли Ленман Томпсон. «Нет, — заявила сна. — Не желаю ни его, ни Джона Дрю, ни Джима Корбета, — никого из этих щеголей, которые путают тур- непс с турникетом. Мне чтобы было без подделок». Так вот, мой милый, хотите играть Соля Хэйтосера — сумейте убедить мисс Кэрингтон. Желаю удачи. На следующий день Хайсмис уже ехал поездом в Кранбери Корнере. Он пробыл в этом глухом и скучном местечке три дня. Он разыскал Богсов и вызубрил на- зубок всю историю их рода до третьего и четвертого по- колений включительно. Он тщательно изучил события и местный колорит Кранбери Корнере. Деревня не по- спевала за мисс Кэрингтон. На взгляд Хайсмиса, там, со времени отбытия единственной жрицы Терпсихоры, произошло так же мало существенных перемен, как бы- вает на сцене, когда предполагается, что «с тех пор про- шло четыре года». Приняв, подобно хамелеону, окраску Кранбери Корнере, Хайсмис вернулся в город хамелео- новских превращений. Все произошло в маленьком погребке, — именно здесь пришлось Хансмису блеснуть своим актерским искус- ством. Нет необходимости уточнять место действия: су- ществует только один погребок, где вы можете рассчи- тывать встретить мисс Пози Кэрингтон по окончании спектакля «Купальный халат короля». За одним из столиков сидела небольшая оживленная компания, к которой тянулись взгляды всех присутствую- щих. Миниатюрная, пикантная, задорная, очарователь- ная, упоенная славой, мисс Кэрингтон по праву должна быть названа первой. За ней герр Гольдштейн, громко- голосый, курчавый, неуклюжий, чуточку встревоженный, как медведь, каким-то чудом поймавший в лапы бабочку. Следующий — некий служитель прессы, грустный, вечно настороженный, расценивающий каждую обращенную к нему фразу как возможный материал для корреспонден- ции и поглощающий свои омары а ля Ньюбург в величе- ственном молчании. И, наконец, молодой человек с про- бором и с именем, которое сверкало золотом на оборотной стороне ресторанных счетов. Они сидели за столиком, а музыканты играли, лакеи сновали взад и вперед, выпол- 47
няя свои сложные обязанности, неизменно обернувшись спиной ко всем нуждающимся в их услугах, и все это было очень мило и весело, потому что происходило на де- вять футов ниже тротуара. В одиннадцать сорок пять в погребок вошло некое существо. Первая скрипка вместо ля взяла ля бемоль; кларнет пустил петуха в середине фиоритуры; мисс Кэ- рингтон фыркнула, а юноша с пробором проглотил ко- сточку от маслины. Вид у вновь вошедшего был восхитительно и без- упречно деревенский. Тощий, нескладный, неповоротли- вый парень с льняными волосами, с разинутым ртом, неуклюжий, одуревший от обилия света и публики. На нем был костюм цвета орехового масла и яркоголубой галстук, из рукавов на четыре дюйма торчали костлявые руки, а из-под брюк на такую же длину высовывались лодыжки в белых носках. Он опрокинул стул, уселся на другой, закрутил винтом ногу вокруг ножки столика и заискивающе улыбнулся подошедшему к нему лакею. — Мне бы стаканчик имбирного пива, — сказал он в ответ на вежливый вопрос официанта. Взоры всего погребка устремились на пришельца. Он был свеж, как молодой редис, и незатейлив, как грабли. Вытаращив глаза, он сразу же принялся блуждать взгля- дом по сторонам, словно высматривая, не забрели ли свиньи на грядки с картофелем. Наконец, его взгляд оста- новился на мисс Кэрингтон. Он встал и пошел к ее сто- лику с широкой сияющей улыбкой, краснея от приятного смущения. — Как поживаете, мисс Пози? — спросил он с акцен- том, не оставляющим сомнения в его происхождении. — Или вы не узнаете меня? Я ведь Билл Самерс, —- помните Самерсов, которые жили как раз за кузницей? Ну ясно, я малость подрос с тех пор, как вы уехали из Кранбери Корнере. А знаете, Лиза Перри так и полагала, что я, очень даже возможно, могу встретиться' с вами в городе. Лиза ведь, знаете, вышла замуж за Бэна Стэнфилда, и она говорит... — Да что вы? — перебила его мисс Пози с жи- востью. — Чтобы Лиза Перри вышла замуж? С ее-то вес- нушками?! — Вышла замуж в июне, — ухмыльнулся сплетник. — Теперь она переехала в старый Татам-Плейс. А Хэм 48
Райли, тот стал святошей. Старая мисс Близерс продала свой домишко капитану Спунеру; у Уотерсов младшая дрчка сбежала с учителем музыки; в марте сгорело зда- ние суда; вашего дядюшку Уайли выбрали констеблем; Матильда Хоскинс загнала себе иглу в руку и умерла. А Том Бидл приударяет за Салли Лазроп, — говорят, ни одного вечера не пропускает, все торчит у них на кры- лечке. — За этой лупоглазой? — воскликнула мисс Кэринг- тон несколько резко. — Но ведь Том Бидл когда-то... Простите, друзья, я сейчас. Знакомьтесь. Это мой старый приятель, мистер... как вас? Да, мистер Самерс. Мистер Гольдштейн, мистер Рикетс, мистер... о, а как же ваша фамилия? Ну, все равно: Джонни. А теперь пойдемте вон туда, расскажите мне еще что-нибудь. Она повлекла его за собой к пустому столику, стояв- шему в углу. Герр Гольдштейн пожал жирными плечами и подозвал официанта. Репортер слегка оживился и за- казал абсент. Юноша с пробором погрузился в меланхо- лию. Посетители погребка смеялись, звенели стаканами и наслаждались спектаклем, который Пози давала им сверх своей обычной программы. Некоторые скептики перешептывались насчет «рекламы» и улыбались с по- нимающим видом. Пози Кэрингтон оперлась на руки своим очарователь- ным подбородком с ямочкой и забыла про публику — способность, принесшая ей лавры. . — Я что-то не припоминаю никакого Билла Са- мерса, — сказала она задумчиво, глядя прямо в невинные голубые глаза сельского жителя. — Но вообще-то Самер- сов я помню. У нас там, наверное, не много произошло перемен. Вы моих давно видали? И тут Хайсмис пустил в ход свой козырь. Роль Соля Хэйтосера требовала не только комизма, но и пафоса. Пусть мисс Кэрингтон убедится, что и с этим он справ- ляется не хуже. — Мисс Пози, — начал «Билл Самерс». — Я заходил в ваш родительский дом всего дня три тому назад. Да, правду сказать, особо больших перемен там нет. Вот сиреневый куст под окном кухни вырос на целый фут, а вяз во дворе засох, пришлось его срубить. И все-таки все словно бы не то, что было раньше. — Как мама? — спросила мисс Кэрингтон. 4 О. Генри. Избранное, т. 2 40
— Когда я в последний раз видел ее, она сидела на крылечке, вязала дорожку на стол, — сказал «Билл». — Она постарела, мисс Пози. Но в доме все попрежнему. Ваша матушка предложила мне присесть. «Только, Уильям, не троньте ту плетеную качалку, — сказала она. — Ее не касались с тех пор, как уехала Пози. И этот фартук, который она начала подрубать, — он тоже так вот и лежит с того дня, как она сама бросила его на ручку качалки. Я все надеюсь, — говорит она, — что когда-нибудь Пози еще дошьет этот рубец». Мисс Кэрингтон властным жестом подозвала лакея. — Шампанского — пинту, сухого, — приказала она коротко. — Счет Гольдштейну. — Солнце светило прямо на крыльцо, — продолжал кранберийский летописец, — и ваша матушка сидела как раз против света. Я, значит, и говорю, что, может, ей лучше пересесть немножко в сторону. «Нет, Уильям, — говорит она, — стоит мне только сесть вот так да начать посматривать на дорогу, и я уж не могу сдвинуться с ме- ста. Всякий день, как только выберется свободная ми- нутка, я гляжу через изгородь, высматриваю, не идет ли моя Пози. Она ушла от нас ночью, а наутро мы видели в пыли на дороге следы ее маленьких башмачков. И до сих пор я все думаю, что когда-нибудь она вернется на- зад по этой же самой дороге, когда устанет от шумной жизни и вспомнит о своей старой матери». — Когда я уходил, — закончил «Билл», — я сорвал вот это с куста перед вашим домом. Мне подумалось, может я и впрямь увижу вас в городе, ну, и вам приятно будет получить что-нибудь из родного дома. Он вытащил из кармана пиджака розу — блекнущую, желтую, бархатистую розу, поникшую головкой в душ- ной атмосфере этого вульгарного погребка, как девствен- ница на римской арене перед горячим дыханием львов. Громкий, но мелодичный смех мисс Пози заглушил звуки оркестра, исполнявшего «Колокольчики». — Ах, бог ты мой, — воскликнула она весело. — Ну есть ли что на свете скучнее нашего Кранбери? Право, теперь бы, кажется, я не могла бы пробыть там и двух часов — просто умерла бы со скуки. Ну, я очень рада, мистер Самерс, что повидалась с вами. А теперь, пожа- луй, мне пора отправляться домой да хорошенько вы- спаться. SO
Она приколола желтую розу к своему чудесному эле- гантному шелковому платью, встала и повелительно кив- нула в сторону герра Гольдштейна. Все трое ее спутников и «Билл Самерс» проводили мисс Пози к поджидавшему ее кэбу. Когда все ее оборки и ленты были благополучно размещены, мисс Кэрингтон на прощанье одарила всех ослепительным блеском зубок и глаз. — Зайдите навестить меня, Билл, прежде чем поедете домой, — крикнула она, и блестящий экипаж тронулся. Хайсмис, как был, в своем маскарадном костюме, от- правился с герром Гольдштейном в маленькое кафе. — Ну, каково, а? — опросил актер, улыбаясь. — При- дется ей дать мне Соля Хэйтосера, как ,по-вашему? Пре- лестная мисс ни на секунду не усомнилась. — Я не слышал, о чем вы там разговаривали, — ска- зал Гольдштейн, — по костюм ваш и манеры — окэй. Пью за ваш успех. Советую завтра же, с утра, заглянуть к мисс Кэрингтон и атаковать ее насчет роли. Не может быть, чтобы она осталась равнодушна к вашим способ- ностям. В одиннадцать сорок пять утра на следующий день Хайсмис, элегантный, одетый по последней моде, с уве- ренным видом, с цветком фуксии в петлице, явился к мисс Кэрингтон в ее роскошные апартаменты в отеле. К нему вышла горничная актрисы, француженка. — Мне очень жаль, — сказала мадемуазель Гор- тенз, — но мне поручено передать это всем. Ах, как жаль! Мисс Кэрингтон разорваль все контракт с театром и уехаль жить в этот, как это? Да, в Кранбери Корнэр. 4*
ПОХИЩЕНИЕ МЕДОРЫ Мисс Медора Мартин прибыла с ящиком красок и мольбертом в Нью-Йорк из поселка Гармония, что лежит у подножия Зеленых гор. Мисс Медора походила на осеннюю розу, которую пощадили первые заморозки, не пощадившие других ее сестер. В поселке Гармония, когда мисс Медора уехала в развратный Вавилон учиться живописи, про нее гово- рили, что она сумасбродная, отчаянная, своевольная де- вушка. В Нью-Йорке, когда она впервые появилась за столом дешевого пансиона в Вест-Сайде, жильцы спра- шивали друг друга: — Кто эта симпатичная старая дева? Собравшись с духом и сообразуясь со средствами, Медора сняла дешевую комнату и стала брать два урока живописи в неделю у профессора Анджелини, бывшего парикмахера, изучившего свою профессию в одном из гарлемских танцклассов. Некому было сказать ей, что она делает глупости, ибо всех нас в этом большом городе постигает та же участь. Скольких из нас плохо бреют и неправильно обучают тустепу бывшие ученики Бастьена Лепажа и Жерома! Самое грустное зрелище в Нью- Йорке — если не считать поведения толпы в часы пик — это унылое шествие бездарных рабов Посредственности. Им искусство является не благосклонной богиней, а Цир- цеей, которая обращает своих поклонников в уличных котов, мяукающих у нее под дверьми, невзирая на ле- тящие в них камни и сапожные колодки критиков. Неко- торые ползком добираются до родного захолустья, где. их угощают снятым молоком изречения: «Говорили мы 62
нам», — большинство же остается мерзнуть’ во дворе храма нашей богини, питаясь крошками с ее божествен- ного табльдота. Но кой-кому под конец надоедает это бесплодное служение. И тогда перед нами открываются два пути. Мы можем либо наняться к какому-нибудь ла- вочнику и развозить в фургоне бакалею, либо окунуться в водоворот богемы. Последнее звучит красивее, зато первое гораздо выгоднее. Ибо, когда бакалейщик запла- тит нам за работу, мы можем взять напрокат фрак и — штампованный юмор тут больше к месту — показать бо- геме, где раки зимуют. Мисс Медора избрала водоворот и тем самым дала нам сюжет для этого маленького рассказа. Профессор Анджелини очень хвалил ее этюды. Од- нажды,. когда она показала ему эскиз каштана в парке, он объявил, что из нее выйдет вторая Роза Бонер. Но иногда (всем великим художникам свойственны капризы) он резко и беспощадно критиковал ее работы. Например, в один прекрасный день Медора тщательно скопировала статую на площади Колумба и ее архитектурное окруже- ние. Профессор, иронически улыбаясь, отшвырнул набро- сок и сообщил ей, что Джотто однажды начертил идеаль- ную окружность одним движением руки. Как-то раз шел дождик, денежный перевод из Гар- монии запоздал, у Медоры болела голова, профессор попросил у нее взаймы два доллара, из художественного магазина вернули непроданными все ее акварели, и... ми- стер Бинкли пригласил ее поужинать. Мистер Бинкли был присяжный весельчак пансиона. Ему уже стукнуло сорок девять, и весь день он сидел в своей рыбной лавке на одном из центральных рынков города. Но после шести часов вечера он надевал фрак и разглагольствовал об Искусстве. Молодые люди звали его пролазой. Считалось, что в самом избранном кругу богемы он свой человек. Ни для кого не было тайной, что он как-то дал десять долларов взаймы одному юноше, подававшему надежды и даже поместившему какой-то рисунок в «Пэке». Вот таким-то образом некоторые по- лучают доступ в заколдованный круг, а другие — сытный ужин. Остальные жильцы с завистью смотрели на Медору, когда она в девять часов вечера выходила из пансиона под руку с мистером Бинкли. Она была прелестна, как £3
букет осенних листьев, в своей бледноголубой блузке из... э-э... ну, знаете, такая воздушная ткань, и плиссиро- ванной вуалевой юбке, с румянцем на худых щеках, чуть тронутых розовой пудрой, с платочком и ключом от ком- наты в шагреневой коричневой сумке. И мистер Бинкли, краснолицый и седоусый, выглядел очень внушительно и эффектно в узком фраке, с жирной складкой на шее, точно у знаменитого романиста. Свернув за угол с ярко освещенного Бродвея, они подъехали к кафе Теренс, самому популярному среди богемы кабачку, куда доступ открыт только избранным. Медора с Зеленых гор шла за своим спутником между рядами маленьких столиков. Три раза в жизни женщина ступает словно по облакам и ног под собой не чувствует от радости: первый раз, когда она идет под венец, второй раз, когда она входит в святилище богемы, и третий раз, когда она выходит из своего огорода с убитой соседской курицей в руках. За накрытым столом сидели трое или четверо посети- телей. Официант летал вокруг, как пчела, .на скатерти сверкали хрусталь и серебро. Как прелюдия к ужину, по- добный доисторическим гранитным пластам, предшествую- щим появлению простейших организмов, зубам много- страдальных горожан был предложен французский хлеб, изготовленный по тем же рецептам, что и вековые гранит- ные глыбы, — и боги улыбались, вкушая нектар с домаш- ними булочками, а зубные врачи плясали от радости под сенью своих блистающих золотом вывесок. Взор Бинкли, устремленный на одного из молодых лю- дей, блеснул особым блеском, свойственным представи- телю богемы, — в этом взоре сочетались взгляд васи- лиска, сверкание пузырьков в бокалах с пивом, вдохно- вение художника и назойливость попрошайки. Молодой человек вскочил с места. — Здорово, старина Бинкли! — крикнул он. — И не думайте проходить мимо нашего стола. Садитесь с нами, если вы не ужинаете в другой компании. — Ну что ж, дружище, — сказал Бинкли, владелец рыбной лавки. — Вы же знаете, я люблю толкаться среди богемы. Мистер Вандейк, мистер Маддер... э-э... мисс Мартин, тоже любимица муз... э-э... Присутствующие быстро перезнакомились. Тут были еще мисс Элиза и мисс Туанетта — скорее всего натур- £4
щицы, — они болтали о Генри Джемсе и Сен-Режи, и это получалось у них неплохо. Медора была в упоении. Голова у нее кружилась от музыки, исступленной, опьяняющей музыки трубадуров, восседавших где-то в задних комнатах Элизиума. Это был мир, доселе недоступный ни ее буйному воображе- нию, ни железным дорогам, контролируемым Гаррима- ном. Она сидела, спокойная по внешности, как и подобает уроженке Зеленых гор, но ее душа была охвачена зной- ным пламенем Андалузии. За столиками сидела богема. В воздухе веяло ароматом цветов и цветной капусты. Звенели смех и серебро, дамам предлагали руку и сердце, вино и фрукты; в бокалах искрилось шампанское, в бе- седах — остроумие. Ван-дейк взъерошил свои длинные черные кудри, сдернул на сторону небрежно повязанный галстук и на- клонился к Маддеру. — Послушай, Мадди, — прошептал он с чувством, — иногда мне хочется вернуть этому филистеру десять дол- ларов и послать его к черту. Маддер взъерошил мочального цвета гриву и сдернул на сторону небрежно повязанный галстук. — И думать не смей, Ванди, — ответил он. — Деньги уходят, а Искусство остается. Медора ела необыкновенные кушанья и пила вино, которое стояло перед ней в стакане. Оно было того же цвета, что и дома в Вермонте. Официант налил в другой бокал чего-то кипящего, что оказалось холодным на вкус. Никогда еще у нее не было так легко на сердце. Оркестр играл грустный вальс, знакомый Медоре по шарманкам. Она кивала в такт головой, напевая мотив слабеньким сопрано. Маддер посмотрел на нее через стол, удивляясь, в каких морях выудил ее Бинкли. Она улыбнулась ему, и оба они подняли бокалы с вином, ко- торое кипело в холодном состоянии. Бинкли оставил в покое искусство и болтал теперь о небывалом ходе сельди. Мисс Элиза поправляла булавку в виде палитры в галстуке мистера Вандейка. Какой-то филистер за дальним столиком плел что-то такое, не то о Жероме, не то о Джероме. Знаменитая актриса взвол- нованно говорила о модных чулках с монограммами. Про- давец из чулочного отделения универсального магазина во всеуслышание разглагольствовал о драме. Писатель 55
ругал Диккенса. За особым столиком редактор журнала и фотограф пили сухое вино. Пышная молодая особа го- ворила известному скульптору: — Подите вы с вашими греками! Пускай ваша Ве- нера Милицейская поступит в манекены к Когену, через месяц на нее только плащи и можно будет примерять! Всех этих ваших греков и римов надо опять закопать в раскопки! Так развлекалась богема. В одиннадцать часов мистер Бинкли отвез Медору в пансион и, галантно раскланявшись, покинул ее у подно- жия парадной лестницы. Она поднялась к себе в комнату и зажгла газ. И тут, так же внезапно, как страшный джин из мед- ного кувшина, в комнате возник грозный призрак пури- танской совести. Ужасный поступок Медоры встал перед нею во весь свой гигантский рост. Она воистину «была с нечестивыми и смотрела на вино, как оно краснеет, как оно искрится в чаше». Ровно в полночь она написала следующее письмо: «М-ру Бирия Хоскинсу, Гармония, Вермонт. Милостивый государь! Отныне я умерла для вас навеки. Я слишком сильно любила вас, чтобы загубить вашу жизнь, соединив ее с моей, запятнанной грехом и преступлением. Я не устояла против соблазнов этого греховного мира и погрязла в во- довороте Богемы. Нет той бездны вопиющего порока, ко- торую я не изведала бы до дна. Бороться против моего решения бесполезно. Я пала так глубоко, что подняться уже невозможно. Постарайтесь забыть меня. Я затеря- лась навсегда в дебрях прекрасной, но греховной Богемы. Прощайте. Когда-то ваша Медора». Наутро Медора обдумала свое решение. Люцифер, низринутый с небес, чувствовал себя не более отвержен- ным. Между нею и цветущими яблонями Гармонии зияла пропасть. Огненный херувим отгонял ее от врат потерян- 56
ного рая. В один вечер, с помощью Бинкли и Мумма *, ее поглотила пучина богемы. Оставалось только одно: вести блестящую, но пороч- ную жизнь. К священным рощам Вермонта она никогда больше не посмеет приблизиться. Но она не погрузится в безвестность — есть в истории громкие, влекущие к себе имена, их-то она и изберет в образцы для себя. Камилла, Лола Монтес, Мария Стюарт, Заза 1 2 — таким же громким именем станет для грядущих поколений имя Медоры Мартин. Два дня Медора не выходила из комнаты. На третий день она развернула какой-то журнал и, увидев портрет бельгийского короля, презрительно захохотала. Если этот знаменитый покоритель женских сердец встретится на ее пути, он должен будет склониться перед ее холодной и гордой красотой. Она не станет щадить ни стариков, ни молодых. Вся Америка, вся Европа окажется во власти се мрачных, но неотразимых чар. Пока еще ей тяжело было думать о той жизни, к ко- торой она когда-то стремилась, — о мирной жизни под сенью Зеленых гор, рука об руку с Хоскинсом, о тысяч- ных заказах на картины, приходящих с каждой почтой из Ныо-йорка. Ее роковая ошибка разбила эту мечту. На четвертый день Медора напудрилась и подкрасила губы. Один раз она видела знаменитую Картер в роли Заза. Она стала перед зеркалом в небрежную позу и воскликнула: «Zut! zut!» У нее это слово рифмовало с «зуд», но как только она произнесла его, Гармония от- летела от нее навсегда. Водоворот богемы поглотил ее. Теперь ей нет возврата. И никогда Хоскинс- Дверь открылась, и Хоскинс вошел в комнату. — Дори, — сказал он, — для чего это ты испачкала лицо мелом и красной краской? Медора протянула вперед руку. — Слишком поздно, — торжественно произнесла она. — Жребий брошен. Отныне я принадлежу иному миру. Проклинайте меня, если угодно, это ваше право. 1 Марка шампанского. 2 Камилла — героиня английского варианта «Дамы с каме- лиями»; Лола Монтес — фаворитка баварского короля Людо- вика I; Заза — героиня одноименной пьесы Бертона, актриса и куртизанка. 57
Оставьте меня, дайте мне идти той дорогой, которую я избрала. Пускай родные не произносят более моего имени. Молитесь за меня иногда, пока я буду кружиться в вихре веселья и жить блестящей, но пустой жизнью богемы. — Возьми полотенце, Дори, — сказал Хоскинс, — и вытри лицо. Я выехал, как только получил твое письмо. Эта твоя живопись ни к чему хорошему не ведет. Я ку- пил нам с тобой обратные билеты на вечерний поезд. Скорей укладывай свои вещи в чемодан. — Мне не под силу бороться с судьбой, Бирия. Уходи, пока я не изнемогла в борьбе с нею. — Как складывается этот мольберт, Дори? Да соби- рай же вещи, надо еще успеть пообедать до поезда. Листья на кленах уже совсем распустились, Дори, вот посмотришь. — Неужели распустились, Бирия? —. Сама увидишь, Дори! Утром, при солнце, это прямо зеленое море. — Ах, Бирия! В вагоне она вдруг сказала ему: — Удивляюсь, почему ты все-таки приехал, если по- лучил мое письмо? — Ну, это-то пустяки! — сказал Бирия. — Где тебе меня провести. Как ты могла уехать в эту самую Боге- мию, когда на письме стоял штемпель «Нью-Йорк»?
святыня Мисс Линетт д’Арманд повернулась спиной к Брод* вею. Это было то, что называется мера за меру, по- скольку Бродвей частенько поступал так же с мисс д’Арманд. Но Бродвей от этого не оставался в убытке, потому что бывшая звезда труппы «Пожинающий бурю» не могла обойтись без Бродвея, тогда как он без нее отлично мог обойтись. Итак, мисс Линетт д’Арманд повернула свой стул спинкой к окну, выходившему на Бродвей, и уселась заштопать, пока не поздно, фильдекосовую пятку чер- ного шелкового чулка. Шум и блеск Бродвея, грохочу- щего под окном, мало привлекал ее. Ей больше всего хотелось бы сейчас вдохнуть полной грудью спертый воз- дух артистической уборной на этой волшебной улице и насладиться восторженным гулом зрительного зала, где собралась капризнейшая публика. Но пока что не ме- шало заняться чулками. Шелковые чулки так быстро из- нашиваются, но — в конце концов — это же самое глав- ное, то, без чего нельзя обойтись. Гостиница «Талия» глядит на Бродвей, как Марафон на море. Словно мрачный утес возвышается она над пу- чиной, где сталкиваются потоки двух мощных артерий города. Сюда, закончив свои скитания, собираются труппы актеров снять котурны и отряхнут пыль с санда- лий. Кругом, на прилегающих улицах, на каждом шагу театральные конторы, театры, студии и артистические кабачки, где кормят омарами и куда в конце концов при- водят все эти тернистые пути. Когда вы попадаете в запутанные коридоры сумрач- ной, обветшалой «Талии», вам кажется, словно вы очу- 59
тились в каком-то громадном ковчеге или шатре, который вот-вот снимется с места, отплывет, улетит или укатится на колесах. Все здесь словно пронизано чувством какого- то беспокойства, ожидания, мимолетности и даже томле- ния и предчувствия. Коридоры представляют собой на- стоящий лабиринт. Без провожатого вы обречены блу- ждать в них, как потерянная душа в головоломке Сэма Ллойда. За каждым углом вы рискуете уткнуться в артистиче- скую уборную, отгороженную занавеской, или просто в тупик. Вам встречаются всклокоченные трагики в купаль- ных халатах, тщетно разыскивающие ванные комнаты, которые то ли действуют, то ли нет. Из сотен помещений доносится гул' голосов,, отрывки старых и новых арий и дружные взрывы смеха веселой актерской братии. Лето уже наступило; сезонные труппы распущены, актеры отдыхают в своем излюбленном караван-сарае и- .усердно изо дня в день осаждают антрепренеров, доби- ваясь ангажемента на следующий сезон. В этот предвечерний час очередной день обивания- порогов театральных контор закончен. Мимо вас, когда вы растерянно плутаете по обомшелым- лабиринтам, про- носятся громозвучные видения гурий, со сверкающими из-под вуалетки очами, с шелковым шелестом развеваю- щихся одежд, оставляющие за собой в унылых коридо- рах аромат веселья и легкий запах жасмина. Угрюмые молодые комедианты с подвижными адамовыми ябло- ками, столпившись в дверях, разговаривают о знаменитом Бутсе. Откуда-то издали долетает запах свинины и мари- нованной капусты и грохот посуды дешевого табльдота. Невнятный, однообразный шум в жизни «Талии» пре- рывается — время от времени, с предусмотрительно вы- держанными, целительными паузами — легким хлопаньем пробок, вылетающих из пивных бутылок. При такой пунктуации жизнь в радушной гостинице течет плавно; излюбленный знак препинания здесь запятая, точка с за- пятой нежелательны, а точки вообще исключаются. Комнатка мисс д’Арманд была очень невелика. Ка- чалка умещалась в ней только между туалетным столи- ком и умывальником-, да и то, если поставить ее боком. На столике были разложены обычные туалетные принад- лежности и плюс к этому разные сувениры, собранные бывшей звездой в- театральных турне, а кроме того* ffO
стояли фотографии ее лучших друзей и подруг, товари- щей по ремеслу. На одну из этих фотографий она не раз взглянула, штопая чулок, и нежно улыбнулась. — Хотела бы я знать, где сейчас Ли, — сказала она задумчиво. Если бы вам посчастливилось увидеть эту фотогра- фию, удостоенную столь лестного внимания, вам бы с первого взгляда показалось, что это какой-то белый, пу- шистый, -многолепестковый цветок, подхваченный вих- рем. Но растительное царство не имело нц, малейшего от- ношения к этому стремительному полету махровой бе- лизны. Вы видели перед собой прозрачную, коротенькую юбочку мисс Розали Рэй в тот момент, когда Розали, перевернувшись в воздухе, высоко над головами зрите- лей, летела головой вниз на своих обвитых глицинией качелях. Вы видели жалкую попытку фотографического аппарата запечатлеть грациозное, упругое движение ее ножки, с которой она в этот захватывающий момент сбрасывала желтую шелковую подвязку и та, взвившись высоко вверх, летела через весь зал и падала на восхи- щенных зрителей. Вы видели возбужденную толпу, состоящую главным образом из представителей сильного пола, рьяных почи- тателей водевиля, и сотни рук, вскинутых вверх в на- дежде остановить полет блестящего воздушного дара. В течение двух лет, сорок недель подряд, этот номер приносил мисс Розали Рэй полный сбор и неизменный успех в каждом турне. Ее выступление длилось двена- дцать минут — песенка, танец, имитация двух-трех акте- ров, которые искусно имитируют сами себя, и эквилибри- стическая шутка с лестницей и метелкой; но когда сверху на авансцену спускались увитые цветами качели и мисс Розали, улыбаясь, вскакивала на сиденье и золотой обо- док ярко выступал на ее ножке, откуда он вот-вот дол- жен был слететь и превратиться в парящий в воздухе желанный приз, тогда вся публика в зале срывалась с мест как один человек и дружные аплодисменты, привет- ствовавшие этот изумительный полет, прочно обеспечи- вали мисс Рэй репутацию любимицы публики. В конце второго года мисс Рэй неожиданно заявила своей близкой подруге мисс д’Арманд, что она уезжает 6k
на лето в какую-то первобытную деревушку на северном берегу Лонг-Айленда и что она больше не вернется на сцену. Спустя семнадцать минут после того, как мисс Линетт д’Арманд изъявила желание узнать, где обретается ее милая подружка, в дверь громко постучали. Можете не сомневаться, это была Розали Рэй. После того как мисс д’Арманд громко крикнула «войдите», она ворвалась в комнату, возбужденная и вместе с тем обессиленная, и бросила на пол тяжелый саквояж. Да, в самом деле, это была Розали, в широком дорожном плаще, явно носив- шем следы путешествия, и при этом не в автомобиле, — в плотно повязанной коричневой вуали с разлетающи- мися концами в полтора фута длиной, в сером костюме, коричневых ботинках и сиреневых гетрах. Когда она откинула вуаль и сняла шляпу, появилось очень недурненькое личико, которое в эту минуту пы- лало от какого-то необычного волнения, и большие глаза, полные тревоги, затуманенные какой-то тайной обидой. Из тяжелой копны темнокаштановых волос, заколотых кое-как, наспех, выбивались волнистые пряди, а корот- кие непослушные завитки, выскользнувшие из-под гребе- нок и шпилек, торчали во все стороны. Встреча двух подруг не сопровождалась никакими вокальными, гимнастическими, осязательными и вопроси- тельно-восклицательными излияниями, которыми отли- чаются приветствия их светских сестер, не имеющих про- фессии. Обменявшись коротким рукопожатием и бегло чмокнув друг друга в губы, они сразу почувствовали себя так, как если бы они виделись только вчера. При- ветствия бродячих актеров, чьи пути то скрещиваются, то снова расходятся, похожи на краткие приветствия солдат или путешественников, столкнувшихся в чужой стороне, в дикой, безлюдной местности. — Я получила большой номер двумя этажами выше тебя, — сказала Розали, — но я еще там не была, а при- шла прямо к тебе. Я и понятия не имела, что ты здесь, пока мне не сказали. — Я здесь уже с конца апреля, — сказала Линетт,— и отправляюсь в турне с «Роковым наследством». Мы от- крываем сезон на будущей неделе в Элизабет. А ведь я думала, ты бросила сцену, Ли. Ну, расскажи же мне о себе. 62
Розали ловко устроилась на крышке высокого дорож- ного сундука мисс д’Арманд и прислонилась головой к оклеенной обоями стене. Благодаря давнишней при- вычке эти вечно блуждающие театральные звезды чув- ствуют себя в любом положении так же удобно, как в самом глубоком, покойном кресле. —• Сейчас я тебе все расскажу, Линн, — отвечала она с каким-то необыкновенно язвительным и вместе с тем бесшабашным выражением на своем юном личике, — а с завтрашнего дня я снова пойду обивать пороги на Бродвее да просиживать стулья в приемных антрепре- неров. Если бы кто-нибудь за эти три месяца и даже еще сегодня до четырех часов дня сказал мне, что я снова буду выслушивать эту неизменную фразу: «Оставьте- вашу-фамилию-и-адрес», — я бы расхохоталась в лицо этому человеку не хуже мисс Фиск в финальной сцене. Дай-ка мне носовой платок, Линн. Вот ужас эти лонг- айлендские поезда! У меня все лицо в копоти, вполне можно было бы играть Топси, не нужно никакой жженой пробки. Да, кстати о пробках, нет ли у тебя чего-нибудь выпить, Линн? Мисс д’Арманд открыла шкафчик умывальника. — Вот здесь, кажется, с пинту манхэттенской оста- лось. Там в стакане гвоздика, но ее... — Давай бутылку, стакан оставь для гостей. Вот спа- сибо, как раз то, чего мне недоставало. За твое здоровье. Это мой первый глоток за три месяца!.. Да, Линн, я бро- сила сцену в конце прошлого сезона, бросила потому, что устала от этой жизни, а главное потому, что мне до смерти опротивели мужчины, те мужчины, с которыми приходится сталкиваться нам, актрисам. Ты сама знаешь, что это за жизнь, — борешься за каждый шаг, отби- ваешься ото всех, начиная с антрепренера, который же- лает тебя покатать в своем новом автомобиле, и кончая расклейщиком афиш, который считает себя вправе назы- вать тебя запросто, по имени. А хуже всего это мужчины, с которыми приходится встречаться после спектакля! Все эти театралы, завсегдатаи, которые толкутся у нас за кулисами, приятели директора, которые тащат нас ужи- нать, показывают свои брильянты, предлагают погово- рить насчет нас с «Дэном, Дэвом и Чарли», ах, как я ненавижу этих скотов! Нет, правда, Линн, когда такие девушки, как мы, попадают на сцену, их можно только 63
жалеть. Подумай, девушка из хорошей семьи, она ста- рается, трудится, надеется чего-то достигнуть своим искусством — и никогда ничего не достигает. У нас при- нято сочувствовать хористкам — бедняжки, они получают пятнадцать долларов в неделю! Чепуха, какие огорчения у хористок! Любую из них можно утешить омаром. Уж если над кем проливать слезы, так это иад судь- бой актрисы, которой платят от тридцати до сорока пяти долларов в неделю за то, что она исполняет главную роль в каком-нибудь дурацком обозрении. Она знает, что боль- шего она не добьется, и так она тянет годами, надеется на какой-то «случай», и надежда эта никогда не сбы- вается. А эти бездарные пьесы, в которых нам приходится играть! Когда тебя волокут по всей сцене за ноги, как в «Хоре тачек», так эта музыкальная комедия кажется роскошной драмой по сравнению с теми идиотскими ве- щами, которые мне приходилось проделывать в наших тридцатицентовых номерах. Но самое отвратительное во всем этом — мужчины, мужчины, которые пялят на тебя глаза, пристают с раз- говорами, стараются купить тебя пивом или шампанским, в зависимости от того, во сколько онн тебя расценивают. А мужчины в зрительном зале, которые ревут, хлопают, топают, рычат, толпятся в проходах, пожирают тебя гла- зами и, кажется, вот-вот проглотят, — настоящее стадо диких зверей, готовых разорвать тебя на части, только попадись им в лапы. Ах, как я ненавижу их всех! Но ты ждешь, чтоб я тебе рассказала о себе. Так вот. У меня было накоплено двести долларов, и, как только наступило лето, я бросила сцену. Я поехала на Лонг-Айленд и нашла там прелестнейшее местечко, маленькую деревушку Саундпорт на самом берегу за- лива. Я решила провести там лето, заняться дикцией, а осенью попытаться найти учеников. Мне показали кот- тедж на берегу, где жила старушка вдова, которая иногда сдавала одну-две комнаты, чтобы кто-нибудь в доме был. Она пустила меня к себе. У нее был еще один жилец, преподобный Артур Лайл. Да, в нем-то все и дело. Ты угадала, Линн. Я тебе сейчас всю выложу в одну минуту. Это одноактная пьеса. В первый же раз, когда он прошел мимо меня, я вся так и замерла. Он покорил меня с первого же слова. Он
был совсем непохож на тех мужчин, которых мы видим в зрительном зале. Такой высокий, стройный, и, знаешь, я никогда не слышала, когда он входил в комнату, я про- сто чувствовала его. А лицом он точь-в-точь рыцарь с картины — ну вот эти рыцари Круглого Стола, а голос у него — настоящая виолончель! А какие манеры! Помнишь Джона Дрю в лучшей его сцене в гости- ной? Так вот, если сравнить их обоих, Джона следо- вало бы просто отправить в полицию за нарушение при- личий. Ну, я тебя избавлю от всяких подробностей; словом, не прошло и месяца, как мы с Артуром были помолвлены. Он был проповедником в маленькой методистской церк- вушке, просто такая часовенка, вроде будки. После свадьбы мы с ним должны были поселиться в маленьком пасторском домике, величиной с закусочный фургон, и у нас были бы свои куры и садик, весь заросший жимо- лостью. Артур очень любил проповедовать мне о небе- сах, но мои мысли невольно устремлялись к этой жимо- лости и курам, и он ничего не мог с этим поделать. Нет, я, конечно, не говорила ему, что была на сцене, я ненавидела это ремесло и все, что с ним было связано. Я навсегда покончила с театром и не видела никакого смысла ворошить старое. Я была честная, порядочная де- вушка, и мне не в чем было каяться, разве только в том, что я занималась дикцией. Вот и все, что у меня было на совести. Ах, Линн, ты представить себе не можешь, как я была счастлива! Я пела в церковном хоре, посещала собрания рукодельного общества, декламировала «Анни Лори», знаешь, эти стихи со свистом. В местной газетке писали, что я декламирую «с чуть ли не артистическим мастерством». Мы с Артуром катались на лодке, бро- дили по лесам, собирали ракушки, и эта бедная, малень- кая деревушка казалась мне самым чудесным уголком в мире. Я с радостью осталась бы там на всю жизнь, если бы... Но вот как-то раз утром, когда я помогала старухе миссис Герли чистить бобы на заднем крыльце, она раз- болталась и, как это обычно водится среди хозяек, кото- рые держат жильцов, начала выкладывать мне разные сплетни. Мистер Лайл в ее представлении, да, признаться, и в моем также, был настоящий святой, сошедший на 5 О Генри. Избранное, т. 2 65
землю. Она без конца расписывала мне все его доброде- тели и совершенства и рассказала мне по секрету, что у Артура не так давно была какая-то чрезвычайно ро- мантическая любовная история, окончившаяся несчаст- ливо. Она, повидимому, не была посвящена в подроб- ности, но видела, что он очень страдал. «Бедняжка так побледнел, осунулся, — рассказывала она. — И он до сих пор хранит память об этой леди; в одном из ящиков его письменного стола, который он всегда запирает на ключ, есть маленькая шкатулка из розового дерева и в ней ка- кой-то сувенир, который он бережет, как святыню. Я не- сколько раз видела, как он сидит вечером и грустит над этой шкатулкой, но стоит только кому-нибудь войти в комнату, он сейчас же прячет ее в стол». Ну, ты, конечно, можешь себе представить, что я не стала долго раздумывать, а при первом же удобном случае вызвала Артура на объяснение и прижала его к стене. В этот же самый день мы катались с ним на лодке по заливу, среди водяных лилий. — Артур, — говорю я, — вы никогда не рассказывали мне, что у вас до меня было какое-то увлечение, но мне рассказала миссис Герли. — Я нарочно выложила ему все сразу, чтобы он знал, что мне все известно. Терпеть не могу, когда мужчина лжет. — Прежде, чем появились вы, — отвечал он, честно глядя мне в глаза, — у меня было одно увлечение, очень сильное. Я не буду от вас ничего скрывать, если уж вы об этом узнали. — Я слушаю, — сказала я. — Дорогая Ида, — продолжал Артур (ты, конечно, понимаешь, я жила в Саундпорте под своим настоящим именем), — сказать вам по правде, это прежнее мое увле- чение было исключительно духовного свойства. Хотя эта леди и пробудила во мне глубокое чувство и я считал ее идеалом женщины, я никогда не встречался с ней, ни- когда не говорил с ней. Это была идеальная любовь. Моя любовь к вам, хоть и не менее идеальная, нечто совсем другое. Неужели это может оттолкнуть вас от меня? — Она была красивая? — спрашиваю я. — Она была прекрасна. — Вы часто ее видели? — Может быть, раз двенадцать. 66
— И всегда на расстоянии? — Всегда на значительном расстоянии. — И вы любили ее? — Она казалась мне идеалом красоты, грации и... души. — А этот сувенир, который вы храните как святыню и потихоньку вздыхаете над ним, это что, память о ней? — Дар, который я сохранил. — Она вам его прислала? — Он попал ко мне от нее. — Но не из ее рук? — Не совсем из ее рук, но, вообще говоря, прямо ко мне в руки. — Но почему же вы никогда не встречались? Или ме- жду вами была слишком большая разница в положе- нии? — Она вращалась на недоступной для меня вы- соте, — грустно сказал Артур. — Но, послушайте, Ида, все это уже в прошлом, неужели вы способны ревновать к прошлому? — Ревновать? — воскликнула я. — Как это вам могло прийти в голову? Никогда я еще так высоко не ставила вас, как теперь, когда я все это узнала. И так оно и было, Линн, если ты только можешь это понять. Такая идеальная любовь — это было что-то со- вершенно новое для меня. Я была потрясена. Мне каза- лось, ничто в мире не может сравниться с этим прекрас- ным, высоким чувством. Ты подумай: человек любит женщину, с которой он никогда не сказал ни слова. Он создал ее образ в своем воображении и свято хранит его в своем сердце. Ах, до чего же это замечательно! Муж- чины, с которыми мне приходилось встречаться, пытались купить нас брильянтами, или подпоить нас, или соблаз- нить прибавкой жалованья, а их идеалы! Ну, что гово- рить!.. Да, после того, что я узнала, Артур еще больше воз- высился в моих глазах. Я не могла ревновать его к этому недосягаемому божеству, которому он когда-то покло- нялся, — ведь он скоро должен был стать моим. Нет, я тоже, как старушка Герли, стала считать его святым, со- шедшим на землю. Сегодня, часов около четырех, за Артуром пришли из деревни: заболел кто-то из его прихожан. Старушка 5* 67
Герли завалилась спать после обеда и похрапывала на диване, так что я была предоставлена самой себе. Проходя мимо кабинета Артура, я заглянула в дверь, и мне бросилась в глаза связка ключей, торчавшая в ящике его письменного стола: он, невидимому, забыл их. Ну, я думаю, что все мы немножко сродни жене Синей Бороды, ведь правда, Линн? Мне захотелось взглянуть на этот сувенир, который он так тщательно прятал. Не то чтобы я придавала этому какое-то значение, а так просто, из любопытства. Выдвигая ящик, я невольно пыталась представить себе, что бы это могло быть. Я думала, может быть это засушенная роза, которую она бросила ему с балкона, а может быть, портрет этой леди, вырезанный им из ка- кого-нибудь светского журнала, — ведь она вращалась в самом высшем обществе. Открыв ящик, я сразу увидела шкатулку из розового дерева, величиной с коробку для мужских воротничков. Я выбрала в связке ключей самый маленький. Он как раз подошел — замок щелкнул, крышка откинулась. Едва только я взглянула на эту святыню, я тут же бросилась к себе в комнату и стала укладываться. За- пихала платья в чемодан, сунула всякую мелочь в сак- вояж, кое-как наспех пригладила волосы, надела шляпу, а потом вошла в комнату к старухе и дернула ее за ногу. Все время, пока я там жила, я ужасно старалась из-за Артура выражаться как можно более прилично и благо- пристойно, и это уже вошло у меня в привычку. Но тут с меня сразу все соскочило. — Хватит вам разводить рулады, — сказала я, — сядьте и слушайте, да не пяльтесь на меня, как на приви- дение. Я сейчас уезжаю, вот вам мой долг, восемь долла- ров; за чемоданом я пришлю. — Я протянула ей деньги. — Господи боже, мисс Кросби! — закричала стару- ха. — Да что же это такое случилось? А я-то думала, что вам здесь так нравится. Вот поди-ка раскуси нынешних молодых женщин. Поначалу кажется одно, а оказывается совсем другое. — Что правда, то правда, — говорю я, — кое-кто из них оказывается не тем, чем кажется, но вот о мужчинах этого никак нельзя сказать. Достаточно знать одного, и они все у вас как на ладони. Вот вам и вся загадка человеческого рода. 68
Ну, а потом мне посчастливилось попасть на поезд четыре тридцать восемь, который- коптел безостановочно, и вот, как видишь,, я здесь. — Но ты же мне не сказала, что было в этой шка- тулке, Ли? — нетерпеливо воскликнула мисс д’Арманд. — Одна из моих желтых шелковых подвязок, кото- рые я швыряла с ноги в зрительный зал во время моего номера на качелях. А что, там больше ничего не оста- лось в бутылке, Линн?
Из сборника «БЛАГОРОДНЫЙ ЖУЛИК» 1S08 ДЖЕФФ ПИТЕРС КАИ ПЕРСОНАЛЬНЫЙ МАГНИТ Джефф Питерс делал деньги самыми разнообразными способами. Этих способов было у него никак не меньше, чем рецептов для изготовления рисовых блюд у жителей Чарлстона, штат Южная Каролина. Больше всего я люблю слушать его рассказы о днях его молодости, когда он торговал на улицах мазями и порошками от кашля, жил впроголодь, дружил со всем светом и на последние медяки играл в орлянку с судьбой. — Попал я однажды в поселок Рыбачья Гора, в Ар- канзасе, — рассказывал он. — На мне был костюм из оленьей шкуры, мокасины, длинные волосы и перстень с тридцатикаратовым брильянтом, который я получил от одного актера в Тексаркане. Не знаю, что он сделал с тем перочинным ножиком, который я дал ему в обмен на этот перстень. В то время я был доктор Воф-Ху, знаменитый индей- ский целитель. В руках у меня не было ничего, кроме великолепного снадобья: «Настойки для Воскрешения Больных». Настойка состояла из живительных трав, слу- чайно открытых красавицей Та-ква-ла, супругой вождя племени Чокто. Красавица собирала зелень для укра- шения национального блюда — вареной собаки, ежегодно подаваемой во время пляски на Празднестве Кукурузы,— и наткнулась на эту траву. В городке, где я был перед этим, дела шли неважно: у меня оставалось всего пять долларов. Прибыв на Рыбачью Гору, я пошел в аптеку, и там мне дали взаймы шесть дюжин восьмиунцевых склянок с пробками. Эти- кетки и нужные припасы были у меня в чемодане. Жизнь 70
снова показалась мне прекрасной, когда я достал себе в гостинице номер, где из крана текла вода, и бутылки i «Настойкой для Воскрешения Больных» дюжинами стали выстраиваться передо мной на столе. — Шарлатанство? Нет, сэр. В склянках была не только вода. К ней я примешал хинина на два доллара, да на десять центов анилиновой краски. Много лет спу- стя, когда я снова проезжал по тем местам, люди про- сили меня дать им еще порцию этого снадобья. В тот же вечер я нанял тележку и открыл торговлю на Главной улице. Рыбачья Гора, хоть и называлась Горой, но была расположена в болотистой, малярийной местности; и я поставил диагноз, что населению как раз не хватает легочно-сердечной и противозолотушной микс- туры. Настойка разбиралась так шибко, как мясные бутерброды на вегетарианском обеде. Я уже продал две дюжины склянок по пятидесяти центов за штуку, как вдруг почувствовал, что кто-то тянет меня за фалды. Я знал, что это значит. Быстро спустившись с тележки, я сунул пять долларов в руку субъекту с немецкой сереб- ряной звездой на груди. — Констебль, — говорю я, — какой прекрасный ве- чер? А он спрашивает: — Имеется ли у вас городской патент на право про- дажи этой нелегальной бурды, которую вы из любезно- сти зовете лекарством? Получили ли вы бумагу от города? — Нет, не получал, — говорю я, — так как я не знал, что это город. Если мне удастся найти его завтра, я до- стану себе и патент. — Ну, а до той поры я вынужден прикрыть вашу торговлю, — говорит полисмен. Я перестал торговать и, вернувшись в гостиницу, рас- сказал хозяину все, что случилось. — У нас, на Рыбачьей Горе, вам не дадут развер- нуться,— сказал он. — Ничего у вас не выйдет. Доктор Хоскинс — зять мэра, единственный доктор на весь го- род, и власти никогда не допустят, чтобы какой-то само- званный целитель отбивал у него практику. — Да я не занимаюсь медициной, — говорю я. — У меня патент от управления штата на розничную тор- говлю, а когда с меня требуют особое свидетельство от города, я беру его, вот и все. 71
На следующее утро иду я в канцелярию мэра, но мне говорят, что он еще не приходил, а когда придет — неизвестно. Поэтому доктору Воф-Ху ничего не остава- лось, как снова вернуться в гостиницу, грустно усесться в кресло, закурить сигару и ждать. Немного погодя подсаживается ко мне молодой чело- век в синем галстуке и спрашивает, который час. — Половина одиннадцатого, — говорю я, — а вы Энди Таккер. Я знаю некоторые ваши делишки. Ведь это вы создали в Южных штатах «Универсальную посылку Купидон». Погодите-ка, что в ней было?.. Да, да, обру- чальный перстень с чилийским брильянтом, кольцо для венчания, машинка для растирания картофеля, склянка успокоительных капель и портрет Дороти Вернон1—все за пятьдесят центов. Энди был польщен, что я помню его. Это был та- лантливый уличный жулик, и, что важнее всего, он уважал свое ремесло и довольствовался тремястами про- центов чистой прибыли. Он имел много предложений перейти на нелегальную торговлю наркотиками, но ни- кому не удавалось совратить его с прямого пути. Мне нужен был компаньон, мы переговорили друг с другом и согласились работать вместе. Я сообщил ему о положении вещей на Рыбачьей Горе, как трудны здесь финансовые операции ввиду вторжения в политику ка- сторки. Энди прибыл только что с утренним поездом. У него у самого дела были не блестящи, и он намере- вался открыть в этом городе публичную подписку для сбора пожертвований на постройку нового броненосца в городе Эврика-Спрингс2. Было о чем потолковать, и мы вышли на крыльцо. На следующее утро в одиннадцать, когда я сидел в номере один-одинешенек, является ко мне какой-то дядя Том и просит, чтобы доктор пожаловал на квартиру к судье Бэнксу, который, как выяснилось, и был мэром,— он тяжело захворал. — Я не доктор, — говорю я, — почему вы не позовете доктора? — Ах, господин, — говорит дядя Том, — доктора Хо- скина уехала из города за двадцать миль... в деревню... 1 Дочь английского вельможи, жившая в XVI веке. 2 Курорт, находящийся вдали от моря. 72
его вызвали к больному... Он один врач на весь город, а судья Бэнкса очень плоха... Он послал меня. Пожалуй- ста, идите к нему. Он очень, очень просит. — Как человек к человеку, я, пожалуй, пойду и ос- мотрю его, как человек человека, — говорю я, кладу к себе в карман флакон «Настойки для Воскрешения Больных» и направляюсь в гору к особняку мэра. От- личный дом, лучший в городе: мансарда, прекрасная крыша и две чугунные собаки на лужайке. Мэр Бэнкс в постели; из-под одеяла торчат только бакенбарды да кончики ног. Он издает такие утробные звуки, что, будь это в Сан-Франциско, все подумали бы, что землетрясение, и кинулись бы спасаться в парки. У кровати стоит молодой человек и держит кружку воды. — Доктор, — говорит мэр, — я ужасно болен. Поми- раю. Не можете ли вы мне помочь? — Мистер мэр, — говорю я, — я не могу назвать себя подлинным учеником Эс. Ку. Лаппа. Я никогда не изу- чал в университете медицинских наук и пришел к вам просто, как человек к человеку, посмотреть, чем я могу помочь. — Я глубоко признателен вам, — отвечает больной.— Доктор Боф-Ху, это мой племянник, мистер Бидл. Он пытался облегчить мою боль, но безуспешно. О господи! "Ой, ой, ой! — завопил он вдруг. Я кланяюсь мистеру Бидлу, подсаживаюсь к кровати и щупаю пульс у больного. — Позвольте посмотреть вашу печень, то есть язык, — говорю я. Затем поднимаю ему веки и долго вглядываюсь в зрачки. — Когда вы заболели? — спрашиваю я. — Меня схватило... ой, ой... вчера вечером, — гово- рит мэр. — Дайте мне чего-нибудь, доктор, спасите, об- легчите меня! — Мистер Фидл, — говорю я, — приподнимите-ка штору. — Не Фидл, а Бидл,— поправляет меня молодой че- ловек. — А что, дядя Джеймс, — обращается он к судье, — не думаете ли вы, что вы могли бы скушать яич- ницу с ветчиной? — Мистер мэр, — говорю я, приложив ухо к его пра- вой лопатке и прислушиваясь, — вы схватили серьезное сверхвоспаление клавикулы клавикордиала. 73
— Господи боже мой, — застонал он, — нельзя ли что-нибудь втереть, или вправить, или вообще что- нибудь? Я беру шляпу и направляюсь к двери. — Куда вы? — кричит мэр. — Не покинете же вы меня одного умирать от этих сверхклавикордов? — Уж из одного сострадания к ближнему, — говорит Бидл, — вы не должны покидать больного, доктор Хоа-Хо... — Доктор Воф-Ху, — поправляю я и затем, возвра- тившись к больному, откидываю назад мои длинные во- лосы. — Мистер мэр, — говорю я, — вам осталась лишь одна надежда. Медикаменты вам не помогут. Но суще- ствует другая сила, которая одна стоит всех ваших сна- добий, хотя и они стоят недешево. — Какая же это сила? — спрашивает он. — Пролегомены науки, — говорю я. — Победа разума над сарсапариллой. Вера в то, что болезни и страдания существуют только в нашем организме, когда вы чув- ствуете, что вам нездоровится. Признайте себя побежден- ным. Демонстрируйте! — О каких это параферналиях вы говорите, док- тор? — спрашивает мэр. — Уж не социалист ли вы? — Я говорю о великой доктрине психического финан- сирования, о просвещенном методе подсознательного ле- чения абсурда и менингита внушением на расстоянии, об удивительном комнатном спорте, известном под назва- нием персонального магнетизма. — И вы можете это проделать, доктор? — спрашивает мэр. — Я один из Единых Сенедрионов и Явных Монго- лов Внутреннего Храма, — говорю я. — Хромые начи- нают говорить, а слепые ходить, как только я сделаю пассы. Я — медиум, колоратурный гипнотизер и спирту- озный контролер человеческих душ. На последних сеансах в Анн-Арборе покойный председатель Уксусно- Горького общества мог только при моем посредстве воз- вращаться на землю для бесед со своей сестрой Джейн. Правда, в настоящее время я, как вы знаете, продаю с те- лежки лекарства для бедных и не занимаюсь магнетиче- ской практикой, так как не хочу унижать свое искусство слишком низкой оплатой: много ли возьмешь с бедноты! 74
— Возьметесь ли вы вылечить гипнотизмом меня? — спрашивает мэр. — Послушайте, — говорю я, — везде, где я бываю, я встречаю затруднения с медицинскими обществами. Я не занимаюсь практикой, но для спасения вашей жизни я, пожалуй, применю к вам психический метод, если вы, как мэр, посмотрите сквозь пальцы на отсут- ствие у меня разрешения. — Разумеется, •— говорит он. — Только начинайте скорее, доктор, а то я снова чувствую жестокие приступы боли. — Мой гонорар двести пятьдесят долларов, — го- ворю я, — излечение гарантирую в два сеанса. — Хорошо, — говорит мэр, — заплачу. Полагаю, что моя жизнь стоит этих денег. Я присел у кровати и стал смотреть на него в упор. — Теперь, — сказал я, — отвлеките ваше внимание от вашей болезни. Вы здоровы. У вас нет ни сердца, ни клю- чицы, ни лопатки, ни мозгов — ничего. Вы не испытываете боли. Признайтесь, что вы ошиблись, считая себя боль- ным. Ну, ,а теперь вы, не правда ли, чувствуете, что боль, которой у вас никогда не бывало, постепенно уходит от вас. — Да, доктор, черт возьми, мне и в самом деле стало как будто легче, — говорит мэр. — Пожалуйста, продол- жайте врать, что я будто бы здоров и будто бы у меня нет этой опухоли в левом боку. Я уверен, что еще немного, и меня можно будет приподнять в постели и дать мне кол- басы с гречишной булкой. Я сделал еще несколько пассов. — Ну, — говорю я, — теперь воспалительное состоя- ние прошло. Правая лопасть перигелия уменьшилась. Вас клонит ко сну. Ваши глаза слипаются. Ход болезни вре- менно прерван. Теперь вы спите. Мэр медленно закрывает глаза и начинает похрапы- вать. — Заметьте, мистер Тидл, — говорю я, — чудеса со- временной науки. — Бидл, — говорит он. — Но когда же вы назначите второй сеанс для излечения дядюшки, доктор Пу-Пу? — Воф-Ху, — говорю я. — Я буду у вас завтра в один- надцать утра. Когда он проснется, дайте ему восемь ка- пель скипидара и три фунта бифштекса. Всего хорошего. 75
На следующее утро я пришел в назначенное врем-я. — Ну, что, мистер Ридл, — сказал я, как только oir ввел меня в спальню, — каково самочувствие вашего дя- дюшки? — Кажется, ему гораздо лучше, — отвечает молодой человек. Цвет лица и пульс у мэра были в полном порядке. Я сделал второй сеанс, и он заявил, что последние остатки боли у него улетучились. — А теперь, — говорю я, — вам следует день-другой полежать в постели, и вы совсем поправитесь. Ваше счастье, что я очутился здесь, на вашей Рыбачьей Горе, мистер мэр, так как никакие средства, известные в корну- копее и употреб1ляемые официальной медициной, не мо- гли бы вас спасти. Теперь же, когда медицинская ошибка обнаружена, когда доказано, что ваша боль самообман, поговорим о более веселых материях — например, о гоно- раре в двести пятьдесят долларов. Только, пожалуйста, без чеков. Я с такой же неохотой расписываюсь на обо- роте чека, как и на его лицевой стороне. — Нет, нет, у меня наличные, — говорит мэр, доста- вая из-под подушки бумажник; он отсчитывает пять бу- мажек по пятидесяти долларов и держит их в руке. — Бидл, — говорит он, — возьмите расписку. Я пишу расписку, и мэр дает мне деньги. Я тщательно прячу их во внутренний карман. — А теперь приступите к исполнению ваших обязан- ностей, сержант, — говорит мэр, ухмыляясь совсем как здоровый. Мистер Бидл кладет руку мне на плечо. — Вы арестованы, доктор Воф-Ху, или, вернее, Пи- терс, — говорит он, — за незаконные занятия медициной без разрешения властей штата. — Кто вы такой? — спрашиваю я. — Я вам скажу, кто он такой, — говорит мэр, припод- нимаясь на кровати как ни в чем не бывало. — Он сы- щик, состоящий на службе в Медицинском обществе штата. Он шел за вами по пятам, выслеживал вас в пяти округах и явился ко мне третьего дня, и мы вместе при- думали план, чтобы вас изловить. Полагаю, что отныне ваша практика в наших местах кончена раз навсегда, гос- подин- шарлатан. Ха, ха, ха! Какую болезнь вы нашли- у меня? Ха, хат ха! Во всяком случае не размягчение, мозга? 76
— Сыщик! — говорю я. — Именно, — отвечает Бидл. — Мне придется сдать вас шерифу. — Ну, это мы еще посмотрим! — говорю я, хватаю его за горло и чуть не выбрасываю из окна. Но он вы- нимает револьвер, сует мне его в подбородок, и я успо- каиваюсь. Затем он надевает на меня наручники и вы- таскивает из моего кармана только что полученные деньги. — Я свидетельствую, — говорит он, — что это те са- мые банкноты, которые мы в вами отметили, судья Бэнкс. Я вручу их в полицейском участке шерифу, и он пришлет вам расписку. Им придется фигурировать в деле в каче- стве вещественного доказательства. — Ладно, мистер Бидл, — говорит мэр. — А теперь, доктор Воф-Ху, — продолжает он, обращаясь ко мне, — почему вы не воспользуетесь своим магнетизмом и не сбросите с себя кандалы? — Пойдемте, сержант, — говорю я с достоинством.— Нечего делать, надо покориться судьбе. — А затем, обо- рачиваясь к старому Бэнксу и потрясая кандалами, го- ворю: — Мистер мэр, недалеко то время, когда вы убеди- тесь, что персональный магнетизм огромная сила, кото- рая сильнее вашей власти. Вы увидите, что победит она. И она действительно победила. Когда мы дошли до ворот, я говорю сыщику: — А теперь, Энди, сними-ка с меня наручники, а то перед прохожими неловко... Что? Ну да, конечно, это был Энди Таккер. Весь план был его изобретением: так-то мы и добыли денег для дальнейшего совместного бизнеса.
ТРЕСТ, КОТОРЫЙ ЛОПНУЛ — Трест имеет свое слабое место, — сказал Джефф Питерс. — Это напоминает мне, — сказал я, — бессмысленные изречения вроде: «Почему существует на свете полис- мен?» — Ну нет, — сказал Джефф. — Между полисменом и трестом нет ничего общего. То, что я сказал, — это эпи- грамма... ось... или, так сказать, квинтэссенция. А значит она, что трест и похож и не похож на яйцо. Когда хо- чешь раскокать яйцо, бьешь его снаружи. А трест можно разбить лишь изнутри. Сиди на нем и жди, когда птен- чик разнесет всю скорлупу. Поглядите, какой выводок новоиспеченных колледжей и библиотек щебечет и чири- кает по всей стране. Да, сэр, каждый трест носит в своей груди семена собственной гибели, как петух, который в штате Джорджия вздумает запеть слишком близко от сборища негров-методистов, или тот член республикан- ской партии, который выставляет свою кандидатуру в гу- бернаторы Техаса. Я шутя спросил Джеффа, не приводилось ли ему на протяжении его пестрой, полосатой, клетчатой и крапле- ной карьеры стоять во главе предприятия, которому можно было бы дать наименование «треста». К моему удивлению, он признал за собой этот грех. — Один единственный раз, — сказал он. — И никогда печать штата Нью-Джерси не скрепляла документа, ко- торый давал бы право на более солидный и верный образчик законного ограбления ближних. Все было к на- шим услугам — вода, ветер, полиция, выдержка и б'ез- 78
раздельная монополия на ценный продукт, чрезвычайно нужный потребителям. Ни один враг монополий и трестов не мог бы найти в нашем предприятии никакого изъяна. В сравнении с ним маленькая нефтяная афера Рокфел- лера казалась жалкой керосинной лавчонкой. И все-таки мы прогорели. — Возникли, вероятно, какие-нибудь неожиданные препятствия? — спросил я. —- Нет, сэр, все было именно так, как я сказал. Мы сами себя погубили. Это был случай самоликвидации. Люлька оказалась с трещинкой, как выразился Альберт Теннисон *. Вы помните, я уже рассказывал вам, что мы работали несколько лет в компании с Энди Таккером. Этот Энди был гениальный мастак на всякие военные хитрости. Ка- ждый доллар в руке у другого он воспринимал как лич- ное для себя оскорбление, если не мог воспринять его как добычу. Он был человек образованный, и к тому же по- лезных сведений у него была уйма. Он почерпнул из книг богатейший опыт и мог часами говорить на любую тему, насчет идей и всяких словопрений. Нет такого жульниче- ства, которого бы он не испробовал, начиная с лекций о Палестине, которые он оживлял, показывая с помощью волшебного фонаря снимки ежегодного съезда закрой- щиков готового платья в Атлантик-Сити, и кончая ввозом в Коннектикут целого моря поддельного древесного спирта, добытого из мускатных орехов. Как-то весной нам с Энди случилось на короткое время побывать в Мексике, где один капиталист из Фи- ладельфии заплатил нам две тысячи пятьсот долларов за половину паев серебряного рудника в Чихуахуа. Да нет, такой рудник существовал. Все было в порядке. Другая половина паев стоила двести или триста тысяч долларов. Я часто думал потом: кому принадлежал этот рудник? Возвращаясь в Соединенные Штаты, мы с Энди спо- ткнулись об один городишко в Техасе, на берегу Рио- Гранде. Назывался городишко Птичий Город, но жили там вовсе не птицы. Там было две тысячи душ населения, все больше мужчины. На мой взгляд, возможность суще- ствовать им давали главным образом густые заросли ’ «Трещинка в лютне» — известная фраза из поэмы Альфреда Теннисона «Мерлин». 79
чапарраля, окружавшие город. Иные из жителей были скотопромышленники, иные — картежники, иные — лоша- диные барышники, иные — и таких было много — рабо- тали по части контрабанды. Мы с Энди поселились в го- стинице, которая представляла собой нечто среднее между книжным шкафом и садом на крыше. Чуть мы прибыли туда, пошел дождь. Как говорится, залез Ной на гору Арарат и отвернул краны небесные. Надо сказать, что хотя мы с Энди и непьющие, но в городе было три кабака, и все жители целый день и доб- рую половину ночи шагали по треугольнику из одного в другой. Каждому было отлично известно, что ему делать со своими деньгами. На третий день дождь чуть-чуть перестал, и мы с Энди отправились за город полюбоваться прегрязной при- родой. Птичий Город был построен между Рио-Гранде и широкой ложбиной, где прежде протекала река. Сейчас, когда река вздулась от дождей, дамба, отделявшая ее от старого русла, была размыта и совсем сползала в воду. Энди долго смотрел на нее. Ум у этого человека, никогда не дремал. Не сходя с места, он открыл мне идею, которая осенила его. Вот тогда-то мы и основали трест, а потом вернулись в город и пустили в ход свою идею. Первым делом мы отправились в главный салун, ко- торый назывался «Голубая змея», и приобрели его в соб- ственность. Это стоило нам тысячу двести долларов. А потом мы зашли на минутку в бар мексиканца Джо, поговорили о погоде и так, между делом, купили его за пятьсот. Третий нам охотно уступили за четыреста. Проснувшись на следующее утро, Птичий Город уви- дел, что он превратился в остров. Река прорвала дамбу и хлынула в старое русло; весь город был окружен реву- щими потоками воды. Дождь лил не переставая; на северо-западе висели тяжелые тучи, предвещавшие на ближайшие две недели еще штук шесть среднегодовых осадков. Но главная беда была впереди. Птичий Город выпорхнул из гнезда, отряхнул пе- рышки и поскакал за утренней выпивкой. И ах! Бар мекси- канца закрыт, другой пункт спасения утопающих — тоже. Естественно, из всех глоток разом вырывается крик изум- ления и жажды, и жители скопом несутся в «Голубую змею». И что же они видят в «Голубой змее»?
- За одним концом стойки сидит Джефферсон Питерс, этакий восьминогий спрут-эксплуататор, справа у' него кольт и слева у него кольт, и он готов дать сдачи либо долларами, либо пулей. В заведении — три бармена, а на стене вывеска в десять футов длины: «Каждая выпивка— доллар». Энди сидит на несгораемой кассе, на нем ши- карный синий костюм, в зубах первоклассная сигара, вид выжидательный. Тут же начальник полиции с двумя полисменами: трест обещал им бесплатную вы- пивку. Да, сэр, не прошло и десяти минут, как Птичий Город понял, что дверца клетки захлопнулась. Мы ждали бунта, но все обошлось спокойно. Жители знали, что они в на- ших руках. Ближайшая станция железной дороги нахо- дилась за тридцать миль, и можно было с уверенностью сказать, что вода в реке спадет не раньше, чем через две недели, а до той поры переправа невозможна. И жители выругались, но очень учтиво, а потом стали сыпать дол- лары к нам на прилавок так исправно, что звон стоял, как от попурри на ксилофоне. В Птичьем Городе было около полутора тысяч взрос- лых мужчин, достигших легкомысленного возраста; чтобы не умереть от тоски, большинству из них требовалось от трех до двадцати стаканов в день. Пока не схлынет вода, «Голубая змея» оставалась единственным местом, где они могли получить их. Это было и красиво и просто, как всякое подлинно великое жульничество. К десяти часам утра серебряные доллары, сыпавшиеся на стойку, немного замедлили темп и стали вместо джиги наигрывать тустепы и марши. Но я глянул в окно и уви- дел, что сотни две наших клиентов вытянулись длинным хвостом перед городской сберегательной и ссудной кас- сой, и понял, что они хлопочут о новых долларах, которые высосет у них наш восьминог своими мокрыми и скольз- кими щупальцами. В полдень все ушли по домам обедать, как и подобает фешенебельным людям. Мы разрешили барменам вос- пользоваться этим кратким затишьем и тоже пойти заку- сить, а сами стали подсчитывать выручку. Мы заработали тысячу триста долларов. По нашему подсчету выходило, что, если Птичий Город останется островом еще две не- дели, у нашего треста будет достаточно средств, чтобы пожертвовать Чикагскому университету новое общежитие 6 О. Генри. Избранное, т. 2 81
с обитыми войлоком стенами для всех профессоров и до- центов и подарить ферму каждому добродетельному бед- няку в Техасе, если участок земли он купит за собствен- ный счет. Энди — того так и распирало от гордости, потому что ведь план первоначально зародился в его предпосылках. Он слез с несгораемой кассы и закурил самую большую сигару, какая только нашлась в салуне. — Джефф, — говорит он, — я думаю, что во всем мире не найти пауков-эксплуататоров, столь изобрета- тельных по части угнетения рабочего класса, как торго- вый дом «Питерс, Таккер и Сатана». Мы нанесли мел- кому потребителю чувствительнейший удар в область сол- нечного переплетения. Что, не так? — Верно, — говорю я, — выходит, что ничего нам не останется, как заняться гастритом и гольфом или зака- зать себе шотландские юбочки и ехать охотиться на ли- сиц. Этот фокус с выпивкой, повидимому, удался. И мне он по душе, — говорю я, — ибо худой жир лучше доброй чахотки. Энди наливает себе стаканчик нашей лучшей ячменной и препровождает его по назначению. Это была его пер- вая выпивка за все время, что я его знал. — Вроде как излияние богам, — пояснил он. Почтив таким образом языческих идолов, он осушил еще стаканчик — за преуспеяние нашего дела. А потом и пошло — он пил за всю промышленность, начиная от Северной тихоокеанской дороги и кончая всякой мелочью вроде заводов маргарина, синдиката учебников и федера- ции шотландских горняков. — Энди, Энди, — говорю я ему, — это очень похваль- но с твоей стороны, что ты пьешь за здоровье наших братских монополий, но смотри, дружок, не увлекайся тостами. Ты ведь знаешь, что самые наши знаменитые и всеми ненавидимые архимиллиардеры не вкушают ничего, кроме жидкого чая с сухариками. Энди ушел за перегородку и через несколько минут вышел оттуда в парадном костюме. Во взгляде у него было что-то возвышенное и смертоносное, этакий, я бы сказал, благородный и праведный вызов. Очень не понра- вился мне этот взгляд. Я всматривался в Энди с беспо- койством: какую штуку выкинет с ним виски? В жизни бывают два случая, которые неизвестно чем кончаются^ 82
когда мужчина выпьет в первый раз и когда женщина выпьет в последний. За какой-нибудь час «муха» у Энди выросла в целого скорпиона. Снаружи он был'вполне благопристоен и умудрялся сохранять равновесие, но внутри он был весь начинен сюрпризами и экспромтами. — Джефф, — говорит он, — ты знаешь, что я такое? Я кратер, живой вулканический кратер. — Эта гипотеза, — говорю я, — не нуждается ни в ка- ких доказательствах. — Да, я огнедышащий кратер. Из меня так и пышет пламя, а внутри клокочут слова и комбинации слов, кото- рые требуют выхода. Миллионы синонимов и частей речи так и прут из меня на простор, и я не успокоюсь, пока не произнесу какую-нибудь этакую речь. Когда я выпью, —• говорит Энди, — меня всегда влечет к ораторскому искус- ству. — Нет ничего хуже, •— говорю я. — С самого раннего детства, — продолжает Энди, — алкоголь возбуждал во мне позывы к риторике и декла- мации. Да что, во время второй избирательной кампании Брайана 1 мне давали по три порции джина, и я, бывало, говорил о серебре на два часа дольше самого Билли. Но в конце концов мне дали возможность убедиться на соб- ственном опыте, что золото лучше. — Если тебе уж так приспичило освободиться от лиш- них слов, — говорю я, — ступай к реке и поговори, сколько нужно. Помнится, уже был один такой старый болтун, — звали его Кантарид, — который ходил на берег моря и там облегчал свою глотку. — Нет, — говорит Энди, — мне нужна аудитория, публика. Я чувствую, что дай мне сейчас волю — и сена- тора Бэвриджа прозовут Юным Сфинксом Уобаша. Я дол- жен собрать аудиторию, Джефф, и утихомирить свой ора- торский зуд, иначе он пойдет внутрь и я буду чувствовать себя ходячим собранием сочинений миссис Саутворт в роскошном переплете с золотым обрезом. — А на какую тему ты хотел бы поупражнять свои голосовые связки? — спрашиваю я. — Есть ли у тебя ка- кие-нибудь теоремы и тезисы? 1 Вильям (Билли) Брайан (1860—1925)—несколько раз был кандидатом на пост президента; одним из пунктов его программы была замена золотого стандарта серебряным. 6* 83
— Тема любая, — говорит Энди, — для меня безраз- лично. Я одинаково красноречив во всех областях. Могу поговорить о русской иммиграции, или о поэзии Китса, или о новом тарифе, или о кабильской словесности, или о водосточных трубах, и будь уверен: мои слушатели бу- дут попеременно то плакать, то хныкать, то рыдать, то обливаться слезами. — Ну что ж, Энди, — говорю я ему, — если уж тебе совсем невтерпеж, иди и вылей весь избыток своих сло- весных ресурсов на голову какому-нибудь здешнему жи- телю, который подобрее и повыносливее. Мы с нашими подручными и без тебя тут управимся. В городе скоро кончат обедать, а соленая свинина с бобами, как из- вестно, вызывает жажду. К полуночи у нас будет еще полторы тысячи долларов. И вот Энди выходит из «Голубой змеи», и я вижу, как он останавливает на улице каких-то прохожих и вступает с ними в разговор. Не прошло и десяти минут, как во- круг него собралась небольшая кучка людей, а вскоре я увидел, что он стоит на углу, говорит что-то и машет руками, а перед ним уже порядочная толпа. Потом он повернулся и пошел, а толпа за ним, а он все говорит. И он повел их по главной улице Птичьего Города, и по дороге к ним приставали еще и еще прохожие. Это на- помнило мне старый фокус, о котором я читал в книгах, как один дудочник все играл на дудке и до того до- игрался, что увел с собой всех детей, какие только были в городе ’. Пробило час, потом два, потом три, а ни одна птица так и не залетела к нам выпить. На улицах было пусто, одни утки, да изредка женщина пройдет мимо в лав- чонку. А между тем дождик почти перестал. Какой-то мужчина остановился у нашей двери, чтобы соскрести грязь, налипшую на сапоги. — Милый, — говорю я ему, — что случилось? Сегодня утром здесь царило лихорадочное веселье, а теперь весь город похож на развалины Тира и Сифона, где по стенам ползает одинокая ящерица. 1 Питерс вспоминает рассказанную поэтом Робертом Браунин- гом легенду про мстительного колдуна-крысолова из Гаммельна, который игрою на дудке заманил всех детей города в пещеру и там погубил. 84
— Весь город, — отвечает он, — собрался у Сперри, на складах шерсти, и слушает речь вашего друга-прия- теля. Что и говорить, он умеет-таки извлекать из себя всякие звуки касательно разных материй. — Вот оно что, — говорю я. — Ну, надеюсь, что он сделает перерыв, sine qua non ’, очень скоро, потому что от этого страдает торговля. До самого вечера к нам не заглянул ни один клиент. В шесть часов два мексиканца привезли Энди в салун: Он возлежал на спине их осла. Мы уложили пьяного в постель, а он все еще бормотал, жестикулируя руками и ногами. Я закрыл кассу и пошел разузнать, что случилось. Вскоре мне попался человек, который рассказал мне всю историю. Оказывается, Энди говорил два часа подряд. Он произнес самую великолепную речь, какую, по словам этого человека, когда-либо слышали не только в Техасе, но на всем земном шаре. — О чем же он говорил? —• спросил я. — О вреде пьянства, — ответил тот. — И когда он кончил, все жители Птичьего Города подписали бумагу^ что в течение целого года в рот не возьмут спиртного. 1 Без которого невозможно (лат.).
РАЗВЛЕЧЕНИЯ СОВРЕМЕННОЙ ДЕРЕВНИ Джефф Питерс нуждается в напоминаниях. Всякий раз, когда попросишь его рассказать какое-нибудь при- ключение, он уверяет, что жизнь его так же бедна собы- тиями, как самый длинный из романов Троллопа '. Но если незаметно заманить его, он попадается. Поэтому я всегда бросаю несколько самых разнообразных наживок, прежде чем удостоверюсь, что он клюнул. — По моим наблюдениям, — сказал я однажды, — среди фермеров Запада, при всей их зажиточности, снова заметно движение в пользу старых популистских1 2 ку- миров. — Уж такой сезон, — сказал Джефф, — всюду за- метно движение. Фермеры куда-то порываются, сельдь идет несметными косяками, из деревьев сочится смола, и на реке Конемо начался ледоход. Я немного разбираюсь в фермерах. Однажды я вообразил, что нашел фермера, который хоть немного отклонился от проторенной колеи своих собратьев. Но Энди Таккер доказал мне, что я оши- баюсь. «Фермером родился — простофилей умрешь», — сказал Энди. «Фермер — это человек, пробившийся в люди наперекор всем политическим баламутам, баллоти- ровкам и балету, — сказал Энди, — и я не знаю, кого бы мы стали надувать, если б его не было на свете». 1 Английский романист (1815—1882), написал свыше пятиде- сяти романов. 2 Популис ты — мелкобуржуазная фермерская партия, соз- данная в 1891 г. и провозгласившая борьбу за некоторые реформы — передачу государству железных дорог и телеграфа, введение подо- ходного налога, ограничение земельной собственности и др. 86
Как-то просыпаемся мы с Энди утром, а у нас всего капитала шестьдесят восемь центов. Было это в желтой сосновой гостинице, в Южной Индиане. Как мы накануне соскочили с поезда, я не могу вам сказать; об этом .даже страшно подумать, потому что поезд шел мимо деревни так быстро, что из окна вагона нам казалось, будто мы видим салун, а когда мы соскочили, мы увидели, что это были две разные вещи, отстоявшие одна от другой на два квартала: аптекарский магазин и цистерна с водою. Почему мы соскочили с поезда при первом же удоб- ном случае? Тут были замешаны часики из фальшивого золота и партия брильянтов из Аляски, которые нам не удалось спустить по ту сторону кентуккийской границы. Когда я проснулся, я услышал, что кричат петухи; пахло чем-то вроде азотно-соляной кислоты; что-то тяже- лое хлопнулось об пол в нижнем этаже; какой-то муж- чина ругнулся. — Энди, — говорю я, — смотри веселее! Мы ведь по- пали в деревню. Там внизу кто-то швырнул для пробы фальшивым слитком чистого золота. Пойдем и получим с фермера то, что нам причитается. Обмишулим его, а потом до свидания. Фермеры всегда были для меня чем-то вроде запас- ного фонда. Всякий раз, бывало, чуть дела у меня пошат- нутся, я иду на перекресток, зацепляю фермера крючком за подтяжку, выкладываю ему механическим голосом программу моей плутни, бегло проглядываю его имуще- ство, отдаю назад ключ, оселок и бумаги, имеющие цену для него одного, и спокойно удаляюсь прочь, не задавая никаких вопросов. Конечно, фермеры были для нас слиш- ком мелкая дичь, обычно мы с Энди занимались делами поважнее, но иногда, в редких случаях, и фермеры бы- вали нам полезны, как порой для воротил с Уолл-стрита бывает полезен даже министр финансов. Спустившись вниз, мы увидали, что находимся в заме- чательной земледельческой местности. За две мили на горке стоял среди купы деревьев большой белый дом, а кругом была сельскохозяйственная смесь из амбаров, пастбищ, полянок и флигелей. — Чей это дом? — спросили мы у нашего хозяина. — Это, — говорит он, — обиталище, а также лесные, земельные и садовые угодья фермера Эзры Планкетта, одного из самых передовых наших граждан. 87
После завтрака мы с Энди, оставшись при восьми цен- тах капитала, принялись составлять гороскоп этого зе- мельного магната. — Я пойду к нему один, — сказал я. — Мы вдвоем против одного фермера — это было бы слишком много. Это все равно, как если бы Рузвельт пошел на одного медведя с двумя кулаками *. — Ладно, — соглашается Энди. — Я тоже предпочи- таю действовать по-джентльменски даже по отношению к такому огороднику. Но на какую приманку ты думаешь изловить эту Эзру? — О, все равно, — говорю я. — Здесь годится всякая приманка, первое, что мне попадется, когда я суну руку в чемодан. Я, пожалуй, захвачу с собой квитанции в по- лучении подоходного налога; и рецепт для приготовления клеверного меда из творога и яблочной кожуры; и бланки заказов на носилки Мак-Горни, которые потом оказы- ваются косилкой Мак-Кормика; и маленький карманный слиток золота; и жемчужное ожерелье, найденное мною в вагоне; и... — Довольно, — говорит Энди. — Любая из этих при- манок должна подействовать. Да смотри, Джефф, пусть этот кукурузник не дает тебе грязных кредиток, а только новые, чистенькие. Это просто позор для Департамента земледелия, для нашей бюрократии, для нашей пищевой промышленности — какими гнусными, дрянными бумаж- ками расплачиваются с нами иные фермеры. Мне случа- лось получать от них доллары, что твоя культура бакте- рий, выловленных в карете скорой помощи. Хорошо. Иду я на конюшню и нанимаю двуколку, причем платы вперед с меня не требуют ввиду моей при- личной наружности. Подъезжаю к ферме, привязываю лошадь. Вижу — на ступеньках крыльца сидит какой-то франтоватый субъект' в белоснежном фланелевом ко- стюме, в розовом галстуке, с брильянтовым перстнем и в кепке для спорта. «Должно быть, дачник», — думаю я про себя. — Как бы мне увидеть фермера Эзру Планкетта?—> спрашиваю я у субъекта. 1 Президент США Теодор Рузвельт (1858—1919) похвалялся в печати своими охотничьими «подвигами». 88 .
— Он перед вами, — отвечает субъект. — А что вам надо? Я ничего не ответил. Я стоял как вкопанный и повто- рял про себя веселую песенку о деревенском «человеке с лопатой». Вот тебе и человек с лопатой! Когда я всмо- трелся в этого фермера, маленькие пустячки, которые я захватил с собой, чтобы выжать из него монету, показа- лись мне такими безнадежными, как попытка разнести вдребезги Мясной трест при помощи игрушечного ружья. Он смерил меня глазами и говорит: — Ну, рассказывайте, чего вы хотите. Я вижу, что левый карман пиджака у вас чересчур оттопыривается. Там золотой слиток, не правда ли? Давайте-ка его сюда, мне как раз нужны кирпичи, а басни о затерянных сере- бряных рудниках меня мало интересуют. Я почувствовал, что я был безмозглый дурак, когда верил в законы дедукции, но все же вытащил из кармана свой маленький слиток, тщательно завернутый в платок. Он взвесил его на руке и говорит: — Один доллар восемьдесят центов. Идет? — Свинец, из которого сделано это золото, и тот стоит дороже, — сказал я с достоинством и положил мой слиток обратно в карман. — Не хотите — не надо, я просто хотел купить его для коллекции, которую я стал составлять, — говорит фер- мер. — Не дальше как на прошлой неделе я купил один хороший экземпляр. Просили за него пять тысяч долла- ров, а уступили за два доллара и десять центов. Тут в доме зазвонил телефон. — Войдите, красавец, в комнату, — говорит фер- мер.— Поглядите, как я живу. Иногда мне скучно в оди- ночестве. Это, вероятно, звонят из Нью-Йорка. Вошли мы в комнату. Мебель, как у бродвейского мак- лера: дубовые конторки, два телефона, кресла и ку- шетки, обитые испанским сафьяном, картины, писанные масляной краской, в позолоченных рамах, а рамы в ши- рину не меньше фута, а в уголке — телеграфный аппарат отстукивает новости. — Алло, алло! — кричит фермер. — Это Риджент- театр? Да, да, с вами говорит Планкетт из имения «Цен- тральная жимолость». Оставьте мне четыре кресла в первом ряду — на пятницу, на вечерний спектакль. Мои всегдашние. Да. На пятницу. До свидания. 89
— Каждые две недели я езжу в Нью-Йорк осве- житься, — объясняет мне фермер, вешая трубку. — Вска- киваю в Индианополисе в восемнадцатичасовой экспресс, провожу десять часов среди белой ночи на Бродвее и возвращаюсь домой как раз к тому времени, как куры идут на насест, — через сорок восемь часов. Да, да, первобытный юный фермер пещерного периода, из тех, что описывал Хаббард *, немножко приоделся и обтесался за последнее время, а? Как вы находите? — Я как будто замечаю, — говорю я, — некоторое на- рушение аграрных традиций, которые до сих пор внушали мне такое доверие. — Верно, красавец, — говорит он. — Недалеко то время, когда та примула, что «желтеет в траве у ру- чейка», будет казаться нам, деревенщинам, роскошным изданием «Языка цветов» на веленевой бумаге с фрон- тисписом. Но тут опять зазвонил телефон. — Алло, алло! — говорит фермер. — A-а, это Перкинс, из Миллдэйла? Я уже сказал вам, что восемьсот долла- ров за этого жеребца — слишком большая цена. Что, этот конь при вас? Ладно, покажите его. Отойдите от аппа- рата. Пустите его рысью по кругу. Быстрее, еще быстрее... Да, да, я слышу. Но еще быстрее... Довольно. Подведите его к телефону. Ближе. Придвиньте его морду к аппа- рату. Подождите минуту. Нет, мне не нужна эта лошадь. Что? Нет. Я ее и даром не возьму. Она хромая. Кроме того, она с запалом. Прощайте. — Ну, красавец, — обращается он ко мне, — теперь вы видите, что деревенщина постриглась. Вы обломок далекого прошлого. Да что там, самому Тому Лоусону не пришло бы в голову попытаться застать врасплох совре- менного агрария. Что у нас сегодня? Суббота, четыр- надцатое? Ну, посмотрите, как мы, деревенские люди, стараемся не отстать от событий. Подводит он меня к столу, а на столе стоит машинка, а у машинки две такие штучки, чтобы вставить их в уши и слушать. Вставляю и слушаю. Женский голос читает названия убийств, несчастных случаев и прочих пертур- баций политической жизни. 1 Американский писатель (1856—1915). 90
— То, что вы слышите, — объясняет мне фермер, — это сводка сегодняшних новостей из газет Нью-Йорка, Чикаго, Сент-Луиса и Сан-Франциско. Их сообщают по телеграфу в наше деревенское Бюро последних известий и подают в горячем виде подписчикам. Здесь, на этом столе, лучшие газеты и журналы Америки. А также от- рывки из будущих журнальных статей. Я взял один листок и прочитал: «Корректуры будущих статей. В июле 1909 года журнал «Сентьюри» скажет...» и так далее. Фермер звонит кому-то, должно быть своему упра- вляющему, и приказывает ему продать джерсейских ба- ранов — пятнадцать голов — по шестьсот долларов; за- сеять пшеницей девятьсот акров земли и доставить на станцию еще двести бидонов молока для молочного трол- лейбуса. Потом он предлагает мне первого сорта сигару фабрики Генри Клея, потом достает из буфета бутылку зеленого шартреза, потом идет и глядит на ленту своего телеграфа. — Газовые акции поднялись на два пункта, — гово- рит он. — Очень хорошо. — А может быть, вас медь интересует? — спраши- ваю я. — Осади назад! — кричит он и поднимает руку. — А не то я позову собаку. Я уже сказал вам, чтобы вы не тратили времени зря. Меня не надуете. Через несколько минут он говорит: — Знаете что, красавец, не уйти ли вам' из этого дома? Я, конечно, очень рад и все такое, но у меня спеш- ное дело: я должен написать для одного журнала статью «Химера коммунизма», а потом перед вечером побывать на собрании «Ассоциации для улучшения беговых доро- жек». Ведь вам уже ясно, что ни в какие ваши снадобья я все равно не поверю. Что мне оставалось делать, сэр? Вскочил я в свою тележку, лошадь повернула и привезла меня в наш отель. Я оставил ее у крыльца, сам побежал к Энди. Он у себя в номере, я рассказываю ему о моем свидании с ферме- ром и слово в слово повторяю весь разговор. Я до того обалдел, что сижу и дергаю краешек скатерти, а мыслей у меня никаких. — Не знаю, что и делать, — говорю я и, чтобы скрыть свой позор, напеваю печальную и глупую песенку. 91
Энди шагает по комнате взад и вперед и кусает конец своего левого уса, а это всегда означает, что он обмозго- вывает какой-нибудь план. — Джефф, — говорит он, наконец. — Я тебе верю; все, что ты сказал мне об этой фильтрованной деревенщине, правда. Но ты меня не убедил. Не может быть, чтобы в нем не осталось ни одной крупицы первобытной дури, чтобы он изменил тем задачам, для которых его предна- значило само провидение. Скажи, Джефф, ты никогда не замечал во мне особо сильных религиозных наклонностей? — Как тебе сказать, — говорю я, чтобы не оскорбить его чувств, — я встречал также немало богомольных лю- дей, у которых означенные наклонности изливались на- ружу в такой микроскопической дозе, что, если потереть их белоснежным платком, платок останется без единого пятнышка. — Я всю жизнь занимался углубленным изучением природы, начиная с сотворения мира, — говорит Энди, — и свято верую, что каждое творение господне создано с какой-нибудь высшею целью. Фермеры тоже созданы бо- гом не зря: предназначение фермеров заключается в том, чтобы кормить, одевать и поить таких джентльменов, как мы. Иначе зачем бы наделил нас господь мозгами? Я убежден, что манна, которой израильтяне сорок дней питались в пустыне, — не что иное, как фигуральное обо- значение фермеров; так оно осталось по сей день. А те- перь, — говорит Энди, — я проверю свою теорию: «Раз ты фермер, быть тебе в дураках», несмотря на всю лакировку и другие орнаменты, которыми лжецивилиза- ция наделила его. — И тоже останешься с носом, — говорю я. — Этот фермер стряхнул с себя всякие путы овчарни. Он забар- рикадировался высшими достижениями электричества, образования, литературы и разума. — Попробую, — говорит Энди. — Существуют законы природы, которых не может изменить даже Бесплатная Доставка на Дом в Сельских Местностях. Тут Энди удаляется в чуланчик и выходит оттуда в клетчатом костюме; бурые клетки и желтые, и такие боль- шие, как ваша ладонь. Блестящий цилиндр и яркокрае- ный жилет с синими крапинками. Усы у него были песоч- ного цвета, а теперь, смотрю, они синие, как будто он окунул их в чернила. 92
— Великий Барнум! 1 — говорю я. — Что это ты так расфуфырился? Точно цирковой фокусник, хоть сейчас на арену. — Ладно, — отвечает Энди. — Тележка еще у крыль- ца? Жди меня, я скоро вернусь. Через два часа Энди входит в комнату и кладет на стол пачку долларов. — Восемьсот шестьдесят, — говорит он. — Дело было так. Я застал его дома. Он посмотрел на меня и начал надо мною издеваться. Я не ответил ни слова, но достал скорлупки от грецких орехов и стал катать по столу ма- ленький шарик. Потом, посвистев немного, я сказал ста- ринную формулу: — Ну, джентльмены, подходите поближе и смотрите на этот маленький шарик. Ведь за это с вас не требуют денег. Вот он здесь, а вот его нету. Отгадайте, где он теперь. Ловкость рук обманывает глаз. Говорю, а сам смотрю на фермера. У того даже пот на лбу выступил. Он идет, закрывает парадную дверь и смотрит, не отрываясь, на шарик. А потом говорит: — Ставлю двадцать долларов, что я знаю, под какой скорлупкой спрятана ваша горошина. Вот под этой... — Дальше рассказывать нечего, — продолжал Эн- ди. — Он имел при себе только восемьсот шестьдесят дол-' ларов наличными. Когда я уходил, он проводил меня до ворот. Он крепко пожал мне руку и со слезами на глазах сказал: — Милый, спасибо тебе; много лет я не испытывал такого блаженства. Твоя игра в скорлупку напомнила мне те счастливые невозвратные годы, когда я еще был не агра- рием, а просто-напросто фермером. Всего тебе хорошего. Тут Джефф Питерс умолк, и я понял, что рассказ его окончен. — Так вы думаете... — начал я. — Да, — сказал Джефф, — в этом роде. Пускай себе фермеры идут по пути прогресса и развлекаются высшей политикой. Житье-то на ферме скучное; а в скорлупку им приходилось играть и прежде. 1 Владелец известного в свое время цирка.
КАФЕДРА ФИЛАНГРО МАТЕМАТИКИ — Посмотрите-ка, — сказал я, — вот поистине цар- ственный дар: на образовательные учреждения пожерт- вовано больше пятидесяти миллионов долларов. Я просматривал хронику вечерней газеты, а Джефф Питерс набивал свою терновую трубку. — По этому случаю,—сказал он, — не грех распеча- тать новую колоду и устроить вечер хоровой декламации силами студентов филантроматематики. — Это намек? — спросил я. — Намек, — сказал Джефф. — Разве я никогда не рассказывал вам, как мы с Энди Таккером занимались филантропией? Было это лет восемь назад в Аризоне. Мы разъезжали в двуконном фургоне по горным ущельям Хила — искали серебро. Нашли — и продали свою заявку в городе Таксоне за двадцать пять тысяч долларов. В банке заплатили нам серебряной монетой — по тысяче долларов в каждом мешке. Нагрузили мы эти мешки в фургон и помчались .на восток как безумные. Разум вер- нулся к нам только тогда, когда мы отмахали миль сто. Двадцать пять тысяч долларов — это кажется сущей без- делицей, когда читаешь ежегодный отчет Пенсильванской железной дороги или слушаешь, как актер разглаголь- ствует о своем гонораре; но если ты в любую минуту мо- жешь приподнять парусину фургона и, ткнув сапогом мешок, услышать серебряный звон, ты чувствуешь, как будто ты круглосуточный банк в те часы, когда операции в полном разгаре. На третий день приехали мы в городишко — самый чистенький и аккуратненький, какой когда-либо созда- 94
вала природа или фирма Рэнд и Мак-Нэлли ’. Он был расположен у подошвы горы и украшен деревьями, цве- тами и двумя тысячами приветливых, полусонных жи- телей. Назывался он Флоресвиль или что-то вроде этого, и природа еще не осквернила его ни железными доро- гами, ни блохами, ни туристами из Восточных штатов. Внесли мы наши деньги на имя Питерса и Таккера в банк «Эсперанца» и остановились в гостинице «Небес- ный пейзаж». После ужина сидим и покуриваем; вог тогда-то меня и осенило: почему бы не сделаться нам филантропами? По-моему, эта мысль, рано или поздно, приходит в голову каждому жулику. Когда человек ограбил своих ближних на известную сумму, ему становится жутковато и хочется отдать часть награбленного. И если последить за ним внимательно, можно заметить, что он пытается компенсировать тех же людей, которых еще так недавно очистил до нитки. Возь- мем гидростатический случай: предположим, некто А. на- жил миллионы, продавая керосин неимущим ученым, которые изучают политическую экономию и методы управ- ления трестами. Так вот, эти доллары, которые гнетут его совесть, он непременно пожертвует университетам и кол- леджам. Что же касается Б., тот нажился на рабочих, у кото- рых всего богатства — руки да инструмент. Как же ему перекачать некоторую долю своего покаянного фонда обратно в карманы их спецодежды? — Я, — восклицает Б., •— сделаю это во имя науки. Я погрешил против рабочего человека, но говорит же старая пословица, что милосердие искупает немало грехов. И он строит библиотечные здания на восемьдесят миллионов долларов, и единственные, кому от этого польза, — маляры да каменщики, работающие у него на постройке. — А где же книги? — спрашивают любители чтения. — А я почем знаю! — ответствует Б. — Я обещал вам библиотеку — пожалуйста, вот, получите. Если б я вам дал подмоченные привилегированные акции стального треста, вы что же, потребовали бы и воду из них в хру- стальных графинах? Идите себе с богом, проваливайте! 1 Издательство, выпускавшее путеводители и карты,
Но, как я уже сказал, я и сам из-за такого изобилия денег заболел филантропитом. В первый раз мы с Энди раздобыли такой капитал, что даже приостановились на время и стали размышлять, каким образом он очутился у нас. — Энди, говорю я, — люди мы с тобой богатые. Конечно, богатство у нас не громадное, но так как мы скромный народ, то выходит, что мы богаты, как Крысы. И хочется мне подарить что-нибудь человечеству. Энди отвечает: — Я тоже не прочь. Чувства у нас с тобой одинако- вые. Были мы мазуриками всю свою жизнь и как только не объегоривали несчастную публику. Продавали ей самовоспламеняющиеся воротнички из целлулоида, на- воднили всю Джорджию пуговицами с портретами прези- дента Гока Смита, а такого президента и не было. И я бы внес два-три пая в это предприятие по искуплению грехов, но не желаю я бить в цимбалы в Армии спасения или преподавать соплякам Ветхий Завет по системе Бер- тильона *. Куда же нам истратить эти деньги? Устроить бесплатную обжорку для бедных или послать тысчонки две Джорджу Кортелью1 2? — Ни то, ни другое, — говорю я. — У нас слишком много денег, и потому мы не вправе подавать милостыню; а для полного возмещения убытков все равно не хватит капиталов. Так что надо изобрести средний путь. На следующий день, шатаясь по Флоресвилю, видим мы: на горке стоит какой-то красный домина, кирпичный и вроде как будто пустой. Спрашиваем у прохожих: что такое? И нам объясняют, что один шахтовладелец, лет пятнадцать назад, затеял построить себе на этом холме резиденцию. Строил, строил и выстроил, да заглянул в чековую книжку, а у него на покупку мебели осталось два доллара и восемьдесят центов. Вложил он этот ка- питал в бутылочку виски, взобрался на крышу и вниз головой на то самое место, где теперь почиет в мире. Посмотрели мы на кирпичное здание, и оба одновре- менно подумали: набьем-ка мы его электрическими лам- почками, фланельками для вытирания перьев, профессо- 1 Изобретатель дактилоскопической системы для распознавания преступников. 2 Министр финансов в правительстве президента Кливленда (1893—1897). 96
рами, поставим на лужайку чугунного пса, статуи Гер- кулеса и отца Иоанна и откроем лучшее в мире бесплат- ное учебное заведение. Потолковали мы об этой идее с самыми именитыми флоресвильскими гражданами; им эта идея понравилась. Нам усграивают шикарный банкет в пожарном сарае — и вот впервые мы появляемся в роли благодетелей чело- вечества, радеющих о просвещении и прогрессе. Энди даже речь говорил — полтора часа, никак не меньше — об орошении в Нижнем Египте, а потом завели граммо- фон, слушали благочестивую музыку и пили ананасный шербет. Мы не теряли времени и пустились филантропство- вать вовсю. Каждого, кто только мог отличить лестницу от молотка, мы завербовали в рабочие и принялись за ремонт. Оборудовали аудитории и классные комнаты, по- том дали телеграмму в Сан-Франциско, чтобы нам при- слали вагон школьных парт, мячей для футбола, учебни- ков арифметики, перьев, словарей, профессорских кафедр, аспидных досок, скелетов, губок, двадцать семь непро- мокаемых мантий и шапочек для студентов старшего курса и вообще всего, что полагается для университетов самого первого сорта. Еженедельные журналы, понятно, напечатали наши портреты, гравированные на меди; а мы тем временем послали телеграмму в Чикаго, чтобы нам выслали экстренным поездом и с оплаченной погруз- кой шестерых профессоров — одного по английской сло- весности, одного по самым новейшим мертвым языкам, одного по химии, одного по политической экономии (же- лателен демократ), одного по логике и одного, который знал бы итальянский язык, музыку и был бы заодно живописцем. Банк «Эсперанца» гарантировал жало- вание — от восьмисот долларов до восьмисот долларов и пятидесяти центов. В конце концов все сложилось у нас как следует. Над главным входом была высечена надпись: «Всемир- ный университет. Попечители и владельцы — Питерс и Таккер». И к первому сентября стали слетаться со всех сторон наши гуси. Сначала прибыли экспрессом из Та- ксона профессора. Были они почти все молодые, в очках, рыжие, обуреваемые двумя сентиментами: амбиция и го- лод. Мы с Энди расквартировали их у жителей Флорес- виля и стали поджидать студентов. 7 О. Генри. Избранное, т. 2 97
Они прибывали пачками. Мы напечатали публикации о нашем университете во всех газетах штата, и нам было приятно, что страна так быстро откликнулась на наш призыв. Двести девятнадцать желторотых юнцов в воз- расте от восемнадцати лет до густых волос на подбо- родке отозвались на трубный глас, зовущий их к бесплат- ному обучению. Они переделали весь этот город, как старый диван, содрали старую обшивку, разорвали ее по швам, перевернули наизнанку, набили новым волосом, и стал городок — прямо Гарвард *. Маршировали по улицам, носили университетские знамена — цвет ультрамариновый и синий; очень, очень оживился Флоресвиль. Энди сказал им речь с балкона гостиницы «Небесный пейзаж»; весь город ликовал и ве- селился. Понемногу — недели в две — профессорам удалось разоружить молодежь и загнать ее в классы. Приятно быть филантропом — ей-богу, нет на всем свете заня- тия приятнее. Мы с Энди купили себе цилиндры и стали делать вид, будто избегаем двух интервьюеров «Флорес- вильской газеты». У этой газеты был фоторепортер, ко- торый снимал нас всякий раз, как мы появлялись на улице, так что наши портреты печатались каждую не- делю в том отделе газеты, который озаглавлен «Народ- ное просвещение». Энди дважды в неделю читал в уни- верситете лекции, а потом, бывало, встану я и расскажу какую-нибудь смешную историю. Один раз газета поме- стила мой портрет между изображениями Авраама Лин- кольна и Маршела П. Уайлдера. Энди был так же увлечен филантропией, как и я. Слу- чалось, проснемся, бывало, ночью и давай сообщать друг Другу свои новые планы — что бы нам еще предпринять для университета. — Энди, — говорю я ему однажды, — мы упустили очень важную вещь. Надо бы устроить для наших маль- чуганов дромадеры. — А что это такое? — спрашивает Энди. — А это то, в чем спят, — говорю я. — Есть во всех университетах. — Понимаю, ты хочешь сказать — пижамы, — гово- рит Энди. 1 Старейший из американских университетов; основан в 1636 г. 98
— Нет, — говорю я, — дромадеры. Но он так и не понял, что я хотел сказать, и мы не устроили никаких дромадеров. А я имел в виду такие длинные спальни в учебных заведениях, где студенты спят аккуратно, рядами. Да, сэр, университет имел огромный успех. Флорес- виль процветал: ведь у нас были студенты из пяти шта- тов. Открылся новый тир, открылась новая ссудная кас- са, открылась парочка новых пивных. Студенты сочинили университетскую песню: Ро, ро, ро, Цы, цы, цы, Питерс, Таккер Молодцы. Ба, ба, ба, Ра, ра, ра, Университету — Гип, ура! Славный был народ эти студенты; мы с Энди горди- лись ими, как родными детьми. Но вот в конце октября приходит ко мне Энди и спра- шивает, известно ли мне, сколько капитала осталось у нас в банке. Я сказал, что, по-моему, тысяч шестнадцать. Но Энди говорит: — Весь наш баланс восемьсот двадцать один доллар, шестьдесят два цента. — Как? — реву я. — Неужели ты хочешь сказать, что эти проклятые сыны конокрадов, эти толстоголовые олухи, эти заячьи уши, эти собачьи морды, эти гусиные мозги высосали из нас столько денег? — Да, — отвечает Энди. — Именно так. — Тогда к чертям всякую филантропию, — го- ворю я. — Зачем же непременно к чертям? — спрашивает Энди. — Если поставить филантропию на коммерческую йогу, она дает очень хороший барыш. Я подумаю об этом на досуге, и авось наше дело поправится. Проходит еще неделя. Беру я как-то университетскую ведомость для уплаты жалования нашим профессорам и вижу в ней новое имя: профессор Джеймс Дарнли Мак- Коркл, по кафедре математики, жалование сто долларов в неделю. Конечно, я заревел таким голосом, что Энди как вихрь влетел ко мне в комнату. 7* 99
— Что это такое! — кричу я. — Профессор матема- тики за пять тысяч долларов в год? Как это могло про- изойти? Или он, как вор, влез в окошко и назначил себя сам на эту кафедру? — Нет, — отвечает Энди, — я вызвал его* по теле- графу из Сан-Франциско неделю назад. При открытии университета мы совсем упустили из виду кафедру мате- матики. — И хорошо сделали! — кричу я. — У нас только и хватит капитала уплатить ему за две недели, а потом нашей филантропии будет такая же цена, как девятой лунке на поле для гольфа. — Нечего каркать, увидим, — отвечает Энди. — Дела еще могут поправиться. Мы предприняли такое благород- ное дело, что теперь нельзя его бросить. Кроме того, по- вторяю, мне кажется, что, если перевести его на хозяй- ственный расчет, получится другая картина; нужно хо- рошенько подумать об этом. Недаром все филантропы, которых я знаю, всегда обладали большим капиталом. Мне бы давно следовало подумать об этом и выяснить, где здесь причина и где следствие. Я знал, что Энди дока в финансовых вопросах, и оста- вил все это дело на его попечении. Университет процве- тал, цилиндры наши лоснились попрежнему, и Флорес- виль оказывал нам такой великий почет, как будто мы миллионеры, а не жалкие прогоревшие филантропишки. Студенты попрежнему оживляли весь городок и спо- собствовали его процветанию. Приехал какой-то человек из соседнего города и открыл игорный домик — над ко- нюшней— и каждый вечер загребал кучу денег. Мы с Энди тоже побывали в его заведении и, чтобы показать, что мы не чуждаемся общества, тоже поставили на карту один-два доллара. Там, в заведении, было около* пятиде- сяти наших студентов, они пили пунш и передвигали по столу целые горки синих и красных фишек всякий раз, как банкомет открывал карту. — Черт возьми, — сказал я, — эти дятлы, эти без- мозглые головы, охочие до бесплатной учености, щего- ляют в шелковых носочках и имеют такие деньги, каких мы с тобой никогда не имели. Посмотри, какие толстые пачки достают они из своих пистолетных карманов. — Да, — отвечает Энди. — Многие из них — сыновья богатых шахтовладельцев и фермеров. Очень жаль, что 100
они тратят и капиталы и время на такое недостойное занятие. На рождественские каникулы все студенты разъеха- лись по домам. В университете состоялась прощальная вечеринка. Энди прочел лекцию «Современная музыка и доисторическая литература на островах Архипелага». Все профессора говорили нам приветственные речи и сравни- вали меня и Энди с Рокфеллером и с императором Мар- ком Автоликом. Я ударил кулаком по столу и позвал профессора Мак-Коркла; но его на вечеринке не оказа- лось. А мне хотелось взглянуть на человека, который, по мнению Энди, мог зарабатывать сто долларов в неделю на филантропии, да еще на такой захудалой, как наша. Студенты уехали вечерним поездом; город опустел. Стало тихо, как в глухую полночь в школе заочного обучения. Я вошел в гостиницу, увидел, что в номере у Энди горит свет, открыл дверь и вошел. Энди сидел за столом. Тут же сидел и содержатель игорного дома. Они делили между собой кучу денег, фута в два вышиной. Куча состояла из пачек, а каждая пачка из бумажек по тысяче долларов. — Правильно! — говорит Энди. — По тридцати од- ной тысяче в каждой пачке. А, это ты, Джефф. Подходи, подходи. Вот наша доля от выручки за первый семестр во Всемирном университете, основанном с филантропиче- ской целью. Теперь ты видишь, что филантропия, если ее поставить на коммерческую ногу, есть такое искус- ство, которое оказывает благодеяние не только берущему, но и дающему. — Чудесно, — говорю я. — Ты на этот счет прямо доктор наук! — Утренним поездом надо нам уезжать, — говорит Энди. — Поди собери воротнички, манжеты и газетные вырезки. — Чудесно, — говорю я. — Мне недолго собраться... А все же, Энди, я хотел бы познакомиться с этим про- фессором Джеймсом Дарнли Мак-Корклом. Любопытно бы взглянуть на него перед нашим отъездом. — Это нетрудно, — говорит Энди и обращается к со- держателю игорного дома. — Джим, — говорит он, •— познакомься, пожалуй- ста, с мистером Питерсом.
РУКА, КОТОРАЯ ТЕРЗАЕТ ВЕСЬ МИР — Многие из наших великих людей, — сказал я (по поводу целого ряда явлений), — признавали, что своими успехами они обязаны участию и помощи какой-нибудь блистательной женщины. — Да, — сказал Джефф Питерс. — Мне случилось читать и в истории и в мифологии о Жанне д’Арк, о ма- дам Пэл, о миссис Кодл *, о Еве и других замечательных женщинах прошлого. Но женщины нашего времени, по- моему, почти бесполезны и в бизнесе и в политической жизни. Куда годится современная женщина? Ведь муж- чины в настоящее время и лучше стряпают, и лучше сти- рают и гладят. Лучшие сиделки, слуги, парикмахеры, стенографы, клерки — все это мужчины. Единственное дело, в котором женщина превосходит мужчину, это исполнение женских ролей в водевиле. — А я думал, что женская чуткость и женская хит- рость оказывали вам бесценные услуги в вашей... как бы это сказать? специальности... — Да, — сказал Джефф и энергично кивнул голо- вой, — так может показаться. А на поверку женщина — самый ненадежный товарищ во всяком благородном мо- шенничестве. Вдруг, ни с того ни с сего, когда вы больше всего на нее надеетесь, она становится честной и прова- ливает все дело. Однажды я испытал этих дамочек на собственной шкуре. Билл Хамбл, мой старый приятель, с которым я сдру- 1 Сварливая жена, персонаж американской юмористки. 102
жился на Территории ’, вбил себе в голову, что ему хо- чется, чтобы правительство Соединенных Штатов назна- чило его шерифом. В ту пору мы с Энди занимались де- лом чистым и законным — продавали трости с набалдаш- никами. Если вам вздумается отвинтить набалдашник и приложить его к губам, вам прямо в рот потечет пол- пинты хорошего пшеничного виски, которое приятно про- полощет вам горло в награду за вашу догадливость. По- лиция изредка докучала нам, и, когда Билл сообщил мне, что хотел бы сделаться шерифом, я сразу смекнул, что в этой должности он был бы очень полезен торговому дому «Питерс и Таккер». — Джефф, — говорит мне Билл, — ты человек уче- ный, образованный, да к тому же обладаешь всякими знаниями и сведениями касательно не одних только на- чальных основ, но также фактов и выводов. — Правильно, — говорю я, — ив этом я никогда не раскаивался. Я не из тех, говорю, кто видит в образова- нии дешевый товар и ратует за бесплатное обучение. Скажи мне, — говорю я, — что имеет больше цены для человечества — литература или конские скачки? — Э-э... гм... ну, разумеется, хорошие лошади... то есть я хотел сказать поэты и всякие там великие писа- тели, — те, конечно, идут впереди, — говорит Билл. — Вот именно, — говорю я. — А если так, то почему же наши финансовые и гуманитарные гении берут с нас два доллара за вход на ипподром, а в библиотеки пу- скают бесплатно? Можно ли, — говорю я, — назвать это внедрением в массы правильного понятия об относитель- ной ценности двух вышеупомянутых способов самообра- зования и разорения? — Не угнаться мне за твоей риторикой и логикой, — говорит Билл. — Мне от тебя нужно одно: чтобы ты съездил в Вашингтон и выхлопотал мнэ место шерифа. У меня, понимаешь ли, нет способностей к интригам и высокому тону. Я — простой обыватель и хочу получить это место. Вот и все. Я убил на войне семерых, а детей у меня девять душ. Я член республиканской партии с первого мая. Я не умею ни читать, ни писать и не вижу 1 Так назывались области, еще не включенные официально в границы Соединенных Штатов, но находившиеся в зависимости от них. 103
никаких оснований, почему я не гожусь для этой долж- ности. Мне сдается, что и твой компаньон, мистер Так- кер, тоже человек мозговитый и может оказать тебе со- действие. Я выдам вам авансом тысячу долларов на вы- пивку, взятки и трамвайные билеты в Вашингтоне. Если вы устроите мне это дело, я дам вам еще тысячу налич- ными, кроме того — у вас будет возможность целый год безнаказанно продавать наши контрабандные спиртуоз- ные трости. Надеюсь, что ты добрый патриот и поможешь мне провести это дело через Белый Вигвам Великого Отца на самой восточной станции Пенсильванской же- лезной дороги *. Рассказал я про это дело Энди, и оно ему страшно понравилось. Энди был сложная натура. Ему было мало шататься по деревням и продавать доверчивым ферме- рам комбинацию из валька для отбивания бифштексов, рожка для ботинок, щипцов для завивки, пилки для ног- тей, машинки для растирания картофеля, коловорота и камертона. У Энди была душа художника, и ее нельзя было мерить чисто коммерческой меркой, как душу про- поведника или учителя нравственности. Так что мы при- няли предложение Билла, сели в поезд и помчались в Вашингтон. Приехали мы, остановились в гостинице на Южно- Дакотской авеню, и я говорю Энди: — Вот, Энди, первый раз в нашей жизни мы гото- вимся совершить истинно бесчестный поступок. Подку- пать сенаторов нам еще никогда не случалось, но что делать, ради Билла придется пойти и на это. В делах благородных и честных можно допустить немного жуль- ничества, но в этом грязном, отвратительном деле лучше всего — прямота. Здесь карты на стол, и никакого лукав- ства. Предлагаю тебе вот что: давай вручим пятьсот дол- ларов председателю комитета избирательной кампании, получим квитанцию, положим квитанцию на стол прези- денту и расскажем ему про Билла. Я убежден, что пре- зидент сумеет оценить кандидата, который стремится по- лучить должность таким прямолинейным путем, а не уби- вает все свое время на политические интриги. 1 Великий Отец — на языке Билла — президент республики; Бе- лый Вигвам — Белый дом, где живет президент; самая восточная станция Пенсильванской железной дороги — Вашингтон, столица США. 104
Энди согласился со мной, но, обсудив эту идею с од- ним из служащих нашего отеля, мы отказались от нее. Служащий объяснил нам, что в Вашингтоне существует только один способ достать место: надо действовать че- рез женщину, имеющую связи в сенате. Он дал нам адрес одной такой дамы, к которой и рекомендовал обратиться; звали ее миссис Эвери; он утверждал, что она очень важная птица в дипломатических кругах и высших сфе- рах. На следующее утро мы с Энди явились в ее особняк и были введены в приемную. Эта миссис Эвери была бальзам и утешение для глаз. Волосы у нее были такого же цвета, как оборотная сто- рона двадцатидолларовой золотой облигации, глаза го- лубые, и вообще вся система красоты была у нее такая, что девицы, которых изображают на обложках июльских журналов, рядом с ней показались бы кухарками с уголь- ной баржи, плывущей по реке Мононгахеле. Платье у нее было открытое, усыпанное серебряными блестками, в ушах висюльки, на пальцах брильянты. Руки были голые, одной рукой она говорила по теле- фону, а другой пила чай. Прошло немного времени, она говорит: — Ну, мои милые, что же вам надо? Я в самых кратких словах объяснил ей, зачем мы пришли и сколько мы можем заплатить. — Это дело нетрудное, — отвечает она. — На За- паде легко назначать кого хочешь. Посмотрим, кто мо- жет нам пригодиться. С депутатами от Территории свя- зываться нечего. По-моему, нам нужен сенатор Снайпер: он и сам оттуда, из Западных штатов. Посмотрим, каким знаком отмечен он в моем маленьком приватном меню. Тут она вынимает какие-то бумаги из ящичка, обо- значенного буквой С. — Да, говорит, у меня он отмечен звездочкой; это значит: готов к услугам. Погодите, дайте взглянуть. «Пятидесяти пяти лет от роду; состоит во втором браке; вероисповедания пресвитерианского; любит блондинок, Льва Толстого, покер и черепашье жаркое; становится сентиментален после третьей бутылки». Да, да, я уве- рена, что мне удастся назначить вашего приятеля ми- стера Баммера посланником в Бразилию. WS
— Не Баммера, а Хамбла, — говорю я. — Шерифом Соединенных Штатов. — Ах да, — говорит миссис Эвери. — У меня столько подобных дел, что иногда нетрудно перепутать. Дайте все меморандумы вашего дела, мистер Питерс, и прихо- дите через четыре дня. Думаю, что к тому времени все будет сделано. Вернулись мы с Энди в гостиницу. Сидим и ждем. Энди шагает по комнате и жует конец своего левого уса. — Женщина высокого ума и при этом красавица — очень редкое явление, Джефф, — говорит он. — Такое же редкое, — говорю я, — как омлет, при- готовленный из яиц той сказочной птицы, которую зовут Эпидермис. — Такая женщина, — говорит Энди, — может обес- печить мужчине роскошную жизнь и славу. — Едва ли, — возражаю я. — Самое большое, чем женщина может помочь мужчине получить должность, это быстро приготовить ему пищу или распустить слух о жене другого кандидата, будто та была в прежнее время магазинной воровкой. Вмешиваться в дела и по- литику, — говорю я, — женщинам идет так же, как Альджернону Чарльзу Суинберну 1 быть распорядителем на ежегодном балу союза швейников. Мне известно, — говорю я Энди, — что иногда женщина как будто и правда выступает на авансцену в качестве импрессарио политических затей своего мужа. Но чем это кончается? Предположим, живет себе человек спокойно, у него хо- рошее место — либо иностранного консула в Афгани- стане, либо сторожа при шлюзе на канале Делавэр—Ра- ритан. В один прекрасный день этот человек замечает, что его жена надевает калоши и кладет в клетку кана- рейке трехмесячный запас корма. «На курорт?» — спра- шивает он, и в глазах у него загорается надежда. «Нет, Артур, — говорит она, — в Вашингтон. Мы здесь зря пропадаем. Ты бы должен быть Чрезвычайным Лизоблю- дом при дворе Сент-Бриджет или Главным Портье ост- рова Порто-Рико. Подожди, я выхлопочу тебе это место». — И вот эта леди, — говорю я Энди, — вступает в единоборство со всеми вашингтонскими властями, имея в качестве оружия пять десятков писем, которые писал 1 Английский поэт (1837—1909). 106
ей неразборчивым почерком один из членов кабинета, когда ей было пятнадцать лет; рекомендательное письмо! от бельгийского короля Леопольда Смитсоновскому на- учному институту и шелковое розовое платье в крапинку канареечного цвета. — И что же дальше? — продолжаю я. — Она поме- щает письма в вечерних газетах, таких же желто-розо- вых, как ее туалет, она читает лекции на званом обеде, устроенном в пальмовом салоне вокзала железной до- роги Балтимор—Огайо, а затем идет к президенту. Девя- тый помощник министра торговли и труда, первый адъю- тант Синей комнаты и некий цветной человек (личность установить не удалось) уже ждут ее, и когда она по- является, хватают ее за руки... и за ноги. Они выносят ее на Юго-западную улицу Б. 1 и кладут на люк угольного подвала. Тем и кончается. Следующее, что мы узнаем о ней, это, что она пишет открытки китайскому послан- нику — просит его устроить Артуру местечко приказчика в чайном магазине. — Значит, — говорит Энди, — ты не думаешь, что эта миссис Эвери достанет место шерифа для нашего Билла? — Нет, не думаю, — отвечаю я. — Я не хочу быть септиком, но мне кажется, что она может сделать не больше, чем ты или я. — Ну, это ты врешь, — говорит Энди, — я готов по- биться с тобой об заклад, что она устроит все как сле- дует. С гордостью заявляю тебе, что у меня более высо- кое мнение о талантах и дипломатических способностях дам. В назначенное время мы явились в особняк миссис Эвери. Внешность у нее была шикарная, такая внеш- ность, что всякий мужчина с радостью позволил бы ей ведать всеми назначениями в стране. Но я не слишком доверяю внешности и поэтому был весьма изумлен, когда она представила нам документ, украшенный большой печатью Соединенных Штатов, а на обороте написано прекрасным почерком крупными буквами: «Уильям Генри Хамбл». — Вы могли получить эту бумагу еще три дня тому назад, мои миленькие, — сказала она улыбаясь. — До- 1 В Вашингтоне некоторые улицы называются буквами алфа- вита. 107
стать ее было очень легко, я только заикнулась, и все было моментально устроено... А теперь до свиданья. Я рада была бы поговорить с вами дольше, но я страшно занята и надеюсь, что вы простите меня. Одного я должна сегодня устроить послом, двоих — консулами, а еще человек десять на более мелкие должности. -У меня нет времени даже для сна. Пожалуйста, по приезде домой кланяйтесь мистеру Хамблу. Вручили мы ей пятьсот долларов. Она сунула их в ящик письменного стола не считая. Я положил в карман бумагу с назначением Билла, и мы откланялись. Выехали мы домой в тот же день. Мы послали Биллу телеграмму^ «Все устроено, готовь бокалы» — и чувство- вали себя превосходно. Энди всю дорогу пилил меня, что я так мало знаю женщин. — Ладно, — говорю я. — Охотно признаю, что эта женщина меня удивила. Первый раз вижу женщину, ко- торая выполнила то, что обещала, в назначенный срок в ничего не перепутала. Подъезжая к Арканзасу, вынимаю я полученную нами бумагу, рассматриваю ее и молча подаю Энди — для про- чтения. Энди прочел ее и не нарушил моего молчания ни словом. В бумаге было все как следует, бумага была не фаль- шивая и выдана на имя Билла Хамбла, но назначали его почтмейстером в Дэд-Сити во Флориде. На станции Литтл-Рок соскочили мы оба с поезда и послали Биллу его бумагу по почте. А сами двинулись на северо-восток, по направлению к Верхнему озеру. С тех пор я уже никогда не встречал Билла Хамбла.
СУПРУЖЕСТВО КАК ТОЧНАЯ НАУКА — Вы уже слыхали от меня, — сказал Джефф Пи- терс, — что женское коварство никогда не внушало мне слишком большого доверия. Даже в самом невинном жульничестве невозможно полагаться на женщин как на соучастников и компаньонов. — Комплимент заслуженный, — сказал я. — По-мо- ему, у них есть все права называться честнейшим полом. — А чего им и не быть честными, — сказал Джефф,— на то и мужчины, чтобы жульничать для них либо рабо- тать на них сверхурочно. Лишь до тех пор они годятся для бизнеса, покуда и чувства и волосы у них еще не слишком далеки от натуральных. А потом подавай им дублера — тяжеловоза мужчину с одышкой и рыжими баками, с пятью ребятами и заложенным и перезаложен- ным домом. Взять, к примеру, хоть эту вдову, которую мы с Энди Таккером попросили оказать нам содействие, чтобы провести небольшую матримониальную затею в городишке Каире. Когда у вас достаточно денег на рекламу — скажем, пачка толщиной с тонкий конец фургонного дышла, — открывайте брачную контору. У нас было около шести тысяч долларов, и мы рассчитывали удвоить эту сумму в два месяца, — дольше такими делами заниматься нельзя, не имея на то официального разрешения от штата Нью-Джерси. Мы составили объявление такого примерно сорта: «Симпатичная вдова, прекрасной наружности, три- дцати двух лет, с капиталом в три тысячи долларов, об- 109
ладающая обширным поместьем, желала бы вторично выйти замуж. Мужа хотела бы иметь не богатого, но нежного сердцем, так как, по ее убеждению, солидные добродетели чаще встречаются среди бедняков. Ничего не имеет против старого или некрасивого мужа, если будет ей верен и сумеет распорядиться ее капи- талом. Желающие вступить в брак благоволят обращаться в брачную контору Питерса и Таккера, Каир, штат Илли- нойс, на имя Одинокой». — До сих пор все идет хорошо, — сказал я, когда мы состряпали это литературное произведение. — А те- перь — где же мы возьмем эту женщину? Энди смотрит на меня с холодным раздражением. — Джефф, — говорит он, — я и не знал, что ты такой реалист в искусстве. Ну на что тебе женщина? При чем здесь женщина? Когда ты продаешь подмоченные акции на бирже, разве ты хлопочешь о том, чтобы с них и вправду капала вода? Что общего между брачным объ- явлением и какой-то женщиной? — Слушай, — говорю я, — и запомни раз навсегда. Во всех моих незаконных отклонениях от легальной буквы закона я всегда держался того правила, чтобы продаваемый товар был налицо, чтобы его можно было видеть и во всякое время предъявить покупателю. Только таким способом, а также путем тщательного изучения городового устава и расписания поездов мне удавалось избежать столкновения с полицией, даже когда бумажки в пять долларов и сигары оказывалось недостаточно. Так вот, чтобы не провалить нашу затею, мы должны обза- вестись симпатичной вдовой — или другим эквивалент- ным товаром для предъявления клиентам — красивой или безобразной, с наличием или без наличия статей, перечисленных в нашем каталоге. Иначе — камера миро- вого судьи. Энди задумывается и отменяет свое первоначальное мнение. — Ладно, — говорит он, — может быть, и в самом деле тут необходима вдова, на случай, если почтовое или судебное ведомство вздумает сделать ревизию нашей кон- торы. Но где же мы сыщем такую вдову, что согласится ПО
тратить время на брачные шашни, которые заведомо не кончатся браком? Я ответил ему, что у меня есть на примете именно такая вдова. Старый мой приятель Зики Троттер,' кото- рый торговал содовой водой и дергал зубы в палатке па ярмарках, около года назад сделал из своей жены вдову, хлебнув какого-то снадобья от несварения желудка вме- сто того зелья, которым он имел обыкновение наклюки- ваться. Я часто бывал у них в доме, и мне казалось, что нам удастся завербовать эту женщину. До городишка, где она жила, было всего шестьдесят миль, и я сейчас же покатил туда поездом и нашел ее на прежнем месте, в том же домике, с теми же подсолнеч- никами в саду и цыплятами на опрокинутом корыте. Мис- сис Троттер вполне подходила под наше объявление, если, конечно, не считать пустяков: она была значительно старше, причем не имела ни денег, ни красивой наруж- ности. Но ее можно было легко обработать, вид у нее был не противный, и я был рад, что могу почтить память покойного друга, дав его вдове приличный заработок. — Благородное ли дело вы затеяли, мистер Питерс?— спросила она, когда я рассказал ей мои планы. — Миссис Троттер! — воскликнул я. — Мы с Энди Таккером высчитали, что по крайней мере три тысячи мужчин, обитающих в этой безнравственной и обширной стране, попытаются, прочтя объявление в газете, полу- чить вашу прекрасную руку, а вместе с ней и ваши не- существующие деньги и воображаемое ваше поместье. Из этого числа не меньше трех тысяч таких, которые могут предложить вам взамен лишь свое полумертвое тело и ленивые, жадные руки, — презренные прохвосты, неудачники, лодыри, польстившиеся на ваше богат- ство. — Мы с Энди, — говорю я, — намерены дать этим социальным паразитам хороший урок. С большим тру- дом, — говорю я, — мы с Энди отказались от мысли основать корпорацию под названием Великое Мораль- ное и Милосердное Матримониальное Агентство. Ну, те- перь вы видите, какая у нас высокая и благородная цель? — Да, да, — отвечает она, — мне давно бы следовало знать, что вы, мистер Питерс, ни на что худое не спо- собны. Но в чем будут заключаться мои обязанности? Н1
Неужели мне придется отказывать каждому из этих трех тысяч мерзавцев в отдельности, или мне будет предоста- влено право отвергать их гуртом — десятками, дюжи- нами? — Ваша должность, миссис Троттер, — говорю я,— будет простой синекурой. Мы поселим вас в номере тихой гостиницы, и никаких забот у вас не будет. Всю пере- писку с клиентами и вообще все дела по брачному бюро мы с Энди берегл на себя. Но, конечно, — говорю я, — может случиться, что какой-нибудь пылкий вздыхатель, у которого хватит капитала на железнодорожный билет, приедет в Каир, чтобы лично завоевать ваше сердце... В таком случае вам придется потрудиться самой: соб- ственноручно указать ему на дверь. Платить мы вам бу- дем двадцать пять долларов в неделю, и оплата гости- ницы за наш счет. Услышав это, миссис Троттер сказала: — Через пять минут я готова. Я только возьму пудре- ницу и оставлю у соседки ключ от парадной двери. Мо- жете считать, что я уже на службе: жалование должно мне идти с этой минуты. И вот я везу миссис Троттер в Каир. Привез, поме- стил ее в тихом семейном отеле, подальше от нашей квартиры, чтобы не было никаких подозрений. Потом по- шел и рассказал обо всем Энди Таккеру. — Отлично, — говорит Энди Танкер. — Теперь, когда твоя совесть спокойна, когда у тебя есть и крючок и при- манка, давай-ка примемся за рыбную ловлю. Мы пустили наше объявление по всей этой местности. Одного объявления вполне хватило. Сделай мы рекламу пошире, нам пришлось бы нанять столько клерков и де- виц с завивкой перманент, что хруст жевательной резины дошел бы до самого директора почт и телеграфов. Мы положили на имя миссис Троттер две тысячи долларов в банк и чековую книжку дали ей на руки, чтобы она могла показывать ее сомневающимся. Я знал, что она женщина честная, и не боялся доверить ей деньги. Одно это объявление доставило нам уйму работы, по двенадцать часов в сутки мы отвечали на полученные письма. Поступало их штук сто в день. Я и не подозревал никогда, что на свете есть столько любящих, но бедных мужчин, которые хотели бы женить- 112.
ся на симпатичной вдове и взвалить на себя бремя забот о ее капитале. Большинство из них сообщало, что они сидят без гроша, не имеют определенных занятий и что их никто не понимает, и все же, по их словам, у них остались та- кие большие запасы любви и прочих мужских достоинств, что вдовушка будет счастливейшей женщиной, черпая из этих запасов. Каждый клиент получал ответ от конторы Питерса и Таккера. Каждому сообщали, что его искреннее, интерес- ное письмо произвело на вдову глубокое впечатление и что она просит написать ей подробнее и приложить, если возможно, фотографию. Питерс и Таккер присовокупляли к сему, что их гонорар за передачу второго письма в пре- красные ручки вдовы выражается в сумме два доллара, каковые деньги и следует приложить к письму. Теперь вы видите, как прост и красив был наш план. Около девяноста процентов этих благороднейших иска- телей вдовьей руки раздобыли каким-то манером по два доллара и прислали их нам. Вот и все. Никаких хлопот. Конечно, нам пришлось поработать; мы с Энди даже по- ворчали немного: легко ли целый день вскрывать кон- верты и вынимать оттуда доллар за долларом! Были и такие клиенты, которые являлись лично. Их мы направляли к миссис Троттер, и она разговаривала с ними сама; только трое или четверо вернулись в кон- тору, чтобы попросить у нас денег на обратный путь. Когда начали прибывать письма из наиболее отдален- ных районов, мы с Энди стали вынимать из конвертов по двести долларов в день. Как-то после обеда, когда наша работа была в пол- ном разгаре и я складывал деньги в сигарные ящики: в один ящик по два доллара, в другой — по одному, а Энди насвистывал: «Не для нее венчальный звон»,— входит к нам вдруг какой-то маленький шустрый субъект и так шарит глазами по стенам, будто он напал на след пропавшей из музея картины Генсборо. Чуть я увидел его, я почувствовал гордость, потому что наше дело пра- вильное и придраться к нему невозможно. — У вас сегодня что-то очень много писем, — говорит человечек. — Идем, — говорю я и беру шляпу. — Мы вас уже давно поджидаем. Я покажу вам наш товар. В добром ли 8 О. Генри Избранное, т. 2 113
здоровье был Тедди, когда вы уезжали из Вашинг- тона? 1 Я повел его в гостиницу «Ривервью» и познакомил с миссис Троттер. Потом показал ему банковую книжку, где значились две тысячи долларов, положенных на ее имя. — Как будто все в порядке, — говорит сыщик. — Да, — говорю я, — и если вы холостой человек, я позволю вам поговорить с этой дамой. С вас мы не потребуем двух долларов. — Спасибо, — отвечал он. — Если бы я был холо- стой, я бы, пожалуй... Счастливо оставаться, мистер Пи- терс. К концу трех месяцев у нас набралось что-то около пяти тысяч долларов, и мы решили, что пора остано- виться: отовсюду на нас сыпались жалобы, да и миссис Троттер устала, — ее одолели поклонники, приходившие лично взглянуть на нее, и, кажется, ей это не очень-то нравилось. И вот, когда мы взялись за ликвидацию дела, я по- шел к миссис Троттер, чтобы уплатить ей жалованье за последнюю неделю, попрощаться с ней и взять у нее че- ковую книжку на две тысячи долларов, которую мы дали ей на временное хранение. Вхожу к ней в номер. Вижу: она сидит и плачет, как девочка, которая не хочет идти в школу. — Ну, ну, — говорю я, — о чем вы плачете? Кто- нибудь обидел вас или вы соскучились по дому? — Нет, мистер Питерс, — отвечает она. — Я скажу вам всю правду. Вы всегда были другом Зики, и я не скрою от вас ничего. Мистер Питерс, я влюблена. Я влю- блена в одного человека, влюблена так сильно, что не могу жить без него. В нем воплотился весь мой идеал, который я лелеяла всю жизнь. — Так в чем же дело? — говорю я. — Берите его себе на здоровье. Конечно, если ваша любовь взаимная. Испытывает ли он по отношению к вам те особые болез- ненные чувства, какие вы испытываете по отношению к нему? 1 Теодор (Тедди) Рузвельт — президент Соединенных Штатов в 1901—1909 гг. Говоря о Рузвельте, Питерс хотел показать, что ему известна профессия посетителя: это сыщик, прибывший из сто- лицы по поручению властей. 114
— Да, — отвечает она. — Он один из тех джентльме- нов, которые приходили ко мне по вашему объявлению, и потому он не хочет жениться, если я не дам ему двух тысяч. Его имя Уильям Уилкинсон. Тут она снова в истерику. — Миссис Троттер, — говорю я ей, — нет человека, который более меня уважал бы сердечные чувства жен- щины. Кроме того, вы были когда-то спутницей жизни одного из моих лучших друзей. Если бы это зависело только от меня, я сказал бы: берите себе эти две тысячи и будьте счастливы с избранником вашего сердца. Мы легко можем отдать вам эти деньги, так как из ваших поклонников мы выкачали больше пяти тысяч. Но, — прибавил я, — я должен посоветоваться с Энди Такке- ром. Он добрый человек, но делец. Мы пайщики в рав- ной доле. Я поговорю с ним и посмотрю, что мы можем сделать для вас. Я вернулся к Энди и рассказал ему все, что случилось. — Так я и знал, — говорит Энди. — Я все время предчувствовал, что- должно произойти что-нибудь в этом роде. Нельзя полагаться на женщину в таком предприя- тии, где затрагиваются сердечные струны. — Но, Энди, — говорю я, — горько думать, что по нашей вине сердце женщины будет разбито. — О, конечно, — говорит Энди. — И потому я скажу тебе, Джефф, что я намерен сделать. У тебя всегда был мягкий и нежный характер, я же прозаичен, суховат, подозрителен. Но я готов пойти тебе навстречу. Ступай к миссис Троттер и скажи ей: пусть возьмет из банка эти две тысячи долларов, даст их своему избраннику и будет счастлива. Я вскакиваю и целых пять минут пожимаю Энди руку, а потом бегу назад к миссис Троттер и сообщаю ей наше решение, и она плачет от радости так же бурно, как только что плакала от горя. А через два дня мы упаковали свои вещи и пригото- вились к отъезду из города. — Не думаешь ли ты, что тебе следовало бы перед отъездом нанести визит миссис Троттер? — спрашиваю я у него. — Она была бы очень рада познакомиться с то- бой и выразить тебе свою благодарность. — Боюсь, что это невозможно, — отвечает Энди. — Как бы нам на поезд не опоздать. 8* 115
Я в это время как раз надевал на себя наши дол- лары, упакованные в особый кушак, — мы всегда пере- возили деньги таким способом, как вдруг Энди вынимает из кармана целую пачку крупных банкнот и просит при- общить их к остальным капиталам. — Что это такое? — спрашиваю я. — Это две тысячи от миссис Троттер. — Как же они попали к тебе? — Сама мне дала, — отвечает Энди. — Я целый ме- сяц бывал у нее вечерами... по три раза в неделю... — Так ты и есть Уильям Уилкинсон? — спрашиваю я. — Был до вчерашнего дня, — отвечает Энди.
СТРИЖЕНЫЙ ВОЛК Джефф Питерс был готов спорить со мной без конца,. едва только, бывало, зайдет у нас речь, можно ли считать его профессию честной. — Уж на что мы друзья с Энди Таккером, — говари- вал он, — но и в нашей дружбе появлялась очень замет- ная трещина, — правда, единственная, — когда мы не могли с ним согласиться насчет нравственной природы жульничества. У меня были свои принципы, у Энди свои. Я далеко не всегда одобрял выдвигаемые Энди Такке- ром проекты о взимании контрибуции с публики, а он, с своей стороны, был уверен, что я слишком часто вме- шиваю в коммерческие операции совесть и наношу та- ким образом нашей фирме немалый ущерб. Случалось, что в наших спорах мы иногда хватали через край. Однажды в пылу полемики он даже выра- зился, будто я нисколько не лучше Рокфеллера. — Энди! — ответил я. — Я знаю, что ты хочешь на- нести мне обиду. Но мы с тобою давние приятели, и я не стану обижаться на такие ругательства, о которых ты и сам пожалеешь, когда к тебе вернется хладнокровие. Ведь я еще никогда не подлизывался к судебному при- ставу *. Однажды, в летнюю пору, мы с Энди решили отдох- нуть в Кентуккийских горах, в небольшом городишке Грассдейл. Считалось, что мы скотопромышленники, и к тому же солидные почтенные граждане, которые приехали 1 Американский миллионер Джон Рокфеллер часто привлекался к суду за темные махинации, но при помощи взяток судебным вла- стям всегда избегал наказания. 117
сюда на каникулы. Жителям Грассдейла мы пришлись по душе, и потому мы решили прекратить военные дей- ствия и не морочить их — покуда мы живем в ихнем го- роде — ни проспектами каучуковой концессии, ни свер- канием бразильских брильянтов. Жили мы в гостинице, и вот однажды приходит к нам самый крупный грассдейлский торговец железною утварью и садится с нами на веранде, чтобы покурить за компа- нию. Мы еще раньше успели хорошо познакомиться с ним, так как нам случалось не раз наблюдать, как во дворе городского суда он в послеобеденный час играет в железные кольца. У него была одышка. Был он крик- ливый и рыжий. Но в общем толстый и такой важный, степенный, что даже глядеть удивительно. Сначала мы поговорили о разных злободневных ново- стях, а потом этот Меркисон — у него была такая фами- лия — достает из бокового кармана письмо и с этаким беззаботно-озабоченным видом дает его нам почитать. — Ну, как вам это нравится? — говорит он и смеется. — Послать такое письмо МНЕ! Мы с Энди сразу же смекнули, в чем дело. Но делаем вид, будто внимательно вчитываемся в каждое слово. Письмо напечатано на машинке — одно из тех старомод- ных писем, где вам объясняют, каким манером вы мо- жете за одну тысячу долларов получить целых пять, — и притом такими бумажками, что никакой эксперт не отличит их от настоящих. В письме сообщалось, что эти доллары являются оттисками с подлинных клише Госу- дарственного казначейства в Вашингтоне, выкраденных тамошним служащим. — Подумать только, что они смеют с подобными письмами обращаться ко МНЕ! — Ну, что за беда! — говорит Энди. — Такие письма рассылаются и порядочным людям. Если вы не ответите этим аферистам на первое их письмо, они отстанут. А если откликнетесь, напишут вам снова и предложат вам принести ваши доллары к ним и совершить по- любовную сделку. — Но подумать только, что с подобным письмом они посмели обратиться ко МНЕ! — возмущается Меркисон. Через несколько дней он приходит опять. — Друзья! — говорит он. — Я знаю, вы люди без- укоризненной честности, иначе я не стал бы откровенни- 118
чать с вами. Знайте: я написал тем мошенникам, просто так, для потехи. Они тотчас же прислали ответ: предла- гают приехать в Чикаго. В день своего отъезда я должен послать телеграмму на имя Дж. Смита. А в Чикаго — встать на такой-то улице, на таком-то углу и ждать. .Там подойдет ко мне один в сером костюме и уронит передо мною газету. Тогда мне следует спросить у него, теплая ли сегодня вода. Таким образом он узнает, что я — это я, а я узнаю, что он — это он. — Старая штука, — говорит Энди зевая. — Я часто читал про такие проделки в газетах. Потом он ведет вас в гостиницу, в укромный застенок, а там уже поджидает вас мистер Джонс. Они показывают новехонькие, свежие, настоящие деньги — и за каждый ваш доллар продают вам пятерку. Вы видите своими глазами, как они укла- дывают их к вам в саквояж. Вы уверены, что доллары тут, в саквояже. А когда вам вздумается взглянуть на них снова, они, конечно, оказываются оберточной бума- гой. — Ну нет! Со мною такие штучки не пройдут, — го- ворит Меркисон. — Не на такого напали! Я не создал бы доходнейшего бизнеса в нашем Грассдейле, если бы у меня не было нужной смекалки. Вы сейчас сказали, ми- стер Таккер, что они покажут мне настоящие деньги? — По крайней мере я сам... то есть я читал в газе- тах, что эти молодчики поступают именно так. — Друзья! — говорит Меркисон. — Я решил дока- зать, что им не удастся объегорить меня. Я возьму две тысчонки, суну их в карманы штанов и проучу афери- стов как следует. Стоит только Биллу Меркисону глянуть разок на настоящие деньги, уж он не оторвет от них глаз. За один доллар они предлагают пятерку — ну что ж! — им придется выложить мне чистоганом всю сумму. Для этого я приму свои меры. Нет, Билл Меркисон не такой простофиля. Вот увидите: съезжу в Чикаго и заставлю этого самого Смита выдать мне за тысячу долларов — пять. И поверьте: вода опять станет теплая. И я и Энди, мы оба пытаемся вышибить у него из головы этот неудачный финансовый план. Но куда там! Он стоит на своем. «Я, говорит, исполню свой граждан- ский долг и поймаю бандитов в расставленную ими же самими ловушку. Авось это послужит им хорошим уро- ком!» 119
Меркисон уходит, а мы с Энди продолжаем сидеть' и молча предаемся размышлениям о том, как плачевно заблуждается человеческий ум. В такие размышления мы погружались не раз. Чуть выдастся у нас свободный часок, мы всегда посвящаем его благочестивым попыт- кам усовершенствовать свою духовную личность при по- мощи глубокомысленных мыслей. Мы долго и сосредоточенно молчим. Наконец, Энди прерывает молчание. — Джефф! — говорит он. — Признаюсь, я нередко от всего сердца хотел выбить у тебя лучшие зубы, когда ты, бывало, начнешь жевать свою мочалу о совести в бизнесе. Теперь я прихожу к убеждению, что, пожалуй, я был неправ. Как бы то ни было — в нынешнем случае я с тобою согласен вполне: по-моему, с нашей стороны было бы прямо-таки бессовестно отпустить мистера Мер- кисона одного, без охраны, для свидания с теми мазу- риками. Ведь ему не сдобровать, это ясно. Не думаешь ли ты, что мы обязаны вмешаться и предупредить ката- строфу? Я встаю, крепко жму руку Энди Таккеру и долго трясу ее. — Энди, — говорю я, — если мне когда-нибудь и приходила в голову сердитая мысль, будто у тебя недоб- рое сердце, я беру эту мысль назад. Я вижу, что внутри твоей наружности все же есть зернышко добра и любви. Это делает тебе честь. Меня тоже волнует судьба Мер- кисона. С нашей стороны,—говорю я,—было бы грешно и постыдно, если бы мы не помешали ему ввязаться в это темное дело. Он решил ехать? Ну что же! Поедем и мы вместе с ним и не дадим этим бандитам одурачить его. Энди вполне разделяет мои опасения, и я с радостью вижу, что он намерен активно вмешаться и положить конец махинациям с подложными долларами. — Я не причисляю себя к очень набожным людям, — говорю я, — никогда не был ни ханжой, ни фанатиком, но не могу же я безучастно глядеть, как человек, кото- рый своей энергией, своим умом, не боясь никакого ри- ска, создал крупное торговое дело, станет жертвой лов- ких негодяев, угрожающих общественному благу. — Правильно, Джефф, — говорит Энди. — Если Мер- кисон заупрямится и все же поедет в Чикаго, мы не 120
отступим от него ни на шаг. Мы обязаны сорвать эту затею. Я, так же как и ты, не потерплю, чтобы этакие деньги были брошены на ветер. И мы пошли к Меркисону. — Нет, друзья, — говорит Меркисон. — Я не могу допустить, чтобы сладкогласные песни тех чикагских си- рен унеслись на крыльях весенних зефиров. Я либо по- вытоплю сало из этих блуждающих огоньков, либо про- жгу в сковородке дыру. Но, конечно, я буду до смерти рад, если вы поедете со мною. Быть может, мне и вправду будет нужна ваша помощь, когда дело дойдет до того, чтобы уложить в саквояж всю эту гору деньжищ. Да, для меня это будет истинный праздник, если вы согласи- тесь проехаться вместе со мной. Меркисон пускает слух по Грассдейлу, будто он уез- жает на несколько дней с мистером Питерсом и мистером Таккером посмотреть какие-то железные рудники в За- падной Виргинии. Потом телеграфирует Дж. Смиту, что в такой-то день он готов влипнуть в его паутину, и вот уже вся наша тройка мчится в Чикаго. В поезде Меркисон увеселяет себя предвкушением забавных событий и приятных воспоминаний. — В сером костюме, — говорит он. — На юго-запад- ном углу Уобаш-авеню и Озерной улицы... Он ро- няет газету, а я спрашиваю: теплая ли сегодня вода? Хо-хо-хо! И Меркисон пять минут заливается неумолкающим хохотом. Временами, однако, он хмурится, и похоже, что он старается прогнать от себя какие-то мрачные мысли. — Друзья мои! — говорит он в такие минуты. — И за десять тысяч не согласился бы я, чтобы об этом деле узнали у нас в Грассдейле. Это сразу разорило бы меня. Но вы люди благородные, не так ли? И, по-моему, это долг каждого гражданина, — говорит он, — обуздать и проучить тех разбойников, которые занимаются ограбле- нием доверчивой публики. Я покажу им, теплая ли сегодня вода. За каждый доллар — целая пятерка, вот что предлагает Дж. Смит, и ему придется вы- полнить свое обещание, раз он имеет дело с Биллом Мер- кисоном. В Чикаго мы приехали в семь часов вечера. А встреча с тем серым человеком должна была состояться в половине 121
десятого. Мы пообедали в ресторане гостиницы и пошли к Меркисону в номерок дожидаться условного часа. — Ну, мои милые, — говорит Меркисон, — давайте раскинем мозгами и обдумаем план, как разбить неприя- теля наголову. Что, если в то самое время, как я обме- ниваюсь сигналами с тем серым субъектом, вы, джентль- мены, проходите мимо — о, конечно, случайно, совер- шенно случайно! — и восклицаете: «Алло, Мерк!» — и удивляетесь неожиданной встрече, и дружески жмете мне руку. Тогда я отвожу этого субъекта в сторонку и сооб- щаю ему, что вы тоже грассдейлские жители, Дженкинс и Браун, и что у одного из вас бакалейная лавка, а у другого магазин гастроном. Что вы превосходные люди и тоже не прочь попытать счастья здесь, на чужой сто- роне. «Что ж, — говорит он, — отлично, зовите и их, если они желают умножить свои капиталы». Ну, как вам нравится этот проект? — Что ты скажешь по этому поводу, Джефф? — спрашивает Энди и глядит на меня. — Сейчас, — говорю я, — вы услышите, что я скажу! Я скажу: давайте уладим все это дело сейчас же. Зачем канителиться попусту? И достаю из кармана мой никелированный револьвер, калибр тридцать восемь, и раза два поворачиваю его ба- рабан. — Ты, коварный, безнравственный, шкодливый ка- бан! — говорю я, обращаясь к Меркисону. — Выклады- вай-ка на стол свои тысячи. Да пошевеливайся, а не то будет поздно. Сердце у меня мягкое, но порой и оно за- кипает от праведной злобы. Из-за таких негодяев, как ты, — продолжаю я после того, как он выложил деньги, — на свете существуют суды и темницы. Ты приехал сюда похитить у этих людей их деньги. И разве можно оправ- дать тебя тем, что они в свою очередь собирались огра- бить тебя? Нет, любезнейший. Ты в десять раз хуже, чем тот, промышляющий долларами. Дома ты ходишь в цер- ковь и притворяешься почтенным гражданином, а потом тайно ускользаешь в Чикаго, чтобы околпачивать людей, создавших безупречную солидную фирму для борьбы с презренными мерзавцами, в число которых ты сегодня со- бирался вступить. Откуда ты знаешь, что тот человек не обременен многочисленной голодной семьей, пропитание 122
которой всецело зависит от его деловых операций? Все вы считаетесь достойными гражданами, а сами только и глядите, как бы заграбастать побольше, не давая .взамен ни шиша. Не будь вас, разве существовали бы в нашей стране биржевики, перехватчики чужих телеграмм, шан- тажисты, продавцы несуществующих шахт, устроители фальшивых лотерей? Не будь вас, эти социальные язвы исчезли бы сами собой. Тот человек, который хотел всу- чить тебе подложные доллары и которого ты сегодня собирался ограбить, — может быть, он много лет тру- дился, чтобы придать своим пальцам необходимую лов- кость и овладеть мастерством? На каждом' шагу он рискует и своими деньгами, и свободой, а в иных слу- чаях — жизнью. Ты же приходишь сюда, как святоша, ты вооружен до зубов и своей почтенной репутацией и секретным почтовым адресом. Если ему удастся заполу- чить твои денежки, ты вопишь: караул! полиция! Если же счастье на твоей стороне, ему приходится закладывать свой серый костюмчик, чтобы купить себе ужин, — при этом он молчит и не жалуется. Мы с мистером Таккером хорошо раскусили тебя, — говорю я, — и приняли меры, чтобы ты получил по заслугам. Давай сюда деньги, ты, травоядный ханжа! И я кладу две тысячи во внутренний карман пиджака. Деньги были крупными бумажками — каждая в двадцать долларов. — А теперь выкладывай часы, — говорю я. — Нет, нет. Я не возьму их... Положи их на стол и сиди не- подвижно, покуда они не оттикают час. Тогда можешь встать и идти. Если ты вздумаешь кричать или двинешься с места раньше, мы растрезвоним о тебе всю правду в Грассдейле, а твоя репутация дороже для тебя, чем две тысячи. После этого мы с Энди уходим. В поезде Энди очень долго молчит. А потом обра- щается ко мне: — Джефф, можно задать тебе один вопрос? — Два, — говорю я. — Или сорок. — Вся эта идея пришла тебе в голову еще до того, как мы тронулись в путь с Меркисоном? — Еще бы! А как же иначе? Ведь и у тебя было на уме то же самое? 123
Энди опять умолкает и полчаса не произносит ни слова. Видно, на него порою находит затмение, когда он не вполне понимает мою систему гуманности и нравствен- ной гигиены. — Джефф, — говорит он, — я очень хотел бы, чтобы ты как-нибудь на досуге начертил для меня диаграмму твоей пресловутой совести. А внизу под чертежом — при- мечания. В иных случаях это было бы мне очень по- лезно— для справки.
СОВЕСТЬ В ИСКУССТВЕ — Я никогда не мог заставить своего компаньона Энди Таккера держаться в законных границах благородного жульничества, — сказал мне однажды Джефф Питерс. > Энди не способен к благородству: у него слишком большая фантазия. Он, бывало, изобретал такие мошен- нические, такие сверхфинансовые способы добывать деньги, что на них наложила бы вето даже железнодо- рожная компания. Сам же я принципиально никогда не брал у своего ближнего ни одного доллара, не дав ему чего-нибудь взамен — будь то медальон из фальшивого золота, или семена садовых цветов, или мазь от прострела, или бир- жевые бумаги, или порошок от блох, или хотя бы за- трещина. Наверное, какие-нибудь мои предки происхо- дили из Новой Англии, и я унаследовал от них стойкий и, упорный страх перед полицией ’. Ну, а у Энди родословное дерево другой породы. Он, вероятно, мог бы проследить свою генеалогию только до какой-нибудь финансовой корпорации. Как-то летом, когда мы обретались на Среднем Западе и промышляли в долине Огайо семейными альбомами, по- рошками от головной боли и жидкостью от тараканов, Энди пришла в голову новая финансовая комбинация, под- лежащая преследованию со стороны судебных властей. — Джефф, — говорит он, — по-моему, пора нам бро- сить этих огородников и удостоить своим вниманием- 1 Новая Англия — группа Северо-Восточных штатов, где жили пуритане, отличавшиеся крайней набожностью.
что-нибудь более питательное и плодовитое. Как тебе нравится идея нырнуть в самую гущу страны небоскребов и покусать каких-нибудь оленей покрупнее? — Что ж, — говорю я, — моя идиосинкразия тебе из- вестна. Я предпочитаю честный, легальный бизнес, такой, как сейчас. Когда я беру деньги, я люблю оставлять в руках у моего покупателя какой-нибудь осязательный предмет, чтобы он любовался им и не слишком следил, в какую сторону я смываюсь. Но если ты придумал что- нибудь новенькое, Энди, — говорю я, — выкладывай, по- слушаем. Не так уж я привержен к мелкому жульниче- ству, чтобы отказаться, если взамен предложат что- нибудь лучшее. — Я подумывал, — говорит Энди, — устроить неболь- шую облаву — так, без собак, без егерей и без особого шума — на обширное стадо американских Мидасов1, ко- торые в просторечии зовутся питтсбургскими миллионе- рами. — В Нью-Йорке? — спрашиваю я. — .Нет, милейший, — говорит Энди. — В Питтсбурге. Они водятся главным образом там. Нью-Йорка они не любят. Бывают там изредка и только потому, что от них этого ждут. Питтсбургский миллионер, попавший в Нью-Йорк, — все равно, что муха, попавшая в чашку горячего кофе, — люди смотрят на него и говорят о нем, а удовольствия никакого. Нью-Йорк издевается над ним за то, что он просаживает уйму денег в этом городе насмешек и снобов. На самом же деле он там ничего не тратит. Я однажды видел запись расходов, которые один житель Питтсбурга, стоивший пятнадцать миллионов, составил после того, как прожил десять дней в Нью-Йорке. Вот какова эта запись: Доллары Центы Проезд по железной дороге туда и обратно . . 21 00 Проезд в кэбе в отель и обратно.................. 2 00 Счет в отеле по §5 в день....................... 50 00 На чай........................................ 5750 00 Итого. . . 5 823 00 1 Мидас — в греческой мифологии — фригийский царь, по одной легенде, имевший ослиные уши, которые он скрывал под колпаком, по другой — обладавший властью обращать в золото все, к чему он прикасался. 126
— Вот он, голос Нью-Йорка, — продолжает Энди. — Этот город — сплошной официант. Если дать ему на чай слишком много, он станет у двери и будет острить на ваш счет с мальчишкой при вешалке. Когда житель Питтсбурга хочет тратить деньги и наслаж- даться жизнью, он сидит дома. Там-то мы и будем его ловить. Ну, короче говоря, спрятали мы с Энди наши альбомы, и нашу парижскую зелень, и антипириновые порошки в погребе у одного знакомого и отправились в Питтсбург. У Энди не было заранее составленной программы безза- конных и насильственных действий, но он рассчитывал, что, когда дойдет до дела, его аморальный инстинкт ока- жется на высоте положения. Идя навстречу моим идеям самосохранения и чест- ности, Энди обещал, что, если я приму деятельное участие в любом бизнесе, какой вздумается ему оборудовать, жертва получит за свои деньги что-нибудь такое, что можно воспринять с помощью зрения, осязания, обоня- ния или вкуса, так что моя совесть может быть спокойна. После этого я уже не чувствовал никаких угрызений и гораздо бодрее пошел на беззаконное дело. — Энди, — говорю я, пробираясь с ним сквозь дым по шлаковой дорожке, которую там называют Смитфилд- стрит, — а ты подумал о том, как нам познакомиться с этими королями кокса и герцогами чугунных болванок? Я вовсе не хочу умалять мое умение вести себя в гостиной и мою систему обращения с ножами и вилками, но про- никнуть в салоны здешних потребителей дешевых сигар труднее, чем тебе кажется. — Если что и помешает нам сблизиться с ними, — го- ворит Энди, — так только наше хорошее воспитание. Мы для них слишком высокого тона. Здешние миллионеры — простой, добродушный народ, демократы, без всяких претензий. Правда, они грубы, но очень невежливы, и хотя в ма- нерах их не заметно ни лоска, ни учтивости, в глубине души они наглы и дерзки. Почти каждый из них вышел из самых темных низов, и они так и останутся в по- темках, покуда город це заведет дымоочистителей. Если мы станем держать себя просто, без всяких претензий, не будем избегать салунов да сумеем заявить о себе до- статочно громко, как импортная пошлина на стальные 127
рельсы, нам ничего не стоит стать с этими миллионерами на самую короткую ногу. Ну вот, бродили мы с Энди по городу дня три-четыре, все примеривались. Нескольких миллионеров мы уже знали в лицо. Один из них каждый день проезжал мимо нашей го- стиницы, останавливался у ее дверей и требовал, чтобы ему на улицу вынесли кварту шампанского. Лакей вы- носит ему шампанское, откупоривает, а он берет бу- тылку и прямо из горлышка. Сразу видно, что перед тем, как разбогатеть, он работал стеклодувом на заводе. Однажды вечером Энди не явился к обеду, а пришел лишь около одиннадцати и прямо ко мне в номер. — Подцепил одного! — сказал он. — Двенадцать мил- лионов. Нефть, прокатные заводы, недвижимость, при- родный газ. Хороший человек, никакого чванства. Все свои богатства нажил за последние пять лет. Теперь на- нимает кучу профессоров, чтобы обучали его литературе, искусству и всякой такой пустяковине. В первый раз я увидел его, когда он только что выиграл пари у предста- вителя Стального треста, что сегодня на Аллэгенском сталепрокатном будет четыре случая самоубийства. Ставка была десять тысяч. По этому случаю каждый желающий приходил и поздравлял его, и каждого он уго- щал стаканом виски. Я почему-то понравился ему с пер- вого взгляда, и он предложил пообедать вдвоем. Я согла- сился, мы пошли на Брильянтовый проспект в ресторан, сели за столик, пили искрящийся мозель, ели рагу из устриц и на закуску яблочные оладьи. Потом он захотел показать мне свою холостую квар- тиру на Либерти-стрит. Квартирка в десять комнат прямо над рыбными рядами, а ванная выше этажом. Он сказал, что ему стоило восемнадцать тысяч долларов обставить эту резиденцию, и я ему верю. В одной комнате картин на сорок тысяч, а в другой — разных курьезов и древностей на двадцать. Его фами- лия Скаддер, ему сорок пять лет, он учится играть на пианино, и его нефтяной фонтан дает каждый день по пятнадцать тысяч баррелей нефти. — Что ж, — говорю я, — все .это, пожалуй, недурно звучит, но для нас как будто ни к чему. На черта нам его картины? И нефть? Энди в задумчивости сидит на кровати. 128
— Нет, — говорит он, — нет, этот человек не просто заурядный мерзавец. Когда он показывал мне свой шкаф- чик с древностями, лицо у него раскраснелось, словно дверца печки, в которой пылает кокс. Он говорит, что если ему удастся провести еще несколько крупных опе- раций, то в сравнении с его коллекцией гобеленовое, фарфорово-бисерное собрание Дж. П. Моргана покажется не изящнее, чем содержимое страусиного зоба на экране волшебного фонаря. — А потом он показал мне одну вещицу,—продолжал Энди, — ну, это, сразу видно, вещь замечательная. Выре- зана из слоновой кости. Он говорит, что ей две тысячи лет. Цветок лотоса, и в нем лицо какой-то женщины. Скаддер заглянул в каталог и объяснил все как по-писа- иому. Один египетский резчик, по имени Хафра, сделал две таких штучки для фараона Рамзеса Второго в ка- кой-то год до рождества Христова. Вторая куда-то про- пала, и ее до сих пор не нашли. Антикварные крысы обшарили всю Европу, надеясь отыскать ее, но напрасно. Скаддер заплатил за свою две тысячи долларов. — Ладно, — говорю я, — для меня это пустые слова. Я думал, что мы прибыли в Питтсбург, чтобы научить миллионеров, как нужно делать дела, а выходит, что они дают нам уроки по части изящных искусств. — Ничего, потерпи немного, — благодушно отвечает Энди. — Дым еще может рассеяться. На следующий день рано утром Энди ушел из отеля и воротился только к двенадцати часам. Он пригласил меня к себе в номер, вынул из кармана какой-то сверто- чек величиной с гусиное яйцо, и, когда распаковал его, там оказалось точно такое же изделие из слоновой кости, как то, которое Энди видел у миллионера вчера. — Час тому назад, — говорит Энди, — захожу я в одну здешнюю лавчонку, где продается всякая пыльная рухлядь. Там же принимают вещи в заклад. Смотрю — из-под каких-то старинных кинжалов выглядывает вот эта история. Закладчик говорит, что она валяется у него уже несколько лет и что ее завезли сюда арабы, или турки, или другие неверные, которые жили тогда внизу, у реки. Я предложил ему за нее два доллара, но, должно быть, по моим глазам было видно, что она мне страшно нужна, потому что продавец сказал, что самая малая цифра, о которой он может вести разговор, это триста 9 О. Генри. Избранное, т. 2 129
тридцать пять долларов и что говорить о более мелких цифрах значило бы вырвать кусок хлеба изо рта у его детей. В конце конпов я приобрел ее за двадцать пять. — Джефф, — продолжает Энди, — посмотри. Это и есть та вторая фараонова штучка, о которой говорил мне Скаддер. Они похожи как две капли воды. Я не сомне- ваюсь, что когда он увидит ее, он заплатит за нее две тысячи с такой же быстротой, с какой он затыкает себе за ворот салфетку перед обедом. И в самом деле, почему бы этой штуке не быть настоящей? Весьма возможно, что ее вырезал тот старый цыган. — Почему бы и не так? — говорю я. — Но как же мы заставим нашего миллионера добровольно приобрести такую штучку? На этот счет у Энди был готовый, вполне разработан- ный план, и вот как мы привели его план в испол- нение. Я достал синие очки, напялил черный сюртук, взлохма- тил себе волосы и превратился в профессора Пикклмана. Я переехал в другую гостиницу, зарегистрировался там и послал телеграмму Скаддеру, прося его пожаловать ко мне по важному делу, касающемуся изящных искусств. Не прошло и часа, он поднялся ко мне на лифте. Не- отесанный мужчина, крикун, весь пропахший коннекти- кутскими сигарами и нефтью. — Алло, професс! — кричит он. — Что вы поделы- ваете? Я пуще прежнего взлохмачиваю волосы и смотрю на него через синие очки. — Сэр, — говорю я. — Вы Корнелиус Т. Скаддер, проживающий в штате Пенсильвания в городе Питтсбург? — Да, это я! — кричит он. — Давайте выпьем по этому случаю. — У меня, — говорю я ему, — нет ни желания, ни времени предаваться таким злокачественным и нелепым развлечениям. Я приехал сюда из Нью-Йорка по делу, касающемуся биз... то есть искусства. Мне стало известно, что вы являетесь обладателем египетской таблетки из слоновой кости времен фараона Рамзеса Второго. На ней изображена голова царицы Изиды на фоне цветка лотоса. Таких изображений было изготовлено только два. Одно из них считалось пропавшим. Недавно мне посчастливилось приобрести его в ломб... в одном мало- 130
известном музее в Вене. Я хотел бы купить и то, которое хранится у вас. Какова будет ваша цена? — Черт возьми, профессор! — кричит Скаддер. — Не- ужели вы нашли его? И вы хотите, чтобы я продал вам свое? Нет, нет! Корнелиусу Скаддеру нет нужды прода- вать свои коллекции. При вас ли это произведение искусства? Я показываю безделушку Скаддеру. Он внимательно рассматривает ее. — Да, да, вы правы, — говорит он. — Это подлинный дубликат моей. Те же завитушки, те же линии. Я вам скажу, что я сделаю. Я не продам, но куплю. Даю вам две тысячи пятьсот за вашу. — Ну, если вы не продаете, я продам, — говорю я. — И, пожалуйста, бумажки покрупнее. Я не люблю терять время. Сегодня же возвращаюсь в Нью-Йорк читать в аквариуме публичную лекцию. Скаддер пишет чек, посылает его вниз, в контору го- стиницы, там его меняют, приносят мне деньги. Он берет свою египетскую штучку, а я беру деньги и еду к Энди, в его гостиницу. Энди шагает по комнате и глядит на часы. — Ну? — спрашивает он. — Две тысячи пятьсот, — говорю я. — Наличными. — У нас осталось всего одиннадцать минут, — гово- рит он. — Поезд сейчас отойдет. Бери чемодан — и ходу. — К чему торопиться? — говорю я ему. — Дело было честное. А если даже наша египетская штучка подделка — это не сию минуту откроется. Для этого нужно время. Скаддер как будто уверен, что она настоящая. — Она и есть настоящая, — говорит Энди. — Она его собственная. Вчера, когда я обозревал его коллекцию, он вышел на минуту из комнаты, а я сунул эту штучку в карман. Бери же скорей чемодан и бегом. — Так зачем же, — говорю я,—ты выдумал, будто нашел вторую у закладчика-антиквара? — Ох, — отвечает Энди, — из уважения к твоей чест- ности, чтобы тебя совесть не мучила... Идем же, идем! 9*
КТО ВЫШЕ? Мы с Джеффом Питерсом сидели в ресторанчике' Провенцано в укромном углу. Перед каждым из нас было блюдо «спагетти», и Джефф объяснял мне, что жу- лики бывают трех сортов. Каждую зиму он приезжает в Нью-Йорк полакомить- ся «спагетти», посмотреть из глубин своей беличьей шубы, как снуют пароходы по Восточной реке, и запа- стись в одном из магазинов готового платья на Фултон- стрит одеждой, которая сшита в Чикаго. В течение трех остальных времен года его следует искать западнее — поле его деятельности где угодно, от Спокана до Там- па *. Своей профессией он гордится и совершенно серьезно защищает ее достоинства с помощью своеобразной эти-. ческой философии. Профессия его не нова. Он дает на- дежный, радушный и просторный приют беспокойным и неразумным долларам своих ближних. В каменной пустыне, куда Джефф ежегодно уда- ляется на зимние каникулы, он не прочь бывает побол- тать о своих многочисленных приключениях, — так в ве- чернюю пору мальчишка любит свистеть в лесу. Вот почему я отмечаю у себя на календаре время, когда Джефф должен приехать в Нью-Йорк, и открываю у Провенцано переговоры относительно залитого вином столика в углу, между развесистым фикусом и palazzo della что-то такое1 2 в раме, на стене. 1 Первый город — в штате Вашингтон, на северо-западе Соеди- ненных Штатов, второй — во Флориде. 2 Картиной, изображающей какой-то итальянский дворец. 132
— Есть два рода жульничества такие зловредные, — говорил Джефф, — что их следовало бы уничтожить за- конодательной властью. Это, во-первых, спекуляция Уолл- стрита, а во-вторых — кража со взломом. — Ну, насчет одного из них с вами согласится каж- дый, — сказал я смеясь. — Нет, нет, и кража со взломом тоже подлежит за- прещению, — сказал Джефф, и мне пришло в голову, что я, может быть, смеялся некстати. — Месяца три назад, — сказал Джефф, — мне посча- стливилось быть sine qua grata 1 с представителями обеих вышеназванных разновидностей нелегального искусства. Судьба свела меня одновременно с членом Союза Граби- телей и с одним из наших Джон Д. Наполеонов 2. — Интересное сочетание, — сказал я зевая, — а я не рассказывал вам, как я на прошлой неделе, на берегу Рамапоса, уложил одним выстрелом и утку и суслика? Я знал, как вытягивать из Джеффа его истории. . — Подождите, сначала я вам расскажу про этих по- липов, которые тормозят колеса общественной жизни и отравляют источники честности своим смертоносным взглядом, — сказал Джефф, и в его глазах горело чистое пламя карающей добродетели. Как я уже рассказывал, три месяца назад я попал в дурную компанию. Это случается с человеком в двух слу- чаях жизни — когда он без гроша и когда он богат. Бывает, что и в самых законных делах наступает по- лоса невезения. На одном перекрестке дорог я свернул не туда, куда нужно, и по ошибке попал в городишко Пивайн. Мне не следовало отправляться туда, так как прошедшей весной я уже осаждал этот город и нанес ему большие повреждения. Я продал тамошним жителям на шестьсот долларов молодых фруктовых деревьев — грушевых, сливовых, вишневых, персиковых. С тех пор жители города не переставали глядеть на дорогу, под- жидая, не пройду ли я по этой дороге опять. А я, не подозревая ни о чем, еду по главной улице, доезжаю до аптекарского магазина «Хрустальный дворец» и только 1 Джефф хотел употребить латинский дипломатический термин persona grata — «желательное лицо». 2 Дж о и Д. — так зовут Рокфеллера, одного из крупнейших ка- питалистов США. 133
тогда замечаю, что мы оба попали в засаду — я и мой сивый конек Билл. Жители Пивайна схватили Билла под уздцы и завели со мной разговор, имеющий ближайшее отношение к теме о фруктовых деревьях. Двое-трое из представителей го- рода просунули мне сквозь проймы жилета постромки и повели меня по своим фруктовым садам. Вся беда была в том, что их деревья не хотели соответствовать тем надписям, которые были начертаны на привязанных к ним дощечках. Большинство из них оказались грушей- дичком и терновником, но были и липы и небольшие дубки. Единственное дерево, которое сулило принести хоть какой-нибудь плод, был молоденький виргинский тополек, на. котором выросло хорошее осиное гнездо и половина старого лифчйка. Жители довели нашу бесплодную прогулку до самой окраины города, потом конфисковали у меня в счет долга, все мои деньги и золотые часы, а Билла и тележку оста- вили у себя в качестве заложников. Они заявили, что в ту самую минуту, как на их терновом кусте вырастут июньские персики, я могу вернуться и получить свои вещи назад. Потом они сняли с меня постромки и ткнули пальцем по направлению к Скалистым горам; и я пут стился крупной рысью к непроходимым лесам и полно- водным рекам. Когда я пришел в себя, оказалось, что я шагаю по шпалам железной дороги Арканзас — Техас к какому-то неведомому городу. Жители Пивайна не оставили мне ничего, только немного жевательной смолы, и это спасло мне жизнь. Сел я на груду шпал, откусил кусок смолы и стал собирать свои мысли и силы. Вдруг мимо проносится скорый товарный поезд; подъ- ехав к городу, он чуть-чуть замедляет ход, и вот из ва- гона вылетает какой-то черный узел, катится двадцать шагов в туче пыли, а потом встает на ноги и начинает выплевывать полужирный уголь вместе с междометиями. Передо мной оказался молодой человек, круглолицый, одетый для путешествия в спальном купе, а не в товар- ном вагоне, и с самой веселой улыбкой, какую когда- либо видели на таком грязном лице. — Выпали? — спрашиваю я. — Нет, — отвечает он. — Соскочил. Прибыл к месту своего назначения. Какой это город? 134
— Я еще не посмотрел по карте, — говорю я. — Я и сам прибыл сюда за пять минут до вас. Как, по-вашему, ничего городок? — Не очень-то мягкий! — отвечает он и ощупывает свою руку. — Как будто здесь, вот это плечо... а впро- чем, нет, все в порядке. Он нагибается, чтобы стряхнуть пыль со штаноз, и из кармана у него выскакивает хорошенькая девятивершко- вая стальная отмычка. Он поднимает ее и глядит на меня с опаской, а потом ухмыляется и протягивает мне руку. — Брат, — говорит он, — прими мой сердечный при- вет! Не тебя ли я видел на юге Миссури прошлым летом, когда ты занимался продажей цветного песочка по пол- доллара за чайную ложку и уверял, что стоит только всыпать его в лампу и керосин никогда не взорвется? — Керосин и вправду никогда не взрывается, — от- вечаю я. — Взрывается только газ. Тем не менее я жму ему руку. — Мое имя Билл Бассет, — говорит он, — и если ты не сочтешь хвастовством мою профессиональную гор- дость, то я скажу тебе, что сейчас ты имел удовольствие познакомиться с одним из лучших взломщиков, какие когда-либо ступали резиновой подошвой на почву, оро- шаемую рекой Миссисипи. Хорошо. Уселись мы с этим Бассетом рядом на шпа- лы и стали хвастаться друг перед другом, как и подобает художникам, работающим по одной специальности. Ока- залось, что и он без гроша, так что мы с ним живо со- шлись. Он объяснил мне, почему самый талантливый взломщик бывает по временам принужден путешество- вать в товарном вагоне. В Литтл-Роке чуть не выдала его изменница-горничная, и ему пришлось убежать сломя голову. — Такое уж у меня ремесло, — объяснял мне Билл Бассет. — Для того чтобы оно имело успех, я вынужден обрабатывать плоеные чепчики. Покажи мне домик, где есть ценные вещи и смазливая горничная, и можешь быть уверен, что серебро будет расплавлено и сплавлено, а я буду пить шато да поплевывать в салфетку трюфе- лями. Полиция же будет уверять, что кражу совершил кто-нибудь из своих, ибо племянник старухи хозяйки преподает закон божий. Сперва я оказываю некоторое 135
давление на девушку, а потом уже, когда девушка пу- скает меня в дом, — на замочные скважины, при помощи воска. Но эта литтл-рокская горничная подвела меня: она увидела, как я катаюсь на трамвае с другой деви- цей, и в ту же ночь, когда она должна была впустить меня в дом, заперла дверь на замок. А у меня заготов- лены ключи для дверей второго этажа... Да, сэр, она ока- залась Далилой. Из дальнейшего выяснилось, что Билл все же пытался пустить в ход свою отмычку, но девушка разразилась целой руладой бравурных звуков, вроде тех, которые испускают борзятники, и Биллу пришлось перепрыгивать через все заборы по дороге к вокзалу. Багажа у него не было, поэтому его всячески пытались не пустить на вок- зал, но он все-таки вскочил в отходивший товарный поезд. — Ну-с, — сказал Билл Бассет, когда мы обменялись мемуарами о минувших деньках, — а теперь мне охота поесть. Непохоже, чтобы весь город был заперт на французский замок. Что, если мы учиним небольшое зло- действо и добудем себе мелочишки на карманные рас- ходы? Ты, вероятно, не догадался захватить с собой какого-нибудь снадобья для ращения волос, или позоло- ченных часовых цепочек, или других каких-нибудь за- прещенных товаров, которые мы могли бы всучить здеш- ним олухам? — Нет, — говорю я, — все осталось у меня вместе с чемоданом в Пивайне — и серьги с патагонскими брильянтами и незолотые брошки. Там они и останутся, покуда на тополях не вырастут японские сливы и не на- воднят собой весь рынок. А рассчитывать на это трудно, разве что мы пригласим в помощники Лютера Бэрбанка — Ну, что же делать, — отвечает Бассет, — поищем других путей. Может быть, когда стемнеет, я выпрошу у какой-нибудь дамочки шпильку и попробую с помощью этой шпильки взломать сейф Пастушеско-Фермерского банка. Во время нашей беседы к станции подходит пасса- жирский поезд. Из вагона выскакивает какой-то муж- чина в цилиндре — выскакивает не с той стороны, откуда все люди, а с другой — и бежит вприпрыжку по путям, 1 Американский садовод-селекционер. 136
прямо к нам; маленький, толстенький, длинноносый,- с крысиными глазками, но платье на нем дорогое, в руке саквояж, который он несет так осторожно, как будто там яйца или железнодорожные акции. Он прошел мимо нас по шпалам, словно и не заметил, что поблизости город. — Идем! — говорит Билл и встает с места. — Куда? — спрашиваю я. — Как куда? — говорит Билл. — Или ты забыл, что ты в пустыне и что у тебя перед глазами сию минуту просыпалась манна? Или ты не слышишь, как ворон шу- мит крыльями? Эх ты, Илья-пророк!1 Мы догнали незнакомого мужчину на опушке леса, и, так как место было безлюдное, а солнце уже закати- лось, никто не видел, как мы остановили его. Билл снял с него цилиндр, погладил его рукавом и снова надел незнакомцу на голову. — Что это значит, сэр? — спрашивает незнакомец. — Когда я носил цилиндр, — отвечает Билл, — и испытывал какое-нибудь затруднение, я всегда снимал свой цилиндр и гладил его рукавом. Теперь цилиндра у меня нет, и приходится пользоваться вашим. Я в таком затруднении, что даже не знаю, с чего мне начать, как объяснить вам, по какой причине мы обеспокоили вас, и потому не лучше ли будет, если мы, для первого зна- комства, пощупаем ваши карманы. Билл тщательно обшарил все карманы приезжего, и на лице у него выразилось отвращение. — Часов и тех нет, — сказал он. — Как же вам не стыдно, вы, истукан алебастровый? Разодет, как первый лакей в ресторане, а денег не больше, чем у какого- нибудь графа. Нет даже мелочи на трамвай. И куда вы девали билет? Приезжий отвечает, что при нем действительно нет никаких ценных вещей. Но Бассет берет у него из рук саквояж. В саквояже оказываются носки, воротнички и какая-то газетная вырезка. Билл внимательно читает газетную вырезку, а потом протягивает приезжему руку. — Брат, — говорит он, — прими мой сердечный при- вет. Позволь принести тебе извинение друзей. Я Билл 1 По библейской легенде, пророка Илию в пустыне кормили вороны. 137
Бассет, громила. Мистер Питерс, познакомьтесь, пожа- луйста, с мистером Альфредом Э. Риксом. Пожмите друг другу руку. Потом Билл снова обращается к приезжему и говорит: — Мистер Питерс по своей профессии занимает среднее место между мною и вами в деле преступления и порока. Он всегда дает какой-нибудь товар за те деньги, которые получает. Очень рад познакомиться с вами, ми- стер Рикс, — с вами и с мистером Питерсом. Это первый раз мне случается присутствовать на таком пленарном заседании Национального Синода Акул, где предста- влены все три ремесла: грабительство, жульничество и банковое дело. Пожалуйста, мистер Питерс, рассмо- трите верительные грамоты мистера Рикса. В газетной вырезке, которую вручил мне Билл Бас- сет, этот Рикс был изображен во весь рост. Газета была чикагская, и каждая строчка заключала проклятия по адресу Рикса. Из нее я усмотрел, что вышеназванный Рикс разделил на участки те области штата Флорида, которые находятся глубоко под водой, и продавал эти участки простодушным людям в своей роскошно обста- вленной конторе в Чикаго. После того как он собрал что-то около ста тысяч долларов, один из тех пронырли- вых и беспокойных покупателей, которые всегда готовы чинить неприятности (я знал таких, которые проверяли купленные у меня золотые часы — кислотой), — один из этой шайки пройдох совершил по удешевленному тарифу экскурсию на купленный им участок посмотреть, не тре- буется ли там починить забор, а кстати закупить к рожде- ству лимонов для предпраздничной торговли. Он при- хватил с собой землемера, чтобы тот установил оконча- тельно границы его участка. Подъезжают они к берегу и видят, что имение «Райская долина», столь прослав- ленное в газетных рекламах, находится на дне озера Окичоби. Участок этого человека был на глубине три- дцати шести футов и, кроме того, аллигаторы и щуки так давно сделали на него заявку, что тягаться с ними было бы трудновато. Естественно, владелец участка вернулся в Чикаго и устроил Альфреду Э. Риксу такую жаркую погоду, какая бывает в те дни, когда бюро погоды предскажет мороз. Рикс пытался отвести обвинение как голословное, однако аллигаторы оставались фактом. Вскоре обо всем этом 138
деле появились статейки в газетах, и Риксу пришлось экстренно бежать из своего дома по пожарной лестнице. Власти успели заявить о чем следует в банк, где он дер- жал свои сбережения, и пришлось ему удирать в чем был, захватив только носки да дюжину крахмальных воротничков сороковой номер. Случайно в бумажнике у него завалялся бланк на бесплатный проезд по желез- ной дороге, и с помощью его он доехал до города в пу- стыне, где и свалился на меня с Биллом Бассетом как Илия Третий, только без всякого ворона. А между тем Альфред Э. Рикс через несколько минут начинает хныкать, что он голоден, и клятвенно заверяет, что денег у него ни цента даже на приобретение пищи. Пользуясь параболами и силлогизмами, мы могли бы сказать, что мы трое представляли труд, торговлю и ка- питал. Но когда у торговли нет капитала, операции удаются плохо. А когда у капитала нет денег, тогда начинается полный застой по части бифштексов и лука. Человек с отмычкой понял это. — Братья-разбойники! — говорит Билл Бассет. — Ни- когда еще я не покидал своего товарища в беде. Мне сдается, что в том лесочке имеется квартира без мебели. Переселимся туда и будем ждать, чтобы стало темнее. В роще действительно виднелась пустая лачуга, и мы втроем отправились туда. Наступает вечер, Билл Бассет велит нам сидеть смирно, а сам уходит на полчаса. Вскоре он возвращается, неся с собой ломти хлеба, сви- ную грудинку и пироги. — Позаимствовал на ферме, на Уошита-авеню, — объясняет он. — Ешь, пей и веселись. Взошла полная луна и осветила нашу лачугу. Мы са- димся на пол и пируем при лунном освещении. Билл Бассет начинает хвастаться. — Иногда, — говорит он (а рот у него набит деревен- ским продуктом), — как подумаю, что вы воображаете, будто ваша профессия выше моей, я прямо выхожу из себя. Ну, скажите, что бы вы делали, если бы я не по- ставил вас на ноги? Вот хотя бы ты, например, Рикси. — Я не могу не признать, мистер Бассет, — говорит мистер Рикс, причем его слова звучат невнятно, так как у него полон рот пирогами, — я не могу не признать, что при данных неблагоприятных обстоятельствах я был бы, Пожалуй, не в силах создать предприятие, которое 139
улучшило бы положение вещей. Крупные операции, кото- рые я привык проводить, естественно требуют крупных предварительных расходов. Я... — Знаю, знаю, Рикси, — перебил его Билл Бассет. — Можешь не продолжать свою речь. Когда ты начинаешь дело, тебе требуется пятьсот долларов, чтобы нанять блондинку-машинистку и сделать первый взнос за куп- ленную в рассрочку дубовую мебель на все четыре ком- наты конторы. И кроме того, тебе нужно еще пятьсот долларов, чтобы напечатать публикации в газетах. И еще тебе нужно поджидать две недели, покуда рыбка не начнет клевать. Обращаться к тебе за помощью в трудную минуту — все равно что требовать муниципа- лизации дома, когда жильцы уже задохлись от неочи- щенного газа. И твое жульничество, братец Питерс, тоже не сразу дает тебе прибыль. — Ой, ой, ой, — отвечаю я. — Подумаешь, какая фея нашлась. Я что-то не видал, чтобы ты превратил в зо- лото какой-нибудь мусор своим магическим жезлом. Потереть волшебное кольцо, чтобы добыть вот эти жал- кие объедки, мог бы любой из нас. Бассет смеется еще пуще: — Подождите, мисс Золушка, сейчас за вами приедет карета, запряженная шестеркой лошадей. Может быть, у вас в рукаве имеется какой-нибудь проект для начала? — Сын мой, — говорю я ему, — я старше тебя на пят- надцать лет и все же еще достаточно молод, чтобы за- страховать свою жизнь. Мне и раньше случалось сидеть на мели. Огни города не дальше полумили отсюда. Моим учителем был Монтегю Силвер, величайший из всех жуликов, какой когда-либо торговал незаконною дрянью с тележки. Сейчас по этим улицам шагают це- лые сотни людей, у которых платья усеяны жирными пят- нами. Дай мне газолиновую лампу, коробку с лоскут- ками материи, а также кусок белого кастильского мыла ценою в два доллара, нарезанный на мелкие... — А где у тебя два доллара? — прерывает меня Билл Бассет. Бесполезно было спорить с этим вором. — Нет, — продолжает он, — оба вы беспомощные младенцы. Капитал закрыл свою контору, и Торговля спустила шторы. Оба вы только и ждете, чтобы явился Труд и привел колеса в движение. Возражений нет?. 140
Отлично. Сегодня я покажу вам, что может сделать Билл Бассет. Он советует мне и Риксу не уходить из лачуги и ждать его возвращения, хотя бы он вернулся на рассвете. После этого он уходит по направлению к городу, и мы слышим, как он весело насвистывает. Альфред Э. Рикс стаскивает башмаки, снимает пид- жак, покрывает свой цилиндр шелковым платочком и растягивается на полу. — Я попытаюсь погрузиться в дремоту, — пищит он. — День у меня выдался утомительный. Спокойной ночи, милый мистер Питерс. — Кланяйтесь от меня Морфею, — говорю я. — А я еще немного посижу. Около двух часов ночи (насколько я мог судить по моим часам, которые остались в Пивайне) возвращается наш труженик, расталкивает Рикса и приглашает нас подвинуться к тому месту лачуги, где луна сияет ярче всего. Потом он раскладывает на полу пять пачек по тысяче долларов каждая и начинает кудахтать над ними, как курица над яйцами. — Теперь я могу рассказать вам кое-что про этот го- родишко, — говорит он. — Называется он Рокки-Спрингз, и в нем строится масонский храм, а кандидата в мэры от демократов скорей всего посадит в лужу другой канди- дат—популист, а жена судьи Таккера болела плеври- том, но теперь ей лучше. Пришлось побеседовать на все эти лиллипутские темы, прежде чем получить хоть один сифон из источника сведений, которые мне были нужны. Так вот, в городишке имеется банк под названием «Ин- ститут Верного Дровосека и Бережливого Пахаря». Вчера вечером, когда этот институт закрылся, в нем было двадцать три тысячи долларов, а сегодня утром, когда он откроется, в нем будет всего восемнадцать тысяч — сере- бряной монетой, вот почему я не принес вам больше. Так-то, Капитал и Торговля. Ну, что вы теперь скажете? — Мой молодой друг, — говорит Альфред Э. Рикс, воздевая руки горе. — Неужели вы ограбили этот банк?. Ай, ай, ай! — Вряд ли это можно назвать грабежом, — отвечает Бассет. — Грабеж — слишком грубое слово. Вся моя работа была в том, чтобы выяснить, на какой улице на- ходится банк. Город такой тихий, что я, стоя на углу, 141
слышал, как тикает секретный механизм сейфа: «Вправо на сорок пять; влево два раза на восемьдесят; вправо на шестьдесят; влево на пятнадцать» — так явственно, словно это капитан университетской футбольной коман- ды отдает распоряжения своим молодцам. Но, дети, — говорит Бассет, — в этом городе встают рано. Еще до зари все жители на ногах. Я спрашивал их, почему они не спят дольше, они объяснили, что к этому времени у них готов завтрак. Ну, а теперь не пора ли сматывать удочки? Ансамбль распадается. Я готов финансировать вас. Сколько вам нужно? Говори ты, Капитал. — Мой юный и милый друг, — говорит этот суслик Альфред Э. Рикс, встав на задние лапки, а передними подбрасывая орешки, — у меня есть друзья в Денвере, которые готовы мне помочь. Если бы у меня было сто долларов, я бы... Бассет развязывает пачку денег и швыряет Риксу пять бумажек по двадцать долларов. — А тебе, Торговля, сколько надо? — говорит он, обращаясь ко мне. — Спрячь свои деньги, Труд, — говорю я, — я ни- когда еще не эксплуатировал честного труженика. Дол- лары, которые я добываю, всегда принадлежат просто- филям и олухам. Им они не нужны и только жгут им карманы. Когда я стою на улице и продаю за три дол- лара какому-нибудь щенку массивное золотое кольцо с брильянтом, я зарабатываю на этом деле два доллара и шестьдесят центов. Ну, а он? Разве я не знаю, что он хочет подарить его какой-нибудь девушке и получить от нее столько, будто кольцо стоит не меньше ста два- дцати пяти долларов? Чистого дохода у него сто два- дцать два. Кто же больше наживается — я или он? — А когда ты за пятьдесят центов продаешь бедной женщине щепотку песка, чтобы предохранить ее лампу от взрыва, в какую сумму ты исчисляешь ее валовой до- ход? Песок-то, не забудь, стоит сорок центов тонна. — Пойми, — сказал я, — я учу ее хорошенько чистить лампу и во-время подливать керосину. Если она испол- нит мой совет, лампа не взорвется. А когда у нее есть песок, она знает наверняка, что взрыва не будет, и одной заботой у нее меньше. Это своего рода «христианская наука» в промышленности. Женщина платит пятьдесят центов и разом ублаготворяет и Рокфеллера и миссис 142
Эдди *. Это не всякий умеет — одновременно дать зара- ботать этим двум золотым близнецам. Альфред Э. Рикс чуть не лижет сапоги у Билла Бас- сета. — Мой юный, мой милый друг! — говорит он: — Ни- когда я не забуду вашей щедрости. Награди вас гос- подь. Но умоляю вас, прекратите свои преступления и вступите на путь добродетели. — Ах ты, мышь несчастная, — говорит Билл, — прячься в свою норку и помалкивай. Для меня все ваши догмы и принципы все равно, что предсмертные слова велосипедного насоса. Что дала вам ваша высоконрав- ственная система грабежа? Нужду и нищету. Даже брат Питерс, которому так нравится осквернять искусство во- ровства теориями торговли и промышленности, и тот оказался банкротом. Брат Питерс, — обращается он снова ко мне, — лучше бы ты взял у меня несколько дол- ларов. Сделай одолжение, пожалуйста. Я снова говорю Биллу Бассету, чтобы он спрятал свои деньги в карман. Я никогда не разделял того уважения к краже со взломом, которое питают к ней некоторые. Я никогда не брал с людей деньги даром, всегда давал им что-нибудь взамен — маленький пустячный сувенир, хотя бы для того, чтобы научить их не попадаться вторично. Альфред Э. Рикс снова кланяется в ноги Биллу Бас- сету и желает нам счастливо оставаться. Он говорит, что достанет на какой-нибудь ферме лошадей и доедет до следующей станции, а оттуда поездом в Денвер. Прямо дышать стало легче, когда этот жалкий червяк,, наконец, уполз. Не человек, а позор для всякой инду- стриальной профессии. К чему привели все его грандиоз- ные планы и шикарные конторы? Не мог даже честно заработать себе на хлеб, оказался в долгу у незнакомого и, может быть, беспринципного громилы! Я был рад, что он уходит, хотя мне было жаль его немного, так как я знал, что он человек конченый. Что может сделать такой человек, не имея для начала больших капиталов? Он был беспомощен, как черепаха, опрокинутая на спину. У него. не хватило бы хитрости выманить грошовый грифель у маленькой девочки. 1 Миссис Эдди — автор книги «Наука и здоровье», основа- тельница шарлатанского религиозного учения «Христианская наука». 143
Когда я остался с Биллом Бассетом наедине, мне при- шла в голову одна комбинация, заключавшая в себе ма- ленькую торговую тайну. Я подумал: покажу я этому громиле, какая разница между трудом и бизнесом. Очень он задел мою профессиональную честь. — Не нужно мне ваших подарков, мистер Бассет, — сказал я ему, — но если вы оплатите наши расходы по совместному путешествию из опасной зоны, где вы при- чинили такой безнравственный дефицит финансам этого города, то я буду вам очень признателен. Билл Бассет согласился, и мы с первым же поездом помчались на запад. Когда мы прибыли в Аризону, в городок, который на- зывается Лос-Перрос, я предложил Биллу попытать там счастья. В этом городе жил на покое мой старый учи- тель Монтегю Силвер. Теперь он удалился от дел, но я знал, что в случае чего он даст мне денег сплести паутину, если увидит, что у меня на примете есть муха, которая жужжит невдалеке. Билл Бассет заявил, что для него все города одинаковы, так как он работает главным образом по ночам. Ну, вот мы и сошли с поезда в Лос-Перросе; прелестный городок, в серебряном районе. У меня был один изящный коммерческий план, нечто вроде камня на палке, которым я намеревался ударить Билла Бассета прямо в затылок. Я не хотел воровать у него деньги, покуда он спал, но я хотел научить его скромности и взять у него за этот урок те четыре тысячи семьсот пятьдесят пять долларов, которые остались у не- го, когда мы сошли с поезда. Но едва я намекнул ему о помещении капитала, как он поворачивается ко мне всем туловищем и разгружается от следующих выраже- ний и терминов: — Братец Питерс, — говорит он, — идея твоя не- плоха. Скорее всего я именно пущусь на какое-нибудь предприятие. И знаешь, что я сделаю, братец Питерс? Я открою игорный домик. Рутина жульничества меня тя- готит. И не желаю я торговать вразнос мутовками или сбывать в цирке питательные мучные препараты подви- дом опилок. Но игорное дело, — говорит он, — это хо- роший компромисс между кражей серебряных ложек и продажей вытиралок для перьев на благотворительном базаре в отеле Уолдорф-Астория. 144
— Так, значит, мистер Бассет, — говорю я, — вы от- казываетесь обсудить мое деловое предложение? — А разве вы еще не поняли, — говорит он, — что я не курица и тем более не рыба и ждать, пока я клюну,— дело пропащее? И вот Бассет снял комнату над салуном и стал искать, где бы ему купить мебель и две-три картинки на стену. В тот же самый вечер я побывал у моего учителя Монти Силвера, и он, познакомившись с моим коммерческим планом, выдал мне заимообразно двести долларов. Во всем городе был только один магазин, где продавались игральные карты. Я пошел туда и. скупил все колоды, какие только были в магазине. На следующее утро, чуть только магазин открылся, я принес все колоды назад. Я сказал, что мой компаньон передумал и не дает мне денег на открытие игорного дома, так что эти колоды мне не нужны. Хозяин магазина согласился взять их назад за полцены. Да, да, да, на этой комбинации я потерял семьдесят пять долларов. Но карты недаром пролежали у меня всю ночь. Всю ночь я корпел над ними и ставил кра- пинки на каждую карту. Это был труд. А потом вдело вмешалась коммерция, и хлеб, который я «отпустил по водам», начал возвращаться ко мне в виде сладких пу- дингов с винной подливкой. Конечно, когда у Бассета открылся притон, я первый пришел туда. Бассету пришлось купить те самые колоды, которые были разрисованы мною, потому что других во всем городе не было, а я знал затылок каждой карты го- раздо лучше, чем знаю свой собственный, когда парик- махер показывает мне, при помощи двух зеркал, какую он мне сделал прическу. Когда игра кончилась, у меня оказалось пять тысяч да еще несколько долларов мелочи, а у Билла Бассета только и осталось что Wanderlust1 да черная кошка, которую он купил на счастье. Когда я уходил, он пожал мне руку. — Братец Питерс, — сказал он мне, — я не имею призвания к бизнесу. Я создан для черной работы. Когда знаменитый взломщик пробует перековать свою отмычку на безмен, он поступает немудро. А в карты 1 Тяга к странствованиям (нем.). 10 О. Генри. Избранное, т. 2 145
играешь ты ловко, везет тебе, как утопленнику, живи себе с миром, прощай. И больше я не видел Билла Бассета. — Ну, и как же, Джефф, — сказал я, когда решил, что мой искатель приключений кончил, — надеюсь, вы сберегли ваши деньги? Как пригодятся они вам, когда вдруг, в один прекрасный день, вы вздумаете переменить вашу жизнь и заняться более регулярной коммерцией. — О, еще бы! — сказал Джефф с благородными но- тами в голосе. — Будьте спокойны, уж я их не потеряю, эги пять тысяч. Я так их припрятал, что любо. И он победоносно хлопнул себя по боковому карману. — Отличные акции золотых рудников. Каждая ак- ция— доллар. Дадут не меньше пятисот процентов при- были, не облагаются налогом. «Рудник Голубого Кро- та». Открыт всего месяц назад. Советую и вам вложить туда лишние доллары. — Иногда, — сказал я, — эти рудники не... — Нет, это дело солидное, — перебил меня Джефф.— На пятьдесят тысяч долларов руды, гарантировано де- сять процентов добычи. — Он вынул из кармана продол- говатый конверт и положил его передо мной на столик. — Ношу его повсюду с собой, — пояснил он. — Чтобы банкир не взломал мою кассу и взломщик не попробо- вал бы вытянуть его шантажом. Я стал рассматривать акции. Они были очень кра- сивые. — Ах, это в Колорадо, — сказал я. — Кстати, Джефф, как звали того банкира, которого вы с Биллом встре- тили возле станции? Который потом уехал в Денвер? — Эту жабу звали Альфред Э. Рикс, — сказал Джефф. — Вот оно что, — сказал я. — А председатель вашей акционерной компании расписался на акциях: А. Л. Фре- дерикс. Я думал... — Покажите! — рявкнул Джефф и вырвал у меня свои бумаги. Чтобы хоть как-нибудь отвлечь собеседника от тя- гостных дум, я подозвал лакея и заказал еще одну бу- тылку барберы. Это было самое меньшее, что я мог сде- лать при таких обстоятельствах.
ПОРОСЯЧЬЯ ЭТИКА Войдя в курительный вагон экспресса Сан-Франци- ско— Нью-Йорк, я застал там Джефферсона Питерса. Из всех людей, проживающих западнее реки Уобаш, он единственный наделен настоящей смекалкой. Он спосо- бен использовать сразу оба полушария мозга, да еще мозжечок впридачу. Профессия Джеффа — небеззаконное жульничество. Вдовам и сиротам не следует бояться его: он изымает только излишки. Больше всего он любит сравнивать себя с той мишенью в виде маленькой птички, в кото- рую любой расточитель или опрометчивый вкладчик может стрельнуть двумя-тремя завалящими долларами. На его разговорные способности хорошо влияет табак; зная это, я с помощью двух толстых и легко воспламе- няемых сигар «брэва» узнал историю его последнего при- ключения. — Самое трудное в нашем деле, — сказал Джефф, — это найти добросовестного, надежного, безупречно чест- ного партнера, с которым можно было бы мошенничать без всякой опаски. Лучшие мастера, с какими мне слу- чалось работать по части присвоения чужого имущества, и те оказывались иногда надувателями. Поэтому прошлым летом решил я отправиться куда- нибудь в захолустную местность, куда не проник еще змей-искуситель, и посмотреть, не найдется ли там ка- кого-нибудь подходящего малого, одаренного талантом к преступлению, но еще не развращенного успехом. Попался мне один городишко, на вид как раз то, что нужно. Жители еще ничего не слыхали о конфискации 10* 147
Адамовых угодий и блаженствовали, как в райском са- ду, давая имена скотам и птицам и убивая гадюк. Горо- док назывался Маунт-Нэбо и расположен был примерно в том месте, где сходятся штаты Кентукки, Западная Виргиния и Северная Каролина. Что, эти штаты не граничат друг с другом? Ну, в общем был расположен где-то там, поблизости. Потратив неделю на то, чтобы жители удостовери- лись, что я не сборщик налогов, я как-то зашел в ла- вочку, где собирались все сливки местного общества, и начал нащупывать почву. — Джентльмены, — говорю я (после того, как мы уже достаточно потерлись носами и собрались вокруг бочонка с сушеными яблоками), — джентльмены, мне ка- жется, что вы самое безгрешное племя на всей земле: вы так далеки от всякого плутовства и порока. Все жен- щины у вас благосклонны и храбры, все мужчины честны и настойчивы, и потому жизнь здесь прямо-таки идеаль- ная. — Да, мистер Питерс, — говорит хозяин лавчонки, — правильно вы говорите: мы благородные, неподвижные, заплесневелые люди, лучше нас во всей этой местности нет, но вы не знаете Руфа Татама. — Вот, вот, — подхватывает городской констебль, — он не знает Руфа Татама. Впрочем, где бы они могли познакомиться? Это самый отчаянный из всех негодяев, когдаглибо убежавших от виселицы. Кстати, я только что вспомнил, что мне еще третьего дня следовало вы- пустить его из тюрьмы, когда кончился месячный срок, к которому он был присужден за убийство Янса Гудло. Но ничего: лишние два-три дня ему -не повредят. — Что вы говорите! — воскликнул я. — Да не может этого быть! Неужели у вас, в Маунт-Нэбо, есть такой дурной человек? Кто бы мог подумать: убийца! — Хуже! — говорит хозяин лавки. — Он ворует свиней. Я решил разыскать этого мистера Татама. Через два- три дня после того как констебль выпустил его из-за ре- шетки, я свел с ним знакомство и пригласил его на окраину города. Мы сели на какое-то бревно и завели деловой разговор. Мне нужен был компаньон деревенской наружности для одноактной проделки, которую я намеревался поста- 143
вить в провинции, и Руф Тэтам был прямо-таки рожден для той роли, которая была намечена мной для него. Рост у него был гигантский, глаза синие и лицемер- ные, как у фарфоровой собаки на камине, с которой иг- рала тетя Гарриет, когда была маленькой девочкой. Во- лосы волнистые, как у дискобола в Ватикане, а цвет во- лос напоминал вам картину «Закат солнца в Великом Каньоне», написанную американским художником и по- вешенную в американской гостиной для прикрытия дыры на обоях. Это было воплощение Деревенского Просто- фили, это было совершенство. Я рассказал ему все мое дело и увидел, что ои готов хоть сейчас. — Оставим в стороне смертоубийство, — сказал я. — Это дело пустяковое и мелкое. Сделали ли вы что-нибудь более ценное в области плутовства и разбоя, на что вы могли бы указать — с гордостью или без гордости, — дабы я знал, что вы подходящий для меня компаньон? — Как? — говорит он и растягивает по-южному ка- ждое слово. — Разве вам никто не говорил обо мне? Во всем Синегорье нет ни одного человека, ни белого, ни чернокожего, который мог бы с такой ловкостью украсть поросенка без всякого шума, не видно, не слышно, и при этом ускользнуть от погони. Я могу выкрасть свинью из хлева, из-под навеса, из-за корыта, из леса, днем и ночью, как угодно, откуда угодно и ручаюсь, что никто не услышит ни визга, ни хрюканья. Вся штука в том, как ухватить свинью и как нести ее. Я надеюсь, — продол- жает этот благородный опустошитель свинарников, — что близко то время, когда я буду признан мировым чем- пионом свинокрадства. — Честолюбие похвальная черта, — говорю я, — и здесь, в глуши, свинокрадство — почтенная профессия; но там, в большом свете, за границами этого узкого круга, ваша специальность, мистер Тэтам, покажется про- винциально вульгарной. Впрочем, она свидетельствует о вашем таланте. Я беру вас себе в компаньоны. Ка- питала у меня тысяча долларов, и, пользуясь вашей про- стецкой деревенской наружностью, мы, я надеюсь, зара- ботаем на денежном рынке несколько привилегирован- ных акций «Прости навек». И вот я ангажировал Руфэ, и мы покинули Мэунт- Нэбо и спустились с гор на равнину, и всю дорогу я
натаскивал его для той роли, которую он должен играть в задуманных мною беззаконных делах. Перед тем я два месяца проболтался без дела на Флоридском побережье, чувствовал себя превосходно, и в голове у меня было тесно от всяких затей и проектов. Я предполагал, собственно, проложить борозду шири- ною в девять миль через весь фермерский район Сред- него Запада, куда мы и держали путь. Но доехав до Лексингтона, мы застали там цирк братьев Бинкли. По этой причине в город со всей округи собралась деревен- щина и попирала самодельными сапожищами бельгий- ские торцы мостовой. Я никогда не пропускаю цирка без того, чтобы не закинуть удочку в чужие карманы и не разживигься кое-какой мелочишкой. Поэтому мы сняли две комнаты со столом неподалеку от цирка у одной благородной вдовы, которую звали миссис Пиви. Затем я повел Руфа в магазин готового платья и одел его с ног до головы джентльменом. Как я и предвидел, он стал весьма авантажен, когда мы со старым Мисфицким об- лекли его в новый наряд. Да, это был великолепный наряд: сукно голубенькое, в зеленую клетку, жилет — цвета дубленой кожи, галстук — пунцовый, а сапоги — самые желтые во всем городе. Это был первый костюм, надетый Руфом за всю его жизнь. До сих пор он носил просто нанковую рубашку и домотканные штаны своего родного края. Ну уж и гордился он этим новым костюмом — как дикий Игоротт новым кольцом в носу. В тот же вечер я направился к цирку и открыл по- близости игру «в скорлупки». Руф должен был изобра- жать постороннего и играть против меня. Я дал ему горсть фальшивой монеты для ставок и оставил себе та- кую же горсть в специальном кармане, чтобы выплачи- вать его выигрыш. Нет, не то чтобы я не доверял ему: просто я не могу направлять шарик на проигрыш, когда вижу, что ставят настоящие деньги. Рука не поднимается, пальцы бастуют. Я поставил столик и стал показывать, как легко уга- дать, под какой скорлупкой горошина. Неграмотные олухи собрались полукругом и стали подталкивать друг дружку локтями и подзадоривать друг дружку к игре. Тут-то и должен был выступить Руф — рискнуть какой- нибудь мелкой монетой и таким образом втянуть осталь- 150
ных. Но где же он? Его нет. Раз или два он мелькнул где-то вдали, я видел: стоит и пялит глаза на афиши, а рот у него набит леденцами. Но близко он так и не подошел. Кое-кто из зрителей рискнул поставить монету, но играть в скорлупки без помощника — это все равно, что удить без наживки. Я закрыл игру, получив всего сорок два доллара прибыли, а рассчитывал я взять у этих муж- ланов по крайней мере двести. К одиннадцати часам я вернулся домой и пошел спать. Я говорил себе, что, должно быть, цирк оказался слишком сильной приманкой для Руфа, что музыка и прочие соблазны так поразили его, что он забыл обо всем остальном. И я решил на- утро прочесть ему хорошую нотацию о принципах нашего дела. Едва только Морфей приковал мои плечи к жесткому матрацу, как вдруг я слышу неприличные дикие крики, вроде тех, какие издает ребенок, объевшийся зелеными яблоками. Я вскакиваю, открываю дверь, зову благород- ную вдову и, когда она высовывает голову, говорю: — Миссис Пиви, мадам, будьте любезны, заткните глотку вашему младенцу, чтобы порядочные люди могли спокойно спать. — Сэр, — отвечает она. — Это не мой младенец. Это визжит свинья, которую часа два назад принес к себе в комнату ваш друг мистер Тэтам. И если вы приходи- тесь ей дядей или двоюродным братом, я была бы чрез- вычайно польщена, если бы вы, уважаемый сэр, сами заткнули ей глотку. Я накинул кое-какую одежду, необходимую в поря- дочном обществе, и пошел к Руфу в его комнату. Он был на ногах, у него горела лампа, он наливал в жестяную сковородку молока для бурой, среднего возраста, визжа- щей хавроньи. — Что же это, Руф? — говорю я. — Вы манкировали своими обязанностями и сорвали мне всю игру. И откуда у вас свинья? Почему свинья? Вы, кажется, опять взялись за старое? — Не сердитесь, пожалуйста, Джефф, — говорит он. — Имейте снисхождение к моей слабости. Вы знаете, как я люблю свинокрадство. Это вошло мне в кровь. А сегодня, как нарочно, представился такой замечатель- ный случай, что я никак не мог удержаться. 151
— Ну что ж! — говорю я. — Может быть, вы и вправду больны клептосвинией. И кто знает, может быть, когда мы выберемся из полосы, где разводят сви- ней, ваша душа обратится к каким-нибудь более высоким и более прибыльным нарушениям закона. Я просто по- нять не могу, какая вам охота пятнать свою душу таким пакостным, слабоумным, зловредным, визгливым жи- вотным? — Все дело' в том, — говорит он, — что вы, Джефф, не чувствуете симпатии к свиньям. Вы не понимаете их, а я понимаю. По-моему, вот эта обладает необыкновенной талантливостью и очень большим интеллектом: только что она прошлась по комнате на задних ногах. — Ладно, — говорю я. — Я иду спать. Если ваша ми- лая свинья действительно такая премудрая, внушите ей, сделайте милость, чтобы она вела себя тише. — Она была голодна, — говорит Руф. — Теперь она заснет, и больше вы ее не услышите. Я всегда перед завтраком читаю газеты, если только нахожусь в таком месте, где поблизости есть типограф- ская машина или хотя бы ручной печатный станок. На следующий день я встал рано и нашел у парадной двери «Лексингтонский листок», только что принесенный почтальоном; Первое, что я увидел, было объявление в два столбца: ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ НАГРАДЫ Указанная сумма будет уплачена без всяких расспро- сов тому, кто доставит обратно — живой и невредимой — знаменитую ученую свинью по имени Беппо, пропавшую или украденную вчера вечером из цирка братьев Бинкли. Дж. Б. Тэпли, управляющий цирком. Я аккуратно сложил газету, сунул ее во внутренний карман и пошел к Руфу. Он был почти одет и кормил свинью остатками молока и яблочной кожурой. — Здравствуйте, здравствуйте, доброе утро вам всем! — сказал я задушевно и ласково. — Так мы уже встали? И свинка завтракает? Что вы думаете с ней делать, мой друг? — Я упакую ее в корзинку, — говорит Руф, — и по- шлю к маме в Маунт-Нэбо. Пусть развлекает ее, пока я не вернусь. /52
— Славная свинка! — говорю я и щекочу ей спину. — А вчера вы ругали ее самыми скверными сло- вами, — говорит Руф. — Да, — говорю я, — но сегодня, при утреннем свете, она гораздо красивее. Я, видите ли, вырос на ферме и очень люблю свиней. Но я всегда ложился спать с захо- дом солнца и не видал ни одной свиньи при свете лампы. Вот что я сделаю, Руф: я дам вам за эту свинью десять долларов. — Я не хотел бы продавать эту свинку! — говорит он. — Другую я, пожалуй, и продал бы, но эту — нет. — Почему же не эту? — спрашиваю я и начинаю пу- гаться, что он уже догадался, в чем дело. — Потому, — говорит он, — что это было замечатель- нейшим подвигом всей моей жизни. Никто другой не мог бы совершить такой подвиг. Если когда-нибудь у меня будут дети, если у меня будет семейный очаг, я сяду у очага и стану рассказывать им, как их папаша похитил свинью из переполненного публикой цирка. А может быть, и внукам расскажу. То-то они будут гордиться. Дело было так: там стоят две палатки, соединенные между собою. Свинья лежала на помосте, привязанная малень- кой цепочкой. В другой палатке я видел великана и даму, сплошь покрытую кудлатыми седыми волосьями. Я взял свинью и выбрался ползком из-под холста. Она была тише мышонка: хоть бы взвизгнула. Я сунул ее под пид- жак и прошел мимо целой сотни людей, покуда не вышел на темную улицу. Вряд ли я продам эту свинью, Джефф. Я хочу, чтобы мама сохранила ее, тогда у меня будет свидетель моего знаменитого дела. — Свинья не проживет столько лет, — говорю я, — она околеет раньше, чем вы начнете свою старческую болтовню у камина. Вашим внукам придется поверить вам на слово. Я даю вам за нее сто долларов. Руф с изумлением взглянул на меня. — Свинья не может иметь для вас такую большую ценность, — сказал он. — Зачем она вам? — Видите ли, — сказал я с тонкой улыбкой, — с пер- вого взгляда трудно предположить во мне темперамент художника, а между тем у меня есть художественная жилка. Я собираю коллекцию. Коллекцию всевозмож- ных свиней. Я исколесил весь мир в поисках выдаю- щихся и редких свиней. В долине Уобаша у меня есть 153
специальное свиное ранчо, где собраны представители самых ценных пород — от мериносов до польско-китай- ских. Эта свинья кажется мне очень породистой, Руф. Я думаю, это настоящий беркшир. Вот почему я при- обретаю ее. — Я, конечно, рад оказать вам услугу, но у меня тоже есть художественная жилка, — отвечает Руф- — По- моему, если человек может похитить свинью лучше вся- кого другого человека, — он художник. Свиньи — мое вдохновение. Особенно эта свинья. Давайте мне за нее хоть двести пятьдесят, я и то не продам. — Нет, послушайте, — говорю я, вытирая пот со лба. — Тут дело не в деньгах, тут дело в искусстве; и даже не столько в искусстве, сколько в любви к челове- честву. Как знаток и любитель свиней, я обязан при- обрести эту беркширскую свинку. Это мой долг по отно- шению к ближним. Иначе меня замучит совесть. Сама-то свинка этих денег не стоит, но с точки зрения высшей справедливости по отношению к свиньям, как лучшим слугам и друзьям человечества, я предлагаю вам за нее пятьсот долларов. — Джефф, — отвечает этот поросячий эстет, — для меня дело не в деньгах, а в чувстве. — Семьсот, — говорю я. — Давайте восемьсот, — говорит он, — и я вырву из сердца чувство. Я достал из своего потайного пояса деньги и отсчитал сорок бумажек по двадцать долларов. — Я возьму ее к себе в комнату и запру, — говорю я, — пусть посидит, пока мы будем завтракать. Я взял ее за заднюю ногу. Она завизжала, как паро- вой орган в цирке. — Дайте-ка мне, — сказал Руф, взял хавронью под- мышку, придержал рукой ее рыло и понес в мою комнату, как спящего младенца. С той минуты, как я нарядил Руфа в такой шикарный костюм, его охватила страсть к разным туалетным безде- лицам. После завтрака он заявил, что пойдет к Мисфиц- кому купить себе лиловые носки. Чуть он ушел, я за- суетился, как однорукий человек в крапивной лихорадке, когда он клеит обои. Я нанял старого негра с тележкой; мы сунули свинью в мешок, завязали его бечевкой и по- ехали в цирк. 154
Я разыскал Джорджа Б. Тэпли в небольшой палатке, у открытого отверстия вроде окна. Это был толстенький человечек с пронзительным взглядом, в красной фуфайке и черной ермолке. Фуфайка была заколота у него на груди брильянтовой булавкой в четыре карата. — Вы Джордж Б. Тэпли? — спрашиваю я. — Готов присягнуть, что я, — отвечает он. — Ну, так я могу вам сказать, что я достал и привез. — Выражайтесь точнее, — говорит он. — Что вы при- везли? Морских свинок для азиатского удава или лю- церну для священного буйвола? — Да нет же, — говорю я. — Я привез вам Беппо, ученую свинку; она у меня в мешке, тут в тележке. Се- годня утром я нашел ее в садике у моих парадных дверей. Она подрывала цветы. Если вам все равно, я хотел бы получить мои пять тысяч долларов не мелкими, а круп- ными билетами. Джордж Б. Тэпли вылетает из палатки и просит меня следовать за ним. Мы идем в один из боковых шалашей. Там на сене лежит черная, как сажа, свинья с розовой ленточкой на шее и кушает морковь, которой кормит ее какой-то мужчина. — Эй, Мак! — кричит Тэпли. — Сегодня утром ничего не случилось с нашей всемирно известной? — С ней? Нет! — отвечает мужчина. — У нее отлич- ный аппетит, как у хористки в час ночи. — С чего же вы взяли такую нелепицу? — спраши- вает Тэпли, обращаясь № мне. — Скушали на ночь слиш- ком много свиных котлет? Я вынимаю газету и показываю ему объявление. — Фальшивка! — говорит он. — Ничего об этом не знаю. Вы своими глазами видели замечательное всемирно известное чудо четвероногого царства, вы видели, с какой сверхъестественной мудростью оно вкушает свой утрен- ний завтрак; вы своими глазами могли убедиться, что оно не украдено и. не заблудилось. До свиданья. Будьте здоровы. Я начал понимать, в чем дело, и, усевшись в тележку, велел дяде Нэду ехать к ближайшей аллее. Там я вынул мою свинью из мешка, тщательно установил ее, долго прицеливался и дал ей такого пинка, что она вылетела из другого конца аллеи — на двадцать футов впереди своего визга. 155
Потом я заплатил дяде Нэду его пятьдесят центов и пошел в редакцию газеты. Я хотел услышать своими ушами — коротко и ясно — обо всем происшествии. Я вы- звал к окошечку агента по приему объявлений. — Я держал пари, и мне нужны кое-какие подроб- ности, — говорю я. — Не был тот человек, который сдал вам объявление о свинье, толстенький, с длинными чер- ными усами, со скрюченной левой ногой? — Нет, — отвечает агент. — Он очень высокий и то- щий, волосы у него кукурузного цвета, а расфуфырен, как оранжерейный цветок. К обеду я вернулся к миссис Пиви. — Не оставить ли на огне немного супу для мистера Татама? — спрашивает она. — Долго вам придется его ждать, — говорю я. — Со- храняя для него горячий суп, вы истощите на топливо все угольные копи и все леса обоих полушарий. — Итак, вы видите, — заключил свою повесть Джефф Питерс, — как трудно найти надежного и честного парт- нера. — Но, — начал я, считая, что долгое знакомство дает мне право на такой вопрос, — правило-то ваше обоюдо- острое. Предложи вы ему поделить пополам обещанную в газете награду, вы не потеряли бы... Джефф остановил меня взглядом, полным благород- ной укоризны. — Совершенно разные вещи, и смешивать их нельзя, — сказал он. — То, что я пытался проделать, есть самая простая спекуляция, нравственная, разрешенная всеми законами. Дешево купить и дорого продать — чем, как не этим держится Уолл-стрит? Там «быки» и «мед- веди» ’, а тут была свинья. Какая же разница? Свиная щетина — разве она не под стать рогам и звериной шкуре? 1 Термины американской биржы.
Из сборника «ДОРОГИ СУДЬБЫ» 1909 ДОРОГИ СУДЬБЫ Передо мной лежат дороги, Куда пойду? Верное сердце, любовь как звезда, —; Они мне помогут везде и всегда В бою обрести и как песню сложить. Мою судьбу. Из неопубликованных стихотворений Давида Миньо. Песня смолкла. Слова были Давида, мелодия — на- родная. Завсегдатаи кабачка дружно аплодировали, так как молодой поэт платил за вино. Только нотариус, госпо- дин Папино, прослушав стихи, покачал слегка головой, — он был человек образованный и пил за свой счет. Давид вышел на улицу, и ночной деревенский воздух освежил его голову, затуманенную винными парами. Тогда он вспомнил утреннюю ссору с Ивонной и свое решение покинуть ночью родной дом и отправиться в большой мир искать признания и славы. «Когда мои стихи будут у всех на устах, — взволно- ванно говорил он себе, — она еще вспомнит жестокие слова, которые сказала мне сегодня». Кроме гуляк в кабачке, все жители деревни уже спали. Давид прокрался в свою комнатушку в пристройке к от- цовскому дому и связал в узел свои скудные пожитки. Перекинув его на палке через плечо, он вышел на дорогу, которая вела из Вернуа. Он миновал отцовское стадо, сбившееся на ночь в за- гоне, стадо овец, которых он пас ежедневно, — они раз- бредались по сторонам, когда он писал стихи на клочках бумаги. Он увидел свет, еще горевший в окне у Ивонны, 157
и тотчас его охватили сомнения. Этот свет, не означает ли он, что она не может уснуть, что ее мучает раскаяние, и утром.. Нонет! Решение принято. В Вернуа ему делать нечего. Ни одна душа здесь не понимает ^го. Вперед по этой дороге, навстречу своему будущему, своей судьбе. Три лье через туманную, залитую лунным светом рав- нину тянулась дорога, прямая, как борозда, проведенная плугом пахаря. В деревне считали, что дорога ведет но крайней мере в Париж; шагая по ней, молодой поэт не раз шептал про себя это слово. Никогда еще Давид не уходил так далеко от Вернуа. ДОРОГА ПАЛЕВО Итак, три лье тянулась дорога и вдруг озадачила его. Поперек ее пролегла другая дорога, большая и торная. Давид постоял немного в раздумье и повернул налево. В пыли этой большой дороги отпечатались следы ко- лес недавно проехавшего экипажа. Спустя полчаса по- казался и сам экипаж — громадная карета, завязшая в ручье у подножья крутого холма. Кучер и форейторы кричали на лошадей и дергали за поводья. На краю до- роги стоял громадный мужчина, одетый в черное, и строй- ная женщина, закутанная в длинный, легкий плащ. Давид видел, что слугам не хватает сноровки. Не- долго думая, он взял на себя роль распорядителя. Он велел форейторам замолчать и налечь на колеса. По- нукать животных привычным для них голосом стал один кучер; сам Давид уперся могучим плечом в задок кареты, и от дружного толчка она выкатилась на твердую почву. Форейторы забрались на свои места. С минуту Давид стоял в нерешительности. Мужчина в черном махнул рукой. «Вы сядете в карету», — сказал он: голос был мощный, под стать всей фигуре, но смяг- ченный светским воспитанием. В нем сказывалась при- вычка повелевать. Непродолжительные сомнения Давида были прерваны повторным приказанием. Давид встал на подножку. Он смутно различил в темноте фигуру жен- щины на заднем сиденье. Он хотел было сесть напротив, но мощный голос снова подчинил его своей воле. «Вы сядете рядом с дамой!» Мужчина в черном тяжело опустился на переднее си- денье. Карета стала взбираться на холм. Дама сидела 158
молча, забившись в угол. Давид не мог определить, стара она или молода, но тонкий, нежный аромат, исхо- дивший от ее одежды, пленил воображение поэта, и он проникся уверенностью, что за покровом тайны скры- ваются прелестные черты. Подобное происшествие часто рисовалось ему в мечтах. Но ключа к этой тайне у него еще не было, — после того как он сел в карету, его спут- ники не проронили ни слова. Через час, заглянув в окно, Давид увидал, что они едут по улице какого-то города. Вскоре экипаж остано- вился перед запертым и погруженным в темноту домом; форейтор спрыгнул на землю и принялся неистово коло- тить в дверь. Решетчатое окно наверху широко распахну- лось, и высунулась голова в ночном колпаке. — Что вы беспокоите честных людей в этакую пору? Дом закрыт. Порядочные путники не бродят по ночам. Перестаньте стучать и проваливайте. — Открывай!—заорал форейтор. — Открой монсень- ору маркизу де Бопертюи. — Ах! — раздалось наверху. — Десять тысяч извине- ний, монсеньор. Кто ж мог подумать... час такой позд- ний... Открою сию минуту, и весь дом будет в распоря- жении монсеньора. Звякнула цепь, проскрипел засов, и дверь распахну- лась настежь. На пороге, дрожа от холода и страха, по- явился хозяин «Серебряной фляги», полуодетый, со све- чой в руке. Давид вслед за маркизом вышел из кареты. «Помо- гите даме», — приказали ему. Поэт повиновался. Помо- гая незнакомке сойти на землю, он почувствовал, как дрожит ее маленькая ручка. «Идите в дом», — послы- шался новый приказ. Они вошли в длинный обеденный зал таверны. Во всю длину его тянулся большой дубовый стол. Мужчина уселся на стул на ближнем конце стола. Дама словно в изнеможении опустилась на другой, у стены. Давид стоял и раздумывал, как бы ему распроститься и продол- жать свой путь. — Монсеньор, — проговорил хозяин таверны, кланяясь до земли, — е-если бы я з-знал, что б-бу-уду удостоен т-такой чести, все б-было бы готово к вашему приезду. О-осмелюсь п-предложить вина и х-холодную дичь, а если п-пожелаете... 1£9
— Свечей! — сказал маркиз, характерным жестом растопырив пальцы пухлой холеной, руки. — С-сию минуту, монсеньор. — Хозяин таверны при- нес с полдюжины свечей, зажег их и поставил на стол. — Не соблаговолит ли мсье отпробовать бургунд- ского, у меня есть бочонок... — Свечей! — сказал мсье, растопыривая пальцы. — Слушаюсь... бегу... лечу, монсеньор. Еще дюжина зажженных свечей заблестела в зале. Туловище маркиза глыбой вздымалось над стулом. Он был с ног до головы одет в черное, если не считать бело- снежных манжет и жабо. Даже эфес и ножны его шпаги были черные. Вид у него был высокомерный. Кончики вздернутых усов почти касались его глаз, смотревших с презрительной усмешкой. Дама сидела неподвижно, и теперь Давид видел, что она молода и красива трогательной, чарующей красотой. Громовый голос заставил его отвести взгляд от ее пре- лестного и грустного лица. — Твое имя и занятие? — Давид Миньо. Я — поэт. Усы маркиза потянулись к глазам. — Чем же ты живешь? — Я еще и пастух; я пас у отца овец, — ответил Да- вид, высоко подняв голову, но щеки у него покрылись румянцем. — Так слушай ты, пастух и поэт, какое счастье вы- пало тебе на долю. Эта дама — моя племянница, маде- муазель Люси де Варенн. Она принадлежит к знатному роду, и в ее личном распоряжении находятся десять ты- сяч франков годового дохода. О ее красоте суди сам. Если всех этих ее достоинств вместе взятых достаточно, чтобы пленить твое пастушье сердце, скажи слово, и она станет твоей женой. Не перебивай меня. Сегодня вече- ром я отвез ее в замок виконта де Вильмор, которому была обещана ее рука. Гости были в сборе; священник ждал, готовый обвенчать ее с человеком, равным ей по положению и состоянию. И вдруг у самого алтаря эта девица, на вид столь скромная и послушная, накинулась на меня, как пантера, обвинила меня в жестокости и зло- действах и в присутствии изумленного священника нару- шила слово, которое я дал за нее. Я тут же поклялся десятью тысячами дьяволов, что она выйдет замуж за 160
первого, кто попадется на пути — будь то принц, уголь- щик или вор. Ты, пастух, оказался первым. Мадемуазель должна обвенчаться сегодня ночью. Не с тобой, так с другим. Даю тебе десять минут на размышление. Не трать лишних слов и не досаждай мне вопросами. Десять минут, пастух, и они уже бегут. Маркиз громко забарабанил по столу белыми паль- цами. Лицо его превратилось в маску сосредоточенного ожидания. Своим видом он напоминал огромный дом, в котором наглухо закрыты все окна и двери. Давид хотел было что-то сказать, но при взгляде на вельможу слова застряли у него в горле. Он подошел к даме и отвесил ей поклон. — Мадемуазель, — сказал он и удивился, как легко текут его слова: ведь казалось бы, такое изящество и кра- сота должны были смутить его. — Вы слышали: я назвал себя пастухом. Но в мечтах я иногда видел себя поэтом. Если быть поэтом — значит любить красоту и покло- няться ей, то мечты мои обретают крылья. Чем я могу служить вам, мадемуазель? Девушка подняла на него горящие, скорбные глаза. Его открытое и вдохновенное лицо, ставшее строгим в эту решающую минуту, его сильная и стройная фигура и несомненное сочувствие во взгляде голубых глаз, а возможно, и долго томившая ее тоска по ласковому, участливому слову так взволновали ее, что у нее брыз- нули слезы. — Сударь, — тихо проговорила она, — вы кажетесь мне искренним и добрым. Это — мой дядя, брат моего отца и мой единственный родственник. Он любил мою мать и ненавидит меня, потому что я на нее похожа. Он превратил мою жизнь в сплошную пытку. Я страшусь одного его взгляда и никогда раньше не решалась ослу- шаться его. Но сегодня вечером он хотел выдать меня за человека втрое старше меня. Не осуждайте меня, сударь, за те неприятности, которые я навлекла на вас. Вы, ко- нечно, откажетесь совершить безумный поступок, к кото- рому он вас склоняет. Во всяком случае позвольте по- благодарить вас за ваши великодушные слова. Со мной давно никто так не говорил. В глазах поэта появилось нечто большее, чем велико- душие. Видно, он был истинным поэтом, потому что Ивонна оказалась забыта: нежная красота пленила его 11 О. Генри. Избранное, т. 2 161
своей свежестью и изяществом. Тонкий аромат, исходив- ший от нее, будил в нем еще неиспытанные чувства. Он нежно посмотрел на нее, и она вся расцвела под его лас- ковым взглядом. — За десять минут, — сказал Давид, — я могу до- биться того, чего с радостью добивался бы многие годы. Сказать, что я жалею вас, мадемуазель, значило бы ска- зать неправду, — нет, я люблю вас. Рассчитывать на взаимность я еще не вправе, но дайте мне вырвать вас из рук этого злодея, и, как знать, со временем любовь мо- жет прийти. Я думаю, что у меня есть будущее. Не вечно я буду пастухом. А пока я стану любить вас всем сердцем и сделаю все, чтобы ваша жизнь не была столь печальной. Решитесь вы доверить мне свою судьбу, мадемуазель? — О, вы жертвуете собой из жалости! — Я люблю вас. Время истекает, мадемуазель. — Вы раскаетесь и возненавидите меня. — Я буду жить ради вашего счастья и чтобы стать достойным вас. Ее изящная ручка скользнула из-под плаща и очути- лась в его руке. — Вручаю вам свою судьбу, — прошептала она, — и, быть может... любовь придет скорей, чем вы думаете. Скажите ему. Когда я вырвусь из-под власти его взгляда, я, может быть, сумею забыть все это. Давид подошел к маркизу. Черная фигура пошевели- лась, и насмешливые глаза взглянули на большие стен- ные часы. — Осталось две минуты. Пастуху понадобилось во- семь минут, чтобы решиться на брак с красавицей и бо- гачкой! Ну что же, пастух, согласен ты стать мужем этой девицы? — Мадемуазель, — отвечал Давид, гордо выпрямив- шись, — оказала мне честь, согласившись стать моей женой. — Отлично сказано! — гаркнул маркиз. — У вас, гос- подин пастух, есть задатки вельможи. В конце концов мадемуазель могла вытянуть и худший жребий, ну а те- перь покончим с этим делом поскорей, — как только позволит церковь и дьявол! Он громко стукнул по столу эфесом шпаги. Вошел, дрожа всем телом, хозяин таверны; он притащил еще све- чей, в надежде, что угадал каприз сеньора. 162
— Священника! — сказал маркиз. — И живо! Понял? Чтоб через десять минут священник был тут, не то... Хозяин таверны бросил свечи и убежал. Пришел священник, заспанный и взлохмаченный. Он сочетал Давида Миньо и Люси де Варенн узами брака, сунул в карман золотой, брошенный ему маркизом, и снова исчез во мраке ночи. — Вина! — приказал маркиз, протянув к хозяину та- верны зловеще растопыренные пальцы. — Наполни бо- калы! — сказал он, когда вино было подано. В тусклом свете мерцающих свечей маркиз черной глыбой навис над столом, полный злобы и высокомерия, и, казалось, воспоминания о старой любви сочились ядом из его глаз, когда он смотрел на племянницу. — Господин Миньо, — сказал он, поднимая бокал с вином, — прежде чем пить, выслушайте меня. Вы жени- лись на особе, которая исковеркает вашу жизнь. В ее крови проклятое наследие самой черной лжи и гнусных преступлений. Она обрушит на вашу голову позор и не- счастье. В ее глазах, в ее нежной коже сидит дьявол, он говорит ее устами, которые не погнушались обольстить простого крестьянина. Вот залог вашей счастливой жизни, господин поэт. Теперь пейте. Наконец-то, маде- муазель, я избавился от вас. Маркиз выпил. Жалобный крик сорвался с губ де- вушки, словно ей внезапно нанесли рану. Давид, с бо- калом в руке, выступил на три шага вперед и остано- вился перед маркизом. Сейчас едва ли кто принял бы его за пастуха. — Только что, — спокойно проговорил он, — вы ока- зали мне честь, назвав меня «господином». Могу я на- деяться, что моя женитьба на мадемуазель в некотором отношении приблизила меня к вашему рангу, скажем не прямо, но косвенно, и дает мне право вести себя с мон- сеньором, как равный с равным в одном небольшом деле, которое я задумал? — Можешь надеяться, пастух, — презрительно усмех- нулся маркиз. — В таком случае, — сказал Давид, выплеснув вино из бокала прямо в глаза, насмехавшиеся над ним, — быть может, вы соблаговолите драться со мной. Вельможа пришел в ярость, и громкое, как рев горна, проклятие разнеслось по залу. Он выхватил из черных 11* 163
ножен шпагу и крикнул не успевшему скрыться хо- зяину: — Подать шпагу этому олуху! Он повернулся к даме, засмеялся так, что у нее сжа- лось сердце, и сказал: — Вы доставляете мне слишком много хлопот, суда- рыня. За одну ночь я должен выдать вас замуж и сделать вдовой. — Я не умею фехтовать, — сказал Давид и покраснел, сделав это признание. — Не умею фехтовать, — передразнил его маркиз. — Что же, мы, как мужичье, будем лупить друг друга дуби- нами? Эй, Франсуа! Мои пистолеты! Форейтор принес из экипажа два больших блестящих пистолета, украшенных серебряной чеканкой. Маркиз швырнул один из них Давиду. — Становись у того конца стола! — крикнул он. — Даже пастух может спустить курок. Не всякий удостаи- вается чести умереть от пули де Бопертюи. Пастух и маркиз стали друг против друга у противо- положных концов длинного стола. Хозяин таверны, обо- млев от страха, судорожно шевелил пальцами и бор- мотал: — М-монсеньор, р-ради Христа! Не в моем доме!., не проливайте крови... вы разорите меня... Угрожающий взгляд маркиза сковал ему язык. — Трус! — вскричал маркиз де Бопертюи. — Пере- стань стучать зубами и подай сигнал, если можешь. Хозяин упал на колени. Он не мог произнести ни слова. Но жестами он, казалось, умолял сохранить мир в его доме и добрую славу его заведению. — Я подам сигнал, — отчетливо проговорила дама. Она подошла к Давиду и нежно поцеловала его. Глаза ее сверкали, щеки покрылись румянцем. Она встала у стены, и по ее счету противники начали поднимать писто- леты. — Un... deux... trois! Оба выстрела раздались так быстро один за другим, что пламя свечей вздрогнуло только раз. Маркиз стоял, улыбаясь, опершись растопыренными пальцами левой руки о край стола. Давид попрежнему держался прямо; он медленно повернул голову, ища глазами жену. Потом, как платье падает с вешалки, он рухнул на пол. 164
Тихо вскрикнув от ужаса и отчаяния, овдовевшая де- вушка подбежала к Давиду и склонилась над ним. Она увидела его рану, подняла голову, и в ее глазах появи- лась прежняя скорбь. — В самое сердце, — прошептала она. — Его сердце! — В карету! — загремел мощный голос маркиза. — День не успеет забрезжить, как я отделаюсь от тебя. Се- годня ночью ты снова обвенчаешься, и муж твой будет жить. С первым встречным, моя милая, кто б он ни был: разбойник или пахарь. А если мы никого не встретим на дороге, ты обвенчаешься с холопом, который откроет нам ворота. В карету! Неумолимый маркиз, дама, снова закутанная в плащ, форейтор с пистолетами в руках — все направились к ожидавшей их карете. Удаляющийся стук ее тяжелых колес эхом прокатился по сонной улице. В зале «Серебря- ной фляги» обезумевший хозяин таверны ломал руки изд мертвым телом поэта, а огни двадцати четырех свечей колыхались и плясали на длинном столе. ДОРОГА НАПРАВО Итак, три лье тянулась дорога и вдруг озадачила его. Поперек ее пролегла другая дорога, широкая и торная. Давид постоял немного в раздумье и повернул на- право. Куда вела дорога, он не знал, но решил в эту ночь уйти от Вернуа подальше. Пройдя одно лье, он поров- нялся с большим замком, где, видимо, только что кончи- лось какое-то торжество. Все окна были освещены; от больших каменных ворот узором расходились следы, оставленные в пыли экипажами гостей. Еще три лье остались позади, и Давид утомился. Он вздремнул у края дороги, на ложе из сосновых веток, а потом поднялся и опять зашагал по незнакомому пути. Так пять дней шел он по большой дороге; спал на мягких постелях, приготовленных ему Природой, или на копнах сена, ел черный хлеб радушных пахарей, пил из ручья или из щедрой пастушьей чашки. Наконец, он перешел через большой мост и всту- пил в веселый город, который увенчал терниями и лав- рами больше поэтов, чем весь остальной мир. Дыха- ние его участилось, когда Париж запел ему вполголоса 165
приветственную песнь — песнь перекликающихся голосов, шаркающих ног, стучащих колес. Высоко под крышей старого дома на улице Конти по- селился Давид и, примостившись на табурете, принялся писать стихи. Некогда на этой улице жили важные и знатные горожане, а теперь она давала приют тем, кто всегда плетется по стопам разорения и упадка. Дома здесь были большие и еще хранили печать бы- лого величия, хотя во многих из них не осталось ничего, кроме пауков и пыли. По ночам на улице слышался стук клинков и крики гуляк, кочующих из таверны в таверну. Там, где когда-то был чинный порядок, воцарился пьяный и грубый разгул. Но именно здесь Давид нашел себе кров, доступный его тощему кошельку. Свет солнца и свет свечи заставал его за пером и бумагой. Однажды, после полудня, он возвращался из фура- жирской вылазки в мир с хлебом, творогом и бутылкой дешевого вина. Поднимаясь по мрачной лестнице, он столкнулся — точнее сказать, наткнулся на нее, так как она неподвижно стояла на ступеньке, — с молодой жен- щиной такой красоты, какую не рисовало даже пылкое воображение поэта. Под ее длинным, темным распахну- тым плащом виднелось роскошное платье. В глазах отра- жались малейшие оттенки мысли. Они казались то круг- лыми и наивными, как у ребенка, то длинными и влеку- щими, как у цыганки. Приподняв одной рукой подол платья, она приоткрыла маленькую туфельку на высоком каблучке и с развязавшимися лентами. Как она была божественна! Ей не пристало гнуть спину, она была рождена, чтобы ласкать собой глаз и повелевать! Быть может, она заметила приближение Давида и ждала его помощи. О! Она просит мсье извинить ее, она заняла собой всю лестницу! Но эта туфелька... такая противная! Ну что с ней поделаешь! Все время развязывается. О, если бы мсье был так любезен! Пальцы поэта дрожали, когда он завязывал непослуш- ные ленты. Он почуял опасность и хотел бежать, но глаза у нее стали длинные и влекущие, как у цыганки, и удержали его. Он прислонился к перилам, сжимая в ру- ках бутылку кислого вина. — Вы были так добры, — улыбаясь, сказала она. — Мсье, вероятно, живет в этом доме? 166
— Да, сударыня. Да... в этом доме, сударыня. — Вероятно, на третьем этаже? — Нет, сударыня, выше. Женщина чуть раздраженно пошевелила пальцами. — Простите. Это был нескромный вопрос. Надеюсь, мсье извинит меня? Совершенно неприлично было спра- шивать, где вы живете. — Что вы, сударыня. Я живу... — Нет, нет, нет; не говорите. Теперь я вижу, что до- пустила ошибку. Но что я могу поделать: меня влечет к себе этот дом и все, что с ним связано. Когда-то он был моим домом. Я часто прихожу сюда, чтобы помечтать о тех счастливых днях. Пусть это будет мне оправданием. — Вам нет нужды оправдываться... позвольте мне сказать вам, — запинаясь, проговорил поэт. — Я живу на самом верху, в маленькой комнате, там, где кончается лестница. — В передней комнате? — Нет, в задней, сударыня. Послышалось что-то похожее на вздох облегчения. — Не буду вас больше задерживать, мсье, — сказала она, и глаза у нее были круглые и наивные. — Присма- тривайте получше за моим домом. Увы! Он мой только в воспоминаниях. Прощайте, благодарю вас за вашу лю- безность. Она ушла, оставив за собой память о своей улыбке и тонкий запах духов. Давид поднялся по лестнице, как во сне. Сон прошел, но улыбка и запах духов преследовали его и не давали ему покоя. Образ незнакомки вдохновил его на элегии о чарующих глазках, песни о любви с первого взгляда, оды о дивном локоне и сонеты о туфельке на маленькой ножке. Видно, он был истинным поэтом, потому что Ивонна оказалась забытой. Нежная красота пленила его своей свежестью и изяществом. Тонкий аромат, исходивший от нее, будил в нем еще неиспытанные чувства. Однажды вечером трое людей собрались за столом в комнате на третьем этаже того же дома. Три стула, стол и свеча на нем составляли всю обстановку. Один из трех был громадный мужчина, одетый в черное. Вид у него 167
был высокомерный. Кончики его вздернутых усов почти касались глаз, смотревших с презрительной усмешкой. Напротив него сидела дама, молодая и прелестная; ее глаза, которые могли быть то круглыми и наивными, как у ребенка, то длинными и влекущими, как у цыганки, горели теперь честолюбием, как у любого заговорщика. Третий был человек дела, смелый и нетерпеливый вояка, дышащий огнем и сталью. Дама и великан в черном на- зывали его капитаном Деролем. Капитан ударил кулаком по столу и сказал, сдержи- вая ярость: — Сегодня ночью! Когда он поедет к полуночной мессе. Мне надоели бессмысленные заговоры. Довольно с меня условных знаков, шифров, тайных сборищ и про- чей ерунды. Будем честными изменниками. Если Франция должна быть избавлена от него, убьем его открыто, не загоняя в ловушки и западни. Сегодня ночью, вот мое слово. И я подкреплю его делом. Я убыо его собственной рукой. Сегодня ночью, когда он поедет к мессе. Дама нежно посмотрела на капитана. Женщина, даже став заговорщицей, преклоняется перед безрассудной от- вагой. Мужчина в черном подкрутил кончики усов и ска- зал зычным голосом, смягченным светским воспитанием: — Дорогой капитан, на этот раз я согласен с вами. Ждать больше нечего. Среди дворцовой стражи доста- точно преданных нам людей, можно действовать смело. — Сегодня ночью, — повторил капитан Дероль, снова ударив кулаком по столу. — Вы слышали, что я сказал, маркиз: я убыо его собственной рукой. — В таком случае, — тихо сказал маркиз, — остается решить один вопрос. Надо известить наших сторонников во дворце и сообщить им условный знак. Самые верные нам люди должны сопровождать королевскую карету. Но кто сейчас сумеет пробраться к южным воротам? Их охраняет Рибу; стоит доставить ему наше письмо, и успех обеспечен. — Я перешлю письмо, — сказала дама. — Вы, графиня? — спросил маркиз, поднимая бро- ви. — Ваша преданность велика, мы это знаем, но... — Послушайте! — воскликнула дама, вставая и опи- раясь рукою о стол. — В мансарде этого дома живет юноша из деревни, бесхитростный, кроткий, как овцы, которых он пас. Несколько раз я встречала его на лест- 168
нице. Опасаясь, не живет ли он рядом с комнатой, в ко- торой мы обычно встречаемся, я заговорила с ним. Стоит мне захотеть, и он в моих руках. Он пишет стихи у себя в мансарде и, кажется, мечтает обо мне. Он исполнит любое мое желание. Письмо во дворец доставит он. Маркиз встал со стула и поклонился. — Вы не дали мне закончить фразу, графиня, — про- говорил он. — Я хотел сказать: ваша преданность велика, но ей не сравниться с вашим умом и очарованием. В то время как заговорщики вели эту беседу, Давид отделывал стихи, посвященные его amourette d’escalier Он услыхал робкий стук в дверь, и сердце его сильно забилось. Открыв дверь, он увидел перед собой незна- комку. Она тяжело дышала, будто спасалась от пресле- дования, а глаза у нее были круглые и наивные, как у ребенка. — Мсье, — прошептала она, — меня постигло не- счастье. Вы кажетесь мне добрым и отзывчивым, и мне не к кому больше обратиться за помощью. Ах, как я бе- жала, на улицах много повес, они пристают, не дают про- ходу! Мсье, моя мать умирает. Мой дядя капитан коро- левской стражи. Надо, чтобы кто-нибудь немедленно из- вестил его. Могу я надеяться... — Мадемуазель! — перебил Давид, глаза его горели желанием оказать ей услугу. — Ваши надежды будут моими крыльями. Скажите, как мне найти его. Дама вложила ему в руку запечатанное письмо. — Ступайте к южным воротам, — помните, к юж- ным, — и скажите страже: «Сокол вылетел из гнезда». Вас пропустят, а вы подойдете к южному входу во дво- рец. Повторите те же слова и отдайте письмо тому чело- веку, который ответит: «Пусть ударит, когда захочет». Это — пароль, мсье, доверенный мне моим дядей; в стране волнение, заговорщики посягают на жизнь короля, и по- тому с наступлением ночи без пароля никого не под- пускают и близко ко дворцу. Если можете, мсье, до- ставьте ему это письмо, чтобы моя мать смогла увидеть его, прежде чем навеки закроются ее глаза. — Я отнесу письмо! — с жаром сказал Давид. — Но могу ли я допустить, чтобы вы одна возвращались домой в такой поздний час? Я... 1 Случайная, мимолетная любовь (франц.). 169
— Нет, нет, спешите! Драгоценна каждая секунда. Когда-нибудь, — продолжала она, и глаза у нее стали длинные и влекущие, как у цыганки, — я постараюсь от- благодарить вас за вашу доброту. Поэт спрятал письмо на груди и, перепрыгивая через ступеньки, побежал вниз по лестнице. Когда он исчез, дама вернулась в комнату на третьем этаже. Маркиз вопросительно поднял брови. — Побежал, — ответила она, — он такой же глупый и быстроногий, как его овцы. Стол снова вздрогнул от удара кулака капитана Де- роля. — Сто тысяч дьяволов! — крикнул он. — Я забыл свои пистолеты! Я не могу положиться на чужие! — Возьмите этот, — сказал маркиз, вытаскивая из- под плаща огромный блестящий пистолет, украшенный серебряной чеканкой. — Вернее быть не может. Но будьте осторожны, на нем мой герб, а я на подозрении. Ну, пора. За эту ночь мне надо далеко отъехать от Парижа. С рассветом я должен появиться у себя в замке. Милая графиня, мы готовы следовать за вами. А1аркиз задул свечу. Дама, закутанная в плащ, и оба господина осторожно сошли вниз и смешались с прохо- жими на узких тротуарах улицы Конти. Давид спешил. У южных ворот королевского парка к его груди приставили острую алебарду, но он отстранил ее словами: «Сокол вылетел из гнезда». — Проходи, друг, — сказал стражник, — да по- быстрее. У южного входа во дворец его чуть было не схватили, но его mot de passe * снова оказал магическое действие на стражников. Один из них вышел вперед и начал: «Пусть ударит...» Но тут что-то произошло, и стража сме- шалась. Какой-то человек с пронизывающим взглядом и военной выправкой внезапно протиснулся вперед и вы- хватил из рук Давида письмо. «Идемте со мной», — ска- зал он и провел его в большой зал. Здесь он вскрыл конверт и прочитал письмо. «Капитан Тетро! — позвал он проходившего мимо офицера, одетого в форму мушке- теров. — Арестуйте и заточите в тюрьму стражу южного 1 Пароль (франц.). 170
входа и южных ворот. Замените ее надежными людьми». Давиду он опять сказал: «Идемте со мной». Он провел его через коридор и приемную в обширный кабинет, где в большом кожаном кресле, одетый во все черное, в тяжком раздумье сидел мрачный человек. Обра- щаясь к этому человеку, он сказал: — Ваше величество, я говорил вам, что дворец кишит изменниками и шпионами, как погреб крысами. Вы, ваше величество, считали, что это плод моей фантазии. Но вот человек, проникший с их помощью во дворец. Он явился с письмом, которое мне удалось перехватить. Я привел его сюда, чтобы вы, ваше величество, убедились сами, что мое рвение отнюдь не чрезмерно. — Я сам допрошу его, — отозвался король, шевель- нувшись в своем кресле. Он с трудом поднял отяжелев- шие веки и мутным взором посмотрел на Давида. Поэт преклонил колено. — Откуда явился ты? — спросил король. — Из деревни Вернуа, департамент Оры-и-Луара. — Что ты делаешь в Париже? — Я... хочу стать поэтом, ваше величество. — Что ты делал в Вернуа? — Пас отцовских овец. Король снова пошевелился, и глаза его посветлели. — О! Среди полей? — Да, ваше величество. — Ты жил среди полей. Ты уходил на заре из дома, вдыхая утреннюю прохладу, и ложился под кустом на траву. Стадо рассыпалось по склону холма; ты пил клю- чевую воду; 'забравшись в тень, ел вкусный черный хлеб и слушал, как в роще свистят черные дрозды. Не так ли, пастух? — Да, ваше величество, — вздыхая, сказал Давид, — и как пчелы жужжат, перелетая с цветка на цветок, а на холме поют сборщики винограда. — Да, да, — нетерпеливо перебил король, — поют, ра- зумеется, и сборщики винограда; но черные дрозды! Ты слышал, как они свистят? Часто они пели в роще? — Нигде, ваше величество, они не поют так хорошо, как у нас в Вернуа. Я пытался передать их трели в сти- хах, которые я написал. — Ты помнишь эти стихи? — оживился король. — Давно я не слыхал черных дроздов. Передать стихами т
их песню — это лучше, чем владеть королевством! Вече- ром ты загонял овец в овчарню и в мире и покое ел свой хлеб. Ты помнишь эти стихи, пастух? — Вот они, ваше величество, — с почтительным рве- нием сказал Давид: Глянь, пастух, твои овечки Резво скачут по лугам; Слышишь, ели клонит ветер, Пан прижал свирель к губам. Слышишь, мы свистим на ветках, Видишь, к стаду мы летим, Дай нам шерсти, наши гнезда Обогреть... — Ваше величество, — перебил резкий голос, — раз- решите мне задать этому рифмоплету несколько вопросов. Время не ждет. Прошу прощения, ваше величество, если я слишком назойлив в моей заботе о вашей безопасности. — Преданность герцога д’Омаль слишком хорошо испытана, чтобы быть назойливой. — Король погрузился в кресло, и глаза его снова помутнели. — Прежде всего, — сказал герцог, — я прочту вам письмо, которое я у него отобрал. «Сегодня годовщина смерти наследника престола. Если он поедет, по своему обыкновению, к полуночной мессе молиться за упокой души своего сына, сокол уда- рит на углу улицы Эспланад. Если таково его намерение, поставьте красный фонарь в верхней комнате, в юго-за- падном углу дворца, чтобы сокол был наготове». — Пастух, — строго сказал герцог, — ты слышал, что здесь написано. Кто вручил тебе это письмо? — Господин герцог, — просто сказал Давид. — Я вам отвечу. Мне дала его дама. Она сказала, что ее мать больна и надо вызвать ее дядю к постели умирающей. Мне не понятен смысл этого письма, но я готов по- клясться, что дама прекрасна и добра. — Опиши эту женщину, — приказал герцог, — и рас- скажи, как она тебя одурачила. — Описать ее! — сказал Давид, и нежная улыбка осветила его лицо. — Где найти те слова, которые могли бы совершить это чудо! Она... она соткана из света солнца и мрака ночи. Она стройна, как ольха, и гибка, словно ива. Поглядишь ей в глаза, и они мгновенно меняются; широко открытые, они вдруг сощурятся и смо- 172
трят, как солнце сквозь набежавшие облака. Она по- является — все сияет вокруг, она исчезает — и ничего нет, только аромат боярышника. Я увидел ее на улице Конти, дом двадцать девять. — Это дом, за которым мы следили, — сказал гер- цог, обращаясь к королю. — Благодаря красноречию этого простака перед нами предстал портрет гнусной графини Кебедо. — Ваше величество и ваша светлость, — взволнован- но начал Давид. — Надеюсь, мои жалкие слова ни на кого не навлекут несправедливого гнева. Я смотрел в глаза этой даме. Ручаюсь своей жизнью, она — ангел, что бы ни было в этом письме. Герцог пристально посмотрел на него. — Я подвергну тебя испытанию, — сказал он, отчека- нивая каждое слово. — Переодетый королем, ты, в его ка- рете, поедешь в полночь к мессе. Согласен ты на это испытание? Давид улыбнулся. — Я смотрел ей в глаза, — повторил он. — Мне дру- гих доказательств не надо. А вы действуйте по своему усмотрению. В половине двенадцатого герцог д’Омаль собствен- ными руками поставил красный фонарь на окно в юго- западном углу дворца. За десять минут до назначенного часа Давид, опираясь на руку герцога, с ног до головы облаченный в королевскую одежду, прикрыв лицо капю- шоном, проследовал из королевских покоев к ожидавшей его карете. Герцог помог ему войти и закрыл дверцу. Ка- рета быстро покатила к собору. В доме на углу улицы Эспланад засел капитан Тетро с двадцатью молодцами, готовый ринуться на крамоль- ников, как только они появятся. Но, невидимому, ка- кие-то соображения заставили заговорщиков изменить свой план. Когда королевская карета достигла улицы Кристоф, не доезжая одного квартала до улицы Эспла- над, из-за угла выскочил капитан Дероль со своей куч- кой цареубийц и напал на экипаж. Стража, охранявшая карету, оправившись от замешательства, оказала ярост- ное сопротивление. Капитан Тетро, заслышав шум схват- ки, поспешил со своим отрядом на выручку. Но в это время отчаянный Дероль распахнул дверцу королевской кареты, приставил пистолет к груди человека, закутанного 173
в темный плащ, и выстрелил. С прибытием подкреп- лений улица огласилась криками и лязгом стали; ло- шади испугались и понесли. На подушках кареты ле- жало мертвое тело несчастного поэта и мнимого короля, сраженного пулей из пистолета монсеньора маркиза де Бопертюи. ГЛАВПАЯ ДОРОГА Итак, три лье тянулась дорога и вдруг озадачила его. Поперек ее пролегла другая дорога, широкая и торная. Давид постоял немного в раздумье и присел отдохнуть у обочины. Куда вели эти дороги, он не знал. Казалось, любая из них могла открыть перед ним большой мир, полный опасных приключений и счастливых возможностей. Да- вид сидел у обочины, и вдруг взгляд его упал на яркую звезду, которую они с Ивонной называли своей. Тогда он вспомнил Ивонну и подумал о том, не поступил ли он опрометчиво. Неужели несколько запальчивых слов заставят его покинуть свой дом и Ивонну? Неужели лю- бовь так хрупка, что ревность — самое истинное доказа- тельство любви — может ее разрушить! Сколько раз убе- ждался он, что утро бесследно уносит легкую сердечную боль, возникшую вечером. Он еще может вернуться, и ни один обитатель сладко спящей деревушки Вернуа ничего не узнает. Сердце его принадлежит Ивонне, здесь он прожил всю жизнь, здесь может он сочинять свои стихи и найти свое счастье. Давид поднялся, и тревожные, сумасбродные мысли, не дававшие ему покоя, развеялись. Твердым шагом на- правился он в обратный путь. Когда он добрался до Вернуа, от его жажды скитаний ничего не осталось. Он миновал загон для овец; заслышав шаги позднего про- хожего, они шарахнулись и сбились в кучу, и от этого знакомого домашнего звука на сердце у Давида потеп- лело. Тихонько поднялся он в свою комнатку и улегся в постель, благодарный судьбе за то, что эта ночь не застигла его в горьких странствиях по неведомым до- рогам. Как хорошо понимал он сердце женщины! На сле- дующий вечер Ивонна пришла к колодцу, где собиралась молодежь, чтобы кюре не оставался без дела. Краешком глаза девушка искала Давида, хотя сжатый рот ее вы- 174
ражал непреклонность. Давид перехватил ее взгляд, не испугался сурового рта, сорвал с него слово примирения, а потом, когда они вместе возвращались домой, — и по- целуй. Через три месяца они поженились. Отец Давида был отличным хозяином и дела его шли на славу. Он задал такую свадьбу, что молва о ней разнеслась на три лье в окружности. И жениха и невесту очень любили в де- ревне. По улице прошла праздничная процессия, на лу- жайке были устроены танцы, а из города Дрё для увесе- ления гостей прибыли театр марионеток и фокусник. Прошел год, и умер отец Давида. Давид получил в наследство дом и овечье стадо. Самая пригожая и ловкая хозяйка в деревне тоже принадлежала ему. Ух, как свер- кали на солнце ведра и медные котлы Ивонны! Взгля- нешь, проходя мимо, и ослепнешь от блеска. Но не за- крывайте глаз, идите смело, один только вид сада Ивон- ны, с его искусно разделанными веселыми клумбами, сразу возвратит вам зрение. А песни Ивонны — они до- носились даже до старого каштана, что раскинулся над кузницей папаши Грюно. Но наступил однажды день, когда Давид вытащил лист бумаги из давно не открывавшегося ящика и при- нялся грызть карандаш. Снова пришла весна и прикос- нулась к его сердцу. Видно, он был истинным поэтом, потому что Ивонна оказалась почти совсем забытой. Все существо Давида заполнило колдовское очарование обно- вленной земли. Аромат лесов и цветущих долин странно тревожил его душу. Прежде он с утра уходил в луга со своим стадом и вечером благополучно пригонял его домой. Теперь же он ложился в тени куста и начинал нанизывать строчки на клочках бумаги. Овцы разбреда- лись, а волки, приметив, что там, где стихи даются трудно, баранина достается легко, выходили из леса и похищали ягнят. Стихов становилось у Давида все больше, а овец — все меньше. Цвет лица и характер у Ивонны испорти- лись, речь огрубела. Ведра и котлы ее потускнели, зато глаза засверкали злым блеском. Она объявила поэту, что его безделье губит их стадо и разоряет все хозяй- ство. Давид нанял мальчика караулить стадо, заперся в маленькой чердачной комнатке и продолжал писать стихи. Мальчик тоже оказался по натуре поэтом, но, не 175
умея в стихах выражать свои чувства, проводил время в мечтательной дремоте. Волки не замедлили обнару- жить, что стихи и сон — по существу одно и то же, и стадо неуклонно и быстро сокращалось. С той же бы- стротой ухудшался характер Ивонны. Иногда она оста- навливалась посередине двора и принималась осыпать громкой бранью Давида, сидевшего под окном на своем чердаке. И крики ее доносились даже до старого каш- тана, что раскинулся над кузницей папаши Грюно. Господин Папино — добрый, мудрый нотариус, вечно совавший свой нос в чужие дела, видел все это. Он при- шел к Давиду, подкрепился основательной понюшкой та- бака и произнес следующее: — Друг мой Миньо! В свое время я поставил печать на брачном свидетельстве твоего отца. Мне было бы очень тягостно заверять документ, означающий банкрот- ство его сына. Но именно к этому идет дело. Я говорю с тобой, как старый друг. Выслушай меня. Насколько я могу судить, тебя влечет только поэзия. В Дрё у меня есть друг — господин Бриль, Жорж Бриль. Дом его весь заставлен и завален книгами, среди которых он рас- чистил себе маленький уголок для жилья. Он — человек ученый, каждый год бывает в Париже, сам написал не- сколько книг. Он может рассказать, когда были по- строены катакомбы, и как люди узнали названия звезд, в почему у кулика длинный клюв. Смысл и форма стиха для него так же понятны, как для тебя — блеянье овец. Я дам тебе письмо к нему, и он прочтет твои стихи. И тогда ты узнаешь, стоит ли тебе писать, или лучше по- святить свое время жене и хозяйству. — Пишите письмо, — отвечал Давид. — Жаль, что вы раньше не заговорили со мной об этом. На рассвете следующего дня он шел по дороге, веду- щей в Дрё, с драгоценным свертком стихов подмышкой. В полдень он отряхнул пыль со своих сапог у дверей дома господина Бриля. Этот ученый муж вскрыл печать на письме господина Папино и, сквозь сверкающие очки, поглотил его содержание, как солнечные лучи поглощают влагу. Он ввел Давида в свой кабинет и усадил его на маленьком островке, к которому со всех сторон подсту- пало бурное море книг. Господин Бриль был добросовестным человеком. Он и глазом не моргнул, заметив увесистую рукопись в чг- 176
тыре пальца толщиной. Он разгладил пухлый свиток на колене и начал читать. Он не пропускал ничего, вгры- заясь в кипу бумаги, как червь вгрызается в орех в' пои- сках ядра. Между тем Давид сидел на своем островке, с трепе- том озирая бушующие вокруг него волны литературы. Книжное море ревело в его ушах. Для плавания по этому морю у него не было ни карты, ни компаса. Наверно, половина всех людей в мире пишет книги, решил Давид. Господин Бриль добрался до последней страницы. Он снял очки и протер их носовым платком. — Как чувствует себя мой друг Папино?—осведо- мился он. — Превосходно, — ответил Давид. — Сколько у вас овец, господин Миньо? — Вчера я насчитал триста девять. Моему стаду ве посчастливилось. Раньше в нем было восемьсот пять- десят овец. — У вас есть жена и дом, и вы жили в довольстве. Овцы давали вам все, что нужно. Вы уходили с ними в поля, дышали свежим, бодрящим воздухом, и сладок был хлеб, который вы ели. Вам оставалось только гля- деть за своим стадом и, отдыхая на лоне природы, слу- шать, как в соседней роще свистят черные дрозды. Я пока что не отклонился от истины? — Все это было так, — ответил Давид. — Я прочел все ваши стихи, — продолжал господин Бриль, блуждая взором по своему книжному морю и словно высматривая парус на горизонте. — Поглядите в окно, господин Миньо, и скажите мне, что вы видите вон на том дереве. — Я вижу ворону, — отвечал Давид, посмотрев, куда ему было указано. — Вот птица, — сказал господин Бриль, — которая поможет мне исполнить мой долг. Вы знаете эту птицу, господин Миньо, она считается философом среди перна- тых. Ворона счастлива, потому что покорна своей доле. Нет птицы более веселой и сытой, чем ворона с ее на- смешливым взглядом и походкой вприпрыжку. Поля дают ей все, что она пожелает. Никогда она не горюет о том, что оперение у нее не так красиво, как у иволги. Вы слышали, господин Миньо, каким голосом одарила ее природа? И вы думаете, соловей счастливее? 12 О. Генри. Избранное, т. 2 177
Давид встал. Ворона хрипло каркнула за окном. — Благодарю вас, господин Бриль, — медленно про- изнес он. — Значит, среди всего этого вороньего кар- канья не прозвучало ни единой соловьиной ноты? — Я бы не пропустил ее, — со вздохом ответил гос- подин Бриль. — Я прочел каждое слово. Живите поэзией, юноша, и не пытайтесь больше писать. — Благодарю вас, — повторил Давид. — Пойду до- мой, к моим овцам. — Если вы согласитесь пообедать со мной, — сказал книжник, — и постараетесь не огорчаться, я подробно изложу вам мою точку зрения. — Нет, — сказал Давид, — мне надо быть в поле и каркать на моих овец. И со свертком стихов подмышкой он побрел обратно в Вернуа. Придя в деревню, он завернул в лавку Циг- лера — армянского еврея, который торговал всякой вся- чиной, попадавшей ему в руки. — Друг, — сказал Давид, — волки таскают у меня овец из стада. Мне нужно какое-нибудь огнестрельное оружие. Что вы можете предложить мне? — Несчастливый у меня сегодня день, друг Миньо,— отвечал Циглер, разводя руками. — Придется, видно, отдать вам за бесценок великолепное оружие. Всего лишь на прошлой неделе я приобрел у бродячего тор- говца целую повозку разных вещей, которые он купил на распродаже имущества одного знатного вельможи, я не знаю его титула. Этот господин был отправлен в ссылку за участие в заговоре против короля, а замок его и все достояние — проданы с молотка по приказу короны. Я получил и кое-что из оружия, — превосходнейшие ве- щицы. Вот пистолет—о, это оружие, достойное принца! Вам он обойдется всего лишь в сорок франков, друг Миньо, и пусть я потеряю на этом деле десять франков. Но, может быть, вам требуется аркебуза... — Пистолет мне подойдет, — отвечал Давид, бросая деньги на прилавок. — Он заряжен? — Я сам заряжу его, — сказал Циглер, — а если вы добавите еще десять франков, дам вам запас пороха и пуль. Давид сунул пистолет за пазуху и направился домой. Ивонны не было, в последнее время она часто уходила к соседкам. Но в кухонном очаге еще тлел огонь. Давид 178
приоткрыл печную дверцу и кинул сверток со стихами на красные угли. Бумага вспыхнула, пламя взвилось, и в трубе раздался какой-то странный, хриплый звук. — Карканье вороны, — сказал поэт. Он поднялся на свой чердак и захлопнул дверь. В деревне стояла такая тишина, что множество людей услышало грохот выстрела из большого пистолета. Жи- тели толпой бросились к дому Давида и, толкаясь, побе- жали на чердак, откуда тянулся дымок. Мужчины положили тело поэта на постель, кое-как прикрыв разодранные перышки несчастной вороны. Жен- щины трещали без умолку, состязаясь в выражении со- чувствия. Несколько соседок побежали сообщить печаль- ную весть Ивонне. Господин Папино, любознательный нос которого при- вел его на место происшествия одним из первых, подо- брал с пола пистолет и со смешанным выражением скорби и восхищения стал разглядывать серебряную оправу. — На этом пистолете, — вполголоса заметил он кюре, отводя его в сторону, — фамильный герб монсеньора маркиза де Бопертюи. 12*
ВОЛШЕБНЫЙ ПРОФИЛЬ Калифов женского пола немного. По праву рождения, по склонности, инстинкту и устройству своих голосовых связок все женщины — Шехеразады. Каждый день сотни тысяч Шехеразад рассказывают тысячу и одну сказку своим султанам. Но тем из них, которые не остерегутся, достанется в конце концов шелковый шнурок. Мне, однако, довелось услышать сказку об одной та- кой султанше. Сказка эта не вполне арабская, потому что в нее введена Золушка, которая орудовала кухон- ным полотенцем совсем в другую эпоху и в другой стра- не. Итак, если вы не против смешения времен (что, как нам кажется, придает повествованию восточный коло- рит), то мы приступим к делу. В Нью-Йорке есть одна старая-престарая гостиница. Гравюры с нее вы видели в журналах. Ее построили — позвольте-ка — еще в то время, когда выше Четырнадца- той улицы не было ровно ничего, кроме индейской тропы на Бостон да конторы Гаммерштейна. Скоро старую го- стиницу снесут. И в то время, когда начнут ломать мас- сивные стены и с грохотом посыплются кирпичи по жело- бам, на соседних углах соберутся толпы жителей, опла- кивая разрушение дорогого им памятника старины. Гра- жданские чувства сильны в Новом Багдаде; а пуще всех будет лить слезы и громче всех будет поносить иконоборцев тот гражданин (родом из Терр-Хот), который умиленно хранит единственное воспомина- ние о гостинице — как в 1873 году его там вытолкали в шею, с трудом оторвав от стойки с бесплатной за- куской. 180
В этом отеле всегда останавливалась миссис Мэгги Браун. Миссис Браун была костлявая женщина лет ше- стидесяти, в порыжелом черном платье и с сумочкой из кожи того допотопного животного, которое Адам решил назвать аллигатором. Она всегда занимала в гостинице маленькую приемную и спальню на самом верху, ценою два доллара в день. И все время, пока она жила там, к ней толпами бегали просители, остроносые, с тревож- ным взглядом, вечно куда-то спешившие. Ибо Мэгги Браун занимала третье место среди капиталисток всего мира, а эти беспокойные господа были всего-навсего го- родские маклеры и дельцы, стремившиеся сделать не- большой заем миллионов этак в десять у старухи с до- исторической сумочкой. Стенографисткой и машинисткой в отеле «Акрополь» (ну вот, я и проговорился!) была мисс Ида Бэйтс. Она казалась слепком с греческих классиков. Ее красота была совершенна. Кто-то из галантных стариков, желая выразить свое уважение даме, сказал так: «Любовь к ней равнялась гуманитарному образованию». Так вот, один только взгляд на прическу и аккуратную белую блузку мисс Бэйтс равнялся полному курсу заочного обу- чения по любому предмету. Иногда она кое-что перепи- сывала для меня, и поскольку она отказывалась брать деньги вперед, то привыкла считать меня чем-то вроде друга и протеже. Она была неизменно ласкова и добро- душна, и даже комми по сбыту свинцовых белил или тор- говец мехами не посмел бы в ее присутствии выйти из границ благопристойности. Весь штат «Акрополя» мгно- венно встал бы на ее защиту, начиная с хозяина, жив- шего в Вене, и кончая старшим портье, вот уже шестна- дцать лет прикованным к постели. Как-то днем, проходя мимо машинописного святили- ща мисс Бэйтс, я увидел на ее месте черноволосое существо — без сомнения, одушевленное,—стукавшее указательными пальцами по клавишам. Размышляя о превратности всего земного, я прошел мимо. На сле- дующий день я уехал отдыхать и пробыл в отъезде две недели. По возвращении я заглянул в вестибюль «Акро- поля» и не без сердечного трепета увидел, что мисс Бэйтс, попрежнему классическая, безупречная и благо- желательная, накрывает чехлом свою машинку. Рабочий день кончился, но она пригласила меня присесть на 181
минутку на стул для клиентов. Мисс Бэйтс объяснила свое отсутствие, а также и возвращение в отель «Акро- поль» следующим или приблизительно таким образом: — Ну, дорогой мой, каково пишется? — Ничего себе, — ответил я. — Почти так же, как пе- чатается. — Сочувствую вам, — сказала она. — Хорошая ма- шинка — это в рассказе главная вещь. Вы меня вспо- минали ведь, верно? — Я не знаю никого, — ответил я, — кто умел бы лучше вас поставить на место запятые и постояльцев в гостинице. Но вы ведь тоже уезжали. Я видел за вашим ремингтоном какую-то пачку жевательной резинки. — Я и собиралась вам про это рассказать, да вы меня прервали, — сказала мисс Бэйтс. — Вы, конечно, слышали про Мэгги Браун, которая здесь останавли- вается. Так вот, она стоит сорок миллионов долларов. Живет она в Джерси в десятидолларовой квартирке. У нее всегда больше наличных, чем у десяти кандидатов в вице-президенты. Не знаю, где она держит деньги, может быть в чулке, знаю только, что она очень популярна в той части города, где поклоняются золотому тельцу. Так вот, недели две тому назад миссис Браун оста- навливается в дверях и глазеет на меня минут десять. Я сижу к ней боком и переписываю под копирку про- спект медных разработок для одного симпатичного ста- ричка из Тонопы. Но я всегда вижу, что делается кругом. Когда у меня срочная работа, мне все видно сквозь боко- вые гребенки, а не то я оставляю незастегнутой одну пу- говицу на спине и тогда вижу, кто стоит сзади. Я даже не оглянулась, потому что зарабатываю долларов восем- надцать— двадцать в неделю и ничего другого мне не нужно. В тот вечер она к концу работы присылает за мной и просит зайти к ней в номер. Я было думала, что при- дется перепечатывать страниц двадцать долговых распи- сок, залоговых квитанций и договоров и получить центов десять чаевых, но все-таки пошла. Ну, дорогой мой, и удивилась же я. Мэгги Браун вдруг заговорила по- человечески. — Детка, — говорит она, — красивее вас я никого за всю свою жизнь не видала. Я хочу, чтоб вы бросили ра- боту и перешли жить ко мне. У меня нет никого на свете, J82
говорит, кроме мужа да одного-двух сыновей, и я ни с кем из. них не поддерживаю отношений. Они своим транжирством только обременяют трудящуюся женщину. Я хочу взять вас в дочки. Говорят, будто бы я скупая и корыстная, а в газетах печатают враки, будто бы я сама на себя готовлю и стираю. Это вранье, — продолжает она. — Я всю стирку отдаю на сторону, кроме разве но- совых платков, чулок да нижних юбок и воротничков и разной мелочи в этом роде. У меня сорок миллионов дол- ларов наличными деньгами, в бумагах и облигациях, та- ких же верных, как привилегированные «Стандард-Ойл» на церковной ярмарке. Я одинокая старая женщина и нуждаюсь в близком человеке. Вы самое красивое созда- ние, какое я в жизни видела, — говорит она. — Хотите вы перебраться ко мне? Вот увидят тогда, умею я тра- тить деньги или нет, — говорит она. Ну, милый мой, что же мне было делать? Конечно, я не устояла. Да и сказать вам по правде, я тоже начала привязываться к миссис Браун. Вовсе не из-за сорока миллионов и не ради того, что она могла для меня сде- лать. Я ведь тоже была совсем одна на свете. Всякому хочется иметь кого-нибудь, кому можно было бы рас- сказать про боли в левом плече и про то, как быстро изнашиваются лакированные туфли, когда на коже по- явятся трещинки. А ведь не станешь про это говорить с мужчинами, которых встречаешь в гостиницах, — они только того и дожидаются. И вот я бросила работу в гостинице и переехала к миссис Браун. Не знаю уж, чем я ей так понравилась. Она глядела на меня по полчаса, когда я сидела и чи- тала что-нибудь или просматривала журналы. Как-то я и говорю ей: — Может, я вам напоминаю покойную родственницу или подругу детства, миссис Браун? Я заметила, что иногда вы так и едите меня глазами. — Лицо у вас, — говорит она, — точь-в-точь такое, как у моего дорогого друга, лучшего друга, какой у меня был. Но я вас люблю и ради вас самой, деточка, — говорит она. — И как вы думаете, мой милый, что она сделала? Расшиблась в прах, как волна на пляже Кони-Айленда. Она отвезла меня к модной портнихе и велела одеть меня с ног до головы a la carte — за деньгами дело не станет. 183
Заказ был срочный, и мадам заперла парадную дверь и усадила весь свой штат за работу. Потом мы переехали — куда бы вы думали? — Нет. отгадайте. Вот это верно — в отель Бонтон. Мы заняли номер в шесть комнат, и это стоило нам сто долларов в день. Я сама видела счет. Тут я и начала привязы- ваться к старушке. А потом, когда мне стали привозить платье за платьем — о! вам я про них рассказывать не стану, вы все равно ничего не поймете. А я начала звать ее тетей Мэгги. Вы, конечно, читали про Золушку. Так вот, ра- дость Золушки в ту минуту, когда принц надевал ей на ногу туфельку тридцать первый номер, даже и срав- ниться не может с тем, что я тогда чувствовала. Передо мной она была просто неудачница. Потом тетя Мэгги сказала, что хочет закатить для моего первого выезда банкет в отеле Бонтон — такой, чтобы съехались все старые голландские фамилии с Пя- той авеню. — Я ведь выезжала и раньше, тетя Мэгги, — говорю я. — Но можно начать снова. Только знаете ли, говорю, ведь это самый шикарный отель в городе. И знаете ли, вы уж меня извините, но очень трудно собрать всю эту аристократию вместе, если вы раньше не пробо- вали. — Не беспокойтесь, деточка, — говорит тетя Мэгги. — Я не рассылаю приглашений, а отдаю приказ. У меня будет пятьдесят человек гостей, которых не заманишь вместе ни на какой прием, разве только к королю Эду- арду или к Уильяму Треверсу Джерому *. Это, конечно, мужчины, и все они мне должны или собираются занять. Жены приедут не все, но очень многие явятся. Да, хотелось бы мне, чтоб и вы присутствовали на этом банкете. Обеденный сервиз был весь из золота и хрусталя. Собралось человек сорок мужчин и восемь дам, кроме нас с тетей Мэгги. Вы бы не узнали третьей капиталистки во всем мире. На ней было новое черное шелковое платье с таким множеством бисера, что он сту- чал, словно град по крыше — мне это пришлось слышать, когда я ночевала в грозу у одной подруги в студии на самом верхнем этаже. 1 В то время — окружной прокурор США. 184
А мое платье! — слушайте, мой милый, я для вас да- ром тратить слова не намерена. Оно было все сплошь из кружев ручной работы — там, где вообще что-нибудь было, — и обошлось в триста долларов. Я сама видела счет. Мужчины были все лысые или с седыми баками и все время перебрасывались остроумными репликами на- счет трехпроцентных бумаг, Брайана и видов на урожай хлопка. Слева от меня сидел какой-то банкир, или что-нибудь вроде, судя по разговору, а справа — молодой человек, который сказал, что он газетный художник. Он был единственный... вот про это я и хотела вам рассказать. После обеда мы с миссис Браун пошли к себе наверх. Нам пришлось протискиваться сквозь толпу репортеров, заполонивших вестибюль и коридоры. Вот это деньги для вас могут сделать. Скажите, вы не знаете случайно од- ного газетного художника по фамилии Латроп — такой высокий, красивые глаза, интересный в разговоре. Нет, не помню, в какой газете он работает. Ну, ладно. Пришли мы наверх, и миссис Браун позвонила, чтоб ей немедленно подали счет. Счет прислали — он был на шестьсот долларов. Я сама видела. Тетя Мэгги упала в обморок. Я уложила ее на софу и расстегнула бисер- ный панцырь. — Деточка, — говорит она, возвратившись к жизни,— что это было? Повысили квартирную плату или ввели подоходный налог? — Так, небольшой обед, — говорю я. — Не о чем бес- покоиться, это же капля в денежном море. Сядьте и при- дите в себя — можно и выехать, если ничего другого не остается. И как вы думаете, мой милый, что случилось с тетей Мэгги? Она струсила. Скорей увезла меня из этого отеля Бонтон, едва дождавшись девяти часов утра. Мы пере- ехали в меблирашки в нижнем конце Вест-Сайда. Она сняла одну комнату, где вода была этажом ниже, а свет — этажом выше. После того как мы переехали, у нас в комнате только и было что модных платьев на полторы тысячи долларов да газовая плита с одной конфоркой. Тетя Мэгги переживала острый приступ скупости. Я думаю, каждому случается разойтись вовсю хоть еди- ножды в жизни. Мужчина швыряет деньги на выпивку, 185
а женщина сходит с ума из-за тряпок. Но при сорока миллионах, знаете ли! Хотела бы я видеть такую кар- тину— кстати, говоря о картинах, не встречали ли вы газетного художника по фамилии Латроп, такой высо- кий — ах да, я уже спрашивала у вас, правда? Он был очень внимателен ко мне за обедом. У него такой голос! Мне нравится. Он, должно быть, подумал, что тетя Мэг- ги завещает мне сколько-нибудь из своих миллионов. Так вот, мой милый, через три дня это облегченное до- машнее хозяйство надоело мне до смерти. Тетя Мэгги была все так же ласкова. Она просто глаз с меня не спускала. Но позвольте мне сказать вам, это была такая скряга, просто скряга из скряг, всем скрягам скряга. Она твердо решила не тратить больше семидесяти пяти цен- тов в день. Мы готовили себе обед в комнате. И вот я, имея на тысячу долларов самых модных платьев, выде- лывала всякие фокусы на газовой плите с одной кон- форкой. Повторяю, на третий день я сбежала. У меня в голове не вязалось, как это можно готовить на пятнадцать цен- тов тушеных почек в стопятидесятидолларовом домашнем платье со вставкой из валансьенских кружев. И вот я иду за шкаф и переодеваюсь в самое дешевое платье из тех, что миссис Браун мне купила, —вот это самое, что на мне, — не так плохо за семьдесят пять долларов, правда? А свои платья я оставила на квартире у сестры, в Бруклине. — Миссис Браун, бывшая тетя Мэгги,—говорю я ей,— сейчас я начну переставлять одну ногу за другой попе- ременно так, чтобы как можно скорей уйти подальше от этой квартиры. Я не поклонница денег, — говорю я, — но есть вещи, которых я не терплю. Еще туда-сюда сказочное чудовище, о котором мне приходилось читать, будто оно одним дыханием может напустить и холод и жару. Но я не терплю, когда дело бросают на полдороге. Говорят, будто вы скопили сорок миллионов — ну, так у вас никогда меньше не будет. А ведь я к вам привя- залась. Тут бывшая тетя Мэгги ударяется в слезы. Обещает переехать в шикарную комнату с водой и двумя газо- выми конфорками. — Я потратила уйму денег, деточка, — говорит она. — На время нам надо будет сократиться. Вы самое краси- 186
вое созданье, какое я только видела, говорит, и мне не хочется, чтобы вы от меня уходили. Ну, вы меня понимаете, не правда ли? Я пошла пря- мо в «Акрополь», попросилась на старую работу, и меня взяли. Так как же, вы говорили, у вас с рассказами? Я знаю, вы много потеряли оттого, что не я их перепи- сывала. А рисунки к ним вы когда-нибудь заказываете? Да, кстати, не знакомы ли вы с одним газетным худож- ником — ах, что это я! Ведь я вас уже спрашивала. Хо- тела бы я знать, в какой газете он работает. Странно, только мне все думается, что он и не думал о деньгах, которые, как я думала, может мне завещать старуха Браун. Если б я знала кого-нибудь из газетных редакто- ров, я бы... За дверью послышались легкие шаги. Мисс Бэйтс увидела, кто это, сквозь заднюю гребенку в прическе. Она вдруг порозовела, эта мраморная статуя, — чудо, ко- торое видели только я да Пигмалион. — Ведь вы извините меня? — сказала она мне, пре- вращаясь в очаровательную просительницу. — Это... это мистер Латроп. Может быть, он и в самом деле не из-за денег, может быть, он и правда... Разумеется, меня пригласили на свадьбу. После це- ремонии я отвел Латропа в сторону. — Вы художник, — сказал я. — Неужели вы до сих пор не поняли, почему Мэгги Браун так сильно полюбила мисс Бэйтс, то есть бывшую мисс Бэйтс? Позвольте, я вам покажу. На новобрачной было простое белое платье, падав- шее красивыми складками, наподобие одежды древних греков. Я сорвал несколько листьев с гирлянды, укра- шавшей маленькую гостиную, сделал из них венок и, возложив его на блестящие каштановые косы урожден- ной Бэйтс, заставил ее повернуться в профиль к мужу. — Клянусь честью! — воскликнул он. — Ведь Ида вылитая женская головка на серебряном долларе!
«СРЕДИ ТЕКСТА» Он завладел моим вниманием, как только сошел с па- рома на Дебросс-стрит. Он держался с независимостью человека, для которого не только весь земной шар, но и вся вселенная не таит в себе ничего нового, и с величе- ственностью вельможи, возвращающегося после долголет- него отсутствия в свои родовые владения. Но, несмотря на этот независимо-величественный вид, я сразу же решил, что никогда прежде его нога не ступала на скользкую булыжную мостовую Города Множества Ка- лифов. На нем был свободный костюм какого-то неопределен- ного синевато-коричневатого цвета и строгая круглая па- нама без тех залихватских вмятин и перекосов, которыми северные франты уродуют этот тропический головной убор. А главное, в жизни своей я не видел более некра- сивого человека. Это было безобразие не столько оттал- кивающее, сколько поразительное; его создавала почти линкольновская грубость и неправильность черт, внушав- шая изумление и страх. Так, вероятно, выглядели африты, или джины, выпущенные рыбаком из запечатанного со- суда. Звали его Джадсон Тэйт; я это узнал потом, но для удобства рассказа буду с самого начала называть его по имени. На шее у него был зеленый шелковый галстук, пропущенный сквозь топазовое кольцо, а в руке — трость из позвонков акулы. Джадсон Тэйт обратился ко мне с пространными рас- спросами об улицах и отелях Нью-Йорка, сохраняя при этом небрежный тон человека, у которого вот сейчас, только что, вылетели из памяти кое-какие незначительные 188
подробности. У меня не было никаких поводов обойти молчанием тот уютный отель в деловой части города, в котором жил я сам, а потому начало вечера застало нас уже вкусившими сытный обед (за мой счет) и вполне го- товыми вкушать приятный отдых и дым сигары в удоб- ных креслах в тихом уголке салона. Видно, Джадсона Тэйта беспокоила какая-то мысль, и ему хотелось поделиться этой мыслью со мной. Он уже считал меня своим другом, и, глядя на его темнокоричне- вую боцманскую ручищу, которой он рубил воздух у меня перед носом, подчеркивая окончания своих фраз, я ду- мал: «А что, если он так же скор на вражду, как и на дружбу?» Как только этот человек заговорил, я обнаружил, что он наделен своеобразным даром. Его голос был точно музыкальный инструмент, звук которого проникает в душу, и он мастерски, хотя и несколько нарочито, играл на этом инструменте. Он не старался заставить вас за- быть о безобразии его лица; напротив, он точно выста- влял это безобразие напоказ, делая его частью той маги- ческой силы, которою обладала его речь. Слушая с за- крытыми глазами дудочку этого крысолова, вы были го- товы идти за ним до самых стен Гаммельна. Идти дальше вам помешало бы отсутствие детской непосредственности. Но пусть он сам подбирает мелодию к нижеследующим словам; тогда, если слушателю станет скучно, можно будет сказать, что виновата музыка. — Женщины, — объявил Джадсон Тэйт,— загадочные создания. Мне стало досадно. Не для того я уселся с ним тут, чтобы выслушивать эту старую, как мир, гипотезу, этот избитый, давным-давно опровергнутый, облезлый, убо- гий, порочный, лишенный всякой логики откровенный софизм, эту древнюю, назойливую, грубую, бездоказа- тельную, бессовестную ложь, которую женщины сами же изобрели и сами всячески поддерживают, раздувают, рас- пространяют и ловко навязывают всему миру с помощью разных тайных, искусных и коварных уловок, для того чтобы оправдать, подкрепить и усилить свои чары и свои замыслы. — Ну, разве уж так! — сказал я. — Вы когда-нибудь слышали об Оратаме? — спросил он меня. 18»
— Что-то такое слышал, — ответил я. — Это, кажется, имя танцовщицы-босоножки... или нет, название дачной местности, а, может быть, духи? — Это город, — сказал Джадсон Тэйт. — Приморский город в одной стране, о которой вам ничего не известно и в которой вам все было бы непонятно. Правит этой страной диктатор, а жители занимаются главным обра- зом революциями и неповиновением властям. И вот там-то разыгралась жизненная драма, в которой главными дей- ствующими лицами были Джадсон Тэйт, самый безобраз- ный из всех людей, живущих в Америке, Фергюс Мак- Махэн, самый красивый из всех авантюристов, упоминаю- щихся в истории и в литературе, и сеньорита Анабела Самора, прекрасная дочь алькальда Оратамы. И еще запомните вот что: единственное место на всем зем- ном шаре, где встречается растение чучула, — это округ Триента-и-трес в Уругвае. Страна, о которой я говорю, богата ценными древесными породами, красите- лями, золотом, каучуком, слоновой костью и бобами какао. — А я и не знал, что в Южной Америке имеется сло- новая кость, — заметил я. — Вы дважды впали в ошибку, — возразил Джадсон Тэйт, распределив эти слова на целую октаву своего изу- мительного голоса. — Я вовсе не говорил, что страна, о которой идет речь, находится в Южной Америке, — я там был причастен к политике, мой друг, и это выну- ждает меня соблюдать осторожность. Но так или иначе, я играл с президентом республики в шахматы фигурами, выточенными из носовых хрящей тапира — местная разно- видность породы perissodactyle ingulates, встречающейся в Кордильерах, — а это, с вашего разрешения, та же слоновая кость. Но я хотел вести рассказ о любви, о ро- мантике и о женской природе, а не о каких-то зоологи- ческих животных. Пятнадцать лет я был фактическим правителем респу- блики, номинальным главою которой числился его пре- зидентское высочество тиран и деспот Санчо Бенавидес. Вам, верно, случалось видеть его снимки в газетах — такой рыхлый черномазый старикан с редкой щетиной, делающей его щеки похожими на валик фонографа, и со свитком в правой руке, совсем как на первом листе семей- ной библии, где обычно записываются дни рождений. Так 190
вот этот шоколадный диктатор был одно время самой заметной фигурой на всем пространстве от цветной гра- ницы до параллелей широты. Можно было только гадать, куда приведет его жизненный путь — в Чертог Славы или же в Управление по Топливу. Он безусловно был бы прозван Рузвельтом Южного Континента, если бы не то обстоятельство, что президентское кресло занимал в это время Гровер Кливленд. Обычно он сохранял свой пест два или три срока кряду, затем пропускал одну сдачу, предварительно назначив себе преемника. Но не себе был он обязан блеском и славой имени Бенавидеса-Освободителя. О нет! Он был обязан этим исключительно Джадсону Тэйту. Бенавидес был только куклой на ниточке. Я подсказывал ему, когда объявить войну, когда повысить таможенные тарифы, когда надеть парадные брюки. Впрочем, не об этом я собирался рассказать вам. Вы хотели бы знать, как мне удалось стать Самым Главным? Извольте. Мне это удалось по- тому, что такого мастера говорить, как я, не было на свете с того дня, когда Адам впервые открыл глаза, от- толкнул от себя флакон с нюхательной солью и спросил: «Где я?». Вы, конечно, видите, насколько я безобразен. Такие безобразные лица, как мое, можно встретить разве только в альбоме с фотографиями первых деятелей «Христиан- ской науки» в Новой Англии. А потому еще в ранней юности я понял, что должен научиться возмещать не- достаток красоты красноречием. И я это осуществил. Я полностью достиг намеченной цели. Когда я стоял за спиной старого Бенавидеса и говорил его голосом, все прославленные историей закулисные правители вроде Талейрана, миссис де Помпадур и банкира Лёба рядом со мной казались ничтожными, как особое мнение мень- шинства в. царской думе. Мое красноречие втягивало го- сударства в долги и вытягивало их из долгов, звук моего голоса убаюкивал целые армии на поле боя; несколькими словами я мог усмирить восстание, унять воспаление, уменьшить налоги, урезать ассигнования и упразднить сверхприбыли; одним и тем же птичьим посвистом призы- вал я псов войны и голубя мира. Красота других муж- чин, их эполеты, пышные усы и греческие профили ни- когда не служили мне помехой. При первом взгляде на меня человек содрогается. Но я начинаю говорить, и, 191
если он только не находится в последней стадии angina pectoris, через десять минут — он мой. Женщины, муж- чины — никто не в силах против меня устоять. А ведь, кажется, трудно поверить, чтобы женщине мог понра- виться человек с такой внешностью, как у меня. — Вы не правы, мистер Тэйт, — сказал я. — Победы, одержанные некрасивыми мужчинами над женским серд- цем, не раз оживляли историю и убивали литературу. Мне даже кажется, что... — Извините, пожалуйста, — перебил Джадсон Тэйт, — но вы меня не совсем поняли. Прошу вас, вы- слушайте мой рассказ. Фергюс Мак-Махэн был моим другом. Должен при- знать, что природа отпустила ему полный комплект кра- соты. У него были золотистые кудри, смеющиеся голу- бые глаза и черты, соответствующие правилам. Говорили, что он вылитый Герр Месс, бог красноречия, статуя которого в позе бегуна находится в одном римском музее. Наверно, какой-нибудь немецкий анархист. Они все любят позы и разговоры. Но Фергюс был не мастер разговаривать. Ему с дет- ства внушили, что раз он красив, значит успех в жизни для него обеспечен. Беседовать с ним было все равно, что слушать, как капает вода в медный таз, стоящий у изголовья кровати, когда хочется спать. Но мы с ним были друзьями — может быть, именно потому, что про- тивоположности сходятся, — как вы думаете? Фергюсу доставляло удовольствие смотреть, как я брею уродливую карнавальную маску, которую называю лицом; я же, со своей стороны, заслышав то жалкое, невнятное бормо- танье, которое он именовал разговором, всегда радо- вался тому, что природа создала меня чудовищем, но наделила серебряным языком. Как-то раз мне понадобилось съездить в этот самый приморский город Оратаму, чтобы уладить там кое- какие политические беспорядки и отрубить голову кое- кому из военных и таможенных властей. Фергюс, кото- рому принадлежали концессии на производство искус- ственного льда и серных спичек в республике, решил со- ставить мне компанию. И вот под громкое звяканье колокольчиков наш ка- раван из отборных мулов галопом доскакал до Оратамы, и мы сразу же почувствовали себя хозяевами этого го- 1-92
рода в той же мере, как -Япония не чувствует себя хо- зяином Лонг-Айлендского пролива, когда Тедди Рузвелы находится в Устричной бухте. Я говоро «мы», но мне сле- довало бы сказать «я». Потому что на все окрестности, включавшие в себя четыре государства, два океана, одну бухту, один перешеек и пять архипелагов, не нашлось бы человека, никогда не слыхавшего о Джадсоне Тэйте. «Рыцарь карьеры» — так меня прозвали. Сенсационная пресса напечатала обо мне пять фельетонов, толстый ежемесячный журнал дал очерк на сорок тысяч слов (с подзаголовками на полях), а нью-йоркский «Таймс» поместил заметку в десять строк на двенадцатой полосе. Пусть я умру не поужинав, если кто-нибудь докажет мне, что приемом, оказанным нам в Оратаме, мы хоть сколько- нибудь были обязаны красоте Ферпоса Мак-Махэна. Ради меня, и только ради меня, город разукрасили паль- мовыми листьями и бумажными цветами. Я по природе не завистлив; я только устанавливаю факты. Местные жители охотно поверглись бы передо мною в прах; но так как праха на городских улицах не было, то они по- вергались в траву и жевали ее подобно Навуходоносору. Все население поклонялось Джадсону Тэйту. Ведь все знали, что я настоящий правитель страны, а Санчо Бена- видес только марионетка. Одно мое слово значило для них больше, чем целая библиотека, состоящая исключи- тельно из высокохудожественных изданий и занимающая десять книжных шкафов с разборными полками. А ведь есть люди, которые по целым часам ухаживают за своим лицом — втирают кольдкрем в кожу, массируют мышцы (всегда по направлению к носу), промывают поры на- стойкой росного ладана, электричеством выжигают боро- давки — а все зачем? Чтоб быть красивыми. Какое заблу- ждение! Голосовые связки — вот над чем должны тру- диться врачи-косметологи! Звук голоса важней, чем цвет лица, полоскания полезнее притираний, блеск остроумия сильнее блеска глаз, бархатный тембр приятнее, чем бар- хатный румянец, и никакой фотограф не заменит фоно- графа. Но вернемся к рассказу. Местные Асторы устроили нас с Фергюсом в клубе Стоножки, бревенчатом строении на сваях, вбитых в берег в полосе прибоя. Прилив там не достигает больше де- .вяти дюймов. Все столпы, светочи и сливки оратамского общества приходили к нам на поклон. Только не вообра- 13 О. Генри. Избранное, г. 2 193
жайте, что их интересовал Герр Месс. О нет, они про- слышали о приезде Джадсона Тэйта. Как-то днем мы с Фергюсом Мак-Махэном сидели на террасе, обращенной к морю, пили ром со льда и бесе- довали. — Джадсон, — говорит мне Фергюс, — в Оратаме жи- вет ангел. — Если это не архангел Гавриил, — возразил я,— зачем говорить об этом с таким видом, словно вы услы- шали трубный глас? — Это сеньорита Анабела Самора, — сказал Фер- гюс.— Она прекрасна, как... как... как я не знаю что. — Браво! — воскликнул я, от души смеясь. — Вы опи- сываете красоту вашей возлюбленной с красноречием истинного влюбленного. Это мне напоминает ухаживания Фауста за Маргаритой — если только он за ней действи- тельно ухаживал, после того как провалился в люк на сцене. — Джадсон, — сказал Фергюс. — Вы с вашей носо- рожьей внешностью, конечно, не можете интересоваться женщинами. А я по уши влюбился в мисс Анабелу. И го- ворю вам об этом недаром. — О, seguramente, — ответил я. — Я знаю, что похож с фасада на ацтекского идола, который охраняет никогда не существовавшие сокровища в Джефферсоновском округе на Юкатане. Но зато у меня есть другие достоин- ства. Я, например, Самый Главный на всю эту страну от края до края и немножко дальше. А кроме того, если я берусь участвовать в состязании, которое включает го- лосовые, словесные и устные упражнения, я обычно не ограничиваюсь произнесением звуков, напоминающих технически несовершенную граммофонную запись бреда медузы. — А я вот не умею вести светские разговоры,— добродушно признался Фергюс. — Да и всякие другие тоже. Потому-то я и заговорил с вами о сеньорите Ана- беле. Вы должны помочь мне. — Каким образом? — спросил я. — Мне удалось,—сказал Фергюс,—подкупить дуэнью Анабелы Франческу. Джадсон! — продолжал Фергюс. — Вы пользуетесь славой великого человека и героя. — Пользуюсь, — подтвердил я. — И заслуженно поль- зуюсь. 194
— А я, — сказал Фергюс, — самый красивый- муж- чина на всем пространстве от арктического круга до антарктических льдов. — Готов признать это, — сказал я, — но с некоторыми оговорками по линии географии и физиогномики. — Вот бы нам с вами объединиться, — продолжал Фергюс, — тогда б уж мы наверняка добыли сеньориту Анабелу Самора. Но беда в том, что она ведь из старин- ного испанского рода и недосягаема, как звезда небес- ная; ее и увидеть-то можно только издали, когда она вы- езжает в фамильном carruaje 1 на послеобеденную про- гулку по городской площади, или же вечером покажется на минуту за решеткой окна. — А для кого же из нас двоих мы ее будем добы- вать? — спросил я. — Конечно, для меня, — сказал Фергюс. — Вы ведь ее и не видали никогда. Так вот, по моей просьбе Фран- ческа указала ей во время прогулки на меня и сказала, что это вы. Теперь всякий раз, когда она видит меня на городской площади, она думает, что перед нею дон Джад- сон Тэйт, прославленный храбрец, государственный дея- тель и романтический герой. Как же ей устоять перед человеком с вашей славой и моей красотой? Про все ваши увлекательные подвиги она, конечно, слышала. А меня она видела. Может ли женщина желать большего? — А может ли она удовольствоваться меньшим? — спросил я. — Как нам теперь из общей суммы достоинств вычесть то, что принадлежит каждому в отдельности, и как мы будем делить остаток? Тут Фергюс изложил мне свой план. В доме алькальда Луиса Самора имелся, разумеется, patio — внутренний дворик с калиткой на улицу. Окно комнаты его дочери выходило в самый темный угол этою дворика. Так знаете, что придумал Фергюс Мак-Махэн? В расчете на мой несравненный, искрометный, чарующий дар слова он захотел, чтобы я проник в patio под покро- вом ночи, когда не видно будет моего безобразного лица, и нашептывал сеньорите Анабеле любовные речи от его имени — от имени красавца, виденного ею на городской площади, которого она принимала за дона Джадсона Тэйта. 1 Коляска (испанск:). 13* 195
Почему же мне было и не оказать эту услугу моему другу Фергюсу Мак-Махэну? Ведь он мне льстил такой просьбой — потому что тем самым откровенно признавал свои недостатки. — Ладно, мой хорошенький раскрашенный бессловес- ный восковой херувимчик, — сказал я. — Так уж и быть, помогу вам. Устраивайте все, что нужно устроить, до- ставьте меня с наступлением ночи под заветное окошко, так, чтобы я мог запустить фейерверк своего красно- речия под аккомпанемент лунного света, — и сеньорита ваша. — Только прячьте от нее свое лицо, Джад, — сказал Фергюс. — Ради всего святого, прячьте от нее свое лицо. Если говорить о чувствах, то я ваш друг по гроб жизни, но тут вопрос чисто деловой. Умей я сам вести раз- говоры, я бы к вам не обратился. Но я считаю, что если она будет видеть меня и слышать вас, победа обес- печена. — Кому, вам? — спросил я. — Да, мне, — ответил Фергюс. После этого Фергюс вместе с дуэньей Франческой за- нялся приготовлениями, и через несколько дней мне при- несли длинный черный плащ с высоким воротником и в полночь провели меня к дому алькальда. Мне пришлось постоять некоторое время в patio под окном; наконец, над моей головой послышался голос, тихий и нежный, как шелест ангельских крыльев, и за решеткой обозна- чились смутные очертания женской фигуры в белом. Вер- ный своему слову, я высоко поднял воротник плаща, тем более что стоял сезон дождей и ночи были сыроватые и прохладные. И, подавив смешок при мысли о Фергюсе и его неповоротливом языке, я начал говорить. Целый час, сэр, я обращался к сеньорите Анабеле. Я именно «обращался к ней», а не «говорил с нею». Правда, она время от времени вставляла что-нибудь вроде: «О сеньор!» или «Ах, вы шутите», или «Не может быть, чтобы вы вправду так думали», — ну, знаете, все то, что обычно говорят женщины, когда за ними ухажи- вают по всем правилам. Оба мы знали и английский и испанский, так что я старался завоевать сердце этой пре- красной дамы для моего друга Ферпоса на двух языках. Если бы не решетка окна, мне хватило бы и одного. По прошествии часа сеньорита простилась со мною и пода- 196
рила мне пышную алую розу. Вернувшись домой, я вру- чил ее Фергюсу. В течение трех недель я через каждые три или четыре вечера являлся под окошко сеньориты Анабелы и разы- грывал роль своего друга Фергюса. К концу третьей не- дели она призналась, что ее сердце принадлежит мне, и упомянула о том, что привыкла видеть меня каждый день, проезжая по городской площади. Это она, конечно, Фер- гюса видела, а не меня. Но сердце ее победил именно я своими речами. Попробовал бы Фергюс хоть раз постоять у нее под окном ночью, когда никакой красоты не видно, — хорош бы он был, не умея произнести ни слова! В последнюю ночь Анабела пообещала быть моей — то есть Фергюса. И она протянула мне сквозь прутья решетки руку для поцелуя. Я поцеловал руку и отпра- вился сообщить Фергюсу приятную новость. — Это вы, положим, могли предоставить мне, — ска- зал он. — Вы этим будете заниматься впоследствии, — возра- зил я. — Советую вам как можно больше времени уде- лять этому занятию и как можно меньше разговаривать. Может быть, вообразив себя влюбленной, она не заметит разницы между настоящей беседой и тем докучливым жужжанием, которое вы издаете. Надо вам сказать, что за все это время я ни разу не видел сеньориты Анабелы. На следующий день Фергюс предложил мне пройтись вместе с ним по городской пло- щади поглядеть на послеобеденный променад высшего света Оратамы. Меня очень мало интересовало это зре- лище, но я пошел. Дети и собаки при виде меня в страхе разбегались, спеша укрыться в банановых рощах и ман- гровых болотах. — Смотрите, вот она, — шепнул мне Фергюс, покру- чивая усы. — Вон та, в белом платье, в открытой коляске, запряженной вороной лошадью. Я взглянул — и земля закачалась у меня под ногами. Ибо мир не видывал женщины прекраснее, чем сеньорита Анабела Самора, и с этой минуты для Джадсона Тэйта существовала только она одна. Мне сразу же стало ясно, что мы должны навеки принадлежать друг другу. Я вспомнил о своем лице, пошатнулся и чуть не упал; но тут же вспомнил о своих талантах и снова твердо встал 197
на ноги. Подумать только, что я три недели добивался благосклонности этой женщины для другого! Когда коляска сеньориты Анабелы поровнялась с нами, она подарила Фергюса долгим ласковым взглядом своих черных, как ночь, глаз. От одного такого взгляда Джад- сон Тэйт вознесся бы к небу в колеснице на резиновом ходу. Но она на меня не смотрела. А этот писаный краса- вец только взбивает свои кудри, охорашивается и само- довольно ухмыляется ей вслед с видом опытного сердце- еда. — Ну, что вы о ней скажете, Джадсон? — спросил Фергюс победоносным тоном. — А вот что, — ответил я. — Она должна стать мис- сис Джадсон Тэйт. Я не привык к вероломству с друзья- ми, а потому честно предупреждаю вас об этом. Я думал, что Ферпос умрет со смеху. — Вот это здорово! — выговорил он, наконец. — Так, значит, и вас разобрало, голубчик? Признаюсь, не ожи- дал! Но вы опоздали. Франческа рассказывает, что Ана- бела с утра до ночи только обо мне и говорит. Я вам, конечно, очень благодарен за то, что вы по вечерам раз- влекали ее своей болтовней. Впрочем, мне теперь кажется, что я и сам отлично управился бы с этим делом. — Так запомните: миссис Джадсон Тэйт, — сказал я.— И прошу не ошибаться. Все это время ваша красота была подкреплена моим красноречием, приятель. Вы не можете ссудить мне вашу красоту; но свое красноречие я теперь оставлю для себя. Визитные карточки будут размером два дюйма на три с половиной: «Миссис Джадсон Тэйт». Все. — Ну, ну, ладно, — сказал Фергюс, снова вволю по- смеявшись. — Я уже говорил с ее отцом, алькальдом, и он согласен. Завтра он дает бал в своем новом пакгаузе. Жаль, что вы не танцуете, Джад, а то я бы воспользо- вался этим случаем, чтобы познакомить вас с будущей миссис Мак-Махэн. Но на следующий вечер, когда бал алькальда Самора был в самом разгаре и музыка играла особенно громко, двери вдруг распахнулись и в большую залу вошел Джадсон Тэйт, величественный и нарядный в новом бе- лом полотняном костюме, как будто он -— первое лицо в государстве, что, впрочем, соответствовало истинному положению вещей. 198
Несколько музыкантов, увидя меня, сфальшивили, а две или три слабонервные сеньориты упали в обморок. Но зато алькальд сразу же бросился мне навстречу и стал кланяться так низко, что едва не сдувал пыль с моих башмаков. Может ли какая-то жалкая красота обеспе- чить человеку столь эффектное появление? , — Сеньор Самора, — сказал я алькальду, — я слы- хал, у вас прелестная дочь. Был бы счастлив познако- миться с нею. Вдоль стен стояло с полсотни плетеных качалок с ро- зовыми салфеточками на спинках. В одной из этих ка- чалок сидела сеньорита Анабела в белом платье из швей- царского шитья и в красных туфельках; в волосах у нее был жемчуг и живые светлячки. Фергюс был на другом конце зала и отбивался от осаждавших его двух кофей- ных дам и одной шоколадной девицы. Алькальд провел меня к Анабеле и представил. Взгля- нув мне в лицо, она уронила веер и едва не опрокинула качалку. Но я к таким вещам привык. Я уселся рядом и заговорил с нею. Когда она услы- шала мой голос, она подскочила и глаза у нее сделались большие, как груши «бера». Этот знакомый голос никак не увязывался в ее представлении с лицом, которое она перед собой видела. Но я продолжал говорить— в до ма- жоре, это самая дамская тональность, — и постепенно она затихла в своей качалке, и в глазах у нее появилось мечтательное выражение. Она понемногу примирялась со мной. Она знала, кто такой Джадсон Тэйт; знала про его великие заслуги и великне дела, и это уже было очко в мою пользу. Но, конечно, ее несколько ошеломило от- крытие, что я вовсе не тот красавец, которого ей выдали за великого Джадсона. Затем я перешел, на испанский язык, более подходящий в некоторых случаях, чем англий- ский, и стал играть на нем, как на тысячеструнной арфе. Я то понижал голос до нижнего соль, то повышал его до верхнего фа диез. В его звуках была поэзия и живопись, аромат цветов и сияние луны. Я повторил некоторые из тех стихов, что нашептывал ночью под ее окном, и по искоркам, вспыхнувшим в ее глазах, понял, что она узнала во мне своего таинственного полуночного взды- хателя. Так или иначе, шансы Мак-Махэна поколебались. Нет искусства выше, чем искусство живой речи, — эта истина 199
неопровержима. По лицу встречают, а по разговору про- вожают, гласит старая пословица на новый лад. Я пригласил сеньориту Анабелу пройтись, и мы с ней гуляли в лимонной роще, пока Фергюс, сразу подурнев от перекосившей его лицо злобной гримасы, танцевал вальс с шоколадной девицей. Еще до того как мы вер- нулись в залу, мне было разрешено завтра вечером снова прийти под окно сеньориты Анабелы для нежной беседы. О, мне это не стоило никакого труда. Через две не- дели мы с Анабелой обручились, и Фергюс остался ни при чем. Надо сказать, что для красавца-мужчины он при- нял это довольно хладнокровно, но сказал мне, что не намерен отступаться. — Сладкие речи, может быть, и очень хороши в свое время, Джадсон, — сказал он, — хотя я сам никогда не считал нужным тратить на это энергию. Но нельзя одними разговорами удержать благосклонность дамы при такой физиономии, как ваша, как нельзя плотно пообедать зво- ном обеденного колокола. Однако ведь я все еще не дошел до сути своего рассказа. Как-то в жаркий солнечный день я долго катался вер- хом, а потом, потный и разгоряченный, выкупался в хо- лодной воде оратамской лагуны. Вечером, как только стемнело, я отправился в дом алькальда. Я теперь каждый вечер навещал Анабелу в ожидании нашей свадьбы, которая должна была со- стояться через месяц. Моя невеста напоминала газель, бюль-бюль и чайную розу, а глаза у нее были бархати- стые и нежные, словно две кварты сливок, снятых с Млечного Пути. Она смотрела на мое безобразное лицо без всякого отвращения или страха. Порой я даже ловил устремленный на меня восторженно-ласковый взгляд, со- вершенно такой же, каким в тот памятный день на город- ской площади она подарила Фергюса. Из всех любезностей, которыми я обычно осыпал Ана- бслу, ей больше всего нравилось, когда я сравнивал ее с трестом, монополизировавшим всю красоту на земле. И вот я сел и открыл рот, чтобы произнести этот полю- бившийся ей комплимент, но вместо сладкозвучных из- лияний у меня вырвался какой-то сиплый лай, похожий на кашель ребенка, заболевшего крупом. Ни фраз, ни слов, ни сколько-нибудь членораздельных звуков. Я за- студил горло во время своего неосмотрительного купанья. 200
Два часа я провел в тщетных стараниях занять Ана- белу. Вначале она пробовала сама вести разговор, но все, что она говорила, было неинтересно и бледно. У меня же в лучшем случае получалось что-то вроде тех звуков, которые мог бы издать моллюск, пытающийся запеть «Живу я в волнах океана» в час, когда начинается отлив. И вот я стал замечать, что взгляд Анабелы все реже и реже обращается в мою сторону. Мне теперь нечем было приворожить ее слух. Мы рассматривали картинки, вре- менами она бралась за гитару, на которой играла пре- скверно. Когда я, наконец, собрался уходить, она прости- лась со мною довольно невнимательно, чтобы не сказать холодно. Так прошло пять вечеров. На шестой она убежала с Фергюсом Мак-Махэном. Как выяснилось, они отплыли на парусной яхте, на- правлявшейся в Белису. Узнав это, я тотчас же сел на паровой катерок, принадлежавший таможенному упра- влению, и пустился за ними в погоню. Нас разделяло только восемь часов пути. Но прежде чем покинуть Оратаму, я забежал в аптеку, содержателем которой был старый метис Мануэль Иквито. Не имея возможности словами объяснить, что мне нужно, я указал на свое горло пальцем и затем издал звук, похожий на шипение выходящего пара. В ответ на это Мануэль Иквито принялся зевать во весь рот. Зная местные порядки, я не сомневался, что пройдет не меньше часа, пока меня обслужат. Поэтому я перегнулся через стойку, одной рукой схватил аптекаря за горло, а другой снова указал на свое. Он зевнул еще раз, после чего сунул мне в руку небольшой пузырек с темной жид- костью. — По одной чайной ложке каждые два часа, — ска- зал он. Я бросил ему доллар и поспешил на катер. Мы вошли в порт Белисы через тринадцать секунд после яхты, на которой плыли Фергюс и Анабела. Их шлюпка отвалила от борта в ту минуту, когда мою спу- скали на воду. Я хотел приказать своим гребцам нава- литься на весла, но слова завязли у меня в горле и не вышли наружу. Тогда я вспомнил про лекарство старого метиса, выхватил из кармана пузырек и глотнул не- много темной жидкости. 201
Обе лодки пристали к берегу одновременно. Я тотчас же направился к Фергюсу и Анабеле. Она бросила на меня короткий взгляд и поспешила перевести глаза на Фергюса, доверчиво и нежно улыбаясь ему. Я знал, что не могу произнести ни слова, но что мне оставалось? Ведь только заговорив, я еще мог спасти положение. Стоять рядом с красавцем Фергюсом и молчать было для меня губительно. И вот моя гортань и голосовые связки сделали непроизвольное усилие, чтобы воспроиз- вести те звуки, которых так страстно жаждала моя душа. И вдруг — о радость! Речь моя полилась полнозвуч- ным потоком, напевная, звонкая, богатая оттенками и особенно выразительная от переполнявших ее чувств, которые так долго не находили выхода. — Сеньорита Анабела, — сказал я, — мне хотелось бы две минуты поговорить с вами с глазу на глаз. Надеюсь, вы не будете настаивать на подробностях? Благодарю вас. Итак, прежний дар слова вернулся ко мне в полной мере. Я отвел Анабелу под сень кокосовой пальмы и вновь заставил ее поддаться чарам моего крас- норечия. — Джадсон,—сказала она, — когда вы со мной го- ворите, я ничего больше не слышу, ничего больше не вижу, никто и ничто на свете для меня больше не суще- ствует. Ну, вот, собственно, и все. Анабела вернулась со мной в Оратаму на том же катере. Что сталось с Фергюсом, мне неизвестно. Я его больше никогда не видел. Анабела теперь именуется миссис Джадсон Тэйт. Скажите, я не слишком наскучил вам своим рассказом? — Нет, что вы! — сказал я. — Меня всегда очень интересовали тонкости психологии. Человеческое сердце— особенно сердце женщины — чрезвычайно любопытный объект для наблюдений. — Чрезвычайно, — согласился Джадсон Тэйт. — Так же, как трахея и бронхи, не говоря уже о гортани. Вы никогда не изучали устройство дыхательного горла? — Признаться, нет, — сказал я. — Но ваш рассказ я выслушал с большим удовольствием. Позвольте узнать, как здоровье миссис Тэйт и где она сейчас находится? — Благодарю за внимание, — сказал Джадсон Тэйт. — Мы теперь живем в Джерси-Сити, на авеню Бер- ген. Климат Оратамы оказался вредным для миссис Т. 202
Вам, наверно, ни разу не приходилось делать резекцию надгортанных хрящей? — Нет, конечно! — сказал я. — Ведь я же не хирург. — А вот тут вы не правы, — возразил Джадсон Тэйт. — Каждый человек должен разбираться в анатомии и терапии, если хочет сберечь свое здоровье. Случайная простуда может вызвать капиллярный бронхит или воспа- ление легочных пузырьков, которое потом может ослож- ниться серьезным заболеванием голосовых органов. — Весьма возможно, — сказал я, начиная терять тер- пение, — но это не имеет никакого отношения к нашему разговору. Что касается женских причуд в области чув- ства, то я... — Да, да, — торопливо перебил Джадсон Тэйт, — у них бывают причуды. Но я вам еще не сказал, что по возвращении в Оратаму мне удалось узнать от Мануэля Иквито состав той микстуры, которая вернула мне про- павший голос. Как вы помните, она подействовала мгно- венно. Так вот, основное в ней — это сок растения чу- чула. А теперь взгляните сюда. Джадсон Тэйт вытащил из кармана белую картонную коробочку продолговатой формы. — Вот, — объявил он, — лучшее в мире средство от кашля, гриппа, катарра горла, а также любого заболева- ния бронхов. Рецепт вы можете прочитать на крышке. Каждая таблетка содержит: лакрицы — два грана; толу- танского бальзама — одну десятую грана; анисового масла — одну тысячную драхмы; дегтярного настоя — три десятитысячных драхмы; камеди — три десятитысяч- ных драхмы; жидкого экстракта чучулы — одну тысяч- ную драхмы. — Я приехал в Нью-Йорк, — продолжал Джадсон Тэйт, — для того, чтобы организовать компанию по опто- вой продаже лучшего в мире средства от горловых забо- леваний. А пока я занимаюсь его распространением в розницу. Коробка, которую вы видите, содержит четыре дюжины таблеток и стоит всего' только пятьдесят центов. Если вы подвержены... Я встал и, не говоря ни слова, пошел прочь, оставив Джадсона Тэйта наедине с его совестью. Медленно брел я по аллеям сквера, разбитого неподалеку от отеля, где 203
я жил. Этот человек оскорбил мои лучшие чувства. Он развернул передо мною сюжет, который мне показался достойным использования. В нем чувствовалось дыхание жизни и в то же время была та искусственная атмосфера, которая, при умелой обработке, пользуется широким спросом. А под конец оказалось, что это просто-напросто коммерческая пилюля, обсыпанная сахарной пудрой беллетристики. И хуже всего было то, что я не видел возможности на этом заработать. В рекламных агент- ствах и отделах объявлений ко мне относятся с недове- рием. А для литературного приложения материал явно не годился. Я сидел на садовой скамье, среди других таких же обманутых в своих надеждах людей, и размышлял, пока у меня не стали слипаться глаза. Вернувшись к себе в номер, я по обыкновению стал читать рассказы, напечатанные в моих любимых журна- лах. Час такого чтения должен был возвратить меня в сферу искусства. Но, дочитав до конца очередной рассказ, я всякий раз с досадой и разочарованием бросал журнал на пол. Все авторы, без единого исключения, которое могло бы про- лить бальзам на мою душу, только и делали, что в живой и увлекательной форме прославляли ту или иную марку автомобиля, как видно служившую запальной свечой для их творческого вдохновения. И, отшвырнув последний журнал, я решился. — Если читатели способны в таком количестве погло- щать модели автомобилей, — сказал я себе, — им ничего не стоит проглотить таблетку Чудодейственного Анти- бронхиального Чучулина Тэйта. А потому, если вам случится встретить этот рассказ в печати, вы сразу поймете, что бизнес есть бизнес и что когда Искусство слишком сильно удаляется от Коммер- ции, ему потом приходится наддавать ходу. Добавлю еще для очистки своей совести, что чучула в аптеках не продается.
ГНУСНЫЙ ОУМАНЩИ11 Началась беда в Ларедо. Всему виной был Малыш Льяно, — свою привычку убивать людей ему следовало бы ограничить мексиканцами. Но Малышу было за два- дцать лет, а на границе по Рио-Гранде в двадцать лет не- прилично числить за собой одних мексиканцев. Произошло это в игорном доме старого Хусто Вальдо. Играли в покер, и не все играющие были между собой друзьями, как это часто случается в местах, куда люди приезжают издалека ловить на лету счастье. Спор разго- релся из-за такого пустяка, как две дамы; и когда дым рассеялся, выяснилось, что Малыш совершил неделикат- ный поступок, а его противник допустил промах. Сра- женный, вместо того, чтобы быть мексиканцем, происхо- дил из знатной семьи, владевшей несколькими ранчо, был приблизительно одних лет с Малышом и имел друзей и защитников. Оттого, что он дал промах, — его пуля про- летела всего лишь в одной шестнадцатой дюйма от пра- вого уха Малыша, — поступок более меткого стрелка не стал деликатнее. Малыш, у которого, по причине его репутации, не- сколько сомнительной даже для границы, не было ни свиты, ни друзей, ни приспешников, решил, что вполне совместимо с его неоспоримой храбростью произвести благоразумный маневр, известный под название*м «дать стрекача». Мстители быстро собрались и пустились в погоню. Трое из них настигли его в нескольких шагах от станции железной дороги. Малыш оглянулся, зубы его обнажи- лись в сверкающей, но невеселой улыбке, которая обычно №
предшествовала его наглым и жестоким поступкам, и преследователи отступили, прежде чем он успел хотя бы потянуться за револьвером. Впрочем, в последней схватке Малыш не ощутил той мрачной жажды убийства, которая так часто побуждала его к бою. Это была чисто случайная ссора, вызванная картами и двумя-тремя не приемлемыми для джентльмена эпитетами, которыми обменялись противники. Малышу скорее даже нравился стройный, гордый, смуглый юноша, которого его пуля сразила в цвете лет. И теперь ему больше не хотелось крови. Ему хотелось уйти подальше и выспаться где-нибудь на солнце, лежа в траве и закрыв лицо носовым платком. Даже мексиканец мог безнака- занно попасться ему на глаза, пока он был в таком на- строении. Малыш, не скрываясь, сел в пассажирский поезд и пять минут спустя уже ехал на север. Но в Уэббе, в не- скольких милях дальше, где поезд остановился, чтобы принять пассажира, он решил отказаться от подобного способа бегства. Впереди были станции с телеграфом, а Малыш недолюбливал электричество и пар. Он пред- почитал седло и шпоры. Убитый им человек был ему незнаком. Но Малыш знал, что он был из лагеря Коралитос на ранчо Хи- дальго; он также знал, что ковбои с этого ранчо, если обидишь одного из них, мстят более свирепо, чем кровные враги в штате Кентукки. Поэтому с мудростью, свой- ственной многим великим воителям, Малыш решил отде- лить себя от возмездия лагеря Коралитос зарослями чапарраля и кактусов возможно большей протяженности. Около станции была лавка, а около лавки, среди вязов и мескитовых кустов, стояли верховые лошади поку- пателей. Лошади большей частью лениво дремали, опу- стив головы. Только одна из них, длинноногая, карако- вая, с лебединой шеей, храпела и рыла землю копытом. Малыш вскочил на нее, сжал ее коленями и слегка тронул хозяйской плеткой. Если убийство дерзкого партнера несколько омрачило репутацию Малыша как благонадежного гражданина, то этот последний его поступок покрыл его мрачным плащом бесчестия. На границе по Рио-Гранде, если вы отнимаете у человека жизнь, вы иногда отнимаете ерунду; но когда вы отнимаете у него лошадь, то это потеря, от которой он 206
действительно становится беднее и которая вас не обо- гатит, — если вы будете пойманы. Теперь для Малыша возврата не было. Сидя на горячем караковом коне, он был относи- тельно спокоен. Он проскакал галопом пять миль, потом перешел на ровную рысь — любимый аллюр равнинных жителей —и повернул на северо-восток, по направлению к реке Нуэсес. Он хорошо знал эту местность, извилистые глухие тропы в бесконечных зарослях колючего кустар- ника и кактусов, лагери и одинокие ранчо, где можно найти безопасный приют. Малыш все время держал путь на восток; он никогда не видел океана, и ему пришла в голову мысль потрепать по гриве Мексиканский залив — шаловливого жеребенка великой водной шири. Таким образом, через три дня он стоял на берегу в Корпус-Кристи и смотрел на легкую зыбь спокойного моря. Капитан Бун со шкуны «Непоседа» стоял у своей шлюпки, качавшейся у самого берега под охраной ма- троса. Он уже совсем собрался отчалить, как вдруг обна- ружил, что забыл захватить необходимую принадлеж- ность своего обихода — прессованный табак. Одного из матросов послали за этим забытым грузом. Капитан в ожидании его расхаживал по песку, дожевывая остатки своего карманного запаса. К воде спустился стройный, мускулистый юноша в са- погах с высокими каблуками. Лицо его было лицом юноши, но преждевременная суровость свидетельство- вала об опытности мужчины. Цвет лица, смуглый от при- роды, стал от запара и ветра кофейно-коричневым. Во- лосы у него были черные и прямые, как у индейца; его лицо еще не знало унижения бритвы; глаза были холод- ные, синие. Левый локоть его был неплотно прижат к телу, потому что блюстители порядка в городе хмурятся на сорок пятого калибра револьверы с перламутровыми ручками, а для того, чтобы держать их подмышкой за левой проймой жилета, они немного велики. Он смотрел сквозь капитана Буна на залив с бесстрастным, непрони- цаемым спокойствием китайского императора. — Что, собираетесь купить залив, приятель? — спросил капитан. Приключение с табаком, который он чуть-чуть не забыл, настроило его на саркастический лад. 207
— Ну, зачем же, — мягко ответил Малыш, — вряд ли. Я его никогда раньше не видел. Я просто смотрю на него. А вы не собираетесь ли его продать? — Только не в этот рейс, — сказал капитан. — Я вы- шлю его вам наложенным платежом, когда вернусь в Буэнос-Тиеррас... Вон он идет, точно на лебедке тянется, этот лентяй со жвачкой. Я уже час как должен был сняться с якоря. — Это ваш корабль? — спросил Малыш. — Мой, — ответил капитан, — если вам угодно назы- вать шкуну кораблем, а мне угодно врать. Только пра- вильнее было бы сказать, что это шкуна Миллера и Гон- салеса, а перед вами просто-напросто старый Сэмюэль Бун — шкипер. — Куда вы направляетесь? — спросил беглец. — В Буэнос-Тиеррас, на берегу Южной Америки. Я забыл, как называлась эта страна, когда я был там в последний раз. Груз — строевой лес, листовое железо и ножи для сахарного тростника. — Что это за страна? — спросил Малыш. — Жаркая или холодная? — Тепловатая, любезный, — ответил капитан, — но настоящий потерянный рай в рассуждении пей- зажа и красот и вообще географии. Каждое утро вас будит нежное пение красных птиц с семью лиловыми хвостами и шелест ветерка в цветах и розах. Жители этой страны никогда не работают: там можно не вста- вая с кровати протянуть руку и набрать целую корзину отборных тепличных фруктов. Там нет воскресений, нет счетов за лед, нет квартирной платы, нет беспокой- ства, нет смысла, вообще ничего нет. Это великая страна для человека, который хочет лечь спать и подождать, пока ему что-нибудь подвернется. Бананы, апельсины, ураганы и ананасы, которые вы едите, — все идет оттуда. — Это мне нравится, — сказал Малыш, выказывая, наконец, какой-то интерес к разговору. — Сколько шкур вы с меня сдерете, чтобы отвезти меня туда? — Двадцать четыре доллара, — отвечал капитан Бун, — еда и доставка. Каюта второго класса. Первого класса нет. — Я еду с вами, — сказал Малыш, вытаскивая коше- лек оленьей кожи. Ж
Когда он выехал в Ларедо проветриться, у него было с собой триста долларов. Дуэль у Вальдо прервала его увеселительный сезон, но сберегла ему почти двести дол- ларов для бегства, к которому она же его и вынудила. — Ладно, любезный, — сказал капитан. — Надеюсь, что ваша маменька не осудит меня за эти ваши проделки. Он жестом подозвал одного из своих матросов. — Санчес перенесет в<ас в лодку, не то промочите ноги. Тэкер, консул Соединенных Штатов в Буэнос-Тиеррас, еще не был пьян. Было только одиннадцать часов, а же- ланного блаженства — того состояния, в котором он на- чинал петь слезливые арии из старых опереток и швырять в своего визжащего попугая банановой кожурой, — он обычно достигал лишь часам к трем-четырем. Поэтому, когда он, услышав легкое покашливание, выглянул из га- мака и увидел Малыша, стоящего в дверях консульского дома, он еще смог проявить гостеприимство и вежливость, подобающие представителю .великой державы. — Не беспокойтесь, — любезно сказал Малыш. — Я на минутку. Мне сказали, что здесь принято загляды- вать к вам, прежде чем пускаться гулять по городу. Я только что прибыл пароходом из Техаса. — Рад вас видеть, мистер... — сказал консул. Малыш засмеялся. — Спрэг Дальтон, — сказал он, — это для меня са- мого смешно .звучит. На Рио-Гранде меня звали Малыш Льяно. — Я Тэкер, — сказал консул. — Садитесь вот на тот тростниковый стул. Если вы приехали с целью помеще- ния капитала, то вам нужен человек, который мог бы дать вам хороший совет. Этих черномазых нужно знать, не то они выжмут из вас все, вплоть до золотых пломб. Хотите сигару? — Благодарю вас, — сказал Малыш. — Я не могу прожить и минуты без маисовой соломы и моего ки- сета. — Он вынул свои курительные принадлежности и свернул себе папиросу. — Здесь говорят по-испански, — сказал консул. — Вам необходим переводчик. Если я могу чем-нибудь быть вам полезен, я к вашим услугам. Если вы покупаете 14 О. Генри. Избранное, т. 2 209
фруктовые плантации или хотите получить какую-нибудь концессию, вам понадобится человек, знающий здесь все ходы и выходы. — Я говорю по-испански, — сказал Малыш, — раз в девять лучше, чем по-английски. Там, откуда я приехал, все говорят по-испански. А покупать я ничего не соби- раюсь. — Вы говорите по-испански? — задумчиво сказал Тэ- кер. Он внимательно осмотрел Малыша. — Вы и похожи на испанца, — продолжал он, — и вы из Техаса. И вам не больше двадцати лет, от силы двадцать один. Интересно, храбрый вы парень или нет? — У вас есть в виду какое-нибудь дело? — с неожи- данной проницательностью спросил техасец. — А вы примете предложение? — спросил Тэкер. — К чему отрицать, — отвечал Малыш, — я влип в маленькую неприятность... мы повздорили там, в Ларедо, и я прикончил белого: ни одного мексиканца под рукой не оказалось. Я приехал в вашу попугайно-обезьянью страну, только чтобы понюхать цветочки. Теперь по- няли? Тэкер встал и закрыл дверь. — Покажите мне вашу руку, — сказал он. Он взял левую руку Малыша и тщательно осмотрел ее с тыльной стороны. — Выйдет, — взволнованно сказал он. — Кожа у вас крепкая, как дерево, и здоровая, как у младенца. Зажи- вет в одну неделю. — Если вы хотите использовать меня для кулачного боя, — сказал Малыш, — не торопитесь ставить на меня. Вот пострелять — это я согласен. Но драться голыми руками, как кумушки за чаем, — это не для меня. — Дело гораздо проще, — сказал Тэкер. — Подойдите сюда, пожалуйста. Он указал через окно на двухэтажный белый дом с широкими галереями, выделявшийся среди темнозеленой тропической листвы на лесистом холме, отлого поднимав- шемся от берега моря. — В этом доме, — сказал Тэкер, — знатный кастиль- ский джентльмен и его супруга жаждут заключить вас в объятия и наполнить ваши карманы деньгами. Там живет старый Сантос Урикэ. Ему принадлежит половина золотых приисков во всей стране. 210
— Вы случайно не объелись белены? — спросил Малыш. — Присядьте, — сказал Тэкер, — я вам объясню. Две- надцать лет назад они потеряли ребенка. Нет, он не умер, хотя большая часть детей здесь умирает — пьют сырую воду. Ему было всего восемь лет, но это был настоящий чертенок. Здесь все это знают. Какие-то американцы, приехавшие сюда искать золото, имели письма к сеньору Урикэ, и они очень много возились с мальчиком. Они за- били ему голову рассказами о Штатах, и приблизительно через месяц после их отъезда малыш исчез. Предпола- гали, что он забрался в трюм на корабле, пруженном ба- нанами, и удрал в Новый Орлеан. Рассказывали, что его потом будто бы видели раз в Техасе, но больше никто о нем ничего не слышал. Старый Урикэ истратил тысячи долларов на его розыски. Больше всего убивалась мать. Мальчик был для нее всем. Она до сих пор носит траур. Но она, говорят, все еше верит, что он когда-нибудь к ней вернется. На левой руке у мальчика был вытатуирован летящий орел, несущий в когтях копье. Это герб старого Урикэ или что-то в этом роде, что он унаследовал из Испании. Малыш медленно поднял свою левую руку и с любо- пытством посмотрел на нее. — Вот именно, — сказал Тэкер, вытаскивая из-за письменного стола бутылку контрабандного виски. — Вы довольно догадливы. Я могу это сделать. Недаром я был консулом в Сандакане. Через неделю этот орел с палкой так въестся в вашу руку, как будто вы с ним и родились. Я привез с собой набор иголок и тушь; я был уверен, что вы когда-нибудь появитесь у меня, мистер Дальтон. — Ах черт, — перебил его Малыш, — мне казалось, что я сообщил вам, как меня зовут. — Ну, ладно, пусть будет Малыш. Все равно нена- долго. А как вам нравится сеньорито Урикэ, а? Недурно звучит для разнообразия? — Не помню, чтобы я когда-нибудь играл роль сына, — сказал Малыш. — Если у меня и были роди- тели, то они отправились на тот свет примерно тогда же, когда я в первый раз запищал. В чем же состоит ваш план? Тэкер, прислонясь к стене, поднял свой стакан и по- смотрел его на свет. 14* 211
— Теперь, — сказал он, — мы дошли до вопроса о том, желаете ли вы принять участие в этом дельце и как дале- ко вы согласны зайти. — Я объяснил вам, как я попал сюда, — просто отве- тил Малыш. — Ответ хороший, — сказал консул. — Но на этот раз вам не придется заходить так далеко. План мой заклю- чается в следующем. После того как я вытатуирую на ва- шей руке эту торговую марку, я оповещу старого Урикэ. А пока что расскажу вам все, что мне удалось узнать из их семейной хроники, чтобы вам подготовить себе темы для разговора. Наружность у вас подходящая, вы гово- рите по-испански, вам известны все факты, вы можете рассказать о Техасе, татуировка на месте. Когда я извещу их, что законный наследник вернулся и хочет знать, будет ли он принят и прощен, что может произойти? Они при- мчатся сюда и бросятся вам на шею. Занавес опускается, зрители идут закусить и прогуляться по фойе. — Вы договаривайте, — сказал Малыш. — Я только недавно расседлал своего коня в вашем лагере, приятель, и раньше встречать вас мне не приходилось. Но если вы предполагаете закончить это дело одним родительским благословением, я, видно, здорово в вас ошибся. — Благодарю вас, — сказал консул. — Я давно не встречал человека, который так хорошо следил бы за хо- дом моей мысли. Все остальное очень просто. Если они примут вас даже ненадолго, этого будет вполне доста- точно. Не давайте им только времени разыскивать роди- мое пятно на вашем левом плече. Старый Урикэ всегда держит у себя в доме от пятидесяти до ста тысяч долла- ров в маленьком сейфе, который легко можно открыть с помощью крючка для ботинок. Достаньте эти деньги. По- ловина пойдет мне — за татуировку. Мы поделим добычу, сядем на какой-нибудь бродячий пароход и укатим в Рио- де-Жанейро. А Соединенные Штаты пусть провалятся в тартарары, если они не могут обойтись без моих услуг. Que dice, Senor? 1 — Это мне нравится, — сказал Малыш, кивнув голо- вой.— Я согласен. — Значит, по рукам, — сказал Тэкер. — Вам придется посидеть взаперти, пока я буду наводить на вас орла. Вы 1 Что скажете? (испанок.). 212
можете жить здесь, в задней комнате. Я сам себе готов- лю, и я обеспечу вас всеми удобствами, какие, разрешает мне мое скаредное правительство. Тэкер назначил срок в одну неделю, но прошло две недели, прежде чем рисунок, который он терпеливо вы- татуировал на руке Малыша, удовлетворил его. Тогда Тэкер позвал мальчишку и отправил своей намеченной жертве следующее письмо: «El Senor Don Santos Urlque, La Casa Blanca. Дорогой сэр! Разрешите мне сообщить вам, что в моем доме нахо- дится, в качестве гостя, молодой человек, прибывший не- сколько дней тому назад в Буэнос-Тиеррас из Соединен- ных Штатов. Не желая возбуждать надежд, которые мо- гут не оправдатьая, я все же имею некоторые основания предполагать, что это ваш давно потерянный сын. Может быть, вам следовало бы приехать повидать его. Если это действительно ваш сын, то мне кажется, что он намерен вернуться домой, но, когда он прибыл сюда, у него не хва- тило на это смелости, поскольку он не знал, как он будет принят. Ваш покорный слуга Томсон Тэкер». Через полчаса, что для Буэнос-Тиеррас очень скоро, старинное ландо сеньора Урикэ подъехало к дому кон- сула. Босоногий кучер громко подгонял и настегивал пару жирных, неуклюжих лошадей. Высокий мужчина с седыми усами вышел из экипажа и помог сойти даме, одетой в глубокий траур. Оба поспешно вошли в дом, где Тэкер встретил их са- мым изысканным дипломатическим поклоном. У письмен- ного стола стоял стройный молодой человек с правильны- ми чертами загорелого лица и гладко зачесанными чер- ными волосами. Сеньора Урикэ порывистым движением откинула свою густую вуаль. Она была уже не молода, и ее волосы на- чинали серебриться, но полная, представительная фигура и свежая еще кожа с оливковым отливом сохраняли сле- ды красоты, свойственной женщинам провинции басков. Когда нее вам удавалось посмотреть в ее глаза и про- 213
честь безнадежную грусть, затаившуюся в их глубоких тенях, вам становилось ясно, что эта женщина живет только воспоминаниями. Она посмотрела на молодого человека долгим взгля- дом, полным мучительного вопроса. Затем она отвела свои большие темные глаза от его лица, и взор ее остано- вился на его левой руке. И тут с глухим рыданьем, ко- торое словно потрясло всю комнату, она воскликнула: «Сын мой!» — и прижала Малыша Льяно к сердцу. Месяц спустя Малыш, по вызову Тэкера, пришел в консульство. Он стал настоящим испанским Caballero. Костюм его был явно американского производства, и ювелиры неда- ром потратили на Малыша свои труды. Более чем солид- ный брильянт сверкал на его пальце, когда он скручи- вал себе папиросу. — Как дела? — спросил Тэкер. — Да никак, — спокойно ответил Малыш. — Сегодня я в первый раз ел жаркое из игуаны. Это такие большие ящерицы, sabe?1 Но я нахожу, что мексиканские бобы со свининой немногим хуже. Вы любите жаркое из игуаны, Тэкер? — Нет, и других гадов тоже не люблю,—сказал Тэкер. Было три часа дня, и через час ему предстояло достиг- нуть высшей точки блаженства. — Пора бы вам заняться делом, сынок, — продолжал он, и выражение его покрасневшего лица не сулило ни- чего хорошего. — Вы нечестно со мной поступаете. Вы уже четвертую неделю играете в блудного сына и могли бы, если бы только пожелали, каждый день получать жирного тельца на золотом блюде. Что же, мистер Ма- лыш, по-вашему благородно оставлять меня так долго на диэте из рожков? В чем дело? Разве вашим сыновним глазам не попадалось в Casa Blanca ничего похожего на деньги? Не говорите мне, что вы их не видели. Все знают, где старый Урикэ держит свои деньги, и притом в аме- риканских долларах; никаких других он не признает. Ну, так как же? Только не вздумайте опять ответить: «Никак». 1 .Знаете? (испанск.) 214
— Ну, конечно, — сказал Малыш, любуясь своим брильянтом. — Денег там много. Хоть я и не особенно силен в арифметике, но могу смело сказать, что в этой жестяной коробке, которую мой приемный отец называет своим сейфом, не меньше пятидесяти тысяч долларов. Притом он иногда дает мне ключ от нее, чтобы доказать, что он верит, что я его настоящий маленький Франциско, отбившийся когда-то от стада. — Так чего же вы ждете? — сердито воскликнул Тэ- кер. — Не забывайте, что я могу в любой день разобла- чить вас — стоит только слово сказать. Если старый Ури- кэ узнает, что вы самозванец, что с вами будет, как вы думаете? О, вы еще не знаете этой страны, мистер Ма- лыш из Техаса. Здешние законы— что твои горчичники. Вас распластают, как лягушку, и всыплют вам по пяти- десяти ударов на каждом углу площади, да так, чтобы измочалить об вас все палки. То, что от вас после этого останется, бросят аллигаторам. — Могу, пожалуй, сообщить вам, приятель, — сказал Малыш, удобнее располагаясь в шезлонге, — что никаких перемен не предвидится. Мне и так неплохо. — То есть как это? — спросил Тэкер, стукнув дном стакана по письменному столу. — Ваша затея отменяется, — сказал Малыш. — И ко- гда бы вы ни имели удовольствие разговаривать со мной, называйте меня, пожалуйста, дон Франциско Урикэ. Обе- щаю вам, что на это обращение я отвечу. Деньги полков- ника Урикэ мы не тронем. Его маленький жестяной сейф в такой же безопасности, как сейф с часовым механизмом в Первом Национальном банке в Ларедо. — Так вы решили меня обойти? — сказал консул. — Совершенно верно, — весело отвечал Малыш. — Решил обойти вас. А теперь я объясню вам почему. В пер- вый же вечер, который я провел в доме полковника, меня отвели в спальную. Никаких одеял на полу — настоящая комната с настоящей кроватью и прочими фокусами. И не успел еще я заснуть, как входит моя мнимая мать и поправляет на. мне одеяло. «Панчито, — говорит она, — мой маленький потерянный мальчик, богу угодно было -вернуть тебя мне. Я вечно буду благословлять его имя». Так она сказала, или какую-то еще чепуху в этом духе. И мне на нос падает капля дождя. Я этого не могу за- быть, мистер Тэкер. И так с тех пор продолжается. И так 215
оно и должно остаться. Не думайте, что я так говорю по- тому, что это мне выгодно. Если у вас есть такие мысли, оставьте их при себе. Я маловато имел дела с женщинами, да и матерей у меня было не так уж много, но эту даму мы должны дурачить до конца. Один раз она это пережила, второй раз ей не вынести. Я большой негодяй, и, может быть, дьявол, а не бог послал меня на эту дорогу, но я пойду по ней до конца. И не забудьте, пожалуйста, когда будете упоминать обо мне, что я дон Франциско Урикэ. — Я сегодня же открою всю правду, я всем скажу, кто ты такой, ты, гнусный предатель, — задыхаясь, ска- зал Тэкер. Малыш встал, спокойно взял Тэкера за горло своей стальной рукой и медленно задвинул его в угол. Потом он вытащил из-под левой руки сорок пятого калибра револьвер с перламутровой ручкой и приставил холодное дуло ко рту консула. — Я рассказал вам, как попал сюда, — сказал он со своей прежней леденящей улыбкой. — Если я уеду от- сюда, причиной тому будете вы. Не забывайте об этом, приятель. Ну, как меня зовут? — Э-э-э... дон Франциско Урикэ, — с трудом выгово- рил Тэкер. За окном послышался стук колес, крики и резкий звук ударов деревянным кнутовищем по спинам жирных лоша- дей. Малыш спрятал револьвер и пошел к двери; но он вер- нулся, снова подошел к дрожащему Тэкеру и протянул к нему свою левую руку. — Есть еще одна причина, — медленно произнес он,— почему все должно остаться как есть. У малого, которого я убил в Ларедо, на левой руке был такой же рисунок. Старинное ландо дона Сантоса Урикэ с грохотом под- катило к дому. Кучер перестал орать. Сеньора Урикэ в пышном нарядном платье из белых кружев с развеваю- щимися лентами высунулась из экипажа, и ее большие ласковые глаза сияли счастьем. — Ты здесь, сынок? — окликнула она певучим ка- стильским голосом. — Madre mia, уо vengo (иду, мама), — ответил мо- лодой Франциско Урикэ.
ОБРАЩЕНИЕ ДЖИММИ ВАЛЕНТАЙНА Надзиратель вошел в сапожную мастерскую, где Джимми Валентайн усердно тачал заготовки, и повел его в тюремную канцелярию. Там смотритель тюрьмы вручил Джимми помилование, подписанное губернатором в это утро. Джимми взял его с утомленным видом. Он от- был почти десять месяцев из четырехлетнего срока, хотя рассчитывал просидеть не больше трех месяцев. Когда у арестованного столько друзей на воле, сколько у Джимми Валентайна, едва ли стоит даже брить ему голову. — Ну, Валентайн, — сказал смотритель, — завтра ут- ром вы выходите на свободу. Возьмите себя в руки, будь- те человеком. В душе вы парень неплохой. Бросьте взла- мывать сейфы, живите честно. — Это вы мне? — удивленно спросил Джимми. — Да я в жизни не взломал ни одного сейфа. — Ну да, — улыбнулся смотритель, — разумеется. По- смотрим все-таки. Как же это вышло, что вас посадили за кражу в Спрингфилде? Может, вы не захотели дока- зывать свое алиби из боязни скомпрометировать какую- нибудь даму из высшего общества? А может, присяжные подвели вас по злобе? Ведь с вами, невинными жертвами, иначе не бывает. — Я? — спросил Джимми в добродетельном недоуме- нии. — Да что вы! Я и в Спрингфилде никогда не бывал! — Отведите его обратно, Кронин, — улыбнулся смо- тритель, — и оденьте как полагается. Завтра в семь утра вы его выпустите и приведете сюда. А вы лучше обду- майте мой совет, Валентайн. 217
На следующее утро, в четверть восьмого, Джимми стоял в тюремной канцелярии. На нем был готовый ко- стюм отвратительного покроя и желтые скрипучие са- поги, какими государство снабжает своих подневольных гостей, расставаясь с ними. Письмоводитель вручил ему железнодорожный билет и бумажку в пять долларов, которые, как полагал закон, должны были вернуть Джимми права гражданства и благосостояние. Смотритель пожал ему руку и угостил его сигарой. Валентайн, № 9762, был занесен в книгу под рубрикой «Помилован губернатором», и на солнеч- ный свет вышел мистер Джеймс Валентайн. Не обращая внимания на пение птиц, волнующуюся листву деревьев и запах цветов, Джимми направился прямо в ресторан. Здесь он вкусил первых радостей сво- боды в виде жареного цыпленка и бутылки белого вина. За ними последовала сигара, сортом выше той, которую он получил от смотрителя. Оттуда он, не торопясь, про- следовал на станцию железной дороги. Бросив четверть доллара слепому, сидевшему у дверей вокзала, он сел на поезд. Через три часа Джимми высадился в малень- ком городке, недалеко от границы штата. Войдя в кафе некоего Майка Долана, он пожал руку хозяину, в одино- честве дежурившему за стойкой. — Извини, что мы не могли сделать этого раньше, Джимми, сынок, — сказал Долан. — Но из Спрингфилда поступил протест, и губернатор было заартачился. Как ты себя чувствуешь? — Отлично, — сказал Джимми. — Мой ключ у тебя? Он взял ключ и, поднявшись наверх, отпер дверь ком- наты в глубине дома. Все было так, как он оставил уходя. На полу еще валялась запонка от воротничка Бена Прайса, сорванная с рубашки знаменитого сыщика в ту минуту, когда полиция набросилась на Джимми и арестовала его. Оттащив от стены складную кровать, Джимми сдви- нул в сторону одну филенку и достал запыленный че- моданчик. Он открыл его и любовно окинул взглядом луч- ший набор отмычек в Восточных штатах. Это был полный набор, сделанный из стали особого закала: послед- него образца сверла, резцы, перки, отмычки, клещи, буравчики и еще две-три новинки, изобретенные самим Джимми, которыми он очень гордился. Больше девяти- 218
сот долларов стоило ему изготовить этот набор в... сло- вом, там, где фабрикуются такие вещи для людей его профессии. Через полчаса Джимми спустился вниз и прошел че- рез кафе. Теперь он был одет со вкусом, в отлично сши- тый костюм, и нес в руке вычищенный чемоданчик. — Что-нибудь наклевывается? — сочувственно спро- сил Майк Долан. — У меня? — удивленно переспросил Джимми. — Не понимаю. Я представитель Объединенной нью-йоркской компании рассыпчатых сухарей и дробленой пшеницы. Это заявление привело Майка в такой восторг, что Джимми непременно должен был выпить стакан содовой с молоком. Он в рот не брал спиртных напитков. Через неделю после того, как выпустили заключен- ного Валентайна, № 9762, было совершено чрезвычайно ловкое ограбление сейфа в Ричмонде, штат Индиана, причем виновник не оставил после себя никаких улик. Украли всего-навсего каких-то восемьсот долларов. Че- рез две недели был без труда очищен патентованный, усовершенствованный, застрахованный от взлома сейф в Логанспорте на сумму в полторы тысячи долларов звонкой монетой; ценные бумаги и серебро остались не- тронутыми. Тогда делом начали интересоваться ищейки. После этого произошло вулканическое извержение ста- рого банковского сейфа в Джефферсон-Сити, причем из кратера вылетело пять тысяч долларов бумажками. Убытки теперь были настолько велики, что дело оказа- лось достойным Бена Прайса. Путем сравнения было установлено поразительное сходство методов во всех этих случаях. Бен Прайс, побывав на местах преступле- ния, объявил во всеуслышание: — Это почерк Франта — Джимми Валентайна. Опять; взялся за свое. Посмотрите на этот секретный замок — выдернут легко, как редиска в сырую погоду. Только у него есть такие клещи, которыми можно это сделать. А взгляните, как чисто пробиты задвижки! Джимми ни- когда не сверлит больше одного отверстия. Да, конечно, это мистер Валентайн. На этот раз он отсидит сколько полагается, без всяких досрочных освобождений и поми- лований. Дурака валять нечего! Бену Прайсу были известны привычки Джимми. Он изучил их, расследуя спрингфилдское дело. Дальние 219
переезды, быстрые исчезновения, отсутствие сообщников и вкус к хорошему обществу — все это помогало Джимми Валентайну ускользать от возмездия. Разнесся слух, что по следам неуловимого взломщика пустился Бен Прайс, й остальные владельцы сейфов, застрахованных от взло- ма, вздохнули свободнее. В один прекрасный день Джимми Валентайн со своим чемоданчиком вышел из почтовой кареты в Элморе, ма- леньком городке в пяти милях от железной дороги, в глу- бине штата Арканзас, среди зарослей карликового дуба. Джимми, похожий на студента-спортсмена, приехавшего домой на каникулы, шел по дощатому тротуару, напра- вляясь к гостинице. Молодая девушка пересекла улицу, обогнала Джим- ми на углу и вошла в дверь, над которой висела выве- ска: «Городской банк». Джимми Валентайн заглянул ей в глаза, забыл, кто он такой, и стал другим человеком. Девушка опустила глаза и слегка покраснела. В Элморе не часто встречались молодые люди с манерами и внеш- ностью Джимми. Джимми схватил за шиворот мальчишку, который слонялся у подъезда банка, словно акционер, и начал расспрашивать о городе, время от времени скармливая ему десятицентовые монетки. Вскоре молодая девушка опять появилась в дверях банка и пошла по своим де- лам, надменно игнорируя существование молодого чело- века с чемоданчиком. — Это, кажется, мисс Полли Симпсон? — спросил Джимми, явно хитря. — Да нет, — ответил мальчишка, — это Аннабел Адамс. Ее папа банкир. А вы зачем приехали в Элмор? Это у вас золотая цепочка? Мне скоро подарят бульдога. А еще десять центов у вас есть? Джимми пошел в «Отель плантаторов», записался там под именем Ральфа Д. Спенсера и взял номер. Облоко- тившись на конторку, он сообщил регистратору о своих намерениях. Он приехал в Элмор на жительство, хочет заняться коммерцией. Как теперь у них в городе с обувью? Он подумывает насчет обувной торговли. Есть какие-нибудь шансы? Костюм и манеры Джимми произвели впечатление на конторщика. Он сам был законодателем мод для не густо позолоченной молодежи Элмора, но теперь понял, чего 220
ему не хватает. Стараясь сообразить, как именно Джимми завязывает свой галстук, он почтительно давал ему ин- формацию. Да, по обувной части шансы должны быть. В городе нет магазина обуви. Ею торгуют универсальные и ману- фактурные магазины. Нужно надеяться, что мистер Спен- сер решит поселиться в Элморе. Он сам увидит, что у них в городе жить приятно, народ здесь очень общительный. Мистер Спенсер решил остановиться в городе на не- сколько дней и осмотреться для начала. Нет, звать маль- чика не нужно. Чемодан довольно тяжелый, он донесет его сам. Мистер Ральф Спенсер, феникс, возникший из пепла Джимми Валентайна, охваченного огнем внезапно вспых- нувшей и преобразившей его любви, остался в Элморе и преуспел. Он открыл магазин обуви и обзавелся клиен- турой. В обществе он тоже имел успех и приобрел много знакомых. И того, к чему стремилось его сердце, он сумел добиться. Он познакомился с мисс Аннабел Адамс и с ка- ждым днем все больше пленялся ею. К концу года положение мистера Ральфа Спенсера было таково: он приобрел уважение общества, его тор- говля обувью процветала, через две недели он должен был жениться на мисс Аннабел Адамс. Мистер Адамс, типичный провинциальный банкир, благоволил к Спенсе- ру. Аннабел гордилась им не меньше, чем любила его. В доме у мистера Адамса и у замужней сестры Аннабел он стал своим человеком, как будто уже вошел в семью. И вот однажды Джимми заперся в своей комнате и на- писал следующее письмо, которое потом было послано по надежному адресу одному из его старых друзей в Сент-Луисе: «Дорогой друг! Мне надо, чтобы в будущую среду к девяти часам вечера ты был у Салливана в Литл-Рок. Я хочу, чтобы ты ликвидировал для меня кое-какие дела. Кроме того, я хочу подарить тебе мой набор инструментов. Я знаю, ты ему обрадуешься — другого такого не достать и за ты- сячу долларов. Знаешь, Билли, я бросил старое вот уже год. Я открыл магазин. Честно зарабатываю на жизнь, 221
через две недели женюсь! моя йевеста — самая лучшая девушка на свете. Только так и можно жить, Билли,— честно. Ни одного доллара чужих денег я теперь и за миллион не возьму. После свадьбы продам магазин и уеду на Запад — там меньше опасности, что всплывут старые счеты. Говорю тебе, Билли, она ангел. Она в меня верит, и я ни за что на свете не стал бы теперь мошен- ничать. Так смотри же, приходи к Салли, мне надо тебя видеть. Набор я захвачу с собой. Твой старый приятель Джимми». В понедельник вечером, после того как Джимми напи- сал это письмо, Бен Прайс, никем не замеченный, въехал в Элмор в наемном кабриолете. Он не спеша прогулялся по городу и разузнал все, что ему нужно было знать. Из окна аптеки напротив обувной лавки он как следует рас- смотрел Ральфа Д. Спенсера. — Хотите жениться на дочке банкира, Джимми? — тихонько сказал Бен. — Не знаю, не знаю, право! На следующее утро Джимми завтракал у Адамсов. В этот день он собирался поехать в Литл-Рок, чтобы за- казать себе костюм к свадьбе и купить что-нибудь в по- дарок Аннабел. Это в первый раз он уезжал из города, с тех пор как поселился в нем. Прошло уже больше года после того, как он бросил свою «профессию», и ему каза- лось, что теперь можно уехать, ничем не рискуя. После завтрака все вместе, по-семейному, отправились в центр города — мистер Адамс, Аннабел, Джимми и за- мужняя сестра Аннабел с двумя девочками пяти и девяти лет. Когда они проходили мимо гостиницы, где до сих пор жил Джимми, он поднялся к себе в номер и вынес оттуда чемоданчик. Потом пошли дальше, к банку. Там Джимми Валентайна дожидались запряженный экипаж и Долф Гибсон, который должен был отвезти его на стан- цию железной дороги. Все вошли в помещение банка, за высокие перила резного дуба, и Джимми со всеми вместе, так как буду- щему зятю мистера Адамса были рады везде. Конторщи- кам льстило, что им кланяется красивый, любезный мо- лодой человек, который собирается жениться на мисс Аннабел. Джимми поставил свой чемоданчик на пол. Ан- набел, сердце которой было переполнено счастьем и буй- 222
ним весельем молодости, надела шляпу Джимми и взя- лась рукой за чемоданчик. — Хороший из меня выйдет вояжер? — спросила Ан- набел.— Господи, Ральф, как тяжело! Точно он набит золотыми слитками. — Тут никелированные рожки для обуви, — спокойно отвечал Джимми, — я их собираюсь вернуть. Чтобы не было лишних расходов, думаю отвезти их сам. Я ста- новлюсь ужасно экономен. В элморском банке только что оборудовали новую кладовую с сейфом. Мистер Адамс очень гордился ею и всех и каждого заставлял осматривать ее. Кладовая была маленькая, но с новой патентованной дверью. Ее замы- кали три тяжелых стальных засова, которые запирались сразу одним поворотом ручки и отпирались при помощи часового механизма. Мистер Адамс, сияя улыбкой, объяс- нил действие механизма мистеру Спенсеру, который слу- шал вежливо, но, видимо, не понимал сути дела. Обе де- вочки, Мэй и Агата, были в восторге от сверкающего ме- талла, забавных часов и кнопок. Пока все были этим заняты, в банк вошел небрежной походкой Бен Прайс и стал, облокотившись на перила и как бы нечаянно заглядывая внутрь. Кассиру он сказал, что ему ничего не нужно, он хочет только подождать одного знакомого. Вдруг кто-то из женщин вскрикнул, и поднялась суматоха. Незаметно для взрослых девятилетняя Мэй, разыгравшись, заперла Агату в кладовой. Она задвинула засовы и повернула ручку комбинированного замка, как только что сдела/i у нее на глазах мистер Адамс. Старый банкир бросился к ручке двери и начал ее дергать. — Дверь нельзя открыть, — простонал он. — Часы не были заведены и соединительный механизм не устано- влен. Мать Агаты опять истерически вскрикнула. — Тише! — произнес мистер Адамс, поднимая дро- жащую руку. — Помолчите минуту. Агата! — позвал он как можно громче. — Слушай меня! В наступившей тишине до них едва слышно донеслись крики девочки, обезумевшей от страха в темной кла- довой. 223
— Деточка моя дорогая! — вопила мать. — Она умрет от страха! Откройте дверь! Ах, взломайте ее! Неужели вы, мужчины, ничего не можете сделать? — Только в Литл-Рок есть человек, который может открыть эту дверь, ближе никого не найдется, — произнес мистер Адамс нетвердым голосом. — Боже мой! Спенсер, что нам делать? Девочка... ей не выдержать долго. Там не хватит воздуха, а кроме того, с ней сделаются судо- роги от испуга. Мать Агаты, теряя рассудок, колотила в дверь кула- ками. Кто-то необдуманно предложил пустить в ход ди- намит. Аннабел повернулась к Джимми, в ее больших глазах вспыхнула тревога, но она еще не отчаивалась. Женщине всегда кажется, что нет ничего невозможного или непосильного для мужчины, которого она боготворит. — Не можете ли вы что-нибудь сделать, Ральф? Ну, попробуйте! Он взглянул на нее, и странная, мягкая улыбка скользнула по его губам и засветилась в глазах. — Аннабел, — сказал он, — подарите мне эту розу. Едва веря своим ушам, она отколола розовый бутон на груди и протянула ему. Джимми воткнул розу в жи- летный карман, сбросил пиджак и засучил рукава. После этого Ральф Д. Спенсер перестал существовать, и Джим- ми Валентайн занял его место. — Отойдите подальше от дверей, все отойдите! — кратко скомандовал он. Джимми поставил свой чемоданчик на стол и раскрыл его. С этой минуты он перестал сознавать чье бы то ни было присутствие. Он быстро и аккуратно разложил странные блестящие инструменты, тихо насвистывая про себя, как делал всегда за работой. Все остальные смо- трели на него, словно заколдованные, в глубоком молча- нии, не двигаясь с места. Уже через минуту любимое сверло Джимми плавно вгрызалось в сталь. Через десять минут, побив собствен- ные рекорды, он отодвинул засовы и открыл дверь. Агату, почти в обмороке, но живую и невредимую, подхватила на руки мать. Джимми Валентайн надел пиджак и, выйдя из-за пе- рил, направился к дверям. Ему показалось, что далекий, когда-то знакомый голос слабо позвал его: «Ральф!» Но он не остановился. 224
В дверях какой-то крупный мужчина почти загородил ему дорогу. — Здравствуй, Бен! — сказал Джимми все с той же необыкновенной улыбкой. — Добрался-таки до меня! Ну что ж, пойдем. Теперь, пожалуй, уже все равно. И тут Бен Прайс повел себя довольно странно. — Вы, наверно, ошиблись, мистер Спенсер, — сказал он. — По-моему, мы с вами незнакомы. Вас там, кажется, дожидается экипаж. И Бен Прайс повернулся и зашагал по улице. 15 О. Генри. Избранное, т. 2
ДРУЗЬЯ ЯЗ САН-РОЗАРИО Западный экспресс остановился в Сан-Розарио точно по расписанию, в 8.20 утра. Из одного вагона вышел мужчина с объемистым черным кожаным портфелем подмышкой и быстро зашагал по главной улице городка. Сошли с поезда и другие пассажиры, но они тут же раз- брелись — кто в железнодорожный буфет, кто в салун «Серебряный доллар», а кто просто примкнул к кучке зевак, околачивающихся на станции. Все движения человека с портфелем говорили о том, что ему чужда нерешительность. Это был невысокий ко- ренастый блондин с коротко подстриженными волосами и гладким, энергичным лицом; нос его воинственно осед- лали золотые очки. Он был одет в хороший костюм, по- кроя, принятого в Восточных штатах. В нем чувствова- лась если не властность, то во всяком случае твердое, хотя и сдержанное, сознание собственной силы. Пройдя три квартала, приезжий очутился в центре деловой части городка. Здесь улицу, по которой он шел, пересекала другая, не менее оживленная, и место их скрещения представляло собой главный узел всей финан- совой и коммерческой жизни Сан-Розарио. На одном углу стояло здание почты, другой был занят магазином готового платья Рубенского. На остальных двух углах, наискосок друг от друга, помещались оба городских банка — Первый Национальный и Национальный Ското- промышленный. В Первый Национальный банк и напра- вился приезжий, ни на минуту не замедляя своих шагов, пока они не привели его к окошечку в загородке перед столом главного бухгалтера. Банк открывался только в 226
девять часов, но все служащие уже были на местах и го- товились к началу операций. Главный бухгалтер, занятый просмотром утренней почты, не сразу заметил посетителя, остановившегося перед его окошком. — Мы начинаем с девяти, — сказал он коротко, но без раздражения в голосе. С тех пор как банки Сан-Ро- зарио перешли на принятые в больших городах часы ра- боты, ему часто приходилось давать подобные разъясне- ния всяким ранним пташкам. — Мне это известно, — холодно отчеканил посети- тель. — Разрешите вручить вам мою карточку. Главный бухгалтер взял протянутый в окошечко пря- моугольник снежнобелого картона и прочел: Дж. Ф. Ч. НЕТТЛВИК ' Ревизор Национальных Банков — Э-э... пожалуйста, пройдите сюда, мистер... э-э... Неттлвик. Вы у нас в первый раз... мы, разумеется, не знали. Вот сюда, пожалуйста. Не мешкая, ревизор вступил в святая святых банка, и мистер Эдлинджер, главный бухгалтер, почтенный джентльмен средних лет, все делавший обстоятельно, осмотрительно и методично, не без торжественности пред- ставил ему по очереди весь персонал. — Я, признаться, ожидал Сэма Тэрнера, как обыч- но, — сказал мистер Эдлинджер. — Вот уже скоро четыре года, как нас ревизует Сэм. Но надеюсь, что и вам не в чем будет нас упрекнуть, учитывая общий застой в де- лах. Большой наличностью похвастать не можем, но бурю выдержим, сэр, бурю выдержим. — Мистер Тэрнер и я получили от Главного контро- лера предписание поменяться районами, — сказал реви- зор все тем же сухим, официальным тоном. — Он теперь ревизует мои прежние объекты в Южном Иллинойсе и Индиане. Если позволите, я начну с кассы. Перри Дорси, кассир, уже раскладывал на мраморном прилавке наличность кассы для обозрения ревизора. Он знал, что все у него в порядке, до единого цента, и опа- саться ему решительно нечего, но все-таки нервничал и волновался. И все в банке нервничали и волновались. Таким холодом и бездушием веяло от нового ревизора, 15* 227
что-то в нем было такое целеустремленное и непреклон- ное, что, казалось, одно его присутствие уже служило обвинительным актом. Он производил впечатление чело- века, который никогда не ошибается сам и не простит ошибки другому. Мистер Неттлвик прежде всего ринулся на налич- ность кассы и с быстротой и ловкостью фокусника пере- считал все пачки кредиток. Затем он пододвинул к себе мокрую губку и проверил каждую пачку. Его тонкие бе- лые пальцы мелькали, как пальцы пианиста-виртуоза над клавишами рояля. Он с размаху вытряхнул на прилавок все содержимое мешка с золотом, и монеты жалобно зве- нели, разлетаясь по мраморной доске под его проворными руками. А когда дело дошло до мелочи, никелевые мо- нетки так и запорхали в воздухе. Он сосчитал все до последнего цента. Он распорядился принести весы и взве- сил каждый мешок серебра в кладовой. Он подробно до- прашивал Дорси по поводу каждого кассового доку- мента — чеков, расписок и т. д., оставшихся со вчераш- него дня; все это безукоризненно вежливо, но в то же время с такой таинственной многозначительностью и та- ким ледяным тоном, что у бедного кассира горели щеки и заплетался язык. Этот новый ревизор был совсем непохож на Сэма Тэрнера. Сэм входил в банк с веселым шумом, оделял всех сигарами и принимался рассказывать анекдоты, услышанные в дороге. С Дорси он обычно здоровался так: «А, Перри! Ты еще не сбежал со всей кассой?» Процедура проверки наличности тоже носила несколько иной характер. Тэрнер со скучающим видом перебирал пальцами пачки кредиток, потом спускался в кладовую, наудачу поддевал ногой несколько мешков с серебром, и на том дело кончалось. До мелочи Сэм Тэрнер не уни- жался никогда. «Что я, курица, что ли, чтобы по зер- нышку клевать? — говорил он, когда перед ним выкла- дывали кучки никелевых монеток. — Сельское хозяйство— это не по моей части». Но ведь Тэрнер сам был коренным техасцем, издавна водил дружбу с президентом банка, а кассира Дорси знал чуть не с пеленок. В то время, когда ревизор был занят подсчетом на- личности, у бокового подъезда банка остановился кабрио- лет, запряженный старой муругой кобылой, и оттуда вы- шел майор Томас Б. Кингмен, в просторечии именуемый 228
«майор Том»,—президент Первого Национального. Войдя в банк и увидя ревизора, считающего деньги, он прошел прямо в свой «загончик», как он называл отгороженный барьером угол, где стоял его письменный стол, и при- нялся просматривать полученные письма. Незадолго до этого произошел маленький инцидент, ускользнувший даже от бдительного взгляда мистера Неттлвика. Как только ревизор уселся подсчитывать кассу, мистер Эдлинджер многозначительно подмигнул Рою Уилсону, пареньку, служившему в банке рассыль- ным, и едва заметно наклонил голову в сторону парадной двери. Рой сразу, понял, надел шляпу и не торопясь по- шел к двери с разносной книгой подмышкой. Выйдя из банка, он прямым сообщением отправился через улицу, в Национальный Скотопромышленный. Там тоже готови- лись к началу занятий. Ни один посетитель пока не пока- зывался. — Эй вы, публика! — закричал Рой с фамильярностью мальчишки и старого знакомого. — Пошевеливайтесь-ка побыстрей. Приехал новый ревизор, да такой, что ему пальца в рот не клади. Он сейчас сидит у нас, у Перри все пятаки пересчитывает. Наши все не знают, куда де- ваться со страху, а мистер Эдлинджер мигнул мне, чтобы я предупредил вас. Мистер Бакли, президент Национального Скотопро- мышленного, — пожилой, тучный мужчина, похожий на приодевшегося к празднику фермера, услышал слова Роя и окликнул его из своего кабинета в глубине помещения. — Что, майор Кингмен уже в банке? — спросил он мальчика. — Да, сэр, он как раз подъехал, когда я вышел, чтобы идти к вам. — Мне нужно, чтоб ты передал записку майору. Вру- чишь ему лично и сразу же, как только вернешься. Мистер Бакли уселся за стол и принялся писать. Вернувшись в Первый Национальный, Рой отдал майору Кингмену конверт с запиской. Майор прочел, сло- жил листок и спрятал его в карман жилета. Несколько минут он сосредоточенно раздумывал, откинувшись на спинку кресла, потом встал и пошел в банковскую кла- довую. Вернулся он оттуда, держа в руках старомодную толстую кожаную папку с надписью золотыми буквами: «Учтенные векселя». В этой папке лежали долговые 229
обязательства клиентов банка вместе с ценными бумага- ми, представленными в обеспечение ссуд. Майор довольно бесцеремонно вытряхнул все бумаги на свой стол и при- нялся разбирать их. Между тем Неттлвик покончил с проверкой кассы. Его карандаш ласточкой летал по листу бумаги, на ко- тором он делал свои заметки. Он раскрыл свой черный портфель, достал оттуда записную книжку, быстро занес в нее несколько цифр, затем повернулся к Дорси и навел на него свои блестящие очки. Казалось, его взгляд гово- рил: «На этот раз вы благополучно отделались, но...» — Касса в порядке,—отрывисто бросил ревизор и тут же атаковал бухгалтера, ведавшего лицевыми сче- тами. В течение нескольких минут только и слышно было, как шелестят страницы гросбуха и взвиваются в воздух листы балансовых ведомостей. — Как часто вы составляете баланс по лицевым сче- там? — спросил вдруг ревизор. — Э-э... раз в месяц, — пролепетал бухгалтер, думая о том, сколько лет ему могут дать за это. — Правильно, — сказал ревизор, устремляясь к стар- шему бухгалтеру, который уже поджидал его, держа на- готове отчеты по операциям с заграничными банками. Здесь тоже все оказалось в полном порядке. Затем кви- танционные книжки на депонированные ценности. Шур- шат перелистываемые корешки — раз-раз-раз — так! В порядке. Список лиц, превысивших свой кредит, пожа- луйста. Благодарю вас. Гм, гм. Неподписанные векселя банка? Хорошо. Настала очередь главного бухгалтера, и добродуш- ный мистер Эдлинджер от волнения то и дело снимал очки и тер вспотевшую переносицу под ураганным огнем вопросов, касавшихся количества акций, обращения, не- распределенных прибылей, недвижимой собственности, принадлежащей банку, и акционерного капитала. Вдруг Неттлвик почувствовал, чго кто-то стоит у него за спиной, и, оглянувшись, увидел старика лет шестиде- сяти, высокого и кряжистого, с пышной седой гривой, жесткой бородой и проницательными голубыми глазами, которые, не мигнув, выдержали устрашающий блеск ре- визорских очков. — Э-э... мистер Кингмен, наш президент... мистер Неттлвик, — представил главный бухгалтер. 230
Они обменялись рукопожатиями. Трудно было пред- ставить себе двух человек, более непохожих, чем эти двое. Один был законченным продуктом мира прямых ли- ний, стандартных взглядов и официальных отношений. В другом чувствовалось что-то более вольное, широкое, близкое к природе. Том Кингмен не был скроен по опре- деленному образцу. Он успел побывать погонщиком му- лов, ковбоем, объездчиком, солдатом, шерифом, золото- искателем и скотоводом. И теперь, когда он стал прези- дентом банка, старые товарищи по прериям, вместе с ним проводившие дни в седле и ночи в палатке, не на- ходили в нем особых перемен. Он составил себе состоя- ние, когда цены на техасский скот взлетели вверх, и тогда основал Первый Национальный банк Сан-Розарио. Не- смотря на его природное великодушие и подчас неосмо- трительную щедрость по отношению к старым друзьям, дела банка шли хорошо, потому что майор Том Кингмен умел разбираться не только в скотине, но и в людях. Последние годы были неблагоприятными для скотоводов, и банк майора оказался одним из немногих, которые не понесли больших потерь. — Ну-с, так, — сказал ревизор, вытаскивая из кар- мана часы. — Осталось только проверить ссуды. Если не возражаете, мы сейчас этим и займемся. Он провел ревизию Первого Национального с почти рекордной быстротой, но в то же время с дотошностью, которая была ему свойственна во всем. Правда, дела банка находились в идеальном порядке, и это облегчило задачу. Он знал, что в городе есть еще один только банк. Правительство платило ему двадцать пять долларов за каждую ревизию. Вероятно, проверка выданных ссуд и учтенных векселей займет у него здесь не больше полу- часа. После этого можно будет немедленно перейти к ревизии второго банка и поспеть на поезд 11.45. Больше поездов в нужном ему направлении в этот день не было, и если он на него не поспеет, придется ночевать и про- вести завтрашний, воскресный, день в этом скучном за- падном городишке. Вот почему мистер Неттлвик так спешил. -— Прошу вас к моему столу, сэр, — сказал майор Кингмен своим густым низким голосом, в котором ритми- ческая напевность речи южанина сочеталась с чуть гнуса- вым акцентом жителя Запада. — Я вам помогу в этом. 231
Никто у нас в банке не знает каждый вексель так, как знаю я. Есть там молодняк, который не совсем твердо стоит на ногах, а у иных не хватает, пожалуй, лишнего клейма на спине, но когда подойдет срок, все окажется в полном порядке. Оба уселись за стол президента банка. Для начала ревизор с быстротой молнии просмотрел все векселя, за- тем подытожил цифры и убедился, что общий итог схо- дится с суммой, значащейся в книге ежедневного ба- ланса. После этого он перешел к более крупным ссудам, обстоятельно вникая в каждую передаточную надпись, каждый документ, представленный в обеспечение. Каза- лось, новый ревизор рыщет, петляет, неожиданно бро- сается из стороны в сторону, точно ищейка, вынюхиваю- щая след. Наконец, он отодвинул в сторону все бумаги, за исключением пяти или шести, которые аккуратной стопочкой сложил перед собою, и обратился к майору Кингмену с небольшой, сухо официальной речью: — Я считаю, сэр, что дела вашего банка находятся в отменном состоянии, учитывая неурожайный год и не- благоприятную конъюнктуру в скотопромышленности по вашему штату. Счета и книги ведутся аккуратно и точно. Просроченных платежей немного, и убыток по ним пред- видится сравнительно небольшой. Я бы рекомендовал вам потребовать возврата наиболее крупных ссуд, а в дальнейшем, впредь до нового оживления в делах, огра- ничиваться предоставлением лишь краткосрочных займов на два, на три месяца или же онкольных ссуд. Теперь еще только одно дело, и я буду считать ревизию закон- ченной. Вот здесь передо мной шесть документов, всего на сумму около сорока тысяч долларов. В обеспечение этой суммы, согласно описи, представлены различные ак- ции, облигации и другие бумаги общей ценностью на семьдесят тысяч долларов. Однако здесь, в делах, указан- ные бумаги отсутствуют. По всей вероятности, они у вас хранятся в сейфе или в кладовых банка. Я хотел бы с ними ознакомиться. Майор Том смело устремил свои голубые глаза на ре- визора. — Нет, сэр, — сказал он тихим, но твердым голосом,— ни в сейфе, ни в кладовых этих ценностей нет. Я взял их. Можете считать меня лично ответственным за их отсут- ствие. 232
Дрожь волнения прохватила Неттлвика. Этого он ни- как не ожидал. Под самый конец охоты вдруг напасть на след — и на какой след! — Вот как, — сказал ревизор. Затем, выждав не- много, спросил: — Может быть, вы объясните несколько подробнее? — Ценности взял я, — повторил майор. — Взял не для себя лично, но чтобы выручить старого друга, кото- рый попал в беду. Пройдемте в кабинет, сэр, там нам будет удобнее беседовать на эту тему. Он повел ревизора в кабинет, находившийся в глубине помещения, и, войдя, затворил за собой дверь. В ком- нате стояли: письменный стол, еще один стол обыкно- венный и несколько кожаных кресел. На стене висела голова техасского быка с размахом рогов в добрых пять футов. Напротив красовалась старая кавалерийская сабля майора, служившая ему в сражениях при Шило и Форт-Пиллоу. Майор пододвинул кресло Неттлвику, а сам уселся у окна, откуда ему видно было здание почты и украшен- ный лепкой известняковый фасад Национального Ско- топромышленного банка. Он не спешил начинать раз- говор, и Неттлвик решил, что, пожалуй, легче всего будет проломить лед с помощью чего-то почти столь же холод- ного — официального предупреждения. — Вам, разумеется, известно, — сказал он, — что ва- ше заявление, если только вы не найдете возможным о г него отказаться, чревато крайне серьезными послед- ствиями. Вам также известно, что я обязан предпринять, получив такое заявление. Я должен буду обратиться к комиссару Соединенных Штатов и сделать... — Знаю, все знаю, — перебил майор Том, останавли- вая его движением руки. — Неужели вы думаете, что президент банка может быть не осведомлен в вопро- сах финансового законодательства! Делайте то, что яв- ляется вашей обязанностью. Я не прошу никакого снисхо- ждения. Но раз я уже упомянул о своем друге, я хотел бы рассказать вам про Боба. Неттлвик поудобнее устроился в кресле. Теперь уже не могло быть и речи о том, чтобы сегодня же уехать из Сан-Розарио. Придется немедленно телеграфировать Главному контролеру; придется испросить у комиссара Соединенных Штатов ордер на арест майора Кингмена; 233
возможно, за этим последует распоряжение закрыть банк ввиду исчезновения ценных бумаг, представленных в обес- печение ссуды. Это было не первое преступление, раскры- тое ревизором Неттлвиком. Раз или два в жизни ему случилось вызвать своими разоблачениями такую бурю человеческих страстей, что под ее напором едва не по- колебался невозмутимый покой его чиновничьей души. Бывало, что солидные банковские дельцы валялись у него в ногах и рыдали, точно женщины, моля о пощаде — об отсрочке, о снисхождении к одной-единственной допу- щенной ими ошибке. Один главный бухгалтер застре- лился за своим столом у него на глазах. И ни разу он не встречал человека, который в критическую минуту держал бы себя с таким хладнокровным достоинством, как этот суровый старик из западного городка. Неттлвик почувствовал, что такой человек имеет право на то, чтобы его хотя бы выслушали со вниманием. Облокотясь на ручку кресла и подперев свой квадратный подбородок пальцами правой руки, ревизор приготовился слушать ис- поведь президента Первого Национального банка Сан- Розарио. — Если у вас есть друг, — начал майор Том несколь- ко нравоучительным тоном, — испытанный друг, с кото- рым за сорок лет вы прошли огонь, и воду, и медные трубы, и чертовы зубы, вы не можете отказать этому другу, когда он вас просит о маленькой услуге. («Например, присвоить для него на семьдесят тысяч долларов ценных бумаг», — мысленно заметил ревизор.) — Мы с Бобом вместе были ковбоями в молодости, — продолжал майор. Он говорил медленно, с расстановкой, задумчиво, словно мысли его были гораздо больше за- няты прошлым, чем теми серьезными осложнениями, ко- торыми ему грозило настоящее. — И вместе искали зо- лото и серебро в Аризоне, Ныо-Мексико и во многих районах Калифорнии. Мы оба участвовали в войне шесть- десят первого года, хотя служили в разных частях. Пле- чом к плечу мы дрались с индейцами и конокрадами; больше месяца голодали в горах Аризоны, в хижине, по- гребенной под снежными сугробами в двадцать футов вышиной; носились по прерии, объезжая стада, когда ветер дул с такой силой, что молнию относило в сто- рону,— да, всякие мы с Бобом знавали времена, после того как впервые повстречались на ранчо «Якорь», в за- 234
гоне, где клеймили скот. И не раз с тех пор нам прихо- дилось выручать друг друга в трудную минуту. Тогда считалось в порядке вещей поддержать товарища, и ни- кто себе этого не ставил в особую заслугу. Ведь назавтра этот товарищ мог точно так же понадобиться вам — чтобы помочь отбиться от целого отряда апашей или туго перевязать вам ногу после укуса гремучей змеи и мчаться на лошади за бутылкой виски. Так что в конце концов это выходило всегда услуга за услугу, и если вы не по совести поступали с другом, — что ж, вы риско- вали, что в нужный момент не на кого будет опереться самому. Но Боб был выше таких житейских расчетов. Он никогда не останавливался на полдороге. Двадцать лет назад я был шерифом этого округа, а Боба я взял к себе на должность главного помощника. Это было еще до бума в скотопромышленности, во время которого мы оба составили себе состояние. Я совмещал в своем лице шерифа и сборщика налогов, что для меня в ту пору являлось большой удачей. Я уже был женат, и у меня было двое детей, мальчик и девочка, четырех и шести лет. Жили мы в хорошеньком домике возле Упра- вления округа, платить за квартиру не приходилось, так что у меня даже завелись кое-какие сбережения. Боль- шую часть канцелярской работы делал Боб. Оба мы успели побывать во всяких передрягах, знавали и лише- ния и опасности, и вы даже представить себе не можете, до чего хорошо было сидеть вечерами в тепле и уюте, под надежным кровом, слушать, как дождь или град ба- рабанит по окнам, и знать, что утром, встав с постели, можно побриться и люди, обращаясь к тебе, будут назы- вать тебя «мистер». Жена у меня была редкая жен- щина, ребятишки — просто прелесть, а кроме того, ста- рый друг находился тут же и делил со мной первые ра- дости зажиточной жизни и крахмальных сорочек — чего же мне было еще желать? Да, могу сказать, что я тогда был по-настоящему счастлив. Майор вздохнул и мельком поглядел в окно. Ревизор переменил позу в кресле и подпер подбородок другой рукой. — Как-то зимою, — продолжал свой рассказ майор,— налоги вдруг стали поступать со всех сторон сразу, и я целую неделю не мог выбрать время отнести деньги в банк. Я складывал чеки в коробку из-под сигар, а монеты 235
ссыпал в мешок и запирал то и другое в большой сейф, стоявший в моей канцелярии. Я сбился с ног за эту неделю, да и вообще со здо- ровьем у меня тогда было неладно. Нервы расшалились, сон стал беспокойный. Доктор определил у меня болезнь с каким-то мудреным медицинским названием и даже прописал мне лекарство. А тут еще ко всему я ложился спать с постоянной мыслью об этих деньгах. Правда, тревожиться у меня не было оснований—сейф был на- дежный, и, кроме меня и Боба, никто не знал секрета замка. В пятницу вечером, когда я запирал мешок в сейф, в нем было около шести с половиной тысяч долларов звонкой монетой. Утром в субботу я, как всегда, отпра- вился в канцелярию. Сейф был заперт, Боб сидел за своим столом и что-то писал. Я отпер сейф и увидел, что мешок с деньгами исчез. Я позвал Боба, поднял тревогу, спеша сообщить всем о грабеже. Меня поразило, что Боб отнесся к происшествию довольно спокойно — ведь он не мог не знать, насколько это серьезно и для меня и для него. Прошло два дня, а мы все еще не напали на след преступников. Это не могли быть обыкновенные граби- тели, потому что замок сейфа не был поврежден. Кругом, должно быть, уже пошли разговоры, потому что на тре- тий день вдруг вбегает в комнату Алиса, моя жена, а с ней оба малыша; глаза у нее горят, и она как топнет ногой, как закричит: «Негодяи, как они смеют! Том, Том!» — и без чувств повалилась мне на руки, а когда нам, наконец, удалось привести ее в себя, она уронила голову на грудь и заплакала горькими слезами — в пер- вый раз с того дня, как она согласилась принять имя Тома Кингмена и разделить его судьбу. А Джек и Зилла, ребятишки, они, бывало, если только им разрешат зайти в канцелярию, кидаются на Боба, точно тигрята, не ото- рвешь — а тут стоят и жмутся друг к другу, как пара перепуганных куропаток, только с ноги на ногу переми- наются. Для них это было первое знакомство с теневой стороной жизни. Смотрю, Боб оставил свою работу, встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. В те дни у нас как раз шла сессия совета присяжных, и вот на сле- дующее утро Боб явился к ним и признался в краже де- нег из сейфа. Он сказал, что проиграл их в покер. Через 23S
четверть часа состоялось решение о передаче дела в суд, и я получил приказ арестовать человека, который мне много лет был роднее, чем тысяча братьев. Я взял ордер на арест, предъявил его Бобу и го- ворю: — Вот мой дом, а вот моя канцелярия, а вон там — Мэйн, а в той стороне — Калифорния, а вот за этими горами — Флорида, и куда хочешь, туда и отправляйся вплоть до дня суда. Я за тебя отвечаю, и я ответствен- ности не боюсь. В назначенный день будь здесь — и все. — Спасибо, Том, — говорит он, так это даже небреж- но. — Я, собственно, и надеялся, что ты меня не будешь^ сажать под замок. Суд состоится в будущий понедель- ник, так если ты не возражаешь, я пока побуду здесь, в канцелярии. Вот только одна просьба у меня к тебе есть. Если можно, пусть ребята разок-другой выйдут во двор, мне бы хотелось с ними поиграть. — О чем же тут просить? — возразил я. — И они пусть выходят, и ты выходи. И ко мне домой приходи во всякое время, как и раньше. Видите ли, мистер Неттлвик, вора в друзья не возь- мешь, но и друга так сразу в воры не разжалуешь. Ревизор ничего не ответил. В эту самую минуту по- слышался резкий свисток паровоза. Это прибывал на станцию поезд узкоколейки, подходивший к Сан-Розарио с юга. Майор наклонил голову и с минуту прислуши- вался, потом взглянул на часы. Было 10.35. Поезд при- шел во-время. Майор продолжал свой рассказ. — Итак, значит, Боб все время оставался в канцеля- рии, читал газеты, курил. Его работу я поручил другому помощнику, и мало-помалу волнение, вызванное всей этой историей, улеглось. Как-то раз, когда мы с Бобом были в канцеля- рии одни, он вдруг подошел к столу, за которым я сидел. Вид у него был хмурый и вроде усталый — так он, бывало, выглядел после того, как целую ночь стоял на страже в ожидании индейцев или объезжал стада. — Том, — сказал он, — это куда тяжелее, чем одному драться с целой толпой краснокожих, тяжелее, чем ле- жать в пустыне, где на сорок миль кругом нет ни капли воды; но ничего, я выдержу до конца. Ты же меня знаешь. Но если б ты мне подал хоть какой-нибудь знак, 237
хоть сказал бы: «Боб, я все понимаю», — мне было бы куда легче. Я удивился. — О чем это ты говоришь, Боб? — спросил я. — Ты сам знаешь, что я бы с радостью горы перевернул, чтобы помочь тебе. Но убей меня, если я понимаю. — Ну, ладно, Том, — только и сказал он в ответ, отошел от меня и снова взялся за свою газету и сигару. И только в ночь перед судом я понял, что означали его слова. Вечером, ложась в постель, я почувствовал, что (У меня опять начинается уже знакомое неприятное со- стояние — нервная дрожь и какой-то туман в голове. За- снул я около полуночи. А проснувшись, увидел, что стою полуодетый в одном из коридоров управления. Боб дер- жит меня за одну руку, доктор, лечивший всю нашу семью, — за другую, а Алиса трясет меня за плечи и пла- чет. Оказалось, что она еще вечером, потихоньку от меня, послала за доктором, а когда он пришел, меня не нашли в постели и бросились искать повсюду. — Лунатизм, — сказал доктор. Мы все вернулись домой, и доктор стал рассказывать нам о том, какие удивительные вещи проделывают иногда люди, подверженные лунатизму. Меня стало познабли- вать после моей ночной прогулки, и так как жена в это время зачем-то вышла, я полез в большой старый шкаф за стеганым одеялом, которое я там как-то заприметил. Когда я вытащил одеяло, из него выпал мешок с день- гами— тот самый мешок, за кражу которого Боба должны были наутро судить и приговорить к наказа- нию. — Тысяча гремучих змей и одна ящерица! Как он сюда попал? — заорал я, и, наверно, всем было ясно, что я в самом деле вне себя от удивления. Тут Боба осенило. — Ах ты, соня несчастный! — сказал он, сразу стано- вясь прежним Бобом. — Да ведь это ты его сюда поло- жил. Я видел, как ты отпер сейф и вынул мешок, а по- том я пошел за тобою следом. И вот в это окно увидал, как ты прятал мешок в шкаф. — Так какого же дьявола ты, баранья твоя голова, дубина стоеросовая, сказал, будто это ты украл деньги? — Ведь я же не знал, что ты все это делал во сне, — просто ответил Боб. 238
Я поймал его взгляд, устремленный на дверь той ком- наты, где спали Зилла и Джек, и мне стало ясно, что понимал Боб под словом «дружба». Майор Том замолчал и снова посмотрел в окно. На- против, на широком зеркальном окне, украшавшем фа- сад Национального Скотопромышленного банка, кто-то вдруг спустил желтую штору, хотя солнце еще не так высоко поднялось, чтобы нужно было принимать столь энергичные меры в защиту от его лучей. Неттлвик выпрямился в кресле. Он слушал рассказ майора терпеливо, но без особого интереса. Рассказ этот явно не относился к делу и уж, конечно, никак не мог повлиять на дальнейший ход событий. Все эти жители Запада, думал ревизор, страдают избытком чувствитель- ности. Настоящие деловые люди из них не получаются. Их просто нужно защищать от их друзей. Повидимому, майору больше сказать нечего. А то, что он сказал, не меняет дела. — Я хотел бы знать, — сказал ревизор, — имеете ли вы добавить еще что-нибудь, непосредственно касаю- щееся вопроса о похищенных ценностях? — Похищенных ценностях, сэр? — Майор Том круто повернулся в своем кресле, и его голубые глаза сверк- нули прямо в лицо ревизору. — Что вы этим хотите ска- зать, сэр? Он вытащил из кармана перетянутую резинкой пачку аккуратно сложенных бумаг, бросил ее Неттлвику и под- нялся на ноги. — Все ценности здесь, сэр, все до последней акции и облигации. Я вынул их из папки с векселями в то время, как вы подсчитывали наличность. Прошу вас, про- верьте и убедитесь сами. Майор распахнул дверь и вышел в операционный зал банка. Неттлвик, ошеломленный, недоумевающий, злой и сбитый с толку, поплелся следом. Он чувствовал, что над ним не то чтобы подшутили, но скорей использовали его в качестве пешки в какой-то сложной и непонятной для него игре. И при этом, пожалуй, довольно непочти- тельно отнеслись к его официальному положению. Но ему не за что было ухватиться. Официальный отчет о том, что произошло, выглядел бы нелепо. И какое-то внутреннее чувство подсказывало ревизору, что никогда он не узнает об этом деле больше, чем знает сейчас. 239
Неттлвик безучастно, машинально проверил передан- ные ему майором бумаги, убедился, что все в точности соответствует описи, взял свой черный портфель и стал прощаться. — Должен все же заметить, — сказал он, негодующе сверкнув очками на майора Кингмена, — что ваш посту- пок, ваша попытка ввести меня в заблуждение, которую вы так и не пожелали объяснить, мне представляется не вполне уместной ни как шаг делового человека, ни как шутка. Я лично таких вещей не понимаю. Майор Том посмотрел на него ясным и почти ласко- вым взглядом. — Сынок, — сказал он, — в прериях и каньонах, среди зарослей Чапарраля, есть много такого, чего вам не понять. Но во всяком случае позвольте поблагодарить вас за то, что вы так терпеливо слушали скучные рос- сказни болтливого старика. Нас, старых техасцев, хлебом не. корми, дай только поговорить о старине, о друзьях и приключениях молодости. Здесь у нас это каждый знает, и потому стоит только начать: «Когда я был моло- дым...» — как все уже разбегаются в разные стороны. Вот мы и рады рассказывать свои сказки свежему чело- веку. Майор улыбнулся, но ревизора это не тронуло, и он, холодно откланявшись, поспешил покинуть банк. Видно было, как он твердым шагом наискосок перешел улицу и скрылся в подъезде Национального Скотопромышлен- ного банка. Усевшись за свой стол, майор Том достал из жилет- ного кармана записку, которую ему принес Рой. Тогда он только наскоро проглядел ее содержание, а теперь, не то- ропясь, перечитал еще раз, и в глазах у него при этом прыгали лукавые искорки. Вот что он прочел: «Дорогой Том! Мне сейчас сообщили, что у тебя там хозяйничает одна из ищеек дяди Сэма, а это значит, что через час- другой доберутся и до нас. Так вот, хочу попросить тебя об одной услуге. У нас сейчас в кассе всего 2200 долла- ров наличными, а должно быть по закону 20 000. Вчера вечером я дал 18000 Россу и Фишеру на покупку партии скота у старика Гибсона. Они на этом деле заработают 240
через месяц не меньше 40 000, но от этого моя касса сегодня не покажется ревизору полнее. А документов я ему показать не могу, потому что выдал эти деньги не под векселя, а под простые расписки без всякого обес- печения — мы-то с тобой знаем, что Пинк Росс и Джим Фишер ребята золотые и не подведут. Помнишь Джима Фишера: это он тогда застрелил банкомета в Эль-Пасо. Я уже телеграфировал Сэму Брэдшо, чтоб он мне при- слал 20 000 из своего банка, но их привезут только с поездом, который приходит по узкоколейке в 10.35. Если ревизор обнаружит в кассе только 2200 долларов, он закроет банк, а этого допускать нельзя. Том, ты должен задержать этого ревизора. Что хочешь делай, а задержи, хотя бы тебе для этого пришлось связать его веревкой и сесть ему на голову. После прихода поезда следи за на- шим окном; если ты увидишь, что на нем опустили штору, значит деньги уже в кассе. А до того ты ревизора не выпускай. Я на тебя рассчитываю, Том. Твой старый товарищ Боб Бакли Президент Национального Скотопромышленного банка». Дочитав до конца, майор неторопливо порвал записку на мелкие клочки и бросил в корзину. При этом он усмех- нулся с довольным видом. — Ах ты, старый ветрогон, ковбойская твоя душа! — весело пробормотал он себе под нос. — Вот теперь я хоть немножко сквитался с тобой за ту услугу, которую ты хотел оказать мне в бытность мою шерифом, двадцать лет тому назад. 15 О. Генри. Избранное, т. 2
Из сборника «НА ВЫБОР» 1909 ТРЕТИЙ ИНГРЕДИЕНТ Так называемый «Меблированный дом Валламбро- за» — не настоящий меблированный дом. Он состоит из двух старинных буро-каменных особняков, слитых во- едино. Нижний этаж с одной стороны оживляют шляпки и шарфы в витрине модистки, с другой — омрачают устрашающая выставка и вероломные обещания дан- тиста — «Лечение без боли». В «Валламброзе» можно снять комнату за два доллара в неделю, а можно и за двадцать. Население ее составляют стенографистки, му- зыканты, биржевые маклеры, продавщицы, репортеры, начинающие художники, процветающие жулики и прочие лица, свешивающиеся через перила лестницы всякий раз, как у парадной двери раздастся звонок. Мы поведем речь только о двух обитателях «Валлам- брозы», при всем нашем уважении к их многочисленным соседям. Когда однажды в шесть часов вечера Хетти Пеппер возвращалась в свою комнату в «Валламброзе» (третий этаж, окно во двор, три доллара пятьдесят центов в не- делю), нос и подбородок ее были заострены больше обычного. Утонченные черты лица—типичный признак человека, получившего расчет в универсальном магазине, где он проработал четыре года, и оставшегося с пятна- дцатью центами в кармане. Пока Хетти поднимается на третий этаж, мы успеем вкратце рассказать ее биографию. Четыре года назад Хетти вошла в «Лучший универ- сальный магазин» вместе с семьюдесятью пятью другими 242
девушками, желавшими получить место в отделении дам- ских блузок. Фаланга претенденток являла собой ошелом- ляющую выставку красавиц, с общим количеством бело- курых волос, которых хватило бы не на одну леди Годиву, а на целую сотню. Деловитый, хладнокровный, безличный, плешивый мо- лодой человек, который должен был отобрать шесть де- вушек из этой толпы чающих, почувствовал, что захле- бывается в море дешевых духов, под пышными белыми облаками с ручной вышивкой. И вдруг на горизонте по- казался парус. Хетти Пеппер, некрасивая, с презритель- ным взглядом маленьких зеленых глаз, с шоколадными волосами, в скромном лолотняном костюме и вполне разумной шляпке, предстала перед ним, не скрывая от мира ни одного из своих двадцати девяти лет. «Вы приняты!» — крикнул плешивый молодой чело- век, и это было его спасением. Вот так и случилось, что Хетти начала работать в «Лучшем магазине». Рассказ о том, как она стала, наконец, получать восемь долларов в неделю, был бы компиляцией из биографий Геркулеса, Жанны д’Арк, Уны, Иова и Красной Шапочки. Сколько ей платили вначале — этого вы от меня не узнаете. Сей- час вокруг этих вопросов разгораются страсти, и я вовсе не хочу, чтобы какой-нибудь миллионер, владелец подоб- ного магазина, взобрался по пожарной лестнице к окну моего чердачного будуара и начал швырять в меня камни. История увольнения Хетти из «Лучшего магазина» так похожа на историю ее поступления туда, что я боюсь показаться однообразным. В каждом отделении магазина имеется заведующий — вездесущий, всезнающий и всеядный человек в красном галстуке и- с записной книжкой. Судьбы всех девушек данного отделения, живущих на (см. данные Бюро тор- говой статистики) долларов в неделю, целиком в его руках. В отделении, где работала Хетти, заведующим был деловитый, хладнокровный, безличный, плешивый моло- дой человек. Когда он ходил по своим владениям, ему казалось, что он плывет по морю дешевых духов, среди пышных белых облаков с машинной вышивкой. Обилие сладкого ведет к пресыщению. Некрасивое лицо Хетти Пеппер, ее изумрудные глаза и шоколадные волосы 16* 243
казались ему желанным зеленым оазисом в пустыне при- торной красоты. В укромном углу за прилавком он нежно ущипнул ее руку на три дюйма выше локтя, но тут же отлетел на три фута, отброшенный ее мускулистой и не слишком лилейной ручкой. Теперь вы знаете, почему тридцать минут спустя Хетти Пеппер при- шлось покинуть «Лучший магазин» с тремя медяками в кармане. Сегодня утром фунт говяжьей грудинки стоит шесть центов. Но в тот день, когда Хетти Пеппер была освобо- ждена от работы в универсальном магазине, он стоил семь с половиной центов. Только благодаря этому и стал возможен наш рассказ. Иначе на оставшиеся четыре цента можно было. бы... Но сюжет почти всех хороших рассказов в мире по- строен на неустранимых препятствиях, поэтому не приди- райтесь, пожалуйста. Купив говяжьей грудинки, Хетти поднималась в свою комнату (окно во двор, три доллара пятьдесят центов в неделю). Порция вкусного, горячего тушеного мяса на ужин, крепкий сон — и утром она будет готова снова искать подвигов Геркулеса, Жанны д’Арк, Уны, Иова и Красной Шапочки. В своей комнате она достала из крошечного шкаф- чика глиняный сотейник и стала шарить во всех кульках и пакетах в поисках картошки и лука. В резуль- тате этих поисков нос и подбородок ее заострились еще больше. Ни картошки, ни лука! Но разве можно приготовить тушеное мясо из одного мяса? Можно приготовить устричный суп без устриц, черепаший суп без черепах, кофейный торт без кофе, но приготовить тушеное мясо без картофеля и лука совершенно невозможно. Правда, в крайнем случае и одна говяжья грудинка может послужить защитой от голода. Положить соли, перцу и столовую ложку муки, предварительно разме- шав ее в небольшом количестве холодной воды, и сой- дет. Будет не так вкусно, как омары по-ньюбургски, и не так роскошно, как праздничный пирог, но — сойдет. Хетти взяла сотейник и отправилась в конец кори- дора. Согласно рекламе «Валламброзы», там находился водопровод, но, между нами говоря, он проводил воду не 244
всегда и лишь скупыми каплями; впрочем, техническим подробностям здесь не место. Там же была раковина, около которой часто встречались валламброзки, прихо- дившие сюда выплеснуть кофейную гущу и поглазеть на чужие кимоно. У этой раковины Хетти увидела девушку с густыми темнозолотистыми волосами и жалобным выражением глаз, которая мыла под краном две большие ирландские картофелины. Мало кто знал «Валламброзу» так хорошо, как Хетти. Кимоно были ее энциклопедией, ее справочни- ком, ее агентурным бюро, где она черпала сведения о всех прибывающих и выбывающих. От одного розового кимоно с зеленой каймой она давно узнала, что девушка с двумя картофелинами — художница, рисует миниатюры, а живет под самой крышей в мансарде, или, как принято выражаться, в студии. Хетти не очень точно знала, что такое миниатюра, но была уверена, что это не дом, по- тому что маляры, хоть и носят забрызганные краской комбинезоны и на улице всегда норовят заехать своей лестницей вам в лицо, у себя дома, как известно, погло- щают огромное количество пищи. Картофельная девушка была тоненькая и маленькая и обращалась со своими картофелинами, как старый хо- лостяк с младенцем, у которого режутся зубки. В правой руке она держала тупой сапожный нож, которым и на- чала чистить одну из картофелин. Хетти заговорила с ней самым официальным тоном, но было ясно, что уже со второй фразы она готова сме- нить его на веселый и дружеский. — Простите, что я вмешиваюсь не в свое дело, — ска- зала она, — но если так чистить картошку, очень много пропадает. Это молодая картошка, ее надо скоблить. Дайте, я покажу. Она взяла картофелину и нож и начала показывать. — О, благодарю вас, — пролепетала художница. — Я не знала. Мне и самой было жалко так много срезать. Но я думала, что картофель всегда нужно чи- стить. Ведь знаете, когда сидишь на одной картошке, очистки тоже имеют значение. — Послушайте, дорогая, — сказала Хетти, и нож ее замер в воздухе, — вам что, тоже не сладко приходится? 245
Миниатюрная художница улыбнулась голодной улыб- кой. — Да, пожалуй. Спрос на искусство, во всяком слу- чае на то, которым я занимаюсь, что-то не очень велик. У меня на обед только вот этот картофель. Но это не так уж плохо, если есть его горячим, с солью, и немножко масла. — Дитя мое, — сказала Хетти, и мимолетная улыбка смягчила ее суровые черты, — сама судьба свела нас. Я тоже оказалась на бобах. Но дома у меня есть кусок мяса, величиной с комнатную собачку. А картошку я пыталась достать всеми способами, разве только богу не молилась. Давайте объединим наши интендантские скла- ды и сделаем жаркое. Готовить будем у меня. Теперь бы еще луку достать! Как вы думаете, милая, не завалилось ли у вас с прошлой зимы немного мелочи за подкладку котикового манто? Я бы сбегала за луком на угол к ста- рику Джузеппе. Жаркое без лука хуже, чем званый чай без сластей. ; — Зовите меня Сесилия, — сказала художница. — Нет, я уже три дня как истратила последний цент. — Значит, лук придется отставить, — сказала Хет- ти. — Я бы заняла луковицу у сторожихи, да не хочется мне, чтобы они сразу догадались, что я без ра- боты. А хорошо бы нам иметь луковку! В комнате продавщицы они занялись приготовле- нием ужина. Роль Сесилии сводилась к тому, что она беспомощно сидела на кушетке и воркующим голос- ком просила, чтобы ей разрешили хоть чем-нибудь помочь. Хетти залила мясо холодной соленой водой и поста- вила на единственную горелку газовой плитки. — Хорошо бы иметь луковку! — сказала она, кончая скоблить картофель. На стене, напротив кушетки, был приколот яркий, кри- чащий плакат, рекламирующий новый паром железно- дорожной линии, построенный с целью сократить путь между Лос-Анжелосом и Нью-Йорком на одну восьмую минуты. Оглянувшись посреди своего монолога, Хетти уви* дела, что по щекам ее гостьи струятся слезы, а глаза устремлены на идеализированное изображение несуще- гося по пенистым волнам парохода. 246
•— В чем дело, Сесилия, милая? — сказал Хетти, пре- рывая работу. — Очень уж скверная картинка? Я пло- хой критик, но мне казалось, что она немножко ожив- ляет комнату. Конечно, художница-маникюристка сразу может сказать, что это гадость. Если хотите, я ее сниму... Ах, боже мой, если б у нас был лук! Но миниатюрная миниатюристка отвернулась и зары- дала, уткнувшись носиком в грубую обивку. Здесь таилось что-то более глубокое, чем чувство художника, оскорбленного видом скверной литографии. Хетти поняла. Она уже давно примирилась со своей ролью. Как мало у нас слов для описания свойств чело- века! Чем ближе к природе слова, которые слетают с на- ших губ, тем лучше мы понимаем друг друга. Выражаясь фигурально, можно сказать, что среди людей есть Го- ловы, есть Руки, есть Ноги, есть Мускулы, есть Спины, несущие тяжелую ношу. Хетти была Плечом. Плечо у нее было костлявое, острое, но всю ее жизнь люди склоняли на это плечо свои головы (как метафорически', так и буквально) и оста- вляли на нем все свои горести или половину их. Под- ходя к жизни с анатомической точки зрения, которая не хуже всякой другой, можно сказать, что Хетти на роду было написано стать Плечом. Едва ли были у кого-нибудь более располагающие к доверию ключицы. Хетти было только тридцать три года, и она еще не перестала ощущать легкую боль всякий раз, как юная хорошенькая головка склонялась к ней в поисках уте- шения. Но один взгляд в зеркало неизменно помогал ей, как лучшее болеутоляющее средство. Так и теперь она строго глянула в потрескавшееся старое зеркало над газовой плиткой, немного убавила огонь под булькающим в сотейнике мясом с картошкой и, подойдя к кушетке, прижала головку Сесилии к своему плечу-исповедальне. — Ну, моя хорошая, — сказала она, — выкладывайте все, как было. Я теперь вижу, это вас не искусство рас- строило. Вы познакомились с ним на пароме, так ведь? Ну же, успокойтесь, Сесилия, милая, и расскажите все своей... своей тете Хетти. Но молодость и печаль должны сначала излить избы- ток вздохов и слез, что подгоняют барку романтики к желанным островам. Вскоре, однако, прильнув к жи- листой решетке исповедальни, кающаяся грешница — илц 247
благословенная причастница священного огня? — просто и безыскусственно повела свой рассказ. — Это было всего три дня назад. Я возвращалась' на пароме из Джерси-Сити. Старый мистер Шрум, тор- говец картинами, сказал мне, что один богач в Ньюарке хочет заказать миниатюру, портрет своей дочери. Я по- ехала к нему, показала коё-какие свои работы. Когда я сказала, что миниатюра будет стоить пятьдесят долларов, он расхохотался, как гиена. Сказал, что портрет углем, в двадцать раз больше моей миниатюры, обойдется ему всего в восемь долларов. У меня -оставалось денег только на обратный билет в Нью-Йорк. Настроение было такое, что не хотелось •больше жить. Вероятно, это видно было по моему лицу, потому что, когда я заметила, что он сидит напротив и смотрит на меня, мне показалось, что он все понимает. Он был красивый, но самое главное — у него было доброе лицо. Когда чувствуешь себя усталой, или несчастной, или во всем разуверишься, доброта важнее всего. Когда мне стало так тяжело, что не было уже сил бороться, я встала и медленно вышла через заднюю дверь каюты. На палубе никого не было. Я быстро перелезла через поручни и бросилась в воду. Ах, друг мой Хетти, вода была такая холодная! На одно мгновение мне захотелось вернуться в нашу «Валламброзу» и снова голодать и надеяться. А потом я вся онемела, и мне стало все равно. А потом я почув- ствовала, что в воде рядом со мной кто-то есть и под- держивает меня. Он, оказывается, вышел следом за мной и прыгнул в воду, чтобы спасти меня. Нам бросили какую-то штуку вроде большой белой баранки, и он заставил меня продеть в нее руки. Потом паром дал задний ход, и нас втащили на палубу. Ах, Хетти, мне было так стыдно — ведь топиться грешно, да к тому же у меня волосы намокли и растрепались и выглядела я, как пугало. К нам подошло несколько мужчин в синем, и он дал им свою карточку, и я слышала, как он объяснил им, что я уронила сумочку у самого края парома и. пере- гнувшись за ней через поручни, упала в воду. И тут я •вспомнила, что читала в газетах, что самоубийц са- жают в тюрьму вместе с убийцами, и мне стало очень страшно. 248
Патом какие-то женщины увели меня в кочегарку, помогли мне обсушиться и причесали меня. Когда мы причалили, он подошел и посадил меня в кэб. Он сам промок до нитки, но смеялся, словно считал все это веселой шуткой. Он просил меня сказать ему мое имя и адрес, но я не сказала — уж очень мне было стыдно. — Вы поступили глупо, дорогая, — ласково сказала Хетти. — Подождите, я чуточку прибавлю огня. Эх, если бы у нас была хоть одна луковица! — Тогда он приподнял шляпу, — продолжала Сеси- лия, — и сказал: «Очень хорошо, но я вас все-таки найду. Я намерен получить награду за спасение утопающих». И он дал кэбмену денег и велел отвезти меня, куда я скажу, и ушел. И вот прошло уже три дня, — простонала миниатюристка, — а он еще не нашел меня! — Потерпите, — сказала Хетти. — Ведь Нью-Йорк — большой город. Подумайте, сколько ему нужно пересмо- треть вымокших, растрепанных девушек, прежде чем он сможет вас узнать. Мясо наше отлично тушится, но вот луку, луку бы в него! На худой конец я бы даже чесноку положила. Мясо с картофелем весело булькало, распространяя соблазнительный аромат, в котором, однако, явно не хватало чего-то очень нужного, и это вызывало смутную тоску, неотвязное желание раздобыть недостающий ингре- диент. — Я чуть не утонула в этой ужасной реке, — сказала Сесилия вздрогнув. — Воды маловато, — сказала Хетти. — В жарком то есть. Сейчас схожу принесу. — А как хорошо пахнет! — сказала художница. — Это Северная-то река хорошо пахнет? — возразила Хетти. — От нее всегда воняет мыловаренным заводом и мокрыми сеттерами... Ах, вы про жаркое? Да, все бы хорошо, вот только бы еще луку! А как вам показалось, деньги у него есть? — Главное, мне показалось, что он добрый, — ска- зала Сесилия. — Я уверена, что он богат, но это совсем не важно. Когда он платил кэбмену, я заметила, что у него в бумажнике были сотни, тысячи долларов. А когда я высунулась из кэба, то увидела, что он сел в автомобиль и шофер дал ему свою медвежью доху, 249
потому что он весь промок. И это было только три дня назад!.. — Какая глупость! — коротко отрезала Хетти. — Но ведь шофер не промок, — пролепетала Сеси- лия. — И он очень хорошо повел машину. — Я говорю, вы сделали глупость, — сказала Хетти, — что не дали ему адреса. — Я никогда не даю свой адрес шоферам, — над- менно сказала .Сесилия. — А как он нам нужен! — удрученно произнесла Хетти. — Зачем? — Да в жаркое, конечно. Это я все насчет лука. Хетти взяла кувшин и отправилась к крану в конце коридора. Когда она подошла к лестнице, с верхнего этажа как раз спускался какой-то молодой человек. Одет он был прилично, но казался больным и измученным. В его мутных глазах читалось страдание — физическое или душевное. В руке он держал луковицу, розовую, гладкую, крепкую, блестящую луковицу величиною с девяносто- восьмицентовый будильник. Хетти остановилась. Молодой человек тоже. Во взгляде и позе продавщицы было что-то от Жанны д’Арк, от Геркулеса, от Уны — роли Иова и Красной Шапочки сейчас не годились. Молодой человек остановился на по- следней ступеньке и отчаянно закашлялся. Сам не зная почему, он почувствовал, что его загнали в ловушку, атаковали, взяли штурмом, обложили данью, ограбили, оштрафовали, запугали, уговорили. Всему виною были глаза Хетти. Глянув в них, он увидел, как взвился на вер- хушку мачты черный пиратский флаг и ражий матрос с ножом в зубах взобрался с быстротой обезьяны по вантам и укрепил его там. Но молодой человек еще не знал, что причиной, почему он едва не был пущен ко дну, и даже без переговоров, был его драгоценный груз. — Прошу прощения, — сказала Хетти настолько сладко, насколько позволял ее кислый голос. — Не нашли ли вы эту луковицу здесь, на лестнице? У меня разо- рвался пакет с покупками, я как раз вышла поискать ее. Молодой человек кашлял, не смолкая, добрых пол- минуты. За это время он, очевидно, набрался мужества, чтобы отстаивать свою собственность. Крепко зажав в 250
руке свое слезоточивое сокровище, он дал решительный отпор свирепому грабителю, покушавшемуся на. него. — Нет, — сказал он в нос, — я не нашел ее на лест- нице. Мне дал ее Джек Бивенс, который живет на верх- нем этаже. Если не верите, подите спросите его. Я по- дожду здесь. — Я знаю Джека Бивенса, — нелюбезно сказала Хетти. — Он пишет книги и вообще всякую чепуху для тряпичников. Весь дом слышит, как его ругает почтальон, когда приносит ему обратно толстые конверты. Скажите, вы тоже живете в «Валламброзе»? — Нет, — ответил молодой человек, — я иногда за- хожу к Бивенсу. Мы с ним друзья. Я живу в двух кварта- лах отсюда. — Простите, а что вы собираетесь делать с этой луко- вицей? — Собираюсь ее съесть. — Сырую? — Да, как только приду домой. — У вас там что же, больше нет никакой еды? Молодой человек на минуту задумался. — Да, — признался он. — У меня дома нет больше ни крошки. У старика Джека тоже, кажется, неважно с припасами. Ему ужасно не хотелось расставаться с этой луковицей, но я так пристал к нему, что он сдался. — Приятель, — сказала Хетти, не сводя с него умудренного жизнью взгляда и положив костлявый, но выразительный палец ему на рукав, — у вас, видно, тоже неприятности, да? — Сколько угодно, — быстро ответил владелец лука. — Но эта луковица моя собственность и досталась мне честным путем. Простите, пожалуйста, но я спешу. — Знаете что? — сказала Хетги, слегка побледнев от волнения. — Сырой лук — это совсем невкусно. И ту- шеное мясо без лука — тоже. Раз вы друг Джека Би- венса, вы, наверно, порядочный человек. У меня в ком- нате, в том конце коридора, сидит одна девушка, моя подруга. Нам обеим не повезло, и у нас на двоих— только кусок мяса и немного картошки. Все это уже тушится, но в нем нет души. Чего-то не хватает. В жизни есть не- которые вещи, которые непременно должны, существовать вместе. Ну, например, розовый муслин и зеленые розы, или грудинка и яйца, или ирландцы и беспорядки. 251
И еще — тушеное мясо с картошкой и лук. И еще люди, которым приходится туго, и другие люди в таком же по- ложении. Молодой человек опять раскашлялся, и надолго. Одной рукой он прижимал к груди свою луковицу. — Разумеется, разумеется, — проговорил он, нако- нец. — Но я уже сказал вам, что спешу... Хетти крепко вцепилась в его рукав. — Не ешьте сырой лук, дорогой мой. Внесите свою долю в обед, и вы отведаете такого жаркого, какое вам не часто доводилось пробовать. Неужели две женщины должны свалить с ног молодого джентльмена и затащить его в комнату силой, чтобы он оказал им честь пообедать с ними? Ничего вам плохого не сделают. Решайтесь, и пошли. Бледное лицо молодого человека осветилось улыбкой. — Ну что же, — сказал он оживляясь. — Если луко- вица может служить рекомендацией, я с удовольствием приму приглашение. — Может, может, — сказала Хетти. — И рекоменда- цией и приправой. Вы только постойте минутку за дверью, я спрошу мою подругу, согласна ли она. И, пожалуйста, не удирайте никуда со своим рекомендательным письмом. Хетти вошла в свою комнату и закрыла дверь. Мо- лодой человек остался в коридоре. — Сесилия, дорогая, — сказала продавщица, смазав, как умела, свой скрипучий голос, — там, за дверью, есть лук. И при нем молодой человек. Я пригласила его обе- дать. Вы как, не против? — Ах, боже мой! — сказала Сесилия, поднимаясь и поправляя художественный беспорядок своей прически. Глаза ее с грустью обратились на плакат с паромом. — Нет, нет, — сказала Хетти, — это не он. На этот раз все очень просто. Вы, кажется, сказали, что у вашего героя имеются деньги и автомобили? А этот — голодра- нец, у него только и еды, что одна луковица. Но разговор у него приятный, и он не нахал. Скорее всего он был джентльменом, а теперь оказался на мели. А ведь лук-то нам нужен! Ну как, привести его? Я ручаюсь за его по- ведение. — Хетти, милая, — вздохнула Сесилия, — я так го- лодна! Не все ли равно, принц он или бродяга? Давайте его сюда, если у него есть что-нибудь съестное. 232
Хетти вышла в коридор. Луковый человек исчез. У Хетти замерло сердце, и серая тень покрыла ее лицо, кроме скул и кончика носа. А потом жизнь снова вер- нулась к ней — она увидела, что он стоит в дальнем конце коридора, высунувшись из окна, выходящего на улицу. Она поспешила туда. Он кричал, обращаясь к кому-то внизу. Уличный шум заглушил ее шаги. Она заглянула через его плечо и увидела, к кому он обра- щается, и расслышала его слова. Он обернулся и уви- дел ее. Глаза Хетти вонзились в него, как- стальные бурав- чики. — Не лгите, — сказала она спокойно. — Что вы со- бирались делать с этим луком? Молодой человек подавил приступ кашля и смело по- смотрел ей в лицо. Было ясно, что он не намерен терпеть дальнейшие издевательства. — Я собирался его съесть, — сказал он громко и раздельно, — как уже и сообщил вам раньше. — И у вас дома больше нечего есть? — Ни крошки. — А чем вы вообще занимаетесь? — Сейчас ничем особенным. — Так почему же, — сказала Хетти на самых резких нотах, — почему вы высовываетесь из окон и отдаете рас- поряжения шоферам в зеленых автомобилях? Молодой человек вспыхнул, и его мутные глаза за- сверкали. — Потому, сударыня, — заговорил он, все ускоряя темп, — что я плачу жалованье этому шоферу и авто- мобиль этот принадлежит мне, так же как и этот лук, да, так же как этот лук! Он помахал своей луковицей перед самым носом у Хетти. Продавщица не двинулась с места. — Так почему же вы едите лук, — спросила она убий- ственно презрительным тоном, — и ничего больше? — Я этого не говорил, — горячо возразил молодой человек. — Я сказал, что у меня дома нет больше ни- чего съестного. Я не держу гастрономического магазина. — Так почему же, — неумолимо продолжала Хетти, — вы собирались есть сырой лук? — Моя мать, — сказал молодой человек, — всегда давала мне сырой лук против простуды. Простите, что 253
упоминаю о физическом недомогании, но вы могли за- метить, что я очень, очень сильно простужен. Я соби- рался съесть эту луковицу и лечь в постель. И не пони- маю, чего ради я стою здесь и оправдываюсь перед вами. — Где это вы простудились? — подозрительно спро- сила Хетти. Молодой человек, казалось, достиг высшей точки раз- дражения. Спуститься с нее он мог двумя путями: дать’ волю своему гневу или признать комичность ситуации. Он выбрал правильный путь, и пустой коридор огласился его хриплым смехом. — Нет, вы просто прелесть, — сказал он. — И я не осуждаю вас за такую осторожность. Так и быть, объясню вам. Я промок. На днях я переезжал на пароме Северную реку, и какая-то девушка бросилась в воду. Я, конечно... Хетти перебила его, протянув руку. — Отдайте лук, — сказала она. Молодой человек стиснул зубы. — Отдайте лук, — повторила она. Он улыбнулся и положил луковицу ей на ладонь. Тогда на лице Хетти появилась редко озарявшая его меланхолическая улыбка. Она взяла молодого человека г.од руку, а другой рукой указала на дверь своей ком- наты. — Дорогой мой, — сказала она, — идите туда. Ма- ленькая дурочка, которую вы выудили из реки, ждет вас. Идите, идите. Даю вам три минуты, а потом приду сама. Картошка там и ждет. Входи, Лук! Когда он, постучав, вошел в дверь, Хетти очистила луковицу и стала мыть ее под краном. Она бросила хму- рый взгляд на хмурые крыши за окном, и улыбка мед- ленно сползла с ее лица. — А все-таки, — мрачно сказала она самой себе, — все-таки мясо-то достали мы.
КАК СКРЫВАЛСЯ ЧЕРНЫЙ БИЛЛ Худой, жилистый, краснолицый человек с крючкова- тым носом и маленькими горящими глазками, блеск ко- торых несколько смягчали белесые ресницы, сидел на краю железнодорожной платформы на станции Лос- Пиньос, болтая ногами. Рядом с ним сидел другой че- ловек — толстый, обтрепанный, унылый, — должно быть, его приятель. У обоих был такой вид, словно грубые швы изнанки жизни давно уже натерли им мозоли по всему телу. — Года четыре не видались, верно, Окорок? — сказал обтрепанный. — Где тебя носило? — В Техасе, — сказал краснолицый. — На Аляске слишком холодно — это не для меня. А в Техасе тепло, как выяснилось. Один раз было даже довольно жарко. Сейчас расскажу. Как-то утром я соскочил с экспресса, когда он оста- новился у водокачки, и разрешил ему следовать дальше без меня. Оказалось, что я попал в страну ранчо. Домов там еще больше, чем в Нью-Йорке, только их строят не в двух дюймах, а в двадцати милях друг от друга, так что нельзя учуять носом, что у соседей на обед. Дороги я не нашел и потащился напрямик, куда глаза глядят. Трава там по колено, а мескитовые рощи издали совсем как персиковые сады, — так и кажется, что за- брел в чужую усадьбу и сейчас налетят на тебя бульдоги и начнут хватать за пятки. Однако я отмахал миль два- дцать, прежде чем набрел на усадьбу. Небольшой такой домик — величиной с платформу надземной железной дороги. 2£5
Невысокий человек в белой рубахе и коричневом ком- бинезоне, с розовым платком вокруг шеи, скручивал сига- ретки под деревом у входа в дом. — Привет, — говорю я ему. — Может ли в некотором роде чужестранец прохладиться, подкрепиться, найти приют или даже какую-нибудь работенку в вашем доме? — Заходите, — говорит он самым любезным тоном. — Присядьте, пожалуйста, на этот табурет. Я и не слышал, как вы подъехали. — Я еще не подъехал, — говорю я. — Я пока подо- шел. Неприятно затруднять вас, но если бы вы раздобыли ведра два воды... — Да, вы изрядно запылились, — говорит он, — только наши купальные приспособления... — Я хочу напиться, — говорю я. — Пыль, которая у меня снаружи, не имеет особого значения. Он налил мне ковш воды из большого красного кув- шина и спрашивает: — Так вам нужна работа? — Временно, — говорю я. — Здесь, кажется, довольно тихое местечко? — Вы не ошиблись, — говорит он. — Иной раз неде- лями ни одной живой души не увидишь. Так я слышал. Сам я всего месяц, как обосновался здесь. Купил это ранчо у одного старожила, который решил перебраться дальше на Запад. — Мне это подходит, — говорю я. — Человеку иной раз полезно пожить в таком тихом углу. Но мне нужна работа. Я умею сбивать коктейли, шельмовать с рудой, читать лекций, выпускать акции, немного играю на пиа- нино и боксирую в среднем весе. — Так... — говорит этот недоросток. — А не можете ли вы пасти овец? — Не могу ли я спасти овец? — удивился я. — Да нет, не спасти, а пасти, — говорит он. — Ну, стеречь стадо. — А, — говорю я, — понимаю! Сгонять их в кучу, как овчарка, и лаять, чтоб не разбежались! Что ж, могу. Мне, по правде сказать, еще не приходилось пастушествовать, но я не раз наблюдал из окна вагона, как овечки жуют на лугу ромашки, и вид у них был не особенно крово- жадный. 256
— Мне нужен пастух, — говорит овцевод. — А на мексиканцев я не очень-то полагаюсь. У меня два стада. Можете хоть завтра с утра выгнать на пастбище моих баранов — их всего восемьсот штук. Жалованье — две- надцать долларов в месяц, харчи мои. Жить будете там же на выгоне, в палатке. Стряпать вам придется самому, а дрова и воду будут доставлять. Работа не тяжелая. — По рукам, — говорю я. — Берусь за эту работу, если даже придется украсить голову венком, облачиться в балахон, взять в руки жезл и наигрывать на дудочке, как делают это пастухи на картинках. И вот на следующее утро хозяин ранчо помогает мне выгнать из корраля стадо баранов и доставить их на пастбище в прерии, мили за две от усадьбы, где они при- нимаются мирно пощипывать травку на склоне холма. Хозяин дает мне пропасть всяких наставлений: следить, чтобы отдельные скопления баранов не отбивались от главного стада, и в полдень гнать их всех на водопой. — Вечером я привезу вашу палатку, все оборудова- ние и провиант, — говорит он мне. — Роскошно, — говорю я. — И не забудьте захватить провиант. Да заодно и оборудование. А главное, не упу- стите из виду палатку. Ваша фамилия, если не оши- баюсь, Золликоффер? •— Меня зовут, — говорит он, — Генри Огден. — Чудесно, мистер Огден, — говорю я. — А меня —• мистер Персиваль Сент-Клэр. Пять дней я пас овец на ранчо Чиквито, а потом по- чувствовал, что сам начинаю обрастать шерстью, как овца. Это обращение к природе явно обращалось против меня. Я был одинок, как коза Робинзона Крузо. Ей-богу, я встречал на своем веку более интересных собеседников, чем вверенные моему попечению бараны. Соберешь их вечером, запрешь в загон, а потом напечешь кукуруз- ных лепешек, нажаришь баранины, сваришь кофе и ле- жишь в своей палатке величиной с салфетку да слу- шаешь, как воют койоты и кричат козодои. На пятый день к вечеру, загнав моих драгоценных, но малообщительных баранов, я отправился в усадьбу, отворил дверь в дом и шагнул за порог. — Мистер Огден, — говорю я. — Нам с вами необхо- димо начать общаться. Овцы, конечно, хорошая штука — Они оживляют пейзаж, и опять же с них можно настричь 17 О. Генри. Избранное, т. 2 257
шерсти на некоторое количество восьмидолларовых муж- ских костюмов, но что касается застольной беседы или чтобы скоротать вечерок у камелька, так с ними по- мрешь с тоски, как на великосветском файвоклоке. Если у вас есть колода карт, или литературное лото, или трик- трак, тащите их сюда, и мы с вами займемся умственной деятельностью. Я сейчас готов взяться за любую моз- говую работу — вплоть до вышибания кому-нибудь мозгов. Этот Генри Огден был овцевод особого сорта. Он носил кольца и большие золотые часы и тщательно завя- зывал галстук. И физиономия у него всегда была спокой- ная, а очки на носу так и блестели. Я видел в Мэскоги, как повесили бандита за убийство шестерых людей. Так мой хозяин был похож на него как две капли воды. Однако я знавал еще одного священника, в Арканзасе, которого можно было бы принять за его родного брата. Но мне-то в общем было наплевать. Я жаждал общения— с праведником ли, с грешником — все одно, лишь- бы он говорил, а не блеял. — Я понимаю, Сент-Клэр, — отвечает Огден, отклады- вая в сторону книгу. — Вам, конечно, скучновато там одному с непривычки. Моя жизнь, признаться, тоже до- вольно однообразна. Хорошо ли вы заперли овец? Вы уверены, что они не разбегутся? — Они заперты так же прочно, — говорю я, — как присяжные, удалившиеся на совещание по делу об убий- стве миллионера. И я буду на месте раньше, чем у них возникнет потребность в услугах сиделки. Тут Огден извлек откуда-то колоду карт, и мы с ним сразились в казино. После пяти дней и пяти ночей зато- чения в овечьем лагере я почувствовал себя, как гуляка на Бродвее. Когда мне шла карта, я радовался так, словно заработал миллион на бирже, а когда Огден разо- шелся и рассказал анекдот про даму в спальном вагоне, я хохотал добрых пять минут. Все в жизни относительно, в.от что я скажу. Человек может столько насмотреться всякой всячины, что уже не повернет головы, чтобы поглядеть, как горит трехмил- лионный особняк, или возвращается с гастролей Джо Вебер, или волнуется Адриатическое море. Но дайте ему только попасти немножко овец, и он будет кататься со смеху от какой-нибудь песенки, вроде «Барабан, не ба- 258
рабань, я не встану в эту рань» — и получать искреннее удовольствие от игры в карты с дамами. Словом, дальше — больше. Огден вытаскивает бу- тылку бурбонского, и мы окончательно предаем забве- нию наших овен. — Вы помните, — говорит Огден, — примерно месяц назад в газетах писали о нападении на Канзас — Техас- ский скорый? Было похищено пятнадцать тысяч долларов кредитными билетами, а проводник почтового вагона ранен в плечо. И, говорят, все это дело рук одного человека. — Что-то припоминаю, — говорю я. — Но такие веши случаются настолько часто, что мозг рядового техасца не в состоянии удержать их в памяти. И что ж, преступник был застигнут на месте преступления? Или изловлен, схвачен, предан в руки правосудия? — Он удрал, — говорит Огден. — А сегодня я прочел в газете, что полиция напала на его след где-то в наших краях. Все похищенные банкноты были, оказывается, одной серии — первого выпуска Второго Национального банка города Эспинозы. Проследили, где грабитель ме- нял эти банкноты, и след привел сюда. Огден наливает себе еще бурбонского и пододвигает бутылку мне. — Что ж, — говорю я, отхлебнув глоточек этого цар- ского напитка, — для железнодорожного налетчика не так уж глупо придумано — укрыться на время в здеш- ней глуши. Овечья ферма, пожалуй, самое подходящее для этого место. Кому придет в голову искать такого от- петого бандита среди певчих птичек, барашков и полевых цветочков? А что, — говорю я, скосив глаза на Огдена и как бы приглядываясь к нему, — в газетах не было дано примет этого единоборца? Что-нибудь насчет объема, веса, линейных измерений, покроя жилета или коли- чества запломбированных зубов? — Нет, — говорит Огден. — Он был в маске, и никто не мог его хорошенько рассмотреть. Но установлено, что это известный железнодорожный бандит по кличке Чер- ный Билл, потому что тот всегда работает один, и кроме того, в почтовом вагоне нашли платок с его меткой. — Я одобряю Черного Билла, — говорю я. — Он пра- вильно сделал, что спрятался на овечьем ранчо. Думаю, им его не найти. 17* 259
— Объявили награду в тысячу долларов за его поимку, — говорит Огден. — На черта мне эти деньги, — говорю я, глядя ми- стеру овцеводу прямо в глаза. — Хватит с меня и двена- дцати долларов в месяц, которые я у вас получаю. Я нуждаюсь в отдыхе. Мне бы только наскрести деньжат, чтоб оплатить билет до Тексарканы, где проживает моя вдовствующая матушка. Если Черный Билл, — говорю я, многозначительно глядя на Огдена, — этак месяц назад подался в эти края... и купил себе небольшое овечье ранчо и... — Стойте, — говорит Огден и с довольно-таки свире- пой рожей подымается со стула, — это что за намеки? — Никаких намеков, — говорю я. — Я беру чисто гипотонический случай. Если бы, — говорю я, — Черный Билл забрел сюда и купил себе овечье ранчо и нанял бы меня нянчить его овец и играть им на дудочке, да по- ступал бы при этом со мной честно и по-товарищески, вот как вы, — ему бы не пришлось меня опасаться. Человек для меня всегда человек, какие бы ни случались у него осложнения с железнодорожными поездами или с овцами. Теперь вы знаете, чего от меня ждать. Лицо у Огдена стало черней кофейной гущи. Секунд девять он молчал, а потом рассмеялся. — Вот вы какой, Сент-Клэр, — говорит он. — Что ж, будь я Черным Биллом, я бы не побоялся довериться вам. А теперь давайте перекинемся в картишки... если, конечно, вам не претит играть с железнодорожным бан- дитом. — Я уже выразил вам свои чувства в словесной форме, — говорю я, — и притом без всякой задней мысли. Тасуя карты после первой сдачи, я, как бы невзначай, спрашиваю Огдена, откуда он. — О, — говорит Огден, — яс Миссисипи. — Хорошенькое местечко, — говорю я. — Мне не раз приходилось там останавливаться. Только простыни не- много сыроваты и насчет жратвы не густо. Верно, да? А я вот, — говорю я ему, — с побережья Тихого океана, Может, бывали когда? — Сплошные сквозняки, — говорит Огден. —- Но если вам случится попасть на Средний Запад, сошлитесь на меня, и вам нальют кофе через ситечко и положат грелку, в постель. 260
•— Ладно, — говорю я. — Я ведь не хотел выведать у вас номер вашего личного телефона или девичью фа- милию вашей тетушки, которая умыкнула пресвитериан- ского священника из Кэмберленда. Мне-то что. Я ста- раюсь только втолковать вам, что в руках у вашего овчара вы — в полной безопасности. Ну, бросьте нерв- ничать, червы пиками не кроют. — Втемяшится же человеку, — говорит Огден и опять смеется. — А не кажется ли вам, что, будь я Чер- ный Билл и явись у меня мысль, что вы меня подозре- ваете, я давно угостил бы вас пулей из винчестера и тем успокоил бы свои нервы, если бы они у меня расша- лились? — Не кажется, — говорю я. — Тот, у кого хватило духу в одиночку ограбить поезд, никогда такой штуки не выкинет. Я не зря пошатался по свету — знаю, что у них там насчет дружбы крепко. Не то чтобы я, мистер Огден, — говорю я ему, — состоя при вас овечьим па- стухом, набивался вам в друзья. Но при менее мало- благоприятных обстоятельствах мы, может, и сошлись бы поближе. — Забудьте на время овец, прошу вас, — говорит Огден, •— и снимите — мне сдавать. Дня четыре спустя, когда мои барашки мирно полдни- чали у речки, а я был погружен в превратности пригото- вления кофе, передо мной появилась некая загадочная личность, стремившаяся изобразить из себя то, что ей хотелось изобразить. Она неслышно подкралась по траве, верхом на лошади. По одеянию это было нечто среднее между сыщиком из Канзаса, собачником из Батон-Ружа и небезызвестным вам разведчиком Буффало Биллом. Глаза и подбородок этого субъекта не свидетельствовали о боевом опыте, и я смекнул, что это всего-навсего ищейка. — Пасешь овец? — спрашивает он меня. — Увы, — говорю я, — перед лицом такой несокруши- мой проницательности, как ваша, у меня не хватает на- хальства утверждать, что я тут реставрирую старинную бронзу или смазываю велосипедные колеса. — Что-то ты, сдается мне, не похож на пастуха: и одет не так и говоришь не так. — А вы зато говорите так, что очень похожи на то, что мне сдается. 261
Тут он спросил меня, у кого я работаю, и я показал ему на ранчо Чиквито в тени небольшого холма, милях в двух от моего выгона. После этого он сообщил мне, что я разговариваю с помощником шерифа. — Где-то в этих краях скрывается железнодорожный бандит по кличке Черный Билл, — рапортует мне эта ищейка. — Его уже проследили до Сан-Антонио, а мо- жет, и дальше. Ты здесь не видал ли каких пришлых людей за истекший месяц, или, может, слыхал, что поя- вился кто? — Нет, — отвечаю я, — если не считать того, кото- рый появился, говорят, в мексиканском поселке на ранчо Люмис, на Фрио. — Что тебе известно про него? — спрашивает шериф. — Ему три дня от роду, — говорю я. — А каков с виду человек, у которого ты рабо- таешь?— допытывается он. — Старик Джордж Рэми все еще хозяйничает на своем ранчо? Он тут уже лет десять разводит овец, да что-то ему никогда не везло. — Старик продал ранчо и подался на Запад, — сооб- щил я. — Другой любитель овец купил у него это хозяй- ство с месяц назад. — А каков он с виду? — снова спрашивает тот. — О, — говорю я, — он-то? Такой здоровенный, тол- стенный датчанин с усищами и в синих очках. Не пору- чусь, что он сумеет отличить овцу от суслика. Похоже, что старина Джордж крепко обставил его на этом деле. Подкрепившись еще целой кучей столь же ценных све- дений и львиной долей моего обеда, шериф отъехал прочь. В тот же вечер я докладываю об этом посещении Огдену. — Они оплетают Черного Билла цепкими щупальцами спрута, — говорю я. И рассказываю ему о шерифе, и о том, как я расписал его этому шерифу, и что тот сказал. — Э, что нам до Черного Билла, — говорит Огден. — У нас и своих забот довольно. Достаньте-ка из шкафа бутылочку, и выпьем за его здоровье. Если, — добавляет он со смешком, — вы не слишком предубеждены против железнодорожных бандитов. — Я готов выпить, — говорю я, — за всякого, кто умеет постоять за друга. А Черный Билл, — говорю я, — 262
как раз, мне кажется, из таких. Итак, за Черного Билла и за удачу. И мы выпили. А недельки через две подошло время стрижки овец. Мне надо было пригнать их в усадьбу, где кучка кудла- тых мексиканцев должна была наброситься на них с са- довыми ножницами и остричь их наголо. И вот вечером, накануне прибытия парикмахеров, я погнал своих недо- жаренных баранов по зеленому лужку, по крутому бе- режку и доставил прямо в усадьбу. Там я запер их в корраль и пожелал им спокойной ночи. После этого я направился к дому. Г. Огден, эсквайр, спал, растянувшись на своей узенькой походной койке. Как видно, его свалила с ног антибессонница или одолело противободрствование или еще какой-нибудь недуг, воз- никающий от тесного соприкосновения с овцами. Рот у него был разинут, жилет расстегнут, и он сопел, как старый велосипедный насос. Вид его навлек на меня не- которые размышления. «Великий Цезарь, — подумалось мне, — спи, захлоп- нув рот, и ветер внутрь тебя не попадет. Тобою кто-ни- будь замажет щели, чтоб червяки чего-нибудь не съели». Спящий мужчина — это зрелище, от которого могут прослезиться ангелы. Что стоят сейчас его мозги, бицепсы, чековая книжка, апломб, протекции и семейные связи? Он — игрушка в руках врага, а тем паче — друга. И так же привлекателен, как наемная кляча, когда она стоит, привалясь к стене оперного театра в половине первого ночи и грезит просторами аравийских пустынь. Вот спя- щая женщина — совсем другое дело. Плевать нам на то, как она выглядит, лишь бы подольше находилась в этом состоянии. Ну, выпил я две порции бурбонского — свою и Огдена, и расположился с приятностью провести время, пока он почивает. На столе у него нашлись кое-какие книжицы на разные местные темы — о Японии, об осушке болот, о физическом воспитании — и немного табаку, что было особенно кстати. Покурив и насытив свой слух вулканическим храпом Генри Огдена, я невзначай глянул в окно в направлении загона для стрижки овец, где что-то вроде тропки от- ветвлялось от чего-то вроде дороги, пересекавшей вдали что-то вроде ручья. 263
Вижу — пять всадников направляются к дому. У каж- дого — поперек седла ружье. Один из них — тот самый шериф, который тогда навестил меня на стоянке. Они приближаются с опаской, расчлененным строем, в полной боевой готовности. Присматриваюсь и опреде- ляю, который из них атаман этой кавалерийской шайки блюстителей закона и порядка. — Добрый вечер, джентльмены, — говорю я. — Не угодно ли вам спешиться и привязать ваших коней? Атаман подъезжает ко мне вплотную и вращает ство- лом своего ружья так, словно хочет поймать на мушку сразу весь мой фасад. — Замри на месте, — говорит он, — и пальцем не ше- вельни, пока я не удовлетворю своего желания некото- рым образом с тобой побеседовать. — Замру, — говорю я, — слава богу, я не глухоне- мой — зачем мне шевелить пальцами и оказывать непо- виновение вашим предписаниям? — Мы ищем, — сообщает он мне, — Черного Билла, который в мае месяце задержал экспресс на Канзас — Техасской и ограбил его на пятнадцать тысяч долларов. Сейчас мы обыскиваем всех подряд на всех ранчо. Как тебя зовут и что ты здесь делаешь? — Капитан, — говорю я, — моя профессия — Перси- валь Сент-Клэр, а зовусь я овчаром. Сегодня я загнал в этот корраль своих телят... то бишь овчат. Ищеи... то есть брадобреи, прибудут завтра, чтобы причесать их, в смысле обкорнать. — Где хозяин ранчо? — спрашивает атаман шайки. — Обождите минутку, — говорю я. — Не было ли на- значено какой-то награды за поимку этого закоренелого преступника, о котором вы изволили упомянуть в вашем предисловии? — За поимку и изобличение преступника назначена награда в тысячу долларов, — говорит тот. — За сообще- ние сведений о нем никакого вознаграждения никак не предусмотрено. — Похоже не сегодня-завтра соберется дождик, — го- ворю я, глядя со скучающим видом в лазурноголубое небо. — Если тебе известно тайное убежище, дисклокация или пвседомины Черного Билла, — говорит он на самом 264
свирепом полицейском жаргоне, — ты ответишь перед за- коном за недонесение и укрывательство. — Слышал я от одного прохожего,— говорю я. скоро- говоркой нудным голосом, — что в одной лавчонке в Нуэсесе один мексиканец говорил одному ковбою, кото- рого зовут Джек, что двоюродный брат одного овцевода недели две тому назад видел Черного Билла в Матаморасе. — Слушай ты, мистер Язык-на-Привязи! — говорит капитан, оглядывая меня с головы до пят и прикидывая, сколько можно выторговать. — Если ты подскажешь нам, где захватить Черного Билла, я заплачу тебе сто долла- ров из моего собственного... из наших собственных кар- манов. Ты видишь, я щедр, — говорит он. — Тебе ведь ровно ничего не причитается. Ну, как? — Деньги на бочку? — спрашиваю я. Капитан посовещался со своими молодчиками. Они вывернули карманы для проверки содержимого. Совмест- ными усилиями наскребли сумму в сто два доллара тридцать центов и кучку жевательного табаку на три- дцать один доллар. — Приблизься, о мой капитан, — сказал я, — и внемли! Он так и сделал. — Я очень беден, и общественное положение мое более чем скромно, — начал я. — За двенадцать долларов в месяц я тружусь в поте лица, стараясь держать вместе кучу животных, единственное стремление которых — раз- бежаться во все стороны. И хотя я еще и не в таком упадке, как штат Южная Дакота, тем не менее это за- нятие — страшное падение для человека, который до сей поры сталкивался с овцами только в форме бараньих отбивных. Я окатился так низко по воле необузданного честолюбия, рома и особого сорта коктейля, который по- дают на всех вокзалах Пенсильванской железной дороги от Скрэнтона до Цинциннати: немного джина и француз- ского вермута, один лимон плюс хорошая порция апель- синной горькой. Попадете в те края — не упустите случая испробовать на себе. И все же, — продолжал я, — мне еще не приходилось предавать друга. Когда мои друзья купались в золоте, я стоял за них горой и никогда не по- кидал их, если меня постигала беда. — Но, — продолжал я, — какая тут к черту дружба? Двенадцать долларов в месяц — это же в лучшем слу- 26Ь
чае шапочное знакомство. Разве истинная дружба может питаться красными бобами и кукурузным хлебом? Я бед- ный человек, у меня вдовствующая мама в Тексаркане. Вы найдете Черного Билла, — говорю им я, — в этом доме. Он дрыхнет на своей койке в первой комнате на- право. Это именно тот человек, который вам нужен. Я смекнул это из разных его слов и разговоров. Пожалуй, отчасти он все же был мне другом, и будь я тот человек, каким я был когда-то, все сокровища рудников Голдонды не заставили бы меня предать его. Но, — говорю я, — бобы всегда были наполовину червивые и к концу не- дели я вечно сидел без топлива. — Входите осторожнее, джентльмены, — предупре- ждаю их я. — Он временами бывает очень несдержан, и, принимая во внимание его прежнюю профессию, как бы вам не нарваться на какую-нибудь грубость с его сто- роны, если вы захватите его врасплох. Тут все ополчение спешивается, привязывает лошадей, снимает с передков орудия и всю прочую амуницию и на цыпочках вступает в дом. А я крадусь за ними, как Далила, когда она вела Вилли Стимлена к Сам- сону. Начальник отряда трясет Огдена за плечо, и тот про- сыпается. Он вскакивает, и еще два охотника за награ- дами наваливаются на него. Огден хоть мал и худ, а парень крепкий и так лихо отбивается, несмотря на их численный перевес, Что я только глазами хлопаю. — Что это значит? — спрашивает он, когда им, на- конец, удается одолеть его. — Вы попались, мистер Черный Билл, — говорит ка- питан,— только и всего. — Это грубое насилие, — говорит Огден, окончательно взбесившись. — Конечно, это было насилие, — говорит поборник мира и добра. — Поезд-то шел себе и шел, ничем вам не мешал, а вы позволили себе запрещенные законом ша- лости с казенными пакетами. И он садится Генри Огдену на солнечное сплетение и начинает аккуратно и симптоматически обшаривать его карманы. — Вы у меня попотеете за это, — говорит Огден, из- рядно вспотев сам. — Я ведь могу доказать, кто я такой. 266
— Это я и сам могу, — говорит капитан и вытаскивает у него из кармана пачку новеньких банкнот выпуска Вто- рого Национального банка города Эспинозы. — Едва ли ваша визитная карточка перекричит эти денежные знаки, когда станут устанавливать индентичность вашей лич- ности. Ну, пошли! Поедете с нами замаливать свои грехи. Огден подымается и повязывает галстук. После того, как у него нашли эти банкноты, он уже молчит, как воды в рот набрал. — А ведь ловко придумано! — с восхищением отме- чает капитан. — Забрался сюда, в этакую глушь, где, как говорится, ни одна душа живой ногой не ступала, и купил себе овечье ранчо! Хитро укрылся, я такого еще сроду не видывал, — говорит он. Один из его молодчиков направляется в корраль и выгоняет оттуда второго пастуха — мексиканца, по про- званию Джон-Смешки. Тот седлает лошадь Огдена, и вся шерифская шайка с ружьями наизготовку окружает своего пленника, чтобы доставить его в город. Огден, прежде чем тронуться в путь, поручает свое ранчо Джону-Смешки и отдает всякие распоряжения на- счет стрижки и пасения овец, словно рассчитывает вско- рости вернуться обратно. А часа через два некто Перси- валь Сент-Клэр, бывший овчар с ранчо Чиквито, отбы- вает в южном направлении на другой лошади, уведенной с того же ранчо, и в кармане у него лежат сто девять долларов — цена крови и остаток жалованья. Краснолицый человек умолк и прислушался. Где-то вдали за пологими холмами раздался свисток прибли- жающегося товарного поезда. Толстый, унылый человек, сидевший рядом, сердито засопел и медленно, осуждающе покачал нечесаной го- ловой. — В чем дело, Окурок? — спросил краснолицый. — Опять хандришь? — Нет, не хандрю, — сказал унылый и снова засо- пел. — А только этот твой рассказ мне что-то не нра- вится. Мы с тобой были приятелями пятнадцать лет с разнообразными промежутками, но я еще не видал и не слыхал, чтобы ты выдал кого-нибудь полиции, — нет, этого за тобой не водилось. А с этим парнем ты делил его хлеб насущный и играл с ним в карты — если казино можно назвать ’ игрой, — а потом взял и выдал его поли- 257
ции. Да еще деньги за это получил. Нет, никогда я от тебя такого не ожидал. — Этот Генри Огден, — сказал краснолицый, — очень быстро оправдался, как я слышал, с помощью адвоката, алиби и прочих юридических уголовностей. Ничего ему не сталось. Он оказал мне немало одолжений, и я совсем не рад был выдавать его полиции. — А как же эти деньги, что нашли у него в кар- мане? — спросил унылый. — Это я их туда положил, — сказал краснолицый, — пока он спал. Как только увидел, что они едут. Черный Билл — это был я. Смотри, Окурок, поезд! Мы заберемся на буфера, пока он будет стоять у водокачки.
РАЗНЫЕ ШКОЛЫ I Старый Джером Уоррен жил в стотысячедолларовом доме № 35 по Восточной Пятьдесят и так далее улице. Он был маклером в деловой части города и так богат, что каждое утро мог позволить себе — для укрепления здоровья — пройти пешком несколько кварталов по на- правлению к своей конторе, а затем уже взять извозчика. У него был приемный сын, сын его старого друга, по имени Гилберт — отличный типаж для Сирилла Скотта1. Гилберт был художником и завоевывал успех с такой быстротой, с какой успевал выдавливать краски из тю- биков. Другим членом семейства старого Джерома была Барбара Росс, племянница его покойной жены. Человек рожден для забот; поскольку у старого Джерома не было своей семьи, он взвалил на свои плечи чужое бремя. Гилберт и Барбара жили в полном согласии. Все окру- жающие молчаливо порешили, что недалек тот счастли- вый день, когда эта пара станет перед аналоем и пообе- щает священнику порастрясти денежки старого Джерома. Но в этом месте в ход событий следует внести некоторые осложнения. Тридцать лет назад, когда старый Джером был мо- лодым Джеромом, у него был брат, которого звали Ди- ком. Дик отправился на Запад искать богатства — своего или чужого. О нем долго ничего не было слышно, но, наконец, старый Джером получил от него письмо, На- писано оно было коряво, на линованной бумаге, от 1 Английский композитор, пианист и поэт. 269
которой пахло солониной и кофейной гущей. Почерк стра- дал астмой, а орфография — пляской святого Вита. Оказалось, что Дику не удалось подстеречь Фортуну на большой дороге и заставить ее раскошелиться, — его самого обобрали дочиста. Судя по письму, песенка его была спета: здоровье у него пришло в такое расстройство, что даже виски не помогало. Тридцать лет он искал зо- лота, но единственным результатом его трудов была дочка девятнадцати лет, как и значилось в накладной, каковую дочку он, оплатив все дорожные издержки, от- правлял теперь на Восток в адрес старого Джерома, чтобы тот кормил ее, одевал, воспитывал, утешал и холил, пока смерть или брак не разлучат их. Старый Джером был человек-помост. Всякий знает, что мир держится на плечах Атласа, что Атлас стоит на железной решетке, а железная решетка установлена на спине черепахи. Черепахе тоже надо стоять на чем- нибудь — она и стоит на помосте, сколоченном из таких людей, как старый Джером. Я не знаю, ожидает ли человека бессмертие. Но если нет, я хотел бы знать, когда люди, подобные старому Джерому, получают то, что им причитается? Они встретили Неваду Уоррен на вокзале. Она была небольшого роста, сильно загоревшая и так и сияла здо- ровьем и красотой; она вела себя совершенно непри- нужденно, но даже коммивояжер сигарной фабрики по- думал бы, прежде чем подмигнуть ей. Глядя на нее, вы невольно представляли ее себе в короткой юбке и кожа- ных гетрах, стреляющей по стеклянным шарам или укро- щающей мустангов. Но она была в простой белой блузке и черной юбке, и вы не знали, что и подумать. Она без малейшего усилия несла тяжелый саквояж, который но- сильщики тщетно пытались вырвать у нее. — Мы будем с вами дружить, это непременно, — сказала Барбара, клюнув Неваду в крепкую загорелую щеку. — Надеюсь, — сказала Невада. — Милая племянница, малютка моя! — сказал ста- рый Джером. — Добро пожаловать в мой дом, живи у меня, как у родного отца. — Спасибо, — сказала Невада. — Вы мне позволите называть вас кузиной? — обра- тился к ней Гилберт со своей очаровательной улыбкой. 270
— Возьмите, пожалуйста, саквояж, — сказала Не- вада. — Он весит миллион фунтов. В нем, — пояснила она Барбаре, — образцы из шести папиных рудников. По моим подсчетам, они стоят около девяти центов за ты- сячу тонн, но я обещала ему захватить их с собой. II Обычное осложнение между одним мужчиной и двумя женщинами, или одной женщиной и двумя мужчинами, или женщиной, мужчиной и аристократом — словом, лю- бую из этих проблем — принято называть треугольником. Но эти треугольники следует определить точнее. Они всегда равнобедренные и никогда не бывают равно- сторонними. И вот, по приезде Невады Уоррен, она, Гил- берт и Барбара Росс образовали такой фигуральный треугольник, причем Барбара заняла в нем место гипо- тенузы. Однажды утром, перед тем как отправиться в свою мухоловку в деловой части города, старый Джером долго сидел после завтрака над скучнейшей из всех утренних газет Нью-Йорка. Он душевно полюбил Неваду, обнару- жив в ней и независимость характера и доверчивую искренность, отличавшие его покойного брата. Горничная принесла для мисс Невады Уоррен письмо. — Вот, пожалуйста, его доставил мальчик-посыль- ный, — сказала она. — Он ждет ответа. Невада насвистывала сквозь зубы испанский вальс и наблюдала за проезжающими по улице экипажами и автомобилями. Она взяла конверт и, еще не распечатав его, догадалась по маленькой золотой палитре в его левом верхнем углу, что письмо от Гилберта. Разорвав конверт, она некоторое время внимательно изучала его содержимое; затем с серьезным видом по- дошла к дяде и стала возле него. — Дядя Джером, Гилберт хороший человек, правда? — Почему ты спрашиваешь, дитя мое? — сказал ста- рый Джером, громко шелестя газетой. — Конечно, хоро- ший. Я сам его воспитал. — Он ведь никому не станет писать ничего такого, что было бы не совсем... я хочу сказать, чего нельзя было бы знать и прочесть каждому? 271
— Попробовал бы он только, — сказал дядя и ото- рвал от своей газеты порядочный кусок. — Но почему ты об этом... — Прочитайте, дядя, эту записку — он только что прислал мне ее — и скажите, как, по-вашему, все ли в ней в порядке и как полагается? Я ведь плохо знаю, как и что принято у вас в городе. Старый Джером швырнул газету на пол и наступил на нее обеими ногами.-Он схватил записку Гилберта, вни- мательно прочитал ее дважды, а потом и в третий раз. — Ах, детка, — проговорил он, — ты чуть было не расстроила меня, хоть я и был уверен в моем мальчике. Он точная копия своего отца, а его отец был чистый брильянт в золотой оправе. Он спрашивает только, мо- жете ли вы с Барбарой сегодня в четыре часа дня по- ехать с ним в автомобиле на Лонг-Айленд? Я не нахожу в записке ничего предосудительного, за исключением бу- маги. Терпеть не могу этот голубой оттенок. — Удобно будет, если я поеду? — Да, да, дитя мое, конечно. Почему нет? Право, мне очень приятны твоя осторожность и чистосердечие. По- езжай, непременно поезжай. — Я не знала, как мне поступить, — застенчиво про- говорила Невада, — и подумала: спрошу-ка я лучше у дяди. А вы, дядя, не можете поехать с нами? — Я? Нет, нет, нет! Я разок, прокатился в машине, которой правил этот мальчишка. С меня довольно! Но ты и Барбара можете ехать, это вполне прилично. Да, да. А я не поеду. Нет, нет и нет! Невада порхнула к двери и сказала горничной: — Поедем, будьте уверены. За мисс Барбару я от- вечаю. Скажите посыльному, чтобы он так и передал мистеру Уоррену: «Поедем, будьте уверены». — Невада! — позвал старый Джером. — Извини меня, моя милая, но не лучше ли ответить запиской? Черкни ему несколько слов. — Не стану я разводить эту канитель, — весело1 ска- зала Невада. — Гилберт поймет и так — он все пони- мает. Ни разу в жизни я не ездила в автомобиле; но я проплыла в каноэ по ущелью Пропавшей Лошади на Чертовой речке. Еще посмотрим, где больше риска! 272
Ill Предполагается, что прошло два месяца. Барбара сидела в кабинете стотысячедолларового дома. Для нее это было самое подходящее место. На свете много уготовано мест, куда мужчины и женщины могут удалиться с намерением избавить себя от разных хлопот. Для этой цели имеются монастыри, кладбища, курорты, исповедальни, кельи отшельников, конторы адвокатов, салоны красоты, дирижабли и кабинеты; лучше всего кабинеты. Обычно проходит много времени, прежде чем гипоте- нуза начнет понимать, что она самая длинная сторона треугольника. Но нет того положения, которое может длиться вечно. Барбара была одна. Дядя Джером и Невада уехали в театр. Барбара ехать отказалась. Ей хотелось остаться дома и заняться чем-нибудь в уединенной комнате для занятий. Если бы вы, мисс, были блестящей нью-йорк- ской барышней и каждый день видели, как смуглая, лов- кая чародейка с Запада накидывает лассо на молодого человека, которого вы держали на примете для себя, вы тоже потеряли бы вкус к дешевому блеску музыкальной комедии. Барбара сидела за дубовым письменным столом. Ее правая рука покоилась на столе, а пальцы этой руки бес- покойно теребили запечатанное письмо. Письмо было адресовано Неваде Уоррен; в левом верхнем углу кон- верта помещалась маленькая золотая палитра Гилберта. Письмо доставили в девять часов, когда Невада уже уехала. Барбара отдала бы свое жемчужное колье, только бы знать, что в нем написано. Но вскрыть конверт с по- мощью пара, ручки, шпильки или каким-нибудь иным из общепринятых способов она не решалась — не позволяло ее положение в обществе. Она смотрела письмо на свет и изо всех сил сжимала конверт, пытаясь прочесть хотя бы несколько строк, но ничего у нее не вышло — Гил- берт знал толк в канцелярских принадлежностях. В одиннадцать тридцать театралы вернулись. Была прелестная зимняя ночь. Пока они шли от экипажа до дверей, их густо обсыпало крупными снежными хлопьями, косо летевшими с востока. Старый Джером добродушно 18 О. Генри. Избранное, т. 2 273
ругал извозчиков и толчею на улицах. Невада, разрумя- нившаяся, как роза, поблескивая сапфировыми глазами, рассказывала о ночных бурях, которые бушевали в горах вокруг папиной хижины. В продолжение этих зимних апостроф Барбара спала, чувствуя холод в сердце, и тихо всхрапывала — ничего лучшего она не могла придумать. Старый Джером сразу поднялся к себе наверх — к своим грелкам и хинину. Невада впорхнула в кабинет, единственную ярко освещенную комнату, опустилась в кресло и, приступив к бесконечной процедуре расстеги- вания длинных — до локтя — перчаток, начала давать устные показания относительно виденного ею «зрелища». — Да, мистер Филдс бывает смешон... иногда, — сказала Барбара. — Тут для тебя есть письмо, дорогая, его принес посыльный, как только вы уехали. — От кого? — спросила Невада, дернув за пуговицу. — Могу только догадываться, — с улыбкой сказала Барбара. — На конверте, в уголке, имеется такая финти- флюшка, которую Гилберт называет палитрой, а мне она больше напоминает золоченое сердечко на любовной записке школьницы. — Интересно, о чем он мне пишет? — равнодушно заметила Невада. — Все мы, женщины, одинаковы, — сказала Бар- бара.— Гадаем о содержании письма по штемпелю, как последнее средство используем ножницы и читаем письмо снизу вверх. Вот оно! Она подняла руку с письмом, собираясь бросить его через стол Неваде. — Шакал их укуси! — воскликнула Невада. — На- доели мне эти бесконечные пуговицы. Кожаные штаны и то лучше. Барбара, прошу тебя, сдери, пожалуйста, шкурку с этого письма и прочти его. — Неужели ты хочешь, милая, чтобы я распечатала письмо, присланное Гилбертом на твое имя? Оно напи- сано для тебя, и, разумеется, тебе не понравится, если кто-нибудь другой прочитает его! Невада подняла от перчаток свои смелые, спокойные, сапфировые глаза. — Никто не напишет мне ничего такого, чего нельзя было бы прочитать всем, — сказала она. — Живей, Бар- бара! Возможно, Гилберт хочет, чтобы завтра мы опять поехали кататься в его автомобиле? 274
«Любопытство сгубило кошку» — так гласит народ- ная мудрость. Любопытство еще и не таких бед может натворить. А если чувства, которые считаются чисто женскими, враждебны кошачьей жизни, то ревность вскоре оставит целый свет без кошек. С несколько скучающим, снисходительным видом Барбара вскрыла письмо. — Ну, что ж, дорогая, — проговорила она, — если ты так хочешь, я прочитаю его тебе. Она сорвала конверт и торопливо пробежала письмо глазами; прочитала его еще раз и бросила быстрый, хит- рый взгляд на Неваду, для которой весь мир в эту ми- нуту, казалось, свелся к перчаткам, а письма молодых, но идущих в гору художников имели не больше значения, чем послания с Марса. Четверть минуты Барбара смотрела на Неваду как-то особенно пристально; затем чуть заметная улыбка, от которой рот ее приоткрылся всего на одну шестнадцатую дюйма, а глаза сузились не более, чем на двадцатую, сверкнула на ее лице, как вдохновенная мысль. Спокон веков ни одна женщина не составляла тайны для другой женщины. С быстротой света каждая из них проникает в сердце и ум другой женщины, срывает со слов своей сестры хитроумные покровы, читает самые сокровенные ее желания, снимает шелуху софистики с коварнейших ее замыслов, как волосы с гребня, и, сар- донически повертев ее между пальцами, пускает по ветру изначального сомнения. Много-много лет назад сын Евы позвонил у дверей фамильной резиденции в Рай-парке. Он держал под руку неизвестную даму, которую и представил матери. Ева отозвала свою невестку в сторону и подняла клас- сическую бровь. — Из земли Нод, — сказала новобрачная, томно кокетничая пальмовым листом. — Вы, конечно, бывали там? — Давненько не была, — ответила Ева с полной не- возмутимостью. — Вам не кажется, что яблочный соус, который там подают, отвратителен? Ваша туника из листьев шелковицы довольно привлекательна, милочка; но, конечно, настоящего фигового товара там не доста- нешь. Пройдем сюда, за этот сиреневый куст, пока джентльмены выпьют по рюмочке сельдереевки. Мне 18* 275
кажется, что дырки, которые прогрызли в вашем наряде гусеницы, слишком оголяют вам спину. Таким-то образом в упомянутое время и в указанном месте, как гласит предание, был заключен союз между единственными двумя дамами в мире, которые попали в биографический справочник тогдашнего светского об- щества. И тогда же было решено, что женщина навеки пребудет для другой женщины прозрачной, как стекло,— хотя его предстояло еще изобрести, — и компенсирует себя тем, что составит тайну для мужчины. Барбара как будто колебалась. — Ах, Невада, — проговорила она что-то уж очень смущенно, — зачем ты настаивала, чтобы я распечатала письмо. Я... я так и знала, что оно написано не для по- сторонних глаз. Невада забыла на минуту о перчатках. — Если так, читай его вслух, — сказала она. — Ты ведь уже прочла, так теперь все равно. Если мистер Уоррен действительно написал мне что-нибудь такое, чего другим не следует знать, пусть знают об этом все. — Ну-у, — проговорила Барбара, — здесь вот что сказано: «Милая моя Невада, приходите сегодня ко мне в сту- дию в двенадцать часов ночи. Приходите непременно». Барбара поднялась и уронила записку Неваде на ко- лени. — Мне страшно неприятно, что я узнала об этом, — сказала она. — На Гилберта это не похоже. Тут какое-то недоразумение. Будем считать, что я ничего не знаю, хорошо, милая? Ну, я пойду, ужас как болит голова. Нет, серьезно, не понимаю я этой записки. Может быть, Гил- берт слишком хорошо пообедал и позже все разъяснится. Спокойной ночи! IV Невада подошла на цыпочках к холлу и услышала, как наверху захлопнулась за Барбарой дверь. Бронзо- вые часы в кабинете показывали, что до полуночи оста- валось пятнадцать минут. Она быстро побежала к па- радной двери, открыла ее и вышла в метель. Студия Гилберта находилась за шесть кварталов. Проносясь по воздушной переправе, белое безмолвное войско метели атаковало город со стороны угрюмой 276
Восточной реки. Снега намело уже на целый фут, сугро- бы громоздились, как лестницы у стен осажденного го- рода. Авеню была тиха, как улица в Помпее. Порой мимо пролетали экипажи, как белокрылые чайки над освещенным луной океаном; реже автомобили — продол- жим сравнения—со свистом рассекали пенные волны, как подводные лодки, пустившиеся в увлекательное и опасное плавание. Невада мелькала в снежных хлопьях, как над морем буревестник, гонимый ветром. Она посмотрела вверх, на разорванную цепь зданий, покрытых шапками облаков и окрашенных ночными огнями и застывшими испарениями в серые, тусклокоричневые, пепельные, бледнолиловые, серовато-коричневые и небесноголубые тона. Они так на- поминали горы ее родного Запада, что она почувство- вала удовольствие, какое редко испытывала в стотысяче- долларовом доме. Стоявший на углу полисмен одним своим взглядом заставил ее вздрогнуть. — Хелло, красотка! — сказал он. — Поздновато гу- ляешь, а? — Я... я в аптеку, — проговорила Невада и поспе- шила пройти мимо. Такая отговорка заменяет пропуск самым искушен- ным в житейских делах. Подтверждает ли это, что жен- щина не способна к развитию, или что она вышла из адамова ребра с полным запасом сообразительности и коварства? Когда Невада свернула на восток, ветер ударил ей прямо в лицо и сократил скорость ее продвижения напо- ловину. Она оставляла на снегу зигзагообразные следы; но она была гибка, как молодое деревцо, и так же гра- циозно кланялась ветру. Вдруг перед ней замаячило зда- ние, в котором находилась студия Гилберта, — желанная веха, точно утес над знакомым каньоном. В обители бизнеса и враждебного ему соседа — искусства — было темно и тихо. Лифт кончал работать в десять часов. Невада одолела восемь пролетов Стигийской лест- ницы и смело постучала в дверь под номером «89». Она бывала здесь много раз с Барбарой и дядей Джеромом. Гилберт отворил дверь. В руке у него был карандаш, над глазами зеленый щиток, во рту трубка. Трубка упала на пол. 277
— Опоздала? — спросила Невада. — Я спешила как только могла. Мы с дядей были в театре. Вот я, Гил- берт! Гилберт разыграл эпизод Пигмалиона и Галатеи. Из статуи оцепенения он превратился в молодого человека, которому надо решить трудную задачу. Он впустил Не- ваду в комнату, взял веник и стал смахивать снег с ее одежды. Большая лампа с зеленым абажуром висела над мольбертом, где Гилберт только что делал набросок карандашом. — Вы звали меня, и я пришла, — просто сказала Не- вада. — Я получила ваше письмо. Что случилось? — Вы прочли мое письмо? — спросил Гилберт, жадно глотая воздух. — Барбара прочла. Потом я его тоже видела. В нем было сказано: «Приходите ко мне в студию в двенадцать часов ночи. Приходите непременно». Я решила, конечно, что вы больны, но что-то непохоже. — Ага! — некстати произнес Гилберт. — Я скажу вам, Невада, зачем я просил вас прийти. Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж — сегодня же, сейчас. Метель нам не помеха. Вы согласны? — Вы давно могли заметить, что я согласна. А ме- тель мне даже очень нравится. Терпеть не могу эти пыш- ные свадьбы в церкви и при дневном освещении. Вот не думала я, что у вас хватит духу сделать мне такое пред- ложение. Давайте огорошим их — дело-то касается нас и никого больше! Правда ведь? — Будьте уверены! — ответил Гилберт. «Где я слы- хал это выражение?» — подумал он про себя. — Одну ми- нуту, Невада. Я только позвоню по телефону. Он закрылся в маленьком кабинете и вызвал мол- нии небесные, сконденсированные в малоромантичные цифры и буквы. — Это ты, Джек? Ну и соня ты, черт тебя подери! Да проснись же! Это я, ну я же, брось придираться к словам! Я женюсь, сию минуту. Ну да. Буди сестру... какие могут быть возражения. Тащи ее с собой! Для меня ты обязан это сделать! Напомни Агнесе, что я спас ее, когда она тонула в озере Ронконкома... Я понимаю, не тактично напоминать ей об этом, но она должна приехать вместе с тобой. Да, да! Невада здесь, ждет. Мы помол- влены довольно давно. Родственники не согласны, пони- 278
маешь, вот . и приходится действовать таким образом. Ждем вас. Не дай Агнесе заговорить себя — тащи ее, и все тут! Сделаешь?! Молодец, старина! Заказываю для вас извозчика, скажу, чтоб гнал во всю прыть. Черт тебя побери, Джек, славный ты малый! Гилберт вернулся в комнату, где его ждала Невада. — Мой старый друг, Джек Пейтон, и его сестра •должны были явиться сюда без четверти двенадцать, — пояснил он. — Но Джек вечно копается. Я позвонил, чтобы они поторапливались. Они приедут через не- сколько минут. Я счастливейший человек в мире. Невада! Что вы сделали с моим письмом? — Я засунула его вот сюда, — сказала Невада, выта- скивая письмо из-за лифа вечернего платья. Гилберт вынул записку из конверта и внимательно прочитал ее. Затем он в раздумье взглянул на Неваду. — Вам не показалось несколько странным, что я про- сил вас прийти ко мне в студию в полночь? — спро- сил он. — Не-ет, — сказала Невада, широко раскрыв глаза.— Почему же, если я была вам нужна. У нас, на Западе, когда приятель шлет вам срочный вызов — кажется, у ваг это так называется? — сначала спешат к нему, а потом, когда сделают все, что нужно, начинаются разговоры. И там тоже в таких случаях обычно идет снег. Я не нашла здесь ничего особенного. Гилберт кинулся в соседнюю комнату и вернулся, на- груженный верхней одеждой, гарантирующей от ветра, дождя и снега. — Наденьте этот плащ, — сказал он, подавая его Неваде.— Нам придется проехать четверть мили. Старина Джек и его сестра явятся сюда через несколько минут.— Он стал натягивать на себя пальто. — Ах да, Невада! — сказал он. — Просмотрите-ка заголовки на первой стра- нице вечерней газеты, вон она лежит на столе. Пишут про вашу местность на Западе, я уверен, вам будет инте- ресно. Он ждал целую минуту, делая вид, что никак не ма- жет попасть в рукав, потом обернулся. Невада не сдви- нулась с места. Она смотрела ему прямо в лицо стран- ным, задумчивым взглядом. Ее щеки, разрумянившиеся .от ветра и снега, запылали еще ярче; но она не опускала глаз. 279
— Я собиралась сказать вам, — проговорила она, — во всяком случае прежде, чем вы... прежде, чем мы... прежде... ну, в общем заранее... Папа совсем не посылал меня в школу. Я не могу ни прочесть, ни написать ни одного распроклятого слова. И если вы... На лестнице послышались неуверенные шаги Джека сонливого и Агнесы благодарной. V После обряда, когда мистер и миссис Гилберт Уоррен быстро и плавно катили домой в закрытой карете, Гил- берт сказал: — Невада, ты хочешь знать, что я написал в письме, которое ты получила сегодня вечером? — Валяй, говори! — сказала новобрачная. — Вот что там было написано, слово в слово: «Моя дорогая мисс Уоррен, вы были правы. Это была гортен- зия, а не сирень». — Ну и прекрасно, — сказала Невада. — Но это дело прошлое. И что ни говори, а Барбара подшутила сама над собой.
ВЛАД Дураки бывают разные. Нет, попрошу не вставать с места, пока вас не вызвали. Я бывал дураком всех разновидностей, кроме одной. Я расстроил свои дела патримониальные, подстроил ма- тримониальные, играл в покер, в теннис и на скачках — избавлялся от денег всеми известными способами. Но одну из ролей, для которых требуется колпак с бубенчи- ками, я не играл никогда: я никогда не был Искателем Клада. Мало кого охватывает это сладостнее безумие. А' между тем из всех, кто идет по следам копыт царя Ми- даса, именно кладоискателям выпадает на долю больше всего приятных надежд. Должен признаться, — я отклоняюсь от темы, как всегда бывает с горе-писателями, — что я был дураком сентиментального оттенка. Я увидел Мэй Марту Ман- гэм — и пал к ее ногам. Ей было восемнадцать лет; кожа у нее была цвета белых клавишей у новенького рояля; она была прекрасна и обладала чарующей серьез- ностью и трогательным обаянием ангела, обреченного прожить свою жизнь в скучном городишке в сердце те- хасских прерий. В ней был огонь, в ней была прелесть — она смело могла бы срывать, точно малину, бесцен- ные рубины с короны короля бельгийского или другого столь же легкомысленного венценосца; но она этого не знала, а я предпочитал не рисовать ей подобных картин. Дело в том, что я хотел получить Мэй Марту Мангэм в полную собственность. Я хотел, чтобы она жила под моим крозом и прятала каждый день мою трубку 281
и туфли в такие места, где их вечером никак не най- дешь. Отец Мэй Марты Мангэм скрывал свое лицо под гу- стой бородой и очками. Этот человек жил исключительно ради жуков, бабочек и всяких насекомых — летающих, ползающих, жужжащих или забирающихся вам за ши- ворот и в масленку. Он был этимолог или что-то в этом роде. Все время он проводил в том, что ловил летучих рыбок из семейства июньских жуков, а затем втыкал в них булавки и называл их по-всякому. Он и Мэй Марта составляли всю семью. Он высоко ценил ее как отличный экземпляр racibus humanus; она заботилась о том, чтобы он хоть изредка ел, и не надевал жилета задом наперед, и чтобы в его склянках всегда был спирт. Люди науки, говорят, отличаются рассеян- ностью. Был еще один человек, кроме меня, который считал Мэй Марту привлекательным существом. Это был некий Гудло Банкс, юноша, только что окончивший колледж. Он знал все, что есть в книгах, — латынь, греческий, фи- лософию и в особенности высшую математику и самую высшую логику. Если бы не его привычка засыпать своими познаниями и ученостью любого собеседника, он бы мне очень нра- вился. Но даже и так вы решили бы, что мы с ним друзья. Мы бывали вместе, когда только могли: каждому из нас хотелось выведать у другого, что, по его на- блюдениям, показывает флюгер относительно того, в какую сторону дует ветер от сердца Мэй Марты... ме- тафора довольно тяжеловесная. Гудло Банкс нипочем не написал бы такой штуки. На то он и был моим сопер- ником. Гудло отличался по части книг, манер, культуры, гребли, интеллекта и костюмов. Мои же духовные за- просы ограничивались бейсболом и диспутами в местном клубе; впрочем, я еще хорошо ездил верхом. Но ни во время наших бесед вдвоем, ни во время на- ших посещений Мэй Марты или разговоров с ней мы не могли догадаться, кого же из нас она предпочитает. Видно, у Мэй Марты было природное, с колыбели, уменье не вы- давать себя. 282
Как я уже говорил, старик Мангэм отличался рассеян- ностью. Лишь через долгое время он открыл, — верно, какая-нибудь бабочка ему насплетничала, — что двое мо- лодых людей пытаются накрыть сеткой молодую особу — кажется, его дочь, в общем то техническое усовершен- ствование, которое заботится о его удобствах. Я никогда не воображал, что человек науки может оказаться при подобных обстоятельствах на высоте. Ста- рик Мангэм без труда устно определил нас с Гудло и наклеил на нас этикетку, из которой явствовало, что мы принадлежим к самому низшему отряду позвоночных; и притом еще он проделал это по-английски, не прибегая к более сложной латыни, чем Orgetorix, Rex Helvetii — дальше этого я и сам не дошел в школе. Он еще доба- вил, что если когда-нибудь поймает нас вблизи своего дома, то присоединит нас к своей коллекции. Мы с Гудло Банксом не показывались пять дней, в ожидании, что буря к тому времени утихнет. Когда же мы, наконец, решились зайти, то оказалось, что Мэй ЛАарта и отец ее уехали. Уехали! Дом, который они сни- мали, был заперт. Вся их несложная обстановка, все вещи их также исчезли. И ни словечка на прощание от Мэй Марты! На вет- вях боярышника не виднелось белой записочки; на столбе калитки ничего не было начертано мелом; на почте не оказалось открытки — ничего, что могло бы дать ключ к разгадке. Два месяца Гудло Банкс и я — порознь — всячески пробовали найти беглецов. Мы использовали нашу дружбу с кассиром на станции, со всеми, кто отпускал напрокат лошадей и экипажи, с кондукторами на же- лезной дороге, с нашим единственным полицейским, мы пустили в ход все наше влияние на них — и все напрасно. После этого мы стали еще более близкими друзьями и заклятыми врагами, чем раньше. Каждый вечер, окон- чив работу, мы сходились в задней комнате в трак- тире у Снайдера, играли в домино и подстраивали один другому ловушки, чтобы выведать, не узнал ли чего-нибудь кто-либо из нас. На то мы и .были сопер- никами. У Гудло Банкса была какая-то ироническая манера выставлять напоказ свою ученость, а меня засаживать в 283
класс, где учат «Дженни плачет, бедняжка, умерла ее пташка». Ну, Гудло мне скорее нравился, а его высшее образование я ни во что не ставил; вдобавок я всегда считался человеком добродушным, и потому я сдержи- вался. Кроме того, я ведь хотел выведать, не известно ли ему что-нибудь про Мэй Марту, и ради этого терпел его общество. Как-то раз, когда мы с ним обсуждали положение, он мне говорит: — Даже если бы вы и нашли ее, Джим, какая вам от этого польза? Мисс Мангэм умная девушка. Быть может, ум ее не получил еще надлежащего развития, но ей пред- назначен более высокий удел, чем та жизнь, которую вы можете дать ей. Никогда еще мне не случалось беседо- вать ни с кем, кто лучше ее умел бы оценить прелесть древних поэтов и писателей и современных литературных течений, которые впитали их жизненную философию и распространили ее. Не кажется ли вам, что вы только теряете время, стараясь отыскать ее? — А я представляю себе домашний очаг, — сказал я, — в виде дома в восемь комнат, в дубовой роще, у пруда, среди техасских прерий. В гостиной, — продолжал я, — будет рояль с пианолой, в загородке — для на- чала — три тысячи голов скота; запряженный тарантас всегда наготове для «хозяйки». А Мэй Марта тратит по своему усмотрению весь доход с ранчо и каждый день убирает мою трубку и туфли в такие места, где мне их никак нельзя будет найти вечером. Вот как оно будет. А на все ваши познания, течения и философию мне очень даже наплевать. — Ей предназначен более высокий удел, — повторил Гудло Банкс. — Что бы ей там ни было предназначено, — ответил я, — дело сейчас в том, что она была, да вся вышла. Но я собираюсь вскорости отыскать ее, и притом без помощи греческих философов и американских универси- тетов. — Игра закрыта, — сказал Гудло, выкладывая на стол костяшку домино. И мы стали пить пиво. Вскоре после этого в город приехал один мой знако- мый, молодой фермер, и принес мне сложенный вчетверо лист синей бумаги. Он рассказал мне, что только что умер его дед. Я проглотил слезы, и он продолжал. Оказы- 284
вается, старик ревниво берег эту бумажку в течение два- дцати лет. Он завещал ее своим родным в числе прочего своего имущества, состоявшего из двух мулов и гипоте- нузы не пригодной для обработки земли. Бумага была старая, синяя, такую употребляли во время восстания аболиционистов против сецессионистов. На ней стояло число: 14 июня 1863 года, и в ней описы- валось место, где был спрятан клад: десять вьюков зо- лотых и серебряных монет ценностью в триста тысяч дол- ларов. Старику Рэндлу — деду своего внука Сэма — эти сведения сообщил некий священник-испанец, который присутствовал при сокрытии клада и который умер за много лет... то есть, конечно, спустя много лет, в доме у старика Рэндла. Старик все записал под его диктовку. — Отчего же ваш отец не занялся этим кладом? — спросил я молодого Рэндла. — Он не успел и ослеп, — ответил тот. — А почему вы сами до сих пор не отправились его искать? — Да видите ли, я про эту бумажку всего десять лет, как узнал. А мне нужно было то пахать, то лес рубить, то корм скотине запасать; а потом, глядишь, и зима на- ступила. И так из года в год. Все это показалось мне правдоподобным, и потому я сразу же вошел с Рэндлом в соглашение. Инструкции в записке не отличались сложностью. Караван, нагруженный сокровищами, вышел в путь из старинного испанского миссионерского поселка в округе Долорес. Он направился по компасу прямо на юг и про- двигался вперед, пока не дошел до реки Аламито. Пе- рейдя ее вброд, владельцы сокровищ зарыли их на вер- шине небольшой горы, формой напоминавшей вьючное седло и расположенной между двумя другими, более вы- сокими вершинами. Место, где был зарыт клад, отметили кучей камней. Все присутствовавшие при этом деле, за исключением священника, были убиты индейцами не- сколько дней спустя. Тайна являлась монополией. Это мне понравилось. Рэндл выразил мнение, что нам нужно приобрести все принадлежности для жизни на открытом воздухе, нанять землемера, который прочертил бы нам правильную линию ст бывшей испанской миссии, а затем прокутить все три- ста тысяч долларов в Форт-Уэрте. Но я, хотя и не был 285
уж так образован, однако знал способ, как сократить и время и расходы. Мы отправились в Земельное управление штата и за- казали так называемый «рабочий» план со съемками всех участков от старой миссии до реки Аламито. На этом плане я провел линию прямо на юг, до реки. Длина границ каждого участка была точно указана. Это помогло нам найти нужную точку на реке, и нам ее «связали» с четко обозначенным утлом большого угодья Лос-Ани- мос — дарованного еще королем Филиппом Испанским — на пятимильной карте. Таким образом, нам не пришлось обращаться к услу- гам землемера, что сберегло нам много времени и денег. И вот мы с Рэндлом достали фургон и пару лошадей, погрузили в него все необходимое и, проехав сто сорок девять миль, остановились в Чико — ближайшем городе от того места, куда мы направлялись. Там мы захватили с собой помощника местного землемера. Он отыскал нам угол угодья Лос-Анимос, отмерил пять тысяч семь- сот двадцать варас на запад, согласно нашему плану, положил на этом месте камень, закусил с нами кофе и копченой грудинкой и сел на обратный дилижанс в Чико. Я был почти уверен, что мы найдем эти триста тысяч долларов. Рэндл должен был получить только третью часть, так как все расходы взял на себя я. А я знал, что с этими-то двумястами тысяч долларов я сумею хоть из-под земли вырыть Мэй Марту Мангэм. Да, с такими деньгами у меня запорхают все бабочки на голубятне у старика Мангэма. Только бы мне найти этот клад! Мы с Рэндлом расположились лагерем у реки. По ту сторону ее виднелся десяток невысоких гор, густо зарос- ших кедровником, но ни одна из них не имела формы вьючного седла. Это нас не смутило. Внешность часто бывает обманчива. Может быть, седло, как и красота, существует лишь в воображении того, кто на него смотрит. Мы с внуком клада осмотрели эти покрытые кедров- ником холмы с такой тщательностью, с какой дама ишет у себя блоху. Мы обследовали каждый склон, каждую вершину, окружность, впадину, всякий пригорок, угол, 286
уступ на каждом из них на протяжении двух миль вверх и вниз по реке. На это у нас ушло четыре дня. После этого мы запрягли гнедого и саврасого и повезли остатки кофе и копченой грудинки обратно за сто сорок девять миль—домой, в Кончо-Сити. На обратном пути Рэндл, не переставая, жевал табак. Я же все время погонял лошадей: я очень спешил. В один из ближайших дней после нашего возвращения из безрезультатной поездки мы с Гудло опять сошлись в задней комнате у Снайдера, засели за домино и на- чали выуживать друг у друга новости. Я рассказал Гудло про свою экспедицию за кладом. — Если бы мне только удалось найти эти триста ты- сяч долларов, — сказал я ему, — я уж обыскал бы весь свет и открыл бы, где находится Мэй Марта Мангэм. — Ей предназначен более высокий удел, — сказал Гудло. — Я сам отыщу ее. Но расскажите, как это вы искали место, где кто-то так неосторожно закопал столько доходов. Я рассказал ему все до мельчайших подробностей. Я показал ему план, на котором ясно были отмечены расстояния. Он всмотрелся в него взглядом знатока и вдруг от- кинулся на спинку стула и разразился по моему адресу ироническим, покровительственным, высокообразованным хохотом. — Ну, и дурак же вы, Джим, — сказал он, наконец, когда к нему вернулся дар речи. — Ваш ход, — терпеливо сказал я, сжимая в руке двойную шестерку. — Двадцать, — сказал Гудло и начертил мелом два крестика на столе. — Почему же я дурак? — спросил я. — Мало ли где находили зарытые клады. — Потому что, — сказал он, — когда вы вычисляли точку, где ваша линия должна пересечь реку, вы не при- няли в расчет отклонения стрелки. А это отклонение должно равняться приблизительно девяти градусам к за- паду. Дайте-ка мне карандаш. Гудло Банкс быстро подсчитал что-то на старом кон- верте. — Расстояние с севера на юг, от испанской миссии до реки Аламито, — двадцать две мили. По вашим словам, 287
эта линия была проведена с помощью карманного ком- паса. Если принять во внимание отклонение, то окажется, что пункт на реке Аламито, откуда вам следовало начать поиски, находится ровно на шесть миль и девятьсот со- рок пять варас к западу от того места, где вы остано- вились. Ох, и дурак же вы, Джим! — Про какое это отклонение вы говорите? — сказал я. — Я думал, что числа никогда не врут, — Отклонение магнитной стрелки, — сказал Гудло, — от истинного меридиана. Он улыбнулся с выражением превосходства, которое так меня бесило, а затем я вдруг увидел у него на лице ту странную, горячую, всепоглощающую жадность, что охватывает искателей кладов. .— Иногда, — проговорил он тоном оракула, — эти старинные легенды о зарытых сокровищах не лишены основания. Не дадите ли вы мне просмотреть эту бу- мажку, в которой описано местонахождение вашего клада. Может быть, мы вместе... В результате мы с Гудло Банксом, оставаясь сопер- никами в любви, стали товарищами по этому предприя- тию. Мы отправились в Чико на дилижансе из Хантерс- берга, ближайшей к нему железнодорожной станции. В Чико мы наняли пару лошадей и крытый фургон на рессорах; достали и все принадлежности для лагерной жизни. Тот же самый землемер отмерил нам нужное рас- стояние, но уже с поправкой на Гудло и его отклоне- ние. После этого мы распростились с землемером и отпра- вили его домой. Когда мы приехали, была уже ночь. Я накормил лошадей, разложил костер на берегу реки и сварил ужин. Гудло готов был мне помочь, да его воспитание не подготовило его к таким чисто практическим заня- тиям. Впрочем, пока я работал, он развлекал меня изложе- нием великих мыслей, завещанных нам древними мудре- цами. Он приводил длиннейшие цитаты из греческих пи- сателей. — Анакреон, — объяснил он. — Это было одно из лю- бимых мест мисс Мангэм, когда я декламировал его. — Ей предназначен более высокий удел, — сказал я, повторяя его фразу, 288
— Что может быть выше, — сказал Гудло, — чем жизнь в обществе классиков, в атмосфере учености и культуры? Вы часто издевались над образованностью. А сколько усилий пропало у вас даром из-за незнания элементарной математики! Когда бы вы еще нашли свой клад, если бы мои знания не осветили вам вашей ошибки? — Сначала посмотрим, что нам скажут горки на том берегу, — отвечал я. — Я все-таки еще не вполне уверо- вал в ваши отклонения. Меня с детства приучили к мысли, что стрелка смотрит прямо на полюс. Июньское утро выдалось ясное. Мы встали рано и позавтракали. Гудло был в восторге. Пока я поджа- ривал грудинку, он декламировал что-то из Китса и Келли, кажется, или Шелли. Мы собирались перепра- виться через реку, которая здесь была лишь мелким ручейком, чтобы осмотреть многочисленные заросшие кедром холмы с острыми вершинами на противополож- ном берегу. — Любезный мой Уллис, — сказал Гудло, подходя ко мне, пока я мыл оловянные тарелки, и хлопая меня по плечу, — дайте-ка мне еще раз взглянуть на волшебный свиток. Если я не ошибаюсь, там есть указания, как до- браться до вершины того холма, который напоминает формой вьючное седло. На что оно похоже, Джим? Я ни- когда не видал вьючного седла. — Вот вам и ваше образование, — сказал я. — Я-то узнаю его, когда увижу. Гудло стал рассматривать документ, оставленный ста- риком Рэндлом, и вдруг у него вырвалось отнюдь не уни- верситетское ругательное словцо. — Подойдите сюда, — сказал он, держа бумагу на свет. — Смотрите, — добавил он, ткнув в нее пальцем. На синей бумаге, — до тех пор я этого не замечал, — выступили белые буквы и цифры: «Молверн, 1898». — Ну так что же? — спросил я. — Это водяной знак, — сказал Гудло. — Бумага эта была сделана в 1898 году. На документе же стоит 1863 год. Это несомненная подделка. — Ну не думаю, — сказал я. — Рэндлы — люди про- стые, необразованные, деревенские, на них можно поло- житься. Может быть, это бумажный фабрикант подстроил какое-нибудь жульничество. 19 О. Генри. Избранное, т. 2 289
Тут Гудло Банкс вышел из себя — насколько, раз- умеется, ему позволяла его образованность. Пенсне его слетело с носа, и он яростно воззрился на меня, — Я вам часто говорил, что вы дурак, — сказал он. — Вы дали себя обмануть какой-то грубой скотине. И меня в обман ввели. — Каким же это образом я ввел вас в обман? — Своим невежеством, — сказал он. — Я два раза от- метил в ваших планах грубые ошибки, которых вы, не- сомненно, избегли бы, поучись вы хоть в средней школе. К тому же, — продолжал он, — я понес из-за этого мошеннического предприятия расходы, которые мне не по карману. Но теперь я с ним покончил. Я выпрямился и ткнул в него большой разливатель- ной ложкой, только что вынутой из грязной воды. — Гудло Банкс, — сказал я, — мне на ваше образо- вание в высокой степени наплевать. Я и в других-то его еле выношу, а вашу ученость прямо презираю. Что она вам дала? Для вас это — проклятие, а на всех ваших зна- комых она только тоску нагоняет. Прочь, — сказал я, — убирайтесь вы вон со всеми вашими водяными знаками да отклонениями. Мне ст них ни холодно, ни жарко. Я от своего намерения все равно не отступлюсь. Я указал ложкой за реку, на холм, имевший форму вьючного седла. — Я осмотрю эту горку, — продолжал я, — поищу, нет ли там клада. Решайте сейчас, пойдете вы со мной или нет. Если вас может обескуражить какое-то откло- нение или водяной знак, вы не настоящий искатель при- ключений. Решайте. Вдали, на дороге, тянувшейся по берегу реки, показа- лось белое облако пыли. Это шел почтовый фургон из Гесперуса в Чико. Гудло замахал платком. — Я бросаю это мошенническое дело, — кислым то- ном сказал он. — Теперь только дурак может обращать внимание на эту бумажку. Впрочем, вы, Джим, всегда и были дураком. Предоставляю вас вашей судьбе. Он собрал свои пожитки, влез в фургон, нервным же- стом поправил пенсне и исчез в облаке пыли. Вымыв посуду и привязав лошадей на новом месте, я переправился через обмелевшую реку и начал медленно пробираться сквозь кедровые заросли на вершину горы, имевшей форму вьючного седла. 290
Стоял роскошный июньский день. Никогда еще я не видал такого количества птиц, такого множества бабочек, стрекоз, кузнечиков и всяких крылатых и жалящих тварей. Я обследовал гору, имевшую форму вьючного седла, от вершины до подошвы. На ней оказалось полное от- сутствие каких-либо признаков клада. Не было ни кучи камней, ни давнишней зарубки на дереве, — ничего, что •указывало бы на местонахождение трехсот тысяч долла- ров, о которых упоминалось в документе старика Рэндла. Под вечер, когда спала жара, я спустился с холма. И вдруг, выйдя из кедровой рощи, я очутился в прелест- ной зеленой долине, по которой струилась небольшая речка, приток Аламито. С глубоким изумлением я увидел здесь человека. Я его сначала принял за какого-то дикаря. У него была вскло- коченная борода и лохматые волосы, и он гнался за ги- гантской бабочкой с блестящими крыльями. «Может быть, это сумасшедший, сбежавший из жел- того дома», — подумал я. Меня только удивляло, что он забрел сюда, так далеко от всяких центров науки и ци- вилизации. Потом я сделал еще несколько шагов и увидел на берегу речки весь заросший виноградом домик. А на по- лянке с зеленой травой я увидел Мэй Марту Мангэм; она рвала полевые цветы. Она выпрямилась и взглянула на меня. В первый раз, с тех пор как я познакомился с ней, я увидел, как поро- зовело ее лицо цвета белых клавишей у новенького рояля. Я молча направился к ней. Собранные ею цветы тихо посыпались у нее из рук на траву. — Я знала, что вы придете, Джим, — звонким голо- сом проговорила она. — Отец не позволял мне писать, но я знала, что вы придете. Что произошло потом, — это я предоставляю вам уга- дать; ведь там, на другом берегу реки, стоял мой фургон с парой лошадей. Я часто задумывался над тем, какая польза человеку от чрезмерной образованности, если он не может употре- бить ее для собственной пользы. Если от нее выигрывают только другие, то какой же в ней смысл? 19* 291
Ибо Мэй Марта Мангэм живет под моим кровом. По- среди дубовой рощи стоит дом из восьми комнат; есть и рояль с пианолой, а в загородке имеется некоторое ко- личество телок, которое со временем вырастет в стадо из трех тысяч голов. А когда я вечером приезжаю домой, то оказывается, что моя трубка и туфли так засунуты куда-то, что нет никакой возможности их отыскать. Но разве это так уж важно?
БЕЗ ВЫМЫСЛА Чтобы предубежденный читатель не отшвырнул сразу же эту книгу в самый дальний угол комнаты, я заранее предупреждаю, что это — не газетный рассказ. Вы не найдете здесь ни энергичного, всезнающего редактора, ни вундеркинда-репортера только что из деревни, ни сенса- ции, ни вымысла — ничего. Но если вы разрешите мне избрать местом действия для первой сцены репортерскую комнату «Утреннего маяка», то в ответ на эту любезность я в точности сдержу все данные мною выше обещания. В «Маяке» я работал внештатным сотрудником и на- деялся, что меня переведут на постоянное жалованье. В конце длинного стола, заваленного газетными вырез- ками, отчетами о заседаниях конгресса и старыми под- шивками, кто-то лопатой или граблями расчистил для меня местечко. Там я работал. Я писал обо всем, что нашептывал, трубил и кричал мне огромный город во время моих прилежных блужданий по его улицам. Зара- боток мой не был регулярным. Однажды ко мне подошел и оперся на мой стол некто Трипп. Он что-то делал в печатном отделе, — кажется, имел какое-то отношение к иллюстрациям; от него пахло химикалиями, руки были вечно измазаны и обожжены кислотами. Ему было лет двадцать пять, а на вид — все сорок. Половину его лица скрывала короткая курчавая рыжая борода, похожая на коврик для вытирания ног, только без надписи «Добро пожаловать». У него был болезненный, жалкий, заискивающий вид, и он постоянно занимал Деньги в сумме от двадцати пяти центов до 293
одного доллара. Больше доллара он не просил никогда. Он так же хорошо знал предел своего кредита, как На- циональный Химический банк знает, сколько НгО может обнаружиться в результате анализа некоторых обеспече- ний. Присев на краешек стола, Трипп стиснул руки, что- бы они не дрожали. Виски! Он всегда пытался держаться беспечно и развязно; это никого не могло обмануть, но помогало ему перехватывать взаймы, потому что очень уж жалкой была эта наигранность. В тот день я выманил у ворчливого бухгалтера пять блестящих серебряных долларов в виде аванса за рас- сказ, который весьма неохотно был принят для воскрес- ного номера. Поэтому если я и не состоял еше в мире со всей вселенной, то перемирие во всяком случае было заключено, и я с жаром приступил к описанию Бруклин- ского моста при лунном свете. — Ну-с, Трипп, — сказал я, взглянув на него не слиш- ком приветливо, — как дела? Вид у него был еще более несчастный, измученный, пришибленный и подобострастный, чем обычно. Когда человек доходит до такой ступени унижения, он вызы- вает такую жалость, что хочется его ударить. — У вас есть доллар? — спросил Трипп, и его со- бачьи глаза заискивающе блеснули в узком промежутке между высоко растущей спутанной бородой и низко рас- тущими спутанными волосами. — Есть! — сказал я. — Да, есть, — еще громче и резче повторил я, — и не один, а целых пять. И могу вас уверить, мне стоило немалого труда вытянуть их из ста- рика Аткинсона. Но я их вытянул, — продолжал я, — потому что мне нужно было — очень нужно — просто не- обходимо — получить именно пять долларов. Предчувствие неминуемой потери одного из этих дол- ларов заставляло меня говорить внушительно. — Я не прошу взаймы, — сказал Трипп. Я облегченно вздохнул. — Я думал, вам пригодится тема для хорошего рассказа, — продолжал он, — у меня есть для вас вели- колепная тема. Вы могли бы разогнать ее по меньшей мере на целую колонку. Получится прекрасный рассказ, если обыграть как надо. Материал стоил бы вам при- мерно один-два доллара. Для себя я ничего не хочу. Я стал смягчаться. Предложение Триппа доказывало, что он ценит прошлые ссуды, хотя и не возвращает их. 294
Догадайся он в ту минуту попросить у меня двадцать пять центов, он получил бы их немедленно. — Что за рассказ? — спросил я и повертел в руке карандаш с видом заправского редактора. — Опушайте, — ответил Трипп. — Представьте себе: девушка. Красавица. Редкая красавица... Бутон розы, по- крытый росой... фиалка на влажном мху... и прочее в этом роде. Она прожила двадцать лет на Лонг-Айленде и ни разу еще не была в Нью-Йорке. Я налетел на нее на Тридцать четвертой улице. Она только что переехала на пароме через Восточную реку. Говорю вам, она такая красавица, что ей не страшна конкуренция всех мировых запасов перекиси. Она остановила меня на улице и спро- сила, как ей найти Джорджа Брауна. Спросила, как найти в Нью-Порке Джорджа Брауна. Что вы на это скажете? Я разговорился с ней и узнал, что на будущей неделе она выходит замуж за молодого фермера Додда — Хай- рэма Додда. Но, повидимому, Джордж Браун еще сохра- нил первое место в ее девичьем сердце. Несколько лет назад этот Джордж начистил сапоги и отправился в Нью- Йорк искать счастья. Он забыл вернуться в Гринбург, и Хайрэм, как второй кандидат, занял его место. Но когда дошло до развязки, Ада — ее зовут Ада Лоури — осед- лала коня, проскакала восемь миль до железнодорожной станции, села в первый утренний поезд и поехала в Нью- Йорк, искать Джорджа. Вот они, женщины! Джорджа нет, значит вынь да положь ей Джорджа. Вы понимаете, не мог же я оставить ее одну в этом Волчьем-городе-на-Гудзоне. Она, верно, рассчитывала, что первый встречный должен ей ответить: «Джордж Браун? Да-да-да... минуточку... такой коренастый парень с голубыми глазами? Вы его найдете на Сто двадцать пятой улице, рядом с бакалейной лавкой. Он — кассир в шорно-седельном магазине». Вот до чего она очарователь- но наивна! Вы знаете прибрежные деревушки Лонг-Ай- ленда, вроде этого Гринбурга, — две-три утиные фермы для развлечения, а для заработка — устрицы да человек десять дачников. Вот из такого места она и приехала. Но вы обязательно должны ее увидеть! Я ничем не мог ей помочь. По утрам у меня деньги не водятся. А у нее почти все ее карманные деньги ушли на железнодорож- ный билет. На оставшуюся четверть доллара она купила 295
леденцов и ела их прямо из кулечка. Мне пришлось от- вести ее в меблированные комнаты на Тридцать второй улице, где я сам когда-то жил, и заложить ее там за доллар. Старуха Мак-Гиннис берет доллар в день. Я про- вожу вас туда. — Что вы плетете, Трипп? — сказал я. — Вы ведь говорили, что у вас есть тема для рассказа. А каждый паром, пересекающий Восточную реку, привозит и уво- зит с Лонг-Айленда сотни девушек... Ранние морщины на лице Триппа врезались еще глубже. Он серьезно глянул на меня из-под своих спу- танных волос, разжал руки и, подчеркивая каждое слово движением трясущегося указательного пальца, сказал: — Неужели вы не понимаете, какой изумительный рассказ из этого можно сделать? У вас отлично выйдет. Поромантичнее опишите девушку, нагородите всякой вся- чины о верной любви, можно малость подтрунить над простодушием жителей Лонг-Айленда — ну, вы-то лучше меня знаете, как это делается. Вы получите никак не меньше пятнадцати долларов. А вам рассказ обойдется в каких-нибудь четыре. У вас останется чистых одиннадцать долларов! — Почему это он обойдется мне в четыре доллара? — спросил я подозрительно. — Один доллар миссис Мак-Гиннис, — без запинки ответил Трипп, — и два девушке, на обратный билет. — А четвертое измерение? — осведомился я, быстро подсчитав кое-что в уме. — Один доллар мне, — сказал Трипп. — На виски. Ну, идет? Я загадочно улыбнулся и удобно пристроил на столе локти, делая вид, что возвращаюсь к прерванной работе. Но стряхнуть этот фамильярный, подобострастный, упор- ный, несчастный репейник в человеческом образе было не так-то легко. Лоб его вдруг покрылся блестящими бу- синками пота. — Неужели вы не понимаете, — сказал он с какой-то отчаянной решимостью, — что девушку нужно отправить домой сегодня днем — не вечером, не завтра, а сегодня днем! Я сам ничего не могу сделать. Вы же знаете, я — действительный и почетный член Клуба Неимущих. Я ведь думал, что вы могли бы сделать из всего этого хороший рассказ и в конечном счете заработать. Но как 296
бы там ни было, неужели вы не понимаете, что ее во что бы то ни стало нужно отправить сегодня, не дожидаясь вечера? Тут я начал ощущать тяжелое, как свинец, гнетущее чувство, именуемое чувством долга. Почему это чувство ложится на нас как груз, как бремя? Я понял, что в этот день мне суждено лишиться большей части с таким тру- дом добытых денег ради того, чтобы выручить Аду Лоури. Но я дал себе клятву, что Триппу не видать дол- лара на виски. Пусть сыграет на мой счет роль стран- ствующего рыцаря, но устроить попойку в честь моего легковерия и слабости ему не удастся. С какой-то холод- ной яростью я надел пальто и шляпу. Покорный, униженный Трипп, тщетно пытаясь угодить мне, повез меня на трамвае в своеобразный ломбард те- тушки Мак-Гиннис. За проезд платил, конечно, я. Каза- лось, этот пропахший коллодием Дон Кихот и самая мел- кая монета никогда не имели друг с другом ничего об- щего. Трипп дернул звонок у подъезда мрачного кирпичного дома. От слабого звяканья колокольчика он побледнел и сжался, точно заяц, заслышавший собак. Я понял, как ему живется, если приближающиеся шаги квартирной хозяйки приводят его в такой ужас. — Дайте один доллар, скорей! — прошептал он. Дверь приоткрылась дюймов на шесть. В дверях стояла тетушка Мак-Гиннис, белоглазая—да, да, у нее были белые глаза — и желтолицая, одной рукой придер- живая у горла засаленный розовый фланелевый капот. Трипп молча сунул ей доллар, и нас впустили. — Она в гостиной, — сказала Мак-Гиннис, повора- чивая к нам спину своего капота. В мрачной гостиной за треснутым круглым мрамор- ным столом сидела девушка и, сладко плача, грызла ле- денцы. Она была безукоризненно красива. Слезы лишь усиливали блеск ее глаз. Когда она разгрызала леденец, можно было думать только о поэзии ее движений и зави- довать бесчувственной конфете. Ева в возрасте пяти ми- нут — вот с кем могла сравниться мисс Лоури в возрасте девятнадцати—двадцати лет. Трипп представил меня, леденцы были на мгновение забыты, и она стала рассма- тривать меня с наивным интересом, как щенок (очень породистый) рассматривает жука или лягушку. 297
Трипп стал у стола и оперся на него пальцами, словно адвокат или церемониймейстер. Но на этом сходство кон- чалось. Его поношенный пиджак был наглухо застегнут до самого ворота, чтобы скрыть отсутствие белья и гал- стука. Беспокойные глаза, сверкавшие в просвете между шевелюрой и бородой, напоминали шотландского терьера. Меня кольнул недостойный стыд при мысли, что я был представлен безутешной красавице как его друг. Но Трипп, видимо, твердо решил вести церемонию по своему плану. Мне казалось, что в его позе, во всех его дей- ствиях сквозит стремление представить мне все происхо- дящее как материал для газетного рассказа в надежде все-таки выудить у меня доллар на виски. — Мой друг (я содрогнулся) мистер Чалмерс, — на- чал Трипп, — скажет вам то же самое, что уже сказал вам я, мисс Лоури. Мистер Чалмерс — репортер и может все объяснить вам гораздо лучше меня. Поэтому-то я и привел его. (О Трипп, тебе скорее нужен был Среброуст\) Он прекрасно во всем разбирается и может посоветовать, как вам лучше поступить. Я не чувствовал особой уверенности в своей позиции, к тому же и стул, на который я сел, расшатался и поскри- пывал. — Э... э... мисс Лоури, — начал я, внутренне взбешен- ный вступлением Триппа. — Я весь к вашим услугам, но... э-э... мне неизвестны все обстоятельства дела, и я... гм... — О! — сказала мисс Лоури, сверкнув улыбкой. — Дело не так уж плохо, обстоятельств-то никаких нет. В Нью-Йорк я сегодня приехала в первый раз, не считая того, что была здесь лет пяти от роду. Я никогда не ду- мала, что это такой большой город. И я встретила ми- стера... мистера Сниппа на улице и спросила его об одном моем знакомом, а он привел меня сюда и попро- сил подождать. — По-моему, мисс Лоури, — вмешался Трипп, — вам лучше рассказать мистеру Чалмерсу все. Он — мой друг (я стал привыкать к этой кличке) и даст вам нужный совет. — Ну, конечно, — обратилась ко мне Ада, грызя ле- денец, — но больше и рассказывать нечего, кроме разве того, что в четверг я выхожу замуж за Хайрэма Додда. Это уже решено. У него двести акров земли на самом бе- регу и один из самых доходных огородов на Лонг- 298
Айленде. Но сегодня утром я велела оседлать мою ло- шадку, — у меня белая лошадка, ее зовут Танцор, — и поехала на станцию. Дома я сказала, что пробуду целый день у Сюзи Адамс; я это, конечно, выдумала, но это не важно. И вот я приехала поездом в Нью-Йорк и встре- тила на улице мистера... мистера Флиппа и спросила его, как мне найти Дж... Дж... — Теперь, мисс Лоури, — громко и, как мне показа- лось, грубо перебил ее Трипп, едва она запнулась,— скажите, нравится ли вам этот молодой фермер, этот Хайрэм Додд. Хороший ли он человек, хорошо ли к ва.м относится? — Конечно, он мне нравится, — с жаром ответила мисс Лоури, — он очень хороший человек. И, конечно, он хорошо ко мне относится. Ко мне все хорошо относятся! Я был совершенно уверен в этом. Все мужчины всегда будут хорошо относиться к мисс Аде Лоури. Они будут из кожи лезть, соперничать, соревноваться и бороться за счастье держать над ее головой зонтик, нести ее чемодан, поднимать ее носовые платки или угощать ее содовой водой. — Но вчера вечером, — продолжала мисс Лоури, — я подумала о Дж... о... о Джордже и... и я.... Золотистая головка уткнулась в скрещенные на столе руки. Какой чудесный весенний ливень! Она рыдала без- удержно. Мне очень хотелось ее утешить. Но ведь я — не Джордж. Я порадовался, что я и не Хайрэм... но и пожалел об этом. Вскоре ливень прекратился. Она подняла голову, бод- рая и чуть улыбающаяся. О! Из нее, несомненно, выйдет очаровательная жена — слезы только усиливают блеск и нежность ее глаз. Она сунула в рот леденец и стала рас- сказывать дальше. — Я понимаю, что я ужасная деревенщина! — гово- рила она между вздохами и всхлипываниями. — Но что же мне делать? Джордж и я... мы любили друг друга с того времени, когда ему было восемь лет, а мне пять. Когда ему исполнилось девятнадцать, — это было четыре года тому назад,—он уехал в Нью-Йорк. Он сказал, что станет полисменом, или президентом железнодорожной компании, или еще чем-нибудь таким, а потом приедет за мной. Но он словно в воду канул... А я... я очень любила его. 299
Новый поток слез был, казалось, неизбежен, но Трипп бросился к шлюзам и во-время запер их. Я отлично по- нимал его злодейскую игру. Во имя своих гнусных, ко- рыстных целей он старался во что бы то ни стало создать газетный рассказ. — Продолжайте, мистер Чалмерс, — сказал он. — Объясните даме, как ей следует поступить. Я 'так и го- ворил ей, — вы мастер на такие дела. Валяйте! Я кашлянул и попытался заглушить свое раздражение против Триппа. Я понял, в чем мой долг. Меня хитро за- манили в ловушку, и теперь я крепко в ней сидел. В сущ- ности говоря, то, чего хотел Трипп, было вполне справед- ливо. Девушку нужно вернуть в Гринбург сегодня же. Ее необходимо убедить, успокоить, научить, снабдить биле- том и отправить без промедления. Я ненавидел Хайрэма и презирал Джорджа, но долг есть долг. Noblesse oblige и жалкие пять серебряных долларов не всегда оказы- ваются в романтическом соответствии, но иногда их можно свести вместе. Мое дело — быть оракулом и вдо- бавок оплатить проезд. И вот, войдя одновременно в роли Соломона и агента Лонг-Айлендской железной до- роги, я заговорил так убедительно, как только мог. — Мисс Лоури, жизнь — достаточно сложная шту- ка. — Произнося эти слова, я невольно уловил в них что-то очень знакомое, но понадеялся, что мисс Лоури не слышала этой модной песенки. — Мы редко вступаем в брак с предметом нашей первой любви. Наши ранние увлечения, озаренные волшебным блеском юности, слиш- ком воздушны, чтобы осуществиться. — Последние слова прозвучали банально и пошловато, но я все-таки продол- жал. — Эти наши заветные мечты, пусть смутные и не- сбыточные, бросают чудный отблеск на всю нашу после- дующую жизнь. Но ведь жизнь — это не только мечты и грезы, это действительность. Нельзя жить одними воспо- минаниями. И вот мне хочется спросить вас, мисс Лоури, как вы думаете, могли ли бы вы построить счастливую... то есть согласную, гармоничную жизнь с мистером... ми- стером Доддом, если во всем остальном, кроме романтиче- ских воспоминаний, он человек, так сказать, подходящий? — О, Хайрэм очень славный, — ответила мисс Лоу- ри.— Конечно, мы бы с ним прекрасно ладили. Он обе- щал мне автомобиль и моторную лодку. Но почему-то теперь, когда подошло время свадьбы, я ничего не могу 300
с собой поделать... я все время думаю о Джордже. С ним, наверно, что-нибудь случилось, иначе он написал бы мне. В день его отъезда мы взяли молоток и зубило и разбили пополам десятицентовую монету. Я взяла одну половинку, а он — другую, и мы обещали быть верными друг другу и хранить их, пока не встретимся снова. Я храню свою половинку в коробочке с кольцами, в верхнем ящике ко- мода. Глупо было, конечно, приехать сюда искать его. Я никогда не думала, что это такой большой город. Здесь Трипп перебил ее своим отрывистым скрипучим смехом. Он все еще старался состряпать какую-нибудь драму или рассказик, чтобы выцарапать вожделенный доллар. — Эти деревенские парни о многом забывают, как только приедут в город и кой-чему здесь научатся. Ско- рее всего ваш Джордж свихнулся или его зацапала дру- гая девушка, а может быть, сгубило пьянство или скачки. Послушайтесь мистера Чалмерса, отправляйтесь домой, и все будет хорошо. Стрелка часов приближалась к полудню; пора было действовать. Свирепо поглядывая на Триппа, я мягко и разумно стал уговаривать мисс Лоури немедленно воз- вратиться домой. Я убедил ее, что для ее будущего сча- стья отнюдь не представляется необходимым рассказы- вать Хайрэму о чудесах Нью-Йорка, да и вообще о по- ездке в огромный город, поглотивший незадачливого Джорджа. Она сказала, что оставила свою лошадь (бедный Ро- синант!) привязанной к дереву у железнодорожной стан- ции. Мы с Триппом посоветовали ей сесть на это терпе- ливое животное, как только она вернется на станцию, и скакать домой как можно быстрее. Дома она должна подробно рассказать, как интересно она провела день у Сюзи Адамс. С Сюзи можно сговориться, — я уверен в этом, — и все будет хорошо. И тут я, не будучи неуязвим для ядовитых стрел кра- соты, сам начал увлекаться этим приключением. Мы втроем поспешили к парому; там я узнал, что билет до Гринбурга стоит всего один доллар восемьдесят центов. Я купил билет, а за двадцать центов — яркокраспую розу для мисс Лоури. Мы посадили ее на паром и смотрели, как она махала нам платочком, пока белый лоскуток не исчез вдали. А затем мы с Триппом спустились с облаков 301
на сухую, бесплодную землю, осененную унылой тенью неприглядной действительности. Чары красоты и романтики рассеялись. Я неприяз- ненно посмотрел на Триппа: он показался мне еще более измученным, пришибленным, опустившимся, чем обычно. Я нащупал в кармане оставшиеся там два серебряных доллара и презрительно прищурился. Трипп попытался слабо защищаться. — Неужели же вы не можете сделать из этого рас- сказ? — хрипло спросил он. — Хоть какой ни на есть, ведь что-нибудь вы можете присочинить от себя? — Ни одной строчки! — отрезал я. — Воображаю, как взглянул бы на меня Граймс, если бы я попытался всу- чить ему такую ерунду. Но девушку мы выручили, будем утешаться хоть этим. — Мне очень жаль, — едва слышно сказал Трипп, — мне'очень жаль, что вы потратили так много денег. Мне казалось, что это прямо-таки находка, что из этого можно сделать замечательный рассказ, понимаете — рассказ, ко- торый имел бы бешеный успех. — Забудем об этом, — сказал я, делая над собой по- хвальное усилие, чтобы казаться беспечным, — сядем в трамвай и поедем в редакцию. Я приготовился дать отпор его невысказанному, но ясно ощутимому желанию. Нет! Ему не удастся вырвать, выклянчить, выжать из меня этот доллар. Довольно я валял дурака! Дрожащими пальцами Трипп расстегнул свой выцвет- ший лоснящийся пиджак и достал из глубокого, похо- жего на пещеру кармана нечто, бывшее когда-то носо- вым платком. На жилете у него блеснула дешевая це- почка накладного серебра, а на цепочке болтался брелок. Я протянул руку и с любопытством его потрогал. Это была половина серебряной десятицентовой монеты, раз- рубленной зубилом. — Что?! — спросил я, в упор глядя на Триппа. — Да, да, — ответил он глухо, — Джордж Браун, он же Трипп. А что толку? Хотел бы я знать, кто, кроме женского общества трез- вости, осудит меня за то, что я тотчас вынул из кармана доллар и без колебания протянул его Триппу.
негодное; правило Я всегда был убежден, и время от времени заявлял вслух, что женщина — вовсе не загадка, что мужчина спо- собен понять, истолковать, перевести, предсказать и под- чинить ее. Представление о женщине как о некоем за- гадочном существе внушили доверчивому человечеству сами женщины. Прав я или нет — увидим. Как писал в былые времена журнал «Гарпере», «ниже следует инте- ресный рассказ про мисс **, м-ра **, м-ра ** и м-ра **». «Епископа X» и «его преподобие Y» придется опустить, потому что они к делу не относятся. В те дни Палома была новым городом на Южной Тихоокеанской железной дороге. Репортер сказал бы, что она «выросла, как гриб», но это было бы неточно: Па- лому, несомненно, следует отнести к разновидности пога- нок. Поезд останавливался здесь в полдень, ровно на столько времени, чтобы паровоз успел напиться, а пасса- жиры — и напиться и пообедать. В городе была новень- кая бревенчатая гостиница, склад шерсти и десятка три жилых домов; а еще — палатки, лошади, черная липкая грязь и мескитовые деревья. Городскую стену заменял горизонт. Паломе в сущности еще только предстояло стать городом. Дома ее были верой, палатки — надеждой, а поезд, два раза в день предоставлявший вам возмож- ность уехать отсюда, с успехом выполнял функции мило- сердия. Ресторан «Париж» был расположен в самом грязном месте города, когда шел дождь, и в самом жарком, когда светило солнне. Владельцем, заведующим и главным 303
виновником его был некий гражданин, известный под име- нем «старика Хинкла», который прибыл из Индианы, чтобы нажить себе богатство в этом краю сгущенного мо- лока и сорго. Семья Хинкл занимала некрашеный тесовый дом в че- тыре комнаты. К кухне был пристроен навес на столбах, крытый ветками Чапарраля. Под навесом помещался стол и две скамьи, каждая в двадцать футов длиной, изготов-. ленные местными плотниками. Здесь вам подавали жаре- ную баранину, печеные яблоки, вареные бобы, бисквиты на соде, пуддинг-или-пирог и горячий кофе, составлявшие все парижское меню. У плиты орудовали мама Хинкл и ее помощница, ко- торую все знали на слух как Бетти, но никто никогда не видел. Папа Хинкл, наделенный огнеупорными пальцами, сам подавал дымящиеся яства. В часы пик ему помогал обслуживать посетителей молодой мексиканец, успевав- ший между двумя блюдами свернуть и выкурить папи- росу. Следуя порядку, установленному на парижских банкетах, я ставлю сладкое в самом конце моего словес- ного меню. Айлин Хинкл! Орфография верна, я сам видел, как она писала свое имя. Без всякого сомнения, оно было выбрано из фоне- тических -соображений; но и нелепое написание его она сносила с таким великолепным мужеством, что и самому строгому грамматисту не к чему было бы придраться. Айлин была дочерью старика Хинкла и первой краса- вицей, проникнувшей на территорию к югу от линии, про- веденной с востока на запад через Галвестон и Дель-Рио. Она восседала на высоком табурете, на трибуне из сос- новых досок — не в храме ли, впрочем? — под навесом, у самой двери на кухню. Перед Айлин была загородка из колючей проволоки, с небольшим полукруглым отвер- стием, куда посетители просовывали деньги. Одному богу известно, зачем понадобилась эта колючая проволока; ведь каждый, кто питался парижскими обедами, готов был умереть ради Айлин. Обязанности ее не отличались сложностью: обед стоил доллар, этот доллар клался под дужку, а она брала его. Я начал свой рассказ с намерением описать вам Ай- лин Хинкл. Но вместо этого мне придется отослать вас к философскому трактату Эдмунда Бэрка под заглавием 304
«Происхождение наших идей о возвышенном и прекрас- ном». Этот трактат вполне исчерпывает вопрос; сначала Бэрк касается древнейших представлений о красоте; если не ошибаюсь, он связывает их с впечатлениями, получае- мыми от всего круглого и гладкого. Это хорошо сказано. Закругленность форм — бесспорно, привлекательное каче- ство; что же касается гладкости, то чем больше морщин приобретает женщина, тем больше сглаживаются неров- ности ее характера. Айлин была чисто растительным продуктом, запатен- тованным в год грехопадения Адама, согласно закону против фальсификации бальзама и амброзии. Она напо- минала целый фруктовый ларек: клубнику, персики, виш- ни и т. д. Блондинка с широко посаженными глазами, она обладала спокойствием, предшествующим буре, ко- торая так и не разражается. Но мне кажется, что не стоит тратить слов (сколько бы ни платили за слово) в тщет- ной попытке изобразить прекрасное. Красота, как из- вестно, рождается в глазах. Есть три рода красоты... мне, видно, было на роду написано стать проповедником: ни- как не могу держаться в рамках рассказа. Первый — это веснушчатая, курносая девица, к кото- рой вы неравнодушны, второй — это Мод Адамс ', тре- тий — это женщины на картинах Бугеро1 2. Айлин при- надлежала к четвертому. Она была безупречно красива. Не одно, а тысячу золотых яблок присудил бы ей Парис. Ресторан «Париж» имел свой радиус. Но даже из-за пределов описанной им окружности приезжали в Палому мужчины в надежде получить улыбку от Айлин. И они получали ее. Один обед — одна улыбка — один доллар. Впрочем, несмотря на все внешнее беспристрастие, Ай- лин как будто отличала среди всех своих поклонников трех джентльменов. Подчиняясь правилам вежливости, я упомяну о себе под конец. Первым ее обожателем был чисто искусственный про- дукт, известный под именем Брайана Джекса, явно при- своенным. Джекса породили вымощенные камнем города. Это был маленький человечек, сфабрикованный из ка- кой-то субстанции, напоминающей мягкий песчаник. Во- лосы у него были цвета того кирпича, из которого строят- 1 Американская актриса. 2 Французский художник. 20 О- Генри. Избранное, т. 2 305
ся молитвенные дома квакеров; глаза его напоминали две клюквы; рот был похож на щель почтового ящика. Он изучил все города от Бангора до Сан-Франциско, а оттуда к северу до Портленда, а оттуда на юго-восток, вплоть до данного пункта во Флориде. Он знал все искус- ства, все промыслы, все игры, все коммерческие дела, все профессии и виды спорта, какие только есть на земле; он присутствовал лично на всех сенсационных, печатаемых под большими заголовками, событиях, которые произо- шли между двумя океанами с тех пор, как ему минуло пять лет; а если не присутствовал на них, так, значит, спешил к месту происшествия. Можно было открыть ат- лас, ткнуть пальцем наугад в любой город, и, до того как вы успевали захлопнуть атлас, Джекс уже называл вам уменьшительные имена трех известных граждан этого города. Он свысока, и даже довольно непочтительно, от- зывался о Бродвее, Бикон-Хилле, Мичигане, Эвклиде, Пя- той авеню и здании суда в Сент-Луисе. По сравнению с ним даже такой космополит, как Вечный Жид, пока- зался бы отшельником. Он научился всему, что только мог преподать ему свет, и всегда готов был поделиться своими познаниями. Я не люблю, когда мне напоминают про поэму Пол- лока «Течение времени»; но при виде Джекса мне всякий раз приходит на память то, что этот поэт сказал про дру- гого поэта по имени Дж. Г. Байрон: «Он рано начал пить, он много пил, миллионы жажду утолить могли бы тем, что выпил он; а выпив все, от жажды бедный умер» *. То же можно сказать про Джекса, только он не умер, а приехал в Палому, что, впрочем, почти одно и то же. Он служил телеграфистом и начальником станции за семьдесят пять долларов в месяц. Каким образом моло- дой человек, знавший все и умевший все делать, доволь- ствовался такой скромной должностью — этого я никогда не мог понять, хотя он как-то раз намекнул, что делает это в виде личного одолжения президенту и акционерам железнодорожной компании. Прибавлю к моему описанию еще одну строчку, а за- тем передам Джекса в ваше распоряжение. Он носил 1 Шотландский поэт Роберт Поллок (1789—1827) посвятил Бай- рону восторженные строки, ничего общего не имеющие с виршами, которые цитирует Генри. 306
яркосиний костюм, желтые башмаки и галстук бантом из одинаковой материи с рубашкой. Вторым моим соперником был Бэд Каннингам; одно ранчо близ Паломы пользовалось его услугами, чтобы удерживать непокорный скот в границах порядка и при- личий. Из всех ковбоев, которых я когда-либо видел в натуре, один только Бэд был похож на театрального ков- боя. Он носил классическое сомбреро, кожаные гетры выше колен и платок на шее, завязанный сзади. Два раза в неделю Бэд покидал ранчо Валь Верде и приезжал поужинать в ресторане «Париж». Он ездил на тугоуздой кентуккийской лошадке, которая мчалась не- обычайно скорым аллюром; Бэд любил останавливать ее под большим мескитовым деревом у навеса с такой вне- запностью, что копыта ее оставляли в жирной глине глу- бокие борозды в несколько ярдов длиной. Мы с Джексом были, разумеется, постоянными посети- телями ресторана. Во всей стране вязкой черной грязи вы не нашли бы более уютной гостиной, чем в домике у Хинклов. Она была полна плетеных качалок, вязаных салфеточек соб- ственной работы, альбомов и расположенных в ряд рако- вин. А в углу стояло маленькое пианино. В этой комнате Джекс, Бэд и я, — а порой один или двое из нас, смотря по удаче, — сиживали по вечерам. Когда деловая жизнь замирала, мы приходили сюда «с визитом» к мисс Хинкл. Айлин была девушкой со взглядами. Судьба предна- значала ее для чего-то высшего, если вообще может быть призвание более высокое, чем целый день принимать дол- лары через отверстие в загородке из колючей проволоки. Она читала, прислушивалась ко всему и размышляла. С ее красотой менее честолюбивая девушка на одной на- ружности сделала бы карьеру; но Айлин метила выше: ей хотелось устроить у себя нечто вроде салона — един- ственного во всей Паломе. — Не правда ли, Шекспир был великий писатель? — спрашивала она, и ее хорошенькие бровки так мило под- нимались, что если бы их увидел сам покойный Донелли, ему едва ли удалось бы спасти своего Бэкона *. 1 Игнатий Донелли (1831—1901) — американский писатель, один из сторонников «Бэконианской теории», согласно которой пьесы Шекспира были написаны Фрэнсисом Бэконом. 20* 307
Айлин была также того мнения, что Бостон — более культурный город, чем Чикаго; что Роза Бонер была од- ной из величайших художниц в мире; что на Западе люди отличаются большей откровенностью и сердечностью, чем на Востоке; что в Лондоне, повидимому, часто бывают туманы и что в Калифорнии, должно быть, очень хорошо весной. У нее было и еще множество взглядов, доказы- вавших, что она следит за всеми выдающимися течениями современной мысли. Впрочем, все эти мнения она приобрела понаслышке и с чужих слов. Но у Айлин были и собственные теории. Одну из них в особенности она постоянно нам внушала. Она ненавидела лесть. Искренность и прямота в речах и поступках, уверяла она, вот лучшие украшения как для женщины, так и для мужчины. Если она когда-нибудь полюбит, то лишь человека, обладающего этими каче- ствами. — Мне ужасно надоело, — сказала она как-то вече- ром, когда мы, три мушкетера мескитного дерева, сидели в маленькой гостиной, — мне ужасно надоело выслуши- вать комплименты насчет моей наружности. Я знаю, что я вовсе не красива. (Бэд Кэннингам мне впоследствии говорил, что он едва удержался, чтобы не крикнуть ей: «Врете!») — Я просто обыкновенная девушка с Среднего За- пада, — продолжала Айлин, — мне хочется одного: всегда быть просто, но аккуратно одетой и помогать отцу зара- батывать себе на хлеб. (Старик Хинкл каждый месяц откладывал в банк в Сан-Антонио по тысяче долларов чистого барыша.) Бэд заерзал на своем стуле и пригнул поля своей шляпы, с которой его никак нельзя было уговорить рас- статься. Он не знал, чего она хочет: того, что говорит, будто хочет, или же того, что, как ей было отлично из- вестно, она заслуживает. Немало умных людей стано- вилось втупик перед таким вопросом. Бэд, наконец, ре- шился: — Видите ли, мисс Айлин, э-э... красота, можно ска- зать, еще не все. Я не хочу этим сказать, что у вас ее нет, но меня лично всегда особенно восхищало в вас ваше отношение к папаше и мамаше. А когда девушка так внимательна к своим родителям и любит семейную жизнь, то она и не нуждается в какой-нибудь особенной красоте. 308
Айлин подарила ему одну из своих нежнейших улы- бок. — Благодарю вас, мистер Кэннингам, — сказала она. — Давно уж я не слышала лучшего комплимента. Это мне куда приятнее, чем выслушивать, как восхи- щаются моими глазами или волосами. Я рада, что вы мне верите, когда я говорю, что не люблю лести. Теперь мы поняли, как надо было действовать. Бэд ловко угадал. Джекс вступил следующим. — Это что и говорить, мисс Айлин, — сказал он. — Не всегда побеждают красавицы. Вот вы — разумеется, вас никто не назовет некрасивой, но это не существен- но. А я знал в Дюбюке одну девушку: лицо у нее было, что твой кокосовый орех; но она умела два раза подряд сделать на турнике «солнце», не перехватывая рук. А другая, глядишь, ни за что этого не сделает, хотя бы у нее на цвет лица пошел весь урожай персиков в Ка- лифорнии. Я видел девушек, которые... э-э... хуже выгля- дели, чем вы, мисс Айлин; но что мне нравится в вас, так это ваша деловитость. Вы всегда поступаете умно, ни- когда не теряетесь: далеко пойдете. Мистер Хинкл на днях говорил мне, что вы ни разу не приняли фальшивого доллара, с тех пор как сидите в кассе. По-моему, вот та- кой и следует быть девушке; вот что мне по вкусу. Джекс тоже получил улыбку. — Благодарю вас, мистер Джекс, — сказала Айлин.— Если бы вы только знали, как я ценю, когда со мной искренни и когда мне не льстят. Мне так надоело, что •меня называют хорошенькой. Так приятно, по-моему, иметь друзей, которые говорят тебе правду. Тут Айлин посмотрела на меня, и мне показалось по ее взгляду, что она и от меня чего-то ждет. Мною овладело страстное желание бросить вызов судьбе и сказать ей, что из всех прекрасных творений великого мастера самое прекрасное — она; что она — бесценная жемчужина, сверкающая в оправе из черной грязи и изумрудных пре- рий; что... что она девушка первый сорт. Мне захотелось уверить ее, что мне все равно, будь она безжалостна к своим родителям, как жало змеи, или не умей она от- личить фальшивого доллара от седельной пряжки; что мне хочется лишь одного: петь, воспевать, восхвалять, прославлять и обожать ее за ее несравненную, необычай- ную красоту. 309
Но я воздержался. Я убоялся той участи, что грозила льстецам. Ведь я видел, как ее обрадовали хитрые и лов- кие речи Бэда и Джекса. Нет. Мисс Хинкл не из тех, кого могут покорить медовые речи льстеца. И потому я решил примкнуть к прямым и откровенным. Я сразу впал в лживый дидактический тон. — Ро все века, мисс Хинкл, — сказал я, — несмотря на то, что у каждого из них была своя поэзия, своя ро- мантика, люди всегда преклонялись перед умом ' жен- щины больше, чем перед ее красотой. Даже если взять Клеопатру, то мы увидим, что мужчины находили больше очарования в ее государственном уме, чем в ее наруж- ности. — Еще бы, — сказала Айлин. — Я видела ее изобра- жение, ну и ничего особенного. У нее был ужасно длин- ный нос. — Разрешите мне сказать вам, мисс Айлин, — про- должал я, —- что вы напоминаете мне Клеопатру. — Ну, что вы, у меня нос вовсе не такой длинный,— сказала она, широко раскрыв глаза, и изящно коснулась своего точеного носика пухленьким пальчиком. — То есть, я... я имел в виду, — сказал я, — ее ум- ственное превосходство. — Ах, вот что! — сказала она, и затем я тоже полу- чил свою улыбку, как Бэд и Джекс. — Благодарю вас всех, — сказала она очень, очень нежным тоном, —• благодарю вас за то, что вы со мной говорите так искренно и честно. И пусть так будет всегда. Говорите мне просто и откровенно, что вы думаете, и мы все будем наилучшими друзьями. А теперь, за то, что вы так хорошо со мной поступаете, за то, что вы поняли, как я ненавижу людей, от которых слышу одни компли- менты, — за все это я вам спою и поиграю. Разумеется, мы выразили ей нашу радость и призна- тельность; но все же мы предпочли бы, чтобы Айлин осталась сидеть в своей низкой качалке и позволила нам любоваться собой. Ибо она далеко не была Аделиной Патти,—даже во время самого прощального из про* шальных турнэ этой прославленной певицы. У Айлин был маленький воркующий голосок вроде голубиного; он •почти заполнял гостиную, когда окна и двери были за- крыты и Бетти не очень сильно гремела конфорками на кухне. Диапазон ее равнялся, по моему подсчету, дюймам 310
восьми клавиатуры; а когда вы слушали ее рулады и трели, вам казалось, что это булькает белье, которое ки- пятится в чугунном котле у вашей бабушки. Подумайте, как красива она была, если эти звуки казались нам музы- кой! Музыкальные вкусы Айлин отличались ортодоксаль- ностью. Она норовила пропеть насквозь всю кипу нот, лежавшую на левом углу пианино: зарезав какой-нибудь романс, она перекладывала его направо. На следующий день она пела справа налево. Ее любимыми композито- рами были Мендельсон, а также Муди и Сэнки *. По осо- бому желанию публики она заканчивала программу пе- сенками «Душистые фиалки» и «Когда листья желтеют». Когда мы уходили от Хинклов — часов в десять ве- чера, — мы обыкновенно отправлялись к Джексу на ма- ленькую, всю из дерева выстроенную станцию. Там мы усаживались на платформе и болтали ногами, а сами ста- рались выведать друг у друга, в какую сторону больше склоняется сердце мисс Айлин. Таков уж обычай сопер- ников: они вовсе не избегают друг друга и не обмени- ваются злобными взглядами; нет, они сходятся, сбли- жаются и сговариваются; они пускают в ход диплома- тическое искусство, чтобы оценить силы неприятеля. Как-то раз в Паломе появилась темная лошадка — не- кий молодой адвокат; он сразу же завел себе огромную вывеску и начал чваниться. Звали его Винсент С. Вэзи. Стоило только взглянуть на него — и становилось ясно, что он недавно окончил юридический факультет где-ни- будь на Юго-Востоке. Его длинный сюртук, светлые поло- сатые брюки, черная мягкая шляпа и узкий белый гал- стук кричали об этом громче всякого аттестата. Вэзи был смесью из Дэниэля Вебстера, лорда Честерфилда, Во Брюммеля и Джека Хорнера — того мальчика из детской песенки, который ловко доставал лакомые кусочки. По- явление его вызвало в Паломе бум. На другой день после его приезда большая площадь земли, прилегающая к го- роду, была обмерена и разделена на участки. Разумеется, Вэзи нужно было, ради карьеры, сойтись с паломскими гражданами и с окрестными жителями. Ему нужно было снискать популярность не только среди 1 Американские проповедники и сочинители популярных песен на религиозные темы. 311
зажиточных людей, но и среди местной золотой моло- дежи. Благодаря этому имели честь с ним познакомиться и мы с Джексом и Бэдом. Учение о предопределении оказалось бы совершенно дискредитированным, если бы Вэзи не встретился с Ай- лин Хинкл и не стал четвертым участником турнира. Он важно столовался в отеле из сосновых бревен, а не в ресторане «Париж»; но он стал угрожающе часто посе- щать хинклскую гостиную. Конкуренция эта вдохновила Бэда на потоки изысканной ругани, а Джекса — на жар- гон самого фантастического свойства, который звучал ужаснее самых отборных проклятий Бэда и вогнал меня в мрачную, немую тоску. Ибо Вэзи обладал красноречием. Слова били у него из уст, как нефть из фонтана. Гиперболы, комплименты, восхваления, одобрения, вкрадчивые любезности, лестные намеки, явные панегирики — всем этим так и кишели его речи. Надежды на то, чтобы Айлин устояла против его ораторского искусства и длинного сюртука, у нас было весьма немного. Но настал день, который придал нам мужества. Как-то раз в сумерки я сидел на маленькой террасе перед гостиной Хинклов и ждал Айлин. Вдруг я услыхал голоса в комнате. Айлин вошла туда вместе с отцом, и у них начался разговор. Я уже раньше замечал, что ста-, рик Хинкл был человек неглупый и не лишенный извест- ного философского взгляда на вещи. — Айлин, — сказал он, — я заметил, что за последнее время тебя постоянно навещают три-четыре молодых че- ловека. Кто из них тебе больше нравится? — Да знаешь, папа, — ответила она, — они мне все очень нравятся. По-моему, мистер Кэннингам и мистер Джекс и мистер Гаррис очень симпатичные. Они всегда так прямо и искренно говорят со мной. Мистера Вэзи я знаю недавно, но, по-моему, он очень симпатичный; он всегда так прямо и искренно говорит со мной. — Вот я как раз насчет этого и хочу с тобой потол- ковать,— сказал старик Хинкл. — Ты всегда уверяла, что тебе нравятся люди, которые говорят правду и не ста- раются тебя одурачить всякими комплиментами да враньем. Так вот — попробуй-ка, устрой испытание; уви- дишь, кто из них окажется искреннее всех. — А как это сделать, папа? 372.
— Это я тебе сейчас объясню. Ты ведь немножко поешь: почти два года училась музыке в Логанспорте. Это не так уж много, но больше мы тогда не могли себе позволить. И притом твоя учительница говорила, что го- лоса у тебя нет и что не стоит больше тратить деньги на уроки. Так вот ты и спроси каждого из твоих кавале- ров, какого они мнения о твоем голосе; увидишь, что они тебе ответят. Тот, который решится сказать тебе правду в глаза, тот — я скажу — молодец, и с ним не страшно связать жизнь. Как тебе нравится моя вы- думка? — Прекрасно, папа, — сказала Айлин. — Это, по- моему, хорошая мысль; я попробую. Айлин и мистер Хинкл ушли в другую комнату. Я ускользнул незамеченный и поспешил на станцию. Джекс сидел в телеграфной конторе и ждал, чтобы про- било восемь. В этот вечер и Бэд должен был приехать в город; когда он явился, я передал обоим слышанный мной разговор. Я честно поступил с моими соперниками; так всегда следует действовать всем истинным обожате- лям всех Айлин. Всех нас одновременно посетила радостная мысль. Без сомнения, Вэзи после этой проверки должен выбыть из состязания. Мы хорошо помнили, как Айлин любит искренность и прямоту, как высоко ценит она правдивость и откровенность — выше всяких пустых комплиментов и ухищрений. Мы схватились за руки и исполнили на платформе комический танец, распевая во всю глотку: «Мельдун был умный человек». • В этот вечер оказались занятыми четыре плетеные ка- чалки, не считая той, которой выпало счастье служить опорой для изящной фигурки мисс Хинкл. Трое из нас с затаенным трепетом ждали начала испытания. Первым на очереди оказался Бэд. — Мистер Кэннингам, — сказала Айлин со своей ос- лепительной улыбкой, закончив «Когда листья жел- теют», — мистер Кэннингам, скажите искренно, что вы думаете о моем голосе? Честно и откровенно, — вы ведь знаете, что я всегда этого хочу. Бэд заерзал на стуле от радости, что может выказать всю искренность, которая, как он знал, от него требова- лась. 313
— Правду говоря, мисс Айлин, голосу-то у вас не больше, чем у зайца, — писк один. Понятно, мы все с удовольствием слушаем вас: все-таки оно как-то приятно и успокоительно действует; да к тому же и вид у вас, когда вы сидите за роялем, такой же приятный, как и с лица. Но насчет того, чтобы петь, — нет, это не пение. Я внимательно смотрел на Айлин, опасаясь, не хватил ли Бэд через край; но ее довольная улыбка и мило высказанная благодарность убедили меня, что мы на вер- ном пути. — А вы что думаете, мистер Джекс? — спросила она затем. — Мое мнение, — сказал Джекс, — что вы — не пер- воклассная примадонна. Я слушал их во всех городах Соединенных Штатов и знаю, как они щебечут; и я вам скажу, что голос у вас не того. В остальном вы можете сто очков вперед дать всем певицам столичной оперы вместе взятым — в смысле наружности, конечно. Эти ко- лоратурные пискуньи обыкновенно похожи на расфран- ченных кухарок. Но в рассуждении того, чтобы полоскать горло фиоритурами, — это у вас не выходит. Голос-то у вас прихрамывает. Выслушав критику Джекса, Айлин весело рассмеялась и перевела взгляд на меня. Признаюсь, я слегка струхнул. Ведь искренность тоже хороша до известного предела. Быть может, я даже немного слукавил, произнося свой приговор; но все-таки я остался в лагере критиков. — Я не большой знаток научной музыки, — сказал я, — но, откровенно говоря, не могу особенно похвалить голос, который вам дала природа. Про хорошую певицу обыкновенно говорят, что она поет, как птица. Но птицы бывают разные. Я сказал бы, что ваш голос напоминает мне голос дрозда: он горловой и не сильный, не отли- чается ни разнообразием, ни большим диапазоном; но все-таки он у вас... э-э... в своем роде очень... э-э... прият- ный и... — Благодарю вас, мистер Гаррис, — перебила меня мисс Хинкл, — я знала, что могу положиться на вашу искренность и прямоту. И тут Винсент С. Вэзи поправил одну из своих бело- снежных манжет и разразился не потоком, а целым водо- падом красноречия. 314
Память изменяет мне, поэтому я не могу подробно воспроизвести мастерской панегирик, который он посвя- тил этому бесценному сокровищу, дарованному небеса- ми, — голосу мисс Хинкл. Вэзи восхвалял его в таких выражениях, что, будь они обращены к утренним звездам, когда те вместе затягивают свою песнь, этотчзвездный хор, воспылав от гордости, разразился бы дождем метео- ров. Вэзи сосчитал по своим белым пальцам всех выдаю- щихся оперных певиц обоих континентов, начиная с Дженни Линд и кончая Эммой Эббот, и доказал как дважды два, что все они бездарны. Он говорил о голосо- вых связках, о грудном звуке, о фразировке, арпеджиях и прочих необычайных принадлежностях вокального искусства. Он согласился, точно нехотя, что у Дженни Линд есть нотки две-три в ее верхнем регистре, которых еще не успела приобрести мисс Хинкл, но... ведь это до- стигается учением и практикой! А в заключение он торжественно предсказал блестя- щую артистическую карьеру для «будущей звезды Юго- Запада — звезды, которой еще будет гордиться наш род- ной Техас», ибо ей не найти равной во всех анналах истории музыки. Когда мы в десять часов стали прощаться, Айлин, как обычно, тепло и сердечно пожала всем нам руку, оболь- стительно улыбнулась и пригласила заходить. Незаметно было, чтобы она отдавала кому-нибудь предпочтение, но трое из нас знали кое-что, знали и помалкивали. Мы знали, что искренность и прямота одержали верх и что соперников уже не четверо, а трое. Когда мы добрались до станции, Джекс вытащил бу- тылку живительной влаги, и мы отпраздновали падение наглого пришельца. Прошло четыре дня, за которые не случилось ничего, о чем стоило бы упомянуть. На пятый день мы с Джексом вошли под навес, со- бираясь поужинать. Вместо божества в белоснежной блузке и синей юбке за колючей проволокой сидел, при- нимая доллары, молодой мексиканец. Мы ринулись в кухню и чуть не сбили с ног папашу Хинкла, выходившего оттуда с двумя чашками горячего кофе. — Где Айлин? — спросили мы речитативом. 315
Папаша Хинкл был человеком добрым. — Видите ли, джентльмены, — сказал он, — эта фан- тазия пришла ей в голову неожиданно; но деньги у меня есть — ия отпустил ее. Она уехала в Бостон, в коре... в консерваторию, на четыре года, учиться пению. А те- перь разрешите мне пройти — кофе-то горячий, а пальцы у меня нежные. В эгот вечер мы уже не втроем, а вчетвером сидели на платформе, болтая ногами. Одним из четырех был Винсент С. Вэзи. Мы беседовали, а собаки лаяли на луну, которая всходила над Чапарралем, напоминая раз- мерами не то пятицентовую монету, не то бочонок с мукой. А беседовали мы о том, что лучше — говорить жен- щине правду или лгать ей? Но мы все тогда были еше молоды, и потому не при- шли ни к какому заключению.
Из сборника «ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ» 1910 МЛАДЕНЦЫ В ДЖУНГЛЯХ Как-то раз в Литл-Роке говорит мне Монтэгю Сил- вер, первый на всем Западе ловкач и пройдоха: — Если ты когда-нибудь выживешь из ума, Билли, или почувствуешь, что ты уже слишком стар, чтобы по- честному заниматься надувательством взрослых людей, поезжай в Нью-Йорк. На Западе каждую минуту рождается на свет один простак: но в Нью-Йорке их просто мечут, как икру, так что и не сосчитать. Прошло два года, и вот замечаю я, что имена рус- ских адмиралов стали выскакивать у меня из памяти, а над левым ухом появилось несколько седых волосков; тут я понял, что пришло время воспользоваться советом Силвера. Я вкатился в Нью-Йорк в один прекрасный день око- ло полудня и сразу же пошел прогуляться по Бродвею. Вдруг вижу — Силвер собственной персоной: наверчено на нем разной шикарной галантереи, и он стоит, присло- нясь к стене какого-то отеля, и полирует себе лунки на ногтях шелковым платочком. — Склероз мозга или преждевременная старость? —‘ спрашиваю я его. — А, Билли! — говорит Силвер. — Рад тебя видеть. Да, у нас на Западе, знаешь ли, все что-то очень поум- нели. А Нью-Йорк я себе давно уже приберегал на слад- кое. Конечно, не очень это красиво сбирать таких людей, как нью-йоркские жители. Ведь они считать умеют толь- ко до трех, танцевать только от печки, а думают раз в год по обещанию. Не хотел бы я, чтобы моя мать 317
знала, что я обчищаю таких несмысленышей. Она меня не для того воспитывала. — А что, у дверей, где написано: «Принимают в чистку», уже толпится очередь? — спрашиваю я. — Да нет, — говорит Силвер. — В наши дни и без рекламы можно обойтись. Я ведь здесь только месяц. Но я готов приступить; и все учащиеся воскресной школы Вилли Манхэттена, изъявившие желание сделать свой вклад в это благородное предприятие, благоволят по- слать свои фотографии для помещения в «Ивнинг ДЭЙЛИ». — Я тут знакомился с городом, — говорит дальше Силвер, — читал каждый день газеты и, могу сказать, изучил его так, как кошка в ратуше изучила повадки полисменов-ирландцев. Люди здесь такие, что, если ты не торопишься вынуть у них деньги из кармана, они просто кидаются на пол, визжат и дрыгают ногами. Пойдем ко мне, Билли, я тебе порасскажу, как и что. По старой дружбе я готов заняться этим городом с тобой на пару. Повел меня Силвер в свой номер в отеле. Там у него валяется масса всякой всячины. — Есть много способов выкачивать деньги из этих столичных олухов, — говорит Силвер, — больше даже, чем способов варить рис в Чарлстоне, Южная Каролина. Они клюют на любую приманку. У большинства из них мозги устроены с переключателем. Чем они умнее и уче- нее, тем меньше у них здравого смысла. Вот только недавно один человек продал Дж. П. Моргану писанный маслом портрет Рокфеллер а-младшего, выдав его за зна- менитую картину Андреа дель Сарто «Иоанн Креститель в молодости». Видишь там, в уголке, кипу печатных брошюрок? Так вот, имей в виду, что это золотые россыпи. Я тут на днях стал было распродавать их, но через два часа должен был прекратить торговлю. Почему? Меня аре- стовали за то, что я застопорил уличное движение. Люди дрались из-за каждого экземпляра. По дороге в участок я успел продать десяток полисмену, который меня вел. Но после этого я их изъял из обращения. Не могу, по- нимаешь, просто так брать у людей деньги. Хочу, чтобы они хоть немножко подумали, прежде чем отдавать их мне, иначе это ранит мое самолюбие. Пусть хотя бы попробуют угадать, какой буквы не хватает в слове 318
«Чик-го», или прикупить к паре девяток, прежде чем доставать кошелек из кармана. А то вот еще было одно дело, которое далось мне так легко, что пришлось от него отказаться. Видишь на столе бутылку синих чернил? Я изобразил у себя на руке татуировку в виде якоря, пошел в один банк и предста- вился там как племянник адмирала Дьюи. Мне тут же предложили выдать тысячу долларов под веноель с пере- водом на дядю, да на беду я не знал его инициалов. Но по этому примеру ты можешь судить, до чего легко рабо- тать в этом городе. Грабители, например, так те просто не войдут в дом, если там не приготовлен горячий ужин и нет достаточного штата прислуги с высшим образова- нием. В любом районе бандиты дырявят граждан без всякого затруднения, и это рассматривается как простой случай оскорбления действием. — Монти, — говорю я, как только Силвер затормо- зил, — может, ты и правильно разделал Манхэттен в своем резюме, но что-то мне не верится. Я здесь всего два часа, но у меня нет такого впечатления, что этот го- родишко уже выложен для нас на тарелочку и даже ложка рядом. На мой вкус, ему не хватает rus in urbe *. Меня бы, прямо скажу, больше устроило, если бы у здеш- них граждан порой торчали соломинки в волосах и они питали пристрастие к бархатным жилетам и брелокам с гирю величиной. Боюсь, что не так уж они просты. — Все понятно, Билли, — говорит Силвер. — Ты за- болел эмигрантской болезнью. Само собой, Нью-Йорк чуть побольше, чем Литл-Рок или Европа, и приезжему человеку с непривычки страшновато. Но ничего, это у тебя пройдет. Я же тебе говорю, мне иной раз хочется отшлепать здешних жителей за то, что они не присылают мне все свои деньги уложенными в корзины для белья и обрызганными жидкостью от насекомых. А то’еще та- щись за ними на улицу! Знаешь, кто в этом горбде ходит в брильянтах? Жены мазуриков и невееэд йпулеров. Облапошить нью-йоркца легче, чем вышить голубую розу на салфеточке. Меня только одна вещь беспокоит — как бы мои сигары не поломались, когда у меня все карманы будут набиты двадцатками. 1 Сельский элемент в городе (лаг.). 319
— Что ж, дай бог, чтоб ты оказался прав, Монти, — говорю я, — только лучше бы мне все-таки сидеть в Литл-Роке и не гнаться за большими доходами. Даже в неурожайный год там всегда наберется десяток-другой фермеров, готовых поставить свое имя на подписном ли- сте в пользу постройки нового здания для почты, кото- рый можно учесть в местном банке сотни за две долла- ров. А у здешних людей, сдается мне, чересчур развит инстинкт самосохранения и сохранения своего кошелька. Боюсь, что у нас с тобой для такой игры тренировки ма- ловато. — Напрасные опасения, — говорит Силвер. — Я знаю настоящую цену этому Кретинтауну близ Разиньвилля, и это так же верно, как то, что Северная река — это Гуд- зон, а Восточная река — вообще не река •. Да тут в че- тырех кварталах от Бродвея живут люди, которые в жизни не видели никаких домов, кроме небоскребов. Живой, деятельный, энергичный житель Запада за каких- нибудь три месяца должен сделаться здесь достаточно заметной фигурой, чтобы заслужить либо снисхождение Джерома, либо осуждение Лоусона. — Оставим гиперболы, — говорю я, — и скажи, мо- жешь ли ты предложить конкретный способ облегчить здешнее общество на доллар-другой, не обращаясь к Ар- мии спасения и не падая в обморок на крыльце особняка мисс Эллен Гулд? — Могу предложить хоть двадцать способов, — гово- рит Силвер. — Сколько у тебя капиталу, Билли? — Тысяча, — отвечаю. — А у меня тысяча двести, — говорит он. — Составим компанию и будем делать большие дела. Есть столько возможностей нажить миллион, что я просто не знаю, с какой начинать. На следующее утро Силвер встречает меня в вести- бюле отеля, и я вижу, что он так и пыжится от удоволь- ствия. — Сегодня мы познакомимся с Дж. П. Морганом,— говорит он. — Тут у меня есть един знакомый в отеле, который хочет нас ему представить. Он его близкий •Северной рекой называется Гудзон в его нижнем тече- нии. Восточная река — пролив между островами Манхэттен и Лонг-Айленд. 320
приятель. Говорит, что тот очень любит приезжих с Запада. — Вот это уже похоже на дело! — говорю я.—Очень буду рад познакомиться с мистером Морганом. — Да, — говорит Силвер, — нам, пожалуй, не поме- шает завести знакомства среди финансовых воротил. Мне нравится, что в Нью-Йорке так радушно встречают приезжих. Фамилия знакомого Силвера была Клейн. В три часа Клейн явился к Силверу в номер вместе со своим прия- телем с Уолл-стрита. Мистер Морган был немного по- хож на свои портреты; левая нога у него была обернута мохнатым полотенцем, и он ходил, опираясь на палку. — Это мистер Силвер, а это мистер Пескад, — гово- рит Клейн. — Я думаю, нет нужды, — говорит он, — на- зывать имя великого финансового... — Ну, ну, ладно, Клейн, — говорит мистер Морган.— Рад познакомиться с вами, джентльмены; меня очень ин- тересует Запад. Клейн сказал мне, что вы из Литл- Рока. У меня как будто имеется парочка железных дорог в тех краях. Может, кому из вас, ребята, охота переки- нуться в покер, так я... — Пирпонт, Пирпонт, — перебивает Клейн. — Вы что, забыли? — Ах, извините, джентльмены! — говорит Морган. — С тех пор как у меня сделалась подагра, я иногда играю в картишки со знакомыми, которые навещают меня в моем особняке. Скажите, никому из вас не приходилось там, на Западе, встречать Одноглазого Питера? Он жил в Сиэтле, Нью-Мексико. Не дожидаясь нашего ответа, мистер Морган вдруг сердито застучал палкой об пол и принялся расхаживать по комнате взад и вперед, браня кого-то громким го- лосом. — Что, Пирпонт, наверное, на Уолл-стрите опять ста- раются сбить курс ваших акций? — спрашивает Клейн е усмешкой. — Какие там еще акции! — грозно рычит мистер Мор- ган. — Это я расстраиваюсь из-за той картины, за кото- рой специально посылал человека в Европу. Только се- годня получил от него телеграмму, что он ищет ее по всей Италии и не может найти. Я бы завтрашний день заплатил за эту картину пятьдесят тысяч долларов — да 21 О. Генри. Избранное, т. 2 ш
что пятьдесят! Семьдесят пять тысяч заплатил бы. Я дал своему человеку a la carte: покупать за любую цену. Просто не понимаю, почему картинные галлереи терпят, что настоящий де Винчи... — Как, мистер Морган? — говорит Клейн. — Разве не все картины де Винчи находятся в вашей коллекции? — А что это за картина, мистер Морган? — спраши- вает Силвер. — Наверно, она величиной с боковую стену небоскреба «Утюг»? — Вы, я вижу, не очень разбираетесь в искусстве, мистер Силвер, — говорит Морган. — Это картинка раз- мером двадцать семь дюймов на сорок два, и называется она «Досуг любви». Нарисовано на ней несколько бары- шень-манекенш, которые танцуют тустеп на берегу лило- вой речки. В телеграмме говорится, что скорей всего эта картинка уже вывезена в Америку. А без нее моя коллек- ция не полна. Ну, мне пора, джентльмены. Наш брат, фи- нансист, должен, знаете, соблюдать режим. Мистер Морган уехал от нас в кэбе вместе с Клейном. После их ухода мы с Силвером долго говорили о том, как простодушны и доверчивы великие люди; Силвер сказал, что обмануть такого человека, как мисгер Мор- ган, было бы просто бессовестно; а я сказал, что,, на мой взгляд, это было бы неосторожно. После обеда Клейн предложил пройтись по городу, и мы втроем, я, он и Силвер, отправились на Седьмую авеню посмотреть, какие там есть достопримеча- тельности. В витрине у закладчика Клейн вдруг уви- дел запонки, которые ему ужасно понравились. Он вошел в лавку, чтобы купить их, а мы вошли вместе с ним. Когда мы вернулись в отель и Клейн ушел к себе, Силвер вдруг кидается ко мне и начинает размахивать руками. — Видал? — говорит он. — Ты ее видал, Билли? — Кого — ее? — спрашиваю. — Да ту самую картинку, за которой охотится Мор- ган. Она висит у закладчика, прямо над его конторкой. Я только не хотел ничего говорить при Клейне. Будь уверен, это та самая. Барышни прямо как живые, из таких, что носят платья сорок шестого размера, но там- то они обходятся без платьев. И все так меланхолично выбрыкивают ногами, и речка тут же, и берег. Сколько, 322
мистер Морган сказал, он бы отдал за эту картину? Ну, неужели не понимаешь? Ведь хозяин лавки наверняка не знает, что у него там за сокровище. На следующее утро лавка еще не успела открыться, а мы с Силвером уже были тут как тут, словно двое за- булдыг, которым не терпится раздобыть денег на выпивку под заклад воскресного костюма. Входим мы в лавку и начинаем рассматривать цепочки для часов. — Это что за мазня у вас там висит, над контор- кой? — говорит Силвер хозяину как бы между прочим.— Вообще говоря, никудышная картинка, но мне на ней приглянулась вон та рыженькая, с острыми лопатками. Я бы вам предложил за нее два доллара с четвертью, да боюсь, как бы вы не разбили какие-нибудь хрупкие пред- меты, когда броситесь поскорее снимать ее с гвоздя. Хозяин усмехается и продолжает раскладывать перед нами часовые цепочки накладного золота. — Эту картину, — говорит он, — принес мне в за- клад один итальянец год тому назад. Я ему дал под нее пятьсот долларов. Это «Досуг любви» Леонардо де Винчи. Как раз два дня тому назад истек законный срок, так что сейчас она уже поступила в продажу как невы- купленный заклад. Вот, рекомендую эту цепочку, очень модный фасон. Полчаса спустя мы с Силвером вышли из лавки с кар- тиной подмышкой, заплатив за нее ростовщику две ты- сячи наличными. Силвер сразу же сел в кэб и покатил к Моргану в банк. Я вернулся в отель, сижу и дожи- даюсь. Через два часа является Силвер. — Ну, как, застал мистера Моргана? — спрашиваю я. — Сколько он заплатил за картину? Силвер садится и начинает перебирать бахрому ска- терти. — Мистера Моргана мне застать не удалось, — гово- рит он, — потому что мистер Морган уже второй месяц путешествует по Европе. Но вот чего я не могу понять, Билли: эта самая картинка продается во всех универ- сальных магазинах и стоит вместе с рамкой три доллара сорок восемь центов. А за рамку отдельно просят три доллара пятьдесят центов — как же это получается, хо- тел бы я знать?
ГОРОД БЕЗ ПРОИСШЕСТВИЙ Города, спеси полны, Кичливый ведут спор: Один — от прибрежной волны, Другие — с отрогов гор. Р. Киплинг. Ну можно ли представить себе роман о Чикаго, или о Буффало, или, скажем, о Нэшвиле, штат Теннесси? В Соединенных Шта- тах всего три города, достойных этой чести: прежде всего, конечно, Нью-Йорк, затем Новый Орлеан и лучший из всех — Сан-Фран- циско. Фрэнк Норрис. Восток — это Восток, а Запад — это Сан-Франциско, таково мнение калифорнийцев. Калифорнийцы — не просто обитатели штата, а особая нация. Это южане За- пада. Чикагцы не менее преданы своему городу; но если вы спросите чикагца, за что он любит свой город, он нач- нет заикаться и бормотать что-то о рыбе из озера Мичи- ган и новом здании тайного ордена «Чудаков». Калифор- ниец же за словом в карман не полезет. Прежде всего он будет добрых полчаса рассуждать о благодатном климате, пока вы думаете о поданных вам счетах за уголь и о шерстяных фуфайках. А когда он, ошибочно приняв ваше молчание за согласие, войдет в раж, он начнет расписывать город Золотых Ворот ка- ким-то Багдадом Нового Света. И, пожалуй, по этому пункту опровержений не требуется. Но, дорогие мои 324
родственники (кузены по Адаму и Еве)! Опрометчиво по- ступит тот, кто, положив палец на географическую карту, скажет: «В этом городе нет ничего романтического... Что может случиться в таком городе?» Да, дерзко и опромет- чиво было бы бросить в одной фразе вызов истории, романтике и издательству Рэнд и Мак-Нэлли. «Н э ш в и л ь. Город; столица и ввозный порт штата Теннесси; расположен на реке Кэмберленд н на скрещении двух железных дорог. Считается са- мым значительным центром просвещения на юге». Я вышел из поезда в восемь часов вечера. Тщетно пе- рерыв словарь в поисках подходящих прилагательных; я вынужден обратиться взамен словаря к фармакопее. Возьмите лондонского тумана тридцать частей, маля- рии десять частей, просочившегося светильного газа два- дцать частей, росы, вобранной на кирпичном заводе при восходе солнца, двадцать пять частей, запаха жимолости пятнадцать частей. Смешайте. Эта смесь даст вам некоторое представление о нэшвильском моросящем дожде. Не так пахуче, как ша- рики нафталина, и не так густо, как гороховый суп, а впрочем, ничего — дышат. Я поехал в гостиницу в каком-то рыдване. Большого труда мне стоило воздержаться и не вскарабкаться, в подражание Сиднею Картону ’, на его верх. Повозку тащила пара ископаемых животных, а управляло имя что-то темное, но уже вырванное из тьмы рабства. Я устал, и мне хотелось спать. Поэтому, добравшись до гостиницы, я поспешил уплатить пятьдесят центов, ко- торые потребовал возница, и, честное слово, почти столько же прибавил на чай. Я знал их привычки, и у меня не было ни малейшего желания слушать его болтовню о старом хозяине и о том, что было «до войны». Гостиница была одною из тех, которые описывают в рекламах как «заново отделанные». Это значит: на два- дцать тысяч долларов новых мраморных колонн, израз- цов, электрических люстр и медных плевательниц в вестибюле, а также новое расписание поездов и литогра- фия с изображением Теннессийского хребта во всех про- 1 Персонаж из романа Диккенса «Повесть о- двух городах». 323
сторных номерах на втором этаже. Администрация вела себя безукоризненно, прислуга была внимательна, полна утонченной южной вежливости, медлительна, как улитка, и добродушна, как Рип ван Винкль *. А кормили так, что из-за одного этого стоило проехать тысячу миль. Во всем мире не найдется гостиницы, где вам подали бы такую куриную печенку «броше». За обедом я спросил слугу-негра, что делается у них в городе. Он сосредоточенно раздумывал с минуту, потом ответил: — Видите ли, сэр, пожалуй, что после захода солнца здесь ничего не делается. Заход солнца уже состоялся — оно давно утонуло в моросящем дожде. Значит, этого зрелища я был лишен. Но я все-таки вышел на улицу, под дождь, в надежде увидеть хоть что-нибудь. «Он построен на неровной, местности, и улицы его освещаются электричеством. Годовое потребле- ние энергии на 32 470 долларов». Выйдя из гостиницы, я сразу натолкнулся на между- народные беспорядки. На меня бросилась толпа не то бедуинов, не то арабов или зулусов, вооруженных... впро- чем, я с облегчением увидел, что они вооружены не вин- товками, а кнутами. И еще я заметил неясные очертания целого каравана темных и неуклюжих повозок и, слыша успокоительные выкрики: «Прикажете подать? Куда при- кажете? Пятьдесят центов конец», — рассудил, что я не жертва, а всего-навсего седок. Я проходил по длинным улицам, которые все подни- мались в гору. Интересно было бы узнать, как они спу- скаются потом обратно. А может быть, они вовсе не спу- скаются в ожидании нивелировки. На некоторых «глав- ных» улицах я видел там и сям освещенные магазины; видел трамвай, развозивший во все концы почтенных гра- ждан; видел пешеходов, упражнявшихся в искусстве раз- говора, слышал взрывы не слишком веселого смеха из заведения, в котором торговали содовой водой и моро- женым. На «неглавных» улицах приютились дома, под крышами которых мирно текла семейная жизнь. Во мно- 1 Персонаж сказки Вашингтона Ирвиига. 326
гих из них за скромно опущенными шторами горели огни, доносились звуки рояла, ритмичные и благонравные. Да, действительно, здесь «мало что делалось». Я пожалел, что не вышел до захода солнца, и вернулся в гостиницу. «В ноябре 1864 года отряд южан генерала Гуда двинулся против Нэшвиля, где и окружил части се- верных войск под командованием генерала Томаса. Этот последний сделал вылазку и разбил конфеде- ратов в жестоком бою». Я всю свою жизнь был свидетелем и поклонником удивительной меткости, какой достигают в мирных боях южане, жующие табак. Но в этой гостинице меня ожидал сюрприз. В большом вестибюле имелось двенадцать но- вых, блестящих, вместительных, внушительного вида мед- ных плевательниц, настолько высоких, что их можно было бы назвать урнами, и с такими широкими отвер- стиями, что на расстоянии не более пяти шагов лучший из подающих дамской бейсбольной команды, пожалуй, сумел бы попасть мячом в любую из них. Но хотя тут свирепствовала и продолжала свирепствовать страшная битва, враги не были побеждены. Они стояли блестящие, новые, внушительные, вместительные, нетронутые. Но — боже правый! — изразцовый пол, чудный изразцовый пол! Я невольно вспомнил битву под Нэшвилем и, по при- вычке, сделал кой-какие выводы в пользу того положе- ния, что меткостью стрельбы управляют законы наслед- ственности. Здесь я в первый раз увидел Уэнтуорта Кэсуэла, майора Кэсуэла, если соблюсти неуместную южную учтивость. Я понял, что это за тип, лишь только сподо- бился увидеть его. Крысы не имеют определенного гео- графического местожительства. Мой старый друг А. Тен- нисон сказал, и сказал, по своему обыкновению, метко: «Пророк, прокляни болтливый язык и прокляни бри- танскую гадину-крысу». Будем рассматривать слово «британский», как подле- жащее замене ad libitum *. Крыса везде остается крысой. Человек этот сновал по вестибюлю гостиницы, как голодная собака, которая не помнит, где она зарыла * По желанию (лат.). 327
кость. У него было широкое лицо, мясистое, красное, своей сонной массивностью напоминавшее Будду. Он имел только одно достоинство — был очень гладко вы- брит. До тех пор пока человек бреется, печать зверя не ляжет на его лицо. Я думаю, что, не воспользуйся он в этот день бритвой, я бы отверг его авансы и в уголовную летопись мира не было бы внесено еще одно убийство. Я стоял в пяти шагах от одной из плевательниц, когда майор Кэсуэл открыл по ней огонь. У меня хватило на- блюдательности, чтобы заметить, что нападающая сто- рона пользуется скорострельной артиллерией, а не каким- нибудь охотничьим ружьем. Поэтому я быстро сделал шаг в сторону, что дало майору повод извиниться передо мной как представителем мирного населения. Язык у него был как раз «болтливый». Через четыре минуты он стал моим приятелем и потащил меня к стойке. Я хочу оговориться здесь, что я и сам южанин, но не по профессии или ремеслу. Я избегаю галстуков-шнурков, шляп с широкими опущенными полями, длинных черных сюртуков «принц Альберт», разговоров о количестве тю- ков хлопка, уничтоженных генералом Шерманом, и же- вания табака. Когда оркестр играет «Дикси» ’, я не рукоплещу. Я только усаживаюсь поудобнее в моем кожаном кресле, заказываю еще бутылку пива и жалею, что Лонгстрит1 2 не... Но к чему сожаления? Майор Кэсуэл ударил кулаком по стойке, и ему отозвалась первая пушка на форте Сэмтер. Когда он выстрелил из последней — на Аппоматоксе, у меня по- явилась слабая надежда. Но он перешел на родословные древа и выяснил, что Адам приходился семье Кэсуэл всего лишь троюродным братом, да и то только боковой ее ветви. Покончив с генеалогией, он, к великому моему отвращению, стал распространяться о своих семейных делах. Он упомянул о своей жене, проследил ее про- исхождение вплоть до Евы и яростно опроверг клевет- нические слухи о том, что у нее будто бы есть какие-то родственные связи с потомками Каина. К этому времени у меня родилось подозрение, что он затеял весь этот шум с целью заставить меня забыть, 1 Военная песня южан во время Гражданской войны в США. 2 Лонгстрит (1821—1904)—генерал южной армии в Гра- жданской войне США. 323
что напитки заказаны им, и в надежде, что я, заговорен- ный им до полусмерти, заплачу за них. Но когда мы выпили, оп со звоном швырнул на стойку серебряный дол- лар. После этого мне ничего не оставалось, как только потребовать вторую порцию. Заплатив за нее, я сухо и решительно простился с ним; довольно было с меня его общества. Но прежде чем я отделался от него, он успел громко похвастаться доходами своей жены и показать мне полную пригоршню серебряной монеты. Когда я подошел к конторке за ключом, клерк вежливо сказал мне: — Если этот Кэсуэл надоедает вам, мы можем его выпроводить. Это несносное существо, бездельник, без каких-либо явных средств к существованию, хотя у него большей частью кое-какие деньги водятся. К сожалению, у нас нет повода вышвырнуть его отсюда законным об- разом. — Нет, зачем же, — сказал я подумав. — У меня нет достаточных причин жаловаться на него. Но имейте в виду, что я действительно не ищу его общества. Ваш город, — продолжал я, — невидимому, очень тихий город. Какого рода увеселения, приключения или развлече- ния можете вы предложить приехавшему к вам ино- странцу? — В будущий четверг, сэр, сюда приезжает цирк. Там... Да вот я поищу объявление и пришлю его вам в номер, когда вам подадут воду со льдом. Покойной ночи. Придя наверх в свою комнату, я выглянул из окна. Было всего только десять часов, но передо мной лежал уже безмолвный город. Продолжало моросить, кое-где блестели огоньки, но на таком далеком расстоянии друг от друга, как коринки в сладкой булке, продаваемой на дамском благотворительном базаре. — Тихое место, — сказал я себе, когда мой первый башмак ударился в потолок над головой постояльца, за- нимавшего комнату внизу. — В здешней жизни нет того, что придает красочность и разнообразие городам Запада и Востока. Это просто хороший, обыкновенный, скучный, деловой город. «Нэшвиль занимает одно из первых мест среди промышленных центров страны. Он является пятым обувным рынком Соединенных Штатов, самым круп- 529
ним на юге поставщиком конфет и печенья и ведет обширную оптовую торговлю мануфактурой, коло- ниальными и аптекарскими товарами». Я должен сказать вам, зачем я приехал в Нэшвиль. Могу вас уверить, что это отступление так же скучно для меня, как и для вас. Ехал я в другое место, по своим делам, но один нью-йоркский издатель поручил мне за- вернуть сюда для установления личной связи между ним и одним из его сотрудников — А. Эдэр. От Эдэр (кроме почерка, редакция о нем ничего не знала) поступило всего несколько «опытов» (утраченное искусство!) и стихотворений. Просмотрев их за завтра- ком, редактор одобрительно чертыхнулся, а затем от- рядил меня с поручением так или иначе обойти назван- ного Эдэра и законтрактовать на корню всю его (или ее) литературную продукцию по два цента за слово, пока другой издатель не предложил ему (или ей) десять, а то и двадцать. На следующее утро в девять часов, скушав куриную печенку «броше» (попробуйте непременно, если попадете в эту гостиницу), я вышел под дождь, которому все еще не предвиделось конца. На первом же углу я наткнулся на дядю Цезаря. Это был дюжий негр, старее пирамид, с седыми волосами и лицом, напомнившим мне сначала Брута, а через секунду покойного короля Сеттивайо. На нем было необыкновенное пальто. Такого я еще ни на ком не видел и, должно быть, никогда не увижу. Оно доходило ему до лодыжек и было некогда серым, как военная форма южан. Но дождь, солнце и годы так испестрили его, что рядом с ним плащ Иосифа показал- ся бы бледной гравюрой в одну краску. Я останавли- ваюсь на описании этого пальто потому, что оно играет роль в последующих событиях, до которых мы никак не можем дойти, так как ведь трудно представить себе, что в Нэшвиле могло произойти какое-нибудь событие. Пальто, повидимому, некогда было офицерской ши- нелью. Капюшона на нем уже не существовало. Весь перед его был раньше богато отделан галуном и кисточ- ками. Но галун и кисточки теперь тоже исчезли. На их месте был терпеливо пришит, вероятно какой-нибудь со- хранившейся еще черной «мамми», новый галун, 330
сделанный из мастерски скрученной обыкновенной бе- чевки. Бечевка была растрепана и раздергана. Это без- вкусное, но потребовавшее великих трудов изделие при- звано было, повидимому, заменить исчезнувшее велико- лепие, так как веревка точно следовала по кривой, оста- вленной бывшим галуном. И в довершение смешного и жалкого вида одеяния все пуговицы на нем, кроме одной, отсутствовали. Уцелела только вторая сверху. Пальто за- вязывалось веревочками, продетыми в петли и в грубо проткнутые с противоположной стороны дырки. На свете еще не было одеяния, столь фантастически разукрашен- ного и испещренного таким количеством оттенков. Оди- нокая пуговица, желтая, роговая, величиной с полдол- лара, была пришита толстой бечевкой. Негр стоял около кареты, такой древней, что, должно быть, еще Хам по выходе из ковчега запрягал в нее пару чистых и занимался извозчичьим промыслом. Когда я подошел, он открыл дверцу, вытащил метелку из перьев, помахал ею для видимости и сказал глухим, низким го- лосом: — Пожалуйте, cap. Карета чистая, ни пылинки нет. Прямо с похорон, cap. Я вывел заключение, что ради таких торжественных оказий, как похороны, кареты здесь подвергаются особой чистке. Оглядев улицу и ряд колымаг, стоявших у панели, я убедился, что выбирать не из чего. В своей записной книжке я нашел адрес Эдэр. — Мне нужно на Джессамайн-стрит, номер восемьсот шестьдесят один, — сказал я, собираясь уже влезть в карету. . . ;Но в эту минуту огромная рука старого негра загоро- дила мне вход. На его массивном и мрачном лице про- мелькнуло выражение подозрительности и вражды. Затем, быстро успокоившись, он спросил заискивающе: — А зачем вы туда едете, cap? — А вам какое дело? — сказал я довольно резко. — Никакого, cap, никакого. Только улица это тихая, по делам туда никто не ездит. Пожалуйста, садитесь. Сиденье чистое, я прямо с похорон, cap. Пути было, вероятно, мили полторы. Я ничего не слышал, кроме страшного громыхания древней повозки по неровной каменной мостовой. Я ничего не ощущал, кроме мелкого дождя, пропитанного теперь запахом 331
угольного дыма и чего-то вроде смеси дегтя с цветами олеандра. Сквозь струящуюся по стеклам воду я смутно различал только два длинных ряда домов. «Город занимает площадь в 10 квадратных миль; общее протяжение улиц 181 миля, из которых 137 миль мощеных; магистрали водопровода, постройка которого стоила 2 000 000 долларов, составляют 77 миль». Дом восемьсот шестьдесят один по Джессамайн-стрит оказался полуразвалившимся особняком. Он стоял от- ступя шагов тридцать от улицы и был заслонен великолеп- ной купой деревьев и неподстриженным кустарником; кусты самшита, посаженные вдоль забора, почти совсем скрывали его. Калитку удерживала веревочная петля, на- брошенная на ближайший столбик забора. Но тому, кто входил в самый дом, становилось понятно, что номер во- семьсот шестьдесят один только остов, только тень, только призрак былого великолепия. Впрочем, в рассказе я еще туда не вошел. Когда карета перестала громыхать и усталые четверо- ногие остановились, я протянул негру пятьдесят центов и прибавил еще двадцать пять с приятным сознанием своей •щедрости. Он отказался взять деньги. — Два доллара, cap, — сказал он. — Это почему? — спросил я. — Я прекрасно слышал ваши выкрики у гостиницы: «Пятьдесят центов в любую часть города». — Два доллара, cap, — упрямо повторил он. — Это очень далеко от гостиницы. — Это в черте города, — доказывал я. — Не думайте, что вы подцепили желторотого янки. Вы видите зти горы, •— продолжал я, указывая на восток (хотя я и сам за дождем ничего не видел), — ну, так знайте, что я родился и вырос там. А вы, глупый старый негр, неужели не умеете распознавать людей? Мрачное лицо короля Сеттивайо смягчилось. — Так вы с Юга, cap? Это ваши башмаки ввели меня в заблуждение: для джентльмена с Юга у них носы слиш- ком острые. — Теперь, я пблагаю, плата будет пятьдесят цен- тов? — непреклонно сказал я. 332
Прежнее выражение жадности и неприязни верну- лось на его лицо, оставалось на нем десять секунд и ис- чезло. — Сар, — сказал он, — пятьдесят центов правильная плата, только мне нужно два доллара, обязательно нужно два доллара. Не то чтобы я требовал их с вас, cap, раз уж я знаю, что вы сами с Юга. А только я так говорю, что мне обязательно надо два доллара... А седоков нынче мало. Теперь его тяжелое лицо выражало спокойствие и уверенность. Ему повезло больше, чем он рассчитывал. Вместо того, чтобы подцепить желторотого новичка, не знающего таксы, он наткнулся на старожила. — Ах вы, бесстыжий старый плут, — сказал я, опу- ская руку в карман. — Следовало бы вас отправить в полицию. В первый раз я увидел у него улыбку. Он знал. Пре- красно знал. Знал с самого начала. Я дал ему две бумажки по доллару. Протягивая их ему, я обратил внимание, что одна из них пережила не- мало передряг. Правый верхний угол был у нее оторван, и, кроме того, она была разорвана посредине и склеена. Кусочек тончайшей голубой бумаги, наклеенной по над- рыву, делал ее годной для дальнейшего обращения. Но довольно пока об этом африканском бандите; я оставил его совершенно удовлетворенным, приподнял ве- ревочную петлю и открыл скрипучую калитку. Как я уже говорил, передо мною был только остов дома. Кисть маляра уже двадцать лет не касалась его. Я не мог понять, почему сильный ветер не смел его до сих пор, как карточный домик, пока не взглянул опять на тесно обступившие его деревья — на деревья, которые ви- дели битву при Нэшвиле, но все еще простирали свои ветви вокруг дома, защищая его от бурь, от холода и от врагов. Азалия Эдэр — седая женщина лет пятидесяти, пото- мок кавалеров, тоненькая и хрупкая, как ее жилище, одетая в платье, дешевле и опрятней которого трудно себе представить, — приняла меня с царственной простотою. Гостиная казалась величиной-в квадратную милю, по- тому что в ней не было ничего, кроме книг на некраше- ных белых сосновых полках, треснувшего мраморного стола, ковра из тряпок, волосяного дивана без волоса и двух или трех стульев. Да, была еще картина, нарисо- ванная цветным карандашом и изображавшая пучок 333
анютиных глазок. Я оглянулся, ища портрет Эндрью Джексона1 и корзинку из сосновых шишек, но их не было. Я побеседовал с Азалией Эдэр и кое что расскажу вам об этом. Детище старого Юга, она была заботливо взращена среди окружавшего ее мирного уюта. Познания ее были не обширны, но глубоки и ярко оригинальны. Она воспитывалась дома, и ее знание света основывалось на умозаключениях и интуиции. Из таких людей и состоит малочисленная, но драгоценная и редкая порода эссеи- стов. Пока она говорила со мной, я бессознательно тер свои пальцы, виновато стараясь смахнуть с них несуще- ствующую пыль от кожаных корешков Лэмба, Чосера, Хэзлита, Марка Аврелия, Монтэня и Гуда. Что за пре- лесть эта Азалия Эдэр! Какая ценная находка! В наши дни все знают так много — слишком много! — о действи- тельной жизни. Мне было совершенно ясно, что Азалия Эдэр очень бедна. «У нее есть дом и есть во что одеться, но больше, вероятно, ничего», — подумалось мне. Таким образом, раздираемый между моими обязательствами по отноше- нию к издателю и преданностью поэтам и эссеистам, сражавшимся против генерала Томаса в долине Кэмбер- ленда, я слушал ее голос, звучавший, как клавикорды, и понял, что не в силах повести речь о договорах. В при- сутствии девяти муз и трех граций не так-то легко низвести уровень беседы до двух центов. «Придется при- ехать еще раз, — сказал я себе. — Может быть, я тогда настроюсь на коммерческий лад». Но все же я сообщил ей о цели моего приезда, и деловой разговор был назна- чен на три часа следующего дня. — Ваш город, — сказал я, готовясь уходить (в эго время всегда говорят банальные фразы), — повидимому, очень тихий, спокойный, так сказать семейный город, где редко случается что-нибудь из ряда вон выходящее. «Он поддерживает с Западом и Югом обшир- ную торговлю скобяными товарами, и его мукомоль- ные мельницы пропускают свыше 2000 баррелей в день». Азалия Эдэр, видимо, размышляла о чем-то. 1 Президент США в 1829—1837 гг. 334
— Я никогда не думала о нем с этой точки зрения, — сказала она с какой-то свойственной ей напряженной искренностью. — Разве происшествия не случаются как раз в тихих, спокойных местах? Мне представляется, что при сотворении мира, если б кто-нибудь в первый же понедельник высунулся из окна, он услыхал бы, как ска- тываются капли грязи с божьей лопаты, только что на- громоздившей эти первозданные горы. А к чему свелось самое громкое начинание мировой истории? Я говорю о Вавилонской башне. К двум-трем страницам на эспе- ранто в «Североамериканском обозрении». — Конечно, — глупо ответил я, — человеческая при- рода везде одинакова, но в некоторых городах как-то больше красочности... э-э... больше драматизма и дви- жения и... э-э... романтики, чем в других. — На первый взгляд, — сказала Азалия Эдэр. —• Я много раз путешествовала вокруг света на золотом воз- душном корабле, крыльями которого были книги и мечты. Я видела (во время одной из моих воображаемых по- ездок), как турецкий султан собственноручно удавил шнурком одну из своих жен за то, что она открыла лицо на людях. Я видела, как один человек в Нэшвиле разо- рвал билеты в театр, потому что жена его собиралась пойти туда, закрыв лицо... слоем пудры. В китайском квартале Сан-Франциско я видела, как девушку-рабыню Синг-И понемногу погружали в кипящее миндальное масло, заставляя ее принести клятву, что она больше ни- когда не увидится со своим возлюбленным-американцем. Она поклялась, когда кипящее масло поднялось на три дюйма выше колен. Я видела, как недавно на вечеринке в восточном Нэшвиле от Китти Морган отвернулись семь ее закадычных школьных подруг за то, что она вышла замуж за маляра. Кипящая олифа доходила ей до самого сердца, но посмотрели бы вы, с какой прелестной улыб- кой она порхала от стола к столу. О да, это скучный го- род. Только несколько миль красных кирпичных домов, грязь, лавки и склады леса. Кто-то осторожно постучал с черного хода. Азалия Эдэр мягко извинилась и пошла узнать, кто это. Она вер- нулась через три минуты, помолодевшая на десять лет, глаза ее блестели, на щеках проступил легкий румянец. — Вы должны выпить у меня чашку чая со сладкими булочками, — сказала она. 335
Она позвонила в маленький металлический коло- кольчик. Явилась девочка-негритянка лет двенадцати, босая, не очень опрятная, и грозно посмотрела на меня, засунув большой палец в рот и выпучив глаза. Азалия Эдэр открыла небольшой истрепанный коше- лек и достала оттуда бумажный доллар — доллар с ото- рванным правым верхним углом, разорванный пополам и склеенный полоской тонкой голубой бумаги. Не могло быть сомнения — это была одна из бумажек, которые я дал разбойнику-негру. — Сходи на угол, Импи, к мистеру Бэкеру, — сказала она, передавая девочке доллар, — и возьми четверть фунта чая — того, который мы всегда берем,— и на десять центов сладких булочек. Иди скорей. У нас как раз вы- шел весь чай, — объяснила она мне. Импи вышла через заднюю дверь. Не успел еще за- тихнуть топот ее босых ног по крыльцу, как дикий крик, — я был уверен, что кричала она, — огласил пустой дом. Затем глухой и хриплый голос рассерженного муж- чины смешался с писком и невнятным лепетанием девочки. Азалия Эдэр встала, не выказывая ни тревоги, ни удивления, и исчезла. Еще минуты две я слышал хриплое мужское ворчание, какое-то ругательство и возню, затем она вернулась ко мне, попрежнему спокойная. — Это очень большой дом, — сказала она, — и я сдаю часть его жильцу. К сожалению, мне приходится отменить мое приглашение на чай. В магазине не оказа- лось чая того сорта, который я всегда беру. Мистер Бэкер обещал достать мне его завтра. Я был убежден, что Импи не успела еще уйти нз дома. Я справился, где тут поближе проходит трамвай, и простился. Когда я уже порядочно отошел от дома, я вспомнил, что не спросил Азалию Эдэр, как ее настоя- щая фамилия. Ну, да все равно, завтра узнаю. В этот же день я вступил на стезю порока, на кото- рую привел меня этот город без происшествий. Я прожил в нем только два дня, но за это время успел бессовестно налгать по телеграфу и сделаться сообщником убийства, правда, сообщником post factum, если существует такое юридическое понятие. Когда я заворачивал за угол, ближайший к моей гостинице, африканский возница, обладатель многоцвет- 336
кого, единственного в своем роде пальто, перехватил меня, распахнул тюремную дверь своего передвижного саркофага, помахал метелкой из перьев и затянул свое обычное: — Пожалуйте, cap, карета чистая, только что с по- хорон. Пятьдесят центов в любой... Тут он узнал меня и широко осклабился. — Простите, cap... Ведь вы — тот джентльмен, кото- рого я возил нынче утром. Благодарю вас, cap. — Завтра, в три часа, мне опять нужно на Джесса- майн-стрит, — сказал я. — Если вы будете здесь, я поеду с вами. Так вы знаете мисс Эдэр.? — добавил я, вспомнив свой бумажный доллар. — Я принадлежал ее отцу, судье Эдэру, cap, — отве- тил он. — Похоже, что она сильно нуждается, — сказал я. — Невелик у нее доход, а? Опять передо мной мелькнуло свирепое лицо короля Сеттивайо и снова превратилось в лицо старого извоз- чика-вымогателя. — Она не голодает, cap, — тихо сказал он, — у нее есть доходы... да, у нее есть доходы. — Я заплачу вам пятьдесят центов за поездку, — сказал я. — Совершенно правильно, cap, — смиренно ответил он. — Это только сегодня мне необходимо было иметь два доллара, cap. Я вошел в гостиницу и заставил солгать телеграфный провод. Я протелеграфировал издателю: «Эдер настаивает восьми центах слово». Ответ пришел такого содержания: «Соглашайтесь немедленно тупица». Перед самым обедом «майор» Уэнтуорт Кэсуэл атако- вал меня так радостно, будто я был его старым другом, которого он давно не видел. Я еще не встречал человека, который вызвал бы во мне такую ненависть и от которого так трудно было бы отделаться. Он застиг меня у стойки, поэтому я никак не мог разразиться тирадой о вреде алкоголя. Я с удовольствием первым заплатил бы за вы- питое, чтобы избавиться от него; но он был одним из тех презренных, кричащих, выставляющих себя напо- каз пьяниц, которые требуют оркестра, музыки и фейер- верка к каждому центу, истраченному ими на свою блажь. 22 О- Генри. Избранное, т. 2 337
С таким видом, словно он дает миллион, он вытащил из кармана два бумажных доллара и бросил один из них на стойку. И я снова увидел бумажный доллар с оторван- ным правым углом, разорванный пополам и склеенный полоской тонкой голубой бумаги. Это опять был мой доллар. Другого такого быть не могло. Я поднялся в свою комнату. Моросящий дождь и скука унылого, лишенного событий южного города на- веяли на меня тоску и усталость. Помню, что перед тем как лечь, я успокоился относительно этого таинственного доллара (в Сан-Франциско он послужил бы прекрасной завязкой для детективного рассказа), сказав себе: «Здесь, как видно, существует трест извозчиков, и в нем очень много акционеров. И как быстро выдают у них диви- денды! Хотел бы я знать, что было бы, если бы...» Но тут я заснул. На следующий день король Сеттивайо был на своем месте и мои кости снова протряслись в его катафалке до Джессамайн-стрит. Выходя, я велел ему ждать и до- ставить меня обратно. Азалия Эдэр выглядела еще более чистенькой, блед- ной и хрупкой, чем накануне. Подписав договор (по восьми центов за слово), она совсем побелела и вдруг стала сползать со стула. Без особого труда я поднял ее, положил на допотопный диван, а затем выбежал на улицу и заорал пирату кофейного цвета, чтобы он при- вез доктора. С мудростью, которой я не подозревал в нем, он покинул своих одров и побежал пешком, очевидно понимая, что времени терять нечего. Через десять минут он вернулся с седовласым, серьезным, сведущим врачом. В нескольких словах (стоивших много меньше восьми центов каждое) я объяснил ему свое присутствие в этом пустом таинственном доме. Он величаво поклонился и повернулся к старому негру. — Дядя Цезарь, — спокойно сказал он, — сбегай ко мне и скажи мисс Люси, чтоб она дала тебе полный кув- шин свежего молока и полстакана портвейна. Живей. Только не на лошадях. Беги пешком — это дело спеш- ное. Я увидел, что доктор Мерримен тоже не доверяет рез- вости коней моего сухопутного пирата. Когда дядя Цезарь вышел, шагая неуклюже, но быстро, доктор очень веж- ливо, но вместе с тем и очень внимательно оглядел 338
меня и, наконец, очевидно решил, что говорить со мной можно. — Это от недоедания, — сказал он. — Другими сло- вами — это результат бедности, гордости и голодовки. У миссис Кэсуэл много преданных друзей, которые были бы рады помочь ей, но она не желает принимать помощь ни от кого, кроме как от этого старого негра, дяди Цезаря, который когда-то принадлежал ее семье. — Миссис Кэсуэл? — с удивлением переспросил я. А потом я взглянул на договор и увидел, что она под- писалась: «Азалия Эдэр-Кэсуэл». — Я думал, что она мисс Эдэр, — сказал я. — ...вышедшая замуж за пьяного, никуда негодного бездельника, сэр, — закончил доктор. — Говорят, он от- бирает у нее даже те крохи, которыми поддерживает ее старый слуга. Когда появилось молоко и вино, доктор быстро привел Азалию Эдэр в чувство. Она села и стала говорить о кра- соте осенних листьев (дело было осенью), о прелести их окраски. Мимоходом она коснулась своего обморока как следствия давнишней болезни сердца. Она лежала на ди- ване, а Импи обмахивала ее веером. Доктор торопился в другое место, и я дошел с ним до подъезда. Я сказал ему, что имею намерение и возможность выдать Азалии Эдэр небольшой аванс в счет ее будущей работы в журнале, и он, повидимому, был этим доволен. — Между прочим, — сказал он, — вам, может быть, небезынтересно узнать, что вашим кучером был потомок королей. Дед старика Цезаря был королем в Конго. Вы могли заметить, что и у самого Цезаря царственная осанка. Когда доктор уже уходил, я услыхал голос дяди Цезаря: — Так как же это... он оба доллара отнял у вас, мисс Зали? — Да, Цезарь, — послышался ее слабый ответ. Тут я вошел и закончил с нашим будущим сотрудни- ком денежные расчеты. За свой страх я выдал ей авансом пятьдесят долларов, уверив ее, что это необходимая фор- мальность для скрепления нашего договора. Затем дядя Цезарь отвез меня назад в гостиницу. Здесь оканчивается та часть истории, которой я сам 22* 339
был свидетелем. Остальное будет только голым изложе- нием фактов. Около шести часов я вышел прогуляться. Дядя Цезарь был на своем углу. Он открыл дверцу кареты, помахал метелкой и затянул свою унылую формулу: — Пожалуйста, cap, пятьдесят центов в любую часть города. Карета совершенно чистая, cap, только что с по- хорон... Но тут он узнал меня. Невидимому, зрение его слабело. Пальто его расцветилось еще несколькими оттенками, веревка-шнурок еще больше растрепалась, и последняя оставшаяся пуговица — желтая роговая пуговица — исчез- ла. Жалким потомком королей был этот дядя Цезарь! Часа два спустя я увидел возбужденную толпу, оса- ждавшую вход в аптеку. В пустыне, где никогда ничего не случается, это была манна небесная, и я протолкался в середину толпы. На импровизированном ложе из пустых ящиков и стульев покоились тленные останки майора Уэнтуорта Кэсуэла. Доктор попытался обнаружить и его нетленную душу, но пришел к выводу, что таковая от- сутствует. Бывший майор был найден мертвым на глухой улице и принесен в аптеку любопытными и скучающими согра- жданами. Все подробности указывали на то, что это быв- шее человеческое существо выдержало отчаянный бой. Какой бы ни был он негодяй и бездельник, он все же оставался воином. Но он проиграл сражение. Кулаки его были сжаты так крепко, что не было возможности разо- гнуть пальцы. Знавшие его добросердечные граждане ста- рались найти в своем лексиконе какое-нибудь доброе слово о нем. Один добродушного вида человек после дол- гих размышлений сказал: — Когда Кэсу было четырнадцать лет, он был одним из лучших в школе по правописанию. Пока я стоял тут, пальцы правой руки покойника, све- сившиеся с края белого соснового ящика, разжались и выронили что-то около моей ноги. Я спокойно прикрыл «это» подошвой, а через некоторое время поднял и по- ложил в карман. Я понял, что в последней борьбе его рука бессознательно схватила этот предмет и зажала его в предсмертной судороге. В тот вечер в гостинице главной темой разговора, за исключением политики и «сухого закона», была кончина 340
майора Кэсуэла. Я слышал, как один человек, сказал группе слушателей: — По моему мнению, джентльмены, Кэсуэла убил один из этих хулиганов-негров, из-за денег. Сегодня днем у него было пятьдесят долларов: он их многим Показывал. А когда его нашли, денег при нем не оказалось. Я выехал из города на следующее утро в девять часов, и когда поезд шел по мосту через Кэмберленд, я вынул из кармана желтую роговую пуговицу величиной с полдоллара с еще висевшими на ней раздерганными концами бечевки и выбросил ее из окна в тихую мутную воду. Хотел бы я знать, что-то делается сейчас в Буффало?
НОВАЯ СКАЗКА ИЗ «ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ» Великий город Багдад-над-Подземкой переполнен ка- лифами. В его дворцах, на его базарах, в чайханах и в переулках толпами скитаются Аль-Рашиды во всех обличьях, ищущие развлечения и жертв для своей не- обузданной щедрости. Вряд ли найдется в Новом Багдаде хоть один смиренный нищий, которому они позволили бы без участия с их стороны наслаждаться своей дневной добычей, или хоть один горемычный банкрот, которого они не пожелали бы снабдить средствами для новых зло- ключений. Вряд ли найдется в Багдаде хоть один голо- дающий, которому не случалось потуже затягивать пояс в сооруженных на их пожертвования публичных библио- теках, или хоть один скромный служитель науки, кото- рого они не вгоняли бы в краску, сваливая в праздники на его порог корзину с увенчанной сельдереем индейкой под восторженные клики газет, всегда готовых прослав- лять калифское великодушие. И по кишащим Гарунами улицам с великой опаской прокрадываются Одноглазый Дервиш, Маленький Гор- бун и Шестой Брат Цырюльника, тщетно стараясь ускользнуть от пиратствующей орды попечительных сул- танов. Можно без скуки провести не одну ночь, слушая изумительные повествования о тех, кому удалось укло- ниться от благодеяний, расточаемых армией повелителей правоверных. До утра можно сидеть на волшебном ков- рике и внимать рассказам о могучем Джине Рок-Эф-Эль- Эре, который подослал сорок разбойников выкачать нефтяной фонтан Али-Бабы; о добром калифе Кар-Нег-Ги, 342
который раздавал дворцы направо и налево; о Синдбаде Гореплавателе и его Семи Путешествиях среди островов на деревянных пароходах для воскресных экскурсий; о Рыбаке и Бутылке; о пирах за табльдотом Владетеля дешевых меблированных комнат Бармесида, где пирую- щие таинственным образом никогда не насыщались, и о том, как Аладин достиг богатства при помощи своего чудесного Газового Счетчика. Но так как теперь имеется десять султанов на одну Шехерезаду, ей уже нет нужды бояться рокового шнурка. В результате искусство рассказа приходит в упадок. И чем усерднее калифы низшего ранга занимаются травлей беззаботных бедняков и смирившихся со своей участью несчастливцев, стремясь выгнать их из-под укры- тия и обрушить на их головы свои причудливые щедроты и фантастические милости, тем чаще приходят из араб- ских штабов известия, что пленник не пожелал «отвечать на вопросы согласно анкете». Именно этим недостатком откровенности со стороны актеров, разыгрывающих печальную комедию нашего умученного филантропией мира, и объясняются некоторые несовершенства рассказанной ниже и с трудом, по зер- нышку и по колоску, собранной истории, которую мы предлагаем вам под названием — история КАЛИФА, ПЫТАВШЕГОСЯ ОБЛЕГЧИТЬ СВОЮ СОВЕСТЬ Старый Джекоб Спраггинс подошел к дубовому бу- фету стоимостью в тысячу двести долларов, налил в ста- кан шотландского виски, добавил содовой воды и выпил. Под влиянием этого напитка его, видимо, осенило вдохно- вение, ибо он хватил кулаком по дубовой панели и громо- гласно заявил, обращаясь к своей просторной и в настоя- щую минуту пустой столовой: — Побей меня бог, все дело в этих десяти тысячах! Кабы свалить это с плеч, мне бы, может, и полегчало! А теперь, заинтриговав вас с помощью этого про- стейшего приема нашего ремесла, мы затормозим дей- ствие и предложим вашему вниманию миниатюрную био- графию, начавшуюся пятнадцать лет тому назад. Когда старый Джекоб был молодым Джекобом, он работал отбойщиком в Пенсильванских угольных шахтах. 343
Мы не знаем, что такое отбойщик, но по нашим наблю- дениям главное его занятие состоит в том, чтобы стоять со скорбным взором и с обеденными судками в руках возле угольной кучи, пока репортеры фотографируют его для воскресного фельетона. Так или иначе, Джекоб был отбойщиком. Но вместо того, чтобы умереть от изнурения в возрасте девяти лет и оставить своих престарелых роди- телей и великовозрастных братьев на попечение заба- стовочного комитета, он покрепче застегнул подтяжки, стал время от времени вкладывать доллар-другой в разные сторонние предприятия и к сорока пяти годам оказался обладателем капитала в двадцать миллионов долларов. Вот и все. Признайтесь, что вы даже зевнуть не успели. А я видал биографии, которые... Но не будем от- влекаться. Наше знакомство с Джекобом Спраггинсом, эсквай- ром, начинается в тот момент, когда он достиг седьмой стадии своей карьеры. Прочие стадии суть следующие: первая — скромное происхождение; вторая — заслужен- ное повышение; третья — акционер; четвертая — капи- талист; пятая — трестовский магнат; шестая — бога- тый злоумышленник; седьмая — калиф; восьмая — х. Восьмая стадия относится уже к области высшей мате- матики. В возрасте пятидесяти пяти лет Джекоб удалился от дел. Деньги продолжали притекать в его карманы — доходы от угольных шахт, железных рудников, нефтяных промыслов, домовладений, железных дорог, заводов, кор- пораций, но это уже была не просто нажива, не сырой, так сказать, продукт, а стерилизованная прибыль, от- мытая, прокипяченая и дезинфицированная, поступавшая к нему из наманикюренных рук его личного секретаря в виде незапятнанных, сияющих белизной чеков. За три миллиона долларов Джекоб приобрел в собственность дворец на углу Набоб-авеню в Новом Багдаде и по- чувствовал, что его плечи облекает порфира покойного Г. А. Рашида. Без дальних церемоний он заправил ее себе под воротник, повязал спереди в виде галстука и занял свое законное место в сонме патентованных угне- тателей нашего месопотамского пролетариата. Когда человек настолько разбогател, что из мясной лавки ему присылают именно тот сорт мяса, какой был 344
заказан, он начинает думать о спасении своей души. Не упускайте, однако, из виду описанных выше стадий, или градаций, богатства. Если вы спросите богача о размерах его состояния, капиталист подсчитает вам все с точностью до одного доллара. Трестовский магнат даст «приблизи- тельную оценку». Богатый злоумышленник угостит вас сигарой и прибавит, что слухи, будто он купил «Н. И. Ч. Ж. Д.», ни на чем не основаны. Калиф только улыбнется и заведет разговор о Гаммерштейне и опереточных певич- ках. Говорят, что однажды в харчевне «Где бы хорошо покушать» произошла за завтраком ужасающая сцена между трестовским магнатом и его женой из-за того, что жена оценила их состояние на три миллиона долла- ров выше, чем ее супруг. Дело кончилось разводом. Что ж! Бывает! Я сам был свидетелем подобной же пере- палки между супругами, возникшей оттого, что муж обнаружил у себя в карманах на пятьдесят центов меньше, чем ожидал. Все мы люди, все человеки — граф Толстой, Р. Фицсиммонс, Питер Пэн и прочие. Не огорчайтесь тем, что наш рассказ как будто пре- вращается в морально-психологический этюд для интел- лигентных читателей. Будет вам и диалог, будет и действие, потерпите только еще минуточку. Когда Джекоб впервые начал соотносить размеры между игольным ушком и верблюдами ’, разгуливающими в зоологическом саду, он решил вступить на путь органи- зованной благотворительности. Он велел секретарю по- слать Всеобщей Благотворительной Ассоциации Земного Шара чек на один миллион долларов. Вы, возможно, с тоской заглядывали за решетку над подвальным окном какого-нибудь склада, если вам случалось уронить туда монетку достоинством в один цент. Но это к делу не от- носится. Ассоциация своевременно уведомила отправи- теля о получении его письма от 24-го числа сего месяца со вложением ценностей, согласно описи. А затем Дже- коб Спраггинс прочитал в вечерней газете отделенное, правда, чертой от рубрики «Курьезы дня», но все же неприятно с ней соседствующее, лаконическое сообщение 1 Здесь и далее автор обыгрывает известное евангельское из- речение: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие небесное». 345
о том, что некто «Джаспер Спрагиус пожертвовал один миллион долларов в пользу ВБАЗШ». Говорят, что у верблюда есть отдельный желудок для каждого дня недели; а вот есть ли у него усы, я не знаю; но если есть, то даже кончик его уса не просунулся в игольное ушко в связи с данной попыткой данного богача проникнуть в ЦН. Этот старинный концерн слишком хорошо охра- няется. «Дирекция оставляет за собой право отвести любую кандидатуру». Подписано: «Святой Петр, секре- тарь и по совместительству привратник». Затем Джекоб выискал самый богатый колледж и пожертвовал ему двести тысяч долларов на оборудова- ние научных кабинетов. В колледже не занимались точ- ными науками, но деньги взяли и употребили на устрой- ство научно оборудованных клозетов, в чем жертвователь не усмотрел существенной разницы. Собрался ученый совет и постановил: просить Дже- коба прибыть самолично и принять от колледжа почет- ный диплом Быка-и-лавра — так по крайней мере зна- чилось в заранее изготовленном пригласительном письме. В совете усмехнулись, исправили две-три буквы, и при- глашение было отослано. Накануне того дня, когда Джекобу предстояло об- лечься в ученую мантию, он прогуливался по территории колледжа. Мимо, беседуя, прошли двое профессоров, и голоса их, натренированные в аудиториях, по нечаянности долетели до его слуха. — Вот он идет, — говорил один из профессоров, — этот новейшей формации пират индустрии, вздумавший купить у нас порошков от бессонницы. Завтра он получает свой диплом. — In foro conscientiae *, — ответил другой. — Эх, ша- рахнуть бы его как следует! Ведь кирпича просит! Джекоб не знал латыни, но намек на кирпичи до него дошел. И чаша с ученым напитком, купленным так до- рого, оставила горечь на его устах. Эликсира забвения в ней не оказалось. Это было еще до того, как прошел закон против фальсификации пищевых и лекарственных продуктов. Джекоб разочаровался в благотворительности широ- ких масштабов. 1 Перед судом совести (лат.). 346
— Нужно самому видеть тех, кому делаешь добро,— решил он. — Поговоришь с человеком, услышишь, как он тебя благодарит — ну и станет легче на сердце. А жертвовать разным об1цествам и организациям — это все равно, что бросать монеты в испорченный автомат. И Джекоб пошел туда, куда вел его нюх, — в самый грязный квартал, к обиталищам самых жалких бедняков. — Как раз то, что мне нужно,— сказал он.— Зафрах- тую два парохода, насажаю туда бедных детишек, погружу, скажем, десять тысяч кукол и барабанов и тысячу морожениц и повезу малышей кататься по про- ливу. Пусть их ветерком обдует, авось сдует и немножко грязи с этих денег, будь они неладны, которых столько лезет ко мне в карман, что я даже не успеваю придумы- вать, куда их сбагрить!.. Но, вероятно, Джекоб как-нибудь проболтался о своих благотворительных планах, ибо внезапно перед ним воз- ник здоровенный верзила с бритой физиономией и ртом такой формы и таких размеров, что взгляд невольно искал над ним надпись: «Для писем». Верзила зацепил Дже- коба согнутым пальцем за талию, затиснул его в угол между будкой цырюльника и урной для мусора, раство- рил свой почтово-ящичный рот и выпустил вере- ницу слов — гладких и вежливых, словно затянутых в белые перчатки, но чувствовалось, что из-под мягкой лайки в любую минуту может выставиться костлявый кулак. — А вы, почтеннейший, знаете ли, где вы находитесь? Нет? Ну, я вам объясню. Этот квартал состоит в ведении Майка ОТрэди, и другим сюда нечего соваться. Здесь только Майк утирает слезы сироткам, и ежели надо устроить пикник или, там, раздачу воздушных шаров, так это делается на деньги Майка, а не на чьи-нибудь по- сторонние. Понятно? Не садитесь за чужой стол, а не то вам поднесут закуску, которая вам не понравитря. Поналезло сюда всяких устроителей, да исправителей, да социологов, да миллионеров, да еще нивесть какой ша- тии — места вам другого нету, во что приличный квартал превратили! Профессора ваши да студенты толпами шляются, у киосков с сельтерской свалки устраивают, от автобусов с экскурсантами податься некуда — местные жители на улицу выглянуть боятся! Нет, уж вы пре- доставьте их лучше Майку. Они ему свои, он знает, как 347
£ ними обращаться. А вы безобразничайте в своей части города. Ну как, папаша, уразумели? Или еще хотите поспорить с Майком, кому тут разыгрывать Деда Мороза? Ясно было, что этот участок благотворительной нивы уже застолбован. И калиф Спраггинс перестал тревожить народ на базарах Ист-Сайда. Силясь избавиться от из- лишков все растущего капитала, он удвоил свои пожертво- вания благотворительным обществам, подарил Союзу христианской молодежи в своем родном городке коллек- цию бабочек стоимостью в десять тысяч долларов и послал голодающим в Китае столь солидный чек, что на него можно было бы вставить всем тамошним богам глаза из изумрудов и зубы с пломбами из брильянтов. Но ни одно из этих добрых дел не принесло покоя сердцу калифа. Он попытался внести личную нотку в свои бла- годеяния, давая на чай коридорным и официантам по десять и двадцать долларов, и эти быстроногие Ганимеды потешались над ним за его спиной, хотя почтительно принимали от других вознаграждение, более соразмерное своим услугам. Он отыскал бедную, но талантливую и честолюбивую молодую актрису и купил ей первую роль в новой комедии. И на этот раз ему, без сомнения, уда- лось бы освободиться по крайней мере от пятидесяти тысяч обременявших его долларов, если бы он не забыл своевременно написать своей подопечной два-три компро- метирующих письма. Но он этого не сделал, и судебный процесс, который затеяла против него молодая особа, провалился из-за недостатка улик. А капитал Спраггинса все рос да рос, и его фебрис игольноушкис верблюдикус — этот недуг совестливых богачей — попрежнему не полу- чал исцеления. Вместе с калифом Спраггинсом в его особняке (стои- мостью в три миллиона долларов) проживала его сестра Генриетта, которая некогда была стряпухой в харчевне для углекопов (обед из двух блюд за двадцать пять цен- тов) в Коктауне, а теперь, если бы пришлось ей здоро- ваться с Джоном Митчеллом ’, подала бы ему всего два пальца. А етце с ним проживала его дочь Селия, девица девятнадцати лет, только что вернувшаяся из пансиона, где высококвалифицированные педагоги обучали ее ре- 1 Профсоюзный деятель. 348
сторанным языкам и наводили на нее прочий необходи- мый лоск. Селия и есть героиня нашего рассказа. Опасаясь, что фантазия художника, иллюстрирующего эти страницы, может внести в ее облик несуществующие черты, спешим представить вам ее авторизованный портрет. Селия была очень приятная собой, несколько долговязая, голосистая и вместе с тем застенчивая девушка с каштановыми во- лосами, бледным цветом лица, сияющими глазами и по- стоянной улыбкой на губах. От Джекоба Спраггинса она унаследовала любовь к простым кушаньям, свободным платьям и обществу представителей низших классов. Мо- лодость и несокрушимое здоровье помогали ей легко переносить тяготы богатства. Рот у нее был большой и вечно набитый мятными леденцами, стучавшими о ее зубы, как град об оконное стекло, сладкий град, высы- панный автоматом в обмен на монетку в пять центов. Добавим к этому, что Селия отлично умела насвистывать матросские танцы. Запечатлейте, пожалуйста, в своей памяти этот образ, а художник пусть себе творит, что хочет, в меру своих неспособностей. Однажды утром Селия выглянула в окно и подарила свое сердце юному возчику из зеленной лавки. Возчик не заметил сделанного ему подарка, ибо в этот момент занят был тем, что решал в положительную сторону вопрос о бессмертии души своей лошади, суля ей участь, уготованную на том свете нераскаянным грешникам. Как прикажете иначе разговаривать с эдакой скотиной, ко- торая не хочет стоять смирно, пока ты достаешь из фургона ящик со свежеснесенными яйцами? Вам, моя юная читательница, тоже понравился бы этот молодой возчик. Но вы не подарили бы ему своего сердца, потому что приберегаете его для учителя вер- ховой езды, или для обувного фабриканта с больной печенью, или для того господина в сером твидовом ко- стюме, с которым вы познакомились на пляже в Палм- Бич и о котором можно сказать, как о буфете из море- ного дуба — «скромно, но богато». Знаю я, знаю все ваши мысли! И поэтому я очень рад, что молодой воз- чик достанется Селии, а не вам. /Молодой человек из зеленной лавки был строен и ши- рокоплеч и отличался такой же свободой и непринужден- ностью движений, как тот атлетический красавец, кото- 349
рый на рекламном вкладыше в воскресный журнал при- меряет новейшие, не натирающие плеч подтяжки. Серая велосипедная кепка, сдвинутая на самый затылок, чудом держалась на его белокурых курчавых волосах, а с его загорелого лица не сходила улыбка, за исключением тех минут, когда он проповедовал ломовым лошадям докт- рину вечного проклятия. С драгоценными примё- рами овощного царства он обращался так небрежно, как будто то была вялая морковь для дешевых столовок, а когда он брал в руки кнут, вам вспоминался мистер Таккет, демонстрирующий высший класс фехтовального искусства. Поставщики провизии проникали в дом через задние ворота, со стороны кухни. Фургон зеленщика подъезжал ровно в десять часов утра. Три дня подряд Селия наблюдала из окна за молодым возчиком, когда он сгру- жал свой товар, каждый раз находя новую прелесть в том, как он равнодушно и даже презрительно кидал наземь отборнейшие дары Помоны, Цереры и консерв- ных заводов. Затем она поделилась своей тайной с Аннет. Но Аннет Мак-Коркл, вторая горничная в доме Спраг- гинсов, заслуживает отдельного абзаца. Аннет в неимо- верных количествах поглощала романы и мелодрамы, которые брала в бесплатной публичной библиотеке (ос- нованной одним из самых крупных калифов, подвизав- шихся в этой отрасли коммерции). Она была верной подружкой Селии и неизменной участницей всех ее проказ, о чем тетя Генриетта, будьте покойны, ничего не знала. — Ах вы, моя канареечка! — воскликнула Аннет. — Ах, как цинично! Ну прямо для театра! Вы, наследница миллионов, и влюбились в него с первого взгляда! Он, правда, очень милый и даже не похож на кучера. Но он совсем не такой Дон Желан, как обыкновенно бывают возчики из зеленных лавок. На меня он никогда не обра- щал внимания. — А на меня обратит, — сказала Селия. — Конечно, богатство... — начала Аннет, украдкой выпуская жало, издавна принятое на вооружение у пре- красного пола. — Ну, ты не такая уж красавица, — прервала ее Се- лия, улыбаясь своей широкой, простодушной улыбкой. — 350
Я тоже нет. Но хороша я или дурна, а влюбится он в меня, а не в мои доллары, это я тебе обещаю. Одолжи-ка мне один из твоих передников и наколку. — Ах вы, моя кошечка! — воскликнула Аннет. — По- нимаю! Ах, как прелестно! Совсем как в «Люрлине-Лев- ше» или в «Злоключениях пуговичника». Держу пари, что он окажется графом. Вдоль задней стены дома тянулся длинный, с одной стороны застекленный, коридор, или галерея, как более пышно именуют такие сооружения на Юге, и по этой галерее каждый день проходил молодой возчик, относя свой товар на кухню. Однажды ему по дороге попалась девушка в переднике и крахмальной наколке. У девушки были блестящие глаза, бледные щеки и большой смею- щийся рот. Но так как молодой зеленщик в эту минуту был нагружен одной корзиной с ранним латуком, а дру- гой с томатами «Гигант», не считая трех пучков спаржи и шести банок с маслинами высшего качества, то он только мельком подумал, что вот, мол, наверно, одна из горничных. Однако, когда он возвращался, девушка еще была тут, и, нагнав ее в конце коридора, молодой зеленщик услышал, что она насвистывает «Рыбачий танец», да так пронзительно и звонко, что все флейты-пикколо, довелись им ее услышать, сами собой развинтились бы от зависти и попрятались бы по своим футлярам. Молодой зеленщик остановился и так далеко сдвинул на затылок свою кепку, что она повисла на задней за- понке его воротничка. — Вот это здорово, малютка! — воскликнул он. — Меня зовут Селия, с вашего позволения,’—отвеча- ла свистунья, ослепляя его улыбкой шириной в три дюйма. — Очень приятно. А меня Томас Мак-Леод. Где вы тут работаете? •— Я... я младшая горничная и убираю гостиные. — А скажите, знакомы вам «Каскады»? — Нет, — ответила Селия. — У нас совсем нет зна- комых. Мы слишком быстро разбогатели. То есть, я хочу сказать, мистер Спраггинс разбогател. — Ну, ничего, я вас познакомлю, — сказал Томас Мак-Леод. — Это шотландский танец, двоюродный брат матросскому. 351
Если, слушая Селию, всё флейты-пикколо признали бы себя побежденными, то искусство Томаса Мак-Леода самую большую флейту в оркестре заставило бы почув- ствовать себя глиняной свистулькой. Когда он кончил, Селия готова была прыгнуть к нему в фургон и ехать с ним все дальше и дальше, до того последнего берега, где старый паромщик Харон держит свой бесплатный перевоз. — Я буду здесь завтра в десять пятнадцать, — ска- зал Томас, — с корзиной шпината и пачкой соды для стирки. — А я пока поупражняюсь в этих, как вы их там зо- вете, — ответила Селия. — Я могу свистать втору. Ухаживание —дело сугубо личное и не подлежит опуб- ликованию. Подробный анализ этого процесса можно найти только в рекламах пилюль против малокровия и в секретных инструкциях женского консультативного бюро Древнего Ордена Мышеловки. Но некоторые его стадии может осветить и художественная литература, не втор- гаясь в область рентгеновских лучей и полиции нравов. Настал день, когда Селия и Томас Мак-Леод задер- жались в конце галереи для серьезного разговора. — Шестнадцать в неделю — это, конечно, не бог весть что, — сказал Томас, сдвигая свой картуз на самые лопатки. Селия обратила печальный взор на застекленную сте- ну и стала насвистывать похоронный марш. Именно эту сумму она вчера заплатила за дюжину носовых платков, совершая покупки с тетей Генриеттой. —. Но в том месяце я, может быть, получу прибавку,— продолжал Томас. — Завтра буду здесь в обычное время с мешком муки и ящиком хозяйственного мыла. — Хорошо, — сказала Селия. — Замужняя сестра Аннет платит всего двадцать долларов в месяц за квар- тирку в Бронксе. Селия в своих планах на будущее ни минуты не рас- считывала на спраггинсовские миллионы. Она хорошо знала аристократические замашки тети Генриетты и властную натуру своего коронованного долларами отца и понимала, что, если изберет Томаса, молодому возчику из зеленной лавки и его супруге будет предоставлена полная свобода свистать в кулак. Прошло еще некоторое время — и благолепную ти- 352
шину Набоб-авеню огласили переливы «Мечты дьявола», которую Томас искусно насвистывал сквозь зубы. — Вчера дали прибавку, — сказал он. — Буду теперь получать восемнадцать долларов в неделю. Справлялся о цене квартир на Морнинг-Сайд. Еще одна такая при- бавка — и уже можно будет тебе снимать передник и наколку. — Ах, Томми! — воскликнула Селия. — А может быть, и этого достаточно? Бетти обещала научить меня гото- вить дешевое печенье. Оно делается из крошек, собран- ных за неделю, и называется «Бедный Питер». — Назови его лучше «Бедный Томас», — предложил Томас Мак-Леод. — Ия умею подметать и вытирать пыль и... и чи- стить медные ручки; ну да, горничная ведь должна все это уметь. А по вечерам мы могли бы насвистывать дуэты. — Хозяин сказал, что с рождества повысит мне плату до двацати долларов, если Брайан не придумает для республиканцев худшего названия, чем «любители откла- дывать в долгий ящик». — Я умею варить варенье из айвы, — сказала Селия.— И я знаю, что когда приходит монтер проверять газ, нужно сперва спросить, чтобы он показал свой служеб- ный значок. И я умею поднимать петли на чулках и шторы на окнах. — Вот здорово! Ты, Селли, просто молодчина. Да, я тоже думаю, что мы управимся на восемнадцать в не- делю. Когда он уже садился на козлы, Селия, рискуя вы- дать себя, подбежала к воротам. — Томми, Томми, — нежно позвала она, — еще я могу сама шить тебе галстуки. Я только сейчас вспомнила. — И сейчас же забудь, — решительно потребовал Томас. — И еще, — продолжала Селия, — мелконарезанные огурцы на ночь прогоняют тараканов. — И сон тоже, — ответствовал мистер Мак-Леод. — Если меня сегодня пошлют в Вест-Сайд, я загляну там в один знакомый магазинчик — присмотрю кое-какую ме- бель. Как раз в ту минуту, когда фургон Томаса Мак-Леода отъезжал от ворот, Джекоб Спраггинс, как уже былоопи- 23 О. Генри. Избранное, т. 2 353
сано выше, ударил кулаком по буфету и произнес свою загадочную фразу о десяти тысячах долларов, чем под- тверждается общее наблюдение, что некоторые истории, равно как жизнь и щенята, брошенные в колодец, имеют тенденцию двигаться по кругу. Мы вынуждены поэтому дать здесь краткое разъяснение, проливающее свет на слова Джекоба. Фундамент своего будущего богатства он заложил, когда ему было двадцать лет. Один бедный углекоп (слыхали вы когда-нибудь о богатом углекопе?) скопил десяток-другой долларов и приобрел небольшой участок земли на каменистом склоне. Он намеревался выращи- вать там кукурузу, но не вырастил и единого початка. А молодой Спраггинс нюхом чуял, где можно поживиться, и нюх подсказал ему, что под этим участком проходит угольная жила. Джекоб сторговал участок у владельца за сто двадцать пять долларов, а через месяц продал его за десять тысяч. К счастью для углекопа, у него еще оставалось немного денег, так что, услыхав эту новость, он мог с помощью усиленного потребления спиртных на- питков обеспечить себе удобную одежду с рукавами, за- вязывающимися на спине. Вот почему, спустя сорок лет, Джекоба вдруг осе- нила идея, что если бы ему удалось возместить эти десять тысяч наследникам злополучного углекопа, то, возможно, мир и покой снизошли бы в его истерзанную Душу. А теперь нам надо побыстрее развернуть действие, ибо в нашем рассказе имеется уже четыре тысячи слов, но еще ни одной пролитой слезы или вскрытого сейфа, ни одного выстрела или разбитой о чужую голову бу- тылки. Джекоб нанял десяток частных сыщиков и велел им разыскать всех, какие есть в живых, наследников ста- рого углекопа по имени Хью Мак-Леод. Поняли теперь? Разумеется, Томас Мак-Леод ока- жется его наследником. Другой автор утаил бы от вас фамилию углекопа, но почему надо приберегать раскры- тие тайны до самой последней страницы? Гораздо гу- маннее раскрыть ее на середине рассказа, тогда, кто не хочет, может и не дочитывать его до конца. После того как сыщики гонялись по ложным следам на протяжении трех тысяч долларов, то есть, простите, 354
миль, они окружили, наконец, Томаса Мак-Леода в зе- ленной лавке и вырвали у него признание, что Хью Мак- Леод был его родным дедушкой и что других наследни- ков не имеется. Затем в одной из своих контор они устроили ему свидание со старым Джекобом. Джекобу молодой человек очень понравился. Ему по- нравилось, как Томас, разговаривая, прямо смотрел в глаза собеседнику, ему понравилось и то, как он надел свою кепку на розовую вазу, стоявшую посередине стола. В искупительном плане старого Джекоба было одно слабое место. Он не сообразил, что для того, чтобы ис- купление было полным, ему придется покаяться в былых грехах. Поэтому при свидании с Томасом он выдал себя за агента, действующего от лица того человека, который некогда купил участок, а теперь желал бы для успокое- ния своей совести вернуть нажитое при продаже наслед- никам обманутого углекопа. — Гм!—сказал Томас. — Что-то получается похоже на новогоднюю открытку с надписью: «Мы тут очень весело проводим время». Но я не знаю правил этой игры. Сразу выдают тебе десять тысяч долларов, или надо еще набрать сколько-то фишек? Джекоб поспешил отсчитать ему двадцать кредитных билетов по пятьсот долларов. Ему казалось, что так бу- дет эффектнее, чем если он напишет чек. Томас задум- чиво спрятал деньги в карман. — Ну что ж, — сказал он, — большое спасибо от де- душки этому господину, что вас послал. Но Джекобу не хотелось сразу его отпускать. Он стал расспрашивать, где Томас работает, как он прово- дит свой досуг, какие у него планы на будущее. И чем больше он узнавал о Томасе, тем больше тот ему нра- вился. Такого простого и честного юноши он еще не встречал среди багдадской молодежи. — Заходите как-нибудь ко мне, — сказал он. — Я могу дать вам полезный совет — в какие бумаги вложить ваши деньги или как их лучше пустить в оборот. Я сам очень богатый человек. У меня есть почти что взрослая дочь — я хотел бы вас с ней познакомить. Заметьте, что я да- леко не всякому позволил бы ее посещать. . — Очень признателен, — сказал Томас. — Но я как- то не привык делать визиты. До сих пор мои визиты 355
были всё больше с черного хода. А кроме того, я обру- чен с одной девушкой, и это, знаете, такая девушка, что лучше ее и на свете нет. Она работает горничной в одном доме, куда я доставляю товар. Ну, да уж теперь недолго будет там работать. Не забудьте передать вашему прия- телю сердечный привет от дедушки. А теперь извините, меня фургон дожидается, надо еще кое-куда отвезти зе- лень. До свиданья, сэр! В одиннадцать часов Томас сдал несколько пучков пастернака и латука на кухню в доме Спраггинсов. То- масу было всего двадцать два года, поэтому он не отка- зал себе в удовольствии, уходя, вытащить из кармана пачку банкнотов, каждый достоинством в пятьсот дол- ларов, и помахать ими перед носом Аннет. Глаза у Аннет стали круглые, как луковицы, запеченные в сметане, и сна поспешила на кухню, поделиться впечатлениями с ку- харкой. — Я говорила, что он граф! — воскликнула она, окон- чив свой рассказ. — На меня он никогда не обращал внимания. — Граф? — переспросила кухарка. — Да ведь ты го- воришь, он деньги показывал? — Сотни тысяч! — подтвердила Аннет. — Горстями доставал из кармана! А на меня никогда даже и взгля- нуть не хотел! — Это мне сегодня заплатили, — объяснял тем временем Томас Селии, стоя с ней в конце галереи.— Наследство после дедушки. Слушай, Селли, чего нам еще ждать? Я сегодня же возьму расчет в зеленной лавке. Отчего бы нам не пожениться на будущей не- деле? — Томми, — сказала Селия. — Я не горничная. Я тебя обманывала. Я — мисс Спраггинс, Селия Спраггинс. В газетах недавно писали, что со временем я буду стоить сорок миллионов. Томас поймал свою кепку где-то на затылке и в пер- вый раз с тех пор, как мы его знаем, аккуратно надви- нул ее на лоб. — Так, — сказал он. — Это значит... Одним словом, как я понимаю, это значит, что мы не поженимся на будущей неделе. Но свистать вы все-таки здорово умеете. — Нет, — сказала Селия, — мы не поженимся на будущей неделе. Папа ни за что не позволит мне 356
выйти замуж за возчика из зеленной лавки. Но если ты хочешь, Томми, мы поженимся сегодня вечером^ В девять тридцать вечера Джекоб Спраггинс подка- тил к дому в своем автомобиле. О марке автомобиля и других его качествах догадывайтесь сами; мы лишены возможности это уточнить, ибо предлагаем вам здесь чи- стое искусство, не запятнанное субсидиями от автомо- бильных компаний; вот если бы речь шла о трамвае, тогда мы могли бы со спокойной совестью описать его вольтаж, и число осей, и прочее тому подобное. Джекоб пожелал видеть дочь. Он купил ей в подарок рубиновое ожерелье и жаждал услышать из ее уст, какой он добрый, заботливый и милый папочка. Произошла небольшая заминка, пока Селию искали по всему дому, а затем явилась Аннет, пылая чистым огнем правдолюбия и преданности, с некоторой примесью зависти и актерства. — О сэр! — воскликнула она, мысленно примеряясь, не следует ли ей пасть на колени. — Мисс Селия только что убежала из дому через черный ход. Ее увез этот мо- лодой человек, который хочет на ней жениться. Я не могла ее удержать. Они уехали в кэбе. — Какой еще молодой человек? — загремел Дже- коб. — Миллионер, сэр, переодетый граф! У него денег полны карманы, а красный перец и лук были только для отвода глаз. На меня он никогда не обращал внимания. Джекоб ринулся к парадной двери и застал свой автомобиль еще у подъезда. Шофер замешкался, пытаясь на ветру закурить сигарету. — Эй, Гастон, или Майк, или как вас там! Живо гоните вон за тот угол, а увидите кэб, остановите его! За углом, на квартал впереди, маячил кэб. Гастон или Майк, скосив глаза на нераскуривающуюся сигарету, пу- стился за ним следом, догнал и аккуратно притиснул к обочине. — Ты что, в уме? — заорал кэбмен. — Папа! — взвизгнула Селия. — Давешний агент! — удивился Томас. — Опять, что ли, дедушкиного приятеля угрызает совесть? Интересно, теперь за что? 357
— Ах, чтоб тебя! Потухла!.. — сказал Гастон или Майк. — А спички все! — Молодой человек, — строго вопросил Джекоб,— а как же с этой горничной, с которой вы обручены? Два года спустя старый Джекоб однажды утром во- шел в кабинет своего личного секретаря. — Объединенное общество миссионеров просит вас пожертвовать тридцать тысяч долларов на обращение корейцев в христианство, — сказал секретарь. — Отказать, — ответил Джекоб. — Пламвильский университет напоминает, что еже- годная субсидия в пятьдесят тысяч долларов, которую вы им даете, просрочена. — Напишите, что я ее отменил. — Вот письмо от Научного общества по исследова- нию моллюсков Лонг-Айленда с просьбой дать им десять тысяч долларов на алкоголь для препаратов. — Бросьте его в корзину. — Общество по организации здоровых развлечений для фабричных работниц просит десять тысяч долларов на устройство поля для гольфа. — Пусть обратятся в похоронное бюро. Прекратить всякие пожертвования, — продолжал Джекоб. — Хватит с меня добрых дел. Теперь мне дорог каждый доллар. Напишите директорам всех компаний, которые я контро- лирую, и скажите, что я предлагаю им снизить заработ- ную плату рабочим и служащим на десять процентов. Кстати, сейчас, проходя через холл, я заметил, что в углу валяется обмылок. Скажите уборщице, что нельзя так расшвыривать добро. Я не могу сорить деньгами. Да, вот что: монополия на уксус в наших ру- ках? — Всеамериканская компания пряностей и приправ в настоящую минуту контролирует рынок, — ответил секре- тарь. — Повысить цену на уксус на два цента за галлон. Сообщите по всем отделениям. Внезапно красное, пухлое лицо Джекоба Спраггинса расплылось в улыбке. Он подошел к столу секретаря и показал ему крохотное розовое пятнышко на своем тол- стом указательном пальце. 358
— Укусил! — сказал он. — И как еще укусил-то, да- ром что и трех недель нет, как зубки прорезались! Джеки Мак-Леод, сынишка моей Селии. Этот мальчик к два- дцати одному году будет стоить сто миллионов — уж я постараюсь их для него наскрести. В дверях Джекоб приостановился и добавил: — А цену на уксус, пожалуй, лучше повысить не на два, а на три цента. Заготовьте письма, через час при- ду и подпишу. Летописец подлинного калифа Гаруна-Аль-Рашида сообщает, что в конце своего царствования этот монарх потерял вкус к благотворительности и велел отрубить головы всем своим прежним любимцам и спутникам в ночных прогулках. Счастливы мы, что в наш просвещен- ный век смертные приговоры калифов принимают более мягкую форму счета из лавки.
СИЛА ПРИВЫЧКИ Привычка — склонность или способность, приобретенная ча- стым повторением. Нападкам критики подвергались все источники вдох- новения, кроме одного. К этому единственному источнику мы и обращаемся в поисках высокопоучительной темы. Когда мы обращались к классикам, зоилы с радостью изобличали нас в плагиате. Когда мы пытались изобра- зить действительность, они упрекали нас в подражании Генри Джорджу, Джорджу Вашингтону, Вашингтону Ирвингу и Ирвингу Бачеллеру. Мы писали о Востоке и Западе, а они обвиняли нас в увлечении бандитизмом и Генри Джеймсом. Мы писали кровью сердца, а они бормотали что-то насчет больной печени. Мы брали текст от Матфея или — гм! — из Второзакония, но проповед- ники были против того, чтобы мы вдохновлялись свя- щенным писанием. Так что, прижатые к стене, мы обращаемся за темой к испытанному, проверенному, по- учительному, неопровержимому источнику — полному толковому словарю. Мисс Мэррием была кассиршей у Гинкла. Гинкл — это один из больших ресторанов в деловом квартале, или, как пишут в газетах, в «финансовом районе». Каждый день с десяти до двух ресторан бывает полон; туда схо- дятся проголодавшиеся клиенты — рассыльные, стеногра- фистки, маклеры, акционеры, прожектеры, изобретатели, выправляющие патент, — и просто люди при деньгах. 360 '
Должность кассирши у Гинкла далеко не синекура. Гинкл кормит завтраком — блинчиками, кофе с гренками и яичницей — много народа; а ленчем (хорошее слово, ничуть не хуже, чем «обед») — еще того больше. Можно сказать, что к завтраку у Гинкла собирается целая армия, а к ленчу — несметное войско. Мисс Мэррием сидела на табурете за конторкой, ого- роженной с трех сторон крепкой, высокой решеткой из медной проволоки. Клиент просовывал в полукруглое окошечко чек и деньги, и сердце его трепетало. Ибо мисс Мэррием была прелестна и деловита. Она могла вычесть сорок пять центов из двух, долларов и отклонить предло- жение руки и сердца, прежде чем вы... — Следующий!... Упустили случай — не толкайтесь, пожалуйста! — Опа умела, не теряя головы и не торопясь, делать все разом: получить с вас деньги, правильно отсчитать сдачу, поко- рить ваше сердце, указать на вазочку с зубочистками и оценить вас с точностью до одного цента гораздо вер- нее, чем кассовый аппарат новейшей марки, и на все это у нее уходило меньше времени, чем нужно на то, чтобы поперчить яйцо из перечницы, какие подаются у Гинкла. Давно известна поэтическая строка про «страшный свет, что озаряет трон». Клетку молоденькой кассирши тоже озаряет страшное дело какой свет. За вульгар- ность выражения отвечает автор цитаты, а не я. Все посетители мужского пола, от мальчишек-рас- сыльных до биржевых зайцев, были влюблены в мисс Мэррием. Платя по счету, они ухаживали за ней, пуская в ход все уловки, известные в ремесле Купидона. Сквозь проволочную сетку сыпались улыбки, комплименты, неж- ные клятвы, приглашения на обед, вздохи, томные взгляды и веселые шуточки, которые бойко парировала бойкая мисс Мэррием. Нет позиции выгоднее, чем позиция молоденькой кас- сирши. Она восседает на своем табурете, как королева коммерции и комплиментов, принцесса прейскуранта, графиня графинов и Диана долларов. Вы получаете от нее улыбку и десять центов сдачи канадской монетой и уходите не жалуясь. Вы пересчитываете каждое слово, которое она бросила вам мимоходом, как скряга пере- считывает свои сокровища, и, не считая, кладете в кар- ман сдачу с пяти долларов. Быть может, из.-за медной 361
решетки мисс Мэррием кажется особенно неприступной и очаровательной, — как бы там ни было, она ангел в английской блузке, — непорочный, нарядный, наманикю- ренный, обольстительный, ясноглазый и проворный — Психея, Цирцея и Ате в одном лице, лишающая вас и де- нежных знаков и душевного покоя. Рассчитываясь с кассиршей, молодые люди, прелом- ляющие хлеб у Гинкла, никогда не упускали случая пе- рекинуться с ней словечком и сказать комплимент. Мно- гие из них шли дальше этого и выдавали ей векселя в виде театральных билетов и шоколада. Солидные люди прямо заговаривали о браке и флер-д’оранже, но весь аромат этих цветов пропадал, как только они намекали на квартиру в Гарлеме. Один маклер, прогоревший на медных акциях, гораздо чаще делал предложение мисс Мэррием, чем обедал. В часы наплыва посетителей речь мисс Мэррием, непрерывно получавшей деньги, звучала приблизительно так: — Доброе утро, мистер Хескинс, — да, сэр, благо- дарю вас, я не крашусь, — вы себе слишком много по- зволяете... Здравствуй, Джонни, десять, пятнадцать, два- дцать, теперь беги скорей, а то снимут буквы с шапки... Извините, пожалуйста, сосчитайте еще раз. — Не стоит благодарности... В оперетку? — Нет, спасибо, — в среду я смотрела Картер в «Гедде Габлер», мы были с мисте- ром Симпсеном... Простите, я думала, это четверть дол- лара... Двадцать пять и семьдесят пять будет доллар — никак не отвыкнете от свинины с капустой? Я вижу, Билли... Не забывайтесь, пожалуйста — сейчас получите все, что вам следует... Ах, какие глупости! Мистер Бас- сет, вы всегда шутите — нет? Ну что ж, может, я когда- нибудь и выйду за вас замуж — три, четыре да шесть- десят пять это будет пять... Будьте любезны оставить ваши замечания при себе... Десять центов? Извините, на чеке у вас семьдесят — а может быть, это единица вместо семерки?.. Ах, вам нравится моя прическа, мистер Сон- дерс? Некоторым больше нравится шиньон, но, говорят, к тонким чертам больше идет «Клео де Мерод»... да де- сять — пятьдесят... Проходите, приятель, не задерживай- тесь, тут вам не балаган на Кони-Айленд... Что? Конечно, у Мэси, правда, хорошо сидит? Вовсе не холодно, легкие ткани в этом сезоне самые модные, только их и носят. 362
Что такое? — Вы уже третий раз ее подсовываете, да будет вам, эта фальшивая монета моя старая знакомая... Шестьдесят пять? Должно быть, получили прибавку, ми- стер Вильсон?.. Я вас видела на Шестой авеню во вторник вечером, мистер де Форест, — шикарная штучка? Ну еще бы! Кто такая?.. Почему не годится? Потому, что это не деньги. Что? Колумбийский доллар? Ну, у нас тут не Южная Америка... Да, я больше люблю шоколад смесь... В пятницу? — Очень жаль, по пятницам я беру уроки джиу-джитсу — тогда в четверг... Спасибо, я это шестна- дцатый раз сегодня слышу — должно быть, я-таки не- дурна... Бросьте, пожалуйста, за кого вы меня прини- маете? Неужели, мистер Вестбрук, вы в самом деле так думаете? Вот фантазия!.. Восемьдесят и двадцать будет доллар — благодарю вас, я не катаюсь на автомобилях с мужчинами — ах, ваша тетя? — ну, это дело другое, может быть... Пожалуйста, без дерзостей — ваш чек был на пятнадцать центов — будьте любезны, отойдите в сто- рону, не мешайте... Здравствуйте, Бен — придете в чет- верг? — один знакомый хотел принести коробку шоко- лала... сорок да шестьдесят будет доллар, да один — бу- дет два... Как-то в середине дня головокружительная богиня Фортуна, которую зовут еще Головокружение, сразила богатого и эксцентричного старика-банкира в то время, как он проходил мимо ресторана Гинкла к трамвайной остановке. Богатый чудак-банкир, который ездит на трам- вае, — это... Не задерживайтесь, пожалуйста, вы тут не один. Самаритянин и фарисей, прохожий и полисмен, подо- спевшие первыми, подняли банкира Мак-Рэмси и внесли его в ресторан Гинкла. Когда престарелый, но несокру- шимый банкир открыл глаза, ему представилось прекрас- ное видение: склонившись над ним с нежной, состра- дательной улыбкой, оно омывало бульоном его лоб и растирало ему руки чем-то замороженным из холодиль- ника. Мистер Мак-Рэмси вздохнул, потерял при этом пуговицу от жилета, с глубокой благодарностью посмо- трел на свою прекрасную спасительницу и пришел в со- знание. Отсылаем к «Библиотеке романов» всех тех, кто пред- вкушает любовное приключение! У банкира Мак-Рэмси была почтенная старушка-жена, и к мисс Мэррием он пи- 363
тал чисто отеческие чувства. Он поговорил с ней около получаса не без пользы, — правда, другого рода' пользы, чем та, которую он получал от деловых разговоров в своем кабинете. На следующий день он привез к ней мис- сис Мак-Рэмси. Старики были одиноки — их единствен- ная замужняя дочь жила в Бруклине. Короче говоря, прекрасная кассирша покорила сердца добродушных стариков. Они частенько заезжали к Гинклу и приглашали мисс Мэррием к себе, в старомодный, но роскошный особняк на одной из Семидесятых улиц. Не- отразимая прелесть мисс Мэррием, ее милая искренность и сердечность взяли их приступом. Они сотни раз повто- ряли, что мисс Мэррием очень напоминает ушедшую от них дочь. Бруклинская матрона, урожденная Мак-Рэмси, фигурой напоминала Будду, а лицом — идеал уличного фотографа. Мисс Мэррием была сочетанием улыбок, ямо- чек, розовых лепестков, атласа, жемчугов и плакатов, рек- ламирующих средства для ращения волос. Но довольно о родительском тщеславии. Через месяц после того, как достойные супруги по- знакомились с мисс Мэррием, она стояла перед Гинклом, сообщая ему, что отказывается от места. — Они хотят удочерить меня, — говорила она без- утешному ресторатору. — Они, конечно, чудаки, но такие милые. А какой у них шикарный дом! Нет, мистер Гинкл, даже и говорить не стоит — у меня теперь дру- гое меню: надену автомобильные очки и буду раскаты- вать на машине, а не то выйду замуж за герцога. А все- таки как-то жаль вылетать из старой клегки. Я столько времени просидела за кассой, что мне даже как-то чудно браться за что-нибудь другое. Ужасно буду скучать без толкотни и шуток у кассы, когда все стоят В оче- реди и платят за гречневые блинчики. Но не упускать же такой случай. А старики страшно добрые. Вы мне должны девять шестьдесят два с половиной за неделю. Так и быть, мистер Гинкл, скиньте полцента, коли жалко. Сказано — сделано. Мисс Мэррием стала мисс Розой Мак-Рэмси. Она с достоинством совершила этот переход. Красота поверхностна, однако нервы лежат под кожей очень близко к поверхности. Нервы... но не потрудитесь ли вы перечесть еще раз цитату, с которой начинается рассказ? ДО#
Супруги Мак-Рэмси не жалели средств на воспитание приемной дочки. Их денежки загребали модистки, порт- нихи, учителя танцев и прочих предметов. Мисс... гм... Мак-Рэмси оказалась любящей, благодарной натурой и добросовестно старалась забыть Гинкла. Надо отдать честь гибкости американских девушек — ресторан Гинкла довольно скоро изгладился из ее памяти и из ее речи. Не все помнят прибытие графа Хайтсберн в Америку, на одну из Семидесятых улиц. Это был среднего качества граф, без больших долгов, и его приезд не вызвал осо- бого оживления. Но вы, конечно, помните благотвори- тельный базар, устроенный «Дочерьми милосердия» в отеле «Уолдорф Астория». Вы сами были там и даже написали своей Фанни записку на бумаге со штампом отеля, чтобы показать ей... ах, вы не писали? Да, да, это было, конечно, как раз в тот вечер, когда у вас захворал ребенок. На благотворительном базаре семейство Мак-Рэмси играло выдающуюся роль. Мисс Мэррием... гм... Мак- Рэмси блистала красотой. Граф Хайтсберн выказывал ей усиленное внимание с тех самых пор как заехал в наши края поглядеть на Америку. Предполагалось, что в этот вечер их роман придет к благоприятной развязке. Граф, пожалуй, ничем не хуже герцога. Даже лучше. Ранг у него ниже, зато долгов меньше. Нашу бывшую кассиршу посадили в киоск. Предпола- галось, что она будет продавать аристократам и плуто- кратам ничего не стоящие предметы по неслыханной цене. Прибыль с базара должна была пойти на рождествен- ский обед для детей бедняков... Скажите, кстати, вы не задумывались над тем, откуда они берут остальные три- ста шестьдесят четыре обеда? Мисс Мак-Рэмси, прелестная, взволнованная, очаро- вательная, сияющая, порхала за прилавком. Бутафорская медная сетка с маленьким полукруглым окошечком отго- раживала ее от публики. Появился граф, изящный, самоуверенный, элегантный, влюбленный — сильно влюбленный, — и подошел к око- шечку. — Вы очаровательны, дог’огая, клянусь честью, очаровательны, — сказал он обольстительным голо- сом. Мисс Мак-Рэмси стремительно обернулась. 365
— Бросьте эти ваши штучки, — быстро и хладно- кровно отпарировала она. — За кого вы меня принимаете? Ваш чек, пожалуйста. О господи! Распорядители, заметив, что у одного из киосков про- исходит что-то необычное, сбежались туда. Граф Хайт- сберн стоял рядом с киоском, пощипывая светлые бакен- барды, вставшие дыбом от изумления. — Мисс Мак-Рэмси упала в обморок, — объяснил кто-то.
ПОПРОБОВАЛИ — УБЕДИЛИСЬ Весна подмигнула редактору журнала «Минерва» про- зрачным стеклянным глазком и совратила его с пути. Он только что позавтракал в своем излюбленном ресторан- чике, в гостинице на Бродвее, и возвращался к себе в редакцию, но вот тут и увяз в путах проказницы весны. Это значит, если сказать попросту, что он свернул на- право по Двадцать шестой улице, благополучно пере- брался через весенний поток экипажей на Пятой авеню и углубился в аллею распускающегося Мэдисон- сквера. В мягком воздухе и нежном убранстве маленького парка чувствовалось нечто идиллическое; всюду преобла- дал зеленый цвет, основной цвет первозданных времен — дней сотворения человека и растительности. Тоненькая травка, пробивающаяся между дорожками, отливала ме- дянкой, ядовитой зеленью, пронизанной дыханием мно- жества бездомных человеческих существ, которым земля давала приют летом и осенью. Лопающиеся древесные почки напоминали что-то смутно знакомое тем, кто из- учал ботанику по гарниру к рыбным блюдам сорокапя- тицентового обеда. Небо над головой было того бледно- аквамаринового оттенка, который салонные поэты риф- муют со словами «тобой», «судьбой» и «родной». Среди всей этой гаммы зелени был только один натуральный, беспримесный зеленый цвет — свежая краска садовых скамеек, нечто среднее между маринованным огурчиком и прошлогодним дождевым плащом, который пленял по- купателей своей иссиня-черной блестящей поверхностью и маркой «нелиняющий». Ж7
Однако на городской взгляд редактора Уэстбрука пейзаж представлял собою истинный шедевр. А теперь, принадлежите ли вы к категории опромет- чивых безумцев, или нерешительных ангельских натур, вам придется последовать за мной и заглянуть на минутку в редакторскую душу. Душа редактора Уэстбрука пребывала в счастливом, безмятежном покое. Апрельский выпуск «Минервы» разо- шелся весь целиком до десятого числа — торговый агент из Кеокука сообщил, что он мог бы сбыть еще пятьдесят экземпляров, если бы они у него были. Издатели — хо- зяева журнала — повысили ему (редактору) жалованье. Он только что обзавелся превосходной, недавно вывезен- ной из провинции кухаркой, до смерти боявшейся полис- менов. Утренние газеты полностью напечатали его речь, произнесенную на банкете издателей. Вдобавок ко всему в ушах его еще звучала задорная мелодия чудесной пе- сенки, которую его прелестная молодая жена спела ему сегодня утром, перед тем как он ушел из дому. Она по- следнее время страшно увлекалась пением и занималась им очень прилежно, с раннего утра. Когда он поздравил ее, сказав, что она сделала большие успехи, она броси- лась ему на шею и чуть не задушила его в объятиях от радости, что он ее похвалил. Но, помимо всего прочего, он ощущал также и благотворное действие живитель- ного лекарства опытной сиделки Весны, которое она дала ему, тихонько проходя по палатам выздоравливающего города. Шествуя, не торопясь, между рядами скамеек (на ко- торых уже расположились бродяги и блюстительницы буйной детворы), редактор Уэстбрук почувствовал вдруг, как кто-то схватил его за рукав. Полагая, что к нему пристал какой-нибудь попрошайка, он повернул к нему холодное, ничего не обещающее лицо и увидел, что его держит за рукав Доу — Шэклфорд Доу, грязный, обтре- панный, в котором уже почти не осталось и следа от че- ловека из приличного общества. . Пока редактор приходит в себя от изумления, позво- лим читателю бегло познакомиться с биографией Доу. Доу был литератор, беллетрист и давнишний знако- мый Уэстбрука. Когда-то они были приятелями. Доу в то время был человек обеспеченный, жил в приличной квар- тире, по соседству с Уэстбруками. Обе супружеские четы
часто ходили вместе в театр, устраивали семейные обеды. Миссис Доу и миссис Уэстбрук были закадычными по- другами. _ Но вот однажды некий спрут протянул свои щупальца' и, разыгравшись, проглотил невзначай скромный капитал Доу, после чего Доу пришлось перебраться в район Грэмерси-парка, где за несколько центов в неделю можно- сидеть на собственном сундуке перед камином из каррар- ского мрамора, любоваться на восьмисвечные канделябры да смотреть, как мыши возятся на полу. Доу рассчиты- вал жить при помощи своего пера. Время от времени ему удавалось пристроить какой-нибудь рассказик. Не- мало своих произведений он посылал Уэстбруку. «Ми- нерва» напечатала одно-два, все остальные вернули ав- тору. К каждой отвергнутой рукописи Уэстбрук прилагал длинное, тщательно обдуманное письмо, подробно изла- гая все причины, по которым он считал данное произве- дение не пригодным к печати. У редактора Уэстбрука было свое, совершенно твердое представление о том, из каких составных элементов получается хорошая худо- жественная проза. Так же как и у Доу. Что касается мис- сис Доу, ее больше интересовали составные элементы скромных обеденных блюд, которые ей с трудом прихо- дилось сочинять. Как-то раз Доу угощал ее простран- ными рассуждениями о достоинствах некоторых француз- ских писателей. За обедом миссис Доу положила ему на тарелку такую скромную порцию, какую проголодав- шийся школьник проглотил бы, не поперхнувшись, одним глотком. Доу выразил на этот счет свое мнение. — Это паштет Мопассан,—сказала миссис Доу. — Я, конечно, предпочла бы, пусть это даже и не настоящее искусство, чтобы ты сочинил что-нибудь вроде романа в сериях Мариона Кроуфорда, по меньшей. мере из пяти блюд и с сонетом Эллы Уилер Уилкокс на сладкое. Ты знаешь, мне ужасно есть хочется. Так процветал Шэклфорд Доу, когда он столкнулся в Мэдисон-сквере с редактором Уэстбруком и схватил его за рукав. Это была их первая встреча за несколько ме- сяцев. — Как, Шэк, это вы? — воскликнул Уэстбрук и тут же запнулся, ибо восклицание, вырвавшееся у него, явно подразумевало разительную перемену во внешности его друга. 24 ‘О- Генри. Избранное, т. 2 369
— Присядьте-ка на минутку, — сказал Доу, дергая его за обшлаг. — Это моя приемная. В вашу я не могу явиться в таком виде. Да сядьте же, прошу вас, не бой- тесь уронить свой престиж. Эти общипанные пичуги на скамейках примут вас за какого-нибудь роскошного гро- милу. Им и в голову не придет, что вы всего-навсего ре- дактор. — Покурим, Шэк? — предложил редактор Уэстбрук, осторожно опускаясь на ядовито-зеленую скамью. Он всегда сдавался не без изящества, если уж сдавался. Доу схватил сигару, как зимородок пескаря или как юная девица шоколадную конфетку. — У меня, видите ли, только... — начал было редак- тор. — Да, знаю, можете не договаривать. У вас всего только десять минут в вашем распоряжении. Как это вы ухитрились обмануть бдительность моего клерка и вор- ваться в мое святилище? Вон он идет, помахивая своей дубинкой и готовясь обрушить ее на бедного пса, который не может прочесть надписи на дощечке «По траве ходить воспрещается». — Как ваша работа, пишете? — спросил редактор. — Поглядите на меня, — сказал Доу. — Вот вам от- вет. Только не стройте, пожалуйста, этакой искренно соболезнующей, озабоченной мины и не спрашивайте меня, почему я не поступлю торговым агентом в какую- нибудь винодельческую фирму или не сделаюсь извоз- чиком. Я решил вести борьбу до победного конца. Я знаю, что я могу писать хорошие рассказы, и я заставлю вас, голубчиков, признать это. Прежде чем я окончательно расплююсь с вами, я отучу вас подписываться под сожа- лениями и научу выписывать чеки. Редактор Уэстбрук молча смотрел через стекла своего пенсне кротким, скорбным, проникновенно-сочувствующе- скептическим взором редактора, одолеваемого бездарным автором. — Вы прочли последний рассказ, что я послал вам, «Пробуждение души»? — спросил Доу. — Очень внимательно. Я долго колебался насчет этого рассказа, Шэк, можете мне поверить. В нем есть несомненные достоинства. Я все это написал вам и со- бирался приложить к рукописи, когда мы будем посылать ее вам обратно. Я очень сожалею... 370
— Хватит с меня сожалений, — яростно оборвал Доу. — Мне от них ни тепло, ни холодно. Мне важно знать чем они вызваны. Ну, выкладывайте, в чем дело, начинайте с достоинств. Редактор Уэстбрук подавил невольный вздох. — Ваш рассказ, — невозмутимо начал он, — построен на довольно оригинальном сюжете. Характеры удались вам как нельзя лучше. Композиция тоже очень недурна, за исключением нескольких слабых деталей, которые легко можно заменить или исправить кой-какими штри- хами. Это был бы очень хороший рассказ, но... — Значит, я могу писать английскую прозу? — пере бил Доу. — Я всегда говорил вам, что у вас есть стиль, — от- вечал редактор. — Так, значит, все дело в том... — Все в том же самом, — подхватил Уэстбрук. — Вы разрабатываете ваш сюжет и подводите к развязке, как настоящий художник. А затем вдруг вы превращаетесь в фотографа. Я не знаю, что это у вас — мания или какая-то форма помешательства, но вы неизменно впа- даете в это всякий раз, что бы вы ни писали. Нет, я даже беру обратно свое сравнение с фотографом. Фото- графии, несмотря на немыслимую перспективу, все же удается кой-когда запечатлеть хоть какой-то проблеск истины. Вы же всякий раз, как доводите до развязки, портите все какой-то грязной, плоской, уничтожающей мазней; я уже столько раз указывал вам на это. Если бы вы, в ваших драматических сценах, держались на соот- ветственной литературной высоте и изображали бы их в тех возвышенных тонах, которых требует настоящее искусство, почтальону не приходилось бы вручать вам так часто толстые пакеты, возвращающиеся по адресу отправителя. — Экая ходульная чепуха! — насмешливо фыркнул Доу. — Вы все еще никак не можете расстаться со всеми этими дурацкими вывертами отжившей провинциальной драмы. Ну ясно, когда черноусый герой похищает злато- кудрую Бесси, мамаша выходит на авансцену, падает на колени и, воздев руки к небу, восклицает: «Да будет всевышний свидетелем, что я не успокоюсь до тех пор, пока бессердечный злодей, похитивший мое дитя, не испытает на себе всей силы материнского отмщения!» 57/ 24*
Редактор Уэстбрук невозмутимо улыбнулся спокой-' ной, снисходительной улыбкой. — Я думаю, что в жизни, — сказал он, — женщина, мать выразилась бы вот именно так или примерно в этом роде. — Да ни в каком случае, ни в одной настоящей че- ловеческой трагедии, — только на подмостках. Я вам скажу, как она реагировала бы в жизни. Вот что она ска- зала бы: «Как! Бесси увел какой-то неизвестный человек! Боже мой, что за несчастье! Одно за другим! Дайте мне скорей шляпу, мне надо немедленно ехать в полицию. И почему никто не смотрел за ней, хотела бы я знать? Ради бога не мешайтесь, уйдите с дороги, или я никогда не соберусь. Да не эту шляпу, коричневую с бархатной лентой. Бесси, наверно, с ума сошла! Она всегда так стеснялась чужих! Я не слишком напудрилась? Ах, боже мой! Я прямо сама не своя!» — Вот как она реагировала бы, — продолжал Доу. — Люди в жизни, в минуту душевных потрясений, не впа- дают в героику и мелодекламацию. Они просто неспо- собны на это. Если они вообще в состоянии говорить в такие минуты, они говорят самым обыкновенным, буднич- ным языком, разве что немножко бессвязней, потому что у них путаются мысли и слова. — Шэк, — внушительно произнес редактор Уэст- брук, — случалось ли вам когда-нибудь вытащить из-под трамвая безжизненное, изуродованное тело ребенка, взять его на руки, принести и положить на колени обезумевшей от горя матери? Случалось ли вам слышать при этом слова отчаянья и скорби, которые в эту минуту сами со- бой срывались с ее губ? — Her, не случалось, — отвечал Доу. — А вам слу- чалось? — Да нет, — слегка поморщившись, промолвил ре- дактор Уэстбрук. — Но я прекрасно представляю себе, что она сказала бы. — Ия тоже, — буркнул Доу. И тут для редактора Уэстбрука настал самый под- ходящий момент выступить в качестве оракула и заста- вить умолкнуть несговорчивого автора. Мыслимо ли по- зволить неудавшемуся прозаику вкладывать в уста героев и героинь журнала «Минерва» слова, не совмести- мые с теориями главного редактора? 372
— Дорогой мой Шэк; — сказал он, — если я хоть что- нибудь смыслю в жизни, я. знаю, что всякое неожидан- ное, глубокое, трагическое душевное потрясение вызы- вает. у человека соответственное, сообразное и подобаю- щее его переживанию выражение чувств. В какой мере это неизбежное соотношение выражения- и чувства является врожденным, в какой мере оно обусловливается влиянием искусства, это трудно сказать. Величественное, гневное рычанье львицы, у которой отнимают детенышей, настолько же выше по своей драматической силе ее обыч- ного воя и мурлыканья, насколько вдохновенная-, цар- ственная речь Лира выше его старческих причитаний. Но наряду, с этим всем людям,, мужчинам и женщинам, присуще какое-то,, я. бы сказал, подсознательное,, драма- тическое чувство, которое пробуждается в них под дей- ствием более или менее глубокого и сильного пережи- вания; это чувство, инстинктивно усвоенное ими из лите- ратуры или из сценического искусства,, побуждает их вы- ражать свои переживания подобающим образом, сло- вами, соответствующими силе и глубине чувства. — Но откуда же, во имя всех небесных туманностей,, черпает свой язык литература и сцена? — вскричал Дру. — Из жизни, — победоносно изрек редактор. Автор сорвался с места, красноречиво размахивая руками, но явно не находя слов для того, чтобы подобаю- щим образом выразить свое негодование. На соседней скамье какой-то оборванный малый, приоткрыв осоловелые красные глаза, обнаружил, что его угнетенный собрат нуждается в моральной под- держке. — Двинь его хорошенько, Джек, — прохрипел он. — Этакий шаромыжник, пришел в сквер и бузит. Не дает порядочным людям- спокойно посидеть и подумать. Редактор Уэстбрук с подчеркнутой невозмутимостью- посмотрел на часы. — Но объясните мне, — в яростном отчаянии наки- нулся на него Доу, — в чем, собственно, заключаются недостатки «Пробуждения души», которые не позволяют вам напечатать мой рассказ. — Когда Габриэль Мэррей -^подходит к телефону, — начал Уэстбрук, — и ему сообщают, что его невеста по- гибла от руки бандита, он говорит, я точно не помню, слов, но... 373.
— Я помню, — перебил Доу. — Он говорит: «Про- клятая Центральная, вечно разъединяет. (И потом своему другу.) Скажите, Томми, пуля тридцать второго калибра, это что, большая дыра? Надо же, везет как утопленнику! Дайте мне чего-нибудь хлебнуть, Томми, посмотрите в буфете, да нет, чистого, не разбавляйте». — И дальше, — продолжал редактор, уклоняясь от объяснений, — когда Беренис получает письмо от мужа и узнает, что он бросил ее и уехал с маникюршей, она, я сейчас припомню... — Она восклицает, — с готовностью подсказал автор: — «Нет, вы только подумайте!» — Бессмысленные, абсолютно неподходящие слова, — отозвался Уэстбрук. — Они уничтожают все, рассказ пре- вращается в какой-то жалкий, смехотворный анекдот. И хуже всего то, что эти слова являются искажением дей- ствительности. Ни один человек, внезапно настигнутый бедствием, не способен выражаться таким будничным, обиходным языком. — Вранье! — рявкнул Доу, упрямо сжимая свои не- бритые челюсти. — А я говорю — ни один мужчина, ни одна женщина в минуту душевного потрясения не спо- собны ни на какие высокопарные разглагольствования. Они разговаривают как всегда, только немножко бес- связней. Редактор поднялся со скамьи с снисходительным видом человека, располагающего негласными сведе- ниями. — Скажите, Уэстбрук, — спросил Доу, удерживая его за обшлаг, — а вы приняли бы «Пробуждение души», если бы вы считали, что поступки и слова моих персона- жей в тех ситуациях рассказа, о которых мы говорили, не расходятся с действительностью? — Весьма вероятно, что принял бы, если бы я дей- ствительно так считал, — ответил редактор. — Но я уже вам сказал, что я думаю иначе. — А если бы я мог доказать вам, что я прав? — Мне очень жаль, Шэк, но боюсь, что у меня больше нет времени продолжать этот спор. — А я и не собираюсь спорить, — отвечал Доу. — Я хочу доказать вам самой жизнью, что я рассуждаю правильно. 374
— Как же вы можете это сделать? — удивленно спросил Уэстбрук. — А вот послушайте, — серьезно заговорил автор. — Я придумал способ. Мне важно, чтобы моя теория прозы, правдиво отображающей жизнь, была признана журна- лами. Я борюсь за это три года и за это время прожил все до последнего доллара, задолжал за два месяца за квартиру. — А я, выбирая материал для «Минервы», руково- дился теорией, совершенно противоположной вашей,— сказал редактор. — И за это время тираж нашего жур- нала с девяноста тысяч поднялся... — До четырехсот тысяч, — перебил Доу, — а его можно было бы поднять до миллиона. — Вы, кажется, собирались привести какие-то дока- зательства в пользу вашей излюбленной теории? — И приведу. Если вы пожертвуете мне полчаса ва- шего драгоценного времени, я докажу вам, что я прав. Я докажу это с помощью Луизы. — Вашей жены! Каким же образом? — воскликнул Уэстбрук. — Ну, не совсем с ее помощью, а, вернее сказать, на опыте с ней. Вы знаете, какая любящая жена Луиза и как она привязана ко мне. Она считает, что вся наша ходкая литературная продукция — это грубая подделка, и только я один умею писать по-настоящему. А с тех пор как я хожу в непризнанных гениях, она стала мне еще более преданным и верным другом. — Да, поистине ваша жена изумительная, несравнен- ная подруга жизни, — подтвердил редактор. — Я помню, она когда-то очень дружила с миссис Уэстбрук, они прямо-таки не расставались друг с другом. Нам с вами очень повезло, Шэк, что у нас такие жены. Вы должны непременно прийти к нам как-нибудь на днях с миссис Доу; поболтаем, посидим вечерок, соорудим какой-ни- будь ужин, как, помните, мы, бывало, устраивали в прежнее время. — Хорошо, когда-нибудь, — сказал Доу, — когда я обзаведусь новой сорочкой. А пока что вот какой у меня план. Когда я сегодня собрался уходить после зав- трака — если только можно назвать завтраком чай и овсянку, — Луиза сказала мне, что она пойдет к своей тетке на Восемьдесят девятую улицу и вернется домой в 375
три часа. Луиза всегда приходит минута в минуту. Сейчас... Доу покосился на карман редакторской жилетки. — Без двадцати семи три, — сказал Уэстбрук, взгля- нув на часы. — Только-только успеть... Мы сейчас же идем с вами ко мне. Я пишу записку и оставляю ее на столе, на са- мом виду, так что Луиза сразу увидит ее, как только войдет. А мы с вами спрячемся в столовой, за портьера- ми. В этой записке будет написано, что я расстаюсь с ней навсегда, что я нашел родственную душу, которая по- нимает высокие порывы моей артистической натуры, на что она, Луиза, никогда не была способна. И вот, когда она прочтет это, мы посмотрим, как она будет себя вести и что она скажет. — Ни за что! — воскликнул редактор, энергично тряся головой. — Это же немыслимая жестокость. Шу- тить чувствами миссис Доу, — нет, я ни за что на это не соглашусь. — Успокойтесь, — сказал автор. — Мне кажется, что ее интересы дороги мне во всяком случае не меньше, чем вам. И я в данном случае забочусь столько же о ней, сколько о себе. Так или иначе, я должен добиться, чтобы мои рассказы печатались. А с Луизой от этого ничего не случится. Она женщина здоровая, трезвая. Сердце у нее работает исправно, как девяностовосьмицентовые часы. И потом, сколько это продлится — минуту... я тут же выйду и объясню ей все. Вы должны согласиться, Уэст- брук. Вы не вправе лишать меня этого шанса. В конце концов редактор Уэстбрук, хоть и неохотно и, так сказать, наполовину, дал свое согласие. И эту поло- вину следует отнести за счет вивисектора, который без- условно скрывается в каждом из нас. Пусть тот, кто ни- когда не брал в руки скальпеля, осмелится подать голос. Все горе в том, что у нас не всегда бывают под рукой кролики и морские свинки. Оба искусствоиспытателя вышли из сквера и взяли курс на восток, потом повернули на юг и через некоторое время очутились в районе Грэмерси. Маленький парк за высокой чугунной оградой красовался в новом зеленом весеннем наряде, любуясь своим отражением в зеркаль- ной глади бассейна. По ту сторону ограды выстроив- шиеся прямоугольником потрескавшиеся дома — покину-
тый приют отошедших в вечность владельцев — жались друг к другу, словно шушукающиеся призраки, вспоми- ная давние дела исчезнувшей знати. Sic transit gloria urbis ’. Пройдя примерно два квартала к северу от парка, Доу с редактором опять взяли курс на восток и вскоре очутились перед высоким узким домом с безвкусно раз- украшенным фасадом. Они взобрались на пятый этаж, и Доу, едва переводя дух, достал ключ и открыл одну из дверей, выходивших на площадку. Когда -они вошли в квартиру, редактор Уэстбрук с чувством неволь- ной жалости окинул взглядом убогую и скудную об- становку. — Берите стул, если найдете, — сказал Доу, — а я пока поищу перо и чернила. Э, что это такое? Записка от Луизы, повидимому она оставила мне, когда уходила. Он взял конверт со стола, стоявшего посреди комнаты, и, вскрыв его, стал читать письмо. Он начал читать вслух и так и читал до конца. И вот что услышал редактор Уэстбрук: «Дорогой Шэклфорд! Когда ты получишь это письмо, я буду уже за сотню миль от тебя и все еще буду ехать. Я поступила в хор Западной оперной труппы, и сегодня в двенадцать часов мы отправляемся в турне. Я не хочу умирать с голоду и поэтому решила сама зарабатывать себе на жизнь. Я не вернусь к тебе больше. Мы едем вместе с миссис Уэст- брук. Она говорит, что ей надоело жить с агрегатом из фо- нографа, льдины и словаря и что она также не вернется. Мы с ней два месяца практиковались потихоньку в пенье и танцах. Я надеюсь, что ты добьешься успеха и все бу- дет хорошо. Прощай. Луиза». Доу уронил письмо и, закрыв лицо дрожащими ру- ками, воскликнул потрясенным, прерывающимся голо- сом: 1 Так проходит слава городов (лат.). 377
— Господи боже, за что ты заставил меня испить чашу сию? Уж если она оказалась вероломной, тогда пусть самые прекрасные из всех твоих небесных даров — вера, любовь — станут пустой прибауткой в устах преда- телей и злодеев! Пенсне редактора Уэстбрука свалилось на пол. Расте- рянно теребя пуговицу пиджака, он бормотал посинев- шими губами: — Послушайте, Шэк, ведь это черт знает что за письмо! Ведь этак можно человека с ног сбить. Да ведь это же черт знает что такое! А? Шэк?
«КОМУ что НУЖНО Ночь опустилась на большой, красивый город, что зовется Багдад-над-Подземкой, и на крыльях ночи сле- тели на него колдовские чары, которые не составляют монополии одной только Аравии. Улицы, базары и об- несенные стенами дома этого западного аванпоста ро- мантики населял — хотя и в другом обличии — не менее занятный люд, чем тот, что весьма занимал когда-то на- шего старинного приятеля Г. А. Рашида. Одежды носили уже не те, какие видел покойный Г. А. на улицах Багда- да, а ровно на одиннадцать столетий ближе к последнему крику моды, но люди-то под одеждой почти не измени- лись. Поглядите вокруг оком веры, и на каждом углу вам может встретиться и Маленький Горбун, и Синдбад-Мо- реход, и Мешковат Портной, и Прекрасный Персианин, и Одноглазые Дервиши, и Али-Баба с Сорока Разбой- никами, не говоря уже о Цырюльнике и его Шести Братьях, — словом, вся как есть старая арапская шайка. Но вернемся к нашим бараньим котлетам. Старый Том Кроули был калиф. Он владел сорока двумя миллионами долларов в самых солидных, приви- легированных акциях. В наши дни, чтобы называться калифом, нужно иметь деньги. Калифствовать по-старинке, как мистер Рашид, теперь небезопасно. Попробуйте-ка пристать к какому-нибудь обывателю на базаре, или в турецкой бане, или просто в переулке и начать дозна- ваться о состоянии его личных дел! И охнуть не успеете, как уже будете стоять перед полицейским судом. 319
Старому Тому осточертели театры, клубы, обеды, приятели, музыка, деньги и вообще все на свете. Так и создаются калифы: вы должны почувствовать отвраще- ние ко всему, что можно - купить за деньги, выйти на улицу и постараться пожелать чего-нибудь такого, что не продается и не покупается. «Пойду-ка я прогуляюсь один по городу, — подумал старина Том. — Погляжу, не удастся ли откопать что- нибудь новенькое. Стоп! Я, кажется, читал, что в старо- давние времена какой-то король, или великан Кардифф, или еще кто-то в этом роде имел привычку расхаживать по улицам, нацепив фальшивую бороду, и заговаривать яа восточный манер с людьми, которым он не был пред- ставлен. Тоже неплохая идея. Знакомые-то все надоели до смерти, хандра от них заела. Старый Кардифф, по- мнится, норовил выбирать тех, кто попал в беду. Как на- рвется на таких, сейчас даст им золота — цехины, что ли, — и заставит пожениться или сунет на тепленькое местечко в каком-нибудь департаменте. Вот бы и мне надо что-нибудь такое отмочить. Мои деньги ничуть не хуже, чем его, хотя журналы и допытываются из месяца в месяц, как да откуда я их добываю. Да, надо будет сегодня же вечером провести эту кардиффскую опера- цию. Посмотрим, что получится». Одевшись попроще, старый Том Кроули покинул свой дворец на Мэдисон-авеню и взял курс на запад, а потом свернул к югу. В ту минуту, когда его нога ступила на тротуар, Судьба, которая держит в руках все нити и упра- вляет из своей главной конторы жизнью очарованных го- родов, потянула за какой-то кончик, и в двадцати кварта- лах от старого Тома некий молодой человек глянул на стенные часы и надел пиджак. Джеймс Тэрнер работал в одном из тех маленьких предприятий на Шестой авеню, где колокольчик подни- мает отчаянный трезвон, когда вы отворяете дверь, и где чистят шляпы «в присутствии заказчика»... двое суток. Джеймс целый день стоял у электрической машины, ко- торая кружила головные уборы быстрей, чем лучшее шампанское кружит головы. Снисходя к проявленному вами неуместному любопытству в отношении наружности незнакомого вам человека, мы позволим себе описать его в общих чертах: вес — сто восемнадцать фунтов; цвет лица и волос — светлый; рост — пять футов шесть 5®
дюймов; возраст — около двадцати трех лет; одет в деся- тидолларовый костюм из зеленовато-голубой саржи; со- держимое карманов — два ключа и шестьдесят три цента мелкой монетой. Воздержитесь от поспешных выводов, если описание это смахивает на полицейский протокол, — Джеймс Тэр- нер жив и не пропал без вести. Allons! Джеймс Тэрнер целый день работал стоя. У него были чрезвычайно чувствительные ноги — болезненно чувстви- тельные ко всякому давлению на них извне. День-день- ской они ныли и горели, причиняя ему великие страда- ния и неудобства. Но работа приносила Джеймсу двена- дцать долларов в неделю, которые были ему необхо- димы, чтобы держаться на ногах, даже если ноги отка- зывались его держать. У Джеймса Тэрнера было свое представление о счастье — совершенно так же, как у вас или у меня. По-вашему, нет ничего лучше, как носиться по свету на яхте или в автомобиле и швыряться дукатами в разные заморские диковинки. А я люблю посидеть в сумерках с трубочкой и поглядеть, как засыпают прерии и всякая нечисть отправляется помаленьку на покой. Для Джеймса Тэрнера высшее блаженство заключа- лось в другом, и он был в этом совершенно самобытен. По окончании работы он шел домой — в меблированные комнаты с табльдотом. Поужинав скромным бифште- ксом, обугленным картофелем, печеным яблоком и ци- корным кофе, он поднимался в свою угловую комнату на пятом этаже окнами во двор. Там, стащив с ног баш- маки и носки, Джеймс Тэрнер растягивался на кровати, прижимал свои горящие ступни к ее холодным железным прутьям и уходил с головой в морские небылицы Кларка Рэссела. В блаженном прикосновении прохладного ме- талла к многострадальным ступням Джеймс Тэрнер на- ходил свою ежевечернюю отраду. Любимые морские истории, фантастические приключения отважных море- ходов, никогда не приедались ему. Они были его един- ственной духовной страстью. Ни один миллионер никогда не чувствовал себя таким счастливым, как Джеймс Тэрнер, расположившийся отдохнуть. Выйдя из мастерской, Джеймс Тэрнер не пошел на этот раз прямо домой, а уклонился в сторону на три 381
квартала, чтобы порыться в старых книгах, которыми торгуют на тротуарах с лотков. Ему не раз удавалось раздобыть там за полцены какой-нибудь роман Кларка Рэссела в бумажной обложке. Когда он стоял, склонившись с ученым видом над пестрой грудой макулатуры, старый Том Кроули, калиф, как раз проходил мимо. Его зоркий взгляд, обогащенный двадцатилетним опытом производства стирального мыла (экономьте на обертке!), сразу распознал в этом бедном, но взыскательном ученом достойный объект для своего калифского эксперимента. Спустившись по двум плоским каменньш ступеням тротуара, он, не мешкая, обратился к намеченной им жертве своих будущих благодеяний. На- чал он, как водится, с приветствия — просто чтобы на- щупать почву. Джеймс Тэрнер, зажав в одной руке «Sartor Resar- tus» ’, а в другой «Безумный брак», холодно поглядел на незнакомца. — Проваливай, — сказал он. — Я не покупаю пид- жачных вешалок и земельных участков в городе Хэнкипу, штат Ныо-Джерси. Беги, старичок, поиграй со своим плюшевым медведем. — Молодой человек, — сказал калиф, пропустив мимо ушей дерзкий ответ чистильщика шляп.— Я замечаю в вас склонность к кабинетным занятиям. Ученость — пре- восходная штука. Мне самому не пришлось ее набрать- ся, — я родом с Запада, там у нас одни голые факты, — но в других я образованность ценю. И хоть не очень-то я разбираюсь в поэзии и разных там иносказаниях, на ко- торые вы тут нацелились, но мне нравится, когда кто-то думает, что он в состоянии понять, что все это значит. Короче, я хочу сделать вам предложение. Я стою сейчас около сорока миллионов долларов и с каждым днем ста- новлюсь богаче. Я сколотил эту кучу денег на Серебри- стом Мыле Тетушки Пэтти. Это мое собственное изобре- тение. Три года пробовал так и этак, а потом взял как раз хорошую пропорцию хлористого натрия, каустика и поташа, сварил и получил то, что надо. На этом мыле я набрал миллионов девять, а остальное добрал на ви- дах на урожай. Вы, я вижу, тяготеете к литературе и 1 «Портной в заплатах» (лат.) — философское сочинение Кар- лейля. 382
наукам. Так вот слушайте, что я надумал. Я оплачу ваше обучение в каком-нибудь самом первоклассном колледже. Потом вы поедете шататься по Европе и картинным гале- реям, и это я тоже оплачу. После чего я дам вам в руки какое-нибудь доходное дело. Не обязательно варить мыло, если вам это не по душе. Ваш костюм и эти махры, заменяющие галстук, говорят о том, что вы поряд- ком нуждаетесь и не в ваших возможностях отклонить такое предложение. Итак, когда мы начнем? Чистильщик шляп посмотрел на старого Тома, и тот увидел взгляд Большого Города: холодное и обоснован- ное подозрение читалось в этом взгляде, вызов, самоза- щита, любопытство, приговор (еще не окончательный, но суровый), цинизм, издевка и — как ни странно — детская тоска по теплому участию, которую нужно скрывать, когда живешь среди «чужих банд». Ибо в Новом Баг- даде, чтобы спасти свою шкуру, нужно остерегаться каждого, кто находится на соседней скамейке, рядом за стойкой, в комнате за стеной, в доме напротив, на бли- жайшем перекрестке или вон в том кэбе, — словом, всех, кто сидит, пьет, спит, живет, гуляет или проезжает мимо. — Послушайте, приятель, — сказал Джеймс Тэрнер,— вы по какой части работаете, что-то я не пойму? Шнурки для ботинок? Мне не нужен этот товар. Ну-ка берите ноги в руки да катитесь отсюда, пока целы. Если вам надо сбыть партию автоматических ручек или очки в зо- лотой оправе, которые вы подобрали на улице, или, мо- жет, пачку сертификатов — так не на того напали. Разве я, по-вашему, похож на человека, который сбежал из су- масшедшего дома по воображаемой пожарной лестнице? С чего это вас так разобрало? — Сын мой, — произнес калиф на самых гарунальра- шидских нотах, — у меня, как я уже сказал, сорок мил- лионов долларов. Мне не интересно тащить их с собой в могилу. Мне хочется сделать какое-нибудь доброе дело. Я видел, как вы рылись в этих литературных писа- ниях, и решил вас поддержать. Я пожертвовал миссио- нерским обществам два миллиона долларов, а что я от этого имею? Расписку секретаря. Вы, молодой че- ловек, как раз то, что мне надо. Я хочу заняться вами и поглядеть, что можно из вас сделать с помощью денег. 383
Кларк Рэссел в тот вечер что-то не попадался, и ноги Джеймса Тэрнера горели, как в огне, а от этого, прямо скажем, не подобреешь. Джеймс Тэрнер был простым чистильщиком шляп, но независимостью характера мог поспорить с любым калифом. — Ну ты, старый пройдоха, — сказал он в сердцах,— топай отсюда! Я не знаю, чего ты добиваешься — раз- менять свою фальшивую кредитку в сорок миллионов? Так я не ношу с собой таких денег. А вот короткий ле- вый в правую скулу у меня всегда при себе, и ты его заработаешь в два счета, если не разведешь пары. — Ах ты, нахальный, паршивый уличный щенок! — сказал калиф. Джеймс Тэрнер отвесил свой короткий левый. Ста- рина Том ухватил его за шиворот и трижды лягнул в зад; чистильщик шляп извернулся и вошел в клинч; два лотка опрокинулись, и книги разлетелись по мостовой. Появился фараон и поволок обоих в участок. — Драка и бесчинство, — доложил он сержанту по- лиции. — На поруки — залог триста долларов, — мгновенно изрек сержант в утвердительно-вопросительной форме. — Шестьдесят три цента, — сердито фыркнул Джеймс Тэрнер. Калиф порылся в карманах и наскреб доллара на четыре бумажек и мелочи. — Я стою, — сказал он, — сорок миллионов долла- ров, но... — Запри их обоих, — распорядился сержант. В камере Джеймс Тэрнер прилег на койку и заду- мался. «Может, у него и вправду столько денег, а может, и врет. Да все одно — есть ли они у него, нет ли, — чего он сует свой нос в чужие дела? Когда человек знает, что ему нужно, и умеет своего добиться, так чем, спраши- вается, это хуже сорока миллионов?» Тут Джеймса Тэрнера осенила счастливая мысль, и лицо его просветлело. Он разулся, пододвинул койку поближе к двери, рас- тянулся со всем комфортом и прижал ноющие ступни к холодным железным прутьям решетки. Что-то твердое впилось ему в лопатку, причиняя неудобство. Он сунул руку под одеяло и вытащил оттуда роман Кларка Рэс- 384
села «Возлюбленная моряка» в- бумажной обложке. Джеймс Тэрнер удовлетворенно вздохнул. К решетке подошел сторож и сказал: — Слышь, парнишка, а ведь старый-то осел, которого забрали вместе с тобой за потасовку, и впрямь, оказы- вается, миллионер. Он позвонил своим друзьям и сидит сейчас в канцелярии с целой пачкой кредиток, толщиной в подушку спального вагона. Ждет тебя—хочет взять на поруки. — Скажите ему, что меня нет дома, — отвечал Джеймс Тэрнер. 25 О. Генри. Избранное, т. 2
Из сборника «КОЛОВРАЩЕНИЕ» 1910 ДВЕРЬ И МИР У авторов, желающих привлечь внимание публики, существует излюбленный прием: сначала читателя уве- ряют, что все в рассказе — истинная правда, а затем при- бавляют, что истина неправдоподобнее всякой выдумки. Я не знаю, истинна ли история, которую мне хочется вам рассказать, хотя суперкарго-испанец с фруктового па- рохода «Эль Карреро» клялся мощами святой Гваде- лупы, что все факты были сообщены ему вице-консулом Соединенных Штатов в Ла-Пасе — человеком, которому вряд ли могла быть известна и половина их. А теперь я не без удовольствия опровергну вышепри- веденную поговорку, клятвенно заверив вас, что совсем недавно мне довелось прочесть в заведомо выдуманном рассказе следующую фразу: «Да будет так», — сказал полисмен». Истина еще не породила ничего, столь неве- роятного. Когда X. Фергюсон Хеджес, миллионер, предпринима- тель, биржевик и нью-йоркский бездельник, решал весе- литься и весть об этом разносилась «по линии», выши- балы подбирали дубинки потяжелее, официанты ставили на его любимые столики небьющийся фарфор, кэбмены скоплялись перед ночными кафе, а предусмотрительные кассиры злачных мест, завсегдатаем которых он был, не- медленно заносили на его счет несколько бутылок в ка- честве предисловия и введения. В городе, где буфетчик, отпускающий вам «бесплат- ную закуску», ездит на работу в собственном автомобиле, 386
обладатель одного миллиона не числится среди финан- совых воротил. Но Хеджес тратил свои деньги так щедро, с таким размахом и блеском, как будто он был клерком, проматывающим недельное жалование. В конце концов, какое дело трактирщику до ваших капиталов? Его инте- ресует ваш счет в баре, а не в банке. В тот вечер, с которого начинается констатация фак- тов, Хеджес развлекался в теплой компании пяти-шести друзей и знакомых, собравшихся в его кильватере. Самыми молодыми в этой компании были маклер Ральф Мэррием и его друг Уэйд. Зафрахтовали два кэба дальнего плавания; на пло- щади Колумба легли в дрейф и долго поносили великого мореплавателя, непатриотично упрекая его за то, что он открывал континенты, а не пивные. К полуночи ошварто- вались где-то в трущобах, в задней комнате дешевого кафе. Пьяный Хеджес вел себя надменно, грубо и придир- чиво. Плотный и крепкий, седой, но еще полный сил, он готов был дебоширить хоть до утра. Поспорили — по пустякам, — обменялись пятипалыми словами, словами, заменяющими перчатку перед поединком. Мэррием играл роль Готспура '. Хеджес вскочил, схватил стул, размахнулся и яростно швырнул его в голову Мэрриема. Мэррием увернулся, выхватил маленький револьвер и выстрелил Хеджесу в грудь. Главный кутила пошатнулся, упал и бесформенной кучей застыл на полу. Уэйду часто приходилось иметь дело с нью-йоркским транспортом, поэтому он умел действовать быстро. Он вытолкнул Мэрриема в боковую дверь, завел его за угол, протащил бегом через квартал и нанял кэб. Они ехали минут пять, потом сошли на темном углу и расплатились. Напротив лихорадочным гостеприимством блестели огни кабачка. — Иди туда, в заднюю комнату, — сказал Уэйд, — и жди. Я схожу узнать, как дела, и вернусь. До моего возвращения можешь выпить, но не больше двух ста- канов. Без десяти час Уэйд вернулся. 1 Прозвище сэра Генриха Перси, забияки н задиры, в драме Шекспира «Генрих IV». 25* <387
— Крепись, старина, — сказал он. — Как раз, когда я подошел, подъехала карета скорой помощи. Доктор го- ворит— умер. Пожалуй, выпей еще стакан. Предоставь все дело мне. Тебе «адо исчезнуть. По-моему, стул юри- дически не считается оружием, опасным для жизни. При- дется навострить лыжи, другого выхода нет. Мэррием раздраженно пожаловался на холод и зака- зал еще стакан. — Ты замечал, как у него на руках жилы вздувают- ся? Не выношу... Не.:. — Выпей еще, и пошли, — сказал Уэйд. — Можешь рассчитывать на меня. Уэйд сдержал свое слово: уже в одиннадцать часов следующего утра Мэррием с новым чемоданом, набитым новым бельем и щетками для волос, не привлекая ни- чьего внимания, прошел по одной из пристаней Восточ- ной реки и поднялся на борт пятисоттонного фрукто- вого пароходика, который только что доставил первый в сезоне груз апельсинов из порта Лимон и теперь возвращался обратно. В кармане у Мэрриема лежали его сбережения — две тысячи восемьсот долларов крупными банкнотами, а в ушах звучало наставление Уэйда — оставить как можно больше воды между собой и Нью-Йорком. Больше ни на что времени не хватило. Из порта Лимон Мэррием, направляясь вдоль побе- режья к югу сначала на шхуне, затем на шлюпе, до- брался до Колона. Оттуда он переправился через перешеек в Панаму, где устроился пассажиром на гру- зовое судно, шедшее курсом в Кальяо с остановками во всех портах, какие могли привлечь внимание шки- пера. Мэррием решил высадиться в Ла-Пасе, в Ла-Пасе Прекрасном, маленьком городке без порта, полузадушен- ном буйной зеленой лентой, окаймляющей подножье уходящей в облака горы. Там пароходик застопорил ма- шины, и капитан в шлюпке отправился на берег пощу- пать пульс кокосового рынка. Захватив чемодан, Мэррием поехал с ним и остался в Ла-Пасе. Колб, вице-консул, гражданин Соединенных Штатов греко-армянского происхождения, родившийся в Гессен- Дармштадте и вскормленный в избирательных участках Цинциннати, считал всех американцев своими кровными 388
братьями и личными банкирами. Он вцепился в Мэррие- ма, перезнакомил его со всеми обутыми обитателями Ла- Паса, занял десять долларов и вернулся в свой гамак. На опушке банановой рощи расположилась деревян- ная гостиница с видом на море, приспособленная к вку- сам тех немногих иностранцев, которые ушли из мира в этот перуанский городишко. Под выкрики Колба «По- знакомьтесь с...» Мэррием покорно обменялся рукопожа- тиями с доктором-немцем, торговцем-французом, двумя торговцами-итальянцами и тремя или четырьмя янки, которых здесь называли «каучуковыми» людьми, «золо- тыми», «кокосовыми» — только не людьми из плоти и крови. После обеда Мэррием, устроившись в углу широкой веранды, курил и пил шотландское виски с Биббом, вер- монтцем, поставлявшим гидравлическое оборудование на рудники. Залитое лунным светом море уходило в беско- нечность, и Мэрриему казалось, что оно навсегда легло между ним и его прошлым. Впервые с того момента, как он, несчастный беглец, прокрался на пароход, он мог без мучительной боли подумать об отвратительной трагедии, в которой сыграл столь роковую роль. Расстояние прино- сило ему успокоение. А Бибб тем временем открыл шлюзы давно сдерживаемого красноречия. Возможность изложить свежему слушателю свои всем давно надоев- шие взгляды и теории приводила его в восторг. — Еще год, — заявил Бибб, — и я отправлюсь домой, в Штаты. Здесь, конечно, очень мило, и dolce far niente в неограниченном количестве, но белому человеку в этом краю долго не прожить. Нашему брату нужно и в снегу иногда застрять, и на бэйсбол посмотреть, и крахмальный воротничок надеть, и ругань полисмена послушать. Хотя и Ла-Пас — неплохое местечко для послеобеденного отдыха. Кроме того, тут есть миссис Конант. Чуть только кто-нибудь из нас всерьез захочет утопиться, он мчится к ней в гости и делает предложение. Получить отказ от миссис Конант приятнее, чем утонуть, а говорят, что человек, когда тонет, испытывает восхитительное ощущение. — И много здесь таких, как она? — осведомился Мэррием. 383
— Ни одной, — блаженно вздохнул Бибб. — Это един- ственная белая женщина в Ла-Пасе. Масть остальных ко- леблется от серой в яблоках до клавиши си бемоль. Она здесь год. Приехала из... ну знаете эту женскую манеру. Просишь их сказать «бечевка», а в ответ слышишь «силки» или «прыгалки». Сегодня думаешь, что она из Ошкоша, или из Джексонвилля, штат Флорида, а зав- тра — что с мыса Код. — Тайна? — рискнул Мэррием. — Мм... возможно, хотя говорит она достаточно ясно. Но таковы женщины. По-моему, если сфинкс заговорит, то звучать это будет примерно так: «Боже мой, к обеду опять гости, а на стол подать нечего, кроме этого песка». Но вы забудете об этом, Мэррием, когда познакомитесь с ней. Вы ей тоже сделаете предложение. И действительно, Мэррием познакомился с ней и сде- лал ей предложение. Он увидел женщину в черном, чьи волосы отливали бронзой, как крыло индейки, а загадоч- ные помнящие глаза могли принадлежать... ну, хотя бы акушерке, наблюдавшей за сотворением Евы. Однако ее слова и манеры были ясны, как выразился Бибб. Она говорила — несколько неопределенно — о друзьях в Ка- лифорнии, а также в южных округах Луизианы. Ей нра- вится здешний тропический климат и неторопливая жизнь; она подумывает о покупке апельсиновой рощи; короче говоря, она очарована Ла-Пасом. Мэррием ухаживал за Сфинксом три месяца, хотя ему и в голову не приходило, что он ухаживает. Миссис Ко- нант служила ему лекарством от угрызений совести, и он слишком поздно заметил, что без этого лекарства не может жить. Все это время Мэррием не получал из Нью-. Порка никаких известий. Уэйд не знал, что он в Ла-Пасе, а он не помнил точного адреса Уэйда и боялся писать. Он пришел к заключению, что пока ничего предприни- мать не следует. Однажды они с миссис Конант наняли лошадей и от- правились на прогулку в горы. У ледяной речки, стрем- глав несущейся с гор, они остановились напиться, и тут Мэррием заговорил: как и предсказал Бибб, он сделал предложение. Миссис Конант поглядела на него с пылкой неж- ностью, но затем ее лицо выразило такую муку, что Мэр- рием мгновенно отрезвел. 390
— Простите меня, Флоренс, — сказал он, выпуская ее руку, — но я должен взять назад часть того, что ска- зал. Само собой, я не могу просить вас выйти за меня замуж. Я убил человека в Нью-Йорке — моего друга; насколько помню, застрелил его, как подлый трус. Я был пьян, но это безусловно не извинение. Я не мог больше молчать и никогда не откажусь от своих слов. Я скры- ваюсь здесь от правосудия — и, полагаю, на этом наше знакомство кончается. Миссис Конант старательно обрывала листья с навис- шей ветки лимонного дерева. — Полагаю, что так, — произнесла она тихим, стран- но-прерывистым голосом, — но это зависит от вас. Я буду так же честна, как и вы. Я отравила моего мужа. Я сама сделала себя вдовой. Нельзя любить отравитель- ницу. Так что, полагаю, на этом наше знакомство кон- чается. Она медленно подняла глаза. Мэррием был бледен и тупо глядел на нее, как глухонемой, который не пони- мает, что происходит вокруг. Вспыхнув, она быстро шагнула к нему. — Не смотрите на меня так! — вскрикнула она, словно от невыносимой боли. — Прокляните меня, отвер- нитесь от меня, только не смотрите так! Он бил меня — меня! Если бы я могла показать вам рубцы — на плечах, на спине, а с тех пор прошло уже больше года, — следы его зверской ярости. Святая, и та убила бы его. Да, я его стравила. Каждую ночь в ушах у меня звучит та грязная, гнусная ругань, которой он осыпал меня в последний день. А потом — побои, и мое терпение кончилось. В тот день я купила яд. Каждый вечер перед сном он пил в библиотеке горячий ромовый пунш. Только из моих пре- красных рук соглашался он принять стакан — потому что знал, что я не выношу запаха спиртного. В этот вечер, когда горничная принесла мне пунш, я отослала ее вниз с каким-то поручением. Перед тем как идти к мужу, я подошла к моей личной аптечке и влила в стакан чай- ную ложку настойки аконита. Этого, как я узнала, было бы достаточно, чтобы убить троих. Еще утром я забрала из банка свои шесть тысяч долларов. Я взяла эти деньги и саквояж и незаметно ушла из дому. Проходя мимо библиотеки, я услышала, как он с трудом поднялся и тя- жело упал на диван. Ночным поездом я уехала в Новый 391
Орлеан, а оттуда отплыла на Бермуды.-В конце концов я бросила якорь в Ла-Пасе. Ну, что вы теперь скажете? Что у вас, язык отнялся? Мэррием очнулся. — Флоренс, — сказал он серьезно, — вы нужны мне. Мне все равно, что вы сделали. Если мир... — Ральф, — прервала она рыдающим голосом, — будь моим миром! Лед в глазах ее растаял, она вся чудесно преобрази- лась и качнулась к Мэрриему так неожиданно, что ему пришлось прыгнуть, чтобы подхватить ее. Боже мой! Почему в подобных ситуациях всегда вы- ражаются так высокопарно? Но что поделаешь! Всех нас подсознательно влечет сияние рампы. Всколыхните ду- шевные глубины вашей кухарки, и она разразится тира- дой во вкусе Бульвер-Литтона. Мэррием и миссис Конант были очень счастливы. Он объявил о своей помолвке в отеле «Orilla del Маг» ’. Во- семь иностранцев и четверо туземных Асторов похлопали его по спине и прокричали неискренние поздравления. Педрильо, бармен с манерами кастильского гранда, на- столько оживился под градом заказов, что его подвиж- ность заставила бы бостонского продавца фруктовых вод полиловеть от зависти. Они оба были очень счастливы. Тени, омрачавшие их прошлое, при сложении не только не стали гуще, но, на- оборот, согласно странной арифметике бога родственных душ, наполовину рассеялись. Они заперли дверь на засов, оставив мир снаружи. Каждый стал миром другого. Мис- сис Конант снова начала жить. «Помнящее» выражение исчезло из ее глаз. Мэррием старался проводить с ней как можно больше времени. На маленькой лужайке, под сенью пальм и тыквенных деревьев, они собирались по- строить волшебное бунгало. Они должны были поже- ниться через два месяца. Много часов они проводили вместе, склонившись над планом дома. Их объединенные капиталы, вложенные в экспорт фруктов или леса, обес- печат приличный доход. «Покойной ночи, мир мой», — каждый вечер говорила миссис Конант, когда Мэрриему пора было возвращаться в отель. Они были очень счаст- ливы. Волей судеб их любовь приобрела тот оттенок гру- 1 Берег моря (испанск.}. 3SQ
сти, который, повидимому, необходим, чтобы сделать чувство поистине возвышенным. И казалось, что их об- щее великое несчастье — или грех — связало их неру- шимо. Однажды на горизонте замаячил пароход. Весь босо- ногий, полуголый Ла-Пас высыпал на берег: прибытие парохода заменяло здесь Кони-Айленд, цирк, день Сво- боды и светский прием. Когда пароход приблизился, люди сведущие объ- явили, что это «Пахаро», идущий из Кальяо на север, в Панаму. «Пахаро» затормозил в миле от берега. Вскоре по волнам запрыгала шлюпка. Мэррием лениво спустился к морю посмотреть на суету. На отмели матросы-караибы выскочили в воду и дружным рывком выволокли шлюпку на прибрежную гальку. Из шлюпки вылезли суперкарго, капитан и два пассажира и побрели к отелю, утопая в песке. Мэррием посмотрел на приезжих с тем легким лю- бопытством, которое вызывало здесь всякое новое лицо. Походка одного из пассажиров показалась ему знако- мой. Он поглядел снова, и кровь клубничным мороженым застыла в его жилах. Толстый, наглый, добродушный, как и прежде, к нему приближался X. Фергюсон Хеджес, человек, которого он убил. Когда Хеджес увидел Мэрриема, лицо его побагро- вело. Потом он завопил с прежней фамильярностью: — Здорово, Мэррием! Рад тебя видеть. Вот уж не сжидал встретить тебя здесь. Куинби, это мой старый друг Мэррием из Нью-Йорка. Знакомьтесь. Мэррием протянул Хеджесу, а затем Куинби похоло- девшую руку. — Бррр! — сказал Хеджес. — И ледяная же у тебя лапа! Да ты болен! Ты желт, как китаец. Малярийное местечко? А ну-ка доставь нас в бар, если они здесь во- дятся, и займемся профилактикой. Мэррием, все еще в полуобморочном состоянии, повел их к отелю «Orilia del Маг». — Мы с Куинби, — объяснил Хеджес, пыхтя но песку, — ищем на побережье, куда бы вложить деньги. Мы побывали в Консепсьоне, в Валъпарайзо и Лиме. Ка- питан этой посудины говорит, что здесь можно заняться серебряными рудниками. Вот мы и слезли. Так где же твое кафе, Мэррием? А, в этой портативной будочке?
Доставив Куинби в бар, Хеджес отвел Мэрриема в сторону. — Что с тобой? — сказал он с грубоватой сердеч- ностью. — Ты что, дуешься из-за этой дурацкой ссоры? — Я думал, — пробормотал Мэррием, — я слышал... мне сказали, что вы... что я... — Ну, ия — нет, и ты — нет, — сказал Хеджес. — Этот молокосос из скорой помощи объявил Уэйду, что мне крышка, потому что мне надоело дышать и я решил отдохнуть немножко. Пришлось поваляться месяц в част- ной больнице, и вот я здесь и на здоровье не жалуюсь. Мы с Уэйдом пытались тебя найти, но не могли. Ну-ка, Мэррием, давай лапу и забудь про это. Я сам виноват не меньше тебя, а пуля мне пошла только на пользу: из больницы я вышел крепким, как ломовая лошадь. Пошли, нам давно налили. — Старина, — начал Мэррием растерянно, — как мне благодарить тебя? Я... Но... — Брось, пожалуйста! — загремел Хеджес. — Куинби помрет от жажды, пока мы тут разговариваем. Было одиннадцать часов. Бибб сидел в тени на ве- ранде, ожидая завтрака. Вскоре из бара вышел Мэррием. Его глаза странно блестели. — Бибб, дружище, — сказал он, медленно обводя ру- кой горизонт. — Ты видишь эти горы, и море, и небо, и солнце — все это принадлежит мне, Бибси, все принадле- жит мне. — Иди к себе, — сказал Бибб, — и прими восемь гран хинина. В здешнем климате человеку не годится вообра- жать себя Рокфеллером или Джеймсом О’Нилом *. В отеле суперкарго развязывал пачку старых газет, которые «Пахаро» собрал в южных портах для раздачи на случайных остановках. Вот так мореплаватели благо- детельствуют пленников моря и гор, доставляя им ново- сти и развлечения. Дядюшка Панчо, хозяин гостиницы, оседлав свой нос громадными серебряными anteojos 1 2, раскладывал газеты на меньшие кучки. В комнату влетел muchacho, добро- вольный кандидат на роль рассыльного. — Vien venido3, — сказал дядюшка Панчо. — Это — 1 Актер, прославился исполнением роли графа Монте-Кристо. 2 Очки (испанск.). 3 Добрый день {испанск.). 394
для сеньоры Конант; это — для эль доктор С-с-шле- гель. Dios! Что за фамилия! Это — сеньору Дэвису, а эта — для дона Альберта. Эти две — в Casa de Huespe- des, Numero 6, en la calle de las Buenas Gracias l. И ска- жи всем, muchacho, что «Пахаро» отплывает в Панаму се- годня в три. Кто хочет писать письма, пусть поторопится, чтобы они успели пройти через соггео2. Миссис Конант получила предназначенную ей пачку в четыре часа. Доставка запоздала, ибо мальчик был совра- щен с пути долга встречной игуаной, за которой он немед- ленно погнался. Но для миссис Конант эта задержка не играла никакой роли — она не собиралась писать письма. Она лениво покачивалась в гамаке в патио дома, где она жила, сонно мечтая о рае, который ей и Мэрриему удалось создать из обломков прошлого. И пусть гори- зонт, замкнувший это мерцающее море, замкнет и ее жизнь. Они закрыли дверь, оставив мир снаружи. Мэррием пообедает в отеле и придет в семь часов. Она наденет белое платье, накинет кружевную мантилью абрикосового цвета, и они будут гулять у лагуны под кокосовыми пальмами. Она удовлетворенно улыбну- лась и наугад вытащила газету из пачки, принесенной мальчиком. Сперва слова одного из заголовков воскресной газеты не произвели на нее никакого впечатления, они только по- казались ей смутно знакомыми. Крупным шрифтом было напечатано: «Ллойд Б. Конант добился развода». Затем более мелко — подзаголовки: «Известный фабрикант кра- сок из Сент-Луиса выигрывает процесс, ссылаясь на от- сутствие жены в течение года». «Обстоятельства ее таин- ственного исчезновения». «С тех пор о ней ничего не из- вестно». Миссис Конант мгновенно вывернулась из гамака и быстро пробежала глазами заметку в полстолбца, кото- рая заканчивалась следующим образом: «Как помнят чи- татели, миссис Конант исчезла однажды вечером, в марте прошлого года. Ходили слухи, что ее брак с Ллойдом Б. Конантом был очень несчастен. Утверждали даже, что его жестокость по отношению к жене неоднократно приоб- ретала формы оскорбления действием. После отъезда 1 В гостиницу, иомер шесть, на улице Буэнас Грациас (испанск.). 2 Почта (испанск.). 395
миссис К. в ее спальне в маленькой аптечке был обна- ружен пузырек смертельного яда — настойки аконита. Это наводит на предположение, что она помышляла о са- моубийстве. Считают, что, вместо того чтобы привести в исполнение это намерение, если таковое у нее было, она предпочла покинуть свой дом». Миссис Конант уронила газету и медленно опустилась на стул, судорожно сжав руки. — Как же это было?., боже мой!., как же это было,— шептала она. — Я унесла пузырек... Я выбросила его из окна вагона... Я... В аптечке был другой пузырек.... Они стояли рядом — аконит и валерьянка, которую я принимала от бессонницы... Если нашли пузырек с ако- нитом, значит... значит, он безусловно жив — я дала ему безобидную дозу валерьянки... Так я не убийца!.., Ральф, я... Господи, сделай, чтобы это не оказалось сном. Она прошла в ту половину дома, которую снимала у старика-перуанца и его жены, заперла дверь и в тече- ние получаса лихорадочно металась по комнате. На столе стояла фотография Мэрриема. Она взяла ее, улыбнулась с невыразимой нежностью — и уронила на нее четыре слезы. А Мэррием находился от нее только в ста метрах! Затем миссис Конант десять минут стояла не- подвижно, глядя в пространство. Она глядела в про- странство через медленно открывавшуюся дверь. По эту сторону были материалы, для постройки романтического замка: любовь; Аркадия колышащихся пальм; колыбель- ная песня прибоя; приют спокойствия, отдыха, мира; страна лотоса, страна мечтательной лени; жизнь без опасностей и страха, полная поэзии и сердечного покоя. Как по-вашему, Романтик, что увидела миссис Конант по ту сторону двери? Не знаете? Ах, не хотите сказать? Очень хорошо. Тогда слушайте. Она увидела, как она входит в универсальный мага- зин и покупает пять мотков шелка и три ярда коленкора на передник кухарке. «Записать на ваш счет, мэм?» — спрашивает продавец. А выходя, она встречает знакомую, даму, та сердечно здоровается с ней и восклицает: «Ахт где вы достали выкройку этих рукавов, дорогая миссис Конант?» На углу полисмен помогает ей перейти улицу и почтительно прикасается к шлему. «Кто-нибудь захо- дил?» — спрашивает она горничную, вернувшись домой. 396
«Миссис Уолдрон, — отвечает горничная, — и обе мисс Дженкинсон». — «Прекрасно, — говорит она. — Прине- сите мне, пожалуйста, чашку чаю, Мэгги». Миссис Конант подошла к двери и позвала Анджелу, старуху-перуанку. — Если Матео дома, пошли его ко мне. Матео — метис, волочащий ноги от старости, но еще исполнительный и бодрый, явился на зов. — Я хочу уехать отсюда сегодня или завтра. Не знаешь, нет ли сейчас поблизости парохода или какого- нибудь другого судна? Матео задумался. — В Пунта Рейна, в тридцати милях южнее, сеньора, маленький пароход грузится хиной и красильным дере- вом. Он уходит в Сан-Франциско завтра на рассвете. Так говорит мой брат, он сегодня утром проходил на своем шлюпе мимо Пунта Рейна. — Ты должен отвезти меня на этом шлюпе к паро- ходу сегодня же. Согласен? — Может быть... — Матео красноречиво повел пле- чом. Миссис Конант достала из ящика несколько монет и протянула ему. — Подведи шлюп в бухту за мысом, к югу от го- рода, — приказала она, — собери матросов и будь готов отплыть в шесть часов. Через полчаса приготовь в патио тележку с соломой. Ты отвезешь на шлюп мой сундук. Потом получишь еще. Ну, быстрее. Матео удалился, впервые за много лет не волоча ноги. — Анджела! — вскричала миссис Конант в лихора- дочном возбуждении. — Помоги мне уложиться. Я уез- жаю. Тащи сундук. Сначала платья. Пошевеливайся же’ Сперва эти черные. Быстрее. С самого начала она ни минуты не колебалась. Ее ре- шение было твердым и окончательным. Ее дверь откры- лась, и через эту дверь ворвался мир. Любовь ее к Мэр- риему не уменьшилась, но стала теперь чем-то нереаль- ным и безнадежным. Видения их будущего, которое недавно казалось столь блаженным, исчезли. Она пы- талась убедить себя, что отрекается только ради Мэр- риема. Теперь, когда с нее снят ее крест — по крайней мере формально, — не слишком ли тяжко ему будет 397
нести свой? Если она не покинет его, разница между ними будет медленно, но верно омрачать и подтачивать их счастье. Так она убеждала себя, а все это время в ее ушах едва заметно, но настойчиво, как гул отдаленных машин, звучали тихие голоса — еле слышные голоса мира, чей манящий зов, когда они сольются в хор, про- никает сквозь самую толстую дверь. Один раз за время сборов на нее пал легкий отсвет мечты о лотосе. Левой рукой она прижала к сердцу пор- трет Мэрриема, а правой швырнула в сундук туфли. В шесть часов Матео вернулся и сообщил, что шлюп готов. Вдвоем с братом они поставили сундук на тележку, закутали соломой и отвезли к месту посадки, а оттуда в лодке переправили на шлюп. Затем Матео вернулся за дальнейшими распоряжениями. Миссис Конант была готова. Она расплатилась с Анд- желой и нетерпеливо ждала метиса. На ней был длинный широкий пыльник из черного шелка, который она обычно надевала, отправляясь на прогулку, если вечер был про- хладен, и маленькая круглая шляпа с накинутой сверху кружевной мантильей абрикосового цвета. Короткие сумерки быстро сменились мраком. Матео вел ее по темным, заросшим травой улицам к мысу, за которым стоял на якоре шлюп. Повернув за угол, они заметили в трех кварталах справа туманное сияние керо- синовых ламп в отеле «Orilla del Маг». Миссис Конант остановилась, ее глаза наполнились слезами. — Я должна, я должна увидеть его еще раз перед отъездом, — пробормотала она, ломая руки. Но она и теперь не колебалась в своем решении. Мгновенно она сочинила план, как поговорить с ним и все же уехать без его ведома. Она пройдет мимо отеля, попросит кого-нибудь вызвать Мэрриема, поболтает с ним о каких-нибудь пустяках, и когда они расстанутся, он попрежнему будет думать, что они встретятся в семь часов у нее. Она отколола шляпу, дала ее Матео и приказала: — Держи ее и жди здесь, пока я не вернусь. Закутав голову мантильей, как она обычно делала, гуляя после захода солнца, миссис Конант направилась прямо в «Орилла дель Мар». На веранде белела толстая фигура дядюшки Панчо. Она обрадовалась, увидев, что он один. 398
— Дядюшка Панчо, — сказала она с очаровательной улыбкой. — Не будете ли вы так добры попросить ми- стера Мэрриема спуститься сюда на минутку? Я хочу поговорить с ним. Дядюшка Панчо поклонился с грацией циркового слона. — Buenas tardes *, сеньора Конант, — произнес он с учтивостью истого кабаллеро и продолжал смущенно: — Но разве сеньора не знает, что сеньор Мэррием сегодня в три часа отплыл на «Пахаро» в Панаму? 1 Добрый вечер (испанск.).
ВОПРОС ВЫСОТЫ НАД УРОВНЕМ МОРЯ Однажды зимой оперная труппа театра «Альказар» из Нового Орлеана, в надежде поправить свои обстоя- тельства, совершала турне по Мексиканскому, Централь- но- и Южноамериканскому побережью. Предприятие это оказалось весьма удачным. Впечатлительные испано-аме- риканны, большие любители музыки, всюду осыпали ар- тистов долларами и оглушали их криками «vivas!». Антре- пренер раздобрел телом и умягчился духом. Только не- подходящий климат помешал ему возложить на себя видимый знак своего благополучия — меховое пальто со шнурами, наружными петлями и обшитыми суташом пу- говицами. От полноты чувств он чуть было даже не по- высил жалованье актерам, но во-время опомнился и могучим усилием воли победил порыв к столь беспри- быльному выражению радости. Самый большой успех гастролеры имели в Макуто, на побережье Венесуэлы. Представьте себе Кони-Айленд, переведенный на испанский язык, и вы поймете, что такое Макуто. Модный сезон продолжается от ноября до марта. Из Ла-Гвейры, Каракаса, Валенсии и других городов внутри страны стекаются сюда все, кто хочет повесе- литься. К их услугам разнообразные развлечения — ку- панье в море, фиесты, бои быков, сплетни. И все эти люди одержимы страстью к музыке, которую оркестры, играю- щие — один на площади, другой на взморье, могут только разбередить, но не насытить. Понятно, что при- бытие оперной труппы было встречено с восторгом. Знаменитый Гусман Бланко, президент и. диктатор Венесуэлы, вместе со своим двором проводил зимний 40Э
сезон в Макуто. Этот могущественный правитель, по чьему личному распоряжению оперному театру в Кара- касе выдавалась ежегодная субсидия в сорок тысяч песо, приказал освободить один из правительственных складов и временно переоборудовать его под театр. Быстро воз- двигли сцену, для зрителей сколотили деревянные скамьи, для президента и высших чинов армии и гражданской администрации построили несколько лож. Труппа пробыла в Макуто две недели. На всех пред- ставлениях зал был набит битком. Даже на улице перед театром сотнями толпились обожатели музыки и дрались из-за места поближе к растворенной двери и открытым окнам. Зрительный зал являл собой необычайно пеструю картину. Тут были представлены все возможные оттенки человеческой кожи: вперемежку сидели светлооливковые испанцы, желтые и коричневые метисы, черные как уголь негры с берегов Караибского моря и с Ямайки. Кое-где, небольшими кучками, вкраплены были индейцы с ли- цами, как у каменных идолов, закутанные в яркой рас- цветки шерстяные одеяла — индейцы из дальних окру- гов — Саморы, Лос-Андес и Миранды, спустившиеся с гор к морю, чтобы в прибрежных городах обменять на товары намытый в ущельях золотой песок. На этих выходцев из неприступных горных твердынь музыка оказывала потрясающее действие. Они слушали, оцепенев от восторга, резко выделяясь среди экспансив- ных жителей Макуто, которые для выражения своих чувств щедро пускали в ход и язык и руки. Только однажды сумрачный экстаз этих исконных насельников страны проявился вовне. Во время представления «Фауста» Гусман Бланко, очарованный арией Маргариты, роль которой, как значилось на афише, исполняла маде- муазель Нина Жиро, бросил на сцену кошелек с червон- цами. Другие видные граждане по его примеру тоже стали кидать золотые монеты, сколько кому не жаль, и даже некоторые из прекрасных сеньор, присутствовавших в театре, решились, сняв с пальчика кольцо или отстег- нув брошку, бросить их к ногам примадонны. Тогда-то в разных углах зала начали вставать суровые жители гор и швырять на сцену серые и коричневые мешочки, кото- рые шлепались об пол с мягким, глухим звуком. Ко- нечно, только радость от мысли, что ее искусство полу- чило признание, заставила так ярко заблистать глаза 26 О. Генри. Избранное, т. 2 401.
мадемуазель Жиро, когда она у себя в уборной стала развязывать эти кожаные мешочки и обнаружила, что они содержат полновесный золотой песок. Если так, то что ж, радость ее была вполне законна, ибо голос маде- муазель Жиро, чистый, сильный и гибкий, безукоризненно передававший все оттенки чувств, волновавших впечат- лительную душу артистки, без сомнения заслуживал той оценки, которую ему дали слушатели. Но не триумфы оперной труппы «Альказар» являются темой нашего рассказа: они лишь слегка соприкасаются с ней и сообщают ей колорит. Дело в том, что за эти дни в Макуто произошло трагическое событие, пригасив- шее на время общее веселье и оставшееся неразрешимой загадкой. Однажды под вечер, за короткий час между закатом солнца и тем мгновением, когда примадонне полагалось явиться на подмостках в черно-алом наряде пылкой Кармен, мадемуазель Нина Жиро бесследно исчезла. Шесть тысяч пар глаз, устремленных на сцену, шесть ты- сяч нетерпеливо бившихся сердец остались неудовлетво- ренными. Поднялась суматоха. Посланцы помчались в маленький французский отель, где жила певица. Другие устремились на пляж, где она могла замешкаться, увлек- шись купанием или задремав под тентом. Но все поиски были тщетны. Мадемуазель словно сквозь землю про- валилась. Прошло еще полчаса. Диктатор, не привычный к ка- призам примадонн, начал проявлять нетерпение. Он по- слал своего адъютанта передать антрепренеру, что, если занавес не будет сию же минуту поднят, всю труппу не- замедлительно отправят в тюрьму, хотя мысль о необхо- димости прибегнуть к таким мерам наполняет скорбью сердце президента. В Макуто умели заставить птичек петь. Антрепренер временно отложил всякие надежды на мадемуазель Жиро. Одна из хористок, годами мечтавшая о таком счастливом случае, срочно преобразилась в Кар- мен, и представление началось. Примадонна не отыскалась, однако, и на другой день. Тогда актеры обратились за помощью к властям. Прези- дент немедленно отрядил на розыски полицию, армию и всех граждан. Но тайну исчезновения мадемуазель Жиро не удалось раскрыть. Труппа отбыла из Макуто выпол- нять свои контракты в других городах на побережье. 402
На обратном пути, во время стоянки парохода в Ма- куто, антрепренер съехал на берег и еще раз навел справки. Напрасно! Следов пропавшей так и не нашли. Что было делать? Вещи мадемуазель Жиро оставили в отеле на случай ее возможного возвращения, и труппа продолжала свой путь на родину. На camino real ’, тянувшейся вдоль берега, стояли четыре вьючных и два верховых мула дона сеньора Джонни Армстронга, терпеливо ожидая, пока щелкнет бич их arriero1 2, Луиса. Это должно было послужить сигналом для выступления в долгий путь по горам. Вьюч- ные мулы были нагружены разнообразным ассортимен- том скобяных товаров и ножевых изделий. Эти товары дон Джонни продавал индейцам, получая взамен золо- той песок, который те намывали в сбегающих с Анд гор- ных реках и хранили в гусиных перьях и в кожаных ме- шочках, пока не прибывал к ним Джонни, совершая свою очередную поездку. Коммерция эта была очень выгодной, и сеньор Армстронг рассчитывал в ближайшем будущем приобрести ту кофейную плантацию, к которой давно присматривался. Армстронг стоял на узком тротуарчике и обменивался изысканными прощальными приветствиями на испанском языке со старым Перальто, богатым местным купцом, только что содравшим с него втридорога за полгросса кухонных ножей, и краткими английскими репликами с Руккером, маленьким немцем, исполнявшим в Макуто обязанности консула Соединенных Штатов. — Да пребудет с вами, сеньор, — говорил Пераль- то, — благословение святых угодников во время долгого вашего пути. Уповайте на милость божию. — Пейте-ка лучше хинин, — пробурчал Руккер, не выпуская трубки изо рта. — По два грана на ночь. И не пропадайте надолго. Вы нам нужны. Этот Мелвил омер- зительно играет в вист, а заменить его некем. Auf wieder- sehen, и смотрите между мула ушами, когда по пропасти краю ехать будете. 1 Большая дорога (испанск.). 2 Погонщик мулов (испанск.). 26* 403
Зазвенели бубенчики на сбруе передового мула, и ка- раван тронулся. Армстронг помахал рукой провожающим и занял свое место в хвосте процессии. Шажком подня- лись они по узкой уличке мимо двухэтажного деревян- ного здания, пышно именуемого «Hotel Ingles» ’, где Айвс, Доусон, Ричмонд и прочая братия предавались безделью на широкой веранде, перечитывая газеты не- дельной давности. Все они подошли к перилам и дру- жески напутствовали Джонни кто умными, кто глупыми советами. Не спеша протрусили мулы по площади мимо бронзового памятника Гусману Бланко в ограде из още- тинившихся штыками трофейных винтовок, отнятых у по- встанцев, и выбрались из города по кривым переулкам, где возле крытых соломою хижин, не стыдясь своей на- готы, резвились юные граждане Макуто. Далее караван нырнул под влажную тень банановой рощи и снова вы- нырнул на яркий солнечный свет у искрящегося потока, где коричневые женщины в весьма скудной одежде сти- рали белье, безжалостно трепля его о камни. Затем пут- ники, переправившись через речку вброд, двинулись в гору по крутой тропе и надолго распрощались даже с теми скромными элементами цивилизации, коими дано было наслаждаться жителям приморской полосы. Не одну неделю провел Армстронг в горах, следуя, под водительством Луиса, по обычному своему маршруту. Наконец, после того как он набрал арробу1 2 драгоцен- ного песка, что составляло пять тысяч долларов чистой прибыли, й вьюки на спинах мулов значительно облегчи- лись, караван повернул обратно. Там, где из глубокого ущелья выбегает река Гуарико, Луис остановил мулов. — Сеньор, — сказал он, — меньше чем в одном днев- ном переходе отсюда есть деревушка Такусама, где мы еще ни разу не бывали. Там, я думаю, найдется много унций золота. Стоит попробовать. Армстронг согласился, и они опять двинулись в гору. Узкая тропа, карабкаясь по кручам, шла через густой лес. Надвигалась уже ночь, темная, мрачная, как вдруг Луис опять остановился. Перед путниками, преграждая тропу, разверзалась черная, бездонная пропасть. Луис спешился. 1 Английский отель (испанск.). 2 Испанская мера веса—11,5 кг. 404
— Тут должен быть мост, — сказал он и побежал куда-то вдоль обрыва. — Есть, нашел! —-крикнул он из темноты и, вернувшись, снова сел в седло. Через не- сколько мгновений Армстронг услышал грохот, как будто где-то во мраке били в огромный барабан. Это гремели копыта мулов по мосту из туго натянутых бычьих кож, привязанных к поперечным шестам и перекинутых через пропасть. В полумиле оттуда была уже Такусама. Кучка сложенных из камней и обмазанных глиной лачуг юти- лась в темной лесной чаще. Когда всадники подъезжали к селению, до их ушей внезапно долетел звук, до странности неожиданный в уг- рюмой тишине этих диких мест. Великолепный женский голос, чистый и сильный, пел какую-то звучную, прекрас- ную арию. Слова были английские, и мелодия показалась Армстронгу знакомой, хотя он и не мог вспомнить ее названия. Пение исходило из длинной и низкой глинобитной по- стройки на краю деревни. Армстронг соскочил с мула и, подкравшись к узкому оконцу в задней стене дома, осто- рожно заглянул внутрь. В трех футах от себя он увидел женщину необыкновенной, величественной красоты, за- кутанную в свободное одеяние из леопардовых шкур. Дальше тесными рядами сидели на корточках индейцы, заполняя все помещение, кроме небольшого пространства, где стояла женщина. Она кончила петь и села у самого окна, как будто ловя струю свежего воздуха, только здесь проникавшего в душную лачугу. Едва она умолкла, как несколько слу- шателей вскочили и принялись бросать к ее ногам ма- ленькие мешочки, глухо шлепавшиеся о земляной пол. Остальные разразились гортанным ропотом, что у этих сумрачных меломанов было, очевидно, равносильно апло- дисментам. Армстронг привык быстро ориентироваться в обста- новке. Пользуясь поднявшимся шумом, он тихо, но внятно проговорил: — Не оборачивайтесь. Слушайте. Я американец. Если вам нужна помощь, скажите, как вам ее оказать. Отвечайте как можно короче. Женщина оказалась достойной его отваги. Только по внезапно вспыхнувшему на ее щеках румянцу можно было судить, что она слышала и поняла его слова. Затем она заговорила, почти не шевеля губами: 405
— Эти индейцы держат меня в плену. Видит бог, мне нужна помощь. Через два часа приходите к хижине в двадцати ярдах отсюда, ближе к горному склону. Там будет свет, на окне красная занавеска. У дверей всегда стоит караульный, его придется убрать. Ради всего свя- того, не покидайте меня. Приключения, битвы и тайны как-то не идут к на- шему рассказу. Тема, которую мы избрали, слишком деликатна для этих грубых и воинственных мотивов. И однако она стара как мир. Ее называли «влиянием среды», но разве такими бледными словами можно опи- сать то неизъяснимое родство между человеком и при- родой, то загадочное братство между нами и морской волной, облаками, деревом и камнем, в силу которого наши чувства покоряются тому, что нас окружает? По- чему мы .настраиваемся торжественно и благоговейно на горных вершинах, предаемся лирическим раздумьям под тенью пышных рощ, впадаем в легкомысленное веселье и сами готовы пуститься в пляс, когда сверкающая волна разливается по отмели? Быть может, протоплазма... Но довольно! Этим вопросом занялись химики, и скоро они всю жизнь закуют в свою таблицу элементов. Итак, чтобы не выходить из пределов научного изло- жения, сообщим только, что Армстронг пришел ночью к хижине, задушил индейского стража и увез мадемуазель Жиро. Вместе с ней уехало из Такусамы несколько фун- тов золотого песка, собранного артисткой за время своего вынужденного ангажемента. Индейцы Карабабо самые страстные любители музыки на всей территории между экватором и Французским оперным театром в Новом Орлеане. Кроме того, они твердо верят, что Эмер- сон преподал нам разумный совет, когда сказал: «То, чего жаждет твоя душа, о человек, возьми и заплати положенную цену». Несколько из этих индейцев присут- ствовали на гастролях оперного театра «Альказар» в Ма- куто и нашли вокальные данные мадемуазель Жиро вполне удовлетворительными. Они ее возжаждали, и они ее взяли — увезли однажды вечером, быстро и без вся- кого шума. У себя они окружили ее почетом и уважением, требуя только одного коротенького концерта в вечер. Она была очень рада тому, что мистер Армстронг освободил ее из плена. На этом кончаются все тайны и приключе- ния. Вернемся теперь к вопросу о протоплазме. 406
Джон Армстронг и мадемуазель Жиро ехали по тропе среди горных вершин, овеянные их торжественным по- коем. На лоне природы даже тот, кто совсем забыл о своем родстве с ней, с новой силой ощущает эту живую связь. Среди гигантских массивов, воздвигнутых древ- ними геологическими переворотами, среди грандиозных просторов и безмерных далей все ничтожное выпадает из души человека, как выпадает из раствора осадок под действием химического реагента. Путники двигались мед- лительно и важно, словно молящиеся во храме. Их сердца, как и горные пики, устремлялись к небу. Их души насыщались величием и миром. Армстронгу женщина, ехавшая рядом с ним, казалась почти святыней. Ореол мученичества, еще окружавший ее, придавал ей величавое достоинство и превращал ее жен- скую прелесть в иную, более возвышенную красоту. В эти первые часы совместного путешествия Армстронг испытывал к своей спутнице чувство, в котором земная любовь сочеталась с преклонением перед сошедшей с не- бес богиней. Ни разу еще после освобождения не тронула ее уст улыбка. Она все еще носила мантию из леопардовых шкур, ибо в горах было прохладно. В этом одеянии она казалась принцессой, повелительницей этих диких и гроз- ных высот. Дух ее был в согласии с духом горного края. Ее взор постоянно обращался к темным утесам, голубым ущельям, увенчанным снегами пикам и выражал такую же торжественную печаль, какую источали они. Време- нами она запевала Те deum или Miserere *, которые как будто отражали самую душу гор и делали, движение ка- равана подобным богослужебному шествию среди колонн собора. Освобожденная пленница редко роняла слово, как бы учась молчанию у окружающей природы. Арм- стронг смотрел на нее, как на ангела. Он счел бы свято- татством ухаживать за ней, как за обыкновенной жен- щиной. Спускаясь мало-помалу, на третий день они очутились в tierra templada 1 2 — на невысоких плато в предгорьях. Горы отступили, но еще высились вдали, вздымая в небо 1 «Тебе, бога, хвалим» и «Помилуй нас, боже» — церковные песнопения, входящие в состав мессы (лат.). 2 Страна умеренного климата (испанск.). 407
свои грозные головы. Тут уже видны были следы- чело- века. На расчищенных в лесу полянах белели домики посреди кофейных плантаций. На дороге попадались встречные всадники и вьючные мулы. На склонах паслись стада. В придорожной деревушке большеглазые ninos1 приветствовали караван пронзительными криками. Мадемуазель Жиро сняла свою мантию из леопардо- вых шкур. Это одеяние, так гармонировавшее с духом высокогорья, здесь уже казалось несколько неуместным. И Армстронгу почудилось, что вместе с этой одеждой мадемуазель Жиро сбросила и частицу важности и до- стоинства, отличавших до сих пор ее поведение. Чем на- селеннее становилась местность, чем чаще встречались признаки цивилизации, говорившие о жизненных удоб- ствах и уюте, тем ощутительнее делалась эта перемена в спутнице Армстронга. Он с радостью видел, что прин- цесса и священнослужительница превращается в простую женщину — обыкновенную, земную, однако не менее обаятельную. Слабый румянец заиграл на ее мраморных щеках. Под леопардовой мантией обнаружилось обычное платье, и мадемуазель Жиро принялась оправлять его с заботливостью, доказывавшей, что чужие взгляды ей не безразличны. Она пригладила свои разметавшиеся по плечам кудри. В ее глазах замерцал огонек интереса к миру и его делам, не смевший до сих пир разгореться в леденящем воздухе аскетических горных вершин. Божество оттаивало — и сердце Армстронга забилось сильнее. Так бьется сердце у исследователя Арктики, когда он впервые видит зеленые поля и текучие воды. Очутившись на менее высоком уровне суши и жизни, путешественники поддались его таинственному, неулови- мому влиянию. Их уже не обступали суровые скалы; воздух, которым они дышали, не был уже разреженным воздухом горных высот. Они ощущали на своем лице ды- хание фруктовых садов, зреющих нив и теплого жилья — добрый запах дыма и влажной земли, — все, чем пы- тается утешить себя человек, отгораживаясь от мертвого праха, из которого он возник. В соседстве снежных вер- шин мадемуазель Жиро сама проникалась их замкну- тостью и молчаливостью. А теперь — ужель это была та же самая женщина? Трепещущая, полная жизни и страсти, 1 Ребятишки (испанск.). 408
счастливая от сознания своей прелести, женственная до кончиков пальцев! Наблюдая эту метаморфозу, Арм- стронг чувствовал, что в душу его закрадывается смутное опасение. Ему хотелось остаться здесь, не пускать дальше эту женщину-хамелеона. Здесь была та высота и те усло- вия, при которых проявлялось все лучшее в ее натуре. Он боялся спускаться ниже, на те уровни, где природа окончательно покорена человеком. Какие еще изменения претерпит дух его возлюбленной в той искусственной зоне, куда они держат путь? Наконец, с небольшого плато они увидели сверкаю- щую полоску моря по краю зеленых низин. У мадемуа- зель Жиро вырвался легкий радостный вздох. — Ах, посмотрите, мистер Армстронг! Море! Какая прелесть! Мне так надоели горы! — Она с отвращением передернула плечиком. — И эти ужасные индейцы! По- думайте, как я настрадалась! Правда, осуществилась моя мечта — быть звездой сцены, но вряд ли все-таки я во- зобновила бы этот ангажемент. Я так благодарна вам за то, что вы меня увезли. Скажите, мистер Армстронг, — только по совести! — я, наверно, бог знает на кого по- хожа? Я ведь целую вечность не гляделась в зеркало. Армстронг дал ей тот ответ, который подсказывало ему изменившееся настроение. Он даже решился нежно пожать ее ручку, опиравшуюся на луку седла. Луис ехал в голове каравана и ничего не видел. Мадемуазель Жиро позволила руке Армстронга остаться там, куда он ее по- ложил, и ответила ему улыбкой и взглядом, чуждым вся- кой застенчивости. На закате солнца они совершили последнее нисхожде- ние до уровня моря и ступили на. дорогу, которая шла к Макуто под сенью пальм и лимонных деревьев, среди яркой зелени, киновари и охры tierra caliente *. Они въехали в город и увидели цепочки беззаботных купаль- щиков, резвившихся среди пенных валов прибоя. Горы остались далеко-далеко позади. Глаза мадемуазель Жиро искрились таким весельем, которое, конечно, было немыслимо для нее в те дни, когда ее блюли дуэньи в снеговых чепцах. Но теперь к ней взывали иные духи — нимфы апельсиновых рощ, наяды бурливого прибоя, бесенята, рожденные музыкой, 1 Горячей земли (испанск.). 40»
благоуханием цветов, яркими красками земли и вкрадчи- вым шепотом человеческих голосов. Она вдруг звонко рассмеялась — видимо, ей пришла в голову забавная мысль. — Ну и сенсация же будет! — воскликнула она, об- ращаясь к Армстронгу. — Жаль, что у меня сейчас нет ангажемента! А то какую рекламу можно бы состряпать! «Знаменитая певица в плену у диких индейцев, покорен- ных чарами ее соловьиного голоса!» Ну да ничего, я во всяком случае в накладе не осталась. Тысячи две долла- ров, пожалуй, будет в этих мешочках с золотым песком, что я набрала во время моего высокогорного турне? А? Как вы думаете? Армстронг оставил ее у дверей маленького отеля «De Buen Descansar» *, где она жила раньше. Через два часа он вернулся в отель и, подойдя к растворенной двери, заглянул в небольшой зал, служивший одновре- менно приемной и рестораном. На креслах и диванах расположились пять-шесть представителей светских и чиновных кругов Макуто. Сеньор Виллабланка, богач и концессионер, державший в руках местную каучуковую промышленность, сидел сразу на двух стульях, ибо на одно.м не умещались его жирные телеса; масленая улыбка расползалась по его коричневому, как шоколад, лицу. Горный инженер, француз Гильбер, умильно поглядывал сквозь сверкаю- щие стекла пенсне. Представитель армии, полковник Мендес, в шитом золотом мундире, с самодовольной улыбкой деловито раскупоривал шампанское. Прочие сливки общества выламывались кто как умел и прини- мали эффектные позы. В воздухе было синё от дыма. Из опрокинутой бутылки на пол текло вино. Посреди комнаты, словно королева на троне, воссе- дала на столе мадемуазель Жиро. Свой дорожный ко- стюм она уже успела сменить на шикарный туалет из белого муслина с вишневыми лентами. Краешек кру- жева, две-три оборки, розовый чулочек со стрелками, как бы невзначай выставившийся из-под юбки... На ко- ленях мадемуазель Жиро держала гитару. Лицо ее сияло 1 «Добрый отдых» (испанск-). 410
счастьем — то был свет восстания из мертвых, ликование воскресшей души, которая достигла, наконец, Элизиума, пройдя сквозь огонь и муки. Бойко аккомпанируя себе на гитаре, она пела: Вон на небо лезет красная луна, Знать, она, голубушка, пьяным-пьяна. Так давайте же стаканы наливать И своих девчонок — эх! — послаще целовать! Тут певица заметила Армстронга. — Эй! Эй! Джонни!—закричала она. — Где ты про- падал, я тебя уже целый час дожидаюсь! Скука без тебя смертная! Ну и компания же у вас тут, как я погляжу! Пить и то не умеют. Иди, иди к нам, я велю этому чер- номазому с золотыми эполетами откупорить для тебя свежую бутылочку! — Благодарю вас, — сказал Армстронг. — Как-нибудь в другой раз. Сейчас мне некогда. Он вышел из отеля « зашагал по улице. Навстречу ему попался Руккер, возвращавшийся домой из своего консульства. — Пойдем сыграем на бильярде, — сказал Арм- стронг. — Мне надо развлечься, авось перестанет тошнить от угощенья, что подносят тут у вас, на уровне моря.
ВОЖДЬ КРАСНОКОЖИХ Дельце как будто подвертывалось выгодное. Но пого- дите, дайте я вам сначала расскажу. Мы были тогда с Билло.м Дрисколлом на Юге, в штате Алабама. Там нас и осенила блестящая идея насчет похищения. Должно быть, как говаривал потом Билл, «нашло временное по- мрачение ума», — только мы-то об этом догадались много позже. Есть там один городишко, плоский, как блин, и, ко- нечно, называется «Вершины». Живет в нем самая без- обидная и всем довольная деревенщина, какой впору только плясать вокруг майского шеста. У нас с Биллом было в то время долларов шестьсот объединенного капитала, а требовалось нам еще ровно две тысячи на проведение жульнической спекуляции зе- мельными участками в Западном Иллинойсе. Мы пого- ворили об этом, сидя на крыльце гостиницы. Чадолюбие, говорили мы, сильно развито в полудеревенских общи- нах; а поэтому, а также и по другим причинам план похищения легче будет осуществить здесь, чем в радиусе действия газет, которые поднимают в таких случаях шум, рассылая во все стороны переодетых корреспондентов. Мы знали, что городишко не может послать за нами в погоню ничего страшнее констеблей, да каких-нибудь сентиментальных ищеек, да двух-трех обличительных за- меток в «Еженедельно.м бюджете фермера». Как будто получалось недурно. Мы выбрали нашей жертвой единственного сына са- мого видного из горожан, по имени Эбенезер Дорсет. Папаша был человек почтенный и прижимистый, любитель 412
просроченных закладных, честный и неподкупный цер-; ковный сборщик. Сынок был мальчишка лет десяти/ с выпуклыми веснушками по всему лицу и волосами приблизительно такого цвета, как обложка журнала, ко-: торый покупаешь обычно в киоске, спеша на поезд. Мы с Биллом рассчитывали, что Эбенезер сразу выложит нам за сынка две тысячи долларов, никак не меньше. Но погодите, дайте я вам сначала расскажу. Милях в двух от города есть невысокая гора, порос- шая густым кедровником. В заднем склоне этой горы имеется пещера. Там мы сложили провизию. Однажды вечером, после захода солнца, мы проеха- лись в шарабане мимо дома старика Дорсета. Маль- чишка был на улице и швырял камнями в котенка, си- девшего на заборе. — Эй, мальчик! — говорил Билл. — Хочешь получить пакетик леденцов и прокатиться? Мальчишка засветил Биллу в самый глаз обломком кирпича. — Это обойдется старику в лишних пятьсот долла-.' ров, — сказал Билл, перелезая через колесо. Мальчишка этот дрался, как бурый медведь сред- него веса, но в конце концов мы его запихали на дно шарабана и поехали. Мы отвели мальчишку в пещеру, а лошадь я привязал в кедровнике. Когда стемнело, я отвез шарабан в деревушку, где мы его нанимали, милях в трех от нас, а оттуда прогулялся к горе пеш- ком. Смотрю, Билл заклеивает липким пластырем цара- пины и ссадины на своей физиономии. Позади большой скалы у входа в пещеру горит костер, и мальчишка с двумя ястребиными перьями в рыжих волосах следит за кипящим кофейником. Подхожу я, а он нацелился в меня палкой и говорит: — А, проклятый бледнолицый, как ты смеешь являться в лагерь Вождя Краснокожих, грозы равнин? — Сейчас он еще ничего, — говорит Билл, закатывая штаны, чтобы разглядеть ссадины на голенях. — Мы играем в индейцев. Цирк по сравнению с нами — просто виды Палестины в волшебном фонаре. Я старый охот- ник Хенк, пленник Вождя Краснокожих, и на рассвете с меня снимут скальп. Святые мученики! И здоров же лягаться этот мальчишка! 413\
Да, сэр, мальчишка, видимо, веселился вовсю. Жить в пещере ему понравилось, он и думать забыл, что он сам пленник. Меня он тут же окрестил Змеиным Глазом и Соглядатаем и объявил, что, когда его храбрые воины вернутся из похода, я буду изжарен на костре, как только взойдет солнце. Потом мы сели ужинать, и мальчишка, набив рот хле- бом с грудинкой, начал болтать. Он произнес застоль- ную речь в таком роде: — Мне тут здорово нравится. Я никогда еще не жил в лесу; зато у меня был один раз ручной опоссум, а в прошлый день рождения мне исполнилось девять лет. Терпеть не могу ходить в школу. Крысы сожрали шест- надцать штук яиц из-под рябой курицы тетки Джимми Талбота. А настоящие индейцы тут в лесу есть? Я хочу еще подливки. Ветер отчего дует? Оттого, что деревья качаются? У нас было пять штук щенят. Хенк, отчего у тебя нос такой красный? У моего отца денег видимо- невидимо. А звезды горячие? В субботу я два раза отлупил Эда Уокера. Не люблю девчонок! Жабу не очень-то поймаешь, разве только на веревочку. Быки ревут или нет? Почему апельсины круглые? А кровати у вас в пещере есть? Амос Меррей — шестипалый. Попу- гай умеет говорить, а обезьяна и рыба нет. Дюжина — это сколько будет? Каждые пять минут мальчишка вспоминал, что он краснокожий, и, схватив палку, которую он называл ружьем, крался на цыпочках ко входу в пещеру высле- живать лазутчиков ненавистных бледнолицых. Время от времени он испускал военный клич, от которого бросало в дрожь старого охотника Хенка. Билла этот мальчишка запугал с самого начала. — Вождь Краснокожих, — говорю я ему, — а домой тебе разве не хочется? — А ну их, чего я там не видал? — говорит он. — Дома ничего нет интересного. В школу ходить я не люб- лю. Мне нравится жить в лесу. Ты ведь не отведешь меня домой, Змеиный Глаз? — Пока не собираюсь, — говорю я. — Мы еще пожи- вем тут в пещере. — Ну ладно, — говорит он. — Вот здорово! Мне ни- когда в жизни не было так весело. 414
Мы легли спать часов в одиннадцать. Расстелили на землю шерстяные и стеганые одеяла, посередине уложили Вождя Краснокожих, а сами легли с краю. Что он сбе- жит, мы не боялись. Часа три он, не давая нам спать, все вскакивал, хватал свое ружье; при каждом треске сучка и шорохе листьев его юному воображению чуди- лось, будто к пещере подкрадывается шайка разбойни- ков, и он верещал на ухо то мне, то Биллу: «Тише, приятель!» Под конец я заснул тревожным сном и во сне видел, будто меня похитил и приковал к дереву свире- пый пират с рыжим волосами. На рассвете меня разбудил страшный визг Билла. Не крики, или вопли, или вой, или рев, какого можно было бы ожидать от голосовых связок мужчины, — нет, прямо- таки неприличный, ужасающий, унизительный визг, ка- ким визжат женщины, увидев привидение или гусеницу. Ужасно слышать, как на утренней заре в пещере визжит без умолку толстый, сильный, отчаянной храбрости муж- чина. Я вскочил с постели посмотреть, что такое делается. Вождь Краснокожих сидел на груди Билла, вцепившись одной рукой ему в волосы. В другой руке он держал острый ножик, которым мы обыкновенно резали грудин- ку, и самым деловитым и недвусмысленным образом пы- тался снять с Билла скальп, выполняя приговор, который вынес ему вчера вечером. Я отнял у мальчишки ножик и опять уложил его спать. Но с этой самой минуты дух Билла был сломлен. Он улегся на своем краю постели, однако больше уже не сомкнул глаз за все то время, что мальчик был с нами. Я было задремал ненадолго, но к восходу солнца вдруг вспомнил, что Вождь Краснокожих обещался сжечь меня на костре, как только взойдет • солнце. Не то чтобы я нервничал или боялся, а все-таки сел, закурил трубку и прислонился к скале. — Чего ты поднялся в такую рань, Сэм? — спросил меня Билл. — Я? — говорю. — Что-то плечо ломит. Думаю, мо- жет легче станет, если посидеть немного. — Врешь ты, — говорит Билл.—Ты боишься. Тебя он хотел сжечь на рассвете, и ты боишься, что он так и сделает. И сжег бы, если б нашел спички. Ведь это про- сто ужас, Сэм. Уж не думаешь ли ты, что кто-нибудь 41S
станет платить деньги за то, чтобы такой дьяволенок вер- нулся домой? — Думаю, — говорю я. — Вот как раз таких-то хулиганов и обожают родители. А теперь ьы с Вождем Краснокожих вставайте и готовьте завтрак, а я подни- мусь на гору и произведу разведку. Я взошел на вершину маленькой горы и обвел взгля- дом окрестности. В направлении города я ожидал уви- деть дюжих фермеров, с косами и вилами рыскающих в поисках подлых похитителей. А вместо того я увидел мирный пейзаж, и оживлял его единственный человек, пахавший на сером муле. Никто не бродил с баграми вдоль реки; всадники не скакали взад и вперед и не сообщали безутешным родителям, что пока еще ничего не известно. Сонным спокойствием лесов веяло от той части Алабамы, которая простиралась перед моими гла- зами. — Может быть, — сказал я самому себе, — еще не обнаружено, что волки унесли ягненочка из загона. По- моги, боже, волкам! — Ия спустился с горы завтракать. Подхожу ближе к пещере и вижу, что Билл стоит, прижавшись к стенке, и едва дышит, а мальчишка соби- рается его трахнуть камнем чуть ли не с кокосовый орех величиной. — Он сунул мне за шиворот с пылу горячую кар- тошку, — объяснил Билл, — и раздавил ее ногой, а я ему надрал уши. Ружье с тобой, Сэм? Я отнял у мальчишки камень и кое-как уладил это недоразумение. — Я тебе покажу! — говорит мальчишка Биллу. — Еще ни один человек не ударил Вождя Краснокожих, не поплатившись за это. Так что ты берегись! После завтрака мальчишка достает из кармана кусок кожи, обмотанный бечевкой, и идет из пещеры, разматы- вая бечевку на ходу. — Что это он теперь затеял? — тревожно спрашивает Билл. — Как ты думаешь, Сэм, он не убежит домой? — Не бойся, — говорю я. — Он, кажется, вовсе не та- кой уж домосед. Однако нам нужно придумать какой-то план насчет выкупа. Не видно, чтобы в городе особенно беспокоились из-за того, что он пропал, а может быть, еще не пронюхали насчет похищения. Родные, может; думают, что он остался ночевать у тети Джейн или у 416
кого-нибудь из соседей. Во всяком случае сегодня его дол- жны хватиться. К вечеру мы пошлем его отцу письмо и потребуем две тысячи долларов выкупа. И тут мы услышали что-то вроде военного клича, ка- кой, должно быть, испустил Давид, когда нокаутировал чемпиона Голиафа. Оказывается, Вождь Краснокожих вытащил из кармана пращу и теперь крутил ее над го- ловой. Я увернулся и услышал глухой тяжелый стук и что-то похожее на вздох лошади, когда с нее снимают седло. Черный камень величиной с яйцо стукнул Билла.по го- лове как раз позади левого уха. Он сразу весь обмяк и упал головою в костер, прямо на кастрюлю с кипятком для мытья посуды. Я вытащил его из огня и целых пол- часа поливал холодной водой. Понемножку Билл пришел в себя, сел, пощупал за ухом и говорит: — Сэм, знаешь, кто у меня любимый герой в биб- лии? — Ты погоди, — говорю я. — Мало-помалу придешь в чувство. — Царь Ирод, — говорит он. — Ты ведь не уйдешь, Сэм, не оставишь меня одного? Я вышел из пещеры, поймал мальчишку и начал так его трясти, что веснушки застучали друг о .друга. — Если ты не будешь вести себя как следует, — го- ворю я, — я тебя сию минуту отправлю домой. Ну, бу- дешь ты слушаться или нет? — Я ведь только пошутил, — сказал он надувшись. — Я не хотел обижать старика Хенка. А он зачем меня ударил? Я буду слушаться, Змеиный Глаз, только ты не отправляй меня домой и позволь мне сегодня играть в разведчиков. — Я этой игры не знаю, — сказал я. — Это уж вы решайте с мистером Биллом. Сегодня он будет с тобой играть. Я сейчас ухожу ненадолго по делу. Теперь сту- пай помирись с ним да попроси прощения за то, что ты его ушиб, а не то сейчас же отправишься домой. Я заставил их пожать друг другу руки, потом отвел Билла в сторонку и сказал ему, что ухожу в деревушку Поплар-Ков, в трех милях от пещеры, и попробую узнать, как смотрят в городе на похищение младенца. Кроме того, я думаю, что будет лучше в этот же день послать 27 О. Генри. Избранное, т. 2 417
угрожающее письмо старику Дорсету с требованием вы- купа и наказом, как именно следует его уплатить. — Ты знаешь, Сэм, — говорит Билл, — я всегда был готов за тебя в огонь и воду, не моргнул глазом во время землетрясения, игры в покер, динамитных взрывов, поли- цейских облав, нападений на поезда и циклонов. Я ни- когда ничего не боялся, пока мы не украли эту двуно- гую ракету. Он меня доконал. Ты ведь не оставишь меня с ним надолго, Сэм? — Я вернусь к вечеру, что-нибудь около этого, — го- ворю я. — Твое дело занимать и успокаивать ребенка, пока я не вернусь. А сейчас мы с тобой напишем письмо старику Дорсету. Мы с Билем взяли бумагу и карандаш и стали сочи- нять письмо, а Вождь Краснокожих тем временем рас- хаживал взад и вперед, закутавшись в одеяло и охраняя вход в пещеру. Билл со слезами просил меня назначить выкуп в полторы тысячи долларов вместо двух. — Я вовсе не пытаюсь унизить прославленную, с мо- ральной точки зрения, родительскую любовь, но ведь мы имеем дело с людьми, а какой же человек нашел бы в себе силы заплатить две тысячи долларов за эту вес- нушчатую дикую кошку! Я согласен рискнуть: пускай будет полторы тысячи долларов. Разницу можешь отне- сти на мой счет. Чтобы утешить Билла, я согласился, и мы с ним вме- сте состряпали такое письмо: «Эбенезеру Дорсету, эсквайру. Мы спрятали вашего мальчика в надежном месте, далеко от города. Не только вы, но даже самые ловкие сыщики напрасно будут его искать. Окончательные, единственные условия, на которых вы можете получить его обратно, следующие: мы требуем за его возвращение полторы тысячи долларов; деньги должны быть остав- лены сегодня в полночь на том же месте и в той же коробочке, что и ваш ответ, — где именно, будет сказано ниже. Если вы согласны на эти условия, пришлите от- вет в письменном виде с кем-нибудь одним к половине девятого. За бродом через Совиный ручей по дороге к Тополевой роще растут три больших дерева на рас* стоянии ста ярдов одно от другого, у самой изгороди, что 418
идет мимо пшеничного поля, с правой стороны. Под стол- бом этой изгороди, напротив третьего дерева, ваш по- сланный найдет небольшую картонную коробку. Он должен положить ответ в эту коробку и немед- ленно вернуться в город. Если вы попытаетесь выдать нас или не выполнить наших требований, как сказано, вы никогда больше не увидите вашего сына. Если вы уплатите деньги, как сказано, он будет вам возвращен целым и невредимым в течение трех часов. Эти условия окончательны, и, если вы на них не согла- ситесь, всякие дальнейшие сообщения будут прерваны. Два злодея». Я надписал адрес Дорсета и положил письмо в кар- ман. Когда я уже собрался в путь, мальчишка подходит ко мне и говорит: — Змеиный Глаз, ты сказал, что мне можно играть в разведчика, пока тебя не будет. — Играй, конечно, — говорю я. — Вот мистер Билл с тобой поиграет. А что это за игра такая? — Я разведчик, — говорит Вождь Краснокожих, — и должен скакать на заставу, предупредить поселенцев, что индейцы идут. Мне надоело самому быть индейцем. Я хочу быть разведчиком. — Ну, ладно, — говорю я. — По-моему, вреда от этого не будет. Мистер Билл поможет тебе отразить нападение свирепых дикарей. — А что мне надо делать? — спрашивает Билл, по- дозрительно глядя на мальчишку. — Ты будешь конь, — говорит разведчик. — Стано- вись на четвереньки. А то как же я доскачу до заставы без коня? — Ты уж лучше займи его, — сказал я, — пока наш план не будет приведен в действие. Порезвись немножко. Билл становится на четвереньки, и в глазах у него появляется такое выражение, как у кролика, попавшего в западню. — Далеко ли до заставы, малыш? — спрашивает он довольно-таки хриплым голосом. — Девяносто миль, — отвечает разведчик. — И тебе придется поторопиться, чтобы попасть туда во-время. Ну, пошел! 27* 419
Разведчик вскакивает Биллу на спину и вонзает пятки ему в бока. — Ради бога, — говорит Билл,— возвращайся, Сэм, как можно скорее! Жалко, что мы назначили такой вы- куп, надо бы не больше тысячи. Слушай, ты перестань меня лягать, а не то я вскочу « огрею тебя как следует! Я отправился в Поплар-Ков, заглянул на почту и в лавку, посидел там, поговорил с фермерами, которые приходили за покупками. Один бородач слышал, будто бы весь город переполошился из-за того, что у Эбене- зера Дорсета пропал или украден мальчишка. Это-то мне и нужно было знать. Я купил табаку, справился мимоходом, почем нынче горох, незаметно опустил письмо в ящик и ушел. Почтмейстер сказал мне, что че- рез час проедет мимо почтальон и заберет городскую почту. Когда я вернулся в пещеру, ни Билла, ни мальчишки нигде не было видно. Я произвел разведку в окрестно- стях пещеры, отважился раза два аукнуть, но мне никто не ответил. Я закурил трубку и уселся на моховую кочку ожидать дальнейших событий. Приблизительно через полчаса в кустах зашелестело, и Билл выкатился на полянку перед пещерой. За ним крался мальчишка, ступая бесшумно, как разведчик, и ухмыляясь во всю ширь своей физиономии. Билл оста- новился, снял шляпу и вытер лицо красным платком. Мальчишка остановился футах в восьми позади него. — Сэм, — говорит Билл, — пожалуй, ты сочтешь меня предателем, но я просто не мог терпеть. Я взрослый че- 'ловек, способен к самозащите, и привычки у меня му- жественные, однако бывают случаи, когда все идет пра- хом — и самомнение и самообладание. Мальчик ушел. Я отослал его домой. Все кончено. Бывали мученики в старое время, которые скорее были готовы принять смерть, чем расстаться с любимой профессией. Но никто из них не подвергался таким сверхъестественным пыт- кам, как я. Мне хотелось остаться верным нашему гра- бительскому уставу, но сил не хватило. — Что такое случилось, Билл? — спрашиваю я. — Я проскакал все девяносто миль до заставы, ни дюймом меньше, — отвечает Билл. — Потом, когда по- селенцы были спасены, мне дали овса. Песок — неваж- ная замена овсу. А потом я битый час должен был 420
объяснять, почему в дырках ничего нету, зачем дорога идет в обе стороны и отчего трава зеленая. Говорю тебе, Сэм, есть предел человеческому терпению. Хватаю мальчишку за шиворот и тащу с горы вниз. По дороге он меня ля- гает, все ноги от колен книзу у меня в синяках; два-три укуса в руку и в большой палец мне придется прижечь. Зато он ушел, — продолжает Билл, — ушел домой. Я по- казал ему дорогу в город, да еще и подшвырнул его пин- ком футов на восемь вперед. Жалко, что выкуп мы те- ряем, ну, да ведь либо это, либо мне отправляться в сумасшедший дом. Билл пыхтит и отдувается, но его яркорозовая физио- номия выражает неизъяснимый мир и полное довольство. — Билл, — говорю я, — у вас в семье ведь нет сер- дечных болезней? — Нет, — говорит Билл, — ничего такого хрониче- ского, кроме малярии и несчастных случаев. А что? — Тогда можешь обернуться, — говорю я, — и погля- деть, что у тебя за спиной. Билл оборачивается, видит мальчишку, разом блед- неет, плюхается на землю и начинает бессмысленно хвататься за траву и мелкие щепочки. Целый час я опа- сался за его рассудок. После этого я сказал ему, что, по-моему, надо кончать это дело моментально и что мы успеем получить выкуп и смыться еще до полуночи, если старик Дорсет согласится на наше предложение. Так что Билл немного подбодрился, настолько даже, что через силу улыбнулся мальчишке и пообещал ему изображать русских в войне с японцами, как только ему станет чу- точку полегче. Я придумал, как получить выкуп без всякого риска быть захваченным противной стороной, и мой план одо- брил бы всякий профессиональный похититель. Дерево, под которое должны были положить ответ, а потом и деньги, стояло у самой дороги; вдоль дороги была изго- родь, а за ней с обеих сторон — большие голые поля. Если бы того, кто придет за письмом, подстерегала шай- ка констеблей, его увидели бы издалека на дороге или по- среди поля. Так нет же, голубчики! В половине девятого я уже сидел на этом дереве, спрятавшись не хуже дре- весной лягушки, и поджидал, когда появится посланный. Ровно в назначенный час подъезжает на велосипеде мальчишка-подросток, находит картонную коробку под 421
столбом, засовывает в нее сложенную бумажку и ука-* тывает обратно в город. Я подождал еще час, пока не уверился, что подвоха тут нет. Слез с дерева, достал записку из коробки, про- крался вдоль изгороди до самого леса и через полчаса был уже в пещере. Там я вскрыл записку, подсел по- ближе к фонарю и прочел ее Биллу. Она была написана чернилами, очень неразборчиво, и самая суть ее заклю- чалась в следующем: «Двум злодеям. Джентльмены, с- сегодняшней почтой я получил ваше письмо насчет выкупа, который вы просите за то, чтобы вернуть мне сына. Думаю, что вы запрашиваете лишнее, а потому делаю вам со своей стороны контрпредложение и полагаю, что вы его примете. Вы приводите Джонни домой и платите мне двести пятьдесят долларов налич- ными, а я соглашаюсь взять его у вас с рук долой:. Лучше приходите ночью, а то соседи думают, что он про- пал без вести, и я не отвечаю за то, что они сделают с человеком, который приведет Джонни домой. С совершенным почтением Эбенезер Дорсет». — Великие пираты! — говорю я. — Да ведь этакой наглости... Но тут я взглянул на Билла и замолчал. У него в глазах я заметил такое умоляющее выражение, какого не видел прежде ни у бессловесных, ни у говорящих животных. — Сэм, — говорит он, — что такое двести пятьдесят долларов в конце концов? Деньги у нас есть. Еще одна ночь с этим мальчишкой, и придется меня свезти в сумасшедший дом. Кроме того, что мистер Дорсет настоя- щий джентльмен, он, по-моему, еще и расточитель, если делает нам такое великодушное предложение. Ведь ты не собираешься упускать такой случай, а? — Сказать тебе по правде, Билл, — говорю я, — это сокровище что-то и мне действует на нервы! Мы отве- зем его домой, заплатим выкуп и смоемся куда-нибудь подальше. В ту же ночь мы отвезли мальчишку домой. Мы его уговорили — наплели, будто бы отец купил ему винтовку 422
с серебряной насечкой и мокасины и будто бы завтра мы с ним поедем охотиться на медведя. Было ровно двенадцать часов ночи, когда мы постуча- лись в парадную дверь Эбенезера. Как раз в ту самую минуту, когда я должен был извлекать полторы тысячи долларов из коробки под деревом, Билл отсчитывал две- сти пятьдесят долларов в руку Дорсету. Как только мальчишка обнаружил, что мы соби- раемся оставить его дома, он поднял вой не хуже паро- ходной сирены и вцепился в ногу Билла, словно пиявка. Отец отдирал его от ноги, как липкий пластырь. — Сколько времени вы сможете его держать? — спрашивает Билл. — Силы у меня уж не те, что прежде, — говорит ста- рик Дорсет, — но думаю, что за десять минут могу вам ручаться. — Этого довольно, — говорит Билл. — В десять ми- нут я пересеку Центральные, Южные и Среднезападные штаты и свободно успею добежать до канадской границы. Хотя ночь была очень темная, Билл очень толст, а я умел очень быстро бегать, я нагнал его только в полутора милях от города.
ФОРМАЛЬНАЯ ОШИБКА Я всегда недолюбливал вендетты. По-моему, этот про- дукт нашей страны переоценивают еще более, чем грейп- фрут, коктейль и медовый месяц. Однако, с вашего раз- решения, я хотел бы рассказать об одной вендетте на индейской территории, вендетте, в которой я играл роль репортера, адъютанта и несоучастника. Я гостил на ранчо Сэма Дорки и развлекался вовсю: падал с ненаманикюренных лошадей и грозил кулаком вол- кам, когда они были за две мили. Сэм, закаленный субъ- ект лет двадцати пяти, пользовался репутацией человека, не боящегося возвращаться домой после наступления тем- ноты, хотя он проделывал это часто с большой неохотой. Неподалеку, в Крик-Нейшн, проживало семейство Тэ- темов. Мне сообщили, что Дорки и Тэтемы вендеттируют много лет. По нескольку человек с каждой стороны уже ткнулось носом в траву, и ожидалось, что число Навуходо- носоров этим не ограничится. Подрастало молодое поколе- ние, и трава росла вместе с ним. Но, насколько я понял, вой- на велась честно и никто не залегал в кукурузном поле, целясь в скрещение подтяжек на спине врага, — отчасти, возможно, потому, что не было кукурузных полей и никто не носил более одной подтяжки; также не причинялось вреда детям и женщинам враждебного рода. В те дни, как, впрочем, и теперь, их женщинам не грозила опасность. У Сэма Дорки была девушка (если бы я соби- рался продать этот рассказ в беллетристический жур- нал, я написал бы: «Мистер Дорки имел счастье быть помолвленным»). Ее звали Элла Бэйнс. Казалось, они пи- тали друг к другу безграничную любовь и доверие; впро- 424
чем, это впечатление производят любые помолвленные, даже такие, между которыми нет ни любви, ни доверия. Мисс Бэйнс была недурна, особенно ее красили густые каштановые волосы. Сэм представил ей меня, но это ни- как не отразилось на ее расположении к нему, из чего я заключил, что они поистине созданы друг для друга. Мисс Бэйнс жила в Кингфишере, в двадцати ми- лях от ранчо. Сэм жил в седле между Кингфишсром и ранчо. Однажды в Кингфишере появился бойкий молодой че- ловек, невысокого роста, с правильными чертами лица и гладкой кожей. Он настойчиво наводил справки о город- ских делах и поименно о горожанах. Он говорил, что при- ехал из Маскоги, и, судя по его желтым ботинкам и вяза- ному галстуку, это было правдой. Я познакомился с ним, когда приехал за почтой. Он назвался Беверли Трэйвер- зом, что прозвучало как-то неубедительно. На ранчо в то время была горячая пора, и Сэм не мог часто ездить в город. Мне, бесполезному гостю, ничего пе смыслившему в хозяйстве, выпала обязанность снабжать ранчо всякими мелочами, как-то: открытками, мешками муки, дрожжами, табаком и — письмами от Эллы. И вот раз, будучи послан за полугроссом пачек кури- тельной бумаги и двумя фургонными шинами, я увидел пролетку с желтыми колесами, а в ней вышепоименован- ного Беверли Трэйверза, нагло катающего Эллу Бэйнс по городу со всем шиком, какой допускала черная липкая грязь улиц. Я знал, что сообщение об этом факте не про- льется целительным бальзамом в душу Сэма, и по возвра- щении, отчитываясь в городских новостях, воздержался от упоминания о нем. Но на следующий день на ранчо прискакал долговязый экс-ковбой по имени Симмонс, ста- ринный приятель Сэма, владелец фуражного склада в Кингфишере. Прежде чем заговорить, он свернул и выку- рил немало папирос. Когда же он, наконец, раскрыл рот, слова его были таковы: — Имей в виду, Сэм, что в Кингфишере в последние две недели портил пейзаж один болван, обзывавший себя Выверни Трензель. Знаешь, кто он? Самый что ни на есть Бен Тэтем, сын старика Гофера Тэтема, которого твой дядя Ньют застрелил в феврале. Знаешь, что он сделал сегодня утром? Убил твоего брата Лестера — застрелил его во дворе суда. <25
Мне показалось, что Сэм не расслышал. Он отломил веточку с мескитового куста, задумчиво пожевал ее и ска- зал: — Да? Убил Лестера? — Его самого, — ответил Симмонс. — И еще того больше — он убежал с твоей девушкой, этой самой, так сказать, мисс Эллой Бэйнс. Я подумал, что тебе надо бы узнать об этом, вот и приехал сообщить. — Весьма обязан, Джим, — сказал Сэм, вынимая изо рта изжеванную веточку. — Я рад, что ты приехал. Очень рад. — Ну, я, пожалуй, поеду. У меня на окладе остался только мальчишка, а этот дуралей сено с овсом путает. Он выстрелил Лестеру в спину. — Выстрелил в спину? — Да, когда он привязывал лошадь. — Весьма обязан, Джим. — Я подумал, что ты, может быть, захочешь узнать об этом поскорее. — Выпей кофе на дорогу, Джим? — Да нет, пожалуй. ААне пора на склад. — И ты говоришь... — Да, Сэм. Все видели, как они уехали вместе, а к те- лежке был привязан большой узел, вроде как с одеждой. А в упряжке — пара, которую он привел из Маскоги. Их сразу не догнать. — А по какой... — Я как раз собирался оказать тебе. Поехали они по дороге в Гатри, а куда свернут, сам понимаешь, неиз- вестно. — Ладно, Джим, весьма обязан. — Не за что, Сэм. Симмонс свернул папиросу и пришпорил лошадь. Отъехав ярдов на двадцать, он задержался и крикнул: — Тебе не нужно... содействия, так сказать? — Спасибо, обойдусь. — Я так и думал. Ну, будь здоров. Сэм вытащил карманный нож с костяной ручкой, от- крыл его и счистил с левого сапога присохшую грязь. Я было подумал, что он собирается поклясться на лезвии в вечной мести или продекламировать «Проклятие цы- 426
ганки». Те немногие вендетты, которые мне довелось ви- деть или о которых я читал, начинались именно так. Эта как будто велась на новый манер. В театре публика на- верняка освистала бы ее и потребовала бы взамен одну из душераздирающих мелодрам Веласко. — Интересно, — вдумчиво сказал Сэм, — остались ли на кухне холодные бобы! Он позвал Уоша, повара-негра, и, узнав, что бобы остались, приказал разогреть их и сварить крепкого кофе. Потом мы пошли в комнату Сэма, где он спал и держал оружие, собак и седла любимых лошадей. Он вынул из книжного шкафа три или четыре кольта и начал осматри- вать их, рассеянно насвистывая «Жалобу ковбоя». Затем он приказал оседлать и привязать у дома двух лучших лошадей ранчо. Я замечал, что по всей нашей стране вендетты в одном отношении неуклонно подчиняются строгому этикету. В присутствии заинтересованного лица о вендетте не гово- рят и даже не упоминают самого слова. Это так же пред- осудительно, как упоминание о бородавке на носу богатой тетушки. Позднее я обнаружил, что существует еще одно неписаное правило, но, насколько я понимаю, оно при- надлежит исключительно Западу. До ужина оставалось еще два часа, однако уже через двадцать минут мы с Сэмом глубоко погрузились в разо- гретые бобы, горячий кофе и холодную говядину. — Перед большим перегоном надо закусить по- лучше, — сказал Сэм. — Ешь плотнее. У меня возникло неожиданное подозрение. — Почему ты велел оседлать двух лошадей? — спро- сил я. — Один да один — два, — сказал Сэм. — Ты считать умеешь? От его математических выкладок у меня по спине про- бежала холодная дрожь, но они послужили мне уроком. Ему и в голову не приходило, что мне может прийти в голову бросить его одного на багряной дороге мести и правосудия. Это была высшая математика. Я был обре- чен и положил себе еще бобов. Час спустя мы ровным галопом неслись на восток. Наши кентуккийские лошади недаром набирались сил на мескитной траве Запада. Лошади Бена Тэтема были, воз- можно, быстрее, и он намного опередил нас, но если бы 427
он услышал ритмический стук копыт наших скакунов; рожденных в самом сердце страны вендетт, он почувство- вал бы, что возмездие приближается по следам его рез- вых коней. Я знал, что Бен Тэтем делает ставку на бегство и не остановится до тех пор, пока не окажется в сравнитель- ной безопасности среди своих друзей и приверженцев. Он, без сомнения, понимал, что его враг будет следовать за ним повсюду и до конца. Пока мы ехали, Сэм говорил о погоде, о ценах на мясо и о пианолах. Казалось, у него никогда не было ни брата, ни возлюбленной; ни врага. Есть темы, для которых не найти слов даже в самом полном словаре. Я знал требо- вания кодекса вендетт, но, не имея опыта, несколько пере- гнул палку и рассказал пару забавных анекдотов. Там, где следовало, Сэм смеялся — смеялся ртом. Увидев его рот, я пожалел, что у меня не хватило такта воздержаться от этих анекдотов. Мы догнали их в Гатри. Измученные, голодные, про- пыленные насквозь, мы ввалились в маленькую гостиницу и уселись за столик. В дальнем углу комнаты сидели бег- лецы. Они жадно ели и по временам боязливо огляды- вались. На девушке было коричневое шелковое платье с кру- жевным воротничком и манжетами и с плиссированной — так, кажется, они называются — юбкой. Ее лицо наполо- вину закрывала густая коричневая вуаль, на голове была соломенная шляпа с широкими полями, украшенная перьями. Мужчина был одет в простой темный костюм, волосы его были коротко подстрижены. В толпе его внеш- ность не привлекла бы внимания. За одним столом сидели они — убийца и женщина, ко- торую он похитил, за другим — мы: законный (согласно обычаю) мститель и сверхштатный свидетель, пишущий эти строки. И тут в сердце сверхштатного проснулась жажда крови. На мгновение он присоединился к сражающимся — словесно. — Чего ты ждешь, Сэм? — прошептал я. — Стреляй! Сэм тоскливо вздохнул. — Ты не понимаешь, — сказал он. — А он понимает. Он знает. В здешних местах, /Мистер из Города, у поря- дочных людей есть правило: в присутствии женщины в 428
мужнину не стреляют. Я ни разу не слышал,, чтобы его на- рушили. Так не делают. Его надо поймать, когда он в. мужской компании или один. Вот оно как. Он это тоже знает. Мы все знаем. Так вот, значит, каков этот красав- чик, мистер Бен Тэтем! Я его заарканю прежде, чем они отсюда уедут, и закрою ему счет. После ужина парочка быстро исчезла. Хотя Сэм до рассвета бродил по лестницам, буфету и коридорам, бег- лецам каким-то таинственным образом удалось ускольз- нуть, и на следующее утро не было ни дамы под вуалью, в коричневом платье с плиссированной юбкой, ни худо- щавого невысокого молодого человека с коротко подстри- женными волосами, ни тележки с резвыми лошадьми. История этой погони слишком монотонна, и я буду краток. Мы нагнали их в пути. Когда мы приблизились к тележке на пятьдесят ярдов, беглецы оглянулись и даже не хлестнули лошадей. Торопиться им больше было незачем. Бен Тэтем знал. Знал, что теперь спасти его мо- жет только кодекс. Без сомнения, будь Бен один, дело быстро закончилось бы обычным путем. Но присут- ствие его спутницы заставляло обоих врагов удерживать пальцы на спусковых крючках. Судя по всему, Бен не был трусом. Таким образом, как вы видите, женщина иногда ме- шает столкновению между мужчинами, а не вызывает его. Но не сознательно и не по доброй воле. Кодексов для нее не существует. Через пять миль мы добрались до Чендлера, одного из грядущих городов Запада. Лошади и преследователей и преследуемых были голодны и измучены. Только одна гостиница грозила людям и манила скотину — мы все четверо встретились в столовой по зову громадного коло- кола, чей гудящий звон давно уже расколол небесный свод. Комната была меньше, чем в Гатри. Когда мы принялись за яблочный пирог, — как пере- плетаются бурлеск и трагедия! — я заметил, что Сэм на- пряженно вглядывается в нашу добычу, сидящую в углу напротив. На девушке было то же коричневое платье с кружевным воротничком и манжетами; вуаль попрежнему закрывала ее лицо. Мужчина низко склонил над тарел- кой коротко остриженную голову. 429
Я услышал, как Сэм пробормотал не то мне, не то са- мому себе: — Есть правило, что нельзя убивать мужчину в при- сутствии женщины. Но, черт побери, нигде не сказано, что нельзя убить женщину в присутствии мужчины! И, прежде чем я успел понять, к чему ведет это рас- суждение, он выхватил кольт и всадил все шесть пуль в коричневое платье с кружевным воротничком и манже- тами и с плиссированной юбкой; Уронив на руки голову, лишенную былой красы и гор- дости, за столом сидела девушка, чья жизнь теперь была навеки погублена. А сбежавшиеся люди поднимали с пола труп Бена Тэтема в женском платье, которое дало воз- можность Сэму формально обойти требования кодекса.
КОЛОВРАЩЕНИЕ ЖИЗНИ Мировой судья Бинаджа Уиддеп сидел на крылечке суда и курил самодельную бузиновую трубку. Камбер- лендский горный кряж, голубовато-серый в вечернем ма- реве, тянулся к зениту, загромоздив полнеба. Рябая чван- ливая курица проковыляла по «главному проспекту» поселка, бессмысленно клохча. На дороге послышался скрип колес, заклубилось об- лачко пыли и показалась запряженная быком двуколка, а в ней — Рэнси Билбро со своей половиной. Двуколка остановилась перед зданием суда, и супружеская чета вы- лезла из нее. Рэнси Билбро состоял преимущественно из дубленой коричневой кожи, увенчанной на высоте шести футов копной желтых волос. Невозмутимый покой род- ных молчаливых гор одевал его словно броней. В наруж- ности его жены прежде всего бросалось в глаза большое количество ситца, много острых углов и следы нюхатель- ного табака. Сквозь все это проглядывало беспокойство не вполне осознанных желаний и глухой протест обману- той молодости, не замечающей, что она уже прошла. Мировой судья сунул ноги в башмаки, из уважения к своему званию, и поднялся, чтобы пропустить супругов. — Мы, вот, — сказала женщина, и голос ее прозвучал, как гудение ветра в ветвях сосен, — хотим развестись. — Она взглянула на мужа, не усмотрел ли он какой-нибудь неясности, неточности, уклончивости, пристрастия или стремления к личной выгоде в том, как она изложила сущность дела. — Развестись, — повторил Рэнси, подкрепляя свои слова торжественным кивком. — Мы, вот, не можем 431
ужиться, хоть ты тресни! В горах-то у нас глушь — оди- ноко, стало быть, жить-то. Ну, когда муж или, к примеру, жена стараются друг для дружки — еще куда ни шло. А уж когда она шипит, как дикая кошка, или сидит на- хохлившись, что твоя сова, человеку-то мочи нет жить с ней вместе. — Да когда он бездельник и чумовой, — без особен- ного жара сказала женщина. — Валандается с разными поганцами, с самогонщиками, а после дрыхнет день-день- ской, налакавшись виски, да еще целая напасть с его со- баками — корми их! — Да когда она швыряется крышками от кастрюль, — в тон ей забубнил Рэнси, — да еще окатила кипятком лучшего охотничьего пса на весь Кэмберленд, а чтоб мужу похлебку сварить, так нет ее, а уж ночь-то всю как есть глаз сомкнуть не дает, все пилит и пилит за всякую пустя- ковину. — Да когда он на податных чиновников с кулаками лезет и на все горы ославился как самый что ни на есть никудышный пропойца, — тут нешто уснешь? Мировой судья не спеша приступил к исполнению своих обязанностей. Он предложил спорящим сторонам табурет и свой единственный стул, раскрыл свод законов и углубился в перечень статей. Потом протер очки и по- додвинул к себе чернильницу. — В законе и его уложении, — начал судья, — ничего не говорится насчет развода в смысле, так сказать, его включаемости в юрисдикцию данного суда. Но, с точки зрения справедливости, конституции и священного писа- ния, всякая сделка хороша только постольку, поскольку ее можно расторгнуть. Если мировой судья может соче- тать какую-либо пару узами брака, ясно, что он может, если потребуется, и развести ее. Наш суд вынесет реше- ние о разводе и позволит себе надеяться, что Верховный суд оставит это решение в силе. Рэнси Билбро вытащил из кармана штанов небольшой кисет. Из кисета он вытряхнул на стол пятидолларовую бумажку. — Продал медвежью шкуру и трех лисиц, — сказал он. — Вот все наши денежки, больше нету. — Установленная судом плата за развод, — сказал судья, — равняется пяти долларам. — С подчеркнуто равнодушным видом он сунул бумажку в карман своего 432
домотканного жилета. Затем с заметным физическим и умственным напряжением нацарапал на четвертушке ли- ста постановление о разводе, переписал его на другую четвертушку и прочел вслух. Рэнси Билбро и его супруга выслушали приговор о своем полном и обоюдном раска- балении: «Сим доводится до всеобщего сведения, что Рэнси Билбро и его жена Эриэла Билбро, будучи в здравом уме и твердой памяти, лично предстали сегодня передо мной и дали обещание отныне и впредь не любить и не почи- тать друг друга и ни в чем друг другу не повиноваться, ни в радости, ни в горе, после чего и были привлечены к суду для расторжения брака в интересах соблюдения общественного спокойствия и достоинства Штата. От слова не отступать, и да поможет вам бог. Бинаджа Уид- деп, мировой судья округа Пьедмонта. В округе Пьед- монте, штат Теннесси». Судья уже протягивал одну из бумажек Рэнси, но голос Эриэлы приостановил вручение документа. Оба муж- чины уставились на нее. В лице этой женщины их непо- воротливый мужской ум столкнулся с чем-то непредви- денным. — Судья, ты погоди-ка давать ему эту бумагу. Так не все ладно будет. Ты наперед защити мои права. Пусть заплатит мне пансион. Это разве дело — сам получил раз- вод, а жена что? Живи, как знаешь? А я вот надумала отправиться к братцу Эду на Свиной хребет, так мне нужно пару башмаков купить и табаку, да еще то да се. Коли Рэнси мог заплатить разводные, так пусть и мне платит пансион. Рэнси Билбро онемел от этого удара. Ни о каком пен- сионе прежде у них разговору не было. Но ведь женщины всегда преподносят мужчинам ошеломляющие сюр- призы. Мировой судья Бинаджа Уиддеп понял, что этот вопрос может быть разрешен только в юридическом по- рядке. Свод законов хранил и на сей счет гробовое мол- чание, однако ноги женщины были босы, а тропа на Сви- ной хребет — крута и кремниста. . — Эриэла Билбро, — вопросил Бинаджа Уиддеп су- дейским голосом, — какой пенсион полагаете вы доста- 28 О. Генри. Избранное, т. 2 43И
точным и соразмерным по делу, которое в настоящую ми- нуту слушается в суде? — Я полагаю, — отвечала женщина, — на башмаки и на все про все, стало быть, пять долларов. Это не бог весть какой пансион, но до братца Эда, может, и добе- русь. — Названная сумма, — сказал судья, — не предста- вляется суду непомерной. Рэнси Билбро, по решению суда вам надлежит уплатить истице пять долларов, дабы по- становление о разводе могло войти в силу. — А где их взять-то, — с тяжелым вздохом отвечал Рэнси. — Я вам выложил все, что у меня было. — В противном случае, — изрек судья, свирепо воз- зрившись на Рэнси поверх очков, — вы будете привле- чены к ответственности за неуважение к суду. — Кабы вы обождали денек, — с мольбой сказал Рэнси, — может, я бы и наскреб где. Кто ж его знал, что она потребует пансион. — Слушание дела откладывается, — объявил судья.— Завтра вы оба должны явиться, дабы выполнить поста- новление суда. После чего вам будет выдано на руки сви- детельство о разводе. Бинаджа Уиддеп уселся на крыльце и начал расшну- ровывать башмаки. — Что ж, к дядюшке Зайе поедем, что ли? — ска- зал Рэнси. — Переночуем у него. — Он влез в дву- колку, Эриэла забралась в нее с другой стороны. Ма- ленький рыжий бычок, повинуясь удару веревочной вожжи, не торопясь описал полукруг и потащился куда следовало. Двуколка, вздымая облака пыли, затарахтела по дороге. Судья Бинаджа Уиддеп выкурил свою бузиновую трубку. Потом достал еженедельную газету и принялся за чтение. Он читал до самых сумерек, а когда строчки стали расплываться у него перед глазами, зажег сальную свечу на столе и продолжал читать, пока не взошла луна, возвестив время ужина. Судья жил в бревенчатой хижине на склоне холма, у сухого тополя. Направляясь домой, он перебрался че- рез ручеек, проложивший себе путь в лавровых зарослях. Темная фигура выступила из-за деревьев и направила ему в грудь дуло ружья. Низко надвинутая шляпа и какой-то лоскут закрывали лицо грабителя. 434
— Давай деньги, — сказала фигура, — да помалки- вай. Я зол как черт, и палец, вишь, так и пляшет на спу- ске... — П-п-пять долларов — все, что у меня есть, — про- бормотал судья, доставая бумажку из жилетного кармана. — Сверни ее, — последовал приказ, — и засунь в ствол ружья. Бумажка была новенькая и хрустящая. Даже дрожа- щим от страха неуклюжим пальцам нетрудно было свер- нуть ее трубочкой и (что потребовало больших усилий!) засунуть в ствол ружья. — Ну ладно, ступай теперь, — сказал грабитель. Судья не стал мешкать. На другой день маленький рыжий бычок приволок двуколку, к крыльцу суда. Судья Бинаджа Уиддеп с утра сидел обутый, так как поджидал посетителей. В его при- сутствии Рэнси Билбро вручил жене пятидолларовую бу- мажку. Судья впился в нее взглядом. Она закручивалась с концов, словно была не так давно свернута трубочкой и засунута в ствол ружья. Но Бинаджа Уиддеп воздер- жался от замечаний. Мало ли чего — никакой бумажке не заказано скручиваться. Судья вручил каждому из су- пругов свидетельство о расторжении брака. Они в нелов- ком молчании стояли рядом, медленно складывая полу- ченные ими гарантии свободы. Эриэла бросила робкий, неуверенный взгляд на мужа. — Ты, стало быть, домой теперь, на двуколке... Хлеб в шкафу, в жестяной коробке. Сало я положила в коте- лок— от собак подальше. Не позабудь часы-то завести на ночь. — А ты, значит, к братцу Эду? — с тонко разыгран- ным безразличием спросил Рэнси. — Да вот до ночи надо бы добраться. Не больно-то они там обрадуются, когда меня увидят, да куда ж больше пойдешь. А путь-то туда знаешь какой. Пойду уж, стало быть... Надо бы, значит, попрощаться нам с тобой, Рэнси... да ведь ты, может, и не захочешь попрощаться-то... — Может, я, конечно, собака, — голосом мученика проговорил Рэнси, — не захочу, видишь ты, попро- щаться!.. Оно, конечно, когда кому невтерпеж уйти, так тому, может, и не до прощанья... 28* 435
Эриэла молчала. Она тщательно сложила пятидолла- ровую бумажку и свидетельство о разводе и сунула их за пазуху. Бинаджа Уиддеп скорбным взглядом проводил исчезнувшую банкноту. Мысли его текли своим путем, и последующие его сло- ва показали, что он, может быть, принадлежал либо к до- вольно распространенной категории чутких душ, либо к значительно более редкой разновидности — к финансо- вым гениям. — Одиноко тебе будет нынче в старой-то хижине, а, Рэнси? — сказала Эриэла. Рэнси Билбро глядел в сторону, на Камберлендский кряж — светлосиний сейчас, в лучах солнца. Он не смо- трел на Эриэлу. — А то нет, что ли, — сказал он. — Так ведь когда кто начнет с ума сходить да кричать насчет развода, так разве ж того силком удержишь. — Так когда ж кто другой сам хотел развода, — ска- зала Эриэла, адресуясь к табуретке. — Видать, кто-то не больно уж хочет, чтоб кто-то остался. — Да когда б кто сказал, что не хочет. — Да когда б кто сказал, что хочет. Пойду-ка я к братцу Эду. Пора уж. — Видать, теперь никто уж не заведет наших часов. — Может, мне поехать с тобой, Рэнси, на двуколке, завести тебе часы? На лице горца не отразилось никаких чувств. Но он протянул огромную ручищу, и худая, коричневая от за- гара рука жены исчезла в ней. На мгновение жесткие черты Эриэлы просветлели, словно озаренные изнутри. — Уж я пригляжу, чтоб собаки не донимали тебя, — сказал Рэнси. — Скотина я был, как есть скотина. Ты уж заведи часы, Эриэла. — Сердце-то у меня там осталось, Рэнси, в нашей хижине, — шепнула Эриэла. — Где ты — там и оно. И я не стану больше беситься-то. Поедем домой, Рэнси, мо- жет еще поспеем засветло. Забыв о присутствии судьи, они направились было к двери, но Бинаджа Уиддеп окликнул их. — Именем штата Теннесси, — сказал он, — запрещаю вам нарушать его порядки и установления. Суду чрезвы- чайно отрадно и не скажу как радостно видеть, что раз- веялись тучи раздора и взаимонепонимания, омрачавшие 436
союз двух любящих сердец. Тем не менее суд призван стоять на страже нравственности и моральной чистоты Штата и он напоминает вам, что вы разведены по всем правилам и, стало быть, больше не муж и не жена и, как не таковые, лишаетесь права пользоваться благами, кои составляют исключительную привилегию матрианомаль- ного состояния. Эриэла схватила мужа за руку. Что он там говорит, этот судья? Он хочет отнять у нее Рэнси теперь, когда жизнь дала им обоим хороший урок? — Однако, — продолжал судья, — суд готов снять с вас неправомочия, налагаемые фактом бракоразвода, и может хоть сейчас приступить к совершению торжествен- ного обряда бракосочетания, дабы все стало на свое ме- сто и тяжущиеся стороны могли повергнуть себя вновь в благородное и возвышенное матрианомальное состояние. Плата за вышеозначенный обряд в вышеизложенном слу- чае составит, короче говоря, пять долларов. В последних словах судьи Эриэла уловила для себя слабый проблеск надежды. Рука ее проворно скользнула за пазуху, и оттуда, выпущенной на свободу голубкой, выпорхнула пятидолларовая бумажка и, сложив крылыш- ки, опустилась на стол судьи. Бронзовые щеки Эриэлы зарделись, когда она, стоя рука об руку с Рэнси, слушала слова, вновь скрепляющие их союз. Рэнси помог ей взобраться в двуколку и сел рядом. Маленький рыжий бычок снова описал полукруг, и они — все так же рука с рукой — покатили к себе в горы. Мировой судья Бинаджа Уиддеп уселся на крыльце и стащил с ног башмаки. Пощупал еще раз засунутую в жи- летный карман пятидолларовую бумажку. Закурил свою бузиновую трубку. Рябая чванливая курица проковыляла по «главному проспекту» поселка, бессмысленно клохча.
ДОРОГИ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ В двадцати милях к западу от Таксона «Вечерний экспресс» остановился у водокачки набрать воды. Кроме воды, паровоз этого знаменитого экспресса захватил и еще кое-что, не столь для него полезное. В то время как кочегар отцеплял шланг, Боб Тидбол, «Акула» Додсон и индеец-метис из племени криков, по произвищу Джон Большая Собака, влезли на паровоз и показали машинисту три круглых отверстия своих кар- манных артиллерийских орудий. Это произвело на ма- шиниста такое сильное впечатление, что он мгновенно вскинул обе руки вверх, как это делают при восклицании: «Да чтобы! Быть не может!» По короткой команде Акулы Додсона, который был начальником атакующего отряда, машинист сошел на рельсы и отцепил паровоз и тендер. После этого Джон Большая Собака, забравшись на груду угля, шутки ради направил на машиниста и кочегара два револьвера и предложил им отвести паровоз на пятьде- сят ярдов от состава и ожидать дальнейших распоря- жений. Акула Додсон и Боб Тидбол не стали пропускать сквозь грохот такую бедную золотом породу, как пасса- жиры, а направились прямиком к богатым россыпям поч- тового вагона. Проводника они застали врасплох — он был в полной уверенности, что «Вечерний экспресс» не набирает ничего вреднее и опаснее чистой воды. Пока Боб Тидбол выбивал это пагубное заблуждение из его головы ручкой шестизарядного кольта, Акула Додсон, не теряя времени, закладывал динамитный патрон под сейф почтового вагона. 438
Сейф взорвался, дав тридцать тысяч долларов чистой прибыли золотом и кредитками. Пассажиры то там, то здесь высовывались из окон поглядеть, где это гремит гром. Старший кондуктор дернул за веревку от звонка, но она, безжизненно повиснув, не оказала никакого со- противления. Акула Додсон и Боб Тидбол, побросав до- бычу в крепкий брезентовый мешок, спрыгнули наземь и, спотыкаясь на высоких каблуках, побежали к паровозу. Машинист, угрюмо, но благоразумно повинуясь их команде, погнал паровоз прочь от неподвижного состава. Но еще до этого проводник почтового вагона, очнувшись от гипноза, выскочил на насыпь с винчестером в руках и принял активное участие в игре. Джон Большая Со- бака, сидевший на тендере с углем, сделал неверный ход, подставив себя под выстрел, и проводник прихлопнул его козырным тузом. Рыцарь большой дороги скатился на- земь с пулей между лопаток, и таким образом доля до- бычи каждого из его партнеров увеличилась на одну шестую. В двух милях от водокачки машинисту было прика- зано остановиться. Бандиты вызывающе помахали ему на прощанье ручкой и, скатившись вниз по крутому откосу, исчезли в густых зарослях, окаймлявших путь. Через пять минут, с треском проломившись сквозь кусты чапарраля, они очутились на поляне, где к нижним вет- вям деревьев были привязаны три лошади. Одна из них дожидалась Джона Большой Собаки, которому уже не суждено было ездить на ней ни днем, ни ночью. Сняв с этой лошади седло и уздечку, бандиты отпустили ее на волю. На остальных двух они сели сами, взвалив мешок на луку седла, и поскакали быстро, но озираясь по сто- ронам, сначала через лес, затем по дикому, пустынному ущелью. Здесь лошадь Боба Тидбола поскользнулась на мшистом валуне и сломала переднюю ногу. Бандиты тут же пристрелили ее и уселись держать совет. Проде- лав такой длинный, извилистый путь, они были пока в безопасности — время еще терпело. Много миль и ча- сов отделяло их от самой быстрой погони. Лошадь Акулы Додсона, волоча уздечку по земле и поводя боками, бла- годарно щипала траву на берегу ручья. Боб Тидбол раз- вязал мешок и, смеясь, как ребенок, выгреб из него аккуратно заклеенные пачки новеньких кредиток и един- ственный мешочек с золотом. 439
— Послушай-ка, старый разбойник, — весело обра-« тился он к Додсону, — а ведь ты оказался прав, дело-то выгорело. Ну и голова у тебя, прямо министр финансов.- Кому угодно в Аризоне можешь дать сто очков впе- ред. — Как же нам быть с лошадью, Боб? Засиживаться здесь нельзя. Они еще до рассвета пустятся за нами в погоню. — Ну, твой Боливар выдержит пока что и двоих, — ответил жизнерадостный Боб. — Заберем первую же лошадь, какая нам подвернется. Черт возьми, хорош улов, а? Тут тридцать тысяч, если верить тому, что на бумажках напечатано, — по пятнадцати тысяч на брата. — Я думал, будет больше, — сказал Акула Додсон, слегка подталкивая пачки с деньгами носком сапога. И он окинул задумчивым взглядом мокрые бока своего за- моренного коня. — Старик Боливар почти выдохся, — сказал он с рас- становкой. — Жалко, что твоя гнедая сломала ногу. — Еще бы не жалко, — простодушно ответил Боб, — да ведь с этим ничего не поделаешь. Боливар у тебя двужильный — он нас довезет, куда надо, а там мы сме- ним лошадей. А ведь, прах побери, смешно, что ты с Востока, чужак здесь, а мы на Западе, у себя дома, и все-таки тебе в подметки не годимся. Из какого ты штата? — Из штата Нью-Йорк, — ответил Акула Додсон, са- дясь на валун и пожевывая веточку. — Я родился на ферме в округе Олстер. Семнадцати лет я убежал из дому. И на Запад-то я попал случайно. Шел я по до- роге с узелком в руках, хотел попасть в Нью-Йорк. Ду- мал, попаду туда и начну деньги загребать. Мне всегда казалось, что я для этого и родился. Дошел я до перекрестка и не знаю, куда мне идти. С полчаса я раздумывал, как мне быть, потом повернул налево. К ве- черу я нагнал циркачей-ковбоев и с ними двинулся на Запад. Я часто думаю, что было бы со мной, если бы я выбрал другую дорогу. — По-моему, было бы то же самое, — философски ответил Боб Тидбол. — Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу. 440
Акула Додсон встал я прислонился к дереву. — Очень мне жалко, что твоя гнедая сломала ногу, Боб, — повторил он с чувством. — И мне тоже, — согласился Боб, — хорошая была лошадка. Ну, да Боливар нас вывезет. Пожалуй, нам пора и двигаться, Акула. Сейчас я все это уложу об- ратно, и в путь; рыба ищет где глубже, а человек где лучше. Боб Тидбол уложил добычу в мешок и крепко завя- зал его веревкой. Подняв глаза, он увидел дуло сорока- пятикалиберного кольта, из которого целился в него бес- трепетной рукой Акула Додсон. — Брось ты эти шуточки, — ухмыляясь, сказал Боб.— Пора двигаться. — Сиди, как сидишь! — сказал Акула. — Ты отсюда не двинешься, Боб. Мне очень неприятно это говорить, но место есть только для одного. Боливар выдохся, и двоих ему не снести. — Мы с тобой были товарищами целых три года, Акула Додсон, — спокойно ответил Боб. — Не один раз мы вместе с тобой рисковали жизнью. Я всегда был с тобою честен, думал, что ты человек. Слышал я о тебе кое-что неладное, будто бы ты убил двоих ни за что ни про что, да не поверил. Если ты пошутил, Акула, убери кольт и бежим скорее. А если хочешь стрелять — стре- ляй, черная душа, стреляй, тарантул! Лицо Акулы Додсона выразило глубокую печаль. — Ты не поверишь, Боб, — вздохнул он, — как мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу. И его лицо мгновенно изменилось—теперь оно выра- жало холодную жестокость и неумолимую алчность. Душа этого человека проглянула на минуту, как выгля- дывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуаз- ного дома. В самом деле, Бобу не суждено было двинуться с ме- ста. Раздался выстрел вероломного друга, и негодую- щим эхом ответили ему каменные стены ущелья. А не- вольный сообщник злодея — Боливар — быстро унес прочь последнего из шайки, ограбившей «Вечерний экс- пресс»,— коню не пришлось нести двойной груз. Но когда Акула Додсон скакал по лесу, деревья пе- ред ним словно застлало туманом, револьвер в правой руке стал изогнутой ручкой дубового кресла, обивка 441
седла была какая-то странная, и, открыв глаза, он уви- дел, что его ноги упираются не в стремена, а в письмен- ный стол мореного дуба. Так вот я и говорю, что Додсон, глава маклерской конторы Додсон и Деккер, Уолл-стрит, открыл глаза. Ря- дом с креслом стоял доверенный клерк Пибоди, не ре- шаясь заговорить. Под окном глухо грохотали колеса, усыпительно жужжал электрический вентилятор. — Кхм! Пибоди, — моргая, сказал Додсон. — Я, ка- жется, уснул. Видел любопытнейший сон. В чем дело, Пибоди? — Мистер Уильямс от «Трэси и Уильямс» ждет вас, сэр. Он пришел рассчитаться за Икс, Игрек, Зет. Он попался с ними, сэр, если припомните. — Да, помню. А какая на них расценка сегодня? — Один восемьдесят пять, сэр. — Ну вот и рассчитайтесь с ним по этой цене. — Простите, сэр, — сказал Пибоди, волнуясь, — я го- ворил с Уильямсом. Он ваш старый друг, мистер Дод- сон, а ведь вы скупили все Икс, Игрек, Зет. Мне ка- жется, вы могли бы, то есть... Может быть, вы не по- мните, что он продал их вам по девяносто восемь. Если он будет рассчитываться по теперешней цене, он должен будет лишиться всего капитала и продать свой дом. Лицо Додсона мгновенно изменилось — теперь оно выражало холодную жестокость и неумолимую алчность. Душа этого человека проглянула на минуту, как выгля- дывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуаз- ного дома. — Пусть платит один восемьдесят пять, — сказал Дод- сон. — Боливару не снести двоих.
СДЕЛКА Непристойнее всего в адвокатской конторе Янси Гори был сам Гори, развалившийся в своем скрипучем старом кресле. Маленькая убогая контора, выстроенная из крас- ного кирпича, выходила прямо на улицу, главную улицу города Бэтела. Бэтел приютился у подножия Синего хребта. Над горо- дом горы громоздились до самого неба. Далеко внизу мут- ная желтая Катоба поблескивала на дне унылой долины. Был самый душный час июньского дня. Бэтел дре- мал в тени, не дающей прохлады. Торговля замерла. Было так тихо, что Гори, полулежа в кресле, отчетливо слышал стук фишек в зале суда, где «шайка судей- ских» играла в покер. От настежь открытой задней двери конторы утоптанная тропинка извивалась по трав- ке к зданию суда. Прогулки по этой тропинке стоили Гори всего, что у него было за душой, — сначала наслед- ства в несколько тысяч долларов, потом старинной родо- вой усадьбы и, наконец, последних остатков самоуваже- ния и человеческого достоинства. Судейские обобрали его до нитки. Незадачливый игрок стал пьяницей и пара- зитом; он дожил до того дня, когда люди, ограбившие его, отказали ему в месте за карточным столом. Его «слово» больше не принималось. Ежедневная партия в покер составлялась без него; ему же предоставили жалкую роль зрителя. Шериф, секретарь округа, разбит- ной помощник шерифа, веселый прокурор и человек с бескровным лицом, явившийся «из долины», сидели вокруг стола, а остриженной овце давался молчаливый совет — постараться снова обрасти шерстью. 443
Этот остракизм скоро наскучил Гори, и он отправил- ся восвояси, нетвердо ступая по злосчастной тропинке и что-то бормоча себе под нос. Глотнув маисовой водки из полуштофа, стоявшего под столом, он бросился в кресло и в какой-то пьяной апатии стал глядеть на горы, тонув- шие в летнем тумане. Маленькое белое пятно вдали, на склоне Черного Джека, была Лорел, деревня, близ кото- рой он родился и вырос. Здесь также родилась кровная вражда между Гори и Колтренами. Теперь не осталось в живых ни одного прямого потомка рода Гори, кроме этой ощипанной и опаленной птицы печали. В роде Кол- тренов тоже остался всего один представитель мужского пола: полковник Эбнер Колтрен, человек с весом и положе- нием, член законодательного собрания штата, сверстник отца Гори. Вендетта была обычного в этой местности типа; она оставила за собой кровавый след ненависти, обид и убийств. Но Янси Гори думал не о вендеттах. Его отуманен- ный мозг безнадежно бился над проблемой — как суще- ствовать дальше, не отказываясь от привычных пороков. Последнее время старые друзья его семьи заботились о том, чтобы у него было что есть и где спать, но поку- пать ему виски они не желали, а ему необходимо было виски. Его адвокатская практика заглохла; уже два года ему не поручали ни одного дела. Он погряз в долгах, стал нахлебником, и если не упал еще ниже, то только потому, что не подвернулся удобный случай. Сыграть бы еще один раз, говорил он себе, один только раз — и он наверняка отыграется; но ему нечего было продать, а кредит его давно истощился. Он не мог не улыбнуться даже сейчас при воспоми- нании о человеке, которому он полгода назад продал старую усадьбу семьи Гори. «Оттуда», с гор, прибыли два необычайно странных существа — некто Пайк Гарви и его супруга. Словом «там», сопровождаемым жестом руки по направлению к лесистым вершинам, горцы при- выкли обозначать самые недоступные дебри, неисследо- ванные ущелья, места, где укрываются бродяги, где волчьи норы и медвежьи берлоги. Странная пара, посе- тившая Янси Гори, прожила двадцать лет в самой глу- хой части этого безлюдного края, в одинокой хижине, высоко на склоне Черного Джека. У них не было ни де- тей, ни собак, которые нарушали бы тяжелое молчание 444
гор. Пайка Гарви мало знали в поселках, но все, кто хоть когда-либо имел с ним дело, единогласно заявляли, что он «спятил». Его единственной официальной деятельностью была охота на белок, но ему случалось, для разнообразия, заниматься и контрабандой. Однажды сборщики налогов вытащили его из его норы; он сопротивлялся молча и яростно, как терьер, и угодил на два года в тюрьму. Когда его выпустили, он снова забился в свою нору, как рассерженный хорек. Капризная фортуна, обойдя многих трепетных иска- телей, вспорхнула на вершину Черного Джека, чтобы' наградить своей улыбкой Пайка и его верную подругу. Однажды компания совершенно нелепых изыскателей в коротких брюках и очках вторглась в горы по сосед- ству с хижиной Гарви. Пайк снял с крюка свое охот- ничье ружье и выстрелил издали в пришельцев — ведь они могли оказаться сборщиками налогов. К счастью, он промахнулся, и агенты фортуны приблизились и обнару- жили свою полную непричастность к закону и правосу- дию. Впоследствии они предложили чете Гарви целую кучу зеленых хрустящих наличных долларов за его кло- чок расчищенной земли в тридцать акров и в оправдание такого сумасбродства привели какую-то невероятную ерунду относительно того, что под этим участком нахо- дится пласт слюды. Когда Гарви с женой стали обладателями такого ко- личества долларов, что они сбивались, пересчитывая их, все неудобства существования на Черном Джеке стали для них очевидны. Пайк начал поговаривать о новых башмаках, о ящике табаку, который хорошо бы поста- вить в угол, о новом курке для своего ружья; он повел Мартеллу в одно место на склоне горы и объяснил ей, как здесь можно было бы установить небольшую пуш- ку, — она, несомненно, оказалась бы им по средствам, — чтобы простреливать и защищать единственную тропинку к хижине и раз навсегда отвадить сборщиков налогов и назойливых незнакомцев. Но Адам упустил из виду свою Еву. Для него табак, пушка и новый курок были достаточно полным вопло- щением богатства, но в его темной хижине дремало честолюбие, парившее много выше его примитивных потребностей. В груди миссис Гарви все еще жила 445
крупица вечно женственного, не .убитая двадцатилетним пребыванием на Черном Джеке. Она так привыкла слы- шать днем лишь звук коры, падающей с больных деревьев, а ночью завывание волков, что это как будто вытра- вило из нее все тщеславие. Она стала толстой, грустной, желтой и скучной. Но когда появились средства, в ней снова вспыхнуло желание воспользоваться привилегиями своего пола: сидеть за чайным столом, покупать ненуж- ные вещи, припудрить уродливую правду жизни условно- стями и церемониями. Поэтому она холодно отвергла систему укреплений, предложенную Пайком, и заявила, что они теперь спустятся в мир и будут вращаться в об- ществе. На этом в конце концов они порешили, и план был приведен в исполнение. Деревушка Лорел явилась ком- промиссом между предпочтением, которое миссис Гарви оказывала большим городам, и тягой Пайка к первобыт- ным пустыням. Лорел сулила кое-какой выбор светских развлечений, соответствующих честолюбивым стремле- ниям миссис Гарви, и не была лишена некоторых удобств для Пайка, — ее близость к горам обеспечивала ему воз- можность быстрого отступления, в случае если он не поладит с фешенебельным обществом. Их переезд в Лорел совпал с лихорадочным жела- нием Янси Гори обратить в звонкую монету свою недви- жимость, и они купили старую усадьбу Гори, отсчитав в дрожащие руки мота четыре тысячи долларов наличными. Вот как случилось, что в то время, когда недостой- ный отпрыск рода Гори, опустившийся, изгнанный и от- вергнутый обобравшими его друзьями, валялся в своей непристойной конторе, чужие жили в доме его предков. Облако пыли медленно катилось по раскаленной улице и что-то двигалось внутри него. Легкий ветерок отнес пыль в сторону, и показался новый, ярко раскра- шенный шарабан, который тащила ленивая серая ло- шадь. Приблизившись к конторе адвоката, экипаж свер- нул с середины улицы и остановился у канавки, прямо против двери. На передней скамейке восседал высокий, тощий муж- чина в черном суконном костюме; его руки были втис- нуты в желтые кожаные перчатки. На задней скамейке сидела женщина, торжествовавшая над июньской жарой. Ее полная фигура была закована в облегающее шелковое 446
платье цвета «шанжан», то есть всех цветов радуги. Она сидела прямо, обмахиваясь разукрашенным веером и устремив неподвижный взгляд на конец улицы. Как ни согрето было сердце Мартеллы Гарви радостями новой жизни, Черный Джек наложил на ее внешность свою неизгладимую печать. Он придал ее чертам пустое, бес-, смысленное выражение, наделил ее резкостью своих уте- сов и замкнутостью своих молчаливых ущелий. Что бы ее ни окружало, она, казалось, всегда слышала звук коры, падающей с больных деревьев. Она всегда слы-- шала страшное молчание Черного Джека, звенящее среди самой беззвучной ночи. Гори апатично наблюдал, как пышный экипаж подъ- ехал и остановился у его двери; но когда сухопарый воз- ница замотал вожжи вокруг кнута, неуклюже слез и во- шел в контору, он поднялся, шатаясь, ему навстречу: он узнал Пайка Гарви, нового, преображенного, только что причастившегося цивилизации. Горец сел на стул, предложенный ему адвокатом. Те, кто подвергал сомнению здравый ум и твердую память Гарви, могли привести в доказательство его внешность. Лицо у него было слишком длинное, тускло-шафранного цвета и неподвижное, как у статуи. Бледноголубые, неми- гающие круглые глаза без ресниц еще подчеркивали странность этого жуткого лица. Гори тщетно пытался найти объяснение его визиту. — Все в порядке в Лореле, мистер Гарви? — спро- сил он. — Все в порядке, сэр, и мы с миссис Гарви чрезвы- чайно довольны имением. Миссис Гарви нравится ваша усадьба, и соседи ей нравятся. Она говорила, что нуж- дается в обществе, а здесь его достаточно. Роджерсы, Хэпгуды, Прэтты и Тройсы — все сделали визиты миссис Гарви, и она почти у всех у них обедала. Ее в лучшие дома приглашают. Не могу сказать, мистер Гори, чтобы такие вещи были мне по душе... мне подавайте вот это, — огромная рука Пайка Гарви в желтой перчатке указала по направлению к горам. — Мое место там, среди диких пчел и медведей. Но я не для того приехал, чтоб болтать об этом. Мы с миссис Гарви хотим купить у вас одну вещь. — Купить? — повторил Гарви. — У меня? — Он горь- ко засмеялся. — Полагаю, что это ошибка. Да, конечно, 447,
ошибка. Я продал вам, как вы сами выразились, все до последнего гвоздя. Шляпки от гвоздя и той не найдется для продажи. — У вас есть что продать, и нам это нужно. «Возь- ми деньги, — так сказала миссис Гарви, — и купи, честно и благородно». Гори покачал головой. — Ничего у меня нет, — сказал он. — Вы не думайте, у нас куча денег, — продолжал горец, не уклоняясь от своей темы, — целая куча. Были мы бедны, как крысы, верно, а теперь могли бы пригла- шать каждый день гостей к обеду. Нас признало лучшее общество — это миссис Гарви так говорит. Но нам нуж- на еще одна вещь. Миссис Гарви говорит, что это сле- довало бы включить в купчую крепость, когда мы поку- пали у вас имение. Но там этого нет. «Ну так возьми деньги, говорит, и купи, честно и благородно». — Валяйте скорей, — сказал Гори; его расшатанные нервы не выдерживали ожидания. Гарви бросил на стол свою широкополую шляпу и наклонился вперед, глядя в глаза Гори немигающими глазами. — Есть старая распря, — сказал он отчетливо и мед- ленно, — между вами и Колтренами. Гори угрожающе нахмурился: говорить о вендетте с заинтересованным лицом считается серьезным наруше- нием этикета родовой мести. Человек «оттуда» знал это * так же хорошо, как и адвокат. — Не в обиду вам будь сказано... — продолжал он, — я с деловой точки зрения. Миссис Гарви изучила все про эти самые распри. Почти у всех родовитых людей в го- рах есть кровники. Сеттли и Гофорты, Рэнкинсы и Бой- ды, Сайлеры и Гэллоуэи поддерживали родовую месть от двадцати до ста лет. Последний раз угробили чело- века, когда ваш дядя, судья Пэйсли Гори, объявил, что заседание суда откладывается, и застрелил Лена Кол- трена с судейского кресла. Мы с миссис Гарви вышли из низов. Никто не затеет с нами распри, все равно как с древесными лягушками. Миссис Гарви говорит, что у всех родовитых людей есть распри. Мы-то не родови- тые, но деньги есть, вот и обзаводимся чем можем. «Так. возьми деньги, — сказала миссис Гарви, — и купи распрю мистера Гори, честно и благородно». 448
Охотник на белок вытянул одну ногу почти до сере- дины комнаты, вытащил из кармана пачку банкнот и бросил ее на стол. — Здесь двести долларов, мистер Гарви. Согласи- тесь, что за такую запущенную распрю цена хорошая. С вашей стороны только вы и остались, а убивать вы, наверно, не мастер. Вот вы и развяжетесь с этим делом, а мы с миссис Гарви войдем в родовитое общество. Бе- рите деньги. Свернутые бумажки медленно развернулись, корчась и подпрыгивая на столе. В молчании, наступившем за последними словами Гарви, ясно слышался стук играль- ных фишек в здании суда. Гори знал, что шериф только что выиграл хороший куш, — через двор на волнах зной- ного воздуха донеслось сдержанное гиканье, которым он всегда приветствовал победу. Капли пота выступили у Гори па лбу. Он нагнулся, вытащил из-под стола полуштоф в плетенке и наполнил из него стаканчик. — Выпейте, мистер Гарви! Вы, конечно, изволили пошутить... по поводу того, что сейчас сказали? Вводится новый вид торговых операций. Вендетты первого сор- та — от двухсот пятидесяти до трехсот долларов. Вен- детты, слегка подпорченные, — двести... кажется, вы ска- зали двести, мистер Гарви? Гори деланно рассмеялся. Горец взял предложенный стакан и осушил его, не моргнув неподвижными глазами. Адвокат оценил этот подвиг завистливым и восхищен- ным взглядом. Он налил и себе и начал пить, как истый пьяница, медленными глотками, вздрагивая от запаха и вкуса водки. — Двести, — повторил Гарви, — вот деньги. Внезапная ярость вспыхнула у Гори в мозгу. Он стукнул по столу кулаком. Одна из кредиток подскочила и коснулась его руки. Он вздрогнул, как будто что-то ужалило его. — Вы серьезно пришли ко мне, — закричал он, — с таким нелепым, оскорбительным, сумасбродным пред- ложением? — Я хотел честно и благородно, — сказал охотник на белок; он протянул руку, словно для того, чтобы взять деньги обратно, и тогда Гори понял, что его вспышка гнева объяснялась не гордостью и обидой, но раздраже- нием против самого себя, так как он чувствовал себя 29 О. Генри. Избранное, т. 2 449
способным опуститься еще ниже, в яму, которая перед ним открылась. В мгновение он превратился из оскор- бленного джентльмена в торгаша, расхваливающего свой товар. — Не торопитесь, Гарви, — сказал Гори; он побагро- вел, и язык у него заплетался. — Я принимаю ваше пре... пре... предложение, хотя двести долларов — безобразно низкая цена. С... сделка есть сделка, если продавец и по- купатель оба удо... удовлетворены... Завернуть вам по- купку, мистер Гарви? Гарви встал и отряхнулся. — Миссис Гарви будет довольна. Вы вышли из этого дела, и теперь оно будет считаться Колтрен против Гарви. Пожалуйте расписочку, мистер Гори, — недаром вы адвокат, — чтобы закрепить сделку. Гори схватил лист бумаги и перо. Деньги он крепко зажал во влажной руке. Все остальное вдруг стало пу- стячным и легким. — Запродажную запись. Непременно. «Право на вла- дение и проценты...» Только придется пропустить «защи- щаемое законами штата», — сказал Гори с громким сме- хом. — Вам придется самому защищать это право. Горец взял необычайную расписку, сложил ее с вели- чайшими предосторожностями и аккуратно спрятал в карман. Гори стоял у окна. — Подойдите сюда, — сказал он, поднимая палец. — Я покажу вам вашего только что купленного кровного врага. Вон он идет, по той стороне улицы. Горец согнул свою длинную фигуру, чтобы посмотреть в окно туда, куда указывал адвокат. Полковник Эбнер Колтрен, прямой, осанистый джентльмен лет пятидесяти, в цилиндре и неизбежном двубортном сюртуке члена южного законодательного собрания, проходил по проти- воположному тротуару. Пока Гарви смотрел, Гори взглянул ему в лицо. Если существуют на свете желтые волки, то здесь находился один из них. Гарви зарычал, следя нечеловечьими глазами за проходящей фигурой, и оскалил длинные, янтарного цвета клыки. — Это он... Да ведь это — человек, который упрятал меня когда-то в тюрьму. — Он был прокурором, — сказал небрежно Гори, —• и, между прочим, он первоклассный стрелок. 450
— Я могу прострелить белке глаз на расстоянии ста ярдов, — сказал Гарви. — Так это Колтрен? Я сделал лучшую покупку, чем ожидал. Я позабочусь об этой распре получше вашего, мистер Гори. Он направился к дверям, но остановился на пороге в легком замешательстве. — Еще что-нибудь угодно? — спросил Гори с сарказ- мом безнадежности. — Семейные традиции? Духи пред- ков? Позорные тайны? Пожалуйста! Цены самые до- ступные... — Есть еще одна вещь, — невозмутимо протянул охотник на белок, —- миссис Гарви тоже говорила; Это не совсем по моей части, но она особенно хотела, чтобы я спросил вас и, если вы согласны, купил бы, честно и благородно. Есть там ваше семейное кладбище, как вам известно, мистер Гори, за вашей старой усадьбой, под кедрами. Там похоронены ваши предки, те, что убиты Колтренами. На памятниках их имена. Миссис Гарви говорит, что у всех родовитых людей есть семейные клад- бища. Она говорит, что, если мы купим распрю, к ней надо добавить и кладбище. На памятниках везде «Гори», но это можно вытравить и заменить нашей... — Вон! вон! — закричал Гори вспыхнув. Он протя- нул к горцу обе руки со скрюченными, дрожащими паль- цами. — Убирайтесь, негодяй. Даже ки... китаец защи- щает мо... могилы своих предков. Вон! Охотник на белок побрел к своему шарабану. Пока он влезал в него, Гори с лихорадочной быстротой под- бирал деньги, выпавшие у него из рук. Не успел экипаж завернуть за угол, как овца, вновь обросшая шерстью, понеслась с неприличной поспешностью по тропинке к зданию суда. В три часа ночи судейские приволокли его обратно в контору, остриженного и в бессознательном состоянии. Шериф, разбитной помощник шерифа, секретарь и весе- лый прокурор несли его, а бледнолицый субъект «из до- лины» замыкал шествие. — На стол, — сказал один из них, и они положили его на стол среди груды его бесполезных книг и бумаг. — У Янси прямо пристрастие к двойкам, когда он наклюкается, — задумчиво вздохнул шериф. — Это уж чересчур, — сказал веселый прокурор. — 29* 451
Человеку, который напивается, нечего играть в покер. Интересно, сколько он просадил сегодня. — Около двухсот. Удивляюсь, где он их взял. У него уже больше месяца не было ни цента. — Может быть, клиента подцепил. Ну, ладно, пойдемте по домам, пока не рассвело. Он отойдет, когда проспится, только в голове будет гудеть, как в улье. «Шайка» растаяла в утренних сумерках. Следующим глазом, посмотревшим на несчастного Гори, было око утра. Оно заглянуло в незавешенное окно и сначала залило спящего потоком бледного золота, а потом ока- тило его горящее лицо обжигающим белым летним зноем. Гори, не просыпаясь, зашевелился среди хлама на столе и отвернулся от окна. При этом он задел тяже- лый Свод законов, и книга с грохотом упала на пол. Гори открыл глаза и увидел, что над ним склонился че- ловек в длинном черном сюртуке. Слегка закинув голову, он обнаружил старый цилиндр, а под ним доброе, гладко выбритое лицо полковника Эбнера Кол- трена. Не уверенный в радушном приеме, полковник ждал, когда Гори его узнает. Вот уже двадцать лет, как пред- ставители, мужской части этих двух семейств не встреча- лись в мирной обстановке. Веки у Гори дрогнули, и он, напрягая помутившееся зрение, взглянул на гостя и без- мятежно улыбнулся. — А вы привели Стеллу и Люси поиграть со мной?—• спросил он спокойно. — Вы узнаете меня, Янси? — спросил Колтрен. — Конечно. Вы подарили мне кнутик со свистком. Так оно и было, — двадцать четыре года тому назад, когда отец Янси был его лучшим другом. Глаза Гори забегали по комнате. Полковник понял. — Лежите спокойно, я вам сейчас принесу, — ска- зал он. Во дворе был колодец, и Гори, закрыв глаза, с вос- торгом прислушивался к звяканью его рычага и плеску воды. Колтрен принес кувшин холодной воды и подал его Гори. Гори вскочил — вид у него был жалкий, лет- ний полотняный костюм запачкался и смялся, взлохма- ченная голова тряслась. Он попытался помахать рукой полковнику. 452
— Извините... все это, пожалуйста, — сказал он.— Я, должно быть, вчера вечером выпил слишком много виски и улегся спать на столе. Его брови сдвинулись в недоумении. , — Покутили с приятелями? — добродушно спросил полковник. — Нет, я нигде не был. У меня уже два месяца как нет ни доллара. Просто выпил лишнего, как всегда. Полковник Колтрен дотронулся до его плеча. — Несколько минут назад, Янси; — начал он, — вы спросили меня, привел ли я к вам поиграть Люси и Стеллу. Вы тогда еще не совсем проснулись, и вам, верно, снилось, что вы опять маленький мальчик. Теперь вы проснулись, и я прошу вас выслушать меня. Я при- шел от Стеллы и Люси к их старому товарищу и к сыну моего старого друга. Они знают, что я хочу привезти вас с собой, и они будут так же рады вам, как в старые времена. Я хочу, чтобы вы пожили у нас, пока не при- дете в себя — и еще дольше... сколько захотите. Мы слышали, что вам в жизни не повезло, что вы окружены соблазнами, и мы все решили опять пригласить вас к нам поиграть. Поедете, мой мальчик? Хотите забыть все семейные ссоры и поехать со мной? — Ссоры? — сказал Гори, широко раскрыв глаза.—• Между нами не было никаких ссор, насколько я знаю. Мы всегда были лучшими друзьми. Но, боже мой, пол- ковник, как я могу явиться к вам в дом таким, каким я стал? Жалкий пьяница, несчастный, опозоренный, мот, игрок... Он слез со стола, забрался в кресло и заплакал пьяными слезами, мешая их с искренними каплями рас- каяния и стыда. Колтрен говорил с ним настойчиво и серьезно: он напомнил простые удовольствия жизни в го- рах, которые Гори когда-то так любил, и подчеркивал искренность своего приглашения. В конце концов он убедил Гори, сказав ему, что рас- считывает на его помощь для руководства переброской поваленного леса с высокого склона горы к сплаву. Он помнил, что Гори когда-то изобрел для этой цели особую систему скатов и желобов и по праву гордился ею. В одну минуту бедняга, в восторге от мысли, что он мо- жет быть кому-нибудь полезен, развернул на столе лист 453
бумаги и стал набрасывать на нем быстрые, но безна- дежно кривые линии чертежа. Блудному сыну сразу опротивела жизнь среди сви- ней; сердце его снова обратилось к горам. Голова его еще плохо работала, мысли и воспоминания возвраща- лись в мозг одно за другим, как почтовые голуби над бурным морем. Но Колтрен был доволен достигнутым успехом. Бэтел в этот день был поражен как никогда — весь город видел, как по улицам дружелюбно проехали рядом Колтрен и Гори. Они ехали верхом: пыльные улицы и глазеющие горожане остались позади; всадники спусти- лись к мосту через ручей и стали подниматься в горы. Блудный сын почистился, умылся и причесался; вид у него стал более приличный, но он еще не твердо дер- жался в седле и, казалось, был занят решением какой-то путаной задачи. Колтрен не трогал его, надеясь, что ду- шевное равновесие восстановится у него само собой от перемены обстановки. Один раз Гори стал трясти озноб, и он чуть не ли- шился сознания. Ему пришлось спешиться и отдохнуть на краю дороги. Полковник, предугадав такую возмож- ность, запасся на дорогу небольшой фляжкой виски, но, когда он предложил ее Гори, тот отказался чуть ли не грубо и заявил, что никогда больше не прикоснется к спиртному. Мало-помалу он оправился и спокойно проехал одну-две мили. Затем внезапно остановил свою лошадь и сказал: — Я проиграл вчера вечером двести долларов в по- кер. Где же я взял эти деньги? — Не беспокойтесь об этом, Янси. На горном воз- духе все забудется. Прежде всего мы отправимся удить рыбу к Пинакл-Фоллс. Форели там прыгают, как ля- гушки. Мы возьмем с собой Стеллу и Люси и устроим пикник на Орлиной скале. Вы помните, Янси, какими вкусными кажутся голодному рыболову сэндвичи с вет- чиной у костра? Очевидно, полковник не поверил этой истории о про- павших деньгах, и Гори снова впал в сосредоточенное молчание/ К концу дня они проехали десять миль из двенад- цати, отделявших Бэтел от Лорели. Не доезжая полмили до Лорели находилась старая усадьба Гори; в двух 454
милях за деревней жил Колтрен. Дорога была теперь крутая и тяжелая, но зато многое вознаграждало пут- ников. Заросшие лесом склоны изобиловали птицами и цветами. Живительный воздух бодрил лучше всяких лекарств. Просеки хмурились мшистой тенью, мерцали робкими ручейками, бегущими среди папоротника и лав- ров. По левую руку, в рамке придорожных деревьев, то и дело открывались просветы — восхитительные виды далекой равнины, утопавшей в опаловой дымке. Колтрен радовался, видя, что его спутник поддается очарованию гор и лесов. Теперь им оставалось объехать вокруг основания Скалы Художников, пересечь Элдер- бранч и подняться на холм, и Гори увидит ушедшее из его рук наследство предков. Каждый утес, мимо кото- рого он проезжал, каждое дерево, каждый кусочек до- роги были ему знакомы. Хотя он и забыл о лесах, они волновали его теперь, как мелодия старой колыбельной песни. Они объехали скалу, спустились к Элдербранчу и остановились там, чтобы напоить лошадей и выкупать их в быстрой воде. Направо была железная ограда, ко- торая образовала здесь угол и тянулась потом вдоль реки и дороги. Она окружала старый фруктовый сад усадьбы Гори; дом был еще закрыт гребнем крутого холма. За оградой высоко и густо росли бузина, сумах и лавровые деревья. Услышав шорох в ветвях, Гори и Колтрен подняли глаза и увидели длинное, желтое волчье лицо, смотревшее на них поверх решетки свет- лыми, неподвижными глазами. Голова быстро исчезла; ветки кустов закачались, и неуклюжая фигура побежала, виляя между деревьями, через сад вверх, к дому. — Это Гарви, — сказал Колтрен, — человек, которому вы продали усадьбу. Он,несомненно, помешанный. Я не- сколько лет назад засадил его за незаконную торговлю спиртным, хотя и считал его невменяемым... Что с вами, Янси? Гори вытирал себе лоб, и лицо его помертвело. — Я тоже вам кажусь странным? — спросил он, пы- таясь улыбнуться. — Я только что припомнил еще кое- что. — Алкоголь почти испарился у него из головы. — Те- перь я вспомнил, где достал эти двести долларов. — Бросьте думать об этом, — весело сказал полков- ник.— Мы потом вместе подсчитаем ваши капиталы. 455
Они -отъехали от ручья, но когда добрались до под» ножия холма, Гори снова остановился. — Вы когда-нибудь подозревали, полковник, что я в сущности очень тщеславный человек? — спросил он. — До глупости тщеславный во всем, что относится к моей внешности. Полковник нарочно отвел глаза от грязного обвис- шего полотняного костюма и потертой шляпы Гори. — Мне кажется, — ответил он, недоумевая, но ста- раясь говорить ему в тон, — что я действительно помню одного молодого человека, лет двадцати, в самом мод- ном костюме, с самыми приглаженными волосами и на самой шикарной верховой лошади в округе. — Совершенно верно, — подхватил Г ори, — и это сохранилось у меня до сих пор, хотя оно и незаметно. О, я тщеславен, как индюк, и горд, как Люцифер. Я хочу попросить вас снизойти к этой моей слабости... не отка- зать мне в одном пустяке. — Говорите без стеснения, Янси. Если хотите, мы объявим вас герцогом Лорели и бароном Синего хребта; и мы вырвем перо из хвоста у павлина Стеллы, чтобы украсить вашу шляпу. — Я говорю серьезно. Через несколько минут мы проедем мимо дома на холме, где я родился и где мои предки жили почти сто лет. Теперь в нем живут чужие •и... посмотрите на меня. Я должен показаться им в лох- мотьях, удрученный бедностью, бродяга, нищий. Пол- ковник Колтрен, я стыжусь этого. Прошу вас, позвольте мне надеть ваш сюртук и шляпу и ехать в них, пока мы не минуем усадьбы. Я знаю, вы считаете это глупым тщеславием, но я хочу выглядеть прилично, когда буду проезжать мимо родового гнезда. «Что бы это могло значить?» — сказал себе Колтрен, сопоставляя нормальный вид и спокойное поведение своего спутника с этой странной просьбой. Но он уже расстегивал сюртук, не желая показать, что видит во всем этом что-либо необычное. Сюртук и шляпа пришлись Гори впору. Он застег- нулся с довольным и гордым видом. Он был почти одного роста с Колтреном, высокий, статный, и держался прямо. Двадцать пять лет разницы было между ними, но по виду их можно было принять за братьев. Гори выглядел старше своих лет; на его отекшем лице видны 456
были ранние морщины; у полковника лицо было глад- кое, свежее — признак умеренной жизни. Он надел непристойный полотняный пиджак Гори и его потертую широкополую шляпу. — Ну вот, — сказал Гори и взялся за поводья. — Теперь все в порядке. Я попрошу вас, полковник, дер- жаться шагов на десять позади меня, когда мы будем проезжать мимо дома, чтобы они могли хорошенько рас- смотреть меня. Пусть видят, что я еще не вышел в ти- раж, далеко нет. Я уверен, что на этот раз я во всяком случае покажу им себя с хорошей стороны. Ну, едемте. Он стал подниматься в гору быстрой рысью; полков- ник, потакая его просьбе, ехал сзади. Гори сидел в седле выпрямившись, с высоко подня- той головой, но глаза его смотрели вправо, внимательно исследуя каждый куст и потаенный уголок на дворе ста- рой усадьбы; он даже раз пробормотал про себя: «Неужели этот сумасшедший болван попытается... Или мне все это наполовину приснилось?» Только поровнявшись с маленьким семейным кладби- щем, он увидел, что искал: струйку белого дыма, выле- тевшую из густой кедровой чащи в углу сада. Он так медленно повалился налево, что Колтрен успел подъ- ехать и подхватить его одной рукой. Охотник на белок не зря назвал себя метким стрел- ком. Он, как и предвидел Гори, всадил пулю туда, куда хотел, — в грудь длинного черного сюртука полковника Эбнера Колтрена. Гори навалился всей своей тяжестью на полковника, но не упал. Лошади шли в ногу, рядом, и рука полковника крепко поддерживала Гори. Белые домики Лорели светились сквозь деревья на расстоянии полумили. Гори с трудим протянул руку и шарил ею по воздуху, пока она не'остановилась на пальцах Колтрена, державших поводья его лошади. — Добрый друг, — сказал он, и это было все. Так Янси Гори, проезжая мимо своего старого дома, показал себя с самой лучшей стороны, насколько это было в его силах при данных обстоятельствах.
ГРОМИЛА И ТОММИ1 В десять часов вечера горничная Фелисия ушла с черного хода вместе с полисменом покупать малиновое мороженое на углу. Она терпеть не могла полисмена и очень возражала против такого плана. Она говорила, и не без основания, что лучше бы ей позволили уснуть над романом Сент-Джорджа Ратбона в комнате третьего этажа, но с ней не согласились. Для чего-нибудь суще- ствует на свете малина и полицейские. Громила попал в дом без особого труда: в рассказе на две тысячи слов требуется побольше действия и по- меньше описаний. В столовой он приподнял щиток по- тайного фонаря и, достав коловорот и перку, начал сверлить замок шкафа, где лежало серебро. Вдруг послышалось щелканье. Комнату залило элек- трическим светом. Темные бархатные портьеры раздви- нулись, и в комнату вошел белокурый мальчик лет восьми в розовой пижаме, держа в руке бутылку с про- ванским маслом. — Вы громила? — спросил он тоненьким детским голоском. — Послушайте-ка его! — хрипло воскликнул гость. — Громила я или нет? А для чего же, по-твоему, я три дня отращивал щетину на подбородке, для чего надел кепку с наушниками? Давай живей масло, я смажу сверло, чтоб не разбудить твою мамашу, у которой заболела 1 Пародия на повесть Фрэнсис Бэрнет «Громила и Эдит» и дру- гие сентиментальные повести о раскаявшихся грабителях. 458
голова и она легла, оставив тебя на попечение Фелисии, не оправдавшей такого доверия. — Ах ты, боже мой, — со вздохом сказал Томми. — Не думал я, что вы так отстали от времени. Это масло пойдет для салата, когда я принесу вам поесть из кла- довой. А мама с папой уехали в оперу слушать де Решке. Я тут ни при чем. Это только доказывает, сколько вре- мени рассказ провалялся в редакции. Будь автор поум- ней, он бы в гранках исправил фамилию на Карузо. — Замолчи, — прошипел громила. — Попробуй толь- ко поднять тревогу, и я сверну тебе шею, как кролику. — Как цыпленку, — поправил Томми. — Это вы ошиблись. Кроликам шею не свертывают. — Неужели ты меня не боишься? — спросил громила. — Сами знаете, что не боюсь, — ответил Томми. — Неужели вы думаете, что я не отличу правду от вы- мысла? Если б это было не в рассказе, я бы завопил, как дикий индеец, а вы скатились бы по лестнице и на тротуаре вас бы зацапала полиция. — Вижу, ты свое дело знаешь, — сказал громила. —• Валяй дальше. Томми уселся в кресло и поджал под себя ноги. — Почему вы грабите чужих людей, господин гро- мила? Разве у вас нет знакомых? — Вижу, к чему ты клонишь, — злобно нахмурив- шись, сказал громила. — Стара штука. Твоя младенче- ская невинность и беззаботность должны вернуть меня к честной жизни. Каждый раз, как залезешь в дом, где имеется младенец, получается одна и та же история. — Может быть, вы посмотрите жадными глазами на тарелку с холодной говядиной, которую буфетчик забыл на столе? — сказал Томми. — А то времени у нас мало. Громила согласился. — Бедненький, — сказал Томми. — Вы, должно быть, проголодались. Постойте, пожалуйста, в нерешительной позе, а я вам принесу чего-нибудь поесть. Мальчик принес из кладовой жареную курицу, банку с вареньем и бутылку вина. Громила недовольно взялся за нож с вилкой. — И часу не прошло, как я ел омаров и пил пиво на Бродвее, — проворчал он. — Хоть бы эти писаки позво- лили человеку принять таблетку пепсина перед едой. — Мой папа тоже пишет книжки, — заметил Томми. 459
Громила, поспешно вскочил с места: — А ты говорил, будто он уехал в оперу, — прошипел он хриплым голосом, подозрительно глядя на мальчика. — Я забыл сказать, — объяснил Томми. — Билеты он получил бесплатно. Громила снова уселся на место и стал обгладывать куриную косточку. — Зачем вы грабите квартиры? — задумчиво спросил мальчик. — Затем, — ответил громила, вдруг залившись сле- зами. — Помилуй господи моего темноволосого мальчика Бесси, который остался дома. — Ах нет, — сказал Томми, сморщив нос. — Это вы не так говорите. Прежде чем пустить слезу, вы должны рассказать, отчего вам не повезло. — Да, да, я и забыл, — сказал громила. — Ну вот, раньше я жил в Мильвоки... — Берите серебро, — сказал Томми, слезая с кресла. — Погоди, — сказал громила. — Но я уехал оттуда. Другой работы я найти не мог. Некоторое время я под- держивал жену и ребенка, сбывая ассигнации Южного правительства, но увы! пришлось бросить и это, потому что они не имели хождения. Я махнул на все рукой и с горя сделался громилой. — А вы когда-нибудь попадались в руки полиции? — спросил Томми. — Я сказал «громилой», а не нищим, — ответил гра- битель. — Как же мы кончим рассказ, когда вы доедите ку- рицу и у вас, как полагается, начнется приступ рас- каяния? — Предположим, — задумчиво начал громила, — что Тони Пастор кончит сегодня раньше обыкновенного и твой отец приедет с «Парсифаля» в половине одиннадца- того. Я окончательно раскаялся, потому что ты напомнил мне моего сыночка Бесси... — Послушайте, — сказал Томми,— а вы не ошиблись? — Нет, клянусь пастелями Б. Кори Килверта, — ска- зал громила. — Всегда у меня дома остается Бесси и бесхитростно болтает с бледнолицей женой громилы. Так вот я и говорю, твой отец откроет парадную дверь как раз в ту минуту, когда я буду уходить, нагруженный увещаниями и. бутербродами, которые ты завернул для 460
меня в бумажку. Узнав во мне старого товарища по Гарвардскому университету, он отшатывается... — Не в изумлении, надеюсь? — прервал его Томми, глядя на него круглыми глазами. — Он отшатывается назад, — продолжал громила и вдруг, поднявшись на ноги, начал выкрикивать: — Ра, ра, ра! Ура, ура, ура! — Ну-ну, — сказал удивленно Томми. — Первый раз слышу от громилы на работе университетский клич, хотя бы и в рассказе. — Не все тебе знать, — засмеялся громила. — Это я подпустил сценичности. Если такую штуку сыграть в те- атре, только этот намек на университетскую жизнь и может обеспечить ей успех. Томми взглядом выразил свое восхищение. — Вы в этом здорово разбираетесь, — сказал он. — И вот еще в чем ты проврался, — заметил гро- мила. — Тебе давно надо бы пойти и принести золотой, который мама подарила тебе в день рождения, чтобы я передал его Бесси. — Но она не для того дарила мне золотой, чтоб вы передали его Бесси, — надувшись, отвечал Томми. — Ну, ну! — строго сказал громила. — Нехорошо пользоваться тем, что в рассказе попалась неясная по смыслу фраза. Ты понимаешь, что я хотел сказать. Что я там получу от этой литературной стряпни? Я теряю всю выручку да еще каждый раз обязан каяться; а достаются мне разные пустячки и сувениры от вас, ребят. Как же, в одном рассказе я получил в награду всего-навсего по- целуй маленькой девочки, которая застала меня врас- плох, когда я вскрывал сейф. Да еще вся она была липкая от патоки. Вот возьму эту скатерть, накину тебе на голову, да и залезу в шкаф с серебром. — Ничего подобного, — сказал Томми, обхватив ко- лёни руками. — Потому что после этого ни один журнал не примет рассказа. Вы же знаете, что вам следует соблюдать единство. — И тебе тоже, — угрюмо возразил громила. — Вме- сто того чтобы сидеть здесь, болтать глупости и отни- мать хлеб у бедного человека, тебе бы следовало залезть под кровать и вопить благим матом. — Ваша правда, дружище, — согласился Томми. — Удивляюсь, к чему нас заставляют это делать. По-моему, 461
Совет по охране детства должен был бы вмешаться. Для ребенка моих лет и неестественно и неприятно соваться под ноги взрослому громиле, когда он занят делом, и предлагать ему красные санки и коньки, лишь бы он не разбудил больную маму. А посмотрите, что они заста- вляют вытворять громилу! Кажется, редактор должен бы знать... э, да что толку! Громила вытер руки о скатерть и, зевнув, поднялся с места. — Ну, давай кончать, — сказал он. — Благослови тебя боже, мой мальчик, ты нынче не дал человеку совер- шить преступление. Бесси станет молиться за тебя, когда я попаду домой и распоряжусь на этот счет. Больше я не ограблю ни одной квартиры — по крайней мере до тех пор, пока не выйдут июньские журналы. Тогда придет черед твоей сестренки — она застанет меня, когда я буду извлекать из чайника четырехпроцентные облигации С. Ш. А., и попытается подкупить меня коралловыми бу- сами и слюнявым поцелуем. — Напрасно вы жалуетесь, не вам одному плохо, — вздохнул Томми, сползая с кресла. — Подумайте, ведь я никогда не высыпаюсь. Нам обоим достается, старик. Я бы хотел, чтоб вам удалось вылезти из рассказа и в са- мом деле ограбить кого-нибудь. Может быть, вам повезет, если мы попадем в инсценировку. — Вряд ли, — мрачно сказал громила. — Я, должно быть, всегда буду сидеть на мели, если юные дарования вроде тебя будут пробуждать во мне стремление к добру, а журналы — платить по выходе из печати. — Очень жаль, — сочувственно сказал Томми. — Только я тоже ничем помочь не могу. Это уж такое пра- вило семейной беллетристики, что громиле никогда не везет. Ему мешает или младенец вроде меня, или юная героиня, или в самую последнюю минуту его сообщ- ник, Рыжий Майк, припоминает, что служил в этом доме кучером. Во всяком рассказе вам достается самая пло- хая роль. — Ну, мне, пожалуй, пора смываться, — сказал гро- мила, подхватывая фонарь и коловорот. — Вы должны взять с собой остаток курицы и вино для Бесси и ее мамы, — спокойно заметил Томми. — Да провались ты, ничего им не надо! — с досадой воскликнул громила. — У меня дома пять ящиков Шато- 462
де Бейхсвель разлива тысяча восемьсот пятьдесят треть- его года. А ваш кларет пахнет пробкой. А на курицу они и глядеть не станут, если ее не протушить в шампанском. Когда я выхожу из рассказа, мне так стесняться не при- ходится. Кое-что зарабатываю иной раз. — Да, но вы все-таки возьмите, — настаивал Томми, нагружая громилу свертками. — Спасибо, молодой хозяин, — послушно произнес громила. — Саул — гроза вторых этажей — никогда тебя не забудет. А теперь выпусти меня поживей, малец. Наши две тысячи слов подходят к концу. Томми проводил его через холл к парадной двери. Вдруг громила остановился и тихонько окликнул маль- чика: — А это не фараон там перед домом стоит и любезни- чает с девушкой? — Да, — ответил Томми, — ну и что же из этого? — Боюсь, как бы он меня не забрал, — сказал гро- мила. — Не забывай, что это беллетристика. — Батюшки мои! — воскликнул Томми, поворачи- ваясь. — Идемте, я выпущу вас черным ходом.
МАДАМ БО-ШШ НА РАНЧО У крошки Бо-Пип голосок охрип — Разбежались ее овечки. Не надо их звать: все вернутся опять. Хвосты завернув в колечки. («Сказки Матери-Гусыни».) — Тетя Эллен, — весело сказала Октавия, метко швырнув черными лайковыми перчатками в важного пер- сидского кота на подоконнике. — Я — нищая. — Ты так любишь преувеличивать, дорогая Октавия,— мягко заметила тетя Эллен, опуская газету. — Если у тебя сейчас нет мелочи на конфеты, поищи мой кошелек в ящи- ке письменного стола. Октавия Бопри сняла шляпу и, обняв руками колени, уселась на низенькой скамеечке рядом с креслом своей тетки. Но и в этом неудобном положении ее тонкая, гиб- кая фигура, облаченная в модный траурный костюм, не потеряла своей грациозности. Октавия тщетно пыталась придать требуемую обстоятельствами серьезность своему юному, оживленному лицу и сверкающим, жизнерадост- ным глазам. — Тетя, милая, дело не в конфетах. Это самая на- стоящая, ничем не прикрытая скучная нищета: меня ждут платья в рассрочку, чищенные бензином перчатки и, мо- жет быть, обеды в час дня. Я только что от моего пове- ренного, тетя, и: «Подайте, сударыня, бедной обездолен- ной! Цветы, мадам? Бутоньерку, сударь? Карандаши, сэр, три штуки пять центов — помогите бедной вдове!» Хорошо у меня получается, тетечка? Или я напрасно 464
брала уроки декламации и мое ораторское искусство не поможет мне снискать хлеб насущный? — Постарайся хоть минуту быть серьезной, доро- гая, — оказала тетя Эллен, роняя газету на пол, — и объясни мне, что это значит. Состояние полковника Бопри... — Состояние полковника Бопри, — прервала Октавия, сопровождая свои слова надлежащим драматическим же- стом, — солидно, как воздушный замок. Недвижимость полковника Бопри — ветер, акции полковника Бопри — вода, прибыли полковника Бопри — выбыли. Данной речи не хватает юридических терминов, которые мне только что пришлось выслушивать в течение часа, но в переводе они означают именно это. — Октавия! — Было заметно, что тетя Эллен обеспо- коена. — Я не могу поверить. Он производил впечатление миллионера. И ведь его представили сами де Пейстеры! Октавия рассмеялась, затем обрела надлежащую серьезность. — De mortuis nil ’, тетя, даже и конца поговорки. Милейший полковник — какой подделкой он оказался! Свои обязательства я выполнила честно — вот я вся здесь. Статьи: глаза, пальцы, ногти, молодость, старинный род, завидные светские связи, — что и требовалось по кон- тракту. Никаких дутых акций. — Октавия подняла с полу газету. — Но я не собираюсь «хныкать» — так, кажется, называются жалобы на судьбу, когда игра проиграна? — Она спокойно переворачивала страницы газеты. — «Курс акций» — не нужно. «Светские новости» — с этим кон- чено. Вот моя страница: «Спрос и предложение труда». Посмотрим. «предложение». Разве Ван-Дрессеры могут «просить»? Горничные, кухарки, продавщицы, стеногра- фистки... — Дорогая, — голос тети Эллен дрогнул, — не говори так, прошу тебя. Даже если твои дела в столь плачевном состоянии, остаются мои три тысячи... Октавия вскочила и запечатлела звонкий поцелуй на нежной восковой щеке чопорной старой девы. — Тетя, душечка, ваших трех тысяч хватает только на ваш любимый китайский чай и на стерилизованные 1 «О мертвых ничего...» — начало латинской поговорки «О мерт- вых ничего, кроме хорошего». 30 О. Генри. Избранное, т, 2 465
сливки для кота. Я знаю, что вы будете рады помочь мне, но я предпочту пасть с горних высот, подобно Вель- зевулу, а не бродить, как Пери, у черного хода, пытаясь услышать музыку. Я буду работать. Другого выхода нет. Я— Ах, я совсем забыла. Кое-что уцелело в катастрофе. Корраль, нет, ранчо в... ах да, в Техасе. Актив, как выра- зился милейший Бэннистер. Как он был доволен, что может хоть про что-то сказать «свободно от обяза- тельств». Где-то в этих глупых бумагах, которые он за- ставил меня взять с собой, есть описание ранчо. Я сей- час поищу. Октавия нашла свою сумку и извлекла из нее длинный конверт с отпечатанными на машинке документами. — Ранчо в Техасе, — вздохнула тетя Эллен, — по- моему, больше похоже на пассив, чем на актив. Ведь там водятся сколопендры, ковбои и фанданго *. — «Ранчо Де Лас Сомбрас, — читала Октавия ядо- вито-лиловые строчки, — расположено в ста десяти ми- лях к юго-востоку от Сан-Антонио и в тридцати восьми милях от Нопаля, ближайшей железнодорожной станции. Ранчо включает семь тысяч шестьсот восемьдесят акров орошаемых земель, право собственности на которые утверждено патентом штата, и двадцать две квадратных мили, или четырнадцать тысяч восемьдесят акров, час- тично арендованных на условии ежегодного возобновле- ния аренды, частично купленных на основании акта о двадцатилетней рассрочке. На ранчо восемь тысяч по- родистых овец-мериносов, необходимое количество лоша- дей, повозок и прочего оборудования; дом из кирпича, шесть комнат, удобно меблированных согласно с требо- ваниями климата. Все обнесено крепкой изгородью из колючей проволоки. Теперешний управляющий производит впечатление че- ловека умелого и надежного. В его руках дело, которое сильно пострадало от небрежности и дурного управления, начинает приносить доход. Эта собственность приобретена полковником Бопри у. одного из западных оросительных синдикатов. Право на владение представляется несомненным. При правильном управлении и учитывая естественное возрастание стоимо- сти участка, ранчо Де Лас Сомбрас может стать для 1 Испанский танец. 466
своего владельца надежным источником приличного до- хода». Когда Октавия кончила, тетя Эллен издала нечто, на- столько напоминавшее презрительное фырканье, насколь- ко это допускается хорошим тоном. — В этом описании, — заявила она с непреклонной подозрительностью столичной жительницы, — не упоми- нается ни о сколопендрах, ни об индейцах. И ведь ты никогда не любила баранины,. Октавия. Не понимаю, ка- кую пользу ты собираешься извлечь из этой... э... пустыни. Но Октавия не слышала. Ее глаза смотрели в беспре- дельную даль, губы полураокрылись, лицо осветилось свя- щенным безумием исследователя, беспокойным стремле- нием искателя приключений. Вдруг она ликующе захло- пала в ладоши. — Проблема разрешается сама собой, тетечка, — вскричала она. — Я поеду на это ранчо. Я буду там жить. Я научусь любить баранину и попробую отыскать положительные стороны в характере сколопендр — на почтительном расстоянии, разумеется. Это как раз то, что мне нужно. Новая жизнь на смену старой, которая кончается сегодня. Это выход, тетя, а не тупик. Поду- майте только — скачка по просторам прерий, ветер, треп- лющий волосы; возвращение к земле, снова сказки расту- щей травы и диких цветов без названия! Это будет дивно. Как, по-вашему, стать ли мне пастушкой Ватто в соло- менной шляпе, с посохом, чтобы отгонять гадких волков от овечек, или типичной стриженой девушкой с ранчо на Западе — помните иллюстрации в воскресных газетах? Пожалуй, я предпочту второе, и мое изображение тоже появится в газете — я верхом на лошади, а с седла сви- сают пумы, сраженные моей рукой. И будет подпись: «С Пятой авеню в прерии Техаса», — а рядом напечатают фотографии старого особняка Ван-Дрессеров и церкви, где я венчалась. В редакциях нет моего портрета, но его закажут художнику. Я буду дикая, косматая и буду про- давать свою шерсть. — Октавия! — Все возражения, для которых тетя Эл- лен не находила слов, слились в этом возгласе. — Ни слова, тетя. Я еду. Я увижу ночное небо, опро- кинутое над землей, как крышка огромной масленки. Я опять подружусь со звездами — ведь я не болтала с ними с тех пор, как была совсем крошкой. Я хочу 30* 467
уехать. Мне все надоело. Я рада, что у меня нет денег. Я готова благословить полковника Бопри за это ранчо и простить все его мыльные пузыри. Пусть жизнь там будет трудной и одинокой. Я— Так мне и надо! Мое сердце было закрыто для всего, кроме жалкого тщеславия. Я— Ах, я хочу уехать отсюда и забыть — забыть! Октавия неожиданно соскользнула на пол, спрятала разгоревшееся лицо в коленях тетки и зарыдала. Тетя Эллен склонилась над ней и погладила каштановые волосы. — Я не знала, — сказала она мягко. — Этого я нс: знала. Кто это был, дорогая? Когда миссис Октавия Бопри, урожденная Ван-Дрес- сер, сошла с поезда в Нопале, она на мгновение утратила ту светскую уверенность, которая отличала каждое ее дви- жение. .Город возник совсем недавно и, казалось, был сооружен наспех из неотесанных бревен и хлопающего брезента. И хотя в поведении личностей, слонявшихся по станции, не было ничего вызывающего, чувствовалось, что каждый из граждан города всегда равно готов к напа- дению и к отпору. Октавия стояла на платформе у входа на телеграф и пыталась угадать в этой прогуливающейся вразвалку толпе управляющего ранчо Де Лас Сомбрас, которому мистер Бэннистер поручил встретить ее на станции. По- жалуй, вот этот серьезный пожилой человек в синей фла- нелевой рубахе с белым галстуком. Но нет, он прошел мимо., и когда их взгляды встретились, поспешил отвести глаза, как делают южане при встрече с незнакомой дамой. Управляющий должен был бы сразу найти ее, подумала она, сердясь, что ей приходится ждать. Не так уж много в Непале молодых женщин, одетых в самые модные се- рые дорожные костюмы. И вот, пока Октавия выискивала в толпе возможных управляющих, она, вздрогнув от удивления, осознала, что по платформе к поезду спешит Тэдди Уэстлейк, или по крайней мере его загорелый призрак, в шевиотовом ко- стюме, высоких сапогах и в шляпе с кожаной лентой — Теодор Уэстлейк Младший, почти чемпион любительского поло, легкомысленный мотылек и небокоптитель, но воз- мужавший, уверенный в себе Тэдди, более определенный 468
и законченный, чем тот, кото-рого она помнила со.времени их последней встречи год тому назад. Он заметил Октавию почти в тот же момент, круто повернул и с былой непосредственностью направился прямо к ней. Нечто вроде священного трепета охватило Октавию, когда она рассмотрела вблизи его странную метаморфозу. Густой красно-коричневый загар особенно подчеркивал желтые, как солома, усики и серые, как сталь, глаза. Он казался повзрослевшим и почему-то далеким. Но когда он заговорил, это был прежний маль- чишка Тэдди. Они были друзьями детства. — Тэви?! -— Его недоумение отказывалось уклады- ваться в связную речь. — Как — что — когда — откуда? — Поездом, — ответила Октавия, — необходимость — десять минут назад—из дому. Ты испортил себе цвет лица, Тэдди. Ну: как — что — когда — откуда? — Я работаю неподалеку, — сказал Тэдди, искоса оглядывая платформу, как человек, пытающийся соеди- нить вежливость и долг. — Не заметила ли ты в . поезде старую даму с седыми буклями и пуделем, занявшую два места своими свертками и скандалившую с проводником? — Кажется, нет, — ответила Октавия размышляя. — А ты случайно не заметил высокого человека с седыми усами, одетого в синюю рубаху и кольты, у которого в во- лосах торчал клок овечьей шерсти? — Да сколько угодно, — сказал Тэдди, подавляя симптомы безумия. — А тебе знаком подобный индивид? — Нет, описание продиктовано воображением. А по- чему тебя интересует седовласая дама? Твоя знакомая? — Никогда ее не видел. Портрет создан фантазией. Это владелица ранчо, где я зарабатываю себе на хлеб с маслом — ранчо Де Лас Сомбрас. Я приехал встретить ее по телеграмме поверенного. Октавия прислонилась к стенке телеграфа. Возможно ли это? И неужели он не знает? — Ты управляющий этого ранчо? — спросила она растерянно. — Да, — гордо ответил Тэдди. — Я миссис Бопри, — сказала Октавия тихо, — только мои волосы никак не завиваются и я была вежлива с про- водником. На мгновение Тэдди стал опять взрослым, чужим и бесконечно далеким.
— Надеюсь, вы извините меня, — сказал он неловко.— Видите ли, я год прожил в прерии. Я не слыхал. Будьте добры, дайте мне ваши квитанции, и я погружу багаж в фургон. Его отвезет Хосе, а мы поедем вперед на дву- колке. Сидя рядом с Тэдди в легкой двуколке, запряженной белоснежной парой диких испанских лошадей, Октавия забыла о прошлом и будущем, завороженная настоящим. Городок остался позади, и они неслись по ровной дороге на юг. Потом дорога исчезла, двуколка помчалась по бескрайному ковру кудрявой мескитной травы. Стука ко- лес не было слышно. Неутомимые лошади шли ровным галопом. Ветер, напоенный ароматом тысяч акров синих и желтых степных цветов, упоительно свистел в ушах. Возникало пьянящее чувство полета и безграничной сво- боды. Октавия молчала, охваченная чисто физическим ощущением блаженства. Тэдди, казалось, решал какую-то проблему. — Я буду называть вас мадама, — сообщил он резуль- тат своих размышлений. — Так вас будут называть мекси- канцы — на ранчо работают почти одни мексиканцы. Мне кажется, так будет правильно. — Превосходно, мистер Уэстлейк, — чопорно сказала Октавия. — Нет, послушайте, — сказал Тэдди в некотором за- мешательстве,— это уж слишком, вы не находите? — Не приставайте ко мне с вашим противным этике- том. Я только-только начала жить. Не напоминайте мне ни о чем искусственном. Почему этот воздух нельзя раз- ливать по бутылкам! Уже ради него одного стоило при- ехать. Ой, посмотрите, олень! — Заяц, — сказал Тэдди, не повернув головы. — Разрешите... Можно, я буду править? — спросила раскрасневшаяся Октавия, глядя на него умоляющими, как у ребенка, глазами. — С одним условием. Разрешите... Можно, я буду ку- рить? — Когда угодно! — воскликнула Октавия, торже- ственно беря вожжи. — А куда мне править? — Курс — юго-юго-восток, на всех парусах. Видите эту черную точку на горизонте, пониже тех облаков с Мексиканского залива? Это — дубовая роща и ориентир. Курс — посредине между рощей и холмиком слева. 470
Сейчас я продекламирую вам правила управления ло- шадьми в прериях Техаса: не распускать вожжи и почаше ругаться.. — Я слишком счастлива, чтобы ругаться, Тэд. Зачем только люди покупают яхты и ездят в салон-вагонах, когда двуколка, пара одров и вот такое весеннее утро могут удовлетворить все земные желания? — Я попрошу вас, — запротестовал Тэдди, тщетно чиркая спичкой о крыло двуколки, — не называть одрами этих обитателей воздуха. Они способны отмахать сто миль за день. Наконец, ему удалось прикурить сигару от огонька, спрятанного в ладонях. — Простор! — убежденно заявила Октавия. — Вот откуда это чувство. Теперь я знаю, чего мне не хва- тало, — простора, пространства, места! — Для курения, — прозаически заметил Тэдди. — Я люблю курить в двуколке. Ветер вдувает и выдувает дым из легких, и экономится энергия на затяжку. Они так естественно перешли на старый товарищеский тон, что только постепенно начинали осознавать всю странность своего нового положения. — Мадама, — спросил удивленно Тэдди, — почему вам пришло в голову покинуть общество и явиться сюда? Или среди высших классов-теперь модно проводить сезон на овечьем ранчо вместо Ньюпорта? — Я разорилась, Тэдди, — беззаботно объяснила Октавия, интересовавшаяся в этот момент только тем, как без ущерба проскочить между грозными штыками «испанского меча» и зарослями чапарраля. — У меня, кроме этого ранчо, не осталось ничего, даже другого дома. — Послушайте, — сказал Тэдди обеспокоенно, но не- доверчиво, — вы шутите? — Когда мой муж, — сказала Октавия, смущенно ком- кая последнее слово, — скончался три месяца назад, я считала, что обладаю достаточным количеством земных благ. Его поверенный вдребезги разнес эту теорию в ше- стидесятиминутной лекции, проиллюстрированной соответ- ствующими документами. А вы ничего не слышали об очередной прихоти золотой молодежи Манхэттена — бро- сать поло и окна клубов, чтобы стать управляющими на овечьих ранчо в Техасе? 471
— Что касается меня, это объяснить нетрудно, — не задумываясь, ответил Тэдди. — Мне пришлось взяться за работу. В Нью-Йорке для меня работы не было. Поэтому я покружился возле старика Сэндфорда — он был членом синдиката, которому принадлежало ранчо до того, как полковник Бопри его купил, — и получил тут место. Сна- чала я не был управляющим. Я целые дни мотался в седле, изучая дело в подробностях, пока во всем не разобрался. Я понял причины убытков и сообразил, как можно их из- бежать. И тогда Сэндфорд вручил мне бразды правления. Я получаю сто долларов в месяц и могу сказать — не даром. — Бедный Тэдди! — улыбнулась Октавия. — О нет, мне нравится. Я откладываю половину моего жалования и крепок, как втулка от бочки. Это лучше поло. — А хватит тут на хлеб, чай и варенье другому изгою цивилизации? — Весенняя стрижка, — сказал управляющий, — как раз покрыла прошлогодний дефицит. Прежде бессмыслен- ные расходы и небрежность были здесь правилом. Осен- няя стрижка даст небольшой положительный баланс. В следующем году будет варенье. Когда в четыре часа дня лошади обогнули пологий холм, поросший кустарником-, и обрушились двойным белоснежным вихрем на ранчо Де Лас Сомбрас, Октавия вскрикнула от восторга. Величественная дубовая роща бросала густую прохладную тень, которой ранчо было обязано своим именем Де Лас Сомбрас — ранчо Теней. Под деревьями стоял одноэтажный дом из красного кир- пича. Высокий сводчатый проход, живописно украшен- ный цветущими кактусами и висячими терракотовыми вазами, делил его пополам. Дом окружала низкая широ- кая веранда, увитая зеленью, а вокруг тянулись садовый газон и живая изгородь. Позади дома поблескивал на солнце длинный узкий пруд. Дальше виднелись хижины мексиканских батраков, загоны для овец, склады шерсти, станки для стрижки. Справа простирались невысокие холмы с темными пятнами зарослей чапарраля, слева — безграничная зеленая прерия сливалась с голубыми не- бесами. — Какая прелесть, Тэдди, — прошептала Октавия. — Я... Я приехала домой. 472
— Не так уж плохо для овечьего ранчо, — согласился Тэдди с извинительной гордостью. — Я здесь кое-что подштопал в свободное время. Откуда-то из травы выскочил мексиканский юноша и занялся лошадьми. Хозяйка и управляющий вошли в дом. — Это миссис Макинтайр, — сказал Тэдди, когда навстречу им на веранду вышла добродушная, аккурат- ная старушка. — Миссис Мак, это наша хозяйка. С дороги ей, наверное, не повредит тарелка бобов и кусок бекона. Подобные наветы на продовольственные ресурсы ранчо вызвали у миссис Макинтайр, экономки и такой же неотъ- емлемой принадлежности усадьбы, как пруд или дубы, вполне понятное негодование, которое она как раз соби- ралась излить, когда Октавия заговорила. — О миссис Макинтайр, не извиняйтесь за Тэдди. Да, я зову его Тэдди. Так его зовут все, кто знает, что его нельзя принимать всерьез. Мы с ним играли в бирюльки и вырезали бумажные кораблики еще в незапамятные времена. Никто не обращает внимания на его слова. — Да, — сказал Тэдди, — никто не обращает внима- ния на его слова при условии, что он их больше повторять не будет. Октавия бросила на него быстрый лукавый взгляд из- под опущенных ресниц, взгляд, который Тэдди когда-то называл ударом в челюсть. Но загорелое обветренное лицо хранило простодушное выражение, и нельзя было предположить, что Тэдди на что-то намекает. Несо- мненно, думала Октавия, он забыл. — Мистер Уэстлейк любит пошутить, — заметила мис- сис Макинтайр, сопровождая Октавию в комнаты. — Но, — прибавила она лойяльно, — здешние обитатели всегда принимают к сведению его слова, когда он говорит серьезно. Не могу представить, во что превратилось бы это место без него. Для хозяйки ранчо были приготовлены две комнаты в восточном крыле дома. Когда она вошла, ее охватило уныние — такими пустыми и голыми они показались ей, — но она быстро сообразила, что климат здесь субтропиче- ский, и оценила продуманность меблировки. Большие окна были распахнуты, и белые занавески бились в морском бризе, лившемся через широкие жалюзи. Прохладные цыновки устилали пол, глубокие плетеные кресла манили отдохнуть, стены были оклеены веселыми светлозелеными 473
сбоями. Целую стену гостиной закрывали книги на некра- шеных сосновых полках. Октавия сразу кинулась к ним. Перед ней была хорошо подобранная библиотека. Ей бро- сились в глаза заголовки романов и путешествий, совсем недавно вышедших из печати. Собразив, что подобная роскошь как-то не вяжется с глушью, где царят баранина, сколопендры и лишения, она с интуитивной женской подозрительностью начала просматривать титульные листы книг. На каждом томе широким росчерком было написано имя Теодора Уэст- лейка Младшего. Октавия, утомленная дорогой, в этот вечер легла спать рано. Она блаженно отдыхала в белой прохладной по- стели, но сон долго не приходил. Она прислушивалась к незнакомым звукам, мешавшим ей своей новизной: к отры- вистому тявканью койотов, к неумолчной симфонии ветра, к далекому кваканью лягушек у пруда, к жалобе концер- тино в мексиканском поселке. Ее сердце теснили противо- речивые чувства — благодарность и протест, успокоенность и смятение, одиночество и ощущение дружеской заботы, счастье и старая щемящая боль. И она, как всякая другая женщина на ее месте, искала и нашла облегчение в беспричинном потоке сладких слез, а последние слова, которые она пробормотала засыпая, были: «Он забыл». Управляющий ранчо Де Лас Сомбрас не был дилетан- том. Он был «работягой». Дом еще спал, а он уже от- правлялся в утренний объезд стад и лагерей. Это было, собственно говоря, обязанностью главного объездчика, старика мексиканца с внешностью и манерами владетель- ного князя, но Тэдди, судя по всему, предпочитал пола- гаться на собственные глаза. Если не было спешной ра- боты, он обычно возвращался к восьми часам и завтракал с Октавией и миссис Макинтайр за маленьким столом, накрытым на центральной веранде. Он приносил с собой веселье, живительную свежесть и запах прерий. Через несколько дней после приезда он заставил Октавию достать амазонку и укоротить ее, насколько это требовалось из-за колючих зарослей. С некоторой опаской Октавия надела амазонку и ко- жаные гетры, также предписанные Тэдди, и на горячей лошадке отправилась с ним обозревать свои владения. Он показал ей все: стада овец и баранов, пасущихся ягнят, 474
чаны для замачивания шерсти, станки для стрижки, от- борных мериносов на особом пастбище, водоемы, приго- товленные к летней засухе, — и отчитывался в своем управлении с неугасающим мальчишеским энтузиазмом. Куда девался прежний Тэдди, которого она так хорошо знала? Эту черту мальчишества она всегда любила в нем. Но теперь, .кроме этой черты, как будто ничего и не осталось. Куда исчезли его сентиментальность, его прежнее изменчивое настроение то бурной влюбленности, то изысканной рыцарской преданности, то душераздираю- щего отчаяния, его нелепая нежность и надменное без- различие, вечно сменявшие друг друга? Он был тонкой, почти артистической натурой. Она знала, что этому великосветскому спортсмену-щеголю свойственны более высокие стремления. Он писал стихи, он немного занимался живописью, он разбирался в искусстве, и когда-то он делился с ней всеми мыслями и надеждами. Но теперь — ей пришлось это признать — Тэдди забарри- кадировал от нее свой внутренний мир, и она видела только управляющего ранчо Де Лас Сомбрас и веселого товарища, который простил и забыл. Почему-то ей вспом- нилось описание ранчо, составленное мистером Бэннисте- ром: «Все обнесено крепкой изгородью из колючей про- волоки». «Тэдди тоже огорожен», — оказала себе Октавия. Ей было нетрудно догадаться, почему он воздвиг свои укрепления. Все началось на балу у Хэммерсмитов. Не- задолго до этого она решила принять полковника Бопри и его миллионы — цену совсем не высокую при ее наруж- ности и связях в самых недоступных сферах. Тэдди сде- лал ей предложение со всей свойственной ему стремитель- ностью и пылкостью, а она поглядела ему прямо в глаза и сказала неумолимо и холодно: «Прошу никогда больше не говорить мне подобной чепухи». — «Хорошо», — сказал Тэдди с новым, чужим выражением — и теперь Тэдди был обнесен крепкой изгородью из колючей проволоки. Во время первой поездки по ранчо на Тэдди снизошло вдохновение, и он окрестил Октавию «Мадам Бо-Пип» по имени девочки из «Сказок Матери-Гусыни». Прозвище, подсказанное сходством имен и занятий, показалось ему необычайно удачным, и он называл ее так постоянно. Мексиканцы на ранчо подхватили это имя, прибавив лишний слог, так как не могли произнести конечного «п», 475
и вполне серьезно величали Октавию «ла мадама Бо- Пиппи». Постепенно это прозвище привилось в округе, и название «ранчо Бо-Пип» употреблялось не реже, чем «ранчо Де Лас Сомбрас». Наступил долгий период жары между маем и сен- тябрем, когда на ранчо работы мало. Октавия проводила дни, вкушая лотос. Книги, гамак, переписка с немно- гими близкими подругами, новый интерес к старой ко- робке акварельных красок и мольберту помогали коротать душные дневные часы. А сумерки всегда приносили ра- дость. Лучше всего была захватывающая скачка с Тэдди в лунном свете по овеянным ветром просторам, когда их общество составляли только парящий лунь или испуган- ная сова. Часто из поселка приходили мексиканцы с ги- тарами и пели заунывные, надрывающие душу песни. Иногда — долгая уютная болтовня на прохладной веран- де, бесконечное состязание в остроумии между Тэдди и миссис Макинтайр, чье шонтландское лукавство нередко одерживало верх над веселой шутливостью Тэдди. Вечера сменяли друг друга, складываясь в недели и месяцы, — тихие, томные, ароматные вечера, которые привели бы Стрефона к Хлое 1 через любые колючие из- городи, вечера, когда, возможно, сам Амур бродил, крутя лассо, по этим зачарованным пастбищам, но ограда Тэдди оставалась крепкой. Как-то июньским вечером мадам Бо-Пип и ее управ- ляющий сидели на восточной веранде. Тэдди долго строил научные прогнозы относительно продажи осеннего настрига по двадцать четыре цента и, истощив все воз- можные предположения, окутался анестезирующим ды- мом гаванской сигары. Только такой непросвещенный наблюдатель, как женщина, мог столько времени не за- мечать, что по крайней мере треть жалования Тэдди улетучивается с дымом этих импортных регалий. — Тэдди, — неожиданно и довольно резко сказала Октавия, — что вам дает работа на ранчо? — Сто в месяц, — без запинки ответил Тэдди, — и полное содержание. — Я думаю, мне следует вас уволить. — Не выйдет, — ухмыльнулся Тэдди. — Почему это? — запальчиво осведомилась Октавия. 1 Герои пастушеской поэмы Филиппа Сиднея «Аркадия». 476
— Контракт. По условиям продажи вы не имеете права расторгать ранее заключенные контракты. Мой истекает в двенадцать часов ночи тридцать первого де- кабря. В ночь на первое января вы можете встать и уво- лить меня. А если вы попытаетесь сделать это раньше, у меня будут все законные основания для предъявления иска. Октавия, видимо, взвешивала последствия такого шага. — Но, — весело продолжал Тэдди, — я сам подумы- ваю об отставке. Качалка его собеседницы замерла. Октавия ясно по- чувствовала, что кругом повсюду сколопендры, и индейцы, и громадная, безжизненная, унылая пустыня. А за ними — изгородь из колючей проволоки. Кроме ван-дрес- серовской гордости, существовало и ван-дрессеровское сердце. Она должна узнать, забыл он или нет. — Конечно, Тэдди, — заметила она, разыгрывая веж- ливый интерес, — здесь очень одиноко и вас влечет прежняя жизнь — поло, омары, театры, балы. — Никогда не любил балов, — добродетельно возра- зил Тэдди. — Вы стареете, Тэдди. Ваша память слабеет. Никто не видел, чтобы вы пропустили хоть один бал, разве что вы танцевали в это время на другом. И вы пренебрегали правилами хорошего тона, слишком часто приглашая одну и ту же даму. Как звали эту Форбс — ту, пучегла- зую? Мэйбл? — Нет, Адель. Мэйбл — это та, у которой острые локти. И Адель совсем не пучеглазая — это ее душа рвется наружу. Мы беседовали о сонетах и Верлене. Я тогда как раз пытался пристроить желобок к Касталь- скому ключу. — Вы танцевали с ней, — упорствовала Октавия, —• пять раз у Хэммерсмитов. — Где у Хэммерсмитов? — рассеянно спросил Тэдди. — На балу, — ядовито сказала Октавия. — О чем мы говорили? — Насколько я помню, о глазах, — ответил Тэдди после некоторого размышления. — Ио локтях. — У этих Хэммерсмитов, — продолжала Октавия милую светскую болтовню, подавив отчаянное желание выдрать клок выгоревших золотистых волос из головы,
уютно покоившейся на спинке шезлонга, — у этих Хэм- мерсмитов было слишком много денег. Рудники, ка- жется? Во всяком случае что-то, приносившее сколько- то с тонны. В их доме было невозможно получить стакан простой воды — вам непременно предлагали шампанское. На этом балу всего было сверх меры. — Да, — сказал Тэдди. — А сколько народу! — продолжала Октавия, созна- вая, что впадает в восторженную скороговорку школь- ницы, описывающей свое первое появление в свете.— На балконах было жарче, чем в комнатах. Я... что-то... потеряла на этом балу. Тон последней фразы был рассчитан на то, чтобы обезвредить целые мили колючей проволоки — Я тоже, — признался Тэдди, понизив голос. — Перчатку, — сказала Октавия, отступая, как только враг приблизился к ее траншеям. — Касту, — сказал Тэдди, отводя свой авангард без малейших потерь. — Я весь вечер общался с одним из хэммерсмитовских рудокопов. Парень не вынимал рук из карманов и, как архангел, вещал о циановых заводах, штреках, горизонтах и желобах. — Серую перчатку, почти совсем новую, — горестно вздохнула Октавия. — Стоящий парень этот Макардл, — продолжал Тэдди одобрительным тоном. — Человек, который нена- видит анчоусы и лифты, который грызет горы, как суха- рики, и строит воздушные туннели, который никогда в жизни не болтал чепухи. Вы подписали заявление о во- зобновлении аренды, мадама? К тридцать первому оно должно быть в земельном управлении. Тэдди лениво повернул голову. Кресло Октавии было пусто. Некая сколопендра, проползая путем, начертанным судьбой, разрешила ситуацию. Случилось это рано утром, когда Октавия и миссис Макинтайр подрезали жимолость на западной веранде. Тэдди, получив известие, что ноч- ная гроза разогнала стадо овец, исчез еше до рассвета. Сколопендра, ведомая роком, появилась на полу ве- ранды и затем, когда визг женщин подсказал ей даль- нейшие действия, со всех своих желтых ног бросилась в 478
открытую дверь крайней комнаты — комнаты Тэдди. За нею, вооружившись домашней утварью, отобранной по принципу длины, и теряя драгоценное время в попытках занять арьергардную позицию, последовали Октавия и миссис Макинтайр, боязливо подбирая юбки. В комнате сколопендры не было видно, и ее грядущие убийцы принялись за тщательные, хотя и осторожные поиски своей жертвы. Но и в разгаре опасного и захватывающего приклю- чения Октавия, очутившись в святилище Тэдди, испыты- вала трепетное любопытство. В этой комнате сидел он наедине со своими мыслями, которыми он теперь ни с кем не делился, и мечтами, которые он теперь никому не поверял. Это была комната спартанца или солдата. Один угол занимала широкая брезентовая койка, другой — неболь- шой книжный шкаф, третий — грозная стойка с винчесте- рами и дробовиками. У стены стоял огромный письмен- ный стол, заваленный корреспонденцией, справочниками и документами. Сколопендра проявила гениальные способности, ухи- трившись спрятаться в этой полупустой комнате. Миссис Макинтайр тыкала ручкой метлы под книжный шкаф. Октавия подошла к постели. Тэдди второпях оставил комнату в полном беспорядке. Горничная-мексиканка не успела ее убрать. Большая подушка еще хранила отпе- чаток его головы. Октавию осенила мысль, что отвра- тительное создание могло забраться на постель и спря- таться там, чтобы укусить Тэдди, ибо сколопендры же- стоко мстят управляюшим, где только могут. Октавия осторожно перевернула подушку и чуть было не позвала на помощь — там лежало что-то длинное, тонкое, темное. Но она во-время удержалась и схватила перчатку — серую перчатку, безнадежно измятую — надо полагать, за те бесчисленные ночи, которые она про- лежала под подушкой человека, забывшего бал у Хэм- мерсмитов. Тэдди, должно быть, так торопился утром, что на этот раз забыл скрыть ее в дневном тайнике. Даже управляющие, люди, как известно, хитрые и изворотли- вые, иногда попадаются. Октавия спрятала серую перчатку за корсаж утрен- него летнего платья. Это была ее перчатка. Люди, кото- рые окружают себя крепкой изгородью и помнят бал 479
у Хэммерсмитов только по разговору с рудокопом о штреках, не имеют правя владеть подобными предме- тами. Но все-таки какой рай эти прерии! Как они цветут и благоухают, когда находится то, что давно считалось по- терянным! Как упоителен бьющий в окна свежий утрен- ний ветерок, напоенный дыханием желтых цветов ра- тамы! И разве нельзя постоять минутку с сияющими, устремленными вдаль глазами, мечтая о том, что ошибку можно исправить? Почему миссис Макинтайр так нелепо тычет повсюду метлой? — Нашла, — сказала миссис Макинтайр, хлопая дверью. — Вот она. — Вы что-нибудь потеряли? — спросила Октавия с вежливым равнодушием. — Гадина! — яростно воскликнула миссис Макин- тайр. — Разве вы о ней забыли? Вдвоем они уничтожили сколопендру. Такова была ее награда за то, что с ее помощью вновь отыскалось все потерянное на балу у Хэммерсмитов. Очевидно, Тэдди не забыл о перчатке и, вернувшись на закате, предпринял тщательные, хотя и тайные поиски. Но нашел он ее только поздно вечером, на зали- той лунным светом восточной веранде. Перчатка была на руке, которую он считал навеки для себя потерянной, и поэтому он решился повторить некую чепуху, повторять которую ему когда-тс строго запретили. Ограда Тэдди рухнула. На этот раз тщеславие не стояло на пути, и лю- бовный дуэт прозвучал так естественно и успешно, как и должно быть между пылким пастухом и нежной па- стушкой. Прерии превратились в сад, ранчо Де Лас Сомбрас стало ранчо Света. Через несколько дней Октавия получила от мистера Бэннистера ответ на письмо, в котором она просила его выяснить некоторые вопросы, связанные с ранчо. Вот часть этого письма: «Я не совсем понял ваше упоминание об овечьем ранчо. Через два месяца после вашего отъезда было установлено, что означенное ранчо не являлось собствен- но
ностью полковника Бопри, поскольку документально было доказано, что. перед смертью оно было им продано. Об этом мы сообщили вашему управляющему мистеру Уэстлейку, который незамедлительно перекупил таковое. Не представляю себе, каким образом этот факт мог остаться неизвестным вам. Прошу вас незамедлительно обратиться к вышеупомянутому джентльмену, который по крайней мере подтвердит мое сообщение». Когда Октавия разыскала Тэдди, она была, настроена очень воинственно. — Что вам дает работа на ранчо? — повторила она свой прежний вопрос. — Сто... — начал было Тэдди, но увидел по ее лицу, что ей все известно. В ее руке было письмо мистера Бэн- нистера, и он понял, что игра кончена. — Это мое ранчо, — признался он, как уличенный школьник. — Чего стоит управляющий, который со вре- менем не вытеснит своего хозяина? — Почему ты здесь работаешь? — упорствовала Октавия, тщетно пытаясь подобрать ключ к загадке Тэдди. — Говоря начистоту, Тэви, — сказал Тэдди с невоз- мутимой откровенностью, — не ради жалованья. Его только-только хватало на табак и на крем от загара. На юг меня послали доктора. Правое легкое что-то захан- дрило из-за переутомления от гимнастики и поло. Мне требовался климат, озон, отдых и тому подобное. Мгновенно Октавия очутилась в непосредственной близости от пораженного органа. Письмо мистера Бэн- нистера соскользнуло на пол. — Теперь... теперь оно здорово, Тэдди? — Как мескитный пень. Я обманул тебя в одном. Я заплатил пятьдесят тысяч за твое ранчо, как только узнал, что твое право владения не действительно. При- мерно такая сумма накопилась на моем счету в банке, пока я тут пас овец, и практически ранчо досталось мне даром. Тем временем там еще наросли проценты, Тэви. Я подумываю о свадебном путешествии на яхте с белыми лентами по мачтам в Средиземное море, потом к Гебри- дам, а оттуда в Норвегию и до Зюдерзее. — А я думала, — шепнула Октавия, — о свадебном галопе с моим управляющим среди овечьих стад и. 31 О. Генри- Избранное, т. 2 481
о свадебном завтраке с миссис Макинтайр на веранде и, может быть, с веточкой флер-д’оранжа в красной вазе над столом. Тэдди рассмеялся и запел: У крошки Бо-Пип голосок охрип — Разбежались ее овечки. Не надо их звать: все вернутся опять... Октавия притянула его к себе и что-то шепнула. Но говорила она совсем о других колечках.
Лз сборника «ВСЕГО ПОНЕМНОЖКУ» 19 11 ЧАРОДЕЙНЫЕ ХЛЕБЦЫ Мисс Марта Мичем содержала маленькую булочную на углу (ту самую, знаете? где три ступеньки вниз и когда открываешь дверь, дребезжит колокольчик). Мисс Марте стукнуло сорок, на ее счету в банке ле- жало две тысячи долларов, у нее было два вставных зуба и чувствительное сердце. Немало женщин повыходило за- муж, имея на то гораздо меньше шансов, чем мисс Марта. Раза два-три на неделе в ее булочной появлялся поку- патель, которым она мало-помалу заинтересовалась. Это был человек средних лет, в очках и с темной бородкой, аккуратно подстриженной клинышком. Он говорил по-английски с сильным немецким акцен- том. Костюм на нем — старенький, неотутюженный, ме- стами подштопанный — сидел мешковато. И тем не ме- нее вид у него был опрятный, а главное — манеры хо- рошие. Этот покупатель всегда брал два черствых хлебца. Свежие хлебцы стоили пять центов штука. Черствые — два на пять центов. И ни разу он не спросил ничего дру- гого. Однажды мисс Марта заметила у него на пальцах сле- ды красной и коричневой краски. Тогда она решила, что он художник и очень нуждается. Наверно, живет где-ни- будь на чердаке, питается черствым хлебом и мечтает о разных вкусных вещах, которых так много в булочной у мисс Марты. Принимаясь теперь за свой завтрак — телячья отбив- ная, сдобочки, джем и чай, — мисс Марта частенько 31* 483
испускала вздох и сокрушалась, что этот художник, такой деликатный, воспитанный, вместо того чтобы делить с ней ее вкусную трапезу, гложет сухие корки у себя на чердаке, где гуляет сквозняк. Сердце у мисс Марты было, как вы уже знаете, чувствительное. Решив проверить свою догадку о профессии этого че- ловека, она вынесла из задней комнаты в булочную кар- тину, купленную когда-то на аукционе, и поставила ее на полку позади прилавка. На картине изображалась сценка из венецианской жизни: на самом видном — вернее, на самом водном ме- сте высилось великолепное мраморное палаццо (если ве- рить подписи). Остальное пространство было занято гон- долами (дама, сидевшая в одной из них, вела пальчиком по воде), облаками, небом и обилием светотени. Ни один художник не сможет пройти мимо такой картины, не об- ратив на нее внимания. Через два дня покупатель зашел в булочную. — Два шерствых хлебца, пожалюйста. И когда мисс Марта стала заворачивать хлебцы в бу- магу, он сказал: — Какой у фас красивый картина, мадам. — Да? — Мисс Марта пришла в восторг от собствен- ной хитрости. — Я так люблю искусство и... (Не рано ли говорить: «и художников»?) — Найдя подходящую за- мену, мисс Марта заключила: — ...и живопись. Вам нра- вится эта картина? — Тфорец нарисован неправильно, — ответил по- купатель. — Неферный перспектив. До свидания, ма- дам. Он взял свои хлебцы, поклонился и быстро вы- шел. Да, тут и сомневаться нечего, он художник. Мисс Мар- та унесла картину обратно в заднюю комнату. Какой мягкий, добрый свет излучали его глаза из-за очков! Какой у него высокий лоб! С первого взгляда разо- браться в перспективе — и жить на черством хлебе! Но гениям нередко приходится бороться за существование, прежде чем мир признает их. А как выиграло бы искусство и перспектива, если бы такого гения поддержать двумя тысячами долларов на банковском счету, булочной и чувствительным серд- цем... Но вы начинаете грезить наяву, мисс Марта! 484
Теперь, заходя в булочную, покупатель задерживался у прилавка минуту-другую, чтобы поболтать с хозяйкой. Ее приветливость, видимо, радовала его. Он продолжал покупать черствый хлеб. Ничего, кроме черствого хлеба, ни пирожных, ни пирожков, ни ее восхитительного песочного печенья. Мисс Марте казалось, что он похудел за последнее время, стал какой-то грустный. Ей так хотелось добавить чего-нибудь вкусного к его скудным покупкам, но всякий раз мужество покидало ее. Она не осмеливалась нанести ему обиду. Ведь эти художники такие гордые. Мисс Марта стала появляться за прилавком в шелко- вой блузке — белой, синим горошком. В комнате позади булочной она состряпала некую таинственную смесь из айвовых семечек и буры. Многие употребляют это сред- ство для придания белизны коже. В один прекрасный день покупатель зашел в булоч- ную, положил на прилавок, как обычно, монету в пять центов и спросил свои всегдашние черствые хлебцы. Мисс Марта только протянула руку к полке, как вдруг на улице раздался рев сирены, грохот колес, и мимо булочной про- неслась пожарная машина. Покупатель бросился к двери, как сделал бы каждый на его месте. Мисс Марта, осененная блестящей мыслью, воспользовалась этим. На нижней полке под прилавком лежал фунт сливоч- ного масла, который молочник принес ей минут десять назад. Мисс Марта надрезала ножом черствые хлебцы, вложила в каждый по солидному куску масла и крепко прижала верхние половинки к нижним. Когда покупатель вернулся от двери, она уже завер- тывала хлебцы в бумагу. После коротенькой, но особенно приятной беседы он ушел, и мисс Марта молча улыбнулась, хотя сердце у нее билось неспокойно. Может быть, она слишком много себе позволила? А что, если он обидится? Нет, вряд ли! Съедобные вещи не цветы — у них нет своего языка. Сливочное масло вовсе не обозначает нескромности со стороны жен- щины. В тот день мисс Марта много думала обо всем этом. Она представляла себе, как он обнаружит ее невинную хитрость. 485
Вот он откладывает в сторону свои кисти и палитру. На мольберте у него стоит картина с безукоризненной перспективой. Он собирается позавтракать сухим хлебом с водицей. Разрезает хлебцы и... ах! Мисс Марта залилась' румянцем. Подумает ли он о руке, которая положила в хлебцы масло? Захо- чет ли... Звонок на двери злобно тренькнул. Кто-то входил в булочную, громко стуча ногами. Мисс Марта выбежала из задней комнаты. У прилавка стояли двое мужчин. Ка- кой-то молодой человек с трубкой — его она видела впер- вые; второй был ее художник. Весь красный, в сдвинутой на затылок шляпе, взлох- маченный, он сжал кулаки и яростно затряс ими перед лицом мисс Марты. Перед лицом мисс Марты! — Dummkopf! — что есть силы закричал он по-не- мецки. Потом: — Tausendonfer! — или что-то в этом роде. Молодой человек потянул его к выходу. — Я не хочу уходить — свирепо огрызнулся тот, — пока я не сказаль ей все до конца. Под его кулаками прилавок мисс Марты превратился в турецкий барабан. — Вы мне испортиль! — кричал он, сверкая на нее сквозь очки своими голубыми глазами. — Я все, все скажу! Вы нахальный старый кошка! Мисс Марта в изнеможении прислонилась спиной к хлебным полкам и положила руку на свою шелковую блузку — белую, синим горошком. Молодой человек схва- тил художника за шиворот. — Пойдемте! Высказались — и довольно. — Он вы- тащил своего разъяренного приятеля на улицу и вернулся к мисс Марте. — Вам все-таки не мешает знать, сударыня, — сказал он, — из-за чего разыгрался весь скандал. Это Блюмбер- гер. Он чертежник. Мы с ним работаем вместе в одной строительной конторе. Блюмбергер три месяца, не разги- бая спины, трудился над проектом здания нового муни- ципалитета. Готовил его к конкурсу. Вчера вечером он кончил обводить чертеж тушью. Вам, верно, известно, что чертежи сначала делают в карандаше, а потом все каран- дашные линии стирают черствым хлебом. Хлеб лучше 486
резинки. Блюмбергер покупал хлеб у вас. А сегодня... Знаете, сударыня, ваше масло... оно, знаете ли... Словом, чертеж Блюмбергера годится теперь разве только на бу- терброды. Мисс Марта ушла в комнату позади булочной. Там она сняла свою шелковую блузку — белую, синим горошком, и надела прежнюю — бумажную, коричневого цвета. По- том взяла притиранье из айвовых семечек с бурой и вы- лила его в мусорный ящик за окном.
УЛИСС И СОБАЧНИК Известно ли вам, что существует час собачников? Когда четкие контуры Большого Города начинают рас- плываться, смазанные серыми пальцами сумерек, насту- пает час, отведенный одному из самых печальных зрелищ городской жизни. С вершин и утесов каменных громад Нью-Йорка сползают целые полчища обитателей городских пещер, бывших некогда людьми. Все они еще сохранили способ- ность передвигаться на двух конечностях и не утратили человеческого облика и дара речи, но вы сразу заметите, что в своем поступательном движении они плетутся в хво- сте у животных. Каждое из этих существ шагает сле- дом за собакой, будучи соединено с ней искусственной связью. Перед нами жертвы Цирцеи. Не по своей охоте стали они няньками при Жужу и Бижу и мальчиками на побе- гушках у Аделек и Фиделек. Современная Цирцея не упо- добила их целиком животным — она милостиво оставила между теми и другими известное расстояние, равное длине поводка. В иных случаях просто отдается приказ, в других — пускается в ход ласка или подкуп, но так или иначе каждый из собачников, послушный своей соб- ственной Цирцее, ежевечерне выводит на прогулку бес- ценное домашнее сокровище. Лица собачников и вся их повадка свидетельствуют о том, что они околдованы прочно и утратили надежду на спасение. Даже избавитель-Улисс в лице человека с собачьим фургоном не явится к ним, чтобы разрушить чары. 488
У некоторых из собачников каменные лица. Этих уже не тронут ни любопытство, ни насмешки, ни сострадание их двуногих собратьев. Годы супружеского рабства и при- нудительного моциона в обществе собак сделали их не- чувствительными ко всему. Они освобождают от пут ноги зазевавшегося прохожего и фонарные столбы с бесстра- стием китайских мандаринов, потягивающих за веревочки запущенный в небо воздушный змей. Другие, лишь недавно низведенные до положения со- бачьих поводырей, подчиняются своей участи с угрюмым ожесточением. Они дергают за поводок с тем чувством зло- радства, какое бывает написано на лице девицы, когда она в воскресный денек вытаскивает из воды поймавшуюся на крючок рыбешку. На случайные взгляды прохожих они отвечают свирепыми взглядами, словно только ищут пред- лога, чтобы послать их ксвиньямсобачьим. Это полупоко- ренные, не до конца оцирцеенные собачники, и, если под- опечный пес одного из них начинает обнюхивать вам ло- дыжку, вы поступите благоразумно, не дав ему пинка. Есть еще категория собачников, представители кото- рой не принимают своего положения так близко к сердцу. Это преимущественно потасканные молодые люди в мод- ных каскетках и с сигаретой, небрежно свисающей из угла рта. Между ними и вверенными их попечению животными не чувствуется прочной, гармоничной связи. На ошейнике у их собак обычно красуется шелковый бант, а сами мо- лодые люди с таким усердием несут свою службу, что не- вольно возникает подозрение — не ждут ли они каких-то особых наград за добросовестное выполнение возложен- ных на них обязанностей. Собаки, эскортируемые всеми вышеупомянутыми спо- собами, принадлежат к различным породам, но все они в сущности одно и то же: жирные, избалованные, каприз- ные твари, с оскаленными мордами, омерзительно гнус- ным характером и наглым поведением. Они упрямо и тупо тянут за поводок и застревают у каждого порога, у ка- ждого забора и фонарного столба, не спеша обследуя их с помощью своих органов обоняния. Они присаживаются отдохнуть, когда им только заблагорассудится. Они сопят и отдуваются, как победитель конкурса «Кто съест больше бифштексов». Они проваливаются во все незакрытые по- греба и угольные ямы. Словом, устраивают своим поводы- рям веселую жизнь. 489
А эти несчастные слупи собачьего царства — эти дво- рецкие дворняжек, лакеи левреток, бонны болонок, гу- вернантки грифонов, поводыри пуделей, телохранители терьеров и таскатели такс, завороженные высокогорными Цирцеями, покорно плетутся за своими питомцами. Со- бачонки не питают к ним ни почтения, ни страха. Эти человеческие существа, которые тащатся за ними на по- водке, могут быть хозяевами дома, но над ними они от- нюдь не хозяева. С мягкого дивана — прямо к выходной двери, из уютного уголка — на пожарную лестницу го- нит свирепое собачье рычание эти двуногие существа, обреченные следовать за четвероногими во время их про- гулок. Как-то в сумерки собачники, по обыкновению, вышли на улицу, подчинившись просьбе, подкупу или щелканью бича своих Цирцей. Один из них был человек могучего телосложения, чья внушительная внешность не вязалась с этим малосолидным занятием. Уныние было написано на его лице, во всех движениях сквозила подавленность. Он был влеком за поводок отвратительно жирной, раз- вращенной до мозга костей, зловредной белой собачон- кой, ни в грош не ставившей своего поводыря. На ближайшем углу собачник свернул в переулок, надеясь избавиться от свидетелей своего позора. Рас- кормленная тварь ковыляла впереди, сопя от пресыщен- ности жизнью и непомерных физических усилий. Внезапно собака остановилась. Высоченный загоре- лый мужчина в длиннополом пиджаке и широкополой шляпе стоял на тротуаре, подобно колоссу, загораживая проход. — Чтоб мне сдохнуть! — сказал мужчина. — Джим Берри! — ахнул собачник, пустив в ход не- сколько восклицательных знаков. — Сэм Тэлфер! — возопил длиннополо-широкопо- лый. — Ах ты, старый бесхвостый битюг! Дай копыто! Их руки сошлись в коротком, крепком, достойном За- пада рукопожатии, в мошных тисках которого мгновенно погибают все микробы. — Ах ты, чертова перечница! — продолжал широко- полый, сияя улыбкой в паутине коричневых морщин.— Пять лет ведь, как не видались. Я здесь уже целую не- делю, да разве в этом городе найдешь кого! Ну как она, супружеская-то жизнь? 490
Что-то рыхлое, тяжелое, мягкое, как подошедшее на дрожжах тесто, шлепнулось Джиму на ступню и с ры- чаньем и чавканьем принялось жевать его штанину. — Будь так добр, — сказал Джим, — объясни мне, зачем ты накинул свое лассо на это страдающее водо- боязнью животное, похожее на бочку? Неужто ты дер- жишь в своем загоне эту скотину? Как это у вас назы- вается, кстати, собакой или еще как-нибудь? — Я хочу выпить, — сказал собачник, в котором упо- минание о водобоязни разбередило дурные наклонно- сти. — Пойдем. Кафе было рядом. В большом городе оно всегда где- нибудь по соседству. Приятели сели за столик, а шарообразное, заплывшее жиром чудовище с визгливым лаем начало скрести ког- тями пол, стремясь добраться до хозяйской кошки. — Виски, — сказал Джим официанту. — Давайте два, — сказал собачник. — А тебя здесь здорово раскормили, — сказал Джим. — И, кажется, основательно объездили. Не сказал бы я, что здешний воздух пошел тебе впрок. Когда я уезжал, все ребята наказывали разыскать тебя. Сэнди Кинг отправился на Клондайк. Уотсон Бэрли женился на старшей дочке старика Питерса. Я недурно заработал на скоте и купил изрядный кусок пустоши на Литл-Пау- дер. Осенью думаю обнести оградой. А Билл Роулин засел у себя на ферме. Ты помнишь Билла? Ну да, еще бы! Он же волочился за Марселлой... Прошу прощенья, я хотел сказать за той дамой, которая преподавала в школе на Прэри-Вью и выскочила за тебя замуж. Да, ты натянул нос Биллу. Как же поживает миссис Тэлфер? — Ш-ш-ш! — зашикал собачник, знаком подзывая официанта. — Что ты выпьешь? — Виски, — сказал Джим. — Давайте два, — сказал собачник. — Марселла в добром здоровье, — промолвил он, от- хлебнув виски. — Не желает жить нигде, кроме Нью- Йорка, она ведь отсюда родом. Снимаем квартиру. Каждый вечер в шесть часов я вывожу этого пса гулять. Это любимчик Марселлы. Признаться тебе, Джим, ни- когда, с сотворения мира, не было на земле двух су- ществ, которые бы так ненавидели друг друга, как я и 491
это животное. Его зовут Пушок. Пока мы гуляем, Мар- селла переодевается к обеду. Мы едим за табльдотом. Тебе никогда не приходилось есть за табльдотом, Джим? — Ни разу в жизни. Я видел объявления, но думал, что это какая-нибудь игра, вроде рулетки. А как за ним едят — стоя или сидя? Это удобнее, чем за столом? — Сколько ты здесь пробудешь? Мы могли бы... — Нет, дружище. В семь двадцать пять отправляюсь домой. Рад бы побыть еще, да не могу. — Я провожу тебя до парома, — сказал собачник. Собака впала в тяжелую дремоту, предварительно прикрутив ногу Джима к ножке его стула. Джим хотел встать, покачнулся, и слегка натянувшийся поводок обеспокоил собаку. Раздраженный визг потревоженного пса был слышен на весь квартал. — Если это твоя собака, — сказал Джим, когда они вышли на улицу, — кто мешает тебе привязать ее к ка- кому-нибудь дереву, использовав это ярмо, надетое ей на шею в нарушение закона о неприкосновенности лич- ности, уйти и забыть, где ты ее покинул? — У меня никогда не хватит на это духу, — сказал собачник, явно испуганный таким смелым предложе- нием. — Он спит на кровати. Я сплю на кушетке. Стоит мне взглянуть на него, как он бежит жаловаться Мар- селле. Но когда-нибудь я сведу с ним счеты, Джим. Я уже все обдумал. Подкрадусь к нему ночью с ножом и проделаю в пологе над его кроватью хорошую дырку, чтобы его покусали москиты. Я буду не я, если не сде- лаю этого. — Что с тобой, Сэм Тэлфер? Ты сам на себя не похож. Я, конечно, не знаю этой вашей городской квар- тирной жизни... Но вот в Прэри-Вью я собственными гла- зами видел, как ты одним медным краном от бочки с патокой обратил в бегство обоих тиллотсоновских ре- бят. И разве не ты накидывал лассо на самого свирепого быка в Литл-Паудер и вязал его тридцать девять с по- ловиной секунд по часам? — А ведь и правда, а? — воскликнул Сэм Тэлфер, и что-то вспыхнуло на мгновение в его взгляде. — Да, это все было, пока меня еще не присобачили к этой собаке. •— А что миссис Тэлфер?.. — начал было Джим. — Молчи, — сказал собачник. — Вот еще кафе. Зай- дем? 492
Они стали у стойки. Собака брякнулась на пол у их ног и задремала. — Виски, — сказал Джим. — Давайте два, — сказал собачник. — А я ведь думал о тебе, когда покупал эту пу- стошь, — сказал Джим. — Жалел, что нет тебя, чтобы по- мочь мне управиться со скотом. — Во вторник, — сказал собачник, — он вцепился мне в лодыжку за то, что я попросил сливок к кофе. Сливки всегда достаются ему. — А тебе бы сейчас понравилось у нас в Прэри- Вью, — сказал Джим. — Ребята съезжаются к нам с са- мых отдаленных ранчо, за полсотни миль. А мой выгон начинается в шестнадцати милях от города. Одну сто- рону обнести оградой, так и то пойдет миль сорок про- волоки, не меньше. — В спальню стараешься попасть через кухню, — нродолжал собачник, — а в ванную комнату крадешься через гостиную, а оттуда норовишь проскользнуть назад в спальню через столовую, чтобы можно было отступить и спастись через кухню. И даже во сне он все время лает и рычит, а курить меня прогоняют в сквер, потому что у него астма. — А разве миссис Тэлфер... — начал Джим. — Ах, да замолчи ты! — сказал собачник. — Ну, что теперь? — Виски, — сказал Джим. — Давайте два, — сказал собачник. — Что ж, мне, пожалуй, пора пробираться на при- стань, — заметил Джим. — Ну, ты, кривоногая, вислозадая, толстопузая чере- паха! Шевелись, что ли, пока тебя не перетопили на мыло! — заорал вдруг собачник с какой-то новой ноткой в голосе, и рука его по-новому ухватила поводок. Собака заковыляла за ним следом, злобно рыча в ответ на не- слыханные речи своего телохранителя. В конце Двадцать третьей улицы собачник толкнул ногой вращающуюся дверь. — Ну, разгонную! — сказал он. — Ты что выпьешь? — Виски, — сказал Джим. — Давайте два, — сказал собачник. — Не знаю, где мне найти человека, которому я мог бы доверить мой скот на Литл-Паудер, — сказал вла- 493
делец ранчо. Тут нужен свой парень. Славный кусочек прерий, и роща там у меня, Сэм. Вот если бы ты... — Кстати, насчет водобоязни, — сказал собачник. — Эта бешеная зверюга вырвала мне вчера кусок мяса из ноги за то, что я согнал -муху с руки Марселлы. «Необ- ходимо сделать прижигание», — сказала Марселла, и я был целиком с ней согласен. Вызвали по телефону врача. А когда он пришел, Марселла и говорит: «Помоги мне подержать бедную крошку, чтобы доктор продезинфици- ровал ему ротик. Надеюсь, он не успел наглотаться ми- кробов, пока кусал тебя за ногу!» Ну, что ты скажешь? — А что миссис Тэлфер... начал Джим. — Ах, брось ты это, — сказал собачник. — Выпьем? — Виски, — сказал Джим. — Давайте два, — сказал собачник. Они направились на пристань. Скотовод шагнул к би- летной кассе. Внезапно душераздирающий собачий визг сотряс воз- дух. За первым увесистым пинком быстро последовал второй и третий, и кривоногий студень, отдаленно напо- минающий собаку, сломя голову припустился без про- вожатого по улице, всем своим видом выражая крайнее возмущение. — Билет до Денвера, — сказал Джим. — Давайте два! — закричал собачник и полез в кар- ман за деньгами.
РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ Вор быстро скользнул в окно и замер, стараясь освоиться с обстановкой. Всякий уважающий себя вор сначала освоится среди чужого добра, а потом начнет его присваивать. Вор находился в частном особняке. Заколоченная па- радная дверь и неподстриженный плющ подсказали ему, что хозяйка дома сидит сейчас где-нибудь на мраморной террасе, омываемой волнами океана, и объясняет испол- ненному сочувствия молодому человеку в спортивной морской фуражке, что никто никогда не понимал ее оди- нокой и возвышенной души. Освещенные окна третьего этажа в сочетании с концом сезона в свою очередь сви- детельствовали о том, что хозяин уже вернулся домой и скоро потушит свет и отойдет ко сну. Ибо сентябрь — такая пора в природе и в жизни человека, когда всякий добропорядочный семьянин приходит к заключению, что стенографистки и кабаре на крышах — тщета и суета, и, ощутив в себе тягу к благопристойности и нравственному совершенству, как ценностям более прочным, начинает поджидать домой свою законную половину. Вор закурил сигарету. Прикрытый ладонью огонек спички осветил на мгновение то, что было в нем наибо- лее выдающегося, — его длинный нос и торчащие скулы. Вор принадлежал к третьей разновидности. Эта разно- видность еще не изучена и не получила широкого при- знания. Полиция познакомила нас только с первой и со второй. Классификация их чрезвычайно проста. Отличи- тельной приметой служит воротничок. 495
Если на пойманном воре не удается обнаружить крахмального воротничка, нам заявляют, что это опас- нейший выродок, вконец разложившийся тип, и тотчас возникает подозрение — не тот ли это закоренелый пре- ступник, который в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году выкрал наручники из кармана полицейского Хэн- несси и нахально избежал ареста. Представитель другой широко известной разновидно- сти — это вор в крахмальном воротничке. Его обычно на- зывают вор-джентльмен. Днем он либо завтракает в смо- кинге, либо расхаживает, переодевшись обойщиком, вечером же приступает к своему основному, гнусному за- нятию — ограблению квартир. Мать его — весьма бога- тая, почтенная леди, проживающая в респектабельнейшем Ошеан-Гроув, и когда его препровождают в тюремную камеру, он первым долгом требует себе пилочку для ног- тей и «Полицейскую газету». У него есть жена в каждом штате и невесты во всех территориях, и газеты сериями печатают портреты жертв его матримониальной страсти, используя для этого извлеченные из архива фотографии недужных особ женского пола, от которых отказались все доктора и которые получили исцеление от одного флакона патентованного средства, испытав значительное облегчение при первом же глотке. На воре был синий свитер. Этот вор не принадлежал ни к категории джентльменов, ни к категории поваров из Адовой Кухни. Полиция, несомненно, стала бы втупик при попытке его классифицировать. Ей еще не доводи- лось слышать о солидном, степенном воре, не проявляю- щем тенденции ни опуститься на дно, ни залететь слиш- ком высоко. Вор третьей категории начал крадучись продвигаться вперед. Он не носил на лице маски, не держал в руке потайного фонарика, и на ногах у него не было башма- ков на каучуковой подошве. Вместо этого он запасся ре- вольвером тридцать восьмого калибра и задумчиво же- вал мятную резинку. Мебель в доме еще стояла в чехлах. Серебро было убрано подальше — в сейфы. Вор не рассчитывал на осо- бенно богатый «улов». Путь его лежал в тускло осве- щенную комнату третьего этажа, где хозяин дома спал тяжелым сном после тех услад, которые он так или иначе должен был находить, дабы не погибнуть под бременем 496
одиночества. Там и следовало «пощупать» на предмет честной, законной, профессиональной поживы. Может, попадется немного денег, часы, булавка с драгоценным камнем... словом, ничего сногсшибательного, выходящего из ряда вон. Просто вор увидел распахнутое окно и ре- шил попытать счастья. Вор неслышно приоткрыл дверь в слабо освещенную комнату. Газовый рожок был привернут. На кровати спал человек. На туалетном столике в беспорядке валя- лись различные предметы — пачка смятых банкнот, часы, ключи, три покерных фишки, несколько сломанных сигар и розовый шелковый бант. Тут же стояла бутылка сельтерской, припасенная на утро для прояснения мозгов. Вор сделал три осторожных шага по направлению к столику. Спящий жалобно застонал и открыл глаза. И тут же сунул правую руку под подушку, но не успел вытащить ее обратно. — Лежать тихо! — сказал вор нормальным человече- ским голосом. Воры третьей категории не говорят сви- стящим шепотом. Человек в постели посмотрел на дуло направленного на него револьвера и замер. — Руки вверх! — приказал вор. У человека была каштановая с проседью бородка кли- нышком, как у дантистов, которые рвут зубы без боли. Он производил впечатление солидного, почтенного обы- вателя и был, как видно, весьма желчен, а сейчас вдо- бавок чрезвычайно раздосадован и возмущен. Он сел в постели и поднял правую руку. — А ну-ка, вторую! — сказал вор. — Может, вы дву- смысленный и стреляете левой. Вы умеете считать до двух? Ну, живо! — Не могу поднять эту, — сказал обыватель с болез- ненной гримасой. — А что с ней такое? — Ревматизм в плече. — Острый? — Был острый. Теперь хронический. Вор с минуту стоял молча, держа ревматика под при- целом. Он глянул украдкой на туалетный столик с раз- бросанной на нем добычей и снова в замешательстве уставился на человека, сидевшего в постели. Внезапно его лицо тоже исказила гримаса. 32 О. Генри. Избранное, т. 2 497
— Перестаньте корчить рожи, — с раздражением крикнул обыватель. — Пришли грабить, так грабьте. За- бирайте, что там на туалете. — Прошу прощенья, — сказал вор с усмешкой. — Меня вот тоже скрутило. Вам, знаете ли, повезло — ведь мы с ревматизмом старинные приятели. И тоже в левой. Всякий другой на моем месте продырявил бы вас на- сквозь, когда вы не подняли свою левую клешню. — И давно у вас? — поинтересовался обыватель. — Пятый год. Да теперь уж не отвяжется. Стоит только заполучить это удовольствие — пиши пропало. — А вы не пробовали жир гремучей змеи? — с любо- пытством спросил обыватель. — Галлонами изводил. Если всех гремучих змей, ко- торых я обезжирил, вытянуть цепочкой, так она восемь раз достанет от земли до Сатурна, а уж греметь будет так, что заткнут уши в Вальпарайсо. — Некоторые принимают «Пилюли Чизельма», — за- метил обыватель. — Шарлатанство, — сказал вор. — Пять месяцев гло- тал эту дрянь. Никакого толку. Вот когда я пил «Экс- тракт Финкельхема», делал припарки из «Галаадского бальзама» и применял «Поттовский болеутоляющий пульверизатор», вроде как немного полегчало. Только сдается мне, что помог главным образом конский каш- тан, который я таскал в левом кармане. — Вас когда хуже донимает, по утрам или ночью? — Ночью, — сказал вор. — Когда самая работа. Слу- шайте, да вы опустите руку... Не станете же вы... А «Бликерстафовский кровеочиститель» вы не пробо- вали? — Нет, не приходилось. А у вас как — приступами или все время ноет? Вор присел в ногах кровати и положил револьвер на колено. — Скачками, — сказал он. — Набрасывается, когда не ждешь. Пришлось отказаться от верхних этажей — раза два уже застрял, скрутило на полдороге. Знаете, что я вам скажу: ни черта в этой болезни доктора не смыслят. — Ия так считаю. Потратил тысячу долларов, и все впустую. У вас распухает? — По утрам. А уж перед дождем — просто мочи нет. 498
— Ну да, у меня тоже. Стоит какому-нибудь парши- вому облачку величиной с салфетку тронуться к нам в путь из Флориды, и я уже чувствую его приближение. А если случится пройти мимо театра, когда там идет слезливая мелодрама «Болотные туманы», сырость так вопьется в плечо, что его начинает дергать, как зуб. — Да, ничем не уймешь. Адовы муки, — сказал вор. — Вы правы, — вздохнул обыватель. Вор поглядел на свой револьвер и с напускной раз- вязностью сунул его в карман. — Послушайте, приятель, — сказал он, стараясь пре- одолеть неловкость. — А вы не пробовали оподельдок? — Чушь! — сказал обыватель сердито. — С таким же успехом можно втирать коровье масло. — Правильно, — согласился вор. — Годится только для крошки Минни, когда киска оцарапает ей пальчик. Скажу вам прямо — дело наше дрянь. Только одна вещь на свете помогает. Добрая, старая, горячительная, весе- лящая сердце выпивка. Послушайте, старина... вы на меня не серчайте... Это дело, само собой, побоку... Оде- вайтесь-ка, и пойдем выпьем. Вы уж простите, если я... ух ты, черт! Опять схватил, гадюка! — Скоро неделя, как я лишен возможности одеваться без посторонней помощи, — сказал обыватель. — Боюсь, что Томас уже лег, и... — Ничего, вылезайте из своего логова, — сказал вор. — Я помогу вам нацепить что-нибудь. Условности и приличия мощной волной всколыхну- лись в сознании обывателя. Он погладил свою седеющую бородку. — Это в высшей степени необычно... — начал он. — Вот ваша рубашка, — сказал вор. — Ныряйте в нее. Между прочим один человек говорил мне, что «Ра- стирание Омберри» так починило его в две недели, что он стал сам завязывать себе галстук. На пороге обыватель остановился и шагнул обратно. — Чуть не ушел без денег, — сказал он. — Выложил их с вечера на туалетный стол. Вор поймал его за рукав. — Ладно, пошли, — сказал он грубовато. — Бросьте это. Я вас приглашаю. На выпивку хватит. А вы никогда не пробовали «Чудодейственный орех» и мазь из сосно- вых иголок? 32* 499
ПРИЗРАК ВОЗМОЖНОСТИ — Да с носилками за плечами! — трагически повто- рила миссис Кинсолвинг. Миссис Бэлами Бэлмор сочувственно подняла брови. Этим она выразила соболезнование и щедрое количество вежливого удивления. — Представьте, — снова начала миссис Кинсол- винг, — она всюду говорит, что видела привидение в ком- нате, которую занимала, — в нашей лучшей комнате для гостей, — видела призрак старого мужчины в рабочем комбинезоне, с трубкой и носилками. Самая невероят- ность этого свидетельствует о ее злостном намерении. Никогда ни один Кинсолвинг не ходил с носилками для кирпичей. Всем известно, что отец мистера Кинсолвинга нажил свое богатство на крупных строительных подря- дах, но он никогда, ни одного дня не работал на стройке сам. Этот дом строился по его плану, но, боже мой, но- силки! Почему она была так жестока и коварна! — Это действительно очень неприятно, — согласилась миссис Бэлмор, с одобрением обводя своими прекрас- ными глазами просторную комнату, отделанную в двух тонах: сиреневом и старого золота. — И она видела его в этой комнате? О нет, я не боюсь привидений. Пожа- луйста, не беспокойтесь обо мне. Я рада, что вы поме- стили меня здесь. Я считаю, что фамильные привидения очень занятны. Но в рассказе миссис Фишер-Симпкинс отсутствует логика. От нее можно было бы ожидать чего-нибудь более удачного. Ведь на таких носилках но- сят кирпичи, не правда ли? Ну для чего привидение по- несет кирпичи в виллу, построенную из мрамора и £00
камня? Мне очень жаль, но я готова подумать, что на миссис Фишер-Симпкинс начинает сказываться возраст, — Этот дом, — продолжала миссис Кинсолвинг, — построен на месте старого, в котором семья жила во времена Войны за независимость. Вполне возможно, что в нем и водится привидение. Был ведь капитан Кинсол- винг, который сражался в армии генерала Грина, хотя нам так и не удалось достать документы, подтверждаю- щие это. Если уж в семье должно быть привидение, то пусть оно лучше будет капитаном, а не каменщиком. — Привидение предка-освободителя — это было бы не плохо, — согласилась миссис Бэлмор, — но вы знаете, как привидения бывают капризны и бесцеремонны. Мо- жет быть, они, как любовь, создаются воображением. Главное преимущество тех, кто видит привидения, это что их рассказы невозможно опровергнуть. Злонамерен- ный глаз может легко принять ранец воина за носилки для кирпичей. Дорогая миссис Кинсолвинг, не думайте больше об этом. Я уверена, что это был ранец. — Но она ведь рассказывала это всем, —• безутешно горевала миссис Кинсолвинг. — Она настаивала на дета- лях, и потом эта трубка, а как быть с рабочим комбине- зоном? — Не надевать его совсем, — сказала миссис Бэлмор, изящно подавляя зевок. — Слишком грубо и неуклюже. Это вы, Фелис? Пожалуйста, приготовьте мне ванну. Вы здесь, в Клифтоне, обедаете в семь, миссис Кинсол- винг? Как мило с вашей стороны, что вы забежали по- болтать со мной до обеда. Я люблю эти маленькие ин- тимности в обращении с гостями. Они придают визиту семейный характер. Вы меня простите, — мне нужно одеваться. Я так ленива, я всегда откладываю это до по- следней минуты. Миссис Фишер-Симпкинс была первым большим ку- ском, который Кинсолвингам удалось урвать от обще- ственного пирога. Долгое время пирог этот лежал высоко на полке и только дразнил глаз. Но деньги и настойчи- вость помогли дотянуться до него. Миссис Фишер-Симп- кинс была линзой избранного круга высшего общества. Блеск ее ума и поступков отражал все самое модное и смелое в этом светском стереоскопе. Прежде ее слава и первенство были настолько прочными, что не нуждались в применении таких искусственных мер, как раздача во 501
время котильона живых лягушек. Но теперь такие сред- ства стали необходимы для поддержки ее трона. Кроме того, непрошенная старость заметно портила блеск ее проделок. Сенсационные газеты сократили . посвящаемые ей заметки с целой страницы до двух столбцов. Ум ее приобрел едкость; манеры стали резкими и бесцеремон- ными, словно она чувствовала необходимость утвердить свое царственное превосходство презрением условностей, связывающих других, менее солидных владык. Под давлением силы, которой располагали Кинсол- винги, она снизошла до того, что на один вечер и ночь почтила своим присутствием их дом. За это она ото- мстила хозяйке, — она повсюду с мрачным наслажде- нием и сарказмом рассказывала свою выдумку о при- видении с носилками. Для миссис Кинсолвинг, осчаст- ливленной тем, что ей удалось так далеко проникнуть в желанный круг, такой результат был жесточайшим разочарованием. Одни жалели ее, другие смеялись над ней — и то и другое было одинаково плохо. Но через некоторое время миссис Кинсолвинг вос- пряла духом, завоевав другой и более ценный приз. Миссис Бэлами Бэлмор согласилась посетить Клифтон и собиралась провести там три дня. Миссис Бэлмор была одной из сравнительно юных матрон, которой красота, происхождение и богатство обеспечили в святая святых прочное, место, не нуждавшееся в какой-либо особой поддержке. Поэтому она великодушно согласилась испол- нить заветное желание миссис Кинсолвинг; в то же время она знала, какое большое удовольствие доставит этим Теренсу. Может быть, ей даже удастся разгадать его. Теренс был сыном миссис Кинсолвинг. Ему было два- дцать девять лет, он был хорош собой и обладал двумя- тремя привлекательными и загадочными черточками. Во-первых, он был очень привязан к своей матери, и это одно уже было так странно, что заслуживало вни- мания. Затем он возмутительно мало говорил и казался или очень застенчивым, или очень сложным человеком. Миссис Бэлмор заинтересовалась им, потому что не могла решить, какое из двух предположений верно. Она решила изучить его поближе, пока это не перестало ее занимать. Если он окажется только застенчивым, она оставит его, так как застенчивость скучна. Если он 562
окажется сложным, она тоже оставит его, так как слож- ность опасна. Вечером, на третий день визита миссис Бэлмор, Те- ренс застал ее в уголке гостиной не более и не менее как рассматривающей альбом. — Как мило с вашей стороны было приехать сюда и выручить нас из беды, — сказал он. — Вы, вероятно, слы- шали, как миссис Фишер-Симпкинс пыталась потопить корабль, прежде чем покинуть его. Она пробила ему днище носилками. Моя мать так этим расстроена, что я опасаюсь за ее здоровье. Не постараетесь ли вы, пока вы здесь, миссис Бэлмор, увидеть для нас привидение — роскошное привидение — с графским гербом и с чековой книжкой? — Миссис Фишер-Симпкинс — злая старая леди, Те- ренс, — сказала миссис Бэлмор. — Может быть, вы на- кормили ее слишком плотным ужином. Неужели ваша мать действительно всерьез огорчена этим? — По-моему, да, — ответил Теренс. — Можно поду- мать, что все кирпичи с носилок свалились ей на голову. Она хорошая мама, и мне больно видеть ее огорчение. Надо надеяться, что привидение состоит членом союза каменщиков и объявит забастовку. Иначе в нашей семье никогда больше не будет покоя. — Я сплю в комнате привидения, — задумчиво про- говорила миссис Бэлмор. — Но она такая удобная, что я не поменяла бы ее, даже если бы мне было страшно, а мне совсем не страшно. Я думаю, мне не следует со- чинять контррассказ о симпатичном аристократическом призраке, не правда ли? Я бы с удовольствием, но мне кажется, что противоядие будет слишком явным и только подчеркнет эффект первой версии. — Да, — сказал Теренс, задумчиво проводя двумя пальцами по своим вьющимся каштановым волосам. — Это не годится. А что, если увидеть опять то же приви- дение, но без рабочего комбинезона и чтобы кирпичи были золотые? Это вознесет призрак из области унизи- тельного труда в финансовые сферы. Не думаете ли вы, что это будет достаточно респектабельно? — У вас был предок, который сражался с англича- нами, не так ли? Ваша мать упоминала как-то об этом. — Да, кажется. Один из тех чудаков, которые носили мундиры реглан и брюки для гольфа. Мне-то нет ника- 503
кого дела до всех этих исторических предков, но мама увлечена помпой, геральдикой и пиротехникой, а я хочу, чтобы она была счастлива. — Вы хороший мальчик, Теренс, что заботитесь о своей маме, — сказала миссис Бэлмор, подбирая свои шелка поближе к себе. — Садитесь здесь рядом со мной и давайте смотреть альбом, как это делали двадцать лет тому назад. Ну-ка расскажите мне о каждом из них. Кто этот высокий, внушительный джентльмен, опираю- щийся на горизонт, положив одну руку на коринфскую колонну? — Вот этот, с большими ногами? — спросил Теренс, изогнувшись. — Это двоюродный дедушка О’Брэнниген. Он содержал пивную на Бауэри. — Я просила вас сесть, Теренс. Если вы не будете забавлять меня или слушаться, утром я доложу, что ви- дела привидение в фартуке, таскающее кружки с пивом. Вот так-то лучше. Застенчивость в вашем возрасте, Те- ренс, — это черта, в которой должно быть стыдно при- знаваться. За завтраком, в последнее утро своего визита, миссис Бэлмор удивила и очаровала всех присутствующих, ре- шительно заявив, что видела привидение. — Оно было с нос... нос... — От замешательства и волнения миссис Кинсолвинг не могла выговорить это слово. — Нет, нет, отнюдь. От сидевших за столом градом посыпались вопросы: «Вы испугались?», «Что оно делало?», «Как оно выгля- дело?», «Как оно было одето?», «Сказало оно что- нибудь?», «Вы не вскрикнули?» — Я постараюсь ответить сразу всем, — мужественно сказала миссис Бэлмор, — хотя я ужасно голодна. Меня что-то разбудило — не знаю, шум или прикосновение, — н я увидела призрак. Я никогда не оставляю света на ночь, так что в комнате было темно, но я ясно видела его. Я не спала. Это был высокий мужчина, весь в ка- ком-то белом тумане. Он был в костюме старых коло- ниальных времен: напудренные волосы, мешковатые полы сюртука, кружевные манжеты и шпага. Он казался воз- душным и как будто светился в темноте и двигался 604'
бесшумно. Да, я сначала немного испугалась, или, вер- нее, удивилась. Это было первое привидение, кото- рое мне довелось увидеть. Нет, оно ничего не ска- зало. Я не вскрикнула. Я поднялась на локте, и тогда оно стало медленно отдаляться и, достигнув двери, исчезло. Миссис Кинсолвинг была на седьмом небе от ра- дости. — По описанию это капитан Кинсолвинг, генерал армии Грина, один из наших предков, — сказала она, и голос ее дрожал от гордости и облегчения. — Мне сле- дует извиниться за нашего призрачного родственника, миссис Бэлмор. Я боюсь, что он доставил вам большое беспокойство. Теренс довольной улыбкой поздравил свою мать. Наконец-то победа была на стороне миссис Кинсолвинг, и он был рад ее счастью. — Хоть мне и очень стыдно, — сказала миссис Бэл- мор, принимаясь за завтрак, — но я должна сознаться, что не была очень обеспокоена. Мне, вероятно, следо- вало бы вскрикнуть и упасть в обморок и заставить вас всех забегать по дому в самых живописных костюмах. Но, когда первая тревога миновала, я уже не могла вы- звать у себя чувство страха. Привидение, сыграв свою роль, спокойно и мирно сошло со сцены, и я опять уснула. Почти все слушатели приняли рассказ миссис Бэлмор как выдумку, великодушно созданную в противовес злому видению миссис Фишер-Симпкинс. Но кое-кто заметил, что ее рассказ носил печать подлинного убеждения. Каждое слово дышало правдой и искренностью. Даже человек, не верящий в привидения, при некоторой наблю- дательности вынужден был бы признать, что она дей- ствительно видела странного посетителя, хотя бы в очень ярком сне. Вскоре горничная миссис Бэлмор принялась уклады- вать вещи. Через два часа автомобиль должен был доставить миссис Бэлмор на станцию. Когда Теренс прогуливался по восточной веранде, миссис Бэлмор подошла к нему. В глазах ее сверкал лукавый огонек. — Я не хотела рассказывать все другим, — ска- зала она, — но вам я расскажу. Я думаю, что в какой-то мере вы должны нести ответственность за это. 505
Догадайтесь, каким образом привидение разбудило меня ночью. — Загремело цепями, — предположил Теренс после некоторого раздумья, — или застонало? Они обычно де- лают либо то, либо другое. — Не знаете ли вы, — со странной непоследователь- ностью продолжала миссис Бэлмор, — похожа я на кого- нибудь из родственниц вашего беспокойного предка, ка- питана Кинсолвинга? — Не думаю, — в крайнем удивлении ответил Те- ренс. — Никогда не слышал, чтобы хоть одна из них была признанной красавицей. — Тогда почему, — спросила миссис Бэлмор, серьезно глядя в глаза молодому человеку, — почему привидению вздумалось поцеловать меня? — Боже! — воскликнул Теренс, широко открыв от изумления глаза. — Что вы говорите, миссис Бэлмор! Не- ужели он действительно поцеловал вас? — Я сказала — оно, — поправила его миссис Бэлмор. — Но почему вы говорите, что я должен нести за это ответственность? — Потому что у этого привидения, кроме вас, нет родственников мужского пола. — Понимаю. «До третьего и четвертого колена». Но, серьезно, неужели он... неужели оно... откуда вы?.. — Знаете? Как вообще знают? Я спала, и это при- косновение как раз и было тем, что разбудило меня, я почти уверена. — Почти? — Ну, я проснулась, когда... о, неужели вы не пони- маете, что я хочу сказать? Когда вас неожиданно раз- будят, вы не уверены, то ли вам снилось, то ли... и все же вы знаете, что... боже мой, Теренс, неужели я должна анализировать самые примитивные ощущения, чтобы удовлетворить вашу чрезвычайно практическую любозна- тельность? — Но в отношении поцелуев привидений, — смиренно сказал Теренс, — я нуждаюсь в самых элементарных сведениях. Я никогда не целовался с привидениями. Это... это?.. — Раз уж вы хотите поучаться, — сказала миссис Бэлмор, намеренно, но слегка шутливо подчеркивая
каждое слово, — это дает ощущение чего-то среднего между физическим и духовным. — Конечно, — сказал Теренс, вдруг становясь серь- езным, — это был сон или какая-то галлюцинация. Те- перь никто не верит в духов. Если вы рассказали эту историю по доброте сердечной, я не могу выразить, как я вам благодарен, миссис Бэлмор. Вы доставили этим маме величайшее счастье. Этот предок-освободитель — гениальная выдумка! Миссис Бэлмор вздохнула. — Меня постигла обычная судьба тех, кто видит привидения, — смиренно сказала она. — Честь моей встречи с духом приписывают салату из омаров или фан- тазии. Что ж, у меня по крайней мере осталась одна память от этого крушения: поцелуй с того света. Ска- жите, Теренс, капитан Кинсолвинг был очень храбрым человеком? — Кажется, он был разбит под Йорктауном, — отве- тил Теренс, вспоминая. — Говорят, он удрал со своей ро- той после первого же боя. — Я так и думала, что он был робок, — рассеянно заметила миссис Бэлмор. — Он мог бы получить еше один. — Еще один бой? — тупо спросил Теренс. — Что же другое могла я иметь в виду? Теперь мне пора идти собираться. Через час автомобиль будет здесь. Я очень хорошо провела время в Клифтоне. Прекрасное утро, не правда ли, Теренс? По дороге на станцию миссис Бэлмор вынула из су- мочки шелковый носовой платок и посмотрела на него, загадочно улыбаясь. Потом завязала его несколькими крепкими узлами и бросила в удобный момент за край обрыва, вдоль которого шла дорога. У себя в комнате Теренс давал распоряжения своему лакею Бруксу. — Сложите это тряпье, — сказал он, — и отошлите его по адресу, указанному на этой карточке. Карточка была от нью-йоркского костюмера. «Тря- пьем» был костюм джентльмена далеких дней' тысяча семьсот семьдесят шестого года, весь из белого атласа и с серебряными пряжками, белые шелковые чулки, бе- лые лайковые туфли и в довершение пудреный парик и шпага. 607
— И потом, Брукс, — с некоторым беспокойством до- бавил Теренс, — поищите шелковый носовой платок с моей меткой. Я, должно быть, обронил его где-то. Месяц спустя миссис Бэлмор и еще одна или две дамы высшего общества составляли список лиц, пригла- шенных на прогулку в Кэтскилские горы. . Миссис Бэлмор в последний раз просмотрела список. Имя Теренса Кинсолвинга попалось ей на глаза. Миссис Бэлмор провела по нему тонкую линию своим цензорским карандашом. — Слишком застенчив, — нежно прошептала она в объяснение.
ДЖИММИ ХЕЙЗ И МЬЮРИЭЛ I Ужин кончился, и в лагере наступила тишина, сопро- вождающая обычно свертывание папирос из кожуры ку- курузных початков. Маленький пруд светился на темной земле, как клочок упавшего неба. Тявкали койоты. Глу- хие удары копыт выдавали присутствие стреноженных коней, продвигавшихся к свежей траве скачками, как деревянные лошадки-качалки. Полуэскадрон те- хасского пограничного батальона расположился вокруг костра. Знакомый звук — шорох и трение чапарраля о дере- вянные стремена — послышался из густых зарослей по- выше лагеря. Пограничники насторожились. Они услы- шали, как громкий, веселый голос успокоительно го- ворил: — Подбодрись, Мьюриэл, старушка! Вот мы и при- ехали. А долгая получилась поездка, верно? Эх ты, допотопное существо! Да ну, будет тебе целоваться, право! И не цепляйся так крепко за мою шею. Надо тебе сказать, этот коняга под нами не очень тверд на ноги. Он еще, чего доброго, сбросит нас с тобой, если мы бу- дем зевать. После двух минут ожидания на лагерную площадку вылетела усталая серая в яблоках лошадь. Долговязый парень лет двадцати раскачивался в седле. Никакой Мьюриэл, к которой он обращался, не было видно. — Эй, друзья, — весело закричал всадник, — вот тут письмо лейтенанту Мэннингу! 509
Он спешился, расседлал коня, опустил на землю свер- нутое в кольцо лассо и снял с луки седла путы. Пока лейтенант Мэннинг, командир полуэскадрона, читал письмо, он заботливо соскреб засохшую на путах грязь, показав тем самым, что бережет передние ноги своего коня. — Ребята, — сказал лейтенант и помахал погранич- никам рукой, — это мистер Джимми Хейз. Он зачислен в нашу часть. Капитан Мак-Лин прислал его к нам из Эль-Пасо. Хейз, когда стреножите коня, ребята вас на- кормят. Пограничники приняли новичка радушно. Тем не менее они подвергли его внимательному осмотру и воз- держались до поры до времени от окончательного при- говора. Пограничники выбирают нового товарища в де- сять раз осмотрительнее, чем девушка возлюбленного. От выдержки, преданности, хладнокровия и меткой стрельбы вашего соседа в бою часто зависит ваша жизнь. После плотного ужина Хейз присоединился к куря- щим у костра. Его внешность не рассеяла всех сомнений у его собратьев по оружию. Они видели всего лишь длинного, сухопарого юношу с выжженными солнцем волосами цвета пакли и загорелым простодушным лицом, на котором играла добрая, лукавая улыбка. — Друзья, — сказал новый пограничник, — я сейчас представлю вас одной моей знакомой леди. Я никогда не слышал, чтобы ее называли красавицей, но вы согласи- тесь, что она все-таки ничего себе. Поди-ка сюда, Мью- риэл! Он расстегнул свою синюю фланелевую рубаху. Из-за пазухи у него выползла рогатая лягушка. Яркокрасная ленточка была кокетливо повязана вокруг ее колючей шеи. Она сползла на колено к хозяину и уселась там неподвижно. — Вот у этой самой Мьюриэл, — сказал Хейз с ора- торским жестом, — имеется куча достоинств. Она никогда не спорит, она всегда сидит дома, и она довольствуется одним красным платьем и в будни и в воскресенье. — Вы только посмотрите на эту погань! — сказал, смеясь, один из пограничников. — Видал я рогатых ля- гушек, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь взял себе такую дрянь в товарищи. Она что, знает вас?. — Возьмите ее и увидите, — сказал Хейз. £10
Небольшая короткохвостая ящерица, известная под названием рогатой лягушки, совершенно безвредна. Она уродлива, как те доисторические чудовища, уменьшенным потомком которых она является, но кротка, как го- лубь. Пограничник взял Мьюриэл с колен Хейза и вернулся на свое сиденье из свернутых одеял. Пленница верте- лась, царапалась и энергично вырывалась из его руки. Подержав лягушку с минуту, пограничник опустил ее на землю. Неуклюже, но быстро она заработала своими уморительными лапками и остановилась у ноги Хейза. — Здорово, разрази меня гром! — сказал другой по- граничник. — Никогда не думал, что у этих насекомых столько соображения. П Джимми Хейз стал общим любимцем в лагере по- граничников. Он обладал бесконечным запасом доброду- шия и неиссякаемым мягким юмором, который очень це- нится в походной жизни. Он был неразлучен со своей рогатой лягушкой. За пазухой во время езды, на плече или на колене в лагере, под одеялом ночью — маленький уродец никогда не покидал его. Джимми был шутником того типа, который преобла- дает в сельских местностях Запада и Юга. Не умея ни изобрести что-нибудь новое по части развлечений, ни сострить экспромтом, он набрел как-то раз на забавную мысль и крепко ухватился за нее. Ему показалось очень смешным иметь при себе для развлечения друзей руч- ную рогатую лягушку с красной ленточкой на шее. Это была счастливая мысль — почему же не развивать ее до бесконечности? Отношения, связывавшие Джимми с его лягушкой, трудно поддаются определению. Способна ли рогатая лягушка на прочную привязанность, это вопрос, для раз- решения которого мы не располагаем данными. Легче угадать чувства Джимми. Мьюриэл была перлом его остроумия и в качестве такового была им нежно любима. Он ловил для нее мух и защищал ее от холодного ветра. Заботы его были наполовину эгоистичны, и все 511
же, когда пришло время, она отплатила ему сторицей. Немало других Мьюриэл так же щедро вознаграждали других Джимми за их поверхностное увлечение. Джимми не сразу добился полного признания со сто- роны своих товарищей. Они любили его за простоту и чудачества, но над ним все еще висел тяжелый меч от- сроченного приговора. Жизнь пограничников состоит не только в том, чтобы дурачиться в лагере. Приходится еще выслеживать конокрадов, ловить опасных преступ- ников, драться со всякими головорезами, выбивать из чапарраля шайки бандитов, насаждать закон и порядок с помощью шестизарядного револьвера. Джимми, по соб- ственному его признанию, был преимущественно ковбоем и не имел опыта в пограничной войне. Поэтому погра- ничники в его отсутствие усиленно гадали, как он будет вести себя под огнем. Ибо, да будет всем известно, честь и гордость каждого пограничного отряда зависят от лич- ной отваги составляющих его солдат. Два месяца на границе было спокойно. Солдаты без- дельничали в лагере. А затем, к великой радости изны- вавших от скуки защитников границы, Себастьяно Сал- дар, знаменитый мексиканский головорез и угонщик скота, перешел со своей шайкой Рио-Гранде и стал про- изводить опустошения на техасском берегу. Теперь были основания предполагать, что скоро Джимми Хейзу пред- ставится случай показать, чего он стоит. Отряд гонялся за бандитами неустанно, но у Салдара и его людей кони были, как у Лохинвара *, и настигнуть их было не- легко. Однажды вечером, перед закатом, пограничники после долгого перехода остановились на отдых. Усталые ло- шади стояли тут же, нерасседланные. Люди жарили сало и варили кофе. Вдруг из чащи зарослей на них выскочил Себастьяно Салдар со своей шайкой, стреляя из шести- зарядных револьверов и оглашая воздух отчаянными воплями. Это было полной неожиданностью. Погранич- ники, раздраженно ругаясь, схватились за винчестеры; но атака оказалась лишь показным выступлением чисто мексиканского типа. После этой шумной демонстрации налетчики с оглушительным криком ускакали прочь 1 Храбрый рыцарь, герой баллады Вальтера Скотта, увезший свою возлюбленную, которую хотели выдать замуж за другого. 612
вдоль реки. Пограничники вскочили на коней и пусти- лись в погоню; но уже мили через две их лошади выдохлись, и лейтенант Мэннинг отдал приказ прекратить погоню и вернуться в лагерь. Тут обнаружилось, что Джимми Хейз исчез. Кто-то вспомнил, что, когда началась тревога, он побежал к своей лошади, но после этого никто его не видел. На- ступило утро, а Джимми все не было. Думая, что он лежит где-нибудь убитый или раненый, пограничники обыскали все окрестности, но безуспешно. Тогда они пошли по следам банды Салдара, но она как в воду канула. Мэннинг решил, что коварный мексиканец после своего театрального прощания снова ушел за реку. И действительно, ни о каких дальнейших набегах сведе- ний не поступало. Это дало пограничникам время разобраться в своих неприятностях. Как уже было сказано, честь и гордость каждого пограничного отряда зависят от личной отваги составляющих его солдат. И теперь они были уверены, что свист мексиканских пуль обратил Джимми Хейза в позорное бегство. Бак Дэвис хорошо помнил, что мекси- канцы не дали ни одного выстрела, после того как Джимми побежал к своей лошади. Таким образом, он не мог быть убит. Нет, он бежал от своего первого боя и не захотел вернуться, зная, что презрение товарищей труднее вынести, чем вид направленных на тебя винтовок. И в отряде Мэннинга из пограничного батальона Мак-Лина было невесело. Это было первое пятно на их знамени. Ни разу еще за всю историю пограничной службы ни один солдат не показал себя трусом. Все они любили Джимми Хейза, и это еще больше портило дело. Проходили дни, недели и месяцы, а облачко неизжи- того позора все еще висело над лагерем. Ш Год спустя, оставив позади много стоянок и изъездив с оружием в руках много сотен миль, лейтенант Мэннинг почти с тем же составом людей был послан на борьбу с контрабандистами на несколько миль ниже по реке от их старого лагеря. Однажды, пересекая густо заросшую мескитом равнину, они выехали на луг, изрезанный 33 О. Генри. Избранное, т. 2 513
овражками. Тут глазам их представилась немая картина давнишней трагедии. В одном из овражков лежали скелеты трех мексикан- цев. Их можно было узнать только по платью. Самый большой скелет был когда-то Себастьяно Салдаром. Его громадное дорогое сомбреро с золотыми украшениями — шляпа, известная по всему Рио-Гранде, — лежало тут же, пробитое тремя пулями. На краю овражка покоились заржавевшие винчестеры мексиканцев — все они были направлены дулами в одну сторону. Пограничники проехали в ту сторону пятьдесят ярдов. Там, в небольшой впадине, все еще целясь из винтовки в тех троих, лежал еще один скелет. Это был бой на взаимное уничтожение. Ни по каким признакам нельзя было опознать одинокого защитника. Его одежда, на- сколько можно было в ней разобраться после работы дождей и солнца, могла быть одеждой любого ранчмена или ковбоя. — Какой-нибудь ковбой, — сказал Мэннинг. — Они настигли его одного. Молодец парень! Задал он им го- рячих, • прежде чем они укокошили его! Так вот почему мы больше ничего не слышали о доне Себастьяно! И вдруг из-под истрепанных непогодой лохмотьев мертвеца вылезла рогатая лягушка с полинявшей крас- ной ленточкой вокруг шеи и уселась на плече своего давно успокоившегося хозяина. Безмолвно рассказала она повесть о неопытном юноше и быстроногом сером в яблоках коне — как они в погоне за мексиканскими на- летчиками обогнали всех своих товарищей и как маль- чик погиб, поддерживая честь своего отряда. Пограничники теснее столпились у трупа, и, словно по данному знаку, дикий вопль вырвался из их уст. Этот вопль был и панихидой, и надгробной речью, и эпи- тафией, и торжествующей песнью. Странный реквием над прахом павшего товарища, скажете вы, но, если бы Джимми Хейз мог его услышать, он бы все понял.
«под Из сборника ЛЕЖАЧИЙ КАМЕНЬ...» 1912 МАРКИЗ И МИСС САЛЛИ Старый Билл Баском, сам того не зная, удостоился великой чести: господь призвал его в один день с марки- зом Бородэйлом. Маркиз жил в Лондоне на Риджент-стрит; старик Баском — у ручья Хромого Оленя, на южной границе Техаса. Катастрофа, сразившая маркиза, приняла образ некоего лопнувшего мыльного пузыря под названием «Средне- и Южноамериканская монополия по добыче каучука и красного дерева». Судьба, насмеявшаяся над Баскомом, явилась к нему в не менее устрашающем об- личии: шайка цивилизованных индейцев с соседней тер- ритории, специалистов по уводу скота, угнала у него все его стадо, насчитывавшее четыреста голов. А когда Баском вздумал выследить разбойников, они его застре- лили. Что касается маркиза, то он, убедившись, что на каждые оставшиеся у него пятнадцать шиллингов приходится не менее фунта стерлингов долга, пу- стил-себе пулю в лоб и этим уравнял итоги обеих ката- строф. Со смертью старика Билла шесть его сыновей и до- черей совсем осиротели. Отец не оставил им даже бычка на племя и ни единого доллара, чтобы купить его. Со смертью маркиза осиротел его единственный сын, давно уже перебравшийся в Штаты и владевший бога- тым ранчо в Северном Техасе. Когда молодой человек получил скорбную весть, он сел на коня и поскакал в соседний город. Здесь он препоручил поверенным все свое имущество, за исключением лошади, седла, ружья и 615
пятнадцати долларов, с наказом все распродать и вырученные деньги направить в Лондон для расплаты с отцовскими кредиторами. Покончив с этим делом, он снова вскочил в седло и пришпорил коня, держа путь на юг. В один прекрасный день, почти минута в минуту, но только с разных концов, к ранчо Даймонд Кросс, что на Малой Пиедре, подъехали два молодых парня и спро- сили, нет ли какой работы. Оба были в новеньких и даже щегольских ковбойских рубашках и штанах. Один — стройный, загорелый, коротко остриженный брю- нет с тонкими, словно точеными чертами; другой — широкоплечий коренастый малый, свежий и румяный, с вьющимися рыжеватыми волосами и некрасивым, чуть тронутым веснушками лицом, лучшим украшением ко- торого были веселые глаза и смеющийся рот. Управляющий ответил, что работа найдется. Кстати, ему в то утро донесли, что повар, — как известно, самый необходимый человек в лагере, — не снеся шуток и про- делок, какие такому лицу полагается сносить по штату, сел на свою мексиканскую лошадку и скрылся в неиз- вестном направлении. — Который-нибудь из вас умеет стряпать? — спросил управляющий. — Я умею, — вызвался рыжеватый. — Мне приходи- лось стряпать в поле, и я, пожалуй, мог бы выручить вас. Но с условием: при первой возможности вы устро- ите меня получше. — Вот это разговор мужчины, — обрадовался упра- вляющий. — Поедете с запиской к Сондерсу. Пусть по- ставит вас на работу. Таким образом, в расчетной ведомости Даймонд Кросса прибавилось два новых имени: Джон Баском и Чарльз Норвуд. Пообедав, новые работники вместе на- правились в лагерь. Маршрут, который им дали, был ясен и прост: «Езжайте прямо, оврагом. Как проедете пятнадцать миль, тут вам это самое место и будет». Оба паренька были чужие в этих краях, оба молодые и сме- лые, и, поскольку их свели случай и дальняя дорога, надо думать, что фундамент их последующей дружбы был заложен в тот самый день, когда они скакали бок о бок по извилистой балке Кандад Верда. 516
К месту назначения путники прибыли уже после за- ката. Штаб-квартира лагеря была удобно расположена вдоль длинной заводи, осененной высокими деревьями. Разбросанные по траве палатки и брезентовая кладо- вая показывали, что стоянка эта рассчитана на долгий срок. Ковбои только что вернулись в лагерь, где никто не ждал их с ужином. Какие только проклятия не сыпа- лись на голову сбежавшего повара! Пока они снимали седла и спутывали лошадей, в лагерь прибыли новички и осведомились, где здесь Пинк Сондерс. Старший выступил вперед, и они отдали ему записку управляю- щего. Пинк Сондерс, распоряжавшийся всем, что касалось работы, считался первым весельчаком и балагуром в лагере, где все — от повара до управляющего — были на равном положении. Прочитав записку, он помахал товарищам и, надрывая глотку, торжественно объ- явил: — Джентльмены, позвольте представить вам Маркиза и Мисс Салли! Новички были явно огорошены. Новый повар вздрог- нул, но, вспомнив, что «Мисс Салли» — обычное прозвище поваров на всех ранчо Западного Техаса, успокоился и добродушно присоединился к общему смеху. Что ка- сается его спутника, то эта выходка не только привела его в смущение, но и рассердила. Резко повернувшись, он ухватился за луку седла, очевидно намереваясь уска- кать. Но Мисс Салли тронул его за плечо и сказал смеясь: — Ничего, ничего, Маркиз. Сондерс не хотел тебя обидеть — наоборот! У тебя такой гордый вид, и нос, как у аристократа, — эта кличка как раз по тебе. Мисс Салли расседлал лошадь, и Маркиз, сменив гнев на милость, последовал его примеру. Мигом засу- чив рукава, Мисс Салли бросился к кладовой. — Ну да, я ваш новый повар, черт возьми! А ну-ка, ребята, соберите побольше хворосту, и в полчаса я спро- ворю вам самый настоящий ужин. Живость и добродушие, с какими Мисс Салли в мгно- вение ока перерыл все в кладовой и, найдя кофе, муку и сало, взялся за дело, сразу завоевали ему расположе- ние лагеря. 517
При ближайшем знакомстве и Маркиз оказался слав- ным, веселым малым; правда, он держался несколько особняком и сторонился грубых лагерных развлечений. Но эта замкнутость так подходила к его прозвищу, что казалась уместной, и ребята даже полюбили его за эту черту. Сондерс назначил его гуртовщиком. Маркиз был отличный наездник и управлялся с лассо и клеймом не хуже других ковбоев. Вскоре между Маркизом и Мисс Салли завязалось что-то вроде дружбы. После ужина, когда посуда была перемыта и убрана, их обычно видели вместе: Мисс Сал- ли покуривал свою трубку, вырезанную из корневища шиповника, а Маркиз плел себе новый арапник или скоблил сырые ремни на путы для лошадей. Управляющий не забыл своего обещания при случае подумать о поваре. Наведываясь в лагерь, он подолгу с ним беседовал. Чем-то Мисс Салли приворожил его. Однажды в полдень, возвращаясь с объезда, он завер- нул в лагерь и сказал ему: — С завтрашнего дня вас сменит новый повар. Как только он явится, приезжайте в усадьбу. Будете вести у меня всю отчетность и корреспонденцию. Мне нужен надежный человек, который мог бы всем распорядиться, когда меня нет на месте. Насчет жалованья можете нэ беспокоиться, на Даймонд Кроссе не обидят человека, который соблюдает хозяйский интерес. — Ладно, — сказал Мисс Салли, да так спокойно, как будто только этого и ждал. — А вы не будете про- тив, если я поселюсь у вас с женой? — Как, вы женаты? — удивился управляющий, явно недовольный таким оборотом дела. — Первый раз слышу. — Да то-то и есть, что не женат, но не прочь же- ниться, — отвечал повар. — Я все откладывал, пока под- вернется настоящая должность и у меня будет хотя бы крыша над головой. Не мог же я поселить жену в па- латке. — Верно, — согласился управляющий. — Лагерь не место для женатого человека. Что ж, в доме у нас про- сторно, и если вы окажетесь тем, за кого я вас считаю, — милости прошу. Напишите ей, пусть приезжает. — Ладно, — повторил Мисс Салли. — Как только завтра меня сменят, я уж не задержусь. 518
Вечер был прохладный, и, поужинав, ковбои располо- жились вокруг большого костра. Постепенно их задорные шутки умолкли и наступила полная тишина, а это в ков- бойском лагере опасный знак — тут уж непременно жди какой-нибудь каверзы. Мисс Салли и Маркиз сидели на бревне и рассуждали о преимуществе длинных или коротких стремян при езде на далекое расстояние. Вскоре Маркиз встал и напра- вился к дереву, где у него сушились ремешки для нового лассо. Как только он ушел, с Мисс Салли случилась маленькая неприятность: ветер задул ему в глаз соринку табачной крошки, из которой Смизерс, он же Сухой Ру- чей, свертывал себе покурить. Пока повар тер постра- давший глаз, из которого текли слезы, Дэйвис Граммо- фон, прозванный так за свой въедливый скрипучий го- лос, поднялся с места и стал держать речь: — Граждане и ребята, позвольте задать вам один во- прос. Пусть каждый здесь скажет, какое есть на свете величайшее безобразие, такое, что порядочному человеку и смотреть зазорно? — Плохая карта на руках! — Бесхозяйная телка, когда под рукой нет клейма! — Твой нос! — Револьверное дуло, когда оно глядит прямо на тебя. — Молчать, дурачье! — вмешался толстяк Тэллер, уже немолодой гуртовщик. — Фони лучше знает, дайте ему сказать. — Так вот, граждане и ребята, — продолжал Грам- мофон.— Все те безобразия, которые вы здесь пе-ре-чис- лили, достаточно прискорбны, и вы, можно сказать, почти угадали, но только не совсем. Нет на свете боль- шего безобразия, чем вот это, — и он указал на Мисс Салли, который все еще тер себе глаза, — когда доверчи- вая, о-слеп-лен-ная молодая особа убивается, потому что подлый изменщик разбил ее сердце. Что мы с вами — люди или, может, хищные звери, что позволяем какому- то а-ри-сто-кратишке смеяться над чувствами нашей Мисс Салли? Неужто мы так и будем смотреть, как этот красавчик с блестящим титулом топчет чувства своей милашки, а ведь кому как не нам она вверила свою судьбу. Так что же: намерены мы поступить, как пола- гается настоящим мужчинам, или мы так и будем есть 519
подмоченный хлеб, зная, что это она обливает его горь- кими слезами? — Экое свинство! — негодующе фыркнул Сухой Ру- чей. — Порядочные люди так не поступают. Я давно за- мечаю, что этот гад приударяет за нашей красоткой. А еще Маркиз называется! Скажи, Фони, маркиз — это титулованная особа? — Это вроде как король, — поспешил дать объясне- ние Осока. — Только пониже чином. Поменьше валета, побольше десятки. — Прошу понять меня правильно, — продолжал Граммофон. — Это вовсе не значит, что я против аристо- кратов. Есть среди них и порядочные люди. Я сам с ними водился. Я не одну кружку пивца пропустил с мэ- ром Форт-Уэрта, со мной не гнушался водить компанию даже кассир с полустанка — а это такие люди, — насчет выпивона они всякого за пояс заткнут. Но если Маркиз позволяет себе играть чувствами невинной кухарочки,— спрашивается, что ему за это полагается? — Ремня ему хорошего! — крикнул Сухой Ручей. — Собаке собачья и честь! — выразил общие чув- ства Осока. — Проучить, проучить, — хором поддержали осталь- ные. И прежде чем Маркиз угадал их намерение, двое схватили его за руки и потащили к бревну. Дэйвис Грам- мофон, сам себя уполномочивший привести приговор в исполнение, стоял наготове с кожаными штанами в ру- ках. Впервые ковбои в своих грубоватых забавах пося- гали на неприкосновенность Маркиза. — Что это вы затеяли? — крикнул он, возмущенно сверкая глазами. — Полегче, Маркиз, — шепнул ему Руб Феллоуз, вдвоем с приятелем державший его за руки. — Видишь, ребятам пошутить вздумалось. Разложат тебя на бревне и всыпят с десяточек. Не бойся, очень больно не будет. Однако Маркиз, вне себя от гнева, оскалил зубы и, крикнув что-то невнятное, стал с неожиданной силой вы- рываться из державших его рук. В мгновение он расшвы- рял четырех схвативших его молодцов, и они отле- тели кто куда. Крик его услышал и Мисс Салли и, окончательно протерев глаза, со всех ног кинулся на выручку. 520
Но тут раздалось громкое «Алло!» — ив освещенное костром пространство въехал тарантас, запряженный парой резвых мустангов. Все бросились к нему, и то, что они увидели, заставило их забыть о затее Дэйвиса Грам- мофона, кстати уже потерявшей для них прелесть новизны. В ожидании более заманчивой дичи и более увлекательной забавы о недавнем пленнике попросту за- были. Тарантас и лошади принадлежали Сэму Холли, ското- воду с Биг Мадди. Сэм правил, а рядом с ним сидел гладко выбритый толстяк в сюртуке и цилиндре. Это был окружной судья мистер Дэйв Хэккет, которому вскоре предстояло вторично баллотироваться на ту же должность. Сэм возил его по всей округе и по ков- бойским лагерям, чтобы расшевелить независимых изби- рателей. Приезжие вылезли из тарантаса, привязали мустан- гов к дереву и направились к костру. При их появлении все обитатели лагеря, за исключе- нием Мисс Салли, Маркиза и Пинка Сондерса, по обя- занности встречавшего гостей, с криком ужаса броси- лись врассыпную и исчезли в окружающей темноте. — Господи боже! — воскликнул Хэккет, — это они нас так испугались? Неужто мы такие страшные? Рад ви- деть вас, мистер Сондерс. Как поживаете? Зачем это вам понадобился мой цилиндр, Холли? — Я его боюсь, — задумчиво ответил Холли. Он со- рвал с Хэккета цилиндр и, вертя его в руках, вопроси- тельно поглядывал в темноту, где теперь воцарилась мертвая тишина. — Ты как скажешь, Сондерс? Пин к ухмыльнулся. — Скажу, что не мешало бы его повесить повыше, — произнес он равнодушным тоном человека, дающего бес- платный совет. — В такой темноте разве что-нибудь увидишь! Не хотел бы я, чтобы этот головной убор тор- чал на моей макушке. Холли стал на ступицу заднего колеса фургона и, дотянувшись до ближайшего сука, повесил на него ци- линдр. Едва он спустился на землю, как грянули вы- стрелы по меньшей мере из десятка шестизарядных кольтов, и пробитый пулями цилиндр свалился наземь. Тут из темноты послышался какой-то свистящий звук, словно двадцать гремучих змей шипело разом, и со всех 521
сторон показались ковбои. Высоко, с величайшей осто- рожностью поднимая ноги, они обращали друг к другу предостерегающее «Тс-с-с!», словно предупреждая об опасности. В торжественном молчании они стали вокруг цилиндра, с опаской поглядывая на него. Поминутно то одна, то другая фигура, словно в припадке неизъясни- мого ужаса, отскакивала в сторону. — Это та самая гадина, — сказал один ковбой, пони- зив голос до громкого шепота, — что ночью ползает по болотам и кричит: «Вилли-валло!» — Нет, это ядовитый Кипоотум, — высказал предпо- ложение другой. — Тот, что жалит, умирая, и орет, когда его закапывают в землю. — Это хозяин всей нечистой твари, — сказал Дэйвис Граммофон. — Но ведь он издох. Не бойтесь его, ребята! — Какое там издох, притворяется, бестия, — возразил Сухой Ручей. — Это Хайголлакум, страшный лесной дух. Есть только один способ с ним расправиться. Он вытащил в круг старину Тэллера, грузного гуртов- щика в двести сорок фунтов весом. Тэллер поставил ци- линдр на донышко и шлепнулся на него всей своей ту- шей, сплющив его в тонкую лепешку. Хэккет, вытаращив глаза, смотрел на происходящее. Заметив, что он готов вспылить, Сэм Холли сказал ему: — Смотрите, судья, не оплошайте. В Даймонд Кроссе шестьдесят голосов. Ребята хотят испытать вас. Мне думается, вы не проиграете, если обратите все в шутку. И Хэккет, оценив великую мудрость этого совета, внял ему. Подойдя к группе ковбоев, которые после успешной расправы с кровожадным гадом радовались, глядя на его останки, он торжественно произнес: — Спасибо вам, ребята, за беспримерный подвиг. Вы с героическим и, можно сказать, неутомимым муже- ством прикончили чудовище, которое, должно быть, сва- лилось на нас с деревьев, когда мы в потемках проез- жали по оврагу. Теперь я до гроба ваш должник. Вы спасли мне жизнь и, надеюсь, отдадите мне ваши голоса, когда я снова буду баллотироваться на должность судьи. Разрешите вручить вам мою карточку. 522
Ковбои, которые выкидывали все эти штуки с неиз- менно серьезным видом, теперь одобрительно посмеива- лись. Но Дэйвису Граммофону этого показалось мало. В его изобретательной голове родилась новая идея. — Нет, приятель, — сказал он сурово. — Ни в одном лагере вы бы так легко не отделались. Шутка ли ока- зать — выпустить на людей такую вредную тварь! Счастье ваше, что еще обошлось без человеческих жертв. Но вы можете загладить свою вину, исполните только нашу просьбу. — В чем дело? — насторожился Хэккет. . — Вам дано право скреплять людей священными узами брака, — верно? — Верно, — согласился Хэккет. — Брачный союз, скрепленный мною, считается законным. — Здесь, в этом лагере, нам предстоит исправить ве- личайшее зло, — начал Граммофон, впадая в торже- ственную слезливость. — Некий а-ристо-кратишка на- смеялся над простецкой, хоть и смазливой на мордочку особой женского пола, которая уже давно по нем сохнет. Весь лагерь считает долгом призвать к порядку этого зарвавшегося потомка может тыщи, а может и тыщи с хвостиком графов — и соединить его, хотя бы и силком, с пострадавшей мамзелью. Ребята! А ну-ка, заарканьте Маркиза и Мисс Салли и гоните их сюда. Мы их тут живо окрутим! Предложение Граммофона было встречено криками восторга. Все бросились разыскивать главных участников предстоящей церемонии. — С вашего разрешения, — сказал судья, отирая пот, хотя ночь выдалась холодная, — мне хотелось бы знать, как далеко намерены вы зайти в своей шутке. И не сле- дует ли мне опасаться, что и некоторые другие предметы моего туалета могут быть приняты вами за диких зверей и отданы на растерзание? — Ребята разошлись нынче больше, чем обычно, — объяснил ему Сондерс. — Им, вишь, пришло в голову по- женить тут двоих — нашего повара и гуртовщика. В шутку, конечно. Ну, да ведь вам с Сэмом все равно при- дется заночевать здесь. Так что сделайте уж им это одол- жение, авось они угомонятся. 523
Сваты тем временем разыскали невесту и жениха. По- вар сидел на дышле фургона и спокойно курил свою трубку. Л1аркиз был тут же, неподалеку, он прислонился к дереву, под которым была устроена кладовая. Обоих бесцеремонно втолкнули в кладовую, и Грам- мофон, на правах церемониймейстера, принялся отдавать приказания. — Ты, Сухой Ручей, и вы, Джимми, Бен и Тэллер, сбегайте в рощу и наберите цветов — хотя бы того же мескита — да не забудьте про испанский меч, что растет у загона для лошадей. Мы дадим его невесте, заместо бу- кета. Ты, Хромой, тащи сюда свое красное с желтым одеяло, это будет юбка Мисс Салли. А ты, Маркиз, и так обойдешься: все равно на жениха никто не смотрит. Во время этих комических приготовлений оба главных участника торжества на минуту остались одни. Лицо Мар- киза выражало страшное волнение. — Этой глупости надо положить конец, — обратился он к Мисс Салли, и в свете висячего фонаря лицо его по- казалось повару мертвенно бледным. — А почему собственно? — спросил тот с улыбкой. — Зачем портить людям удовольствие? Ведь они до сих пэр никогда тебе особенно не докучали. По мне, пусть весе- лятся. — Ах, ничего ты не понимаешь, — простонал Мар- киз. — Ведь Хэккет — окружной судья. Если он нас соединит — кончено... Я не могу... Ах, ничего ты не знаешь! Но тут повар подошел поближе и взял Маркиза за руки. — Салли Баском, — сказал он, — я знаю все! — Знаешь? — пролепетал Маркиз. — И ты — ты хо- чешь?.. — Я в жизни ничего так не хотел. А ты?.. Тише, сюда идут. В кладовую ввалились ковбои с свадебным убором для невесты. — Вероломный койот! — воскликнул Граммофон, об- ращаясь к Маркизу. — Согласен ли ты загладить свою вину перед этой гладильной доской — перед этой, с по- зволенья сказать, доверчивой юбкой? Пойдешь ли тихо- скромно к алтарю или прикажешь тащить тебя на ве- ревке? 524
Маркиз стоял, небрежно сдвинув шляпу на затылок и прислонясь к груде мешков с бобами. Лицо его разру- мянилось, глаза горели. — Что ж, забавляться так забавляться, — сказал он. Вскоре к Хэккету, Холли и Сондерсу, которые сидели под деревом и курили, приблизилась процессия. Впереди выступал Хромой Уокер, наигрывавший на своей гармошке нечто весьма заунывное. За ним следо- вали жених и невеста. Повар обернул вокруг талии пест- рое навахское одеяло, в руке его красовался испанский меч — большой с решето цветок, фунтов в пятнадцать весом, с белоснежными, словно восковыми лепестками. Шляпа невесты была украшена ветками мескита и жел- тыми цветами ратамы. Видавшая виды сетка от комаров служила ей вуалью. За молодой четой брел, спотыкаясь, Дэйвис Граммофон. В качестве посаженого отца он то и дело подносил к глазам конский потник и оглашал воздух рыданиями, которые можно было услышать за милю. Дальше следовали попарно ковбои. Они обменивались замечаниями насчет туалета невесты, по своему разумению изображая гостей на фешенебельной свадьбе. Едва процессия поровнялась с Хэккетом, он встал и, оказав несколько слов о святости брачных уз, спросил: — Как вас зовут? — Салли и Чарльз, — отвечал повар. — Подайте же друг другу руки, Чарльз и Салли! Быть может, на свете не было еще столь странной свадьбы. Ибо это была настоящая свадьба, хотя только двое из присутствующих знали это. После брачной церемонии ковбои прокричали «ура», и на этот вечер потеха была кончена. Все разворачивали одеяла, думая только о том, как бы поскорее завалиться спать. Повар, снявший с себя свадебный убор, и Маркиз за- держались на минуту в тени кладовой. Маркиз склонила голову на плечо новобрачному. — Я просто не знала, на что решиться, — сказала она. — Отец умер, и нам, ребятам, не на кого было на- деяться. я столько помогала ему с коровами, что решила пойти в ковбои. Чем еще могла я прокормиться? Особен- ного удовольствия мне это занятие не доставило, и я бы давно убежала, если б не... 525
— Если б не что? — Сам знаешь... Но объясни мне... Как тебе пришло в голову?.. Когда ты первый раз... — Да в ту же самую минуту, как мы приехали в ла- герь. Помнишь, Сондерс заорал: «Маркиз и Мисс Салли». Я заметил, как ты смутилась, и сразу подумал... — Вот нахал! А почему ты решил, что я подумала, что это он про меня сказал Мисс Салли? — А потому, — невозмутимо отвечал повар, — что Маркиза я принял на свой счет. Мой отец был маркиз Бородэйл. Надеюсь, ты простишь мне это, Салли? Ведь это и в самом деле не моя вина!
ТУМАН В САН-АНТОНИО Аптекарь впился острым взглядом в бледное лицо, полузакрытое поднятым воротником пальто. — Не хочется мне отпускать вам, — говорит он с со- мнением. — Вы уже взяли двенадцать таблеток морфия час назад. Покупатель смущенно улыбается. — Всё ваши кривые улицы. Я не собирался беспокоить вас вторично, да, верно, сбился с пути. Прошу про- щенья. Подтянув повыше воротник пальто, он медленно на- правляется к выходу. Останавливается на углу, под элек- трическим фонарем, рассеянно вертит в руках маленькие картонные коробочки. — Тридцать шесть, — бормочет он про себя. — Хва- тит за глаза. Все дело в том, что серый туман завладел в эту ночь городом и холодный страх схватил за горло его гостей. Три тысячи больных, если верить статистике, проводили эту зиму в Сан-Антонио. Они съехались сюда со всех кон- цов страны, прослышав, что узкие, петлявшие по обеим сторонам реки улички избрал своим местопребыванием великий бог Озон. Самый чистый воздух, сэр! Чище нет на земле! Ну да, речка вьется через весь город, но это не значит, что у нас есть малярия, о нет, сэр! Многократные пробы, проводив- шиеся как местными, так и столичными экспертами, пока- зали, что наш воздух не содержит в себе ничего вредонос- ного — ничего, кроме озона, чистого озона, сэр! Опыты с лакмусовыми бумажками на всем протяжении реки 527
выявили... Впрочем, вы прочтете это в наших проспектах. А не то любой из местных жителей перескажет их вам слово в слово. Мы достигли чудес в смысле климата, но погода не в нашей власти. И Сан-Антонио снимает с себя ответ- ственность за этот холодный серый туман, который целует в губы три тысячи жертв и распинает их на кресте. В та- кую ночь свирепеют прожорливые туберкулезные ба- циллы, которых держала в узде надежда. Бледные цеп- кие пальцы тумана задушили в эту ночь не одного обре- ченного. Не один служитесь бога Озона сдался в эту ночь врагу и повернулся на постели лицом к стене в той холод- ной тупой апатии, которая так пугает окружающих. И не одна душа отлетела прочь вместе с хлынувшей из горла алой струйкой крови, оставив позади мертвые тела — хо- лодные и белые, как самый туман. А некоторые увидели в этом атмосферном посланце призрак великого, немыс- лимого соблазна; он нашептал им, как нелепо вдыхать воздух в легкие только затем, чтобы выдохнуть его об- ратно, и они обрели покой с помощью того, что подверну- лось под руку, — пистолета, газа или благодетельной со- ляной кислоты. . Покупатель морфия долго бредет в тумане и, наконец, останавливается на одном из десятка чугунных мостов в центре города, перекинутых через маленькую каприз- ную речонку. Задыхаясь, он прислоняется к перилам, ибо туман сгустился здесь, он притаился, как тать, и готов задушить любого из Трех Тысяч, который пройдет этим путем. Надсадный чахоточный кашель рождает насмеш- ливое эхо в железных тросах моста, и они звенят, словно издеваясь: «Кликети-кляк! Чуточку холодно, чуточку сыро! Но только не от реки, сэр! Лакмусовые бумажки на всем про- тяжении, и ничего, кроме озона. Клякети-кляк!» Справившись с кашлем, приезжий из Мемфиса заме- чает шагах в десяти от себя какую-то фигуру в пальто; незнакомец привалился к перилам моста и тоже старается отдышаться после очередного приступа кашля. Три Ты- сячи — это своего рода братство, они обходятся без обыч- ных формальностей при знакомстве. Кашель заменяет им визитную карточку, кровохарканье — рекомендательное письмо. Приезжий из Мемфиса, оправившись первым, пер- вым и вступает в разговор. 528
— Гудол. Мемфис. Туберкулез легких. Кажется, по- следняя стадия. Три Тысячи скупы на слова. Слово — это дыхание, а его надо беречь для того, чтобы выписывать чеки докто- рам. — Хэрд, — хрипит другой. — Хэрд. Из Толедо. Огайо. Катарральный бронхит. Тоже скоро крышка... врач сказал. Дает мне четыре недели, если буду беречься. Ты уже по- лучил увольнительную на тот свет? — Мой доктор, — с оттенком хвастовства говорит Гу- дол из Мемфиса, — обещает мне еще три месяца. — А, черт с ней... с разницей! — ворчит толедец, за- полняя промежутки между словами хрипом и свистом. — Что такое месяц? Я вот свой срок... скощу... до одной недели... и подохну в какой-нибудь трясучке — на четы- рех колесах... чтоб не трястись на постели. В кабаках, гляди, вой подымут, когда я отправлюсь к праотцам. Я кабаки-то, можно сказать, облагодетельствовал с тех пор, как взял этот аллюр. Слышь, Гудол из Мемфиса... если твой доктор отмерил тебе такую малость... ты бы... вот, как я... кутнул во всю мочь... и отправился бы ко всем чертям легко и без проволочки. — Кутнуть? — повторяет Гудол из Мемфиса, видимо, осваивая эту новую для него идею. — Я никогда не про- бовал. У меня была другая мысль, но... — Пойдем выпьем, — предлагает толедец. — Я уже вторые сутки накачиваюсь... да чертово зелье что-то пере- стало забирать... не то, что прежде. Гудол из Мемфиса, у тебя какое дыхание? — Двадцать четыре. — А температура? — Сто четыре. — Ну, ты в два счета окачуришься. А меня... меньше чем в неделю не свернет. Надерись, друг Гудол... загуляй так, чтоб чертям тошно стало... тут тебя и прихлопнет... без лишних издержек и хлопот. Эх, будь я проклят, ну и курорт же... курам на смех! Туман с озера Эри заблудился бы в этом тумане через две с половиной минуты. — Вы оказали что-то насчет выпивки, — напоминает Гудол. И вот они уже сидят у сверкающей стойки бара и дают отдых ногам за счет локтей. Бармен, белобрысый, тучный, 34 О. Генри. Избранное, т. 2 $29
вылощенный, наливает им виски, отмечая про себя, что эти двое — из числа Трех Тысяч. Один клиент — хорошо одетый мужчина средних лет, с изборожденным морщи- нами исхудалым лицом. Другой — совсем еще мальчик; огромные глаза над поднятым воротником пальто. Ловко маскируя скуку, порождаемую бесчисленными повторе- ниями одного и того же, виночерпий за стойкой заводит санитарную сагу Сан-Антонио: — Сыроватый вечер, джентльмены. Редкость для на- шего города. Небольшой туман с реки. Совершенно без- вредный, впрочем. Многократные пробы... — К черту ваши лакмусовые бумажки, — хрипит то- ледец. — Не примите, конечно, на свой счет... Мы уже о них слышали. Пускай себе краснеют, синеют или бе- леют. Нас больше интересуют многократные пробы этого виски. Повторим? Прошлый раз платил я, Гудол из Мем- фиса. Бутылка клонится то к одному стакану, то к другому и не сходит со стойки. Бармен с любопытством наблюдает, как два полуживых человека хлопают «Кентуккийскую красотку» стакан за стаканом, и думает о том, что такое количество виски уже свалило бы с ног дюжину ковбоев, а эти — ни в одном глазу и только следят с задумчивым и печальным интересом за странствиями бутылки. Это за- ставляет его высказать участливое опасение по поводу последствий. — Вашей бурдой нас не проймешь, — говорит толе- дец. — У нас прививка — из виски... и рыбьего жира. Если бы вы пили с нами, вас бы уж, верно, сволокли в участок, а мы только-только разохотились. Давайте еще бутылку. Искать смерть в стакане вина — канительное дело. Надо придумать что-нибудь другое. Они выходят из бара и снова ныряют в туман. Тротуары — чуть приметные тропки у подножия домов; улицы — холодные, сырые ущелья, туман заливает их, как поток в половодье. Где-то неподалеку — мексиканский квартал. Сквозь туман, как по проводу, плывут звуки: бренчанье гитары и волную- щий голос какой-то сеньориты: En las tardes sombrillos del invierro En el prado a Marar me reclino Y maldigo mi fausto destino — Una vida la mas infeliz. 630
Они не понимают слов — ни тот, что из Мемфиса, ни тот, что из Толедо, но к чему слова — самое пустое и ничтож- ное в жизни? Музыка бередит душу искателей нирваны и вырывает у толедца признание: — Как подумаю о своих ребятишках, так просто... Черт подери, мистер Гудол из Мемфиса, маловато мы с вами хватили виски. Да еще эта тягучая музыка... Забы- ваешь, что надо забыть. Тут Хэрд из Толедо поспешно вытаскивает часы и во- склицает: — Провалиться мне! Совсем забыл. Я же условился встретиться с приятелями в одиннадцать часов, чтобы прокатиться на источник в Сан-Педро. С одним парнем из Нью-Йорка и двумя девицами — сестрами Кастилло из «Рейнгельдер гарден». Этот парень — везучий, собака, одно легкое целехонько. Год еще протянет. И куча денег притом. Вся гулянка за его счет. Никак нельзя упустить такой случай. Жаль, что тебя не будет с нами. Ну, про- щай, Гудол из Мемфиса. Он заворачивает за угол и спешит прочь, без стеснения оборвав знакомство, как делают те, кто стоит одной но- гой в могиле, ибо, когда человек чувствует приближение конца, его эгоизм и себялюбие расцветают пышным цве- том. Но вот он оборачивается, и из тумана долетает его голос: — Гудол из Мемфиса! Если ты меня опередишь, скажи им там — Хэрд идет следом. Хэрд из Толедо, штат Огайо. И с этими словами искуситель Гудола покидает его. Юноша не выражает ни недовольства, ни сожалений. Его бьет кашель. Когда приступ проходит, Гудол безучастно бредет дальше по какой-то улице, названия которой он не знает и не стремится узнать. Но вот он видит вращаю- щуюся дверь и слышит звуки духовых и струнных инстру- ментов. Двое мужчин входят в эту дверь, и он следует за ними. Он попадает в какой-то вестибюль, щедро уста- вленный пальмами, кактусами и олеандрами в кадках. За маленькими мраморными столиками сидят люди. Офи- цианты бесшумно разносят пиво. Все здесь чисто, чинно, весело и уныло — развлечение на немецкий лад. Справа от входа юноша видит лестницу. Человек, стоящий внизу у перил, протягивает руку. Гудол достает пригоршню се- ребра, и человек выбирает оттуда одну монетку. Гудол 531
поднимается по лестнице и видит две галереи. Они тя- нутся по сторонам концертного зала, который расположен в глубине здания, позади вестибюля. Галереи разделены на небольшие ниши, или ложи; легкие кружевные зана- веси у входа в ложи придают им характер некоторой ин- тимности. Бесцельно бредя по проходу мимо этих стыдливо-на- хальных убежищ, Гудол замечает в одном из них моло- дую женщину, которая сидит одна, в задумчивой позе. Молодая женщина видит приближающегося Гудола. Она улыбается ему, и он замирает на месте. Потом, следуя ее приглашению, нерешительно опускается на стул напро- тив нее; между ними столик. Гудолу всего девятнадцать лет. Жестокая богиня Ча- хотка отмечает иных печатью красоты, прежде чем их по- губить, и Гудол — из их числа. Грозный румянец, горя- щий на восковых щеках, придает ему особое, пугающее очарование. У него отрешенный взгляд человека, чув- ствующего свою обреченность. Ведь никому не дано знать свое будущее, и потому всякий страшится приподнять над ним завесу. Молодая женщина хорошо одета, женственна, кра- сива, нежна и полна очарования — неувядаемого очарова- ния Евы. Как они находят путь друг к другу — неважно. Путь этот короток и прям, он подсказан обстоятельствами. Кнопка звонка на перегородке время от времени пере- дает сигнал; официант приходит и уходит. Задумчивая красавица отказывается от вина. Ее тол- стые белокурые косы падают почти до полу — она, не- сомненно, ведет свой род от Лорелеи. И официант прино- сит пиво — холодное, пенистое, зеленовато-золотистое. Оркестр на эстраде взывает: «Рахиль, ты мне дана...» Юная пара уже многое успела поведать друг другу. Она называет его Вальтер, а он ее — мисс Роза. Гудол чувствует себя легко. Он рассказывает ей о себе, о своем родном доме в Теннесси — старом доме с колоннами в тени вековых дубов. О лошадях, об охоте, обо всех своих друзьях, даже о цыплятах и о кустах сам- шита, окаймляющих садовую дорожку. О том, как он отправился на юг искать в целебном климате спасения от своего наследственного врага — чахотки. О том, как три месяца жил на ранчо. Об охоте на оленей, о грему- 532
чих змеях, о веселой, бесшабашной жизни ковбойского лагеря. И о своем приезде в Сан-Антонио, где знамени- тый специалист дал ему понять, что дни его сочтены. И, наконец, об этой ночи, когда туман бледной рукой мер- твеца сдавил ему горло, сломил его дух, и он ринулся искать свою пристань среди его свинцовых волн. — На этой неделе не пришло письмо из дому,— гово- рит он, — ия совсем было раскис. Я ведь знаю, что конец близок, и уже устал ждать. Я вышел на улицу и стал покупать морфий в каждой аптеке, где соглашались от- пустить мне хоть несколько таблеток. Набрал их тридцать шесть штук — по четверть грана каждая — и хотел пойти домой и принять, но тут мне встретился на мосту один чудак, который подал новую мысль. Гудол бросает на стол маленькую картонную коро- бочку. — Я сложил их все сюда, — говорит он. Мисс Роза, как истая женщина, должна, разумеется, раскрыть коробочку' и поежиться в испуге, взглянув на невинное с виду снадобье. — Страх какой! Но неужто эти крошечные белые ле- пешечки... Да нет, никогда не поверю, что они могут убить человека! О да, могут, могут! Уж он-то знает. Девять гранов морфия! Хватит и половины. Мисс Роза требует, чтобы он рассказал ей о мистере Хэрде из Толедо, и Гудол удовлетворяет ее любопыт- ство. Она смеется восхищенно и простодушно, как ре- бенок. — Какой смешной малый! Но расскажите мне еще о вашем доме и сестрах, Вальтер. О Техасе, тарантулах и ковбоях я уже, кажется, все знаю. Эта тема очень дорога сейчас его сердцу, и он снова рассказывает ей про свой родной дом, вспоминает раз- личные мелкие, незатейливые подробности — все то, что нежными и крепкими узами связывает изгнанника с ро- диной. К одной из сестер, Элис, он особенно часто возвра- щается в своих воспоминаниях. — Она похожа на вас, мисс Роза, — говорит он. — Может, и не такая красивая, но такая же милая, и доб- рая, и чистая... — Ну, ну. Вальтер, — обрывает его мисс Роза, — расскажите теперь о чем-нибудь другом. 35 О. Генри. Избранное, т. 2 533
Но вот на стену в проходе падает чья-то тень, а сле- дом за тенью движется фигура плотного, хорошо одетого мужчины. Он приближается, неслышно ступая, к кружев- ной занавеске на двери, задерживается на секунду и про- ходит дальше. И тотчас в дверях возникает официант: — Мистер Рольф просит... — Передайте Рольфу, что я занята. — Не знаю, в чем тут дело, — говорит Гудол из Мем- фиса, — но я чувствую себя куда лучше. Час назад я меч- тал умереть, а когда я встретил вас, мисс Роза, мне так захотелось пожить еще. Молодая женщина обходит вокруг столика, обнимает юношу за шею и целует в щеку. — Ты и должен жить, мой славный мальчик, — гово- рит она. — Я знаю — виной всему этот мерзкий туман. Он нагнал на тебя тоску... да и на меня тоже... чуть-чуть. А посмотри-ка! Быстрым движением она отдергивает портьеру. Окно в стене — напротив двери, и, о чудо! Туман растаял. Бла- годетельница-луна снова плывет на просторе по бездонно- синему небу. Крыши, балконы и шпили отливают жемчу- гом и перламутром. Сияющий небесный свод отражается в реке, которая вьется где-то там внизу, между домами, то исчезая, то появляясь снова. Заря принесет назавтра ясный день — свежий, бодрый, радостный. — Как можно говорить о смерти, когда мир так чуде- сен! — восклицает мисс Роза, кладя руку на плечо юноши. — Сделайте то, о чем я вас прошу, Вальтер... ради меня. Пойдите сейчас домой, отдохните и скажите себе: «Я должен выздороветь!» И сдержите слово. — Хорошо, — улыбаясь, говорит юноша. — Я сделаю так, раз вы просите. Появляется официант с полными стаканами на под- носе. Нет, они не звонили, но это кстати. Он может оста- вить им пиво. Последний стакан на прощанье. Мисс Роза говорит: — За ваше здоровье, Вальтер! Он отвечает: — За нашу скорую встречу! Его глаза не смотрят больше в пустоту. Перед ним — видение того, что побеждает смерть. В эту ночь он всту- пил в новую, неизведанную страну. Он послушен и готов уйти. £34
— Доброй ночи, — говорит она. — Я еще никогда не целовал женщины, — признается он. — Только сестер. — Ну, вы и теперь еще не целовали, — смеется она.— Это я поцеловала вас — на прощанье. — Когда мы встретимся? — снова спрашивает он. — Вы обещали мне пойти домой, — говорит она, сдви- нув брови. — И выздороветь. Быть может, мы встретимся скоро. Прощайте, Вальтер. Он все еще медлит, со шляпой в руке. Мисс Роза улы- бается и целует его еще раз — в лоб. Она провожает его глазами, пока он не исчезает в глубине прохода; потом возвращается к своему столику. На стену снова падает тень. На этот раз плотный, не- слышно ступающий мужчина отодвигает кружевную за- навеску и заглядывает внутрь. Глаза мисс Розы встре- чают его взгляд, и так — скрестив оружие — они с минуту ведут этот молчаливый поединок. Потом мужчина опу- скает занавеску и уходит. Оркестр внезапно смолкает, и из соседней ложи доно- сится чей-то самодовольный голос. Должно быть, кто-то из местных жителей угощает там приезжего гостя. Мисс Роза откинулась на спинку стула и улыбается, уловив от- дельные восклицания: — Самый чистый воздух, сэр... лакмусовые бумажки... лучший в мире... ничего вредоносного... наш город... толь- ко озон... чистый озон! Официант возвращается за стаканами и подносом. При его появлении мисс Роза комкает в кулаке пустую кар- тонную коробочку и швыряет ее в угол. Шляпной булав- кой она размешивает что-то в своем стакане. — Что это, мисс Роза, — говорит официант привыч- ным, любезно-фамильярным тоном, — до утра еще да- леко, а вы уже начинаете солить пиво?
НА ПОМОЩЬ, ДРУГ! Когда я торговал скобяными товарами на Западе, мне не раз случалось наведываться по делам в один городиш- ко под названием Салтилло, в Колорадо. Симон Белл дер- жал там лавку, в которой торговал всякой всячиной, и я знал, что всегда смогу сбыть ему партию-другую своего товара. Белл был этакий шестифутовый, басовитый "дети- на, соединявший в себе типические черты Запада и Юга. Он нравился мне. Поглядеть на него, так можно было по- думать, что он должен грабить дилижансы или жонгли- ровать золотыми копями. Однако он отпускал вам дю- жину кнопок или катушку ниток, проявляя при этом во сто раз больше отбходительности и терпения, чем любая продавщица за прилавком столичного универсального магазина. Мое последнее посещение Салтилло преследовало двоякую цель. Во-первых, я хотел продать свой товар, во- вторых — дать Беллу добрый совет, воспользовавшись ко- торым он мог сделать неплохое дельце. В Маунтен-Сити — это город на Тихоокеанской, раз в пять крупнее Салтилло, — одно торговое предприятие не сегодня-завтра должно было вылететь в трубу. Торго- вало оно бойко и могло бы торговать еще лучше, но в результате неумелого ведения дел и чрезмерного пристра- стия одного из компаньонов к азартным играм оказалось на краю банкротства. Все это еще не получило огласки, а мне стало известно стороной. Я знал, что, сразу выло- жив деньги, можно приобрести это предприятие за чет- верть его истинной стоимости. 6S6
Прибыв в Салтилло, я направился к Беллу в его лав- ку. Белл кивнул мне, и, как всегда, широкая улыбка мед- ленно расплылась по его лицу, но он продолжал не спеша отпускать леденцы какой-то девчушке. Покончив с этим, он вышел из-за прилавка и пожал мне руку. — Ишь ты, — сказал он (незатейливая шутка, кото- рой неизменно встречалось каждое мое появление), — не иначе, как вы приехали делать видовые снимки наших гор. Сейчас как будто не сезон сбывать скобяные изде- лия? Я рассказал Беллу про выгодное дело, которое накле- вывалось в Маунтен-Сити. Если он хочет воспользоваться таким случаем, я готов, так и быть, остаться со всем своим товаром на руках и не помогать ему затоваривать- ся в своем Салтилло. — Звучит заманчиво, — сказал он с жаром. — Я бы не прочь расширить немножко дело. Очень вам признате- лен за эти сведения. Только... Ну ладно, пойдемте ко мне, вы переночуете у нас, а я подумаю. Солнце уже село, и всем большим лавкам в Салтилло пора было закрываться на ночь. Приказчики захлопнули свои книги, заперли сейф, надели пиджаки и шляпы и от- правились по домам. Белл задвинул засов на двойных ду- бовых дверях, и мы немножко постояли на крылечке, вды- хая свежий ароматный ветерок, потянувший с гор. На улице появился высокий плотный мужчина и подо- шел к крыльцу лавки. Его пушистые черные усы, черные брови и курчавая черная шевелюра находились в стран- ном противоречии с нежнорозовым цветом лица, который по всем законам естества должен был бы принадлежать блондину. Незнакомцу на вид было лет сорок. На нем был белый жилет, белая шляпа, часовая цепочка из золо- тых пятидолларовиков и недурного покроя серый костюм, в каких любят щеголять восемнадцатилетние юнцы, еще не окончившие колледж. Поглядев сначала с недоверием на меня, незнакомец устремил затем холодный и даже, как мне показалось, враждебный взгляд на Белла. — Ну, как? — спросил Белл тоном, каким говорят с посторонними людьми. — Уладили вы это дело? — Вопрос! — негодующе вскричал незнакомец. — Чего ради, по-вашему, я здесь околачиваюсь вторую не- делю? Сегодня все будет закончено. Устраивает это вас, или вы, может, на попятный? #7
— Устраивает, — сказал Белл. — Я знал, что вы это сделаете. — Еще бы вам не знать! — сказал величественный не- знакомец. — Будто я раньше не делал. — Делали, — согласился Белл. — Но и я тоже. Как вас кормят в гостинице? — Зубы обломаешь. Но я терплю. А вы, кстати, не можете ли дать мне каких-либо указаний? Как лучше управляться с... с этим делом? Вы ведь знаете — у меня нет никакого опыта по этой части. — Нет, не могу, — подумав, отвечал Белл. — Я все перепробовал. Вам придется самому поискать какой-ни- будь способ. — Умасливать не пробовали? — Бочки масла пустил в расход. А подпруги с медными пряжками не пойдут в дело? — И не пытайтесь. Я раз рискнул — вот что получи- лось. Белл протянул руку. Даже в сгустившихся сумерках я разглядел на тыльной стороне кисти длинный белый шрам, похожий на след когтя, ножа или еще какого- нибудь острого предмета. — О, вот как! — сказал незнакомец беспечно. — Ладно, поглядим. Не прибавив больше ни слова, он пошел прочь. Но, отойдя шагов на десять, оборотился и крикнул: — Вы держитесь подальше, когда я буду принимать груз, а то как бы не сорвалось дельце-то. — Хорошо, — отвечал Белл. — Я буду действовать в своем направлении. Смысл этой беседы остался для меня совершенно те- мен, но, поскольку она не имела ко мне никакого каса- тельства, я тут же выбросил ее из головы. Однако не- обычайная внешность незнакомца нет-нет да всплывала у меня в памяти, пока мы с Беллом шли к нему домой, и я сказал: — Этот ваш клиент довольно-таки мрачный тип. Я бы не хотел попасть с ним вместе в буран и быть засыпан- ным снегом в палатке на охоте. — Вот, вот, — с воодушевлением подхватил Белл. — Настоящая гремучая змея, отравленная укусом таран- тула. 538
— Он не похож на жителя Салтилло, — продолжал я. •— Да, — сказал Белл. — Он живет в Сакраменто. Приехал сюда по делу. Его зовут Джордж Ринго. Это мой лучший друг — единственный, пожалуй, настоящий друг за последние двадцать лет. Я был так поражен, что не проронил ни слова. Белл жил в простом, удобном, квадратном, двухэтаж- ном белом домике на краю города. Он попросил меня обождать в гостиной. Это была удручающе благопристой- ная комната — красный плюш, соломенные цыновки, кру- жевные занавески, подобранные фестонами, и стеклян- ный шкаф, достаточно вместительный, чтобы держать в нем мумию, и набитый сверху донизу образчиками мине- ралов. Пока я ждал, у меня над головой вдруг раздались звуки, происхождение которых не может вызвать у вас ни малейшего сомнения, в какой бы части света вы их ни услышали. Это был сварливый женский голос, поднимав- шийся все выше и выше, по мере нарастания клокотавшей в нем злобы. В промежутках между шквалами до меня долетал мерный рокот — голос Белла, пытающегося усми- рить разбушевавшуюся стихию. Мало-помалу буря утихла. Но я все же успел услы- шать, как женщина сказала, понизив голос, с выражением сдержанной ярости, звучавшей внушительнее, чем все пре- дыдущие вопли: — Ну, теперь конец. Слышишь — конец. О, ты еще пожалеешь! В доме, насколько я знал, никого, кроме четы Беллов и прислуги, не было. Меня представили миссис Белл за ужином. На первый взгляд она показалась мне красивой жен- щиной, но я вскоре заметил, что это — красота с черво- точиной. Раздражительность, неуравновешенность, кри- кливость, эгоизм, вечное чем-нибудь недовольство и неумение владеть собой чрезвычайно портили ее жен- ственную прелесть. За ужином она была деланно весела, притворно добродушна и подчеркнуто смиренна, что изо- бличало в ней особу с заскоками и капризами. При всем том это, несомненно, была женщина, не лишенная при- влекательности в глазах мужчин. После ужина мы с Беллом вынесли стулья на травку и уселись покурить при лунном свете. Полная луна, как &39
известно, — колдунья. При бледном ее сиянии правдивые люди открывают вам самые драгоценные сокровища своего сердца, а лгуны выдавливают на палитру рассказа самые яркие краски из тюбиков своих фантазий. Я уви- дел, как широкая улыбка снова медленно разлилась по лицу Белла... — Вам, верно, кажется странной такая дружба, как у нас с Джорджем, — сказал он. — Нам, признаться, ни- когда не доставляло особенного удовольствия общение друг с другом. Но мы одинаково понимаем дружбу и все эти годы никогда от этого не отступали. Я постараюсь дать вам некоторое представление о том, как мы это себе представляем. Человеку нужен один-единственный друг. Тот, кто око- лачивается возле вас, пьет ваше виски, хлопает вас по плечу, расписывает, как он вас любит, и отнимает у вас время, — это еще не друг, даже если вы играли с ним в камушки в школе и удили рыбу в одном ручье. Пока вам не понадобился истинный друг, может, сойдет и этот. Но настоящий друг, на мой взгляд, это тот, на кого вы можете положиться — вот как я на Джорджа, а он на меня. С давних пор мы с ним были связаны на самый раз- личный лад. На паях гоняли в Ныо-Мексико фургоны с товаром, вместе рыли кой-какое золотишко и слегка по- игрывали в карты. Каждому из нас случалось время от времени попадать в беду, и на этой почве мы с ним глав- ным образом и сошлись. А еще, вероятно, потому, что не испытывали потребности слишком часто видеться друг с другом и не слишком друг другу докучали. Джордж — тщеславный малый и отчаянный хвастун. Послушать его, так стоит ему только дунуть, и самый большой из гейзе- ров в Йосемитской долине тотчас уберется назад в свою дырку. Я человек тихий, люблю почитать, поразмышлять. Чем чаще нам с ним приходилось встречаться, тем меньше мы искали этих встреч. Если бы Джордж попробовал хлопнуть меня по плечу или просюсюкать что-нибудь на- счет нашей дружбы, как делают это, я видел, некоторые так называемые друзья-приятели, я бы вздул его, не сходя с места. То же самое и он. Мои замашки так же противны ему, как мне — его. На прииске мы с ним всегда жили в разных палатках, чтобы не навязывать друг другу свою омерзительную личность. S40
И все же со временем мы поняли, что в беде каждый из нас может рассчитывать на другого — вплоть до его Последнего доллара, честного слова или лжесвидетель- ства, последней пули в его винчестере, последней капли крови в жилах. Мы никогда с ним об этом не говорили — это бы все испортило, — а просто убедились на деле. Как- то раз я схватил шляпу, вскочил в товарный вагон и про- ехал двести миль до Айдахо, чтобы удостоверить его лич- ность, когда его хотели повесить, приняв за железно- дорожного бандита. А раз как-то я валялся в тифу в своей палатке, где-то в Техасе, без гроша в кармане и без смены белья, и послал за Джорджем в Бойз-Сити. Он приехал с первым поездом. Ни слова не говоря, пришпи- лил к палатке дорожное зеркальце, подкрутил усы и втер какое-то снадобье в волосы (они у него от природы ярко- рыжие), после чего с исключительным мастерством изру- гал меня на все корки и снял пальто. — Ну вы, трухлявый старый гриб, какого черта вы разлеглись? — сказал он. — Надо же быть таким идио- том, — небось налакались воды из какого-нибудь гни- лого болота? И уж вы, конечно, не можете не валиться в постель и не подымать визга, когда вас укусит москит или кольнет под ложечкой? Я здорово обозлился. — У вас не слишком приятная манера ухаживать за больными, — сказал я. — Ступайте туда, откуда пришли, и дайте мне умереть естественной смертью. Очень жалею, что послал за вами. — Я и то подумываю, не уехать ли, — сказал Джордж. — Кому это интересно — будете вы жить или загнетесь? Но раз уж меня сюда заманили, я теперь могу и подождать, пока не кончится это несварение желудка, или крапивная лихорадка, или что там у вас такое. Две недели спустя, когда я пошел на поправку, доктор расхохотался и сказал, что, по его мнению, меня поста- вили на ноги не его лекарства, а то состояние бешенства, в котором я все это время пребывал. Вот, собственно, как протекала наша дружба с Джор- джем. Мы не разводили на этот счет никаких сентимен- тов. Все строилось на взаимных одолжениях — и только. Но каждый из нас знал, что другой всегда готов прийти ему на помощь.
Помню, как я однажды подшутил над Джорджем — просто, чтобы испытать его. Потом мне было даже совестно. Я мог бы не сомневаться в том, как он по- ступит. Мы жили тогда в одном городишке в долине Сен- Луиса, где у нас было стадо овец и немного рогатого скота. Дело у нас было общее, а жили мы, как всегда, врозь. Из Восточных штатов ко мне приехала на лето моя тетушка, и я снял небольшой коттедж. Она тут же завела двух коров, несколько поросят и немного кур, чтобы придать дому обжитой вид. Джордж жил в ма- ленькой хижине в полумиле от города. Однажды у нас с тетушкой околел теленок. Ночью я разрубил его на куски, сложил эти останки в мешок и завязал его проволокой. Затем надел старую рубаху, основательно разодрал на ней ворот, почти напрочь ото- рвал 'один рукав, взъерошил себе волосы, вымазал руки красными чернилами и побрызгал ими немного на рубаху и на лицо. Думаю, что у меня был такой вид, словно я только что выдержал борьбу не на жизнь, а на смерть. Взвалил мешок на повозку и поехал к Джорджу. Я по- кричал перед его хижиной, и он вышел на порог в жел- той пижаме, лакированных туфлях и в феске. Джордж всегда был страшным франтом. Я свалил мешок на землю. — Ш-ш-ш! — прошипел я, с безумным видом ози- раясь по сторонам. — Возьмите это, Джордж, и заройте где-нибудь за домом. Как есть, так и схороните. И не... — Ну, чего вы раскудахтались, — говорит Джордж.— И, ради создателя, пойдите умойтесь и переоденьте ру- башку. Он закурил трубку, а я галопом поскакал обратно. Наутро он появился у нас в садике перед домом, где моя тетушка возилась со своими овошами и цветочками. Джордж раскланивается, изгибаясь дугой, рассыпается в комплиментах — он на этот счет мастак, когда за- хочет, — и просит тетушку подарить ему розовый куст. Он вскопал небольшую клумбу у себя за домом и хочет посадить там что-нибудь красивое и полезное. Тетушка, чрезвычайно польщенная, выкапывает с корнем один из своих самых больших кустов и отдает ему. Потом я 542
видел, где он его посадил. На голом, без травы, хорошо утрамбованном месте. Ни я, ни Джордж никогда ни ело* вом не обмолвились больше по этому поводу. Луна поднялась выше, быть может стремясь вызвать прилив океана, — или эльфов из своих убежищ, а скорее всего — Симса Белла на дальнейшую откровенность. — Вскоре после этого привелось и мне оказать услугу Джорджу Ринго, — продолжал Белл. — Он сколотил не- много деньжат с помощью своих овец и коров и уехал в Денвер. Когда я его там увидел, он щеголял в зам- шевом жилете, желтых башмаках, полосатом костюме, похожем на тент над витриной бакалейной лавочки, и волосы у него были уже до того черны, что даже отли- вали вороненой сталью и выделялись своей чернотой в полном мраке. Я приехал в Денвер по его вызову. Джордж написал, что я срочно ему нужен, и просил прихватить с собой мой самый парадный костюм. Он был как раз на мне, когда я получил письмо, и я отбыл с ближайшим поездом. Джордж жил... Белл оборвал свой рассказ и с минуту настороженно прислушивался. — Мне показалось, что проехал кто-то по дороге, — пояснил он. — Да, так Джордж жил на курорте, на бе- регу озера под Денвером, и пускал там пыль в глаза, не жалея сил. Он снял двухкомнатный коттедж, обза- велся собакой какой-то невиданной породы, гамаком и дюжиной тросточек самого различного вида. — Симс, — говорит он мне, — здесь есть одна вдова, которая вконец допекла меня разнообразными знаками внимания. Нет мне от нее спасенья. Не то чтоб она была некрасива или непривлекательна, но ее намерения слишком серьезны, а я еще не подготовлен к женитьбе и оседлому образу жизни. Стоит мне пойти на вечеринку, или посидеть на веранде отеля, или вообще появиться в каком-нибудь обществе, как она тут как тут — накинет на меня свое лассо и не дает общаться со всем про- чим стадом. Мне нравится это местечко, — продолжал Джордж, — я тут имею успех в самом избранном кругу, и в мои планы вовсе не входит сматываться отсюда. Вот я и вызвал вас. — А что же я должен делать? — спрашиваю. 548
— Ну, как, — говорит, — вы должны заставить ее изменить курс. Отрезать ее от меня. Прийти мне на по- мощь. Ну, что бы вы сделали, если бы увидели, что меня хочет съесть дикая кошка? — Бросился бы на нее. — Правильно, — говорит. — Вот и бросьтесь на мис- сис де Клинтон. — А как я должен это сделать? — спрашиваю. — С применением физической силы и устрашения или каким-либо более мягким и приятным способом? — Поухаживайте за ней, — говорит Джордж. — Сбейте ее с моего следа. Таскайте ее по ресторанам. Катайтесь с ней на лодке. Околачивайтесь возле нее, не отходите от нее ни на шаг. Постарайтесь вскружить ей голову, если сумеете. Некоторые женщины порядочные дуры. Кто знает, может, она и прельстится вами. — А вы никогда не пытались, — спрашиваю я его, — несколько ослабить действие ваших роковых чар? На- кинуть, так сказать, вуаль на вашу ослепительную кра- соту? Или позволить вашему чарующему голосу издать две-три резкие ноты? Короче, не пробовали ли вы сами как-нибудь отшить эту даму? Джордж не уловил иронии в моих словах. Он под- крутил усы и уставился на носки своих башмаков. — Вы же знаете, Симс, — говорит он, — мое отноше- ние к женщинам. Я не могу не щадить их чувств. Это у меня в крови — я всегда вежлив с дамами, всегда по- такаю их капризам. Но эта миссис де Клинтон просто мне не пара. К тому же я не создан для брака. — Ладно, — говорю я. — Сделаю все, что в моих силах. После этого я купил себе новый костюм и книжку о хорошем тоне и вцепился мертвой хваткой в миссис де Клинтон. Она была совсем недурна собой, очень жи- вая и веселая. Первое время мне казалось, что, только стреножив эту даму, можно помешать ей таскаться за Джорджем по пятам. Но под конец я так ее приручил, что она стала вроде как с охотой кататься со мной вер- хом и на лодке и даже как будто принимала очень близко к сердцу, если я забывал послать ей с утра цветы. Все же мне как-то не нравилась ее манера поглядывать порой краешком глаза на Джорджа. А Джордж тем временем развлекался вовсю и мог вращаться и обшать- М4
ся, сколько влезет. Да, — продолжал Белл, — слов пет, миссис де Клинтон была очень хороша тогда. Она не- сколько изменилась с тех пор, как вы могли заметить за ужином. — Что такое?! —воскликнул я. — Я женился на миссис де Клинтон, — сказал' Белл, — как-то раз вечером, после прогулки на лодке. Когда я сообщил об этом Джорджу, тот разинул рот, и мне показалось, что он готов изменить нашему правилу и выразить мне свою признательность. Но он подавил в себе этот порыв. — Вот как, — сказал он, продолжая играть со своей со- бакой. — Надеюсь, это не причинит вам слишком боль- ших хлопот. Что касается меня, то я никогда не женюсь. — Это было три года назад, — продолжал рассказ Белл. — Мы обосновались в этом городе и примерно с год сравнительно неплохо ладили друг с другом. А потом все пошло кувырком. За последние два года жизнь моя постепенно превратилась в ад. Слышали небось сегодня скандальчик наверху? Ну, так это был очень приветливый прием по сравнению с тем, как меня обычно встречают. Ей скучно со мной, скучно в этом захудалом городишке, и она целый день рвет и мечет, бесится, как пантера в клетке. Я терпел, терпел и, наконец, две не- дели назад воззвал о помощи. Мой призыв настиг Джорджа в Сакраменто. Получив телеграмму, он вы- ехал с первым поездом. Из дома быстрым шагом вышла миссис Белл и на- правилась к нам. Она казалась очень взволнованной или встревоженной, но старалась улыбаться, как радушная хозяйка, и говорить спокойно. — Уже садится роса, — сказала она.—И час доволь- но поздний. Вы не хотите пойти в дом, джентль- мены? Белл вынул несколько сигар из кармана и сказал: — Очень уж ночь хороша, неохота пока забираться в комнаты. Я думаю, мы с мистером Эймзом прогуляемся немного по дороге и выкурим еше по сигаре. Мне на- добно потолковать с ним насчет некоторых закупок, которые я предполагаю сделать. — Направо по дороге пойдете или налево? — спро- сила миссис Белл, — Налево, — отвечал Белл. S4S
Мне показалось, что миссис Белл вздохнула с облег- чением. Когда мы отошли от дома шагов на сто и деревья скрыли его из глаз, Белл свернул в густую рощу, тянув- шуюся вдоль дороги, и мы направились обратно к дому. 'Шагах в двадцати от него мы остановились в тени де- ревьев. Я недоумевал — что значит этот маневр? И тут до нас долетел стук копыт — к дому приближался экипаж. Белл вынул часы и взглянул на них при лунном свете. — Минута в минуту, — сказал он. — Джордж всегда точен. Экипаж подъехал к дому и остановился в густой тени. Женская фигура с большим саквояжем в руках вышла из дома и поспешно направилась к экипажу. Затем мы услышали, как он быстро покатил обратно. Я поглядел на Белла. Само собой разумеется, я не задал никакого вопроса, но, вероятно, Белл прочел его на моем лине. — Она убежала с Джорджем, — сказал он просто. — Он все время держал меня в курсе событий. Через шесть месяцев она получит развод, и тогда Джордж женится на ней. Если он берется помочь, то никогда не остана- вливается на полдороге. У них уже все решено. «Что же такое дружба, в конце-то концов?» — не- вольно подумалось мне. Когда мы вернулись в дом, Белл завел о чем-то не- принужденную беседу, и я старался ее поддерживать. Внезапно наш утренний разговор о фирме в Маунтен- Сити всплыл в моей памяти, и я стал настойчиво угова- ривать Белла не упускать такой случай. Теперь он сво- боден, и ему легче сняться с места. А дело это, несо- мненно, очень выгодное. Белл с минуту молчал. Я взглянул на него, и мне показалось, что он думает о чем-то другом, очень дале- ком от моего проекта. — Нет, мистер Эймз, — сказал он наконец. — Я не могу пойти на это дело. Горячо признателен вам за ваши хлопоты, но я уж останусь здесь. Я не могу пере- браться в Маунтен-Сити. — Почему же? — спросил я. — Миссис Белл, — отвечал он, — не захочет Жить в Маунтен-Сити. Она не любит этого города и ни за что туда не поедет. Придется мне торчать здесь, в Салтилло. 646
— Миссис Белл? — воскликнул я в полном недо- умении. Я был так изумлен, что даже не пытался найти какой-нибудь смысл в его словах. — Сейчас объясню,—сказал Белл.—Я знаю Джорджа и знаю миссис Белл. Джордж не очень-то покладист. Если ему что-нибудь не по нутру, он не станет долго терпеть — не то, что я. Я даю им от силы полгода — полгода супружеской жизни, — а затем последует раз- рыв, и миссис Белл вернется ко мне. Ей больше некуда деться. Значит, я должен сидеть здесь и ждать. А через полгода придется схватить чемодан и сесть на первый поезд. Потому что придет призыв от Джорджа: «Друг, на помощь!»
Ив сборника «ОСТАТКИ» 1918 ИСПОВЕДЬ ЮМОРИСТА Инкубационный период длился, не причиняя мне бес- покойства, двадцать пять лет, а затем появилась сыпь, и окружающие поставили диагноз. Только они назвали болезнь не корью, а чувством юмора. Когда старшему компаньону фирмы исполнилось пять- десят лет, мы, служащие, преподнесли ему серебряную чернильницу. Церемония эта происходила в его кабинете. Произне- сти поздравительную речь было поручено мне, и я ста- рательно готовил ее целую неделю. Моя коротенькая речь произвела фурор. Она была пересыпана веселыми намеками, остротами и каламбура- ми, которые имели бешеный успех. Сам старик Марлоу— глава солидного торгового дома «Оптовая продажа посудных и скобяных товаров»—сни- зошел до улыбки, а служащие, прочтя в этой улыбке поощрение, хохотали до упаду. Вот с этого-то утра за мною и утвердилась репутация юмориста Сослуживцы неустанно раздували пламя моего само- мнения. Один за другим они подходили к моей конторке, уверяли, что я произнес замечательную речь, и прилежно растолковывали мне, чем именно была смешна каждая из моих шуток. Выяснилось, что я должен продолжать в том же духе. Другим разрешалось вести нормальные разговоры о де- S48
лах и о погоде, от меня же по всякому поводу ожидали замечаний игривых и легкомысленных. Мне полагалось сочинять эпиграммы на глиняные миски и зубоскалить по поводу эмалированных кастрюль. Я занимал должность младшего бухгалтера, и товарищи мои бывали разочарованы, если я не обнаруживал по- вода для смеха в подсчитанной мною колонке цифр или в накладной на плуги. Постепенно слава обо мне разнеслась, и я стал «фи- гурой». Наш городок был для этого достаточно мал. Меня цитировали в местной газете. Без меня не обходилось ни одно сборише. Я, очевидно, и в самом деле был от природы наделен некоторой долей остроумия и находчивости. Эти свойства я развивал постоянной тренировкой. Шутки мои, надо сказать, носили безобидный характер, в них не было язвительности, они не ранили. Еще издали завидев меня, встречные начинали улыбаться, а к тому времени, когда мы сходились, у меня обычно была готова фраза, от ко- торой улыбка их разрешалась смехом. Женился я рано. У нас был прелестный сынишка трех лет и пятилетняя дочка. Мы, конечно, жили в до- мике, увитом плющом, и были счастливы. Мое бухгал- терское жалованье гарантировало нас от зол, сопряжен- ных с чрезмерным богатством. Время от времени я записывал какую-нибудь свою шутку или выдумку, показавшуюся мне особенно удач- ной, и посылал в один из тех журналов, что печатают такую чепуху. Не было случая, чтобы ее не приняли. От некоторых редакторов поступили просьбы и дальше снабжать их материалом. Однажды я получил письмо от редактора известного еженедельника. Он просил прислать ему какую-нибудь юмористическую вещичку на целый столбец и давал понять, что, если она подойдет, он будет печатать такой столбец из номера в номер. Я послал, и через две не- дели он предложил мне годовой контракт и гонорар, зна- чительно превышавший то жалованье, которое платила мне скобяная фирма. Я был вне себя от радости. Жена мысленно уже вен- чала меня неувядающими лаврами литературного успеха. На ужин мы закатили крокеты из омаров и бутылку чер- носмородинной наливки. Освобождение от бухгалтерской 549
лямки — об этом стоило подумать! Мы с Луизой очень серьезно обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что мне следует отказаться от места и посвятить себя юмору. Я бросил службу в торговом доме. Сослуживцы устроили мне прощальный обед. Моя речь была сплош- ным фейерверком. Местная газета напечатала ее — от первого до последнего слова. На следующее утро я про- снулся и посмотрел на часы. — Проспал! — воскликнул я в ужасе и кинулся оде- ваться. Луиза напомнила мне, что я уже не раб скобяных изделий и подрядов на поставку. Отныне я — профес- сиональный юморист. После завтрака она гордо ввела меня в крошечную комнату за кухней. Милая Луиза! Оказывается, мне уже был приготовлен стол и стул, блокнот, чернила и пепель- ница, а также все остальное, что полагается настоящему писателю: вазочка с только что срезанными розами и жимолостью, прошлогодний календарь на стене, сло- варь и пакетик шоколадных конфет — лакомиться в про- межутках между приступами вдохновения. Милая Луиза! Я засел за работу. Обои в моем кабинете были рас- писаны арабесками... или одалисками, а может быть, трапецоидами. Упершись взглядом в одну из этих фигур, я сосредоточил свои мысли на юморе. Я вздрогнул, — кто-то окликнул меня. — Если ты не очень занят, милый, — сказал голос Луизы, — иди обедать. Я взглянул на часы. Да, страшная старуха с косой уже забрала себе пять часов моей жизни. Я пошел обе- дать. — Не надо тебе переутомляться, — сказала Луиза. — Гете — или кто это, Наполеон? — говорил, что для умственной работы пять часов в день вполне доста- точно. Хорошо бы нам после обеда сходить с ребятами в лес. — Да, я немножко устал, — признался я. И мы пошли в лес. Но скоро я втянулся. Через месяц я уже сбы- вал рукописи без задержки, как партии скобяных то- варов. 550
Я познал успех. О моих фельетонах в еженедельнике заговорили. Критики снизошли до утверждения, что я внес в юмористику новую, свежую струю. Для приумно- жения своих доходов я посылал кое-что и в другие жур- налы. Я совершенствовал свою технику. Забавная выдумка, воплощенная в двух стихотворных строках, приносила мне доллар. Я мог приклеить ей бороду и подать ее в холодном виде как четверостишие, тогда ее ценность возрастала вдвое. А перелицевать юбку да прибавить оборочку из рифм — и ее не узнаешь: это уже салонные стишки с иллюстрацией из модного журнала. Я стал откладывать деньги, мы купили два ковра и фисгармонию. В глазах соседей я был уже не просто балагур и остряк, как в дни моего бухгалтерства, а гра- жданин с некоторым весом. Месяцев через пять или шесть мой юмор стал утра- чивать свою непосредственность. Шутки и остроты уже не слетали у меня с языка сами собой. Порой мне не хва- тало материала. Я ловил себя на том, что прислуши- ваюсь — не мелькнет ли что-нибудь подходящее в разго- ворах моих друзей. Иногда я часами грыз карандаш и разглядывал обои, силясь создать веселенький экспромт. А потом я превратился в гарпию, в Молоха, в вам- пира, в злого гения всех своих знакомых. Усталый, из- дерганный, алчный, я отравлял им жизнь. Стоило мне услышать острое словцо, удачное сравнение, изящный парадокс, и я бросался на него, как собака на кость. Я не доверял своей памяти: виновато отвернувшись, я украдкой записывал его впрок на манжете или в кни- жечку, с которой никогда не расставался. Знакомые дивились на меня и огорчались. Я совсем изменился. Раньше я веселил и развлекал их, теперь я сосал их кровь. Тщетно они стали бы дожидаться от меня шуток. Шутки были слишком драгоценны, я берег их для себя. Транжирить свои средства к существованию было бы непозволительной роскошью. Как мрачная лисица, я расхваливал пение моих дру- зей-ворон, домогаясь, чтобы они выронили из клюва ку- сочек остроумия. Люди стали избегать моего общества. Я разучился улыбаться — даже этой цены я не платил за слова, ко- торые беззастенчиво присваивал. 551
В поисках материала я грабил без разбора, мне го- дился любой человек, любой сюжет, любое время и место. Даже в церкви мое развращенное воображение рыскало среди величественных колонн и приделов, выню- хивая добычу. Едва священник объявлял «славословие великое», как я начинал комбинировать: «Славословие — пустословие— предисловие -- великое — лик ее...» Всю проповедь я процеживал как сквозь сито, не обращая внимания на утекавший смысл, жадно ища хоть зернышка для каламбура или bon mot. Самый торже- ственный хорал только служил аккомпанементом к моим думам о том, какие новые варианты можно выжать из комической ситуации: бас влюблен в сопрано, а со- прано — в тенора. Я охотился и в собственном доме. Жена моя — на ред- кость женственное создание, доброе, простодушное и экспансивное. Прежде разговаривать с нею было для меня наслаждением, каждая ее мысль доставляла мне радость. Теперь я эксплуатировал ее, как золотой прииск, старательно выбирая из ее речи крупинки смешной, но милой непоследовательности, отличающей женский ум. Я стал сбывать на рынок эти перлы забавной наив- ности, предназначенные блистать лишь у священного домашнего очага. С сатанинским коварством я вызывал жену на разговоры. Не подозревая худого, она откры- вала мне душу. А я выставлял ее душу для всеобщего обозрения на холодной, кричащей, пошлой печатной странице. Иуда от литературы, я предавал Луизу поцелуем. За жалкие сребреники я напяливал шутовской наряд на чувства, которые она мне поверяла, и посылал их пля- сать на рыночной площади. Милая Луиза! По ночам я склонялся над ней, как волк над ягненком, прислушиваясь, не заговорит ли она во сне, ловя каждое слово, которое я мог назавтра пу- стить в обработку. И это еще не самое худшее. Да простит меня бог! Я вонзил когти в невинный лепет моих малолетних детей. Гай и Виола являли собой два неиссякаемых источ- ника уморительных детских фантазий и словечек. Это был ходкий товар, и я регулярно поставлял его одному журналу для отдела «Чего только не выдумают дети». 552
Я стал выслеживать сына и дочь, как индеец — анти- лопу. Чтобы подслушать их болтовню, я прятался за дверьми и диванами или в садике переползал на четве- реньках от куста к кусту. Единственным моим отличием от гарпии было то, что меня не терзало раскаяние. Однажды, когда в голове у меня не было ни единой мысли, а рукопись надо было отослать с ближайшей поч- той, я зарылся в кучу сухих листьев в саду, зная, что дети придут сюда играть. Я отказываюсь верить, что Гай сделал это с умыслом, но даже если так, не мне осу- ждать его за то, что он поджег листья и тем погубил мой новый костюм и чуть не кремировал заживо родного отца. Скоро мои дети стали бегать от меня, как от чумы. Нередко, подбираясь к ним подобно хищному зверю, я слышал, как один говорил другому: «Вон идет папа», — и, подхватив игрушки, они взапуски мчались в какое-ни- будь безопасное место. Вот как низко я пал! Финансовые мои дела между тем шли неплохо. За год я положил в банк тысячу долларов, и прожили мы этот год безбедно. Но какой ценой мне это далось! Я не знаю в точно- сти, что такое пария, но, кажется, это именно то, чем я стал. У меня не было больше ни друзей, ни утех, все мне опостылело. Я принес на алтарь Маммоны счастье моей семьи. Как стяжательница-пчела, я собирал мед из пре- краснейших цветов жизни, и все сторонились меня, опа- саясь моего жала. Как-то раз знакомый человек окликнул меня с при- ветливой улыбкой. Уже много месяцев со мной не случа- лось ничего подобного. Я проходил мимо похоронного бюро Питера Геффельбауэра. Питер стоял в дверях и поздоровался со мной. Я остановился, до глубины души взволнованный его приветствием. Он пригласил меня зайти. День был холодный, дождливый. Мы прошли в зад- нюю комнату, где топилась печка. К Питеру пришел клиент, и он ненадолго оставил меня одного. И тут я испытал давно забытое чувство — чувство блаженного отдохновения и мира. Я огляделся. Меня окружали ряды гробов полированного палисандрового дерева, черные по- кровы, кисти, плюмажи, полосы траурного крепа и прочие 35 О. Генри. Избранное, т. 2 553
атрибуты похоронного ремесла. Это было царство по- рядка и тишины, серьезных и возвышенных раздумий. Это был уголок на краю жизни, овеянный духом вечного покоя. Войдя сюда, я оставил за дверью суетные мирские за- боты. Я не испытывал желания найти в этой благолеп- ной, чинной обстановке пищу для юмора. Ум мой словно растянулся, отдыхая, на черном ложе, задрапированном кроткими мыслями. Четверть часа тому назад я был развратным юмори- стом. Теперь я был философом, безмятежно предаю- щимся созерцанию. Я обрел убежище от юмора, от бес- конечной, изматывающей, унизительной погони за быстрой шуткой, за ускользающей остротой, за увертли- вой репликой. С Геффельбауэром я не был близко знаком. Когда он вернулся, я заговорил с ним, втайне страшась, как бы он не прозвучал фальшивой нотой в упоительной погребаль- ной гармонии своего заведения. Но нет. Гармония не была нарушена. У меня вы- рвался долгий вздох облегчения. Никогда еще я не слы- шал, чтобы человек говорил так безукоризненно скучно, как Питер. По сравнению с его речью Мертвое море по- казалось бы гейзером. Ни единый проблеск остроумия не осквернял ее. Из уст Питера сыпались общие места, обильные и пресные, как черная смородина, не более волнующие, чем прошлогодние биржевые котировки. Не без трепета я испробовал на нем одну из своих самых отточенных шуток. Она упала наземь со сломанным на- конечником, даже не оцарапав его. С этой минуты я по- любил Питера всем сердцем. Я стал навещать его по вечерам два-три раза в не- делю и отводить душу в его комнате за магазином. Дру- гих радостей у меня не было. Я вставал рано, мне не терпелось покончить с работой, чтобы можно было по- дольше пробыть в моей тихой пристани. Только здесь я избавлялся от привычки искать поводов для смеха во всем, что видел и слышал. Впрочем, разговоры с Пите- ром все равно не дали бы мне в этом смысле ровно ни- чего. В результате настроение у меня улучшилось. Ведь я имел теперь то, что необходимо каждому человеку, — часы отдыха после тяжелой работы. Встретив как-то на 554
улице старого знакомого, я удивил его мимолетной улыб- кой и шутливым приветствием. Несколько раз я привел в крайнее изумление своих домашних — в их присутствии разрешил себе оказать что-то смешное. Демон юмора владел мною так долго, что теперь я упивался свободным временем, как школьник на канику- лах. Это скверно отразилось на моей работе. Она перестала быть для меня тяжким бременем. Я часто насвистывал, с пером в руке, и писал небрежнее, чем раньше. Я ста- рался поскорее развязаться с рукописью, меня тянуло в мое пристанище, как пьяницу в кабак. Жена моя провела немало тревожных часов, теряясь в догадках, где это я пропадаю по вечерам. А мне не хо- телось ей рассказывать — женщины таких вещей не по- нимают. Бедная девочка! Один раз она не на шутку пе- репугалась. Я принес домой серебряную ручку от гроба для пресс- папье и чудесный пушистый плюмажик — смахивать пыль. Мне было приятно видеть их у себя на столе и вспо- минать уютную комнату за магазином Геффельбауэра. Но они попались на глаза Луизе, и она завизжала от ужаса. Чтобы успокоить ее, пришлось сочинить какую- то басню о том, как они ко мне попали, но по глазам ее я видел, что ее подозрения еще не скоро улягутся. Зато плюмаж и ручку от гроба пришлось убрать не медля. Однажды Питер Геффельбауэр сделал мне увлека- тельнейшее предложение. Методично и разумно, как было ему свойственно, он показал мне свои книги и объяснил, что и клиентура его и доходы быстро растут. Он надумал пригласить компаньона, который внес бы в дело свой пай. Больше всего ему хочется, чтобы этим компаньоном был я. Когда я в тот вечер вышел на улицу, у Питера остался мой чек на тысячу долларов, что лежали у меня в банке, а я был совладельцем его похоронного бюро. Я шел домой, и к бурной радости, бушевавшей у меня в груди, примешивались кой-какие сомнения. Меня стра- шил разговор с женой. И все же я летел, как на крыльях. Поставить крест на юмористике, снова вкусить сладких плодов жизни, вместо того чтобы выжимать их ра- ди нескольких капель хмельного сидра, долженствующего 555
вызвать смех читателей, — какое это будет блажен- ство! За ужином Луиза дала мне несколько писем, которые пришли, пока меня не было дома. Среди них оказалось три-четыре конверта с непринятыми рукописями. С тех пор как я стал бывать у Геффельбауэра, эти неприятные послания приходили все чаще. В последнее время я стро- чил свои стишки и заметки с необыкновенной легкостью. Раньше я трудился над ними, как каменщик, — тяжко, с натугой. Затем я распечатал письмо от редактора того еже- недельника, с которым у меня был заключен контракт. Чеки, регулярно поступавшие из этого журнала, до сих пор составляли наш основной доход. Письмо гла- сило: «Дорогой сэр! Как Вам известно, срок нашего годового контракта истекает в конце этого месяца. С сожалением должны Вам сообщить, что мы не собираемся продлить означен- ный контракт еще на год. Ваш юмор вполне удовлетво- рял нас по своему стилю и, видимо, отвечал запросам значительной части наших читателей. Однако в последние два месяца мы заметили, что качество его определенно снизилось. Прежде Ваше остроумие отличала непосредственность, естественность и легкость. Теперь в нем чувствуется что-то вымученное, натянутое и неубедительное, остав- ляющее тягостное впечатление напряженного труда и усилий. Разрешите еще раз выразить сожаление, что мы не считаем возможным в дальнейшем числить Вас среди наших сотрудников. С совершенным почтением Редактор». Я дал письмо жене. Когда она кончила читать, лицо ее вытянулось и на глазах выступили слезы. — Какая свинья! — воскликнула она негодующе. — Я уверена, что ты пишешь ничуть не хуже, чем раньше. Да к тому же вдвое быстрее. — И тут Луиза, очевидно, вспомнила про чеки, которые нам больше не будут при- 556
сылать. — Джон! — простонала она. — Что же ты теперь будешь делать? Вместо ответа я встал и прошелся полькой вокруг обеденного стола. Луиза, несомненно, решила, что я от огорчения лишился рассудка. А дети, мне кажется, только того и ждали — они пустились за мною следом, визжа от восторга и подражая моим пируэтам. — Сегодня мы идем в театр! — заорал я. — А по- том — все вместе кутим полночи в ресторане «Палас». Три-та-та-три-та-та! После чего я объяснил свое буйное поведение, сооб- щив, что теперь я — совладелец процветающего похорон- ного бюро, а юмористика пусть провалится в тарта- рары — мне не жалко. Поскольку Луиза держала в руке письмо редактора, она не нашлась, что возразить против моего решения, и ограничилась какими-то пустыми .придирками, свидетель- ствующими о чисто женском неумении оценить такую прелесть, как задняя комната в похоронном бюро Питера Гефф... прошу прощенья, Геффельбауэра и К°. В заключение скажу, что сейчас вы не найдете в на- шем городе такого популярного, такого жизнерадостного и неистощимого на шутки человека, как я. Снова все по- вторяют и цитируют мои словечки; снова я черпаю бес- корыстную радость в -интимной болтовне жены, а Гай и Виола резвятся у моих ног, расточая сокровища детского юмора и не страшась угрюмого мучителя, который, бы- вало, ходил за ними по пятам с блокнотом. Предприятие наше процветает. Я веду книги и при- сматриваю за магазином, а Питер имеет дело с постав- щиками и заказчиками,. Он уверяет, что при моем весе- лом нраве я способен любые похороны превратить в ирландские поминки.
О. ГЕНРИ 1 О. Генри признанный мастер короткого рассказа. Его новеллы необыкновенно занимательны и остроумны. Он умеет сразу завое- вать внимание читателя, возбудить интерес и держать в напряжении до самого конца повествования. Каждая новелла О. Генри содер- жит какую-нибудь загадку, и читатель стремится ее разгадать, но, как мы ни изощряем наше воображение, разгадка всегда оказы- вается не такой, как мы ожидали, и, однако, это не вызывает у нас чувства досады. Напротив, нам доставляет удовольствие убеждаться в изобретательности автора, запас остроумных выдумок которого поистине неистощим. Мастерство О. Генри особого рода. Оно заключается в умении писателя так скомбинировать реальные жизненные явления, что они предстают перед нами в необычном виде. О. Генри как бы играет неожиданностями. Это невольно порождает впечатление, будто у автора нет иной цели, как развлекать читателя литературными трюками. Возникло даже представление, что О. Генри писа- тель чисто развлекательный, и эта точка зрения имеет своих сторон- ников как среди читателей, так и критиков. В числе последних встречаются такие, которые считают, что сюжет, внешняя занима- тельность составляет у О. Генри самоцель. У О. Генри действительно немало новелл чисто развлекательных, условных по сюжету, но наряду с этим у него много рассказов, в которых, при всей их развлекательности, содержатся глубокие мысли и верные наблюдения над жизнью. В лучших своих произ- ведениях О. Генри предстает как подлинный реалист и гуманист. Подавляющее большинство рассказов О. Генри в сущности посвя- щено самым обычным жизненным явлениям. Его герои движимы 658
чувством любви, дружбы, стремлением делать добро, способностью к самопожертвованию, тогда как отрицательные персонажи дей- ствуют под влиянием ненависти, злобы, стяжательства, карьеризма. Эксцентрична форма, в которой у О. Генри проявляются мотивы человеческого поведения, но сами эти мотивы вполне естественны для социальной среды, изображаемой художником. За необычным у О. Генри в конце концов всегда скрывается обычное. Писателю свойствен в большинстве его рассказов насмешливый тон. Развитие действия и поведение героев, а иногда и очень серьез- ные явления в новеллах О. Генри предстают в комическом осве- щении. Любовь О. Генри к шутке настолько очевидна, что было бы нелепо ее отрицать. Но ни занимательность, ни юмор не являются самоцелью для автора. О. Генри подмечает смешное в людях, в их поведении, в тех ситуациях, которые складываются в процессе столкновений между его героями. Смех О. Генри добродушен, в нем нет грубости. Писа- тель не смеется над физическими недостатками людей, над их дей- ствительными несчастьями. Ему глубоко чужд тот животный юмор, который присущ иногда буржуазной юмористике и в наши дни полу- чил крайнее выражение в «комиксах», где смех оправдывает самые отвратительные преступления против человечности. Смех О. Генри благороден, ибо в основе юмора писателя лежит глубокая вера в человека, любовь к нему, ненависть ко всему, что уродует жизнь и людей. У О. Генри есть рассказ «Родственные души». Грабитель заби- рается ночью в дом богатого обывателя и находит его лежащим в постели. Бандит приказывает обывателю поднять руки вверх. Тот поднимает только одну руку и объясняет бандиту, что вторую под- нять не в состоянии, так как у него острый приступ ревматизма. Бандит сразу вспоминает, что он тоже страдает этим недугом. Он спрашивает больного, какими средствами тот пользуется для облег- чения болей. Завязывается оживленная беседа, в ходе которой выяс- няется бесполезность всех предлагаемых врачами лекарств. В конце концов бандит прячет пистолет в карман и предлагает пойти вы- пить, — это, по его опыту, единственный способ избавиться от боли. Он помогает обывателю одеться, и они вместе уходят из дома. Уже на улице обыватель вспоминает, что не захватил с собой денег. «Ладно,— говорит вор, — бросьте это. Я вас приглашаю. На выпивку хватит». Комическая идиллия, изображающая грабителя и его возможную жертву идущими под ручку в кабак, не может не вызвать улыбки. Чему же мы смеемся в этой новелле? Основа ее конфликта — контраст между респектабельностью и богатством обывателя и совершенно не респектабельной фигурой 559
представителя подонков, общества. Мы знаем, что они принадлежат к полярно противоположным социальным слоям. Нормальные отно- шения между ними — вражда. Грабитель и предстает сначала в процессе своей «нормальной» жизненной практики: он проникает в дом с целью ограбления; Но случайность заставляет его забыть о своем намерении. Оба — и грабитель и обыватель — оказываются выведенными за пределы своей повседневной жизненной сферы: один — болезнью, другой — напоминанием о ней. И тут обнаруживается, что они спо- собны понять н посочувствовать друг другу. То, что произошло, не есть норма жизни в буржуазном обще- стве, где царят волчьи законы хищничества. Герои новеллы высту- пают не в своей «нормальной» деятельности, и тогда-то обнаружи-’ вается, что они — люди. Эта мысль, составляющая подтекст рассказа, является централь- ной идеей всего творчества О. Генри. Человеческое у него всегда в той илн иной форме противостоит обычной житейской практике буржуазного общества, вывести за рамки которого может только нечто необыкновенное. Смешно, конечно, не то, что в героях Генри неожиданно обна- руживается человеческое. Смешно то, что человеческое обнаружи- вается в такой неожиданной, ненормальной форме. В юморе О. Генри есть поэтому значительная доля иронии по отношению к тому строю жизни, который порождает подобные несоответствия. За этой иронией в конечном счете скрывается грусть, столь свой- ственная юмору писателей-гуманистов, изображающих смешные гри- масы жизни в классовом обществе. Вот пример юмористического рассказа, где та же идея пред- стает в другом варианте, — «Роман биржевого маклера». Отрешив- шись на короткое время от атмосферы биржевого ажиотажа, мак- лер предлагает своей стенографистке выйти за него замуж. «Стено- графистка повела себя очень странно. Сначала она как будто изумилась, потом из ее удивленных глаз хлынули слезы, а потом она солнечно улыбнулась сквозь слезы... Я поняла, — сказала она мягко, — это биржа вытеснила у тебя из головы все остальное. А- сначала я испугалась. Неужели Ты забыл, Гарри? Ведь мы об- венчались вчера в восемь часов вечера в Маленькой Церкви за углом». Яснее сказать нельзя: биржа вытеснила у человека все есте- ственные, нормальные чувства. Обычная практика дельца не имеет в себе ничего человеческого. Только в личной жизни, только вне этой практики он может иногда вспомнить, что он человек. SCQ
Итак, вот перед нами два рассказа, вызывающих, казалось бы, всего лишь «легкий смех». А между тем, как мы видим, в основе их юмора лежит глубоко гуманное и демократическое воззрение на жизнь. Вдумываясь в содержание других рассказов, мы обнаружим черты того же взгляда. Вот почему смех О. Генри — благородный смех. Изобретательность О. Генри в создании концовок новелл просто поразительна. Иногда кажется, что все усилия писателя направлены только на то, чтобы поразить нас неожиданным финалом. И дей- ствительно, построение новелл у О. Генри определяется задачей та- кого изложения событий, которое делало бы для читателя невоз- можным разгадать их исход. Секрет этой' композиции в сущности прост: хотя по ходу повествования писатель кое-где сообщает об- стоятельства, подготовляющие развязку, но при этом какой-то суще- ственный факт утаивается и мы узнаем о нем только в финале. Кон- цовка новеллы у О. Генри, подобно яркой вспышке молнии, оза- ряет все то, что раньше таилось во мраке, и картина сразу стано- вится ясной. Финал рассказа раскрывает не только смысл всего происшествия, но и всю жизненную реальность характера и пове- дения героев. О. Генри часто ведет повествование от имени выдуманного им рассказчика, которого не следует смешивать с автором. Этот рас- сказчик то простоват и наивен, то хитер и плутоват. У него своеоб- разная манера речи: он любит поразить неожиданным сравнением, забавным сочетанием несоединимого. Его эрудиция основана на обрывках школьных знаний, сведениях, почерпнутых из газет, и слу- чайно услышанных фактах, но он любит щеголять этими позна- ниями и забавен своей самоуверенностью, смелостью выражений и категоричностью суждений. Иногда он привирает, и делает это со вкусом. Рассказчик у О. Генри обо всем говорит насмешливо, ирони- чески. Насмешливость временами даже граничит у него с цинизмом. При этом он более прям, когда говорит о дурном. О хороших чув- ствах он как-то стесняется говорить и прикрывается грубоватой шут- ливостью. Манера изложения у О. Генри очень непосредственна, и ка- жется, что рассказчик обращается прямо к нам. У читателя такое ощущение, что он хорошо знает автора, а на самом деле автор все время прячется от нас. Он как бы надевает маску, выставляя вместо себя фигуру выдуманного рассказчика. Но даже и тогда, когда автор как будто ведет повествование от себя, ои тоже по существу скрывается от нас. И это не манера только, а нечто боль- шее, коренящееся в самом художнике, в условиях его творчества. 561
О. Генри жил н творил в стране, создавшей условия наиболь- шего подавления человечности. Громада американской капиталисти- ческой цивилизации душит в людях и разум и чувство. М. Горький замечательно описал это в своих очерках о стране «желтого дья- вола», показав страшное бездушие, порождаемое властью доллара. Нивелировка личности, превращение людей в механических «чело- веков», жестокая конкуренция, убивающая всякую гуманность, — эти и подобные им черты американской действительности были очень хорошо известны О. Генри. Он надевал маску человека этого мира. Обращаясь к читате- лям, он как бы делал вид, что разделяет их предрассудки и заблуж- дения, симпатии и антипатии. Он не принимал позы пророка ила обличителя. Он становился на уровень людей, придавленных и при- гнутых к земле американским буржуазным строем, но не для того, чтобы погрязнуть вместе с ними в прахе, а для того, чтобы вывести их из апатии, нарушить механический ход жизни, пробудить мысль, развить чувства. Поэтому писатель и прибегал к сильным эффектам. И все хитроумные приемы литературного письма были средством для до- стижения благородной, гуманной цели. Но гуманист О. Генри был вынужден скрывать это. Вот почему все истинно человеческое так старательно прячется писателем, вот почему оно подспудно н мы не всегда можем прямо указать на него, хотя ощущаем эту глубо- кую человечность в новеллах О. Генри. У него были и личные причины таиться от людей. 2 — Арестант номер 34 627, — сказал начальник тюрьмы города Колумбус в штате Огайо, обращаясь к фигуре, облаченной в поло- сатую тюремную одежду, напоминавшую шкуру зебры. — В нашем уютном пансионе для золотоискателей в чужих карманах, стрелков по живым мишеням и нарушителей остальных восьми заповедей имеется благоустроенная аптека. В ней хранятся лекарства, излечивающие от немощей, приобретенных во время сна в придорожных канавах, увечий, полученных при выпрыгивании из окон третьего этажа, и го- ловных болей от удара кастетом. Я искал справку о вас в Британ- ской энциклопедии, но так как по непростительной забывчивости редакторов о вас там нет ни слова, мне пришлось ограничиться досье, присланным сюда из уголовного суда. Я обнаружил в вашем темном прошлом тот непреложный факт, что в промежуток между рождением и совершением растраты вы служили в аптеке вашего £62
дяди С. Ку-Лапа. На основании этого вам вверяется должность тюремного Гиппопократа. Эта речь имела своим последствием то, что поверх шкуры зебры был надет белый халат. Отныне, с того часа, когда луч Авроры золотил небеса, и до того часа, когда тюремщик гасил элек- тричество в камерах, номер 34 627 пребывал в комнате, уставленной полками, на которых стояли фарфоровые и стеклянные сосуды с ла- тинскими надписями. Ипекакуана и английская соль напоминали ему о его юности в маленьком городке Гринзборо, в Северной Каролине, где он ро- дился в 1862 году в семье доктора и был воспитан теткой, так как мать рано умерла. Взвешивая порции лекарств для порошков, взбал- тывая микстуры в бутылочках, номер 34 627 вспоминал о том, как по окончании школы он поступил учеником к своему дяде-провизору, аптека которого была клубом местных остряков. Вспомнились и восхитительные два года, проведенные в Техасе, куда он поехал для поправки здоровья: ранчо, ковбои, мустанги, пампасы, лампасы, кольты и стетсоны, — все то, что придавало своеобразную красоч- ность американскому Западу. А потом были годы в Остине, столице штата Техас, и в Хьюстоне, поиски заработка, перемены профессии, пока, наконец, он не обрел душевный поной и ежемесячное жало- ванье бухгалтера маленького банка. И была она — причина его высшего счастья и высшего несчастья — любимая жена, подарившая ему чудесную дочурку. Но счастье длилось недолго. Накануне предстоявшей ревизии обнаружилось, что в кассе банка не хватает крупной суммы. Искать виновника было уже некогда, на милосердие суда рассчитывать не приходилось, медлить было нельзя, и он, оставив жену, отправился в скитания. Сначала он переезжал из города в город, скрываясь под разными именами, а потом для верности махнул через мекси- канскую границу. Начались скитания по Центральной и Южной Америке. Он ока- зался в числе авантюристов-янки, промышлявших разными сомни- тельными делами среди горячих и доверчивых сынов тропических стран. Это была фантасмагория, в которой перемешались прези- денты и бананы, веера и кинжалы, сомбреро и виски, серенады и государственные перевороты. Все кончилось в тот день, когда до него дошло известие, что тяжело заболела жена. Любовь оказалась сильнее инстинкта само- сохранения, и он вернулся домой. Еще не успел смолкнуть голос священника, читавшего отходную покойнице, как раздались суровые слова судебного пристава: «Вильям Сидней Портер, именем закона вы арестованы». 36* 563
Он смутно догадался, что это обращались к нему. Смутно — потому что горе сдавило душу, смутно — потому что, скрываясь под вымышленными именами, почти забыл свое имя. Но ему напомнили о нем. Многократно повторенное в судебных протоколах, оно было затем вписано в тюремную книгу под номером, который и стал на три года обозначением его личности. Он опять утратил свое имя, но это была самая маленькая из всех его потерь. Единственное, что у него осталось в жизни, — дочь, которую воспитывали родные я которая знала, что ее папа уехал далеко и надолго, но вернется когда-нибудь, как он ей обещал в своих письмах... ...Он сидел в холодной тюремной аптеке, среди банок, склянок, пробирок, весов н думал о том, что скоро рождество, что дочка проснется утром и заглянет в чулок, висящий у кроватки, ища подарка от деда-мороза, а подарка не будет, потому что у него, номера 34 627, нет денег для посылки родным на покупку подарка. Он рассеянно взял лист бумаги и стал писать крупным краси- вым почерком: «Рождественский подарок, рождественский подарок, рождественский подарок». И вдруг перо остановилось. Номер 34 627 вспомнил далекие времена, когда он был веселым Билли Портером и проводил время не в этой аптеке, а у дяди, соперничая в остроумии с членами аптекарского клуба. Вспомнил, как любовь к шуткам побудила его, незадолго перед бегством, изда- вать юмористическую газету, в которой он печатал свои рассказы и юморески, веселившие обитателей города. «Почему бы не попробовать опять?» — подумал он. И теперь он стал жить одной мыслью: написать рождественский рассказ, по- слать его в журнал и заработать деньги на подарок. Рождество! Он вспомнил веселую сутолоку предпраздничных дней, покупки, приготовления, репетиции шарад и писание поздравле- ний. Там, за стенами тюрьмы, люди будут веселиться, они поста- раются забыть все, что напоминает о заботах и тяготах жизни. Он сделает вид, что и ему весело, напишет рассказ вроде тех, которые печатаются в рождественских номерах журналов. И в этом рассказе он напомнит веселящимся людям о тех, у кого праздника не бу- дет. Он расскажет о бродяге, у которого нет ни дома, ни работы, ни семьи, — о том, как он провел рождественскую ночь. Теперь ои хорошо знает этих своих товарщией по тюрьме, людей без счастья. «Рождественский подарок Свистуна Дика» — так назывался этот рассказ. Он был напечатан в рождественском номере «Журнала Мак-Клюрс» в 1899 году. Автор, оставшийся неизвестным редакции, £64
получил гонорар. Дочь арестанта 34627 в день рождества нашла в своем чулке подарок от деда-мороза. Арестант, написавший рассказ, подписал его именем «О. Генри». Это было первое имя, пришедшее ему в голову, и он не заботился о выборе псевдонима, ибо не рассчитывал не только на бессмертие, но даже и прижизненную славу. Но в карманах Судьбы много сюрпризов. Читатели заметили автора со скромным именем О. Генри. Таинственный О. Генри, при- сылавший в редакции свои рассказы через третьих лиц, заинтере- совал издательский мир. Но автор не показывался. Лишь через два года он приехал в Нью-Йорк, и один из журналов предложил ему договор: писать каждую неделю рассказ. Читатель, конечно, уже догадался, что мы рассказываем не но- веллу, а подлинную биографию О. Генри, и он, вероятно, согласится, что жизнь писателя похожа на его новеллы—в ней есть и необык- новенные приключения, и почти трагические обстоятельства, и тот пресловутый «счастливый» конец, который так часто встречается в рассказах писателя. Впрочем, как и в ряде новелл О. Генри, благополучие, насту- пившее после всех злоключений, относительно, ибо реальная тра- гедия, пережитая писателем, навсегда оставила след в его душе... Но вернемся к нашему рассказу. Номер 34 627 перестал существовать. Появился писатель О. Генри. Рассказы его, часто печатавшиеся в журналах, завоевали ему известность. Он мог бы войти в так называемое «светское обще- ство», но предпочел скромную, уединенную жизнь. Он никогда ни- чего не рассказывал о себе, у него был очень узкий круг друзей, с которыми он поддерживал отношения. Он боялся газетчиков, вторгающихся в личную жизнь знаменитостей, уклонялся от того, чтобы печатали его портреты. Он подолгу сидел у большого окна своей комнаты и внимательно наблюдал прохожих, отправлялся на прогулки по городу, искал встреч со случайными людьми — в маленьких кафе, у прилавка та- бачника, в очередях безработных, стоявших за бесплатным супом, в ночлежке, на скамейке парка. Он ловил в окружающей действи- тельности намек, идею сюжета. Когда рассказ вполне складывался в его голове, он садился за стол и часами трудился иад рукописью, переписывая ее по многу раз, ища тех слов, сравнений и оборотов речи, которые могли вполне передать его замысел. Творчество было единственным содержанием жизни О. Генри. Но творить свободно он не мог. У него были очень требовательные 565
заказчики. Они тщательно следили за тем, чтобы писатель не вы- ходил за рамки развлекательности, не подрывал устоев «американ- ского уклада жизни». Условия литературной деятельности в США были и остаются чрезвычайно тяжелыми для честных писателей. Несмотря на отсут- ствие официальной правительственной цензуры, буржуазия устано- вила строгий контроль над литературой. Владельцы издательств, журналов и газет препятствовали (как препятствуют и теперь) по- явлению социально-обличительных произведений. Известно, какую борьбу приходится вести передовым писателям США против неофи- циальной, но тем не менее могущественной цензуры американских монополистов. Показателен следующий случай из писательской биографии О. Генри. Он написал безобидный рассказ «Значок полисмена О. Руна». Редакция возвратила его автору с указанием, что в нем недостаточно наглядно показан респектабельный быт высших клас- сов: «Не могли бы Вы переделать рассказ, впрыснуть в него не- много светской атмосферы и вернуть его для нового рассмотрения редакции? Мы предложили бы Вам сделать так, чтобы герой, Ван Суэллер, зашел разок-другой позавтракать или пообедать в... (При- мечание О. Генри: «Смотри объявление в газетах под рубрикой «Где можно хорошо пообедать».) или в... («Смотри там же».) Та- ковы пожелания относительно возможных исправлений. С уваже- нием, Редакция». Даже кроткий и незлобивый О. Генри рассердился. Он отпла- тил редакторам по-писательски: сочинил пародийную новеллу «Обед в...». Автор разговаривает со своим героем Ван Суэллером; послед- ний все время хочет вести себя так, как поступают герои обычных журнальных рассказов, описывающих великосветскую жизнь. О. Ген- ри использует это для того, чтобы поиздеваться над стандартами «благопристойной» буржуазной литературы. Ссора автора с героем заканчивается тем, что оба идут к писателю и в его скромной ком- нате приготовляют обед на газовой плите. О. Генри постоянно приходилось считаться с требованиями ре- дакторов и издателей, со вкусами буржуазной публики. Он не чув- ствовал себя свободным, и многие его рассказы несут на себе печать тех уступок, которые О. Генри делал скрепя сердце. В бумагах писателя сохранилось одно письмо, оставшееся неза- конченным. О. Генри писал его незадолго до смерти. Он излагал в нем замысел произведения, которое хотел написать иначе, чем писал до тех пор. О. Генри задумал рассказать историю жизни одного человека, которого он хотел изобразить «представителем всей природы чело- 566
века, если только такая личность могла бы существовать». При этом больше всего писателя волновала мысль о правдивости его повествования. «Правды не найдешь ни в истории, ни в автобио- графиях, ни в газетных сообщениях», — заявляет О. Генри и этим характеризует свое отношение к тому, как буржуазные историки изображают прошлое, а буржуазные журналисты — современность. И только в литературе видел он «средство, чтобы добыть хоть не- сколько крупиц правды». Характеризуя жизнь буржуазного общества, О. Генри пишет: «Все мы вынуждены быть уклончивыми, лицемерными и лживыми каждый день нашей жизни... В присутствии других мы так же должны играть роль, как и носить платье». Не будь этого, «весь наш общественный строй в первый же день развалился бы на куски». О. Генри не посягал на основы буржуазного общества, но все же мечтал о том, чтобы сказать хотя бы «крупицы правды» о жизни этого общества: «Понятно, что «всю правду» в печати рассказать и нельзя, — писал он, — но как насчет того, чтобы рас- сказывать только правду? Вот это я и хочу сделать». Как всегда, О. Генри искал оригинальный литературный прием для своего замысла и остановился на следующем: «Я хочу, чтобы человек, рассказывающий свою историю, излагал ее не так, как это делают для читающей публики или на исповеди, а вот как: представьте себе, что он оказался на необитаемом острове среди океана без какой-либо надежды выбраться оттуда; и вот, чтобы скоротать время, он станет рассказывать самому себе о своих приключениях, переживаниях н мнениях». Зная биографию О. Генри, не трудно понять, что он хотел по- ложить в основу сюжета своего произведения. «Герой» этой исто- рии,— пишет О. Генри, — будет человеком, родившимся и воспи- танным в сонном южном городке. Образование у него — не больше начальной школы, но впоследствии он многому научается из книг и из жизни... Я намерен провести его через все главные фазы жизни — необычайные приключения, город, светское общество, кое- какое знакомство с «дном» и показать многие типичные черты каждой из этих сфер жизни. Я хочу, чтобы он приобрел всю ту искушенность, которую может дать опыт, и вместе с тем показать, что он сохранил честные человечные взгляды и чтобы он сказал обо всем правду». Этот человек, «наделенный природным умом, индивидуальным характером, совершенно свободно и широко мысля- щий», попадает, по словам писателя, в «крысоловку». Мы понимаем, что с ним стряслась беда, подобная той, которую пережил сам О. Генри, хотя он и торопится отвести такое предположение: «По- жалуйста, не думайте, что повествование будет чем-то наподобие 56?
автобиографии. У меня в голове есть определенный образ для роли героя, и он совсем не...» Здесь рукопись обрывается. Вероятно, О. Генри хотел напи- сать о герое: «И он совсем не похож на меня». Но все же он очень похож на него. Жаль, что О. Генри не осуществил своего замысла. Не только потому, что он рассказал бы здесь о себе многое, чего мы не знаем, но и потому, что, проведя своего героя через различные сферы буржуазного общества, писатель, вероятно, создал бы интересное, социально значительное произведение. Письмо, из которого мы привели наиболее существенные вы- держки, проливает свет на творческий облик. О. Генри, как никакой другой документ. Мы догадываемся, как много правды о жизни мог бы рассказать человек с такой биографией и с таким желанием говорить только правду. Оно помогает нам понять и то, как от- носился О. Генри ко всему уже написанному им, помогает оценить его произведения. О. Генри отдавал себе ясный, отчет в том, что далеко не все в его произведениях правда. Он ощущал это как трагедию своей жизни, как дань, которую платил для того, чтобы завоевать когда- нибудь право и возможность писать только правду. Он не дожил до этого. В 1910 году он скончался в расцвете творческих сил, так и не осуществив своего замысла. 8 Годы литературной деятельности О. Генри—1899—1910 — со- впадают с начальным этапом империализма в США. Как известно, хищничество монополистического капитала вызвало во всех странах массовый протест демократических слоев против империалистиче- ской реакции. Первое десятилетие XX века отмечено в США, наряду с развитием классовой борьбы пролетариата, появлением широких общедемократических движений, направленных против милитаризма, монополий и эксплуатации народа. В годы литературной деятельно- сти О. Генри значительный размах получило в США «популистское» движение, отражавшее протест мелкой буржуазии города и деревни против крайностей империалистической реакции. Не связанный ни с какой политической партией или программой, О. Генри тем не менее отразил стихийный протест демократических слоев общества. При этом он разделял и мелкобуржуазную ограниченность этого протеста и иллюзии мелкобуржуазной демократии. О. Генри явился в литературе голосом тех простых людей Америки, которые, будучи далеки от понимания законов общественной жизни и всей глубины 568
социальных противоречий, тем не менее всем своим здоровым су- ществом не хотели мириться с несправедливостью «американского уклада жизни» и добивались элементарной человечности в обще- ственных отношениях. Это и определило гуманистическую и демо- кратическую природу творчества О. Генри. Недаром его любимые герои — это простые люди, люди труда, нужды и горя. О. Генри, подобно Диккенсу, хотел дать им утешение, вселить в них чувство надежды, воспеть их будни и праздники, их радости и страдания. И народ почувствовал в нем своего писателя, ибо при всех уступ- ках требованиям буржуазной прессы О. Генри в своих произведе- ниях настойчиво стремился утвердить гуманизм и трезво реалисти- ческое отношение к американской действительности. О. Генри не мирился с буржуазным обществом, но и не вос- ставал против него. Надо стремиться быть человеком, несмотря на всю бесчеловечность окружающего общества, и это возможно — такова философия О. Генри. Не случайно первое литературное вы- ступление писателя было в жанре, «рождественского рассказа», жанре, созданном буржуазной литературой для утверждения идеи о возможности примирения классовых противоречий в условиях ка- питализма. И справедливость требует, чтобы мы признали ограни- ченность мировоззрения О. Генри, не сумевшего выйти за круг представлений буржуазного общества. Но это было бы справедливо только наполовину, ибо неверно пройти мимо того ценного, что было в творчестве О. Генри и что завоевало ему симпатии в среде чита- телей из народа. При всей компромиссности занятой им позиции О. Генри при- надлежал к числу тех писателей, творчество которых служило утвер- ждению реализма в американской литературе XX века. Как известно, в США реализм развивался иначе и утвердился позже, чем в лите- ратуре европейских стран. В первой половине XIX века, в то время как Франция выдвинула Стендаля и Бальзака, Англия — Диккенса и Теккерея, Россия — Пушкина и Гоголя, в США реа- лизм делал только первые робкие шаги. Развитие его стало более интенсивным после войны между Севером и Югом, когда выступил Марк Твен — первый великий реалист в литературе США. В восьми- десятых годах XIX века в американской литературе появляется течение, которое было реалистическим по своей тенденции, но реа- лизм писателей этой группы, из которых наиболее значительным был У. Д. Хоуэлле, недаром получил в критике название «нежного» реализма, ибо он в лучшем случае лишь поверхностно затрагивал противоречия общественной жизни и в общем оптимистически оце- нивал перспективы буржуазной демократии в США. Рост и углубле- ние социальных противоречий в начале XX века, обусловленные £69
переходом к империализму, привели к появлению в США крити- ческого реализма (Стивен Крейн, Фрэнк Норрис, Джек Лондон, Теодор Драйзер и др.). О. Генри — писатель, колебавшийся между «нежным» реализ- мом и реализмом критическим. Наличие социальных противоречий в США было с самого начала очевидно для О. Генри, но для пер- вых лет его творчества характерно преобладание более или менее ис- креннего оптимизма в оценке судеб простых людей в условиях суще- ствующего строя. С годами в творчестве О. Генри все сильнее про- являются тенденции, свидетельствующие о кризисе этого оптимизма. Приведенное выше письмо О. Генри с достаточной ясностью показы- вает, что если писатель под конец жизни и не перешел еще полностью на позиции критического реализма, то с прежней «рождественской» концепцией примирения социальных противоречий он уже порывал. Борьба этих двух тенденций проходит через все творчество О. Генри, отражая двойственность и колебания той социальной среды, выразителем настроений которой ои был в литературе США. Литературное наследие О. Генри содержит 273 новеллы и один ро- ман. Взятые вместе, произведения О. Генри представляют собой как бы юмористическую энциклопедию всей американской жизни. В его рассказах мы встретим миллионера, плантатора, генерала, адвоката, судью, лавочника, священника, полицейского, рабочего, конторщика, продавщицу, актера, художника, музыканта, машинистку, кельнера, матроса, вора, бродягу, ковбоя, врача, разносчика, трактирщика — можно долго перечислять различные классы, профессии и обществен- ные группы, представители которых фигурируют в рассказах О. Генри. Весь этот мир предстает перед нами по преимуществу в осве- щении комическом. Но было бы преувеличением сказать, что О. Генри создал «человеческую комедию» современной Америки. Для этого ему не хватает больших социальных обобщений и четко нарисованных картин классовых конфликтов. Степень реалистической типизации в его рассказах ограничена. Черты действительности пробиваются в новеллах О. Генри не в форме «типических характеров в типических обстоятельствах», а чаще через посредство отдельных и как бы случайно брошенных замечаний, сопровождающих рассказ о необыкновенных происше- ствиях. И, как уже было сказано выше, где-то глубоко в подтексте прячется у О. Генри мысль о несоответствии американского уклада жизни естественным человеческим отношениям. Роман «Короли и капуста» (1904) является единственной у О. Генри попыткой нарисовать сравнительно широкую картину 510
общества. Обычно в своих новеллах писатель как бы выхватывал отдельные куски действительности, здесь же чувствуется стремле- ние дать на материале маленького государства Латинской Америки более развернутое изображение жизни, охватывающее судьбы мно- гих людей. Однако романа в подлинном смысле не получилось, ибо повествование распадается на отдельные, не всегда органически связанные между собой куски, обладающие самостоятельным содер- жанием. И это закономерно вытекало из особенностей художествен- ного метода О. Генри. Механизм государства и общественной жизни представляется О. Генри какой-то абракадаброй. На это намекает уже заглавие романа, которое было взято О. Генри у Льюиса Кэррола (1832— 1898), английского писателя, создавшего забавно-фантастические повествования для детей — «Алиса в стране чудес» и «Алиса в За- зеркалье». Выдуманная О. Генри республика Анчурия — тоже свое- образная страна чудес. Здесь сталкиваются две стихии: вполне реальное, прозаическое существование захолустного государства с нищим народом, карьеристами-политиканами, дельцами-проходим- цами — и мир простых, настоящих, человеческих чувств. Над всеми хитросплетениями политики, деловых комбинаций, борьбы корыст- ных и эгоистических стремлений возвышаются люди честные и бес- корыстные, чья жизнь представляет как бы островок человечности, омываемый со всех сторон морем хищничества, карьеризма, тупости и бездушия. В свете событий современности небезинтересны те страницы романа, которые с известной долей политической остроты отражают империалистическую экспансию США в странах Латинской Америки. О. Генри не создал произведений, содержащих развернутые картины жизни американского буржуазного общества. Но в его новеллах по кусочкам, здесь и там, отражены отдельные черты, характерные для этого общества, и по ним можно получить пред- ставление о том, как относится писатель к различным социальным явлениям современной ему действительности. Не случайно, что в творчестве О. Генри большое место зани- мают рассказы, изображающие всякого рода преступников. Ганг- стерство — одно из типичных порождений загнивающего капита- лизма. Поэтому такие рассказы, как «Младенцы в джунглях», «По- росячья этика», «Как скрывался Черный Билл» и некоторые другие, выразительно обрисовывают жестокую мораль не только мира бан- дитов, но и всего буржуазного общества, на почве которого про- цветает бандитизм. Особый интерес представляют те новеллы, в которых О. Геири изображает столкновение (или сопоставляет) буржуа и гангстеров. &71
В рассказе «Дороти, которые мы выбираем» писатель показы- вает, что в принципе между бандитом с большой дороги и иным капиталистическим дельцом никакой разницы нет,— и тот и дру- гой в погоне за наживой не остановятся ни перед чем, вплоть до убийства. Надо, однако, отметить, что простой параллелью О. Генри не ограничивается. Сопоставляя хищничество, признаваемое зако- ном, и бандитизм, преследуемый законом, О. Генри показывает лицемерие буржуа. В новелле «Стриженый волк» фальшивомонет- чики решают провести «честного» коммерсанта. Тот, со своей сто- роны, надеется перехитрить жуликов. Вся новелла построена на том, кто кого обманет и ограбит. Хотя повествование облечено в юмористическую форму и негодование жулика по адресу дельца звучит несколько комично, в его филиппике есть немалая доля правды: «Ты в десять раз хуже, чем тот, промышляющий долла- рами. Ты ходишь в церковь и притворяешься почтенным граждани- ном, а потом тайно ускользаешь в Чикаго, чтобы околпачивать людей. Все вы считаетесь достойными гражданами, а сами только и глядите, как бы заграбастать побольше. Не будь вас, разве су- ществовали бы в нашей стране биржевики... шантажисты, про- давцы несуществующих шахт, устроители фальшивых лотерей?» Так называемая «честная» коммерческая деятельность в сущ- ности столь же порой бесчестна, как и обыкновенный грабеж. В новелле «Новая сказка из тысячи и одной ночи», осмеивающей благотворительность капиталистов, изображен крупный финансовый магнат, -который заложил основание своего богатства обманом: он купил у бедного рудокопа участок земли за .двадцать пять долларов и перепродал его за десять тысяч. Теперь этот богач отошел от дел, но он сколотил подобными средствами такое состояние, что «деньги продолжали притекать в его карманы — доходы от угольных шахт, железных рудников, нефтяных промыслов, железных дорог, корпо- раций, но это была уже не просто нажива, не сырой, так сказать, продукт, а стерилизованная прибыль, отмытая, прокипяченная и де- зинфицированная, поступавшая к нему из наманикюренных рук его личного секретаря в виде незапятнанных, сияющих белизной чеков». Но грязь была! И во многих рассказах О. Генри мелкими штри- хами подчеркивается бесчестная основа богатства хозяев Америки. Выразительно характеризует О. Генри гнусный моральный облик буржуа в новелле «Покупатель из «Кактус-Сити», в которой хозяин предприятия толкает работающих у него женщин на проституцию, лишь бы завлечь побольше покупателей. Продажность чиновников государственного аппарата США, пользующихся своим положением для личного обогащения, наглядно отражена в рассказе «Рука, ко- торая терзает весь мир». 672
Изображение правящего класса Америки, однако, не стоит в центре внимания О. Генри. Он писал по преимуществу о рядовых людях, представителях массы, вплоть до отверженных. Значитель- ное место в его творчестве занимает изображение людей американ- ского «дна». В новеллах О. Генри есть две группы представителей дна. В ряде рассказов — это настоящие гангстеры. Но есть у О. Генри большой цикл новелл, посвященных похождениям «бла- городного жулика» Джеффа Питерса, и их не следует смешивать с изображением гангстерского мира. Интерес к людям «дна» составляет характерную черту всей литературы на рубеже XIX—XX веков. Достаточно вспомнить Горь- кого у нас, Джека Лондона в США. О. Генри сам побывал «на дне», и об этом есть книга, написанная приятелем новеллиста — Эль Дженнингсом. Но нас интересует сейчас не биографическая, а лите- ратурная сторона вопроса. В литературе прошлого деклассированный человек часто пре- вращался в благородного разбойника, чье презрение к законам официального общества и к «священному» праву частной собствен- ности было анархической формой протеста против социальной не- справедливости. Таковы были Карл Моор — у Шиллера, Жан Сбогар — у Нодье, Эрнани — у Гюго, Корсар — у Байрона. То были гордые и смелые бунтари, восставшие против всего социаль- ного уклада, и в облике их было нечто поистине героическое. В XIX веке, по мере развития и утверждения буржуазных поряд- ков, образ разбойника пережил в литературе любопытную эволюцию. Не касаясь всех разновидностей этого образа в различных произве- дениях, можно все же отметить, что фигуры отщепенцев постепенно утрачивают свой героический характер. Они как бы подвергаются общему процессу нивелировки личности, характерному для буржу- азного общества. Подобно тому как эпоха разложения феодализма породила особый слой людей, оторванных от прежних социальных связей, так и эпоха разложения капитализма породила босяков и бродяг, вся- кого рода авантюристов и проходимцев, стоявших вне официаль- ного общества. У О. Генри вариантом этого социального типа является образ «благородного жулика». Создатель Джеффа Питерса выразил в образе «благородного жулика» отрицательное отношение к нравам и идеалам буржуа- обывателей. Правда, Джефф и его постоянный спутник Энди не бунтуют, а скорее приспособляются к повадкам мещанской среды, но у их «благородного ремесла» есть одна существенная особен- ность, которую нельзя упускать из виду. Главное занятие Джеффа и Энди — эксплуатация тупости и ограниченности мещан, они спе- 573
кулируют на стяжательских инстинктах обывателей, на их жажде легкого обогащения. Поэтому они в какой-то мере выступают раз- облачителями буржуа и обывателей американского захолустья («Джефф Питерс как персональный магнит», «Супружество как точная наука», «Кафедра филантроматематики» и др.). И там, где «благородный жулик» сталкивается с тупостью и мещанской ограниченностью, он неизменно одерживает победу. Но это отнюдь не триумфатор, и он часто терпит поражение. Он проигрывает со- стязание тогда, когда его противником оказывается настоящий ганг- стер («Младенцы в джунглях»), либо тогда, когда его противник — человек, свободный от предрассудков мещанской среды. Так есте- ственная, здоровая натура, любовь к романтике и бесстрашие жизнерадостного мальчугана одерживают победу над планом по- хитителей детей в новелле «Вождь краснокожих». Наконец, «благо- родный жулик» сам иногда становится жертвой своего таланта околпачивать обывателей, когда ход его мыслей и действий не- ожиданно получает действительно благородное направление («Трест, который лопнул»), «Благородное» ремесло является ремеслом «тонким». Это игра изобретательного ума, и цель ее не только в том, чтобы раздобыть деньги, но и в том, чтобы получить своего рода удовольствие от самого процесса одурачивания тупых мещан, покупающих патенто- ванные средства, которые ни от чего не излечивают, драгоценные камни, которым грош цена, акции несуществующих компаний, под- дающихся любой рекламе, сулящей легкое и быстрое обогащение. «Благородный жулик» в сущности и сам довольно простодушен, ио от мещан его отличает великолепное чувство юмора и ироническое отношение к «священным» установлениям буржуазного общества. Другая среда, которая противостоит в новеллах О. Генри мерт- вящей атмосфере буржуазного общества, это техасцы, люди прерий. О. Генри любил повторять изречение Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе они не сойдутся». В устах О. Генри это изречение приобретает совсем иной смысл, чем у барда англий- ского империализма. «Западом» в США называют штаты Юго- запада, где нет столь развитой индустрии, области прерий и ранчо, где даже труд наемного сельскохозяйственного рабочего, ковбоя, овеян некоторой романтикой. Восток — это северо-восточные инду- стриальные штаты с их промышленными центрами — Нью-Йорком, Чикаго и другими городами-спрутами. В сборнике «Сердце Запада» О. Генри собрал написанные в разное время рассказы о прериях и ковбоях. Встречаются такие новеллы и в некоторых других циклах. Общий тон «техасских», или «ковбойских», рассказов О. Генри определяется романтикой жизни. 574
вольной, как степь, где человек чувствует себя свободным от гне- тущей культуры капиталистического города. Люди здесь полны силы, энергии, мужества. Ими руководят простые человеческие стремления — любовь, дружба, честь. Здесь приносит успех не столько изворотливость, деловитость, сколько энергия и мужество. Конечно, на всех «техасских» рассказах О. Генри есть налет идеализации, ибо и в Техасе господствуют методы капиталистического хозяйство- вания. Но для О. Генри важно не это. Он нашел здесь людей сме- лых, выпрямленных, не искалеченных мещанством и хищнической погоней за наживой. Он встретил здесь яркие индивидуальности, бурные страсти, большие чувства, словом — людей своеобразных, несколько диковатых, но главное — не утративших человечности. Однако не «Запад», а «Восток» стал центральной темой твор- чества О. Генри. Как и многие другие реалисты XX века, он по преимуществу художник большого капиталистического города. Нью-Йорк и Чикаго — колоссальные громады камня, асфальта, железобетона, где человек задыхается, живет в лихорадочной спеш- ке, подвергаясь тысячам опасностей. Капиталистический город — враг человека. О. Генри подхватывает старое противопоставление природы и городской культуры, возникшее еще в XVIII веке. «Красота — это Природа, достигшая совершенства... Природные свойства быстрее всего утрачиваются в большом городе», — так писал О. Генри в рассказе «Квадратура круга». Люди, живущие на лоне природы, может быть, и менее цивилизованы, сохраняют остатки первобытной дикости, но естественнее, здоровее, чем те, кто вкусил «прелести» городской культуры. Противоположность между жизнью городской и провинциаль- ной своеобразно выражена О. Генри в новелле «Квадратура круга». Сэм Фолуэл — уроженец тех малозатронутых цивилизацией мест, где еще сохранились грубые патриархальные нравы и дикие законы кровной мести. Фолуэл приезжает в Нью-Йорк, чтобы разыскать своего наследственного врага и убить его. Фолуэл бродит по городу и все более поддается ощущению страшной подавленности: «Сэм Фолуэл стоял на месте скрещения дзух больших прямых артерий города. Он посмотрел на все четыре стороны и увидел нашу планету, вырванную из своей орбиты и пре- вращенную с помощью рулетки и уровня в прямоугольную плос- кость, нарезанную на участки. Все живое двигалось по дорогам, по колеям, по рельсам, уложенное в систему, введенное в границы. Корнем жизни был кубический корень, мерой жизни была квадрат- ная мера. Люди вереницей проходили мимо, ужасный шум и грохот оглушили его. Сэм прислонился к острому углу каменного здания. Чужие лица мелькали мимо него тысячами, и ни одно из них не 575
обратилось к нему. Ему казалссь, что он уже умер, что он призрак и его никто не видит. И город поразил его сердце тоской одино- чества». Наконец, Фолуэл находит своего врага Гаркнесса. Гаркнесс растерялся, вспомнив, что у него нет оружия для того, чтобы встретить «кровного врага своих родных и близких». Но «Фолуэл уже заметил его своими зоркими глазами горца». Он бросается к нему с криком: «Здорово, Кол! До чего же я рад тебя видеть!» И на углу Бродвея, Пятой авеню и Двадцать третьей улицы кров- ные враги из Кэмберленда пожали друг другу руки». Так своеобразно раскрывает О. Генри тему бездушия жизни в большом капиталистическом городе, тему каменного спрута, сдавли- вающего человека. И все же О. Генри любил город. Он был для него не только адом, но и сказочной страной чудесных неожидан- ностей, новой Аравией, о которой писатель хотел сложить свой вариант «Тысячи и одной ночи». В этом каменном лесу небоскребов из горячего асфальта неожиданно вырастали прекрасные цветы че- ловечности. Здесь, где все подсчитывалось и рассчитывалось, взвешивалось и измеривалось единственной меркой доллара, писатель искал и находил своеобразную романтику — романтику настоящих человече- ских чувств: любви, дружбы, самопожертвования, подвига. «Голос большого города» — так назвал О. Генри один из сборников, в ко- тором он собрал новеллы о Нью-Йорке. Это голос жизни, пробиваю- щийся сквозь шум экипажей, грохот подвесной железной дороги, гудки автомобилей, голос простых и прекрасных чувств, в которых звучит душа народа. В рассказах этого рода описываются простые люди с их естественным стремлением к счастью, для которого в условиях собственнического общества увы! — недостаточно одной любви и доброжелательства. «Оии были счастливы до тех пор, пока у них были деньги» — эта фраза в новелле «Из любви к ис- кусству» афористически формулирует закон жизни капиталистиче- ского общества. Заботы о минимальном достатке перерастают в мечту о не* ожиданно свалившемся богатстве. И тогда возникают легенды о добрых миллионерах, новых Гарун-аль-Рашидах, бродящих по городу и раздающих богатства. О. Генри и отразил эту наивную иллюзию и посмеялся над ней в «Новой сказке из «Тысячи и одной ночи». Обращаясь к своим читателям и читательницам — клеркам, разносчикам, продавщицам в магазинах, официантам, художникам, ютящимся на чердаках, учительницам музыки, машинисткам и сте- нографисткам, О. Генри как бы говорил им: «Вы ждете сокровищ, i>76
которые, как манна небесная, упадут к вам в виде золотых долла-' ров или хрустящих кредиток, а между тем у каждого из вас есть огромные сокровища, которые вы мало цените». И писатель создает милые, полные трогательности рассказы о сокровищах душ этих маленьких людей, задавленных нуждой. Образцы, таких новелл— «Дары волхвов» и «Из любви к искусству». Эти и подобные им новеллы по-настоящему трогательны, и трогают они изображением благородных чувств, каким-то чудом уцелевших в большом капиталистическом городе. Показательно, что добрые чувства О. Генри чаще всего находит в сердце простых людей. В мире богатых они встречаются редко. Там доброта и че- ловечность— аномалия, а в мире бедняков они — этическая норма. Это совершенно диккенсовская точка зрения... Вообще город полон неожиданностей. В новелле «Один час полной жизни» О. Генри писал: «В большом городе происходят важные и неожиданные события. Заворачиваешь за угол и попа- даешь острием зонта в глаз старому знакомому из Кутни-Фоллс. Гуляешь в парке, хочешь сорвать гвоздику—и вдруг на тебя нападают бандиты, скорая помощь везет тебя в больницу, ты же- нишься на сиделке; разводишься, перебиваешься кое-как с хлеба на квас, стоишь в очереди в ночлежку, женишься на богатой на- следнице, отдаешь белье в стирку, платишь членские взносы в клуб — и все это в мгновение ока. Бродить по улицам, кто-то манит тебя пальцем, роняет к твоим ногам платок, на тебя роняют кирпич, лопается трос в лифте или твой банк, ты не ладишь с женой или твой желудок не ладит с готовыми обедами. Судьба швыряет тебя из стороны в сторону, как кусок пробки в вине, откупоренном официантом, которому ты не дал на чай. Город — жизнерадостный малыш, а ты — красная краска, которую оп слизывает со своей игрушки». В ряде рассказов О. Генри изображены именно такие случай- ности. Иногда это странное приключение, сближающее на миг людей совершенно различных социальных слоев, как в новелле «Один час полной жизни». Иногда за кажущейся романтикой открываются самые обычные прозаические факты нужды и горя, столь характер- ные для капиталистического города (новелла «Зеленая дверь»), О. Генри любит изображать всякого рода случайности. Очень часто случайность помогает писателю найти решение для неразре- шимых иным путем жизненных трудностей и противоречий («Третий ингредиент» и др.). Однако не следует преувеличивать роль случая в новеллах О. Генри. Возьмем для примера рассказ «Дороги судь- бы». Действие происходит во Франции в XVII веке. Герой рас- сказа — романтически настроенный юноша, пастух и поэт-самоучка. 37 О. Генри. Избранное, т. 2 577
Тяготясь скучной и однообразной жизнью родной деревни, он уходит из нее и попадает на развилку дороги. Перед ним три пути. Далее следуют три «ветви» рассказа, повествующие о том, что случится с героем на каждом из этих путей, где его подстерегает рок. Но, каков бы ни был конец каждой из «ветвей» рассказа, не случай определяет судьбу героя, а его характер. То, что происходит во всех трех вариантах судьбы Давида Миньо, закономерно вытекает из его романтической настроенности, горячности неожиданно вспы- хивающих чувств, наивной веры в людей, отсутствия правильной оценки собственных сил и возможностей. У О. Генри случай оказы- вается только формой, в которую облекается закономерность жиз- ненной судьбы человека, определяемой его натурой. Случай помо- гает обнаружиться тому, что составляет существо характера че- ловека. Нельзя не отметить, что закономерность индивидуальной судьбы у О. Генри далеко не всегда совпадает с закономерностью социаль- ной. Когда эти две закономерности совпадают у О. Генри, тогда реализм его достигает своих вершин. Но бывает — и часто, — что они не совпадают; именно такие его рассказы являются «рожде- ственскими», «утешительными», построенными на том, что личная судьба героя или героини, его или ее «звезда» позволяет избежать конца, который иначе был бы трагическим («Комната на чер- даке»). Но О. Генри нередко отказывается от утешающих благополуч- ных концовок. В ряде новелл писатель как бы сбрасывает маску забавника, и тогда перед читателем предстает иной, несколько не- ожиданный О. Генри — О. Генри, касающийся трагических сторон жизни. В новелле «Фараон и хорал», проникнутой горькой иронией, писатель рассказывает о печальной судьбе бездомного бродяги, стремящегося попасть в тюрьму, чтобы обрести кров на зиму. В «Неоконченном рассказе» О. Генри рисует судьбу девушки, для которой не остается иного выбора, как отказ от своей чести. В но- велле «Сделка» описана драма опустившегося человека, находя- щего в себе силы благородно уйти из жизни. Совершенно чехов- ским по тональности является рассказ «В антракте», рисующий тину обывательщины. Вершин трагической патетики О. Генри дости- гает в рассказах «Последний лист» и «Город без происшествий». Подобно тому как в большинстве новелл О. Генри раскрывал ко- мическое в явлениях повседневной действительности, так здесь он обнаруживает и показывает в ней явления трагические. Хотя О. Генри не открывал своих чувств, своего отношения к описываемым событиям, он отнюдь не был равнодушным наблю- дателем жизни. Мастерство писателя согрето его любовью к про- 518
стым людям, к тем, кто страдал от нужды и горя. Там, где иногда видят лишь набор литературных «компонентов», приемов, влияний, традиций, воспринятых или преодоленных, в действительности би- лось сердце художника, умевшего любить и ненавидеть. О. Генри раздражали суждения современных ему критиков, которые анали- зировали его произведения с внешней, формальной точки зрения, не замечая их человечного содержания: «Нападкам критики под- вергались все источники вдохновения, кроме одного... Когда мы обращались к классикам, зоилы с радостью изобличали нас в пла- гиате. Когда мы пытались изобразить действительность, они упре- кали нас в подражании Генри Джорджу, Джорджу Вашингтону, Вашингтону Ирвингу и Ирвингу Бачеллеру... Мы писали кровью сердца — а они бормотали что-то насчет больной печени» («Сила привычки»). Не только печальные, но и веселые рассказы О. Генри напи- саны человеком большого сердца. За причудливой, своеобразной манерой художника, повествовавшего о жизни с видом стороннего наблюдателя, угадывается душа человека, глубоко задумывавшегося над судьбами людей. О. Генри в своих рассказах по большей части смеется, но бывает, что он смеется в то время, как душа его обли- вается кровью. Он смешил других, а самому ему подчас совсем не было весело. Но он никогда не поддавался отчаянию и не хотел, чтобы отчаяние завладело его читателями. О. Генри верил в жизнь, в людей. И его рассказы озарены огоньком подлинной человеч- ности. А. Аникст
СОДЕРЖАНИЕ ИЗ СБОРНИКА «Г О Л О С БОЛЬШОГО Г О Р О Д А» (1908 г.) Юдин нас полной жизни. .Перевод Н. Дарузес..... 3. Грошовый поклонник. Перевод Р. Гальпериной .... 10 Персики. Перевод Е. Калашниковой ........ 17 Предвестник весны. Перевод М. Лорне ....... 24 Пока ждет автомобиль. Перевод Н. Дехтеревой .... 30 Комедия любопытства. Перевод Н. Дарузес.........36 Квадратура круга. Перевод И. Дарузес........... 41 Погребок и роза. Перевод Н. Дехтеревой..........46 Похищение Медоры. Перевод Н. Дарузес........... 52 Святыня. .Перевод М. Богословской..............59 ИЗ СБОРНИКА «БЛАГОРОДНЫЙ ЖУЛИК» (1908 г.) Джефф Питерс как персональный магнит. Перевод К. Чу- ковского ................. 70 Трест, который лопнул. Перевод К. Чуковского .... 78 Развлечения современной деревни. Перевод К. Чуковского 86 Кафедра филантроматематики. Перевод К. Чуковского . 94 Рука, которая терзает весь мир. Перевод К. Чуковского 102 Супружество как точная наука. Перевод К. Чуковского . 109 Стриженый волк. Перевод К. Чуковского..........117 Совесть в искусстве. Перевод К. Чуковского.....125 Кто выше? Перевод К. Чуковского................132 Поросячья этика. Перевод К- Чуковского.........147 ИЗ СБОРНИКА «ДОРОГИ СУДЬБЫ» (1309 г.) Дороги судьбы. Перевод М. Урнова...............157 Волшебный профиль. Перевод Н. Дарузес..........]go 5S0
«Среди текста». Перевод Е. Калашниковой..........188 Гнусный обманщик. Перевод под ред. М. Лорие .... 205 Обращение Джимми Валентайна. Перевод И. Дарузес 217 Друзья из Сан-Розарио. Перевод Е. Калашниковой . . 226 ИЗ СБОРНИКА «НА ВЫБОР» <1909 г.) Третий ингредиент. Перевод М. Лорие ............242 Как скрывался Черный Билл. Перевод Т. Озерской . . .255 Разные школы. Перевод М. Урнова...............г .269 Клад. Перевод под ред. М. Лорие..................281 Без вымысла. Перевод Г. Конюшкова ........ .293 Негодное правило. Перевод под ред. М. Лорие . ... .303 ИЗ СБОРНИКА «ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ» (1910 г.) Младенцы в джунглях. Перевод Е. Калашниковой . . . .317 Город без происшествий. Перевод под ред. Ив. Кашкина .324 Новая сказка из «Тысячи и одной ночи». Перевод О. Холм- ской.............................................342 Сила привычки. Перевод Н. Дарузес................360 Попробовали — убедились. Перевод М. Богословской . . 367 «Кому что нужно». Перевод Т. Озерской............379 ИЗ СБОРНИКА «КОЛОВРАЩЕНИЕ» (1910 г.) Дверь и мир. Перевод И. Гуровой..................386 Вопрос высоты над уровнем моря. Перевод О. Холмской .400 Вождь краснокожих. Перевод И. Дарузес..............412 Формальная ошибка. Перевод И. Гуровой..............424 Коловращение жизни. Перевод Т. Озерской..........431 Дороги, которые мы выбираем. Перевод И. Дарузес . . .438 Сделка. Перевод под ред. М. Лорие................443 Громила и Томми. Перевод И. Дарузес ........458 Мадам Бо-Пип на ранчо. Перевод И. Гуровой........464 ИЗ СБОРНИКА «ВСЕГО ПОНЕМНОЖКУ» (1911 г.) Чародейные хлебцы. Перевод И. Волжиной...........483 Улисс и собачник. Перевод Т. Озерской..............488 Родственные души. Перевод Т. Озерской..............495 Призрак возможности. Перевод В. Жак..............500 Джимми Хейз и Мьюриэл. Перевод М. Лорие..........509 581
ИЗ СБОРНИКА «ПОД ЛЕЖАЧИЙ КА ME Н Ь» (1912 г.) Маркиз и Мисс Салли. Перевод Р. Гальпериной .... 515 Туман в Сан-Антонио. Перевод Т. Озерской ...... 527 На помощь, друг! Перевод Т. Озерской..............536 ИЗ СБОРНИКА «ОСТАТКИ» (1913 г.) Исповедь юмориста. Перевод М. Лорие . . . ... 548 О. Генри. — Послесловие А. Аникста................558
Редактор Н. Ветошкина Оформление художника Е. Ракузина Художественный редактор А. Ермаков Технический редактор Л. Сутана Корректор Р. Гольденберг Сдано в набор 12/VI 1954 г. Подписано к печати 1/Х 1954 г. А05992 Бумага 84X10873.-36,5 печ. л. 29,9 усл. печ. л. 29,34 уч.-изд. л. Тираж 150 000 экз. Заказ № 1514 Цена 8 р. 85 к. Гослитиздат, Москва. Ново-Басманная, 19. Министерство культуры СССР. Главное управление полиграфической промышленности. 4-я тип. нм. Евг. Соколовой. Ленинград, Измайловский пр., 29.