ГЕРОИ РОССИИ

Генерал Скобелев М. Д .

«Не забывайте, братцы, что нам ввере­
на честь Отечества. От нас ждут победы.
Да не смутят вас ни многочисленность,
ни стойкость, ни злоба врагов. Наше
дело святое».

НАШ

Главный редактор
С. Ю. КУНЯЕВ

Р е д а к ц н о.нн а я
коллегия:
В. И* БЕЛОВ,
Ю. В. БОНДАРЕВ,
B. Г. БОНДАРЕНКО,
C. В. ВИКУЛОВ,
Г. М. ГУСЕВ
(первый заместитель
главного редактора),

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖ ЕСТВЕННЫ Й
И ОБЩ ЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ
УЧРЕДИТЕЛИ:
Союз писателей Российской Федерации
и трудовой коллектив редакции

С. Н. ЕСИН,
A. И. КАЗИНЦЕВ
(заместитель
главного редактора),

Г. Г. КАСМЫНИН
(заведующий
отделом поэани),

B. М. КЛЫКОВ
В. В. КОЖИНОВ,
B. И. КОЧЕТКОВ,
Ю. П. КУЗНЕЦОВ,
А. В. МИХАЙЛОВ,
C. А. НЕБОЛЬСИН,
A. А- ПРОХАНОВ
B. Г. РАСПУТИН,
A. Ю. СЕГЕНЬ
(заведующий
отделом прозы),

№7 1994

B. А. СОЛОУХИН,
В. В. СОРОКИН,
И. И. СТРЕЛКОВА,
Л. Л. ХУНДАНОВ,
И. Р. ШАФАРЕВИЧ

ИЗДАТЕЛЬСКОПОЛИГРАФИЧЕСКОЕ
ОБЪЕДИНЕНИЕ
ПИСАТЕЛЕЙ

© «Наш современник», 1994

МОСКВА

Содержание
Александр ПРОХАНОВ
Александр СЕГЕНЬ
Глеб ГОРЫШИН

Леонид ПОПОВ
Марина СТРУКОВА
Виктор ВЕРСТАКОВ
Евгений АРТЮХОВ
Ольга ГЕРАСИМОВА
Юрий ВИНОГРАДОВ

Константин ДУШЕНОВ
Олег ПЛАТОНОВ

Александр КАЗИНЦЕВ

Сергей ЕСИН
Михаил КОВРОВ

Ольга ОВЧАРЕНКО

ПРОЗА
3
Дворец. Роман (начало)
Страшный пассажир. Роман (продолжение) 48
Мой мальчик, это я.
Документальная повесть (окончание)
94
ПОЭЗИЯ
“Одуванчиков сор золотой...”
Спите, трусы, вас спасут герои
Войска небесной обороны
Застава Ильича
И пели сирины полночные
Падают травы

43
46
90
92
122
125

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
Политика-94
Экономика русской цивилизации
(продолжение)

139

ДНЕВНИК СОВРЕМЕННИКА
Наследие СССР.
Как им распорядится Россия?

150

КРИТИКА
Отступление от романа,
или В сезон засолки огурцов (начало)
Антисемиты

157
178

МИР ЛЕОНОВА
Роман Леонида Леонова
“Пирамида” и мировая литература

185

Редакция знакомится с письмами читателей, не вступая в переписку.
Рукописи не рецензируются и не возвращаются.
За достоверность фактов несут ответственность авторы статей.
Их мнения могут не совпадать с точкой зрения редакции
Компьютерная верстка М. Г, Акколаевой.
Операторы М. Б. Терентьева, Ю. Г. Союза.
Корректоры С. А. Артамонова, М. В. Масленникова
Зарегистрирован Мининформпечати Российской Федерации 22.10.91 №1222.
Адрес редакции: 103750, ГСП, Москва, Цветной бульвар, 30.
Телефоны: 200-24-24 (секретариат); 200-23-88 (отдел прозы); 200-24-90 (отдел поэзии);
921-48-71 (отдел очерка и публицистики; отдел гоитики); 921-43-59 (технический центр);
200-23-05 (факс)
Сдано в набор 1.06.94. Подписано в печать 07.07.94. Формат 70 х 108 1/16. Бумага газетная.
Офсетная печать. Уел. печ. л. 16,8. Уел. кр.-отт. 17,5. Уч.-изд. л. 35.
Тираж 28890 экз. Заказ 1222
ИПО писателей, 103750, Цветной бульвар, 30.
Ордена «Знак Почета» типография «Красная звезда»,
123826, ГСП, Москва, Д-317, Хорошевское шоссе, 38

127

ПРОЗА
С
АЛЕКСАНДР ПРОХАНОВ

ДВОРЕЦ
РОМАН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Иноща, в редкие минуты одиночества и покоя, он пытался представить,
откуда, из какой глубины возникла его душа. Из какого невнятного мерцающего
тумана она вплыла в жизнь. По крохотным пылинкам памяти, по мимолетным
корпускулам света он восстанавливал момент своего появления. Цеплялся за
младенческие хрупкие образы, вслушивался в слабые отголоски, стремился раз­
личить, уловить ту черту, за которой из туманного, неразличимого, целого воз­
никло отдельное, ощутимое, чувствующее — он сам. Перебирая'Ьоспоминания,
удаляясь в прошлое, в юность, в детство, он словно уносился вспять на тончайшем
световом луче, врывался в дымное непроглядное облако, из которого вышел.
Сверкающая бесконечность чудилась ему за этой мглой и туманом. Туда, в это
необъятное сверканье, пройдя сквозь сумрак, вернется его душа.
Танки в пустыне, скрежет песка и железа. Корма зарывается в белый горячий
бархан. Прыгать с брони в раскаленное пекло, в песчаную жижу и бежать, хватая
губами прозрачный огонь. Солдат, как ящерица, вьется на склоне, сволакивает
на себя лавину песка. От подошвы в глаза — колючие брызги. И в броске, в
кувырке, ослепнув от солнца, бить очередями в небо, в бархан, в белый жидкий
песок.
Все это там, вдалеке, в азиатском гарнизоне, ще надрывается его батальон, —
водит машины, дырявит мишени, ведет рукопашный бой, вяжет из слег штурмо­
вые лестницы. В казармах, в ружейных комнатах — запах пота и смазки, тусклый
блеск остывающего после пустыни оружия.
А здесь — мягкая тьма уютной московской квартиры, тихий шелест ночных
машин, сочный свет фонарей, старомодных, как зонтичные соцветия. Безлистые
деревья бульвара, окаймленные чугунной решеткой. И она, хозяйка этого дома,
синеватого окна, квартиры в старинной раме, мохнатого густого ковра, бронзовых

безделушек на столике, она наклонилась над ним, сыплет ему налицо щекочущие
душистые волосы, шепчет:
— А вот так меня видишь?.. А вот так слышишь?..
Калмыков лежал не отвечая, чувствуя на себе ее тяжесть, лениво и сладостно
думал: в этом доме, малознакомом, со множеством таинственных мелочей, зага­
дочных вещиц и предметов, он счастливо отделен от тревог и опасностей, осво­
божден от угрюмых забот, больных мыслей, грозных и жестоких предчувствий.
— Когда я тебя первый раз увидела в музее, меня удивило, как ты смотришь
картины. Ты медленно издалека приближался, словно картина тебя засасывала,
ты как бы уходил в картину. Вот-вот исчезнешь, превратишься в того прохожего,
который идет по мокрой дороге в Аверне, и мимо тебя, отражаясь в лужах, катит
двуколка. Или окажешься среди красноватых камней на козьей тропе, ще девочка
танцует на шаре и сидит на жаре атлет, и пасется белая лошадь. Или войдешь в
хоровод, в красный бешеный круг, и тебя охватят неистовые танцоры. Когда я тебя
увидела, я пошла за тобой по залам. Подглядывала, удивлялась...
Он закрыл глаза: тут зеленый луг, сине-стальной от росы, и по травам, сминая
их пятками, несутся танцоры, красное запущенное колесо, голошение, удары ног,
выпуклые раскаленные мускулы. Зелень луга бледнела, наполнялась злой жел­
тизной, рыжим сыпучим песком. Солдаты скребли руками барханы, падали и
катились, а на них проливался вялый язык песка. Спецназ хороводил в пустыне,
и он, комбат, облизывал шершавые губы, выдувал из них, как иэтазовой горелки,
прозрачный огонь.
— Ты полежи, подреми, я тебя усыплю, убаюкаю...
Он лежал на спине, закрыв глаза, чувствуя приближение ее руки, как набе­
гающую, чуть слышную волну тепла. Пальцы осторожно коснулись лба, проник­
ли в глубь волос, медленно заскользили. Он слышал шелест ее пальцев, словно с
них ссыпалось легчайшее электричество. Казалось, пальцы ее разбинтовывают
его голову, разматывают виток за витком жесткий бинт, и он освобождался от
тревожных видений.
“Шилка”, четырехствольная установка, ведет огонь по горе. В вечернем
воздухе — ливень пламени. И там, т е он касается дальнего склона, — месиво
стали, гранита, дыма. Снаряды вырубают нишу в горе, заталкивают в нее непре­
рывные взрывы.
И это видение исчезло с витком бинта, ее пальцы скользят по лбу, шелестят
в волосах.
“МИГи”, как крохотные осколки стекла, пикируют на позиции. Космы вяло­
го дыма, подземный грохот и гул. Солдат-новобранец поднимает к небу потное
худое лицо, ищет в слепящем свете разящий укол самолета.
И это отпало с витком повязки. Ее осторожные пальцы отклеивают от воспа­
ленного лба сухую коросту пустыни, фольгу звенящих небес, крестик пикирую­
щего самолета.
Хрип рукопашного боя. Кувырки и удары. Ёканье селезенок. Сержант, оска­
лив желтые зубы, с выдохом бьет по запястью солдата, выбивает штык-нож.
Тяжелое лезвие, проблестев, ударяет в стену казармы, уходит со стуком в белую
сухую доску.
И это сняла, отмотала виток бинта. Лоб, освобожденный от спекшейся марли,
чувствует прохладу и свежесть, близкое тепло ее пальцев.
— Ты мой милый, любимый...
Он дремал, как под легким наркозом. Думал, грезил, и мысли, подобно
туману, тянулись, таяли над тихой темной водой, щ е округлые листья кувшинки,
сочный желтый цветок, легкая рябь водомерки.
Он приехал в отпуск в Москву, ще прошло его детство. Перед этим вс£ лето
и осень рыскал по туркестанским пескам, по гарнизонам в пустыне. Формировал
батальон, специальную секретную часть, выполняя приказ командования. Пере­
гонял на платформах технику, отбирал на складах оружие и сразу бросал на
учения. Ревели на танкодромах моторы, грохотали стрельбища, солдаты в маршбросках падали от тепловых ударов.
Батальон спецназа выстраивался для проверок. Генералы, сменяя друг друга,
всматривались в лица солдат. В разведцентре под листом плексигласа пестрела
карта кабула. И он, Калмыков, вчитывался в названия улиц. Майванд, Дарульамман, Шари-Нау.
Батальону предстояло задание. Его цели и смысл были скрыты в кабинетах
Генштаба, составляли тайну политиков. Он, комбат, был орудием в неясной игре.
Гонял по директриссам машины, изнурял батальон в марш-бросках. Расходовал
тройные нормы боекомплектов. Чувствовал — приближается грозное, задуман­
ное кем-то деяние, ще его батальону отведена опасная роль.
Но теперь, приехав на краткий отпуск в Москву, в солнечно-туманное пред­
зимье, он старался забыть о пустыне. Ходил в театры, наслаждаясь не только

спектаклями, но и зрелищем золочено-сумрачных лож, хрустальных ослепитель­
ных люстр. На улицах он ловил выражения лиц, вчитывался в названия с детства
памятных улиц. В консерватории бархатный рев органа создавал из звуков вели­
колепные громады, напоминая звучащие горы. Картины, которые он видел на
выставках, складывались ночью в разноцветные сны, где возникали забытые и
уже не существующие подворья, убранство исчезнувших комнат, образы умер­
ших родителей. Несколько дней назад он познакомился с этой женщиной в утрен­
нем полупустом музее. В бледном солнце, драгоценные, висели картины. Алый,
в неистовом плясе, мчался и топотал хоровод.
Теперь он лежал, утомленный, счастливый, слышал шелесты ее пальцев. И
она говорила:
— Все эти дни смотрю на тебя, слушаю, стараюсь понять. Что знаю о тебе?
Ты военный, занят непонятным мне ремеслом, наверное, очень трудным, опас­
ным. Я всегда почему-то сторонилась военных. А тебя не боюсь. Знаешь, у тебя
как бы два лица. Одно очень мягкое, доброе, даже беззащитное, обращено на меня.
А другое жесткое, даже жестокое, которое обращено на что-то непонятное мне,
страшное. Иногда ты робкий и наивный, как ребенок, а иногда, как суровый
старик. Ничего, что я тебе это сказала? Я тебя не обидела?
Ее пальцы чуть касались его лба. Казалось, с них падают капли пота, прони­
кают в глубину памяти, освещают забытые, затаенные уголки. Каждая беззвуч­
ная капля освещала малое пространство минувшего. Оно озарялось и гасло.
Бабушкин столик из красного дерева, открытый томик Евангелия, бабушки­
ны очки. Она сама где-то рядом, ее белая гладко причесанная голова, торопливая
легкая поступь.
Открытая форточка, и в дрожащей студеной синеве — звон переулка, запах
снега, крики мальчишек. Он разложил на полу книги из отцовской библиотеки.
На старинных цветных литографиях — индийские пагоды, турецкие минареты,
островерхая германская готика. Влекущий загадочный мир, в который можно
умчаться, превратиться в солнечный лучик, скользнуть в голубую форточку.
Его детские санки, наборные цветные дощечки. Из-под полозьев золотые
дорожки. Мама тянет бечеву, и он, закутанный в шубу, перепоясанный шарфом,
будто впервые прозрел и увидел, — голубоватый снег переулка, золотые песчинки
от санок, материнская узорная варежка.
Ее пальцы касались лба, и их продолжением были невесомые лучи, прони­
кавшие в сумрачную глубину памяти, озарявшие потаенные уголки.
— Ты лежи, дреми... А я еще одну твою морщинку расправлю...
Он дремал — не дремал. Удивлялся, она и впрямь угадала его. Его два лица,
его двойственность, будто он проживал две отдельные жизни, две несопоставимых
судьбы. Одна военная, явная, куда толкала его грозная фатальная сила, двигаю­
щая государствами, армиями, в угрюмое неизбежное будущее. Другая неясная,
касавшаяся его одного, из тончайших невнятных энергий, из прозрений, предчув­
ствий, бессловесных ночных молитв, вымаливающих недостижимое счастье.
— Мы так мало знаем друг друга, — говорила она. — Поссоримся из-за
какого-то пустяка, расстанемся и больше не вспомним. Забудем друг друга. Или
наоборот, мелочь за мелочью, пустячок за пустячком, сблизимся, привыкнем друг
к другу, станем неразлучны. Мы ведь себя испытываем, присматриваемся друг к
другу. Давай все эти дни будем вместе. Я поведу тебя к моим друзьям, может быть,
ты с ними тоже подружишься. Поведу тебя по улочкам, переулочкам, покажу мои
любимые особнячки и церквушки, может, ты их тоже полюбишь. Почитаю тебе
мои любимые стихи, вдруг они тебе понравятся. И ковда ты узнаешь меня, и
ничего тебе во мне не будет чуждо, я тебе что-то скажу, в чем-то признаюсь. Не
сейчас, а через месяц, когда уже выпадет снег, и на бульваре, напротив, будет
стоять большая елка в огнях!..
Он верил — не верил в этот предстоящий чудесный месяц, где короткие
холодные дни, студеный камень домов, зябкие деревья бульвара. Бархатный
смуглый сумрак ее теплой уютной комнаты. Рюмки с красным вином, на скатерти
розовая капля. Белый снегопад за окном, мягкие ровные хлопья окружают огни
фонарей. Они выходят на бульвар. Елка черным конусом в ветряных хлопушках
и флагах, в мигании разноцветных огней. Они идут по бульвару, оглядываются —
елка мерцает, искрится. Особняки и колонны, вихри пролетных машин. И пройдя
весь длинный, черно-белый бульвар, выйдут к реке. Кремль, как розовое парящее
диво, золотые глазницы соборов, и на льдистой воде маленький стучащий кораб­
лик.
Ему казалось возможным одоление фатальных сил, уход из реальности, тол­
кающей мир в катастрофу. Казалась возможной другая, сокровенная жизнь, где
будет их дом и семья, новорожденный млечный ребенок. Все было доступным,
возможным. Нужно только дремать, слушать шелесты ее пальцев, ловить капли
света, падающие в сонную память.

Капля, и золотое колечко с бриллиантом на маминой белой руке.
Капля, и веточка тополя на подоконнике в бутылке с водой.
Капля, и цветной черепок в крапиве на влажной грядке.
— Я недавно получила письмо, анонимное, какая-то пророчица пишет. Что
будет беда, со мной, с тобой, со всеми. Будет война, и нас спалят и разрушат. И
мор, коща все умрут от голода и от страшных болезней. И другая напасть, коща
все перессорятся, возненавидят друг друга, ополчатся один на другого. Такие
письма подбрасывают, многие их получают. Что-то ужасное ходит рядом, загля­
дывает в каждый дом, высматривает себе добычу. Будет несчастье, не знаю какое,
но будет!..
Ее ладони лежали у него на груди. Они задрожали, и ему показалось, что она
плачет. Он испытал к ней нежность. Еще недавно незнакомая и чужая, она за эти
дни стала близкой, родной. Он протянул к ней руки, обнял, прижал.
— Не тревожься... Все будет у нас хорошо...
Он прижался к ней плотно, тесно. Слышал ее дыхание, биение сердца. Чув­
ствовал — невидимая угрюмая сила стремится их разлучить, слепая могучая воля
отрывает их друг от друга. Острый железный вектор, как громадный гарпун,
нацелен сквозь них, и там, куда смотрит кованое острие, действует его батальон.
Зарывается в сухие барханы. Катит под туманными звездами. Рассылает во тьму
огненные брызги трассеров. Там, за линией гор, Иран стенает, казнит и молит.
Пенят волны залива громады авианосцев. На красной метле взмывает ночной
штурмовик. Там, в афганских ущельях, начинается смута, горят кишлаки, бун­
туют полки и дивизии. Граница страны дрожит, как мембрана, выгибается, готова
прорваться. Кабул среди снежных предгорий, голубые главки мечетей, голошенье
рынков и торжищ. Туда, в этот город, нацелен отточенный вектор, мчатся пунк­
тиры трассеров, стремится ночной батальон.
Калмыков не хотел разлучаться. Она казалась ему воплощением той самой
желанной жизни, от которой каждый раз его отлучали. Он целовал ее. Губы,
быстрый язык, хрупкие с ложбинкой ключицы, теплые тугие соски. Тьма разго­
ралась. Туманно бродили огни. Мигали и гасли пунктиры... Он бежал, задыхаясь,
на гору, на скользкий слепящий склон, и там, на вершине, белоснежный, возник
дворец, огромный, парящий, качался, струился, как облако, и канул. Пустота.
Дыра в мироздании, окруженная мерцающей цылью. Они лежали, не касаясь друг
друга, и были слышны стуки часов.
Резко зазвонил телефон. Еще и еще. Она встала, шурша босыми ногами,
подошла, сняла трубку.
— Тебя, — удивленно сказала она. — Разве ты давал телефон?
Чувствуя стопами жесткий ворс ковра, он подошел к аппарату.
— Подполковник Калмыков?.. Оперативный дежурный... Вас срочно в управ­
ление Генштаба...
Глянцевитый блеск аппарата. Она стоит у окна, белая на темном стекле, там,
ще через месяц на снежном бульваре зажжется разноцветная елка.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В детстве, во время болезней, его преследовал бред. Открывалось простран­
ство, узкий, уходящий вдаль коридор. Гонимый страхом, он бежит по этому
коридору. На сводах багровые отсветы, черные тени. Он стремится вырваться
из-под давящих сводов, протиснуться сквозь узкие стены в следующее спаситель­
ное пространство. Но оно оказывается продолжением коридора, еще более узкое,
душное. В ужасе и тоске он продвигается по бесконечному сужающемуся коридо­
ру туда, ще ждет его липкое, красное, бесформенное месиво, готовое его поглотить.
Позднее, коща детские болезни кончились, этот бред прекратился, будто
заросла и сомкнулась скважина, соединяющая его с источником бреда. Пропало
черно-красное месиво, что было подобием магмы, кипящего в преисподней огня.
Он не знал, какая за этим скрывалась реальность. Быть может, так проявлялась
незабытая младенческая память, связь с утробной материнской жизнью, ще скле­
ивалась и лепилась его нерожденная плоть. Тоща, до рождения, в его создаваемое
существо вносилось множество черт и признаков, — материнские переживания,
события окружающего его мира, влияние планет, вспышки солнечных бурь — все
вторгалось в его нерожденную личность, застывало в линиях жизни.
В зрелые годы, пытаясь объяснить повороты своей судьбы, свои поступки и
действия, он находил эти объяснения в видимых причинах и побуждениях. Но
тайно догадывался — за внешними побуждениями кроется глубинная, запечат­
ленная в нем судьба, незримый, оттиснутый в душе отпечаток. Все его концы и
начала кроются в черно-красном кипятке, в том тигле, ще в ужасе и горении
выплавлялось его бытие.

Танковая директрисса в предгорьях резала ржавые склоны. “Боевая машина
десантников” выносилась из мокрой ложбины, брызгала грязью, хватала гусени­
цами склон. Двигалась вверх, выталкивая из кормы синеватые дуги копоти.
Грохот мотора стихал, волнисто исчезал за горой, становилось тихо и пусто. Но
вновь в ложбине начинало звенеть и жужжать. В брызгах воды и грязи, заострен­
ная, похожая на топор, возникала машина. Царапала, резала гору. Сквозь гарь и
песок мелькала башня, белый заляпанный номер, торчащий из люка шлем.
Калмыков стоял с командиром первой роты Грязновым. Машины повзводно
выстроились у старта, пыхали дымками. Механики-водители выставили из люков
смуглые лица. Ротный, в бушлате, с хронометром, хрипло выдыхал “Вперед!”.
Солдат на старте взмахивал флагом, и заостренный брусок “бээмдэ” срывался с
места, стремительно врезался в трассу.
— Командир! — Грязнов повернул к Калмыкову толстоскулое, с приплюсну­
тым носом лицо, на котором у глаз белели тонкие, не засвеченные солнцем
морщинки. — Отпусти меня на троечку дней домой! Мать письмо прислала —
местное начальство, суки, пол-огорода отрезали! Пригнали трактор и прямо по
угол смели! Мать, вдова, труженица, горбила на них всю жизнь, а они, суки,
вместо “спасибо” тракторами ее давят! На троечку дней отпусти. Слетаю, разбе­
русь с ними, суками!
Грязнов щурил злые глаза, белые морщинки смыкались, и лицо его станови­
лось глиняно-шершавым, жестоким. А потом тяжелые скулы его опадали, вокруг
глаз расползались белые трещинки, и лицо становилось несчастным.
— Куда я тебя отпущу! — ответил Калмыков. — Не сегодня завтра выступа­
ем. На каких огородах тебя искать?
— Дураки, наглецы мы, вот кто! Куда суемся в чужой бардак! У себя порядок
навести не умеем, разные суки жить мешают! А мы, мать твою, чужих спасать
лезем. Кто бы нас спас!
Хронометр блестел в заскорузлом кулаке Грязнова. Дергалась на белом ци­
ферблате стрелка. Боевые машины напряженно застыли на старте. И комбат,
вглядываясь в раздраженное лицо ротного, испытал к нему сострадание, благо­
дарность. Немолодой, нелюбезный, застрявший на должности ротного, без про­
текций, из “крестьянских сынов”, Грязнов тянул свою лямку добросовестно,
безотказно. Выполнял нескончаемую черновую работу, превращая рыхлое, слу­
чайно собранное множество людей и машин в отлаженную боевую единицу.
— Сделаем дело, вернемся, слетаешь к матери. С дураками разберешься, —
сказал Калмыков. — Давай, запускай экипаж!
“Бээмдэ” с башенным номером “32”, осторожно стуча гусеницами, подкатала
на стартовый оубеж. Из люка, из-под пушки, выглядывало худое .лицо механикаводителя в ребристом шлеме. Узкие глаза тревожно, чутко смотрели на офицеров.
— Пройдем по маршруту! — сказал Калмыков. Шлепнул ладонями по броне,
хватился за скобу, взметнулся на машину, устраиваясь в командирском люке.
рязнов повторил его движение, взлет, втиснул ноги в люк водителя, и тот,
сжавшись, нырнул в глубину.
— Вперед! — гаркнул ротный, нажимая кнопку хронометра.
Машина взвыла, пошла. Ветер туго надавил на грудь Калмыкова, теплая вонь
солярки затуманила прищуренные, шарящие по предгорьям глаза.
Машина урчала, ныряла в ухабы, подрезала склон, виляла кормой у камен­
ных выступов. Сыпался мелкий хрустящий гравий, поднималась известковая
пыль, плескала черная, как нефть, грязь. Калмыков слушал вой двигателя, чув­
ствовал под броней узкоплечее тело водителя, его движения, сжатие мускулов,
д рожание зрачков, на которое откликалась машина, выкручивалась на поворотах.
Думал, как скажется это'наспех, в надрыве приобретенное умение в том близком
и грозном походе, уготованном батальону. По каким городам и селениям пройдет
боевая машина, вдоль каких кишлаков и дувалов.
И вдруг мимолетно, как о чем-то неправдоподобном, подумал: где-то суще­
ствует Москва, блестят на зеркальном столике снятые колечки и бусы, он видит,
как в зеркале отражаются ее поднятые белые локти, слетающая сорочка, легкие
розоватые искры осыпаются с ее поднятых рук.
— Черт, левее бери! — заорал водителю ротный. — Сковырнешься, дурила
хренов!
Машина схватила стальными лапами россыпь гравия, соскребла его, съехала
вместе с каменной оползью. Вгрызалась в рыхлый, перемолотый солнцем и ветром
склон, колотила по нему, пыталась подняться, а ее стягивало, сдвигало вместе с
камнепадом, тащило в близкий туманный провал, где глубоко внизу мерцала
струйка реки и, как цветные горошины, пасся табун.
— Ты, чумичка, левее бери!.. Не газуй!.. С натягом, с натягом! — орал
ротный, нависая над люком, где худое, порывистое тело водителя боролось с
рычагами, с мотором, с зыбкой отекавшей горой.

f

Калмыков пугался близкой пропасти, куда засасывалась боевая машина,
представлял, как стальной ребристый короб, перевертываясь, ударясь о кручу,
станет рушиться в туманный провал, и они расплющатся вместе с железной
оболочкой, превратятся в копотный взрыв. Калмыков чувствовал панику водите­
ля, его неверные ошибающиеся движения, старался с брони послать ему токи
своей воли, укрепить его мускулы, вставить в зрачки свое зрение, направить его
взгляд вверх по склону, щ е кончалась рыхлая осыпь и выступала гранитная
порода.
— Уйди, гад! — ротный плюхнулся сверху в люк на хрупкие плечи водителя,
ломая, сминая, выдавливая его прочь с сиденья. Наложил ручищи на управление,
шмякнул тяжелые стопы на педали. Рывками, взнуздывая машину, исторгая из
нее рев, дым, стенание, заставил ее медленно, одолевая сползающий склон, вы­
браться на твердую трассу. Вышвыривая из-под гусениц вихри травин, звеня
металлом, “бээмдэ” прошла гору, завершила маршрут. Солдат на финише мах­
нул кумачовым флагом.
— Ничего, Хаснутдинов, бывает! — ротный ободрял механика-водителя,
бледного, растерянного, с прокусанной губой. — Там место хреновое, сыпучее!
Подработаешь трассу, все будет тип-топ!
Он легонько ударил солдата в плечо своей сильной рукой. Удар был ласкаю­
щий, укреплял в солдате пошатнувшуюся волю, уязвленную гордость:
— Все будет тип-топ, Хаснутдинов!
Когда отошли с Калмыковым, сказал:
— Вчера он письмо получил, невеста замуж вышла. Хотел повеситься. Сол­
даты ремень отняли... Хрен знает куда отправляемся, а без нас сытые коты наших
жен, невест трахать будут, матерей из домов повыгонят!.. Ненавижу этих сук,
котов сытых!..
В детстве в Москве он жил в каменном сумрачном доме с высокими лестни­
цами, с тяжелыми отшлифованными перилами. Когда возвращался домой, каж­
дый раз он испытывал ужас, открывая парадную дверь. У спуска в подвал, куда
уводили замусоренные сырые ступени и не достигал свет, там копился сырой
зеленоватый мрак, присутствовало множество глаз, странных тел, косматых го­
лов, изогнутых клювов и когтей. Мрак был населен чудищами, злыми уродами,
отвратительными карликами, которые вылезали навстречу, когда он входил в
подъезд. Он кидался вверх, мчался Ц о лестнице что есть мочи, одолевая первый,
самый страшный пролет. Успокаивался на втором этаже, радуясь, что и на этот
раз избежал погибели, тут же забывая о пережитом страхе.
С годами этот детский кошмар исчез. Он спускался в поДвал, где был лишь
мусор, тлен, сырое зловонье, и не было таинственных жутких существ, созданных
его воображением.
Впоследствии, вспоминая обитом, он объяснил эти видения древней памятью,
когда его пращуры жили в чащобах и дебрях, страшились криков в ночи, темных
омутов и гнилых коряг, светящихся во тьме головешек. Их мир, населенный
зловещими духами, достался ему по наследству, проник в его детские страхи,
поселился на время в подвале московского дома.
Вторая рота совершала марш-бросок по пустыне. Солдаты в полной выклад­
ке, бугрясь рюкзаками, подсумками, бежали неровной цепью. Отталкивались
подошвами от горячих круч, зарывались в едкую пыль, печатали следы на белой
ослепительной глади такыра, проваливались в вонючую грязь. Бежали, задыха­
ясь, липкие от пота, с солеными брызгами на лице, в потеках зловонной жижи.
Калмыков бежал рядом с ротным, капитаном Расуловым. Слышал, как тонко,
со свистом вылетает воздух из его сиреневых, сжатых трубочкой губ. Лицо капи­
тана, тонкое, смуглое, побледневшие крыльца носа, липкие синеватые усы, мок­
рым лаком проведенные черные брови. Автоматное дуло вниз. Звяк о флягу.
Открытая шея и грудь в блестящей росе.
— После таких бросков, говорю, никакая женщина тебе не нужна!.. — Ра­
сулов скосил на Калмыкова выпуклый лиловый глаз. — Вот она, твоя женщи­
на, — пустыня, гора и болото!..
Он сказал это на выдохе, с легким посвистом, шмякая башмаками в липкую
горячую глину. Несколько капель грязи попали на лицо Калмыкова, обожгли
воспаленную кожу.
Капитан был любимец офицеров, шутник, гитарист, волокита. Был лучший
стрелок в батальоне: Сорил деньгами, любил сразу нескольких женщин, имел в
Дагестане знатную родню, был вспыльчив и добр. Тяготился изнурительным
долгим учением. Стремился в настоящее дело.
— Как козлы скачем!.. Скоро рога вырастут!.. Чего тянем?.. Мы спецназ или
спортсмены?.. Я в батальон пошел, думал, воевать будем, а мы все играем!..

— Скоро конец игре!.. — Калмыков продохнул сквозь тугие удары сердца
горячее скопление воздуха. — Скоро приказ на погрузку!..
Они бежали рядом, худой гибкий Расулов, упруго бивший стопой, и уже
тяжелеющий Калмыков, чувствующий мускулами притяжение земли, каждый
раз толчками ног, бурным вдохом и выдохом одолевающий ее гравитацию.
— Не сегодня завтра на выход!..
Они замедлили бег, пропускали мимо обгонявших солдат, всматривались в
набегавшие лица. Упруго, косолапо, на полусогнутых пробежал казах, маленький, широкоску­
лый. Капли пота блестели, как оспины. Желтые зубы оскалены. Сквозь них
сиплый хрип. Локти работают. Подсумок бьется о ляжку. Зло, по-рысьи взглянул
на офицеров, прокосолапил вперед, одолевая подъем.
Следом, выпятив грудь, отведя горбоносую голову на тонкой ш ее, проскакал
узбек. Кадык бурно ходил на гЬрле. Топорщились колючие усики. По бледному
сквозь загар лицу была размазана слюна. Из носа выбивался липкий пузырь. Он
фыркнул, пробегая наклонился, сморкнулся, сбросив мокроту на горячий песок.
Прапорщик-туркмен, полнеющий, с округло-сдобным лицом, тряс щеками,
ёкал, как конь. Автомат стволом вниз оттягивал ремень, и он, скосив голову,
почесал воспаленную щеку о приклад автомата.
“Мусульманский батальон , собранный им, Калмыковым, по туркестанским
полкам и бригадам, заканчивал подготовку в пустыне. Приближалось время по­
хода за мутную рыжую реку, в другую страну. Калмыков всматривался в набегав­
шие потные лица солдат, словно старался запомнить.
— Сегодня вечером Роза-татарка к себе приглашает!.. Командир, приходи!.. —
Расулов фамильярно приглашал Калмыкова, уравненный с ним этим бегом, по­
том и грязью. — Вина попьем!.. Новую песню спою!.. Розка на картах нам пога­
дает!.. Она ведь колдунья, Розка!..
Калмыков пробегал по белой, в кристалликах солнца глади такыра, пробуя
соль до черной бурлящей воды. Вдруг подумал: она, его женщина, идет по буль­
вару в неярком московском солнце, среди московской толпы, и мысли ее — не о
нем, туманная улыбочка ее — не о нем, не на нем останавливаются ее зеленые
влажные, под золотистыми бровями глаза, не к нему обращен ее легкий смешок,
не он идет следом за ее шелковым струящимся платьем в слабом дуновении ее
духов, и она знать‘не знает, что он, потный, грязный, сжимает ствол автомата,
проваливается в зловонный сероводородный рассол.
Они пропустили мимо маленького худого таджика. Он задыхался, ковылял,
хватался за живот. Тяжелый рюкзак горбился на спине. Автомат валился с ремня.
Он жалобно, страдальчески оглянулся на офицеров, что-то проскулил, промычал
ирузшул.
Лежал, сучил ногами, корчился. Рюкзак мешал ему перевернуться на
спину. Он поджимал к животу колени, хватался за грудь, словно старался ее
разодрать.
— Ты что, Амиров? — подскочил к нему капитан. — Перегрелся, что ли?
Водички попьешь?
Солдат, бледный, с выпученными глазами, драл себе грудь, и во рту его сквозь
ядовитую зеленую пену высовывался синий дрожащий язык.
' — Погоди, Амиров!.. — поворачивал его лицом к земле капитан. — А ну
давай, блевани!
Он засунул в рот солдата два пальца. Солдат, облегчившись, отвалился на
рюкзак, ловил губами воздух.
Ротный отстегнул у солдата фляжку, отвинтил пробку, ополоснул свои гряз­
ные пальцы. Поднес флягу солдату. Тот пил благодарно, беспомощно хлопал
глазами, как больной птенец.
— Эй! —- Расулов остановил пробегавшего мимо сержанта. — Возьми у
Амирова вещмешок и оружие. Топай с ним потихоньку к машинам...
Они снова бежали рядом, комбат и ротный, под мглистым душным небом
пустыни. Ротный говорил на бегу:
— Может, наркотика нажевался... Пена зеленая... А может, сдох на маршру­
те!.. Сегодня вечером приходи, командир!.. Новую песню спою!..
Это были ослепительные утра, детские его пробуждения, когда первый
утренний вздох, первое прикосновение зрачков к янтарной желтизне за ок­
ном, к коврику с шерстяными красными маками, бабушкины шаги у дверей,
стук фарфоровых чашек, звяк серебряных ложечек порождали в нем беспре­
дельное ликование и счастье. Каждая клеточка его проснувшегося тела росла,
выталкивалась в мир чудной счастливой далой, хотела стать всем — морозной
синевой, красными маками, воробьиным щебетом в открытой стеклянно-дро­
жащей форточке. Он был абсолютно уверен — мир ждал его пробуждения,

торопился награждать бесконечными развлечениями, беспредельной любовью.
Эти ликующие утра длились год или два, были самым драгоценным, что он
вынес и запомнил из детства. В эти мгновения он поглощал витавшие в мире
любовь, красоту, доброту. Копил их в душе на всю остальную жизнь. Он так и не
понял, из какого источника они ему доставались, быть может, прямо из янтарного
зимнего солнца, или из бабушкиных маков, из серебра бабушкиных гладко при­
чесанных волос. Эти детские впечатления, уже истаяв, уже позабытые, все еще
охраняли его среди многотрудных будней. Удерживали от жестокости, от непра­
ведных поступков и мыслей, не давали злу управлять его волей.
Те янтарные утра, его белая рубашка в зайчиках света, его голая попавшая в
луч нога, перламутровые пылинки, летающие в дивном луче.
Третья рота двигалась к стрельбищу. “Бэтээры” колонной мягко пылили в
холмах. Рыжие бугры, опушенные сгоревшими травами, казались притихшими
большими животными. Их кожаные шерстяные бока едва заметно дышали.
Калмыков вместе с ротным Барановым сидел на головном “бэтээре”. Десант
облегал броню, нахлобучил брезентовые капюшоны, ощетинился стволами. За
спиной Калмыкова, ухватившись за раструб пулемета, сидел гранатометчик,
здоровенный плечистый солдат. На его курносом лице под глазом багровел, синел,
начинал отливать желтизной огромный кровоподтек. Гранатометчик заслонялся
от ветра плечом, и глаз его с лопнувшим сосудом дико мерцал под капюшоном.
— Ну что, Дериба, на цепь тебя посадить, как волкодава? — ротный огляды­
вался на гранатометчика, объяснял Калмыкову происхождение синяка. — Ушел
в самоволку в поселок, с узбеками подрался, кому руку, кому ногу сломал, а себе
на рожу печатку добыл, знак качества!.. На цепь тебя посадить, как бульдога? —
ротный ворчал на солдата, а тот виновато морщился, отводил подбитый глаз,
чем-то и впрямь напоминал провинившуюся собаку. — Я ему говорю: “Ты,
Дериба, лучше гирю качай, или окоп otpon, или кросс пробеги, если из тебя сила
прет. А меченый ты мне не нужен! Куда нас с тобой готовят, там меченый не
нужен. Там нужно неприметным остаться. А ты вон вывеску на рожу повесил!”
“Бэтээр” колыхался, нырял в Седловины, взлетал на округлые вершины
холмов. Осенняя белесо-желтая степь казалась нежной, живой, как чуткое боль­
шое животное, кротко взиравшее на людей.
— Не знаю, как другие, командир, а я служить не отказываюсь! — продолжал
Баранов, приближая к комбату свое плоское конопатое лицо. — Это Грязнов все
ноет: “Куда нас толкают, в какую дыру?” Про какие-то огороды талдычит! А я
служить не отказываюсь. Сказали: “Иди!” — и иду. Не для этого погоны надел,
чтобы спрашивать. А на огородах пусть бабыработают!
Баранов был посредственным офицером. Еш рота занимала последнее место по
стрельбе и вождению. То и дело случалось ЧП. Вот и теперь на стрельбы не вышли
два “бэтээра”, остались в ремонте, в парке. Калмыков недолюбливал капитана за
вечные его разглагольствования, за неспособность наладить дело, но уже не было
времени его менять, батальон завершал подготовку, и все офицеры, солдаты и пра­
порщики были незаменимым составом, на который возлагалась задача.
— Чтоб к вечеру закончил ремонт, вывел машины из парка! — резко сказал
Калмыков. — Там запчастей не найдешь! А у Грязнова на ходу все машины!
Калмыков чувствовал бедром прохладу стальной скобы, острую кромку люка.
Его мысли, заботы были о батальоне. О моторах, стволах, о показателях стрельбы
и вождения. Люди, боевые машины, оружие, продовольствие были готовы к бро­
ску. Покинут тренировочный центр, погрузятся на самолеты, двинутся в неизве­
стность, в азиатскую, наполненную смутой страну. Там, в этой смуте, среди
войны и восстания, предстояло действовать батальону. И все невнятней, слабей
становилось воспоминание о Москве, о свидании с женщиной. Забывались ее
черты, звук ее голоса. Странным, неудобным для губ становилось ее имя.
Та крохотная церковь в переулке среди каменных высоких теснин, куда они
зашли ненадолго. Дрожащие огоньки, струйки сладкого дыма. Туманная лампада
перед темной печальной иконой. Священник, старый, дряхлый, в мятом золоте,
похожий на полу осыпавшуюся новогоднюю елку. Его милая стоит перед высоким
светильником, на котором трепещут, отекают воском множество свечей. Подни­
мает пальцы ко лбу, и он видит, как прозрачно, розово просвечивают ее пальцы.
И такая в нем нежность и боль, такое робкое к ней обожание, — к ее шепчущим
губам, влажным глазам, тонким просвечивающим пальцам.
— Эй, гляди!.. Коза, коза!.. — Баранов привскочил на броне, указывал в
степь, тыкал туда черным измазанным пальцем. — Дави ее, водило, дави! —
кричал он в люк, толкая ногой водителя.
По холму ^словно родившись из мягкой желтизны, отделившись от волнистых

шелковых покровов, бежала коза. Легкая, грациозная, складывала под острым
углом ноги, выбрасывала вперед стрельчатые копыта. Замирала на мгновенье,
оглядывалась и снова бежала, прочь от железного звука моторов.
Калмыков испугался, увидев козу, ее женственность и хрупкость. Словно она
возникла из его воспоминаний, была мгновенным воплощением его нежности и
тревоги.
— Гранатометчик!.. Дериба!.. Влупи!.. Сто метров!.. Под обрез!.. Ну, лупи!..
Гранатометчик развернулся могучим телом, вел трубой, подымая литое пле­
чо. Сжимал у прицела кровавый глаз. Ахнуло горячим тугим ударом. С брони
метнулся узкий жгут дыма, удаляющаяся пульсирующая головня. И там, щ е была
коза, грохнул плоский зазубренный взрыв, чвакнуло красное пламя. Животное
билось на склоне, вытягивая и подгибая ноги, а вокруг нее горела трава.
— А ну, водило, вперед!..
“Бэтээр” круто пошел на склон. Приблизился к месту взрыва. Коза, с выдран­
ным боком, красно-лиловыми кишками, умирала среди горящей травы. Глаза ее
в ужасе и мольбе смотрели на стальной транспортер. Маленький рот был открыт,
и в нем дрожал, словно что-то пытался вымолвить, розовый язык, ^ожки свети­
лись, как две зажженные свечки.
— Добей ее, Дериба!..
Солдаты весело, дружно соскакивали, обступали козу. Гранатометчик, могу­
чий и цепкий, гордый своим метким выстрелом, вытаскивал десантный нож.
— Мясо роте на жратву!.. — командовал капитан. — Ляжки офицерам на
шашлык!..
Калмыков отвернулся. Слышал, как хрустит рассекаемая лезвием плоть.
Как пахнет горелой травой, паленой шерстью, парной кровью.
В детстве в их доме был письменный стол. Дедовский, тяжелый, со множе­
ством углов, с теплым запахом коричневого старого дерева. Стол был уставлен
множеством безделушек, статуэток, отливок из бронзы, подсвечников и черниль­
ниц. Среди этих предметов был шар из зеленого литого стекла, в которое был
запаян то ли разноцветный паук, то ли морской скорпион, — чешуйки красного,
желтого, переливы лазури и зелени. Он приближал глаза к тяжелой холодной
сфере, и в ней при слабом повороте зрачков возникало свечение, красноватые
искры, волшебные лучи и разводы. Он наслаждался этим световым волшебством,
с которым навеки связалось ощущение детства, дом, деревянные с плетеными
спинками стулья, продолговатые ворсистые подушки, буфет с узорными дверца­
ми. В этом доме, он помнит, появлялись шумные говорливые люди, курили,
смеялись, расхаживали по комнатам, хватали его, ребенка, сажали себе на коле­
ни, тискали, щекотали. Но осталась память в зрачках. Тончайшее сплетение
лучей, золотые и красные искры. Если случалось их повторение — в рюмке с
красным вином, в фонаре с разноцветными стеклами, на утренней капле росы, —
память мгновенно откликалась на этот цвет. Возникало ощущение дома, запах
старинного дерева, блюда и вазы в буфете, и кто-то сильный,, веселый, хватает его
на бегу, подбрасывает к потолку, к хрустальным подвескам люстры, и ему страш­
но и сладко в полете.
Четвертая рота окапывалась, рыла траншеи. Долбила^ рыхлила красную
землю предгорий. Калмыков с командиром роты капитаном Беляевым укрылся в
тень у пыльных гусениц “Шилки”, четырехствольной самоходной зенитки. Ком­
бат сидел на корточках, касался ладонями шершавой теплой почвы, смотрел, как
бегут мимо его пальцев черные муравьи, поблескивают на хитине крохотные
точки солнца. Ему казалось странным присутствие здесь другой, непознаваемой
муравьиной жизни, ничем не связанной с жизнью явившихся в предгорья людей,
с тяжелой сталью гусениц, зловоньем солярки, косноязычным матом долбивших
капониры солдат.
— У меня, командир, взводный рапорт подал, по состоянию здоровья. Просит
о переводе в Ташкент. У него там папа — большая шишка. Не хочет с нами на
спецзадание. А во второй роте, я знаю, замполит рапорт пишет, тоже боится
лететь. У него лапа мохнатая в политуправлении, рапорт ему подпишет. Почуяли,
крысы, дыру в днище и бегут!
Калмыков испытывал неприязнь к Беляеву, к его жирному воспаленному
лицу, покрытому капельками сального пота, к редким белесым волосам, сквозь
которые розовел влажный череп. Старался не выдать своей неприязни. Смотрел,
как цепочкой, огибая его ладонь, бегут муравьи, проносят на головах ртутные
капельки света.
— У меня лапы мохнатой нет, мне отступать некуда! Приказали: “Лети!” и
лечу. А эти крысы забегали!
— Правильно рассуждаешь, — рассеянно отозвался Калмыков, думая о кро­

хотных загадочных существах, зачехленных в хрупкие вороненые оболочки. —
Нам-то зачем убегать! Не за этим в разведку шли!
— У меня геморрой. Иной раз так обострится, сесть не могу! А тут на броню
скачи, марш-бросок беги, окоп долби! Хоть бы раз в медсанбат обратился!
— Это здесь у тебя геморрой обостряется. А там все пройдет. Там климат
зугой, высотные отметки другие. Вернешься домой, начнешь проверяться — ба!
а где же ты он, миленький? Нету! Рассосался!
Калмыков не любил Беляева. Видел, что тот боится, хочет увильнуть от
задания. Быть может, уже заготовил рапорт. Ротный был ленив, нерадив. В
батальоне ходили слухи, что Беляев нечист на руку, вместе с прапорщиком
торгует на стороне ротным продовольствием и горючим.
— Я думаю, если за границу уходим, значит, зарплата в валюте? Или чеки,
как в Йемене или в Анголе/ Там ведь не учения-—война! Могли бы и чеки платить!
— Зачем тебе чеки, Беляев! Боевой орден получишь. Просверлишь в кителе
дырочку
— Или дырку во лбу!
Калмыков смотрел на бегущих муравьев, словно их создавали на невидимом
конвейере, и они, одинаковые, неслись в одну сторону, по незримому Лектору...
Калмыков вместе с пушками, “бэтээрами”, множеством яростных сильных людей
был нацелен по другому вектору, к другой невидимой цели. Два их вектора и
движения пересекались в туркестанских предгорьях, были внесены в загадочный,
недоступный пониманию чертеж.
— Меня в батальон зачисляли, спрашивали: “Будешь служить?” Я сказал —
буду! И теперь говорю: “Служить буду!” Пусть другие бегут, как крысы. А мы
послужим.
Калмыков затылком слышал слабое излучение брони. Ладонями чувствовал
твердую шершавую землю. Следил зрачками бег муравьев. И в памяти его возни­
кало, светилось, теплилось недавнее, связанное с Москвой, — чей-то милый и
нежный образ. Словно из темных вод поднималось донное свечение, приближа­
лось к поверхности. Посветило и кануло, погасло в темных глубинах.
Из-за кормы орудия выбежал растрепанный, в расстегнутой рубахе солдат.
Задыхался, захлебывался, указывал перепачканными худыми руками:
— Они Хакимова бьют!.. Землю есть заставляют!.. Говорят: “Ешь землю, а
то убьем ночью!..”
Калмыков и Беляев выскочили, обогнули тупую, с растворенным нутром
корму зенитки. Увидели — на дне капонира, среди брошенных ломов и лопат,
стояла кучка солдат. Здоровенный узбек, засучив рукава, хлопал по сильной
ладони выпуклой пряжкой ремня. Другие солдаты с ремнями в руках окружили
щуплого, стоящего на коленях солдата. Тот плакал, затравленно озирался, водил
голыми худыми лопатками. На бледной коже багровело два жирных рубца. Лицо
солдата дрожало, губы бессловесно шевелились. Chi заслонялся от своих мучите­
лей острыми приподнятыми локтями.
— Ешь землю! — хрипел над ним узбек. — Ешь, падла! Забью, как суку
вонючую!
Солдатик схватил трясущимися руками горсть красноватой земли. Рыдая, водя
позвонками, ожидая ударов, стал жевать землю, давился, выплевывал, снова жевал.
— Отставить! — Калмыков с воющим, сорвавшимся на клекот криком прыг­
нул в капонир, расшвырял стоящих солдат. — Отставить, вам говорю!
Он вырвал V узбека ремень, с силой толкнул его крепкое, упругое тело:
— Под трибунал пойдешь!.. В штрафбат!..
— А мы и так в штрафбате! — смело, не пугаясь, ответил узбек. — Нас люди
смертниками называют, товарищ подполковник! Нам все равно погибать!
— Заткнись, Шарипов! — Беляев расшвыривал в стороны полуголых сол­
дат. — Что происходит?
— Он, товарищ капитан, сачкует! — объяснил ротному маленький узкогла­
зый крепыш, весело и жестоко поглядывая на худосочное, в слезах, в красноватой
глине лицо солдатика. — Ишачить на него не хотим! С ним жить в казарме нельзя!
Он ночью ссыт под себя, воняет, как собака!
— Нюхатик хренов! — оборвал его ротный. — Соляркой нос натри и нюхай!..
А ты, Хакимов, — обратился капитан к плачущему солдатику. — Почему позво­
ляешь над собой издеваться? Почему не придешь к замполиту?
Хакимов сгорбился, размазывал по губам земляную жижу, беззвучно плакал.
Калмыков испытывал к нему сложное, из брезгливости и сострадания чувст­
во. Солдаты, собранные в батальон, обученные стрелять и водить машины, метать
ножи и убивать ударом в сплетение, сами были беззащитны перед жестокими
устремленными на них силами. Злые и добрые, трусливые и храбрые, все они были
нанизаны на невидимый вектор, повернувший их всех в одну сторону, в близкое
грозное будущее.

Э

— Капитан, — обратился он к Беляеву. — Бели вы с замполитом не в силах
навести в роте порядок, я направлю к вам особиста. Я не могу допустить разгул
уголовщины в части, подготовленной к спецзаданию. Тронешь пальцем, — повер­
нулся он к ухмыляющемуся узбеку, — пойдешь за решетку!
Он выпрыгнул из капонира. В это время заработал, загрохотал двигатель
“Шилки”. Зенитка окуталась синим дымом, чвакнула гусеницами, пошла. Сталь­
ные траки перепахали муравьиную тропу, превратили в ничто крохотные капель­
ки жизни. Четырехствольная установка, пятясь кормой, стала погружаться в
капонир. Солдаты с лопатами и ломами смотрели на самоходку.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Он потерял отца в раннем детстве, почти не помнил его. Его воспитывали
мама и бабушка. Их любимые лица, голоса, постоянное присутствие возле него и
были его детством. Бабушка и мама были рядом. От них исходили постоянные
нежность, забота, нравоучения. Они взращивали, воздействовали на него извне.
Отец же был внутри, в душе. Его не было рядом, он не помнил его лица, не
знал его поступков. Внешний мир был без отца, но внутренний, и чем дальше, тем
больше, был наполнен отцом. Отец присутствовал, как вторая невидимая сущ­
ность, страдающая, любящая, думающая, не умевшая себя проявить иначе, чем
его детскими переживаниями. Отец ушел из явной жизни и как бы спрятался в
нем, в сыне. Сын стал прибежищем отцовской души, коконом, куда укрылся отец
после смерти. Возрастая с каждым годом, догоняя отца, равняясь с ним в возрасте,
он тайно продлевал жизнь отца, увлекал ее вместе с собой в будущее.
Единственное из младенчества воспоминание об отце. Кажется, они плыли
по Волге. Ощущение близкой огромной воды. Сырые глянцевитые деревья на
песчаной косе. Красные жуки на листьях. Постоянное близкое присутствие отца,
его тепло, дыхание, рядом с холодной огромной рекой.
Спустя много лет он был на Волге, на сырых песчаных отмелях, где росли
глянцевитые ивы. И на узких изглоданных листьях было множество красных
жуков. Там, у водяного разлива, он вдруг остро, больно почувствовал присутствие
отца. Словно отец, находящийся в плену сыновьего духа и тела, узнал это место,
рванулся наружу. Не смог пробиться в свет, в облака, в разлив реки. Остался в
сумраке сыновьего сознания и памяти.
Вечером, когда роты составили в пирамиды оружие, загнали в парк технику,
отгрохотали по лестницам и коридорам казармы и утихли под сумрачным светом
решетчатого ночника, офицеры отмылись от пыли и копоти, в чистых рубахах,
собрались у гарнизонной красавицы Розы, в ее уютной благоухающей комнатке,
где пестрели салфетки и коврики, теснились статуэтки и вазочки, стол был на­
крыт, на лазоревом блюде бугрились виноград и спелые груши, розовела в коросте
перца и соли бастурма, мокро блестели стаканы, и Грязнов, командир первой
роты, морщась от горечи, выплескивал из стакана недопитые капли воды, отрезал
узбекским ножом розово-прозрачный лепесток бастурмы, жевал крепкими, жел­
теющими сквозь усы зубами.
— Не стесняйтесь, ешьте! — угощала Роза, подвигая ближе дощечку с бас­
турмой, на которой бечева, пропитанная жиром, в кристалликах соли, была
похожа на прокопченную жилку мяса. — Аппетит нагуляли в пустыне!
Она облизывала быстрым языком напомаженные красные губы. Белое татар­
ское лицо ее было нарумянено. На открытой шее блестели яркие синие бусы.
Пальцы были в кольцах, на запястьях позвякивали серебряные браслеты, и вся
она была подвижная, т о к а я , смеющаяся. Смотрела на гостей влажными, жадны­
ми глазами. Каждый из офицеров бывал здесь порознь, тайно. Каждому были
знакомы запах духов и пудры, шелковая на постели накидка. Роза смотрела, как
едят и пьют офицеры, и ее зеленые глаза щурились и смеялись.
— Роза, цветочек ты наш лазоревый, — командир второй роты Расулов, смуг­
лый, черноусый, смотрел на ее голую ногу, на гибкие пальцы, качавшие маленький
тапочек, на вырез платья, ще на хрупкой ключице голубели стекляшки бус, на ру­
мяную щеку, у которой качалась золотая сережка, — словно все это целовал, не
стесняясь, смело и жадно. Он держал на коленях гитару. Его пальцы рассеянно ша­
рили по струнам, извлекали слабые рокоты. А потом рванули их, словно швырнули
с шумом и грохотом. И он запел одну из своих бесчисленных песен, похожих одна на
другую, ще были слова про спецназ, прыжки с парашютом, ночлеги во льдах и пес­
ках, и конечно, одинокая, тоскующая без любимого женщина.
Другие два ротных, Баранов и Беляев, чокнулись, выпили, и комбат видел,
как потекла по губам Баранова тонкая быстрая струйка.

Мы бросались в огонь не раз,
Спецназ!
Мы взрывали в ночи фугас,
Спецназ!
А потом мы глотали спирт,
Мой усталый товарищ спит...
Песня была наивная, хвастливая, неблагозвучная. Она будет скоро забыта, и
ее сменит другая, такая же шумливая и легковесная. Но Калмыкову нравились ее
шум, недолговечность, ее сотворенносгь специально для их офицерского за­
столья, для краткой офицерской пирушки. Остальные чувствовали то же, внима­
ли песне. Грязнов держал на грубой ладони узорный узбекский нож с перламут­
ровыми ийкрустациями. Баранов заскорузлыми пальцами нежно полировал край
керамического лазурного блюда. Беляев держал толстыми обломанными ногтями
прозрачную виноградину, и она светилась, как огонек. Роза смотрела на Расуло­
ва, на его близкий блестящий лоб, на синеватые усы, и ее быстрый влажный язык
облизывал красные губы.
Тот прыжок на полярный берег, когда отлетали в блеске винты самолетов, и
они качались в свистящей голубой пустоте. Земля под парашютом медленно
кружилась, словно на ней сворачивался огромный розовый рулет, и он вдруг
понял, что это движется стадо оленей.
Приземление в снег, в студеную глубину, катышки крови на порезанных
щеках. Они шли на лыжах по тундре, по выпуклой белой равнине, к каменным
лбам побережья, где в соленом рассоле, в незамерзающем фьорде укрылись чер­
ные корпуса подводных лодок. Ночью мохнатые звезды казались вмороженными
в синий камень неба. В рыбачьей избушке они грелись у печки, и на притолоке
качалась сухая шкурка росомахи. Под утро, прячась в поземке, проползли под
колючей проволокой. Завалили у пирсов караульных, заталкивая кляпы в их
хрипящие рты. Он бежал вдоль черного параболоида подводной лодки, прыгал на
ее прорезиненный борт, приклеивал к оболочке пластиковый заряд, и на черной
нефтяной воде плясал едкий ртутный огонь.
Калмыков слушал песню, и опять было больно и сладко от несовпадения
внешней, видимой жизни, где пирушки, стрельбы, вождения танков, подготовка
к тревожному, их поджидавшему будущему, — несовпадение с таинственным,
невнятным существованием души, где оставалось наивное ожидание чуда, робкая
вера в совершенство, надежда, что когда-нибудь ему откроется истина — зачем
он родился и жил.
Расулов кончил петь, потянулся к стакану. Роза перехватила его руку, сама
поднесла к его губам стакан, влила в дышащие губы прозрачную водку, затолкала
ему под усы виноградную ягодку.
— Роза, цветочек ты наш лазоревый! — целовал ее пальцы Расулов, пробегал
губами по кольцам, по серебряным браслетам.
Грязнов кинул нож на стол, и по его скуластому конопатому-лицу пробежала
судорога. Должно быть, он вспомнил мать, ее обидчиков, пустые, с сухой ботвой
огороды.
— Бобики партийные, чтоб они сдохли! Засели в каждой подворотне и бре­
шут! Ладно бы только лаяли, а то и кусают! Меня мой замполит вчера покусал.
“Ах ты, говорю, бобик партийный! Ты что на командира скалишься!
— Что зря языком трепать! Не люблю! — произнес благоразумный Баранов. —
Особистов нет среди нас, а трепать языком не люблю!
— Вот и хреново, что партийные бобики могут тебе ни за что всю жизнь
изгадить. Жуков их не любил, и я не люблю! Ну куда, к примеру, нас гонят? В
какую дыру? У самих у нас дома бардак! Поля зарастают. Что ни начальник, то
сволочь! Я бы здесь сперва порядок навел, из кабинетов кое-кого повыкинул, а уж
потом других спасать!
— Не наше дело думать, куда и зачем! — строго сказал Баранов. — Ты
вообще, я заметил, чуть выпьешь, хреновину мелешь. Давай-ка лучше о бабах!
— Я партийных холуев не люблю! Поди, настучи на меня особисту! Он и так,
как сова, ходит, глазища на меня таращит. Может, уже настучал?
— Отставить, — Калмыков спокойно, негромко прекратил назревавшую
ссору, выраставшую из усталости, раздражения, утомительного ожидания. Офи­
церы, собранные в батальон, еще до конца не сплотились, не сложились в баталь­
онное братствоf сложно уживались друг с другом. — Расулов, еще про спец­
наз!
Тот охотно кивнул, провел ладонью по вороным усам, схватил в щепоть
струны. Вслушивался в пустую желтизну гитары. Впрыснул, вбрызнул в нее
грохочущий звон и рокот.

Пусть осыпается в саду вишневом ветка,
И у подруги тихая слеза.
Уходит в ночь глубокая разведка...
Их зимний бросок по сумрачным перелескам в стороне от белорусских хуто­
ров и проселков. Ночлеги в мерзлых стожках под туманной стылой луной. В
маскхалатах, зарываясь в сугроб, ждали у снежной обочины. Трасса, пустая,
укатанная, с ледяными зубцами протекторов. Мигает лиловая вспышка, проно­
сится дорожный патруль. Едко светя прожекторами, идут “бэтээры” охраны,
крутят по сторонам пулеметами. Следом в туманных огнях, угрюмо и мощно,
наполняя дорогу непомерной громадой и тяжестью, идет колонна ракет. Огром­
ные ребристые коконы, длинные тупые фургоны. В ночи, по пустынным дорогам,
мобильный ракетный комплекс меняет позицию. Группа спецназа рывком, оги­
бая сугробы, бросается к тягачам, захватывает “бэтээры” охраны, лепит заряды
к ящикам с электроникой, к горячим урчащим моторам, к длинным туловам
зачехленных ракет.
Калмыков слушал песню, бесхитростные, наобум сцепленные слова. Продол­
жал чувствовать загадочную двухслоиность бытия. В верхнем слое он—командир
спецназа, должен подрывать колодцы с системой связи, проникать в казематы и
бункеры, совершать диверсии на ракетных шахтах и базах подводных лодок. А в
другом, глубинном слое слабо и нежно горели огоньки на зеленых веточках елки,
серебрились паутинки, покачивался дутый стеклянный петух, и мама, невидимая
за свечой, вешала на елку золоченый грецкий орех.
— Надоело ждать! — Расулов отшвырнул на диван гитару, и она жалобно
звякнула. — Долго здесь киснуть? Или воевать, или пьянствовать! Командир нас
собрал не жир сгонять на барханах, а воевать! В Кабул, так в Кабул! А нет, — на
курорт вино пить!
— Куда торопиться, и здесь неплохо! — Беляев высасывал из виноградины
зеленый сок. смотрел на Розу. Та отщипнула от кисти янтарную яшдину, выпи­
вала мякоть, казалось, они тянулись друг к другу губами, отекающими соком и
сладостью. — Пусть бы они забыли о нас! Эти, в Кабуле, сами между собой
ра^ерутся. Зачем нам соваться?
— Дурила, сегодня в мире никто без Союза разобраться не может! Сегодня
без Союза ни одно дело в мире не делается! Я рапорт писал в Генштаб — пошлите
в Анголу! Пошлите в Мозамбик, в Эфиопию! Отказали. Теперь на Кабул заряди1
ли! Если “да”, — вперед, по машинам! Если “нет”, — на курорт вино питьГ
— А мне здесь нравится, — лениво возражал Беляев. — Шею сломать успеем!
Здесь дыни, виноград! Роза на картах гадает. Роза, миленькая, погадай нам на
картах, какая кому судьба!
— Да ты вообще, говорят, слинять собрался! — Расулов, ревнуя, блеснул на
него желтоватыми белками. — Мне военврач говорил, ты анализы проходишь, на
климат жалуешься! Что-то у тебя в кишках обострилось! Медвежья болезнь
называется!
— Ну ты, гитарист! — привскочил оскорбленный Беляев, выплевывая пустую
виноградную шкурку. — Ты свои кретинские песни бренчи и помалкивай! А то не
все тебя выносить могут с твоей гитарой!
— Отставить! — сказал Калмыков, гася тлеющую, готовую вспыхнуть ссору.
— Все вы раздраженные, злые, ждать устали! Вслушиваетесь, всматривае. тесь, что там у вас впереди! Карты знают, что впереди. Погадаю вам на дорожку
на картах! — Роза поднялась, гибкая в поясе, качая бусами, подошла к туалетно­
му столику, извлекла из ящичка колоду карт. Вернулась улыбаясь, облизывая
губки розовым язычком. — Карты знают судьбу!
— Карты врут! — недовольно бурчал Грязнов. — Замполиты врут, карты
врут, все врут!
— Карты — правда! Роза — правда! Любовь — правда! — Расулов перехватил
ее руку, сжимавшую колоду карт, быстро, жадно поцеловал в запястье. — Войны
нет, вино есть! Вина нет, любовь есть! Любви нет, ничего нет!
Роза кивала, мерцала зелеными глазами. Сыпала на стол среди стаканов и
виноградных косточек глянцевитые карты. Мелькали валеты, короли, дамы, пе­
страя, как лепестки, красная и черная масть. Она шелестела картами, тасовала
колоду, снова сыпала, роняла на стол. Калмыков слышал шорох карт, дуновение
воздуха, поднятое разноцветным ворохом. И ему казалось, — в мелькании ее
тонких, с лакированными ноготками пальцев мечется бесплотный крохотный
вихрь, в котором незримо присутствует их общая доля, их будущее, готовое
развернуться для каждого отдельной, данной Богом судьбой.
— Будет у вас скоро дальняя дорога! — говорила гадалка, рассыпая перед
ними длинную череду карт, щ е мешались шестерки, девятки, красный бубновый
туз. Мокрый стакан бросал на валета виней пучок стеклянных лучей. — Будет у

вас дорога! — выстилала она картами путь, по которому пройдет батальон, проавливая ребристыми скатами, колючими гусеницами шелковые плащи валетов,
утафорский доспех короля. — И все вы по ней пойдете!
Роза перемешала карты, высыпала веером новую лакированную гроздь, ще
лежали среди семерок и десяток два черно-красных туза.
— И будет у вас большой дом, нарядный богатый дворец! — Она щелкала по
картам маленькими лакированными ноготками. Калмыков чувствовал, как ровно
разгорается свет под абажуром, как светлеет в его голове от хмеля, от слов
гадалки, от глянцевитого разноцветий карт. Бесплотный крохотный вихрь вытал­
кивал из себя их неосуществленное будущее, и он, Калмыков, был волен не
пустить это будущее на свободу, или вызвать, выхватить, превратить в муку, в
страдание, в смерть.
— Все вы войдете в этот дворец, но не каждый выйдет! — Роза повернулась к
Грязнову, держала перед ним на фарфоровых ладонях колоду. — Ты каким
войдешь, таким и выйдешь! — говорила она, сбрасывая перед Грязновым несколь­
ко карт, ще дама с высокой прической куталась в золотистую шаль. — А ты, —
повернулась она к Расулову, улыбающемуся сквозь темные усы, — ты из дома
выйдешь, но там оставишь самое для себя дорогое! — она бросила перед ним
несколько глянцевитых пластин, щ е другая дама закрывала пышную грудь рез­
ным веером. — А ты, — она потянулась к Беляеву, синие бусы на шее отпали,
звякнули о стакан. Было видно в вырез платья, как просторно среди легкой
материи ее маленьким острым грудям. — Ты войдешь во дворец и там оставишь,
что тебе самому не нужно! — Беляев недоверчиво улыбался, заглядывая в глубину
ее платья, ще в золотистой тени светились продолговатые груди. — А ты... А ты, —
Роза уронила перед Барановым черную череду карт, среди которых одиноко и
жарко горела шестерка червей. — Ты в дом войдешь, а из дома не выйдешь! —она
улыбалась ему, награждала его судьбой, и он благодарно ее принимал. Обнял ее
гибкую талию, прижался головой к близкому острому плечу.
— А вам погадать? — обратилась Роза к Калмыкову, поднося к нему поредев­
шую колоду, щ е среди черно-красных значков вращался крохотный прозрачный
волчок. — Командиру могу погадать!
Свет разгорался. На блюде светились плоды. Влажно, хрупко сверкали грани
стаканов. Лица офицеров были в прозрачном сиянии. Спали в казармах солдаты.
В парке остывали боевые машины. В пустыне под синей луной отпечатался след
транспортера. В руке у гадалки круглился крохотный бестелесный клубок, сгу­
сток сверхплотных энергий.
Калмыков поднялся:
— Говорят, от судьбы не уйдешь, но лучше ее не знать! Досиживайте без
меня! Но чтоб завтра голова не болела!.. Утром все роты — на плац!
Он собирался уйти, осторожным движением отстраняя Розу, заступившую
ему путь.
— Товарищ подполковник, тоща и остальных забирайте! Кого-нибудь одного
оставляйте! — капризно сказала она.
— Роза, как в прошлый раз! — сказал Расулов, хватая узбекский нож. —
Вешай мишень на стену! Кто поразит мишень, тот у тебя и останется!
Роза оглядела всех долгим ленивым взглядом, выбирая, отвергая и опять
приближая к себе поочередно каждого из четырех офицеров.
— Так и будет. Кто мишень поразит, тот останется!
Она подошла к туалетному столику, достала чистый платок. Помадой ярко,
сочно покрасила губы. Прижалась губами к платку, оставила на нем красочный,
похожий на сердечко отпечаток. Булавками пришпилила к двери матерчатый
белый квадрат.
Расулов вскочил, сильным рывком руки метнул вперед нож. Стальное лезвие
прорубило ткань в красной отметке, погрузилось со стуком в дерево.
Калмыков уходил, слышал возбужденные голоса офицеров, тонкий смех
Розы.

§

Запомнилась давняя новогодняя елка, ще-то у письменного стола, ветка
заслонила бронзовые статуэтки, чернильницы, зеленоватую глыбу стекла с вмо­
роженным морским пауком. Колючий пышный ворох, в котором горят розовые
свечки, колышутся хрупкие серебряные шары, мерцает рассыпанная пыльца. И
такое волшебство, такое диво, так хочется дотянуться до раскрашенного стеклян­
ного петуха, поймать на ладонь быструю блестящую капельку. И ще-то рядом с
этим дивом — мама, ее нежность, ее восторг.
Раннее пробуждение в зимних утренних сумерках. Сквозь дрему — счастли­
вая мысль — его день рождения, его праздник, ще-то близко, рядом — подарки.’
Вот они разложены на стульчике в изголовье, новые восхитительные предметы.
Длинная лакированная дудка. В раскрытой коробке глянцевитые, чуть подсве­

ченные кубики. Стеклянная банка с тусклым отражением окна и стремительными
длинными проблесками, — рыбки. Хочется их рассмотреть и хочется еще поспать,
понежиться в это зимнее, темно-синее утро. Засыпая, счастливо улыбаясь, он
знает — поблизости, за стульчиком с подарками — мама, ее тихая поступь, милая
нежная усмешка.
Он помнил маму молодую, коща болел, лежал на ее широкой кровати, стра­
дая жаром, беззащитный, слабый, ждал ее появления. Она возвращалась с работы,
торопилась из прихожей прямо к нему, не снимая пальто. Ее порозовевшее от
мороза лицо, лисий мех воротника, в котором искрился нерастаявший снег, запах
холода, улицы, тонких духов, который она вносила в его душную комнату.
Или коща болела она сама, лежа на той же кровати с темными гнутыми
спинками, в белой рубахе, в пестрой косынке, с бледным темноглазым лицом. Он
усаживался в сторонке на низенькой табуреточке, и она читала ему вслух Пуш­
кина, своего любимого “Медного всадникапрерываю щ имся слабым голосом.
Требовала, чтобы он слушал, желала, чтобы и он полюбил. Он запомнил ее
бледное лицо под пестрой косынкой, с которым соединились видения каменных
невских дворцов, туманных вод с золотым, бегущим на волнах отражением.
Спустя много лет он понял: с мамой, с ее книгами, рассказами, нечастыми
совместными путешествиями связано все, что он успел узнать о родной истории
и культуре. Кусковский дворец с прозрачным осенним парком. Старая полураз­
рушенная церковь в Раздорах, полная свежего зеленого сена. “Война и мир” с
описанием Аустерлицкого сражения. Позднее, если ему случалось вновь оказать­
ся в какой-нибудь старинной усадьбе, или в обветшалой деревенской церкви, или
открыть Пушкина или Чехова, он сразу чувствовал присутствие мамы, слышал
ее голос, видел ее лицо.
К старости, коща она одряхлела, подолгу сидела в неопрятном халатике, в
сморщенных чулках и стоптанных тапочках, он, наблюдая за ней, изумлялся:
неужели из этих бессильных, с голубоватыми венами рук, из этих полузакрытых
потухших глаз, из ее плоти, костей, дыхания вышел он сам, его дыхание, муску­
лы, мысли." Ее медленно от него уносило, медленно уводило в туманную тусклую
бесконечность, и он не мог ее удержать, не мог защитить. Она, которая всю жизнь
его защищала, теперь сама нуждалась в защите, а он в своей силе и крепости не
мог ее защитить. Смотрел, как она дремала, положив на колени бессильные руки,
и был готов разрыдаться.
Калмыков вернулся к себе, в свою запущенную холостяцкую комнату с
ржавым пятном на потолке, с лысыми подоконниками, с чашкой чайной заварки,
покрытой радужной пленкой. На гвоздях, на стульях, на спинке кровати висели
ремни, скомканные полевые одежды, поблекшие на солончаках и барханах. Он
сбросил ботинки, лег, запихнув под голову подушку в несвежей наволочке. На
стене, в свете лампы, была приклеена карта Кабула, похожая на рифленый
оттиск, будто кто-то в домотканой одежде прилег на мягкую пыль, оставил на ней
волокнистый клетчатый отпечаток.
Калмыков лежал, изучая карту, погружался в чешуйчатый нарисованный
город. Стремился проникнуть в плоскость листа, войти в глубину отпечатка. В
скопищах глинобитных теснин, в кривых закоулках и улочках цокали ишаки,
сновали бородатые люди, голубели дымы очагов. Город звенел и клубился в
медных вечерних лучах. Мерцал в небесах лазурный столп минарета.
Он научился различать в этом месиве кварталы и линии улиц — Майванд,
Дарулъамман, район Ш ари-Нау, пригород Хайр-Хана. Он знал, ще Дворец Ре­
спублики и крепость Балла-Хиссар. Как проехать от аэропорта до центра, к
министерствам обороны и связи. Где посольства, щ е полки гарнизона, ще старый
кабульский базар.
Он парил над огромным городом, разглядывая его сквозь туманную линзу
неба, снижаясь в его желтизну. Бродил по его лабиринтам, укрывшись под чалмой
и накидкой. Ноздри его щекотал запах красного перца. Качались у самых глаз
чаши латунных весов. Жгучий недобрый зрачок следил за ним из толпы.
Он смотрел на карту Кабула, пытаясь ее, разгадать, смешивался с его глиной
и дымом, с лазурной чешуей изразцов.
Полгода назад его вызвали в управление разведки. Генерал поставил задачу —
сформировать батальон для скорой отправки в Кабул. Там, в Кабуле, щ е уже
начинались волнения, надлежало взять под защиту афганского вождя Тараки.
Оппозиция бралась за оружие, в цартии углублялся раскол. Батальон спецназа
кружился в пустыне, стрелял и водил машины. В комнате для политзанятий висел
портрет Тараки. Солдатам, утомленным на стрельбище, читали стихи президента.
Батальон, готовый к погрузке, выстраивался у взлетного поля. Самолеты,
опустив аппарели, туманились в мелком дожде, коща вдруг стало известно, что в
Кабуле убит Тараки. Смутные невнятные слухи об удушении. Роты развели по

казармам. В комнате для политзанятий сняли портрет со стены. Больше не читали
стихов. Но усилили стрельбу и вождение. Там, где прежде висел Тараки, появился
новый портрет — смуглолицый властитель Амин. Черноглазый и властный, свер­
кая белками, он зорко смотрел на солдат. Офицер из политотдела заглядывал в
синий блокнотик — зачитывал его биографию, заслуги перед народом и партией.
Калмыков перед картой Кабула старался представить: в этот час, в этот миг
в азиатской далекой столице существует Амин. Не знает о нем, Калмыкове, но
его, Калмыкова, жизнь неявно, загадочно связана с жизнью Амина.
Его мысли были о запасах горючего. О продовольствии и боекомплекте. О
питьевой кабульской воде, сулившей расстройство желудка. О дровах и солярке,
которыми надлежало согреваться в Кабуле. О врачах и лекарствах. О письмах,
что станут писать солдаты. О батальонной казне. Он думал об огромном хозяйстве
покидавшего страну батальона, тревожился за людей и оружие.
И вдруг несвоевременная и больная мысль: зачем? Зачем он, Калмыков,
уложен на скомканное несвежее ложе, среди разбросанных ремней и одежд, готов
по чужому приказу вскочить и бежать, заряжать оружие, рисковать, скрывать
свои мысли, расходовать отпущенные ему в жизни дни и минуты. Ведь так дивно
блестела трава, сверкало ведро у колодца, и он, мальчик, отодвинул калитку,
обжигаясь о разноцветные капли, побежал по росе, и мама, отпуская его, смотре­
ла, как он бежит, как туманится под его голыми пятками дымная синева, и с
забора, с влажного теса вспорхнул утренний, черно-стеклянный скворец.
Калмыков вглядывался в растопыренную пятерню. Ж елезная пудра въелась
в мозоли. Черная кромка земли и ружейного масла залегла под ногтями. Отчуж­
денно, брезгливо он смотрел на свои пальцы, на их форму, на чувствительные
щупальца, приспособленные для хватаний, для медленного сдавливания спуско­
вого крючка, для сжатия баранки “бэтээра”. Рука казалась ему отвратительной,
навязанной извне, включающей его в унизительное вынужденное земное бытие,
ще он борется за существование, за хлеб, за женщин, выполняя чью-то вменен­
ную, навязанную извне волю.
Столь же отвратительными, вынужденными казались ему его нощ, живот,
пах с непрерывной дремлющей похотью, глазницы с влажными слизистыми обо­
лочками.
Он был весь сделан, сконструирован и задуман. Включал в себя множество
приспособлений и инструментов. И в эту хватающую, скачущую, обоняющую и
зрящую плоть было заключено его бессмертное “я , истинная безымянная сущ­
ность. Коща он изотрется о пески и барханы, изобьется о броню и орудия, сносит
свою оболочку, израсходует бренную плоть, его “я ”, как слабое дуновение, выле­
тит на свободу, сольется с чистой живой пустотой.
Так чувствовал он свою несвободу. Воля, которой он был подчинен, была не
волей генералов, не властью политиков, а чьей-то высшей недоступной властью,
навязавшей ему способ жизни.
Он отстранил пятерню от глаз, внутренним усилием попытался освободиться
от этой гнетущей воли. Стал проталкивать свое *я” сквозь арматуру ребер, пузы­
ри легких, каркас костей. И вдруг почувствовал, как в области горла возникла
резкая боль, стала спускаться в бронхи, проникать в сердце, твердой судорогой
наполнила желудок и вышла наружу, оставив по себе ужас смерти.
Он не мог понять, что это было. Толи тромб оторвался и прошел сквозь сосуды
тела. То ли плоть ощутила в себе путь будущей, еще не отлитой пули. То ли
частица из Космоса пронзила мышцы и вылетела в мироздание.
Зазвонил телефон. Он протянул вяло руку, извлекая трубку из пластмассо­
вого гнезда.
— Слушаю... Подполковник Калмыков...
— Товарищ подполковник, вас вызывают к комбату... В центр боевого управ­
ления. ..
“Пора, ч думал Калмыков, одеваясь, шнуруя ботинки. — Вот и приказ к
выступлению”.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Его детская память сохранила давнишнее детское ощущение. День первых
заморозков, серый, холодный. На клумбе среди мерзлых комков торчат черные
стебли, бывшие недавно душистыми астрами, табаками, геранями. Кирпичная
стена выветренаг, выжжена первым бесснежным морозом; Ветер проникает под
тонкое пальто. В остановившихся детских зрачках изображение двора, прохожий
с синеватым лицом, лужица с сизым льдом, высокое окно с бабушкиной слабо
белеющей головой. И такая печаль, необъяснимая боль, чувство недолговечного.
Он знает, что неизбежно расставание с серым холодным небом, с красной кирпич­

ной стеной, с мамой и бабушкой, что смотрят на него из окна, не ведают о его
детской тоске.
Над взлетным полем гасла голубая заря. Последние отсветы отливали на
фюзеляжах, на висящих лопастях, на ромбах брони. Батальоны грузились с двух
полос, отдельно люди и техника. Калмыков с генералами из разведуправления
смотрел, как осторожно, мигая хвостовыми рубинами, вползает на аппарель
боевая машина. Чвакает, впивается траками в днище, погружается в сумрачно^
озаренное нутро самолета. И там на монорельсе качается крюк, светится синий
огонь, механик в комбинезоне набрасывает трос на машину.
— Сразу же по прибытии вас встретят наши “соседи”. К самолету прибудет
полковник Татьянушкин, — говорил генерал. — Поступите в его распоряжение.
Деньги возьмете в посольстве. Связь через атташе. Остальное на месте!
Вторая боевая машина медленно, задрав нос, въезжала на аппарель, выбрасы­
вала из кормы дым, мигала хвостовыми огнями. Киль самолета колыхался от тяже­
сти, механик пятился, заманивал урчащую машину в глубь фюзеляжа, и она вста­
вала впритык к предыдущей, желтый крюк погрузчика катился по монорельсу.
— По афганской линии взаимодействуйте с начальником президентской ох­
раны, — говорил генерал. — По нашей линии — с главным военным советником.
Ну и, конечно, с “соседями”.
Он поворачивал свое горбоносое лобастое лицо к третьей вползающей маши­
не. Последний синеватый отсвет зари мокрым мазком ложился на выпуклый лоб
генерала.
Роты с оружием, вещмешками стояли у полосы. Транспорты отворили погру­
зочные отсеки, подставили свои сумрачные освещенные недра. Дул ветер. Запах
железа, горючего, человеческого пота подхватывался огромным прохладным дыханием^уносился во тьму.
— Товарищ подполковник, — начальник штаба, отделившись от шеренги
солдат, козырнул Калмыкову. — Женщины прощаться пришли. Разрешите офи­
церам проститься!
В стороне на траве стояли женщины — жены, подруги, любовницы. Офицеры
и прапорщики вышли из строя, смешались с ними. В сумраке раздавался смех,
тихий плач, негромкая музыка. Обнимались, слушали маленький звенящий тран­
зистор. Женщины из сумок доставали бутылки с вином, стаканы, виноградные
кисти. Чокались, целовались. Кто-то негромко запел под гитару. Калмыков if
темноте разглядел усатое лицо Расулова, синеватый блик на гитаре. Роза в цве­
тастом платье держала пиалу с вином.
— Товарищ подполковник, — она поднесла Калмыкову пиалу. — Выпейте на
дорогу! Чтоб вам поскорее вернуться! А мы вас тут будем ждать!
Он принял пиалу, медленно пил терпкое вино, глядя на тяжкие туши само­
летов, на шевелящиеся шеренги людей, на Розу, обнимавшую Расулова. Тот
положил на траву гитару, обнимал ее, целовал плечо, шею, заплаканное лицо.
Калмыков пил вино, чувствовал, как налетает ночной ветер, захватывает в
свое дуновение самолеты, взлетное поле, целующихся мужчин и женщин. Ветер
рождался в отдаленных пространствах вселенной, падал на землю, выдувал из нее
тепло, подхватывал людские души и судьбы, уносил в темную беспредельность.
Платье Розы трепетало в потоках ветра. Волосы Расулова смешались с ее волоса­
ми. Темный, в гаснущем небе, вздымался киль самолета. Калмыков чувствовал,
что все они находятся во власти безымянной и могучей воли, толкающей их в
неизвестность.
— Поротно!.. На погрузку!.. На борт!.. Шагом марш!.. — раздался ослаблен­
ный ветром голос начальника штаба.
Солдаты подхватывали мешки и оружие, колыхнулись, затопотали, пошли к
аппарелям. Застучали по металлу солдатские башмаки.
Медленно поднялась и захлопнулась аппарель. В сумрачном пространстве
фюзеляжа на железных скамейках сидели солдаты. Под тусклыми лампами чуть
виднелись их лица, их стиснутые тела, автоматы. Бортинженер пробежал вдоль
рядов и скрылся в кабине. Что-то заурчало, заныло, железно запело. В круглом
иллюминаторе замерцал красный габаритный огонь. Взревел, со свистом закру­
тился пропеллер. Машина качнулась, пошла. И все это время Калмыков ощущал,
как вдоль фюзеляжа, по оси самолета, проходит незримый вектор, сквозь ряды
сидящих солдат^ сквозь его, Калмыкова, дыхание, и все они устремлены в одну
сторону, в свое будущее, в неизвестность.
В детстве он часто смотрел в бабушкин театральный бинокль, изящный, с
перламутровыми инкрустациями. Выдвигал колесиками маленькие, с темными
линзами окуляры, и мир стремительно удалялся, уменьшался, отбрасывался,
словно от него уносили коричневый буфет с синими чашками, зеркало в старинной

раме, мамину акварель на стене. Все подхватывалось невидимой силой, уносилось
вдаль. И от этого — головокружение, почти обморок.
Позднее, коща в училище изучал математику, бесконечно-малые величины,
он пытался вообразить бесконечность, представить результат непрерывного
уменьшения, которому нет предела, которое уводит мысль в сладостно-жуткое
безумие. Словно в тончайший прокол истекает живая жизнь, утончается, и перед
тем как исчезнуть, превращается в громадный, во все мироздание взрыв.
То же чувство он испытывал, коща начинал думать о своем роде. О маме,
живой, близкой, присутствующей с ним поминутно. О бабушке, чьи фамильные
вещи, сине-золотые чашки из свадебного сервиза, костяной корсет и страусовые
перья на дне сундука уводили его воображение к другому укладу, к несуществу­
ющему дому с многолюдной шумной семьей. Эта исчезнувшая семья, запечатлен­
ная в фамильном альбоме, вела свое начало от полулегендарных стариков, какихто ямщиков на Военно-Грузинской дороге, возивших на турецкий фронт царя. За
этими ездоками маячили уже безымянные мифические пращуры из тамбовской
губернии, духоборы, бежавшие на Кавказ от преследовании. За этими пращурами
был кто-то еще, вне родословной, имевший сходство с ополченцами из толстовско­
го романа. Именно в ополченцах, встретивших Пьера на дороге под Можайском,
узнавались его дальние, безымянные предки. А потом все сливалось в ровное
колеблемое пространство родной истории с междоусобьями князей, ратниками,
скоморохами, — было той бесконечностью, из которой, как из тумана, появлялись
бабушка, мама, он сам, читающий книгу под оранжевым матерчатым абажуром.
Подобное же изумление он испытывал, глядя на звезды. Если долго смотреть,
стоя у деревянного сруба, запрокинув голову вверх, то в самом центре неба вдруг
раздвигалось скопление звезд и обнаруживалась скважина, напоенная синевой.
Туда, в бездонную лунку, улетал его взор, его душа, его любящее, открытое небу
сознание. Стоя на холодной траве у темного деревянного сруба, он улетал момен­
тально в бескрайнее мироздание.
Множество нитей — родовые предания, усилия ума и чувства, прозрения
страха и счастья — вели его в бесконечность. Уже в детстве он узнал, что смерти
нет, а есть бесконечное, вдоль светового луча, удаление.
Самолет сонно плыл в горизонтальном полете. Фюзеляж был наполнен алю­
миниевым тусклым свечением. Лица солдат были похожи на камни, плотно, один
к одному, приваленные к самолетной обшивке.
Калмыков прижался затылком к трясущемуся фюзеляжу, вглядывался в
лица солдат, стараясь угадать их черты. Иноща ему казалось, он узнает того
водителя, что едва не свалился в пропасть. Или того, что упал на бегу, не выдер­
жал марш-броска. Или того, здоровяка-гранатометчика, что Ловким пуском гра­
наты убил козу. Или тех, что в капонире мучили слабосильного, заталкивая ему
в рот горсть земли. Ему казалось, он их узнает, но потом их лица стирались,
становились похожими на одинаковые валуны.
Он и сам был похож на камень, — отяжелевший, недвижный, лишенный
собственной воли. Ими, камнями, мостили дорогу в небе. Выкладывали длинную
мостовую, по которой громыхал самолет.
Солдаты, сидящие на скамейках, уже не принадлежали себе, не принадлежали
матерям и невестам, не принадлежали и ему, Калмыкову. Они были собственностью
огромного государства, которое пользовалось ими в своих интересах, мостило их го­
ловами обширные пространства земли и неба среди теплых и холодных морей.
Он чувствовал мерное движение в небе. На равном удалении друг от друга
летели самолеты, несли в своих фюзеляжах роты, боевые машины, запасы снаря­
дов и топлива. Батальон растянулся в воздухе по плавной дуге, повторяя кривизну
земли. *
— Товарищ подполковник, — начальник штаба Файзулин, маленький, плот­
ный, грудастый, с кошачьими усиками, наклонился к нему. — Прикажите пере­
одеть личный состав!
— Личному составу переодеться! — приказал Калмыков.
От хвоста вдоль сидящих солдат двинулись прапорщики, несли перед собой
тяжелые кипы одежд. Останавливались, отдавали солдатам. Те поднимались,
начинали стягивать с себя рубахи, брюки, панамы. Полуголые, пришлепывали на
металлическом днище, наполняли фюзеляж призрачными тенями, белизной сво­
их плеч и ног. Весь самолет был полон полуголых людей, сдиравших с себя
облачение. Тут же они облекались в форму афганской армии, грубошерстную, из
плотно свалянного сукна. Натягивали бутсы, опоясывались широкими ремнями,
нахлобучивали картузы с козырьками.
Калмыков, раздевшись, чувствовал стопами холод и вибрацию днища. Натя­
нул на себя такую же, как у солдат, без знаков различия форму, пробуя мускула­
ми ее плотность, крепость, притоптывая жесткими каблуками.

’“"'Прапорщики шли вдоль рядов, подбирая груды снятых одежд, свернутые
ремни со звездой, солдатские полевые панамы. Скоро солдаты успокоились, утих­
ли, незнакомые и чужие, в иноземной форме. Только лица под козырьками
картузов казались все теми же, — смутными валунами, наваленными вдоль
бортов самолета.
Калмыков поднялся, прошел в кабину пилотов. И первое, что увидел, еще не
разглядев экипаж в шлемофонах, приборную доску в циферблатах и тумблерах,
первое, что ослепило его, — луна, огромная, круглая, слезящаяся, словно в
капельках белого жира. Она стояла в ромбовидном стекле, и казалось, — самолет
покинул притяжение земли, движется на луну, медленно к ней приближается.
Батальон спецназа, погрузив в самолеты оружие и бронемашины, по заданию
государства летел на Луну. Среди безводных морей и остывших кратеров, остав­
ляя на белесой пыли отпечатки гусениц и колес, станет кружить по лунной
пустыне, выполняя приказ генерала.
Калмыков смотрел на круглую, с влажным блеском луну, вспоминал, как в
детстве старался разглядеть на ней изображение мужика и телеги.
Ему стало вдруг больно: луна в московском окне, женщина в эту минуту
смотрит на белое ночное светило. Не знает, что он, Калмыков, в чужой мохнато­
колючей форме прижался к косяку летной кабины среди фосфористых цифербла­
тов и красных индикаторов. Огромный белый шар, заполняя небо, притягивает к
себе самолет.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Отсвет солнца на длинных, скользнувших у лица волосах. Легкий запах
духов, налетевший в трамвае. Желобок груди за вырезом бархатного платья у
соседки в театре. Стук каблуков по лестнице. У гимнастки — сильные линии ног.
Ямочки на локтях продавщицы. Влажный, высокий* долгий смех в ночном дворе.
Забытый, оставленный на лавке цветочек.
Любовь к женщине, предчувствие этой любви, ожидание ее, настойчивое ее
выкликание были постоянной с детства тревогой, печалью, пониманием. Он чув­
ствовал свою недостаточность, тяготился собой, искал свою полноту в другом
человеке, — в женщине. Он чувствовал свою несвободу и зависимость от внешнего
мира в постоянных напоминаниях плоти. Его мысль и воображение напоминали
о том, что рядом нет женщины. Но когда она, наконец, появилась, когда он в
первый раз полюбил, это была свобода, было счастье, увы, каждый раз недолгое.
Сырое низкое небо с весенним блеском водостоков. Разбухший розовый то­
поль с истошным щебетом воробьев. Девочка на влажном асфальте играет в мяч.
Звонкие удары мяча, упругие прыжки, кирпичная стена с мокрым отпечатком
мяча. Он идет вдоль стены, слыша звонкие удары, в тревоге, в растерянности, под
низкими моросящими тучами, под почками пахнущего, готового распуститься
дерева. И внезапный укол, удар боли и сладости, ослепительная беззвучная
вспышка. Обморок, секундная потеря сознания. Медленное, сквозь сладость и
боль возвращение в мелкий дождь, в воробьиный щебет, в звонкие удары мяча.
Он стоял, прислонившись к стене, не понимая, что с ним случилось. Какие
неизвестные сладость и страдание пронзили его. Что за мучительная вспышка
света ослепила его. Не знал у той мокрой кирпичной стены, что это была весть о
любви.
Хрустнуло в алюминиевом подбрюшье шасси. Накренились лавки с солдата­
ми. Калмыков почувствовал плечом, как надвинулось тело начальника штаба.
Самолет выдвинул гцитки-закрылки. И ночь заревела, засвистела, погнала само­
лет к земле. Прозвучал тяжелый удар о бетон, дребезг, смягченный гидравликой,
пробежал по конструкциям. Калмыков костями ощутил встречу с чужой землей.
— Баграм! — сказал бортинженер, пробегая в хвост, стягивая с головы шле­
мофон.
Машины катились, жужжа пропеллерами, мигая рубиновыми вспышками.
Разворачивались в медленных дугах и траекториях незнакомого аэродрома. Сол­
даты шевелились, тревожно ерзали на лавках, наклонялись к мешкам и оружию.
В тишине заглохших винтов медленно, со скрипом отпадала аппарель. Ком­
бат в открывшийся зев, сквозь сочный холодный сквозняк, увидел звездное небо,
и в нем, с конусом белого света, садился транспорт. И другой, зажигая в высоте
белый пучок, казался призрачным существом, наподобие прозрачного ангела.
Машины садились, ревя моторами, сбрасывая с себя огромную металличе­
скую копну звука.
— Рота!.. Слева по одному!.. На выход!.. Марш!..
Солдаты вставали с лавок, натыкались один на другого, плотный вереницей

сбегали по аппарели, растягивались от киля по тусклому бетону среди садящихся
воющих самолетов. Калмыков, сойдя с полосы, топтал подошвами колючую тра­
ву. всасывал ноздрями чистый холодный воздух, смотрел на высокие звезды,
обрывавшиеся у черных гор. Чужая земля обступила его запахами, тенями и
звуками, давала ему место среди своих растений, дуновении ветра и звезд^
— Воздух чистый, и вроде бы кизячком пахнет! — командир первой роты
поворачивал лицо к горам, ще, невидимые, притаились жилища. Чужие, остыва­
ющие очаги источали слабые запахи иной жизни. — У нас в Союзе воздух загазо­
ванный, а тут заводов нет, деревней пахнет!
__
Его смутно освещенное лицо чутко обращалось к таинственным контурам
гор, ще, потревоженные самолетами, притаились чужие селения.
„
— Товарищ полковник, куда выводить технику и личный состав.
Фаизулин, маленький, быстрый, озабоченный, выкатился из тьмы, подсвеченный из-за
спины синим лучом прожектора. — Никто не встречает!
Отшатнулся, схватил себя за лицо:
— Ах ты, черт!
„
___«
Что-то билось, шуршало у него в кулаке. Он разглядывал мягкий шелестящий
комок. Большой ночной мотылек примчался из ночи, ударил в его освещенное,
ртутно-голубое лицо. Чужая земля послала им знак, темно-серебристую мохна­
тую бабочку, оставившую отпечаток на круглом лице майора.
Огибая стоящий транспорт, высвечивая фарами неровную шеренгу солдат,
подкатывала легковая машина.
— А ты говоришь, не встречают! — Грязнов натянул ремень автомата. —
Поглядим, кто как встретит!
v
,
Машина остановилась, из нее вышел высокий узкоплечий военный в афган­
ской форме с вислыми усами. Калмыков стал озираться, искать переводчика.
— Командир роты аэродромного прикрытия аэродрома Баграм! — предста­
вился военный. И Калмыков облегченно шагнул к нему, пожал большую тяжелую
. Подумал: он, Калмыков, со своим батальоном, — лишь часть неведомого
[рного плана, по которому русский майор с ротой прикрытия обеспечил
приземление транспорта.
— Товарищ подполковник, личный состав и технику после разгрузки отве­
дите с полосы в степь. Тут и ночуйте. Утром из Кабула приедут встречающие. От
них дальнейшие указания.
___
Прихватив в машину Файзулина, майор укатил. Скрылся в ртутном свечении
прожектора, в металлическом дыму мотора, среди которых возникали солдатский
строй, корма “бэтээра”, плоская башня ‘ боевой машины десанта”.
— Повсюду наши! — сказал подошедший Баранов, одобрительно поглядывая
вслед легковушке. — В Африку прилети — наши! В Антарктиду, и там — пинг­
вины и наши! Везде успеваем!
Боевые машины, скользя лучами по бетону, по фюзеляжам, выруливали в
черную степь, в сухие травы, выстраивались поротно, в каре, стальными четвер­
ками, а внутри за железную стену машин укрывались солдаты. Садились на
землю, стелили плащ-накидки, вскрывали консервы, пачки с галетами. Степь
дымилась, скрежетала, рассекалась прожекторами, полнилась приказами, ко­
мандами, руганью, словно в ней среди засохших растений и высоких звезд стро­
ился город.
— Разгрузка окончена, товарищ подполковник! Охранение выставлено! —
запыхавшийся нервный начальник штаба соскочил с “бэтээра”.
— Костров не разжигать! — приказал Калмыков, глядя, как повсюду, ще
уселись солдаты, начинают загораться маленькие копотно-красные светляки. В
земляную лунку ставилась банка с соляркой, и на ней грелись консервы. — Еще
раз проверь караул!
Начальник штаба кинулся исполнять приказание, и там, ще он пробегал,
меркли, гасли красные, испятнавшие степь светляки.
Роты утихали, укладывались. Меньше становилось криков, беготни. На ма­
шинах выключали прожекторы. Сквозь осевшую пыль становились видны высо­
кие льдисто-белые звезды. И стали взлетать самолеты.
Разбегались один за другим, высвечивая перед собой клин пространства,
облегченные, с густым гудением, взмывали, пронося над батальоном тусклые
подбрюшья, красные ягоды габаритов. Уменьшались, складывали прозрачные
крылья света, уходили за хребет. Солдаты молча напряженно следили за исчезав­
шими самолетами. Калмыков испытывал вместе с ними одинаковое мучительное
чувство — самолеты улетали домой, оставляя их в чужой незнакомой стране. С
уходом самолетов рвались последние связи с родиной, с родными и близкими. Они
оставались одни, окруженные чужими горами, притаившимися селеньями, не­
знакомым народом, среди которого им предстояло действовать, выполняя неяв­
ную, до конца не открытую им задачу.

Е

Калмыков, тоскуя, следил, как взмывает последний самолет. Взбегает вверх
по пологой кривой, распушив прозрачные лопасти света. Исчезает, превращается
в красную бусину, в слабый, замирающий рокот.
— Я в этом году в отпуск успел сходить! — Файзулин следил, как исчезает
последний самолет. — С женой отдыхали в деревне. Грибов насушили, варенья
наварили, дети накупались, набегались!
Калмыков понимал: начштаба не давал улететь самолету, не давал порваться
тончайшей ниточке звука, которая стягивала его с далекими речками, ягодными
опушками, с хохочущими детьми.
— Ступай отдыхай, — сказал Калмыков. — Иди в машину, а я еще подышу!
Видел, как Файзулин отваливает кормовую дверь боевой машины, влезает
внутрь, туда, где краснели на щитке сочные точки индикаторов.
Солдаты разбредались по машинам, устраивались на днищах, на пыльных
тюфяках, накрывались бушлатами. Калмыков, кутаясь в плотную ткань бушла­
та, примостился у ребристого колеса “бэтээра”, смотрел на звезды, на их сияющие
чужие орнаменты, касался ладонью шершавой земли.
Ему казалось, от земли поднимаются чуть слышные прохладные токи, омы­
вают его руку, прокрадываются в рукав под одежду, холодят грудь. Дыхание
чужой земли охватывало его, и он чф ез это дыхание соединялся с таинственными
силами Востока. С древними погребениями. С остатками старинных фундамен­
тов. С кладами древних монет. Земля, принадлежавшая другому народу, носив­
шая на себе бессчетные поколения неведомых людей, принимавшая обратно их
иссохший прах, эта земля касалась теперь его, Калмыкова. Обнюхивала своими
шершавыми сухими ноздрями, словно ночной невидимый зверь. Она обнюхивала
железные машины, смазку оружия, уснувших в отсеках солдат. Исследовала
по-звериному запахи явившихся чужаков, старалась угадать, откуда они, чего
ждать от них. Недвижно, оцепенев, чувствуя шершаво-холодные касания земли,
Калмыков испытывал к ней влечение и одновременно боязнь, любопытство и
отчуждение, как к могучему существу, которое или примет его дружелюбно,
примирится с его появлением, или отторгнет, погубит, превратит в горстку кос­
тяной муки, смешает с камнями и пылью.
Упрашивая, заговаривая, как большую собаку, Калмыков гладил шершавую,
в мелких травинках, почву. Поднес к лицу ладонь. Она слабо пахла растревожен­
ными полынями. Звезды ярко блестели, увлажняли глаза.
Он заснул, забирая в сон блеск звезд, которые превратились в легкое сколь­
жение саночек. Он скользил по заснеженному переулку, и все так знакомо,
любимо, — особнячок с лепными карнизами, обшарпанная колокольня, вороны в
заиндевелой синеве.
Он опять очутился Ь милой московской квартире, где желтые пятна солнца,
радуга в зеркале, бабушка, маленькая, белоголовая, примостилась в уютном
кресле между ореховым буфетом и тумбочкой. И такая теплота и любовь, такое
счдстье, что она жива, вот ее Добрая чудная улыбка, лучистый взгляд, синяя
чашка в буфете. Она никуда не исчезла, просто переместилась из детства в эти
азиатские земли, куда он прилетел самолетом. Здесь ее покой и приют, она тихо
смеется, обнимает любимого, к ней прилетевшего внука.
Он проснулся от грохота, разорвавшего хрупкую материю сна. Вырвался в
черный провал, ще звезды, ребристое колесо “бэтээра”, звук отлетавшею выстрела.
Схватил автомат, дергая предохранитель, кинулся пригибаясь на выстрел.
Свет фонаря осветил броню боевой машины, сжавшегося солдатика, его испуган­
ные глаза. Вокруг хлопали двери и люки, подбегали другие солдаты. Наставили
на солдатика свет фонарей.
— Дурак, кто же палец на спуске держит!
— Во сне застрелиться мог, жмурик!
— Да лучше бы он в Союзе застрелился, чем его отсюда с дыркой тащить!
Калмыков узнал солдатика, того, что стоял на коленях на дне капонира,
жевал слюнявую красную глину. Как и тоща, испытал к нему, неудачнику,
сострадание и брезгливость.
— Отставить гвалт! — он оттеснял от солдатика здоровенного детину-сержанта. — Всем спать! А ты, Хакимов, — вспомнил он имя солдата, — не сиди, а стой
в карауле! Проворонишь, получишь нож в спину. Здесь не ученье — война!
Он отсылал солдат и офицеров обратно к машинам. Видел, как удаляются,
секут траву лучи фонариков. Гаснут у дверей и люков.
Хакимов, почти невидимый, стоял у брони, осыпанный серебристой пудрой
звезд. Первый выстрел уже прозвучал. Пуля, никого не задев, пролетела под
звездами, упала на излете, среди высохших трав и камней.
В младшем классе, сидя на первой парте, он слушал учительницу, которая
громко, твердо произносила слова, ударяла в доску белым кусочком мела. И вдруг

почувствовал, что эта женщина словно прошла сквозь волнистый прозрачный
воздух, изменялась и стала для него дорогой и желанной. Нежность, которую он
к ней испытал, была не похожа на нежность к матери, а была мучительным
обожанием ее голоса, ее волос, ее розовых губ, ее ног в темных туфлях с ремеш­
ками, перетягивающими подъем стопы, ее теплых телесных запахов, доносив­
шихся до первой парты. Утратив смысл произносимых ею слов, затаив дыхание,
он следил, как пальцы ее сжимают мел, бьют по доске, как отливают ее гладко
причесанные волосы. Это созерцание, обожание были подобны оцепенению. В нем
остановилось дыхание, биение сердца, оледенились зрачки. Она стала удаляться
от него как в перевернутый бинокль, а он в своей неподвижности отпускал ее, не
мог наглядеться на ее лицо, руки, темные туфельки.
Учительница скоро ушла из школы, кажется, вышла замуж.. Но много лет
спустя, возмужав, испытав любовь, он все еще чувствовал волнение, коща думал
о ее полузабытом лице, о часиках на пухлом запястье, о темном ремешке рядом
со щиколоткой. Ее женственность однажды в детстве коснулась его, осталась в нем
навсегда.
Калмыков проснулся под утро, коща железный сквознячок проник под буш­
лат и стал жалить ребра. Открыл глаза: звездное бледнеющее небо, черные зубья
гор, и над каждой вершиной слабая голубая капля рассвета. Калмыков заткнул
щель в бушлате и опять мгновенно заснул.
Второе, на одну секунду, пробуждение было от звяка брони. Солдат вылез из
люка, отковылял от кормы и мочился шумно, в сером воздухе было видно, как от
мочи идет пар.
Третье пробуждение было в солнечном блеске. Сверкала роса на броне, гре­
мели люки, выпрыгивали солдаты. На аэродроме, светлея алюминием, стояли
истребители. В стороне плоско, уступами желтело глинобитное селение, и над ним
мелкими завитками поднимались дымки. По дороге шел ишачок, всадник был в
чалме, в долгополой одежде, поворачивал к боевым машинам смуглое черноборо­
дое лицо, погонял ишачка прутиком.
Калмыков жадным молодым взглядом охватывал солнечные горы, селение,
чернобородого наездника. “Афганистан” — произнес он. И от этого зрелища и
звука произнесенного слова ему стало тревожно и весело. Не похожая ни на что
новизна ландшафта волновала и веселила его.
— Кандыбаи, кончай дрыхнуть, айда морду мыть! — из люка на броню вылез
здоровенный, голый по пояс узбек. Щурился на солнце, играл могучими муску­
лами, шлепал по холодной броне босыми стопами. На его выпуклой каменно-глад­
кой груди выше соска была наколка — синеволосая девица. Узбек сжимал груд­
ную мышцу, и девица дергала волосами, колыхала животом и задом. Калмыков
узнал и его. Это был тот самый Шарипов, что мучил новобранца, заставлял его
есть глину. — Ну, Кандыбаи, долго ждать буду!
Узбек радовался пробуждению, своей силе и свежести, блеску текущего ря­
дом полноводного арыка.
Солдаты сходились к арыку, черпали ладонями, брызгали налицо, на плечи,
повизгивали, покрикивали, обжигались о ледяную солнечную воду.
— Не пить! — крикнул начштаба, прижав ладони к губам. — Воду не пить!
Заразу подцепите!
Солдаты не оглядывались на него, плескались у воды, гнали по арыку солнеч­
ные круги.
— Интересный у них рассвет! Темно, темно, а вдруг раз — солнце! —
командир четвертой роты Беляев крутил по сторонам выпуклыми радостными
глазами, моргал белесыми ресницами. — Темно, темно, вдруг раз, включили
солнце!
— Хлеб пекут, — Грязнов смотрел на курчавые струйки дыма, истекавшие
из глинобитных строений. — Интересно, какой у них хлеб, лепешками или бу­
ханками?
Его ноздри шевелились, стараясь сквозь пространство свежего прозрачного
воздуха уловить запах дыма и хлеба.
— Какие у них тут женщины, вот что интересно! — ротный Расулов топорщил
черные глянцевитые усы, похожий на утреннего кота. — Я видел двоих. Прошли
в чехлах, ни ног не видать, ни лица. А чувствую, молодые идут!
У арыка раздался радостный крик, плеск. Шарипов, голый, плюхнулся в
арык, распахнул солнечную вязкую воду. Вынырнул, крутил стеклянной черной
головой, колыхал спиной, вздувал бугры мускулов. Поплыл, похожий на гладкого
сильного зверя. Все понимали, — он сделал это для себя, для других. Кинулся в
чужую воду, осваивая ее, приручая, заставляя себя и других не бояться чужую
землю и воду.
Калмыков смотрел на плывущего в арыке солдата, был ему благодарен. Все

они, чужаки, бессознательно стремились соединиться с этой страной, не причи­
нить ей вреда, не быть ей врагами.
После построения, когда роты растянулись в степи, отбрасывая длинные
тени, после завтрака, когда пустые консервные банки засверкали среди жух­
лой травы, Калмыков вышел за оцепление гусеничных машин, тревожась, что
их никто не встречает. И навстречу его тревоге от аэродрома подлетела лег­
ковая машина. Приблизилась, встала, трое в афганской форме поднялись с
сидений.
Первый был высок, худощав. На лице среди мелких сухих морщинок ярко
светились голубые глаза. Улыбка была белозубой.
— Полковник Татьянушкин! — он протянул Калмыкову быструю горячую
руку, сжал в нетерпеливом пожатии. — Ну как долетели? Вижу, отлично! — он
оглядывал стоящие в степи колонны техники, снующих солдат, словно момен­
тально пересчитал их. — Отлично!
Второй был черноусый, смуглый афганец с мягкими фиолетовыми губами,
женскими влажно-ласковыми глазами. Он козырнул Калмыкову, потянулся к
нему коричневой щекой, и они трижды, по-восточному, коснулись друг друга
щеками.
— Замкомандира гвардии майор Валех, — представил его „Татьянушкин. —
Говорит по-русски. Учился в Союзе. С ним будете взаимодействовать.
— Одесса учился. Много русский хороший друг Одесса! — подтвердил афга­
нец, мягко складывая сиреневые губы, осторожно, с удовольствием выговаривая
русские слова. — Здравствуйте! Будьте здоровы!
Третий был молодой человек с белесыми усиками. Вежливо, чуть в стороне,
он ожидал, коща очередь дойдет до него.
— Наш переводчик Николай, — представил его Татьянушкин. — Будет вам
помогать.
Вид этих троих улыбающихся, привлекательных людей, синие глаза Татьянушкина, бархатная щека Валеха, деликатное рукопожатие Николая мгновенно
успокоили Калмыкова. Страна, в которую он явился, уже не казалась враждеб­
ной, выслала ему навстречу трех, дружелюбных посланцев.
— Простите, что вчера не встретили, — Татьянушкин под руку отвел Кал­
мыкова в сторону. — В Кабуле было вчера неспокойно. Попытка покушения на
Амина. Вы приехали в самый раз. Усилите охрану резиденции.
— Можно вас пригласить на завтрак? — спросил Калмыков. — Из горячего
только чай, кухню развернуть не успели.
— Надо ехать. Нас ждут в Кабуле.
К ним подошел Валех. В руке у него был ржаво-коричневый, корявый плод
граната. Он извлек из кармана ножичек. Держа на весу гранат, взрезал заскоруз­
лую корку, и открылась зернистая сверкающая сердцевина, с бесчисленными
крапинами черно-красного солнца.
— Пожалуйста, кушайте! — он членил хрустящий гранат, окропляя лезвие
розовым соком. — Сладкий, хороший!
Хватая губами холодную мякоть, чувствуя языком сладко-терпкие брызги,
Калмыков наслаждался вкусом граната, зрелищем голубых гор, двумя ишачками,
пылящими по солнечной дороге. И уже начинали грохотать моторы, “бэтээры”,
осторожно выруливая, ломали каре, выезжали в степь, строились в маршевую
колонну.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В школе, в ранних классах, у него был товарищ, живший на тесной улочке,
по которой с морозным скрипом в зимнем солнце проползали красные заиндеве­
лые трамваи. Напротив в каменном низком доме размещалась баня, сырая, в
сосульках, в темных потеках, с обвалившейся штукатуркой. В окнах бани, запо­
тевших, обледенелых, туманно светились, неясно розовели женские тела. Они с
товарищем, стыдясь друг друга, открыв форточку, подглядывали за этими близ­
кими окнами. Бели и в бане форточка была приоткрыта, то в ней вдруг возникала
женщина — ее длинные мокрые голосы, овальные груди, белый округлый живот.
Женщина куталась в простыню, поднимала ногу, вытирала колено, стопу. Исче­
зала из поля зрения. Пораженные зрелищем, они ждали, когда в туманном четы­
рехугольнике форточки возникнет новая женщина, ее спина с ложбинкой, ее
выпуклые груди с сосками, ее белизна, ее розовая влажная телесность.
Ночью, дома, лежа на узкой кушетке, видя, как мерцает зеленое стеклышко
в абажуре, тускло светится золотой корешок старой книги, он не мог уснуть.
Обнимал подушку, ворочался с боку на бок. Ему являлись эти дневные видения,
обступали его. Он тянулся к ним губами, руками, хотел целовать распущенные

мокрые волосы, выпуклые приподнятые колени. Все это кончалось мукой, опу­
стошением, ночными слезами. Это было то, тайное, неведомое миру, что превра­
щало его отрочество в непрерывную печаль и страдание.
Легковая машина с Татьянушкиным и Валехом шла впереди по трассе, вытя­
гивая за собой батальонную колонну транспортеров и гусеничных машин. Солда­
ты с оружием облепили броню, крутили во все стороны головами, рассматривали
окрестности утренней незнакомой земли.
Калмыков, свесив в люк ноги, на головном “бэтээре”, связывался по рации с
командирами рот, с начальником штаба, окликал растянувшийся шлейф колон­
ны. В хвосте, в их замыкании, следовали кухни с продовольствием, грузовики с
боекомплектом, бензовозы с запасом топлива, две зенитные гусеничные^Шилки”.
Встречный ветер был сладок, прохладен, давил на плотную ткань мундира,
туманил глаза. Слушая доклады ротных, убеждаясь, что машины ровно, соблюдая
интервалы, катят по бетонной дороге, Калмыков наслаждался студеной чистотой
воздуха, пил его холод и сладость.
Природа вокруг казалась новой, пленительной. Оттенки света, форма кам­
ней, очертания растений — все волновало его. От шоссе разбегалась мягкая
белесая степь, постепенно бугрилась и морщилась, превращалась в пыльно-серые
складки, напоминавшие шкуры животных, из которых выдавливались сумрачно­
розовые горы, превращались в далекий голубой хребет с одиноким ледяным зуб­
цом. И хотелось улететь к его недосягаемой бесплотной белизне.
Долина, по которой продвигалась колонна, была возделана. Изрыта канала­
ми, прочерчена сухими и полноводными арыками, поделена на множество мелких
клетчатых полей, усажена садами и виноградниками. Поля были то бархатно-чер­
ные, освободившиеся от бремени злаков, то бело-золотые, в срезанной стерне, то
свеже-изумрудные, в молодых всходах, а одно, покрытое высохшими стеблями,
казалось оранжево-красным. Боевые машины катили среди лоскутного много­
цветья, словно ковры были постелены у подножья каменных гор.
— “Первый!” Я — “Тула!”... Смотри на спидометр! Не виси у меня на
корме!.. — регулировал он скорость колонны.
Калмыков с любопытством рассматривал жилища. Серые гладкие стены,
словно отшлифованные мастерком, без дверей и окон, с резкими косыми тенями
от уступчатых башен, напоминали крепости, за которыми укрылась невидимая*
экзотическая жизнь. Она представлялась пестрой, нарядной, с многоцветьем
шелков, медью сосудов и блюд. Люди, населявшие крепости, были в кольчугах, с
луками, с круглыми щитами. Так вспоминал Калмыков старинную восточную
картину в какой-то детской забытой книжке, ожившей вдруг на утренней афган­
ской дороге.
Навстречу катили фургоны, огромные, крашенные, как сундуки. Хотелось
подробней рассмотреть красно-синие и золотые наклейки, облепившие кабины
грузовиков, вглядеться в смуглые лица шоферов среди блестящих бубенцов и
подвесок. Но грузовики проезжали, оставляя на мгновение облако дыма, запах
скотины и каких-то пряных вялых плодов.
По обочинам шагали крестьяне с мотыгами и граблями, худые, высокие, в
долгополых одеждах, в клубящихся шароварах. Лица, черноусые, бородатые, с
большими носами, казались красивыми и приветливыми. Трудами этих крестьян,
их мотыгами и кетменями был вырыт арык с бурлящей солнечной водой, посажен
безлистый прозрачно-розовый сад, обработано бархатное черное поле с золотыми
блестками перепаханной стерни. Вглядываясь в моментально возникавшие, и
исчезавшие лица, свешиваясь к ним с брони, Калмыков испытывал похожее на
благодарность чувство: приняли его, чужака, встретили на своей дороге, допусти­
ли до своих разноцветных полей и арыков его урчащие стальные машины.
— “Второй”, я “Тула”! — вызвал он на связь колонну. — Не растягивайся!..
Прижимайся к обочине!.. Встречные грузовики не ударь!..
Проезжали ток, горы бело-золотого зерна. Мужчины деревянными лопатами
подхватывали зерно, кидали в воздух, засевали небо белой рябью. Мякина, легкая,
как пух, летела к дороге. Стальные машины пронзали легчайший прах.
У каменистого придорожного кладбища, утыканного корявыми палками с
вислыми зелеными лоскутьями, он увидел похоронную процессию. Мужчины в
чалмах несли на плечах носилки. На деревянном трясущемся ложе лежал забин­
тованный покойник, белая мумия, готовая к погребению в камнях.
Страна, в которой он оказался, доверчиво открывалась ему. Он вел свою
боевую колонну, стараясь не потревожить местный уклад и быт. Их и нельзя было
потревожить, — “бэтээры” и боевые машины с пушками, броней и прицелами
были крохотными песчинками среди снежных вершин и ущелий.
— “Третий”! Я — “Тула”! — связывался он с ротами. — Посади славян под
броню!.. Оставь на броне мусульман!..

Они проходили придорожные посты и дозоры. У мостов через мелкие речки
были отрыты окопы, навалены мешки с песком. В амбразурах торчали пулеметы.
Закопченные солдаты вяло полулежали у дымных костров, грели в котелках
неведомую пищу. Несколько раз колонну останавливали. Навстречу легковой
машине перед опущенным шлагбаумом выскакивал солдат, выставив штык впе­
ред. Колонна замирала, накатывалась, сжимала интервалы. Бронемашины хри­
пелидымом, пока Валех и Татьянушкин показывали караульным документы.
Шлагбаум подымался, и они продолжали движение мимо солнечных горных
вершин и туманных синеватых ущелий, вдоль обочин с загорелыми, в долгополых
одеждах, людьми.
Они проезжали низкую лепную изгородь, за которой кудрявились и топор­
щились колючие заросли, полные голубого и розового воздуха. Перед изгородью
в рытвинах белели высохшие камыши. Калмыков следил за бахромой седых
камней, за волнистой лепной оградой, за людьми в белых чалмах, выставивших
над забором свои бородатые лица. Это были все те же крестьяне, и в руках v них
были орудия труда, которыми они рыхлили землю вокруг розовых старых яблонь,
долбили почву арыков.
Он увидел, как мелькнули две вспышки. Отвратительный скрежещущий звук
прошел по броне, проник в его кости и мышцы, — звук ударившей пули. Люди в
чалмах передергивали затворы винтовок, сносимые скоростью, целили в следую­
щий, пролетавший мимо них броневик. С брони, откинувшись в люке, Грязнов
долбил из автомата, подымал на глиняной стене солнечную горчичную пыль.
Люди в чалмах убегали, исчезали в безлистых садах. Колонна останавливалась,
начинала палить в сады, пронизывая пулями розово-синий воздух, стремилась
достать невидимых, убежавших стрелков.
— Отставить огонь!.. Автоматчики!.. Цепью!.. Грязнов, прикрой пулеме­
том!.. — Калмыков, сгребая с брони солдат, пригибаясь, кинулся к тростникам,
проскальзывая их шелестящий прозрачный занавес. Рядом Татьянушкин и Ва­
лех, оба с короткоствольными автоматами, проныривали белесую волну стеблей,
ломали сухие метелки.
Подбежали, плюхнулись у сухой шершавой стены. Калмыков разглядел рос­
сыпь мелких выбоин — следы ударивших пуль. Медленно, выставляя вперед
автомат, поднялся, готовый к выстрелу, к кувырку, к падению.
Заглянул через стену. Стояли прозрачные безлистые яблони. Тянулись ка­
навки, полные опавшей листвы. На листве, на спиле, упав навзничь, отброшен­
ный выстрелами, лежал человек. Чалма отлетела в падении, и бритая бугристая
голова казалась чугунно-синей. На вытянутом жилистом горле чернела дыра. Из
нее вяло, липко, как вар, текла кровь. В торчащей бороде блестели оскаленные
зубы. Открытый рот был полон крови. Рядом, дулом в сторону, валялась винтовка
— лысый приклад, окованный медными скобками, белый, утративший воронение
ствол, круглый набалдашник затвора. Убитый лежал среди бледных зайчиков
света. Его обступали солдаты.
— А я гляжу, винтовка!.. Ну цирк!.. Я хотел сказать, а он щмяк!.. — изум­
лялся, ужасался маленький чернявый солдатик, показывая свой автомат с рас­
щепленным прикладом. Пуля прошила насквозь полированное дерево, выломала
колючие щепки. Глаза солдатика перебегали с пробоины в дереве на дыру в
человеческом горле, из которой текла смоляная жижа.
— В кого он, гад, стрелял!.. В тебя, командир! — говорил Грязнов Калмыкову.
Он отаптывал землю вокруг убитого, двигаясь по невидимому кругу, не смея
переступить черту, за которой лежал человек, сраженный его автоматом. — Я
машинально сработал!.. Меня бьют, я бью! — оправдывался он, не понимая смысл
происшедшего, путаясь случившегося. Он прилетел в чужую страну и тут же убил
человека. — Меня из засады колотят, а я отвечаю!..
— Эйхванцы! Мусульманские братья! — Татьянушкин наклонился к убито­
му, заглядывая в его выпученные, полные слез глаза, в лунку рта, где скопилась
черная кровь.
Валех, гибко изгибаясь спиной, похожий на чуткого зверя, наклонялся к
винтовке, рассматривал опавшие листья, удалялся к яблоням и опять возвращался:
— Взять!.. Сдать в разведку!.. Там найдут, как зовут! — указывал он стволом
на лежащего.
Калмыков чувствовал запах, исходящий от убитого. Сквозь прель опавших
листьев, сладковатый дух коры и растревоженной подошвами земли сочился едва
различимый парной душок крови, слюны и слизи. Этот запах окружал лежавшего
человека, словно в этом испарении смерти еще витала его душа, не желала
расстаться с остывающим телом, не хотела улетать сквозь прозрачные сине-голу­
бые ветви сада. Это был запах чужой страны, в которую ударилась бронированная
колонна, умертвила живую плоть.
Офицеры, покидая машины, сбегались к ограде. Расулов хищно топорщил

усы, перехватывал автомат, смотрел на убитого, вглядывался сквозь стволы без­
листого сада, словно жалел, что не ему досталась добыча, не его автомат сразил
человека в чалме.
^
Баранов носком ботинка трогал винтовку, осторожно, гадливо, будто желал
убедиться, что винтовка, как и ее хозяин, не оживет и не выстрелит.
Беляев поднял из листьев оброненные четки, чешуйчатые, сверкающие, как
змейка, с мохнатой кисточкой, незаметно сунул себе в карман.
Последним, запыхавшись, подбежал начальник штаба. Едва не натолкнулся
на распростертое тело. Оттолкнулся вытянутыми ладонями от задранной вверх
бороды, пробитого горла, больших запачканных грязью рук, сжатых в кулаки. И
вдруг побледнел, стал оседать и заваливаться, жалко лепетал бескровными губами.
Татьянушкин подхватил его на лету, бережно уложил, стал пошлепывать по
щекам, возвращая им цвет и румянец.
— Ничего... Бывает... Кровь не всякий выдерживает...
Солдаты схватили убитого за рукава и штаны, понесли низко над землей. Его
голова запрокинулась, и из переполненного жижейрта, через лицо, через лоб, по
бритой бугристой голове потекла жирная кровь.- Калмыков, шагая за красным
измазанным лицом, хотел понять случившееся. Какие страдание и ненависть
двигали человеком, стрелявшим из старомодной винтовки по пулеметам и пуш­
кам. Какую вину испытывал ротный Грязнов с веснушчатым белесым лицом,
застреливший ненароком афганца. Что за страсть и тайный порок заставили
капитана Беляева стащить мусульманские четки. Какие слабость и немощь опро­
кинули начштаба Файзулина, расторопного проворного офицера, первый раз
увидавшего смерть. И кто он такой, Калмыков, подполковник разведки, идущий
сквозь белый сухой тростник по сухой земле, стараясь не поставить стопу на
красные бусины крови.
И вдруг простая догадка объяснила ему происшедшее: он со своим батальоном
попал на войну. В стране, куда они приземлились, шла война. Его батальон, его
переодетые в чужую форму солдаты стали частью войны. И эта догадка мгновенно
упростила всю мнимую сложность его переживаний. Мнимая сложность стала
свертываться и сжиматься в жестокую точку, как капля стального солнца на
стволе его автомата.
— Грузи его на корму!.. Тросом его приторочивай!.. — командовал деловито
Татьянушкин.
Они опять катили по шоссе. Калмыков оглядывался на корму “бэтээра”, где
пузырились белые шаровары убитого, перечеркнутые масляным тросом. Переда­
вал по рации ротным:
— Я — “Тула”!.. Всем коробкам развернуть пулеметы “елочкой”! Личный
состав под броню!.. Как поняли меня?.. Прием!..
Видел, как транспортеры и боевые машины разворачивают дула в разные
стороны. Ведут вдоль обочин вороненой сталью.
В отрочестве ожидание любви, ее предчувствие, выкликание усиливалось
летом, когда заканчивались занятия в школе, и он уезжал в деревню. Зимой, в
тесной квартире, в мотаньях по огромному городу, в толпе, в школьной суете это
чувство было мукой, страданием, почти позором. А в деревне, на просторе, среди
теплой, чудесной, зеленой природы это ожидание и выкликание любви преврати­
лось в сладостное переживание, в творчество, в волшебство.
Он купался, плавал в темно-зеленом омуте в стороне от глаз. Ждал — вот-вот
в воде среди водорослей, пузырьков появится чудная женщина, и он прижмется к
ней. Ее мокрые белые руки обнимут его, мокрые длинные волосы прилипнут к его
груди. Пробиваясь в травах, вдоль зеленой занавески колосьев, среди стрекоз,
желтых бабочек, сладко-душистой пыльцы, он ждал: на розовой тропке появится
женщина в сухом легком ситце, с босыми в белой пыли ногами, с выгоревшими
чудно-золотистыми волосами. Белозубо улыбнется ему, и он прижмется лицом к
ее смуглому с белой ложбинкой вырезу на груди, вдохнет ее теплый чудесный
аромат.
Он умолял реку, цветы на опушке, вечернюю звезду в зеленоватом небе —
умолял послать ему любимую. И это мольба, это выкликание было древним,
языческим, сказочным, и он знал — еще немного, еще несколько дней и ночей, и
любимая явится.
Они оставили труп мятежника на ближайшем придорожном посту. На броне,
где висело притороченное тросом тело, осталось влажное липкое пятно. На него
налетела сухая, как пудра, пыль. Солнце и ветер высушили кровь, и Калмыков,
оглядывая колонну, видел корму “бэтээра” с серым пыльным пятном.
В Кабуле они оказались внезапно. Вдруг кончились мерцающие поля и ары­
ки, глиняные лепные дувалы, и их обступил многошумный пестрый копошащийся

город, со множеством лиц, лавок, пестрых одежд, вывесок, медных вспышек,
трескучих дымных колясок. Стало тесно, душно, шумно. Катились навстречу
юркие желто-белые такси, бежали ишаки, семенили впряженные в двуколки
рикши. И над всем в ослепительной синеве возвышались две каменные скалы, чьи
вершины чуть серебрились от снега.
— Я — “Тула”! Я — “Тула”! — взывал Калмыков по рации, страшась этого
шумного многолюдья, в которое врезалась колонна. — Механики-водители, зор­
че! Под скаты не пускать пешеходов!
Он пугался близких выруливающих велосипедистов, боялся услышать хруст
разбитого, раздавленного тела, звон переломанных спиц. И восхищался, возбуж­
дался видом фантастического азиатского города, куда внезапно его поместили.
По скалам клетчато, чешуйчато теснились лепные дома. Вверху, в синеве,
превращались в кромки острых поднебесных камней. Казалось, город помещен в
огромный раскрытой раковине, чьи перламутровые створки растворились в синее
небо, а внутри живет и дышит сочный тысячеглазый моллюск.
Он следил за легковой машиной, возглавлявшей колонну, боясь ее потерять,
и тоща он вместе с батальоном потеряется, заблудится среди этого многоликого
скопища. Связывался с командирами рот, принимал от них сообщения, во все
глаза смотрел на мелькающий фантастический город.
Проехали лавку, освещенную в глубине, напоминавшую маленькую разно­
цветную сцену, щ е среди коробок, наклеек, банок и фляг сидел краснолицый
торговец, что-то взвешивал на медных зыбких весах.
На тротуаре, на коврике сидел человек с наклоненной головой, длинной
вытянутой шеей. Другой человек намыливал его макушку, заносил над ней тон­
кое лезвие бритвы.
У крана с водой водоноша с морщинистым усталым лицом подставлял под
бегущую струю кожаный бурдюк, наполнял его сквозь горловину. Другой водо­
ноша, жилистый, мокрый, в кожаном фартуке, навьючивал на себя полный,
отекавший капелью бурдюк, устремлялся в узенькую ведущую в гору улицу.
Голоногий, в грязной повязке, парень, с выпуклой мускулистой грудью,
толкал перед собой двуколку с горой оранжевых апельсинов. Тут же на этой
повозке, как маленькая недвижная статуя, восседал старичок. Его лицо было
похоже на желтую сухую луковицу.
В одном месте колеса и гусеницы колонны прошли по грязной земле, на
которой лежали черно-красные драгоценные ковры. Калмыков испугался, как бы
сталь гусениц не задела, не истерзала сочный узорный ворох. В другом месте из
лавки глянул на него рыже-полосатый лобастый тигр — шкура, выставленная в
витрине, напоминала зверя в прыжке.
Они катили сквозь глинобитные теснины домов, мечетей и рынков, попадали
то в дым жаровен, то в облако визгливых громогласных мелодий. Калмыков
изумлялся: лишь вчера он был в своем родном гарнизоне, в знакомой стране и
земле, потом погрузился на транспорт и летел на белую немую луну, ожидая
оказаться среди остывших и мертвых пустынь, а оказался в громогласном горячем
городе. Это и была та луна, на которую он прилетел, не в пустыню и льды, а в
тысячную толпу, в музыку, в дым жаровен. Луна была населена смуглолицым
народом, клубившимся у мечетей и рынков.
Они проехали Кабул насквозь, обогнули помпезные смугло-желтые палаты
• и оказались среди пригородных холмов, ще были остановлены у шлагбаума.
Навстречу из караульной будки вышли офицеры, и среди них высокий, кости­
стый, в фуражке с высокой тульей, с красными галунами. Здороваясь с ним,
козырнув и пожав протянутую руку, Калмыков ощутил брызнувшую на него
едкую неприязнь. Губы офицера брезгливо улыбались, а глаза остро и зло бегали
по колонне, тревожно пересчитывали машины, солдат. Калмыков поразился его
руке, огромной, костистой, цепкой, словно хватающей кузнечные инструменты.
— Начальник гвардии полковник Джандат! — Татьянушкин знакомил с ним
Калмыкова. — Товарищ Джандат, спецбатальон прибыл в ваше распоряжение!
Джандат не понимал по-русски. Переводчик Николай переводил, и тот ки­
вал, улыбался, бегал жгучими подозревающими глазами по остановившимся ма­
шинам.
— Полковник Джандат просит проследовать в район дислокации и строго
придерживаться режима и распорядка при несении охранных функций. Не поки­
дать без разрешения казарм. Все перемещения в зоне ответственности произво­
дить с личного разрешения начальника гвардии!
Эта встреча удивила и раздражила Калмыкова. Казалось, его не хотели здесь
видеть. Он был навязан извне. С его появлением надлежало мириться, но никак
не радоваться его появлению.
— Вечером, после размещения, товарищ Джандат встретится с командиром
батальона и подробно расскажет о несении службы...

Колонну пропустили сквозь пост, провели по холмистым распадкам, остано­
вили у двух длинных недостроенных казарменных строении. Саманные стены
были в грязных потеках. Окна зияли без стекол. Вместо дверей сквозила пустота.
Полы, неоструганные, были в грудах тряпья и мусора.
— Вот ваше жилье, подполковник! — Татьянушкин виновато указывал на
казармы, будто это он по оплошности обрек соотечественников на неудобства. —
Обживетесь, обогреетесь!
— Обживемся, — соглашался Калмыков, уже весь в заботах о батальоне,
разыскивая глазами начальника штаба. — Как с продуктами? С топливом?
— Завтра в посольстве вам выдадут деньги. Будете отовариваться сами на
рынке. Солярка и дрова — из Союза! Уж очень здесь дрова дорогие!
Он попрощался, синеглазый, виноватый, обещая завтра приехать. Калмыков
остался среди саманных казарм, расставлял машины у подножья холмов, отдавал
приказы ротным. И уже расторопные солдаты, покрикивая, натягивали в оконных
проемах плотный брезент, занавешивали двери пологом. И уже гудели печурки,
наполняя промозглые помещения теплом и гарью. И ротный Грязнов, напускаясь
на взводных, орал:
— Сортиры отрыть в количестве четырех!. .Дистанция—сорок метров!.. Если
увижу, кто мочится у казармы, буду бить в лоо без предупреждения!..
Работа кипела, батальон обживался на чужой стороне,^ привез в незнакомую
землю свой уклад, свой способ жить. Калмыков был рад этой суетливой осмыслен­
ной работе. Бодрил солдат, покрикивал на офицеров. Обогнул казармы, напра­
вился вверх по холму, желая осмотреть окрестность.
Он поднялся по каменистой тропке, по серому пыльно-сухому склону, захва­
тывая взглядом все больший простор окрестных солнечных гор, туманных лощин,
далеких, чуть видных селений. Взошел на вершину и замер. Перед ним через
тенистую низину на озаренном холме, бело-желтый, снежно-янтарный, стоял
дворец, стройный, легкий, с драгоценным мерцанием стекол, свежий. Он был
похож на женщину в кружевах вокруг обнаженной шеи, с наброшенным на
высокие нежные плечи платком, с самоцветами бус и браслетов.
Дворец возник так внезапно, был так прекрасен, знаком, из каких-то детских
видений, из тревожных юношеских снов, из недавних предчувствий. Калмыков
на вершине холма испытал мгновенное восхищение, будто от дворца принеслись
к нему, неслышно ударили в сердце лучи, стали мягко опрокидывать навзничь.
Это был тот самый дворец, во имя которого он, Калмыков, колесил по пусты­
не, стрелял, зарывался в песок, изводил себя в непосильных трудах. К этому
дворцу, на его притяжение летели в ночи самолеты. Здесь, у дворца, в грязных
казармах разместились солдаты, чтобы беречь его и хранить. Этот чудный дворец
привиделся ему в ночное мгновение среди женских объятий и шепотов. Об этом
дворце поведали карты в руках у гадалки Розы. И теперь Калмыков стоял в горах
загадочной азиатской страны и смотрел на бело-желтое диво, на восточный дво­
рец.
— Товарищ подполковник! — кричал ему снизу прапорщик. — Вам ще койку
поставить?.. Посмотрите и сами скажите!..
Он спускался обратно в долину, к людям, к машинам, неся в себе солнечное
видение дворца.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Он шел по опушке между зелеными ржаными колосьями и молодыми лесны­
ми дубками. Бабочка-капустница опустилась на цветок красной лесной гераньки,
распластала белые крыльца, воздела мохнатое тельце, и другая бабочка страстно
на нее налетела, била ее крыльями, обнимала темными лапками, и два их тельца,
пульсируя, содрогались, стремились прильнуть друг к другу.
Он услышал хрип, чмоканье, тяжелое простуженное дыхание. В колосьях,
поломав, промяв рожь, рядом с пустой бутылкой, с яичной скорлупой, с ворохом
белья, лежали мужчина и женщина. Бросились в глаза его худые подвижные
ягодицы, острые ходящие ходуном лопатки, желтые грязные носки на женских
ногах.
Он ослеп, ужаснулся, остолбенел перед стеклянной стеной, за которой би­
лись два опрокинутых тела. Женские руки обнимали мужские ребра. Две
близких растрепанных головы колотились друг о друга тупыми ударами.
Мужчина заметил его, оторвался от женщины, выгибаясь над ней. Повернул
к нему красные выпученные глаза. Гнал его прочь своим стоном, кашлем, и он,
очнувшись, побежал сквозь поле, просекая колосья, все дальше и дальше от
ужасного хрипа, пустой на траве бутылки, от желтых, с грязными пятками,
носков.

Начальник гвардии Джандат явился не к вечеру, как обещал, а наутро.
Теперь он казался оолее приветливым. Выслушал доклад Калмыкова, приобнял
его, и они трижды коснулись щекой щеки.
— Товарищ Джандат предлагает вместе объехать зону ответственности, —
Валех, заместитель Джандата, переводил рокочущую речь начальника гвардии.
Своим милым толстогубым лицом излучал радость от встречи с Калмыковым,
влажными женскими глазами извинялся за резкость и нелюбезность командиа. — Товарищ Джандат просит убрать “бэтээры” глубже в низину, чтобы они
ез его разрешения не покидали места стоянки.
Калмыкова опять поразили громадные костистые руки Джандата, похожие
на вагонные сцепки. Он отдал распоряжение начальнику штаба, видел, как кину­
лись к люкам механики, запустили моторы, отгоняя машины с удобной ровной
площадки вниз, в пересохшее, каменистое русло ручья. Сел в машину за спиной
у Джандата, и они покатили по холмам и низинам, и Дворец то возникал в
прозрачном утреннем солнце, похожий на туманный мираж, то исчезал, словно
его г
гатывала и поглощала земля.
осматривали снаружи казармы гвардейцев, длинные, выкрашенные в
серое саманные блоки, перед которыми на плацу маршировали солдаты. На до­
зорных вышках торчали пулеметы, и комбат прикинул: в казармах могло разме­
ститься несколько тысяч гвардейцев.
Они объехали подножье горы, увенчанной бело-желтым Дворцом, и на скло­
не, пушками в разные стороны, стояли врытые танки. К ним вела змеиная тропка,
танкисты тащили вверх котлы с завтраком, громко переговаривались.
Обогнув гору, проскользнули сквозь заросли безлистых деревьев, на которых
перепархивали маленькие розовые горлицы. Осмотрели расположение зенитных
батарей — четырехствольные установки были окружены брустверами, прикрыты
маскировочной сетью. Офицер при их появлении отдал гортанную команду, и
солдаты, побросав завтрак, выстроились у орудий, худые, смуглые, в мохнатой
грубошерстной форме, как и он сам, Калмыков.
Они осмотрели всю территорию вокруг Дворца, с гладкими асфальтовыми
дорогами с грунтовой колеей, и везде были посты, явные и открытые, Калмыков
натренированным взглядом оценивал их численность, направление, которое они
прикрывали, плотность и эффективность обороны, куда влился и его батальон,
увеличивая мощь защиты.
К Дворцу, к вершине вел серпантин с колоннами, полого, троекратно опоясы­
вал гору, приближался к высокому порталу с колоннами, завершался парадным
въездом, куда подъезжали машины. Туда же, к порталу, от подножья горы к верши­
не, вела крутая многоступенчатая лестница с маленькими площадками, на которых
стояли часовые. Фасад Дворца с великолепием хрустальных окон, лепных налични­
ков, смотрел на розовый сад, посаженный на круче. По этому саду, мелькая в голых
яблонях, вела неверная зыбкая тропка. Все подступы' к Дворцу были плотно прикры­
ты, укреплены, простреливались из пулеметов и танковых пушек.
— Кто потенциальный противник? Где самые опасные направления? — вы­
спрашивал Калмыков у Джандата, когда они стояли на маленькой тесной площад­
ке, разглядывая туманный Кабул, горы в солнечной дымке, горлинок в бледном
небе. — Кто может атаковать объект?
— Горы! Мятежники! Люди Гульбетдина! — Валех переводил ответ началь­
ника гвардии, указывающего костлявым пальцем в сторону розоватых вершин. —
Кабул! Много врагов! Люди Бабрака Кармаля! Предатели партии! — бугристый
палец был направлен в сторону города, его туманных мерцаний и вспышек. —
Небо! Пакистан! “Ф-15”! — палец был воздет к небесам, где ворковали, топор­
щили стеклянное оперение нежные круглоголовые горлинки. — Товарищ Амин
переедет дворец через одна неделя. Будем вместе держать охрану. Товарищ Хафизулла Амин большой друг Советский Союз. Афганистан, Советский Союз
делаем одна революция!
Джандат положил руку на плечо Калмыкова, и тот сквозь толстую мягкую
ткань ощутил костяное сжатие пальцев.

§

Он проводил свои школьные каникулы в маленьком городке, и на пирушке,
где гуляли местные телефонисты, медсестры, студенты техникума, познакомился
с курносой хохотушкой. Она угощала его пирогом, подкладывала вкусные рыжи­
ки. Он выпил одну за другой несколько блестящих стопок, видел, как близко от
глаз дышит ее загорелая шея с синими стекляшками, как пунцово светится мочка
ее уха, проколотая сережкой.
Когда все танцевали, она увлекла его в темень улицы, повела по ночным
деревянным тротуарам к реке, к шаткому подвесному мосту. Переступая по
зыбким настилам, видя впереди ее светлое платье, он знал — сейчас случится
долгожданное, желанное, страшное.

Она ввела его в домик, в темную душную комнату, освещенную слабым
зеленоватым светом уличного фонаря. Пока она ходила в коридоре, шлепала
босыми ногами, он вдыхал слабые незнакомые запахи, рассматривал желтевшую
на стене гитару, кровать со старинными хромированными шарами, высокие ост­
роугольные подушки.
Она возникла перед ним в темноте, босая, простоволосая. Он подошел, под­
нял ее пухлые руки, стал целовать ее шершавые пальцы, локти, плечи под корот­
кими кружевными рукавчиками, и близкую шею с бусами. Она улыбалась, гла­
дила его по голове, повторяла: “Дурачок!.. Вот дурачок!”
Он поднял ее, тяжелую, смеющуюся, донес до кровати, уложил на подушку.
Она с цодушки тихо смеялась, помогала ему, убирала из-под его губ бусы, сильно
прижимала к своему горячему, подвижному под тонкой тканью телу.
А он, касаясь ее гладкой кожи, ее бедер, скользя пальцами поЪе дышащему
животу, натолкнулся на волнистую, жесткую кудель лобка и вдруг почувствовал,
как бесшумно взорвалась слепящая вспышка, вырвалась горячей болью, стоном.
Он упал головой в подушку, переживая свой позор, свое несчастье, ненавидя и ее
и себя, ее испуганный шепот, запах ее жаркого возбужденного тела.
Приехал Татьянушкин, расторопный, жизнелюбивый, в нарядной куртке, в
красивом галстуке, распространяя вокруг вкусный запах одеколона.
— Да у вас зимовье отличное! — восхищался он убранными, утепленными
казармами, где на выметенных полах лежали матрасы, а на длинные потолочные
слеги вместо отсутствующих досок был натянут брезент. — Выпишем из Союза
двухъярусные коечки, проведем электричество, и курорт! — его синие смеющиеся
глаза смотрели открыто и дружелюбно. Калмыкову важно было видеть их веселое
уверенное выражение. Оно подтверждало: все идет по правильной, продуманной
программе. Он, комбат, поступает благоразумно и верно, а если по неведению
вдруг начнет ошибаться, здесь, в чужом городе, есть друзья, соотечественники,
умудренные, опытные. Они помогут советом и делом.
— Сейчас в гражданское Переоденьтесь, едем в посольство, получим валюту.
А потом на рынок, отоваритесь местным харчем. Не все же на сухпай нажимать!
Они выехали из расположения батальона. Калмыков и Татьянушкин на “той­
оте” с витиеватым афганским номером, а следом за ними — военный грузовик с
солдатами и прапорщиком — на базар, за хлебом и мясом.
Город казался таким же фантастическим, гончарно-золотистым и красным,
будто дома и люди побывали в печи, и их обожгло, прокалило, покрыло глазурью.
В советском посольстве, нарядно-белом, с обилием мрамора, среди быстрых
моложавых людей они повстречали тучного чернявого человека, чьи волосы ре­
дкими сальными кольцами прилегали ко лбу, курносое лицо было румяно, с
прозрачно-жирным колыханием щек, а маленькие плутоватые глаза насмешливо
и колюче блестели.
— Ну что, встретили своих оловянных солдатиков? — остановил он Татьянушкина, погружая его руку в свои пухлые лапы. — Генералы прислали вам свой
гостинчик?
— Прошу, командир батальона! — Татьянушкин, прерывая его бестактность,
представил Калмыкова. — А это секретарь посольства Квасов. Мы к начфину,
денежки получить на пропитание.
— Рад познакомиться! — как ни в чем не бывало повернулся человек к
Калмыкову. — Важно обозначить военное присутствие, а уж потом посмотрим,
что из этого выйдет!.. Ну еще встретимся, будьте здоровы! — и он покатился по
мраморным ступеням, рыхлый, хитрый, довольный собой, оставив у Калмыкова
смутное чувство тревоги и неприязни.
Калмыков получил у начфина толстую кипу денег, зеленые и красные купю­
ры, от которых исходил странный горьковато-миндальный запах. Расписался в
книге и, покинув посольство, вместе с Татьянушкиным отправился на базар за
покупками.
^
Прежде он видел необильные среднерусские рынки, где в картофельных
рядах рязанские тетки в платках плюхали на весы железные гири, а на мясных
прилавках два-три мужика, выставив обрубленные свинячьи головы, аккуратно
разворачивали из марли соленые бело-розовые окорока. Видел и обильные сред­
неазиатские рынки с горами винограда и яблок, с расквашенными арбузами и
дынями, пряным духом солений. Но рынок Кабула, куда привел его Татьянуш­
кин, был иным, невиданным.
Словно в земле раскрылись щели и трещины, и оттуда, из неисчерпаемых
глубин, вываливалось людское варево, бурлило, клокотало, как лава, заселяло
землю горбоносыми, черноглазыми, темнобородыми людьми в повязках, чалмах,
в тюрбанах, в плещущих шароварах, в безрукавках, в долгополых балахонах. Все
это множество толпилось, обступало лавки, приценивалось, присматривалось,

било по рукам, вскрикивало, смеялось, гневалось, считало деньги, хватало кули,
сердито плевалось, усаживалась в чайхане и снова текло в проулках, лабиринтах
громадного восточного рынка, над которым возносился зеленый глянцевитый
минарет, похожий на прозрачную солнечную сосульку.
Татьянушкин вел его вдоль рядов, где на лотках и прилавках лежали огнен­
ные цитрусы, смугло-красные промытые яблоки, ржаво-железные заскорузлые
гранаты, сине-восковые виноградные гроздья. Все это благоухало, отекало соком
и сладостью. Торговцы с кирпично-красными лицами казались опьяневшими от
медовых ароматов. Их фиолетовые губы под черными усами склеились от медо­
вого сахара.
— Привет, Зденек! — Татьянушкин окликнул молодого белолицего челове­
ка, выбиравшего фрукты. — Я тебе звонил, не застал. А ты вон чем лакомишься!..
Познакомься, мой друг из Союза Калмыков!.. А это Зденек Новотный, чешский
экономсоветник!..
Вместе с советником был второй чех, немолодой, полный, в кожаной кепочке,
с добрыми подслеповатыми глазками, в чьей сумке торчали ворохи зеленой травы,
сине-стальные перья лука.
— Как Ирэна: Как Владек? — расспрашивал о ком-то Татьянушкин. Калмы­
ков не хотел отвлекаться на эту случайную, ему не нужную встречу. Смотрел на
влажные, сгнившие от фруктового сока доски прилавка, на которых пламенел
разрезанный арбуз. Торговец маленьким ножичком вырезал из мякоти сочные
брусочки, отправлял себе в рот под усы, выплевывал сквозь белые зубы черные
скользкие косточки.
— Заходи на виллу, выпьем, обменяемся новостями!.. Ирэне привет! —
прощался Татьянушкин. Оба чеха кланялись, улыбались, и второй приподнял с
лысой розовой головы кожаную кепочку.
В мясных рядах на слегах, на крюках, на воздетых шестах висели туши и
полутуши, красные, ребристые, с обрубками ног, с перламутровыми жилами. На
прилавках бугрились в тазах кишки, овечьи сердца, склизкие зелено-черные
печени и лиловые почки. Пахло кровью, плотью, парным нутром, смертью, мочой
и пометом. В загонах жались и блеяли обреченные на заклание овцы, а над ними
висели мокрые шкуры только что забитых и освежеванных животных. Утоптан­
ный грунт был черным от впитавшейся крови. Ее проливали здесь десятки лет, и
земля напоминала кровавую засохшую коросту.
В мясных рядах Татьянушкин нашел быстроглазого молодого торговца в
ковровой шапочке. Сердясь, уходя и опять возвращаясь, сторговал для батальона
десяток овечьих туш. Отобрал у Калмыкова пачку денег, отсчитал купюры, пере­
дал торговцу, приговаривая:
— Ты, Саид, запомни моего друга!.. Шурави!.. Цену назначай, как сегодня!..
Еслв " дешь обманывать, Аллах тебя покарает!.. Заболеешь!
i смеялись, хлопали друг друга по рукам, и торговец, цокая языком,
улыбался Калмыкову, повторял:
— Шурави!.. Хорошо!..
Слюнявил, пересчитывал деньги, прятал под полу. Его помощники, быстро­
глазые юркие мальчики, грузили туши на двуколку, шмякали их со стуком на
доски. Прапорщик, следя за погрузкой, сурово тыкал пальцем в белую костяную
хребтину.
— Еще погуляем, походим, — предложил Татьянушкин. — А потом купим
хлеб и овощи.
Калмыкова не надо было уговаривать. Рынок засасывал его, увлекал, тянул
вдоль бесконечных прилавков, изумлял множеством невиданных зрелищ.
Там пекли хлеб. В раскаленную земляную печь на палках опускали тестяные
лепешки, пришлепывали к накаленным глиняным стенам, и оттуда начинало
тянуть жаром, пшеничным горячим духом. Гологрудый плотный пекарь накло­
нялся над огнедышащей полостью, озарялся красным, выхватывал из центра
земли румяные лепешки.
Там резали овцу. Валили ее на землю, задирали, заламывали назад голову с
мерцающими глазами, и мясник в грязно-белой чалме проводил по звериному
горлу маленьким лезвием, и в подставленный таз начинала хлестать алая звеня­
щая гуща.
Там промывали горы зеленого лука, бережно лили из кружки серебряную
струйку, и дети ловко смывали со стеблей грязь, сор, клали влажные изумрудно­
синие перья на чистое полотенце.
Торговцы сидели недвижно в глубине своих озаренных лавок, среди рулонов
мануфактуры, ворохов разноцветных материй. Калмыков не мог оторваться от
птиц в деревянных маленьких клетках, мелькавших, как огненные искорки.
Смотрел на разложенные ножи, мусульманские четки, поковки из латуни и меди.
Ему было хорошо среди рыночной толчеи. Он забыл и не думал о том, что

явился в Кабул на военных машинах, что в стране, куда опустились его самолеты,
шла война, что вчера на дороге был застрелен мятежник, а в землю у подножья
Дворца врыты тяжелые танки. Об этом он больше не думал.
Он был в другом, небывалом сказочном времени, где люди в древних одеждах,
не забывшие старинные ремесла и навыки, пекли первобытный хлеб, чеканили
медь, лили кровь жертвенных животных. Он был счастлив и благодарен кому-то
за то, что пустили его в это азиатское скопище, на этот древний вселенский торг.
Они сторговали гору лепешек, несколько мешков белоснежного рассыпчатого
риса, груду помидоров и лука. Солдаты, помогая торговцам, толкали тележки с
покупками, выдирались из живого вязкого водоворота. На окраине рынка, у
выхода, тянулись размалеванные грязные лавки. Медлительные продавцы дере­
вянными совочками кидали на чаши весов горстки черного чая. й тут же, на
глазах, начал заворачиваться густой гомонящий клубок толпы. Люди сбега­
лись, возбужденные, шумные, махали руками, издавали истошные гортан­
ные вопли.
Татьянушкин и Калмыков проталкивались сквозь бороды, накидки, кошелки
и увидали: на земле, на грязных истоптанных досках, лежал убитый. Добродуш­
ный толстяк-чех, что недавно с сумкой ходил вдоль фруктовых прилавков. Его
сумка лежала тут же, с синеватыми перьями лука. Кожаная кепочка, отпав от
лысой головы, расплющенно темнела рядом. Его полная грудь выдавливалась из
расстегнутой куртки. На сбитой рубахе сочно краснело пятно.
Второй чех Зденек растерянно метался в толпе, что-то объяснял двум моло­
дым черноусым афганцам. Увидел Татьянушкина, кинулся к нему:
— Стреляли в спину!.. Вот так!.. Михня упал!.. Оттуда стреляли!
Он показывал в черный проулок, где по-птичьему роилась толпа, укрывая
убийцу. Из другого проулка, расчищая путь, пробиралась цепочка афганских
солдат с автоматами. Окружала убитого, отгоняла любопытных.
— В меня стреляли!.. Попали в Михню!.. Вчера прилетел из Праги! Жена и
дочка Натуся!..
И уже подкатывала двуколка, где на досках еще зеленели обрывки луко­
вых перьев. Убитого положили на повозку, рядом поставили его котомку с по­
купками, подложили маленькую черную кепочку. Солдаты покатили повозку
сквозь толпу, покрикивая, разгоняя людей. Зденек шагал за телегой, горестно
приговаривал:
— В прошлый месяц югослава стреляли... Теперь Михня...
Татьянушкин приоткрыл полу своей спортивной куртки, под ней на шнурке
за поясом торчал пистолет. Калмыков озирался на толпу. Повсюду были глаза,
огненно-черные, жгущие, прожигавшие спину. Над грязными крышами рынка,
над дымом и гомоном, льдистый, отточенно-острый, сверкал минарет.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Был вечер в мастерской у скульптора среди деревянных лакированных дев,
бронзовых библейских старцев, алебастровых птиц и животных. Был пестрый,
шумный, легкомысленный люд — молодые актеры, балерины, художники. Мод­
ный поэт читал новый стих. Известный певец пел под гитару романс. Кто-то
показывал слайды Парижа. Кто-то смешил гостей. Он дорожил их обществом,
признавал над собой их превосходство, завидовал свободе, легкомыслию, небреж­
ному обращению с женщинами.
Среди гостей была одна, черноволосая, смуглая, с бриллиантовыми сережка­
ми, “жена дипломата”, как ее называли. Дипломат был в поездке, в какой-то
азиатской стране, а она задержалась в Москве, чтобы вскоре к нему уехать.
Он был рядом с ней, старался выглядеть взрослым, умным. Острил, не слиш­
ком удачно. Высказывал суждения о стихах и романсах, неточные, приблизитель­
ные. Она улыбалась перламутровыми губами, поощряла его. Он ловил тончайшие
струйки ее духов, разноцветные лучики бриллиантов. Чокался с ней бокалом,
глядя, как тает, исчезает черно-красное вино в ее стекле.
Под утро вся ватага гостей утомленно поднялась и исчезла, оставив их вдвоем
в мастерской.
Она обняла его, поцеловала в лоб. Пугаясь, робея, он прижал к себе ее мягкие
ленивые плечи, целовал ее губы, чувствуя сладковатый вкус помады. Шелестя­
щие прозрачные цскры слетали с ее падающего платья, из которого она, словно из
темной воды, шагнула к нему. И коща ослепление, гул, огромная вспышка света,
подобная ядерному поднебесному взрыву, померкли, оставив за окном утреннюю
синеву, голубоватые отливы на лакированных деревянных скульптурах, и она,
сонная, с темной куделью под мышкой, набрасывала на себя стрекозино-прозрач­
ную сорочку, он испытал мгновенное счастье, свободу и силу, уничтожение пре­

град между собой и миром. Он оставлял в этой исчезавшей ночи свое детство,
отрочество, непонимание жизни. Был свеж, весел, любил эту женщину, бронзо­
вого отлитого старца, черепок разбитой вазы с табачным пеплом. Верил в себя
безгранично.
Через несколько дней казармы были обжиты, щели законопачены ветошью,
окна и двери занавешены брезентом. В печках гудели форсунки, впрыскивая
пламя горящей солярки, и солдаты сновали у кухонь, рубили бараньи туши, лили
воду в котлы. Офицеры повзводно проводили политзанятия, работали на технике,
уводили роты на стрельбище, на серый отдаленный пустырь, окруженный сухими
холмами.
Джандат пригласил Калмыкова вместе с ротными и начальником штаба на
дружеский вечер в офицерские казармы гвардейцев. Быстро собрались, прихва­
тив ящик водки, выданный на этот случай расторопным Татьянушкиным.
В длинной комнате с грубо белеными стенами на деревянном столе мерцал
маслянисто плов. Стояли тарелки с оранжевыми плодами. Обильно блестели
бутылки. На стенах пестрели ковры. Висел большой портрет Амина — властное
гладкое лицо, красивые умные глаза, выпуклые, резко очерченные губы.
Офицеры сидели плотно, сдержанно улыбались, едва знакомые» старались
запомнить имена друг друга. Почти все афганцы говорили по-русски, косноязыч­
но, неуверенно, извиняясь за свою путаную неумелую речь. Переводил Николай,
помогал, связывал эти хрупкие завязывающиеся отношения, следил, чтобы дли­
лись, не прерывались завязавшиеся за столом беседы.
Начальник гвардии Джандат, огромный, мускулистый, похожий на сохатого,
большелобый, большеносый, поднял стакан водки.
Его тост был за прибывших в Кабул советских братьев. За высокую револю­
ционную задачу, возложенную на гвардию и советский батальон. За товарища
Хафизуллу Амина, вождя афганской революции, под чьим руководством афган­
ский народ преодолеет все трудности, победит внутренних и внешних врагов и
построит, по примеру своего великого соседа, справедливое общество.
Речь была длинная, громогласно-гортанная. Он хмурил мохнатые брови,
ярко водил белками, поворачивал во все стороны жилистое тело. Казалось, он
говорил для того, чтобы его услыхал человек на портрете, властный, красивый,
спокойный, ради которого они несли свою службу.
Калмыков слушал начальника гвардии. В рокотах и руладах ему чудились
жестокость, угроза, обожание и восторг, беспощадная непреклонность и лукавст­
во, беспредельная властность и преданность. Человек, который глядел со стены,
знал цену звучащим восхвалениям, принимал их, как должное.
Калмыков старался представить Амина живым. Как шевелятся в разговоре
его плотные яркие губы. Как дрожит под подбородком гладко выбритый сытый
жирок. Как медленно прикрывают глаза выпуклые смуглые веки. Хотелось по­
нять, каков он, этот восточный вождь, недавно удушивший своего соперника,
безраздельно управлявший азиатской страной среди мятежей, революций. Какие
силы, таинственные и невнятные, связывают его, Калмыкова, с этим вождем,
силы, затянувшие его к подножью янтарного Дворца, где ему, русскому офицеру,
надлежит охранять чужого властителя от ненавидящих врагов и соперников.
Джандат выпил водку, вытер платком мокоые губы и жестом ладони, похо­
жей на огромный совок, пригласил угощаться. Все потянулись к блюду, черпали
ложками рассыпчатый плов. Рис благоухал, окутывался мягким паром. Каждое
длинное зернышко, окруженное масляной пленкой, стеклянно мерцало. Валех
наклонял к Калмыкову свое милое улыбающееся лицо, брал со стола нарезанный
оранжевый плод, выжимал над тарелкой с пловом, окрашивал рис золотистым
соком:
— Вот так ориндж выжимать!.. Вкусно, сладко!.. Афганский плов с ориндж
кушать надо!..
Джандат извинился, сказал, что его ждут заботы во Дворце, где заканчива­
лись последние приготовления перед вселением туда товарища Амина. Отдал
честь и вышел. Мелькнули на погонах скрещенные мечи, высокая тулья фуражки.
И всем стало свободней и легче. Офицеры-афганцы вольнее расселись, шире
заулыбались, звонче зазвенели стаканами.
Лица афганцев были черноусыми, щ е каждый волосок отливал металличе­
ской синью. Одни — горбоносые, продолговатые, как у лосей и оленей. Другие —
круглые, желто-скуластые, с остро-веселыми, хитрыми надрезами глаз. Они были
из разных рас и племен, из разных потоков истории, мешавшей народы в азиат­
ских горах и ущельях. Но все были счастливы и радушны, принимали гостей и
братьев. Вместе пьянели, наливались счастливым хмелем.
Лишь один, маленький, круглоголовый, с прилипшей ко лбу черной прядью,
не улыбался. Мрачно п&янел, двигал желваками на коричневых скулах. По всему

лицу от прилипшей пряди через нос и колючую небритую щеку шел шрам, словно
к лицу прикоснулся раскаленный железный прут.
Валех приближал к Калмыкову сиреневое лицо. Его мягкие, маслянистые от
плова губы старательно, бережно выговаривали слова:
— Когда Одесса учился, девушка русский дружил, Лена!.. Очень добрый,
красивый!.. Говорю, кончим войну, будет у нас хорошо, приедет Кабул!.. На море
ходили!.. Море большой, теплый, рот попадает, соленый!..
На стенах афганской казармы висели ковры, бумажные цветы. В сухих пред­
зимних горах притаились посты. Кто-то крался в ночи, пряча под накидкой
винтовку. Азиатский огромный город засыпал, ворочался, гасил в трущобах лам­
пады. Калмыков чувствовал свое опьянение, как невесомое прозрачное пламя,
омывавшее глазницы. Эти смуглые горбоносые люди, еще недавно ^неведомые и
чужие, теперь казались родными и близкими.
— Ты мне покажи, как ваш крестьянин живет! — гудел Грязнов, принимая
от соседа-афганца тарелку с пловом, ще на белой горке риса смугло темнели
кусочки мяса. — Если он бедный, так и у нас в России бедный!.. Ты так сделай,
чтоб мужику стало легче! Ты ему землю дай, плуг дай, захребетников от него
прогони, тоща он за тобой пойдет!..
Сосед кивал, соглашался, шевелил маленькими усиками, в которых застряло
продолговатое зернышко риса.
— Землю даем, воду даем!.. Мулла говорит: “Землю — нельзя! Воду нельзя! ”
Муллу стрелять надо, стенка ставить!..
Калмыков их слушал, но смысл жестоких слов был неважен ему. Его прозре­
ние помогало проникнуть сквозь непрозрачную коросту слов в светоносную сущ­
ность, ще все они, недавно еще разобщенные, сидели теперь в едином застолье,
роднились, братались. Не напрасно нес Калмыкова тяжелый транспорт, переле­
тал через хребты и ущелья, высадил в этом застолье среди смуглых добродушных
афганцев.
— Ты, Мухаммад, пойми! — Расулов, нервный, горячий, бил по плечу соседа. —
Я офицер, разведчик!.. Мое дело — война!.. Меня воевать учили на европейском
театре!.. Могу штаб армии захватить, ракетный комплекс взорвать!.. У меня рота
спецназа, понял, а не караульная рота!.. Ты мне войну покажи!.. В бой пошли!..
Где тут у вас воюют?
Сосед ответно хлопал Расулова по плечу, закручивал рукав своей офицер­
ской рубахи. На жилистой смуглой руке среди вздувшихся мышц воспалился
розовый шрам.
— Пуля!.. Джелалабад!.. Джелалабад бой идет... Полк горы ходит!.. К Паки­
стану ходит!.. Там пуля была!
— Бери меня в Джелалабад! — кипятился Расулов, блестя глазами, завидуя
шраму. — Бери меня на войну, Мухаммад!
Калмыкову казалось, он их понимает обоих. Они были братья, друзья. В своих
грубых мундирах, сжимая стаканы с водкой, были готовы подняться, сесть в
боевые
эевые машины,
I
вместе сражаться.
Ротный Баранов, розовый, возбужденный, жестикулировал, витийствовал,
требовал от переводчика донести до афганского ротного глубинный, проверенный
смысл своих назиданий:
— Революция везде победит!.. В Союзе она победила!.. В Польше, в Болгарии
тоже!.. На Кубе тоже!.. И у вас победит!.. Одна революция должна помогать
другой! Наша революция — мать, а ваша революция — дочь!.. Переведи! —
требовал он у переводчика.
Тот наклонялся к сосредоточенному, жадно внимавшему афганцу, чье мон­
голоидное лицо напоминало медное начищенное блюдо. Они обменивались роко­
чущими зычными звуками, и переводчик возвращал Баранову его же слова,
отраженные от начищенной медной поверхности:
— Он говорит: “Ваша революция — мать, а наша революция — дочь!”
Калмыков слабо вникал в суть разглагольствований. Суть была не в словах.
всемирным дуновением. Их несло в одну сторону, быть может, в гибель и смерть.
Но сейчас, в этом застолье, они были братья, верили, любили друг друга, и в этом
была драгоценная, светоносная сущность.
Беляев выхватывал из плова коричневые ломтики мяса, быстро проглатывал,
продолжая жевать, выспрашивал у соседа, восточного красавца, чьи тонкие паль­
цы с розовыми ногтями украшал перстень с камнем:
— А сколько стоит мех в лавке:.. А сколько серебро?.. А золото есть в прода­
же?..
Красавец мягко поводил своими влажными, как у антилопы, глазами, от­
вечал:

— Быль очень богатый люди!.. Быль очень бедный!.. Богатый ушель Паки­
стан!.. Бедный — в сольдат!.. Мы — не богатый, не бедный!.. Мы — офицер,
гвардеец!..
И это казалось Калмыкову понятным, свидетельствовало о доверии, дружбе.
Беляев проехал в “бэтээре” по городу, углядел из люка бесчисленные ларьки и
прилавки, распростертых в витринах барсов, мишуру украшений, красные узоры
ковров. Не имел ни гроша в кармане, но приценивался, приглядывался, выведы­
вал у афганца цены на пушнину и золото.
Все они, сидевшие в застолье, гомонившие, пьющие водку, ронявшие на
скатерть зерна риса и капли бараньего жира, были братья. Плыли, ухватившись
за доски стола, в огромном безымянном потоке.
Расулов отодвинулся на стуле. Выхватил из сумерек гитару. Положил на
колени рыжий гулкий короб. Ударил по струнам.
Прилетели мы в Баграм,
Очень мы устали.
А приехали в Кабул,
На охрану встали.
Развернули “бэтээр”
Пулеметом в горы.
Если сунутся к Дворцу,
То узнают горе...
Он пел, наклонив к гитаре черноусую голову, ярко скалился, надувал на шее
пульсирующую жилу. Его косноязычная, наспех сочиненная песня вызывала у
афганцев восхищение. Они притоптывали под столом, прищелкивали пальцами,
прицокивали языками. Калмыков и сам восторгался этим энергичным бряцанием,
яростной музыкой, бесхитростным стихом, в котором уместились впечатления от
гончарного восточного города, лихость вопреки всем тревогам, смелая бесшабаш­
ность вопреки всем опасениям.
После Расулова пели афганцы. Они встали в рост, напрягая груди, одинаково
встряхивая черноволосыми головами, пророкотали, прогудели, простенали воин­
ственный гимн, в котором звучали непреклонность, отвага, готовность марширо­
вать в боевых колоннах, и что-то еще, сверх этого, от чего сердце у Калмыкова
дрогнуло, сжалось болью, как бывало, коща он слушал песни минувшей войны.
Если их долго слушать, то в глазах становилось горячо и туманно.
Но эта боль и это больное предчувствие продолжались недолго, ибо все они,
сидящие в застолье, не сговариваясь, по невидимому согласью и знаку, заулыба­
лись, закивали и, сладостно, отрешенно закрыв глаза, запели “Подмосковные
вечера”, радуясь возможности произносить одни и те же слова, переживать одни
и те же чувства. Калмыков не любил эту сентиментальную петую-перепетую
песню. Но слушая ее здесь, в Кабуле, среди предзимних холмов, ще прячется
мятежник с винтовкой, несутся пули и падают убитые люди, он вдруг ощутил
острую нежность к поющим. Многоголосый хор соединял их в братство по ору­
жию, по судьбе, по военной доле.
Его душа, обремененная заботами и предчувствиями, устремлялась в лу­
чистое, удаленное в бесконечность пространство. Он чувствовал молниенос­
ный рост души, испытывал восторг, нежность. Из груди, из сердца рвался
стремительный светоносный луч, сквозь косматую ткань мундира, сквозь гли­
нобитную стену казармы, теснины гор, ночные тусклые тучи, — ввысь, в бес­
предельность. Там, в этой беспредельности, нашел и коснулся безымянного,
беспредельного, чудного и вернулся обратно, в грудь, в сердце, в сумрачную
каза у.
ицеры пели, коверкали, переиначивали петые-перепетые слова, а он не
мог понять, ще он только что побывал, с чем на мгновение встретилась его душа.
Очнулся от грохнувшего по столу удара. Маленький офицер-афганец с плот­
ными прилипшими ко лбу волосами, с багровым накалившимся шрамом, саданул
кулаком по столу. Его лицо дергалось от множества мелких, сменявших одна
другую гримас. Сквозь оскаленные свистящие зубы брызгала слюна. Он хрипел,
выдыхал ненавидящие рокочущие слова. Все смолкли, слушали его хрип и клекот.
— Что говорит? — Калмыков обратился к переводчику, чье чуткое лицо,
побледневшее, отражало лицо кричавшего, и казалось, на нем вот-вот выступит
поперечный шрам. — Что он такое кричит?
— Говорит, в партии засели предатели!.. В армии засели предатели!.. Преда­
тели убьют революцию!.. Предатели убьют товарища Амина! Надо стрелять пре­
дателей!.. Он сейчас поедет в тюрьму Пули-Чархи, ще сидят арестованные пре­
датели, и расстреляет их своими руками!.. Он подвесит их к потолку и станет по

кусочкам срезать с них кожу!.. И тоща они скажут, кто им платит деньги, чтобы
убить революцию, убить товарища Амина!.. Он сам, своими руками, расстрелял
в Герате восемнадцать предателей, прокравшихся в армию и партию!.. Стрелял и
будет стрелять!..
Он хрипел, ненавидел, бил по столу кулаком. С ним случился припадок
страдания. Его товарищи кинулись к нему, схватили за руки, унимали, лили в рот
водку, а он хрипел, отбивался, грыз стакан, а потом вдруг утих, умолк. Сник над
столом, качая скуластой плосконосой головой с побледневшим выцветшим шра­
мом.
Грязнов обошел стол, налил в стакан водку.
— Лучше пить, чем бузить! — говорил он, булькая бутылкой. — Лучше пить,
чем стекла бить!
Валех, огорченный случившимся, извиняясь перед гостями улыбкой, поднялся:
— Будем вместе всегда! Будем дружба всеща!.. Здравствует Советский Союз!
Здравствует товарищ Хафизулла Амин!..
Все встали, чокались, пили. Снова гомонили и пели.
— Будем вместе всеща! — Валех наклонился к Калмыкову, горбоносый,
глянцевитый от пота, шевеля мягкими, блестящими от водки губами. — Тебе
подарок даю!.. Моя дружба тебе!..
Он снял с запястья браслет с часами. Под граненым хрустальным стеклом
дрожала золотистая стрелка. Протянул Калмыкову.
Тот отстегнул свои, неоновые, с тусклым стеклом, истертым о пески и броню,
поднес на ладони Валеху. Они обменялись часами, нацепили их на запястья,
пожали друг другу руки.
— Твое время — мое! — смеялся Валех. — Мое время — твое!.. Живи по
афгански время!
Чернявый офицер за столом что-то тихо бормотал, закрыв глаза, скрипел
зубами. Внезапно поднимал тяжелые липкие веки, и под ними горели, вращались
ненавидящие безумные зрачки.
Они возвращались в свою недостроенную казарму, светя фонариками, выхва­
тывая из тьмы серую каменистую тропку. Калмыков приотстал, пропуская мимо
командиров рот, начальника штаба. Хмельные, веселые, бестолково посмеиваясь,
они глотали студеный ночной ветер гор.
— Что отстаешь, командир? — Файзулин ослепил его на мгновение фонари­
ком, а потом перевел огонь на свое блаженное улыбающееся лицо. — Афганцы —
мужики подходящие! Мусульмане, а пить умеют!
— Ступайте, я догоню! — отсылал их всех Калмыков, глядя, как удаляются,
мигают, пересекаются лучики света.
Он не стал спускаться к казармам, а косо, по склону, двинулся к вершине
холма, вырезая себе путь фонарем. Спотыкался, торопился, тянулся вверх, не
понимая, зачем и куда идет. Достиг вершины и встал, задыхаясь.
Дворец в ночи сиял золотыми окнами, распуская в холодную тьму зарево
света. Казалось, парит, не касаясь земли, упираясь в гору столбами огня. Опу­
стился из неведомых запредельных высот. Вот-вот оттолкнется и взмоет. Уйдет,
исчезнет, превращаясь в малую искру.
Калмыков стоял на холме, обдуваемый ледяным чистым ветром, смотрел на
Дворец. Хотелось туда, в неведомые залы, ще, казалось, идет ночной праздник, —
наглядеться на убранство Дворца, на люстры, на драгоценные вазы, на наряды и
лица танцующих. Дворец влек его, притягивал, манил таинственной красотой. С
горящим лбом, улыбаясь, он тянулся на золотистое зарево. Медленно брел обрат­
но, неся в себе видение Дворца.
Спустился к казарме, к глухому фасаду, щ е окна были затянуты брезентом,
и за ними глухо, многоголосо урчала жизнь батальона.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Уже курсантом училища, сделав свой военный выбор, он встречал Новый год
под Москвой на даче художника-пейзажиста. Приехали московские гости —
историки, искусствоведы, артисты. Среди этой остроумной веселой публики ока­
залась студентка университета, зеленоглазая, насмешливая, милая. За столом он
оказался с ней рядом. Острил, наливал в ее высокий бокал шампанское, а потом
танцевал, играл в шарады, изображая то восточного принца, то рычащего перво­
бытного зверя.
Уже было разбито несколько елочных игрушек, уже от бенгальских огней
едва не вспыхнула занавеска, и толстяк-историк, с седыми кудрями, поднялся на
стул и читал свои вирши, коща они вдвоем, накинув шубы, выскользнули на
воздух.

Ночной мягкий снег лежал на заборах, на деревьях, на деревянном столе
и скамейках. Туманно голубела луна. Они поднимали головы, чувствовали
разгоряченными лицами опадавшую холодную изморось. Смотрели на го­
лубоватую луну, на черную веточку, перечеркнувшую лунный круг. Он ее
целовал, видел ее близкие закрытые веки, черную веточку, заслонившую
круг луны.
Эта любовь была мгновенной, сильной, как расширяющиеся волны света,
захватывающие в свое свечение необычные переживания, фантастические мыс­
ли, необыкновенные прочитанные книги, выученные наизусть стихи, удивитель­
ные знакомства и встречи. И среди всего этого была она, ее зеленые насмешливые
глаза, пышные, душистые, щекочущие губы волосы, ее комнатка в деревянном
доме в Сокольниках, где в открытую форточку залетал легкий снег, запах свежих
булок, скрип проходящей электрички.
И в этой любви он впервые ощутил свои телесную силу и красоту, неутоми­
мость гибких мускулов, когда бежал за ней по лыжне, видя, как скользят ее
зеленые свистящие лыжи. Она оборачивалась к нему смеющимся розовым лицом,
и потом плечом к плечу они лежали в душной темноте, и он, устало закрыв глаза,
видел ее всю, от рассыпанных по подушке волос до кончиков пальцев, зная, что
она принадлежит ему безраздельно, создана для него, все ее биения, шепоты,
ароматы — отданы ему, для него.
Любя ее, он вдруг остро и радостно открыл для себя природу. Драгоценность
снега, в который вморожены сухие зонтичные цветы. Красоту туманного тяжело­
го ливня, грохочущего по дубам. Сочную густоту сине-желтых цветов в колее, на
которой босые ноги оставляют черные чавкающие отпечатки. Его зрачки научи­
лись различать тончайшие оттенки синего цвета — неба в бело-розовых весенних
березах, капель воды в чашечках красных осиновых листьев, вечерней зари с
первой водянистой звездой.
Он понял глубину и величие родной истории, когда ездили в Александров­
скую слободу, обитель Грозного царя, взбирались на звонницу Ростова Великого,
где на огромных колоколах, среди медно-зеленых рельефов ворковали голуби.
Она, его милая, филолог, знаток древних текстов, читала письмена на каменных,
вмурованных в стены плитах,— об усопших монахах и воинах. Любя ее, он любил
ее вместе со старинными усадьбами и церквями, которыми любовались ее люби­
мые зеленые глаза.
Он переживал мгновения полноты и могущества, когда господствовал над
всем белым светом, заслоняя его от напастей, помещая в свою хранящую и
спасающую любовь всех милых и близких, все живые и неживые творения.
Зима, снегопад, темная хрупкая веточка, отпечатанная на лунной поверхности.
Батальон обживался, осваивался. Роты повзводно водили машины в горах.
Операторы “Шилок” йаводили стволы зениток на далекие вершины, изрыгали из
пушек струи огня, и вершины окутывались дымом, снаряды вырезали ниши в
граните, рассеивали в небе каменную летучую пудру. Калмыкова заботили на­
чавшиеся у солдат простуды и расстройства желудка,— сказывались новая пища,
климат, состав воды. В Кабуле действовал советский госпиталь, работали русские
врачи. Их собирался навестить Калмыков.
Утром приехал Татьянушкин, на кофейной “тойоте”, в кожаной куртке, в
джинсах, похожий на спортсмена.
— Покатаемся, город посмотрим! — пригласил он Калмыкова, и тому было
неясно, то ли это дружеское приглашение, то ли неявный приказ.
— Мне бы надо в госпиталь,— сказал Калмыков.— Медикаменты взять. А то
личный состав прихварывает.
— Заскочим. Главврач — мой дружок. Получим таблетки!
Они уселись в “тойоту”. Следом в “УАЗе” разместился Расулов с санинст­
руктором. Двумя машинами, не теряя друг друга из вида, покатили по утреннему
Кабулу.
Калмыков опять изумлялся, восхищался видом азиатского, грязно-коричне­
вого, нежно-золотистого города с внезапным огненно-красным мазком ковра,
зелено-голубым минаретом. Машина зарывалась в толпу, в ворохи тканей, наки­
док, в скопление повозок, в пыльные мешки и котомки, а потом неслась среди
великолепных вилл с мерзлыми безлистыми садами, стынущими блек­
лыми розами.
— Смотри, вот здесь телеграф, радиоцентр, телевидение! — указывал Тать­
янушкин на белый, облицованный мрамором дом, над которым ветвились антен­
ны, а поодаль на лужайке, пушкой к улице, стоял танк.— А вон там за кустиками
колодец с узлом связи! — Калмыков разглядел сквозь ветки бетонную тумбу с
люком. Под ней в глубине таились клубки кабеля, распределительные коробки,
подземные коммуникации.— На карте отметь! — Татьянушкин развернул карту

Кабула, и Калмыков послушно отметил значком расположение радиоцентра.
— А это комитет государственной безопасности ХАД,— указывал Татьянушкин на высокий забор с воротами, за которыми стоял караул и виднелась в саду
группа зданий.— Охрана — два взвода! Отметь на карте!
Калмыков отметил. Карта была знакомой. Та же, что висела в Союзе над его
изголовьем в гарнизонной квартире.
Они колесили по городу. Повинуясь Татьянушкину, Калмыков наносил на
карту Дворец Революции, похожий на равелин, с уступчатыми башнями и глухой
стеной. Министерство иностранных дел — ребристая призма, облицованная серо­
голубым камнем. Посольство Америки — чопорное здание, окруженное зеленым
газоном, за чугунной оградойдувитой колючей проволокой.
Они объехали город, и Татьянушкин указывал ему расположение полка
“коммандос” в крепости Балла-Хиссар, дислокацию двух танковых батальонов,
трассы, по которым танки из пригородных гарнизонов могли быть переброшены в
центр. Калмыков чутким взглядом разведчика, с обостренной интуицией всмативался в возникавший на карте чертеж. Город переставал быть скоплением
азаров, минаретов и лавок, становился системой объектов, имевших оборону,
пути подходов, способы преодоления препятствий. Город был центром управле­
ния государством, сам имел центр, нервную ткань управления, спрятанную среди
клубящегося многолюдия, зимних прозрачных садов, восточных дворцов и мече­
тей.
Калмыков испытывал скрытое волнение, почти нетерпение. Ему открывали
истинное строение города,— узлы его жизни и смерти. Военный разведчик, ко­
мандир батальона спецназа, он мог воздействовать на эти узлы точечным умелым
уколом. Кабул, как моллюск в перламутровой раковине, пульсировал, жил, а он
разглядывал его своим острым колючим взглядом.
— На сегодня довольно,— сказал Татьянушкин. Его синие глаза были холод­
ными и стальными.— А теперь развлечемся немного. Зайдем в дукан, на камушки
полюбуемся! — глаза его вновь потеплели. Лицо стало милым, открытым.
Они свернули в проулок, сплошь уставленный тесными магазинами и лав­
чонками. В витринах было пестро и нарядно от меди, крашеной шерсти, тисненой
кожи. Из дверей выглядывали любопытные, любезные, манящие торговцы в ка­
ракулевых шапочках и шароварах.
Татьянушкин остановил машину, дождался, когда подрулит “уазик” с Ра­
суловым. Они втроем, звякнув дверью, вошли в тесный, завешенный коврами
дукан. Едва переступив порог, Калмыков оказался среди чудесного, небывалого
множества фантастических таинственно-привлекательных изделий, говоривших
о былой, отшумевшей жизни, которая исчезла, оставила после себя ворох блестя­
щей мишуры.
Здесь были высокие разукрашенные седла, медные стремена, чеканные уз­
дечки. Наездники и кони давно умерли, покоились в каменистой земле, их белые
кости медленно рассасывались в дождевой воде.
На стенах висели длинные кривые мечи и сабли с потемнелой сталью, узор­
ными костяными рукоятями. Лежали длинноствольные с раструбами ружья, чьи
тяжелые прокопченные приклады были инкрустированы перламутром, серебром
и каменьями. Сами воины, стрелки и охотники превратились в пыль на дорогах,
в воду арыков, в снег на горном перевале. Оставили в лавке воспоминания о
забытых погонях и битвах.
Струнные инструменты, лакированные дудки, кожаные барабаны висели на
коврах, с опавшими кистями, шерстяными свитыми туго шнурами. Сами музы­
канты, певцы, игравшие на свадьбах, пирах и поминках, превратились в эхо
ущелий, в рокот воды, в шум камнепадов, в молчание туманных звездных ночей.
На витринах были разложены женские украшения, выкованные из белого
мягкого сплава, из колечек, спиралей и бусин. Бубенцы и браслеты, цепочки и
броши, ожерелья и перстни. В оправы были вставлены голубые и розовые камни,
зеленые и золотистые яшмы. Владелицы браслетов, невесты, танцовщицы, на­
ложницы, отлюбив, превратились в сухие бурьяны, в глиняные обломки дувалов,
в пни умерших садов.
Калмыков рассматривал изделия с мучительной сладостью, вглядывался в
чеканку, в тиснение седел и ножей. Восток со своими царствами, караванами,
сказами был перед ним, зримый, осязаемый, увлекал в свою бесконечность, манил
перламутровой дудкой, зазывал серебристым подвеском, притягивал витиеватым
стихом, начертанном на изогнутой сабле.
— Тысяча и (Здна ночь! — сказал он Татьянушкину, наклонившемуся к
стеклянной витрине. — Музей старины, да и только!
— На камушки посмотри, полюбуйся!
Желтозубый торговец с красными белками, в шитой серебром тюбетейке
вынул из витрины, рассыпал поверх стекла гремящие, скользкие, влажно-глян­

§

цевитые камни, отшлифованные, граненые, всех цветов и оттенков. Цокал язы­
ком, улыбался, радовался покупателям, выкладывал свой лучистый товар, сам
наслаждался красотой каменьев.
Калмыков брал вруки камни, и ему казалось — каждый имел свою особенную
теплоту и мягкость. Отдавал в ладонь свое тепло, впрыскивал легчайший пучок
лучей.
Камни, взятые в горах, добытые из серых бесцветных хребтов, говорили о
молодости первозданного мира, о красоте неодушевленного вещества, отвердев­
шего в вареве первобытной магмы. Из этого вещества брали себе расцветки цветы
и бабочки, его терли и мешали художники, а само оно хранило в себе млечную
белизну луны, зеленые и синие зори, золотистую прозрачность солнца, красное
зарево, окружавшее светило.
Калмыков трогал камни,— малые планеты и луны,— застывший космос,
оказавшийся у него на ладони.
— Чуть свободная минута, в эти лавки иду,— Татьянушкин разглядывал
чешуйчатые ожерелья, тонкие узорные цепочки.— Накупил этого добра, сам не
знаю зачем. Все тянет сюда, все мало, мало! Старость придет, буду стариком небо
коптить, а эти безделушки выну и вспомню, какую жизнь прожил. Вот только
дожить бы до старости!
Расулов счастливо улыбался, стиснув в пальцах серебряное колечко с капель­
кой окаменелой синевы.
— Было бы кому подарить! — любовался он на свою покупку. Торговец
радовался вместе с ним, цокая языком.
— Зачем сразу деньги отдал! — напустился на него Татьянушкин. — Тор­
говаться надо! Он с тебя вдвое содрал!
— Ас меня всегда вдвойне берут,— не огорчался Расулов.— Такой я простой
человек!
Они покидали дукан, и у Калмыкова было смутная неясная мысль: он, воен­
ный разведчик, знал узлы и нервные центры, способные парализовать и измучить
город, но не ведал таинственных источников жизни, питавших город красотой и
энергией, хранивших его от напастей витиеватым стихом из Корана, амулетом из
желтой меди.
Они приехали в главный кабульский госпиталь, построенный Советским
Союзом в дар Афганистану. В кабинете их встретил седовласый доктор в белой
шапочке и халате. Его строгие серые глаза потеплели, когда он увидел Татьянуш-*
кина.
— Где же вы пропадаете? Турнир срывается. В тридцать третьей партии
играю белыми! — он пожимал Татьянушкину руку, и было видно, что они друж­
ны, часто видятся, у них в этом азиатском городе много общего.
— Да вот с гостями занят! — Татьянушкин представлял Калмыкова и
Расулова. — А турнир продолжим. Приезжайте на виллу. В мои костяные будем
играть. Я в них всегда выигрываю.
Помимо доктора в кабинете находилась молодая сестра, свежая, с розовой
кожей, с маленькой родинкой на щеке. Расулов, едва вошел, стал жадно смотреть
на нее, шевелил своими пышными усами, а она чуть улыбалась, поправляла под
белой шапочкой золотистые волосы.
— У нас к вам просьба, Степан Григорьевич,— продолжал Татьянушкин.—
Прибыл, вы знаете, наш батальон, а у людей началйсь расстройства, простуды.
Нельзя ли им медикаментов подбросить? Комбат вам расскажет.
Калмыков поведал о начавшемся среди солдат поветрии. Врач расспрашивал,
объяснял, что в Кабуле, расположенном в горах, вода кипит при восьмидесяти
градусах, и надо долго, тщательно варить пигцу, чтобы умертвить бактерии.
— В случае острых заболеваний — к нам, в госпиталь... Ольга,— обратился
он к медсестре.— Принеси из аптеки наборы интеросептола и сульфадемитоксина! Там ящик тяжелый, тебе офицер поможет!
Расулов щелкнул каблуками, жадно, весело оглядывал молодую женщину,
пока она вставала, стройная, свежая, в своей стерильной белизне. Они ушли, и
Калмыков заметил, как быстро и страстно протянулась смуглая рука ротного к
дверной ручке, успев накрыть хрупкие женские пальцы.
— Я все раздумываю,— продолжал доктор, усаживая гостей на медицинскую
кушетку.— Хочу взять пару отгулов и уехать с женой в Бамиан. Уж скоро контр­
акт кончается, обратно в Союз пора, а в Бамиане не был. Хоть снимки сделать.
Говорят, восьмое чудо света. Вырезанная в горе статуя Будды высотой с десяти­
этажный дом... Советуете ехать или нет? Вы обстановку знаете.
— Я бы советовал переждать, Степан Григорьевич,— осторожно отговаривал
Татьянушкин.— На дорогах неспокойно. Два дня назад у Лагмана остановили
машину чешского советника. Избили его и шофера, а потом отпустили. Подожди­
те немного, Степан Григорьевич!

— Видно, не попаду в Бамиан. Хотел поехать, да все откладывал. Летом ездил
в Джелалабад, колесо спустило. Афганцы узнали, что “шурави”, сами размонти­
ровали, заклеили, ни копейки не взяли. А теперь не рискну.
— В Бамиане спокойно, а под Джелалабадом бои.
— Я знаю. К нам командира корпуса привезли. Три часа оперировали. Пуля —
в брюшную полость!
Калмыков вспоминал движение батальонной колонны из Баграма в Кабул,
выстрел из засады, распростертого у дороги стрелка. Он, комбат, был частью
горючей смеси, разлитой в кишлаках и садах.
Дверь отворилась, и вошел человек, узкоплечий, сутулый, в неловко сидя­
щем костюме. Лицо его поразило Калмыкова. Черные сросшиеся брови, тревож­
ные глаза, прямой длинный нос, похожий на клюв, маленькие, плотно сжатые
губы. Вошедший увидел Калмыкова, глаза их встретились, и Калмыков испытал
похожий на страх толчок. Что-то беззвучно простонало в нем, словно был подан
знак, а он не мог его разгадать. Видел,— в глазах человека промелькнула тоска.
— Входите, Николай Николаевич,— приглашал его хозяин кабинета.— Я
вам по вашему списку все приготовил. Все сердечные препараты, как вы просили!
— Николай Николаевич, я вам сегодня звонил, хотел сообщить,— Татьянушкин привстал навстречу вошедшему, в голосе его звучала предупредительность и
почтение.— Из Москвы для вас груз пришел. Можете заехать на виллу, он вас там
дожидается.
— Зайду... Не теперь... Спасибо...— человек топтался у порога, не решаясь
войти.— Сегодня письмо получил... Ж ена написала... Сдох спаниель... Шестнад­
цать лет жил... Как член семьи...
Сказав эту неожиданную фразу, словно для этого сюда и забрел, он попятился
и вышел.
— Личный врач Амина,— сказал Калмыкову Татьянушкин.— Прекрасный
специалист. Живет в резиденции, с Амином и во дворец переедет!
— Куда же Ольга моя подевалась! — сетовал доктор.— Быстро делать ничего
не умеет.
Вернулись Расулов и медсестра, оба взволнованные, не глядя друг на друга,
подчеркнуто сторонились, держались поодаль. Калмыков углядел на розовом
женском пальчике серебряное колечко с голубым зерном. Йа щеках медсестры
еще не остыл горячий румянец. Глаза Расулова, узкие, счастливые, блуждали по
потолку, по стенам и вдруг ярко, жадно устремлялись на нее. Она отворачивалась,
поправляла под шапочкой растрепанную золотистую прядь.
— Медику своему передайте! — врач протянул Калмыкову пачку лекарств.—
Если что-нибудь серьезное, обращайтесь!
Они вышли из госпиталя. Татьянушкин простился с ними, укатил на своей
кофейной “тойоте”, а Калмыков и Расулов уселись в “УАЗ”.
— Я ей говорю: “Да вот же пустая палата!” А она: “Сюда тяжелобольных
привезут!” “А я и есть тяжело больной”,— говорю. И раз, ключ повернул! —
Расулов радостно топорщил усы. В его словах не было обычной мужской похваль­
бы, а звучала нежность, желание продлить моментальное чудо.
Они катили по Кабулу, возвращаясь к Дворцу. У набережной с глиняно-гряз­
ной обмелевшей рекой, куда стекали городские нечистоты, женщины полоскали
разноцветные ткани, а торговцы овощами мыли красные горящие помидоры,— у
набережной они попали в затор, остановленные цепью солдат. Из машины, окру­
женной толпой, они наблюдали через головы в чалмах и накидках: по улице
проходили колонны. Женщины в военной форме, вооруженные автоматами. Дети
с бумажными цветами в пионерских галстуках. Юноши с красными транспаран­
тами. Солдаты с “Калашниковыми”. Они маршировали, скандировали громоглас­
ные, зычные лозунги. И над ними, многократно повторенный на портретах,
плыл Амин, властный, благожелательный и спокойный, повелитель города и
страны.
Калмыков снова испытал тревожный, наподобие страха, толчок. Долгоносый,
чернобровый человек с маленьким ртом жаловался на смерть спаниеля. Между
Калмыковым и этим тоскующим, похожим на тощую птицу человеком была
больная неясная связь. Эту связь замыкал властный человек на портретах, пове­
литель страны и народа.
( Продолжение следует)

поэзия

ПО СОСЕДСТВУ С НАДЕЖ ДОЙ УБИТОЙ...
Несколько слов о стихах Л. Попова.
Стихи Л. Попова по преимуществу осенние, стылые ( такова уж природа в
тех краях, где обитает его муза); да и серых северных красок в них предоста­
точно; а вот серых, “проходных99 стихов нет!Меня прямо-таки завораживает
умение Леонида смело и органично сближать, говоря словами Ломоносова,
“предметы несовмест ныеведь только из этого дерзкого сближенья и рожда­
ется поэтическое, становящееся “проталинкой птичьего свиста в предутрен­
ней муторной мгле99. Эта строка может, без преувеличения, служить
эпиграфом ко всей поэзии Попова “Проталинка птичьего свисте? — какое,
право, чудо!
В стихах Л. Попова зримое — слышится, а едва слышимое — тайный гул,
горестный вздох— становится зримым. Такова магия русского слова, которым
мастерски владеет поэт. Слова ответственного, выношенного под сердцем,
ориентированного — вопреки всем новомодным веяньям и штукарству— на то,
чтобы его услышал родной народ, проживающий “по соседству с надеждой
убитой”.
По-есенински открыто, словно рубаху рванув на груди, обращается поэт
именно к народу, “который, что ни пой — поймет! А не поймет,... не пой99.
Максимализм? Да, конечно. Но именно он делает Попова поэтом истинно
русским.
Предельной полнотой бытия и творчества наполнены такие дивные стро­
ки: “Ах, как сладко я нынче живу — целый вторник уже, целый вторникf9. Как
нужны каждому из нас такие слова, такие вторники самоценной, неповторимой
жизни!
И последнее. Леонид Попов — яростный враг одиночества, “немой пусто­
ты”. Не для него байронические легенды, будто лишь никем не понятый, гордый,
парящий над временем поэт и есть счастливый обладатель “божественного
глаголе?9. Постылая, пустая свобода— к чему она? И поэтическим манифестом
отшельника с зеленых берегов безвестной речки Вохмы звучат стихи:
Но, теряя пустую свободу,
Обретаешь в раздумной тиши
Умиленья сердечную воду
Для бесплодной пустыни души.
Настоящий поэт — это всегда неожиданно, дерзко, сокровенно и созвучно
тому, что в тебе самом.
Леонид Попов — поэт милостью Божьей.
Г. ГУСЕВ

ЛЕОНИД ПОПОВ

“

ОДУВАНЧИКОВ СОР ЗОЛОТОЙ...

* * *
Чем порадую милую ранней весною?
Небогат обиход мой простой.
Не сочтет же она золотою казною
Одуванчиков сор золотой...
Чем утешу хорошую осенью поздней,
Ковда мучит безверия бес,
Коща заткана зябкою роздымью
звездной
Неприютная бездна небес?
Знать бы слово заветное —- летнее,
светлое,
Чтоб дарило теплом в холода,
Чтобы солнышком время встречало
рассветное,
А постылым дождем — никогда...
* * *
Напрочь честная щелочь тоски
Выедает болячки и страхи,
Словно слабую кожу руки,
Словно сальные пятна с рубахи.
Не противься. Такая пора.
Окаянные горькие сроки.
Боль быстра, как замах топора,
Но как помнятся эти уроки!..
* * *
Ничего, какие наши годы!
Не горюй, пока что время есть
И освободиться от свободы,
Посчитав один лишь долг за честь,
И удачу встретить, и проститься,
Отыскать другие города
И в такую юную влюбиться,
Что и не мечталось никоща,
От вины неведомой проснуться,
Болью захлебнуться в час ночной
И в порыве чувства содрогнуться,
Что совсем один, а молодой...
Ничего, какие наши годы,
Время есть: напрасно не тужить,
Пережить и счастье, и невзгоды,
И до сына, может быть, дожить...
* * *
А вот когда на целый свет — один,
И воздух ночи ртом сухим хватаешь,

”

То чей ты друг и чей ты брат и сын —
Не думаешь, не ведаешь, не знаешь.
Ты так один, что даже волком взвой —
Но этот крик ни в ком не отзовется.
И, обежав безмолвный шар земной,
Опять к тебе нетронутым вернется...
♦ * *
На исходе весеннего дня
Понимаю под стынущим небом:
Не теплом, не любовью, не хлебом —
Болью жизнь обделила меня.
Ни золы дорогой, ни слезы,
Ни прощанья протяжного, знобкого,
И не то что приличной грозы —
Даже дождика самого робкого...
Ночь сжимает в клубок горизонт,
Небо рядится в звездную роздымь...
В жизни самое важное — просто,
Но — весомо, и в этом резон:
Только сильный дойдет до конца,
Только верный и вынесет муки,
Только честный не спрячет лица
От свинца, от любви, от разлуки.
* * *
Полумрак, полусвет,
и кругом только снег.
Посерелый,
с сиреневым мертвым отливом,
И ни встречного нет, ни попутчика нет
На дороге пустой — до чего сиротливо...
То ли был уж рассвет,
толи будет рассвет,
То ли день так убог,
толи ночь на пороге.
Заметает поземка угодливо след,
И не видно конца этой долгой дороге...
♦ * *
До дома — всего-то немножко...
Но держит кривая дорожка
В чужих развеселых краях.
“Прости меня, беглого, мама.
Отец, — говорю тебе прямо, —
Вина неоплатна моя”.
Пред вами я вечно виновен
И в том, что дразняще огромен
Тот мир, где я жил да тужил;

ПОПОВ Леонид Николаевич окончил Московский геологоразведочный институт, работал инженеромгеологом в Забайкалье и Центральных Кызылкумах:Был участником восьмого Всесоюзного и первого
Всероссийского совещаний молодых писателей. Автор книг стихотворений “Февральская синица” и
“Обреченный на любовь”. Член Союза писателей. Живет в поселке Вохма Костромской области.

Что дедовский угол мне тесен;
Виновен, что жив — да невесел,
И долг пред землею забыл.
Дорога. Тревога. Разлука...
И нет вам — ни сына, ни внука,
И горько и страшно стареть,
И жизнь словно лето промчалась,
До снега — неделя осталась,
Знобящий ноябрь на дворе...
* * *
Вот затопим красавицу печь,
И бересты корявая речь,
И поленьев тяжелые вздохи —
Об одном: велики холода!
Всем — гореть, а иначе беда,
А иначе дела наши плохи.
В каждой спичке — крупинка огня —
Для тебя, для других, для меня.
Даже в этом унылом полене
Под тугими колечками лет
Спит до срока спеленутый свет,
В нем дыханье былых поколений...
Вот сейчас разгорятся дрова,
Шубы снять — и к столу, но сперва
Сядем ближе к огню молодому
Да подумаем, всяк — о своем,
Да вполголоса песню споем,
Чтоб теплей стало дому родному...
* * *
Нет чувства выше, чем тоска
По родине своей.
Кто приходил издалека,
Тот знает цену ей.
Что там, на родине, сейчас?
Ручьи окрест кричат,
И сумасшедше пахнет наст
В апреле по ночам,
Там воздух помнит голос мой,
Там — мать, отец, — народ,
Который, что ни пой, — поймет!
А не поймет... Не пой.
* * *
Холода... Даже звезды повымерзли.
Ни огня в деревушке пустой,
И собаки последние вымерли
Здесь, за этой забытой верстой.
За оградой — береза продрогшая
Да журавль ледяной на ветру, —
Вот и все. Только лошадь ознобшая
Все равно норовит — ко двору...
* * *
Поздно: учиться “петь-танцевать”,
Шаркать подошвой по жаркому кругу.
Стыдно: поклоны впрок раздавать,
Пылко влюбляться в столичную вьюгу,
Верить пожатью казенной руки,

Честью платить за натужную милость,
Время: свои подытожить долги,
Благо, достаточно их накопилось.
Время: припомнить былые грехи,
Чтоб понапрасну душа не гордилась.
Время: вчитаться в чужие стихи,
Чтоб от своих голова не кружилась.
Время: последнюю выгрести медь,
Но до копейки за все расплатиться,
И до рассвета успеть умереть.
Чтоб вместе с солнцем
свободным родиться.
* * *
Посерели, пожухли сирени,
Вот и лето вступило в права.,
В злую землю вонзая коренья,
Поднялась молодая трава.
Беден край мой,
державой забытый,
Где под гнетом вседневных забот
По соседству с надеждой убитой
Проживает российский народ,
Где к стенаньям политиков глухи,
Вечно в черном, как в пору годин,
С первым утренним светом старухи
За буханкой бредут в магазин...
♦ * *
Зари вечерней алый полог
Над лесом черным ярок был,
Но сумерек текущий щелок
Уже низины затопил,
И скоро во поле овсяном,
В его холодном серебре,
Зари, последней в сентябре,
Последний луч бесследно канул.
Идет октябрь, — иного нрава,
Иного норова пора:
Дождей сварливая орава,
Грязь, бездорожье...
Вечера
Полны тоской да скукой стылой,
Да ветра музыкой унылой...
* * *
Пустое все... Сварю покрепче чай,
Табак — сухой,
а зимний вечер — долог.
Поближе к печке уложу печаль —
Озябла, чай! — и занавешу полог, —
Спи, милая! Надежен старый кров.
Заветный том, припрятанный до срока,
Раскрою вдруг —
и жарко прянет кровь!
Веду себя на дивный праздник Блока.
Вино свиданья пью. Глотаю вновь
Знакомых слов внезапную отраву
И целый мир наследую по праву,
И смерть — на миг,
и навсегда—любовь.

поэзия
МАРИНА СТРУКОВА

С П И Т Е , ТРУС Ы , ВАС С П А С У Т Г Е Р О И
* * *
Над страной забытых молитв
Слышу музыку новых битв, —
Прорываются в высь и в глушь
Вопли наших разбитых душ.
Это музыка — жаркий спор
Поперек и наперекор.
Это музыка — странный бой
И с врагом и с самим собой.
Это музыка — все на слом,
Это музыка — напролом...
Над печалью погасших свеч
Это музыка — меч о меч!

* * *
Мало тех, кто выйдет вон из строя
Всей эпохи, искупив вину...
Спите, трусы, вас спасут герои —
Человека три на всю страну.

Вам легко, ваш путь— к окну от двери,
А кому-то от огня к огню.
Где-то в чистом поле воют звери,
И подходит Пересвет к коню.
Спите, трусы! Этой темной ночью
Свечи загораются вдали.
Ваше знамя, порванное в клочья,
Поднимает кто-то из пыли.
Там идет война за ваше завтра,
Там кому-то вера дорога.
Видно: вами преданную правду
Защищает кто-то от врага.
В вязком иле сытого покоя
Вы навек застыли все равно.
Спите, трусы, вас спасут герои...
Вольным — воля, а спасенным — дно.
* * *
Куда? Защитники Отечества.
Куда? Таланты и вожди.

В 1992 году журнал “Наш современник” опубликовал поэтическую подборку школьницы Марины
Струковой. С тех пор молодая поэтесса (родилась в 1975 году) окончила среднюю школу и Московский
заочный университет искусств (факультет станковой живописи) и сейчас работает учителем иностран­
ного языка на родине — в селе Первая Березовка Тамбовской области. С радостью представляем
читателям новые стихотворения Марины Струковой.

Вы все — пустяк для человечества
И ваше время позади...
Но кто теперь диктует правила,
Переиграв игру судьбы,
Чья власть Историю исправила,
Россию вздернув на дыбы?
Нам без него — дорога узкая,
Давно качались бы в петле,
Но ще же он — надежда русская?
Нет — на Сенатской, нет — в Кремле.
Кому же лавры предназначены
За воскрешение Земли?
И, восхищением охвачены,
Мы наконец его нашли!
...Из-под восторгов общих бремени
На толпы глядя свысока,
Герой сегодняшнего времени —
Торгаш глазеет из ларька.

♦ * *
Правда или напраслина?
Торжество или грусть?
Если Русь будет счастлива —
Это будет не Русь!
Знала я ее, славила,
Только, видит Господь,
Никогда б не представила
Русь — не душу, а плоть.
Эту — робкой и кроткою?
Этот угль — на ладонь?
В очаге за решеткою
Усмиренный — огонь?
Птицу злую, свободную —
Подкормить, приручить...
На скаку запаленную
Тройку — остановить?..

* * *

Русь? — от пыли отмытая
Бесконечных дорог.
Русь? — бездумная, сытая
И в стенах четырех...

Кошельком прикрыв души убожество,
Щеголяя вывесками модными,
Здравствуйте, богатые ничтожества,
Пользуйтесь победами народными.

Стихнет все... Перемелется.
Камень станет мукой.
...Только что-то не верится
В долгожданный покой.
* * *

Из чужого океана званные,
На волне свободы пеной прибыли,
Мы на баррикадах встали —странные,
Ваши же отстаивая прибыли.

Ухожу. Может, и вернусь в этот дом.
На словах — добра не желай,
Перейди мне дорогу с полным ведром,
Чтоб вода текла — через край.

Здравствуйте, веселые, здоровые,
Из народных слез рубли отлившие,
Капиталистические — новые
И коммунистические — бывшие.

Тихо капля за каплей стекают вниз —
Слезы радости или бед,
В хрустале колышется желтый лист,
И металл серебрит рассвет.

Кровь России втихомолку пьющие,
Прикрываясь флагами цветистыми,
И ее клочками продающие...
Руки ваши белые да чистые.

А на дне — как золото, весь песок,
А по краю кайма, как снег,
Отраженья ветвей? —
скрещенья дорог,
Рябь? — изгибы широких рек.

Только вам, богатые, вернуться бы.
Наши ветры злые да угарные.
Здесь порой бывают революции,
И веревок ждут столбы фонарные.

Чтоб всего сполна — и разлук,
и встреч,
И сиянья степных высот...
Но не знаю, захочет ли Бог беречь
Уходящую на восход...

ПРОЗА

АЛЕКСАНДР СЕГЕНЬ

СТРАШНЫЙ ПАССАЖИР
РОМАН-АНЕКДОТ
б
Мальчишки все сгорали от зависти и восхищения, но особенно восторгались
девочки. Нина Волкова сказала:
— Это настоящий героизм. Вот увидите, ему предстоит многое свершить.
И никто не решился возразить ей, потому что прыжки Сашки Чаркина
действительно отличались каким-то особенным шиком и какой-то отрешенной
лихостью. Он по-обезьяньи быстро вскарабкивался на самую верхушку растущего
над прудом вяза, выпрямлялся там в красивую стойку, замирал на гибкой, шата­
вш ейся вершине и, скомандовав самому себе: “Торпеда — пли!”, отпрыгивал от
зыбкого древесного верха. Очутившись в небе, он как-то чудесно зависал в возду­
хе, пальцами вытянутых рук касался мысков распрямленных ног, перекувырки­
вался и затем уже отвесной молнией стремительно впивался в поверхность пруда,
в котором визжали от восторга девочки и стонали в воодушевлении мальчишки.
Нина Волкова очень нравилась Женьке Петухову, и поэтому он огорчился,
коща услышал ее четкую характеристику Сашке Чаркину. “Эх!” — подумал
Женька, вылез из воды и стал забираться на вяз. Но уже очень скоро лезть выше
ему стало невмоготу, и, достигнув своей обычной высоты, с которой он прыгал
солдатиком, Женька с завистью посмотрел на Чаркина, который стоял на берегу
и удовлетворенно вытряхивал воду из ушей. Женька обиделся на Чаркина, что
тому и дела нет до него. Он вздохнул и с чувством досады совершил свой пресный,
никому не нужный солдатик.
Едва он очутился в воде, с ним вдруг произошла странная штука: “Нет!” —
подумал Ж енька и решил во что бы то ни стало забраться высоко на вяз и прыгнуть
в точности так же, как Сашка Чаркин, — сделать в воздухе такую же кульбицию
и войти в воду не рядовым слабацким солдатиком, а бойцовской уверенной рыб­
кой. Он так заспешил к берегу, что даже глотнул изрядно мутной воды пруда,
которая бултыхнулась ему в желудок невкусной скользкой жабой. Забираясь на
дерево, он настолько был полон решимости, что единственная мысль досаждала
ему: лишь бы Нина Волкова видела. “Увидит, — решил он, — я нарочно крикну,
чтоб обратила внимание”. Миновав заветную высоту, Женька на взлете смелости
поднялся еще выше единым махом, но, взобравшись на два метра выше обычного,
остановился, выпрямился на твердом суку и уж было сиганул вниз головой в пруд,
но в какой-то подлый миг опомнился, глянул туда и отшатнулся. Высоко! Так и
остался стоять, выпрямившись. Сердце в груди забарабанило, руки-ноги заледе­
нели, в голове потемнело. Простом минуты три в оцепенении, он стал думать о
том, что можно прыгнуть и солдатиком для первого раза и пока не кричать для
привлечения внимания, но сколько ни думал, внутренне ничего не предпринимал
для совершения решительного шага вниз.
Тем временем все ребята, сгруппировавшись вокруг Чаркина, немного, сме­
ясь и покрикивая друг на друга, погашались, потягали кто кого за носы и уши,
пособирали свои вещички и отправились играть на развалины. Девочки потяну­
лись вслед за ними. Ж енька проследил, как они скрылись с глаз в чаще леса, и
остался совсем один высоко на дереве. Нужно было или прыгать, или спускаться
вниз и догонять товарищей. Но спускаться он не мог по той причине, что обычно
послушная гордость вдруг вышла из повиновения и взыграла, а прыгнуть он не
мог потому, что гордость его никак не могла добиться столь же решительного
пробуждения от смелости. Так он простоял еще минут пять, т ки и ноги стали
затекать, он собрался с духом, посмотрел вниз и сказал сам себе вслух:
— Ну! Раз! Два!..
Сказать “Три!” он уже не смог. Вздохнул очень тяжко и добавил:
Продолжение. Начало в № 6 за 1994 год.

— Два с половиной!..
Больше добавлять было нечего, разве что совсем уж позорное “два с четвер­
тью”. Испугавшись, что руки и ноги начинают слабнуть, Женька осторожно и
медленно полез с дерева вниз. Добравшись до своей обыкновенной высоты, он
неловко спрыгнул в воду, разлаписто шлепнулся о поверхность пруда и ушиб
яички. На берег он выбрался совсем огорченным. Сел и задумался. “Так жить
нельзя, — думал он. — Что же получается г Что я, трус? Так, что ли?” Но признать
себя трусом едва ли кто-нибудь в состоянии, находясь в столь юном возрасте.
Тоща ж енька стал вспоминать свои другие поступки и вспомнил, как активно он
действовал в недавней потасовке с Вовкой Противогазом. “Нет, я не трус”, —
решил он и побрел в заросли, чтобы выжать трусы.
Через некоторое время он принял участие в войне на развалинах, три раза был
убит и дважды ранен, а один раз Нина Волкова сама лечила его ранениё при помощи
подорожника. Медсанбат находился в самом укромном месте развалин, обычно ис­
пользуемом прохожими, но несмотря на характерный запах, исходящий от темнокоричневых кучек, Женька наслаждался тем, что из его коленки сочится настоящая
кровь, а Нина прикладывает к ране наслюнявленные листья подорожника и приго­
варивает: “Потерпи, солдатик, потерпи, братишечка”.
После “войны” ходили снова купаться в пруду, и Женька много раз прыгнул
со своей высоты и один раз даже рыбкой. А Чаркин всего однажды совершил свой
восхитительный полет, но и того было вполне достаточно, чтобы не забывали о его
героизме.
Вечером пошли играть в футбол на пустыре. Парней набралось много, еще и
с Перекатного пришли шестеро, игра завязалась нешуточная. Женька играл
полузащитника, вошел в азарт, здорово выбивал мячик из-под ног атакующих и
сам вел своих в атаку. Наконец в игре наступил для него тот счастливейший миг,
когда он, выбив мяч из-под ног Петьки Двоегонова, отбросил его в сторону, как
раз сбоку очутился Чаркин, они сыграли с ним распасовку, и Женька — не
Чаркин, а Женька Петухов! — с перепугу забил отличную банку.
Счастливый футбольный эпизод особенным образом подействовал на
Женьку — вдруг отлетела прочь охота попусту бегать по пустырю, располо­
женному за рабочими вагончиками и свалкой металлолома; сделав вид, будто
подвернулась нога, Ж енька отковылял в сторону, а после совсем исчез. Он
пошел на пруд, ще не было ни души, медленно, словно боясь расплескать уве­
ренность, разделся и так же медленно полез на дерево.
И вот он уже снова стоит на том самом суку, на высоте пяти метров, и смотрит
вниз на черную гладь пруда. Солнце садится, все вокруг пронизано оранжевым
предзакатным сиянием, поверхность пруда более чем на треть затемнена длин­
ными тенями деревьев, и туда, в эту черную глубину, нужно прыгнуть рыбкой,
или хотя бы солдатиком для начала, нужно во что бы то ни стало, иначе куда ушло
то веселое воодушевление, загоревшееся в Женьке после того, как именно он, а
не Сашка Чаркин, забил пенку/
Но минуты иссякают одна за другой, и это только кажется, что их так много, на
самом деле они сочтены — и с каждым мигом их остается все меньше и меньше до то­
го предела, после которого станет ясно, что уже не прыгнуть, не перебороть себя.
Накатила внезапная, последняя волна решимости, мальчик уже устремился
внутренне в полет, и чувство парения, чувство свободы пронеслось в нем, взвих­
рилось... И он увидел себя парящим в небе над водной гладью... Но только бухнуло
сердце, и уже в следующий миг он осознал, что все так же трусливо стоит на дереве
и никуда не улетел.
Это была последняя секунда и последний порыв. Испуг зеленой кровью потек
по жилам, толчок ветра качнул дерево, и Женька инстинктивно прижался к
стволу, постоял еще несколько минут без движений, безнадежно стараясь убедить
себя, что должен сделать прыжок, и затем уже начал спускаться. Он даже не стал
прыгать со своей высоты, своя высота была ему уже омерзительна. Убитый горем,
он ступил на землю, оделся и побрел домой.
Весь остаток лета Ж енька Петухов использовал часы, когда на пруду никого
не было, для своей определенной цели — он забирался на один и тот же сук и
подолгу простаивал на нем, внушая себе, что еще миг, и он прыгнет и полетит.
Этот неосуществимый прыжок в сознании мальчика со временем стал приобре­
тать мифическое значение. Все больше удаляясь от реальности, Великии Полет
окрашивался в чудесные краски, дарил мальчику множество воображаемых ощу­
щений — и золото блеснувшего солнца, обволакивающее его, летящего, легким
панцирем; и блаженство невесомости, мягкое и бесконечно долгое; и, наконец,
сам пруд переставал быть обыкновенным прудом, в котором лягушками подолгу
барахтается ребятня, он превращался в то, что вы, быть может, назвали бы маре
этернум, элизиумом или Царством с большой буквы...
Но Великии Полет оставался недостижимым, и мальчик горевал. В минуты осо­
бенной досады он плакал, и большие слезы падали вниз, туда, куда самому мальчи­

ку не суждено было улететь. Так завершилось лето, осенью купания прекратились.
Несвершенносгь Великого Полета постепенно превратилась в болезнь. Но зима эту
болезнь излечила. На другой год начались другие впечатления, потом пришла вой­
на, настоящая, а не такая, что велась на развалинах. Иногда мальчик вспоминал о
пруде и о Великом Полете, но жил он с мамой уже в другом доме, потому что их
прежний разбомбило. Это была одна из немногих сильных бомбежек Москвы, во
время которой, так уж получилось, погиб геройский прыгун Сашка Чаркин.
7
Сук дерева и больничная палата мало чем похожи друг на друга, а точнее, вовсе
ничем не похожи. И мальчик Женька мало чем напоминает Евгения Ивановича. И,
однако, связь времен не нарушается. Одна и та же душа, гордая, но в то же время не­
смелая, связует объекты, казалось бы, неродственные.
Был (честное слово — был!) момент, когда Евгений Иванович почти шагнул
навстречу своему откровению, когда душа его всколыхнулась и вспенилась, стре­
мясь очиститься; но счастливая минута, которой, казалось, не будет конца, кото­
рою, казалось, можно наслаждаться вечно, иссякла так же внезапно, как и напол­
нилась. Юркий зверек, она изловчилась, извернулась и выскользнула из рук
своего ловца, и вот уже он бежит за нею. ломится сквозь кустарник, но где там,
куда там — зверушки уж и след простыл!
8

— Да, много бед с этой пропиской, — сказал Андрей Петрович. — Но ведь и
ее, однако, не дураки придумали.
— Конечно, не дураки, — отозвался Николай, — которые себе теплые мес­
течки поназахапали, те и придумали, чтоб никого больше не впускать.
— Легко ты рассуждаешь, как я погляжу, — возразил Андрей Петрович. — А
как все рванутся, куда их селить, а?
— Все не рванутся, а кого некуда селить, тот, значит, и не нужен тут. А кто
нужен, того найдут, где поселить. Вот рабочий человек, — Николай показал на
Виталия, — спортивные сооружения строит, нужен, так ему бы и нашли жилье,
и не дядя жулик, а государство, и не за кровные башли с бабой в придачу, а за
бесплатно. Так я говорю? Эй, пострадавший!
Виталий не отвечал, и это только раззадорило Николая приставать к нему:
— Ты чего молчишь? Как там твоя душа? Проснулась или нет?
— Она, может, и проснулась, — усмехнулся Андрей Петрович, — да только
он не знает, что с ней теперь делать.
— Ха-ха! Точно! — развеселился Николай. — Калинин! Эй, Михал Иваныч!
Ты что ж это, про душу сказал мужику, а что с этой душой теперь предпринимать,
не объяснил. Что теперь с ней делать-то? Куда ее теперь нести, в загс или в церковь
сначала? Крестить или регистрировать? Или, может, в ломбард? Ну, ты-то чего
молчишь, Калинин? Или у тебя тоже душа просыпается? Ты, часом, после тех
вечеров не пошел ли официантов драть из сострадания? А то расскажи.
— Я не Калинин, я — Яшечкин, — ответил Михаил Иванович хмуро.
— Извиняюсь, ваше степенство, — юродствовал Николай и, надо сказать,
выглядел довольно некрасиво.
— А душа, — сказал задумчиво Михаил Иванович, — с ней чего ж делать, с
ней ничего не поделать, ее беречь надо.
— Ах вон как! — засмеялся Николай. — Слышь ты, новорожденный! Ты
теперь правильно, что ни с кем не разговариваешь. Ты теперь на нас всех должен
плевать с высокой колокольни, потому что у тебя душа, и ее надо беречь. Ее в
музей надо.
Виталий посмотрел на Николая, хотел ему что-то сказать, типа, мол, “пошел
ты! ”, но вдруг улыбнулся вместо этого и сказал:
— Эх, сейчас бы грамм двести и пивка.
— Во! — согласился Николай. — Это нормальный разговор, а то душа-душа.
Понимать надо! Может, и у меня душа, я же не берьевец какой-нибудь! Но и не
агынц Божий.

Часть третья
ПЕСНЯ КУКУШЕЧКИ
1
Дождливым августовским полднем Евгений Иванович Петухов сошел с поез­
да в Риге, Имант Плявиньш проснулся в своем доме в Юрмале на улице Конкор50

дияс и застонал от похмелья, Дылда сказала что-то сонное и невнятное в объятиях
армянина в неплохом номере летней гостиницы “Вайвари” на улице Атбалсс,
безымянный черный кобель с удовольствием перебрехнулся с желтым яростным
псом, охраняющим гребную базу “Динамо” на берегу реки Лиелупе.
Спустя час Евгений Иванович Петухов сошел с электрички на станции Майори и, обнаружив, что дождь усилился, долго не мог решить, доставать из чемо­
дана зонтик или не доставать; Имант Плявиыып окончательно разругался со
своей женой Дзинтрой и ушел из дома, хлопнув дверью; Дылда, покидая неплохой
номер летней гостиницы “Вайвари”, произнесла свою дежурную при прощании с
мужчинами фразу: “Чао, бамбино, подрасти маленько”; безымянный черный
кобель получил совершенно незаслуженного пинка от уборщицы пансионата
“Селга” на улице Турайдас.
'
Еще через полчаса Евгений Иванович стоял перед администраторшей панси­
оната “Веселиба” на улице Эрглю и говорил:
— Ну я вам что? Мальчик? Что значит “погуляйте”?
А та ему:
— Я ше вам говорю, чшто через некоторое вриемя ваше миесто ассвабадитсса
и тоща мы вас сможием подселить.
— Я — человек только что после операции, — сказал Евгений Иванович. —
Я не могу с тяжелым чемоданом долго разгуливать.
* Имант Плявиньш в эту минуту подошел к пивному ларьку в конце улицы Плиекшанса и с досадой обнаружил, что пива нет. Тоща он произнес фразу на латыш­
ском языке, изрядно нафаршированную русскими непристойными ругательствами,
смысл которой сводился к тому, что приезжие оккупанты выпили все пиво.
Дылда же, хотя и получила пятьдесят рублей от армянина, решила сэконо­
мить на электричке — чего там, всего-то одна остановка от Вайвари до Асари —
и прогадала, вляпалась в контролеров. Разменивать чудесный полусотенныи би­
лет, новенький и хрустящий, ей никак не хотелось, и она стала ругаться с конт­
ролерами, те сказали, что отвезут ее в Ригу, и так она проехала до Дубулты и
только там, наконец, согласилась уплатить штраф; но сдачи у контролеров не
было, и, проругавшись с Дылдой еще от Дубулты до Майори, они ее отпустили ко
всем чертям. Безымянный черный кобель проковылял мимо Дылды, стоящей на
перроне в Майори, и подивился смешению запахов, исходящих от нее: губная
помада, духи “Клима”, естественный запах тела, острый запах армянского муж­
чины, четыре или пять запахов мужского одеколона различных сортов, коньяк,
сухое вино, рижский бальзам, лак для ногтей, табачный перегар, подмышечный
дезодорант, шерсть, нейлон, шелк, карамель, резина, мята и в довершение всего
кошка, поглаженная не далее, как часов восемь назад. Он слегка остолбенел,
почесал задней лапой себе бок и пять раз подряд брезгливо и с отвращением
чихнул.
Не прошло и четверти часа, как Евгений Иванович, оставив вещи на хранение
у администраторши, все-таки решился пойти погулять, и вот он сидит в только
что открывшемся пивном баре, а вежливый официант уже несет ему графин пива.
“Это хорошо, — подумал Евгений Иванович. — Это приятно. Этого у них не
отнять. Ничего не скажешь, культурная нация. Только пришел, уже все подали”.
Он стал макать пластики тминного сыра в соль, есть их и запивать пивом. От двух
первых кружек Евгений Иванович, давно не употреблявший спиртного, захме­
лел. От этого Латвия показалась ему еще приятнее, он стал вслушиваться в
латышскую речь за соседним столиком и пришел к выводу, что само звучание
местного языка не лишено мелодичности. Зал быстро заполнялся, и свободных
столиков уже не было в тот момент, коща, непохмеленный и злой, в дверях
появился Имант Плявиньш.
Наконец, Дылда, опять же без билета, приехала в свою Асари, и коща она
сошла с электрички, некий молодой человек обратился к ней довольно игриво:
— Девушка, а девушка!
Она посмотрела на него и сказала весьма томным голосом:
— Ой, как мне все это осточертело!
Дождь стал смягчаться, он уже не шел, а покалывал мелкими иголочками;
черный кобель, уже забыв о длиннорослой девице, шибанувшей ему в нос истери­
кой запахов, бежал по улице Юрас и думал свою темную собачью думу.
2
Увидев в дверях пивного заведения человека с синим носом и мокрым, при­
липшим ко лбу косяком чуба, Евгений Иванович подумал: “Бывают же и у них
подобные”. В следующий же миг он с неприязнью увидел, что подозрительный
тип направляется к его столику. Евгений Иванович оглянулся по сторонам и со
вздохом отметил, что все столики заняты. Не говоря ни слова, похмельного вида
человек сел рядом с Евгением Ивановичем, хотя два стула напротив были тоже

свободны, и логичнее в таких случаях бывает сесть не рядом, а напротив, коль уж
ты садишься за один столик с неизвестным тебе человеком. Это показалось Евге­
нию Ивановичу подозрительным — уж не приставят ли ему нож к ребрам и не
принудят ли снова выкинуть какой-нибудь фортель типа поездки в Ленинград?
Он слегка отодвинулся и покосился на человека. Впрочем, в профиль незнакомец
выглядел даже приятно, у него был тонко очерченный нос с горбинкой, по-птичьи
полуоткрытый рот и светло-голубые глаза. Незнакомец посмотрел на Евгения
Ивановича и сказал что-то по-латышски.
— Битте зер, — сказал Евгений Иванович и тут же спохватился: с какой стати
“битте зер”! Он поправился: — Простите, я не понимаю по-вашему... — Он еще
больше смутился, потому что чуть было не сказал вместо “по-латышски” —
“по-литовски”.
— Я говорю, не люблю сидеть спиной к двери, — сказал Имант на чистом
русском языке. К чести его надо сказать, что он имел редкий среди латышей
талант говорить совершенно без акцента.
“Не латыш, — подумал Евгений Иванович, — притворяется латышом. И
почему это он боится спиной к двери? Подозрительно”.
— А, — сказал он, пытаясь понимающе улыбнуться. Он собрался отхлебнуть
пива, но в этот миг Имант уже налил себе тоже из принесенного ему только что
кувшина и протянул свою кружку, предлагая Евгению Ивановичу чокнуться. Они
чокнулись, затем Имант выпил подаяд две кружки залпом, счастливо крякнул и
весьма помолодел в лице. Евгений Иванович почувствовал, что уже изменил свое
первое впечатление от этого человека. К тому же, немного поразмыслив, он
вспомнил, что и за ним есть это свойство, на которое он прежде просто не обращал
внимания — он тоже, оказывается, всегда садится так, чтобы не очутиться спиной
к двери. И еще он не любит, когда к нему пассажир садится за спину. Евгений
Иванович в пятый раз за сегодняшний день с тоскою вспомнил садиста-убийцу и
сказал Иманту:
— Я тоже не люблю сидеть спиной к двери.
— Я просто ненавижу сидеть спиной к двери, — общительно откликнулся
Имант. — Моя жена всегда ворчит: что ты за такой привереда! А меня вот хоть
режь, не могу и все!
— Сам-то я в такси работаю, — сказал Евгений Иванович, — и очень не
люблю, когда пассажиры мне за спину садятся.
— Что вы говорите!
— Да. Я даже их прошу иной раз: “Пересядьте, пожалуйста, не сидите у меня
за спиной”. Некоторые из них не понимают. Думают, должно быть, вот чудак
таксист попался. Как вы говорите — “привереда . А я не могу. Даже бесит меня.
Пустая машина, так ты сядь рядом с водителем. Я понимаю, если дамочка
садится — ей там чулки подтянуть, туда-сюда. Но мужик-то, если ты мужик,
садись на переднее сиденье.
— Я тоже так считаю, — сказал Имант. — Ваше здоровье!
Дылда дошла до дома на улице Медню, в котором она снимала уже второй
месяц комнату, и зло оглянулась на преследователя:
— Молодой человеак, я не знакомлюсь на улицеа с незнакомыми мужчинамиа! Между прочиам.
Она сложила зонтик и решительно распахнула калитку, а черный кобель тем
временем получил от жизни толику удовольствия — под скамейкой возле концер­
тного зала “Дзинтари” он нашел кусочек сосиски и с наслаждением его сожрал.
3
В пивной бар уже перестали пускать, настолько он заполнился. Напротив Евге­
ния Ивановича и Йманта сели муж с женой, русские, явно из отдыхающих. Евгений
Иванович и Имант уже довольно оживленно беседовали, чувствуя друг к другу ка­
кую-то необъяснимую симпатию. Может быть, родство душ, а почему бы и нет?
— Вы русский? — спросил Евгений Иванович.
— Нет, я чистый латыш, — сказал Имант. — Многие принимают меня за
русского, потому что я говорю совсем без запинки. Простите, а вам сколько лет?
— Пятьдесят один скоро, а там и не увидишь, как прощай, жизнь, — вздохнул
Евгений Иванович.
— А мне сорок пять, немного только помоложе, давайте на “ты”?
— Валяй. Неужто сорок пять? А выглядишь моложе.
— Прибалты всегда выглядят моложе своих лет. Будем знакомы, меня Имантом зовут.
— Евгений.
— Надолго к нам?
— Я по профсоюзной путевке, пансионат “Веселиба”, двенадцать дней. Так
сказать, для восстановления сил.

— Ну, это мы восстановим, уж можешь мне довериться, двенадцать лет здесь
живу, все в моих руках. Я-то сам в торговле сотрудничаю, все что надо доставим.
Деньжонки немножко есть?
Когда Имант Плявиньш спросил Евгения Ивановича про деньжонки, тот
немного замялся; по странной прихоти законов пространства и времени в ту
самую минуту Дылда извлекла из сумочки сложенную пополам пятидесятируб­
левку, любовно разглядела ее на свет — благо, дождь кончился и за окном
несколько прояснилось — увидела, как положено, два профиля одного и того же
человека, самого человечного; один профиль четкий, в зеленом овале, барельеф­
ный, усы и борода — все чеканное, лоо крутой и крепкий; другой профиль зыбкий,
водянистый, будто в тумане, какой нередко бывает здесь, на Рижском взморье, и
выражение лица у самого человечного человека на этом профиле как бы уходя­
щее, даже слегка несчастное, будто он знает, за что Дылда получила вчера
вечером эту банкноту, означенную его двойным изображением. “Ну и что тако­
го-то! — подумала Дылда. — Я что, своровала или родину продала? я ж человеку
приятное сделала. Между прочим, советскому человеку”. Эта фраза была ею уже
давным-давно придумана на случай объяснения с органами милиции.
Черный кобель, радуясь, что дождь кончился, бежал по мокрому пляжу.
Иногда, когда здесь не было людей, ему нравилось пробежаться вдоль берега моря.
Его смешили чайки, боязливо убегающие прочь; в то же время он понимал, что
там, в море, они, в отличие от него, всегда имеют прокорм, и это не могло не
вызывать уважения. Иногда у кромки воды ему попадались морские козявки-лан­
густы, обладающие таким странным запахом, что он никак не мог распознать их
назначения в мире. Но вообще говоря, подобные экскурсии случались в его жизни
не очень часто. На берегу лишь во время дождя или в первые минуты после него
не бывало людей, а кобель старался быть нелюдимым, поскольку подавляющее
большинство его друзей и родственников в разное время пало жертвою местной
команды живодеров, пекущихся о гигиене курорта. Он, к примеру, никогда бы не
позволил себе открытой полемики на улице с каким-нибудь другим кобелем, у
него для этого существовали определенные точки Юрмалы, в частности, гребная
база “Динамо”, где он уже побывал, кемпинг “Пумпури”, куда он в перспективе
держал путь, и несколько частных домов в Асари, Вайвари и Слоке. Стараниями
живодеров безымянный черный кобель был одним из немногих бродячих живо­
тных Юрмалы. Особенно его удручало отсутствие кошек. Это и спорт, и развле­
чение, и, если хотите, род духовной деятельности. Изначально собака не враг, а ,
друг кошки. Но у кошки иной язык, вилянье хвостом для нее — знак агрессивно­
сти. Поэтому она встает в оборонительную позицию и выпускает из себя все
душевные яды. И тогда уже начинается война, но со стороны собаки, опять же,
война благородная, поскольку, пускаясь в погоню за кошкой, собака хочет лишь
одного — доказать правоту своей миролюбивой политики.

4
— Деньжонки найдутся, — сказал Евгений Иванович, предварительно взве­
сив всю полноту своего доверия к Иманту.
И Евгений Иванович не блефовал. Деньги у него и впрямь были, поскольку
из трагической суммы он истратил лишь двадцать рублей на незаконную покупку
коньяка в вагоне-ресторане по пути из Москвы в Ригу, чтобы развить приятный
разговор с хорошей женщиной Прасковьей Петровной. Таким образом, сумма
перестала составлять собой певучий стихотворный размер “четыре сотенных, три
полсотенных, червонец и три трояка”, гармония разрушилась: “четыре сотенных,
два полсотенных, четвертной, червонец, пятерка и три трояка”. Вместо поэтиче­
ской строки — бухгалтерский перечень.
В кувшине у Евгения Ивановича пиво кончилось. Имант разлил пополам
остатки из своего кувшина, расплатился с официантом за двоих, новые друзья
выпили, и Имант предложил:
— Ну что ж, пойдем теперь примем что-нибудь погорячее?
Евгений Иванович хотел было возразить, что ему бы надо пойти и, в конце
концов, поселиться в пансионате, но он подумал, что вещи его все р а в н о никуда
не денутся, можно совершить вселение и через часок.
Закончив рассматривать армянские пятьдесят рублей, Дылда вытащила изпод кровати чемодан, откопала в нем коробку с колготками и вытряхнула из нее
содержимое. Помимо колготок производства ГДР там хранилось и основное бо­
гатство Дылды, которое она заработала на курорте, — стопочка пятидесятируб­
левок, четвертных и червонцев общей сложностью девятьсот пятьдесят рублей.
Прибавив к этой сумме армянскую пятидесятирублевку, Дылда с наслаждением
констатировала, что ею заработана тысяча. Теперь-то нам ясно, почему с таким
отчаянием девушка не хотела расставаться с деньгами в электричке. Дома, в
Ленинграде, у Дылды уже лежали три тысячи, и теперь, вместе с заработанными

тут, составлялась как раз та сумма, которую с нее потребовал норвежец за фик­
тивный брак.
Возле мусорных баков дубултского пляжа безымянный черный кобель встре­
тил пегую сучку. Коща-то давно они былц в браке, но с тех пор прошло много
времени, их щенки выросли, большинство из них не соблюдало мер предосторож­
ности, которым их учил отец, и они стали добычей команды живодеров. Лишь
изредка черному кобелю доводилось встречать одного из своих сыновей где-то в
Кемери, но едва ли эти встречи можно было назвать трогательными. Пегая же
сучка в последнее время вдруг стала проявлять к черному кобелю странную
заботу, завидев его, бежала к нему, ласкалась, игла след в след, заискивающе
обнюхивая все то же, что по пути обнюхивал он. Вот и сейчас она тут же прилипла
к нему и стала преследовать, нарушая один из главных законов безопасности —
не создавать сворносгь, не собираться больше одного в дневные часы. Помня ту
далекую весну их свадьбы, черный кобель некоторое время позволял ей наслаж­
даться его запахом, но долго это продолжаться не могло, он, наконец, остановил­
ся, оглянулся и предостерегающе зарычал. Она наклонила голову набок и вино­
вато заморгала. Но разжалобить своего давнего супруга ей не удалось. Сделав
несколько раздраженно-порывистых дыхательных .движений, он снова зарычал.
Она поджала хвост и отошла в сторону.

5
Выйдя из пивного бара и вдохнув всеми легкими свежего и влажного после
дождя воздуха, который тотчас составил с легким пивным хмельком некую озор­
ную смесь, Евгений Иванович почувствовал себя абсолютно счастливым челове­
ком. Ему нравилась спокойная прибалтийская походка Иманта, этот местный
житель внушал Евгению Ивановичу полное доверие, тем более что тот, ведя гостя
в какую-то другую, наверняка знакомую лишь ему, местному, точку, поглядывал
на Евгения Ивановича такими добрыми синими глазами, что хотелось поскорее
уж усесться, махнуть рюмочку чего-нибудь покрепче, похлопывать приятеля по
плечу и рассказывать ему нечто задушевное, а то и спеть. Вскоре они подошли к
какому-то кафе, фасад которого чем-то напоминал американский кабак из филь­
мов про индейцев. В кафе оказалось не много народу, и им с Имантом быстро
нашелся столик на двоих. Евгению Ивановичу не терпелось шикануть, и, подойдя
к стойке бара, он попросил, чтобы ему тотчас продали поллитровую посудину
рижского бальзама. Но выяснилось, что тут не продают посудинами, а лишь
распивочно. Тогда он взял два по сто и с торжественной бережностью принес
два бокала на столик. Пожаловался Иманту, что нельзя купить целую посу­
дину.
— Об этом даже не беспокойся, — сказал Имант, любящим взором загляды­
вая в лицо Евгения Ивановича. — Сколько тебе нужно будет поллитр? Две? Три?
Четыре? Сколько надо, столько и достану. Не З]эя на свете живу. Давай выпьем за
твой приезд, я сразу увидел, какой ты хороший человек. Пусть к нам в Юрмалу
приезжают только такие, как ты!
— Ах ты хитрец! — дружелюбно погрозил Евгений Иванович пальцем. — Ну,
спасибо, спасибо. Будем здоровы!
Они выпили по полбокала, и сразу сделалось еще лучше, чем было минуту
назад. Евгений Иванович слегка придвинулся к собеседнику.
— Спасибо, конечно, что ты так обо мне думаешь, но я тебе должен сказать,
что и я не агныц Божий. А кто из нас без греха, так?
— Так.
— Кто без греха, тот не жил, так?
—. Так.
— Вот ты проникся ко мне сразу, а почему? Потому что я заведомо приехал
сюда с уважением. Потому что коща в гости приезжаешь, то надо прежде всего
уважать хозяев, какие у них особенности и традиции, ведь это не враз, это веками
складывается. А другой приезжает... Вот, как я сейчас, допустим, попросил целую
бутьынсу бальзама, мне не дали, такой порядок. А другой бы скандал завеял, да
еще бы заподозрил, что ему не так дают, потому что не местный. Нашему русско­
му швайну везде мерещится, что его не так обожают, как надо. Вот и скандалят
по пустякам. Что, не бывает такого?
— Бывает. Сколько хочешь бывает.
— Вот. А я нет. Я даже бы язык ваш выучил, если бы подольше пожил. Мне
язык ваш, между прочим, нравится. Красивый язык. И песни, наверное, поете.
Вот спой мне что-нибудь тихонечко. Спой, не стесняйся, на ухо.
Имант засмущался и стал оглядываться по сторонам.
— Постой, ладно, не хочешь, я тебе тогда первый спою. Это мамина моей
песня любимая:

Пошла Оля в лес гулять-лять-лять
Да цветочки собирать-рать-рать,
Тихо, все в лесу молчит-чит-чит,
Лишь кукушечка кричит-чит-чит.
Ты, кукушечка, скажи-жи-жи,
Да всю правду доложи-жи-жи,
Сколько лет еще весной-ной-ной
Повстречаемся с тобой-бой-бой.
Стала птица куковать-вать-вать,
Стала девушка считать-тать-тать,
Двадцать, тридцать, сорок, сто-сто-сто,
Ай, спасибо и за то-то-то!
На последних словах песенки Евгений Иванович мотнул головой, махнул
рукой и заулыбался.
— Что, хорошо? Красиво поется? Мама моя всеща это нежно так поет. Выпьем
за наших матерей, ага г
— Выпьем! — Имант перестал смущаться. Поначалу ему казалось диким
пение в кафе в середине дня. Но оказалось, что никто и не обратил внимания.
Вслед за Евгением Ивановичем Имант выпил до дна свой бокал и произнес:
— Моя мать всю жизнь, как заведенная, вкалывала, а что толку — все равно
не разбогатела. Трудом разбогатеть трудно.
— Более того тебе скажу: невозможно. Трудом не разбогатеешь, жульем
только, — промолвил Евгении Иванович, и тут его кольнуло — а это, которое в
кармане лежит, это что — трудом или жульем? И две-три секунды Евгений
Иванович мчался, проваливаясь, в ЛЕНИНГРАД, а за спиной у него мрачный
садист-убийца готов был вот-вот зарезать его, если что не так.
Спасла Евгения Ивановича подоспевшая официантка. Эх, решил Евгений
Иванович, промотать их быстрее и дело с концом! Он попросил два по сто коньяку
и для Иманта чашку кофе.
— Я вот без кофея могу вполне, даже и не думаю о нем никогда, а для вас это
традиционный напиток, это понятно, — объяснил Евгений Иванович Иманту всю
ситуацию.
Когда официантка все принесла, они выпили по пятьдесят граммов, и Иманту
тоже захотелось спеть.
— У нас тоже есть про кукушечку много песен. Вот, например.
Он шутливо встряхнулся, подмигнул Евгению Ивановичу и тихонько спел
по-латышски песенку, такую же недлинную, как про Олю.
— Красиво. Очень даже, — сказал Евгений Иванович. — А теперь переведи.
Имант перевел:
— Там примерно так: “Зачем ты, кукушечка, так грустно поешь? Затем, что
несчастье стоит у твоих ворот. Ничего, ничего, кукушечка, не плачь, я выйду за
ворота и скажу несчастью так: ’’Горе-несчастье, не стой у моих ворот, не то я спою
тебе самую веселую песню, а тоща тебе несдобровать”.
—■Смотри-ка, и по смыслу получается здорово, — развеселился Евгений
Иванович. — Выпьем, чтобы все невзгоды развеялись, чтоб несчастью несдобро­
вать!
Что же касается Дылды, то она в это время спала, й ей снилось, что она бежит
и бежит по пляжу, а ее все хотят ущипнуть, кому не лень.
А что касается черного кобеля, то он не во сне, а наяву бежал по пляжу и уже
косился на людей, стекающихся сюда, чтобы слегка пригреться на выглянувшем
после дождика солнце.
6

Они выпили коньяку еще, потом еще, а потом и еще. Имант рассказал, как
тяжело ему было без отца, с матерью, которая надрывалась на работе, и с больной
сестренкой. Евгений Иванович поведал и о своих печалях молодости. Жизнера­
достное настроение постепенно сменилось грустью — впрочем, тоже приятной для
сердца. Евгению Ивановичу захотелось перекусить, и они взяли ветчины, шпрот
и по столичному салату. Заговорили о женах.
— Моя оказалась профурой! — в сердцах признался Имант. — Массажист...
массажист ходил к ней. Спина у нее стала болеть, и нанялся к ней ходить молодой
массажист. Я сразу намека не понял, но сразу сказал, чтоб только в лифчике и в
трусах. Потом гляжу — уже без лифчика, а иначе, говорят, нельзя. Потом как-то
раз прихожу домой — хоп! — и застукал их. “Ага, — говорю, вот какой у вас
массаж! Чтоб духу его больше тут не было!” Выгнал его, а этой заразе такого
массажа показал, что на всю жизнь запомнит. Потом поехал в Цесис, при­

езжаю, а у них снова массаж идет полным ходом. Выгнал ее, как заразу.
Евгению Ивановичу стало просто невмоготу — вот до чего жаль Иманта!
— И плюнь! И плюнь! И забудь, не переживай!
Но скорбь не утихала в Иманте:
— Нет, ты скажи, почему это такое мне? Что, мало у меня в жизни было
плохого? Нет, ты скажи, почему оно так стало, почему жены паскудствуют? Ведь
в старину такого не бывало.
— Нет, — согласился Евгений Иванович, — в старину такого редко бы­
вало. Потому что тогда жили чин-чинарем, жена за мужем, как за каменной
стеной. Я все больше думаю, что зря разлучили с народом... это... церковь.
Тогда никакою массажа не нужно было, потому что нравство было хорошее,
здоровое.
— Вот это ты в точку, Евгений! — молвил Имант, глядя на собеседника
проясняющимся взором. — Правильно по-русски говорится: креста на нас нет. На
тебе есть крест?
— Нету, — признался Евгений Иванович, а сам подумал: “Точно ли, что в
кресте дело? Может, это мракобесие, религиозный дурман? Вон и Шурка-дура
тоже все про крест и знамения”.
— И на мне нет креста, — сказал Имант, извлекая из-за шкирки цепочку. —
Вот, цепочка — голая. Я иногда думаю, хорошо бы на нее крестик повесить, и не
могу. Почему это?
— Да разве дело в крестике? Попы толстопузые, вон, тоже крестики
носят, — нерешительно произнес Евгений Иванович, опасаясь, как бы не внести
разлад в беседу.
В этот момент спящая Дылда перевернулась с одного бока на другой, на шее
у нее, встретившись с лучом солнца, сверкнула золотая цепочка, а медальон с
эмалевым изображением Моны Лизы Джоконды закатился под мышку.
Безымянный черный кобель, свернув с пляжа, добрел до железной дороги и
побежал вдоль нее, оставляя за своей спиной темно-серый силуэт кирхи.

И вот настала минута, когда Евгений Иванович понял, что именно этому
человеку он сможет и должен рассказать страшную историю, имя которой ЛЕ­
НИНГРАД.
— Слушай, — сказал он и с чувством взял Иманта за плечо. — Давай теперь
выпьем за тебя. Нет, не отказывайся! Имант, друг! Вот я что тебе скажу: так редко
встретишь человека, так редко! Едешь, ходишь — ау! где вы, люди: Двуногих
много, а все не то, все не то... А тут я ехал и не знал, что встречу тебя. Давай
обнимемся с тобою, брат!
Они соединились в теплом объятии.
— Я теперь тебя никуда не отпущу! — продолжал Евгений Иванович
жарко. — Вот сколько дней здесь пробуду, хочу, чтоб ты был рядом. А потом
письма будем друг другу писать по переписке. И в Москву ко мне приезжай —
лучший гость! Ты чистый человек. Брат ты мой! Я, знаешь, что... Знаешь, что! Я
тебе, только тебе одному расскажу такое, такое, что со мной приключилось. У тебя
волосы дыбом... Я никому, только тебе, потому что ты один такой на всем белом
свете. Научи меня по-латышски блям-блям-блям-балдис-малдис. Нет, погоди, не
прям щас! Щас я тебе все расскажу. Приготовься. Слушай меня, как на духу.
Давай выпьем, и я тебе все рассказу.
Пока они выпивали, Евгений Иванович почувствовал, что в самой середке
груди у него вдруг что-то замкнулось, тут же он как-то враз опьянел, голова
покатилась вверх и в сторону, и Евгений Иванович даже ухватился рукой за край
стола, так что и скатерть взморгцилась. Он посмотрел на Иманта, лицо которого
было очень внимательным и сочувственным.
— Брат мой! — промямлил Евгений Иванович. — Давай поедем куда-нибудь,
где хорошо. Нам есть куда поехать?
— Ну а как же! — радостно выдохнул Имант. — Мы сейчас, мы сейчас такое
устроим, такое затеем, что держись!
Евгению Ивановичу сделалось тепло и счастливо. Он засмеялся и игриво
спросил:
— Ну-ка, доложи мне, какие у нас планы?
— Планы такие: мы сейчас едем на тачке в одно место, там покупаем,
во-первых, три бутылки бальзама тебе с собой в Москву, во-вторых, берем шесть
бутылок коньяка и всякой закуски, все за мой счет — и никаких отговорок!
В-третьих, слушай сюда внимательно, я договариваюсь, у меня есть две отличные
девочки, чистые, хорошие, никакой заразы, и такое выделывают — двадцатилет­
ним себя почувствуешь! Ты как на этот счет?
— Жмем на всю ивановскую! — махнул Евгений Иванович салфеткой, чув­

ствуя себя ухарь-купцом в загуле, и снова счастливо рассмеялся, а внутри у него
дьявольски щелкнуло: ай да я!
Дылде приснился страшный сон, как будто ее, наконец, изловили и говорят:
“Сейчас будет допрос с применением”. Вводят ее в гестаповскую камеру пыток и
хоть бы спросили про что-нибудь — про норвежца, про деньги, про незаконную
торговлю своим телом, которое наверняка принадлежит не ей, а государству —
она бы и брыкаться не посмела, выдала бы все свои секреты и покаялась, а там
ведите по этапу хоть в Воркуту, а если помилуете — пойду по комсомольской
линии работать; так нет же — молчком, молчком, угрюмо подтаскивают ее к
станку пыток, втыкают под мышку раскаленный красный крюк и на этом крюке
начинают подтягивать к потолку. Что ж это за допрос без вопросов? — хочет
крикнуть она и не может, лишь завывает от боли. А они и сами отвечают, глумясь:
“Все мы о тебе и так знаем, а по инструкции нам положено провести допрос с
применением. Для отчетности”. В ужасе просыпаясь, Дылда первым делом вы­
тряхивает из-под мышки раскаленный крюк, а это и не крюк вовсе, это Мона Лиза,
в скобках Джоконда, смотрит на Дылду и ухмыляется загадочной и гениальной
усмешкой, мол, все я про тебя и так знаю, паскудочка. Еще все впереди, попа­
дешься ты мне на крюк, попадешься.
Перебегая через железнодорожное полотно, по которому приближалась элек­
тричка, черный кобель впопыхах не заметил острую склянку и сильно поранил об
нее лапу.
8
Наели-напили на двадцать девятьрублей.
— Имант, Имант, не смей, ты мне брат, я при деньгах! — запричитал Евгений
Иванович и отстегнул официантке четвертной и пятерку. Та от души поблагода­
рила, и Евгений Иванович в который раз за сегодня подумал: “Хороший народ,
вежливый. За рублишко весь тебе палдис-балдис, не то, что наши — только
поморщатся”.
Выйдя на воздух, Евгений Иванович удивился — ему-то казалось, так долго
сидели, что уж и стемнеть должно было, ан нет, светило солнце, как по лестнице
перебегая по ступенькам длинных колбаскообразных облаков.
Поймали частника. Тот спросил, куда ехать, и Евгений Иванович глупо
пошутил:
— В Ленинград, хе-хе-хе!
— Понял, — сказал частник. — А если серьезно? Мужики, у меня в распоря­
жении только полчаса.
— Ничего, — сказал Имант, — мы успеем. Сейчас, пожалуйста, в Вайвари,
к гастроному.
Какое-то слово грузинское, подумал Евгений Иванович, так грузины говорят:
“вай-вай”. И он запел:
— Долго я бродил среди скал, я могилку милой искал...
Спохватился:
— Погоди-ка, Имант. Давай, чтоб у меня душа на месте, заедем в п-нси-нат,
а то у меня вещи у адмистраторпш.
— Оп! Правильно! — тоже спохватился Имант, они подъехали к пансионату
“Веселиба”, и на сей раз все было как по маслу — сосед Евгения Ивановича
появился, Имант сам отнес чемодан Евгения Ивановича в номер, где их встретил
благодушного вида мужчина, назвавшийся Володей. Он сразу расположил к себе
Евгения Ивановича, и тот стал уговаривать его ехать с ними:
—Зря! Пожалеешь! — воскликнул Евгений Иванович. — Там такие нас ждут
русалочки! Имант, возьмешь еще пару русалочек для Володи?
— Вообще-то с этим делом получится сложнее, чтобы еще одну лишнюю
единицу. Скорее всего, ничего не может получитсса. — ответил Имант, почему-то
с сильным акцентом. Должно быть, для смеха.
— Сложнее? — почесал в затылке Евгений Иванович. — Ну тогда ладно, само
собой отпадает. Не судьба тебе, Володь. А туалет? Где туалет здесь? Ага, вот он.
Минуточку, я сейчас.
В туалете Евгений Иванович вдруг проявил некоторую расчетливость. Про­
верив свои наличные, он вернул в карман сотенную и пятидесятирублевку, а
остальные, выйдя из санузла, положил в чемодан, сделав вид, что ему там нужно
что-то проверить. И нехорошо получилось — кажется, Имант заметил. Хотя
почему нехорошо-'то? Что тут плохого?
Дылда поняла, что ей уже вовсе не хочется спать и нужно пойти немножко
поплескаться в море, освежить загар, а то лезет в психику какая-то пакость.
Несчастный кобель, терпя и повизгивая, на трех лапах проскакал к реке
Лиелупе. Рана кровоточила, и он принялся ее зализывать.

Когда вышли из пансионата, Имант стал придерживать шатающегося Ев­
гения Ивановича, и братские чувства проснулись в том с еще большей силой.
Внимательно посмотрев в лицо своего неожиданного друга, Евгений Иванович
понял, что этот человек может все — устроить феерический праздник с чудес­
ными и голыми девушками, с которыми, может быть, даже и не потребуется
изменять жене, а если и потребуется, то так, чтобы забыть все и сделать серь­
езное предложение, и начать жизнь сначала, на втором дыхании, и вкусить
неизведанного и страшного, но счастливого, глубокого чувства любви к женщине-судьбе. И забыть о ЛЕНИНГРАДЕ, не мучать себя, не терзаться, иску­
пить грех сердечной полнотой.
— Спасибо тебе, Имант, за все, — сказал Евгений Иванович, обнимая това­
рища.
— Брат мой! — воскликнул Имант, принимая Евгения Ивановича в свои
объятия.
Так, обнимая, Имант усадил Евгения Ивановича на заднее сиденье, сам сел
спереди, и они отправились в Вайвари.
— Имант, —■задорно обратился к другу Евгений Иванович, — а русалочки
какой масти будут, черненькие или беленькие?
Ему очень хотелось, чтобы частник непременно знал, на какие подвиги со­
брались двое подвыпивших гуляк.
— А тебе какие больше нравятся? — спросил Имант.
—■Мне бы чернявенькую хотелось бы сегодня, — с видом непревзойденного
ловеласа ответил Евгений Иванович и причмокнул.
— Организуем тебе такую. В кудряшках сгодится?
— В кудряшках? В самый раз будет.
Такой разговор доставлял Евгению Ивановичу неизъяснимое наслаждение.
— Евгений, — сказал Имант, — ты прости меня, у меня сейчас совсем нет
денег. Завтра я получу очень много, и дальше все развлечения уже будут на мой
счет. Мне так стыдно, все-таки ты мой гость.
— Имант! Перестань! — обиделся Евгений Иванович и протянул другу сто
рублей. Тот взял и сказал, что еще рублей бы двадцать-тридцать для полноты
счастья. Евгений Иванович отдал и пятидесятирублевку. Вскоре подъехали, ма­
шина остановилась в предназначенном для стоянки месте, метрах в сорока от
гастронома. Евгений Иванович хотел тоже идти, помочь Иманту все дотащить, но
Имант и тут проявил к Евгению Ивановичу заботу:
— Евгении, не волнуйся, я все сам. Ты посиди, отдохни. Ты запьянел немнож­
ко, а там мало ли — милиция. Расслабься. Нас ждут великие дела!
Он положил руку Евгению Ивановичу на ухо и слегка похлопал горячее ухо
горячей ладонью. Потом открыл дверь машины и вдруг оглянулся на Евгения
Ивановича с тревогой во взгляде:
— Может быть, ты мне не доверяешь? Ты доверяешь мне, брат? Веришь мне?
— Верю, — кивнул Евгений Иванович и подумал: “А вдруг обманет? Зачем
спрашивает?”
— Спасибо, брат. Человеку так нужно доверие! — произнес Имант, и Евге­
нию Ивановичу сделалось очень стыдно за свою подозрительность. Он покраснел
и откинулся на спинку сиденья. Имант ушел.
Выйдя из дому, Дылда встретилась со своей хозяйкой и поцапалась с ней.
Намеки какие-то, попреки, да какое ей, собственно, дело, как Дылда проводит
свое свободное время и есть ли у нее в Ленинграде муж или жених! В разгневанных
чувствах Дылда вышла на улицу Медню и нос к носу столкнулась с сегодняшним
преследователем.
— Ой, какая встреча, это опять вы! — заулыбался он.
— Молодой человеак, вы что, шпионите за мной? — возмутилась Дылда, но
и возгордилась, что на нее так основательно клюют, хотя если бы она умела
мыслить, то, пораскинув мозгами, могла бы понять, что только безумный мог
прождать ее столько времени, покуда она спала, и что скорее всего эта повторная
встреча — чистая случайность, просто он опять шел по улице Медню и надо же
было так совпасть.
Если бы черный кобель умел мыслить, как люди, то, сидя на берегу реки и
страдая от ранения, он бы горестно размышлял о том, сколько в этой жизни
коварных и болезненных подвохов, сколько опасностей и несправедливостей. Но
после он бы, конечно, смирился с миром, заметил бы, как хорошо сидеть на
залитом солнцем берегу реки, а может быть, даже пришел к выводу, что без
подвохов и опасностей тоже не обойтись, ведь с их помощью живые существа
осознают себя, стремятся к усовершенствованию своей натуры и прочее, прочее,
прочее. Но черный пес просто сидел на берегу, просто переживал боль и просто
радовался, что жизнь не приостанавливает своего течения.

Спустя уже минуты три частник спросил:
— Вы что, хорошо его знаете?
Евгений Иванович обеспокоился:
— Нет, сегодня только познакомились, а что?
— Ну так пошли бы все-таки и посмотрели, где он. Мало ли что. Идите-идите.
Евгений Иванович прислушался к совету частника, вылез из машины и напра­
вился к гастроному. В глазах у него все мельтешило, но он все же увидел, как Имант,
стоя у магазина, остановил такси и впрыгнул в него. Погас зеленый огонек, машина
тронулась и поехала прямо на Евгения Ивановича, которого шатнуло на самую се­
редину проезжей части. Евгений Иванович подумал, что у Имацта что-то не
получилось в этом магазине и он решил быстренько съездить в другой.
— Стойте, стойте! — замахал Евгений Иванович обеими руками. — Имант,
я с вами поеду!
Но таксист вместо того, чтобы притормозить, вдруг резко прибавил ходу и
объехал Евгения Ивановича с левой стороны. Евгений Иванович крутнулся и
сделал неверный шаг вправо. Такси с Имантом легко и спокойно исчезло за углом.
— Куда же это он? — пробормотал Евгений Иванович, хотя ему уже стано­
вилось ясно, куда укатил мимолетный его брат. — Ко всем чертям, вот куда! —
сказал Евгении Иванович и зло сплюнул.
Вернувшись к частнику, он плюхнулся на переднее сиденье и вымолвил,
сгорая от стыда за свою лопоухость:
— Обманул. Укатил. Взял мои деньги и с концами.
— Я как чувствовал, что здесь что-то не так, — вздохнул частник. —Ну что,
куда вас отвезти?
— Он у меня все деньги взял, — сказал Евгений Иванович, хотя в пансионате
же у него были деньги в чемодане, но он попросту не сообразил, что можно
приехать в пансионат и там расплатиться с частником.
— Да что уж там, — снова вздохнул частник, — отвезу так, раз уж беда такая.
— Нет, — отказался Евгений Иванович, которому все больше и больше
делалось стыдно, особенно за то предыдущее свое бахвальство при выборе чер­
неньких или беленьких русалочек. — А вдруг он вернется? Ведь мы же договори­
лись. И он еще спросил, верю ли я ему.
— Ну ждите, ваше дело, только мне уже надо ехать, я и так опоздал уже с
вами, — он посмотрел на часы и добавил: — Ч-черт!
— Подождем еще пять минуточек? — жалобно допросил Евгений Иванович.
— Да не могу я, поймите! Да и без толку, клянусь вам. Я сразу понял, что он
Шахрай.

— Что это — Шахрай?
— Ну, мошенник, по-нашему, по-украински. Я с Украины сам.
— Да нет же, — раскиснув всем лицом, сопротивлялся Евгений Иванович. —
Как же он мог? Ведь мы так долго говорили с ним, так сдружились, он мне всю
жизнь свою рассказал.
— Может, он и адрес вам свой оставил? — спросил частник.
— Нет, адреса не оставил, — признался Евгений Иванович и совсем поник.
— Ну вот видите! Мошенник! Куда вас отвезти? В последний раз предлагаю,
мне уже позарез пора.
— Нет, я подожду его. Извините, что так получилось. Вдруг он все же
вернется...
Евгений Иванович вылез из автомобиля, доковылял до металлического за­
борчика, ограждающего автостоянку, и присел на этот заборчик. По инерции он
все еще не мог поверить, что Имант надул его, и он ждал, что вот-вот прорвется
это тягостное ожидание, приятный латыш, певший песенку про кукушечку, под­
катит на таксомоторе и распахнет дверцу, извиняясь и приглашая.
А Имант Плявинып мчался в таксомоторе по Юрмале и делал все, что было в
его силах, чтобы избавиться от возможного хвоста, — на хорошей скорости они
метнулись в Слоку, и здесь таксист стал недоумевать: клиент сам не знал, куда
ему хочется ехать — то на улицу Тирзас, то к слокскому вокзальчику за булками
для жены, то еще куда-то, названия улиц менялись, как ничто не меняется в этом
мире, — Тербатас, Райниса, Плявиню, Лачплеша... Наконец, водителя осенило:
— Мы что, от милиции прячемся?
Имант молча бросил к рычал/ скоростей червонец и попросил выскочить на
проспект Асару и ехать прямо в Ригу. Лихо же ему было, Иманту-то! Весело и
жутковато — того и гляди из-за угла выскочит на частнике лопух Женя-русский
и пойдет на таран.
Дылда ворчливо, но внутренне подло ликуя, отбояривалась от настырного
ухажера. Пройдя с ним непобедимо по проспекту Валтера, возле станции Асари
она сказала: .

— Гражданин шпион, я иду купаться, между прочим, а там меня ждут такие
друзья, что закачаетесь.
При этом она не выдержала и расхохоталась — ей вспомнилась похабная
песенка, которую она в школе любила петь с девочками: “Я раз пошла купаться,
за мной следил бандит. Я стала раздеваться, а он мне говорит...” — о дальнейшем
содержании лучше прикусить язычок — про кукушечку там нет и речи. Посме­
явшись, Дылда впервые внимательно пригляделась к незнакомцу и вдруг, сама не
зная почему, отметила в его лице что-то знакомое и неприятное, хотя, казалось
бы, среди множества мужчин, с которыми ей приходилось иметь дело, едва ли
набралась бы половина приятных.
— Вот видите, вам и самой смешно, — не без иронии сказал преследователь.
Соскользнувший с тучи луч солнца блеснул в его зеленых глазах.
Черный пес, прихрамывая, брел по берегу реки с востока на запад.

И
Несчастный Евгений Иванович стал трезветь и прослезился. Нет, ему не
жалко было денег, хотя и денег было жалко, но прежде всего заболела душа о том,
как подло, как изощренно, надавив на самые жалостные кнопки, обманул его
друг-латыш Имант.
—- Ведь я называл его братом и грел у себя на груди! — всхлипнул Евгений
Иванович.
Что ж было делать, сколько еще можно было ждать? Евгений Иванович
оттолкнулся от заборчика, уже успевшего намять ему ягодицы, и поковылял по
улице Пиониеру в сторону моря. Он шел и жалобно бормотал себе под нос: “Вот
тебе и кукушечка, ешь твою двадцать восемь! Вот тебе и девочки без никакой
заразы, крути им хвосты! За что же на меня такие напасти?” Так размышляя, он
пересек проспект Асару как раз в ту минуту, коща по проспекту летела машина,
везущая Иманта Плявиньша в столицу Латвии. Евгений Иванович не видел
Иманта. Зато Имант успел заметить унылую фигуру своей жертвы, и в сердце у
него кольнуло одновременно и жалостью и озорством. И, невзирая на жалость,
озорство подвигло его к тому, чтобы высунуться из окна и крикнуть ограбленному
им оккупанту:
— Быдло!
Оккупант не услышал, продолжая понуро брести в своем направлении, а
озорства у Иманта еще и прибавилось, коща, проехав еще немного, на углу Асару
и улицы Стацияс он увидел другую знакомую фигуру. Он попросил водителя
притормозить, распахнул дверцу и весело крикнул:
— Дылдыня!
Для Дылды появление Иманта оказалось спасительным чудом.
— Ой, Имант! — заверещала она. — Приветиак! Ты куда это катишь так с
ветерком?
— В Рыгу. Поехали вместе? Повеселимся?
— Ой, хочу! — еще больше возрадовалась девица и стала забираться на заднее
сиденье. Преследователь помахал ей рукой:
— Чао, красотка. Еще увидимся.
— Кто это еще? — поинтересовался Имант, коща машина тронулась дальше.
— Ой, представляешь, пристал какой-то хмырюга и не отстает. Жулик ка­
кой-то или бандит. Прямо омерзительный, ну просто омерзительный, сил нет!
Имант, хороший, спас меня, дай я тебя поцелую.
— Деньги имею, — сказал Имант, подобрев от чувствительного поцелуя. —
Можно провести неплохой вечерок.
Черный пес, прихрамывая, продолжал брести по берегу Лиелупе с востока на
запад.
12
Латвийское солнце медленно катилось к закату. Уже утихали стуки волей­
больных мячей на пляже, все меньше становилось мельтешение красных и синих
пластмассовых тарелочек-фрисби, а вместе с тем заметнее и даже как-то громче
делались крики чаек. В этот грустный час Евгений Иванович Петухов вышел к
берегу моря в тоске и печали. Его не занимали радостные лица отдыхающих,
успевших все же сегодня отхватить у севера пару-тройку солнечных часов и даже
чуть-чуть подзагореть и искупаться; его не забавляли резвые детишки, даже
потешный маленький армяненыш, черный-пречерный, как будто это была не
Юрмала, а Лас-Пальмас; не восторгал Евгения Ивановича и широкий разлив
моря, словно нарочно придуманный, чтобы смывать с души все временные невзго­
ды. Хотя следует сказать, что прохладный морской запах взволновал Евгения
Ивановича и направил его печаль в несколько иное, лирическое русло.

“Что человек? — думал Евгений Иванович. — Игрушка в руках страстей и
не более того. Закон природы твердит нам, что один пожирает другого, а третий
пожирает пожравшего. Разве не я первый обмишулил преступника, который сам
хотел воспользоваться мной в корыстных целях? На что же мне теперь сетовать
— нашелся иной хищник, подкараулил меня, заманил в паутину доверчивости и
схавал. Ну что же ты теперь, Ймант? Ликуешь? Празднуешь победу? Ликуй,
празднуй, но только берегись — найдется и на тебя плотоядная птица. Может, она
и без никакой заразы будет, а скрутит тебя, голубчика, да заклюет до смерти!”
Так думал Евгении Иванович, сидя на выкрашенной в синий цвет скамейке
и глядя, как над волнами поднимаются и опускаются белые птицы, будто на
ниточках. Быстро развивающееся трезвление начинало скрести душу Евгения
Ивановича, воспалять нутро. Мозг несчастного стал неуклонно заволакиваться
густою тьмой воспоминания о недавнем, в ушах застучало, в желудке заверте­
лось, и вот он уже снова мчался темной ночью в страшное это слово ЛЕНИНГРАД.
А Имант и Дылда уже катили по улицам Риги, и Дылда была на седьмом небе.
Она без умолку щебетала, рассказывая о вчерашней потасовке в “Лидо”, и чув­
ствовала себя влюбленной в своего внезапного спасителя. Собственно говоря, это
была уже их третья встреча, Имант ей очень нравился — он подходил ей по росту,
такой же высокий, как она, и с ним поэтому можно было не стесняться своей
длиннобудылости. Она даже согласна была бы с ним сегодня за бесплатно, лишь
бы он только устроил ей развеселый вечерок. Ведь заветная норвежская сумма
уже покоилась в ее чемодане.
— А хозяйка моя, представляешь, так странно называет чемодан: “кофер”, — поведала Дылда попутно и громко засмеялась.
— Что ж, разве это смешно? — спросил Имант. — Ты просто любишь смех.
— Ой, не могу! — заверещала Дылда. — Сказанул! Что ли ты смех не
любишь? Кто ж его не любит-то! И я люблю, чтоб все вокруг смеха крутилось. А
куда мы едем?
— В “Рыгу”.
— Все “в Рыгу” да “в Рыгу”. Мы уже ведь “в Рыге”.
— В ресторан “Рыта”, глупышка.
Любил ли смех черный беспородный кобель? Знал ли он, что это такое?
Конечно, знал и любил. Его смехом был громкий радостный лай, но редко ему
доводилось громко и радостно лаять. А теперь, прожив довольно долгую по собачь­
им меркам жизнь, он и не жаждал особенных восторгов. Раньше, коща-то давнр,
представляя себе в мечтах, каким мог бы быть его хозяин, он видел сплошные
азарты — пальба из ружья, бесконечные игры, беготня, много котлет и объедков,
шум, гам, громкий хохот, возня с шуточными покусами, и снова объедки, снова
котлеты и даже огрызки сарделек, но только с условием — без всякой там горчицы.
Теперь ему хватило бы немногого: тихонького такого старичка, который подолгу
бы сидел на берегу моря и смотрел вдаль, грустно размышляя о прожитом, а он
ходил бы вокруг, ковырял то тут, то там, время от времени запрокидывая заднюю
лапу и чихая, унюхав отметки какого-нибудь из своих недругов; но большую
часть времени он неслышно лежал бы у ног своего старичка и подремывал, взды­
хая и посапывая. Теперь можно было бы и с горчицей, и без обжорства.
Выйдя на пляж в ьайвари, безымянный черный кобель тщательно оглядел
фигуры немногочисленных отдыхающих, прогуливающихся по побережью в су­
мерках под дождичком, да даже и не дождичком, а так — частою в этих краях
дождевой пылью. Ни у кого, вроде бы, не было особенных намерений прогнать пса
с мест массового отдыха людей, и тут кобель увидел скромную фигуру человека*
на скамейке. Человек сидел и смотрел на море с очень грустным видом. И кобель
инстинктивно потянулся к нему, подошел, встал рядом и тоже начал долгим
взглядом смотреть на море.

13
Евгений Иванович уже давно сидел на скамейке, наблюдая, как сгущаются
сумерки. Хмель его постепенно таял, потом с неба стала сеяться дождевая пыль,
хорошо так лаская разгоряченный лоб. От этого подобия дождичка проходила
сухость во рту и мысли становились благостными. Жалко стало всех людей, к
примеру, взять и того же Иманта — хищник он и продажная шкура, на жалобную
историю о жене, на песенку про кукушечку “дзегузес-бзегузес”, на бальзаммальзам ловит простачков приезжих, как пескариков, ну и чего хорошего? Что
душе-то его достается от этих его подлых рыбалок? Евгений Иванович вздохнул
и произнес полюбившуюся ему мудрость:
— Все мы не агонцы Божии, но ведь и не берьевцы. Нет, не берьевцы, есть в
нас человечье, Имант.
В эту минуту к Евгению Ивановичу подошел черный пес и стал смотреть в
даль моря. Некоторое время Евгений Иванович разглядывал псину, наконец,

кобель оглянулся и, заглянув Евгению Ивановичу прямо в глаза, вздыхательно
вздохнул.
— Так-то, брат, — сказал Евгений Иванович. Пес несколько раз подвигал
хвостом, проявляя свое дружелюбие. Но Евгений Иванович вдруг поморщился.
Он вспомнил, что и Иманта тоже называл братом, и Имант его. Пес насторо­
жился — не пнет ли? Да нет, вроде, не похоже, что пнет. Он потоптался на месте
и понюхал песок под ногами Евгения Ивановича.
— Что, бродяга, каково тебе живется? — поинтересовался Евгений Ивано­
вич. — Неоось по кафе-ресторанам не ходили», за воротник не заливаешь. Нет?
Не ходили»? Хоропшй ты. Может, на тебе никакой заразы и нет, но я тебя гладить
не стану, а то потом от тебя не отвяжешься. Шел бы ты своей дорогой, а то ведь
мне тебе и дать-то нечего, даже ни корочки.
Дабы пес удостоверился, Евгений Иванович пошарил по карманам и, выта­
щив руки, протянул пустые ладони к морде пса:
— Видал-миндал? Сижу тут, гол как сокол, зол как монгол... Подожди-ка,
это что? Не деньги ли? — Он снова сунул руку в карман и извлек оттуда листок
бумаги в линейку, с обеих сторон исписанный разлапистым почерком. Сумерки
были уже густыми, но крупный щедрый почерк легко читался, и вот какие сведе­
ния почерпнул Евгений Иванович из листка бумаги: “он видит насквозь и далеко
вперед и ведет за собой массы пролетареата на бой с белой контер-революцией во
главе с партией. Победа идей Ленина непобедима. Его смерть это горе всех людей
и народных мае. Играет музыка, барабаны бьют, Ленина несут в мавзолей. Поэт
оплакивает его смерть. Читать это невозможно. Слезы народного горя текут.
Мы говорим: “Партия”,
Подразумеваем: “Ленин”,
Мы говорим: “Ленин”,
Подразумеваем* “Партия”.
Это во многом перекликается со стихами о “Советском Паспорте’’, ще тоже
много написано о партии Ленина и Советской Стране. Гениальный Советский
поэт Маяковский воспевает Советскую жизнь при Социализме. Это дело рук
Ленина и партии. А кому-то может быть и чуждо все наше Советское, но его
песенка спета и гибель неотвратима. Лично я считаю, что поэма Маяковского
“Владимир Ильич Ленин” написана мето-”.
Все правильно, подумал Евгений Иванович, аккуратно складывая листок и
возвращая его в карман. Непонятно только, что значит “мето”. Должно быть,
описка — “метко”:П о эм а “Владимир Ильич Ленин” написана метко”. Метко-то
оно метко, да что-то не очень-то народ исправился, не осознал всю глубину своего
народного горя. Вот и попадаются такие: с ножом к горлу и вези их в ЛЕНИНГ­
РАД. Так с печалью в душе размышлял Евгений Иванович, и безымянный черный
кобель вздыхал рядом с ним.
А Имант и Дылда уже неплохо развлекались в ресторане “Рига”, уже при­
кончена была бутылка шампанского и триста граммов коньяка, съедены салаты,
крабы, буженина и заливная севрюга. Ожидалось горячее. Танцы возле помоста
с музыкантами вступали в пору своего интенсивного развития. К Дылде подвалил
молодой человек неприятной наружности, с лицом, густо покрытым прыщами, и
пригласил станцевать с ним.
— Я не распоряжаюсь собой, — сказала Дылда. — Мною распоряжается вот
этот товарищ.
— Девушка танцевать не хочет, — распорядился Имант.
— Хорошо, я подожду, когда она захочет, — сказал неприятный. Когда он
отошел, Дылда скорчила рожу:
— Фу какой! Елце наглеет. Как он вообще решился приглашать!
За соседним столиком привлекала внимание безумно красивая брюнетка в
черно-красном платье с сильно оголенной спиной. К ней ежеминутно подходили
с приглашениями, но она всем отказывала.
— Попробуй ты, — сказала Дылда.
— Не хочу. Лучше пошли с тобой, — предложил Имант. Когда они пробирались
к танцевальному пятачку, прыщавый молодой человек оказался у них на пути.
— Нехорошо обманывать, — дерзко обронил он.
Дылда уже немало опьянела и танцевала с Имантом вызывающе развязно —
терлась о партнера грудью и животом, резко отбрасывалась назад и в стороны так,
что Имант едва успевал ее ловить, а в какой-то миг она вдруг с нажимом провела
ладонью по его ширинке и сказала:
— Что-то не очень чувствуется, что ты в меня влюблен.
— Это мы увидим попозже, — с улыбкой отвечал Имант. Он тоже стал хватать
ее за различные части тела, и так, вызывая неодобрение за некоторыми столика­
ми, они протанцевали два танца.

— Я хочу “Отель “Калифорнию”, — заканючила Дылда, коща окончился
второй танец. — Закажи. Докажи, что ты настоящий мужчина.
Имант пошел к музыкантам, где между ним и ими состоялся торг:
— Ребята, “Отель “Калифорнию” можете?
— А как это будет выглядеть?
— Три рубля.
— Обижаешь, командир. За кого ты нас держишь?
— Пять.
— Отойди, мы не бананы.
— Даю чирик, но чтобы как в Лас-Вёгасе.
— За чирик в Лас-Вегасе не лабают, — с презрением отвечал музыкант, но
протянутые Ймантом десять рублей все же взял и велел своим коллегам играть
“Отель “Калифорнию”. Этот танец Дылда танцевала так непристойно, что пре­
взошла саму себя. Дошло до того, что она, придерживаемая Ймантом за талию,
стала гладить себя весьма эротически по бедрам и задирать юбку почти до труси­
ков. Когда она дошла до стриптизного экстаза, за ее спиной вдруг раздался знако­
мый голос:
— Киска, добрый вечер.
Дылда оглянулась мутным взором и сквозь пелену вожделения увидела се­
годняшнего “гражданина шпиона”. В душе у нее похолодело. Настырный ухажер
с улыбкой Джоконды смотрел на Дылду, танцуя с какой-то крыской.
— Имант! — зашептала Дылда испуганно. — Смотри, это обратно он! Он
выследил меня! Это бандит!
— Надо говорить не “обратно”, а “опять”, — сказал Имант весело.
— Да ну тебя к черту! Он меня прирежет, я как чувствую!
— Так ты ему и нужна, чтоб тебя резать. Не будь дурой, никто тебя не
выслеживал. Просто в Рыге не так много хороших ресторансов.
— Латыш ты, латыш! — улыбнулась Дылда, ероша Иманту на голове
волосы. — “Ресторансов”, а туда же, учит меня по-русски правильно говорить.
Кончился и ‘‘Отель “Калифорния”. Дылда попросила, чтоб Имант еще раз
заказал ту же музыку. Но на сеи раз Имант воспротивился:
— Хватит на ерунду червонцы швырять. За повтор они еще пятнашку за­
просят.
— Что?! Ты им червонец отстегнул?! — возмутилась Дылда. — А морда у них
не треснет? Ну я им сейчас покажу!
Имант не успел ее удержать, и Дылда, подскочив к оркестрантам, устроила
им скандал:
— Суки позорные! Тоже мне, фраера! Простой народ грабите! С грузинов
берите свои чирики! Играйте сейчас же “Отель “Калифорнию” за бесплатно еще
раз!
Те, естественно, от нее только отмахивались, Дылда завопила еще истерич­
нее, ведь она уже была практически норвежской подданной, и если бы Имант не
схватил ее, она забралась бы на подмостки, и неизвестно, чем бы все кончилось.
Грубо держа ее за локоть, Имант отвел извивающуюся и сквернословящую Дылду
за столик.
— Успокойся. Успокойся, — увещевал он. — Не будь лахудрой, Дылдыня, не
доводи дело до милиции.
— Отстань от меня, ты! Подонок! Подлец! Мерзавец! Ненавижу тебя! Так бы
и убила! — змейски выпаливала истеричка. И с чего она так запьянела? Видно, от
чувства выполненного дела и от легкости, осенившей ее сегодня с последней для
Норвегии пятидесятирублевкой. Глупый и стихийный ее гнев перекинулся с об­
наглевших лабухов на невинного Иманта. — Дрянь ты, дрянь! Латыш! Немец!
Отстань от меня! И я тебе не Дылда, меня Викой зовут. Виктория-победительни­
ца, понял? У, фашист!
Имант обиделся и стукнул Дылду под ребро. Она замычала от боли, и тут же
гнев ее сменился на милость. Потирая ушибленное место, она уже не с обидой, а
со страстью забормотала:
— Бей меня! Можешь вообще убить. Ненавижу тебя, медведь юрмалский,
обожаю тебя, обожаю! Поцелуй меня крепко-крепко, изнасилуй меня!
— Ну и дура же ты! — сказал, смягчившись, Имант, привлек Дылду к себе и
крепко поцеловал. Она застонала и затрепыхалась. Сидящие с ними за одним
столиком парень и девушка улыбнулись.
— Скажи им, чтоб они не подглядывали, нахалы, — прошептала Дылда, тая
от состоявшегося поцелуя. — Поцелуй меня еще раз, еще крепче!
— Потом, не здесь, не здесь, — отказался Имант.
— У, мерзавец мой дорогой! — промолвила Дылда, делая губки бантиком. —
Стеснительный мой. Мой немец, мой фашист, мой лесной брат. Покажи мне свой
бандитский обрез. — Она потянулась было к штанам Иманта, но в этот момент
перед ней снова вырос прыщавый парень:

— Как видите, я не отстану, — сказал он, пригласительно протягивая Дылде
руку.
— Уберись ты! — грубо отстранилась Дылда. — Сходи к косметичке сначала.
Тоже мне, фраер!
— За такие слова надо отвечать, — сказал парень со злостью.
— Имант, быренько исчезни его, — сказала Дылда, закуривая сигарету.
Имант вылез из-за столика, взял парня за плечи, развернул его спиной к себе и
резко отпихнул. Парень оказался нетрезвым, он нелепо упал на колени, не сразу
поднялся, а оказавшись опять на ногах, отряхнулся и пошел прочь, даже не
оглянувшись.
В Дылде вдруг произошла революция.
— Ой! — сказала она. — Жалко его. Пойду все-таки с ним потанцую.
— Плюнь, — сказал Имант.
— Нет, пойду. А ты кто такой, чтобы мной командовать? Пусти-ка! — И она
вылезла из-за стола, догнала парня и стала с ним танцевать. Имант хмыкнул,
подошел к красивой брюнетке с голой спиной и пригласил ее. Она, как ни странно,
согласилась. Хотя почему странно? Имант, пусть и имел запойный вид, был
мужчина очень даже привлекательный. Вблизи брюнетка оказалась даже лучше,
чем издалека, — превосходная кожа, искусно наложенный грим, к тому же от нее
исходил такой тонкий и волнующий аромат каких-то дорогих духов, что Имант
решил тут же послать хулиганку Дылду ко всем чертям и заняться этою предста­
вительницею прекрасного пола.
— Мужчина, тот, который с вами, это ваш брат? — спросил он.
— Нет, это мой муж, а что? — улыбнулась красотка. — Вы хотите с ним
познакомиться?
— Всего лишь взять у него автограф.
— Но он не знаменитость.
— Муж такой прекрасной женщины достоин того, чтобы взять у него авто­
граф.
— Вы очень галантны. — Брюнетка зарделась. Имант ей явно нравился.
— А что, если я наберусь смелости и приглашу вас сегодня к себе на загород. ную виллу? — вежливо и приятно улыбаясь, осведомился Имант.
— Я с удовольствием, если это и впрямь хорошая вилла. Но только не сегодня.
Никак не сегодня. В другой день. Давайте отложим.
— К примеру, на завтра?
— Нет, на послезавтра. Оставьте ваш телефон. Тот, который стоит у вас на
загородной вилле.
JBэтот миг к ним подошла Дылда и схватила Иманта за плечо.
— В чем дело, Виктория? — спросил недовольно Имант. — Разве ты не
видишь, что я танцую?
— Ты должен ему дать по морде. Сейчас же! — сказала Дылда, вся пылая. За
ее спиной неподалеку стоял прыщавый парень и пьяно и нагло улыбался.
— Что случилось, ну? — Имант всем своим видом показывал Дылде, что она
ему противна и что ему не хочется никому бить морду в такую минуту, коща
удалось подцепить эдакую красотку.
— Он меня поцеловал в шею взасос. Вот смотри, наверняка остался след!
И впрямь, на шее у Дылды красовалось малиновое пятно.
— Ладно, сейчас разберемся, — сказал Имант с неохотой. — Иди за наш
столик, а я пока провожу даму.
— Трус! — воскликнула Дылда, ушла за их столик, села, достала из сумочки
зеркальце и стала рассматривать след от поцелуя, затем извлекла пудреницу и
принялась запудривать позорное клеймо.
— Дурак! Скотина! Пошел отсюда! Сейчас мой муж покажет тебе небо в
алмазах! — сказала она прыщавому парню, который подошел к ней и следил за
ее манипуляциями с совершенно идиотским выражением лица.
Тем временем Имант вел прекрасную брюнетку к ее столику.
, — Извините, что нам помешали, — говорил он. — Я приглашу вас на другой
танец, если позволите, и тоща дам телефон.
— Это ваша подруга? — поинтересовалась брюнетка.
— Это моя сестра, — соврал Имант. — Весьма взбалмошное существо. Дуре­
ха, никак не может выскочить замуж, вот и таскайся с ней.
— А вы, должно быть, очень любите свою сестру, — лукаво произнесла
красавица. — Так нежно ее целуете.
— Что поделать, родной человек, — сказал Имант, краснея. — Но как вы
могли видеть, если сидели к нам спиной?
— Я все вижу, что происходит вокруг, даже то, что творится за моей
спиной, — таинственным голосом произнесла незнакомка. — Только постарай­
тесь не слишком упражняться в этом самом, — она подвигала взад-вперед крепко
сжатыми кулачками, изображая боксерские удары.

— Постараюсь, — пообещал Имант и поцеловал брюнетке руку, усаживая ее
за столик, — У вас очаровательная жена, — сказал он мужу красавицы, если
только это был муж. — Я поздравляю вас и хотел бы взять ваш автограф, если вы
не против. Только сначала мне нужно произвести кое-какую вендетту.
Он вернулся к Дылде, ще его поджидал пьяненький шалун.
— Ну что, пойдем? — мрачно сказал ему Имант.
— Пойдем, — мотнул головой парень и глупо хихикнул.
Имант схватил беднягу за шиворот и потащил к выходу.
— Только не надо! Только без этого! — изворачивался проказник. — Я тоже
умею!
—Я тебе сейчас покажу, что ты умеешь! — восклицал Имант, ликуя от своего
превосходства над соперником. Выведя парня на лестницу, он аккуратно поставил
его перед собою и ударил кулаком в челюсть. Парень упал и покатился по сту­
пенькам. К его счастью, ступеньки были покрыты ворсистым ковром, и он не
особенно ушибся.
— Хватит или еще? — поинтересовался Имант, стоя наверху и наблюдая, как
побитый поднимается на ноги, и очухивается.
— Не надо больше, — отвечал тот.
— То-то же, — удовлетворенно промолвил Имант и собрался уходить, но
неудачливый соперник остановил его:
— Постойте, я хочу вам кое-что сказать. — Он поднялся к Иманту и стоял
недалеко под ним, на расстоянии пяти ступенек. — Знаете что, я вам не завидую,
что у вас такая подружка. Отдайте ее лучше мне. Возьмите себе другую. Мне ваша
очень понравилась. Я ей заплачу сорок рублей.
Имант немного поразмыслил и сказал:
— А как это будет выглядеть?
— Я договорюсь с ней, вы не волнуйтесь.
— Не прикидывайся. Я имею в виду, что я буду с этого иметь?
— Вы? Лично вы? Хотите червонец?
— Обижаешь, командир. Гони четвертной и делай что хочешь, но с условием:
я ни во что не вмешиваюсь, ничего не знаю. Вся инициатива в твоих руках.
— Хорошо, — сказал парень, достал из кармана кучу денег и отщипнул от
нее двадцатипятирублевку. Имант взял деньги и, оглянувшись по сторонам, по­
ложит бумажку в карман пиджака.
Тем временем Дылду встречали новые неприятности. Едва она припудрилась
и собралась идти смотреть на боевые действия, как вдруг к ней подсел сегодняш­
ний назойливый типчик.
— Ой, с ума сойти можно! — простонала несчастная жертва купли-продажи,
совершаемой в эту минуту на лестнице. — Ну тебе-то чего от меня надо?
— Практически ничего, — произнес приставала. — От вас, детка, мне не
нужно никаких восторгов плоти.
— Ну и катись отсюда! — сказала Дылда, пьяно пошатываясь. — Я, между
прочим, норвежская подданная.
— Одной ногой, моя радость, всего лишь одной ногой, — сказал нахальный
субъект, слегка улыбаясь краешками губ. — А другой ногой ты, моя миленькая,
сама того не зная, стоишь над преисподней.
Дылда напугалась. Откуда он знал, что она еще только одной ногой в Норве­
гии? И что это за преисподняя? Тот свет, что ли?
— Над каким еще таким исподним я стою! Намек не поняла, — с презрением
в голосе промолвила Дылда и вдруг напугалась еще больше, внезапно сооб­
разив — кагэбэшник! Выследили, гады!
Официант принес горячее, еще одну бутылку шампанского и новые триста
граммов коньяку.
— Может, тебе стакан налить, чтоб отвязался? — по инерции продолжая
дразнить, спросила Дылда.
— Человеку, по жилам которого течет не кровь, а чистый спирт, это ни к
чему, — отвечал подозрительный тип.
— Уой! Уой! Держите меня семеро! Какие мы все из себя загадочные! —
артистично протянула Дылда. — Иди отсюда, шпик! Ты не из ЦРУ, случайно? Я
тебя насквозь вижу, не надо тут только строить из себя! Ищейка вонючая! Что,
выследил, да? Выследил? Ну и будь доволен. Иди, зови свое гестапо, хватайте
бедную девушку. А я-то, дура, захотела счастья!
— Успокойтесь, солнышко, я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете, я не
шпик, и не из ЦРУ. Я желаю вам добра. Я ухожу, но на прощанье хочу задать один
вопросик: молилась ли ты на ночь, Дылдымона?
Он встал, поцеловал у Дылды ручку, которую та не успела отдернуть, и
удалился. К этой минуте лестничная сделка уже была совершена, и в зале поя­
вился Имант.

Но вернемся к позабытому и позаброшенному нами Евгению Ивановичу, тем
более что покуда мы наблюдали за развлечениями Иманта Плявиньша и ДылдыВиктории, во взаимоотношениях товарища Петухова и не имеющего постоянной
клички четвероногого существа произошли значительные изменения. Мирная
часть их мимолетного знакомства окончилась, и вот уже несколько минут диалог
велся в повышенно нервозном и даже агрессивном со стороны Евгения Ивановича
тоне.
— Пес! — восклицал Евгений Иванович. — Ты не пес вовсе! Это я — пес! А
ты человек. Нет, ты гиена. Ты изверг мой. Я человека загубил. Пусть он и не
человек, а разбойник и убийца, но не он меня, а я его прищучил. По-срветски это?
По-ленински? Черта с два это по-советски, черта с два по-ленински. Ильича в
Мавзолей положили. За что его так Каплан?.. Но Ленин жил, Ленин жив, Ленин
будет жить. Наша сила, слава и оружие, понял ты? Идеи Ленина бессмертны. Но
посмотри на меня. Разве я достойный продолжатель славных ленинских тради­
ций? Разве меня можно пустить в кодекс строителя коммунизма, если я человека
погубил? Нельзя! Если по большому счету судить, то я Владимира Ильича своей
рукой предал. Меня должна постигнуть Суровая кара. Сказано: заветам Ленина
верны! А я эти святые заветы нарушил. Укуси меня, собака! Искусай меня, на!
Евгений Иванович задрал одну брючину, оголяя костлявую волосатую ногу,
и шагнул этой жертвенной ногою в сторону черного кобеля. Тот, в свою очередь,
отошел на некоторое расстояние и вступил в диалог с Евгением Ивановичем
коротким предупредительным рычанием. Как и положено бродячему зверю, он
был в достаточной мере деликатным и не бросался тотчас на первую подставлен­
ную ему для укуса лодыжку.
— Ага, рычишь! — входя в раж, воскликнул Евгений Иванович. — Рычи,
озлобляйся на меня. Кусай! Я приказываю тебе, ну! Кусай меня! Кому говорю!
Пес еще оаз прорычал и вопросительно проскулил. Какого, мол, лешего тебе
от меня надо?
— Ты не скули, а кусай давай! — рассердился Евгений Иванович, набрался
решимости и, бросившись на кобеля, ткнул его оголенной ногою в нос. От неожи­
данности кобель и в самом деле ощетинился, обнажил клыки и, рыча теперь уже
всерьез, отступил на пару шагов, занял боевую стойку, поджал хвост. Тоща
остервеневший Евгений Иванович закричал:
— Кусай, гад! — и вновь напрягнул на кобеля, размахивая перед его обна­
женными клыками своей худющей и волосатой ногой. Пес клацнул челюстями,
резанул одним клыком ногу отчаявшегося человека и тут же, с досадою скуля,
отбежал прочь на порядочное расстояние. Оглянулся, ожидая, что не оправдав­
ший его мирных ожиданий человек кинется вдогонку. Но Евгению Ивановичу
оказалось вполне достаточно. Он схватился за укушенное, но почти даже и не
поцарапанное место и сказал псу:
— Спасибо, друг. Так мне и надо. Так мне и надо.
Пыл его охладел, сердце вновь наполнилось спокойной печалью, и Евгений
Иванович вернулся на скамейку. Черный кобель в расстройстве чихнул и пошел
куда глаза глядят, подальше от места преступления.
В это время Имант Плявинып вернулся в зал ресторана “Рига” и победоносно
направился к Дылде — доложить, что обидчик ее доблестно повержен. Однако он
не встретил с ее стороны никакой заинтересованности в событиях на лестнице.
Дылда вся дрожала и бесилась, охваченная новыми волнениями и уже забыв про
нахального целователя шей.
— Имант! — взмолилась она. — Вон видишь того типа? Ну он самый, который
приставал ко мне сегодня в Юрмале.
— Что, ему тоже морду бить? — рассвирепел Имант.
— Нет, ему не надо. Лучше скорее расплатись и уведи меня отсюда. Он мне
такое наговорил, такое сказал, что ои!
— Что такого он мог тебе сказать? Отматерил, что ли? Так можно подумать,
ты мата не слышала.
— Имант! Он все про меня знает. Он всю мою подноготную.
— Какую еще подноготную? — Дылда ужеоткровенно раздражала Плявиньша.
— Он знает, что меня Дылдой зовут!
— Удивила. Об этом каждая собака знает. Вспомни получше, может, спала с
ним?
— Дурак! Я не спала с ним. Вообще в первый раз сегодня вижу. Я с тобой
только спала.
— Не бреши, — грубо сказал Имант, — тебя вся Юрмала знает, чем ты
промышляешь. Можно подумать, ты с меня денег не брала за спанье. Не спала с
ним, так кто-нибудь другой про тебя сказал, тот, с которым спала.
— Пусть так, — покраснела Дылда. — Но мне он сейчас такие вещи говорил.

Ты, говорит, перед сном молилась, Дездемона? Ты, говорит, одной ногой над
пропастью стоишь, над могилой.
— Можно вас пригласить на таныц? — спросил подошедший к ним загорелый
среднеазиат. Вид его был довольно безобидный, да еще вдобавок правая рука его
была в гипсе и висела на перевязи.
— Уйди ты! — вскрикнула Дылда. — Надоели вы все!
— Зачем так? — спросил среднеазиат. — Я хорошо буду вести, ничего такого
не позволю, клянус. Мне только потанцевать, я из Афганистана приехал, так
давно с девущка не танцевал...
— Катись ты в свой Говнистан! — нагрубила бедному среднеазиату Дылда.
— Абидно, да? Зачем так, да? — пробормотал среднеазиат и отошел.
Среднеазиата тут же сменил прыщавый.
— Обратно этот! Имант, двинь же ты ему, наконец, в чухальник! — воззвала
со стоном Дылда.
— Мы ругаться с вами не станем, — сказал Дылдин перекупщик. — У меня
к вам конкретное деловое предложение.
— А ну катись отсюда к ...! — заорала Дылда. Негодование ее перешло
границы цензурных выражений. — Не понимаешь человеческого языка? Я сказа­
ла тебе! Пошел на ..., понял?
— Не понял.
— Не понял?
— Не понял.
— Имант, прошу тебя, ну прошу, уйдем отсюда! — взмолилась несчастная
жертва купли-продажи.
— Успокойся, — трезво произнес Плявиньш. — Не нервничай. Что тебя
забрало? Пойди, потанцуй. Смотри, какой хороший человек. Может, он тебя
замуж возьмет.
И Имант жестоко усмехнулся.
— Пошел ты тоже куда подальше! — вспыхнула еще больше Дылда, встала
и направилась к выходу.
— Куда же вы? Я не люблю так, — хозяйски обратился к ней прыщавы!
парень и схватил ее за волосы. Дылда в гневе обернулась и полоснула парня
ногтями по щеке. Три царапины на щеке прыщавого мгновенно окрасились
кровью. Он отпустил волосы Дылды и схватился за щеку. Кровь из царапин
сочилась здорово, а парень еще и размазал ее по всей щеке.
— Эй, вы, перестаньте! — возмутился Имант и бросился вдогонку за Дылд» й.
По пути он все же притормозил около красивой брюнетки, муж которой, по-ь^
димому, отлучился в туалет, и, слегка наклонясь, прожужжал:
— Я провожу сестру до таксомотора и моментально вернусь.
Красавица одарила Иманта благосклонной улыбкой Джоконды, и Имант
побежал догонять распаленную Дылду.
— Дылда, я провожу тебя, — сказал он, взяв ее за локоть. Она вырвалась и,
роняя гневные слезы, выкрикнула:
— Оставьте меня! Я не Дылда! Я Виктория! У меня и фамилия есть, между
прочим! Поняли вы? И не прикасайтесь ко мне, я иностранка вообще!
— Ну и катись ты, иностранка-иносранка! — плюнул на Дылду Имант и,
развернувшись, нос к носу столкнулся с расцарапанной, залитой кровью физио­
номией прыщавого парня.
— Пустите меня! Пустите меня, сволочи! — кричала Дылда у входа. Там было
столпотворение — кто-то пытался пролезть в ресторан, кто-то их не пускал, кто-то
давил навстречу желающим повеселиться, пытаясь, наоборот, выбраться наружу.
Двое каких-то тут же стали приставать к Дылде, она готова была направо-налево
расцарапывать морды, справа, слева, сзади мелькнули, как в калейдоскопе, рожи
среднеазиата, расцарапанного и того приставалы, Дылда заработала локтями, стре­
мясь скорее вырваться из ресторанного плена, ей стало душно, тесно, плохо, и вдруг
сзади под лопаткой ее пронзила страшная боль, на секунду она задохнулась, и тут
же ей стало как-то невероятно легко и свободно, она полетела куда-то далеко вперед
в Норвегию, не то падая, не то взмывая ввысь, а на самом деле медленно оползая
между обступивших ее со всех сторон пьяных и не очень пьяных мужчин, желаю­
щих и не желающих ее молодого тела, рвущихся в ресторан и из ресторана. Нако­
нец, кто-то заметил, как неестественно обвисла ее голова, и произнес:
— Тихо вы, тут из-за вас девушке стало плохо.
Это было последнее, что она слышала, белый снег Норвегии укрыл ее с
головой.
15
В полной темноте, подставляя лицо моросящему дождю, Евгений Иванович
Петухов шел по юрмалскому пляжу. Он слегка прихрамывал, желая чувствовать
себя покусанным, и напевал:
67
5*

— Ты извини меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой.
Хотел я выпить за здоровье,
А пить пришлось за упокой.
Настроение у него было явно хорошее, а про Прасковью он пел по той простой
причине, что к этому времени принял твердое решение покинуть Латвию, где его
постигли такие разочарования в природе человека, и ехать в село Малашино, что
в нескольких километрах от Великих Лук, к хорошей женщине Прасковье Пет­
ровне, незамужней вдове, с которой он вместе ехал в одном поезде и даже покупал
коньяк. Прасковья Петровна сразу почувствовала в Евгении Ивановиче доброго
человека и, выходя раннею ранью в городе Великие Луки, очень звала его к себе
в гости, в село Малашино, до которого от Великих Лук прямо-таки рукой подать,
и план начертила, как добираться, как что. Он тоща и не собирался ехать к ней
никоща в жизни — ну ехали вместе, ну поговорили душевно, пусть она так и
останется приятным воспоминанием, а теперь, сидя на скамейке пляжа, полууку­
шенный черным кобелем, Евгений Иванович понял, что ему до зарезу необходимо
поехать в село Малашино и все рассказать Прасковье Петровне, и главное, про
ЛЕНИНГРАД.
—■Шагал солдат, слеза катилась,
Слеза бу-бу-бу-бу надежд,
А на груди его сияла
Медаль за горрррод Будапешт, —
пел Евгений Иванович.
Песня-то была печальная, но Евгений Иванович пел ее бодрым голосом,
потому что настроение его впервые за много дней было хорошим. По-настоящему
в песне солдат никуда не шагал, а сидел на могильном холмике, это Евгении
Иванович шагал по песку и пел.
А сидел Имант Плявинып. Он сидел в ресторане “Рига” напротив прекрасной
брюнетки, очаровывал ее, как вдруг из туалета появился красоткин муж. Он
подошел к столику и сказал Иманту:
— Молодой человек, ведь это вы были с такой высокой девушкой? Идите, ее
там зарезали у входа в ресторан.
Брюнетка в ужасе взвизгнула, Имант внимательно посмотрел на ее мужа и
усомнился:
— Я таких шуток не понимаю.
— Я не шучу, — твердо заявил муж.
— Не может быть! — сказала красавица. — Она правда ваша сестра?
— Почти, — ответил Имант. — Почти как сестра.
Он встал и отправился посмотреть. Там, внизу, происходило следующее.
Страсти по входу-выходу из ресторана заметно поубавились. Человек пятнад­
цать—двадцать сгрудились над лежащим на полу в луже крови телом Дылды, двое
щупали пульс с озабоченными лицами.
— Жива? — подойдя, спросил Имант.
— Трупешник, — ответил кто-то.
— Господи! Господи! Ужас какой! — всхлипнула какая-то девушка.
— Прыщавый! — вскрикнул Имант. — Прыщавый! Парень такой прыщавый,
у него вся щека до крови расцарапана. Это она его расцарапала. Это его рук,
поймать его!
Он бросился туда-сюда, пробежал по ресторану, несколько человек отважи­
лись составить ему компанию в поимке убийцы.
— Как он выглядел? В чем одет? — спрашивали они на бегу.
— Говорю же: щека в кровь исцарапана. По щеке ищите, — отвечал Имант.
Осмотрели все помещения, кухню, туалеты — парня с исцарапанным лицом
нигде не было. Немудрено, он мог давно уже смыться. Вернулись на место убий­
ства. Там уже прибыли трое милиционеров, “скорая” еще не приехала.
— Тот еще, другой! — вспомнил Имант. — Может, он с ним заодно был! Он
угрожал ей.
Кинулись искать того, который трижды за сегодняшний день появлялся в
поле зрения Дылды. Его не нашли. Не нашли и среднеазиата с загипсованной
рукой, которого попутно заподозрил Имант. Красавица-брюнетка и ее муж поки­
дали ресторан.
— Оставьте мне все же свой телефон, — подбежал к ним Имант.
— Подите прочь, — сказала брюнетка.
— Понял, — сказал Имант и подумал про Дылду: “Дура, весь кайф испорти­
ла, истеричка чертова!” Он снова бросился к выходу. Там врачи уже принесли
носилки.

— Жива? — снова спросил Имант.
Они не обращали на него никакого внимания.
— Жива она, черт возьми? Я брат ее, ответьте! — закричал Имант Плявиньш.
— К сожалению, нет, — ответил один из врачей. — Глубокое ножевое ранение
в спину. Мгновенная смерть.
— Мементо мори, — блеснул эрудицией и перстнем на пальце какой-то
кавказский юноша. — Хлоп и в дамки.
— Вы брат? — спросил один из милиционеров.
— Нет, — ответил Имант.
— А- что же говорите, что брат?
— Да с ним она была, эта девушка, — сказали из толпы.
— Пройдемте с нами, — сказала милиция.
Прежде чем навсегда расстаться с Имантом Плявиньшем, следует добавить,
что ще-то очень глубоко в душе он все же еще сохранял в себе остатки порядочного
человека, и коща он шел к милицейской машине, то подумал, что ничего в этом
мире не остается безнаказанным и что надо будет на днях перезанять денег и
вернуть их лопуху Жене-русскому, но тут же и передумал: а может, и не надо,
ведь все равно все, что могло случиться в наказание за мошенничество, уже
произошло, да к тому же не следует лишний раз показывать оккупантам, будто
мы с ними в бирюльки цацкаемся.
Безымянный черный кобель бежал по Юрмале в сторону гребной базы “Ди­
намо”, где у него был укромный уголокдля ночевок, и в расстроенных чувствах
размышлял о том, что теперь ему несдобровать, и если не завтра, то послезавтра
его отловят и убьют за то, что он цапнул того дурака.

Часть четвертая
СЛЕЗА НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД
1
Прасковья Петровна Щеглова была еще женщина хоть куда, ей пока не
исполнилось и пятидесяти лет, но жизнь она прожила трудную и несладкую.
Начать с того, что еще девчонкой, живя с мамой-папой и двумя братьями в
родном селе Малашине, она попала под немца, и это было очень страшно, особен­
но в первый и последний годы оккупации. В первый — потому, что это и вообразить-то было жутко, как так: жить под немцем; а в последний потому, что немец
стал уходить и напоследок по окрестностям с отчаяния лютовал. Страшно было,
когда забирали для отправки в Германию скот, еще страшнее — ожидание того,
4J0 вот-вот начнут увозить и людей туда же, в рабство, в неметчину. Но больше
всего юной Параше запомнилась убитая Лида, ее голый, изуродованный труп,
распятый на крыльце собственного Лидиного дома, в ближайшем соседстве со
Щегловыми.
Лида во время оккупации была любовницей одного немецкого начальника,
господина Брюкнера, такого вальяжного, мясистого и чернобрового мужчины,
который почти каждую неделю приезжал к Лиде с компанией приятелей и девиц,
и Параша помнила, как несколько раз, вопреки запретам матери, она ходила с
другими детьми к дому Лиды постоять у забора, посмотреть, как там горит в окнах
свет, послушать, как играет патефон с немецкой музычкой, раздаются веселые и
пьяные крики и смех. Однажды в один из таких вечеров какой-то озорник немец
подкрался к любопытным детям и набросился на них со спины, дети с визгом
разбежались, а Параша не успела, и немец поймал ее, стал тискать. Тоща на
крики Параши из избы выбежала Лида и кое-как, щ е по-немецки, щ е по-русски,
уговорила его отпустить до смерти перепуганную девочку.
И вот эту самую Лиду немцы напоследок приколотили гвоздями к крыльцу
дома и растерзали. Был солнечный день, все ждали прихода дорогих гостей, как
называли наших, и пошли посмотреть на Лиду. Ее называли немецкой подстилкой
и некоторые подходили плюнуть на ее мертвое тело. Мать Лиды, чтоб ничего
плохого про Щегловых не подумали, велела дочери тоже подойти и плюнуть на
Лиду, а Параша, хоть ей и жаль было Лиду, никак не могла ослушаться родителей,
подошла и плюнула, как во сне. Вернувшись ко всем, стоящим в сторонке, она
стояла и думала, что все-таки Лида хорошая, пусть даже она и подстилка немец­
кая, а тут еще дадя Ермолай, пастух, стал всех совестить и говорить, что это только
благодаря Лиде малашинских не забирали в Германию и вообще мало грабили. И
тоща народ задумался и перестал плевать на Лиду, а сделали для нее гроб и
похоронили, как положено, на человеческом кладбище, даже и не сбоку, ще
висельники и утопленники, которые сами на себя руки наложили.
Кладбище в Малашине старое, хорошее, на нем есть могила древняя, в ней

добрый помещик Образумов похоронен и над ним белый памятник — ангел
склоненный. Церковь красивая, белостенная, с синими куполами, а возле самой
церкви черные мраморные надгробия с красивыми буквами — это все священно­
служители там.
, Лида потом часто снилась Параше. Один сон особенно запомнился: будто идет
Параша по селу, а навстречу ей Лида, веселая, нарядная, прекрасная, обнимает
Парашу, целует, ведет к себе в гости, сажает за стол, угощает горячими пирож­
ками с луком и яйцом, говорит ласковые слова: “ты , Параша, самая из всех
добрая. Я про тебя никогда не забуду, как ты на меня плюнуть отказалась”. А
Параша потупилась, и ей уже кусок пирожка в рот не лезет, потому что ей стыдно,
ведь она-то плюнула, что это Лида — не знает или подзуживает ее? И стыдно, и
обидно, и деваться некуда. Расплакалась, разревелась Параша громким ревом и
проснулась вся в слезах.
Была ли у Прасковьи Петровны молодость? Может быть, и была, но только
она ее как-то не упомнила. Надо сказать, что в девушках она была лицом не
видная и парни за ней не ухлестывали, да и парней-то тех после войны — раз, два
и обчелся. Дом у Щегловых был добротный, печь большая, справная, две комна­
ты, горница, кухня; но братья вскоре обженились, жен привели в дом; и стало
тесновато. Так Параша и прожила при маме-папе да братьях с невестками до
самых тридцати лет, и никто ее замуж не брал. Повадился одно время Илюха
Лошадкин, да и тот потом взял и женился на Аньке Савиной. Параша по Илюхе
долго плакала, а потом решила, что уж нет, больше ее сердце ни к кому не ляжет.
В шестьдесят третьем году отец Параши, Петр Петрович, захворал, отвезли его в
Великие Луки в больницу, а он там и помер. Остались братья в семье хозяевами
и как выпьют, так и начнут между собой драться, от кого, мол, больше для дома
пользы. Прямо вот выйдут за дверь и ну друг друга валтузить почем зря, аж до
кровищи, ироды. Детишки ихние плачут, жены пищат, мать ругается, а им все
нипочем, лишь бы кулаками посучить да рубахи друг на друге поразорвать. Долго
ли, коротко, Мишка, младший, сгреб жену Натаху и дочь Люду в охапку, да и
укатил в город, устроился в Великих Луках работать автослесарем. И как раз о ту
пору и улыбнулось Прасковье Петровне недолгое женское счастье.
2
У соседа, Ивана Шибарева, умерла от рака молочной железы жена. Остался
сорокалетний Иван один с двумя сыновьями — старший в седьмом классе, другой
в пятом. И решил он тогда взять Парашу к себе в хозяйки. Куда ей было деваться?
Что там “деваться” — наоборот, подумала: счастье-то какое! Согласилась, не
раздумывая.
В доме у Шибарева такого порядка домашнего, как у Щегловых, не было, да
и понятно — жена-то в последнее время болела.
Но не паутина под потолком и не белье несвежее в постелях, не надтреснутое
зеркало, украшенное черной лентой, и не обилие тараканов за печкой больше
всего поразило Прасковью в доме Шибаревых, а множество икон в одном углу и
над кроватями. Все они были старые, темные и мрачные. Длиннобородые старцы,
святые и горемычные богородицы как-то сразу напугали новую хозяйку, и первое,
что она подумала: ой, куда ж это я попала! Но когда она смотрела на тихих,
пришибленных смертью матери ребят, страх мгновенно улетучивался, внутри у
Прасковьи начинала действовать какая-то пружина, заставляющая ее ни на ми­
нуту не давать себе отдыха и заниматься хозяйством с необычайным усердием. И
тоща душа ее наполнялась новым, неизведанным счастьем. И все вроде бы было
чужое в этом доме, а забудешься, и уже кажется, что вот он, тот самый собствен­
ный угол, о котором мечталось всю жизнь.
С первого же дня определилось особое место Прасковьи в доме Шибаревых.
за
печкой, здесь хорошо, тепло и не душно, я там отвод сделал.
За печкой — это значило не в комнатах, а в горнице, отдельно. Значило, что
супружеская кровать для Прасковьи под запретом, и Иван будет спать на ней отны­
не и навсеща один, чтобы сберечь память о безвременно ушедшей жене. Иван был
мужик хмурый и серьезный, он не хотел ее обмануть и в первый же вечер сказал:
Вот так, Прасковьюшка, понравится тебе такое житье — хорошо. Там
велела мне, чтоб я тебя позвал. “Я, — говорит, — помру, а детей нельзя без глазу
позабросить. Возьми, — говорит, — Парашу Щеглову в дом, она, — говорит, —
добрая и стародевая, хорошая хозяйка пропадает”. И я тоже так считаю про тебя.
За тем и позвал. Согласная ты?

— Согласна, — промолвила Прасковья и всплакнула.
— Вот, — сказал Иван, будто ставя точку.
И всю первую ночь Прасковья за печкой проплакала. Смахнет с подушки или
с одеяла таракашку и плачет. Чуть успокоится — снова прислушивается, не
ползет ли где. Пришлепнет, опять плачет. На другую ночь немного все-таки
уснула. На третью привыкать стала. Потом устроила тараканам мор, меньше их
сделалось, опять же спокойнее жить можно.
Но тараканы ладно — живность насекомая и земная, раз — и к ногтю. А
черная лента на зеркале? А темные лики святых? Как с ними быть? Иван и дети
его, как за стол садятся — крестятся. Прасковье это в новинку. Иван ей говорит:
— Что же ты, Прасковьюшка, как будто не крещеная?
— Крещеная я, — напугалась Прасковья, сложила как надо пальцы и пере­
крестилась. Рука как деревянная поначалу сделалась, а потом ничего, даже по­
легчало. Тоже стала перед едой креститься, нельзя Ивана не уважить.
3

Парни, Гриша и Алешка, сначала с Прасковьей даже не разговаривали. И в
лицо ей не смотрели, лишь изредка, бывало, перехватит она чей-нибудь внима­
тельно рассматривающий ее взгляд, особенно младшего, Алешки. Сердце подска­
зало— его первого надо приручить. Станет ему пуговицу пришивать и поигрыва­
ет:
— Давай-ка, Алексей Иваныч, язык прикуси да ушами шевели, пока я пуго­
вицу не пришью, а не то памяти не будет и оглохнешь, дауш и отвалятся.
Он посмеется и делает, как велят, славный мальчик. С Гришей покуда так не
удавалось.
А то вдруг оборвется все на какой-нибудь мелочи, и уж кажется — рухнуло,
разбилось, не соберешь осколков. Помнится, вторую неделю Прасковья жила у
них, стала кошку звать к блюдечку с молоком:
— Мурка! Где ты? Мурка!
А Алешка насупился и говорит:
— Зачем ты ее Муркой зовешь? Ее мама Поджаркой называет, потому что у
нее на спине будто подгорело. Вот мама вернется и рассердится на тебя.
Ладно бы, ничего, но тут Гриша:
— Да ладно тебе, Леха, как маленький, как будто не знаешь, что мама
умерла, что тетя Паша с нами теперь до скончания века будет жить вместо мамы .1
Как ножом по сердцу! И даже это милое сокращение, которое ребята же сами
и выдумали, — Паша вместо Параша — это новое ее имя, как бы ознаменовавшее
все обновление ее жизни, в ту минуту иглой впилось меж ребер. Что же это? До
скончания века? Будто я злая мачеха им вместо доброй матушки камнем на
головы свалилась!
* — Поджарка... иди... молочк... — позвала Прасковья, а у самой слезы так и
побежали наперегонки по щекам. И уж было собралась в тот вечер объявить
Ивану: мол, не сержусь ни на что, но и житья моего сносить моченьки нету. А до
вечера не так уж близко, сердце отходчивое не удержишь в обиде долго. Так и
передумает, бывало, Прасковья уходить от Шибаревых. А день на день не прихо­
дится. В драной раз сядет она на диван, а Алешка незаметно примостится, забу­
дется и вдруг положит ей голову на плечо, будто матушке. А у Прасковьи тогда
все внутри так и засияет, как в летний день, коща дождь собирает-собирает тучи
да и передумает, и уступит место яркому лучу солнца.
Так тянулось это житье Прасковьи — то мрак, то солнце, а больше все-таки
серой непогоды. И вдруг в какой-то миг, жарила она картошку, и оглянулась в
прошлое, как бывает, когда идешь долго по дороге, задумаешься, потом опом­
нишься, посмотришь назад — э, да уж сколько прошел-то! Так и она оглянулась:
Божежка ты мой, да ведь уже скоро полгода, как я у них живу. Март, апрель, май,
июнь, июль, авг... Точно, почти полгода. А обвыклась-то как уже! Будто всю
жизнь тут жила, будто Иван — муж ей, а дети... И вообразилось Прасковье, что
это ее дети, и какие уж большие, вроде бы совсем недавно она, Параша, в девках
была, а глядь — детки-то подросли, были цыплята, а теперь вон каки поросята!
После этого ночью приснился Прасковье сон, будто проснулась она утром, а
уж времени-то, батюшки! давно бы пора все сготовить, всех сбудить, да парней в
школу спровадить. Выскочила она из своего запечья, лицо трет, волосы разгребает
и примечает, что день какой-то уж больно пасмурный, прямо до зеленцы смурёно,
как на старых фотокарточках. Заходит Прасковья в кухню, да так и обомлела.
Стоит там Лида, немцами убитая, и картошку жарит. Лицом-то она и фигурой —
Лида, а только Прасковья понимает, что это вовсе не Лида, а Иванова женка
Марья. Значит, не зря Алешка тоща сказал, что она еще возвратится. Стоит
Марья, правой рукой сковородку из печи вынула и правой же рукою шевелит
картошку в сковородке ножиком, а левой рукой грудь придерживает, будто у нее

там за пазухой котенок спрятан или щенок. “Это... — говорит Прасковья. —
Вернулась, значит? Здравствуй, я говорю”. Марья-Лида, покойница, посмотрела
на нее и отвечает: “А, это ты, Прасковьюшка, ну здравствуй. Ты не сердись на
меня, что я тут вожжаюсь. Я на минуточку. По дому больно соскучилась. Не дай
Бог, сыночки увидят меня да обнимать кинутся, у меня ведь грудь совсем уж
изгнила”. Ой, думает Прасковья, а ведь и вправду, она ж грудью умерла, вон
оттого и придерживает ее, будто котенка. Не ровен час и взаправду Иван да
Гришка с Алешкой проснутся и увидят ее тут. Поворошила Марья картошку,
обратно в печь ставит, говорит: “Я смотрю, у тебя тут все справно, хорошо. За это
спасибо. Ты мужика моего не бойся, он дурного не сделает и любить тебя будет.
И ты его люби. Только помни, что жена ему — я. Ты с ним до скончания века жить
будешь, а как век его окончится, я его обратно к себе заберу, а ты себе другого
найдешь, который тебе на роду написан. Поняла?” “Оно чего же не понять, поняла
я”, — отвечает Прасковья. “Бот, — говорит Марья, — пойду я уже. Все обсмот­
рела, всем довольна. Ты это, хочешь посмотреть, какая у меня грудь страшно
изгнившая?” “Хочу”, — отвечает Прасковья, а сама и не хочет вовсе, так только
согласилась, чтобы не обидеть. А та уже расстегивается и показывает: “Смотри”.
Смотрит Прасковья и видит, что грудь у Марьи-Лиды очень красивая, чистая,
совсем не изгнившая, а наоборот, полная женских соков. И испугалась Прасковья,
что если откроется Марье правда, она и уходить не захочет. “Да, — говорит, — и
вправду, как у тебя грудь-то изгнилась, Марьюшка”. “Вот, — говорит покойни­
ца, — тут уж ничего не поделаешь. Так что, пойду я”. Сказала, а сама стоит, а
сзади уже слышно, как Иван, Гриша и Алеша проснулись и идут в кухню. Что же
делать-то? Прогнать Марью или не прогнать? Стоит Прасковья и не знает, что
делать, слезы только текут ручьем по подушке... А ведь и вправду — слезы-то по
подушке текут! Значит, сон это, не настоящее! Ах ты, счастье-то какое!
И вскоре после того, как приснился Прасковье такой сон, праздновали в селе
Успение Богородицы. Церковный этот праздник, так уж получилось, совпал с
годовщиною смерти Марьи Шибаревой, и в доме, ще теперь хозяйничала Пра­
сковья, люди собрались одновременно и отметить Успенье, а старушки и разго­
веться после поста, и помянуть усопшую год назад супругу Ивана.
Марью все вспоминали, будто святую, до чего же она была кроткая и трудо­
любивая, до чего же мужа любила. Прасковья все это слушала, крепилась, но,
однако, за печкою пару раз утерла слезу. Все-таки дошла и до нее очередь.
Бокальчика за ее здоровье не подняли, но похвалить похвалили, как все было
приготовлено и уважено. Гости — молодцы: долго не засиделись, лишь двое-трое
мужиков долго еще гудели за стопариками с самогоном, моргали слипающимися
глазами, стукали себя в грудь и восклицали: “Это, скажи мне, что? Это как
понимать, я тебя спрошу?’’ Наконец, и они ушли, только Кондрат Лепехин в
сенцах замертво свалился, так его и оставили — тяжело волочь.
Вот угомонилось все, стало тихо, Иван помолился и лег в своей половине с
шибарятами, которые уж давно дрыхом спали. Прибрав, что было на сегодня в
силах, Прасковья тоже улеглась у себя за печкой, смотрела в потолок, привыкая
глазами к темноте, нюхая распотрошенный, но еще не противный запах только
что угасшего застолья, смешанный с угарным перестоем дыма цигарок. Вспомни­
ла, что с недавнего времени стала на ночь молиться, как Иван научил, но вставать
было невмочь — а и лежа можно помолиться, разве ж обидится Господь за такую
малость? Медленно прошептала отходную на сон молитву: “В руце Твои, Господи
Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой: Ты же меня благослови. Ты меня,
Господи, хороший Боже, помилуй и живот вечный даруй мне. Аминь’’. Добавле­
ние “хороший Боже” вырвалось у Прасковьи как-то само собой, потому что после
этого шло про “живот вечный” — самое жалостное слово в молитве, поскольку
это Прасковья понимала совсем' в другом смысле — она думала, что “живот
вечный” есть нечто связанное с рождением множества детей, с большим животом
беременной женщины.
И в ту минуту, коща Прасковья уже готова была всплакнуть о своей долюшке,
она увидела, что Иван входит к ней в запечье с тускло мерцающей керосиновой
лампою. Все в ней так и обмерло, тело сжалось, а по животу пробежал холод. Иван
неуклюже присел на краешек ее узкой постели и спросил:
— Ты не спишь еще, Прасковьюшка?

4
Полшда прожила Прасковья у Ивана как домохозяйка, а после того девять
лет как жена. Но самое счастливое время было после той успенской ночи, коща
она разрешилась от девственности и вкусила супружества.
Бее вспоминалось ей, как тоща она сказала: “Как же, Иван, ведь Марья жена
твоя, как же ты с ней потом встренешься?” А Иван ей: “Глупая ты, Прасковьюш­
ка, ведь на том свете жен и мужьев нет, там не женятся и замуж не выходят, и

свадеб не играют, а живут все как братья и сестры”. И вспоминая это, набирая ли
воды у колодца, за дойкой ли, Прасковья всякий раз не могла сдержать счастливой
улыбки.
До зимы наслаждалась своим новым состоянием обласканной женщины, а к
зиме новая радость — стало ясно, что Прасковья беременна. Раз такое дело, Иван
чин по чину с Прасковьей расписался. Все хорошо, да вот только, коща расписы­
вались, Прасковья вдруг ни с того ни с сего заявила, что останется при своей
фамилии, Щегловой. И вышла ссора. Вечером Иван стал было обижаться — мол,
как это так, ты не хочешь под моей фамилией обретаться? А она ему:
— Да как же, Вань, по другому-то? Разве ж я достойная твою фамилию
пользовать? Ведь хорошая-то у тебя жена Марья была, а я только так, для при­
смотра за детьми. На том свете свадеб не играют, а ты и на этом со мной бы и не
почесался расписываться, каб я не понесла. Что, не так? Стыдно стало, что дите
незаконное родится.
В общем, страдали и ругались они в тот вечер крепко. И обижались друг на
друга и сердились люто. После не разговаривали друг с другом долго, а Прасковья
уже и губы стала себе кусать — что, мол, я, дура такая, взъелась? Неужто плохо
мне было? И Иван-то ведь не злился, что ребеночек будет, и расписываться повел
без неохоты, только что свадьбу, сказал, потом сыграем, так и это разве ж он не
прав? Прав. Какая ж теперь свадьба будет, пока соберемся, брюхо заметное
станет. Да и по осени справлять интереснее. И нужно ли ее вообще затевать? Тоже
мне нашлась девушка — в свадьбинном наряде шастать, а лет-то сколько? К осени
тридцать четыре стукнет. Ты чего, бабуля?
Так она злилась, ища примирения с Иваном, но сама, первая, никак не
решалась подластиться, покуда как-то само собою не получилось, что они загово­
рили, разговорились и лишь потом заметили, что ссоре конец.
5
Чем ближе к сроку, тем больше росла в Прасковье смутная и безотчетная
тревога, что все напрасно, все ожидания и чаяния. Почему? Не знала она сама, но
чувствовала, что не сможет родить Ивану дитятку, беспомощна, беззащитна,
виновата перед Марьей, и во сне ее обманула, и наяву Ивана на себе женила. И
вот, перед самой Троицей, приснился Прасковье новый сон про Марью, будто
Параша еще девушка и пришла к Шибаревым в гости, дома, кроме Марьи, никоею
нет, Марья сама что-то шьет, сарафан, кажется, а на столе перед нею разноцвет­
ные катушки ниток. Марья шьет и песню напевает:
М ил уехал.
Он уехал, не простился,
Он уехал,
Не простился, взял и бросил,
Видно, я нехороша.
Потом увидела, что малыши во дворе передрались, пошла их разнять, а
Параша возьми да и стащи у нее со стола одну катушку, уж больно красивого цвета
нитки — такие ярко-ярко зеленые, прямо съесть хочется. Стащила, в карман
платья спрятала, вот Марья возвращается, садится опять шить и замечает, что
одной катушки нету. Смотрит Марья на Парашу ласково и говорит: “Вот я за что
люблю тебя, Прасковьюшка, что ты девушка чистая, и делом и помышлением
незапачканная. Вот попроси я тебя мне из рая принести яблочко, и знаю, что ты
принесешь, не съешь по дороге”. Улыбается, и непонятно, правду она говорит или
издевается над Парашею. Съеживается Параша, ждет, что дальше будет, а катуш­
ка ниток так и оттягивает тяжелым грузом живот. Марья же снова ее расхвалива­
ет: “И такая ты собой ладная, Прасковьюшка. Хоть и не писаная красавица, а
все-таки лицом пригожа. Дай-ка я подарю тебе что-нибудь. Вот хотя бы катушку
ниток. Смотри, какие у меня есть красивые ниточки, выбирай любые. Хочешь,
красные, а хочешь, вот есть золотые, глянь-ка только, какие они чудесные!’*
Параше стыдно, как же она теперь возьмет подарок, если уже стащила зеленую
катушку? Она не выдерживает, вскакивает, слезы ручьем текут из глаз ее, она
выбегает на крыльцо, хочет вытащить катушку и выбросить ее, сует руку в карман
платья, а там, в кармане, что-то скользкое и мягкое, будто вареная луковица.
Смотрит Параша, а по платью из кармана растекается мокрое пятно и пахнет...
Так и поняла тоща Прасковья, что не к добру такой сон, не родить ей хорошее
дитя. Сон оказался в руку. Ребеночек у Прасковьи народился мертвенький, ему
пуповина обмотала горло и удавила его, а был бы у Ивана еще один сынок.
— Что ж, — сказал Иван, — видно, не суждено.
Прасковья растерялась. После несчастья на долгое время она стала сама не
своя. Первым делом вернулась из комнат в свое запечье, из супружеской постели

Шибаревых на узкую кроватенку. Иван хмурился — дурит баба, но не настаивал
ниначем, смутно понимая, что он с ней заодно, чувствуя двойную вину— и перед
ней, и перед покойницей.
6
Так они и прожили свою жизнь. Шибарята выросли и уехали в город учиться
на машинистов — сначала старший, который давно уже мечтал ездить на поезде,
а потом и Алеша, решивший ничего себе не придумывать — куда брат, туда и он.
Не захотели жить в родном доме. В армию их забрали — сначала Гришу, потом
он вернулся, Алеша отправился. Слава Богу, в армиях оба отслужили неплохо,
письма часто писали, фотографии слали, все как положено, без сбоев. Гриша в
Туркмении служил, Алеша напротив того — в Мурманской области.
Прасковья ждала новой беременности и со страхом, и с надеждой одновремен­
но. А вдруг разрешит Марья, вдруг полегчает на сердце и придут светлые, добрые
сны, без стыда и упрека. Но как ни ждала Прасковья, как ни менялись ее пред­
чувствия с добра на худо, больше им с Иваном детей не дал Бог.
7
Иван Прасковью не обижал ничем и не ущемлял ее за то, что не могла она
родить, но только со временем стал он спиваться, а пьяный дуровать. Как напьется
с мужиками в лесничестве, приходит домой и начинает все вверх дном перевора­
чивать. Сначала сядет за стол и кулаком по столу:
— Кто в доме хозяин? Я или ты?
Прасковья его усмиряет:
— Ты, конечно, дом-то твой, не мой же.
— То-то, запомни, — скажет Иван, да опять хлоп по столу кулаком, да еще
смахнет какую-нибудь посудину, какая на столе окажется. — Я хозяин! — крик­
нет. — А ты не хозяйка, а просто баба при мне, вот и все! Шлюха ты, и больше
ничего. Думаешь, я не знаю, почему тебя замуж никто не брал? — Это уж Ивану
какая-нибудь стервоза нажужжит про Прасковью, что она многих полюбовников
имела. Иван этому не верил, а пьяный почему-то именно на этих сюжетах и
плясал, просто так, для озорства и дурости. И Прасковья, бедная, уж и печалится,
что, мол, какая дрянь у трезвого на уме, та у пьяного на языке, что Иван и вправду
о ней так гадко думает. А Иван знай озорует. Доведет себя до нечеловеческого
образа, прямо-таки бес делается и лицом, и замашками. Стулья разбросает,
тумбочку повалит, кувшин о печку шандарахнет, а то и закричит:
— 1Цас дом подпалю, сам в нем сгорю заживо! Вот то-то тебе радость будет!
Прасковья в первые разы такие и не знала, что с ним делать, растеряется и
стоит посреди комнаты, как статуя. Потом как-то раз подумалось: как будто и не
Иван это, будто бес в него вселился. Крикнула:
— Д ав тебя же бес вселился!
— Где бес? — опешил пьяный.
— Да вот же он, — отвечала Прасковья, указывая Ивану на грудь. — Прочь,
нечистый! — крикнула она и стала осенять Ивана крестными знамениями. И
помогло. Начал одурелый стихать, дал отвести себя в постель, быстро уснул.
Утром проснется, стыдится, стонет, бормочет себе под нос:
— Ах я свинья! Свинья! Какая же свинья! Оборотень! И, главное, за что? За
что я ее? Честную, добрую, кроткую...
Станет прощения просить:
— Прасковьюшка, душа моя, прости меня, скота такого. Ты святая, а я
мерзавец. Я для тебя все, что хочешь, сделаю, только ты меня прости!
Ой и впрямь обычно после таких бурь стремился во что бы то ни стало
загладить вину, сделать, смастерить что-нибудь для Прасковьи, чтобы ей удобнее
было жить на свете. Он мастер был на все руки, Иван. На чердаке цистерну
установил, туда из колодца с помощью насоса вода подается, и пожалуйста
тебе — на кухне, как в городской квартире, из крана вода течет, удобно посуду
мыть и все такое прочее. Прасковья и смягчается, забывает обиды. Все-таки он ее
полюбил, как родную жену, а не как временную, до того света.
А потом опять. Придет бес бесом, влезет в избу, как страшилище адское, и
пошло-поехало — дура, шлюха хозяин, дом подпалю... Со временем и крестные
знамения перестали помогать. Тоща Прасковья нашла в молитвеннике молитву
святого Василия Великого от осквернения. Хорошо ее выучила: “ Многомилостиве, нетление, нескверне, безгрешне Господи, очисти мя, непотребнаго раба Тво­
его, от всякия скверны плотския и душевныя, и от невнимания и уныния моего
прибывшую ми нечистоту, со инеми всеми беззаконии моими, й яви мя нескверна,
Владыко, за благость Христа Твоего, и Освяти мя нашествием Пресвятаго Твоего
Духа: яко да возбнув от мглы нечистых привидений диавольских, и всякия сквер­

ны, сподоблюся чистою совестию отверсти скверная моя и нечистая уста, и воспевати всесвятое имя Твое, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки
веков. Аминь”.
Как заявится Иван пьяным чертом, она зажмется где-нибудь в уголке и
молится, как бы от Ивана, не от себя. Как бы от Ивановой души, обуреваемой
бесами. И сама удивлялась, как здорово помогала молитва — только начнет она
ее прризносить, — Иван, будто доской по голове ударенный, уставится куда-ни­
будь на стену тупым взглядом, хочет гадости сказать, рот разевает, а вымолвить
дрянь не может. В первые разы Прасковья от волнения еще сбивалась, слова
молитвы путала, а потом так хорошо вросло в нее Господне слово, что будто речка
текло из уст. Так и усмиряла Прасковья беду.
Марья ей совсем было перестала сниться. Но перед самой болезнью Ивана
приснился Прасковье еще один вещий сон, будто стоит она в церкви перед иконой
Божьей матери и вдруг сзади слышит голос Марьи: “ПрасковьяШрасковья! Читай
“Богородице, Дево, радуйся”, Иван ко мне возвращается”. Оглянулась Пра­
сковья, а сзади никого нет, пустая церковь. Вот такой сон.
А вскоре после того Иван, который только-только бросил пить, заболел раком
горла.
8
Иван болел тяжело, но, слава Богу, недолго. Быстро отмучился. Помирать его
отвезли в Великие Луки, в больницу. Говорили, мол, якобы, есть какие-то надеж­
ды на спасение. Потом только поняла Прасковья, что и не лечили они особенно,
врачи-то, Ивана.
Она подолгу просиживала у постели умирающего. В последние дни Иван
совсем не мог ничего говорить, речь у него отнялась. За несколько дней до смерти
он и стонать так изматывающе душу перестал, не вовсе, нет — постанывал, но
так, как постанывает человек с больными ногами, поднимающийся по ступенькам
лестницы куда-то на высокий этаж, все выше и выше.
Перед смертью он ненадолго пришел в себя, некоторое время испуганно
смотрел на Прасковью, припоминал. Потом лицо его, заросшее во время болезни
бородою, вдруг да ласково улыбнулось, Иван поднатужился и, словно забыв, что
уже давно не молвит слова, сказал почти отчетливо:
— Душа-гармошка...
Произнес и все продолжал смотреть на Прасковью и улыбаться, все смотрел
и улыбался, покуда Прасковья не поняла, что он умер. И — испугалась, вскочила,
хотела бежать из палаты, звать на помощь, но так же внезапно пришла в себя,
села, закрыла Ивану вежды и подумала: “А почему гармошка-то?’^
Похороны Ивану были устроены обстоятельные, с венками, с музыкой — в
ту пору в малашинском клубе духовой оркестрик зачинался, худо-бедно, но
сыграли печальную музыку с чувством, молодцы. А старушки даже в Великих
Луках в церкви молебен, то есть заочное отпевание заказывали. В Малашине-то,
хоть кладбище-то и при церкви, но от Божьего этого храма давно уже один силуэт
остался — купол рухнул, внутри горы обломков и хлама, росписи дождем смыло.
Сейчас уже говорят, будто это немец, отступая, церковь разрушил, но говорят те,
у кого язык сам собою работает вместо помела, а на самом деле известно старикам,
что не немцы, а сами же колхозники в тридцать первом году обдирали храм.
Приехал какой-то уполномоченный со смешной фамилией, собрал мужиков, а
они и рады стараться. Ломать не строить.
Однако Богу молиться после войны нужно было ездить в Великие Луки, там
же и детей крестить и поминовение заказывать.
Так и ушел Иван Шибарев навсеща из родного села в села неведомые, к покой­
ной жене, а там кто его знает, жена она ему на том свете, сестра, или еще как.
И осталась Прасковья одна. Дом весь большой на ее попечении оказался. Она
и работала, содержала его для будущих хозяев. А как же — вдруг Гриша или
Алексей захотят снова в Малашине жить, а то и оба сразу. Со временем они часто
наведываться стали. Сначала отцову-материну могилу навещать, а после и по­
жить недолго с женами и детишками. Прасковья Петровна для них всего заготав­
ливала — картошечки, грибочков насушит да насолит, огурцов и помидоров
замаринует, сала, варенья, да мало ли чего еще.
Жены у Алеши и Гриши хорошие оказались. И к Прасковье Петровне они с
любовью отнеслись, потому что она им вроде бы вместо свекрови, а свекровской
гордыни не выказывала. Однажды, несколько лет спустя после смерти Ивана, у
них даже неожиданный бабий разговор произошел. Надя, Алешина жена, вдруг
как начала Прасковью Петровну уговаривать, чтобы та нашла себе какого-нибудь
спокойного и работящего мужа, аж в краску ввела бедную. Гришина Лена Наде
не поддакивала, но и не очень спорила. Все же советовала не решаться на такой
шаг с бухты-барахты. Прасковья Петровна, наконец, рассердилась и раз и навсег­

да заявила, что ни за какие замужи она не собирается, и чтоб такой разговор был
в последний раз, и что память об Иване для нее свята. Но в душу ей после этого
запало. Раз Лена и Надя считают, что ничего постыдного в этом нет, то, может
быть, и стоило бы подумать, —иной раз мыслилось ей. Она тут же гнала эти мысли
прочь, но они, как комары, снова влетали в открытое окно июньской полуночи,
хищно пища и колюче щипаясь. Представлялся ей и вправду такой скромный
пожилой мужчина лет пятидесяти пяти, а можно и шестидесяти, будто сидит он
на скамеечке возле сарая в голубой майке, курит “Беломор” , отдыхает. А по лицу
у него капли пота стекают, а рядом — доски обструганные, под ногами стружки
валяются.
А как-то раз ей даже бесстыдно подумалось: а вдруг ребеночка? Но эта мысль
тотчас же была поймана на лету, придушена и оказалась такою беспомощною, что
Прасковья Петровна даже заплакала. И горько. Плача, она шептала:
— Куда там!.. Хоть бы просто... Хоть бы просто...
9
И еще несколько лет прошло.
Алексей, младший Шибарев, переехал с семьею жить в Москву. У него ка­
кие-то особые способности обнаружились. Какое-то он изобретение сделал, потом
еще одно, третье, четвертое, а там повезло, и его перевели в Москву на секретное
предприятие, где изготавливались различные механизмы для космических ракет.
Так, по крайней мере, ему разрешено было сообщать родственникам и друзьям. В
июле они с Надей и с двумя своими ребятишками приехали к Прасковье Петровне
в Малашино, побыли три недели, а уезжая, взяли ее на своих лЖ игулях” с собой
в Москву — посмотреть хоть, как они там устроились.
Устроились хорошо, в Теплом Стане, квартира трехкомнатная, просторная,
со всеми удобствами. Прасковья Петровна целых четыре дня у них прожила,
Москву повидала и счастливая возвращалась домой в Малашино. В купе ей по­
пался хороший попутчик, пожилой мужчина, на вид слегка болезненный, но
общительный и с уважением к людям. Купил даже v проводников бутылку конь­
яка, и Прасковья Петровна с ним немного выпила. Он хлопнет треть стакана, она
отхлебнет чуть-чуть — выйдут в проход, чтоб не мешать двум другим пассажирам
спать. В проходе тихонько беседуют. Эдак чуть не до трех часов ночи все разгова­
ривали о том, о сем, о житье-бытье. Он в Прибалтику ехал, в санатории отдыхать
после тяжелой операции. А Прасковья Петровна возьми да и наберись храбрости:'
— Оно, — говорит, — на море хорошо, конечно, отдыхать. А в деревне все ж
таки гораздо лучше. Мои сынки с женами и детками предпочитают ко мне приез­
жать, а на море редко ездят.
— Это конечно, — согласился попутчик. — В деревне-то все домашнее, свое,
свеженькое. Тем более, как вы говорите, хозяйство большое. И курочки упитан­
ные, и яички свежие. Небось, вот такие?
— И вот такие бывают. И все удовольствия у меня. Не верите, приезжайте в
гости для сравнения.
— Да уж это вы так только, из вежливости... — засмеялся попутчик, и
Прасковья Петровна заметила, что он бы и не прочь приехать к ней.
— И ничего такого, не из просто вежливости, а хотите, запишите, как
ехать, —выпалила она и растерялась от того, как это легко и само собой выскочило
из нее, такое предложение.
Приглашенный записал в подробности, как добраться до Малашина и найти
там дом Прасковьи Петровны. Утром она сошла с поезда в Великих Луках, а как
приехала домой, так и затосковала. Днем еще ничего — пока с соседкой, Любовью
Григорьевной, рассчиталась за то, что та на хозяйстве эти дни сидела, пока все
своей рукой обласкала и приветила, не заметила, как вечер подошел. Легла спать,
и стало ей мечтаться, как приедет попутчик ее. Хороший мужчина. Очень. Такой,
о каком мечтала. Вот будет он возвращаться из своего санатория, да и заглянет к
ней на пару деньков. Увидит, как у нее хорошо жить, и...
10

И так ее разобрало подобными размышлениями, что всю ночь она ворочалась
с боку на бок. И зевала она, и крестилась, и молитвы читала, и дурой старой себя
обзывала, а все равно ничего не могла поделать. Виделось ей, как попутчик сидит
в голубой майке, и капли пота стекают по его чуть усталому лицу, он курит
“Беломор” и улыбается ей, а под ногами у него куча свежих стружек.
Ах нет, тут же с досадой вздыхала она, ведь он же в такси работает, к городу
привык, по улицам москвичей возить. Еще есть такое выражение: “с ветерком .
А они ему дают “на чай”. Это, конечно, своя специфика и свои прелести жизни.
Но неужели какие-то там прелести лучше жизни в своем доме, в тишине, где

корова мыкает, курица хлопочет о яйце, овечки блеют, собака цепью лязгает?
Нет, он не из тех, кто гонится за прелестями. Прасковья Петровна людей знает,
почти полвека на свете прожила. Она заметила, что он склонен к сельскому уюту
и в конце концов может пойти на решительный шаг и отказаться от бессмысленной
городской суеты.
И снова нет! И снова со стоном переворачивалась она с одного бока на другой,
вспоминая, что у него в Москве семья.
Семья.
Это слово камнем ложилось сверху всех надежд и топило их, как маленьких
котят.
А потом снова, помолившись Богу, да простит он ей ее греховные мечты,
Прасковья Петровна вновь начинала по крупичке возводить муравейничек своей
безнадежной фантазии. Ей уже виделась злая, тощая, городская, руг&чая. Как он
измучился с ней. У него и оолезнь-то на нервной почве из-за нее развилась. Он
сказал — профессиональная, а наверняка — семейная, от разлада. А он ей скажет:
“Не могу больше жить в городе, поедем в деревню! ” А она ему: “Катись колбаской,
мне и в городе хорошо!” Ах ты, штучка городская! Да он возьмет и бросит тебя, и
приедет в малашино. Вспомнит про ночные разговоры в поезде и приедет. Адресто у него есть!
Приедет и скажет:
— Вот и я. Не ждали? А я взял и приехал.
— Ах ты дура ты старая! — шептала Прасковья Петровна, в очередной раз
переворачиваясь с бока на бок. — Как же, приедет он, жди! Отпустит его каналья
эта! Господи, да что же я! Может, они живут душа в душу, может, она женщина
хорошая, хоть и городская, а я такой срам на нее возвожу!
Наконец, разрыдавшись и намочив изрядно слезами подушку, Прасковья
Петровна ненадолго уснула. А там уж и вставать пора было ей, утро.
11
На другой день, задав корму животным и подоив корову, она отправилась,
сонная, на колхозные работы. Работалось тягостно, да еще напарница ее Вален­
тина без конца напевала:
Всю-то ноченьку мне спать было невмочь,
Раскрасавец барин снился мне всю ночь.
Будто знала о Прасковьиных грезах и издевалась.
Вернувшись домой, Прасковья Петровна кое-как расправилась с домашними
делами, прилегла одетая на кровать и мгновенно окунулась в сладкий и белый,
как парное молоко, сон. В нем не было никаких видении, как в белом квадрате на
экране малашинского клуба, когда меняют части фильма, лишь иноща Прасковье
Петровне начинало сниться, как она с наслаждением зевает, а затем сквозь сон
она услышала громкий стук в дверь, Марья Шибарева подошла к ней в облике
убитой немцами Лиды и сказала: ^Открывай, приехал!”
12
Прасковья Петровна вскочила, заохала, стала растирать ладонями лицо.
Зачем-то посмотрела на себя в зеркало, перекрестилась на Казанскую и побежала
открывать дверь. Сердце ее трепетало.
На пороге стоял он, желанный и жданный, растерянный и одинокий попут­
чик.
— Прасковья, — сказал он, — это я.
— Батюшки! — вымолвила, наконец, Прасковья Петровна. — Приехали! Ой!
Что же стоите-то? Милости просим, Евгении Иванович!
Он неловко вошел в сени и чуть было не свернул в чулан, а надо было налево,
в дом. Она его подправила в нужном направлении, провела сквозь кухню:
— Ой, а я-то и ждала вас и не ждала... То есть, думала, вдруг да заглянет
попутчик мой опосля, как поотдохнет. Сюда вот, Евгений Иванович, проходите,
не стесняйтесь.
Они вошли в комнату, щ е печка, и Прасковья Петровна перекрестилась на
образа, отчего Евгений Иванович еще больше смутился и промолвил:
— А меня собака покусала.
— Как же это! — в ужасе всплеснула руками хозяйка.
— Ничего, — поспешил успокоить Евгений Иванович, — уже заживает.
Зажило уже, все нормально. Обидно только, что какая-то паршивая... У меня
деньги украли.
— Час от часу не легче! Это-то что? Народ-то, а! Не цыгане? Или тамошние
проныры? А ?.

— Местный, латыш попался. Я это, тут подарки привез.
— Подарки! — обомлела Прасковья Петровна.
Евгении Иванович поставил на лавку чемодан, открыл его и извлек две
бутылки коньяку. Прасковья Петровна увидела, что ему неловко, ведь коньяк
вроде бы и не подарок для женщины, и коща гость поставил бутылки на стол и,
более ничего не вытащив, закрыл чемодан, она поспешила восторженно вскрик­
нуть:
— Ой, спасибо вам, Евгений Иванович! Самого обокрали, а сам с подарками
явился. Ну я не могу! До чего же характер особенный!
— Да ну уж... — пристыженно уперся взглядом в пол Евгений Иванович.
13
Через полчаса они уже сидели за столом, и гость оживленно рассказывал обо
всем, что произошло с ним в Юрмале. В чистое сердце Прасковьи Петровны
перетекал скорбный рассказ об аферисте Иманте, втершемся в доверие попутчи­
ка. На столе перед гостем стояли уже выпитая наполовину бутылка, съеденная
наполовину огромная тарелка душистых щей с бараньими требушками, огурцы,
помидоры, зеленый лук, чеснок, петрушка, сельдерюшка, крутые яйца размером
с женский кулак и кувшин ледяного кваса из погреба. Гость слегка опьянел и
оттого еще больше расчувствовался:
— Поверь, .Прасковья, я так доверился ему, мы пели с ним про кукушечку,
вспоминали родителей, отца, мать, трудное послевоенное детство и юность, мы­
тарства... А потом поехали... Разреши, я еще маленько выпью. Эх! Щи хороши!
Еи-Богу, доем до дна.
Прасковья Петровна радостно забрала у попутчика пустую тарелку и побе­
жала на кухню за потушенным в горшочке мясом и картофельной запеканкой.
— Вот, отпробуйте, как моя печка стряпует. Коньячок, ничего, допивайте.
Вот закусочка вам, кушайте на здоровье.
Гость докурил папиросу, выпил еще стопку, поел немного и продолжил свой
рассказ:
— Так вот. Рассказывает он мне такую вещь. Мол, якобы сам он из какого-то
мелкого городка, по названию не то ГГалдис, не то Малдис, как-то так. Там,
говорит, одни заводские трубы и больше ничего. А у жены его от этих труб
легочное заболевание, рак не рак, что-то похожее. Им якобы врачи строго прика­
зали переселиться и жить в курортной зоне Рижского взморья. И вот он заливает
мне, будто бы договорился с каким-то евреем за круглую сумму денег, что тот ему
все сделает. А потом — бац, еврей деньги взял и говорит: “Мало! ” Говорит: “Пусть
твоя жена еще со мной месяц поживет”.
— Это еврей-то! — воскликнула в негодовании Прасковья Петровна. — А
говорят, они все врачи, интеллигенция.
— Что ж, и среди них бывает всякое, как в каждой нации, а как же! Так вот,
взял его жену к себе на месяц жить, а проходит месяц, он ему: “Привози еще
пятьсот рублей, забирай жену и получай прописку ”. Вот я, по своей доверчивости,
даю этому Иманту пятьсот рублей, якобы взаймы на неделю. Приезжаем мы
якобы к тому еврею, я остаюсь в такси, а этот Имант скок в другую машину, и
только я его и видел.
— Эх, не надо было в такси сидеть, надо было вместе идти, хоть и к еврею. Ой
горе! Ой горе! Пятьсот рублей! Как же вы без денег теперь доехали?
— Хорошо еще, что у меня в пиджаке полсотни завалялось. Я вот и коньяк
купил и на билет хватило.
— А в розыск? Не подавали?
— Какой розыск! Ищи-свищи его теперь. Он, небось, уже в другой город
смылся.
— Это точно, — согласилась Прасковья Петровна. — Никто и искать не
станет. Сейчас и не таких бандюг ловят-ловят да не словят. Жену только жалко
его. И заболевание рак, и муж еще такой.
— Ты, Прасковья, до чего ж наивная женщина, — улыбнулся гость, закури­
вая еще одну папиросу. — Жены-то и нет никакой. Я ж говорю, что это он врал
все, меня жалобил, понимаешь?
— А может, не врал? Может, ему как раз заплатить надо было, а вам отдавать
долг не из чего. — Прасковье Петровне хотелось верить все же в лучший вариант.
Если и согрешил тот прохвост, то ради больной жены. И всех ей стало вдруг ужасно
жалко — и жулика, и жену его, и Евгения Ивановича, и даже еврея, если для него
нет другого счастья, кроме как нечестные деньги кровопийски высасывать из
добрых людей. Ведь, ох, не на пользу ему это пойдет, душе-то его!
— Простидожитация, — вдруг задумчиво и загадочно произнес гость.
— А? — спросила Прасковья Петровна.
— Я говорю: “простидожитация , — повторил Евгений Иванович. — Такой

термин есть в науке. Это коща такие финты с людьми проделываются. Мол,
прости и дожидайся. Вроде, как бы, извини, брат, что я тебя граблю, но мне самому
до зарезу надо.
— Может, ему и впрямь самому до зарезу надо было, — молвила Прасковья
Петровна, с благодарностью думая о том, что какой Евгений Иванович добрый
человек, просто спасунету! Его же ограбили, а он грабителю своему сочувствует.
Это — Христосово. Прасковья Петровна краем глаза поглядела на иконы. Ей
хотелось подойти к ним, всплакнуть и помолиться, но она боялась обидеть гостя,
если он не любит церковь и молитвы. И все же она отбежала в кухню и утерла там
слезы. Принесла еще на стол крынку молока и тарелку с медом, расплывшимся из
бурых пахучих сот.
— Откушайте молочка с медом, Евгений Иванович. Такого нище не откушаете.
Она поставила кушанье на стол, села и улыбнулась доброму гостю, отпила из
своей стопочки чуточку коньяку и вновь улыбнулась весело:
— А как же вы все-таки надумали ко мне приехать? Я ведь и не думала. А как
рада!
— Само собой, — ответил Евгений Иванович. — Я, Прасковья, не простидожитатор какой-нибудь. Если сказал: приеду — значит, приеду. Вот и приехал.

14
Прасковья Петровна уложила гостя спать там, щ е коща-то спал Иван и ще
теперь обычно ночевали в дни своих приездов его дети. Сама же по своему
привычному обыкновению легла в запечье и тут, лежа, дабы гость не застал ее на
коленях под образами, если вдруг захочет выйти за нуждою иль квасом, медленно
прошептала отходную на сон молитву: “Господи! Слава Тебе, Господи! В руце
Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой: Ты же меня благослови,
Господи, помилуй и живот... и живот вечный даруй мне. Аминь”. Сказав про
живот, она вспомнила, как жгуче мечтала о ребеночке, и тоща стала умолять
Господа, Дс..^ позволит он гостю с дурными намерениями прийти к ней в запечье:
— Господи, милый Боже! Пусть он спит! Сделай так, чтобы все было миром
и ^ ^коем, по доброте чтоб все было, хороший мой Боже!
Она тихонько подкралась к двери, за которой лежал Евгений Иванович, и с
облегчением услышала, как он похрапывает.
— Слава тебе, Господи!
15
Утром Прасковья Петровна не могла нарадоваться на своего гостя. Он первым
делом сделал гимнастику, потом починил замок у черного хода и наколол дров.
Правда, это она ему категорически запрещала, памятуя о недавно перенесенной
операции, и он лишь немного дров наколол. Уходя в колхоз, она велела ему
сходить на речку, погулять в лесу, короче, отдыхать, как в санатории.
Однако по возвращении из колхоза Прасковья Петровна застала дома такую
картину, что радость ее, наполнявшая весь этот солнечный и ласковый день,
сильно омрачилась. Картина сия была такова: за столом сидели трое — Евгений
Иванович, Кондратий Лепехин и Николай Чиркин, все трое страшно пьяные, так
что Евгений Иванович лежал лицом на столе, а двое его новособутыльников орали
во все горло, особенно нажимая на последнее слово строки:
Возвратились Великие Лу-ки!
И з немецких в советские ру-ки!1
И в плену оказался у нас!!!
Господин подполковник фон Засс!!!
Стол перед ними был безобразно усеян объедками, окурками, пустыми бу­
тылками и почему-то обрывками журнала “Веселые картинки”, оставшегося от
последнего приезда Алеши и Нади с детьми. Увидев хозяйку дома, Кондратий
Лепехин заорал:
— Парашка! Давай самогону! Хорошего чеяа-эка поселила!
Чиркин постукал Евгения Ивановича кулаком по плечу:
— Ты!.. Ты!.. А... Она пыршла!
Евгений Иванович пробудился и стал кидать мутнейшие взгляды вправо и
влево, вправо и влево, но никак не вперед, щ е он мог увидеть Прасковью Петров­
ну. Чиркин еще раз ударил его кулаком в плечо и показал пальцем, куда надо
глядеть. Евгений Иванович увидел, наконец, Прасковью Петровну, на лице его
образовалась мина чрезвычайного сожаления по поводу случившегося безобра­
зия, ее сменила иная мина, под названием “А что поделаешь!”, которая сопро­
вождалась горестным киванием головы. Затем Евгений Иванович взял папиросу,
дунул в нее, уронил себе под ноги и запел:

Ты из-зини меня, Праско-оо-въя,
Что я пришел к тебе такой,
Гкх-хотел я выпить зззоровье...
Он не допел, ибо лицо его вновь очутилось на столе среди окурков, объедков
и обрывков “Веселых картинок” с буратинами, Дюймовочками и братскими чеш­
скими гурвинеками. Прасковья Петровна подошла к столу и стала снимать с него
первым делом бутылки, поскольку верила в примету — пустая бутылка на столе
к нищете.
— Сколько же вы выдули, черти! Одну коньяку и три водки? Хороши же!
— Ты это! — замахал руками Лепехин. — Не ругася! Не ругася! Не ругася!
— Паразиты! Свиньи! У человека недавно операция тяжкая перенесена, а вы
его напоили!
— Го-рю тебе, не ругася! У самой Бог в углу висит, а сама ругается!
После первых минут испуга на Прасковью Петровну нашло волной разоча­
рование, крушение надежд, гибель самого дорогого. Она села на диван с четырьмя
пустыми бутылками, держа их за горлышки по две в каждой руке, и, уткнувшись
лицом в пустые посудины, горько расплакалась. Лицо и слезы ее были горячими,
а стекло бутылок прохладное, и оттого ей сделалось легче. Она посмотрела на
собутыльников уже не как на дьявольское наваждение, а как на горе луковое и
сказала спокойно, но твердо:
— Кондрат, Колька, идите куда-нибудь, а!
И те, послушно покивав друг другу головой, разлаписто вылезли из-за стола
и ушли, сбив на кухне сковородку и уронив табурет. Коща стук их шагов затих,
Прасковья Петровна молча стала прибирать в избе. Собственно говоря, никакого
особенного безобразия сотворено не было, чтобы там чинить что-нибудь или
срочно бросаться отстирывать. Просто нехорошо как-то.
— Зачем же журнал-то порвали? Да еще на такие клочья.
— А? — Евгений Иванович попытался приподнять голову.
— Лежи уж, — проворчала Прасковья ГГетровна, впервые переходя с гостем
на “ты”.
Через десять минут стол вокруг лежащей ничком головы Евгения Ивановича
был уже чист. На влажной, сверкающей.клеенке стояла крынка молока и стакан.
— Евгений Иванович, — позвала гостя Прасковья Петровна. — Выпей-ка
молочка да иди ложись по-человечески.
Она уже заметила, что он лишь притворяется, будто не может поднять голову.
Все-таки ему стыдно. Сердце Прасковьи Петровны стало понемногу смягчаться.
— Слышишь, что я говорю? Евгений Иванович!
Он поднял красное и тяжелое лицо. И вдруг рявкнул очень грубо:
— Что?! По какому такому человечески? Что это еще за по-человечески?
Забыли, что надо по-ленински! А? Что молчишь? Вот ще у тебя в доме есть
ленинский угол, а? Где у тебя хотя бы портрет Ильича? Боженькой все себе
завесила. Отлично. А что тебе дал твой Боженька? Шиш с маслом. А Ленин тебе
дал все; колхозное счастье — раз, лампочку Ильича — два, декрет о земле и
мире — три. Не хочу я твоего молока поганого!
Гость отпихнул от себя крынку, и Прасковья Петровна испугалась, что она
упадет и расплещется, а тоща уже все — конец терпению, но крынка, к счастью,
не упала, лишь выбросила из себя горсть молока. Прасковья Петровна вздохнула,
убрала со стола крынку и стакан, вытерла еще раз клеенку, села на стул и покорно
внимала дальнейшим словам и действиям гостя.
— Где у тебя есть журнал, чтобы я мог из него вырезать портрет Владимира
Ильича Ленина? Все какие-то детские попердушки. Ну что ты так смотришь на
меня? Эх вы, люди! Забыли Ленина. Забыли заветы Ильича. Ну ничего, я всех вас
выведу на чистую воду.
Евгений Иванович вскочил резво на ноги, видимо, решившись немедленно
бежать восстанавливать поруганное и забытое дело Ильича, но ноги его каким-то
причудливым образом переплелись одна с другой, так что тело, подверженное
героическому порыву, устремилось вперед по траектории выпущенного из пушки
снаряда и ударилось своей головой точнехонько в угол печки. Прасковья Петровна
в ужасе подбежала — жив ли? Жив, только лоб расквасил, кровь так и Ливанула
Прасковье Петровне в ладонь. Гость из агрессивного и безобразного вмиг сделался
жалобным и беззащитным.
— Ой, какая боль! Ой, голова раскололась! — хныкал бедный Евгений Ива­
нович. — Неужели* умру?
— Не умрешь, — утешила его Прасковья Петровна, поливая йодом марлевый
тампон. Коща она обмакнула этим тампоном рану, Евгений Иванович стал отби­
ваться и кричать:
— Ой, ты мне мозги проткнула! А, сил цет терпеть эту жизнь!

— Ничего с твоими мозгами не станется, только умнее будешь, — ворчала
Прасковья Петровна, а сама вновь жалела гостя — ишь ты, бедолага, видать,
жизнь не сладкая у него была, коли терпеть ее нету сил.
Наконец, рана была тщательно забинтована, и теперь голова Евгения Ива­
новича являла собой образец головы партизана-героя, ее хоть сейчас можно было
отдавать для написания с натуры какой-нибудь хорошей картины, “Брестская
крепость” или “Умираем, но не сдаемся”.
Спасенный Евгений Иванович был поднят с пола и бережно отведен в постель.
Там он успокоился и лишь негромко стонал, покуда Прасковья Петровна вспоми­
нала слова молитвы Василия Великого от осквернения. Не вспомнив, она поиска­
ла запись молитвы и нашла пожелтевший за десять лет листок. Вспомнилось ей
все, как скандалил пьяный Иван, как утишала она его буйство этой молитвою...
И вот опять. И не муж, а какой-то попутчик, заезжий москвич. Она прочитала
молитву вслух, стоя перед образами, и пошла проведать гостя.
Он мирно лежал, не стонал, глаза его были закрыты. Прасковья Петровна с
любопытством рассмотрела его лицо, морщины у рта и возле глаз, гладкий подбо­
родок, вспомнила, как он тщательно брился утром. На носу царапина. Вдруг
Евгений Иванович произнес:
— Улыбка трупа — вещь невероятная.
Прасковье Петровне сделалось страшно. Неизвестный человек лежал перед
нею, темный и таинственный, не похожий на Ивана. Что ждать от него? Хорошее
может обернуться дурным, а дурное сделаться жалким, жалостным. И эти стран­
ные фразы, которое он время от времени произносит, к чему они? Нет, не к добру!
Она тихонечко вышла из комнаты и пошла заниматься своими делами по хозяйству.
16
До часу ночи никаких происшествий не последовало. Прасковье Петровне не
спалось, она писала письмо Алексею и Наде: “Дорогие Алешенька, Надечка,
деточки мои Вика, Наташа, Сереженька! Доехала я хорошо. Можно даже сказать,
отлично. Попутчики мне попались хорошие, приветливые, даже угощали меня
коньяком. Домой приехала в порядке. Дома все на своих местах. Как же я рада,
что побывала у вас, поглядела на вашу жизнь. Большое вам спасибо за прием и
уют. Целую вас крепко и жду скорее от вас весточки. Прасковья Щеглова”. Она
перечитала написанное и стала уже вкладывать письмо в конверт, как дверь
распахнулась и на пороге появилась героическая фигура с забинтованной головой
и алой розой крови, просочившейся сквозь белизну бинтов. Лицо у Евгения
Ивановича было нехорошее.
— А ну покажи, что ты там написала! — приказал он грубо.
— Что? — спросила Прасковья Петровна.
— Клевету на меня? Донос? Дай-ка сюда!
Она послушалась и протянула письмо вместе с конвертом. Он взял, присталь­
но глядя ей в глаза, затем прочел. Вернул письмо и исчез в своей комнате.
— Э-и-эх, — укоризненно покачала головой Прасковья Петровна и решила,
что завтра же попросит гостя об отъезде. Зачем он такой нужен: Не успел при­
ехать — уж вон сколько напакостил.
Вдруг Евгений Иванович вновь появился. Он подошел и неожиданно встал
перед Прасковьей Петровной на колени, раскинув руки в стороны.
— Ты извини меня, Прасковья, что я пришел к тебе такой! — произнес он
речитативом. Прасковья Петровна оторопела и не знала, что ей делать. Не то
придуривается гость, не то и впрямь раскаивается. Он снова надрывно молил:
— Прости меня, Прасковьюшка, я вот пришел к тебе такой. Хочешь, выстави
меня за дверь, я как волк побреду по тропам!
— Срам-то какой, Евгений Иванович! Посмотрите, что учудили! И за что ж
вы передо мной на коленях? Обидно мне это!
Гость встал, горемычно присел на краешек дивана. Вид его был очень жалок,
особенно с окровяненной повязкой на голове. Прасковья Петровна села рядом, но
не вплотную. Вздохнула.
— После операции, а себя не бережете.
— Я пойду покурю, — тоже вздохнув, сказал гость.
— Курите уж здесь.
— Нет, я пойду на двор курить. Зачем же я в доме-то буду, ровно бедокур
какой-нибудь.
Он встал с дивана и направился на двор. Прасковья Петровна почему-то в эту
минуту догадалась, что гостя гложет что-то, какая-то беда или тяжкий грех. Она
посидела еще полминутки и тоже пошла на двор. Евгений Иванович стоял в
темноте у колодца, курил и внимательно смотрел в глубь колодезного сруба. Чего
доброго, возьмет да и прыгнет туда. Колодец не глубокий, а захлебнуться —
запросто. Прасковья Петровна приблизилась к Евгению Ивановичу.

Он обратил на нее внимание, глубоко затянулся папиросой и сказал:
— С детства люблю в колодец смотреть. Только еще чтоб был глубокий-глубокий. Я раньше думал, что глубокие колодцы до самого центра земли доходят, а
там — черти.
— Господь с вами, Евгений Иванович! Среди самой ночи про них вспомина­
ете. Тьфу, чтоб им пропасть! Прости, Господи!
Прасковья Петровна перекрестилась.
— Вот и ты веришь во всю эту галиматью, во всяких чертей и простигосподей, — пробурчал гость недовольно, но не злобно. — А это нехорошо. От этого у
нас в стране до сих пор нет коммунизма. Потому что от Ленина отошли и забыли
заветы Ильича. Ты, может, и Библию читаешь:
— Читаю, — призналась Прасковья Петровна.
— Во-во, я же говорю. А в Библии ты про коммунизм и про Ленина ничего не
прочтешь. Там только опиум, лапшу на уши вешают народу. Оттого так много
уголовщины развелось.
— Пойдемте в дом, Евгений Иванович. Спать пора.
— Ты иди, а я еще погуляю, подумаю.
— Тоща и я с вами.
Они молча, не произнося ни единого слова, прошли до калитки, вышли на
улицу и побрели вдоль домов Малашина. Евгений Иванович думал, а Прасковья
Петровна старалась ему не мешать. Самой ей в голову лезли самые противоречи­
вые мысли. То делалось страшно и мучительно стыдно, что она зазвала в дом
своего покойного мужа этого безбожного человека; а то всем ее существом овла­
девала щемящая жалость к заблудшему, сильно угнетенному каким-то событием
попутчиком, и она не знала, как помочь ему, что сказать.
Стал накрапывать дождик, и Евгении Иванович решил вернуться. Около
калитки он остановился и встал лицом к лицу с Прасковьей Петровной. Минуту
так стоял — то ли скажет чего, то ли ударит, то ли поцелует. Вдруг Прасковья
Петровна решилась первая и широким, летучим движением правой руки осенила
гостя крестным знамением — лоб, живот, правое плечо, левое. Он отшатнулся и
запальчиво произнес:
— Вот это вы очень напрасно! Я этого не люблю и терпеть не могу! Я вам
поверил и хотел одну тайну открыть. А теперь не откроюсь ни за что на свете.
Прощайте!
Он открыл калитку и пошел в дом с таким видом, будто это его дом, а
Прасковье Петровне идти искать свой. Она нерешительно вошла на двор, потом
добрела до колодца и с опаской заглянула внутрь. Там было темно, но вдруг
Прасковье Петровне померещилось, будто там сидит кто-то и даже смотрит на нее,
глумливо и гнусно ухмыляясь. В ужасе она вздрогнула всем телом и торопливо
перекрестила черный зев колодезной скважины.
Когда она вернулась в избу, Евгений Иванович тихонько лежал в отведенной
ему комнате. На полу кошка азартно играла с пойманным ею и уже слабо трепы­
хающимся мотыльком, толстобрюхим, картоннокрылым.

17
Остаток ночи прошел спокойно, а рано-рано утром гость разбудил Прасковью
Петровну и попросил корзину для грибов. Она спросонья мысленно поворчала на
него, а потом обрадовалась даже, что он по-человечески, по-людски решил грибов
набрать на жаренку. Она дала ему корзину, ножик, старый Алешин пиджак и
Алешины же сапоги.
Когда гость ушел, Прасковья Петровна подремала еще с полчасика и встала.
Прочла утреннюю молитву, занялась хозяйством. В колхоз ей идти не надо было,
и, переделав все дела, она стала поджидать Евгения Ивановича. В церковь она в
этот день решила не ездить, хотя и воскресенье. Ограничилась тем, что почитала
больше обычного молитв, благо атеист ушел по грибы. Корове, хрюшкам, овечкам
и птицам задала, как и положено в честь праздничка, побольше корму.
Изрядно времени пгюшло с тех пор, как он ушел по грибы. Прасковья Пет­
ровна уже и места себе не могла найти. Нет и нет, нет и нет, пропал да и только.
Наконец, в четвертом часу дня гость появился. Усталый, деловитый. Полную
корзину грибов набрал, да хороших — маслят, подберезовиков, подосиновиков,
белых штук двадцать. Сел во дворе на деревянную скамью и улыбается. Сапоги
снимать не спешит — погоди, дай передохнуть.
— Леса у вас, конечно, хорошие. А грибов маловато. Насилу собрал корзинку.
— А я уже беспокоилась. Куда это запропастился мой попутчик?
— Что же я, с пустой корзиной, что ли, вернусь? Нет, брат, шалишь. Я б так
и до вечера ходил, покуда не набралась бы корзинка.
— Неужто до вечера?
— А ты как думаешь!

Словно туча с неба сошла, как отлегло все. Сели обедать, о житье-бытье друг
другу рассказывают, вспоминают, у кого чего было в жизни, да выбирают, чтоб
не мрачное, а напротив того — повеселее, порадостнее. Предложила самогоночки
принести от соседки, он отказался. Уговаривала не выходить на двор с папиросой,
курить в доме — и ни в какую:
— Я не бедокур. Хоть и не агынц Божий. Ха-ха-ха!
— Да уж это точно, — смеется она.
Пообедав, лег поспать. Разбудила его, когда солнце стало садиться:
— Евгений Иванович, вредно на закате спать. Мне-то хоть бы что — спите
себе, а у вас головка болеть будет.
Улыбается:
— Мне, бывало, мамаша так говорила. А какое, интересно, физическое,
научное объяснение этому факту?
— Этого я не знаю. А идите-ка умойтесь и садитесь за стол, отведаете, какая
жаренка из ваших грибов у меня получилась.
— Да уж я чую запах. Слюнки так и текут.
— Одного я в толк не возьму. Грибник вы, судя по всему, хороший. А зачем-то
мухомор принесли. Да огромадный!
— Ой, про мухомор-то я и забыл! Я ж его специально притащил и забыл.
— Зачем же это?
— Да хотел опять подшутить. Чтоб ты своего Бога заставила его в белый
превратить или хотя бы в подосиновик. Как, справился бы Боженька? Я слышал,
он хлеб в вино превращал.
— Не хлеб, а воду.
— Нет, я знаю, что он — хлеб. А это и любой дурак может — из хлеба водку
сделать пшеничную, вот тебе и вся недолга. Ха-ха-ха!
— Ох и озорник! Да еще в праздник такие слова!
— Какой же праздник-то?
— Воскресенье.
— Ду-у-у! Да таких праздников на каждой неделе по одному. Тоже мне
праздник: Я понимаю, седьмое ноября, Первое мая, День Победы, день рождения
Ленина, Новый год, Восьмое марта. Ну можно и Пасху, ладно, там куличи пекут,
яйца красят. Знаешь анекдот?
— Не надо мне таких анекдотов. Садись, озорник, кушай.
— Ну наконец-то, Прасковья! А то все на “вы” да на “вы”!
— Неправда, я и вчера вам “ты” говорила, когда вы пьяненький тут головку
не держали, как будто младенчик.
— Опять ты снова-здорово! Мы ж с тобой как-никак, а ровесники. Давай так:
ты — Параша, я — Женя. Ну-ка скажи мне что-нибудь. Спроси: “Ж еня, как
жаренка? Нормальная?”
— Ладно-ладно, кушайте... Кушай. Женя.
— Вот! Молодчина, Парашенька! Эх, да мы с тобой... Да мы с тобой тут...
Знаешь что? Мы тут очень подружимся!
Господи! Хороший-то какой! А она на него грешила вчера и Бог знает что о
нем думала. Нет, он хороший. Несчастный только.
За столом засиделись долго. Весело разговаривали, то озорно, то с душою, то
в шутку споря, то радостно соглашаясь друг с другом. В сумерках пошли погулять
по селу. Соседи, конечно, глазели, и Прасковье Петровне приходилось бороться
со жгучим стыдом, обливавшим ее от затылка до пят. С улицы Урицкого, на
которой стоял дом Шибаревых, свернули на улицу Карла Маркса.
— А улица Ленина у вас в Малашине есть? — спросил Евгений Иванович.
— Есть, — ответила со вздохом Прасковья Петровна.
— Вот. Конечно, раз Карлы-Марлы .есть, то и Ленина должна быть. А вот
улицы Христосвоскреса наверняка нету. Таково реальное воплощение нашей
жизни. И все это — дом социалистического реализма. Торжество идей. А вот
наличники какие красивые, а! Я очень люблю резьбу такую разглядывать. Мо­
лодцы наши народные умельцы! Простыми руками творят такое, что и не снилось.
И смотри, пятиконечная звезда стала одним из неотъемлемых элементов народ­
ного орнамента. Четко вписывается в него.
Говорит, как телевизор. Лучше бы уж шутил.
— Евгений Иванович, а ты сам партийный или нет?
— Не просто партийный, а имею уже пятнадцать лет стажа. Так-то вот,
Параня! И ты не упрекай меня, что я вчера малость лишку.
— Да я ж и не упрекаю.
С улицы Карла Маркса спустились к речке. За мостом, на другом, на высоком
берегу высился искаженный силуэт попуганной церкви, под ним в тени деревьев
белели кладбищенские кресты. Евгении Иванович помрачнел.
— Заберемся на гору, оттуда такой вид красивый на все село, — сказала
Прасковья Петровна. Перешли через мост, стали по тропе подниматься в гору.

Возле кладбищенских оград Евгений Иванович сбавил шаг, стал пристально вгля­
дываться в сумрак между могильными надгробиями.
— А на кладбище в такой час уже страшновато, — сказал он с некоторым
вызовом.
— Чего ж бояться, — ответила Прасковья Петровна, — живых страшно, а
покойники, они мирные.
— Проведаем покойников? — предложил Евгений Иванович.
Прасковья Петровна согласилась. Они прошли на погост, побрели меж высо­
ких оград, как по коридорам между множества маленьких квартирок, в глубине
которых жильцы смотрели на проходящих мимо со своих фотографий, то улыба­
лись, а то хмуро и изучающе вперивали свой взор. У некоторых было прибрано и
увядали цветы, у других — захламлено, заращено бурьяном.
Евгений Иванович снова стал устраивать разборы:
— Приятно смотреть, коща на могиле пятиконечная звезда. Кресты эти
только тоску нагоняют. Зло берет: в двадцатом веке живем, а все еще эти суеверия
не изжили. То ли дело — звезда. Она и на кладбище словно говорит: “Бодритесь!
Вы должны ничего не бояться! Смерти нет, а есть материализм. Умерев, мы
превращаемся в пароходы, паровозы и иные добрые дела”. Вот что говорит звезда.
А что говорит крест? “Все, хана, зарыты в землю ниже уровня моря”. Крест он и
есть крест.
Прасковья Петровна слушала и думала о Евгении Ивановиче: “Какой же он
дурак!” А потом сомневалась: “А может быть, он прав, и нет никакой жизни
вечной?” И спохватывалась: “Дура! Что же это я! Прости, Господи! Царица
небесная!”
Пришли на семейную могилу Шибаревых.
— Так я и думал, — сказал Евгений Иванович.
— Что? — вздрогнула, как от ожога, Прасковья Петровна.
— Кресты, вот что!
— Так и родители наши хоронили, и предки все, и вообще...
— Короче говоря, по старинке. А ведь это коща придумано? Коща человек
человеку волк был. Нельзя так, Прасковья. Ведь это как получается? Муж умер,
а жена на нем сразу крест поставила и может хоть сейчас опять в дамки.
— Да как же это! — обиделась Прасковья Петровна. — Я своего Ивана вот уж
восемь лет как схоронила и ни в какие не в дамки.
— Ах ты, лиса Патрикевна! А с попутчиками в поезде коньячок? Это как.
понимать? А потом адресок. А?
Прасковья Петровна вмиг съежилась, как на Страшном Суде. Обвинение
гостя было неожиданным и верным. Только зачем же он сам и судит ее, если сам
приехал? Мысли ее стали путаться, она чувствовала себя виноватой и невинова­
той, и справедливо обиженной и несправедливо.
— Не могу я теперь уже крест поменять, — только и ответила она.
— Не можешь, потому что послушать и понять меня не хочешь. А ты послу­
шай меня, Прасковья. Ведь звезду нам Ильич завещал. Сделай мужу своему все
как надо: пирамидку поставь, а на нее — звезду нашу. Ведь и денег не понадобится
много — фанера да краска, да чуток жести.
— Это, говорят, в Египте пирамиды стоят, а у нас, все же Россия, у нас уклад
иной, — тихо ответила Прасковья Петровна.
— Тьфу! — зло плюнул Евгений Иванович и пошел прочь.
Он выбрал неверное направление, и Прасковья Петровна поторопилась его
догонять. Сердце у нее неспокойно застучало, когда она увидела, что он заблу­
дился именно в том месте, где была похоронена старуха Ананьева. Подбежав к
Евгению Ивановичу, она с силой в голосе позвала его:
— Ой, не нужно тут стоять! Тут могила такая черная!
— Как это — черная? — испуганно спросил Евгений Иванович.
— Пойдем, пойдем отсюда восвояси! — не терпящим возражения голосом
приказала Прасковья Петровна и повела гостя прочь с кладбища.
18

Они забрались на холм и застали последние закатные лучи. Евгений Ивано­
вич сказал, что Малашино большое село, а смотреть на закат ему всеща приятно,
хотя многие люди этогоудовольствия не понимают.
На обратном пути Прасковья Петровна решила, дабы отвлечь гостя от како­
го-либо ленинодурства, рассказать ему историю про злую старуху Ананьеву, тем
более что он несколько раз спросил: что за черная могила? что за черная могила?
— Ж ила у нас в Малапшне одна старуха по фамилии Ананьева, Ольга Алексевна. Очень нехорошая женщина. Глаз у нее был такой дурной, что кого ни
похвалит — у того сразу же и беда приключится. Кто-нибудь сапоги купит новые,
хорошие, она — тут как тут: “Ой, сапоги-то какие! Да какие ладные! Да какие

крепкие! ” Глядь, а человек на другой же день пойдет в болото и один сапог там в
трясине ненароком оставит. Или кто-нибудь сына женит на красивой девушке, а
Ананиха тоже сразу глаза наточит: “Ну что за красавица! Да таких только на
открытках надо печатать и рассылать! ” Не пройдет и трех дней после свадьбы, как
невеста сперва от ячменей на глазу окривеет, потом сыпью какой-нибудь пойдет,
Д потом и еще похуже что-нибудь. И так куда ни глянь. Стали от Ананихи, как от
врага, бегать. У кого что ни приключится, сразу про нее вспомнят, и обязательно
окажется, что она что-то такое накаркала.
— Она что же, одна жила? — поинтересовался Евгений Иванович.
— Пока отец и мать живы были, она при них жила, а потом они померли. Лет
в тридцать она от ссыльного уголовника родила сыночка. У нас в колхозе селят
время от времени ссыльных уголовных, пока им срок не выйдет в родные места
возвратиться. Так у Ананихи и родился от чужого дяди сын Володя. Родился и
родился. Со временем он вырос, а с матерью ужиться не мог и уехал от нее в летное
училище, стал летчиком. И женился на татарке. Зинара. Зинарой ее звали.
— По-нашему, наверное, Зина, — вставил Евгений Иванович.
— Наверное. Красивая была татарка, глаза черные, большие. И очень меж
ними сильная любовь — меж ею и Володей. Говорят, татарки узкоглазые, а эта
йет, такая красавица. И добрая. Они когда с Володей приезжали в Малашино, так
бна не только свекрови, но и всем соседям подарки привозила. И все ее полюбили
за ласковое обращение. А свекровь ее возненавидела, за то, что сын ее так полю­
бил, что прямо присох к ней всем сердцем. В подробности я сама не очень хорошо
знаю, что там у них произошло, но известно одно. Ананиха стала сыну и невестке
tax пакостить, так поперек дороги выехала, что сначала Зинара перестала в
Малашино приезжать, а потом и Володя крепко разругался с матерью. К тому же
его с Зинарои перевели служить куда-то в Астраханскую, кажется, область. Он
военный был летчик. Проходит год, другой, третий. Володя и Зинара письма
Пишут, а сами в Малашино ни ногой. На четвертый год Ананиха вдруг скоропо­
стижно умирает.
— Что ж они не могли старуху с собой забрать? — проворчал Евгений Ивано­
вич.
— Куда ж с собой-то! У них у самих казенные углы. Да она и не захотела бы.
Все травы какие-то собирала и варила. У нее в доме вонища такая, что до сих пор
ничем вытравить не могут. Хвасталась, будто скоро у нее будет такое зелье, от
которого она вмиг помолодеет и сделается первой красавицей.
— Ишь ты!
— Ну так! Я ж говорю — колдовка.
— Отчего же она умерла?
— Незапно. Врачи не могли определить. Должно быть, слишком рано своего
колдовского зелья попробовала, еще не срок был. Да ведь что, бессовестная,
Говаривала, прости Господи! “Я, мол, буду скоро такая молодая да красавица, что
Володечка татарку свою бросит и ко мне переедет жить”. Ты подумай, а! И
все-таки померла. Померла, похоронили ее, и даже с каким-то облегчением.
Володя с Зинарой поминки устроили, все чин по чину, и после похорон, инадевять
Дней, и водки на сорокоднев оставили. Но только проходит после похорон двадцать
дней, как он приезжает сам не свой и начинает просить разрешения в сельсовете
на то, чтоб могилу матери раскопать.
— Не может быть! — вскрикнул Евгений Иванович.
— Именно так. Он просит, а ему отвечают, что нет никаких оснований.
Оказывается, ему что ни ночь — мать во сне снится и просит, чтоб он ее откопал
из могилы, будто бы она вовсе не мертвая старуха, а живая и молодая красавица.
Председатель и все начальство ни в какую. Он как стал кричать на них: ‘^Сволочи!
Душители свободной личности!” Откуда-то таких слов набрал. Но он, ясно, был
уже не в уме, потому что колдовка его с того света к себе звала, а он не мог против
матери пойти. Кончилось это тем, что он подговорил двух мужиков, дал им по три
бутылки водки, и они ночью пошли на кладбище и откопали гроб с Ананихой.
Откопали, поставили, а Володя и говорит: “Отойдите-ка, друзья мои (он всегда
tax всем говорил: ’’друзья мои”, “друг мой”, ласковый был с людьми, и Зинара
такая ж е), отойдите, друзья мои, на некоторое расстояние”. Они отошли. Он гроб
открыл, постоял-постоял и стал обратно заколачивать его гвоздями.
— А что там в гробу-то? — нервно спросил Евгений Иванович. — Лицо или
что?
— Ничего такого не известно, что он там видел, но только мужики ему
Помогли гроб зарыть и могилу привести в порядок, а наутро видели, как он уезжал
из села и был наполовину седой. Вот как. А потом приехал из его части, где Володя,
значит, служил, приехал подполковник за разъяснениями и не знаю еще за чем.
Приехал и с прискорбием* сообщил, что ни Володи, ни жены его, красавицы
Зйнары, уже нет в живых. Володя насмерть разбился на своем самолете, а Зинара
*олько на две недели и пережила его — незапно инфаркт, и не успели спасти.

Верное сердце не вынесло разлуки с любимым. Там, под Астраханью, и похоро­
нены они оба, муж и жена.
— А в гробу-то что было? — снова взволнованно спросил Евгений Ивано­
вич. — Гроб-то не отрывали больше?
— Нет, не отрывали. Хотя следователь приходил. Мужиков тех таскали на
допрос, которые помогали копать. Но ничего им не сделали, припугнули только.
И собирались гумацию делать, гроб с Ананихой откапывать, чтобы убедиться, но
потом так и не сделали гумацию, потому что это черная могила, она заколдована
и до самого Страшного Суда никто ее уже не стронет. Сын только слабину дал,
поддался на материно искушение, оттого и умом тронулся. А ему бы в церковь
сходить, да исповедаться, да причаститься, глядишь, и жив был бы, и детьми бы
обзавелся. А так у них с Зинарой и детей не было. Тоже, небось, Ананиха накол­
довала. А какая пара была — Володя и Зинара. И сгубились.
— Церковь-церковь, сама ты церковь... — бормотал Евгений Иванович. —
Шура вторая... Там под покрывалом нельзя было глядеть. Там секрет был под
покрывалом.
— Ну вот и пришли. Сейчас поужинаем, и можно будет потихонечку спать
укладываться. Пока то да се. — Прасковья Петровна открыла калитку и впустила
продолжающего что-то безрадостно бормотать гостя. Она уж и не рада была, что
рассказала ему историю про Ананиху, но уж как-то надо было его увести от темы
заветов Ильича и пятиконечных звезд.
Гость хмуро вошел в дом, с немилостью поглядел на иконы и стал ходить из
угла в угол, как оглашенный. Прасковья Петровна ретировалась на кухню и там
тихонько возилась с приготовлением ужина, вполшепота моля Бога, чтобы не
вышло какого-нибудь нового нехорошего приключения.

19
Он так и ходил из угла в угол, покуда она накрывала на стол. Ходил и
бормотал:
— Вот тебе и Владивосток... Что же там под покрывалом?.. Нельзя открывать
лицо, нельзя!..
Прасковья Петровна слушала его бормотанья и пугалась. “Тяжелое у него на
сердце лежит, ой тяжелое!” — думалось ей.
Лоб у гостя еще с утра, коща по грибы собирался Евгений Иванович, был
освобожден от повязки и залеплен бытовым пластырем. Теперь Евгений Ивано­
вич надумал зачем-то пастырь содрать, а там опять кровь хлынула. Прасковья
Петровна снова замотала голову героя белым бинтом.
— Нельзя было пластырь срывать, — резонно отметил герой. — Никак нель­
зя. Там секрет под пластырем.
Наконец, она усадила его еще раз поужинать и выпить чайку. Он кое-как
поел, потом взял от самовара дымящуюся кружку, вдохнул ноздрями душистого,
дымного пара и внимательно посмотрел на Прасковью Петровну.
— А я знаю, зачем ему надо было в гроб лезть.
— Зачем? — спросила Прасковья Петровна.
— Неужто не догадываешься?
— Да нет, вроде... Откуда!
— От верблюда! Деньги.
— Какие деньги?
— Обыкновенные, советские. С Владимиром Ильичем.
— Не понимаю.
— Он кошелек с деньгами во время похорон нечаянно в гроб к матери уронил.
А она ему потом во сне приснилась и сказала: “Деньги твои у меня в гробу.
Шестьсот шестьдесят девять рублей. Откопай мой гроб и возьми их. Только на
лицо мое не смотри”. А он не выдержал и заглянул на ее лицо под покрывалом.
Оттого и с ума свихнулся. Как говорится, слетел с катушек.
— А что же там под покрывалом?
— Секрет. Это тайна очень страшная. Кто ее узнает, тот умом может тронуться.
— А ты ее знаешь, Евгении Иванович? — спросила Прасковья Петровна
тихо-тихо.
— А вот этого я тебя, Параня, не скажу, — ответил гость и презрительно
усмехнулся.
Она оскорбилась, потупилась. Потом отвлеклась мыслью от обиды и полюбо­
пытствовала:
— А откуда же ты это знаешь? Про деньги Володины. А?
— Я все знаю. А уж эта история имеет всесоюзную известность. Мне ее один
знающий шофер рассказал.
Евгений Иванович стал важно, с шумом пить чай. Выпив в молчании всю
кружку, он сказал:

— Прасковья, ты мне одолжи, пожалуйста, триста рублей. Есть у тебя? Мне
очень надо. А я, как в Москву приеду, сразу же и вышлю тебе почтой. Я по приезде
должен большую премию получить на работе.
Прасковья Петровна на секунду замешкалась. У нее было припасено на
черный день как раз триста тридцать рублей, но хотя она не сомневалась в
честности Евгения Ивановича, все-таки эта сумма накапливалась почти два года
и отдать ее так вот сразу в чужие руки было жалковато.
— Ты что же это, Евгений Иванович, уже уезжать надумал?
— Денька два еще побуду. Но ты не волнуйся, я скоро еще приеду. Хорошо у
тебя^тихо, иконы.
Прасковья Петровна аж подпрыгнула от счастья. Побежала к комоду, до­
стала из нижнего ящика коробку старинную, шибаревскую, а из верхнего
ящика, из груды разных ключей и ключиков извлекла один маленький, кото­
рый и подходил к старинной коробке. Открыв крышку, она достала деньги,
отсчитала триста рублей, вернула в коробку три червонца и вновь аккуратно
закрыла свой клад. Полюбовалась красивым дядькой в орденах и эполетах, с
лентой через плечо, мордастый такой мужчина с бородой и усами, только лы­
соват малость. Он был выгравирован на крышке коробки, а под ним надпись:
ДЕСЯТИЛЕТИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАН­
ДРА III. Спрятав заветную коробку обратно в ящик комода, Прасковья Пет­
ровна принесла деньги Евгению Ивановичу.
— Спасибо, Прасковьи, я знал, что ты меня спасешь, — сказал он. — Ты
веришь, что я вышлю их теое?
— Верю. Разве можно людям не верить? — ответила Прасковья Петровна. —
Хотите еще чаю?
— А нет, ты не веришь мне. Вот и снова на “вы” перешла. Значит, не веришь.
А ну-ка, дай мне ручку и бумагу, я тебе свой адрес московский напишу.
— Да верю я... И так верю.
— Так все равно же адрес-то тебе надо мой знать. Давай, давай бумагу и
карандаш.
Она принесла и это. Гость аккуратно записал свой адрес, сложил бумагу
вчетверо и, отворив дверцу шкапа, сам бросил сложенный листок за вазу с кара­
мельками. Стал пить вторую кружку чаю, заедая горячий и душистый напиток
густым медом.
— Мне эти деньги надо отдать одному уголовнику, — сказал он, прихлебы-1
вая. — Иначе мне может быть капут.
“Так вот оно что!” — с облегчением вздохнула Прасковья Петровна, но
промолчала. Она решила, что гость просто-напросто проиграл деньги в карты, это
его и мучало, это и лежало камнем у него на сердце.
— Как ты можешь сидеть спиной к двери? — вдруг спросил Евгений Ивано­
вич.
— А? — встрепенулась Прасковья Петровна. — А что такое?
— Как что такое! А если войдет кто ненароком?
— Так я ж услышу.
— А если подкрадется? Чудно! Ты наивная очень, Прасковья, доверчивая.
Нельзя так. Живешь, как при Сталине. Тоща люди совсем другие были. Можно
было с открытой дверью жить. А сейчас времена изменились. Кругом одно ша­
калье.
— Да кого у нас в Малашине бояться?
— А заедет кто-нибудь шальной, тоща что? Войдет да как жахнет тебя
топором по голове сзади, не успеешь и крякнуть.
— Знать, так мне на роду написано и так тому и быть, — ответила Прасковья
Петровна и стала убирать со стола.
20

Всю ночь гость плохо спал, ворочался так, что кровать трещала, бормотал
что-то, стонал даже. Прасковья Петровна несколько раз за ночь подходила к двери
и прислушивалась к его непокою. Однажды, часа в три, не выдержала, вошла
поглядеть, что он там так стонет. Евгений Иванович метался по кровати. Повязка
с головы его размоталась и лишь прилипла ко лбу в том месте, ще была рана.
Прасковья Петровна зажгла свет.
— Евгений Иванович! — позвала она. — Что с тобой, голубчик? Что у тебя
болит?
— Вы точно спите? Вы спите или притворяетесь? — бредил гость.
Прасковья Петровна потрогала его лоб. Он был липкий и холодный. От ее
прикосновения гость вскочил, сел на постели, повязка свисала с его лба, как
огромная белая стружка, зацепившаяся за щербатый край верстака.
— Евгений Иванович, что тебя мучает?

— Снится всякая пакость, с души воротит. Но я тебе все равно ничего не
расскажу, и не приставай ко мне.
— Да я же и не прошу, голубчик ты мой. Да мне и нельзя лезть в чужую
душу, — сказала Прасковья Петровна.
— Это потемки, — добавил Евгений Иванович.
— Тебе в церковь надо сходить, к батюшке, — набралась решимости и
промолвила Прасковья Петровна. — Исповедаться ему, он про твой грех выслу­
шает и отпустит. И причастит тебя. Приедешь в Москву — сразу же, не отклады­
вая, сходи в церковь.
— Сама ты церковь! — вскрикнул Евгений Иванович.,— На кой она мне черт
сдалась, твоя церковь?! И батюшки все твои — жулики и воры. Убийцы! Убийцы
они все!
— Напротив того, — терпеливо возразила Прасковья Петровйа. — Отнюдь
не убийцы. Они души наши улавливают и спасают их.
— Ула-авливают, ула-авливают! — кривлялся Евгений Иванович. — Чтоб
только денег побольше грести. И гребут, и гребут, и гребут!
Он стал показывать, как гребут много денег, рука его поймала край бинта и
оторвала его, наконец, ото лба. Евгений Иванович упал навзничь и схватился
обеими оуками за лоб.
— О душе надо помнить, — сказала Прасковья Петровна. — Без спасения
души нам погибель. Вот ты мучаешься, значит, душа твоя над пропастью трепе­
щет. Душу надо спасти.
— Да пропади она пропадом, эта душа! — всхлипнул Евгений Иванович. —
На кой она мне черт сдалась! Нет ее! Нет ее! Нет ее!
При последних словах он снова поднялся и выпалил это троекратное “нет”
прямо в лицо Прасковье Петровне. Она хотела вновь осенить его крестным зна­
мением, но он не дал ей сделать это — схватил ее руку и крепко держал.
— Интересненько получается, — сказал он, снова кривляясь, — хорош же
твой Бог, если он нас всех сотворил, а теперь так мучает!
— Не он, — ответила Прасковья Петровна, — мы сами себя мучаем.
— Вот мы себя мучаем! Вот мы себя мучаем! — вскричал Евгений Иванович,
поднося к самому лицу Прасковьи Петровны кукиш.
— Не знаю я, что тебе сказать, — сокрушенно ответила женщина, — но одно
я знаю точно: человек ты хороший, и надо вам в церковь пойти и покаяться крепко.
Тоща только душа ваша успокоится. Пустите мою руку, мне больно!
Гость послушался, отпустил руку Прасковьи Петровны. Он хотел было еще
что-то кричать, ерничать и злиться, но вдруг не смог, так строго и твердо прозву­
чал голос Прасковьи Петровны при последних ее словах. Наступила тихая тиши­
на, в открытое окно зашелестела листва, прохлопали чьи-то большие птичьи
крылья. Прасковья Петровна встала и, выключив свет, вышла вон из комнаты.
21
Лишь утром он утих, уснул. А она всю ночь не спала, молилась о нем и обо
всех людях. Так и не сомкнув глаз, отправилась поутру умываться, потом доить
корову, потом кормить всех, кроме коровы и овечек, которых пастух забрал с
собой на пастбище.
— Пэтровна! — кричал он весело и нарочно коверкая слова, чтобы ее рассме­
шить. — Вэводь свэих рррагатых!
Он жалел ее, вдовую, и всегда заводил шутливые разговоры.
— Как здоровьице?
— Нормально, Паш, здоровая, слава Богу.
— Как настроеньице?
— Хорошее.
— Как все такое?
— А это еще что?
— Дэ-э, ты и сама понимайт.
— Да ну тебя!
— Чо “да ну”! Чо “да ну”! Может, у меня какие-нибудь планы зреют. Э?
— Я вот расскажу твоей Валентине, какие у тебя планы. Иди давай, леший!
— Пардон, уревуар, гудбай. Эх, Прасковья, пожалеешь! Но, пошли, шаллавы-курррвы! Куда рылом вертишь! Куда пошла, дермантина мать! Ах ты, чертова
теща! Ну догоню на мясо!
Долго он еще ругался, догоняя стадо, но крутой мат позволит себе уже только
в поле, в непосредственном общении со своими подопечными, без свидетелей.
Проводив взглядом убегающую фигуру пастуха Паши, Прасковья Петровна
вернулась в избу, проверила, спит ли ее беспокойный гость. Он спал, раскрыврот
и запрокинув голову. На подушке была кровь, на лбу тоже, запекшаяся. Пра­
сковья Петровна перекрестила его и отправилась на работу в колхоз.

Вернулась она в пять часов вечера. Шла домой усталая, сердитая, с недоволь­
ством думая о том, что сейчас снова придется возиться с Евгением Ивановичем,
успокаивать его терзания. Но подойдя к дому, она стряхнула с себя недовольство,
поменяв его на чувство решимости — человека надо спасти от пагубы и греха.
Евгения Ивановича в доме не оказалось. Кровать, где он спал, была кое-как
застелена покрывалом. Прасковье Петровне вспомнились его вчерашние слова:
“Что там под покрывалом?” и “Нельзя открывать лицо!” Поискав, она не обна­
ружила ни вещей, ни чемодана своего случайного попутчика. На стене, нащютив
икон, висела тусклая и желтая фотография Ленина, вырезанная из газеты. Рядом
же, на стуле, лежали неубранные ножницы и “Правда” за 22 апреля сего года.
Нашел-таки неугомонный старые газеты.
23
До поздней ночи Прасковья Петровна все ждала, что Евгений Иванович
передумает и вернется. Ее решимость спасти его осталась неоплодотворенной, и
в сердце лежала пустота, будто оттуда что-то выкрали.
Она даже не снимала фотографию Ленина. Подумала было снять, а потом,
грешным делом, решила: вдруг да этот идол поможет, вернет Евгения Ивановича.
Но вот уже и ночь прошла, и стало тоскливо, одиноко, жутко. Прасковья
Петровна встала перед образами на колени, а идол смотрит ей в затылок, в мысли
к ней забирается, в душу что-то нехорошее шепчет. Не выдержала она, встала,
подошла к противоположной стене и отколола булавку, на которой был прилеплен
к обоям портрет из “Правды” за 22 апреля. И стало легче. Выбросила фотографию
и газету в мусорное ведро. Подошла к образам, вновь встала на колени и распла­
калась.
24
И новое утро наступило, и вновь была Прасковья Петровна одна-одинешенька. Хоть уж и такой порченый, хоть и такой бесчинный, а все же душа. Все
беспокоился, верит ли она ему, что он деньги вернет. Да как же не верить-то,
Евгений Иванович, голубчик! Разве можно жить и людям не верить! Зачем же,
тоща жить? Для того и живем, чтобы любить друг друга и доверять друг другу всех
себя без остатка.
А если вы обманете вдовую одинокую женщину, разве она пропадет от этого,
разве озлобится на всех вокруг? Разве душа ее почернеет от вашей покражи? Нет,
она простит вас, рассудив, что вы иначе не могли поступить, ибо вам деньги были
нужны позарез. Но только вас жалко, ведь вы же так себя губите.
Однажды зимним вечером Прасковья Петровна вспомнит, как вы писали ей
свой московский адрес, найдет в шкапу листок, сложенный вчетверо, и, прежде
чем выбросить его, прочтет вашу фальшивку с печальнойулыбкой: ПЕТУШКОВ
ЕВГЕНИИ ИВАНОВИЧ — М ОСКВА^ЛЙПА ВАЛЬТЕРА УЛЬБРИХТА, ДОМ
6, КВ. 69, ОРИЕНТИР — КИНОТЕАТР “ЛЕНИНГРАД”.
( Окончание следует )

Уведомляем читателей
Редакция приносит свои извинения зато, что в №6 журнала за этот год в тексте романа
В. Личутина “Раскол” был допущен технический брак — досадный повтор (стр. 109—129) уже
опубликованного текста из предыдущего номера.
На странице 109 в конце 3-го абзаца словами:
неожиданно пот ерял под окнам и нареченной
всякие надежды на счаст ие” заканчивается третья глава седьмой части книги.
А глава четвертая седьмой части книги начинается на странице 129 с абзаца со слов: “А ут ром
ни свет ни заря ...”

Бще раз просим прощения читателей и автора!
РЕДАК Ц И Я

поэзия
ВИКТОР ВЕРСТАКОВ

ВО ЙСКА Н Е Б Е С Н О Й ОБОРОНЫ
♦ * *

*

Одна Богородица не проглядела...
По тропам, дорогам, селеньям страны
идет, покидая родные пределы,
последний участник Великой войны.

Почему нынче вспомнились мне
те ветра, те снега, те пески
далеко-далеко, на войне,
где мы были, как братья, близки?

Блестят на груди ордена и медали,
там красные звезды и профиль вождя,
столицы, им взятые, —
те,что мы сдали,
границы неправедные городя.

Пролетали в ночи трассера —
разноцветные звезды войны,
и нам снились в горах до утра
ледяные солдатские сны.

Шаги его медленны и мелковаты,
он клонится по-стариковски вперед.
Но взгляд его ясен, но плечи крылаты,
он мог бы лететь, но, прощаясь, идет.

Вот сижу над рекою Москвой,
на гитаре походной бренчу.
Я с войны возвратился живой,
я войну вспоминать не хочу.

Его в Сталинграде омоновцы били,
когда он сказал,
что пришел в Сталинград.
Его в Ленинграде к Неве не пустили.
Его не пустили в Москве на парад.

Остывает уха в котелке,
не допито во фляге вино.
И сползает слеза по щеке,
что увидеться нам не дано.

Свисают вокруг неродные знамена,
нерусские надписи всюду видны.
И нет никого из его батальона,
дивизии, фронта, эпохи, страны...

И опять вспоминаются мне
те снега, те ветра, те пески
далеко-далеко, на войне,
где мы были, как братья, близки.

*

*

ВЕРСТАКОВ Виктор Глебович родился в 1951 году в семье офицера. Окончил Военно-инженерную
-академию имени Дзержинского. Автор поэтических и прозаических книг “Пылает город Кандагар”,
“Прости за разлуку”, “Ради твоей неизвестной любви” и других. Служит в Российской Армии,
полковник. Член Союза писателей России. Живет в Москве.

долги
При свете единственной свечки
сидим в чужедальней земле.
Игральные карты-сердечки
тасуем на шатком столе.

Усеяна земля осколками державы.
Куда ни сделай шаг — кровавые следы.
Не обрести в бою ни вечности, ни славы,
ни честного креста, ни жестяной звезды.
♦ * *

Пустые спиртовые фляги
отбросив ударом ноги,
на желтой газетной бумаге
взаимные пишем долги.

Святая русская держава
в кровавый дым погружена.
Ее поруганная слава
земному взгляду не видна.

Еще не стреляют снаружи,
палатка дрожит на ветру.
Война ошалела от стужи,
очнется она поутру.

Исполосованы знамена.
Но над изменой и враньем
войска небесной обороны
еще глядят за окоем.

Бормочем сквозь сон прибаутки,
бахвалимся дамой бубей,
роняя — пока ради шутки —
привычное слово:
— Добей.

Дом Богородицы, Россия,
твои поля и города,
враждебной отданные силе,
горят от боли и стыда.

* * *
Нас опять предадут
и подставят под русские пули.
Вас опять предадут
и заставят стрелять по своим.
Мы встречались, как братья, в Гаване,
Ханое, Кабуле,
а недавно в Москве
расстреляли друг друга сквозь дым.
Виноваты ли мы, виноваты ливы —
я не знаю.
Выполняли приказы,
себя не жалели в бою.
Мы по жизни идем,
как идут по переднему краю,
мы стоим за Россию и, значит,
стоим на краю.
Рвем погоны с плеча,
поднимаем к виску пистолеты...
Но куда нам уйти
от армейской несчастной судьбы?
Остаемся в строю,
чтобы Русь отыскала ответы,
примеряя знамена на ваши
и наши гробы.
НА НЫНЕШНЕЙ ВОЙНЕ
Быть может,
смерть уже стоит у изголовья,
и утром навсегда расстанемся с тобой.
И все-таки любовь останется любовью,
и все-таки война останется войной.
Распахнуто окно ветрами Гиндукуша,
маячит за окном .гражданская война.
Зачем в чужих горах
мы сохранили душу?
На нынешней войне душа нам ненужна.

Полки, бригады, батальоны
отгородились от своих.
Войска небесной обороны
одни за мертвых и живых.
Но по невидимому следу,
не преклоняя головы,
святые ратники победы
сойдут из вольной синевы.
И беззаконные законы
не одолеют Русь, пока
над нею держат оборону
ее небесные войска.
* * *
В городках со звездой на воротах
и на “точках” в российской глуши,
на разводах, дежурствах, работах
мы еще не сгубили души.
Обнищали в округе поселки,
заросли васильками поля,
и почти превратилась в осколки
вседержавная наша земля.
Как нам быть, заступая на смену,
как нам жить, возвращаясь с нее,
и какую последнюю цену
за земное платить бытие?
Мы не пастыри, мы офицеры,
мы врага одолеем в бою.
Но без боя последние меры
исполняются в отчем краю.
И стоим у своих всепогодных,
всепобедных машин и ракет,
и во мгле заблуждений народных
сберегаем невидимый свет.

поэзия
ЕВГЕНИЙ АРТЮХОВ

ЗАСТАВА ИЛЬИЧА
I
Окликни молодого москвича, —
Навряд ли без заминки скажет он,
Что называлась площадь Ильича
Рогожскою заставой испокон;
И, помолясь когда-то на кресты,
Дотошный начертал коменотес,
Что от Москвы досюда —
Две версты,
А сквозь Сибирь —
Двенадцать тысяч верст.

Стоит, словно прислушиваясь к нам:
Ведь навестить уже не норовят,
Как прежде —
Пионерский барабан,
А следом — комсомольский стройотряд,
Но как сказать о перемене той —
Что развелась бесчисленная рать
Желающих сровнять его с землей,
А думы — по Владимирке прогнать,
И нападают яростно и зло,
И чем бездоказательней —
тем злей...

Да, здесь брала Владимирка разгон,
А ныне у автобусных колес
Столб верстовой прошел через бетон
И в наше время смутное пророс.

Знамена сдуло
И цветы смело.
Но Ленин стал от этого
Видней.

А рядом с ним —
И тоже неспроста, —
Презрев подножий чопорный гранит,
В скандально-знаменитые места
Чугунный Ленин холодно глядит.

Не старичок в музейной тишине
В плетеном кресле
С кошкою в руках,
А главковерх на классовой войне,
Занявшейся на всех материках.

АРТЮХОВ Евгений Анатольевич родился в 1950 году в подмосковном городе Реутово. Окончил
военное училище и Литературный институт. Автор книг стихотворений “Жавороночий ключ”, “Ды­
хание строя”, “На Калиновом мосту” и других. Член Союза писателей. Живет в Москве. В “Нашем
современнике” печатается впервые.

И крут, и лют,
Конечно же, — кровав,
И не всеща — по-нынешнему — прав...
2
Река времен не потечет назад,
Но мертвые откликнуться в живых.
Зачем мне говорят:
Дорога в ад
Не в терниях —
В желаниях благих?!
Я не оправдываю их
И не кляну.
Лишь ужасаюсь, глядя в глубину.
И пусть трещит словесная картечь
Продажного газетного писца.
Когда про коммунизм заходит речь,
То вижу я покойника-отца —
В косоворотке, в “кепке Ильича” —
Солдат, рабочий, цеховый парторг.
Он не искал под сенью кумача
Теплее место, лакомей кусок, —
А кандидатским стажем выбрал бой:
Год сорок первый,
немец под Москвой.
Потом он с другом на один наряд
Горбатился с рассвета дотемна,
Но верил, что построит “город-сад”,
Что расцветет родная сторона.
Жить только для себя считал за срам.
Так неужели я его предам?!

иду я на заставу.
К Ильичу.
Иду не в такт родительским стопам:
Я больше знаю,
Пристальней молчу.
Владимирка не приведет во Храм.
И Ленин здесь — как будто арестант—
Сцепил тревожно руки за спиной.
Враждебно вихри ходят по листам,
Зовут на бой —
Последний смертный бой.
Я слышу в них:
“Пусть рай земной — тщета,
Но лучше сгинуть за него в оорьбе,
Чем вековать с повадками скота,
Покорного своей слепой судьбе”.
Но заводской безмолвствует гудок,
И красный флаг не полыхнет в ответ.
И веет леденящий холодок
От дорогих, знакомых с детства черт.
И погружаясь в сонные огни,
Я вижу поколение свое
Оглохшим от словесной трескотни,
И без борьбы уставшим от нее.
И на меня взирает с высоты
Железный столп Истории самой.
Да эти золоченые кресты,
Да этот грузный камень верстовой.

ПРОЗА

ГЛЕБ ГОРЫШИН

МОЙ МАЛЬЧИК, ЭТО я
ЗАПИСИ ПО ВЕЧЕРАМ

1978
Чудная стоит зима! Дивно переливаются купола Василия блаженного! И
пахнет козлом в коридорах отеля “Россия”, недавно горевшего, теперь ободран­
ного, побеленного заново. При пожаре в “России” погибло 62 человека. Иные
сгорели, задохнулись в дыму, иные срывались с пожарных лестниц, падали.
Сегодня Брежневу вручили орден Победы, Вспомнили, что есть такой орден.
Им наградили первым Сталина. Но Сталин был главнокомандующий, а Брежнев
начальник политотдела, полковник. Он не командовал войсками, не побеждал.
На церемонии вручения Брежнев был подобен кукле, выряженной в мар­
шальский мундир. Он был подобен старому пингвину. Орден ему вручал человек,
быть может, единственный, сохранивший во всей первозданности победительную
дикость рабфаковских партячеек. Орден Победы вручал “верному ленинцу”
Брежневу Михаил Андреевич Суслов, сказал словечко из той эпохи, осмеянной
(отнюдь не оплаканной) Зощенкой: “бескомпрбмиссный”. Суслов наш идеолог
№ 1.
У Бунина в “Жизни Арсеньева”: “Ах эта вечная русская потребность празд­
ника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, — не просто наслажде­
ния, а именно упоения, — как тянет нас к непрестанному хмелю, к запою, как
скучны нам будни и планомерный труд... Не родственно ли с этим “весельем” и
юродство, и бродяжничество, и самосжигания, и всяческие бунты...”
В №4 “Авроры” на второй странице обложки картинка: В. И. Ленин разгова­
ривает с народом. Ильич вышел в печати с чернотой на лице. Отпечатанный,
запакованный тираж остановлен, взрезан. Предстоит переклеить 168 000 экзем­
пляров. Вечером позвонил из Москвы Тяжельников: в посланном ему сигнальном
номере утром он ничего не заметил, а вечером заметил. Я объяснил первому
секретарю ЦК ВЛКСМ, что тираж перепечатывают, без Ленина. Он еще больше
закручинился: как же № 4 без Ленина на обложке? Ленинский номер без Ленина —
комсомольский вождь не понял, как это может быть.
Пришел Рытхэу, рассказал, как хорошо живется эскимосам на Аляске. Они
даже решили вопрос о пьянке: у них жесточайший сухой закон. Кто захочет
выпить на острове Святого Лаврентия, может слетать на материк в город Ном,
платит 60 долларов в один конец.
Днем мной владело состояние внутренней, лишь отчасти выходящей наружу
активности. Я рано приехал в редакцию, бегал от телефона к телефону, отвечал
за вверенный мне участок в обстановке прорыва. Телефоны звонили, мои приказы
немедленно исполнялись. Я очень много курил в этот день.
Эскимосы убили кита, разрезали его на куски, и так серьезно, изначально
было это их дело, что мне захотелось стать эскимосом.
Но я приурочен, приставлен к идеологической работе. История с В. И. Лени­
ным на второй странице обложки дала случай ощутить хваткие пальцы сей дамы
на собственном горле.
Дятлы стучат клювами в барабаны, в деревянные деки своих инструментов — в
стволы, ветви дерев. Дятлы играют встречный марш весны. Я знаю одного дятла,
каждое утро барабанящего в бетонный пасынок телефонного столба. Дятел не
может не знать,* что в бетоне не водятся короеды. И бетон не резонирует, не
звучит... может быть, дятел, стуча клювом, рассчитывает на публику: посмотриОкончание. Начало см. в №6 за 1994 год.

те, как я работаю, послушайте, как я играю на барабане?! Пройдет весна, кончит­
ся музыка дятлов. Как она мелодично-ритмична, звучна, трудно поверить, что
музыку производят самые серьезные, деловитые, озабоченные в мире пернатых и
такие нарядные: в красном бархате, в черном сукне, в белом атласе.
Дятлы внятно напоминали мне своей музыкой: еще одна весна.
Сегодня жива моя мама, разговаривала со мной...
Потихоньку обнаруживает признаки присутствия в жизни мой журнал.
Его конвульсии, спады,'прозрения точно отражают циклы его главного редак­
тора. Я знаю, можно обрести форму — журнал пойдет, и я пойду: по Киров­
скому проспекту, по Каменному острову, по этому городу и другим городам и
весям.
Кто-то сказал, что для того, чтобы избавиться от мрачного взгляда на мир,
чтобы посветлело в очах, нужно увидеть Рим и Венецию. Нынче осенью я увижу
эти италийские чудеса. В Италии я буду улыбаться девушкам, площадям, кана­
лам, небу, руинам, вертепам. Я помаленьку успокаиваюсь.
Вернейшие первоначальные признаки успокоения: а) написать письмо, за­
клеить конверт, опустить в ящик, б) пройти пешком от редакции до Ушаковского
моста, в) побегать утром в парке, г) сесть вечером вот за эту тетрадь, д) купить
хлеба, булки, отнести маме.
Прочел в журнале “Америка” воспоминания о лекциях Набокова в колледже,
принадлежащие перу Ханны Грин, теперь она стала писательницей. Набоков
открыл ей Толстого (5+), Чехова и Пушкина (5), Тургенева (5—), Гоголя (4—),
Достоевского Ханна усвоила на три с минусом (или на два с плюсом).
То, что называют разрядкой, возможно только при условии духовного сопри­
косновения, бывшего задолго до нас. Набоков читал лекции в американском
колледже, преподавал Россию в Америке, обладал всех убеждающей силой духа
и благородством манер. Бунин во Франции работал для своей страны, для России.
Он ненавидел Советский Союз, но ненависть не могла истребить в нем призвания
русского писателя — внушать миру добрые чувства к России.
Сочинения — одно; интеллектуалы из России, первой волны эмиграции,
явили миру образ русского человека, пример поведения, служения родине, кото­
рая предала. Это вообще малопонятно на Западе. Отсюда и интерес к русским,
желание с ними разговаривать у умных людей. Конечно, не всем русским в
эмиграции хватило наличного духовного вещества для высоты примера. Куприн
во Франции, без русской почвы, увял. Ну, правда, и поддавал он отчаянно,
по-русски, а это там нельзя. При всем прите»* Россия открылась миру, явила ему— в
лице отринутых ею, в лучшем смысле русских людей — глубину духу, всечеловечность.
Книги сами по себе едва ли могли донести до Европы, Америки (и Азии)
обаяние живого русского характера, непосредственно воздействовать на европей­
цев, американцев (и азиатов), пробить брешь в панцире их самонадеянности,
вызвать на разговор. Это сделали такие писатели, как Бунин, Набоков (хотя
Бунин не принимал Набокова; это уж их дела), может быть, Зайцев, Шмелев,
Ходасевич, Мережковский и еще целая плеяда философов...
Об этой роли Набокова у нас не сказано, едва ли и подумано. А ведь не будь
в Америке Набокова, я не уверен, что у меня и у американского профессора из
Йельского университета Джонсона получился бы такой упоительно интересный
обоим разговор.
Брежнев и Картер, не читавшие Набокова, ни о чем не могу! и не смогут
договориться, не понимая, что “разрядка” происходит из всечеловеческой духов­
ной близости, из потребности народов друг в друге на основе культурной общно­
сти. Идеологические, стратегические, государственные и др. концепции, доктри­
ны надо отбросить к е. м., они мешают; делать “разрядку”, исходя из этих кон­
цепций, все равно что заниматься любовью в шинелях, с подсумками и
автоматами.
Все время ощущение: сел не в свои сани, угодил не в свою колею. С таким
самоощущением живут миллионы людей, большинство человечества. Мало кто
знает, ще его колея, которые его сани.
Наша литература, дав последний всплеск в семидесятые годы, опять впадает
в мертвую зыбь. Тема деревни, при дозволенном потоке, исчерпана. Время фило­
софского эссе о таинствах человеческой психики в обществе развитого социализма
еще не пришло *и едва ли придет. Нравственные, духовные, физические силы
нации то ли истощились, то ли скованы странной апатией. Россия растлена
изнутри.
Если будет война, Россия ее не обязательно проиграет, но, может случиться,
что коммунистов перевешают и меня в их числе. Есть шанс умереть смертью
храбрых, а неохота: надо бы посмотреть, что будет. Но посмотреть не придется,

разве что крайним усилием поослабив петлю. Впрочем, все одинаково виноваты.
Замешаны все.
В это время Джимми Картер глядел в бинокль на Берлинскую стену, воск­
ликнул: “Какая низменность духа могла это сотворить, какой это символ подав­
ления прав человека! Строить стену не для того, чтобы обороняться от неприяте­
ля, а для того, чтобы не убежали граждане собственного отечества... Государство
приравнено к тюрьме...
“Картины, созданные добродетелью, спокойны и безжизненны, — только
страсть и порок оживляют творение живописца, поэта и музыканта”.
Дидро.
,
И он же: “Мне более по душе осушать слезы несчастных, чем разделять
чужую радость”.
Завтра я еду в Италию. Плохо маме. Может статься, ей сделалось плохо
именно потому, что я еду. Ей худо без меня, у нее никого Hetf, только я. И ей
обидно, что я не могу понять крайность ее нужды во мне, не хочу войти в ее мир
и не выходить...
Я только что вернулся из Коми, из Усинска. Видел цветной север: березки,
шикшу, гонобобель, морошковые листья, мох, ягель, брусничник — тундровые
ковры. Погулял в ивовых лесах над Печорой. Хороший заголовок: “Ивовые леса
надТЕечорой”. Заголовок к чему?
В последний вечер в Милане... Хотелось выпить Италию до донышка — до
утренней отправки в аэропорт. Казалось, недостойно интеллигентного человека
забираться под одеяло, коща за окном не столица нашей родины, не Питер, а город
Милан, в котором... ну да, опера Ла Скала... У меня в чемодане сыскалась послед­
няя маленькая московской водки...
Погрузил маленькую в карман, спустился на лифте вниз, в холл; за стойкой
чем-то был занят портье, лет сорока семи, седовласый крепкий мужчина, с серь­
езным, усталым, очень мужским лицом, похожим на артиста Жору Жженова. Я
поставил на стойку маленькую, попросил у портье бокалы. Он не совсем понял
меня, принес один бокал. Я поправил его; в глазах служащего отеля затеплился
неслужебный интерес к ночному посетителю из России. Портье принес второй
бокал. Я разлил поровну водку. Выпили. Познакомились. Портье звали Джанни/
как многих итальянцев (второй мой знакомый Джанни — Родари). Он включил
кофеварку, поставил две чашки.
Джанни говорил по-итальянски, я почти все понимал, настолько итальян­
ский язык экспрессивен: каждый оттенок смысла в речи итальянца отражается у
него на лице, проявляется в мимике, жесте, интонации. И в основе итальянского —
латынь, худо-бедно нами усвоенная, хотя бы по аптечным рецептам.
Джанни, как я его понял, сказал мне следующее: “Я не советую тебе спать.
Лучше иди погуляй. Здесь у нас такое место, гуляют всю ночь. Когда вернешься,
вон там позвонишь, я Тебе открою. — Джанни дружески мне улыбнулся: — Иди
погуляй”.
Я последовал его совету. Была поздняя осень, резкий холодный ветер кружил
вихри хлама по площади. Посередине стояла рослая женщина в шортах, бюстгаль­
тере, накинутом на плечи хитоне, с сигаретой в зубах. Женщина была в годах,
посинели от холода ее толстые ляжки, на большом животе чернела впадина пупа.
По площади сновали туда и сюда маленькие автомобильчики, управляемые оди­
ночными женщинами, очевидно, той же древнейшей профессии; в античности их
называли гетерами.
Имея в кармане последние двести лир, я направился к центру площади у
вокзала Статионе Чентрале, ще стояла жрица любви, как бы к ней и как бы мимо
нее. Подойдя достаточно близко, сказал ей “гуд найт”, она ответила хриплым
голосом, осмотрела меня с ног до головы, без признака интереса. Глаз у нее был
наметанный. Я осведомился, сколько стоит ее товар, заполночь, на привокзальной
площади в Милане: “Хау мач?” “Форти таузэнд , — назвала цену своим преле­
стям вдрызг замерзшая безлошадная миланская старушенция. Сорок тысяч.
На всю поездку нам обменяли на рубли по тридцать пять тысяч лир. В Венеции
я сделал попытку продать бутылку водки в торговых рядах, ще-то в межканалье. За­
просил за бутылку три тысячи лир, мне давали две. Я сбросил до двух с половиной,
покупатель стоял на своем. Я тоже уперся. Бутылка водки зело пригодилась в один
из промозглых вечеров на берегу одного из венецианских каналов.
Я угостил синьору сигаретой “Ява”, дал прикурить. Сигарета плохо раскури­
валась. Синьора вынула ее изо рта, разглядела, понюхала, с омерзением бросила
наземь, запахнулась в хитон. Я отошел в сторонку, сел на парапет, напомнил себе,
что я не действующее лицо, а сторонний наблюдатель ночной жизни Милана.

Читал Андрея Платонова “Впрок”. Это грубый Платонов; неошкуренный;
впоследствии он ошкуривал себя, обтачивал. Это—сыро, тяжело. Иначе и нельзя,
ибо жизнь в этой “бедняцкой хронике” — сырая, тяжелая. Первый год колхозов
где-то в срединной, черноземно-темной России. Разрез колхозного строя не толь­
ко поперечный, но и продольный, во времени доходящий до нас.
Читал Брежнева Целину”, без отрыва, залпом читал, не оторваться. Кто
написал? Едва ли сам Брежнев. Но — близко, близко автор ходит к горячему,
пятки печет. Во мне отозвались мои три года на целине. В “Целине” есть стиль,
есть убежденность, энергия стиля, фразы — из убеждения. В авторе (или в герое)
чувствуется матерый человек.
“Аврора” стала вдвое меньшего формата, чем была, вдвое толще. Читатели
раздражены, но я спокоен, так-то лучше, без аврала по поводу каждой картинки
на каждой очередной обложке. А то как сигнальный номер ляжет на стол Г. В.
Романову, — и жди разноса: картинка не понравилась главному человеку, значит,
под нож, срывается график выхода в свет, плакала квартальная премия. Романову
хотелось бы видеть на каждой обложке крейсер, а крейсера все нет. Журнал
назвали “Аврора” в честь утренней звезды, а не крейсера. Крейсер на .сигаретах
“Аврора”, на бритвенных лезвиях. Нет, уж лучше без рисования на обложке.
В №9 была напечатана подлая статейка Шароевой “Они шумели буйным
лесом”, про то, какие чудо-богатыри учились в ИФЛИ перед войной; одни отдали
жизни за родину, другие нынче ходят во князьях. Написано пошло-напыщенно,
с претензией, с намеками на причастность (Шароева тоже ифлийка). Надо бы
сразу завернуть, но зав. публицистикой Л. так страстно убеждал меня, что это
именно то, чего ждут от нас партия, комсомол: героика, романтика, громкие
имена. *.
« Совершенно не зная, как понравиться партии, комсомолу (понравиться — и
позволить себе вольность, чтобы так на так вышло), перебарывая себя, сказал Л.:
“Перепроверьте, проведите прореживание, разгребите эти дамские штучки”. В
верстке не стал читать, спросил: “Проверили, разгребли?” Л. затряс щеками,
изображая на лице абсолютную благонадежность: “Все в ажуре”. Статейка про­
шла. Меня за нее высек по телефону Черноуцан из ЦК, тоже ифлиец. Что-то там
было не так с Шароевой. Теперь придется давать поносную реплику на собствен­
ную публикацию, по указанию ЦК, ее напишет Лазарев, тоже ифлиец.
Л. подвел меня под монастырь с этой подлой статейкой. Что им руководило,
умысел, глупость? Я пригласил Л., сказал ему: “Напиши заявление... по собст^
венному желанию. Нет, мы тебя не торопим, никаких кар тебе не будем чинить... ”
Я сидел против Л. на своем редакторском месте, подавлял в себе человеческое (так
жалко мне было Л .), выставлял наружу редакторское, партийное. Л. опал с лица.
Я искал в себе твердость, опору, рисовал на бумаге загогулину, курил. “За эту
статью полагается снять главного редактора../’ Во взгляде Л. прочел согласие с
таким поворотом: надо, так и снимайте. Как будто я извинялся перед Л., а он
входил в мое положение. “Я уважаютебя, — сказал мне Л., — нонекак редактора,
а по-человечески. И что ты скажешь, это для меня все...”
Потом мы поговорили о текущих делах. Я уволил Л., но вроде бы объявил ему
благодарность.
Л. щекаст, с торчащим вперед подбородком, по-провинциальному укромно­
самонадеян, высокого мнения о себе, к ак я меланхолик, так он, безусловно,
холерик. Может быть, полезно активен, но активность его может вспухнуть не в
ту сторону, как флюс.
В конце дня ко мне пришел Борис Иванович Бурсов, побывавший в Италии,
Франции, Англии. Б. И. заметно состарился, кожа на щеках, подбородке отстала
от плоти, повисла мешочками. Его глаза провалились, в них появилось нечто
провидческое. Он выступал на конференциях, посвященных Толстому, в Венеции
(где я примерно в это время торговал водкой), Париже, Оксфорде. Б. И. вкратце
обрисовал обстановку, действующих лиц и о чем говорилось за рубежом. По его
словам, он оказался в компании литшулеров: Суровцев, Федоренко, Храпченко.
Суровцев говорил на толстовских конференциях о том, как переводят Толстого
на свой язык киргизы. Федоренко говорил о том, как воспринимают Толстого
китайцы. Так получилось, что русские и не в счет. Как будто русские настолько
уже объелись Львом Толстым, что им нет нужды не только думать о нем, но даже
и читать его, а только наблюдать, как сервируют Толстого киргизы и китайцы.
Итальянец Страда сказал, что в России есть три последователя Толстого:
Гроссман, Солженицын, Трифонов. Трифонов зарумянился, застенчиво согла­
сился со сказанным в отношении себя и Толстого, однако счел нужным добавить:
“Еще Абрамов, Белов, Распутин”.
Б. И. (опять же по его словам) обо всем откровенно высказался, по праву
возраста, интеллекта, профессорства и еще с врожденной крестьянской сметкой,
умением сориентироваться, выкрутиться. Трифонову он сказал: “Вы плохо вы­

ступали. Нужно было сказать: “Выделять какие-то фамилии в связи со следова­
нием традиции Толстого — неправильная методология. Толстому следует вся
настоящая литература в России и в Европе, другое дело, кому насколько удается
приблизиться к Толстому... ”
Вчера сидел в квартире у моего друга детства Валечки Максимова в Тихвине,
в бедной квартире советского провинциального интеллектуала. Валечка препода­
ет английский в медицинском училище. Мы ели картошку в мундире с солеными
горькухами, маринованными моховиками, рыбными консервами, соленой капу­
стой, пили чай с земляничным вареньем и домашнюю наливку. В большом городе
быт незаметен, унифицирован, а чуть отъедешь — и грибки, квашеная капуста,
варенье, наливка единственные, домашние, особенно пахнут, и относятся к ним
по-другому, и люди другие: в быту, при своих кушаньях, какие кушали наши деды
и бабушки.
Партия, государство, соцреализм третировали быт, насаждали безбытное
местопребывание, во имя производства и так, для идеи. Однако быт взял свои
меры, консолидировался, превозмог идеологию, преуспел. Быт нынче ворует,
пирует, строит гаражи, покупает машины, лодки, гарнитуры, солит грйбы, гонит
вино из яблок и черноплодки, вялит рыбу, усердствует закатав рукава. Быт
смотрит свысока на производство, на идею; в быт можно спрятаться от партии, от
соцреализма. О, сколько сил отымается бытом! Впрочем, немало сил выпивается
вином. Вино тоже быт. В быту черпается интерес к жизни: в нем все свое, а идейное
все чужое.
Так вот, мы с Валечкой выпивали помаленьку, благодушествовали в его
провинциальном жилище, таком же, как в нашем городе, но сладостно пропахшем
солеными горькухами, вареньем, квашеной капустой. В детстве, в войну, мы с ним
сидели за одной партой в тихвинской школе, с фанерой в окнах вместо выбитых
бомбежками стекол. Спустя почти жизнь наши отношения с ним остались те же,
что были в детстве: мы просто сидели рядом, сами выбрали, кому с кем сидеть.
Валечка, видимо, перенес инсульт: у него малость кривился рот; он сед, лыс; как
в детстве, голубоглаз. И он впервые в жизни сам насолил ведро горькух. Получив
высшее образование по-марксистски (мы с ним вместе учились в университете),
открещивался от быта, но быт взял свое. И он целый день просидел на расширен­
ном секретариате Ленинградской писательской организации в Тихвинском гор­
коме КПСС. И я там был, даже председательствовал, выступал, но плохо, вяло*
без внутренней потребности чем-нибудь поделиться, что накипело внутри.
Утром бегал в парке Лесотехнической академии; парк хорош. Приманил белку,
и белка хороша. Днем ездил к матери. Первый раз в жизни сам, собственноручно ле­
чил мою маму: растирал ей спину эбонитовым диском, якобы помогает. Была дочка
Анюта. Так хорошо мне было с моими мамой и дочкой. Дочка от первого брака, вы­
росла без меня. Дочь, обделенная отцом, и отец обделенный: без дочерней любви,
без радости соучастия в вырастании, взрослении родного существа...
Моя мама из прошлого века, с дворянской закваской в крови. (Моя бабушка
по маме Мария родилась у прабабушки Натальи, дворовой у графинюшки, в
Питере у Пяти углов, от графинюшкина племянника; Наталью выдали замуж за
дворника Василия, отвалили три тысячи, отправили в деревню Смыково Новго­
родской губернии; там дедушка Василий открыл лавочку. Бабушка Мария была
красивая, своенравная особа и мама тоже.) Революция случилась при маме, но
она как бы ее не заметила. Ей ни разу не пришла в голову мысль, что теперь все
равны или что интеллигентность не уважительное преимущество, а недуг, нечто
вроде сыпи, которую надо по возможности скрыть. Мама сохранила в себе изби­
рательное отношение к людям, не по сословному признаку: кто из простых, кто
из образованных, а по каким-то одной ей внятным приметам, человек своего круга
или не своего. Ум, культура? Но что они значат в коммунальной квартире или в
больничной палате на двадцать шесть коек? О, моя мама нелицеприятна в оцен­
ках людей, выносит их раз навсеща. Однажды я ей купил путевку в Дом творче­
ства в Комарово, там жил самый досточтимый для всех писатель. Мама не разго­
варивала с ним, только приглядывалась. Она мне сказала: “Ты ему не верь, он
худой мужик”.
То, что мама думала, она и высказывала в глаза любому и мне, своему
единственному любимому сыночку. Ей не понравился ни один из моих рассказов.
“Зачем ты пишешь от первого лица? — как-то попеняла мне мама. — Все я да я,
надо от ячества уходить’’. Я уходил и опять возвращался: от себя самого куда
убежишь? Маме хотелось, чтобы я стал доктором, как она сама, в свое время,
помню, склоняла меня поступить в Военно-морскую медицинскую академию.
Именно в Военно-морскую, чтобы сынок был в красивой форме и при манерах.
Так хотелось маме привить мне манеры! Впрочем, и к моему писательству мама
отнеслась терпимо, все мне прощая, любя. Никто так не понимает меня, как мама,
и мне никогда так себя не понять. По поводу моего вступления в партию мама

сказала: “Зря ты связался с этой компанией, ничего хорошего у них не выйдет”.
Больше на эту тему мы с мамой не говорили.
Брежневу все никак не сойтись с Картером, то из-за евреев, то из-за эфиопов,
китайцев, иранцев. Как будто нельзя найти общий язык русским с американцами
без поднатчиков и подпевал. Как будто не от нас: русских и американцев — зависят
мир, земля, планета, жизнь, человечество. Как-то это мелко, неумно, наподобие
коммунальной квартиры. И так надоело: Намибия, Ливан, Сальвадор, Куба, Вьет­
нам, Чили, Кипр, Португалия, Ангола. А мы-то сами — что? Кто мы такие?
Десять дней предавался тем радостям жизни, которые выпали мне по долж­
ности: был на приеме у польского консула Кочмарека, хорошо по-русски (или
по-польски) выпили; встречался с двумя румынами: один надутый, к$к резиновый
матрас, другой испитой, как советский поэт; виделся с парой болгар: он седой —
Даскалов, с ним дама-поэтесса — хорошие старики. Вечер провел с французом
Жаном Мэлори — большеносым, крупным, как де Голль, многоречивым, дирек­
тором центра исследования Арктики и Антарктики при Сорбонне. Свозил фран­
цуза к Урванцевым, Николаю Николаевичу и Елизавете Ивановне. Николай
Николаевич Урванцев открыл никель в том месте, где после выстроили Норильск.
Посадив, его обвинили в том, что он “приуменьшил запасы открытого месторож­
дения”. Николай Николаевич сидел, Елизавета Ивановна посвятила себя осво­
бождению мужа, билась лбом в кремлевскую стену, но тщетно. Войну она провела
фронтовым доктором (моя мама заведовала отделением эвакогоспиталя). Нико­
лай Николаевич рассказывал Жану Мэлори о своих странствиях по Северной
земле. Господи! помоги еще пожить этим двум святым людям!
Исключили из партии Таню Пчелкину, к которой я заехал раз вечером, с
бутылкой коньяку, а утром уехал. И так вышло утешно, однако не повторилось
(и прочие заезжали). Таня едет в Израиль. Ее вызвали на трибуну, она сказала:
“Я совершила предательство... по отношению к партии. Последние семь лет я
работала в бюро пропаганды. Я получала семьдесят пять рублей. У меня на
иждивении мать и дочка. Я пыталась найти другую работу, обращалась с просьбой
ко многим из здесь сидящих, но мне не помогли. У меня кооперативная квартира,
за которую я так и не смогла заплатить. Там я буду жить на средства брата, может
быть, буду преподавать русский язык. Брат зубной врач, у него своя клиника,
жены, детей нет”.
Вопросов к Тане не было.
Влекут в обком на экзекуцию. Будут терзать на этот раз особенно больно. И,
главное, противно. По мнению обкома, журнал “Аврора” так и не занял правиль­
ную партийную позицию. Партия мало-помалу раскусывает меня, не принимает
пока что всерьез, приручает и в то же время я вроде как “любимец партии”: партия
подобрала меня под забором, вывела в люди. К тому же партия имеет от меня куш,
стрижет партвзносы, однако не любит, коща ее член получает лишку. Партаппа­
ратчику до скрежета зубовного неприятен художественный интеллигент: “Я —
секретарь обкома, а получаю пятьсот, а ты — кто? а получаешь...” Партии надо
всех уравнять.

1979
В “Записках Императрицы Екатерины Второй” приводится сцена: “В конце
мая императрица (речь идет об императрице Елизавете) приказала нам следовать
за нею в Гостилицы, имение графа Разумовского, ее тогдашнего фаворита...
...она приказала всем дамам надеть на полуюбки из китового уса короткие
юбки розового цвета с еще более короткими казакинами из белой тафты, и белые
шляпы, подбитые розовой тафтой, поднятые с двух сторон и спускающиеся на
глаза; окутанные таким образом, мы походили на сумасшедших. Но это было из
послушания”.
В Гостилицах живет мой старший товарищ, главный агроном совхоза “Крас­
ная Балтика”, Герой соцтруда Александр Федорович Петров. В финскую кампа­
нию ему перебило ноги, разрывной пулей “дум-дум”, на льду Вуоксы. Он лежал
в госпитале в Новгороде, читал роман Льва Толстого “А ш а Каренина”. Его
выхаживала медсестра Полина Шорникова. Молодой солдатик Саша влюбился в
медсестричку, вкладывал в “Анну Каренину” любовные записки, получал, из
того же романа, ответы со взаимностью.
Коща Саша встал на ноги, уехал домой в Саратов, закончил сельхозтехни­
кум. В войну заведовал подсобным хозяйством танкового училища. Полина Шор­
никова ушла медсестрой на фронт. Все годы войны Саша писал Полине, изредка
получал от нее письма, мучился, метался, но ни разу не изменил верности своего
чувства, решимости соединиться с избранницей сердца. В 45-м году Полину
тяжело ранило в Маньчжурии, в живот навылет. Саша получил, из госпиталя, ее

последнее отчаянное письмо; Полина не чаяла выжить. Обратного адреса на
конверте не было.
Александр Федорович Петров, как только демобилизовался из армии, отпра­
вился на розыски Полины в Ленинград, где, он знал, жили ее родственники.
Полина, по счастью, вернулась к жизни, нашлась. Саша, изрядно ею позабытый —
за всю-то войну — явился все тот же, совершенно готовый под венец, не усомнив­
шийся в выборе, нетерпеливый, а главное, рвущийся к началу сева к земле
агроном — сеятель.
Поженились. Агроном Петров получил назначение в Гостилицы на ораниен­
баумской дороге, в совхоз “Красная Балтика”. Приехали: домов в Гостилицах не
было, несколько крестьянских семей ютились в землянках. Поля засеяны минами,
человеческими косточками, валунами. В елизаветинском парке с калеками-деревами: липами, кленами, дубами, вязами, ясенями, лиственницами — зиял бре­
шами дворец графа Разумовского.
Когда я познакомился с Александром Федоровичем Петровым, главным аг­
рономом “Красной Балтики”, совхоз гремел на всю страну как образцовое хозяй­
ство по выращиванию семян многолетних трав. Бывало, выхаживал за неугомон­
ным агрономом, как грач за трактором, от зари до зари. По вечерам в агрономском
доме под липами Полина Ивановна потчевала нас пирогами с капустой, мор­
ковью. Мы с Александром Федоровичем беседовали, агроном посвящал меня в
свои взгляды на сельское хозяйство как главное дело человека на земле, он
полагал, что “сельским хозяйством надо заниматься с упоением”.
Из этих бесед — они продолжаются уже седьмой год — произошла моя
небольшая книжка “Вид с горы”. В нее вошли письма Саши с Волги на фронт
Полине — история одной на всю жизнь верной любви. Гора Колокольня господ­
ствует над Гостилицами и всей местностью до взморья. Когда матушка императ­
рица Елизавета ехала на полюбовное свидание к своему избраннику графу Разу­
мовскому, в прошлом певчему, на горе ее встречали колокольным звоном; в селе
вблизи дворца не звонили ни-ни, дабы не нарушить сладость упокоения.
*И так мне повадно читать мемуары Екатерины Второй, про то, как езжи­
вали по ораниенбаумской дороге в Гостилицы, что и как приключилось. Од­
нажды вышла оказия: Екатерина с великим князем, будущим царем Петром
Третьим заночевали в специально выстроенном для них доме, со всей свитой
и челядью. Ночью дом рухнул: его строили поздно осенью, фундамент поста­
вили на замерзшую землю на склоне возвышенности; весной растаяло, фун­
дамент поплыл, шестнадцать человек погибло под рухнувшими стенами, по­
толками, печами, сколько-то работников-крестьян завалило в подвале. Княж­
не Гагариной рассекло нос, проломило череп; послали за священником, тут
же на лугу ее исповедовали...
Вот какие страсти разыгрывались на гостилицких буграх, за два с половиной
века до нас. В войну на Колокольне держала передний край обороны Ораниенба­
умского пятачка 50-я отдельная бригада морской пехоты; отсюда пошли на про­
рыв в 44-м году. На 9 мая на Колокольне собираются уцелевшие морские пехо­
тинцы; из соседней воинской части приезжают походные кухни, ветеранов кормят
кулешом, наливают “наркомовские сто граммов”. Ветеранские речи тоже вошли
в мой “Вид с горы”.
Однако почитаем Екатерину Вторую, право, жаль обронить, так чудно напи­
сано: “Хозяин дома граф Разумовский был в отчаянии; в первые минуты он
схватился за пистолет и хотел застрелиться; в течение дня он несколько раз
принимался плакать; за обедом, при громе пушек, он, рыдая, поднял большой
бокал за погибель хозяина и за благоденствие императорской фамилии. Императ­
рица расплакалась и все присутствующие были тронуты; он осушил бокал и все
выскочили из-за стола: невозможно было ни уговорить его, ни осушить бокалов...
Императрица не могла скрыть своего огорчения по поводу состояния своего фаво­
рита. Она приказала присматривать за ним; в Особенности опасалась она, что он
напьется, к этому он имел естественную склонность, и вино действовало на него
плохо, он становился неукротимым и даже бешеным. Этот человек, обыкновенно
такой кроткий, в нетрезвом состоянии проявлял самый буйный характер. Опаса­
лись, чтобы он не покусился на свою жизнь; днем ему пустили кровь и он стал
спокойнее”.
Видел во сне Шукшина. Вначале он явился мне сидящим не то на пеньке, не
то на табурете, или на некоей покати, склоне. Надо было идти к нему, одолевая
угол падения. Идти было вязко, ноги проваливались, будто по незастывшему вару
черного цвета. Я подошел к Василию, нужно было его обнять, но не совпадали
наши уровни, позиции; какая-то несовместимость существовала между нами.
Сон был длинный; Вася Шукшин превратился в мальчика с голыми нога­
ми. Его глаза сделались круглыми, желтыми. Он от меня убегал, я его дого­
нял. Догоняя, упал, успел схватить за голую ногу. Говорят, покойников видят
во сне — к морозу.

Полдень. Весна. Чувство победы: №1, 2, две книжки журнала, останутся, не
пропадут. У меня есть журнал, я приложил к нему руку, я его люблю, не хочу с
ним расставаться. Меня обвиняют то в одном, то в другом, противоположном.
Меня предают сотрудники и друзья — все это было уже, не ново, не интересно.
ЦК ВЛКСМ хотел бы снять меня с поста за Евтушенку. Евтушенко дал стихи, ясно
было и ежу, что они не понравятся комсомолу. Надо было выбирать между Евтушенкой и комсомолом; я выбрал Евтушенку, полагая, что так-то лучше для
журнала, для тиража.
В Лондоне жена Евтушенко сказала по Би-Би-Си, что ее мужа не понимают
у него на родине. Ну, почему же не понимают? Иногда кажется, что Евтушенко
сам не понимает, в чем его родина.
Некоторые строчки в стихах Евтушенко не вызывали сомнения в их непечатности. Однако проскочили. Тотчас начался задний ход. Первым спохватился
комсомол; ответчик — главный редактор. Я выкручиваюсь, лавирую, дипломат­
ничаю, играю в поддавки.
Одним нравится играть в шашки,
другим в поддавки.
Одни стремятся пройти в дамки,
другие быть съеденными,
переваренными,
испражненными,
чтобы затем прорасти
зеленым ростком.
Мне не хотелось быть снятым с поста главного редактора, я маленько повере­
щал: “Я не держусь за пост. Я с удовольствием с него уйду1’.
Напечатал повесть Глеба Гороовского “Вокзал”, тоже не очень печатную —
не по политике, а по нижней точке отсчета, ниже дозволенного в смысле социаль­
ности. Хотелось, чтобы Горбовскому, поэту Божьей милостью, повезло как начи­
нающему прозаику. Какие-то звезды сошлись на его небосводе — проскочило. То
есть не звезды, а люди нашлись — неушибленные, в обкоме, в цензуре. Даже в
обкоме бывают, даже в цензуре...
Вчера выступал Брежнев, правитель страны, не имеющий со страной ничего
общего, потусторонний: не знает русского языка, не владеет речевым аппаратом,
шамкает, запинается, выжил из ума.
Китай начал войну с Вьетнамом. Мы угрожаем Китаю, но бездействуем. Мы
завязли, запустив пальцы во все дрязги мира, бередим все язвы. Российская
империя не лезла в Африку, Юго-Восточную Азию, Латинскую Америку, не
участвовала в колониальной гонке, ей хватало своей территории. У нее не было
сил, а главное, притязаний колонизировать собственный худо обжитый конти­
нент. Получив от Российской империи неподъемно-огромный материк, СССР
отложил его обживание на неведомый срок, запустил лапы в Африку, черт знает
еще куда... Зачем? Своя держава осталась сирой, неустроенной, ненакормлен­
ной...
Что будет после Брежнева? Когда это будет? Китай воюет с Вьетнамом.
Америка оделяет Китай оружием, производственными мощностями. Китай, повидимому, наконец-то осуществит свое китайское чудо, станет супердержавой.
Получил письмо от Василия Белова. Он мне пишет: “ Не думай, что жизнь без
вина неинтересней, чем жизнь с вином”. А я и не думаю, Вася.
Весна открыла окошко и для меня. Прошуршал по весне лыжами, широкими,
“лесными”. Я их просмолил, они хорошо шуршали по насту. Наст был плотен:
вначале снег промочило дождями, до времени, в самом начале марта, потом
сковало утренниками. Леса, поля, реки укрыло настом; дороги помыло, высу­
шило.
Я ехал в Лугу, постепенно втягивался в езду, автомобиль шел хорошо. Ехал
не тихо, не скоро, иногда делал рывки, кого-нибудь обгонял. Дорога ранней весной
серая, а поле белое. Вся Россия еще белая, серые на ней дороги.
В Луге со мною сел Боря Рощин, мы поехали куда-то еще, далеко. Сияют
снега, проносятся мимо березы, ольхи, редко сосны. Сосны все спилены. И уснув­
шие вечным сном избы деревень: Радоли, Святгогци... Большое село Уторгаш.
Кажется, в Уторгаше был народным судьей Витя Курочкин, потом написал по­
весть “Записки судьи Семена Бузыкина”. Я вымарывал из нее непечатное, Ку­
рочкин сидел рядом со мною, взмахивал руками, как выпавший из гнезда галчо­
нок крылышками, плакал. Разбитый инсультом, в последние годы жизни он не
умел говорить, хотя до конца изрядно играл в шахматы.
Бабушка Елена Федоровна Федорова (ее зовут в деревне Ленькой). Деревня
Осиновка под Холмом. У бабки Леньки пенсия двадцать рублей. Ноги ее скрючены

ревматизмом. Нос уточкой, с востреньким клювом, и очень черные брови. Будто
занесена сюда, в осиновый край, веточка южной породы, привита на местном
корню. У бабки Леньки черные, близко друг к другу сидящие глаза. Хозяина у нее
“ссек из пулемета, с воздуху немец. Тут лКатюша” была, он и ссек”.
Бабка Ленька шустра, любопытна. Вот она спросила у Бори Рощина:
— А жена-то у тебя есть?
— Есть.
— Как зовут-то?
— А тебе зачем? Я скажу, ты забудешь.
— Я приду домой, запишу.
— Я зову ее киса.
Полдень восьмого марта. Тусклый денек. Сидим на лавке, греем спины о печь.
Сидит Марк, как кирпич, не остывший после обжига, пышет. Глаза светлые с
прожелтью, наглые. Марк весь овальный, округлый, движения его бабьи. Он
затоплял печку, стоя перед ней на коленях, по-бабьи. Сели за стол, налитую ему
водку перелил в наши сосуды.
Поздно вечером, когда я уже уснул в спальном мешке, меня разбудил заполошный крик Марка, обращенный к Боре:
— Ты для меня ничего не значишь. И Горышин ничего не значит. Я знаю, что
я выше тебя как писатель и Горышина выше. Казаков — первый писатель, я —
второй. Я изобрел свой метод фантастического соцреализма. Мне от вас нечего
взять.
Я высунулся, покрыл Марка матом, но он не угомонился. Утро вышло томное,
как после семейной ссоры; все томились, отводили глаза.
Сели пить чай. После чая мы с Марком стали на лыжи (у Бори не было лыж).
На взгорке я упал. Марк подал мне руку. Мы шуршали лыжами по насту, уходили
друг от друга, но свернуть тут было некуда: у реки Куньи высокие, крутые берега.
В одном месте лось прошел, в другом по мягкому снегу бежала куница (зато и река
Кунья); след остался запечатленным.
13 мая 1979 года умерла моя мама. Моя мама. У меня теперь нет мамы. Что
значат эти слова? Я еще не знаю. Когда она умирала, я дремал у костра в лесу, на
еловой подстилке. Ночью я видел во сне мою собственную смерть: упал с высоты
в воду, вода быстро несла меня. Хотелось достичь дна, но дна не было. Мама
умерла, зовя меня. Я находился в пятистах километрах от нее, в лесу, в мужской
компании. Ночью в лесу пели соловьи.
В утро похорон, возле морга на Карповке, то есть за Карповкой, в Ботаниче­
ском саду, пел соловей. Он пел точно так же, как во времена молодости моей мамы,
вот тут на Карповке; в анатомичке — в морге — студенткой-медичкой, моя мама
слышала соловья.
Я начал письмо о моей маме. Начал... Но я не знаю, можно ли кончить и чем.
Я повесил на стену портрет моей мамы. Его вышил гладью на лоскуте холста
Виктор Прохорович Прохоров. Мама закончила в Питере пединститут (потом
закончила медицинский), учительствовала у себя на родине, в. Новгородской
губернии. В соседней деревне учительствовал Виктор Прохорович. Может быть,
он полюбил мою маму. У него оказалась ее студенческая фотография: красивая,
серьезная, гладко причесанная девушка в строгой белой блузе. Когда Виктора
Прохоровича арестовали, он взял мамину карточку с собой в лагеря, вышил с
карточки мамин портрет. Когда еш выпустили — в 58-м году, — он приехал к
маме, подарил ей портрет, вышитый гладью на холсте, заключенный в рамку. Я
помню, Виктор Прохорович ночевал у моих папы с мамой, ему постелили на полу.
В квартире крепко пахло дегтем — от сапог Виктора Прохоровича. Последние
годы он жил в Устюжне, выпустил одну книжку стихов. Портрет его работы висел
над изголовьем маминой постели. Теперь он висит у меня на стене. Мама глядит
на меня, выражение ее глаз меняется, но всегда остается серьезным.
Я бы не мог прожить мою жизнь без мамы. Бывало, я умирал, но мама спасала
меня. Господи, почему Ты не сподобил меня вдохнуть последнее тепло моей
мамы? Или Ты не слышишь меня за мое безбожие? Приму Твою волю и кару, но
яви милость, не отведи от меня материнского благословения.
Ездил в Старую Руссу, ночевал в доме-музее Достоевского, на берегу реки
Перерытицы. Директор музея Георгий Иванович Смирнов привел меня в кабинет
Федора Михайловича, там я и спал на диване. На сон грядущий Георгий Иванович
дал мне прочесть “Сон смешного человека”. Человеку приснилось, что он отпра­
вился в космос, очутился на некой планете, где жителям были неведомы наши
земные грехи. Обитатели этой планеты были безгрешны. Смешной человек ока­
зался совершенно неготовым к инопланетной безгрешной жизни, не нашел в себе
святости войти в этот мир и не осквернить его собственной скверной. И он этот
мир развратил, ибо семя разврата легче находит почву для всходов, нежели зерна
добродетели.

Директор дома-музея Достоевского в Старой Руссе Георгий Иванович Смир­
нов, в черном костюме, в* белой сорочке, с темным галстуком, был настолько
бесплотен, что грехам, ежели бы они вдруг обуяли его, решительно не в чем было
бы угнездиться. Он говорил: “Я перенес тяжеленный инсульт, прободную язву.
Но я себя прекрасно чувствую. Плоть преходяща, а дух бессмертен. Мы с вами
сидим в доме Федора Михайловича, хозяин слушает нас. Я думаю, он не обидится
на нас за это вторжение. Сюда приходят только хорошие люди, с чистой душой. А
если приходят гадкие люди, я их гоню. У меня повышенная чувствительность на
эти вещи. Гипертрофированная гадливость. Хотя вообще-то я добрый, верю, что
дух Достоевского имеет всеобщее воздействие, на всех проливает свет. И вошед­
ший в его дом выйдет просветленным”.
В войну Георгий Иванович командовал батареей гаубиц. У него столько же
боевых наград, сколько ранений. Во времена Хрущева, несогласный с загибонами
“нашего Никиты Сергеевича”, он пришел в райком, представил свои возражения
генсеку. Когда его стали прорабатывать, положил на стол партбилет. Директором
музея Достоевского в Старой Руссе Георгий Иванович Смирнов стал самостийно,
с него музей и начался. Привез из Питера найденные там личные вещи Федора
Михайловича: зонтик, подсвечник. Музея еще не было, в доме Достоевского на
берегу Перерытицы помещалась музыкальная школа, но достоелюбы уже знали,
что в Старой Руссе есть Георгий Иванович; письма к нему доходили без адреса.
До директорской ставки было томительно далеко, музей создавался на пенсию
Георгия Ивановича. Но все вышло согласно решимости этого смешного человека...
В редакции мне доложили, что есть постановление ЦК переориентировать
наш журнал для подростков. Я мельком подумал, что это все равно, как если бы
постановили мне переориентироваться в канатоходца. Вообще у меня двойствен­
ное отношение к партийному предначертанию: я достиг какого-то предела в
должности главного редактора, больше не хочу им быть, хватит, но я также знаю,
что “Аврору” переделать в нечто другое нельзя, это будет предательством по
отношению к ее молодым авторам, к литературе, которой хотелось послужить.
Публикацией в журнале открывается новое имя в литературе, за каждым именем
особенный мир. На то и журнал — открывать миры, из тысяч слов крупицы
правды, таланта, наставлять входящего в литературу на путь, внушать ему, как
это серьезно, ответственно. И после стать костью поперек горла — правдой,
талантом — директивным органам или еще кому-то... Что я скажу Володе Насущенко, немолодому, поздно увидевшему свой первый рассказ в журнале — с его
печально-нежной, жестокой, как прожитая им жизнь, прозой? Как заметил один
из его героев: “Пожить было некогда, то война, то пятилетка”. Для подростков,
кажется, пишет один Алексин. И кто такие подростки — от двенадцати до восем­
надцати? Но двенадцать одно, восемнадцать совсем другое. И зачем резать по
живому, губить содеянное? Столько всего зарезано, загублено...
Была Кобона: почерневшая, отяжелевшая вода в старом канале. Глухарь
слетел с брусничника. Я шел, думал о глухаре, и он слетел. Высоко идущая углом
стая сизых гусей. Широко разошлись начертавшие угол цепочки. И вот по чьей-то
команде, какого-то главного гуся, стая перестроилась, образовала два угла, один
внутри другого.
По ‘Толосу Америки” сказали, что будущее космонавтики каким-то образом
связано со способностью черных американских медведей к анабиозу — зимней спяч­
ке. Но почему же речь шла о черных американских медведях? а наши бурые мишки?
Когда-то я начал писать повесть иМедвежья кровь”, для детей, о том, как
американец Хантер (что значит по-русски охотник) решил позаимствовать у
медведей эту их способность уснуть на определенный срок — сделать вытяжку из
медвежьей крови того самого элемента, который погружает медведей в спячку.
Мистер Хантер имел в виду благодетельность для человечества в таком снадобье:
погружать в глубокий сон особи, сообщества, контингенты — перед лицом всевоз­
можных стрессов, неурядиц, нехватки продуктов питания и т. д. Американец
делал ставку на русских медведей, на сибирских. Главные события моей повести
я предполагал развернуть в Горном Алтае. Придуман был и ассистирующий в
сюжете главному герою персонаж—местный мальчик Коля... Но повесть осталась
недописанной: требовалась усидчивость, а я подхватился куда-то ехать, кажется,
в Испанию... И вот американцы напомнили...
Оять огибала округлый мыс, одинаково резво бежала с трех сторон; занима­
лись осенним багрянцем осины, затепливались желтизною березы...
Я долго ехал по ранней осени; мир поворачивался ко мне то левым, то правым
боком, то показывал себя сверху, то простирался внизу, то вровень со мною. Мир
был цветной, и что-то зацветало у меня в душе и ныло: надо съездить на могилу
к маме.
Роковые события настигают меня, как настигает зайца чемпион РСФСР
среди гончих Радоль, идеально натасканная русская гончая моего старшего това-

ртца, писателя, профессора химии Алексея Алексеевича Ливеровского. Заяц
притаился в кусту, сделает скидку, может быть, даже изведает радость от бега по
чернотропу, но лай гончей Доли настигнет его, и в нем его заячья доля. Будучи
взят в профессорскую шайку-лейку (профессора на охоте виртуозно матюгают­
ся) , я стану в прогалок, ружье под мышкой, с минорно опущенными стволами,
слушаю музыку гона, со всхлипами навзрыд, думаю стихами: “Охота на зайцев —
забава мерзавцев, ведь зайцу так хочется жить. И все-таки славно ружье вскинуть
плавно и зайца внахлест уложить”.
Написал заявление об увольнении. Это, кажется, пятое заявление в моей
жизни, я типичный летун. До сих пор мои заявления удовлетворялись. Впрочем,
и мотивы ухода с работы были другие. Например: начальнику экспедиции тако­
му-то. Прошу Рассчитать меня с должности рабочего в связи с окончанием сезон­
ных работ. В 57-м году в порыве безумного бесстрашия перед чем бы то ни было,
владевшего многими после разоблачения культа личности, после решения бюро
Алтайского крайкома ВЛКСМ по мне как “недостойному звания советского жур­
налиста”, я написал: “Прошу освободить меня от должности корреспондента
газеты “Молодежь Алтая’^по Бийской группе районов и Горному Алтаю в связи с
моральным и физическим разложением . Освободили... по мягкой статье КЗОТа,
по собственному желанию. Тому была предыстория: получил задание организо­
вать статью руководителя кружка в сети комсомольского просвещения. Нашел
девушку в Бииском районе, учительницу русского языка и литературы, пропа­
гандиста. Она мне пожаловалась: “Ребята приходят в кружок, говорят о том, что
наболело, я провожу занятия в форме беседы, стараюсь объяснить, как могу.
Приехал секретарь райкома, нашумел на меня: “Политзанятие есть политзаня­
тие, вот программа, по ней и проводи”. Говорю девушке: “Я напишу то, что вы
мне сказали. Пойдет за вашей подписью. Согласны?” Она: “Ну что же, раз надо...”
Напечатали заметку: “Политзанятие есть политзанятие”, вольнодумную, в духе
времени. Мне позвонили из редакции: молодец, то, что надо. Секретарь райкома,
выведенный в заметке ретроградом, душителем духа времени, прочел, вызвал
девушку: “Ты писала? Да мы тебя...” Девушка испугалась: “Я не писала, ко мне
приехал корреспондент, он и писал...” Секретарь райкома стукнул в крайком.
Быстренько собрали бюро, вынесли по мне постановление. Надо сказать, я был
прилежным собкором, в каждом номере что-нибудь шло из Бийской группы рай­
онов, из Горного Алтая. И так я разобиделся, написал совершенно дикое заявле­
ние: дух времени шумел у меня в голове, и я впервые вошел в прямой конфликт с
системой, не знающей снисхождения. Бийские власти видеть меня не могли, даже
не дали помещения под корпункт. Я снимал закуток за занавеской в семейном
доме, в Заречье.
Уже после опубликования постановления крайкома ВЛКСМ по мне в “Моло­
дежи Алтая” повстречал секретаря Бийского райкома комсомола. Он как-то дико
на меня посмотрел, говорит: “Пойдем”. Пошли. Пришли к нему в кабинет, он
достал бутылку водки, мы сразу выпили по стакану, потом еще. Он принялся меня
обнимать, не то душить, во всю силенку. Я тоща был крепкий парнишка, только
и делал, что шастал по Алтайским горам. Я тоже приобнял комсомольского вожа­
ка, так, что хрустнули наши косточки. Пообнимались и разошлись, в общем, в
недурном настроении. Все же хорошее тоща было время.
Да, так вот... теперь я написал: “Прошу меня освободить от должности глав­
ного редактора журнала “Аврора” в связи с неспособностью переориентироваться
для подростков, а также в связи с уходом на творческую работу”. Заявление
отправил в три адреса: секретариат Союза писателен, обком КПСС, ЦК ВЛКСМ.
Пусть там решают, а я... остаюсь при исполнении обязанностей в подросточном
журнале. Как-то жаль, что журнал останется без меня, хотя в этом, я знаю, есть
самообольщение.
Посетил секретаря обкома 3., занявшего кабинет А., тот выслужил свой срок
в Смольном, переместился — до пенсии — на профсоюзную синекуру. 3. был
розов, его лицо лоснилось. Свет лампы отражался от лица, как отражается свет от
никелированного чайника. 3. почти ничего не сказал, а то, что он сказал, было
необязательно, расплывчато, как взгляд его отроческих безгрешных глаз. Он был
лысоватый, непроницаемый, непостижимый, походил на посаженную в кресло
куклу, с нарумяненными щеками.'
Володе Торопыгину вырезали легкое, ему не стало легче без легкого. Легкое,
быть может, для легкости? Без легкого тяжело...
Зашел к Володе, привезенному из больницы, посмотрел ему в исстрадавши­
еся глаза, обращенные ко всем с вопросом: за что? — и зарыдал. И он тоже горько
заплакал. Мы с ним обнялись, рыдали на груди друг у друга, каждый о своем.
Привычный, исхоженный круг мыслей: застрелиться? нет револьвера. Из
ружья? порох старый, вдруг потерял убойную силу? И ружье неперерегистрировано, как-то неудобно, все же законопослушный гражданин. Читал рассказ Бело­
ва “Чок-получок”, о том же самом. Сочувствия во мне этот рассказ не вызвал.

Позвонил наш парторг: надо выступить на партсобрании о Нечерноземье. При­
слали анкету: что происходит с рассказом? Сел за ответ на анкету, но оторвался,
прочел рассказ Бунина “Игнат”, про пастуха, пробавляющегося скотоложством
с борзой Стрелкой, и про его распутную жену Любку. Понял, что никаких анкет
не надо, ибо таких рассказов, какие писал Бунин, нам никому не написать. С
рассказом произошло то самое, что со всеми нами: мы стали как ручные кролики,
боимся дядьки: дядька возьмет за уши и унесет на разделку.
Принимал эстонцев. Моя готовность распнуться в дружеских чувствах, нрав­
ственно обняться с любым не вызвала отклика в них. Эстонцы сидели надутые,
как индюки. От водки еще более надувались.
После всего опять зашел к Володе. Мы выпили коньяку. Он рассказал: “Нас
положили в реанимацию вдвоем с таким молодым парнишкой, ему тоже легкое
вырезали. И, знаешь, нам так плохо, так плохо, и здесь плохо, и здесь, везде
больно. Он мне говорит: “Давай посмеемся”. Нам надоело кряхтеть, стонать,
плакать. Мы не знаем, что делать, так плохо. Он говорит: “Давай посмеемся”.
^ Последний вечер 1979 года. В этом году умерла моя мама. У меня отобрали тот
мой журнал, в который я вкладывал себя, во всяком случае, тешил себя надеждой,
что вкладываю. Смертельно болен мой друг... Вот бы отдать Володе Торопыгину в
руки журнал для подростков, как бы он вальяжно переориентировался...
А я бы...
А я остаюся с тобою, родная моя сторона. Не нужен мне берег турецкий и
Африка мне не нужна.

1980
Кончились семидесятые годы. Начались восьмидесятые. Все наши общегосу­
дарственные надежды и упования провалились. Мы порывались поладить с Аме­
рикой... Под Новый год ввели войска в Афганистан — теперь против нас Америка
и Китай. Худые наши дела на Востоке, на Ближнем Востоке, в Азии, Африке;
Европа перевооружается против нас крылатыми ракетами. Наше правительство,
старое, маразматическое, стало старее еще на год. Сооружается новый железный
занавес, опять сталинизм.
Сам я тоже постарел в этот последний год семидесятых. Критическая масса
предъявленных мне обвинений, в том числе и самим собой, перевешивает мои
наличные средства самозащиты.
Сидел у Володи, он мне говорил: “Ты знаешь, у меня не стало воли. Мне
говорят: “Мы вас будем лечить, мы вас отвезем в Свердловку, мы вас поместим на
Березовую аллею...” А мне все равно, куда меня повезут, или совсем не повезут
никуда. Еще бы и лучше”. Пришла сестра, сделала Володе укол. Володя пришел
к столу обезболенный, сказал: “Я видел всех и елку видел, но я вас всех видел
сквозь боль. У меня болели ноги, спина, и я вас видел, но находился в боли. Она
была у меня, и я вас видел, но вроде бы и не видел. Теперь, после укольчика, я вас
вижу, мне стало легко. Так будет до трех часов, а потом все начнется опять”.
Я сказал Володе: “Все наши распри с Западом, все эти заварухи, вся борьба
не имеют под собой никакого основания. Ни одна страна не хочет, чтобы в ней был
социализм. Социализму в западном мире сочувствует, может быть, один человек,
это — Джордж Хочкинсон, бывший мэр города Ковентри; ему почти девяносто
лет, он мои автор, я его буду печатать в четвертом ленинском номере. Володя
Торопыгин сказал: ”Еще Володя Тотельбойм, из Чили”. Если бы Торопыгин был
в силе, он бы мне возразил с позиции силы. В нем истощилась сила бороться, даже
за социализм.
В Володе прорезался тот человек, каким он мог быть, коща бы не оброс
кабинетным жиром. Бывало, помню, пойдем из редакции в ресторан “Волхов”,
всего-то два квартала, он скажет: “Давай возьмем машинку”. Впустую было ему
возражать, он привык сидеть, заседать. Теперь в нем проступило что-то юноше­
ское; его плоть для чего-то вспомнила о своем юношеском обличье... перед тем,
как умереть. Ноги и руки утоньшились... А глаза его спрашивали об одном: что со
мною сталось? Глаза метались, и появилась в них желтизна. Кожа приобрела
оттенок вощины.
/
Володя мне говорил: “Я так страдаю, так мучаюсь. За что? За что?” И так еще
близок был другой Володя, с которым можно было шутить; на его лице установи­
лось выражение между улыбкой и плачем. Я не знал, что можно, улыбаться или
плакать. И Володя тоже не знал. Нельзя было говорить о Володиной жизни и
нельзя говорить о Володиной смерти; все другое утратило смысл. Стоило замол­
чать, и мы стремительно, необратимо отъединялись друг от друга. “Наше поколе­
ние слабее, — говорил Володя, — чем Мишки Дудина поколение. Я вижу две
рощи: одна, старшая роща вырублена, прорежена, но сохранилась, крепко стоит.
А рядом другая, младшая роща. И она хотя не прорублена, но слабее старшей. Она
так и не окрепла”.

При взгляде на Володю’ я выдавал себя, пугался. Володя перехватывал мой
взгляд: “Что ты так смотришь? я так изменился?”
Вошла жена Володи Майя, ласково нам улыбнулась. Я так был ей благодарен
за улыбку. Улыбка может цвести даже рядом со смертью; ужас смерти скрашива­
ют цветы...
Лежу в больнице с язвой двенадцатиперстной кишки. Язва рубцуется, а
потом опять открывается. Доктор объясняет: “Язва — нервное заболевание; мы
вас подлечим, вы вернетесь домой, понервничаете и опять все сначала”.
Во время отлежки начитываюсь до пресыщения. Прочел “Картину” Гранина.
Гранин перестраивается, меняет ориентиры. Он делал ставку на науку, вывел в
главные действующие лица инженеров-технократов, каких-нибудь искателей”,
“идущих на грозу”, а тут откуда ни возьмись “деревенская п р о за. Гранин вычис­
лил своим умом-арифмометром, что это ненадолго, невсерьез, однако принял свои
меры, написал “Обратный билет”. Вещь не произвела должного действия, госпремию автору не дали. Тогда Гранин вычислил многофигурную комбинацию с
верным выходом в дамки, написал документальную вещицу “Клавдия Вилор”, о
комиссарше самой крутой большевистской закваски. Оказавшись по ту сторону
фронта, комиссарша Клавдия Вилор воюет в одиночку; ее война — тотальцая, без
милосердия к кому бы то ни было, без презумпции жизни перед смертью. Прямо
по сталинской установке: селения на оккупированной территории выжигать, каж­
дого попавшего в плен к фашистам карать как врага. Говорили, что “Клавдия
Вилор” понравилась Суслову — с подачи Черноуцана; за ничтожную вещицу
Гранину дали шспремию, такую же, как Абрамову за “Пряслиных”. К премии
отнеслись с пониманием: дали по совокупности заслуг, могли дать за “Иду на
грозу”.
В романе “Картина” опять же прослеживается выверенный многофигурный
ход мыслей автора. Какие данные надо заложить в мозговую счетную машину,
чтобы вышел роман с обеспеченным общественным резонансом? Прежде всего,
роман внутри романа: адюльтер, вкрапленный в сюжет, как у Артура Хейли (и у
самого Гранина в “Искателях”) . Надо, чтобы адюльтер был социально и психоло­
гически мотивирован, как в “Анне Карениной” у Толстого. Само собою, положи­
тельный герой — первая заповедь соцреализма, но с поправкой на время, с
вирусом фронды. Уместен в романе партийно-советский актив, как у Кочетова и
Чаковского. И еще: знак элитарности, ретроспекция или экстраполяция, отголо­
сок художественных исканий двадцатых годов; перенесение в город Париж. На­
конец, полезен общий сельский фон, пусть не деревня, но русская провинция, как
у Достоевского Скотопригоньевск...
Роман “Картина” легко разбирается на составляющие, в нем нет тайны
художественного творения... На заднем плане романа пунктиром обозначена
чрезвычайно важная для автора фигура некоего Аркадия Матвеевича — умного
еврея. В лучшую свою пору положительный главный герой, правда, с ущербом
человечности, мэр города Лыкова Лосев успешно сохраняет себя в должности и
мнении окружающих благодаря духовному наставничеству Аркадия Матвеевича.
Без умного еврея Лосев не ферзь, а пешка. И погибает он, не послушав мудрого
совета Аркадия Матвеевича. Именно здесь зарыта собака в романе “Картина”.
Читаю Чехова, “Палату № 6”. И что жег где хваленое чеховское человеко­
любие? Не вижу, не нахожу. И меня радует это в Чехове: правда, сказанная
Чеховым сто лет назад, и сегодня правда. Насильственное заключение мыслящего
человека в дурдом, написанное Чеховым как догадка-предвидение, в наши дни
стало нормой, массовым явлением. Чтобы предвидеть реально-исторический ход
вещей, надо знать правду о человеке — субстанциальную, неизменяющуюся.
В рассказах Чехова не ставятся вопросы государственного устройства, его
герои не монархисты, не кадеты, не социалисты. Ни слова у Чехова о царе,
царедворцах, градоправителях, партиях, движениях, литературных школах
или художественных вкусах, о научных открытиях, общественно-политиче­
ских, философских идеях. В наши дни без этих материй в сочинениях ни ша­
гу, любого жанра.
А между тем Чехов вечен. Может быть, он сегодня самый нужный писатель.
Реформаторы человечества, будь то Толстой или Достоевский, — о Горьком пока
помолчим, увлекали сонмы последователей в упование или сомнение. Чехов
никого никуда не звал, доискивался одного: что есть человек? Избави меня Бог
сказать, что Чехов выше своих гениальных современников. Но Чехов, как доктор,
может мне объяснить мое самочувствие.
Прочел “Рассказ неизвестного человека”. Рассказ хорош на три четверти, а
далее очевидной становится слабость, предопределенная силой чеховской правды.
Герой рассказа, этот самый “неизвестный человек”, принадлежит к какой-то
партии, обязан действовать в интересах партии, каким-то неприятным Чехову
образом. Действия героя, сам герой, отдавшийся партии, по убеждению Чехова,
обречены. “Неизвестный человек” поступается своей партийностью, заданием
партии в ту же минуту, коща в его душу закрадывается любовь в женщине.

Погибают и герой и женщина. Их гибель не вызывает сочувствия у автора; Чехов
не может написать это событие, эту любовь, эту гибель с тем блеском, как напи­
саны любовь и гибель в “Черном монахе”.
Прочел роман Апдайка “Давай поженимся”. Хороший роман, только очень
семитский, с гипертрофированной похотливостью. Семейныи^юман, о семье как
единственной среде достойного обитания — и антисемейныи, о накопившейся
внутри семейных термитников взрывной силе распада. Очень американский ро­
ман и в то же время всеобщий. И у нас по-другому, но тоже так.
Ходил по Таллину от гостиницы “Виру” направо в гору. Улица становится
все ^же, загибается, разветвляется. Толпа течет вверх и вниз. День пасмурный,
отволглый, прибалтийский. Поднялся по лестнице в Вышгород, постоял на смот­
ровой площадке, посмотрел. На меня посмотрела одна из встреченных мною
эстонок, приняла меня за кого-то, только не за меня.
В первый день в Таллине все было отлично. Я сохранил себя для вечера.
Вечером надо было поздравить с семидесятилетием Ааду Хинта. Я не знал Ааду,
не читал его; промелькнула мысль, что уже пора бы поздравлять меня самого. Но
поздравлять решительно не с чем.
Я сделал усилие над собой, решил говорить в честь Ааду Хинта, которого я не
читал. К своим семидесяти годам Ааду Хинт сподобился написать роман в четырех
томах “Берег ветров” — о своем острове Сааремаа, котрый также и мой остров:
моя бабушка по отцу Варвара происходила из островного рода Коппелей, из
эстонцев-переселенцев — с острова в Новгородскую губернию. Бабушка Варвара,
я ее почти не помню, по словам мамы, была женщина крупная, властная, рассу­
дительная, вела хозяйство. Она принесла мужу, моему деду Ивану, шестерых
сыновей и дочку. Когда дед Иван приезжал к нам в Питер, в пахучих сапогах и
вообще весь пропитанный незнакомыми запахами, долговязый, жилистый, с
большим кадыком на шее, с прокуренными усами, то заворачивал большие само­
крутки, курил махорку, ронял огонь; мама боялась за скатерть, говорила: “Иван
Иванович, вот пепельница”. Дед гладил меня по голове, приговаривал: “Будет
вам и белка, будет и свисток”.
Эстонцы-переселенцы оставили по себе в Новгородчине следы рачительного
земледелия: цоля, очищенные от камней, канавы мелиорации, изгороди. При
колхозах их извели. Хотя баба Варя с дедом Иваном вывели весь большой выводок
в люди (один мальчик помер), но это была уже русская семья.
Говоря, глядя в глаза Ааду Хинту, на сцене театра, под взором зала, в лучах
юпитеров, я странно успокоился: понял, что смысл говоримого мною не важен, я
говорю не от себя, а как представитель Ленинграда.
Был банкет, я с упоением танцевал все танцы. Дебора Варанди, бывшая жена
Ааду Хинта и бывшая жена Юхана Смуула, сказала мне, что у меня хорошие
глаза. Я ей поверил, еще больше увлекся танцами. Жена Леннарта Мери сказала:
“Почему ты не говоришь по-эстонски? Почему ты не живешь в Таллине?” Когда
Леннарт Мери приезжал в Ленинград, показывал в Доме писателя снятые им
фильмы о финно-угорских народностях, например, о вепсах, и после выступал, я
замечал, как правильно, отчетливо, с расстановкой он складывает русские слова
в предложения, держит паузу.
И был второй день, прошедший под знаком закона подлости. Из гостиницы
меня выселили, поскольку прибыли финны. Девушка-эстонка объявила мне об
этом с нескрываемой ненавистью. Бродить по кривым улочкам Таллина сделалось
как-то одышливо-тяжело.
Навстречу попалась счастливая пара* говорящая по-английски. Такой же
беспечно-счастливой пары, говорящей по-русски или по-эстонски, в Таллине
80-ш года я не встретил ни одной. Я зашел в узкую щель, вырытую в горе, и там,
в потемках, в смраде подземелья выпил рюмку глинтвейна. Идти было решитель­
но некуда. Слоняясь по одним и тем же улочкам, наконец обрел площадь, на ней
ресторан “Старый Тоомас”, тоже в полуподвале. Долго сидел, испытывая комп­
лекс моей национальной неполноценности в чужой стране. Официанты обраща­
лись ко мне по-эстонски, на мою русскую речь не реагировали. Положение стано­
вилось пиковым, пора уходить, но что-то удерживало. То есть некуда было идти —
до вечернего поезда.
Официант привел ко мне за столик двух юношей: один был лохмат, как
нечесаный пудель, другой опрятен. Взяли заказ у всех троих, впрочем, юноши
заказывали по-эстонски. Мне первому принесли водку. Я разлил ее в три рюмки.
Юноши потеплели ко мне. Они оказались телефонистами. Пожаловались на то,
что сейчас Таллин-подчищают, подмазывают к Олимпийским играм — снаружи,
а за фасадом, во дворах все остается, как было. Они сказали, что во дворах “пахнет
кошками”. Вот ведь какие привередники: им не нравится, что “кошками пахнет”;
попробуй найди у нас в Питере юношу, заботящегося о таких пустяках.
Накануне Леннарт Мери мне говорил, что Таллин утратил свой старый ис­
конный запах: раньше он пах яблоками и копченой салакой.

Опрятный сказал, что ще-то видел меня. “Я думаю, что ще-нибудь по каба­
кам”. Понятно, что я отвел эту лестную для меня версию, предположил, что он
видел меня вчеоа по телевизору, на вечере Ааду Хинта. Ну да, так и есть. Молодые
эстонцы полюбили меня еще больше. Я немножко поплакался им на то, как со
мною обошлись в их прекрасном городе. Эстонцы сказали, что виноваты живущие
в Таллине русские, неправильно себя ведут, обнаглели, и приезжие тоже, особен­
но москвичи. А ленинградцев они любят, просто души в нас не чают. Лохматый
достал откуда-то снизу из штанов бутылку, наливал в быстро опорожняемый
графинчик. Мы изрядно поднабрались. Лохматый сказал, что у ото жены завтра
приемный экзамен в пединститут. Я его пожурил, что в такой ответственный
момент он придет домой пьяный.
На дворе установилась хорошая зима.
Умирающего Володю Торопыгина увезли в больницу, для чего-то заклю­
чили в гипс. Был у него в палате, пожал ему руку, может быть, в последний
раз. Уйдя из больницы, чувствовал с особенной остротою присутствие жизни
в себе.
Из Афганистана привезли 2000 гробов. За что убиты эти мальчики? Они
погибли, ^выполняя интернациональный долг”. Кто отдаст долг их матерям?
Антон Григорьевич Афанасьев прислал мне с Алтая, из Карамышева, по­
лушубок. Впервые мне стало тепло на морозе.
Вчера вел литообъединение в “Авроре”, студию рассказа. Читал В., новень­
кий, не обкатавшийся в лито, с каким-то дефектом в глазу, с высоким лбом,
мягкими белесыми волосами, кандидат математических наук. С математической
скрупулезностью он вычислял в своем сочинении психологические мотивировки
поступков подопытных экземпляров: папа, дочка, любовник дочки. В. делал срезы
в исследуемых им экспонатах, не проявляя при этом эмоций, возможно, и не имея
их. Сочинение В. — не акт творчества, а решение уравнения, определение неиз­
вестных, с единственным ответом, без вариантов. Ну что же, дадим дорогу в
литературу и математику. Гранин тоже пишет по правилам математики и ни разу
пока что не ошибся.
После обсуждения, приватно, я посоветовал В.: “Не обижайтесь на меня, не
сочтите меня циником, мой вам добрый совет — перемените вашу еврейскую
фамилию на какую-нибудь простую, вам будет легче печататься”. 8. поблагода­
рил, так и сделал. (Забегая на четырнадцать лет вперед, скажу, что нынче В.
печатается в элитарном журнале, в первом ряду. Может быть, он бы и вернулся к
своей родовой фамилии, но уже нельзя: замечен, занесен.)
Вел переговоры с Ч. о моем увольнении из журнала. Ч. сказал, глядя на меня,
как на несмышленыша, с некоторым даже сочувственным любопытством: “Тебя
не отпустят. С журнала добровольно никто не ушел”.
Идет конференция молодых. Рассказ прочел Сергеев, с подстриженной бо­
родкой, в очках, похожий на присяжного поверенного, увлекающийся Марком
Костровым. Рассказ такой: в некое озеро опускается прозрачный шар, в шаре два
гуманоида. Первыми инопланетян повстречали местные охотники, один простой
человек, егерь, другой директор совхоза. При встрече выявляется, насколько
представителям двух миров свойственно что-нибудь человеческое, то есть, кто,
собственно, “гуманоиды , мы или они. Инопланетяне в этом смысле оказались
наивно безупречными, как в рассказе Достоевского “Смешной человек”. Впро­
чем, наш простой человек, егерь, легко находит с ними общий язык; директор
совхоза ни в зуб ногой, решительно негуманоид.
Посылка в рассказе Сергеева мне представляется ложной: апологетическое
отношение к “простому человеку” — первая заповедь соцреализма (критический
реализм тоже в этом переусердствовал) — обыкновенно в миру оборачивается
раздором. Это сознавал и чувствовал Чехов, об этом его рассказ ‘*Новая дача”, да
и в других рассказах тоже... Марк Костров ухмыляется в бороду ще-нибудь на
болоте — над теми и над этими, усвоил себе местоположение лешего-подстрекателя. На его век болота хватит, и есть кому уши развешивать.
Прочел рассказ Моргун, с редкой русой бородкой, голубоглазый, длинного
роста, в джинсах, акселерат. Рассказ — “Соблазнитель” — о том, как студент,
совершенно мне не знакомый по моему студенческому опыту, с японскими аппа­
ратами,записями и пр., с внутригрупповым сексом, соблазняет одногруппницу и
по своей доброте женится на ней и тотчас трагически осознает совершенную
ошибку. Моргуна я одобрил.
Олиферовский, издерганный, желчный, закончивший технический вуз, хо­
чет писать, как Андрей Белый, как Андрей Битов...
Я говорю... Ах, боже мой, чего я только не говорю...

Был у Алексея Алексеевича Ливеровского. Ему надо выставл1ять на испыта­
ния собак: ирландского сеттера Уверь и русскую гончую Радоль. “Увку пора
выводить в люди, Долька разжирела, как порося”*
Химик Ливеровский борется против употребления дыма при копчении кол­
бас. В дыму содержатся канцерогенные вещества. Обработка продуктов должна
производиться жидкостью “Вахтоль”, разработанной лабораторией, возглавляе­
мой Ливеровским.
Ливеровский написал книгу для детей^ о собственном детстве — в состоятель­
ной семье, до революции, на даче у моря. Его книгу не принимают к печати. Дело
в том, что в книге Ливеровского сочувственно рассказывается о “барчуках”;
последнему разрешалось сочувствовать “барчукам” графу А. Н. Толстому, после
него никому.
Алексей Алексеевич Ливеровский предполагает встретить весну в лесах Нов­
городчины, в деревне Домовичи, на берегу озера Городно. Уже подготовлен к
пробегу его УАЗ. Как я знаю Ливеровского, все его предположения проводятся в
жизнь, тому порукой его постоянно действующая воля. И книгу про ^барчуков”
издадут, никуда не денутся. Человек с волевым характером, ясным умом может
самоосуществиться и при развитом социализме, только надо сориентироваться.
Впрочем, мыслящим личностям предоставляется выбор: в сторожа, в кочегарку,
в диссиденты, в тюрягу, за бугор. Или сориентироваться.
Вчера был в Доме культуры имени Ленина на ленинском вечере. Ведущая,
женщина в белой блузе, с преувеличенным пафосом пригласила на сцену ветера­
нов. Вышли два ветерана, кавалеры ордена Ленина, один из них сказал речь:
— Я родился, когда еще жив был Владимир Ильич Ленин. Когда он умер, мне
было одиннадцать лет. Я помню, большой был мороз. И колокола звонили. И эти,
как их... паровозы гудели. Я помню, форточку открыл, высунулся: колокола
звонят, паровозы гудят. А я поплатился за это ангиной. Все.
Откуда-то из-из кулис вывернулся толстозадый пионер, сунул ветерану одну
гвоздичку. Другой ветеран остался не у дел.
Потом несколько чехов и чешек сплясали чешский танец.
На сцену вышли трое главных людей на заводе: секретарь парткома, предсе­
датель профкома, заместитель директора. Они походили на трех гангстеров, чтото было в их повадке, в холодном выражении лиц гангстерское. Главные лица
вручили грамоты тем, кто их заслужил.
Церемония закончилась пьянкой для узкого круга. Водку давали в больший
пузатых бутылках, закуски грубые: соленые огурцы, селедка, колбаса (копченая
дымом, а не жидкостью “Вахтоль”, стало быть, канцерогенная). У хозяев завода,
похожих на гангстеров, привычно стекленели глаза; языков они не распускали.
Где-то неподалеку протекала Нева.
На экране телевизора Ленин говорил речь. У него было крупное, властное
лицо. Звука речи вначале не было, а когда его подключили, личность Ильича
как-то самоуничтожилась: голосишко картавый, дикция невнятная.
Эта запись представляет собой образчик поверхностного критиканства, го­
родского интеллигентского брюзжания-дребезжания, принятого за хороший тон.
Брюзжим, однако дары принимаем, выпиваем-закусываем по полной выкладке,
крепим союз с людьми труда.
Борис Иванович Бурсов рассказывал о юбилейной конференции Достоевско­
го, что там говорилось. Карякин ездил в Кампучию, возил туда “Бесов” по-фран­
цузски. Кампучийцы, знающие французский, прочли “Бесов”, решили: это про
нас. (Опять забегая во времени далеко вперед, замечу, что нынче Карякин воп­
лотился в одного из ведущих бесов на российском шабаше; как аукнется, так и
откликнется; назвался груздем, полезай в кузов.) К. высказал на конференции
очередной парадокс: “Какой гуманизм? какая мировая культура? Был Данте,
затем был Рабле. Между ними, может быть, был Петрарка. Но это не обязательно.
Потом явился Достоевский. И все”.
Сам Борис Иванович тоже что-то говорил на конференции, не обязательно
был услышан. Его речь состояла в том, что на Западе Достоевского воспринимают
отдельно от национальных русских духовных исканий, берут одну идею, вне
исторического опыта. Русский опыт на Западе неинтересен. Хватаются за Досто­
евского — без Пушкина, без Гоголя, без Толстого.
Приходил Ю., тощий, бледный, с рыжеватой бороденкой, говорил, что роман
Набокова “Дар” просто великолепен — яркостью, живостью, точностью, буйст­
вом красок в каждой фразе.
Ю. сказал, что его маме 85 лет. Зимою она дважды падала на улице, но
осталась жива. Ей помогает жить вера в Бога. Она внутренне собрана, покойна,
сосредоточена на чем-то главном. Живет на Гражданке, но ездит во Владимир­
ский собор, каждый день, на трамвае. И у нее много знакомых старух, коща
болеет, к ней приходят.

В каждом человеке заключено изначальное желание узнать, как происходит
смерть, увидеть своими глазами. Я шел со службы домой, вечер был майский,
свежий, ранний. На Ланской стояли обыкновенные люди: молодая пара, старый
дурак в шляпе, должно быть, приехавший с дачи, парень с лицом рабочего. В доме
напротив стоянки такси, в семиэтажном отдельно стоящем доме, с революцион­
ным сюжетом на брандмауере, в крайнем окне на седьмом этаже зазвенело выби­
тое стекло. Его выбил кулаком малый в белой рубашке. Люди внизу насторожи­
лись, ожили: запахло чем-то опасным. На разбитом стекле окна заалела кровь.
Все подняли головы, на что-то надеясь, чего-то страстно желая: увидеть, узнать,
стать свидетелем. Малый в белой рубашке выбрался из окна наружу, следующий
его шаг мог стать последним шагом при жизни, дальше он бы летел по воздуху...
Люди внизу возбудились, почему-то им стало смешно, так смеются в залах на
фильмах во время убийств, смертельных погонь, катастроф. Парень в белой
рубашке перелезал из окна на балкон. Он был, конечно, пьяный, легко мог
сорваться. Внизу хохотали, было до слез смешно. Я смотрел на молодую пару, оба
смеялись. Дачник-дурак не мог удержаться, так хотелось ему хоть что-то такое
увидеть, потом бы хватило рассказывать на всю оставшуюся жизнь: “Я гляжу, а
он прыгнул, полетел и — хрясть оземь! и откинул копыта” . Старый мужик
в шляпе хохотал, кричал молодому в белой рубашке: “Давай! Давай! Да­
вай!”
Может быть, потребность присутствовать при смертях, знать, как убивают,
самим убивать удовлетворяется на войне? а у нас затянулось мирное время и все
соскучились...
Вечер был майский, зеленый. Я шел со службы домой, красивый, сорокаде­
вятилетний, такой еще молодой, никого не убивший...
Парень в белой рубашке влез обратно в окно, но еще все смотрели вверх,
чего-то ждали.
Навстречу мне попался полковник медицинской службы. Захотелось об­
ратиться к нему с вопросом: “Скажите, полковник, как объяснить с медицин­
ской точки зрения?..” И рассказать то, что я только что видел. Скорее всего,
полковник бы просто не понял, о чем я его спрашиваю, ведь ничего не случи­
лось.
Володю привезли из Песочной, из ракового корпуса, домой, несли цз машины
на руках, он стал легкий. В последний вечер лежал носом в подушку. Его череп
выголился, как яйцо. Я сидел у его постели, он знал, что я сижу, иноща припод­
нимал голову, делился последними мыслями-призраками:
— Ты знаешь, меня вызывают в Цека... Мне предлагают стать королем
Испании...
И чуть погодя:
— Мне предлагают взять “Юность”. Как ты думаешь, взять?
Когда Володя затих, я ушел. Утром позвонила Майя, сказала, что Володи
больше нет. Я приехал, мы вызвали похоронщиков. Явились два тяжело похмель­
ные мужика, потребовали четвертак и две простыни. На одну положили Володю,
другой укрыли, углы связали. На носилках вынесли во двор. На дворе было лето.
Мальчишки гоняли мяч, малявки рылись в песочке, бабушки судачили на скамей­
ке, пронесли покойника. Как на картине Босха, каждый занят был своим делом.
Володю донесли до фургона. В открытую заднюю дверь были видны сложенные
там, завернутые в простыни жмурики. К ним присоединили Володю. Дверь задра­
или.
Так закончился последний путь поэта, общественного деятеля, доброго семь­
янина Владимира Торопыгина. О, как любил Володя сидеть в президиуме, в
свежей сорочке с манжетами и запонками, в красивом галстуке, выходить к
микрофону, читать стихи нараспев, плавно поводить руками, слушать аплодис­
менты, откликаться на зов зала, снова читать...
Смерть — обыденное, простое, грубое некрасивое дело. Похороны для живых —
по чину, а мертвому все равно.
Приходили ответсекретарь и зав. публицистикой, спрашивали у меня, какой
должен быть журнал для подростков — военно-патриотический? Но разве литера чурается патриотизма, войны? Я могу работать в литературном журнале,
ше ни в каком.

Е

Чудское озеро было мелкое, теплое, ласковое. Но еще ласковее было озеро
Ильмень. Я плавал по озеру Ильмень на судне рыбинспекции “Орбита”. На
палубе ели уху из судаков, лещей, окуней. Одни настаивали на том, что в уху надо
пустить щуку, другие, и я в их числе, были против щуки в компании судаков и
лещей: щуку жарят на постном масле, туда ей и дорога; щучий запах в ухе
испортит букет. Одни считали, что окуней варят в ухе в чешуе, другие
напротив.

После ухи пошли рассказы — устная словесность. Марк рассказал о том, как
ночевал на Рдейском озере, ще чудится и блазнится. Ночуя, заполночь, он будто
услышал песню, пошел на звук, увидел поющую женщину, описывать ее внеш­
ность Марк не стал, как будто внешности не было, только внутренность. Когда
подошел поближе, поющая женщина исчезла, то ли провалилась под землю, то ли
растворилась в сумраке ночи, в тумане от воды.
Судовые мужики, послушав, не очень поверили, ухмыльнулись. Марк рас­
сказал о том, как весной в полую воду поплыл на байдарке в большое озеро, с
ночевой. Первое, что взял с собой, это икону Николы Святителя, а второе —
подобрал на берегу резиновую камеру, надул и тоже прихватил. На порядочном
расстоянии от берега, на озерной волне байдарка перевернулась. Вода была хо­
лодная. Спасла плавателя надутая камера, то есть, по мнению Марка, его спасла
икона: Никола-Угодник надоумил надуть камеру, указал, ще ее взять, протянул
руку терпящему бедствие плавателю.
Капитан подвалившего к “Орбите” сейнера-рыборазведчика, седой, в корич­
невой беретке, по случаю ухи надевший рубашку, а так всегда голый по пояс,
продубивший на солнце и ветрах свою собственную кожу до такой степени, что
одежда обычно ему не нужна, как будто капитанская кожа не промокает, греет
его сама по себе, не хуже кожаного или замшевого пиджака... капитан, усмехнув­
шись, сказал, что дело не в иконе, а в опытности человека, в его умении сориен­
тироваться, не упустить свой шанс. Другой бы растерялся и утонул, а Марк
прихватил с собой камеру, потому что рассчитывал не на икону, не на НиколуУгодника, а что-то уже предчувствовал, учел опасность, потому и спасся.
Мокрого, иззябшего Марка на берегу подобрали, усадили в машину, вмиг
доставили домой; потерпевший крушение даже не простудился. Такая концовка
опять же в пользу капитанской версии: озерные люди всегда придут на помощь
друг дружке...
Марк хотел в чем-то убедить слушателей, а они не соглашались. Он еще
рассказал о том, как водил писателя Юрия Казакова по Ловати: Казаков только
иделал, чт'* впивался; Марк служил ему добрым дядькой, впрочем, презирая его,
сознавая свое человеческое превосходство над выпивохой. Говорил Марк громким
головам, подвизгивая, торопясь все высказать, не просто развлекая компанию
банкой, а навязывая ей свою точку зрения. Уха елась хорошо, но тяжелила;
сытость от вкусной еды превозмогала что-либо умственное.
Марк не унимался, не уступал занятую трибуну, тонким голосом выкрикивал
собственные пророчества: “Будущее в Нечерноземье за фермером. Колхозы не
оправдали себя. Скоро землю распределят, раздадут фермерам. Я уже уволился с
аботы, сяду на землю, буду откармливать крупный рогатый скот, свиней, пахать.
осударство поможет приобрести технику../’ (Как видим, предсказания Марка
Кострова сбылись; сам же он, судя по его последним публикациям, по-прежнему
ползает по болоту, черпает в болоте сюжеты поучительных историй, подстрекает
других хлебнуть болотного блага, имея в виду открывающуюся свободу предпри­
нимательства.)
Кто-то высказал предположение, что вскоре здешние земли станут заселять
брюнетами из Туркестана, и не дошедшее сюда в свое время татаро-монгольское
иго осуществится наконец мирным путем. Кто-то сообщил, что есть план осуше­
ния озера Ильмень, превращения его в огород.
После ухи хорош был чай. Озеро Ильмень тепло дышало, как наевшаяся
душистых трав не общественная, а домашняя корова.
Мало-помалу завязывались танцы.
Утром судно плыло в сплошном мареве, вошло в тихие протоки, в камышовые
плавни — устье Ловати, причалило к дебаркадеру в рыбацкой деревне Взвад.
Марк подхватил мешок и давай Бог ноги.

Р

Исключали из Союза писателей с рождения неходячего поэта Друскина. Ч.
зачитывал изобличающие Друскина документы. На секретариате сидели двое
кагэбэшников, один совсем молодой, с узким ассиметричным лицом, направлен­
ным проницательным взглядом, другой белесоватый, множество раз где-то виден­
ный, но не фиксируемый, на заднем плане. Друскина исключали за то, что... А за
что? этого я не понял. Он писал свою амбарную книгу, у нее был заголовок “Как
перед богом”. В ней есть высказывания против... Против кого? чего? Против
Брежнева, руководителей Союза писателей, советской власти, партийных вождей
и т. д. То есть в ней не было ничего такого, чего бы не было в моих “Записях по
вечерам”, в моей амбарной книге. К Друскину приходили, разговаривали на все
эти темы Кушнер, Геннадий Гор, Халупович, Глеб Семенов. Эти фамилии зна­
чатся в деле Друскина. Но о том же самом мне доводилось слышать и говорить в
самых разнообразных компаниях.
К друскину приходили какие-то иностранцы.. Ну и что? И ко мне приходи­
ли. Друскин жил на даче Литфонда в Комарове. Его сосед по даче сообщил
секретариату, что ходил на колонку за водой для Друскиных, покупал им в

магазине хлеб, масло, кефир, колбасу, но никогда не получал от них не только
денег, но и благодарности.
Поскольку дело Друскина разбиралось не в Большом доме, а по соседству, в
Доме писателя, старались перевести его в морально-этический план.
На Друскина подала заявление соседка по коммунальной квартире, пожало­
валась на поэта и на его жену. Жена поэта однажды применила рукоприкладство
к другому соседу по квартире Кондратьеву. Тому не понравилась такая форма
добрососедства, он принял свои меры. Пришли почитатели таланта Друскина,
всыпали Кондратьеву по первое число. Ну и что? коммунальная квартира пред­
расположена к потасовкам. Мало того, жена Друскина сняла в кухне со стены соц.
обязательство жильцов, включившихся в соревнование за образцовый комму­
нальный быт, и отдала текст иностранцам. И правильно сделала!
Так мне хотелось сказать, но я промолчал, по опыту зная, что главное — не
проболтаться.
Друскина осуждали — на предмет исключения из Союза — не за какой-то
проступок, несовместимый с уставом, а по совокупности кому-то неприятных
черт его характра, по доносам и сплетням. Зачитали письмо Друскина в КГБ:
Друскин просил органы посодействовать ему в отъезде за рубеж. Человек чисто­
сердечно к ним обратился, а они завели на него дело. Очевидно, Друскин чего-то
недопонимал, при его урезанном опыте. И он привык к тому, что ему помогают,
обязаны помогать: печатать стихи, получить дачу, коляску, путевку, деньги на
молоко, хлеб, колбасу. Об этом и говорили господа секретари: Друскин подл,
неблагодарен; как будто не знали, каков он был, только теперь, коща на него
стукнули, разглядели.
И о какой благодарности речь? Д рускин обделен природой при рождении — ра­
достями, даже изначальными простейшими ощущениями телесной жизни. Природа
обошлась с ним несправедливо, как будто его без вины наказали, не допустили на
главную солнечную лужайку жизни, ще все мы пасемся... По-видимому, урезанная
телесная жизнь предполагает гипертрофированную духовную деятельность, что
как-то уравновешивает, сглаживает несправедливость. Зрением усеченного, боль­
ного, втиснутого в коляску существа Друскин многое видел, чего не дано увидеть в
себе жирующим, жуирующим, преуспевающим — и он не мог простить им их физи­
ческого превосходства над собой, их благодеяний. Он знал, что благодетели накап­
ливают капитал, рассчитывают на нем въехать в рай; чувствовал нравственное
превосходство над своими благодетелями, питал презрение к ним. Это находило
выход в исповеди Друскина “Как перед богом”. Я думаю, так.
В письме-доносе соседки содержалась еще одна деталь, придающая пикант­
ность истории, а то бы скучно было в ней разбираться. Исполненная патриотиче­
ских, гражданских, верноподданических чувств, соседка Друскиных сообщала
органам КГБ, что в квартире совместно с Друскиным проводил свои дни и ночи
еще некто, сожительствовавший с женой Друскина. Тут темное дело, однако
деталь давала пищу воображению.
Я вглядывался в лица выступавших секретарей, множество раз виденные
мною, как говорится, в аналогичных ситуациях. Друскина обвиняли в ведении
двойной жизни. Но способность обитать в слоях с разноименным идеологическим
знаком свойственна многим — и мне. Вот Гранин — такой уж левый, почти
диссидент, второй Солженицын — и в то же время на самом верху и в Москве и у
нас, и все литнаграды у него в кармане, и за рубеж ездит, как в Комарово. Это надо
уметь, такова наша жизнь, сверху донизу двойная.
По Друскину надлежало высказаться всем. Я сказал: “Я Друскину не оказы­
вал благодеяний, никогда его не видел, стихов его не читал. Знал, что есть такой
Друскин, но это был для меня просто звук. Если Друскин решил уехать, тем более,
что-то его в нас не устраивает, — и скатертью дорожка”.
За исключение Друскина из Союза писателей проголосовали единогласно.
Подвел итог инструктор обкома Барабанщиков, с подкупающей непосредст­
венностью довел до нас волю партии, напутствовал нас: “Самое главное, может
быть, в том, что здесь говорилось о товарищах, которые близко общались с Дру­
скиным и не сигнализировали о его деятельности. Я обращаюсь к вам с тем
замечанием, что надо быть повнимательнее друг к другу. Просто присматривать­
ся, прислушиваться и сигнализировать”.
Барабанщиков просто, без обиняков, предложил нам доносить друг на друж­
ку, не слушать, а прислушиваться, не глядеть в глаза, а приглядываться и тотчас
бежать к нему или к двум не проронившим ни слова сотрудникам органов. В
общем, все знают, куда.
Вечером смотрел телевизор. Трое мужчин изображали обмен мнениями на
тему положения в Азии. Один был Бовин, неимоверно тучный, со свирепым
выражением лица, тотчас вызывающий в памяти... ну да: Робин Бобин Барабек
скушал сорок человек... Бовин то и дело трогал пальцами свои большие усы, как
будто опасался, на месте ли они. Другой был Зорин, профессор, обыкновенно

выступающий в манере Киссинджера, госсекретаря Штатов. И вместе с ними
человек с простой, незапоминающейся фамилией, не то председатель консультан­
тов, не то руководитель экспертов, не ще-нибудь, а в ЦК. Бовин только заведет
свои турусы на колесах, как цекист его обрежет: “Я с вами не могу согласиться,
Александр Евгеньевич”. Бовин схватится за усы. И Зорина цекист сажал на место,
как пятиклассника. Наши златоусты никак не годились в равнозначные собесед­
ники товарищу из ЦК. От него зависело, будут ли златоусты и впредь вещать или
заткнутся. Они хорошо понимали это, старались не повредить своей дальнейшей
карьере.
Болтали битый час. Единственное, что я вынес из беседы, заявление цекиста:
“Афганистан — это надолго”. Никакой новости ни для кого в этом нет, но сказано
о вынужденной трагической реальности как о продуманной стратегической перс­
пективе. В Москве, в ресторане ЦДЛ, за столом, я слышал мнение знатока (в
Москве незнатоков не бывает), много раз бывавшего в Афганистане, посвящен­
ного во все внутренние пружины. “Афганистан надолго, — сказал знаток. —
Подрастет поколение в пионерских галстуках и все решится само собой: советская
социалистическая республика Афганистан”. Очевидно, с такой идеей направляют
в Афганистан советников и воспитателей. Страну, не покоренную даже англий­
скими колонизаторами, представляют себе как пионерскую дружину и в то же
время как исправительную колонию строгого режима: шаг вперед, шаг назад, шаг
в сторону — огонь! пли! О, Господи! немилосердный к нам, бедным...
Вчера вернулся с Алтая — через Москву. В Москве обедал с дедом Григорием
Коноваловым. Дед говорил о том, что оба правительства равно безумны, наше и
их. Безумна политика тех и других. Одна сторона побуждает другую к безумию,
та отвечает ей тем же. Мир, расколотый на два лагеря, ирреален. Принцип
“разумной достаточности” при накоплении ядерных боеголовок, чтобы много­
кратно стереть с лица земли тот лагерь — все равно что жить в доме с взрывным
устройством под ним; каждый день переводить механизм назад. Но механизм
изнашивается, его настройщик однажды с похмелья проспит...
Я еще находился в режиме почти круглосуточной гонки по предгорной алтай­
ской степи, вокруг села Карамышева, неподалеку от Колывани, вдвоем в машине
с председателем колхоза “Восход” Антоном Афанасьевым. Уборка: все впряжены
в конвейер, расставлены по местам; один председатель колхоза волен летать по
степи, рыскать серым волком — на серой “Волге”, от комбайна к комбайну, с тока
на toKj с включенной рацией: “Я — первый! Как меня слышишь?” — являться
кому Божьей карой, кому отцом родным, кому попом, кому комиссаром. С глав­
ных массивов пшеницу убрали, забрезжила средняя цифра намолота: тридцать
три центнера с гектара на круг — Антон Григорьевич заполночь подворотил к
своей усадьбе: “Давай, Александрыч, в бане помоемся”.
Антон Григорьевич Афанасьев — мужик ясного государственного ума, хоть
ставь министром сельского хозяйства, и он согласный, родом из соседней с Карамышевом деревни Варшава, должно быть, основанной ссыльным поляком, боль­
шого роста, крепкого телосложения, с сибирским характером без сантиментов,
буйнокудрый, кареглазый. За наивысшую урожайность лучших сортов пшеницы
в “Восходе” у Антонова два ордена Ленина, еще все ордена, какие есть, из
молодости медаль “За победу над Японией”. Отца Антона, колхозного животно­
вода; расстреляли в тридцать седьмом году “за преднамеренный падеж скота”.
Хлеб в “Восходе” самый добрый не только на Алтае, а во всей Западной Сибири,
но Героя Афанасьеву не дают: начальство его не привечает. Афанасьев неуправ­
ляемый, с крайкомовцами-горкомовцами на одном гектаре даже по нужде не
сиживал. О! Антон Григорьевич многое совмещает в себе и до чего он складно,
образно говорит на языке своих предков — вольных русских переселенцев, иска­
телей “беловодья”! Когда мчит по степи, с горки на горку, как ямщик на облучке,
припевает: “Ах, мама-маменька! ты поимей в виду: не дашь мне валенки, я
босиком уйду!”
В двенадцати километрах от села Карамышева, еще не отстроившегося по
генплану, с саманными хатами в распадке и по увалам, богатое село Барановка,
образцово-показательный колхоз “Россия”, во главе с Героем Труда и еще носи­
телем высших званий Ильей Шумаковым, как рыба в воде сориентированным в
системе, удостоенным от власти всех почестей и наград. У Афанасьева с Шумако­
вым фатальная несовместимость, безвыходная вражда. Илья Шумаков тоже ме­
стный двужильный пахарь-крестьянин, на войне разведчик, тяжело ранен под
Москвой; вернулся, впрягся, вытянул-выдюжил, бремя славы принял как долж­
ное, не может смириться — поверить, что у кого-то хлебушко растет лучше, чем
у него в “России”. У Шумакова все связи, вся сила, он нужен не как хлебороб, —
хлеб умеют росгить многие, — а как образец колхозного строя: посмотрите, в
каких домах живут люди! какие заграничные башни для силоса! животноводче­
ский комплекс! гостиница в три этажа! На станции Третьяки сооружен специаль­
ный тупик для приема составов в колхоз “Россия”...

У Афанасьева чутье к земле, на которой он вырос, способность быть в нужном
месте в нужный момент на каждом из своих десяти тысяч гектаров. И еще у него
золотой агроном Мария Савельевна. Все хозяйства в Змеиногорском районе отсе­
ются в плановые сроки, а “Восход” чего-то тянет. Секретарь горкома Жусенко
роет землю копытом: “Восход” портит общий показатель. Кто первыми уберутся,
намолотят по двадцать центнеров на гектар, а то и по четырнадцать (в “России”
нынче двадцать девять), тем и почет. В “Восходе” вырастят громаду хлеба — по
тридцать три центнера! — ими машин недодадут. Упустят под снег хотя бы малую
толику, Афанасьева на ковер! Интересная жизнь! Как осень, так я на Алтай, в
“Восход”, к Антону. Без этого скучно жить. Каждый год дописываю главу в
повесть “По тропинкам поля своего” (заголовок взят из Библии). Мои писания
сильно не нравятся секретарю Алтайского крайкома по идеологии Шурику Не­
вскому. Алтайский Шурик составил письмо в ЦК Суслову, за подписью двадцати
пяти Героев Труда — хлеборобов: достойно наказать диссидента Горышина. “Та­
ким не место на нашей земле”! В “Алтайской правде” напечатали статью Явинского “Зависть”, о том, как председатель Афанасьев позавидовал председателю
Шумакову, подкупил заезжего борзописца... Статью обязали перепечатать во
всех районных газетах края, несколько раз передали по радио. Письмо из ЦК
спустили в Смольный Романову, оттуда в отдел нашему ленинградскому Шурику.
Наш ленинградский Шурик меня пожурил: “Что вас, Глеб Александрович, носит
бог знает ще?! Что ли, у нас в области не о ком писать?! Там же у них провинци­
альное мышление, у нас до такого не доходят. Мы же вас знаем, как облупленного”.
Я-то ладно, мне не впервой, а каково Антону? Антон поехал к алтайскому
первому Аксенову, выложил все начистоту: если я вас не устраиваю, отпустите.
Аксенов не стал его уговаривать. Председатель лу'ппего в крае по урожайности
колхоза переквалифицировался в директора плодо-ягодного совхозика. Илья
Шумаков, сильно запивший в последнее время, надорвался и помер. Такой финал
в моей повести об алтайском хлебе “По тропинкам поля своего”.
Летом 79-го года меня включили в делегацию писателей на пятидесятилетие
Василия Шукшина, на его родину в Сростки. Алтайский крайком затребовал
список, алтайский Шурик меня вычеркнул. Я уж собрался ехать, вдруг звонок из
Москвы: “Ах, Глеб Александрович, извините, такая неожиданность, Алтайский
крайком...” Что было делать; Проглотить? подчиниться? предать нашу дружбу с
Макарычем?.. Ну, нет, вы так, а я так... Засунул в рюкзак палатку, спальный
мешок, примчался в аэропорт: срочно, на пятидесятилетие Шукшина... “На Бар­
наул мест нет, можем отправить в Новосибирск”. В Новосибирске последний
самолет на Бийск уже вырулил на взлет. Следующий завтра, не успеваю. Я к
начальнику полетов: “К Василию Макаровичу в Сростки, опаздываю...” Началь­
ник полетов: “Бежим, еще, может, успеем”. Бежим, успеваем. В Бийске вечером,
транспорта нет. Последний таксист намылился ехать домой. “В Сростки к Шук­
шину свезешь?” — “Да нет, поздно, обратно пустой пробег”. — “Сделай милость,
я из Ленинграда писатель, на пятидесятилетие к Макарычу прилетел”. — “А ты
что, его знал?” — “Знал”. — “Ну садись”.
На горе Пикет, по ту сторону, на склоне к Катуни поставил палатку. Рано ут­
ром взошел на вершину... Вскоре вокруг меня образовалось отдельное от официаль­
ной части братство тех, кто знал Макарыча, не мог сюда не явиться: кинооператор,
снявший “Печки-лавочки” и “Калину красную” Толя Заболоцкий, корреспондент
алтайского радио Юра Косов, влюбленный в Шукшина бийский журналист Саня
Лукиных... С трибуны говорили речи те, кого допустили; у нас весь день до вечера
шел свой разговор; душа стала на место: помянули Макарыча.
Тысячи русских людей на горе над Катунью в ярко-солнечный, синий, рас­
цвеченный день, в день рождения Шукшина жили общим биением сердца, смот­
рели в глаза друг другу, как братья и сестры... А где-то в сторонке, скрестив босые
ноги, по-крестьянски намахавшись косой, куря, щурясь на солнце, сидел такой,
как все, местный мужик, великий русский художник Василий Шукшин, смотрел
на Катунь, на красивые горы, что-то видел такое... хотел открыть и наши глаза...
Но не успел, срезанный чьей-то вражьей косой, как заведено от века на Руси...
В славный день полней осени ездили из Комарова на озеро Красавицу, на
реку Сестру. Лес был тот самый, пережитый, описанный мной... Написал слово
описанный” и тотчас уловил в нем второй смысл, стал искать другое слово... Но
ладно, пусть будет так: и в одном и в другом смысле верно. В машине со мною были
Виктор Конецкий, Борис Сергуненков — друзья младых лет; войдя в года, мы
вдрызг перессорились. Теперь как будто все наши ссоры миновали, ссориться
вроде не о чем: каждый сам по себе, в достаточной мере обособился от “братства”,
самоутвердился. Наш мир был худой, но все же лучше доброй ссоры. Сергуненков
по обыкновению важно заявил: ЛЯ ушел в себя”. Я не удержался, возразил: “Тебе
так кажется. Тебя обуяла гордыня...” Можно было поссориться, но как-то нам не
хотелось, в нас еще не свечерел пережитый красивый день.
Наша перманентная ссора с Витей Конецким произошла из нашей... несов­

местимости “по психическому складу”. Но в этот вечер примирение состоялось
как единственная данность, без выбора. Витю ударила почечная шли печеночная)
колика, поздно вечером он пришел ко мне в номер (комаровский) за помощью. Я
пошел вызывать “неотложку”. По телефону разговаривала ученая еврейская
старуха, разговор не обещал скорого окончания. Я ей сказал, что человеку плохо,
что, если можно, пусть она даст мне вызвать “скорую помощь”. Старуха погля­
дела на меня с омерзением, как на змею, перешла на французский.
Я все же вызвал помощь; Виктор Викторович, корчась от боли, рассказывал
докторше и фельдшеру предшествовавшие заболеванию обстоятельства своей
жизни:
— Я летал в Сухуми.
— Зачем?
— К любимой женщине.
— Сколько вы выпили сегодня?
— Бутылку сухого вина и бутылку пива. (Как — помните? — капитан
Лебедев.) Боль у меня новая. Такой не было прежде. Я очень много плавал
старпомом и мне приходилось брать на себя обязанности врача. Вы сделайте
мне понтопон.
Коща мы вышли от Конецкого, фельдшер спросил меня:
— А он что, колется? Эти, которые колются, вот так же корчатся, пока не
уколются, а потом затихают.
В общем, я помирился со всеми, даже с собой.
Едем с Виктором Конецким по мокрой серой дороге. Печеночная колика у
него прошла. Вчера у него в гостях был адмирал, пока еще не полный, но почти
полный. С адмиралом выпивали по-адмиральски; утром Витя опохмелился; сидя
рядом со мной, разговаривал как бы сам с собой:
— А вдруг победа? А вдруг я выиграю?! Или мордой об стол... Там у меня два
брата-близнеца, один родился через тридцать пять минут после другого. И ведь
все, все украл. Но последняя сцена — слепая женщина умирает — это должно
убить наповал. В середине провалы, провалы... И все украл. Наводнение у Пуш­
кина, братьев у Достоевского. И ведь не гений. Просто середняк. И вдруг мордой
об стол. Столько раз уже побеждал; выигрывал. Должно же коща-нибудь по
мозгам. Или будет победа. Будет победа. Там у меня командир атомной лодки,
засекреченный весь вдребезги... Он смотрит на сосны и думает, что они засекре­
чены. И все такое... И главная героиня — американка. Да, да, ее зовут Мэрвг.
По-нашему Машка. Вонючая Машка. И капитан атомной лодки влюбляется в нее.
В мгновение они полюбили друг друга, тут, конечно, ремарковщина. Иондумает,
что он волевой, железный, а он такой слезливый, как я. (Виктор Викторович
плачет.) Она ему говорит, тоже так, по-ремарковски: “Ты приезжай ко мне в
Америку, там у меня есть ну такая яхта. Прокатимся по морю”. А он ничего не
может, он засекреченный. Ему за то, что он с ней повидался, бог знает что врежут.
И он по-ремарковски ей говорит: “Мне надо только, чтобы ты была”. И все такое.
Она смеется, а сама-то знает, знает... “Я приеду к тебе в эту, как ее, вшивую
советскую Россию...” За ним уже катер пришел, прямо к набережной. Он весь
засекреченный, а она ему говорит: “Я к тебе приеду. Мне надо только, чтобы ты
был цел”. И это правда, все правда, и я знаю, что эта штука нужна всем людям,
стране. И вот в этом доме ее ждут. Я знаю, жду-ут, будь Спок, как ждут. И там у
меня есть один режиссерский приемчик, не писательский. Появляется поясной
портрет о-очень красивой женщины, которая — б... Она родила этих двух близ­
нецов. И она говорит на сцене. В темноте сидят семнадцать человек и ее слушают.
А один из них, из братцев, — они люто ненавидят друг друга — занимается
исследованием Венеры, это должно быть тебе близко. И девочка двенадцати лет.
Она не знает, что он только что вышел из вытрезвителя и через пять минут умрет.
А ему ничего не надо, только опохмелиться. Стакан вина — и откинуть копыта.
Она ему говорит: “Дядя Фадей, я тебе цифру сотру со спины”. А у него на его
пиджаке цифра 13. Он говорит: “Ты поплюй на ладонь, мел плохо стирается”... И
всего сорок семь страниц. И танки наши быстры...
Конецкий соображал:
— Может быть, потрясти бумажником, и в мороженом дадут?
Я еду по скользкой дороге, по снежной дороге, однажды снег крупными
хлопьями летел мне прямо в морду, даже хотелось отвернуться от него.
Я ехал по желтой дороге, по серой дороге, по сизой дороге, по нижней, по
верхней дороге. Как-то поздно вечером поехал в ресторан “Олень” купить водки.
Пить не хотелось, но надо, по закону дружества, тоже мнимого. Я поднялся в
ресторан, и женщина, метрдотель, которую я знал молодой, которая состарилась
и обозлилась, в чем-то обманутая жизнью, орала на меня:
— Вы все — пьянь. Вы не писатели, не художники, не архитекторы, а просто
пьянь.
Я ей вежливо возразил:

— Почему вы кричите? Я — главный редактор журнала “Аврора”.
— Вы все главные редакторы. Вы — пьянь. Вася! — крикнула она бар­
мену. — Дай этому пьянице бутылку!
Ничто не предвещало мира нашему мужскому кумпанству, нервы были
раздражены. В какой-то момент я нарушил смолоду взятое нами с Конецким
правило прибедняться, плакаться друг другу в жилетку, обличать систему,
порядки, начальников, баб, заодно и собственную подлую натуру, самоуничижаться. Неожиданно для Вити я высказал ему самое обидное, непрощаемое:
— Ты зря прибедняешься. Ты, в общем, счастливчик. Тебе в жизни повезло,
совершенно заслуженно.
Во взятой Витей хамской манере он выставил меня из своего номера. Я даже
обрадовался: пьянка прервалась, слава те, Господи! Я улегся спать, на что-то
надеясь, то есть надеясь на завтрашний день как мой день. Витя сделал мне
милость, что выгнал меня, сам бы я не ушел.
И вот тут-то... Впрочем, во всем этом, если хорошенько поискать женщину,
можно ее найти... Тут ко мне в комнату ввалился Житинский — парламентер,
носитель доброй воли. Подсластил пилюлю:
— Знаешь, Глеб, конечно, Виктор Викторович тебя умнее, но ты его мудрее.
Ну что же, недурно, мои мальчик, далеко пойдешь. Следом приволокся
Виктор Викторович. Мы с ним с омерзением обнялись, стали клясться друг другу,
не веря ни клятвам, ни в наше якобы общее прошлое, ни, тем более, в настоящее
и будущее. Что-то связывало нас с Конецким, и эти путы хотелось нам разорвать,
но они все держали, не распутывались.
Мы сели в машину, долго ехали. Я был во хмелю, мне нравилось ехать,
рулить, казалось, что все очарованы тем, какой я хороший водитель: вот еду
ночью, выпивши, по скользкой дороге и как точно вписываюсь в повороты, вы­
ключаю дальний свет, коща кто-нибудь едет навстречу. И не гоню.
В каком-то месте нас обогнала желтая машина ГАИ, дали знак остановиться.
Подошел инспектор, открыл дверцу моей машины, вынул ключ зажигания. Стро­
го спросил:
— Почему виляете? (Я же вписывался.) Дохните! Пройдемте со мной в
машину.
Я прошел. Конецкий с Житинским остались на обочине в “Жигуле”, без
ключа. На посту было трое гаишников. Я им сказал, кто я таков, что я их всех
троих подпишу на журнал “Аврора”, что мы напишем в журнале об их отважной
ночной службе. Гаишники помалкивали, слушали, протокол не писали. Рассмат­
ривали мои международные права. Я им заливал, что ездил в Варшаву, Берлин.
В Варшаву ездил, Берлин приврал.
— В машине остался сидеть мой друг, знаменитый писатель Конецкий, —
охмурял я гаишников, — он капитан дальнего плавания, только что вернулся из
Антарктиды (что так и было).
Лица гаишников приняли неслужебное выражение.
— Куда же вас ночью понесло?
— Мы поехали за водкой, надо было отметить встречу с другом,* вернувшимся
из дальнего плавания.
— Какая же водка? все закрыто. Приехали бы к нам, мы бы вам помогли.
Фантастика: подвыпившии водитель приехал на пост ГАИ за водкой. И ему
помогли...
Один лейтенант спросилу другого лейтенанта:
— Ну что, отпустим Глеба Александровича?
— Отпустим.
Меня отпустили. Два моих товарища вдрызг замерзли в железной коробке. В
самом деле захотелось выпить. Как говорят, снять стреСс...
В Америке избрали президентом Рейгана. Я не знаю и знать его не хочу; это —
антимир. У нас свалили Косыгина, поставили премьером Тихонова, его одногод­
ка, такого же старца. Тихонов настолько стар, что, кажется, в нем угасло все;
новый премьер вне телесности, духовности, восковая фигура. Сегодня он говорил
речь, с хохлацким выговором. На самый верх путем длительного отбора выходят
представители “южнорусской” породы — “днепропетровский период русской
истории”. Единственный человек наверху, умеющий говорить по-русски, был
Косыгин, но мне ничуть не жаль с ним расстаться.
Вчера было 7 ноября. Утром все видели по телевизору морды наших вождей.
Огородные пугала стояли на трибуне Мавзолея. Не решился выйти вперед к
барьеру наш премьер Тихонов. Он еще не прижился, не понял, для чего это все,
можно ли ему занять место Косыгина.
Праздник невозможен в нашей стране, в ней что-то глубоко трагически
неладно. Все держится на пафосе, на лозунгах, на пустых словах. На штыках. В
эпоху Брежнева, Тихонова, Романова остались одни символы чего-то несбыточ­
ного: беззаботности, удачи, могущества — воздушные шарики, безвыигрышные

лотерейные билеты, стальные громады ракетоносцев. Для чего-то вывезли на
парад чушки ядерных ракет.
И все же хорошо, что праздник, можно не ходить в присутствие, не вести
публичную жизнь, просто сидеть дома, писать то, что меня увлекает в мир чистых
высоких страстей — документальную прозу о хлебе насущном.
Ночью вернулись с женой домой из гостей, вошли в парадную; сверху по лест­
нице к нам сбежал черный пес, без выраженных признаков породы, просто черный,
большой, гладкий. Пес ласково принял приглашение войти с нами в наше жилище.
Никогда прежде я этого пса не видел; он представлял собою не особь собачьего вида,
а некую непостижимую сущность, материализовался из черноты ночи. На площад­
ке против нашей двери сидел черный кот. У кота и у пса были белые лапки, белые
передники на грудках. Оба зверя были чистые, непомоечные.
Дома пес лежал на полу, грыз данную ему курью ногу; его глаза выражали
ласку, любовь. Кот мерцал неизвестного цвета, сонными и ярко-негаснущими
глазами. Я умолял жену оставить пса с нами на ночь, а там будет видно, так я его
полюбил. О коте не спрашивал: у кота с моей женой установились свои отноше­
ния; в моей жене есть что-то такое... от булгаковского кота Бегемота. Жена, как
всегда, поступила по-своему, выставила за дверь пса. Кот вышел сам. Налестнице
пес сделал движение в сторону кота, видимо, с мыслью объединиться в новой
ситуации изгнанных из ими выбранного жилища. Кот выгнул спину, зашипел.
Что было бы, если бы звери остались с нами? этого я никогда не узнаю. Утром
вышел на лестницу, от пса и кота ни следа. Мне не приснилось, я рассказал все,
как было. Говорят, что именно 17 ноября звери приходят к людям, чтобы пород­
ниться. Но откуда приходят? к кому?
В семидесятом году меня впервые взяли в делегацию для поездки в Румынию.
Нас принял председатель Союза писателей Румынии Захария Станку. Я читал его
роман “Безумный лес”, повесть “Я любил тебя, Мария” — сильные вещи, траге­
дийные, с внутренними монологами, в духе европейской школы, в духе Камю.
Мне интересно было узнать, как писатель такого полета совмещает одинокую
работу за столом с государственной должностью. Станку сказал, что он никогда
не был свободным художником, у них в стране это — непозволительная роскошь.
Всю жизнь вставал — и встает — в четыре часа утра; утро для творчества, день
для службы.
Поговорили, вышли к машинам — ехать обедать. Станку что-то задерживало в
кабинете. Нам сказали: “Товарищ Станку разговаривает по телефону с Москвой”. '
Мы пошучивали: не забывают о нас, дают руководящие указания. Вышел Станку —
высокий, сухой, хромоногий старик, со старческими дальнозоркими, подернутыми
дымкой глазами. Посмотрел куда-то поверх нас всех, что-то сказал переводчице. У
нее сделалось постное лицо. Она перевела: “Товарищ Станку сказал, что из Москвы
сообщили... умер отец у Глеба Александровича Горышина...
Прошелестел общий вздох. Захария Станку коротко посмотрел мне в глаза,
сказал две или три короткие фразы, он был вообще малословен. “Товарищ Станку
сказал, что выражает вам свое соболезнование... И он надеется, что вам хватит
мужества до конца остаться вместе со всеми”.
Мы поехали в ресторан обедать. Ресторан находился в парке, на берегу
большого пруда, с плавающими по нему лодками, с плакучими ивами на островах.
Со всех сторон рябила вода. Рябило у меня в глазах, сместился фокус моего
зрения, я видел все как-то смазанно, расплывчато, отдаленно, непричастно, как
в сновидении или в кино. Нас посадили обедать на открытой террасе, на деревян­
ные скамьи, застеленные домоткаными накидками.
У поручня террасы сидел большой рыжий лохматый пес, проявлял к нам
самый краешек интереса, как надлежит воспитанному европейскому псу: чуть
поводил мягким шелковистым ухом, чтобы открыть ушную раковину, услышать,
что такое мы говорим на непонятном ему языке; впрочем, может быть, и понят­
ном: в Румынии многие знают по-русски. В первый день по приезде в Бухарест,
рано утром вышел на улицу; черноусый парикмахер в белом халате за порогом
цирюльни ждал первого клиента. Он так посмотрел на мою голову, в последний
раз стриженную под полубокс, что я не мог не войти, не сесть в его кресло. Он
окутал меня пеньюаром, спросил по-румынски, как будем стричься. Я признался
по-русски, кто я таков. Бухарестский цирюльник радостно-победительно защел­
кал ножницами, приговаривая: “Как будем стричься?” Я ему разрешил: “Стриги,
как тебе понравится”. Тоща на мне было что стричь.
Пес поворачивал в нашу сторону свой хорошо ухоженный нос вполоборота,
поглядывал на нас вполглаза, приветно и как-то сострадательно; отчего-то пес
был печален.
Лица сидевших за столом расплывались, а пса я видел, его лицо имело свое
выражение. Пес тоже видел меня отдельно от нашей компании; мы поглядели друг
другу в глаза.
Когда подали еду, красное вино в бутылках, я попросил принести мне водки.

Водку принесли по-европейски, в маленькой рюмочке, налитой наполовину. Я
сказал переводчице, чтобы она объяснила официанту: я хочу выпить водку порусски, стакан, двести граммов. Переводчица передала мои слова, официант
посмотрел на меня с искренним изумлением: выпить стакан водки в солнечный
ласковый день, коща есть хорошее вино, наверное, показалось ему иррациональ­
ностью, то есть русской дикостью.
Он принес мне водку в фужере. Я выпил ее залпом и заплакал. Сидя в
румынском ресторане, на берегу пруда, под ветвями плакучих ив, я плакал и
думал, какой хороший, добрый, совсем еще не старый был мой папа Александр
Иванович Горышин.
Официант, румынский мальчик с черными усиками, украдкой подглядывал
за мною. Он ничуть не сочувствовал мне, я видел, а злорадствовал, остро пережи­
вал свое превосходство надо мною. Я внутренне порадовался за мальчика, пред­
ставил его судьбу-планиду: много ли в ней выпадет радостей? пусть хоть это...
Отдаваясь врачующему безумию хмеля, погружаясь в хаос мимолетных ощу­
щений, выпадая из реальности переживаемого момента, я вдруг почувствовал
прикосновение к моим ногам чего-то теплого, мягкого, родственного. Ко мне
пришел рыжий, собственно, золотисто-коричневый длинношерстный, широко­
грудый, толстолапый пес. Он встал на задние лапы, передние положил мне на
плечи, коснулся холодным влажным носом моего носа, лизнул меня в щеку.
Я обнял его лохматую гриву, прижался лицом к его лицу, поцеловал в нос. И
пес удалился, исполнив ту миссию сострадания-утешения, ради которой пришел
в ресторан. Мои слезы унялись, больше я не плакал.
Вечером был в мастерской у Валентина Ивановича Курдова, он показывал
мне акварели, написанные летом в Волжской дельте. Валечке Курдову скоро
восемьдесят; живя, работая в полную меру, он исподволь готовится в путь, заду­
мывается, как распорядиться наработанным за жизнь. “Знаешь, Глебушка, —
поделился со мною, — я бывал в главных музеях мира: в Лувре, в Прадо, Нацио­
нальной галерее, в Уффици, Тэтти и менее известных... И когда я там вижу наше,
за бесценок проданное или так умыкнутое... Я же помню, в двадцатые годы это
все было у нас в Эрмитаже — импрессионисты и старые мастера. И наш авангард:
Кандинский, Малевич — сколько всего вывезли от нас, кто-то руки нагрел... И
художники уезжали... Когда я вижу это, мне становится больно и стыдно за нас:
ведь это национальное достояние! Настоящее искусство не имеет цены, никакого
эквивалента: есть у нас полотна Кранаха или Ван Гога или нет — это наш золотой
запас, действительный фонд культуры, не какая-нибудь там контора с чиновни­
ками, а духовное богатство... Нет, знаешь, ясвоих работ не продам за рубеж, пусть
будут дома, может быть, еще и пригодятся. Хотя как знать...”
В заключение вечера Валечка Курдов спустился вместе со мною прогулять
своего пойнтера Роб-Роя, всем известного как Робика. На дворе шел снег, было
мягко; Робик носился по снегу, такой же белый, с черным пятном, мелькал,
сливался с фоном, как воспоминание о чем-то, коща-то бывшем.

1981
Первый секретарь Дзержинского райкома КПСС Ленинграда Галина Ива­
новна Баринова, женщина высокая, строго одетая, с депутатским значком, рас­
пространяющая вокруг себя не только партийную информацию, но и... женскую...
То есть Галина Ивановна сообщает о себе: да, я первый человек в районе, но я и
женщина. Вот я...
Она пришла к нам в редакцию, потому что редактором я; я это знаю, и она
знает, что я знаю. Она приняла меня в партию, поставила на путь, ответственна
за меня. Галина Ивановна демократична, человечна и непосредственна. Начала
с того, что спросила, ще могила Торопыгина. Как будто не участвовала в партий­
ной кампании по истреблению Торопыгина...
Партийная дама №1 поделилась с нами впечатлениями о съезде КПСС. Ей
понравились выступления Гэса Холла и генсека компартии Израиля Вильнера.
Вильнер говорил на чистом русском языке. И еще говорил по-русски Цеденбал (а
умеет ли не по-русски?). Сидевший рядом с Галиной Ивановной рабочий Ершов
умилялся: “Как трудно им жить и бороться (в Америке, Израиле): они за нас, а
их правительства против нас”. Подумала ли при этом партийная богиня, что у нас
за выступление против правительства, даже не против, а просто за человеческое
достоинство, сажают в тюрьму на семь лет или высылают за пределы отече­
ства?..
Галина Ивановна сказала, что, по ее мнению, антикварные интерьеры во
вверенном ей, некогда аристократическом районе Петербурга (ныне чекистском —
Дзержинском — районе Ленинграда) следует разрушать, превращать просто в
жилье, а камины, медные набалдашники, лепнину и пр. сдавать в музеи. Новым

поселенцам это не нужно. Галине Ивановне не пришло в голову, что петербург­
ские камины, лепнина, росписи, позолота — единственные, имеют цену только в
тех интерьерах, для коих создавались. И надо бы эти особняки с их интерьерами
беречь как зеницу ока, ибо ничего подобного им наше государство не создаст; наш
город без них станет пещерным городом.
Галина Ивановна сообщила нам и свои переживания литературного свойства:
ей довелось побывать согласно культурной программе для делегатов съезда, в
сообществе с другими делегатами, на поэтическом вечере; ее потряс, убил наповал
Евтушенко. Он прочитал стихотворение “Анонимщикам”. “И, представьте себе,
от строки из доклада Леонида Ильича, где он говорит о том, что мы отрицаем
анонимные письма, от обычной своей фельетонности он выходит на политику. Он
говорит, что анонимно стреляют в президентов, убивают в Чили... А вот, взяв
рейхстаг, расписывались на нем... Представляете, какая перекидка?! Ну, и читал
он замечательно! Я просто была потрясена. Потом подошла к нему, попросила
дать мне это стихотворение. Он говорит, что у него всего один экземпляр, нака­
нуне написано, от руки...”
Вот какие у нас впечатлительные партийные богини!
Сегодня у меня был счастливый час жизни. В час дня я пришел в Русский
музей, поднялся по лестнице в мир художника Курдова. В этом мире было пус­
тынно, безмолвно, только картины разговаривали на языке цвета, света, гармо­
нии. “Вы распахнули окошко в собственную душу”, — сказал я Валентину Ива­
новичу. Радость излучали деревья, птицы, всадники и дома, дома-жилища людей,
исполненные духовного смысла. Была война, разрушила дома, но и руины, уви­
денные глазом художника, прекрасны. На опушке весеннего леса токуют тетере­
ва: хвосты лирами, черное перо, алые брови; восходит солнце. Мост-арка над
каналом в Венеции; в воде канала отразилась прозелень, ржавчина, патина ка­
менных стен. Обоз на дороге войны в распутицу; измученные лошаденки, в глазу
каждой из них человеческое выражение: покорная решимость исполнить труд
войны. Танцуют журавли на болоте, внимая небесной музыке, ритму. Стоит
кирпичный дом у дороги — запечатленный знак чьей-то судьбы. Рядом сиреневая
хатка в Опочке. Лежат на берегу озера Куйто карельские лодки, выдолбленные из
осиновых стволов, в деревне Бокнаволок; я был с художником в этом месте, помню
эти лодки. Медведь качается в берестяном коробе — это из “Калевалы”. Всполохом
дивного цвета — вода, небо, тростники, ветви, стволы, птицы в дельте Волги...
Сегодня день переезда на новую квартиру. Складывал книги в коробки,
перевязывал бечевой, таскал вниз и вверх. Это было хорошее для меня дело, и
день хороший. Боря Рощин возил меня с книгами на своем “Москвиче”. С обеда
явился на помощь Коля Рязанов, в прошлом знаменитый футболист “Зенита”. В
рассказе “Длинная дорога с футбола” Рязанов выведен у меня под фамилией
Вывалов. Рассказа он не читал, в пору его футбольного пика я не был с Колей
знаком, только наблюдал его с трибуны стадиона. Однако я думал о нем, входил
в его образ, и он услышал, явился, предстал во плоти, через годы, отсидев срок в
тюрьме. Некто ему шепнул, что надо помочь такому-то человеку: Коля Рязанов
перевозил меня на “Жигуле” на другую квартиру. Мы разговаривали о футболе:
“Зенит” на последнем месте. Его тренер Юрий Морозов возомнил себя такой же
звездой, как Бесков и Лобановский. Он замордовал лучшего защитника “Зенита”
Голубева. “Зенит” все потерял, чем владел в прошлом сезоне. Голубев был здоро­
венный детина, не чурался труда на поле; и о Голубеве я думал, со вниманием
слушал, что говорил мне Коля Рязанов.
Он приехал ко мне из лесу, с набранной корзиной грибов.
Мне нравилось таскать по лестнице тяжелые коробки с книгами. Я немножко
отдыхалот себя, от надоевшей роли редактора недоношенного журнала.
Последняя ночь в этом доме, в этом жилище, которое в прошлом году посе­
тили черные пес и кот. И еще в этом доме, в припадке бессильного гнева мною
разбито большое зеркало — худая примета. Да, бывало, я бесновался. Да... Пере­
мещаюсь в иной мир, в другую среду обитания. Я рад перемене: там, куда я
перемещусь, мне предстоит более духовная, умная жизнь. Город обступит меня
своими церквами, набережными, парками, музеями, и Невский проспект станет
моей улицей для прогулок, как в повести Гоголя “Невский проспект” для худож­
ника Пискарева. Ах, как плохо кончил охочий до порхающих по Невскому бары­
шень художник. Изоави Бог!
Впрочем, какая разница, где обитать. Смолоду мне открылось, что моя жизнь
принадлежит не мне: я — приставленный к жизни прибор для записывания
мимоидущих впечатлений. Моя жизнь вторична: вначале переживаю, затем за­
писываю, вот в этой вечерней тетради; в записывании, в словах — вся сладость.
Бунин назвал это “похоть писательства”.
Итак, переезд. Уже два часа ночи. Еще конь не валялся. Переезд совершится,
будет какая-то новая жизнь. Новая глава “Записей по вечерам” — романа с

признаками соцреализма, фрейдизма, лирической прозы, журналистики старой
и новой, сюрреализма, политики, социальности. Я пережил три эпохи: сталин­
скую, хрущевскую, брежневскую; каждая из них напластовалась во мне; я мно­
гослойный. Впереди крах брежневизма. В Польше крах уже совершился; в России
чугунные кулаки, прогрессирующая узколобость, агонизирующая нравствен­
ность, совесть. Обман, едущии верхом на самообмане (везомый и везущий меня­
ются местами), вырождение нации, бесчеловечность, именуемая “демократиче­
ский централизм”, оскудение, обнищание, потеря земли, работника, хлеба на­
сущного, России — нашей Отчизны...
В мое окно на пятом этаже протянул ветви вяз, поодаль клены, лиственницы —
все видели, все знают про меня, ни слова не скажут, даже под топором.
Прощай, мой вяз, прощайте, клены и лисии лиственниц убор...

1982
Год минул. Я еще что-нибудь скажу об этом минувшем годе, не все, но скажу.
Мне плохо. Так принято было у нас говорить друг другу, когда мы были молодые
начинающие писатели (кончающих писателен не бывает), когда нам не было
тридцати, а потом сорока. Тогда мы не знали, что значит плохо, и сейчас не знаем.
Мы это узнаем, когда придет наше время — узнать.
С “Авророй” я распростился 15 марта, такова же и дата моего рождения.
Может быть, я второй раз родился. Унес из журнала не много и не мало, всего-то
пару ног. Вот Бог, а вот порог. Виктор Голяркин мне помог...
В №12 1981 года я напечатал рассказ Голявкина “Юбилейная речь”. Вообщето рассказец косноязычный, с начинкой бесчеловечного абсурда.ТЕго можно на­
звать юмореской, арабеской, фреской, если продолжить в рифму, то и гротеской.
Но гротеск мужского рода. Как-то так вышло, что в своей юмореске Голявкин
затронул струну, дрожагцую в общественной атмосфере, обнажил свербящий нерв
времени. Может быть, и не заметил бы этой струны, этого нерва, если бы “Юби­
лейная речь” не угодила в брежневский номер: лверному ленинцу” как раз срав­
нялось 75 лет, пришел с “тассовкой” портрет вождя на вторую страницу обложки.
Рассказ Голявкина уже стоял (лежал) в макете, хорошо вылежавшийся в отделе
и на столе ответственного секретаря. “Юбилейная речь” вылежалась и в анналах
у автора, и сам Голявкин оказался в литературных анналах: с ним случился
инсульт, его разбило параличом. И, Господи! сколько я слышал тому объяснений:
Голявкин лишку выпивал, у него перебитый в боксерах нос, он лишился нюха,
потреблял всякую пищу, не обоняя запаху. Но сколькие выпивохи—не нам с вами
чета — являют отменный пример долгожительства, сколькие обжоры здравству­
ют бестревожно! И какая фатальная тайна, какой смертельный риск сокрыты в
таланте, кинутом в волны или в мертвую зыбь современности!
Ответственный секретарь журнала “Аврора” — не потратившая себя на попол­
нение человеческого рода, полная сил и устремлений, готовая переориентироваться
на подростка Магда предостерегала: “А можно ли ’’Юбилейную речь" в юбилейном
брежневском номере? ” Я сказал: “Пусть идет”. Магда что-то прикинула в своем не­
женском, непраздномысленном уме. “Да? Ты думаешь? Ну, смотри...”
Бели бы я был проницательным, дальновидным, как Магда... Бели выдержал­
ся за должность, как держатся за любую жену... Если бы да кабы, во рту росли бы
грибы, и был бы не рот, а целый огород. Но почему же грибы растут в огороде? В
огороде бузина, а в Киеве дядька. Но как хулиганская “Юбилейная речь” угодила
на 75-ю страницу в номере, посвященном 75-летию Леонида Ильича Брежнева?
Может быть, кто-нибудь знает? когда-нибудь вспомнит? Едва ли...
№12 с портретом Брежнева и рассказом Голявкина прошел без сучка и
задоринки обком, цензуру, вышел в свет... Кто первый заметил, вычислил? кому
приспичило сопоставлять номер страницы и возраст вождя? Стали раздаваться в
редакции звоночки: “А у вас на 75-й странице...” Подыскали метафору, убийст­
венную наповал: “Второй залп “Авроры”. По “Голосу Америки” просидевшая со
мною пять лет в отделе прозы, хорошо осведомленная (жена критика-осведоми­
теля) Елена Клепикова нам объяснила: это инсинуация КГБ: надо свалить Бреж­
нева, посадить на его место Романова. И она, хорошо осведомленная, присовоку­
пила: редактор “Авроры” Горышин морально неустойчивый, пьяница и бабник.
И его предшественник Торопыгин был такой же.
Рассказ Голявкина “Юбилейная речь” как нельзя ко времени пал на возде­
ланную почву, выразил общее настроение, горячее пожелание масс. “Трудно
представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по
im вместе с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг!
й человек, написав столько книг, давно бы лежал в могиле...”
Обком помалкивал дольше всех. Наконец нас с Магдой вызвали в отдел
агитации и пропаганды. Заведующий агитпропом Коржов кисло, вяло, как-то для
порядка сказал, что “обком партии расценивает это как политическую дивер­

S

сию”. Обвинение — на высшую меру, но почему-то никто не вздрогнул, не
побледнел, не нахмурился. Если бы такое при Сталине?! Но у руля был Брежнев...
Mejpa пресечения могла бы показаться слишком мягкой в сравнении с обвинитель­
ной формулировкой... Но члены учрежденной для разбора дела комиссии только
поджали губы, как будто даже внутренне похихикали, все загодя зная. Редактора
освободили “согласно поданному заявлению”, ответственного секретаря “по соб­
ственному желанию”. Съевший всех собак наш народ ждал другого финала.
Сразу по возвращении меня из Смольного позвонила теща: “Где Глеб?” Моя
жена ответила матери: “Сидит в кабинете, работает”. Теща переспросила: “Си­
дит? сколько дали?”
Народ обманулся в своих ожиданиях. Может быть, и правда Романов был рад
случаю подсидеть Брежнева?
Я снова сделался никем, сижу и пью шато-икем. Созвучья, как частые сучья.
И снова весна куролесит; поднявшись на некий этаж, я словно взлетел в подне­
бесье и мне по душе эпатаж.
Юра Казаков был как раньше, в тех же подтяжках, в купленных в пору
европейской славы высоких ботинках, в твидовом пиджаке из той же поры, выно­
шенном, обтерханном. После второй рюмки на его носу, запечатлевшем в конст­
рукции и фактуре нечто шляхетское — породу — и нечто плебейское — повадли­
вость, — налились капли пота. Юра ослабел, как осенний кузнечик (это сравнение
беру напрокат у Н. С. Лескова). Причмокивала его нижняя губа, выставленная
поперед верхней. Юра, прежде куривший “Уинстон” и “Честерфильд”, теперь
смолил “беломорину”. Но жил он в своем лучшем времени, вспоминал:
— Ты помнишь, раньше здесь подавали вырезку с кровью, (форелей, зажарен­
ных в сметане. А теперь положение в стране хуже, чем перед войной в 41-м году...
Казаков раздражался, брюзжал, говорил, что в Ленинграде нет писателей,
что это затхлый провинциальный, вонючий город...
— Был Конецкий и был ты и больше никого. Но и вы тоже скурвились. Ты
весь погруженный во что-то свое, петербургское, весь замкнутый, отчужденный.
Я хотел поговорить с тобой по-человечески, а ты...
А я... как хитро все обделал, пошел на крайность — и вышел сухим из воды.
И от дедки ушел, и от бабки ушел, и от партийной организации...
— Ты не думай, — сказал Юра Казаков, — что ты Голявкина напечатал, и
тебя так легко отпустят. Тебя приберут к рукам, ты теперь — номенклатура.
Я еще ничего не знал про себя. Я только что освободился.
Шел по Невскому, думал о себе юном, как я гулял здесь когда-то, перепол­
ненный предстоящей жизнью, ничего не зная о ней. Вот бы нам повстречаться, я
бы сказал: “Мой мальчик, это я. Посмотри, во мне твоя жизнь”. Мальчик посмот­
рел бы и вдруг ужаснулся. Ну, ничего, ничего, еще не вечер. Хотя и не утро, не
полдень. Прожитые годы написали на моем — твоем, мой мальчик, — лице
передряги судьбы. Интересно, что написано на роду? “Ты подумал, мой мальчик,
почему мама назвала тебя Глебом?”
Имя Глеб стало широко ведомо на Руси с тех пор, как, обливаясь горючими
слезами по непрожитой возлюбленной жизни, принял безвинную смерть от зло­
дея муромский князь Глеб, сын киевского князя Владимира Святославовича —
крестителя Руси. Та же участь постигла единоутробного старшего брата Глеба
Бориса. Борис и Глеб ушли из жизни безропотно, аки агнцы...
Православная церковь первыми возвела великомучеников Бориса и Глеба в
сан святых — за их божественную безгрешность, ангельскую кротость, за
преданность жизни-любви, жизни-братству.
Моя мама нарекла меня — тебя, мой мальчик! — Глебом не в потемках, а на
духовном свету, дошедшем до нас неугасшим. Маме хотелось вырастить Ьына
любящим тех, кто дал ему жизнь, кротким. Кротостью и любовью дышит из
глубины веков “Сказание о Борисе и Глебе”...
Я думаю, папа не стал спорить с мамой об имени сына. Он был сговорчивый,
покладистый муж, хотя в отдельные моменты грозный, но тоже кроткой души
человек.

поэзия
ОЛЬГА ГЕРАСИМОВА

И П Е Л И СИРИНЫ ПОЛНОЧНЫ Е
ЖАВОРОНОК
Веял дух тяжелый, как одышка,
Колыхалось марево окрест.
Но пробилось робкое сердчишко
Сквозь лазурный обморок небес.
Это ты, мой первенец сердешный,
Обмирая, ожил в вышине.
И в ответ на зов твой безутешный
Все живое дрогнуло во мне.
То, что и на зык не отзывалось,
Жилкою живой отозвалось
На твою бесхитростную малость
Язычка, саднящего, как ость.
Рву—из детства—колосок счастливый,
Тает лед в зажмуренных глазах*
Беспробуден сон мой сиротливый.
Беззаветно сердце в небесах!
♦

*

*

Поля любви, простертые в печали,
Холмы над погребенным бытием

Провижу я плакучими очами
Сквозь горький дым в отечестве моем.
Никто не встанет поперек дороги.
И на рдспутьи изо всех судео
У черных баб, у нищих и убогих
Приму болезнь и попрошу на хлеб.
И — дальше, дальше, —
по жнивью и пашне,
С неистово обугленным лицом,
Назад не глядя,
пристально и страшно,
Сквозь горький дым в отечестве моем...
Развеются души моей одежды,
И сердце почернеет на огне,
Но разомкнутся внутренние вежды,
И просветлеет Родина во мне...
*

*

*

Как и вчера: капели лепетанье,
И в вешний сад распахнуто окно...
Но медленно доходит до сознанья,
Что дождь — вода, а дерево — бревно.

ГЕРАСИМОВА Ольга Митрофановна родилась и живет в Москве. Училась на историческом факуль­
тете МГУ в и Литературном институте. Печаталась в “Литературной учебе”, “Дне поэзии”, в ряде
коллективных поэтических сборников. В 1989 году издательство “Советский писатель” выпустило
книгу ее стихотворений “Мгновенный след”. В “Нашем современнике” публикуется впервые.

Наверно, это ветер полуночный,
Освистывая голые кусты,
Развеял чары, как дымок молочный,
И обнажил бытийные черты.
Еще вчера все розовым светилось,
На всем лежал таинственный запрет,
И ничего как будто не случилось,
Но будто в мире выключили свет.
Все стало явным, все доступно стало,
И я в себе загадки не таю,
И странно мне, что я вчера искала
В чужой душе ответа на свою...
У ОКНА
Холщовые тряпицы облаков
Полощет ветер в проруби оконной.
Кряхтят стволы древесных стариков,
Дымы бород развеивают кроны.
Сквозь ветхий дым виднеются поля,
Насыщенные грубою водою,
Где резкий крен от пьяного руля
Заветренной светлеет бороздою.
Хозяйка вышла, а хозяин спит
Так тихо, что дай Бог ему проснуться.
В дому темно, хоть лампочка горит,
И почему-то страшно оглянуться.
И все-то смотришь в мутное окно
И чувствуешь, как время убывает,
И все живое впасть обречено
В такую темь — чернее не бывает...
*

*

*

Когда дремали сказки-небыли
В очах лазоревой избы,
И вылетали гуси-лебеди
Из раззолоченной трубы,

Свобод столичных беглый узник,
Все тот же ты, что и всегда.
Твой остракизм — самоизгнанье
К себе на печь, погреть бока.
Твое воззренье — созерцанье
Вздыманий сонного пупка.
К душе твоей закрыты двери,
Ты только с виду нараспах.
И крепок ты в дубовой вере,
Как стоек ты во всех грехах.
Москва то в том, то в сем обличье —
В следах от моли, вшей и тли.
И держишь все ее величье
Лишь ты, недвижный пуп земли.
И потому подумать жутко:
Что с ней стрясется в те года,
Коща и ты — под ту же дудку —
Затеешь танец живота.
*

*

*

Не говори мне слов заветных:
Здесь уши из стены растут,
И завтра попутаи-ветры
На нас с тобою донесут.
Чуть-чуть прилгут, переиначат.
На все, что вымолвишь спроста,
В совином хохоте и плаче
Ответит эхом клевета.
Везде, ко всем тебя ревнуя,
Страстней любовницы она,
И даже в чистом поцелуе
Ее липучая слюна.
О, ей пророчества даются:
Ведь злом и грязью станет враз
Все, все, к чему ни прикоснутся
Поганый рот и черный глаз!

И пели сирины полночные,
Душе сокровища суля,
Была любимой Божьей вотчиной
Ты, святорусская земля.

ГАРМОНИЯ

Но ты ли возжелала горшего,
Иль опоил тебя злодей,
Вдруг налетели грифы-коршуны
И всех побили лебедей.

Мысль — червь мозговой сердцевины
Копошится во мраке.
И вдруг
Встрепенется протяжно и длинно,
И проклюнется явственный звук.

Чадит избушка погорелая,
В пустых глазницах ветхий дым,
И вьются сны, как хлопья серые,
Над смертным тлением твоим...

Этот звук, незнакомый и резкий
Он с настроем твоим не в ладу.
Так скрежещет наждак по железке,
Так суставы хрустят на ходу.

*

Но, кромешному тону внимая,
Ничего уж не слышишь вокруг.
И змеится, тобой помыкая,
Этот странный и девственный звук.

*

*

О, вечный город-захолустник!
Базар, вокзал да слобода...

Вырываясь из темени черной,
Словно к сердцу, он к солнцу простерт.
Им наученный и наущенный,
Ты из хаоса строишь аккорд.

А ты все ловишь, все зовешь мотив,
Пытаясь вторить голосу вселенной,
Расширив горло, очи закатив —
Самовлюбленно и самозабвенно!

Ярость света и морок могилы,
Даль души и телесный объем —
Все друг другу враждебные силы
Так легко разрешаются в нем!

* * *

* * *

...И как бы то ни было грустно,
Не юность, а мудрость права:
Свежи лишь от яблока чувства,
Верны лишь по смерти слова.

Не ты направишь крылья на восход,
Заслышав клич
в пустынном поднебесье,
Но чистый ключ заливистых высот
Плеснется в горле лебединой песней.

Силком уловив твою руку
Уже на излете пути,
“Прощай!” — повинюсь на разлуку,
И выдохнет эхо: “Прости...”

Прольется струйка — вот и песня вся.
Не ты летишь, но высота уходит.
Певучая воздушная стезя
Неудержимо тает в небосводе.

Чем больше чудим и судачим,
Тем скажемся проще и злей.
...Я вспомню тебя — и заплачу,
И ты обо мне пожалей!

поэзия
ЮРИЙ ВИНОГРАДОВ

П А Д А Ю Т Т Р А В Ы ...
* * *
Уходят Гайдары из главных подпасков,
В слюнявый рожок

по-мальчишьи трубя.
Не втиснута в сон,
не вмурована в сказку
Страна, что приходит, приходит в себя! —
Страна перегибов, страна перекосов,
Страна проходимцев у трона царя,
Страна привозной мишуры и кокосов,
Оплаченных кровью в огне октября,

В избушке рязанской
за нищим застольем
Крестом осенится, кого ни спроси:
— Ну вот и накрыла Господняя воля
Гнездо паразитов на теле Руси...
Не вымолвят рощи, не выдохнут пашни
Свинцовую правду сегодняшних душ.
...А черти гуляют в останкинской
башне,
И в честь Люцифера играется туш.
* * *

Страна лимузинов и пеших скитальцев,
Разбойников лютых и девок срамных,
Страна Новодворских, шумеек,
Чубайсов

— Что там, в Армении?
— Горе. Большая беда.
— Да-а...

И прочих шутов и мутантов земных...

У магазинчика
Снегом поскрипываю:
Я мандаринчики —
По шесть рублей — продаю.

Тряхни, подземелье,
под баллов двенадцать
Сегодня кремлевские стены Москвы —
Не будет Россия по ним убиваться,
Лишь ветер промчит отголоски молвы.

Холод здесь бешеный,
Лезет под кожу буран.

ВИНОГРАДОВ Юрий Арсентьевич родился в 1954 году. Окончил Литературный институт. Сменил
много профессий, сейчас работает сторожем на стройке. Печатался в газетах и журнале Рабоче-кре­
стьянский корреспондент”. Живет в городе Кушва Свердловской области. В “Нашем современнике”
печатается впервые.

“Шефы” приезжие,
Старший — Ашот Маркарян.

И махнет отец рукою:
— Доставайте, разопьем!

Плодики — дряблые...
Рядышком пляшет со мной
(“Ой, как озябла я!”)
Танька-Синяк из пивной.

1988 г.

Ящик за ящиком...
Таня — какая б... но мать:
— Можно для Яшеньки
Пару ядрененьких взять?
— Б о г с тобой, жэнчина!
Дай мнэ тцебья обныму!
— Вечером, вечером, —
Шепчет Татьяна ему...

* * *
Зной. За оврагами — травы по пояс.
Детством далеким звенят родники.
Не торопись, подожди еще, поезд, —
Долгое вёдро сулят старики.
Вся соловьями наполнена роща,
И полыхают закаты над ней...
Ходит молва, будто стал я попроще,
Я про себя уточняю: умней.

январь 1989 г.

* * *
Я заеду в отчий дом.
В доме мать с отцом вдвоем.
Подышу цветами вишен
Под родительским окном
И приму веселый вид...
Только сердце защемит,
Лишь отец, открыв окошко,
Папиросой задымит.
Я на кухне посижу,
О столице расскажу
И про каждый свой экзамен
По привычке доложу.
Тень в окошечке мелькнет:
Брат приехал, брат идет!
Ох, и будут разговоры
Дни и ночи напролет!
За домашним пирогом
Мы усядемся втроем,

В тонких лучах сеновал на рассвете.
Руки раскинув, шепчу в полусне:
— Боже мой, нету приятней на свете
Мнений хороших в селе обо мне!
Если, как прежде, на чашечку чая
Мама старушек-подруг созовет,
Тихую гордость из глаз излучая,
Личность мою до небес вознесет, —
Жизнью от всяких амбиций
излеченный,
В землю по грудь снизойду с высоты!—
Только бы всюду ложились на плечи мне
Теплые руки людской доброты.
Только бы век шелестели деревьями
Темные ночи и светлые дни
И по летам омывали деревню бы
Волны густых колосящихся нив...
Не торопись, подожди еще, поезд! —
Вот уже косы запели в лугах.
Падают травы, что были по пояс,
Зной угасает в ночных облаках.

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
Г

"5

КОНСТАНТИН ДУШЕНОВ
ПОЛИТИКА-94

ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ
ОБЩ ЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ Ж И ЗН И
СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ
(анализ и прогноз)
ОСНОВЫ МЕТОДОЛОГИИ
Сегодня вполне очевидно, что переживаемый Россией кризис является одним из наиболее
мощных и всеобъемлющих за всю ее историю. По своей глубине и универсальности он сравним,
пожалуй, лишь со Смутой начала XVH века и революционными катаклизмами нынешнего столетия,
на семь десятилетий прервавшими естественное историческое развитие российской государственно­
сти. Ныне русский народ оказался перед лицом исторического вызова, который сопоставим только с
татаро-монгольским игом, Великой Отечественной войной и, может быть, еще двумя-тремя равнове­
ликими им поворотными моментами тысячелетней отечественной истории.
Сегодня решается вопрос, который может определить в обозримом будущем не только судьбу
“постсоветского пространства”, но и перспективы развития всего мирового сообщества: выживет ли
Россия в качестве великой державы — своего рода геополитического “балансира”, уравновешивавше­
го на протяжении последних веков полярные тенденции мировой политики, — или набирающая силы
смута станет лишь прелюдией к длительной и кровавой эпохе ее государственного и национального
распада, которая почти неизбежно вовлечет в свои водовороты бывшие республики СССР, затем —
страны Евразийского континента и, вполне возможно, завершится глобальной дестабилизацией с
непредсказуемыми последствиями.
Ретроспективный анализ российской истории позволяет с известной долей условности сделать<
вывод о трехфазовой структуре “русских смут’*, являющихся, с точки зрения политической анали­
тики, “пограничными зонами”, разделяющими два качественно различных состояния российской
государственности. Такие зоны легко идентифицируются в переломные эпохи: превращения Киев­
ской Руси в Русь Удельную, Удельной — в Московское Царство, Московии — в Российскую Империю
и последней — в СССР. Соответственно сейчас мы являемся свидетелями болезненного процесса
обретения русской цивилизацией нового “постсоветского” качества, и конечный результат этого
процесса пока практически непредсказуем.
Первая, “накопительная” фаза смуты включает в себя более или менее длительный период, в
ходе которого в рамках старого качества происходит постепенная концентрация деструктивных
факторов, накопление революционных тенденций в политической, идеологической, экономической
и иных областях общественной жизни. Применительно к революции 1917 года этот период может быть
условно обозначен рамками “великих реформ” Александра П, с одной стороны, и революцией 1905
года — с другой. Для нынешнего кризиса его начальной точкой может считаться хрущевская “отте­
пель”, запустившая механизм демонтажа сталинской имперской государственности, конечной —
провозглашение политики “перестройки” и “нового мышления”.
Вторая фаза смуты — “конфликтная” — определяется более или менее резким “выбросом”
накопившихся противоречий, антагонизмов и страстей на кипящую политическую поверхность.
Происходит революционный сдвиг, уничтожающий старое качество, как бы “сжигающий” в топке
катастрофы породившие его общественные энергии. Это — страшный этап социальных катаклизмов
и гражданских войн, часто разрастающийся до масштабов всеобъемлющей национальной трагедии.
Ближайший тому пример — история последней русской революции, в которой “конфликтная” фаза
может быть условно обозначена рамками 1905—1921 годов.
Применительно к нашему времени можно сказать, что “революционный” рубеж был преодолен
обществом и его государственно-политическими институтами с началом “перестройки”. В необрати­
мую фазу уничтожения старого “советского” качества ситуация перешла в августе—декабре 1991
года, а московская бойня октября 1993-го оборвала последние нити правовой легитимности и эволю­
ционной преемственности государственных форм постсоветской России.
Сегодня ситуация в стране фактически не поддается сколь бы то ни было эффективному плани­
рованию, контролю и управлению. Тем не менее независимо оттого, насколько длительной по времени
и разрушительной по своим результатам станет “конфликтная” фаза современной смуты, существен­
но необходимым представляется определение важнейших принципов “политики возрождения” будуДУШЕНОВ Константин Юрьевич. Родился в Ленинграде в 1960 году. Закончил Высшее Военно-Мор­
ское училище подводного плавания имени Ленинского Комсомола. Служил на Северном Флоте, на
атомных подводных лодках. Учился в адъюнктуре по специальности “военная история”. После демо­
билизации из Вооруженных Сил работал научным сотрудником в Публичной библиотеке, преподава­
телем в школе, читал спецкурс в Педагогическом Университете. С 1992 года — пресс-секретарь
митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна, руководитель его информационно-анали­
тической группы.

щей России, которые могли бы быть без промедления положены в основание практической деятель­
ности с тем, чтобы свести до минимума катастрофические последствия растущего хаоса.
Российский опыт показывает, что среди таких принципов первенство должно принадлежать
следующим положениям:
1. Восстановление исторической преемственности русской жизни по всем ее параметрам:
экономическим, политическим, идеологическим, религиозным и культурным — является необходи­
мостью на пути восстановления нормальной жизнедеятельности российского общества;
2. Восстановление традиционного русского национально-религиозного самосознания, воссоз­
дание мировоззренческого единства нации и формулировка современной “идеологии российского
возрождения” суть ключевые задачи момента, без решения которых невозможно конструктивное и
осмысленное продвижение по пути выхода из того системного кризиса, которым охвачена сегодня
российская государственность.
3. Восстановление естественных географических и этнических границ российской державы,
предполагающее мирное и добровольное воссоединение Российской Федерации, Украины, Белорус­
сии и иных областей, компактно населенных русским и русскоговорящим населением, есть необходи­
мое условие межнационального мира и геополитического равновесия на евразийском материке.
Надо ясно понимать и недвусмысленно провозгласить, что до тех пор, пока эти основополагаю­
щие условия умиротворения России не будут выполнены, не может быть и речи об эффективных
попытках обуздать развитие “русской смуты”. С каждым днем промедления возрастает опасность
“взрывного” развития ситуации, в случае которого возможности вообще как-либо повлиять на события
будут сведены к критическому минимуму.
В то же время в рамках вышеназванных принципов политики российского возрождения возмож­
но последовательное и целенаправленное осуществление щадящей социальной терапии — стратегии
“опорных точек”, позволяющей с наименьшими потерями миновать “конфликтный” период нынеш­
него кризиса. Такая стратегия предполагает отбор существенно важных элементов во всех областях
жизни общества — от экономики до религии. В дальнейшем все усилия государства должны быть
сконцентрированы на том, чтобы удержать эти “контрольные точки” под своим здоровым влиянием,
превращая их постепенно в плацдарм борьбы с окружающим хаосом.
В случае успешной реализации такая стратегия гарантирует постепенный выход из конфликтной
полосы в третью — регенерационную, “стабилизирующую” фазу смуты. В принципе, возможны два
варианта посгкризисной стабилизации: “стабилизация распада”, при которой процессы разложе­
ния российской государственности приобретают эволюционный, предсказуемый характер (на это
рассчитаны социальные методики “вялотекущей гражданской войны” и “контролируемой катастро­
фы”, представляющие собой “организационное оружие”, которое кое-кто на Западе не прочь исполь­
зовать на нашей территории), — и “стабилизация возрождения”, в ходе которой народ, государство
и общество восстанавливают естественные формы своей жизнедеятельности.
Такое восстановление, однако, может состояться лишь на базе исторически преемственных,
традиционных основ российского бытия. Жуткий опыт большевистской “стабилизации” послерево­
люционной русской действительности недвусмысленно предупреждает, сколь печальнымвдмогут быть
результаты русофобии и богоборчества — двух страшных близнецов, порожденных “цивилизован­
ным” Западом в ходе его многовекового противостояния России.

ПОСЛЕДСТВИЯ ВЫБОРОВ-93
События последних месяцев: болезненная реакция общества на московскую бойню “черного
октября”, провал демократов на выборах в Федеральное Собрание и очевидный рост популярности
национально-патриотических лозунгов — недвусмысленно показывают, что общественное мнение
начинает быстро оправляться от идеологического, мировоззренческого и политического шока, вызван­
ного развалом СССР и стремительной утратой былой государственной мощи. Более того, теперь вполне
очевидно, что возрождающееся русское национальное самосознание по всем параметрам тяготеет
к возможно более полному и всестороннему восстановлению своей исторической преемственности,
прерванной в XX столетии целой серией разрушительных военных столкновений и мощных социаль­
ных катаклизмов.
Катастрофичность русской истории являлась ее отличительной чертой на протяжении долгих
столетий, начиная со времен княжеских междоусобиц и татаро-монгольского ига. Б то же' время
исторический опыт свидетельствует, что в рамках парадигмы российской государственности периоды
катастроф всегда предшествовали эпохам высокого взлета русской державной мощи. Проще сказать,
до сего дня из всех нестроений и смут Россия в конце концов выходила еще более сильной, чем была
прежде их начала. Такому течению событий в первую очередь способствовали уникальные духовные
качества русского национально-религиозного самосознания.
В течение многих веков оно опиралось на три фундаментальных мировоззренческих архетипа
(их подробно и разносторонне описывает в своих трудах высокопреосвященнейший митрополит
Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн). Первый из них — архетип державности — в массовом
сознании традиционно формулировался в качестве ИДЕОЛОГИИ РУССКОГО ИМПЕРИАЛИЗМА,
предполагавшей убеждение во вселенской миротворческой роли российской государственности. В
отличие от своего западноевропейского собрата русский империализм никогда не носил агрессивного,
и уж тем более милитаристского, характера. Его оснорополагающий лозунг: “Москва — Третий Рим”
— постулировал понимание Империи, державы как оптимальной государственной формы для духов­
ного, религиозного и культурного развития общества в соответствии с нравственными императивами
христианского вероучения. При этом державная мощь государства рассматривалась не как самоцель,
но лишь в качестве средства охраны и защиты высших религиозных ценностей народной жизни.
Второй архетип русского самосознания — архетип соборности — имеет форму ИДЕОЛОГИИ
РУССКОГО НАЦИОНАЛИЗМА. И опять же, в противоположность агрессивному европейскому на­
ционализму, на Руси эта идеология всегда носила консервативно-охранительный, миротворческий
характер, откровенно патерналистский по отношению к малым народам, проживающим в России. В
ее основу легло то безусловно справедливое утверждение, что именно русский народ, понимаемый в
своей триединой соборной полноте (совместно с малороссами и белорусами) как духовная, а не
только этническая общность, является главнейшим хранителем державного сознания, опорой россий­
ской государственности и ее надежным стражем.
Третий, самый главный, глубокий и древний архетип русского самосознания прочно связан с

православной церковностью и мировоззренчески оформлен в ИДЕОЛОГИИ РУССКОГО РЕЛИГИ­
ОЗНОГО МЕССИАНИЗМА. Ее развитие стало естественным результатом того неизгладимого воздей­
ствия, которое оказала Православная Церковь на весь строй русского бытия — личного, семейного,
общественного и государственного. В основании такого мировоззрения лежит убеждение в том, что
высший, промыслительный долг русского народа — “народа-богоносца” — заключается в обязан­
ностях сохранить догматические и нравственные идеалы христианства и пронести их неосквернен­
ными через все преграды, беды и напасти. Эта идеология, так же как и первые две, носит ярко
выраженный интровертивный, то есть неагрессивный, мирный характер.
Именно сии три мировоззренческих архетипа были сведены воедино в русском лозунге “Право­
славие, Самодержавие, Народность”, остававшемся официальным лозунгом России вплоть до рево­
люции 1917 года. Они же — в обновленной, современной форме—должны быть положены в основание
новой, возрождающейся России, которая воплотит в себе все то лучшее, что выработала русская жизнь
как в древние времена, так и в недалеком прошлом...
Наиболее дальновидные представители нынешнего режима уже довольно давно встревожились
тем, что пренебрежение “национальным фактором” может очень дорого обойтись демократам. А за
две недели до декабрьских выборов профессор Вадим Печенев, заместитель председателя Государст­
венного комитета России по делам Федерации и национальностей, прямо заявил: “Именно нацио­
нальный вопрос стал сегодня одним из главных, если не самым главным. Отсутствует конкретный,
зафиксированный на государственно-правовом уровне механизм выявления и защиты интересов
русского народа... Сформулируйте четко позицию вашей партии по национальному вопросу, и я готов,
как по линиям руки, предсказать вашу политическую судьбу”.
<
Излишне говорить, что результаты голосования блестяще подтвердили правоту таких оценок.
Теперь совершенно ясно, что русский народ не смирится с тем унизительным положением, в которое
его загнали демократы-“реформаторы” и политики-“обще человеки”. Последние события на Украине,
в Крыму и Белоруссии ясно указывают, что колоссальные геополитические потери России, за два
года после развала СССР обесценившие четыре столетия нашей истории, отбросившие русский
народ в эпоху Ивана Грозного, — пробудили мощные силы национального возрождения, дремав­
шие в народных недрах, ожидая своего часа. Возникло и ширится движение за воссоединение России,
Украины и Белоруссии в едином государстве, за вхождение в его состав всех земель, компактно
населенных русскими и русскоговорящими жителями.
Демократы — кто поумней — и раньше предлагали перехватить у национально-патриотических
сил лозунги русского возрождения, надеясь утилизировать “русскую идею”, “встроить” ее в демокра­
тическое мировоззрение, предварительно выхолостив, лишив важнейших исторически сформировав­
шихся черт: державности, соборности, православности. “Русская идея, — еще прошлой осенью писал
член-корреспондент РАН Сергей Алексеев, — оказалась отданной задаром реакционным силам...
придавшим этой формуле антидемократический, антипрогрессивный смысл. Нужно твердо знать, что
за “соборностью”, “общиной”, “каноническим православием” грядет лишь одно — возврат к нату­
ральным формам хозяйствования, феодальной сословности, неконтролируемому самодержавию,
средневековому мракобесию...”
Теперь, после провала на выборах, количество статей на эту тему в демократической прессе резко
возросло. Оно отражает обострившееся беспокойство космополитической элиты — как междуна­
родной, так и отечественной — относительно возможного неконтролируемого взрыва русского
державного патриотизма, который может не только в одночасье смести антинациональный режим в
России, но принципиально изменить ситуацию в мировой политике. Смешно сказать, но даже Гайдар
заговорил сегодня о национальных интересах, отважно предложив “Выбору России” стать “партией
русского национального достоинства”. На этом фоне уже и заявления Полторанина о “лагерном
иврите”, и русофильские пассажи “хасида” Козырева смотрятся не так анекдотично, хотя ничего,
кроме улыбки сожаления, все равно вызвать не могут.
Как бы то ни было, но сегодня можно с уверенностью сказать: закоренелая русофобия правящей
верхушки не позволила ей своевременно перестроить идеологию и систему пропаганды, что и
предопределяет ее скорую политическую кончину. Отныне борьба различных политических сил за
то, чтобы олицетворять собой наиболее точное и верное выражение “русской идеи”, станет определя­
ющим моментом борьбы за власть в России. Любой общественный деятель, любая политическая партия
или организация, которые посмеют игнорировать эти тенденции, обречены в ближайшие годы исчез­
нуть с российской политической сцены.
При этом для того чтобы нейтрализовать возможные попытки мировой закулисы “демократизи­
ровать” и “осовременить” идеологию русского возрождения, необходимо ясно и твердо знать: “демок­
ратическое мировоззрение” как духовный фундамент мондиалистской утопии “нового мирового
порядка” прямо противоположно традиционному русскому самосознанию. Это так, ибо:
а) пораженчество, антипатриотизм и Г О С У Д А Р С Т В Е Н Н Ы Й Н И Г И Л И З М либерально-демок­
ратической идеологии представляют собой ложную “прогрессивную” альтернативу русской держав­
ности, которая якобы несовместима с “цивилизованными” нормами современных международных
отношений;
б) космополитизм и Н А Ц И О Н А Л Ь Н Ы Й Н И Г И Л И З М “демократуры” имеет целью уничтоже­
ние русской соборной общности, ее национальной самобытности, “мешающей” России реализовать
на своей территории “передовой” опыт развитых западных стран;
в) религиозный нигилизм демократов, открывших все двери для беспрецедентной по масштабам
духовной агрессии против Русского Православия, “реакционность” которого вызывает их плохо скры­
ваемое раздражение, — прямо противоречит русскому религиозному мессианизму, в котором они
видят угрозу,возврата к “средневековому мракобесию” и “конфессиональной нетерпимости”.
Обладая откровенно антитрадиционалистской, антирусской направленностью, либерально-де­
мократическое мировоззрение по сути своей представляет собой не что иное, как идеологическое
оружие для разрушения нашего национального и религиозного самосознания. Подавление же
всякой самобытности русской жизни, в свою очередь, является непременным условием интеграции
“постсоветского пространства” в международные структуры “нового мирового порядка”.
Таким образом, строго говоря, система “демократических ценностей” вообще не может быть
причислена к органичным, внутренним явлениям русской жизни — она представляет собой типичный
образец “оккупационной идеологии”, предназначенной завоевателями для контроля над обществен­
ным мнением поверженного противника. Сегодня можно с уверенностью сказать, что ее время, слава
Богу, уходит окончательно и безвозвратно...

В целом можно предположить, что сегодня русская смута скорее всего уже близка к своему
переломному моменту. Одновременно все же остается открытым вопрос — станет ли этот перелом
точкой отсчета нашего национально-государственного и нравственно-религиозного возрождения или
моментом срыва в бездонную пропасть всесторонней и обвальной деградации. Оба варианта вполне
возможны, ибо в современной действительности параллельно и независимо друг от друга развиваются
две противоположные тенденции, одна из которых характеризуется почти неконтролируемым нара­
станием “факторов риска”, а другая — постепенным усилением “факторов стабилизации”. При этом
будущее России зависит от того, какая из этих тенденций окажется преобладающей, главные факторы
какой из них — наиболее динамично развивающимися.
Для удобства анализа представляется уместным выделить в современной российской действи­
тельности несколько важнейших областей, положение в которых предопределит развитие событий в
целом. К таким областям в первую очередь могут быть причислены:
— хозяйственно-экономическая;
— идеологически-мировоззренченская;
— общеполитическая;
— военно-стратегическая (“силовая”);
— информационно-пропагандистская;
— национально-демографическая;
— внешнеполитическая (международная).

1. ХОЗЯЙСТВЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ОБЛАСТЬ
Инерция развала, обретенная страной после Беловежского сговора и двух лет полубезумных,
полупреступных “реформ”, такова, что для того, чтобы ее преодолеть, понадобятся годы. Поэтому
любой реалистический план действий должен исходить из неизбежного еще на какое-то время ухуд­
шения экономической ситуации в стране. Вопрос заключается лишь в том, станет ли это горьким, но
необходимым уроком для русских политиков и хозяйственников или только детонатором массовых
выступлений обнищавшего населения.
Одновременно надо признать, что в ходе демонтажа “тоталитарной” советской экономики были
разрушены те искусственные препоны, которые сдерживали развитие здоровой хозяйственной ини­
циативы. Предполагая, что в преддверии грядущих катаклизмов экономику все же, возможно, при­
дется переводить на режим жесткого государственного регулирования, многое будет зависеть от того,
удастся ли сохранить те слабые, едва заметные ростки здоровой многоукладной экономики, которые
в сочетании с мощным административно-командным регулированием только и могут послужить
основой хозяйственного возрождения России.
При этом принципиально важным представляется изменение иделогически-мировоззренческой
базы экономического развития страны. Бездуховное, безрелигиозное позитивистское мировоззрение,
реализуемое в экономической области через “философию потребления” и принцип неограниченного
расширенного воспроизводства товаров и услуг, — бесперспективно и гибельно. Только в рамках
традиционного христианского взгляда на цель и содержание хозяйственной деятельности, столь свой­
ственного русской цивилизации на протяжении всех десяти веков ее развития, возможен выход из того
тупика, в который ведет столбовая дорога “прогресса” и “мировой цивилизации”.

2. ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ОБЛАСТЬ
О позитивных тенденциях общественного сознания уже говорилось выше достаточно подробно.
Тем не менее надо признать, что положение дел в этой области очень далеко от нормы.
Во-первых, здоровое тяготение масс к восстановлению естественных, многовековых идеологиче­
ских ценностей и религиозных святынь русской жизни до сих пор происходит на уровне инстинктив­
ном, зачастую неосознанном и, можно сказать, “бессловесном”. До сих пор не сформулирована
общепринятая патриотическая “идеология российского возрождения”, которая могла бы, с одной
стороны, указать высокие нравственно-религиозные цели народного бытия, а с другой — дать конк­
ретные ответы на жгучие вопросы современности.
Во-вторых, по многим важнейшим идеологическим вопросам остается расколотым и разобщен­
ным не только массовое сознание “улицы”, но и “просвещенное” самосознание элитарных политиче­
ских групп. При этом моральные, нравственные качества нынешней политической элиты (как мос­
ковской, так и ее региональных “сестер”) таковы, что вполне уместны сомнения в ее способности
серьезно и искренне воспринимать какие бы то ни было идеологические построения, не предусматри­
вающие немедленной и конкретной материальной выгоды.
В-третьих, общество в целом предельно развращено и дезориентировано бесконечным “промы­
ванием мозгов”, осуществляемым в последние годы с невиданным размахом и беспредельным циниз­
мом. Фактически против народа развязана настоящая “идеологическая война”, разрушительными
орудиями которой являются бесстыдная пропаганда насилия и разврата, удушающая пошлость низ­
копробной масскультуры, духовная агрессия “нетрадиционных” религиозных культов и экзотических
оккультных вероучений. За всем этим просматривается явственное желание навязать людям убежде­
ние в отсутствии единых нравственных идеалов, этических и моральных ценностей, обязанностей друг перед
другом и перед обществом, разрушить наиболее глубинные духовные основы соборного единства России.
В-четвертых, даже такое безусловно положительное явление, как пробуждение национального
сознания в массах, может быть использовано во зло недобросовестными и беспринципными полити­
ками, экстремистами или провокаторами, которые будут стремиться “оседлать” его в своих корыстных
политических интересах. Это грозит в лучшем случае тем, что вместо полноценной идеологии наци­
онально-государственного возрождения мы получим ее “усеченный” и опошленный вариант, негод­
ный для решения стоящих перед страной сложнейших задач. В худшем случае безответственные
политиканы могут направить огромную энергию национального возрождения в откровенно деструк­
тивное русло безудержного милитаризма и внешней агрессии, что грозит всему миру непредсказуе­
мыми последствиями.
Таким образом, конструктивное и плодотворное использование тех позитивных тенденций в

ISO

области национального самосознания, которые со всей очевидностью проявили себя за последние
месяцы, возможно лишь тоща, коща будут устранены опасности и препятствия на этом пути, связан­
ные со спецификой нынешнего “безвременна” и антинациональным характером правящего режима.

3. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОБЛАСТЬ
В ней результатом последних выборов и очевидной “антиреформенной” подвижки общественно­
го мнения стало некоторое ослабление влияния радикально-демократического крыла, осуществляв­
шего свою деятельность под безоглядно западническими лозунгами. В то же время принятие новой
Конституции, наделяющей “непредсказуемого” Президента огромными полномочиями, усилившаяся
в его окружении закулисная борьба “дворцовых” группировок, постоянное политическое давление
Запада и бесконечные зигзаги поведения оппозиционно настроенных лидеров (маневрирующих в
поисках наиболее выгодных союзов в преддверии грядущих выборов) — предопределяют “текучесть”
и чуть ли не ежедневную изменчивость общей политической картины.
В таких условиях, учитывая к тому же острый недостаток достоверной информации, анализ ситу­
ации может носить лишь весьма условный характер, касающийся наиболее общих и наименее “мобиль­
ных” элементов текущей политики. В частности, представляется вероятным, что в ближайшем будущем
сохранится ее общий “силовой рисунок”, связанный с формированием нескольких “центров влияния”
вокруг ключевых политических фигур. Сегодня такими центрами в первую очередь являются:
— Президент Ельцин и его ближайшее окружение;
— Черномырдин и группировка “хозяйственников-прагматихов”;
— Руцкой, наиболее популярный антиельцинский лидер 1993 года;
— Зорькин, олицетворяющий доктрину “просвещенного патриотизма”;
— Зюганов, обладающий в национал-патриотических кругах высоким личным авторитетом и
возможностями лидера одной из крупнейших думских фракций;
— Жириновский, безостановочно набирающий очки на своей скандальной популярности;
— Гайдар, олицетворяющий откровенно космополитическую группировку лоббистов “нового
мирового порядка”.
Все эти группы, безусловно, неоднородны и немонолитны (достаточно указать на бесконечные
“разборки” в стане проигравших демократов). Более того, их список, конечно, далеко не полон (он не
включает, например, Скокова и Лужкова с их большим, хотя и разнонаправленным, политическим
потенциалом). Тем не менее такое самоограничение представляется вполне оправданным, если иметь
в виду небольшой объем нашей записки и стремление уловить лишь важнейшие, определяющие черты
современного политического процесса.

Ельцин и “команда президента”
Несмотря на фактически проигранные выборы, очевидный экономический, идеологический
провал и резкую потерю доверия избирателей, эта группировка продолжает почти безраздельно и
бесконтрольно определять курс развития общества и государственную политику России. Более того,
эволюция режима за последние несколько месяцев дает основание предположить, что он еще далеко
не исчерпал своих политических возможностей.
Отличительной характеристикой команды Ельцина является жесткая ориентация на сохране­
ние власти — любой ценой, в любой “идеологической упаковке”, с применением для этого всех
доступных сил, средств и способов действий. Необходимо констатировать (как бы ни обидно было это
для нынешней оппозиции), что за последние несколько лет президент проявил себя непревзойденным
“политическим технологом”: спровоцировав развал грандиозного государственного механизма СССР,
он благополучно пережил этот катаклизм, вышел победителем из двух “путчей” (по сути дела совер­
шив два государственных переворота — в 1991 и 1993 годах) и, судя по всему, находится после всего
этого в прекрасной политической форме *.
Короче, опыт подтверждает, что воля к власти, круговая порука и “кровавая связка” октября-93
станут в значительной мере предопределять возможные сценарии развития событий. При этом дейст­
вия президента будут в решающей степени диктоваться “стратегией выживания”, то есть носить сутубо
конъюнктурный, сиюминутный тактический характер. Б принципе все их возможное разнообразие
сведется к двум существенно различным вариантам: “эволюционному” и “силовому”.
“Эволюционный” сценарий предполагает, что эта политическая группировка найдет в себе
силы отказаться от попыток неправового регулирования текущей ситуации и позволит ей развивать­
ся в рамках существующей законодательной базы до момента очередных президентских выборов,
которые, безусловно, приведут к смене правящей верхушки. Главной проблемой на этом пути для
Ельцина и К у станет гарантированное обеспечение своего благосостояния и личной безопасности
после отстранения от власти. Учитывая остроту сегодняшнего противостояния, взаимное недоверие,
пустдошее в этой среде глубокие и прочные корни, возможность “взаимоприемлемого” решения
видится весьма сомнительной, тем более что новая власть (какой бы она ни была), родившись под
антиельцинскими лозунгами, будет серьезно ограничена в свободе маневра.
С этой точки зрения самым приемлемым и эффективным средством предотвращения очеред­
ного политического “взрыва” представляетсяjiohck компромисса с наименее коррумпированной и
наиболее здравомыслящей частью нынешней правящей верхушки. Одним из надежнейших “про­
тивовесов” экстремизму могла бы стать, например, договоренность с высшим армейским командова­
нием, предполагающая, что генералитет не допустит повторения в Москве “черного октября”. Впро­
чем, надо ясно отдавать себе отчет, что любые подобные договоренности— дело чрезвычайно деликат­
ное, требующее недюжинных дипломатических способностей и готовности учитывать реальные инте­
ресы противника.
В случае, если все усилия в этом направлении окажутся безрезультатными, серьезно возрастет
вероятность “силового” сценария, предполагающего радикальные, неправовые методы решения со­
временных политических проблем. Учитывая, что сегодня в Москве сосредоточен целый ряд ведомств
и иных структур, обладающих по сути самостоятельными и независимыми вооруженными формиро-1
1 Обидно лишь, что полигоном для демонстрации столь блестящих дарований стала Россия, а не
какая-нибудь банановая республика в Латинской Америке.

ваниями, силовое решение приведет, вероятнее всего, к установлению какой-либо формы коллек­
тивного правления по типу “хунты” или “директории”, в которых реальный вес руководителей будет
определяться степенью их силовых возможностей.
Такое развитие событий в сочетании с углубляющимся экономическим кризисом, возрастающей
политической апатией населения и усиливающимися социальными волнениями вполне может при­
вести к череде преторианских “дворцовых” переворотов в столице, сопровождающихся прогрессиру­
ющим параличом государственной власти в стране, растущим региональным сепаратизмом и нацио­
нализмом в его крайних, агрессивных формах. Логическим последствием этого станет развал единой
российской государственности и переход русской смуты в завершающуюся фазу “стабилизации рас­
пада”. Это тем более вероятно, принимая во внимание существование в “мировой закулисе” мощных
и влиятельных сил, бескомпромиссно нацеленных на окончательное устранение России с геополити­
ческой арены.
Впрочем, анализ идеологической и политической эволюции режима за время, прошедшее с
момента декабрьских выборов 1993 года, дает основание предполагать, что в ближайшее время наи­
более вероятна все же реализация некоего “промежуточного” сценария, который можно условно
обозначить как сценарий “ползучей контрреволюции”.
После решительного дистанцирования президента от революционных “радикал-реформаторов”,
главным содержанием такого сценария могут стать попытки Ельцина придать нынешней власти
“всесословный” характер путем максимального удовлетворения претензий ключевых социальных
групп (армии и других силовых структур, ведущих промышленных и аграрных отраслей, Церкви и
региональных “баронов”) в обмен на обязательства последних не протестовать в случае, если “поддер­
жание внутриполитической стабильности” потребует “нестандартных действий”.
На этом пути неизбежен существенный идеологический сдвиг Кремля в сторону национально­
патриотической риторики, корректировка его стратегического курса в великодержавном направлении
и постепенный переход режима к реализации основных программных положений патриотической
оппозиции. Притом в максимальной степени будут задействованы механизмы закулисных консульта­
ций с целью достичь определенного компромисса с Государственной Думой — например, в виде
“параллельного” продления полномочий президента и депутатов еще на несколько лет без проведения
выборов...
Свободные выборы, наряду с состоянием здоровья и экономическим кризисом, являются сегодня
для президента самыми существенными “факторами риска”. Обвальное падение популярности режи­
ма в широких массах рядовых избирателей очевидно. При этом, даже если Ельцину удастся маневр в
сторону национал-патриотизма, даже если он сумеет стать в глазах новых отраслевых и региональных
элит справедливым арбитром, олицетворением баланса интересов и гарантом эволюционного развития
страны (что само по себе не так-то просто после катаклизмов последних лет) — ему уже никакими
средствами не вернуть былой популярности в глазах обманутого и ограбленного народа.
Поэтому надо четко понимать: чем сложнее будет становиться положение режима, лишенного
широкой социальной опоры и обреченного на проигрыш мало-мальски свободных выборов, тем напря­
женнее будет становиться политическая ситуация и откровеннее заигрывания с главными силовыми
и экономическими структурами, обеспечивающими государственную власть.

Черномырдин и “хозяйственники-прагматики”
Основой политического влияния этой группировки является правительство с его аппаратом и
остатки вертикали исполнительной власти на местах. Строго говоря, под ее более или менее прочным
контролем сегодня находится только “экономический блок” правительственной политики, ибо по­
литические и силовые министерства и ведомства фактически выведены из состава правительства и
переподчинены непосредственно президенту. Такое положение Черномырдина и его союзников пред­
определяет как сильные, так и слабые стороны их нынешнего положения, в значительной мере диктуя
возможный образ действий на ближайшую перспективу.
В отличие от своих “демрадикальных” предшественников, откровенно недолюбливавших “эту
страну” и стремившихся реформировать ее исходя не из национальных интересов, но интересов
“мирового сообщества” (фактически — развитых западных стран) — “хозяйственники-прагматики”
безусловно лояльны к суверенной российской государственности и совершенно искренни в своих
попытках возродить былую мощь державы. Необходимые по конъюнктурным мотивам реверансы в
сторону радикальных лозунгов об “углублении реформ” даются им непросто и выглядят весьма
неубедительно.
Будучи воспитаны в строгой школе старой партийно-хозяйственной номенклатуры, они трудо­
любивы, упорны, дисциплинированны и изворотливы в аппаратных интригах, что, собственно, и
позволило большинству из них пережить все катаклизмы, чистки и перетряски последних беспокой­
ных лет. При наличии сильного, волевого лидера и при грамотном стратегическом руководстве они
буквально незаменимы в качестве высших администраторов страны — проводников и реализаторов
выработанного курса. Но сами по себе — они не политики в полном смысле этого слова, ибо лишены
глобального понимания происходящих перемен и, за редким исключением, не способны генери­
ровать идеи (зато способны блестяще их воплощать).
Эта высшая бюрократическая прослойка страны является ярчайшей иллюстрацией пословицы,
гласящей, что “недостатки человека всегда есть лишь продолжение его достоинств”. Впрочем, недо­
статочная стратегическая (но не узко профессиональная) компетентность является ныне всеобщим
бичом. Главная беда России заключается сегодня в том, что люди, берущиеся ею управлять, даже в
самой своей благонамеренной части почти совершенно не представляют себе страну, в которой живут,
и народ, представителями которого сами являются. Именно такое чудовищное историческое, религи­
озно-философское и этнокультурное невежество и стало причиной того, что русское общество столь
легко попалось на демагогические приманки лживых “благодетелей”, обещавших златые горы, навя­
завших массовому сознанию злонамеренные и разрушительные “либерально-демократические” ми­
фы, неузнаваемо изуродовавших Россию даже по сравнению с убогим “коммунистическим” образцом...
Во всяком случае, можно с большой долей уверенности предположить, что группа Черномырдина
будет стремиться избежать сильного столкновения, понимая, что для нее оно станет в значительной
мере “на чужом пиру похмельем”. Такая приверженность к эволюционным формам развития*безус­
ловно создает базу для возможных компромиссов и договоренностей, направленных на “разминиро­
вание” взрывоопасной ситуации. Впрочем, учитывая все вышесказанное, вряд ли стоит ожидать с этой

стороны сколь-либо энергичных инициатив, тем более что в преддверии возможных президентских
выборов амбиции Черномырдина и его команды безусловно будут расти, так как он станет одним из
естественных претендентов на пост главы государства.

Руцкой и “лефортовские сидельцы”
Среди всех “путчистов” октября-93 Руцкой, безусловно, обладает наибольшим политическим
потенциалом. Судя по всему, остальные лидеры из этой обоймы обречены на то, чтобы довольствовать­
ся второстепенными ролями, тоща как он вполне может рассчитывать на новый высокий взлет. В
случае, если события будут развиваться по мирному, эволюционному сценарию и это приведет к новым
(более или менее свободным) выборам, несомненными достоинствами Руцкого станут его следующие
качества:
— непосредственная, живая манера общения, своеобразное грубоватое обаяние и ораторский
талант, делающие его очень опасным оппонентом в публичных политических диспутах, неизбежных
в ходе предвыборной кампании. Эта способность к работе “на рядового избирателя”, требующей не
столько интеллектуального, сколько грамотного эмоционального оформления, станет одним из опре­
деляющих факторов его политической перспективы, которая будет расти по мере приближения оче­
редных выборов;
— имидж “страдальца за Россию”, бесценный “лефортовский капитал”, который, будучи пра­
вильно употреблен, в условиях традиционной отзывчивости русского сердца на чужие страдания даст
Руцкому чувствительный довесок голосов. Этот имидж может быть одновременно дополнен чертами
“прямого и честного боевого офицера, обманутого политиканами и втянутого подлецами в чужую
игру”, разгадав которую, он боролся с предателями до конца, но все же проиграл. Третьим элементом
такого — привлекательного для массового сознания — образа могло бы стать красиво поданное
великодушие: “Да, со мной поступили жестоко и подло, но я не жажду мести, будучи готовым
пожертвовать любыми личными обидами и амбициями ради блага любимого Отечества”;
— способность “выдернуть” из-под Жириновского (ослабленного, к тому же, широко тиражиру­
емой информацией о его еврейском происхождении) значительную часть электората, талантливо
озвучивая радикальные державные, национал-патриотические лозунги.
Наряду с этими преимуществами Руцкой обладает и целым рядом существенных недостатков,
каждый из которых может стать роковым для его политической карьеры. Во-первых, его нынешнее
положение не дает ему никакой надежды на возвращение в высшие эшелоны власти, если события
станут развиваться по “силовому” сценарию, предполагающему окончательный отказ режима от
демократических механизмов формирования руководства страны.
Во-вторых, многим памятна вопиющая непоследовательность его политической биографии. Ак­
тивный участник событий августа 1991 года, предопределивших развал СССР, человек, грозивший
членам ГКЧП и политикам, подписавшим знаменитое “Слово к народу”, суровыми уголовными
карами, вице-президент России, “отметившийся” во время своего визита в Израиль даже у “стены
плача”, — Руцкой фактически исчерпал для себя возможности дальнейшего политического и идеоло­
гического маневрирования. Очередной резкий вираж в поведении, если таковой произойдет, может
положить начало его безвозвратной изоляции даже в среде московской патриотической элиты, покаеще в значительной своей части настроенной благожелательно и конструктивно.
В-третьих, серьезным минусом для Руцкого является отсутствие собственной партийной структуры
с широким региональным представительством (развалившаяся НПСР не в счет) и отсутствие хорошо
сыгранной и профессиональной “команды”, которая могла бы эффективно обеспечивать его личные по­
требности как самостоятельного политического лидера. Опыт говорит, что его уже не раз “подставляли”
и им неоднократно пытались манипулировать в собственных корыстных интересах. Избежать повторе­
ния подобных ошибок можно, однако, только имея надежный и грамотный аналитический аппарат, ло­
яльный к лидеру и спаянный общей идеологией так же, как и общими интересами.
Учитывая все имеющиеся плюсы и минусы, представляется, что главной опасностью для Руцкого
была бы попытка использовать свои популистские способности для того, чтобы выиграть в одиночку,
не входя в сколь-либо прочный политический союз с другими лидерами оппозиции. Дело в том, что
перспективная предвыборная платформа, способная привести к победе на выборах, в современных
условиях должна содержать в себе три главных элемента, “озвучить” которые в одиночку не способен
ни один из существующих политиков.
Первый, миротворческий, подчеркнуто законоуважительный элемент будет соответствовать рас­
тущей усталости общества от бесконечных скандальных конфликтов в высших эшелонах власти, отзыва­
ющихся судорогами во всех областях жизни страны. Его наличие должно служить обществу гарантией
от нынешнего беззакония и исключать возможность повторения октябрьского кровопролития.
Второй, державный, национал-патриотический элемент должен отследить встречную тенден­
цию радикализации общественных настроений, связанную с общим ухудшением условий жизни и
оскорбленным чувством русского национального достоинства.
Третий, социальный, общественно-уравнительный элемент станет ответом на то беспрецедент­
ное ограбление народа, в результате которого доходы десяти процентов самых богатых россиян в 26(!)
раз превосходят доходы десяти процентов беднейших граждан России, лишенных к тому же мощных
социальных государственных гарантий прежнего, “социалистического” периода.
Учитывая, что Россия — это страна, где не терпят безликих истин, все три основы такой
перспективной предвыборной платформы должны быть персонифицированы. Отвлеченно рассуждая,
оптимальной формой их персонификации мог бы стать политический союз таких лидеров, как Зорь­
кин (миротворчество), Руцкой (державная риторика) и Зюганов (лозунги социальной справедливо­
сти). Но это — уже вопрос конкретной политической практики, прогнозировать результаты которой
с достаточной степенью достоверности почти невозможно.

Зорькин и доктрина “просвещенного патриотизма”
Вполне очевидно, что на будущих выборах все партии, все претенденты будут выступать под
антиельцинскими лозунгами той или иной степени категоричности и непримиримости. Столь же
несомненно, что с таким же единодушием, с каким тремя годами раньше политические деятели
объявляли себя демократами, сегодня они будут клясться в патриотизме. И если в пору “демократиче­

ского романтизма” своеобразным паролем для прохода в “приличное” общество были слова о привер­
женности “цивилизованному пути развития” и “приоритету общечеловеческих ценностей” — сегодня
ими станут призывы к “самобытности” и соблюдению “национальных интересов”.
В этих условиях первостепенное значение приобретает идеологическое оформление предвыбор^
ных платформ. Преимущество получит тот политический лидер, который сумеет с максимальной
точностью озвучить то, что ждут и хотят услышать от него массы рядовых избирателей, одновремен­
но придав своим призывам всесторонне обоснованную, комплексную, целостную и универсальную
идеологическую форму. В идеале она должна быть достаточно простой и понятной, чтобы дойти до
сознания каждого избирателя — с одной стороны, и одновременно достаточно стройной и внутренне логич­
ной, чтобы удовлетворить требованиям образованных слоев населения и элитарных политических групп.
В борьбе за то, чтобы стать персональным политическим олицетворением такой идеологии,
фигура Зорькина обладает рядом несомненных и существенных преимуществ.
Во-первых, он получил широкую известность как председатель Конституционного суда, сперва —
пытаясь примирить враждующие “ветви власти”, а затем — последовательно выступая против ель­
цинских попыток государственного переворота. Это позволяет ему (в случае грамотной предвыборной
политики) выступать одновременно в двух очень выигрышных амплуа — “гонимого миротворца”
и “борца за правду и справедливость”. Если в ходе предвыборной кампании ему удастся добавил»
к ним (и красиво разыграть) имидж “просвещенного патриота” — достаточно жесткий, но не
экстремистский, — он (или тот, кто сумеет это сделать) станет, пожалуй, весьма перспективной
политической фигурой.
Во-вторых, в результате своей умеренности, особенно на фоне оголтелой вражды Ельцина с
Верховным Советом, Зорькин может оказаться наиболее приемлемой фигурой для самых разнообраз­
ных политических группировок, став неким объединяющим центром, главным связующим звеном
весьма широкого предвыборного движения. Вероятнее всего, главной сложностью на этом пути станет
необходимость удовлетворить персональные амбиции многочисленных политиков, которые пожелают
получить за свою поддержку такой комбинации гарантии будущих “кресел” и “портфелей”.
В-третьих, фигура бывшего председателя Конституционного суда в силу своей равноудаленности
от “радикал-демократов”, “коммунистов” и “радикал-патриотов” не должна вызывать особого сомне­
ния, страха и беспокойства на Западе — во всяком случае, среди тех ответственных политических
кругов, которые считают попытки полного устранения России с мировой сцены опасной авантюрой и
готовы в должной степени считаться с историческими и геополитическими реальностями мощной
российской государственности. Похоже, что Запад уже устал от “непредсказуемости” Ельцина и готов
идти на контакт с другими политическими фигурами, лишь бы оыть уверенным, что они станут
соблюдать определенные “правила игры”.
В-четвертых, Зорькин принадлежит к числу тех немногих московских политиков, которые явля­
ются приемлемыми также и для региональных российских элит, сегодня одинаково страшащихся и
Ельцина, и Жириновского...
В этих условиях “сверхзадачей момента” для него является объединение национально-патрио­
тической и либерально-патриотической доктрин в рамках единой “идеологии либерального импе­
риализма”. (Характерно, что сам этот термин — “идеология либерального империализма” — впервые
предложил Николай Гончар, вполне “центристский” политик.) Если такое объединение состоится —
оно в значительной мере предопределит и дальнейшее развитие политического процесса в России.
В то же время надо ясно понимать, что на пути этого объединения предстоит преодолеть массу
препятствий — как объективного, так и личного, психологического характера. Главнейшим из них,
пожалуй, является боязнь бывших “демократических” деятелей озвучивать “жесткие” патриотиче­
ские лозунги, их вечное стремление ограничиться ни к чему не обязывающими словесными комбина­
циями, которые каждый волен трактовать как ему угодно. Учитывая все более радикализирующиеся
настроения масс, подвижки русского национального самосознания в среде интеллигенции и “феномен
Жириновского” —такая боязнь безусловно губительна для популярности того или иного лидера. Успех
на выборах может быть обеспечен только и исключительно четкой, ясной и достаточно радикальной
патриотической позицией претендента. Сегодня это — политическая реальность, .и всякие попытки
ее игнорировать повлекут за собой соответственные плачевные результаты.
Вторым препятствием на пути формирования “идеологии либерального империализма” может
стать соблазн — в борьбе с прогнившим и коррумпированным Центром опереться на регионы.
Политическая история СССР и России последних лет недвусмысленно свидетельствует о крайней
опасности подобной политики. Многовековая российская имперская практика ясно показывает, что
местным элитам должна быть предоставлена максимальная самостоятельность и свобода действий, но —
только в рамках вопросов местного, регионального значения. Все рычаги решения общенациональных
проблем должны быть безоговорочно и полностью сосредоточены в Москве.
Если Зорькину удастся избежать таких опасностей и соблазнов и сформировать на базе доктрины
“либерального империализма” достаточно мощную политическую группировку — это сможет стать
переломным моментом в ходе всего российского кризиса.
Зю ганов и “патриотическая оппозиция в Д ум е”
В условиях бурных политических катаклизмов последних лет, сопровождавшихся запретом
КПСС, массированной антикоммунистической кампанией средств массовой информации и бурным
ростом соответствующих настроений в общественном мнении — достигнутые на сегодня Зюгановым
результаты можно считать его безусловным политическим успехом. Являясь влиятельным лидером
российского национально-патриотического движения, он одновременно сумел оставить за собой все
возможности руководителя крупнейшей партии — наследницы КПСС. К этому теперь добавляются
еще и возможности лидера крупного парламентского блока. Немаловажное значение имеет также
наличие “своих” газет — “Советской России” и (в меньшей степени) “Правды”.
Такому результату в решающей степени содействовали следующие факторы:
— Смена идеологии. Ее естественная эволюция в сторону государственного патриотизма и
русских национальных ценностей сорвала планы “радикал-демократов” по политической изоляции
коммунистов и расколу национально-патриотического движения в стране. Зюганову удалось нащу­
пать тот единственно возможный путь мировоззренческого развитая, на котором осуществимо
органичное и непротиворечивое сочетание “красных” идеалов социальной справедливости с тра­
диционными “белыми” идеалами русской соборности. При этом их единым, общим эталоном служит

идея мощной державной государственности, понимаемая прежде всего как гарантия самобытного
развития России. Принципиальным моментом стал также отказ от воинствующего атеизма и при­
знание в Русской Православной Церкви главной хранительницы нравственного здоровья общества, в
религии — особого пути познания тайн мироздания.
— Умелое руководство структурами КП РФ. Сегодня можно уже с достаточной долей уверенно­
сти предполагать, что Зюганову удалось справиться с весьма непростой задачей: сохранить партию,
одновременно обеспечив ее преемственность по отношению к КПСС и способность к динамике,
внутренней эволюции, открытость к переменам, которые диктует реальная политическая практика
современной России. Очевидно, что на этом нелегком пути коммунисты-государственники делают
пока лишь первые робкие шаги. Однако столь же очевидно, что именно эти шаги были самыми
трудными, так что, если тенденции последних двух лет сохранятся в полной мере — довольно скоро
на политической арене России может появиться мощная партия национально-патриотической ориен­
тации, совмещающая огромный организационный опыт бывшей КПСС с необходимой сегодня идео­
логической и политической мобильностью.
Решающим этапом на этом пути, очевидно, станет период времени, оставшийся до очередного
съезда КП РФ, назначенного на осень сего года. Если “линия Зюганова” возобладает и будет закреп­
лена в программных документах партии, которая к тому же сменит название, отказавшись от одиозного
сегодня определения “коммунистическая”, то ее потенциальные политические возможности резко
возрастут. Если этого не случится, наступит более или менее длительная политическая агония, в ходе
которой партия и ее лидеры будут постепенно, но неуклонно вытесняться на политическую перифе­
рию, теряя влияние как среди избирателей, так и в кругах политической элиты.
Главной опасностью, подстерегающей Зюганова на таком пути, является соблазн “объедине­
ния братских компартий”. Их руководители (такие, как Анпилов, Андреева, Тюлькин и Шенин),
без конца шантажирующие КП РФ тем, что “уведут” у нее какую-то часть ортодоксально
настроенных партийцев и избирателей, совершенно не способны реально Оценивать текущую
ситуацию. Войдя с ними в политический союз и решившись на компромисс с мертвой идеологией
ортодоксального интернационал-коммунизма, Зюганов рискует одновременно: потерять доверие
национал-патриотов, резко ограничить для себя возможности политического маневра и поиска
партнеров, в то же время не получив никакой реальной выгоды во внутрипартийной области.
Такое развитие событий, однако, представляется маловероятным, так как сегодня вполне очевид­
но, что, освободившись от “коммунистического клейма”, Зюганов может стать одной из наиболее
перспективных политических фигур. Тем более что в этом случае значительно возрастут возможности
создания на базе парламентского блока “думской патриотической оппозиции” (КП РФ, аграрники и
присоединившиеся к ним более мелкие фракции, за исключением ЛДПР) устойчивого и весьма
влиятельного предвыборного объединения. Если в дальнейшем были бы найдены пути его конструк­
тивного взаимодействия с “либеральными империалистами” Зорькина, это могло бы стать весьма
конструктивным шагом на пути “разминирования” политического поля современной России.

Жириновский
Причины столь значительного успеха ЛДПР требуют серьезного и вдумчивого анализа. Однако
уже сейчас можно уверенно сказать, что решающим его элементом стала опора на традиционные
архетипы русского самосознания: РУССКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ и РУССКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ.
Жириновский оказался единственным политическим лидером, бесстрашно высказавшим в ходе пред­
выборной кампании людям то, что они давно уже были готовы услышать: русский народ унижен и
оболган; величие России поругано бессовестными политиканами; власть захвачена антирусской кли­
кой, безразличной к судьбе народа и страны; пора навести порядок.
Сегодня Жириновский является на российской сцене, безусловно, самым ярким политиком
“вождистского”, харизматического типа. Специфическое обаяние личности, неплохая эрудиция и
умение разговаривать с людьми прямо резко выделяли его на предвыборном этапе среди всех осталь­
ных кандидатов, предпочитавших более “академический”, официальный, отстраненный стиль обще­
ния с избирателями.
В этой связи поучительно проследить за эволюцией личного имиджа Жириновского. В отличие
от Ельцина, играющего в образе “крутого мужика”, или, например, Черномырдина, выступающего в
амплуа “солидного хозяина”, он имел устоявшийся имидж “скандалиста”, который в России тради­
ционно не может рассчитывать на высокий рейтинг. Однако в ходе предвыборной кампании этот образ
был существенно скорректирован и дополнен новым — “отец униженных и оскорбленных”.
В такой связке скандальность превратилась из фактора, сдерживавшего рост популярности, в
мощный стимул для ее повышения, ибо оказалось, что “именно для того, чтобы получить возможность
сказать вам правду и защитить страну от гибели, я и скандалил раньше, не жалея собственной
решггации”. Теперь Жириновский повторяет такой маневр с прицелом на будущие президентские
выборы, а СМИ, “поливающие” его изо всех сил, оказывают ему этим неоценимую услугу.
Расчет Жириновского циничен и точен: он сознательно апеллирует к толпе и говорит с ней на
простом, понятном, родном для нее языке: “Нам должно быть хорошо — остальным может быть плохо;
мы лучше — остальные хуже” и т. д. По сути дела, эти подсознательные, инстинктивные импульсы ле­
жат в основе всякой государственности. Но в зависимости от своей религиозно-нравственной “наполнен­
ности” они могут превратить человеческое множество или в стадо безумных варваров, коммерческую
корпорацию, или во всенародную соборную общность, одухотворенную мессианской идеей великого и
благородного служения. То, на каком уровне “работает” Жириновский, — комментариев не требует.
К сожалению, сегодня опора на маргиналов “обречена” на политический успех. За семь
десятилетий “совдепии” оказались стращно подорванными многовековые духовные корни русского
самосознания. Последние годы “демократической” вакханалии, кажется, должны были уничтожить
в людях остатки нравственных понятий и этических ограничений. Вопиющая развращенность власти,
без конца нагло обманывавшей людей (и люди это чувствуют, только не могут понять пока механизмов
этого надувательства), довершила картину морального разгрома общества.
В таких условиях “эффект Жириновского” будет работать безотказно. Вопрос заключается
л и ть в том, каков “потолок” его возможностей — то есть какова степень маргинализации общества
и деградации массового сознания. Вполне может оказаться (в России еще и не такое бывало!), что
они вовсе не столь велики, как это представляется с первого взгляда. Тоща Жириновский, благодаря

своему “специфическому” имиджу, окажется в собственноручно выстроенной ловушке: он будет
стабильно получать “свой”, достаточно высокий процент голосов, но процент этот будет жестко
ограничен без особых надежд на какой-либо рост.
Учитывая, что политик такого “маргинального” типа имеет весьма ограниченное “время жизни”,
в течение которого он или стремительно взлетает вверх, или превращается в клоуна, для Жиринов­
ского решающим моментом станут предстоящие президентские выборы. Проигрыш будет для него
равносилен катастрофе, последствия которой поправить почти невозможно.
Между тем этот проигрыш станет весьма вероятным, если найдется политик, готовый, с одной
стороны, вести с Жириновским дискуссию в жесткой, силовой манере (надо, грубо говоря, чтобы
“нашла коса на камень”) , а с другой — способный озвучить все его лозунги в более “цивилизованной”
и более мягкой манере.

Гайдар и агенты влияния “нового мирового порядка”
Строго говоря, Гайдар лишь весьма условно может считаться лидером этой группировки, которая
после провала на декабрьских выборах 1993 года деморализована, разобщена и раздирается внутрен­
ними противоречиями. По сути, уже началась ее политическая агония, и обстоятельства будут лишь
определять, насколько длительной и разрушительной для страны она будет. В то же время было бы
недальновидно и преждевременно совершенно списывать ее со счетов, ибо возможности, которыми
она обладает, пока еще по-прежнему велики.
В первую очередь эти возможности определяются той мощной международной поддержкой, кото­
рую “мировая закулиса” оказывала этой группировке с первого момента ее прихода к власти. Можно да­
же без особой натяжки утверждать, что (осознанно или нет — отдельный вопрос) “радикал-реформато­
ры” изначально являлись на российской политической сцене представителями интересов той часш
мировой политической элиты, которая считает невозможным вхождение исторической России в “ци­
вилизованное сообщество” и ратует за ее постепенный, но неуклонный “демонтаж”.
Внутренней социальной базой “космополитических демократов” является та узкая прослойка ну­
воришей, стремительно растущее благосостояние которой напрямую связано с процессами разграбления
страны и бесконтрольного передела “общенародной собственности” бывшего СССР. Сегодня она облада­
ет значительными финансовыми возможностями, и не подлежит сомнению, что они будут в полной мере
задействованы для того, чтобы удержаться “на поверхности” максимально возможный срок.
Учитывая современные реальности, возвращение этой группировки к власти эволюционным
путем, с помощью “демократических механизмов” практически невозможно. “Взрывной” вариант
развития тоже не сулит ей особых перспектив, ибо в этом случае резко возрастает роль силовых
структур, в которых ее влияние невелико. Более того, полная идеологическая несостоятельность
демократов делает процесс их вытеснения от власти почти наверняка необратимым.

4. СИЛОВАЯ ОБЛАСТЬ
На текущую политическую ситуацию в России эта область оказывает свое влияние не столько в
качестве военно-стратегической компоненты национальной безопасности, сколько в виде важнейшего
элемента внутриполитического расклада сил. Октябрьские события вокруг Белого дома в Москве дали
всем ясно понять, что отныне грубое вооруженное давление становится едва ли не главнейшим
фактором, определяющим течение борьбы за власть в стране.
/
Первыми всполошились “демократы”, сами же и спровоцировавшие вооруженный кризис. Они
поняли, что отныне “силовые” структуры начинают свой выход из-под тотального “политического”
контроля, становясь самостоятельной силой, с которой будут безусловно вынуждены считаться все,
хотят они того или нет. Несмотря на то, что становление корпоративного сознания в армии задержи­
вается из-за отсутствия общепризнанного “профессионального” лидера (Грачев в.армейских “низах”
особой популярностью не пользуется) и медленной эволюции самосознания российского генералите­
та, — в ближайшем будущем (особенно если смута будет продолжать углубляться) надо ожидать
активизации политической роли Вооруженных Сил.
Это тем более неизбежно, что “параллельно” со структурами Министерства Обороны мощные
вооруженные подразделения находятся также в ведении других ведомств: МВД, Главного Управления
Охраны РФ, аппарата личной охраны президента. Неудивительно, что, учитывая трагический опыт
октября-93 и предполагая возможность резкого обострения политической борьбы уже в ближайшее
время, основные действующие лица российской политической сцены стараются обеспечить себе
крепкий “силовой” тыл. Пример такой тактики подал сам президент, перво-наперво позаботившийся
о том, чтобы сосредоточить максимум вооруженных структур в своем непосредственном подчинении.
Эпицентром этой “гонки вооружений” неизбежно становится Москва, контроль над которой
является необходимым условием завоевания и удержания власти в России. Соответственно, именно в
Москве и Подмосковье концентрируются те элитарные подразделения силовых структур, которые
Грачев, Брин, Панкратов, Лужков и другие политики держат “на черный день”. Особую роль в такой
ситуации, похоже, начинает играть мэр Москвы, чье “хозяйство” неизбежно становится ареной
действия любой столичной политической интриги.
Решительный и волевой, Лужков несомненно обладает крупным политическим потенциалом.
Вопрос заключается в том, насколько успешно удастся ему этот потенциал реализовать в условиях
нынешнего хаоса и противостояния “всех против всех”. Бели путем создания “собственной” партии
он сумеет эффективно соединить свой политический вес, финансовые и “силовые” возможности, то в
общем российском раскладе появится еще один, весьма значительный “центр силы”. Впрочем, с точки
зрения перспектив вывода России из смуты это только усложнит дело, запутав и без того чрезвычайно
сложную политическую ситуацию.

5. ИНФОРМАЦИОННО-ПРОПАГАНДИСТСКАЯ ОБЛАСТЬ
В нынешних условиях средства массовой информация стали одним из главнейших препятствий
на пути возрождения России. На протяжении всего периода “перестройки” и последовавших затем
“реформ” они использовались антинациональным ядром горбачевского, а затем и ельцинского режи­

ма в качестве настоящего “психологического оружия”, которое применялось для предельно циничного
и бесстыдного подавления русского национального самосознания, для недопущения развития его
соборных, державных, религиозных тенденций.
Долгое время СМИ заставляли рядового россиянина жить в мире мифов, служа своеобразным
“информационным наркотиком”, притуплявшим в обществе инстинкты самосохранения и помогав­
шим политикам производить “под наркозом” свои бесчисленные манипуляции с обманутой стра­
ной. Сегодня их эффективность в этом направлении значительно уменьшилась, ибо вопиющая реаль­
ность становится все более мощным средством противодействия “телевизионным мифам”. Тем не
менее СМИ остаются сильнейшим рычагом влияния на массовое сознание, тем более опасным, что,
исчерпав свои возможности гарантированно “формировать” общественное мнение, они сохранили
способность развращать его, в той или иной степени блокируя любые процессы возрождения здоровой
мировоззренческо-идеологической основы русского общества.
Оставаясь самым надежным оплотом космополитических “радикал-демократов”, электронные
СМИ одновременно являются и последним стратегическим рубежор обороны агентов влияния “нового
мирового порядка”. Сегодня можно считать практически доказанным, что, не добившись радикаль­
ного изменения информационной политики, не обеспечив приведения ее в соответствие с нацио­
нально-государственными интересами России, нельзя рассчитывать на сколь-либо значительное
оздоровление ситуации.

/

6. НАЦИОНАЛЬНО-ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ ОБЛАСТЬ

,

Уже второй год в России ускоряющимися темпами идет процесс депопуляции. Проще сказать,
русский народ вымирает, причем превышение смертности над рождаемостью увеличивается все
быстрее и быстрее.
Вполне очевидно, что в условиях хозяйственной разрухи, политической нестабильности и идео­
логического хаоса серьезные меры общегосударственного масштаба, необходимые для восстановления
жизненной силы нации, предпринять невозможно. Столь же ясно, что процесс “вымирания” корен­
ной России (а сегодня им охвачено подавляющее большинство регионов страны) будет служить все
более и более весомым фактором углубления всестороннего российского кризиса.
“Демографическая катастрофа” сможет стать объектом усиленной эксплуатации со стороны
различных лидеров и группировок в ходе пропагандистской войны и предвыборного марафона (если
таковой состоится). При благонамеренном и здравом подходе такой оборот дела способен послужить
возрождению русского национального самосознания и адекватной оценке опасностей, угрожающих
ныне русскому этносу. Если же эту тему оседлают “политические спекулянты”, вполне возможен и
обратный эффект. Как бы то ни было, “давление на политику со стороны демографии” будет неуклонно
расти, и это надо учитывать всем, кто так или иначе вовлечен в политический процесс.

7. МЕЖДУНАРОДНАЯ ОБЛАСТЬ
Главным рычагом влияния международной обстановки на внутриполитическую ситуацию в<
России является беспардонное давление Запада, стремящегося максимально использовать ослаб­
ление своего извечного геополитического соперника в корыстных интересах. Основные усилия по
“включению постсоветского пространства в цивилизованное сообщество государств”, столь широко
разрекламированному демократами после развала СССР, имели на деле своей конечной целью мак­
симальное увеличение иностранного влияния на российскую политику. Лоббисты “нового мирового
порядка” вполне сознательно стремились таким образом создать “амортизаторы” для того, чтобы
гарантированно гасить все возможные “имперские” и “националистические” порывы русского наци­
онального самосознания.
И все же Запад по отношению к России далеко не однообразен, и разнообразие его подходов
будет с течением времени проявляться все ярче, по мере того как станут расширяться трещины в
мнимом монолите НАТО, Европейского сообщества, да и вообще того геополитического блока, кото­
рый мы привыкли называть общим словом “Запад”. Крушение СССР лишило его, как ни странно,
главного цементирующего фактора, и теперь далеко не всем нравится, что разрушенную биполярную
модель мира США стремятся заменить однополярной под своим глобальным протекторатом.
Попытками разрешить такие противоречия являются Маастрихтский процесс (в рамках Запад­
ной Европы) и система “нового мирового порядка”, в которой Западу отводится на планете роль
коллективного диктатора. Тем не менее успех обоих предприятий сегодня весьма сомнителен: глобаль­
ное нарастание противоречий по оси “Север—Юг”, растущее влияние мусульманского фундамента­
лизма и пробуждение в России державного самосознания (не говоря уже о других, менее масштабных
факторах) грозят сверти на нет все усилия “развитых стран” по надежному закреплению своей
гегемонии в современном мире.
В самом общем виде многообразие западных взглядов на взаимоотношения с Россией можно
свести к двум принципиально различающимся позициям. Первая из них предполагает, что сущест­
вование более или менее стабильной и прочной российской государственности, при всей ее “неудобности” для Запада, все же есть меньшее зло, чем катаклизмы с непредсказуемыми последствиями,
которые станут неизбежными спутниками мучительного процесса государственного распада России.
Другая точка зрения основывается на утверждении, что Россия в виде единого государства,
преемственного по отношению к своей тысячелетней истории и духовной традиции, — заведомо
неприемлема в качестве полноценного члена “международного сообщества цивилизованных госу­
дарств”. Она должна быть любой ценой демонтирована и “по частям” переварена, то есть включена в
зоны преимущественного влияния различных “развитых стран” в качестве поставщика сырья и деше­
вой рабочей силы.
От того, какой из двух этих подходов в конце концов возобладает, зависит очень многое не только
в развитии внутриполитической ситуации в России, но и в мире.

ВЫВОДЫ
1.
Реальных предпосылок для форсированного выхода из кризиса сегодня в России не создано
ни в экономической, ни в политической, ни в идеологической областях, ни в какой-либо иной из

рассмотренных. Политическое поле страны раздроблено, его “центры сил”, беспощадно соперничаю­
щие между собой, примерно равновелики, их число имеет даже некоторую тенденцию к росту, тогда
как для преодоления смуты необходимо единое, волевое, централизованное и воодушевленное великой
идеей руководство. Борьба московских политических кланов на гибнущем корабле российской госу­
дарственности, похоже, будет продолжаться, пока близящиеся социальные катаклизмы не положат
ей конец, “выбив” определенную часть современного политического спектра и вбросив на своем гребне
в “большую политику” новых лидеров.
И все же оптимальным вариантом развития ситуации было бы ее постепенное эволюционное
изменение в сторону упрочения государственной власти и восстановления народного хозяйства под
традиционными русскими державными лозунгами. Определенные основания для такого развития
событий сегодня есть, и важнейшее из них — очевидная подвижка всего российского общества в
сторону патриотической идеологии и осознания своих национальных интересов.
2. Предполагая все же необходимость быть готовым к худшему варианту течения смуты, несуще­
му с собой полный общественный, и экономический хаос, паралич государственной власти и разгул
народной стихии, — следует все усилия сосредоточить на сохранении в любых условиях гаранти­
рованного “потенциала возрождения”. Исторический опыт показывает, что период анархии и бес­
предела не может быть слишком длительным: рано или поздно в соборном теле народа берут верх
здоровые, конструктивные силы порядка и возрождения.
Такова логика внутреннего развития событий, и единственное, что может этому помешать, —
массированное и целенаправленное внешнее воздействие, имеющее целью предотвратить естествен­
ные процессы “регенерации” державной формы Российского государства. Поэтому “потенциал воз­
рождения” должен в первую очередь обеспечивать сведение к минимуму возможности внешнего
вмешательства в течение нашего кризиса, одновременно сохраняя максимум экономических, полити­
ческих и идеологических структур, которые станут в будущем “опорными точками” для возрождения
страны.
3. Одним из важнейших условий выживания России является скорейшее формулирование и
внедрение в сознание политической элиты и широких народных масс всесторонней “идеологии
российского возрождения” , исторически преемственной по отношению к традиционным, многовеко­
вым ценностям и святыням русской жизни. Завоевав общественное мнение на волне повсеместно
растущего стихийного патриотизма, такая идеология призвана обеспечить в дальнейшем разработку
(в рамках своих основных мировоззренческих установок) конкретных политических, экономических
и иных механизмов для вывода страны из кризиса.
4. Главной задачей момента у всех благонамеренных сил в России должно стать сегодня создание
всевозможных предпосылок для максимально мягкого, “щадящего” развития смуты, не допускаю­
щего ее перехода во взрывную, разрушительную и неконтролируемую фазу.
5. Результатом эволюционного развития событий (если его удастся добиться) в ближайшей
перспективе вероятнее всего станут: падение нынешнего режима; устранение с политической сцены
России наиболее одиозных фи 1ур; приход к власти сил, ориентированных на национально-государ­
ственные интересы России; постепенное снижение шквала политического противоборства внутри
страны, выработка “цивилизованных” механизмов гармонизации разноречивых групповых, сослов­
ных, национальных и религиозных интересов в обществе; последовательное восстановление хозяйст­
венной инфраструктуры и — с течением времени — переход российской государственности в новое
качество, совмещающее достижения современной материальной культуры с тысячелетней нравствен­
но-религиозной духовной традицией русской жизни.
6. Результатом “силового”, взрывного развития событий (если его не удастся предотвратить),
скорее всего, станут: кратковременная стабилизация правящего режима с последующей чехардой
“дворцовых переворотов”, в результате которых все же произойдет его распад и устранение “непри­
емлемых” для дальнейшего развития фигур; резкое усиление политической роли армии и силовых
структур других ведомств и министерств; усиление регионального и национального сепаратизма,
грозящее развалом единой российской государственности; неконтролируемый спад экономики и рост
социальных волнений.
Впрочем, если России удастся пережить самый опасный, начальный, “взрывной” этап этого
сценария, то в конце концов его развитие может привести к установлению в стране сильной нацио­
нально ориентированной диктатуры, которая рано или поздно приступит к возрождению* государ­
ства, опираясь на те же самые традиционные принципы державного русского самосознания.
7. Независимо от того, по какому из возможных путей пойдет дальнейшее развитие внутриполи­
тической ситуации в России, наиболее надежными “опорными точками” для выхода из кризиса
будут структуры Вооруженных Сил и Русской Православной Церкви.
Армия, испытавшая серьезный шок после событий октября-93, все меньше и меньше склонна к
тому, чтобы оставаться слепым орудием для удовлетворения чьих бы то ни было политических амби­
ций. В случае, если этот процесс обретения корпоративного самосознания будет идти достаточно
быстро, он естественным образом приведет к смещению армейских политиков на позиции нацио­
нально-государственного патриотизма (на которых они будут безусловно поддержаны подавляющим
большинством офицерского корпуса). Важно, чтобы Армия поняла, что ее долг сражаться не за
“белых” и не за “красных”, но за Державу.
Православная Церковь с точки зрения организационно-административной осталась единствен­
ной структурой, сохранившей единство и надежную управляемость в рамках бывшего СССР. Более
того, только она, являясь естественным хранителем и стражем тысячелетнего, соборного духовного
опыта Земли Русской, способна дать мировоззренческую основу для осмысленного государствен­
ного строительства будущей России, вдохновить народ высокими религиозно-нравственными иде­
алами, уврачевать болезни и язвы нашего искалеченного, изуродованного “совдепией” и “пере­
стройкой” национального самосознания.
И если до сей поры власть духовная в своем диалоге с властью светской вынуждена была занимать
положение по большей части просительное и подчиненное, то по мере углубления смуты и исчерпания
возможных “материалистических” средств ее обуздания ситуация будет меняться на прямо противо­
положную. Но лишь тоща, когда мы смиренно признаем недостаточность собственных, слабых чело­
веческих средств для возрождения Отечества и покаянно обратимся к их благодатному церковному
источнику, будет пройдена самая опасная “мертвая точка” современной русской драмы.

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

Ъ

ЭКОНОМИКА
РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
КОКОРЕВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
(1817—1889)
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРОВАЛЫ
В. А . К окорев — выдаю щ ийся русский предприним ат ель и экономист, ст оронник
сохранения и разви т и я сам обы т ны х начал русской эконом ики. Вышел и з ст арообрядцев
поморского т олка города С олигалича Кост ромской губерн и и . Д обился больших успехов в
т орговле, разбогат ел на винны х от купах. В 1870 году основал Волжско-камский банк и
Северное ст раховое агентст во. Одним и з п ервы х р усск и х предприним ат елей вложил
большие капит алы в разви т и е нефтяного дела. Вместе с Губонины м построил ур а л ьскую
горнозаводскую дорогу.
В своих работ ах показал губит ельност ь для России механического заимст вования
западноевропейских финансовых и хозяйст венны х форм.
К нига, от ры вки и з которой м ы п убли куем ниже, бы ла написана им на закат е жизни,
в 1887 году, и вм ест ила освещение событий в эконом ике за полвека. А н а л и зи р у я
экономические неудачи России, К окорев убедит ельно доказывает , что они являю т ся, как
правило, результ ат ом слепого копирования зарубеж ного опыта.
Особо следует от метить правильност ь крит ики К окоревы м кабальной природы
внешних займов. Он справедливо зам ечает , что эти зай м ы стали средст вом угнет ения
России и способом перекачки ее ресур со в в п ользу иност ранных капит алист ов. Вместо,
внешних займ ов, ложащихся тяж елым брем енем на р усск ую эконом ику, Кокорев предлог
гол идею “печат ания беспроцент ных денежных бумаж ных знаков на какие бы то ни бы ло
производит ельные и общеполезные государст венны е потребности”.

Пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски
экономических основ за пределами России и засорять насильственными пересадками их родную
почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях свою силу, без искреннего
родства с которой никогда не будет согласования экономических мероприятий с потребностями народ­
ной жизни; пора твердо убедиться в том, что только это спасительное согласование есть верный путь
к покойному и правильному движению от силы в силу, тогда как путь розни и разлада с жизнью (то
есть нынешний путь) тянет в обратную сторону — от бессилия к бессилию, низводя прямо в бездну
неисправимого экономического расстройства. И мы дошли, наконец, до той глубины этой бездны, где
уже редеет дыхание, не освежаемое чистым воздухом.

* * *
Печалование о расстройстве экономического положения России объемлет в настоящее время все
сословия; все чувствуют, как быстро в наших карманах тают денежные средства и как неуклонно мы
приближаемся к самому мрачному времени нужд и лишений.
Наше экономическое и финансовое обнищание образовывалось целыми десятками лет и дошло
до того, что теперь никакие новые системы займов не могут направить нас на путь общего довольства
и благосостояния. Вместе с этим было бы уже окончательно пагубно предаваться полному отчаянию,
а лучше взглянуть без колебаний и робости прямо в глаза причинам, породившим угнетающие нас
обстоятельства. Финансовая война против России настойчиво ведется Европою с начала 30-х годов;
мы потерпели от Европейских злоухищрений и собственного недомыслия полное поражение нашей
финансовой силы. Настоящее положение настойчиво требует того, чтобы мы ободрились духом и
сознали бы силу в самих себе. Примерами ободрения нам могут служить времена Петра I. Мы были
тоща в военном деле совершенно поражены под Нарвою; но это, однако ж, не помешало нам в то же
царствование отпраздновать Полтавскую победу и, к удивлению всей Европы, заявить такой исполин­
ский рост нашей военной силы, что после присоединения Крыма и побед на Альпах, в Польше и
Финляндии, через сто лет от времени Нарвского поражения, мы вступили в Париж победителями и
даровали всей Европе мир и освобождение от порабощения Наполеоном I. Мы вырастали в военном
деле на почве незыблемого сознания своего будущего великого назначения и на силе духа, верующего
в народную мощь; но в деле финансов после каждого поражения мы, наоборот, падали духом и,
наконец, до того приубожились, что во всех действиях наших выражалось постоянно одно лишь
Продолжение. Начало см. в №4, 6 за 1994 год.
139

рабоподражательное снятие копий с Европейских финансовых систем и порядков. Продолжая идти
этим путем, мы утратили уважение к самим себе и веру в самих себя. Но, благодаря Бога, теперь
наступило иное время: с высоты Престола веет свежим, новым духом ободрения Русских сил, и это
веяние свидетельствуется в глазах всех указаниями и решениями, исходящими лично от благополучно
царствующего Императора Александра Ш, в силу чего Русское патриотическое здравомыслие может
признавать в себе твердое убеждение в том, что период нашего финансового и экономического
возрождения возможен и находится не за горами.
Прежде всего, считаю необходимым предупредить благосклонных читателей, что я вовсе не имею
намерения утруждать их внимание предложением какой-либо финансовой системы, откровенно
сознавая в себе полное незнание финансовой техники, при совершенном притом недоверии к деваль­
вациям, консолидациям, конверсиям и тому подобному туману, напускаемому на нас в виде финан­
совой науки; но в то же время я полагаю, что внесу в сокровищницу общей пользы посильную лепту,
если изложу последовательно все случаи пережитых Россией финансовых и экономических провалов,
для определения которых, я должен сознаться, у меня нет никаких материалов, кроме запаса памяти
о событиях, причинивших финансовое расстройство. События эти всегда предварялись блестящими
надеждами и ожиданиями со стороны изобретателей их и сопровождались самыми горькими послед­
ствиями, доставшимися на долю народонаселения. Таковые события живо и ясно сохранились в моей
памяти, и мне сдается, что если читатель вообразит себе нижеизлагаемые провалы никогда не суще­
ствовавшими, то его внутреннему воззрению представится наше дорогое отечество богатейшею стра­
ною в мире, не нуждающеюся ни в каких кредитных пособиях со стороны иностранных бирж,
Ротшильдов, Мендельсонов, Блейхредеров и т. п. А дабы губительное действие провалов было по
возможности исправлено, надо прежде всего знать их корень и горечь последствий. Вот почему, на
закате моих дней, я решился написать очерки экономических провалов, начинающихся за пятьдесят
лет тому назад, основанные единственно на пережитых мною тяжелых ощущениях при виде того, как
при каждом провале искалечивалась Русская народная жизнь и как надвигались на нее тучи бедности
и лишений, несмотря на блестящую внешность официальной России. Здесь кстати будет сказать, что
в настоящее время постоянно слышится: чем хуже, тем лучше. Отвергая этот взгляд, я верую в то, что
над Россией совершится исполнение другого изречения: “в скорби моей распространил мя еси”.
<...>Представим себе, хотя мысленно, то великое значение, которое нам было, так сказать, на
роду написано и неоднократно указываемо Русской народной мыслью и которого мы непременно бы
достигнули, если бы обновляли экономическую жизнь нововведениями, заимствованными прямо из
жизни, не сбиваясь с действительного пути на какой-то извращенный путь, то есть:
если бы мы жили на медную гривну, а не на серебряный рубль, развивший в нас вредную похоть
к расходам;
если бы мы избежали Крымской войны, предотвратив ее сооружением в 40—50 годах железной
дороги из Москвы к Черному морю;
если бы мы не надевали насильно на крестьянское и рабочее население линючей и непрочной
ситцевой ткани и, вместо платежа денег за хлопок, направили бы эти деньги не за границу, а в избу
земледельца за домашний лен;
если бы мы не омертвили Сибирский тракт разрешением ввозить чай по западной границе и
продолжали бы получать этот чай в Кяхте, посредством размена его на произведения наших фабрик,
не расходуя на покупку чая монеты;
если бы мы в 1857 году, вместо сооружения Варшавской дороги, начали нашу железнодорожную
сеть с замосковных дорог и сберегли тем сотни миллионов, потраченных за границей по случаю
обесценения наших бумаг;
если бы мы, не слушая внушений пресловутых они, не уничтожали бы опекунских советов и не
разоряли бы земледельцев лишением кредита;
если бы мы, прежде приступа к сооружению железных дорог, образовали у себя рельсовые,
локомотивные и другие заводы, нужные для железнодорожного дела, и не бегали бы за каждой гайкой
за границу;
если бы мы однообразием акциза с вина не убили бы сельскохозяйственного винокурения и
безграничным открытием кабаков не спаивали бы народа;
если бы мы не ослабили в дворянских имениях сельскохозяйственного винокурения посредством
данного права всем сословиям устраивать спекулятивно-винокуренные заводы, и так далее.
Подводя итог всем этим если, интересно знать, какою бы цифрою потерь он выразился? Совер­
шенно безошибочно будет сказать, что итог этот, когда бы можно было его сосчитать в цифрах, оказался
бы с лишком вдесятеро против той контрибуции, которую взяла Германия с побежденной ею Франции
в 1870 году.
Вот куда ушло богатство России, вот отчего образовалось наше обнищание!
<..-.Знаменитые они как будто сговорились с нашими западными завистниками и стали соеди­
ненными силами, в речах, в печати и, наконец, в государственных воззрениях, проводить идею,
придавая ей значение какого-то догмата, о невозможности Верховной Власти разрешать — без потря­
сения финансов — печатание беспроцентных денежных бумажных знаков на какие бы то ни было
производительные и общеполезные государственные потребности. Известно, что в основании этой
проповеди лежало в Европе желание ограничить силу Власти и поставить ей в денежном вопросе
известную преграду для предотвращения войны, чего на деле достигнуто не было: потому что во время
военных действий всякие ограничения исчезали, и выпуск бумажных денег появлялся в том количе­
стве, какое необходимо было для покрытия военных издержек. Мы видели, что вышеозначенное
научное правило не могло задержать и у нас появление бумажных знаков ни в Крымскую, ни в
Восточную войны; но потом, по водворении мира и спокойствия, безусловное соблюдение этого
правила ложилось на народную жизнь самым угнетающим образом.
Для выяснения всех гибельных последствий этого провала необходимо войти в многостороннее
обсуждение всех причин и обстоятельств, низвергнувших нас в глубокую пропасть безвыходных
затруднений.
После Крымской войны мы никак не решались строить железные дороги на беспроцентные
бумажные деньги, несмотря на то, что народная жизнь принимала их в полном рубле с полным
доверием, и мы бы могли платить этими деньгами за все земляные, каменные, плотничные и т. п.

работы. Мы бы могли на эти деньги построить дбма, у себя, все нужные для железнодорожного дела
заводы; но мы, неизвестно зачем и почему, не решались отступить от исполнения чужеземного
догмата, вовсе не подходящего к образу Всероссийского правления, и всецело подчинились указаниям
заграничных экономических сочинений. Мы имели ложную боязнь, что при значительном выпуске
бумажек наш рубль сильно упадет, и потому пустили в ход на иностранные биржи наши векселя с 5 %
интересов, то есть облигации железных дорог и других займов, и отдавали их с уступкою более 30%.
Что же вышло? Наш рубль все-таки упал на 40%. Если бы это падение случилось (при постройке
железнодорожной сети, без займов, посредством беспроцентных бумаг) даже более чем на 40%, то
наше положение было бы в тысячу раз лучше теперешнего, потому что мы не были бы угнетены
долгами и не были бы обязаны платить ежегодно 260 миллионов процентов за сделанные займы.
Теперь, не достигнув поддержки ценности рубля, мы взвалили на народную спину такой долг по
платежу процентов, который поглощает целую треть из общего итога государственных приходов,
упадая ежегодно в размере около 8 рублей на каждое взрослое мужское лицо. Вот вам и теория, вот
вам и плоды каких-то иностранных учений и книжек! Такое великое умопомрачение только и можно
объяснить тем, что если Бог захочет наказать, то отнимет у людей ум. Самый простой поселянин
понимает, что беспроцентный долг легче, чем требующий уплаты процентов, и притом еще долг
заграничный с такими тяжелыми условиями, чтобы уплачивать его металлическими деньгами по
векселям (облигации), проданным со скидкою 20 или 30 процентов и с ответственностью за курс не
при займе существовавший, а за курс того дня, в который будет произведен платеж. Итак, извольте-ка
теперь тянуть лямку платежей, в которую запряжена Русская жизнь лжемудрою теорией на целые
полвека, без всякого с ее стороны ведома. Займы такого губительного свойства можно сравнить только
с займами некоторых прапорщиков прежнего времени, которые проматывали состояния своих отцов,
и тем казнили сами себя, а наши заграничные займы казнят всех нас, с мала до велика.
Нет, нельзя допустить такой мысли, чтобы деятели, создавшие означенную кабалу, уже до такой
степени непрозорливы, что не сознавали вредных и совершенно очевидных последствий своих дейст­
вий. Тут лежало другое руководящее воззрение, и мы попробуем подойти к раскрытию его.
Все то, что было отяготительно Русскому правительству и народу, было желательно Европе,
потому что всякое наше оскудение усиливало европейское влияние на Россию. Европа постигала, что
верноподданная Россия, преданная в глубине души безусловному исполнению царской воли, всеща
готова двинуться всюду, по первому с высоты престола мановению; а дабы положить этой силе
преграды и затруднения, надобно было сверх других экономических козней связать нам руки, то есть
подчинить правилу, что, вместо простых денежных знаков, можно выпускать только процентные
бумаги с продажей их на Европейских биржах, дабы этим способом постепенно вовлекать нас в
неоплатные долги, а Верховной Русской власти противопоставить власть Ротшильдов и т. п. заправителей биржевого курса, и сделать из этого курса политический и финансовый барометр для опреде­
ления Русской силы; показания же барометра заимствовать из бюллетеней иностранных бирж,
находящихся в распоряжении противников нашего преуспеяния. В этой интриге они явились горя­
чими пособниками, затрудняя царскую мысль и волю во всех ее стремлениях к созиданию Русского
благоустройства на свои домашние средства; словом, они возродили власть принципов и подчинили
им боготворимую Русским народом его исконную святыню.
Свершилось! Мы разорились, обеднели и погрязли в неоплатных долгах, а влияние Европы стало
нас придавлять самою ужасною тяжестью — тяжестью благоволения. И пошла Русская жизнь, кое-как
путаясь с ноги на шиу, с поддержкою ее милостивыми благодеяниями Европейских банкиров, которые
до того вошли во вкус порабощения нас своей денежной силе, от нас же ими заимствованной, во все
время всех предыдущих провалов с 1837 года, что при последних займах, как было это слышно,
требовали уже обязательств от Русского правительства о невыпуске денежных беспроцентных бумаг.
Как ни тяжело наше настоящее положение, но если бы мы могли, наконец, сказать сами себе, что
обеднение наше раскрыло нам глаза и дало истинное понятие о всех наших провалах и, главное, о
причинах, их породивших, тоща бы Русская земля нашла в себе средства к выходу из всех окружаю­
щих ее затруднений. “Спасение наше дома, в своей земле” (слова М. П. Погодина). И кто ведает
непостижимые судьбы Всевышнего? Кто знает, что переживаемое нами угнетение не есть ли путь к
нашему вразумлению и возрождению, путь к переходу в ту светлую область соединения мудрой
царской воли с народным смыслом, где уже никакие они не будут в силах вносить в народную жизнь
ядовитых измышлений?
Следовало бы, прежде чем прийти к мысли о невозможности печатать беспроцентные бумажные
деньги, определить, сколько для всей Русской жизни нужно вообще денег, чтобы можно было распла­
чиваться ежедневно за труд рабочих по сельскому хозяйству и фабричному производству и т. д.; потому
что, при неимении монеты, исчезнувшей по случаю прежде изложенных провалов и предательских
тарифов, надобно, чтобы были, по крайней мере, в потребном количестве бумажные знаки ценности.
Затем следовало бы принять в соображение наши расстояния, например: Кавказ — Архангельск,
Иркутск — С.-Петербург, Москву — Ташкент, Варшаву — Амур и т. д. У нас никакого исчисления по
этому основному вопросу еще никем не сделано, и мы сами не знаем, много или мало у нас денежных
знаков, и скорее надобно думать, что их мало, по тем затруднениям, какие повсюду встречаются в
денежных расчетах. Безусловные поклонники чужеземных правил, не входя ни в какие подробности
и не исчислив размера нужного для крайних надобностей количества денег, гласно вопиют на всякие
лады о невозможности выпуска бумажных знаков, для какого бы общеполезного и выгодного государ­
ственного дела они ни понадобились. Голоса эти слышатся с 1856 года, после которого к России
присоединились умиротворенный Кавказ и затем Амур, Ташкент, Карс и Батум, породившие новую
потребность в оборотных денежных средствах. Но финансисты ничему этому не внемлют, ничего знать
не хотят и продолжают петь свою песню и единично, и хором, в домах, в комитетах и на распутьях. В
период времени от 1860 до 1875 года все стояли за невозможность выпуска, и даже самые патриоти­
ческие люди, Ф. В. Чижов и И. К. Бабст, принадлежали к этому же воззрению, и в целой России, в
обществе и печати, раздавались только три голоса, желавшие для постройки железных дорог появле­
ния беспроцентных железнодорожных бумаг, вместо разорительных процентных займов за границею.
Это были М. П. Погодин, А. П. Шипов и А. А. Пороховщиков; но их за этот взгляд называли не только
отсталыми, но и юродивыми.
<...>Все наши провалы, начавшиеся с 1837 года, не были последствием зол, нанесенных небом,

вроде эпидемий, землетрясений и неурожаев, или грозного нашествия каких-либо врагов, подобно
бывшему в 1812 году. Все беды надвинулись на нас, как наказание за великий смертный грех —
духоугашения, и чем более гаснул дух народных мыслей, тем более входил в законопроекты и вообще
в насилование жизни дух умопомрачения. Историк России будет удивлен тем, что мы растеряли свою
финансовую силу на самое, так сказать, ничтожное дело, отправляясь, в течение XIX столетия по два
раза в каждое царствование, воевать с какими-то турками, как будто эти турки могли коща-нибудь
прийти к нам в виде наполеоновского нашествия. Покойное и правильное развитие Русской силы в
смысле экономическом и финансовом, без всяких походов под турку (говоря солдатским языком),
порождавших на театре войны человекоубийство, а дома — обеднение в денежных средствах, произ­
вело бы гораздо большее давление на Порту, чем напряженные военные действия*.
Пора сознаться в том, что мы забыли то, чего нельзя ни на минуту забывать, забыли, что
животворные мысли, выражающие наитие Божией благодати, ниспосылаются тем людям, которых
наша горделивая и бессодержательная суетность считает невеждами, не ведая того, что выражение на
земле Высших Небесных Тайн было вверено грубым простолюдинам, оставившим нам завет не уга­
шать духа, в нем бо сила!
И этот великий завет, изреченный носителями на земле всетворящего Духа Божия, должен бы
был составлять неуклонную стезю жизни; а мы с нашим оледенелым сердцем и извращенным воззре­
нием, уклонившись от истинного светозарного пути, стали искать спасения в окоченелых канцеляр­
ских справках и форменных пустословных комиссиях, думая найти в них свет разума (о несмысленное
заблуждение!), и, убедившись сто тысяч раз, что на этом пути ничего нет, кроме темнообразной
путаницы, все-таки продолжаем коснеть в глубокой тьме вредного лжесловесия и разрушительного
злообразия.
Слышу возражения, смешанные с вопросом: все это одни слова и никто не знает, где находятся
люди света и какая есть возможность их найти? Отвечаю: эти светочи живут вместе с нами и находятся
на всех дорогах жизни, озаренные лучами правды и долготерпения.
Крестьянская семья, питающаяся милостыней и обливающаяся слезами о расстройстве жизни
по случаю увеличения кабаков, представляет собою живую государственную лекцию (гораздо более
поучительную, чем все наши экономические лекции), к которой надобно бы было приложить внима­
тельное ухо власти более двадцати лет тому назадА
Помещичья семья, вытесненная из своего гнезда бескредитным удушьем и разрушением мелких
винокурен и скитающаяся по белу свету уже четверть столетия, составляет вторую государственную
лекцию.
Кружок людей, умолявший властных лиц не учреждать Главного Французского Общества же­
лезных дорог, а образовать вместо этого Русскую деятельность, составляет своего рода поучительную,
также государственную, лекцию.
Другой кружок, составившийся из 92 патриотических лиц и ходатайствовавший об отдаче
Николаевской дороги, выражал собою живой родник чистых струй народной деятельности; но этот
родник засыпали разным сором теоретических чужеземных воззрений и т. д. и т. п.
По всему видно, что смиренные светочи, то есть помещичьи и крестьянские семейства, разорен­
ные преобразованиями, не могут в течение 25 лет возбудить к себе такого внимания, которое бы
поворотило их быт на новый лучший путь. Без сомнения, это нерадение происходит от общего свойства
Русской натуры, одинаково подчиняющейся как в простонародье, так и в интеллигенции, известной
поговорке: Русский не перекрестится, пока гром не грянет. Впрочем, течение Русской жизни пред­
ставляет не одну только сдержанную скорбь, но и грозу с страшным громом, беспрестанно вокруг нас
раздающимся. Замерзающие зимой на дорогах крестьяне, пропившие свою одежду и обувь, или
преждевременно умирающие в деревнях от жестокого пьянства разве не представляют собою грозу и
бурю? Затем, случаи убийства из-за нескольких гривен, совершаемые от помутившегося от пьянства
рассудка, также выражают смертоносный гром бедствий. Наконец, наша молодежь, наши будущие
заместители в жизни (офицеры, студенты и гимназисты), оканчивающие жизнь самоубийством,
неужели не в силах возбудить такую деятельность в наших мыслях, которая додумалась бы до причи­
ны, порождающей отчаяние? Бели каждодневные оглашения в печати скорбных известий о самоубий­
ствах нас не трогают, то какие же словесные убеждения могут возродить в нас чувство жалости? Какая
речь может быть убедительнее и трогательнее бездушного пораженного смертию человека, и тем паче
человека, самовольно лишающего себя жизни от тоски и невозможности направить себя на путь
полезного труда. Давно изречено святым Златоустом, что если смерть наших братьев не может нас
уцеломудрить, то затем уже никто и ничто нас не уцеломудрит. Остается одно: плакать горькими
слезами при виде того, как мертвые духом погребают мертвых телом.
Но от всех разрушительных провалов, породивших бедность и самоубийства, можно бы было
избавиться, если бы мы оканчивали каждый день строгим требованием от своей совести удостоверения
в том, что в течение дня не было отвергнуто ни одной просьбы, как бы она малозначительна ни была,
и ни одно предложение о разных потребностях не только больших городов, но и бедной деревни не
оставлено без скорого удовлетворения.
Нетрудно отгадать, что во мнении читателя возникает удивление, смешанное даже с досадою и
порицанием за то, что воспоминания за 50 лет представляют одни только провалы, как будто Русская

1 Читатели “Архива князя Воронцова” припомнят, что эту же самую мысль относительно
безвредности турок и необходимости беречь нашу силу для врагов с Запада неоднократно выражал
граф Семен Романович Воронцов еще в прошлом столетии (“Рус. Арх.” 1887 года).
2 Мне не раз случалось посещать лекции политической экономии в Москве и Казани, и эти
посещения вполне убедили в том, что слушатели ничему научиться не могут, а сбить себя с толку (если
будут верить в лекции, не относясь к ним критически) могут до такой степени, что потом между ними
и народною жизнью образуется неисправимое непонимание друг друга. А сколько таких сбитых с толку
людей попало впоследствии на влиятельные финансовые места? И начали эти люди направлять
экономическую жизнь России по указаниям Мишелей Шевалье, Адамов Смитов и т. п., и зарыдали
наши Трифоны, Прохоры, Матрены и Лукерьи и т. д., а затем надели на себя суму и пошли смиренно
по миру питаться подаянием.

жизнь в течение полвека не имела светлых событий. Такое неудовольствие было бы вполне справед­
ливым, если бы я за 50 лет описывал общее течение Русской жизни и это описание наполнил бы одними
экономическими провалами, но так как задача сочинения состояла в обозрении экономических пре­
образований, то это уже не моя вина, что пережитые мною преобразования и нововведения представ­
ляют беспрерывный ряд провалов, деятельность которых осязательно удостоверяется настоящим фи­
нансовым и экономическим положением России. Справедливее будет такое заключение, что не все
провалы мною исчерпаны; многие из них вовсе неизвестны и некоторые, без сомнения, не сохранились
в моей памяти. Но чтобы не оставлять в читателях сетования на то, что при созерцании всего прошед­
шего я был не способен видеть отрадных явлений, считаю моею обязанностию, хотя в кратком изло­
жении, поименовать те события, которые веселили дух Русских людей. Здесь я буду держаться того
же правила, как и в провалах, то есть излагать те суждения, которые высказывались в обществе и в
народе и ясно доказывали, что в то время, когда мы падали в экономическом положении, Русская
жизнь в других ее проявлениях выражала очевидный рост. Остановимся на нашей главной гордости,
военных силах России, беспрестанно обновляющихся дальнейшим благоустройством, и чрез это дости­
гающих самого блестящего и влиятельного положения в Европе. У всех Русских людей на глазах
значительное улучшение положения солдат в отношении пищи, одежды и всей обстановки солдатской
жизни в казармах и лагерях. Это улучшение выразилось на самом наружном виде солдат, в особой их
бодрости и веселости лиц сравнительно с прежним временем. Введенная — вместо рекрутских наборов
— всесословная воинская повинность сразу прекратила семейные слезы и отчаянные вопли, какие
слышались прежде.
Затем другие части государственного строя, положим художественная (живопись, скульптура и
архитектура), давно уже заняли самое почетное место среди образованного европейского мира, заявив
всесветно множество талантов и массу замечательных произведений.
Русская медицина также, заняв самое почетное место в Европе, постоянно вносит в общую
сокровищницу мировых знаний свои даровитые открытия и наблюдения для пользы человечества.
Инженерное искусство, сооружая мосты чрез такие реки, как Днепр и Волга, и пролагая дороги по
Уральским и Кавказским хребтам, имеет полное право на то заслуженное удивление Европы, которое не
раз высказывалось русским инженерам.
Примерно стройное и всех удовлетворяющее течение почтово-телеграфного дела не оставляет
желать ничего лучшего. Но что выражает верх успеха и верное движение вперед, с постоянным
вкладом полезных сведений в общую сокровищницу жизни — это наша Русская печать, заявившая
свой очевидный рост в размере, объемлющем отечественные потребности.
Все подобные совершенства и правильные шаги вперед вовсе не существуют в той части управ­
ления, которая ведет экономию и финансы. В этой части, наоборот, все идет к упадку, и этим упадком
тормозится общее движение жизни по пути преуспеяния. Что же за причина возвышения первых
вышепоименованных частей управления и упадка другой части, то есть финансовой и экономической?
Дело представляется в таком виде: военное хозяйство находится в непрерывном сношении с живыми
людьми; офицеры узнают и подмечают все нужные потребности для обыденной войсковой жизни
прямо из самого хода солдатской жизни, генералы узнают это от офицеров и потом все это безо всякого
промедления восходит к решению главных высших властей; тогда как экономическая жизнь не может
от своего начальства добиться никакого удовлетворения в ее насущных потребностях и даже не знает,
кто ее начальство и где оно находится. Между тем на эту горемычную жизнь налагаются — без всякого
совета с ней — законопроекты о налогах, измышляемые в канцеляриях на основаниях европейских
теорий, а не живой потребности.
Мир художественный вовсе не имеет никаких канцелярий, живет и развивается сам собою,
единственно от прямого соприкосновения к живой натуре человека и природы.
Мир медицинский также чужд всяких канцелярий и имеет дело прямо с пульсом человека; но
ведь, и у экономической жизни есть свой пульс, только, к несчастью, наука о политической экономии
не приготовила, подобно медицине, экономических Эйхвальдов, Боткиных, Захарьиных и т. п. для
ощупания экономического пульса, дабы по его ударам и отбоям можно было определять состояние
общего экономического организма.
Мир инженерный, при всех сооружениях, находится в неразрывной связи с народом. П. П.
Мельников не раз доказывал в своих разговорах, что только тот инженер может идти вперед, который
умеет пополнять свои ученые знания народным смыслом. По его мнению, в массе простых рабочих
всегда есть несколько таких, которые самого опытного инженера довоспитывают своею смышленостию
при практическом исполнении работ, сами не сознавая за собою столь важного достоинства.
Общий итог сводится к тому, что в военном, медицинском, художественном и инженерном деле
движущая сила исходит из вдохновения и развития мыслей, не угнетаясь никаким давлением канце­
лярского формализма, тогда как в финансово-экономическом управлении не было не только уважи­
тельного отношения к вдохновению, но, наоборот, полные и неистовые стремления к тому, чтобы
задушить всякое вдохновение. Нет спора о том, что финансовое управление не может отрешить себя
от двуличности, будучи обязано преследовать иногда расчет, а иногда воззрение вдаль, а потому оно
может часто находиться в колебании между расчетом и воззрением, но в изложении провалов мы
видим только такие действия, которые, нанося явный вред расчету и воззрению, вели к прямой гибели.
Говоря народным выражением, поневоле приходится сказать, что просто не хватало смекалки ни для
расчета, ни для воззрения.
Возьмем для доказательства факты, именно: предложения Русских людей строить железные
дороги на Русские средства без заграничных займов, мольбы не увеличивать кабаков, не доводить
мелкие винокурни до разрушения, не уничтожать кредит для землевладельцев и не отдавать Никола­
евской дороги анонимному акционерному обществу. Разве все это вообще и в отдельности взятое не
выражает чистейшего патриотического вдохновения; но было ли это вдохновение понято и оценено?
Нет, не только не быдо понято, а отвергнуто, как ненужное и бесполезное, отвергнуто потому, что на
Русской земле не образовалась еще своя финансовая наука, соглашенная с Русской жизнью, и вместо
нее действует идолопоклонение теориям и взглядам иностранных политико-экономистов, и к покло­
нению этому с энергиею Диоклетианов, в смысле изнурительного надрыва народных сил, привлека­
ются Русские люди. Между тем в этих изнуряемых силах лежит истинное понятие о потребностях
жизни, и кто добудет это понятие из сердечной глубины Русского мышления, кто поймет чистоту

народных намерений и желаний, тот будет в состоянии написать руководящую книгу о Русской
экономической науке. Но чтобы почувствовать в себе силу приступить к этому, надобно предваритель­
но уметь читать и понимать еще другую многосложную книгу, называемую Русская жизнь, листы
которой раскрываются только для тех, кто имеет сердце, преисполненное любви к простым серым
Русским людям, для поклонников же чужеземных теорий книга жизни остается навсегда за твердою
печатью недоверия.
Оканчивая повествование об экономическом состоянии России за 50 лет, я вижу в этом сравни­
тельное сходство с могильным курганом, в котором погребена человеческая жизнь со всеми ее несбывшимися надеждами и мучительными страданиями от насильственного угнетения общечеловеческого
роста чужеземными веригами, отравленными ядом зависти и злобы.
На этом кургане, неумолкаемо оглашаемом народным рыданием, прилично начертать:
Если равнодушные к человеческим бедствиям услышат грозный глас; “отыдите от Мене” и пр.,
то что же услышат создающие беды и напасти?

* * *
Не политико-экономические витийства, не парламентские хитросплетенные речи и не разно­
видные конституции дадут нам разум для благоустройства и возвеличивания России, а живущее в
простых чистых сердцах Слово Божие.
ТО — единое ТО —
наставит нас на путь Истины и Правды (1).

БАБСТ ИВАН КОНДРАТЬЕВИЧ
(1823—1881)
УМНОЖЕНИЕ НАРОДНОГО КАПИТАЛА
В своих воззрени ях И. Бабст бы л довольно эклект ичен. П онят ия факт оров произ­
водст ва и эконом ического прогресса т ракт овались и м преимущ ест венно с западнических
позиций. Н о были и от личия, кот орые возвы ш али его над западны ми предст авлениям и;
прежде всего он разгран и чи вает капит ал производит ельны й и капит ал сп екулят ивны й.
Понят ие “капит ал” он рассм ат ривает с русск и х народны х позиций кап р езульт ат
т руда и береж ливости, отож дествлял его с народны м богат ст вом . Более того, расш и­
рит ельно т олкуя понят ие народного капит ала, он вклю чает в него капит ал нравст вен­
ный, то, что м ы сегодня назы ваем человеческим капит алом. Бабст придает эт ом у в и д у
народного капит ала большое и даже реш ающ ее значение в развит ии народного хозяйст ва.

<...>Позвольте мне в заключение указать Вам еще на одну весьма важную сторону нашего
вопроса, еще на одно условие, способствующее к умножению нашего богатства. Я говорил до сих пор
об умножении материального благосостояния, об умножении капитала вещественного, но есть еще
одна отрасль народного капитала — это капитал нравственный, заключающийся в народной честно­
сти, в народной предприимчивости и степени трудолюбия, в живом и ревностном участии к общему
благу, в привычке не полагаться на внешнюю помощь, не искать себе в силах, лежащих извне, опоры,
но в самом себе, в привычке к самостоятельности. Не одинаково и не ровно распределены сии высокие
качества нравственного достояния народного, этого неоцененного запаса нравственного капитала.
Подобно вещественному богатству, проявляющемуся в разных степенях, встречаем мы и нравственный
капитал не в одном и том же количестве. Мы найдем многочисленные здесь ступени, начиная от
жидовского торгашества и барышничества, врожденного восточным народом, до непоколебимой чес­
тности квакеров, известной всему миру, — от лени неаполитанского лазарони до трудолюбия англий­
ского работника и от совершенной апатии, от совершенного отсутствия потребности к улучшению быта
земледельческого населения на востоке до неутомимого духа к спекуляциям североамериканца. Вгля­
дитесь в весь общественный организм восточных государств, и вы увидите, что там, где дети от своих
родителей заимствуют с самых молодых лет презрение к честному труду, презрение к честности и к
образованию, где все управление основывается на продажности и на подкупе, где господствует полный
произвол везде и всюду, где уголовное законодательство существует почти единственно для потачки
преступлению, а не для того чтобы карать его — там конечно не может быть честности, а где нет
честности, там не может развиваться и умножаться народное богатство. И действительно, где более
бедности и нищеты, как не в самых благословенных странах Азии и Европы, но страдающих от дурного
управления. Развитие промышленности может быть только там, где господствует честность в народе и
где развит кредит. Английские векселя принимаются охотнее всего на всех биржах; богатейшие и
известнейшие во всемирной торговле дома, самые зажиточные торговцы встречаются только в тех
местах, где существует продажа без запроса, где даже не знают, что значит торговаться. Запрос,
барышничанье, страсть торговаться — это явный признак мало развитого народного хозяйства, а
вместе с тем и народной честности, потому что здесь каждый думает нажиться скорее и быстрее
всякими непозволительными средствами (2).

* * *
Оглядимся же беспристрастнее на все наши в течение последних трех лет затеянные предприя­
тия. Откуда взяты на них средства? Где нашлись капиталы? Бумажные деньги это не капитал. Ни
бумажные рубли, ни даже серебряные не в состоянии вызвать к жизни необходимых для предприятий
средств, не они капитал, а настоящий капитал состоит в средствах для прокормления рабочих, в
материалах, и этот-то действительный капитал у нас не велик, и далеко не представляется теми, вновь

созданными и брошенными в народное обращение, искусственными капиталами в форме кредитных
билетов.
В такое критическое время проявляется самым ясным образом все различие между частным и
народным богатством. Умножением денег частные люди могут разбогатеть, народ никогда. Отчаян­
ные спекуляции могут обогатить одних, разоряя других; народ от спекуляций никогда не будет в
выигрыше. Народ благоденствует и богатеет от действительного производства, от предприятий при­
зрачных никогда (3).

ПРОХОРОВ ТИМОФЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ
(1797—1854)
О БОГАТЕНИИ
В работ е извест ного русского предприним ат еля, владельца знаменитой П рохоровской Т рехгорной м ан уф акт уры , вы сказы ваю т ся м ы сли, кот орые разделяли сь больш ин­
ст вом коренных русск и х купц ов .

Человеку нужно стремиться к тому, чтобы иметь лишь необходимое в жизни; раз это достигнуто,
то оно может быть и увеличено, но увеличено не с целью наживы, — богатства для богатства, а ради
упрочения нажитого и ради ближнего. Благотворительность совершенно необходима человеку, но она
должна быть непременно целесообразна, серьезна. Нужно знать, кому дать, сколько нужно дать. Ввиду
этого необходимо посещать жилища бедных, помогать каждому, в чем он нуждается: работой, советом,
деньгами, лекарствами, больницей и пр. и пр. Наградою делающему добро человеку должно служить
нравственное удовлетворение от сознания, что он живет “в Боге”. Богатство часто приобретается ради
тщеславия, пышности, сластолюбия и пр. Это нехорошее, вредное богатство: оно ведет к гибели души.
Богатство то хорошо, когда человек, приобретая его, сам совершенствуется нравственно, духовно;
когда он делится с другими и приходит им на помощь. Богатство необходимо должно встречаться в
жизни; оно не должно пугать человека, лишь бы он не забыл Бога и заповедей Его. При этих условиях
богатство неоценимо, полезно. Примером того, что богатство не вредит, служат народы, у которых при
изобилии средств редки пороки. Не будь богатства, не было бы ни открытий, ни усовершенствований
в различных отраслях знаний, особенно промышленных. Без средств, без труда, энергии не может
пойти никакое промышленное предприятие: богатство — его рычаг. Нужды нет, что иногда отец
передает большие средства сыну, сын еще более увеличивает их, как бывает в коммерческом быту. Это
богатство хорошо: оно плодотворно; лишь только не надо забывать заветов религии, жить хорошей
нравственной жизнью. Если богатство приобретено трудом, то при потере его оно сохранит от гибели
человека: он станет вновь трудиться и еще может приобрести больше, чем у него было, он живет “в
Боге”. Если же богатство случайно досталось человеку, то такой человек часто не думает ни о чем,
кроме своей похоти, и такой человек при потере богатства погибает. Вообще честное богатение, даже
коммерсантов или банкиров, полезно, если наживающий богатство живет по-Божьему (4).

ГИЛЯРОВ-ПЛАТОНОВ НИКИТА ПЕТРОВИЧ
(1824—1887)
РАБОТА И ТРУД
Я . 77. Гиляров-П лат онов — разност оронний русский м ы слит ель, профессор М осков­
ской духовной академ ии, др уг К . 77. Победоносцева» Д олги е годы жизни посвят ил подго­
товке ф ундам ент ального т руда “Основные начала эконом ики”, кот орый не успел
закончит ь . Черновые наброски его опубликованы К. 77. Победоносцевым и предст ав­
ляю т собой я ркий образец “самост оят ельной русской экономической литературы**.
Жизнь есть подвиг, а не наслаждение.
Труд есть долг, а не средство своекорыстия.
Верховный закон междучеловеческих отношений есть всеотдающая любовь, а не зависть.
Люби ближнего, как самого себя: вот в двух словах все начало должных общественных отноше­
ний, — истинно христианских, и истинных во всяком другом значении этого слова.
Лицо, сохрани свою инициативу, владей своей свободой, какою одарено, употребляя всю энер­
гию, к какой способно, но клони все свои действия на благо человечества, на пользу братьев.
Представьте, что это соблюдается всеми, — и никакого противоречия, никакого неудобства нет:
общество сохраняется, труд увеличивается, счастье всех и каждого достигается (5).

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ
(1818—1885)
ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ СЕЛЬСКУЮ ОБЩИНУ
К. Д . К авелин — русски й мы слит ель, один и з т ворцов крест ьянского законодат ель­
ства 1861 года, в числе первы х отечественных учены х исследовал сельскую общ ину,

доказав, что в ее сохранении — основа социальной и экономической устойчивости России.
Разруш ение т ысячелет них обычаев крест ьян ского м и ра, по мнению Кавелина, приведет
к упадку эконом ики и падению самого Р усского государст ва.
Кавелин вы ст упал прот ивником личной собственности на зем лю , счит ая, что в
условиях России она приведет к м ассовом у обнищанию крест ьян. Чтобы не допустить
этого, ученый п редлагал передат ь зем лю крест ьянам в пожизненное пользование с
правом наследования, но без п рава продажи. П ричем выделение зем ли должно осущ ест в­
лят ься ст рого в р а м к а х уже сущ ест вую щ их общин, являю щ ихся, по сути дела, коллек­
т ивными владельцам и зем ли.

I
Первый, самый обильный источник недоразумений относительно русской сельской общины —
это смешение общины административной с поземельной. Находят, что община поглощает индивиду­
альность, не дает почти никакого простора для личности и гражданской самостоятельности членам
общины и тем парализует их силы, существенно мешая вместе с тем развитию нравственных и
экономических сил всего государства. Упрек справедлив, но к кому он относится? Очевидно, к общине
административной. Коль скоро подать лежит не на земле, а на душе... государству невозможно иметь
дело с каждым из податных людей в отдельности, и оно поручает это общинам, возлагает на них надзор
за каждым из своих членов и ответственность за них — современное государственное хозяйство, к
слову, от всякой ответственности свободно — поскольку имеет дело не с крестьянами, — личностями
в полном смысле, а с наемной рабочей силой... последнее зависит от общей финансовой системы,
существующей у нас с Петра Великого, и с изменением ее может измениться административным или
законодательным порядком, не касаясь поземельного устройства.
Обратимся теперь к поземельной общине.
Владение землею миром, как называется наша сельская община, чрезвычайно оригинально... в
мирских землях и угодьях имеет часть только член мирского общества, пока остается его членом, то
есть пока имеет в нем оседлость. Получает он ее безвозмездно, не платя за нее ничего вперед. Оставляя
свое общество и перенося оседлость в другое место, крестьянин лишается всякого права на часть в земле
и угодьях, и лишается безвозмездно, не вправе даже оставить своего бывшего жилья за собою, ни
строений, потому что они на мирской земле, в которой у него нет более части; последняя поступает в
распоряжение мира.
Как же пользуются члены общины землями и угодьями? В исключительном, постоянном поль­
зовании находится усадьба, сад, дом, огород; лес состоит в общем пользовании всех членов общины,
по мере надобности; также и выгон, если по местным обычаям выгоны не прирезаны к усадьбам. Луга
и сенокосы тоже или разделяются на участки ежегодно перед косьбой, по числу земельных частей,
или же сено косится и ставится в копны всем миром, а затем уже делится...
Наконец, при повсеместной почти у нас трехпольной системе хозяйства полевая мирская земля де­
лится на три поля: озимое, яровое и пар. Последний служит пастбищем для скота всей общины. Каждое <■
из остальных двух полей разделяется или по числу душ, или по числу тягловых работников в семье на
равные части... Качество и плодородие почвы, местоположение пашни — все это принимается крестья­
нами в самое внимательное соображение при наделе участков.
Сроки пользования одними и теми же земельными поляки чрезвычайно разнообразны, смотря
по местности, обстоятельствам и обычаям. В одних местах передел производится ежегодно; у государ­
ственных крестьян законом определено переделять землю не иначе, как с наступлением новой ревизии:
здесь за начало принят не тягловый, а душевой надел; наконец, есть сельские общества, в которых
поземельные участки никогда не переделяются и остаются неизменными... Между этими тремя глав­
ными видами срочного и бессрочного общинного землевладения есть множество оттенков: так, напри­
мер, в некоторых местах передел бывает не ежегодно и не вследствие новой ревизии, а с принятием в
общество или выбытием из него членов...
Переделы, чересполосицы вытекают из теперешнего способа пользования общинными зем­
лями, который следует изменить: но общинное землевладение удержать необходимо...
От переделов мирской земли, рано или поздно, придется отказаться совсем: это бесспорно.
...Но и за этими важными переменами общинное землевладение сохранит еще много особенно­
стей, одному ему свойственных. Юридически оно определяется следующими положениями:
1) член общины не имеет права собственности на отведенный ему земляной пай, а лишь право
владения и пользования. Поэтому он не может отчуждать его ни при жизни, ни на случай смерти; не
может его закладывать; дети и родственники в случае, если не пожелают остаться в общине, не
наследуют его по смерти крестьянина; наконец, отведенный обществом земляной пай не может быть
продан в удовлетворение долгов и взысканий... какие бы они ни были;
2) владение и пользование общинною землей неразрывно связано с постоянною оседлостью в
общине... нельзя владеть общинными земельными паями в одно и то же время в нескольких общинах;
нельзя владеть в одной и той же общине двумя и более паями... уступать, дарить свой пай не только
члену другой общины, но даже той самой, к которой принадлежит владелец;
3) владение и пользование общинною землею соединено с отправлением известных податей и
есть пожизненное, ограниченное сроком жизни; но если после умершего владельца остались малолет­
ние сироты или взрослый сын, не имеющий своего земельного пая, то они имеют предпочтительное
перед всеми прочими соискателями право удержать за собой отцовский пай. Общинные участки
отводятся безденежно, то есть без требования залога, поручительства состоянием или задатка.
Все эти положения существуют в действительности и частью держатся обычаем, частью пе­
решли в закон. Рассматривая их поодиночке, можно подметить сходство их то с тою, то с другою
формами землевладения, выработанными римским правом и законодательством новых христиан­
ских народов; но взятые в совокупности, они представляют особливый гражданский институт,
не похожий на все известные доселе и всего менее на личную собственность...
Но всего любопытнее и поразительнее то, что общинное землевладение, которое обыкновенно
считается запоздалым остатком варварских времен, уделом безличных масс, не представляет, за
устранением названных выше несущественных его принадлежностей: чересполосица, передел, ни

одного положения, которое не подходило ,бы под правила любого гражданского права, наиболее
благоприятствующего личной независимости и свободе.
Говорят: безвозмездный отвод земельного пая есть благодеяние... Это замечание основано
на очевидном недоразумении. Нельзя называть благодеянием отвод земли с обязанностью платить
подати... Это кредит, к развитию которого стремятся все законодательства в мире. И надобно
сказать, что кредит далеко еще не такой рискованный, какие встречаются в Европе, где считать
умеют.
Скажут: чем оправдать правило, что за участок, оставляемый членом общины, последняя не дает
ему никакого вознаграждения? Крестьянин улучшил, удобрил участок, вложил в него труд и капи­
тал<...>.
Взгляните поближе: все знают, что такое договор об отдаче земли в содержание из выстройки.
Хозяин предоставляет свой участок другому лицу с условием, чтобы он выстроил на нем такое-то
строение; по истечении определенного числа лет участок возвращается в полное распоряжение и
собственность хозяина, и вместе с ним... безвозмездно и поставленное на нем строение, часто нанима­
тель всего лишь не платит при этом аренды. Примеров подобных сделок множество. Те же начала
лежат в основании условий правительства с частными лицами и компаниями о постройке железных
дорог, которые со временем также безвозмездно переходят в собственность государства — главного
владельца земли.<...>
Что постановили законодательства, то подтверждает и простой здравый смысл. Когда я спокойно
владею или пользуюсь землею в качестве арендатора на более или менее продолжительный срок, я
могу, соображаясь с этим сроком, найти для себя выгодным, в течение первых лет арендного содержа­
ния, не только не получать никакого дохода от заарендованной земли, но даже положить в нее труд и
капитал, ибо рассчитываю в остальные годы арендного срока, воротить все издержки и сверх того
получить барыш. Если посреди этой моей операции, когда сделаны затраты, а выручка еще впереди,
у меня вдруг отнимут аренду, что исключается в общине, понятно, что мне по всей справедливости
следует вознаграждение. Но если расчет верен и срок достаточен — в выигрыше и сдатчик и арендатор.
Вопрос второй: “Арендатор может иногда сделать такие улучшения, что у хозяина земли и состояния
не хватит заплатить за них. Что тоща делать?”

п
С изменением действующей ныне административной и финансовой системы, а с тем вместе и
гражданских прав землевладельческих классов... владение и пользование общинными землями перей­
дет мало-помалу в пожизненное арендное содержание, которое, при известных условиях, может быть
и наследственным. Но эта система аренд будет иметь свое особливое назначение, свой характер,
совершенно отличный от аренд частных, которые, по самому свойству личной собственности, неудер­
жимо обращаются, рано или поздно, в промышленные спекуляции. Система же мелких и практически
бесплатных у общины аренд служит верным, единственным возможным убежищем для народных масс
от монополии землевладельцев и капиталистов. Наоборот, система мелкой, личной, поземельной
собственности, в которую многие предлагают обратить общинное землевладение, не может идти в этом
отношении ни в какое сравнение с системой таких мелких аренд. Это вытекает само сабою из самого
свойства личной собственности...
Личная собственность, исключительная по своей природе, стремится к беспрерывному расшире­
нию, увеличению: стяжание есть ее лозунг и знамя... но в том-то и беда, что бойцы не равны. При
таких условиях окончательный исход борьбы несомненен: рано или поздно собственность сосредота­
чивается в немногих руках и дает им безграничную материальную власть над не имеющими собствен­
ности. Мелкие собственники не могут держаться и постепенно переходят в работников. Массы народа
должны по необходимости безусловно подчиниться этому нового рода владычеству, беспощадному,
произвольному, которого единственный закон — личная выгода. Создается гнет нестерпимый и тем
более ненавистный, что не оправдывается никакою разумною необходимостью и требованием обще­
ственного блага.
Такой порядок действует губительно на народные массы и в материальном и в нравственном
отношениях. Они тупеют от нищеты, голода, чрезмерного труда и безвыходного положения; озлобле­
ние и отчаяние овладевают ими...
Социальные теории, надеющиеся воссоздать общественный мир и равновесие сил и в то же время
сохранить исключительное господство начала личной собственности, доказывают только, что корень зла
не понят; те же, которые отрицают вовсе это начало, осуждают общество на вечную регламентацию, апа­
тию и бездеятельность. Указывают на ассоциацию как на панацею против такой безурядицы. Но
успех еегопять-таки зависит от тысячи случайностей, в том числе от... капитала.I

III
Социальная анархия, то есть ничем не умеряемая борьба частных интересов, принадлежит
именно к числу тех страшных разъедающих общественных недугов, которые исподволь, незамет­
но, разрушают общественные организмы. Только уравновешанная другим началом, эта борьба
поддерживает и развивает жизнь. Какое же это начало? Обыкновенно указывают на правильную
администрацию, суд... Но это заблуждение! Ни администрация, ни суд не могут устоять против
социальной анархии, по той простой причине, что они соответствуют совершенно другим функ­
циям жизни. Суд существует на вора, разбойника, убийцу... Борьба же капиталов, собственности,
совершающаяся в условиях закона и без нарушения общественного порядка, ускользает и от суда,
и от администрации. Ее нельзя поймать без... нарушения законов. Ей может противодействовать
только начало, вполне ей соответствующее. Одно лишь развитие кредита убивает ростовщичест­
во, а не законы b росте; обильный подвоз хлеба понижает цены на него и прекращает дороговиз­
ну, а не хлебные таксы и не запретительные меры.
Применим все сказанное к землевладению. Предоставить всю землю в частную собственность —
она тотчас же сделается предметом ажиотажа и коммерческой конкуренции. Ее начнут скупать и

перепродавать с барышом. Делом этим займутся сильные капиталисты... цена ее будет подыматься...
масса земледельцев обратится в батраков и бездомников... Возражения на этот непреложный закон
социальной анархии, подтверждаемый наблюдениями из других областей коммерции, невольно
вызывают улыбку...
Нет, не количественное, а качественное врачевание социального недуга может положить этому
конец. Личная собственность становится началом гибели и разрушения, когда не будет умеряема
другим организующим началом. Такое начало я вижу в нашем общинном владении, приведенном к
его юридическим началам и приспособленном у более развитой и граждански самостоятельной
личности. Не представляя никакой возможности для спекуляции, оно будет служить надежным
убежищем для людей неимущих от монопольного повышения цен на земли и понижения цен на труд.
Общинное владение предназначено быть великим хранилищем народных сил.
Из боязни промышленного застоя не вгоняйте человека в промышленную белую горячку,
которая есть тоже источник деятельности, но истощающий, а не поддерживающий силы. Устра­
няйте только препятствия, замедляющие естественный рост народа. Искусственные приемы хоро­
ши в местной патологии, но убийственны против всей экономии общественного организма. Доро­
жите общиной, как зеницей ока, поддержите, закрепите заложенный в общине смысл народный
законом на вечные времена! В нем верный оплот от будущих бед (6).

ВАСИЛЬЧИКОВ АЛЕКСАНДР ИЛЛАРИОНОВИЧ
(1818— 1881)

ОБЩИНА ПРОТИВ КОММУНИЗМА
К нязь Василъчиков подгот овил р я д капит альны х научны х т рудов о зем левладении,
земледелии и сам оуправлении в России, где на большом фактическом м ат ериале доказы ­
вал необходимость сохранения крест ьянской общины как средст ва экономического п ро­
цветания России и спасения ее от револю ции и социализм а .

Мы должны также объяснить то глубокое, существенное различие, которое отличает наш мир­
ской быт от общинных и так называемых коммунистических воззрений, проявляющихся в наше время
на Западе, ибо, как известно, противники русского мира между прочим приводят и довод, что будто
бы наша община есть грубый, но живой зародыш коммунизма, как ее разумеют европейские револю­
ционеры, и, с другой стороны, наши народолюбивые юноши тоже мечтают найти в русском мире
элементы для излюбленных ими учений об упразднении собственности и хозяйства.
В этом отношении те и другие одинаково ошибаются, как и часто случается с людьми крайних
мнений, принимающих свои личные опасения и увлечения за всенародные угрозы и стремления. <
Наш мирской быт не имеет ничего общего с коммунистическими стремлениями европейских
рабочих, и не представляет никаких элементов для разрушения собственности и семейства; он, н ап ротив , в ы р о с на д в у х о с н о в а х : п р а в е п о з е м е л ь н о й с о б с т в е н н о с т и , обу­
с л о в л е н н о м с е м е й н ы м бытом.
Это мы постараемся доказать.
Если не ошибаемся, то суть всех коммунистических учений состоит в том, что доход недвижимых
имуществ, и земли в особенности, по справедливости принадлежит не столько собственнику, сколько
лицу, эксплуатирующему имущество, возделывающему землю, и это учение, доведенное до крайних
своих афоризмов, приводится окончательно к тому, что не принадлежность имущества, а труд, на него
употребленный, основывает право на получение дохода; далее, возводя эту теорию в общий закон
человеческих обществ, коммунисты отвергают всякое семейное право на владение, заменяют брачный
союз сожитием рабочих мужеского и женского пола, двор и общество — казармой и артелью, и, по
пресловутому принципу — d chacun selon ses oeuvres*, распределяют прибыли и убытки по заработкам,
добытым работою сообща.
Общее пользование, общинный труд, вольная ассоциация, дележ продуктов и заработков между
членами общества — таковы главные основания новейших коммунистических вымыслов.
Н а ш е м у к р е с т ь я н с к о м у б ы т у э т и п р и н ц и п ы н е т о л ь к о ч у ж д ы , но
и п р о т и в н ы по с у щ е с т в у .
Н а ш р у с с к и й м и р и м е е т в в и д у н е о б щ е е в л а д е н и е и п о л ь з о в а н и е , а,
н а п р о т и в , о б щ е е п р а в о на н а д е л к а ж д о г о д о м о х о з я и н а о т д е л ь н ы м
у ч а с т к о м з е м л и ; обработка сообща и дележ продуктов, хлеба или сена в натуре, при уборке,
никогда не были в обычае русского крестьянства и совершенно противны мирскому быту.
Общественные запашки, огульные работы всегда внушают нашим общинникам неодолимое
отвращение, и когда подобные меры принимались помещиками или начальством (в удельных имениях
и военных поселениях), то они исполнялись только по принуждению и часто с помощью насильствен­
ных средств, военных команд и экзекуций, а при освобождении крестьян были повсеместно отменены.
При нарядах на общественные работы, починки дорог, провод канав и т. п. крестьяне всегда
избегают работы сообща, разбивают дорогу или канаву посаженно, по тяглам или душам, и исполняют
наряд под личною ответственностью каждого домохозяина. Вообще, коммунистический принцип
общественного обязательного труда так противен нраву русских рабочих, что они, без сомнения,
встретили бы проповедников подобных иноземных учений с таким же радушием, с каким принимали
сельских начальников и аркачеевских офицеров, выгонявших их, по наряду, на сельские полевые
работы.
Существо мирского общинного быта з а к л ю ч а е т с я в р а в н о м п р а в е н а з е м л и
в с е х ч л е н о в о б щ е с т в а пропорционально их рабочим силам; но земля, однажды наделенная,1
1 Каждому по труду (ф ран ц .) — Прим. ред.

148

разверстанная, возделывается, пашется, боронится и косится отдельно каждым владельцем. Коренное
понятие, из коего выросло русское мирское общество, есть равноправность всех членов общества по
земельному владению, равное разверстание всех полевых угодий между всеми взрослыми рабочими,
но вовсе не совместное, общинное пользование, о коем мечтают легковерные реформаторы-социали­
сты, отвергающие право собственности и семейные связи. Русский мир есть, напротив, наивысшее,
даже несколько преувеличенное подтверждение прав собственности и семейного быта, ибо полагает
основанием всякого общества — право на землю всех его членов и с т а в и т о д н о у с л о в и е ,
один срок для п о л у ч е н и я зе мельн ого над ела — вс т у п л е н и е в брак и в
с е м е й н у ю ж и з н ь . Полное тягло слагается из двух рабочих душ мужского и женского пола,
совершеннолетнего мужика и замужней бабы, и они, совокупно в одном общем хозяйстве, выражают
единицу рабочей силы, первое звено хозяйственного и мирского общественного быта.
Поэтому можно смело утверждать, что мирское землевладение в том виде, в коем оно устроилось
в великороссийских губерниях на местах первобытных поселений славянских племен, имеет главною
основою рабочую семейную силу, полным выражением коей служат не отдельные личности, не
индивидуальные способности и нужды, а х о з я й с т в е н н ы й б ы т м у ж а с ж е н о й , с о в о ­
к у п н ы й их т руд, с к р е п л е н н ы й б р а ч н ы м с о ю з о м и п о т р е б н о с т я м и , и с т е ­
к а ю щ и м и из с у п р у ж е с т в а , п р о п и т а н и е м детей, п р о к о р м л е н и е м п р е с т а ­
р е л ы х р о д и т е л е й . Земельный надел есть не только право, но и обязанность; женатый крестьянин
не только может, но и должен держать землю; холостой или вдовый мужик должен отыскивать
невесту, потому что дом, крестьянский двор, без бабы признается неполным, расстроенным хозяйст­
вом. Все эти понятия, права и обязанности домохозяйства и супружества, равноправности и равнотягости соединяются в выражении т я г л о , которое есть основное понятие русского крестьянского
землевладения, точно так, как подворный участок есть основа германского аграрного строя (7).

ПРИМЕЧАНИЯ
1 . К о к о р е в В. А. Экономические провалы. — Спб., 1887, с.1—5, 69—77, 72,196—207.
2. Б а б с т И. К. О некоторых условиях, способствующих умножению народного капитала. —
М., 1857, с.43—45.
3. Б а б с т И. К. Мысли о современных нуждах нашего народного хозяйства. — Б. г., с.19.
4. Материалы к истории Прохоровской Трехгорной мануфактуры и торгово-промышленной
деятельности семьи Прохоровых. — М., 1915, с.108—109.
5. Г и л я р о в - П л а т о н о в Н. П. Сборник сочинений. Т. 1. — М., 1899, c.XXXIX—XL.
6. К а в е л и н К. Д. Сочинения. Т. IV. — М., 1859.
7. В а с и л ь ч и к о в А. Землевладение и земледелие в России и других европейских
государствах. Т. 2. — Спб., 1876.
Подготовка текстов и комментарии
док. экой, наук О. А. ПЛАТОНОВА

(Продолжение следует)

ДНЕВНИК СОВРЕМЕННИКА

АЛЕКСАНДР КАЗИНЦЕВ

НАСЛЕДИЕ СССР
КАК ИМ РАСПОРЯДИТСЯ РОССИЯ?
Чем занимаются политики на постсоветском
пространстве? Охотнее всего двумя вещами: от­
гораживаются от соседей — границами, тамож­
нями, собственной валютой — и выдвигают пла­
ны воссоединения с ними.
Алогизм, типичный для смутного времени. К
тому же в этом безумии прослеживаются и свой
метод, и даже свои резоны.
Распад Союза не решил проблем входивших
в него территорий. Да и не мог решить, ибо для
лечения э к о н о м и ч е с к и х недугов были
использованы п о л и т и ч е с к и е средства,
причем наиболее радикальные. Ампутация — не
лучший способ избавиться от хронического забо­
левания.
Вместо стабильных государств с процветаю­
щей экономикой на постсоветском пространстве
возникло некое варево, в котором территории,
народы, экономики и культуры находятся в со­
стоянии хаотического притяжения и взаимоот­
талкивания. Процесс осложняется тенденцией к
дальнейшему дроблению (в одной только ма­
ленькой Грузии четыре территории в той или
иной мере претендуют на суверенность — Абха­
зия, Южная Осетия, Аджария и Западная Гру­
зия) с перспективой включения осколков в новые
союзы.
Нынешнее территориально-государственное
деление не способно обеспечить стабильность и
поэтому не может быть окончательным.
В сущности, это сознают все. Но немногие
отваживаются говорить об этом прямо. И все-та­
ки в последнее время один за другим появляются
планы воссоздания некоего межгосударственно­
го или надгосударственного единства. Наиболее
известные — проект Евроазиатского союза, вы­
двинутый Н. Назарбаевым, и подписанный не­
давно договор о Российско-Белорусском финан­
совом союзе, предложенный В. Кебичем.
Намерения авторов этих проектов, рожден­
ных в республиках бывшего СССР, очевидны.
Предлагаемые альянсы призваны обеспечить ре­
спубликам беспрепятственный доступ к природ­
ным богатствам России, прежде всего — к нефти,
газу и лесу, по внутренним российским ценам.
Евроазиатский проект позволяет также исполь­
зовать военную мощь России для защиты сред­
неазиатских границ, становящихся все более го­
рячими. В то же время разработчики этих планов
не только не желают делегировать часть своих
полномочий в центр, но предпринимают актив­
ные усилия для дальнейшего укрепления сувере­
нитета (парламентские выборы в Казахстане,
проведенные с вызывающими нарушениями
прав русского населения, что вынуждены были

признать даже иностранные наблюдатели; по­
спешное введение поста президента в Белорус­
сии). Таким образом, России в обмен на вполне
вещественные богатства предлагается нечто эфе­
мерное — расплывчато сформулированная идея
общности. Что получается в результате, видно на
примере СНГ: в 1993 году Украина задолжала
России 3,7 триллиона рублей (“Деловой мир”,
24.01 —30.01.1994), при этом Киев не раз обост­
рял отношения с Москвой, ставя их на грань во­
оруженного конфликта.
Пора осознать: упуская инициативу в орга­
низации реинтеграционного (восстановительно­
го) процесса, Россия рискует вновь, как и во
времена СССР, попасть в положение всеобщего
безвозмездного — и бесправного! — донора.
(Кстати, по свидетельству специалистов, и се­
годня “35 процентов вывоза, как и прежде, пере­
дается Россией бывшим союзным республикам
безвозмездно”. — “Русский народ. Историче­
ская судьба в XX веке”. М., 1993, с. 141.)
Существует и другая опасность: упустив
инициативу, выпасть из процесса интеграции,
который в этом случае пойдет без России и обер­
нется против нее. На политическом горизонте все
время возникают самые фантастические очерта­
ния антирусских блоков. Одним из наиболее
опасных до самого последнего времени был про­
ект создания Балтийско-Черноморского союза,
включающего Украину, Белоруссию, Литву,
Польшу и Молдавию. Очевидно, что его основой
— за неимением других (слишком разнится эко­
номический потенциал, государственные, куль­
турные, языковые традиции этих стран) — стала
бы яростная русофобия. Между прочим, как вы
думаете, почему “демократическая” пресса все­
го мира — включая Россию — подвергала такой
ожесточенной критике планы интеграции фи­
нансовых систем Белоруссии и России? Да пото­
му, что тем самым вырывалось центральное зве­
но Балтийско-Черноморского союза (его столи­
цей был намечен Минск).
Не менее опасны идеи тюркской конфедера­
ции Средней Азии под протекторатом Турции.
До последнего времени активность по созданию
такого альянса, подкрепляемая воинственными
декларациями лидеров пантюркизма в Анкаре
(дело дошло до выпуска карт, где республики
Средней Азии, Крым и Татария окрашены одним
цветом с Турцией), как-то не воспринималась
всерьез. Однако после того, как в ООН была
одобрена посылка турецких войск в Боснию
(входившую когда-то в сферу влияния Осман­
ской империи), идея Великой Турции неожи­
данно предстала как политическая реальность,

санкционированная к тому же мировым сообще­
ством.
Следует учитывать, что за Анкарой стоят ку­
да более мощные силы — Запад (прежде всего
США) и Израиль. Механизмы турецко-еврей­
ского сотрудничества, позволяющие Израилю
использовать турецкую экспансию для достиже­
ния собственных целей, до последнего времени
были скрыты от широкой публики. Лишь недав­
но (ввиду обострения турецко-армянских проти­
воречий) на них указал журнал “Спюрк” (№11,
1991), издающийся армянской диаспорой в Бей­
руте.
О поддержке турецких амбиций Западом из­
вестно больше. Поражает масштаб военной по­
мощи: “Только в 1993 году она (Турция. — А. К.)
получила от Германии и США 1.017 танков. А за
1992—1993 годы эти страны поставили Анкаре в
общей сложности 2.822 танка, 1.084 единицы
бронетехники, 303 крупнокалиберные артилле­
рийские системы, 28 вертолетов, 14 боевых ко­
раблей. К слову, все бесплатно...” (“Правда”,
16.06.1994). Для каких, спрашивается, целей и
за какие будущие услуги предоставляется эта
помощь?
Тут просматривается целый ряд перспектив:
раскол исламского мира (сотрудничество Тур­
ции с Западом и особенно с Израилем наносит
удар по единству мусульманских стран); борьба
со славянством на Балканах и, наконец, органи­
зация тюркского союза на постсоветском про­
странстве, враждебного России, что навсеща
сковало бы ее напряженностью на юго-восточ­
ных рубежах. Не случайно Анкара настойчиво
добивается прямой границы с Азербайджаном —
это даст ей выход на мусульманский Дагестан и
(через Каспийское море) на Среднюю Азию. Ва­
шингтон поддерживает ее в этих устремлениях.
В частности, был выдвинут так называемый план
Гобла, согласно которому тонкая полоска армян­
ской территории, отделяющая Турцию от Азер­
байджана — Зангезур, — должна быть обменена
на больший “кусок” территории Азербайджана —
например, Карабах...
Велика вероятность и прямого проникнове­
ния США в республики, из которых вынуждена
уйти Россия. Вполне реально возникновение в
Средней Азии зоны американского влияния, что
означало бы для нас постоянную стратегическую
угрозу. К тому же мы были бы отсечены от сырь­
евых источников Юга (а это, помимо хлопка,
уран, марганец, стронциевые руды и нефть).
В изменчивой, чреватой угрозами, в том чис­
ле из “дальнего зарубежья”, ситуации Россия не
может зарезервировать для себя место сторонне­
го наблюдателя. Мы оказались на судьбоносном
рубеже: либо нам удастся возглавить процесс
возрождения могучего государства, либо Россия
утратит остатки былого величия — настолько,
что проблемой станет сохранение целостности
самой РФ.
Когда татарские делегаты на международ­
ных конференциях ведут ожесточенную публич­
ную полемику со своими российскими коллега­
ми, когда чеченские руководители угрожают во­
енными акциями Москве, тоща в полной мере
выявляется, как далеко зашел процесс дробления
России. Парадоксально, но некоторые (немного­
численные, к счастью) группы русских патрио­
тов фактически поддерживают этот процесс,
предлагая диковинный проект Республики Русь,
которая призвана отказаться от автономий. Где,
кстати, русские почти повсеместно составляют
большинство, порою подавляющее — в Карелии
90 процентов (лишь в шести бывших автономиях

русские численно уступают “титульным” наци­
ям).
Если дезинтеграционные устремления ради­
кал-патриотов выглядят как нелепое заблужде­
ние (или провокация), то усилия “демократов”
по развалу России — это последовательная про­
думанная политика. Известный план А. Сахаро­
ва по расчленению страны на полсотни карлико­
вых государств еще несколько лет назад воспри­
нимался как интеллектуальная экзотика. В са­
мом деле, чего только не нафантазирую т
высоколобые мечтатели — то выдумают средство
ядерного уничтожения человечества, то выдви­
нут план разрушения Отечества. С тех пор, од­
нако, многое изменилось. И уже не горьковский
мечтатель, а недавний и. о. премьера РФ Е. Гай­
дар заявляет на собрании “демократической” об­
щественности: “Мы выступали за дешевое, не­
большое государство...” (“Вечерняя Москва”,
24.01.1994).
Сказано с лукавой двусмысленностью. Но
совершенно недвусмысленна кампания, развер­
нутая параллельно в столичных СМИ. В качестве
образца нам ставят Австрию — она-де смирилась
с распадом империи и переходом в разряд ло­
кальных государств. С удовлетворением вспоми­
нают о деятельности того же Гайдара: “Пример­
но по такому же “австрийскому” пути нас и хо­
тела повести группа политиков, пришедшая к
власти в РСФСР, осколке советской империи”
(“Век”, №50,1993). Не правда ли, изящное вза­
имодействие: то, что не находит нужным прояс­
нить бывший премьер, охотно договаривает за
него благосклонная пресса...
Россиянам сочувствуют: “Наверное, держа­
ва у нас какая-то слишком огромная”. Это уже
из другой статьи (их десятки!). И газета другая
— “Независимая”. Автор ненавязчиво советует:
“В интересах России надо будет отделить от го­
сударства некоторые части”. Тут же — наверное,
чтобы не слишком жалели или чтобы не цепля­
лись за “чужое” — просвещает читателя: “Доля
исконно русской земли составляет (в РФ. — А. К.)
всего несколько процентов” (“Независимая га­
зета”, 28.12.1993).
Как подсчитаны, как выкроены из русской
землицы эти “исконные” проценты — неведомо.
Тем более что редакция, представляя автора, со­
общает: он не является “специалистом в об­
ласти политологии либо этнографии”. Тут же,
впрочем, уточняя — автор “имеет несложную
задачу”. Видимо, претендовать на решение су­
деб России и впрямь несложно, и это может де­
лать всякий. Лишь бы предлагаемые решения
сводились к урезанию наших территорий. По­
нятно, империя, даже сжатая до размеров РФ,
это еще далеко не Австрия. Чтобы приблизиться
к “демократическому” идеалу, России придется
умалиться до размеров Московского княжества.
Надо отдать должное “демократам” — они не
ограничиваются декларациями, но активно воп­
лощают свои идеи, в частности через экономиче­
скую политику государства. Для раздела страны
вовсе не обязательно вводить в нее иностранную
армию: достаточно создать условия, при которых
регионам будет невыгодно сохранять связи с цен­
тром. Сейчас такая ситуация создана в Сибири и
на Дальнем Востоке. Западно-Сибирский, Вос­
точно-Сибирский и Дальневосточный регионы
прочно удерживают мрачное лидерство по уров­
ню инфляции и росту цен. Десяток яиц в Мага­
дане стоит 40 тысяч рублей (в то время как работ­
никам остановившихся предприятий выплачи­
вают пособие в размере 100 тысяч). Естественно,
отток населения с этих территорий достиг угро­

жающих размеров. Растет и смертность — на
треть в Магаданской области, на 40 процентов
на К ам чатке ( “Д еловой м и р ” , 2 8 .0 3 —
03.04.1994). Оставшимся жителям все более
привлекательными кажутся идеи дистанци­
рования от России.
Газета “Деловой мир” провела серьезный
анализ экономических последствий суверениза­
ции регионов. По мнению экспертов, для Восточ­
ной Сибири и Дальнего Востока последствия бу­
дут вполне удовлетворительны. Более того, они
считают, что “при сохранении нынешней ситуа­
ции в России реализация стратегии региональ­
ного фритредерства, т. е. проведение политики
к а к м и н и м у м э к о н о м и ч е с к о г о су­
в е р е н и т е т а (разрядка моя. — А. К.) будет...
единственно возможным шансом выживания
Северного, Восточно-Сибирского и особенно
Дальневосточного регионов” (31.03.1994).
А наготове дежурят иностранные “благоде­
тели”. В США на государственном уровне об­
суждаются предложения о покупке Сибири (по
примеру Аляски). Китай не готов подключиться
к торгам, зато активно заселяет Дальний Восток.
В приграничных районах китайцы за какие-то
два года оказались в большинстве!
Тихое иноземное вытеснение русских из от­
даленных регионов России — еще одна реальная
угроза. До сих пор общество не осознало в полной
мере, что с распадом СССР наша территория
уменьшилась не слишком значительно, тогда как
население сократилось в п о л о в и н у . Все
планы освоения Сибири (в частности, в районе
БАМа) рухнули. Эти огромные территории не­
кем заселять. Их некому защищать.
Геостратегическая угроза пока еще не слиш­
ком актуальна. Однако в перспективе (особенно
в связи с усилением влияния Китая — и увели­
чением китайского населения — в Казахстане)
она- может обозначиться исключительно остро.
Пять областных центров России — Астрахань,
Оренбург, Челябинск, Курган, Омск расположе­
ны у казахской границы. Еще три — Волгоград,
Саратов, Самара — в непосредственной (поряд­
ка 200 км) близости от нее. Современные воен­
ные самолеты, не говоря о ракетах, способны
поразить эти цели в считанные минуты, что ис­
ключает возможность эффективной защиты. Ес­
ли Гитлеру для того, чтобы пробиться к Волге,
потребовалось более года, то китайцам от казах­
ской границы достаточно будет сделать один-два
танковых перехода.
Не лучше обстоят дела и на русско-украин­
ской границе. В непосредственной близости от
нее расположены три областных города — Рос­
тов-на-Дону, Белгород, Курск. Да и Москва не
так далеко! Если Украина будет интенсивно раз­
вивать свое партнерство с НАТО, то вооружен­
ные силы Североатлантического договора могут
вплотную придвинуться к столице России.
Я беседовал со многими военными аналити­
ками, в том числе с сотрудниками Генштаба, а
также с бывшим председателем КГБ В. Крючко­
вым. Все они в один голос признают: РФ в ее
нынешнем виде абсолютно нежизнеспособна.
Такую территорию с наличными людскими ре­
сурсами защитить невозможно.
Чтобы вернуть жизнеспособность, России
необходимо — хотя бы частично — восстановить
прежнее государство.
Кто может взяться за выполнение этой исто­
рической миссии? Ясно, не те, кто сегодня стоит
у власти. Хотя и они оказались захвачены мощ­
ной инерцией государственной машины, попав­
шей в их руки после 1991 года. Повинуясь ее

внутренним законам, они поневоле вовлекаются
в реинтеграционный процесс. И даже не прочь
использовать его в пропагандистских целях. Од­
нако они, скорее, забалтывают и затягивают объ­
единение, нежели реально способствуют ему.
Во-первых, они слишком зависят от Запада,
а там не раз недвусмысленно заявляли: любое
расширение территории России — даже за счет
добровольного присоединения соседей! — недо­
пустимо. Во-вторых, политическая судьба пре­
зидента Ельцина чересчур тесно связана с Бело­
вежским сговором, разрушившим СССР. Вся­
кий реальный шаг в обратном направлении будет
свидетельствовать об ошибочности — нет, пре­
ступности! — решения, принятого в 1991 году.
Заботу о восстановлении державы деклари­
рует патриотическая оппозиция. При этом все
ведущие партии — от коммунистов Г. Зюганова
до либеральных демократов В. Жириновского —
мыслят процесс реинтеграции как восстановле­
ние Советского Союза. С ними солидарны низо­
вые активисты оппозиции. “Со-вет-ский Со-юз!
Со-вет-ский Со-юз!” — наиболее популярный
(и громогласный) лозунг всех оппозиционных
манифестаций.
Прежнее государство воспринимается (и не
без основания) как символ стабильной, достой­
ной и сытой жизни. Такое отношение к Союзу
вполне естественно для рядовых участников ма­
нифестаций. Однако политические лидеры не
имеют права пренебрегать элементарными рас­
четами.
К сожалению, в сознании руководителей оп­
позиции идея Союза абсолютизируется и даже
приобретает какой-то сакральный оттенок. Тер­
ритория и государственная структура интерпре­
тируется как священное наследие, которое мы
должны принять целиком, не отказываясь ни от
одной его части.
На мой взгляд, подобные представления
ошибочны и даже вредны. Именно потому, что
мы, русские, являемся подлинными наследника­
ми великой тысячелетней государственности,
мы можем (и должны!) свободно выбирать все,
что необходимо России для ее развития, и отбра­
сывать то, что сдерживает ее. Конечно, подобная
постановка вопроса немыслима в том случае,
когда наследникам передается государство, не
утратившее целостности. Разваливать Союз,
чтобы строить нечто новое, — преступление. К
несчастью, оно совершилось, и мы вынуждены
иметь дело с обломками. Нам предстоит восста­
навливать великое государство, и эту работу на­
до выполнять по собственным чертежам.
Насколько полно удовлетворялись русские
интересы в СССР? До распада Союза данные о
соотношении производства и потребления на ду­
шу населения по республикам в широкой печати
не появлялись. После того как газета “Советская
Россия” опубликовала их в июле 1992 года, стала
ясна причина скрытности. Выяснилось, что в
графе “п о т р е б л е н и е ” лидировали те самые
республики, которые являлись аутсайдерами
в графе “п р о и з в о д с т в о ”. В 1990 году в
Грузии производилось продукции на 10,6 тыс.
долларов (на душу населения), а потреблялось в
четыре раза больше — на 41,9 тыс. долларов! В
Армении соотношение таково: 9,5 тыс. — 29,5
тыс. В Эстонии: 15,8 тыс. — 35,8 тыс. А кто же
производил ту продукцию, которую потом пере­
распределяли по республикам, обеспечивая не­
заработанные доходы? Нетрудно догадаться —
русские. Они лидировали в графе “п р о и з в о д ­
с т в о ” — 17,5 тыс. долларов — и замыкали
графу “п о т р е б л е н и е ” — 11,8 тыс. долларов.

Наш уровень потребления был в четыре раза ни­
ж е, чем в Грузии ( “ Советская Р осси я”.
30.07.1992)!
На один рубль своих средств Таджикистан
получал из союзных (на российские отчисления
формируемых) фондов 1 руб. 85 коп.; Армения
— 2 руб. 09 коп.; Грузия — 2 руб. 96 коп.
Прежде чем бросать толпе, теснящейся у
трибуны, лозунг “Со-вет-ский Со-юз!”, следова­
ло бы задуматься — стоит ли вновь возлагать на
Россию экономическое бремя, которое в ее ны­
нешнем состоянии может оказаться неподъем­
ным? По признанию армянских экспертов, фи­
нансовый союз Армении с Россией обойдется
нам в 300 миллиардов рублей в год (“Независи­
мая газета”, 05.02.1994). А всего Закавказья — в
1 триллион?
Сказанное не означает, что России следует
замкнуться в нынешних границах. Нам нужно
добиваться — разумеется, мирными средствами —
тех границ, которые выгодны, оптимальны для
России. Хотя бы научиться ставить так вопрос.
Пора, наконец, усвоить мудрое правило,
сформулированное полтора столетия назад вы­
дающимся русским мыслителем Николаем Да­
нилевским, — всегда и во всем руководствовать­
ся только интересами России. “Полезно и необ­
ходимо, — писал он, — смотреть на эти (между­
народные. — А. К.) дела всегда и постоянно с
нашей особой русской точки зрения, применяя к
ним как единственный критерий оценки: какое
отношение может иметь то или другое событие...
к нашим особенным русско-славянским целям;
какое они могут оказать препятствие или содей­
ствие им? К безразличным в этом отношении...
должны мы оставаться совершенно равнодуш­
ными, как будто бы они... происходили на луне;
тем, которые могут приблизить нас к нашей це­
ли, должны всемерно содействовать и всемерно
противиться тем, которые могут служить ей пре­
пятствием, не обращая при этом ни малейшего
внимания на их безотносительное значение — на
то, каковы будут их последствия для самой Евро­
пы, для человечества, для свободы, для цивили­
зации”.
Ч у ж и е , даже в нынешней разрухе, не
постесняются присоветовать нам руководство­
ваться исключительно интересами других наро­
дов, забыв о собственных русских задачах. В этом
им охотно помогут те, кто, живя на нашей земле,
относятся к нам и говорят о нас как о посторон­
них. Философ М. Гефтер бестрепетно сформули­
ровал: “У них (русских. — А. К.) не должно быть
проблем в узком, национальном, смысле своих...
Они должны делать проблемы союзных народов
своими национальными проблемами”. И харак­
терно —этот тезис, плод абстрактного умствова­
ния, охотно подхватывают те, кому, уж конечно,
известно реальное положение русских, стеснен­
ных со всех сторон и униженных во всех респуб­
ликах. Влиятельный политолог А. Арбатов счи­
тает возможным провозгласить в “Независимой
газете”: “Главный приоритет российской внеш­
ней политики — способствовать независимости
и стабильности окружающих новых государств”
(24.06.1994). Вот так — не обеспечение интере­
сов России, а обслуживание “новых” государств.
Надо сформулировать собственные приори­
теты политики в “ближнем зарубежье”. Во-пер­
вых, утвердить статус русского народа как р а з ­
д е л е н н о г о (это больше, чем термин между­
народного права, — это реальность, одинаково
болезненная для всякого нормального русского
человека — в Москве, Риге, Алма-Ате). Во-вто­
рых, добиться реализации естественного права

разделенного народа на воссоединение. Мировое
сообщество должно понять: пока 25 миллионов
русских пребывают в роли вынужденных эмиг­
рантов, граждан “второго сорта”, Россия не мо­
жет жить как ни в чем не бывало. Она не смирит­
ся с результатами развала Союза.
Обычно под воссоединением понимают воз­
вращение русских на историческую родину. Тот
же А. Арбатов пишет: “Прежде всего нужна го­
сударственная полнокровная программа реим­
миграции. Такая программа сразу собьет остроту
положения, как в настроениях русскоязычных
(сам автор, как видим, с трудом изъясняется на
русском. — А. К.) за рубежом, так и в отношени­
ях России с соседними государствами” (“Неза­
висимая газета”, 24.06.1994).
Разумеется, каждый желающий вернуться
должен получить такую возможность (в том чис­
ле с привлечением средств тех республик, откуда
вынужден эмигрировать). По мнению социоло­
гов, около 8 миллионов русских из “ближнего
зарубежья” стремятся вернуться на жительство в
Россию. Остаются еще 17 миллионов — те, кому
некуда уезжать, кто не хочет* смириться с судь­
бой изгнанника. В самом деле, почему должны
бежать из Казахстана 7 миллионов русских, ес­
ли, по данным авторов книги “Русский народ.
Историческая судьба в XX веке”, 67 процентов
из них родились в этой республике, скроенной во
многом из русских земель — Уральского казачь­
его войска (северо-восточные области Казахста­
на) и Семиреченского казачества, где наши пре­
дки основали поселок Верный (ныне столица Ка­
захстана Алма-Ата). Зачем уезжать русским из
Крыма, который был освобожден и заселен их
предками?
Добровольное возвращение русских домой
должно дополняться реинтеграцией русских зе­
мель, исторически принадлежавших России, где
русские до сих пор составляют большинство. Это
Крым, Новороссия, северо-восточные области
Казахстана. Раздается немало предостереже­
ний, что этот путь чреват конфликтами. В том
числе вооруженными. Сторонники такой точки
зрения упускают из виду изменение обстановки
в республиках бывшего СССР — экономиче­
ской, политической и прежде всего психологи­
ческой. Уже сейчас можно (и должно!) ставить
вопрос о реинтеграции русских земель — в м е с ­
т е со в с е м К а з а х с т а н о м и в м е с т е
со в с е й У к р а и н о й .
Для современного этапа межгосударствен­
ных отношений на постсоветском пространстве
характерны не воинственные заявления нацио­
нал-экстремистов , а призывы к объединению.
Недавно такой призыв прозвучал на встрече пар­
тий из трех славянских республик — Партии
Консолидации (Россия), Славянского Собора
“Белая Русь” и “Славянского единства Украи­
ны”. “Мы призываем высшие органы власти, —
говорится в их заявлении, — принять законода­
тельные акты об объединении наших суверен­
ных государств в конфедерацию либо в иное вза­
имоприемлемое государственное образование”
(“Правда”, 17.06.1994).
Названные партии не относятся к числу вли­
ятельных, однако схожая инициатива была вы­
двинута и депутатами Госдумы РФ. В июне они
проголосовали за встречу парламентских делега­
ций Украины, Белоруссии и России для обсуж­
дения путей выхода из беловежской ловушки.
Показательно, что этот шаг был инициирован не
русскими “великодержавниками ”, а одним из
самых популярных политиков Белоруссии, кан­
дидатом в президенты республики Александром

Лукашенко. Выступая в мае в Государственной
Думе, он заявил: “Надо собраться представите­
лям трех парламентов России, Украины и Бело­
руссии в Беловежской Пуще и выработать механизм восстановления страны ” (“П равда” ,
19.05.1994) . Декларации другого ведущего по­
литика Белоруссии В. Кебича в данном вопросе
не слишком отличаются от заявления А. Лука­
шенко. А главное, схожие настроения разделяют
80 процентов населения республики (“Правда”,
17.06.1994) .
Подобную точку зрения все чаще высказыва­
ют и на Украине. Нередко громко, с надрывом, с
отчаянием людей, видящих единственный вы­
ход (не только для республики—для себя лично)
в восстановлении мощной державы, способной
обеспечить своим гражданам достойную жизнь.
До сих пор помню пожилую женщину на одной
украинской станции — железные дороги ре­
спублики давно стали ареной стихийного перма­
нентного митинга. Она стояла среди снующих,
толкающихся торговцев всех возрастов и соци­
альных слоев (сегодня на Украине, чтобы в ыж и т ь, вынуждены торговать все), но ничего не
предлагала пассажирам. Видимо, ей нечего было
продавать. Она в исступлении повторяла: “Будь
прокляты фашисты, развалившие нашу страну!”
Речь выдавала украинку — среди мешанины
русских и малороссийских слов последние пре­
обладали. Пожилая украинская женщина, она,
наверное, не в первый раз приходила к москов­
скому поезду, чтобы высказать, выкрикнуть
свою боль на всю когда-то единую страну. Чтобы
вся эта страна знала—люди устали от “незалежности”, обрекающей их на нищету. Они хотят
е динства!
И это не одинокий голос. Из таких вот голосов
и сложился 31 процент, полученный Л. Кучмой
в первом туре президентских выборов на Украи­
не. В принципиальной полемике с Л. Кравчуком
он призвал парламенты и правительства России
и Украины “сделать все возможное для создания
надлежащих условий экономической интегра­
ции Украины и Р о сси и ” (“П равд а” ,
17.06.1994) .
Очевидно: без экономического союза с Моск­
вой Киеву не выжить. По признанию премьерминистра В. Масола, промышленность респуб­
лики на 80 процентов зависит от российской
сырьевой базы ( “Н езависим ая газе та” ,
18.06.1994) . Но очевидно и другое — только пол­
номасштабная координация государственной де­
ятельности в о в с е х о б л а с ' т я х может
обеспечить слаженную работу экономических
механизмов двух республик. Невозможно быть
связанными экономически на 80 процентов и со­
вершенно не связанными политически. Надо че­
стно признать: либо экономика будет определять
линию политического поведения, что в конечном
счете приведет к объединению с Россией, либо
экономика и впредь будет оставаться заложни­
цей политики, и тоща нынешний спад в украин­
ской промышленности только усилится. А это
катастрофа.
Беда в том, что с е г о д н я даже самые
здравомыслящие лидеры Киева не отваживают­
ся сформулировать вопрос с такой прямотой.
Слишком мощное пропагандистское обеспече­
ние получала последние годы идея “незалежности”. Поэтому нелегко на государственном уров­
не высказать вслух очевидные уже для многих в
республике соображения. К тому же это означа­
ло бы откровенное столкновение с колоссально
разросшимся (под предлогом обеспечения нужд
независимого государства) бюрократическим

аппаратом, что чревато гибелью и для самого
авторитетного политика. Если в киевском МИДе
до суверенизации работало около 60 чиновни­
ков, то теперь там занято свыше 400. И так в
любом министерстве! Объединение с Россией
для республиканских бюрократов смерти подо­
бно, ибо грозит оставить их без работы...
Поэтому остроумной и плодотворной пред­
ставляется идея славянских партий, об инициа­
тиве которых я говорил. Они предложили на­
звать конфедерацию трех республик “Киевская
Русь” и сделать ее центром столицу Украины.
Такой шаг позволил бы преодолеть последний
психологический барьер на пути к объединению.
Затруднение одно: в Киеве нет достаточного ко­
личества квалифицированных управленцев, ко­
торые были бы в состоянии обслуживать нужды
огромной державы. Простое раздувание штатов
делу не поможет.
Но и здесь можно найти выход. По примеру
Голландии и ряда других государств можно было
бы пойти на создание двух центров власти. Мес­
том пребывания конфедеративного парламента
стал бы Киев, а президентский и правительст­
венный аппарат обосновался бы в Москве. Кста­
ти, это исключит возможность повторения ситу­
ации со штурмом Белого Дома — а рецидивы при
неустойчивости нынешней политической систе­
мы не исключены.
Как бы то ни было, вопрос об участии Укра­
ины в конфедерации — ключевой. Это сознают
и наши недоброжелатели, в том числе в “дальнем
зарубежье”. Они внимательно отслеживают и
анализируют наметившиеся тенденции к сбли­
жению республик. Плодом таких штудий стала
программная статья видного советолога и ярост­
ного русофоба 3. Бжезинского, недавно перепе­
чатанная в “Независимой газете” (20.05.1994).
Автор с нескрываемым беспокойством отме­
чает, что “экономическая и военная интеграция
коща-то советских государств под политическим
руководством Москвы ускорила бы возрождение
России как могущественного национального го­
сударства и глобальной державы”. Ценное при­
знание! Не менее любопытно другое наблюдение —
нынешнее руководство РФ н е с п о с о б н о
проводить целенаправленную политику объеди­
нения — “имперскую”, как именует ее Бжезин­
ский. Об этом наш ненавистник говорит с явным
облегчением! В то же время он ставит в вину
московскому руководству то, что “оно мало огра­
ничивает сильный имперский импульс”. Полу­
чается, что американец перед всем миром отчи­
тывает наших нынешних правителей за то, что
они недостаточно усердно блюдут мондиалистские интересы и не слишком активно подавляют
импульсы собственной страны!
В целом его беспокойство “сфокусировано на
будущем”, на тех “зловещих тенденциях”, кото­
рые пробиваются из толщи народной жизни се­
годня и могут возобладать в том случае, если к
власти в славянских республиках придут патри­
оты. “В этом отношении критически важным
вопросом, который вполне может драматически
созреть в течение 1994 года, является будущая
стабильность и независимость Украины, — пи­
шет Бжезинский и четко расставляет геополити­
ческие акценты. — Вряд ли нужно подчеркнуть,
что б е з У к р а и н ы Р о с с и я п е р е с т а е т
быть И мперией, а с У к р а и н о й Рос­
сия а вт ом а т и ч е ск и ста н ови т с я
и м п е р и е й ” (разрядка моя. — А. К .) .
В последнем случае Бжезинскому видится
мрачная — для него! — перспектива. Возрож­
денная Россия вновь обретает влияние в Европе.

Возникает возможность российско-германского
союза. “Германия почти наверняка поддалась бы
искушению защищать свои собственные интере­
сы, вероятно, посредством какой-нибудь сепа­
ратной договоренности с Россией”. Отметим это,
видимо, помимо желания обозначившееся
(очень уж тревожит Бжезинского подобная пер­
спектива, благоприятная для России) убежде­
ние, что “с о б с т в е н н ы е и н т е р е с ы ” Г е р ­
мании связаны с сотрудничеством
с Россией и потому противоречат
а м е р и к а н с к и м и — ш и р е — м о н д иалистским.
Чтобы в корне пресечь такие тенденции,
Бжезинский призывает поставить “американ­
скую помощь России в зависимость от прекра­
щения российских попыток превратить новые
независимые государства в полностью подчи­
ненные сателлиты...” РФ должна замкнуться в
нынешних границах, “о п р е д е л и т ь с я ч и с ­
т о к а к Р о с с и я ” — таков заключительный
тезис автора.
Статья Бжезинского ценна тем, что позволя­
ет взглянуть со стороны (причем с точки зрения
нашего заклятого противника) на перспективы
возрождения мощной державы. Если они пугают
американца, значит, представляются ему весьма
реальными! Прекрасно! Наша цель действовать
именно на том направлении, которое Бжезин­
ский считает наиболее перспективным для Рос­
сии и потому наиболее опасным для мирового
сообщества. Ориентиры — объединение с Укра­
иной и Белоруссией и возможный союз с Герма­
нией (он позволил бы двум великим народам —
русскому и немецкому — вырваться из-под дик­
тата США).
Союз славянских республик должен стать ос­
новой нового государства. Казахстан вынужден
будет присоединиться к нему на условиях, вы­
годных Москве. В конечном счете экономическая
зависимость от России, наличие многомиллион­
ной русской общины — это могучий фактор, по­
зволяющий не только ж д а т ь благоприятного
развития событий, но и о п р е д е л я т ь его (что,
к слову, признает Бжезинский).
Садясь за стол переговоров с Назарбаевым,
кремлевскому руководству следует параллельно
активно помогать лидерам русской общины Ка­
захстана — морально и материально, в том числе
деньгами, множительной техникой, всем тем,
чем Запад помогал своим сторонникам в Москве.
Поставленный перед выбором: потерять целин­
ную житницу республики — северо-восточные
области, тяготеющие к России, или войти в со­
став Русского государства, Назарбаев почти на­
верняка выберет второе. Не следует исключать
схожий метод и при ведении переговоров с Кие­
вом. Любое находящееся там у власти правитель­
ство должно ясно сознавать, что сохранить цело­
стность республики (уже сейчас стоящей перед
угрозой распада на русскоязычные Восток и Юг,
западные галицийские области и Центр) можно
только в державном союзе с Россией.
Что касается других республик бывшего Со­
юза — они неизбежно окажутся в сфере россий­
ского влияния. России следует обеспечить там
свои экономические и военные интересы, а так­
же защитить соотечественников. Однако спе­
шить с восстановлением СССР в полном объеме
и прежнем виде вряд ли оправданно. Это означа­
ло бы возобновление практики содержания окра­
ин за счет российских отчислений в общий бюд­
жет. Сейчас это нам не по силам. Да и зачем?
Только из Киргизии из-за дискриминации и уг­
роз за последние четыре года вынуждены были

уехать 200 тысяч русских (“Независимая газе­
та”, 16.06.1994). Число русских беженцев из
Таджикистана приблизилось к 300 тысячам. А
мы будем, отдавая последнее, поддерживать тех,
кто преследовал и изгонял наших соотечествен­
ников?!
К бывшим республикам следует подходить
чисто прагматически и функционально. П р и ­
б а л т и к а — э т о в ы х о д Р о с с и и к мор ю. Здесь может существовать три, а если захо­
чет население, и тридцать три республики, но
порты и железные дороги окажутся под русским
контролем, как только в Москве придет к власти
правительство, защищающее национальные ин­
тересы.
Без какого-либо насилия! Опыт передачи ук­
раинского и белорусского имущества (в частно­
сти, трубопроводов) за долги российскому “Газ­
прому” пригодится и здесь. А долги появятся, и
искусственно обеспеченная стабильность фи­
нансовых систем рухнет, как только Москва не
на словах, а на деле установит границу и не по­
зволит Прибалтике грабить себя. Только в 1993
году спад в латвийской промышленности соста­
вил 40 процентов (“Независимая газета” ,
10.03.1994). За счет чего же держится экономи­
ка Латвии (и Эстонии), как не за счет реэкспорта
сырья, контрабандно вывозимого из России? Пе­
рережем эту ниточку, на которой подвешено
благополучие Прибалтики, и за газ и нефть ей
придется платить не валютой (валюты не будет),
а имуществом. Теми же портовыми сооружениями.
Обеспечение экономических интересов по­
может защитить и политические права русского
населения в Прибалтике. Само присутствие рос­
сийских охранных сил в портах и на коммуника­
циях побудит местных политиков более чутко
прислушиваться к голосу русских общин. (Вовсе
не обязательно это будет армия: вывод войск из
Прибалтики — преступление нынешнего режи­
ма. Выведенные войска придется заменить част­
ными службами охраны. Учитывая малочислен­
ность прибалтийских ВС, влияние даже частных
силовых служб на местную жизнь может быть
достаточно значительным.)
Закавказье — территория нераз­
решимых национальных конфлик­
т о в . Для русских политиков этот регион — ис­
точник головной боли, для русских городов —
рассадник “кавказской” преступности. Сущест­
венных экономических выгод присутствие здесь
не сулит. Русское население немногочисленно
(исключение — Азербайджан). Все, что нужно
России в этом регионе — удовлетворить неодно­
кратно выражавшуюся волю народов Абхазии и
Южной Осетии к воссоединению с Москвой. Что
позволит контролировать Черноморское побе­
режье, а также южные склоны Кавказского
хребта, доминирующие над всем регионом.
Внешняя экспансия грозных соседей вкупе с
экономическими трудностями вскоре побудит
р е с п у б л и к и С р е д н е й А з и и просить о
заключении союза с Россией. Таджикистан уже
сделал это. По существу РФ осуществляет не­
гласный протекторат над республикой. Он невы­
годен: русские парни вынуждены гибнуть, защи­
щая чужую территорию, русские деньги идут на
поддержание разрушенной экономики, и в то же
время в любой момент Россию могут “попро­
сить” из Таджикистана, как незаконного посто­
яльца. Фактическую опеку следует узаконить,
что обеспечит Таджикистану защиту границ и
внутреннюю стабильность, а России предоста­
вит законный доступ к богатым природным ре­
сурсам и возможность известного контроля за

работой госаппарата, что исключит дискрими­
нацию русского населения.
Та же модель пригодна и для отношений с
другими республиками Средней Азии. Кирги­
зия, осознавшая пугающую близость Китая и му­
сульманского мира, скорее всего, согласится на
подобный вариант. Для безлюдной, но богатой
ресурсами Туркмении это также единственно
приемлемый путь выживания. Узбекистану,
претендующему на роль региональной супер­
державы, следует предоставить возможность са­
мому справляться со своими амбициями и труд­
ностями.
Чего не следует делать ни в коем случае, так
это включать республики Средней Азии в состав
нового государства. Экспансия многочисленного
мусульманского населения (по расчетам, му­
сульмане к 2050 году должны были составить
42,5 процента населения СССР) затопит пусте­
ющие русские равнины, погребая под собой и
нашу национальную государственность, и сла­
вянскую культуру.
Опасения, что Среднюю Азию не удержать
под контролем без прямого включения в состав
нового государства, на мой взгляд, преувели­
чены. Существует множество факторов, при­
вязывающих этот регион к Москве: зависи­
мость от русского сырья, от наших рынков
сбыта, коммуникаций, от русских специали­

стов, работающих на местных предприятиях.
К тому же противоречия между местными
элитами внутри республик, а также столкно­
вение интересов могущественных зарубежных
претендентов на влияние в регионе — от Ки­
тая до США, от Ирана до Турции — дают
простор для искусной дипломатической игры,
позволяющей сохранить эти территории под
фактической опекой России (такая же игра
возможна и в Закавказье).
Только жесткий расчет, призванный обеспе­
чить интересы наиболее многочисленного наро­
да на постсоветском пространстве, позволит эф­
фективно структурировать территорию бывшего
СССР, воссоздать великую державу. Это будет
не Советский Союз, чье могущество и благосо­
стояние обеспечивалось русской нефтью и рус­
ской рабсилой. Это будет Россия, сплотившая
окружающие народы для защиты общих интере­
сов и достижения общих целей.
И последнее. Когда бы ни состоялись прези­
дентские выборы — в этом году или в 1996-м, м ы
при зван ы выбрать лидера, способ­
ного р е ш и т ь и м е н н о э ту з адачу. Под
силу или не под силу ему возродить великое го­
сударство — вот что должно определять вы­
бор. Принятое решение станет нашим ответом
на исторический вызов, порожденный распа­
дом СССР.

КРИТИКА

СЕРГЕЙ ЕСИН

ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ РОМАНА,
ИЛИ
В СЕЗОН ЗАСОЛКИ ОГУРЦОВ
Педагогические размышления*
Глава первая
“Тайна писательства в кончике пальцев, а тайна
оратора в кончике его языка.
Два эти таланта, ораторства и писательства, ни­
когда не совмещаются. В обоих случаях ум играет
очень мало роли; это — справочная библиотека,
контора, бюро и проч. Но не пафос и не талант,
который исключительно т е л е с е н ”.
Вас. Р о за н о в

Венок друзьям и равнодушным.
Портрет либерала
важды я обязан Владимиру Ивановичу Новикову, довольно известному нашему
критику и литературоведу, в то время работавшему в Литинституте в качестве*
проректора по науке, тем, что я стал ректором. Во-первых, спасибо ему, что он не
оказался грозным соперником, лояльно вроде вел свою предвыборную борьбу и после
выборов тихо и спокойно уступил мне площадку. Этого, правда, я и не ожидал и не
понял. До самого последнего момента я все же надеялся, что покрасуюсь я, покрасу­
юсь, а потом чаша сия меня минует. Так, наверное, любой больной соглашается на
тяжелую и рискованную операцию в надежде, что она где-то впереди, вдалеке. Но с
неизбежностью приходит день, когда отступать больше некуда, и хотелось бы ото всего
отказаться, признать прежние обязательства недействительными, но и перед этим
грозным, неизвестным, а может быть, трагическим, собственного своего слова обратйо
брать невозможно и, как овечка на заклание, раб своего легкомыслия и старых иллю­
зий, что “давши слово, держись”, идешь, собственно, против своей воли, куда вынесет
судьба и случай. Но чаша меня не минула. Эти вполне демократические выборы я
выиграл с большим преимуществом, но, честно говоря, не ожидал, что Владимир
Иванович, до этого в положении “сильного” ведший себя вполне благородно, в “слабой”
позиции вдруг даст слабину. Ему бы подойти и меня первым поздравить, протянуть руку,
и я бы, конечно, ее с радостью пожал, потому что не в моей природе селекционировать
бывших сторонников ли, противников ли. Помню, много лет назад пришел я на работу
главным редактором литературного вещания тогда Всесоюзного радио, и все ожидали
от “новой метлы” - г редакцией были недовольны, работала она без блеска и скучно —
все ожидали энергичных движений, но ни одного человека я не выгнал, не принудил
уйти, а редакция стала лучшей на радио. Все те же люди, все те же правила игры. Пишу
я об этом не для того, чтобы похвастаться, но как-то я представляю, как заставить
человека делать то, что ему не очень хочется. Вот так же и с гордецом Владимиром
Ивановичем, мне, естественно, мои сторонники нашептали, — а сторонники есть и
должны быть, — что лучше бы от “представителей старого режима” освободиться
вовсе, но я по-бараньи туповато кивал, еще не ведая, кого бы я мог взять на его место.
И совершенно не представлял себе ни его работу, ни свою. Здесь Владимир Иванович
поступил как многоопытный советский интриган. А может быть, правда, его, перенерв­
ничавшего на этих выборах, а главное, в отличие от меня, видимо, страстно хотевшего
быть избранным, — хватила болезнь? Но ведь я знаю деликатное обхождение нашей
литфондовской поликлиники с ее основным контингентом: они готовы актировать
каждый чих. И уже став ректором, я звонил поликлиническому начальству с просьбой
объективнее относиться ко всем справкам об освобождении от физкультуры, о необ­

Д

* Журнальный вариант.
Нумерация
глав предложена редакцией.
Начало
повествования С. Есина можно прочесть в журнале “Московский вестник” №2 за 1994 год.

ходимости академического отпуска, которые эскулапы сердобольно выдают студентам
по первому их робкому требованию. Но это дело их такое, высокоинтеллигентное,
вмешиваться в него и подвергать сомнению их милосердие и компетентность я не
желаю. Они во всем правы, я — не прав. Одним словом, на следующий же день после
решающего Владимир Иванович не вышел на работу — заболел. Никто мне не переда­
вал дел, никто не вводил в курс событий, правда, накануне, после того как объявили
результаты голосования, кто-то сунул мне в руки ключи от приемной. На радио мне
тоже в свое время накануне моего первого рабочего дня дали ключи, потому что и в
одном очень престижном учебном заведении, и в другом сотрудники не очень любили
приходить раньше, чем это было совершенно необходимо. Один из апокрифов инсти­
тута таков: легендарный, ушедший на покой уже в 1984 году ректор Владимир Федоро­
вич Пименов, по студенческой кличке “боцман", становился в подъезде института или
у ворот и, взглядывая испытующе на очередную нарушительницу или нарушителя
трудовой и научной дисциплины, аффектированно постукивал по стеклу наручных
часов: дескать, что же, батенька, или: что же ты заспалась, матушка...
К сожалению — чтобы покончить с этой вариацией сюжета —* Владимир Иванович
не вышел, а выборы у нас в институте состоялись 27 марта, не вышел на работу ни через
неделю, ни через две — Литполиклиника учреждение и авторитетное, и широкое:
“казнить — так казнить, миловать — так миловать", — а уболелся всласть. Довольно
скоро я понял, что под этой болезнью есть еще и упорное дипломатическое начало.
Сперва-то, конечно, детско-мстительное: ты хотел этого, Жорж Данден. Теперь повер­
тись, повертись! А потом уже дело зашло так далеко, что отступать было некуда.
Видимо, Владимир Иванович, несмотря на нездоровье, озаботился, стал искать работу,
гнать свою докторскую диссертацию и писать очень интересные статьи в “Независимую
газету". Но я в то время от Владимира Ивановича все же был зависим. С чего было
начинать? С какого бока браться? Это произошло 27 марта 1992 года, и институт
числился как ведомственный Союза писателей СССР. Уже тогда в этом ведомстве шла
жуткая склока. Об одном я догадывался совершенно точно: через месяц, через два
ведомство прекратит финансировать свое учреждение. А кто бы, интересно, мог еще
платить зарплату преподавателям и стипендию студентам, содержать общежитие, га­
сить счета за воду, горячую и холодную, электричество и уборку мусора? О, ректор,
кто бы подумал, что тебе все это придется узнать! Но закончим эту часть повествова­
ния, которая касается доблестного Владимира Ивановича, и отпустим его на свободу.
Через месяц или два болезней Владимир Иванович взял отпуск, потом еще поболел —
я всему этому не препятствовал, в конце концов, с какой быстротой зарастают раны,
травмы и язвы, зависит от организма, — но я стал размышлять о жизни в институте.
Сравнительно незадолго до этих злополучных выборов Владимир Иванович своим
радением и интересом провел в институте очень любопытную конференцию по постмо­
дернизму. Что это за направление — особенно никто не знает, и есть ли оно, или нет —
тоже неизвестно. По-моему, любое состояние предмета определяется по формуле,
предложенной Алексеем Толстым в его “Буратино". Там лекарь-удод прилетел к паци­
енту и совершенно справедливо изрек: “либо пациент жив, либо пациент мертв". Это же
относится и к литературе. Если из-под “мурла модернизма" (шутливый термин, приве­
денный В. Набоковым), если из-под “мурла" любого из “измов" светится то напряжение
слова и кусочки обетованной земли, которую мы зовем “третьей реальностью", —
значит, литература есть. Если в пересыпе фраз есть “сила огромная, чувство физиче­
ской сладости слова” (К. Чуковский о чтении стихов Мандельштамом), то нечего
волноваться, как это все называть. В конце концов, как справедливр было отмечено,
“роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет". Я оставляю в стороне эти чисто
научные претензии нашего ученого и бойкого критика. В конце концов, ему виднее, ведь
он написал, говорят, довольно интересную книжку о пародии. Отсюда, конечно, один
шаг к теоретическим размышлениям о методе, который пользуется массой не своего
строительного материала. Сплошь и рядом эти современные конструкции из цитат,
перенесений чужого смысла, игр, перевертышей, рифм, устойчивых словосочетаний и
кучи дорожных указателей с чужих магистралей, указывающих якобы на собственный
мир и собственную оригинальную философию. Но занимаясь всей этой литературовед­
ческой беллетристикой, Владимир Иванович много еще читал и студенческих работ.
Читал всерьез, и в своем теоретическом курсе примеры, по слухам, приводил из этих
самых студенческих рассказов, романов, эссе и повестей. Вот это направление работы
мне казалось чрезвычайно интересным. Его, это направление, мне хотелось во что бы
то ни стало сохранить.
К этому времени, когда во мне окончательно вызрело это решение, и я о Владимире
Ивановиче затосковал — временно исполняющим обязанности проректора по научной
части стал замечательный ученый и редкий по педантизму (когда дело касалось долга)
человек, русист (я, кстати, в свое время занимался по его учебнику “Старославянского
языка") Александр Иванович Горшков. Работали мы к этому времени с Александром
Ивановичем душа в душу, а вернее, как два бойца в рукопашном бою: прислонились
друг к другу спина к спине и отбивались от превосходящих сил противника извне. Все,
происходящее в институте, конечно, тут же становилось известно Владимиру Иванови­
чу. Я представлял себе, что он нервничал, не знал, как в наше трудное для существо­
вания свободного, литератора время определиться: без работы нельзя, а с новым
ректором отношения явно не выстраивались, и я решил поступить, как и должен
поступить старший по отношению к младшему: я позвонил первым. Предлог был
какой-то минимальный, но, главное, воспользовавшись этим, я сказал, как ценю Вла­
димира Ивановича в качестве практического работника, как жду его; и в силу того, что
он уже вряд ли захочет работать проректором, вкусив власть и ректорский авторитет,
держу ему место на кафедре критики, место держу и, соответственно, нагрузку. Мы

действительно с Александром Ивановичем Горшковым такой вариант предусмотрели,
и говорил я все это вполне искренне. Во время телефонного разговора я чувствовал,
как Владимир Иванович обмякал. Из своих источников я знал, что он пытается найти
другую работу, но в Москве это сделать не так легко. Именно поэтому всю свою болезнь —
пишу это слово без кавычек — он потратил на срочное приведение в порядок диссер­
тации. А человеку, наверное, трудно жить, не имея впереди хотя бы скромной бытовой
перспективы. В общем, с Владимиром Ивановичем я все привел в некоторую ясность,
которая и положена среди людей, получивших некоторое воспитание; но каково же
было мое удивление, когда буквально за несколько дней до начала учебного года, так
сказать, пять месяцев пробюллетенив и проотдыхавшись на институтском коште с
режимом наибольшего благоприятствования, Владимир Иванович — подвернулось,
видимо, что-то более выгодное — подал заявление об уходе. У меня кипятились в
учебной части над сверстанным и уже вывешенным расписанием: а как же универси­
тетско-академические правила внутренней этики: хотя бы за два-три месяца предупре­
дить до начала семестра? Да как же такое могло случиться?! Все может случиться,
особенно с людьми, много и часто говорящими в своих статьях и устно об этике, долге,
нравственности и интеллигентности. Это, кстати,д тоже один из мифов. Что такое интел­
лигент и интеллигентность? Некая возможность к гибкости таких основных устоев, как
честь, верность? Маркировка нового сословия, какой раньше, скажем, было дворян­
ское звание? Что касается меня, с меня вполне достаточно звания русского человека
и гражданина. Я совсем не против интеллигентности в ком-то. Но меня всегда коробит,
когда кто-то называет себя интеллигентом или говорит: “мы интеллигентные люди”. А
остальные не интеллигентные? Называли ли себя когда-нибудь русские святые нравст­
венными людьми, говорили ли когда-нибудь об этике или даже о Боге всуе, говорили
ли когда-нибудь об исключительности своей верности и любви к Богу? Нравится мне
одно высказывание Вас. Розанова, которое для многих может показаться лишь косвен­
но имеющим отношение к делу: “Будь верен в дружбе и верен в любви: остальных
заповедей можешь и не исполнять” *
Я помню, как в начале этой главы поставил где-то “во-первых”, и я не забыл, что у
меня есть еще и “во-вторых”. Действительно, я очень признателен Владимиру Иванови­
чу Новикову за один телефонный звонок, который сыграл определенную роль в моей
жизни. Я даже в свое время не оговорился, что этот звонок сыграл значительную роль
в том, что я стал ректором. Я ведь просто мог уйти из института, потому что мне что-то
могло “показаться”. Но здесь надо вернуться к тем самым августовским дням, о
которых я уже рассказывал в одной из предыдущих глав.
Мы с женой достаточно много работали в прессе и обладаем некоторой независи­
мостью суждений, чтобы тогда, двадцать первого августа 1991 года, понять — чем все
это закончится. Ошибки были только по срокам, но распад СССР просматривался с
определенной ясностью уже и тогда. Смущали лица людей, которые появлялись на
телевизионном экране. В большинстве случаев это были те лица, которые мы видели
на экране часто, но мы не забыли, что они говорили раньше. Через несколько дней по
ТВ показали, как Марк Захаров в пепельнице жег свой партбилет. Бог с ней, с партией,
из которой первыми попрыгали ее самые, казалось бы, надежные, руководящие кадры,
Бог с ним, с путчем, не мне это все описывать и судить. “Политика сожрет поэта”, как-то
обронил Гете о своем современнике Уланде. Общеизвестно мнение, что писателю
лучше всего заниматься своими вышивками по листу бумаги, своим делом, а не лезть
в политику. Теоретически я это очень хорошо знаю, но все время чувствую, что, не
желая этого, — лезу. Я уже подозревал о некой своей “несортности” в кропотливых
* Демон сомнения грыз меня, пока я писал эти записки. И главное — стоит ли все это
публиковать или “заложить на хранение для истории нравов”, для далеких будущих времен. Я и
дальше буду постанывать на эту тему, но жизнь тем не менее распоряжается по-своему и всегда
энергично.
“...Недавно в Третьяковской галерее была конференция на тему “Национальные традиции и
постмодернизм”. В кулуарах один из участников попросил меня прокомментировать публика­
цию в “Правде” от 1 сентября сего года — интервью С. Есина, где, в частности, говорилось: “Я
думаю, в нашей стране будут читать скорее ”Кавказского пленника”, нежели некие изобретения
так называемого постмодернизма.... Нет, не пойдет у нас это. Как ни глянь, великая литература
все-таки другая. И она не делается ножницами и клеем, как заповедует постмодернизм. Матер­
ной бранью не делается”. Ну, что тут было сказать? Газета “Правда” верна себе, и ее нынешние
формулировки некоторое время спустя будут восприниматься точно так же, как былые опреде­
ления кибернетики — “буржуазной лженауки” и генетики — “продажной девки империализма”.
А интервьюируемый в конце концов не профессор, просто беллетрист, не очень начитанный и
потому не знающий, что же на самом деле “заповедуют” X. Л. Борхес и У. Эко”.
Это из статьи Владимира Ивановича Новикова, опубликованной 8 декабря 1993 года в
доблестной “Литературной газете”. Кроме “просто беллетриста, не очень начитанного” дальше
досталось и “интеллигентной М. Туровской”, а потом за пользование “вторичными недостовер­
ными источниками информации” А. И. Солженицыну. Бог с ним, с теоретиком, вполне законно
утверждающим, что “Надо книжки трудные читать” (именно так называется комментарий В.
Новикова, подписанный для убедительности еще и титулом — доктор филологических наук). С
докторами не поспоришь, особенно когда их собеседники для складности изложения ждут по
три месяца, чтобы на манер “рояля в кустах” быть выдвинутыми в виде вопроса в кулуарах.
Приведу-ка я просто‘отрывок из верной себе “Правды”. Вы помните, дорогой читатель, то
деликатное отточие, которое стояло в правдинской цитате у доктора-филолога? А в это отточие
как раз и помещался целый абзац, который я, по крохоборской привычке восстанавливать как
дело было, и хочу привести, ибо в цитировании Владимира Ивановича есть некий клеевой
принцип постмодерна:
“— ...русская литература, уверен, выживет* При ее-то огромных традициях! Наша литература

бумажных делах, коли не могу обходиться в рамках чистого искусства. Но тут немножко
воспрянул духом, прочитав один пассаж у Моэма, где он пишет о чисто национальной
особенности русской культуры и подчинении русского искусства социальным пробле­
мам. И о том, что не без влияния русских романистов роман политизировался во всем
мире. Ну, а как же тогда скромный автор романов? Надо еще не забывать, что автор
еще и довольно немолодой человек, с почти израсходованным семейно-генетическим
резервом долголетия, который еще совсем недавно, как, впрочем, и тысячи, и милли­
оны его соотечественников, вчерне представлял и свою старость, и даже собственную
картину похорон. Автор еще совсем недавно говорил жене: если что-нибудь со мною
случится, то сразу звони в Литфонд или в Союз писателей. Но ни Литфонд, ни Союз
писателей никого уже давно не хоронят за свой счет, а на приличные похороны нынче
может рассчитывать только погибший в перестрелке рэкетир или бизнесмен, еще не
успевший, сколотив капитал, выехать за рубеж. Мрачные получились картинки. И по
телевизору оказывалось, будто вся страна быстро затаптывает мучительное прошлое,
могилы своих отцов и дедов, участвовавших в революциях и погибших в 37-м. И не надо
забывать — только что автор этих строк подвергся жесточайшей психической атаке со
стороны своего бывшего старшего товарища. А ведь все это еще происходило на фоне
двух событий, так сказать локального значения. По-моему, на третий день так называ­
емого путча самые энергичные деятели Союза писателей СССР — и в этом списке
интеллектуальных боевиков были все те же имена, и люди, далеко не тяготевшие к
патриотическому направлению, которое мне в принципе ближе — собрали пленум
правления, членом которого являлся и я, но, естественно, на который меня не позвали,
и провели свой путч, закончившийся удачно. Не отсюда ли второй повод для “пира
победителей”? И приблизительно такая же ситуация создавалась на работе у жены. Там
тоже были чрезвычайно горячие люди, но действовали они менее успешно.
А может быть, во всех нас, людях старшего поколения, сидит синдром 37-го года и
мы заранее готовы принять кару за все свои несуществующие вины? Может быть,
недаром в России утвердилось мнение: при любой перемене власти станет хуже. Любая
власть приведет своих и постарается избавиться от свидетелей ее возвышения. Был ли
я в то время противником нового направления? Очень верно где-то сказал наш заме­
чательный писатель Валентин Распутин: “Коммунизм Россия уже переварила”. Можно
к партии коммунистов предъявлять любые счеты, вспоминать деяния всех ее злых
гениев, необразованность и темное русское мещанство, можно возложить на В. И.
Ленина любые вины, забыв и Великую французскую революцию, и ее трагический и,
видимо, неизбежный опыт, забыть можно и как вообще шли реформы в нашей стране,
и Ивана Грозного, и Петра Первого, и Сталина, и много-много другого, но партия-то
давно стала государственной структурой, строительными лесами и стержнем России.
Давно уже была пора снимать эти леса и демонтировать стержни, но чрезвычайно
осторожно, ведь передвинули, в конце концов, ряд домов на Тверской в Москве так,
что даже не разбили оконных стекол. Но сколько же можно было трясти во имя
политических химер эту многострадальную Россию! Не придет, как мне кажется, Рос­
сия к чистому и благообразному западному рынку, если уже раз от него ушла. Я
повторяю банальность: она особенная страна, со своим путем, со своей корявой, но
чрезвычайно интенсивной внутренней жизнью, для которой в конечном счете выкрик­
нуть правду иногда важнее, чем жить. В решающий момент она, как улитка, сожмется
и в мир ввела эту поразительную социальность. Наша романистика ввела. Наши классики. А
кое-кто хочет теперь сделать из нашей литературы нечто подобное... рекламному проспекту.
Все направлено на это — критика, печать, телевидение. Внешний имидж — вот что важно. Но
не привьется это у нас. Уверен. Глубока другая традиция, глубок другой менталитет. Русский
народ, если на то пошло, он с одной стороны наивный народ, но с другой — это один из самых
раздумчивых народов. Все-таки в основе славянин идет за сердцевиной события. Я думаю, в
нашей стране будут читать скорее “Кавказского пленника”, нежели некие изобретения так
называемого постмодернизма.
По поводу этого самого постмодернизма Солженицын сказал очень хорошо. Уничижительно
сказал обо всех этих ухищрениях: “Нашлись писатели, кто увидел главную ценность открывшей­
ся бесцензурной художественной деятельности, ее теперь ничем не ограниченной свободы —
в неестественном самовыражении” и только: просто выразить свое восприятие окружающего,
часто с бесчувственностью к сегодняшним болезням и язвам и со зримой душевной пустотой,
выразить, может быть, и не весьма значительную личность автора, выразить безответственно
перед нравственностью народной и особенно юношества — порой и с густым употреблением
низкой брани, какая столетиями считалась немыслимой в печати, а теперь стала чуть ли не
пропуском в литературу”.
Нет, не пойдет у нас это. Как ни глянь, великая литература все-таки другая. И она не делается
ножницами и клеем, как заповедует постмодернизм”.
Но, повторяю, все это мои находки и ухищрения крохобора. Смысл их для меня только в
одном: стесняться, особенно в извлечении своего труда на публику, не следует — другие отнюдь
не деликатничают. Значительно интереснее иная цитата из В. И. Новикова, проясняющая
желания:
“Но почему не принять во внимание хотя бы точку зрения писателя и богослова X. Кюнга,
который отнюдь не склонен к эпатажу и сквернословию, а постмодернизм определяет как
“экуменическую парадигму, ставящую своей целью единство христианской церкви, мир между
религиями и содружество наций” ( цитирую по всем доступной “Иностранной литературе”, 1990,
N211).
Спорить не буду, насчет содружества наций “за”, а вот об “экуменической парадигме” скажу:
Россия всегда была, есть и будет христианской, православной страной, и это лежит в сердцевине
русского человека и, простите, русской литературы, а все остальное, увы, от лукавого.

и спрячется в свой домик, чтобы копить новые русские силы. Опасность для всей
экономической и этической жизни России манипуляций с партией заключалась и в том,
что, по сути, за последнее время, в связи с насильственным введением атеизма и с
падением в результате этого моральных норм, партия осталась ее сдерживающей
религией и судом. Как бы ни были ужасны ее верхние эшелоны, но справедливость
приходили искать сюда, и только этой структуры боялась вечно, всегда и везде,
коррумпированная власть. И я полностью разделяю мнение Александра Зиновьева,
философа и литератора, автора, кстати, и термина “хомо советикус”, и самых больших
противников коррумпированного клубка власти в партии, что уничтожение партии и
разрушение наших российских государственных структур отбросило человечество
назад на пятьдесят или сто лет. Социальный эксперимент не окончен и не скомпроме­
тирован. Он, как говорили химики, не чисто был проведен и не получены результаты. И
как бы там ни было, соблазн будет очень велик повторить его еще и еще раз, особенно
в нашей стране. Я все время мучаюсь вопросом: может быть, эта страна — предатель?
Почему она в одночасье предала трехсотлетнюю монархию и тысячелетнюю религию?
Почему она постоянно предавала свои святыни? Почему она мгновенно сдала и партию,
в которой, как в религии, как в церкви, состояло сознательное и активное большинство
несчастного народа? И кстати: если бы кто-то наверху, через разрушение и деструкцию
рвавшийся к власти и к представительству, хотел по-настоящему России добра, разве
он не понимал, что, как ни странно, через партию мы бы скорее пришли к этому рынку.
Прикажи, объясни, организуй общественное мнение, и зашевелится муравейник, пере­
таскивая всю свою кучу на новое место.
Пусть простит меня читатель за невольное рассуждение. Я думаю, что сейчас по
России таких или сходных рассуждений много пишут старики. Но я-то сорвался в
теорию, в которой не силен. Меня больше волновала картина разрушения и ужаса
двадцатых чисел августа.
Кажется, уже в середине октября я проводил свой очередной творческий семинар
не в институтской аудитории в соседстве с неизвестными мне фотографическими
портретами деятелей современной советской литературы, а, как я называл про себя, в
“Саду сверженных идолов”, на площадке, возле здания Новой Третьяковки. Первые два
года своего нового семинара мы со студентами довольно много таскались по музеям,
театрам, кино. Я вообще в воспитании будущего литератора много внимания придаю
“глазу”, умению смотреть и видеть. А для этого нужен навык и кое-что знать. Но здесь,
после августовских событий, когда на Лубянской площади сбросили с огромного
гранитного постамента памятник Дзержинскому (сама по себе меня эта акция очень
интересовала: кто и как эти “стихийные” действия готовит. Это же не вазу снять с
этажерки! Здесь даже кран подъемный, передвижной не подойдет обычный, который
мы иногда видим в городе. Здесь нужна машина с довольно большим вылетом стрелы
и грузоподъемностью. Я не думаю, что такие агрегаты в тот день свободно разъезжали
по центру города. Значит, такой агрегат кто-то на Лубянку пригнал, согласовал, распо­
рядился, дал указание подогнать, а ведь еще надо было все это сооружение состропить,
“сдернуть” с пьедестала, на котором скульптура была укреплена). Снесли памятники
Калинину, Свердлову. В газетах раздались голоса о некоем варварстве по отношению
к произведениям культуры былого. Варварство, что здесь ни говори, было налицо. И
тогда все эти “поверженные идолы” городскими властями были перевезены на Крым­
ский вал и разложены на асфальте, как куски мяса на прилавке торговца. Я сходил,
посмотрел все это, “попрощался” с некоторыми своими иллюзиями и решил показать
ребятам изнанку политической жизни. Мы все повторяем, и история так нас ничему и
не учит. Пусть простят мне этот банальный трюизм. Мы уже снесли памятники нашим
царям в Москве и по многим городам Отчизны. Почему ломали и памятник и пьедестал
Сусанину (а он был изображен вместе с молодым царем, чей режим он спасал) в
Костроме, почему исчезли эти памятники в Нижнем Новгороде, Твери, Коломне? А
почему возникла такая дурацкая и безнравственная мода на чужие пьедесталы сажать
новые памятники! Как будто все это не имеет никакого значения, будто безнравствен­
ный в основе своей поступок способен каким-то чудесным образом превратиться в
поступок нравственный и проповедующий какой-то положительный пример. Вот так и
оказался в Саратове памятник Чернышевскому на месте памятника Александру Второ­
му, а на огромном постаменте, который был возведен накануне трехсотлетнего Рома­
новского юбилея в Костроме и на который должен был быть поставлен какой-то
монархический символ или памятник династии, оказалась дешевенькая скульптура
вождя мирового пролетариата. Господи, а ведь я еще совсем недавно где-то писал о
варварстве и разрушительном невежестве любой революции. Помню, еще приводил
пример с памятником работы Паоло Трубецкого Александру Третьему. С площади
Московского вокзала его оттеснили во двор Русского музея. Вообще цари наши до­
вольно удачно готовили революционный процесс. О, если бы царизм только знал, во
что ему, к примеру, обойдется лишь казнь Александра Ульянова! Будьте милосердны
к поверженным.
Вот об этом обо всем мы с ребятами и поговорили. И заодно нам всем удалось
взглянуть на декорации истории: на выхваченные и разорванные болты, которыми
бронзовый дворянин-поляк крепился к своему гранитному пьедесталу. На эту гулкую
пустоту внутри бронзы, которую никто до скончания веков не должен был рассмотреть.
Сколько же мыслей о живом, сиюминутном, а не о вечном рождают эти поверженные
истуканы! Будьте милосердны к поверженным!
Но уже ко всему спокойнее, философичнее я смотрел на эти мертвые куски былого
в октябре. Памятники, мне кажется, оживить еще труднее, чем умершего человека.
“Лазарь, гряди вон!”. Я хотел, чтобы мои студенты не повторяли моих иллюзий, потому
что с иллюзиями приходят страдания. За свои иллюзии я расплатился в августе, когда

пережил каждый телевизионный репортаж. С поразительной гибкостью телевидение
было готово подготовить общество даже к проскрипционным спискам, и только боязнь,
что в этих списках первыми станут лидеры новой революции, останавливала этих
ретивцев. Какие жуткие дни я тогда прожил! Я слишком хорошо знал по необязатель­
ному чтению исторической литературы, как происходила и готовилась Великая фран­
цузская и Великая Октябрьская социалистическая революции. Я знал о лжи, которой
эти революции сопровождались, о беззастенчивости, о приемах натравливания масс,
о случайностях, которыми все это грозит, о том, что часто решает не истина, а стрем­
ление какого-нибудь лица выглядеть лояльным перед новым порядком. Постепенно у
меня даже возникала мысль, а не уехать ли на время куда-нибудь подальше, даже, может
быть, бросив институт, в котором я тоже предвидел сложности, и тут, видя мою маету
и разброс, будто чувствуя мысли, моя жена сказала: “Поезжай на дачу, поживи, а я
приеду к тебе через несколько дней”. У нее на работе, как и в любой газете, накатывали
свои трудности.
Что и говорить, писатель в лучшем положении, чем остальной народ. В его власти
переделать мир, в котором он живет, реконструировать события, рассчитаться с вра­
гами и установить свою меру справедливости. Оглядываясь на действительность,
нельзя не согласиться, что мир фантазий и вымыслов самый долговечный и устойчи­
вый. Правда, этот мир, как никакой, требует серьезного к себе отношения и преданно­
сти. Писатель с листом бумаги или за пишущей машинкой уже счастлив. Последние
события и обстоятельства жизни выявили, что многие из нас, называвшие себя писате­
лями, на самом деле таковыми не являются. Перестало писательство быть выгодным и
престижным занятием, лишилось оно государственной подпоры, и вдруг в миру обра­
зовалось большое количество коммерсантов, общественных деятелей, издателей до­
ходной литературы и редакторов газет с легкомысленным грубо-юмористическим,
пошлым или даже фривольным содержанием. Очень хорошо, так и продолжайте, жизнь
вывела вас на дорогу призвания. Я полагаю, что и в дальнейшем — не создавай
необразованное государство своей якобы творческой интеллигенции, не закармливай
в ущерб литературе и культуре ее отдельных энергичных представителей, не плати этим
жирным котам искусства баснословных гонораров, а обозначь для всех пишущих и
печатающихся какую-нибудь условную, но достаточную для достойного жития стипен­
дию, — в писателях бы из этих министров и зам. министров, докторов наук, крупных
общественных деятелей, написавших с помощью референтов по книжке, осталось бы
совсем мало. Писательство всерьез и по существу — дело не от мамоны, а жреческое.
Меня всегда спасает от ударов судьбы и обид та область жизни, где я сам себе
господин, где я вершу собственную справедливость и, словно Бог, могу изобрести
вселенную, где звезды и планеты будут, как на картинке, по зубчатым рельсам катиться
по начертанным мною путям. Я-то знал, чем я займусь на даче, мозг уже лихорадочно
и зло работал, я уже про себя нашептывал некоторые наиболее ядовитые фразы. Вот
приеду, полью огород и начну...
Я работаю обычно за машинкой стоя. Всю жизнь мечтал сделать или купить себе
что-то вроде конторки, но не получилось, и теперь, видно, эта моя прихоть так и
останется невоплощенной. На даче я приспособил вместо конторки маленькую и
аккуратную лестницу-стремянку. Как уж она у меня прижилась, я не ведаю, но сделал
ее какой-то замечательный умелец: из дерева, на шипах, с любовно оструганными
ступеньками и верхней площадкой — она как раз по уровню мне по пояс, на нее я и
ставлю свою пишущую машинку. Наклюю две фразы, отойду, как петух, искоса посмот­
рю чего-нибудь на террасе — я обычно пристраиваюсь на террасе, где у меня инстру­
менты и в цветочных горшках растут мелкие шпалерные, похожие на рябину, помидоры —
поправлю, переложу стамески, опять напишу две фразы, подвяжу ветку и снова к
тексту. И внутренне сосредоточен, и через стекла все видно: и кто пройдет по дороге,
и чтр делается в садике. Есть в этой системе какая-то недостаточность, завидую я
писателям, которые, как в бою, садятся — и сразу, неотрывно, два листа. У меня, правда,
без грубых правок, одна-две странички в день.
О, этот мстительный зуд, когда, как на автопилоте, открываешь дачные ворота,
ставишь машину — вот доносим мы сейчас, докатаем и разобьем мы наши писательские
машины, дорвем наши выходные костюмы — в чем будем ездить и что будем носить?
Недавно (ноябрь 1992 года) я покупал автомашину для института. Выбирали в Манеже,
где торгует ЛогоВАЗ, и выбрали “универсал”, “четверку”: чтобы можно было доставить
чемоданы- студентов — у нас в институте довольно много студентов-иностранцев на
коммерческой основе, с этого если не живем, то ремонтируемся, оказываем студентам
и сотрудникам материальную помощь, докупаем книги в фондовую библиотеку. Кон­
сультировал нас специалист с ВАЗа, который признался, что получает шестьдесят
тысяч рублей в месяц — сумма для меня, привыкшего иметь дело с институтским
штатным расписанием, с оплатой профессоров, преподавателей, вахтеров, охранников
по вахте, впечатляющая; это, кстати, в два с лишним раза больше, чем зарплата ректора
института. Мгновенно я позавидовал этому милому и откровенному человеку, но поду­
мал, что ни он с этой своей —фантастической! — зарплатой, ни я со своими 28 тысячами
рублей никогда теперь не сможем купить себе за 2,5 миллиона рублей самую расхожую
модель “Жигулей”. Мы-то, что называется, служивая интеллигенция, мы-то, кого еще
недавно называли солью этой земли. А кто же тогда там, в Манеже, бьется за право
купить несколько “мерседесов”? Надо навсегда запомнить — и без сожаления — это
игрушки не нашего ‘класса. И будет —• так. Приезжаешь на дачу, ставишь машину, как
во сне что-то стругаешь себе на салат, откручиваешь кран, чтобы вода из шланга текла
под яблоню, жаришь яичницу, пьешь чай и скорее, скорее на террасу к стремяночке и
пишущей машинке.
Вспоминая сейчас, как писалась /товесть “Стоящая в дверях”, которую я, точно

помню, начал 25 августа, а уже перепечатал и выбелил 1 ноября, потому что на
следующий день Александр Сегень, заведующий отделом прозы “Нашего современни­
ка”, ее уже прочел, а через три дня (это записано у меня в дневнике) он позвонил и
сказал, что планирует ее на 6-й номер. Потом планы редакции передвинули, я точно
помню, что никакого особенного накала и даже идеи не было. Глубоко в подсознании
был телефонный крикливый звонок военного классика, и путч в Союзе писателей
(положение в стране, в Москве и на телевидении это шло общим фоном). Ну это я так
специфически и пристально за всем слежу. Ну, а так называемый простой народ? Кто
ходил на баррикады к Белому дому? Что чувствовали эти люди? Это уже потом, много
позже, когда повесть была уже написана, я осторожно начал зондировать, и вдруг
выяснилось, что мой сосед, молодой парень, только что окончивший институт, сын
известного адвоката, две ночи провел у Белого дома. И выяснилось, что мой племянник —
один из руководителей знаменитой новой коммерческой фирмы, реклама которой
известна всей стране, — тоже защищал здание Верховного Совета России. Бывший
студент вскоре уехал к своей девушке на несколько месяцев в США, но уже через год,
когда так же свободно и легко, получая валюту и купив фантастически дешевый
госбилет, улететь стало нельзя, он почему-то очень пренебрежительно отнесся к своей
обороне. А мой племянник, возникали у него финансовые трудности или не возникали —
не знаю, в бизнесе об этом спрашивать не принято, вдруг мне как-то признался, что
“был дураком”. Но все это было потом. Тогда, на даче, в первые дни был лишь гнев за
мою собственную испорченную судьбу и жизнь и гнев на этих ушлых при любых режимах
писателей, которые навели расовый порядок в Союзе писателей, выгнав из секретарей
и членов правления двух живых русских классиков: Белова и Распутина. В конце
концов, если телевидение так упорно рассказывает в своих передачах о писательских
делах, то разве не должен о них заговорить и народ? И я начал свою повесть, еще
совершенно не представляя ни что будет дальше, ни чем закончится, почти фельетон­
но: “Как известно, писатели — это люди, выступающие по телевизору”. Кто у меня в этот
момент сидел в подсознании: Черниченко, Ананьев с его “Грозным”, Евтушенко или я
сам?
Несколько дней подряд я наслаждался этой работой. Постепенно определилась и
героиня, от лица которой зазвучал монолог, ибо известно, что роман, да и все осталь­
ное, можно написать — по словам Бахтина и Моэма — в основном двумя способами:
писать от первого лица или с позиции всеведения. Я выбрал это самое первое лицо.
Всю жизнь, как почти и каждому социальному писателю, мне не давали покоя
прототипы. Все кого-то в лице моих героев узнавали. Что за страсть принимать литера­
турные фигуры на свой счет! В лице героини “Стоящей в дверях” Людмилы Ивановны
и моя жена, и близкие друзья сразу узнали одну нашу общую знакомую. На это я могу
ответить, что некоторые внешние черты этой знакомой — молодой женщины, одно
время довольно тесно общавшейся с нашей семьей, — я имел в виду. Если поподробнее,
то в выборе натуры был элемент некоей моей злости и суда над этой женщиной. BepHeef
над ее глупостью и социальной необразованностью. Работая в одной из политических
газет, она почему-то решила, что путч и все, что в это время произошло, — все это
новый передел социальных благ, кто был ничем, тот станет всем. И как тогда, в
семнадцатом, когда образованное дворянство было заменено в решающих звеньях
управления на необразованный пролетариат, для этого нужно было только партийное
сознание и ничего другого: ни ума, ни образования, ни таланта. Достаточно быть
“преданной” душой. Она не понимала, что это совершенно другие процессы, в которых
в первую очередь пострадает она и простой народ. Другим могучим импульсом в
написании моей новой повести был один из моих соседей по даче. Он вышел за два или
три месяца до августа из партии, когда членство в ней уже не могло принести никаких
выгод, и на каждом углу кричал, каким богатым человеком мог бы стать при капитализ­
ме. У этого соседа — он, кстати, был прекрасным, даже выдающимся инженером — как
и у меня, был репрессирован отец, и эмоционально я его понимал, но надо было быть
очень неразумным человеком, чтобы не догадаться, что таким образом, круша и
разрушая государство, в “культурный” капитализм мы никогда не попадем. В это время
мой сосед начал поговаривать об ответственности коммунистов, о некоторых мститель­
ных шагах по отношению к ним. Сосед, кстати, докричался, горячо приветствуя в
августе происходящее, не видя, что здесь совершается некая игра, долженствующая
разрушить огромную державу и наработанные заготовки на будущее, не видя, что
платформа социальных гарантий, которые должны страховать его жизнь и старость,
разламывается; в последнее время он запел совершенно другие песни. Мне очень
грустно, что я оказался тогда провидцем, и лучше бы этого не было, но тогда, стоя за
пишущей -машинкой, я отвечал двум этим своим оппонентам и из их недальновидности
варил свой суп. Они будто шептали у меня над ушами, для них, в силу того что я
значительно лучше в это время жил, я был сын режима, и теперь они хотели моей крови.
Конечно, в том, что я написал, есть большие преувеличения. И в том образе, который
я сочинил, очень многое привнесено со стороны, и никакого отношения не имеет этот
образ к молодой и несчастной женщине, история которой послужила отправным толч­
ком для всей картины. Ведь сколько здесь было мною придумано! И ее походы по
ночной Москве к Белому дому, и ее кавказский любовник, и ее сосед и мнимый отец, и
ее страсти. Может быть, несочиненными остались только ее раздувшееся самомнение
и редкостная мещанская амбиция. Но это последнее свидетельствует, что простому и
бесхитростному человеку труда нелегко уживаться вместе с интеллигенцией, от кото­
рой он уродливо воспринимает самые ее отвратительные и ханжеские черты.
Вот как в пылу своих фантазий, сражаясь с химерами, почти отрезанный от жизни,
стараясь не слушать радио — его быстро перестраивающийся ретивый голосок поса­
пывал с чужих участков — не включая телевидения, проводил время между огородом

и пишущей машинкой. Мир для меня застыл, и я как бы судил недавнее прошлое. Если
бы при помощи пишущей машинки вообще можно было перестроить историю! Любая
фраза, которая в повести для читателя оказывалась и проходной, для меня была полна
своего смысла. В каждой я отвешивал какие-то оплеухи, прятал некие подтексты и
раздавал удары. Жизнь продолжалась. Мошка вилась около лампы. Уже вырабатывал­
ся даже некоторый план повести, куда должен был войти и телефонный звонок. А ради
чего, собственно, я ее писал? Писатель мстительное существо, и, видимо, в широком
смысле мстительность эта лежит в основе его таланта.
Наконец, приехала, как отважный связной между мной и миром, на дачу жена. Она
выдернула меня из сомнамбулического состояния и — собственно, здесь я и подхожу
к основной теме — передала, что звонил Владимир Иванович Новиков, проректор,
просил выступить меня 1 сентября, в день начала учебного года, на студенческом
митинге, но предварительно позвонить. А я-то думал, что все обо мне забыли, и мне
тихо и незаметно удастся бочком, бочком просуществовать, а дальше будет видно.
Сейчас, когда уже прошло почти полтора года с августовских событий, я до сих пор не
могу понять того ужаса, который внезапно на меня навалился, в чем причина? Только
ли в ожидании 37-го? Но ведь это было теоретически невозможно, откуда у нас
Президент, почти все члены Верховного Совета, члены Верховного Суда, разве свою
карьеру делали все они не через партию? Я в этом смысле белая овечка, потому что
моя писательская карьера — это плод стоицизма и настойчивости в том мире коррум­
пированной литературы, который ныне еще не исчезает, но видоизменяется. Нет, у меня
было еще одно соображение, сейчас я понимаю, довольно смешное, которое тем не
менее имело значение. Я был твердо уверен, что в дни путча мой телефон прослуши­
вался. А значит?.. Это могло значить все что угодно. Это мое соображение связано
было вот с чем. Я прекрасно знал, что исключительно замечательный главный редактор
популярного журнала, с которым я разорвал отношения, был в дружбе с А. Н. Яковле­
вым, другим Яковлевым — Егором и массой других энергичных людей, ощущавших себя
демократическим содружеством, которые действительно, собравшись, довольно легко
смогли бы перемолоть меня на своих жерновах. Я понимал, что особенно петушиться
мне не надо, но и нечего скрывать и, практически, нескольким близким друзьям,
которые мне в те дни звонили, я рассказывал грустную историю и заметил, что каждый
раз, когда я называл одну фамилию, мой телефон начинал себя странно вести и чаще
всего отключался. Отключался по фамилии. Это уже потом я узнал, и об этом вроде
даже писали газеты, что московская телефонная сеть в дни путча нашими оперативны­
ми органами была заведена на фамилии руководителей неудавшегося переворота и их
присных. Звучала фамилия, скажем, Янаева или, скажем, Шенина и — пожалуйста! —
отключался ли там телефон, чтобы не дать возможности координировать действия
“государственных преступников”, или велась по-русски, с падением напряжения в
электрической цепи, запись. Для современной техники эта задача элементарная.
Ах, как все кажется простым и безмятежным сегодня. Ведь можно только посмеять­
ся над страхами немолодого человека, над его мнительностью. Но повторяю, мнительность-то эта была на генетическом уровне. Мальчиком этот человек помнил, что он —
сын и внук людей, сидящих “за политику” в тюрьме. А как там называлась самая
популярная статья в нашем уголовном кодексе? 58-я — мы эту цифирку помним с
детства, как и самый первый номер своего домашнего телефона — и означала она
“измена родине”. И отсюда формула — “сын врага народа”. А впрочем, чего я верчусь.
Я боялся — шабаша на улицах, анонимного письма в почтовом ящике, списка для
“интернирования” в Сибирь или на другой лесоповал, какой-нибудь коллективной
выходки в институте, какого-нибудь коллективного письма и отречений, каких-нибудь
действий, которых я не разделяю и где мне надо будет заявить о своем особом и личном
мнении. Здесь уже ничего не поделаешь, и как я уже об этом говорил, писатель
кормится со своего внутреннего мира, со-своей души, и уж ее-то он должен беречь, как
музыкант драгоценную скрипку. В этой гипотетической ситуации отмолчаться было бы
невозможно!
Я благодарен Владимиру Ивановичу, что здесь он, наивный человек, на торжествен­
ное начало учебного года вытащил меня: какой-то комплекс неуверенности был сразу
сломан. Я не предполагал, как это будет происходить, не ведал расстановки сил в
институте, не знал, что уже на следующий год эту церемонию придется проводить мне.
Я не прикидывал своей речи, когда приехал в Москву, но, забежав на квартиру пере­
одеться, на всякий случай написал заявление на имя ректора Сидорова Е. Ю. с прось­
бой освободить меня от обязанностей старшего преподавателя по собственному жела­
нию. Это заявление, которое лежало у меня в боковом кармане пиджака, делало меня
спокойным и уверенным в себе. Как у любого русского человека с жертвенностью
характера, у меня всегда был под рукою ход, который позволил бы мне уйти от обид и
возможных оскорблений.
Все оказалось мило, традиционно и по-своему душевно. И студентов собралось,
рассказывали, больше, чем в обычные годы, были и преподаватели. Наш институтский
парк, в осенней листве, с желтыми прочесами, стоял как никогда красивый. Все,
наверное, как обычно: какой-то плакатик с упоминанием дня начала учебного года и,
значит, дня письменности, микрофон, цветные рубашки и солнце, тени на стелах
яковлевского (отца Герцена) особняка. Первая встреча с коллегами тоже никаких
новых эмоций не принесла.
Мариэтта Омаровна Чудакова, невысокая женщина, одетая в тот день во все лило1
вое, как кардинал. Для меня, имея в виду мою страстную любовь к Булгакову, она всегда
интересна. С ней меня связывает одна маленькая история: она была внутренним
рецензентом “Имитатора” в “Новом мире”. Я еще не знал, что она самая горячая
демократка, а точнее — антикоммунистка и поклонница новой администрации. Она

была мне симпатична. Мы с ней поболтали и раскланялись. Был Евгений Аронович
Долматовский. Это первый выпускник института и, вместе со Львом Ивановичем Оша­
ниным, всегда поочередно несет сентябрьскую вахту: если один год Евгений Аронович,
то другой сентябрь Лев Иванович. Евгений Аронович позднее будет горячим моим
сторонником на выборах ректора. Я люблю этого старика, в судьбе которого тоже,
наверное, много занятного. По радио в свое время часто гоняли его поэму “Доброволь­
цы” — о строителях Метростроя. “Проходчик первый Лазарь Каганович ведет в метро
рабочие полки”. Это оттуда. Самопровокация, аберрация исторического зрения, пра­
вила игры эпохи? Отцом Евг. Долматовского — это из рассказов одного моего друга,
адвоката — был известный правовед, московский профессор, человек в московских
кругах любимый и популярный. Говорят, в определенный период молодой поэт вынуж­
ден был отказаться от родства. Но пусть покойники судят своих мертвецов. Мы начи­
наем свой семинар с 10 утра, и до того, как сойдутся вечно опаздывающие студенты,
болтаем обычно о нравах нового времени. Я, повторяю, люблю этого старика, и судья
каждой биографии — собственная совесть.
Еще здесь Женя Сидоров — наш улыбающийся и романтический ректор. Демокра­
тичен и мил. Я, правда, знаю за его демократичностью жесткость и неуклонность
собственных решений. Он довольно спокоен, особенно не суетится и не заискивает, у
меня от души немножко отходит, в конце концов мы с ним оба выпускники одной и той
же Академии общественных наук при ЦК КПСС. Он выступает — не помню, в начале или
конце митинга — не помню его основных мыслей, но есть один пассаж, который меня
настораживает. Евгений Юрьевич говорит, что, дескать, сегодня вместо традиционного
возложения цветов к Кремлевской стене, где замурован прах А. М. Горького, имя
которого носит институт, заказаны автобусы, и ребят провезут мимо Белого дома, на
цоколе которого еще сохранились от августовских дней подписи и плакаты, и они
возложат цветы на месте гибели трех своих сверстников: Кричевского, Усова и Комаря.
Внутренне соглашаюсь с тем, что писатель должен владеть современной ситуацией
и знать сегодняшние исторические реалии. Мне труднее согласиться с тем, что одно
меняется на другое. Очень уж скоро полетел в чужом фарватере оптимист-ректор, мне
это не по душе. Может быть, тогда я подумал: я бы, пожалуй, поступил иначе.
К моему удивлению, М. Чудакова, полная, наверное, различных литературных ассо­
циаций и параллелей, говорит о политике — она несколько дней провела у Белого дома.
Может быть, если бы у меня были такие воспоминания, я бы тоже все время говорил о
своей причастности к историческому событию. Она известный литературовед, человек
знаменитый, ей можно говорить о чем ни возжаждет душа. У меня в голове сидит тоже
несколько тезисов моего выступления. Я вслушиваюсь в чужие речи и все больше и
больше утверждаюсь в полудомашней заготовке — но здесь уже и первые выводы из
моих уроков. Свое выступление вслед за Мариэттой Омаровной я так и строю: при
любых изломах политической почвы дело писателя — это его писательская работа, где
в первую очередь умение прислушаться к себе и ухватить колебания собственной
совести. Вот где база для жизни и, если хотите, борьбы. Вырастить и проанализировать
эти первые движения. И тут же у меня всплыла в памяти одна цитата из только что
прочитанных мемуаров Зинаиды Гиппиус. Книга вышла на русском языке в грузинском
издательстве “Мерани”. Мысль у Гиппиус такова: не стремитесь, участвуя в историче­
ских событиях или наблюдая их, записывать крупное, большое. Это запишут и без вас.
Пишите мелочи, которые вы знаете и которые вас окружают. Произношу, сразу вижу в
студенческой толпе несколько согласно кивающих мне голов. Понимаю, что многие из
ребятишек прочли уже и эти воспоминания писательницы. Внутренне чувствую, что
говорю удачно. Человек всегда остается человеком. Кончается митинг, кончается и
меняется мое настроение, куда-то уходят первые страхи. Возвращаюсь домой, напро­
тив остановки 15-го троллейбуса, на котором я доезжаю до Кропоткинских ворот, на
институтской стене две мемориальные доски: здесь жили когда-то О. Мандельштам и
А. Платонов. Осенью и зимой, проходя мимо этих досок, я обычно приподнимаю шапку:
мой внутренний ритуал. Летом на мгновение про себя сосредотачиваюсь: судьба писа­
теля!..

Глава вторая
Литературная память самая холодная. На тех
немногих “литературных похоронах”, на которых
я бывал (и никогда не любил), меня поражало, до
чего идущим за гробом — никакого дела нет до
лежащего умершего. Разговоры, “свои дела” и у
“выдающихся” заботливая дума, что он скажет на
могиле.
В ас. Р о за н о в

Личная и отчасти саморазоблачительная

А

х, как писатели не любят насильственно прекращать уже вызревшую в уме работу.
Глубинный духовный опыт уже свершился. В Кельнском знаменитом соборе в алтар­
ной зоне, законченной лет так за триста до завершения центральной, может быть, самой
трудоемкой части здания, на мозаике пола есть такая картина. Святой: длинная вели­
чественная одежда, а в руках макет этого собора, в точности достроенного по этим
самым чертежам и предварительным эскизам уже в эру электричества и подъемных

кранов. Итак, духовный акт уже свершен, нужно только время строителя-каменщика,
чтобы кирпич за кирпичом возводить стены и выкладывать купол. В процессе конкрет­
ного строительства, конечно, возникают изменения и новые идеи, но все это, по сути,
детали, украшения, части целого. А ведь хотел я написать скромную книжечку о
писательском мастерстве. Собирал цитаты, был даже замысел отдельных глав: “слово",
“метафора", “сюжет", но как внезапно все изменилось и наверняка будет меняться,
потому что начинал-то я эти страницы свободным писателем и свободным человеком.
Да и разве когда-нибудь я мог предположить, что окажусь избранным по самой что ни
есть демократической процедуре ректором Литературного института. И значит? Это
значит, что за все надо платить и когда-то свободный человек будет, хочет или не хочет,
писать записки ректора, и административная суета выгрызет часть сердца, и неизвест­
но, сможет ли этот свободный в прошлом человек и свободный художник снова, как он
мог, вернуться к прозе. Но ректор, предвыборная борьба, сюжеты избрания — все это,
наверное, в будущем. А пока по инерции прежних дней, по старому фундаменту, по
прежнему эскизику чертежа... Что там мы собирались рассказать о романе?
Два чувства испытываю я, заканчивая очередной роман. В моей технологии, обычно
довольно стройной, когда роман строится хотя и без особого плана, но все-таки
довольно последовательно, так сказать, от фундамента к крыше, есть еще всевозмож­
ные доделки, внутренние перепланировки, которые я оставляю “на потом". Этаж уже
готов, но для полного удовлетворения строителя необходимо прорубить еще одно окно
и возвести внутреннюю лестницу. Строитель и хозяин без этого окна и лестницы дома
не видят, но все равно пропускают, торопятся закончить общий чертеж, возвести
крышу. Кое-какие недоделки, потом, потом. И вот первое чувство, которое, как жерт­
венный дымок, вьется над неоконченным романом, это. боязнь заболеть, потерять
творческую силу, прервать строительство, не дописать сочинения. Может быть, у
целого поколения людей есть некая брезгливость по отношению к уродливому недострою с проваленными дверными проемами и неряшливо обломанными, как челюсть с
гнилыми зубами, стенами без должной ровности и облицовки. Все это, хотя основная и
самая трудоемкая работа сделана, без смысла и красоты завершенности. То ли цирк,
то ли прачечная!
Я лично помню два таких здания, которые еще ребенком поражали меня очевидной
нелепостью своего недостроенного существования. Это два “колодца", два “колизея",
стоявшие один — на Цветном бульваре и через двадцать или тридцать лет превратив­
шийся в кинотеатр “Мир", и такой же недострой стоял на Твербуле, напротив Театра им.
Пушкина. На этом месте, тоже лет, наверное, через 30, возник новый МХАТ.
Во втором чувстве почти столько же внутренней паники и боязни: “навсегда"! Что
и в первом! При всем самоуниженном комплексе несовершенства и неполноценности
новой работы, уже по мере того как дело идет к концу, возникает грустное: “все
кончилось", “это последний раз!". Возникает даже некоторое печальное восхищение:
о, эти своды и сверкающие шпили твоей новой конструкции, о, струящиеся анфилады
комнат и полумрак торжественных залов! Строитель и архитектор, ты все отдал послед­
ней постройке, твое воображение иссякло и тебе никогда больше не дано попарить и
покувыркаться в упругих струях творческого полета. Прощай, жизнь, прощай, голубь!
Помню, в какой растерянности я пребывал после публикаций и общественной
волны, случившихся после “Имитатора". Что дальше? О чем крутить следующую штуку?
После очередной крупной вещи я прячу для себя, маскирую свою духовную непри­
каянность, бросаясь или в публицистику, или к написанию мелких вещей. Здесь не так
мощно силовое поле поглощенности, здесь можно вылезти из-под колпака замысла и
пожить самому. Что после “Имитатора"? Скромный пустячок — “Незавершенка", не­
большая повесть с любимой мною вязко-ползучей композицией, где один эпизод как
бы следствие другого; мир зациклен, одно это рождает другое, и следствие следует
прямо в затылок причине. Бабка, пропускающая в баню, найдя возможность пропускать
к себе, в отделение, клиентов без билетов и очередей — честная, хорошо оплачиваемая
инициатива, — сопротивляется ремонту и реконструкции бани. Просто какая-то пере­
стройка и судьба ее творцов. Ведь писалось-то все в 1986-м году! Здесь все было
просто: социальный импульс, а дальше было дело техники; легонько, почти на уровне
штампа, нащелкать судьбы и “стечение обстоятельств". Дочь этой бабки, чадушко,
директор бани — будущий зять, самоотверженность в отстаивании “мово", “кровного".
Сейчас вспоминать все это грустно.
После “Имитатора" и какого-то регионального, бокового успеха “Незавершенки"
надо было браться за что-либо крупное. Так как все же появляется импульс? Из
привычки профессионального труда, конвейера высказывания, или все же это загодя,
глубоко сидящая обида?
Практически, хотя, наверное, все, что я скажу дальше, по-фрейдистски скучно, во
всем, что я написал, присутствуют: детская обида и моя коротенькая, куцая юность. Ох,
как хочется по-новому, второй раз распорядиться судьбой, все переделать, перекроить
и заставить справедливость, как ты ее видишь, заняться жизнями друзей и врагов.
Своим ученикам, совершенно не смущаясь проекциями, которые могут возникнуть
у них в головах, я всегда объясняю, что в первую очередь именно это чувство, “спра­
ведливость судьбы" в первую очередь ведет писателя. Как бы чувство, знакомое
многим из нас по детству: я умру, буду один, холодный и обиженный вами лежать в гробу,
а вы все будете обо мне сожалеть и плакать. Подразумевая, конечно, что этот умерший
за всем каким-то образом будет наблюдать. Вот писатель каждый раз и укладывает
себя, чтобы посмотреть на реакцию окружающих себя, в гроб. В первую очередь он
плачет и сожалеет над собой. Но и — не будем забывать — судит себя, поднимает муть
и тину из глубины своей души и провеивает сор.
Бывший советский писатель, даже самый удачливый, весь должен был держаться

на компромиссе. Естественно, я имею в виду компромисс житейский (отношение со
своим, как это ни диковато звучит, писательским начальством, от него ведь подчас
зависело глобальное — “не пущать”), бытовой (добрые отношения с обслуживающим
писательскую жизнь персоналом: Литфонд с его путевками в Дома творчества, где
легко было отсидеться от гвалта жизни), подчас и компромисс творческий. О, это
плановое хозяйство, точно и заранее переименовывающее все и вся. За сколько-то лет
вперед надо было договориться скромному, но имеющему все же некоторые связи
писателю с издательством, чтобы запустить в производство свою книгу. Название
романа надо было внести в синодик редакционных планов за пять или шесть лет, когда
в лучшем случае замысел еще смутно брезжил, а сам роман, свернувшись уютным
колечком, еще спал на донышке чернильницы. Вот почему у одного произведения были
у меня по два названия, а книжка часто переименовывалась, внося путаницу в библи­
ографию и читательские памятливые головы, вообще каким-либо иным макаром, со­
вершенно не связанным с заголовком произведений, собранных под ее обложкой.
Такая путаница, кстати, возникла с моим романом “Временщик и временитель”.
Роман этот печатался в “Знамени”, когда жизнь и пристрастия не развели меня еще
с редакцией и ее главным редактором Г. Я. Баклановым. Ему я многим обязан и
признателен, но пишу авторучкой имя его утром, ибо, написав это имя вечером, уже
буду плохо спать. Уже тогда, когда я еще только принес этот роман в журнал, я уже знал
его единственное и отвечающее замыслу название “Временщик и временитель”. Два с
университетских времен друга, два служащих, один начальник-бюрократ (подождем,
повременим, бумага должна отлежаться), другой временитель-прислужник, раб и вы­
полнитель указаний. Кто где и кто за кем? Их определения постоянно меняются. Были
ли у романа в то время художественные достоинства? Но определенная политическая
острота и некая опасность для журнала, для этой остроты имелись. И вот тогда хозяин
и господин журнала и распорядился: сократить заголовок в два раза. “Временитель”
туманно, загадочно, но безо всяких сегодняшних аллюзий, а кого там автор в своем
романе имеет в виду под временщиком — неизвестно. “Временщик” — слово опасное,
уложить пока слово в запасник.
Но пока я еще писал роман, пока первые страницы обжимались и проклевывались
пишущей машинкой, издательские планы уже проходили свои инстанции: “Срочно,
срочно, — говорила мне по телефону моя редакторша Г. С. Кострова из “Молодой
гвардии”, — срочно, Сергей Николаевич, если вы хотите, чтобы позиция в июле
осталась за вами, надо немедленно название книжки5*. Каждый, наверное, знает то
состояние, когда его ум трещит и сыплет искры, как электронная машина. Почему
только тогда в моей квартире возле телефона не вспыхнул пожар, но тем не менее я
все мгновенно прикинул: и состав книги — два романа, один новый, над которым
работаю, и предыдущий, “Имитатор”, — и название этой книги, по новому роману, над
названием которого я еще не размышлял, но самым приемлемым мне показалось
“Гладиатор”. “Гладиатор”, “Гладиатор”, — кричал я в телефонную трубку, а про себя
думал: “Ну заголовок-то я в последнюю минуту заменю”.
Наверное, все мы состоим из благих порывов; естественно, заголовка книжки
изменить мне не удалось, потому что книгоиздательский план, по которому согласо­
ванно, как было и положено при плановом хозяйстве, разбирались тиражи “Книготор­
гом”, был свят, и количество экземпляров должно было соответствовать “номенклату­
ре”. Так и получилось у меня, что один и тот же роман в сознании читателя — я проверял
это неоднократно — оказался под тремя разными именами: “Временитель”, “Гладиа­
тор”, “Временщик и временитель”. Почти аналогичная ситуация возникла и со следую­
щим моим романом. Заявку я писал в издательство “Современник” на “Эффект близне­
цов”, имея в виду знаменитый пример, иллюстрирующий Эйнштейнову теорию относи­
тельности, — два близнеца, и один из них летит на космическом корабле, а другой
остается на Земле... Меня вообще интересует двойственная, так сказать, парная жизнь
одного и того же человека. Собственно, ведь и сам человек это некоторая пара: душа
и тело, и согласия здесь часто не бывает.
Два друга в одной комнате университетского общежития, а потом и в разных
весовых категориях в одном административном коридоре, человек, имеющий одну суть,
а демонстрирующий другую — все эти близкие немудреные формулы, ставшие моей —
если писатель так может сказать о себе — романистикой, все это лишь схемы, сугубая
интерпретация внутренних стимулов и желаний. Но где же стимулы истинные? В каких
безднах подсознания угнездились они? Я часто задаю себе вопрос: для чего я стал
писателем? Конечно, одна половина ответа на этот вопрос лежит в бытовом и искрен­
нем: “не знаю”, “так распорядилась судьба”. Может быть, даже — с завышением на
собственную искренность и суровым отношением к своему “не знаю" — было престиж­
но, единственный вид деятельности, который во время моей молодости давал призрач­
ное ощущение независимости и свободы, а потом словил свой кайф, стало хорошо,
втянулся — но ведь не из-за собственного мстительного характера? Однако, когда я
внимательно вглядываюсь внутрь себя, когда наблюдаю за своими уже давно не пишу­
щими, не служащими на телеэкране товарищами по цеху — так заяц петляет по пороше,
совершая прыжки, — как заклинанье твердящими: я писатель, я писатель, мое дело
ощущать идеи, вызревающие в обществе, — я думаю: что-то здесь, и в этих, и в моих
собственных утверждениях, нечисто.
Совсем не верю, что в “Имитаторе” я хотел описать и разоблачить некоего извест­
ного художника. Сознаюсь честно, хотя окружающие говорили об этом мастере: “кич”,
“дешевка”, “примитив”, — сознаюсь честно, хотя и сам я, если и не понимаю, то люблю
и сложный строй и многоголосицу в живописи, и знаменитый “Черный квадрат” Мале­
вича увидел почти на 25 лет раньше, чем основная публика, — мне нравится этот кичист
и примитивист, он мне близок своим строем и некоторыми — когда в своей живописи

не говорит очень уж громко — идеями^ Ничего я заранее не хотел изобразить и ничего
сатирически осмеять. Это окололитературный народ, преследуя свои цели, распоря­
дился об этой насмешке.
Только ненависть, только давняя и закоренелая злоба к обстоятельствам, в кото­
рые я попадал не раз, руководствовали подчас мною.
Помню удивительное чувство стыда, которое я испытал в молодости, почти в
детстве от одного своего Ь принципе безобидного поступка. Но как и любое сложное
чувство, чтобы передать его здесь, надо привести множество разнообразных причин и
векторов разнообразных сил, из которых оно, собственно, и сложилось. С чего начать?
С ареста отца — почти банальной детали в быте моего поколения и литературной
фактографии. Я уже достаточно много об этом писал, даже до некоторого стыда за эту
повторяемость перед собой, а вот постоянно все кружу и кружу вокруг этого сюжета и
жизненнообразующего эпизода и моей литературы и моей биографии. Может быть, и
не так сильно эпизод этот у меня обсосан в литературе, как в сознании, и мне просто
кажется, что я все время кружил вокруг него? Как фрейдистская, родовая травма. Ну,
стыд и детский позор во дворе — “мой папа в командировке”, и шестилетние, уже
проинформированные мстительными родителями сверстники дружно отвечают на эту
невинную информацию — “а мы знаем, твоего папу арестовали”. Ощущение второсортности при поступлении почти в любое учебное заведение, ожидание вполне невинного
для спрашивающего, но опасного для тебя вопроса о родителях — а не отсюда ли
начался страх перед жизнью и обостренное чувство предательства, которое могут
совершить по отношению к тебе. А разве отец в жизни мальчика не та башня и крепость,
под защитой которой вызревают и смелость, и честь, и мужской активный характер? О,
эта тоска о сильной и крепкой мужской ладони, в которую ты можешь вложить свою
ручонку!
Если Достоевский говорил, что двух детских сильных впечатлений достаточно,
чтобы написать роман, — и я совершенно с ним согласен, — то в “Соглядатае” одним
из них стало мое детское переживание. Вкратце опишу его так: я шел по улице и вдруг
сравнительно недалеко от моего дома увидел идущего так же, как и я, по тротуару, по
свежему снегу, генерала в шинели, папахе и брюках с лампасами. И что делает школь­
ник, бредущий с портфелем, оттягивающим плечо? Он хитроумным образом пристраи­
вается к генералу на такой дистанции, чтобы со стороны было видно, что вроде бы этот
несчастный мальчик имеет к высокопоставленному военному какое-то отношение —
то ли сын, то ли внук.
Вот это-то потерянное чувство сыновности, вот эти сложные отношения с отцом:
родная кровь, детство — с одной стороны, и, если желаете, источник мучений: “враг
народа”, человек, который тебе испортил жизнь.
Я по натуре слабый и жалостливый человек. Мне свойственно вникать в обстоятель­
ства, понимать другого, с иными устремлениями, человека. Я готов скорее согласиться,
нежели возражать, и все же многими замечено, как сильно в том, что я пишу, несогласие
с моей биографией и семейными, порою доведенными до ярости, мотивами. К этому
замечанию у моих оппонентов есть основание, но это далеко не так. Как-то я писал, что
не люблю отца, и приводил аргументы этой нелюбви. Здесь было много причин, но в
основном — горячо любимая мною мать, которой, как мне кажется, он испортил жизнь.
Время, которому мы все так верили, испортило. Теперь и отец умер, вернее, погиб под
колесами московского, летящего, не разбирая дороги, троллейбуса на Ленинском
проспекте. Вообще-то отец не очень долюбливал светофоры, любил переходить улицы
и площади не по переходам, а наискосок. Мотив и обстоятельства его смерти довольно
подробно описаны в “Соглядатае”. И здесь опять новая проблема: документальная
правда, перечеркнутость правдоподобия и вымысел. Но главное — импульс, что руко­
водило автором, когда он брался за перо. А все то же: мстительно навести некую
справедливость и, если хотите, простить окружающих.
-Ах, эти счеты с прошлым! Как они кипят и в сегодняшнем дне.
Жизнь так удивительна, так часто она драматизирует жизнь писателя до немысли­
мых катаклизмов, а писатель все вертится в двух-трех эпизодах своего далекого про­
шлого и родственных обидах сегодня.
Мне, конечно, не хочется для широкой публики описывать перипетии моих семей­
но-родственных отношений. Но довольно часто получаю я уклончивые реприманды от
дальней какой-нибудь своей тетки, внучатой племянницы или двоюродного брата.
Претензии всегда сводятся к одному: очень уж я круто, дескать, обращаюсь с роднею
в своих сочинениях. Да, грех есть...
Вообще писатель — и здесь один из импульсов его работы — писатель не всегда, и
это в природе человеческой и в целом деликатной человеческой натуры, — не всегда
может высказать прямо в глаза то, что он думает о том или другом человеке. По своей
природе я вообще человек робкий, но довольно наблюдательный, и обычно вижу в
человеческих действиях многое из того, что обычно исчезает из обзора непрофессио­
нального наблюдателя. Кому это выгодно? В чем причина? Мой мозг почти автомати­
чески высчитывает не всегда невинные мотивы самых иногда внешне невинных поступ­
ков. Я даже не могу впрямую сказать, когда вижу, как меня почти обманывают. В этом
случае я почти всегда отбиваюсь эвфемизмами, намеками, чувствую себя неуютно.
Другое дело —■ дать отпор прилюдно. Я долго подчас терплю обидчика или хвата, но
при народе, хотя обычно в несколько юморной форме, говорю этому обидчику, жулику
и неправдолюбцу в глаза вещи довольно справедливые, а потому жестокие. Коплю,
коплю, мучаюсь, сердце начинает болеть, а возникает благоприятный и подстерегае­
мый мною случай, выпаливаю. Может быть, опять мстительный мотив? В моем собст­
венном сочинительстве это случается довольно часто, хотя, конечно, — это довольно
объективное наблюдение — до мелочевки не опускаюсь, мягкие обиды до глубин души

не доходят и там не взрываются стремлением высказаться. Тоже, между прочим, тема
для микроисследования. В свое время я полгода прожил в Заполярье, работая лесни­
ком. Сколько здесь было приключений! И ночные марш-броски через заледеневшие
озера, и браконьеры, и бобровые запруды, и глухариные токовища, и полярное сияние,
крутящее свою колесницу прямо над головой, и собаки, каждая со своим характером,
и туристы, со своими бедами, и роман, отблеск которого лег на всю мою жизнь, с
перепиской и своими северными страстями, — о, сколько всего пронеслось, а вот ни
одной странички прозы не состоялось, я боюсь, что вообще упоминаю об этой странице
своей биографии впервые. Так что же надо, чтобы возникла проза?
Недавно я читал новый рассказ своего ученика. Он показался мне усложненным,
чуть манерным, но таинственным. Это были какие-то воспоминания детства и юности,
потом два брата-близнеца. Герои становились старше, менялись ракурсы их отношения
к жизни. В рассказе были детали слишком красивые — для моего вкуса это противопо­
казано: морская раковина, соль на валунах, прилипший к загорелой коже песок, а потом
курортный берег, бокал, вино, любовь-измена. Но у моего ученика, как я знал, никогда
не было брата-близнеца. Лирическая придумка. Но все же почему-то этот рассказ долго
звенел у меня в душе после чтения. Вот и сейчас до болезненной осязаемости вспоми­
наю: бокал, песок, прилипший к мальчишескому бедру, гудящую прибоем раковину.
Какой-то щемящий, долго дрожащий отзвук оставался после этих в оощем-то довольно
манерных страниц. В чем их тайна, я долго размышлял, а потом и допросил своего
ученика. И вдруг в этом устном рассказе через всякую чушь промелькнуло: детство, и
зависть, и восхищение основного героя (автора) своим двоюродным братом-крепышом. Лидер и его тень. Личное, кровное, родственное.
Иногда я пытаюсь встать на место своих родственников. Вот в театре им. Гоголя в
Москве гремит родственная разборка в моей пьесе “Сороковой день”. Бой из-за наслед­
ства после смерти инвалида войны. Кое-что похоже: мой отец тоже погиб под колесами
троллейбуса. Моя мачеха, спокойная, холодная и рассудительная женщина, но разве
она холоднее и прагматичнее любой русской бабы, борющейся за свою дочь, семью,
спокойствие в семье. Выведены схемы отношений и расстановка сил в нашей семье,
есть некоторая горечь за собственное детство брошенного ребенка. Все остальное,
как и положено, в ней круче, злее, стремительнее, акценты смещены. Мачеха в ней
суровая сегодняшняя прагматичка, без света в сердце, покойный, на сороковой день
после гибели которого и собралась семья, порабощен своей новой женой и жизнью.
Он симбиоз некой домработницы и кухонного мужика. Он щит и доставала, который,
пользуясь своими льготами, может пройти везде без очереди и выхватить дефицит. Это
в пьесе. Но разве в моей семье хоть раз возникали какие-либо прения из-за мелкого
барахла? Разве я не понимал, что моя мачеха взяла в свое время на себя нелегкие
обязательства дохранить жизнь и закрыть глаза не очень и не очень молодому челове­
ку? Разве не с честью и достоинством берегла его последние годы? Но как, дескать;
плохо видящий человек попал на улицу зимой, как, дескать, это я восклицаю в пьесе,
его выпустили из квартиры? Ну что же, сделаю одно из самых серьезных в своей жизни
признаний. Это тоже, конечно, мой домысел, но, может быть, и правда, и тогда-то еще
и покаяние. А как бы по схеме — на кого бы ни перегружал, я вижу, что виноват в смерти
отца лишь я один. Я не позвонил ему 19 декабря, в день его трагической гибели. Я не
позвонил ему 18 декабря, в день моего рождения, когда, может быть, он звонил мне, а
я суетился — на рынок и в магазин — вечером надо было встречать гостей. А 19-го он,
как всегда, ходил в поликлинику, заходил в магазины — мы живем уже много лет
практически рядом, в десяти минутах ходьбы друг от друга, но через Ленинский про­
спект, — но он решил перейти этот проспект не только напротив магазина ^Польская
гвоздика”, но и напротив короткого проезда, ведущего к моему дому. Я никогда и
никому об этом не говорил, но у меня все же есть ощущение, оно возникло сразу же
после этого трагического известия, что он шел не в кулинарию, а домой к своему
взрослому, к своему пятидесятилетнему непутевому сыну. И теперь вопрос: могу ли я
кого-либо судить, имея на душе такой грех?
Для меня нужно, для моей прозы, чтобы засветился в ней огонек страстишек, некое
глубинное шевеление духа, вопросы и ответы совести. Внешние обстоятельства здесь
не работают. Поясню еще примером самым последним, но сначала не о самом импуль­
се, а об его, так сказать, материальных воплощениях. Это будут последние признания.
Я где-то читал, чта Дюма-отец путался в своих героях, забывал, что они у него где-то
в середине романа сражены пулей, отравлены ядом, умерли от .горя смертью благород­
ных отцов и несчастных любовников. Как маленький профессионал великого профес­
сионала, я его могу понять. Жизнь довольно объемная вещь, голова как атомный
реактор, раз войдя в режим, работает постоянно, тени сменяют одна другую, и уже ты
начинаешь путаться, что у тебя в романе, что позже в замысле, что уже совсем отжито.
Отжитое, зафиксированное и написанное имеет мрачную тенденцию быстро забывать­
ся. Я иногда с неподдельным интересом листаю старый рассказ и удивляюсь: неужели
я написал, неужели я придумал? Дюма, чтобы не путать и вести бухгалтерию персона­
жей, говорят, ставил на стол куклы, изображавшие мушкетеров, королей и благородных
отцов, и по мере их сюжетной смерти аккуратно, дабы не путались в быстролетящих
строчках, запирал в шкаф. Моих персонажей значительно меньше, я держу их в памяти,
обычно называю именами хороших знакомых, друзей и родственников. Впрямую имен,
конечно, нет. Я даже тщательно отвожу в сторону любые внешние признаки, но внут­
ренне я всегда, когда работаю, держу близко в своем сознании нужный мне образ, этот
внезапно начавшийся материализовываться туман воспоминаний и, как живописец на
модель, на натуру, нет-нет и брошу на нее, вернее — и это очень важное уточнение, —
на ее оболочку взгляд. Это позволяет мне “держать” образ, чувствовать его всегда
свежим и живым, как торговка на рынке по первому требованию покупателя достает из

корзины со связанными ножками курицу: живая, упитанная, поблескивает глазками.
И тут я, наверное, подхожу к главному: внутреннюю суть почти всей своей натуры
я переделываю, и довольно серьезно. В семейных или собственных конфликтах я беру
лишь сам зародыш и начинаю фантазировать, а что если?.. Вот так и получается: в бане
меня несколько лет подряд, минуя кассу, через занятый вечной стройкой предбанник
пропускала старушка-банщица. Так, мелкая взимательница бытового советского мыта.
Но ведь я нафантазировал, как она во имя этих своих доходов малыми силами продле­
вала и продлевала стройку, через которую ее личные клиенты несли свои рубли.
Нафантазировал, конечно, все с гротескными преувеличениями, придумал ей личные
мотивы и дал в зятья этой неизвестной мне старухе молодого директора бани, с
которым она и ведет свою партизанскую войну. Вот так получилась у меня повестишка
“Незавершенка’1, в свое время напечатанная, как я уже писал, в “Знамени”.
Эти, казалось бы, далекие прототипы, запутанные в коконах придуманного, играют
иногда с тобою чудовищные шутки. Ну, была, была у меня повесть “Производственный
конфликт”, печатавшаяся тогда, в восьмидесятые годы, в модном и с громадным
тиражом журнале “Дружба народов”. Там сюжет и его обертоны очень были похожи на
одну вполне реальную историю, случившуюся со мною, когда я работал на радио.
История не самая красивая, но я ее как следует замаскировал, на героев надел
совершенно новые хламиды и со спокойной совестью, полагая, что свершил свой
авторский суд над теми, кого и собирался судить, выпустил эту повесть в свет. Каково
же было мое удивление, когда из Киева, из химического института — действие моей
повести происходило, так сказать, “в мире искусств”, на фабрике грампластинок, —
поступило письмо: откуда, милый автор, вам известны все наши химические проблемы
и кто вам обо всем этом рассказал? Кто так хорошо описал вам нашу анонимщицу и
нашего рохлю-директора? Боже мой, думал я, читая это письмо, ведь в повести именно
эти персонажи — плод моего мстительного, горячительного воображения!..
Это не совсем верно, что в отличие от легковерной молодости возраст и опытность
меньше, расположены к восприятию и вере в чудо. Мне кажется, что именно с возрастом
крепчает удивление перед возникновением из миллиарда случайностей таинства соб­
ственной жизни, бесконечности ее форм и бытований, причудливости реализации и
такого необъяснимого с позиции здравого смысла феномена, как творчество. Объяс­
няется, конечно, очень просто — божественным началом, боговдохновением, контак­
том человеческого с вечнопродуцирующим космическим. “Пока не требует поэта к
священной жертве Аполлон...” В этом уступительном начале стихотворения, известного
нам со школьной скамьи как произведение о долге поэта, за скобки вынесен божест­
венный потусторонний импульс творчества, его иррациональная природа.
С этим было бы очень соблазнительно согласиться, сведя и свободу выбора творца,
и неотступную направленность его усилий к вектору извне, к персту и приказу свыше.
Все это даже как-то поднимает творца и художника над толпой и стадом, делая его
особой, чтобы не сказать любимой, овцой Бога, но уже почти не позволяет говорить о
таких вещах, как возникновение замысла, чуде его воплощения, о склеивании нового
мира и суперреальности из клочков уже былого. Но пока оставим эту проблему, ибо я
чувствую, что задыхаюсь от ее величия; я буду без конца к ней возвращаться: “что за
чудо человек” (монолог Горацио). Эта мысль, которая в юности казалась мне у Шекс­
пира достаточно' банальной и слишком простой, все больше и больше занимает меня
своей немыслимой — она, как любая гениальная мысль, проста, — своей поразитель­
ной универсальностью и обжигающей точностью. Немыслимое совпадение случайно­
стей! Или: ювелирное мастерство и поразительная точность Всемирного механика —
Бога.
Ну хорошо, с этой удивительной прецизионной механикой, с этими подробнейшими
по точности чертежами Высшего существа, придуманными в его лаборатории, я еще
могу согласиться, слабый ум еще может это охватить, но почему же тогда не все эти
божественные работы одинаковы? Почему в некоторых держится этот поразительный
дерзкий огонь повторения божественного: страсть к творчеству, к нематериальным
конструкциям, к кощунственным сомнениям? Кто внес в эту конвейерную работу
заразу? И, наконец, как в этих в общем-то одинаковых работах вдруг вспыхивает
огонек?
Понимая невозможность решить эту задачу — ибо ее решение лишь все новая и
новая постановка вопроса — примем за данность любимого раба Бога-творца, худож­
ника, его Сына, наделенного даром к фантазии и строительству новой реальности. Но
что же становится первым стежком, где первый кирпич в фундаменте, из чего и почему
возникает толчок к мыслительному строительству4? И я думаю, что каждый уже не
молодой художник и работник на этом поприще воображения не один раз удивлялся
чуду вдохновения замысла даже в его душе. И каждый раз, когда бывало худо-бедно
достроено взлелеянное им здание, мог со всей скрупулезной точностью произвести
обратную разборку, чтобы, сняв крышу, перекрытия и потом отбивая кирпич за кирпи­
чом, опуститься до фундамента, до первого камешка строительства. О, это чудо замыс­
ла, над которым, обливаясь слезами, к старости ты стоишь еще более потрясенный,
нежели в молодые годы, когда и жизнь, и время, и чудо казались понятными и руко­
творными.
Я уже где-то писал, что с детства был уверен, что стану писателем. Еще до школы
я играл в игру: “в писатели”. Для этого надо было взять мой детский столик, поставить
на него горшок с цветком, разложить какие-то предметы, которые должны были сим­
волизировать эту совершенно мне неясную профессию — я даже не помню, клались ли
на мой стол бумага и ручка — и все, игра начиналась. Может быть, именно после этой
первой детской игры я никогда не писал, сидя за письменным столом. Как бы я ни жил,
в каких бы н и . находился условиях, в моей комнате всегда был письменный стол и

никогда я за ним практически не работал. Сколько рассказов было написано ночью в
постели, сколько создавалось, фраза за фразой, в блокноте во время гуляний с
гостями, с остановками почти через каждые двадцать шагов... Я помню, один из своих
любимых рассказов “Текущий день” я написал в метро: в тот год тяжело болела и умерла
моя мать, каждый вечер я садился в метро на станции “Щербаковская” и ехал к ней до
станции “Университет”. Так вот, рассказ был написан на школьной тетрадке, сложенной
вдоль, во время этих поездок.
Уверенность, что я стану писателем, никогда не оставляла меня, хотя, казалось бы, и
данных-то у меня к этому особенных никаких не было. Разве в юности, в школе, фразы тек­
ли у меня одна за другой струями ручья? Разве первое свое сочинение в восьмом классе
я не “скомпилировал” из разного подсобного материала — от популярных брошюр до
Большой советской энциклопедии? Разве родился и жил я в семье, где культивировался
текст, особое внимание отдавалось гуманитарным наукам и особенно ценилось слово?
Я, правда, довольно рано начал писать стихи, и, думаю, это захватило бы меня, если
бы в юности круг поэтического чтения у меня был шире. Но я сумел стать неплохим
журналистом и довольно удачно мог выпендриться на двух-трех страницах. Здесь все
мне было ясно: как собирать материал, поворачивать и “доворачивать” тему, “простре­
ливать” еще раз текст неожиданным заголовком. Я старательно, но довольно весело
работал сначала в “Московском комсомольце", потом в “Комсомольской правде”,
потом на радио. Мне уже было почти под тридцать лет, а ни одного, даже мало-мальского рассказика еще не подходило. Была, правда, пара попыток по созданию каких-то
сентиментально-прозаических этюдов, называемых рассказами, один в армии — как
ребята на металлолом разобрали металлическую кровать, а другой — эдакий ложный
советский сентиментализм, о том, как корреспондент везет из Средней Азии дыню, дань
для своего больного начальника, — все это чушь и бесплодные траты времени. И вдруг
сразу, в одночасье, проза пришла.
Я всегда считал и продолжаю считать, что журналистика и литература, хотя генети­
чески близки, но враждебны друг другу. Разные это по сути, по глубинному внутреннему
смыслу предметы. Журналистика, когда я уже стал профессиональным писателем, еще
долго продолжала мне мешать, и я, как раба, по каплям, продолжал выдавливать ее из
себя, ее заданность, скругленность ее сюжетов, ангажированность ее видения. Но вот
беда в том, что для многих она вроде бы старт в литературу, разминка и этап. Вопрос
только в том, что теряем мы, а что находим, проходя именно этот этап.
Но перехожу к делу, так сказать, к “сюжету” этой части моих записок. В начале
шестидесятых годов я работаю в журнале “Кругозор”, становлюсь хорошим радиоре­
портером, начинаю много ездить по стране, но проза! — ни одной идеи, ни одного даже
крошечного замысла — по-прежнему не приходит. Мне почти тридцать лет, уверенность
в том, что я родился прозаиком, еще живет, но уже появляется и беспокойство: а где
же это самое главное, где рассказы, повести, романы? Как хорошо и крепко начинают
работать рядом сверстники или почти сверстники, ребята на пять-шесть лет старше, а
у меня пока все глухо.
Но вот наступает момент, когда к нам в редакцию является знаменитый репортер и
обозреватель Георгий Иванович Зубков. Люди моего поколения помнят его вальяжную
и уверенную манеру беседы с телевизионного экрана. Всегда на фоне Эйфелевой
башни, Триумфальной арки или другого какого-нибудь всемирно известного сооруже­
ния Георгий Иванович старательно рокотал очередную правительственную точку зре­
ния. Он тщательнейшим образом, как прилежный ученик театрального речевика, выго­
варивал все слова, округло произнося — в манере Малого театра — гласные и чуть
срываясь на сборках согласных. Он всегда немножко вещал — эдакое широкоплечее
божество, раскормленное сладкой заграничной едой и одетое в прекрасно пошитое
иностранное платье. И вот как-то во время своего очередного брезгливого заезда в
Москву — жить, как известно, хорошо за границей, но служебные репутации все же
складываются на родине — Георгий Иванович решил побаловать своим мастерством
отечественную журналистику и принес в редакцию, дабы зафиксировать ее на инфор­
мационных скрижалях, очень неплохую тему. Тема, естественно, от этого гранда отече­
ственной журналистики немедленно была принята. В своих международных странстви­
ях, а в частности, во время поездки с правительственной делегацией в Венгрию, Георгий
Иванович выяснил, что у памятника на горе Геллерт, выполненного знаменитым скуль­
птором, был прототип. Скульптор лепил своего бойца у основания памятника с вполне
определенного советского солдата. И даже более того, этот солдат жив, и он, Георгий
Иванович, готов съездить в провинциальное и скудное Иваново, где этот “прототип”
живет и работает грузчиком на железной дороге, и сделать с ним материал во имя
нерушимости советско-венгерской дружбы.
Сказано — сделано. Георгий Иванович не только обещает редакции материал, но и
отправляется вместе с нашим фотокорреспондентом Леней Лазаревым в Иваново,
создает там свою “нетленку” и с триумфом возвращается. Он снова является в редак­
цию, чистый, хорошо вымытый, пахнущий зарубежной косметикой, отсвечивая матовой
белизной рубашек и безукоризненной линией костюмов от парижских кутюрье. Как
победная медь, звучит на все комнаты редакции его голос, рассказывающий о перипе­
тиях его поездки. О, этот полновесный голос триумфатора!
Честно говоря, я всегда или не люблю или завидую подобным победительным
рассказчикам. Как бы ни было, но в основе своей журналистика дело интимное, ибо
даже выбор объекта предательства должен происходить не прилюдно, а в душе. Я по
возможности уклоняюсь от беседы с дорогим мэтром, от прямого клинча, до меня
доносятся лишь отдельные рокотания на тему. Наконец этот спектакль одного актера,
победительный монолог премьера затихает, редакция становится привычно и трудолю­
биво-молчаливой, но мне все же интересно, чем все-таки все закончилось там, в

Иванове, и что же из себя представляет этот легендарный, когда-то навеки вошедший
в историю человек, работающий ныне грузчиком; и я осторожно и доверительно
спрашиваю Леню Лазарева:
— Леня, ну как все-таки выглядит этот парень?
— Парень как парень. Живет на окраине, в собственном деревянном домишке, трое
у него детей. В нужник ходит — на улицу. За водой — к колодцу. Приехали — поставил
бутылку.
В то время я еще очень приблизительно знал географию российского Нечерно­
земья. Где это Иваново? Как оно выглядит? Известно было только, что это родина
первых Советов.
— А вы туда самолетом летели? Георгий Иванович на “репортере" (так называлась
марка магнитофона, которым были снабжены советские радиокорреспонденты) запи­
сывал?
Леня добродушно, но как на идиота, на меня посмотрел. Дескать, что же ты, друг
ситный, Георгия Ивановича нашего не знаешь?
— Зачем же на самолете? — назидательно говорил Леня. — Мы поехали на “тонвагене" (это машина со специальным магнитофоном). Заказал Георгий Иванович в цехе
внестудийных записей “тонваген", вот с удобством на ЗИС-110 мы и полетели. Доехали
до Иванова за 4 часа, с ветерком.
И тут мгновенно, как затвор в фотоаппарате, сработало: сюжет моей первой повести
“Живем только два раза" сложился в долю секунды. Возник взгляд и возникла интонация.
Я представил себе, как огромная лакированная машина продирается через улицу,
царапая сугробы лакированными крыльями. Я представил себе Георгия Ивановича,
заискивающего за столом перед своим героем, чтобы в микрофон получить признание.
Его, барственного, вальяжного, трусящего к месту общего пользования. Мгновенно мне
стал очевиден контраст хорошо и сладко живущего журналиста — хозяина жизни — и
её мифотворца и подлинного героя этой жизни, за свой солдатский труд и кровь ничего
не заслужившего, кроме низкого потолка, осклизлой тропинки к колодцу и неподъем­
ного труда в вокзальных пакгаузах. Дальше уже было дело простой техники “завязать"
эти две судьбы, “нафантазировать", как этот честный передовой благоухающий журна­
лист воспользуется судьбой и биографией своего героя, как сумеет распорядиться
упавшей ему в руки сенсацией.
Но снова вернусь к теме; еще немножко о Литературном институте.
Где-то я уже писал или проговаривал в каком-либо интервью, что детство мое
прошло в центре Москвы, в районе, где находится и Литературный институт, — дом
Герцена и Патриаршие пруды. Я сам немножко удивлен той счастливой возможностью
соприкоснуться с творческой лабораторией великого писателя (в данном случае я
имею в виду Булгакова), которую судьба подарила мне. Мальчишкой, естественно, я
облазил все закоулки вокруг, каждую дыру и помню не только эти самые Патриаршие
пруды, в темных водах которых, по городскому преданию, плавает немыслимая, с
серебряным браслетом на хвосте, щука; ее время от времени, очищая и спуская воду,
отлавливают, удивляются ее возрасту — она современница то ли Алексею Михайлови­
чу, то ли Юрию Долгорукому — и неизменно выпускают обратно в холодные зеленова­
тые воды. Но ведь я помню на этих прудах и знаменитый турникет, возле которого
впервые москвичам явился Воланд. Я все помню и совершенно отчетливо сознаю, что
это не наросшие и вызревшие литературные реминисценции, а именно многозначитель­
но увиденное в детстве. Я бы даже осмелился высказать кощунственное по конкретно­
сти, а потому наглое утверждение, что даже помню скрип того турникета, люфт между
его осью и нанизанным на нее стволом вертушки, я даже позволю себе заявить, что
пытался, как на каруселях, кататься на этом турникете. К возможному удивлению
читателей и литературоведов школы, которая утверждает приоритет вымысла над
строгой реальностью, я даже берусь заявить: все было. Я видел, видел, видел! И
турникет, и поворот трамвая, и деревянный ящичек-коробочку с надписью: “Берегись
трамвая!" Ну разве пытливый мальчик не должен был на своем детском десятилетнем
уровне узнавать — почему на углу сквера перекрыт выход на проезжую часть турнике­
том? Разве этот въедливый мальчик не должен был запомнить странную надпись, так
помогшую ему в дедуктивных размышлениях? Да этих коробочек, надписей на трамвай­
ных путях, было несколько на всю Москву. Ну, например, была надпись на трамвайных
путях на Сивцевом Вражке, в такой же коробочке сверкало, как звезда над трамвайной
дугой: “Берегись листопада".
О, эти субъективные доказательства отличия правды от вымысла!
Возможно, мое любопытство в известной мере погубило мою карьеру писателя. Мир
так огромен, а мне хотелось так многое узнать и увидеть. Будто вечно отпущенное мне
время. Сколько писателей кропает и кропает средние, а порой и довольно невежест­
венные книжки. Любопытство и любознательность — это тот же грех, как и все осталь­
ные. Это, наверное, подвид предельной любви к себе, эгоизма. Сколько бы я написал,
если бы не гулял по музеям, городам, весям, выставкам, не сидел бы, листая книжки и
альбомы в библиотеках, не разговаривал бы, желая узнать и вывести последнюю
человеческую истину, с разными несхожими людьми. (Пишу на вокзале в Кельне: рядом —
собор.) Книги каких бы размеров вышли из-под моего пера? У, ненавистный любопытник! Чего в жизни только я не изучал: английский язык, историю костюма, генеалогию,
Петровскую эпоху, батализм Толстого, русскую архитектуру. Вниманием к последней,
именно к архитектуре, я обязан своему школьному другу Борису Борисоглебскому. Я
вообще многим обязан двум людям — Борису и другому моему однокласснику, Марку —
мы все называли его Мариком — Рацу. Каждый мне дал что-то свое, как фея в “Спящей
красавице", наградил своим даром. Надо сказать, что ребята эти были тоже увлекаю­
щиеся: Марик наградил интересом к живописи, то есть ко мне она пришла через него,

через его рассказы, объяснения, совместные походы в Третьяковскую галерею и Музей
изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Чтобы не забыть, я должен уже сейчас
сказать, что для писателя считаю знакомство с живописью одним из важнейших про­
фессионально образующих моментов. Как ни в каком Из искусств, здесь объемнее всего
проклевывается человек с его желаниями, упрямством и сложной мотивацией. Я уже
не говорю о самом изобразительном ряде: “декорациях”, жестах и костюмах персона­
жей — здесь уже сам Бог разрешил писателю если не подворовывать, то вовсю
пользоваться! По крайней мере, в начале каждого своего семинара — 1-го или 2-го
курсов — я стараюсь стаскать ребят куда-нибудь на выставку, заставить их вглядеться,
проникнуться реальностью этого иллюзорного мира, свитого из грубой холстины и
засохших мазков краски.
Борис — парадокс нашей дружбы с ним заключался в том, что его отец, человек
КГБ, в то время, когда мы начинали дружбу с ним, с сыном, был каким-то начальником
ГУЛАГа (главное управление лагерей, аббревиатура, которая мне знакома и привычна
с детства), в то время как мой отец находился в этих самых лагерях, был заключенным.
Ах, как хорошо в то время вели себя и совершенствовались дети: Боря, готовясь к
поступлению в геологоразведочный институт, занимался петрографией и московской
архитектурой. А я не имел за всю жизнь ни одной страсти, кроме страсти к слову, и,
внутренне все время сообразуя свои увлечения с этой страстью и главной целью, решил
тогда, что эта московская архитектура в моем деле Может если меня не развить, то
пригодиться. Я был при Боре.
О, эти походы по еще т о й Москве. Она постепенно погружается на дно памятиокеана, таинственная, как Атлантида. Когда Кремлевские соборы стояли за непроходи­
мыми стенами? Т о г д а только в легендах жила робкая молва, что через Кремль, как
через проходной двор, можно было пройти, спрямляя углы с Моховой на Никольскую.
Кремлевские соборы стояли в альбомах и путеводителях, и можно было только заду­
маться: кто и по какой оказии их видел? Грандиозный, как оперная декорация, Успен­
ский, известный и обжитой по “Ивану Грозному” Эйзенштейна. Уютный Архангельский
с озябшими могилами русских царей и великих князей. Только на открытках и в
календарях жила царь-пушка с огромными, как болиды, ядрами, или царь-колокол с
портретом чудовищной, рассевшейся в своих робронах и мясах Анной Иоанновной. И
нельзя было пальцем прикоснуться к чугунному языку или проверить на желтый излом,
прикоснуться, чтобы ощутить покалывающую холодность вечности, отколовшийся в
пожар обломок колокольной меди. Русская московская архитектура, существовавшая
лишь в сознании, как перуанское золото!
И тем не менее мы с Борей, начитавшись книг и энциклопедий, устраивали порази­
тельные прогулки по городу. Он откапывал какие-то немыслимые строения и церкви, и
мы отправлялись на трамвае в разные концы города. Это сейчас подобные прогулки
кажутся вполне естественными, тогда об этом мы даже никому не рассказывали —
оказались бы не понятыми. О, церковь в Филях, общее место Нарышкинского барокко!
Или — так называемый дом-Комод на улице Чернышевского. Скромный фасад, выхо­
дящий на улицу, выкрашенный облупившейся и грязноватой охрой, и роскошный
внутренний двор. Все уходит здесь в прошлое. Кареты, раскачивающиеся на могучих
ремнях, с высокими красными колесами и зеркальными стеклами. Лимонные и апель­
синовые деревья в кадках, вьющийся полог из оранжерей. О, мальчишеское воображе­
ние! Но все это я веду к одному — как же были осмотрены и облажены ближайшие
исторические окрестности где-нибудь на Малой Никитской. Дом, где жил Суворов
(здесь какое-нибудь посольство в зависимости от изменений внешнеполитической
советской конъюнктуры), напротив — городская усадьба XVIII века, в которой в 1812
году останавливался Наполеон, а в наше время жили, сменяя одно другим, два вконец
изолгавшихся учреждения — Министерство печати и Министерство юстиции, церковь
Большого Вознесения, где венчался Пушкин, и особняк классика пролетарской лите­
ратуры, который открылся во всем своем буржуазном великолепии только в наши дни.
Но не только он привлекал к себе внимание любознательного юношества! Кроме
названных, стоял особняк Лаврентия Берии, на улице еще было несколько посольских
особняков — все разные стили, времена, но все достойны изучения! Была, правда, еще
и сама улица, до 1953 года знаменитая стоящими в каждой подворотне филерами,
стерегущими похотливое мяско шефа политической безопасности и сыска. Но хватит
об этом,, читателю, думаю, уже ясна добросовестность любознательной молодежи в
изучении старинной архитектуры. Теперь перейдем к признанию. Нет, сначала описание
самого дома Герцена!
Я думаю, не одно поколение писателей, как бывшие солдаты номер полковой части,
вспоминают с абсолютной и завидной точностью: .Москва, Тверской бульвар, 25, Лите­
ратурный институт имени А. М. Горького. А теперь, как писал бессмертный Михаил
Афанасьевич Булгаков, давайте посмотрим на “коробочку”.
Итак, взгляд с птичьего полета. Обозревается и время, и география.
Еще Страстная не переименована в Пушкинскую. На том месте, где возле памятника
разметался сквер и кипит современная тусовка, назначают встречи вкладчики, валют­
чики, рэкетиры и торговцы, громоздился огромный Страстной монастырь. Кинотеатр
“Россия” еще не построен и тогда еще не замыслен. На месте, где возвышается
стандартное, номерное, сегодняшней архитектуры здание “Известий”, стоит кинотеатр,
а где-то рядом с ним небольшое, как брошка, зданьице, где, по устоявшемуся поверью,
проходило действие “Горя от ума”. Я порой не знаю, что для литературы важнее —
действительность или утвердившийся миф. Существовала ли Наташа Ростова или в
природе была лишь некая эстетическая смесь из Татьяны Кузьминской и Софьи Анд­
реевны Толстой, Бог его теперь знает, но как-то уютно, что существует в Москве Дом
Ростовых. До недавнего времени в нем находился Союз писателей СССР и, когда я туда

попадал, мне всегда было радостно предполагать, что в зале на втором этаже, где
обычно проходили Секретариаты с их игрой в литературу, пела Наташа, а крошечная
калиточка, которая выходит на нынешнюю улицу Герцена, это была именно та калиточ­
ка, где с собольей шубой в санях Наташу поджидал Курагин.
Какая в свое время стояла рубка за спасение дома Фамусова! Газеты колыхали
воздух, в сущности равнодушное к культуре начальство обещало интеллигенции разо­
браться. Начальству ведь, по существу, совершенно безразлично — останется ли в
Москве дом Фамусова или исчезнет и, как показал нынешний опыт, начальству (демок­
ратическое начальство совершенно сравнялось с коммунистическим) безразлично —
имеет ли место в жизни сама бессмертная комедия. Мне в свое время рассказывал
покойный Ираклий Луарсабович Андроников, как долго он ходил в Моссовет к тогдаш­
нему знаменитому городскому голове. Городской голова убедительно кивал и уверял,
что дом обязательно спасут, что новая застройка, как футляр бриллиант, обязательно
включит в себя и оставшуюся от прошлого и истории литературы архитектурную
бонбоньерку. Так этот городской голова говорил в тот момент, когда приказ о сносе
дома в одну (дабы интеллигенция со своими амбициями и претензиями на универсаль­
ное понимание вопроса не рыпалась) — да, да, в одну ночь был уже отдан и подписан!
Сегодня поговорили, а завтра утром уже нечего спасать и всегда можно сослаться на
очень ретивых помощников.
Итак, сверху Страстная — это прелестный, почти средневековый лабиринт (как во
Франкфурте, Таллине и Варшаве, как в любом древнем и органически росшем, в
смешении вкусов и стилей, городе Европы). Памятник Пушкину еще на другой стороне
площади, каменотесы (это произойдет, кажется в 49-м) еще не сняли с постамента двух
боковых панелей, чтобы отредактировать в согласии с новейшими достижениями фи­
лологической науки бессмертный пушкинский текст, еще ранее отредактированный
Жуковским. Еще на Тверском бульваре работают закрытые ныне, а часто и снесенные
вовсе кафе, шашлычная, кинотеатр, а дом, вернее комплекс домов по адресу, который
на всю жизнь запомнили ставшие знаменитыми и знаменитыми не ставшие писатели,
поэты, критики, драматурги, редакторы и т. д. — дом стоит и копит свою историю.
Замечательный дом с замечательной историей. Он стоял и стоит в самом конце Твер­
ского бульвара, если считать от площади Никитских ворот, от начала бульвара, от
памятника Тимирязеву. Согласимся, что не случайно установили два памятника в
центре Москвы двум русским гениям на одном бульваре, Тимирязеву и Пушкину.
Какой-то в этом был легкий и непринужденный штрих к мысли об универсальности
русского таланта, которому одинаково близки и аналитические высоты науки, и проро­
ческие откровения о жизни человеческого духа.
Ну а теперь, когда “проявлена” география, попробуем сузить фокус и расположить
наши камеры поближе. Поближе, но сверху. Что отсюда?
В устье Тверского бульвара расположена старинная дворянская усадьба Яковле­
вых — дом Герцена, как говорят сейчас, ибо здесь, в главном здании роскошной
городской усадьбы, и родился у хозяина бастард, незаконный сын, которому дали
фамилию-псевдоним — Герцен. Развивать эту историю не хочется, вся она описана-переписана, желающих отсылаю к многочисленным легкодоступным источникам, а из
нового вот такая деталь — угловая комната главного здания, где родился знаменитый
русский писатель и мемуарист, несколько лет назад была восстановлена, вернее была
попытка восстановить как было тогда — стильная мебель из еще не растащенной —
раньше ее было в доме бездна, а потом был изобретен такой путь: списывали, отправ­
ляли на склад, а уж оттуда расползались эти павловские и николаевские гарнитуры по
частным домам, коллекционерам и комиссионным магазинам. Я вот и сейчас знаю
историю хищения одного такого гарнитура и со временем постараюсь вернуть его на
место. Впрочем, увлекаюсь и тону в частностях. Необходим еще один общий план,
вернее чертеж пространства.
Литературный институт — Дом Герцена, М. А. Булгаков называл это здание, в
котором когда-то помещался РАПП (ассоциация пролетарских писателей — прообраз
СП), домом Грибоедова, а еще точнее, “домом грибоедовской тетки” — занимает
довольно большое пространство в центре Москвы. От бульвара его отгораживает
“чугунная решетка”, тоже описанная автором “Мастера и Маргариты”. Решетка укреп­
лена на сдвоенных белокаменных полукруглых тумбах, и через нее виден не по-москов­
ски широкий сквер со старинными деревьями, газонами. Далее за сквером стоит
двухэтажный, на высоком цоколе дом, основное здание яковлевской усадьбы. Когда-то
дом был трехэтажный, но культурный слой, как известно, в центре Москвы растет со
скоростью один метр в столетье, и первый этаж “утонул”, превратился в подвальный.
Справа и слева, перпендикулярно (если смотреть со стороны Тверской) основному
дому, фланкируют усадьбу соответственно низенький одноэтажный флигелек, в кото­
ром сейчас расположился читальный зал библиотеки, а слева — гаражи, бывшие
конюшни и каретные сараи. И еще одно строение, чтобы портрет усадьбы был полон и
со спокойной душой переходить к двум флигелям на фасаде. Вдоль Бронной (смотрим
опять с Тверской) расположено, выходя окном на улицу, еще одно строеньице —
бывшая поварня, институтская столовая, замечательная тем, что сейчас в ней раздают
студентам бесплатные завтраки. И теперь два флигеля — справа и слева. Один, примы­
кающий к драматическому театру имени Пушкина (Камерному театру), — учебный
корпус, а другой, с фасадом в стиле модерн, ближе к Пушкинской площади, — бывшая
редакция журнала “Знамя”. Журнал “Знамя” просуществовал в этом флигеле больше
20 лет. Какие тени до сих пор гнездятся в этих комнатах! Впрочем, и в другом флигеле
хранятся воспоминания высшего класса: здесь жили Мандельштам и Платонов, а в
домовой книге этого флигелечка много и других писательских имен и писательских
семейных историй.

Сказал ли я ранее, что некогда, во времена своей юности, тщательно и жадно изучая
окрестную архитектуру, любопытствуя по всем окрестным домам, я никогда не пере­
ступал порога Литинститута, не заходил в его дворы и скверики? Предчувствие или
некая внутренняя боязнь торжественного и святого для меня слова “литература"? Эта
магическая и возвышенная болезнь, конечно, очевидна. Припоминаю, когда меня,
юного внештатника, приняли на работу в газету “Московский комсомолец", когда
впервые у меня в руках оказалось вожделенное журналистское удостоверение, то
перед этим возникла альтернатива: что в нем писать? Могли, как награду за будущую
службу, пожаловать либо “корреспондент", либо “литературный работник". Выгоднее
было иметь запись “корреспондент" — она наводила некоторый страх и создавала
видимость автономии. Плавает и путешествует этот корреспондент по городам и весям,
по улицам-переулкам и общественным местам, везде суя свой чувствительный нос, как
бы сам по себе. А что такое литературный работник? Работник он и есть работник,
нанятый и ждущий указаний человек, так сказать, подневольный труд, гребец на гале­
рах. Но я выбрал этого в общественном вйдении невыигрышного “литературного ра­
ботника". О, это божественное слово, обещающее удовольствие, безнаказанность и
бессмертие! Не правда ли, оно как-то округло и вкусно складывается во рту?
Но наверняка я еще не вспомнил, как я вообще-то попал в Литинститут! Нет, все
было предопределено, и судьба бродит своими перекрещивающимися ходами. Во мне,
наверное, с детства сидит человек с указующим перстом — учитель! Меня, наверное,
всегда интересовала технология возникновения навыка, созревания во мне и других
чуда. Собственно, и большинство моих романов посвящено одному — психологии творче­
ства, прорастанию стебля и возникновению цветка на куче мусора, называемой жизнью.
Педагог — это всегда или артист, желающий вечно играть свою коронную роль
предводителя, или сочинитель и экспериментатор неких воссоздающих новую интел­
лектуальную природу начал. Во всех случаях эгоистически приятно следить за накле­
вом зерна и прорастанием стебля. А может быть, педагогика — это страх старости и
подпитка души чужой молодостью? Может быть, среди юных лиц и тел удастся зате­
ряться старой высохшей душе и смерть пройдет мимо, не востребовав тебя на выжжен­
ные, в сером пепле, поля? Но ведь и воспоминания о себе в детстве и юности, порабо­
щенном строгим педагогом, или первое интеллектуальное восхищение перед мощью
учительского всезнания и эрудиции, первая детская влюбленность в учительницу — не
это ли, в свою очередь, тоже формирует призвание? А ну — перевернуть, перекантовать
минувшую ситуацию. Кто там стоит за преподавательской * кафедрой? Мальчик-двоеч­
ник в стоптанных ботиночках и латаных брючонках?
Все не случайно. И не напрасно тогда, в юности, я не перешагнул порога, не вошел
через черные кованые ворота в старинный яковлевский двор. Будущий ректор начал
всерьез подбираться к этому парку, строениям и гнездящимся в них привидениям и
образам былого очень давно. Оказывается, далекий предок крепостного крестьянина
мечтал о городской усадьбе и имении, а томноглазый и белокровный мальчик о кафедре.
Всерьез, оказывается, — это поздний и необъективный, с жестким перекосом на
себя анализ — я принялся подбираться к институту лет пятнадцать назад. Пц крайней
мере именно тогда я просил Виктора Петровича Тельпугова, милого человека/и оченьочень обычного писателя, заведовавшего тогда в Литературном институте кафедрой
литературного мастерства, дать мне поработать хотя бы бесплатно ассистентом у
какого-нибудь мастера. Но заповедный лес, оказывается, хорошо охранялся. У Виктора
Петровича тогда только что вышла книжка полудокументальных и полухудожественных
рассказиков — традиционная и любимая издательствами литература писательского
начальства, которому нельзя было отказать в ласке и издательском денежном привете, —
мы книжечку эту “осветили" по радио, где я тогда работал. Виктор Петрович выставил
дружеский стол для идеологических поденщиков. Слава писателю! Вот тогда-то и
состоялся этот разговор и случился этот мягкий, но безусловный отказ.
Собственно говоря, такой отказ случился у меня только два раза в жизни, и оба
из-за попытки вторгнуться в какие-то тайные и закрытые области жизни. Тот, первый
раз — это был старый, но очень активный писатель Евгений Захарович Воробьев, по
слухам, двоюродный брат Константина Симонова, по крайней мере внутри союзописа­
тельских структур вел себя он по-хозяйски. Я, ко времени нашего с ним знакомства,
уже довольно много печатался в наших центральных журналах, но пробить брешь
Союза писателей было, казалось, невозможно. Кого-то они и принимали, но, по слухам,
все было обложено блатом, “своими", “кровниками", людьми, которых надо было
пропустить побыстрее. Тогда в Союз еще не принимали, вербуя сторонников, как
нынче, сотнями, и Союз что-то значил в судьбе писателя: давал ему статус, обществен­
ное признание, прожиточный минимум. Пожалуй, мне всего этого было не нужно,
несколько моих рассказов, как я говорил уже раньше, были просто известны русскому
читателю, я уже начал переводиться на иностранные языки, но ведь в то время считать­
ся писателем значило адекватно лишь быть членом Союза писателей. По молодости,
для самоутверждения, для ощущения своей невторосортности этого очень хотелось. И
вот посол был заслан к влиятельному человеку за кулисы. Как, оказывается, повторима
технология! Здесь, как и позже с Виктором Петровичем, — для некровных и несвоих, к
которым даже хорошо относились, была одна формула: по-вре-ме-ним! Пускай моло­
дой человек немножко подождет, покажет себя! Но все это обертоны в теме.
Второй энергичный налет на Литинститут я совершил, когда проректором по учеб­
ной и научной работе был утвержден товарищ моей юности Евгений Юрьевич Сидоров.
Кстати, я об этом напишу обязательно дальше, и тем, что я стал ректором, в известной
мере и как парадокс я обязан тоже ему. Я ведь, конечно, хорошо помню предостере­
жение М. Булгакова: никогда и ничего не просить у сильного. Для меня это не только
этическая формула, но и прочувствованная и апробированная жизненная философия.

Теоретически сам, еще до того, как стала мне доступной эта булгаковская формули­
ровка, хорошо и на опыте знал: просить бесполезно и позорно, но все же в жизни
несколько раз срывался, это когда просил у людей, казалось бы, близких.' Но друзья
ли тебе эти близкие, не жертвуют ли они охотно именно тобой, а не посторонним в глазах
окружающих человеком во имя того, чтобы “отстреляться" в объективности, в своей
надзвездности при исполнении служебного долга. По крайней мере я годам к сорока
подметил такую закономерность: если какой-нибудь мой друг начинал работать в
каком-нибудь толстом журнале или издательстве, то в это издательство или в этот
журнал мне лучше было свои рукописи не отдавать.
В случае с Евгением Юрьевичем у меня все же пока хватало мудрости, так сказать,
“дождаться часа”, не лезть со своими просьбами напролом, а высказать их между
прочим. Случай представился в самом начале перестройки, во время праздника 7
ноября. По своему обыкновению, мы с женой уехали в Дом творчества Союза кинема­
тографистов, и там с Евгением Юрьевичем оказались соседями. Наши пути с Женей
часто перекрещивались: мы хотя бы были с ним выпускниками одного и того же
высшего учебного заведения — бывшей Академии общественных наук при ЦК КПСС —
своеобразного в то время рассадника свободомыслия. К моей жене будущий министр
культуры, когда она работала в отделе искусств в “Московском комсомольце", инст­
руктор отдела культуры МК ВЛКСМ Женя Сидоров приносил свои первые рецензии на
кинофильмы. Но уже мне он, заведующий отделом “Литературной газеты”, кажется, в
1967 году выплатил первый не журналистский, а именно литературный гонорар. Всего
этого, конечно, хватило бы, чтобы попррсить у хорошего знакомого денег на покупку
автомашины, но я рискнул попросить проректора, подзабыв Булгакова, иметь меня в
виду, коли институту потребуется руководитель нового творческого семинара. Докуч­
ная просьба, с которой нынче ко мне обращаются приблизительно раз в неделю. Нужно
ли это было мне? Мне этого просто очень хотелось. Комплекс неудавшегося артиста?
Живущее в душе неосуществленное честолюбие или утверждение моей покойной про­
ницательной тещи, в свое время двадцать лет проработавшей в школе завучем, что я
прирожденный педагог. Такие признания не забываются. Я возился с племянником,
внуком незабвенной Антонины Дмитриевны, на даче, и лаской, и строгостью пытался
вызвать у него, маленького летнего переэкзаменовщика, хоть какой-либо интерес к
школьной науке, и тогда-то Антонина Дмитриевна и сделала свое обернувшееся проро­
чеством признание. Ах, этот прирожденный педагог, ночами рефлектирующий над
вопросом — допустить или нет студента, не сдавшего зачет, к экзаменам!
В тот праздничный вечер, когда моросил осенний дождь, а водчонка на столе была не­
достаточно холодна, естественно, я не получил даже обещания, что в подходящий момент
на меня в Литинституте обратят внимание, но тем не менее через год или полтора где-то в
середине лета в доме раздался телефонный звонок: из института ушел тяготившийся пе­
дагогикой Владимир Николаевич Крупин, так до выпуска не доведя свой семинар, и реко­
мендует меня в числе нескольких других прозаиков на свое место. Что же стало основным
в моем приглашении в институт: рекомендация Крупина что я единственный из сравни­
тельно известных прозаиков (а из института к тому времени уже ушли мои сверстники Вла­
димир Маканин и Анатолий Ким)? Я согласился в эту еще сравнительно для писателей
обеспеченную эпоху вести семинар за практически символическую заработную плату. А
может быть, действительно, была некоторая страсть к педагогике?
...Разве я забуду когда-нибудь свой самый первый семинар в Литинституте. Мы
встретились с Владимиром Николаевичем Крупиным около десяти часов утра на ка­
федре литмастерства, и он повел знакомить меня со студентами. Было самое начало
сентября, почти лето, мед лился в окна, жара уже прошла, и в воздухе стояла таинст­
венная истома. Владимир Николаевич чуть опаздывал. Прибежал с влажным лицом и
радостный: его ожидала впереди свобода. Я потом уже понял, как держит и заботит эта
постоянная связь с учениками, как плетутся и постепенно опутывают тебя ниточки,
бегущие от них к тебе, как ты начинаешь подчинять только им свое время и свободу:
туда-то не поедешь, потому что во вторник у тебя обязательные занятия, а порой надо
отложить и собственную, вызревшую под сердцем, работу, потому что надо читать их
новые сочинения, а главное, их судьбы и их дела постепенно отодвигают свои собст­
венные творческие работы.
Я часто об этом думал: зачем и ради чего я взялся за это, пусть и престижное, но
внутренне изматывающее и хлопотное дело? Ведь жил свободно и весело, как пташка.
Срывался в любые маячившие на горизонте поездки, шел на любые, даже самые
безрассудные, встречи с читателями, говорил, как вольный казак, особенно не задумы­
ваясь над тем, как и что именно и о ком говорю. Теперь баста, теперь я преподаватель,
теперь у меня до сотни коллег преподавателей и членов Союза писателей. А потом
главное — еженедельный трехчасовой сольный концерт! Впрочем, тогда я еще не очень
себе представлял, как тяжело это и изнурительно.
В жизни, как и в литературе — сначала поступки, слова, а потом возникают легенды
и толкования. Как там происходило пересеченье роковой черты? Как впервые входил
в яковлевский двор и поднимался по белокаменным яковлевским ступеням? Никакого
душевного увлечения — обычная рутинная процедура. В тот момент мысленно даже не
вспомнил расхожую легенду о Платонове — литинститутском дворнике, в памяти не
замелькали хлопающие на ветру полотнища булгаковской веранды, а она тоже находи­
лась тут. Мифы как-то отползли, а мой собственный, удачно придуманный, о предопре­
деленности служения, о яковлевских палатах в моей судьбе, еще не был придуман. Все
выходило исключительно простенько: сначала совершенно случайно в архитектурных
экскурсиях был пропущен Литинститут и яковлевские хоромы, а потом возникла леген­
да. Я думаю, что и Владимир Набоков, заканчивая роман “Дар", интуитивно, рифмован­
ным, скрывшимся. за прозой стихотворенибм совершенно внезапно, повинуясь не

расчету, а художественному импульсу, срифмовал этот абзац с началом, а уже потом
литературоведы всех мастей нашли этому свое мифологическое объяснение.
До первого моего во взрослом возрасте сентябрьско-праздничного денечка я уже
побывал в Здании с белокаменными ступенями. Был телефонный звонок, я сразу же,
не поинтересовавшись мизерной оплатой, сказал “да”, потом я как бы с закрытыми
глазами, не торжественно, а функционально побывал на втором этаже, на кафедре
литмастерства у Виктора Петровича Тельпугова, который эту кафедру покидал, уходя
на покой, написал заявление на имя ректора Е. Ю. Сидорова и ушел ожидать первого
сентябрьского
вторника.
Тогда я даже всерьез не задумался — какая из звезд сошла с предначертанных ей
путей, если не успело пройти и нескольких лет, как меня пригласили, хотя прежде долго
отказывали, как впустили “чужака” в стадо “своих”? Чуть-чуть я, правда, поприкидывал
и решил: пожалуй, из моего, “среднего" поколения я оказался единственным с каким-то
именем, некоторым образованием и общелояльной интонацией. Пожалуй, больше и
некому было заменить Владимира Николаевича Крупина на боевом посту.
Я, .как птица вокруг гнезда, кружусь возле своего первого семинарского дня, и, как
и мой первый школьный день в 1943 году, он полон подробностей, деталей и ясно и
округло стоит перед глазами. Кстати, по цвету и по ощущению кожи теплого и солнеч­
ного осеннего дня они очень схожи. Да и по волнению все это, наверное, совпало:
первый день учителя, первый день ученика. Волнение, подступающее к груди. Меня до
сих пор поражает мое самомнение: как же я взялся учить кого-то л и т е р а т у р н о м у
м а с т е р с т в у ? Без знания психологии этого обучения, без написанной концепции, без
программы, которая до сих пор на кафедре литмастерства отсутствует. Каждый мастер,
каждый руководитель семинара как божество, из уст в уста, вдувает свое, и особенно,
в душу учеников! Вообще-то я до сих пор полагаю, что в этом приоритете собственного
и неконтролируемого опыта, в отсутствии технологии есть нечто от шаманства. Ну, я
могу предположить, что существует некая традиция этого “вдувания”, в конце концов
в дни, когда я пишу эти строки, институту исполняется шестьдесят лет! Преподающий
сейчас в нем Евгений Долматовский когда-то сам был в первом выпуске и, значит,
помнит первых нашептывателей и вдыхателей. Институт заканчивали Винокуров, Левитанский, Юрий Кузнецов и многие-многие другие, им и карты в руки, но как осмелился
на все это я?
Теперь моя задача убедить читателя, как славно и хорошо мне стало, когда Влади­
мир Николаевич Крупин передал мне свой семинар. Все минусы — крушение безогляд­
ного “свободного времени”, необходимость все время держать в уме внутреннюю
программу семинара, быть для семинаристов не только интересным и увлекательным,
но еще и полезным — все минусы, как всегда, в силу человеческого прагматизма,
вплетены первыми, но ведь был еще и душистый, как мед, остаток. Как передать это
ощущение второй школы и второй молодости! Может быть, это и есть самое притяга­
тельное в педагогике. Как передать это счастье, видимо, родственное для актера
чувству сыгранной премьеры, когда ты благополучно заканчиваешь семинар. А удачи
ученика! Он-то, конечно, ни в грош не ставит твои усилия и полагает, что — это он, все
знания и все умение исключительно из его самородного пупа.
Вот совсем недавно, в день открытия VI съезда народных депутатов, я усадил двух
своих учеников уже с нового, моего собственного 3-го курса, к телевизору и дал
задание: “В цвете и с электронными полюсами" — этюд. Разве мы что-нибудь можем
предугадать? Разве существует где-нибудь на этот счет точная наука? Человек и его
судьба — песчинка, затерянная в буре. Один — Володя, тридцатитрехлетний бывший
военный летчик. Невысокий рост, боевой, петушиный развал плеч. Живет, сжав зубы,
ходит, наступая на пятку, зажат. За плечами училище, редкие хорошие книги, гарнизо­
ны, ранняя демобилизация, оставшаяся горечь. Проза на творческом конкурсе корот­
кая, плотная, как переохлажденный лед, почти нет тепла. Если не раскуется, не возьмет
органически, свободно знание — писателя не будет, еще один скучный литред. Другой —
Павел — поступал со школьным, осторожным сочинением, лисьим шагом, скорее от
интеллигентских знаний семьи, нежели от собственного ощущения, ой как немного
дано, лишь уголек, на который, чтобы заполыхал лишь чуть, надо дуть.
Скучный, рутинный этюд. Сидят за столом, высунув, от старания языки, будто
первоклассники, срисовывают прописи, морды милые, сосредоточенные. И как по-раз­
ному и как божественно написали! Какой там смысл, какие повороты сюжета — это
совершенно меня тогда не интересовало. Но как пригнаны у обоих друг к другу фразы,
как свободно, по органике дыхания, стыкуются, ни одного лишнего и “стыдного" слова.
Дело сделано, мысленно говорю себе я, летают, пишут, а дальше дело жизни, удачи,
сюжета. И я счастлив целую неделю, до следующего семинара. Я уже счастлив, ибо в
руках у ребят поклевушек ремесла.
А теперь — “последнее прости” моему первому, еще крупинскому, семинару. Все,
что связано с ребятами, — я никогда не забуду. Ни их первое равнодушное предатель­
ство по отношению ко мне как учителю, ни их, а значит и мои, первые радости. И не
забуду этот мой первый учебный день в начале сентября. Огромный круглый стол в
аудитории на втором этаже и моя первая разведка — по лицам: кто? как пишет?
блатной? перспективный? Я уже мысленно соединял их якобы невинные физиономии
с текстами, которые хранятся в их личных делах и которые я уже две недели, раздра­
жаясь, листал дома. Милые, дорогие ребята, облики которых, конечно, постепенно
будут стираться. Это я себе скорее для памяти: Жанна Зеленина, Валера Терехин, Инга
Сундукова, Миша Килундин, Миша Лайков, Витя Обухов, Гриша Тарловский, Лена
Трифунова, Нгуен Чен.
(Продолжение

12 “Наш современник” № 7

следует)

КРИТИКА

ъ

МИХАИЛ КОВРОВ

АНТИСЕМИТЫ
Свиньи, склонные к бесчинству,
На земле, конечно, есть.
Но уверен я, что свинству
Человечества не съесть.
С. Маршак
Дай святыню псам, кинь жемчуг свой перед
свиньями. Всему воздай, что положено.
X. Л. Борхес. Фрагмент 33 апокрифического евангелия
( перевод Вадима Алексеева)

Все знают Виталия Яковлевича. Невозможно его не знать! Включишь телевизор — он на экране.
Включишь радио — он в эфире. Все истины о русском театре поручено изрекать Виталию Яковлевичу
I
советском уголовном процессе”. В ней он, вслед за Н. С. Хрущевым, подвергал резкой критике взгляды
А. Я. Вышинского. В работе освещался также вопрос о бремени доказывания в англо-американском
уголовном праве. “Изучение англо-американского уголовного процесса необходимо для глубокого,
убедительного и конкретного разоблачения его реакционной сущности и роли. Анализ англо-амери­
канского доказательного права, в частности, вопроса о бремени доказывания, помогает глубже и
конкретнее познавать закономерности его развития, свидетельствующие о полном крушении буржу­
азной законности”.
Докторская диссертация Вульфа посвящена американскому театру и защищена в институте
международного рабочего движения в 1988 году по специальности 07.00.04 — история коммунисти­
ческого и рабочего движения и национально-освободительных движений. “При изучении и научной
обработке зарубежной немарксистской литературы автор руководствовался ленинской характеристи­
кой буржуазных ученых как “ученых приказчиков буржуазии” и указанием В. И. Ленина о том, что
“задача марксиста... суметь освоить и переработать те завоевания, которые делаются этими приказ­
чиками... и уметь отсечь их реакционную тенденцию, уметь вести свою линию и бороться со всей
линией враждебных нам сил и классов”.
Автор диссертации никак не предполагал, что пройдет совсем немного времени, и о его неустан­
ной борьбе против ученых приказчиков буржуазии, со всей линией враждебных нам сил и классов
можно будет узнать без специальных разрешительных писем.
Любимый театр Вульфа — Художественный. Больше всего он любит актрису Художественного
театра Аллу Александровну Левентон: хлопочет об открытии ее дома-музея в Ялте.
У Виталия Яковлевича несколько открытий в области театра. Он, например, открыл, что драма­
турги А. Корнейчук, М. Шатров и А. Гельман — новаторы. “Новаторство драматурга было несомненно:
именно он выдвинул на первый план гармоническую человеческую личность” (Вульф о Корнейчуке).
Это — несомненно открытие. Панегирики в адрес Шатрова и Гельмана слишком пространны, и я не
привожу их.
Трудно поверить, но характер открытий свидетельствует о бескорыстии и достоинстве искусства:
Б. М. Поюровский, например, поразивший при защите диссертации театральный Тбилиси безупреч­
ностью аргументации, с блеском доказал, что лучшим эпиграфом к творчеству М. Мироновой и А.
Менакера являются слова Л. Брежнева, сказанные им с трибуны XXVI съезда КПСС.
Удивила энциклопедическая образованность диссертанта. Вслед за Чернышевским Поюровский
утверждал (с. 13 диссертации): “Смеясь над глупцом, я чувствую, что понимаю его глупость, пони­
маю, почему он глуп, и понимаю, каким бы он должен был быть, чтобы не быть глупцом, — следова­
тельно, я в это время кажусь себе много выше его. Комическое пробуждает в нас чувство собственного
достоинства”.
Вслед за Горьким давал безукоризненно точшчо характеристику мещанству (там же, с. 15): “Они
сознательно и бессознательно саботируют, лентяйничают, шкурничают, из их среды выходят брако­
делы, вредители, шпионы и предатели”.
Проходят годы, но все то же гражданское мужество, смелость, заинтересованность, партийный
подход к решению важных вопросов жизни: “Кто подумает о зрителях, не говоря уж о достоинстве
искусства?” Ответственность: “Ведь мы действительно ответственны перед тем, кого приручаем”. И
бескорыстие: “Но в конце концов, какая разница, кого доить, лишь бы было молоко” *.
Самый талантливый из театральных критиков — Михаил Ефимович Швьщкой. Он воспринима­
ет театральный спектакль так, как и должен его воспринимать критик — как событие в личной жизни.
Пьесы Шатрова для него “принципиально важны как образцы современного партийного подхода к
сегодняшней действительности, к тому, как сопрягается минувшее и настоящее в размышлениях о
коренных -вопросах Советской власти, о том, что значит она не только во всемирно-историческом
масштабе, но и для каждого из нас”.
Он понимает величие марксистско-ленинской философии, выдвигающей научно-объективную1
1 П о ю р о в с к и й Б. “Советскаякультура”, 29.06.92.

178

защ

концепцию исторического прогресса, подтверждающуюся практикой социалистического строитель­
ства, в отличие от буржуазных историков, философов, социологов, оспаривающих достижения мар­
ксистской мысли, выдвигающих свои, чрезвычайно разнообразные, но, пишет Швыдкой, неизбежно
уязвимые гипотезы будущего существования человечества.
Кандидатская диссертация Швыдкого посвящена английской исторической драме, бесспорно
одно — английские драматурги после Вьетнама и Уотергейта, вобрав опыт политического театра
шестидесятых годов, в своих исторических пьесах прежде всего демонстрируют чудовищную уродли­
вость буржуазного социального механизма, разрушающего личность, манипулирующего ею, лишая
человека сознательных исторических устремлений, дегуманизируя его”.
Швыдкой так же, как и Вульф, любит МХАТ. С какой горячей заинтересованностью воспринял
он спектакль “Серебряная свадьба .
В зачине спектакля Ефремов открыто и страстно излагает свой символ веры, указывает на
избранных им героев и духовных наставников, пишет Швыдкой, Поэта (“Страшно, страшно понево­
ле”) и Матери (“Страшно мне за тебя!.. Страшно, Гена”) . Этим героям Олег Ефремов не изменял всю
свою сознательную жизнь художника, театрального лидера и артиста. Швыдкой счастлив, что актеры
Ефремова хорошо усвоили одну из важнейших заповедей Станиславского. Доказательство он видит в
том, что критика районного начальства, забывшего о ленинском стиле руководства... играется с
подкупающей азартностью и любовью к деталям1.
Главное качество художника — партийная ответственность. Ею в полной мере, по мнению
Швыдкого, обладают N1 Шатров, О. Ефремов и М. Захаров. Вы, конечно, скажете, что Вульф,
Поюровский, Швыдкой1234специально подобраны, что случаи крайнего вырождения неинтересны, но
мы никуда не торопимся.
Я ехал в отпуск в Крым. В Судак. Соседка в купе оказалась любительницей литературы. Она
представилась как ответственный секретарь ассоциации “Новая литература”. На самом деле она была,
по-видимому, ответственной подписчицей журнала “Вестник новой литературы”, выпускаемого ука­
занной ассоциацией, и поклонницей главного редактора журнала, некоего М. Берга, портрет которого
красовался на одной из обложек.
Она была настойчива, и я прочитал один из романов Берга.
У романа длинное название, главный герой — русский писатель Василий Васильевич Розанов.
“Что нашей воле демиурга помешает даже идущего по улице Василия Васильевича заставить вдруг —
ни с того, ни с сего — остановиться перед закрытой дверью трехэтажного дома желтенького оттенка,
скажем, в Эртелевом переулке, неожиданно присесть или сделать шажок в сторону, покоситься по
сторонам, а затем засеменить далее”5 6.
На с. 98 Берг описывает особенности писательской технологии Розанова: тот “для вдохновения
держался левой рукой за источник всяческого вдохновения и начало начал”. Стиль автора настолько
ясен, прозрачен, что у читателя не остается сомнений: Михаил Берг наделяет героя собственными
чертами. С обложки смотрит на вас канонический марксист-ленинец начала века или руководительчекист на строительстве Беломорканала, определяющий врага по дрожанию век. Ненависть — основ­
ная черта Берга как писателя, для него Шекспир, Пушкин и Чехов — полный черносотенный набор
(с. 80).
Роман написан в добротной натуралистической традиции, той самой, за которой прочно укоре­
нился термин “дерьмовизм”, несмотря на то, что сами дерьмовисты называют себя то “второй культу­
рой”, то концептуалистами, то демиургами социокультурного пространства. Так как термин “дерьмо-ч
визм”, точно схватывая суть явления, не отражает всех оттенков “новой литературы , иногда упот­
ребляют академическое “ненатурализм”: натурализм, основанный на ненависти.
Толстой скорбит о трате трудов и жизней человеческих на произведения поддельного или ни­
чтожного искусства: и такие люди, говорит он, часто очень добрые, умные, способные на всякий
полезный труд, дичают в этих исключительных, одуряющих занятиях, становятся вполне довольными
собой, но тупыми ко всем серьезным явлениям жизни. Всем им нужна помощь не только для произ­
водства искусства, но и для обеспечения существования: деньги же эти собираются в конечном счете
с народа, который никогда не пользуется этими эстетическими наслаждениями. “Обеспечение худож­
ников в их материальных нуждах есть самое губительное для производительности художника условие,
так как освобождает художника от свойственных всем людям условий борьбы с природой для поддер­
жания своей и других людей жизни и тем самым лишает его случая и возможности испытывать самые
важные и свойственные людям чувства”.
Мракобес! Черносотенец! На дно его, на дно!
В рекламной телевизионной передаче о журнале “Нева” поэт Кушнер на глазах изумленных
читателей и зрителей готов разорвать старого писателя Дудинцева за искажение, неправильное
(толстовское) толкование русской истории.
Ненависть Кушнера к Толстому удивительна.
Но это святая ненависть.
Крупной победой ненатуралистов было объявление ими толстовцев, в связи со столетием писате­
ля в 1928 году, “самой вредной сектой”, “знаменем реакции”. Борис Мазурин, глава толстовцев,
выселенных из Подмосковья в Сибирь, обратился к влиятельному Арону Сольцу, старому большевику,
совести партии, за защитой.
Сольц написал резолюцию, сказал: идите в такой-то кабинет. Мазурин подошел к нужной двери,
потом отошел в сторону, к окну, прочитал: мало дали, пересмотреть и увеличить срок. Сунул бумагу
в карман и уехал в Сибирь^.
Как жаль, что Толстой так рано умер. Вот пропустить бы его через тройку!5
Объясни мне, как можнорасстреливать жен?
Расстреляли мужей, отобрали детей.
Как, скажи, наложив резолюцию, он
Жил потом, сочинитель речей и статей,
Как не снились они по ночам ему, как
Он обедал, смеялся, смотрел на часы?®
1
2
3
4
5
6

Ш в ы д к о й М. “Драматургия,театр, жизнь”,М., 1987, с. 36.
Ниже нами употребляется сокращение: ВПШ (прим, редакции).
Б е р г М. Три романа. Ассоциация “Новая литература”. Л., 1991, с. 79.
Новый мир, 1988, №9, с. 204.
Сольц, Берг, Кушнер.
К у ш н е р А. Новый мир, 1988, №10, с. 5.

Не беспокойтесь, это не о наркоме земледелия А. Эпштейне, не о Троцком, Сольце или Кагано­
виче, не о чекистах Беломорканала, и не о знаменитых тройках, и не о реквизиторах Левите или самом
товарище Иосе Каплане, действительном члене РКП, собеседниках Марины Цветаевой. “Ваши коло­
кола мы перельем на памятники”. Цветаева: “Марксу”. Острый взгляд. “Вот именно” (М. Цветаева.
“Вольный проезд”) .
...в очках, по-бухгалтерски сух,
В полосатом костюме, любивший дела
Иностранные, чистенький, тихий такой...
Это, конечно, Молотов.
Ахмадулина говорит, что совершенны не только стихи Кушнера. Человеческие качества его,
по-видимому, также не имеют изъянов. Я где-то читал, что женщина всеща права. Только не помню
вде... Култер, следовательно, заслужил свое право на место в тройке.
Василий Васильевич Леонтьев, у которого я, как обычно, остановился в Судаке, спросил меня,
умные ли евреи люди?
Мы поднимались на Перчем. Помните, у Б. Чичибабина в “Судакской элегии”:
В который раз, не ведая зачем,
Я поднимался лесом на Перчем...
Позже мы узнали, что именно в этих прогулках поэту было явлено, что Михаил Горбачев — это
новый Иисус Христос.
Я удивился не столько некорректности вопроса, сколько самому вопросу: эта тематика за многие
годы нашего знакомства, кажется, никогда не обсуждалась. Он пояснил свой вопрос. Василий Василь­
евич закончил в начале двадцатых годов медицинский факультет Харьковского университета. 98
процентов студентов факультета были евреи. К нему относились хорошо, считали евреем. Во время
войны при срочной эвакуации из Харькова у него оказалась машина, и он заехал к одному из своих'
близких друзей, потом ко второму (евреям). Неожиданно для него оба они категорически отказались
бежать (“советский рай мы видели, посмотрим немецкий”) . Впоследствии ему передали: оба они были
застрелены эсэсовцами в тот же вечер у себя на квартирах.
Василий Васильевич объяснил, почему этого нельзя понять, мы подходили к татарскому источ­
нику, и я перевел разговор на другую тему. В дальнейшем мы не возвращались к этому вопросу.
Академик Сахаров считал антисемитизм традиционной чертой русских1. Немногие истинные
друзья знают о его тайной мечте: справедливом общественном устройстве, в котором нет места анти­
семитизму. Андрей Дмитриевич с юности находился под круглосуточной опекой КГБ: часовой у
кабинета, часовой у дома. Телохранители. Тайное наблюдение. У Берия был любимчиком. (“Сахарова
никто не забудэт!*) Когда Андрей Дмитриевич не мог решить проблему получения нужных мате­
риалов или работников, обращался к Лаврентию Павловичу: в самое короткое, время проблема
решалась.
Его жизнь была особенной. Он мог не видеть причинной связи между строками Гейне:
Большой осел, что был мне отцом,
Он был из немецкого края;
Ослино-немецким молоком
Вскормила нас мать родная;
Я есмь осел, из самых ослов,
И всей душою и телом

— и идеологией немецкого фашизма. Его мечта была безгрешной.
Как известно, Сахаров— автор теории направленных атомных взрывов при строительстве плотин
и каналов. За эту разработку он получил одну из многочисленных Государственных премий и очеред­
ную Золотую Звезду Героя. Ему было ясно, — он сам сделал эти расчеты, — что каждый такой взрыв,
не убивая никого сразу, приводит к заболеваниям раком у тысяч людей. Происходят изменения в
организме. Передаются по наследству.
Позиция Сахарова безупречна: за любой шаг вперед технического прогресса надо платить. Разве
строительство железных дорог или автомобилизация не приводят впоследствии к тысячам смертей? А
химическая промышленность? Применение удобрений и пестицидов?
Кажущееся противоречие между борьбой за права человека и непризнанием за строителями
плотин и каналов права на жизнь снимается возражением: они антисемиты. Гуманизм же заключается
в том, что будущие жертвы ничего не знают о расчетах академика..
Комитет по Нобелевским премиям высоко оценил нетривиальность подхода к решению проблемы
прав человека. Ученые, которые в свое время выступили с резким осуждением (некоторые из них —
совершенно искренне) деятельности академика Сахарова, — те же антисемиты и сами осуждены
историей.
Сахаров не уставал повторять: если бы мне пришлось заново переживать жизнь и столкнуться с
тем же выбором, я снова принял бы участие в разработке ядерного оружия. “Я сделал правильный
выбор”, — неоднократно заявлял выдающийся гуманист нашей эпохи. Он довольно быстро понял
малую эффективность технических усилий сравнительно с гуманитарными и придал своей деятель­
ности международный характер. В нобелевской лекции, прочитанной Е. Боннэр в Осло 10 декабря
1975 года, он выразил сожаление по поводу принятия Генеральной Ассамблеей резолюции, объявив­
шей сионизм формой расизма и расовой дискриминации. “Все беспристрастные люди знают, — с
неподдельным волнением читала Боннэр, — что сионизм — это идеология национального возрожде­
ния еврейского народа после двух тысяч лет рассеяния и что эта идеология не направлена против
других народов”. Остается сожалеть о том, что судьбу государства Израиль, очевидно, будут решать
не беспристрастные люди.12

1 С а х а р о в А. “Мир, прогресс, права человека”. Сов. писатель, Ленинградское отделение,
1990, с. 13.
2 Перевод Ю. Тынянова.

События последних лет доказали актуальность и своевременность шагов Боннэр и Сахарова.
Крах КПСС выявил механизм разрушения современных административных систем, по сути своей
безразличных к какой бы то ни было нравственной модели. США по отношению к остальному миру
выполняют ту же роль, что и КПСС в худшие годы по отношению к своему народу.
Астрологи утверждают, что через 200 лет в учебниках для специальных учебных заведений
сохранятся краткие тексты о некоей стране в Западном полушарии, где-то в верхней его части, такой
же могучей, как и Римская империя, и тоже переставшей существовать. Она сбросила атомные бомбы
на цветущие города и заслужила проклятие. Президентом США в то время был, кажется, ефрейтор.
То ли Гатлер, то ли Рутман. Миром будут править черные. Бомбардировки Хиросимы и Нагасаки —
свидетельства неполноценности белой расы. Судьба Израиля решена ближайшими соседями. К сожа­
лению, еврейскому народу не удалось получить полной автономии.
Учитывая немецкий опыт, а также опыт России ^ XX веке (особенно 1917— 1937 годы), показав­
ший неспособность без поддержки извне евреев к выживанию* (грехи — материальны, и передаются
по наследству), и из 1уманности желая сохранить нацию, очевидно находящуюся под угрозой унич­
тожения, Иван Солоневич в известном Манифесте предлагает радикальные меры по борьбе с антисе­
митизмом: очистка от еврейского участия и еврейского влияния всех ведущих отраслей государствен­
ной жизни.
Что касается печати, то предложения таковы: не допускаются никакие анонимные предприятия,
не допускается какое бы то ни было участие евреев^.
На первый взгляд, предложения Солоневича гуманны и разумны. Те отрасли, которые пережи­
вают процесс полного захвата одной национальностью, довольно быстро деградируют, вместе с самой
национальностью, что и приводит к известным последствиям. Дело не в том, что ВПШ специально
подобраны ТВ. Сверхзадачей спектаклей русской классики давно уже стала “демонстрация бездухов­
ности героев” или “душевного паралича* персонажей (говоря о чеховских постановках А. Эфроса,
П. Марков называл их вульгарным социологизмом наоборот), что и привело постепенно к обилию
счастливых лиц на экранах ТВ. Всмотритесь в эти лица, вспомните: вы же никуда не торопитесь.
Михаил Михайлович Рощин удивляется, как что-то человеческое в нем сохранилось: ведь перед
1968 годом он уже несколько лет был в КПСС. (Ну, во-первых, не несколько лет, а десять плюс
кандидатский стаж плюс очередь, во-вторых, ведь мог бы и не вступать.) Михаил Михайлович мечтает
написать о том, что мы живем в античеловечной стране, и этими воспоминаниями доказать действи­
тельность своего существования и возможность счастья, которое, как известно, полезно.
Э. Радзинский так же, как и Рощин, родился и вырос в Управлении Культуры. Их пьесы шли во
всех театрах Союза по личному указанию Фурцевой. Лучшие режиссеры боролись за право постанов­
ки пьес любимых драматургов Екатерины Алексеевны, втайне надеясь за это получить право поста­
новки пьесы по личному выбору. Радзинский считает, что его пьесы Екатерина Алексеевна любила
больше пьес Рощина. Однажды она заявила ему: “Я буду вашим редактором”. У Пушкина редактор
Николай I, у Радзинского — Фурцева. С тех пор как Эдвард Станиславович осознал свою близость к
царскому дому, счастливая улыбка уже не покидает его и ему искренне жаль драматургов Чехова и
Вампилова, которые никогда не были в Управлении Культуры и никогда не видели Екатерины
Алексеевны.
А вот уже знакомый нам В. Вульф в юбилейной статье о Т. Дорониной в “Культуре” демонстри­
рует свое умение марксиста “бороться со всей линией враждебных нам сил и классов”. Вульф пожурил
Доронину за приглашение одного из крупнейших идеологов антисемитизма Кургиняна на постановку
“Батума* М. Булгакова и тут же простил актрису: она, оказывается, не знала, что Кургинян —
антисемит. Думаю, не нужно объяснять, что Доронина совершенно точно знала, кого и зачем она
пригласила, и что Кургинян такой же антисемит, как Вульф — театральный критик. Статья написана
по канонам ненатурализма. Ненависть к актрисе выражена в единственно возможней в данном случае
форме. Цель автора — не упомянуть о последних работах актрисы —- леди Макбет^ и роли Гурмыжской, над которой Доронина работала много лет, роли выдающейся^.
Марк Захаров, тот самый, который, по утверждению Швыдкого, всей своей жизнью доказал, что
обладает главным качеством художника — партийной ответственностью, взяв напрокат в собеседники
дебила^, мягко, ненавязчиво внушает ему, что самый гениальный русский кинорежиссер — Михаил
Ильич Ромм. Феллини, по-видимому, никогда не слышал о таком кинорежиссере, а маршал Шапош­
ников застенчиво признался, что он хотел бы заслужить дружбу Марка Захарова.
Алексей Габрилович, режиссер фильма “Мои друг — стукач”, считает всех приветствующих его
фильм чуткими интеллигентными людьми. Те же, кто отрицательно относятся к фильму — люди
ограниченные. Друг Габриловича, служивший по совместительству стукачом, бросился защищать его,
не зная даже в чем дело, из дружбы, и остался на всю жизнь инвалидом. Драка была, объяснил
Габрилович, “кажется, из-за девки из узбекского ансамбля” (то есть имела прямое отношение к
счастью).
Другой стукач, бывший диссидент Сергей Адамович Ковалев, пробивается к микрофону, чтобы
настучать на женщину-депутатку, которая, он сам видел, не нажимала никакой кнопки при голосо­
вании по важному для президента вопросу. Услуги стукача замечены, он — председатель комиссии
по правам человека при президенте (именно так: комиссия по правам человека — при таком прези­
денте) . Неувядаемая Валерия Новодворская считает, что Сергей Адамович не только растоптал идеалы
и поступился принципами, но и просто опозорил некогда славное братство диссидентов-шестидесятников. Она не признает счастья Сергея Адамовича.
Игорь Бунич знает секрет успеха: нужно работать на стыках таких тем, как “Тургенев и подвод­
ная охота”, “золото и тигры”, “коммунизм и папоротники”, “Государственная дума и турецкие бани”.
Здесь нет признанных разработок, и убедительность достигается умеренной страстностью и высоко-12345

1 В США они уже внедрили термин street arab.
2 Очевидно, то же самое сейчас относится к телевидению.
3 Рефрен роли “милый, что ты мне привез?” в контексте происходящих в пьесе событий —
пострашнее натуралистических подробностей в исполнении Гоголевой, приводивших в такой восторг
Пастернака.
4 Очень много разговоров о тяжелой атмосфере внутри театра. Замечу, что такие работы, как
Петя Трофимов (М. Кабанов) и Несчастливцев (В. Клементьев) могли быть созданы только в исклю­
чительно творческой атмосфере. Обе работы выходят за рамки личного опыта актеров. В “Лесе”
Дорониной роль Несчастливцева — главная. Клементьев играет гения. Такого, как, например, маши­
нисты Андрея Платонова. Режиссер Доронина продолжает и развивает традиции русского театра.
5 Дебил — человек с недостаточно развитым абстрактным мышлением (прим, редакции).

парностью в нужных местах. Однако облегченность такого пути может обернуться потерей бдитель^
ности. Неожиданно для самого себя можешь огорошить телезрителей: “Ну как может руководить такой
страной, как Россия, специалист по чеченскому праву?”, так что даже некоторые телезрительницы
догадаются, что ты ничего не знаешь, а просто на содержании.
А вот Павел Бунич этого и не скрывает. Такой путь оказался более эффективным: в свое время
он стал самым молодым экономистом — чл.-корр. АН СССР. Основной вклад Павла Григорьевича в
экономическую науку наиболее ясно изложен в его труде “Сущность, значение и блочная система
моделей хозяйственного управления экономикой развитого социалистического общества”: “Следует
обратить внимание на одно из важных принципиальных различий между хозяйственными механиз­
мами управления при социализме и капитализме. Оно состоит в том, что объективно существующий
вне нашего сознания хозяйственный механизм управления социалистической экономикой по своей
природе оптимален, рационален во всем — большом и малом, максимально эффективен. В нем нет
места для недостатков, диспропорций, расточительного отношения к ресурсам, природе. Это в полном
смысле слова — идеальный механизм, что предопределено объективными преимуществами социализ­
ма — работой трудящихся на себя и свое общество, планомерностью, отсутствием социальных преград
техническому прогрессу и др. Таково исходное достоинство хозяйственного управления экономикой
социализма, обеспечивающее ему высшую прогрессивность”. За открытие существующего вне нашего
сознания хозяйственного механизма управления социалистической экономикой, не имеющего недо­
статков, П. Г. Бунич, вслед за Л. В. Канторовичем, выдвинут блоком “Выбор России” на соискание
Нобелевской премии по экономике.
Впрочем, о науке мы здесь не говорим. Мы с ней обычно встречаемся в радио- и телесообщениях
о подаче электроэнергии, выработанной МГД-генератором конструкции академика А. Шейндлина,
нашего советского Майкла Фарадея, в сеть Мосэнерго, и в жизни — с мертвыми корпусами на
Коровинском шоссе на окраине Москвы, единственным результатом многомиллиардных вложений
(тех, не деревянных рублей) в МГД-тематику.
Самый счастливый человек на ТВ — Лев Аннинский, друг и соратник комсомольского поэта-песенника Э. Иодковского. Он, наконец, получил неограниченную возможность выразить свое отношеу
ние к стране дураков и тупиц, краю непуганых идиотов. Здесь мы имеем дело с редким случаем чистой
безнравственности, которая в силу именно своей чистоты в принципе не может осознать себя как
безнравственность, а только как счастье. Мария Сергеевна Шукшина горевала: “Лев Анниньский все
жгеть и жгеть моего Васю. Чего ему Вася-то худого сделал, этому Льву?” Сталкиваясь с Аннинским,
или вышеупомянутым трио ВПШ, вспоминаешь слова двадцатидевятилетнего Чехова, писавшего
А. Н. Плещееву: “Когда я читаю критику, то прихожу в некоторый ужас: неужели на земном шаре так
мало умных людей, что даже критики писать некому? Удивительно все глупо, мелко и лично до
пошлости... Мне даже начинает временами казаться, что критики у нас оттого нет, что она не нужна”.
Судя по тому, что в Санкт-Петербурге из 25 завлитов 24 — евреи, театр, видимо, тоже не нужен1.
Завлит всегда был номенклатурой Главлита (а значит, КГБ).
Постепенно социокультурное пространство сужается до символа. Юбилейный вечер театра “Со­
временник”— лишь повод, и не для официальной смены идеалов, жива еще героиня первых спектак­
лей актриса Лидия Толмачева, стоит живым укором, смотрит непонимающими глазами.. Процедуру
присяги свежему символу обычно совершает Гафт, смело бросая в зал ненормативное слово: театр
планомерно воспитывает зрителя, способного все это скушать. Когда же площадную брань решено
срыгнуть в лицо Ульянову (чтобы знал свое настоящее место), то это поручается Хазанову и по просьбе
юбиляра Смелянского передается в выходной день в утренние часы для детей. И режиссер Леонид
Хейфец, перебирая так надоевшую ему классику, запоздало присягает новому символу-идеалу12.
В душной атмосфере многие не выдерживают и теряют рассудок: мы видим это на примерах
Б. Ахмадулиной, В. Астафьева. Последний очень изменился после тримской встречи”. Организатор
встречи Э. Лозанский (он, кажется, родом из Лозанны) дружески посоветовал Астафьеву выйти из
редколлегии журнала “Наш современник”, за что обещал ему Нобелевскую премию по литературе.
Комиссия конгресса США установила, что Российско-Американский Независимый университет
(РАНУ) Э. Лозанского в Москве, подготавливающий специалистов по управлению различными реги­
онами бывшего Советского Союза, не субсидируется ЦРУ. Установлено, что Эдуард Лозанский —
деятель русской культуры: в свое время он выступал на сцене сельского клуба в Выхино, что на
Рязанском проспекте на окраине Москвы.
На радостях Э. Лозанский в приватизированном Георгиевском зале Кремля кормил в новогоднюю
ночь команду тогдашнего мэра Г. Попова на свои деньги.
Лозанский назначил Г. Попова ректором Международного университета. Он посоветовал
Г. Попову освободить для него помещения нескольких факультетов Московского университета...
Несколько раз я включал программу “Без ретуши” С. Торчинского: приглашенному задают
вопросы корреспонденты газет, их что-то около семи, причем не менее шести из них евреи. По-видимому, в этом и заключается роль Торчинского: он должен обеспечить должный процент. Некоторые
упрямцы не понимают (или притворяются, будто не понимают), что речь идет о новом порядке, о
необходимом историческом этапе. Чтобы убедить и Их, корреспонденты должны быть разнообразно
уродливы, “без ретуши”. Методика заимствована у помощников того же Феллини, поставляющих ему
материал для массовки. Вероятно, Торчинский проверяет какую-то спецразработку: нужно убедить
зрителей, что не только “Известия” и “Московский комсомолец”— еврейские газеты, но и что все
другие — тоже, и следить за реакцией телезрителей. Параллельно выпуская другие передачи, в
которых внушать, что всякие недоумения по этому поводу являются признаком антисемитизма.
Подобные исследования вообще очень важны в науке управления большими массами людей. Они
позволяют установить процент голосов, который может быть получен путем ТВ-обработки населения
для “легитимизации” власти любого уголовника, и этот процент кладется в основу его же указа.
Некто Ноткин очень гордится тем, что патриарх был у него в передаче, и что он, Ноткин,
разъяснил патриарху и тот наконец-то сделал правильный вывод и больше в политику не лезет.
Употреблено именно такое выражение: “больше в политику не лезет”3. Ну чем не новоявленный Арон
Сольц или товарищ Иося Каплан?
Артем Боровик уверенно делает нужное дело. Этой уверенностью он кого-то напоминает.
1 “Многое, большинство из новой театральной Москвы относится не к русской природе, и
никогда не свяжется с ней, а останется лишь наростом на теле. Большинство театров и их деятели —
не русские люди, не имеющие в своей душе зерен русской театральной культуры” (Станиславский.
Зал. кн. №804).
2 Театральная жизнь, 1993, №6, с. 16.
3 Московская телепрограмма, 21.12.93, 22 ч. 55 мин.

Все мы помним выступления на телеэкране председателя Советского комитета защиты мира
Генриха Авиэзеровича Боровика. В каждом из этих выступлений, буквально в каждом, подробно и
аргументированно доказывалась глупость, необразованность, некомпетентность и аморальность оче­
редного президента Соединенных Штатов Америки. И грубо намекалось на противоположные каче­
ства нашего руководителя.
В передаче “Совершенно секретно” А. Боровик, беседуя с М. Ф. Ненашевым, НЕ ПОКАЗЫВАЕТ
кадров, о которых они говорят: публику, визжащую от восторга при виде пьяного Ельцина. По-види­
мому, эти кадры совершенно секретны. Передо мной газетная вырезка того времени. Руководитель
штаба избирательной кампании Ельцина разъясняет: “Подумаешь, ну и что тут такого, на свои же
деньги выпил. Зато американцев очаровал .
Разговоры А. Боровика о шалостях президента (впрочем, невинных), кажется, призваны отвлечь
внимание от дел посерьезнее, вроде тех, что творились на стадионе у Дома Советов 4 октября. Раньше
стремились в ряды коммунистов, сейчас — в ряды расстрельщиков (Ельцин, Гайдар, Чубайс, Шумей­
ко и др.): “Я с вами, считайте и меня таким же”, — говорит своей передачей А. Боровик. Ельцин —
золотая жила для журналистов Ю. Ростова, Т. Митковой, А. Боровика etc: сейчас они строят свое
благополучие на сокрытии того, что они о нем знают, в будущем — на его разоблачении.
Как мы уже говорили, известны два решения указанной проблемы. Условно их можно связать с
именами Солоневича и Сахарова.
Первое предполагает эмиграцию всех русских евреев в страны, не имеющие с Россией общих
границ. Впредь до его выполнения — очистка от еврейского участия и еврейского влияния всех
ведущих отраслей жизни страны. Евреи не признаются гражданами России и рассматриваются в
качестве временных и нежелательных иностранцев.
Второе предполагает, в связи с дороговизной выселения русских из России, частичное1 их
распыление. Реально претворяется в жизнь некий третий план: как эмиграция евреев, так и распыле­
ние антисемитов идут в соответствии с утвержденными графиками. Трудности еще остаются, но
последние события укрепили надежду на окончательное решение проблемы.
К 1980 году в России не был построен коммунизм, как было обещано, но страна стала достаточно
богатой, и в аппарате ЦК людьми, хорошо знавшими хозяйственный механизм управления страной,
активно разрабатывались способы приватизации ими этих богатств. Была выбрана правильная стра­
тегия: опора на заинтересованные круги Запада. Определились с этапами. Первый — “Вся власть
Советам!” (Горбачев, Сахаров), второй — “Долой Советы!” (Ельцин, Гайдар). Ельцина утвердили
(он поразил своим интеллектом даже видавших виды американцев) во время его веселого визита в
США, взяв на себя дальнейшую заботу о его здоровье. Но кто-то должен был внедрить механизм
ограбления. При этом он должен уметь непрерывно и гладко говорить о пользе ограбления для самих
ограбленных. На первом этапе это делал Гороачев. Ельцин же, как и Брежнев в последние годы, мог
только читать по бумажке написанное крупными буквами123.На эту роль был утвержден Е. Гайдар.
Егор Тимурович готовился к ней давно. В своей диссертации (с. 27) он писал: “Ведь, как указывал
В. И. Ленин: “Нельзя представить, выразить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывно­
го, не упростив, огрубив, не разделив, не омертвив живого”. Теперь все очень хорошо знают, что значит
“прервать непрерывное” и ^омертвить живое”.
3
и 4 октября 1993 года люди вышли на улицы Москвы. Их вид был ужасен. Они больше не могли
видеть глаз своих голодных детей.
Необходимо было внушить этим людям, что они вышли защищать конституцию. И они согласи- v
лись. Им было стыдно говорить об истинной причине. Они знали, что их убьют, но не видели другого
выхода. Они вышли умирать. И тут раздался клич поэтессы Юнны Мориц: “Ну где же, где верные
президенту войска?”, — совершенно справедливо полагавшей, что она и ее товарищи так много и
хорошо поработали, чтобы и среди русских оказались Иуды. Остальное известно. Их распылили. Надо
полагать, в полном соответствии с секретной методикой академика Сахарова. Можно лишь посочув­
ствовать Чубайсу и посетовать на людскую неблагодарность: он дал им ваучер...
Впрочем, ситуация довольно банальная. Средства, пускаемые в ход обездоленными классами для
завоевания земных благ, без сомнения, отвратительные,— рассуждал еще П. Я. Чаадаев,— но думаете
ли вы, что те, которые вы использовали для своего обогащения, были лучше?
He буду здесь называть фамилий тех, кто требовал расправы и приветствовал коммуно-фа, тех, чье счастье немыслимо без несчастья других, чья свобода эфемерна без их несвободы, и
чье богатство просто невозможно без нищеты всех окружающих.
Кроме одной. Ахмадулиной. В отличие от остальных подписантов, она, я полагаю, не имеет
никакого представления об этих событиях. Ей сказали что-то о свободе и демократии, что надо
подписать, и она подписала. Конечно, М. Цветаева бы никогда не подписала. Но тут все дело в величине
таланта.

f

О, как сир этот рай и как пуст,
если правда, что нет в нем Марины4.
Почему в таком экстазе любимый народом актер 3. Гердт просит у всех прощения? Понимает:
участвуя в акциях в поддержку Ельцина, выступая по ТВ у Мити (или Моти, я их путаю), он тем самым
благословляет октябрьскую бойню.
Наше рассмотрение привело нас к правильному (думаю — единственно правильному) реше­
нию5. Я наткнулся на него на с. 35 посмертного издания 1965 года “Лирических эпиграмм” С.
Маршака. Мать спрашивает сына, кем он работает. Сын отвечает. Та никак не может понять.

1 Опьгг показал, что полное уничтожение, например, палестинцев, хотя и легко реализуемо (и
прошло бы под аплодисменты Сахаровых), но нежелательно: кто же потом будет чернорабочими.
2 Кинорежиссер Сокуров, которому кто-то сказал (кажется, Ю. Арабов), что он историк, снимая
панегирик Ельцину, не смог включить ни одного кадра говорящего Ельцина.
3 По меткому определению той же Новодворской (под фашизмом у нас понимают бесчеловеч­
ность) .
4 А х м а д у л и н а Б. Возвращение в Тарусу.
5 Хотя некоторые второстепенные обстоятельства так и остаются неясными: почему, например,
свобода творчества народных артистов И. Кваши и С. Юрского невозможна без ограбления, а потом и
убийства народа, и именно такую свободу они готовы защищать с оружием в руках. Впрочем, эта
неясность носит скорее лингвистический характер.

— А это в помещении, сынок?
— Да, у себя, в служебном кабинете.
— Ах, в помещенье? Ну и хорошо.
Прочитав эти строки, я, кажется, постиг затаенную надежду и страстное желание героев этой
удивительной истории.
Они заперли себя в Помещении, чтобы сосредоточиться и указать человечеству верный путь, а
для начала выдумали свободу потакать своим прихотям. По их указанию на глубине 300 футов
сооружен подводный отель, где Майкл и Дина Голдстейны будут иметь счастье всю ночь молиться
бронзовой статуе Христа высотой 11 футов.
Вокруг однообразной жизнью жили антисемиты. Они работали в лесу, в поле, на заводах. Они
относились к экономическим вопросам, как к вопросам жизни для себя и семьи, и не понимали свободы
и маленьких наслаждений от пользования и разрушения того, что сделано другими.
В Кабинете была разработана специальная программа “500 дней”, в течение которых свобода
должна быть внедрена в среду антисемитов в обязательном порядке, и автор программы, ученик1
товарища Иоси Каплана, сам участвовал в распылении тех, кто препятствовал внедрению.
Но и эти усилия ни к чему не привели. Антисемиты коснели в заблуждении, что Свобода потакать
себе и рыночное “равенство” не могут привести ни к чему хорошему. “Нет и не может быть богатства
праведного”— думали они. Их любимая поэтесса, работавшая у себя домашней хозяйкой, говорила:
“Право и собственники — две вещи, которые я презираю”. И они тоже презирали. Но главное, что
породили прямо-таки панику в Помещении, антисемиты, как их ни пугали, не боялись жидовско-ма­
сонского заговора. Хуже того, они проявляли полное равнодушие к нему. Они были безразличны даже
к тому, существует ли он. Это была уже настоящая опасность: могли перестать кормить.
Обитатели Кабинета постепенно стали дичать. Выдумали Управление Культуры, ненатурализм,
“Времечко” и “Намедни”, нового Бога (дали ему имя — ОноИ и стали ему молиться. На их лицах
появились счастливые улыбки. Они сами уже были более опасны для себя, чем антисемиты, по сути
оставляя для себя единственный путь к выживанию,— указанный Солоневичем. Собственно, других
антисемитов, кроме обитателей Помещения, по сути, не было. Это стало их Главной Тайной.
Они забыли, зачем они заточили себя в Помещение, но еще помнили, что это очень важно, и
продолжали воспитывать своих детей для Помещения. И, наконец, бросили лучшие силы на опреде-я
ление эталона интеллигента, который, подобно эталону метра в Севре, должен храниться в специаль-”
ных условиях. Решено, что он заменит в мавзолее уставшего Ленина.
В Помещении был объявлен конкурс.
Ни один интеллигент не выставил своей кандидатуры^. Полуинтеллигенты тоже. Было решено
допустить к конкурсу четвертьинтеллигентов, в том числе и лиц других национальностей при условии
близкого родства.
Перед последним туром осталось 13 кандидатур и Светлана Сорокина**: писатели Ю. Нагибин,
Э. Радзинский и А. Кабаков^, М. Швыдкой из ВГПИ, от деятелей искусства — Марк Захаров, Бунич
и Явлинский от науки, Шейнис из “Пресс-клуба”, Ноткин. Аннинский, Борис Берман и Лион
Измайлов — независимые, и Эдуард Луникович Иоляновский123456.
Впрочем, я не уверен в достоверности своего изложения событий. Оно слишком романтично.
.Однако когда я вспоминаю победительное: “Простите, простите меня” 3. Гердта, мне уже не
кажутся надуманными ни вера в то, что сюжет этой истории подсказан мне эпиграммой Маршака, ни
мучения обитателей Помещения, ни их Тайна.

1 Точнее: “внук”, “шестидесятники” — “дети” (прим, рецензента).
2 Из стихотворения Бориса Заходера, почетного пионера и приятеля Эмки Манделя.
3 Разве можно себе представить актеров МХАТа Михаила Пантелеймоновича Болдумана или
Юрия Эрнестовича Кольцова на экране ТВ? Никак невозможно. Не называю ныне живущих, чтобы
не беспокоить их.
4 Первая женщина, ставшая рекламировать иностранные презервативы; жюри сочло ее учени­
цей Мандельштама.
5 Здесь автором статьи допущена неточность: Кабаков — осьмушка (прим, редакции).
6 Митя, Мотя и академик А. Н. Яковлев выбыли перед последним туром, не хватило нескольких
сотых, Ельцин не прошел предварительного тестирования, Эдуард Луникович первый, на два года
раньше 3. Гердта, выдохнул: “Прости нас, Господи! Мы же не люди”.

МИР ЛЕОНОВА
“Наш современник” открывает во втором полугодии 1994 года — юбилейного, 95-го для
“последнего из могикан!' великой русской литературы X X века— новую рубрику “Мир Леонове?. Тем
самым редакция, помимо прочего, как бы приглашает своих читателей, а также всех, кому инте­
ресны и важны мысль и слово великого старца, продлить его чествование за привычными рамками
юбилейного дня рождения (31 мая с. г.) (П о примеру Ю НЕСКО, будем считать оставшиеся месяцы
“леоновским полугодием''!),
...Продлить не юбилейным пьиинословием, а тщательным и любовным вглядыванием, вжива­
нием в огромный, тревожный мир леоновской прозы, открытием новых, подчас неожиданных
особенностей сложной, яркой, во многом необычной личности Леонида М аксимовича Мы пригла­
шаем совершить еще одну экскурсию в богатейшую творческую лабораторию Мастера — вот в чем
замысел рубрики “Мир Леонове?.
Она открывается статьей Ольги Овчаренко “Роман Л, М. Леонова “Пирамиде? и мировая
литературе?. Молодой талантливый ученый-литературовед, О. А Овчаренко, как, пожалуй, ни­
кто другой, чувствует себя уверенно под высокими сводами громадной “Пирамиды?, пронизанной
глубинным негасимым светом любви к человеку — и неотвязным мрачным предчувствием неиз­
бежной гибели России и человечества Назовем это условно “просветленным п ессим изм ом Л еонов
не одинок в таком взгляде на исторические судьбы “созданного из глины творения Божия”.
О. Овчаренко, первый литературный редактор нового леоновского романа, смело включает егр в
духовный контекст всей мировой литературы — от апокрифов древности до М. Булгакова и
Г. Г. М аркеса Дерзнем назвать эт у статью своеобразным “первым путеводителем" по лабирин­
там “Пирамидь? .
Думается, читатель поймет, что такой зачин новой рубрики не случаен. Ведь именно “Наше­
м у современнику' посчастливилось впервые открыть людям вход в “Пирамиду', которая создава­
лась не одно десятилетие и по сей день остается для писателя “предварительным наброском",
работа над совершенствованием которого длится по сей день — в битве с немощью, недугами,
бессонницей за ускользающее заветное слово. В битве этой торжествует Дух, немеркнущий и
бессмертный. Приобщимся же к немуI
В последующих публикациях “Мира Леонове? редакция предполагает раскрыть новые грани
личности и творчества Л. М. Леонова — великого подвижника и хранителя русской культуры,
непревзойденного профессионала и рыцаря русского художественного слова, радетеля за чистоту
языка нашего, за высокую нравственную чистоту и святость отечественной словесности.
Войдите в “Мир Леонове?. В добрый час!
З а м . главн ого редакт ора ж урнала Г. М . ГУСЕВ

ОЛЬГА ОВЧАРЕНКО

РОМАН ЛЕОНИДА ЛЕОНОВА “ПИРАМ ИДА”
И МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА
В апреле нынешнего года в связи с подготов­
кой к печати романа “Пирамида” я имела беседу
с Л. М. Леоновым по поводу литературных ис­
точников его книги. “Пирамида” задумана как
произведение, подводящее итоги нынешнего
цикла человеческой истории, а следовательно, и
мировой литературы. Говоря о своих литератур­
ных предшественниках, писатель, не задумыва­
ясь, выделил Данте: “Данте я читал еще в гимна­
зии. Он у меня стоит на уважительном месте, как
икона. Я люблю его, верю в крути ада, вижу
находящихся там пап, вдобще всех вместе. Это
мой фундамент. Но я его переосмыслил на свой
манер”.
Это переосмысление коснулось прежде всего
того, что автор “Пирамиды” условно называет
космогонией — разделов о происхождении ми­
ра, человека, добра и зла и дальнейшей эволю­
ции жизни. В романе есть и собственно космого­
нические' разделы в астрономическом понима­
нии этого слова, но о них должны высказаться

специалисты в соответствующих областях науки.
Интересно, что в самом начале “Пирамиды”
обнаруживается несомненная перекличка Лео­
нова с Данте. По замыслу, который Л. М. Леонов
еще не успел до конца реализовать, роман “Пи­
рамида” должен был, подобно “Божественной
комедии”, строиться на магии чисел: три его ча­
сти должны были содержать одинаковое количе­
ство примерно равных по объему глав и завер­
шаться эпилогом. Но глубинное сходство “Пира­
миды” с “Божественной комедией” заключается
не в этом, а, главным образом, в размышлениях
о происхождении мирового зла, отношениях
между человеком, Богом и дьяволом, о будущем
человечества. Если у Данте Люцифер, вмерзший
по пояс в лед и заключенный в недра ада, явля­
ется первопричиной зла, а род человеческий со­
здается Богом как альтернатива Люциферову во­
инству, то у Леонова эти проблемы осмысляются
иначе. Замысел романа появился у писателя в
годы войны. Потом он стал размышлять о причи-

нах этой ссоры, и здесь ему помогла книга Еноха,
с которой он ознакомился в 1973—1974 годах.
Леонов считает, что человек был создан как про­
межуточная ипостась между Богом и ангелами с
подчинением ангелов человеку, откуда и после­
довал знаменитый вопрос Сатанаила: “Как мог
Ты созданных из огня подчинить созданиям из
глины?”, что и вызвало низвержение отпавших
ангелов с небесной выси. Еретически мыслящий
бывший священник Матвей Лоскутов приходит к
выводу, что при сотворении человека была допу­
щена ошибка, состоящая в переоценке Богом
возможностей “глины”. Он говорит дьякону Ни­
кону Аблаеву: “Подумаешь, Никон, на заре рай­
ского новоселья какая неизбывная беда приклю­
чилась: молодица неразумная, едва замужем,
плода запретного вкусила. И за то проклят был во
чреве весь род людской со всею еще не родивше­
юся детворою включительно... Не устрашусь от­
крыть свою догадку об истинной причине мило­
сердного акта Господня. Оно действительно со­
стоялось, сошествие с небес, во искупление пер­
вородного греха... весь вопрос — чьего? Не
потому ли, что, вдоволь наглядевшись на горе
людей, обусловленное их телесною природой, и
порешился Отец Небесный предать палачам воз­
любленного Сына Своего, чтобы испил чашу не­
ведомого Ему дотоле страданья нашего?”
Мысль о небезошибочности избираемых Бо­
гом путей волновала Леонова с давних пор. Ему
было 15 или 16 лет, когда он написал “Легенду о
Калафате” и космогоническую поэму, которую
Хам (“Уход Хама”, 1922) поет в Ноевом ковчеге:
“Были пустоты и глубины наполнены водами
мрака. В них отражался Отец. Тот, который был
отражением, пришел неслышно. Когда был
близко — выхватил землю из руки Отца и прыг­
нул в глубину и пустоты. Он стал тогда вторым
Отцом земли. Бытие дала ему земля...” В период
работы над “Уходом Хама” Леонов решил про­
консультироваться с М. О. Гершензоном и задал
ему вопрос: “Как мог Бог вначале сотворить лю­
бимое племя, а потом проклясть его?” Гершензон
ответил: “Когда Ной вышел из ковчега, то разжег
костер и принес Богу жертву. Бог вдохнул дым от
костра и сказал: “Хорошо! Не надо мне больше
топить их. Ошибочка вышла”. Это, по выраже­
нию Леонова, детское, первородное отношение
Гершензона к Богу оказалось весьма близким пи­
сателю. Позднее он напишет о герое “Пирами­
ды” отце Матвее Лоскутове: “...ересь матвеев­
ская образовалась из постоянной близости к объ­
екту поклонения, подобно тому, как от длитель­
ного пребывания в окружении царственной
особы благоговенье придворного незаметно вы­
рождается в привычку, почтительную фамиль­
ярность, позволяющую ему снять пушинку с пле­
ча государя, поправить складку коронационной
мантии. И так как рассмотрение божественной
темы под углом бренного человеческого бытия в
корне противоречило неприкасаемым догмам
вероученья, то Матвей Петрович постарался зна­
чительно смягчить свое вопиющее вольномыс­
лие, чтобы, по Писанию, с жерновом на шее не
утонуть в пучине морской за соблазнение малых
сих”.
Герои понимают, что жизнь в ее нынешней
форме, возможно, исчерпала себя. Профессор
Филуметьев рассуждает о том, что “для новой
планеты будет проектироваться новая раса” и
“будет учтена неудача предыдущей, нашей, со­
зданной на базе глины, для которой, несмотря на
литургические взлеты духа, тяга земная, могиль­
ная, оказалась много сильнее небесной”. Шатаницкий тоже размышляет о том, что в случае

устранения человека, которое он жаждет орга­
низовать путем “самовозгорания человечины”,
возможно примирение двух антагонистических
начал — добра и зла.
“Пирамида” заканчивается прощанием Ду­
ни с ангелом Дымковым. Но, в отличие от про­
светленного состояния автора “Божественной
комедии”, Дуня пребывает в трагическом на­
строении, ибо люди — от несостоявшегося цир­
кача Бамбалски до “вождя всех времен и наро­
дов” Сталина — оказались недостойными обще­
ния с ангелом, пытаясь извлечь из контактов с
ним сугубо утилитарный смысл: “Пусть они за­
будут про вас!., все, кроме меня одной”, — гово­
рит Дуня на прощание Дымкову. “Пусть забу­
дут...” — властно распорядился Дымков.
Данте, конечно же, не был единственным
предтечей Леонова. Его космогония обнаружи­
вает глубинные связи с манихейством, считав­
шим, что мир произошел из двух царств — света
и тьмы, причем каждое из них персонифициро­
вано, и что в человеке светлое начало представ­
лено духом, заключенным в оболочку плоти, то
есть тьмы.
Кроме того, само леоновское понятие “кос­
могония” внутренне связано с античной литера­
турой. В Ш Московской гимназии, где учился
Леонид Максимович, Закон Божий изучался од­
новременно с античной словесностью. И если
православный батюшка на своих уроках приво­
дил неоспоримые доказательства всемо1ущества
Божьего, то поэмы Гомера и Гесиода дали писа­
телю возможность взглянуть на деятельность вы­
сших сил без душевного трепета и прийти к вы­
воду, что, говоря словами Гершензона, и у богов
могла случиться “ошибочка”. Писатель вспоми­
нает, что его очень поразили мифы о бесконеч­
ных изменах Зевса его супруге Гере со смертны­
ми женщинами и о расправе Кроноса со своим
отцом Ураном, “как поступали часто с соперни­
ками удачливые самозванцы на Востоке”. Леоновская космогония связана с античной не толь­
ко по сходству, но и по контрасту, ибо едва ли не
более важной, чем космогония, являются для ав­
тора “Пирамиды” антикосмогония и антиуто­
пия. С антикосмогонией мы встречаемся бук­
вально на первых страницах романа, узнавая,
что “даровитый паренек по кличке Откуси”,
“прогуливаясь в дремучих саянских предгорь­
ях”, обнаруживает колонию мыслящих грибов, в
которых ему видятся предки (а, возможно, в слу­
чае атомной катастрофы и потомки) человечест­
ва. “Нетрудно себе представить, — замечает в
третьей части романа автор, — как несколько
поколений подряд, через голову, не успевая
взвизгивать на виражах, катился под откос род
людской и, верно, по метафоре Гесиода, дети у
людей рождались седыми”. Далее уже Никанор
чертит в воздухе синусоиду человечества: “ве­
щество — ничтожество — зверство — обезьянст­
во — человечество — божество — общество —
китайство — множество — муравейство с после­
дующим возвратом в некое исходное состояние”.
Биологическому вырождению человечества
сопутствует вырождение социальное, в связи с
чем в романе звучат мотивы антиутопии и псевдо-Апокалипсиса.
Одна из таких антиутопий возникает в сно­
видении Вадима Лоскутова, автора повести из
времен Хеопса. Вадиму снится, что он посещает
стройку века, призванную воздвигнуть колос­
сальный памятник “вождю всех времен и наро­
дов”. Юношу потрясают не масштабы гранитной
громады, запечатлевшей, в частности, “внуши­
тельные гармоники мужских сапог”, а духовное

состояние его строителей, занятых перековкой
самих себя. “За успешные показатели в переков­
ке, — говорит Вадиму его гид, — мое имя четвер­
тый год красуется на доске передовиков, что
обеспечило мне не только перевод с седьмого го­
ризонта на первый, ближе к жизни, но и эту
встречу с человеком извне. Мне верят, что не
сбегу отсюда не потому, что некуда, но и незачем.
Близкие мои умерли с горя, и вот не могу про­
стить себе, что стал причиной их гибели. Вдоба­
вок благословляю доставившую мне смысл бытия
целенаправленную неволю”.
Аналогичная антиутопия и антикосмогония
открывается перед нами и в IV главе третьей
части, где показана гибель некоего обобщенного
интеллекта человечества, в просторечии имену­
емого яйцом. Разъяренная толпа активистов
врывается в помещение, где хранится “чудо, до
кротости доверчивое и беззащитное”. “И как
только игрушка крутолобых приспустилась на
уровень колена, разохотившиеся ребята приня­
лись в дюжину железных костылей гонять ее
взад-вперед наподобие хоккея по всему святили­
щу”. И наконец, во время встречи Сталина с
Дымковым вождь призывает ангела ликвидиро­
вать биологическое неравенство людей — ту са­
мую “блестинку в глазу” ближнего, которая вош­
ла в леоновское творчество еще в романе “Вор”.
Нельзя не видеть здесь перекличку “Пира­
миды” с такими выдающимися антиутопиями
XX столетия, как романы “Мы” Замятина, “О
дивный новый мир” Хаксли, “Скотный двор”
Оруэлла. Леоновский гид, прошедший “пере­
ковку”, поразительно напоминает замятинского
героя, подвергнутого Великой Операции, а в
стремлении укротить похоть и мысль можно ус­
мотреть сходство с девизом Мирового Государст­
ва из романа Хаксли — “Общность, Одинако­
вость, Стабильность”. И хотя Леонов настаивает
на том, что не читал ни Замятина, ни Хаксли, ни
Оруэлла, но многие идеи, как говорится, носи­
лись в воздухе, в роман “Пирамида”, задуман­
ный как итоговое произведение литературы XX
века, составной частью вошла и антиутопия.
Наконец, Леонов неоднократно подчеркива­
ет желание создать “эпилог к Апокалипсису”,
весьма отличающийся по пафосу от Откровения
Иоанна Богослова. В романе дается много вари­
антов эсхатологии, и она включает в себя уже
упомянутые элементы антиутопии.
Следует сказать, что по сути леоновская
мысль о необходимости новой формы жизни по
завершении определенного цикла человеческой
истории не противоречит “Откровению Иоанна
Богослова”, ибо любимый ученик Христа гово­
рил: “И увидел я новое небо и новую землю; ибо
прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря
уже нет (Апокалипсис; XXI, I) ... и смерти не
будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже
не будет; ибо прежнее прошло (XXI,4). И ничего
уже не будет проклятого” (XXII,2). Но если у
Иоанна Богослова, по мысли о. Сергия Булгако­
ва, “говорится о всеобщем апокатастасисе”^ то
есть искуплении и дальнейшем обновлении ми­
ра, причем это искупление означает примирение
Бога с человечеством и снятие с последнего про­
клятия первородного греха, и видение Нового
Иерусалима исполнено в светлых лучезарных
тонах, то Леонову финал человеческого цикла
мыслится совершенно иначе.

Один из вариантов его Апокалипсиса — это
примирение добра и зла в связи с уничтожением
причины их раздора — человека. Эта возмож­
ность оговаривается во время первомайского сви­
дания о. Матвея с Шатаницким, причем носи­
тель зла готов использовать даже последний миг
в существовании человечества для его компроме­
тации в глазах Бога, требуя, чтобы батюшка пе­
ред концом истории произнес сакраментальную
фразу “Бога нет”.
Не менее трагичен и другой вариант финала,
предусмотренный Леоновым для человечества:
во время одной из своих прогулок с ангелом Дым­
ковым по будущему Дуня видит, как “из поотк­
рывавшихся люков стали появляться забавные
фигурки сплошь Дуне по колено, которым, ско­
рее по щемящему зову сердца, нежели внешним
признакам, не смогла отказать в родстве с со­
бою...”
Да и расхождение ангелоида Дымкова, ла­
зутчика из миров иных, с человечеством и его
трагикомические приключения на Земле также
наводят на мысли весьма неутешительные.
Нельзя не заметить, что так называемая кос­
могония Леонова расходится с православной те­
ологией. Не случайно в романе упоминаются
христианские мыслители, в учениях которых, с
точки зрения церкви, есть элементы еретичест­
ва, например, Тертуллиана и Оригена. Извест­
но, что православное богословие разграничивает
понятия “зло” и “несовершенство”. Согласно
православию, зло возникло по причине злоупот­
ребления свободой воли ангелами, а потом и
людьми, уклонившимися от воли Божией. Поэ­
тому добро, являющееся признаком Божествен­
ной благодати, не может быть равновеликим злу.
У Леонова, при осмыслении причин могущества
зла, не проводится мысль о богоотступничестве
человека, столь ярко проявившемся в России на­
чала XX столетия. Еще святейший Патриарх
Сергий (Страгородский), размышляя о спасе­
нии человеческом, вспоминал слова св. Иоанна
Златоуста: “Не Бог враждует против нас, но мы
против Него. Бог никогда не враждует”^. “Бог
всегда стремится к человеку, всегда влечет его к
Себе, но дело в том, что человек не всегда пови­
нуется призванию Божию... человек, узнавая де­
ло Иисуса Христа, через это самое узнает о том,
что Бог — не карающий Гнев, требующий Себе
отмщения и не могущий даром простить никого,
каким представляло Его подавленное грехом со­
знание человека, — что, наоборот, Бог есть все­
прощающая любовь, что нет греха, который бы
победил эту любовь”*. у Леонова же “студент
второго курса Никанор, по аналогии с двойными
звездами, выразил смелую догадку насчет добра
и зла, будто не одно-единственное, а целых два
равноправных и взаимополярных Начала своим
вращением вокруг третьего надмирного и лишь
математически помышляемого Суперобъекта
балансирно обеспечивают гармонию вселен­
ной”. Пьяница Финогеич не мудрствуя лукаво
приходит к выводу, “что скоропалительное, за
шесть суток, создание мира даже у Творца не
могло обойтись без технических промашек, как
нонче у Советской власти на наших глазах”.
Есть в романе и еще одна еретическая идея.
По мысли Леонова, человеческие несчастья
обусловлены возрастающей плотностью населе­
ния земного шара. Поэтому неоднократно идет

1 Б у л г а к о в е . Апокалипсис Иоанна. — М., 1991. — С. 211.
2 С т р а г о р о д с к и й С. Православное учение о спасении. — М., 1991. — С. 163.
3 С т р а г о р о д с к и й С. Православное учение о спасении. — С. 230.

речь о “благодетельном изверге, который возло­
жит на себя труд и грех большою кровью отсро­
чить хоть на век-другой неизбежный финал люд­
ского цикла”. Стать матерью такого изверга меч­
тает Юлия, дочь Бамбалски, и ее имя намеренно
созвучно имени одной из ветхозаветных прама­
терей Лии. Она вдохновляется библейским пре­
данием о том, как “сыны Божеские” вступали в
союзы с “дочерьми человеческими”, и от этих
союзов рождались исполины. Юлия Бамбалски,
принимающая Дымкова за ангела, намечает его
на роль потенциального отца будущего исполина
или изверга. Интересно, что злое начало заложе­
но во всех представителях семьи Бамбалски, хотя
в то же время в каждом из них присутствует и
“сорная гениальность вырождения”. В той ситу­
ации, которая складывается вокруг ангелоида
Дымкова, Юлия и папаша Дюрсо объективно
выступают на стороне Шатаницкого, ибо отры­
вают Дымкова от добрых дел, творить которые он
хотел вместе с Дуней. Кроме того, в романе есть
прямые предчувствия наступления последних
времен и, следовательно, близкого прихода ан­
тихриста. Об этом свидетельствует и сцена взры­
ва собора, и размышления Филуметьева перед
арестом, и беседа батюшки с Шатаницким. Но
писатель несколько пародирует ситуацию с рож­
дением антихриста, ибо Дымков оказался не в
состоянии выполнить возложенную на него
Юлией миссию. Согласно Ефрему Сирину и
Иоанну Дамаскину, антихрист должен родиться
“от оскверненной девы” и будет он иудеем из
колена Данова^. В финале романа Дымков за­
стает Юлию Бамбалски в объятиях режиссера
Евгения Оттоновича Сорокина и в негодовании
разрушает дом Юлии, так что его подруга со
своим любовником, подобно Адаму и Еве, наги­
ми оказываются в лесных зарослях. Не исключе­
но, что этой парочке и суждено стать родителями
“благодетельного отрока”.
Само название романа “Пирамида” также
имеет символическое значение, ибо, по некото­
рым предположениям, пирамиды использова­
лись египтянами не только для погребений, но и
для обрядов мистической инициации.
Определенные литературные ассоциации
вызывает и образ профессора Шатаницкого. Ко­
нечно, здесь нельзя не вспомнить Гете, с которым
Леонов всю жизнь состоял как бы в творческой
полемике. Он, например, говорил нам: “Вертера
можно читать только под хлороформом. Все ла­
кировано”. Работая над образом сатаны, писа­
тель хотел, по его словам, снять с него ту позоло­
ту, которая окружала его в таких шедеврах, как
“Потерянный рай” Мильтона, “Каин” Байрона
и, конечно, “Фауст” Гете, и показать, что если
все это у Сатанаила отнять, то у него ничего и не
останется. Поэтому многие ситуации в романе
“Пирамида” как бы проецируются на фоне “Фа­
уста” Гете.
Взять хотя бы обличив “князя мира сего”:
впервые он является у Гете под видом черного
пуделя. В финальных главах “Пирамиды” пока­
равший Юлию и Сорокина Дымков, сознаю­
щий, что ему предстоит покинуть Землю, пыта­
ется выбраться на шоссе и поймать попутную
машину. Его сопровождает загадочный при­
блудный пес, в котором тоже можно увидеть одно
из воплощений нечистой силы, контролирую­
щей все действия Дымкова с момента его прибы­
тия на нашу планету (интересно, что Шатаниц-

кий называет собакой и многоопытного доносчи­
ка оборотня Афинагора). Фауст Гете окружил
себя той же литературой и оккультной символи­
кой (сочинениями Иоанна Богослова, “Ключи­
ками” Соломона, “Центуриями” Нострадамуса,
трудами по каббалистике), что и Шатаницкий и
те, кого он пытается завлечь в свои сети. Псевдо­
научный характер деятельности декана Инсти­
тута прикладных, проблемных и прелиминар­
ных систематик и его “школы” (фельетониста
Бубнилы, диссертанта Откуси, “мастеровитого
наставника молодежи” Пхе, эссеиста Фурункеля) напоминает участие гетевского Мефистофе­
ля в обучении Фаустова студента и его беседы с
Фамулусом, бакалавром и Вагнером.
Ситуация Фауста и Мефистофеля повторя­
ется в романе Леонова несколько раз. Шатаниц­
кий пытается увлечь трех из “малых сих”: Ника­
нора, отца Матвея и Вадима Лоскутова. Однако
Никанор “на всякий случай прячется в оболочку
и лексику охламона и пентюха” и изучает зло,
чтобы поставить полученное знание на пользу
добру. Отец Матвей, несмотря на некоторую еретичность своего мышления, в критический мо­
мент изгоняет Шатаницкого из своего дома.
Сложнее складываются взаимоотношения Ша­
таницкого с Вадимом Лоскутовым. Хотя эти ге­
рои даже не встречаются друг с другом на стра­
ницах романа, адский корифей задуман писате­
лем как духовный руководитель социалистиче­
ского общ ества. “Всевластные главари
утвердившегося режима втайне видели в нем со­
ратника и ветерана с революционным стажем,
стократно превышающим совместный диверси­
онный опыт всех активистов насильственного
счастья”. Поэтому отступничество Вадима от
традиций семьи, его работа в РАПП и восхвале­
ние сталинизма рассматриваются писателем как
отход юноши от Бога и наказание батюшке за
еретичество. Правда, Вадим постепенно прихо­
дит к пониманию ошибочности избранного пути.
Перед арестом он посещает отчий дом, расспра­
шивает Матвея Петровича, как тот решил стать
священником, и получает от матери и сестры
маленький образок с портретом мученика Диоклетиановых времен. Интересно, что катастрофу
Вадима сопровождает неугодная “пролетариям
всех стран” националистическая идея, что сви­
детельствует о возвращении блудного сына к тра­
дициям семьи. Приход Вадима, невольно став­
шего адской игрушкой в руках Шатаницкого, в
родной дом должен символизировать спасение
его души, как и души Фауста Гете. Вообще, все
три героя, подвергшиеся испытанию сатаниз­
мом, с честью выходят из него: Никанор стано­
вится мудрым истолкователем навеянных анге­
лом сновидений Дуни; Вадим, пройдя через ис­
кушение, прозревает сущность ведущихся в
стране преобразований, а Матвей Петрович, пе­
реживший духовный кризис, говорит фантому,
первоначально принимаемому им за сына: “С
Богом не мудри, памятуя, что сказка должна
быть страшная, сабля вострая, дружба прочная,
вера детская...” Как и профессор Филуметьев,
Вадим Лоскутов сознает, что дни его сочтены, и
с чувством безысходности готовится претерпеть
муки сталинских лагерей. Возможно, здесь пре­
ломилась та же самая идея, что звучит в “Докто­
ре Фаустусе” Томаса Манна, — “заключившие
союз с чертом могут еще спасти свою душу путем
принесения в жертву тела”. Тело Вадима досга-

4 Антихрист. Троицкий благовесгник. — Изд-е Свято-Троице-Сергиевой лавры, 1992, №5. —
С. 3.

лось Шатаницкому, попав в его “отдел кайавров”, что дало ему возможность создать фантом,
но душу Вадима “корифей всех времен и наро­
дов” заполучить не смог, и фантом за время пре­
бывания в родном доме не произнес ни слова.
Иконография Шатаницкого опять же пере­
кликается со многими известными произведени­
ями мировой литературы. В изображении так
называемого корифея присутствует стремление
к сниженности образа. Часто подчеркивается,
что он не главный носитель зла, а только “ны­
нешний резидент преисподней на святой Руси”.
Шатаницкий возглавляет таинственный Инсти­
тут прикладных, проблемных и прелиминарных
систематик, где занимаются исследованиями,
достойными Грацианского. При первоначаль­
ном описании профессора (П глава первой час­
ти) автор отмечает шарлатанскую интонацию
его суждений и его странную незначительность.
“Вопреки ожиданиям, сидевший за столом кори­
фей оказался неожиданно мелковатым, уже запенсионного возраста, но еще Подвижным и да­
же вполне домашним, только почему-то с неза­
поминающимся лицом, пригодным на любую
уважаемую должность от архивариуса до библи­
отекаря, деятелем в двояковыпуклых очках, ко­
торый пристально и вдобавок через лупу изучал,
если мне не изменяет память, обыкновенный ку­
сок пемзы”. Коща Никанор посещает своего
учителя, они ведут достаточно серьезный разго­
вор об отпадении -Люцифера и его воинства. Ко­
рифей предстает перед своим питомцем во все­
оружии, о чем свидетельствует хотя бы описание
его библиотеки. Однако автор тут же снижает
фигуру резидента преисподней, рассказывая,
как Никанор покинул дом своего наставника:
“Кабина ринулась вниз, сопровождаемая ревом
словно бы спускаемой в унитазе воды”.
Такая окраска образа князя тьмы не вполне
вписывается в давнюю литературную традицию.
В древнерусской “Повести о Савве Грудцыне”
есть такое изображение дьявола: “Сидит тот на
престоле высоком, камнями драгоценными и зо­
лотом изукрашенном. И весь блистает он славой
великой и одеянием своим. Вокруг же престола
его видит Савва множество стоящих юношей
крылатых. И одни из них лицом сини, другие
багряны, иные ж черны, как смола”5.
Однажды Леонов заметил, что в свое время
читал Мильтона и Байрона, но у них несколько
другая трактовка образа “князя мира сего”.
Думается, что в изображении Шатаницкого
Леонов идет за Достоевским, и диалог корифея с
Никанором перекликается с кошмаром Ивана
Карамазова. Вот как описывается черт в “Братьsix Карамазовых”: “Это был какой-то господин
или, лучше сказать, известного сорта русский
джентльмен, лет уже не молодых, ”qui frisait la
cinquantaine”®, как говорят французы, с не очень
сильною проседью в темных, довольно длинных
и густых еще волосах и в стриженой бородке
клином. Одет он был в какой-то коричневый
пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже
поношенный, сшитый примерно еще третьего го­
да и совершенно уже вышедший из моды...”7
Аналогичное снижение образа Люцифера

прослеживается и в романе Т. Манна “Доктор
Фаустус”: "Мужчина довольно хлипкий... даже
ниже меня, на ухо нахлобучена кепка, с другой
стороны из-под нее выбиваются у виска рыжева­
тые волосы; ресницы тоже рыжеватые, глаза с
краснотцой, лицо свежее, кончик носа немного
скошен; поверх триковой, в поперечную полоску
рубахи — клетчатая куртка со слишком коротки­
ми рукавами, из которых торчат толстопалые
руки; отвратительные штаны в обтяжку и жел­
тые стоптанные башмаки, уже не поддающиеся
чистке. Голос и выговор — актерские”®. Впро­
чем, в дальнейшем внешность “князя тьмы” у
Т. Манна меняется — “белый воротничок, гал­
стук бантиком, на изогнутом носу роговые очки,
а из-под них мерцают влажные, темные, с крас­
нотцой глазки...”
Надо заметить, что изменчивость, зыбкость и
“неразборчивость” лица — постоянные характе­
ристики нечистой силы и у Леонова.
Перекличка с “Доктором Фаустусом” Т. Ман­
на встречается в “Пирамиде” неоднократно.
Коща молодой Леверкюн изучает в Галле бого­
словие, его наставник Шлепфус рассуждает, по­
добно о. Матвею Лоскутову, о том, что ”зло, и
даже персонифицированное зло, — неизбежное
порождение, неотъемлемая принадлежность бы­
тия Божия", а из этой теории вытекает “несовер­
шенство всемогущества и благости Господа”^. В
интеллектуальном ореоле, окружающем роман
Т. Манна, много общего с аурой, существующей
вокруг “Пирамиды”: это и богословские раз­
мышления Алгустина и Фомы Аквинского, и эзо­
терические искания Альберта Великого, и
“Юпочики” Соломона, и визионерские открове­
ния Иоанна Богослова и Данте Алигьери.
Конечно, близость двух романов нельзя пря­
молинейно объяснять влиянием Т. Манна на Л. Ле­
онова, тем более что автор “Пирамиды”, по его
словам, сознательно не читал “Доктора Фаусту­
са”, чтобы избежать возможности невольных за­
имствований у немецкого писателя. Хотя роман
Т. Манна был закончен почти на 50 лет раньше,
чем “Пирамида”, обращение к теме Сатанаила
возникло у Леонова еще в 20-е годы. Начиная с
1924 года, он сделал четыре изображения нечи­
стой силы в дереве. Широко известны и его ли­
тературные обработки этой темы, в частности
образ ферта из “Конца мелкого человека”. Одна­
ко сходство некоторых образов двух романов ско­
рее связано с близостью исторических условий
их создания. Т. Манн осмыслял один из наиболее
трагических периодов истории Германии, а Ле­
онид Леонов обобщает, как ему кажется, фи­
нальный период человеческой истории, что при­
водит к типологическому сходству двух произве­
дений.
При исследовании литературной генеалогии
“Пирамиды” Леонова нельзя не вспомнить и еще
об одном романе — “Мастере и Маргарите” Бул­
гакова. Их роднит, прежде всего, лежащая в их
основе дуалистическая концепция мирозда­
ния W, восходящая, как убедительно показал
И. Ф. Бэлза, к манихейству и богомильству.
Определенная перекличка двух романов
просматривается и в отталкивании обоих авто-

5 Изборник. Повести Древней Руси. — М., 1986. — С. 336.
6 “Который разменял пятый десяток”.
7 Д о с т о е в с к и й Ф. М. Поли. собр. соч. — В 30-ти т. — Л., 1976. — Т. 15. — С. 70.
8 М а н н Т. Собр. соч. — В 10-ти т. — М., 1960. — Т.5. — С.292.
9 Там же. — С. 132.
10 См. Б э л з а И. Ф. Генеалогия “Мастера и Маргариты”.//Контекст, 1978. — М., 1978. —
С. 207.

ров от традиции “Фауста” Гете, и в трактовке
ряда конкретных эпизодов. Интересно, что куль­
минационная, на наш взгляд, сцена романа “Пи­
рамида” — свидание православного священника
Матвея Лоскутова и профессора Шатаницкого
— приурочена к Первому мая, в канун которого,
по средневековым поверьям, и происходил ша­
баш ведьм, более известный под названием Валь­
пургиевой ночи. В булгаковском романе гетевская Вальпургиева ночь преображается в эпизод
великого бала у сатаны. У Леонова же от Валь­
пургиевой ночи остается лишь множественность
носителей нечистой силы, и “князя тьмы” час­
тично начинает играть свита: “оцепление из че­
тырех новехоньких милиционеров, стайка ре­
дкой породы птиц”, бык в кавказской бурке, пре­
вратившийся вначале в барышню под летним
зонтиком, а потом в “господина из прежних”.
Профессор Шатаницкий, желая связаться с “от­
делом кадавров”, наделяет старю-федосеевцев
телефонным аппаратом. Здесь есть некоторые
аналогии со свитой булгаковского Воланда: Коровьевым-Фаготом, Азазелло, Геллой и котом
Бегемотом, тем более что в обоих романах все эти
деятели даны в комически-доброжелательных
тонах. Есть в “Пирамиде” и еще одна общая
черта с “Мастером и Маргаритой” — это описа­
ние сеансов “черной магии” и ее разоблачения.
У Булгакова на сцене театра Варьете выступают
представители нечистой силы, у Леонова ангелоид Дымков под руководством папаши Дюрсо
подвизается в цирке, и примечательно, что в обо­
их произведениях широкая публика жаждет по­
верить в возможность сверхъестественных чудес.
Но увлечение Леонова цирком имеет давнюю
историю. Оно блестяще проявилось в романе
“Вор” и объясняется тем, что писателю, по его
словам, “всегда нравилась фантастика цирка...
рекорды, которые нельзя придумать”.
Но в концепции романа “Пирамида” есть и
немало черт, отличающих его от “Мастера и
Маргариты” Булгакова. Так, Воланд — “часть
той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает
благо”, и его вмешательство в судьбы главных
героев романа оказывается вполне благотвор­
ным. Совсем иначе у Леонова: неспособность
Шатаницкого к свершению добрых дел иллюст­
рируется историей с Вадимом-фантомом, когда
корифей, издеваясь над родительскими чувства­
ми священника и его супруги, приводит к ним на
свидание слегка оживленный труп (кадавр) их
незадачливого сына. Тем же пафосом издева­
тельства над добром проникнуто и первомайское
свидание. Воспользовавшись тем, что социаль­
ные и нравственные потрясения, обрушившиеся
на Россию, несколько поколебали в душе батюш­
ки его верность православным догматам, Шата­
ницкий пытается заставить его произнести слова
“Бога нет”, призванные окончательно добить и
без того обреченное человечество. Роковую роль
играет Шатаницкий и в отношении Дымкова.
Главная характеристика корифея в романе Лео­
нова — всемогущество, то самое превышение
злом своих изначальных полномочий, которое и
заставляет писателя задуматься о необходимости
пересмотреть и обновить историю человечества.
Поскольку “Пирамида” с самого начала за­
мышлялась и писалась как произведение итого­
вое, то Леонов иногда* сознательно воскрешает
мотивы, звучавшие в произведениях многих ге­
ниев мировой литературы, словно бросая на нее1

последний взгляд перед грядущей гиоелью чело­
вечества. Одним из “гениальных идеалов” писа­
теля всегда был Шекспир, который, по мнению
Леонова, “бывает громоздок, но математичен”.
“Я признаю Шекспира как очень большое, очень
важное явление, с почтением стою перед ним и с
обнаженной головой”, — говорил Леонов. Он
считает, что Шекспир ближе к Достоевскому,
чем к Толстому, и ценит английского классика за
показ “той внутренней духовной арены, где про­
исходят у Шекспира главные бои” **. “Шекс­
пир, — говорил Леонов, — он весь железный. Он
написан несмываемыми буквами”. В романе
“Пирамида” есть несколько реминисценций из
Шекспира, и наиболее примечательной являет­
ся следующая. Тот самый зэк, который был ги­
дом Вадима на строительстве гигантского памят­
ника Сталину, человек, полностью утративший
способность к самостоятельному мышлению, ду­
мает о том, как когда-нибудь потомки найдут его
череп, но эта участь не страшит его, ибо “его
мысль избегнет могильного тления”. Здесь, ко­
нечно, возникают ассоциации с размышлениями
Гамлета над черепом Йорика, и общее измельча­
ние нашей эпохи по сравнению с Ренессансом
подчеркивается разницей между яркой натурой
жизнерадостного Йорика и прошедшим “пере­
ковку” и не замечающим собственного духовного
убожества зэком.
В романе Леонова есть и еще один эпизод,
который сознательно конструировался с огляд­
кой на мировую литературу. Это встреча Стали­
на с Дымковым, в которой содержатся яЬные па­
раллели с “Легендой о великом инквизиторе”
Достоевского. Обе эти встречи — инквизитора с
Христом и Дымкова со Сталиным — носят доста­
точно условный характер. “Великий инквизи­
тор” — это сочинение Ивана Карамазова, а под­
робности встречи ангела с “вождем всех времен
и народов” читатель узнает от Никанора, что
частично оправдывает использование такого
приема, как обширный, на восемнадцати стра­
ницах, исповедальный монолог вообще-то ску­
пого на слово Сталина. У Достоевского Иван Ка­
рамазов — человек, в душе которого постоянно
борются добро и зло. У Леонова образ Никанора
также изначально носил двойственный харак­
тер, ибо, будучи своим человеком в староотече­
ском мире обитателей древнего погоста, он в то
же время стал любимым учеником Шатаницко­
го. В ранних редакциях романа Никанору были
присущи черты типичного комсомольского ак­
тивиста, в дальнейшем практически сведенные
на нет.
Тем не менее Никанор сохраняет роль свое­
образного мостика между мирами добра и зла, и
в этом плане у него много общего с Иваном Кара­
мазовым.
Своеобразный параллелизм эпизодов из ро­
манов Достоевского и Леонова объясняется еще
и тем, что Леонов знал мнение Сталина о “Вели­
ком инквизиторе”. “Вождь всех времен и наро­
дов” считал, что в этой легенде Достоевский рас­
крыл тайны власти над людьми. И вот “царь
земной” встречается с представителем миров
иных. На наш взгляд, Леонову не удалось выдер­
жать здесь тот высокий уровень, который отли­
чает роман в целом. В отличие от великого инк­
визитора, способного осознать правду Христа, но
не способного отказаться ради нее от власти, Ста­
лин изображен слишком одномерно, как тиран

11
Л е о н о в Л. М. Шекспировская площадность.//Леонов Л. М. Собр. соч. — В 10-ти т. — М.,
1972.— Т. 10. — С. 25.

“в красных по локоть рукавицах”, стремящийся
“поубавить излишнюю резвость похотей и мыс­
лей” и установить всеобщую уравниловку. Образ
Сталина лишен психологического анализа и но­
сит карикатурно-лубочный характер. Возмож­
но, это объясняется обстоятельствами личного
плана, связанными с судьбою пьесы Леонова
“Метель”, о которой автор вспоминает в самом
начале “Пирамиды”. Функции беспомощного
статиста отведены во встрече со Сталиным и ангелоиду Дымкову. Представитель сил добра и не
пытается защитить своих идеалов перед вождем,
“который столько безумных дней и ночей беспо­
щадно распоряжался судьбой, жизнью, достоя­
нием отчизны, чтобы завести ее в цейтнот исто­
рии”. И если инквизитор Достоевского выпуска­
ет Христа “на темные стогны града”, тем самым
признавая его правоту, то у Леонова властелин
земной оказывается сильнее представителя кос­
мических сил, и есть что-то жалкое в том, как
торопливо бежит Дымков с планеты, которую он
мог бы спасти.
Связь романа “Пирамида” с мировой куль­
турой не исчерпывается собственно литератур­
ными реминисценциями. Во второй части рома­
на есть очень любопытная VII глава, описываю­
щая музей, созданный Дымковым для Юлии
Бамбалски. Приехавший в гости к своей давней
знакомой Сорокин обнаруживает у нее полотна
Терборха, Тициана и Веласкеса, античную
скульптуру, солонку работы Бенвенуто Челли­
ни. Описание музея выполняет в романе различ­
ные функции.
Одна из них — разоблачение расчетливого и
рассудочного отношения к жизни, которым про­
никнута Юлия. Героиня романа позволяет себе
изменить выражение лица Саскии на известном
автопортрете Рембрандта, мотивируя это тем,
что через четыре года после написания картины
Саския умерла. Поэтому Юлия решила придать
лицу молодой женщины трагическое выраже­
ние. Однако Сорокин при виде “откорректиро­
ванного” Юлией портрета испытывает “физиче­
ское отвращение к еще неразгаданному подлогу”
и “желудочную муть отравления”.
Кроме того, в созданном Юлией музее нет ни
одного произведения русского искусства, что то­
же достаточно красноречиво характеризует по­
тенциальную праматерь антихриста. И наконец,
введением в роман упоминаний о лучших ху­
дожниках человечества писатель как бы раздви­
гает рамки его действия и показывает, что значе­
ние происходящего не исчерпывается масштаба­
ми России. Это тем более важно, что на приме­
рах таких героев, как отец Матвей, Аблаев,
Дуня, Тимофей Скудное, Леонов пытается выра­
зить сущность русского характера. В этом, кста­
ти, его поиски также соответствуют художест­
венным размышлениям многих европейских пи­
сателей 20-х и 30-х годов, пытавшихся постиг­
нуть, если перефразировать слова Алексея
Толстого, разгадку своего народа и государствен­
ности. Это испанские писатели Мигель де Уна­
муно, Рамиро де Маэсту, классик португальской
литературы Фернанду Пессоа, ряд немецких и
итальянских писателей. В нашей стране их дея­
тельность обычно оценивалась однозначно нега­
тивно, и только в самое последнее время стали
намечаться тенденции более объективного под­
хода. Так и Леонов ищет свою Россию, видя в ней
не только правдолюбцев, страстотерпцев, вели­

ких тружеников и светлых иноков, но и доносчи­
ков типа Науходоносора, носителей превратно
понятой идеи всеобщего равенства вроде финин­
спектора Гаврилова или доцента колхозного
права, “ребятушек”, навевающих своей стране
“сон золотой”, “двух статных бабонек в берети­
ках и одинаковых гимнастерках”, оттащивших
осмелившуюся по-своему протестовать против
взрыва собора женщину от места происшествия,
чтобы на следующий же день отправить ее к “Зосиме и Савватию под крыло”. У Леонова, как и у
великих мастеров Возрождения, судьба его стра­
ны оказывается тесно связанной с судьбами всего
мира и даже мироздания. Эта мысль подчерки­
вается в романе неоднократно и при помощи раз­
личных художественных средств. Так, врачпсихиатр сравнивает дар ясновидения, прису­
щий Дуне Лоскутовой, с творческим воображе­
нием Леонардо, а ее сны — со снами Вольтера и
Марка Аврелия. Сорокину при виде Дуни вспо­
минается “печально затуманенный взор куда-то
в неминуемое завтра на безвестной фреске Воз­
несения Девы в Сиене”. Мероприятие по отрече­
нию Аблаеса от Бога возглавляет некто Минтай
Миносович, сравнивающий несчастного дьякона
с Фомой Аквинским. При взрыве собора отец
Матвей тщательно вглядывается в стоящего на
возвышении чиновника и вспоминает легенду о
Савле, превратившемся в Павла. Жилище Лос­
кутовых украшает вышитая картина на сюжет
Рембрандта (“Поклонение волхвов”). Когда
Филуметьев рассуждает перед Вадимом о перс­
пективах грядущего роста населения на нашей
планете и борьбе людей за место под солнцем, он
вспоминает офорт Брейгеля “Улов рыбака”, изо­
бражающий поедание более крупными рыбами
более мелких.
Все эти художественные детали показывают*
что происходящие в Старо-Федосееве события
соотносятся со всей мировой историей и культу­
рой и даже, по замыслу писателя, подводят ей
итог.
Бще в 1923 году, заполняя так называемый
“альбом признаний” Надежды Петровны Остроуховой, Леонов следующим образом ответил на
ее вопросы:
“— Ваш любимый герой в романе?
— К черту героев, мне автор нужен.
— Ваша любимая героиня в романах?
— Тоже самое” 12.
Как известно, эта необходимость в авторе на­
иболее ярко проявилась в романе “Вор”, где ли­
тератор Фирсов порой домысливает ситуации,
способствующие раскрытию потенциальных
возможностей героев. В “Воре”, безусловно, за­
ложены многие мотивы, получившие дальней­
шее развитие в последнем романе Леонова. Так,
мудрый старец Пчихов рассуждает о том, что
сатана обещал Адаму и Еве привести их другой
дорогой в рай, Чикилев заявляет, что “мысль —
вот где главный источник страданья и всякого
неравенства, личного и общественного. Я так по­
лагаю в простоте, что того, кто ее истребит, про­
клятую, того превыше небес вознесет человече­
ство в благодарной памяти своей”. Эти заявления
перекликаются в “Пирамиде” со стремлением
Сталина укротить похоть и мысль. В том же Чикилеве есть тенденции к обезличиванию, родня­
щие его образ с образом зэка, ставшего гидом
Вадима Лоскутова. Наконец, своеобразный мос­
тик перекидывается из эпилога “Вора” в “Пира­

1 2 , Н е ч а е в а А. Автограф 70 лет спустя. — Вечерняя Москва, 12 мая 1994 г.

миду”. Манька Вьюга спрашивает Фирсова: “О
ком задумался?.. видать, новая подружка у сочи­
нителя завелась?.. Ну-ка, подразни, кто такая?..
— Так, поповна одна... — лишь бы отделать­
ся, буркнул Ф и р с о в ” а 3#
Однако образы Фирсова в “Воре” и автора в
“Пирамиде” весьма различаются между собой.
Автор “Пирамиды” — это именно Леонид Мак­
симович Леонов, надоумившийся заняться своей
темой, чтобы “отдохнуть от судьбы”. В отличие
от “Вора” образ автора в “Пирамиде” не являет­
ся столь развернутым, тем не менее он выполняет
весьма важную роль. Именно через призму его
восприятия читатель впервые видит главных ге­
роев романа: отца Матвея, Дуню, Никанора,
Шатаницкого. В дальнейшем, как в “Воре”, мно­
гие герои показываются и в иных “зеркалах”:
Шатаницкий — через восприятие Никанора и
отца Матвея; Дуня — глазами Сорокина, Юлии,
врача-психиатра, ангела Дымкова; Дымков —
Дуни, отца Матвея, старика Дюрсо, Юлии, цир­
ковой публики.
Думается, что введение образа автора в ро­
ман “Пирамида” обусловлено сложностью его
проблематики, ибо размышления о причинах по­
явления людей на Земле, противоборстве добра
и зла с превышением последним своих полномо­
чий, отпадении Люцифера с последующей воз­
можностью его примирения с Богом, конце ны­
нешнего цикла человеческой истории и переходе
к новой форме жизни, происхождении и эволю­
ции Вселенной слишком важны для писателя,
чтобы полностью доверить их кому-либо из геро­
ев. Подобно Данте, Леонов сам, “на ощупь и
оступаясь, ...покорно тащится за своим поводы­
рем”.
Если в “Воре” Фирсов в значительной степе­
ни наделен чертами самого писателя, то в “Пи­
рамиде” ситуация складывается иначе. Здесь то­
же есть герои-творцы, которым приходится
иметь дело с тем же, что и автору, жизненным
материалом. Во-первых, это режиссер Сорокин,
на пути которого встречаются две незаурядные
женщины — Дуня и Юлия, — но Сорокин пред­
почитает их незаурядности стандартный соци­
альный заказ своего времени. Во-вторых, это па­
паша Дюрсо, обративший дымковскую способ­
ность к чудотворству в балаган и средство добы­
вания хлеба насущного. В-третьих, это Вадим с
его повестью из времен Хеопса. Задуманная как
предостережение все еще боготворимому юно­
шей вождю, она частично отражает социальнополитические взгляды самого Леонова. Полно­
стью идентифицировать автора с кем-либо из его
героев невозможно, и именно поэтому его голос
звучит во всех важнейших эпизодах романа. Он

вводит читателей в старо-федосеевский некро­
поль, он рассказывает о мироздании по Дымкову
и одновременно комментирует расхождения
этой модели мира с нашими привычными пред­
ставлениями, он же узнает от Никанора историю
общения Дымкова со Сталиным, и он же в фина­
ле романа констатирует снос старо-федосеевского некрополя и исчезновение неизвестно куда его
обитателей, за которыми, в конечном итоге, про­
сматривалась и вся святая Русь.
Появление автора как действующего лица
произведения — одно из нововведений экспери­
ментальной литературы 20-х — 30-х г о д о в * 4,
проявившееся, в частности, в таких произведе­
ниях, как “Голый год” Пильняка, “Фальшиво­
монетчики” А. Жида, “Контрапункт” О. Хакс­
ли. Другое из ее нововведений — показ одного и
того же героя с разных точек зрения — опять же
известно творчеству Леонова; блистательно на­
чатое в “Воре”, оно впоследствии также “пере­
кочевало” в “Пирамиду”.
Таким образом, в романе Леонида Леонова
“Пирамида” перекрещиваются важнейшие те­
мы мировой литературы и мифологии. В их
трактовке писатель порой идет вслед за русски­
ми и зарубежными классиками, хотя в основном
старается идти непроторенной дорогой, открыв­
шейся перед ним благодаря событиям нашего
жестокого века. Трудно согласиться с тем, что
“книга Л. Леонова безрелигиозна” и что герой
“Пирамиды” “не отказывается от Бога, но Бог
оставляет его”^ . Бог присутствует в романе по
принципу “Мне отмщение и Аз воздам”. Не будь
Бога, дьякон Аблаев бы не погиб, раздавленный
собственной совестью, фининспектор Гаврилов
не отступился бы от борьбы за всеобщее, в том
числе и духовно-нравственное, равенство, Ва­
дим Лоскутов бы не вернулся, пусть слишком
поздно, в отчий дом, комиссара Скуднова бы не
постигло возмездие за его участие во взрыве со­
бора, а Юлия Бамбалски не обрела бы достойного
себя партнера в лице режиссера Сорокина.
Еще в детстве Леонов полюбил 138-й пса­
лом, посвященный величию и всемогуществу
Божию.
“Камо пойду отдуха Твоего? и от лица Твоего
камо бежу?
Аще взыду на небо, Ты тамо еси: аще сниду
во ад, тамо еси.
Аще возму криле мои рано, и вселюся в по­
следних моря, и тамо бо рука Твоя наставит мя,
и удержит мя десница Твоя...”
Обращение Леонова к Богу, в конечном сче­
те, и определило своеобразие всего его творчест­
ва и открыло пред ним* говоря словами того же
псалма, “путь вечный”.

13 Л е о н о в Л. М. Собр. соч. — в 10-ти т. — М., 1970. — Т.З. С. 627.
14 См. П а л и е в с к и й П. В. Пути реализма. Литература и теория. — М., 1974. — С. 72—88.
15 К а з и н ц е в А. И. Свидетель. — Наш современник, 1994, №6.

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!
Редакция сердечно благодарит всех,
кто подписался на журнал “Наш современник”!
“ Д и к и й р ы н о к ” п о с т а в и л н а гр а н ь и с ч е з н о в е н и я ц е ­
л ы й т и п п е р и о д и ч е с к и х и з д а н и й — л и т е р а т у р н о -х у ­
д о ж еств ен н ы е ж ур н а л ы . Т р ад и ц и о н н о о н и бы ли о со ­
бо лю бим ы ч и тател я м и , инф орм ировал и, пр освещ а­
л и и в о с п и ты в а л и и х , о к а з ы в а л и о гр о м н о е в л и я н и е
н а ф о р м и р о в а н и е о б щ е с т в е н н о го м н е н и я . Т е п е р ь и з з а р о с т а ц е н н а б у м а гу , т и п о гр а ф с к и е и п о ч то в ы е
у с л у ги “ то л с ты е ” л и т е р а т у р н о -х у д о ж е с т в е н н ы е
ж у р н а л ы с та н о в я т с я н е д о с ту п н ы м и д л я м н о ги х . Т е м
б о л е е т р о га е т (и к о м н о го м у о б я з ы в а е т !) п о д д е р ж к а ,
о казан н ая п о д п и счи кам и наш ем у ж ур н ал у. О н а п о ­
з в о л и л а “ Н а ш е м у с о в р е м е н н и к у ” в ч е т в е р ты й р а з з а
п о с л е д н и е д в а го д а с та ть л и д е р о м о ч е р е д н о й п о д п и с ­
ной кам п ан и и .
П у б л и к у е м п р е д в а р и те л ь н ы е д а н н ы е о б и н д и в и д у ­
альной по д пи ске на ряд ведущ их ж ур нал ов во I I
п о л у г о д и и 1 9 9 4 го д а :
“Н а ш со в р ем енн и к” — 2 9 0 0 0 э кз .
“Ю н о сть ” — 2800 0 э кз.
“Н овы й м ир” — 27000 экз.
“Знам я” — 24000 экз.
“М о скв а” — 19000 э кз.
“ О ктяб р ь ” — 1900 0 э кз.
“ М о л о д а я гв а р д и я ” — 1 8 9 0 0 э к з .
“Д р уж б а народов” — 13000 э кз.
“Н ева” — 13000 экз.
“З в езд а” — 12000 э кз.
К с о ж а л е н и ю , б о л е е т р е т и ч и т а т е л е й в с е -т а к и н е
с м о гл и п р о д л и ть п о д п и с к у . И в с е -т а к и н а д е е м с я , ч т о
м ы н е р а с с та н е м с я с н и м и . С п р а ш и в а й т е ж у р н а л в
б и б л и о теках, в ки о с ка х “ Р о сп еч ати ” . З ахо д и те в р е ­
д а к ц и ю , гд е в с е гд а м о ж н о п р и о б р е с ти с в е ж и е э к з е м ­
п л я р ы “ Н а ш е го с о в р е м е н н и к а ” .

Цена договорная

Индекс 73274

УВАЖАЕМЫЕ ПОДПИСЧИКИ
И ЧИТАТЕЛИ
НАШЕГО ЖУРНАЛА!
Как мы уж е сообщ али, вышел в свет приложением
к нашему журналу роман старейшего русского писа­
теля Леонида Леонова “П ирамида”.
Все три выпуска вы можете приобрести в розницу
но договорной цене в редакции нашего журнала.
В случае поступления ваших заявок на новый
роман классика русской литературы Л. М. Леонова
редакция будет готова заключить соответствующие
договоры с местными книготорговыми организация­
ми, МП и кооперативами.

Вниманию книготорговых организа­
ций, малых предприятий и коопера­
тивов!
По вопросам, связанным с закупкой
части тиража упомянутого издания
нового романа Л. М. Леонова “Пира­
мида”, обращаться в редакцию жур­
нала “Наш современник” по адресу:
103750, ГСП, Москва, Цветной буль­
вар, 30.
Телефоны: (095) 200-24-24, 200-23-54.
Факс: (095) 200-23-05

“Наш современник”.1994, Ns 7, 1 — 192