Томас Мор. Утопия; Эпиграммы; История Ричарда III – 1998
Портрет Томаса Мора, 1527 г. Художник Ганс Гольбейн
Утопия
Книга первая
Книга вторая
О должностных лицах
О занятиях
Об отношениях друг с другом
О поездках утопийцев
О рабах
О военном деле
О религиях утопийцев
Иллюстрации
Титульный лист базельского издания «Утопии», 1518 г.
Общий вид острова Утопия; Первая страница текста « Утопии» с изображением действующих лиц диалога. Из базельского издания, 1518 г.
Утопийский алфавит. Страница из базелыкого издания Иоганна Фробена, 1518 г.
Портрет Эразма Роттердамского, май 1517 г.
Портрет Петра Эгидия, май 1517 г.
Гийом Бюде, 1536 г.
Семья Томаса Мора, 7527 г.; Джон Мор-старший. Отец Томаса Мора
Джон Мор. Сын Томаса Мора; Маргарита Ропер. Старшая дочь Томаса Мора
Портрет Алисы Мор, второй жены Томаса Мора
Портрет архиепископа Кентерб'ерийского Уильяма Уорхема
Титульный лист издания «Эпиграмм» Томаса Мора, напечатанного в Базеле, в типографии Иоганна Фробена в марте 1518 г.
Джон Колет
Виллибальд Пиркгеймер
Беат Ренан
Титульный лист издания «Эпигралил» Томаса Мора, напечатанного в Базеле, в типографии Иоганна Фробена в декабре 1518 г.
Ганс Гольбейн-младший. Автопортрет
Портрет Генриха VIII Художник Ганс Гольбейн
Дополнения
Эпиграммы
Прогимнасмата
Эпиграммы
История Ричарда III
Иллюстрации
Портрет Эдуарда IV
Портрет Елизаветы Вудвиль, жены Эдуарда IV
Карл V и Генрих VIII. Неизвестный художник XVI в.
Кардинал Томас Уолси
Анна Болейн. Вторая жена Генриха VIII
Золотой крест с распятием, принадлежавший Томасу Мору
Приложения
Ю. Ф. Шульц. Поэзия Томаса Мора
Е. В. Кузнецов, «история ричарда пь как исторический источник
Примечания
Эпиграммы
Прогимнасмата. Составил Ю. Ф. Шульц
Эпиграммы. Составил Ю. Ф. Шульц
«История Ричарда III». Составил Е В. Кузнецов
Словарь собственных имен, мифологических и других названий к поэзии. Составил Ю. Ф. Шульц
Список сокращений
2. К поэзии. Составил Ю. Ф. Шульц
3. К «Истории Ричарда III». Составил Е. В. Кузнецов
Содержание
Обложка
Text
                    РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Литературные Памятники


THOMAS MORE J^%1jr л &Ш UTOPIA EPIGRAMMATA THE HISTORY OF KING RICHARD III
ТОМАС МОР ■CSrtfsâ утопия ЭПИГРАММЫ ИСТОРИЯ РИЧАРДА III Издание второе, исправленное и дополненное Издание подготовили M Л. ГАСПАРОВ, Ю. М. КАГАН, Е. В. КУЗНЕЦОВ, И. Н. ОСИНОВСКИЙ, Ю. Ф. ШУЛЬЦ Научно-издательский центр «Ладомир» «Наука» Москва
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ» Д. С. Лихачев (почетный председатель), В. Е. Багно, Н. И. Балашов (заместитель председателя), В. Э. Вацуро, М. А Гаспарову А. А Гришунин, Н. Я. Дьяконова, Б. Ф. Егоров (председатель), А. В. Лавров, А. Д. Михайлов, И. Г. Птушкина (ученый секретарь), И. М. Стеблин-Каменский, С. О. Шмидт Ответственный редактор И. Н. ОСИНОВСКИЙ ISBN 5-86218-233-3 © Авторы (См. содержание), 1998.
Портрет Томаса Мора, 1527 г. Художник Ганс Гольбейн
утопия rase» ^*Т%Г
Весьма полезная, а также и занимательная, поистине золотая книжечка1 о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия мужа известнейшего и красноречивейшего Томаса Мора, гражданина и шерифа2 славного города лондона
Вступительные письма ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ ИОГАННУ ФРОБЕНУ3, ДРАЖАЙШЕМУ КУМУ СВОЕМУ4, ШЛЕТ ПРИВЕТ5 Хотя до сей поры все, написанное милым моим Мором, мне всегда премного нравилось, я, однако, не доверял своему суду по причине теснейшей нашей с ним дружбы. Когда же ныне я вижу, что все ученые единодушно подписываются под моим мнением и даже больше, чем я, восхищаются дивным его даром не оттого, что больше его любят, а оттого, что больше понимают, вслед за ними я соглашаюсь со своим суждением и не убоюсь после этого высказать открыто, что я чувствую. Чего бы только не достиг его удивительный природный дар, если бы обучался Мор в Италии! Если бы полностью посвятил себя музам, раз созрел он уже для надлежащей жатвы, словно в пору собственной своей осени! Совсем молодым шутил он эпиграммами и большую часть их написал еще юношей. Никогда не покидал6 он своей Британии, за исключением только одного раза и еще одного:7 когда исполнял он обязанности посла короля своего во Фландрии. Кроме дел семейного человека, кроме забот домашних, кроме исполнения служебного долга и наплыва судебных дел, отвлекало его столь много важных государственных занятий, что ты удивишься, откуда был у него досуг хотя бы подумать о книгах. И вот мы послали тебе его «Прогимнасмы» и «Утопию»8, чтобы, если подойдут они тебе, посоветовать миру и потомкам эти книги, изданные в твоей типографии. Ибо такая у твоей мастерской слава, что от одного только имени ее книга придется по нраву ученым, как только станет известно, что она вышла из Фробенова дома. Доброго здоровья тебе, наидобрейшему тестю твоему9, наисладчайшей супруге и милейшим детям. Об Эразмии, сыночке10 нашем с тобою общем, рожденном среди ученых занятий, позаботься, чтобы обучен он был благородным наукам. Из Лувена, за 8 дней до сентябрьских календ 1517 года.
10 Томас Мор ГИЛЕЛЬМ БЮДЕ11 ПРИВЕТСТВУЕТ ТОМАСА ЛУПСЕТА12, АНГЛИЧАНИНА Мы, конечно, премного благодарны тебе, Лупсет, наиученейший из молодых, за то, что, дав мне «Утопию» Мора, направил ты мое внимание к чтению весьма приятному и в то же время полезному в будущем13. Некоторое время назад ты очень просил у меня для чтения то, что я и сам очень хотел прочитать, — шесть книг о сохранении здоровья. Томас Линакр14 — медик, превосходно владеющий обоими языками, недавно издал по-латыни сочинения Галена15 (я полагаю, что это нечто вроде всей медицины); если бы все труды этого автора были наконец переведены на латынь, то медики, кажется, не слишком бы тщились впредь изучать греческий язык16. То, что ты уступил мне эту книгу на некоторое время, я считаю весьма крупным благодеянием. Беглого чтения этой книги из мастерской Линакра было достаточно, чтобы понять, сколь много пользы она мне принесет, однако еще больше выгоды для себя, уверен я, получу я от издания этой книги, которым ныне ты прилежно занимаешься в этом городе. Я думаю, что очень тебе обязан; но вот ты в дополнение или вдобавок подарил мне «Утопию» Мора — человека весьма проницательного и благожелательного ума и к тому же весьма опытного в оценке дел человеческих. Эта книга была у меня в руках в деревне17, когда я бегал взад и вперед, суетясь, распоряжаясь по дому (ты ведь частично знал сам, частично слыхал от других, что я вот уже второй год весьма много занимаюсь сельскими делами). Чтение это настолько поразило меня, что, обдумав и взвесив нравы и установления утопийцев, я почти перестал печься о делах домашних и даже забросил их, ибо увидел, что всякие помыслы о хозяйстве и рачительность вообще, все заботы об увеличении имущества — это пустяки. Однако как раз это и подзуживает весь род человеческий, словно какой-то внутренний, рожденный вместе с ним овод, и нет никого, кто бы этого не видел и не понимал. Я чуть было не сказал, что необходимо признать, что в действительности цель правовых и гражданских наук и дисциплин состоит в том, чтобы один человек относился к другому, связанному с ним гражданским правом, а иногда и семейными узами, столь же злобно, сколь и коварно; кто-нибудь всегда отводит, оттаскивает, отдирает, отрекается, вымогает, выколачивает, вырывает, вымучивает, вышвыривает, выбивает, подводит, подкрадывается, подворовьшает, налетает и — отчасти при потворстве законов, отчасти же судей — похищает и присваивает. Это чаще бывает у тех народов, у которых так называемое гражданское право или же церковное имеет больше значения в том или другом суде. По их повадкам и правилам всякому заметно, что лю-
Утопия 71 дей увертливых или, скорее, умелых в уловках, ловцов невежественных граждан и великих знатоков крючкотворства, то есть мастеров переливать из пустого в порожнее, весьма поднаторевших в сплетении законов, зачинщиков раздоров, умеющих извратить закон, поворотить его и выворотить, и предлагают нам считать жрецами храма правосудия и справедливости. Одни только они и должны быть достойны отвечать за добро, благо18 и даже — что гораздо важнее — достойны силой своей и властью определять, что и насколько дозволено каждому иметь или не иметь. И все это по бреду здравого смысла19. Конечно, как большинство людей, слепых от гноя невежества, мы полагаем, что дело каждого столь справедливо, сколь признает это закон, сколь опирается оно на закон. Если же мы пожелаем сопоставить законы с истинной нормой, с предписанием Евангельской простоты, окажется, что нет такого глупца, такого простака, который — если порасспросить его — не признал бы, сколь великое имеется различие между тем, что законно и дозволено сейчас, и тем, что с давних пор установлено в папских решениях, между правом и справедливостью в гражданских уложениях и в королевских постановлениях. Так же как великое имеется различие между началами Христа — основоположника в делах человеческих — и обыкновением Его учеников, между их уложениями и законами, которые Крезы и Мида- сы20 полагали венцом и пределом блага, вершиной счастья. Поэтому, если бы пожелал ты сейчас определить справедливость наподобие того, как угодно было это делать древним авторам21, которые наделяли каждого своим правом, ты или же нигде этой справедливости не приметишь, или же — позволю себе это сказать — необходимо нам будет признать, что справедливость — это какая-то распорядительница на кухне. И так — куда бы ты сейчас ни посмотрел: на нравы правителей или же на чувства горожан и простонародья друг к другу. Если только не признавать, что положение «чем больше кто имеет, тем больше у него права» не противоречит старой как мир справедливости (которую называют естественным правом). И кто более имеет, тот должен более возвышаться над своими согражданами. И выходит, как мы видим, что это принято в гражданском праве. Есть люди, которые ничем не в состоянии помочь своим согражданам, никаким делом, достойным упоминания. Если только не считать того, что они плетут связи и нерасторжимые узы, которыми опутывают наследственные владения людей. Невежественная толпа и те, кто предан гуманистическим занятиям, кто пребывает вдали от площади по надменности своей или же в поисках истины, считают такое положение отчасти подобным Гордиеву узлу, отчасти шарлатанству, которым вряд ли следует восхищаться. Однако же те владеют состоянием тысяч граждан, а часто и отдельных государств или даже более того. И этих-то людей надобно почитать как людей достойных,
12 Томас Мор добропорядочных, прекрасных устроителей жизни. Конечно, это возможно в то время, при тех устоях, тех нравах, у тех народов, которые признали законным, чтобы каждому было настолько больше веры и уважения, насколько больше богатства затратил он и наследники его для постройки своих пенатов. И это тем более и более, по мере того как праправнуки их, а потом и прапраправнуки наперебой увеличивают богатыми добавлениями наследство, полученное от предков, то есть все дальше отгоняют они соседей, родственников, свойственников и единокровных своих. И Христос ведь — основатель и надзиратель владений наших — освятил достославным примером Пифагорову общность22 и щедрость к приверженцам своим, осудив Ананию23 на смерть за нарушение закона общности. Конечно, мне кажется, что этим установлением Христос упразднил — по крайней мере среди своих последователей — все самые убедительные тома гражданского права и более позднего церковного. Мы видим, что этот закон и сегодня удерживает оплот правосудия и управляет нашей судьбой. Говорят, что остров Утопия, который, слыхал я, называется также Удепотия24, удивительной волей случая усвоил (если этому верить) христианские обычаи и подлинную мудрость в общественной жизни и в частной, сохранив эту мудрость незапятнанной вплоть до сегодняшнего дня. Потому что, как говорят, обеими руками держится он за три Божиих установления: равенство среди граждан во всем хорошем и дурном, или, если ты предпочитаешь, их равное владение во всех смыслах; постоянную, упорную любовь к миру и покою; презрение к золоту и серебру. Это, как бы сказать, три способа избежать всяческого обмана, лжи, плутовства и расхожего нечестия. Пусть бы небеса во имя свое устроили так, чтобы эти три основных закона утопийцев стали краеугольным камнем твердого и прочного убеждения в сердцах всех смертных. Тогда ты увидишь, что тщеславие, жадность, неистовые споры, а также почти все смертельные стрелы враждебного Стикса будут поломаны и уничтожены25. Тогда ты увидишь, что все великое воинство томов законов, столь занимающих многие выдающиеся, могучие умы до самой их смерти, окажутся пустыми и ненужными, годными для книжных червей или же для обертки. О, боги бессмертные! Какой же святостью обладали утопийцы, что заслужили они божественную милость, по которой только на один этот остров не смогли проникнуть и прокрасться за столько веков ни алчность, ни жадность! Как удалось им не выгнать и не вытеснить справедливость и стыд наглостью своей или же бесстыдством?! О, если бы ныне Бог, всеблагой и величайший, оказался столь же милостив к тем землям, которые верны и преданы прозванию свое-
Утопия 13 му по святейшему имени Его! Тогда бы, разумеется, алчность — в иных обстоятельствах разрушающая и поражающая столько отменных и высоких умов — отступила бы навсегда и снова настал бы золотой Сатурнов век!26 Судя по «Утопии», есть опасность, не ошиблись ли Арат27 и древние поэты, поместив Справедливость в звездоносный круг, полагая, что она исчезла с земли. Ведь, если верить Гитлодею, она должна была остаться на острове Утопия, а не удалиться на небо. Лично я, впрочем, разобравшись во всем этом, понял, что Утопия расположена за пределами известного нам мира. Несомненно, это — остров Блаженства; возможно, он находится близ Елисейских полей28 (ибо, как свидетельствует об этом сам Мор, Гитлодей пока не указал определенно, где он находится). Остров этот разделен на много городов, однако все они сходятся и объединяются в государство под названием Агнополис29, которое держится всегда собственными установлениями и достатком, блажен невинностью своей и ведет жизнь наподобие небесной: ниже неба, но выше, чем на свалке мира сего. Среди уймы человеческих дел, как острых и стремительных, так и пустых и тщетных, неистово и пылко несется он вперед. Знанием этого острова мы обязаны Томасу Мору, который в наш век показал нам образец блаженной жизни и дал наставление, как жить. Сам он говорит, что открыл этот остров Гитлодей, которому Мор и приписывает все заслуги. Гитлодей создал это государство утопийцев и установил обычаи и законы, то есть взял у них пример блаженной жизни и принес его к нам; Мор же прославил этот остров и его священные устои своим слогом, красноречием, усовершенствовал само государство агнополитанцев в соответствии с нормой и правилом и добавил все то, что придает великому сочинению красоту, стройность и убедительность. Хотя сам он утверждает, что в исполнении этого труда от него зависел один только распорядок частей. Очевидно, он полагал, что ему не подобает брать на себя большую часть этого сочинения, дабы у Гитлодея, если бы решил он когда- нибудь поведать свои мысли бумаге, не было права сказать, что Мор опередил его и до времени присвоил себе цвет его славы. Я полагаю, что он боялся, как бы сам Гитлодей, живущий ныне по собственному своему желанию на острове Удепотия, появившись здесь, не оказался бы недоволен и огорчен нечестностью Мора, отставившего его, но присвоившего себе славу его открытия. Такого мнения держится часть людей хороших и мудрых*. Это подтвердил мне Петр Эгидий30 из Антверпена и сказал, чтобы я полностью доверял Мору. Сам Петр Эгидий — человек уважа- * Здесь и далее курсивом дается текст, в оригинале написанный по-гречески.
14 Томас Mop емый, пользующийся большим влиянием. Я лично никогда Мора не знал (ныне посылаю отзывы об его учености и нраве), я люблю его оттого, что он — наивернейший друг Эразма, мужа славнейших познаний в науках священных и мирских, наидостойнейшего во всех отношениях. С Эразмом я давно связан узами дружбы, подкрепленной взаимной перепиской. Прощай, любезнейший мой Лупсет! Приветствуй от моего имени лично или же при первой возможности в письме Линакра — оплот британцев (в том, что касается благородных наук). Я надеюсь, что он теперь столько же принадлежит вам, сколько и нам. Ибо он — один из немногих, от кого я хотел бы получить одобрение, если это только возможно. Когда он был здесь самолично, то получил одобрение от меня и от Иоганна Руэллия31 — друга моего и сотоварища моих занятий. Более всего ценю я и стремлюсь подражать исключительной его учености и отменному усердию. Я хотел бы также, чтобы ты устно или же в письме передал мои приветствия Мору. В мыслях своих и речах я уже давно занес имя этого мужа в священнейшую книгу Минервы. Ныне я премного возлюбил его и чту за Утопию32 — остров нового мира. Ибо и наш век, и последующие века сочтут его историю школой верных и полезных начал, из которой каждый сможет брать и приспосабливать перенятые установления к собственному своему государству. Прощай. Из Парижа в канун августовских календ. ШЕСТИСТИШИЕ АНЕМОЛИЯ33, ПОЭТА-ЛАУРЕАТА, ВНУЧАТОГО ПЛЕМЯННИКА ГИТЛОДЕЯ, НА ОСТРОВ «УТОПИЮ» Как невидаль издревле я — «Утопия», Платона «Государства» днесь соперница, А может быть, и больше (что в словах оно Лишь начертало, я одна исполнила Людьми и мощью, лучшими законами], И по заслугам зваться мне «Евтопией»54. (Перевод Ю. Ф. Шулща) СЛАВНЕЙШЕМУ ГОСПОДИНУ ИЕРОНИМУ БУСЛИДИЮ35 - ПРОБСТУ В ГОРОДЕ ЭР И СОВЕТНИКУ КОРОЛЯ КАТОЛИКОВ КАРЛА ПЕТР ЭГИДИЙ ШЛЕТ ПРИВЕТ Высокочтимый Буслидий, на этих днях прислал мне свой остров Утопию прославленный Томас Мор — отменное украшение нашего
Утопия 15 времени, как ты сам засвидетельствовал это, будучи знаком с ним близко. До сей поры этот остров известен немногим смертным, однако он достоин того, чтобы все пожелали узнать о нем больше, чем о государстве Платона36. Особенно потому, что поведал о нем человек весьма велеречивый и так обрисовал его, так зримо представил, что при чтении, кажется мне, будто вижу я больше, чем когда слышал речи самого Гитлодея (ведь я, равно как и Мор, участвовал в той беседе). Даже когда Гитлодей — этот муж, наделенный недюжинным красноречием, — излагал дело, то легко было уразуметь, что он не повторяет услышанное по чужим рассказам, а говорит о том, что видел собственными глазами, в чем провел немало времени. По моему мнению, этот человек знанием стран, людей, обстоятельств превосходит самого Улисса37. Полагаю, что за последние восемьсот лет38 не было никого, кто бы мог с ним сравниться — сам Веспуччи39 казался бы перед ним ничем. Помимо того что мы утверждаем: увидеть важнее, чем услышать, этот человек обладал особым умением излагать дело. Однако когда я созерцаю ту же картину, нарисованную кистью Мора, то иногда мне кажется, что я пребываю в самой Утопии. Клянусь Геркулесом, я склонен поверить, что за все пять лет, которые Гитлодей провел там, он увидел на этом острове меньше, чем дал нам увидеть в своем описании Мор. Столько здесь повсюду встречается чудес, что трудно сказать, чему прежде и чему надобно мне более всего удивляться: достоверности счастливейшей его памяти, из- за которой он все, о чем всего лишь слышал, может чуть ли не дословно повторить, или же проницательности, с которой он отметил полностью неведомые людям источники того, откуда в государстве возникает зло и откуда может в нем возникнуть благо? Или же надобно мне удивляться силе и богатству его красноречия, тому, что на столь чистом латинском языке, с такой мощью и выразительностью объял он столь великое множество вещей! Более же всего удивляет, что самого Мора раздирает такое количество дел общественных и домашних! Конечно, тебя, ученейший мой Буслидий, все это удивляет менее, потому что он по-семейному весьма близко знаком тебе как человек, наделенный умом не человеческим, но почти божественным. В прочем же нет ничего, что хотел бы я прибавить к его писаниям. Только вот разве четверостишие, сочиненное на родном языке утопийцев; Гитлодей случайно показал его мне уже после ухода Мора. Я позаботился приложить его к книге, написав буквами, которые придумал этот народ, и добавив на полях некоторые замечаньица40. Что касается затруднения Мора определить расположение острова, то Рафаэль не то чтобы вовсе об этом умолчал, но коснулся этого весьма немногословно, будто бы мимоходом, как бы скрывая это
16 Томас Mop до другого раза. И конечно, я не знаю, как и какой несчастный случай помешал нам здесь обоим. Потому что, когда Рафаэль говорил об этом, к Мору подошел кто-то из слуг и сказал ему что-то на ухо41. Я же тогда слушал чрезвычайно внимательно, но кто-то из друзей, простудившись, скорей всего, думаю я, на корабле, кашлем своим заглушил несколько слов Рафаэля. Разумеется, я не успокоюсь до той поры, пока не узнаю всего полностью; не только местоположение острова, но с точностью до волоска укажу я тебе его долготу и широту, если только наш Гитлодей жив и невредим. Ибо об этом человеке идет разная молва. Одни утверждают, что он погиб в пути; другие — что он снова воротился на родину, однако — то ли не вытерпев установлений своих сограждан, то ли движимый любовью к Утопии — он ухал туда опять. Что же до того, что названия этого острова нет ни у каких космо- графов, то это прекрасно растолковал сам Гитлодей. Он сказал, что название, которым пользовались в старину, возможно, позднее изменилось. Или же этот остров тогда не был известен. Ведь и сегодня еще появляются земли, не ведомые древним географам. Какая нужда, однако, подкреплять достоверность доказательствами, если за нее стоит сам Мор?! Впрочем, что касается издания, то я, конечно, хвалю и признаю скромность этого человека. Мне кажется во всех отношениях недостойным то, что его сочинение печатают долго42. Гораздо достойнее поскорее отдать его людям, тем более что объявил о нем миру ты, оттого что особенно тебе известны дарования Мора и оттого что никого нет, кроме тебя, кто помог бы добрыми советами государству, в котором столько лет ты трудился достохвально как в отношении рассудительности, так и в отношении честности. Доброго тебе здоровья, меценат ученых и краса века нашего43. Из Антверпена в ноябрьские календы 1516 года. ИОГАНН ПАЛУДАН44 ИЗ КАССЕЛЯ ШЛЕТ ПРИВЕТ ПЕТРУ ЭГИДИЮ «Утопию», а также «Эпиграммы» друга твоего Мора я прочитал и не вполне теперь знаю, чего во мне больше — удовольствия или удивления. Сколь же счастлива Британия, в которой цветут ныне такие дарования, что могут они поспорить с самой античностью! Мы — глупые, свинцовоголовые тупицы, раз столь близкие примеры не могут побудить нас устремиться к той же славе! Когда говорил Исократ45, то Аристотель сказал: «Позорно молчать»46. И нам должно быть стыдно прозябать в одном только корыстолюбии и удовольствии, раз на краю света у британцев при благосклонности и расположении правителей47 процветает такая ученость!
Утопия 17 Несмотря на то что слава эта принадлежала прежде почти одним только грекам да италийцам, в древней Испании тоже было несколько блестящих имен48, которыми она похваляется. В дикой Скифии есть свои Анахарсиды49. В Дании — свой Саксон50. Во Франции — Бюде. А сколько знаменитых ученых мужей в Германии! Сколько, и притом выдающихся, в Англии! Ибо что можно сказать обо всех прочих, если надо всеми ними стоит Мор, во-первых, человек молодой51, во-вторых, раздираемый делами общественными и домашними и, наконец, объявляющий, что скорее именно эти дела, а не науки, — его профессия?! Только нам одним кажется, что мы вполне счастливы, если хорошо позаботимся о собственной шкуре и о своих деньгах! Почему же и нам, встрепенувшись от спячки, не вооружить себя на эту прекрасную битву, в которой побежденным быть не стыдно, а победить — прекрасно! К этой битве зовут нас столько примеров, зовет лучший из правителей — Карл, который ничего не награждает столь высоко, сколь ученость; зовет нас к ней и единственный в своем роде меценат, покровитель всех благородных занятий Иоганн Силуагий — канцлер Бургундский52. Очень прошу тебя, ученейший мой Петр Эгидий, позаботиться о том, чтобы «Утопию» издали возможно скорее. Что касается хорошего устройства государственных дел, то в «Утопии» это можно будет увидеть, как в зеркале. Хорошо бы, если, подобно тому, как утопийцы станут перенимать нашу религию, мы бы позаимствовали у них способ управления государством! Этому может помочь, если несколько выдающихся, непобедимых теологов отправятся на остров Утопию: они повезут туда уже расцветшую веру Христову и переймут для нас установления этого народа. Утопия многим обязана Гитлодею: благодаря ему стали известны недостатки, о которых она не ведала. Еще более обязана она просвещеннейшему Мору, чье перо столь искусно все это нам описало. Более того, в благодарности, которая приходится на долю их обоих, есть немалая твоя часть: ты выпустишь в свет и то, что говорил один, и то, что написал другой. Этим ты доставишь всем немалую радость и весьма великую пользу. Если только они тщательно взвесят все частности. Утопия столь сильно возвысила мой дух, что я, уже давно отвыкнув от муз, снова их обеспокоил — посуди сам, насколько это мне удалось. Доброго тебе здоровья, любезнейший мой Петр Эгидий, покровитель благородных искусств и их жрец. Из собственного дома в Лувене. В декабрьские календы.
18 Томас Мор ИОГАННА ПАЛУДАНА, ЛУВЕНСКОГО РИТОРА, СТИХОТВОРЕНИЕ НА НОВЫЙ ОСТРОВ УТОПИЮ Рим породил храбрецов, в красноречии сильных родила Греция, Спарта была родиной славных мужей. Сильных Массилия духом дала, а Германия — твердых, Тонких и милых людей Аттика произвела. Галлия — добрых издревле и Африки почва — лукавых, Древле британцев земля щедрых родила людей. И у народов других есть иные достоинств примеры — То, чего нет у одних, есть у других, и с лихвой. Но лишь однажды, один добродетелей всех сочетанье Остров Утопия всем земнорожденным явил. (Перевод Ю. Ф. Шулъца) ГЕРАРД НОВИОМАГИЙСКИЙ53 ОБ УТОПИИ Прелесть ты любишь, читатель? Здесь — все наивысшая прелесть. Ищешь полезное ты — чтенья полезнее нет. Хочешь ли прелести с пользой — и ими сей остров обилен, Чтобы украсил ты речь, чтобы и ум изощрил. Здесь открывает истоки, познавший и правду, и кривду Мор, и первейшая он Лондона честь своего. (Перевод Ю. Ф. Шулъца) КОРНЕЛИЙ ГРАФЕЙ54 - ЧИТАТЕЛЮ Хочешь открою тебе в новом мире я новые дива? Хочешь ли разумом ты жизни обличья познать? Доблестней хочешь истоки? А хочешь — откуда начала Зол? И как много в делах скрыто пустой суеты? Это прочти, что представил здесь Мор многоцветием стиля, Мор — украшенье одно Лондона всех благородств. (Перевод Ю. Ф. Шулъца) ИЕРОНИМ БУСЛИДИЙ ШЛЕТ ПРИВЕТ ТОМАСУ МОРУ Недостаточно было тебе, любезнейший Мор, того, что некогда всю заботу свою, труд и старание отдал ты делам и нуждам отдельных людей. Теперь все это по доброте и великодушию своему ты направляешь на общее благо, решив, что это твое доброе дело, каким бы оно ни было, позволит тебе заслужить любовь, снискать благодар-
Утопия 19 ность, добиться славы тем более, чем шире оно распространится, чем больше людей оно охватит, чем больше оно принесет пользы. Хотя в других случаях ты стремился делать это, однако недавно ты на удивление счастливо добился высшего успеха, а именно в той попо луденной беседе, которую ты изложил письменно, прибавив описание справедливых и добрых законов Утопической республики (их надобно пожелать всем). В этом удачном описании прекраснейшего порядка есть все, к чему только может устремиться высочайшая просвещенность, а также совершенное знание человеческих дел. Оттого что и одно и другое сходится здесь в столь равном и одинаковом сочетании, ни на шаг не уступая друг другу, оба эти свойства равно оспаривают пальму первенства. Твоя ученость столь многообразна, многоопытность твоя в делах столь велика, что вообще все, что ты пишешь, ты утверждаешь на основании опыта, а все, что ты решил утверждать, ты излагаешь наиученейшим образом. Конечно, это удивительное и редкое счастье, и, разумеется, встречается оно тем реже, чем труднее им овладеть. Особенно не только среди тех, которые искренне хотят служить общему благу, но и среди тех, которые по учености своей — знают, по вере — могут, по влиянию — в состоянии делать это благочестиво, честно, осмотрительно, подобно тому, как ныне это достойно делаешь ты, помышляя не только об одном себе, но и обо всем мире. За эту твою замечательную заслугу тебе и обязан весь мир. Оттого что никаким иным способом не мог бы ты научить людей правильнее или лучше, чем представив на их суд идею государства, образец нравов и совершеннейшее их изображение. Никогда прежде нигде в мире никто не видал устройства более полезного, более совершенного или более желанного. Оно сильно превосходит и намного опережает столь известные, столь прославленные государства спартанцев, афинян и римлян! Если были бы они основаны при тех же благих предзнаменованиях, если бы имелись у них те же установления, законы, уложения, правила, которые есть в этом твоем государстве, то, конечно, их не уничтожили бы и не сровняли с землей. Ныне, увы, лежат они угасшие, безо всякой надежды на восстановление. Хотя, напротив, некогда они были невредимы, счастливы, удачливы и весьма богаты. Они во всем господствовали, их уделом была власть на суше и на море. Сожалея о жалкой доле этих государств, дабы и другие, обладающие ныне высшей властью, не подверглись подобной участи, ты также, конечно, пожелал предусмотреть все в своем совершеннейшем государстве, которое премногого достигло не столько учреждением законов, сколько воспитанием достойнейших должностных лиц. Это важно, оттого что в противном случае без них, если верить Платону, все законы, даже наилучшие, были бы мертвы. Все поло-
20 Томас Мор жение и верный путь любого совершенного государства надобно представить на примере этих должностных лиц; они образец честности, зеркало нравов, норма справедливости. Прежде всего надобно, чтоб соединились здесь мудрость знатных, храбрость воинов, умеренность отдельных людей и всеобщая справедливость. Если это есть, тогда твое государство, которое ты так восхваляешь, ясное дело, устроено замечательно. Неудивительно, если потом получится, что не только многим надобно будет его бояться, но и всем народам придется его чтить, а также и славить во все века. И это более всего по той причине, что в этом государстве после уничтожения всяких притязаний на собственность ни у кого нет ничего собственного. Кроме того, исходя из общего, у всех все общее. Настолько, что любая вещь, всякое дело — общественное или личное — направлено не на удовольствие большинства и не на прихоть немногих, но все служит поддержанию одной лишь справедливости, равенства и общности. Необходимо следует, что все рассказанное полностью уничтожает всякий повод, ofoHb и солому, из которых могли бы разгореться козни, появиться роскошь, зависть и несправедливость. Иногда личная собственность или пылкая жажда обладания — страсть, более всего достойная сожаления, толкает смертных, даже сопротивляющихся этому, к величайшему, ни с чем не сравнимому злу. Отсюда часто внезапно возникают расхождения во мнениях, вооруженные бунты и войны, похуже гражданских. Тогда не только полностью уничтожается распрекраснейшее положение счастливейших государств, но и целиком забывается все: и слава, которую они некогда стяжали, и былые победы, и славные трофеи, и вся богатая добыча, взятая у покоренных врагов. Если случится, что это мое письмо вызовет меньше доверия, чем я того хотел, то, разумеется, всегда найдутся наинадежнейшие свидетели, к которым я тебя направлю, а именно все города, столь великие некогда, а ныне опустошенные, все разрушенные государства, поверженные республики, сожженные и погубленные деревни, от которых сегодня едва видны одни лишь останки, следы поражения; история, хоть и древняя и далеко простирающаяся, с трудом помнит какие-то их имена. Наши государства, если такие возникнут, если будут они устроены по образцу государства утопийцев и не отступят от него, как говорится, ни на шаг, легко избегнут заметных бед, опустошений, потрясений и всяких военных разрушений. Тогда лишь, соблюдая все установления, узнали бы они наконец наиболее полно на деле, сколь много пользы принесла нам эта твоя беседа, особенно если, следуя ей, научатся они, как сохранить свое государство целым, невредимым и победоносным. Поэтому по всей справедливости обязаны они тебе, своему спасителю, который спас не только одного какого-нибудь гражданина, но целиком все государство.
Утопия 21 Пока же прощай, однако и впредь не переставай успешно размышлять, работать и трудиться на благо государства. Ему это даст прочность, тебе — бессмертие. Прощай, всеученейший и благодетельней- ший Мор, краса Британии и всего нашего мира. Из своего дома в Мехелине в 1516 году. ТОМАС МОР ШЛЕТ ПРИВЕТ ПЕТРУ ЭГИДИЮ Мне, пожалуй, совестно, дражайший Петр Эгидий, посылать тебе почти через год эту книжечку об утопическом государстве, которую ты, не сомневаюсь, ждал через полтора месяца. Ведь ты знал, что в этом сочинении был я избавлен как от труда нахождения55, так и от обдумывания расположения, а была у меня только одна забота — пересказать то, что говорил Рафаэль, которого мы с тобой вместе слышали. Поэтому не было также причины трудиться над словесным выражением: ведь его речь не могла быть отделанной, ибо, во-первых, она была неожиданной, без подготовки56, а затем, как ты знаешь, говорил человек, сведущий не столько в латыни, сколь в греческом;57 и чем ближе подходила бы моя речь к его небрежной простоте58, тем ближе была бы она к истине, о которой одной в этом сочинении должен был я заботиться, что я и делаю. Признаюсь, милый мой Петр, эта готовность сочинения настолько сократила мой труд, что мне почти ничего не осталось. В ином случае придумывание его или распределение59 могло бы потребовать кое-какого времени и усердия от человека немалого дарования и уж, конечно, учености. А если бы потребовалось писать не только правдиво, но и красноречиво, то, чтобы исполнить это, недостало бы мне никакого времени, никакого усердия. Ныне же, когда отброшены эти заботы, из-за которых пришлось столько попотеть, осталось только одно — просто записать услышанное — а это не составляло никакого труда. Но для выполнения этого «никакого труда» прочие мои труды оставили мне времени, едва ли не меньше никакого. Пока я прилежно веду одни судебные дела, другие — слушаю, третьи — заканчиваю как арбитр, четвертые — как судья прекращаю, пока одного посещаю из чувства долга, другого — по делу, пока почти весь день вне дома я отдаю другим, оставшееся — своим близким, себе, то есть занятиям науками, я ничего не оставляю. Воротившись домой, надобно, конечно, потолковать с женой, поболтать с детьми, поговорить со слугами. Все это я числю среди дел, потому что это надлежит делать (надлежит, если ты не хочешь быть чужим дому своему). И вообще надобно стараться быть как можно более приятным тем, кого или природа предопределила тебе в спутники жизни, или случай так решил, или же ты выбрал сам.
22 Томас Мор Обрати внимание на теологическое различие между заблуждением и желанием обмануть Только не надобно портить их ласковостью и снисходительностью своей, превращать слуг в господ. Среди всего, что я назвал, проходит день, месяц, год. Когда же мы пишем? Я еще меж тем ничего не сказал ни о сне, ни о еде, которая у многих отнимает не меньше времени, чем самый сон, который отнимает почти половину жизни. Я же приберегаю для себя только то время, которое краду у сна и еды. Поэтому скупо, медленно, пусть хотя бы так, однажды закончил я и переслал тебе, милый мой Петр, «Утопию», чтобы ты прочитал ее и напомнил мне, если что-либо от меня ускользнуло. Ведь несмотря на то что я по этой части достаточно себе доверяю (о, если бы был я столь же умен и учен, сколь пока что еще я памятлив!), однако не настолько я доверяю себе, чтобы думать, будто не мог я ничего позабыть. Ибо Иоанн Клемент60, питомец мой, поверг меня в великое смущение. Ты знаешь, что он был вместе с нами (я разрешаю ему присутствовать при всякой беседе, от которой может быть хоть какая-то польза, так как надеюсь, что побеги, которые дают его занятия латынью и греческим, принесут когда-нибудь замечательные плоды). Насколько я помню, Гитлодей рассказывал, что тот Амауротский мост, который переброшен через реку Анидр61, в длину имеет 500 футов. Иоанн же мой говорит, что 200 надобно откинуть: ширина реки там не более 300 футов. Прошу тебя, восстанови это в памяти. Если ты с ним согласен, то я тоже соглашусь и поверю, что ошибся, если же ты сам не вспомнишь, то я оставлю как было, как мне кажется, сам я помню. Потому что я буду очень стараться, чтобы в книге не было никакого обмана; если же возникнет какое-нибудь сомнение, то я скорее солгу из-за того, что обманулся, чем из-за того, что желал обмануть, ибо предпочитаю быть лучше человеком порядочным, чем хитрым. Впрочем, этой беде легко будет помочь, если ты узнаешь все у самого Рафаэля лично или же в письме; надобно, чтобы ты это сделал еще и по другому поводу, который возник у нас, не знаю, по моей ли более вине, или по твоей, или же по вине самого Рафаэля. Ибо ни нам не пришло на ум спросить, ни ему — сказать, в какой части Нового Света расположена Утопия. Мне не хотелось бы, конечно, оставить это без внимания, и я дорого дал бы за это; во-первых, потому что мне как-то стыдно не знать, в каком море находится тот остров, о котором я столь много рассказываю, а во-вторых, потому что есть у нас кое-кто, а особенно один — человек благочестивый, теолог по профессии, который загорелся странным желанием посетить Утопию не от пустого стремления или любопытства повидать новое, но чтобы охранить и укрепить нашу религию, столь счастливо там начавшуюся. Дабы сделать это надлежащим образом, решил он прежде постараться, чтобы послал его туда папа, а также чтобы назначили его утопийцам в епископы; ему нисколько не мешает та
Утопия 23 препона, что сана этого приходится добиваться просьбами. Ибо он считает священным искательство, порожденное не заботой о почете и выгоде, а попечением о благочестии. Поэтому прошу тебя, милый мой Петр, если тебе это удобно, лично или же заочно, письмом, обратиться к Гитлодею и сделать так, чтобы в этом моем сочинении не присутствовала бы никакая ложь и не отсутствовала бы никакая правда. И не знаю, может быть, лучше показать книгу ему самому. Ибо, если надобно исправить там какие-то ошибки, то никто не сделает этого лучше него, а сам он не сможет этого исполнить, если не прочтет до конца того, что я написал. Кстати, будет так, что ты при этом поймешь, нравится ли ему, что это сочинение написал я, или же его это огорчает. Ибо, если он решил сам поведать бумаге свои тяготы, то, может быть, он будет против того, чтобы это делал я: конечно, описывая государство уто- пийцев, мне не хотелось бы перехватывать у него красу и прелесть новизны его рассказа. Хотя, по правде говоря, я еще до сих пор не решил твердо, стану ли я вообще издавать эту книгу. Ведь вкусы смертных столь различны, нравы их столь причудливы, души столь неблагодарны, суждения столь нелепы, что, кажется, намного счастливее живут те, которые ублажают себя приятностью и весельем, чем те, которые изводятся в заботах издать что-нибудь, что иным, спесивым или же неблагодарным, может показаться полезным или приятным. Большинство людей наук не знает; многие их презирают. Невежда отбрасывает как грубое все, что не вполне невежественно. Полузнайки отвергают как общедоступное то, что не кишит старинными словами. Одним нравится только старое, большинству — только свое. Этот настолько угрюм, что не допускает шуток, тот настолько несмышлен, что невьшосит умного слова. Некоторые настолько тупы, что любой насмешки они боятся, подобно тому, как укушенный бешеной собакой боится воды. Одни до того проворны, что, сидя, они одобряют одно, а стоя — другое62. Другие — сидят в харчевнях и за чашей вина судят о дарованиях писателей, с великой важностью осуждают все, что хотят, выщипывая по волоску из каждого сочинения, а сами меж тем пребывают, как принято говорить, «вне обстрела». Разумеется, эти честные люди до того гладки и выбриты со всех сторон, что у них нет ни волоска, за который можно было бы ухватиться. Кроме того, есть такие неблагодарные, что, получив большое удовольствие от сочинения, автора они тем не менее не любят. Они очень схожи с невежливыми гостями, которые, после того как их радушно пригласили на изобильный пир, расходятся наконец сытые по домам, нисколько не поблагодарив того, кто их позвал. Иди теперь63, трать свои деньги на обед для людей столь тонкого вкуса, столь разных склонностей, к тому же столь памятливых, столь благодарных! Священное искательство Неблагодарность человеческих суждений Людей без чувства юмора Мор называет тупыми Пословица Удивительное сравнение
24 Томас Мор Впрочем, милый мой Петр, сделай с Гитлодеем так, как я сказал. Потом ведь можно будет еще раз это обдумать. Хотя, когда я закончил свой труд, поздно мне теперь думать; что до издания, то в дальнейшем, если Гитлодей этого пожелает, я последую совету друзей, и прежде всего твоему. Прощай, милейший Петр Эгидий с наидобрейшей твоей супругой64, люби меня, как и прежде любил; а я люблю тебя более, чем прежде.
Первая книга беседы, которую вел Рафаэль Гитлодей — человек выдающийся, о наилучшем устройстве государства, в передаче Томаса Мора — ЧЕЛОВЕКА ИЗВЕСТНОГО, ГРАЖДАНИНА И ШЕРИФА СЛАВНОГО БРИТАНСКОГО ГОРОДА ЛОНДОНА Когда недавно непобедимейший король Английский Генрих, восьмой по счету с этим именем, в высшей степени обладающий всеми достоинствами выдающегося государя, имел немалого значения тяжбу с пресветлейшим государем Кастильским Карлом65, то, дабы обсудить и уладить ее, он отправил меня во Фландрию послом66, и был я спутником и сотоварищем несравненного мужа Кутберта Тунсталла67, какового недавно на великую радость всем король назначил хранителем духовных архивов68. Я не стану нисколько его хвалить — не из опасения, как бы дружба наша не оказалась недостаточной свидетельницей искреннего моего к нему доверия, а оттого, что доблесть его и ученость выше, чем мог бы я о них поведать. Они до такой степени известны и знамениты, что сообщать о них надобно разве что в случае, если, как говорится, я бы желал лампой осветить солнце69. В Брюгге, как полагается, встретили нас те, которым государь поручил вести дело, — все мужи выдающиеся. Первым среди них и главным был бургомистр Брюгге, устами их и разумом — Георг Темсиций70, кассельский настоятель, красноречивый не только лишь от учености своей, но и по природе. К тому же он превосходнейший законник, благодаря своему врожденному уму, а также долгому опыту он замечательно умеет вести дела. После того как мы раз-другой встретились с ними, но кое в чем не совсем сговорились, они, распростившись с нами, на несколько дней отправились в Брюссель, намереваясь узнать волю государя. Я же тем временем, как того требовало дело, отбываю в Антверпен. Пока я там жил, меня часто навещал Петр Эгидий71, родом из Антверпена, среди прочих самый приятный: человек честный, высоко почитаемый согражданами, достойный же еще большего почета. Не знаю, что в этом юноше лучше — ученость его или нрав. Ведь он человек превосходнейший и просвещеннейший. К тому же он со всеми чистосерде- Кутберт Тунсталл Поговорка ПетрЭгидий
26 Томас Мор чен, а особенно с друзьями: любит их, верен им, такой искренний, что едва ли ты где-нибудь сыщешь кого-либо, о ком подумаешь, что во всех смыслах достоин он сравниться с ним по части дружбы. У него редкая скромность, притворство ему совершенно чуждо, ни у кого нет в простодушии столько рассудительности72, к тому же речь его так мила, так беззлобно шутлива, что приятнейшей обходительностью своей и сладосгнейшей беседой облегчил он мне в большой мере тоску по отечеству, домашнему очагу, жене и детям, увидеть которых я стремился с весьма великой тревогой: ведь уже более четырех месяцев я не был дома73. Однажды я присутствовал на богослужении в храме Девы Марии, красивейшем в городе; туда ходит весьма много народа. Когда месса закончилась74 и я собирался воротиться в гостиницу, то случайно увидел, как Петр беседует с неким чужестранцем преклонного возраста, с загорелым лицом, большой бородой, с плащом, небрежно свисающим с плеча; по лицу и одежде мне показалось, что он моряк75. Петр, как только он меня заметил, подходит ко мне и здоровается. Хочу ответить, а он отводит меня немного и говорит: «Видишь этого человека?» (и тут же показал на того, с кем, как я видел, он беседовал). «Я, — говорит, — собирался как раз вести его отсюда к тебе». Я сказал: «Если бы он пришел, мне это было бы очень приятно — ради тебя». — «Нет, — говорит он, — если бы ты знал этого человека, то — ради него. Ибо нет теперь никого среди всех смертных, кто мог бы рассказать столько историй о неведомых людях и землях. Я знаю, как жаден ты слушать такие вещи». — «Значит, — говорю, — я хорошо угадал. Оттого что с первого взгляда сразу я понял, что этот человек — моряк». Но Петр сказал: «Ты сильнейшим образом ошибся: он плавал, но не как Палинур, а как Улисс; вернее же — как Платон76. Ведь это, разумеется, Рафаэль, прозванный Гитлодеем77, — и латыни учен, и греческому он весьма обучен. В греческом он умудрен более, чем в римском78, оттого что целиком посвятил себя философии, а в этом деле, как узнал он, по-латыни ничего нет сколько- нибудь важного, кроме кое-чего у Сенеки и Цицерона79. Оставив братьям отцовское имущество, которое было у него дома (сам он ведь родом из Лузитании), желая посмотреть мир, он присоединился к Америго Веспуччи80 и в трех последних странствиях из тех четырех, про которые уже повсюду читают81, был его постоянным спутником, вот только во время последнего странствия не вернулся с ним. Ибо он очень хотел быть в числе тех двадцати четырех человек, которых оставили в крепости у границ последнего плавания, — и, действительно, добился этого от Америго. Итак, он был оставлен в угоду собственному своему желанию, склоняясь более к странствиям, чем к надгробиям. Ведь у него постоянно на устах слова: "Небеса не имеющих урны укроют"82 и "Ко все-
Утопия 27 вышним путь отовсюду один и тот же"83. Если бы не милость Божия, эта его мысль обошлась бы ему недешево. Впрочем, позднее, расставшись с Веспуччи, исколесил он много стран с пятью своими товарищами по крепости, и, наконец, удивительный случай занес его в Тапробану84, откуда он прибыл в Каликвит85, и, застав там как раз корабли из Лузитании, наконец, сверх ожидания, возвратился на родину». Когда Петр рассказал это, я поблагодарил его за то, что он был столь ко мне услужлив и так хотел, чтобы я насладился беседой с этим человеком, надеясь, что разговор с ним будет мне приятен. Поворачиваюсь к Рафаэлю. Тут, после того как мы обменялись приветствиями и сказали те общепринятые слова, которые обычно говорят при первой встрече незнакомцы, отправляемся мы потом ко мне домой и там, сидя в саду на скамье, покрытой зеленым дерном86, разговариваем. Он, значит, нам рассказал, что, после того как Веспуччи уехал, он сам и его друзья, оставшиеся в крепости, начали понемногу располагать к себе жителей той земли встречами и ласковыми словами. И они уже не только жили у них в безопасности, но и стали их друзьями; тогда же они заслужили приязнь и милость их правителя (название страны и его имя я запамятовал). Благодаря его щедрости — рассказывал Рафаэль — сам он и пятеро его спутников получили вдоволь провианта и денег на дорогу, а также надежнейшего проводника (оттого что по воде продвигались они на плотах, а по земле — на повозке), дабы вел он их к другим правителям87, к которым они шли с дружескими поручительствами. Рафаэль говорил, что после многодневного пути он нашел города, столицы и весьма неплохо устроенные государства с большим населением. И, правда, возле линии экватора, здесь и там по обе стороны почти что на всем пространстве, которое охватывает солнечный круг, лежат безлюдные пустыни, высохшие от постоянной жары. Всюду грязь, вещи, вызьшающие своим видом печаль, все сурово и невозде- ланно, повсюду живут дикие звери и змеи, наконец, люди, одичавшие не менее чудовищ и не менее их вредоносные. Впрочем, когда продвинешься дальше, то понемногу все смягчается. Погода менее сурова, почва от зелени приятнее, нрав живых существ спокойнее. Наконец, появляются народы, столицы, города, в которых постоянно торгуют не только друг с другом или соседями, но также с племенами, расположенными далеко, добираясь туда по суше и по морю. У Рафаэля была возможность осмотреть тут и там многие земли, потому что не только его, но и спутников его охотнейшим образом допускали на любой корабль, который снаряжали в какой угодно путь. Он рассказывал, что корабли, которые они видели в первых странах, были весьма хороши. На них натягивали паруса из сшито-
28 Томас Mop го папируса или из прутьев, а в других местах — из кож. Потом же они находили корабли с заостренными днищами и холщовыми парусами. Наконец, подобные нашим. Моряки были весьма неплохо знакомы с морем и погодой. Однако он рассказывал, что снискал у них великую благодарность, научив их пользоваться магнитом88, о котором они прежде ничего не знали. Поэтому они робко привыкали к морю и не случайно доверялись ему только летом. Ныне же, веря в этот камень, не боятся они зимы, но более от беспечности, чем от защищенности. И можно опасаться, как бы та вещь, о которой они думали, что она им дана на великое благо, не стала по их неразумию причиной великого зла. Он рассказывал, что и в каком месте он видел; излагать это и долго, и не подходит к этому сочинению; может быть, мы расскажем об этом в ином месте. Особенно полезно будет не пропустить прежде всего те дела, разумные и верные, которые он замечал где-либо у народов, живущих вместе, как это подобает гражданам. Об этом и мы расспрашивали его наижаднейшим образом, и сам он рассуждал охотнейшим образом; расспросы о чудовищах мы пока оставили, так как в этом мало нового. Ибо где только не найдешь ты хищных Сцилл, Келен89, народопожирателей лестригонов90 и подобных им громадных чудищ, но граждан с мудрыми устоями жизни ты, конечно, не везде найдешь. Впрочем, он как отметил у этих новых народов многие превратные уложения, так и перечислил немало таких, с которых можно было бы взять примеры, пригодные для исправления ошибок наших городов, народов, племен и царств. Об этом, как я сказал, надобно мне будет вспомнить в другом месте. Теперь я намерен передать только то, что он рассказывал о нравах и установлениях утопийцев, предварив это, однако, той беседой, которая была как бы некоей нитью, приведшей к упоминанию об этом государстве. Ибо, когда Рафаэль рассудительнейшим образом называл одни или другие ошибки, весьма многочисленные и здесь и там, а затем то, что определенно мудрее у нас или же у них, то излагал он нравы и установления каждого народа так, что казалось, будто, в каком бы месте он ни находился, он прожил там всю жизнь. Петр, восхитившись им, сказал: «Меня, конечно, удивляет, милый Рафаэль, почему не присоединиться тебе к какому-нибудь королю. Я полностью уверен, что среди них нет ни одного, кому бы не оказался ты весьма приятен, ибо ведь как своей ученостью, так и своим знанием мест и людей ты бы мог не только усладить их, но и быть им полезен, приводя примеры и помогая советом. В то же время таким способом ты прекрасно устроил бы свои дела и смог бы оказаться великим подспорьем и помощью для всех твоих близких».
Утопия 29 «Что касается моих близких, — сказал он, — то ими я не слишком озабочен, ибо думаю, что посильно уже выполнил свой долг по отношению к ним. Потому что иные отступаются от имущества разве что в старости и болезни, да и то не по своей охоте, а из-за того, что не могут более удерживать его; я же распределил все среди родных и друзей, будучи еще не только здоровым и крепким, но и молодым. Полагаю, что они должны быть довольны этой моей милостью и не станут, кроме этого, требовать и дожидаться, чтобы я еще раз ради них отдал себя в слуги королям». — «Хорошие слова! — сказал Петр. — Только мне казалось, что не в слуги, а для услуг». Тот сказал, что в этом слове всего на один слог больше. «А я считаю так, — сказал Петр, — как бы ты ни называл это дело, но как раз с его-то помощью ты не только мог бы оказаться полезен отдельным людям или же обществу, но и мог бы восстановить свое собственное лучшее положение». Рафаэль сказал: «Станет ли оно лучше с помощью того, от чего отвращается дух мой? Ведь ныне я так живу, как хочу91, и почти уверен, что весьма немногим порфироносцам92 это удается. Разве недостаточно таких, которые стараются обрести дружбу с владыками? Ты думаешь, что произойдет большая беда, если они лишатся меня или кого-нибудь иного, мне подобного?» Тогда я говорю: «Дорогой Рафаэль, ясно, что ты не жаден ни до богатства, ни до власти, и человека твоего образа мыслей я, разумеется, чту и уважаю не менее, чем кого-нибудь из обладателей высшей власти. Впрочем, кажется, что ты, конечно, исполнишь дело, достойное твоего ума, действительно столь благородного, сколь и философского, если даже ценой некоторого личного неудобства направишь свой природный ум и усердие на благо общему удобству93. Оттого что если не станешь ты советником какого-либо великого правителя, то никогда не сможешь с такой пользой побудить его к правде и честности (а я уверен, что ты намерен это делать). Ибо от правителя, как из какого-нибудь неиссякаемого источника, распространяется на весь народ все доброе и злое. Ты обладаешь весьма совершенной ученостью, однако даже и без большого житейского опыта, безо всякой учености, при таком знании дел ты стал бы выдающимся советником у любого короля». «Дорогой Мор, — сказал он, — ты совершаешь двойную ошибку: во-первых, в отношении меня, во-вторых, по сути дела. Ибо нет во мне способности, которой ты меня наделяешь, а если даже она и была бы, то, заменив свое бездействие на действие, я ничуть не продвинул бы государство вперед. Во-первых, ведь все короли большей частью охотнее занимаются военными делами, в которых у меня нет опыта, чем благими мирными вещами; гораздо более пекутся они о том, как бы правдами и неправдами приобрести себе новые царства, чем о том, как достойно управиться с приобретенными. Кроме того, среди
30 Томас Mop советников королей нет никого-, кто был бы действительно столь умен, чтобы не нуждаться в совете другого, и нет такого, кто не кажется себе столь умным, что ему нет надобности одобрять другого. Кроме разве только, когда они соглашаются с какими-нибудь наинелепейшими высказываниями, подлаживаются к тем, которые пребывают в наибольшей милости у правителя, и стремятся согласием своим получить их расположение. И конечно, природой устроено так, что каждый обольщается своими делами. Так, ворон рад своему птенцу, и обезьяне мил ее детеныш94. Поэтому, если кто-нибудь в компании людей, завидующих чужому или же предпочитающих свое, назовет нечто, вычитанное им из рассказа о прошлых временах или замеченное в других странах, то слушающие поступают так, будто все представление об их мудрости находится в опасности, и после этого прослывут они все дураками, если только не удастся им выдумать чего-нибудь, ^гго обратят они во зло чужой выдумке. Если прочим они и пренебрегут, то прибегают к следующему: это, говорят, нравилось предкам95, с которыми мы хотели бы сравняться в мудрости. Затем, сказав это, они успокаиваются, как бы заключив все наилучшим образом. Словно весьма опасно будет, если кто-либо в чем-либо окажется умнее своих предков. Однако всему, что они с легкостью постановили, мы дозволяем процветать, сохраняя полнейшее наше спокойствие. Если же в каком- нибудь деле можно посоветовать нечто более разумное, мы тотчас жадно, закусив удила, хватаемся за этот довод. С такими чванливыми, нелепыми и сумасбродными суждениями я часто сталкивался в других местах, а один раз также и в Англии». «Умоляю тебя, — говорю я, — ты был у нас?» — «Был, — говорит, — жил там несколько месяцев, немного позднее поражения, которое потерпели западные англичане в гражданской войне против короля, закончившейся безжалостным их разгромом96. За это время я премного обязан был досточтимому Иоанну Мортону97, архиепископу Кентерберийскому и кардиналу, а тогда также еще и канцлеру Англии. Муж этот, мой Петр (ибо Мору известно то, о чем я намерен рассказать), достоин был почтения не более из-за влиятельности своей, чем из-за рассудительности и добродетели. Роста он был среднего и не казался ниже из-за своего преклонного возраста. Вид его внушал уважение — не страх. В обращении не тяжел, но серьезен и достоин. Иногда у него бывало желание обойтись с просителями более сурово, однако не во вред им, но чтобы испытать, какой нрав, какая сила духа присуща каждому; их мужество, а не бесстыдство было ему знакомо по себе самому и радовало его; он считал это свойство приличествующим для ведения дел. Речь его была гладкая и действен-
Утопия 31 ная. Юриспруденцию знал великолепно, ума несравненного, память на удивление замечательная. Эта выдающиеся природные свойства он усовершенствовал учением и упражнением. король полностью доверял его советам. Когда я там был, казалось, что и государство весьма на них опиралось. Ибо ведь с ранней почти юности, прямо из школы, оказался он при дворе, всю жизнь провел в весьма важных делах и, постоянно подвергаясь разнообразным приливам судьбы, среди многих и великих опасностей научился понимать дело (понимание, так обретенное, не скоро исчезает). По счастливой случайности, когда однажды был я за его столом, присутствовал там также некий мирянин, знаток ваших законов96. Не знаю, какой нашелся для него повод, но он стал обстоятельно хвалить то суровое правосудие, которое применялось тогда нами по отношению к ворам, которых, рассказывал он, повсеместно вешали иногда по двадцати на одной виселице. И он говорил, что, хотя ускользает от казни очень малое число воров, его удивляет, что по какому-то злому року повсюду, однако же, существует много разбойников. Тогда я, осмелившись говорить свободно при кардинале, говорю: „Нечего тебе удивляться. Ибо такое наказание воров находится за пределами справедливости" и не полезно обществу. Для защиты от воровства оно чрезмерно сурово и недостаточно для его обуздания. Иоо простая кража — не такой огромный проступок, чтобы за него карать смертью; ни одно наказание не является столь сильным, чтобы удержать от разбоев тех, у кого нет никакого иного способа сыскать себе пропитание. Поэтому здесь не только вы, но и большая часть людей, живущих в этом мире, кажется, подражает дурным наставникам100, которые охотнее колотят учеников, чем их учат. Ведь укравшего осуждают на весьма тяжелые и ужасные мучения, в то время как гораздо более следовало бы позаботиться, чтобы каждый был удачлив в жизни, чтобы ни у кого не было столь жестокой необходимости сперва воровать, а потом погибать". Он говорит: „Об этом достаточно позаботились: есть ремесло, есть земледелие, ими можно поддержать жизнь, если только люди не предпочтут сами быть дурными"101. Я говорю: „Нет, ты от этого не уйдешь!102 Ибо прежде всего оставим тех, которые часто возвращаются домой изувеченными с войн, внешних или гражданских, вроде того, как недавно у вас после Корнуэлльского сражения и немного ранее — после Галльского103. Они лишаются частей своего тела ради государства или ради короля; немощь не дозволяет им заниматься прежними делами, а возраст — изучить новые. Их, — говорю я, — оставим, потому что войны происходят через определенные промежутки времени. Посмотрим на то, что бывает всякий день. Итак, существует большое число знатных, которые не только сами живут в праздности, будто трутни104, О недостаточно справедливых законах Каким образом получается, что существует столь великое множество воров?
32 Томас Мор Сколько бед проистекает от постоянных воинских гарнизонов трудами других, например держателей своих земель, которых для увеличения доходов они отскабливают до живого. Ибо только так понимают хозяйственность эти люди, в иных случаях расточительные до обнищания: они также окружают себя огромной толпой праздных слуг105, которые никогда не выучились никакому способу сыскать себе пропитание. Когда же их господин умирает или же когда они сами заболевают, их тотчас вышвыривают. Ибо и праздных кормят охотнее, чем больных; и часто наследник умершего не в состоянии прокормить отцовскую челядь. Меж тем они отважно голодают, если только они не разбойничают отважно. Ибо что им делать? После того как, бродяжничая, изотрут они понемногу одежду да изотрутся сами, их, измученных к тому же болезнью, одетых в лохмотья, ни благородные не удостоят принять, ни крестьяне не осмелятся. Они хорошо знают, что тот, кто воспитан среди роскоши, в праздности и веселии, привык к щиту и шпаге, надменно смотрит на соседей и презирает всех по сравнению с собой; такой человек нисколько не будет пригоден к тому, чтобы с мотыгой и лопатой за малую плату и скудную пищу служить бедняку". На это он сказал: „И нам в первую очередь надобно пригревать как раз людей такого рода:106 ведь если разразится война, то в них, как в людях возвышенной и благородной души, более чем в ремесленниках и земледельцах, заключается сила и крепость войска". „Конечно, — говорю я, — так же можно тебе сказать, что ради войны надо пригревать воров107, от которых, несомненно, никогда вы не избавитесь, пока будут у вас эти люди. Почему разбойники не могут быть дельными солдатами, а солдаты — презреннейшими из разбойников? Между этими занятиями есть много сходства. Однако этот порок, частый у вас, присущ не одним вам. Ведь он — общий почти у всех народов. Ибо Галлию108 разоряет, кроме того, еще более пагубная гибель: вся страна, даже в мирное время, если это можно назвать миром, оплетена и осаждена наемными солдатами, введенными по тому же убеждению, по которому вы полагали, что надобно кормить здесь праздных слуг. Потому что глупомудрам109 показалось, что общественное благо состоит в том, чтобы всегда наготове был сильный и крепкий гарнизон, главным образом из ветеранов. Ведь они нисколько не доверяют новобранцам. И поэтому им надобно искать повод для войны, чтобы не было у них неопытных солдат и людей, не готовых зарезать безвозмездно, дабы, как шутливо заметил Саллюстий110, рука и дух не цепенели в бездействии. Сколь пагубно кормить такого рода чудовищ111, Галлия узнала по своей собственной беде. Примеры римлян, карфагенян, сирийцев112 и весьма многих народов свидетельствуют о том же. У всех у них в разных местах и по разным поводам постоянные войска уничтожили не только их высшую власть, но даже и поля, и самые столицы.
Утопия 33 Насколько же в действительности нет в том необходимости, явствует хотя бы из того, что даже галльские солдаты, с молодых ногтей113 наилучшим образом закаленные в боях, столкнувшись с вашими добровольцами, не очень-то часто хвастаются, что они одержали верх114. Я не скажу ничего более, дабы присутствующим не показалось, что я к вам подлещиваюсь. Однако не верится, чтобы праздные господские слуги чрезмерно устрашали этих вот ваших городских ремесленников или даже грубых деревенских земледельцев, за исключением только разве тех из них, которые по сложению своему не слишком похожи на сильных и отважных, или же тех, у которых бедность сломила силу духа. Поэтому нет никакой опасности в том, что люди крепкого и сильного сложения (ибо высокородные удостаивают порчей только отборных), ныне изнемогающие от праздности или ослабевающие в занятиях чуть ли не женских, выучившись добрым делам, надобным для жизни, поднаторев в мужских трудах, уподобятся женщинам. Во всяком случае, однако, мне ничуть не кажется, что государству полезно на случай войны, которой никогда у вас не будет, если вы этого- не захотите, кормить нескончаемое множество такого рода людей, которые угрожают миру115, о котором надобно печься гораздо более, нежели о войне. Однако это не единственная причина, делающая воровство необходимым. Есть другая, насколько я понимаю, вам более свойственная". „Какая же это?" — сказал кардинал. Я говорю: „Ваши овцы116. Обычно такие спокойные, питающиеся так скудно, ныне, как говорят, стали они такими прожорливыми и неукротимыми, что пожирают даже людей117, опустошают и разоряют поля, дома, города. Как раз в тех частях королевства, где производится более тонкая и поэтому более ценная шерсть, там знатные и благородные господа, даже некоторые аббаты, святые мужи, недовольны теми ежегодными доходами и прибылью, которые обычно получали от владений их предшественники. Им недостаточно того, что, живя в праздности и богатстве, они нисколько не полезны обществу, если только не вредны ему. Для пашни они ничего не оставляют, все занимают пастбищем, ломают дома, разрушают города, оставляя лишь только храм под овечий хлев. И — словно мало земли губят у вас лесные выгоны и заповедники для дичи — эти добрые люди обращают в пустыню118 вдобавок еще и все живое, все, что только было возделано. Следовательно, держателей вышвыривают оттого, что один — ненасытный обжора, жестокая чума в отечестве, распространив поля, окружает несколько тысяч югеров единым забором119. Некоторые из них, опутанные обманом или же подавленные силой, измученные неправдой, лишаются собственности и вынуждены продавать ее. Поэтому в любом случае несчастные переселяются: мужчины, женщины, мужья, жены, 2 - - 3647
34 Томас Мор сироты, вдовы, родители с малыми детьми, более многочисленная, чем богатая челядь120, — оттого что в деревенской жизни надобно много рук. Я говорю, переселяются они из знакомых и привычных родных домов и не ведают, куда им деваться. Всю недорогую утварь, даже если бы и можно было найти покупателя, продают они по дешевке, оттого что им надобно ее сбыть. Когда же в бродяжничестве своем вскоре они все это растратят, что иное остается им, наконец, как не воровать и не оказаться по заслугам на виселице; в противном случае они должны скитаться и просить милостыню. Хотя и здесь бросают их в тюрьму как бродяг, оттого что, праздные, слоняются они повсюду — ведь никто не нанимает их труд, сколь горячо они его ни предлагают. Ибо деревенской работе, к которой они привыкли, нет места там, где ничего не сеют. Ведь достаточно одного овчара или пастуха, чтобы пасти скот на той земле, для возделывания которой под посев требовалось много рук. Из-за этого случилось, что во многих местах хлеб стал гораздо дороже121. Даже цена на шерсть здесь возросла так, что более бедные люди, которые обычно изготовляют из нее ткани, вовсе не могут ее покупать, и поэтому многие от дела переходят к праздности. Ибо после увеличения пастбищ нескончаемое число овец унесла язва, будто этот мор, посланный на овец, был Божией карой за жадность; хотя справедливей было бы обратить эту кару на голову самих владельцев. Если даже число овец очень сильно увеличится, то цена все равно ничуть не уменьшится. Оттого что если это нельзя назвать монополией, ибо продает не один человек, то, конечно, это — олигополия122. Почти все овцы попали в руки немногих, к тому же богатых людей, которым нет никакой нужды продавать их до того, как им это будет угодно, а угодно им будет не раньше, чем появится возможность продать, за сколько им будет угодно. По той же причине прочие породы скота равно дороги и даже более, потому что после разрушения хозяйств и упадка сельской жизни не стало тех, кто заботился бы о молодняке. Ведь те самые богачи не выращивают ни ягнят, ни телят, но, купив в другом месте задешево, они потом откармливают их на своих пастбищах и дорого перепродают. Поэтому я полагаю также, что весь вред этого дела пока еще не чувствуется. Действительно, до сих пор они поднимают цену только в тех местах, где они продают. Однако, когда станут вывозить молодняк немного быстрее, чем он способен рождаться, тогда наконец и там достаточный запас постепенно уменьшится и в том месте, где покупают, неизбежно появится заметная недостача. По этой причине ненасытная жадность немногих обратила в настоящую погибель то, из-за чего ваш остров казался особенно счастливым. Ибо эта дороговизна и есть та причина, по которой каждый отсылает из дома возможно больше людей: зачем, спрашиваю я, как не для нищеты и разбоя, к которому легче склонить высокородных?
Утопия 35 К этой жалкой бедности и скудости прибавляется еще дерзкая роскошь. Ибо и у господских слуг, и у ремесленников, чуть ли даже не у самих крестьян — у всех, короче говоря, сословий много необычайного богатства в одежде и чрезмерной роскоши в еде. Трактиры, притоны, публичные дома и публичные дома в ином виде — харчевни, винные и пивные, наконец, разные бесчестные игры: кости, лото, мячи, шары, диск — разве все они не посылают своих приверженцев прямо на разбой, быстро лишив их денег? Отбросьте эту пагубную заразу, постановите, чтобы те, которые разрушили хозяйства и селения, восстановили их или же уступили их тем, кто хочет возвести их вновь или отстроить. Обуздайте эти скупки богачей и их произвол, подобный монополии. Меньше кормите бездельников! Вернитесь к земледелию, возобновите шерстопрядение, чтобы стало оно почетным трудом, которым с пользой занималась бы эта праздная толпа: и те, которых бедность уже обратила в воров, и те, которые ныне пока еще бродяги или праздные слуги, а в будущем тоже, несомненно, воры. Конечно, если вы не излечитесь от этих бед, тщетно станете вы похваляться испытанной в наказаниях за воровство законностью, на самом деле скорее броской, чем справедливой и полезной. Ибо ведь вы дозволяете воспитывать людей наихудшим образом и с нежного возраста понемногу портите нравы, полагая, что они достойны наказания только тогда, когда наконец взрослые мужи совершат те преступления, которых надобно было постоянно ждать от них с детства. Спрашиваю я, делаете ли вы что-нибудь иное, кроме того, что сами создаете воров и караете их?" Когда я это говорил, тот самый знаток права подготовился отвечать и решил воспользоваться тем обычным способом рассуждения, когда усерднее повторяют сказанное, чем отвечают; при этом видят свою заслугу главным образом в хорошей памяти. «Ты, конечно, говорил красиво, — сказал он, — потому что ты, по- видимому, чужестранец и скорее мог кое-что слышать об этом, чем узнать что-либо досконально, это я покажу с помощью нескольких слов. Давай-ка я сперва перечислю по порядку то, что ты сказал, потом покажу, в чем у тебя заключается незнание наших дел, и, наконец, расшатаю и разобью все твои доводы. Значит, чтобы начать мне, как я пообещал, с первого: "Мне показалось, что в четырех..."» „Молчи, — сказал кардинал, — при таком начале, кажется, ты намерен употребить больше, чем несколько слов. Поэтому мы освободим тебя сейчас от этого тяжелого ответа, однако намерены сохранить за тобой ответ во время ближайшей нашей встречи, каковую я хотел бы назначить на завтра, если ничто не помешает ни тебе, ни Рафаэлю. Меж тем, однако, мой Рафаэль, я весьма охотно услышал бы от тебя, почему ты полагаешь, что воровство не надобно карать высшей мерой, и какую иную кару, более подходящую123 для обще- Рассказчик описывает, как по-свойски кардинал прерывает раз- болтавшегося говоруна 2*
36 Томас Mop Манлиевы законы, как о них сообщает Тит Ливии сгва, ты бы сам установил. Ибо ведь и ты не думаешь, что воровство надобно терпеть. Если и ньше, несмотря на смерть, люди стремятся воровать, то какой страх испугает злодеев, когда они будут уверены, что им сохранят жизнь: смягчение наказания они перетолкуют как некую награду и приглашение к злодеянию". Я говорю: „Вообще, мне кажется, наидобрейший отец, что нисколько не справедливо за отнятые деньги отнимать у человека жизнь. Ибо, я полагаю, ничто из того, что есть в мире, не может сравниться с человеческой жизнью. Если же скажут, что это воздаяние не за украденные деньги, а за попранную справедливость, за нарушенные законы, то почему бы не назвать по заслугам это высшее право высшим бесправием?124 Ибо не следует одобрять как Манлиевы законы125, по которым за малейшее неповиновение тут же обнажали меч, так и положения стоиков, полагающих, что все прегрешения настолько одинаковы126, что, они думают, нет разницы в том, убил ли кто человека или же отнял у него монетку; если посмотреть хоть сколько-нибудь беспристрастно, здесь вообще нет ничего сходного или похожего. Бог запретил убивать127 кого бы то ни было, а мы с такой легкостью убиваем за отнятый грош. Если же кто-нибудь истолкует это так, будто это повеление Божие запрещает возможность убийства, за исключением тех случаев, когда человеческий закон объявит, что надобно убивать, то что мешает людям сойтись друг с другом на том, будто на том же условии надобно допустить разврат, прелюбодеяния и клятвопреступление? Ведь Бог отнял у человека право убивать не только другого, но и себя. Если же люди согласились убивать друг друга на определенных условиях, то это соглашение должно обладать силой освобождать от оков тех его приверженцев, которые безо всякой заповеди Божией губят всех, кого им велят убивать человеческие установления. Не получат ли при этом слова Божий столько права, сколько дадут его им права человеческие? И выйдет, что заповеди Божий надобно будет соблюдать лишь настолько, насколько, как и в этом случае, пожелают определить это люди. Наконец, и закон Моисеев128, хотя был он немилосерден и суров, ведь был дан рабам, и притом упрямым, этот закон карал за кражу никак не смертью, а штрафом. Не станем же мы думать, что в новом законе милосердия129, в котором Отец повелевает детям своим, дал Он нам большую волю свирепствовать друг против друга. Вот почему я полагаю, что казнь недопустима. Насколько же нелепо и пагубно для государства равно наказывать и вора, и убийцу, думаю, знает всякий. И впрямь, когда разбойник видит, что, осужденный за кражу, рискует он не меньше, чем если, кроме этого, уличат его еще в убийстве, то одна только эта мысль побудит его зарезать того, кого в ином случае он всего лишь намерен был ограбить. Действительно, оттого что, пойманный, не окажется он в большей
Утопия 37 опасности, чем если он зарежет, ему будет даже спокойнее, больше будет у него надежды скрыться, когда не станет на свете доказчика его преступления. Итак, когда мы стремимся как можно более устрашить воров, мы подбиваем их губить добрых людей. А на то, что обыкновенно спрашивают, какое наказание может подойти более, здесь, по-моему, ответить не намного легче, чем на вопрос, какое наказание может быть хуже. Зачем нам сомневаться в полезности того способа карать за преступления, который, мы знаем, давным- давно был у римлян, весьма хорошо умевших управлять государством? Уличенных в крупных преступлениях они присуждали работать в каменоломнях и добывать металлы и держали таких людей все время в цепях. Хотя, что касается этого, ни у одного народа не могу я найти устройства лучшие, чем наблюдал я и приметил во время странствия своего в Персии130 у так называемых полилеритов *** — это немалый народ, управляемый не без разумности. Он только ежегодно платит персидскому царю, во всем прочем он свободен и подчиняется своим законам. Оттого что живет он далеко от моря и почти что окружен горами, он всегда, нисколько не скупясь, довольствуется плодами своей земли, нечасто посещает других и ими нечасто посещается. По старинному обычаю, однако, этот народ не стремится расширить свои пределы, которые легко защищены ото всякой несправедливости горами, а также данью, которую он платит своему властелину. Полностью свободный от военной службы, живет этот народ не слишком великолепно, однако удобно, скорее в счастье, чем в известности или в славе. Даже название его, я думаю, едва ли достаточно знакомо кому-либо, кроме соседей. И вот у них-то заведено, что укравшие, которых поймали, возвращают утащенное владельцу, а не правителю, как это обыкновенно бывает в других местах. Они считают, что у правителя столько же прав на украденную вещь, сколько у самого вора. Если же вещь пропадает, то, узнав ее цену и высчитав из имущества воров, остаток они отдают полностью женам воров и их детям, а самих воров осуждают на тяжелые работы. Если краже не сопутствовала жестокость, то воров не заключают в тюрьму, они не носят кандалы, их свободно и вольно допускают к общественным работам. Уклоняющихся и исполняющих это вяло не столько мучают кандалами, сколько побуждают к труду побоями. Работающие усердно не подвергаются унижениям; только на ночь их поименно пересчитывают и запирают в камеры. За исключением постоянного труда в их жизни нет больше никаких неудобств. Ведь кормят их неплохо: тех, которые служат обществу, — на счет общества, других — иначе. Оттого что кое-где то, что им надобно, они собирают из пожертвований; и хотя этот способ не верный, однако иэ-за того, что народ так милосерден, нельзя найти Республика полилеритов в Персии Это надобно заметить и нам, поступающим иначе
38 Томас Мор способа удачней. В иных местах для этого устанавливают определенную подать. В некоторых местах воры не выполняют никакого труда для общества, но когда какое-нибудь частное лицо нуждается в работниках, то любого из них может нанять на день за установленную плату, немного меньшую, чем если бы он пожелал взять свободного человека. Кроме того, нерадивого раба дозволено бить кнутом. Получается так, что рабы никогда не остаются без дела и, кроме того, чем окупается пища на каждый день, каждый из них еще вносит что-то в государственную казну. Все и каждый в отдельности Слуги знат- одеты в платье одного и того же цвета, волосы у них не бритые, а нш господ и подстрижены немного над ушами, из которых одно немного подре- ейчас еще счи- Зается. Разрешается, чтобы друзья давали рабам еду, питье, платье тают это с красивым особого цвета, давать же деньги считается уголовным преступлением равно как для дающего, так и для берущего. Человеку свободному получить по какой-либо причине от осужденного деньги не менее опасно, чем рабам (так называют осужденных) касаться оружия. Каждая область метит своих рабов собственным знаком, уничтожить который — уголовное преступление, равно как появиться за границей или же разговаривать о чем-либо с рабом из другой области. Мысль о побеге не менее опасна, чем самый побег. Если кто знал о таком решении, то рабу за это — смерть, свободному — рабство. Доказчику, напротив, установлены награды. Свободному — деньги, рабу — свобода. Обоим же — прощение и безнаказанность за соучастие, дабы никогда не было безопаснее исполнить злой замысел, чем покаяться в нем. Таков закон и порядок в этом деле, как я сказал. Легко заметить, сколь много в них человечности и удобства. Гневаются, чтобы подавить пороки; но люди спасены, и с ними обходятся так, что необходимо им быть добрыми; сколь много сделали они прежде во вред, столь много возместят они в оставшуюся жизнь. В дальнейшем нисколько не надобно страшиться, что они скатятся к прежним своим нравам. И путники, отправляясь куда- нибудь, полагают себя в большей безопасности, если проводниками у них оказываются как раз такие рабы, которых они в каждой области тотчас меняют. И впрямь, у них нет ничего подходящего для свершения разбоя: руки — без оружия, деньги — только доказательство преступления; если поймают — кара готова; никакой нет надежды куда-нибудь убежать. Как обмануть, как скрыть? Человек нисколько платьем своим на других не похож; разве только уйдет он голый? Так здесь беглеца выдаст его ухо. Наконец, может явиться опасность, что они замыслят заговор против государства. Будто может на такое надеяться какая-нибудь соседняя область, не склонив и не подбив на это прежде рабов из многих областей. У них же не только нет возможности сговориться, но им нельзя даже собраться поговорить или обменяться приветствиями. Меж тем, чтобы пове-
Утопия 39 рить в этот замысел, они должны бесстрашно верить своим товарищам, ибо знают, что смолчать о нем — весьма опасно, а выдать — чрезвычайно прибыльно. Напротив, ни один раб не лишен надежды, что если он будет послушен, терпелив и подаст добрую надежду на свое исправление в последующей жизни, то при этом, может статься, он когда-либо вновь обретет свободу. И в самом деле, каждый год нескольким рабам ее дают в заслугу за терпение". Когда я это сказал и прибавил, что не вижу никакой причины, почему такой способ не мог быть в Англии плодотворнее той справедливости, которую так восхвалял тот самый знаток права, тогда как раз этот правовед и сказал: „Никогда этого нельзя будет учредить в Англии без того, чтобы не навлекло это на государство величайшей опасности". Говоря это, он покачал головой, скривил губы и замолчал. И все, которые присутствовали, с ним согласились132. Тогда кардинал сказал: „Нелегко предсказать, удачно ли сойдет дело, не произведя никакой пробы. Если же после объявления смертного приговора правитель повелит отложить казнь, то надобно будет испытать этот обычай, ограничив права убежища133. Тогда-то, если по исходу дела выявится, что оно полезно, было бы правильно закрепить его законом. Если не так, то можно будет покарать смертью тех, кто уже прежде был осужден; и то, что это произошло ныне, не окажется для государства менее полезно или менее справедливо. Опасности меж тем от этого не может случиться никакой. Даже, мне кажется, ничего плохого нет в том, чтобы испробовать этот способ на бродягах, а то с ними мы до сих пор нисколько не продвинулись вперед, несмотря на издание многих законов". Когда кардинал это сказал, все те, которые к моему рассказу отнеслись с презрением, наперебой стали осыпать его похвалами, особенно же за это — о бродягах, оттого что это он добавил сам от себя. Не знаю, не лучше ли мне промолчать о том, что случилось потом. Это было смешно, однако я расскажу. Потому что это было неплохо и имело кое-какое отношение к предмету. Случайно тут стоял один прихлебатель134, который, кажется, хо- Забавный диа- тел притвориться дураком и делал это так, что у него выходило весь- лог между мо- ма правдиво. Желая насмешить своими шутками, сам он вызывал ***£**и *№' смех чаще, чем его слова. Иногда же и у него вырывалось нечто, не хле ашлш вовсе нелепое, заставляющее поверить в пословицу: „Часто бросая, выбросишь как-нибудь и Венеру"135. Кто-то из гостей сказал, что в своей речи я хорошо предусмотрел, как быть с ворами, кардинал позаботился о бродягах, государству же ныне осталось подумать еще о тех, кого довели до нищеты болезнь и старость, так что не способны они трудиться и зарабатывать себе на жизнь. Прихлебатель тогда говорит: «Дозволь мне сказать. Ибо я покажу, что и это хорошо
40 Томас Мор Поиовица о нищих Рассказчик вспоминает слова Горация «облитый латинским уксусом» Как он соблюдает в рассказе благопристойность Видно, что монах по невежеству своему полагает, что слово «рвение» того же рода, что и слово «ревность» уладится. Мне очень хочется убрать такого рода людей с глаз долой. Часто они меня жестоко терзали, когда, жалуясь и вопя, требовали денег, однако же никогда не могли они докричаться и вытянуть из меня монету. Ибо всегда случалось одно из двух: или же мне не хотелось давать, или и нельзя даже было, оттого что давать было нечего. Поэтому ныне они поумнели, ибо, когда видят, что я иду мимо, они не тратят усилий и пропускают меня молча: они ничего не надеются от меня получить; клянусь, не больше, чем если бы я был священником136. И что касается меня, то я вношу законопроект: всех этих нищих распределить и разместить по бенедиктинским монастырям137 и сделать их монахами-мирянами; а женщинам я велю стать монахинями». Кардинал улыбнулся и в шутку одобрил его слова, остальные же приняли их всерьез. Впрочем, некоего монаха-теолога это высказывание о священниках и монахах развеселило столь сильно, что он и сам начал шутить, хотя в иных случаях был человеком серьезным, почти мрачным. „Даже и так, — сказал он, — не избавишься ты от нищих, если не подумаешь и о нас — монахах". Прихлебатель сказал: „Но об этом уже позаботились. Ведь кардинал наилучшим образом подумал о вас, когда решил, что бродяг надлежит задерживать и посылать работать. Ибо вы-то и есть-самые главные бродяги". Когда он это сказал, все посмотрели на кардинала, и, увидев, что тот не отрицает этого, все, за исключением монаха, с великой охотой подхватили эти слова. Он же (меня это нисколько не удивляет), облитый таким уксусом138, вознегодовал и так разгорячился, что не мог удержаться от брани. Он назвал этого человека бездельником, шептуном, порождением погибели и при этом приводил страшные угрозы из Священного Писания. А шут начал шутить всерьез и оказался здесь вполне мастером своего дела. „Не прогневайся, — говорит, — добрый брат. В Писании сказано: "В терпении вашем139 спасете души ваши" . Брат снова (я приведу его собственные слова): „Я не гневаюсь, мошенник ты эдакий, и уж во всяком случае не грешу. Ибо псалмопевец говорит: "Гневаясь, не согрешайте""140. Затем кардинал мягко внушил, чтобы они умерили свои страсти, и монах сказал: „Нет, владыко, я говорю только как надобно, по доброй рвении141. Ибо у святых людей была добрая рвения, почему и сказано: "Ревность по доме Твоем142 съела меня". И в церквах поют: "Елисей143 кого смешит, когда в храм он поспешит". Они почувствовали рвению плешивого, как, возможно, почувствует и этот насмешник, шут, сквернослов". Кардинал сказал: „Возможно, ты поступаешь так из добрых побуждений, однако, мне кажется, ты поступил бы благочестивее и уж конечно разумней, если бы воздержался от смешного спора с человеком глупым и смешным". „Нет, владыко, — сказал тот, — не поступил бы я разумней. Ибо
Утопия 41 сам Соломон премудрый говорит: "Отвечай глупому по глупости его"144. Подобно этому я ныне и поступаю. Я показываю ему яму, в которую он свалится, ежели хорошенько не поостережется. Ибо, если среди насмехающихся над Елисеем, который один только и был плешив, многие почувствовали рвение плешивого, но насколько же более почувствует это один человек, насмехающийся над многими монахами, среди которых много плешивых? К тому же у нас имеется папская булла, по которой всех насмехающихся над нами надлежит отлучить от церкви". Кардинал, увидев, что этому пререканию не будет никакого конца, кивком головы остановил прихлебателя и, удачно свернув разговор на другое, немного погодя встал из-за стола, принялся слушать дела своих просителей, а нас отпустил. Вот, дорогой Мор, какой длинной речью я утомил тебя. Мне было бы очень совестно говорить так долго, если бы ты не требовал этого столь пылко и если бы не казалось мне, что ты слушаешь так, словно не хочешь из этого разговора ничего упустить. Мне, во всяком случае, надобно было рассказать все это, хотя бы и несколько сжато, из-за суждения тех, которые с моей речью не соглашались, но после того, как увидали, что кардинал отнесся к ней не без одобрения, сами все одобрили. Они так поддакивали ему и так льстили, что едва не приняли всерьез выдумку его прихлебателя, которую влады- ко не отверг как шутку. Теперь ты в состоянии оценить, как оценили бы придворные меня и мои советы». «Конечно, мой Рафаэль, — говорю я, — ты доставил мне большое удовольствие: столь разумна и вместе с тем красива была твоя речь. Кроме того, во время нее мне казалось, что я не только нахожусь на родине, но даже в некотором роде пребываю в своем детстве — так приятно было вспомнить того кардинала, при дворе которого я воспитывался мальчиком. Ты не поверишь, мой Рафаэль, насколько ты мне стал дороже, оттого что ты так горячо чтишь память этого человека, хотя и вообще ты мне весьма дорог. Однако же я никак еще не могу переменить своего мнения и продолжаю думать, что если ты убедишь себя не отвращаться от дворцов правителей, то тебе удастся принести обществу весьма много добра145 своими советами. Поэтому ничто не понуждает тебя к этому более, чем долг честного человека. Ведь и твой Платон думает, что государства только тогда будут счастливы, когда царствовать станут философы или же когда цари станут философствовать146. Сколь нескоро настанет это счастье, если философы не захотят даже поделиться с царями своими советами». — «Нет, — сказал он, — они не столь неблагодарны, чтобы не иметь охоты делать это, более того, многие уже поступили так, издав книги147, осталось только, чтобы лица, обладающие властью, готовы были последовать благим советам. Но Платон, несомненно,
42 Томас Мор Рассказчик старается незаметно отговорить французов от захвата Италии Наемники - гелъветы хорошо предвидел, что если цари сами не станут философствовать, то, с детства полностью пропитавшись и заразившсь превратными мнениями, они никогда не одобрят советов философов; он сам испытал это у Дионисия148. Ты полагаешь, что, если бы я предложил кому- нибудь из королей здравые установления и попытался уничтожить гибельные семена зла, они не сочли бы, что меня надобно тут же изгнать из государства или подвергнуть осмеянию? Давай-ка представь, что я нахожусь у короля Галльского149 и сижу в его Совете в то время, когда в секретнейшем месте под председательством этого самого короля, в кругу умнейших людей с великим старанием обсуждается, какими способами или ухищрениями удержать Медиолан150, как поворотить к себе беглый Неаполь, затем разорить венетов151 и подчинить всю Италию152, потом покорить Фландрию, Брабант, наконец, всю Бургундию153 и, кроме того, другие народы, на королевства которых он уже давно собирается напасть. Один тут советует заключить с венетами мир, который продлится до тех пор, пока это будет удобно королю, а также известить венетов о своих намерениях и оставить у них некоторую часть добычи, а потом, после того как все сойдет, как задумано, потребовать ее назад. Другой советует нанять германцев154, третий — задобрить деньгами гельветов, четвертый говорит, что золотом, словно жертвой, надобно обратить императорское величество155 к милости. Пока одному кажется, что надобно уладить дело с королем Арагонским156 и для обеспечения мира уступить чужое королевство Наваррское, другой меж тем считает, что государя Кастильского157 следует окутать какой-нибудь надеждой породниться и за определенную мзду перетянуть несколько его знатных приближенных на свою сторону. Тут завязывается самый главный узел: что тем временем решить об Англии? Впрочем, надо вести переговоры о мире, скрепить наипрочнейшими связями всегда непрочный союз, называть англичан друзьями, но понимать, что они недруги. По этой причине надобно иметь наготове, как на страже, на всякий случай скоттов158 и выпустить их против англичан, лишь только те двинутся. Для этого надобно призвать тайно какого-нибудь знатного изгнанника (сделать это открыто мешают договоры), и он заявит, что это королевство должно принадлежать ему; таким образом можно будет сдержать подозрительного для нас правителя. И здесь, говорю я, при таком напряжении, когда столько выдающихся мужей будут наперебой предлагать свои советы, как вести войну, встану я — незаметный человечек159 — и прикажу повернуть паруса160, предложу оставить Италию, скажу, что надобно оставаться дома161, что одно только Галльское королевство почти что так велико, что им не в силах успешно управлять один человек, скажу, чтобы король не помышлял о других приобретениях162. Затем я бы
Утопия 43 предложил им установления ахорийцев163 — народа, живущего к юго- Пример, заиу- востоку от острова утопиицев; они давным-давно вели войну, чтобы живающий добыть своему королю другое королевство, которое, как он настаи- внимания вал, должно было принадлежать ему по наследству и по причине старинного свойства164. Добыв его, они наконец увидали, что удержать им это королевство теперь не менее трудно, чем трудно было им его домогаться. Среди покоренных все время прорастали семена внутреннего недовольства, или же этой стране грозили вторжения извне. И всегда надобно было воевать либо за новых подданных, либо против них: никогда не было возможности распустить войско. Меж тем ахорийцы грабили сами себя, вывозили деньги165, проливали свою кровь за чужую ничтожную славу, и мир от этого не становился крепче; дома у них нравы были развращены войной, люди пристрастились к разбою, убийства укрепили их безрассудство, законы они презирали, и все происходило оттого, что король, распространяя свою заботу на два королевства, мало мог печься о каждом из них. Когда они увидели, что этим бедам не будет никакого конца, сошлись они наконец на совет и самым учтивым образом предложили своему королю выбрать для владения из двух царств одно, какое он хочет. Ибо на второе недостанет у него власти, так как ахорийс- кое царство так велико, что с ним не управится король, поделенный надвое. По своей воле никто не согласится на то, чтобы даже погонщика мулов166 разделить с кем-то еще. Так этот добрый правитель был вынужден удовольствоваться старым царством, оставив новое царство кому-то из друзей (которого вскоре после этого тоже изгнали). Кроме того, если бы я показал королю, что все эти попытки воевать, которые ради него ввергнут в смятение столько племен, истощат его казну, разорят народ и, наконец, несмотря на все, по какой- нибудь случайности окажутся напрасны, если бы я предложил ему печься о его собственном королевстве, завещанном ему дедами, украшать его, сколько он может, добиваться его наивысшего расцвета, а также любить своих подданных и быть любимым ими, жить с ними единой жизнью, повелевать ими мягко, оставить в покое другие государства, раз то, которое выпало ему на долю, более чем достаточно велико, — ты полагаешь, мой Мор, как стали бы они слушать такую речь?» «Конечно, не слишком благосклонно», — сказал я. «Значит, — говорит он, — пойдем дальше. Если советники какого-либо короля обсуждают и придумывают, каким способом можно обогатить его казну, то один советует поднять стоимость монеты, когда надобно платить самим, и опустить ее снова ниже положенного, когда надо будет взыскивать деньги, — так они выплатят много, потратив малое количество денег, и за малое количество приобретут многое167.
44 Томас Мор Другой предлагает притвориться, что будет война168, и, собрав под этим предлогом деньги, торжественно заключить мир и тем самым создать в глазах простонародья видимость, что вот, мол, благочестивый правитель пожалел человеческую кровь169. Третий подкидывает ему мысль о каких-то старинных, изъеденных червями законах170, устаревших от долгого неприменения; оттого что никто не помнит об их издании, все их преступают, а за это, следовательно, он может приказать взимать штраф. И нет дохода прибыльнее, и нет почетнее, потому что у этого будет личина справедливости. Следующий предлагает запретить многое, назначив большие штрафы; особенно за то, что не идет на благо народа. Потом можно поделиться деньгами с теми, чьей выгоде препятствует этот указ. Так можно снискать милость народа и обрести двойную выгоду; во- первых, штрафуют тех, кого заманило в тенета стремление к наживе; во-вторых, когда продают привилегии, то, конечно, они стоят тем дороже, чем лучше правитель, который с трудом уступает что-нибудь какому-нибудь частному лицу, если это невыгодно народу, и делает он это только разве что за большую плату. Другой убеждает короля в том, что надобно привязать к себе судей, дабы любое дело решали они в его пользу. Кроме того, судей надобно звать во дворец и приглашать, чтобы рассуждали они о делах в его присутствии, так чтобы ни одно его дело не было открыто признано настолько несправедливым, чтобы кто-нибудь из судей, из желания ли противоречюъ, или из стыда сказать то же самое, или же чтобы войти в милость, не отыскал бы при нем какой-нибудь щели, через которую можно было бы протащить другое толкование. Так, при разногласии судей принимаются обсуждать наияснейшее само по себе дело, истину ставят под вопрос и дают королю удобный повод истолковать закон, как ему угодно. Прочие присоединяются то ли от стыда, то ли от страха, поэтому суд потом бестрепетно выносит приговор. Ведь не может не найтись причины выступить за правителя. Ибо достаточно, чтобы на его стороне была справедливость, или же буква закона, или запутанный смысл написанного, или, наконец, то, что у совестливых судей перевешивает все законы, — неоспоримая прерогатива правителя171. Все эти советники согласны и единодушны вот с каким речением Слова богача Красса172. „Никакого количества золота недостаточно правителю, Кросса которому надобно кормить войско". Кроме того, король, даже если он хочет, никак не может поступать несправедливо173. Оттого что владеет он всем у всех, даже самими людьми, и каждый имеет столько, сколько не отняла у него королевская милость; правителю весьма важно, чтобы этой собственности было возможно меньше;174 правителю тогда лучше, ибо опора его заключается в том, чтобы народ не распустился от богатства и свободы, ибо в противном слу-
Утопил 45 чае люди станут менее терпеливо сносить суровые и несправедливые распоряжения, тогда как нищета и бедность отупляют разум, делают людей терпеливыми, лишают придавленных благородного мятежного духа175. Если здесь встану я снова и заспорю, что все эти советы королю бесчестны и гибельны, ибо не только его честь, но и безопасность заключаются более в богатстве народа, чем в его собственном?! Если покажу я, что они выбирают короля176 для себя, а не для короля, как раз для того, чтобы с помощью труда его и стараний самим жить в спокойствии и безопасности от несправедливости?!177 И на правителе лежат скорее заботы о благе народа, чем о его собственном благе, подобно тому, как долг пастыря178, коль скоро он овчар, состоит в том, чтобы лучше пасти овец, чем себя! Если они считают, что бедность народа сохраняет мир, то из самого этого явствует, что они глубочайшим образом заблуждаются. И впрямь, где найдешь ты больше ссор, чем у нищих? Кто настойчивее стремится к переворотам179, чем те, кому менее всего нравится теперешний уклад жизни? У кого, наконец, менее обуздан порыв привести все в смятение в надежде как-нибудь поживиться, как не у того, кому уже нечего терять? Ибо если какого-либо царя его подданные презирают и ненавидят до такой степени, что он не может их удержать в повиновении иначе как бранью, грабежом и конфискацией имущества, доводя их до нищенства, то, конечно, лучше ему отречься от царства, чем удерживать свое царство такими способами180, при которых он, хотя и удерживает имя властелина, однако, разумеется, утрачивает величие. Ведь царское достоинство заключается не в том, чтобы выказывать свою власть над нищими, а скорее уж — над счастливыми. Об этом, наверно, и думал Фабриций181 — человек выдающегося и возвышенного духа, когда ответил, что он предпочитает управлять богатыми, чем быть богатым самому. И конечно, когда один утопает в удовольствиях и наслаждениях, а другие повсюду стонут и рыдают, это значит быть стражем не королевства, а узилища. Наконец, подобно тому, как совершеннейшим невеждой будет врач, который не умеет лечить болезнь иначе как тоже болезнью, так и тот, кто не знает, каким способом исправить жизнь сограждан, кроме как лишая их жизненных благ, должен признаться, что он не умеет править свободными людьми. И пусть он лучше одолеет свою вялость и высокомерие. Ибо из-за этих его пороков получается, что народ его презирает или ненавидит. Пусть живет он за свой счет, никому не вредя, соразмеряет траты и доходы, пусть обуздывает злодеяния, пусть лучше предупреждает он их верным наставлением подданных своих, чем дозволяет им разрастись, дабы потом за них карать. Пусть не возобновляет он законы, не зря упраздненные обычаем, особенно те, которые давно заброшены и никогда не были желательны. Пусть
46 Томас Мор никогда никто под видом штрафа не возьмет ничего, что судья не дозволил бы взять ни одному из частных лиц, как полученное неправедно и плутнями. Удивительный Если бы я мог здесь предложить закон макарийцев182, которые законмака- тоже живут не слишком далеко от Утопии! риицев pjx КОрОЛЬ в первый же день вступления на престол после свершения жертвоприношений дает клятву, что у него в казне никогда одновременно не будет больше тысячи фунтов золота или количества серебра, равного по цене этому золоту. Говорят, что этот закон установил один прекраснейший король, который больше пекся о благе отечества, чем о собственном богатстве; этот закон должен был затруднить такое накопление денег, которое вызвало бы недостаток в них у народа. И впрямь король видел, что этой суммы хватит, если надобно будет ему самому бороться с бунтовщиками или же его королевству — с нашествием врагов. Однако эта сумма слишком мала, чтобы можно было настроить умы на вторжение в чужие владения. Это и было наиглавнейшей причиной введения закона. Другой, полагал он, было предупреждение о том, чтобы хватило денег, которые повседневно обращались среди граждан. Он считал, что так как король обязан выплачивать все, что в казне наросло сверх установленной меры, то он не станет отыскивать повода для несправедливости. Такой король будет страшен злодеям, но его полюбят добропорядочные граждане. Итак, если это или подобное этому выложу я людям, весьма склонным к противному образу мыслей, не получится ли, что я рас- Пословща сказываю басни глухим?» «Несомненно, — говорю я, — даже очень глухим. Честное слово, меня не удивляет и, правду сказать, мне не кажется, что надобно вести такого рода речи, давать такие советы, которых, как ты уверен, никогда не примут. Ведь какая может быть польза или каким образом столь необычная речь может дойти до сердца тех, души которых полностью захватило и заняло противоположное убеждение? Среди близких людей в домашней беседе эта схоластическая философия183 может оказаться приятной. Однако на советах правителей, где обсуждаются великие дела великой важности, ей нет места». Он сказал: «Это то самое, что я говорил: у государей нет места для филосо- Схоластичес- фии». — «Конечно, — говорю я, — это правильно; не для той схолас- кая философия тической философии, которая полагает, что все что угодно подходит где угодно. Но есть и другая философия, более пригодная184 для гражданина; она знает свое поприще и, приноравливаясь к нему, искусно и пристойно ведет свои роли в той пьесе, которая у нее в руках. Такую-то философию и надобно тебе применять. Ведь когда Удивительное играют какую-нибудь комедию Плавта185, где домашние рабы шутят сравнение между собой, а ты выйдешь на проскений в одежде философа и начнешь читать из „Октавии"186 то место, в котором Сенека рассуж-
Утопил 47 дает с Нероном, то разве не предпочтительнее было бы тебе представлять лицо без слов, чем устраивать такую трагикомедию, читая что- Роль без слов то неподходящее? Потому что ты испортишь и исказишь идущую пьесу, если подмешаешь к ней другое, даже когда то, что ты добавляешь, само по себе очень хорошо. Играй как можно лучше ту пьесу, которая у тебя в руках, и не вноси в нее путаницы всем тем, что тебе пришло на ум из другой пьесы, которая даже забавнее. Так в государстве, так и на советах у правителей. Если нельзя вырвать с корнем ложные мнения, если не в силах ты по убеждению души своей излечить давно укоренившиеся пороки, то все-таки не надо из-за этого покидать государство, подобно тому как в бурю не надобно оставлять корабль187, хотя и не в силах ты унять ветер. И не надо никому вдалбливать непривычное и необычное рассуждение, которое, сам знаешь, не будет иметь никакого веса у тех, кто думает обратное. Но следует тебе пытаться идти окольным путем и стараться по мере сил выполнить все удачно. То же, что не в силах ты обернуть на благо, сделай по крайней мере наименьшим злом. Ибо нельзя устроить, чтобы все было хорошо, раз не все люди хороши; не жду я и того, что это произойдет в течение нескольких лет». «Из этого, — говорит он, — не получится ничего, кроме того, что, стремясь излечить от бешенства других, я сам вместе с ними утрачу разум. Ибо если я желаю говорить правду, то мне и необходимо ее говорить. Впрочем, не знаю, приличествует ли философу говорить ложь188, но это не для меня. Хотя эта моя речь, возможно, будет неприятна и тяжела для них, я не вижу, однако, почему она должна казаться до нелепости необычной. Оттого что если бы я говорил то, что представляет Платон в своем „Государстве"189, или то, что делают утопийцы в своем, тогда, Установления хотя все это — как, разумеется, оно и есть — очень хорошо, однако это утопийцев может показаться чуждым, потому что здесь у отдельных людей имеется частная собственность, а там все общее. Тот, кто предостерегает от опасностей и указывает на них, не может быть приятен тем, кто, направляясь по противоположному пути, решил уничтожить вместе с собой и других. Моя же речь, иными словами, что в ней было такого, о чем не следовало бы и не подобало повсюду говорить? Действительно, если надобно опускать как необычное и нелепое все, что извращенные нравы людей сделали таковым, чтобы могло оно казаться чуждым, то и от христиан надлежит нам скрывать почти все, чему учил Христос. Он, однако же, не только запретил это скрывать, но повелел открыто, на крышах проповедовать то, что сам прошептал им на ухо190. Очень большая часть его слов гораздо более чужда нравам людей, чем то, что содержалось в моей речи. Разве только проповедники, люди хитрые, полагаю, последовали твоему совету и, узнав, как тяжело людям при-
48 Томас Мор способить свои нравы к требованию Христа, приладили Его учение к людским нравам, словно линейку из мягкого свинца191, чтобы по крайней мере хоть как-то соединить их. Тем самым, я вижу, они не достигли ничего, кроме того, что дурным людям оказалось возможно быть беспечнее; сам я, давая советы правителям, конечно, добился бы того же. Ибо, стань я думать обратное (а это означало бы, что я вообще ни о чем не думаю) или думай я то же самое, во всех случаях, как говорит Теренций Микион192, я был бы пособником их безумия. Ибо я не вижу, для чего этот твой окольный путь, по которому, полагаешь ты, надобно идти, и в случае невозможности сделать все благим, постараться наиболее удачно повернуть это и обратить в наименьшее зло. Оттого что нет там места для притворства и нельзя закрывать глаза; надобно открыто одобрять наихудшие советы и подписывать наигубительнейшие указы. Бесчестно даже хоть сколько- нибудь хвалить дурные установления, это достойно лазутчика и почти что предателя. Более того, оказавшись среди таких сотоварищей, которым легче испортить самого лучшего человека, чем исправиться самим, ты не встретишь ничего, в чем бы ты мог оказаться хоть сколько-нибудь полезен. Тебя развратит их порочная жизнь, или же, пребывая невинным и непорочным, ты станешь покрывать чужую злобу и глупость. Очень далеко от того, чтобы на этом окольном пути можно было бы повернуть к лучшему. Поэтому Платон в прекраснейшем своем сравнении показывает, что мудрецам с полным основанием должно воздерживаться от управления193 государством. Ибо они видят, что народ высыпал на улицы и мокнет под непрекращающимся ливнем, но не в силах убедить людей укрыться от дождя и стать под крышу. Они знают, что если сами выйдут, то ничего не добьются, а только вымокнут все вместе; они пребывают в доме, полагая достаточным, что если не могут они излечить чужую глупость, то по крайней мере сами целы. Хотя, конечно, мой Мор (если сказать тебе по правде, что у меня на душе), мне кажется, повсюду, где есть частная собственность194, где все всё измеряют деньгами, там едва ли когда-нибудь будет возможно, чтобы государство управлялось справедливо или счастливо. Разве что ты сочтешь справедливым, когда все самое лучшее достается самым плохим людям, или посчитаешь удачным, когда все распределяется между совсем немногими, да и они нигде не живут благополучно, а прочие же вовсе несчастны. Поэтому я наедине с самим собой обсуждаю мудрейшие и святейшие установления утопийцев195, которые весьма успешно управляют государством с помощью весьма малочисленных законов; и добродетель там в цене, и при равенстве196 всем всего хватает. С другой стороны, я сравниваю с их нравами великое множество других народов, постоянно все упорядочивающих и никогда не имеющих достаточно-
Утопил 49 го порядка; у них повсюду каждый называет своей собственностью то, что он найдет; законов, издающихся каждый день, там недостаточно для того, чтобы им подчинялись, чтобы они могли кого-нибудь защитить или достаточно четко отделить от чужого то, что кто-то называет своей собственностью. Это легко подтверждают бесконечно и неизменно там появляющиеся, но никогда не кончающиеся раздоры. Когда, говорю, размышляю я об этом наедине с собой, то становлюсь справедливее к Платону и менее удивляюсь, что он счел для себя недостойным вводить какие-либо законы для тех людей, которые отвергли уложения, распределяющие все блага поровну на всех197. Ибо этот наимудрейший человек легко увидел наперед, что для общественного благополучия имеется один-единственный путь — объявить во всем равенство. Не знаю, можно ли это соблюдать там, где у каждого есть своя собственность. Оттого что когда кто-нибудь, основываясь на определенном праве, присваивает себе, сколько может, то, как бы ни было велико богатство, его целиком поделят между собой немногие. Остальным же оставляют они в удел бедность; и почти всегда бывает, что одни гораздо более достойны участи других, ибо первые — хищные, бесчестные и ни на что не годятся, вторые же, напротив, — мужи скромные, простые, и повседневным усердием своим они приносят обществу добра более, чем самим себе. Поэтому я полностью убежден, что распределить все поровну и по справедливости, а также счастливо управлять делами человеческими невозможно иначе, как вовсе уничтожив собственность. Если же она останется, то у наибольшей и самой лучшей части людей навсегда останется страх, а также неизбежное бремя нищеты и забот. Я признаю, что его можно несколько облегчить, однако настаиваю, что полностью устранить этот страх невозможно. Конечно, если установить, чтобы ни у кого не было земли свыше назначенной нормы, и если у каждого сумма денег будет определена законом, если какие- нибудь законы будут остерегать короля от чрезмерной власти, а народ — от чрезмерной дерзости; чтобы должности не выпрашивались, чтобы не давались они за мзду, чтобы не надо было непременно за них платить, иначе найдется повод возместить эти деньги обманом и грабежами, явится необходимость исполнить эти обязанности людям богатым, меж тем как гораздо лучше управлялись бы с ними люди умные. Такие, говорю, законы могут облегчить и смягчить эти беды, подобно тому как постоянными припарками обыкновенно подкрепляют немощное тело безнадежно больного198. Однако, пока есть у каждого своя собственность, нет вовсе никакой надежды излечиться и воротить свое здоровье. И пока ты печешься о благополучии одной части тела, ты растравляешь рану в других. Так попеременно из лечения одного рождается болезнь другого, оттого что ничего невозможно прибавить одному, не отняв этого же у другого».
50 Томас Мор «А мне, — говорю, — кажется, напротив: никогда не будет возможно жить благополучно там, где все общее. Ибо как получится всего вдоволь, если каждый станет увертываться от труда? Ведь у него нет расчета на собственную выгоду, а уверенность в чужом усердии сделает его ленивым. А когда будет подстрекать нужда и никакой закон не сможет оборонить того, что добыл себе каждый, не станут ли люди неизбежно страдать от постоянных убийств и мятежей? Особенно если уничтожены будут власть должностных лиц и почтение к ним; станут ли с этим считаться те люди, для которых ни в чем нет никакой разницы, — этого я не могу себе даже представить». — «Меня не удивляет, — говорит он, — что тебе так кажется, ибо ты не представляешь себе дела или же представляешь его ошибочно. Вот если бы ты побывал со мной в Утопии и увидел, будучи там, их нравы и установления, как это сделал я, который прожил там более пяти лет и никогда не пожелал бы оттуда уехать, если бы не захотел рассказать об этом новом мире, ты бы, конечно, признал, что нигде больше не видал ты никогда народа, который имеет столь правильные устои». — «Конечно, — говорит Петр Эгидий199, — тебе трудно будет убедить меня в том, что народ с лучшими устоями находится в новом мире, а не в этом, который нам известен. Ведь и в нем умы не хуже и государства, думаю, древнее, чем в том мире, и долгий опыт научил нас многим удобствам в жизни; не стану упоминать о некоторых наших случайных находках, для измышления которых не могло бы достать никакого ума». «Что касается древности их государств, — говорит Рафаэль, — то ты рассудил бы правильнее, если бы прочитал историю их мира. Если должно ей верить, то города у них существовали еще до того, как у нас появились люди. Далее, то, что до сих пор изобрел человеческий ум или же что нашли случайно, могло появиться и там и здесь. Впрочем, я определенно полагаю, что умом мы их превосходим, однако усердием и рвением своим они оставляют нас далеко позади себя. Ибо, как говорят их хроники, до того, как мы туда причалили, они никогда ничего не слыхали о наших делах. Зовут они нас „живущими по ту сторону равноденствия". Хотя некогда, более тысячи двухсот лет назад, у острова Утопия погиб от кораблекрушения какой-то корабль, который занесло туда бурей. На берег были выброшены какие-то римляне, а также египтяне, которые после никогда оттуда не ушли. Посмотри, сколь удачно воспользовалось этим случаем рвение утопийцев! В Римской империи не оказалось ничего, в чем могла быть для них какая-нибудь польза и чему бы они не выучились от выброшенных к ним чужестранцев. Или же, получив лишь намек для разыскания, открывали они все сами, столь благодетельным оказалось для них то, что однажды к ним от нас попало несколько человек. Если же ранее какой-нибудь подобный случай пригонял
Утопия 51 кого-нибудь оттуда сюда, то это забылось, как запамятуют, вероятно, потомки и то, что я был там когда-то. И насколько они тотчас, после одной лишь встречи, усвоили все, что мы ловко придумали, настолько, полагаю я, долго еще мы не переймем тех установлений, которые лучше наших. Думаю, что для этого главным образом существует одна причина: то, что, хотя ни ум, ни средства у нас не хуже, чем у них, государство их, однако, управляется разумнее нашего и процветает весьма счастливо»200. «Поэтому, — говорю я, — мой Рафаэль, прошу тебя и умоляю, опиши нам этот остров. И не стремись быть кратким, но расскажи по порядку про земли его, реки, города, людей, нравы, установления, законы и, наконец, про все, о чем сам пожелаешь, чтобы мы узнали. И ты должен понять, что нам желательно знать все, о чем до сих пор мы не ведали». — «Нет ничего, что бы я сделал охотнее, — говорит он. — Ибо я все хорошо помню. Однако это дело требует времени». — «Тогда, — говорю я, — пойдем пообедаем, потом подумаем, как выбрать время». — «Ладно», — говорит он. Так мы пошли обедать. Пообедав, мы вернулись на то же место, сели на ту же скамью, и, приказав слугам, чтобы нам никто не мешал, мы с Петром Эгидием уговорили Рафаэля исполнить то, что он пообещал. Он же, когда увидал, что мы готовы и очень хотим слушать, посидев немного в молчании и раздумье, начал таким образом. Конец первой книги Следующая следует
Беседа Рафаэля Гитлодея о наилучшем устройстве государства в пересказе Томаса Мора, лондонского гражданина и шерифа Книга вторая Расположение и очертания нового острова Утопия Остров защищен от природы и нуждается лишь в одном гарнизоне Военная хитрость, основанная на перенесении знаков безопасности Остров Утопия назван по имени полководца Утопа Остров утопийцев201 в средней своей части (ибо она шире всего) простирается на двести миль202, на большом протяжении остров не очень сужается, а ближе к обоим концам постепенно утонынается. Если эти концы обвести циркулем, то вышла бы окружность в пятьсот миль; концы эти делают остров похожим на нарождающуюся луну. Пролив между ее рогами, разъединяет их более чем на одиннадцать миль. Разливаясь на большом пустом пространстве, окруженная отовсюду землей, вода защищена от ветров, наподобие огромного озера, скорее стоячего, чем бурного; это делает почти всю середину острова гаванью. К великой пользе людей отсюда отплывают в разные стороны корабли. Вход в гавань весьма опасен из-за мелей, а также из-за скал. Почти посередине этого промежутка выступает один утес, от него нет вреда; воздвигнутую на нем башню занимает стража; прочие камни скрыты и таят гибель. Проходы известны только самим жителям, поэтому не случайно сделано так, что любой чужеземец может проникнуть в этот залив только с проводником-утопийцем. Да и для самих утопийцев вход едва ли безопасен, разве только с берега укажут им путь какими-нибудь знаками. Ежели перенести эти знаки в иные места, то можно легко погубить сколь угодно многочисленный вражеский флот. С другой стороны острова гаваней больше. И повсюду спуск на землю настолько укреплен самой природой или же с помощью искусства, что даже малое число защитников может там воспрепятствовать огромному войску. Впрочем, как говорят и как видно по самому этому месту, когда- то эту землю не окружало море. Однако, как только прибыл туда, одержав победу, Утоп203 — имя этого победителя носит остров, называвшийся прежде Абракса204, — он привел скопище грубого и дикого народа к такому образу жизни и такой просвещенности205, что ныне они превосходят в этом почти всех смертных; он позаботился,
Утопия 53 чтобы прорыли гоггнадцать миль в том месте, где земля эта примыкала к континенту, и вокруг суши провел море. Работу эту (дабы не считали ее позорной) принудил он делать не только жителей, но присоединил к ним также своих воинов; оттого что работа была распределена между столь великим множеством людей, дело закончилось с невероятной быстротой. Успех удивил и поверг в ужас соседей, которые вначале смеялись над бессмысленностью этой затеи. На Утопии есть пятьдесят четыре города;206 все они большие и великолепные. По языку, нравам, установлениям, законам они одинаковы; расположение тоже у всех одно, одинаков у них, насколько это дозволяет местность, и внешний вид. Ближайшие из них отстоят друг от друга на двадцать четыре мили. И опять же ни один из них не удален настолько, чтобы нельзя было из него дойти до другого города пешком за один день. Из каждого города по три старых и умудренных опытом207 гражданина ежегодно сходятся в Амаурот208 обсуждать общие дела острова. Ибо этот город считается первым и главным (оттого что он находится как бы в сердце страны и расположен весьма удобно для легатов изо всех ее частей). Земля для городов отведена так удачно, что ни один из них не имеет ни с какой своей стороны менее двенадцати миль209. А с одной стороны даже гораздо больше; конечно, с той стороны, где города дальше отъединены друг от друга. Ни один город не желает расширять своих пределов. Это оттого, что они считают себя скорее держателями, чем владельцами этих земель. В деревне210 повсюду есть удобно расположенные дома, в которых имеется деревенская утварь. Там живут граждане, приезжающие туда поочередно. В каждом деревенском хозяйстве211 не менее сорока мужчин и женщин. И, кроме этого, еще два прикрепленных раба212. Надо всеми стоят хозяин и хозяйка213, почтенные и в летах. Над каждыми тридцатью хозяйствами — один филарх214. Из каждого хозяйства ежегодно возвращаются в город двадцать человек: они провели в деревне два года. На их место из города выбирают столько же новых, чтобы их обучили те, которые пробыли в деревне год и поэтому более разумеют в деревенских делах; на следующий год они будут наставлять других, дабы — если все окажутся там равно неопытными и неумелыми в возделывании земли — не повредили они урожаю своим незнанием. Несмотря на то что этот обычай обновления земледельцев заведен, чтобы никто не был вынужден против воли очень долго вести весьма суровую жизнь, многие, однако, которым от природы нравится заниматься деревенскими делами, испрашивают себе более долгий срок. Земледельцы пашут поле, кормят скот, заготавливают дрова и везут их в город, как им угодно: по земле Это больше, чем перерезать Коринфский перешеек Истм Легко снести то, что делают все Города острова Утопия Сходство порождает согласие Среднее расстояние между городами Распределение зелии Это и по сей день является пагубным для всех государств Сельское хозяйство - главная забота Обязанности земледельцев
54 Томас Мор Удивительный способ высиживания яиц Утопийцы держат лошадей Утопийцы держат быков Еда и питье Как они сеют? Сколь действен общий труд! или по морю. С удивительным умением они выхаживают бесконечное количество цыплят, ибо они не подкладывают яйца под курицу, но выводят и выхаживают215 потом большое количество цыплят, равномерно согревая яйца. Как только птенцы вылупятся из скорлупы, они ходят за людьми, вроде как за собственными матерями, и признают их. Утопийцы держат очень мало лошадей, разве что норовистых и только для упражнения юношей в верховой езде216. Ибо все бремя по возделыванию земли и перевозкам ложится на быков. Говорят, что они уступают лошадям в беге, но превосходят их вьшосливостью; утопийцы полагают, что быки не подвержены хворям и поэтому на них меньше уходит хлопот и их дешевле стоит прокормить; наконец, когда перестают они работать, их употребляют для еды. Зерно идет только для приготовления хлеба217. Ибо пьют вино утопийцы виноградное, яблочное, грушевое или же, наконец, чистую воду, а часто варят они также мед или лакричный корень, которого у них немалое количество. Хотя они вызнали (и даже весьма точно), сколько хлеба съедает город и край, прилегающий к городу, однако и сеют они, и скота выращивают гораздо больше того количества, которого достало бы для собственного употребления; прочее утопийцы делят с соседями. Все, что только им надобно, чего нет у них в деревне, все эти предметы они просят у города и получают их от городских властей безо всяких проволочек, не давая ничего взамен. И каждый месяц много людей сходятся на праздник. Когда наступает день сбора урожая, деревенские филархи извещают городские власти, какое число граждан надлежит к ним послать, и оттого, что это множество сборщиков урожая прибывает в самый срок, они справляются почти со всем урожаем за один погожий день. Описание Амаурота- иавного города Утопии Описание реки Анидр О ГОРОДАХ, ОСОБЕННО ОБ АМАУРОТЕ218 Кто узнает об одном из городов, узнает обо всех: так они вообще похожи друг на друга (насколько не препятствует этому местность). Итак, я изображу какой-нибудь один (и, действительно, не очень важно, какой). Но какой взять лучше, чем Амаурот? Ни одного нет достойнее, чем он; прочие уступают ему, потому что в нем заседает сенат, да и мне он знакомее других, оттого что я прожил в нем безвыездно пять лет. Итак, Амаурот расположен на пологом склоне горы, по форме он почти квадратный. Ибо город, начавшись немного ниже холма, простирается по ширине на две мили до реки Анидр219, вдоль берега город несколько длиннее. Начинается Анидр в восьмидесяти милях выше Амаурота из небольшого родника, но, увеличившись от встречи с другими реками — в их числе есть две немалых, — перед самым
Утопия 55 городом он расширяется до полумили, вскоре делается еще больше и, протекши шестьдесят миль, впадает в океан. На всем этом пространстве, которое лежит между городом и морем, а также на несколько миль выше города на быстрой реке чередуются прилив и отлив, длящиеся без перерыва по шесть часов. Когда море наступает, оно захватывает на тридцать миль в длину все ложе Анидра своими волнами, оттесняя реку назад. В это время оно портит своей соленостью воду и несколько выше; затем река понемногу преснеет и через город протекает несмешанной. Когда наступает отлив, она течет чистой и неиспорченной почти до самого устья. С противоположным берегом реки город соединен мостом, стоящим не на деревянных столбах и сваях, а на замечательных арках, сделанных из камня. Он находится с той стороны, которая дальше всего отстоит от моря, дабы корабли могли беспрепятственно проходить мимо всей этой стороны города. Есть у них, кроме этого, еще и другая река, небольшая, но весьма тихая и приятная. Начинаясь на той же горе, на которой лежит город, течет она, устремляясь через его середину, и смешивается с Анидром. Дабы в случае какого-нибудь вражеского нападения воду нельзя было бы ни перехватить, ни отвести, ни испортить, амауротанцы обвели укреплениями и соединили с городом исток и начало этой реки, благо зарождается она недалеко. Отсюда по кирпичным трубам вода распределяется повсюду в нижние части города. Там, где место не дозволяет делать этого, в большие вместилища собирают дождевую воду, что также полезно. Высокая и толстая стена с частыми башнями и укреплениями опоясывает город. С трех сторон стены окружает сухой, но глубокий и широкий ров, а также ограда из непроходимого терновника. С четвертой стороны ров заменяет сама река. Улицы служат для проезда и защищают от ветра220. Здания, как подобает, отнюдь не грязны: длинный непрерывный ряд221 их через весь квартал обращает на себя внимание внешним видом домов. Этот ряд в кварталах разделяет улица шириной в двадцать футов. С задней стороны зданий по всей длине улицы к ним прилегает сад, широкий, загороженный отовсюду внутренней стороной квартала. Нет такого дома, у которого не было бы двери как на улицу, так и задней — в сад. Они двустворчатые, легко открываются от прикосновения руки и сами закрываются, пропуская кого угодно. Ведь у утопийцев нет никакой собственности. Да и самые дома меняют они раз в десять лет по жребию. Эти сады они очень любят. В них есть виноград, плоды, травы, цветы. Все в таком блеске, так ухожено, что никогда не видал я ничего плодоноснее, ничего красивее. Рвение утопийцев в этом отношении разжигает не только само удовольствие, но и состязание одного квартала с другим: кто лучше ухаживает за своим садом. Разумеется, трудно будет тебе отыскать во всем городе что-либо более пригодное для Это же бывает в Англии на реке Темзе И в этом Лондон похож на Амаурот Получение питьевой воды Городскиеук- репления Видыулиц Здания Сады, примыкающие к домам Это похоже на Платоновора- венство Полезность садов - об этом говорил еще Вергилий
56 Томас Мор Окна из стекла или полотна пользы граждан или для их удовольствия. Поэтому, кажется, тот, кто основал город, ни о чем не заботился более, чем об этих садах. Ибо, говорят, весь вид этого города сначала обрисован был самим Утопом. Однако украшение его и прочее совершенствование, для которых, он видел, недостает жизни одного человека, оставил он потомкам. Поэтому в хрониках, которые с тщанием и старанием угопийцы ведут с самого захвата острова, записав историю, охватывающую тысячу семьсот шестьдесят лет222, написано, что сначала дома были низкие, наподобие хижин или шалашей; сделаны они были из какого угодно дерева, стены угопийцы обмазывали глиной, покатые остроконечные крыши покрывали соломой. А ныне дома красивые, в три этажа; стены снаружи сделаны из камня, или щебня, или кирпича;223 внутри в пустые места засыпают битые обломки. Плоские крыши они покрывают какой-то известью, стоит она весьма дешево, однако замешана так, что не подвластна огню и лучше свинца противостоит насилию непогоды. Отекло224 (ибо его там потребляют очень много) защищает окна от ветра. Меж тем есть также в окнах и тонкое полотно, которое они смазывают прозрачным маслом или же янтарем225. Это выгодно вдвойне: получается, что света проходит больше, а ветер проникает меньше. «Транибор» на утопийском языке значит «главный начальник» Удивительный способ избра- ния должностных лиц В хорошо устроенном государстве тирания ненавистна Быстроеула- живание споров» которые ныне нарочно бесконечно затягивают Никаких решений не надобно принимать поспешно О ДОЛЖНОСТНЫХ ЛИЦАХ Каждые тридцать хозяйств ежегодно выбирают себе должностное лицо, которое на своем прежнем языке называют они сифогран- том226, а на теперешнем — филархом. Над десятью сифогрантами с их хозяйствами стоит человек, некогда называвшийся транибор, а теперь — протофиларх227. Именно сифогранты, которых двести, поклявшись, что они изберут того, кого сочтут наиболее пригодным, тайным голосованием определяют правителя — разумеется, одного из тех четырех, которых им назвал народ. Ибо от каждой из четырех частей города выбирается один, которого и советуют сенату. Должность правителя228 постоянна в течение всей его жизни. Если не помешает этому подозрение в стремлении к тирании. Траниборов выбирают ежегодно. Однако беспричинно их не меняют. Все прочие должностные лица избираются на год. Траниборы каждые три дня, а если того требует дело, то иногда и чаще, приходят на совет к правителю. Совещаются о государственных делах. Частные споры, если они есть, — их там очень мало — они разрешают быстро. В сенат всегда допускаются два си- фогранта, и всякий день разные. Предусмотрено ни о чем, относящемся к государству, не выносить суждений, если со времени обсуждения в сенате не прошло трех дней. Принимать решения помимо сената или народного собрания о чем-либо, касающемся общественных дел, считается уголовным преступлением. Говорят, это было уч-
Утопия 57 реждено, чтобы трудно было, воспользовавшись заговором правителя с траниборами, изменить государственный строй и подавить народ тиранией. Оттого все, что считается важным, докладывают собранию сифогрантов, которые, обсудив дело со своими хозяйствами, совещаются после друг с другом и свое решение объявляют сенату229. Иногда дело выносится на обсуждение всего острова. У сената есть также обычай, по которому ничто из предлагающегося в первый день не обсуждается тут же, а переносится на следующее заседание сената, дабы никто не сболтнул необдуманно того, что первым придет ему на язык: в противном случае позднее он будет думать более о том, как защитить свое решение, чем о пользе для государства. От извращенного и ложного стыда предпочтет он скорее подвергнуть опасности благополучие общества, нежели мнение о себе, дабы не казалось, что сначала он недостаточно поразмыслил. Ему надобно было поразмыслить сначала, чтобы говорить обдуманнее, а не быстрее. О, если бы у нас в советах так делали! В этом смысл старой пословицы «Утро вечера мудренее» О ЗАНЯТИЯХ У всех мужчин и женщин без исключения есть единое общее дело — сельское хозяйство230. Ему обучают всех с детства231, — отчасти в школе, где дают наставления, отчасти — на полях, поблизости от города, куда вывозят детей как бы для игры, однако они не только наблюдают, но, пользуясь удобной возможностью упражнять тело, также и трудятся. Помимо сельского хозяйства (которым, как я сказал, заняты все) каждый изучает что-нибудь еще, как бы именно свое232. Они обычно заняты прядением шерсти или же обработкой льна, ремеслом каменщиков, жестянщиков или плотников. И нет никакого иного, сколько-нибудь важного занятия, которое было бы достойно упоминания. Ибо платье у них отличается разве только у людей разного пола да еще у одиноких или женатых, а так по всему острову оно всегда одного покроя, приглядное на вид, удобное при движениях тела, предназначенное для ношения и в холод, и в жару. Платье, говорю я, каждое хозяйство изготовляет для себя. Однако из других ремесел всякий изучает какое-нибудь — не только мужчины, но и женщины. Впрочем, эти — как более слабые — овладевают более легкими233. Они обыкновенно обрабатывают шерсть и лен. Мужчинам поручаются прочие, более трудные, ремесла. По большей части каждого выучивают ремеслу старших. Ибо к этому многие влекутся от природы. Если же кого-либо привлекает к себе иное занятие, то он перемещается в какое-нибудь хозяйство, ремеслу которого он хотел бы обучиться. И не только его отец, но и должностные лица пекутся о том, чтобы отдать его почтенному и уважаемому главе хозяйства. Если же кто-нибудь, изучив одно ремесло, пожелает знать Сельским хозяйством, которое мы теперь сваливаем на малое количество презираемых людей, в Утопии занимаются все Ремесла надобно изучать ради необходимости, а не ради роскоши Одинаковая одежда Каждый гражданин владеет своим ремеслом Каждый занимается тем, к чему есть у него природная склонность
58 Томас Мор Праздных надобно изгонять из государства Труд ремесленников не должен быть непомерным Занятия науками Игры noue ужина Игра в кости и ныне забава правителей Их игры также полезны еще и другое, то ему это позволяют. Овладев обоими, он занимается каким захочет, если только государство не нуждается более в каком-нибудь одном. Главное и почти что единственное дело сифогрантов — заботиться и следить, чтобы никто не сидел в праздности. Но чтобы каждый усидчиво занимался своим ремеслом — однако же не уставал бы, работая не переставая с раннего утра до поздней ночи234, подобно вьючному скоту. Ибо это хуже участи рабов. Впрочем, такова жизнь ремесленников повсюду, за исключением утопийцев, которые при двадцати четырех равных часах — считая вместе день и ночь — для работы отводят всего шесть: три — до полудня, после которого идут обедать, и, отдохнув от обеда два послеполуденных часа, снова уделив труду три часа, завершают день ужином. Оттого что первый час считают они с полудня, то спать они ложатся около восьми. Сон требует восемь часов. Что остается лишним от часов на работу, сон и еду, дозволяется каждому проводить по своей воле, но не проводить это время в разгуле и беспечности, а часы, свободные от ремесла, надобно тратить на другие занятия по своему вкусу. Эти перерывы большая часть людей посвящает наукам235. Обыкновенно они каждый день в предрассветные часы236 устраивают публичные чтения и участвуют в них, по крайней мере приводят туда именно тех, которые отобраны для науки. Впрочем, великое множество разных людей — мужчины, равно как и женщины237, — стекаются послушать эти чтения — кто куда: каждый по своей природной склонности. Однако, если кто-нибудь предпочтет уделить это же самое время своему ремеслу — это приходит в голову многим, у кого дух не возвышается до размышления над каким-либо предметом, — никто ему не препятствует. Его даже хвалят, как человека полезного для государства. После ужина один час они проводят в играх: летом — в садах, зимой — в тех общих дворцах, в которых едят. Там утопийцы занимаются музыкой238 или развлекают себя беседами. Кости или другого рода нелепые и гибельные игры им даже неведомы; впрочем, у них в употреблении есть две игры, не отличающиеся от игры в шахматы. Одна — это сражение чисел239, в котором число грабит другое число. Вторая — в которой пороки, объединив усилия, борются с добродетелями. В этой игре весьма умно показывается спор пороков между собой и, наоборот, согласие добродетелей. Также показывается, какие пороки каким добродетелям противополагаются, каким силам они открыто противостоят, с какими уловками нападают со стороны, с помощью чего добродетели ослабляют силы пороков, какими способами избегают они их покушений и, наконец, как та или другая сторона обретает победу. Но здесь, чтобы вы не ошиблись, надобно посмотреть поближе. Ведь раз они всего лишь шесть часов работают, то, пожалуй, может
Утопия 59 статься, ты подумаешь, что воспоследует недостаток необходимых вещей. До этого очень далеко; этого времени для того, чтобы запастись всеми вещами, необходимыми для жизни и для удобств, не только хватает, но оно еще и остается; вы это, конечно, поймете, если поразмыслите о том, сколь большая часть жителей у других народов пребывает в праздности. Во-первых, почти все женщины — половина всего населения или, если где-либо женщины трудятся, там чаще всего вместо них храпят мужчины. К тому же сколь велика также праздная толпа священников и монахов! Добавь сюда всех богатых, особенно владельцев поместий, которых все называют высокородными и знатными. Причисли к ним их приближенных, весь этот сброд ничего не делающих оруженосцев, наконец, прибавь здоровых и крепких нищих — бездельников, прикрывающихся какой-нибудь болезнью, и ты увидишь, что тех, чьим трудом держится все то, чем пользуются смертные, гораздо меньше, чем ты полагал. Взвесь-ка теперь сам, сколь немногие изо всех них озабочены необходимыми ремеслами. Даже если считать на деньги, то необходимо заниматься многими ремеслами, вовсе пустыми и лишними, служащими лишь роскоши да беспутству. Ибо, если это самое великое множество людей, которые ныне трудятся, разделить между столь немногими ремеслами, сколь немного их требует природа для обычных нужд, то при таком изобилии товаров, какое необходимо должно было бы появиться, цены стали бы, разумеется, ниже, чем те, при которых ремесленники могут себе добывать только лишь средства пропитания. Но если всех тех, которые прозябают ныне в бесполезных ремеслах, да еще толпу, хиреющую от безделья и праздности, в которой каждый потребляет столько товаров, доставляемых усилиями других людей, сколько надобно двум, создающим эти товары, — если определить их всех в дело, к тому же и полезное, то легко ты заметишь, сколь мало времени надобно для изготовления вполне достаточного количества и с избытком всего, что требуется в рассуждении необходимости и удобства (добавь сюда также: в рассуждении удовольствия, и как раз подлинного и естественного). Опыт Утопии делает это очевидным. Ибо там в целом городе и прилегающей к нему округе изо всего числа мужчин и женщин, годных для работы по возрасту и здоровью, едва лишь пятьсот получают освобождение от работы. Среди них сифогранты240, хотя законы освобождают их от труда, сами, однако, не избавляют себя от него, чтобы своим примером легче побудить к труду остальных. Такой же свободой наслаждаются те, которым народ, движимый советами священников и тайным голосованием сифогрантов, навсегда дарует освобождение, дабы изучали они науки. Если же кто-нибудь из них обманывает возложенную на него надежду, его гонят назад к ремесленникам;241 и, напротив, нередко происходит так, что какой-нибудь Группы праздных людей Оруженосцы высокородных Весьма мудрое высказывание Даже должностные лица не уклоняются от труда
60 Томас Mop Должностных лиц выбирают только из чис- лаученых Каким образом они избегают больших расходов на строительство зданий Каким образом они избегают больших расходов на одежду мастер эти оставшиеся у него часы с таким великим усердием посвящает наукам, выказывает столько прилежания, что его избавляют от ремесла и выдвигают в разряд людей ученых242. Из этого сословия ученых людей выбирают послов, священников, траниборов и, наконец, самого правителя, которого на древнем языке называют они барзаном243, а на теперешнем — адемом244. Оттого что почти все прочие не бездействуют и заняты небесполезными ремеслами245, легко подсчитать, сколько много вещей создают они за весьма малое время. К тому, о чем я упомянул, прибавляется еще то удобство, что на многие необходимые дела тратят они гораздо меньше труда, чем другие народы. Действительно, во-первых, строительство или же обновление зданий повсюду требует усердного труда весьма многих людей, ибо тому, что построил отец, мало бережливый наследник дозволяет понемногу развалиться, и то, что можно было сохранить очень малой ценой, его преемник вынужден восстанавливать за большие деньги. Часто также, когда дом стоил одному человеку огромных затрат, другой в привередливости своей об этом не задумывается и не заботится настолько, что, когда вскоре дом приходит в упадок, он строит себе другой дом за не меньшие деньги в другом месте. У уто- пийцев, однако, все предусмотрено, и в государстве установлен порядок; там чрезвычайно редко случается, чтобы для строительства зданий надобно было выбирать новое место: быстро находят средства не только исправить появившиеся повреждения, но и предотвращают еще лишь угрожающие. Так получается, что при очень малой затрате труда здания стоят очень долго и люди с такого рода ремеслом иногда едва находят, что им делать, кроме как если прикажут им у себя дома строгать доски и обтесывать, а также подгонять камни, чтобы (если выпадет какая-нибудь работа) быстрее могли они построить здание. И в изготовлении одежды тоже, посмотри, сколь мало надобно им условий: во-первых, пока они заняты работой, они небрежно прикрыты кожами или шкурами, которые служат им семь лет. Когда они выходят на люди, то надевают сверху плащ, который прикрывает ту, более грубую одежду: цвет плащей на всем острове один и тот же — естественный цвет шерсти. Оттого шерстяной ткани надобно им не только намного меньше, чем где-либо в ином месте, но и сама она намного дешевле; изготовление полотна еще дешевле, поэтому его чаще употребляют; но в полотне важна им только белизна246, а в шерсти — только чистота; более тонкую ткань они вовсе не ценят. Поэтому получается, что, в то время как в других местах одному человеку не хватает четырех или пяти шерстяных плащей разного цвета и надобно еще столько же шелковых рубашек, а некоторым,
Утопия 61 более разборчивым, мало и десяти, в Утопии каждый довольствуется одним платьем, которое носит большей частью два года. И, конечно, нет никакой причины, по которой пожелал бы человек иметь больше одежды, оттого что если добудет он еще, то не лучше защитится он от холода и не окажется ни на волос наряднее. Потому что все они занимаются полезными ремеслами, и для этого достаточно весьма малой затраты труда, выходит, что у них всего вполне вдоволь; иногда огромное количество людей они отсылают исправлять общественные дороги (если дороги испорчены); очень часто также, когда не случается надобности в какой-либо такой работе, открыто объявляют, что на работу отводится меньше часов. Ведь и власти не занимают граждан против их воли излишним трудом, поскольку государство это так устроено, что прежде всего важна только одна цель: насколько позволяют общественные нужды, избавить всех граждан от телесного рабства и даровать им как можно больше времени для духовной свободы и просвещения. Ибо в этом, полагают они, заключается счастье жизни. ОБ ОТНОШЕНИЯХ ДРУГ С ДРУГОМ Однако, кажется, уже надобно разъяснить, каким образом ведут себя граждане между собой, как относятся друг к другу народы, как распределяют утопийцы добро. Итак, оттого что государство состоит из хозяйств, хозяйства эти по большей части возникают по родству. Ибо женщины (когда войдут они в возраст) вступают в брак и переходят в дом мужа. Дети же мужского пола и затем внуки остаются в семье и повинуются старшему из родителей247. Если только от старости не выжил он из ума. Тогда ему наследует ближайший по возрасту. Дабы не сделался город многолюднее или не мог разрастись он сверх меры, остерегаются, чтобы одно хозяйство — каковых, не считая окрестностей, в каждом городе шесть тысяч — не имело Число горожан менее десяти и более шестнадцати взрослых. Число же невзрослых никак не может быть ограничено. Эта мера легко соблюдается посредством перевода тех, кто переполняет более крупные хозяйства, в меньшие. Если же людей станет больше установленного, то утопийцы выравнивают это малочисленностью населения других городов. Если же случится, что по всему острову население разбухнет сверх положенного, то, переписав граждан из каждого города, они переселяют их на ближний материк, туда, где у местных жителей осталось много незанятой и невозделанной земли; там они основывают колонию по своим собственным законам, присоединяя к себе местных жителей, если те того желают. Сплотившись с желающими в общем укладе жизни, а также в обычаях, они легко с ними сливаются, и это идет на благо обоим народам. Ибо установлениями своими они дос-
62 Томас Мор Так можно ограничить толпу праздных слуг Причина алчности Гниль и грязь приносят в город чуму Убивая скот, мы выучились уничтожать и людей тигают того, что та земля, которая прежде казалась скупой и скаредной для одних местных, оказывается богатой для обоих народов. Отказавшихся жить по их законам утопийцы прогоняют из тех владений, которые предназначают себе самим. На сопротивляющихся они идут войной248. Ибо утопийцы считают наисправедливейшей причиной войны, когда какой-нибудь народ сам своей землей не пользуется, но владеет ею как бы попусту и напрасно, запрещая пользоваться и владеть ею другим, которые по предписанию природы должны здесь кормиться. Если когда-нибудь какой-то случай настолько уменьшит число людей в их городах, что они не смогут возместить потерю из других частей острова, сохранив надлежащим образом каждый город (каковое, говорят, случалось только дважды за все время, когда свирепствовала жестокая чума), то этот город пополняется гражданами, переселяющимися из колонии обратно. Утопийцы согласны скорее, чтобы погибли колонии, чем чтобы ослабел какой- нибудь из островных городов. Однако возвращаюсь к совместной жизни граждан. Во главе хозяйства, как я сказал, стоит старейший. Жены услужают мужьям249, дети — родителям, и вообще младшие по возрасту — старшим. Каждый город делится на четыре равные части. В середине каждой части есть рынок со всякими товарами. Туда каждое хозяйство свозит определенные свои изделия, и каждый вид их помещают в отдельные склады. Любой глава хозяйства просит то, что надобно ему самому и его близким, притом без денег, вообще безо всякого вознаграждения уносит все, что только попросит. Да и зачем ему в чем-либо отказывать? Когда всех товаров вполне достаточно и ни у кого нет страха, что кто-нибудь пожелает потребовать более, чем ему надобно? Ибо зачем полагать, что попросит лишнее тот, кто уверен, что у него никогда ни в чем не будет недостатка? Действительно, во всяком роде живых существ жадным и хищным становятся или от боязни лишиться, или — у человека — только от гордыни, которая полагает своим достоинством превосходить прочих, чрезмерно похваляясь своей собственностью — порок такого рода среди установлений утопийцев вообще не имеет никакого места. К рынкам, которые я упоминал, примыкают рынки для провизии, куда доставляют не только овощи, фрукты и хлеб, но и рыбу, и все, что только можно есть у четвероногих и у птиц. За городом выделены особые места, где проточная вода смывает гниль и грязь. Оттуда привозят скот, убитый и освежеванный руками рабов (утопийцы не дозволяют своим гражданам забивать животных, оттого что, они полагают, из-за этого понемногу погибает милосердие — наичеловечнейшее чувство нашего естества); и запрещают они привозить в город что-либо грязное, нечистое, от гниения чего может ухудшиться воздух и возникнуть болезнь.
Утопия 63 Кроме того, на каждой улице стоят вместительные дворцы, находящиеся на равном расстоянии друг от друга; у каждого из них свое название. Там живут сифогранты; к каждому из дворцов приписаны тридцать хозяйств, как раз по пятнадцати с каждой стороны, там должны они вместе принимать пищу. Экономы из каждого дворца в определенный час приходят на рынок и получают провизию сообразно с числом своих людей. Первая забота, однако, о больных, которых лечат в общественных приютах. Ибо утопийцы имеют четыре больничных приюта250 в окрестностях города, недалеко от его стен; они столь обширны, что каждый из них можно сравнить с маленьким городом: это сделано так для того, чтобы не размещать больных тесно и поэтому неудобно, сколь много бы их ни было, и для того,,что6ы, одержимым таким недугом, который при соприкосновении обычно переползает с одного человека на другого, можно было удалиться на большее расстояние. Эти приюты так устроены и так полны всем, что надобно для здоровья, столь нежно и заботливо пекутся там о больных, столь опытные врачи находятся там все время, что — хотя никого туда и не отсылают против воли — никого, однако, нет во всем городе, кто, страдая от хвори, не предпочел бы лежать там, нежели у себя дома. После того как больничный эконом получит еду, предписанную врачами, все лучшее распределяется поровну между дворцами — каждому сообразно с числом людей; разве что еще принимаются во внимание правитель, первосвященник и траниборы, а также послы и все чужестранцы (если они есть; они бывают мало и редко; но, когда они появляются, то для них отводят определенным образом построенные дома). В эти дворцы в часы, установленные для обеда и ужина, созываемая звуками медной трубы, сходится вся сифогрантия. Кроме разве тех, которые лежат в больничных приютах или дома. Однако после удовлетворения дворцов никому не возбраняется брать с рынка пищу домой. Ведь известно, что никто не сделает этого беспричинно, ибо, если никому и не запрещается обедать дома, то никто, однако, не делает это охотно, оттого что считают неблагопристойным и глупым тратить усилия на приготовление худшей пищи, когда прекрасный и сытный обед готов во дворце251, совсем поблизости. В этом дворце всю сколько-нибудь грязную работу вьшолняют рабы. Впрочем, обязанности варки и приготовления пищи лежат только на женщинах; они также по очереди, одна из каждого хозяйства, заняты всем, что подается на стол. Располагаются за тремя или большим числом столов в зависимости от числа сотрапезников. Мужчины помещаются у стены, женщины — в стороне, дабы, если случится неожиданно какая-нибудь беда (это обыкновенно происходит иногда с беременными), могли они встать, не нарушая порядка, и уйти оттуда к кормилицам. Забота о больных Общие, совместные трапезы Смысл свободы в том, чтобы ничего не свершать по принуждению Во время трапезы прислуживают женщины
64 Томас Mop К добрым делам лучше всего побуждать похвалой и почестями Воспитание подростков Священник выше правителя. А сейчас даже епископы - их слуги Болеелшодые люди смешаны с более старыми Уважение к старикам Ныне это и монахи-то едва соблюдают Застольные беседы Ныне врачи это порицают Эти сидят отдельно252 с грудными детьми в некоей, предназначенной для этого столовой, в которой всегда есть огонь и чистая вода, а также колыбели, чтобы можно было, если они захотят, положить младенцев и, выпростав их из пеленок, дать им отдохнуть на свободе и поиграть. Каждая мать кормит свое дитя, разве только помешают этому смерть или болезнь. Когда это случается, жены сифогран- тов спешно разыскивают кормилицу, и это нетрудно. Ибо те, которые могут это выполнить, ни за одну обязанность не берутся охотнее, оттого что все восхваляют милосердие этой женщины, и тот, кого она взлелеет, признает кормилицу за мать. В помещении кормилиц сидят все дети, которые еще не совершили искупительного жертвоприношения. Прочие невзрослые — в их число входит каждый из обоих полов, кто не достиг брачного возраста, — либо прислуживают сотрапезникам253, либо, если они этого еще не могут сделать по летам своим, стоят рядом, причем в полном молчании. Те и другие питаются тем, что достается им от сидящих, и нет у них иного времени, назначенного для обеда. В середине первого стола — место, которое считают наивысшим, оттуда, ибо этот стол повернут поперек в крайней части столовой, видно все собрание — там сидит си- фогрант со своей супругой. Рядом с ним — двое старших по возрасту. Ведь сидят за каждым столом по четверо. Если в этой сифогран- тии имеется храм, то священник и его супруга сидят с сифогрантом как председатели. По обеим сторонам располагаются более молодые, потом снова старики. И, таким образом, во всем доме равные по летам объединены друг с другом и в то же время смешаны с людьми иного возраста: говорят, это устроено для того, чтобы почтение и уважение к старикам удерживало бы более молодых от неподобающей вольности в словах и движениях (так как за столом нельзя ничего ни сделать, ни сказать, чего бы старшие, находясь тут же по соседству, не заметили). Блюда с едой подаются начиная не с первого места, а сперва приносят лучшую еду всем старейшим (их места отмечены). Затем равную долю дают остальным. И старики по своему усмотрению сидящим вокруг раздают сласти, если их не так много, чтобы хватило вдоволь на весь дом. Так старейшим оказывают надлежащее почтение, и все оказываются довольны. Каждый обед и ужин начинается с какого-нибудь чтения, которое имеет отношение к нравам, оно, однако же, кратко и неутомительно. После него старшие ведут достойную беседу, не печальную и не без шуток. И не занимают они весь обед длинными речами, но охотно слушают молодых и даже намеренно вызывают их, дабы вызнать таким образом дарование и ум каждого, проявляющиеся в застольной беседе. Обеды непродолжительны, ужины — подольше, оттого что одни сменяет труд, а другие — сон и ночной покой, который — они полагают — более действует на здоровое пищеварение. Ни один ужин не
Утопия 65 обходится без музыки. И ни одна вторая перемена не бывает без сластей. Утопийцы возжигают курения и разбрызгивают благовония. Делают все, что могло бы развеселить сотрапезников. Они скорее склоняются к тому мнению, что не должно быть запретных наслаждений (лишь бы не воспоследовали за ними неприятности). Таким образом, живут они вместе в городе, а в деревнях, которые находятся друг от друга дальше, все они едят дома, каждый свое. Ведь каждой семье хватает пищи, оттого что из деревень и приходит все то, чем кормятся горожане. Музыка во время трапезы Не надобно запрещатьудовольствия, от которых нет вреда О ПОЕЗДКАХ УТОПИИЦЕВ И если у кого-нибудь появится желание повидать друзей, живущих в другом городе, или просто какое-нибудь место, разрешение легко получить254 у своих сифогрантов и траниборов, разве только помешает этому какая-нибудь причина. Так одновременно отправляется какое-то число людей с письмом от правителя, который удостоверяет, что дано разрешение на отъезд и предписан день возвращения. В дорогу дают повозку и общественного раба, чтобы он погонял волов и заботился о них. Впрочем, если среди уходящих нет женщин, то повозку возвращают как обузу и помеху. Несмотря на то что утопийцы ничего не берут с собой в дорогу, у них, однако, всего вдоволь, ибо они повсюду дома. Если в каком-нибудь месте они задержатся долее чем на один день, то каждый там занят своим делом, и ремесленники, занимающиеся тем же трудом255, обходятся с ними наиче- ловечнейшим образом. Если кто уйдет за границу по собственной воле, без разрешения правителя, то пойманного подвергают великому позору: его возвращают как беглого и жестоко карают. Отважившийся сделать это вторично становится рабом. Если возникнет у кого-нибудь желание побродить по полям вокруг своего города, то при дозволении главы хозяйства, а также при согласии супруги256 не будет ему запрета. Но в какую бы деревню он ни пришел, ему не дадут там никакой еды прежде, чем он не завершит полуденной доли работы (или сколько там принято делать до ужина). При этом условии дозволено уходить куда угодно в пределах владений своего города. Ведь ушедший будет не менее полезен, чем если бы он оставался в городе. Вы уже видите, насколько нет там никакой возможности для безделия, никакого предлога для лени, нет ни одной винной лавки, ни одной пивной, нигде нет лупанара. Никакого повода для подкупа, ни одного притона, ни одного тайного места для встреч, но пребывание на виду у всех создает необходимость заниматься привычным трудом или же благопристойно отдыхать. Из этого обыкновения необходимо следует у этого народа изоби- 3 - 3647 Сколь священно это государство! Даже христианам следует ему подражать!
66 Томас Мор Равенство ведет к тому, что всем всего хватает Республика - это не что иное, как одна большая семья Торговля утопийцев Как они всегда помнят о своей общности! Возможный способуменъ- шения ценности денег Лучше избегать войны с помощью денег или переговоров, чем вести ее и проливать человеческую кровь! лие во всем. И оттого, что оно равно простирается на всех, получается, конечно, что никто не может стать бедным или нищим. Амау- ротский сенат (в который, как я сказал, ежегодно входят по три человека от каждого города), как только установит, что и в каком месте имеется в изобилии и, напротив, чего где уродилось меньше, тут же восполняет недостаток одного изобилием другого. И делают они это бесплатно, ничего в свою очередь не получая от тех, кому дарят. Однако то, что они отдали какому-нибудь городу, ничего от него не требуя в ответ, они получают, когда нуждаются, от другого, которому ничего не давали. Так, весь остров — как бы единая семья. И после того как они уже вдоволь запасут для самих себя (они считают, что это происходит не раньше, чем когда будет у них припасено на два года, оттого что они заботятся об урожае следующего года), тогда из того, что у них осталось, они вывозят в другие страны большое количество зерна, меда, шерсти257, льна, леса, пурпурных тканей и одежд, воска, сала, кожи и вдобавок еще скота. Изо всего этого седьмую часть дают они в дар бедным258 в тех странах, прочее — продают по умеренной цене. С помощью такой торговли они привозят к себе на родину не только те товары, в которых есть у них дома нужда (ибо ничего такого почти нет, кроме железа), но, кроме этого, также большое количество серебра и золота. Так повелось издавна, и у них это есть в столь великом изобилии, что невозможно поверить. Поэтому ныне они мало озабочены, продавать ли им за наличные деньги или получать эти деньги в назначенный срок, и гораздо большую часть они отдают взаймы; заключая сделку, однако, они по завершении обычного порядка никогда не домогаются поручительства частных лиц, но только всего города. Когда подходит день уплаты, город требует с частных должников ссуду и вносит в казну, а также пользуется начислением на эти деньги, пока утопийцы не потребуют их назад. Они же большую часть денег никогда не требуют. Ибо они считают, что несправедливо отнимать нисколько не нужную им вещь у тех, кому эта вещь нужна. Впрочем, они требуют деньги только тогда, когда этого требует дело, чтобы какую-то часть дать в долг другому народу, или же когда надобно вести войну. Это единственно, для чего они все свои сокровища хранят дома, чтобы стали они им защитой на случай крайней или внезапной опасности. Преимущественно для того, чтобы за любую цену нанять иноземных солдат, которых они подвергают опасности охотнее, чем своих граждан. Утопийцы знают, что за большие деньги большей частью продаются и сами враги, которые готовы предать или даже сразиться друг с другом открыто. Поэтому они хранят неоценимое сокровище, однако не как сокровище, а обходятся с ним так, что мне даже стыдно об этом рассказать, и я боюсь, что словам моим не будет веры; и
Утопия 67 тем более я этого опасаюсь, что весьма сознаю: если бы не видел я сам, то нелегко было бы меня убедить, чтобы я поверил другому рассказчику. Ибо ведь почти неизбежно: чем более что-нибудь чуждо обычаям слушателей, тем дальше они от того, чтобы этому поверить. Хотя разумный ценитель, возможно, удивится меньше, оттого что и прочие их установления весьма сильно отличаются от наших: употребление серебра, а также золота соответствует скорее их обычаям, чем нашим. Действительно, они сами не пользуются деньгами, но хранят их на тот случай, который может либо произойти, либо нет. Между тем с золотом и серебром259, из которого делают деньги, поступают они так, что никто не ценит их более, чем заслуживает того сама их природа; а кому не видно, насколько хуже они, чем железо? Ведь без железа, честное слово, смертные могут жить не более, чем без огня или воды, тогда как золоту и серебру природа не дала никакого применения, без которого нам нелегко было бы обойтись, если бы человеческая глупость не наделила бы их ценностью из- за редкости. С другой стороны, словно лучшая, наиснисходительней- шая мать, положила природа все лучшее, как, например, воздух, воду и самую землю, открыто, а пустое и ничуть не полезное отодвинула она как можно дальше. Что, если эти металлы утопийцы запрячут в какой-нибудь башне? На правителя и сенат может пасть подозрение (у глупой толпы на это ума достанет), что они, обманув плутовством народ, сами получат от этого какую-нибудь выгоду. Более того, если умело изготовят они отчеканенные чаши и еще что- нибудь в таком роде и если возникнет надобность снова их расплавить и выплатить солдатам жалованье, то, разумеется, можно представить, что они с трудом дозволят оторвать от себя то, что однажды они уже посчитали своей забавой. Для противодействия таким вещам утопийцы придумали некий способ, согласующийся с прочими их установлениями, но чрезвычайно далекий от нас, у которых золото в такой цене и которые так тщательно его охраняют; только знающие этот способ мне и поверят. Ибо утопийцы едят и пьют из глиняной и стеклянной посуды, весьма тонкой работы, однако дешевой. Из золота и серебра не только в общих дворцах, но и в частных домах — повсюду делают они ночные горшки и всякие сосуды для нечистот260. К тому же утопийцы из этих металлов изготовляют цепи и тяжелые оковы, которые надевают на рабов. Наконец, у каждого, кто опозорил себя каким-нибудь преступлением, с ушей свисают золотые кольца, золото охватывает пальцы, золотое ожерелье окружает шею и, наконец, золото обвивает его голову. Так они всеми способами стараются, чтобы золото и серебро были у них в бесславии: и выходит так, что утопийцы, кажется, не ощутили бы никакого ущерба, если бы однажды им пришлось израсходовать целиком те металлы, которые другие народы тратят Какой искусник! Исходя из пользы, золото дешевле железа Великолепное поношение золота! Золото - знак бесславия 3*
68 Томас Мор Драгоценные камни - детская забава Весьма замечательный рассказ с не меньшей болью, чем если бы терзали они свою собственную утробу; у утопийцев, если бы однажды и потребовалось израсходовать их целиком, никто, кажется, не ощутил бы для себя никакого ущерба. Кроме того, они собирают на берегах жемчуг, а на разных скалах — алмазы и рубины, однако не ищут их, а шлифуют попавшиеся случайно. Ими они украшают детей, которые в раннем возрасте похваляются такими украшениями и гордятся ими; когда же войдут немного в возраст и заметят, что такого рода забавы есть только разве у одних детей, они безо всякого напоминания родителей, сами по себе со стыдом откладывают их в сторону. Не иначе, чем наши дети, когда, подрастая, бросают они орехи, шарики261 и куклы. Эти, столь сильно отличающиеся от прочих народов, установления порождают столь же отличающееся умонастроение — ничто не прояснило мне этого более, чем случай с анемолийскими послами262. Приехали они в Амаурот (когда я сам там был), и оттого, что приехали они обсудить важные дела, перед их прибытием приехали по три гражданина из каждого города; однако все послы соседних народов, которых раньше туда отправляли, которым были хорошо известны обычаи утопийцев, которые понимали, что очень дорогая одежда у тех нисколько не в почете, что шелком они пренебрегают, а золото даже считают позорным, обычно приезжали в возможно более скромном платье. Но анемолийцы, оттого что жили они очень далеко и имели мало с ними дела, когда узнали, что утопийцы носят одну и ту же грубую одежду, подумали, что те совсем не имеют того, чем не пользуются; сами же, более высокомерные, чем мудрые, решили для большего великолепия предстать какими-то богами и ослепить глаза бедных утопийцев блеском своего наряда. Так вступили три посла в сопровождении ста спутников — все в разноцветном платье, большинство в шелку263, сами послы (ибо у себя дома они были знатными людьми) — в золотых плащах, с большими ожерельями и золотыми серьгами, к тому же на руках у них были золотые кольца, сверх того шляпы их были увешаны бусами, сверкающими жемчугом и драгоценными камнями — в конце концов они были украшены всем тем, что у утопийцев служило или для наказания рабов, или было знаком бесславия, или же забавой для детей. Поэтому стоило труда посмотреть, как петушились анемолийцы, когда сравнивали свой наряд с одеждой утопийцев (ибо на площадь высыпал народ). И, напротив, с не меньшим удовольствием можно было наблюдать, сколько сильно обманулись они в своих надеждах и ожиданиях, сколь далеки они были от того уважения, которое полагали обрести. И впрямь, на взгляд всех утопийцев, за исключением совсем немногих, которые по какому-то удобному поводу посещали другие народы, весь этот блестящий наряд казался весьма постыд-
Утопия 69 ным, и, почтительно приветствуя вместо господ каждого незнатного, самих послов из-за употребления ими золотых цепей посчитали они за рабов и пропустили безо всякого почета. Ты мог бы также увидеть детей, которые бросали прочь драгоценные камни и жемчуг; когда они замечали, что такие же прикреплены у послов на шляпах, толкали матерей и говорили им: «Вот, мать, какой большой бездельник, до сих пор носит жемчуг да камушки, будто он мальчишка!» И родительница тоже серьезно отвечала: «Сынок, я думаю, это кто-нибудь из посольских шутов». Другие осуждали те самые золотые цепи, говорили, что от них никакого толка — они настолько тонки, что раб легко их разорвет, и опять же настолько просторны, что, захотев, он может легко их стряхнуть и убежать куда угодно, раскованный и свободный. После того же как послы пробыли в этом городе день-другой, они заметили, что там весьма много золота и стоит оно весьма дешево, и увидали, что утопийцы не менее его презирают, чем сами они его почитают; к тому же на цепи и оковы одного беглого раба шло больше золота и серебра, чем стоил весь их наряд для троих; опустив крылья, устыдясь, убрали они все, чем столь надменно похвалялись. Особенно же после того, как дружески побеседовали с утопийцами, изучили их обычаи и мнения: утопийцы удивляются, если какой-нибудь смертный, которому дозволено созерцать какую-нибудь звезду и даже, наконец, само солнце, находит удовольствие в неверном блеске маленькой жемчужины или камешка; неужели возможен такой безумец, который кажется самому себе более знатным из-за нитки более тонкой шерсти; если эту самую шерсть, как ни тонки ее нити, носила некогда овца и была она в то время, однако, не чем другим, как овцой. Удивляет утопийцев, что золото, по самой природе своей столь никчемное, ныне у всех народов в такой большой цене, что сам человек, из-за которого и для пользы которого приобрело оно эту цену, стоит гораздо дешевле, чем золото, вплоть до того, что какому-нибудь глупому чурбану, в котором дарований не более, чем в колоде, услуживает, однако, много умных и добрых людей только лишь оттого, что ему досталась большая куча золотых монет; если же какой-либо случай или какой-нибудь выверт закона (который не хуже самого случая может переместить все вверх дном) перенесет эти монеты от господина к наипрезреннейшему изо всей его челяди шалопаю, получится, что немного погодя господин перейдет в услужение к рабу своему как довесок или добавление к деньгам. Впрочем, гораздо более удивляет и отвращает утопийцев безумие людей, которые воздают только что не божеские почести тем богатым, которым они ничего не должны, ни в чем не подвластны и которых не за что почитать, кроме как за то, что они богаты. И при этом они знают, что те столь низки и скаредны, что вернее верного разумеют: из всей этой кучи денег при Вот мастер/ Рассказчик называет блеск «неверный» оттого, что камни поддельные, и, может быть, оттого, что они блестят слабо, тускло Как верно, как удачно сказано! Насколько утопийцы мудрее, чем христианский люд!
70 Томас Мор Обучение и устремления утопийцев Музыка, диалектика, арифметика В этом месте, по-видимому, есть скрытая насмешка Астрология А среди христиан астрологи владычествуют и поныне Естественные науки известны лленее всего Этика Иерархия блага жизни богатых не достанется им никогда ни единой монетки. Эти мнения и подобные им утопийцы частично усвоили из воспитания264. Они были воспитаны в государстве, установления которого находятся далее всего от такого рода глупостей. Частично же — из чтения и изучения книг. Ибо, хотя в каждом городе немного тех, кто освобожден от прочих трудов и приставлен к одному только учению (это как раз те, в ком с детства обнаружились выдающиеся способности, отменное дарование и склонность к полезным наукам), однако учатся все дети, и большая часть народа, мужчины и женщины, всю жизнь — те часы, которые, как мы сказали, свободны от трудов, — тратят на учение. Науки они изучают на своем языке. Ибо он не скуден словами, не без приятности для слуха и не лживей другого передает мысли. Почти тот же язык распространен в большей части того мира (разве только повсюду он более испорчен — где как). До нашего приезда туда не доходило даже никакого слуха обо всех тех философах265, имена которых весьма знамениты в этом, известном нам, мире; и, однако, в музыке266, диалектике267, а также в науке счета и измерения268 утопийцы изобрели почти все то же самое, что и наши древние. Впрочем, насколько они во всем почти равны жившим в старину, настолько далеко не могут они сравниться с изобретениями новых диалектиков269. Ибо не изобрели они ни одного-един- ственного, проницательнейшим образом продуманного правила об ограничениях, расширениях и подстановках, которые повсюду здесь учат дети в «Малой логике»270. Затем «Вторые интенции»271 — так далеки они у них от достаточного исследования, что никто из них не мог увидать так называемого «самого человека вообще», хотя он, как вы знаете, столь велик, что больше любого гиганта, — мы можем на него даже пальцем указать. Однако утопийцы весьма сведущи в полете и движении небесных тел. Более того, они искусно придумали орудия разного вида, с помощью которых наилучшим образом улавливают они движение Солнца и Луны, а также и прочих светил, которые видны на их небосводе. Впрочем, о дружбе, и раздорах планет, и, наконец, обо всем этом обмане лживых прорицаний по звездам они не помышляют и во сне. Дожди, ветры272 и прочие перемены погоды они предугадывают по некоторым приметам, хорошо известным из долгого опыта. Но о причинах всех этих вещей и о приливах моря, его солености, вообще о происхождении и природе неба и мироздания они отчасти рассуждают, как наши древние; они, как и те, расходятся друг с другом и, когда приводят новые доводы, не во всем соглашаются и не полностью сходятся. В той части философии, в которой речь идет о нравственности, они судят подобно нам;273 они исследуют благо274 духовное, телесное, внешнее, потом — приличествует ли наименование блага всему этому или только достоинствам духа. Они рассуждают о добродетели
Утопия 71 и наслаждении. Однако первый изо всех и главный у них спор о том, в чем состоит человеческое счастье — в чем-нибудь одном или же во многом275. И в этом деле, кажется, более, чем надобно, склоняются они в сторону группы, защищающей наслаждение276, в котором, считают они, заключено для людей все счастье или же его важнейшая доля. Еще более тебя удивит, что они для этого столь приятного мнения ищут покровительства религии, которая сурова и строга и обыкновенно печальна и непоколебима. Ведь никогда они не говорят о счастье, чтобы не соединить с ним некоторые начала, взятые из религии, а также философии, использующей доводы разума, — без этого, они полагают, само по себе исследование истинного счастья277 будет слабым и бессильным. Эти начала такого рода. Душа бессмертна и по благости Божией рождена для счастья, за добродетель и добрые дела назначена после этой жизни нам награда, а за гнусности — кара. Хотя это относится к религии, однако они считают, что к тому, чтобы поверить в это и признать, приведет разум. Они безо всякого колебания провозглашают, что если устранить эти начала, то не сыскать такого глупца, который не понял оы, что всеми правдами и неправдами надобно стремиться к удовольствию; одного только следует ему опасаться: как бы меньшее наслаждение не помешало большему, и не стремился бы он к тому, за что расплачиваются страданиями. Ибо они говорят, что в высшей степени безумно стремиться к суровой, нелегкой добродетели278 и не только гнать от себя сладость жизни, но и по своей воле терпеть страдание, от которого не дождешься никакой пользы (ведь какая может быть польза, если после смерти ты ничего не получишь, а всю эту жизнь проведешь бессладостно, то есть несчастно). Ныне же они полагают, что счастье заключается не во всяком наслаждении, но в честном и добропорядочном279. Ибо к нему, как к высшему благу, влечет нашу природу сама добродетель, в которой одной только280 и полагает счастье противоположная группа281. Ведь они определяют добродетель как жизнь в соответствии с природой, и к этому нас предназначил Бог. В том, к чему надлежит стремиться и чего избегать, надобно следовать тому влечению природы, которое повинуется разуму. С другой, стороны, разум возжигает у смертных, во-первых, любовь и почитание величия Божьего, которому мы обязаны и тем, что существуем, и тем, что способны обладать счастьем; во-вторых, он наставляет нас и побуждает, чтобы и сами мы жили в наименьшей тревоге и наибольшей радости, и прочим всем помогали по природному с ними братству достичь того же. Ведь никогда не было ни одного столь сурового и строгого поборника добродетели и ненавистника наслаждения, который указывал бы тебе на труды, бдения и Определения блага Утопийцы видят счастье в достойном удовольствии Основы философии заимствуются из религии Утопийская теология Вера в бессмертие души; не- малое число христиан и поныне в зтом сомневается Домогаться удовольствия и подвергать себя страданиям надобно толькоради добродетели Определение стоиков
72 Томас Мор Еще и ныне некоторые призывают к страданиям, будто в них и заключается религия. Было бы лучше, если бы страдания происходили по природной необходимости или же касались тех, кто противится исполнению долга благочестия Договоры и законы Взаимные жизненные услуги скорбь и не повелевал бы также посильно облегчать бедность и тяготы других. И он считал бы достойным похвалы за человечность то, что человеку надлежит заботиться о благе и утешении человека, если человечнее всего смягчать горести других и, одолев печаль, возвращать их к приятности жизни, то есть к наслаждениям (нет никакой добродетели, свойственной человеку более этой). Если так, то почему природа не побуждает, чтобы каждый делал то же для себя самого? Ибо или же приятная жизнь дурна, то есть та, которая доставляет наслаждение; если так, то ты не только не должен никому помогать в ней, но изо всех сил должен отнимать ее у всех как вредную и смертоносную; или же тебе не только можно, но и должно склонять других к этой жизни как к хорошей; тогда почему бы не склонить тебе к этому прежде самого себя?282 Тебе следует быть не менее милостивым к себе, чем к другим. Ведь когда природа внушает тебе быть добрым к другим, не велит она тебе, напротив, быть суровым и беспощадным к себе самому. Следовательно, говорят они, приятную жизнь, то есть наслаждение как предел всех наших деяний, предписывает нам сама природа. Жить по ее предписанию — так определяют они добродетель. И так как природа приглашает смертных помогать друг другу, чтобы жить веселее (это она делает совершенно справедливо, ибо никто не возвышается над участью рода человеческого настолько, чтобы природа пеклась лишь о нем одном; она равно благоволит ко всем, объединенным общим видом), она, разумеется, даже велит тебе следить, чтобы не пренебрегал ты своими выгодами, как не причиняешь ты невыгод другим. Поэтому они считают, что надобно соблюдать не только договоры, заключенные между частными лицами283, но и законы общества284, которые опубликовал добрый правитель или же утвердил с общего согласия народ, не угнетенный тиранией и не обманутый хитростью законов о распределении жизненных удобств, то есть основы наслаждения. Соблюдать эти законы, заботясь о своей выгоде, — дело благоразумия; думать, кроме того, о выгоде общества — признак благочестия. Однако похищать чужое удовольствие, гоняясь за своим285, — несправедливо. И, напротив, отнять что-нибудь у самого себя и отдать это другим — как раз долг человечности286 и доброты; этот долг никогда не забирает у нас столько, сколько возвращает нам назад. Ибо он вознаграждается обменом благодеяний, и само сознание благодеяния и воспоминание о любви и благорасположении тех, кому ты сделал добро, приносит душе более удовольствия, чем было бы то телесное наслаждение, от которого ты удержался. Наконец (в этом легко убеждает нас, охотно соглашающихся с этим, религия), за краткое и малое наслаждение Бог отплачивает огромной и никогда не преходящей радостью287. Поэтому, тщательно это обдумав и взве-
Утопия 73 сив, утопиицы считают, что все наши деяния, среди них даже и сами добродетели, предполагают, что в конце концов ожидает их наслаждение и счастье288. Наслаждением они называют всякое движение и состояние тела и души, пребьшая в которых под водительством природы, человек наслаждается. Они не случайно добавляют о природной склонности. Ибо по природе приятно все, к чему устремляется человек без посредства несправедливости, из-за чего не утрачивается иное, более приятное, то, за чем не следует страдание, чего домогается не только чувство, но и здравый смысл289. Существует наслаждение наперекор природе; смертные в суетном единодушии своем воображают, что эти наслаждения сладостны (будто сами люди способны изменять предметы, равно как и их названия); утопиицы полагают, что все это нисколько не ведет к счастью и чаще всего даже препятствует ему. Оттого что, в ком эти наслаждения однажды укоренились, у того не остается никакого места для истинной и подлинной радости, а душа его целиком занята ложным пониманием наслаждения. Ведь существует очень много такого, что по собственной своей природе не содержит ничего сладостного, и, напротив, в значительной части чего есть много горечи, однако нечестивые желания соблазняют считать это не только наивысшим наслаждением, но даже числить среди наипервейших достоинств жизни. Этот род подложных наслаждений испытывают, по мнению уто- пийцев, те, о ком я упомянул прежде: люди, которым кажется, что, чем лучше на них платье, тем лучше они сами. В этом одном они допускают две ошибки. Ибо не менее заблуждаются они, полагая, что их платье лучше, чем они сами. Если думать о полезности одежды, то почему шерсть из более тонкой пряжи превосходит более толстую? Однако же люди так вскидывают хохолок, будто они правы по природе, а не заблуждаются, и уверены, что их собственная цена от этого становится выше. Оттого они — словно более нарядное платье дает им правоту — домогаются почета, на который, одетые хуже, они не дерзнули бы и надеяться; если же на них не обращают внимания, они негодуют. И еще: не указывает ли на ту же глупость стремление к пустым и никчемным почестям? Ибо какое естественное и подлинное удовольствие доставит тебе кто-либо, если он обнажит голову или преклонит колени? Разве это излечит боль в твоих коленях? Или избавит твою голову от безумия? Понимая так поддельное удовольствие, на удивление сладостно сумасбродствуют те, кто похваляется и кичится сознанием своей знатности290, оттого что выпало им на долю родиться от предков, длинный ряд которых считался богатым, особенно землей (ведь только в этом ныне и заключается знатность); и не кажется им, что они хоть на волос станут менее знатными, даже если Что такое наиаждения? Ложные наслаждения Ошибка тех людей, которые нравятся самим себе из-за своей одежды Глупые почести Мнимая знатность
74 Томас Мор Наиглупейшее наслаждение от драгоценных камней Людской суд наделяет камни ценностью, и он же лишает их ее Предположе- ниеудивителъ- ное и весьма удачное Игра в кости Охота Этим и ныне занимаются высшие существа при королевских дворах предки ничего им не оставят или сами они растратят оставленное. Сюда же утопийцы причисляют тех, которых, как я сказал, пленяют драгоценности и камушки291, которым кажется, что они чуть ли не боги, если получат они какой-нибудь отменный камень, особенно такого рода, который в это время в этой стране больше всего стоит, ибо ведь не у всех и не во всякое время ценят одно и то же. Но они покупают его только вынутым из золота, без оправы, и не раньше, чем продавец поклянется и заверит, что жемчуг и камень настоящие: так они тревожатся, чтобы не обманули их зрение поддельными вместо настоящих. Но почему тебе будет меньше радости от поддельного камня, чем от настоящего, если твой глаз их не различает? Честное слово, оба они должны быть тебе так же дороги, как и слепцу. И те, которые хранят излишние богатства, нисколько не пользуясь всей грудой292, но только наслаждаясь созерцанием ее, — получают они настоящее наслаждение или скорее тешат себя ложным наслаждением? Или же те, кто, страдая противоположным пороком, прячет золото, которым никогда не воспользуется и которое, возможно, никогда более не увидит? Боясь, как бы не потерять, они его теряют. Ибо разве это не так, если, лишив себя, а может быть, и всех смертных пользования золотом, ты предаешь его земле? Однако, зарыв сокровище, ты, успокоившись, ликуешь от радости. Если же кто-нибудь украдет его, и ты, не зная о краже, через десять лет умрешь, то все это десятилетие, которое ты прожил после того, как деньги утащили, какое тебе было дело до того, своровали их или же они целы? К этим столь нелепым утехам утопийцы добавляют игру в кости293 (об этом безумстве они знают по слуху, а не из опыта), кроме того, охоту и птицеловство294. Они спрашивают, в чем заключается наслаждение бросать кости на доску. Ты делал это столько раз, что если и было в этом какое-нибудь наслаждение, то от частого повторения мог бы насытиться. Или какая может быть сладость в слушании того, как лают и воют собаки? Скорее уж отвращение. Или чувство наслаждения больше, когда собака гонится за зайцем, чем когда собака — за собакой? Ведь в обоих случаях происходит одно и то же — бегут, если радует тебя бег. Если притягивает тебя надежда на убийство, ожидание травли, которая произойдет на твоих глазах, то вид того, как собака раздирает зайчонка, слабого — более сильный, трусливого и робкого — свирепый, наконец, невинного — жестокий, вид этого скорее должен вызывать сострадание. Поэтому все это занятие охотой как дело, не достойное свободных людей, утопийцы перебросили мясникам (выше мы уже сказали, что это ремесло возложено у них на рабов). Утопийцы полагают, что охота — это самая низкая часть дела мясников,
Утопия 75 прочие части этого занятия почетнее и полезнее, поскольку они гораздо более выгодны и губят животных только в силу необходимости; охотник же ищет в убийстве и травле несчастного зверька исключительно только наслаждение. Утопийцы считают, что неодолимое желание видеть смерть, хотя бы даже зверей, возникает от жестокости души или при постоянном испытывании этого свирепого удовольствия, что в конце концов приводит к ожесточению. Несмотря на то что это и все такого рода вещи, а их неисчислимое множество, обычно люди считают наслаждением, утопийцы, однако, разумеется, полагают, что так как по природе295 в этом нет ничего приятного, то к истинному наслаждению это не имеет никакого отношения. Ибо то, что в общем это наполняет чувства приятностью (это люди и принимают за наслаждение), нисколько не понуждает утопийцев отступиться от своего мнения296. Ибо причина этого не в природе самого дела, а в извращенной привычке людей. Из-за этого порока получается, что горькое люди принимают за сладкое. Подобно тому, как беременные женщины по испорченному своему вкусу полагают, что смола и сало слаще меда. Ничье, однако, суждение, искаженное болезнью или привычкой, не может изменить ни природу других вещей, ни природу наслаждения. Утопийцы считают, что существуют различные виды удовольствий, которые они и признают истинными. Одними они наделяют дух, другими — тело. Духу они приписывают понимание и ту сладость, которую порождает созерцание истины297. Сюда же относится приятная память о хорошо прожитой жизни и несомненная надежда298 на будущее благо. Телесные наслаждения они делят на два рода, из которых первый тот, который наполняет чувство заметной приятностью, что бывает при восстановлении тех частей, которые исчерпал пребывающий внутри нас жар. И это возмещается едой и питьем; другой род наслаждения — в удалении того, чем тело переполнено в избытке. Это случается, когда мы очищаем утробу испражнениями, когда прилагаются усилия для рождения детей или когда, потирая и почесывая, мы успокаиваем зуд какой-нибудь части тела. Иногда же наслаждение возникает, не давая того, что желают наши члены, не избавляет их от страдания; однако это наслаждение щекочет и трогает наши чувства, привлекает к себе какой-то скрытой силой, но заметным действием. Такое наслаждение люди получают от музыки. Другой род телесного наслаждения, считают они, тот, который заключается в спокойном и безмятежном состоянии тела299, то есть у каждого это, конечно, здоровье, не испорченное никакой болезнью. Действительно, если человека не одолевает никакое страдание, то здоровье радует само по себе, даже если и не присутствует здесь Смола вкусна беременным женщинам Виды истинного наслаждения Наслаждения телесные Человек должен быть
76 Томас Мор никакое наслаждение, полученное извне. Хотя это менее заметно и менее дает чувству, чем ненасытимое желание есть и пить, однако тем не менее многие считают, что здоровье — величайшее наслаждение; почти все утопийцы полагают, что это — великое наслаждение, а также как бы основание и опора300 всего, что только могут дать спокойные и желанные условия жизни; когда же нет здоровья, то не остается совсем никакого места для какого бы то ни было наслаждения301. Ибо отсутствие боли, если при этом нет здоровья, они называют скорее оцепенением, а не удовольствием. Уже давно утопийцы после усердного обсуждения отвергли мнение тех, кто не считал, что надобно видеть наслаждение в прочном и нерушимом здоровье; они говорили, что если это наслаждение существует, то его можно почувствовать только разве при каком- нибудь движении извне302. Ныне же, напротив, почти все утопийцы сошлись на том, что здоровье для наслаждения важнее всего303. Они говорят, что если болезни присуще страдание, которое столь же непримиримо враждебно наслаждению, сколь, наоборот, болезнь враждебна здоровью, то почему в свой черед нерушимое здоровье не может содержать в себе наслаждения? Они полагают, что здесь совсем не важно сказать, является ли болезнь страданием или страдание присуще болезни — в обоих случаях получается одно и то же. Ведь если здоровье и есть само наслаждение или если оно необходимым образом порождает наслаждение, как огонь создает жар, то, конечно, в обоих случаях получается, что наслаждение не может отсутствовать у тех, кто обладает крепким здоровьем. Кроме того, утопийцы говорят: что иное происходит во время нашей еды, как не борьба здоровья, которое начинает ухудшаться, против голода? (При этом пища здесь — соратник по оружию.) Пока здоровье в этой борьбе понемногу становится крепче, этот успех доводит до обычной силы наслаждение, которое так нас ободряет. Неужели здоровье, которое веселит борьба, не станет радоваться, одержав победу? Разве оно оцепенеет, счастливо обретя прежнюю силу, которой одной только оно и домогалось на протяжении всей борьбы? Разве не познает оно своих благ, не оценит их? Ибо утопийцы думают, что высказывание, будто здоровье нельзя почувствовать, очень далеко от истины. Кто, спрашивают они, бодрствуя, не чувствует себя здоровым, если он и впрямь здоров? На кого оцепенение или летаргия действуют так, что он не признает, сколь сладостно и приятно ему здоровье? И что есть сладость, как не иное название наслаждения? Духовные наслаждения утопийцы ценят более304 (они считают их первыми и самыми главными). Важнейшая часть их, полагают они, происходит из упражнений в добродетели и из сознания благой жизни305. Из тех наслаждений, которые доставляет тело, пальму
Утопия 77 первенства они отдают здоровью. Ибо к радостям еды, питья — всего, что только может таким образом порадовать, полагают они, надобно стремиться, но только для здоровья306. Ибо все это приятно не само по себе, но оттого, что оно противостоит тайком подкрадывающемуся недугу. Как мудрецу более приличествует избегать болезней, чем желать иметь от них снадобья, скорее надобно прогонять страдания, чем искать облегчения от них, так и утопийцы думают, что предпочтительнее не нуждаться в наслаждениях такого рода, чем утешаться ими. Если кто-нибудь полагает, что он испытывает подобное блаженство, то ему необходимо признать, что он лишь тогда обретает наибольшее счастье, когда выпадает ему на долю проводить жизнь в постоянном голоде, жажде, зуде, еде, питии, чесании307 и потираний. Кто, однако, не видит, что такая жизнь не только отвратительна, но и жалка? Конечно, наслаждения как наименее подлинные, изо всех самые низкие, и они никогда не появляются иначе, как вкупе с противоположными страданиями. Ибо с наслаждением от еды связан голод, да и не в равной мере. Ибо страдание как сильнее, так и продолжительнее. Возникает оно прежде наслаждения и не исчезает до той поры, пока не умрет вместе с ним и наслаждение. Так вот утопийцы полагают, что подобного рода наслаждения не надобно высоко ставить, если только не вынудит к ним необходимость308. Однако утопийцы радуются им и с благодарностью признают милость матери-природы, которая с наинежнейшей сладостью склоняет свое потомство даже к тому, что надобно делать по необходимости и постоянно. Ведь с каким отвращением пришлось бы жить, если как и прочие хвори, которые беспокоят нас реже, так и ежедневные недомогания из-за голода и жажды надобно было бы нам прогонять ядами и горькими снадобьями? Утопийцы охотно сохраняют красоту, силу, проворство — эти особые и приятные дары природы. Более того, те удовольствия, которые воспринимаются с помощью ушей, глаз, носа, которые природа пожелала дать человеку как его свойства и особенности309 (ибо нет другого рода живых существ, которых трогает вид и красота мира или же волнуют запахи — у прочих это бывает только разве для того, чтобы распознать пищу;310 и не ведают они отличия созвучных друг с другом или разных звуков), — все это, говорю я, утопийцы признают за некую приятную приправу жизни. Во всем этом у них есть такое ограничение: меньшее наслаждение не должно мешать большему, а также порождать когда-нибудь страдание, которое — они считают — неизбежно наступит, если наслаждение бесчестно. И они полагают, что презирать красоту, ослаблять силы, обращать проворство в лень, истощать тело постами, причинять вред здоровью и отвергать прочие благодеяния природы в высшей степени безумно,
78 Томас Мор На это надобно обратить особое внимание Утопийское счастье; его описание Полезность греческого языка Утопийцы удивительно понятливы! жестоко по отношению к себе и чрезвычайно неблагодарно по отношению к природе. Это значит отвергать свои обязательства перед ней, отклонять все ее дары. Разве только кто-нибудь, пренебрегая своими выгодами, станет более пылко печься о других людях и об обществе, ожидая взамен этого своего труда от Бога большего наслаждения. В ином случае это значит сокрушать самого себя из-за пустого призрака добродетели безо всякой пользы для кого-либо или для того, чтобы быть в силах менее тягостно переносить беды, которые, возможно, никогда не произойдут. Таково их суждение о добродетели и наслаждении. Они верят, что если религия, ниспосланная с небес, не внушит человеку чего- либо более святого, то с помощью человеческого разума нельзя выискать ничего более верного. Разбирать, правильно они об этом думают или нет, нам не дозволяет время, да и нет в этом необходимости. Ведь мы взялись только рассказать об их устоях, а не защищать их. Впрочем, я точно убежден, что какими бы ни были их уложения, нигде больше нет лучшего народа, нигде нет более счастливого государства. Телом они проворны и крепки, сил у них больше, чем можно ожидать, судя по их росту, хотя и он, однако же, не маленький. Несмотря на то что земля у них не везде плодородна и климат недостаточно здоров, против плохой погоды они укрепляют себя умеренностью в пище, поля же исцеляют трудолюбием. Так что ни у какого другого народа нет большего плодородия и приплода скота, нет людей, более сильных, подверженных меньшему числу болезней. Ты можешь там наблюдать не только то, что обычно тщательно выполняют земледельцы, когда земле, плохой от природы, помогают они своим искусством и трудом, но увидишь, что люди вручную выкорчевывают лес в одном месте и насаждают его в другом. При этом их заботит не плодородие, а удобство перевозки: чтобы дрова были ближе к морю, рекам или же к самим городам. Ведь по земле на большое расстояние проще доставлять хлеб, чем дрова. Народ легкий и веселый, затейливый, любящий досуг311, а когда это необходимо, достаточно привычный к физическому труду. Впрочем, в иных отношениях они не слишком стремительны. Зато в умственных занятиях неутомимы. Когда они услыхали от нас о греческой литературе и науках312 (ибо в латинской313, казалось им, не было ничего, заслуживающего большого одобрения, за исключением истории и поэтов), удивительно, с каким рвением пожелали они, чтоб дозволили им это изучать в нашем истолковании. Поэтому мы начали читать скорее для того, чтобы не казалось, будто мы отказываемся от работы, чем надеясь на какой-либо успех. Но как только мы немного продвинулись, так их усердие тотчас показало, что нам не предстоит тратить свое усердие
Утопия 79 впустую. Они принялись весьма легко изображать буквы и очень ловко произносить слова, весьма быстро запоминать их, стали так верно переводить, что нам это казалось чудом. Если только не считать, что большая часть тех, кто принялся за учение, воспылали к нему не только по одной своей воле, но и по приказу сената. Это были люди из числа учеников редкостных дарований и зрелого возраста. Поэтому менее чем через три года в языке не осталось для них ничего трудного; они стремились узнать и беспрепятственно читали хороших писателей, если только не мешали этому погрешности в книге314. Я, право, также предполагаю, что они легко овладели этой наукой оттого, что она им несколько сродни. Ибо я подозреваю, что этот народ ведет свое происхождение от греков: потому что их язык, впрочем почти персидский, хранит некоторые следы греческого в названиях городов и должностных лиц. Я привез им многие сочинения Платона, еще больше Аристотеля, а также книгу Теофраста315 о растениях — жаль, что она в очень многих местах была испорчена. (Собираясь в плавание в четвертый раз, я взял на корабль вместо товаров довольно большой тюк книг, потому что твердо решил лучше не возвратиться никогда, чем возвратиться скоро.) Пока мы плыли, книга Теофраста, оставленная по нерадивости, попалась церопи- теку316, который, веселясь и играя, вырвал из разных мест несколько страниц и разодрал их. Из тех, кто писал грамматики, у них есть только Ласкарис317, ибо Федора318 я с собой не привозил, так же как не взял я ни одного словаря, кроме Гесихия и Диоскорида319. Утопий- цы очень любят книжечки Плутарха320, увлекают их также насмешки и шутки Лукиана321. Из поэтов у них есть Аристофан322, Гомер323, а также Еврипид, затем Софокл324, напечатанный Альдовым минускулом325. Из историков326 — Фукидид327 и Геродот328, есть и Геродиан329. Более того, из книг по медицине мой сотоварищ Триций Апинат330 привез с собой несколько небольших сочинений Гиппократа331 и «Малое искусство» Галена332. Эти книги у них в большой цене. Несмотря на то что изо всех народов утопийцы нуждаются в медицине333 менее всего, нигде, однако, не пребывает она в большом почете334, хотя бы по той причине, что знание ее они числят среди прекраснейших и полезнейших сторон философии. Когда с помощью этой философии исследуют они тайны природы335, им кажется, что они не только получают наслаждение, но и входят в величайшую милость ее Творца и Создателя. Они полагают, что по обыкновению прочих мастеров Он выложил устройство мира сего перед человеком для рассмотрения и созерцания (одного только человека Он и создал способным к этому). Потому Ему милее радивый и внимательный наблюдатель, ревнитель Его творений, чем тот, кто, наподобие животного, слабого умом, глупо и тупо пренебрег столь великим и необыкновенным зрелищем. Еще и теперь наукам посвящают себя урваны и дубины, а замечательно одаренные умы пропадают в наслаждениях Медицина - самая полезная наука Размышления о природе
80 Томас Мор Оттого умы утопийцев, изощренные в науках, удивительно способны к изобретению искусств, которые сколько-нибудь помогают сделать жизнь удобнее и лучше. Однако двумя вещами они обязаны нам: книгопечатанием и изготовлением бумаги;336 хотя этим — не только нам, но в большей мере также и себе. Ибо когда показали мы им буквы, напечатанные Альдом в бумажных книгах, и рассказали о том, из чего изготавливается бумага, о возможности печатать буквы, то могли мы не более чем поведать обо всем этом, потому что никто из нас не знал толка ни в том, ни в другом. Они тотчас сами весьма сообразительно догадались, в чем дело. Прежде они писали только на пергаменте, на коре и папирусе, а теперь попробовали изготовлять бумагу и печатать буквы. Сначала это не очень им удавалось, но после весьма усердных занятий вскоре они успели и в том, и в другом деле и добились того, что, будь у них греческие книги, в копиях недостатках не было бы. И ныне имеется у них не более того, что я упомянул, но, печатая книги, они распространили то, что у них есть, во многих тысячах копий. Они доброжелательно принимают каждого, кто приезжает к ним посмотреть, если отмечен он каким-нибудь даром или же знанием многих земель, которое приобрел во многих странствованиях (поэтому им было приятно, что мы туда приплыли). Ибо они охотно слушают, что делается повсюду на земле. Впрочем, ради торговли причаливают к ним не очень часто. Ведь что к ним привозить, кроме железа, золота или серебра, которые каждый предпочитает получить от них! То, что надобно от них вывозить, они считают разумнее вывозить самим, чем давать это делать другим. Они полагают, что так они лучше узнают другие народы, живущие вокруг них, и не забудут своего навыка и умения в мореплавании. О РАБАХ Удивительная Рабами они не считают ни захваченных в войне (кроме тех, кого человечность они сами взяли в бою), ни детей рабов, ни, наконец, никого из пре- этого народа бывающих в рабстве у других народов, кого могут они купить. Но они обращают в рабство тех, кто у них допустит позорный поступок, или же тех, кто в чужих городах осужден на казнь за совершенное им злодеяние (такого рода люди встречаются весьма часто). Многих из них иногда они приобретают по дешевой цене, чаще же получают их даром. Эти рабы не только постоянно пребывают в работе, но и находятся в цепях. Со своими согражданами-рабами утопийцы обходятся суровее337, оттого что, они полагают, те заслужили худшей участи, так как, прекрасно воспитанные, отменным образом были они обучены добродетели, однако не смогли удержаться от преступления.
Утопия 81 Иной род рабов, когда какой-нибудь трудолюбивый и бедный работник из друтой страны своей волей решается идти к ним в услужение. С такими они обходятся хорошо и не менее мягко, чем с гражданами, разве что работы дают немного больше, оттого что те к ней привыкли. Когда такой раб пожелает уехать (это случается нечасто), его не удерживают против воли, но и не отпускают ни с чем. О больных, как я сказал, они пекутся с великим усердием и не пре- о больных небрегают ничем, чтобы вернуть им здоровье лекарствами или же пищей. Более того, страдающих неисцелимым недугом они утешают, сидя около них, разговаривая, принося им какие только могут облегчения. Впрочем, если недуг не только неизлечим, но, напротив, постоянно мучает и терзает больного, тогда священники и должностные лица убеждают человека, что, поскольку он не может справиться ни с какими жизненными обязанностями, в тягость другим, тяжел самому себе и уже находится по ту сторону от своей собственной Добровольная смерти, надобно ему решиться не кормить долее свою беду и поги- смерть бель и умереть, если только он уверен, что жизнь для него — мучение. Более того, утешившись доброй надеждой, да освободит он себя сам от этой горестной жизни, как от тюрьмы и жестокости, или дозволит своей волей другим исторгнуть себя из нее. Этот поступок будет разумным, оттого что он собирается прервать своей смертью не удобства, а пытку. Оттого что, делая так, он последует в этом деле советам священников, то есть толкователей воли Божией, и поступит благочестиво и свято. Те, кого они убедят в этом, кончают жизнь по своей воле в голоде или же, усыпленные, отходят, не чувствуя смерти. Против воли утопийцы никого не убивают и ничуть не уменьшают своих забот о таком человеке. Они уверены, что уйти из жизни подобным образом почетно. В ином случае, если кто причинит себе смерть, и священникам, а также сенату не будет доказана ее причина, то его не удостаивают ни земли, ни огня, но позорно выбрасывают338 в какое-нибудь болото без погребения. Женщина выходит замуж не ранее восемнадцати лет. Мужчина — 0 супружестве не прежде, чем ему исполнится на четыре года больше. Если мужчина или женщина до супружества339 будут соединены тайной страстью, его и ее тяжко наказывают. Таким вообще запрещается супружество, если только правитель милостью своей не отпустит им вину. Однако отец и мать семейства, в котором был допущен проступок, подвергаются великому бесчестию, оттого что они, наблюдая, небрежно исполняли свой долг. Это злодеяние утопийцы карают так сурово, потому что заботятся о будущем; если же не удерживать людей от случайного сожительства, то в супружестве редко укореняется любовь, а ведь надобно будет всю жизнь провести с одним человеком и, сверх того, придется переносить все тяготы, которые это с собою несет.
82 Томас Mop Это хотя и не слишком стыдливо* зато предусмо- рительно Развод Далее, при выборе супруга они сурово и строго соблюдают, как нам показалось, наинелепейший и весьма смешной обряд340. Женщину, будь то девица или вдова, почтенная и уважаемая матрона, показывают жениху голой, и какой-либо добропорядочный мужчина ставит в свой черед перед девушкой голого жениха. Когда мы, смеясь, не одобрили этого обычая как нелепость, утопийцы, напротив, выразили удивление редкостной глупостью всех прочих народов, которые при покупке жеребенка, когда дело идет о небольшой трате денег, бывают столь осторожны, что, хотя он и так почти голый, они отказываются его приобрести, пока не снимут с него седло и не стащат всю сбрую, чтобы не затаилась под этими покрышками какая-нибудь язва. При выборе супруги, от чего на всю жизнь человек получит удовольствие или же отвращение, поступают они столь небрежно, что, обволакивая все остальное тело одеждами, всю женщину оценивают по пространству едва лишь одной ладони (ибо, кроме лица, ничего не видно) и женятся не без великой для себя опасности сделать свою жизнь несчастной (если что-нибудь позже произойдет). Ибо не все столь мудры, чтобы смотреть на один только нрав; даже сами мудрецы в супружестве соединяют с духовными добродетелями некоторую долю телесных достоинств. Короче говоря, под этими накидками может скрываться весьма гадкое уродство, которое сможет целиком отвратить душу от жены, когда от нее уже совершенно нельзя будет отделаться. Если какое-нибудь уродство приключится случайно после вступления в брак, то каждому необходимо нести свой жребий, однако, дабы не попался кто-нибудь в ловушку прежде этого, надобно оградить себя законами. Заботиться об этом следует с весьма большим усердием, оттого что в этих частях света только утопийцы довольствуются одной женой341. Брак там расторгается не часто и не иначе, чем смертью;342 исключением служит прелюбодеяние и случай, когда невозможно снести тяжелый нрав. Оскорбленной стороне сенат дает право переменить жену или мужа. Оставшийся все время влачит жизнь позорную, а также безбрачную. В противном случае, против воли жены, если нет на ней никакой вины — за исключением того, что появился у нее какой-то телесный изъян, — ее нельзя отвергать. Ибо они полагают жестоким покидать кого-либо тогда, когда он более всего нуждается в утешении, и думают, что это же будет неверной и слабой защитой в старости, так как старость приносит болезни и сама есть болезнь. Впрочем, если нравы супругов недостаточно схожи между собой343, то, после того как обе стороны найдут себе тех, с кем надеются прожить слаще, иногда бывает, что они по обоюдной воле расстаются и вступают в новый брак. Однако не без согласия сената, который не допускает разводов до того, как члены его совместно со своими женами не разберут дела со всей тщательностью. Да и тогда нелег-
Утопия 83 ко. Оттого что утопийцы знают, что доступная, легкая надежда на новый брак менее всего полезна для укрепления супружеской любви. Осквернителей брака наказывают тяжелейшим рабством, и если обе стороны состояли в браке, то претерпевшие обиду (если только они этого желают), отвергнув совершившего прелюбодеяние, сочетаются браком между собой или же с кем захотят. Но если один из оскорбленных сохраняет любовь к весьма мало достойному супругу, то закон не препятствует при желании сопровождать осужденного на рабство; и тогда случается, что раскаяние одного и послушное усердие другого, вызвав сострадание правителя, возвращают виновному свободу. Впрочем, второе преступление карается уже смертью. За остальные злодеяния никакой закон не предписывает никакого определенного наказания, но когда совершается какой-нибудь жестокий и непростительный поступок, то кару определяет сенат. Жен учат мужья, родители — детей, если только не допустят они такой большой вины, за которую положено там карать прилюдно. Почти все особо тяжкие преступления караются обычно осуждением на рабство. Утопийцы полагают, что в этом не меньше страха для преступников и больше выгоды для государства, чем если бы стали они торопиться убить виновных и сразу от них избавиться. Ибо своим трудом они принесут больше пользы, чем своей смертью, а их пример на более долгий срок отвратит других от подобного злодейства. Если же и при таком обхождении они примутся снова бунтовать и брыкаться, то их, наконец, убивают как свирепых зверей, которых ни тюрьма не может унять, ни цепь. Но для терпеливых не вся надежда насовсем потеряна: если уймутся они от долгого страдания и выкажут раскаяние, которое подтвердит, что прегрешение печалит их более, чем наказание, то иногда прерогатива правителя, а иногда голосование народа смягчает их рабство или же прекращает его. Склонять к распутству ничуть не менее опасно, чем распутничать. И вообще, во всяком злодеянии определенную преднамеренную попытку утопийцы приравнивают к преступлению344. То, что преступление не свершилось, полагают они, нисколько не должно помочь тому, кто не противился, чтобы оно свершилось. Шутов они считают забавой. Наносить им обиды — великое нечестие, а получать наслаждение от их глупости утопийцы не запрещают. Они думают, что это весьма благотворно для самих шутов. Если кто-нибудь настолько суров и печален, что его не смешит никакой поступок и никакое слово, то утопийцы уверены: такому человеку не надобно поручать заботу о шуте; опасаются, что нельзя ждать достаточно снисходительного присмотра от того, кому от этого не будет никакой пользы и никакой радости (доставлять ее — единственный дарднута). Насмехаться над безобразием и уродством они считают позорным и безобразным не для того, над кем смеются, а для насмеш- Кару за преступление назначает сенат Наказание за распутство Наслаждения от шутов
84 Томас Мор Поддельная красота Для того чтобы граждане исполняли свой долг, их надобно поощрять наградами Осуждение обманного получения должности Почтение к должностным лицам Достоинство правителя Малое число законов Ненужность большого числа адвокатов ника, оттого что глупо укорять кого-нибудь в Недостатке, избежать которого был он не властен. Подобно тому, как они думают, что естественной красотой пренебрегают от лени и вялости, так, по их мнению, помощи от румян ищут из-за позорной надменности. Ибо они знают по собственному опыту, что никакой красотой своего вида жена не приобретет расположение мужа так, как сделает она это нравом своим и скромностью. Ибо, подобно тому, как некоторых увлекает одна только красота, так удержать при себе можно только лишь добродетелью и послушанием. Утопийцы отвращают от злодеяний не только страхом наказания, но и почестями, которые видны всем, они призывают к добродетелям. Мужам, которые знамениты своими особыми заслугами перед государством, в добрую память об их подвигах и для того, чтобы вместе с тем слава собственных их предков подстрекала и побуждала потомков к добродетелям, утопийцы воздвигают на площади статуи345. Кто хочет обманом получить какую-нибудь должность, лишается надежды на любую. Живут утопийцы в любви, оттого что должностные лица не надменны и не страшны; их называют отцами, они себя так и держат. К ним относятся как подобает: почет оказывают добровольно, а не исторгают его насильно. Даже сам правитель отличается не одеянием или короной, а тем, что носит он пучок колосьев, подобно тому, как знак первосвященника — это восковая свеча, которую несут перед ним. Законов у них весьма мало. Ведь людям с такими установлениями достаточно самых малочисленных законов346. Они даже особенно не одобряют другие народы за то, что тем не хватает бесконечных томов законов и их толкований. Сами же они считают в высшей мере несправедливым связывать кого-либо такими законами, число которых превышает возможность их прочесть или которые столь темны, что их никто не может понять. Более того, утопийцы вовсе отвергают крючкотворов, которые разбирают дела хитроумно и толкуют законы изворотливо. Они считают правильным, когда каждый ведет свое дело сам и говорит судье то, что собирался рассказать защитнику. Так и тумана будет меньше, и легче будет разузнать истину. Пока станет говорить тот, кого никакой защитник не обучил притворству, судья умело взвесит частности и поможет более простодушным людям одолеть наветы хитрецов. Это трудно соблюдать другим народам, имеющим груду чрезвычайно запутанных законов. Впрочем, у утопийцев в законах разбирается каждый. Ибо, как я сказал, законов весьма немного. Кроме того, чем проще толкование закона, тем более справедливым они его считают.
Утопия 85 Ибо, они говорят, все законы издаются только для того, чтобы напомнить каждому его долг. Более тонкое толкование вразумляет весьма немногих (ибо немногие смогут его понять), меж тем как более простой и ясный смысл законов ясен всем. С другой стороны, что касается простого народа, которого больше всего и который более всего нуждается в научении, то ему все равно: не издашь ты закона вовсе или, издав, истолкуешь его так, что до смысла его можно будет докопаться разве что с помощью великого ума и долгих рассуждений. До этих изысканий не сможет добраться незатейливый ум простого люда, да и не хватит ему для этого жизни, занятой добыванием пропитания. Привлеченные этими их добродетелями, соседние народы, которые свободны и живут по своей воле (ибо многих из них сами утопийцы уже давно освободили от тирании), просят себе у них должностных лиц: одних — каждый год, других — на пятилетку. Когда кончается срок, их с почетом и хвалою отправляют назад и опять привозят с собой на родину новых. Конечно, эги народы прекрасно и весьма поучительно пекутся о своем государстве. Если благополучие его и погибель зависят от нравов должностных лиц, то можно ли выбрать кого-нибудь разумнее тех, которых нельзя отвратить от чести ни за какую мзду? (Ибо это бесполезно, оттого что в скором времени утопийцам надлежит вернуться назад.) Гражданам должностные лица незнакомы, и они не могут стать на чью-нибудь сторону по злому пристрастию своему или вражде. Как только заведутся в судах эти два бедствия — лицеприятие и алчность, тотчас же разрушают они всякую справедливость — главнейшую опору государства. Те народы, которые просят утопийцев управлять ими, они зовут союзниками, прочих, кого они одаривают благодеяниями, называют друзьями. Утопийцы не заключают ни с одним народом договоров, в кото- О договорах рые прочие народы столько раз вступают друг с другом, нарушают их и возобновляют. Ибо к чему договор, говорят утопийцы, как будто природа недостаточно связывает крепко человека с человеком? Думаешь, тот, кто пренебрегает такой связью, станет сколько-нибудь печься о верности словам? К этому мнению они склоняются преимущественно потому, что в тех краях договоры и союзы правителей обыкновенно соблюдаются с невеликой честностью. В Европе, однако же, особенно в тех частях, которыми завладела христианская вера и религия, величие договоров свято и нерушимо отчасти из-за справедливости и доброты правителей, отчасти же из-за почтения и страха перед верховными понтификами, которые как сами не берут на себя ничего такого, что не исполнят самым тщательным образом, так и всем прочим правителям велят всячески держаться своих обещаний;347 отвращающихся от этого они наставляют пасторским порицанием и строгостью. Уто-
86 Томас Mop пийцы вполне заслуженно считают величайшим позором отсутствие верности договорам, особенно у тех людей, которые зовутся верными. Но в том новом мире, который экватор отделяет от этого нашего мира едва ли столь сильно расстоянием, сколь иной жизнью и нравами, договорам нет никакого доверия. Чем более многочисленными и священными церемониями они опутаны, тем скорее они расторгаются. Нетрудно найти изъян в словах, которые умышленно записываются столь хитро, что никогда нельзя их связать настолько крепкими узами, чтобы нельзя было увернуться или увильнуть как от самого договора, так и от верности ему. Если бы такую уловку или скорее обман и хитрость случайно обнаружили в сделке частных лиц, то с великой надменностью стали бы кричать, что это — святотатство, достойное виселицы. Конечно, давшие правителям такой совет еще и похваляются, что это их рук дело. И получается, что справедливость оказывается не чем иным, как всего лишь плебейской, низкой доблестью, которая отстоит от королевского величия весьма далеко. Или же существуют по крайней мере две справедливости, из которых одна приличествует простому народу и ходит пешком, ползает по земле, не смея перескочить через забор, скованная со всех сторон многими цепями; и другая — доблесть правителей, которая величественней, чем народная, а также и гораздо свободнее ее, оттого что для нее не существует ничего недозволенного, за исключением того, что не угодно ей самой. Как я сказал, эти нравы правителей, так плохо соблюдающих договоры, полагаю я, и служат причиной того, что утопийцы не заключают новых договоров: если бы они жили здесь, возможно, они изменили бы свое мнение. Хотя им кажется, что, даже если бы договоры и соблюдались наилучшим образом, плохо, что вообще укоренился обычай их заключать. Из-за этого выходит, что народ, отделенный от другого народа небольшим расстоянием348, только холмом или же ручьем, думает, что он не связан с ним по природе никаким союзом. Эти народы полагают, что они родились врагами и неприятелями и по справедливости губят друг друга, если только не мешают этому договоры. Более того, заключив их, они не объединяются в дружбе, но оставляют за собой свободу грабить, поскольку по недомыслию при записи договора в его условия не было внесено ничего такого, что с достаточной предусмотрительностью могло бы этому помешать. Утопийцы же, напротив, думают, что никого не надобно считать врагом, если только он не причинил никакой обиды. Вместо договора должно быть братство по природе349, оно будет лучше и крепче связывать людей по духу, чем условия соглашений; оно свяжет их не словами.
Утопия 87 О ВОЕННОМ ДЕЛЕ Война утопийцам в высшей степени отвратительна как дело поистине зверское, хотя никому из зверей не присуща она с таким постоянством, как человеку. Вопреки обыкновению почти всех народов, для утопийцев нет ничего бесславнее славы, добытой на войне. Тем не менее они в назначенные дни усердно занимаются военными упражнениями; и не только мужчины, но и женщины350, дабы не оказаться не способными к войне, когда случится в этом необходимость. Однако они не затевают войну зря351, а разве только когда или сами защищают свои пределы, или же прогоняют врагов, или когда они жалеют какой-нибудь народ, угнетенный тиранией, — тогда своими силами они освобождают их от ига тирана и от рабства (это они делают из-за человечности). Впрочем, помощь друзьям они посылают не всегда для того, чтобы защитить их, но иногда также, чтобы отплатить за нанесенные обиды, а также отомстить за них. Они так поступают, только если до этого, когда еще не началась война, их об этом попросили; и нападают они на зачинщиков распри, проверив дело, потребовав удовлетворения и не получив его352. На это они решаются не только всякий раз, когда враги, совершив набег, угоняют добычу, но действуют гораздо более жестоко, когда купцы дружественных законов под предлогом неблагоприятных законов или же пагубного искажения хороших законов, где бы то ни было, под видом справедливости подвергаются несправедливому обвинению. Не иным было и возникновение той войны, которую незадолго до нашего времени утопийцы вели в защиту нефелогетов против алаополитов353. Алаополиты под предлогом закона, так им самим казалось, отнеслись несправедливо к нефелогетским купцам. Было ли то по праву или без права, но возмездием явилась весьма жестокая война, во время которой к собственным силам и ненависти обеих сторон добавили также свое рвение и средства близлежащие племена: так что одни из цветущих народов были расшатаны, а другие — сильно измучены. Зло рождало зло, и для алаополитов все кончилось их порабощением и сдачей, после которой они перешли под власть нефелогетов (ведь утопийцы боролись не за самих себя). Когда же дела алаополитов процветали, никто не мог с ними сравниться. С такой жестокостью утопийцы мстят даже за денежные обиды, причиненные их друзьям; за свои — не так. Если же их обманут и они лишатся имущества, однако при этом им не причинят телесного ущерба, то до тех пор, пока они не получат удовлетворения, утопийцы пребывают во гневе и воздерживаются от торговли с этим народом. Не оттого, что о своих гражданах они заботятся меньше-, чем о
88 Томас Мор союзниках, но, когда, однако, у тех отбирают деньги, утопиицы сносят это труднее, чем когда это случается со своими, потому что купцы их друзей теряют свои личные деньги, и для них тяжела рана утраты. У граждан Утопии гибнет только часть государственного добра: при этом такого, который в изобилии есть дома, даже как бы имеется излишек; в ином случае этого нельзя было бы вывозить из государства. Поэтому выходит, что урон ни для кого не чувствителен. Поэтому они считают, что мстить за ущерб смертью многих чрезмерно жестоко: ни в жизни своей, ни в пропитании никто из них не почувствовал неудобства от нанесенного ущерба. Впрочем, если кого-нибудь из утопийцев противозаконно изувечат или же убьют, то, случилось ли это по воле государства или же частных лиц, разузнав дело через послов, утопиицы не успокоятся, пока не выдадут им виновных; иначе они объявляют войну. Выданных виновников карают смертью или рабством. Дорогостоя- Кровавые победы вызывают у них не только досаду, но и стыд. щая победа Они полагают, что даже очень дорогие товары безрассудно покупать за чрезмерную цену. Если утопиицы побеждают и подавляют врагов искусством и хитростью, то весьма сильно этим похваляются, устраивают по этому поводу государственный триумф и воздвигают памятник, словно после отважного подвига. Ибо они хвастаются, что были мужественны и вели войну доблестно, что ни одно живое существо, кроме человека, не может побеждать таким образом, то есть силой ума354. Ибо, говорят они, медведи, львы, вепри, волки, собаки и прочие твари сражаются силой своего тела; большинство из них превосходит нас своей мощью и лютостью, однако они уступают всем нам умом и проницательностью. Во время войны утопиицы заботятся только об одном — добиться прежде всего того, после чего не надо было бы затевать войну. Если же обстоятельства не дозволяют им этого добиться, то они требуют от врагов весьма сурового наказания и полагают, что после этого страх отпугнет их отважиться на то же самое в будущем. Они определяют эти свои предполагаемые цели355 и поспешно к ним стремятся, однако прежде всего они заботятся о том, как избежать опасности, а не о том, как снискать себе хвалу и славу. Поэтому тотчас после объявления войны они стараются тайно и в одно время развесить в самых видных местах неприятельской земли много листов, скрепленных утопийской государственной печатью. В этих листах они сулят огромные награды тому, кто убьет вражеского правителя356, меньшие, хотя тоже весьма великие, награды назначают они за каждую в отдельности голову тех людей, имена которых внесены в эти списки. Эти люди, считают утопиицы, следуют за самим правителем и являются виновниками возникновения раздора. Ту награду, которую они предопределяют дать убийце, удваива-
Утопия 89 ют тому, кто приведет к ним живым кого-либо из внесенных в списки. Также и самих внесенных в списки они приглашают действовать против сотоварищей, предлагая им плату и вдобавок безнаказанность. Поэтому быстро получается так, что те держат на подозрении всех прочих смертных, друг друга, никому не доверяют полностью, пребывают в величайшем страхе и немалой опасности, не будучи никому верны. Ибо известно, что чрезвычайно часто случалось, как добрую часть внесенных в списки, и первым делом самого правителя, предавали те, на кого прежде возлагалась величайшая надежда. Столь легко подарки толкают на любое злодеяние; утопийцы же дают их безо всякой меры. Однако они помнят, к какой опасности они побуждают, и стараются величину риска возместить значительностью благодеяний. Поэтому также обещают они даровать в личную и постоянную собственность весьма доходное владение в наиболее безопасных местах, принадлежащих их друзьям; это они выполняют с превеликой надежностью. Другие народы не одобряют этот обычай купли-продажи врагов, а считают это жестоким злодеянием души-выродка. Утопийцы же считают это для себя достохвальным, полагая, что люди, которые таким образом, вовсе безо всякого сражения, заканчивают самые большие войны, благоразумны. Они также называют человечными и милосердными тех, кто смертью немногих виновных искупает многочисленные жизни невинных (как своих, так и врагов), которые должны были бы погибнуть в сражении. Потому что большое количество врагов и простой народ утопийцы жалеют почти не менее своих граждан, зная, что они идут на войну не своей волей, а что их гонит безумие правителей. Если не получается таким образом, то утопийцы разбрасывают семена раздора357, выращивают их, завлекая надеждой на власть брата правителя или же кого-нибудь из знати. Если ослабевают внутренние группировки, то они подбивают и направляют на врагов соседние народы, откапывая какую-нибудь старую статью договора358, в которых у королей никогда нет недостатка. Свои средства, предназначенные для войны, — деньги утопийцы дают щедро, граждан же — весьма скупо; настолько каждый им дорог, так они ценят друг друга, что никого из своих не хотят они променять на вражеского правителя. Но золото и серебро, оттого что хранят их только лишь для этой надобности, расходуют они без затруднений, тем более что, если даже истратят они все целиком, жизнь их от этого не станет менее удобной. Кроме богатств, которые хранятся у них дома, у них есть также огромные сокровища за границей, оттого что весьма многие народы, как сказал я раньше, у них в долгу.
90 Томас Мор Так, посылают они на войну солдат, нанятых повсюду, особенно Народ, не у заполетанцев359. Этот народ живет в пятистах милях от Утопии, на слишком от- востоке; он страшен, груб, дик. Он предпочитает суровые леса и горы, личающийся которые его вскормили. Племя крепкое, привычное к жаре, холоду и труду, лишенное всяких радостей, не занимаясь земледелием, не заботясь ни о жилище, ни о платье, эти люди пекутся только лишь о скоте. По большей части заполетанцы живут охотой и грабежом. Рожденные для одной только войны, они усердно ищут возможности вести ее; найдя, с жадностью хватаются за нее и, выступив в большом количестве, задешево предлагают себя любому, кто ищет солдат. Знают они в жизни только одно искусство — то, которым добывается смерть. Они отважно и с неподкупной верностью сражаются за тех, кому служат. Однако они не связывают себя никаким определенным сроком, но становятся на чью-либо сторону при условии, что на другой день готовы перейти к врагам, если те предложат им больше денег, а через день снова вернутся обратно, приглашенные за немного более высокую цену. Редкая война начинается без того, чтобы в том и другом войске не насчитывалось бы изрядного числа заполетанцев. И каждый день случается, что люди, объединенные кровным родством, нанятые одной и той же стороной, живут вместе самым дружеским образом, а немного погодя, разойдясь в противоположные войска, сталкиваются как враги. Злобно, забыв о происхождении, не помня о дружбе, сражаются они друг с другом, и нет у них иной причины добиваться обоюдной погибели, кроме той, что наняли их за скудные деньжонки разные правители. Заполетанцы столь тщательно считают деньги, что, прибавив одну монету в день, их легко склонить перейти на другую сторону. Так быстро впитали они алчность, которая, однако, нисколько им не на пользу. Ибо то, что добывают они кровью, они тут же расходуют на роскошь, и притом весьма жалкую. Этот народ воюет за утопийцев против кого угодно, оттого что утопийцы нанимают их и платят за их труд столько, сколько им не дают нигде в другом месте. Утопийцы ищут себе на потребу как хороших людей, так и весьма плохих для употребления их во зло. Когда требует того нужда, соблазненных великими посулами подвергают они величайшим опасностям, из которых очень многие чаще всего никогда не возвращаются за получением денег; оставшимся они с полной честностью выплачивают то, что посулили, дабы разжечь в них такую же отвагу. И утопийцы ничуть не озабочены тем, сколь многие из тех погибнут, полагая, что от рода человеческого заслужат они величайшую благодарность, если смогут очистить землю от всех этих отбросов, от этого безобразного и нечестивого народа. Вслед за ними они используют войско тех, за кого они подняли
Утопия 91 оружие, потом вспомогательные отряды прочих друзей. В самом конце они присоединяют своих сограждан, из которых какого-нибудь мужа испытанной доблести они ставят во главе всего войска. Его замещают двое, но, пока он невредим, оба пребывают в положении частных лиц; если же его захватят в плен или убьют, то словно по наследству его заменит один из двух, а этого — в зависимости от случая — третий360, чтобы опасность, в которую попал полководец, не привела в замешательство все войско, ибо военный жребий переменчив. В каждом городе производится набор тех, кто вызывается идти на войну добровольно. Ибо никого не гонят за границу служить против воли, оттого что утопийцы убеждены, что робкий от природы361 не только сам не выкажет никакой отваги, но и вселит страх в своих товарищей. Впрочем, если на отечество обрушится война, то такого рода малодушных, но здоровых людей помещают на корабли вперемежку с лучшими гражданами. Или же располагают их там и сям по стенам, откуда нельзя убежать. Таким образом, стыд перед своими, близость врага и лишение надежды на бегство подавляют в них страх, и крайняя необходимость часто порождает в них доблесть. Однако никого из них не тянут воевать за границей против воли, и женщинам, желающим сопровождать мужей362 в военной службе, не только не препятствуют, но даже поощряют их в этом и подстрекают похвалами. Каждую из выступивших ставят в строй рядом с мужем363. Потом каждую окружают дети, свойственники и родственники, дабы ближайшими помощниками были те, кого сама природа побуждает поддерживать друг друга. Величайший позор видят утопийцы в том, что жена возвращается без супруга, или в том, что сын приходит назад, потеряв отца. Поэтому получается, что если у уто- пийцев дошло до рукопашного боя и враги оказывают сопротивление, то долгое и мучительное сражение длится вплоть до взаимного уничтожения. Утопийцы как раз прилагают все усилия к тому, чтобы не было необходимости сражаться им самим, и стараются закончить войну с помощью заменяющих их наемников; но когда невозможно избежать того, чтобы самим вступить в битву, то они сражаются столь же бесстрашно, сколь разумно они уклонялись от этого, пока было возможно. Они не обретают храбрости при первом натиске, но становятся сильнее постепенно, медленно и упорно; и когда окрепнут духом, то их легче уничтожить, чем повернуть вспять. Уверенность в том, что дома у каждого есть пища, а также отсутствие тревожной заботы и мысли о своем потомстве, ибо это беспокойство повсеместно губит благородные порывы, поднимают у них дух и создают презрение к поражению. К тому же знание военной науки доставляет им уверенность, и, наконец, верные суждения, которые внушены им с
92 Томас Мор Чтобы скорее закончить войну, лучше всего вызвать на бой вражеского полководца детства обучением и добрыми государственными установлениями, придают им храбрость. Поэтому они не ценят жизнь столь дешево, чтобы тратить ее попусту, но и не считают ее столь непомерно дорогой, чтобы жадно и позорно держаться за нее, когда честь повелевает им умереть. В то время, когда повсюду кипит жесточайшая битва, отборнейшие юноши, давши клятву и обет, вызывают на бой вражеского полководца, бросаются на него открыто; они устраивают засаду, наступают издали или вблизи, нападают длинным и непрерывным клином, в котором все время на место усталых воинов приходят неизнуренные. И редко случается (разве только удастся ему спастись бегством), чтобы не убили они этого полководца или чтобы не попал он живьем во власть врагов. Если утопийцы победят, то они прекращают резню, ибо бегущих они охотнее захватывают в плен, чем убивают. И никогда они не преследуют бегущих так, чтобы не было у них тем временем под знаменами хоть одного отряда, готового к бою; если остальное войско их побеждено, а победу одержал их последний отряд, то они скорей дозволят удрать всем врагам, чем допустят преследование бегущих, смешав свои ряды. Они помнят, как изменчив исход всего сражения: и с ними самими не раз случалось, что, после того как большая часть всего их войска была побеждена и сокрушена, а враги, кичась победой, повсеместно преследовали уходящих, небольшое число утопийцев, выстроенных для подкрепления и выжидающих случая, внезапно нападали на разбросанных и блуждающих врагов, которые пребывали в беспечности, почувствовав безопасность раньше времени. Верная и несомненная победа исторгалась из рук, и, наоборот, побежденные побеждали победителей. Нелегко сказать, в чем утопийцы хитрей и осмотрительнее: в устройстве засад или в том, как их обойти. Ты считаешь, что они готовятся к бегству, когда они менее всего об этом помышляют; напротив, когда они принимают такое решение, ты полагаешь, что они менее всего об этом думают. Ибо если как раз они чувствуют, что уступают врагу числом или же расположением места, то ночью в молчании они снимают лагерь и ускользают, воспользовавшись какой-нибудь военной уловкой, или же незаметно отходят днем, соблюдая такой порядок, что при отступлении нападать на них еще опаснее, чем при наступлении. Лагерь они тщательнейшим образом укрепляют очень глубоким и широким рвом; землю, которую выкапывают, они выбрасывают на внутреннюю сторону; для этой работы они не пользуются трудом наемных работников, это делается руками самих солдат; трудится все войско, за исключением тех, кто стоит на валу на страже на случай внезапности. Поэтому при усилиях столь многих людей большие
Утопия 93 и занимающие много места укрепления утопийцы заканчивают с невероятной быстротой. Для отражения ударов они пользуются крепким оружием, удобным для какого угодно движения и ношения, так что даже при плавании они не чувствуют никакой тяжести. Ибо плавать в вооружении они привыкли с самого начала военного обучения364. Оружие для боя на расстоянии — стрелы, которые с чрезвычайной силой и меткостью бросают не только пешие, но и конные; в рукопашном бою они убивают насмерть не мечами, а топорами, их острием или тяжестью, рубя или же коля. Они с чрезвычайной ловкостью придумывают машины; сделав их, они тщательнейшим образом их прячут, дабы, обнаруженные раньше, чем потребует этого дело, не принесли они им больше насмешек, чем пользы. При устройстве машин более всего они пекутся о том, чтобы было их легко перевозить и удобно поворачивать. Перемирия, заключенные с врагами, утопийцы соблюдают столь свято, что не нарушают их, даже если их на это вызывают. Вражеской земли не опустошают, посевов не сжигают, более того, заботятся, насколько это возможно сделать, как бы не потоптать их ногами людей или лошадей, полагая, что посевы растут им на пользу. Никого из безоружных они не обижают, если только это не лазутчики. Сдавшиеся города оберегают и завоеванных не разоряют365, но убивают тех, кто противился сдаче, обращая прочих защитников в рабство. Никого из воевавших не трогают. Если утопийцы узнают, что кто-то советовал сдаться, то они уделяют таким людям какую-то долю из добра осужденных, остальное имущество дарят союзникам. Ибо никто из самих утопийцев никакой добычи не берет. Впрочем, закончив войну, издержки они налагают не на друзей, на которых потратились, а на побежденных; под этим предлогом они требуют денег, которые сохраняют на случай подобных войн, а также земельные владения немалой ценности, которые навсегда переходят к ним. Такого рода доходы они теперь имеют от многих народов: появившись по разным причинам, они возрастали больше чем до семисот тысяч дукатов каждый год; утопийцы отправляют в те земли некоторых своих граждан под титулом квесторов, чтобы те жили там богато и представляли собою знатных людей; однако еще много денег остается, и их вносят в казну, если не предпочтут их доверить тому же народу; утопийцы делают так до тех пор, пока не появится у них необходимость в деньгах, но едва ли когда случается, чтобы они потребовали назад все. Часть земельных владений они предназначают тем, кто по их собственному наущению берет на себя опасное дело, о котором я рассказал прежде. Если какой-нибудь правитель готовится покорить утопийцев, подняв на них оружие, тотчас же с большим войском устремляются они Виды оружия О перемириях И поныне победители тратят больше всех
94 Томас Мор из своих пределов ему навстречу: ибо они не ведут на своей земле войну наудачу и никогда нет такой необходимости, которая принудила бы их допустить на свой остров чужие войска союзников. О РЕЛИГИЯХ УТОПИЙЦЕВ Религии отличаются друг от друга не только на всем острове, но и в каждом городе. Одни почитают как бога Солнце, другие — Луну, третьи — какое-нибудь из блуждающих светил. Есть такие, которые предполагают, что не просто бог, но даже величайший бог — это какой-то человек366, некогда отличившийся своею доблестью или славой. Но гораздо большая часть утопийцев — она же и намного более разумная — полагает, что совсем не те боги, а некое единое божество, вечное, неизмеримое, неизъяснимое, которое выше понимания человеческого рассудка, разлито по всему этому миру силой своей, а не огромностью. Его они называют родителем*67. Только на его счет они относят начала, рост, увеличение, изменения и концы всех вещей, никому, кроме него, не воздают они божеских почестей. Даже и все прочие утопийцы, хотя они и верят по-разному, однако согласны с этими в том, что считают, будто есть единое высшее существо, которому люди обязаны и сотворением всего мира, и провидением. Все утопийцы вместе называют его на своем родном языке Митрой368, но расходятся в том, что этот один и тот же бог у разных людей разный. Каждый признает, что, кем бы ни был тот, кого они считают высшим божеством, у него вообще одна и та же природа, и только его воле и величию по согласию всех народов приписывается верховная власть надо всем. Впрочем, понемногу у всех них это разнообразие в суевериях прекращается и появляется одна религия, которая, кажется, превосходит остальные своим смыслом. Несомненно, что прочие религии давно бы уже исчезли, если бы при неудаче, посланной судьбой кому-то в то время, когда он задумал переменить религию, его страх не истолковал бы ему все так, что вышло это не случайно, а ниспослано небом, будто божество, культ которого он оставляет, мстат за нечестивый умысел против него. А после того как они услышали от нас об имени Христовом, Его учении, образе жизни и чудесах/о не менее достойном удивления упорстве стольких мучеников, добровольно пролитая кровь которых за долгий срок и на большом пространстве привела на их путь столь многочисленные народы, ты не поверишь, с какой готовностью и они Его признали; они сделали это то ли по какому-то тайному Божиему научению, то ли оттого, что эта религия оказалась ближе всего к тому учению, которое у них сильнее всего; хотя, я думаю, немаловажно было то, что они услыхали, что Христу нравилась общая жизнь Его учеников и что она до сих пор сохраняется в наиболее верных хри-
Утопия 95 стианских общинах. И вот — по какой бы причине это ни случилось, немало утопийцев перешло в нашу религию и омылось святой водой. Оттого, однако, что среди нас четверых, к сожалению, не было ни одного священника — ибо нас осталось всего столько, так как двое умерли, — утопийцы, хотя и были они посвящены во все таинства, не обрели тех, которые у нас свершают только священники. Впрочем, утопийцы понимают эти таинства и чрезвычайно к ним стремятся. Они даже усердно обсуждают между собой, не может ли кто-нибудь, избранный из их числа, получить сан священника без назначения к ним христианского епископа. Кажется, они на самом деле собирались избрать такого, но, когда я уезжал, еще не избрали. Даже те, которые не соглашаются с христианской религией, никого, однако, не отпугивают от нее и не нападают ни на кого из принявших ее. Только вот один из нас был наказан, когда я был там. Вскоре после обряда очищения он прилюдно рассуждал о христианской религии, хотя мы ему этого не советовали; в этом его рассуждении было больше рвения, чем рассудительности; по горячности своей он не только предпочитал наши святыни прочим, но и вообще осуждал все прочие. Он заявлял, что они — языческие, что поклоняются им нечестивцы и святотатцы, которых надобно покарать вечным огнем. Когда он долго так проповедовал, его схватили, судили, Людей не на- но не за презрение к религии, а за возбуждение смуты в народе. И добно склонять осудили, приговорив к изгнанию. Действительно, среди древнейших к религии установлений утопийцев числится и то, что никого нельзя наказывать насильно за его религию. Ибо Утоп с самого начала, когда узнал, что до его прибытия жители беспрестанно воевали из-за религии, заметив, что при общем несогласии разные секты сражаются за родину раздельно, воспользовался случаем и одолел их всех. Одержав победу, он прежде всего объявил нерушимым, что каждому дозволяется следовать какой угодно религии; если же кто-нибудь станет обращать в свою религию также и других, то он может это делать спокойно и рассудительно, с помощью доводов, не злобствуя при этом против прочих религий, если он не уговорит советами, то не смеет действовать силой и обязан воздержаться от поношений. Того, кто об этом спорит чрезмерно дерзко, утопийцы наказывают изгнанием или же рабством. Утоп учредил это, не только заботясь о мире, который, как он видел, полностью разрушается от постоянной борьбы и непримиримой ненависти, но, решая так, он полагал, что это важно для самой религии, о которой он не дерзнул сказать ничего определенного, как бы сомневаясь, не требует ли Бог разного и многообразного почитания и поэтому одним внушает одно, другим — другое. Конечно, он думал, что странно и нелепо силой и угрозами принуждать к тому, чтобы всем казалось истинным то, во что веришь ты сам. Более того,
96 Томас Мор если истинна одна религия, а все прочие суетны, то Утоп легко предвидел, что, наконец, истина когда-нибудь выплывет и обнаружится сама собой (если повести дело разумно и умеренно). Если же бороться за истину оружием и смутой, то наилучшая и святейшая религия погибнет из-за самих суетных суеверий, подобно тому, как гибнут хлеба в терновнике и кустах (оттого что наихудшие люди наиболее упорны). Поэтому он оставил все это дело открытым и дозволил, чтобы каждый был волен веровать, во что пожелает, — за исключением того, что свято и нерушимо запретил кому бы то ни было до такой степени ронять достоинство человеческой природы, чтобы думать, будто души гибнут вместе с телом369, что мир несется наудачу370, не управляемый Провидением. И поэтому утопийцы верят, что после земной жизни за пороки установлены наказания, за добродетель назначены награды371. Того, кто думает по-иному, они даже не числят среди людей, оттого что он возвышенную природу своей души унизил до ничтожной скотской плоти; и не считают они его гражданином, оттого что, если бы не одолевал его страх, ему были бы безразличны все их установления и обычаи372. Разве можно усомниться в том, что он, не страшась ничего, кроме законов, и не надеясь ни на что, кроме своего тела, угождая своим собственным желаниям, не постарается либо тайно, хитростью обмануть государственные законы своего отечества, либо нарушить их силой? Поэтому человеку с такими мыслями утопийцы не оказывают никакого почтения, не дают никакой должности, не возлагают на него никаких обязанностей. На такого повсюду смотрят кгСк на человека пустого и низкого. Впрочем, его не подвергают никакому наказанию, так как они убеждены, что никто не может заставить себя почувствовать что-либо; но утопийцы не принуждают никого угрозами скрывать свои мысли и не допускают притворства и лжи, которые они ненавидят с удивительной силой, оттого что это ближе всего соседствует с обманом. Правда, утопийцы запрещают такому человеку рассуждать, защищая свое мнение373, но это только перед толпой. Ибо перед священниками и почтенными мужами они не только дозволяют говорить, но даже убеждают это делать, так как уверены, что безумие наконец уступит разуму. Есть и другие люди, и их немало, их не преследуют, они по-своему не вовсе лишены разума, их не считают дурными; у них совсем Удивительное иное порочное мнение: будто души у скотины тоже существуют веч- мнение о бес- но. Однако по достоинству эти души не надобно сравнивать с наши- смертшдуши ^щ и животные не рождены для равного с нами счастья. Почти все у скотины ~ г г J утопийцы считают верным и несомненным, что души людей ожидает неизмеримое блаженство; поэтому всех больных они оплакивают, но не сожалеют ни о чьей смерти, если только не видят, что кто-
Утопия 97 нибудь расстается с жизнью с тревогой и против воли. Ибо они считают это весьма дурным предзнаменованием и полагают, что конец страшен отчаявшейся душе, знающей о каком-то зле, втайне предчувствующей грозящее наказание. К тому же они думают, что Богу нисколько не будет угоден приход того, кто не бежит с охотой, когда его зовут, а, упираясь, тащится против воли. На людей, умирающих таким образом, они смотрят с ужасом, усопших выносят в печали и молчании и зарывают труп в землю, помолившись милостивому Богу, чтобы в кротости Своей простил Он их слабости. Напротив, того, кто скончался радостно, полный доброй надежды374, никто не оплакивает, погребение таких людей сопровождают пением375 и с великим чувством препоручают их души Богу; тело же, наконец, более с почетом, чем со скорбью, сжигают, а на месте сожжения воздвигают колонну, на которой вырезана надгробная надпись об усопшем. Вернувшись домой, они вспоминают его нрав и дела, и ни одна сторона его жизни не обсуждается чаще и охотнее, чем его радостная кончина. Они полагают, что эта память о стойкости — весьма действенное поощрение для живых, дабы стали они людьми добродетельными; думают также, что этот обряд весьма приятен усопшим; по мнению утопийцев, усопшие тоже участвуют в этих беседах, хотя их и не видно (оттого что у смертных слабое зрение). Ибо лишение свободы переселяться, куда они пожелают, не согласуется с уделом счастливых; умершие были бы вовсе неблагодарными, если бы им не хотелось увидеть своих друзей, с которыми при жизни связывала их обоюдная любовь и доброта; они думают, что у хороших людей эти качества, как и прочие добрые свойства, после смерти скорее увеличиваются, чем уменьшаются. Следовательно, они верят, что мертвые пребывают среди живущих376, наблюдая за их словами и поступками; поэтому, словно полагаясь на таких защитников, утопийцы принимаются за свои дела весьма решительно, и вера в присутствие предков удерживает их от тайной бесчестности. Гадания и прочие предсказания, проистекающие от пустого суеверия, находящегося у других народов в великом почете, утопийцы полностью презирают и даже высмеивают. Чудеса же, которые происходят безо всякой помощи природы, они почитают как деяния и свидетельства присутствия божественной воли. Они говорят, что подобное у них встречается часто, и иногда в делах великих, а также затруднительных они с полной верой свершают общие молебствия и добиваются желаемого. Они полагают, что созерцание природы и хвала за это — дело, угодное Богу. Однако есть такие — и их, конечно, немало, — которые, побуждаемые религией, отвергают науки и не стремятся ни к како- Деятельная му знанию; у них нет никакого досуга, они решили заслужить счас- жизнь 4 - 3647
98 Томас Mop тье, которое наступит после смерти, только лишь одними делами, а также доброй услужливостью по отношению к прочим людям. Поэтому одни заботятся о больных, другие исправляют дороги, чистят канавы, чинят мосты, режут дерн, выкапывают песок, камни, валят деревья и рубят их, возят на телегах в город дрова, зерно, а также другие вещи, ведут себя как слуги не только по отношению к государству, но и по отношению к частным лицам и делают больше, чем рабы. Ибо они охотно и весело принимаются повсюду за любое тяжелое и грязное дело, от которого очень многих отпугивает работа, отвращение и безнадежность; они заботятся о досуге для прочих, а сами постоянно пребывают в деле и в труде, однако не ставят этого в счет другим, не насмехаются над их жизнью и не превозносят свою. Чем более они уподобляются рабам, тем более их все почитают. У них, однако, есть две школы. Одни неженатые; они не только воздерживаются от Венеры, но и не едят мяса. Некоторые — даже вообще никакой животной пищи. Отвергнув вовсе наслаждения земной жизни как вредные, бдением и постом жаждут они только жизни будущей; в надежде скоро ее обрести они меж тем пока радостны и бодры. Другие не менее привержены к труду, но предпочитают супружество, не отказываясь от его утех и полагая, что они по долгу своему перед природой должны дать отечеству детей. Они не избегают никакого удовольствия: если оно не отрывает их сколько-нибудь от труда. Они любят мясо четвероногих животных, потому что считают, что от такой пищи станут более сильными и годными для любой работы. Утопийцы полагают, что эти люди разумнее, но те — более благочестивы377. Если бы они, предпочитая супружество безбрачию, ставя суровую жизнь выше спокойной, опирались бы на доводы разума, то над ними смеялись бы; теперь же, когда они говорят, что их побуждает к этому религия, на них взирают с почтением и уважением. Ведь утопийцы с наибольшей озабоченностью следят за тем, как бы ни о какой религии не сказать чего-нибудь опрометчиво. Такого рода люди — те, которых они на своем языке называют по-особому — «бут- рески»;378 это слово можно истолковать как «святые». Священники в Утопии обладают исключительным благочестием, поэтому их в каждом городе весьма немного, при одинаковом числе храмов не более тринадцати379, если только не отправляются они на войну. В этом случае семеро из них уходят с войском и столько же тем временем заменяют их, но, вернувшись, каждый получает свое место обратно. Те, которые остаются, сопровождают в это время первосвященника и по порядку заменяют тех, которые умирают. Надо всеми остальными стоит первосвященник. Священников избирает народ, и — подобно тому, как это происходит с прочими долж-
Утопия 99 ностными лицами, — это делается тайным голосованием380, дабы избежать пристрастия. Избранных посвящает в сан их братство. Они совершают богослужение, имеют попечение об обрядах и как бы наставляют в нравах; считается великим стыдом, если они вызовут кого-либо к себе по причине его недостаточно честной жизни или упрекнут его. Впрочем, подобно тому, как дело священников — убеждать и увещевать, так дело правителя и других должностных лиц — смирять преступников и карать их. Священники же отлучают от участия в богослужении тех, кого они признают чрезмерно плохими. И нет почти никакого наказания, которого бы утопийцы страшились более. Ибо тогда на них обрушивается великий позор, их терзает тайный религиозный страх и сама жизнь их недолго пребудет в безопасности. Если не подтвердят они поспешно священникам своего раскаяния, то их хватают, и сенат карает их за нечестие. Священники обучают детей381 и молодых людей, но заботу о науках они не считают более важной, чем заботу о нравах и добродетели, ибо они прилагают величайшее старание к тому, чтобы с самого начала еще нежные и податливые детские души впитали мнения добрые и полезные для сохранения утопического государства; укрепившись в детях, эти мнения сопровождают взрослых на протяжении всей жизни и приносят великую пользу для защиты устоев государства, которое гибнет как раз от пороков, возникающих из-за превратных суждений. Священниками могут быть и женщины382. (Ибо этот пол не исклю- Женщины- чен; но женщин выбирают реже, только вдовых и преклонного воз- священники раста.) Жены священников — самые лучшие в стране. Никаких должностных лиц у утопийцев не почитают более, чем священников; настолько, что если даже они допустят какой-нибудь проступок, то они не подвластны никакому общественному суду, а их предоставляют одному только Богу и самим себе. Утопийцы полагают непозволительным касаться смертной рукой того, который, каким бы злодеем он ни был, столь особым способом посвящен Богу, словно святое пожертвование. Этот обычай им весьма легко соблюдать, оттого что священников у них весьма мало. И их выбирают с великим тщанием. Да и нелегко случиться тому, чтобы наилучший из хороших, воз- Отлучение веденный в такое достоинство из уважения к одной только добродетели, впал в соблазн и порок; а если бы это произошло, так как че- Аунасих ловеческая природа переменчива, то из-за того, что священников огромное мало и не облечены они никакой властью, а есть у них только почет, число- нет причины страшиться, что от них погибнет государство. У утопийцев они столь редки и малочисленны как раз для того, чтобы достоинство их сословия, которое ныне одаривают столь великим уваже- 4*
100 Томас Мор Насколько они набожнее, чем наши! Соблюдение праздникову утопийцев Как построены .храмы? нием, не падало в цене от оказания почета многим; особенно когда они полагают, что трудно найти много столь хороших людей, годных для сана, получить который невозможно, имея лишь обычные добродетели. Утопийцы ценят своих священников не более, чем ценят их другие народы, и это, полагаю я, легко увидеть по тому, из-за чего так получилось. Действительно, когда битва между войсками, священники, пребывая в стороне, но не слишком далеко, опускаются на колени, воздев руки к небу3®3, и сперва молятся о мире для всех, потом о победе для своих, но без кровопролития для обеих сторон; когда же утопийцы побеждают, священники устремляются в гущу сражения и сдерживают своих, неистовствующих против поверженных; врагу для спасения жизни достаточно только взглянуть на священников и подозвать их: прикосновение к их развевающимся одеждам защищает также и прочее имущество врагов от всякого ущерба, причиняемого войной. Все народы повсеместно так высоко их почитают и наделяют их столь истинным величием по той причине, что священники не менее часто спасали своих граждан от врагов, чем добивались спасения врагов от своих граждан. Ведь известно, наконец, что, когда их собственное войско начинало отходить и положение становилось отчаянным, когда враги обращали их в бегство и были готовы к резне и грабежу, вмешательство священников прекращало кровопролитие, и после разъединения обоих войск на справедливых условиях заключался и устанавливался мир. Никогда не было ни одного народа, столь дикого, жестокого и варварского, чтобы не признавал он, что утопийские священники неприкосновенны и не подлежат насилию. Праздничными утопийцы считают начальный и последний день каждого месяца, а также года, которые они делят на месяцы, ограничивая их обращением Луны, равно как год определяют они круговоротом Солнца. Первые дни они на своем языке называют цине- мерными, а последние — трапемерными384. Эти слова имеют такое значение, как если бы мы перевели «первые праздники» и «конечные праздники». Храмы выглядят замечательно, оттого что они не только весьма искусно построены, но и способны вместить великое множество народа: при таком малом их количестве это необходимо. Все они, однако же, темноваты. Утопийцы говорят, что это сделано не от неумения строить, а по совету священников, так как они полагают, что неумеренный свет рассеивает мысли, а скудный, как бы неясный, сосредоточивает души и усиливает благочестие. При том что в Утопии не у всех одна и та же религия, все ее виды, несмотря на их разнообразие и множество, неодинаковыми путями как бы стекаются к единой цели — к почитанию божественной при-
Утопия 107 роды. Поэтому в храмах не видно и не слышно ничего, что, казалось бы, не подходит всем вообще. Если у какой-либо религии есть свой, присущий ей обряд, то каждый исполняет его в стенах собственного дома; общественные богослужения свершаются таким образом, чтобы они вообще не противоречили ни одному из частных. Поэтому в храме нельзя заметить никаких изображений богов, и каждый в высочайшем благочестии волен представлять себе Бога в каком угодно виде. Они не обращаются к Богу, называя Его каким-нибудь особенным именем, кроме Митры. Под этим именем они единодушно признают единую природу божественного величия, какой бы она ни была; утопийцы не творят никаких молитв, которых не мог бы произнести любой человек без поношения своей веры. И вот, в конечные праздники, сходятся они, постившиеся до вечера, в храм, чтобы возблагодарить Бога за то, что благополучно прошел год или месяц, последним днем которого и является этот праздник; на следующий день (ибо это первый праздник), утром, они стекаются в храмы, чтобы помолиться всем вместе о благополучном и счастливом ходе наступающего года и месяца, который они собираются начать этим праздником. В конечные праздники, перед тем как отправиться в храм, жены бросаются в ноги мужьям, дети — родителям. Они признают, что согрешили, сделав что-нибудь или небрежно исполнив свой долг, и молят о прощении за проступок. Таким образом, если и нависало какое-нибудь облачко домашнего раздора, то от такого извинения оно рассеивается, и они могут участвовать в богослужении с чистой и ясной душой. Участвовать же в нем в смятении — святотатство. Поэтому те, которые сознают за собой ненависть или гнев против кого- нибудь, в страхе перед быстрым и грозным отмщением идут на богослужение только после примирения и очищения. Когда приходят в храм, то мужчины идут в правую его часть, а женщины — отдельно, в левую385. Потом они располагаются так, что из каждого дома люди мужского пола садятся впереди отца семейства, а мать семейства386 заключает ряд женщин. Так они заботятся о том, чтобы вне дома за всеми движениями у всех следили те, чья воля и власть правят ими дома; они также усердно наблюдают за тем, чтобы младший повсюду сидел рядом со старшим, чтобы дети, доверенные детям, не проводили в детских забавах то время, в которое им надлежит проникаться священным страхом к всевышним, потому что это главнейший и почти единственный путь к добродетели. Никаких животных на богослужении утопийцы не закалывают, и они не считают, что божественное милосердие, которое в щедрости Своей даровало людям жизнь для жизни, радуют кровь и убийства. Они возжигают ладан, а также другие благовония387 и к тому же приносят множество восковых свечей не по причине незнания того, Какутопийцы исповедуются? А у нас те, которые согрешили более всего, стараются быть поближе к алтарю
102 Томас Мор что это, равно как и самые молитвы людей, ничего не прибавляет к природе божества, но им нравится такой безвредный род поклонения, и они чувствуют, что эти запахи и освещение, а также прочие обряды, не знаю почему, возвышают людей и побуждают их с большей радостью поклоняться Богу. Народ в храме одет в белое платье388. Священник надевает многоцветное, удивительное по выделке и виду; материя же не слишком дорогая. Не золототканая, не изукрашена она редкими каменьями, но сработана из разных птичьих перьев389 столь умело и с таким искусством, что стоимость работы невозможно сравнить ни с какой ценной материей. К тому же в пухе и перьях этих пернатых, а также в том определенном порядке, в каком располагаются они на облачении священника, утопийцы говорят, содержится некая сокровенная тайна; истолкование ее (оно тщательно передается священнослужителями) должно напоминать им о божественных благодеяниях и, наоборот, об их собственном благочестивом отношении к Богу, а также об их долге друг перед другом. Как только священник в таком наряде выходит из дверей, все сразу благоговейно падают ниц, и повсюду стоит такое глубокое безмолвие, что самый вид всего этого вселяет некий страх, словно от присутствия какого-то божества. Пробыв немного времени на земле, по знаку, данному священником, они поднимаются. Затем они поют Богу хвалы, которые перемежают игрой на музыкальных инструмен- Утопийская тах, но большей частью иного вида, чем те, которые в ходу у нас. музыка Очень многие из них превосходят приятностью те, которые употребляются у нас, так что их не надобно даже и сравнивать с нашими. В одном, однако, несомненно, утопийцы сильно отличаются от нас: вся их музыка, играют ли на органах, поют ли человеческие голоса, чрезвычайно естественно подражает чувствам и воспроизводит их; в молитвенной речи и в радостной, примирительной, смятенной, печальной и гневной звучание так совпадает с содержанием, род мелодии настолько соответствует смыслу, что она удивительным образом действует на души слушателей, потрясает их и зажигает. Под конец священник, равно как и народ, вместе торжественно повторяют праздничные молитвы, составленные так, что, хотя и читают их все вместе, каждый в отдельности может отнести их к самому себе. В них каждый признает Бога творцом, правителем мира и, кроме того, источником всех прочих благ, воздавая Ему хвалы за все полученные благодеяния. И особенно за то, что по воле Божией попал он в наисчастливейшее государство и получил в удел такую веру, которая, надеется он, наиболее истинная. Если молящийся здесь в чем-нибудь ошибается или если существуют государство и вера лучшие, чем эти, если они более угодны Богу, то молящийся просит, чтобы Бог благостью Своей даровал ему это познать. Ибо он готов
Утопия 103 всюду следовать за Богом; если же этот вид государства наилучший и вера эта самая правильная, тогда пусть наделит его Бог стойкостью, и да приведет Она всех прочих смертных к тем же устоям жизни, к тому же мнению о Боге; если только неисповедимую волю Его не радует это разнообразие верований. Наконец, утопией молится, чтобы Бог принял его к себе, даровав ему легкий конец, хотя молящийся и не смеет предопределить, скоро это наступит или нет. Хотя если не оскорбит это величия Божьего, то утопийцу гораздо более по сердцу отойти к Богу после самой тяжелой смерти, чем весьма долго еще вести полную успехов жизнь вдали от Него. Сотворив эту молитву, они снова бросаются на землю и, вскоре поднявшись, уходят обедать; остаток дня они проводят в играх и военных упражнениях. Я правдивейшим образом описал вам, как смог, устройство этого государства, которое я во всяком случае считаю наилучшим, а также и единственным, какое по праву может притязать называться государством. В других местах, если даже и говорят повсюду о благополучии общества, то заботятся о своем собственном. Здесь же, где нет ничего личного, утопийцы всерьез заняты делом общества; конечно, и те и другие полностью правы. Ибо в иных местах каждому человеку известно, что если он сам о себе не позаботится, то как бы ни процветало государство, он все равно погибнет от голода; поэтому необходимость побуждает его прежде принимать в расчет себя, а не народ, то есть других людей. Наоборот, здесь, где все принадлежит всем, ни у кого нет сомнения, что ни один отдельный человек ни в чем не будет иметь нужды, если только он позаботится о том, чтобы были полны общественные житницы. Оттого что здесь нет скаредного распределения добра, нет ни одного бедного, ни одного нищего. И, хотя ни у кого там ничего нет, все, однако же, богаты. Разве жить вовсе безо всяких тревог, с радостной и спокойной душой не значит быть очень богатым? Не надобно дрожать за собственное пропитание, мучиться от жалобных требований жены, страшиться бедности сына, беспокоиться о приданом для дочери. Каждый может быть уверен, что будут сыты и счастливы и он сам, и все его близкие: жена, сыновья, внуки, правнуки и весь длинный ряд потомков, о которых высокородные люди думают заранее. Теперь о том, что утопийцы ничуть не меньше пекутся о тех беспомощных, которые прежде работали, чем о тех, которые работают сейчас. Здесь я хотел бы, чтобы кто-нибудь дерзнул сравнить эту их благожелательность со справедливостью других народов. Чтоб мне пропасть, если я у тех смогу отыскать вообще хоть какой-нибудь
104 Томас Мор намек на справедливость или благожелательность! Ибо что это за справедливость, когда какой-нибудь знатный человек, золотых дел мастер, заимодавец или, наконец, кто-либо, им подобный, кто вовсе ничего не делает, или же дело его такого рода, что у государства в нем не слишком большая необходимость, проводит жизнь в роскоши и блеске, в праздности или в ненужных занятиях?! В то же время работник, возница, ремесленник, земледелец постоянно заняты таким трудом, какой едва могут вынести вьючные животные! И труд этот настолько необходим, что никакое государство не может без него продержаться ни одного года; пища их настолько скудна, жизнь они ведут настолько жалкую, что положение скотины может показаться гораздо лучшим! Ведь у скотины и труд не везде таков, и пища ненамного хуже, и ей она даже больше подходит; в то же время у скотины нет никакого страха за будущее. А людей ныне измучивает напрасный, бесполезный труд и убивает мысль о нищете в старости, оттого что ежедневно им платят меньше, чем может хватить на день, и у них не скапливается, не остается ничего лишнего, чтобы можно было отложить на старость. Разве справедливо и благодарно такое государство, которое расточает столь великие дары так называемым высокородным, золотых дел мастерам и прочим такого рода бездельникам или же льстецам, изобретателям пустых наслаждений?! Оно нисколько не заботится о земледельцах, угольщиках, работниках, возницах и ремесленниках, без которых не существовало бы вообще никакого государства. Злоупотребив их трудом в расцвете их жизни, в годы, когда они отягощены болезнью и терпят во всем нужду, забывают их бессонные ночи, не помнят ни о каких их благодеяниях и в высшей степени неблагодарно расплачиваются с ними самой жалкой смертью. Еще хуже то, что богатые из дневного заработка бедных некоторую сумму вымогают не только личным обманом, но и с помощью государственных законов;390 таким образом, если прежде казалось несправедливым давать очень низкое вознаграждение за очень высокие заслуги перед государством, то теперь все извратили и, наконец, издав закон, объявили это справедливым. Читатель, Поэтому, когда я внимательно наблюдал и размышлял обо всех обрати внима- государствах, которые процветают и поньше, честное слово, не всгре- ние на эти Т]ЛЛ я ничего, кроме некоего заговора богатых391, под предлогом и под ^060" именем государства думающих о своих выгодах. Они припоминают и измышляют все пути и способы, чтобы, во-первых, не боясь потери, суметь удержать то, что они сами накопили пагубными ухищрениями, а потом — для того, чтобы откупить для себя труд всех бедг ных людей и воспользоваться им, заплатив за него как можно дешевле. Эти затеи стали уже законом, как только богатые от имени госу-
Утопил 105 дарства, а значит и от имени бедных, постановили однажды, что их нужно соблюдать. И эти очень плохие люди со своей ненасытной жадностью поделили между собой все то, чего хватило бы на всех! Сколь далеко им, однако же, до счастья государства утопийцев! Совсем уничтожив само употребление денег, утопийцы избавились и от алчности. Какое множество бед отсекли они, какую жатву преступлений вырвали они с корнем! Ибо кому не известно, что с уничтожением денег отомрут обманы, кражи, грабежи, раздоры, возмущения, тяжбы, распри, убийства, предательство, отравления, каждодневно наказывая которые люди скорее мстят за них, чем их обуздывают; к тому же одновременно с деньгами погибнут страх, тревога, заботы, тяготы, бессонные ночи. Даже сама бедность, которой одной только, казалось, и нужны деньги, после полного уничтожения денег тут же сама исчезнет. Это станет яснее, если ты представишь себе какой-нибудь бесплодный и неурожайный год, в который умерло от голода уже много тысяч людей; я открыто заявляю, что если бы в конце этого голода перерыли амбары богатых людей, то в них нашли бы так много хлеба, что, распределив его среди тех, кто погиб от бедности и болезни, никто бы вообще не почувствовал этой скупости неба и земли. Так легко было бы добыть себе пищу, если бы не блаженные эти деньги, которые, по общему мнению, были славно придуманы, чтобы открыть доступ к пропитанию, а они-то теперь и преграждают нам путь к пропитанию. Не сомневаюсь, что это чувствуют даже богатые; они хорошо знают, насколько лучше такое положение, когда нет нужды ни в чем необходимом, чем то, когда есть много лишнего; насколько лучше вырваться из многочисленных бедствий, чем оказаться заложником великого богатства! У меня нет никакого сомнения в том, что весь мир с легкостью давно бы уже перенял законы утопийского государства как по причине собственной выгоды, так и под влиянием Христа-Спасителя (который по великой мудрости Своей не мог не знать, что лучше всего, а по благости Своей не мог присоветовать того, о чем знал, что оно — не лучше всего); но противится этому одно чудище, правитель и наставник всякой погибели — гордыня392. Она Удивительное измеряет счастье не своими удачами, а чужими неудачами. Она даже высказывание не пожелала бы стать богиней, если бы не осталось никаких убогих, над которыми можно было бы ей властвовать и глумиться, только бы ее собственное счастье сияло при сравнении с их убожеством, только бы, выставив свои богатства, мучила она их и усиливала их бедность. Эта Авернская змея393 обвивает сердца смертных, чтобы не стремились они к лучшему пути жизни, и, словно рыба-прилипала, задерживает их и мешает им. Оттого что гордыня укрепилась в людях слишком глубоко и не-
106 Томас Mop возможно ее легко вырвать, я рад, что хотя бы утопийцам досталось государство такого вида, который я охотно пожелал бы всем; они нашли такие жизненные устои, положили их в основу государства не только весьма счастливо, но и, насколько это может предугадать человеческое предвидение, навсегда. Ведь они у себя вместе с прочими пороками выкорчевали корни честолюбия и партий, над ними не висит никакой опасности пострадать от домашнего разлада, от которого только и погибли исключительно хорошо защищенные богатства многих городов. Когда же дома сохраняются полное согласие и крепкие устои, зависть всех соседних правителей не может потрясти такую державу или поколебать ее (они давно уже не раз пытались это сделать, но всегда бывали отбиты). Когда Рафаэль это рассказал, мне представилось, что немало из того, что у этого народа установлено обычаями и законами, кажется весьма нелепым; не только способ ведения войны, их обряды и верования, а сверх того и другие их установления, а также, самое главное, то, в чем главнейшая основа всего устройства, — разумеется, общая жизнь и пища, отсутствие какого бы то ни было обращения денег. Одно это полностью уничтожает любую знатность394, великолепие395, блеск, величие, которые, по общему мнению, составляют истинное достоинство и украшение государства. Однако я знал, что Рафаэль утомлен рассказом, и я не был достаточно уверен в том, что он сумеет стерпеть рассуждения, противоположные его суждениям, особенно потому, что я вспомнил, как он порицал людей за то, что они боятся, как бы не подумали, что они недостаточно умны, в случае, если они не найдут чего-нибудь смешного в чужих мыслях; поэтому, похвалив установления утопийцев и его речь, взяв Рафаэля за руку, я повел его в дом ужинать, сказав, однако же, перед этим, что у нас еще будет время глубоко поразмыслить об этих делах и поговорить с ним подробнее. О, если бы это когда-нибудь произошло! Меж тем я, например, могу согласиться не со всем, что говорил человек, вообще-то, бесспорно, в высшей степени просвещенный и опытный в делах человеческих. Впрочем, я охотно признаю, что в государстве утопийцев есть очень много такого, чего нашим странам я скорее мог бы пожелать, нежели надеюсь396, что это произойдет. Конец второй книги пополуденной беседы Рафаэля Гитлодея о законах и установлениях острова Утопия, известного до сих пор немногим, в передаче мужа славнейшего и просвещеннейшего господина Томаса Мора, лондонского гражданина и шерифа КОНЕЦ
Изображение острова Утопии. Из 1-го издания «Утопии», Лувен, 1516 г.
Титульный лист базельского издания «Утопии», 1518 г. Гравюра Ганса Гольбейна
Общий вид острова Утопия. Из базельского издания, 1518 г. Первая страница текста « Утопии» с изображением действующих лиц диалога. Из Базельского издания, 1518 г.
Утопийский алфавит. Страница из базельского издания Иоганна Фробена, 1518 г.
Портрет Эразма Роттердалккого, май 1517 г. Художник Квинтен Массейс
Портрет Петра Эгидия, май 1517 г. Художник Квинтен Массейс
Гийом Бюде, 1536 г. Художник Жан Клуе
Семья Томаса Мора, 1527 г. Рисунок Ганса Голъбейна Джон Мор-старший. Отец Томаса Мора Рисунок Ганса Голъоейна
Джон Мор. Сын Томаса Мора Рисунок Ганса Гольбейна Маргарита Ропер. Старшая дочь Томаса Мора Рисунок Ганса Гольбейна
Портрет Алисы Мор, второй жены Томаса Мора Художник Ганс Голъбейн
Портрет архиепископа Кентерберийского Уильяма Уорхема Художник Ганс Гольбейн
Титульный лист издания «Эпиграмм» Томаса Мора, напечатанного в Базеле, в типографии Иоганна Фробена в марте 1518 г. Гравюра на дереве Ганса Гольбейна
Джон Колет Рисунок Ганса Гольбейна
Виллибалъд Пиркгеймер Рисунок А. Дюрера
Беат Ренан Гравюра XVI в.
Титульный лист издания «Эпиграмм» Томаса Мора, напечатанного в Базеле, в типографии Иоганна Фробена в декабре 1518 г.
Ганс Гольбейн-младшш. Автопортрет
Портрет Генриха VIII Художник Ганс Гольбейн
Дополнения МОР ЭРАЗМУ ШЛЕТ БОЛЬШОЙ ПРИВЕТ Я тебе уже давно послал «Нигдею»397 и очень хочу, чтобы ее издали скоро и хорошо, а также чтобы снабдили ее благожелательным и возвышенным похвальным словом. Было бы хорошо, если бы написали его не только многие ученые, но и люди, прославившиеся на государственном поприще398. Причиной этому главным образом один человек399 (об имени его я умолчу, но, полагаю, оно тебе известно). Не знаю, почему его огорчает (догадайся об этом сам), что книга будет издана до того, как пройдет девять лет400. Позаботься и подумай, чтобы вышло мне на пользу. Кроме того, мне очень хочется узнать, показал ли ты книгу Тунсталлу или по крайней мере пересказал ли ты ему ее (полагаю, ты так и сделал). Это было бы лучше. Ибо тогда книга ему вдвойне понравится: во-первых, потому что в твоем изложении она покажется стройнее той, которую я написал, во-вторых, потому что ты избавишь его от труда прочитать ее. Прощай. (Лондон, 20 сентября, 1516 г.) ТОМАС МОР ГОСПОДИНУ ЭРАЗМУ ШЛЕТ ПРИВЕТ Я отвечаю тебе с опозданием, мой Эразм, потому что хотел написать тебе что- нибудь точное о коне, которого должен достать тебе Урсвик401. Пока я этого не могу сделать, оттого что он по каким-то своим делам уехал из города и еще не воротился. Когда приедет — мы ждем его на днях, — я тщательно все разузнаю. Не сомневаюсь, что нашему Эгидию уже уплатили деньги, отданные мне на хранение. Я получил из Антверпена письмо от своего поверенного, и он пишет, что немедленно их уплатит. Письма из Базеля, которые ты когда-то прислал мне для прочтения, я не мог поручить этому посыльному; я пошлю их в ближайшее время, как только найдется человек, которого я смогу нагрузить большим свертком. Бедилл402 передал мне письмо базельского епископа к кентерберийскому, а также и ответ архиепископа. Оба написаны собственноручно, однако чересчур собственноручно, потому что так в них все перечеркнуто и запачкано, что прочесть их может лишь тот, кто написал; не знаю, впрочем, сможет ли даже он. Наши с тобой пись-
126 Томас Мор ма, в которых мы уговариваем Латимера403 пожить месяц-другой у Роффенса, пришли с опозданием, и он уже решил ехать в Оксоний. Никак не удается его убедить, чтобы он на время отложил эту поездку. Философы такого рода тебе знакомы — собственные их законы и уложения для них неизменны; я думаю, они находят удовольствие в твердости. Латимеру очень нравится твой перевод Нового Завета, однако он полагает, что в нем ты более точен, чем этого ему хотелось бы. Он недоволен, что ты оставил слово «суббота» и другие слова, которые ты не осмелился заменить или счел, что менять их не надобно. Он не пропустил решительно ни одного слова, непривычного для латинского уха. Я похвалил его суждение, насколько дозволяли это еврейские обычаи и традиция. Я убедил его (по крайней мере желал это сделать) отметить те слова, которые, по его мнению, надобно перевести иначе, и отослать их тебе вместе со своим суждением. Я думаю, он это сделает. Знаю, что тебе будет весьма приятно такое его усердие. Однако, дражайший Эразм, есть у нас и такие люди, которые сговорились прочитать твои сочинения без столь доброго намерения. Их ужасный замысел меня тревожит. Поэтому лучше бы не спешил ты издавать еще раз то, что уже издал, хотя поздно теперь советовать; одно только по дружбе своей и от тревоги за тебя предлагаю, об одном прошу и заклинаю: быстро все еще раз перечти и исправь, оставив как можно меньше поводов для их нападок. Потому что эти проницательнейшие мужи тщательным образом выследят все, что им встретится, и ухватятся за это с радостью и жадностью. Ты говоришь, кто они? Я, конечно, боюсь их назвать, чтобы не пал ты духом от страха перед столь могущественными врагами. Главный из них, кого я знаю, — теолог-францисканец404, которого ты почтительно упомянул в издании Иеронима. Сговорившись со знатнейшими мужами своего ордена и одного с ним теста, замыслил он разоблачить твои ошибки, если сможет их найти. Сделать это ему будет легче и проще, оттого что они уговорились разделить друг с другом твои сочинения и тщательно разобрать каждое в отдельности, ничего, конечно, в них не поняв. Вот видишь, какая неприятность нависла над тобой! Необходимо тебе об этом подумать и подготовить войско, сообразуясь с величиной опасности. Впрочем, Эразм, решили они это на каком-то ночном сборище в сильном подпитии. На другой день, думаю я, проспавшись дома, забыли они, полагаю, о своем намерении и запамятовали постановления, начертанные вином, отступили от задуманного и от чтения перешли снова к сбору подаяний, решив, что это для них гораздо более прибыльное занятие. Стоящее дело — поглядеть, как нравятся всем «Письма темных людей»!405 Ученым — в шутку, неученым — всерьез. Когда мы смеемся, они думают, что это только из-за стиля; не защищая стиль, они говорят, что все искупает весомость суждений и что в ножны грубой работы вложен здесь прекрасный меч. О, если бы у этой книжечки было иное название! Глупые люди, разумеется, сто лет не разглядели бы носа, длиннее носорожьего. Я рад, что нашу «Нигдею» одобряет мой Петр. Если нравится она таким людям, то понравится и мне. Очень хочется знать, одобряют ли ее Тунсталл, Буслидий и
Утопия 127 ваш канцлер? Я и не надеялся, что они одобрят. Они так счастливы тем, что принадлежат в своих государствах к высшему сословию! Разве только могло их прельстить то, что в нашем государстве мужи столь великой учености и добродетели, разумеется, стали бы правителями... Кем бы ни были они в своих государствах (а они, конечно, великие люди), там, однако, есть много мошенников, равным им по своей влиятельности и весу. Чтоб не сказать — превосходящих их в этом. Я не думаю, что на таких людей могло подействовать, что в Нигдее не будет у них большого числа подданных и подчиненных — как ньгае цари назьгоают народ, положение которого в действительности хуже, чем у рабов. Ведь гораздо почетнее управлять свободными людьми; полагаю, что эти благородные мужи не столь завистливы, чтобы желать зла другим, когда им самим хорошо. Поэтому я надеюсь, что и они одобрят наше сочинение. Я этого очень хочу. Если удачливость их собственной судьбы укрепила в них совершенно противоположное мнение, то мне вполне хватит того, что на моей стороне — твой голос. По- моему, мы двое — это уже целая толпа406. Потому что, мне кажется, с тобою я могу быть счастлив, живя в любом уединении. Прощай, сладчайший Эразм, светоч глаз моих! Я добился более благожелательных писем от Маруффо407. Мне казалось, что это проще и разумнее, чем снова тревожить по этому поводу епископа. Пусть даже он и охотно слушает все, что имеет к тебе отношение. Я хотел бы, однако, от него большего. Из Лондона, на рассвете, поспешно, в канун праздника Всех Святых. (Лондон, 31 октября 1516 г.) КУТБЕРТУ ТУНСТАЛЛУ Несмотря на то что все письма, которые я от тебя, достопочтеннейший муж, получаю, весьма мне приятны, самым приятным было то, которое ты написал мне недавно. В нем, кроме похвал за красноречивость и дружбу, которыми изобиловали и прочие твои письма, содержалась особая благодарность за мою «Республику» — о, если бы эти строки были столь же правдивы, сколь они мне приятны! Я просил нашего друга Эразма при встрече изложить тебе дело, но запретил ему заставлять тебя читать книгу. Не потому, что я не хотел, чтобы ты ее читал (ничего не желал бы я сильнее), но потому, что помню твое премудрое решение не брать в руки ни одного нового автора до тех пор, пока ты не насытишься чтением древних. Если измерять это извлеченной тобой пользой, то ты уже все превзошел, если же — любовью, то ей никогда не будет конца. Поэтому я боялся, что если не смогли тебя привлечь к себе выдающиеся сочинения многих других авторов, то никогда ты по своей воле не снизойдешь до моих пустяков. Конечно, ты и не сделал бы этого, если бы не побуждала тебя любовь ко мне более, чем тот предмет, о котором говорится в книге. За то, что ты столь тщательно прочитал «Утопию», то есть за то, что затратил ты столько труда ради нашей дружбы, я тебе очень благодарен; не менее благодарен я и за то, что сочинение тебе понравилось.
128 Томас Мор Это я также приписываю дружбе, потому что она заменила в тебе цензорову суровость. Хотя, возможно, я просто не в состоянии высказать, сколь радует меня твоя высокая оценка. Ибо я убеждаю себя в том, что ты говоришь то, что думаешь, так как ты чрезвычайно далек от всякого притворства, и я знаю, что я слишком ничтожен, чтобы ты стал мне льстить, но в то же время слишком люблю тебя, чтобы ты стал надо мною потешаться. Поэтому, если ты действительно увидел правду, то меня чрезвычайно радует твое суждение; если же при чтении тебя ослепило расположение ко мне, то не менее радует меня твоя любовь: она, должно быть, и впрямь очень сильна, раз смогла повлиять на мнение самого Тунсталла. (Лондон, ноябрь 1516 г.) МОР ЭРАЗМУ ШЛЕТ БОЛЬШОЙ ПРИВЕТ О коне твоем я с Урсвиком договорился. Он сказал, что до сих пор нет такого, какой, он считает, тебе подойдет, однако же если он не пошлет его тебе прежде, то, конечно, отправит в ближайший рыночный день. Недавно я отослал тебе договор Маруффо с более щедрыми условиями, как он утверждает. Потому что я лично не сумел прочитать. Да и наш Лили408 тоже, хотя он и хорошо разумеет по-итальянски. Деньги, которые ты оставил у меня, находятся уже у нашего Эги- дия: возвратился мой поверенный и сказал, что уже уплатил. Пальсграв — наш общий друг409, который, как ты знаешь, в высшей степени нам с тобою предан, едет в Лувен, собираясь изучать законы и к тому же заниматься там, по своему обыкновению, благородными латинскими и греческими науками. Так как он узнал, что ты намерен там задержаться, то, несмотря на то что по причине своего давнего с тобою знакомства он может обо всем с тобою поговорить сам, он настоятельно меня просил, чтобы к твоему хорошему, как он полагает, отношению к нему добавил бы еще и я со своей стороны доброе о нем мнение (смотри-ка, люди думают, что я имею на тебя влияние! Клянусь Геркулесом, я горжусь этим, подобно тому, как иные хвастаются своим родством с царями). Я знаю, Эразм, что тебя не надобно долго просить помочь в занятиях мужу, склонному к наукам и при этом столь многообещающему, человеку столь великого усердия! Ведь тебе уже известно, сколь много он успел; кроме того, ведь он не только мой друг, но и твой, и поэтому — твой вдвойне, а ты уж давно как бы взял на себя обязанность проводить дни и ночи, помогая всем в их занятиях. В этом ты никому не отказываешь. И еще я хотел бы добавить, что прошу тебя быть к нашему Пальсграву пощедрее. Я отдал ему для передачи тебе все те письма от базельских друзей, они уже давно у меня хранились. Это удобно: никто вернее Пальсграва не передаст их, нечего и желать, чтобы кто-нибудь лучше его доставил так много столь долгожданных писем от людей, дорогих сердцу: писем, которых ты уж и не чаял получить. Однако я не велел ему тебе их отдавать, пока он не поговорит с тобой и ты не согласишься, что каждое из этих писем может быть для него рекомендательным.
Утопия 129 Слушаю я каждый день, и очень внимательно, о твоем сицилийском деле410 и молю Бога, чтобы оно удалось счастливо. От господина Тунсталла недавно я получил письмо, полное самых дружеских чувств. Мнение его о нашем государстве столь благоприятно, столь уважительно, что я готов умереть, ежели аттический талант411 осчастливил бы меня более! Ты и не знаешь, как я сейчас из-за этого ликую, как радуюсь, насколько сам себе кажусь выше! Все время у меня перед глазами, будто дали мне мои утопийцы постоянную власть, и я представляю даже, как шествую в таком замечательном венце из колосьев, обращая на себя внимание францисканским плащом, держа перед собою вместо скипетра связку колосьев41% а вокруг — замечательная свита из жителей Амаурота; торжественно иду я навстречу послам и правителям других народов, просто жалким по сравнению с нами: они глупо кичатся, разодетые, словно дети, увешаны женскими украшениями, опоясаны презренным золотом, смехотворно выряжены в пурпур, драгоценные каменья, бусы и безделушки. Конечно, не хотелось бы мне, чтобы ты или наш любезный Тунсталл думали обо мне, как о тех людях, которым удача меняет нрав. Если даже всевышние боги соблаговолили возвысить мое ничтожество до таких высот, с которыми, думаю я, не смогут сравниться никакие цари, то все равно не увидите вы никогда, что я забыл прежнее свое обыкновение, которое было у меня раньше, когда я был частным лицом. Поэтому, если не затруднит вас проделать долгий путь, приезжайте ко мне в Утопию; я же, конечно, устрою, чтобы все смертные, на которых распространяется милостивая наша власть, выказали вам столько уважения, сколько должны они выказывать тем, которые, как они понимают, особенно дороги их правителю. Я хотел бы продлить этот наисладчайший сон, но восходящая Аврора, увы, к сожалению, разогнала сон, лишила меня владычества и отправила на мою мельницу, то есть — к судебным делам. Одно, впрочем, меня утешает: я вижу, что и настоящие царства не намного долговечнее. Прощай, дражайший Эразм. (Около 4 декабря 1516 г.) УИЛЬЯМУ УОРХЕМУ413 Я полагал счастливой участь твоего Преосвященства и тогда, когда ты достойно исполнял обязанности канцлера, а ныне, после того как ты отказался от них и обрел драгоценнейший досуг, который даст тебе возможность жить для себя и для Бога, я считаю эту участь еще более счастливой. Досуг, я думаю, не только приятнее дел, но, по-моему, гораздо почетнее всех почестей. Потому что должностными лицами бывают многие люди, иногда даже весьма дурные. Но ты обладал высшей должностью, которая дает имеющему ее столько же власти и независимости, сколько она таит опасности наветов на того, кто ее оставляет. Ни один обыкновенный человек не пожелал бы оставить по своей воле должность, добиться которой твоему Преосвященству стоило большого труда; на это мог отважиться только человек беспорочный. 5 - 3647
130 Томас Мор Поэтому я не знаю, чем надобно мне больше восхищаться: скромностью, с которой ты пожелал оставить столь важную и достославную должность, величием, с которым ты смог ею пренебречь, или же беспорочностью, с которой ты не побоялся эту должность оставить. В первую очередь, однако, я прославляю тебя как наилучшего, наимудрейшего человека и восхищаюсь тобой. Невозможно высказать, сколь высока для меня твоя судьба, столь же редкостная, сколь и счастливая! Как я рад, что твое Преосвященство удалилось от мирских дел, от суеты судебных разбирательств и наслаждается теперь редчайшей славой почитаемого человека, который обладал высокой должностью и оставил ее! Как рад я видеть, что ты проводишь остаток жизни счастливо, в сознании исполненного долга, кротко и мирно посвятив себя наукам и философии. Сладость твоего положения делает его для меня, несчастного, день ото дня все более привлекательным. Ведь я не совершил ничего, достойного упоминания: незначительные дела легко подавляют слабые силы, и меня очень огорчает, что я так занят и не могу выбрать время, чтобы навестить твое Преосвященство или же написать и попросить у тебя прощения — мне и сейчас с трудом удалось написать эти строки. При сем я хотел бы попросить твою милость принять эту не слишком изящную книжечку; она скорее соскользнула с моего пера, чем я ее написал. Тем не менее мой друг из Антверпена, движимый любовью ко мне, решил, что она достойна издания, и позаботился о публикации. Хотя она недостойна ни звания твоего, ни опытности, ни учености, я осмелился ее тебе послать в надежде на ту доброжелательность, с которой ты обыкновенно относишься к благим человеческим устремлениям. Надеюсь также, что если это сочинение доставит тебе мало радости, то ты будешь снисходителен к автору. Прощай, высокий покровитель. (Лондон, январь 1517 г.) ПРИДВОРНОМУ Свою «Утопию» я решил посвятить одному кардиналу Уолси (если до меня, как известно, без моего ведома Петр414 не сорвал уже цвет добродетели). Хорошо бы мне и впрямь за кого-нибудь просватать «Утопию», а не хранить ее все время при себе безмужней, отдав в жертву на священный алтарь Весты. (Лондон, январь 1517 г.) АНТОНИО БОНВИЗИ415 То, что ты так высоко меня ценишь, происходит, я полагаю, более от чувства, чем от разума. Ведь если любовь очень глубока, то она помрачает рассудок. Это, как вижу, случилось и с тобой, раз тебе так по нраву пришлась наша «Утопия». Что касается меня, то я полагаю, эту книгу вполне можно было бы навсегда оставить на том самом острове. (Лондон, январь 1517 г.?)
Утопия 131 ТОМАС МОР ДРУГУ СВОЕМУ ПЕТРУ ЭГИДИЮ ШЛЕТ БОЛЬШОЙ ПРИВЕТ Мне было весьма приятно, дражайший Петр Эгидий, суждение одного наипроницательнейшего человека, который сказал о нашей «Утопии» такие две вещи: «Если все изложено правдиво, то я нахожу там кое-какие нелепости; если же это вымысел, то кое в чем мне надобно знать точное суждение Мора». Кем бы ни был этот человек (предполагаю, что он человек ученый, и вижу, что он друг), я ему, мой Петр, премного благодарен. Ибо столь искренним своим суждением он меня так обрадовал, как, не знаю, радовал ли меня кто-нибудь еще со времени издания этой книжечки. Ибо, во-первых, движимый вниманием то ли ко мне самому, то ли к моему сочинению, он прочел его целиком и, кажется, не соскучился от этой работы; и читал он не поверхностно и поспешно, как читают священники молитвы. Во всяком случае те, которые так поступают. Он читал понемногу и тщательно, дабы суметь взвесить частности. Затем, скупо сделав какие-то пометки, он объявляет, что все прочее он одобрил не случайно, а по размышлению. В конце концов теми словами, которыми он думал меня разбить, он меня так похвалил, как не сделали этого те, которые хвалили меня за мое усердие. Ибо легко увидеть, сколь высоко его мнение обо мне, раз он сожалеет о том, что оказался обманутым в своих надеждах, прочитав что-то, в чем не было достаточной точности. А я меж тем и не надеялся, что среди многого сумел издать по крайней мере хоть что-то, не совсем нелепое. Однако же если бы мне в свою очередь довелось говорить с ним столь же искренне, то я не вижу, почему он должен казаться себе столь зорким и тем, кого греки называют обладающим острым зрением^ по той причине, что ему удалось обнаружить некоторые нелепости в установлениях утопийцев или же нечто недостаточно подходящее в том, что я придумал. Почему он полагает, что до сих пор нигде в мире не было ничего нелепого или что никто из философов никогда не устраивал государство, правление или, наконец, частную жизнь так, чтобы кое-что из установленного не казалось бы предпочтительнее изменить? Здесь, если бы я не чтил освященную временем память о величайших людях, я бы, конечно, мог у каждого из них кое-что осудить, и все бы со мной, несомненно, согласились. Теперь, когда этот человек сомневается в том, существует Утопия или она вымышлена, мне уже надобно знать его точное мнение. Я не отрицаю, однако, что раз я решил писать о государстве и мне пришла на ум эта сказка, то, возможно, я не хотел отказаться от такого вымысла, который вводит в души людей правду легче всего, словно она смазана медом. Впрочем, действительно, мне надобно было себя ограничить: если я и собирался злоупотребить невежеством простого народа, то мог бы по крайней мере людям более ученым указать кое-какие приметы, чтобы им легче было проследить наш замысел. Если бы я сказал только, как зовут правителя, как называется река, город и остров, то получилось бы, что более просвещенные люди могли бы подумать, будто острова такого нигде нет, город исчез, в реке нет воды416, а у правителя нет 5*
132 Томас Мор народа; сделать это было бы нетрудно, и это было бы намного забавнее, чем то, что я в действительности сделал. Если бы не вынуждала меня верность истории, то я ведь не настолько глуп, чтобы по собственному своему желанию давать такие варварские, ничего не обозначающие названия, как «Утопия», «Анидр», «Амау- рот», «Адем». Как бы то ни было, мой Эгидий, я вижу, что некоторые люди столь осторожны, осмотрительны и умны, что они с трудом склоняются к тому, чтобы поверить в то, что мы с тобой, люди простые и доверчивые, тщательно записали рассказ Гитло- дея. Моя правдивость, равно как и верность изложения его рассказа, могут оказаться в опасности, и я рад, что о своем детище мне можно повторить слова Теренци- евой Мисиды417 о мальчике Гликерии. Она говорит: «Благодарю богов, что при родах было несколько свободных женщин». Это мне весьма подходит: ведь Рафаэль рассказывал не только нам с тобой; кроме нас, там были еще многие почтеннейшие и достойнейшие мужи. Не знаю, говорил ли он пространнее или о более важном, но, разумеется, они слышали не меньше и не менее важное, чем мы. Поэтому если недоверчивые люди так нам и не поверят, то пусть они идут к самому Гитлодею, ибо ведь он еще не умер. Я как раз слышал от каких-то людей, приехавших недавно из Лузитании, что в мартовские календы он был жив и здоров, как никогда прежде. Поэтому пусть они вызнают правду у него самого или же, если хотят, пусть вытянут ее из него вопросами. Мне важно, чтобы они поняли, что я обязан отвечать только за один свой труд, а не за чужую добросовестность. Привет тебе, дражайший Петр мой, любезнейший твоей супруге и милой крестнице. Моя супруга желает всем вам долгих лет. (Август 1517 г.) БЕАТ РЕНАН418 ВИЛИБАЛЬДУ ПИРКХЕЙМЕРУ419, СОВЕТНИКУ ИМПЕРАТОРА МАКСИМИЛИАНА И СЕНАТОРУ НЮРНБЕРГСКОМУ, ШЛЕТ ПРИВЕТ ...Впрочем, подобно тому как эти забавы420 Мора обнаруживают его дарование и небывалую ученость, так из «Утопии» совершеннейшим образом станет ясной бесспорная точность его суждения о политике. Об этом я упомяну вскользь, оттого что ее в своем превосходном предисловии, как и подобало, восхвалил обстоятельнейший в своей учености Бюде — этот несравненный жрец высочайшей просвещенности, замечательное и к тому же единственное украшение Галлии. В «Утопии» есть такие установления, которых нельзя сыскать ни у Платона, ни у Аристотеля, ни в Пандектах вашего Юстиниана421. И научает она, может быть, менее философски, чем те, однако более христиански. Хотя (послушай-ка ради муз славную историю), когда недавно собрались несколько почтенных мужей, зашла речь об «Утопии», я пустился ее хвалить, а один толстяк сказал, что Мор заслуживает благодарности не более, чем какой-нибудь писарь, который всего лишь отмечает в канцелярии мнения других людей, как говорится, соприсутствует
Утопия 133 при этом, наподобие оруженосца, не имея никакого своего суждения. То, что говорит Мор, известно со слов Гитлодея; Мор же только все записал. Поэтому он достоин похвалы только лишь за то, что так ловко все пересказал. И не было недостатка в тех, которые согласились с мнением этого человека, признав, что он совершенно прав. Разве тебе не понравилось это сочинение Мора, пленившее столь многих людей, к тому же теологов, и не обыкновенных, а тех, кого чтут многие? Из Базеля, за семь дней до мартовских календ 1518 года. ТОМАС МОР ДОСТОЧТИМЫМ ОТЦАМ, КАНЦЛЕРУ, ПРОКТОРАМ422 И ОСТАЛЬНЫМ ЧЛЕНАМ СОВЕТА УНИВЕРСИТЕТА В ОКСОНИИ423 ШЛЕТ БОЛЬШОЙ ПРИВЕТ Я не совсем был уверен, просвещеннейшие мужи, можно ли мне писать вам о том, к чему я сейчас пришел. Не уверен не только из соображений стиля, хотя мне и совестно выступать перед столь красноречивыми мужами, но более всего из страха, как бы моя речь не показалась чрезмерно дерзкой: человечек невеликого разума, еще меньшей опытности, учености ниже средней, возомнил о себе и отважился давать вам какие-то советы! Тем более на ученом поприще, где любой из вас столь просвещен и мудр, что может научить много тысяч людей. Действительно, досточтимые отцы, поначалу ваша отменная мудрость весьма меня пугала, но после глубокого размышления она же меня, напротив, и ободрила. Я подумал, что только глупые, чванливые и невежественные люди не желают никого слушать, потому что, чем человек мудрее, чем он ученее, тем менее он в себе уверен, тем менее пренебрегает чужим советом. Меня также очень воодушевило и то, что от справедливых судей, а вы прежде всего таковы и есть, никогда никому не было вреда, даже если оказалось, что советчик был недостаточно дальновиден; ведь и не слишком благоразумный совет всегда достоин похвалы и благодарности, если только он добр и чистосердечен. Наконец, когда я думаю, что все те немногие познания, которые с Божией помощью я получил, надлежит мне отдать вашей Академии, где я начинал учиться, то мне кажется, что мой долг и любовь к вам требуют от меня не молчать о том, что, по моему мнению, полезно было бы вам услышать. Поэтому вся опасность только в том, как бы из-за моего письма не стали говорить о моей самоуверенности; но я думаю, что многие смогли бы осудить мое молчание как неблагодарность. И я предпочел, чтобы все говорили о моей дерзости тому, чтобы хоть кто-нибудь упрекнул меня за неблагодарность; особенно по отношению к вашему университету, честь которого я обязан защищать. Тем более что такого дела, по-моему, не было уже много лет, и если вас заботит честь и благо университета, то оно заслуживает с вашей стороны самого пристального внимания. Слушайте, что это за дело424. Когда я недавно был в Лондоне, то весьма много слышал о том, что в вашей Академии некоторые наставники по причине своей ненависти к греческому язы-
134 Томас Мор ку и от ложной увлеченности другими занятиями, вернее же, я думаю, от бесстыдного желания шутить и забавляться, сговорились между собой называть друг друга троянцами. Один из них (говорят, он старше других, но не умнее их) присвоил себе имя Приама, второй — Гектора, третий — Париса, остальные — еще какие-то имена древних троянцев. Прочие с той же самой целью пошутить и позабавиться образовали как бы партию, враждебную грекам, и высмеивают тех, кто усердно занимается греческим языком. Говорят, дело дошло до того, что если кто-нибудь хоть немного знает греческий язык, то на него показывают пальцем, и ни дома, ни на людях ему нет покоя от насмешек и шуток этих самых троянцев. Ни над чем они так не потешаются, как над благородными науками. Кажется, этим новым троянцам весьма подходит старая пословица: фригийцы умнеют поздно. Когда я много раз слышал об этом рассказы многих людей, то, хотя никто и не одобрял этого, мне было чрезвычайно горестно, что у вас есть такие наставники, которые тратят свой досуг на подобный вздор и мешают благородным устремлениям других. Однако, так как я всегда полагал, что нельзя ожидать, что среди такого количества людей все будут умными, честными и скромными, то решил поначалу оставить это дело без внимания425. Но вот, сопровождая сюда, в Абингдон, непобедимейшего короля, я снова услыхал, что этот вздор стал превращаться в настоящее безумие. Один из этих самых троянцев — не знаю, кто именно, — думает, что он умен; покровители, извиняющие его, считают, что он весельчак и насмешник, но те, которые понимают, что он делает, говорят, что он безумец. Так вот он во время Святого поста при большом стечении народа болтал много всяческого вздора не только против греческого и латинского языков, но даже — весьма свободно — против всех свободных искусств426. Само собой разумеется, такую глупую проповедь нельзя произносить с толком: и он не разъяснил целиком ни одной главы из Писания (как это делали в старину), ни одного самого краткого изречения из Писания (как это стало принято делать недавно), но выбрал взамен этого какие-то английские бабьи присказки. Не сомневаюсь, что его потешная проповедь весьма смутила тех, кто пришел ее послушать; потому что я видел, сколь недовольны были все те, кто слышал хоть какие-то рассказы об этом. Каждый, в ком есть хоть искра христианского чувства, будет оплакивать падение величия священного долга проповедника, ведущего людей ко Христу! Ныне более всего вредят Ему те, на ком более всего лежит обязанность соблюдать достоинство своего долга. Можно ли измыслить большее поношение проповеднического долга, чем если тот, кто называет себя проповедником, в наиболее священное время года, при большом стечении народа, в храме Божием, на высочайшей кафедре, как на троне Христовом, в виду Священного тела Христова обращает проповедь сорокадневного поста в вакханальное шутовство! Представляю, какой вид был у его слушателей, пришедших в надежде услышать духовную мудрость, когда он перед ними кривлялся, смеялся и хохотал, будто обезьяна! Люди с благочестивой надеждой ждали живого слова, а, уйдя, вспомнили, что не услышали
Утопия 135 ничего, кроме нападок на науки, не увидели ничего, кроме шутовства проповедника и поношения проповеднического долга. Если бы какой-нибудь добрый человек, прожив долго вдали от мира, в уединении, выйдя вдруг из него, стал бы говорить словами этого проповедника, что для обретения жизни небесной надобны бдения, молитвы и посты, а все прочее — вздор, что занятия науками — это груз, наподобие оков, что крестьянам и невеждам легче добраться до неба, то такую его речь, пожалуй, можно было бы кое-как стерпеть: ведь и глупость заслуживает снисхождения. Слушатели, оценив его благочестие, великодушно простили бы ему добродетельное и набожное невежество. Однако ныне люди видят, как в самой Академии, куда и приходяг-то лишь ради изучения наук, на кафедру для проповеди поднимается человек в мантии, с мехом на плечах и открыто насмехается буквально надо всеми науками, тут любой поймет, что это делается от слепой злобы и чванливой зависти. Многие даже удивляются, как этому человеку пришло в голову, почему он решил, что ему надобно говорить о латинском языке, в котором он сам смыслит мало, или о свободных искусствах, в которых он смыслит еще меньше, или же о греческом языке, в котором он вовсе-то знает всего ничего. При таком изобилии знаний он вполне мог бы говорить о семи смертных грехах427, они были бы для него хорошим подспорьем, здесь он каждого сумел бы уверить, что он отнюдь не невежда. Хотя, по правде, отчего, как не от лени, предпочитает этот проповедник отвергать то, чего он не знает, а не изучать это? Не от зависти ли он публично позорит тех, кто знает то, что он унижает? Ведь сам он учился мало по причине вялости или недостатка ума. Наконец, он не желает ценить никаких знаний, кроме тех, которыми, по своему ложному убеждению, он сам владеет. По невежеству своему он требует за это больше славы, чем скромному человеку дают знания. Разве это не высшая гордыня? Что касается светских наук, то, хотя никто и не отрицает, что спасение возможно не только без них, но и вообще без каких бы то ни было наук, однако, несомненно, ученость, и даже светская, как он ее называет, приближает душу к добродетели428. Как бы то ни было, ни у кого нет сомнения, что науки — это главная и единственная вещь, из-за которой столько народа приезжает в Оксоний. Простой, непросвещенной добродетели может прекрасно обучить своих детей любая добрая женщина дома. И потом, не всякий, кто к вам приезжает, принимается сначала за изучение теологии; следует изучать также и законы. Надобно понимать и дела человеческие: это для теолога весьма полезно, без этого, пожалуй, проповедник сумеет говорить хорошо только перед такими же, как он; простым людям его речи будут непонятны. Я не знаю, откуда можно полнее узнать о делах человеческих, чем из сочинений поэтов, ораторов и историков. Есть, правда, такие люди, которые прежде изучают природу, видя в этом изучении как бы путь, по которому перейдут они потом к созерцанию высшего; они почитают царицу небесную, обобрав египтянок429, к теологии они идут через философию и свободные искусства, которые этот проповедник проклинал как светские науки. Он объявил, что надобно изучать только одну теологию. Я, однако, не
136 Томас Мор вижу, как он собирается это делать без знания еврейского языка, греческого или же латыни. Разве только этот молодец убедил себя в достаточности того, что написано по-английски? Или, может быть, он думает, что вся теология вообще заключается в тех «вопросах», о которых теперь постоянно рассуждают? Для изучения этих вопросов, я согласен, достаточно и небольших знаний латинского языка. Я решительно отвергаю, что безграничную властительницу неба — теологию можно так ограничить430. Она живет и пребывает не только в Священном Писании. Разве не странствовала она по всем келиям древнейших и святейших отцов? Я говорю об Августине, Иерониме431, Амвросии432, Киприане433, Хрисосгоме434, Григории435, Василии436 и других. О них теперь говорят с презрением, однако они изложили самое главное, и на них основывалось изучение теологии со времен Христовых в течение более тысячи лет до того времени, как придумали эти изворотливые «вопросики»437, одними которыми теперь почти только и перебрасываются. Всякий хвастается, что он понимает сочинения отцов церкви и без надлежащего знания языка, на котором они писали. Неученый долго прохвастается, пока ученые ему поверят. И если этот оратор приукрашивает свой вздор тем, что он проклинает не светские науки, а чрезмерное стремление к ним, то я не вижу в этом стремлении такого греха, чтобы его надобно было осуждать публично и спасать народ, словно он рискует рухнуть в прЪпасгь. Я не слыхал, чтобы очень многие чрезмерно углублялись в науки. Продвинувшись в них, люди останавливаются на полпути. Впрочем, легко себе представить, сколь далек был этот добряк от умеренности: всех, кто стремится изучать греческий язык, он называл еретиками, их учителей он называл величайшими бесами, тех, кто их слушал, называл бесенятами — скромнее и, как ему казалось, забавнее. Вот с таким натиском, более того, с такой яростью этот святой муж заклеймил именем беса человека, о котором всем известно, что бесу не поздоровилось бы, если бы этот человек был проповедником438. Хотя тот и не назвал его по имени, однако столь открыто указал на него, что все поняли и то, кого он отметил, и глупость того, кто так его отметил. Я не столь безумен, просвещеннейшие мужи, чтобы защищать перед вами греческое наследие, польза которого, как я прекрасно понимаю вас, при вашей мудрости, конечно, известна и ясна. Ибо кто не знает, что всеми достижениями в теологии и почти во всех прочих свободных искусствах мы обязаны грекам, которые либо открыли все самое лучшее, либо обстоятельнейшим образом передали нам открытое другими. Ибо, что касается философии, то, за исключением Цицерона и Сенеки, римляне писали по-гречески или же переводили с греческого языка. Я не говорю о том, что Новый Завет почти целиком был написан по-гречески; не говорю о том, что древнейшие и самые знающие толкователи Священного Писания были греки или те, которые писали по-гречески. Вероятно, со мною согласятся все просвещенные люди, что, хотя многое уже было переведено с греческого давно, а теперь переведено еще лучше, однако на латинском языке нет и половины сочинений греков и, сколь ни хороши переводы, лучше и надежней до
Утопия 137 сей поры читать по-гречески. Из-за этого все древние доктора Римской церкви — Иероним, Августин, Беда439, а также многие другие ревностно изучали греческий язык. Несмотря на то что многие книги были уже переведены, они читали их обычно по-гречески в отличие от многих людей нашего времени, считающих себя просвещенными. Отцы церкви не только сами изучали греческий язык, но и советовали так же поступать потомкам, особенно тем, которые желают стать теологами. Поэтому, как я уже сказал, не мое дело защищать перед вами при вашей мудрости занятия греческим языком, но мой долг обратить ваше внимание на то, что в Академии никому не следует разрешать нападать на изучение греческого языка ни публично, ни в частной болтовне: ведь католическая церковь твердо постановила, что этот язык надлежит изучать в каждом университете. Вы прекрасно знаете, что те из вас, которые ревностно изучали греческий язык, были не так уж глупы; некоторые из них принадлежат к тем людям, молва об учености которых снискала вашему университету истинную славу не только в нашем королевстве, но и за его пределами. Кроме того, вы видите все увеличивающееся число случаев, когда Оксонию было полезно присутствие людей, записавшихся только ради греческого языка, а на деле занимающихся всеми науками. Будет странно, если их пылкая любовь к вам не остынет, когда они узнают, как насмехаются у вас над этим благочестивым делом. Особенно при том, что в Кантабригии440, который вы привыкли всегда затмевать, даже те, которые не учат греческого языка, движимые общей любовью к своему университету, достойнейшим образом вносят деньги для оплаты того, кто ведет занятия греческим языком. Это, повторяю я, вы знаете; люди, у которых умишко поострее моего, могли бы рассказать вам еще многое иное. Мне же надобно не советовать, как следует вам поступать, а всего лишь напомнить, что говорят и думают другие. Вы гораздо лучше меня знаете, что если эти нечестивые группировки не подавить с самого начала, то прилипчивая зараза распространится на многих людей и худшая часть сможет поглотить лучшую. Будет так, что вам, добрым и мудрым, вынуждены будут протянуть руку помощи другие. Я, действительно, полагаю, что всякого, кто когда-либо учился в Академии, ее состояние касается столь же близко, сколь и вас, пребывающих в ней сейчас. Нет сомнения в том, что досточтимый отец во Христе, епископ Кентерберий- ский441, ваш примас и канцлер университета, не останется в стороне от этого дела как ради клира, так и ради вас, потому что он прекрасно понимает, сколь важно, чтобы не погибло просвещение. А оно погибнет, если Академия будет страдать от споров, если глупцам и ленивцам будет разрешено повсеместно безнаказанно насмехаться над благородными искусствами. А что досточтимый отец во Христе, отец кардинал Уолси442, покровитель наук и просвещеннейший епископ? Неужели он будет терпеливо сносить то, что у вас безнаказанно потешаются над благородными искусствами, а также изучением языков, и не посчитает лучшим направить жало своей учености, добродетели и влияния на этих полузнаек и хулителей?
138 Томас Мор Наконец, то, что касается нашего христианнейшего правителя: разве не одаривает его величество все благородные искусства такой любовью, какой не было ни у одного правителя! Он мудр и просвещен более всех когда-либо живших правителей! Нет сомнения, что он никогда не потерпит, чтобы стараниями злых и ленивых людей изучение благородных искусств пришло в упадок именно там, где знаменитейшие предки правителя основали знаменитейший университет, старейший из тех, откуда вышли многие весьма просвещенные люди, способные прославить не одну только Академию, но и всю церковь! В нем существует много коллегий, у которых есть постоянные стипендии для поддержания студентов. В этом отношении с нашей Академией нельзя сравнить или сопоставить ни одну Академию даже за пределами нашего королевства. У всех этих коллегий одно и то же намерение, у всех стипендий одна цель — служить тому, чтобы как можно большее число людей, свободных от заботы о пропитании, изучали благородные искусства. Я нисколько не сомневаюсь, что при вашей учености вы легко изыщете способ покончить с этими раздорами и утихомирить вздорные группировки, а также позаботитесь о том, чтобы все благородные науки не только были избавлены от насмешек и поношения, но и пользовались почетом и уважением. Эти ваши усилия весьма помогут благородным занятиям у вас в университете, и трудно выразить, сколь велико будет расположение к вам со стороны просвещеннейшего нашего правителя и означенных досточтимых отцов во Христе. Меня же, который при своей огромной любви к вам считал своим долгом обо всем этом вам написать, вы, конечно, чрезвычайно к себе этим привяжете. Вы знаете о моей постоянной готовности быть полезным всем и каждому из вас. Да сохранит Господь в целости прославленную вашу Академию и да поможет Он всем благородным наукам и добродетели цвести все более и более. Из Абингдона за четыре дня до апрельских календ. Томас Мор. (Абингдон, 29 марта 1518 г.?) УИЛЬЯМУ ГОНЕЛЛЮ443 Я получил, дорогой Гонелль, твое письмо; оно такое же, как и всегда, то есть чрезвычайно изящное и полное любви. В этом письме я увидел твою преданность моим детям, из него же я узнал и о твоей заботе о них. Каждый из них мне премного нравится, но более всего меня радует, что Елизавета и без матери выказывает скромность своего нрава, хотя обыкновенно и при живой матери не всякая девица это делает. Скажи ей, что мне это милее всякой учености. Потому что всем королевским сокровищам я предпочитаю ученость, соединенную с добродетелью. Если отказаться от честности, то слава научная окажется не чем иным, как весьма известным и всем заметным бесславием. Особенно это касается женщин. Оттого что просвещение среди женщин — дело новое и многие охотно увидят в нем упрек мужской лени, приписывая науке то, что на самом деле есть недостаток
Утопия 139 характера, полагая, что из-за пороков ученых людей собственное их невежество сойдет за добродетель. И, напротив, если женщина (я хотел бы этого для всех своих дочерей и надеюсь, что с твоей помощью они этого достигнут) к своим замечательным душевным достоинствам добавит скромные познания в науках, то, я полагаю, она обретет истинного блага более, чем если бы овладела она богатством Креза и красотой Елены. Не по той причине, что ученость принесет ей славу (хотя ученость и сопровождает добродетель, как тень сопровождает тело), но по той причине, что награда за мудрость прочнее той, которая может исчезнуть вместе с богатством или погибнуть вместе с красотой, потому что такая награда зависит от действительного знания, а не от людской молвы, глупее и пагубнее которой ничего нет на свете. И подобно тому как честному человеку свойственно избегать бесславия, так полагаться на славу достойно человека не только заносчивого, но и смешного и жалкого. Ведь душа неизбежно будет неспокойна, если в зависимости от чужого мнения ей придется все время колебаться между радостью и печалью. Среди всех замечательных благодеяний, которые приносит людям ученость, клянусь Гераклом, лучше всего то, что, усердно занимаясь науками, мы думаем не о хвалах за это, а о пользе. Это рассказали нам, конечно, весьма ученые люди, особенно философы — наставники человеческой жизни, хотя некоторые употребляют ученость, наравне с прочими хорошими вещами, во зло и охотятся за одной лишь пустой славой да повсеместной известностью. Дорогой Гонелль, я много пишу о том, что не надобно стремиться к славе, так как ты в своем письме сказал, что не следует унижать глубокий и в то же время возвышенный характер Маргариты. В этом я совершенно с тобой, мой Гонелль, согласен. Но мне кажется, не сомневаюсь, что и тебе тоже: благородные свойства души унижает тот, кто приучает восхищаться пустым и низким. Напротив, всякий, кто зовет к достоинству и к истинному добру, ободряет их; это делает всякий, кто, размышляя о высоком, с презрением взирает на тени добра, которые почти все смертные, не ведая об истине, жадно ловят взамен истинного добра. Поэтому полагаю, дражайший Гонелль, нам надобно идти по этому пути. Я часто просил не только тебя — потому что знаю, что из-за твоей исключительной преданности моей семье ты сделаешь это по собственной своей воле, — просил не только свою жену, которую побуждает к этому много раз доказанная, поистине материнская любовь, но просто всех своих друзей я просил, чтобы они постоянно предостерегали моих детей избегать пропастей гордыни и высокомерия и побуждали вступить на путь скромности и не соблазняться видом золота, не вздыхать по поводу того, что у них нет чего-то, чем они по ошибке восхищаются у других, не гордиться от приобретения внешнего блеска и не страдать от потери его, не пренебрегать красотой, данной от природы, и не усиливать ее ухищрениями искусства, считать, что среди всех благ добродетель стоит на первом месте, а ученость — на втором. Прежде всего их надобно выучить благочестию по отношению к Богу, милосердию — по отношению ко всем людям, а по отношению к самим себе — скромности и христианскому смирению. В таком случае Бог их вознаградит, и в ожидании этого смерть им не будет страшна; кроме того, обладая подлинной радостью, они не станут чваниться от пустых людских похвал или падать духом от злословия. Вот
140 Томас Мор что такое, по моему мнению, истинные и подлинные плоды учености; я думаю, ими обладают не все просвещенные люди; но те, которые посвятили себя им с таким намерением, я полагаю, легко справятся со всем и достигнут совершенства. Я не думаю, что для жатвы важно, кто сеял: мужчина или женщина. И тех и других, если называются они людьми, по самой их природе от животных отличает разум. И те и другие, говорю я, одинаково способны овладеть науками, которые развивают разум; если сеять семена добрых наставлений, то вырастут и плоды, подобно тому как это бывает на пашне. Если женщины по собственной их природе плохи и скорее способны породить чертополох, чем какой-нибудь иной плод (на этом основании многие удерживают женщин от занятий науками), то я, напротив, считаю, что тогда надобно с еще большим усердием развивать их ум благородными науками и занятиями, дабы трудом исправить этот природный недостаток. Так считали и древние мужи — люди не только в высшей степени мудрые, но и добродетельные. Не говоря об остальных, Иероним и Августин не только увещевали знатнейших матрон и благороднейших девиц, чтобы они занимались науками, но и, чтобы облегчить им это, даже старательно разъясняли им темный смысл Писания, писали нежным девушкам письма, полные столь великой учености, что в наше время старые люди, называющие себя докторами богословия, едва в состоянии хорошенько прочитать их и еще менее того понять. Будь добр, просвещеннейший Гонелль, позаботься, чтобы мои дочурки изучили эти сочинения святых мужей. Из них они лучше всего узнают, как надобно наметить цель своих занятий, и поймут, что плод их трудов состоит в свидетель- ствовании Божием и в чистой совести. Так и получится, что обретут они мир и покой, не будет их волновать хвала льстецов, не подействуют на них укусы невежественных насмешников над науками. Но я уже слышу, как ты кричишь мне, что хоть эти наставления и правильны, но из-за нежного своего возраста мои дочери не в состоянии их уразуметь! Где и когда ты сыщешь какого-нибудь преуспевшего в науках человека преклонного возраста, дух которого был бы настолько тверд и стоек, чтобы нисколько не щекотал его зуд славы?! Я думаю, мой Гонелль, чем труднее избавиться от чумы гордыни, тем более, считаю я, надобно этого добиваться, тем важнее каждому готовиться к этому с младенчества. Это неизбежное зло столь прилипчиво к нашим сердцам, оттого что оно присуще нам почти с рождения, его прививают к детским податливым душонкам с колыбели, его поддерживают учителя, родители вскармливают его и доводят до совершенства. Потому что никто ничему, даже доброму, не выучивает без приказания ждать в награду похвалы, ждать платы за добродетель. Поэтому в течение долгого времени, привыкнув к тому, что похвал становится все больше, люди наконец доходят до того, что они стараются нравиться все большему числу, то есть худшим, и стыдятся быть хорошими. Чтобы отогнать эту чуму подальше от моих детей, и ты, мой Гонелль, и мать, и все прочие друзья должны трубить, долбить, до хрипоты говорить, что хвастовство презренно и от него надобно избавиться, что нет ничего выше той смиренной скромности, которую столько раз восхвалял Христос. Мудрое милосердие подтвердит, что лучше учить добродетели, чем упрекать в пороках, лучше давать наставления любить ее, чем уговари-
Утопия 141 вать ненавидеть их. Для этого нет ничего более подходящего, чем чтение древних отцов церкви. Мои дети понимают, что те не могли на них гневаться, и если они почитают их за святость, то на них непременно весьма подействуют их наставления. Если ты кроме Саллюстия почитаешь что-нибудь в этом роде Маргарите и Елизавете, которые, кажется, более зрелы, чем Джон и Цецилия, ты премного этим обяжешь и меня, и их, без того весьма тебе преданных. Кроме этого, моих детей, которые дороги мне по закону природы, вдвойне дороги из-за их просвещенности и добродетельности, ты сделаешь для меня втройне более дорогими, так приумножив их ученость и доброту. Прощай. При дворе, в канун Пятидесятницы. (22 мая 1518 г.) ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ СЛАВНЕЙШЕМУ РЫЦАРЮ УЛЬРИХУ ГУТТЕНУ444 ШЛЕТ ПРИВЕТ Поверь мне, славнейший Гуттен: в твоей столь сильной любви к дарованию Мора, в том, что ты, как бы сказать, пропадаешь от него, восхищаясь, конечно, его сочинениями, с которыми, как ты верно пишешь, ничто не может сравниться ни по учености, но по изяществу, ты одного мнения со многими. И Мор отвечает тебе тем же. Ибо его так радует дух твоих сочинений, что я сам тебе готов завидовать. Это именно и есть та наиболее приятная Платонова мудрость, которая пробуждает в смертных гораздо более пылкую любовь, чем сколь угодно замечательная красота тела. Ее, конечно, нельзя увидеть обычным глазом, но ведь и у души есть свои глаза. Как подходят здесь верные слова греков: «любовь у людей порождается зрением». Бывает иногда, что с помощью этих глаз люди, которым не случалось никогда ни разговаривать, ни видеть друг друга, объединяются самой горячей приязнью. И подобно тому как часто бывает, что по неведомым причинам разным людям нравится разное по виду, так, кажется, существует и некое молчаливое сродство характеров, из-за которого одни характеры нас весьма радуют, а другие — вовсе нет. Впрочем, что касается твоего требования нарисовать тебе, словно на полотне, наиболее верный портрет Мора, то мне хотелось бы это сделать с тем же совершенством, с какой силой ты этого желаешь! Ведь и мне в это время будет чрезвычайно приятно представить себе мысленно самого милого из моих друзей. Но, во- первых, не всякий может разглядеть все дарования Мора. Затем, я не знаю, дозволит ли он любому художнику рисовать себя. Потому что я не думаю, что изобразить Мора легче, чем Александра Великого445 или Ахилла;446 не думаю также, что они более, чем он, были достойны бессмертия. Для такой картины нужна рука просто какого-нибудь Апеллеса447, а я боюсь, как бы не оказаться мне более похожим на Фульвия и Рутубу448, чем на Апеллеса.
142 Томас Мор Попробую, однако, скорее обрисовать тебе этого человека, чем изобразить его полностью, насколько смогу я это сделать по наблюдениям или по памяти из-за долгого и тесного с ним приятельства. Если когда-нибудь случится, что сведет вас вместе какое-нибудь посольство, ты поймешь, сколь неподходящего художника ты для этого выбрал; я просто опасаюсь, не станешь ли ты меня обвинять в зависти или же в слепоте по причине того, что из столь многих достоинств увидел я по незрячести своей столь немногие или же не захотел о них упомянуть от зависти. Чтобы начать с того, в чем Мор тебе вовсе не знаком: ростом и с виду он невысок, однако нельзя сказать, что он низкий; сложение столь соразмерное, что лучшего нечего и желать. Кожа у него белая, лицо скорее яркое, чем бледное, хотя и безо всякой красноты, разве только вспыхнет очень тонкий румянец. Волосы темно-золотистые или, если хочешь, золотисто-темные; борода негустая, глаза серо- голубые с какими-то крапинками: это обыкновенно означает весьма счастливый характер. Британцы даже считают такие глаза красивыми, хотя у нас больше любят черные. Британцы говорят, что глаза такого цвета более других свидетельствуют об отсутствии пороков. Лицо Мора отвечает характеру, всегда выражая милую и дружескую приветливость, и нередко готово улыбнуться. Сказать по правде, Мор более склонен к веселости, чем к важности и представительности, хотя он очень далек от всякого вздора и шутовства. Правое плечо кажется немного ниже левого, особенно когда он ходит: это у него не от природы, а от привычки; от нее обычно очень много подобных вещей у нас зависит. В остальном его телосложение без недостатков. Только руки грубоваты, но это заметно лишь, если сравнивать их с видом всего прочего. Всем, что касается попечения о теле, он с детских лет весьма пренебрегал настолько, что ничуть не заботился о том, о чем, как учит Овидий, единственно только и надобно заботиться мужчинам. О внешности, какая была у него в юности, можно догадаться и теперь по соломе:449 хотя я-то сам познакомился с ним, когда ему было не более двадцати трех лет, а сейчас ему едва перешло за сорок. Здоровье у Мора скорее удовлетворительное, чем крепкое, однако его достаточно для любых трудов, приличествующих уважаемому человеку, гражданину. Болезней у него нет никаких, кроме разве самых незначительных. Можно надеяться, что он проживет долго, как и его отец, весьма старый, однако удивительно бодрый и свежий. Никого я до сих пор не видел, кто был бы менее его привередлив в выборе пищи. Вплоть до юношеского возраста он любил пить воду, это у него отцовская привычка. Правда, при этом, чтобы никому не было неприятно, он обманывал друзей тем, что пил из оловянной чаши пиво, да и то разбавленное водой, а нередко — чистую воду. Оттого что в Британии существует обычай передавать друг другу одну и ту же чашу, иногда надобно было Мору краем рта пригубить вина, чтобы не казалось, что ему оно вообще отвратительно, и чтобы в то же время привыкнуть к тому, что общепринято. Говяжье мясо, соленую рыбу, грубого помола хорошо заквашенный хлеб он ест охотнее, чем ту пищу, которой обычно лакомятся; хотя в иных случаях он нисколько не отвращается от всего, что доставляет удовольствие и не вредит телу. Всегда любил он больше молочные блюда и плоды, растущие на деревьях; яйца он считал лакомством.
Утопия 143 Голос не громкий, но и не очень тихий, а такой, который легко услышать; безо всякой певучести и мягкости, голос человека, говорящего просто; кажется, он от природы неспособен к пению, хотя и весьма любит музыку всякого рода. Речь у него удивительно ясная и четкая, нисколько не быстрая и не запинающаяся. Ему нравится простой образ жизни, он не носит ни шелка, ни пурпура, ни золотых цепей, если только нет резона их надеть. Удивительно, сколь пренебрегает он церемониями, которые обычно среди людей считаются признаком обходительности. Ни от кого он их не требует, и сам бесстрашно не соблюдает их ни на собраниях, ни на пирах; однако очень хорошо их знает, если захочет их соблюдать. Но он полагает, что проводить добрую половину времени в такого рода нелепостях — дело женское и недостойное мужчин. От двора и от близости к правителям некогда он был довольно далек, потому что ему всегда была особенно ненавистна тирания, а равноправие, напротив, чрезвычайно приятно. Едва ли сыщешь ты какой-нибудь двор, который окажется настолько скромным, что не будет в избытке ни большого шума, ни тщеславия, ни лицемерия, ни роскоши, двор, который окажется чужд всему, что есть в тирании любого вида. Вот и ко двору Генриха VIII Мора можно было привлечь только с большим трудом; несмотря на то что нечего и желать правителя учтивее и скромнее, чем этот. По природе своей Мор весьма стремится к свободе и досугу; однако сколь охотно пользуется он досугом, когда ему таковой выпадает, столь трудно найти человека выносливее и терпеливее его всякий раз, когда этого требует дело. Кажется, он рожден и создан для дружбы, будучи самым искренним и настойчивым ее поборником. И не боится он множества друзей, которого не одобряет Гесиод450. Никому не отказывает в узах дружбы. Нисколько не привередлив в выборе, в высшей степени предупредителен в поддержании дружбы, постоянен в стремлении сохранить ее. Если случайно попадется какой-нибудь человек, которого невозможно излечить от пороков, такого при случае он отсылает, постепенно прекращая дружбу, но не обрывая ее внезапно. Близость и разговоры с теми, кого он находит искренними и подходящими к его характеру, так его радуют, что, кажется, он полагает в этом главное жизненное удовольствие. Ибо игру в мяч, кости, карты и прочие забавы, в которых люди обыкновенно коротают лишнее время, он вообще отвергает. Более того, насколько небрежен он в собственных делах, настолько же нельзя сыскать человека, усерднее его заботящегося о делах друзей. Чего же больше? Если надобен кому-нибудь совершенный образец истинной дружбы, то не найти ему никого лучше Мора. В совместной жизни он столь редкостно радушен, нрав его столь любезен, что нет такого угрюмого человека, которого он не смог бы развеселить, нет такого опасного дела, неприятность которого он не смог бы устранить. Уже с детства ему так нравились шутки, что казалось, будто он для них рожден, однако никогда не доходил он в них до шутовства и никогда не любил язвительности. В юности он писал небольшие комедии и играл в них. Всякое острое слово, если даже оно было направлено против него, он, однако, любил. До такой степени его радует удачное и выразительное остроумие. Поэтому в юности шутил он эпиграммами, и особенно
144 Томас Мор нравился ему Лукиан; ведь это он был виновником того, что я написал «Похвалу глупости», это он заставил верблюда прыгать451. Ни в одном из человеческих дел, которые ему встречаются, он не упускает ничего забавного, даже в самых серьезных. Если он имеет дело с учеными и разумными людьми, его радует их ум; если — с неучами и глупцами, то наслаждается их глупостью. Не избегает он и дураков, с удивительным умением прилаживаясь ко всякому нраву. С женщинами, и даже со своей женой, он почти только шутит да острит. Можно сказать, что это какой-то второй Демокрит452, или, скорее, философ-пифагореец, который беззаботно прогуливается по рынку, созерцает суету продающих и покупающих. Никого менее его не заботит -мнение толпы, и никто ближе него не стоит к здравому смыслу. Особенное удовольствие доставляет ему наблюдать вид, разум и чувства различных животных. Поэтому у него дома есть птицы чуть ли не всякого рода, а также вообще разные редкие животные, вроде обезьяны, лисицы, хорька, ласки и им подобных. К тому же, если попадается ему где-нибудь что-нибудь иноземное или достойное наблюдения, он обычно с жадностью это покупает. И это заполняет весь его дом, так что пришедшему к нему всегда есть на чем остановить взор. И как только замечал он, что других это радует, так снова и сам получал удовольствие. Пока дозволял ему возраст, не отказывался он от девичьей любви, однако в пределах пристойности, и более наслаждался такими, которые шли ему навстречу, чем теми, которых надобно было домогаться: он прельщался скорее душевной взаимностью, чем плотскою связью. Благородные науки он впитывал с ранних лет. Юношей взялся он за изучение греческого языка и философии. Однако отец его, в прочих отношениях человек разумный и почтенный, настолько не поддержал его затеи, что отказал ему в какой бы то ни было помощи. Он едва не лишил его наследства за то, что, казалось ему, сын отходит от занятий своего отца, который был знатоком британских законов. Хотя это дело отстоит от истинной учености далее всего, британцы считают людей, которые добились для себя в этом положения, самыми значительными и знаменитыми. И нет у них иного, более удобного пути, чтобы добиться влиятельности и славы. Действительно, этот вид занятий создал большую часть знати острова. Говорят, что никто не может достичь в этом совершенства, не попотев несколько лет. Поэтому, несмотря на то что ум юноши, рожденного для лучшего, справедливо от этого отвращался, Мор, однако, вкусив школьной учености, так в этом поднаторел, что люди, имеющие тяжбы, охотнее всего советовались с ним, и никто из тех, которые только этим и занимались, не имел более высокого дохода. Столь велика была сила и быстрота его ума. Немало труда затратил он, изучая тома отцов церкви. Почти юношей толковал он многочисленным слушателям книги Августина «О граде Божием»;453 старые люди и священники не стыдились получать познания о святынях у светского молодого человека и не раскаивались в этом. Меж тем всей душой отдавался он благочестию; бдением, постами, молитвами и другими подобными упражнениями подготавливал он себя к принятию духовного сана. В этом он разумел гораздо больше, чем очень многие, которые случайно
Утопил 145 отдаются столь высокому служению, нисколько прежде себя не испытав. И ничто не препятствовало ему выбрать такую жизнь, кроме того, что не мог он отбросить желания жениться. Поэтому он предпочел стать верным супругом, чем распутным священником. И в жены он взял совсем молодую девушку благородного происхождения, до той поры не образованную, так как жила она с родителями и сестрами в деревне. Это дало ему оолыпе возможности вылепить ее по своему нраву. Он позаботился о том, чтобы дать ей наставление в науках, и обучил играть на разных инструментах. Он почти уже сделал ее такой, с которой хотел провести всю жизнь, как унесла ее преждевременная смерть. Но она родила ему нескольких детей; из них до сих пор живы три дочери — Маргарита, Алоизия, Цецилия и один сын454 — Иоганн. Долгого безбрэтия Мор не выдержал, несмотря на советы отговаривающих его друзей. Через несколько месяцев после похорон жены взял он в супруги вдову, более заботясь о семье, чем об удовольствии, потому что она, как он сам обычно шутил, не была ни красивой, ни молодой, но была деятельной и неутомимой матерью семейства. И живет он с ней в ладу и согласии, как с молодой и самой что ни на есть красивой. Едва ли какой-нибудь муж властью своей и суровостью добивался от своей жены такого послушания, какого добивался от нее Мор ласками и шутками. И чего только он не добьется, если добился, чтобы женщина, которая уже начала стареть, в которой не было никакой душевной кротости, с величайшим прилежанием выучилась наконец играть на цитре, лютне, монохорде и флейте, по желанию мужа исполняя для этого каждый день заданный урок! С подобной обходительностью управляет он всей семьей, в которой не бывает никаких трагедий, никаких ссор. Если же что-нибудь произойдет, тотчас он все успокоит и уладит. И никого никогда не отпускает от себя врагом, и сам никому не враг. Кажется, этому дому суждено счастье; каждый, кто в нем жил, поднялся до более высокого благополучия, никто никогда не опозорил cfcoero имени. Едва ли также ты найдешь кого-нибудь, кто смог бы так ужиться с матерью, как он уживается с мачехой, ибо отец его ввел в дом уже вторую. Обеих Мор любил не меньше, чем мать. Недавно тот привел в дом третью мачеху: Мор уверяет, что никогда не видел лучшей. К родителям, детям, сестрам своим он так привязан, что любовь его им не в тягость, и он никогда не забывает долга благочестия по отношению к ним. Грязного корыстолюбия в нем нет вовсе. Детям своим он выделил средства, которых, счгггает он, им достаточно; то, что осталось, щедро тратит. Хотя до сих пор он кормится своей профессией, никому не отказьшает он в дружеском и верном совете, оберегая чужую выгоду более, чем свою. Обычно он многих уговаривает помириться: оттого что это будет менее убыточно. Если он этого не добивается, то указывает способ, как вести тяжбу с наименьшими расходами: ведь у некоторых такой характер, что им нравится вести тяжбы. В городе Лондоне, где он родился, он был в течение нескольких лет стряпчим по гражданским делам. Эта должность весьма мало обременяет (оттого что заседают только лишь по четвергам до обеда) и считается очень почетной. Ни один
146 Томас Мор судья не закончил столько дел, ни один не вел их беспристрастнее, чем Мор. Многим он снижал сумму, которую, как заведено, обязаны платить тяжущиеся: до начала процесса истец, так же как и ответчик, вносит по три драхмы455, а больше этого брать с них нельзя. Этим своим правилом Мор снискал величайшую любовь сограждан. Он решил довольствоваться таким своим положением, оттого что оно было достаточно влиятельным и при этом не представляло никакого особенного риска. Раз-другой сгоняли его в посольство; оттого что вел он себя при этом чрезвычайно разумно, светлейший государь Генрих, восьмой по счету с этим именем, не успокоился, пока не притянул его к своему двору. Действительно, почему бы не сказать мне «притянул»? Никто никогда не стремился быть ближе ко двору, чем старался Мор избежать этого. Так как славнейший государь пожелал наполнить свой дом людьми просвещенными, влиятельными, разумными и безупречными, то среди многих других призвал он одним из первых Мора. И так он его приблизил, что вовсе от себя не отпускает. Если надобно говорить о серьезных делах, никого нет опытнее его; если надумает государь развлечься более легкими разговорами, нет собеседника веселее. В трудных делах часто требуется разумный и заслуживающий доверия судья. Мор решает эти дела так, что остаются довольны обе стороны. И никто, однако же, не добился, чтобы принял он от кого-либо подарок. Государства были бы счастливы, если бы правитель ставил во главе их должностных лиц, подобных Мору! И при этом не возникло в нем никакой надменности. Среди такой массы дел не забывает он своих старых приятелей и время от времени возвращается к любимым занятиям. Весь свой вес, все свое влияние, которым он пользуется у государева величества, обращает он на пользу государству и на пользу друзей. Он всегда всей душой стремился облагодетельствовать каждого человека и был весьма склонен к милосердию: теперь же, когда он больше в состоянии помочь, это еще сильнее проявляется. Одних он поддерживает деньгами, других оберегает своим влиянием, третьих продвигает благоприятными о них отзывами. Кому он не в состоянии ничем помочь, тем подсобляет советами. Никого никогда не отпустил от себя в печали. Можно сказать, что Мор — общий покровитель всех нуждающихся. Он полагает, что получил большую выгоду, если удалось ему поддержать какого-нибудь приниженного человека, спасти запутавшегося и попавшего в беду, вернуть в милость отстраненного. Никто охотнее его не оказывает благодеяний, никто менее его не попрекает ими. Никогда до сих пор не доводилось мне видеть никого, кто, обладая столь великим числом счастливейших достоинств, удерживался бы при этом от хвастовства — порок, который обыкновенно почти всегда сопутствует удачливости. Но возвращаюсь к памяти о тех занятиях, которые более всего сблизили меня с Мором и его со мной. В молодые годы он преимущественно упражнялся в стихотворстве, затем долгое время прилагал усилия к тому, чтобы усовершенствовать свою прозаическую речь, упражняясь во всевозможных стилях. Что надобно еще сказать, о чем стоило бы упомянуть? Особенно в письме к тебе, у которого всегда в руках его кни-
Утопия 147 ги? Очень любил он публичные выступления и выбирал главным образом спорные темы, оттого что они требуют наибольшей изощренности ума. Поэтому еще молодым принялся он за диалог, в котором защитил Платоново учение о необходимости общности во всем, даже в женах456. Он написал ответ на Лукианова «Тираноубийцу»: желал, чтобы я был противником его доводов, дабы лучше проверить, сколь преуспел он в сочинении такого рода. «Утопию» он издал с целью показать, как получается, что государство становится хуже; более всего, однако, он изобразил Британию, которую глубоко изучил и знал. Сначала на досуге он написал вторую книгу, вскоре, воспользовавшись случаем, присоединил к ней первую, написав ее сразу набело. Отсюда и некоторое несходство слога. Едва ли ты сыщешь кого-нибудь, кто бы лучше его говорил без подготовки: до такой степени прекрасный его язык подчиняется прекрасному уму. Ум живой и прыткий, память услужливая; словно все у него наготове: быстро и незамедлительно вставляет он то, что требует в это время дело. На диспутах нельзя себе представить никого изощреннее, часто он ставит в затруднительное положение виднейших теологов, сражаясь с ними на их же поприще. Иоанн Колет, муж острого и выдающегося ума, иногда в дружеской беседе говорит, что в Британии, пожалуй, есть один-единственный даровитый человек. Хотя на этом острове процветает много замечательных дарований. Мор — вернейший почитатель истинного благочестия, и он более всего чужд какого бы то ни было суеверия. В назначенные часы молится он Богу, но не потому, что так заведено, а от глубины сердца. С друзьями он говорит о будущей жизни так, что видно, сколь глубока его вера и надежда на будущее. Таков Мор даже при дворе. И после этого некоторые думают, что христиан можно сыскать только разве в монастырях. Таких людей разумнейший государь не только допускает в свой дом, в свои покои, но даже приглашает туда. И не только приглашает, но и заставляет прийти. Их он считает судьями и постоянными свидетелями своей жизни. Они — его советчики, его спутники. Среди них он гораздо охотнее проводит время, чем среди молодых людей, развращенных роскошью, среди продажных женщин, разряженных вельмож или порочных слуг. Одни из них зовут к непристойным удовольствиям, другие подстрекают к тирании, третьи измышляют новые способы разграбления народа. Если бы ты, Гуттен, жил при этом дворе, я твердо знаю, ты описал бы иной «двор» и отказался бы от дворонеприятия, хотя ты тоже живешь при таком правителе, безупречнее которого и желать нечего. У нас нет недостатка в людях, склонных к наиблагим делам, вроде Строммера и Каппа. Но какая это малость по сравнению с такими выдающимися мужами, как Маунтджой, Линакр, Пак, Колет, Строкслей, Латимер, Мор, Тунсталл, Клерк и другие им подобные! Когда называешь кого-нибудь из них, одновременно говоришь о целом мире добродетелей и наук. У меня, однако, есть не совсем обычная надежда, что Альберт — единственное украшение Германии в наше время — соберет в своем доме многих, подобных себе, и станет важным примером для остальных правителей, чтобы и каждый из них стремился у себя к тому же.
148 Томас Mop Теперь у тебя есть изображение, сделанное не самым лучшим художником с самого лучшего образца. Ты будешь менее им доволен, если доведется тебе узнать Мора ближе. Однако же при всем этом я боялся, как бы ты не стал укорять меня в том, что я плохо исполнил твою просьбу, и не стал бы все время упрекать за чрезмерную краткость моих писем. Хотя если мне, пишущему это письмо, оно не показалось слишком длинным, то я уверен, что и тебе при чтении не покажется оно растянутым. От этого оградит приятность нашего Мора. Будь здоров. Из Антверпена. 1519 год, за десять дней до августовских календ. ТОМАСУ РЕТГОЛЛЮ457, МУЖУ СЛАВНЕЙШЕМУ И УЧЕНЕЙШЕМУ, СЕКРЕТАРЮ КОРОЛЯ АНГЛИЙСКОГО, ТОМАС МОР ШЛЕТ БОЛЬШОЙ ПРИВЕТ Ученейший муж! Если и существовал когда-нибудь на свете тот, кто исполнил наставление Горация458 и соединил приятное с полезным, то, я думаю, прежде всего это был, конечно, Лукиан. Воздерживаясь от слишком суровых поучений философов и от слишком развязных шуток поэтов, он весьма правдиво и в то же время забавно повсеместно отмечает и высмеивает человеческие пороки. Он это делает так умно и так хорошо, что, хотя никто и не жалит сильнее его, все спокойно переносят его укусы. Несмотря на то что он всегда писал замечательно, мне кажется, что в тех трех диалогах, которые я отобрал из большого числа чрезвычайно забавных, он это делает особенно хорошо; их мне и захотелось перевести459, хотя, возможно, другие люди предпочли бы другие диалоги. Подобно тому, как не всем мила одна и та же девица, а каждому та, которую он предпочитает, и невозможно утверждать, что она лучше остальных, однако такой она ему кажется, — подобно этому среди остроумнейших диалогов Лукиана каждый человек предпочитает разные. Мне пришлись по нраву эти; однако, я надеюсь, не случайно и не мне одному. Итак, начну с самого короткого, который называется «Киник». Казалось бы, им можно было бы пренебречь по причине одной его краткости, но Гораций напоминал нам, что зачастую в малом теле скрываются огромные силы, да и сами мы знаем, что даже весьма маленькие жемчужины стоят дорого. В выборе этого диалога со мною полностью согласен божественный Иоанн Хрисостом — человек острейшего ума, почти что наиболее христианский изо всех ученых и, как я думаю, самый просвещенный изо всех христиан. Ему этот диалог нравился столь сильно, что добрую часть его он вставил в свою проповедь, в которой толковал Евангелие от Иоанна. И заслуженно. Ибо что может более понравиться серьезному человеку, особенно христианину, чем этот диалог, в котором защищается трудная жизнь киников, довольствующихся малым, и осуждается вялая, бессильная роскошь изнеженных людей? Ведь это сочинение прославляет простоту христианской жизни, умеренность, воздержанность и, наконец, тот тесный, узкий путь, который ведет к жизни вечной460.
Утопия 49 Далее — «Некромантия», ибо таков заголовок второго диалога. Назвав» œ слишком удачно, зато содержание весьма богато! С каким остроумием обличигся здесь обманы прорицателей, пустые измышления поэтов и невнятица философов в их спорах по любому поводу! Потом — «Любитель лжи» — диалог, который не без сократовской ирошш'эб этом свидетельствует само название) целиком посвящен осмеянию и облгшю страсти говорить неправду. Не знаю, впрочем, чего в этом диалоге больше изящества или же пользы. Меня не очень трогает, что, кажется, Лукиан хотел дошь- ся от людей, чтобы они не слишком верили в собственное бессмертие. Ашн здесь так же ошибается, как ошибались Демокрит, Лукреций461, Плиний462 и шо- гие другие. Какое мне дело до мыслей язычника о том, что входит в главак таинства христианского вероучения! Этот диалог, конечно, может быть нам ошен и может научить нас перестать верить обманам прорицателей, освободишь от суеверий, которые опутывают нас под видом религии, научить меньше беспсшъ- ся, меньше бояться всяких мрачных суеверных измышлений, о которых рассказывают с такой верой и убедительностью. Даже достойнейший человек, блаженнейший отец Августин463 — жесточайший враг лжецов — поверил какому-то :зро- ходимцу в правдивость истории о двух Спуринах, из которых один вернулся к жизни, а другой умер. Он говорил, что это было при нем, в его время, междтем как Лукиан, родившийся за много лет до Августина, высмеивает это, измевив в своем диалоге только лишь имена. Чего же удивляться, если те, которые поражают своими выдумками еаеже- ственных людей, полагают, будто они совершают великое дело, думают, что Христос пребудет с ними навечно, если их басня о каком-нибудь святом или трагедия о преисподней разжалобят или ужаснут какую-нибудь старушонку, безумшили трусиху. Поэтому они не оставляют в покое почти что ни одного мученш ни одной девственницы, чтобы не добавить какой-нибудь еще большей лжи в свои рассказы об их жизни. Они делают это, разумеется, благочестиво. В пропиом случае было бы опасно, что самой истины недостаточно и ее надобно подкрошпъ вымыслом. Они не боятся запятнать вымыслами ту религию, которую усдави- ла сама Истина и пожелала сохранять ее только в истине. Они не понимают, что басни такого рода чрезвычайно опасны. Действительно, как свидетельству об этом отец Августин464, там, где чувствуется примесь лжи, там воздействие истины колеблется и становится меньше. Поэтому я часто подозреваю, что большую часть басен такого рода сочиняют ловкие бездельники и еретики, получая удовольствие от беспечной доверчивости простаков, а не мудрых людей; торгуя выдранными рассказами, они подрывают веру в истинно христианские истории, их смыслы часто так сильно похожи на рассказы из Священного Писания, будто тда самым говорят, что их придумали для забавы. Поэтому, несомненно, надикит верить тому, что преподносит нам богодухновенное Писание. Прочее же. что примыкает к учению Христову, как к мерилу Критолая465, следует прини» осторожно, поразмыслив над этим, или даже отвергать, если мы хотим иэбаигься от пустой доверчивости и суеверного страха. Но о чем это я? Письмо мое уже вышло длиннее книги, а я меж тем erne не
150 Томас Мор сказал ни слова о твоих достоинствах, которые у другого на моем месте, вероятно, стали бы единственным содержанием письма. И его никто не заподозрил бы в лести, потому что для этого достаточно твоей выдающейся учености и глубокой мудрости, не говоря уже о прочих твоих добродетелях. Это подтверждает и твое участие во многих посольствах, и столь счастливо проведенные трудные переговоры. А исключительная твоя честность и благородство! Если бы не были они повсеместно известны, то никогда не пожелал бы мудрейший праветгель466 сделать тебя своим секретарем. Однако твоя замечательная скромность — против прославлений: ты любишь досгохвально поступать, но не любишь об этом слушать. Поэтому, щадя твою стыдливость, я прошу тебя об одном: прими с благосклонностью эти первые плоды моего изучения греческого языка и дозволь им быть доказательством моей любви и моего долга по отношению к тебе. Я осмелился посвятить их тебе с великим упованием на то, что если и есть у меня какие-нибудь ошибки, то никто лучше тебя не заметит их, однако ум твой по природе таков, что никто охотнее тебя мне их и не простит. Будь здоров. (Лондон, 1506 г.)
ЭПИГРАММЫ Е£ЧЙ
Беат Ренан шлет привет вилибальду пиркгеймеру, советнику кесаря максимилиана и нюренбергскому сенатору Мне кажется, что будет поистине прекрасно, славнейший Вилибальд, если я именно тебе представлю эпиграммы Томаса Мора, этого украшения Британии, которые недавно прислал мне наш Эразм Роттердамский, ибо во многих отношениях у вас много общего. Вы оба сведущи в вопросах права, оба искусны как в латыни, так и в греческом, вы оба, не только занимаясь общественной деятельностью в своем государстве, но и вследствие редкостного умения исполнять сложные дела, а также благоразумия в подаче советов, в наивысшей степени любезны своим повелителям, — он могущественнейшему Генриху, королю британцев, ты — священнейшему кесарю Максимилиану. Зачем же упоминать о богатствах, которыми вы оба в изобилии обладаете, — ведь ни один из вас не нуждается в том, чтобы говорилось об отличиях, даваемых, как считают, богатствами, более того, вы оба при таких богатствах обладаете дарованием подавать примеры благородства и доброты. Впрочем, вам обоим и отцы достались не менее расположенные к наукам, чем прославленные сенаторской фамилией. И так как сходство и равенство — это источник дружбы, я счел наиболее подходящим представить тебе это творение Мора, чтобы ты с любовью последовал за ним с его многими размерами, из которых ты еще сильнее постигнешь и полюбишь богатство эпиграммы. Прибавь сюда, что никому не могли быть с большим правом посланы эти прелестнейшие забавы, как тому, кто некогда, как говорят, имел обыкновение выступать на этом поприще. Ибо если бы только кто- то узнал, что за превосходная вещь ученая эпиграмма, кто бы он ни был сам, он испытал бы свой талант в этом роде занятий. Но ведь эпиграмма — и это тебе известно — должна отличаться остроумием, соединенным с краткостью, должна быть изящной и без промедления завершаться восклицаниями, которые греки именуют ènupcûvfiLiaTa1. Действительно, все подобные дарования в превосходном изобилии можно найти в этих моровских эпиграммах, в особенности в тех, которые он написал сам: ведь в прочих, переведенных с греческого, заслуга их изобретения достается древним. Однако он также достоин не менее высокой хвалы, чем пишущий, должным образом переводя с чужого языка: труд переводящего часто поистине велик, ибо тот, кто пишет, свободен и вольно предается сочинению;
154 Томас Мор тот же, кто переводит, принужден то и дело иметь в виду другое, — а именно то, что он избрал для перевода. Ведь как часто бывает, что в этом случае ум трудится гораздо более тяжко, чем тогда, когда он создает что-либо собственное. И в том, и в этом Мор поистине удивителен: ведь он в высшей степени изысканно сочиняет и счастливейшим образом переводит. Как прекрасно струятся его стихи! Как все в нем непринужденно! Как все это легко! Он ничуть не тяжел, нисколько не шероховат, совсем не темен. Он ясен, певуч, он истый латинянин. Далее, он так умеряет все какой-то необычайно приятной жизнерадостностью, что я никогда не видел ничего привлекательней. Можно подумать, что Музы вдохнули в него все, уго касается шуток, изящества, тонкого вкуса. Как изысканно подшучивает он над Сабином, считающим чужими своих собственных детей! Как остроумно высмеивает он Лала, который так тщеславно жаждал казаться галлом! Однако его остроты отнюдь не язвительны, но доброжелательны, милы, дружелюбны и скорее какие угодно, но только не исполнены горечи. Конечно, он шутит, но везде без злословия; он осмеивает, но без оскорбления. (Точно так же, как Сир у Теренция2, остроумно восхваляя Демею, говорит: «Ты столь велик и не что иное, как сама мудрость», так и о Море можно сказать, что он столь велик и не что иное, как сама шутка3.) Теперь-то среди эпиграмматистов Италия прежде всего восхищается Понтаном4 и Маруллом5, но пусть я погибну, если в нем не столько же естественности, а пользы больше. Пожалуй, исключением будет лишь тот, кто решит, что для него нет большей радости, когда Марулл славословит свою Неэру6 и многократно, являя некоего Гераклита7, говорит туманно8 или когда Иовий Понтан передает нам непристойности древних эпиграмматистов, рассудочнее которых нет ничего, как нет ничего более недостойного для чтения порядочного человека, — я уже не говорю — христианина. Конечно, их большим желанием было подражать античности. Чтобы не осквернить ее, они так воздерживались от всего христианского, как некогда Помпоний Лет9, человек благоговейно римский, избегал греческого, чтобы не осквернить непорочность языка римлян. Впрочем, как эти шутки Мора являют талант и блистательную эрудицию, так несомненно строгое суждение, которое он высказывает о государственном устройстве, с необычайной полнотой засверкает в «Утопии». Об этом я упомяну мимоходом, так как достовернейший в своей учености Будей10, сей несравненный глава наилучшей просвещенности и замечательное, более того, единственное украшение Галлии, как и подобало, превознес ее похвалой в превосходном предисловии. Этот род сочинений имеет такие принципы, которых не найти ни у Платона, ни у Аристотеля или даже в «Пандектах» вашего Юстиниана. И поучает он, пожалуй, менее философски, чем они, но зато более христиански. Однако (послушай ради Муз милую историю), когда недавно в некоем собрании нескольких суровых мужей была упомянута «Утопия» и я почтил ее хвалами, некий тучный муж возразил;что не следует быть признательным Мору более, чем какому-нибудь писцу-актуарию, который в заседании лишь записывает мысли других, присутствуя при сем (как говорят) на манер безгласной стражи; не высказывая сам своего мнения, он заимствует из уст Гитлодея все, что тот говорит, а Мором это только
Письмо Ренана Беата Вилибальду Пиркгеймеру 155 записано. Точно так же вообще не следует восхвалять Мора по имени, если не считать того, что он все это надлежащим образом пересказал. И не было недостатка в тех, кто высказал свое одобрение суждению этого человека, как чувствующего наиболее верно. Разве ты не принял бы с радостью эту изысканность Мора, пленившую таких людей, и не обычных, но уважаемых многими, и теологов? Наконец, если ты это также хочешь знать, Уильям Лили, товарищ Мора, вместе с которым он уже когда-то забавлялся, переводя греческие эпиграммы, озаглавленные именем «Прогимнасмат», это — британец, человек широкообразованный и не только знакомый с греческими авторами, но изучивший и обычаи этого народа, когда он несколько лет провел на острове Родосе; теперь он с большим успехом трудится в грамматической школе, которую Колет11 основал в Лондоне. Остается только сказать, что когда у тебя будет возможность среди государственных дел, которые ты деятельнейшим образом делишь между участием в посольствах и в управлении государством, возьми в руки эту книжку, прочитай ее и возлюби облик Мора, которого, как я полагаю, ты еще не видел, но уже ранее познал из его творений. Будь здоров, славнейший муж. [Дано] в Базеле за семь дней до календ Марта 1518 года.
Прогимнасмата 1. ЛУКИЛЛИЯ. НА СКРЯГУ Скряга Асклепиад, у себя увидавший мышонка, Молвил: «Что делаешь ты в доме, приятель, моем?» Тот же, с улыбкой приятной, сказал: «Не пугайся, приятель. Здесь я ищу не еды, но лишь приюта ищу». 2. ПАЛЛАДА. НА СКРЯГУ Ты по богатствам — богач, а по складу души — неимущий. Жалкий — богат для других и неимущ для себя. 3. ЛУКИАНА. О НЕВЕРНЫХ ВЛАДЕНИЯХ Ахеменида была я недавно, теперь я — Мениппа. От одного отойду вновь я к другому еще. Этот владеньем считает меня, тот считал меня тем же. Я же пашня ничья, если судьбы не считать. 4. НЕИЗВЕСТНОГО. О НЕУМЕРЕННОЙ РОСКОШИ Множество строить домов и кормить еще множество люда — Именно эта тропа прямо ведет к нищете. 5. ЛУКИАНА. ОБ УМЕРЕННОСТИ Смерть ожидает тебя, — так используй же часть достояний; Если ж еще поживешь, — значит, добро береги. Тот лишь мудрец, кто, как надо и то и другое обдумав, В должных пределах всегда будет расчетлив и щедр. 6. НЕИЗВЕСТНОГО. О ПРЕЗРЕНИИ К СУДЬБЕ Гавань обрел я уже. Вы, Судьба и Надежда, прощайте. С вами я кончил расчет, ныне ловите других.
Прогимнасмата 157 7. ПАЛЛАДА. О СМЕРТИ Наг я на землю пришел, и нагим же сойду я в могилу. Что ж мне напрасно потеть перед кончиной нагой? 8. НЕИЗВЕСТНОГО. ОБ ИЗЛИШЕСТВЕ Л СТРАСТИ Если бы кто-то спешил снизойти в подземное царство, — Путь ускоряют туда бани, любовь и вино. 9. ПАЛЛАДА. О ЛОЖНОМ ДРУГЕ Неодинаковый вред от того, кто твой недруг открытый, И от того, кто тебе ложно о дружбе твердит. Будучи настороже, я врага избегаю, но можно ль Мне и того избежать, кто говорит о любви? Самый отъявленный враг — это тот, кто считается другом И, вероломный, тебе тайным коварством вредит. 10. НЕИЗВЕСТНОГО. О СПАРТАНСКОМ ВОИНЕ Бросив оружье, бежит он, в свою возвращаясь отчизну. Сына в бегущем узнав, гневно спартанка глядит; Бот поднимает копье и, подняв, беглеца поражает И над убитым затем молвит мужские слова: «Выродок, Спартой рожденный, отправься же в Тартар немедля, Ибо собой запятнал род свой и родину ты». 11. АГАФИЯ. НА ХРОМОГО И ГЛУПОГО Разумом хром ты и на ногу хром; и во внешней природе Верные признаки есть внутренних качеств твоих. 12. НЕИЗВЕСТНОГО. ДИЛЕММА ФЕОФРАСТА, ПРИВЕДЕННАЯ У АВЛА ГЕЛЛИЯ вар. 1 Если б ты знанием мог избежать неизбежных страданий, — Знать наперед хорошо и о страданьях своих. Если ж возможности нет избежать того, что предвидишь, — Польза какая вперед знать о страданьях своих?
158 Томас Мор вар. 2 (ямбический триметр) Когда б ты знал вперед, что предстоит страдать, И мог бы не страдать, то благо — знать вперед. Но если знаешь ты, и все ж удел — страдать, Что пользы в знанье том? Ведь все равно — страдать. 13. ПАЛЛАДА. НА ДВУХ БРАТЬЕВ, РОЖДЕННЫХ И УМЕРШИХ В ОДИН ДЕНЬ Братьев могила скрывает в себе четырех, из которых Двух и родил, и сгубил день для обоих один. 14. НЕИЗВЕСТНОГО. О ПРЕВРАЩЕНИЯХ ЮПИТЕРА Леду, Данаю любя, Антиопу, Европу, Юпитер Лебедем, золотом был, был он Сатиром, быком. 15. НЕИЗВЕСТНОГО. НА САПФО Девять есть Муз, говорят, но бесспорное здесь заблужденье, Ибо с Лесбоса Сапфо Музой десятою чтут. 16. АГАФИЯ СХОЛАСТИКА. НА МЕДНУЮ СТАТУЮ САТИРА вар. 1 Статуя создана дивным искусством, стоит облеченный Или той медью Сатир, или Сатиром — она. вар. 2 Или Сатир облекает собой изваянье из меди, Или Сатир облекается сам изваянием медным. 17. НЕИЗВЕСТНОГО. НА СТАТУЮ НИОБЫ Каменной сделали боги меня, но пусть я и камень, Снова из камня живой сделал Пракситель меня. 18. СИМОНИДА. НА СТАТУЮ НЕОПТОЛЕМА Неоптолем, чтит тебя этой статуей город Кекропа. Пусть он и чтит, но творцы статуи — честь и любовь.
Эпиграммы 1. ТОМАСА МОРА, ЛОНДОНЦА, ПОЗДРАВИТЕЛЬНАЯ ПЕСНЬ НА ДЕНЬ КОРОНАЦИИ ГЕНРИХА УШ, СЛАВНЕЙШЕГО И СЧАСТЛИВЕЙШЕГО КОРОЛЯ БРИТАНИИ, И ЕКАТЕРИНЫ, ЕГО СЧАСТЛИВЕЙШЕЙ КОРОЛЕВЫ Если какой-либо день, если время, о Англия, было То, когда боги тебе милость явили свою, — Это — тот день, что означить нам следует камешком белым, Радостный день, что внести должно в анналы твои. День этот — рабства конец, этот день — начало свободы, Он — и печали предел: радость с него началась; Юношу он, украшенье, достойное памяти века, Днесь помазает, твоим ставит его королем, Властвовать не над одним кто народом достоин, — над целым 10 Кто неизменно царить миром достоин один. Да, королем, кто у всех на глазах пусть слезы осушит, Радости пусть учредит вместо стенаний былых. Каждое сердце ликует, рассеяв заботы, обычно Так, облака разогнав, блещет сверкающий день. Вот и свободный народ выбегает с улыбкой на лицах, Сам понимая едва все ликованье свое. Рад, торжествует, ликует, гордясь, что таков их властитель, — И повсеместно король только один на устах. Знать, что недавно была в подчиненье подонков народа, 20 Знать, что так долго была только названьем пустым, Голову ныне подъемлет, гордится таким властелином, — И справедливо она может гордиться теперь. Тьмою поборов недавно торговец задавленный, ныне Море отвыкшее вновь стал кораблем бороздить. Раньше лишенные силы и вред принужденные сеять, Рады законы теперь силу свою обрести. Все они рады равно, благодарны равно, воздавая Ныне грядущим добром за причиненный ущерб. Прежде сокрытые страхом в убежищах тайных богатства 30 Ныне владелец любой рад и дерзает явить.
160 Томас Мор О, сколько радости видеть, что столько воров и немало Рук загребущих теперь тщетно добычи хотят! Нет в том вины никакой (а была она прежде немалой), Чтобы добром обладать, нажитым честным путем. Страх не шипит уже больше таинственным шепотом в уши, — То миновало, о чем нужно молчать и шептать. Сладко презреть клевету, и никто не боится, что ныне Будет донос, — разве тот, кто доносил на других. Значит, все сходятся здесь — пол, и возраст любой, и сословье: 40 Нет опасений у них, чтобы скрываться в домах, Чтобы не быть здесь, когда, по свершенье священных обрядов, В знаменьях добрых король всходит на царства свои. Всюду теснится толпа, обуянная жаждою видеть, И позволяет едва узкой тропою пройти. Множество люда в домах, и кровли под тяжестью стонут. Крик отовсюду один с новой любовью звучит. Мало им видеть однажды. Места многократно меняют, Если откуда-то вновь смогут увидеть его. Трижды отрадно смотреть: да и как на него наглядеться, 50 Если любимей его нет у природы даров? Он в благородном величье средь тысячи спутников виден, И августейшая стать силой такой же полна. На руку быстр он не меньше, чем сердцем исполнен отваги, — Нужно ли дело вершить, меч обнажив для того, Или же ярые копья скрестить в необузданной битве, Или направить стрелу, что устремится к врагу. Пылкая сила в глазах, обаятелен облик, а щеки Цвета такого, какой видим мы разве у роз. Лик восхищенья достоин за живость крылатую, — равно 60 Нежная дева и муж лик этот могут иметь. Был вот таким же Ахилл, притворившийся девой, таким же На Эмонийских конях Гектора тело он влек. О, если б доблесть такую души в сочетании с телом Можно бы было постичь, в помощь природу призвав! Больше того, и лицо как бы доблесть собой излучает, Истинно, это лицо — вестник достойной души. Как рассудительный ум преисполнен зрелости мудрой, Сколько покоя в его сердце, лишенном сует! Как он умеет свой жребий нести, любым управляя, 70 Сколько о скромности он кроткой являет забот! Как безмятежная кротость питает спокойствие духа! Сколь далеко отстоит спесь от подобной души! Нашего принцепса лик необычный такие приметы (Что измышлять их) несет истинно сам на себе.
Эпиграммы 161 Но в справедливости той, что владеет искусством правленья, В том благочестье идет он за народом своим. Весь этот блеск непреложно на лицах у нас отразился, Все это должно узреть в нынешнем благе у нас. Мы восторгаемся так потому, что владеем свободой 80 И что опасности, страх, боль и утраты ушли, Что возвратились сюда мир, и польза, и смех, и веселье, Что с этих пор на виду принцепса доблесть у всех. Власть без границ погубила поистине добрые взгляды, И у великих людей это в обычай вошло. Но хоть и прежде он был благочестен, все ж должные нравы, Чтобы властителем бьпъ, высшая власть принесла. Ибо добро, что иные лишь в старости поздней свершили, Тотчас же он совершил в первый вступления день. Схваченных тотчас он ввергнул в оковы. Любой, кто недавно 90 Умыслом злобным своим вред государству чинил, Тот, кто доносчиком был, укрощается ныне в оковах, Чтобы он сам претерпел зло, что другим причинял. Он для торговли моря отверзает. И если торговец Был притесняем, теперь малый он платит налог. Бывшее долго в презренье сословье людей благородных В первый правления день древнюю честь обрело. Должности все в государстве, которые прежде негодным В откуп давались, раздал людям достойнейшим он. И со счастливой в делах переменой отличья, какие 100 Ранее неуч имел, ныне ученый обрел. Тотчас законам (они ниспровержены были и сами Ниспровергали) вернул мощь и достоинство он. И если прежде совсем отстраняли любое сословье, Сразу же снова к себе все он сословья привлек. Если же что-то в законах он сам пожелал уничтожить, Чтобы народу суметь тем услужить своему, То это было, он знал, что родителю нравилось прежде: Но, как и должно, отцу родину он предпочел. Я не дивлюсь: ведь не все ли, что принцепсом эпгим вершится, - 110 Кто благородным рожден и с просвещенным умом, Коего девять сестер омыли кастальскою влагой, Философией самой было ему внушено? Множество было причин, что народ раболепствовал целый Пред королем: это зло лишь и пугает его. Мог бы, однако, король, если б он захотел, отовсюду Страху в угоду богатств нагромоздить без числа. Всем этим он пренебрег: снова всех безопасными сделал, Всякое зло удалил, что породила боязнь. 6 - 3647
162 Томас Мор Так вот, других королей страшились народы, его же 120 Любят: страшиться при нем нечего больше теперь. Принцепс, надменным врагам страх внушать ты должен немалый, — Твой же не должен народ, принцепс, страшиться тебя; Те боятся тебя — мы тебя почитаем, мы любим. Будет наша любовь, — что ты боишься, — у них. Так, безмятежным тебя, защищенным без всякой охраны, Здесь охраняет любовь: там же — единственно страх. Даже и внешние войны, коль схватятся галл и шотландец, Всем не страшны, лишь бы ты, Англия, дружной была. Но далеко будут распри от нас; и какие причины 130 Есть для того, чтоб они здесь зародиться могли? Ибо, во-первых, о праве короны и титула больше Нет и вопроса теперь, да и не может он быть. В споре, что часто бывает, ты стороны обе сливаешь, — Так, благородные, спор кончили — мать и отец. Сколь далека от тебя возмущенья народного ярость Та, что обычно глава всех государственных смут. Гражданам всем ты своим, ты, единый, настолько пршгген, Что ни один и себе быть бы приятней не мог. Если ж нежданно вражда вдруг могучих князей обуяет, 140 Кончится тотчас она, сломлена волей твоей. Столь велика у тебя величавость величья святого, Что по заслугам твои доблести дали тебе. Все, что ни есть у тебя, у отцов твоих все это было И не бывало того в бывшие раньше века. Ибо ведь есть у тебя бережливость отцовская, принцепс, Щедрая также рука матери есть у тебя. Благочестивый твой ум у тебя от бабки отцовской. Честное сердце твое — деда по матери дар. Что же дивиться, коль новым обычаям Англия рада, 150 Если правитель таков, коего не было здесь? Что же до радости той, что расти не могла очевидно, То и она возросла с брачным союзом твоим, Брачным союзом, который одобрили благостно боги, Этим тебе и твоим помощь явили свою. Эта супруга твоя, что народ в ликовании видит, Рядом с тобою теперь, делящей скипетр с тобой, Боги о ком попеченье такое имеют бесспорно, Что украшают они и прославляют твой брак, Столь благочестьем своим превзошла и сабинянок древних, 160 А величавость ее выше святых героинь. Чистой с Алцестой она могла бы сравняться любовью, Иль Таканвилу умом, верно, могла превзойти.
Эпиграммы 163 Облик ее и уста красотою отмечены дивной, — Столько такой красоты ей лишь единой к лицу, Кто красноречьем своим плодовитой Корнелии выше; В жизни супругу она, как Пенелопа, верна. Преданной, принцепс, тебе была она многие годы, Долго держалась она только любовью твоей. И ни родная сестра, ни отчизна ее не склонили, 170 Мать не сумела прельстить, как не сумел и отец. Только тебя предпочла она матери вместе с сестрою: Родине ты предпочтен, милому сердцу отцу. Счастливо этим тебе она вместе связала народы Мощные, дружбою их нерасторжимой спаяв. Дочь королей благородных, сама ты нисколько не меньше Тех, кто родили тебя; будешь и ты порождать. Якорь один до сегодня корабль твоего королевства Крепко держал. Крепок он, все же он только один. Но королева тебе, плодовита сынами своими, 180 Даст укрепленный везде якорь, надежный вовек. Произойдут от тебя ей немалые блага, однако И от нее прнпгекут блага большие к тебе. Не было, право, другой стать достойной твоею супругой, Но и супругом ее стать недостоин другой. Англия, ладан неси и святыни, что ладана больше, — Честные руки свои и благородство умов. И так как боги вершили сей брак, пусть способствуют, чтобы Скипетры данные здесь правило небо само И чтобы ими самими короны носимые долго 190 Сына их сын удержал, а по наследству и внук. 2. НА ВНЕЗАПНЫЙ ДОЖДЬ, ЩЕДРО ИЗЛИВШИЙСЯ ВО ВРЕМЯ ТОРЖЕСТВЕННОГО ШЕСТВИЯ КОРОЛЯ И КОРОЛЕВЫ, НО НЕ ЗАКРЫВШИЙ СОЛНЦА И НЕ СТАВШИЙ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫМ В шествии пышном, какого вовек не бывало на свете, Шел с королевой король вместе к священным венцам. Феб лучезарный тогда появился, сияя широко, Радостный день наступил, отзвук в сердцах находя. Но когда шествие это вошло в средоточие града, Воды небесные вдруг полили щедро его. Облачком все ж ни одним не затмилось сверкание Феба, На небе облачко то не пребывало почти.
164 Томас Мор Все обошлось вопреки беспокойству; и дождь ли увидел, Знаменье ль в этом иной, — лучшего видеть не мог. Наших владык времена обручают с веком счастливым, Феб лучезарный — лучом, Зевса супруга — водой. 3. КОРОЛЮ Все, что со временем слито, Платон описаньем прославил, — Часто — что было давно, часто — что будет еще. Как убегает весна, возвращаясь с годиною новой, Как в подобающий срок снова приходит зима, — Так, говорит он, вослед за вращеньем стремительным неба Все повториться должно в ряде бесчисленных смен. Первым рожден был век золотой, серебряный — следом, Медный — за ним, и давно ль был и железный еще. Вновь золотые года возвратились с тобою, о принцепс. Если бы славный Платон дожил до этого дня! 4. КОРОЛЮ ОБ УСТРОЕННЫХ ИМ КОНСКИХ РИСТАНИЯХ, ЯМБИЧЕСКИЙ ЭПОД Какие б ни давали до сих пор цари Ристаний конских зрелища, Всегда они каким-нибудь злосчастием Или бедой кончалися. Иль волею Юпитера враждебного С игрой мешалась пагуба, Иль кровью вдруг бойца, насквозь пронзенного, Арена обагрялася, Иль копьями, иль коней диких звонкими Разили чернь копытами, Или давил толпу всегда ничтожную Обвал подмостков рухнувших. Но эти вот, твои, король, ристания Прекраснее всех виденных: Нет никому урона, — безупречностью Они твоей отмечены. 5. О ДВУХ РОЗАХ, СРОСШИХСЯ ВОЕДИНО С алою белая роза в соседстве росла, и друг друга, В споре за первенство здесь, каждая стала теснить. Две это розы еще, но цветок уж сливается, спору Этим слиянием их ныне положен конец.
Эпиграммы 165 Ныне одна, возвышаясь, растет и пускает побеги, Все дарования двух роз сочетая в себе. Облик один у нее и краса, и единая прелесть, Свойства и цвет у нее двух сочетаются роз. Значит, и ту и другую, — хотя бы одну полюбивший, — В ней обретает, и пусть любит он, что полюбил. Если ж найдется дикарь, что не любит ее, — пусть трепещет, Ибо еще и шипы есть у такого цветка. 6. НА НЕУЧА-РИТОРА, С ГРЕЧЕСКОГО Ритору Флакку в подарок поднес я лишь пять солецизмов, Тотчас же десятью пять ритор их мне возвратил. «Ныне довольствуйся малым, сказал он, числом обладая. Полною мерой тебе, с Кипра вернувшись, воздам». 7. НА ПОДОЗРЕНИЕ, С ГРЕЧЕСКОГО Силу большую и вес подозренье имеет. Не хочешь Ты и вредить, но погиб, коль подозренье навлек. Филолеона когда-то убили кротонцы, считая Ложно, что сделаться он хочет тираном у них. 8. НА ИСКУСНО ИЗОБРАЖЕННОГО РИТОРА-РЕБЕНКА, С ГРЕЧЕСКОГО Секст безмолвствует сам, а картина вот, кажется, скажет. Эта картина есть ритор, а сам он — картина картины. 9. НА НИЩИХ - СЛЕПОГО И ХРОМОГО Носит хромого сосед со слепыми глазами, и этим Он занимает глаза, ноги давая взамен. 10. ИНАЧЕ Носит хромого слепой, и старательно трудится каждый: Этот ноги дает, тот доставляет глаза. 11. ИНАЧЕ Носит хромого слепец, и вершат они схожее дело, — Тот возмещает глаза, этот же — ноги того.
166 Томас Мор 12. ИНАЧЕ Тащит хромого слепой — тяжкий груз и, однако, полезный. Зрит для другого один, движет ногами другой. 13. ТО ЖЕ, ПОДРОБНЕЕ Слишком прискорбной была у обоих несчастных судьбина, Этого зренья лишив, ноги отняв у того. Жребий похожий связал их: хромого тащит ослепший. Так облегчают труды общей утратой они. Этот, незрячий, чужими идет, куда хочет, ногами, Длится тропа для того с помощью видящих глаз. 14. ТО ЖЕ, ИНАЧЕ Может ли что-либо быть драгоценнее верного друга, Что одолженьем своим твой возмещает ущерб? Договор дружбы надежной два нищих скрепили взаимно: С нищим хромым заключил договор нищий слепой. Молвил хромому слепец: «Будешь мною носим ты на шее», Тот отвечал: «Отдаю очи тебе, — управляй». Так, избегает любовь жить в чертогах царей горделивых, В домике бедном царит единодушно любовь. 15. ИНАЧЕ Так на условиях равных хромой и слепой сговорились: Этот обязан нести, тот же — глазами вести. 16. ГОВОРИТ КОРАБЕЛЬНАЯ СОСНА, ОПРОКИНУТАЯ ВЕТРОМ, С ГРЕЧЕСКОГО Я — сосна, без труда побежденное ветрами древо. Глупый, зачем из меня строишь скиталец-корабль? Иль не страшишься приметы? Уж если меня поражает Даже на суше Борей, в море уйду ль от него? 17. ТО ЖЕ, ИНАЧЕ Свалена наземь ветрами сосна, я. Что ж в море меня вы Шлете, когда на земле было крушенье со мной?
Эпиграммы 167 18. НА СОЖЖЕННЫЙ КОРАБЛЬ Моря валов избежал корабль, тяжело нагруженный, Но на груди у земли-матери гибель нашел. Пламя его пожирает, пылая, зовет он на помощь, Волны морские, кого он как врагов избежал. 19. ГОВОРИТ КРОЛЬЧИХА, КОТОРАЯ, УСКОЛЬЗНУВ ОТ ЛАСКИ, ПОПАЛА В РАССТАВЛЕННЫЕ ОХОТНИКОМ СЕТИ Я ускользнула от ласки, укрывшись в отверстии тайном, Но угодила, увы, бедная, в сети людей. Здесь я ни жизни теперь не найду, ни погибели скорой. Так я спасаюсь, чтоб в пасть броситься яростным псам. Вот раздирают преступно они мое чрево клыками, Смотрит, смеясь, человек, видя текущую кровь. О беспощадная тварь, ты свирепее зверя любого: Лютая гибель моя — злая забава тебе. 20. НЕВИННОСТЬ ПОДВЛАСТНА НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ, С ГРЕЧЕСКОГО «Злого и мышка дерзает куснуть», — издревле такая Есть поговорка. И все ж это на деле не так: Даже и мышка дерзает невинных кусать, а злодея Тронуть и то не дерзнет пугало с виду — дракон. 21. НА ВЗДУТИЕ ЧРЕВА, С ГРЕЧЕСКОГО Губит урчанье тебя, если лишнее в чреве задержишь. Выпустишь спешно, — оно также спасает тебя. Если урчание может спасать и губить, неужели То же у грозных владык может урчание быть? 22. О РАВЕНСТВЕ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ, С ГРЕЧЕСКОГО Пусть победителем ты до столпов дошел Геркулеса, С прочими ждет и тебя равная доля земли. Иру подобен, умрешь ты, ценимый не больше обола, Будешь своею землей (уж не своей) поглощен. 23. НА НИЗКОГО ЧЕЛОВЕКА, С ГРЕЧЕСКОГО Все называют тебя богачом, я же — нищим; богатства — В употреблении их, — Аполлофан говорит.
Если богатства используешь ты — то твои они, если ж Копишь наследнику их, то все твое — не твое. 24. ОХОТА ПАУКА Севши в засаде, паук захватил скиталицу муху; После, дрожащую, он вязкою сетью оплел. Рот разевает уже, но старинная есть поговорка, Что между ртом и куском многое может пройти. К мухе судьба благосклонна, полна к пауку неприязни, И из бедняжки она муху-беглянку творит. Вот ненасытный спешишь ты наброситься, Дрозд, на обоих: Рвутся тенета, — паук гибнет, а муха бежит. Есть у несчастного часто надежда под самой секирой, Но и средь стражей толпы страх негодяя берет. 25. НА КИНИКА, ГЛУПО ВОЗДЕРЖИВАЮЩЕГОСЯ, С ГРЕЧЕСКОГО Киника, что с бородою и палкой скитается вечно, Мудрость великую нам пир показал наяву. Так, этот киник, во-первых, от редьки, бобов воздержался, Чтоб в услуженье не дать доблесть свою животу. Но лишь глазами узрел пред собой белоснежную матку, — И забывает мудрец свой несгибаемый дух. Требует алчно и всю, вопреки ожиданью, съедает. «Доблести, — он говорит, — матка отнюдь не вредна». 26. ЭПИТАФИЯ ВРАЧА, С ГРЕЧЕСКОГО Здесь погребен Гиппократ, фессалиец, рожденный на Косе, Феба бессмертного он отпрыском доблестным был. Много трофеев стяжал, врачеваньем сражая недуги, Славен искусством своим, а не случайной судьбой. 27. НА МЕРТВОГО РАБА, С ГРЕЧЕСКОГО Был он при жизни рабом, а теперь он, тот же, умерший Значит не меньше тебя, Дарий, прославленный царь. 28. НА МЕРТВУЮ РАБЫНЮ Прежде Сосима была только телом единым рабыней, Ныне и телу ее вольная также дана.
Эпиграммы 169 29. НА РЫБАКА, В КОТОРОГО ВЛЮБИЛИСЬ, С ГРЕЧЕСКОГО Рыбу удил рыбак, и на ловле его увидала Дочь богача, воспылав страстной любовью к нему. Замуж пошла за него; и ему вместо нищенской жизни Выпало разом в удел много надменных богатств. «Мой это дар», — утверждает Венера. Но, речь отвергая, Молвит Судьба-госпожа: «Это подарочек мой». 30. НА ВНЕЗАПНО СЧАСТЛИВОГО ИЗ НИЧТОЖЕСТВА, С ГРЕЧЕСКОГО Нет, не ради тебя вознесен ты судьбою, но чтобы Всем показать, что она может свершить и с тобой. 31. НА УМЕРЕННОСТЬ, С ГРЕЧЕСКОГО «Жалость хуже, чем зависть», — так Пиндар промолвил однажды. Блеск богача возбудит тотчас же зависть к нему. Слишком несчастных жалеем. Так пусть же мне боги даруют Счастья не слишком, но пусть и не жалеют меня. Так, середина всегда предпочтительней крайностей явно. Низших — бесчестье удел, выси же рушатся вдруг. 32. БЕСПОЛЕЗНО ТЕРЗАТЬСЯ СТРАХОМ ГРЯДУЩЕЙ БЕДЫ, С ГРЕЧЕСКОГО Что мы страдаем, глупцы, и зачем это наше безумье Души сжигает у нас, словно безудержный страх? Если беда не пришла, значит, зря мы терзаемся страхом. Если явилась, то страх — это вторая беда. 33. МОНОСТИХ В ПОХВАЛУ ГОМЕРОВСКОЙ ПОЭМЫ, С ГРЕЧЕСКОГО Сам я все это воспел, написал же Гомер богоравный. 34. НА СМЕХОТВОРНОЕ СУДИЛИЩЕ, С ГРЕЧЕСКОГО Тяжба велась, и глухими там были истец и ответчик; Больше, чем оба они, глух был при этом судья. Требует деньги истец: ведь пять месяцев дом не оплачен. Молвит ответчик: «Всю ночь занят я был молотьбой». Смотрит на них судия, изрекая: «Что спорите оба, Разве не мать она вам? Оба кормите ее».
170 Томас Мор 35. НОЧНОМУ СВЕТИЛЬНИКУ Лампа, трижды тобою подруга клялась, что вернется, — И не идет. Накажи, коль божество ты, ее. Милая играм ночным, ты погасни, лишив в наказанье Светочи — очи ее — светочей дивных твоих. 36. СТАРУХА ЛАИСА ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ, С ГРЕЧЕСКОГО Я, кто бездумно всегда над тобою, Эллада, смеялась, Видя пред дверью моей юношей пылких толпу, — Зеркало это вручаю Венере: себя не желаю Видеть, какая я есть, той, что была, — не могу. 37. НА СМЕРТНЫЙ ДЕНЬ, ДЛЯ ВСЕХ НЕВЕДОМЫЙ Нет, я не плачу о мертвых. Я плачу о доле живущих: Страхом замедленным жжет их предстоящая смерть. 38. ДРУГАЯ Ты зарыдал бы, узнав, что жить тебе месяц осталось. Ты вот смеешься, а жить — день лишь, возможно, тебе. 39. НА ТРУДОЛЮБИЕ ПЧЕЛ, С ГРЕЧЕСКОГО Пчелы медовые реки в эфире себе добывают. Сами покои творят, где обитают они. Пчелка мила человеку, легко урожай собирает, И не нужна ей совсем помощь быка иль серпа. Нужно ей только местечко, где сладкие чашечки меда Щедро сливает она нам из ячейки своей. Радуйтесь, пчелы святые, питайтесь цветов изобильем, Дива крылатые, нам нектар эфирный неся! 40. НА СТАРУХУ, ТЩЕТНО ПРИМЕНЯЮЩУЮ БЕЛИЛА Часто ты голову красишь, но старости краской не скроешь, И натяженьем со щек ты не изгонишь морщин. Так перестань все лицо орошать ты мазью обильно, — Чтобы, им быть перестав, маской не стало оно. Если белила и мази бессильны, — что, глупая, хочешь? Ведь из Гекубы тебе снова Еленой не стать.
Эпиграммы 171 41. НА ПРИРОДУ ЧЕЛОВЕКА, С ГРЕЧЕСКОГО Эй, человек, если вспомнишь, что делал тогда твой родитель, Как создавал он тебя, — спесь твоя мигом слетит. Но, в сновидениях бредя, Платон тебя спесью наполнил Тщетной, назвавши тебя отпрыском вечным небес. Ты же — из глины, — что ввысь устремился? Но именно этот Он выставляет состав как украшенье твое. Что ж, если хочешь ты правду услышать, — постыдною страстью, Ты лишь соитъем рожден, капелькой жалкой одной. 42. О СМЕХОТВОРНОМ АСТРОЛОГЕ Нет, не правдивей в экстазе пророчица Кум, прорицая, Зрела грядущего ход, силой наитья души, Чем мой астролог, в искусстве божественном славный, на звезды Глядя, провидит лишь то, что без возврата прошло. 43. ИНАЯ НА АСТРОЛОГА, СУПРУГА РАСПУТНОЙ ЖЕНЫ Все, прорицатель небесный, тебе открываются звезды, И предвещают они судьбы грядущие всем. Всем и супруга твоя предлагает себя, и об этом Звезды все знают и все ж не предвещают тебе. 44. НА НЕГО ЖЕ, ЯМБИЧЕСКАЯ О милый нам, небесных наблюдатель звезд, С их помощью отныне сам я, Феб, тебе Охотно по секрету приоткрыть хочу Все, что тебя лишь больше всех касается; Пока я круг свершаю, чтобы понял ты Скорей, чем из дворца домой ты явишься. Но пусть грозит Венера, пусть страшит меня Другой любовью, несчастливей в будущем, Чем к Дафне страсть, мной прежде пережитая, Коль что-нибудь кому-то разболтаю я, Что о себе, как муже, раньше я сказал. Итак, о том не ведай; судьбы прочих дел Тебе открою. Впрочем, коль в делах жены Вразрез с твоим случится что-то мнением, Всем это станет явным прежде, чем тебе.
772 Томас Mop 45. ИНАЯ, НА НЕГО ЖЕ Что ты, глупец, средь звезд узнать стараешься Твоей супруги нравы? — на земле она. Что смотришь ввысь? Внизу то, что страшит тебя. Пока ты в небе ищешь, что творит жена, Та на земле все, что хотела, сделала. 46. ИНАЯ, НА ТОГО ЖЕ АСТРОЛОГА Ты средь созвездий небесных, безумец, следы пролагаешь. Что ж о деяньях жены в вечном неведенье ты? Если не знаешь, жена какова, то считай, что стыдлива. Если ты в том убежден, — значит, тебе хорошо. Что ж ты стремишься познать, что, постигнутым будучи, ранит? Что ты, несчастный, творишь собственным рвеньем своим? Это сплошное безумье. О, если бы мог перестать ты Столь беспокойно искать то, что боишься найти! 47. ИНАЯ, НА АСТРОЛОГА Очень далеко Сатурн, и давно он слепой, — уверяют, Не различает вблизи: камень иль мальчик пред ним. Всходит прекрасная ликом Луна с целомудренным взором, Дева сама — созерцать может лишь девье она. Занят Юпитер Европой, а Марс и Венера — друг другом, Гиркой — Меркурий опять, Дафной своей — Аполлон. Ясно отсюда, астролог: когда у супруги любовник, То ничего сообщать звезды не станут тебе. 48. ДИЛЕММА О ВНЕШНОСТИ, НАПИСАННАЯ ХРОМЫМИ ЯМБИЧЕСКИМИ ТРИМЕТРАМИ Что значит внешность, Геркулес! Могу ль ведать? Красива некрасивая, коль ты — пламень. Красотка некрасива вдруг, коль ты хладен. Что значит внешность, Геркулес! Могу ль ведать? 49. ОБ АСТРОЛОГЕ, О КОТОРОМ БЫЛО ВЫШЕ Кандид, воззрившись на звезды, нередко жену проверяет, Всем прорицатель кричит, что безупречна она. Снова воззрившись, когда от соблазнов жена убегает, Всем прорицатель кричит, будто порочна она.
Эпиграммы 173 50. УВЕЩАНИЕ К ИСТИННОЙ ДОБЛЕСТИ Все, что прельщает несчастных в несчастий исполненном мире, Вянет, исчезнув навек, гибнет как роза весны. Нет ни единого здесь, кто бы так был обласкан судьбою, Чтобы хоть в чем-то его не придавила беда. Доблесть впивай и презри ты пустую, суетную радость. Спутник достойной души — верная радость одна. 51. ОТНОСИТЕЛЬНО ПРЕЗРЕНИЯ К ЭТОЙ ЖИЗНИ Мы как колосья, любым сотрясаемы ветром, и всех нас Гонят, куда захотят, скорбь, гнев, надежда и страх. И никакого-то веса людские дела не имеют. Стыдно, коль нас волновать может ничтожнейший миг. 52. НЕ СЛЕДУЕТ БОЯТЬСЯ СМЕРТИ, ТАК КАК ОНА КОНЕЦ БЕД, С ГРЕЧЕСКОГО Разве не глупо страшиться нам смерти — начала покоя, Если недуги бегут и нищета от нее? Только единая смерть лишь единожды к смертным приходит, — Ни к одному из людей дважды она не пришла. Все же другие недуги, один за другим нападая, Этого или того трижды, четырежды гнут. 53. НА НЕКОЕГО НИЗКОГО И АЛЧНОГО ЕПИСКОПА Если бы жизнь у меня до Сивиллиных лет продолжалась, Помнил бы я и тогда пастыря благость вовек. Земли в аренду сдает он, больших городов обладатель, Сотнею слуг окружен, он выступает всегда. С просьбой пришел я к нему, но и малое он достоянье Отнял мое, а со мной ласков поистине был. Я не ушел без того, чтоб не выпить вина из бокалов Черного, — сам он достал ключ от шкатулки своей. 54. О ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ, С ГРЕЧЕСКОГО Шаткая, не соблюдает судьба постоянной дороги, Крутит, слепая, она вечно свое колесо, Мило крушить ей вершины, а низкое вдруг возвеличить, Смену за сменой она по произволу творит.
174 Томас Мор Кажется, — высшее благо, но близко беда, и, напротив, Беды достигли высот, — благо, глядишь, впереди. Беды отважно сноси и не делайся дважды несчастным, Не торопись умирать: благо вернуться должно. 55. ЖИЗНЬ КОРОТКА Не безрассудство ль в тебе — полагаться на долгую старость, Если и часа в твоей жизни надежного нет? Ну, хорошо, суждены тебе долгие Нестора годы, — Долгие годы всегда полнятся множеством бед. Пусть избежал ты всего, чем терзается возраст зеленый, — Старость, согнувшись в дугу, долгую горечь несет. Но чтооы поздних годин (никому не давалось такое) Мог ты достичь, от себя всякое зло удали. Этого мало, однако. Где Нестора годы сегодня? Даже из стольких годов нет ни единого дня. 56. ТЕРПЕНИЕ Горе терпящий, держись — и судьба это горе развеет. А не развеет, так смерть сделает это тебе. 57. САМА ЖИЗНЬ - ПУТЬ К СМЕРТИ Мы пустословим, и смерть далеко-далеко, полагаем, Но в средоточье нутра тайно сокрыта она. Может быть, в тот самый час, как на свет мы рождаемся только, Вместе, стопою одной, жизнь к нам крадется и смерть. Тайно какую-то часть, что его самого отмеряет, Час твоей жизни любой сам же у жизни крадет. Мало-помалу уходим, в одно мы мгновение гаснем, — Масла лишенный, вот так гибнет светильник во тьме. Хоть ничего и не губит, но время само смертоносно. Вот мы теперь говорим и умираем меж тем. 58. БОГАТЫЙ СКРЯГА - БЕДЕН ДЛЯ СЕБЯ, С ГРЕЧЕСКОГО Только богатства души настоящим считаю богатством И у того, кто себе пользу извлек из богатств. Этого мы богачом, а того по заслугам обильным Мы именуем, кто зрит средств примененье своих. Но если кто-то один сожигаем лишь камешком счетным, Жалкий, кто алчет всегда, множа богатства свои,
Эпиграммы 175 Тот, как пчела, просверливши отверстия сот изобильных, Трудится в улье своем — мед же другие едят. 59. ДИЛЕММА ЭПИКУРА Пусть никакая тягота не сгубит беднягу-рассудок. Если долга — то легка, а тяжела — коротка. 60. ПРОТИВНОЕ МНЕНИЕ Обе тяготы, увы, низвергают беднягу-рассудок. Долгие все — нелегки, краткие все — тяжелы. 61. О СМЕРТИ Бредит во сне, кто считает, что будто богат он; и видит, Смертью своей пробужден, сколь он и сразу же нищ. 62. ОДНА ЛИШЬ СМЕРТЬ ТИРАНОУБИЙЦА Кто бы ты ни был, жестоко теснимый людскою враждою, Все же надежду лелей: горе она облегчит. Или Фортуна, вертясь, тебе лучшую выделит долю, — Так, разогнав облака, в блеске является день. Или же, мстя за свободу, при скрежете злобном тирана, Смерть милосердной рукой грозный удар нанесет. Это свершив (да и больше, чем ты пожелал бы), немедля Прямо повергнет его наземь под ноги твои. Он обладатель богатств и надутый безумною спесью, Он необуздан всегда перед толпой холуев, — Здесь уж не будет свиреп и, как некогда, ликом надменен, Будет несчастен, уныл, нищ, безоружен, один. Разве когда-либо жизнь тебе это дала? Вот превратность: Смеха достоин теперь тот, кто страшилищем был. 63. СТИХОТВОРЕНИЕ, ПЕРЕВЕДЕННОЕ С АНГЛИЙСКОЙ ПЕСНИ Скорбное сердце мое, погруженное в бедствий пучину, Ты разорвись: и конец пусть твоим мукам придет. Раны своей госпоже ты яви, исходящие кровью. Нас одна лишь она скоро разлучит двоих. Так, о несчастный, сколь долго рыдать я и сетовать буду! Смерть, ты приди и избавь от громоздящихся бед.
776 Томас Мор 64. НА ПОДРУГУ - НАРУШИТЕЛЬНИЦУ ОБЕТА, ШУТЛИВО ПЕРЕВЕДЕННАЯ С АНГЛИЙСКОЙ ПЕСНИ Боги благие, какие мне сны этой ночью приснились! Мира махина в тот миг рухнула, разом упав. Феба не стало сиянья, не стало сияния Фебы. Вот уж и землю накрыл моря поднявшийся вал. Дивное диво, — но вот мне послышался голос и молвил: «Слушай, подруга твоя свой не сдержала обет». 65. О ДВАЖДЫ ПОЙМАННОМ КРОЛИКЕ Тащат из сети меня, а из пальцев я в сеть ускользаю. Раз убежал я, увы, дважды чтоб пойманным стать. 66. НА ДЕВУ НЕ ДЕВИЧЬИХ НРАВОВ Ветрена, льстива, блудлива, болтлива, дерзка и нахальна — Дева. Но дева тогда та, что рожала не раз. 67. НА ЖЕН Любой тебе заявит, что в делах земных Печальней и мужам на свете тягостней Вот этих жен не создано природою. Любой тебе заявит, но жену берет. Шесть жен похоронивши, он еще берет. 68. НА НИХ ЖЕ Тяжкое дело — жена, но и пользу доставить сумеет, Коль, умирая тотчас, все оставляет тебе. 69. НА НЕПОХОЖЕЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ, С ГРЕЧЕСКОГО Изображенье твое Диодором написано. Схоже Больше с кем хочешь оно, но не с тобой, Менодот. 70. НА ТО ЖЕ САМОЕ В этой картине всего себя выразил мастер настолько, Что и похожа она лишь на него самого.
Эпиграммы 777 71. ХОРИЯМБИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ О ПРИЯТНОЙ ЖИЗНИ, С ГРЕЧЕСКОГО Нет и дела до Гига мне, Кто над Сардами властвует. Не гонюсь я за золотом И царям не завидую. Я засочусь, чтоб мазями Борода напиталася, И виски увенчать хочу Я цветами душистыми. Лишь об этом тревожусь дне, — Кто грядущий постигнет день? Дай искусник мне Мульцибер, Сделав, кубок серебряный; Глубже, больше да будет он. Сделай, чтобы не мчались там Колесницы с созвездьями, Чтоб Орион не лил там слез. Сделай лозы мне свежие Рядом с милым Дионисом. 72. НА ОБМАНЩИКА ВРАЧА, КОТОРЫЙ ПРОДАЛ ЗА БОЛЬШУЮ ЦЕНУ КАПЛЮ ПОДДЕЛЬНОГО БАЛЬЗАМА Врач говорил в лихорадке больному: «Тебе исцеленье Только бальзам принесет иль не поможет ничто. Но у людей его нет, у меня же*— ничтожная малость; За десять фунтов одну каплю ты можешь купить. Пять ты отдашь мне сейчас, остальные — когда исцелишься. Пусть не достанутся мне, если скончаешься ты. Но не придешь к исцеленью в опасности столь злополучной. Коль половину возьмешь капли бесценной такой». Мил уговор, и из склянки-малютки, покрытой муслином, Капля, взята острием, так и стремится в вино. Просит бедняга вином оросить острие. Не желает Врач, говоря, что на нем фунтов на двадцать еще. «Капли довольно одной», — умоляет страдалец. И верно, Капли хватило. Едва выпил — и умер больной. О уговор, заключенный при звездах враждебных: утратил Ровно полкапли один, ровно полжизни другой.
178 Томас Мор 73. НА КРАШЕНУЮ ЖЕНЩИНУ, С ГРЕЧЕСКОГО Власы ты красишь. — Но как ты узнал о том? Когда ты шла с базара, были те черны. 74. НА ПЛОХО ВЫПОЛНЕННОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ В этом портрете твоем показать постарался художник, Сколь непохожего он может создать на тебя. 75. НА ХОРОШО ВЫПОЛНЕННОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ Эта картина настолько правдиво тебя отражает, Что не картина она — зеркало это твое. 76. НА ТО ЖЕ САМОЕ Как показал мне, о Постум, картину художник, — я диву Дался: с каким мастерством изобразил он тебя. Кто б ни взглянул на нее, — если прежде тебя он не видел, Если к художнику в нем зависти нет никакой, — Он согласится, что яйца не более схожи друг с другом, Чем на картине своей ты непохож на себя. 77. НА АНГЛИЧАНИНА, СТРАСТНОГО ПОКЛОННИКА ГАЛЛЬСКОГО ЯЗЫКА Есть у меня товарищ и приятель Лал; Рожден, вскормлен он на Британском острове. И хоть британцев океан обширнейший, Язык и нравы разобщают с галлами, Но Лал мой презирает все британское. В восторге рвется Лал мой только к галльскому: Гуляя, галльской тогой он бахвалится, И очень любит их плащишки верхние. Мил поясок, шкатулка, меч — все галльское, 10 Колпак, берет и шляпа кругом — галльские, Полусапожки и подвязки — галльские, И наконец убранство в целом — галльское. Его слуга единый рода галльского: С ним (пусть хотела б) обращаться Галлия Не может более по-галльски (думаю). Слуге совсем не платит — дело галльское, В одежде скверной держит — тоже галльское, И кормит пищей скудной — тоже галльское,
Эпиграммы 179 Работой изнуряет — также галльское, 20 И кулаками лупит — тоже галльское. В собранье и в дороге, средь толпы людской, И спор, и брань — словами только галльскими. По-галльски это? Нет. Все — полугалльское. Ведь речь (коль я не ошибаюсь) галльскую Он знает так, как попугай латинскую. Но сам он рад, себе, бесспорно, нравится, Коль скажет, слова три связавши галльские. А если не хватает галльских слов ему, Сказать он тщится речью пусть не галльскою, — 30 Но уж сказать, так с галльским благозвучием, Разиня зев, с каким-то» звуком тоненьким И, словно дама, говоря изнеженно, Но так, как будто рог бобами полнится; Картавя, без сомненья, привлекательно, Нажав на то, что галлы в болтовне своей Обычно избегают; точно так лисы Бежит петуху а рифов — мореплаватель. Так вот, его латынь, конечно, галльская, По-галльски же и речь звучит британская, 40 По-галльски он доносит речь ломбардскую, По-галльски же доносит речь испанскую, По-галльски речь его звучит германская, По-галльски все, — но только кроме галльского, Ведь галльский у него сродни британскому. Но всякий, кто рожден Британским островом, Столь нагло так своей отчизной брезгует, Что обезьяной нравом стать старается И к галльским лишь одним стремится глупостям, — От вод речушки Галла пьян, я думаю. 50 Коль из британца галлом стать он силится, Пусть каплуном, о боги, станет сей петух. 78. НА НИКОЛАЯ, ПЛОХОГО ВРАЧА Вижу, не только вещам, но и людям на свете даются Не наобум имена, смыслом глубоким полны. Имя врача — Николай. Подобает ли имя такое? Ты говоришь, что оно лишь полководцу идет, Ибо оружием тот повергает народы; но этот Ядами валит народ и полководцев любых. В битвах опять полководцы сойдутся, но вновь не сойдется С этим врачом ни один: истинно он — Николай.
79. НА ИЗЯЩНОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНО УРОДЛИВОГО ЧЕЛОВЕКА Думаю, и Апеллеса Венеру собою затмила Эта картина твоя, что я недавно узрел. Мастер в нее лишь одну все искусство собрал воедино, Ею явить пожелал, что он способен создать. В лике какая краса, что за нос, а губы какие! О, какие глаза, цвет-то повсюду какой! Столь безупречно прекрасна была она в каждой детали, Сколь ни в единой из них схожей с тобой не была. 80. НА НЕПОХОЖЕЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ Как-то недавно, когда я зашел к живописцу в жилище, Изображенье твое взорам предстало моим. И пока все из тебя выжимал живописец, недвижно, Я полагаю, пришлось долго тебе восседать. Вот ты и вышел таким; и я понял, кто здесь на картине, Сразу... как мастер сказал, что написал он тебя. 81. НА УМИРАЮЩЕГО СКРЯГУ Горе, Хрисал умирает богатый, страдает, стенает, Что ни один не пожал более скорбный удел. Но так как все ж он не умер, себя кто и в грош-то не ставит, Гибнут четыре гроша, что на могилу пошли. 82. НА ДОКУЧНОГО ГРАММАТИКА Лишь доведется мне вспомнить грамматика Гелиодора, — Как солецизмы страшить мой начинают язык. 83. НА СМЕХОТВОРНОЕ ПРЕДСКАЗАНИЕ «В этом году в государстве у галлов прославленный всюду Будет в покое король», — славный астролог изрек. Тот же, лишь год начался, как покончил с жизнью расчеты, И оправданья уже у прорицателя нет. Кто-то со смехом решил защищать предсказанье. «Правдиво Слово его, — говорит. — Что, не в покое король?» Шире молва расползлась, и народ потешается всюду Над предсказаньем, твердя: «Что, не в покое король?» Это услышав в народе, промолвил астролог серьезно: «Истинно я предсказал. Что, не в покое король?»
Эпиграммы 181 84. НА НЕПОМЕРНО НОСАТОГО, С ГРЕЧЕСКОГО Прокл, никогда не сумеешь ты носа прочистить рукою, Ибо, хотя и длинна, носа короче рука. А собираясь чихнуть и — Юпитер — крича, ты не слышишь, Как ты чихаешь, — ведь нос так далеко от ушей. 85. НА НЕИСТОВОГО ПОЭТА, С ГРЕЧЕСКОГО Фурии есть и средь Муз, и становишься Фурией этой Сам ты, пиит, и стихи ими творишь одержим. Значит, побольше пиши, умоляю. Неистовства больше, Чем у тебя, не найду, если бы я и хотел. 86. НА ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКОГО, С ГРЕЧЕСКОГО Чтобы журавль, истребитель пигмеев, тебя не похитил, — Если умен ты, в самом городе только живи. 87. ТОЛКИ ЧЕРНИ ДОСТОЙНЫ ПРЕЗРЕНЬЯ, С ГРЕЧЕСКОГО Ты услади-ка себя, презирая толпы многословье: Скажет один о тебе плохо, другой — хорошо. 88. НА ГЛУПЦА, С ГРЕЧЕСКОГО Лампу глупец погасил, которого блохи кусали. «Больше, — сказал он, — меня этим блохам не видать». 89. О СНЕ. МЫСЛЬ АРИСТОТЕЛЯ, С ГРЕЧЕСКОГО Ровно полжизни мы спим. И в течение той половины И богатей и бедняк равны друг другу лежат. Значит, о Крез, из царей богатейший, был истинно равен Ровно полжизни тебе Ир, воплощенный бедняк. 90. ИНАЯ Если ты спишь и не знаешь, что жив, — ты, конечно, не счастлив. Если же сон не идет, — ты же несчастен тогда. Значит, счастливец любой, кто гордится судьбой благосклонной, Кто непомерно раздут этой удачей своей, Сколько б ночей ни пришло, — иль счастливчиком быть прекращает, Иль начинает опять столько ж несчастливым быть.
182 Томас Мор 91. КАКАЯ РАЗНИЦА МЕЖДУ ТИРАНОМ И ВЛАСТИТЕЛЕМ Король, законы любящий, С тираном лютым разнится: Рабами всех зовет тиран, Король — своими чадами. 92. ЖИЗНЬ ТИРАНА ТРЕВОЖНА День у великих тиранов громада забот истощает. Ночью приходит покой, если приходит он к ним. Но и на ложах мягчайших не больше находят покоя, Чем бедняки, что лежат прямо на твердой земле. Значит, тиран, в твоей жизни счастливейшим временем может То быть, когда 6 ты желал быть с бедняком наравне. 93. ДОБРЫЙ ПРИНЦЕПС - ОТЕЦ, А НЕ ГОСПОДИН, ЯМБИЧЕСКАЯ ЭПИГРАММА Благочестивый принцепс не лишен детей, Ведь царству он всему отец. Итак, счастливый принцепс изобилует Детьми: они — все граждане. 94. О ДОБРОМ ЦАРЕ И НАРОДЕ Царство, оно — человек и любовью спаяно крепко. Царь — голова, а народ — члены другие его. Сколько имеет сограждан (ведь больно кого-то лишиться), Столько же числит и царь тела частей своего Под повеленье царя отдается народ и считает, Что их владыка — глава каждого тела его. 95. ДОБРО НЕ ЦЕНЯТ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ЕГО НЕ ТЕРЯЮТ Все мы ценим добро, лишь теряя его невозвратно. Владеем — с небрежением. Гак же нередко, но поздно, наследник негодный в народе Как добрый принцепс помнится. 96. ВО СНЕ ТИРАН НИЧЕМ НЕ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ПЛЕБЕЯ Значит, безумец, гордыня султан твой на шлеме колеблет, Ибо колени свои гнет пред тобою толпа,
Эпиграммы 183 Ибо народ пред тобой с головою стоит непокрытой: Многих и жизнь ты, и смерть держишь в руках у себя. Но сколько раз цепенеют во сне неподвижные члены, Столько же раз, — ты скажи, — где же тщеславье твое? Тела обрубку подобен, безжизнен тогда возлежишь ты, Или же трупам, что смерть только недавно взяла. Ибо коль ты, запершись, не укроешься в страхе в жилище, То у любого в руках жизнь твоя будет тогда. 97. О ХОРОШЕМ И ПЛОХОМ ВЛАСТИТЕЛЕ Добрый властитель каков? Это — пес, охраняющий стадо: Он отгоняет волков. Ну, а недобрый: — Сам волк. 98. НА ПОХИТИТЕЛЯ И ЗАЩИТНИКА Плачется дева, что силой похищена, и похититель Не отопрется. И вот он уж на смерть обречен. Но искушенный защитник, нежданно откинув одежду, У подсудимого член вынул рукою своей. «Именно он, — говорит, — побывал в твоем чреве, девица?» Молвить смущенье и стыд деву заставили: «Нет». «Мы победили, судья, — восклицает хитрец, — отрицает, Тем отрицая сама и похищенье свое!» 99. НА ВОРА И ЗАЩИТНИКА Клептик, боясь, что за кражу осудят его, к адвокату Не без награды большой прибыл — совет получить. Долго листал, и не раз, тот безмерно огромные томы; «Верю, — изрек, — избежишь кары ты, если сбежишь». 100. НА АСТРОЛОГА, КОТОРЫЙ ПРЕДСКАЗАЛ СОБЫТИЕ, С ГРЕЧЕСКОГО Часто, что брат мой отца пережить обязательно должен, Это астрологи все единогласно трубят. Лишь Гермоклит объявил, что умрет тот, отца упредивши, Но объявил он, когда... мертвым увидел его. 101. НА СУЕТУ ЭТОЙ ЖИЗНИ Приговоренные все мы и на смерть идущие, в этой Заперты клетке земной. В ней не избегнем конца.
184 Томас Mop Площадь, что занята ею, на многие части разбита, И в помещенье частей части возводят еще. Словно за царство борьба, и за клетку борьба не стихает, Скряга в ее темноте прячет богатства свои. Этот скиталец по клетке гуляет, тот в нору укрылся, — Здесь и подвластье и власть, здесь песнопенье и стон. И пока клетка любима, как будто она и не клетка, — Смертью влекомы мы все, гибелью каждый своей. 102. НЕ ОХРАНА, НО ДОБРОДЕТЕЛЬ ДЕЛАЕТ ЦАРЯ БЕЗОПАСНЫМ Нет, ни страх ненавистный, ни выси палат, ни богатства, Что он у подданных взял, не охраняют царя. Ни твердолобый охранник, кого за гроши покупают, Тот, что другому слугой будет, как был одному. Править народом без страха тот будет, кого посчитает, Как никого, для себя самым полезным народ. 103. НАРОД СВОЕЙ ВОЛЕЙ ДАЕТ И ОТНИМАЕТ ВЛАСТЬ Кто б ни был муж, один царя над многими, Обязан властью многим он. И он отнюдь царить не должен долее, Чем захотят те, многие. Что ж так спесивы властелины жалкие, Коль их правленье временно? 104. НА ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКОГО, С ГРЕЧЕСКОГО Мир целиком Эпикур сотворяет из атомов малых, Ибо считал он, Алхим, — атомы — меньше всего. Если б в ту пору ты жил, Диофант, из тебя сотворил бы Мир он, — ведь ты, Диофант, меньше куда, чем они. Иль написал бы он даже: «Из атомов — все остальное». «Сами же атомы все, — он бы сказал, — из тебя». 105. НА ЛЮБОВЬ ЧИСТУЮ И БЕСЧЕСТНУЮ, С ГРЕЧЕСКОГО Эти двое двоих погубили — порочный и скромный, Как друг на друга пошли — яростный пламень и стыд. Федру объял без остатка любовный огонь к Ипполиту, А Ипполита святой стыд погубил самого.
Эпиграммы 185 106. НА ГОРОД РИМ, С ГРЕЧЕСКОГО Здравствуй, Гектор, потомок воителя Марса, коль слышишь Что-либо ты под землей, горд за отчизну, воспрянь. Град Илион обитаем, народ там живет знаменитый, — С Марсом, с тобой не сравнить, Марсу, однако, он друг. А мирмидоны погибли. Поведай же, Гектор, Ахиллу, Что Энеады теперь правят Фессалией всей. 107. ОБ УМЕРЕННОСТИ, С ГРЕЧЕСКОГО Лишнее все бесполезно. Так горек нередко бывает, — Старая мудрость гласит, — мед, если слишком его. 108. НА ОЧЕНЬ НЕСЧАСТНОГО, С ГРЕЧЕСКОГО Ты ведь не жил никогда, никогда не умрешь, неимущий. Да, горемыка, живя, был ты поистине мертв. Тем лишь, кто в счастье безмерен, кто денег имеет без счета, Тем лишь когда-нибудь смерть жизни положит предел. 109. НА МОЛЧАЛИВОСТЬ ПИФАГОРА, С ГРЕЧЕСКОГО Да, в человечьих делах величайшая мудрость — молчанье. В этом мудрец Пифагор будет свидетелем мне. Истинно красноречивый, всех прочих он учит молчанью, В нем для покоя людей лучшее средство найдя. 110. ШУТЛИВОЕ, НА ГЕЛЛИЮ Что удивляемся мы чудесам предыдущих столетий, Дивам, где бык говорит, каменный падает дождь? Древние новое чудо затмило: проснувшись, с кровати Геллия встала вчера раньше вечерних теней. Я бы и больше сказал, если б ты не решил, что шучу я, — Да, пробудилась она раньше полудня еще. Те чудеса, и нередко, пожалуй, и видели предки, Часто, быть может, еще их и потомки узрят. Этого ж чуда никто до вчерашнего дня не увидел И не сумеет никто после него увидать. 111. НА ПАЛЛАДУ И ВЕНЕРУ, С ГРЕЧЕСКОГО Что ты Венеру, меня, уязвляешь, Тритония дева? Жертвы мои почему ты прибираешь к рукам?
186 Томас Мор Вспомни-ка лучше о том, как когда-то на Иде скалистой Назвал меня, не тебя, самой прекрасной Парис. Меч твой, твое и копье, а со мною лишь яблоко только. Только о яблоке том давней довольно борьбы. 112. ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА - НИЧТО Фибры сжимая в груди и вдыхая лишь воздуха малость, Все мы живем и вокруг Феба сияние зрим. Все мы живущие здесь — лишь орудья, но только такие, Что получаем мы жизнь от дуновений живых. Если ж дыханья парок ты закроешь своею рукою, — Душу низринув, ее прямо ты к Стиксу пошлешь. Значит, мы, люди, — ничто, все содержимся мы для Плутона; Легкий дыхания миг — жизни опора одна. 113. НА КИНЖАЛ ТУПОЙ ИЗ ТУПЫХ, С ГРЕЧЕСКОГО Туп твой свинцовый кинжал и лишен остроты совершенно. Он остроту твоего нам представляет ума. 114. СУЖДЕНИЕ О СЛАВЕ И НАРОДЕ Люди в своем большинстве восторгаются славой ничтожной, Глупые, ветром пустым к звездам стремимы они. Мил ты по гласу народа себе? Но часто ругает Лучшее тот, кто ослеп, глупо худое хваля. В вечной тревоге всегда, от чужого зависишь сужденья, Чтобы поденщик не взял данную им похвалу. Случай, однако, смеется над ним, тебя восхвалившим, Хвалит он пусть от души, — беглая это хвала. Что тебе слава дает? Пусть всем светом тебя восхваляют. Если страдает сустав, что тебе слава дает? 115. СМЕШНОЕ, НА ПОМОЩНИКА Вытащил мух из кратера пирующий прежде, чем сам он Выпил, а выпил когда, вновь их туда поместил. «Сам-то я мух не люблю, — он сказал, объясняя причину, — Но и не знаю, а вдруг мухи кому-то милы?» 116. ОБ ОХОТЯЩЕЙСЯ СОБАКЕ Утка уж в пасти у пса, но иное схватить он намерен. Но не берет, а что взял — вот уж из пасти бежит.
Эпиграммы 187 Так, о несчастный, пока ты хватаешь чужое, то чаще, И по заслугам тогда, алчный, теряешь свое. 117. СОБАКА В СТОЙЛЕ - АЛЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК В стойле собака сама никогда не питается сеном И не дает, чтоб его жаждущий конь поедал. Алчный богатства хранит, совершенно не пользуясь ими, И запрещает другим пользу извлечь из богатств. 118. НА ОРЕСТА, ГОТОВЯЩЕГОСЯ УБИТЬ МАТЬ, С ГРЕЧЕСКОГО Как, ты готовишься меч мне вонзить или в грудь, иль во чрево? Чрево тебя породило, а грудь молоком напитала. 119. О ТОМ, ЧТО БОГА СЛЕДУЕТ МОЛИТЬ О НЕМНОГОМ Дай божество лишь о добром просить — иль не надо молений, Или отвергни ты просьбу о злом — иль не надо молений. 120. НА ДВАЖДЫ ВСТУПАЮЩИХ В БРАК, С ГРЕЧЕСКОГО Тот, кто, жену схоронив, обзаводится новой женою, В море крушенье познав, снова плывет по волнам. 121. О СНЕ, РАВНЯЮЩЕМ БЕДНЯКА С БОГАЧОМ Сон, этой жизни покой, утешенье, надежда для бедных, Делаешь равными ты ночью с богатыми их. Полные скорби сердца ты ласкаешь летейскою влагой, Ты удаляешь из них мысли о всяческом зле. Кроткий, ты шлешь в сновиденьях желанные бедным богатства. Что ты смеешься, богач, мнимым богатствам бедняг? Боли, заботы и муки в реальных богатствах богатых, В мнимых богатствах бедняг — истинно радость одна. 122. НА УРОДА И НЕГОДЯЯ, С ГРЕЧЕСКОГО Душу писать нелегко, написать же тело нетрудно. Впрочем, они у тебя скверны — и тело и дух, Ибо природа, явив нам души твоей нравы дурные, Сделала так, что они явственно видны во всем. Но несуразную внешность, твои безобразные члены Кто же напишет, коль их видеть не хочет никто?
188 Томас Мор 123. НА ЯДОВИТОГО КАППАДОКИИЦА, С ГРЕЧЕСКОГО Злая гадюка, однажды ужаливши каппадокийца, Тотчас погибла, испив пагубной крови его. 124. НА ЖЕЛЕЗНУЮ СТАТУЮ, С ГРЕЧЕСКОГО Статую эту тебе, царь, сгубивший весь мир, водрузили Здесь из железа: оно стоит дешевле, чем медь. Это свершили убийства, нужда, жажда денег и голод, — Ими ты все погубил, алчности верен своей. 125. КАНДИДУ, ЯМБИЧЕСКИЕ УСЕЧЕННЫЕ ДИМЕТРЫ О ТОМ, КАКУЮ СЛЕДУЕТ ВЫБИРАТЬ ЖЕНУ Уж время требует И молвит, Кандид мой: Оставь прибежище Любовей ветреных И брось неверное Ты к ложам рвение, Прельстясь Кипридою. Ищи же девушку, С которой, связанный 10 Любви взаимностью, Живи в супружестве. Твой род потомками — Что есть прекраснее, — Детьми богатая, Умножит счастливо. Твой для тебя отец То сделал некогда. Что от родителей Воспринял ранее, 20 Ты с возмещением Потомству выплати. Но пусть заботою Не станет, Кандид мой, Стремленье большее К ее приданому, Чем к непорочности. Непрочна та любовь, Где страсть безумная Воспламеняется 30 Красою внешнею Иль жаждой денежной. Ведь всякий любящий Из жажды денежной Любви не ведает, — Лишь деньги любит он. Но деньги взятые Тотчас рассеются, А страсть недолгая Погибнет прежде, чем 40 На свет появится. Но эти денежки, Что прежде с жадностью Несчастный жаловал, Помочь затем ему Не в состоянии, Где нелюбимую, Не доброй волею, Но с принуждением, Он взял супругою. 50 Что прелесть? Сгинуть ли, Как лихорадке, ей, С годами сникнуть ли, Под солнцем — цветику? Тут щеки алые В румянцах кончатся; Любовь, лишь этими Державшись узами, Без них уносится.
Эпиграммы 189 Но есть любовь, и с ней Душой провидящей В совете с разумом Достойный встретится. Ее в счастливый час, Достоинств полную (Не преходящую, Как лихорадка иль Как годы беглые), Даст уважение. Во-первых, та, кого Ты в жены хочешь взять, Смотри, — питомица Каких родителей; Пусть мать отменными Блистает нравами, Чьи нравы девочка В нежнейшем возрасте Впитавши выразит. Тут на врожденные — Мила ли — качества Смотри, чтоб в облике Цвела безоблачность; Пусть от лица вдали Пребудет сумрачность, Но на щеках ее Цветет застенчивость, И в лике девушки Не будет дерзости. Пусть будет скромная И пусть не тянется К мужам с объятьями. Во взорах кроткая, Пусть всюду глазками Не рыщет, бегая. От губ подалее Пусть будет глупая Болтливость вечная И с ней мужицкое Всегда молчание. Пусть будет девушка ' В науках сведущей, Иль пусть хотя бы к ним Предрасположенной; И в них, счастливая, Могла б из древности Творений лучшие, Дни жизни радуя, Черпать учения, В их всеоружии Не раздувалась бы В удачах гордостью И не ры