ISSN 0042-8795
Jw S ЖУРНАЛ \ Ш,
КРИТИКИ И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ
вопросы
литературы
1995 Выпуск II
V J
В НОМЕРЕ:
К 50-летию Победы:
воспоминания о П. Когане и Б. Слуцком
Перечитывая В. Высоцкого
Достоевский и ставрогинский грех
Интервью с В. Ворошильским
Заметки Р. Рождественского
Писатели и власть (из фондов
Центра хранения современной документации)
Новые документы о деле П. Чаадаева
Письма О. Уайльда
Шуточные стихи и юморески А. Архангельского,
М. Пустынинаг Д. Самойлова
МОСКВА

ЖУРНАЛ 1 Ч\
I КРИТИКИ И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ ' ^
вопросы
литературы
N1995 Выпуск II
\ i /j?
jj ОСНОВАН В АПРЕЛЕ 1957 ГОДА ЛГ
Учредители: Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН,
Фонд «Литературная мысль»
СОДЕРЖАНИЕ
XX ВЕК: ИСКУССТВО. КУЛЬТУРА. ЖИЗНЬ
3 В. БЕРЕСТОВ. «В прошлом, будущем и настоящем...»
27 Е. ДОБРЕНКО. Уроки «Октября»
ТЕОРИЯ: ПРОБЛЕМЫ И РАЗМЫШЛЕНИЯ
56 В. САПОВ. Обидчик России
76 Дело о запрещении журнала «Телескоп»... (Новые докумен-
ты о П. Я. Чаадаеве). Публикация Л. Саповой, В. Сапова
(окончание)
ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ
111 В. СВИНЦОВ. Достоевский и ставрогинский грех
ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
143 С. ПИСКУНОВА. Истоки и смысл смеха Сервантеса
170 Оскар УАЙЛЬД. Письма. Вступительная статья /О. Фрид-
штейна; составление А. Образцовой и Ю. Фридштейна; пере-
вод Л. Мотылева и Ю. Рознатовской (окончание)
В ТВОРЧЕСКОЙ МАСТЕРСКОЙ
228 В. ВОРОШИЛЬСКИЙ. Я — жертва русской литературы. Бе-
седу вела Т. Бек

ПУБЛИКАЦИИ. ВОСПОМИНАНИЯ. СООБЩЕНИЯ
К 50-летию Победы
244 В. МАЛЫ. О Павле. Публикация А. Когана и Г. Соловьева
257 Н. ПЕТРОВА. «То, что уже стихает...»
273 Документы свидетельствуют... Из фондов Центра хранения
современной документации (ЦХСД). Кя* партия руководила
литературой. Литературная борьба начала 60-х годов. Вид
сверху. Вступление Ю. Буртина; публикация Ан. Петрова
292 Р. РОЖДЕСТВЕНСКИЙ. «Себя нам простить легко...» (Из
блокнотных записей последних лет). Публикация А. Кирее-
вой и К. Рождественской
ЗАМЕТКИ. РЕПЛИКИ. ОТКЛИКИ
328 С. ЛОМИНАДЗЕ. Спор о «Споре»
333 Ю. ОВСЯННИКОВ. «Альгаротти где-то сказал...»
ОБЗОРЫ. РЕЦЕНЗИИ. АННОТАЦИИ
342 А. БОЧАРОВ. Разорвать или преодолеть?
В ШУТКУ И ВСЕРЬЕЗ
357 «Пародесты и пародески» (Дуэт А. Архангельский — М. Пу-
стынин). Публикация Ю. Ирошникова
364 Д. САМОЙЛОВ. Среди друзей (Шуточные стихи, послания,
экспромты, пародии). Публикация Г. Ефремова
374 Испанская классическая эпиграмма. Перевод с испанского
И Грушко
375 Хулио КОРТАСАР. Текстурологические извлечения; Лукас.
Его сонеты. Перевод с испанского И Грушко
380 МОЗАИКА
Из общего тиража Институт «Открытое общество» выписывает и на-
правляет один раз в два месяца в библиотеки России и библиотеки ряда
стран СНГ 5,5 тыс. экз. журнала.
РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ:
Н. А. А Настасье в, Н. И. Балашов, Г. А. Белая, А. Г. Битов, А. Г. Бочаров,
С. Г. Бочаров, М. Л. Гаспаров, Л. Д. Громова-Опульская, Ю. В. Давыдов,
Н. А. Ефимова (США), А. М. Зверев, Ф. Ф. Кузнецов, Д. С. Лихачев,
Ю. В. Манн, А. А. Михайлов, А. В. Михайлов, В. М. Озеров,
Ю. М. Овсянников, Е. П. Челышев, И. О. Шайтанов
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
Л. И. Лазарев (главный редактор),
Т. А. Бек (отдел современной литературы), Т. И. Джалилова (отдел
публикаций), Д. А. Ермаков (отдел рецензий), С. В. Ломинадэе
(зам. главного редактора), Г. К. Львова (зам. главного редактора),
В. С. Непомнящий (отдел русской классической литературы),
А. В. Полетика (отдел хроники), О. А. Салынский (отдел современной
литературы), К. Н. Траилии (генеральный директор Фонда
«Литературная мысль»), Л. М. Шаралкова (отдел зарубежной
литературы), Н. Н. Юргенева (отдел русской классической литературы)
2
© Журнал «Вопросы литературы»,. 1995

XX век:
Искусство Культура Жизнь
Валентин БЕРЕСТОВ
«В ПРОШЛОМ, БУДУЩЕМ И НАСТОЯЩЕМ...»
1
«Владимиру Высоцкому хотелось узнать, можно ли его
читать»— так начал свою статью о нем Давид Самой-
лов1. Помню, как тот же вопрос волновал даже самых пыл-
ких поклонников Высоцкого: «Будет трудно воспринимать
текст без привычных мелодий». Я отвечал на это, что такая
же проблема может возникнуть и при чтении нашей клас-
сики, стоит лишь произнести «Я помню чудное мгновенье»
(Пушкин), «Обойми, поцелуй» (Кольцов), «Не искушай ме-
ня без нужды» (Баратынский), «Выхожу один я на дорогу»
(Лермонтов), «Я встретил вас» (Тютчев), не говоря уже о
«Коробейниках» Некрасова. Дай Бог каждому поэту такие
трудности!
Было время, когда даже самые близкие друзья не могли
представить поэзию Высоцкого во всем ее объеме. «После
смерти Высоцкого, разбирая его архив, нашли 250 произ-
ведений, которые он никогда не читал»2. Теперь поэта изда-
ют как классика, стихи его даются в хронологическом по-
рядке, а в новом издании уже есть такие «академические»
разделы, как эпиграммы, песни и стихи «на случай», «На-
броски, незавершенные произведения» и даже «Dubia», то
есть стихи, приписываемые Высоцкому. Выдержит ли поэ-
зия Высоцкого, не усиленная его поющим голосом и гита-
1 В. В ы с о ц к и й, Я, конечно, вернусь..., Мм 1988, с. 160.
2 «Вспоминая Владимира Высоцкого», М., 1989, с. 278.

рой, такое испытание? Как бы отнесся к этому сам Высоц-
кий?
«Я буду одним из них», — произнес как-то юный Джон
Ките, указав на полку с томиками классических поэтов. А
Высоцкий на вопрос анкеты, хочет ли он стать великим, от-
ветил: «Хочу и буду»3. Но, может быть, он имел в виду все
свое творчество в целом, не отделяя стихи от ролей и ис-
полнения песен? И нужно ли дорожить каждой его строкой,
как строкою классика? Ведь у классического поэта чуть ли
не каждая строка способна жить самостоятельной жизнью в
виде эпиграфа, афоризма. Стих — это строка. Написал одну
прекрасную строку, за ней — другую, третью, не менее ге-
ниальную, и так до конца.
Высоцкий это знал. «Я помню, — пишет артист
А. С. Меньшиков, — что в газете «Советский спорт» появи-
лась статья об альпинистах, которая называлась «Лучше гор
могут быть только горы...». Радости Высоцкого не было пре-
дела! Он вырезал заголовок, он с ним носился! — Меня на-
печатали!»4 Один только стих. А сколько теперь таких заго-
ловков, сколько строк цитируются, как поговорки!
Конечно, в сюжетных стихах главную нагрузку несет
сам сюжет. Но вот чуть ли не единственная бессюжетная
песня Высоцкого «Беспокойство» (1966). Ею он часто за-
вершал свои концерты. По словам автора, это — «набор бес-
покойных фраз»5. Прочтем ее, отрешившись от музыки,
стих за стихом, ц увидим, какую нагрузку может вынести
стих Высоцкого.
«А у дельфина взрезано брюхо винтом!» — боль за жи-
вую природу, возбуждающая новое, столь необходимое че-
ловечеству экологическое чувство. И сразу новая тревога,
уже за людей: «Выстрела в спину не ожидает никто». И
мы — в разгаре боя: «На батарее нету снарядов уже». И — в
небе: «Надо быстрее на вираже». Воздушный бой? Испыта-
ние самолета? Разрозненные выкрики сплавлены в одно
рифмами («на батарее — надо быстрее», «уже — на вираже»).
И вот выкрик с моря: «Парус! Порвали парус!» А за ним:
«Каюсь! Каюсь! Каюсь!» Кто-то берет на себя ответствен-
ность за все происходящее на суше, на море и в небе. Далее
опять загадочная ситуация: «Даже в дозоре можешь не
встретить врага». Игровое: «Это не горе — если болит нога».
И вдруг сказочное: «Петли дверные многим скрипят, мно-
гим поют...» И обескураживающее: «Кто вы такие— вас
3 «Вспоминая Владимира Высоцкого», с. 14.
4 «Вагант», 1991, № 2.
* Там же, 1992, №10.
4

здесь не ждут!» Опять в припеве: «Парус! Порвали парус!» и
«Каюсь!» Вслед за этим нечто благодушное: «Многие лета —
всем, кто поет во сне!» И включается ад: «Все части света
могут лежать на дне», как легендарная Атлантида. Но этого
мало: «Все континенты могут гореть в огне». А ведь и вправ-
ду могут! И словно голос надежды: «Только все это не по
мне». Вот если бы так считало все человечество! Но до пол-
ной победы разума еще так далеко! «Парус! Порвали па-
рус!» Как видим, вопреки распространенному мнению,сла-
бую строку у Высоцкого найти куда труднее, чем сильную.
Поэт составил эту песню из многих песен настоящих и
будущих. Стиху о дельфине со взрезанным брюхом как бы
ответят, скажем, такие строки:
Эту бойню затеял не Бог — человек:
Улетающим — в лет, убегающим — в бег...
Второму стиху, где не ждут выстрела в спину, отзовутся
стихи «Я не люблю фатального исхода»:
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрелов в упор.
Стихам про то, что кончились снаряды на батарее и что
«надо быстрее на вираже», ответят военные песни Высоцко-
го. А, скажем, стих «Кто вы такие — вас здесь не ждут!» в
родстве с песней «А люди все роптали и роптали»:
«Те, кто едят, — ведь это ж делегаты,
А вы, прошу прощенья, кто такие?»
Что же касается припева: «Парус! Порвали парус!», то,
как мне кажется, парус — это символ творчества, движимо-
го вдохновением. «Порвали парус!» — это насилие над твор-
чеством, над его свободой. Вот, к примеру, пушкинский
символ поэзии — эхо. Порвать парус поэзии — почти то же
самое, что расстрелять эхо за то, что оно «отзывалось на
крик — человеческий крик». «Эхо связали и в рот ему суну-
ли кляп» и расстреляли.
В короткой песне ощущается глобальность поэтиче-
ского мышления: «Все части света... Все континенты». Так
поэт видит не только возможную гибель, но и сотворение
мира:
Сначала было Слово печали и тоски.
Рождалась в муках творчества планета, —
Рвались от суши в никуда огромные куски
И островами становились где-то.

Мужественное «только все это не по мне» впоследствии
вдруг обрело напев «цыганочки»:
И ни церковь, ни кабак —
Ничего не свято!
Нет, ребята, все не так!
Все не так, ребята...
Что же касается трижды повторенного в пении «Каюсь!
Каюсь! Каюсь!», то Высоцкий, как и наши классики, не мог
не ощутить присутствия в мире высших начал. «Скорее вие-
го, он был неосознанно верующим», — предположил ком-
позитор А. Шнитке6. Время возвращения Слова в Россию
затронуло в середине 60-х годов и меня. В 1963 году я, по
просьбе Чуковского, сидел над пересказом для самых ма-
леньких детей библейских сюжетов про Давида, Голиафа и
царя Саула, про Иону во чреве китовом.
♦Ничего не свято!» — ужаснулся Высоцкий. Нельзя бы-
ло следовать классике без обращения к Богу, без лермон-
товского: «И в небесах я вижу Бога». И даже без известной
фамильярности, какую мы встречаем у классиков, вроде
пушкинского: «Творец любил восточный пышный слог». И
все же: «Каюсь!» Как неожиданно и с какой могучей силой
это звучало в ту эпоху!
♦Паутину в углу с образов я ногтями сдираю»,— пел
Высоцкий. И зарекался:
Чту Фауста ли, Дориана Грея ли,
Но чтобы душу — дьяволу, — ни-ни!
Высоцкому нужно было в своей поэзии дойти до самого
дна, чтобы оттуда, из мрачных глубин, воззвать к Свету. Я
думаю, что в песне беспокойства есть подтекст, связанный
с Библией, с Книгой Ионы. От нынешней жизни не спря-
чешься во чреве кита, в морских глубинах.
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
Чтоб не могли запеленговать! —
писал Высоцкий за несколько лет до того, как,начав с дель-
фина со взрезанным (не подводною ли лодкой?) брюхом,
кончить свою песню беспокойства странным и запретным в
то время: «Каюсь!»
Поэт хотел всех заразить своим беспокойством, считая,
что «когда человек находится в нервном, возбужденном со-
6 «Вагант», 1991, № 5 (Приложение).
*

стоянии, он на многое способен», его песня с троекратным
«Каюсь!» — «о всеобщей нашей причастности и ответствен-
ности ко всему и перед всем, что происходит на этой зем-
ле», «вокруг, близко, далеко— это неважно»7. Но нужно,
чтобы твои крики услышали, а для этого надо стать инте-
ресным и, говоря словами Пушкина, любезным народу.
Добиться этого, как полагает классика, очень просто. Надо
всего лишь пробуждать своею лирой, своей гитарой-кифа-
рой добрые чувства, решиться в жестокий век восславить
свободу и, разумеется, призывать милость к падшим. Наш
век добавил к этому обязанность призывать милость и к са-
мой природе, к нашей земле с ее морями и континентами.
Высоцкий любил и сочинял стихи с детства. Стихи, как
говорится, «на случай»: кого-то поздравить или посмешить.
«На случай» он сочинял до конца своих дней. Читая их в со-
брании его сочинений, думаешь, как же любил поэт своих
родных, друзей, учителей, коллег, как использовал любой
повод, любую дату, чтобы шумно и весело выразить дружбу
и любовь к ним. Стихи «на случай» пишутся по определен-
ным рецептам, выучиться этому может и не поэт. Я знал
много мастеров таких экспромтов...
Но уже в юности Высоцкий обнаружил, что великое
множество других стихов у нас тоже пишутся по нехитрым
рецептам. И воспользовался случаем, чтобы сочинить и
спеть «пособие для начинающих и законченных халтурщи-
ков». Это была пародия на многочисленные стихотворные
отклики в связи с благополучно завершившимся трагиче-
ским происшествием. Четырех советских солдат на ото-
рвавшейся в шторм барже долго носило по Тихому океану,
пока их, едва живых, вынужденных даже разрезать и съесть
свои ремни и гармошку, не подобрали американцы, кото-
рые тепло их приняли, вылечили, восхитились их стойко-
стью и мужеством. Я тогда работал в «Литературной газете»
и по заданию редакции отправился во Внуково, чтобы
встретить и воспеть стихами прославленную четверку. Но
когда дело дошло до писания стихов, меня охватили сомне-
ния. Ведь те же американцы, если бы унесло баржу с их сол-
датами, тут же подняли бы шум на весь мир, все следили
бы за поисками. А найди четверку наш корабль? Кто стал
бы их торжественно встречать, кто вообще узнал бы о них?
Чтобы отделиться от хора казенных певцов, не задающих
подобных вопросов, я просто описал белым стихом встречу,
выделив в толпе журналистов мальчика, «корреспондента
7 «Вагант», 1992, № 10.
7

из будущих времен». Попадись мне тогда пародия Высоц-
кого, я бы, может, возмутился, но и устыдился бы того, что
как бы не вижу всей той слащавой пошлости, какой встре-
тили четверку на родине. «Герои должны петь и помнить о
доме»,— советовал Высоцкий коллегам. «Таким же обра-
зом, — утверждал он, — могут быть написаны поэмы о по-
корителях Арктики, об экспедиции в Антарктиде, о жилищ-
ном строительстве и о борьбе против колониализма»8.
Столь же ясны ему были и рецепты эстрадных Песен. «Я
иногда даже не понимаю, что поют на эстраде. Вот, напри-
мер, «Яблони в цвету». Я всегда привожу этот пример. «Яб-
лони в цвету — какое чудо». Так ведь можно все что угодно
спеть. И «тополя в пуху, — какое чудо». Что угодно. Вспом-
ните рядом с этим Есенина:
Все пройдет,
Как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
И сразу ясно, где поэзия, а где не поймешь что»9. В сво-
их первых песнях поэт очутился в столь же дурном об-
ществе, что и Есенин в «Москве кабацкой». Каких же
«шалав» и «наводчиц» принялся воспевать наш бард! И это
он назвал авторской песней! Но толчком для этого стало со-
бытие, перевернувшее всю его творческую жизнь: «Услы-
шав впервые песни Булата Окуджавы, я вдруг увидел, что
стихи свои, которых у меня накопилось довольно много,
можно усилить музыкальной мелодией, ритмом, — он мне
как бы глаза открыл»10. Высоцкий стал писать стихи, как
песни, а песни — как стихи. Стихи для пения, песни для
чтения.
Выбор первых тем, персонажей был удачен и быстро на-
шел отклик. Ведь поэт опирался на городской, уличный
фольклор, который, как я узнал из множества писем на ра-
дио, люди связывают с памятью детства и юности. «Интел-
лигенция поет блатные песни», — писал Евтушенко. Но их
пели, оказывается, и дети, и подростки. Грубоватые, про-
стые, трогательные или забавные, эти песни рассчитаны на
немедленное сочувствие слушателей, то есть будят добрые
чувства. Высоцкий часто пел их вместе с собственными. И
через этот, так сказать, «блатной» лаз, минуя «серебряный
8 Владимир Высоцкий, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 1, ТУла, 1993,
с. 26.
9 «Вспоминая Владимира Высоцкого», с. 122.
10Там же,с. 131.

век», проник прямо в сады «золотого века» нашей поэзии,
стал продолжателем классики, опиравшейся на фольклор и
творившей его.
«Мне тогда предъявляли претензии по поводу первых
моих песен, — рассказывал Высоцкий в Италии за год до
смерти, — что это якобы песни уличные, дворовые, стили-
зации под блатные песни. И я могу на это сказать только
одно. Они мне необычайно помогли в поисках упрощенной
формы, в манере, которую я приобрел в своих песнях,—
манере разговорной, страшно простой, в манере довери-
тельной». И пояснил: «Мне кажется, что в них была, как го-
ворится, «одна, но пламенная страсть», только об этом шла
речь. Они были необычайно просты, и если это любовь —
то, значит, невероятная любовь и желание эту девушку по-
лучить сейчас же, никому ее не отдать, защищать до драки,
до поножовщины, до чего угодно»11. Те же задачи ставил
перед собой и тот, кому принадлежат слова «одна, но пла-
менная страсть», не стесняясь даже отождествлять себя с
преступником:
И, как преступник перед казнью,
Ищу кругом души родной.
Более того, вместе с Лермонтовым мы готовы сочувст-
вовать головорезу, с оружием в руках поджидающему со-
перника «за могильной часовней»:
Чу! Близкий топот слышится...
А! Это ты, злодей!
Я уж не говорю о Пушкине, от лица убийцы провозгла-
сившем на всю Россию: «Безглавое тело я долго топтал».
Будь Высоцкий автором «Черной шали», дело бы не огра-
ничилось статьей в «Советской России».
«Если это поется человеком, который сидит в тюрьме
или в лагере, — то это желание выйти на свободу», — про-
должает Высоцкий. Как у Пушкина («Сижу за решеткой, в
темнице сырой...») или у Лермонтова («Отворите мне тем-
ницу...»). В стихах такого рода таится некий компонент, без
которого людям в определенном возрасте духовная пища
кажется слишком пресной. Высоцкий это понимал: «И, ко-
нечно, есть элемент бравады в этом, лихости какой-то, ну
которая свойственна, в общем, всем молодым людям»1*.
Как у Лермонтова в «Соседке»:
11 «Неизвестный Высоцкий». — «Солидарность», 1993, № 9.
12Там же.

У отца ты ключи мне украдешь.
Сторожей за пирушку усадишь,
А уж с тем, что поставлен к дверям,
Постараюсь я справиться сам.
Классика никого из читателей таких стихов не сделала
уголовниками. Как раз наоборот!
Не женися, молодец,
Слушайся меня:
На те деньги, молодец,
Ты купи коня!
Говорят, незамысловатые слова лермонтовской «Чер-
кесской песни» услышал один молодой человек, резко из-
менил свою судьбу и стал в конце концов великим ученым.
^Вот что такое страшная простота!
Высоцкий писал стихи по рецептам не «серебряного», а
«золотого века». В его стихах невозможны такие строки, как
«Но и я кого-нибудь зарежу // Под осенний свист». Высоц-
кий мог произнести их, хотя они созданы обожаемым им
Есениным, только с юмором или от лица какого-нибудь
персонажа. Не мог он, подобно Маяковскому, всерьез воск-
ликнуть: «Жизнь прекрасна и удивительна!» Он с этим со-
гласен, но при одном условии:
Жизнь прекрасна, товарищи,
И она удивительна,
И она коротка —
Это самое-самое главное.
2
Уже в самых первых, якобы «блатных» песнях поэта по-
явилось то, о чем удачно сказала Людмила Гурченко: «От
Высоцкого шел импульс жизни»13. Его ощутил и я в начале
60-х, когда в одном литературном доме в исполнении Иго-
ря Кохановского, друга Высоцкого еще со школьной
скамьи, услышал про «того, кто раньше с нею был». Вот,
оказывается, как в наши дни учатся у современного фольк-
лора и у классиков выражать ту самую «одну, но пламенную
страсть», вот нынешняя «Черная шаль»:
В тот вечер я не пил, не ел —
Я на нее вовсю глядел,
Как смотрят дети, как смотрят дети.
Но тот, кто раньше с нею был,
13 «Вспоминая Владимира Высоцкого», с. 271.
10

Сказал мне, чтоб я уходил,
Сказал мне, чтоб я уходил,
Что мне не светит.
Так в мою жизнь вошел Высоцкий.
Иду с дружком, гляжу — стоят, —
Они стояли молча в ряд,
Они стояли молча в ряд —
Их было восемь.
Пламенная страсть обернулась бесстрашием и страстью
к жизни:
Врач резал вдоль и поперек,
Он мне сказал: «Держись, браток!»
Он мне сказал: «Держись, браток!» —
И я держался.
С тех пор импульс жизни, идущий от Высоцкого, под-
держивал и меня, хоть я на десять лет старше Владимира
Семеновича. То же почувствовал и кинорежиссер Андрей
Тарковский: «В своих произведениях, в своих песнях он вы-
разил какой-то непобедимый образ... рассказав о характере
человека...»14 То есть Высоцкому в людях отзывалось то,
что заложено в природе человека, но к чему обращаются не-
часто.
А вот слова космонавта Г. Гречко: *В космосе иногда на-
ступают мгновения, когда и лучшие лекарства беспомощ-
ны. В такие минуты мы слушаем песни Высоцкого...»15 А
космический «долгожитель» А. Иванченков даже перечис-
лил те песни, которые им с В. Коваленком «не только слу-
жили источником хорошего настроения в минуты отдыха,
но часто заключали в себе своеобразный настрой на работу,
то есть реальную помощь»16. Больше всего — вместе с «Ут-
ренней гимнастикой», «Мы вращаем землю», «Лучше гор
могут быть только горы» — эту реальную помощь оказыва-
ла в космосе песня «Он не вернулся из боя»:
Нам и места в землянке хватало вполне,
Нам и время текло — для обоих...
Все теперь — одному, — только кажется мне —
Это я не вернулся из боя.
Значит, отчасти благодаря трагическим стихам, в сущ-
14«Вагант», 1992, №4.
1*Там же, №11.
16 Т а м ж е, 25 июля 1990 года, № 7 (Специальный выпуск).
11

ности реквиему, космонавты вернулись благополучно из
длительного и опасного полета. Снова импульс жизни!
У Высоцкого мужество — обычная норма, без чего в XX ве-
ке ни с каким серьезным делом не сладишь. «Мужество не
что-то необычное, а необходимость, без которой и шагу
шагнуть нельзя», — заявил поэт в 1968 году корреспондент-
ке «Спортивной жизни России»17. О том же импульсе жиз-
ни по-своему сказал чемпион мира по шахматам Гарри
Каспаров: «Я уверен: заряд, получаемый нами'от песен Вы-
соцкого, не является узкоспециальным раздражителем.
Безусловно, мы обретаем дополнительную энергию для
свершений в своей области». Дело не только в этом. «Нас
начинает уводить в глубины тех общечеловеческих чувств и
ценностей, которые живут в нас и вокруг нас независимо от
нашей воли и на которых, наверное, держится мирозда-
ние»18. А Владимир Новиков в монографии о писателе Вы-
соцком пишет, что его поэзии присуща жажда воскреше-
ния. Что же воскрешал Высоцкий?
з
Он решал в том числе и задачи, которые были поставле-
ны не им. Мне уже приходилось писать, что Высоцкий ма-
териализовал метафоры поэтов «золотого века». Те уверяли
читателя, что не пишут стихи, а поют их под звон лиры или
арфы. Вот, скажем, ответ А. Одоевского на пушкинское «Во
глубине сибирских руд...». Тут и «Струн вещих пламенные /
звуки // До слуха нашего дошли...» и «...будь спокоен,1
бард!..». Будь это написано сейчас, никто бы не сомневался,
что стихи Одоевского обращены именно к барду, то есть ав-
тору-исполнителю, как их называют, что послание в Си-
бирь он и вправду спел, пылко аккомпанируя себе на струн-
ном инструменте, и что адресаты-зэки сумели-таки про-
слушать эти пламенные звуки, включив магнитофон с кас-
сетой, которую привезла жена одного из них. Теперь все это
технически осуществимо.
Зато все обращения Высоцкого к коням («Чуть помед- ,
леннее, кони, чуть помедленнее...» и т. д.) поэты «золотого
века» приняли бы за чистую монету. Легко представить на
коне и Пушкина («Ведут ко мне коня»), и Лермонтова, и
Некрасова, и Фета. Каждому из них или, например, Льву
Толстому с его Делиром можно даже поставить конную
статую. Но кони присутствуют в памятнике Высоцкому, ко-
17 ♦Вагант», 1992, № 4.
18 В. В ы с о ц к и й, Я, конечно, вернусь..., с. 449.
11

торый ездил на «мерседесе» и летал в самолетах. Видно, «зо- :
лотое правило механики» распространяется и на поэзию. \
Если в руках поэтов-певцов и впрямь появились, как в
древности, кифары-гитары, то кони, возившие поэтов про-
шлого века, стали для поэтов XX века такой же метафорой,
как лира в руках у Пушкина. Там убыло, тут прибыло. И на-
оборот.
Еще в январе 1968 года в журнале «Советская эстрада и
цирк» Наталья Крымова заметила, что в нашей поэзии про-
изошло крупное событие: Высоцкий — «особый тип наше-
го, отечественного шансонье. Можно гордиться, что он на-
конец появился». Она подчеркивает, что «тут на первом
плане— стихи, текст», и уточняет, что «по стилю— это
брехтовские зонги, перенесенные на нашу русскую по-
чву»19. К этому проницательному суждению добавим, что о
появлении особого типа нашего отечественного шансоньё'и
перенесении на русскую почву немецких зонгов успел по-
мечтать величайший русский поэт «золотого века».
0бычно, говоря об авторской песне, ссылаются на за-
падную традицию: бардов, менестрелей, миннезингеров.
Была ли такая традиция у нас? Думаю, была. Об этом же,
помнится, говорит такой исследователь древнерусской ли-
тературы, как А. М. Паиченко. След этой традиции в чудом
сохранившейся (ее потом использовал Борис Шергин)
новгородской былине. Скоморохи, оказывается, «люди не
простые, скоморохи — люди святые», идут они в тридесятое
царство «переигрывать царя Собаку». Они награждают тех,
кто верит в них: у мужика Вавилы, ставшего их товарищем,
кнут превращается в дуду, а вожжи — в струны, у его матери
ржаные хлебы стали пшеничными, а вареная курица, кото-
рую она несет гостям, «взлетела на печной столб, села и за-
пела». А те, кто не верит скоморохам, наказываются.
JB былине торжествует музыка скоморохов. А их поэзия?
Судя по былине «Про гостя Терентища», скоморохи тут же
откликнулись на происходящее, а их поэзия была профес-
сионально виртуозной:
Жив ли ты, мешок?
Глух ли ты, мешок?
Глуп ли ты, мешок?
Рифмы их были изысканны. «В браде сребро, а бес — в
ребро» — так восстановила стих из прозаической поговорки
сказочница Т. Александрова. А «чем дальше в лес, тем боль-
19 Цит. по: «Вагант», 1990, № 4.
13

ше дров», по ее мнению, пародия на забытую теперь строку:
♦чем дальше в лес, тем больше древес».
Ясно, что авторские песни бродячих профессионалов
были направлены против господствующей силы. ^Они как
бы опирались на что-то святое, идущее свыше, подобно
пушкинским волхвам, которые «не боятся могучих вла-
дык», ибо «Правдив и свободен их вещий язык // И с волей
небесною дружен».
Но в XVII веке со скоморохами расправились, их от-
стреливали, как волков, получая за это премии, погибли их
инструменты, «бесовские гудки», их стихи, песни, имена
были забыты.
Первым начал восстанавливать на Руси прерванную
традицию Пушкин. Он же первым написал авторскую пес-
ню и спел ее на собственную, тут же придуманную мело-
дию:
Я ехал к вам: живые сны
За мной вились толпой игривой,
И месяц с правой стороны
Сопровождал мой бег ретивый.
Единственной его слушательницей была Анна Керн/
Пушкин, как вспоминает она, записывал эти стихи, «напе-
вая их своим звучным голосом». Недаром «Приметы» по-
ложил на музыку, близкую авторской песне, И. Шварц, час-
то работающий с Окуджавой. Пушкин, по рассказам Керн,
«в минуты рассеянности... напевал какой-нибудь стих»,
свой или чужой. В его чтении, пишет она, «было столько
музыкальности, что я истаивала от наслаждения». Голос его
был «певучий, мелодический» и, говоря словами самого по-
эта, «шуму вод подобный»20. г
Почему же это была авторская песня, а не романс? Сти-
хи, спетые Пушкиным, принципиально отличались от гос-
подствовавшего тогда жанра. Ни в одном романсе не могло
быть слов не про любовь.
Мечтанью вечному в тиши
Так предаемся мы, поэты.
Это «мы, поэты» — примечательно. Поющий авторскую
песню осознает себя поэтом. Пение для него лишь способ
исполнения стихов. А также и их сочинения. По опыту
знаю: чтобы избавиться от «лирического канцелярита», ка-
20 А. П. К е р н (Маркова-Виноградская), Воспоминания о Пушкине,
М, 1987, с. 61, 42.
14

ким долго болела наша поэзия, лучше всего сочинять напе-
вая.
В 1835 году Пушкин сочинил первые стихи, какие он
сознательно создавал как авторскую песню. В «Сценах из
рыцарских времен» появляется миннезингер Франц. Ему,
приговоренному к смерти, велят спеть: «Рыцари хотят по-
слушать твоих песен, коли страх не отшиб у тебя памяти, а
голос еще не пропал». На что Франц отвечает прямо-таки с
хрипотцой будущего Высоцкого: «Чего мне бояться?.. Голос
мой не задрожит, и язык не отнялся».
Пушкин подарил своему миннезингеру одно из своих
любимейших стихотворений. А наилучшую музыку для не-
го сочинил уже в наши дни Шнитке:
Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.
Это образец для будущих авторских песен — смелая, вы-
зывающая, глубокая, удивительно певучая вещь. Но Цуш-
кин не только заново сложил авторскую песню, но и дал
этому жанру теоретическое обоснование, как бы «заказав»
его новым поколениям русских поэтов. В 1836 году в «Со-
временнике» он напечатал статью «Французская академия».
Не переводя для своих читателей французские тексты (чи-
татели и так их понимали), речь Скриба при вступлении в
Академию он счел необходимым перевести. Все мысли об
авторской песне, высказанные Скрибом, произнесены
Пушкиным, его голосом, с его интонациями.
Скриб, великий комедиограф, автор «Стакана воды», оп-
ровергает распространенное мнение, что комедия отражает
нравы той эпохи, когда она была написана. По мнению
Скриба, которое, думаю, полностью разделял поэт и артист
Высоцкий, это делают не комедии, а песни. Песни разных
эпох названы Скрибом «веселыми архивами», «поющими
летописями». «Песня! Она не имела никакой выгоды скры-
вать истину, а появлялась, напротив, для того, чтобы вы-
сказать ее!» Скриб дает обзор авторских песен различных
эпох французской истории, а Пушкин, видимо, мысленно
обозревает русскую историю, где есть народные «историче-
ские песни» (термин, созданный Пушкиным), но авторской
песни нет. «Хотите ли узнать общество осьмнадцатого сто-
летия?» — пушкинским голосом восклицает Скриб и, назы-
вая имена французских поэтов, говорит о песне. А даль-
ше—Революция, «когда испуганной песне приходилось из-
15

ломать свирель свою»21. И все-таки она и тут не молчала,
«она неотлучно, как верное эхо, при всякой громкой эпохе
принимает звуки и передает их нам». Как приятно, навер-
ное, было Пушкину прочесть сравнение поэзии с эхом, оно
пришло ему в голову задолго до Скриба: «И неподкупный
голос мой // Был эхо русского народа». Вспомнил он, дол-
жно быть, и свои программные стихи «Эхо».
Удивительно звучат сейчас слова Скриба о Революции,
о периоде ужасов, отразившемся в «безбожных песнях», и
периоде геройства с его воинственными гимнами. И уже
сам Пушкин пересказывает Скриба: «...остроумный оратор
представляет песню во всегдашнем борении с господствую-
щею силою: он припоминает, как она воевала во времена
Лиги и Фронды, как осаждала палаты кардиналов Ришелье
и Мазарини, как дерзала порицать важного Людовика XIV...
как, наконец, в безмолвное время грозного Наполеона она
одна возвысила свой голос...»". Речь шла о смешной песен-
ке Беранже «Король Ивето», где Наполеону противостоял
деревенский чудак в колпаке вместо короны.
Итак, Пушкин ощутил необходимость русской автор-
ской песни, дав нам ее образцы и теоретическое обоснова-
ние. Недаром нынешние барды часто возвращаются к его
эпохе и к нему самому. Авторскую песню он мыслил как
возвращение к самой природе поэзии: песнею она была при
рождении и развивалась под аккомпанемент музыкальных
инструментов.
И вот в XX веке, как по заказу, в дни войн и революций
на сцене в костюме Пьеро появляется актер-поэт, новый
скоморох, из тех, кто «люди святые», — Александр Вер-
тинский, и звучит поющая летопись:
Будет это пророк или просто обманщик,
И в какой только рай нас погонят тогда?
Так эти новые скоморохи начали переигрывать, как го-
ворится в былине, «царя Собаку, и сына его Перегуду, и
дочь Перекрасу, и зятя Пересвета», и всех, кто во имя лю-
бых идеалов готов был казнить, убивать, лгать, зажимать
рты. Одним из этих «переигрывателей» и стал Высоцкий, и
ему самому иной раз, проходя по Москве или Набережным
Челнам, удавалось слышать из каждого окна свой собствен-
ный голос:
21 А. С. П у ш к и н, Поли. собр. соч. в 10-ти томах, т. VII, М.—Л.,
1949, с. 386.
22Там же,с. 386,387.
U

Так наш ЦК писал в письме открытом, —
Мы одобряем линию его!
Переиграл-таки, высмеял, спародировал «стихийный
отклик трудящихся», и ничего с этим уже нельзя было по-
делать.
Забавно, что и сами тогдашние хозяева жизни порой
подпадали под очарование и Пьеро — Вертинского, и Арле-
кина — Высоцкого. «Вдруг Арлекин навеки загрустит, //
Любуясь сам своим лицом печальным»,— тревожился за
себя поэт-артист. «Меня зовут к себе большие люди— //
Чтоб я им пел «Охоту на волков»...». А их дети просят, чтобы
при исполнении этой крамолы у тех «была улыбка на лице».
Они, большие люди, «даже аплодируют в конце»:
И об стакан бутылкою звеня,
Которую извлек из книжной полки,
Он выпалил: «Да это ж — про меня!
Про нас про всех — какие, к черту, волки!»
Как-то Музей Высоцкого устроил выставку, посвящен-
ную одной только «Охоте на волков». Высоцкий оказался в
компании с Гумилевым («Пуля, им отлитая, отыщет //
Грудь мою, она пришла за мной»), с Есениным («Так охот-
ники травят волка, // Зажимая в тиски облав»), с Мандель-
штамом («Мне на плечи кидается век-волкодав»), с Ахма-
товой («Опять с тропы волчиной // Услышишь голос
мой»), с Пастернаком («Я пропал, как зверь в загоне»). У
Высоцкого же — «Тот, которому я предназначен, // Улыб-
нулся — и поднял ружье». Но вековечный инстинкт не сра-
ботал: «Я из повиновения вышел — // За флажки, — жажда
жизни сильней!» Значит, поэтическое самосознание Вы-
соцкого принадлежит «серебряному веку», а не «золотому»,
-пушкинскому, как я полагал?
Можно ли представить себе, что Пушкин отождествит
себя с волком, затравленным жестокими людьми, как это
было с поэтами «серебряного века» и, наверное, со скоморо-
хами XVII века? В стихотворении «Не дай мне Бог сойти с
ума» Пушкин упоминает какого-то маленького беспомощ-
ного зверька:
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И за решетку, как зверка,
Дразнить тебя придут.
Думаю, это детское воспоминание поэта. О детстве он
вспоминает в подобном же эпизоде из «Капитанской доч-
\7

ки». Башкирец перед пыткой «оглядывался на все стороны,
как зверок, пойманный детьми». А в поэме «Тазит» старый
горец, чтящий традицию, так проклинает своего сына-гу-
маниста, кому отвратительно убивать «из принципа», по
обычаю предков:
Чтоб дети русских деревень
Тебя веревкою поймали
И, как волчонка, затерзали...
Таким волчонком порой ощущал себя и Пушкин. Он
сочувствовал не только тому, кто попал в положение «затер-
занного» зверя, но и самому зверенышу. То же у Высоцкого
в его «Охоте с вертолетов»:
Кровью вымокли мы под свинцовым дождем —
И смирились, решив: все равно не уйдем!
Животами горячими плавили снег.
Высоцкий и тут вернулся к традициям «золотого века»
нашей поэзии, к Пушкину, с которым он не расставался и
которого знал наизусть.
4
В XVIII веке Державин в оде «Бог» как бы вновь провоз-
гласил «хартию вольности» русской литературы, которую,
как ни удивительно, потом не упразднила ни светская, ни
духовная цензура. Это же мог сказать любой из уничтожен-
ных в XVII веке скоморохов:
Я царь — я раб — я червь — я Бог!
Все четыре параметра личности, «четыре времени года»
человеческой души, «четыре части света» человеческой при-
роды тут учитываются, изображаются, проклинаются, вос-
певаются. Но попробовал бы с таким заявлением высту-
пить советский поэт! «Ты царь: живи один» — этот пушкин-
ский завет никак не годился для члена Союза советских пи-
сателей. И можно ли произнести «я раб», когда «я другой та-
кой страны не знаю, где так вольно дышит человек»? «Я
червь» в лучшем случае могло означать «я мещанин», но со-
ветский поэт обязан был обличать обывателя! «Я Бог»? Но
ведь бога нет!
И все же в русской литературе еще при жизни Высоцко-
го были и царст1юнная^«Всего прочнее на земле печаль //
Й долговечней царственное слово») и глубоко религиозная
18

Ахматова («Я у Бога вымолю прощенье // И тебе, и всем,
кого ты любишь»), и Зощенко^ jcoTopbiH^ говорил от имени
♦рабов»^л_*червей»^обь1вателей их языком, вызывая смех и
сострадание к людскому ^ижениюГ^Еысоцкому было во-
семь лет, щгдаПоШ^Ш)влением ЦК Ахматова и Зощенко
были вычеркнуты из литературы. Державинская формула
была отменена начальством.
Между тем еще в 1920 году Корней Чуковский в статье
«Ахматова и Маяковский» сопоставил «две мировые сти-
хии, два воплощения грандиозных исторических сил» в
тогдашней поэзии и признался, что ему «мила и та куль-
турная, тихая, старая Русь, которую воплощает Ахматова, и
та плебейская, бурная, площадная, барабанно-бравурная,
которую воплощает Маяковский»; что они «дополняют одна
другую, они обе необходимы»23. Но «площадное, барабан-
но-бравурное», о чем писал Чуковский в 1920 году, ушло
вместе с революцией и Маяковским. Лучшим выразителем
плебейского, шутовского, уличного начала стал прозаик Зо-
щенко.
В 20—30-х годах он с невероятным успехом выступал с )
тех же эстрад, что и Маяковский, вызывая даже ревность
поэта (пункт в его афише — «Замуж за Зощенко»). А что
было бы, заговори Зощенко стихами, возьми он гитару и
запой в микрофон с эстрады? Было бы вот что:
Германец из Берлина. По-русски ни в зуб ногой.
С хозяевами изъяснялся руками и головой.
Или:
И не то что драка, а цельный бой.
На углу Глазовой и Боровой.
Да это же Высоцкий! Вспомните:
В Ленинграде-городе
у Пяти Углов
Получил по морде
Саня Соколов.
Две стихотворные цитаты в духе Высоцкого я, не пере-
ставив в них ни слова, взял из рассказов Зощенко «Качество
продукции» и «Нервные люди». Зощенковская стихия, ока-,
зывается, со всеми своими персонажами, уличным язы-
23 Корней Чуковский, Собр. соч. в двух томах, т. II, М., 1990,
с. 334.
19

ком, сюжетами («Качество продукции» и «Нервные люди»
легко представить себе песнями Высоцкого) прямо-таки
рвалась в поэзию, в песню. А поскольку это одна из миро-
вых стихий (по Чуковскому), то она в «Голубой книге» рас-
пространилась и на мировую историю. У Высоцкого есть
песня от имени коня-иноходца. Но поэт хотел пересказать в
озорных песнях, спетых от имени лошадей, скажем, коня,
которого Калигула объявил сенатором, или Буцефала, но-
сившего Александра Македонского, десятки эпизодов из
мировой истории. Иногда Высоцкий смотрит на многие ее
коллизии.совсем как автор «Голубой книги»:
У человечества всего —
То колики, то рези, —
И вся история его —
История болезни.
^Близость Высоцкого к Зощенко^ыла сразу;_замечена.
«Ты — ^ощенкг^ А
скромный рецензент ВГТПикунов и:Г «Волжского комсо-
мольца» еще в 1967 году написал: «Персонаж многих песен
Высоцкого очень похож на того типа, которого охотно вы-
водил на люди М. Зощенко»24^Подобно рассказам Зощенко
в 20—30-х годах, «его сатирические песни, — каксправед-
ливо сказала Новелла Матвеева,-- проницали до тех слоев
общества, которые, казалось, все еще неинтересуются ис-
кусством». Но это были уже 60—70-е годы. «Это песня на-
родная...— продолжает Новелла Матвеева,— потому, что
она пригодилась народу, который и сам ведь давно и неуз-
наваемо преобразился — образовался, осовременился»25.
Вот пьяница-завистник обличает соседа-геолога: «У них
денег— куры не клюют, // А у нас — на водку не хватает!»
Вот перед нами добропорядочный служащий: «Я здесь на
службе состою, я здесь пытаю». Вот констатируется «свобо-
да слова, если это мат». А это пациент психушки: «Настоя-
щих буйных мало // — Вот и нету вожаков». И наконец, сам
поэт говорит на языке своих персонажей: «Без меня народ
не полон». С тем же чувством, наверное, Высоцкий влезал,
говоря его словами, в шкуру любого из своих многочислен-
ных персонажей, с которыми он жил и умирал, как подоба-
ет актеру, и что совсем не обязательно для поэта. Сюжет-
ность, балладность, обилие и разнообразие героев — этим
не отличалась поэзия того времени.
2* «Вагант», 1990, № 3.
25 Т а м ж с, 25 июля 1990 года, № 7 (Специальный выпуск).
20

Голос Высоцкого на самом деле стал эхом народа, благо»
он и впрямь был неподкупным. Эхо-песня усиливала и та-
кие чувства:
Слева бесы, справа бесы.
Нет, по новой мне налей!
Эти — с нар, а те — из кресел, —
Не поймешь, какие злей.
И вдруг сливались голоса старой и новой России:
Что искать нам в этой жизни?
Править к пристани какой?
Ну-ка, солнце, ярче брызни!
Со святыми упокой...
И снова вернемся к статье Чуковского 20-го года: «Если
из русского прошлого могла возникнуть поэзия Ахмато-
вой, значит, оно живо и сейчас, значит, лучшее, духовней-
шее в нем сохранилось для искусства незыблемо»26. Вы-
соцкий с этим согласен:
Купола в России кроют чистым золотом —
Чтобы чаще Господь замечал.
Но, продолжает Чуковский, «не все же в маяковщине ха-
ос и тьма. Там есть свои боли, молитвы и правды». А зна-
чит, синтез двух начал «давно предуказан историей, и чем
скорее он осуществится, тем лучше. Вся Россия стоскова-
лась по нем. Порознь этим стихиям уже не быть, они неу-
держимо стремятся к слиянию». И пророческое: «Далее они
могут существовать только слившись, иначе каждая из них
неизбежно погибнет»27.
Вот какая программа осуществлялась в поэзии Высоц-
кого вместе с программою возрождения авторской песни,
намеченной еще Пушкиным.
Ахматова дожила до глубокой старости, и слияние двух
начал, их синтез осуществился в ее собственной поэзии. И
у нее проявилась глобальность поэтического мышления,
которую Чуковский в 1920 году у нее не замечал. И ей при-
шлось по душе уличное, плрщадное, бурное плебейское на-
чало. В интервью «Улица должна говорить языком поэта»28
Иосиф Бродский, считающий Высоцкого большим поэтом,
вспомнил, как Ахматова отнеслась к самым первым пес-
26 Корней Чуковский, Собр. соч. в двух томах, т. Н, с. 334
27Там же.
28 «Независимая газета», 23 июля 1991 года.
21

ням нашего шансонье. Особенно Анне Андреевне понрави-
лись такие стихи:
Я был душой дурного общества,
И я могу сказать тебе:
Мою фамилью-имя-отчество
Прекрасно знали в КГБ.
В меня влюблялася вся улица
И весь Савеловский вокзал.
Я знал, что мной интересуются,
Но все равно пренебрегал.
♦Это мое, это про меня», — сказала Ахматова Бродско-
му, который и сам бывал «душой дурного общества»,
подсудимым-тунеядцем, ссыльным, а потом выдворен-
ным из страны. «А мне ватничек // И ушаночку. // Не жа-
лей меня // Каторжапочку», — словно бы в лад Высоцкому
пропела Ахматова, жена расстрелянного, мать заключен-
ного:
Муж в могиле, сын в тюрьме.
Помолитесь обо мне!
5
Высокая поэзия, как правило, проклинала технический
прогресс, видя в нем угрозу человечности и самой себе. Вот
что об этом сказал Баратынский в стихах «Последний по-
эт»:
Век шествует путем своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
Но именно технический прогресс помог поэту одержать
победу над бюрократией, над цензурой, сделать так, чтобы
не допущенная к печати поэзия стала достоянием всего на^-
рода. Все мы в 60— 70-х встретились с поэзией Владимира
Высоцкого, не прочитав в печати ни одной его строчки.
«Владимир Высоцкий всю жизнь боролся с чиновника-
ми, — писал Юрий Визбор, — которым его творчество ни-
как не представлялось творчеством и которые видели в нем
все, что хотели видеть — блатнягу, пьяницу, истерика, иска^
22

теля дешевой популярности, кумира пивных и подворо-
тен»29. И, добавим, хорошо, что видели именно так, что не
учуяли в человеке с гитарой и магнитофоном истинного
народного поэта! «Он кричал свою спешную поэзию, и этот
магнитофонный крик висел над всей страной»30. То, что
вчера было спето в дружеской компании, завтра уже греме-
ло из окон в разных концах страны:
Кто ответит мне —
Что за дом такой,
Почему — во тьме,
Как барак чумной?
Свет лампад погас,
Воздух вылился...
Или жить у вас
Разучилися?
Опять классическая традиция, старый добрый кольцов-
ский пятисложник. Соотношение песен, записанных как
стихи, по отношению к просто стихам у Высоцкого такое
же, как у Кольцова, но, может быть, с еще большим переве-
сом-перекосом в сторону песен.
Многие поэты XX века почти без боя согласились от-' >
дать миллионы своих потенциальных любителей так назы-
ваемой массовой культуре, ограничившись кругом избран-
ных. Исключением были такие французские шансонье, как,
скажем, Жорж Брассенс, кстати, очень ценивший Высоцко-
го, как немецкие или шведские барды (шведы отлично пе-
ревели и спели Высоцкого). Правда, круг избранных по-
клонников Пастернака, Ахматовой, Цветаевой, Мандельш-
тама, Ходасевича, Гумилева в наши дни тоже стал много-
миллионным. Но были в «серебряном веке» и такие поэты,
которые ни на одну минуту не соглашались стать авторами
для избранного круга, как бы он потом ни расширился, а
сразу обращались именно к многомиллионной аудитории.
Я не говорю здесь о Маяковском и его продолжателях поэ-
тах-ораторах Евтушенко, Вознесенском, Рождественском,
сумевших стать кумирами наших и зарубежных эстрад, хо-
тя для этого приходилось идти на компромисс и с публи-
кой, и с властями. Корней Чуковский был всего на два года
моложе Блока, С. Маршак был лишь годом моложе Ходасе-
вича, но никто не считает их обоих поэтами «серебряного
века». Они, поэты, получившие немедленный массовый от-
клик, стоят особняком, они — для детей.
29 «Вагант», 25 июля 1990 года, № 7 (Специальный выпуск).
30Там же.
23

Владимира Высоцкого я считаю одним из их невольных
учеников. Из их рук мы, выросшие при советской власти,
даже в ее самые роковые 20—30-е годы, получили образцы
и собственно детской, основанной на фольклорной и клас-
сической традиции поэзии, впитавшей в себя самые лихие
и озорные достижения авангарда, и переводы, скажем, анг-
лийских детских песенок и народных баллад, и переводы и
пересказы великой классической поэзии, и, наконец, так
сказать, «пробитые» ими в печать издания классиков для
детей. Высоцкий, как мне кажется, вырос именно на этой
книжно-журнальной духовной пище и воздал ей честь в
своих балладах. Это мы— «книжные дети, не знавшие
битв», это мы «книги глотали, // Пьянея от строк». Это мы
«злодея следам //Не давали остыть, //И прекраснейших
дам // Обещали любить...».
Ложь и зло, — погляди,
Как их лица грубы,
И всегда позади —
Воронье и гробы!
К тому, кто сумел вообразить себе «День без единой
смерти», когда «за черта в ступе самого // И ни во имя ни-
кого // Никто нигде не обнажит кинжалов, // Никто на-
вечно не уснет // И не взойдет на эшафот // За торжество
добра и идеалов», кто успел предсказать, что «все скоро
обеззлобится и встанет на места», можно смело отнести его
же слова: «Значит, нужные книги ты в детстве читал!»
Как-то я проверил стихи Высоцкого по тринадцати за-
поведям Чуковского для детских поэтов. И что же? Он ока-
зался верен почти всем! В шутку я зову его детским поэтом
для взрослых— с детскими вопросами и мечтами, о каких
нельзя забывать.
Дети это поняли. Как заметил близкий друг поэта ар-
тист Всеволод Абдулов: «Высоцкий — настолько ясный по-
эт, настолько прекрасный, что при огромной своей глубине
он очень понятен детям. Я знаю уже не одно поколение де-
тей, которое воспитывалось вроде бы на взрослых песнях
Высоцкого. Здесь ведь интонация поразительная — он гово-
рит и поет о самых серьезных вещах, а слушает пятилетний
ребенок...»31
К концу жизни Высоцкий ощутил, что песенный жанр \
всего не выскажет, он мечтал бросить все и писать только ^
стихи и прозу. У него есть образцы совсем не песенной, в t
31 «Вагант», 1990, № 8.
24

том числе любовной, лирики, которую он писал, как всегда
выверяя нынешний день классикой, а классику нынешним
днем. Он уже не мог написать чего-то вроде пушкинского
«Я вас любил». «Люблю тебя сейчас»,— настаивает он и
спорит с Пушкиным:
В прошедшем — «я любил» —
печальнее могил...
«А в прошлом— не хочу,— уточняет он,— а в буду-
щем — не знаю». А вот звучит современная философская
лирика:
Развитие идет не по спирали,
А вкривь и вкось» вразнос, наперерез.
Вот как аукнулось в наши дни лермонтовское «Печально
я гляжу на наше поколенье»:
И обязательные жертвоприношенья,
Отцами нашими воспетые не раз,
Печать поставили на наше поколенье —
Лишили разума и памяти и глаз.
У Высоцкого, можно сказать, нет пейзажной лирики. Но
вот отклик на тютчевское «Зима недаром злится...» про сра-
жение румяной весны со злою ведьмою-зимой. У Тютчева
весна «умылася в снегу // И лишь румяней стала // Напе-
рекор врагу». У Высоцкого с «зимним генералом» ведет вой-
ну городская весна индустриальной эпохи:
Голодная до драки,
Оскалилась весна, —
Как с языка собаки,
Стекает с крыш слюна.
Но состязание с классикой не всегда кончается победой
или даже ничьей. Так, в своей антисказке «Лукоморья боль-
ше нет» Высоцкий менее прав, чем автор безымянных сти-
хов 1937 года:
У Лукоморья дуб спилили,
Златую цепь в то pre и н снесли,
Кота на нитке удавили,
Русалку под расстрел свели.
Зато сам ученый кот не мог превратиться в булгаковско-
го кота Бегемота, несущего в торгеин златую цепь и вместо
сказок «загибающего анекдоты». Дядька морской не обдерет
2$

зеленый дуб и не станет тупым и грубым. У Высоцкого по-
лучились на сей раз не стихи в форме песни, а лихие фелье-
тонные куплеты, многое теряющие при публикации (слу-
чай для него редкостный!). Хотя Высоцкий и достиг тогда
своей сатирической цели.
Ведь перед каждым новым поколением снова и снова
будет вставать зеленый дуб, древо жизни, у сказочного Лу-
коморья, там, где «лес и дол видений полны», потому что
они не могут нам изменить, не могут испохабиться, опош-
литься, ибо, говоря словами самого Высоцкого:
Чистоту, простоту мы у древних берем,
Саги, сказки — из прошлого тащим, —
Потому, что добро остается добром —
В прошлом, будущем и настоящем!
Таким образом, Высоцкий доказал, что наряду с высо-
чайшими достижениями поэзии «серебряного века» для на-
шей эпохи отнюдь не умерли и баллады, «песни без музы-
ки», любимые поэтами «золотого века» и более ранних
эпох, что можно и сейчас прямо следовать классическим
образцам, выверяя их нынешними чувствами и реалиями,
что каждая строка может быть стихом, чего не понимают
графоманы, подражающие классике, и ее эпигоны.
26

Евгений ДОБРЕНКО
УРОКИ «ОКТЯБРЯ»
Дул, как всегда, октябрь ветрами.
В. Маяковский
Октябрь уж наступил — уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.
А. Пушкин
Искать в истории уроки — занятие столь же давнее, как
и самая история. В конце концов именно ради «уроков» мы
стремимся понять логику исторического процесса, логику
смены идей — не ради того, чтобы с кем-то «доругаться»
или кому-то задним числом попенять за недальновидность.
Таков, думается, и источник сегодняшнего интереса к 60-м
годам. Вполне вероятно, это не единственный источник.
Впрочем, столь же вероятно, что наиболее продуктивные
результаты обращения к недавнему прошлому (давнее —
более спокойно и не так раздражает современников) ожида-
ют нас именно на этом пути.
Случилось так, что эпоха советской истории, именуемая
«шестидесятые», оказалась актуальной в последнее десяти-
летие очевидной схожестью идейных поисков и задейство-
ванностью в актуальном историческом процессе тех же лиц.
Здесь, впрочем, нам стоит отказаться от лежащих на по-
верхности исторических аллюзий. Отказаться именно ради
усвоения «уроков». Бессмысленный «спор о шестидесятни-
27

ках» (речь идет об исторической бессмысленности типич-
ного спора «отцов и детей») заставляет отказаться и от этой
привлекательной (в силу своего актуального интереса) сто-
роны проблемы.
Шестидесятничество — сложнейший культурно-поли-
тический феномен. Спектр шестидесятнических идей даже
в сфере политических медитаций — это широкий диапазон:
от либерального антисталинизма до сомнений в самой со-
ветской системе. Но еще важнее: шестидесятничество — это
и эмоционально-мировоззренческий феномен. И в этом
смысле можно говорить о шестидесятническом мифе.
Сегодня ясно: шестидесятническая парадигма исчерпа-
на. Шестидесятничество — это уже история. А потому серь-
езность уроков зависит от серьезности и непредвзятости
взгляда на нее. И еще одно обстоятельство: 60-е сегодня,
как представляется, мифологизированы не меньше, чем во
времена Метченко и Выходцева, — лишь в обратную сторо-
ну. А потому стоит, как обычно в таких ситуациях, отойти
от привычного (назовем его новомирским) взгляда на си-
туацию и избрать другой фокус.
Итак, «дул, как всегда, октябрь ветрами».
Один из старейших советских литературных журналов,
«Октябрь» прошел путь от группового издания (он был ор-
ганизован в 1924 году как орган МАПП, когда рапповство
лишь выходило на советскую культурную арену) до органа
Союза писателей СССР, позже — главного литературного
журнала РСФСР и, наконец, первого независимого литера-
турного журнала России.
«Октябрю» уготована была судьба периферийная. Уже
на литературном ландшафте 20-х годов его почти не видно.
На первое место здесь выдвигается политическая борьба,
которую РАПП вел на страницах журналов «На посту», а за-
тем «На литературном посту», при этом «Октябрь» остался
местом публикации текстов пролетарских писателей, что
обрекло его на прозябание. Редакторы «Октября» в 20-е го-
ды менялись, и в эти годы в его руководстве перебывала вся
рапповская верхушка: Леопольд Авербах, Александр Безы-
менский, Г.Лелевич, Юрий Либединский, Семен Родов,
Александр Тарасов-Родионов, Федор Гладков, Дмитрий
Фурманов, Александр Серафимович (гл. редактор в
1926—1929 годах), Николай Полетаев, Александр Фадеев,
А. Исбах, Михаил Светлов, Михаил Шолохов, Владимир
Ставский и др.
Ничем особым не прославившись в 20-е годы (в отли-
чие, например, от «Лефа», «На литературном посту» или
28

«Красной нови»), «Октябрь» оказался в течение тридцати
лет (с 1931 по 1960-й с некоторыми перерывами) в руках
Федора Панферова. Отчасти благодаря своей «незапятнан-
ности», а точнее — неприметности и безликости в 20-е годы
журнал довольно благополучно пережил 1932—1934 годы,
когда с организацией Союза советских писателей были за-
крыты многие литературные издания, как групповые. Это
была плата за отсутствие лица.
Годы дарения в журнале Федора Панферова, писателя,
созданного новой властью, вполне бездарного, но волево-
го1, также ничем не выделили «Октябрь» на советском ли-
тературном небосклоне. Оставшись в числе всего четырех
советских литературных журналов, которые сохранились
после войны («Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Звезда»),
руководимый Ф. Панферовым журнал публиковал наиболее
бездарную прозу, активно участвуя в главной идеологиче-
ской кампании ждановской эпохи — «борьбе с низкопо^-
клонством перед Западом и безродным космополитиз-
мом»2.
Коллапс, в котором оказалась советская литература ко
времени смерти Сталина (это не оценка — речь идет имен-
но о внутрисистемном коллапсе этой культуры), имел и
чисто институциональное (хотя до сих пор мало изучен-
ное) измерение. Дело в том, что из четверки оставшихся
журналов симоновский «Новый мир» старался избегать
публикации наиболее одиозных произведений, заклеймен-
ных впоследствии самим же «Новым миром» как «лакиро-
вочные» и «приукрашивающие действительность», а в идео-
логических кампаниях и проработках участвовал довольно
вяло. «Звезда», оставаясь прежде всего ленинградским (к
тому же единственным) журналом, так и не смогла (вплоть
до перестройки) оправиться после разгрома 1946 года. До
конца 1948 года (вплоть до снятия с поста главного редак-
1 Так, в 1954 году «воля» Ф. Панферова вошла в противоречие с «со-
циальным заказом»: он был снят со своего поста и весь состав редакции
был заменен. Это произошло после того, как в «Октябре» были напечата-
ны заметки Петра Вершигоры, в которых автор выступал за правдивое
изображение партизанского движения во время второй мировой войны
(1954, № 5). Однако спустя три года Ф. Панферов вернулся в редактор-
ское кресло. И до и после этого (во время войны и затем, после своего
возвращения в журнал в 1957 году) Панферов, впрочем, вдруг выказывал
«норов». (См.: В. Ф р о л о в, Федор Панферов в журнале «Октябрь». —
«Вопросы литературы», 1990, № 9.)
2 См. подробнее: Евгений До бр е н ко, Метафора власти. Литерату-
ра сталинской эпохи в историческом освещении, Мюнхен, 1993,
с. 318-363.
2*

тора Вс. Вишневского) относительно самостоятельно де-
ржался журнал «Знамя», постоянно оказывавшийся в «поле
партийного обстрела» за публикацию «идеологически оши-
бочных произведений» и «эстетскую линию редакции». И
только «Октябрь» сохранял завидную устойчивость, всегда
готовый к любым поворотам «идеологической линии пар-
тии».
Звездный час «Октября» — эпоха оттепели — не может
быть понят без учета нескольких важных обстоятельств:
— именно в этот период (1959—1968) журнал становит-
ся органом Союза писателей РСФСР, созданного как проти-
вовес либерально настроенным писателям;
— именно в этот период (1961—1973) журнал возглав-
ляет Вс. Кочетов, последовательный и вдохновенный за-
щитник советской ортодоксии;
— «Октябрь» вошел в литературную борьбу в эпоху «вя-
лотекущей» оттепели, когда шумные кампании начального
ее периода (в связи с публикацией романов В. Дудинцева
«Не хлебом единым» (1956—1957), Б.Пастернака «Доктор
Живаго» (1958), альманаха «Литературная Москва» (1957)
и многих других) завершились и публикации новых произ-
ведений уже почти не сопровождались писательскими со-
браниями и гневными публикациями в печати. Именно это
позволило «Октябрю» не отвлекаться по мелочам от после-
довательной полемики с либеральными идеями, развить на
своих страницах все стороны новой/старой ортодоксии.
Говоря о «советской ортодоксии», роль кочетовского
«Октября» невозможно преуменьшить. Дело в том, что
именно на его страницах эти широко распространенные
умонастроения не просто «нашли выход» (полемика с
«детьми XX съезда» велась на страницах едва ли не всех из-
даний — от «Правды» и «Литературной газеты» до «Знаме-
ни» и «Невы»), но «Октябрь» превратился в их трибуну,
полностью подчинив себя этой борьбе. Говоря о массовом
сознании дооттепелыюй эпохи, исследователи справедливо
используют понятия «стихийный», «спонтанный» стали-
низм. Но сталинизм, пройдя горнило оттепели, стал иным*
Когда речь идет о «ресталинизации» в брежневскую эпоху,
нельзя не учитывать новых контекстов явления. «Рестали-
низация» не была простым возвращением к прошлому (да
и не могла быть таковым). Сама потребность в ней дикто-
валась глубинными изменениями массовой психологии,
которые, может быть, не столь очевидны, сколь несомнен-
ны. Роль кочетовского «Октября» в процессе становления
«новой ортодоксии» (при очевидной оксюморониости этого
понятия) огромна.
30

Схема, в которой традиционно описываются положение
и позиция «Октября» в эпоху оттепели, сложившаяся тогда
же, предельно проста: с одной стороны, либеральный «Но-
вый мир» (отчасти — «Юность»), с другой — «Октябрь», воз-
главивший травлю Александра Твардовского и возглавляе-
мого им «Нового мира», идущего в авангарде советского
либерализма 60-х годов. На простоте этой схемы воспиты-
валось не одно поколение советской интеллигенции, всякая
попытка взглянуть на ситуацию извне (как в известной
оценке Александром Солженицыным борьбы тех лет, когда
писатель, ставший знаменем «Нового мира», не мог уразу-
меть природы расхождений между членом ЦК КПСС
А.Твардовским и членом Центральной Ревизионной Ко-
миссии КПСС Вс. Кочетовым) расценивалась по меньшей
мере как кощунственная. Причем Солженицын вышел из
«Нового мира», а не из «Октября», что нарушает известную
схему, согласно которой национализм логически должен
вытекать из сталинизма. Из кочетовского «Октября» не ро-
дилось ничего — никто и не хотел впоследствии признавать
своего родства с ним. Скажем, «Молодая гвардия» или
«Наш современник» эпохи «застоя» считали себя опреде-
ленно фрондирующими изданиями, а «Наш современник»
постоянно доказывал свою преемственность от «Нового
мира». Никто не хотел быть запятнанным откровенной сер-
вилыюстыо «Октября». Ортодоксальная советскость «На-
шего современника» или «Молодой гвардии» эпохи начала
перестройки была рождена лишь цензурной невозможно-
стью открытого национализма. Как только преграда эта бы-
ла устранена, реальная позиция, отстаиваемая этими жур-
налами, стала очевидной.
Позиция «Октября» была концом советское™. Она была
прежде всего аитилиберальна, но из нее не было пути (са-
мого естественного) и в национализм (заметим попутно,
что путь Солженицына от оттепелыюго либерального «Но-
вого мира» к национализму (хотя, разумеется, просвещен-
ному) — совершенно реальный путь). В этом смысле пози-
ция «Октября» была абсолютно тупиковой —• из нее не было
пути никуда. Можно сказать, что она была тупиково-совет-
скон. И в этом смысле кочетовский «Октябрь» являет собой
уникальный феномен не только в истории советской лите-
ратуры, но и в истории развития отечественной обществен-
ной мысли в XX веке — не менее уникальный, чем позиция
«Нового мира» времен А. Твардовского.
Оживление традиционной схемы произошло с началом
перестройки, отличавшейся тем же противостоянием
31

(«Огонек» против «Нашего современника» и «Молодой
гвардии») и мыслившейся поначалу как возрождение шес-
тидесяти ических идеалов в их борьбе с советской ортодок-
сией. А конец былой простоты связан с концом перестрой-
ки, когда рамки советского либерализма и советской орто-
доксии были быстро преодолены. В конце перестройки ше-
стидесятничество исчерпало себя, ее конец означал выход в
«плотные слои атмосферы» мирового мифотворчества, воз-
вращение в жесткую мировую историю (отсюда — актуали-
зация исходных национальных мифов) из детского
шестидесяти ического мифа.
Разумеется, в постоттепельную эпоху в официальной
истории советской литературы противостояние «Нового
мира» и «Октября» всячески умалчивалось, поскольку было
прямым напоминанием об «эпохе культа личности» и хру-
щевской оттепели; в официальном освещении весь накал
тогдашней идеологической и литературной борьбы нивели-
ровался и оставался в постоянном подтексте.
На Западе, напротив, «Новый мир» был канонизирован,
ему было посвящено множество диссертаций, книг и ста-
тей, сохранивших «страницы героической борьбы» либе-
ральной советской интеллигенции с коммунистическими
ортодоксами в 60-е годы и фактически законсервировав-
ших миф об абсолютности этого противостояния. Разуме-
ется, из внесоветской ситуации уже была отчетливо видна
идеологическая ограниченность новомирской позиции. Не
раз раздававшиеся упреки в адрес «Нового мира» (особенно
со страниц эмигрантской печати) в непоследовательности,
«в половинчатости и недостаточной твердости, в том, что
они, руководствуясь тактическими соображениями, не
шли, что называется, ва-банк и вместо генерального на-
ступления вели позиционные, маневренные бои с бюрокра-
тией»3, не должны вводить в заблуждение. Конечно, пози-
ция «Нового мира» была во многом зависима от цензурных
условий. Можно утверждать, что во второй половине 60-х
годов это уже борьба со связанными руками. Но и требо-
вать от журнала Твардовского призывов к свержению совет-
ской власти — такой же абсурд, как критиковать «Октябрь»
справа — за то, что он не требовал вернуть Берию и заса-
дить либералов в лагеря. Оба журнала оставались внутри
своей эпохи, оба они были разными ликами одной идеоло-
гической ситуации. Ортодоксия «Нового мира» была лишь
3 Сергей Ч у п р и н и н, Позиция. Литературная критика в журнале
«Новый мир» времен А. Т. Твардовского: 1958—1970 гг. — «Вопросы ли-
тературы», 1988, № 4, с. 31.
32

в том, что он апеллировал к революционным идеалам-ми-
фам (перечитывая классику, Плеханова, Луначарского или
Воронского), а «Октябрь» — к советским, то есть пострево-
люциониым. Между двумя этими системами сложились
отношения притягивания-отталкивания. Но заслуга в де-
мистификации этой разницы, которая традиционно мыс-
лилась как «прямая преемственность», принадлежит в рав-
ной мере и «Новому миру», и «Октябрю».
Эти отношения могут быть поняты только в случае уче-
та второй — «октябрьской» — стороны в этой борьбе. По-
скольку же эта вторая сторона никогда не учитывалась,
иногда создается впечатление, что «Новый мир» воевал с
какими-то миражами, ветряными мельницами. Между тем
обе стороны занимали полноценные идеологические пози-
ции. Бессмысленно упрекать «Новый мир» в том, что он не
пошел «левее», а «Октябрь» — «правее». Рамки их борьбы в
60-е годы были рамками, а точнее — границами новой со-
ветскостн. Это была действительная «линия фронта обост-
рившейся идеологической борьбы».
Здесь важен не только историко-литературный кон-
текст. Следует учитывать, что шестидесятничество было не
только советским, но и европейским явлением, оформле-
нием общеевропейского кризиса в посттоталитарную эпо-
ху, приведшим к глубоким изменениям как в западной, так
и в советской интеллектуальной среде. Без опыта шестиде-
сятничества культурные изменения во второй половине XX
века вообще непредставимы. Собственно советское шести-
десятничество привело к радикальному изменению совет-
ской культуры, вся история которой после 60-х годов мо-
жет быть осмыслена как продолжение (то открытое, то под-
спудное) той борьбы, которая рождена была XX съездом,
она оказала влияние и на советскую культурную политику,
прямым ее следствием стали диссидентство, самиздат,
тамиздат и т. п. Упреки в ограниченности шестидесятниче-
ства по меньшей мере неисторичны. Следует вполне осоз-
нать, что без опыта 60-х годов никакое изменение ситуации
в Советском Союзе и в мире было бы невозможно. Но сле-
дует учитывать и то, что шестидесятничество — сложный
сплав. Это, условно говоря, продукт не только «Нового ми-
ра», но и «Октября».
Шестидесятничество — прежде всего социальный и ис-
торический миф. Но в ряду других мифов (куда более гроз-
ных и кровавых) шестидесятничество слишком идеально,
чтобы не просто сохраниться, но — выжить. Судьба этого
незаконного ребенка XX века, «эпохи войн и революций»,
2 «Вопросы литературы», выпуск II
33

это судьба его политического эквивалента — левого либера-
лизма.
Принципиальная новизна советской историко-литера-
турной ситуации 60-х годов состоит в том, что впервые по-
сле 20-х годов возникли и реализовались реальные предпо-
сылки литературной и идеологической борьбы, обусловлен-
ные кризисом советской модели сталинского образца. При
этом было бы большим упрощением полагать (а такой
взгляд сложился в традиционной советологии; согласно
ему, советская идеологическая доктрина — это нечто ста-
тичное и принципиально не изменяющееся), что «Новый
мир» как-то боролся с властью. Здесь не учитывается, что
советская идеологическая доктрина принципиально реля-
тивна и динамична (в ней сочетаются на равных противо-
положные, казалось бы, вещи: и «патриотизм» — хорошо, и
♦интернационализм» — хорошо, и «буржуазный национа-
лизм» — плохо, и «безродный космополитизм» — плохо; и
«революционная романтика» — хорошо, и «правда жиз-
ни»— хорошо, и «очернительство» — плохо, и «лакиров-
ка»— плохо). В нужный власти момент один из полюсов
актуализируется, другой переводится в пассив, чтобы в
нужный момент всплыть. В результате такой сверхдиалек-
тичности система была приспособлена к поистине беско-
нечным мутациям. Хрущевская эпоха характеризуется рас-
слаблением идеологической кристаллической решетки. Так
происходило в советской истории каждый раз, когда разго-
ралась внутрисистемная борьба (20-е годы, оттепель, пере-
стройка). В этот момент резко ослабляется возможность
для власти регулировать социальную аксиологическую
шкалу, и актуализировать разные полюса можно было са-
мостоятельно, довольно цинично и в своих интересах спе-
кулируя на растерянности власти и своей идеологической
бесконтрольности. В этот момент можно апеллировать то к
одной, то к другой идеологической установке, все время ос-
таваясь в позе полной лояльности (такая ситуация сложи-
лась в недавнюю перестроечную эпоху, когда двумя офици-
альными ликами власти были главные идеологи ЦК КПСС
Александр Яковлев и Егор Лигачев, а Горбачев как бы сое-
динял в одном лице оба начала: горячий инициатор реформ
был столь же горячим сторонником «социалистического
выбора»). Оба лика принадлежат между тем к одной куль-
турной парадигме — это различные тактики единой страте-
гии — стратегии власти, возникновение их диктовалось ло-
гикой самосохранения.
«Новый мир» и «Октябрь» в равной мере сохранялись в
34

рамках этой парадигмы: оба полюса в равной мере явля-
лись новыми ликами власти. Их и можно описывать в по-
истине бесконечной системе советских оппозиций — «со-
циалистические завоевания» («Октябрь») и «движение впе-
ред» («Новый мир»), (в литературной схеме) «традиции»
(«Октябрь») и «новаторство» («Новый мир»), (в последних
советских категориях) «социализм...» («Октябрь») «...с чело-
веческим лицом» («Новый мир») и т. д. Однако впервые в
условиях идеологического монополизма борьба приняла
открытый характер. Причем голос власти озвучивала те-
перь не официальная печать (в лице газеты «Правда» или
журнала «Коммунист»), а литературная. Борьба эта не вы-
глядела как борьба власти с кем-то внешне противостоя-
щим ей, но как борьба внутри системы, что особенно ясно
видно в постсоветской исторической перспективе. А «Но-
вый мир» и «Октябрь» в равной мере апеллировали к «чис-
тоте социалистических идеалов».
«Новизна» позиции «Нового мира» (мало чем отличав-
шаяся, впрочем (за исключением политических реалий —
«культ личности», репрессии, реабилитация и т. д.), от по-
зиции «Красной нови» времен А. Воронского, к которому
«Новый мир» постоянно апеллировал) должна была быть
оттенена не только прошлым, но и настоящим. Именно та-
ким фоном и стал кочетовский «Октябрь». Оба журнала как
бы подпитывали друг друга, отталкивались один от другого
в своей многолетней полемике. «Новый мир» так же не-
представим без своего антипода, как и «Октябрь» без «Ново-
го мира».
Еще в 1954—1956 годах (когда главным редактором
журнала был М. Храпченко) на страницах «Октября» печа-
тались Б.Ахмадулина, Е.Евтушенко, Л.Мартынов, хотя
фаворитами поэтического отдела журнала остаются В. Лу-
говской, В. Боков, С. Щипачев. Традиционно безлика проза
«Октября», где фигурируют персонажи уходящей эпохи —
А. Коптяева, Е. Катерли, М. Бубеннов, С. Бабаевский, Г. Ко-
новалов; здесь печатаются бесконечные «романы-чулки» —
«Сотворение мира» В. Закруткина, «Битва в пути» Г. Нико-
лаевой, «Перекоп» О. Гончара, хотя авторами «Октября» в
это время были Ю. Казаков, Б. Можаев, Ч. Айтматов. Вер-
нувшийся к руководству журналом в конце 1957 года Федор
Панферов так рассуждал о прозе: «Какую же литературу,
главным образом роман... требует от нас современный чи-
татель?.. В былые времена читающие люди исчислялись
лишь тысячами; у обеспеченного читателя незанятого вре-
мени было невпроворот. Литературу читали и «около варки
2*
35

варенья», вроде леденцы сосали, и тогда в ходу были пухлые
романы типа Данилевского, Мордовцева, Загоскина и т. д.
Ныне наш многомиллионный трудовой читатель подобной
пухлятины читать не будет: у него на такое нет ни времени,
ни интереса. Ему надобен роман по идейности насыщен-
ный, по форме сжатый»4. Тем не менее именно эта «пухля-
тина» осталась едва ли не главным признаком прозы «Ок-
тября» на протяжении всех 60-х годов.
Отличительная особенность критики «Октября» в это
время — поистине удивительное умение не говорить о су-
щественном, избегать разговора на горячие литературные
темы, не затрагивать кипящих вокруг споров и идеологиче-
ских проработок, писать о писателях периферийных и «без-
опасных». Из номера в номер журнал печатает «литератур-
ные портреты». Среди персонажей — Г. Марков, Н. Задор-
нов, С. Орлов, М. Шагиняи, Э. Капиев и другие вполне «бла-
гополучные» писатели, о которых сообщалось, что они
«прошли большой путь в советской литературе», рассказы-
валось об их «служении партии и народу» и других подроб-
ностях творчества.
Бесконечные статьи о классике также отличались уди-
вительной безактуалыюстыо, в них бесполезно искать ка-
кие-то аллюзии, исторические параллели, какой-то «выход
в современность». Когда просматриваешь эти статьи, заме-
чаешь, что они подобраны таким образом, чтобы никакой
актуальный смысл не мог быть в них найден и чтобы отдел
критики был «заполнен» чем-нибудь совершенно нейтраль-
ным, что закладывалось уже в самих темах (например,
С. Машинский «С. Т. Аксаков и русский театр» (1959, № 5)
или Н.Богословский «Ранний Чехов» (1960, №1) и др.).
Они носят, как правило, отвлеченно-академический харак-
тер и могли бы быть успешно помещены в каких-нибудь
академических сборниках. Это была установка, противопо-
ложная той, какую избрала новомирская критика, — все
статьи «Нового мира» о классике почти непременно несли
некий актуальный смысл (будь то литературная борьба в
XIX веке или русский театр), были спроецированы на со-
временность. Специфика состоит в том, что «Новый мир»
провоцировал борьбу и полемику, а докочетовский «Ок-
тябрь», напротив, пытался увильнуть от всех этих споров.
Публицистика «Октября» остается наиболее мобильным
отделом, всегда быстро откликаясь на последние партий-
4 Федор Панферов, Что такое современность? — «Октябрь», 1958,
№11,с. 146,147
36

ные установки. Когда Хрущев заговорил о необходимости
«усиления антирелигиозной пропаганды и материалисти-
ческого воспитания», в «Октябре» тут же появляются рубри-
ки о современной науке; когда в начале 60-х годов стало из-
вестно, что «нынешнее поколение советских людей будет
жить при коммунизме», журнал вводит рубрику «Что такое
коммунизм», где рабочие, колхозники, ученые, военные,
партработники делятся своими наблюдениями над жиз-
нью, всюду видя «зримые черты коммунизма».
В 1960 году умирает Ф. Панферов, а с 1961 года глав-
ным редактором становится Вс. Кочетов, хотя в редколле-
гии остаются такие мастодонты сталинской литературы,
как С. Бабаевский (остававшийся в составе редколлегии да-
же в первые годы перестройки) или А. Первенцев.
Но с приходом Кочетова к руководству журналом лицо
«Октября» резко меняется: журнал занимает совершенно
определенную позицию в кипящей литературной борьбе,
буквально в течение полугода став тем магнитом, который
стянул к себе все, что противостоит либеральной позиции
«Нового мира», он стал вторым после «Нового мира» «жур-
налом с направлением». Почему именно «Октябрь»? Ведь
вполне ортодоксальные позиции занимали «Знамя», воз-
главляемое В. Кожевниковым, «Огонек», возглавляемый
А. Софроновым, некоторые другие издания. Дело, думает-
ся, в том, что ситуация «на правом фронте» в это время бы-
ла далеко не монолитной (тогда как «левый фронт» дружно
сплотился вокруг «Нового мира»): не занимали «четкой по-
зиции» в литературной борьбе возглавляемая А. Чаковским
«Литературная газета», возглавляемые вполне ортодоксаль-
ным В. Озеровым «Вопросы литературы». «Знамя», занимая
довольно жесткую позицию в критике (отдел курировала
Л. Скорино), все-таки печатал на своих страницах Ю. Три-
фонова, Д.Гранина, И.Эренбурга, Ю.Нагибина. «Огонек»
по своему профилю оставался иллюстрированным журна-
лом и не мог претендовать на серьезное место в литератур-
ном мире. «Октябрь» занял образовавшуюся лакуну в куль-
турном пространстве 60-х годов, а заняв ее, вынужден был
следовать в четко избранном фарватере.
Этот путь — отстаивание ортодоксальной идеологиче-
ской доктрины — обрекал поэзию и прозу «Октября» на
бесконечную риторику. Из номера в номер и из года в год
на страницах журнала печатаются теперь юбилейные сти-
хи—к очередным годовщинам Ленина, Красной Армии,
1 Мая, Победы, Октябрьской революции... В течение всего
десятилетия в отделе поэзии не проходит ничего примеча-
37

тельного, ничего, что выходило бы за рамки предшествую-
щей тридцатилетней позиции советских журналов. Воисти-
ну, если бы коллективный «лирический герой» «Октября»
обрел самостоятельный голос, первый вопрос, обращенный
к нему, был бы о том, какое нынче «тысячелетье на дворе».
На дворе «бушевала» оттепель. И только в сегодняшней
проекции отчетливо ясно: журнал не «отставал от жизни» —
просто он последовательно утверждал умирающую букваль-
но на глазах модель советской литературы, вступив в схват-
ку со временем. Говорит об этом проза «Октября», характе-
ризующаяся в 60-е годы несколькими особенностями:
— публикацией больших (с продолжением, иногда через
несколько лет) романов-эпопей, «панорамно-эпических по-
лотен» (А. Закруткин «Сотворение мира» (1967) — совет-
ская история, М. Шагипяи «Первая Всероссийская»
(1965) — о Ленине, Г. Серебрякова «Предшествие»
(1965) —об Энгельсе, И. Стаднюк «Война» (1970) и
мн. др.);
— публикацией прозы сталинских лауреатов ^«Сынов-
ний бунт» С. Бабаевского (1961), «Матросы» (1961) и «Ост-
ров Надежды» (1968) А. Первенцева, «Дар земли» А. Коптя-
евой(1963)идр.);
— далее идет заведомо вторичная проза совершенно пе-
риферийных писателей, буквально затопившая «Октябрь»
(А. Андреев «Рассудите нас, люди» (1962), В. Очеретин «Си-
рена» (1962), В. Марченко «Большой каботаж» (1964),
Е. Карпов «Не родись счастливым» (1965), А. Путко «Своя
ноша» (1969), И. Сибирцев «Околдованные звезды» (1970),
А. Харчиков «Среди людей» (1970) и мн.др.). Безусловное
место этих произведений, занимавших иногда от половины
до двух третей журнальной книжки (а часто «с продолжени-
ем»), — в корзине редактора столичного журнала. Лучшее,
на что могли бы рассчитывать авторы этих романов о семье
и производстве, — периферийный альманах. Между тем
«Октябрь» продолжает печатать эту прозу с завидным упор-
ством, что следует рассматривать как признак журнальной
политики, а не только как знак дурных вкусов редакции;
— наконец, особняком стоят одиозные романы самого
главного редактора журнала В. Кочетова («Угол падения»,
1967; «Чего же ты хочешь?», 1969), вызвавшие даже офи-
циальное неудовольствие за «сгущение красок».
Со временем, во второй половине 60-х годов, ситуация с
прозой в «Октябре» становится совершенно вопиющей: к
концу 60-х годов в журнале оказалось такое количество пе-
риферийных прозаиков, что, пролистывая журнальные
38

книжки, часто нельзя найти даже ни одного знакомого име-
ни. Иногда начинает казаться, что редакция сознательно
решила поднять на поверхность писателей пятого-шестого
ряда в литературе (причем не только в русской — журнал
умудряется находить наиболее одиозных и бездарных пи-
сателей в национальных литературах, печатая, к примеру,
прозу украинского прозаика В. Собко, ставшего в украин-
ской советской литературе фигурой почти знаковой: нечто
вроде украинского Бабаевского).
Вообще проза «Октября» 60-х годов являет собой, по-
видимому, завершенную модель соцреалистического пись-
ма. Разумеется, соцреалистические тексты создавались и
позже — в 70—80-е годы. Но здесь было уже движение по
кругу. Та «волшебная смесь» прозы, которую находим на
страницах кочетовского «Октября», — смесь позднесталин-
ского ампира, эпопей, периферийной графоманской лите-
ратуры и, наконец, соцреалистической истерии романов са-
мого Вс. Кочетова, — некое действительное завершение
соцреалистической модели.
По крайней мере после кочетовского «Октября» нам, к
счастью, не приходится встречаться с подобной чистотой
жанра в центральных журналах. «Наш современник» и «Мо-
лодая гвардия» первых лет перестройки, еще отстаивавшие
советскую ортодоксию, уже не отличались такой чистотой
советскости, поскольку слишком ясно сквозь красное про-
свечивало в них коричневое, очень скоро вышедшее, впро-
чем, на поверхность. Стоит отметить, что с той же пробле-
мой — дефицитом собственно художественных текстов —
всякий раз сталкивались советские журналы, оказываясь в
ситуации «Октября»: то же было 20-е годы, когда полеми-
зирующему с «Перевалом» РАППу нечего было противопо-
ставить «Красной нови» в поэзии и прозе; та же участь по-
стигла в перестроечную (да и в постперестроечиую) эпоху
«правые» журналы, когда на страницах «Нового мира»,
«Знамени», того же, но уже нового «Октября» печаталась
первоклассная литература. В литературной борьбе на первое
место выходит не литература, но собственно борьба, лите-
ратурная политика, а значит — критика.
Критика «Октября» составляет, может быть, наиболее
интересное в «идеологическом арсенале защиты социали-
стических завоеваний» против либеральных оппонентов.
Памятуя о традициях «марксистской критики» времен
Коммунистической академии, журнал начал с тяжеловес-
ного спора по теоретическим проблемам эстетики. Пово-
дом послужило появление во второй половине 50-х годов
39

сразу нескольких работ советских эстетиков, где в непря-
мой форме подвергалась сомнению советская интерпрета-
ция знаменитой формулы Чернышевского «Прекрасное —
это жизнь»5. Как известно, вершиной советской интерпре-
тации этой формулы стал лозунг В. Ермилова «Прекрасное
— это наша жизнь». Подвергшиеся разносу в «Октябре» эс-
тетики осторожно утверждали, что прекрасное все-таки
имеет некоторое субъективное начало, что действитель-
ность может быть прекрасна не «сама по себе», но в силу ак-
тивности личностного восприятия. Никакие оговорки не
смогли, однако, уберечь эстетиков от обвинений их теории
«эстетического освоения» в самых страшных грехах. В
статье И.Астахова «Эстетический субъективизм и пробле-
ма прекрасного» авторы были названы приверженцами
субъективного идеализма, идеалистической эстетики, кото-
рая «оказывается полным банкротом перед необходимо-
стью объяснить факт существования многообразнейших
форм реальной физической красоты, являющейся источ-
ником эстетического наслаждения наряду с красотой духов-
ной»6. Спор с традиционным бряцанием цитатами из Мар-
кса, Ленина и Чернышевского, с бесконечными препира-
тельствами о значениях слов завершился в том же году
приговором в статье П. Строкова «Все-таки субъективизм!»:
«...концепция... совершенно бесплодна и бесперспективна...
она смыкается с буржуазными идеалистическими концеп-
циями прошлого и настоящего. Она ровным счетом ничего
не дает ни эстетическому воспитанию народа, ни художест-
венной практике, ни эстетической науке...»7.
Позиционные бои на «теоретическом фронте» стали
перманентной практикой «Октября». Не было, кажется, ни
одной статьи, которая не завершалась бы традиционными
заклинаниями о необходимости для писателя служить на-
роду и партии, напоминаниями о «старом и грозном ору-
жии», о партийности и народности, о классовой оценке «яв-
лений нашей жизни» и т. д. Журнал то зступал в полемику
со своими оппонентами, то неожиданно погружался в ка-
кую-то теоретическую нирвану. Так, весь 1967 год «Ок-
тябрь» печатает теоретические статьи о соцреализме. Весь
5 Речь идет о книгах А. Бурова «Эстетическая сущность искусства»
(М., 1956), В. Ванслова «Проблема прекрасного» (М., 1957) и главным
образом Л. Столовича «Эстетическое в действительности и в искусстве»
(М, 1959).
6 И.Астахов, Эстетический субъективизм и проблема прекрасно-
го. — «Октябрь», 1961, № 3, с. 201.
7 П.Строков, Все-таки субъективизм! — «Октябрь», 1961, № 12,
с. 208.
40

этот год в журнале практически отсутствует текущая крити-
ка: не подобает в год 50-летия Октября осквернять страни-
цы «Октября» полемикой с либеральными «писаками». В
каждом номере — очередная статья на «заданную тему»:
3. Кедрина «Жизнью рожденный» (№ 1) — о том, что соц-
реализм вышел из толщи русской литературы и является ее
законным наследником; А. Метченко «О социалистическом
реализме и социалистическом искусстве» (№ 6) на актуаль-
ную тему: что делать с А. Ахматовой или Б. Пастернаком,
выход найден: они не доросли до соцреализма и принадле-
жат только «социалистическому искусству» (изобретенный
А. Овчаренко отстойник для литературы, не дозревшей до
соцреализма); С. Петров «Октябрьская революция и социа-
листический реализм» (важная статья — идет в двух номе-
рах, 7-м и 8-м) напоминает читателю, «откуда мы родом»
— из Октября; В. Чалмаев «Реализм и социальный про-
гресс» (в следующей, девятой книжке): реализм — вершина
искусства, а соцреализм — вершина реализма; А. Овчарен-
ко «Каждый раз — чудо» (№ 12) не перестает удивляться
главный горьковед неисчерпаемым возможностям соцреа-
лизма, — так и плодятся шедевры.
Если попытаться выделить ключевое слово новомир-
ской критики, таким словом станет, пожалуй, реабилита-
ция; если искать одно емкое слово для критики «Октября»,
таким словом будет, видимо, напоминание. «Октябрь» без
конца напоминает: кому и чему должно служить искусство,
в чем «уроки» советской литературы, он без конца напоми-
нает «азбучные истины»: что такое соцреализм, героика, на-
родность и т. д. «Октябрь» больше всего озабочен тем, что
забыли, «какою ценою завоевано счастье». В этом октябрь-
ском «напоминании» всегда содержится угроза: ясно, что
никто ничего не забыл, — слишком живо все в памяти, от-
того и ожесточение в споре. Тон напоминания «Октября»
хорошо известен — это той партийных постановлений и
разносов: «Партия напоминает, что никто не вправе...» и т. д.
Прежде всего, конечно, никто не вправе забывать слав-
ной истории советской литературы, первый большой разго-
вор о которой был приурочен «Октябрем» к выходу в свет
третьего тома «Истории русской советской литературы
(1941—1957 гг.)». Высокое собрание критиков и историков
советской литературы (это было нечто вроде «круглого сто-
ла») дружно заклеймило созданную в ИМЛИ «Историю».
Названия выступлений говорят сами за себя: «Писать
правдиво!» (в «Истории» все неправда), «Описательным ме-
тодом», «Собрание аннотаций — не наука!» (нет «обобще-
41

ний» и мало упоминаний о социалистическом реализме),
«Уходя от спора» (авторы «Истории» неохотно полемизиру-
ют с противниками советской литературы), «Против отпи-
сок» (мало говорится о достижениях, каковых в советской
литературе было, несомненно, много в ждановскую эпоху),
«Серьезные недочеты»... «Недочетов» оказалось слишком
много (особенно в статьях А.Синявского). Не успокоив-
шись на этом, редакция публикует после материалов об-
суждения свое послесловие: «...книга эта содержит серьез-
ные ошибки, не стоит на должном научном уровне, а карти-
на современного развития литературы социалистического
реализма выглядит в ней искаженной»8.
Спор об истории вспыхивает вновь — теперь в связи с
выходом первого тома «Краткой литературной энциклопе-
дии», а точнее, «Энциклопедии... ошибок» (так назвал свою
статью о ней (1963, № 5) А. Андриевский). На нескольких
страницах разбирает автор заметки О. Михайлова (каж-
дая — по колонке в КЛЭ) о Белом и Бунине, а также статью
А.Синявского об акмеизме (полколоики в КЛЭ). Автор
приходит к выводу, что в КЛЭ протаскивается «концепция»
мирного сосуществования идеологий»9. Появление пятого
тома КЛЭ также не прошло не замеченным «Октябрем».
Вывод и здесь был удручающим (теперь он, впрочем, отно-
сился не к началу века, а к его середине): «...групповой, дале-
кий от объективности» «взгляд на... литературу 30—40-х го-
дов...»10.
Особенно возмущают авторов «Октября» «молодые кри-
тики», которые назывались здесь «Иванами, не помнящими
марксистского родства»11. В числе таких «Иванов» в «Октяб-
ре» постоянно фигурировали А. Бочаров, Л. Аннинский,
И. Золотусский, В. Кардин, С. Рассадин, Б. Рунин, А. Мар-
ченко и мн. др., книгам и статьям которых «Октябрь» по-
свящал специальные разгромные статьи. Едва ли не каждая
статья в «Октябре», посвященная текущему литературному
процессу, почти непременно начиналась с цитирования ка-
кого-нибудь новомирского критика, служившего «точкой
опоры», чтобы перевернуть «Новый мир». «Открылись
шлюзы для вкусовщины и эстетического произвола, что в
первую очередь сказалось на творчестве молодых крити-
8 «От редакции». — «Октябрь», 1961, № 9, с. 205.
9 А. А и д р и е в с к и и, Энциклопедия... ошибок. — «Октябрь», 1963,
№ 5, с. 198.
10 И. Астахов, А. Вол к о в. В кривом зеркале литературной эн-
циклопедии. — «Октябрь», 1969, № 2, с. 214.
11 А. А н д р и е в с к и и, Энциклопедия... ошибок, с. 200.
42

ков, — сокрушался «Октябрь». — Социологический прин-
цип в литературной науке усердно изгонялся, его подменя-
ли общечеловеческими абстракциями». Это, учит Н. Серго-
ваицев в статье с выразительным названием «Миражи»,
«овощь» не первой свежести: «самовыражение», «дегероиза-
ция», «дедраматизация», «правда факта» и т. д. и т. п.»12.
История советской литературы — главная боль «Октяб-
ря». Журнал постоянно вынужден оппонировать «ниспро-
вергателям» прежней концепции истории советской лите-
ратуры. Эта роль была, несомненно, противоположной той,
какую выполнял «Новый мир», пядь за пядыо отстаивав-
ший и отмывавший имена репрессированных писателей,
вводивший их в литературу заново. Однако было бы боль-
шим упрощением полагать, что «Октябрю» нужно было
лишь повторять прописные истины двадцатилетней давно-
сти. Здесь были специфические сложности: вновь вернув-
шихся писателей нужно ведь было как-то «размещать» в
прежней истории. Здесь приходилось бороться прежде все-
го с новой интерпретацией 20-х годов. Когда наблюдаешь
за этой полемикой, невольно напрашивается параллель со-
рокалетней давности — борьба РАППа с «Перевалом». Не
случайно больше всего задевает «Октябрь» реабилитация на
страницах «Нового мира» А. Вороиского. В бой вступает
«тяжелая артиллерия» — Ал.Дымшиц, А. Метченко,
П. Строков".
История никогда не была для «Октября» чем-то само-
ценным, как, впрочем, и для «Нового мира». Она всегда бы-
ла прежде всего плацдармом, па котором утверждались оп-
ределенные ценности, обращенные к текущему литератур-
ному процессу. Но самые горячие точки находились в
«ближней» истории, в которой отстаивали свое место ныне
жившие «классики и современники». «Новый мир» еще в
дооттепельиый период в статьях В. Померанцева «Об ис-
кренности в литературе» (1953, № 12) и Ф.Абрамова «Лю-
ди колхозной деревни в послевоенной прозе (Литературные
заметки)» (1954, № 4) заявил о своем отношении к «совет-
ской классике» сталинской эпохи (хотя речь шла лишь о са-
мых одиозных авторах, так и не коснувшись, разумеется,
«вершин»). Однако именно эти авторы нашли в «Октябре»
защиту. На протяжении всей оттепелыюй эпохи «Октябрь»
не осмеливался открыто заступаться за осужденную тогда
12 И.С ергов ан це в, Миражи, — «Октябрь»» 1966, № 3, с. 210.
13 Ал. Д ы м шиц.О книге А. Вороиского и предисловии А. Дементь-
ева. — «Октябрь», 1963, № 7; П. С т р о к о в, Парадоксы бытовых гипо-
тез. — «Октябрь», 1965, № 3.
43

литературу, ведя здесь лишь «позиционные» бои с ново-
мирской критикой. 1968 год стал здесь (как, впрочем, и .во
многих других отношениях) переломным: позиция журна-
ла по отношению к «ближней» истории радикализуется, он
наконец получает возможность высказаться по наболевше-
му вопросу. Статью А. Гребенщикова «Забвению не подле-
жат!» в июньской книжке «Октября» за 1968 год можно рас-
сматривать как один из первых открытых манифестов но-
вой идеологической политики — ресталинизации, скрыто
проводившейся, впрочем, уже с середины 60-х годов. Тре-
буя «вернуть читателю произведения литературы, способ-
ные и сегодня быть советчиками, наставниками, друзья-
ми»14, автор статьи настаивал на реабилитации наиболее
одиозных произведений сталинской эпохи — романов
П. Павленко «Счастье», Б. Горбатова «Донбасс», А. Толстого
«Хлеб», эпопеи В. Костылева об Иване Грозном, стихов
В.Лебедева-Кумача, пьесы Вс.Вишневского «Незабывае-
мый 1919-й» и др., которые перестали издаваться в эпоху
оттепели из-за слишком очевидного влияния в них «культа
личности». В статье, посвященной 70-летию Вс. Вишнев-
ского, этот драматург будет объявлен А. Гребенщиковым
«при жизни своей ставшим классиком советской и миро-
вой литературы!»15 В другой статье с паническим названи-
ем «Пока не поздно» тот же А. Гребенщиков требует восста-
новления справедливости в издаваемой «Большой совет-
ской энциклопедии». Ему не дает покоя то обстоятельство,
что в БСЭ выделено равное количество места для П. Пав-
ленко и А. Солженицына, к тому времени уже «снискавшего
себе незавидную «славу» автора произведений, направлен-
ных против основных и дорогих для нас принципов совет-
ской литературы»16, он не может смириться с тем, что пор-
трета удостоен в энциклопедии Б. Пильняк, а А. Гайдар,
Ф. Панферов, А. Прокофьев — нет. Время позиционных бо-
ев прошло — в выступлениях, подобных статьям А. Гребен-
щикова, читается вызов. Но... атака захлебнулась: откровен-
но просталинские произведения так и не удалось вернуть в
историю советской литературы. По иронии судьбы они ста-
ли для советских историков литературы такой же обузой,
как Пильняк с Воронским: приходилось все время что-то
14 А. Г р е б е н щ и к о в, Забвению не подлежат! — «Октябрь», 1968,
№6, с. 212.
15 А. Г р е б е н щ и к о в, Пламенное сердце бойца. К семидесятиле-
тию Вс. Вишневского..— «Октябрь», 1970, № 12, с. 200.
16 А. Г р е б е н щ и к о в, Пока не поздно. — «Октябрь», 1969, № 3,
с. 201.
44

умалчивать, как-то заглаживать всю эту «не подлежащую
забвению литературу».
Другое дело — литературная история 20-х годов. Здесь
вклад «Октября» в «советскую историко-литературную нау-
ку» постоттепелыюй эпохи действительно трудно переоце-
нить. Принято считать, что в работах А. Метченко, С. Пет-
рова, А. Овчареико или П Выходцева на лучших советских
писателей 20—30-х годов были наклеены ярлыки эпохи
РАППа. Это, как представляется, не вполне верно. Этих пи-
сателей в дооттепельпую эпоху попросту не существовало в
истории советской литературы: они были похоронены за-
живо. Никакие ярлыки тех лет к ним не пристали уже пото-
му, что их вообще не упоминали, как будто их не было вов-
се. Что было написано о Пильняке, Бабеле, Булгакове, Пла-
тонове, Мандельштаме и др. в сталинскую эпоху? Они бы-
ли оболганы не в 40-е годы, но именно во время и после их
реабилитации, когда даже скромное упоминание имени
воспринималось «октябрьской критикой» как попытка «за-
мены»: ниспровергатели хотят «заменить» Бабелем Фурма-
нова, Мандельштамом Маяковского и т.д. Практически все
ухищрения, фальсификации литературного процесса 20-х
годов были отработаны на страницах кочетовского «Октяб-
ря», откристаллизовавшись в полемике с «Новым миром».
Если пробиться сквозь скуку привычной риторики о соцре-
ализме в статьях «Октября», мы легко обнаружим в них
каркас «обновленной» истории советской литературы, ту са-
мую модель, которая была впечатана в школьные и вузов-
ские учебники по советской литературе всей постоттепель-
ной эпохи.
Сюда же перешли и традиционные советские фобии.
Прежде всего это относится к «формализму». Если «Новый
мир» стремился к возрождению традиций А. Воронского с
его относительной толерантностью к художественному по-
иску, то «Октябрь» обращался к традициям В. Воровского и
«арсеналу большевистской критики». Следствием такой ус-
тановки было:
— выпадение из историко-литературного процесса воз-
вращаемых оттепелью писателей. Показательна в этом
смысле реакция «Октября» на опубликованные «Новым
миром» (I960, №8, 9, 10; 1961, №1, 2) мемуары Ильи
Эреибурга «Люди, годы, жизнь». В своей рецензии
Ал.Дымшиц писал: «.„большинство портретов И.Эренбур-
гу не удалось... потому, что живые черты, яркие и интерес-
ные штрихи и детали портретов писатель «подчинил» сво-
им предвзятым, неверным эстетическим идеям. И.Эрен-
45

бург взялся за безнадежное, исторически обреченное дело
«защиты» и «реставрации» угасших модернистских пред-
ставлений и вкусов»*7;
— неприятие западного художественного опыта как «вы-
рождения» и абстракционистской «мазни» и, соответствен-
но, поисков в области формы на отечественной почве. Так,
выступая против «реставрации» Пруста и Федора Сологуба,
против «теоретической путаницы» авторов трехтомной «Те-
ории литературы», В. Назаренко противопоставлял «поэзии
абстракционизма» стихи... Н.Грибачева. Призывы «дать
бой» модернизму завершались в традиционном для «Ок-
тября» ключе: «Глубокое единство коммунистического ми-
ровоззрения и художественного мастерства — единство,
простирающееся от общих очертаний замысла до малей-
шего звена художнической мысли, — всегда было основой
достижений советской литературы, будет основой ее новых
успехов и впредь. На этой идейно-творческой основе и раз-
вивается искусство социалистического реализма»18. Подо-
бными трюизмами-«напоминаниями» почти неизменно
завершались статьи кочетовского журнала;
— консервация соцреалистической теории, которая жиз-
ненно нуждалась в «обновлении» под напором новых исто-
рических и художественных реалий. Необходимо было, на-
пример, «что-то делать» с формами условной образности,
которые в соцреалистической теории с ее установкой на
«изображение жизни в формах самой жизни» всячески тре-
тировались. Но даже робкие попытки сказать, что теория
соцреализма «не противоречит» условности, встречали на
страницах «Октября» «решительный отпор». Так, отклика-
ясь на книгу Н.Дмитриевой «Изображение и слово» (М.,
1962), «Октябрь» призывал «решительно развенчать лжено-
ваторство, с таким апломбом превозносившееся некоторы-
ми деятелями искусства под флагом «эстетического обнов-
ления», «прогрессивного развития форм», «расширения
границ реализма». Социалистический реализм не нуждает-
ся в «расширении» и «эстетическом обновлении», почерп-
нутом на задворках буржуазного модернизма. Призывать к
этому и даже делать уступки в этом направлении — означа-
ет сдавать передовые теоретические позиции»19.
17Ал.Дымшиц, Мемуары и история. — «Октябрь», 1961, №6,
с. 195.
18 В. Н а з а р е н к о, Мировоззрение и мастерство. — «Октябрь»,
1963, №11, с. 216.
19 В. 3 и м е н к о, Изображение, правда, условность. — «Октябрь»,
1963, №12, с. 202.
46

Но и здесь вышло нечто среднее между призывами «Ок-
тября» и сторонниками «обновления» и без того «самого пе-
редового художественного метода». В результате в 70-е годы
родилась межеумочная концепция соцреализма как «исто-
рически открытой эстетической системы». Пройдя между
Сциллой «Октября» и Харибдой «Нового мира», как исто-
рия, так и теория советской литературы выдержали (уже в
который раз!) «борьбу на два фронта». Это был уже, однако,
«последний путь»... «от угопии к науке». Соцреализм (в этом
«Октябрь» был, пожалуй, прав) не терпит уступок: теряя в
малом, он теряет все. Уступив в 60-е годы, соцреалистиче-
ская теория превратилась в последующие полтора десяти-
летия в мертвеца, с присутствием которого приходилось
считаться, разговаривая шепотом. Процесс распада, с кото-
рым с таким упорством боролся «Октябрь», был между тем
уже неостановим.
Таким же, впрочем, неостановимым оказался процесс
изменения самой литературы. Разумеется, когда речь захо-
дила о поэзии, «Октябрь» не мог согласиться с «теорией са-
мовыражения». Эта «теория» превратилась в жупел еще в
начале 50-х годов, когда на страницах «Нового мира» были
предприняты первые робкие попытки вывести поэта из зо-
ны прямой (едва ли не уголовной) ответственности за худо-
жественные тексты. Попытки объяснить, что поэзия не мо-
жет говорить буквально лозунгами дня, успехом между тем
не увенчались. Об этой «теории» было сказано теперь, что
она противоречит принципу партийности, «носит вневре-
менной, внеисторический характер и потому может увести
художников от решения насущных и злободневных задач,
которые стоят перед нашей литературой»20. Особенно воз-
мущали критиков «Октября» иовомирские статьи Б. Рупи-
на, А.Синявского, А.Меныпутина, А.Марченко, говорив-
ших о специфике «поэтической активности» поэзии Б. Ах-
мадулиной, Е. Евтушенко, А. Вознесенского, Р. Рождествен-
ского, в новомирских попытках вывести разговор о поэзии
из круга традиционной риторики о гражданственности, на-
родности и партийности, вернуть поэзии ее специфику
«Октябрь» видел только «маскировку» «безыдейной» и в ко-
нечном счете «формалистической» концепции искусства.
«...Попытка загримировать современный формализм, —
писал Ю. Идашкин в связи с поэзией А. Вознесенского, ~
выдать его при помощи разговоров о «сложности» века за
20 Борис Соловьев, Легкий несессер и тяжелая кладь. — ♦Ок-
тябрь», 1961, № 6, с. 182; см. также: Борис Соловьев» Поэзия и се
критики. — «Октябрь», 1963, № 7.
47

неминуемый результат развития современной литературы
не должна никого смущать. Подлинная сложность нашего
времени требует сказать формалистической усложненности
простое «нет!»21.
Это «простое «нет!» было, конечно, слишком лаконич-
ным ответом на вызов времени. Необходимо было как-то
реагировать на то и дело разгорающиеся споры, как, напри-
мер, спор «физиков и лириков», к которому подключился
«Октябрь», но не затем, чтобы напомнить сторонникам «хо-
лодного интеграла» о «теплой плоти поэзии», а чтобы «на-
помнить» о том, что «необходимо мыслить науку социаль-
но»22. Читая статьи «Октября», всегда поражаешься той на-
ходчивости и поистине неистребимой изобретательности, к
которой приходилось прибегать ортодоксальной критике,
чтобы парировать все новые и новые вызовы. Не будем за-
бывать, что на протяжении почти четверти века ничего ни-
кому не нужно было доказывать, ничего не нужно было от-
стаивать. Потенциал советской эстетики и критики, каза-
лось бы только и приспособленной к бесконечной риторике
и дублированию партийных установок, был, как представ-
лялось, совершенно не рассчитан на какую-то борьбу. Меж-
ду тем «Октябрь», «приняв бой», выполнил свою роль плац-
дарма, на котором советская ортодоксальная критика суме-
ла обрести второе дыхание и выработать противоядие от
либерального «нигилизма».
Прежде всего это относится, разумеется, к суждениям о
прозе. «Октябрь» не изобрел здесь ничего нового. Видя в со-
ветском писателе «певца во стане строителей коммуниз-
ма»23, «Октябрь» продолжал борьбу с «очернительством» с
тем же ожесточением, с каким «Новый мир» продолжал бо-
роться с «лакировкой». Борьба изначально велась на вполне
советской территории: оба полюса были вмонтированы в
советскую эстетическую модель еще с рапповских и горько-
вских времен (стоит напомнить, что соцреализм как раз и
возник из гремучей смеси рапповского «психологизма»
(= «жизнь») и горьковской «революционной романтики»
(= «в ее революционном развитии»),
В этом смысле эстетические рецепты «Нового мира»
(вспомним сталинское обращение к советским писателям;
2* 10. И д а ш к и и, Сложность и усложненность. — «Октябрь», 1966,
№6. с. 213.
22 А. М и х ал е в и ч, О «холодном интеграле» и «теплой плоти поэ-
зии*. — «Октябрь*, 1961, № 5, с. 201.
23 М. Г у с, За коммунистическую новь! — «Октябрь*, 1962, №5,
с. 193.
48

«Пишите правду!») были немногим оригинальнее рецептов
«Октября»: «Стремление писателя показать отрицательное,
зло в нашей жизни без непосредственного изображения ак-
тивной борьбы нашего народа с «родимыми пятнами» ка-
питализма (а именно в этом правда жизни), без попытки
изобразить силу положительного примера всегда приведет
художника и к чисто художественной неудаче... В соответст-
вии с героической сущностью нашей жизни произведения
советских писателей проникнуты героическим пафосом.
На этом пути нашу литературу ожидают новые значитель-
ные художественные свершения»24.
Ясно, что в результате за бортом оказывалась для «Ок-
тября» практически вся текущая литература 60-х годов.
Трудно найти более или менее заметное имя в поэзии и
прозе этих лет, которое не фигурировало бы здесь в отрица-
тельном контексте. И не только такие очевидные «очерните-
ли», как, например, А.Солженицын, который проявил в
своих произведениях «неверие в подлинную действитель-
ность, отрицание ее гуманистических основ», или А. Яшин,
который в своей «Вологодской свадьбе» «не увидел самого
главного... показал задворки»25, но и не без симпатии по-
минаемый на страницах «Октября» Ю. Казаков — «тонкий и
зоркий художник, но зоркость его односторонняя — на-
правлена на изображение стихийных, «темных» сторон че-
ловеческой души в ущерб ее волевым и интеллектуальным
свойствам»2^.
И конечно, ни на какое понимание со стороны «Октяб-
ря» не могли рассчитывать те, кто «предал». Если «моло-
дым» надо «напоминать» о границах дозволенного, то «ста-
рикам» кочетовский журнал напоминал о былых заслугах.
А напомнить было о чем, например, А. Дементьеву, которо-
го в годы борьбы с космополитизмом называли в Ленин-
граде «Дементьев-вешатель». Став одним из главных идео-
логов «Нового мира», вдохновителем всевозможных либе-
ральных изданий 60-х годов, заместитель Твардовского
был удостоен на страницах «Октября» специальной статьи,
где, перечисляя былые «заслуги» Дементьева, «Октябрь» на-
поминал, что критика — это «не игра в ситуацию и конъюн-
24 А. В л а с е н к о, Идейность — мастерство — талант. — «Октябрь*,
1961, №8, с. 214.
25 Н. Сергованцев,Трагедия одиночества и «сплошной быт*. —
«Октябрь», 1963, № 4, с. 201, 203.
26 Л. К р я ч к о, Пути, заблуждения и находки. О «нравственном» по-
иске в прозе молодых. — «Октябрь», 1963, № 3, с. 205»
49

ктуру»27. Такую же тактику «напоминаний» избрал журнал
и для самого Твардовского. По случаю публикации «Терки-
на на том свете» «Октябрь» разразился огромной статьей,
автор которой, Д.Стариков, завершал свой анализ поэмы
следующим пассажем: «...неправомерно оторванный от об-
щенародной судьбы, насильственно втиснутый своим со-
здателем в унылую колею самоспасения, новый герой
А.Твардовского начал дальше двигаться по внутренней
своей логике. И автор, отправившись за ним, пошел порой
весьма и весьма далеко в сторону, а порой и прямо против
многого из того, что сам создал прежде»28.
В своей борьбе с «очернительством» «Октябрь» зашел да-
леко. Он дошел до утверждения о том, что есть «истинно
художественная [идеализация], раскрывающая сущ-
ность явлений, выражающаяся в интенсивном эстетиче-
ском заострении, в предельно концентрированном вопло-
щении эстетической идеи»29. До подобной апологии идеа-
лизации не дошел даже В. Ермилов, когда изобрел в конце
40-х годов свою гениальную формулу: «Прекрасное — это
наша жизнь!» А чествуя своего прославленного автора
С. Бабаевского, «Октябрь» утверждал: «Да, книги С. Бабаев-
ского по-своему тенденциозны. Они воспевают наш, совет-
ский образ жизни, поднимают на щит подлинных хозяев
земли, героев труда, а не ущербных людишек, не нытиков,
не тунеядцев. Никакой другой тенденции писатель не при-
нимает». Что же касается обвинений юбиляра в «лакировке»
и «приукрашивании» (а романы этого «крупного мастера»
угодили во все учебники истории советской литературы как
образец «теории бесконфликтности»), то и тут читателю
«напоминали» (уже в 1969 году!), что «литература не зерка-
ло, одинаково отражающее и лужи и чистый родник. Писа-
тель вовсе не обязан копаться на задворках жизни»30.
В этом отстаивании «революционного романтизма»
«Октябрь» выглядит странно в контексте собственной исто-
рии, поскольку его прямой предтеча журнал «На литератур-
ном посту» отстаивал как раз противоположную, «антиро-
маитическую» концепцию «пролетарского реализма», тре-
буя то «срывания масок», то «живого человека», то учебы
27 Дм. Молдавский, ..Л литературная критика — творчество! —
«Октябрь», 1966, № 10, с. 221.
28 Д. Стари ков, Теркин против Теркина. — «Октябрь», 1963,
№ 10, с. 207.
29 Ан. Д р е м о в, Действительность — идеал — идеализация. — «Ок-
тябрь», 1964, № 1, с. 207.
30 С. Н и к о л а е в, Постоянство художника. — «Октябрь», 1969, № 5,
с. 199.
50

психологическому анализу у Льва Толстого. В этом РАПП
противостоял горьковской «революционной романтике». И
вот спустя 30 лет роли поменялись: подобно тому как рап-
повские идеологи провозглашали: «Долой Шиллера!», те-
перь «Октябрь» провозглашает: «Даешь Горького!» — и объ-
являет горьковских «окрыленных людей» образцами для
современной литературы (Я. Р и в к и с, И. С т е б у н, Горь-
ковская концепция человека и современный герой, — 1963,
№ 11). Действительно, уроки советской литературы не про-
шли даром: в «диалектическом котле» советской доктрины
идеологическая смесь приобрела нужное качество. Так что
персонажами, подобными Пильняку для «напостовцев»,
стали для «Октября» В. Аксенов или А. Гладилин за то, что
их герои социально пассивны, а сами авторы «безыдейны»
и «инфантильны». «Скучающим» и «ищущим» героям мо-
лодой прозы «Юности» «Октябрь» советовал трудиться (ед-
ва ли не в лагере — «им же самим на пользу»}; напоминая,
что «труд — поэзия»31, редакции «Юности» он советует пуб-
ликовать для молодежи мобилизующие произведения,
приводя в качестве примеров Островского, Фадеева, Гайда-
ра, Катаева32.
К числу наиболее известных изобретений «Октября»
60-х годов относится выработанное в полемике с «очерни-
телями» и новой волной военной прозы противопоставле-
ние «правде факта» — «правды истории». Ничего нового в
этих понятиях, конечно, не было, — ясно, что они восходи-
ли к традиционной советской «диалектике» соцреалистиче-
ского мимесирования, которая (в зависимости от «задачи
момента») и «правды жизни» требует, и «революционного
романтизма». С точки зрения соцреалистической «теории
отражения» понятия эти были вполне законны, и то обстоя-
тельство, что их всегда можно было использовать в конк-
ретной литературной борьбе, не должно смущать: соцреа-
листические категории по своей природе сверхутилитарны.
Потому так легко использовались эти теоретические изы-
ски для критики «кочки зрения» «лейтенантской прозы», но
с таким же успехом они были приспособлены для критики,
например, «панорамных романов» К. Симонова (И. К у з ь-
м и ч е в, Заметки о современном военном романе, — 1965,
№ 3), «окопная правда» Г. Бакланова или Ю. Бондарева не
соответствовала «правде истории», но рамки этой послед-
ней «правды» оказывались для критики «Октября» вполне
31А.Власенко,Труд — поэзия! — «Октябрь», 1964, № 12.
32Л.Крячко, Суть и видимость. — «Октябрь», 1966, № 2.
51

достаточными, когда нужно было поддержать «нового Бон-
дарева». В полемике с И. Золотусским, заметившим в связи
с «Горячим снегом» появление «внутренней инерции писа-
теля», его отход от прежней позиции под влиянием «сдер-
живающей его мысли»33, Ю. Идашкии теперь хвалил писа-
теля за то, что «философско-историческое осмысление фак-
тов» стало, «несомненно, масштабнее, шире, пристальнее,
чем в первых военных повестях автора»34. «Масштабность»
и «широта» стали для критики «Октября» эстетическими
категориями, призванными заменить «монументальность»
и «героику». Именно за отсутствие отмеченных масштабно-
сти и широты не принимала впоследствии ортодоксальная
критика уже в 70-е годы Ю.Трифонова или «деревенщи-
ков»; одних — за «замкнутый мирок», других — за «поэтиза-
цию патриархального прошлого». О «других», впрочем, раз-
говор особый.
Во второй половине 60-х годов спектр полемики смеща-
ется: вектор «либералы/консерваторы» заменяется новым,
более сложным — «либералы и консерваторы/национали-
сты». «Молодая гвардия» была новым вызовом для совет-
ской культуры. Разумеется, все предпосылки для пе]эехода
советскости в «русскость» были созданы еще в 30—50^х го-
дах, но впервые «неопочвеипические» идеи были озвучены.
Конечно, они не могли получить сколько-нибудь последо-
вательного оформления, не вступив при этом в открытый
конфликт с классовой доктриной, которая была актуализи-
рована в 60-е годы возрождением «революционных идеа-
лов».
Полемика «Октября» с «Молодой гвардией» отличалась
от позиции в этом вопросе «Нового мира» не только тем,
что новомирцы видели в «Молодой гвардии» возрождение
националистической риторики сталинского образца, а «Ок-
тябрь» — угрозу «социалистическим идеалам». Именно бла-
годаря своей широте позиция «Нового мира» была более
амбивалентной — из нее был путь и к Солженицыну, и к
«деревенщикам» 70-х годов, хотя и за счет некоторой ут-
раты либеральных ценностей. Из «Октября» путей не было
никуда — это был тупик, в который уже заходила раз марк-
систская ортодоксия в 20-е годы. Тогда она перешла в на-
ционал-большевизм. Теперь «Новый мир» хотел сдвинуть
ее к «общечеловеческим ценностям», «Молодая гвардия» —
33 И. 3 о л о ту с с к и и, Материал и мысль. Заметки о прозе Юрия
Бондарева. — «Литературная газета», 26 ноября 1969 года.
34 IO. И д а ш к и н, Тенденция развития и критические парадоксы. —
«Октябрь», 1970, № 3, с. 215.
52

к чистому национализму, и только «Октябрь» предприни-
мал вполне романтическую попытку ее консервации (слу-
чайно ли печально известное «письмо бдиннадцати» в
«Огоньке» не подписал Вс. Кочетов, бывший для «неопоч-
венников», пожалуй, не меньшим чужаком, чем В.Лак-
шин?).
На первый взгляд полемика «Октября» с «Молодой
гвардией» была куда менее яркой, чем новомирская. «Ок-
тябрь» избегал вербализации «молодогвардейских» идей,
предпочитая (как и в случае с «Новым миром») «напоми-
нать» и выставлять контрпозицию. Эта коитрпозиция не
отличалась, конечно, новизной, что вполне компенсирова-
лось ее последовательностью. Так, публикуя статью Г. Ку-
черенко «Посмотрим объективней...» (1967, № 3) против
«Писем из Русского музея» Владимира Солоухина («Моло-
дая гвардия», 1966, № 9—10), «Октябрь» ни разу не упоми-
нает о национализме, как будто речь идет не о концепции, а
о «передержках» и опять-таки о «нигилизме» — Солоухин
очень резко писал о передвижниках и не скрывал своего
сарказма, когда речь заходила об официальных советских
художниках сталинской эпохи. «Октябрь» «напоминал», что,
скажем, Бродский рисовал не только Сталина, но и Ленина,
как бы провоцируя: вы имеете что-то против Ленина? «Мо-
лодая гвардия», конечно, «имела», но сказать не могла (не
этим ли «долгомолчанием» объясняется радикализм транс"
формации этого журнала, когда сказать стало можно?).
Когда «Молодая гвардия» откликнулась на 100-летие Горь-
кого публикацией статьи В. Чалмасва «Великие искания»
(«Молодая гвардия», 1968, № 3), «Октябрь» поместил па
своих страницах обширную статью П. Строкова с ерниче-
ски-прозрачным названием «О народе-«Саврасушке», о «за-
гадках» русского характера и исканиях «при свете совести»
(1968, № 12), обвиняя «Молодую гвардию» в «идеализации
русской истории», в утверждении теории «единого потока»
(больше всего раздражало критика «Октября» цитирование
Чалмаевым К. Леонтьева). Когда на страницах «Нашего со-
временника» М. Лобанов «взял под защиту» Вл. Соловьева,
«Октябрь» вновь разразился статьей, которая завершалась в
духе традиционных «напоминаний»: «...в обсуждении сего-
дняшних сложных проблем развития народной культуры, в
том числе в оценке великого культурного наследия про-
шлого, не принимать во внимание и к руководству конкрет-
но-исторические, классовые, партийные ориентиры и более
чем «неосторожно» обращаться с ленинской концепцией
России, русского народа, русской культуры — это и значит
терять верную тактическую линию. В нынешний «момент»
нового естественного обострения вопросов народности и
53

преемственности в развитии национальной культуры это
не может не привести и уже заметно приводит кое-кого на
позицию, которая по существу своему оказывается лишь
оборотной стороной пренебрежения народностью
и великим национальным наследием»35. Чтобы прояснить,
о чем идет речь в этих туманных рассуждениях, «Октябрь»
публикует через несколько номеров обширный трактат
Б.Соловьева, приуроченный к 60-летию публикации
статьи Ленина «О «Вехах», где были перебраны все авторы
этого «катехизиса предательства» (сюда же были подверста-
ны не участвовавшие в «Вехах» «русские националисты»,
например, В.Розанов), которые оказались склонными к
«оправданию любого ренегатства, предательства, мещан-
ской ограниченности, обывательской трусости, обществен-
ного индифферентизма, равнодушия к судьбам народа»36.
Казалось бы, все говорит о том, что позиции «Октября»
и «Молодой гвардии» могли сомкнуться, ведь, оставаясь
последовательно советским, «Октябрь» продолжал с типич-
но советской неистовостью поносить западную культуру.
Но эта критика Запада была уже иной, не такой, как, напри-
мер, в «ждановскую» эпоху. Так, Америка критиковалась на
страницах кочетовского «Октября» уже не как рассадник
космополитизма (само это понятие вообще отсутствует в
лексиконе «Октября»), но в чисто классовой парадигме. В
тех же номерах «Октября», где идет полемика с «молодо-
гвардейской критикой», в отделе публицистики печатаются
очерки Д. Краминова «Америка смятения и раздоров»
(1969, № 10, 11), но о чем эти очерки? Достаточно про-
честь заглавия частей: «Огни во мраке», «Преданные идеа-
лы», «Пугающий блеск», «В тени небоскребов»... Это критика
времен марксистской ортодоксии, она не выходит за грани-
цы рассуждений о «кричащих классовых противоречиях» и
«борьбы между бедными и богатыми». В том же году «Ок-
тябрь» публикует уже в отделе критики обзор советских ра-
бот по западной литературе. Что больше всего беспокоит
автора? «Искаженное представление о литературном про-
цессе, поскольку в качестве наиболее значительных выдви-
гаются только писатели, одобренные буржуазным литера-
туроведением. Из поля зрения выпадают многие прогрес-
сивные явления литературы Запада...»37
Почему «Октябрь» не сдвинулся в столь заманчивом и
35 Д. Стар и ков, Осторожней с концепцией. — «Октябрь», 1969,
№ 6, с. 196.
36 Б. С о л о в ь е в, «Вехи» или катехизис предательства. — «Октябрь»,
1969, № 12, с. 203.
37 В. Б ы к о в, Не утрата ли самостоятельности? — «Октябрь», 1969,
№ 7, с. 220.
54

естественном направлении — в сторону национализма?
Разве он не разглядел в молодогвардейцах своих союзников
по антилиберализму? Этот вопрос — из сегодняшнего дня.
«Октябрь» не увидел в тогдашнем молодом «неонациона-
лизме» его антилиберального лица, но только «антисовет-
ское». Вот почему он и остался ортодоксально интернацио-
налистским журналом.
Теперь, спустя три десятилетия, можно помечтать о сое-
динении ортодоксального интернационализма и традици-
онного либерализма. Были ли к тому предпосылки в 60-е
годы? Даже при наличии сформировавшихся позиций
можно определенно сказать: нет. Здесь ситуация действи-
тельно крыловских лебедя, рака и щуки. На традиционном
российском раздорожье предстояло сделать выбор между
тремя мифосистемами: шестидесятнической, советско-
марксистской и националистической. «Октябрь» отказался
переходить в другую веру, а власть сделала свой выбор в
конце 60-х годов, разогнав «Новый мир» и «Молодую гвар-
дию», но это были уже лишь знаки: ни шестидесятниче-
ские, ни националистические, ни ортодоксально-советские
умонастроения не могли быть искоренены. «Октябрь» (и
его идеология) умерли собственной смертью, а публичная
панихида по советскости состоялась с концом перестройки.
Вот когда либерализм оказался один на один с национализ-
мом, переродившимся на глазах в фашизм. Один из важ-
нейших «уроков «Октября» состоит не только в том, что он
показал полную бесперспективность советскости, не только
в том, что ортодоксия самоубийственна для любой идеи, но
и в том, что ситуация кризиса «общих идей» (скажем, ин-
тернационализма или либерализма) чревата возрождением
автаркических мифов — прежде всего национал-фашист-
ских, — куда более страшных и кровавых, чем социалисти-
ческие. С либеральными идеями это произошло в России в
1917 году, с социалистическими и интернационалистски-
ми — в 30-е годы, с либерально-социалистическими — в
эпоху оттепели. И каждый раз, обретая все большую свобо-
ду, общество оказывается перед все большими опасностя-
ми, а прежние, тогда неимоверно страшные, — прежние ка-
жутся каким-то бумажным тигром, какой-то едва ли не
детской страшилкой, подобно...
Подобно журналу «Октябрь» времен Всеволода Аниси-
мовича Кочетова.
55

Теория:
Проблемы и размышления
ДЕЛО О ЗАПРЕЩЕНИИ ЖУРНАЛА «ТЕЛЕСКОП»...
(Новые документы о П. Я. Чаадаеве)
ОБИДЧИК РОССИИ*
Начиная с ноября 1836 года следствие по делу напечата-
ния в «Телескопе» «возмутительной статьи» (а вместе с ним
и наше повествование) словно бы распадается на несколько
самостоятельных сюжетных линий. Главные виновники
(во всяком случае, признаваемые таковыми) находятся в
Петербурге, где дают показания, характер которых наводит
на мысль, что они заранее, еще в Москве, сговорились пере-
кладывать основную тяжесть вины друг на друга. Отсутст-
вие Чаадаева явно затрудняет ведение следствия, но вы-
звать его в столицу из первопрестольной не представляется
возможным, так как уже 1 ноября, как докладывал ген. Пер-
фильев А. X. Бенкендорфу, «отставной ротмистр Чеодаев,
был приглашен к здешнему обер-полицеймейстеру, для
объявления ему меры правительства, последовавшей по
Высочайшему повелению, в следствии появившейся в Те-
лескопе, известной статьи, им сочиненной.
Прочтя предписание, он смутился, чрезвычайно по-
бледнел, слезы брызнули из глаз и не мог выговорить сло-
ва. На конец, собравшись с силами, трепещущим голосом
сказал: «Справедливо, совершенно справедливо», — объяв-
ляя, что действительно в то время, как сочинял сии письма,
был болен и тогда образ жизни и мыслей имел противной
настоящим, что ныне согласился издать в свет сумасброд-
ные, скверные сии письма (это его собственные слова) по
* Окончание. Начало см.: «Вопросы литературы», 1995, вып. I.
56

убеждению издателя Телескопа Надеждина,, быв в твердой
уверенности, что цензура не пропустит оные; но что крайне
был удивлен, когда Надеждин, приехав к нему и потирая
руками, объявил, что они пропущены; и что будто он, Чео-
даев, узнав о сем, сам хотел писать на свое сочинение воз-
ражение. В противоречие же сему, продолжая разговор, го-
ворил: что философические письма, давно написанные, бы-
ли читаемы многими здесь и в Петербурге; что сие самое
одобряло его и обольщало надеждою, что они будут одобре-
ны, как и прежде, читавшими и что к сему он был увлечен
Авторским честолюбием. Впрочем, в продолжении разгово-
ра, Чеодаев несколько раз повторял, с изъявлением удивле-
ния, как могла цензура пропустить подобное сочинение. По
словам его, Чаодаева, письма сии переведены были давно,
каким-то Норовым, но очень дурно, — что он отдавая их го-
ворил и Надеждину, который отвечал: «на этот счет не бес-
покойтесь; мы сами их переведем». Сим самым подтверж-
дается, что Надеждин действительно означенную статью
получил в переводе; однако ж, с тем же вместе и обнаружи-
вается, что он ею занимался.
Из отзывов Надеждина и Чеодаева заметно, что они
друг друга обвиняют, упрекая в тех неприятных последст-
виях, которые теперь испытывают, и хотя видно было, что
мера, объявленная Чеодаеву, его поразила и оскорбила
чрезвычайно; но он принял сие с покорностию, повторяя:
«Справедливо, совершенно справедливо». В публике погова-
ривают, что велено его лечить, но еще без уверенности в
справедливости* а потому и общих суждений насчет сего
еще неслышно»'7.
Из рапорта Цынского Д. В. Голицыну от 2 ноября 1836
года (№ 11) следует, что в качестве «предписания» Чаадаеву
было предъявлено письмо А.Х. Бенкендорфа Д. В. Голицы-
ну от 23 октября (№ 1; см. предыдущий выпуск журнала).
Общее его содержание по смыслу вполне совпадает с содер-
жанием той «бумаги из Петербурга», о которой, очевидно
со слов самого Чаадаева, рассказал М. И. Жихарев78. «Бу-
магу» эту Чаадаев оценил как «мастерски написанную» и
просил взять ее с собой, в чем ему, однако, было отказано.
Слух об объявлении Чаадаева сумасшедшим распрост-
ранился по Москве мгновенно. «Сказывают, — писал
А. И. Тургенев князю П. А. Вяземскому 3 ноября, — что Ча-
77 «Мир Божий», 1905, N9 10, с. 148-149.
78 М. И. Ж и х а р е в, Докладная записка потомству о Петре Яковле-
виче Чаадаеве. — «Русское общество 30-Х годов XIX в. Люди и идеи. Ме-
муары современников», М, 1989, с. 102.
57

адаев сильно потрясен постигшим его наказанием; отпу-
стил лошадей, сидит дома, похудел вдруг страшно и какие-
то пятна на лице. Его кузины навещали его и сильно пора-
жены его положением. Доктор приезжает наведываться о
его официальной болезни»79. 7 ноября он еще раз писал
Вяземскому: «Доктор ежедневно навещает Чаадаева. Он ни-
куда из дома не выходит. Боюсь, чтобы он и в самом деле не
помешался. В Москве толки умолкают»80.
«Потрясение» Чаадаева легко понять. По его собствен-
ной версии, которую он пытался навязать следствию, он
«был болен» не в 1836 году, а по крайней мере лет за
пять —десять до публикации письма в «Телескопе». На-
прасными оказались его хлопоты по поводу того, чтобы
правительство узнало его мысли в полном объеме, напрас-
ными — его надежды, «чтобы это им пошло на пользу»8*.
Дальнейшие поступки Чаадаева нельзя оценить иначе,
как только метания человека, ощутившего вдруг, что почва
уходит у него из-под ног. В ближайшие же дни после 1 но-
ября Чаадаев с разрешения Цыиского наносит визит попе-
чителю Московского учебного округа, председателю мос-
ковского цензурного комитета графу С.Г.Строганову. В
«ближайшие» — потому что уже 9 ноября об этом визите и о
содержании разговора Чаадаева со Строгановым стало из-
вестно в Петербурге (см. № 13).
«<...> Свидание, — пишет М. И.Жихарев, — ни прямой
пользы, ниже практического результата никаких не имело.
Сверх того, его, со стороны Чаадаева, не запинаясь, можно
назвать действием, исполненным трусости и малодушия.
Граф Строганов, неловко-холодный, малодаровитый и чо-
порно-посредственный, человек свойств отрицательных, не
показал себя в уровень высоте обстоятельства. Он принял
Чаадаева с плоской, заимствованной официальной физио-
номией, с чиновничьими недоступностью и безучастием,
решительно отклоняя от себя всякое вмешательство и вся-
кое содействие, и вдобавок после пересказывал кому было
угодно слушать, что у него был Чаадаев расстроенный, ис-
пуганный, взволнованный и униженный... Потом Чаадаев
еще беспокоил графа Строганова письмом, оставшимся без
ответа»82.
Факт «пересказывания» Строгановым его разговора с
Чаадаевым подтверждается письмом Д.В.Давыдова к
79 «Остафьевский архив князей Вяземских», т. III, СПб., 1S99, с. 349.
80Там же,с.352.
81 См. прим. 65.
82 «Русское общество 30-х годов XIX в.», с. 102.
58

Пушкину от 23 ноября 1836 года. «Ты спрашиваешь о Че-
даеве? — писал поэт-партизан. — <...> Мне Строганов рас-
сказал весь разговор его с ним; весь, с доски до доски! Как
он, видя беду неминуемую, признался ему, что писал этот
пасквиль на русскую нацию немедленно по возвращении из
чужих краев, во время сумасшествия, в припадках которого
он посягал на собственную жизнь; как он старался свалить
всю беду на журналиста и на ценсора: на первого — потому,
что он очаровал его (Надеждин очаровал!) и увлек его к по-
зволению отдать в печать пасквиль этот, а на последнего —
за то, что пропустил оный. Но это просто гадко, а что смеш-
но, это скорбь его о том, что скажут о признании его умали-
шенным знаменитые друзья его, ученые Bal[l]anche,
Lamen[n]e, Guisot и какие-то немецкие Шустера-метафизи-
ки!»83
Несмотря на «чиновничью недоступность» Строганова
Чаадаев, тем не менее, 8 ноябри направил ему письмо и
книгу своего друга и «ученика» И. М. Ястребцова «О систе-
ме наук, приличных в наше время детям, назначаемым к
образованнейшему классу общества», изданную в 1834 го-
ду, где, по словам Чаадаева, есть «страницы, писанные под
мою диктовку, в которых мои мысли о будущности моего
отечества изложены в выражениях довольно определенных,
хотя неполных <...>»84.
Строганов, как мы знаем, на письмо Чаадаева не отве-
тил и едва ли «соблаговолил» открыть присланную ему кни-
гу на загнутой Чаадаевым странице. Вообще эффект от это-
го визита Чаадаева оказался обратным ожидаемому.
Следственная же комиссия, созданная по прибытии в
Петербург Надеждина и Болдырева, то есть 5 ноября, по-
видимому, вовсе не собиралась тревожить «больного» Чаа-
даева. В состав комиссии вошли четыре человека: А. X. Бен-
кендорф, С.С.Уваров, обер-прокурор Св. Синода граф
Н. А. Протасов и начальник канцелярии III отделения, бли-
жайший помощник Бенкендорфа А. Н. Мордвинов85. Двое
из них — Бенкендорф и Протасов — были давними и в свое
время очень хорошими знакомыми Чаадаева. Бенкендорф
в 1816 году, как и Чаадаев, состоял действительным членом
масонской ложи «Соединенных друзей» («Les Amis
83 Цит. по: «Друзья Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники»,
в 2-х томах, т. 1, М., 1984, с. 509.
84 П. Я. Ч а а д а е в, Поли. собр. соч. и избранные письма, т. 2, М,
1991, с. 113.
85 «Мир Божий», 1905, № 11, с. 137.
59

Reunis»)86, в которой, между прочим, кроме них состояли
цесаревич Константин Павлович, С. Л. Пушкин, С. Г. Вол-
конский, П. И. Пестель и А. С. Грибоедов*7. В 1819—1821
годах Бенкендорф был начальником штаба гвардейского
корпуса, и в эти же годы Чаадаев и Протасов служили адъ-
ютантами при командующем корпусом генерале И. В. Ва-
сильчикове. Все эти многообразные и довольно тесные свя-
зи Чаадаева с шефом жандармов вполне естественно наво-
дят на мысль, что последний в меру своих сил оказывал
своему бывшему «собрату» и бывшему сослуживцу некото-
рую протекцию в ходе следствия. По свидетельству
П. И. Бартенева, Чаадаев «сам сознавал, что с ним поступи-
ли еще снисходительно <...>, вероятно, благодаря заступ-
ничеству старинного его приятеля и товарища по гвардей-
ской службе, графа Бенкендорфа»88. С некоторым опозда-
нием, ища «покровительства журналисту и автору», совето-
вал П. А. Вяземскому обратиться к Бенкендорфу и князь
П.Б.Козловский89, который, по словам гр. Фикельмона,
«исповедует те же религиозные принципы, что и господин
Чаадаев»50.
Н. А. Протасов, этот «гуляка и наездник, превосходный
танцор на балах», по характеристике Е. В.Тарле91, по како-
му-то странному недоразумению назначенный Николаем I
как раз в 1836 году обер-прокурором Св. Синода, в делах
которого он, по-видимому, абсолютно ничего не пони-
мал, — если и не мог «покровительствовать» Чаадаеву как
член комиссии, то уж во всяком случае не испытывал к не-
му никаких личных злобных чувств. От Протасова сохра-
нилась записка к Чаадаеву на французском языке, не дати-
рованная, но, по всей видимости, написанная в годы их со-
вместной службы, в которой он приглашает Чаадаева к себе
на вечер и просит «чего-нибудь почитать»92. Тон записки
доверительный и вполне дружеский.
86 Н. М. Д р у ж и н и н, Избранные труды. Революционное движение
в России в XIX в., М., 1985, с. 319.
87 А. Н. П ы п и н, Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в.,
Пг., 1916, с. 426; А. Н. П ы п и н, Материалы для истории масонских
лож. — «Вестник Европы*, 1S72, кн. 2, с. 600—601; В. И. С е м е в с к и и,
Декабристы — масоны. — «Минувшие годы», 1908, № 3, с. 137,143.
88 «Русский архив», 1SS4, кн. 2, с. 460.
89 М. И. Г и л л е л ь с о н, Пушкин в итальянском издании дневника
Д. Ф. Фикельмон. — «Временник Пушкинской комиссии. 1967—1968»,
Л., 1970, с. 28.
90Там же,с. 26.
91 Е. В.Та р л е, Крымская воина, т. I, M.—Л., 1950, с. 162.
92 Отдел рукописей РГБ. Ф. 103. П. 1032. Ед. хр. 47.
60

Что касается А. Н. Мордвинова, то он едва ли вообще
играл в деле какую-либо заметную роль, будучи и здесь все-
го лишь заместителем своего всемогущего «шефа».
Итак, из четырех членов комиссии трое были настрое-
ны по отношению к Чаадаеву по крайней мере нейтрально.
Тем не менее ввиду открывшегося явного противоречия
между показаниями Надеждипа и Чаадаева А. X. Бенкен-
дорф 9 ноября направил Д. В. Голицыну предписание полу-
чить от Чаадаева ответы па ряд вопросов (№№ 13,14). По-
казания Н. И. Надеждина, хранившиеся в архиве III отделе-
ния, довольно подробно приведены в статье М. К. Лемке93.
В этих весьма многословных показаниях Надеждин под-
робно рассказывает о своем знакомстве с Чаадаевым, о
причинах, побудивших его напечатать статью Чаадаева в
«Телескопе», сообщает целый ряд других сведений. Особен-
но подробно Надеждин отвечает на вопрос, «каким образом
могло укрыться от него вредное содержание означенной
статьи?»
Вопросы, заданные Надеждину, составил Уваров, и Бен-
кендорф счел их «прекрасными»^4. Не менее «прекрасны-
ми» он посчитал и ответы на них. «Посылаю вам, любезный
друг, ответы Надеждина, — писал он Уварову в одном из
ноябрьских писем, — если бы он писал так же в своем жур-
нале, он был бы командиром у нас в полку. Прочтите с
Протасовым и приезжайте ко мне в 2 часа. Государь при-
едет сюда только к обеду и было бы хорошо продвинуть де-
ло»95.
Многословность ответов, по-видимому, входила в так-
тические расчеты Надеждина, которому теперь, после объ-
явления Чаадаева сумасшедшим, предстояло занять место
«главного обвиняемого». В продолжение всего разбиратель-
ства Надеждин содержался под арестом в доме III отделе-
ния у Цепного моста, а Болдырев — в помещении Мини-
стерства народного просвещения, что соответствовало и
предполагаемой степени их виновности.
Напрасно М. К. Лемке выделяет многозначительным
курсивом те места из показаний Надеждина, которые — по
его мнению — особенно наглядно показывают его трусость
и малодушие во время следствия. Историк должен быть
объективным судьей, а не моралистом, тем более по отно-
шению к человеку, находящемуся в застенках. Надеждин
прекрасно понимал, что никакие его показания не позволят
93 «Мир Божий», 1905, № И, с 137-154.
94 П. Я. Ч а а д а е в, Поли. собр. соч...., т. 2, с. 528.
95Там же.
61

ему оправдаться полностью, целью его было — не усугубить
своей вины. За «телескопскую историю» Надеждин попла-
тился не только своей карьерой, не только годом ссылки в
Усть-Сысольск, но, по-видимому, и личной судьбой: окон-
чательно расстроился его брак с Е. В. Сухово-Кобылиной
(будущей писательницей Салиас де Турнемир)96.
17 ноября Чаадаев ответил на предложенные ему вопро-
сы, о чем Цынский 19 ноября доносил Д.В.Голицыну
(№ 25), а тот на следующий день — Бенкендорфу (№ 26).
«Список с ответов отставного Гвардии ротмистра Чаадае-
ва...» (№ 27), больше известный как «Показания Чаадаева в
1836 г.», был впервые опубликован, «но очень неисправно»,
как отмечает Лемке97, в 1871 году9^. Затем не полностью, и
тоже с неточностями, самим Лемке. Наконец, «Показа-
ния...» были включены М. О. Гершензоном в подготовлен-
ный им двухтомник Чаадаева99.
Публикуемый нами вариант показания (№ 27) имеет
ряд существенных разночтений с уже известным. В ранее
опубликованном варианте в списке лиц, которым Чаадаев
подарил авторские экземпляры исторического номера «Те-
лескопа», отсутствуют имена Е.А.Баратынского и
Е. А. Свербеевой, количество «изорванных» Чаадаевым эк-
земпляров — «2 или 3», а не «3 или 4», как у нас; Дмитрий
Филиппович Павлов назван правильно «Николаем Филип-
повичем». Остальные разночтения — малосущественны.
Возможно, что соответствующие коррективы в показа-
ния Чаадаева были внесены по указанию Голицына или да-
же им самим, поскольку суммарное количество подарен-
ных Чаадаевым экземпляров, указанных в московском
«Списке...», в любом случае превышает 25. Это противоре-
чие, очень вероятно, могло бы привлечь внимание комис-
сии, и в Москву из Петербурга отправилась бы еще одна де-
пеша с требованием дать дополнительные объяснения по
сему поводу.
Ноябрь ознаменовался для Чаадаева и началом медико-
полицейского надзора за его «здоровьем». М. И. Жихарев
сообщает, что «насильственное лечение от помешательства
<...> продолжалось <...> очень короткое время — пример-
но с месяц < ...> Сначала к нему (Чаадаеву. — В. С.) присы-
лали частного врача той части, где он жил, и, кажется, к не-
96 См.: Е. Феоктистов, За кулисами политики и литературы.
1848-1896, [М., 1991], с. 337, 339, 430.
97 «Мир Божий», 1905, № 11, с. 141.
98 «Вестник Европы», 1871, № 11, с. 329—330.
99 П. Я. Ч а а д а е в, Сочинения и письма, т. I, M., 1913, с. 197—199.
62

му приезжал для консультации главный доктор дома ума-
лишенных (В.Ф.Саблер. — В. С). Эти господа для формы
прописали какой-то рецепт, который где был писан, там и
остался. Пульса не смотрели и вообще к его физической
особе никакого прикосновения никто не делал. Потом про-
должал свои посещения тот же штаб-лекарь, но так как он
был человек нетрезвый и часто являлся пьяным, то Чаадаев
на него пожаловался обер-полицеймейстеру, угрожая, что
будет писать графу Бенкендорфу. Угроза подействовала
сильно и мгновенно. Частного штаб-лекаря немедленно
удалили, а Чаадаева обер-полицеймейстер просил самому
для себя назначить какого ему угодно из врачей, подведом-
ственных полиции. С общего согласия оба они <...> избра-
ли человека весьма почтенного, имя которого заслуживает
быть сохраненным, известного в Москве доктора Гульков-
ского, занимавшего по полиции важную медицинскую дол-
жность, Чаадаеву давнишнего знакомого и старинного при-
ятеля, не раз и подолгу его лечившего. С ним дело и кончи-
лось. Поведение Гульковского было безукоризненным по-
ведением порядочного человека. В первый же свой приезд к
Чаадаеву он начал свои медицинские пособия словами:
«Вот в каких обстоятельствах пришлось нам увидаться,
Петр Яковлевич; не будь у меня старухи жены и огромного
семейства, я бы им сказал, кто сумасшедший»100.
В этом рассказе мемуариста содержатся некоторые не-
точности. «Насильственное лечение», как видно из публику-
емого «Дела...», продолжалось — пусть и формально, — но в
течение целого года, а не «примерно с месяц», как пишет
М. И. Жихарев. У нас нет оснований подвергать сомнению
его рассказ о пьяном штаб-лекаре, но в таком случае прихо-
дится отвергнуть версию Жихарева, по которой только по-
сле «удаления» этого лекаря Чаадаев и Цынский с обоюдно-
го согласия «избрали» на его место доктора Гульковского:
мы уже знаем, что имя Гульковского упомянуто в рапор-
те Цынского от 2 ноября 1836 года (№11). Чтобы объ-
яснить это противоречие, приходится предположить,
что Гульковский не сразу приступил к «непременному ис-
полнению Высочайшего повеления», а самое раннее — с
конца ноября, так как первый его рапорт о состоянии здо-
ровья подопечного за декабрь месяц подан лишь в январе
1837 года (№ 37). В течение же ноября (или большей части
ноября) пользовал Чаадаева, действительно, пьяный штаб-
лекарь. Что касается следственной комиссии в Петербурге,
юо «русское общество 30-х годов XIX в»., с. 103.
63

то она в оставшиеся числа ноября Чаадаева больше не бес-
покоила.
Гораздо сильнее комиссию интересовали В. Г. Белин-
ский (ближайший помощник Надеждииа по изданию жур-
нала) и Н. Селивановский, в типографии которого печата-
лась 15-я книжка журнала «Телескоп».
Об участии Белинского во всем этом деле, в общем-то,
хорошо известно. С. Г. Строганов, с чьей «нелегкой руки»
имя Белинского замелькало в официальных бумагах, каса-
ющихся телескопской публикации, и сделалось известным
самому государю, все еще не расставался с идеей найти в
Москве следы «школы, проникнутой адскими идеями, раз-
витыми в статье» (по выражению военного министра
А.И.Чернышева)101. Он прекрасно понимал, что Белин-
ский, живя на квартире у Надеждииа (в университетском
Доме), мог припрятать у себя некоторые бумаги, касающи-
еся публикации «Философических писем». 31 октября 1836
года А. X. Бенкендорф от имени Государя Императора
предписал Голицыну произвести у «Билинского» «самый
тщательный обыск» (№ 10). 6 ноября Цынский докладывал
Голицыну, что бумаги как Надеждииа, так и Белинского
«отобраны» (№ 12). В «бумагах» ничего существенного для
следствия не было. Усилиями друзей Белинского — прежде
всего Н. В. Станкевича, Я. М. Неверова (того самого «маги-
стра в синих очках», с которым Белинский в 1840 году яро-
стно спорил по поводу Чаадаева, о чем Герцен рассказал в
XXV главе «Былого и дум»), Д. К. Ржевского и, возможно,
Н. X. Кетчера — все опасные или могущие оказаться опас-
ными бумаги из его квартиры были заблаговременно выне-
сены, а сам он предупрежден о возможном его аресте в Пре-
мухине, где он гостил в это время у М. А. Бакунина102.
15 ноября, по прибытии в Москву, Белинский был за-
держан на заставе и доставлен к Цыпскому (№ 23), тща-
тельно осмотрен, бумаги, обнаруженные при нем, изучены,
но в них «ничего предосудительного не найдено», о чем Го-
лицын и доложил Бенкендорфу 19 ноября (№ 24).
Бумаги же, изъятые на квартире Белинского и Надеж-
дииа, в срочном порядке, как почти двумя неделями рань-
ше и чаадаевские, были отправлены в Петербург. В «Деле...»
имеется несколько документов, касающихся этой отправки
(№№ 16—21,28). «Тюк в рогоже», в который быйи упакова-
ны отобранные бумаги, а также два пакета — на имя
10^ П. Я. Ч а а д а е в, Поли. собр. соч...., т. 2, с. 530.
Подробнее см.: Ю. О к с м а н, Переписка Белинского. — «Лите-
ратуР"ое наследство», 1950, т. 56, с. 232-233.
64

А. X. Бенкендорфа и на имя Л. В. Дубельта — было поруче-
но доставить в Петербург унтер-офицеру московского жан-
дармского дивизиона Максиму Рябикову. История этой по-
ездки — из тех, что нарочно не придумаешь. Без этой
«вставной новеллы» наша история была бы скучнее-
Легко представить себе, как он гнал лошадей, чтобы на
четвертый день примчаться в Санкт-Петербург. Достоев-
ский, который в мае 1837 года вместе с отцом и братом
ехал тем же маршрутом, впоследствии в «Дневнике писате-
ля» вспоминал: «Мы ехали на долгих, почти шагом, и сто-
яли на станциях часа по два и по три. Помню, как надоело
нам, под конец, это путешествие, продолжавшееся почти
неделю»103. Фельдъегерь, которого он наблюдал на одной из
станций в Тверской губернии, и безобразная картина того,
как этот «высокий, чрезвычайно плотный и сильный дети-
на с багровым лицом» бил своим здоровым кулаком в за-
тылок ямщика, запомнились Достоевскому на всю жизнь.
«Наш извозчик объяснил мне, что и все фельдъегеря почти
так же ездят...» — пишет Ф. М. Достоевский104.
Жандармский унтер-офицер, «наш» Максим Рябиков
ездил, наверное, не лучше. Так же, хлопнув рюмку водки в
станционном домике (без того не выдержал бы «такой му-
ки», как объяснил извозчик Достоевскому), погонял ямщи-
ка кулаком в шею, чтобы вовремя поспеть в столичный го-
род Санкт-Петербург. А месяц на дворе> напомним, ноябрь,
и это почти наверняка значит: дожди, слякоть, бездорожье,
холод. В 1830-х годах ездить по российским дорогам было
не только неудобно, но и небезопасно. Летом того же 1836
года испытал это на себе и сам Николай I, решивший, ви-
димо но совету Гоголя, «проездиться по России». И вот —
«Государь Император, при переезде из города Пензы в
Тамбов, не доезжая пяти верст до города Чембар, в час по
полуночи 26-го сего Августа, был опрокинут в закрытой ко-
ляске, и при падении на левое плечо, переломил левую
ключицу»105. И хотя уже через две недели, 14 сентября, он
прибыл в Москву «в совершенно удовлетворительном со-
стоянии»106, переломанная ключица болела долго, так что
и свою резолюцию насчет чаадаевской статьи Николай I
писал, еще не вполне оправившись от летней травмы...
Смешно, может быть, но факт: денег на обратный путь
103 ф. м. Д о с т о е в с к и й, Поли. собр. соч. в 30-ти томах, т. XXII,
Л., 1981, с. 27.
ю-»Там же,с.28.
Ю5 «Северная пчела», 1 сентября 1836 года, № 199.
Юб т а м ж е, 18 сентября 1836 года, № 213.
3 «Вопросы литературы», выпуск II М

Максиму Рябикову не дали, никакого поручения от Дубель-.
та в Москву он не получил; цозвращался на обывательской
подводе и времени на обратный путь затратил вдвое боль-
ше, чем на путь «туда». По этой причине начальник Рябико-
ва полковник Баранников просит кн. Д. В. Голицына выдать
своему подчиненному деньги из «Штрафной суммы»
(№ 28).
Обыск, изъятие бумаг, испуганный студент Воложанин,
Белинский, с перепугу собирающийся бежать куда-то за
границу, птица-тройка с «тюком в рогоже», ямщику кула-
ком по затылку: «Погоняй, сволочь!», «Расступитесь, наро-
ды!» И обратно... своим ходом... без денег...
«Чаадаев действительно прав, говоря об этих господах:
«Какие они все шалуны!»107 (Герцен).
Другой персонаж нашего «Дела...», привлекший к себе
усиленное внимание комиссии, — содержатель типографии
Николай Селиваповский. О нем «московский осведоми-
тель» Кашипцов, человек весьма квалифицированный в
своей «области», донес 2 декабря, что в Москве «есть мрач-
ный глухой гул», будто бы еще в 1826 году у него, у Селива-
новского, «намеревались заговорщики печатать буйные
прокламации». «По секретным сведениям, — сообщал далее
«осведомитель», — замечательно, что после происшедшего
с Чаадаевым, Селиваповский все бумаги свои собрал и снес
в особую комнату, и сказывается больным. Говорят, что он
необыкновенно трусливого характера. Кажется, он в Москве
много помогал в статьях о театре ругать Надеждииу Дво-
рянство, называя его чопорною аристократиею»108.
Казалось бы, этих сведений вполне достаточно, чтобы
упрятать Селивановского до конца его дней «во глубину си-
бирских руд». Не нужно обладать сильным «социологиче-
ским воображением», чтобы при желании логически свя-
зать «Философическое письмо» с «возмущением» на Сенат-
ской площади, но именно здесь сыскная ретивость Уварова
(в чьем архиве и находится донесение Кашиицова) должна
была споткнуться: Николай I явно не хотел обнаруживать
этой связи.
Во всеподданнейшем докладе, который комиссия по
окончании следствия 28 ноября представила императору,
подчеркивается, что «следует <...> различать две стороны
два факта: первый из них есть: существо этого сочинения,
носящего на себе отпечаток умственного разврата, господ-
107 П. Я. Ч а а д а е в, Поли. собр. соч...., т. 1, с. 790; эти же слова Чаа-
даева приводит и М. И. Жихарев (там ж е).
108 Т а м ж е, т. 2, с. 534.
66

ствующего в Европе, и коим заразилось, к сожалению, и у
нас небольшое число людей слабоумных и беспокойных.
Другой факт <...>, единственно важный в сем явлении,
есть обнародование подобной статьи в то время, когда вы-
сшее правительство употребляет все старания к оживлению
духа народного, к возвышению всего отечественного»109.
♦Небольшое число людей слабоумных и беспокой-
ных» — это, как говорится, nota bene. «Теоретические» раз-
мышления комиссии подтвердили истинность Высочай-
шей «первичной интуиции».
Комиссия, видимо, не сразу осознала, что, собственно
говоря, от нее требуется, и действовала поначалу с некото-
рым преизбыточным размахом: захочет Государь, чтобы
был «заговор», «школа, проникнутая адскими идеями», —
будет ему и «заговор» и «школа»; не захочет — будет, с одной
стороны, «небольшое число людей слабоумных и беспокой-
ных» (то есть Чаадаев и Надеждин), а с другой — «нераде-
ние по службе» (Болдырев). Поскольку в конце концов по-
бедила эта последняя версия, вопрос о Селиваиовском ос-
тался нерешенным: ему предлагалось «представить доста-
точное оправдание» (№ 29)110.
В «Деле...» имеется ряд документов, показывающих, как
это «оправдание» было достигнуто (№№30—36). При-
шлось побеспокоить почтенного ценсора С.Т.Аксакова
№ 34^, было взято объяснение и с самого Селивановского
№33). Голицын в «секретном» донесении Бенкендорфу
фактически взял Селивановского под защиту, оправдав его
действия и присовокупив, что он «известен здесь за челове-
ка весьма хорошей нравственности» (№ 36).
Ответ из столицы на сей раз пришлось ждать долго; из
письма Бенкендорфа (№ 39) следует, что он передал это де-
ло на рассмотрение Уварову, который, напомним, был луч-
ше, чем кто бы то ни было, осведомлен о «человеке весьма
хорошей нравственности». Уваров, видимо, долго и мучи-
тельно размышлял о том, где поставить запятую в «роко-
вой» фразе «КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ». В кон-
це концов он решил: объяснение Селивановского «нельзя
собственно йризнать законным», но «можно оставить без
дальнейшего хода» (№ 39). Вместе с тем предлагалось обя-
зать московских содержателей типографий не уклоняться
от узаконенного порядка. Что в течение февраля 1837 года
и было исполнено (№№ 40,46).
Ю9 «Мир Божий», 1905, № 11, с. 159-160.
110 См. также: «Мир Божий», 1905, № 11, с. 161.
3* 67

Прежде чем вернуться к нашим героям, следует сказать
несколько слов о переводчике «Философических писем», ко-
торым следственная комиссия хотя и интересовалась, но
как-то вяло, без должного внимания. Это и понятно: что
могла бы она предъявить ему в качестве обвинения?
Непонятно другое: каким образом в ходе следствия уда-
лось так сильно запутать этот вопрос, что на него и до сих
пор не удается ответить определенно и однозначно.
«Проблема переводчика» впервые была поставлена Бен-
кендорфом, который на рапорте Перфильева от 15 октября
написал: «Чеодаева кто перевел?»11* Вопрос возник, по-ви-
димому, между прочим, тем не менее и Чаадаеву, и Надеж-
дину пришлось на него отвечать.
2 ноября они оба, и, видимо, независимо друг от друга,
ответили на вопрос Бенкендорфа. Чаадаев отвечал путано и
многословно (№ 11). Он назвал А. С. Норова и Н. X. Кетче-
ра (у Цынского — «Кречера»), расценив при этом переводы
обоих как неудовлетворительные, «представляя тому дока-
зательством, что в статье о Хозяйственных постройках,
вместо Соломы названа Глина». Действительно, в тексте
«Философического письма», опубликованного в «Телеско-
пе», имеется фраза: «Мир пересоздавался, а мы прозябали в
наших лачугах из бревен и глины»112. Правильный ее пере-
вод выглядит следующим образом: «Весь мир перестраи-
вался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежне-
му ютились в своих лачугах из бревен и соломы»113. Вы-
нужденный обратиться к Надеждину за разъяснениями,
Цынский был окончательно сбит с толку и пришел к тако-
му «логическому» выводу: «в переводе Философических пи-
сем участвовали они оба, а переводил под их руководством
Кречер» (№ 11),
Дело в том, что Надеждин вначале всю «вину» перевод-
чика хотел взять на себя. В тот же день, 2 ноября, Перфиль-
ев писал А. Н. Мордвинову: «Имею честь уведомить В[аше]
П[ревосходительст]во, что переводчик известной статьи
есть сам издатель Надеждин, который впрочем при возник-
шем процессе, эту славу охотно предоставляет другим до-
вольствуясь участием как издатель, от чего уже отказаться
нет возможности»114.
Узнав о показаниях Чаадаева, Надеждин вынужден был
изменить и свои собственные показания, и уже на следую-
111 «Мир Божий», 1905, N° 10, с. 143.
112 П. Я. Ч а а д а е в, Поли. собр. соч...., т. 1, с. 663.
I13Tам же,с.332; французский оригинал — там же, с.98.
114 «Мир Божий», 1905, № 10, с. 14S.
48

щий день, 3 ноября, Перфильев пишет Мордвинову, что
«узнал от людей, весьма близких к Надеждииу, что послед-
нему совершенно неизвестно имя переводчика, потому что
он получил уже готовый перевод»115.
Не следует думать, что и в данном случае, назвав имена
Норова и Кетчера, Чаадаев «оказал слабость духа»: он знал,
что в отобранных у него бумагах найдут письмо к нему Но-
рова от 29 июля 1836 года, в котором последний, отсылая
перевод первой тетрадки, просил дать еще перевод второй,
«ибо знает, что она должна быть напечатана»116. Благодаря
заступничеству Авраама Норова (в то время — весьма вли-
ятельного чиновника Министерства внутренних дел), подо-
зрение с его брата в переводе статьи Чаадаева было снято,
Чаадаев же в своем разговоре с Перфильевым больше не
называл фамилии Кетчера.
Что касается Надеждина, то он в ходе следствия твердо
придерживался позиции, что «Философические письма»
были доставлены ему уже в русском переводе117.
В итоге комиссия так и не разобралась в вопросе, кто же
был переводчиком «Философических писем». Можно было
бы «нажать» на главных подозреваемых, но с какого-то мо-
мента члены комиссии осознали, что не в их интересах уве-
личивать круг лиц, замешанных во всю эту историю, и «на-
жимать» не стали118.
Зато много лет спустя М.И.Жихарев, конечно же, со
слов Чаадаева назвал переводчиком Н. X. Кетчера, присово-
купив при этом, что во время следствия его «вовсе не беспо-
коили»1^9. Серьезных оснований не доверять свидетельству
Жихарева в этом вопросе у нас нет.
28 ноября комиссия представила Николаю I обширный
всеподданнейший доклад о ходе и результатах своей дея-
тельности (почти полностью приведенный М. К. Лемке120),
на котором 30 ноября Государь положил резолюцию121.
Эту резолюцию дословно воспроизвел Бенкендорф в своем
послании к Голицыну от 7 декабря 1836 года (№ 29).
И5 «мир Божий*, 1905, № 10, с. 148.
П6Там же,с. 149.
11?Там же, №11, с. 138-139.
118Об Александре Сергеевиче Норове (1797/1798—1870), литера-
торе, поэте и переводчике, брате Авдотьи Норовой, рядом с могилой ко-
торой Чаадаев похоронен на кладбище Донского монастыря, см.:
«1825—1925. Декабристы Дмитровского уезда*, [Дмитров], 1925,
с. 43—44. См. также статью М. Д. Эльзоиа, указанную в прим. 24.
119 «Русское общество 30-х годов XIX в.*, с. 9S.
120 «Мир Божий*, 1905, № 11, с. 157-161.
121 Там же,с. 161.
69

Комиссия, кроме того, поручила князю Э. П. Мещерско-
му (на которого не без оснований уповал Чаадаев) произве-
сти своего рода «идеологическую экспертизу» «Философи-
ческих писем», что он и исполнил весьма квалифицирован-
но и по возможности стремясь своим отзывом смягчить
удар по Чаадаеву122.
Депешу от Бенкендорфа привез в Москву Н. И. Надеж-
дин, которого 4 декабря освободили из-под ареста, 5-го вер-
нули его и Белинского бумаги и через три дня после этого
отправили из Петербурга. Пробыв в Москве больше меся-
ца, Надеждин 3 февраля выехал в Усть-Сысольск (№№ 43,
44), где за ним был установлен полицейский надзор
(№№45,47).
Относительно А. В. Болдырева комиссия вынесла на
Высочайшее утверждение такое решение: «Касательно быв-
шего цензора Болдырева, отрешенного уже от сей должно-
сти, почитая его вполне, но не умышленно виновным и на-
ходя сверх того, что дальнейшее его служение при Москов-
ском университете не только не принесло бы никакой поль-
зы, но служило бы еще некоторым соблазном для прочих
лиц, комиссия осмеливается представить всеподданнейшее
В. И. В. об увольнении Болдырева вовсе от службы. Между
тем принимая в уважение прежнюю его беспорочную служ-
бу и даже самые обстоятельства сего дела, комиссия счита-
ет долгом всеподданнейше ходатайствовать, чтоб при
увольнении Болдырева от службы, он не был лишен права
на получение по званию ординарного профессора, выслу-
женного им пенсиона, на основании существующего узако-
нения»123.
Тем не менее Болдырев был отставлен «без пенсиона», и
лишь по ходатайству С. Г. Строганова в феврале 1837 года
ему была пожалована тысяча рублей, а в марте 1838 года он
был прощен и награжден пенсией124.
На освободившееся место ректора Московского универ-
ситета Строганов хотел было назначить М. П. Погодина, но
потом, к немалому изумлению последнего, уже давшего
свое принципиальное согласие, назначил М. Т. Каченовско-
го. «Любопытно было бы, — писал М.П.Погодин, — до-
браться до настоящей причины, которой я до сих пор не
122 См.: П. Я. 4 а а д а е в, Поли. собр. соч...., т. 2, с. 535—536.0 князе
Элиме Петровиче Мещерском подробнее см.: Н. В. С н ы т к о, Париж-
ский корреспондент (Об архиве Элима Мещерского). — «Встречи с
прошлым», М., 1984, вып. 5, с. 31—40.
123 «Мир Божий», 1905, № 11, с. 161.
124 См.: там ж е, с. 162.
70

знаю: почему я был противен графу Строганову»125. Может
быть, сыграло свою роль то обстоятельство, что имя Пого-
дина однажды мелькнуло в «Деле...» (см. № 11), и хотя оно
было зачеркнуто, для Строганова этого было достаточно?
Чаадаева, как мы знаем, соизволено было «продолжать
считать умалишенным, и как за таковым иметь медико-по-
лицейский надзор» (№29). Постепенно, пишет М. И. Жи-
харев, Чаадаев освоился со своим положением «и даже на-
шел в нем удовлетворение своему тщеславию и своей гор-
дости. Он начал его нести с исполненным достоинства спо-
койствием, заслуживающим всякой похвалы и даже неко-
торого удивления. Из окружающих государя, в том числе
считая и царского брата великого кпязя Михаила Павлови-
ча, все, без исключения, были ему лично знакомы, некото-
рые довольно коротко. Из них, конечно и несомненно, все
или почти что все не отказались бы за него похлопотать, ес-
ли бы об том были прошены. Никого он не беспокоил, ни к
кому ни с одним словом не отнесся. Действовал только
князь Д. В. Голицын, и то руководимый не просьбами, а бо-
лее всего собственным личным побуждением. Поведение
личных друзей Чаадаева, т. е. почти всего мыслящего и
просвещенного меньшинства московского народонаселе-
ния <...> было выше всякой похвалы»126.
Нам оставалось бы дорассказать лишь «историю болез-
ни» Чаадаева, если бы не печально знаменитый «инцидент»
с Е. Д. Пановой, адресатом первого «Философического
письма». «Сударыня, прямодушие и искренность именно те
черты, которые я в вас более всего люблю и ценю <...>» —
эти слова, которыми начинается письмо Чаадаева, обраще-
ны именно к ней... Уже и Лемке не находил никакого оправ-
дания Чаадаеву, кроме «страданий от собственного «сума-
сшествия»127. Здесь перед нами пример того, «как и самые
сильные умы, попавшие в руки деспотизма, уступают стра-
ху и неотразимой силе власти»128.
Поскольку по поводу Е. Д. Пановой существует уже це-
лая литература129, не будем задерживаться на этом печаль-
125 Николай Барсуков, Жизнь и труды М.П.Погодина, кн. 4,
СПб., 1891, с. 392.
126 «Русское общество 30-х годов XIX в.», с. 103—104.
1" «Мир Божий», 1905, № 12, с. 93.
128 М. А. Д м и т р и е в, Главы из моих воспоминаний. — ОР РГБ.
Ф. 178. К. 8184, № 2. Л. 70 об.
129 См.: Н. В и л ь д е, Корреспондентка Чаадаева. — «Голос Москвы»,
24 апреля 1913 года, № 94; А. А. Ш т е й н б е р г, Пушкин и Е. Д. Пано-
ва. — «Временник Пушкинской комиссии. 1965», Л., 1968; С. К а й д а ш,
Адресат «Философических писем». — «Наука и жизнь», 1979, № 7;
71

ном сюжете. Подчеркнем лишь, что печатаемые нами доку-
менты (№№ 41, 42) полностью публикуются впервые, до
сих пор они были известны лишь в изложении М. К. Лемке.
Лемке довелось также читать и акт, составленный Губерн-
ским правлением о г-же Пановой, который был послан
Д, В. Голицыным в Петербург и который в московском «Де-
ле...» отсутствует130. Что касается письма Чаадаева, упомя-
нутого в рапорте Цынского, то черновик его впервые был
опубликован в 1871 году131, «чистовой» вариант — в статье
Лемке132, а затем включался во все более или менее полные
издания сочинений П. Я. Чаадаева.
В оправдание Чаадаева скажем, что он, видимо, и сам не
меньше нас был потрясен своим поступком, недаром его
письмо к брату, написанное вскоре после истории с Пано-
вой, заканчивается словами: «<...> земная твердость бытия
моего поколеблена навеки»133.
А медико-полицейский надзор за Чаадаевым продол-
жался своим чередом. Гульковский подавал рапорты Цын-
скому, Цынский — Голицыну, Голицын — самому импера-
тору Николаю Павловичу. Первый рапорт Цынского за де-
кабрь 1836 года датирован 9 января 1837 года (№ 37). Ни-
колаю I о состоянии здоровья Чаадаева в январе доложил
Московский гражданский губернатор Небольсин, так как
Голицына в Москве, по-видимому, не было (№ 38). В фев-
рале и марте Гульковский и Цынский с попустительства
либерального Голицына манкировали своими обязанно-
стями, что и было в апреле месяце поставлено князю-либе-
ралу на вид (№ 48). То же самое — и Цынскому (№ 49).
После этого рапорты Цынского (один раз — замещавшего
его полковника Миллера) поступали по инстанции акку-
ратно до самого ноября. Все рапорты Цынского написаны
словно бы под копирку, и не ошибемся, предположив, что
они являются чиновничьими копиями столь же бессодер-
жательных и формальных рапортов Гульковского.' Напро-
тив, черновики донесений Д. В. Голицына показывают, что
он подходил к делу «творчески», стараясь по мере сил облег-
чить участь Чаадаева. 26 июля 1837 года Бенкендорф сооб-
щил Голицыну Высочайшую волю о предстоящем «прекра-
щении над Чаадаевым лечения» (№ 57). Еще через три ме-
П. Я. Ч а а д а е в, Поли. собр. соч...., т. 2, «Приложения», №№ XVIII, XIX,
XXXIV, XXXV (четыре письма Е. Д. Пановой к Чаадаеву).
130 «мир Божий», 1905, № 12, с. 91-92.
131 «Вестник Европы», 1871, № 11, с. 328—329.
132 «мир Божий», 1905, № 12, с.92-93.
133 П. Я. Ч а а д а ев, Поли. собр. соч...., т. 2, с. 120.
72

сяца, 29 октября 1837 года, Государь Император повелеть
изволил: «От[ставного] Рот[мистра] Чаодаева освободить от
учрежденного за ним медицинского надзора под условием,
дабы он не смел ничего писать» (№ 63).
Это был для Чаадаева, быть может, самый сильный удар
за всю его жизнь. «Не сметь ничего писать»... Для него это
означало почти смертный приговор. Игра князя Голицына
была проиграна, может быть, по этой причине «довольно
смелому заступничеству князя Голицына Чаадаев не пока-
зал, — по словам М. И. Жихарева, — той благодарности, ко-
торою был, несомненно, обязан»?134
«Прощение» Чаадаева было приурочено ко дню вступле-
ния на престол Николая I (20 ноября). «Опять приехал к
нему полицеймейстер объявить, что «по просьбе генерал-
губернатора» ему возвращается свобода и прекращается по-
лицейский надзор. Об том же, прекращается или нет сума-
сшествие, никогда и нигде не было сказано ни слова»135.
Так со слов Чаадаева рассказывает М. И. Жихарев. Мы зна-
ем теперь, что дело обстояло не совсем так, а точнее гово-
ря— совсем не так. О своей подписке ничего не писать,
данной им 11 ноября 1837 года (№ 66), Чаадаев, по-види-
мому, никогда и никому не рассказывал... Вместо этого он
сочинил легенду о том, как он якобы таковую подписку дать
отказался, зато с легкостью дал другую — ничего не печа-
тать. Жаль, что возможности журнала не позволяют вос-
произвести последний документ нашей публикации: чита-
тель бы сам увидел, как дрожала рука у Чаадаева, когда он
ставил свою подпись под ним...
16 ноября 1837 года Цыиский направил Голицыну свой
последний рапорт вместе с подпиской Чаадаева, и на следу-
ющий день «Дело о запрещении журнала «Телескоп»...» бы-
ло закрыто.
...Так император Николай I победил и наказал великого
«обидчика России». Чаадаев ненадолго пережил своего по-
бедителя: он был свидетелем поражения России в Крым-
ской войне, когда Россия — во многом «благодаря» усилиям
Николая I, всю жизнь боровшегося с крамолой и инако-
мыслием в своей собственной стране, — была поставлена на
грань национальной катастрофы. Ф. И. Тютчев, давнишний
1^4 «русское общество 30-х годов XIX в.», с. 103.
135Там же.
73

друг Чаадаева и постоянный его оппонент, по случаю смер-
ти Николая Павловича написал:
Не Богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые и злые, —
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей.
Радости от всего этого Чаадаев, конечно, не испытывал. На-
против, он умер в предчувствии еще больших катастроф и
потрясений, ожидающих Россию в будущем.
«В истории человеческих обществ, -— писал в 1857 году
Ф. И. Тютчев, — существует роковой закон, который почти
никогда не изменял себе. Великие кризисы, великие кары
наступают обычно не тогда, когда беззаконие доведено до
предела, когда оно царствует и управляет во всеоружии си-
лы и бесстыдства. Нет, взрыв разражается по большей час-
ти при первой робкой попытке возврата к добру, при пер-
вом искреннем, быть может, но неуверенном и несмелом
поползновении к необходимому исправлению. Тогда-то
Людовики шестнадцатые и расплачиваются за Людовиков
пятнадцатых и Людовиков четырнадцатых»136.
Невольно и сам того не подозревая, правоту Чаадаева в
споре со своим державным предком признал Николай И,
когда в день своего отречения от престола, 2 марта 1917 го-
да, написал в своем дневнике знаменитые и по сей день по-
трясающие своей неподдельной горечью слова: «Кругом из-
мена и трусость, и обман!»137
Не об этом ли писал в свое время Чаадаев? «<...> Много
ли мы находим у себя в повседневном обиходе элементар-
ных идей, которыми могли бы с грехом пополам руковод-
ствоваться в жизни? И заметьте, здесь идет речь не о при-
обретении знаний и не о чтении, не о чем-либо касающем-
ся литературы или науки, а просто о взаимном общении
умов, о тех идеях, которые овладевают ребенком в колыбе-
ли, окружают его среди детских игр и передаются ему с лас-
кою матери, которые в виде различных чувств проникают
до мозга его костей вместе с воздухом, которым он дышит,
и создают его нравственное существо еще раньше, чем он
вступает в свет и общество. Хотите ли знать, что это за
идеи? Это — идеи долга, справедливости, права, порядка
136 Ф. И. Т ю т ч е в, Сочинения в 2-х томах, т. 2, М., 1980, с. 183.
137 «Дневники императора Николая II», [М., 1992], с. 625.
74

Это и составляет атмосферу Запада; это — больше,
нежели история, больше, чем психология: это — физио-
логия европейского человека. Чем вы замените это у
нас?»138
В 1917 году оказалось, что — нечем... Но и сегодня не
стоит торопиться с прямым и однозначным ответом на
этот вопрос. Лучше всего — глубоко продумать его, глубоко,
молча и в одиночестве. Закончить же этот рассказ об «обид-
чике России» хочется другими его словами, которые, как и
почти все им написанное, не утратили и сегодня своей
актуальности: «Я должен был показаться вам желчным в
отзывах о родине: однако же я сказал только правду и да-
же еще не всю правду. Притом, христианское сознание не
терпит никакого ослепления, и менее всех других предрас-
судка национального, так как он более всего разделяет лю-
дей»139.
* * *
Из 57 документов, печатаемых в настоящем номере,
№№ 11 (38-38об.), 12(9), 13(20), 16(19), 17(30), 18(18),
19(33), 20(31), 21(32), 22(25), 25(28), 26(29), 28(39),
30(40), 31(35), 32(41), 33(42), 34(44), 35(43), 36(45-46),
37(47), 38(48), 39(49), 40(55), 44(52), 45(51), 46(53),
47(54), 48(60), 49(61), 50(62), 52(64), 54(66), 56(68),
57(70), 58(69), 59(71), 60(72), 61(73), 63(75), 64(74),
65(77), 66(78) — публикуются впервые; №№ 10(8), 14(21),
15(10-11), 23(29), 24(27), 29(36-37), 41(56-57),
42(58-59), 43(50), 51(63), 53(65), 55(67), 62(76) - час-
тично опубликованы, пересказаны или упомянуты в статье
М. К.Лемке («Мир Божий», 1905, №№9—11); о публика-
ции № 27 (22—24) см. с. 63 (в скобках после номера доку-
мента указаны номера листов архивного «Дела...»).
В. САПОВ
138 П. Я. Ч а а д а е в, Сочинения и письма под ред. М. О. Гершензона,
т. II, М., 1914, с. 114 (цитирую это издание, так как в данном случае счи-
таю перевод М. О. Гершензона более точным).
139 П. Я. Ч а а д а е в, Поли. собр. соч..,., т. 1, с. 338.
75

ДЕЛО О ЗАПРЕЩЕНИИ ЖУРНАЛА «ТЕЛЕСКОП*...*
10. А. X. БЕНКЕНДОРФ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Милостивый Государь
Князь Дмитрий Владимирович,
ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР, получив сведения, что бу-
маги, принадлежащие бывшему издателю журнала Теле-
скопа, Надеждину, должны находиться у сотрудника его
Билинского, ВЫСОЧАЙШЕ повелеть соизволил, дабы все
бумаги в квартире сего последнего были немедленно захва-
чены и доставлены ко мне. — ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ угодно,
чтобы при сем случае был сделан у Билинского самый тща-
тельный обыск, в предупреждение того, чтобы он не мог ко-
торых либо из бумаг сокрыть, с объявлением ему, что буде
в последствии откроется передача сих бумаг в другие руки
или утайка оных, то он будет подвергнут за сие строжайшей
ответственности.
Сию ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ВЫСОЧАЙШУЮ волю имею
честь сообщить Вашему Сиятельству, для Вашего по оной
исполнения.
С совершенным почтением и преданностию имею честь
быть
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
Граф Бенкендорф
№ 3401-й
31 Октября 1836.
Его Сия[тельст]ву Князю Д. В.
Голицыну
* Окончание. Начало см.: «Вопросы литературы», 1995, вып. I.
7*

11. Л. М ЦЫНСКИЙ - Д. В, ГОЛИЦЫНУ
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
В следствие предписания Вашего Сиятельства от 25-го
Октября за № 59, основанного на ВЫСОЧАЙШЕЙ ГОСУ-
ДАРЯ ИМПЕРАТОРА воли, об оказании проживающему в
Москве Г.Чаадаеву всевозможных попечений и медицин-
ских пособий по постигшему его иесчастию от расстройст-
ва ума, я предписал Г. Тверской части Штаб Лекарю Гуль-
ковскому употребить все меры к точному и непременному
исполнению помянутого ВЫСОЧАЙШЕГО повеления, до-
ставляя мне еженедельно сведения о положении здоровья
Г. Чаадаева, для предоставления оных каждомесячно к Ва-
шему Сиятельству.
При объявлении мною Г. Чаадаеву означенного ВЫСО-
ЧАЙШЕГО повеления, он выслушав оное объявил: что за-
ключение, сделанное о нем, есть весьма справедливое, ибо
при сочинении им назад тому 6 лет известных Философи-
ческих Писем, он чувствовал себя действительно нездоро-
вым и расстроенным во всем физическом организме; что в
то время хотя он и мыслил так как в письмах изъяснил, но
по прошествии столь долгого времени, образ его мыслей
теперь изменился и он предполагал даже против оных на-
писать опровержение; что он никогда не имел намерения
печатать сих писем и не может самому себе дать отчета, ка-
ким образом он был вовлечен в сие и согласился на дозво-
ление припечатать оные в журнале Надеждина, и что нако-
нец, он ни в каком случае не предполагал, чтобы Цензура
могла сию статью пропустить. После же сего разговора
Г. Чаадаев объяснил, что помянутые Философические
Письма его были читаны весьма многими особами, как
здесь в Москве, так и в СПетербурге, и всеми были превоз-
носимы похвалою. Сверх того, он также говорил, что при
напечатаиии сих писем, он будто бы даже не читал перевода
оных, как между тем тут же сказывал, что сочинение пере-
водил Г. Норов живущий в деревне, но как перевод оказался
весьма дурен, то после и перевел оное некто Кречер, живу-
77

щий у [зачеркнуто: Погодина] Надеждина[?], коего перевода
также не одобряет представляя тому доказательством, что в
статье о Хозяйственных постройках, вместо Соломы назва-
на Глина.
Почему из разговоров моих с Гг. Чаадаевым и Надеж-
диным и должно предположить, что в переводе Философи-
ческих писем участвовали они оба, а переводил под их ру-
ководством Кречер.
Г.Чаадаев после вышеозначенного его объяснения со
мною, просил моего позволения видеться ему с Графом
Строгановым, на что я и согласился.
О чем имею честь донести Вашему Сиятельству.
Генерал Майор Цынский.
№ 649-й
2 Ноября 1836 года
12. Л. М. ЦЫНСКИЙ -Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Во исполнение приказания Вашего Сиятельства, осно-
ванного на ВЫСОЧАЙШЕЙ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА
воли изъясненной в отношении к Вам Г. Генерал Адъютан-
та Графа Бенкендорфа от 31-го Октября за № 3401-м, при
сем представляемого, бумаги принадлежащие Доктору 7-го
класса Надеждину как в его квартире, так равно и в кварти-
ре сотрудника его Белинского все отобраны; но как Г-н Бе-
линский выехал в Город Тверь еще в исходе Августа месяца
к Помещику Бакунину, то проживающий ныне в квартире
его Действительный Студент Воложанин и обязан мною
подпискою, что все совершенно бумаги находящиеся в
квартире Белинского им отданы — и что он ничего из них
не скрыл и даже незнает есть ли где у него таковые. При чем
объявил также, что Белинский при отъезде своем, взял с со-
бой весьма незначительное число бумаг относящихся соб-
ственно к его занятиям по ученой части.
78

[Зач.: О сем донося Вашему Сиятельству, имею честь
присовокупить, что] А как Белинского ожидают в скором
времени в Москву, то и сделано распоряжение, дабы он при
въезде в Город доставлен был прямо от заставы [зач.: ко
мне] к обер-полицмейстеру, для отобрания [зач.: здесь] от
него бумаг [зач.: и донесения об оказавшемся Вашему Сия-
тельству.]
Генерал Майор Цыиский
№ 654
6 Ноября 1836 года
13. А. X. БЕНКЕНДОРФ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Милостивый Государь
Князь Дмитрий Владимирович.
Из уведомления Г. Попечителя Московского Учебного
Округа Генерал-Адъютанта Графа Строганова и Началь-
ника II Округа Корпуса Жандармов видно, что г. Чеодаев,
при личных объяснениях его с Графом Строгановым и Мо-
сковским Обер-Полицмейстером объявил, что он просил
бывшего издателя Телескопа Надеждина не отдавать в пе-
чать помещенную в № 15 Телескопа статью Философиче-
ские письма и уверял его, что ценсура, без сомнения, статьи
сей не пропустит; но показания г. Надеждина совершенно
противоречат таковому объявлению г. Чеодаева; — почему
и нужно для раскрытия истинного хода сего дела отобрать
от г. Чеодаева против ответов Надеждина надлежащее объ-
яснение.
Вследствие сего, препровождаю при сем к Вашему Сия-
тельству особую по сему предмету записку, и покорнейше
Вас, Милостивый Государь, прошу потребовать от г. Чеода-
ева ответить как против показаний г. Надеждина, так и на
некоторые другие вопросы, в прилагаемой записке поме-
щенные и мне оные сообщить, сколь возможно в непродол-
жительном времени.
С совершеннейшим почтением и преданностию имею
честь быть
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
Граф Бенкендорф
№ 3528-й
9 Ноября 1836
Его Сия[тельст]ву Князю Д. В.
Голицыну
79

14. «ЗАПИСКА» А. X. БЕНКЕНДОРФА ПРИ ОТНОШЕНИИ № 3528
Г. Чеодаев лично объяснил Г. Генерал-Адъютанту Гра-
фу Строганову и Московскому Обер-Полицмейстеру,
что статья Философические письма, помещенная в
№ 15 журнала Телескопа, напечатана вопреки его жела-
ния; что он просил издателя журнала не печатать сей
статьи и уверял его, что Цеисура статьи сей конечно не про-
пустит.
Напротив того г. Надеждин здесь показал, что г. Чеода-
ев не только никогда его не просил не печатать означен-
ной статьи и не изъявлял сомнения в пропуске оной
Ценсурою, но еще сказывал, что имеет верные сведе-
ния, что Начальство решилось, в ценсурном отношении,
давать писателям более возможности все высказывать, да-
бы чрез то составить верное понятие о настоящем духе и
образе мыслей. — Далее г. Надеждин показывает, что когда
№ 15 Телескопа вышел и в Москве стали уже говорить о
статье, то он поехал к г. Чеодаеву, которому рассказывал о
произведенном неприятном впечатлении и своем бес-
покойстве. — При сем свидании г. Чеодаев, успокаивая
Надеждина, говорил ему, что есть люди, которые имеют
голос и будут писать об этом деле в С.-Петербург; из числа
каковых людей г. Чеодаев наименовал Тургенева; что он,
Чеодаев, недавно послал философические свои письма чрез
кого-то к Г. Министру Народного Просвещения и с
тем вместе просил предуведомить Г. Министра об их напе-
чатании в Телескопе и что г. Чеодаев говорил Надеждину,
что письма его известны Генерал Адъютанту Графу Бен-
кендорфу.
Таковое показание г. Надеждина совершенно противу-
положно вышепомянутым объяснениям, сделанным г. Че-
одаевым, почему и нужно его по сему предмету откровен-
ное и подробное объяснение.
Сверх того нужно отобрать от г. Чеодаева ответы на сле-
дующие два вопроса:
1) На каких именно людей он надеялся, что будут пи-
сать в Петербург в его пользу?
2) Кому именно розданы им полученные от г. Надежди-
на 25 экземпляров особо отпечатанной статьи помещенной
в Телескопе.
80

15. Д. В. ГОЛИЦЫН - А. X. БЕНКЕНДОРФУ (Черновое)
Мил[остивый] Гос[ударь]
Граф Александр Христофорович!
По получении отношения В[ашего] С[иятельст]ва о вос-
последовавшем ВЫСОЧАЙШЕМ повелении касательно
отобрания бумаг от бывшего издателя журнала Телескопа
Надеждина и от сотрудника его Белинского, я передал оное
к исполнению Московскому Обер Полицмейстеру, кото-
рый ныне доносит, что бумаги принадлежащие доктору
7-го класса Надеждину как в его квартире, так равно и в
квартире сотрудника его Белинского все отобраны; но как
Г.Белинский выехал в г.Тверь еще в исходе Августа
м[еся]ца к помещику Бакунину, то проживающий ныне в
квартире его Действительный] Студент Воложанин и обя-
зан подпискою, что все совершенно бумаги находящиеся в
квартире Белинского им отданы и что он ничего из них не
скрыл и даже не знает, есть ли где у него таковые. При чем
объявил также, что Белинский при отъезде своем йзял с со-
бою весьма незначительное число бумаг относящихся соб-
ственно к его занятиям по ученой части, а как Белинского
ожидают в скором времени в Москву, то и сделано распоря-
жение дабы он при въезде в город доставлен был прямо от
заставы к Обер Полицмейстеру для отобрания у него бумаг.
МВГГуб
10 Ноября 1836.
№ 470.
16. ПОЛКОВНИК БАРАННИКОВ - Л. В. ДУБЕЛЬТУ (Черновое)
Начальнику] Штаба Корп[уса] Жа[ндармов]
Г. Ге[нералу] и Ка[валеру] Дубельту
Управляющего Канцелярией Жандармской
Части Гвар[дии] Пол[ковника] Баранникова
РАПОРТ
[Зач.: В следствие отношения Г. Генерал Адъютанта
Гр[афа] Бенкендорфа к] По распоряжению Г. Московского
Воен[ного] Ген[ерал] Губернатора [зач.: по распоряжению
Его Сият[ельства]] отправляется в Петербург Московского
Жандармского Дивизиона Унтер офицер Максим Рябиков
81

для доставления к Шефу Жандармов Генерал Ад[ъютанту]
Гр[афу] Бенкендорфу бумаг, и как в обратном отправлении
Рябикова поспешности [одно слово ирзб.], почему я по по-
ручению Его С[иятельст]ва имею честь покорнейше про-
сить [зач.: Дежурного Корпуса Жандармов] Ваше
Превос[ходительст]во приказать сделать об отправле-
нии его обратно в Москву распоряжение согласно 62 § По-
ложения о Корпусе Жандармов на обывательской подводе с
выдачею прогонных и кормовых денег или буде встретится
надобность то дать Рябикову какое либо в Москву поруче-
ние.
17. ПРИКАЗ МАКСИМУ РЯБИКОВУ
ПРИКАЗ
Жандармского Московского Дивизиона Унтер-Офицеру
Максиму Рябикову
С получения сего имеешь ты немедленно отправиться в
г. СПетербург, тебе поручается отвезти туда пакет за
№ 470 нд имя Генерал Адъютанта Графа Бенкендорфа и
при нем тюк с бумагами, все сие обязан ты в целости доста-
вить к Его Сиятельству. На прогоны: до места назначения
На три лошади и на продовольствие во время пути двести
Двадцать семь рублей пятьдесят копеек*, даются тебе вме-
сте с Книгою для записывания на что именно, и сколько
Издержешь.
В случае болезни твоей на пути и невозможности следо-
вать далее, обязываешься все тебе поручаемое передать
ближайшему Губернскому Начальству с распискою в полу-
чении, для отправления по назначению; по прибытии же в
С.Петербург имеешь ты явиться к начальнику Корпуса
Жандармов Генерал Майору Дубельту и вручить ему пакет
При сем прилагаемый за № 473 от которого и получишь
обратное отправление.
* Из коих 210 руб. на прогоны, а 17 руб. 50 коп. на продовольствие
Полагая на каждые 100 верст по 2 р. 50 к.
Гвардии Полковник [подпись ирзб.]
12

18. Д. В. ГОЛИЦЫН - ВЕРХОВСКОМУ (На бланке)
Управление Господину Казначею
Московского Военного подорожного сбора
Генерал Губернатора Титулярному Советнику
Верховскому
Канцелярия _ w . „
По Секретной Части _ Покорнейше прошу Ваше
г Благородие выдать Московского
Жандармского Дивизиона Ун-
тер-офицеру Максиму Рябикову
подорожную до С.Петербурга на
три лошади из почтовых по ка-
зенной надобности, отправляе-
мого к Г. Ген[ерал] Адрыотанту]
Москва Бенкендорфу
10 Ноября 1836 Года Московский Военный
№ 472 Генерал Губернатор
19. ПОДОРОЖНАЯ МАКСИМА РЯБИКОВА (На бланке)
По Указу Его Величества Государя Императора
НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА,
Самодержца Всероссийского,
и прочая, и прочая, и прочая.
От Москвы до С.Петербурга Московского Жандармского
Дивизиона Унтер Офицеру Максиму Рябикову, отправлен-
ному по самонужнейшей Казенной надобности, из почто-
вых давать по три лошади с проводником, за указные про-
гоны, без задержания в Москве. Ноября 11 дня 1836 года.
Московский Военный Генерал Губернатор Кн. Голицын
Печать: ЕГО ИМПЕРАТОРС: ВЕЛИЧЕС:
ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕГО СЕНАТА П:
По казенной надобности.
№ 1297.
На обороте:
Сия подорожная к выезду из Москвы в ордонанс гау[зе] за-
явлена Ноября 11 дня 1836 года
Плац Адъютант [подпись прзб.]
№ 4214
83

20. РАСПИСКА В ПОЛУЧЕНИИ ПАКЕТА ПА ИМЯ БЕНКЕНДОРФА
Пакет от Г-на Московского Военного Генерал-Губерна-
тора на имя Его Сиятельства Графа А. X. Бенкендорфа за
№ 470 и при нем тюк в рогоже получены в Ш-м Отделении
Собственной Его Императорского Величества Канцелярии
Ноября 15 дня 1836.
Экзекутор Петр Солн[цев]
21. РАСПИСКА В ПОЛУЧЕНИИ ПАКЕТА НА ИМЯ ДУБЕЛЬТА
Пакет на имя Г[енерал] М[аиора] Дубельта за № 473
принял Писарь
Стефанович
22. НЕИЗВЕСТНЫЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
В отзыве Вашего Сиятельства от 10-го числа сего Нояб-
ря за № 469 к Генерал Адъютанту Графу Бенкендорфу ска-
зано было о распоряжении, сделанном Московским Обер
Полицмейстером, касательно отобрания бумаг от Г. Белин-
ского, в случае его приезда в Москву, и что о последующем
Ваше Сиятельство изволите его уведомить, а потому и
представляется при сем проэкт отношения к Графу Бенкен-
дорфу по сему предмету.
23. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Честь имею донести Вашему Сиятельству, что Дворя-
нин Белинский по прибытии в Москву, тотчас от заставы
доставлен был ко мне с экипажем и здесь произведен был
самый тщательный обыск во всех его вещах; какие же при
нем оказались бумаги, оные представить при сем честь
имею.
Генерал Майор Цынский
№664
15 Ноября 1836 года
84

24. Д. В. ГОЛИЦЫН - А. X. БЕНКЕНДОРФУ (Черновое)
Мил[остивый] Государь
Гр[аф] Александр Христофорович
В дополнение отношения моего к В[ашему] С[иятельст-
ву] от 10 сего Ноября за № 469 имею честь уведомить, что
сотрудник бывшего издателя журнала Телескопа Доктора
Надеждина — Белинский 15 чи[сла] сего м[еся]ца при въез-
де его из деревни в Москву, прямо с заставы был представ-
лен к Московскому] Обер Полицмейстеру, и при тщатель-
ном осмотре коего, в имуществе Белинского ничего предо-
судительного не найдено.
С совершенным] поч[тением] и пред[анностию] имею
честь быть В[ашего] С[иятельства] —
19 Ноября 1836
№485
25. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
В следствие переданного мне Вашим Сиятельством от-
ношения Г. Генерал Адъютанта Графа Бенкендорфа от 9-го
Ноября за № 3528, отобранное от Г. отставного Ротмистра
Чаадаева показание против записки при оном приложен-
ной, при сем честь имею представить вместе с возвращени-
ем помянутого отношения Графа Александра Христофоро-
вича.
Генерал Майор Цынский
19 Ноября 1836 года.
26. Д. В. ГОЛИЦЫН - А X. БЕНКЕНДОРФУ (Черновое)
Милостивый Государь
Граф Александр Христофорович
Имею честь представить при сем к Вашему
Сия[тельст]ву отобранные от отставного Гвардии ротмист-
ра Чаадаева ответы; [зач.: данные отобранные от него] про-
тив записки полученной мною от Вашего Сия[тельст]ва
при отношении от 9-го-Ноября за № 3528. —
26 Ноября 1836
№ 489.
85

27. ПОКАЗАНИЯ ЧААДАЕВА
Список с ответов отставного Гвардии ротмистра Чаадаева,
отосланных к Генерал Адъютанту Графу Бенкендорфу
при отношении от 26 Ноября 1836 года за № 489.
1836 года Ноября 17 дня во исполнение воли высшего
начальства, противу показаний сделанных г. Надеждиным,
имею честь объяснить нижеследующее:
Я сказал Графу Строганову и Г.обер полицмейстеру,
что никогда никакого не имел намерения ни желания печа-
тать известную статью и что узнал о напечатании опой тог-
да только когда уже получила она одобрение Цензора и на-
ходилась в корректуре. Это и теперь подтверждаю. Вероятно
я бы мог и тогда еще остановить печатание, естли бы
усильно того потребовал, но этого я не сделал к крайнему
моему сожалению.
Ни прежде, ни во время печатания я не видался с Г. На-
деждиным, потому что он был болен, а видался с ним тогда,
когда статья была уже напечатана. Если я говорил о снисхо-
дительном расположении Правительства в отношении
Цензурном, то не основывался ни на каких верных сведе-
ниях, а на статьях журнальных, а об намерении Правитель-
ства дать высказать писателям свои мысли конечно ничего
не говорил.
Справедливо то, что когда Г. Надеждип пришел ко мне и
говорил о впечатлении произведенном статьею, и о своем
беспокойстве, то я в утешение ему сказал, что Князь Елим
Петрович Мещерский, человек известный своим благо-
мыслием и служащий при Министре Просвещения взял
у меня подлинник известного письма, чего вероятно он
бы не сделал, если бы оно было вовсе непозволительно-
го содержания, и что Кн. Мещерскому сказал я с ним про-
щаясь, что он может с этим письмом делать все что ему
угодно. Показывать же это письмо Г. Министру Просвеще-
ния, а еще менее уведомить Г. Министра о предполагаемом
напечатании оного в Телескопе, Князя Мещерского я ни-
когда не думал просить и Г. Надеждину об этом ни слова не
говорил.
Очень вероятно, что сказал г. Надеждину, что добрые
люди за меня заступятся, потому что был в этом тогда уве-
рен, и теперь еще уверен но при этом никого не имел в ви-
ду, а об людях с голосом вовсе не говорил. Об Тургеневе, ко-
торый как известно никакого голоса не имеет, сказал я
Г. Надеждину одно то, что он в переписке со многими в
86

С.Петербурге, что вероятно известят его, какое эта статья
там произведет действие, и что я ему сообщу что от Турге-
нева узнаю. Все это Г. Надеждин странным образом перепу-
тал.
Каким образом Г. Надеждину вздумалось, что я
будто бы сказал ему, что Гр. Бенкендорфу известны
мои письма, этого я не понимаю. Вероятно имя Гр. Бен-
кендорфа в разговоре было мною произнесено и так как я
лично знаю Графа, то с похвалою, но конечно больше ни-
чего.
На первый из последних двух вопросов отвечаю,
что может быть говорил, что буду писать в Петер-
бург, и что по этому узнаем, что там говорят, но из
этого никакого другого заключения не выводил, и ника-
кой надежды на это не имел, потому что совершенно
знал, что никто мнений изложенных в этой статье не раз-
деляет.
В заключение позволю себе прибавить, что никто ко-
нечно более меня не жалеет об том, что эта статья напе-
чатана, и никто менее меня не желал видеть ее напечатан-
ною.
Из 25 книжек доставленных мне Г. Надеждиным взяты:
Иваном Ивановичем Дмитриевым 1.
В семейство Левашовых 4.
Ки. Иваном Сергеевичем Гагариным 5, для отдачи
Александру Сергеевичу Пушкину, Кн. Михаиле Петро-
вичу Голицыну, Гр. Сиркур, Ки.Елим Петровичу Ме-
щерскому и для него самого.
Михаилом Федоровичем Орловым 1.
Кн. Наталье Дмитриевне Шаховской 1.
Авдотье Петровне Елагиной 1.
Александром Норовым 1.
Дмитрием Филипповичем Павловым 1.
Евгением Абрамовичем Баратынским 1.
Александром Ивановичем Тургеневым 2.
С моими бумагами 2 или 3.
Г. Янишем 1.
Катериной Александровной Свербеевой 1.
Сверх того 4 или 5 на которых я стал было делать по-
правки изорвал потому, что они чрез то сделались неудобо-
читаемы и несколько еще взяты со стола приходившими ко
мне, коих имена теперь не вспомню.
Все сие показал по сущей справедливости и если
что впоследствии сему показанию окажется противное,
то подвергаюсь законной ответственности.
87

28. ПОЛКОВНИК БАРАННИКОВ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
М[осква] 30 Ноября
1836
Возвратившийся из С.Петербурга Московского Жан-
дармского Дивизиона Унтер Офицер Рябиков, который от-
правлен был туда для доставления к Генерал Адъютанту
Графу Бенкендорфу бумаг, отобранных у Издателя бывше-
го Журнала Телескопа — Надеждина, представил отчет в
израсходовании выданных на прогоны до С. П. Бурга денег;
а так как на обратный путь он таковых не получил, почему
и имею честь представить при сем Вашему Сиятельству
проэкт предписания о выдаче из Штрафной суммы, следу-
ющих Рябикову на основании Положения о Корпусе Жан-
дармов прогонных денег на одну обывательскую лошадь.
Полковник Баранников
29. А. X. БЕНКЕНДОРФ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Милостивый Государь,
Князь Дмитрий Владимирович!
Вашему Сиятельству известно, что по случаю помещен-
ной в № 15-ом Журнала Телескоп статьи Чедаева под на-
званием Философические письма, издатель сего журнала
Надеждип и Цензор Болдырев вызваны были в С.Петербург
для ответа. —
По приезде их сюда ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ угод-
но было составить для рассмотрения сего дела особую Ко-
миссию, которая отобрав от помянутых лиц письменные
ответы и словесные объяснения и приведя настоящее дело в
должную ясность, постановила заключение свое и изложи-
ла оное во всеподданнейшем докладе. —
Сей доклад я имел щастие представить ГОСУДАРЮ
ИМПЕРАТОРУ и, ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО, по рассмотрении
оного, ВЫСОЧАЙШЕ повелеть соизволил: Чедаева про-
должать считать ума лишенным, и как за таковым иметь
медико-полицейский надзор; Надеждина выслать на жи-
тельство в Усть Сысольск под присмотр Полиции; а Бол-
дырева отставить за нерадение от службы; Графу же Строга-
нову велеть на его строгой ответственности избрать надеж-
ного Цензора. Вместе с сим ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО изволил
утвердить заключение Комиссии, чтобы Ваше Сиятельство
88

потребовали от содержателя Типографии Селивановского
объяснение, почему он выпустил в свет и разослал 15-й №
Телескопа до получения билета от Цензурного Комитета и
буде Селивановский не представит достаточного оправда-
ния; то поступили бы с ним на основании Свода Законов
Устава Благочиния, приложения к IV части, Статьи: 141,
143 и 145.-
О сей ВЫСОЧАЙШЕЙ воле, сообщив Г. Министру На-
родного просвещения, для зависящего от него исполнения
оной относительно бывшего Цензора Болдырева и избра-
ния на его место надежного Цензора, — я честь имею уве-
домить и Ваше Сиятельство, для Вашего распоряжения к
исполнению помянутой ВЫСОЧАЙШЕЙ воли на щет Че-
даева, Надеждина и Селивановского. —
При сем я покорнейше прошу Ваше Сиятельство, дозво-
лить Надеждину, который в след за сим отправится в Моск-
ву, остаться там недели на две для устройства дел своих; по
истечении же сего сшка должен он, согласно последовав-
шей о нем ВЫСОЧАЙШЕЙ воле, ехать в Усть Сысольск. —
С совершенным почтением и предашюстию имею честь
быть,
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
Граф Бенкендорф
№ 3834
7-го Декабря 1836.
Его Сият[ельст]ву Князю Д. В.
Голицыну
зо. д. в. Голицын - л. м. цыискому
Секретно
Г. Московскому Обер полицмейстеру
Препровождая при сем в списке отношение ко мне Ге-
нерал Адъютанта Графа Бенкендорфа за № 3834 с изъясне-
нием ВЫСОЧАЙШЕГО Повеления касательно бывшего
издателя Журнала Телескопа Надеждина, Сочинителя
Статьи Философических писем Чеодаева и Содержателя
Типографии Селивановского, Предписываю Вашему Пре-
восходительству сделать по оному согласно требованию
Графа Бенкендорфа надлежащее исполнение и о последую-
щем мне донести.
[?] Декабря 1836
№547

31. СПРАВКА О СЕЛЛВАНОВСКОМ
Журнал Телескоп печатался всегда в Типографии
Г. Степанова, но помещенная Статья в № 15: «Философиче-
ские письма» была печатана в типографии Г. Селиванов-
ского равно как и письмо третье той же статьи с
надписью — Самого Г. Надеждина «Этой статьи напечатать
отдельно 20 экземпляров».
Оригинал как 1-го так и 3 письма руки самого Г. На-
деждина.
В наблюдателе печаталась Критика на 1-е письмо, но —
она 29-го числа Г-м Цензором Перевощиковым вся выма-
рана и в журнале помещена не будет.
32. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Во исполнение предписания Вашего Сиятельства от
13-го сего Декабря за № 547-м, отобранное мною объясне-
ние от Содержателя Типографии Г. Селивановского, по ка-
кой причине он выпустил в свет № 15 Телескопа, до полу-
чения из Цензурного Комитета билета, при сем честь имею
представить на благоусмотрение Вашего Сиятельства.
Генерал Майор Цынский
17 декабря 1836 года
*33. ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Н. С. СЕЛИВАНОВСКОГО
1836 года Декабря 16 дня на Словесное требование
Г. Московского Обер Полицмейстера Генерал Майора и Ка-
валера Цинского, в следствие предписания высшего На^
чальства честь имею объяснить, что печатавшийся в Типо-
графии моей Журнал Телескоп № 15, по издавна заведен-
ному порядку для Журналов наблюдаемому был отпущен
мною из Типографии переписчику в листах, до получения
билета, в следствие дозволения Г. Ценсора Болдырева, соб-
ственноручно надписавшего на книжке ему представленной
по отпечатавши «выпустить из Типографии позволяется
или можно» — точных слов не припомню, и сей экземпляр
на другой день представил в Ценсурный Комитет, а вместо
оного получен билет, который при сем представить честь
имею. Коллежский Секретарь
Николай Селивановский. —
90

34. НЕИЗВЕСТНЫЙ - С Т. АКСАКОВУ
М.Г.,
Сергей Тимофеевич!
Всепокорнейше Вас прошу почтить меня уведомлением,
по какому правилу Г. Ценсора выдают записки на выпуск
Журналов до получения билета. Помнится это было по Ва-
шему представлению в Комитете, только не знаю по какому
положению.
С должным почтением честь имею быть
35. СОПРОВОДИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА К ПИСЬМУ С. Т. АКСАКОВА
В дополнение поданного мною по требованию ВАШЕ-
ГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА объяснения, честь имею
представить копию с письма моего, и подлинный ответ
бывшего Г. Ценсора исправляющего должность Председа-
теля Ценсурного Комитета Аксакова, из коего ВАШЕ ПРЕ-
ВОСХОДИТЕЛЬСТВО усмотреть изволили, что порядок
выдачи записок Гг. Ценсорами на периодические издания
издавна был введен, и известен Содержателям Типографии.
36. Д. В. ГОЛИЦЫН - А. X. БЕНКЕНДОРФУ {Черновое, на бланке)
Секретно
Управление Милостивый Государь,
Московского Военного Граф
Генерал Губернатора Александр Христофорович!
По отношению Вашего Сия-
Канцелярия тельства от 7-го сего Декабря за
По Секретной Части № 3824-м, я предписал Москов-
скому Обер Полицмейстеру
привести в исполнение ВЫСО-
Москва ЧАЙШЕЕ ЕГО ИМПЕРАТОР-
19 Декабря 1836 года СКОГО ВЕЛИЧЕСТВА повеле-
№ 554 ние> касательно бывшего Изда-
теля Журнала Телескопа Надеж-
дина, Сочинителя статьи Фило-
Его Сият[ель]ству софических писем Чеодаева, и
Графу содержателя Типографии Сели-
А. X. Бенкендорфу вано)вского.
Г. Обер Полицмейстер при
донесении своем ко мне пред-
91

ставил ныне объяснение содер-
жателя типографии Селиванов-
ского, в коем он дал отзыв, что
выпустил из Типографии № 15
Телескопа по дозволительной
записке на сие Ценсора, а на
другой день получил билет.
Порядок [зач.: сей] такового
выпуска из типографий напеча-
танных статей, тогда как содер-
жатель типографии [зач.: изве-
стно о пропущении таковых
Ценсурою, существует] имеет
документ о пропущении Ценсу-
рою каких-либо сочинений, су-
ществует и во всех других Типо-
графиях, которые не дожидаясь
билета, обыкновенно выдают
иногда напечатанное для скоро-
сти по записке Ценсоров, поче-
му ц сем случае Селивановско-
му, по всей справедливости не
можно поставить в вину, что он
по обыкновению выдал из типо-
графии 15-й № Телескопа; при-
том я иеизлишним считаю при-
совокупить, что Селивановский
известен здесь за человека весь-
ма хорошей нравственности.
Ежели в таковом принятом
содержателями типографий по-
рядке выдачи печатаемых ста-
тей, представляется не исполне-
ние установленных правил, то
не угодно ли будет Вашему Сия-
тельству отнестись к Г. Минист-
ру, о сделании по предмету сему
надлежащего с его стороны об-
щего распоряжения.
С совершенным почтением
и таковою же преданностию
имею честь быть
Вашего Сиятельства
[зач.: покорнейшим слугою]

37. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Штаб Лекарь Тверской части Гульковский донес мне,
что в течение прошедшего Декабря месяца, были им пред-
принимаемы нужные средства к врачеванию Г-на Отстав-
ного Ротмистра Чаадаева и состояние его здоровья нахо-
дится в прежнем положении.
О чем Вашему Сиятельству честь имею донести.
Генерал Майор Цынский
№22
9 Генваря 1837 года
38. НЕБОЛЬСИН - НИКОЛАЮ I (Черновое)
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ
Московского] Гражданского] Губернатора
Тайного Советника Небольсина
Всеподданнейший Рапорт
Во исполнение ВЫСОЧАЙШ[ЕГО] ВАШЕГО ИМПЕ-
РАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕС[ТВА] Повеления объявленного
Генерал Адъютантом Гр[афом] Бенкендорфом Московско-
му] Воен[ному] Генерал Губернатору имею щастие ВАШЕ-
МУ ИМПЕРАТОРСКОМУ] ВЕЛИЧЕСТВУ всеподданней-
ше донести что в течение прошедшего декабря м[еся]ца бы-
ли предприняты нужные средства к врачеванию отставного
ротмистра Чаодаева и состояние здоровья его находится в
прежнем положении
[Подпись нрзб.]
15 Января 1837.

39. А. X. БЕНКЕНДОРФ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Милостивый Государь,
Князь Дмитрий Владимирович!
Изложенное в отношении Вашего Сиятельства от
19 минувшего Декабря, №554, объяснение содержате-
ля типографии Селиваиовского, на счет выпуска им 15
нумера Телескопа, до получения на то билета из Ценсу-
ры, сообщил я, по принадлежности, Г. Министру Народ-
ного Просвещения, который ныне отозвался на сие, что
таковое объяснение нельзя собственно признать закон-
ным, потому, что действия в сем случае Г. Селиваиовско-
го, с согласия Цеисора Болдырева, несообразны с точны-
ми предписаниями устава о Ценсуре; но что он, Тайный
Советник Уваров, полагает, что объяснение это можно оста-
вить без дальнейшего хода, так как дело о Ценсоре Болды-
реве считается конченным. К сему Тайный Советник Ува-
ров присовокупил, что он подтвердил уже Московской Цен-
суре, не уклоняться от узаконенного порядка, и считает
нужным обязать к тому же Московских содержателей типо-
графий.
Соглашаясь и с моей стороны с таковым мне-
нием Г. Министра Народного Просвещения, я имею
честь сообщить о сем Вашему Сиятельству, покор-
нейше прося Вас, Милостивый Государь, сделать завися-
щие от Вас распоряжения к приведению в действие сего
мнения, в отношении к Московским содержателям типо-
графий.
С совершенным почтением и предашюстию имею честь
быть,
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
Граф Бенкендорф
№129
15 Генваря 1837.
Его Сият[ельст]ву Князю Д. В.
Голицыну
94

40. Д. В. ГОЛИЦЫН - Л. М. ЦЫНСКОМУ (Черновое)
Секретно
Г. Московскому] Обер Полицмейстеру
Предписываю В[ашему] Превосходительству] согласно
требованию Г. Генер[ал] Адъютанта Графа Бенкендорфа,
изъясненному в отношении его ко мне за № 129, при сем в
оригинале прилагаемом, обязать подписками содержателей
Московских] Типографий, чтобы они не уклонялись в пе-
чатании сочинений и в выдаче оных из типографий от уза-
коненного порядка и по исполнении того возвратить помя-
нутое отношение ко мне.
МВГГ
СПб,
16 Генваря 1837
№3
41. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Отставной Штаб-Ротмистр Чаадаев, коему подаются
медикополицейские пособия от расстройства ума, просил
чрез Частного Пристава дозволить ему явшъся ко мне с
объяснением по некоторому делу. Согласясь на сие, он по
прибытии ко мне объявил и письменно и словесно в крат-
че, что Коллежская Секретарша Панова во время свиде-
тельствования ее Губернским Правлением в умственных
способностях рассказывала в присутствии, что она респуб-
ликанка, что во время войны в 1831 году она молилась за
Поляков и тому подобные вздоры говорила; почему Г.Чаа-
даев и опасается, дабы по прежним его с нею связям, пра-
вительство не заключило, что он причиною внушения ей
подобного образа мыслей, так как Философические письма
припечатанные в Телескопе, написаны к ней. После чего
просил позволить ему 6 сем обстоятельстве написать ко
мне письмо с подробным объяснением, каковое на другой
день и представил мне.
А как по справке сделанной мною оказалось, что Г, Па-
нова по просьбе мужа своего действительно была свиде-
тельствована Губернским Правлением в умственных спо-
собностях и в самом акте составленном таковому свиде-
95

тельству истребованному мною чрез Г. Московского Граж*
данского Губернатора, объяснены все ее выражения на ос-
новании коих признана она умалишенною, и отправлена на
излечение в заведение Г. Саблера, то доводя о сем до сведе-
ния Вашего Сиятельства, я имею честь представить при
сем помянутую записку и письмо ко мне Г. Чаадаева, равно
и копию с акта составленного в Губернском Правлении о
Г-же Пановой.
Генерал Майор Цынский
18 Генваря 1837 года.
42. Д. В. ГОЛИЦЫН - А. X. БЕНКЕНДОРФУ (Черновое)
Секретно
Милостивый Государь, Граф
Александр Христофорович! л
Отставной Штаб-Ротмистр Чаадаев, коему подаются
медикополицейские пособия от расстройства ума, просил
чрез Частного Пристава у Московского] Обер Полиц-
мейстера дозволения явиться к нему, для объяснения по
некоторому делу. — По даче на сие дозволения, Чаада-
ев объявил Обер Полицмейстеру словесно и письмен-
но вкратце, что Коллежская Секретарша Панова во время
свидетельствования ее Губернским Правлением в умствен-
ных способностях, рассказывала в присутствии, что она ре-
спубликанка и что во время войны в 1831 году она моли-
лась за Поляков и тому подобные вздоры говорила; а пото-
му он, Чаадаев, опасается, чтобы по прежним его с Пано-
вой) связям правительство не заключило, что он причиною
внушения ей подобного образа мыслей, так как Философи-
ческие письма, припечатанные в Телескопе, были писаны к
ней.
После сего Чаадаев просил у Об[ер] Полиц[мейстера]
позволения написать к нему о сем обстоятельстве письмо с
подробным объяснением, каковое на другой день и пред-
ставил.
По справке, сделанной Г. Обер Полицмейстером, оказа-
лось, что Г-жа Панова, по просьбе мужа своего, действи-
тельно была свидетельствована Губернским Правлением в
умственных способностях, и в самом акте, составленном
таковому свидетельству, объяснены все ее выражения, на
96

основании коих признана она умалишенною, и отправлена
на излечение в заведение Г. Саблера.
Получив от Г. Обер Полицмейстера о сем донесение с
запискою и письмом к нему Чаадаева и с копиею с акта, со-
ставленного в Губернском Правлении, о Г-же Пановой, я
имею честь бумаги сии препроводить при-сем на усмотре-
ние Вашего Сия[тельст]ва, с таким присовокуплением: что
по заботливости Чаадаева — объяснить начальству о преж-
нем знакомстве его с Г-сю Пановою, нельзя не приметить,
что он опасается подпасть под подозрение в одномыслии с
тою женщиною, слова которой, объявленные ею в сумасше-
ствии, смутили его и заставили дать помянутое объясне-
ние.
СПБург
23 Генваря 1837
№6.
43. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Во исполнение предписания Вашего Сиятельства
за №541 честь имею донести, что чиновник 7-го клас-
са Николай Иванов Надеждии, коему согласно отношению
к Вашему Сиятельству Г. Генерал Адъютанта Графа Бен-
кендорфа в списке мне сообщенному, дозволено было ос-
таться на некоторое время в Москве для устройства дел сво-
их, — 3-го числа сего Февраля в 4 часа пополудни выехал
для следования согласно ВЫСОЧАЙШЕЙ воле в Устьсы-
сольск. —
Генерал Майор Цынский
№88
5 Февраля 1837 года
» 4 «Вопросы литературы», выпуск II *?

44. ОТ ИМЕНИ Д. а ГОЛИЦЫНА - А. X. БЕНКЕНДОРФУ (Черновое)
Секретно
М[илостивый] Г[осударь],
Граф Александр Христофорович
Во исполнение сообщенного В[ашим] Сиятельством
Московскому] Воен[ному] Ген[ерал] Губ[ернатор]у в отно-
шении от 7 Декабря за № 3834 ВЫСОЧАЙШЕГО повеле-
ния, бывший издатель Журнала Телескопа Надеждин из
Москвы для следования по назначению в Усть Сысольск
выехал, о чем [зач.: я], за отсутствием Князя Дм[итрия}
Влад[имировича] я имею честь довести до сведения Вашего
Си[ятельст]ва, присовокупляя при том, что вместе с сим
сообщено мною и Вологодскому Губернатору об учинении
со стороны его касательно Надеждина согласно Высочай-
шей воле надлежащего распоряжения.
С отменным почтением и совершен[нейшею] пре-
дан[ностию]
им[ею] че[сть] бы[ть]
Ми[лостивый] Го[сударь]
[Подпись нрзб.]
45. ВОЛОГОДСКОМУ ГРАЖДАНСКОМУ ГУБЕРНАТОРУ -
ОТ ИМЕНИ Д. В. ГОЛИЦЫНА (Черновое)
Секретно
Г. Вологодскому Гражданскому] Губернатору
Генерал Адъютант Граф Бенкендорф сообщил Москов-
скому] Воен[ному] Генерал Губернатору ВЫСОЧАЙШЕЕ
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО] ВЩИЧЕСТВА] повеление о
высылке бывшего издателя журнала Телескоп [чиновника]
7 класса Николая Иванова Надеждина за помещение в
оном Журнале непозволительной статьи, на жительство в
Усть-сысольск под присмотр полиции, а как 3 числа теку-
щего Февраля Г. Надеждин выехал из Москвы для следова-
ния по назначению, то я, за отсутствием [зач.: Г. В. Г. Губ.]
Кн[язя] Дм[итрия] Владимировича] имею честь уведомить
о сем Вас, М[илостивый] Г[осударь], для зависящего с ва-
шей стороны распоряжения к исполнению ВЫСОЧАЙ-
ШЕЙ Воли об учреждении над Надеждиным полицейского
надзора. —
9 Февраля 1837
№91
98

46. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Представляя при сем переданное мне при подписании
Вашего Сиятельства от 16 минувшего Генваря за № 3, оре-
гинальное {sic!] отношение Г. Генерал Адъютапта Графа
Бенкендорфа за № 129, честь имею донести, что содержате-
ли Московских Типографий в том, чтобы ие уклонялись в
печатании сочинений и выдаче оных из типографий, от
узаконенного порядка, подписками обязаны.
Генерал Майор Цынский
№102
10 Февраля 1837 года
47. ВОЛОГОДСКИЙ ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОР - МОСКОВСКОМУ
ГРАЖДАНСКОМУ ГУБЕРНАТОРУ {На бланке)
м.в.д.
Исправляющего
должность
Вологодского
Гражданского Губернатора
КАНЦЕЛЯРИЯ
22 Февраля 1837.
№ 1628.
Отве^ па № 91-й
О бывшем Издателе
Журнала Телескоп —
Надеждиие
Господину Московскому
Гражданскому Губернатору
На отиошепие Вашего
Превосходительства от 9-го
сего м[еся]ца в следствие
ВЫСОЧАЙШЕЙ воли,
бывший издатель журнала
Телескоп Г. Надеждин до
получения еще означенно-
го отношения прибыл в Во-
логду и тогда же сделано
распоряжение об учрежде-
нии над ним в городе Усть-
сысольске Полицейского
надзора
Вице-Губериатор
[подпись ирзб.]
4*
99

48. ПОЛКОВНИК БАРАННИКОВ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Генерал-адъютант Граф Бенкендорф в октябре месяце
прошлого года сообщил Вашему Сиятельству ВЫСОЧАЙ-
ШЕЕ повеление о сочинителе Философических писем
Г. Чеодаеве «Дабы Ежемесячно доносить Государю Импе-
ратору о Состоянии его здоровья».
Для составления таковых донесений, Ваше Сиятельство
с своей стороны предписали Московскому Обер Полиц-
мейстеру Ежемесячно доносить о здоровьи Г. Чеодаева.
В следствие чего, Г. Обер полицмейстер в Генваре
м[еся]це доставил рапорт о состоянии здоровья Чеодаева за
декабрь м[еся]ц; по каковому рапорту в отсутствие Вашего
Сиятельства, Г. Московский Гражданский Губернатор до-
нес Его Величеству. Но с того времени более рапортов о
здоровьи Чеодаева от Г. Обер полицмейстера не доставля-
лось, почему и от Вашего Сиятельства не доносится о сем
Государю.
Обстоятельство сие я имею честь на благоусмотрение
Вашего Сиятельства представить и испрашиваю приказа-
ние: должно ли продолжить делать донесение ЕГО ВЕЛИ-
ЧЕСТВУ о состоянии здоровья Г. Чеодаева?
Полковник Баранников
5 Апреля 1837
49. МОСКОВСКОМУ ОБЕР-ПОЛИЦМЕЙСТЕРУ (Черновое)
Секретно
[Зач.: Г. Московскому Обер Полицмейстеру]
Милостивый Государь Лев Михайлович
Во исполнение Высочайшего Повеления объявленного
Г. Московскому} В{оенному] Г[еиерал] Губернатору] Гене-
рал Адъютантом Бенкендорфом Князь ДмГитрий] Влади-
мирович просил Ваше Превосходительство] от 25 Октября
прошлого года за № 25 представлять ежемесячно сведение
о состоянии здоровья сочинителя Философических писем
Г.Чеодаева для Всеподданнейшего донесения Государю
Императору.
В следствие чего Ваше Пр[евосходительст]во в Генваре
м[еся]це сего года донесли Его Сия[тельст]ву о состоянии
здоровья Чеодаева за декабрь м[еся]ц, по с того времени бо-
лее таковых сведений представлено не было.
Для точного исполнения по сему предмету Выс[очайше-
оо

го] Повеления Его Сия[тельст]во изволили поручить мне
всепокорнейше просить Вас, М[илостивый] Г[осударь], о
доставлении означенных сведений о здоровье Г.Чеодаева
для донесений Его Императорскому] Величеству.
С отменны[м] почтением и совершенною] преданно-
сти[ю]
и[мею] че[сть] быть
Ваш[его] Превосходительства]
50. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Штаб Лекарь Тверской части Гульковский донес мне,
что в течении прошедшего Марта месяца были им прини-
маемы нужные средства к врачеванию Г. Отставного Рот-
мистра Чаадаева и состояние его здоровья находится в
прежнем положении.
О чем Вашему Сиятельству честь имею донести.
Генерал Майор Цынский
№ 225.
[1] Апреля 1837 года
51. Д. В. ГОЛИЦЫН - НИКОЛАЮ I {Черновое)
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ
Московского Военного Генерал-Губернатора
Генерала от Кавалерии Князя Голицына
РАПОРТ
6 Апреля 1837
Во исполнение ВЫСОЧАЙШЕГО ВАШЕГО ИМПЕ-
РАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА повеления, объявленно-
101

го мне Генерал-адъютантом Графом Бенкендорфом, Ва-
шему Императорскому Величеству Всеподданнейше до-
ношу, что к врачеванию отставного ротмистра Чаодае-
ва употребляются предписанные средства: каждодневно
его посещает доктор, и продолжается распоряжение
дабы Чаодаев не подвергал себя влиянию сырого и хо-
лодного воздуха. [Зач.: Последствия этих мер врачева-
ния его оказывают время от времени ощутительную
пользу.]
Ныне Г. Чаодаев уже не находится в таком расположе-
нии духа как был при сочинении известных Вашему
Императорскому] В[еличеству] Философических писем, он
вполне восчувствовал и заблуждение свое, которое его за-
влекло к изложению ложных понятий, чрез кои подвергнут
он справедливому гневу Вашего Величества и общему по-
рицанию.
52. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Штаб Лекарь Тверской части Гульковский донес мне,
что в течение прошедшего Апреля месяца были им прини-
маемы нужные средства к врачеванию Г. Отставного Рот-
мистра Чаадаева, но состояние его здоровья находится в
прежнем положении.
О чем Вашему Сиятельству честь имею донести.
Генерал Майор Цынский
№266
2 Майя 1837 года
102

53. Д. В. ГОЛИЦЫН - НИКОЛАЮ I {Черновое)
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ
Московского Военного Генерал Губернатора
Генерала от Кавалерии Князя Голицына
РАПОРТ
Во исполнение ВЫСОЧАЙШЕГО ВАШЕГО ИМПЕРА-
ТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА повеления, объявленного мне
Генерал-Адъютантом Графом Бенкендорфом, ВАШЕМУ
ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ всеподданнейше до-
ношу, что к врачеванию отставного Ротмистра Чаодаева в
течение прошедшего месяца продолжались те же предпи-
санные средства [Зач.: Состояние здоровья его совершенно
восстановляется, и чистосердечное раскаяние о бывших
ложных идеях своих обновило ныне в нем понятия, соот-
ветствующие здравомыслящему человеку.] [ Поверх зачерк-
нутого написано и снова зачеркнуто: Г. Чаадаев уже не на-
ходится в таком расположении духа, как был при сочине-
нии Философских писем; он вполне чувствует свое заблуж-
дение и ныне заговорили [?] в нем понятия здравомысля-
щего человека], какие были употребляемы, [два слова нрзб.]
Г, Чаодаев не находится {зач.: ныне] уже в паком расположе-
нии духа, как был при сочинении Философ [зач.: ических]
ских писем. Равно и нравственное состояние здоровья его
ныне не то какое было прежде, ныне он вполне чувствует
свое заблуждение.
«8» Майя 1837 года
Москва
54. ПОЛКОВНИК МИЛЛЕР - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Его Сиятельству,
Московскому Военному Генерал Губернатору,
Господину Генералу от Кавалерии и Кавалеру
Князю Дмитрию Владимировичу Голицыну
За отсутствием Обер Полицмейстера,
Полицмейстера Полковника Миллера
РАПОРТ
Штаб Лекарь Тверской части Гульковский донес мне,
что в течение прошедшего Майя месяца были им принима-
емы нужные средства к врачеванию Г. Отставного Ротмист-
103

pa Чаадаева, но состояние его здоровья находится в преж-
нем положении.
О чем Вашему Сиятельству честь имею донести.
Полицмейстер Миллер
№363
3 Июня 1837 года
55. Д. В. ГОЛИЦЫН - НИКОЛАЮ I (Черновое)
ЕГО ИМЩЕРАТОРСКОМУ] ВЩИЧЕСТВУ]
Московского] В[оенного] Г[енерал] Губернатора]
Геиера[ла] от Кав[алерии] Киязя Гол[ицына]
РАПОРТ
7[?] Июня 1837
Во исполнение ВЫСОЧАЙ[ШЕГО] В[АШЕГО]
ИМ[ПЕРАТОРСКОГО] ВЕЛЩЧЕСТВА] повеления, объяв-
ленного мне Генерал-Адъютантом Гр[афом] Бенкендор-
фом, Вашему Императорскому] Вел[ичеству] всеподдан-
нейше доношу, что к [зач.: окончательному] врачеванию от-
[ставного] рот[мистра] Чаадаева употребляются [зач.: долж-
ные] предписанные средства; состояние здоровья его совер-
шенно поправилось и он, вполне чувствуя свои заблужде-
ния чистосердечно признает ложными те понятия, которые
он излагал в Философических письмах своих, писанных в
расстроенном положении духа. —
56. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Штаб Лекарь Тверской части Гульковский донес мне,
что в течение прошедшего Июня месяца были им прини-
104

маемы нужные средства к врачеванию Г. Отставного Рот-
мистра Чаадаева, но состояние его здоровья находится в
прежнем положении.
О чем Вашему Сиятельству имею честь донести. —
Генерал Майор Цынский
№428
5 Июля 1837 г.
57. А X. БЕНКЕНДОРФ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Милостивый Государь
Князь Дмитрий Владимирович!
ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР, усматривая из всеподдан-
нейшего рапорта Вашего Сиятельства от 9-го сего Июля,
что состояние здоровья отставного Ротмистра Чаадаева со-
вершенно поправилось, и что он чистосердечно признает
ложными те понятия, которые он излагал в Философиче-
ских письмах своих, писанных в расстроенном положении
духа, — ВЫСОЧАЙШЕ повелеть соизволил, дабы Ваше
Сиятельство по приезде ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА в Москву, все-
подданнейше представили о прекращении над Чаадаевым
лечения.
О таковой ВЫСОЧАЙШЕЙ воле сообщая Вашему Сия-
тельству к исполнению, честь имею быть с совершенным
почтением и преданностию
Вашего Сиятельства,
покорнейший слуга
Граф Бенкендорф
С. Петербург.
№ 2215.
26 Июля 1837 г.
Его Сия[тельст]ву Князю Д. В.
Голицыну.

62. А. X. БЕНКЕНДОРФ - Д. В. ГОЛИЦЫНУ
Милостивый Государь,
Князь Дмитрий Владимирович!
ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР, на всеподданнейшую до-
кладную записку Вашего Сиятельства от 29-го минувшего
Октября, ВЫСОЧАЙШЕ повелеть изволил: Отставного
Ротмистра Чаодаева освободить от учрежденного за ним
медицинского надзора под условием не сметь ничего пи-
сать. —
Сообщая Вам, Милостивый Государь, сию ВЫСОЧАЙ-
ШУЮ волю, к исполнению, имею честь быть с совершен-
ным почтением и преданиостию,
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
Граф Бенкендорф
Москва.
№ 3169.
5 Ноября 1837
Его Сия[тельст]ву Князю Д. В.
Голицыну.
63. Д. В. ГОЛИЦЫН - Л. М. ЦЫИСКОМУ (Черновое)
Г. Московскому] Обер Полицмейстеру
№655
7 Ноября 1837.
Генерал Адъютант Граф Бенкендорф в отношении от
5-го сего Ноября за № 3169 уведомил меня, что Государь
Император вследствие Всеподданнейшего представления
моего Высочайше повелеть соизволил От[ставного] Ротми-
стра] Чаодаева освободить от учрежденного за ним меди-
цинского надзора под условием, дабы он не смел ничего
писать.
К исполнению таковой Высоч[айшей] воли я поручаю
В[аше]му Пр[евосходительст]ву сделать надлежащее распо-
ряжение и приказать объявить о нем Г. Чаодаеву, отобрать
от него касательно воспрещения ему писать подписку, ко-
торую и представить ко мне.
108

64. Д. В. ГОЛИЦЫН - НИКОЛАЮ I (Черновое)
По Высочайшему Ваше[го] Щмператорского] Величест-
ва повелению, объявленному мне Генерал-Адъютантом
Гр[афом] Бенкендорфом [зач.: сделано было распоряжение
о] сочинителю Философских писем, помещенных в № 15
журнала Телескоп, отставному ротмистру Чаодаеву были
преподаваемы всевозможные средства врачевания к восста-
новлению его здоровья*.
[Зач.: Из ежемесячных донесений] В июле м[еся]це сего
года Г[енерал] А[дъютант] Гр[аф] Бенкендорф сообщил мне,
что Ваше Императорское] Величество [зач.: соизволили]
усмотрев из ежемесячных донесений моих, что здоровье
[зач.: Г.] Чаодаева совершенно поправилось, и что он чисто-
сердечно признает ложными те понятия, которые он изло-
жил в Философских письмах своих, писанных в расстроен-
ном положении духа, ВЫСОЧАЙШЕ повелеть соизволили,
дабы я по приезде Вашего Величества в Москву всеподдан-
нейше представил о прекращении над Чаодаевым лечения.
Во исполнение сего я имею счастие всеподданнейше до-
нести о сем Вашему Императорскому] Величеству, присо-
вокупляя при том, что продолжаемое ныне наблюдение о
здоровье Чаодаева подтверждает прежнее мое донесение об
его исправлении.
* Кок-то: Ежедневно посещал его доктор и приняты были меры дабы
он не подвергал себя влиянию сырого и холодного воздуха.
65. Л. М. ЦЫНСКИЙ - Д. 13. ГОЛИЦЫНУ
Секретно
Его Сиятельству
Господину Московскому Военному Генерал Губернатору,
Генералу от Кавалерии и Кавалеру Князю Дмитрию
Владимировичу Голицыну
Московского Обер Полицмейстера
Генерал Майора Цынского
РАПОРТ
Во исполнение ВЫСОЧАЙШЕЙ ГОСУДАРЯ ИМПЕ-
РАТОРА воли изъясненной в предписании Вашего Сия-
109

тельства от 7-го сего Ноября за № 655-м, отставной Рот-
мистр Чаадаев, от учрежденного за ним медицинского над-
зора освобожден, и в том чтобы он не смел ни чего писать,
обязан подпискою.
О чем Вашему Сиятельству с представлением подписки,
честь имею донести.
Генерал Майор Цынский
№ 636.
16 Ноября 1837 года
66. ПОДПИСКА П. Я. ЧААДАЕВА
1837-го Года Ноября 11-го дня Я нижеподписавшийся дал
сию подписку Господину Полицмейстеру Полковнику и
Кавалеру Верещагину в том что Содержание Предписания
Господина Московского Военного Генерал Губернатора об
освобождении меня от медицинского надзора мне объявле-
но и я на будущее время писать ничего не буду. — Отстав-
ной Гвардии Ротмистр Петр Яковлев Чаадаев
Публикация Л. САПОВОЙ, В. САПОВ А

История литературы
Виталий СВИНЦОВ
ДОСТОЕВСКИЙ И СТАВРОГИНСКИЙ ГРЕХ
Я не стану тебя уверять, будто я чистый.
Помимо всего прочего
важно выяснить, существует ли чистота?
Верней, — нужна ли она?
Верней, — возможна ли?
Николас Гильен
(Перевод П. 1>ушко.)
Многие по названию статьи поймут, о чем она. Ниже-
следующие вводные замечания — для непосвященных.
Под ставрогинским грехом имеется в виду поступок
Николая Ставрогина — одного из главных действующих
лиц романа «Бесы». В конце второй части романа тот при-
знавался (говоря языком современной уголовной хроники)
в развратных действиях по отношению к несовершеннолет-
ней. «Бесы» печатались в начале 70-х годов в журнале «Рус-
ский вестник». Глава «У Тихона», содержавшая исповедь
Ставрогина, была уже набрана, но редактор «Русского вест-
ника» М. Катков отказался ее печатать. Попытки Достоев-
ского отстоять главу остались безрезультатными. Таким
было начало этой длинной и непростой истории.
Слух о том, что ставрогинский сюжет для Достоевского
биографичен, возник еще при его жизни. Одним из перво-
источников слуха стал И.Тургенев. Он рассказывал, что
Достоевский сам признался ему в растлении девочки. Об-
растая подробностями, слух какое-то время существовал в
виде окололитературного фольклора, не выходившего за
in

пределы узкого круга. Его первый прорыв в печать относит-
ся, видимо, к 1908 году. Несколько петербургских периоди-
ческих изданий («Петербургская газета», «Русское слово»,
«Русь»), обсудив попавший в поле их зрения сенсационный
материал, расценили его как сплетню. Казалось, что слух о
ставрогинском грехе Достоевского будет навсегда забыт.
Однако в 1913 году эта история получила продолжение.
В октябрьском номере журнала «Современный мир» было
опубликовано письмо Н. Страхова к Л. Толстому, написан-
ное еще в ноябре 1883 года. Здесь ставрогинский грех вновь
приписывался Достоевскому со ссылкой на другой источ-
ник. Речь шла об аналогичном признании Достоевского
профессору Дерптского университета П. Висковатову, кото-
рый якобы и рассказал все это Страхову.
С этого времени ставрогинский сюжет прочно прикле-
ился к биографии Достоевского. Он более или менее по-
дробно обсуждался исследователями его жизни и творчест-
ва, сопровождал в виде комментариев публикации его ро-
манов, писем и т. д. Многие из тех, кто писал об этом (од-
нако не все), оценивали слух о признаниях Достоевского в
ставрогинском грехе как вымысел. Письмо Страхова иног-
да характеризовалось как «предательское». Страхов был свя-
зан с Достоевским не только журнальным сотрудничест-
вом, но и долголетней дружбой, а в вышедшей примерно
тогда же книге высоко оценивал его творчество1.
Среди публикаций последних десятилетий, в той или
иной степени затрагивающих ставрогинский сюжет, выде-
ляются работы Б. Бурсова, В. Захарова, И. Волгина2. При
этом Б. Бурсов и И. Волгин подвергают критическому ана-
лизу главным образом «страховскую линию», В. Захаров —
«тургеневскую». Два обстоятельства, как мне кажется, ха-
рактерны для этих интересных работ. Во-первых, в них за-
малчиваются, игнорируются те мнения, в которых расска-
зы о ставрогинском грехе Достоевского не осуждаются как
безоговорочно ложные. Во-вторых, названные авторы часто
прибегают к известному приему argumentum ad hominem,
стремясь во что бы то пи стало скомпрометировать тех, кто
был «задействован» в циркуляции слухов. С Тургеневым
(как с литературным маршалом), конечно же, пришлось
1 «Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоев*
ского», СПб., 1S33.
2 Б. Б у р с о в, Личность Достоевского. Роман-исследован не, Л.,
Х974; В. Н. 3 а х а р о в, Проблемы изучения Достоевского. Учебное по-
собие по спецкурсу, Петрозаводск, 1978; Игорь Волгин, Последний
год Достоевского. Исторические записки, М, 1986.
112

считаться; кажется, никто ни разу не назвал Ивана Сергее-
вича клеветником. Зато со Страховым можно было не цере-
мониться. Обвинение в том, что он оклеветал Достоевско-
го, — не самое тяжелое среди других.
Свою задачу я вижу не в том, чтобы возродить слух о
ставрогинском грехе Достоевского. И даже не в том, чтобы
защитить тех, кто был связан с его появлением и распрост-
ранением. (Хотя этическая правомерность такой защиты
вряд ли оспорима: доброе имя Достоевского не может це-
ниться априорно выше, чем доброе имя Страхова, Тургене-
ва или еще кого-то.) Суть в другом. Ставрогинский сюжет
не случайно занял заметное место в творчестве Достоевско-
го, а затем и в бескрайнем море литературы о нем. Никак не
могут от него избавиться и современные защитники репу-
тации Достоевского. Парадоксальность ситуации состоит в
том, что сегодняшний читатель в большинстве своем ниче-
го об этом не знает и никогда не узнал бы, не будь этих за-
щитительных напоминаний. Я думаю, что в стремлении
защитить Достоевского от Страхова, Тургенева и других
«клеветников» много иллюзорного. Ставрогинский сюжет,
видимо, магически притягивает сам по себе. Интуитивно
угадывается, что, может быть, где-то здесь и таится одна из
загадок той особенности Достоевского, которую Н. Бердяев
определил как трагический гуманизм.
Конечно, для понимания Достоевского вовсе не обяза-
тельно проецировать ставрогинский грех — хотя бы гипоте-
тически — на его биографию. Однако я считаю, что сово-
купность фактов и обстоятельств, сгруппировавшихся вок-
руг этого литературного и окололитературного «дела Досто-
евского», допускает достаточно интересные интерпрета-
ции — пусть даже иные из них и покажутся кому-то кощун-
ственными.
ПРЕЖДЕ ВСЕГО: БЫЛА ЛИ СПЛЕТНЯ?
Думаю, что никакой сплетни, никакой легенды не было.
Не было никакого вымысла.
Невозможно поверить, что так много действующих
лиц— и среди них большинство с репутацией людей как
минимум добропорядочных— оказались причастными к
злонамеренному распространению лжи. Эти люди принад-
лежали к разным социальным группам и жили в разное
время. Из-за разделявшего их пространственно-временно-
го барьера они (во всяком случае, многие из них) не знали
друг друга. И, придерживаясь «концепции сплетни», следо-
ш

вало бы, вероятно, объединить всех этих людей в странный
союз заговорщиков с тщательно продуманным распределе-
нием информационных ролей. Одни должны были объ-
явить себя непосредственными свидетелями самопризна-
ний Достоевского. Другие взяли на себя роль распростра-
нителей слухов. Третьи — пассивно, однако с доверием вос-
принимали рассказы о ставрогинском грехе писателя, что-
бы затем, спустя десятки лет, своими записями, мемуара-
ми или устными свидетельствами способствовать возоб-
новлению слухов. И.Тургенев, Н.Страхов, П.Висковатов,
Д. Григорович, Л. Толстой, А. Кони, Ю. Тынянов, Л. Гинз-
бург — к этому можно было бы добавить с десяток имен го-
раздо менее известных... Как будет показано ниже, хроноло-
гические рамки «заговора» могут быть растянуты едва ли не
до наших дней.
Не многовато ли для сплетни?
Не скрою, именно обилие лиц, причастных активно или
пассивно (однако без попыток опровергнуть) к циркуляции
слуха о ставрогинском грехе Достоевского, вызвало у меня
первые сомнения в «концепции сплетни». Эти сомнения
усилились, когда я присмотрелся к аргументации, на кото-
рой она базируется. Начну со «страховской линии» — в том
виде, как она представлена в работе «Последний год Досто-
евского». Как уже сказано, в мою задачу не входит реабили-
тация «клеветников», но я буду рад, если попутно удастся,
хотя бы отчасти, защитить репутацию Николая Николае-
вича Страхова3.
«Страховская линия». Итак, в изложении И. Волгина все
выглядит примерно так. Находясь в дружеских отношениях
одновременно с Достоевским и Толстым, Страхов под вли-^
янием зависти и злобы оклеветал одного из своих великих
друзей в глазах второго. Он и раньше завидовал Достоев-
скому, но не решался на подобный поступок, опасаясь оста-
вить «документ», который мог скомпрометировать его в
случае личного знакомства писателей (которое, как извест-
но, так и не состоялось).
По словам И. Волгина, Толстой «не принял услужливо
предложенную ему (Страховым,— В. С.) версию»4. По-
звольте, как это «не принял»? Сразу же по получении пись-
3 Уместно вспомнить, что Страхов — незаурядный литературовед и
философ XIX века, оставивший заметный след в истории отечественной
культуры. См. о нем: Н. О. Л о с с к и й, История русской философии, М,
1991; В. В. 3 е н ь к о в с к и й, История русской философии, Л., 1991;
«Философы России XIX—XX столетий», M.t 1993.
4 Игорь Волгин, Последний год Достоевского, с. 181.
114

ма (5 декабря 1883 года) Толстой писал Страхову: «Письмо
ваше очень грустно подействовало на меня, разочаровало
меня. Но я вас вполне понимаю и, к сожалению, почти верю
вам»5. Никакими герменевтическими усилиями невозмож-
но сблизить смысл оборотов «вполне понимаю... почти ве-
рю» и «не принял». Пожалуй, наоборот — принял или, на
худой конец, почти принял!
После этого невольно обращаешь внимание на следую-
щий удивительный факт: исследователи «страховской ли-
нии» как бы забывают, что ее начальным пунктом мог
быть, и скорее всего был, Висковатов. Не себя самого, а его
Страхов называет непосредственным свидетелем само-
признапия Достоевского. Но если так оно и было, то обви-
нение в клевете по отношению к Страхову лишается смыс-
ла. Оно должно быть переадресовано Висковатову — разу-
меется, если последний выдумал факт самопризнания До-
стоевского.
Как же обстоит дело с Висковатовым, этим существен-
ным элементом всей «страховской линии»? Л. Гроссман,
один из первых (и, как я полагаю, до сих пор лучших) био-
графов Достоевского, ие исключал аутентичности слов про-
фессора Висковатова6. Во избежание недоразумений уточ-
ним: по мнению Гроссмана, Висковатов действительно мог
рассказывать Страхову о самопризнании Достоевского в
ставрогинском грехе (из чего, однако, не следуетг что этот
грех действительно имел место). Мнение Гроссмана очень
важно ие только потому, что он хорошо знал жизнь Досто-
евского. Тут дело еще и в том, что он обсуждал эту историю
с Анной Григорьевной Достоевской в 1914 году, сопостав-
ляя по горячим следам все аргументы и контраргумен-
ты. Тот факт, что рассказ и даже неоднократные рассказы
Висковатова могли иметь место, ие оспаривается и некото-
рыми современными достоевсковедами. Так, комментато-
ры переписки Достоевского полагают, что именно этим об-
стоятельством объясняются определенные нюансы отно-
шения писателя к Висковатову7. Любопытно, что и Б. Бур-
сов в одной из статей высказал мнение, согласно которому
у Страхова, «конечно, не было намерений сознательно окле-
ветать Достоевского»8. Это не помешало ему спустя некото-
5 Л. Н.Толстой, Собр. соч. в 22-х томах, т. XIX-XX, М., 1984,
с. 25. Подчеркнуто мною. — В. С
6 См.: Леонид Гроссман, Путь Достоевского, Л., 1924, с. 222.
7 См. примечания С Белова и В. Туи и маиова к книге: «Ф. М. Достоев-
ский. А. Г.Достоевская. Переписка», Л., 1976, с. 461—462.
8 Б. И. Б у р с о в, У свежей могилы Достоевского (Переписка
115

рое время назвать письмо Страхова «клеветнической вы-
ходкой»9.
Охватывая и оценивая линию Висковатов — Страхов —
Толстой, примем во внимание и такое вот житейское сооб-
ражение: в 1883 году Висковатову было всего сорок лет,и он
был достаточно известен в литературных кругах. Письмо
Страхова, как полагает И. Волгин, после смерти Достоев-
ского перестало быть опасным для автора «документом».
Если это верно по отношению к умершему Достоевскому,
то нужно признать, что оно продолжало оставаться «доку-
ментом» по отношению к здравствующему Висковатову:
при желании или при случае Толстой вполне мог проверить
аутентичность его рассказа. Ссылаться на свидетельство
Висковатова при «живом источнике» можно было только в
том случае, если рассказ Висковатова Страхову действи-
тельно имел место.
Наконец, констатируем и тот бесспорный факт, что
письмо Страхова к Толстому было сугубо личным, ни в ко-
ем случае не рассчитанным на огласку. Ни Толстой, ни сам
Страхов никогда и никому не говорили о письме ни слова.
Публикация письма состоялась абсолютно независимо от
воли автора и адресата — через три года после смерти Тол-
стого (!), спустя семнадцать лет (!!) после смерти Страхова
и тридцать лет (!!!) после того, как оно было написано.
И. Волгин пишет, что в судьбе Достоевского Страхов сыг-
рал роль «запоздалого Сальери». Если это так, то Страхов
запоздал не только по отношению к жизни Достоевского,
но и — своей собственной. Для него письмо было и навсегда
осталось фактом личной переписки с Толстым, никак не
более.
Показательно, что и Толстой (якобы «не принявший»
суждения Страхова) никак пе изменился в своем отноше-
нии к автору «клеветнического» письма. До конца своих
дней Страхов оставался одним из самых близких Толстому
людей. Великий писатель не только доверялся его суждени-
ям о своих новых работах, но и — что в данном контексте
крайне важно — не стеснялся посвящать в свои, мягко гово-
ря непростые, отношения с Софьей Андреевной (см., на-
пример, письмо от 14 февраля 1895 года). Судите сами, до-
веряют ли клеветникам семейные тайны?
Прислушаемся теперь к мнению тех, кто не только не
Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым). — «Ученые записки Ленинградского
государственного педагогического института им. А. И. Герцена», т. 320,
1969, с. 257.
9 Б. Б у р с о в, Личность Достоевского, с. 25.
116

осудил поступка Страхова, но оставил прямые или косвен-
ные свидетельства противоположного характера. Речь об
исследователях, авторитет которых несомненен. Сошлюсь
еще раз на Гроссмана. Именно он в письме Толстому уви-
дел разгадку, как бы расшифровку тех «многозначительных
намеков», которые при внимательном чтении можно было
обнаружить в упоминавшейся книге Страхова о Достоев-
ском10. Тем самым Гроссман показывает, что бытовавшие
оценки этой книги как якобы безоговорочной апологетики
Достоевского— ошибочны. Ошибочна поэтому и оценка
письма Страхова как «предательского поступка». Страхов и
ранее характеризовал Достоевского неоднозначно. Письмо
стало лишь завершением (подчеркну еще раз: в сугубо лич-
ной переписке) этих противоречивых размышлений о пи-
сателе.
Подтверждение противоречивого отношения Страхова к
Достоевскому можно найти в его переписке с В. Розановым.
Отдельные фрагменты этой переписки более чем красноре-
чивы. В письмах Страхова много достаточно суровых ха-
рактеристик Достоевского, таких, например, как следую-
щая: «Он бередил в других всякие раны, которыми сам
очень страдал, и все доказывал, что это и есть настоящая
жизнь»1 *. Одно из писем, где говорилось о «мучениях» До-
стоевского и «об отсутствии в нем веры», Розанов проком-
ментировал так: «Ужасное наблюдение Страхова, который,
конечно, лучше всех нас, теперешних, — лично не знавших
Достоевского, знал его: знал в ежедневном общении по
журнальной работе, да и в уединенных кой-когда беседах, в
своем роде «за перегородкой» и «в трактирчике»12. Много-
значительное совпадение дат: книгу «Литературные изгнан-
ники», где содержатся вышеприведенные высказывания,
Розанов закончил к концу того же самого 1913 года, когда
было опубликовано письмо Страхова.
Мне не удалось обнаружить прямые свидетельства,
позволяющие судить о том, как реагировал на «сплетню»
Н. Бердяев, считавший Достоевского не только гениальным
художником, но и «великим духовидцем», «величайшим
русским метафизиком»13. Есть, однако, один чрезвычайно
любопытный факт, который, на мой взгляд, можно рас-
сматривать как весьма весомое косвенное доказательство.
1° См.: Леонид Гроссман, Путь Достоевского, с. 220—222.
11 В. В. Р о з а н о в, Литературные изгнанники, Лондон, 1992, с. 147.
"Там же, с.251-252.
13 Николай Бердяев, Миросозерцание Достоевского, Париж,
1968, с. 7.
117

Среди многих работ Бердяева о Достоевском выделяется
статья «Ставрогии», где, между прочим, говорится следую-
щее: «Поражает отношение самого Достоевского к Николаю
Всеволодовичу Ставрогину. Он романтически влюблен в
своего героя... Других он проповедывал как идеи, Ставроги-
на он знает как зло и гибель. И все-таки любит его»1"*. На-
зывая этот факт крайне любопытным и оценивая его как
весомый аргумент, я имею в виду не только сам процити-
рованный текст (хотя и он достаточно красноречив), но и
опять-таки, как в случае с Розановым, хронологический
контекст. Дело в том, что «Ставрогин» был опубликован в
1914 году, через каких-то полгода после обнародования
скандального письма Страхова.
А спустя еще шесть лет свое мнение о поступке Страхо-
ва высказал Л. Шестов. Причем сделал это с такой опреде-
ленностью, в такой категорической форме, Что относитель-
но его позиции на сей счет не может быть и тени сомнения.
Шестов, бесспорно, являлся одним из суровых, если можно
так выразиться, почитателей Достоевского. Его экзистен-
циальный анализ творчества писателя, исходящий из лич-
ностных черт Достоевского и пройденного им жизненного
пути, вероятно, во многом субъективен и не всегда справед-
лив (что особенно отчетливо проявилось в книге «Достоев-
ский и Ницше»). Это, однако, не мешает отнести Шестова к
тем немногим русским мыслителям (на мой взгляд,
трем — вместе с Бердяевым и Мережковским), которые су-
мели понять Достоевского гораздо глубже не только совре-
менников, но и большинства последователей. В 1920 году в
парижских «Современных записках» была опубликована
статья Шестова «Откровения смерти». Приведя почти це-
ликом письмо Страхова к Толстому, Шестов писал: «Не
знаю, много ли найдется в литературе документов, по своей
ценности равных приведенному письму... Вероятно, письмо
произвело огромное впечатление на Толстого, который как
раз в это время особенно мучительно чувствовал бремя ус-
ловной лжи и весь был охвачен жаждой очищающей испо-
веди»15.
Теперь рассмотрим еще одно из главных направлений
«концепции сплетни», еще одно ответвление вышеупомянут:
того «заговора» против Достоевского.
«Тургеневская линия». Ее глубинной подоплекой счита-
ется общеизвестный факт — неприязненные отношения
14 Николай Бердяев, Собр. соч., т. 3 (Типы религиозной мысли
России), Париж, 19S9, с. 99. Подчеркнута мною. — В. С
15 Лев Шестов, Сочинения в 2-х томах, т.2, М., 1993, с. 104.
118

между двумя писателями. Об истоках этой неприязни вы-
сказывались различные мнения — вплоть до столкновения
непримиримых социальных мировоззрений, «классового
антагонизма» и т. п.16. На самом деле здесь, вероятно, дей-
ствовали такие причины, как нелегкие характеры обеих
враждующих «сторон», чувство соперничества, разнообраз-
ные житейские обстоятельства. К последним нужно отне-
сти, в частности, многолетний долг Достоевского Тургене-
ву. По ьсей видимости, долг не просто мучил Достоевского,
но и порождал у него чувство постоянной зависимости от
Тургенева, что болезненно действовало на самолюбие. Нуж-
но признать, что в истории с денежным долгом Достоев-
ский был далеко не на высоте17.
Вражда особенно обострилась после написания «Бесов»,
где в образе жалкого Кармазинова легко угадывался Турге-
нев. По мнению В. Захарова, распространение слуха о став-
рогинском грехе Достоевского и стало чем-то вроде ответ-
ного удара Тургенева. Вероятно, Тургенев неоднократно и в
разных вариантах рассказывал о самопризнании Достоев-
ского. Один из таких рассказов в деталях воспроизведен в
мемуарах И. Ясинского, считавшего, что Достоевский сам
виноват в циркуляции слухов о своем «сластобесии»18.
В. Захаров особое внимание уделяет анализу календар-
ных возможностей встречи писателей, когда, по его мне-
нию, только и могло состояться признание Достоевского
(предположительно в 1872 году). Сопоставив вслед за авто-
ром множество дат, читатель вынужден согласиться, что
возможности эти были действительно минимальны, одна-
ко... все же не равны нулю. Вот, скажем, в период с 12 по 15
мая, когда Тургенев находился в Петербурге, Достоевский
был очень занят домашними хлопотами перед отъездом и к
тому же должен был позировать В, Перову, писавшему его
портрет. Так что хотя Достоевский и заходил дважды в гос-
16 См. вступительные статьи Н. Бельчнкова и И. Зильбердггейна в
кн.: *Ф. М. Достоевский и И. С. Тургенев. Переписка», Л., 1928.
17 В комментариях к вышеупомянутой «Переписке» говорится, что
«Достоевскому как-то фатально не везло с возвращением денег, взятых
взаймы в 1865 году у Тургенева» (с. 149). Один из эпизодов «фатального
невезения» был таков. В июне 1867 года в Бадене Достоевский получил
от Каткова в счет гонорара 500 рублей. Десятой части этой суммы хвати-
ло бы отдать долг Тургеневу, также находившемуся в Бадене. Достоев-
ский все деньги проиграл. Через несколько дней он посетил Тургенева, и
именно этой встречей исследователи датируют начало резкого конфлик-
та между писателями. Долг же был возвращен лишь в 1875 году.
18 И ер. Я с и н с к и й, Роман моей жизни. Книга воспоминаний,
М.- Л., 1926, с. 168.
119

тиницу Демута, где остановился Тургенев, но «скорее всего
так и не узнал», что Иван Сергеевич находился от него бук-
вально в нескольких шагах1^. А ну как все же узнал?.. Да и
мало ли могло быть иных возможностей, сегодня вряд ли
поддающихся детальной биографической реконструкции. N
Что же касается психологических соображений, сопутствуг
ющих этой календарной арифметике (сложившиеся между
писателями отношения делали-де любую форму призна-
ния Достоевского Тургеневу в ставрогинском грехе невоз-
можной), то возразим известными словами следователя
Порфирия Петровича: психология эта о двух концах, и вто-
рой-то конец больше будет, да и гораздо правдоподобнее.
В завершение своего интересного анализа В.Захаров
высказал предположение, что со временем могут обнару-
житься «новые факты бытования слухов», и предупредил:
«...недопустимо давать такие публикации без каких-либо
комментариев...»20. И действительно, по крайней мере один
из таких фактов не заставил себя особенно долго ждать.
Приведу его с собственным посильным примечанием. Со-
всем недавно (и посмертно) опубликованы воспоминания
Л. Гинзбург, где знакомая нам «тургеневская линия» вос-
производится со ссылкой на новых действующих лиц:
Ю. Тынянов слышал эту историю от А. Кони и передал ав-
тору мемуаров (в присутствии Б. Бухшаба)21. От кого узнал
об этом Кони, не говорится, но достаточно вероятно, что от
самого Тургенева. В 1874 году Кони пытался провести его
на закрытый судебный процесс по делу о растлении мало-
летней, и ситуация весьма располагала к разговорам на эту
тему22.
К сказанному добавлю, что две рассмотренные инфор-
мационные линии являются лишь главными, основными,
однако не исчерпывают гораздо более обширного «инфор-
мационного поля», сложившегося вокруг ставрогипского
19 См.: В. Н. 3 а х а р о в, Проблемы изучения Достоевского, с. 83.
20Там же, с. 108.
21 См.: Л. Гинзбург, Записи 20—30-х годов.— «Новый мир»,
1992, № 6, с. 133. Безусловно, Тынянов и Гинзбург могут быть отнесены
не к активным, а к пассивным «участникам» вышеупомянутого «загово-
ра» против Достоевского. Однако из воспоминаний Гинзбург со всей оче-ч
видностью следует, что факт признания Достоевского Тургеневу не вы-
зывал у них сомнений. Уже закончив эту статью, я прочитал только что
опубликованные записи бесед Н. Симонович-Ефимовой с П. Флорен-
ским, который также не сомневался в том, что Достоевский рассказывал
Тургеневу о «своих грехах» («Литературная газета», 9 ноября 1994 года).
22 См.: А. Ф. Кони, Избранное, М, 19S9, с. 127. Если моя догадка
верна, то она ставит под сомнение версию В. Захарова, согласно которой
Тургенев стал распространять «сплетню» лишь в конце 70-х годов.
120

сюжета. В нем фигурируют не только факты самопризна-
ния Достоевского (к таковым нужно отнести еще и свиде-
тельство некоей К. Назарьевой), но и иные рассматривае-
мые далее события, в реальности которых не сомневаются
и сами современные защитники репутации великого писа-
теля.
Итак, я думаю, что никакой сплетни не было. Если
выразиться точнее, то я полагаю, что в разное время и
в разных обстоятельствах Достоевский, будучи никем
к этому не принуждаем, признавался в ставрогинском
грехе.
Из этого, однако, не следует, что его признание соответ-
ствовало реальности, то есть что ставрогипский грех дейст-
вительно имел место в его жизни. Отрицательный ответ на
вопрос, была ли сплетня, вовсе не предопределяет автома-
тически положительного ответа на гораздо более важный
вопрос, к рассмотрению которого мы и переходим.
БЫЛА ЛИ ДЕВОЧКА?
(Наименее вероятная версия)
Думаю, что и девочки не было.
Иными словами, я полагаю, что имевшее место неодно-
кратное исполнение Достоевским ставрогинского сюжета,
так сказать, от первого лица скорее всего не имело под со-
бой реальной биографической основы. Попытаюсь сформу-
лировать эту мысль еще точнее: версия об адекватности
рассказа Достоевского какому-либо реальному событию из
его жизни представляется мне гораздо менее вероятной в
сравнении с другими возможными объяснениями группы
фактов, связанных со ставрогииским сюжетом. Подчеркну,
что речь идет об адекватности (точном соответствии), ибо в
действительности за ставрогииским сюжетом стоит слож-
ная тема, охватывающая очень широкую сферу сексуально-
го поведения человека. Далеко не все модификации послед-
него заслуживают однозначной маркировки клеймом «зло-
действо». И нельзя отрицать, что какие-то из подобных от-
ветвлений могли иметь более или менее близкое отноше-
ние к личному сексуальному опыту писателя (как и любого
другого индивида), а все «злодейское» было присочинено
потом.
Но поскольку я все же допускаю эту версию — пусть с
микроскопической степенью правдоподобия,— необходи-
мо многократно проверить ее доказательственную основу
«на разрыв». То есть исследовать в первую очередь аргумеи-

ты не понижающие, а, напротив, повышающие ее вероят-
ность. А таковых, увы, не очень мало.
Если прибегнуть к языку современной сексологии, то
нужно констатировать прежде всего повышенный интерес
Достоевского к самой теме нимфофилии. Он проявился за-
долго до работы над «Бесами» и выходил за рамки неких
очевидных норм, принимая формы болезненной, почти
маниакальной зацикленности на нимфофильных сюжетах.
С этой точки зрения ставрогинский сюжет как бы предше-
ствовал ставрогинскому греху. Соответствующие поведенче-
ские мотивы проявились с достаточной отчетливостью еще
до возникновения «клеветнической» линии. Мемуарно до-
кументировано несколько эпизодов, когда тот же сюжет ис-
полнялся Достоевским, так сказать, па публике, однако не
от первого лица и в разном оформлении. В одном случае
(воспоминания З.Трубецкой со ссылкой на В. Философова)
речь шла о детских впечатлениях: якобы имевшем место
факте надругательства над десятилетней девочкой, дочкой
кучера, детской сверстницей писателя. Другой эпизод на-
столько любопытен, что на нем стоит задержаться. На сей
раз ставрогинский сюжет «исполнялся» в присутствии сес-
тер Корвин-Круковских и их матери. Младшая из сестер (в
замужестве Ковалевская, известный русский математик) в
своих мемуарах подробно изложила рассказ Достоевского.
Речь шла о герое задуманного им романа, вполне благопо-
лучном «помещике средних лет», который в одно прекрас-
ное утро начинает ощущать вроде бы беспричинное беспо-
койство. «Начинает ему казаться, что должен он что-то при-
помнить, и вот он силится, напрягает память... Вспомнил
он, как однажды, после разгульной ночи и подзадоренный
пьяными товарищами, он изнасиловал десятилетнюю де-
вочку». В этом эпизоде любопытен не столько сам (в сущ-
ности, повторяющийся) сюжет, сколько та степень увлечен-
ности Достоевского, которая заставила его забыться и пе-
рейти границы элементарного приличия: «Мать моя только
руками всплеснула, когда Достоевский это проговорил. —
Федор Михайлович! Помилосердствуйте! Ведь дети тут! —
взмолилась она отчаянным голосом»23.
Существенно подчеркнуть, что указанные эпизоды
предшествовали периоду, когда Достоевский перешел к ис-
полнению ставрогинского сюжета от первого лица. По вре-
мени они совпадают с появлением первой соответствую-
23 С В. К о в ал е в с к а я, Воспоминания и письма, [М.], 1954, с. 107,
108.
122

щей литературной «модели» в лице Аркадия Ивановича
Свидригайлова. Первой, но не последней. Личные пережи-
вания писателя как бы врастают в его романы, переплета-
ются с художественным вымыслом. Гроссман писал, что
Достоевский «с какой-то поражающей настойчивостью об-
ращался к безобразной теме о влечении пресыщенных сла-
дострастников к детскому телу. В различных вариациях
это — история Свидригайлова, Вельчаиипова, Ставро-
гина»24.
К неоспоримым биографическим реалиям нужно отне-
сти также «тяжелый», «трудный» и т. п. характер Достоев-
ского, особенно отчетливо проявившийся в те периоды его
жизни, когда он становился воистину жалким рабом своих
темных страстей. Но только ли в приверженности к рулет-
ке, в способности проигрывать фамильные драгоценности
жены, униженно вымаливать несколько десятков талеров
и т. д. — только ли в этом проявилась та самая его особен-
ность, про которую он писал А. Майкову: «„.везде-то и во
всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту
переходил»?25 Быть может, это имеет отношение и к тому
самому психолого-физиологическому свойству, которое во
времена Достоевского стыдливо именовалось чувственно-
стью, в современных же терминах может быть названо по-
вышенной сексуальной возбудимостью в сочетании, веро-
ятно, с так называемой сильной половой конституцией. В
пользу такого предположения говорит многое — в частно-
сти, например, воспоминания А. Сусловой или те сексуаль-
но откровенные (иначе это не назовешь) текстовые фраг-
менты, которые сохранились в письмах к А. Г. Достоевской,
уже после того, как переписка была ею «процензурована»
именно под этим углом зрения26. Н. Лосский в книге «До-
стоевский и его христианское миропонимание» говорит о
«карамазовской напряженности его сексуальных пережива-
ний»27.
Из слов Достоевского о том, что он во всем переходил
черту, разумеется, не следует ни неизбежности, ни даже
сколько-нибудь высокой вероятности ставрогинского по-
ступка. Однако они заставляют задуматься еще раз над тем,
как понимать эту самую «черту», за которой, по Достоевско-
му же, начинается «вседозволенность», столь знакомая нам
24 Леонид Гроссман, Путь Достоевского, с. 223—224.
25 Ф. М. Достоевский, Поли. собр. соч. в 30-ти томах, т. 28,
кн. 2, Л., 1985, с 207.
26 См.: «Ф. М. Достоевский, А. Г. Достоевская. Переписка», с. 354.
27 Н. О. Л о с с к и и, Бог и мировое зло, М., 1994, с. 25.
123

сегодня по «беспределу». Хорошо известно, что ограничите-
лем Зла и, следовательно, гарантом Добра для Достоевского
доктринально был Бог. Но столь же хорошо известно, что
его религиозность не всегда была одинаково твердой. По
мнению того же Лосского, резкий поворот в религиозной
жизни Достоевского начался в 60-е годы, когда он открыл
«в своей душе всевозможные виды зла от сатанинского до
мелочно-человеческого»28.
В одном из широко известных и часто цитируемых пи-
сем Достоевский называл себя «дитем неверия и сомнения»
и продолжал: «... если б кто мне доказал, что Христос вне
истины, и действительно было бы, что истина вне Христа,
то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с
истиной»29. Слова эти (позднее вставленные, кстати ска-
зать, в уста Ставрогина, — случайно ли?) часто толкуются
как свидетельство твердой религиозности Достоевского, от-
дававшего приоритет вере перед точным знанием. Мелоду
тем удивительный в своей глубинной откровенности обо-
рот «мне лучше хотелось бы» (хотелось бы, да не всегда по-
лучается!) свидетельствует скорее о противоположном: эта
мысль выражена в ключе не категорической, а проблемати-
ческой модальности.
Итак, гарант Добра, удерживающий по эту сторону «чер-
ты», не был гранитно тверд даже в теоретическом, доктри-
нальиом смысле. А в биографическом?
Имеются свидетельства, позволяющие предполагать,
что сознание и совесть Достоевского действительно могли
быть отягощены какими-то нелегкими воспоминаниями,
скорее всего относящимися к раннему периоду жизни.
Двадцати восьми лет от роду он был приговорен к смертной
казни и вместе с товарищами на Семеновском плацу в Пе-
тербурге ждал расстрела. Возвращаясь к этому страшному
моменту, Достоевский вспоминал, что в минуты, казав-
шиеся последними, раскаивался «в иных тяжелых делах
своих (из тех, которые у каждого человека всю жизнь лежат
в тайне на совести)»30. Вдумаемся в суровое, почти злове-
щее значение этих слов: тяжелые дела... в тайне па совести...
всю жизнь. Гроссман (подчеркну еще раз: хорошо знавший
жизнь Достоевского, обсуждавший письмо Страхова с Ан- »
ной Григорьевной) пишет, что «в больном сознании Досто-
евского постоянно жила мысль о свершении им какого-то
28 Н. О. Л о с с к и и, Бог и мировое зло, с. 25.
29 Ф. М. Достоевский, Поли. собр. соч. в 30-ти томах, т. 28,
кн. 1, с. 176.
30Там же,т.21,с. 133.
124

тяжкого греха»31. Достоевский, продолжает Гроссман, «не-
однократно говорил о каком-то тяжком прегрешении, ле-
жащем на его совести, чувствовал себя преступником»3^.
Так что же, может быть, основа всей этой неопределен-
ности, этой недосказанности — очевидна? Очевидна в духе
того знаменитого немого признания в убийстве, той потря-
сающей сцены между Раскольниковым и его другом Разу-
михиным, которой и одной достаточно, чтобы признать
Достоевского гениальным художников: «С минуту
они смотрели друг на друга молча. Разумихин всю
жизнь помнил эту минуту. Горевший и присталь-
ный взгляд Раскольникова как будто усиливался с каж-
дым мгновением, проницал в его душу, в сознание. Вдруг
Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло
между ними... Какая-то идея проскользнула, как будто на-
мек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятое с обеих
сторон...»
Невольно задумаешься, нельзя не задуматься: за слиш-
ком многочисленными фактами, сгруппировавшимися
вокруг ставрогинского греха, за навязчивыми идеями До-
стоевского, его воспаленными думами о тяжком преступле-
нии, филологическими и нефилологическими вариациями
одного и того же сюжета, за странно звучащими признани-
ями и полупризнаниями, — не стоит ли за всем этим изму-
ченная воспоминаниями совесть? Совесть не писателя, а
просто человека, в душе которого всегда, особенно же в мо-
лодости, боролись Христос и Антихрист и, может быть, не
каждый раз Антихрист был побежден? «...Разумихин по-
бледнел как мертвец.— Понимаешь теперь?..— сказал
вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом».
Не с тем же ли вопросом, не с тем же ли болезненно ис-
кривившимся лицом иногда обращался к окружающим
Достоевский?
Хотя бы из уважения к высокой и общечеловеческой
трагедийности творчества Достоевского версию, согласно
которой девочка «все-таки была», нельзя объявлять априор-
но невероятной. Но такая сугубо теоретическая вероятность
сама по себе является формальной и вследствие этого мик-
роскопической. Она не кажется в данном случае таковой
только потому, что подкрепляется фактами, на первый
взгляд достаточно весомыми. Однако все они по своему до-
казательственному статусу играют роль косвенных аргу-
31 Леонид Гроссман, Путь Достоевского, с. 222.
32 Там же, с. 223. Подчеркнуто мною. — В. С
125

ментов, укладывающихся в выбранную схему, не более
того.
Принцип презумпции невиновности хорош не только с
юридической точки зрения, обеспечивающей одно из эле-
ментарных прав человека;— он базируется на здравом
смысле, а также на логическом законе достаточного основа-»
ния. И даже прямое признание с этой точки зрения, как из-
вестно, не считается доказательством вины; нередко за ним
стоит самооговор (как это, кстати сказать, вполне могло
быть с Достоевским)33. Таким образом, эффективная оцен-
ка версии «была ли девочка» предлагает ее анализ в более
широком контексте, ее сопоставление с иными объясни-
тельными схемами, иными версиями, претендующими на
истолкование той же самой группы фактов.
ЗАЛОЖНИК ХУДОЖЕСТВЕННОГО ВООБРАЖЕНИЯ
(Версия, представляющаяся гораздо более вероятной)
Эта версия исходит из предположения, что Достоев-
ский, подобно другим писателям, духовно сближался с со-
здаваемыми персонажами, иногда до степени перевопло-
щения, почти полного слияния с ними. В этом сближении
он в какой-то момент перешел грань, отделяющую художе-
ственную фикцию от реальности, как бы шагнул из своих
романов в «предметный мир» — как нынче иногда актеры
выходят в зрительный зал.
Знаю, что это предположение не лишено известной
странности и способно вызвать вполне объяснимые сомне-
ния. Попробую если не рассеять полностью, то хотя бы
уменьшить их.
Пытаясь проникнуть в тайны творчества, современные
психологи достаточно часто прибегают к понятию эмпа-
ппш, обозначая этим термином способность преобразо-
вывать свое «я» по образу и подобию создаваемого объекта.
Подлинный художник всю жизнь пребывает на «каторге
чувств» (Есенин). И на галерах ли, в рудниках ли своих ро-
манов, повестей, поэм он идентифицирует себя со своими
героями — независимо от того, являются те «положитель-
ными» или «отрицательными». На шкале художественной
имитации истины граница между Добром и Злом отсутст-
вует — и то и другое должно быть персонифицировано с
одинаковой степенью подлинности. Степень «всамделеш-
33 Лосский допускал, что признания Достоевского в ставропшеком
грехе могли быть результатом его болезненного психического состояния.
126

ности» (выражение Я. Парандовского) такова, что яркость и
отчетливость вымысла сопоставимы с реальностью. Физи-
ческие страдания Флобера в тот момент, когда он отравил
бедную Эмму Бовари,— достаточно красноречивое, хотя,
разумеется, и факультативное свидетельство эмпатическо-
го состояния художника, живущего в мире собственного
вымысла. А. Н. Толстой говорил о художественных галлю-
цинациях, достигающих такой степени яркости, что впо-
следствии он, «вспоминая, путал бывшее и выдуманное*34.
Эти эмпатические потенции в полной мере были прису-
щи и Достоевскому. Исследователи его творчества отмеча-
ют способность писателя «бредить наяву» (Шестов). Он не
только мог быть, но и наверняка «был» многими из своих
персонажей. И я нисколько не сомневаюсь (в этом смысле),
что это именно он, а не какой-то несуществующий Расколь-
ников, опускал топор на голову старухи-процентщицы и се-
стры ее Лизаветы, стоял в залитой кровью комнате возле
двери с прыгающим крючком, сбежал по лестнице, брел,
как во сне, в свою каморку в Столярском переулке... Так по-
чему же не мог он «быть» вершителем и ставрогинского
греха?
Психология не объясняет, какими движениями на-
тренированной эмпатической мускулатуры опытный ху-
дожник может втиснуть свой неповторимый микрокосм в
душу, скажем, убийцы и насильника. Но, быть может, упо-
мянутый выше эротизм Достоевского эмпатически свобод-
но переводился в то, что сам он называл сладострастием (да
и можно ли найти резкую границу между первым и вто-
рым).
Уже в зрелом возрасте я многократно проверял ранние
свои впечатления от «Преступления» и «Бесов»: не ошиба-
юсь ли, не почудилось ли мне, что отношение Достоевского
к Свидригайлову и Ставрогину содержит явные элементы
понимания, сочувствия, симпатии? Нет, не ошибаюсь. Вы-
шеупомянутая статья Бердяева, где говорится о «романти-
ческой влюбленности» автора «Бесов» в Ставрогина, под-
тверждает сказанное.
Итак, согласно предлагаемой (второй) версии, Достоев-
ский был как бы филологическим злодеем, как бы залож-
ником собственного художественного воображения, пере-
воплощаясь в своих героев в тот момент, когда они совер-
шали разного рода скверные деяния. В общем виде такая
точка зрения вряд ли встретит возражения. По словам того
34 А Н.Толстой, Поли. собр. соч., т. 13, Мм 1949, с. 566.
127

же Бердяева (статья «Откровения о человеке в творчестве
Достоевского»), все герои, созданные великим писате-
лем, — «он сам, одна из сторон его бесконечно богатого и
бесконечно сложного духа»*. Известно, что Достоевский
нередко наделял своих персонажей чертами людей, безус-
ловно уважаемых, а подчас и собственными — внешними,
поведенческими, даже биографическими. В числе прототи-
пов Ивана Карамазова (что там ни говори, а фактически
подстрекателя отцеубийства) назывались Белинский,
Вл. Соловьев, И, Шидловский. В этом сближении художест-
венных Добра и Зла Достоевский подчас в буквальном
смысле забывался. В. Лакшин не только указал на «родство»
Ивана Карамазова «с его создателем», но и обратил внима-
ние на любопытнейшую деталь, до тех пор не попадавшую в
фокус внимания исследователей. В одном из эпизодов
Иван упоминает о своем пребывании в остроге, что не сов-
падает с ранее изложенной в романе историей его жизни.
Достоевский, по-видимому, настолько идентифицировал
себя с Иваном, что помимо воли «оговорился», наделив то-
го фактом собственной биографии36.
Скажут: все это, может быть, и остроумно, но не слиш-
ком ли общо? А в применении к выдвинутой гипотезе —
достаточно ли доказательно? Да, мы хорошо знаем, что ис-
кусство весьма преуспело в самом что ни на есть «всамде-
лешном» изображении Зла, ныне именуемом «чернухой».
Некогда одиозное понятие натурализма давно уже поглоти-
лось жидковатым раствором реализма, насытив последний
недостающими красками и штрихами до нужной степени
подлинности. Это так. Но все же что-то не помнится, чтобы
писатель, пусть и самой большой эмпатической силы, вый-
дя из-за письменного стола, продолжал считать себя убий-
цей или насильником, превратив вымысел в свой биогра-
фический факт. В известных нам биографиях, мемуарах
и т. д. вроде бы нет легенд, аналогичных той, которая сопро-
вождала Достоевского. Шекспир не слыл ревнивцем, ду-
шившим женщин; Лев Толстой никому не рассказывал, что
однажды украл кошелек у полкового товарища; Ж.-П. Сарт-
ра никто не подозревал в изнасиловании пленных партиза-
нок («Мертвые без погребения»)...
Что ж, предлагая эту версию, я с самого начала сказал,
что она неординарна и в качестве таковой не лишена неко-
35 Николай Бердяев, Собр. соч., т. 3 (Типы религиозной мысли в
России), с. 82.
36См.: Владимир Лакшин, Пять великих имен, М., 1988,
с. 252—253.
128

торых слабостей. Как и всякая гипотеза, она обладает лишь
определенной степенью вероятности — на мой взгляд, го-
раздо большей, нежели версия, рассмотренная ранее, допу-
скающая реальный факт ставрогинского греха в биографии
Достоевского. (Лишний раз повторю, что версию клеветы,
распространявшейся Тургеневым, Страховым и другими, я
считаю вообще ложной.) С другой стороны, что србой пред-
ставляет эта так называемая неординарность? В данном
случае она есть не более чем несоответствие известному
нам окололитературному опыту, то есть некоему среднепо-
веденческому стандарту. Ни один известный нам выдаю-
щийся писатель ничего похожего не делал. Но почему бы
Достоевскому было не нарушить эту «традицию»? Если
считать, что его удивительное творчество соответствует ха-
рактеристике — фантастический реализм, то почему бы его
внелитературное поведение не считать (в данном слу-
чае) своего рода реалистической фантазией! Я думаю,
что, приписывая себе ставрогинский грех, Достоев-
ский действительно фантазировал, но не просто, не абсурд-
но, не «на пустом месте». Он защищал, во-первых, реали-
стичность своего вымысла применительно к конкретным
литературным персонажам и, во-вторых, определенные фи-
лософские, метафизические идеи, которые мы рассмотрим
ниже.
Эта догадка представляется мне тем более вероятной,
что она определенным образом коррелирует с хронологией
исполнения Достоевским рассказов о ставрогинском грехе.
Вспомним, что до определенного момента в этих рассказах
ставрогинский сюжет исполнялся не от первого лица, а от-
страненно от автора, существовал как бы сам по себе — как
эпизод детских воспоминаний, как замысел романа. В этот
период частое обращение к ставрогинскому сюжету свиде-
тельствовало только о том, что тема надругательства над де-
вочкой постоянно, как бы магнетически притягивала к
себе мысль Достоевского. Это настолько бросается в гла-
за, что не ушло от внимания почти всех, кто пытался раз-
гадать загадку Достоевского. В предисловии к одному из
американских изданий сборника нескольких его романов
Томас Манн пришел к выводу: «Очевидно, это гнусное пре-
ступление постоянно занимало нравственную мысль писа-
теля»37.
Переход к исполнению от первого лица, то есть припи-
сывание ставрогинского греха самому себе, относится, ве-
37 Томас Манн, Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, М.» 1961, с. 333.
, 5 «Вопросы литературы», выпуск II 129

роятно, к началу 70-х годов, когда (как уже упоминалось)
при публикации «Бесов» Катков воспротивился включению
в роман главы «У Тихона» — той самой, где Ставрогин при-
знавался в содеянном. Отдадим должное В. Захарову: он до-
статочно убедительно показывает связь между возникнове-
нием легенды и конфликтом Достоевского с журналом
«Русский вестник»38. Достоевский в присутствии многих
людей должен был не только воспроизводить в собственном
чтении варианты главы «У Тихона», но и по-своему отстаи-
вать поведение вымышленного персонажа, доказывать со-
вместимость мерзкого поступка с достаточно высоким со-
циальным и интеллектуальным статусом Ставрогина
(вспомним еще раз слова Бердяева о «романтической влюб-
ленности» писателя в своего героя). Это было нелегким де-
лом; как вспоминала А. Г. Достоевская, даже расположен-
ные к нему слушатели находили главу «чересчур реальной».
В возникающих спорах Достоевский и мог вышагнуть из
фантастического реализма в реалистическую фантазию
собственной биографии.
С этой точки зрения одна из модификаций легенды осо-
бенно показательна, красноречива. «К. В. Назарьева расска-
зывала А. И. Фаресову, как однажды в присутствии многих
лиц возник разговор о возможности для порядочного чело-
века совершить несомненно постыдные деяния». Именно в
этой ситуации и прозвучало якобы самопризнание Досто-
евского, закончившееся следующим обобщением: «Все мо-
гут быть мерзавцами под влиянием обстоятельств и на-
строений...»3^
Это «все» в последней фразе кажется мне едва ли не
ключевым словом для оценки рассматриваемых вер-
сий. Однажды ли, несколько ли раз натянув на себя маску
Ставрогина (может быть, полемически вынужденно), До-
стоевский снова и снова возвращался к проблеме, мучив-
шей его всю жизнь, доводившей иногда до состояния
страха.
Речь идет об одной из вечных проблем, к сожалению,
предаваемых все большему и большему забвению. Это про-
блема открытости человека Злу, его беспомощности перед
Злом, его потенциальной подверженности Злу, а стало
быть, возможности, опасности любого греха.
В том числе и ставрогинского.
38 См.: В. Н. 3 а х а р о в, Проблемы изучения Достоевского, с. 106.
39Там же, с. 98.
130

по ком звонит колокол?
(Наиболее вероятная версия)
Старый друг, однокашник школьных лет, с которым я
поделился замыслом этой статьи, спросил: «Так ты, что же,
не исключаешь, что Федор Михайлович все-таки трахнул
малолетку?» Я был неприятно удивлен не столько эпатиру-
ющим сочетанием имени Достоевского с приблатненным
жаргоном, сколько спокойным тоном вопроса при его, что
там ни говори, мрачном содержании. Дело ведь не в словах,
не в том, что на наших глазах они превращаются в норма-
тивные единицы лексикона так называемых интеллигент-
ных людей. Дело в другом: спрашивающий был, по моему
разумению, порядочным человеком с нормальными пред-
ставлениями и об уголовном праве, и (без иронии) о гу-
манных традициях великой русской литературы. Не было
сомнений и в его «нормальной сексуальной ориентации». Я
полагаю, что никаких «малолеток» он никогда не «трахал».
За спокойным тоном вопроса стояло нечто другое.
Что же именно? Я стал перебирать какие-то частные
разъяснения, каждое из которых в отдельности казалось не-
достаточным, но вместе... Современное прочтение Ницше и
Фрейда; набоковская «Лолита»; гомосексуальные открове-
ния, а иногда и педофильиые скандалы бесспорно незау-
рядных режиссеров и актеров; демонстрируемая на телеэк-
ранах дружба известных деятелей культуры и искусства с
видными мафиози (один из таковых, недавно сраженный
пулей наемного снайпера, был, кстати сказать, судим за из-
насилование, пусть и не малолетней)... И многое еще другое
пришлось освоить «современному человеку», чтобы так
спокойно спросить об этом.
Подумав, я ответил ему: «Знаешь, главное ведь не в том,
было ли это на самом деле. Главное в другом: Достоевский
не исключал этого — в виде возможности... пусть и не реа-
лизованной, но от этого не менее страшной. Возможности
для всех, а стало быть, и для себя самого. И всю жизнь му-
чался в поисках нравственных или каких-то еще ограничи-
телей, делающих такие поступки априорно невозможными.
Да так и не нашел их».
Романы Достоевского почти мистически провиденци-
альны в своем проникновении в глубины человеческой эк-
зистенции. Когда-то мне очень нравилось, казалось нео-
быкновенно метким сопоставление Толстого и Достоевско-
го как «ясновидца плоти» и «ясновидца духа» (Мережков-
ский). Со временем, однако, становилась все более очевид-
5*
Ш

ной неизбежность известной коррекции этого сравнения.
Тяжелые тайны человеческой плоти были очень близки и
Достоевскому — и как писателю, и как человеку. Близки на
разных уровнях, включая и тот, который выходит за пре-
делы метафизического, скажем так, запаха, источаемого те-
лом умершего святого старца. Свидригайлов и Ставрогин
развратничают не для того только, чтобы реализовать свое
право на вседозволенность по случаю обнаруженного ими
отсутствия Бога. На пустом месте невозможен не только
разврат, но и какая-нибудь невинная мастурбация. Перечи-
тайте-ка сцену объяснения Свидригайлова с Авдотьей Ро-
мановной, убедитесь, как тяжело, как трудно и как сильно
он ее любит. Любит и страдает на том самом уровне, где
плотское так загадочно, так непонятно сливается с духов-
ным.
Когда Достоевский, кашляя кровью, умирал на кожаном,
диване своей петербургской квартиры в Кузнечном переул-
ке, Зигмунду Фрейду не было и двадцати шести. Впоследст-
вии Фрейд скажет про себя, что теорией Бессознательного
он нанес третий удар по самолюбию человека— вслед за
Коперником, доказавшим, что Земля и ее обитатели не на-
ходятся в центре Вселенной, и Дарвином с его «обезьяиией»
генеалогией рода человеческого. Если те двое покусились на
космологический и биологический антропоцентризм, то
Фрейд замахнулся на антропоцентризм поведенческий. Гу-
сто смешивая плотское с духовным, не очень-то щадил че-
ловеческое самолюбие и Достоевский.
С этой точки зрения Аркадий Иванович Свидригайлов,
как первая «модель» ставрогинского греха, еще более инте-
ресен, нежели сам Ставрогин. Собственно «сладострастная»
линия его поведения легко отделяется от «злодейской» —
например» в эпизодах его знакомства с тринадцатилетней
девочкой и сватовства к шестнадцатилетней (часть шестая
«Преступления»). Свидригайлов словно бы любуется ма-
ленькими человеческими самками, и это любование есть
какая-то полувлюблешюсть-полупохотливость. Современ-
ный читатель видит здесь нечто знакомое, не вызывающее
у него того чувства почти мистического ужаса, которое бы-
ло естественно как для читателя, так и для писателя столет-
ней давности, когда они прикасались к запретной теме.
На бесстрастном научном языке это знакомое может
выглядеть хотя бы так: «По данным сексуальной психофи-
зиологии тело малолетних, незрелых девочек представляет
собой сексуальный раздражитель для мужчин, не проявля-
ющих ни девиантных наклонностей, ни склонных к сексу-
132

альиым нимфофилическим действиям. Эксперименталь-
ные исследования... показали, что демонстрация изображе-
ний обнаженных девочек... вызывает у зрелых мужчин сек-
суальное возбуждение, которое можно установить объек-
тивно посредством фаллографии»40.
Быть может, эта мысль покажется кому-то крамольной,
но я думаю, что Достоевского можно считать одним из пер-
вых, кто затронул тему нимфофилии в «цивилизованной»
(не имеющей ничего общего с порнографией) литературе.
Здесь мне кажется уместным обратить внимание на од-
но недоразумение, на своего рода аберрацию, до сих пор со-
провождающую характеристики Ставрогина. Этого не избе-
жали даже комментаторы «Бесов», проделавшие титаниче-
скую, достойную восхищения работу, буквально пропахав-
шие дюйм за дюймом, процедившие слово за словом весь
текст романа, включая черновые варианты. Удивительно,
но факт: ставрогинский поступок до сих пор характеризует-
ся как сексуальное насилие. Об этом недвусмысленно гово-
рится в комментариях к «Бесам» — в десятитомном изда-
нии («Ставрогин совершает гнусное преступление — наси-
лие...»41) и несколько раз в полном собрании сочинений
(«насилие над девочкой», «эпизод насилия»42). Между тем,
как внимательно ни читай исповедь Ставрогина, в эпизоде
его сексуальной близости с Матрешей насилия в собствен-
ном смысле слова никак не обнаружишь. Насильники
обычно не целуют руки, лицо и тем более ноги(!) своей
жертвы, а последняя не ведет себя так, как вела Матреша. В
какой-то момент она обняла Ставрогина за шею и «стала
ужасно целовать сама», впоследствии же «была смущена» и
глядела на него, «робко улыбаясь»43. В тексте нет буквально
ни одной детали, позволяющей квалифицировать поступок
Ставрогина именно как сексуальное насилие. Замечу, что
действовавшее во времена Достоевского «Уложение о нака-
заниях» с достаточной определенностью дифференцирова-
ло такие деяния, как «растление девицы» и «изнасилова-
ние». Нисколько не сомневаюсь, что любой юрист, тогдаш-
ний или нынешний, отнес бы поступок Ставрогина к пер-
вому из этих преступлений.
40 К. И мели некий, Сексология и сексопатология, М., 1986,
с. 307-308.
4i Ф. М. Д о с т о е в с к и й, Собр. соч. в 10-ти томах, т. 7, М., 1957,
с. 729.
42 Ф. М. Достоевский, Поли. собр. соч. в 30-тн томах, т. 12,
с. 241,244.
43Там же, т. 11,с. 16.
133

Разумеется, поступок Ставрогина безобразен, но если не
выходить за рамки собственно сексуального эпизода, он не
более безобразен, чем некоторые другие сексуальные пер-
версии, не включающие в себя насилие. С точки зрения
элементарной этики Ставрогин обманул Матрешу, соблаз-
нил, обольстил ее, и само по себе это достаточно скверно.
Однако нужно констатировать, что насилия его действия
все-таки не содержали, и следовало бы в дальнейшем как-то
учесть это в исследованиях и тем более в комментариях к
♦Бесам».
Каким же образом возник этот кочующий из коммента-
рия в комментарий гипноз изнасилования? Немалую роль
здесь могло сыграть преувеличенное (и в то же время есте-
ственное) внимание к черновым наброскам и планам, со-
держащимся в записных книжках Достоевского, где не-
сколько раз говорится, что «Князь» (как известно, черновая
ипостась Ставрогина) «изнасиловал ребенка»44. Фактически
именно этот черновой, нереализованный замысел и был без
должных оснований воспринят как текстовой факт, как не-
кая аксиоматическая истина. В немалой степени этому, ве-
роятно, способствовала дальнейшая часть исповеди Став-
рогина, не лишенная некоторой театральности в нагнета-
нии его злодеяний (помимо самоубийства Матреши, еще и
смерть женщины, с которой он «поступил хуже», убийство
на дуэли «двух невинных» и т. д.). Сюда же было по инерции
«подверстано» и изнасилование, которого в действительно-
сти (в предложенной «Русскому вестнику» и уже набранной
главе «У Тихона») не было.
Читатель, не эпатированный моей попыткой «юридиче-
ской коррекции» действий Ставрогина, быть может, не со-
чтет особенно кощунственным и еще один вопрос: сколько
же все-таки лет было Матреше? Здесь нет полной ясности,
и странно, что исследователи и комментаторы (насколько
мне известно) не обратили внимания на этот любопытный
факт. В тексте, ставшем основой современной публикации
главы «У Тихона», в самом начале своей исповеди Ставро-
гин дает ей «лет четырнадцать»45. В «списке», подготовлен-
ном А. Г. Достоевской, эта фраза устранена46. Имеется еще
два возрастных указателя в тексте главы и одном из ком-
ментариев — десять и одиннадцать лет. Чем же объясняется
эта «неуверенность» — не Ставрогина, разумеется, а самого
44 Ф. М. Достоевским, Поли. собр. соч. в 30-ти томах, т. 11,
с. 153,274.
45там же, с. 13.
46хам Же, т. 12,с. 109.
134

Достоевского? Очень может быть, что она далеко не случай-
на. В действовавшем тогда уголовном праве четырнадцати-
летие было очень важной возрастной границей. Уже упоми-
навшееся «Уложение о наказаниях» различало «растление
девицы, не достигшей четырнадцатилетнего возраста», и
«изнасилование имеющей более четырнадцати лет от роду
девицы или женщины».
Трудно ответить на вопрос, почему замысел Достоев-
ского не был реализован и «Князь» все-таки не «изнасило-
вал ребенка». Как трудно с должной определенностью оце-
нить и его колебания в возрастной характеристике Матре-
ши. Не объясняется ли это тем, что по мере создания «Бе-
сов» усиливалась та «романтическая влюбленность» автора
в Ставрогипа, о которой писал Бердяев?
Я думаю, что при всем уважении к уже имеющимся ис-
следованиям «Бесов» текст и возможные психологические
подтексты главы «У Тихона» заслуживают нового внима-
тельнейшего и притом современного прочтения. Вряд ли
при этом можно игнорировать бесспорно наличествующие
здесь мотивы Бессознательного (как подсоциального нача-
ла, проявляющегося в поведении человека), и в частности
мотивы нимфофилии.
Любопытно, что сам термин «нимфофилия» проник в
сексологию из художественной литературы. Владимир На-
боков «разрабатывал» ту же тему спустя почти сто лет, делая
это абсолютно спокойно, с тем холодным изяществом мас-
тера художественной анатомии, которое если и совместимо
с понятиями греха и злодейства, то в отчужденном юриди-
ческом, но никак не в этическом и тем более нравственно-
религиозном смысле. Не этим ли, кстати сказать, не ревно-
стью ли к первооткрывателю объясняется презрительное
отношение автора «Лолиты» к Достоевскому, которого он
называет «посредственным писателем»? Подробно разби-
рая в своем курсе русской литературы «Преступление» и
«Бесы», он ни словом не касается тех сюжетных ответвле-
ний, которые связаны со ставрогипским грехом47.
Время показало, насколько аналитически глубокую кон-
цепцию человека создал Достоевский в русле трагического
гуманизма. В XX веке отчетливо обозначилась тупиковость
одной из самых влиятельных политических и философ-
ских доктрин, выдержанных в духе гуманизма романтиче-
ского, — той самой доктрины, которая была ориентирована
47См.: V. Nabokov, Lectures on Russian Literature, N. Y., London,
1981, p. 97-135.
135

на коммунистический хэппи энд как завершение «пред-
ыстории» человека. Потерпела крах и марксистская антро-
пология с ее формулой человека как «совокупности об-
щественных отношений». Утопичной оказалась надежда
на такую социальную конструкцию, которая способна
как бы автоматически продуцировать Добро и подав-
лять Зло. Именно в XX веке усилились поиски неких «веч-
ных» внесоциальных начал в человеке— начала надсоци-
ального и начала подсоциального. Тут-то и прояснилось,
что в рамках всей мировой литературы великие романы
Достоевского в наибольшей степени отвечают этим нелег-
ким поискам.
Достоевский не сразу пришел к своим трагическим «от-
кровениям о человеке». Исследователи делят его творче-
ский путь на два периода с «Записками из подполья» на ру-
беже. Раньше и, как я думаю, лучше всех об этом написали
Бердяев и Шестов. Рубежом стал переход от романтическо-
го гуманизма к трагическому гуманизму, когда в тексте и
даже где-то за текстом «что-то последнее просвечивает, но
остается прикровенным», «допускающим противополож-
ные истолкования»48.
В метафизических глубинах «прикровенного» скрыва-
лась открывшаяся Достоевскому жестокая истина, согласно
которой Добро и Зло экзистенциально равны на весах че-
ловеческой свободы, если последняя ничем не ограниче-
на. Признавая подлинным Добром лишь свободно вы-
бранное Добро, мы тем самым вынужденно признаем
и свободу Зла. А следовательно, одинаковую (вот что
ужасно!) открытость человеческой души не только первому,
но и второму. И даже выбор Бога в качестве надежного га-
ранта от Зла не избавляет от сомнений, ибо лишает Добро
первозданной свободы. Отсюда и неуверенное «хотелось бы
оставаться со Христом» Достоевского. Такова одна из ко-
варных шуток, преподносимых свободой в обмен на обла-
дание ею.
Отбыв обыкновенную каторгу, Достоевский попал на
каторгу мыслей и чувств, а это наказание оказалось бес-
срочным, пожизненным. Ведь заглядывая в человеческую
душу, он не мог обойти и собственную и, следовательно, не
мог не ужаснуться своей потенциальной «биографической»
открытости Злу, своей слабости перед ним. Он ужаснулся
не столько тому, что, может быть, в действительности со-
48 Николай Бердяев, Собр. соч., т. 3 (Типы религиозной мысли в
России), с. 89, 92.
136

вершил, сколько тому, что мог совершить, от чего не был
огражден, как и всякий иной человек.
Этот удивительный аспект всечеловечности Достоевско-
го хорошо выразил Манн, говоря о «беспощадном раскры-
тии преступных глубин собственной совести» в его великих
романах. По мнению Манна, христианское участие Досто-
евского в большей степени принадлежит «греху, пороку,
безднам сладострастия и преступления, чем благородству
тела и души»49.
Быть может, в этом с наибольшей силой проявилась
уникальность Достоевского, его особое положение не толь-
ко в русской, но и в мировой литературе. Свой художествен-
ный талант он заставил сочувствовать тем, кто волей стече-
ния обстоятельств (и все-таки свободно) стал реальным но-
сителем Зла. Называя себя «дитем неверия и сомнения», он
все-таки следовал одному из главных заветов Нагорной
проповеди: «Да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо
Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и до-
брыми и посылает дождь на праведных и неправедных»
(Мф.5,45).
Этот забываемый, почти забытый и потому всегда нео-
жиданный ракурс всечеловечности и во времена-то Досто-
евского производил неоднозначное впечатление, побуждал
различать в его творчестве «больное и здоровое» (Лосский),
делал возможным сравнение с маркизом де Садом (И. Тур-
генев). Еще труднее принять позицию Достоевского в наши
дни, когда для многих состояние перманентной борьбы
стало обыденностью, почти образом жизни, а философия
борьбизма во всех ее модификациях — единственной жиз-
ненной философией.
Заголовок одного из своих знаменитых романов Э. Хе-
мингуэй нашел в замечательных словах Дж. Донна: «Нет
человека, который был бы как Остров, сам по себе. Каждый
человек есть часть Материка... а потому не спрашивай ни-
когда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе». Роберт
Джордан, американский борец против фашизма в Испа-
нии, крошечная песчинка человеческого Материка, гибнет
за правое дело, и наше сочувствие на его стороне. Но вот
вопрос: подлинно ли каждый, буквально ли каждый человек
отпевается Колоколом у Хемингуэя? Необходима особая
нравственная позиция, чтобы осознать, что и самый
страшный злодей вышел из рода человеческого, что и он
есть песчинка Материка. Чтобы пожалеть о загубленной ду-
49 Томас Манн, Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, с. 330,342.
137

ше кого бы то ни было, хотя бы и Гитлера: «..л убежден, что
Гитлер никогда не стал бы тем, чем он стал, если бы он не
подавил в себе голос совести»50.
Колокол Достоевского скорбел о душах всех — и убийцы
Раскольникова, и развратника Свидригайлова, и растлите-
ля Ставрогина...
Но если сугубо теоретическое, абстрактное, личностно
отстраненное осознание причастности (безразлично, по-
тенциальной или актуализированной) к общечеловеческо-
му Злу дается нелегко — то как оценить способность при-
нять на себя вину, разделить ее на уровне собственного
единственного и неповторимого бытия? Невозможно точно
установить обстоятельства, при которых Достоевский стал
исполнять ставрогинский сюжет от первого лица, но это не
меняет сути дела. Суть же состоит в том, что писатель был
готов покаяться в грехе, который он скорее всего не совер-
шал, но «на правах» своей принадлежности к человеческому
Материку мог совершить.
Это объяснение, представляющееся мне наиболее убе-
дительным, как бы примыкает к рассмотренной ранее эм-
патической версии, однако все же не сливается с нею. Иден-
тификация собственной личности с литературным персо-
нажем могла иметь «технологический» оттенок, будучи сво-
его рода подкреплением художественной аргументации при
помощи аргументации жизненной: считаете, что все это —
грязь, которой не должно быть места в литературе? Так вот
вам — в Николае Всеволодовиче Ставрогине я себя изобра-
зил! Но вышагнув из романа в жизнь, Достоевский в какой-
то момент покинул художественную оболочку своего героя,
оставшись с проблемой ставрогинского греха, так сказать,
один на один.
К сказанному нужно добавить вот еще что. Существен-
ную роль в переходе— от абстрактного, отчуэвденного,
осознаваемого на метафизическом уровне, то есть в какой-
то мере умозрительного переживания ставрогинского сю-
жета, к личностному, эмоционально напряженному, с ощу-
щением собственной вины, — существенную роль в этом,
конечно же, могла сыграть психика Достоевского, его «свя-
тая болезнь», как называли в народе эпилепсию. По при-
знанию самого Достоевского, приступы болезни протекали
в форме смены состояний наивысшего физического и ду-
ховного блаженства острым чувством вины, как если бы
этому предшествовало тяжкое злодейство. Не знаю, на-
50 В. Ф р а н к л, Человек в поисках смысла, М., 1990, с. 297.
138

сколько согласуется с современной медициной точка зре-
ния Манна, полагавшего, что эпилепсия своими истоками
уходит в сексуальную сферу. Но признаем достаточно инте-
ресной его попытку увидеть определенную окрашенность
гениальных психологических прозрений Достоевского
именно этой болезнью. Манн писал про Достоевского, что
именно этим объясняется «его психологическое ясновиде-
ние, его знание душевного мира преступника, того, что апо-
калипсис называет «сатанинскими глубинами», и прежде
всего его способность создать ощущение некоей таинствен-
ной вины, которая как бы является фоном существования
его порою чудовищных персонажей»51. Близкий к этому
взгляд на «страховскую легенду» высказывает и Гроссман,
который не сомневается в том, что «психологически
«великий грех» (имеется в виду именно ставрогинский
грех. — В. С.) существовал и мучительно переживался До-
стоевским»5^.
БЕЗГРЕШНЫЕ ГРЕШНИКИ
Итак, отбросив «концепцию сплетни», я выдвинул три
предположения, три гипотезы, объясняющие поведение
Достоевского, и постарался показать, почему последняя из
них представляется мне наиболее вероятной.
Читатель, наверное, обратил внимание на тот факт, что
в анализе слабо представлен так называемый фактографи-
ческий материал, если понимать под этим арифметически
точное сопоставление дат, обилие мемуарных свидетельств
и т. д. Для той группы фактов, которая подлежала объясне-
нию, такой подход был не только невозможен, но и прин-
ципиально неэффективен. Специфика предмета такова, что
практически неизбежен выход на «психологию с двумя кон-
цами». Когда, например, современные борцы со «слухами»,
якобы распускавшимися «врагами Достоевского», обнару-
живают в этих «слухах» противоречивые элементы, то лишь
на первый взгляд это может показаться опровержением
«сплетни». Скажем, в двух вариантах самопризнания До-
стоевского (предполагается, мнимого, выдуманного клевет-
никами) фигурирует гувернантка, при посредстве которой
осуществилось «дело», однако в одном из них самый акт
растления происходил в саду (Тургенев), в другом же — в
бане (Страхов со ссылкой на Висковатова). Это действи-
тельно противоречие, но придумано ли оно «сплетниками»?
51 Томас М а и н, Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, с. 333.
52 Леонид Гроссман, Путь Достоевского, с. 223.
139

Если так, то откуда же взялась совпадающая деталь? Все
становится на свои места, если автором легенды считать са-
мого Достоевского, который вполне мог варьировать
подробности или даже по забывчивости воспроизводить их
по-разному в разных эпизодах.
Отчетливо сознаю, что какие бы аргументы ни приводи-
лись, они вряд ли «достанут» значительную часть читаю-
щих эти строки. Этому воспротивится элементарный здра-
вый смысл большинства людей. Возможен ли подобный са-
мооговор, что за нелепость, что за безумие возводить на се-
бя этакую напраслину?!
И здесь я хотел бы сказать, может быть, самое важное
для оценки версии, кажущейся кому-то не только нелепой,
но, вероятно, и кощунственной. То, что мы называем здра-
вым смыслом, неразрывно связано с интеллектуальными
установками и нравственными критериями времени. Наш
сегодняшний здравый смысл начисто лишен понятий гре-
ха и покаяния. Они так долго выбивались, вытравливались
из наших современных (в особенности же советских) душ,
что превратились либо в объект презрения, либо в фор-
мально поминаемые пустышки. Между тем все великие
святые — Бернар Клервосский, св. Тереза, Джованни Кроче,
русские старцы, — все они, ставшие в нашем представле-
нии вроде бы эталонами праведной жизни, были искренне
убеждены в своей греховности и каялись, каялись. В чем же
они, истощавшие себя постами, в рубищах и веригах, гото-
вые в любой момент прийти ближнему на помощь, в чем
же они каялись — эти безгрешные грешники?
А каялись они в сущей чепухе, в нелепости, смешной в
глазах все того же сегодняшнего здравого смысла. Они кая-
лись в греховности своих мыслей и даже, — что уж и вовсе
потешно, — в самой их возможности. То есть в своей никак
не реализованной, а лишь потенциальной способности к
греху — способности, вытекающей из их принадлежности к
«человеческому Материку».
Почему Достоевского так притягивал именно ставро-
гинский грех? Не потому ли, что и сам первородный грех
считается,истоком всей человеческой греховности? Не по-
тому ли, что он продолжает превалировать в области греш-
ных мыслей, пусть и не воплотившихся в грешных делах?
«А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с
вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце сво-
ем» (Мф. 5, 28). Сколько раз повторялись эти слова! Над-
строенное над ними здание «расширенного воспроизводст-
ва» человеческой жизни клубится такими страстями, кото-
140

рые не могут быть адекватно описаны ни в каком исследо-
вании по сексологии и сексопатологии. И кто знает, на ка-
ких высоких ли этажах, в темных ли подвалах психики биб-
лейская «женщина» заменяется более общим образом «жен-
ской особи человеческого рода», а последний трансформи-
руется в образ «незрелой особи», то есть девочки. И где-то
же там предэрекционное состояние мужчины, бесстрастно
фиксируемое фаллографами, подчас трансформируется из
подсознательного, подкоркового состояния в мысли, жела-
ния, а иногда, увы, и действия.
Нет никаких (во всяком случае, достаточных) основа-
ний сомневаться в том, что Достоевский принадлежал к той
группе мужчин, у которых «механизмы, препятствующие
сексуальным контактам... с детьми... функционируют эф-
фективно»53. Однако думать об этом, представлять это,
ужасаться этому, ужасаться самой возможности этого —
ему, как и всем людям, не было заказано. Не совершивший
никаких преступлений Гете имел мужество сказать, что ему
не приходилось слышать о таком чудовищном преступле-
нии, на которое он не чувствовал бы себя способным....
Свойственная многим великим душам «беспричинная»
йсповедальность — это и есть то самое, что недоступно со-
временному слишком уж здравому смыслу. Поведение До-
стоевского при всей его необычности вписывается в широ-
кий контекст мировой, в особенности же русской, литерату-
ры. Вспомним потрясающие строки Пушкина, перед кото-
рым в бессонные ночи воспоминание «свой длинный раз-
вивает свиток»: «И с отвращением читая жизнь мою...» Или
Толстого: «...когда я стал хорошенько вспоминать свою всю
жизнь и увидал всю глупость (именно глупость) и мерзость
ее...»54.
В современной отечественной (другой не хочу здесь ка-
саться) беллетристике с ее бесконечным обсасыванием «ли-
тературного процесса» нечасто сталкиваешься с подобными
удивительными признаниями. Во всяком случае, в прямой
(личной) форме я могу сослаться только на одно, с этой
точки зрения поистине уникальное. Приведу его полно-
стью: «В упоении молодыми успехами я ощущал себя не-
погрешимым и оттого был жесток. В переизбытке власти я
был убийца и насильник. В самые злые моменты я был уве-
рен, что делаю хорошо... На гниющей тюремной соломке
ощутил я в себе первое шевеление добра. Постепенно от-
53 К. И м ел и н с к-и й, Сексология и сексопатология, с. 308.
54 Л. Н. Т о л с т о й, Собр. соч. в 22-х томах, т. XIX - XX, с. 521.
Ml

крылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, прох&£
дит не между государствами, не между классами, не между
партиями, — она проходит через каждое человеческое серд-
це — и через все человеческие сердца. Линия эта подвижно,
она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом
злом, она удерживает маленький плацдарм добра. Даже в
наидобрейшем сердце — неискоренённый уголок зла»55.
Напоминать ли, что написал это великий изгнанник,
отсидевший тюрьму, отбывший лагерь и ссылку, не забы-
тый в свое время и жесточайшим недугом, загнавшим его в
раковый корпус. Я позволил себе выделить курсивом те
участки текста, которые имеют самое непосредственное от-
ношение к теме. Во-первых, это осознание тяжести содеян-
ного. Осознание, не только далекое от литературного кокет-
ства, но, полагаю, и отнюдь не метафорическое: к словам
«убийца и насильник» чуть ниже добавлены «размышления
над собственными преступлениями». Во-вторых, это не ме-
нее поразительное понимание своей сегодняшней потршт
альной открытости злу— пусть только в кроше :* ,
искоренённом уголке» души. *?*> * ™? -■
Не странное ли признание? Да, может быть >aj^£jl^^
но только это та самая странность, которой ст •** щщотМ*
Достоевский. 'Т v
На этом я, пожалуй, и закончу— с надеждой, ч ,_.,.,„,
изложенная гипотеза, касающаяся так называемого ^
гинского греха в жизни и творчестве Достоевского, гик^{,,
за, с первого взгляда не лишенная определенных странно-»
стей, а кому-то, возможно, показавшаяся абсурдной, — бу-
дет признана как минимум достойной рассмотрения.
55 Александр С о л жен и ц ы и, Малое собр. соч., т. 6, М., 1991,
с. 516.
142

Зарубежная литература
С. ПИСКУНОВА
ТОКИ И СМЫСЛ СМЕХА СЕРВАНТЕСА
* *нты прочтения «Дон Кихота», возникавшие на
-"v.- : ^ ч>гего уже почти четырехвековой жизни в исто-
вы, так или иначе тяготеют к двум противопо-
.'Подходам: один акцентирует сугубо комическую
j похождений и бесед Дон Кихота и Санчо Пансы,
,.,*ой основан на представлении о том, что за внешним
комизмом разнообразных ситуаций, в которых оказывает-
ся знаменитая пара сервантесовских героев, за авторской
иронией и пародией на рыцарские романы скрывается
серьезное, если не трагическое содержание, побуждающее
читателя не столько смеяться над Рыцарем Печального Об-
раза, сколько сострадать ему. Примером смеховой рецеп-
ции романа является реакция на него первых читателей —
современников Сервантеса1, а также всех последующих по-
колений -— вплоть до конца XVIII века2. Примером второго
(назовем его «осерьезнивающим») типа восприятия «Дон
1 Адекватнее всего она описана Ф. Родригесом Марином (см.:
F.Rodriguez Marfn, El Quijote y Don Quijote en America, Madrid,
1917). Ср. попытку выделить среди испанских читателей XVII века некий
«элитарный слой», якобы постигший серьезное содержание романа Сер-
вантеса, в работе: А. N a v а г г о, El Quijote espanol del siglo XVII, Madrid,
1964.
2 Жизни «Дон Кихота» в веках посвящена огромная литература. См.,
в частности, ее обзор в кн.: В. Б а г н о, Дорогами «Дон Кихота», М., 1988
(особо — прим. 16 к основному тексту).
143

Кихота» могут служить чувства, вызванные чтением рома-
на в юном Генрихе Гейне: «Я был ребенок, и мне неведома
была ирония, которую Бог вдохнул в мир, а великий поэт
отразил в своем печатном мирке. Я проливал горькие сле-
зы, когда благородному рыцарю за все его благородство
платили только неблагодарностью и побоями; и так как я,
неискушенный в чтении, произносил каждое слово вслух,
то птицы и деревья, ручей и цветы слышали все, и так как
эти невинные создания природы, подобно детям, ничего не
знают о мировой иронии, то и они также принимали все за
чистую монету и проливали вместе со мной слезы над стра-
даниями несчастного рыцаря... Рыцарь Дульсинеи подни-
мался все выше в моих глазах и все больше завоевывал
мою любовь по мере того, как я читал удивительную кни-
гу...»3
Чувства Гейне, тешащего «свое юное сердце доблестны-
ми приключениями отважного рыцаря», непосредственно
вписываются в контекст романтического мировидения. И
впрямь: именно романтики, прежде всего йенские, в корне
изменили отношение массового европейского читателя к
герою Сервантеса и его роману, транспонировав «Дон Ки-
хота» из тональности смеховой в трагическую: «Это — кни-
га, предназначенная не для того, чтобы заставить читателя
смеяться, но великая, равно как и трагическая поэма»4, —
сказано Фридрихом Шлегелем в цикле его лекций «Исто-
рия новой и древней литературы».
Конечно, не следует забывать, что именно немецкие ро-
мантики (тот же Фр. Шлегель) и их предтеча Жан-Поль
Рихтер неоднократно обращались к роману Сервантеса как
образцу комического повествования, более того, на матери-
але «Дон Кихота» пытались ставить и решать проблемы
«комического», «остроумия», «гротеска», «иронии», «юмора»
и т. д. Так что, возможно, именно их следовало бы назвать
авторами третьего «базисного» варианта прочтения рома-
на— его трагикомической (или иронической) рецепции.
Однако пристальнее анализируя высказывания критиков,
эстетиков, писателей XIX—-XX веков (начиная с романти-
ков и кончая Томасом Манном), говорящих о смешанном
впечатлении, производимом чтением «Дон Кихота», заме-
чаешь, что смеховое начало романа в их восприятии никак
не затрагивает ценностную суть образа главного героя. Мо-
3 Генрих Гейне, Введение к «Дон-Кихоту». — В кн.: Генрих Гейне,
Собр. соч. в 10-ти томах, т. 7, [М.], 1958, с. 136—137.
4 Цит. naJ. J.Bertrand, Cervantes en el pais de Fausto, Madrid, 1950,
p. 79.
144

дус этого «смешанного» прочтения с наибольшей полнотой
выявлен у Гегеля в его «Лекциях по эстетике»: Сервантес,
утверждал философ, «изображает благородный характер, в
котором рыцарство переходит в сумасшествие. Здесь ры-
царские приключения перенесены в прочные, определен-
ные условия действительности... Отсюда возникает комиче-
ское противоречие между рассудочным, упорядоченным
собственными силами миром и изолированной душой, ко-
торая хочет создать эту прочность, этот порядок с помощью
своих рыцарских подвигов, которые, однако, только нис-
провергают ее. Несмотря на это комическое заблуждение...
Дон Кихот — благородная, многосторонняя и духовно ода-
ренная натура, которая все время живо интересует нас...»5.
Гегель не поясняет, почему противоречие между «упо-
рядоченным... миром» и «изолированной душой» комично:
оно ведь может иметь и трагический характер. Тем не ме-
нее рассуждения о «смешном абсурде» (el absurdo risible),
возникающем при встрече реальности и идеала, «упорядо-
ченного... мира» и «изолированной души», кочуют по стра-
ницам книг и статей, посвященных «Дон Кихоту», вплоть
до нашего времени6.
В сервантистике, а также в читательской среде на протя-
жении второй половины XIX столетия и первой половины
ХХ-го господствовала романтическая установка, так или
иначе тяготеющая к элиминированию смехового начала в
образе Дон Кихота и к переносу смеховых акцентов с героя
на «донкихотскую ситуацию», — так определена Л. Пин-
ским пронизывающая весь роман сюжетная формула, мо-
делирующая отношения героя и окружающего мира7. По-
ложение существенно не изменилось и после опубликова-
ния в 1914 году эссе молодого Хосе Ортеги-и-Гассета «Раз-
мышления о «Дон Кихоте», которое во многих смыслах
предварило развитие всей сервантистики нашего столетия,
и в первую очередь того ее направления, которое получило
название «перспективизм» (от понятия «перспектива», воз-
никшего как категория гносеологии в поздних набросках
Фридриха Ницше и ставшего основой теории познания у
молодого Ортеги-и-Гассета8).
5 Георг Вильгельм Фридрих Гегель, Эстетика В 4-х томах, т. 2, М.,
1969, с. 303.
6 См., например, статью Элены Гаскон Вера «Смех в «Дон Кихоте»
(Б. Gasс6*n Vera, La risa en el «Quijote». — En: «Cervantes, su obra у su
mundo», Madrid, 1981).
7 См.: Л.Пинский, Сюжет «Дон Кихота» и конец реализма Воз-
рождения. — В кн.: Л. П и н с к и й, Реализм эпохи Возрождения, М., 1961.
8 О «перспективизме» как теории познания молодого Ортеги см.:
Н. Larrain Acuna, La genesis del pensamiento de Ortega, Buenos Aires,
145

Отталкиваясь от концепта «перспективы» как единства
индивидуального видения мира, отдельной, частной точки
зрения (el punto de vista) на окружающее и охватываемого
ею фрагмента реальности, который только и создается в
своей структурированной, пронизанной смыслами явлен-
ности — яви, — когда попадает в поле зрения созерцающего
субъекта, Ортега рассматривает литературный жанр (в ис-
панском словоупотреблении «el genero» — не только жанр,
но и род) как специфическую эстетическую «точку зрения»
на мир, особый ракурс видения и оформления действи-
тельности (поразительно совпадая в этом, как и во многом
другом, с М. Бахтиным): «Жанры, понятые как несводимые
одна к другой эстетические темы... — это широкие перспек-
тивы, которые открываются на кардинальные стороны че-
ловеческого бытия»9.
В согласии с этой теорией, Ортега рассматривает роман
как соположение двух перспектив, сочетание двух дополня-
ющих друг друга, хотя изначально несовместимых, точек
зрения на мир — эпической и собственно романной, иначе
говоря: той, что видит происходящее с высоты «всем изве-
стных основополагающих мифов»10, и той, что нацелена на
миметическое изображение обыденной действительности.
В мифоэпической перспективе герой Сервантеса предстает
трагически обреченным на поражение. В романно-мимети-
ческой перспективе он выступает как комический персонаж
(искусство мимесиса, подражания, по мысли Ортеги, изна-
чально связано со стихией смеха, поскольку подражание
содержит в себе момент передразнивания: не случайно в
античном мире мимы были и шутами).
Ортегианская мысль о «перспективистском» устройстве
1962, а также: А. Б. 3 ы к о в а, Учение о человеке в философии X. Орте-
ги-и-Гассета. Критический очерк, М., 1978 (глава «Теория «перспекти-
визма». Человек и мир»).
9J.Ortega у Gasset, Meditaciones del Quijote, La Habana, 1964,
p. 119. Ср. высказывание М. М. Бахтина о жанрах, опубликованное в из-
данной в 1928 году в Ленинграде под фамилией П. Н. Медведев книге
«Формальный метод в литературоведении»: «Нельзя разрывать процесса
видения и понимания действительности и процесса ее художественного
воплощения в формах определенного жанра. Было бы наивно полагать,
что в изобразительных искусствах человек сначала все видит, а потом
увиденное изображает... видение и изображение в основном сливаются.
Новые способы изображения заставляют нас видеть новые стороны зри-
мой действительности, а новые стороны зримого не могут уясниться и
существенно войти в наш кругозор без новых способов их закрепления...
Так же обстоит дело и в литературе. Художник должен научиться видеть
действительность глазами жанра» (с. 182).
10Ibidem,p. 131.
146

мира — и художественной вселенной «Дон Кихота» в том
числе — получила в сервантистике первой половины XX
века широкий резонанс. И все же критики-«перспективи-
сты», и прежде всего классик сервантистики XX века Аме-
рико Кастро11, тяготели, как правило, к трагической интер-
претации «Дон Кихота» — правда, в новой, экзистенциали-
стской огласовке. Характеризуя роман Сервантеса как «ро-
ман сознания» со специфическим романным героем — ста-
новящейся, незавершенной личностью, творящей самое се-
бя и «свои обстоятельства» (X. Ортега-и-Гассет) в согласии
со своим «личностным проектом», А. Кастро целиком и
полностью переносит центр тяжести сервантесовского по-
вествования внутрь сознания героя, -тб есть прочитывает
«Дон Кихота» в перспективе эпико-трагической, наполняя
эту перспективу качественно другим содержанием: она со-
здается не вечными безличными ценностями мифа, а лич-
ным опытом и жизнеощущением отдельного «я». Соответ-
ственно, комическая, овнешняющая героя перспектива ока-
зывается в сервантесовском повествовании совершенно не-
уместной. «Сервантес, — пишет А. Кастро в статье «Напи-
санное слово и «Дон Кихот», — не противостоял миру эпоса
и не стремился субъективировать последний в смехе, весе-
лом развлечении или поучении»12. Сервантесу, подчеркну-
то в статье «Прологи к «Дон Кихоту» того же автора, были
чужды фарс, комедия, плутовской роман, то есть те жанры,
которые базируются на «недоверии и презрении к внутрен-
нему человеку» (el hombre interior)13. Правда, характеризуя
художественный мир Сервантеса, Кастро оставляет в нем
место для иронии, более того, для иронии «методической»,
то есть последовательно проводимой в качестве повествова-
тельного принципа, для иронии как средства демонстрации
несовпадения внутреннего и внешнего, но не для пародии,
фарса и других собственно смеховых форм комического.
Этот модус прочтения романа, родившийся в лоне «фи-
лософии жизни» и гносеологического «перспективизма»,
доминирует над всеми другими в сервантистике 40—60-х
годов во многом благодаря опоре на вековую романтиче-
скую традицию, с которой его объединяет идея преоблада-
ния дерзкой «правды» героя (или героев) Сервантеса над
11 Написанные в духе «перспективизма» работы А. Кастро» создан-
ные преимущественно на протяжении 40-х годов, собраны в книге:
А. С a s t г о, Hacia Cervantes,«Madrid, 1967. Мы пользовались этим, треть-
им, дополненным и уточненным, изданием.
"Ibidem, р. 390.
^Ibidem, p. 293.
147

благоразумной косностью окружающего мира. И лишь не-
многие исследователи тех лет отстаивали взгляд на роман
Сервантеса как на комическое, пародийное повествование
(в их числе — Эрик Ауэрбах, Мартин де Рикер, Ганс-Йорг
Нойшефер, из русских критиков — В. Кожинов14).
С начала 70-х годов в сервантистике, преимущественно
англо-американской, менее всего затронутой экзистенциа-
листскими настроениями, зато исконно пронизанной
«здравым смыслом», начинается настоящий бунт против
«перспективизма». Энтони Клоуз в цикле статей, а затем в
итоговой монографии «Романтическое прочтение «Дон Ки-
хота»15, другие сервантисты противопоставили романтико-
экзистенциалистскому «перспективизму» свою концепцию
«Дон Кихота» как комического романа или «бурлескной по-
эмы», концепцию, во многом воскрешающую понимание
«Дон Кихота» читателями и критиками XVIII века16.
Многие наблюдения Э. Клоуза и его единомышленни-
ков, вскрывающие пародийный подтекст целого ряда эпи-
зодов, мотивов, образов «Дон Кихота», восстанавливающие
их смеховой литературный и историко-культурный кон-
текст, не смогли все же осуществить в читательском вос-
приятии творения Сервантеса революцию, подобную той,
что удалась в свое время романтикам, не сумели произве-
сти просветительскую контрреволюцию, если позволено
так выразиться. Нельзя избавиться от ощущения, что смех
Сервантеса, сервантесовская ирония глубже и человечнее
того смеха над «дураком», которым смеялись просвещен-
ные читатели XVIII века, и даже доброго смеха над «чуда-
ком» — в стиле традиционного английского юмора.
Комическое восприятие несообразностей поведения и
речей Дон Кихота в ракурсе «здравого смысла» — один из
возможных и вполне правомерных вариантов прочтения
романа, далеко, однако, не исчерпывающий его смысловой
глубины. Да и где те однозначные основания, на которых
дано утвердиться «здравому смыслу»? Они навсегда отме-
нены релятивистской картиной мира, являющейся для че-
14 См. главу «Околдованная Дульсинея» в кн. Э. Ауэрбаха «Миме-
сис», опубликованной в 1946 году. Мы пользовались русским перево-
дом: М, 1976; М. de R i q u е г, Aproximacidn al Quijote, Barcelona, 1967;
G.-J.Neuschaffer, Der Sinn der Parodie im «Don Quijote», Geidelberg,
1963; В. К о ж и н о в, Происхождение романа, М., 1963.
15 А. С1 о s e, The Romantic Approach to «Don Quijote»: a Critical Histo-
ry of the Romantic Tradition in «Quijote» Criticism, Cambridge, 1978.
16 Ср. выразительный подзаголовок одной из статей Э. Клоуза:
Л. С1 о s e, Don Quijote as a Burlesque Hero: a Reconstructed Eighteenth Cen-
tury View. — «Forum for Modern Language Studies», 1974, № 4.
ff*8

ловека XX века такой же реальностью, каким был образ ми-
ра — отлаженного часового механизма для читателя
XVIII столетия.
Просветительские основания эстетики «здравого смыс-
ла» невосстановимы. Как невоскресим, впрочем, вовсе не
«просвещенный» смех, которым встречали выезды Дон
Кихота — и романные, и разыгрываемые на городских пло-
щадях — его первые читатели: смех карнавального праздне-
ства.
Этот смех с середины 70-х годов стал предметом мно-
гих исследований зарубежных сервантистов, вдохновлен-
ных переведенной на Западе книгой М. Бахтина о Рабле, в
которой есть, в частности, и такое наблюдение, непосредст-
венно касающееся «Дон Кихота»: «Материализм Санчо —
его пузо, аппетит, его обильные испражнения — это абсо-
лютный низ гротескного реализма, это — веселая телесная
могила (брюхо, чрево, земля), вырытая для отъединенного,
отвлеченного и омертвевшего идеализма Дон-Кихота; в
этой могиле «рыцарь печального образа» как бы должен
умереть, чтобы родиться новым, лучшим и большим; это —
материально-телесный и всенародный корректив к индиви-
дуальным и отвлеченно-духовным претензиям... Возрожда-
ющее веселое начало, но в ослабленной степени, есть еще и
в приземляющих образах всех этих мельниц (гиганты),
трактиров (замки), стад баранов и овец (войска рыцарей),
трактирщиков (хозяин замка), проституток (благородные
дамы) и т. п. Все это — типичный гротескный карнавал,
травестирующий битву в кухню и пир, оружие и шлемы —
в кухонные принадлежности и бритвенные тазы, кровь — в
вино (эпизод битвы с винными бурдюками) и т. п. Такова
первая карнавальная сторона жизни всех этих материаль-
но-телесных образов на страницах сервантесовского рома-
на. Но именно эта сторона и создает большой стиль серван-
тесовского реализма, его универсализм и его глубокий на-
родный утопизм»17.
Идеи Бахтина легли в основу двух исследований Агу-
стина Редондо18, в которых несколько отвлеченно-концеп-
туальное бахтинское построение фундируется тщательней-
17 М. Бахтин, Творчество Франсуа Рабле и народная культура
средневековья и Ренессанса, М., 1965, с.~27—28.
18 См.: A. R e d о n d о, Tradition carnavalesca у creacion. literaria: del
personaje de Sacho Panza al episodio dc la Insula Barataria en el «Quijote». —
«Bulletin Hispanique», 1978, № 1; «El personaje de Don Quijote: tradiciones
folklorico-Iiterarias, contexto historico, elaboration cervantina». — «Nueva
Revista de Filologfa Hispdnica», 1980, N9 1.
!4t

шим анализом отдельных эпизодов, мотивов и образов ро-
мана (прежде всего — Санчо и Дон Кихота), насыщается
историко-культурной конкретикой, почерпнутой из этно-
графических, фольклористических, театроведческих и ли-
тературных источников, которые, естественно, остались вне
поля зрения русского ученого. Так, например, мелькнувшее
у Бахтина уподобление Дон Кихота карнавальной фигуре
Поста подтверждается не только апелляцией к внешности
героя (худоба, высокий — по сравнению с Санчо — рост), но
и его пристрастием к постной пище, а то и вовсе отказом от
нее, и тем, какое отвращение испытывает герой к плотско-
му сближению с женщинами, равно как и указанием на
другие особенности его поведения: обычай рано вставать,
связанный не с практической необходимостью — жизнь
сельского идальго была вполне праздной, — а с тем, что
именно во время поста прихожане должны были особенно
усердно посещать утренние мессы; приуроченность первого
выезда Дон Кихота ко дню строжайшего поста —- пятнице
и т. д. Карнавальная символика, как показывает Редондо,
таится и в одном из вариантов «истинной» фамилии ге-
роя — Кихада (исп. quijada — челюсть), поскольку именно
длинная челюсть героя была атрибутом внешности одного
из популярнейших в Испании итальянских комиков — Га-
нассы, который вместе со своим неразлучным двойником
являлся олицетворением карнавальной пары: Пост — Мас-
леница (масленичный карнавал). Символами поста в Испа-
нии были и тощий жеребец (прототип Росинанта), и такие
разновидности рыб, как сардина и треска, фигурирующие в
разных эпизодах «Дон Кихота». Атрибутом шутовской глу-
пости, «свихнутости» был также и сыр (исп.: queso), о кото-
ром напоминают и один из вариантов фамилии героя —
Кесада, и эпизод с «тазовым шлемом».
Укорененность сервантесовского комизма в традициях
карнавального смеха сегодня не подлежит сомнению. Но
также очевидно и то, что роман «Дон Кихот» — явление ка-
чественно иного плана, нежели «книги» Франсуа Рабле, и
что бахтинская интерпретация романа Сервантеса (само-
целью для автора исследования о Рабле никоим образом не
являвшаяся!) нуждается в существенных уточнениях.
Утопическое начало «Дон Кихота» М. Бахтин соотносит
исключительно с Санчо Пансой — как инкарнацией народ-
ного целого, воплощением материально-телесного низа,
которому — согласно известной романтической схеме, но с
инвертированными оценочными акцентами — противопо-
ставляется «отвлеченный идеалист» Дон Кихот. Однако в
150

качестве героя карнавального действа Дон Кихот является
такой же, как и Санчо, а то и более существенной неотъем-
лемой частью «гротескного тела» народа, живущего своей
праздничной бессмертной жизнью в цикле смертей-воз-
рождений под взрывы хохота толпы на городской площади.
Конечно, при всей карнавализированности его образа он
уже и личность, индивидуальность: это личностное начало
в образе героя Сервантеса углубляется и усиливается по ме-
ре развития донкихотовскои ситуации, движения сюжета
романа от Первой части ко Второй. И все же, «отвлеченный
идеализм» Дон Кихота («индивидуализм» и «идеализм» для
Бахтина — практически синонимы) — отнюдь не идеализм
в классическом понимании слова, а основанная на единстве
слов и вещей, достаточно целостная, пусть не без трещин и
зияний, мифопоэтическая интерпретация реальности19.
Ведь наряду с карнавальной утопией в «Дон Кихоте» пред-
ставлена другая, сюжетообразующая, а посему центральная
утопия романа: овладевший сознанием ламанчского идаль-
го «миф о рыцаре» — «кабальеро» (caballero)20, или «рыцар-
ский миф», ставший в Испании времен правления Карла V
(1516—1556) национальным вариантом ренессансного
«мифа о человеке»21 — индивидууме, обладающем неогра-
ниченными возможностями для самореализации в мире,
полном чудес, испытаний, зла и опасностей, но управляе-
мом благим Провидением. Дискурсивным аналогом этого
мифа и стал испанский рыцарский роман. Впрочем, поло-
жение этого жанра в системе ренессансной культуры Испа-
нии было, по меньшей мере, двойственным.
В центре средневекового универсума, принципиально
конечного и завершенного как в пространственном, так и во
временном аспектах, находилась личность, также устрем-
ленная к завершенности, к обретению всей полноты знания
о самой себе в исповедальном предстоянии перед Богом в
час Страшного суда, аллегорически проецируемого и на час
кончины каждого смертного, поэтому В. Библер называет
этот, средневековый, тип личности «житийно-исповедаль-
19 Структура сознания Дон Кихота прекрасно проанализирована в
статье С. Г.Бочарова «О композиции «Дон Кихота» (в кн.: «Сервантес и
всемирная литература*, Мм 1969).
20 См.: J.A.Maravall, Utopia у contrautopia en el «Quijote», Santiago
de Compostela, 1976.
21 См.: Л. Б а т к и н, Ренессансный миф о человеке. — «Вопросы ли-
тературы», 1971, № 9.
151

ным»22. Напротив, культура Нового времени ■— и Ренессанс
как его предтеча — изображает человека в его посюсторон-
ней земной незавершенности — как становящуюся лич-.
ность, либо устремленную в открытое будущее, либо живу-
щую — это особенно характерно для Ренессанса — полнотой
каждого прекрасного «остановленного мгновения»23. Сю-
жетное «ядро* рыцарского романа — рыцарская авантюра24
-*■ и есть переживаемый во всей полноте миг бытия, в кото-
рый герой-рыцарь наиболее адекватно реализует свое чело-
веческое предназначение: одно это могло бы объяснить ог-
ромное распространение рыцарской эпики в ренессансной
Европе.
Главная новация Гарей Родригеса де Монтальво, автора
последней версии «Амадиса Галльского», этого обширного,
складывавшегося на протяжении полутора столетий*5 по-
вествования, — изменение концовки романа с закрытой
(герой погибает от руки собственного сына) на открытую:
«Амадис Галльский», опубликованный в 1508 году, предпо-
лагает появление его продолжения. «У артуровского ми-
ра,— пишет современный русский исследователь испан-
ского рыцарского романа, — был предел, был свой Страш-
ный суд, после которого времени больше не оставалось.
Мир испанского романа бесконечен в своем прямолиней-
ном движении, при том, что никуда не движется (подчерк-
нуто мной. — С. П.); он остановился на одной точке, на од-
ном поколении и гротескно разбухает, вмещая в себя все
22 См.: В. С. Б и б л ер, Михаил Михайлович Бахтин, или Поэтика
культуры, М., 1991, с. 149.
2* О Возрождении как «культуре настоящего» пишут многие исследо-
ватели. В этом плане Ренессанс имеет немало общего с античностью (ср.:
Освальд Шпенглер, Закат Европы. Очерки морфологии мировой ис-
тории, т. 1, М., 1993, с. 135). Хотя нельзя забывать о том, что «настоя-
щее» Ренессанса, возникшего в тени средневековой культуры с ее мощ-
ным эсхатологическим импульсом, не может быть полностью отождеств-
лено с «настоящим» древнего грека или римлянина: «настоящее» Ренес-
санса возникает из отрицания ближайшего средневекового прошлого и с
оглядкой на ставшее историей прошлое античного мира, то есть оно уже
пронизано своеобразным чувством истории, которое затем разовьется в
историзм мирочувствованпя новоевропейской личности.
24 Самое простое и поэтому безусловное определение рыцарского
романа — повествование в стихах или в прозе, развертывающееся как по-
следовательность (в более сложном виде — как ряд пересекающихся по-
следовательностей) приключений-авантюр, которые переживает герой-
рыцарь.
" Монтальво создавал свою редакцию романа предположительно в
60—70-е годы XV века. При этом он одновременно и сократил «прими-
тивного» «Амадиса», и расширил его, написав затем,пятую книгу цикла,
посвященную подвигам сына Амадиса — Эспландиана*
152

новые и новые поколения... Испанский роман это как бы
вечное начало, у которого нет и не может быть конца...»26
Зафиксированная исследователем тавтологическая, на пер-
вый взгляд бессмысленная бесконечность испанского ры-
царского романа, неотделимая от сконцентрированности
его действия в точке застывшего настоящего27, с одной
стороны — демонстрация соотнесенности жанрового хро-
нотопа с новым, ренессансным мирочувствованием, а с
другой — свидетельство неспособности позднесредневеко-г
вого писателя отделить жанровую незавершенность своего
повествования (в этом плане libros de caballenas — уже ро-
маны, так как именно роман как жанр принципиально не-
завершим!) от его сюжетной незаконченности28: разомкнув
пространство старой рукописи в бесконечное настоящее,
Монтальво простодушно счел необходимым зафиксировать
это открытие и в сюжете, оборвав фабулу в точке возможно-
го нового поворота действия. Отсюда же — неупорядочен-
ность «Амадиса» как художественного целого: большинство
критиков отказывает Монтальво в умении сохранить логи-
ку и целенаправленность развития сюжета на протяжении
всех четырех книг29. И даже интерпретатор романа Э. Виль-
ямсон, предложивший наиболее убедительную модель его
сюжетного построения, согласно которой «повествование
организуется как серия циклических кризисов, причем вся-
кий новый цикл захватывает все более широкое поле дейст-
26 М. Л. А н д р е е в, Рыцарский роман в эпоху Возрождения, М,
1993, с. 130.
27 Эту вне- или без-временность, в которой живут и действуют герои
испанского рыцарского романа Возрождения, его создатели пытались
как бы компенсировать все более и более усиливающимся псевдоисто-
ризмом, выдавая свои сочинения за хроники и пытаясь привязать к тем
или иным историческим событиям (начиная с рождения Иисуса Христа)
действие, которое, однако, так и повисало в безвременьи доминирующего
дискурса.
** Сервантес первый — а вслед за ним и все романисты Нового вре-
мени — соединил в развязке Второй части «Дон Кихота» жанровую неза-
вершенность книги и сюжетную законченность повествования, логиче-
ски пресекающегося в точке смерти героя... Впрочем, какого героя? Уми-
рает ламанчский идальго Алонсо Кихано, а созданный им и его «отцом»
Мигелем де Сервантесом рыцарь Дон Кихот остается жить: он обречен
на бессмертие, на вечное воскрешение в новых Дон Кихотах.
29Так, Г.Томас (см.: H.Thomas, Spanish and portuguese Romances
of Chivalry, Cambridge, 1920) считал, что целенаправленность развития
действия романа сохраняется только на протяжении его первых десяти
глав, пока Амадис не узнает о своем происхождении, а А. Дуран (см.:
A.Duran, Estructura у tecnica de la novela sentimental у caballeresca,
Madrid, 1973) — что на протяжении тридцати, пока герой не воссоединя-
ется с родителями.
153

вия»30, вынужден признать, что это прогрессирующее рас-
ширение повествования в конце концов разрушает «Амади-
са Галльского» как целое: последний круг сюжета раздвига-
ется до таких масштабов, что автор забывает о причине, его
породившей.
Дело в том, что повествование внутри каждого цикла
«Амадиса» подчинено следующей схеме: вторжение в жизнь
героя или королевства некоего события или лица, угрожаю-
щего его существованию, — пророчество о смысле произо-
шедшего и туманное предсказание его исхода — разреше-
ние кризиса благодаря героическим действиям рыцаря-
спасителя, совпадающее с пророчеством о грядущих испы-
таниях. При этом сами испытания, согласно воззрениям
Монтальво, посылаются героям свыше, как следствие нару-
шения ими неких божественных установлений, что, однако,
никак не затрагивает запрограммированную идеальную це-
лостность их обликов. Эта, особенно ощутимая в «Деяниях
Эспландиана», догматизация христианской этики отнюдь
не противоречит «деспиритуализации» рыцарского романа
в Испании, о которой пишет А. Дуран, — напротив, совпа-
дает с ней, поскольку поведение героя определяется извне
— социально-кастовой и церковной нормой, а не изнутри —
личным нравственным выбором, неотделимым от само-
познания, которое в libros de caballerfas полностью заслоня-
ется задачей самоутверждения и самоидентификации ге-
роя. В этом плане испанский рыцарский роман выглядит
«медиевальнее» романов Кретьена де Труа и даже «Лансело-
та-Грааля» XIII века. Но нельзя забывать о том, что живо-
писует он не путь человека (и тем более человечества) к Бо-
гу, а вполне земную дорогу, ведущую героя к королевскому
трону — на вершины земной власти. Поэтому средневеко-
вая тема греха и его искупления оказывается по отноше-
нию к безусловной идеальности героя и к сказочно-эфе-
мерной цели его существования чем-то внешним, механи-
ческим; она не может сколько-нибудь долго служить моти-
вировкой развития сюжета, каузальным ограничителем
действия, все более и более приобретающего независимый
от каких бы то ни было идейных мотивировок, фантазий-
ный и по-своему игровой характер. По-своему — поскольку
игра никак не входила в первоначальный замысел Мон-
тальво да и многих его последователей: определяющими
здесь были уже сложившаяся на протяжении XIV—XV ве-
30 Е. W i 11 i a m s о n. El Quijote у los libros de caballerfas, Madrid, 1991»
p. 76.
154

ков традиция обращения с французским рыцарским рома-
ном, выдвигавшая самоценную авантюру на первый план,
да неспособность Монтальво подчинить доставшийся ему
материал единому жанровому замыслу. Отсюда — естест-
венное удивление знатока итальянской рыцарской эпики,
возникающее при обращении к испанскому рыцарскому
роману: «Некоторая парадоксальность испанского рыцар-
ского романа эпохи Возрождения, очертания которого уже
прочно намечены в романе Монтальво, состоит в том, что
идеал, который постулируется этим жанром, имеющим яв-
но выраженный развлекательный характер и построенным
как система совершенно фантастических и открыто игро-
вых допущений, отличается монолитной серьезностью»31.
Авторов рыцарских романов XVI века, таких, как *Ама-
дис Греческий», «Бельянис Греческий», «Рыцарь Феба», в
еще меньшей степени, нежели Монтальво, интересовало ду-
ховное самостояние героя, его рыцарское служение Даме. В
повествовании главенствовали его физическая сила и стать:
в бою, и только в бою доказывал рыцарь свое право быть
тем, кем ему предназначено быть судьбой и Провидением.
Существенно сужая тем самым сферу самоопределения «я»,
испанский рыцарский роман XVI века в еще большей мере
сосредоточивался на внешнем — на демонстрации беспре-
дельных физических возможностей человека и сверхъесте-
ственного могущества волшебников — его покровителей
или врагов. Именно поэтому со стороны испанских гума-
нистов рыцарский роман подвергался самой жестокой кри-
тике. Особенно часто она звучала со страниц сочинений гу-
манистов в первую половину XVI века, то есть во времена
правления Карла V, которые стали эпохой расцвета не толь-
ко «книг о рыцарстве» (начиная с 60-х годов продуктив-
ность жанра резко падает), но и эразмизма, или «христиан-
ского гуманизма», этой квинтэссенции испанской гумани-
стической мысли раннего Возрождения.
Духовное учение нидерландского теолога-гуманиста
Эразма Роттердамского нашло горячий отклик в Испании,
как у знати, так и у простого народа, которому была особен-
но близка критика Римской церкви, которую Эразм вел не с
позиций светского гуманизма (во всех странах Европы на-
роду непонятного), а под знаменем защиты истинного хри-
стианства. Лицемерно-показному благочестию служителей
31 М. Л. А н д р е е в, Рыцарский роман в эпоху Возрождения, с. 137.
155

церкви («монашество не делает человека благочестивым»)
Эразм противопоставил возвращение к заветам и формам
вероисповедания первых христиан, когда «тень Рима» еще
не заслоняла собой подлинную веру. Учение Эразма вдох-
новляло и многих гуманистов, которые считали, что инди-
вид, строящий свое «я» по своему собственному плану, сво-
ему «личностному проекту», может и должен прийти к Богу
на путях собственных духовных исканий, не нуждаясь в по-
средничестве развратных и продажных пастырей. В Испа-
нии же эразмизм распространился неизмеримо шире и
глубже, нежели в какой бы то ни было из европейских
стран. Исследователи испанской мысли эпохи Возрожде-
ния даже утверждают, что словосочетание «испанский эраз-
мизм» — тавтология: «эразмизм по сути был только испан-
ским»32.
Триумф «христианского гуманизма» в Испании может
быть объяснен, лишь если принять во внимание особое,
сложившееся на протяжении Средних веков, «кастовое»
строение испанского общества, в котором наряду с тради-
ционным делением на сословия к началу XVI столетия
окончательно выявилось деление нации на две «касты», об-
разованные по этническому признаку, — «старых» и «но-
вых» христиан33: к первым принадлежали те, кто мог дока-
зать, что в его роду — вплоть до четвертого колена — не бы-
ло евреев или арабов, ко вторым — крещеные евреи, арабы
(мориски) или их потомки. Массовое, преимущественно
насильственное, крещение евреев началось в Испании еще в
конце XIV века, а во времена «католических королей» Фер-
динанда и Изабеллы (1474—1504), поставивших своей
целью сплочение нации и создание государства на основе
единой веры, этот процесс получил окончательное заверше-
ние: указом от 1492 года из Испании были изгнаны все ев-
реи, не пожелавшие принять крещение.
32 J. L. A b е 11 а п, El erasmismo espaffol, Madrid, 1982, p. 33.
33 Эта специфическая черта испанского социума выявлена и проана-
лизирована в ряде работ А. Кастро, — см.: А. С a s t г о, Espafia en su
historia. Cristianos, moros у judfos, Buenos Aires, 1949; А. С a s t r o, La
realidad histdrica de Espana, Mexico, 1954; А. С a s t r o, Orfgen, ser у existir
de los espafioles, Madrid, 1959; А. С a s t r o, Cervantes у los casticismos
espafioles, Madrid — Barcelona, 1966—1967. Пафос исследований А. Каст-
ро заключается в том, чтобы не только выявить «кастовую» разобщен-
ность испанской нации и ее трагические последствия для судеб страны
(вплоть до гражданской войны 1936—1939 годов), но и показать, что ис-
панская нация как целое состоит не из одних потомков крещеных готов
или латинян, но сложилась на протяжении VIII—XV веков в результате
смешения трех этносов и трех религий — христиан, иудеев и мусульман.
156

Правда, в годы правления Карла V (1516—1556) пресле-
дование «новых христиан» сверху не поощрялось. Инквизи-
ции, созданной Изабеллой и Фердинандом в 1478 году спе-
циально для расследования поведения новообращенных,
пришлось поуменьшить свой пыл, а «статуты чистоты кро-
ви», согласно которым определялась принадлежность ис-
панца к той или иной «касте»34, перестали печататься (пер-
вый — государственный — после долгого перерыва появил-
ся лишь в 1547 году — на закате правления Карла, удалив-
шегося в 1556 году в монастырь). «Новые христиане» со-
ставили значительную часть испанской интеллигенции
эпохи Возрождения: врачей, преподавателей университетов,
ученых-теолоТов и юристов, поэтов и художников. «Новы-
ми христианами» были автор «Селестины» Фернандо Рохас,
творец первого пасторального романа Хорхе де Монтемай-
ор, поэт и философ Луис де Леон, философ-гуманист Луис
Вивес, гуманисты братья Вальдесы (Альфонсо — «придвор-
ный латинист» Карла V, автор диалогов в духе Лукиана, Ху-
ан — прославившийся трактатом «Диалог о языке»), знаме-
нитый врач и писатель Андрее Лагуна. «Новохристианская
кровь» текла в жилах знаменитых испанских мистиков Те-
ресы де Хесус и Хуана де ла Крус, придворного живописца
Веласкеса и открывателя кровообращения Мигеля Серве-
та... Именно среди «новых христиан» Эразмова «философия
Христа» нашла самых горячих приверженцев. Будучи ли-
шенными возможности ощущать себя «плотью от плоти»
нации «старых христиан», «новые христиане» компенсиро-
вали свою отверженность сознанием своей причастности к
мистическому «телу Христову», о котором, опираясь на ав-
торитет апостола Павла, впервые обратившегося к метафо-
ре «тела» для изображения духовного единения последова-
телей Христа, Эразм Роттердамский в трактате «Энхирйди-
он, или Оружие христианского воина» писал: «Пусть никто
не думает, что христианин родился для себя... Да посвятит
христианин себя одним, потому что они добры, а другим не
менее того, чтобы сделать их добрыми... Смотри только, в
чем человек нуждается и что ты можешь. Думай только об
одном: Он — брат во Господе, сонаследник во Христе, член
34 Впрочем, поскольку процесс смешения шел давно, эти статуты да-
леко не всегда могли ответить, сколько ♦нечистой» крови течет в жилах
многих «старых христиан», особенно — в жилах испанской знати. Извест-
но, что в Средние века христиане-аристократы нередко женились на кре-
щеных красавицах еврейках, образованных и с богатым приданым, так
что не случайно герой знаменитой «Фуэнте Овехуна» Лопе де Веги, «чис-
токровный» кастильский крестьянин, рехидор Фуэнте Овехуны, упрекает
командора Калатравы в том, что его кровь «мутнее» крестьянской!
157

того же тела, искуплен той же кровью, сотоварищ общей ве-
ры, призванный к той же благодати и счастью будущей
жизни... Пусть одно стоит у тебя перед глазами, и этого до-
статочно: он — плоть моя, брат во Христе. То, что относит-
ся к члену, разве не распространяется на все тело и потом
на главу? Все мы, в свою очередь, члены. Члены, связанные
друг с другом, составляют тело; глава тела — Иисус Хри-
стос; глава Христа — Бог»35. Именно с перевода «Энхири-
диона» на испанский язык, появившегося в 1526 году, и на-
чалась всеиспанская слава Эразма, а образ мистического
«тела Христова» стал краеугольным камнем испанского
эразмизма. Конечно, метафора «тело Христово» не раз
встречается и у испанских средневековых авторов, но имен-
но в эразмизме она приобрела особое значение и звучание:
для гуманистически настроенного испанца эпохи Возрож-
дения она объединяла два принципа — принцип личност-
ного самоутверждения (в том числе и в новой вере) и прин-
цип коллективного братского мирочувствования, сливала
отдельное «я» и оббженное жертвой Христа человечество.
Кроме того, несмотря на то, что начиная с заглавия весь
текст «Оружия христианского воина» пронизан метафори-
ческими образами, заимствованными из ратного дела, па-
фос «Энхиридиона» (как и Эразмова учения в целом) за-
ключается в призыве к разрешению всех споров между
людьми мирным путем: воинственный пыл христианина,
по мысли автора трактата, должен быть направлен на един-
ственного, но главного врага — Сатану. Впрочем, и битва с
Сатаной, при всей ее вполне реальной сути, должна идти в
области духовной. Важной составной частью этой борьбы
было плотское самоограничение воина-христианина, по-
двиг аскезы, явно противоречащий не только гедонизму
ряда течений итальянского гуманизма, но и телесности
средневекового, во многом еще языческого, мира.
Вполне естественно, что рыцарские романы XVI века,
изобилующие сценами сражений и перечислением отруб-
ленных голов и отсеченных членов врагов-великанов, а так-
же откровенными описаниями любовных свиданий, мало
привлекали читателей «Энхиридиона» и других Эразмовых
сочинений. Однако в лице Сервантеса мы находим и после-
довательного эразмиста36 (хотя открыто выражать свое
35Эразм Роттердамский, Философские произведения, М.,
1987, с. 175-176.
36 об эраэмистских истоках мировоззрения Сервантеса существует
огромная литература, начиная с классических трудов А. Кастро «Миро-
воззрение Сервантеса» (1925) (см. новейшее изд.: A. Castro, El
158

восхищение писаниями Эразма, запрещенными в Испании
с 1559 года, он не мог), и прекрасного знатока и поклонни-
ка ренессансно-рыцарской эпики. Как истинный классик,
воплотивший в своем творчестве идеальную целостность
Испании, итожа в «Дон Кихоте» весь духовный и эстетиче-
ский опыт испанского Возрождения, Сервантес поднимает-
ся над разделением испанцев на «касты», примиряя в со-
знании Дон Кихота «рыцарский миф», несомненно, в боль-
шей степени отвечавший духу «старых христиан», и эраз-
мизм. Преследуемая Дон Кихотом утопическая цель — вос-
крешение на земле Золотого века, в котором люди не знали
собственности (неприятие собственности — одна из отли-
чительных черт учения Эразма), а посему между ними ца-
рили мир и согласие, восстановление утраченной природ-
ной и духовной общности человечества, символом которой
в эразмизме и было мистическое «тело Христово», соеди-
няется в сюжете его романа с пафосом героического рыцар-
ского деяния, избираемого в качестве средства для дости-
жения этой цели.
«Царствие небесное берется силою» — эта евангельская
заповедь звучит в LVTII главе Второй части, в которой
отождествляются мифический орден странствующих рыца-
рей и реальное небесное воинство, представленное изобра-
жениями святых-конников. Отождествление рыцаря и свя-
того (но не монаха!) возникает как закономерный итог по-
следовательной узурпации героем-рыцарем прерогативы
служителей церкви, прежде всего монашества: способство-
вать приближению Царства Божьего на земле. Оно — фи-
нальный аккорд развертывающейся в целом ряде эпизодов
романа внешне достаточно традиционной (вспомним толь-
ко средневековые «прения» рыцаря и монаха) и звучащей
вполне невинно (в рамках контрреформационной ортодок-
сии) темы: сравнения целей и условий существования
странствующего рыцарства и монашества. Мысль о том,
что рыцарь — в качестве служителя Господа — предпочти-
тельнее, нежели монах, откровенно выражена в речи Дон
Кихота, произнесенной в ответ на слова шутника Вивальдо
о том, что жизнь монаха-картезианца не столь сурова,
сколь жизнь рыцаря: «Может быть, она не менее суро-
ва... — возражает Дон Кихот, — но что она не столь необхо-
pensamiento de Cervantes, Madrid, 1974) и М. Батайона (М. В a t a i II о п,
Erasme et l'Espagne. Recherches sur l'histoire spirituelle de XVI-m siecle,
Paris, 1937) и заканчивая исследованиями Х.-Л. Абельяна (см.:
J. L. A b e 11 a n, El erasmismo espanol) и А Вилановы (А. V i 1 а п о v а,
Erasmo у Cervantes, Barcelona, 1989).
15?

дима для человечества — в этом я готов дать руку на отсече-
ние. Ибо, если говорить правду, то солдат, исполняющий
приказание своего капитана, делает дело не менее важное,
чем сам капитан, дающий приказания. Я хочу сказать, что
монахи в мире и покое молятся небу о благоденствии зем-
ли, мы же, солдаты и рыцари, приводим в исполнение то, о
чем они молятся: мы защищаем землю мощью нашей ру-
ки и лезвием нашего меча, и не под прикрытием кровли, а
под открытым небом... Поэтому на земле мы — слуги бога,
мы — руки, с помощью которых осуществляется на ней его
справедливость» (I, XIII)37.
Сопровождающая эти слова оговорка: «Я не хочу ска-
зать — такая мысль мне и в голову не может притти, — что
дело странствующих рыцарей столь же свято, как жизнь
монахов-затворников», — полностью перечеркивается дру-
гим заявлением героя Сервантеса: «...не все могут быть мо-
нахами, и различны пути, которыми господь ведет избран-
ников своих на небо, рыцарство — тоже религиозный орден,
и среди рыцарей есть святые, пребывающие во славе» (II,
VIII). Более того, в контексте предшествующего этим сло-
вам рассуждения Санчо о том, что монахом быть выгоднее,
нежели странствующим рыцарем, два пути на небо — мона-
шество и рыцарское служение — не просто уравниваются:
монашество явно дискредитируется. Откровенно ирониче-
ский подтекст имеет и внешне наивное восхищение Санчо
славой «святых мощей» (варваризация ритуала поклонения
святым мощам — традиционный объект Эразмовых обли-
чений38). «...Тела и мощи святых, — умиляется Санчо, —
обладают такой славой ...что с разрешения и одобрения свя-
той нашей матери-церкви их украшают лампадками, свеча-
ми, саванами, костылями, картинами, прядями волос, гла-
зами и ногами... даже короли носят на своих плечах тела
или мощи святых, лобызают кусочки их костей, украшают
и обогащают ими свои молельни...» (И, VIII).
37 Здесь и далее роман Сервантеса цитируется по изданию: Мигель
де Сервантес Сааведра, Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанч-
ский, М.-—Л., 1935. В скобках указывается номер тома и главы.
38 «Я не осуждаю того, что ты с величайшим благоговением созерца-
ешь прах Павла, если это не противоречит твоей религии, — писал Эразм
в «Оружии...».— Бели ты почитаешь немой и мертвый прах, а пренебре-
гаешь живым подобием Павла, до сих пор говорящим и дышащим, со-
хранившимся в его посланиях, разве это не опрокидывает твоей религии?
Ты почитаешь кости Павла, запрятанные в ящичках, и не почитаешь его
дух..? Придаешь большее значение куску тела, видному сквозь стекло, и
не удивляешься всей душе Павла, сияющей в его посланиях?..» (Эразм
Роттердамски й, Философские произведения, с. 149).
160

Как контрастирует этот словесный «натюрморт», состав-
ленный из частей мертвых тел, с образом живого единого
«тела Христова», пе всей видимости, неизменно стоявшего
перед глазами Сервантеса-эразмиста! Образом, незримо
присутствующим на страницах «Дон Кихота»: непосредст-
венное воспроизведение или хотя бы развернутая аллюзия
на этот символ эразмистской веры не могли появиться в
романе хотя бы по чисто цензурным соображениям. Одна-
ко замаскированным напоминанием о нем служат и приве-
денные выше слова героя Сервантеса о рыцарях как о «ру-
ках бога на земле» («las manos de Dios en la tierra»), и донки-
хотовское уподобление себя «голове», а Санчо — «члену» не-
коего единого — единочувствующего! — тела (II, II). Кроме
того, Сервантес нередко воскрешает в памяти посвященно-
го читателя Эразмово учение рассуждениями «от противно-
го». Так, адресованное Санчо требование разгневанного Дон
Кихота «помнить разницу между господином и слугой,
сеньором и холопом» (I, XX), с одной стороны, откровенно
противоречит Эразмову: «Зачем слова о расхождении там,
где такое единство?»39, а с другой — опровергается всем со-
держанием романа: любой читатель «Дон Кихота» подтвер-
дит, что ни о какой разнице между господином и слугой в
отношениях Рыцаря Печального Образа и его оруженосца
нет и в помине. Что их союз — образец братского духовно-
телесного единения людей.
Но стереоскопическая многоплановость и многознач-
ность творения Сервантеса возникает не только вследствие
примирения в сознании ламанчского идальго и в структуре
его образа, в жанровой концепции «Дон Кихота» «мифа о
рыцаре» и эразмизма. Отождествив две мифологемы
(«странствующее рыцарство» — мистическое «тело Христо-
во»), Сервантес одновременно стирает еще одну границу:
между этой мистической общностью и патриархально-при-
родной, органической целостностью «чисто» старохристи-
аиского мира, воплощенной не в мифическом элитарно-
эзотерическом рыцарстве, а в гротескном «теле» толпы на
карнавальной площади. Ведь Рыцарь Печального Образа и
его оруженосец, составляющие знаменитую «донкихотов-
скую пару», в одно и то же время являются и членами «тела
Христова», и, как уже говорилось, частями бессмертного
безмерного народного «тела», персонажами карнавального
шествия. Так складывается замкнутая в себе система при-
миряющих отождествлений изначально враждебных друг
39 Эразм Роттердамски и. Философские произведения, с. 176.
6 «Вопросы литературы», выпуск II

другу начал — художественный космос «Дон Кихота»,
воплощенный идеал национальной целостности Испании,
противостоящий все более и более усиливающейся реаль-
ной разобщенности испанцев — современников Сервантеса.
Как персонаж карнавального празднества Дон Кихот
сполна получает все причитающиеся ему «цирковые» (по
наблюдению В. Шкловского) побои, претерпевает все паде-
ния с тощего Росинанта, чтобы вновь восстать — водру-
зиться на своего коня и продолжить путь, подчиненный за-
конам праздничного годового цикла4* Но как отщепивше-
еся от плоти народа «я», как индивидуальность, герой Сер-
вантеса действует во времени, устремленном то ли по на-
правлению к «жизни вечной» (как полагает Сид Ахмет в
конце романа), то есть от небытия к подлинному бытию, то
ли, напротив, от бытия — к небытию, к своему неизбежно-
му исчезновению. Обе эти возможности антиномически
совмещались в культуре Барокко и позднего Возрождения.
Дихотомия «вечное/временное», продублированная оп-
позициями «истинное/кажимое», «реальное/иллюзорное»,
в структуре образа героя сервантесовского романа отража-
ется в акцентированном противопоставлении «человека
внешнего» и «человека внутреннего»: важность этого проти-
вопоставления для Сервантеса отметил еще А. Кастро. Вос-
ходящее к Посланиям апостола Павла, сформулированное
Оригеном и развитое Аврелием Августином, это противо-
поставление легло в основу антропологических представле-
ний Эразма (см. главу «О человеке внутреннем и внешнем
и о двух сторонах человека в соответствии со Священным
писанием» в «Оружии христианского воина»), наполнивше-
го его новым смыслом. Рассуждая о «человеке внешнем» и
«человеке внутреннем», теолог-гуманист отнюдь не сводит
дело к средневековой антитезе духа и плоти с подчеркну-
тым уничижением (в идеале — уничтожением!) плотского
начала. Памятуя о греховности плоти, он призывает к ее
очищению через аскезу: тела, очищенные духовными уси-
лиями, Эразм именует — вслед за Св. Павлом — «храмами
Духа Святого»41. В Духе «человек внешний» совпадает с «че-
ловеком внутренним». Вместе с тем Эразм не приемлет
уподобления внешнего внутреннему, плотского духовному,
столь характерного для средневеково-ренессансной мен-
40 См.: L. A. M u г i 11 о, The «Golden Dial»: Temporal Configuration in
«Don Quijote», Oxford, 1975.
41 Эразм Роттердамский, Философские произведения, с. 196.
162

тальности: известно, что закон подобия определял образ
мышления и ренессансных неоплатоников, и ренессансных
натурфилософов. Сервантес — как наследник духовных и
мыслительных установок Возрождения — нередко идет по
стопам ренессансных мыслителей (так, горячечное вообра-
жение Дон Кихота, в согласии с натурфилософскими воз-
зрениями, находит себе соответствие в сухости его тела).
Но как художни1сБароккогтворец «Дон Кихота» склоняется
к мысли о том, что внешность обманчива, что она — лишь
видимость. Внешнее подвержено превращению, в том числе
происходящему под влиянием времени, тогда как «человек
внутренний» остается сущностно равным самому себе: «Я
знаю и уверен, что меня очаровали, и поэтому совесть моя
спокойна» (I, XLIX)42, — заявляет Дон Кихот.
То есть все перипетии, происходящие с «человеком
внешним», с материальными объектами окружающего ми-
ра, Дон Кихот приписывает злым волшебникам и их вол-
шебству (мы, читатели романа, без труда убеждаемся, что
достаточно скоро все эти колдовские функции берут на себя
друзья и недруги Дон Кихота — священник, цирюльник,
ключница, прелестная Доротея, бакалавр Самсон Караско,
герцог и герцогиня и даже Санчо). Но «человек внутрен-
ний», хитроумное воображение (el ingenio) Дон Кихота коз-
ням волшебников не только стоически противостоит, но
осуществляет обратный акт: расколдовывает околдованный
мир, возвращает вещам их изначальные обличья, создает
тот феерический мир, в котором «волшебники» вынуждены
действовать. Поэтому празднично-карнавальное перево-
площение мира, которым восхищается М. Бахтин в романе
Сервантеса (трактиров — в замки, шлюх — в знатных дам,
вина — в кровь и т. п.), является не результатом естествен-
ной игры материально-телесной стихии, не природной ме-
таморфозой, но плодом игры воображения ламанчского
идальго, порождением его индивидуального творческого
порыва. Соответственно, и преображение мира осуществля-
ется у Сервантеса не по карнавальной схеме «низвержения»
(точнее, схема перемещения по шкале «верх — низ» в худо-
жественном мире Сервантеса не является доминантной), а
по логике «возвышения»: снизу — вверх. (Вспомним пуш-
кинское «нас возвышающий обман»!)
Нетрудно заметить, что у современного читателя вполне
42 В оригинале: «Yo se у tengo para mi que soy encantado, у esto me
basta para la seguridad de mf conciencia». Дословно: «Я знаю и положил для
себя, что очарован, и этого мне достаточно для надежности моего знания
о себе».
6*
163

современный «внутренний» смех вызывают не падения-из-
биения Дон Кихота или подбрасывание Санчо на одеяле
(древний карнавальный обычай), а как раз то, как изощрен-
но и последовательно перетолковывает Дон Кихот все им
увиденное или все с ним происходящее. Поэтому если кар-
навальный смех — смех, звучащий в «книгах» того же Раб-
ле, — связан с перипетиями и с метаморфозами «внешне-
го», материально-телесного, то смех Сервантеса, который
одним из первых в мировой литературе включает в сферу
изображения «человека внутреннего», сознание героя, по-
рожден переходами «внешнего» во «внутреннее» и наоборот.
Иными словами, обусловлен процессом интериоризации
видимого, кажимого, его погружением в алхимическую ре-
торту донкихотовского воображения и последующим пере-
воплощением в идеальную реальность рыцарского мифа.
А также встречным процессом оплотневания, овеществле-
ния, материализации «внутреннего», духовного (например,
какого-нибудь расхожего образа или сюжетного клише ры-
царской эпики) в точке его соприкосновения с горизон-
тальным миром «вещей». Поэтому применительно к «Дон
Кихоту» речь должна идти не о романтическом столкнове-
нии идеала с косной материальной реальностью (нетрудно
заметить, что в самых выразительных в этом смысле эпи-
зодах романа сталкиваются объекты вполне материальные:
Дон Кихот и его конь с крыльями ветряной мельницы, пи-
ки погонщиков овец с картонным шлемом идальго и т. д.),
а, напротив, о перевоплощении «вещей» и «слов» друг в
друга.
Другое — вытекающее из первого — отличие смеха Сер-
вантеса от смеха Рабле связано с тем, что карнавальный
смех всегда направлен на объект (при том, что смеющийся
не исключает из сферы осмеяния и самого себя, но опять-
таки не в качестве субъекта карнавального развенчания:
ведь субъект и объект смеха на карнавальной площади суть
единое целое — «гротескное тело» толпы). Смех, звучащий в
пространстве «романа сознания», оказывается направлен-
ным не только и не столько на нелепо-ряженое обличье, не-
уместные речи и выходки безумца, но на «человека внут-
реннего», скрывающегося под этим обличьем. И рождается
он во внутреннем мире каждого читателя романа. Это —
глубоко личностный смех, и в таком качестве его можно
было бы квалифицировать как юмор, если следовать кон-
цепции Л. Пинского, одного из немногих русских исследо-
вателей, поставивших вопрос о специфике смеха Серванте-
164

са43. «Единственная сфера юмора... — пишет Л. Пинский, —
это личностное начало равно в субъекте смеха, предмете
смеха, критериях оценки. Тогда как карнавал поглощает,
уподобляет каждого всем и всему, интегрирует (крик карна-
вала: «делайте, как мы, как все»), юмор дифференцирует,
выделяет «я» из всех — даже когда «оригинал», «чудак» (на-
пример, Дон Кихот) подвизается для всех, вплоть до само-
пожертвования ради всех. В юморе «мнение» перестает быть
мнимым, недействительным, ненастоящим, несерьезным
взглядом на вещи, каким оно представляется сознанию
безличному (традиционно патриархальному или «омассов-
ленному»), а напротив, выступает единственно живой,
единственно реальной и убедительной формой собственно-
го (самостоятельного) постижения жизни человеком...»44
Вместе с тем личностный смех Сервантеса сам по себе
не нацелен на дифференциацию, на выделение «я» из цело-
го, а, напротив, направлен на восстановление разрушенной
целостности. Он — наглядное подтверждение мысли о том,
что «смех действительно представляет собой высший и
адекватный существу человека способ оценки зла, превы-
шающий возможности любых иных прагматически более
значимых эмоций, «готовых» стать действием. В противо-
положность им, направленным либо на разрушение внеш-
ней ситуации (гнев, ярость), либо на саморазрушение субъ-
екта (горе, страдание), смех ничего не разрушает, но зато
сам стойко противостоит любым мыслимым в принципе
формам и видам разрушения»45.
Однако если архаический смех, в том числе и карна-
вальный, нацелен на восстановление материального целого,
на поддержание жизни космоса в его природном, телесном
43 См. его статью «Юмор», первоначально опубликованную в 8-м то-
ме КЛЭ (М., 1975) и переизданную в кн.: Л. П и н с к и й, Магистральный
сюжет. Ф. Вийон, В. Шекспир, Б. Грае и а н, В. Скотт, М., 1989.
44 Л. П и н с к и й, Магис ральный сюжет, с. 351—352. Правда, нам
все же кажется, что, если следовать логике самого Л. Пинского, смех в
«Дон Кихоте» скорее не юмор, а ирония (личностное начало равно при-
сутствует в обоих этих видах комического). Ведь тон, в котором Сид Ах-
мет ведет свой рассказ о героических деяниях Дон Кихота, или тон, в ко-
тором выдержано повествование в новелле о безрассудно-любопытном,
речи самого Рыцаря Печального Образа или исповеди героев — участни-
ков «вставных» новелл Первой части, беседы герцогини с Санчо и проч. и
проч. — все это по внешности абсолютно серьезно и даже патетично, а у
Л. Пинского есть существеннейшее замечание: «В иронии смешное
скрывается под маской серьезности ...в юморе серьезное — под маской
смешного...»(там же,с.348).
45 Л. В. К а р а с е в. Парадокс о смехе. — «Вопросы философии»,
1989. № 5, с. 55.
165

аспекте, то интериоризированный смех Сервантеса творит
новую — духовную — общность. Будучи направленным не
на объект в строгом значении слова, а на субъект, на неося-
заемую субстанцию «другого», равноценную моему «я»,
смех в романе Сервантеса оборачивается собственной при-
родной противоположностью — чувством стыда46, осозна-
нием неправедности моего смеха над «другим», чувством
моей собственной личной греховности и ущербности. Обо-
стрение такого рода субъективно-рефлексивного начала,
присущее европейской культуре романтизма, и стало по-
чвой для романтического прочтения «Дон Кихота», которое
пришло на смену веселому смеху здравомыслящего, уве-
ренного в разумности мироздания и в силе собственного
разума, читателя века Просвещения.
Сказанное не означает, однако, что карнавальный смех
совершенно вытеснен со страниц романа смехом, ушед-
шим в глубь читательского сознания, смехом, стыдящимся
самого себя. Напротив, карнавальный смех является в «Дон
Кихоте» тем сущностно необходимым фоном, на котором
прорисовываются контуры «внутреннего», «высокого», лич-
ностного смеха. Можно сказать даже, что карнавальный
смех служит Сервантесу сырьем для переплавки в смех
личностный. То есть, не будь у читателя повода и возмож-
ности на какое-то мгновение смешаться с толпой, ощутить
свое единство с «народным целым», хохочущим над выход-
ками безумца, не появилось бы у него оснований и для пе-
реживания чувства стыда, не надо было бы совеститься то-
го, что вот только что, мгновение назад, он вместе с осталь-
ными потешался над идальго, забыв, что перед тобой —
твой ближний.
Иными словами, смех Сервантеса — это смех, перене-
сенный с карнавальной площади в роман, в пространство
встречи обладающих самостоятельным духовным началом
и особым внутренним миром индивидуальностей, в мир
диалогического личностного общения.
Об этой диалогической сути «Дон Кихота» в последнее
десятилетие пишут многие зарубежные исследователи47,
опирающиеся опять-таки на теоретические разработки
М. Бахтина. Интерпретируя роман Сервантеса как диалоги-
46 См. цитировавшуюся выше статью Л. Карасева, в которой антите-
за «смех/слезы», характерная для архаического смеха, заменена антите-
зой «смех/стыд».
47 См., например: М. Garcia С а 1 v о, La embajada a Dulcinea: Iectura
bajtiniana. — «Anales Cervantinos», t. XXIII, Madrid, 1985. Там же — биб-
лиография работ критиков-«диалогистов».
166

ческий «роман сознания» (для Бахтина это и есть роман sui
generis!), мы получаем возможность постичь механизм со-
вмещения в нем «перспективистского» и «смехового» начал.
Смех, стыдящийся самого себя, смех, уводящий читателя
от «внешнего», телесно воплощенного в духовную глубину,
смех, сталкивающий читателя с персонажем в его духовной
обнаженности и незащищенности, может звучать только в
контексте диалогического повествования. Более того, имен-
но такой смех диалогический контекст романа Сервантеса
и создает. Впрочем, возможна и постановка проблемы vice
versa: именно диалогический контекст разрушает внеш-
нюю, пластическую оболочку образа героя и уводит смею-
щегося читателя с «поверхности», из мира телесных мета-
морфоз вглубь, в сферу превращений духовных.
Так или иначе, смеясь над Дон Кихотом, читатель обре-
тает одновременно дар совмещения своего видения мира с
кругозором сервантесовского героя, познания «правды»
донкихотовского преображения реальности, не теряя из ви-
ду «правды» тех, в чей мир Дон Кихот вторгается, одержи-
мый своими фантазиями. Читатель должен то созерцать
похождения Рыцаря извне — из веселящейся на площади
толпы, то разглядывать тот или иной фрагмент романной
реальности изнутри — в ракурсе восприятия кого-либо из
героев. Но чаще всего он, как и автор, пребывает где-то на
границе «внутреннего» и «внешнего»: мира романа и мира
реальности48, мира «слов» и мира «вещей», книги и жиз-
ни, —■ с учетом всей условности и подвижности этой грани-
цы (ее ведь можно провести и внутри самого сервантесов-
ского дискурса, и внутри отдельных его фрагментов).
Таким образом, Сервантес не смешивается, подобно
Рабле, со смеющейся на площади толпой49, не превращает
в карнавальную площадь все пространство своего повество-
вания, но и не занимает, подобно Ариосто, бывшего для ав-
тора «Дон Кихота» — в отличие от вряд ли ему известного
Рабле — образцовым создателем комического рыцарского
романа, позицию «вне повествования».
48 Ср. у М Бахтина: «Автор должен находиться на границе создавае-
мого им мира как активный творец его, ибо вторжение его в этот мир
разрушает его эстетическую устойчивость» (М. М. Б а х т и н, Эстетика
словесного творчества, М., 1979, с. 166).
49 Указывая в нашем сопоставлении на изначально взятую на себя
Рабле роль автора — зазывалы карнавального действа, мы отдаем себе
отчет в некоторой упрощенности такого толкования: авторская позиция
в «Гаргантюа и Пантагрюэле», конечно же, претерпевает изменения: на
переломе от первых двух книг — к третьей, от третьей — к четвертой и
пятой.
167

Сопоставление с поэмой Ариосто в не меньшей степени,
нежели сравнение с «Гаргантюа и Пантагрюэлем», высве-
чивает природу смеха Сервантеса. Ведь помимо множества
отдельных эпизодов, образов, сюжетных ходов, повествова-
тельных клише, заимствованных Сервантесом у Ариосто,
оба произведения роднит их тотальная игровая природа,
свободно-творческое обращение как с предшествующей ли-
тературной и — шире — культурной традицией, так и со
сложившимися стереотипами отношений автора и читате-
ля. А смех и игра — понятия хотя и не тождественные, тем
не менее — в значительной части своих семантических по-
лей — пересекающиеся (не случайно они максимально
сближены в эстетике немецкого романтизма).
Игровое и смеховое отношение к действительности
сущностно связано с принципом свободы, какие бы огра-
ничения философами на этот принцип ни налагались. Как
известно со времен романтиков, смех — и прежде всего
ироническая отстраненность от творимого текста — дарует
творцу свободу обращения с традицией в границах старого,
уже освоенного культурой и словесно преображенного ми-
ра. Однако ироническая дистанцированность у Ариосто не
только не включает в себя, а, напротив, исключает пародий-
ное переосмысление традиции. «Неистовый Роланд», в ко-
тором в иронической перспективе перекомбинируются сю-
жетные тропы, мотивы, образы средневековых рыцарских
романов и эпопей, «ни в коем случае не пародия»: Ариосто
ввел рыцарский роман «в границы ренессансного художест-
венного пространства, сохранив его внешнюю форму, но
изменив форму внутреннюю»50.
В романе Сервантеса явно нарушены законы этой то-
тальной иронической отстраненности. Автор, то и дело пре-
ступающий границы «внешнего» и «внутреннего», постоян-
но попадающий в плен творимого им текста, проникаю-
щий в глубь сознания им же созданных героев, вступаю-
щий в прямой личный контакт с читателем, не может быть,
подобно тому же Ариосто, всесильным ироническим кук-
ловодом, который приводит в движение мир своего «райка».
Поэтому в «пародийном задании» Дон Кихота особо прояв-
ляются диалогичность мышления Сервантеса, личностный
характер его смеха. Смеховому разрушению, пародийной
трансформации подвергается прежде всего «внешняя фор-
ма» рыцарского романа (под огонь рационалистической
50 М. Л. А н д р е е в, Аристо и ренессансный рыцарский роман. — В
кн.: М.Л.Андреев, Р. И. Хлодовский, Итальянская литература
зрелого и позднего Возрождения, М., 1988, с. 139,140.
168

критики она попадает в знаменитой речи толедского кано-
ника в XLVIII главе Первой части): архаический стиль (са-
мая внешняя часть внешнего!), сюжетно-композиционная
неупорядоченность, сориентированность поведения героев-
рыцарей в плоскости внешнего действия. Вместе с тем в
«Дон Кихоте» присутствует, как отмечает С. Бочаров, образ
жанра рыцарского романа (нетрудно представить всю сово-
купность текстов рыцарских романов, существующую в со-
знании Дон Кихота как единый, бесконечно повторяющий-
ся в своих частностях интертекст). И вот этот-то образ,
встроенный в структуру сознания Дон Кихота, очевидно
присутствующий в сознании автора и возникающий — по
мере развертывания сервантесовского повествования — в
сознании читателя, образ, который мы и назвали «рыцар-
ским мифом», оказывается в романе Сервантеса «спасен-
ным». Разрушающий жанровую оболочку, «тело» жанра ры-
царского романа, смех Сервантеса восстанавливает сак-
ральный смысл рыцарского деяния, наиболее полно вопло-
щенный в преданиях о Святом Граале: не случайно глав-
ный герой прозаических обработок легенды о Граале —
Ланселот не раз появляется на страницах «Дон Кихота» как
один из тех идеальных рыцарей прошлого, с которыми Дон
Кихот стремится себя отождествить.
Развенчав «внешнее» и высветив глубинные архетипиче-
ские слои рыцарского дискурса, Сервантес переориентиро-
вал рыцарский роман по вертикали (потому-то Дон Ки-
хот — как член ордена странствующего рыцарства — со вре-
мен Достоевского соединился в сознании русского читате-
ля с пушкинским образом мистического «бедного» рыца-
ря — служителя Девы Марии). Таким образом, серванте-
совская пародия оказывается и одним из вариантов диало-
га—в данном случае диалога писателя с предшествующей
ему литературной традицией -*- эстетическим принципом,
в котором личностный смех находит свою собственную ху-
дожественную реализацию.

Оскар УАЙЛЬД
ПИСЬМА*
ш
Может быть, я избран, чтобы научить...
смыслу Страдания и красоте его.
Оскар Уайльд
47
МИНИСТРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ
Тюрьма Ее Величества, Рединг
2 июля 1896 г.
Достопочтимому Правительства Ее Величества минист-
ру внутренних дел.
В настоящей петиции1 известный Вам заключенный
смиренно указывает, что он никоим образом не стремится
оправдать те ужасные проступки, в которых он совершенно
справедливо признан виновным, но лишь хочет обратить
внимание властей на то, что эти проступки суть проявле-
ния сексуального помешательства и признаются таковыми
не только современной медицинской наукой, но и многими
сегодняшними законодательствами, например, во Фран-
ции, Австрии и Италии, где перестали наказывать за подо-
бное поведение на том основании, что оно является следст-
* Окончание. Начало см.: «Вопросы литературы», 1995, вып. I.
170

вием болезни, которая подлежит ведению скорее врачей,
нежели судей. В работах таких выдающихся ученых, как
Ломброзо и Нордау2, — и это только два примера из мно-
гих, — данное обстоятельство подчеркивается особо, при-
чем указано на скрытую предрасположенность к помеша-
тельству такого рода, заложенную в натуре поэта или ху-
дожника. Профессор Нордау в своей книге «Вырождение»,
опубликованной в 1894 году, посвятил целую главу подате-
лю настоящей петиции как особенно характерному приме-
ру действия этой роковой закономерности.
Подателю настоящей петиции теперь совершенно ясно,
что если в интеллектуальном отношении три года, предше-
ствовавшие его аресту, были самыми блестящими во всей
его жизни (четыре написанные им пьесы с огромным успе-
хом шли не только на сценах Англии, Америки, Австралии,
но и почти во всех европейских столицах, многие выпу-
щенные им книги вызвали живой интерес на родине и за
границей), то это также были годы, когда он страдал ужас-
ной формой эротомании, заставившей его забыть жену и
детей, высокое положение в лондонском и парижском об-
ществе, европейскую славу художника, фамильную честь и
саму человеческую натуру свою; болезнь сделала его беспо-
мощной жертвой самых отвратительных страстей и отдала
его в руки негодяев, которые, поощряя эти страсти ради
собственной выгоды, способствовали его ужасному краху.
Именно непрестанная тревога о том, что это безумие,
которое в прошлом выражалось в чудовищных половых из-
вращениях, может теперь распространиться на всю лич-
ность как таковую, вынуждает подателя петиции писать на-
стоящее обращение с надеждой на серьезное и немедленное
его рассмотрение. Как бы ни было ужасно безумие само по
себе, страх перед ним столь же невыносим, и он столь же
разрушительно воздействует на душу.
Вот уже тринадцать кошмарных месяцев податель пети-
ции испытывает на себе все ужасы одиночного тюремного
заключения: он лишен человеческого общения с кем бы то
ни было; он лишен письменных принадлежностей, с по-
мощью которых он мог бы отвлечь мысли от окружающей
обстановки; он лишен достаточного числа книг, столь необ-
ходимых каждому литератору и жизненно важных для под-
держания душевного равновесия3; он обречен на полнейшее
безмолвие; он полностью отрезан от внешнего мира и лю-
бых явлений жизни; он влачит жалкое, убивающее душу су-
ществование, полное непосильных тягот и лишений, изма-
тывающее своей монотонностью. Отчаяние и мука этого
171

одинокого прозябания были неимоверно усилены извести-
ем о смерти его матери, леди Уайльд4, к которой он был
нежно привязан, а также сознанием тех бед, которые он на-
влек на свою молодую жену и двоих детей.
Благодаря специальному разрешению податель пети-
ции имеет право получать для чтения по две книги в неде-
лю. Однако тюремная библиотека крайне мала и убога. Она
не содержит и десятка книг, подходящих для образованного
человека; книги, которые были, по просьбе заключенного,
добавлены к этому списку, он прочитал и перечитал столь-
ко раз, что они превратились для него едва ли не в бессмыс-
лицу. Итак, он по существу лишен всякого чтения, и мир
идей, как и реальный мир, стал для него недоступен. Ему
отказано во всем, что может дать хоть какое-то успокоение,
развлечение и исцеление больному и потрясенному рассуд-
ку; но как бы ни были ужасны физические тяготы совре-
менной тюремной жизни, они не идут ни в какое сравнение
с муками разлуки со словесностью, невыносимыми для че-
ловека, который жил Литературой, который почитал ее пу-
тем к совершенству, единственной настоящей пищей для
духа.
Нет ничего удивительного в том, что, живя в безмолвии,
в одиночестве, в полной отрешенности от любых человече-
ских проявлений, в склепе, где замурованы живые, пода-
тель петиции ежедневно и еженощно, в каждый час бодрст-
вования испытывает чудовищный страх перед полным и
окончательным безумием. Он чувствует, что его сознание,
искусственно выключенное из сферы рациональных и ин-
теллектуальных интересов, не имеет иного выбора, кроме
сосредоточения на тех формах половых извращений, тех
отвратительных видах эротомании, которые низвергли его
с высоты общественного признания в заурядную тюрем-
ную камеру. Это произойдет с неизбежностью. Рассудок не
может не работать, и коль скоро он лишен таких необходи-
мых условий для здоровой интеллектуальной деятельности,
как книги, письменные принадлежности, человеческое об-
щество, соприкосновение с жизнью и прочее, то человек,
пораженный чувственной мономанией, становится легкой
добычей нездоровых страстей, непристойных фантазий и
растлевающих, оскверняющих, разрушающих мыслей.
Преступление может быть забыто или прощено, но грех ос-
тается; он поселяется внутри человека, который по ужасной
прихоти судьбы стал его жертвой; он проникает в его плоть;
он распространяется по его телу, как проказа; он пожирает
его, как неизлечимая болезнь; и в конце концов он стано-
172

вится неотъемлемой частью его личности. Его не вытра-
вить раскаянием, сколь бы ни было оно едко; его ис смыть
слезами, сколь бы ни были они обильны; и тюрьма с ее чу-
довищной изоляцией от всего, что может спасти заблуд-
шую душу, отдает жертву, словно связанную по рукам и но-
гам, на растерзание и поругание страстям, которые она не-
навидит больше всего на свете и избавиться от которых она
не в силах.
Уже более года податель петиции борется за свой рассу-
док. Бороться дальше нет сил. Он ясно видит приближение
безумия, которое отнюдь не ограничится какой-либо час-
тью души, но охватит всю ее целиком; он желает одного и
молит об одном — о досрочном освобождении, с тем чтобы
друзья смогли увезти его за границу, где он обратится за
медицинской помощью и постарается излечиться от сексу-
ального помешательства. Он прекрасно понимает, что его
карьера писателя и драматурга кончена, что его имя вычер-
кнуто из английской литературы на веки вечные, что его
дети никогда более не будут носить его имени и что его уде-
лом будет уединенная жизнь в какой-нибудь далекой стра-
не; он сознает, что, настигнутый банкротством, он будет
влачить существование в горькой нужде, что вся прелесть и
вся красота жизни отняты у него безвозвратно; но в безна-
дежности своей он все-таки цепляется за надежду, что ему
не придется сменить заурядную тюрьму на заурядную
больницу для умалишенных.
Как бы губительно ни действовал на личность тюрем-
ный режим — режим столь ужасный, что он превращает в
камень сердца, которые ему не удается разбить, и низводит
до положения скотины не только заключенных, но и тю-
ремщиков, — все же он не должен иметь целью уничтоже-
ние самой души человеческой. Тюрьма ничего не делает
для исправления человека, но не может же она стремиться
свести его с ума, — и потому податель петиции умоляет,
чтобы его отпустили, пока у него еще осталась хоть капля
разума; пока он еще в состоянии воспринять значение сло-
ва и идею книги; пока еще есть надежда, что надлежащее
лечение и гуманное обращение смогут вернуть равновесие
потрясенному рассудку и исцелить душу, которая была же
когда-то невинной; пока натура еще в силах избавиться от
мерзкого безумия и хотя бы на склоне дней вновь обрести
утраченную чистоту.
Податель петиции от всего сердца умоляет министра
внутренних дел принять во внимание заключение любого
из признанных авторитетов в медицинской науке о том, ка-
173

ков будет неизбежный результат одиночного заключения в
полной тишине и изоляции для человека, страдающего сек-
суальной манией самого ужасного свойства.
Податель петиции хотел бы также указать на то, что хо-
тя его физическое состояние во многих отношениях сейчас
лучше, чем в Уондсвортской тюрьме, где он два месяца
провел в больнице, страдая полным физическим и умст-
венным расстройством, вызванным истощением и бессон-
ницей, он тем не менее за время пребывания в Рединге поч-
ти полностью оглох на правое ухо вследствие абсцесса, при-
ведшего к прободению барабанной перепонки. Тюремный
врач констатировал, что он не в состоянии оказать какую-
либо помощь и что неизбежна полная глухота. Податель пе-
тиции между тем убежден, что лечение за границей может
сохранить ему слух. Сэр Уильям Дэлби, крупнейший спе-
циалист в этой области, заверил его, что при надлежащем
лечении нет никакой причины опасаться глухоты. Однако
хотя нагноение идет в течение всего срока пребывания в
тюрьме и слух со дня на день становится все хуже, не было
предпринято даже попытки лечения. Ухо трижды промыва-
ли обычной водой с целью обследования — этим все и огра-
ничилось. Податель петиции, естественно, опасается, что
заболевание перекинется на второе ухо, как бывает очень
часто, и тогда к страданиям потрясенного и истощенного
рассудка добавится ужас полной глухоты.
Его зрение, которое для него, как и для большинства ли-
тераторов, всегда являлось предметом особой заботы, также
весьма сильно страдает от вынужденного пребывания в ка-
мере с выбеленными стенами и полыхающим всю ночь га-
зовым рожком; он ощущает постоянную слабость и резь в
глазах и с трудом может разглядеть предметы даже на
близком расстоянии. Яркий дневной свет во время прогу-
лок в тюремном дворе часто вызывает раздражение в глаз-
ном нерве и резкую боль, и в течение последних четырех
месяцев мысль о возможной потере зрения была источни-
ком мучительного беспокойства. В случае продолжения за-
ключения прогрессирующее помутнение рассудка почти
неизбежно усугубится слепотой и глухотой.
Податель петиции испытывает и другие опасения, о ко-
торых он не будет распространяться ввиду недостатка мес-
та; безумие представляет собой главную для него опасность
и причиняет ему самый мучительный страх, и он молит о
том, чтобы уже долго длящееся заключение и сопутствую-
щие ему беды были сочтены достаточным наказанием, что-
бы оно не длилось долее и не превращалось в бессмыслен-
174

ную месть, доводящую до полного распада и унижения как
тело, так и душу.
Оскар Уайльд.
1 Это первое из четырех прошений, посланных Уайльдом из Рединга.
Министром внутренних дел был в то время сэр Мэтью Уайт Ридли.
2 Чезаре Ломброзо (1836—1909) — итальянский ученый-крими-
нолог, несколько книг которого были переведены на английский язык;
Макс Симон Н орд а у (1842—1923) — немецкий социолог и писатель.
Его книга «Вырождение» вышла в Англии в 1895 году (это был перевод
второго немецкого издания 1893 года), где в главе «Декаденты и эстеты»
он действительно отзывался об Уайльде крайне недоброжелательно. Од-
нако в третьем издании, вышедшем в Германии в 1896 году, после про-
цессов Уайльда, Нордау сделал к этому месту пространный комментарий
несколько иного рода. Шоу написал на книгу Нордау разгромную рецен-
зию, опубликованную в американской газете «Либерти», органе анархи-
стов, в июле 1895 года. Впоследствии она вошла в его книгу «Здравый
смысл в искусстве» (1908).
3 Петиция Уайльда была передана в министерство внутренних дел
начальником Редингской тюрьмы майором Исааксоном вместе с заклю-
чением тюремного врача, в котором говорилось, что за время пребыва-
ния в тюрьме Уайльд прибавил в весе и что никаких признаков наруше-
ния рассудка у него не замечено. После множества инстанций 27 июля в
министерстве внутренних дел было дано указание разрешить Уайльду
держать в своей камере письменные принадлежности, а также большее,
сверх обычного, число книг. Список книг, запрошенных Уайльдом, до
сих пор хранится в архиве министерства. В него входят имена Марло, Чо-
сера, Спенсера, Китса, Теннисона, Карлейля и многие другие.
4 Леди Уайльд скончалась 3 февраля 1896 года С тем чтобы сооб-
щить Уайльду это печальное известие, к нему в Рединг приехала его быв-
шая жена Констанс. Это их свидание, состоявшееся 19 февраля, оказа-
лось для обоих последней встречей. Впоследствии Констанс писала бра-
ту: «Я приехала в Рединг в среду и увиделась с бедным О. Мне говорили,
что он вполне хорошо выглядит, однако передо мной предстал совер-
шенно погибший человек, ничего общего с тем, каким он был раньше».
48
РОБЕРТУ РОССУ*
Тюрьма Ее Величества, Рединг
1 апреля 1897 г.
Мой дорогой Робби! Я отдельно посылаю тебе мое пись-
мо Альфреду Дугласу, которое, я надеюсь, благополучно до
тебя дойдет. После того, как ты и, конечно, Мор Эйди2, ко-
торому я доверяю так же, как тебе, прочтете его, я прошу
снять с него точную копию. На то есть много причин; до-
статочно будет одной. Я хочу, чтобы ты стал моим литера-
турным душеприказчиком и после моей смерти мог распо-
ряжаться всеми моими пьесами, книгами и рукописями.
175

Как только я по закону получу возможность составить заве-
щание, я закреплю за тобой это право. Жена ничего не по-
нимает в моем творчестве и вряд ли когда-нибудь проявит
к нему интерес, а Сирил еще ребенок. Вполне естественно,
что я, как всегда, обращаюсь к тебе и поручаю все мои про-
изведения твоим заботам. Распродажа их ударила бы по ин-
тересам Сирила и Вивиана3.
Итак, коль скоро ты — мой литературный душеприказ-
чик, тебе необходимо иметь на руках единственный доку-
мент, по-настоящему проливающий свет на мое необычное
поведение в отношении Куинсберри4 и Альфреда Дугласа.
Когда ты прочтешь его, ты получишь исчерпывающее пси-
хологическое объяснение всех моих поступков, в которых
посторонний взгляд может не увидеть ничего, кроме пол-
ного идиотизма и пошлой бравады. Рано или поздно исти-
на должна стать известна; может быть, это случится после
моей смерти или даже после смерти Дугласа — но я не со-
бираюсь навсегда оставаться в глазах людей жалким посме-
шищем. По той простой причине, что я унаследовал от отца
с матерью достойное имя, уважаемое в литературно-худо-
жественном мире, я не могу допустить, чтобы всевозмож-
ные Куинсберри вечно пользовались этим именем в своих
целях. Нет, я не оправдываю своего поведения. Я просто
объясняю его.
В письме имеются также места, где говорится о произо-
шедших в тюрьме сдвигах в моем сознании, о вполне зако-
номерных переменах в характере и отношении к жизни; я
хочу, чтобы и ты, и все, кто еще хранит ко мне теплые чув-
ства, знали, в каком душевном состоянии я собираюсь
предстать перед миром. С другой стороны, я прекрасно по-
нимаю, что в день освобождения я всего лишь из одной
тюрьмы перейду в другую, и бывают минуты, когда весь
мир представляется мне камерой, не просторней моей и не
менее ужасной. И все же я верю, что вначале Господь создал
для каждого из людей свой особый мир, и в этом-то внут-
реннем мире человек должен стремиться жить. Как бы то
ни было, эти части письма тебе будет не так больно читать,
как другие. Разумеется, мне нет необходимости напоми-
нать тебе, как неуловимо изменчива моя мысль — мысль
каждого из нас— и какой зыбкой субстанцией являются
наши чувства. Но несмотря на это, я различаю впереди не-
кую цель, к которой, благодаря искусству, могу двигаться.
И не исключено, что именно тебе придется мне в этом по-
мочь.
В отношении снятия копии письма: разумеется, для пе-
176

реписчика оно слишком длинно, а что касается твоего соб-
ственного почерка, дорогой Робби, то твое последнее пись-
мо как будто специально для того было написано, чтобы до-
казать, что эта задача не для тебя. Может быть, я не прав и
буду рад ошибиться, но у меня создалось впечатление, что
ты только что сочинил трехтомный роман, посвященный
пагубному распространению коммунистических взглядов
среди богатых людей или еще какой-либо столь же живо-
трепещущей теме, — короче, что ты попусту растрачиваешь
молодость, которая, вне всяких сомнений, обещала и обе-
щает очень многое. Думаю, выход один: следует перепеча-
тать письмо на машинке. Разумеется, тебе не следует выпу-
скать оригинал из поля зрения; но попробуй обратиться к
миссис Маршалл и попроси ее прислать кого-нибудь из ее
машинисток — женщины здесь предпочтительнее, посколь-
ку они всегда проходят мимо самого важного, — чтобы на
Хорнтон-стрит или Филлимор-гарденс5 перепечатать
письмо под твоим наблюдением. Заверяю тебя, что звук
пишущей машинки раздражает не более, чем упражнения
на фортепьяно какой-нибудь сестрицы или иной родствен-
ницы. Более того, многие из ревностных хранителей до-
машнего покоя отдают машинке предпочтение.
Я бы хотел, чтобы письмо напечатали на хорошей плот-
ной бумаге, какая используется для перепечатки пьес, с
широкими полями для исправлений. Когда работа будет за-
кончена и текст сверен с рукописью, пусть Мор пошлет
оригинал А. Д., а у меня и у тебя останутся перепечатанные
копии. Мне также хотелось бы, чтобы сделали еще два ма-
шинописных экземпляра части письма от четвертой стра-
ницы листа 9 и до последней страницы листа 14 — от слов:
«И в конце концов мне придется простить тебя» до слов:
«Между мной и Искусством нет разлада» (цитирую по па-
мяти). А также от слов: «Если все будет в порядке, меня дол-
жны выпустить» на странице 3 листа 18 до слов: «горькими
травами исцелит меня» на странице 4. Эти места (ты мо-
жешь добавить к ним еще что-нибудь более или менее ос-
мысленное и удачно сказанное, например первую страницу
листа 15) я прошу послать даме из Уимблдона6 — я гово-
рил тебе о ней, не называя ее имени, — и Фрэнки Форбс-Ро-
бертсон7. Я уверен, что обеим этим милым женщинам не-
безразлично, что происходит в моей душе — в смысле хоть
и не религиозном, но духовном — в той сфере бытия, кото-
рая не имеет отношения к потребностям тела. Это единст-
венный привет, который я осмеливаюсь им послать. Если
Фрэнки захочет, она может показать письмо своему брату
177

Эрику, который всегда был мне симпатичен, но от всех ос-
тальных его следует хранить в строгой тайне. Дама из Уим-
блдона это тоже поймет.
Если машинистку пригласят на Хорнтон-стрит, то ей
можно будет передавать пищу через окошечко в двери, как
кардиналам во время выборов Папы, пока она не выйдет на
балкон и не обратится к миру со словами «Habet Mundus
Epistolam»*; ведь воистину это почти энциклика, и подобно
тому, как папские буллы получают название по своим на-
чальным словам, она может быть озаглавлена «Epistola: In
Сагсеге et Vinculis»* *.
Нет никакой необходимости сообщать А. Д. о снятых
копиях, если только он не примется обвинять меня в не-
справедливости или искажении фактов; в этом случае сле-
дует предупредить его, что у нас остались копии письма. Я
от всей души надеюсь, что письмо сослужит ему хорошую
службу. В первый раз он услышит слово правды о самом се-
бе. Но если позволить ему укрепиться в мысли, что письмо
есть продукт влияния тюремных нар на стиль и что зрение
мое искажено арестантскими невзгодами, толку не будет, Я
надеюсь, кто-нибудь объяснит ему, что он получает по за-
слугам и что если не все в письме справедливо, то как раз
несправедливости он и заслуживает. Уж он-то, который
всегда так несправедлив к другим, заслуживает ее в полной
мере.
Дело все в том, Робби, что тюремная жизнь позволяет
увидеть людей в истинном свете. И это может обратить че-
ловека в камень. Тех, кто живет за пределами тюрьмы,
мельтешение жизни вводит в обман. Они сами втягивают-
ся в ее круговорот и вносят в этот обман свою лепту. Только
мы, находящиеся в неподвижности, умеем видеть и пони-
мать. Если ему, с его ограниченной натурой и чахоточными
мозгами, мое письмо и не даст ничего, то мне оно дало бес-
конечно много. Я снял «с груди отягощенной тяжесть»8, ес-
ли воспользоваться словами поэта, которого мы с тобой
когда-то намеревал сь вызволить из лап обывателей9. Нет
нужды напоминать тебе, что сам акт высказывания есть
высшая и, пожалуй, единственная форма существования
художника. Мы живы говорением. Из очень многого, за что
я должен сказать спасибо начальнику тюрьмы, больше все-
го я благодарен за возможность написать это письмо А. Д.
без ограничения объема. Чуть ли не два года копилась во
* «Послание миру» (лат.).
* * «Послание: В тюрьме и оковах» (лат.).
178

мне горечь, и теперь я освободился от нее почти полностью.
По ту сторону тюремной стены растет несколько чахлых де-
ревьев, черных от копоти, — и вот я вижу, как на них распу-
скаются яркие-яркие зеленые листочки. Я-то хорошо пони-
маю, что происходит с деревьями. Они обретают язык.
Есть еще одно серьезное обстоятельство, о котором я хо-
чу поговорить с тобой, и разговор будет неприятный; но я
слишком люблю тебя, чтобы обсуждать твои оплошности с
кем-либо другим. 20 марта 1896 года, теперь уже более года
назад, я в недвусмысленных выражениях написал тебе о
том, что не допускаю и мысли о каком бы то ни было
столкновении в денежных вопросах между мной и моей же-
ной, которая, по великой доброте своей, приехала из Ита-
лии, чтобы смягчить для меня известие о кончине матери;
я также написал, что прошу моих друзей отказаться от идеи
выкупить против ее воли мою часть пожизненного дохода
от ее приданого. Ты должен был позаботиться, чтобы эта
просьба была выполнена. Но ты пренебрег ею и совершил
очень большую ошибку. Я положился на тебя, поскольку
находился в тюрьме и был совершенно беспомощен. Ты
считал, что делаешь очень хитрый, искусный, остроумный
ход. Но ты заблуждался. В жизни нет ничего сложного. Это
мы сложны. Жизнь — простая штука, и в ней чем проще,
тем правильней. Результат налицо. Ну как, доволен ты им?
Далее, вы совершенно неверно оценили Харгроува10.
Вы, видно, спутали его с Хамфризом11 и решили, что он
будет добиваться своего угрозами и шантажом. Какое там!
Это человек безупречной честности, с прекрасной репута-
цией в высших кругах. В его словах нет и тени лукавства.
Мне, жалкому заключенному без гроша в кармане, тягаться
с Харгроувом и сэром Джорджем Льюисом*2 — что может
быть глупее? Торговаться с ними нелепо. Ведь Харгроув
уже тридцать лет является семейным адвокатом Ллойдов,
он по первому слову моей жены готов ссудить ей хоть де-
сять тысяч. Я спрашивал у Холмена13, теряется ли право на
приданое в случае развода. Он ничего не ответил. А на по-
верку все выходит так, как я подозревал.
А взять эти длиннющие письма, где вы с дурацкой серь-
езностью советуете мне «не уступать своих родительских
прав», — эта фраза в них встречается без малого семь раз.
Права! Да нет у меня никаких прав. Возможность подать
иск, который через десять минут разбирательства у миро-
вого судьи разлетится в пух и прах,— это вы называете
правом? Просто удивительно, в какой тупик вы меня загна-
ли. Насколько лучше было бы, если бы вы меня послуша-
179

лись — ведь тогда жена еще была ко мне расположена и го-
това была позволить мне видеться с детьми и проводить с
ними время. А. Д. вынудил меня встать в ложное положе-
ние по отношению к его отцу и не дал мне из него выпу-
таться. А теперь Мор Эйди с лучшими намерениями ставит
меня в ложное положение по отношению к моей жене. Даже
если бы я имел законные права, — а я их не имею, — куда
приятнее было бы пользоваться привилегиями, данными
мне от всего сердца, нежели добиваться их силой. Жена бы-
ла чрезвычайно добра ко мне, но теперь она, естественно,
пойдет против меня. Она предупредила меня, что, если я
позволю своим друзьям с ней торговаться, она примет со-
ответствующие меры, — и, без сомнения, так она и сделает.
Опять же, если Суинберн, обращаясь к Марии Стюарт,
сказал:
В своей вине невинности превыше
Ты вознеслась!14 —
то мои друзья должны признать, что, хотя некоторые пунк-
ты — три, если быть точным, — моего обвинительного за-
ключения имеют отношение не ко мне, а к моему наперс-
нику, все же я не очень-то похож на невинного агнца. Увы,
перечень моих извращенных страстей и болезненных увле-
чений мог бы занять немало пламенеющих страниц. Мне
приходится говорить об этом— хотя иных это способно
удивить и, пожалуй, шокировать,— поскольку Мор Эйди
написал мне, что противной стороне придется приводить
точные даты и все обстоятельства прегрешений, которые
будут мне инкриминированы. Он что, всерьез полагает, что,
если я пройду через еще один допрос, суд поверит каждому
моему слову? Как будто мне мало позорного поражения от
Куинсберри! Да, конкретные обвинения несправедливы., Но
это не более чем частность. Если ты напился пьян, какая
разница, красное вино ты пил или белое? Если ты подвер-
жен половым извращениям, какая разница, где и когда это
проявилось?
Я с самого начала говорил, что надеюсь только на заяв-
ление жены о прощении. Но теперь я понимаю, что это за-
явление мало что значит, если тебе можно поставить в вину
не одну, а несколько супружеских измен. Моя жена просто
скажет, что измену с А. она, так и быть, прощает, но о Б. ни-
чего не знала, а о том, чтобы прощать измену с В., не может
быть и речи. Есть книжечка ценою в шиллинг — а за налич-
ные деньги всего-то в девять пенсов — под названием «Сам
себе адвокат». Если бы мои друзья догадались послать мне
180

ее или просто сами ее прочли, вся эта суета и все эти расхо-
ды отпали бы сами собой. Впрочем, хоть вы и виновны ab
initio*, я теперь склонен считать, что все происходящее — к
лучшему и что мир— не просто хаос, в котором случай
смешивает все карты. А поступлю я вот как. Я не буду про-
тивиться разводу. Не думаю, что власти начнут против ме-
ня новый процесс. Это было бы чересчур жестоко даже для
британских властей. Затем я верну жене мою долю в прида-
ном, пока ее у меня не забрали. И в-третьих, я заявлю, что
мне не нужно от нее ничего — ни доли в доходах, ни содер-
жания. Поступить так будет проще и достойнее всего. Хотя
мне придется худо. Лишение родительских прав будет для
меня тяжелым ударом.
По милости А. Д. я уже успел предстать перед судом по
уголовному делу и по делу о банкротстве, теперь меня ждет
еще и суд по делу о разводе. Насколько я могу пока заклю-
чить, не проштудировав славный самоучитель, на этом все
возможности будут исчерпаны. Что ж, можно будет переве-
сти дух. Но я еще раз прошу тебя отнестись к моим планам
серьезно, и того же я ожидаю от Мора и его адвоката; наде-
юсь, что и ты, и Мор в ближайшее время мне обо всем на-
пишете. Думаю, моя жена охотно вернет вам 75 фунтов, уп-
лаченных за damnosa haereditas** моей доли. В денежных
делах она очень щепетильна. Но в любом случае не будьте
мелочны. Вы сделали большую ошибку. Исправить ее мо-
жет только безоговорочное подчинение. Я прошу вас вер-
нуть жене мою долю, которая принадлежит ей по праву, в
качестве прощального дара от меня. Так поступить будет
благороднее, нежели ждать, пока меня принудят к этому по
закону. Какая мне разница, женат я или нет? Я годами пре-
небрегал семейными узами. Но для жены моей это дейст-
вительно узы. Я и раньше так думал. И хотите верьте, хоти-
те нет, я действительно очень ее люблю и очень жалею. Я
искренне желаю ей счастья в новом браке, если она пожела-
ет в него вступить. Да, она не понимала меня, и мне до
смерти наскучила семейная жизнь. Но она — добрая душа и
была удивительно мне предана. Итак, я сдаюсь по всем
пунктам и очень прошу вас с Мором это осознать и поско-
рее мне ответить.
Наконец, я был бы очень признателен Мору, если бы он
написал тем людям, которые после моего ареста заложили
или продали мое меховое пальто, и спросил их, где оно мо-
* Изначально (лат.).
* * Убыточное наследство (лат.).
181

жет сейчас находиться, ибо мне необходимо разыскать его
и вернуть. Я не расставался с ним двенадцать лет, оно объ-
ехало со мной всю Америку, я приходил в нем на все пре-
мьеры моих пьес, и оно мне действительно нужно. Письмо
должно быть очень вежливым, и вначале надо обратиться к
мужу; если он не ответит — тогда к жене. Так как именно
жена требовала оставить им пальто, можно дать ей понять,
что я удивлен и огорчен, поскольку я, уже находясь в за-
ключении, оплатил из своего кармана все расходы по ее ро-
дам в размере 50 фунтов, которые были переданы через Ле-
версона15. Это можно привести как причину моего недоу-
мения. Их ответные письма следует сохранить. На то есть
особая причина— причина чрезвычайно веская. Письмо
должно быть составлено как формальный запрос, с четкой
аргументацией, не оставляющей места для споров или от-
каза. Мне просто нужно документальное подтверждение,
чтобы отстаивать свои права.
В субботу или немногим позже я жду к себе Фрэнка
Харриса. Сообщите мне сначала о развитии событий в свя-
зи с моим разводом, а затем о том, как прошла перепечатка
письма. Если Артур Клифтон16 захочет, покажите ему ко-
пию; твоему брату Алеку1' тоже можно. Всегда твой
Оскар Уайльд.
1 В журнале «Иностранная литература» данное письмо печатаюсь с
сокращениями. Здесь оно приводится полностью — дабы было абсолют-
но понятно, сколь разными мыслями и заботами было заполнено пребы-
вание Уайльда в Рединге. Роберт Болдуин Росс (1869—1918) — литера-
тор, журналист, критик, искусствовед. По происхождению канадец. Впер-
вые встретился с Уайльдом в 1886 году и до конца его дней оставался са-
мым верным, преданным, надежным и бескорыстным другом. Именно
ему Уайльд послал написанное в заключении письмо к лорду Альфреду
Дугласу (1870—1945) — знаменитое «De Profundis», оказавшееся едва ли
не самым блистательным из его литературных произведений. Отрывки
из него под этим названием были впервые опубликованы Россом в 1905
году, несколько более полный текст вошел в изданный им тремя годами
позже том «Избранных произведений» Уайльда. В 1909 году Росс пере-
дал оригинал письма в Британский музей. Его полный и точный текст
был впервые опубликован лишь в 1962 году в изданном сыном Уайльда
Вивианом Холландом томе его «Писем».
2 Уильям Мор Эйд и (1858—1942) — переводчик и литератор. В
1891 году выпустил под псевдонимом первый перевод на английский
язык драмы Г. Ибсена «Бранд». Адресат очень многих писем Уайльда по-
следних лет его жизни.
3 Сирил (1885—1915) и Вивиан (1886—1967) Холланд— сыновья
Оскара Уайльда. Холланд — девичья фамилия их матери, жены Уайльда
Констанс.
4 Маркиз Куинсберри (1844—1900) — отец Альфреда Дугласа,
злейший враг Уайльда, ставший инициатором судебного процесса над
182

ним под предлогом «защиты нравственности» — сам при этом будучи че-
ловеком в высшей степени безнравственным и жестоким.
5 На Хорнтон-стрит, 24, жил Мор Эйди, а неподалеку от него, по ад-
ресу Филлимор-гарденс, 11, — Роберт Росс.
6 Адела Шустер— дочь преуспевающего франкфуртского банки-
ра. С редким благородством и состраданием отнеслась к судьбе Уайльда.
Когда тот в период между двумя процессами был отпущен под залог на
свободу, она передала для него тысячу фунтов. По причине очень ма-
ленького роста ее звали «мисс Крошка».
7 Фрэнсис Форбс-Робертсон (1866—1956) — писательница,
романистка. Сестра известных актеров Джонстона и Нормана Форбс-Ро-
бертсонов.
8 «Макбет», акт V, сцена 3. Перевод Ю. Корнеева.
9 Имеется в виду высказанное однажды Россом шутливое предложе-
ние основать «антишекспировское» общество с целью борьбы с превра-
щением Шекспира в «национального идола». Эта шутка с негодованием
была встречена Альфредом Дугласом, написавшим в этой связи сонет «К
Шекспиру».
10 Дж. С. Харгроув — адвокат семьи Отто Холланда Ллойда, брата
Констанс Уайльд. С самого начала пребывания Уайльда в Рединге вел все
финансовые и деловые переговоры между ним и Констанс.
11 Артур Л. Хамфриз (1865—1946)— книготорговец, издатель,
литератор. В январе 1895 года выпустил составленный Констанс сборник
«Оскариана», в который вошли афоризмы Уайльда. Тогда же опублико-
вал его эссе «Душа человека при социализме».
12 Джордж Генри Льюис (1833—1911) — известный лондонский
юрист, глава адвокатской фирмы, к которому Уайльд относился с огром-
ным уважением. Его сын был другом Уайльда.
13 Мартин X о л м с н — адвокат Мора Эйди.
14 Цитата из стихотворения Алджернона Суинберна (1837—1909),
любимого поэта Уайльда, «Прощание с Марией Стюарт».
15 Леверсоны— Эрнест Дэвид и его жена Ада (1862—1933), по-
пулярная журналистка и писательница Ада Леверсон, которую Уайльд
называл «Сфинкс», принадлежала к числу его самых близких друзей. По-
знакомились они примерно в 1892 году. Во время процесса Уайльда и
после него Леверсоны были среди немногих оставшихся преданными
ему людей.
16 Артур Беллами Клифтон (1862—1932) — адвокат, основатель и
владелец (с 1898 года) вместе с архитектором Джоном Роулендом Фо-
зерджиллом картинной галереи «Карфакс-гэллери». В начале своего за-
ключения в Рединге Уайльд пытался передать ему официальную опеку
над своими несовершеннолетними сыновьями. Естественно, из этого его
намерения ничего не получилось.
17 Александр Гэлт Росс (1850—1927) — старший брат Роберта Рос-
са. Основатель и секретарь Общества литераторов. В последние дни жиз-
ни Уайльда, будучи в Париже, постоянно навещал его.
49
РОБЕРТУ РОССУ
Тюрьма Ее Величества, Рединг
6 апреля [1897 г.]
Мой дорогой Робби! Я по ряду причин должен был от-
ложить на короткое время пересылку моего письма, адресо-
183

ванного Альфреду Дугласу; некоторые из них, хотя и не все,
изложены в письме Мору Эйди, которое я отправляю одно-
временно с этимг.
Я пишу тебе сейчас, с одной стороны, просто ради удо-
вольствия обратиться к тебе и получить в ответ очередное
восхитительное литературное послание; с другой стороны,
мне есть в чем тебя упрекнуть, и мне очень бы не хотелось
делать это через чье-то посредство. < ...>
Теперь о другом.
До сих пор я не имел случая поблагодарить тебя за кни-
ги. Они неизменно приносили мне радость. Запрет на жур-
налы был для меня тяжелым ударом; но зато я в восторге от
романа Мередита2. Сколько в этом человеке душевного здо-
ровья! Он совершенно прав, пытаясь заложить здоровое на-
чало в основу творчества. Пока что только людям с психи-
ческими отклонениями удавалось сказать веское слово в
жизни и литературе.
Письма Россетти3 — жуть. Они явно сфабрикованы его
братом. Мне, впрочем, было лестно узнать, что книгами,
больше всего поразившими его в юности, были «Мель-
мот» моего двоюродного деда и «Сидония» моей матери.
Что касается заговора против него в последние годы его
жизни, то я верю, что он существовал и что финансировал
его банк Хейка4. Поведение дрозда в Чейн-Уок кажется мне
чрезвычайно подозрительным, хоть Уильям Россетти и пи-
шет, что «не мог расслышать в пении дрозда ничего не-
обычного».
Разочаровали меня и письма Стивенсона5. Я прихожу к
заключению, что романтическое окружение— наихудшее
для романтического писателя. На Гауэр-стрит Стивенсон
мог написать новых «Трех мушкетеров». А на Самоа он пи-
шет письма в «Тайме» насчет немцев. Я также вижу, что он
буквально из кожи вон лезет, стремясь к естественной жиз-
ни. Если ты валишь лес, то, чтобы делать это с толком, ты
не должен уметь описывать этот процесс. Естественная
жизнь— это, в сущности, бессознательная жизнь. Взяв в
руки лопату, Стивенсон всего-навсего расширил область
искусственного. Прочитав эту ужасную книгу, я кое-что по-
нял. Если я проведу остаток жизни в парижском кафе за
чтением Бодлера, это будет более естественно, чем если я
наймусь подстригать живые изгороди или сажать деревья
какао по колено в грязи.
«En Route»6 чрезвычайно переоценили. Это журналисти-
ка в чистом виде. Нужно уметь заставить читателя слышать
музыку, о которой пишешь. Тема замечательная, но стиль
184

бесцветный, неряшливый, вялый. У Оне7 и то французский
язык звучит лучше. Он хочет быть банальным, и у него по-
лучается. А Гюисманс не хочет и... Роман Харди читается с
удовольствием, книга Фредерика8 очень интересна по мате-
риалу... Поскольку в тюремной библиотеке едва наберется
несколько романов для бедолаг, с которыми я сижу, я хочу
потом оставить ей десяток-другой хороших книг: Стивен-
сона (тут только «Черная стрела»), кое-что из Теккерея (тут
нет ничего), Джейн Остин (нет) и несколько приличных ве-
щей в духе Дюма-отца — например, Стенли Уэймана9 или
кого-нибудь из нынешних молодых. Ты, кажется, писал,
что у Хенли есть протеже10? И еще этого Энтони Хоупа11.
Не мог бы ты после Пасхи составить список— выходит
штук пятнадцать — и попросить разрешения переслать их
мне? Они обрадуют тех немногих, кто не хочет читать
«Дневник» Гонкуров. Не забудь. Я заплачу сам.
Я в ужасе и за себя — ведь я выйду на волю без единой
книги. Одна надежда на друзей — на Космо Леннокса, Ре-
джи Тернера, Гилберта Берджесса, Макса12 и других. Ты
знаешь, какие авторы мне нужны: Флобер, Стивенсон, Бод-
лер, Метерлинк, Дюма-отец, Ките, Марло, Чаттертон,
Кольридж, Анатоль Франс, Готье, Данте и литература о нем,
Гёте и о нем и так далее. Я был бы несказанно рад, если бы
что-нибудь из этого встретило меня после освобождения, —
может быть, найдутся друзья, которые не откажут. Я дейст-
вительно бесконечно вам всем благодарен, хотя порой мо-
жет показаться, что это не так. Но не забывай, что я изму-
чен тюрьмой и не только ею.
Напиши мне, пожалуйста, поподробнее о пьесах и кни-
гах. В последнем письме твой почерк был настолько ужа-
сен, что закрадывалась мысль, не сочинил ли ты только что
трехтомный роман, посвященный пагубному распростра-
нению коммунистических взглядов среди состоятельных
людей, или что ты как-нибудь иначе растрачиваешь моло-
дость, которая обещала и обещает очень и очень многое. Ес-
ли это объяснение несправедливо, будь снисходителен к
арестантскому брюзжанию. Но прошу тебя —■ пиши яснее.
А то, неровен час, можно подумать, что тебе и скрывать-то
нечего.
Боюсь, письмо вышло не из приятных. Но уж лучше
высказать упреки тебе самому, чем передавать через дру-
гих. Прочти письмо Мору. В субботу, надеюсь, меня наве-
стит Ф. Харрис. Передай от меня поклон Артуру Клифтону
и его жене, которая, на мой взгляд, удивительно похожа на
жену Россетти13 — такие же дивные волосы, — но, безуслов-
185

но, добрее характером, хотя мисс Сиддал тоже очарователь-г
на, как и ее стихотворение. Всегда твой
Оскар.
P. S. Меня заинтриговали названия оккультных книг в
«En Route». Попробуй достать мне что-нибудь из них, когда
я выйду на волю. Разыщи также хорошее жизнеописание
Франциска Ассизского.
1 Настоящее письмо во многом повторяет текст предыдущего, оче-
видно, Уайльд опасался, что Росс его не получил. Поэтому в нем опуще-
ны подробности, касающиеся финансовых вопросов.
2 Уайльд имеет в виду роман Джорджа Мередита (1828—1909) «Не-
вероятный брак» (1895).
3 Двухтомник писем Россетти, изданный его братом Уильямом Май-
клом, вышел в 1895 году.
4 Томас Гордон Хейк (1809—1895)— английский поэт, один из
ближайших друзей Д. Г. Россетти. Его сын Альфред ЭгмОнт Хейк изве-
стен своим введением новой банковской системы, которая очень нрави-
лась Уайльду.
5 Письма Роберта Льюиса Стивенсона (1850—1894) были изданы
после его смерти, в ноябре 1895 года, их непосредственным адресатом,
художественным критиком и литератором Сидни Колвином
(1845—1927). Уайльд отнесся к этой публикации крайне скептически, о
чем неоднократно упоминал в своих письмах к самым разным людям.
6 «В пути» — роман Гюисманса, вышедший в 1895 году.
7 Жорж О н е (1848—1918) — популярный французский романист.
8 Имеется в виду роман Томаса Харди (1840—1928) «Любимая», вы-
шедший в свет 16 марта 1897 года, и роман американского писателя и
журналиста Гарольда Фредерика (1856—1898) «Истолкование»
(«Illumination», 1896).
9 Стенли Джон Уэйман (1855—1928) — английский писатель, ав-
тор исторических романов.
10 Под «протеже Хенли», возможно, подразумевается Герберт Уэллс
(1866—1946), первый роман которого «Машина времени» печатался в
журнале «Нью ревью» (1895).
11 Энтони X о у п — псевдоним Энтони Хоупа Хоукинса
(1863—1933), английского писателя, в 1894 году выпустившего сразу два
романа — «Детские диалоги» и «Узник Зенды», принесших ему большой
успех.
12 Космо Чарльз Гордо н-Л е н н о к с (1869—1921) — английский
аристократ, внук герцога Ричмондского. Актер (выступал под именем
Космо Стюарта), в частности, играл виконта де Нанжака в первой поста-
новке «Идеального мужа»; драматург, автор переработок многих фран-
цузских пьес; Реджинальд Тернер (1869—1938) — журналист и писа-
тель, один из ближайших друзей Уайльда, особенно много сделавший для
него в последние годы жизни; Гилберт Берджесс (1868—1911) — пи-
сатель и журналист. 9 января 1895 года, через шесть дней после премье-
ры «Идеального мужа», опубликовал в «Скетче» большое интервью с
Уайльдом; Макс Б и,р б о м (1872—1956) — известный английский писа-
тель и карикатурист (в том числе автор многих карикатур на Уайльда)»
Был одним из ближайших друзей Уайльда и на этот его призыв отклик-
нулся тоже, прислав ему несколько книг, в том числе только что вышед-
186

ший собственный роман «Счастливый лицемер» (1896),— см. письмо
№ 55.
13 Жена Д. Г. Россетти Элизабет Сиддал. Ее стихотворение «Год и
день» было опубликовано вместе с письмами Россетти.
50
РОБЕРТУ РОССУ
Тюрьма Ее Величества, Рединг
13 мая [1897 г.]
Мой дорогой Робби! Я сожалею, что наше последнее
свидание вышло таким томительным и неудачным. Во-
первых, напрасно я пригласил Риккетса — стремясь во что
бы то ни стало меня подбодрить, он выглядел донельзя по-
шло. Все, что он говорил, и особенно замечание о том, что
время в тюрьме идет очень быстро (замечание необыкно-
венное по тупости и говорящее о полном отсутствии вооб-
ражения и полной неспособности к сочувствию), раздража-
ло меня до чрезвычайности. Кроме того, меня, разумеется,
очень сильно огорчило твое воскресное письмо. Ведь вы с
Мором в один голос уверяли, что меня дожидается сумма
денег, достаточная для того, чтобы жить в полном доволь-
стве полтора-два года. Теперь выясняется, что на все про
все имеется ровным счетом 50 фунтов, откуда еще надо оп-
латить двоих адвокатов, которые вели длительные перего-
воры с Харгроувом и наговорили на кругленькую сумму!
Все, что останется, — в полном моем распоряжении!
Милый мой Робби, я буду счастлив, если эти 50 фунтов
покроют издержки на адвокатов. Если что-нибудь останет-
ся, я на это не претендую. Ради Бога, не предлагай мне ни-
чего. Даже занимаясь благотворительностью, не следует ли-
шаться чувства юмора. Ваша глупая ложь причинила мне
величайшую боль и величайшее разочарование. Насколько
лучше было бы сказать мне просто и прямо: «Да, ты будешь
беден, но бывают вещи и похуже. Научись справляться с
бедностью». Но нет, человек из последних сил тянет тюрем-
ную лямку, а те, кто на воле, обращаются с ним то ли как с
покойником, чьим имуществом можно распоряжаться как
угодно, то ли как с сумасшедшим, с которым соглашаются
на словах, а поступают по-своему, то ли как с идиотом, над
которым можно вволю посмеяться, рассказывая ему всякие
байки; или же они считают, что он так низко пал, что ли-
шился всякой способности чувствовать и превратился в су-
щество, всей жизнью которого, включая самые сокровен-
ные отношения с женой и детьми, включая все то, что жена
187

и дети могут значить для сломленного человека, можно пе-
рекидываться, как воланом в дурацкой игре, где победа или
поражение — последнее, что интересует игроков, ибо ставка
в игре — не их жизнь, а всего-навсего жизнь другого чело-
века.
Боюсь, ты не оценил должным образом отношение же-
ны ко мне и то, как она себя со мной вела. Ты не понял эту
женщину. С самого начала она простила мне все и была не-
сказанно добра и участлива. После нашей встречи здесь,
когда мы все между собой решили, и она положила мне 200
фунтов в год в течение всей ее жизни и треть дохода в слу-
чае, если я ее переживу, и мы договорились о судьбе детей и
об их переходе исключительно под ее опеку, и она выразила
желание решить дело не судом, а полюбовно, — после всего
этого я написал тебе, что моей жене нужно дать возмож-
ность беспрепятственно выкупить мою долю пожизненного
дохода, так как она проявила чрезвычайную доброту и я со-
вершенно удовлетворен ее условиями. Я недвусмысленно
дал понять, что прошу моих друзей не делать ничего, что
могло бы пошатнуть взаимную приязнь и доверие между
нами.
Ты тут же написал, что все мои желания будут исполне-
ны и что у моих друзей и в мыслях нет совершить что-ли-
бо, способное повредить моим добрым отношениям с же-
ной. Я поверил вам и положился на вас. Ты скрыл от меня
правду, ты и прочие мои друзья не выполнили моих нака-
зов, и что в итоге? В итоге вместо 200 фунтов в год я имею
150. Вместо трети дохода, которая после смерти моей тещи
составит около 1500 фунтов в год, я так и буду получать 150
до конца дней своих. Моим детям достанется по 600 или
700 фунтов каждому. А их отец умрет нищим.
И это еще не все. Это лишь денежная сторона. У меня
забрали детей постановлением суда. По закону я им больше
не отец. Я не имею права с ними встречаться. Если я попро-
бую это сделать, меня посадят за решетку за неуважение к
суду. Моя жена, разумеется, разгневана тем, что она считает
нарушением договоренности с моей стороны. В понедель-
ник я подписываю здесь акт о раздельном проживании на
чрезвычайно жестких и унизительных для меня условиях.
Если я попытаюсь встретиться с женой против ее воли или
просто без ее согласия, я тут же лишусь этих несчастных
полутора сотен в год. Моя жизнь отныне должна стать об-
разцом респектабельности. Дружить мне можно будет толь-
ко с такими людьми, каких одобрил бы самый придирчи-
вый адвокат. И всем этим, Робби, я обязан твоей лжи и не-
188

выполнению моих указаний. Я просто просил своих друзей не
вмешиваться. От них ничего не требовалось. Требовалось
только одно — бездействие.
Мор говорит теперь, что все, что он делал, он делал со-
гласно советам и с одобрения твоего брата Алека, которого
он аттестует как «трезвого практика». Знал ли Алек, что я
категорически запретил моим друзьям торговаться с женой
за мою долю? Что это делается против моей воли? Это по
его совету ты написал мне письмо, содержащее роковую
ложь, которая породила все это смятение и довела меня до
нищеты? «С начала и до конца я следовал советам Алека», —
вот точные слова Мора.
И теперь, когда уже поздно что-либо изменить, выясня-
ется самое нелепое: вся эта каша заварилась за мой счет, и
мне предстоит расплачиваться с Холменом, чьи советы и
замечания были совершенно бесполезны и даже пагубны, и
вообще все расходы должен нести я; так что из 150 фунтов,
полученных Мором «для меня», теперь осталось, я полагаю,
примерно 1 фунт 10 шиллингов и 6 пенсов.
Представь себе, как было бы замечательно, если бы в
среду, в день моего освобождения, ты вручил мне эти 150
фунтов. Как бы я им обрадовался! Какой бесценный полу-
чился бы подарок! Вместо этого все деньги тайком от меня
пущены на дурацкое, необдуманное вмешательство в мои
отношения с женой, на то, чтобы посеять мезвду нами раз-
дор и вызвать отчуждение. Наши души встретились в сум-
рачной долине смерти; она поцеловала меня; она утешила
меня; она поступила так, как не поступила бы ни одна жен-
щина в мире за исключением, быть может, моей матери. И
вдруг оказалось, что вы все настолько лишены воображения
и способности к сочувствию, настолько мало цените все
прекрасное, благородное и доброе, что вы не придумали ни-
чего лучшего, — ни ты, ни Мор Эйди, ни твой брат Алек, —
чем вклиниться между нами, прихватив с собой безмозгло-
го адвоката, и сначала нас разлучить, а затем и поссорить.
Мор получит мое письмо одновременно с тобой. Пусть
немедленно отправляется к Леверсонам. Принять чек, да-
тированный более поздним числом, было с его стороны не-
мыслимой глупостью. Он сообщит тебе мои планы. Ты мо-
жешь приехать ко мне в этот городок близ Гавра. Я обраду-
юсь тебе, как прекрасному цветку, и замучаю тебя упрека-
ми. Тебе предстоит тяжкое искупление вины. Непременно
покажи это письмо Алеку. Всегда твой
О. У.
189

51
РОБЕРТУ РОССУ. Телеграмма
Ньюхейвен
19 мая 1897 г.
Прибуду ночным пароходом. Предвкушаю радостную
встречу с тобой и Реджи. Про идиотские и злобные письма
забудь. Мор был так добр ко мне и я всем вам так благода-
рен, что просто не нахожу слов. Не вздумай дежурить
ночью. Встретимся утром. Позаботься о комнатах в твоей
гостинице. Вот будет счастье, когда я тебя увижу, да я и те-
перь счастлив оттого, что у меня есть такой замечательный
друг.
Себастьян Мельмот.
Все последующие письма написаны Уайльдом после его
выхода из Рединга. Уайльд покинул Рединг вечером 18 мая
1897 года. Перед отъездом начальник тюрьмы вручил ему
рукопись его большого письма Дугласу. У ворот тюрьмы
его дожидались только двое репортеров. Одетый в граждан-
ское платье и сопровождаемый двумя надзирателями, он
был отвезен в кебе на станцию Туайфорд, где все трое сели
на лондонский поезд. Они сошли на станции Уэстборн-
парк и взяди кеб до Пентонвиллской тюрьмы, где Уайльд
провел ночь.
На следующее утро в 6.15 Мор Эйди и Стюарт Хэдлэм1
увезли его из тюрьмы в кебе. Им удалось избежать встречи
с газетчиками, и они поехали прямо к Хэдлэму, который
жил в Блумсбери; там Уайльд переоделся и позавтракал.
Вскоре к нему пришли Эрнест и Ада Леверсон; последняя
так вспоминала об этой встрече:
«Войдя, он сделал все, чтобы мы не испытывали нелов-
кости. Он вошёл с достоинством короля, вернувшегося из
изгнания. Он много говорил, смеялся, курил, волосы его
были тщательно уложены, в петлице красовался цветок, и
он выглядел намного бодрее, стройнее и моложе, чем два
года назад. Первое, что я от него услышала, было: «Сфинкс,
это просто чудо, что вы так верно выбрали шляпку, чтобы в
семь часов утра встретить друга после долгой разлуки! Дол-
жно быть, вы и не ложились вовсе*. Так он болтал еще неко-
торое время, потом написал письмо и дал его кебмену, что-
1 Стюарт Дакуорт Хэдлэм (1847—1924) — священник. В 1895 го-
ду, во время судебного процесса над Уайльдом, будучи едва с ним знако-
мым, дал за него поручительство.
1*0

бы тот отвез его в католический приют; в письме он спра-
шивал, пустят ли они его к себе на полгода...
— Знаете, какому наказанию подвергаются люди по до-
роге «оттуда»? Им не дают читать «Дейли кроникл»! Я умо-
лял их разрешить мне почитать эту газету в поезде.
«Нет!» — «А вверх ногами можно?» На это они дали согла-
сие, и всю дорогу я читал «Дейли кроникл» вверх ногами, —
должен сказать, никогда еще она не приносила мне столько
удовольствия. Так только и надо читать газеты.
Тем временем принесли ответ. Пока Оскар читал его,
мы все смотрели в сторону. Они написали, что не могут
пойти навстречу его минутной прихоти. Надо подождать по
крайней мере год. По существу это был отказ.
Тут выдержка ему изменила, и он горько расплакался»2.
Дальнейший путь Уайльда к свободе описывает Росс:
«Предполагалось, что в Дьепп, где мы с Реджи Тернером
заказали ему номер в Сэндвич-отеле, он отправится утрен-
ним пароходом. Но Уайльд был столь разговорчив и хотел
повидать столь многих, что он опоздал на поезд и вынуж-
ден был во второй половине дня поехать с Эйди в Ньюхей-
вен, где дождался позднего вечера и сел на ночной пароход.
Мы встречали их в полпятого утра — разгорался вели-
колепный весенний рассвет, который Уайльд предвосхитил
в заключительных строках «De Profundis». Когда пароход
вошел в гавань, от огромного распятия на пристани, где мы
его ждали, стала легко различима рослая фигура Уайльда,
который был на голову выше прочих пассажиров. Этот уди-
вительный береговой знак был для нас полон значения. Мы
побежали к причалу, и тут Уайльд узнал нас, замахал рукой
и заулыбался. В чертах его лица не осталось и следа былой
загрубелости, и он выглядел так, как, вероятно, выглядел в
ранней молодости в Оксфорде, когда я его еще не знал, и
как выглядел потом в гробу. Многие, даже друзья, считали
его внешность чуть ли не отталкивающей, но в верхней по-
ловине его лица всегда сквозили и ум, и благородство.
После обычной томительной задержки Уайльд наконец
гордо сошел на берег своей диковинной слоновьей поход-
кой, какой я не видел ни у кого другого. В руке он держал
большой запечатанный конверт. «Здесь, мой дорогой Боб-
би, находится эта грандиозная рукопись, о которой я тебе
писал. Мор очень плохо повел себя в отношении моего ба-
гажа и пытался лишить меня благословенного чемодана,
2 Отрывок из воспоминаний Ады Леверсон взят из ее книги «Письма
к Сфинксу от Оскара Уайльда, с воспоминаниями автора»» вышедшей в
1930 году.
191

которым Реджи меня снабдил». Тут он разразился оглуши-
тельным жизнерадостным хохотом. В конверте, конечно,
лежала рукопись «De Profundis».
Все чемоданы Уайльда были новыми и имели пометку
С. М., так как он решил жить под именем Себастьян Мель-
мот; их подарил ему Тернер. В последующие дни он посто-
янно обыгрывал эту тему и кончал все споры с Тернером
словами: «Но я никогда не забуду, что ты подарил мне че-
модан». Это, конечно, звучит не так уж смешно, и я привожу
эти слова, только чтобы показать, как по-детски весел был в
это время Уайльд...
Весь первый день и многие последующие дни он не го-
ворил ни о чем другом, кроме Редингской тюрьмы, которая
уже превратилась для него в некий волшебный замок, эль-
фом-хранителем которого был майор Нельсон. Уродливые
башни с навесными бойницами преобразились в минаре-
ты, надзиратели — в почтительных мамелюков, а мы са-
ми—в верных паладинов, встречающих Ричарда Львиное
Сердце после его заточения...»3
52
АДЕЛЕВЕРСОН
Сэндвич-отель, Дьепп
[20 мая 1897 г.]
Милый Сфинкс! Я был так очарован вчерашней встре-
чей с Вами, что не могу не черкнуть Вам и не сказать о том,
как чудесно и мило было с Вашей стороны встретить меня
одной из первых. Думая о том, что Сфинкс — любимица
луны и что Вы встали в то утро до рассвета, я дивлюсь и ра-
дуюсь Вам.
В длинные темные дни и ночи моего заточения я часто
думал о Вас, и встреча подтвердила, что Вы все так же до-
бры и прелестны. Прекрасное — всегда прекрасно.
Сегодня у меня первый день настоящей свободы, и я
шлю Вам эти строки и прошу передать сердечный привет
дорогому Эрнесту, которого я был счастлив вновь увидеть.
Вечно любящий Вас
Оскар Уайльд.
Я записался в гостинице как Себастьян Мельмот — не
эсквайр, а месье Себастьян Мельмот. И еще я решил, что
3 Воспоминания Росса — текст его незаконченного предисловия к
неосуществленному изданию писем Уайльда к нему. Впервые опублико-
ваны в издании «Писем» Уайльда 1962 года.
192

лучше будет, если Робби назовется Реджинальдом Терне-
ром, а Реджи — Р. Б. Россом. Пусть уж все живут под чужи-
ми именами.
53
МИССИС БЕРНАРД БИР
Сэндвичаотель, Дьепп
[Приблизительно 22 мая 1897 г.]
Мой милый добрый прекрасный Друг! Ваше письмо до-
ставило мне неизъяснимое наслаждение. Я не сомневался,
что Вы всегда будете ко мне добры и милосердны, — и те-
перь более, чем когда-либо, если это вообще возможно. Ибо
сейчас я, как никогда, нуждаюсь в сочувствии и ценю его;
доброе слово для меня подобно прелестному цветку, и раны
мои лечатся любовью.
Пишу коротко, потому что пошаливают нервы — чудо
вновь открывшегося мира ошеломило меня. Я чувствую се-
бя восставшим из мертвых. Солнце и море кажутся мне
чем-то небывалым.
Милая Берни, хотя со стороны я выгляжу человеком,
чья жизнь рассыпалась в прах, внутреннее ощущение у ме-
ня другое. Я знаю, Вам приятно будет услышать, что из все-
го этого — из безмолвия, одиночества, голода, мрака, боли,
заброшенности, бесчестья — можно извлечь и нечто хоро-
шее. Я вел жизнь, недостойную художника. Я в этом раска-
иваюсь. С Вашим старым другом, милая, могло случиться
что-нибудь и похуже, чем два года тюрьмы, — как бы ужас-
ны они ни были. По меньшей мере я надеюсь дорасти до
этого ощущения. Страдание подобно безжалостному ог-
ню — то, что в нем уцелело, выходит из него очищенным;
может быть, и я стал теперь лучше, чем был. Пишите мне
непременно; для всех мое имя здесь — Себастьян Мельмот.
С любовью и благодарностью, всегда Ваш
Оскар.
54
РЕДАКТОРУ «ДЕЙЛИ КРОНИКЛ»*
[Дьепп]
27 мая [1897 г.]
Милостивый государь! Я с огромным сожалением узнал
из Вашей газеты, что надзиратель Мартин2 из Редингской
тюрьмы был уволен тюремным начальством за то, что уго-
стил сладким печеньем маленького голодного ребенка. Я
7 «Вопросы литературы», выпуск II " 1W

видел этих троих детей собственными глазами в понедель-
ник накануне моего освобождения. Их только что привезли,
и они стояли в ряд в центральном зале, одетые в тюремные
робы, с постельным бельем под мышками, ожидая, когда
их разведут по камерам. Я как раз шел по одной из галерей
в комнату для свиданий, где мне предстояла встреча с дру-
гом. Это были совсем еще маленькие дети, а младший —
тот самый, кого надзиратель угостил печеньем, — был та-
кая кроха, что ему и одежду-то не смогли подобрать по раз-
меру. За два года заключения я, разумеется, перевидал в
тюрьмах немало детей. Особенно много их в Уондсворт-
ской тюрьме. Но такого малыша, как в понедельник 17 мая
в Рединге, я не видел никогда. Нечего и говорить, как тяже-
ло мне было встретить этих детей в Рединге, — ведь я знал,
что их ожидает. Жестокость, с которой обращаются в анг-
лийских тюрьмах с детьми, просто невероятна, — надо по-
бывать в заключении самому, чтобы осознать всю бесчело-
вечность тюремных порядков.
Публика в наше время вообще не понимает, что такое
жестокость. Ей кажется, что это некое жуткое средневековое
исступление, испытываемое людьми особой породы вроде
какого-нибудь Эдзелино да Романо3 — людьми, которые
получают немыслимое удовольствие, истязая других. Но
Эдзелино и ему подобные — всего-навсего безумцы, извра-
щенные индивидуалисты. Обычная жестокость есть попро-
сту тупость. Это полное отсутствие воображения. В наши
дни жестокость порождается косной системой незыблемых
правил и тупостью. Тупость есть неизбежное следствие цен-
трализации. Самое бесчеловечное в современной жизни —
бюрократизм. Власть действует на своих носителей столь
же разрушительно, как и на жертвы. Департамент тюрем и
порядки, которые он проводит в жизнь, — вот подлинный
источник всех тюремных издевательств над малолетними.
У отцов этой системы были превосходные намерения. Те,
кто выполняет ее установления, также делают это из
добрых побуждений. Вся ответственность перекладывается
на параграфы устава. Как может правило быть неправиль-
ным?
Положение ребенка в тюрьме ужасно в первую очередь
из-за непонимания взрослыми особенностей детской пси-
хологии. Ребенок может понять, если его наказывает какое-
то лицо — скажем, отец или наставник, — и в большей или
меньшей степени принимает это как должное. Чего он не
понимает — это наказания, наложенного обществом. Он не
сознает, что такое общество. Со взрослыми дело, конечно,
194

обстоит противоположным образом. Те из нас, кто оказался
в заключении, вполне в состоянии понять эту коллектив-
ную силу, называемую обществом, и, что бы мы ни думали
о ее методах и требованиях, мы можем принудить себя
принять их. А вот наказания, наложенного отдельным ли-
цом, взрослый в большинстве случаев не выносит.
И разумеется, ребенок, взятый от родителе** людьми,
которых он никогда не видел и о которых ничего не знает,
помещенный в мрачную камеру-одиночку, куда заглядыва-
ют только чужие лица, оказавшийся в полной власти пред-
ставителей непонятной ему системы, немедленно стано-
вится добычей самого первого и самого естественного из
ощущений, порождаемых современной тюремной жиз-
нью, — страха. Страх ребенка в тюрьме поистине безграни-
чен. Помню, как в Рединге, выходя на прогулку, я увидел в
тускло освещенной камере напротив моей маленького
мальчика. Двое надзирателей — отнюдь не звери по нату-
ре — что-то ему внушали с некоторой строгостью в голосе.
Один вошел к нему в камеру, другой стоял в коридоре. Ли-
цо ребенка от невероятного ужаса было белым как полотно.
В глазах его стоял страх затравленного звереныша. На сле-
дующее утро во время завтрака я услышал его рыдания и
мольбы об освобождении. Он звал отца и мать. Время от
времени раздавался бас дежурного надзирателя, который
требовал соблюдать тишину. А ведь этот мальчик даже еще
не был осужден за ту мелкую провинность, которая вменя-
лась ему в вину. Он всего лишь находился под следствием.
Я заключил это из того, что на нем была его собственная,
достаточно опрятная одежда. Только носки и ботинки были
тюремные. Это доказывало, что мальчик из очень бедной
семьи и его собственные ботинки, если они у него есть, ни-
куда не годятся. Судьи, в большинстве своем люди весьма
недалекие, часто с неделю держат ребенка под следствием, а
затем отпускают, независимо от того, виновен он в чем-
нибудь или нет. И это называется «не отправлять ребенка в
тюрьму». Какая чушь! Для ребенка нет никакой разницы,
находится он под следствием или отбывает наказание. Ужас
тюрьмы для него один и тот же. И человечество должно
ужаснуться, что оно его туда посылает.
Страх, который овладевает не только ребенком, но и
взрослым, конечно же, неимоверно усиливается под воз-
действием системы одиночного заключения, принятой в
наших тюрьмах. Каждый ребенок двадцать три часа в сутки
заперт в своей камере. Это чудовищно. Держать ребенка в
тускло освещенной камере двадцать три часа из двадцати
7*
195

четырех — верх жестокости и тупости. Кто угодно, будь то
отец или наставник, сотворивший такое с ребенком, был бы
сурово наказан. Общество защиты детей тотчас же подняло
бы неимоверный шум. Со всех сторон раздались бы голоса,
осуждающие виновного в подобном зверстве. Его, несом-
ненно, ждал бы заслуженный приговор. Но сегодняшнее на-
ше общество поступает гораздо хуже— ведь ребенок, кото-
рого наказывает посторонняя безразличная сила, чьих це-
лей он не в состоянии уразуметь, переживает это гораздо
тяжелее, чем если бы с ним так обращался отец, мать или
кто-нибудь еще, хорошо ему знакомый. Бесчеловечность по
отношению к ребенку бесчеловечна всегда, кто бы ее ни
проявил. Но бесчеловечность общества ужасна для малыша
вдвойне, ибо в этом случае ему некого просить о снисхож-
дении. Отец или наставник могут пожалеть ребенка и выпу-
стить его из темной комнаты, куда его заперли. Но надзи-
ратель не имеет на это права. Большинство надзирателей
любят ребят. Но система запрещает им оказывать детям ка-
кую-либо помощь. Кто на это отважится, тот, как надзира-
тель Мартин, будет уволен.
К этим страданиям ребенка-заключенного добавляются
муки голода. На завтрак в половине восьмого утра он полу-
чает кусок плохо пропеченного тюремного хлеба и кружку
воды. В двенадцать часов обед — миска грубой кукурузной
каши; на ужин в полшестого вечера — опять зачерствевший
хлеб и кружка воды. Даже у взрослого крепкого мужчины
подобный рацион неизбежно вызывает то или иное заболе-
вание — чаще всего, конечно, понос с сопутствующей ему
общей слабостью. В больших тюрьмах надзиратели разда-
ют вяжущие средства направо и налево. Но ребенок, как
правило, и вовсе не способен есть такую пищу. Всякий, кто
хоть немного имел дело с детьми, знает, как легко расстра-
ивается детское пищеварение вследствие плача, огорчения,
душевного переживания. Ребенок, беспрерывно плачущий
целый день и, быть может, полночи, мучимый страхом в
сумрачной камере, просто не может притронуться к этой
грубой ужасной пище. Малыш, которого надзиратель Мар-
тин угостил печеньем, во вторник утром рыдал от голода,
но не мог и взглянуть на хлеб и воду, поданные на завтрак.
После раздачи завтрака Мартин вышел из тюрьмы и купил
несколько сладких печений, чтобы ребенок хоть немного
поел. С его стороны это был благородный поступок, и ма-
лыш, который оценил его по достоинству, но был совер-
шенно незнаком с тюремными правилами, рассказал одно-
му из старших надзирателей, как хорошо обошелся с ним
196

этот младший надзиратель. Тут же, конечно, последовал до
нос и увольнение.
Я очень хорошо знаю Мартина, поскольку находился
под его началом в последние семь недель заключения. По-
сле назначения в Рединг он отвечал за галерею С, где была
и моя камера, благодаря чему мы виделись ежедневно. Ме-
ня поразили необычайная доброта и человечность, сквозив-
шие в его отношении ко мне и другим заключенным. Уча-
стливое слово значит в тюрьме бесконечно много, и про-
стое пожелание доброго утра или доброго вечера способно
сделать человека таким счастливым, каким только возмож-
но быть в камере. Он всегда был мягок и внимателен. Я
вспоминаю и другой случай, когда он проявил чрезвычай-
ное добросердечие к одному из заключенных, о чем я рас-
скажу без колебаний. Одной из ужаснейших сторон тюрем-
ной жизни является антисанитария. Никому из заключен-
ных ни при каких обстоятельствах не разрешается покидать
камеру после половины шестого вечера. Следовательно, ес-
ли арестант страдает поносом, он вынужден использовать
камеру как отхожее место и проводить ночи, вдыхая зло-
вонный и нездоровый воздух. За несколько дней до моего
освобождения в половине восьмого вечера Мартин совер-
шал обход вместе с одним из старших надзирателей, заби-
рая у заключенных паклю и инструменты. Один из них,
прибывший недавно и страдавший, как водится, сильней-
шим поносом вследствие дурного питания, попросил стар-
шего надзирателя разрешить ему вынести парашу, по-
скольку в камере стоял жуткий смрад и ночью приступы
могли повториться. Тот категорически отказал, ибо это бы-
ло бы нарушением правил. Человек должен был оставаться
всю ночь в этих ужасных условиях. И тут Мартин, не желая
подвергать несчастного столь отвратительному испытанию,
сказал, что он вынесет парашу сам, и сделал это. По прави-
лам, конечно, надзирателю не полагается выносить аре-
стантские параши, но Мартин так поступил просто по доб-
роте душевной, и заключенный, естественно, был ему чрез-
вычайно благодарен.
В последнее время немало было сказано и написано об
отрицательном воздействии тюрьмы на детскую душу. И
это вполне справедливо. Тюремная жизнь портит ребенка.
Но порча эта исходит не от заключенных. Она исходит от
исправительной системы в целом — от начальника тюрь-
мы, от капеллана, от надзирателей, от одиночной камеры,
от изоляции, от скверной пищи, от параграфов тюремного
устава, от дисциплинарных требований — от всего уклада
197

жизни. Делается все возможное, чтобы ребенок даже на гла-
за не мог попасться кому-либо из заключенных старше ше-
стнадцати лет. В часовне дети сидят за особой занавеской,
на прогулку их выводят в тесные и мрачные дворы — иног-
да во двор, где дробят камень, иногда на задворки мель-
ниц, — лишь бы только они не встретились с кем-нибудь
постарше из отбывающих срок. А между тем в тюрьме
именно заключенные являются единственным подлинным
источником человечности. Их приветливость в столь тяж-
ких условиях, сочувствие ближнему, смирение, доброта,
улыбки, которыми они одаривают друг друга, — все это со-
вершенно удивительно, и я очень многим обязан их уро-
кам. Я не утверждаю, что детей ни в коем случае нельзя от-
гораживать занавеской в часовне или что им непременно
следует гулять в одном из углов общего двора. Я только ука-
зываю на то, что отнюдь не заключенные оказывают на де-
тей дурное влияние, а сама «исправительная» система, и
только она. Спросите в Редингской тюрьме любого — он с
радостью согласился бы отбыть наказание за этих троих
малышей. Последний раз я видел их во вторник, на следую-
щий день после их прибытия. В половине двенадцатого ме-
ня и еще дюжину заключенных вывели на прогулку, и тут
мимо нас прошли эти дети, сопровождаемые надзирате-
лем, — они возвращались со двора, где дробят камень, чрез-
вычайно сырого и мрачного. В глазах моих взрослых сото-
варищей я прочитал огромную жалость и сочувствие. Ведь
заключенные, в большинстве своем, чрезвычайно добры и
отзывчивы друг к другу. Страдание и общность в страдании
смягчает сердца, и день за днем, топча тюремный двор, я с
радостью и успокоением ощущал то, что Карлейль где-то
назвал «тихим завораживающим ритмом человеческой
близости». Здесь, как и везде, филантропы и подобная им
публика становятся в тупик. Не заключенные нуждаются в
исправлении, а тюрьмы.
Безусловно, ребенка до четырнадцати лет вообще не сле-
дует посылать в тюрьму. Это нелепость, которая, как мно-
гие нелепости, имеет последствия вполне трагические. Ес-
ли уж никак нельзя обойтись без тюрьмы, днем дети долж-
ны находиться в мастерской или классной комнате под
присмотром надзирателя. Ночь пусть проводят в общей
спальне под опекой ночного дежурного. Гулять им нужно не
меньше трех часов в день. Мрачная, душная, зловонная тю-
ремная камера — это ужас для ребенка, да и для взрослого,
разумеется, тоже. В тюрьме постоянно дышишь спертым
воздухом. Детский рацион должны составлять чай, хлеб с
198

маслом и суп. Суп в тюрьме — вещь незаменимая и весьм
полезная для здоровья. Палата общин может решить судьб;
детей в полчаса. Нынешнее обращение с детьми воистину
есть вызов человечности и здравому смыслу. Причина это-
му — полнейшая тупость.
Позвольте мне привлечь Ваше внимание к другому
ужасному явлению в английских тюрьмах — и не только в
английских, но и везде, где практикуется пытка безмолви-
ем в одиночных камерах. Я имею в виду большое количест-
во людей, впадающих в безумие или слабоумие. В каторж-
ных тюрьмах подобное, конечно, случается сплошь и ря-
дом; но и в обычной тюрьме, вроде той, где находился я,
это происходит тоже.
Примерно три месяца назад я приметил среди заклю-
ченных, выходивших на прогулку, паренька, который пока-
зался мне дурачком или слабоумным. Подобные типы, ко-
нечно, встречаются в любой тюрьме — они возвращаются
туда снова и снова и, можно сказать, там и живут. Но этот
молодой человек выглядел не просто придурковатым; с его
лица не сходила идиотская улыбка, время от времени он без
всякого повода разражался безумным хохотом, и пальцы
его постоянно что-то перебирали. Странности эти привлек-
ли к себе внимание других заключенных. Иногда он не вы-
ходил во двор, и это означало, что он наказан лишением
прогулки. Позже я узнал, что он находится под наблюдени-
ем и что за ним день и ночь смотрят надзиратели. На про-
гулке он всегда пребывал в истерическом состоянии и кру-
жил по двору, то плача, то смеясь. В часовне за ним внима-
тельно следили двое приставленных к нему надзирателей.
Иногда он закрывал лицо руками, что не полагается делать
во время молитвы, и тут же получал за это кулаком в бок от
надзирателя, который добивался, чтобы он не сводил глаз с
престола. Или принимался тихо плакать, орошая лицо сле-
зами и судорожно всхлипывая. Или же начинал глупо ух-
мыляться и строить рожи. Не раз его выводили из часовни
посреди службы, и, разумеется, его без конца наказывали.
Так как мое обычное место в часовне было непосредственно
за скамейкой, на которую с краю сажали этого несчастного,
я мог разглядывать его без помех. Вдобавок я, конечно, по-
стоянно видел его на прогулках, и мне было ясно, что он
сходит с ума, а обращаются с ним, как с симулянтом.
В последнюю субботу перед освобождением около часа
дня я находился в камере и был занят послеобеденной
чисткой оловянной посуды. Внезапно тюремное безмолвие
было нарушено ужасными, отвратительными криками —
199

или скорее мычанием, так что вначале мне показалось, что
где-то за стенами тюрьмы неумело забивают быка или ко-
рову. Потом я определил, что вопли доносятся из тюремно-
го подвала, и это означало, что там порют какого-то бедола-
гу. Нечего и говорить, каким ужасом и омерзением на меня
повеяло, и я стал думать, кого же могут наказывать таким
отвратительным способом. И вдруг я понял кого: не ина-
че — несчастного сумасшедшего. Не буду описывать чувст-
ва, которые меня охватили, — они не имеют отношения к
предмету разговора.
На следующий день, в воскресенье 16 мая, я увидел бед-
ного парнишку на прогулке; от истерических рыданий его
вялое, жалкое, некрасивое лицо опухло почти до неузнавае-
мости. Он ходил по центральному кругу вместе со старика-
ми, нищими и увечными, и я все время мог за ним наблю-
дать. Это было последнее воскресенье моего заключения,
стоял такой чудесный погожий день, какого не было целый
год, — и солнце заливало ярким светом это несчастное су-
щество, созданное однажды по образу и подобию Божию;
на лице сумасшедшего то и дело возникала обезьянья гри-
маса, кисти рук затейливо двигались, словно он перебирал
воображаемые струны или фишки в какой-то диковинной
игре. Слезы, без которых никто из нас не видел его ни разу,
стекали по его бледному одутловатому лицу, оставляя на
нем грязные потеки. В его ужимках была какая-то неестест-
венная, жуткая грация фигляра. Он казался воплощением
бессмыслицы. Глаза всех заключенных были обращены на
него, но никто не улыбался. Все знали, что с ним случилось,
и все понимали, что из него делают сумасшедшего —- уже,
можно считать, сделали. Через полчаса его увели, после че-
го, вероятно, вновь наказали. Во всяком случае, в понедель-
ник на общую прогулку он не вышел; мне кажется, я мель-
ком видел его в одном из закоулков заднего двора бреду-
щим в сопровождении надзирателя.
Во вторник — это был мой последний день в тюрьме — я
опять видел его на прогулке. Состояние его стало еще хуже,
и его вскоре снова увели обратно. Что с ним было дальше —
не знаю; на прогулке один из заключенных сказал мне, что
в субботу вечером тот получил на кухне двадцать четыре
удара розгой решением судьи-инспектора по представле-
нию врача. Вопли, повергшие нас всех в ужас, исходили от
него.
Без сомнения, этот человек теряет рассудок. Тюремные
врачи не имеют ни малейшего представления о каких бы то
ни было душевных заболеваниях. В подавляющем боль-
200

шинстве это совершенно невежественные люди. В наруше-
ниях психики они не разбираются. С заключенным, кото-
рый начинает лишаться разума, они обращаются, как с си-
мулянтом. Такого раз за разом подвергают наказанию. Ес-
тественно, ему становится хуже. Убедившись, что обычные
меры воздействия не помогают, врач обращается в судеб-
ные инстанции. В итоге — порка. Конечно, плетку-семихво-
стку в ход уже не пускают, довольствуясь обычной розгой;
но можно себе представить, какое действие оказывает экзе-
куция на несчастного полусумасшедшего.
Его арестантский номер— А.2.11 (по крайней мере та-
ким он был). Мне также удалось узнать его фамилию —
Принс. Ему надо помочь, и незамедлительно. Он был сол-
датом и осужден военным судом. Срок — шесть месяцев, из
которых прошло три. Хочу попросить Вас употребить Ваше
влияние с тем, чтобы его дело было вновь рассмотрено и
чтобы с этим человеком обращались надлежащим образом.
Выводы медицинской комиссии не следует принимать
во внимание. Доверия они не заслуживают. Врачи-инспек-
торы признают невменяемым только полного идиота, не
понимая, что функции какого-либо органа могут быть на-
рушены, но не утрачены полностью. Этот А.2.11, без сомне-
ния, способен сказать, как его фамилия, за что он осужден,
какое сегодня число, когда начался и когда кончится его
срок, и ответить на другие простые вопросы; но то, что он
психически болен, не вызывает сомнений. В настоящее вре-
мя между ним и тюремным врачом идет страшный поеди-
нок. Врач защищает свое предвзятое мнение, заключен-
ный — свою жизнь. Я всей душой желаю, чтобы заключен-
ный победил. Но пусть же эти обстоятельства исследуют
специалисты, которые разбираются в заболеваниях мозга,
и люди, не утратившие здравого смысла и простой челове-
ческой жалости. Чувствительным дилетантам тут делать
нечего. От них всегда только вред.
Этот случай — яркий пример жестокости, коренящейся
в нелепой системе; ведь теперешний начальник Редингской
тюрьмы — человек по характеру мягкий и добросердечный,
пользующийся среди заключенных всеобщей любовью и
уважением. Он был назначен на эту должность в июле про-
шлого года, и хотя он не в состоянии изменить правила тю-
ремного распорядка, он изменил стиль, в котором они вы-
полняются. О нем очень хорошо отзываются не только за-
ключенные, но и надзиратели. Вся окраска тюремной жиз-
ни стала при нем иной. Разумеется, не в его власти усовер-
шенствовать саму систему, изменить правила. Многое из
201

того, с чем он сталкивается ежедневно, без сомнения, пред-.
ставляется ему несправедливым, глупым, жестоким. Но ру-
ки у него связаны. Конечно, я не могу сказать наверняка,
что он думает о деле А.2.11 и о нынешней системе в целом.
Я только вижу, какие перемены он принес в Редингскую
тюрьму. При его предшественнике правила исполнялись с
чрезвычайной тупостью и жестокостью.
Остаюсь, сэр, Вашим покорным слугой
Оскар Уайльд.
1 Настоящее письмо было напечатано в газете 28 мая под заголов-
ком: «Случай тюремного надзирателя Мартина: о некоторых проявлени-
ях жестокости в тюремной жизни», однако Уайльд явно начал его писать
либо 24 мая, либо непосредственно после этого, так как именно в этот
день «Дейли кроникл» поместила письмо самого Томаса Мартина, в ко-
тором излагались подробности его увольнения. 28 мая, помимо письма
Уайльда, газета опубликовала также две редакционные заметки на эту те-
му, а кроме того, еще одно письмо, написанное Мартином в ответ на за-
явление министра внутренних дел о том, что факты, изложенные им в
первом письме, не соответствуют действительности.
2 Томас Мартин— уроженец Белфаста. Был назначен тюремным
надзирателем в Рединг за несколько недель до освобождения Уайльда.
Относился к нему с необычайной добротой, приносил дополнительную
пищу, а также газеты, что было строжайше запрещено. Впоследствии на-
писал главу для книги Роберта Шерарда «Жизнь Оскара Уайльда» (1906).
Дети, посаженные в тюрьму за поимку кроликов, были освобождены по-
сле того, как Уайльд заплатил за них штраф.
3 ЭдзелинодаРомано (1194—1259) — итальянский политический
деятель, лидер партии гибеллинов, прославившийся своей жестокостью.
Один из персонажей дантовского «Ада».
55
МАКСУ БИРБОМУ
Отель де ла Пляж, Берневаль-сюр-мер
[Приблизительно 28 мая 1897 г.]
Мой дорогой Макс! Я не в силах выразить всю радость,
которую я испытал от Вашего восхитительного подарка1,
дожидавшегося моего освобождения, и от Ваших очарова-
тельных писем. Я раньше думал, что благодарность — тяж-
кое бремя для нас. Теперь я убедился, что от нее на сердце
становится легче. Неблагодарному трудно идти по земле,
ноги и сердце у него как свинцом налиты. Но если ты хоть в
малой степени познал счастье благодарности, ноги твои
легко ступают по песку и по водам и ты готов со странной,
внезапно открывшейся тебе радостью вновь и вновь исчис-
лять не владения свои, а долги. Их я коплю ныне в сокро-
вищнице сердца и, один золотой к другому, бережно пере-
202

бираю на утренней и вечерней заре. Так что не браните
меня за назойливые выражения благодарности. Просто это
одно из удовольствий, доселе мне незнакомых.
«Счастливый лицемер» — чудесная, замечательная
книга, хотя мне не понравилась циническая прямота назва-
ния. Название, которое автор дает своему труду, будь то
стихотворение или картина, — а ведь всякое произведение
искусства есть либо стихотворение, либо картина, а в луч-
ших из них сочетается и то и другое, — есть отголосок гре-
ческого хора. Это единственное место в произведении, где
художник говорит от первого лица, — так зачем же по соб-
ственной воле подхватывать прозвище, данное толпой?
Впрочем, я знаю, как весело бывает подобрать какую-ни-
будь кличку и носить, как розу в петлице. Именно так обре-
тали названия все крупные школы в искусстве. Не быть до-
вольным чем-либо из того, что Вы сделали, — переживание
для меня столь новое, что даже серебряная шкатулка, пол-
ная великолепных в своей бесполезности вещиц, которую
практичный Реджи преподнес мне после моего освобожде-
ния, не заставит меня от него отказаться. Но пройдут годы,
Вы будете по-прежнему молоды и, вспомнив мои слова,
поймете их справедливость и, готовя последнее издание
своей книги, оставите название неизменным. В этом я со-
вершенно уверен. Пророческий дар— достояние тех, кто
понятия не имеет, что случится завтра с ними самими.
Я рад был почувствовать в этой книге перекличку с «До-
рианом Греем». До сих пор меня постоянно огорчало, что
мой роман никакого другого художника не побудил к ново-
му свершению. Ведь где бы ни рос прекрасный цветок — на
лугу или на поляне, — рядом непременно должен вырасти
новый цветок, столь схожий с первым, что он становится
прекрасен по-своему; ибо все цветы и все произведения ис-
кусства таинственно тянутся друг к другу. И вот еще о чем я
подумал, читая Вашу удивительную и совершенно новую
для меня книгу: как глупо поступают тюремщики, лишая
художника пера и чернил. Его труд продолжает кто-то на
воле, внося в него восхитительную свежесть.
То, что это письмо написано на двух разномастных
страницах, не должно внушать Вам беспокойства: причина
этому не бедность, а экстравагантность. Напишите мне не-
пременно — на мое имя. Искренне Ваш
Оскар Уайльд.
1 См. комментарий 12 к письму № 49.

56
РОБЕРТУ РОССУ
Отель дела Пляж, Берневаль-сюр-мер
[28 мая 1897 г.]
Мой дорогой Робби! Сегодня первый день, который я
провожу в одиночестве, и, разумеется, день весьма несчаст-
ливый. Я начинаю осознавать свое ужасное положение
изгоя, и меня с утра одолевают злоба и горечь. Прямо беда.
Я-то думал, что смогу спокойно и просто принять все, как
есть; но теперь на меня то и дело накатывает ярость, подо-
бно холодному штормовому ветру, который губит едва взо-
шедшие ростки. Я тут набрел на часовенку, полную дико-
винных святых, чрезвычайно готических в своем безобра-
зии и очень ярко раскрашенных, — иные с улыбками, дохо-
дящими до оскала, в духе первобытных статуэток, — но все
они для меня не более чем идолы. Меня смех разбирал на
них смотреть. К счастью, в притворе я обнаружил прелест-
ное распятие — не янсенистское, а с широко раскинутыми
руками, из золота. Оно меня обрадовало, и я отправился
бродить по дюнам, где й уснул на теплой, колючей и бурой
прибрежной траве. Прошлой ночью я почти не сомкнул
глаз. Отвратительное письмо Бози1 лежало в комнате, и я
имел глупость перечитать его перед сном и оставить подле
кровати. И вот мне пригрезилось, что мать выговаривает
мне за что-то строгим и тревожным голосом. Я ни капли не
сомневаюсь, что в минуту опасности она всегда найдет спо-
соб меня предостеречь. Меня охватывает настоящий ужас
перед этим злополучным и неблагодарным молодым чело-
веком, перед его тупым эгоизмом и полной бесчувственно-
стью ко всему, что есть в людях хорошего и доброго или хо-
тя бы может таковым стать. Я боюсь этого несчастного,
словно дурного глаза. Оказаться с ним рядом означало бы
вернуться в ад, из которого, как я очень надеюсь, я выбрал-
ся. Нет, не хочу больше видеть этого человека.
Что же касается тебя, милый мой Робби, то меня мучает
мысль, что иные из любящих тебя могут счесть, да и уже
считают, эгоистичным с моей стороны позволять тебе и
просить тебя время от времени ко мне приезжать. Но как
они не видят разницы между нашим союзом в нероновы
дни моего раззолоченного позора, исполненные роскоши,
распутства и циничного материализма, — и твоими стара-
ниями утешить одинокого оклеветанного человека в его
бесчестьи, заброшенности и нищете? Какое же скудное у
них воображение! Если бы я вновь разбогател и пожелал ве-
204

сти прежнюю жизнь, ты, я полагаю, стал бы избегать моего
общества. Ты осудил бы меня; но сейчас, милый мой маль-
чик, ты идешь ко мне с сердцем Христовым, ты оказыва-
ешь мне такую нравственную помощь, какой не оказывает
и никогда не сможет оказать никто. Ты воистину спас мою
душу — спас не в богословском, а в самом простом смысле,
ибо душа моя была по-настоящему мертва, она захлебну-
лась в трясине плотских наслаждений и я вел жизнь, недо-
стойную художника; но ты можешь исцелить меня и по-
мочь мне. В этом прекрасном мире кроме тебя у меня ни-
кого нет. Да мне больше никто и не нужен. Одно меня угне-
тает: на меня будут смотреть как на человека, проматываю-
щего твое состояние и равнодушного к твоему благу. Но ты
создан для того, чтобы помочь мне. Я рыдаю от отчаяния,
думая о том, сколь во многом нуждаюсь, и плачу от сча-
стья, думая о том, что у меня есть ты.
Я очень надеюсь, что в ближайшие полтора месяца мне
удастся сделать одну работу и что, когда ты ко мне при-
едешь, я смогу тебе кое-что прочесть. В любви твоей я не
сомневаюсь, но мне нужно и твое уважение, твое искреннее
восхищение; боюсь этого слова, так что лучше сказать —
твое искреннее одобрение моей попытки вернуться в лите-
ратуру. Однако мысль о том, что я приношу тебе вред, мо-
жет отравить мне все удовольствие от твоего общества. Уж
по крайней мере с тобой я хочу быть свободным от всякого
чувства вины, от ощущения, что я гублю чью-то жизнь.
Милый мой, ведь не мог же я погубить твою жизнь, откли-
каясь на нежную дружбу, которую ты вновь и вновь мне
предлагаешь. Не зря я окрестил тебя в тюрьме святым Ро-
бертом Филлиморским. Святость создается любовью. Свя-
тые — это люди, которых сильнее всего любили.
Хочу только слегка изменить слова надписи в книге, ко-
торую я подарил тебе по выходе из тюрьмы. Мне следовало
написать: «Когда я вышел на волю, ты дал мне одежду, пи-
щу, мудрый совет. Ты дал мне любовь»2. Все ты, а не дру-
гие. Я с радостным смехом думаю, как точны эти строки во
всех деталях.
8.30. Только что получил твою телеграмму3. Некто бо-
родатый — как пить дать маскировка — лихо прикатил на
велосипеде, размахивая голубой телеграммой. Я сразу по-
нял, что она от тебя. Что ж, я очень рад и с нетерпением жду
газету. Вот увидишь, письмо подействует. Я свои заметки о
тюрьме тоже отдам в «Кроникл». Они там поддерживают
тюремную реформу; во всяком случае, можно не опасаться,
что мой труд примут за рекламное объявление.
205

Хотел бы знать, что ты об этом думаешь. Я намерен на-
писать Мэссингэму4. Читая твою телеграмму между строк,
я чувствую, что ты тоже доволен. Она пришла как нельзя
более вовремя. Представь себе — мне подсунули на
ужин змею! Мелко нарезанную змею под темно-зеленым
соусом! Я объяснил хозяину, что я не какой-нибудь там
mangeur de serpents*, и полностью обратил его в свою веру.
Змеи подаваться больше не будут. Бедняга разволновался
не на шутку. Как хорошо, что у меня богатый опыт по части
ихтиологии!
Прилагаю пачку писем. Будь добр, отошли их, присово-
купив к ним денежные переводы. Те из них, что адресованы
в тюрьму, запечатай в один большой конверт и сам напиши
на нем адрес как можно разборчивее. Это мои долги чести,
и я должен их отдать во что бы то ни стало. Письма ты, ра-
зумеется, прочти. Объясни мисс Мередит5, что письма, ад-
ресованные С.3.3.6 на Хорнтон-стрит, 24, предназначены
тебе. Суммы переводов следующие. Я понимаю, что выхо-
дит много, но я-то рассчитывал, что не буду стеснен в сред-
ствах:
Джексону
Флиту
Форду
Стоуну
х Итону
х Краттендену
Бушеллу
х Миллуорду
Гроувсу
У. Смиту
1ф.
1 ф. 10 ш.
2 ф. 10 ш.
Зф.
2ф.
2ф.
2 ф. 10 ш.
2 ф. 10 ш.
3 ф. Ю ш.
20 ф. 10 ш.
2ф.
Письма отошли
немедленно.
По крайней мере,
отмеченные х.
Куча денег! Но теперь у меня остались только
Джим Катберт (2 декабря), Джим Хаггинс (9 октября) и
Гарри Элвин (6 ноября). Эти могут подождать. По зрелом
размышлении я посылаю в тюрьму только одно письмо.
Прошу тебя, не перепутай. У каждого письма есть свой ню-
анс.
Пришли, пожалуйста, несколько перьев и несколько
красных галстуков. Последние, сам понимаешь, для лите-
ратурной работы.
* Пожиратель змей (франц.).
206

Сегодня утром я послал письмо Кортнею Торпу7, а так-
же письмо и цветы миссис Стэннард8.
Мор собирается переслать мне стихотворение Бози —
он пишет любовную лирику! Совсем спятил.
Тардье9 таинственно предостерегает меня от опасных
друзей в Париже. Терпеть не могу таинственности — быва-
ет ли что-нибудь более очевидное?
Проследи, чтобы Ромейке оставался на тропе войны.
«Фигаро» пишет, что я катаюсь на велосипеде в Дьеппе!
Как всегда, они перепутали меня с тобой. Восхитительно!
Никаких возражений с моей стороны. Ведь ты— лучшая
моя половина.
Я очень устал, к тому же собирается дождь. Ты, конечно,
рад будешь узнать, что я не сажал какао в тропических бо-
лотах, что никакой Ллойд не сидит у меня на веранде, что
никакая Фанни не присматривает за «работягами» и что я
знать не знаю никакой «Красавицы». На этом я желаю тебе,
дорогой Колвин10 (тьфу, мерзкое перо!), я хотел сказать
дорогой Робби, доброй ночи.
С любовью и признательностью, твой
Оскар.
1 Б о з и — имя, под которым был известен в кругу своих друзей лорд
Альфред Дуглас, близкий друг Уайльда, сыгравший роковую роль в его
судьбе.
2 Надпись на книге была следующей: «Когда я вышел из тюрьмы, од-
ни встретили меня с одеждами и яствами, другие — с мудрыми советами.
Ты встретил меня с любовью». Впоследствии эти слова Уайльд предпола-
гал поместить в качестве второго посвящения к «Балладе Редингской
тюрьмы», однако в корректуре они были сняты.
3 В телеграмме Росс извещал Уайльда о публикации в «Дейли кро-
никл» его письма от 27 мая.
"4 Генри Уильям Мэссингэм (1860—1924) — в 1895—1899 годах
редактор «Дейли кроникл».
5 Экономка Мора Эйди.
6 С.3.3. — номер Уайльда в Рединге, означающий: камера № 3, на 3
этаже, блок С.
7 Кортней Т о р п (1854—1927) — английский актер, известный сво-
им исполнением ролей ибсеновских героев.
8 Генриетта Элиза П а л м е р, в замужестве миссис Артур Стэннард
(1856—1911), — английская романистка, весьма популярная в свое вре-
мя. Первый президент Клуба писателей (1892). В момент написания это-
го письма жила вместе с мужем в Дьеппе.
9 Эжен Тардье (1851—1920) — французский переводчик «Порт-
рета Дориана Грея» (1895).
10 В данном случае Уайльд пародийно обыгрывает письма Стивенсо-
на к Сидни Колвину (см. комментарий 5 к письму № 49), упоминая па-
сынка Стивенсона, его жену и падчерицу.
207

57
НЕИЗВЕСТНОМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ
Через посредство Стокера
и Хэнселла, Грейс-Инн-сквер, 14
[Берневаль-сюр-мер]
[Приблизительно 28 мая 1897 г.]
Мой дорогой друг! Посылаю Вам весточку в знак того,
что помню о Вас. Ведь мы пуд соли съели вместе в галерее
С.З.З., правда? Надеюсь, у Вас все в порядке и Вы устрои-
лись на работу.
Послушайтесь моего совета, не надо больше лезть на ро-
жон. А то дадут такой срок, что закачаетесь. Посылаю 2
фунта, просто на счастье. Я и сам сейчас бедный человек, но
все же примите это от меня как дружеский привет. Там еще
10 шиллингов — передайте их, пожалуйста, тому маленько-
му темноглазому парнишке, которого посадили на месяц,
кажется, С.4.14. Он отбывал срок с 6 февраля по 6 марта —
низенький такой, славный паренек, помнится, из Уонтед-
жа. Уж мы дружили так дружили. Если знаете, где он, пере-
шлите ему эти деньги от С.3.3.
Я перебрался морем во Францию, и, похоже, жизнь моя
налаживается. Во всяком случае, я на это надеюсь. Худо
мне пришлось, но в Рединге я приобрел много хороших
друзей. Пишите мне на адрес моих адвокатов, указывая на
конверте мое имя. Ваш друг
С.3.3.
58
ЭДВАРДУ РОУЗУ*
Отель де ла Пляж, Берневаль
[Почтовый штемпель — 29 мая 1897 г.]
Дорогой Эдвард Роуз, друзья, приходившие на свидание
со мной, часто говорили мне, что в статьях, под которыми
стоит Ваше имя2, звучат лестные для меня ноты, признает-
ся мое значение как драматурга, и вот я пишу сейчас —
впервые после выхода на свободу, — чтобы сказать Вам, ка-
кая это радость — знать, что среди тех, кто занимается в
Англии теорией драмы, есть хоть один человек, помнящий
мои произведения и желающий напомнить о них другим.
Французы всегда относились ко мне очень тепло, они по-
ставили мою «Саломею» и пишут обо мне как о живом ху-
дожнике, в то время как англичане отказывали мне даже в
208

том ни к чему не обязывающем признании, какое получают
умершие.
Вам, уверен, будет приятно знать, что я надеюсь вер-
нуться к литературной деятельности и чувствую, что, хотя я
многого лишился, о многом не стоит и жалеть. Я стал еще
большим индивидуалистом в области этики, но отчетливо
вижу сейчас, что жил жизнью, недостойной художника, с ее
нарочитым пристрастием ко всему материальному.
Я восхищен Вашими успехами. Для Вас Ваши лавры,
наверное, уже увяли, выгорели на срлнце, для меня же они
свежи и зелены, поскольку о Ваших победах я узнал только
сейчас. На самом деле они не должны увядать и для Вас,
поскольку достались Вам в трудном и опасном соревнова-
нии: инсценировка требует чутья в выборе произведения
для переделки в пьесу, и мои друзья поражаются, с каким
мастерством сделаны обе Ваши инсценировки3. Мне очень
хотелось бы увидеть «Узника Зенды», однако моя собствен-
ная трагедия, одинаково страшная и по своим истокам, и
по ее исходу, заставила заниматься совсем другим... Но она
не была напрасной, и я надеюсь, что смогу извлечь из нее —
а может быть, уже извлек — нечто глубоко важное для моей
жизни и творчества.
Во Франции я нашел восхитительное убежище, приняли
меня с симпатией, даже, могу сказать, радушно. Эта страна
стала матерью для всех современных художников, она всег-
да утешает, а порой и исцеляет своих строптивых сыновей.
Чтобы избежать любопытствующих взоров и злых языков,
я взял забавный псевдоним «Себастьян Мельмот», поэтому,
если Вы когда-нибудь захотите черкнуть мне строчку о
своей работе, присылайте на это имя. Вам оно, вероятно,
покажется еще более курьезным, чем мне. «Мельмот» — на-
звание довольно необычного романа моего двоюродного
деда Мэтьюрина, который заворожил Гёте и les jeunes
romantiques* и которому Бальзак дал собственную прелест-
ную концовку. Сейчас эта книга уже потухший вулкан, но я
выйду из его кратера, подобно Эмпедоклу, если боги окажут
милость отвергнувшему их.
Прошу Вас, хотя в том и не сомневаюсь, хранить в тай-
не мое имя и адрес. Пишу, чтобы хоть так вернуть столь по-
четный для меня долг. Искренне Ваш
Оскар Уайльд.
* Молодых романтиков (франц.).
1 Эдвард Роуз (1849—1904) — английский театральный и литера-
209

турный критик, актер, человек крайне широких художественных взглядов
и вкусов.
2 В 1896 году Роуз опубликовал в лондонской газете «Санди тайме»
пять статей, посвященных Уайльду, в одной из которых, в частности, пи-
сал о его пьесе «Веер леди Уиндермир» как о «произведении высочайше-
го литературного уровня».
3 Сделанные Роузом инсценировки романов Энтони Хоупа «Узник
Зенды» и Стенли Уэймана «Под пурпурным облачением» (см. коммента-
рии 9 и 11 к письму № 49) были одновременно поставлены в лондонских
театрах в 1896 году.
59
УИЛЛУ РОТЕНСГАЙНУ
Отель де л а Пляж,
Берневаль-сюр-мер
Среда [Почтовый штемпель —
9 июня 1897 г.]
Мой добрый дорогой друг! Я был бесконечно растроган
Вашим вчерашним письмом, полным тепла и дружеского
участия, и с нетерпением жду радостной встречи с Вами,
пусть даже Вы приедете только на один день. Я сейчас от-
правляюсь в Дьепп завтракать со Стэннардами, которые ко
мне чрезвычайно ласковы, и оттуда пошлю Вам телеграм-
му. Я льщу себя надеждой, что Вы приедете завтра дневным
пароходом, так что и Вы, и Ваш друг сможете здесь поужи-
нать и переночевать. В этой маленькой гостинице я — един-
ственный постоялец, но она очень уютная, а шеф-повар —
таковой здесь имеется! — в деле своем настоящий худож-
ник; каждый вечер он прогуливается по берегу моря, вына-
шивая идеи для завтрашнего меню. Ну не прелестно ли? Я
снял шале на целый сезон всего за 32 фунта, так что смогу,
надеюсь, возобновить работу и сочинить пьесу или что-ни-
будь еще.
Я уверен, дорогой Уилл, Вы обрадуетесь, узнав о том,
что я вышел из тюрьмы человеком отнюдь не озлобленным
и не опустошенным. Напротив: во многих отношениях я
стал богаче, чем был. Я ни капли не стыжусь, что побывал в
заключении, — я посещал места куда более мерзкие, — а
стыжусь того, что вел жизнь, недостойную художника. Я
вовсе не то хочу сказать, что с Мессалиной водиться более
похвально, чем со Спором1, и что в первом случае все пре-
красно, а во втором все ужасно; просто я понял, что созна-
тельно пестуемый материализм, с его философией циниз-
ма и похоти, с его культом чувственного — а на деле бесчув-
ственного — наслаждения* действует на худбжника разру-
2 Ю

шительно, обедняя воображение и притупляя высшие фор-
мы восприятия. Да, мой мальчик, я пошел в жизни невер-
ной дорогой. Я не сделал того, что мог. Но теперь, если я
буду здоров, если у меня останется несколько искренних и
добрых друзей — таких, как Вы, — если я смогу жить в ти-
шине и уединении, если не стану вновь пленником безудер-
жной тяги к наслаждениям, калечащим тело и порабоща-
ющим душу,— что ж, тогда я, быть может, еще создам
нечто, способное заслужить похвалу моих друзей. Разуме-
ется, потери невосполнимы; и все же, дорогой мой
Уилл, когда я пытаюсь охватить мыслью то, что мне оста-
лось — прекрасный мир с его солнцем и морем, золотисто-
дымчатые рассветы и серебристо-мерцающие ночи, и мно-
гие книги, и все цветы, и несколько верных друзей, и еще
мозг и тело, не вовсе лишенные здоровья и силы, — да я бо-
гач, если владею всем этим; а что до денег, то они принесли
мне ужасное несчастье. Они погубили меня. Я хочу жить
простой жизнью и спокойно писать— большего мне не
надо.
Так что знайте, что Вы найдете меня во многих от-
ношениях вполне счастливым, и, разумеется, Ваше до-
брое согласие навестить меня принесет мне еще больше
счастья.
Что же касается Ваших «безмолвных песен на камне», то
я жду их с трепетом. Это просто замечательно с Вашей сто-
роны. В жизни я получил немало трогательных подарков,
но Ваш будет самым драгоценным из всех.
Вы спросили, что привезти мне из Лондона. Дело в том,
что от морского воздуха мои папиросы отсыревают, а порт-
сигара у меня нет. Так что если у Вас денег куры не клю-
ют — купите мне портсигар, это будет замечательный пода-
рок. В Дьеппе нет ничего среднего между чемоданом и бон-
боньеркой. Итак, жду Вас завтра (то есть в четверг) к ужину,
с тем чтобы Вы остались на ночь. Если не получится, при-
езжайте в пятницу утром. Я, представьте себе, каждое утро в
восемь уже на ногах!
Надеюсь, Вы помните, что для меня одного Вы вовсе не
Уилл Ротенстайн, художник. Для меня Вы Уильям Ротен-
стайн, член Королевской Академии. Это один из значитель-
нейших фактов в истории искусств. <...>
Ваш верный и благодарный друг
Оскар Уайльд.
1Мессалина — жена римского императора Клавдия; Спор —
фаворит Нерона
211

РОБЕРТУ РОССУ
Вилла Джудиче, Позилиппо
Пятница [8 октября 1897 г.]
Мой дорогой Робби! Большое спасибо тебе за .письмо.
Смизерс1 принял мои слова, пожалуй, слишком всерьез.
Так не играют: ведь я-то не принял всерьез его советы, хотя
он надавал мне их кучу по поводу моих отношений с женой,
и все через посредство пишущей машинки. Он замечатель-
ный парень и очень хорошо ко мне относится.
Я согласен со многими из твоих замечаний2. Неодно-
значность направленности поэмы стала причиной ее стиле-
вого разнобоя. Реализм сочетается в ней с романтизмом,
поэзия —- с публицистичностью. Я остро это чувствую, но
все же в целом считаю вещь интересной; то, что она инте-
ресна более чем с одной точки зрения, безусловно, вредит ее
художественному совершенству.
В отношении эпитетов я признаю, что есть перебор по
части «страшного» и «ужасного». Беда в том, что в тюрьме
все бесформенно и лишено четких очертаний. К примеру,
помещение, где вешают смертников, представляет собой
маленькую постройку со стеклянной крышей вроде ателье
фотографа на пляже в Маргейте. Полтора года именно так я
и думал— что там фотографируют заключенных. Какой
эпитет сюда подходит? Я назвал это строение жутким, по-
тому что именно таким оно стало для меня, когда я узнал
его назначение. А так— это обычная деревянная постройка
со стеклянной крышей, продолговатая и узкая.
Камера опять же может быть описана только психологи-
чески> по воздействию своему на человеческую душу; а о
ней самой можно только сказать, что она выбелена и тускло
освещена. Она лишена очертаний, лишена собственного со-
держания. С точки зрения формы и цвета она не существует
вовсе.
По сути дела, художественно описать тюрьму не легче,
чем, скажем, нужник. Взявшись за описание последнего в
стихах или прозе, мы сможем сказать только, есть там бу-
мага или нет, чисто там или грязно — и все; ужас тюрьмы в
том и состоит, что, будучи сама по себе чрезвычайно при-
митивной и банальной, она действует на человека столь
разрушительно.
В свое время к поэме проявил большой интерес «Мью-
зишен»; тогда я им отказал, но теперь, думаю, мне подойдет
любая английская газета. Если «Мьюзишен» предложит
212

фунтов 50, будет прекрасно. Хотя, конечно, я предпочел бы
«Санди сан» или «Рейнолдс». Если ее возьмет «Сатердей»,
тоже хорошо. Сам предлагать я не буду, но вот Смизерс
мог бы.
Очень досадно, что у меня нет копий поэмы. Я выслал
рукопись две недели назад, и пока я не получу копии, я не
смогу внести окончательную правку. Я ежедневно пишу об
этом Смизерсу, но ему хоть бы что. Я не ругаю его — про-
сто констатирую факт.
Начало части IV я хочу сохранить, но намерен убрать
три первые строфы части III.
Что же касается призраков, то мне кажется, что фанта-
стинность всего происходящего в определенной степени
оправдывает их появление; впрочем, Бози с тобой согласен,
хоть мы и не разделяем твоего взгляда на Призрака в «Гам-
лете», — ведь лирика и драма имеют между собой очень ма-
ло общего по стилю и методу.
Я три дня сижу без денег, так что мне не на что было ку-
пить почтовой бумаги, поэтому пишу на обороте твоего
письма. Всегда твой
Оскар.
1 Леонард Чарльз Смизерс (1861—1907) — издатель и книготор-
говец. Еще в 1888 году написал Уайльду восторженное письмо по поводу
его сборника «Счастливый принц» и другие сказки». Помимо последних
трех книг Уайльда издал многие альбомы Обри Бердслея (1872—1898), а
также первый альбом рисунков Макса Бирбома. Постоянный адресат
писем Уайльда последних лет.
2 О том, что он начал писать «Балладу Редингской тюрьмы», Уайльд
впервые упоминает в письме Россу от 31 мая 1897 года. Первое издание
«Баллады» тиражом восемьсот экземпляров плюс тридцать пронумеро-
ванных, напечатанных на японской веленевой бумаге, вышло 13 февраля
1898 года.
61
ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ
Отель Рояль дез Этранже, Неаполь
Вторник, 19 октября 1897 г.
Дорогой Смизерс! Так как тираж в 500 экземпляров, из
которых едва ли не 100 уйдет прессе, автору и т. д., только
окупит расходы и не даст мне возможности даже вернуть
Вам 20 фунтов долга, .я теперь думаю, что стоит сначала
опубликовать поэму в газете. Правда, для «Кроникл» она
слишком длинна, и к тому же Фрэнк Харрис наговорил мне
213

и обо мне столько грубостей, что вести дела с ним не пред-
ставляется возможным.
Я предпочитаю «Рейнолдс»1. По неизвестной причине
они всегда ко мне благоволили, печатали мои стихи, когда
я был в тюрьме, и хорошо обо мне отзывались. К тому же
эта газета популярна среди преступных элементов, к кото-
рым я теперь принадлежу, так что меня прочтут мне подо-
бные. Это будет для меня нечто еще не испытанное. Я изло-
жил эту идею Робби Россу.
Надеюсь, в Англии еще осталось четыре сотни любите-
лей поэзии, которые раскупят наше издание.
Эрнест Даусон2 пишет мне, что он дал Вам 10 фунтов с
тем, чтобы Вы отослали их мне в счет его долга. Это очень
странно, так как от Вас я ничего об этом не слышал, но он
пишет совершенно недвусмысленно.
С нетерпением жду машинописных копий. Преданный
Вам
Оскар Уайльд.
1 «Рейнолдс» и «Дейли кроникл» были единственными лондонскими,
газетами, помещавшими беспристрастные отчеты о процессе Уайльда.
2 Эрнест Даусон (1867—1900) — английский поэт. Познакомился
с Уайльдом в 1890 году. Вместе с Робертом Шерардом навещал его в до-
ме его матери на Оукли-стрит в тяжелые для Уайльда дни перед началом
процесса.
62
ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ
Вилла Джудиче, Позилиппо
Среда [27 октября 1897 г.]
[Почтовый штемпель — 28 октября 1897 г.]
Мой дорогой Смизерс, отправляю Вам сегодня руко-
пись моей баллады и вкладываю еще две строфы, чтобы Вы
вставили их на десятой странице. Искренне считаю, что
сделать ее лучше уже не могу. Как только подберете шрифт,
немедленно отправляйте в набор.
Полагаю, что комичный Пинкер1,— мне кажется, он
недостоин такого имени, — сделал уже что-нибудь. Я свя-
зываю свои надежды с «Нью-Йорк джорнал»2. Они имеют
миллионы и любят всякого рода сенсации.
«Сладостного Катулла отрада, серебристо-оливковый
Сирмион» находится на итальянских озерах, так что я не
Могу пока возложить цветы на могилу Вашего поэта3.
В своем последнем письме Вы возражаете против моей
«фейнолдизации», но Вы, вероятно, забыли, что говорите с
<*

убежденным «смизеристом». Поэтому замечание Ваше яв-
но лишнее.
В здешнем музее я увидел как-то бюст молодого челове-
ка; его строгая, даже суровая красота отличалась одновре-
менно изысканной утонченностью, являя некую смесь над-
менности и скуки, как у юного очаровательного студента из
Оксфорда. В каталоге сказано, что это император Гелиога-
бал4; он возбудил мое любопытство, и мне захотелось опи-
сать его жизнь. Рукопись я, естественно, отдам Вам. Его
венчание с луной, о котором лишь мельком упомянуто в
«Портрете Дориана Грея», составило бы прелестную кра-
сочную главу.
Меня начинает беспокоить Америка. В конечном итоге
они, вероятно, откажутся публиковать «Балладу», а если и
напечатают, то не заплатят столько, сколько я хочу. Если
они не опубликуют ее сами, тогда это должны сделать Вы,
причем в Нью-Йорке одновременно с Лондоном. В Амери-
ке она может даже выйти отдельным изданием.
Я собираюсь написать посвящение. Не буду ставить
имени или инициалов, просто скажу:
Когда я вышел из тюрьмы,
одни встретили меня с одеждами и яствами,
другие — с мудрыми советами.
Ты встретил меня с любовью5.
Найдите, пожалуйста, какой-нибудь хороший шрифт и
дайте мне посмотреть это посвящение в наборе. Мне оно
кажется скромным и красивым. Надеюсь, Вы согласны со
мной. Жду известий от Вас в ближайшее время. Искренне
Ваш
Оскар Уайльд.
1 Джеймс^Брэнд Линкер (1863—1922) — литературный агент.
2 «Н ь ю-Й орк джорнал»— газета, владельцем которой в 1895
году стал Уильям Рэндольф Херст (1863—1951), любивший публиковать
материалы, имеющие сенсационный характер.
3 Последняя строка стихотворения Альфреда Теннисона «Frater Are
atque Vale», в которой обыгрывается начало стихотворения римского по-
эта Катулла, воспевавшего мыс Сирмион на южном берегу озера Гарда в
Италии, где находился дом Катулла. В 1894 году Смизерс выпустил сбор-
ник английских переводов из Катулла.
4Гелиогабал (III в. до н. э.) — римский император. Был жрецом
Храма Солнца в Сирии. Очевидно, в этом герое ушедших эпох скрыва-
лось для Уайльда что-то мистически-завораживающее — примечательно,
что он упоминает это имя и в «De Profundis».
5 Посвящение было адресовано Роберту Россу. См. комментарий 2 к
письму № 56.
215

63
ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ
Позилиппо
Воскресенье [?28 ноября 1897 г.]
Дорогой Смизерс! Постарайтесь унять «Чизвик-
пресс»1 — безумию их нет предела. Я сделал так: «Какой-
нибудь скотина-врач бульдожий морщит нос, держа часы...»
Если они спросят, нет ли тут оскорбления, ответьте, что это
просто тайная зловредность; лучше всего, если Вы при этом
будете одеты в соболя. Пожертвовать часами я не могу ни-
как, так что на случай, если они упрутся, высылаю худосоч-
ную замену; но остерегайтесь ее использовать — я буду воз-
мущен и, вполне вероятно, возмутителен.
Почему бы Вам не основать Общество Защиты Притес-
ненных Лиц? Пока что мы совершенно беззащитны перед
наглой всеевропейской сворой, возглавляемой разными
мерзавцами и адвокатами. Смех да и только. Общество уже
разрушило мою жизнь до основания, а им все мало, они
вновь хотят подвергнуть меня социальной тирании и при-
нудить жить в одиночестве; пусть что другое, а этого я ни-
как не могу. Я и так два года томился в тюрьме, в одиноче-
стве и безмолвии. Я и помыслить не мог, что после моего
освобождения моя жена, мои попечители, опекуны моих
детей, мои немногие друзья, какими бы распрекрасными
они ни были, и туча моих врагов объединятся с единствен-
ной целью— под страхом голодной смерти вернуть меня к
одиночеству и безмолвию. В тюрьме, между прочим, хоть
как-то кормили; пища эта была тошнотяорна, ее нарочно
делали как можно более отвратительной, на ней невозмож-
но было оставаться здоровым — но все же это была пища.
Теперь же возникла идея, что я должен жить в одиночестве
и безмолвии, при этом вовсе обходясь без пищи. Воистину
тупость людская не имеет границ. И этот план проводится в
жизнь из соображений морали! Он не оставляет мне иного
выбора, кроме как умереть с голоду или пустить себе пулю
в лоб в одной из общественных уборных города Неаполя.
По моему опыту, люди, у которых на первом месте стоит
мораль,— это люди чрезвычайно жестокие, бессердечные,
мстительные, безмозглые и лишенные малейших призна-
ков человечности. Так называемые моралисты— просто
скоты. По мне, лучше уж сотня противоестественных гре-
хов, чем одна противоестественная добродетель. Именно
она, эта противоестественная добродетель, создала для тех,
кто страдает, сущий ад на земле.
216

Все это, разумеется, имеет прямое отношение к моей
поэме и представляет собой характерный образчик письма
поэта к своему издателю.
Я решил восстановить третью песнь, как она была, по-
скольку ее начальные строфы совершенно необходимы для
связности рассказа. Читатель должен знать, где находился
приговоренный и что он делал. Разумеется, я бы хотел, что-
бы этот кусок был лучше, но он такой, какой есть, и иным
быть не может. Повествование без него сильно проигрыва-
ет. Так что вставьте его. Что же касается прочего, я думаю,
правки довольно. Мучительная смерть автора от голода
сильно увеличит популярность поэмы. Публика любит,
когда поэты так умирают. По ее мнению, это отвечает зако-
нам жанра. Вероятно, так оно и есть. Всегда Ваш
О. У.
1 Издатели «Чизвик-пресс», где печаталась «Баллада», крайне опаса-
лись обвинения в клевете на врача Редингскои тюрьмы. Именно в связи с
этим название издательства появилось только на обложке седьмого пере-
издания «Баллады».
64
ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ
Вилла Джудиче [Позилиппо]
Суббота [11 декабря 1897 г.]
[Почтовый штемпель — 12 декабря 1897 г.]
Мой дорогой Смизерс! Ваше рукописное послание, без
сомнения, настоящий литературный раритет, и я оценил
его форму не меньше, чем содержание.
Что же касается моего милого Робби, то, если он мило-
стиво вышлет мне пару своих самых старых башмаков, я с
благоговением вычищу их и отправлю обратно, приложив
изящный сонет. Я люблю Робби всю жизнь и не имею ни
малейшего намерения прекращать любить его. Из всех мо-
их друзей он не имеет себе равных по красоте души; если
бы все они были такими же, как он, я не сделался бы коз-
лом отпущения для девятнадцатого столетия. Но такого че-
ловека встречаешь раз в жизни.
Когда мой милый Робби безжалостно меня обстреливал
(что было нечестно, ибо цивилизованная армия бьет только
по укрепленным позициям), я сносил это с кротостью пат-
риарха. Признаю, однако, что, когда он допустил некоторую
небрежность в отношении третьего лица, я дал по нему залп
разноцветными ракетами. Об этом я сожалею. Но есть ли в
217

моей жизни хоть что-то, о чем бы я не сожалел? И как всё
сожаления тщетны! Жизнь изорвана в клочья, и ее не зала-
таешь. На ней лежит проклятие. Ни для меня самого, ни
для других радости от меня нет никакой. Я стал заурядным
нищим, причем довольно низкого пошиба; то обстоятель-
ство, что в глазах немецких ученых я представляю собой
интересный психопатологический феномен, имеет значе-
ние разве что для самих ученых. Да и у них я расчислен по
таблицам и подведен под закон больших чисел! Quantum
mutatus! *
Теперь о титульном листе, который я Вам возвращаю.
«С. 3.3.» не годится. Буквы слишком тонкие. Должно быть
так же черно и жирно, как и заглавие. С цифрами могут
возникнуть трудности, но «С» уж точно вышло намного
тоньше, чем «Т» в слове «тюрьмы».
Кроме того, Ваша фамилия напечатана слишком круп-
но. Я не обсуждаю вопрос о сравнительном весе поэта и из-
дателя, тем более что фамилия поэта не печатается тут вов-
се. Но в любом случае заглавие поэмы важнее всего проче-
го. Напечатав Вашу фамилию таким же или почти таким
же шрифтом, наборщики испортили весь титульный лист.
Исчезла соразмерность, и получается, что балладу сочинил
Леонард Смизерс.
Во второй корректуре было лучше. Вы написали, что Ва-
шу фамилию нужно сделать на один пункт крупнее. Мне
лично кажется, что нужно взять всего два шрифта: один для
заглавия и псевдонима, другой для фамилии издателя, ад-
реса и даты. Если Вам непременно нужен третий шрифт,
возьмите тот, которым проставлена цена на титульном лис-
те книги О'Салливана1. Кроме того, безусловно, нужно вы-
равнять пробелы по всему заглавию. Между «тюрьмы» и
«3.» слишком много пустоты. Лучше было бы все несколько
сжать, чтобы выглядело как единое целое. В любом случае
Ваше имя, несомненно, непропорционально велико — разу-
меется, только в типографском смысле.
Я думаю, Вы можете не присылать мне новых коррек-
тур. Я страдаю maladie de perfection** и все правлю и прав-
лю. Но надо ведь когда-то и остановиться. Так что, когда
получите верстку, проверьте, пожалуйста, сами, что все мои
исправления внесены, и пришлите мне только титульный
лист и лист с посвящением. Это Вам будет и проще, и де-
шевле. Я хотел бы также взглянуть на обложку2.
* Какая перемена! (лат.).
* * Страстью к совершенству (франц.).
218

Если попробовать дать Вашу фамилию и адрес на ко-
решке, то, по-моему, выйдет слишком тесно. Предлагаю
просто «Баллада Редингской тюрьмы». Впрочем, смотрите
сами. На корешке сборника О'Салливана Ваша фамилия
выглядит неплохо. <...>
Всегда Ваш
Оскар Уайльд.
1 Винсент О'Салливан (1868—1940) — поэт и романист ирланд-
ского происхождения. Большую часть жизни прожил во Франции. Имен-
но там, в Париже, после выхода Уайльда из тюрьмы и состоялось их зна-
комство. Книга О'Салливана «Облики Уайльда» (1936) является одним из
наиболее достоверных источников сведений о последних годах жизни
писателя. В письме идет речь о только что изданном Смизерсом сборни-
ке стихотворений О'Салливана «Обители греха», посланном им Уайльду.
2 Когда Уайльд увидел «готовое» издание своей «Баллады», в письме
от 7 февраля 1898 года он писал Смизерсу. «Я совершенно очарован
книгой... Обложка — просто шедевр — одна из лучших, какие я когда-ли-
бо видел. Я действительно сердечно Вам благодарен, мой дорогой друг, за
всю Вашу заботу и все вложенные в мою книгу усилия».
65
Р. Б. КАННИНГХЭМУ ГРЭМУ1
Гостиница «Ницца»,
улица де Боз-Ар, Париж
[Приблизительно 20 февраля 1898 г.]
Мой дорогой Каннингхэм Грэм, тысяча благодарностей
за Ваше прелестное письмо, за щедрую и столь желанную
похвалу «Балладе».
С большим интересом прочитал Вашу статью в «Сатер-
дей» за прошлый июнь и хотел бы встретиться с Вами и по-
говорить о том, что все мы по-своему узники в этой жиз-
ни — узники тюрем, узники страстей, узники рассудка, уз-
ники морали и многого другого. Все ограничения, внутрен-
ние и внешние, — это темницы, да и что такое сама жизнь,
как не ограничение?
Надеюсь, Вы будете этой весной в Париже и заглянете
ко мне. Я часто слышу о Вас от этого доброго малого Уилла
Ротенстайна, но это все обрывочные сведения. Всегда Ваш
Оскар Уайльд.
1 Роберт Бонтайн Каннингхэм Грэм (1852—1936)— англий-
ский путешественник, писатель, сторонник социалистических идей.
Один из наиболее ярких и колоритных людей своего времени.
219

УИЛЛУ РОТЕНСГАЙНУ
Гостиница «Ницца»
[Конец февраля 1898 г.]
Мой дорогой Уилл! Я несказанно тронут Вашим пись-
мом и всем, что Вы говорите в нем о моей поэме. Вы могли
бы стать великолепным литературным критиком, и я был
бы счастлив, если бы «Баллада» попала в Ваши руки. Никто
не говорил о ней с таким сочувствием, с такой любовной
проницательностью, с таким глубоким пониманием искус-
ства, как Вы. После выхода поэмы ни одно событие не при-
несло мне столько радости и гордости, сколько Ваше
письмо.
Воистину это что-нибудь да значит — создать «сонет из
баланды» (Каннингхэм Грэм объяснит Вам, что такое тю-
ремная баланда. Вам ведь негде было ее попробовать). <...>
Надеюсь, Вы появитесь в Париже в течение весны, и
тогда мы увидимся.
Я вижу по газетам, что вы по-прежнему делаете смерт-
ных бессмертными; жаль только, Ваши работы не появля-
ются в парижских изданиях, а то Вы могли бы изрядно
оживить здешние киоски. Всегда Ваш
Оскар.
67
РОУЛЕНДУ СТРОНГУ1
Гостиница «Ницца»
[Февраль-март 1898 г.]
Не могу передать, какое удовольствие доставило мне Ва-
ше письмо, как хотелось бы мне, чтобы именно Вы отклик-
нулись на мою «Балладу». Я имею уже несколько в высшей
степени доброжелательных и неглупых отзывов о «Балла-
де», но ни один из них не растрогал и не вдохновил меня
так, как Ваше письмо... Между прочим, нет ли у Вас сейчас
свободных денег? Если есть, то не могли бы Вы одолжить
мне 50 франков? Я сижу sans le sou* в ожидании денег от
моего нерадивого издателя...
Оскар Уайльд.
* Без единого су (франц.).
1 Роуленд С т р о н г (1865—1924) — журналист, парижский коррес-
пондент ряда английских и американских газет. Принимал активное уча-
стие в деле Дрейфуса.
220

68
РОУЛЕНДУ СТРОНГУ
Гостиница «Ницца»
Вторник [февраль-март 1898 г.]
Посылаю Вам экземпляр моей «Баллады», который Вы,
надеюсь, примете вместе с добрыми пожеланиями автора...
Это первое издание; им, отмечу с радостью, интересуются
библиофилы, и оно высоко ценится в Лондоне: тираж был
распродан в первый же день. «Баллада» имела большой ус-
пех, да и пресса не обошла ее своим вниманием.
Оскар Уайльд.
69
РЕДАКТОРУ «ДЕЙЛИ КРОНИКЛ»1
[Париж]
23 марта [1898 г.]
Милостивый государь! Поскольку законопроект мини-
стра внутренних дел о тюремной реформе будет рассматри-
ваться на этой неделе в первом или втором чтении и
поскольку Ваша газета единственная в Англии, которая
проявила к этому важному вопросу неподдельный и живой
интерес, прошу Вас разрешить мне, обладающему продол-
жительным личным опытом пребывания в английской
тюрьме, изложить свой взгляд на то, какого рода ре-
форм настоятельно требует нынешняя тупая и варварская
система.
Из передовой статьи, напечатанной Вами примерно
неделю назад, я узнал, что предлагаемая реформа сво-
дится в основном к увеличению числа инспекторов и
прочих чиновников, имеющих доступ в английские
тюрьмы.
Такая реформа совершенно бесполезна, и причина это-
му очень проста. Инспекторы и мировые судьи посещают
тюрьмы только для того, чтобы увидеть, насколько точно
выполняются правила тюремного распорядка. Иной цели у
них нет, а если бы и была, они все равно были бы не власт-
ны изменить в этих правилах даже одну закорючку. Ни ра-
зу ни один заключенный не получал от этих официальных
визитов ни малейшего облегчения, не удостаивался внима-
ния или заботы. Инспекции проводятся не ради помощи
заключенным, а ради того, чтобы правила соблюдались не-
укоснительно! Задача инспекторов— обеспечить исполне-
221

иие глупых и жестоких параграфов. И поскольку надо же
людям чем-то себя занять, они заботятся об этом ревност-
но. Заключенный, которому дали хоть малейшее послабле-
ние, страшится проверок как огня. В эти дни надзиратели
измываются над заключенными больше обычного. Цель,
конечно, одна — продемонстрировать образцовую дисцип-
лину.
Необходимые реформы очень просты. Они должны
касаться как телесных, так и душевных нужд несчаст-
ных заключенных. Говоря об их телесной жизни, следует
сказать, что в английских тюрьмах узаконены три вида пы-
ток:
1. Голод.
2. Бессонница.
3. Болезнь.
Кормят заключенных совершенно неподобающим обра-
зом. Пища, как правило, отвратительна по качеству, и ее
всегда недостаточно. Каждый заключенный день и ночь ис-
пытывает муки голода. Ежедневно ему тщательно отвеши-
вают определенное количество пищи с точностью до унции.
Этого хватает, чтобы поддерживать не жизнь в полном
смысле слова, но всего лишь животное существование, при
котором человека постоянно терзают голод и сопутствую-
щие ему болезни.
Следствием дурной пищи — которая по большей части
состоит из жидкой похлебки, плохо пропеченного хлеба, са-
ла и воды — является непрекращающийся понос. Расстрой-
ство пищеварения, которое у большинства заключенных
рано или поздно перерастает в хроническое заболевание, в
любой тюрьме воспринимают как должное. К примеру, в
Уондсвортской тюрьме — я пробыл там два месяца, после
которых меня пришлось перевести в госпиталь, где я ос-
тавался еще два месяца, — надзиратели два или три раза
в день совершают обход, предлагая заключенным вяжу-
щие средства. Нечего и говорить, что после недели тако-
го «лечения» эти средства перестают действовать и несча-
стный заключенный всецело оказывается во власти са-
мой изнуряющей, удручающей и унизительной болезни из
всех, какие только можно вообразить; и когда, как часто бы-
вает, из-за физической слабости он оказывается не в состо-
янии положенное число раз повернуть мельничную рукоят-
ку, его берут на заметку как уклоняющегося от работы и
подвергают чрезвычайно жестокому наказанию. И это еще
не все.
Санитарные условия в английских тюрьмах ужасающи.
222

Когда-то каждая камера была оборудована неким подобием
уборной. Ныне эти уборные ликвидированы. Их более не
существует. Вместо этого каждый заключенный получает
небольшой жестяной сосуд. Выносить нечистоты заклю-
ченному разрешается три раза в день. Но доступ в тюрем-
ные уборные он имеет только в течение часовой ежедневной
прогулки. А после пяти вечера ему вообще не разрешается
выходить из камеры — ни под каким предлогом, ни по ка-
кой причине. Вследствие этого человек, страдающий поно-
сом, оказывается в кошмарном положении, останавли-
ваться на котором нет нужды— пощадим читателя. Му-
ки, испытываемые несчастными заключенными из-за
отвратительных санитарных условий, совершенно неопи-
суемы. Вентиляция в камерах практически отсутствует,
и людям приходится дышать воздухом столь смрадным
и нездоровым, что надзиратели, входящие по утрам со
свежего воздуха в камеры для проверки, нередко не мо-
гут удержаться от рвоты. Я сам был тому свидетелем не
менее трех раз, и несколько надзирателей говорили мне,
что это для них одна из самых отвратительных обязанно-
стей.
Питание заключенных должно быть полноценным и
доброкачественным. Оно не должно вызывать у них непре-
кращающегося расстройства желудка, которое быстро пере-
ходит в хроническую болезнь.
Санитарные условия английских тюрем следует полно-
стью изменить. Каждый заключенный должен иметь воз-
можность пойти в уборную или вынести нечистоты, когда
ему это нужно. Нынешняя система вентиляции в камерах
совершенно недостаточна. Она состоит из люка, который
закрывает наглухо забитая пылью решетка, и форточки в
крохотном зарешеченном окошке, которая столь мала и
столь неудачно сделана, что почти не пропускает воздуха. В
течение суток заключенного выводят из камеры только на
час, остальные же нескончаемые двадцать три часа он ды-
шит миазмами.
Пытка бессонницей, помимо английских тюрем,
практикуется только в Китае, где заключенного помеща-
ют в тесную бамбуковую клетку. В Англии орудием
пытки служат дощатые нары. Их единственное назна-
чение — вызвать у человека бессонницу, и оно исполняет-
ся с неизменным успехом. И даже если ты после дол-
гих мучений получаешь жесткий матрас, бессонница не
отступает. Ибо сон, как все здоровое, есть привычка.
Каждый заключенный, кто имел дело с дощатыми нарами,
223

нажил себе бессонницу. Это отвратительное, дикарское на-
казание.
Переходя к душевным нуждам заключенных, прощу
уделить мне еще немного внимания.
Нынешняя исправительная система, можно сказать,
рассчитана на полное разрушение душевного здоровья че-
ловека. Если не целью, то уж, во всяком случае, результатом
ее воздействия является психическое расстройство. Это не-
оспоримая истина. Причины тому достаточно очевидны.
Если человек лишен книг и всякого человеческого обще-
ния, а также малейших проявлений доброты и милосердия,
обречен на вечное безмолвие, полностью отгорожен от
внешнего мира, если с ним обращаются хуже, чем со ско-
том, то как несчастному сохранить рассудок? Распростра-
няться об этих ужасах я не намерен; еще менее мне хочется
возбудить мимолетный интерес у сентиментальной публи-
ки. Так что разрешите мне лишь указать, что надлежит сде-
лать.
Каждый заключенный должен получать достаточное ко-
личество хороших книг. В настоящее время в первые три
месяца заключения книги запрещены вовсе, за исключени-
ем Библии, молитвенника и сборника псалмов. В дальней-
шем заключенному выдают одну книгу в неделю. Беда не
только в том, что этого мало; от книг, составляющих
обычную тюремную библиотеку, нет никакого толку.
Она содержит преимущественно третьесортную литературу
отвратительного качества, хоть якобы и религиозного со-
держания, предназначенную, по-видимому, детям, но не-
подходящую ни для детей, ни для взрослых. Заключенных
следует поощрять к чтению, и они должны получать книги
без ограничений, и книги эти должны быть хорошо подо-
браны. В настоящее время отбором книг занимается тю-
ремный капеллан.
По нынешним правилам заключенному разрешается
видеться с друзьями четыре раза в год по двадцать минут.
Это тоже никуда не годится. Свидания должны происходить
раз в месяц и быть достаточно продолжительными. Обстав-
лять их следует совершенно не так, как теперь. При сущест-
вующих порядках заключенного помещают либо в боль-
шую железную клетку, либо в деревянную кабинку с ма-
леньким окошком, затянутым проволочной сеткой, сквозь
которое он может смотреть наружу. Его друзей сажают в та-
кую же клетку, отстоящую от первой на три-четыре фута;
двое надзирателей, стоящие в проходе, слушают разговор и
могут прервать его в любую минуту. Я предлагаю разре-
*24

шить заключенному встречаться с родными и друзьями в
особой комнате. Теперешний издевательский порядок сле-
дует немедленно отменить. Свидание с родными и друзья-
ми означает ныне для заключенного новые унижения и
тяжкие переживания. Многие, желая избежать этой пытки,
вовсе отказываются от свиданий. И это меня не удивляет.
Когда заключенный встречается с адвокатом, они разгова-
ривают в комнате со стеклянной дверью, за которой стоит
надзиратель. Почему же свидание с женой, детьми, родите-
лями, друзьями происходит иначе? Быть выставленным,
подобно обезьяне в зверинце, перед самыми дорогими тебе
людьми — значит подвергнуться бессмысленному жестоко-
му оскорблению.
Каждый заключенный должен иметь право по меньшей
мере раз в месяц отправлять и получать письма. Ныне же
он может написать только четыре письма в год. Этого со-
вершенно недостаточно. Одна из трагедий тюремной жиз-
ни состоит в том, что она обращает человеческое сердце в
камень. Чувство человека к другому человеку, как и все дру-
гие чувства, нуждается в пище. Его ничего не стоит уморить
голодом. Четыре раза в год по короткому письму — этого
слишком мало, чтобы оставались живы человеческие при-
вязанности, которые одни и делают душу восприимчивой к
прекрасным и добрым влияниям, способным возродить
изломанную и перекореженную жизнь.
Нужно запретить тюремным властям подвергать аре-
стантские письма цензуре. Сейчас, если заключенный жа-
луется близким на тюремные порядки, эту часть письма
вырезают ножницами. Если во время свидания он выска-
зывает такие жалобы друзьям сквозь прутья клетки или
сквозь окошко деревянной кабинки, надзиратели свирепе-
ют и принимаются наказывать его каждую неделю вплоть
до следующего свидания; предполагается, что за это время
арестант должен стать умнее (или, лучше сказать, хитрее),
что и происходит. Это один из немногих уроков, которые
преподает человеку тюрьма. К счастью, другие уроки под-
час бывают исполнены более высокого смысла.
Если мне будет позволено задержать Ваше внимание не-
много долее, я хочу сказать еще об одном. В передовой
статье Вы высказали мысль, что тюремный капеллан
не должен выполнять никаких обязанностей за предела-
ми тюрьмы. Но это дело десятое. Тюремные капелла-
ны—люди совершенно бесполезные. Как правило, они
исполнены добрых намерений и при этом неимоверно
глупы. Заключенным от них помощи никакой. Пример-
8 «Вопросы литературы», выпуск II
225

но раз в полтора месяца в двери камеры поворачивается
ключ и входит капеллан. Заключенный, разумеется, стоит
навытяжку. Капеллан спрашивает, читал ли он Библию.
Следует положительный или отрицательный ответ. Капел-
лан произносит несколько цитат, после чего уходит и запи-
рает дверь. Иногда он оставляет душеспасительную бро-
шюрку.
Вот кому действительно не следует разрешать работать
на стороне— это тюремным врачам. В настоящее время
они по большей части, если не всегда, имеют обширную
частную практику и принимают больных в других мес-
тах. Вследствие этого здоровью заключенных не уделяет-
ся никакого внимания и за санитарными условиями
в тюрьме никто не следит. Всю жизнь с ранней юности
я почитаю профессию врача самой гуманной профес-
сией в обществе. Но для тюремных врачей приходится сде-
лать исключение. Насколько я могу судить по личному
опыту, приобретенному в госпитале и в других местах, это
люди чрезвычайно грубые и жестокие, совершенно равно-
душные к здоровью заключенных и их нуждам. Если запре-
тить тюремным врачам частную практику, им волей-нево-
лей придется уделять хоть какое-то внимание здоровью
людей, вверенных их попечению, и санитарным условиям
их жизни.
В настоящем письме я попытался наметить некоторые
из реформ, необходимых нашей исправительной системе.
Реформы эти просты, практичны и гуманны. Разумеется,
это только начало. Но начало должно быть положено имен-
но сейчас, и для этого необходимо сильное давление обще-
ственного мнения, которое Ваша влиятельная газета выра-
жает и формирует.
Но чтобы даже эти первые шаги были действенны,
предстоит многое сделать. И в первую очередь самое, веро-
ятно, трудное: научить начальников тюрем человечности,
надзирателей— цивилизованности, капелланов— учению
Христа. Остаюсь и проч.
Автор «Баллады Редингской тюрьмы».
1 Настоящее письмо было помещено в «Дейли кроникл» 24 марта
под заголовком: «Не читайте этого, если хотите по-прежнему жить спо-
койно». Именно в это время в Палате общин проходили дебаты по второ-
му чтению тюремного законодательства. Многие из содержавшихся в
письме Уайльда предложений по улучшению условий тюремного содер-
жания были внесены в обнародованный в августе «Акт о тюрьмах».
226

70
РОБЕРТУ РОССУ
Вторник [конец апреля? 1898 г.]
Мой дорогой Робби, идея «Баллады» осенила меня, ког-
да я сидел на скамье подсудимых в ожидании приговора.
Бози не следует приписывать ее себе.
Я очень несчастен. Всегда твой
Оскар.
Составление А. ОБРАЗЦОВОЙ и Ю. ФРИДШТЕИНА.
Перевод Л. МОТЫЛЕВА (№ 47-57, 59-61, 63, 64, 66, 69).
Ю. РОЗНАТОВСКОЙ (№ 58, 62, 65, 67, 68,70).
Вступительная статья и комментарии Ю. ФРИДШТЕИНА.
8*

В творческой мастерской
Виктор ВОРОШИЛЬСКИЙ
Я - ЖЕРТВА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Беседу вела Татьяна Бек
— Вы — польский писатель. Как случилось, что в вашем
творчестве столь значительное место занимает русская
тема?
— Я, знаете, жертва русской литературы. Дело в том, что
я жил в Западной Белоруссии, — до войны это была Поль-
ша, — и осенью 39-го года, когда туда вошла Красная Ар-
мия, действительность для меня как бы раздвоилась. С од-
ной стороны, было то, что было и о чем уже с тех пор доста-
точно сказано, а с другой стороны, были русские песни,
русские стихи, русские фильмы — и их пафос меня захва-
тывал. Это имело мало общего с тем, что происходило на
самом деле, но я в большой степени жил именно в этом.
Например, в стихах Маяковского. Я тогда с ними познако-
мился — до сих пор я такой поэзии не знал, и она меня по-
корила. Можно сказать, что в какой-то мере я больше дове-
рял поэзии, чем реальной жизни. Потом пришли немцы, а
через три года немцы ушли — вернулись русские. Но как
раз во время немецкой оккупации я перечитал громадное
количество русской классики.
— Кого, если помните?
— Дело в том, что, когда в июне 41-го года русские ушли
и пришли немцы, на дворе осталась брошенной куча рус-
228

ских книг. Я их подбирал. И там были, в частности, старые
дореволюционные издания, приложения к «Ниве»: Гонча-
ров, Короленко, Леонид Андреев, Куприн, Тургенев, конеч-
но... А затем, в один прекрасный день весной 45-го года, мы
с семьей сели в поезд, так как мой город остался на совет-
ской стороне, и поехали в Польшу. Тогда я уже и сам писал
стихи...
— В какой традиции вы начали писать?
— Естественно, в традиции Маяковского. Вместе с его
революционной утопией я взял его внешнюю сторону, стал
писать лесенкой и вообще в первые годы после войны был
рьяным пропагандистом этой поэтики. Это было очень на-
ивно. Впрочем, еще несколько человек из моего поколения
также стали подражать Маяковскому.
Первое стихотворение я напечатал перед самым концом
войны. В городе Лодзи я его занес в одну газету — и на сле-
дующий день меня напечатали. Стихотворение было напи-
сано именно «по-маяковски». Меня в такой манере утверж-
дало и то, что я воспринимал это как борьбу поколений:
старым поэтам (ну, каким старым — тридцати — сорока
лет) то, что я и мои сверстники делали, очень не нравилось,
они считали нас варварами, а мы писали им назло. Они
были культурные, деликатные, а мы отрицали их культуру
и верили, что, строя «новый, прекрасный мир», надо быть
грубыми, прямолинейными.
Я в Лодзи кончил школу, получил аттестат зрелости и
по настоянию моего отца, врача, поступил на медицинский
факультет. Проучился там один год. Вскоре отец умер. Я
медицину бросил, пошел учиться на филологический, стал
больше писать и печататься. Следует сказать, что во время
войны ряд очень талантливых поэтов всего на несколько
лет старше моего поколения преждевременно погибли —
например, Бачинский, просто великий поэт: он погиб лет
двадцати трех в Варшавском восстании, так же, как Гайцы и
другие. Образовалось как бы пустое место.
Я и мои друзья были и в поэтическом, и в жизненном
отношении менее зрелыми, чем те, которые погибли, — но
мы это место заняли. Нас заметили.
— Как называлась ваша первая книга?
— Мой первый сборник стихов назывался «Смерти нет».
— Только очень молодой человек может назвать книгу
так.
229

— Конечно. Мне действительно представлялось, что в.
сравнении с великими идеями преобразования мира
смерть — это пустяки, что ее можно преодолеть... В ту пору
я понемножку стал переводить русскую поэзию.
— Кого?
— Например, Кирсанова.
— Это та же линия Маяковского, но измельченного.
— Мне тогда казалось, что т а ж е. Переводил еще Ме-
жирова, Гудзенко...
— Знаю, что в 1952 году вы оказались в Москве, в аспи-
рантуре нашего Литературного института. Как это про-
изошло?
— Я очень рано женился, у нас родился сын. Моя же-
на — биолог. И когда она эту свою биологию окончила, ей
предложили ехать в аспирантуру в Москву. Я решил ехать с
ней вместе. Меня почему-то не хотели туда пускать, я оби-
вал пороги, чтобы пустили. В конце концов пустили. Но че-
рез много лет я встретил человека, от которого это зависело:
он руководил отделом культуры в польском ЦК — очень
умный и несколько циничный довоенный польский ком-
мунист... Он мне сказал: «Я не хотел, чтобы вы туда ехали. Я
знал, что вы разочаруетесь. И, видите, я был прав».
—А что, вы и впрямь разочаровались?
— Что ж, Советский Союз не оказался социалистиче-
ским раем, как я думал. Скорее наоборот. Что меня особен-
но поразило с первых же гов и чего я никак себе до этого
не представлял — это то, что люди так боялись. Боялись
сказать лишнее. Боялись абсурдных обвинений в неполном
согласии с очередной догмой. Наконец, боялись со мной
встречаться, несмотря на то, что я был из «дружественной
страны». Мне в голову не приходило, когда я сюда ехал, что
люди могут попросту бояться контактов с другими людьми.
Мы приехали в Москву осенью 52-го. Осень, зима — по-
следние месяцы жизри Сталина. Стало вдруг страшновато.
Помню, например, собрание в Литинституте, посвя-
щенное так называемой бдительности. После того, как аре-
стовали преподававшего там поэта Коваленкова. Выступил
один аспирант и сказал, что, мол, был у нас в институте та-
кой студент Юрий Трифонов, так он скрывал, что его
отец — враг народа, а мы проявили недостаточную бдитель-
ность и допустили даже, что ему потом дали Сталинскую
230

премию... Этому аспиранту хлопали. Для меня это были
ужасные вещи, и трудно было со всем этим совладать.
Я тогда в Москве прочитал Салтыкова-Щедрина. И ли-
тература столетней давности показалась мне необычайно
соответствующей жизни современной. Тут уже не было раз-
двоения, наоборот — литература сомкнулась с реальной
жизнью.
После смерти Сталина и ареста Берии люди стали воз-
вращаться из лагерей, — я с ними общался, разговаривал,
эти люди были внутренне более свободными, чем многие,
не пережившие того, что они. Вернулась из лагеря Анна
Берзинь — вдова погибшего здесь польского писателя Бру-
но Ясенского. У нее собирались разные люди, тоже оттуда.
И это была огромная школа. Многие из них, включая саму
Анну Берзинь, говорили о своем чувстве вины за то, что до
постигших их репрессий они оправдывали все происходив-
шее в стране, в частности коллективизацию, раскулачива-
ние.
В 56-м мне удалось поехать в Среднюю Азию. Как ино-
странцу мне надо было иметь разрешение из ОВИРа на
весь маршрут. А мне разрешили ехать только в столицы
союзных республик — и то не всех (например, в Ашхабад не
разрешили). Но я поехал не просто по разрешенному мар-
шруту —- мое путешествие было наполовину нелегальным.
У меня тогда уже были друзья, которые не боялись собст-
венной тени: ну, Наум Коржавин...
— Вы в институте познакомились?
— Да. Он вернулся из ссылки, и я помню, как он целую
ночь сидел у нас, мы пили водку и разговаривали. Мы жили
на квартире, которую делили с греческим поэтом Алекси-
сом Парнисом, — на Боровском шоссе, за Ленинскими го-
рами... Итак, Коржавин просидел у нас ночь и говорил, го-
ворил, говорил.
Во время моего путешествия он меня встретил в Алма-
Ате, куда к тому времени уехал, сам купил билеты на само-
лет (мне бы, конечно, билет не продали), и мы полетели в
Караганду, где он меня выдавал за «товарища из Белорус-
сии». Это было вскоре после XX съезда, и в Караганде внут-
ри города еще была неубранная проволока, стояли пустые
вышки. Он меня познакомил со своим другом, вместе с ко-
торым работал в шахте, — молодой человек, русский немец,
не знавший немецкого и увлекавшийся Есениным. Но он
был немцем, и за это его сослали. У него был знакомый, у
того была машина. И они меня возили по городу, показы-
231

вая как бы разные пласты советской цивилизации: вот эту
часть города строили кулаки, а эту — латыши, эстонцы, по-
ляки, а эту — уже немецкие военнопленные...
Я тогда еще верил, что можно то, что было, исправить и
начать жить по-другому. Я, конечно, не мог придумать та-
кое название, какое потом чехи придумали: социализм с
человеческим лицом, — но именно это я имел в виду.
Летом 56-го мы вернулись в Польшу, меня взяли в одну
редакцию литературного еженедельника, и мы с друзьями в
этой редакции пытались переделывать наш польский соци-
ализм. Нам казалось, что это возможно.
Пришла осень 56-го, и наступил так называемый «поль-
ский октябрь». На волне рабочих демонстраций пришло но-
вое руководство партии, с освобожденным из заключения
Гомулкой, и верилось, что начнется что-то иное. Уехали до-
мой советские генералы, которые в польских мундирах ру-
ководили нашей армией с Рокоссовским во главе. Судили
некоторых людей из польской госбезопасности. Воцари-
лось нечто вроде гласности, печатали разные еретические
статьи... Это продолжалось, к сожалению, недолго.
Кстати, когда я работал в той редакции, приехала деле-
гация советских писателей и они — во главе с Александром
Чаковским — нас навестили. Им очень не нравилось то, что
происходило в Польше, в том числе то, что печаталось в на-
шей газете, и Чаковский, сидя у нас в редакции и поигры-
вая подтяжками, говорил: «Как вы не понимаете, что мы не
можем равнодушно смотреть на то, что у вас происходит?
Представьте себе: мать и отец, у которых есть дочь, и вдруг
эта дочь начинает себя аморально вести... Вот таково и наше
отношение к Польше». Конечно, я мог слушать откровения
Чаковского и ему подобных со снисхождением, потому что
я знал уже тогда в Советском Союзе людей, у которых были
другие взгляды и на нас, и на самих себя.
—А с кем, кроме Коржавина, вы подружились здесь,
учась в аспирантуре Литературного института?
— Слава Богу, в жизни не все происходит по плану вла-
стей предержащих. Думаю, что Литературный институт
был создан для того, чтобы создать слой литературных чи-
новников: приезжали люди из провинции, а по окончании
этого института они должны были вернуться к себе и стать
лояльными деятелями местных отделений Союза писате-
лей. В какой-то мере так и получалось. Но было и много не-
ожиданного. При мне учились в институте такие незауряд-
ные люди, как Юнна Мориц, Геннадий Айги, Лина Костен-
232

ко с Украины, еще Роберт Рождественский, Фазиль Искан-
дер, Евтушенко, замечательный поэт из Армении Паруйр
Севак...
— Он трагически погиб в 1971 году.
— Знаю, знаю. Сколько людей погибло! Был такой чело-
век — вам даже, наверное, имя его неизвестно, а какой он
был талантливый... Лет в двадцать спился и покончил с со-
бой. Володя Морозов. Недавно, несколько лет назад, Евту-
шенко напечатал такие примерно стихи: «Кто помнит Во-
лодю Морозова? Наверное, Виктор помнит, наверное, Ро-
берт помнит...» Да, я действительно его помню. Это был
красивый мальчик есенинского типа, необычайно талант-
ливый. Погиб. Много людей погибло.
Еще я тогда подружился с Володей Соколовым. Его я
встретил через тридцать лет — и было так, будто мы вчера
попрощались. Мы стали за эти годы независимо друг от
друга похожим образом смотреть на окружающий нас мир.
—А вы уже тогда, в 50-е, оценили диковинную поэтику
упомянутого вами Геннадия Лиги?
— Нет, тогда я его стихов не знал. Вообще надо сказать,
что в институте отношение к «представителям малых наро-
дов» было несколько пренебрежительное. Что-то они писа-
ли, кто-то делал подстрочники, стихи читались по под-
строчникам — и было трудно различить, кто действительно
талантлив, кто нет.
Айги мне нравился как человек, но я скорее предчувст-
вовал то, что в нем бурлит, чем знал это. Помню, как мы с
ним и с Коржавиным однажды целый день ходили по Мос-
кве — правда, больше всех говорил Коржавин, я чуть мень-
ше. Айги почти все время молчал, но внимательно прислу-
шивался: ему все это было, по-видимому, важно. Да, я ви-
дел, что в этом человеке что-то есть, но не знал, что именно.
И вдруг через несколько лет кто-то приехал в Варшаву и
привез мне от него стихи. Письмо начиналось: «Ты, может
быть, меня помнишь?» Я прочитал эти стихи, и они меня
просто поразили. Я знал многое из того, что тогда писа-
лось, — и было там много ценного, но то, что писал Айги,
было абсолютно непохоже на все, что я знал в русской поэ-
зии. Свежее, яркое. Я сразу сел и перевел несколько стихо-
творений. Мне удалось в двух польских газетах напечатать
первые мои переводы из Айги.
— Это какой год?
233

— Это мог быть 63-й, начало 64-го... Что-то в этом роде.
В одной газете я сделал подборку новых русских поэтов —
по одному стихотворению. Это были люди двух поколений:
с одной стороны, Борис Слуцкий, большой поэт, я с ним
познакомился перед самым отъездом из Москвы в 56-м го-
ду, его тогда нигде не печатали, и я повез в Варшаву его ру-
кописи. Затем — из того же поколения — Давид Самойлов,
тоже крупный поэт. И трое гораздо более молодых — Юнна
Мориц, с которой я тоже успел подружиться в Москве, Бел-
ла Ахмадулина и Айги. Появилась такая страница в ежене-
дельном журнале, который выходит до сих пор и называет-
ся «Политика»: тогда это был партийный орган, который
немножко фрондировал и либеральничал. А в молодежной
газете я опубликовал уже только одного Айги в сопровожде-
нии статьи, которую написала о нем под мою диктовку одна
дама-критик. По-видимому, с этого для Айги все и нача-
лось в Европе. Есть такой в Германии крупный переводчик
польской и русской поэзии Карл Дедециус... Кстати, может
быть, кто-нибудь еще напишет эссе о положительной роли
второй мировой войны в культуре. Я шучу, конечно, но...
Вот названный Дедециус, немец из города Лодзи, где жило
много немцев, — когда немцы пришли в Польшу, он был
мобилизован в немецкую армию и, кажется,в Сталинграде,
попал в советский плен, где выучил русский язык и позна-
комился с русской литературой. И я ведь тоже именно бла-
годаря войне нашел русские книжки, выучил русский язык,
а затем немецкий, и эти две культуры стали для меня очень
важными; впрочем, русская важнее...
Так вот. Дедециус прочитал в польском переводе стихи
Айги и поначалу перевел его на немецкий с польского и
только потом разыскал его на русском. Издал большую
книгу Айги по-немецки — прекрасные переводы. Это сыг-
рало немалую роль в мировой «карьере» Айги. Он тем вре-
менем писал все лучше, и всякий раз, когда он присылал
мне стихи, — это было нечто новое. Я должен был заново
приспосабливаться к восприятию этой все более сложной и
одновременно стремящейся к крайней простоте поэзии.
В 73-м в Польше вышла небольшая книжка Айги, где
были не только мои переводы. А сейчас, несколько лет на-
зад, мы с друзьями подготовили его большую книжку, но
пришла свобода, а вместе со свободой — рынок, издательст-
вам невыгодно издавать поэзию вообще и тем более поэ-
зию не самого популярного рода. И готовая книжка Айги
кочует по издательствам и до сих пор не вышла. Я верю, что
все же выйдет.
234

— Я, Виктор, вас поняла. Вам гораздо свойственнее гово-
рить о других, чем о себе. Но все же спрошу: а тем временем
свое вы продолжали писать?
— Конечно. Я писал стихи. Я стал писать прозу. Пробо-
вал себя в других жанрах.
—А во что вылились те ваши занятия Маяковским в
Литинституте?
— Это вылилось в довольно-таки большую диссерта-
цию, я ее летом 56-го защитил. Стал кандидатом наук, и на
том как будто дело кончилось. Но не совсем.
Когда я писал эту работу, я много месяцев провел в Ле-
нинской библиотеке и прочитал массу журналов 20-х го-
дов — с начала до конца. Я делал выписки и эти тетради
привез с собою в Польшу. Время шло, тема во мне созрева-
ла, и мне захотелось написать книгу о Маяковском, но не
повторить диссертацию, а создать все иначе... Я теперь ви-
дел Маяковского по-другому. Я ощутил в нем трагическую
личность и в его судьбе — воплощение более широкой исто-
рической драмы. Мне хотелось написать именно об этом.
Но это было трудно. По разным причинам. Прежде всего
потому, что я хотел эту книгу издать и вместе с тем не хо-
тел писать «под цензуру». Было это в начале 60-х годов. И я
придумал такой ход, чтобы она прошла через цензуру и од-
новременно чтобы ее содержание было таким, каким я его
видел. Я такой ход придумал: это будет книжка, где почти
нет моих слов. Что-то вроде документального фильма —
почти вся она состоит из цитат: что о нем писали в разное
время, что появлялось в газетах, что говорили. Из сопо-
ставления, из столкновения цитат должно вытекать то, что
я хочу сказать.
— Коллаж, да?
— Коллаж, но из него, мне кажется, что-то просто
бьет. Но как же мне было это сделать? Моих записей было
недостаточно. В Москву я поехать не мог: советское началь-
ство меня возненавидело в том же 56-м году, когда я отсю-
да уехал. Я еще тогда был в Москве, а у нас в Польше нача-
лась «гласность», — написал статью (и в Польше напечатал)
о моих московских впечатлениях. Там было много острого,
и это здесь очень не понравилось. Но все же я оставался в
Москве и диссертацию мне защитить дали.
—А кто был руководителем вашей диссертации?
— Леонид Иванович Тимофеев. Этот человек был гораз-
235

до интереснее своих книг и статей. Я ему многим обязан и
добром его вспоминаю.
Итак, я приехал в Польшу. Сразу включился в подготов-
ку так называемого «польского октября». А потом вскоре
началось восстание в Венгрии. Я сел на самолет Красного
Креста, который переправлял в Венгрию медикаменты, и
туда полетел. Я там был во время восстания и об этом на-
писал. Моя книга называется «Венгерский дневник». За не-
го меня у вас действительно возненавидели.
—А он сразу был напечатан?
— В Польше я тогда смог напечатать только часть, по-
скольку цензура быстро спохватилась. Полностью дневник
опубликовали во Франции — его с польского на француз-
ский перевела Анна Познер, которую за это исключили из
французской компартии.
В Польше мне тогда ничего за это не было, потому что
время еще было либеральное — не настолько либеральное,
чтобы полностью напечатать, но настолько, чтобы оставить
автора в покое. Но здесь... В Литературном институте на-
чальство заказало перевод «Венгерского дневника» — там
учился один литовец, он очень хорошо знал польский язык.
Он и перевел на русский те фрагменты «Венгерского днев-
ника», которые появились в польской газете «Новая культу-
ра». Он перевел это для начальства (и оно приняло против
меня соответствующие меры), но перевод пошел по рукам,
стал как бы самиздатом. А лет десять назад «Дневник» пол-
ностью перевела на русский Наташа Горбаневская и он был
опубликован в «Континенте», а недавно это перепечатали
уже в Москве в журнале «Искусство кино».
— Вернемся к вашей книге о Маяковском.
— Да. После всей этой истории с «Венгерским дневни-
ком» я в Москву ездить не мог. Единственным выходом для
меня было пользоваться помощью друзей. И человеком,
который мне больше всех помог, оказался Айги. Он работал
тогда в Музее Маяковского и делал для меня выписки, фо-
токопии. Он присылал мне множество материалов. Присы-
лал даже книги, вышедшие в России давно, которые он брал
в библиотеке, и потом их нужно было возвращать. Это
иногда было трудновато, потому что на границе людей обы-
скивали. Одна польская студентка вывозила обратно в Союз
эти книги, и их у нее забрали, но, к счастью, наши погра-
ничники. Мне пришлось обратиться к начальнику, главно-
командующему польских пограничников, которого звали —
236

не смейтесь — генерал Достоевский... Я его убедил вернуть
мне эти книги. И с очередной оказией уже успешно отослал
их в Москву.
Так было со всеми моими «русскими вещами», которые
я писал.
— Сейчас Маяковский то же место занимает в вашей ду-
ше, что сорок-тридцать лет назад, или отношение к нему
эволюционировало?
— Когда я поначалу увлекся Маяковским, я знал рус-
скую литературу весьма недостаточно. Я, например, не
имел представления о том, что существует Мандельштам. А
потом я увидел русскую поэзию той эпохи в контексте об-
щей трагедии страны, нации, культуры. Я осознал, что бы-
ла целая плеяда поэтов одного примерно возраста — очень
крупных. Они ведь были почти ровесниками — Маяков-
ский и Ахматова, Есенин и Цветаева, Мандельштам и Гу-
милев, Ходасевич и Пастернак. Теперь я вижу их и по от-
дельности, и вместе.
— Вы не разочаровались в этом «контексте» в Маяков-
ском? У нас ведь его сейчас почти перечеркивают. Большую
роль в этом сыграла книга Юрия Карабчиевского «Воскресе-
ние Маяковского» — блестящая, но беспощадная до неспра-
ведливости. Интересно, что незадолго до смерти (а Юрий
покончил с собой летом 1992 года) он говорил друзьям: «Мне
теперь все меньше нравятся те, кому нравится мой Маяков-
ский»...
— Я сохранил к Маяковскому сочувствие, хотя многое
мне перестало быть близким. Мне давно уже совсем чужда
его революционная утопия. Но остались пронзительные
строки, причем не только в ранних стихах. Это, например,
концовка к стихотворению «Домой», которую он потом уб-
рал: «Я хочу быть понят моей страной...» — стихи большого
трагического поэта.
А относительно того, что, как вы говорите, в России его
теперь отрицают... в Польше подобным образом отрицают
любимого мной Владислава Броневского. А я договарива-
юсь с одним издательством о составлении его избранного,
которое покажет силу его поэзии и тоже, как у Маяковского,
драму человека, который верил, ошибался, страдал...
— Какие еще книги о русской литературе принадлежат
вашему перу?
— Мне дорога сравнительно небольшая книга о Салты-
237

кове-Щедрине. Это не исследование, а повесть, которая на-
зывается «Сны под снегом». Тут с материалами помогал
мне другой мой приятель, — он был старше меня, и его дав-
но нет в живых, — Александр Марьямов, который работал в
«Новом мире». Эта книга из моей прозы мне кажется луч-
шей. Впрочем, хотя ее главным героем является Михаил
Евграфович, это в то же время книга вообще о России, и от-
части о Западе, и обо мне самом, хотя я не присутствую в
ней, конечно, прямым образом, как персонаж.
— Она переведена на русский?
— Когда она вышла в Польше, я послал Гене Айги эк-
земпляр. У Гены есть друг, поляк, но всю жизнь живущий в
России, сын польских коммунистов, которых здесь уби-
ли, — Георгий Кухарский. В его переводах печатались, на-
пример, письма Шопена. Он перевел бескорыстно «Сны
под снегом», и они тоже стали ходить по рукам. И потом,
когда появились новые эмигрантские русские издательства,
этот перевод был переправлен за границу и книжка вышла в
Лондоне, в издательстве «OPI». Естественно, без фамилии
переводчика. Так что она существует по-русски.
Еще я написал книгу о Есенине. «Жизнь Сергея Есени-
на», как и «Жизнь Маяковского», тоже документальна, но
написана уже не как коллаж, а как повествование.
А последняя моя книжка на русскую тему называется
«Кто убил Пушкина». После Маяковского и Есенина я вдруг
понял, что некий прототип и символ судьбы русских писа-
телей разных времен — это Пушкин. Хочу похвастаться:
эту книжку ценил Юрий Лотман.
— Он ее прочел по-польски?
— Да, по-польски. И получилась даже смешная вещь:
когда в Польше издавали его книгу о Пушкине, он в пре-
дисловии довольно лестно выразился о моей книжке. И
тогда... тогда в Польше его книжку напечатали без авторско-
го предисловия.
Так что я много лет занимался русской темой, не бывая
в России. Но пользуясь помощью русских друзей.
— Но стихи-то, стихи вы тем временем писали?
— Писал всегда, хотя и с перерывами. Я часто несколько
месяцев пишу стихи, потом могу год-полтора не писать.
Вот и сейчас — уже почти год ни одного стихотворения.
— А какова была ваша эволюция в поэзии? Вы менялись по
сравнению с ранними стихами?
238

— Думаю, что очень менялся. Но об этом мне трудно
рассуждать. Оставим это критикам.
— Когда вышла ваша последняя поэтическая книга?
— Года полтора назад. Она называется *Z podvory, ze snu,
z umierania». Перевести трудно. Если буквально, то «Из пу-
тешествий, из снов, из умирания».
— Совсем иначе, чем первая — «Смерти нет».
— Даже не иначе, а наоборот. Один критик так это и
обыграл — от «Смерти нет» к умиранию.
— Кроме «Венгерского дневника» и «Снов под снегом» вас
переводили еще на русский язык?
— Наталья Горбаневская переводила и печатала в «Кон-
тиненте» мои стихи. Довольно большую подборку моих
стихов перевел Владимир Соколов для «Иностранной лите-
ратуры». Владимир Британишский публиковал переводы
моих стихов в «Новом мире». Ксения Старосельская пере-
вела мою прозу из цикла «Истории», это печаталось в «Фе-
никсе-ХХ», журнале Владимира Огнева. Буквально сегодня,
в Москве, я узнал, что ряд моих стихотворений перевел Ан-
дрей Базилевский и напечатал в «Митином журнале». Но
этих переводов я не читал. Я не говорю о более ранних пуб-
ликациях. Например, много лет тому назад Юнна Мориц
блестяще перевела несколько моих детских стихотворений.
— Скажите, то обстоятельство, что вы так активно и
страстно занимались политикой, влияло на лирику? Я не-
давно прочла в дневнике Сальвадора Дали: «Политика разъ-
едает поэзию, как рак».
— Мне трудно ответить на этот вопрос. Какие-то отголо-
ски «политики» в стихах есть. То, что я пишу, всегда лири-
ка, но лирика, связанная с моей жизнью, с моими пережи-
ваниями. И если я был в Венгрии во время восстания, то
хотя бы далекие отголоски этого есть и в моих стихах. Если
в 81-м году, когда Ярузельский ввел военное положение,
меня интернировали, то и это отразилось в стихах даже бо-
лее прямым образом, с реалиями, с ситуациями.
— Как вас интернировали?
— В ночь на 13 декабря 1981 года в Польше взяли не-
сколько тысяч человек. Списки были заготовлены много
раньше. Ко мне пришли тоже. Повезли меня в Министерст-
во безопасности. Там сидел некий офицер, который сказал:
239

«Вы меня не знаете, но я вами давно интересуюсь». Я, надо
сказать, за несколько недель до этого вернулся из Герма-
нии, и на границе распотрошили мои чемоданы, где у меня
было много книг,— их забрали. Одну из этих книг я увидел
у офицера на столе. Это была книжка Александра Зиновьева
«Коммунизм как реальность». «Зачем вам такая книга?» —
притворился удивленным он. И так далее. Он мне предло-
жил подписать бумажку с уже отпечатанной формулиров-
кой: мол, я чего-то там впредь обещаю не делать. Это назы-
валось декларацией лояльности. Я отказался. Он сказал:
«Если не хотите это, напишите своими словами». Я тоже от-
казался. «Тогда можете не писать, а сделать устное заявле-
ние». Я отказался. И он сказал: «Если вы ничего не подпи-
сываете, вынужден подписать я — ордер на ваше интерни-
рование. И это не будет вам приятно».
Разговор продолжался несколько часов — и меня повез-
ли в тюрьму. Прежде мы должны были заехать к нам до-
мой. Я сидел в машине, а он пошел наверх и сказал моей
жене, чтобы она приготовила зубную щетку, лекарства и так
далее. Моя умная жена, хотя я уже много лет не курил, дала
папиросы, зная, что это там, куда меня везут, большая цен-
ность... Меня повезли в тюрьму под Варшавой, где я встре-
тил многих достойных людей. В нашей камере было десять
человек, в том числе еще один поэт, остальные люди раз-
ных профессий.
Все это было для меня интересно, и вообще я думаю,
что человек, который прожил жизнь в «реальном социализ-
ме», должен был испытать и это. Потом они из всех "поль-
ских тюрем отобрали интеллектуалов — ученых, писате-
лей — и создали для нас особый лагерь на севере Польши.
Среди нас было несколько членов польского ПЭН-клуба, и
мы себя считали отделением этой организации. Стали уст-
раивать пэн-клубовские вечера. Делались доклады, у меня
был авторский вечер. И даже был вечер русской поэзии, ко-
торый мы подготовили с Анджеем Дравичем.
— Расскажите подробнее про этот вечер.
— Мы попросили, чтобы жены прислали нам с воли
сборники и антологии. Я ведь в свое время с двумя своими
друзьями, Витольдом Домбровским и Андреем Мандаля-
ном, составил антологию новой русской поэзии: с 80-х го-
дов XIX века до конца 60-х нашего; она вышла во Вроцлаве
году в 71—72-м. Тут интересно вспомнить, как мы обошли
цензуру. Цензура, прежде чем подписать к печати подготов-
ленный нами двухтомник, потребовала, чтобы мы под каж-
240

дым стихотворением ответили, где и когда оно напечатано
в Советском Союзе. А многие из ключевых, стихотворений
напечатаны в СССР не были. И тогда я стал писать фиктив-
ные справки — например: «Сибирские огни», год такой-то.
Этого они, конечно, проверить не могли — и даже непубли-
ковавшееся проскочило. Книга кончалась на стихотворени-
ях Бродского и Айги.
А вечер прошел прекрасно. Дравич сделал доклад, а по-
том просто разные люди читали разные стихи.
Затем был еще один вечер русской поэзии — уже в сме-
шанном лагере, куда нас всех вскоре перевели. Там были и
женщины (мы виделись с ними раз в неделю, на мессе), им
разрешили в вечере участвовать. Так вот одной деятельнице
«Солидарности» из Ченстоховы — в ней ощущалась неверо-
ятная сила, скрытая страсть — мы поручили читать Цве-
таеву.
— Что именно?
— «Попытку ревности» в моем переводе. Здорово у нее
это вышло!
...Мы с Дравичем пробыли в заключении месяцев де-
сять.
Едва я вернулся, мне позвонил тот капитан, который
послал меня в лагерь, и мне с ним приходилось встречаться
еще в течение нескольких лет: или он — и не один — прихо-
дил ко мне, делали обыск, просматривали книжки, или ме-
ня вызывали туда. Нормальная жизнь. В последний раз —
это был 87-й год, во время уже новой «гласности», — он мне
позвонил: «Говорит майор Ковалевский...» Значит, он уже
заработал на моем горбу повышение по чину. Я ждал, чего
он опять хочет. «Я звоню, чтобы вас поздравить с шестиде-
сятилетием». Это был наш с ним последний разговор. На-
чиналось новое время...
— Когда вы снова приехали в Россию после такой долгой
разлуки?
— В марте 90-го года. Перерыв был в 34 года.
А приехал я по такому поводу. У нас уже было некомму-
нистическое правительство во главе с моим другом Мазо-
вецким, и министром культуры была госпожа Цивин-
ская — известный театральный режиссер. Она обратилась
ко мне, говоря, что по старому договору между Советским
Союзом и Польшей мы должны проводить у нас Дни со-
ветской культуры. Она не хочет их проводить по старым
схемам — и вот придумала: давайте сделаем «круглый стол»
241

писателей. Не возьму ли я это — отобрать и пригласить лю-
дей — на себя? Я согласился, составил желаемый список
русских участников и приехал в Москву. Я был гостем
здешнего Министерства культуры и вел переговоры. Мне
предлагали взять — хотя бы отчасти — каких-то неинтерес-
ных, своих кандидатов, я не соглашался и настаивал на
своих.
— Кто выиграя?
— Прошел мой список. Через месяца два эти люди при-
ехали в Польшу и состоялся очень хороший разговор. Все
это было напечатано через некоторое время в ежемесячном
католическом журнале, с которым я сотрудничаю много
лет, под общим заголовком «Поиски общего языка». Из
России были — Фазиль Искандер, Наталья Иванова, Анато-
лий Приставкин, Юнна Мориц, Сергей Аверинцев, Виктор
Ерофеев, Олег Чухонцев, Евгений Попов, Вячеслав Пьецух
и переводчица польской литературы Ксения Старосельская.
Мне кажется, группа была — лучше не придумаешь. И
польская тоже была не хуже, несмотря на то, что в послед-
ний момент трое участников с польской стороны отказа-
лись участвовать. Они считали, что эта встреча — жест кол-
лаборационизма по отношению к Советскому Союзу. Ну
что ж, по-разному можно сойти с ума. А поляризация в ли-
тературной среде началась уже тогда. К сожалению, даже с
некоторыми друзьями, которые шли все правее и правее и
стали националистами, мы совершенно разошлись...
В 57-м году Гомулка произнес речь, где он осудил так
называемых «ревизионистов», то есть людей, которые хоте-
ли делать «социализм с человеческим лицом». В том чис-
ле он назвал и меня. И много лет спустя кое-кто из лю-
дей, раньше сидевших тихо, а теперь вдруг объявивших
себя радикальными антикоммунистами, стали осуж-
дать тех же «ревизионистов». Вот... они хотели исправлять...
а это было еще хуже... Таким, как я, они вспоминают не то,
что мы последние лет тридцать или даже больше делали в
оппозиции, а то, что мы очень молодыми верили в комму-
низм.
—Да, у России и Польши сейчас много параллельных про-
цессов в идеологии. У нас происходит нечто похожее по от-
ношению к шестидесятникам.
А интересно, когда вы снова приехали в Москву, новые
друзья у вас тут появились?
— Да. Например, Наталья Иванова, которую я до этого
242

знал по умным статьям. Или Сергей Аверинцев, которого я
до личного знакомства уже переводил.
— Статьи или стихи?
— Стихи. Я знаю, что здесь они редко кому из литерато-
ров нравятся. А я слышу в них нечто очень глубокое и жи-
вое.
— В Польше сейчас силен интерес к русской литературе?
— В определенных кругах. Молодежь в школах назойли-
во заставляли учить русский язык и восхищаться русской
культурой — они этому пассивно сопротивлялись. Сейчас
на молодую польскую поэзию сильно влияет американская.
— Вам это представляется продуктивным?
— Мне это довольно чуждо. Но я не собираюсь никого
поучать. Пусть каждый делает то, что ему кажется верным.
Жизнь покажет, что из этого выйдет.
— Скажите, что сейчас лежит на вашем письменном
столе?
— Я уже специально никаких новых книг не задумываю.
Так, что-то сочиняю — а из этого получаются порой
книжки...
Есть у меня готовый, но ненапечатанный сборник сти-
хов. Лежит в одном издательстве и ждет спонсора.
Много лет я в католическом журнале, о котором уже го-
ворил, веду ежемесячную рубрику — это что-то вроде фель-
етона, беседы, эссе. Все, что мне в данный момент приходит
в голову: есть там мысли и о литературе, и о кино, и о поли-
тике, и просто жизненные впечатления. Один сборник та-
ких заметок я, будучи тогда в Польше под запретом, издал
в Лондоне. У меня уже готовы два следующих тома.
—А о русской литературе вы больше не пишете?
— Я написал статьи для многотомной истории русской
литературы, которая издается в Париже в издательстве
«Fayard», — главы о «моих героях»: о Салтыкове-Щедрине, о
Маяковском и о Есенине.
А в будущем... что ж, не знаю, буду ли писать именно о
литературе, но русская тема наверно меня не оставит, и я ее
не оставлю. Вот и теперь, возвращаясь из России, я полон
услышанным и увиденным здесь, разговорами с людьми,
наблюдениями, мыслями...
Август 1994 года. Москва

Публикации
Воспоминания Сообщения
К 50-летию Победы
...Я обращаюсь вновь к потерям,
Они трудны и невозвратны.
Д. Самойлов
I Виктория МАЛЬТ I
О ПАВЛЕ
В те годы школьников, окончивших десятилетку на все
пятерки, принимали в институт без экзаменов.
С ними проводили собеседования. Достойнейших —
принимали.
Я не была отличницей, и лето 1937 года было для меня
трудным: десять экзаменов в школе, десять экзаменов в ин-
ституте. Я тщательно готовилась ко всем трем математи-
кам, физике, химии, биологии, географии.
Как готовилась к экзамену по литературе — не помню,
по-моему, просто боялась. Ведь конкурс был тринадцать че-
ловек на место.
Читателям «Вопросов литературы» можно не объяснять, что такое
ИФЛИ, какое место в духовной жизни нашей молодежи занимал этот мо-
сковский институт в предвоенную пору, как проявили себя его питомцы в
годы Великой Отечественной войны, какой след оставили в литературе.
Публикуемые воспоминания В. Мальт, недавно скончавшейся, пред-
назначались для сборника «В том далеком ИФЛИ», посвященного памя-
ти погибших на войне ифлийцев, в подготовке которого участвовали
многие литераторы (А. Коган, С. Красильщик, С. Львов, В. Мальт, В. Пан-
ков, Г. Соловьев, И. Черноуцан). К сожалению, издательство «Советский
писатель» не смогло выпустить сборник в свет, сейчас решается вопрос о
его выходе в издательстве «Филология».
244

Меня спрашивал молодой аспирант А. А. Белкин.
«Маяковский и современность»— был первый вопрос
моего билета. Я начала отвечать обстоятельно, в полном со-
ответствии с нормами тогдашнего школьного литературо-
ведения, поставив во главу ответа социальный анализ. Но
экзаменатор перебил меня:
— Какие стихи Маяковского знаете наизусть?
Я перечислила. Последним назвала «Хорошее отноше-
ние к лошадям».
— Прочтите! — скомандовал Белкин.
Я стала читать.
— Хорошо! — прервал он. — Кто еще в русской классике
писал о лошадях?
— Толстой. «Холстомер».
— Каких писателей любил Толстой? Каких не любил?
— Не любил Шекспира.
— Перечислите известные вам пьесы Шекспира. В ка-
ком веке он жил? Чем замечательна трагедия «Ромео и
Джульетта»?
Из экзаменаторской я вышла взмокшая и обескуражен-
ная. Мы скакали по всем литературам, векам и именам, и
не всегда, как мне казалось, я была на высоте. Я ругала себя
за то, что плохо готовилась к главному экзамену, хотя по-
нимала, что к такому экзамену готовиться вообще нельзя.
Но меня приняли.
И вот я в пятнадцатой аудитории.
Первая лекция — «История античного мира». Тетрадка,
ручка с любимым пером «рондо» — все готово.
На кафедру поднимается высокий, пожилой, с про-
седью в рыжих волосах и бородке профессор Альберт Ни-
колаевич Кун. Имя нам, новичкам, еще ничего не говорит.
Но первая произнесенная им фраза просто ошарашивает
нас.
— Когда мы с Бенито Муссолини, — несется с кафед-
ры, — сидели на ступеньках Колизея и рассуждали о судь-
бах мирового социализма...
Есть от чего прийти в смятение. Этот человек был в
Италии? Сидел на ступеньках Колизея? Да еще с вождем
итальянского фашизма — Муссолини, который, оказывает-
ся, когда-то заботился о судьбах мирового социализма!..
Ничего себе! Я осторожно осматриваюсь — судя по лицам,
все так же озадачены и потрясены.
А на следующей лекции седовласый, с загорелым лицом
и сияющими молодыми глазами лектор— знаменитый
Радциг — на чистом древнегреческом языке буквально про-
245

пел нам первые гекзаметры «Илиады», которые тут же про-
пел по-русски:
Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Гибельный гнев...
и дальше, и дальше...
Жизнь обретала новые горизонты.
Как всегда бывает в юности, симпатии возникают быст-
ро и безусловно. Так потянулись мы друг к другу с Леной1.
А в конце нашего первого институтского дня выяснилось,
что и живем-то мы рядом, и трамвай №4- наш общий
маршрут. Ну, что говорить — повезло!
Три недели мы жили как в угаре. Все ново, все интерес-
но, все совсем не так, как в надоевшей за десять лет школе.
И вот вечер знакомства старшекурсников с нами, но-
вичками. Прекрасная идея! Прекрасный вечер!
Конечно, мы с Леной держимся вместе.
В середине вечера ко мне подходит Павел Коган, с кото-
рым мы живем в одном доме (оказывается, он студент вто-
рого курса ИФЛИ, а я-то не знала), и просит познакомить
его с Леной.
Домой мы ехали втроем. Мы сидели. А Павел, повиснув
одной рукой на ременной петле, что свешивалась с деревян-
ной перекладины, не переставал говорить («распускал
перья», как определила я для себя).
А потом оказалось, что он ничего не приукрашивал, все
так и было.
Он действительно уже тогда был поэтом, о чем сказал в
первую очередь, серьезно глядя на Лену. Он на самом деле
был знаком с блатными, которые, припадая к романтике,
заучивали его стихи наизусть. И школу он закончил экстер-
ном. И не рисовки ради, а с полной убежденностью преду-
преждал нас, чтобы мы в своем телячьем восторге не взду-
мали в институте зубрить все подряд, без разбора, потому
что и здесь, как в школе, приходится слышать много муры.
Я была ошарашена. Лена, для которой все это говори-
лось, думаю, тоже. (Правда, что думала тогда Лена, я не бе-
русь сейчас сказать.) Во всяком случае, для нас началась
новая жизнь.
Павел...
Я познакомилась с ним во дворе нашего дома на волей-
больной площадке — плацдарме, выгодном для меня: я го-
това была играть с утра до вечера. Волейбол в то время был
1 Елена Моисеевна Каган — писательница Е. М. Ржевская.
246

всеобщим спортивным увлечением молодежной Москвы.
Играли в волейбол на переменах, а то и сбежав с уроков, во
всех дворах и парках. В Парке культуры и отдыха имени
Горького из волейбольных площадок вытягивались длин-
ные аллеи.
Волейбол стал тогда и моей основной страстью, сильно
потеснившей велосипед, рояль и даже книги. Одним сло-
вом, все любимые занятия, как теперь принято говорить —
хобби.
Я выступала за сборные школы, района, в институте
сразу вошла в институтскую команду, с неподдельным ужа-
сом спрашивала маму: неужели настанет время, когда я не
буду играть в волейбол? Мама в ответ весело смеялась.
Только недостаток спортивного честолюбия ограничил мое
дальнейшее восхождение на этом достойном поприще.
Для Павла Когана волейбольная площадка была плац-
дармом невыгодным. Играл он плохо и, очевидно, не пони-
мая важности происходящего, все время говорил. О чем? —
я, конечно, не слышала. Все мои силы, душевные и физиче-
ские, были сосредоточены на игре, тем более что каждую
мою удачу рыцарски отмечал ловкий и вполне «спортив-
ный» Дима, что мне было совсем не безразлично!
В трамвае я слышала Павла впервые, и многое из того,
что он рассказывал, меня ошеломило.
Несколькими днями позже ко мне пришла Лена, а по-
том Павел, а за Павлом его друзья — Жорик Лепский2 в их
числе.
Все они жили в поселке—- деревянных домиках вдоль
двух небольших проездов, что вели к нашему с Павлом
кирпичному дому, сделавшему заявку на город в этом еще
совсем в то время окраинном уголке Москвы.
Так и называли они свою компанию — «Поселок», и бы-
ло в том, как произносили ребята это слоцо, что-то роман-
тическое, уютно-интимное и значительное.
Теперь в Поселок были приняты и мы с Леной.
Парней принимали в Поселок не просто, к ним пригля-
дывались, им устраивали своеобразный экзамен: «Какие
папиросы куришь?», «Какие яблоки любишь?», «Кто твои
любимые поэты?». Совпадение вкусов встречалось востор-
женными воплями — особенно совпадение поэтических
привязанностей. Маяковский, Пастернак, Багрицкий, Асе-
ев, Сельвинский, Тихонов — и тут же начинали читать хо-
2 Георгий Георгиевич Лепский — товарищ Павла Когана по
школе, автор музыки к песне на стихи Павла Когана «Бригантина»; в
дальнейшем —• ученый-географ.
247

ром: «Приду в четыре»,— сказала Мария.//Восемь.//Де-
вять.//Десять», «...Достать чернил и плакать!//Писать о
феврале навзрыд...», «Свежак надрывается. Прет на ро-
жон//Азовского моря корыто», «...Синие гусары/под сне-
гом лежат!», «Ехали казаки, да ехали казаки,//Да ехали ка-
заки, чубы по губам...», «Я прошел над Алазанью...».
Но главный вопрос, который задавали новенькому:
«Стихи пишешь? Читай!»
Один мой друг по школе читал жестокие стихи о совре-
менном городе, с наворотом огней, скрежещущих звуков и
«горжеток куньих», а Женя Агранович, с которым Павел по-
знакомился недавно в доме у Николая Асеева,— стихи
звонкие, мастеровитые, полные аллитераций, легкой гру-
сти и юношеского пижонства:
Кто провел под кровом детство,
Кто на радость папе рос,
Никогда не будет греться
Только дымом папирос...
ИЛИ
Лед идет по реке,
И река в парике
Белых буклей
Всклокоченных льдин...
Мы с Леной этого искуса не проходили. Нас приняли по
другой шкале ценностей, мы могли даже предпочитать
сладкие яблоки кислым и не знать наизусть всего Пастер-
нака — поначалу, конечно!
К Поселку, а вернее к Павлу, тянулась студенческая поэ-
тическая Москва. Все чаще и чаще приезжали к нам поэты-
ифлийцы: Костя Лащенко («И над Горловкою моей//голу-
бое такое небо —//обжигающий суховей!» и «От молочных
моих зубов//только нежность одна осталась». Слышу, как
сейчас, это его украинское фрикативное «г»); Сергей Наров-
чатов («Где вы, витязи и бродяги,//что под истовый свист
ветров//свои языкастые стяги//у чужих поднимали шат-
ров!»); Давид Самойлов («Плотники о плаху притупили то-
поры»); год спустя Семен Гудзенко (своих стихов еще не
читал, сидел, молчал, слушал); из Юридического — Борис
Слуцкий («Жизнь — это вещь. И это — факт.//И очень сто-
ит жить.//И можно многое стерпеть//и многое про-
стить...»); из Литературного института — Миша Львовский
(«А я прохожу, и песня нескладная/ /за поворотом то ухнет,
то ахнет.//Меня встречает запах парадного.//Во всех па-
248

радных по-своему пахнет»); Михаил Кульчицкий («Самое
страшное в мире//— Это быть успокоенным»)...
Правда, это вторжение поэтов, в сущности, потеснило
прежний, самый ранний состав Поселка. Да и серьезные,
уже не детские поэтические их заботы и интересы разруша-
ли эту дружескую корпорацию, рожденную общим подрост-
ковым детством.
В первый раз Поселок в полном составе вошел в мой
дом так, как будто это было совсем не в первый раз.
Особенно мне понравился Жорик. Надев мой зелено-
желто-красный шотландский берет, привезенный из Лон-
дона, а теперь валявшийся для живописности на тахте (в
облике Жорика и без берета было что-то кельтское, как оп-
ределила я, уже приобщенная в эти две недели учебы в ин-
ституте к сравнительному языкознанию: «кельтские языки
принадлежат к индоевропейским языкам, группа делится
на три подгруппы — галльскую, британскую, гдельскую...»),
он сразу же сел к роялю, бурно заиграл и запел:
По дороге в Мандалей,
Где стоянка кораблей,
Плещет рыб летучих стая
От Рангуна до Китая...
Стихи, как я узнала позже, были Киплинга (а я-то дума-
ла, что он писал только детские книжки —- «Маугли» там,
«Рикки-Тикки-Тави»), а музыка, ну, уж музйка, конечно,
была Жорика, как и музыка всех наших песен, которые мы
с удовольствием пели, когда собирались вместе, обычно на-
чиная с «Бригантины», появившейся на свет спустя два-три
дня после моего знакомства с Поселком.
— Плещет рыб летучих стая от Рангуна до Китая... — пе-
ли все.
Пели и мы с Леной, словно знали эти слова давным-
давно...
А потом Павел погасил верхний свет, оставив гореть на-
стольную лампу — «Для ин-темноты!» — сказал он, усмех-
нувшись, и стал читать свои стихи:
Ночь пройдет по улицам
До нездешних улиц.
Как она сутулится —
Кофточка на стуле.
Стали тени прочными,
Сжали, окружая.
Спишь, моя нарочная,
Спишь, моя чужая.
249

Незаметно в комнату проскользнула мама, присела на
краешек тахты. В ее близоруких, добрых глазах мерцала ра-
дость.
..Молодость, стихи, музыка. Ее детство было — работа,
училась она экстерном, не сумев пробиться через трехпро-
центную норму, ограничивавшую желающих получить об-
разование в гимназии евреев. Потом выучилась на фельд-
шерицу-акушерку. И уже взрослой окончила ГИЖ — Госу-
дарственный институт журналистики. А стремление к зна-
ниям, детское, неудовлетворенное, сопутствовало ей всю
жизнь. И теперь вот эти ребята! Что ж, не зря пошла она и
ее друзья в революцию, не зря не жалели себя, рисковали
жизнью, не зря погибла от рук Слащева сестра Тася. Вот
они, их дети. Молодые, счастливые, пусть учатся, творят —
для них все и создано, для их счастья.
А Павел читал:
Снова месяц висит ятаганом,
На ветру догорает лист,
Утром рано из Зурбагана
Корабли отплывают в Лисе.
Кипарисами машет берег.
Шкипер, верящий всем богам,
Совершенно серьезно верит,
Что на свете есть Зурбаган.
От непонятных и таинственных «Зурбагана» и «Лисса»
сладкая жуть заползала мне в сердце.
А Павел уже читал, обрубая рукой, собранной в кулак,
свои написанные к тому времени и впоследствии ставшие
хрестоматийными стихи:
Я с детства не любил овал,
Я с детства угол рисовал!
Вдруг в дверь постучал и одновременно вошел мой со-
сед — Павел Николаевич. По своему домашнему обыкнове-
нию, он был в одних трусах: невысокого роста, загорелый,
крепкий, гладкий, без волосатости, обласканный женщина-
ми и поэтому уверенный в себе, он, не замечая растерян-
ных и смущенных лиц ребят и девушек, поздоровался со
всеми и обратился ко мне:
— Дай-ка мне еще раз Дантье. Занятно! До «Чистили-
ща» дошел, а дальше не успел. Дочитаю, пожалуй!
Сообразив, что он просит «Божественную комедию» (in
folio, с рисунками Доре), взятую мною в числе первых книг
в институтской библиотеке, я молча протянула ему Данте.
250

— А, вот и хорошо! — сказал сосед, прижав книгу к голо-
му боку локтем, и, крепко ступая короткими ногами и под-
рагивая икрами, вышел.
В комнате застыла неловкая тишина.
— Полуголые мужчины//ходят нынче по домам, — неу-
веренно протянул наконец Павел.
— Приводя в смущенье этим//целомудреннейших
дам! — легко подхватил Жорик.
И все громко расхохотались.
Не расходились мы в этот вечер долго, и нам казалось,
что знакомы мы давным-давно.
..А несколько лет спустя, в кризисный для Павла мо-
мент жизни, мой сосед, ни о чем не расспрашивая, не вни-
кая в побудительные причины решения, охотно помог сво-
ему тезке устроиться работать в геолого-изыскательскую
партию, и наш «капитан», как мы иногда называли Павку,
уехал в Армению. Было это перед самой войной.
* * *
...Мы ждем этого с мамой уже не один день, не одну
ночь. После ареста моего отца — Сергея Борисовича Ингу-
лова — мы спим в одной комнате, вернее, не спим, а при-
творяемся друг перед другом и ждем стука в дверь. Громко-
го, обрывающего жизнь, неумолимого и больше всего
страшного своей необъяснимостью: за что? Не за что — а
ждем! Не говорим — а ждем!
В институте проходят комсомольские собрания. Недав-
но обсуждали персональное дело Ирины Гринько— не-
сколько лет подряд она избиралась у нас секретарем вузов-
ского комитета комсомола. Ее отец — нарком финансов —
арестован. Дело дочери Куйбышева от одного из его много-
численных браков. Посадили ее мать, крупную партийку
Евгению Коган. Дело Эдика Подаревского... Дело, дело...
Всех исключили из комсомола «за связь с врагами народа»,
«за потерю бдительности»...
Елку Муралову и Ханку Ганецкую — обе предположили,
что арест их отцов ошибка («Я верю органам НКВД — они
разберутся — мой отец не может быть врагом народа!»), —
арестовали.
А время уже выработало страшные словесные формулы,
кровавые, разрушающие все самое сокровенное, что есть в
человеке: «враг народа» («Это мой отец пошел против наро-
да? как? когда? почему?»), «потеря бдительности» («Это я не
подозревал своего отца во вредительстве, шпионаже, контр-
251

революционной агитации, антинародной деятельности?»)..
Впрочем, мы тогда даже представить себе не могли, в чем
обвиняли наших отцов и матерей, там, за решеткой, но все
равно нас заставляли от них отрекаться.
И не об этом ли написал в конце рокового 1937 года ос-
тро чувствующий время Павел:
О пафос дней, не ведавших причалов,
Когда, еще не выдумав судьбы,
Мы сами, не распутавшись в началах,
Вершили скоротечные суды!
Впрочем, Павел не участвовал в этих собраниях — он не
был комсомольцем. И приведенные строки, конечно, выхо-
дят далеко за пределы институтских стен, они относятся к
общим трагическим событиям, происходившим в стране, к
страшным политическим судебным процессам, к массо-
вым арестам. Говоря «мы», он имел в виду страну, народ,
власть.
На собрании комсомольской группы за «потерю бди-
тельности» исключили из комсомола и меня. Наш групорг,
голубоглазый паренек из провинции, на исключении на-
стаивал истово. Смотрел на меня удивленно и гадливо. Здо-
роваться перестал совсем.
Были тогда такие, что обзавелись этим особым неви-
дящим взглядом. Они проходили мимо отмеченных клей-
мом своих еще недавних товарищей и смотрели сквозь них,
как смотрят сквозь воздух, сквозь пустоту, сквозь отсутст-
вие...
К моим друзьям это не относилось. Они были внима-
тельны ко мне, не отринули, не швырнули в вакуум, оста-
лись друзьями. Для них беда с моим отцом, со мной только
упрочила нашу дружбу, хотя никаких ненужных ободряю-
щих слов Поселок не произносил.
* * *
...Павел был старше нас всех всего на один год. Но он
был старше нас всех настолько, насколько поэт может и бы-
вает старше своих ординарных сверстников.
В свои девятнадцать лет он знал необыкновенно много:
мировую историю и литературу, блестяще — поэзию: клас-
сическую — русскую и зарубежную, советскую; знал для се-
бя, не напоказ, не кичился своими знаниями перед друзья-
ми. Эпоха, страна, народ, к которым он прикасался в своих
занятиях, вернее, в чтении (никто из нас никогда не видел,
252

чтобы Павел занимался, вел конспекты, записывал лек-
ции — он записывал только свои стихи, — сидел в читалке,
конспектировал учебники и книги), облекались для него в
реальные, вещные образы, обретали плоть, краски, язык.
Он как бы жил в нескольких эпохах сразу. Его увлекали Ба-
кунин и Кропоткин, Рембо и Верлен.
Напряженная работа ума и души, резкий и сильный
темперамент — все это не сопрягалось с обыденными нор-
мами жизни: семьи — он не ладил с матерью, — школы,
института.
Современность его остро ранила.
— Я живу без кожи,— сказал он мне как-то (фраза, ко-
торая кажется сейчас банальной, тогда поразила меня нео-
быкновенно, я восприняла ее почти буквально!).— Меня
касается все, что происходит в мире. — И он поежился, по-
вел плечами, словно ощутил на себе всю тяжесть многоли-
кого и неустроенного мира.
Обостренным слухом поэта слушал он свое время.
И нередко сквозь мажорные тона литавр, которые вы-
брала себе та эпоха в самоутверждение, он слышал и полу-
тона, и фальшивые ноты, и слабые отголоски человеческой
боли.
И тогда он написал стихи, которые начинались слова-
ми: «Мы кончены. Мы отступили» — и кончались: «Я гово-
рю: «Да здравствует история!» — // И головою падаю под
трактор».
Было ему тогда шестнадцать лет, и прочел он эти стихи
своим одноклассникам.
Это была политическая декларация, совсем не совпада-
ющая с привычными уже нашему уху громкими хвалебны-
ми лозунгами.
Из школы Павла исключили.
Как мы поняли много позже, он легко отделался — его
шестнадцать лет вовсе не охраняли его от возможных ги-
бельных изломов судьбы.
Школу он действительно окончил экстерном — случай в
те годы исключительный.
Стихи эти родились не случайно, написаны не умозри-
тельно, не из юношеского желания фронды. Они оказались
итогом наблюдений и серьезных размышлений.
Окончив восьмой класс и вступив в сладчайшую пору
каникул, освобожденный от каждодневной школьной тяго-
мотины («О детство! О школы морока!» — любил повторять
Павел строчки из стихов Пастернака о Блоке), он взял ко-
томку за плечо и пошел бродить по земле. В те годы это то-
253

же было необычно, туризм еще не стал канонизированной
и прославленной формой досуга.
В котомке, кроме зубной щетки и мыла, лежали стихи
Маяковского, Пастернака, Багрицкого. Павел ходил от де-
ревни к деревне, от колхоза к колхозу и смотрел, и слушал,
и сопоставлял, и думал.
Не всегда и не везде встречали его радушно. Многие,
особенно власти предержащие, относились к нему с недове-
рием: кто? откуда? зачем? Изучать жизнь? Писать стихи?
Подозрительно! (Подозрительность уже становилась харак-
терной приметой времени.)
Так рождались эти трагические стихи.
..Л мир был неспокоен. В Германии пришел к власти
фашизм... Фашизм дал свой первый бой в Испании.
А если вновь потянет дымом
И трубы грозно пропоют,
Прочту стихи. Прощусь с любимой.
Пойду в Испанию мою, —
писал Павел.
Испания! Испания! Камертон эпохи! Противостояние
символов: черная свастика и красная звезда! Черное и крас-
ное! Чистые, резкие, контрастные цвета... Какие уж тут от-
тенки и полутона. Не мог он предвидеть тогда, какой хро-
матической аберрации подвергается иной раз красный
цвет, проходя через призму истории.
Испания, Испания, ты вся горишь в огне!..
И, поэт, он заглушил в себе сомнения и принял свое
время. Так родились стихи:
Прости ж мне фрондерства замашку
И все, что спутал я, прости!
Ведь все равно дороги наши
Пустым словам не развести.
Так пусть же в горечь и в награду
Потомки скажут про меня:
«Он жил. Он думал. Часто падал.
Но веку он не изменял».
Он не изменил своему веку, своему противостоянию
черному цвету и погиб, как предсказывал:
Нам лечь, где лечь,
И там не встать, где лечь.
И, задохнувшись «Интернационалом»,
Упасть лицом на высохшие травы.
И уж не встать, и не попасть в анналы,
И даже близким славы не сыскать.
И это его пророчество сбылось — он пал на поле боя.
254

* * *
В тот день я приехала в Подольск, захватив с собой бу-
магу, конверты, ручку, чернильницу-невыливайку. Мы рас-
положились в красном уголке.
Их четверо — студенты ИФЛИ, добровольцы особого
лыжного батальона. Батальону придается серьезное значе-
ние — тыл, партизанские действия.
В Подольске батальон готовят к фронту.
Идет война. Не главная. Предварительная. Финская.
...Тридцать первого декабря мы встречали у меня Новый
год. Наутро они уехали. Наступил 1940-й.
...Их уже остригли, одели в солдатскую форму. Я смотрю
на лица — неузнаваемые, осунувшиеся от непривычной ка-
зарменной маеты.
У Сергея3 без золотого чуба под сдвинутыми бровями
пронзительно синие глаза совсем ушли вглубь. Господи!
Что ж это будет?!
Они торопят меня, серьезные, полные решимости.
Я раскладываю бумагу, беру ручку, и мы все вместе на-
чинаем сочинять это письмо...
«Два дня назад были занятия по стрельбе. Опробовали
маленькие новые десятизарядные винтовки. На стрельби-
ще при сорокаградусном морозе не раздалось ни единого
выстрела — застывшая смазка сцепила затворы.
На лыжах большинство добровольцев ходит очень пло-
хо, а в длительных маршах их не тренируют. Лыжи непроч-
ные, легко ломаются, для спуска с гор непригодны вовсе. В
первом серьезном переходе половина людей останется без
лыж.
При такой подготовке и при таком оснащении батальон
не представляет собой серьезной боевой силы.
Никаких сомнений в том, что мы сделали для себя пра-
вильный выбор, у нас нет. Родина! Каждый из нас с радо-
стью отдаст свою жизнь тебе. Но, уходя на фронт, мы счи-
таем своим долгом рассказать...»
Я переписываю письмо набело. Ребята ставят свои под-
писи. На конверте я старательно вывожу: «Генеральному
секретарю Центрального Комитета ВКП(б) Иосифу Висса-
рионовичу Сталину».
На следующее утро я отношу письмо в экспедицию ЦК.
Война! Война!
3 Сергей Сергеевич Наровчатов — поэт.
255

Сколько говорили о ней, сколько стихов и песен сложи-
ли! Она присутствовала в нашей жизни загодя. И вдруг вот
она— ВОЙНА! Правда, какая-то не совсем понятная, не
всеобщая, вроде и не обязательная.
В институте комитет комсомола, набирая добровольцев,
вызывал на собеседование поодиночке, и не всех подряд —
выборочно. Разговор вели келейно, со значением. Предста-
вителю военкомата характеризовали каждого, начиная сло-
вами: «Идейно устойчив».
С нашего третьего курса филологического факультета
ушли четверо.
Перед уходом они были в угаре. Гордились собой, удив-
лялись самим себе, с наслаждением впитывали девичьи
восхваления и слезы, втайне презирали остающихся в тылу
однокашников.
А Павел молчал.
Только раз — мы были с ним одни — он заговорил о ле-
нинской теории справедливых и несправедливых войн, и из
его слов как-то становилось ясно, что война эта не такая уж
справедливая, и развязана не маленькой Финляндией, как
об этом писалось в газетах, а нами — страной-колоссом, и
имеет привкус аннексии, а кроме того, просматривается в
ней корыстный замысел проверки собственных сил, ведь
одно дело утверждать, что войны мы не хотим, но к войне
готовы, и петь по радио и на пионерских сборах «Нас не
трогай, мы не тронем», а другое — проверить свои силы на
поле боя.
Я слушала Павла. Он был для меня авторитетом. Но все
высказанные им тогда теоретические и политические сооб-
ражения меня мало трогали. Все заслоняло кошмаром
своей реальности: справедливая, несправедливая— все
равно война. Она входила и в мою жизнь, становилась и
моей судьбой.
Лишь много позже, когда уже и Павла не было в живых
(он погиб в разведке под Новороссийском в 1942 году — и
на войну пошел добровольцем, и в разведку добровольцем,
а был белобилетником) и я, мысленно оплакивая его
смерть, вспоминала тот давний разговор, — лишь тогда я в
полной мере оценила зрелую самостоятельность его мыс-
ли, а главное, меру его доверия ко мне, его смелую откры-
тость — ведь все это было сказано в те пропитанные подо-
зрительностью, взаимным недоверием, душевной замкну-
тостью, оплетенные страхом времена.
Публикация и примечания
А КОГАНА и Г. СОЛОВЬЕВА.

К 50-летию Победы
Когда мы вернулись с войны,
Я понял, что мы не нужны.
Б. Слуцкий
Наталья ПЕТРОВА
«ТО, ЧТО УЖЕ СТИХАЕТ...»
«Всё, всё вокруг тебя звучало обо мне...»
Вот уже из «неизвестного» он, пройдя ступени «крупно-
го», «выдающегося», дошел до замечательного. Теперь уже
говорят «Слуцкий» — и сразу ясно какой!
Посмертная слава пришла к нему. Хотел ли он ее? Да.
Несомненно. Он и не скрывал этого.
Знал ли он, что будет с его стихами? Гадал, старался
угадать. И в большой степени угадывал. Иначе зачем бы это
на мое замечание, что надпись на книге «Память» сообщает
мне о том, что я сама хорошо знаю («Вы слушали все это,
когда не было никакой надежды»... Конечно, слушала! И
что? Мне хотелось бы чего-нибудь более лестного, индиви-
дуального), — зачем бы тогда в ответ он сказал, что это
письменное свидетельство, которое, кто знает, мне когда-
нибудь может пригодиться? Мы проговорили с ним на про-
тяжении почти трех десятилетий сотни километрочасов.
Несколько раз он говорил мне:
— Вы, голубушка, придя домой, взяли бы и записали
эти наши нескончаемые разговоры.
— Что, опять-таки вы полагаете, что мне это когда-ни-
будь будет в помощь?
— Именно, — очень серьезно говорил он, также серьез-
но, кивком головы, жестко и уверенно подтверждая значе-
ние сказанного. Но я ничего не записывала, хватало меня
9 «Вопросы литературы», выпуск II
1ST

только на то, чтобы не смеяться, а считать это своеобрази-
ем его характера и особой манерой поведения.
Есть у него такие строчки об официанте ресторана и о
себе, нищем студенте 38-го года. Официант смотрит на не-
го... А может, сквозь даль годов прозревает ум, успех, изве-
стность, талант.
Мы познакомились в 47-м. Ум был блестящим — ощу-
щался сразу. С успехом было скорее плохо. Когда я спроси-
ла общих знакомых, кто он такой, мне сказали, что он что-
то пишет для радио. Был, наверное, круг людей, уже в 47-м
знавших его стихи, но для большинства он был скорее че-
ловек окололитературный, с таинственной военной биогра-
фией. Так же было и с известностью: ее еще не было. Про
талант я поняла тоже сразу, но только не знала, в чем он,
этот талант, воплощается. Сама личность Слуцкого вызы-
вала у меня окончательное доверие, и было в нем нечто ры-
царственное (от пушкинского «рЪщаря бедного» и блоков-
ского «Рыцаря-Несчас-тия»). Несмотря на уверенность и
энергичность манер, я всегда ощущала в его душе тяжелый
и неподвижный массив трагедии. Потом были и успех, и
известность, но масштаба его поэзии я не понимала, хотя
многое из его стихов любила. Все же человек Слуцкий был
для меня крупнее собственной поэзии. Он знал это и с ус-
мешкой иногда говорил:
— Ну, от стихов моих вы не ах в каком восторге! Вы от-
носитесь ко мне скорее как школьник к любимому учителю
географии, который просто ужас как много знает.
Наверное, если бы я «прозревала» его масштаб и помни-
ла бы об этом всегда, наши разговоры были бы лишены ра-
венства и взаимного интереса. Хотя я бы, наверное, что-то
и записала. А теперь вот мучительно пытаюсь передать
ощущение значительности и глубины его влияния.
По форме нашего общения мы были собеседниками.
Никакого практического значения наши отношения не
имели. У меня своя жизнь, работа, друзья, интересы, вку-
сы... У него — свое. Словно я жила, к примеру, в Индий-
ском, а он в Атлантическом океане. Потом где-то встреча-
лись, но только не в Индийском и не в Атлантическом, а в
никаком океане. И рассказывали друг другу, как там, у нас.
Какие-то события, оказывалось, наблюдали мы оба и тог-
да — сводили мнения. Беседы были хороши возможностью
полной моей искренности и его заинтересованностью.
(Впрочем, далеко не всегда он бывал мною доволен, прояв-
лял это чрезвычайно жестко и даже неприятно.)
У меня есть приятельница, очень хорошая портниха-
258

модельерша, виртуоз швейной машинки. По-моему, спо-
собна прострочить еще несколько линий на крыльях стре-
козы — и та после этой операции полетит как ни в чем не
бывало, даже станет красивее. Когда мне удается упросить
ее сшить мне что-нибудь, она говорит:
— Хорошо, завтра поработаем.
Она считает шитье нашей общей работой.
Общей работой были для меня разговоры со Слуцким.
Он считал, что у меня хорошо обстоит дело с интуицией, но
ему этого было мало, и он добивался от меня формулиро-
вок и аргументации «ощущений». Если я долго не «работа-
ла», он говорил:
— Вы на уровне подвязки и пряжки. Поднапрягитесь-ка,
матушка.
Если мне удавалось облечь неясное в стройную, понят-
ную мысль, он говорил:
— Да... высекли в мраморе.
Так что беседа с ним была увлекательной, но трудной
«работой». Было похоже на экстрасенсный сеанс. Словно
где-то стучало: «Думайте, думайте». И это было и радостно,
и интересно.
Как-то он прочитал мне портрет в стихах. Мой портрет.
Я прореагировала вяло, по чисто женской привычке смот-
реться в людей, как в зеркало, — «хороша ли?», — а там про
это ничего не было. Стихи были вовсе не альбомные. Он
больше мне их не читал, я их не слышала. Помню только
первые строки:
Часов она не носила:
К чему ей такое бремя?
Ей, обладавшей силой
Угадывать точное время1.
1 Юрий Болдырев, прочитав мои воспоминания, нашел в архиве
Слуцкого стихи, которые, вероятно, являются позднейшей редакцией то-
го стихотворения:
Часов она не носила,
Часы — ненужное бремя
Ей, обладавшей силой
Отгадывать точное время.
Бывало скажешь ей: — Ну-тка! —
И точный ответ до минуток.
Но это, собственно, шутка.
А мне не совсем до шуток.
Мне просто легче стихами
Вспомнить то, что забыто,
То, что уже стихает,
То, что уже за бытом,
9* 259

Я действительно периодами способна угадывать время
до минуты. Это очень забавляло Слуцкого, и он все спра-
шивал: «А теперь сколько?» Я чеканила ответ, понимая, что
это он про время, —- он сверял по часам и говорил торжест-
венно: «Да, это у вас получается».
А многое у меня, конечно, не очень получалось! И он го-
ворил: «У вас, Наташа, ума палата, но все пристройки к ней
заняты глупостями».
Ему нравилось, я думаю, дело воспитания моего доста-
точно недисциплинированного и строптивого мыслитель-
ного аппарата, где все вразброс, что давало ему основание
называть меня «Ваше необразованность» и говорить: «Вы
похожи на подмастерье, который думает про себя: «ты толь-
ко покажи, как ты это делаешь, а уж я тебя обштопаю»...»
Я действительно рада была что-то знать, понимать или
делать лучше его. Мне это редко, но удавалось — там, где
нужна была пластичность, вспышка интуиции, просто
мысль «очертя голову»- («Вот так вылилось, и все тут»). Его
это веселило, и он говорил: «Да, вы что-то очень разгуля-
лись, не пора ли вас пообижать?» Но я не обижалась, мне
тоже было весело, что сейчас он меня «умоет» — задаст не-
сколько простеньких конкретных вопросов «по фактам ис-
тории и культуры», а я, конечно же, попытаюсь отбиться, но
потом он мне все как надо сформулирует, да так, что дух за-
хватит, и скажет: «Я бы книжечки читал посерьезнее, а то
читаете, знаю я вас, что в руки попало и — по диагонали».
Что правда — то правда.
Были в стихотворном портрете, помню, и такие строки:
«...И когда, бледнее мела, она блестяще болтала...» Действи-
тельно, когда после многочасового разговора мне случалось
глянуть на себя в зеркало, я видела, что я «бледнее мела».
Таким трудным и высоким был для меня уровень разгово-
ра, так нельзя было в нем фальшивить, халтурить и выпен-
дриваться, а только — «расковаться» и быть как на духу.
Он часто заставлял меня думать о том, что я старалась
недодумывать. И не только думать, но и давать оценку —
самой себе в частности. Помню, во время борьбы с космо-
политизмом я в какой-то момент перестала читать газеты:
далеко не все «выкрикнутые космополиты» и до этого были
мне симпатичны, — в общем, попробовала жить так, как
будто меня это не касается. При встрече он быстро уловил
За бытом, как за океаном.
Ведь, если я верно понял,
Все это — старинная песня,
Где слов я уже — не помню.
260

это мое «облегченное состояние» и безжалостно заставил
меня признаться себе и ему, что я боюсь, трушу, «а дело за-
варивается подлое, страшное, и вы не смеете этого не пони-
мать». Я уставала от необходимости держаться, мне очень
хотелось закрыть глаза и не заметить падения. Много позд-
нее он сказал, что тогда уберег меня от большой беды.
Он часто говорил, что «набит тайнами». Крнечно, не
только я, но и многие, многие другие грузили на него свои
беды, ужасы, горести и сомнения. Человек Слуцкий, навер-
ное, изнемогал под этой, своей и чужой, тяжестью. И вот
ушел, вдавленный этим грузом в безвоздушную немоту, —
его нет, но всплывают теперь на месте крушения его стихи:
то, что следовало сохранить, он сохранил и даже знал и точ-
но определил, кому доверить самое ценное. Его душепри-
казчик — Юрий Болдырев — поразил меня при встрече ду-
ховным родством со Слуцким и способностью к самоотре-
ченному служению. Он Слуцкого воистину жалел и любил.
Однажды в 70-х годах в одном доме на веселой пирушке
я почувствовала показавшееся враждебным внимание не-
знакомого мне прежде дальнего родственника хозяев. На
следующее утро мне позвонили хозяева дома. Этот человек,
когда все ушли, долго расспрашивал обо мне, потом очень
сбивчиво рассказал, что мальчишкой был в одной камере с
моим отцом на Лубянке, был подсажен; что отец — опыт-
ный подпольщик — сразу понял это и жалел его, несмыш-
леныша, делился с ним тем немногим, что у него было, по-
ка не ушел навсегда. Отец поразил его своей человечностью
и мудростью.
— Передайте ей, что она дочь замечательного человека,
она должна это знать.
Он собирался побыть в Москве еще, но уехал, потрясен-
ный этой встречей. Я понимала, что его потрясло. Я показа-
лась ему нарядной, благополучной — беспамятной. А он по-
мнил уход из жизни моего отца, и ужасен ему был этот
контраст, да и совесть мучила...
Будучи в полном смятении, я позвонила Слуцкому. Он
был занят, но, по голосу поняв, что «надо», вышел, — мы
встретились на середине «нашего» пути в Тимирязевском
парке, сели на пеньки, стоявшие поодаль друг от друга. Бы-
ло начало лета. Зелень была легкая, сквозная. Гуляли дети и
пенсионеры, белки выступали за угощение перед толпой. Я
рассказала ему про эту встречу. Он выслушал, глядя перед
собой, не повернув ко мне головы, потом промолвил:
— Ну что ж, все очень вероятно, даже скорее всего так и
было.
261

Вот и все... Он не произносил никаких слов убеждения, и .
мне не они были нужны, нужно было при нем понять себя и
сверить мою беду с масштабом общей беды. Надо было ус-
лышать: «Мы еще добредем». Он встал первый и сказал: «А
теперь я вас покину, а вам нужно выпить крепкого чаю... и
хорошо бы пошел дождь... насколько я знаю, вы любите
дождь, летний... впрочем, снег вы тоже любите. Но это ме-
теорологически мало вероятно сейчас».
Моя беда поступила на общее вечное хранение.
Осенью 47-го года я с моей подругой и однокурсницей
Дорой с огромным удовольствием прогуливалась вечерами
по улице Горького. Еще той улице Горького, где можно бы-
ло вечерами встретить всю Москву, «знатных» людей, заме-
чательных актеров и режиссерсув, которые особенно были
нам, студентам режиссерского факультета, интересны, и
просто знакомую молодежь.
Бедны мы были очень, в буфете ГИТИСа давали суфле
и бутерброды с перловой кашей, — значит, были и не очень
сыты, и вовсе не одеты. Что-то такое перешивали, перекра-
шивали, перевязывали и донашивали. А доносив, снова пе-
решивали и перекрашивали и опять носили. Но были край-
не независимы, самонадеянны, как подобает студентам на-
чальных курсов творческих вузов, и полны жадного интере-
са к людям, который мы считали к тому же еще и «профес-
сиональным».
Обе мы были в искусстве людьми «безродными» — ни-
кто не был с нами ни в родстве, ни в знакомстве. Никто из
близких и родственников не имел ни малейшего отноше-
ния к театру, и может быть, поэтому для нас трагедии и ка-
тастрофы этого мира были еще несущественны и ограни-
чивались песенкой «Чтобы большим актером стать, да, да,
стать, да, да, стать, всю систему нужно знать, нужно знать,
да. Где, как и в чем играл Качалов, да, да, Качалов, да, да,
Качалов, каким нутром играл Мочалов и в чем Охлопков
виноват?»
Мы все это знали и очень звонко могли петь. Юноше-
ский нигилизм и насмешливость бушевали в нас вовсю, а в
орбиту непесенного, некуплетного жанра мы попали чуть
позднее, в 48-м, и до конца последующих лет.
Все пережитое мною, все мои потери казались мне на-
дежно и глубоко упрятанными от «чужих», и оптимизма и
уверенности во мне было значительно больше, чем полага-
лось нормальному благополучному человеку.
262

Вот таких два «персонажа» шли мимо нынешнего мага-
зина «Подарки» по правой стороне, если от Кремля, по ве-
череющей улице Горького. Мы были очень молоды и, ко-
нечно, не только людей смотрели, но и себя «казали». Тут-
то Дора и засекла, что кто-то явно обратил на меня внима-
ние. «Поглядел и остановился, — сказала она тихо. — Те-
перь идет, по-моему, за нами».
Мы слегка замедлили шаг, вынудив того, о ком она го-
ворила, обогнать нас. Это был, как я теперь понимаю, впол-
не еще молодой человек (но нам он показался взрослым —
«плоский, как нож, как медаль») в очень хорошем, даже ще-
гольском светло-сером костюме. Очень светлый блондин со
светло-голубыми глазами.
— Джульетта... — фыркнула насмешливая Дора. — «Гла-
за, как небо, и золото волос».
То ли грузин, то ли поляк. Мы снова ушли вперед, дав
ему возможность идти за нами, и он шел до ВТО, а потом
мы перешли на другую сторону, он — тоже. Впрочем, у Бо-
риса есть стихи «Как я знакомился с незнакомыми женщи-
нами...». Все было, как обыкновенно бывает. Мы зашли в
кондитерский магазин на углу и купили самое дешевое, что
было нам доступно: 100 граммов драже «морские камуш-
ки». Он тоже купил что-то. Вышли. Нам было ясно, что он
«влюбопытствован всерьез», но наше хищное удовлетворе-
ние этим фактом и нелепость его положения вдруг толкну-
ли его на совершенно неожиданный ход, вернее, выход. Он
резко обогнал нас и стал уходить. Рвался сюжет. «Морские
камушки» даже нам, неизбалованным, явили полную свою
несъедобность, — это было несправедливо. Я догнала его и,
поравнявшись, протянула пакетик с «камушками».
— Мы купили их из-за вас. Они совершенно несъедоб-
ны — возьмите.
Он остановился и сказал:
— Вот эти конфеты я купил тоже из-за вас, может быть,
они лучше, попробуйте.
Я попробовала, конфеты были лучше.
— А интересно, за кого вы нас принимаете?
У него задрожал подбородок, ему было смешно, и он
очень вежливо сказал:
— За двух девушек из хороших семей.
Нас это ужасно рассмешило. Дора жила в общежитии и
хотя была действительно из благополучной днепропетров-
ской семьи, но чувствовала себя совершенно вольной пти-
цей. Я была вроде как, с моей точки зрения, вообще не из
«семьи». Те, кто был моей семьей, сами были по природе
263

бунтарями. И такое буржуазное провинциальное понятие в
приложении ко мне насторожило. «Не дурак ли? А может
быть, процветающий обыватель? Почему так хорошо одет?
Почему не чувствует пошлость заявленного им?» Он, види-
мо, понял, что произошло что-то неправильное, и через па-
узу четко и даже с некоторым высокомерием предложил:
— Вы дайте мне минут двадцать, этого хватит на дорогу
до противоположного конца улицы. За это время я расска-
зываю вам, — он подумал, — две истории. После этого мы
либо расстаемся, либо продолжаем разговаривать и выяс-
нять дальнейшее.
Одну историю я совершенно забыла, другая о Франческе
Гааль и ее нежелании сообщить советскому офицеру свой
паспортный возраст — пришлось написать наугад, а она все
старалась подсмотреть, сколько же он там записал? Была
там изложена и одна из любимейших Борисом формули-
ровок — директива начальника,-собравшего офицеров при
переходе границы: «Товарищи офицеры, прошу соблюдать
тон и такт». Мне не очень понравился рассказ — наверное,
многократно рассказанный и уж очень литературно закон-
ченный, — и я довольно зло сказала, что такие рассказы
нужно печатать сразу на машинке и нести в какой-нибудь
популярный журнал, не тратя такое в обиходе. У него снова
задрожал подбородок. Но к этому моменту мы уже дошли
до Александровского сада и сели на скамью. Он вниматель-
но рассмотрел меня и сказал, что сейчас в моде совершенно
другой тип женщин — высокие, длинноногие блондинки.
Хемингуэевские. Хемингуэй — имя это только-только на-
чинало мелькать, я его, конечно, не читала — откуда бы я
его взяла? — но модный тип женщин —- это мне было по-
нятно. Конечно, я не высокая, не длинноногая и, конечно,
не блондинка. И с этим ничего нельзя поделать, о чем я и
заявила, прибавив, что я совершенно не считаю себя обя-
занной таковой быть, равно как и отвечать за свое соответ-
ствие вкусам. Он с удивившей меня серьезностью сказал:
— Ну что ж, тут вы совершенно правы и, как говорится,
имеете свой резон.
Такой вот глупый был разговор. Болтая все это, я испы-
тывала страшное напряжение, словно ошибешься — и что-
то взорвется. Человек-то, в общем, скорее не нравился и
ничего такого особенного не сказал. А вот почему-то пони-
мала, что худо будет его разочаровать, хотя он вроде и оча-
рован-то не был.
Дома сказала маме, что познакомилась с очень интерес-
ным и значительным человеком.
264

— А кто он?
— Никто.
— А где он служит, где живет?
— По-моему, нигде.
— Ну и что же?
— Естественно — ничего.
Действительно ничего, но вместе с тем часть жизни, ее
главнейшей сути. Одна из составных работы души, не толь-
ко пока он жил, но и теперь, после его смерти. Я все держу и
держу этот экзамен, на который сама напросилась столько
лет назад.
Внезапный и весомый груз наших отношений был с ма-
ху брошен на весы, стрелка металась туда-сюда и наконец
остановилась "где-то посредине. Он называл это «ходите
так».
Как-то обратилась к нему с вполне дурацкой практиче-
ской просьбой. В Музее Пушкина была выставка японской
классической графики. Мне чрезвычайно, как-то почти фи-
зически (без него ни пить, ни есть, ни дышать) понрави-
лось большое, — не знаю, как назвать, — скорее панно —
монохромное, вертикальное, теперь мне кажется, почти в
натуральную величину. «Тигрица несет детеныша через по-
ток». Голова внизу — хвост наверху. Внизу камни, и силь-
ные лапы осторожно по ним, скользким, ступают, светлые
огромные глаза отчужденно и бесстрашно смотрят — «не
приближайся!», вода бежит через нее, вороша ее шкуру, рас-
сеиваясь брызгами, в зубах загривок тигренка. Он весь мяг-
кий, спокойно повис. Только слегка недоволен — вода
брызжется.
Я вспомнила, что у Бориса множество знакомых искус-
ствоведов, и решила, что он поможет мне достать снимок.
Позвонила, рассказала, какая замечательная тигрица. Он
выслушал, сказал, что эта тигрица называется «Тигрица не-
сет детеныша через поток», назвал имя художника и, по-
молчав, спросил: «А зачем вам тигр-то?» Серьезных дово-
дов у меня не было. Тигра я не получила — на том и закон-
чилось.
Была у нас такая игра. Мы часто встречались в музеях.
Он подводил меня к мужскому портрету и спрашивал, воз-
можен ли «роман» с этим персонажем, а я давала «заключе-
ние» с мотивировкой и «живым доказательством» (разыг-
рывала сцены, сюжеты, диалоги). Помню наш разговор пе-
ред портретом Льва Толстого. Я категорически отказалась
265

от «романа» — он удивился. Я объяснила, что не тщеславна,
вряд ли ему нужна и, кроме того, он замучает. «Что ж, вы
думаете, он будет груб и станет ссориться? Ведь граф же
все-таки?» — «Нет, конечно, он скорее будет молчать, но как
будто бы можно не понять, о чем Лев Толстой про тебя
молчит». Потом он по разным поводам говорил: «Да, тут
совершенно понятно, о чем Лев Толстой молчит».
Однажды мы подошли к «Демону» Врубеля — я только
было собралась что-нибудь сочинить, но вовремя спохвати-
лась. «Уже было — Блок, да и, пожалуй, Лермонтов». «Да, —
очень серьезно согласился он, — сюжет исчерпан».
Были у Бориса странные для меня представления. На-
пример, его пристрастие к цифровым оценочным катего-
риям — «первая пятерка», «первая десятка». Я очень против
этого бунтовала и иногда выражала это довольно бурно. По-
мню, мы встретились как-то у ВТО. Он был в то время в
«зоне успеха» — все ладилось: книга, Союз писателей, квар-
тира, жена...
Встретились, обрадовались. Ну, он, по обыкновению,
предлагает погулять. Я тоже с радостью, но были какие-то
дела в ВТО, и я ему говорю: «Подождите, я быстро, и пой-
дем гулять». А он мне: «Наташа, поэту из первой пятерки не
говорят «подождите»...» Я разозлилась и обратила его вни-
мание на то, что поэту из «первой пятерки» невместно гу-
лять с женщиной, которая не числит себя в первом милли-
оне. Он стал мне объяснять, по каким показателям я имею
льготы, но тут уж я решила довести дело до конца и ушла.
Несколько месяцев не перезванивались. Позвонил он.
Он очень любил некоторые свои формулировки: «Ну
что, звал бросить всё и уехать на юг?», «Нужно есть меньше
котлет и компота». С этой последней фразой случилась
смешная история. Борис сказал мне ее по поводу одного
очень хорошего поэта, считая, что благополучие начинает
угрожать таланту. При встрече я предостерегла этого поэта
насчет котлет и компота. Подняв одну бровь, поэт лениво
процедил: «А ты передай им, что только непородистые кош-
ки ловят мышей с голодухи».
Я передала.
Я никогда не видела Слуцкого смеющимся, даже откры-
то улыбающимся, но его лицо было тем не менее очень вы-
разительно. Когда его что-то смешило, «нечто» соскальзы-
вало из-под усов на нижнюю губу, затем на подбородок и
слегка подрагивало, пытаясь удержаться, но все равно он в
266

конце концов приводил все это в порядок — губы не-
подвижны, глаза внимательны, подбородок спокоен. Чем
дольше продолжалась эта процедура, тем, значит, ему
смешнее. Это было абсолютно понятно, ясно и даже зарази-
тельно. Так же где-то у носа и края губ селилась усталость,
раздражение и отражение просто мучительной боли: она на
мгновение искажала ровное спокойствие — выражение, ко-
торое он считал единственно возможным, достойным. Я не
думаю, что он выбирал себе облик — этот самый преслову-
тый «имидж», — но у настоящих поэтов всегда присутствует
некоторый артистизм, ставящий границы: это можно, а это
мне нельзя. Было это и у Бориса.
Я отношусь к стихам, как к тексту действующего лица в
пьесе, пьесе жизни.
Он говорил: «Вы берете стихи с какой-то совершенно
другой стороны». Ему казалось — внешней. Я думаю, как
раз изнутри: стихи — свидетельство души, личности. И мне
всегда это было дороже всего и интереснее всего. Конечно,
при таком подходе многое теряется, но ох как много пони-
маешь. Вот поэт заболтался, вот вырвалась из глубины ду-
ши скрываемая боль, вот спешит зарифмовать удачную
мысль, вот успокаивает себя, а вот вылилось свободно и
вольно то, что радовало и мучило, — и тогда стихи — это
музыка.
Наверное, только теперь, после стольких посмертных
публикаций, можно говорить об объеме поэта Слуцкого.
Тогда же мне он — человек казался значительнее поэта, я
все время ощущала громаду скрытых возможностей и все
пыталась вытащить наружу, услышать, понять, что там
кроется. Иногда даже просто спрашивала его:
— О чем вы думаете? Я очень хочу знать.
Он говорил полушутливо, полусерьезно:
— Еще чего? Как бы не так!
Как-то после концерта в Зале Чайковского я подслушала
разговор какой-то пары возле афиши с большим портретом
моего мужа (чтеца Николая Бармина). В семье эту афишу
называли «мордовая с улыбочкой».
— Улыбается... — сказала она.
— Хрен ли ему не улыбаться, — сказал он, — деньжищи
огреб и улыбается.
Наивный, он не знал, что ни размер зала, ни количество
зрителей на «деньжищах» не отражаются: что три пенсионе-
ра в жэке, что Зал Чайковского — все одно. Я рассказала это
267

Слуцкому, и он потом часто повторял по разным поводам:
«Хрен ли ему не улыбаться». Так же почему-то ему очень
понравилось: «Такие случаи должны происходить». Он рас-
сказал мне, как взбунтовался Арагон после совсем уж на-
глых предложений поддержать что-то из обреченных на
провал идеологических демаршей. Мне Арагон по тому не-
многому, что я могла знать (в общем, то же, что и все),
казался очень во взаимоотношениях с нами смирным. Я
подумала, что долгое подчинение рождает сопротивление,
что однажды наступает момент невозможности этого под-
чинения и неодолимой потребности стряхнуть с себя оце-4
пенение и многое другое в этой логической цепи эмоций,
впрочем, — даже не мыслей. Но вместо всего я сказала: «Та-
кие случаи должны происходить».
Он долго повторял это на разные манеры. Чаще торже-
ственно, нараспев. Недавно в журнале я прочитала симо-
новскую публикацию с осуждением Солженицына, оправ-
дывающую и придающую даже известное патриотическое и
мужественное благородство последующим преследованиям
и высылке из Союза. Симонов на такие дела был мастер, и
Бог ему судья. Наверно, трагедию таких людей, как он (а я
уверена, что он должен был тратить много, душевных сил на
борьбу с осознанием своего положения), мы еще даже не
начинали понимать как трагедию отдельного человека и не
описали. Очень «неоднозначно» Слуцкий Симонова уважал,
хотя, думаю, многое про него понимал. Не знаю, можно ли
говорить об их дружбе, — слишком сложны были эти фигу-
ры, чтобы употреблять такое простенькое — «дружили». Но
готовы были помогать и защищать друг друга. Симонов
очень много сделал для больного Слуцкого.
В истории с Пастернаком они выступили как едино-
мышленники, правда, Слуцкий, как теперь отмечают, «по
минимуму», но все же с тех же позиций, из того же окопа,
что и Симонов.
Но вот уж когда началась кампания по битве с Солжени-
цыным, Слуцкий был другим. Я помню, как он рассказы-
вал мне, что его вызывали в ЦК и проводили с ним беседу
по Солженицыну, сколачивая «писательское мнение». Он
очень выразительно разыграл мне этот диалог. С ним гово-
рили весьма доверительно:
— Но ведь он не очень большой писатель? Ведь правда?
И характер неприятный, трудный. Ведь так? Ну несимпа-
тичный человек, ведь правда? Ну трудно же с ним...
Слуцкий с Солженицыным не был близок. Наверно, они
друг другу не должны были очень уж нравиться и, насколь-
268

ко я понимаю, не нравились. Но Слуцкий прочитал в ответ
на ласковое, но настойчивое приглашение в союзники не-
большую, как он ее Назвал, «культурно-просветительскую
лекцию на тему: власть и писатель» с примерами из исто-
рии русской литературы, напомнив, что с большим, насто-
ящим писателем власти всегда трудно. С Толстым, напри-
мер, очень трудно. И с пониманием, что можно, чего нель-
зя, и с пониманием политических задач руководства, и, на-
конец, просто с характером и неприятной манерой отстаи-
вать свои мысли, даже видя, что это бестактно.
— Ну, зачем же вы сравниваете Солженицына с Львом
Толстым?
— А с кем же еще мне его сравнивать?
У меня тяжело много лет болела мама, у Бориса болела
Таня. И наступил тот тяжкий день ранней весны, когда, пе-
резвонившись, мы встретились и шли по Останкинскому
парку по мерзлой, местами оттаявшей земле, отчего каза-
лось, что земля непрочна, зыбка и идти словно бы опасно.
Я похоронила маму, он — Таню. Борис и раньше часто
спрашивал меня в предвидении ужасов, есть ли у меня, на-
пример, такое умение, ремесло, которое выручит в любой
ситуации. У меня такого не было. Есть ли у меня какая-ни-
будь вещь, ну, например, очень крупный драгоценный ка-
мень, который я отдам и буду спасена. «Нет у меня камня».
Есть ли такое место, где меня спрячут и никто не найдет?
«И места такого нет». Но это были для моего легкомыслия
просто странные разговоры. Теперь же он спросил, что я ду-
маю о смерти и есть ли у меня средства оборвать жизнь по
собственному хотению. Я сказала, что знаю о смерти две
вещи, которые позволяют мне дальше не додумывать. Я
знаю, что умру, и не знаю, когда и как. Так что же думать?
Средства для самовольного ухода из жизни у меня нет, да и
зачем мне оно? Я все-таки люблю жизнь саму по себе, и мы
на земле такие недолгие гости! Я добавила, что понимаю
пошлость выражения «гости». Он сказал:
— Почему же пошло? Так говорил Гете. А яд какой-ни-
будь безболезненный лучше иметь.
,..Он совсем не спросил меня о маме и не говорил о Та-
не. После этого разговора — все больше так, о литературных
и общественных разностях. Сухо и энергично, не давая рас-
пускаться ни себе, ни мне. Позднее врач, лечивший его,
сказал:
— Человеческая душа — очень нежный и хрупкий ма-
269

териал, ее нельзя безнаказанно завинчивать и заморажи-
вать.
Он пытался справиться с болью именно так — в одиноч-
ку, никому не застя солнца, беспощадно, «не прощая даже
себе». Сказал, что по утрам делает очень сильную зарядку и
хватает его только до трех часов.
— А потом? — спросила я. Он не ответил. Собирался в
Прибалтику. В Дубултах произошло что-то ужасное. Мне
страшно было расспрашивать. Да и кого?
«Скажите, вы не знаете, что случилось со Слуцким в Ду-
бултах?» — это и выговорить-то было невозможно.
Он позвонил. Это был очень страшный разговор. Объяс-
нил, что его, в сущности, уже нет, что видеть его и разгова-
ривать с ним нет никакого смысла («Даже моя хваленая па-
мять рассыпалась»), но он будет звонить... Голос, тон были
ровные, безжизненно спокойные. Он был жив — и его не
было. Я отчаянно заплакала, как только положила трубку,
но... как было заведено... только потом. Да, говоря с ним,
еще и не знала, что напряжение этого разговора, тщетные
мои попытки разбить стену, доцарапаться, докопаться до
живого, слабого, обыкновенного взорвутся слезами бесси-
лия и нежелания принимать происходящее как реальность.
Но это была реальность. И разговоры вокруг этого тоже
были вполне бытовые.
Величие и тайна того, что было с ним, того, где он те-
перь находился, превращались в нечто (дурдом, психушка)
скандальное и вроде бы даже стыдное. Говорить с ним было
страшно — говорить о нем было бессовестно и потому про-
тивно.
А он, по моему разумению, казнил себя. Однажды он
сказал мне по телефону: «Наташа, я страстно не хочу жить».
А я могла только пытаться войти в его мир со своим: «Это
надо перетерпеть, так не может быть вечно...» — и всякими
другими, гроша не стоящими сентенциями. Так... барахта-
лась где-то у подножия Горя.
Потом было лето, и я приехала на Ленинский проспект
и стала искать психиатрическое отделение 1-й Градской.
Оно спрятано в чахлых зарослях. Даже вековые деревья и
старинность больницы здесь уходят и остается мусор, за-
дворки и глухая закрытая дверь. Все отгорожено от нор-
мальной жизни. Когда-то Борис говорил, что я очень вы-
нослива, выдерживаю постоянную стиснутость своей души
надеждой и отчаянием, ее обвалы и землетрясения. Я удив-
лялась и не очень верила ему, мне казалось, что все не так
уж плохо, что все это — свойства живой человеческой души.
270

Теперь моя душа, действительно стиснутая надеждой и от-
чаянием, дрожала, готовясь к встрече с другой душой, пере-
шедшей грань и живущей в других измерениях. А это была
сильная и большая душа. Я написала записку: «Борис, по-
жалуйста, не прогоняйте меня» (мне говорили, что он нико-
го не хочет видеть) — и стала ждать, не видя ничего, кроме
каких-то пузырьков, старых бинтов и сломанного стула на
замусоренной земле, и слушая, как стучит мое сердце где-
то в горле. Меня впустили. На мою записку он сказал: «Эту
надо пустить».
Он сидел на кровати, подняв руку — поправить воло-
сы, — и резко прекратил это живое движение. Оборвал себя.
Все уже не имело значения. Был вежливый разговор: как
дела? Как Коля? Как такой-то? Такие-то? Я отвечала — как
могла бодро, не крича, не плача. Стала говорить ему, что не
имеет права так вот все бросить, его многие ждут, в него ве-
рят, нуждаются в его помощи, что-то о «Зеленой лампе»2...
— Наташа, прекратите эту психотерапию. — Это было от
прежнего Слуцкого.
— Так научите... что говорить? Что делать?
— Не знаю, — сказал он, — не знаю, чем все это кончит-
ся, но я уже больше никогда не буду делать того, что делал
до сих пор.
Он сказал мне это строго и глядя поверх меня, не мне, а
чему-то сильнее и мощнее его и чему он отказывался
впредь подчиняться. Хотел, чтобы я поняла и запомнила. Я
запомнила. И, мне кажется, поняла. В палате была еще ми-
лая и грустная женщина — Танина тетя. Поговорили о яб-
лочном «экспресс-пироге», который она собиралась прине-
сти в следующее посещение. Он долго отказывался, несмот-
ря на ее явное этим огорчение. Прежний бы себе это не по-
зволил — огорчать, но этот строго держал линию отказа.
Когда мы уходили, он хотел положить мою записку в тум-
бочку, но снова оборвал себя и протянул ее мне.
Больше мы не виделись. Были опять его звонки по теле-
фону из Тулы, вежливые вопросы о делах и здоровье, мои
бессмысленные ответы на них и отчаянное желание услы-
шать или сказать что-то главное. Затем я попыталась про-
биться к нему в Кащенко, но он не вышел ко мне. Как-то ве-
чером мне позвонил Вадим Сикорский и сказал, что Борис
умер, его завтра хоронят, мы встречаемся в ЦДЛ.
2 Литературная студия, где Слуцкий в 70-е годы вел поэтический се-
минар.
271

Это была последняя встреча.
Нет, для меня, пожалуй, не последняя.
Недавно был в ЦДЛ вечер Владимира Корнилова — «Во-
лоди», как называл его Слуцкий. Я пришла рано, долго бро-
дила перед входом, ждала приятельницу с билетом. Прошел
Володя, я не узнала его — стремительного, молодо шагаю-
щего. Он меня окликнул. Догадалась, что взрослая девушка,
окруженная знакомыми, — Даша, та самая маленькая де-
вочка, дочь Володи, которая, по рассказам Слуцкого, люби-
ла в раннем детстве читать энциклопедические словари.
Прошла почти, как мне показалось, неизменившаяся жена
Володи — Лариса. А я с тревогой все ждала кого-то еще.
Приятельница пришла и осталась поджидать — не вся ком-
пания собралась, — у нее были билеты на всех. Я взяла свой
и пошла в зал одна, с ощущением, что мне кого-то надо
встретить. Села. И вдруг мне среди входящих почудилось —
знакомая фигура! Вгляделась — нет, совершенно непохож.
Я отвернулась и снова за спиной почудилось — вот он про-
ходит между рядов, наклонив голову и словно разрезая
лбом воздух, словно толкая себя вперед. Было так реально
по ощущениям, что я не удивилась себе, когда услышала
внутренним слухом: «Здравствуйте, Наташа. Володя уже
пришел? Тогда я с вашего позволения пойду к нему».
На сцену вышел Володя, и все было как-то связано с Бо-
рисом: вот сын Симонова, вот Татьяна Бек... Нет его, и не-
поправимо горько.
Во всяком повороте моей и общей судьбы я пытаюсь
представить себе, как бы я ему всё рассказала, сидя на ка-
ком-нибудь пеньке или проходя по бульварам, улицам, —
это было бы головокружительно хорошо... для меня... Но со-
бытия и настроения времени рождают грустную мысль, что
его могли бы добить и теперь и что не только благодарность
и славу принесли бы «Рыцарю-Несчастию» наши дни.
Я стараюсь не вдумываться в то, что написала, как ни
напиши — все не то. Когда-то Борис сказал мне:
— Я знаю двух людей, которые всегда и обо всем имели
свое мнение. Это вы и товарищ Сталин. Чаще всего — мне-
ния неправильные.
Он и назвал меня «неправильная женщина».
Возможно, эти воспоминания тоже совершенно непра-
вильные.
27*

Публикации
Воспоминания Сообщения
ДОКУМЕНТЫ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ...*
Из фондов Центра хранения
современной документации (ЦХСД)
Как партия руководила литературой
ЛИТЕРАТУРНАЯ БОРЬБА НАЧАЛА 60-х ГОДОВ.
ВИД СВЕРХУ
Вопреки распространенному нынче мнению, советская («доперест-
роечная») история не была чем-то однородным и одноцветным, она зна-
ла очень разные по своему духу и содержанию времена. 30-е годы по гос-
подствующему в обществе умонастроению были непохожи на 20-е; со-
всем особым временем была в этом отношении и война. А после войны
прошло несколько периодов, тоже очень разных. Одно дело— первые
послевоенные годы, то есть вторая половина 40-х и начало 50-х годов, до
смерти Сталина. Другое — середина и вторая половина 50-х. Дальше —
60-е, в основном закончившиеся (хотя все рубежи тут, понятно, условны)
августом 1968-го, нашим вторжением в Чехословакию. «Танки идут по
Праге. Танки идут по правде / И по сидящим в танках», — написал тогда
Евтушенко. Действительно, эти танки вдавили в землю и нас, ростки и
нашей свободы. И установились 70-е, простершиеся намного дальше
своего календарного срока, до середины 80-х.
Из этих четырех послевоенных эпох две крайние, первую и послед-
нюю, я для себя (сознавая всю нестрогость этих эпитетов) называю мерт-
выми, две средние — живыми. Разумеется, ни в первом, ни особенно в
* Продолжение. Начало см.: «Вопросы литературы», 1993,
вып. I—VI; 1994, вып. I—VI; 1995, вып. I.
273

последнем случае смерть общества, его поглощение тоталитарным госу-
дарством не были полными (Сахаров и Солженицын, вообще диссиден-
ты, дерзкие прорывы живого в литературе, кино, живописи и т. д.), но все
же как точен был Твардовский в своем образе «того света», вызванном
сталинской эпохой и подтвержденном «эпохой застоя»! А с другой сторо-
ны, «живые» периоды были таковыми лишь относительно, лишь на без-
жизненном фоне того, что было до и будет после них.
Верно ли, однако, что 50-е годы (после Сталина) и 60-е — это два
разных исторических этапа, а не один? Не является ли их разделение ис-
кусственным, тем более что никакой видимой, событийной грани между
ними нет?
Я думаю, оно вполне реально. Во всяком случае, в социально-психо-
логическом плане, наиболее непосредственно влияющем на ход литера-
турного развития. Тут важно иметь в виду вот какое обстоятельство. Пер-
вые несколько лет «хрущевской оттепели» — это время, когда в обществе
заново возникло ощущение перемен и связанное в ним чувство движения
жизни. Чувство, в какой-то мере подобное тому, какое окрасило наши
30-е годы и вроде бы безвозвратно иссякло к концу 40-х, когда сталин-
ская система, казалось, на века установилась в своей каменно-ледяной
неподвижности, — оно теперь заново пробуждалось в человеческих ду-
шах, возрождая в них социальный оптимизм, хотя и куда более осторож-
ный и сдержанный, чем прежде.
У Твардовского, главного героя предлагаемой публикации, есть
одно стихотворение, датированное 1958 годом, которое называет-
ся «Свидетельство» и действительно является весьма точным свидетель-
ством этого характерного для второй половины 50-х годов умонастрое-
ния.
Столичной окраины житель барачный,
Смекалке обязанный долей такой,
При слове «колхоз», безнадежно и мрачно,
Зажмурившись, молча махавший рукой;
Хвалившийся тем, как расчел он удачно,
В село заглянув по дороге с войны, —
Столичной окраины житель барачный
Из отпуска прибыл с родной стороны...
— Ну, как? — я спросил для порядка при встрече,
По опыту зная уже наперед
Все притчи его, все извития речи,
Оттенок любой ц любой оборот.
И вдруг этот плут, этот скептик прожженный,
Мастак изъясняться игриво и зло:
— Вы знаете что, — отозвался смущенно, —
Вы знаете, вроде как дело пошло...
Пошло-то пошло, но, как выяснилось, ненадолго. Упомянутый 1958
год, когда Твардовский снова принял бразды правления «Новым миром»,
274

явился едва ли не высшей точкой успехов нового политического курса,
по крайней мере в сельском хозяйстве да и в экономике вообще. А даль-
ше опять началось некое торможение, топтание на месте в форме хаоти-
ческих хрущевских экспериментов, безнадежных попыток расшевелить
систему, не меняя ее социально-экономических и политико-идеологиче-
ских основ. В результате на рубеже 50-х и 60-х годов общественная ат-
мосфера заметно меняется. Происходит новое отрезвление. Оптимизм
заметно убывает, зато резче звучат ноты социальной критики, которая
вопреки официальным восхвалениям «грандиозных достижений» все ча-
ще распространяется и на сегодняшний день страны, и на систему в це-
лом.
Вот это новое состояние общественного сознания, вышед-
шее из подготовительного класса 50-х годов намного более свобод-
ным, трезвым и зрелым, — оно-то и легло в основу тех процессов в лите-
ратурной среде, реакцией на которые явился публикуемый ниже доку-
мент.
Документ этот интересен в различных отношениях. В отличие
от большинства других «внутри цековских» документов, имевших от-
ношение к литературе, он не привязан к какому-либо отдельному со-
бытию литературной жизни, а заключает в себе общий взгляд на пано-
раму литературной борьбы начала 60-х годов и выражает позицию
партийного руководства по широкому кругу проблем, вокруг которых
велась эта борьба. Он позволяет составить обобщенное и вместе с
тем конкретное представление о том, что называлось «политикой партии
в области литературы», реализовавшейся в повседневной деятельности
партийных комитетов всех уровней, органов Главлита, Союза писателей,
редакций газет и журналов, в выступлениях «партийной критики» и про-
чее и прочее. Речь идет о «Справке», написанной к инструктивному сове-
щанию, которое секретариат ЦК намеревался в начале 1962 года прове-
сти с писателями, избранными в состав высших органов партии — ЦК и
ЦРК КПСС.
Автор документа — Дмитрий Алексеевич Поликарпов (1905—
1965), заведующий отделом культуры ЦК КПСС, опытный аппарат-
чик, съевший зубы на ниве «партийного руководства литературой и
искусством». «Справка» была приложена к докладной записке отде-
ла культуры (Д. А. Поликарпов, И. С. Черноуцан, А А Михайлов),
поданной 17 января 1962 года вышестоящему начальству в ЦК по
итогам состоявшегося в конце декабря III пленума правления Союза
писателей СССР. Оба документа предназначались для узкого круга вы-
сокопоставленных лиц, их приняли к сведению секретари ЦК КПСС
Л. Ф. Ильичев, Ф. Р. Козлов, О. В. Куусинен, Б. Н. Пономарев, А. Н. Ше-
лепин и М. А. Суслов. Последний вскоре и провел на их основе планиро-
вавшееся совещание с писателями.
275

СПРАВКА
к беседе с писателями — членами руководящих
органов партии
[Не позднее 17.01.1962 г.1] ЦК КПСС
В последнее время заметно обострились разногласия
среди части писателей в оценке явлений литературы. Эти
разногласия мешают успешному выполнению задач, по-
ставленных XXII съездом КПСС.
Речь идет об отступлении от главной линии развития
литературы, о том, что ставится под сомнение задача вос-
питания, прежде всего, на положительных примерах жиз-
ни, а на первый план выдвигается нарочито одностороннее
изображение отрицательных явлений, в чем якобы и прояв-
ляется, главным образом, действенная роль искусства. Иг-
норируются исторические завоевания нашего искусства,
отражающего героический пафос общенародного созида-
ния, снова выдвигаются обвинения в лакировке по отноше-
нию к тем писателям, которые честно и правдиво отражали
реальный героизм жизни. При этом иногда берется под со-
мнение необходимость борьбы с ревизионизмом, опас-
ность которого якобы нарочито раздувается с демагогиче-
скими и провокационными целями2.
Эти тенденции сказались на III пленуме Правления Со-
юза писателей СССР, на собрании московских писателей и
на только что закончившемся пленуме Союза писателей
Белоруссии, где также критика недостатков в ряде случаев
противопоставлялась утверждению положительного, разда-
вались призывы «судить писателей, если они преувеличи-
вали положительное, как за приписки».
Ошибочность и неясность позиций у части литераторов,
выступления которых не получают необходимых ответов и
разъяснений, порождают неуверенность в литературной
среде, сдерживают активность в работе над современной те-
мой, мешают развитию литературы на главном направле-
нии.
В этих условиях представляется чрезвычайно важным,
чтобы ведущие и авторитетные писатели, избранные в ру-
ководящие органы партии, выступали сплоченно и едино-
душно по коренным вопросам литературной политики пар-
тии, что, разумеется, не предполагает единообразия всех
конкретных литературных оценок. Между тем в настоящее
время не только нет такого единства, а все более углубляют-
ся и обостряются разногласия между одной группой лите-
276

раторов, тяготеющих к т. Твардовскому и редактируемому
им журналу «Новый мир» (сюда в известной мере примы-
кают «Литературная газета» и журнал «Юность»), и другой
группой литераторов, позиции которых наиболее полно вы-
ражают редактируемый т. Кочетовым журнал «Октябрь»,
газета «Литература и жизнь», журналы «Нева», «Звезда»,
«Дон» и некоторые другие органы печати. В то время как
первая группа литераторов находит поддержку в основном
среди Московской писательской организации, вторая под-
держивается руководством Союза писателей РСФСР и
местными организациями писателей РСФСР.
Между упомянутыми органами печати периодически
возникает полемика, переходящая порой в перепалку, а
произведения литературы и искусства, положительно оце-
ненные в одной группе печатных органов, как правило, под-
вергаются уничтожающему разносу в другой, что весьма
отрицательно сказывается на положении в литературе и
особенно на воспитании молодых литераторов3.
За последнее время в литературной среде, особенно в
Московской писательской организации, ведется много раз-
говоров по поводу выступлений на XXII съезде КПСС
т. Твардовского и т. Кочетова. При этом выступление
т. Твардовского пытаются представить как наиболее пол-
ное выражение подлинно партийной позиции, а выступле-
ние т. Кочетова третируется, как якобы противоречащее
всему духу и пафосу XXII съезда. Подобная оценка этих
выступлений дана в прилагаемой статье журнала «Контем-
поранео» — органе Итальянской коммунистической пар-
тии.
Считаем поэтому необходимым остановиться на содер-
жании этих выступлений, в которых наиболее полно выра-
зились во многом полемичные друг другу литературные
позиции т. Твардовского и т. Кочетова4.
В выступлении т. Твардовского высказано много верных
мыслей о сущности литературы и путях воздействия ее на
сердце и душу читателя. Однако при рассмотрении этих ко-
ренных проблем литературного творчества в речи т. Твар-
довского была допущена односторонность, а некоторые ак-
центы ее дают основания для поддержки тенденций, уводя-
щих от главной линии развития литературы.
Тов. Твардовский выступает в защиту правды жизни в
искусстве, правды полной и ничем не ограниченной, рас-
крывающей всю сложность действительности, «без всякой
оглядки, уклончивости* и непрямоты», без лакировки, «лу-
кавого сглаживания противоречий», ибо сама эта авторская
оглядка, размышления писателя о том, «что можно и чего
277

нельзя сказать читателю*, являются порождением культа
личности, мешают смело, прямо и правдиво писать о всей
сложности жизни.
Между тем вопрос о правде жизни в искусстве не может
быть правильно решен без учета партийных позиций писа-
теля, партийности творчества, о чем ни слова не сказано в
выступлении т. Твардовского. Требования всей правды, ни-
чем не ограниченной и никем не контролируемой, выдви-
гавшиеся, например, в дискуссиях, проходивших после XX
съезда в Московской писательской организации, означали
на деле призыв к раскрытию прежде всего «горькой прав-
ды», привлечению внимания к материальной и душевной
неустроенности, к людям несчастной судьбы, ибо в этом
якобы прежде всего и раскрывается воспитательная роль
литературы. Подобная эстетическая программа нашла вы-
ражение в сборниках «Литературная Москва», в произведе-
ниях типа романа В. Дудинцева, рассказа А. Яшина, поэмы
С. Кирсанова5 и других, справедливо осужденных обще-
ственностью за одностороннее, нигилистическое изображе-
ние жизни.
Абстрактный призыв к правде жизни без упоминаний о
направлении творчества, о позиции писателя, о партийно-
сти самой правды, о том, чтобы правильно раскрывать
главное в нашей жизни — ее движение к коммунизму, —
может быть истолкован как поддержка этих сторонников
«горькой правды»6.
Высмеивая «авторскую оглядку», уклончивость и непря-
моту и ничего не говоря о партийности писателя, Твардов-
ский допускает явную односторонность. Он прав, разумеет-
ся, утверждая, что литература не должна сглаживать проти-
воречия жизни, избегать показа трудностей. Но гораздо бо-
лее полной и четкой представляется, например, позиция Д.
Фурманова, который около 40 лет назад писал в статье о
«Железном потоке»: «Художественная правда заключается в
том, чтобы без утайки рассказывать все необходимое, но
рассказывать правильно, то есть под определенном углом
зрения»7.
Вот этой постановки вопроса о правильности позиций, о
партийной оценке действительности нет в выступлении
т. Твардовского, в чем и состоит его главный недостаток.
При этом призыв к полной, неограниченной правде на деле
может оказаться направленным на поддержку таких, на-
пример, явлений в современном искусстве, как выпущен-
ный недавно Калужским издательством сборник «Тарус-
ские страницы», который наглядно отражает стремление
278

некоторой части литераторов уйти в сторону от главных
проблем жизни, сосредоточив внимание прежде всего на
темных ее сторонах, болезненных переживаниях мелких,
слабых и неинтересных людей.
Особенно характерна в этом отношении большая по-
весть в стихах В. Корнилова «Шофер»8, в которой рассказы-
вается о демобилизованном солдате, разуверившемся во
всем на свете, одинаково равнодушном к добру и злу. Он
едет на целину не по зову сердца, ибо для него что ехать на
целину, что «выпивать и таскаться по загсам — одинаково
благодать». Случайная связь с дорожной попутчицей засло-
няет в этой повести все события, которые происходят на це-
лине, а сами труженики целины изображены людьми тупы-
ми, эгоистичными, озабоченными только личным быто-
вым благоустройством. Следует сказать, что такое пренеб-
режительное отношение к простым трудовым людям,
«честным производственникам» (Евтушенко) проявляется
и в некоторых других произведениях последнего времени, в
том числе в романе В. Аксенова «Звездный билет», в сцена-
рии В. Розова «А, Б, В, Г, Д...»9.
В другом произведении, опубликованном в «Тарусских
страницах», — повести Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр»,
события Великой Отечественной войны показаны мелко,
незначительные детали фронтового быта выступают на
первый план, дается нарочито сниженное, приземленное
изображение всех солдат и офицеров — героев войны. В по-
этическом разделе этого сборника, представленном боль-
шими циклами стихов М. Цветаевой, Н. Заболоцкого и
других, внимание читателя также привлекается к камер-
ным, сугубо интимным, далеким от современности пере-
живаниям героев.
Но именно эти произведения прежде всего поднимают-
ся составителями и комментаторами сборника. Во вступи-
тельной заметке к стихам М. Цветаевой Всеволод Иванов
совершенно неправомерно сравнивает их с поэзией Некра-
сова, рассматривает как высшее достижение нашей литера-
туры. Такая же внесоциальная эстетическая оценка дается в
сборнике творчеству Бунина в статье Паустовского, насле-
дию Мейерхольда — в воспоминаниях А. Гладкова.
Тематическая узость, тенденциозное игнорирование со-
временности как главной линии в развитии литературы и
искусства, недоверие к героическому в жизни характерно и
для некоторых других .произведений сборника «Тарусские
страницы», отражающего тенденции, родственные тем, ко-
торые были в свое время выражены в сборниках «Литера-
279

турная Москва»10. Следует сказать, что это недоверие к ге-
роическому содержанию нашей жизни, противопоставле-
ние абстрактной человечности, всепрощающего гуманизма
социальной активности и общественной деятельности ге-
роя сказывается и в некоторых теоретических и критиче-
ских статьях, опубликованных за последнее время, в част-
ности, в большой статье И. Виноградова «О современном
герое» («Новый мир», № 9 за 1961 г.), в которой с этих по-
зиций подвергается пристрастному и необъективному раз-
бору и развенчанию заглавный герой повести В. Кожевни-
кова «Знакомьтесь, Балуев».
В качестве примера произведений подлинно правдивых,
свидетельствующих о глубокой связи с современностью, в
выступлении Твардовского названы только очерки В. Овеч-
кина и Е. Дороша, а также роман В. Фоменко «Память зем-
ли»11, опубликованные в «Новом мире». При этом правди-
вость и действенность литературы сводится прежде всего к
изображению отрицательного, к обличению недостатков.
О том, что именно такое понимание правды жизни яв-
ляется программным для редактируемого т. Твардовским
журнала «Новый мир», свидетельствует и последний очерк
Е. Дороша «Сухое лето», опубликованный в 7-ом номере
журнала «Новый мир» за 1961 год. Рассказывая о положе-
нии дел в одном из районов Ярославской области, Е. Дорош
рисует картину крайней запущенности, развала, засилия
бюрократизма, гнетущего все живое, честное и творческое.
Главный герой очерка, заслуженный председатель колхоза
Иван Федосеевич, фигура страдательная и по существу пас-
сивная, в одиночестве противостоит всему этому сомкнуто-
му строю бюрократов, подхалимов, очковтирателей, а об-
щий идейно-эмоциональный итог этого очерка пессими-
стический, вызывающий у читателя ощущение безнадеж-
ности и бесперспективности борьбы за подъем сельского
хозяйства, против бюрократов и очковтирателей.
В этом и состоит главный недостаток подобной «обли-
чительной» литературы, которая вызывает у читателя чув-
ство уныния, а не поднимает его силы, энергию и уверен-
ность в борьбе за утверждение положительных тенденций
жизни12.
Односторонне поставлен в выступлении т. Твардовского
и вопрос о современной теме в искусстве. Он правильно
выступает против поверхностных, скороспелых и халтур-
ных произведений, которые только компрометируют совре-
менную тему. Однако нельзя не заметить, что в выступле-
нии т. Твардовского ничего не сказано о значении для ис-
2*0

кусства самого обращения к современности как о главной
линии его развития, а все внимание обращено на резкую,
неконкретную, а потому и размашистую критику писате-
лей-«пенкоснимателей», которые «в погоне за календарем»
облегченным способом создают произведения «ускоренной
выпечки».
Несостоятельность этой позиции в том, что здесь не
проведена грань между халтурщиками и писателями, стре-
мящимися уловить и запечатлеть новое в жизни, в духов-
ном облике современника, хотя, может быть, и не достиг-
шими в этом еще полной удачи.
Объективно главный пафос выступления т. Твардовско-
го по этому вопросу состоит не в том, чтобы активизиро-
вать обращение писателей к современности, а в опасении,
как бы «люди особо быстрого пера не поспешили запечат-
леть самоновейшие события и факты нашей жизни»13.
Подобное смещение акцентов (которое характерно так-
же и для некоторых выступлений руководителя Москов-
ской писательской организации С. Щипачева) объективно,
в реальной практике развития литературы может иметь де-
мобилизующий характер, уводить писателя от смелого об-
ращения к современности, дабы не быть обвиненным в
конъюнктурности и «пенкоснимательстве». Между тем мо-
билизация писателей на пропаганду решений XXII съезда,
в том числе средствами очерка и публицистики, имеет сей-
час особое значение, а участие литераторов в этом деле явно
недостаточно14.
Вопрос о соотношении современности и художественно-
сти в литературе, поставленный в выступлении Твардов-
ского, имеет большую остроту, так как по нему ведется рез-
кая полемика между упомянутыми группами литераторов
и печатными органами15.
Выступая на III съезде писателей, на съезде учителей, на
XXI и XXII съездах партии, т. Твардовский справедливо
призывал к повышению мастерства, резко критиковал по-
ток серых и посредственных произведений. Однако, во-пер-
вых, вопрос этот был поставлен излишне размашисто и по-
тому удар наносился не только по безответственным хал-
турщикам, но и по книгам средних писателей, честно рабо-
тающих в литературе, и, во-вторых, утверждалось, что про-
изведения о современности должны оцениваться с большей
строгостью и придирчивостью, чем книги о прошлом, ска-
жем, о Суздальской Руси.
Подобная точка зрения не способствует воспитанию ин-
тереса у писателей к современной теме. Роль редактора и
281

критика не может сводиться к роли оценщика и браковщи-
ка. Они должны выступать активными организаторами ли-
тературного процесса, помощниками и умными советчика-
ми писателей, обращающихся к разработке современной
темы.
В конкретной практике рецензирование произведений о
современности на страницах «Нового мира» и «Литератур-
ной газеты» приобретает подчас характер снобистского оха-
ивания книг, несвободных от недостатков, но созданных в
результате честных и смелых поисков писателя на главной
линии развития нашей литературы.
Полемизируя с точкой зрения т. Твардовского и «Ново-
го мира» по этому вопросу, другая группа литераторов впа-
дает в противоположную крайность, дает повод считать, что
они являются сторонниками снижения требовательности,
скидок на актуальность темы. Их критикуют за то, что для
них, мол-де, важна лишь верность идейных позиций; худо-
жественное мастерство — дело второстепенное, а любая по-
становка вопроса о повышении требовательности рассмат-
ривается будто бы ими как проявление снобизма.
Повод для таких упреков был дан в свое время Друзи-
ным и Дьяковым в статье, содержащей прямую полемику с
речью т. Твардовского на съезде писателей1^, а также в не-
которых других выступлениях газеты «Литература и
жизнь», где идейная направленность произведения по су-
ществу противопоставлялась его художественному совер-
шенству.
Аналогичная точка зрения была выражена т. Кочетовым
в предисловии к роману молодого писателя И. Мельничен-
ко, в которой он оправдывал явную художественную сла-
бость этого произведения тем, что «язык, композиция, мас-
терство изложения — дело наживное»17. Можно думать, что
в романе Кочетова «Секретарь обкома» писателем Баксано-
вым позиция Твардовского разоблачается как выражение
барского снобизма. Явно имея в виду слова т. Твардовского
о том, что в искусстве решает не количество, а качество, что
здесь «пусть меньше, но лучше, чем много, но плохо», и до-
пуская очевидную передержку, Баксанов уверяет Денисова,
что «существует теория», будто в искусстве «чем меньше,
тем лучше». Ответом на это место романа является резкая
критика в статье А. Марьямова, где поведение Баксанова
было расценено «как старый испытанный метод злобных
проработчиков, передергивающих чужие слова, создающих
«Теории» из вывернутых наизнанку мыслей, а затем навя-
зывающих эти теории, какими бы идиотическими они ни
*%2

выглядели, своим оппонентам»18. Совершенно очевидно,
что здесь имеется в виду не столько Баксанов, сколько ав-
тор романа.
Спор с т. Твардовским т. Кочетов продолжил и в своем
выступлении на XXII съезде, в котором изложил свою по-
зицию по важнейшим вопросам современной литератур-
ной жизни.
В речи т. Кочетова хорошо сказано о содержании и зада-
чах художественного творчества, о главной линии развития
литературы, которая призвана «видеть, замечать, утверж-
дать каждую черту нового в человеке и в жизни». В связи с
этим говорил он о традициях передовой литературы про-
шлого, которая «не копалась в дрязгах человеческих», а
стремилась «распахнуть перед человеком горизонты буду-
щего».
Верным было и стремление т. Кочетова вопреки ревизи-
онистским измышлениям показать художественное богат-
ство и многокрасочность нашего современного искусства.
Однако, перечисляя писателей, создавших наиболее значи-
тельные книги о нашей современности, он отступил от
принципиальных на групповые позиции, не упомянул пи-
сателей, создавших за последние годы значительные книги
(Полевой, Фоменко, Липатов, Симонов), и включил в спи-
сок литераторов, написавших произведения художественно
слабые, подвергнутые обоснованной критике (Белянкин,
Мельниченко, Стаднюк).
В. А. Кочетов взял под огульную защиту такие произве-
дения. «Некоторые полагают, — говорил он, — что тот, кто
пишет о современности, о наших героях, пишет, значит,
поспешно, серо, отображательски», что якобы всякий роман
о целинниках и металлургах, о современных колхозниках
непременно и заранее объявляется малохудожественным и
слабым.
В выступлении т. Кочетова верно поставлен вопрос о тех
тенденциях в современном искусстве, которые ослабляют
его боевую действенность, уводят с главного пути. В этой
связи он говорил и об идеализации заслуженно забытых
явлений искусства прошлого19, и о подражании модным
течениям современной зарубежной литературы, и о стрем-
лении некоторых писателей копаться в дрязгах человече-
ских и в мелочах быта, в неустройствах и неурядицах.
Рднако, отстаивая эти правильные, принципиальные
взгляды, т. Кочетов допустил излишне резкие обвинения и
так сформулировал некоторые свои положения, что дал по-
вод для демагогических выступлений против его позиции.
283

Тов. Кочетов справедливо выступил против того, что нет
которые наши деятели искусств проявляют излишнюю за-
боту об успехе своих произведений на Западе, подлажива-
ются к зарубежной моде. Однако неверно утверждать, что
всякая похвала на Западе уже ставит под сомнение любое
произведение нашего искусства. Всемирный успех произ-
ведений М. Шолохова и Д. Шостаковича говорит о том, что
такое утверждение является явно упрощенным.
Нельзя также признать обоснованным содержащееся в
речи Кочетова огульное обвинение руководства Союза в
том, что оно «утратило боеспособность», «предало забвению
главные вопросы нашей идейной творческой жизни» и по-
тому оказалось неспособным рассказать съезду «о состоя-
нии наших литературных дел». (Заметим, что перед т. Ко-
четовым на съезде выступили три секретаря СП СССР — тт.
Корнейчук, Грибачев и Твардовский.)
Говоря о писателях, которые создали неудачные произ-
ведения литературы и искусства, т. Кочетов утверждал, что
дело не в том, что они плохо знают жизнь, а в том, что они,
«отлично понимая, на что идут, отступают от правды жиз-
ни, от метода социалистического реализма». Таким обра-
зом, речь идет уже не только об объективном результате
творчества, а о субъективном умысле.
В связи с этим следует сказать о двух крайностях в
оценке ревизионистских и нигилистических ошибок, допу-
щенных среди художественной интеллигенции в недавнем
прошлом. За последнее время совершенно отчетливо про-
явилось стремление преуменьшить значение ревизионист-
ской опасности, которая якобы давно уже миновала и те-
перь искусственно раздувается с демагогическими целями.
С этих позиций на последнем партийном собрании
московских писателей критик В. Соколов разносил ро-
ман В. Кочетова и выступление на съезде Н. Грибачева, в
котором содержалось заявление о «метастазах ревизио-
низма».
Тенденция к смягчению идейной борьбы с чуждыми яв-
лениями в искусстве недавнего прошлого сказалась и в вы-
ступлении А. Твардовского на XXII съезде, где он все дело
свел к совершенно естественным психологическим пережи-
ваниям, к трудностям преодоления инертной психологии,
вызванным борьбой против культа личности.
Выступая против этой тенденции, некоторые литерато-
ры заостряют вопрос, не желая отделять объективные ре-
зультаты творчества от субъективных намерений художни-
ка, не видят изменений, которые произошли в сознании
284

допускавших ошибки литераторов под влиянием уроков
жизни и партийной критики.
Следует сказать, что и в некоторых публицистических
выступлениях т. Кочетова были допущены излишне разма-
шистые, недостаточно обоснованные обвинения политиче-
ского характера, в частности, по адресу редактируемого
т. Твардовским журнала «Новый мир». Так, например, в
статье, опубликованной в «Огоньке» летом 1960 года — сра-
зу же после правительственного приема писателей и деяте-
лей искусств, — журнал «Новый мир» был огульно обвинен
в том, что он «вредит молодым умам, отравляя их душу ни-
гилистическим ядом, ядом критиканства, снобизма, мел-
котравчатости, заурядности», и что единственным «смягча-
ющим» обстоятельством является то, что «журнал из года в
год теряет подписчиков»20.
С другой стороны, журнал «Новый мир» не упускает
случая, чтобы свести счеты с В. Кочетовым, предъявляя ему
также без достаточных оснований обвинения политическо-
го характера.
Оба последних романа В. Кочетова — «Братья Ершовы»
и «Секретарь обкома» — были подвергнуты уничтожающе-
му разносу на страницах «Нового мира» в статьях замести-
теля редактора журнала А. Дементьева21 и члена редколле-
гии А. Марьямова. А другой заместитель главного редакто-
ра журнала А. Кондратович опубликовал разгромную ре-
цензию о романе молодого писателя И. Мельниченко, в ко-
торой главный удар нанесен не по автору романа, а по
В. Кочетову, написавшему к нему похвальное предисловие
(«Новый мир», № 9 за 1961 г.).
Полемика между журналами переходит подчас в пере-
палку, а отношения между редакторами приобрели за по-
следнее время крайне недружелюбный характер.
Все это чрезвычайно осложняет положение в литературе
и литературной среде, используется окололитературными
обывательскими элементами, интересующимися не столь-
ко литературой, сколько скандалами в литературе.
Следует сказать, что неправильную позицию в этом
конфликте занял т. Сурков А. А., который по существу со-
действует обострению разногласий, по каждому поводу вы-
ступая против Кочетова. Так, например, весной 1961 года
т. Сурков в очень резких выражениях без достаточных ос-
нований критиковал статью т. Кочетова по итогам январ-
ского Пленума ЦК, опубликованную во втором номере
журнала «Октябрь».
На последнем партийном собрании московских писате-
285

лей т. Сурков присоединился к необоснованной критике
выступления т. Кочетова В. А. на XXII съезде, а на III пле-
нуме СП СССР не поддержал т. Маркова Г. М., выступив-
шего против попытки некоторых литераторов свести работу
Пленума к скандальной перепалке вокруг Кочетова и его
романа. Совершенно недопустимо для коммуниста ведет
себя секретарь Правления Союза писателей СССР т. Са-
лынский, который выступает с явно демагогических пози-
ций, поддерживая отсталые, нездоровые настроения среди
части московских писателей22.
Разногласия между ведущими писателями, руководите-
лями Союза — членами центральных партийных органов —
дезорганизуют работу Секретариата, который призван
сплачивать силы литераторов на решение важнейших
идейно-творческих задач. Как сообщил секретарь Правле-
ния СП СССР т. Кожевников, за последнее время по ряду
принципиальных вопросов Секретариату не удается до-
стигнуть согласованных позиций.
Нельзя не отметить, что крайне отрицательно сказыва-
ется на деятельности Секретариата позиция неучастия в
его работе, которую занял секретарь Правления т. Гриба-
чев Н. М.
Очень большое значение для оздоровления обстановки в
литературной среде могли бы иметь выступления таких ав-
торитетных писателей, как М. А. Шолохов и А. Е. Корней-
чук, которые, однако, не принимают участия в работе своей
писательской организации.
В интересах дела сейчас крайне важно призвать руково-
дителей Союза— членов руководящих органов партии —
сплоченно, единым фронтом выступать по коренным идей-
но-творческим проблемам, выдвигая важнейшие вопросы
многонациональной советской литературы, направляя ее
развитие в соответствии с задачами, поставленными XXII
съездом КПСС и Программой партии23.
Д. ПОЛИКАРПОВ.
ЦХСД. Ф. 5. Оп. 36. Д. 140. Лл. 9-19. Подлинник.
1 Документ датируется по дате записки отдела культуры ЦК КПСС, к
которой он приложен.
2 «Справка» появилась в момент, пожалуй, наиболее «либеральный»
за всю «доперестроечную» советскую историю с начала 30-х годов. Это
был самый пик «оттепели». Всего два с половиной месяца прошло после
XXII съезда партии, политический смысл которого нашел символическое
выражение в его заключительном акте — постановлении о выносе тела
286

Сталина из Мавзолея. А до нового «похолодания» в идеологической ат-
мосфере, которое начнется после известного инцидента в Манеже, еще
почти целый год. Тем более знаменательно, что в зачине, дающем тон
всему документу, как и в «Справке» в целом, нет ни одного слова неодоб-
рения по адресу партийных консерваторов, охранителей порядков и
догм, оставшихся в наследство от сталинской эпохи. Зато вся сила удара
обрушена на людей либерально-критического умонастроения. Знамена-
тельно и упоминание в этом контексте о «ревизионизме», который (напо-
добие «троцкизма» для 30-х годов) был в 50—60-е тем ярлыком, с по-
мощью которого принято было клеймить любое сомнение в постулатах
официальной идеологии, да и почти всякое иное проявление инако-
мыслия.
Итак, уже в первых абзацах «Справки» зафиксировано главное про-
тиворечие эпохи — между партийной властью и критически настроенной
частью общества. Одновременно здесь дает себя знать существенное
различие между официально провозглашавшейся политикой партии
(«линией XX—XXII съездов», как тогда принято было говорить), вопло-
щенной в выступлениях Хрущева, и теми практическими установками,
которые исходили от партийного аппарата Если первая была (вернее,
бывала) относительно либеральной, то вторые — намного более жестки-
ми в консервативно-охранительном смысле.
3 Вторая важнейшая констатация: «Справка» фиксирует наличие в
писательской среде глубокого разномыслия, идейного плюрализма, по-
явление в ней уже чего-то вроде партий, пусть не оформленных органи-
зационно, но тем не менее реально существующих и имеющих свои пе-
чатные органы. Состав и структура этих литературно-журналистских
протопартий очерчены автором со знанием дела и с той откровенностью,
какой тогда не могла себе позволить открытая советская печать. Вместе с
тем, отмечая наличие в литературной среде противоборствующих груп-
пировок, партийный чиновник далек от того, чтобы признать это нор-
мальным явлением. Ведь любая полемика между органами советской пе-
чати, тем более острая и не эпизодическая, была нарушением ее главного
принципа — строгой унификации. Поэтому не «борьба», а «перепалка» и
«групповщина»— вот словарь, которым надлежало пользоваться при
описании этого аномального для социалистического строя обстоятель-
ства.
4 Речь на XXII съезде явилась открытым, ярким и наиболее полным
выражением взглядов Твардовского с начала его работы в «Новом мире».
Основной ее мотив — необходимость решительного движения вперед в
деле преодоления мертвящего наследия сталинщины. «В чем существен-
ный изъян нашей литературы, с особенной отчетливостью видный сей-
час в свете всего того, что составляет содержание и пафос нашего XXII
съезда?»— спрашивал он. И отвечал: «В недосказанности, в неполноте
изображения многообразных процессов жизни, различных ее сторон и
выдвигаемых ею проблем, — говоря без обиняков, в недостатке жизнен-
ной глубины и правды». И дальше: «Культа личности нет, но его инерция,
его пережиточные отголоски еще, к сожалению, находят место в литера-
туре и вообще в нашей печати. К таким пережиточным элементам культа
личности нельзя не отнести, например, то и дело прорывающийся в на-
шей печати тон неумеренного хвастовства, стремления видеть в жизни
только воскресные дни, красные числа и как бы упускать из виду все ос-
тальные рабочие дни недели, наполненные трудом, заботами и нуждами»
(см.: «XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 17—31
октября 1961 года. Стенографический отчет», И, М., 1962, с. 530, 531—
532). Такая постановка вопроса остро задевала общие нормы советской
пропаганды, для которой «лакировка действительности» составляла ее
287

сущностную основу и которая к тому времени уже вовсю лепила культ
нового лидера.
Совсем по-другому высказывался на ту же тему В. Кочетов: «В свое
время Никита Сергеевич решительно отмел термин «лакировщики», ка-
ким эстетствующие критики пытались клеймить писателей, которые с
радостью, с гордостью, по зову собственного сердца отдали свое перо
служению делу партии... Большое вам спасибо за помощь, за поддержку,
Никита Сергеевич!» (см.: там же. III, M, 1962, с. 185).
Что касается Д. Поликарпова, то уже по вводному его замечанию
видно, кого из двух ораторов он намерен оспорить, а кого взять под за-
щиту.
5 В. Дудинцев, Не хлебом единым.— «Новый мир», 1956,
№ 8—10; А. Яшин, Рычаги. — «Литературная Москва». Сборник вто-
рой, М., 1956; С. Кирсанов, Семь дней недели. — «Новый мир», 1956,
№ 9.
6 Проблема правды в искусстве была, безусловно, центральной в ли-
тературных дискуссиях 50—60-х годов. Для тоталитарного строя, окру-
жавшего себя тщательно разработанной идеологической легендой, это
был самый сложный и болезненный вопрос. Ведь именно эту-то легенду
и надо было выдать за истину, приучить (вопреки очевидности) считать
правдой. Отсюда — вся теория «социалистического реализма», отсюда
же — столь характерное для «партийной критики» тех лет противопостав-
ление некоей «большой» правды мелочной и низменной «правде факта»
(в частности, «окопной правде» применительно к книгам о войне), отсю-
да же — и те рассуждения о «главной линии советского искусства», о
«правильной позиции писателя», о «партийности самой правды» и проч.,
которыми с привычной легкостью оперирует Д. Поликарпов. В свою оче-
редь для Твардовского правда, открываемая талантом художника, правда
без ограничений и прикрас есть действительно основа основ его эсте-
тики.
Диаметральная противоположность их позиций с особой наглядно-
стью выступает при сравнении отношения того и другого к понятию
«горькая правда». В свое время в зачин «Василия Теркина» поэт вписал
знаменитые слова, ставшие главным девизом его творчества: «А всего
иного пуще / Не прожить наверняка / — Без чего? Без правды сущей, /
Правды, прямо в душу бьющей, / Да была б она погуще, // Как бы ни
была горька». Что касается автора «Справки», то он от таких слов хмурит-
ся, кривится и всем содержанием своего рассуждения показывает, что
решительно предпочитает горькой правде то, что Ленин когда-то удачно
назвал «сладеньким коммунистическим враньем». Не менее примечате-
лен и его «социалистический гуманизм» — недовольство теми писателя-
ми, что привлекают внимание публики «к материальной и душевной не-
устроенности, к людям несчастной судьбы».
Собственно говоря, в этом теоретическом споре Поликарпова с
Твардовским о правде в литературе уже на 9/10 запрограммирована вся
последующая история взаимоотношений партийной олигархии с «Но-
вым миром» и ее неизбежный финал.
7 См.: Дм. Фурманов, О «Железном потоке» А. Серафимовича. —
Собр. соч. в 4-х томах, т. 3, М., 1961, с. 293.
8 См.: сб. «Тарусские страницы», Калуга, 1961.
9 В.Аксенов, Звездный билет. — «Юность», 1961, № 6—7;
В. Р о з о в, А, Б, В, Г, Д... — «Юность», 1961, № 9.
10 Поскольку второй сборник «Литературной Москвы» был в 1957
году разгромлен при личном участии Хрущева, настойчивое подтягива-
ние к нему речи Твардовского и «Тарусских страниц» имело определенно
доиосительский смысл. Наряду с другими «сигналами» (см.: «Вопросы
28В

литературы», 1993, вып. II), «Справка» Д. Поликарпова стала одной из
причин того, что «Тарусские страницы» были подвергнуты остракизму, а
все причастные к их выпуску — суровым карам.
11 См.: «Новый мир», 1961, № 6—8.
12 Упрек герою — а заодно и автору — литературного произведения в
том, что он «не борется» с встреченным им злом, а если и борется, как,
например, Лопаткин у Дудинцева или Иван Федосеевич у Дороша, то не
одерживает победы, — характерный прием «партийной критики» рас-
сматриваемого периода, очень часто ею применявшийся, когда надо бы-
ло доказать идейную неполноценность того или другого произведения,
всерьез показывающего реальные жизненные отношения. Смысл такого
упрека достаточно прозрачен: ведь для того, чтобы герой мог выглядеть
победителем, само зло ни в коем случае не должно было производить
впечатление системы, а представать хоть и неприятной, но малознача-
щей частностью. Именно к тому и клонили.
13 Цитата неточна. Действительный текст «Не могу не высказать
здесь и опасения, что найдутся и теперь люди особо быстрого пера, под
которым замелькают самоновейшие события и факты нашей жизни без
того, чтобы по-настоящему вызреть в сердце автора и явиться внутрен-
ней необходимостью обращения к читателю» («XXII съезд Коммунисти-
ческой партии Советского Союза. 17—31 октября 1961 года. Стеногра-
фический отчет», II, с. 535).
14 Заявив о необходимости «мобилизации писателей на пропаганду
решений XXII съезда», Д. Поликарпов обнажил суть разногласий между
редактором «Нового мира» и официально-партийной точкой зрения на
современную тему в литературе. Твардовский, разумеется, не против про-
изведений на современную тему, — и как раз очерки Б. Дороша, печатае-
мые «Новым миром» и высоко оцененные в его речи, могли служить то-
му наглядным доказательством, — но он категорически против мобили-
зации писателей на пропаганду каких бы то ни было «решений», против
иллюстративности в литературе. С его точки зрения, современность, как
и все остальное, что составляет предмет искусства, должна быть открыта
писателем, а не вычитана из руководящих докладов и передовиц. Писа-
тель, подходящий к современности с заведомым стремлением «запечат-
леть новое в жизни и в духовном облике современника» и с таким же за-
ведомым знанием, что это новое является безусловно положительным,
героическим и соответствующим «решениям», — такой писатель и есть
для него не кто иной, как халтурщик и пенкосниматель.
15 Почему вопрос о художественности в литературе приобрел, по
свидетельству Д. Поликарпова, «большую остроту» и почему даже в та-
ком, казалось бы, совсем не политическом вопросе партийный чиновник
не может принять сторону Твардовского? Потому что, по сути дела, это
все та же проблема художественной правды, только обернутая другим
концом. Ибо художественность (талант) и правда в искусстве нераздели-
мы. Если произведение художественно, то есть талантливо, то оно несет
в себе какую-то правду о жизни, а правда, даже независимо от намерений
автора, почти обязательно должна вступить в противоречие с той или
иной гранью официальной лжи. Кроме того, талант неуправляем, его не-
возможно заставить быть непритязательным и послушным иллюстрато-
ром руководящих тезисов. Тем выше для партии цена «средних писате-
лей», а соответственно и книг, «не свободных от недостатков», но зато на-
ходящихся «на главной линии развития нашей литературы». Отсюда —
вполне понятное раздражение Твардовским, который не только не пуска-
ет «средних писателей», «честно и смело» иллюстрирующих партийные
решения, на порог редактируемого им журнала, но и дискредитирует их в
своих публичных выступлениях.
10 «Вопросы литературы», выпуск II
28?

16 В. Друзин, Б. Дьяков, Жить и работать для партии и народа. —:
«Литература и жизнь», 6 сентября 1960 года. А. Твардовский ответил им
статьей «Проповедь серости и посредственности».— См. в его кн.:
«Статьи и заметки о литературе», М., 1961.
17 Иван Мельниченко, Пока ты молод, М., 1961, с. 4.
18 А. Марьямов, Снаряжение в походе (О романе В. Кочетова
«Секретарь обкома»). — «Новый мир», 1962, № 1, с. 232.
19 Д. Поликарпов здесь поддерживает выпад Кочетова, явно обра-
щенный против книги И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь», публиковав-
шейся в «Новом мире»: «...есть еще в писательской среде угрюмые сочи-
нители мемуаров, которые больше смотрят назад, чем в сегодняшний
день или в будущее (так в тексте! — Ю. 5.), и в силу такого искривления
взгляда с усердием, достойным лучшего применения, копаются на свал-
ках своей изрядно подгулявшей памяти, чтобы вновь тащить на свет бо-
жий давно истлевшие литературные трупы и выдавать их за нечто еще
способное жить» («XXII съезд Коммунистической партии Советского Со-
юза. 17—31 октября 1961 года. Стенографический отчет», III, с. 183).
20 Всеволод Кочетов, Делать жизнь с кого? Заметки писателя. —
«Огонек», 1960, №30.
21 Александр Дементьев. Заметки критика. — «Новый мир»,
1958, № И.
22 В своей защите Кочетова и его романов Д. Поликарпов допускает
прямые передержки. В действительности в упомянутой им довольно об-
ширной рецензии А. Кондратовича Кочетову было уделено всего не-
сколько фраз. Что же касается других антикочетовских статей и выступ-
лений, то весьма любопытен способ полемики с ними. Осуждая их,
Д. Поликарпов, однако же, ни словом не касается их содержания. В чем
Кочетов (и сам Поликарпов) обвиняет Твардовского и «Новый мир», из
«Справки» видно очень хорошо, но какие встречные «обвинения полити-
ческого характера» «без достаточных оснований» предъявляются рома-
нам Кочетова, остается неясным. Между тем если мы откроем, напри-
мер, статью А. Марьямова, то увидим подробный, эпизод за эпизодом,
разбор романа «Секретарь обкома», в ходе которого с полной убедитель-
ностью показано следующее. Задавшись целью создать высокоположи-
тельный образ крупного партийного руководителя, Кочетов, сам того не
замечая, изобразил в его лице (хотя и весьма бледными красками) дю-
жинного ханжу и бюрократа, носителя кастовой психологии советского
руководящего слоя, проникнутой пренебрежением к народу, сталинист-
ской и антидемократической по всему своему духу и складу. Поликарпов,
естественно, не воспроизвел такой вывод, попадавший не в бровь, а в
глаз вслед за героем и автором романа также и ему самому, и адресатам
его «Справки».
23 Как видим, отношение автора «Справки» к позициям Твардовского
и Кочетова очень различно. Если первому он предъявляет весьма суро-
вые обвинения, то со вторым по принципиальным вопросам у него, соб-
ственно, нет разногласий, а критические замечания по его адресу касают-
ся в основном таких вещей, которые могут быть отнесены на счет неко-
торых сугубо личных качеств редактора «Октября»: излишняя запальчи-
вость как источник отдельных неудачных высказываний, дающих «повод
для демагогических (!) выступлений против его позиции», чрезмерная
подозрительность— издержка похвальной идеологической бдительно-
сти, полемические перехлесты, необъективность в оценке «своих» и «чу-
жих».
Столь же неодинаково относится Д. Поликарпов к «Новому миру» и
«Октябрю». В первом его не устраивают по меньшей мере пять публика-
ций: Виноградова, Дементьева, Дороша, Кондратовича и Марьямова; ко
290

второму у него вообще нет конкретных претензий. А если взять шире, то
ему внушают тревогу «отсталые, нездоровые настроения» многих мос-
ковских писателей, в которых он, в полном согласии с Грибачевым и Ко-
четовым, видит незатухающую «ревизионистскую опасность».
Так это было в начале 60-х годов, так будет и в дальнейшем. На про-
тяжении всего предстоявшего десятилетия, особенно после смещения
Хрущева, партийное руководство будет все больше сближаться с коче-
товским «Октябрем» и все яростнее бороться с «Новым миром» Твардов-
ского как с органом формирующейся демократической оппозиции. В то
же время на протяжении большей части указанного периода оно будет
действовать по модели, заданной «Справкой» Д. Поликарпова, а имен-
но — стараться по возможности производить впечатление некоего «цент-
ризма», равноудаленного от обеих «крайностей», как либеральной, так и
откровенно сталинистской. Последним крупным проявлением этой игры
в центризм (конец ей был положен вводом войск в Чехословакию) станет
редакционная статья «Правды» (27 января 1967 года) «Когда отстают от
времени», в которой жесткая критика общественной позиции «Нового
мира» «уравновешена» сожалениями о нетребовательности редакции
«Октября» к художественному качеству публикуемых произведений.
Следы воздействия «Справки» Д. Поликарпова и сделанных на ее ос-
нове начальственных «рекомендаций» легко улавливаются в писаниях
«партийной критики» и в самых различных эпизодах литературной жизни
60-х годов.
Вступление и комментарии Ю. БУРТИНА;
публикация Ан. ПЕТРОВА.
10*

Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ
«СЕБЯ НАМ ПРОСТИТЬ ЛЕГКО...»
Из блокнотных записей последних лет
Все мы люди смертельно больные
потому, что однажды умрем.
1956 год. Выступление в ЦДРИ. Концерт молодых под
названием «Начало пути».
Какой-то белобрысый парень спрашивает меня за кули-
сами:
— Ты что работаешь?..
— Не понял...
— Ну я, к примеру, жонглер. А ты?..
— А-а, я стихи пишу...
Через пять минут в комнату входит конферансье.
— Мальчики, — говорит он, — необходимо быстренько
набросать программку концерта. Вы двое что будете де-
лать?..
— Я,— отвечает паренек из Циркового училища,— ра-
ботаю жонгляж. А этот, — он кивает на меня, — работает ху-
дожественное слово!..
До третьих петухов
сидят (ещё налей!)
поэты без стихов,
актеры без ролей.
Писательская молодость — это не предисловие к буду-
щей книге. Это — сама книга. Ее первые страницы, может
292

быть, самые лучшие. Поэтому важно с самого начала отве-
чать за каждую строку, за каждое слово. Преступно думать:
«А-а, успею еще, научусь...»
Чему? Таланту? Требовательности?
И то и другое начинается с самого первого шага. Ибо
молодая бездарность, молодой неуч могут превратиться
только в старую бездарность, в старого неуча!
Надо быть жадным до жизни. Очень жадным! Нельзя
жить — «это мое, а это — не мое...». «Это имеет отношение к
творчеству, а это — нет...» Все имеет отношение к творчест-
ву. Абсолютно все.
И еще: пусть никогда не проходит удивление перед
творчеством. И страх перед ним же. И даже беспомощность
перед чистым листом бумаги. Каждое стихотворение пи-
шется в первый и последний раз.
Бывают романы, в которых душно и тесно, как в
старой пыльной комнате. И когда какой-нибудь герой
уезжает, хочется, чтобы он уехал в другой роман— хо-
роший. И героине хочется сказать: да уйди ты отсюда,
уйди. Уйди в роман, у которого крылья. Даже не в роман —
в рассказ.
Ведь дело даже не в точности деталей. Самая точная де-
таль — пуговица на платье, строчка, бантик, брошка. На чем
все это? И для чего?
Ведь странно, когда платье сплошь состоит из пуговиц
или из бантиков. Или в машине масса висюлек, а сама ма-
шина не едет либо едет с трудом, пыхтя и дымя.
Деталь не должна выпирать, она не должна быть укра-
шением.
Искусственно ставить перед собой «большие задачи»
нельзя. Все равно ничего не получится. Если у тебя кухон-
ный, квартирный взгляд _на вещи, то попытка решить
«большую проблему» превращается в обыкновенное расши-
рение кухни. Масштабы кухни могут быть самыми гранди-
озными, вплоть до космических, но кухня останется кух-
ней. Вернее, ко всему ты будешь подходить с этой самой ку-
хонной меркой.
Вот и выходит, что просто надо жить так, чтобы любые
«большие проблемы» были твоими, естественными
для тебя. Все время должно происходить соизмерение чело-
века с человечеством. Не впрямую, не в лоб. Оно должно
подразумеваться внутри тебя, быть частью твоего отноше-
ния к жизни.
У нас эпоха зрелищ без хлеба.
293

Наверное, это не шибко удобно,
но все-таки выдержать можно пока.
От Белого дома до Желтого дома
дорога не очень-то и далека.
Сталин живет во многих из нас, как осколок с войны.
Жить с ним трудно, а операцию делать поздно. Риск.
Писательское поле и писательский огород для личных
нужд.
В промышленности огромная проблема— наиболее
полное использование отходов. А у нас в литературе отходы
тоже используются. Да еще как! Читаешь иной роман и
чувствуешь: вторчермет, переплавленный из прошлых ро-
манов того же автора.
Один мыслит образами, другой — образами.
Поэтический мир и поэтический двор.
Для некоторых известных писателей у нас созданы все
условия, чтобы они не писали. Сплошные заседания, юби-
леи, выступления, собрания!
Легкий жанр, легкая атлетика, легкая промышленность.
Такие ли это легкие вещи?
Сказано, что «талантливое произведение— это нацио-
нальное достояние». Писатель стал говорить: «Скоро поеду
в Дом творчества заканчивать очередное национальное до-
стояние»...
Конструируют героя, удобного для сюжета. Идут от сю-
жета, а не от героя.
Сюжет — как готовое платье. Бантик с этого переставим
на это. И всё.
Ее муж был очень хилым, и каждый раз, когда она сду-
вала с него пылинку, он простужался.
Американская критикесса, серьезная дама: сейчас
не пользуются популярностью пьесы в 3-х актах. Ибо у нас
1-актная жизнь.
294

С интеллигенцией трудно работать в форме митингов.
...перемешаны ямы и выси...
Век сплошного страдания мысли.
Давид Самойлов. Он жил как бы в тени от всех обще-
ственных споров и мероприятий. В тени. Однако из этой
тени струился яркий, ровный и побеждающий свет.
Похороны. 28 февраля. Большой зал. Полный зал. Все
смотрят на сцену. Там — массовка. Страшное ощущение те-
атра. «Ушел от нас...» А он — здесь. «Осиротела поэзия...» Не
так. Не осиротела она. Люди осиротели. Мы.
«Взять город к Дню Советской Армии или к 7 ноября...
Или, как Берлин, к 1 мая...» Взяли второго. Обидно?
Каждый праздник мы любим встречать новыми побе-
дами...
Отгадывают прошлое, фантазируют о нем, строят
планы.
Подчистки в биографии поколения, в биографии стра-
ны. «Как невесту, родину мы любим». А биография невесты
(и ее ближайших родственников) должна быть незапятнан-
ной, идеальной. Так и старались.
Мы искали себя? Конечно, искали. Однако гораздо чаще
искали не мы, а искали нас. Причем, как правило, нахо-
дили.
Впрочем, нас и не надо было так уж искать: «мы — вот
они...». До сих пор ищем (пусть даже подсознательно), кто
бы нас нашел, позвал, поманил.
Что остается от поколений?
Поступки и имена.
Этот в таком-то году построил,
а этот в таком-то сжег.
Когда писатель умер, то выяснилось окончательно: та-
ланта у него не было, а были влиятельные друзья. И —
локти.
Ну, а врут как! Господи, как врут! Врут — то вдохновен-
но, с горящими глазами, то буднично, как бы между про-
чим.
295

Врут не краснея и не бледнея. На всех уровнях, букваль-
но на всех!
И уж, конечно, при этом не забывают о собственных ин-
тересах. Как снегоуборочные машины, на себя гребут, все
на себя и на себя: зарплаты, автомобили, квартиры, офисы.
Причем делают это открыто, внаглую, не считаясь ни с чем.
Да еще обижаются, когда их в чем-нибудь упрекают. Силь-
но обижаются.
Нет, я не против, чтобы эти «избранники народа» жили
и работали в нормальных условиях. Ради Бога!
Однако при чем же здесь народ, именем которого они
постоянно клянутся и от имени которого они все время вы-
ступают?!
Врут с парламентской трибуны и с трибун митингов, с
телевизионных экранов и со страниц газет.
БИБЛЕЙСКОЕ
Видно, совесть у предателей чиста.
Среди них бывают тоже Чудй-Юды...
Снова вышла
биография Христа
в популярном изложении
Иуды.
Я замечаю, что любые воспоминания о ч е м-т о всегда
оказываются воспоминаниями о себе.
А вспоминать себя, да еще связно, толково, без выпячи-
вания собственной «удивительной личности», — практиче-
ски невозможно. И тут дело вовсе не в скромности или, на-
оборот, в нескромности автора, а в том, что он волей-нево-
лей обязательно становится неким судьей, высшей инстан-
цией, начинает давать оценки людям, событиям, поступ-
кам. Все равно мир (тот, прошлый, давнишний) становится
искаженным, так или иначе полувыдуманным. И в этом
искаженном, выдуманном мире бродит фактически тоже не
шибко реальный «вспоминатель». Ибо себя он как раз и не
помнит. В нем шебаршат лишь отдельные «вспышки» па-
мяти. Причем наряду с главными, решающими (к при-
меру, начало войны) многие такие «вспышки», по сути, ма-
ло о чем говорят.
Да, ледоход на Омке. Силища, которая в конце каждой
весны, несмотря на все старания людей, хищно и нагло
сметала, буквально разбирала по бревнышку многостра-
дальный деревянный мост! И конечно, грохот, грохот!
296

Однако уже после детства я столько раз видел ледоходы,
что, быть может, помню-то я не тот — на Омке, а случайно
создаю в памяти некую среднестатистическую картину ле-
доходов. Так сказать, «литературный вариант» того, что я
видел потом, после — на Енисее, Лене, Неве, Ангаре.
Однако один факт (о нем я узнал всего лишь лет два-
дцать тому назад) меня, пусть задним числом, действи-
тельно потряс.
Речь идет об Омской тюрьме или Омской пересылке.
Осенью сорок первого (это я помню точно!) мне дово-
дилось несколько раз проходить мимо нее. (Где-то рядом
жил мой школьный приятель.)
Казалось бы, что здесь особого: ну, проходил и прохо-
дил. Да, мимо тюрьмы. Причем старался почему-то не
смотреть в ее сторону.
А между прочим, там в это время находились наши луч-
шие авиаконструкторы: сидел Туполев, там же сидел и Ко-
ролев. Все они сидели там недолго, — после их перевели в
«шарашку». Однако сидели.
А я ходил мимо. И ничего не знал. Получается: мимо
жизни ходил.
Она такая — наша история. И наверняка никто не дога-
дается (да и в нынешней ситуации не разрешат никому!)
повесить на этой «рабочей тюряге» памятные доски. Мол, «с
такого-то по такое-то число такого-то года здесь находи-
лись...». А дальше — список. Точнее — списыще...
Я, конечно, размечтался. Нас ведь уже давно воспитали
манкуртами. Не помнить спокойнее. Проще. Легче. Ведь
нам положено вперед смотреть. Только вперед!..
Да и потом никаких тюремных стен не хватит для подо-
бных — пусть даже очень скромных — досок. Досочек. До-
щечек.
Я знаю, что уже после войны в Омской пересылке сидел
и поэт Виктор Боков. Кто еще? Не знаю. Ибо «тайна сия ве-
лика есть...». До сих пор. И думаю — во веки веков.
У нас каждое поколение занимается разрушением тра-
диций. Может быть, потому, что традиции эти устанавли-
ваются приказами новых властителей.
Это было до новой веры.
Частичная полная победа.
Если возникает мысль: «Надо написать стихи...», то в
297

этом случае стихц писать как раз и не надо. Не получатся
стихи. Заставлять себя писать стихи — идиотизм. А вот за-
ставлять себя писать необходимо. Хотя бы для того, чтобы
рука не отвыкала от самого процесса.
Честно говоря,
хочется царя.
Сначала позвонил помощник Очень Важного Лица.
К телефону подошла жена. Помощник назвал ее по име-
ни-отчеству и спросил: «Будет ли ваш муж дома от 17 до 18
часов?.. Пожалуйста, передайте, что звонили от такого-то...»
Приходишь домой и узнаешь эту новость. Делаешь рав-
нодушный вид (мол, подумаешь, обычное дело). Хотя внут-
ри что-то екает. Равнодушного вида не получается. Ждёшь,
волнуешься (почему?), на часы поглядываешь чаще, чем
нужно. (Ну почему? Бред какой-то! Не будь идиотом!..)
Странная гордость, смешанная со страхом, охватывает те-
бя. (Дважды идиот!)
И вот — звонок. Вроде бы обыкновенный, но ты сразу
догадываешься:о т т у д а... (Ах, телепат хреновый! Внебрач-
ный внук Ванги...)
«Это такой-то?.. Здравствуйте! С вами будет говорить...»
Дальше — небольшая пауза. Государственная тишина в
трубке. А ты чувствуешь себя пацаном. (Господи, да что с
тобой? Опомнись! У тебя же дети, внуки!..)
«Здравствуйте! Я хотел бы сердечно поблагодарить вас
за очень нужные стихи...»
Он продолжает говорить, а ты уже не ты, совсем не ты.
Лепечешь что-то в ответ и ощущаешь, как в тебе все
виляет!! И говоришь почему-то не своим голосом, ка-
ким-то бодро-пионерским, рапортующим. И фразы
одна тупее другой! Но ты доволен, ты в восторге, ты счаст-
лив!
Получается, что ты ждал этого звонка полжизни. Или —
четверть. И вот пришел он — этот исторический миг. Ты
заслужил! (чего?). Ты дрожишь (от чего, бедненький?).
Не знаю. Наверное, от рабства.
Заметили. Отметили. Оценили (что? кто?!). На душе
стыдно и возвышенно.
Почти сразу же понимаешь, что во что-то вляпался. То
ли в дерьмо, то ли в варенье. И тебя не отпускает чувство
мерзостной благодарности или благодарной мерзости.
О, как ты кивал во время разговора, стихотворец! Как
замечательно ты кивал! Всем, чем мог, кивал! Как ты жаж-
2*8

дал отблагодарить за высокую милость! (раб! раб! четыреж-
ды — раб! ну, почему-у-у?!).
Такие мы.
А может, один я такой. Но до сих пор обидно.
Из души, которая так слаба
я — по капле —
выдавливаю раба.
Раба —
и, значит, преступника —
выдавливаю, как из тюбика...
А он говорит мне,
как эхо судьбы:
— Послушай,
а если мы оба — рабы?
А что, если ты,
гордясь и сопя,
по капле выдавливаешь
себя?..
Бедные дети, если бы они знали, что делали отцы во
имя их счастья.
Ау, любимые враги!
Привет, заклятые друзья!
Для неталантливых (а поэтому шибко завистливых)
людей весь мир изначально заполнен бездарями. Им физи-
чески больно видеть любого человека, обладающего
своим голосом.
Работа с массами и работа с людьми. Массы не задают
вопросов.
Музыканты настраивают инструменты, будто проверя-
ют, не разучились ли они играть.
Что осталось от отца?
Одно отчество.
Идти вперед даже тогда, когда идти некуда.
Утром отрезвит
буднично и просто
сторублевый вид
с Каменного моста.

Идиотская в принципе, хотя и неоспоримая, мысль:
мне уже не надо шить или покупать новый костюм. Тех, ко-
торые у меня есть* вполне хватит. До конца. До моего конца.
Мудрость этого года вполне может оказаться глупостью
в следующем. Так ведь уже бывало. И не раз.
В конечном счете,
что такое роза?
Она — шиповник,
выбившийся в люди...
Был юбилей поэта. Юбилей как юбилей.
Однако странно, что все выступающие, говоря о юбиля-
ре, почему-то усиленно повторяли один и тот же эпитет:
«скромный».
Вспоминали: «...нынешний юбиляр— тогда еще очень
молодой человек — появился у нас в редакции — скромный,
застенчивый...». Замечали: «цикл его недавних стихов про-
никнут какой-то особой, глубинной скромностью...». Утвер-
ждали: «... его эпитеты поразительно скромны и внешне не-
притязательны...».
И как-то само собой выяснилось, что скромность есть
главное, а может быть, даже единственное достоинство
юбиляра. Получалось, что все остальные — сплошь хамы и
наглецы, а он — скромный. Даже чрезвычайно скромный.
Жил себе тихо, писал тихо, никуда не лез и этим — естест-
венно— заслужил уважение как писателей, так и читате-
лей...
А потом юбиляр прочитал свои стихи. Они были навер-
няка из тех, с которыми он «никуда не лез». Потому что
всем сидящим в зале сразу стало ясно: «лезть» куда-нибудь
с такими стихами — занятие грустное и бессмысленное...
Дальше был банкет. И там тоже наперебой пили за
скромность таланта. А сам талант, как это и положено, си-
дел во главе стола, слушал заздравные тосты, кивал головой
и время от времени смахивал набежавшую слезу.
Он сидел скромно-скромно. Тихо-тихо сидел. И абсо-
лютно никуда не лез...
Нормально, когда человек, пишущий стихи, скромен.
Скромен в отношениях с другими людьми. Это — не лиш-
нее. Но остается он скромным до тех пор, пока не относит
свои стихи в печать. Это уже изначально нескромно: жела-
ние обнародовать то, что ты написал для самого себя, и ве-
300

рить, что это кому-нибудь, кроме тебя и твоих родственни-
ков, интересно.
Так что творчество — вещь нескромная! Даже очень...
Заманить лирическим отступлением,
а потом сказать: ты в плену...
Выступающий сказал: «Надо обязательно остановиться
на последней работе нашего уважаемого коллеги писате-
ля Н...»
Остановился.
Долго и дотошно топтал эту работу, а потом пошел
дальше.
В конце научно-популярной книги был специальный
раздел под названием: «ИСТОЧНИКИ».
Из него я понял, что автор, создавая свое произведение,
наплевал в 142 источника.
Причем в некоторые он успел плюнуть по нескольку раз.
(Говорят: «Для того, чтобы люди лучше жили, государ-
ство должно больше строить музеев и стадионов...»
Возможно, это и так.
Но после военного переворота в Чили Центральный
стадион был превращен в огромный концлагерь, а в подва-
лах Национального музея Сантьяго были оборудованы пре-
восходные камеры пыток.)
Буддийский ад.
Самая страшная казнь, самое жуткое наказание: челове-
ку много раз подряд прокручивают его собственную жизнь,
бесконечно повторяя страницы неиспользованных
возможностей.
Из немецкого сатирика Курта Тухольского:
«Он ничего не понимает в женщинах: дамам из обще-
ства предлагает деньги, а продажным женщинам посвящает
стихи. И что самое удивительное, всегда имеет успех!...»
Поэты — занятный народ. Одному из них при мне пере-
дали привет из Свердловска. Не от кого-то конкретно, а во-
обще. Так и сказано было: «Вам привет из Свердловска!..»
Поэт вместо вполне законного вопроса: «От кого?» со-
лидно кивнул головой, закрыл на секунду глаза, потом от-
крыл их, глубоко вздохнул и задумчиво, с величаво-усталой
301

грустью произнес: «Да, я знаю... На Урале меня все очень
любят...»
Своеобразные способы определения людей.
У грузчиков, доставляющих в квартиры различные тя-
жести — шкафы, рояли, серванты и т. д., хозяева делятся на
две категории:
— на тех, которые говорят: «Осторожно! Руки!»
— и на тех, которые говорят: «Осторожно! Мебель!»
Солдаты науки, сержанты полей и лейтенанты пера.
Иногда критиков сравнивают с хирургами.
Хирургам нельзя оперировать родственников, друзей и
близких знакомых. Вернее, не то чтобы нельзя, а не сове-
туют.
Я, правда, не знаю, можно ли им оперировать личных
врагов.
Пишут: «критик препарирует...».
Но ведь препарируют только трупы!!
Вид с птичьего полета?
Птицы летают на уровне шестого этажа. Однако вид с
балкона собственной квартиры и вид «с птичьего полета» —
абсолютно разные вещи.
...на уровне поэтов и орлов...
Пьяный стоит в подземном переходе, бьет ладонью по
стене, всхлипывает и кричит: «Ох, и надоело мне это камен-
ное Подмосковье!..»
Главной причиной наших слишком частых неурожаев и
недородов считалось и считается то, что мы живем в «зоне
рискованного земледелия».
Об этом я множество раз читал и слышал с самых раз-
ных трибун.
Становилось обидно за предков: оказывается, им чисто
географически не повезло! Надо же, поселились не в той
зоне...
Я бы поверил этому «зонному объяснению», если бы на
свете не существовало географических карт. А по ним вид-
но, что наша Карелия и Ленинградская область граничат с
Финляндией, где урожаи почему-то традиционно выше на-
ших. Выше при любой погоде!
*02

Может, финны просто-напросто не зна-
ют, что они тоже живут в «зоне рискованного земледе-
лия»?!
На воротах Бухенвальда было два лозунга.
Первый: «Каждому — свое».
Второй: «Право оно или нет, но это мое Отечество».
Труд сделал человека человеком.
А в Бухенвальд присылались заключенные, в сопрово-
дительных бумагах которых было написано: «для уничто-
жения трудом».
Впрочем, изобрели эту формулу не фашисты.
А мы. Еще во время строительства Беломорско-Балтий-
ского канала.
«Пишется — не пишется» — проблема серьезная. Иног-
да — страшная. Ведь это равнозначно: «удивляет — не удив-
ляет». Некоторые пишут потому, что «надо как-то жить».
Существует и видимость работы, видимость творчества,
когда ты прежде всего обманываешь сам себя.
Однако и на этой, казалось бы, сугубо меркантильной
основе были созданы гениальные произведения и в литера-
туре, и в живописи, и в музыке!
Странно, но это так.
А впрочем, не странно.
«Заказ» подхлестывал, подстегивал, создавал внутреннее
напряжение. «Сроки сдачи» выявляли в художнике огром-
ную дополнительную силу и энергию. (А ведь известно, что
ничего не может быть выше работоспособности лентяя, до-
веденного до отчаянного положения!)...
Так или иначе, но «по заказу» писали Рафаэль, Джотто,
Гойя, Рембрандт, Бальзак, Дюма, Диккенс, Чайковский и
многие-многие другие.
«Жить-то надо...»
Вот и жили!
Каждый год набит смертями друзей!
Они ложатся в землю, будто занимают оборону.
Сначала — обжигающая мысль: «Господи, какое горе,
что он умер!...»
А потом — светлеющее: «Господи, какое счастье, что он
жил!..»
Что-то эта полоса
задержалась, затянулась.

Счастье — естественное состояние человека. Для него
это — норма. Доказательством может служить вся мировая
поэзия. Ведь человек писал и пишет лишь о том, что его по-
трясло, удивило, поразило. Человек пишет о том, что нео-
бычно.
Так вот: большинство стихов написано о горе, несчастье,
тоске.
Стихов о счастье мало. Их почти нет. Значит, счастье не
было чем-то удивительным, чем-то из ряда вон выходя-
щим!
А у нас другой путь:
бедность, голод и погромы...
Смеха и потехи для
очень часто, слишком часто
любим начинать с нуля,
то есть с самого начала.
«В жизни всегда есть место подвигу...»
При всей звонкости лозунга пугает слово «всегда».
Итак, жизнь — подвиг. Такие жизни бывают. Но они —•
исключение из практики.
Точнее было бы сказать так: «В ненормальной жизни
всегда есть место подвигу!..»
Мой четырехлетний внук посмотрел по телевизору ин-
формационную программу и пришел ко мне.
— Ну, что? — спросил я. — Какие новости?
— Новости просто отвратительные...
Я засмеялся, услышав в голосе внука интонацию его
отца.
— И что будем делать? — спросил я.
Внук вздохнул и ответил:
— Будем рисовать!..
Если природа порой и сурова к человеку, она всегда ос-
мысленна.
А человек по отношению к ней чаще всего не только су-
ров и даже жесток, но и бессмыслен»
Ошибкам других мы удивляемся больше, чем своим
собственным.
Себя нам простить легко, соседа — трудно.
Другим мы даем исключительно умные советы, а в со-

ветах, которые даются нам, ум, как правило, вообще отсут-
ствует.
Не понимая других, мы обижаемся, когда не понимают
нас.
Конечно, иногда мы судим и самих себя. Причем вроде
бы стараемся судить честно. Однако суд этот чаще всего
бывает «товарищеским», и поэтому защитник на этом суде
потрясающе умен и образован, а обвинитель фантастиче-
ски глуп и примитивен.
Надо ли говорить, что такой суд jiac оправдывает...
и во всех эпохах
то подкоп, то подкуп...
Время— вещь точная и серьезная. Специально опере-
жать его — занятие бесперспективное. Ведь спешащим ча-
сам тоже может показаться, что они опережают время. А
они просто-напросто испорчены.
Однажды я наблюдал, как осваивался, окультуривался,
приводился в порядок огромный участок земли. С утра до
вечера по нему: натужно ползли урчащие бульдозеры и
скреперы. Засыпались канавы и овражки, срезались и сгла-
живались бугорки, выкорчевывались и убирались в сторону
кусты и деревья. И все это продолжалось до тех пор, пока не
родилось поле. Плоское, ровное, похожее на другие поля.
Поле, на котором уже не было ничего лишнего.
Иногда я вспоминаю об этом. Вспоминаю, читая статьи
некоторых нынешних критиков. Особенно те статьи, кото-
рые «персонально» посвящены тому или иному (молодому
или не слишком молодому) современному поэту,
Как правило, в таких статьях «скреперно-бульдозерный»
принцип заметен невооруженным глазом. Суть метода со-
стоит в следующем: прежде чем начать разговор о своем ку-
мире, уважаемый критик тщательнейшим образом разрав-
нивает «литературно-поэтическую» почву вокруг своего ку-
мира. Он методично убирает с нее «все лишнее».
С непередаваемой, почти эпической грустью озирая
просторы современной поэзии, данный критик как бы вы-
нужденно, хотя и вполне категорично, констатирует, что од-
ни поэты (увы!) давным-давно исписались, кончились,
другие (опять-таки к сожалению!) даже не начинались. Что
же касается третьих, то они, «как всем известно», всего
лишь обыкновенный мираж, этакий миф, не имеющий к
поэзии никакого отношения...
305

Пейзаж, нарисованный критиком, и впрямь впечатляет.
Такая, знаете ли, абсолютно плоская, мрачная и безжизнен-
ная равнина получается, равнина без конца и без края, где и
глазу-то остановиться не на чем. Прямо жуть берет!..
Однако фокус состоит в том, что, до предела разровняв и
отутюжив поле современной поэзии, критик (как бы слу-
чайно) оставляет на нем один-единственный бугорок: тво-
рения своего избранника.
Ну, а дальше, как вы понимаете, уважаемый критиче-
ский «маэстро» занимается либо «открытием» этого бугорка
(если речь идет о молодом поэте), либо выявлением его но-
вых «пронзительных граней» (если речь идет о поэте более
или менее печатающемся).
Критик начинает водить вокруг бугорка индивидуаль-
ный хоровод!
Он громко и торжественно объявляет, что (оказывает-
ся!) русская поэзия не кончилась и не погибла, что (оказы-
вается!) она все еще существует. И в доказательство приво-
дит некоторые цитаты из произведений своего кумира,
обильно сопровождая их эпитетами умиления и восторга...
Потом критик (опять-таки как бы случайно) замечает
высокие горы на поэтическом горизонте. (Они были там и
раньше, сровнять их с землей критик и не пытался, и поэ-
тому в начале статьи он сделал вид, что гор этих не сущест-
вует!)
Обнаружив горы, критик без особого труда замечает, что
вышеупомянутый бугорок (если, конечно, лечь на землю
рядом с ним и посмотреть вдаль) по своим очертаниям
сильно похож на одну из прославленных вершин. Значит,
бугорок можно считать дальним родственником этой вер-
шины.
Родственником, «продолжающим и углубляющим бес-
смертные поэтические традиции»...
Существуют времена разного прочтения классики: ди-
дактическое, прикладное и т. д.
Всю жизнь он живет на цитаты —
объедки с чужого стола.
«Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем!..»
Значит, буржуям — «на горе», а нам, естественно, — «на
радость»?
306

Куда как не радостно бродить по «мировому пожару»!
Дым вокруг, огонь, лопаются стекла, рушатся перекрытия,
плачут дети, не понимая, что все это сделано ради их же
светлого грядущего...
А в дыму уже ничего не видно. Дым заполнил легкие,
нечем дышать, но зато на душе — сплошная радость! Ведь
раздули мировой пожар, наконец-то раздули!
Сбылось самое заветное желание! Счастье-то какое... (Я,
конечно, понимаю, что «мировой пожар» — это всего лишь
поэтический образ, гипербола, так сказать... Но почему же
она так часто повторяется в тогдашних песнях?!)
Пожалуйста, еще одна песня-клятва на «пожарную»
тему:
«Мы раздуем пожар мировой,
Церкви и тюрьмы сровняем с землей...»
А вот это обещание было выполнено лишь на треть. Вы-
полнено в смысле церквей. Великое их множество было
взорвано, сожжено либо «приспособлено» под склады.
Естественно, вся ценная церковная утварь при этом «пе-
решла» к государству...
С тюрьмами получилась осечка. Сразу же выяснилось,
что они нужны! Поэтому их пришлось даже расширять.
В том числе и за счет «случайно оставшихся» церквей
Что же касается монастырей, то о них и говорить нечего
Казалось, что они самим Богом уготованы для тюрем стро-
жайшего, фактически смертельного режима..
Битва со снегом, битва за уголь, битва за урожай
Увы, такая наша планида, такая наша судьба,
не зря один бородатый дядя
сказал, что жизнь есть борьба
Прежде в учреждениях и на предприятиях существовали
«товарищеские суды»— замечательная придумка тогдаш-
ней власти!
Это ведь даже звучит неслабо:
«Товарищеский суд...»
«Товарищеский приговор...»
«Товарищеская смертная казнь...»
«Жалость унижает человека...»— горделиво повторяли
мы эти слова великого пролетарского писателя и старатель-
но учились быть безжалостными.
307

Мы даже гордились собственной безжалостностью.
Безжалостностью к самим себе, к реальным и приду-
манным врагам, а еще — к тем, кто думает не так, как мы, и
кто не верит в то, во что мы верим.
Жалость — унижает?!
Но ведь в своем самом первом значении жалость — это
сострадание, соболезнование, сочувствие чужой беде.
«Человек жалью живет...»
И вот эта жалость унижает?!
Девиз многих нынешних интеллектуальных собраний
один и тот же: «Интеллигенция и гражданское согласие...»
Правда, в конце их выясняется, что каждому такому со-
бранию гораздо больше подходит другой девиз: «Интелли-
генция и гражданская война...»
Идет заседание Сессии Верховного Совета России.
Все это происходит на таком уровне:
1. «...найдет возможным обратить внимание о...»
2. «...депуц&тЦдвух сорта...»
3. «...обрай*е»йе, подписанное более трех тысяч...»
4.«... мы будем воздерживаться симпатий»
5. «...мне, как партийному работнику, многое не удовлет-
воряет»
6. «Я даже больше скажу: вызывает целый ряд вопросов
о совершенствовании ТВ...»
Причем это— случайные записи (15 минут). Депутаты
выступали как с трибуны, так и от микрофонов.
Фразочка из выступления: «Мы не допустим и никому
не позволим!..»
Он говорит: — Ну ты ж меня знаешь! Ты же знаешь,
ч т о я думаю о всей этой так называемой «литературной
жизни»! И вот каждый раз (заметь: каждый раз) хочу
выступить на собрании. Но как только посылаю записку в
президиум, прения почему-то прекращаются... Каждый
раз!..
— А до собрания посылать не пробовал?..
— Но я же не знаю, о чем будут говорить другие!..
— Да о чем бы ни говорили! Скажи, что думаешь ты.
Сам...
— Э-э-э, какой хитрый! Да я такое могу сказать им
всем! Тако-ое!.. Ты ж меня знаешь!..
(Я его знаю.)
Э08

Все меньше и меньше поэтов,
все больше и больше стихов...
«На территории нашего края могли бы поместиться
Италия вместе с Голландией и Данией...»
«А на территории нашей области могли бы поместиться
две Франции!..»
«Ну это что!.. Да на территории одного нашего района
могли бы поместиться пять Люксембургов!..»
«Могли бы поместиться,..», «Могли бы поместиться...»
Могли бы, конечно. Кто ж спорит...
Однако почему-то не помещаются.
Не хотят, наверно...
72-й год. Брюссель. Клуб советских граждан. Впервые
узнал, что в Бельгии 12 тысяч русских и украинцев. Из них
две тысячи с нашими паспортами, но без права на житель-
ство. Девчонок вывезли немцы во время войны. Конечно,
девчонки теперь уже не девчонки — повыходили замуж, об-
завелись детьми. Сейчас туристами ездят в Союз.
Устроили нам с Симоновым прием. С домашними со-
лениями и водярой. И почти сразу начали петь наши песни.
Ах, как они пели! Как пели и плакали!.. Причем пели
вместе со своими бельгийскими мужьями...
Одна из женщин обратилась к директорше Клуба:
— Я хочу спеть гостям нашу деревенскую песню... Мож^
но?..
Директорша (явно догадываясь, о какой песне идет
речь):
— Пожалуйста... Но только без мата...
Женщина (вздохнув): — Ладно... Я попробую...
Он печатает на машинке по «методу орла»: долго-долго
кружит, выискивая очередную жертву (букву), а потом
стремительно падает и клюет се!
«СП»— Союз писателей. «СК»— Союз композиторов.
«СХ» — Союз художников. «СА» — Союз архитекторов.
Союз, Союз, Союз...
«Союз»?! Ну, а если вспомнить практику взаимоотно-
шений, то гораздо точнее будет не «Союз», а «Серпентарий».
Мы уже давным-давно перестали быть просто людьми.
Мы стали продуктами. Продуктами своего времени» Теперь
лишь в этом качестве и воспринимаемся. Что ж, лочти все
309

правильно. Именно так оно и есть. Хотя картина получает-
ся фантасмагорическая: вереница складов, холодильников,
морозильников и на каждом надпись: «Продукты». С уточ-
нениями: «Продукты 30-х годов», «Продукты 40-х», «50-х»,
«60-х»...
(Надо еще и обязательно вспомнить, что большинство
этих «продуктовых помещений» были огорожены высоки-
ми заборами из частой колючей проволоки. И что располо-
жены были эти «склады», как правило, в «труднодоступных
районах», на вечной мерзлоте, далеко-далеко от городов. И
еще надо знать, что все эти «склады» предназначались для
уничтожения людей. Тех самых «продуктов» 30-х, 40-х и
50-х годов. Такая задача стояла тогда перед страной. Время
было такое. И такой великий Вождь.)
Думал я: подуют ветры...
Оказалось: веянья.
Я никогда не находился над временем. Потому что не
Бог. А вот во времени был. Так, во всяком случае, мне каза-
лось.
Однако сейчас я понимаю, что всю свою жизнь, целую
жизнь все мы (или почти все) существовали под време-
нем!
Под его тяжестью. Под его страхом. Под его категориче-
скими лозунгами и огромными портретами его вождей и
героев. Но это были наши лозунги. Наши вожди и герои...
О, в детстве я был достойным «продуктом» своего вре-
мени. В семь лет уже стал «командиром» октябрятской
звездочки. Потом, дрожа от радости, «запрыгнул» в пионе-
ры.
Помню, как, бледнея от волнения и заикаясь больше,
чем всегда, я давал клятву перед портретом самого мудрого
Учителя и Великого Отца всех детей нашей Родины Иоси-
фа Виссарионовича Сталина,
На портрете он был вместе с Мамлакат — пионеркой-
рекордисткой по сбору хлопка. (Кстати, ее родителей вскоре
арестовали и расстреляли как врагов народа!)
Помню, как председатель совета дружины закричал на
нас: «Пионеры! К борьбе за дело Ленина — Сталина будьте
готовы!» И мы — со слезами на глазах — радостно (и то-
ненько) завопили в ответ: «Всегда готовы!!»
Мы действительно были готовы.
Ведь даже во дворе давали не честное слово, а «честное
леиинско-сталинское-всех-вождей»!..
эю

В 50-х годах в Каре^и (тогда Карело-Финской АССР)
выходила молодежная газета, которая называлась не то
«Молодой коммунист», не то «Молодой ленинец». (Впро-
чем, среди университетской молодежи она именовалась не
иначе как «Молодой жеребец».)
Там иногда печатались стихи местных поэтов. В том
числе Бориса Печенкина. Одну строфу из его стихотворе-
ния я запомнил на всю жизнь:
«У бригадирши каждый паз
Проконопачен туго (?!),
И мастер ставил ей не раз
В пример ее подругам (!!)».
Увидев эти стихи, мы — тогда уже студенты Литератур-
ного института, находящиеся на каникулах, — захохотали и
кинулись звонить редактору...
— Простите, вы читаете то, что появляется на страницах
вашей газеты?..
— Обязательно читаю. И что?..
— Первую строфу стихотворения Печенкина тоже чи-
тали?
— Конечно!..
— Ну и как вам она?..
Редактор помолчал, пошелестел газетой, а потом сказал:
— Каждый судит в меру своей испорченности!..
...Однако это — Карелия. Провинция, так сказать.
Но и Москва от провинции отставать не хотела. В из-
дательстве «Молодая гвардия» вышел сборник поэм Анато-
лия Фокина. Поэмы были на сельскохозяйственную тема-
тику.
И опять-таки в одной из поэм была строфа, достойная
запоминания. Но для этого надо коротко рассказать то, что
случилось в поэме до этой строфы: в поле сломался трак-
тор, тракторист — девушка, она вызвала из МТС механика.
Он подходит, а дальше:
«И мастер, радостно вздохнув,
Со лба свой чуб откинул.
И полушубок распахнув,
Приспособленье вынул...(!!?)».
Больше всего меня потрясло и даже обрадовало не-
сколько зловещее слово «приспособленье». Лично я такого
синонима не встречал даже в самых лихих частушках!..
311

Поездка в Италию на писательский конгресс.
В нашей делегации — А. Сурков, И. Андроников, Д. Бла-
гой, Э. Казакевич и я. Все — серьезные, солидные, с чемода-
нами и супругами...
Однако почти с первых часов пребывания в Италии, а
особенно во время автобусных поездок и неспешных прогу-
лок по маленьким городкам у Андроникова с Казакевичем
началась (а точнее, продолжилась) занятная юморная игра,
в которой все мы (кроме Суркова и Благого) с ходу приня-
ли участие.
Правила игры были простыми: надо было взять какое-
нибудь слово и разделить его так, чтобы первая часть, хотя
бы по звучанию, стала Именем, а вторая — Фамилией. (К
примеру: «сарафан» — Сарра Фан...)
Так членами нашей делегации постепенно стали Ева
Люция и Рива Люция, Света Фор и Сема Фор, Сарра Фан и
Вера Сипед, Веня Ролог и Геня Колог, а еще — близняшки
Ася Низатор и Коля Низатор...
Этим «творчеством» мы занимались в пути* а за ужином
объявлялся победитель. И чаще всего им становился Э. Ка-
закевич.
Ираклий Луарсабович «жутко ревновал» к славе своего
друга и был счастлив, когда ему самому присудили премию
за КолюЗея ...
Но Казакевич не сдавался, все следующее утро он ходил
с нахмуренным лбом, а потом засмеялся и тихо произнес:
«Пров Акатор». «Это еврей^выкрест», — пояснил он слуша-
телям...
Потом были Дима Крат, был Гена Цит и Сева Оборот,
были «погодки» Маня Пулятор и Моня Пулятор...
И все-таки Казакевич поставил блистательную точку,
торжественно объявив, что в Москве у него есть друг Петя
Кантрон...
Строфа из песни:
«Смерть в жестокой битве ярче и моложе
Жалкого бессилья дряхлых стариков.
Шире же дорогу красной молодежи
К счастью без запоров и жизни без оков!..»
Я понимаю, что автор данного «текста» имел в виду рас-
пахнутые двери тюрем. Однако, если понимать последнюю
строчку буквально, «жизнь без запоров» в определенном
смысле тоже счастье.
312

Автор знал, что говорит!
Юрмала. Местный врач подвозит нас до Риги. По до-
роге вспоминаем о том, как еще десять лет назад в Лат-
вии было очень много рыбы. Причем всякой: свежей, со-
леной, копченой. В магазине, на базаре, в столовых —
всюду.
С рыбы как-то незаметно перешли на мясо. Здесь тоже
есть что вспомнить.
Мясные ряды на рынках прежде казались неправдопо-
добными от обилия всевозможных колбас и окороков...
— Сейчас, — говорит врач, — я тоже захожу в магазины
«Мясо»... Все еще верю надписям...
— Ну и как?.. — спрашиваю я.
— А никак... Мяса в этих магазинах не бывает... Бывают,
правда, хвосты и головы... Одни хвосты и головы, да и то
редко... Однако, позвольте, я ведь еще со школы помню, что
между головой и хвостом f коровы тоже что-то есть! Во вся-
ком случае было!.. Или уже выведена специальная порода
скота, у которой только голова и хвост!?..
Нынче почти вся наша политическая и культурная эли-
тарная общественность как-то очень быстро, даже почти об-
вально, ♦заверила» в Бога. Это стало хорошим тоном. Мо-
дой сезона.
Я уже слышал разговор двух дам:
—• Мы отмечали Пасху в Кремлевском соборе!.. А вы?..
— Нет, мы с мужем были в Елоховской... Там так мило!
И такая публика: сплошные знаменитости!..
Юрмала. Бар в доме творчества «Дубулты».
За соседним столиком двое узбекских писателей и двое
эстонских. Уже выпили. А потом еще. Теперь делятся вос-
поминаниями...
Эстонцы: — А мы нетавно пылли в Ташкентте... Теле-
кацция писаттелей. Очень понраффилось!.. Оччень...
Узбеки довольны. Все выпивают еще по рюмке. Потом
один из узбеков спрашивает:
— А что вам понравилось больше всего?
Эстонцы: — О-о! Полше фсего — кашша. Такая фкусная
корачий кашша!..
Узбеки:— Какая каша?! Это у русских— каша, а у нас
никаких каш не делают!
Эстонцы (поговорив между собою): — Нет! Кашша! За-
мечательная каша с мяссом!..
313

Узбеки: — Каша?! Да это же наш знаменитый плов!! Я
тебе сейчас за эту «кашу»...
Хорошо, что я знал одного из узбеков. Все кончилось
миром и еще парой рюмок водки...
В старой русской сказке: «Не пей, Иванушка!.. Козле-
ночком станешь...»
Нынче, если вспомнить отравленные реки и озера, гни-
ющие болота и радиоактивные пруды, старая сказка пере-
стает быть сказкой. Она уже стала нашей обыденной жиз-
нью.
«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!..»
Вот уж воистину так! Именно для этого и рождены.
Мы привычно говорим: «западная технология», «запад-
ная наука», «западный прогресс»...
Вопрос на засыпку: а почему же тогда с давних пор су-
ществует и процветает понятие: «восточная мудрость»?
«Вперед и выше! — это путь для нас!..»
Конечно, для нас. Для кого же еще?
Итак: впереди — потрясающе светлое будущее, позади —
невыразимо темное прошлое.
Мы — люди — так и говорим: «из тьмы тысячелетий...»,
«из тьмы веков...».
Почему-то нам до сих пор нравится, что там — тьма.
«Тьма?!» Будто бы!
Да пусть будет благословенной «тьма», в которой появи-
лись, оформились библейские нравственные принципы! Я
уж не говорю о высочайшей культуре прошлого — фанта-
стической, потрясающей культуре!..
Однако мы не успокаиваемся. Мы опять повторяем: «с
высоты сегодняшнего дня...».
Так и хочется прошептать: «Из глубочайшей ямы се-
годняшнего дня мы, запрокинув головы, вглядываемся в
бездонную высоту прошлого...»
Требование «Это нужно Церкви» заменили категориче-
ским утверждением «Это нужно Партии».
Нужно! —. и все. И — без рассуждений.
Говорили об абстрактных «классовых интересах», а за-
щищали прежде всего свои «партийные интересы»* Всюду и
**езде. На всех уровнях...
*14

Я тоже был членом партии. Был.
Причем вступил туда абсолютно добровольно, вступил в
достаточно зрелом возрасте, хотя слишком многие знако-
мые партийцы не вызывали у меня ни восторга, ни даже
элементарного уважения. Но я — по наивности и самомне-
нию — решил «разбавить» их ряды.
Увы, не разбавил. Не удалось.
Поэтому еще во время «полозковского» съезда вышел из
«железной когорты»...1
Это была странная когорта, где «партийный долг» был
выше человеческого долга, а «партийная совесть» не шла ни
в какое сравнение с обыкновенной, нормальной совестью.
И понятие «правда» было другим. В ходу был термин «мо-
билизующая правда»...
Я не знаю, клялись ли раньше свидетели в нашем суде?
А если клялись, то неужели обещали говорить только «мо-
билизующую правду»?
Не замечая несвободы,
каждый «отбывал свой срок».
Сколько я себя помню, мы всегда жили «на заре».
Сначала это была «заря социализма», потом — «заря
коммунизма»...
Жили «на заре», а рассвет чего-то не наступал.
Не наступал, может быть, потому, что одновременно все
мы жили еще и в Лагере...
«Лагерь победившей Революции», «Лагерь трудящихся
всей Земли...», «Лагерь демократии и социализма...», «Ла-
герь стран— участниц Варшавского Договора...», «Лагерь
мира и прогресса», «Лагерь Свободолюбивых народов...».
Лагеря. Лагеря. Лагеря...
Как-то во время очередных Дней литературы я высту-
пал вместе с Давидом Кугультиновым. Мы, как всегда, чи-
1 Ср. с другой записью того же времени:
♦Дорогие товарищи!
Быть в партии Полозкова я не имею ни малейшего желания. Ибо я,
как и миллионы других коммунистов, ни разу не участвовал в обсуждени-
ях устава и программы этой партии и никогда не выбирал делегатов на
Учредительную Конференцию — съезд РКП.
Поэтому, ежели я — автоматически, вопреки моей воле — уже стал
членом КП РСФСР, то я выхожу из нее.
Вынужден я выйти и из состава КПСС, потому что руководство пар-
тии, в которую я искренне и осознанно вступал, сегодня нарушило самые
элементарные принципы партийной демократии». — Прим. публ.
*15

тали стихи, отвечали на вопросы (в том числе и авто-
биографические). Закончив свое выступление, я отошел от
микрофона и сел за стол рядом с Давидом. И вдруг заме-
тил, что он как-то странно смотрит на меня...
— Ты, оказывается, из Косили?..
— Да... А что, ты бывал там?
Кугультинов усмехнулся и ответил:
— Бывал... Еще. как бывал... В сорок четвертом году под
Косихой находился Пересыльный Лагерь... Там сидели и
ждали своей участи высланные с Северного Кавказа и По-
волжья... Так что помню я твою Косиху...
Давно замечено, что любая рыба не может жить в «не-
рыбьих» условиях. Волк в «неволчьих» — тоже.
А вот человек в нечеловеческих условиях жить очень да-
же может. Это почти все люди проверили на собственном
опыте.
Наверное, еще и поэтому человек считается Царем при-
роды.
Во дворе Союза писателей ко мне подходе незнакомый
парень. Странно смотрит на меня, а потом говорит:
— Давайте писать стихи вместе!..
— Вместе?! Зачем?
— А мы тогда сразу же станем знаменитыми. Я даже
псевдоним уже придумал...
— Псевдоним? Какой?..
— «Минин и Пожарский»!
— Почему именно этот?..
— А потому что они — знаменитые люди! Уже знамени-
тые... Ведь Пугачева, к примеру, стала такой известной
только благодаря фамилии... Вот и мы тоже... Красиво зву-
чит: «Минин и Пожарский». Тем более, что уже и памятник
есть на Красной площади... Ну как, согласны?..
Я обещал этому несчастному больному парню поду-
мать...
«Жизненная школа». Школа жизни.
Почему-то дипломом об ее окончании служит не торже-
ственный «аттестат зрелости», а скромное «извещение о
смерти».
У нас нет настоящего уважения к предкам. А в том ува-
жении, которое якобы существует, больше демагогии, чем
правды.
316

Каждое поколение почему-то рвется построить «новый
мир» на обломках старого. Даже если не «на обломках», то
«мешают», «не так думают и делают» лишь предыдущие по-
коления «старших».
Прадеды и прапрадеды абсолютно не мешают...
«Закон зрительного зала». Здесь ведь тоже «мешает»
лишь впереди сидящий. Он один. А тех, кто сидит перед
ним, вроде бы даже не существует...
Анкеты, анкеты, анкеты...
Разного формата, цвета и толщины. Повторяющиеся в
своей суровости, кому-то наверняка очень необходимые.
Вместилища жизни нашей, совести нашей и печали — ан-
кеты, анкеты...
По-моему, первую в своей жизни анкету я заполнил в
школе, когда меня принимали в комсомол. Вторую — при
поступлении в Карельский госуниверситет. Следующую —
когда перевелся в Москву, в Литературный институт. А еще
одну — в пятьдесят четвертом, когда меня приняли в Союз
писателей.
Анкеты, анкеты...
Сколько же я их заполнил за свою жизнь? Сто? Двести?
А может, тысячу? Теперь это число установить нельзя. Да и
зачем?
Иногда вопросы в них (кроме основополагающих) каза-
лись непонятными и странными. Помню, как однажды с
недоумением отвечал на вопрос: «Состояли ли Вы или Ва-
ши ближайшие родственники в антипартийных группиров-
ках?» Конечно, ответил отрицательно, однако задумался: а
что же это такое — «антипартийная группировка»?..
«Были ли Вы или Ваши ближайшие родственники в
плену во время Великой Отечественной войны?»
«Есть ли у Вас родственники за границей? Кто? В какой
стране? С какого года? Укажите степень родства...»
Интересным был и вопрос: «Социальное положение».
Это означало: «Из каких будешь?» Из рабочих? Из кресть-
ян? А может, из попов? Или (не дай Бог!) из профессор-
ской семьи?.. Мне «везло»: и отец, и мать у меня были из
рабочих. Я так и писал...
Причем в конце «анкетной страницы» была сноска-при-
каз: «Анкету заполнять разборчиво, на все вопросы отвечать
подробно, без всяких исправлений и сокращений!..»!
Так что даже на длинный вопрос: «Находились ли Вы
или Ваши ближайшие родственники на территории, вре-
менно оккупированной немецко-фашистскими захватчи-
317

ками?» — отвечать было нужно так: «Ни я, ни мои ближай-
шие родственники на территории, временно оккупирован-
ной немецко-фашистскими захватчиками, не находились».
Анкеты были нормой нашей жизни. Одним из ее устоев.
Я думал, что они отомрут. Отомрут не сегодня, так за-
втра. Однако ко мне (как и к другим) снова подходил" на-
чальник спецчасти и доверительно говорил: «Зайдите, по-
жалуйста, ко мне... Пришла новая форма анкеты...»
А ведь анкеты были еще и в каждой гостинице. Правда,
маленькие, скромные, однако — были.
Состояли они, как мне помнится, всего из четырех воп-
росов:
1). Фамилия. Имя. Отчество.
2). Серия и номер паспорта.
3). Постоянное место жительства.
4). Цель приезда в наш город...
По поводу этих гостиничных анкет сохранилась одна
история. Примерно в середине 50-х годов группа писате-
лей-юмористов приехала в Харьков для выступлений. Ру-
ководитель этой группы — Борис Ласкин,— заполняя анке-
ту, написал о цели приезда: «Ограбление Центрального
Харьковского Банка!..» А потом расписался.
Ну и что?..
А ничего. Никто этих самых анкет не читал. И правиль-
но делал!..
Две цитаты:
«Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья!
Россия вспрянет ото сна.
И на обломках самовластья
Напишут наши имена...»
«Весь мир насилья мы разрушим
До основанья (!), а затем
Мы наш, мы новый мир построим:
Кто был ничем, тот станет всем!..»
Надо же: один и тот же стихотворный размер, да и жела-
ние практически одинаковое. Причем простенькое, понят-
ное даже ежу.
Но если в первом случае речь все-таки идет о каких-то
«обломках», то во втором — задача расширяется: обойдемся
без обломков!
318

«До основанья!..» — только так.
А ведь это был... Гимн!
Надо сказать, что в песне этой содержалась огромная
силища! Помню, как я даже пробовал подпевать трансля-
ции в Кремлевском Дворце...
Удары сердца становились яростными, гулкими. Каза-
лось, что это сердце заполняет тебя целиком. И ты уже са-
мому себе казался «проклятьем заклейменным»! И «голо-
дным» был, и «рабом»!
Нет, что ни говори, а «разрушать до основанья» мы
умели...
Начали с разрушения человеческой души и достигли в
этом деле, пожалуй, самых больших успехов...
Мне рассказывали, что у нас в Сибири, в районе озера
Байкал, есть скала с выбитыми на ней древними рисунка-
ми. Скорее всего около этой скалы много тысяч лет назад
наши предки совершали какие-то ритуальные действа, и
каждое такое действо первобытный художник отмечал оче-
редной символической картинкой.
Рисунки идут горизонтально — длинной ровной лентой.
И у каждого рисунка один — простой и понятный — сюжет:
человек преследует зверя.
Итак: человек преследует зверя...
И опять: человек преследует зверя...
И снова, и еще раз: человек преследует зверя...
Этот сюжет повторяется на всех рисунках, кроме самого
последнего. А на последнем; человек преследует человека!..
И все. Дальше — скала. Голая, безжизненная скала.
Мы можем только гадать, что произошло с первобыт-
ным художником.
Может быть, началась война племен, и ему стало не до
рисования. Может быть, он просто погиб в первом же бою,
так и не успев продолжить свои художественные опыты.
Этого мы никогда не узнаем.
Но мне почему-то кажется, что доисторический худож-
ник нарочно оборвал повествование и вся длинная цепочка
рисунков — письмо нам с вами.
Письмо из невероятно далекого и наивного века. Пись-
мо-предупреждение...
Когда археологи— люди, одержимые мечтой, устрем-
ленной в прошлое,— продравшись сквозь тысячелетний
пласт земли, доходят в своих раскопках до золы, в которой
попадаются черепки грубой посуды и затвердевшие голо-
319

вешки, они — археологи — вздрагивают от волнения и ра-
дости. У археологов такая зола называется «культурным
слоем». Название это совершенно справедливо.
Но я не хочу, чтобы когда-нибудь на нашей планете воз-
ник новый археологический «культурный слой». Слой, со-
стоящий из спекшихся камней, расплавленного стекла и
искореженного металла.
Такой «культурный слой» будет свидетельствовать толь-
ко о том, что человечество, создав великолепную мировую
культуру, в конце концов предало ее и себя. Правда, раска-
пывать этот страшный «культурный слой» скорее всего бу-
дет некому.
Когда-то давно — мальчишкой — я жил с родителями в
крохотной комнате. А в городе, где я жил, был музей с боль-
шими просторными залами.
Помню, когда родители привели меня туда, я долго пы-
тался выяснить у матери: кто живет в таких красивых ком-
натах?
Сначала мать смеялась и ничего не отвечала. А потом
сказала: — Здесь живет наше прошлое. Оно очень большое.
Очень! Поэтому люди и построили для него такой большой
дом...
Только выйдя из музея, я окончательно поверил мате-
ринскому объяснению. Дело в том, что около здания стояли
большие бронзовые львы. И я подумал: если уж таким ста-
рым и красивым львам не хватило места в музее, значит,
нашего прошлого действительно очень много!
А потом я поверил в то, что лес огромен оттого, что в
нем живет множество зверей и сказок, а небо огромно пото-
му, что в нем живет бесчисленное количество птиц и звезд,
и что в большом океане живут большой ветер и большая
мечта, и что люди строят большие здания библиотек пото-
му, что невероятно огромна мудрость людей...
Но в каждом из нас бьется сердце. Обыкновенное чело-
веческое сердце. Маленький комочек работающих мышц.
Оно — это сердце — по размеру гораздо меньше и музеев, и
дворцов, и библиотек. И уж конечно, сердце это меньше
океана и меньше неба.
Но получается так, что в нем— маленьком человече-
ском сердце — живет и прошлое, и настоящее, и будущее
нашей с вами планеты.
Я был не просто верящим, а воистину вер у ю щи м.
Это была настоящая Религия со своим Богом и евяты-
320

ми апостолами, со своими иконами и мучениками, молит-
вами и крестными ходами. У этой Религии была и своя
Библия, которую надо было знать наизусть.
И конечно же, у этой Религии были и свои вероотступ-
ники, предаваемые анафеме до седьмого колена. Число
этих вероотступников исчислялось десятками миллионов,
однако точную их цифру не знал никто.
Точная цифра эта была Главной Государственной Тай-
ной...
Многие люди (пожалуй, их большинство) первую поло-
вину жизни вяло и лениво учатся, а вторую половину жиз-
ни горько жалеют о том, что плохо учились.
Пушкин: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать...»
Удивительная, странно-прекрасная строка. (Жить... чтоб
мыслить и страдать.) Жил— «мыслил и страдал». Итог.
Здесь — «хочу». То есть некая программа, заданность.
Буду жить, создавая себе повод для страдания? Нет.
Здесь как бы два времени: нынешнее и далекое будущее.
Плюсквамфутурум.
Масса художников более или менее мыслила. Но стра-
дания были придуманы. А ведь настоящая мысль — страда-
ние. Чем больше мысль, тем больше страдания.
Книг сейчас больше, чем читателей, а информации —
больше, чем знания.
Сталин умер — дело его живет.
На снеге, который решился упасть,
вороньих следов
трефовая масть.
Чуть зазевался и привет!
привычное явление:
дорог у нас в России нет.
А есть лишь направления.
Они приходят в литературу (люди, книги), а им, как в
очереди, говорят: «Простите, но вы тут не стояли». А в худ-
шем варианте: «Куда прешь? А еще очки надел».
Вышел на пенсию...
А мы еще говорим:
11 «Вопросы литературы», выпуск II
321

вышел на простор...
вышел на большую дорогу...
вышел на берег...
То есть сочетание «вышел на...» обязательно требует ка-
кой-то масштабности. А есть ли масштабность «на пен-
сии»?
Некоторые чиновники (да и не только чиновники)
убеждены, что искусство (литература в том числе) относит-
ся к сфере услуг. Как баня, ателье, парикмахерская.
Писатель не должен «лезть, куда не просят». Он дол-
жен писать произведения «для отдыха», должен убла-
жать. Писать и спрашивать: «Не беспокоит?» А ведь небес-
покоящее слово — фальшивое, нечестное слово. Принцип:
«Мы работаем (как работаем — не ваше дело!), а вы воспе-
вайте!»
Был ли я тогда свободным?
Да! — так мне казалось.
Нет!
Предательство «отца родного». Предал всех и ме-
ня. Меня — в первую очередь. Ибо я ему верил больше дру-
гих.
Несвобода осталась. Она все равно живет во мне. Она и в
нас живет. Во всяком случае, в подавляющем большинстве
из нас.
Несвобода в том, что мы больше любим бороться, а
не работать. Все— борцы. Не жизнь, а ежедневный чем-
пионат по борьбе. Даже нормальную работу мы считали
(да и считаем теперь) борьбой. Военные термины: моби-
лизовать людей, народ, население, к примеру, на уборку
снега.
Нам нужны враги. Жизненно необходимы. Масоны —
отсюда. Это просто. Ибо формула «бюрократ — враг» слиш-
ком абстрактна. Нет конкретики. А вот «враг — иноверец,
иногородец» понятнее.
А «враг — еврей» еще понятнее, тем более — есть тради-
ция. В том числе и государственная.
В «борьбе» прекраснее всего чувствуют себя демагоги,
краснобаи. Показать себя в работе им трудно. Там ведь дей-
ствительно работать надо.
А в «борьбе» появляется много сопутствующих профес-
сий. В «борьбе» можно «вдохновлять», «мобилизовывать»,
«клеймить», «воспевать». Короче, там легче устроиться тем,
кто работать не умеет.
322

КЛУБ
В Клубе сидят литераторы
добрые, словно тарантулы.
Были красивы и молоды,
нынче — заботы заели...
Из-за отсутствия Моцарта
травят друг друга
Сальери.
Не скрою: порою хочется быть над схваткой. Наблюдать
за событиями сверху, анализировать, судить и рядить.
Однако при нынешнем развитии противовоздушной
техники позиция «над схваткой» крайне уязвима. Обяза-
тельно собьют! А падать с высоты гораздо больнее.
Пьедестал веры пуст? Надо подумать. Раньше на этом
пьедестале находилось нечто светлое-светлое, сверкающее-
сверкающее, сияющее так, что, с одной стороны, взгляда
оторвать нельзя, а с другой — глядеть больно. (Расплывча-
то-прекрасное, изумительно-неповторимое, несказанно-за-
мечательное.)
Ведь капиталисты, конечно, эксплуататоры, однако счи-
тать умеют и, подсчитав, прикинув варианты, нехотя
(очень нехотя) «отслюнивают» часть своих барышей (клу-
бы, больницы, школы повышения профмастерства и т. д.).
Ерунда! Они бы и без коммунизма в конце концов поняли,
что выгодно строить клубы, больницы, увеличивать пен-
сии. Вы-год-но!
Ну, а как у нас?
Приспособленинцы.
Астафьев — сильнейший мужик, талантливейший писа-
тель. Очень крупный, неприглаженный.
И — его давнишняя статья в «Правде». О войне. «Не надо
было защищать Ленинград. Погубили столько народу, а
сражались за камни...» Это — смысл отрывка.
Действительно, с Ленинградом, да и вообще с войной,
наделано множество преступных глупостей. И действитель-
но, народ (в том числе стариков, детей) положили практи-
чески зазря.
Но «стоило ли защищать камни»? Отдали «камни Мин-
ска» (быстро отдали), отдали «камни Киева», отдали «камни
Смоленска, Пскова, Новгорода» и множество других горо-
дов.
А с чего тогда защищать «камни Москвы»? Да и вообще
11*
323

эта формулировка «камни» обидна. Я понимаю, «были бы
кости — мясо нарастет». (Мясо — это народ.)
Ну, а зачем его губить? Зачем, ежели враг сильнее? Вот
и получается: «камни, деревяшки, лесочки, пашни, ре-
чонки...».
Тратить на их защиту жизни людей?! Жалко.
Но ведь враг не «рассосется». Он будет стоять на нашей
(бывшей нашей) земле, пока мы (дети) не выставим его от-
туда!
Как быть? Во имя гуманизма. Вместе с жалостью к лю-
дям. Пойти на поклон к врагу? Хуже, чем при Сталине, не
будет?
Но ведь тогда не будет, не станет нас. То есть если даже
мы и будем живыми (покорно живыми), то это все равно
будем не мы. «Мы — рабы, не рабы — не мы».
В. Астафьев может сказать: «Да я совсем не об этом ду-
мал...» Наверное, не об этом, наверняка. Но одна из сторон
его парадоксальной мысли именно такая. Получается так.
Ах, как хочется сегодняшнее понимание, сегодняшнюю
осведомленность о прошлом незаметно распространить на
себя — тогдашнего. Дескать, я и тогда видел, и тогда знал, а
если не знал, то догадывался. Нет, неправда. Не знал, не до-
гадывался.
Забвение останавливает, память двигает вперед.
Экран — широкоформатная замочная скважина.
■ О сроках обычно говорят заключенные, дипломаты и
отдыхающие. Один врач сказал: поэт — это не профессия,
это — диагноз.
Любовь и ненависть. Порою они идут рядом. Однако ни
в коем случае нельзя питать любовь ненавистью! Это не та
пища, ибо она отравлена. Мельчает душа, глохнет сердце.
«Активист взаимонепонимания».
В Болгарии на конгрессе: «Известный колумбийский
писатель Гарсия Марков».
1989 год, б-ка «Алия», М. Даймонт: «Евреи, бог и исто-
рия»:
«Еврей вопрошает: «Что я должен делать?», грек —
«Почему я должен это делать?»
324

Греки верят в святость красоты, евреи — в красоту свя-
тости...
Начало 2 в. н. э. Император Траян—■ Плинию-млад-
шему:
«Списки, поданные без подписи составителя, не должны
приниматься ни в каком деле. Это дурной пример и не со-
ответствует духу нашего времени».
«Законы действуют по принципу корсета: если потуже
затянуть в одном месте, выпятится в другом».
КАРЬЕРА
Сняли-назначили.
Сняли-назначили...
Перемигнулись.
Переиначили.
Влево
и вправо.
Вправо
и влево.
Пере
бродило.
Пере
болело.
Пересидели.
Перестарались.
Тихая зависть.
Темная радость.
Что-то
отняли.
Что-то
вернули.
Чуть приподняли.
Чуть подтолкнули.
Переругались.
Переострили.
Перепугались.
Перемудрили.
Передохнули.
И в рукопашных
пере
шагнули
через
упавших.
325

Маркес на Маркесиху. Кто кого. Веселая страна. Она
(мадам) подарила своему супругу в день рожденья Культур-
ный центр или народный театр. Он (супруг) дарит жене
мост, соединяющий остров, где жена родилась, с другим
островом. Называется это все «мостом любви». Так трога-
тельно, что хочется плакать.
Зыбкость филиппинских будней. Все зависит от капри-
зов леди или ее ледя.
В Сахаре, когда на нее смотреть с самолета, есть нечто
анатомическое. Ничего не скрывает планета. Абсолютно
ничего. Пепельно-желтый песок в мареве, дрожащем, как
прозрачный студень. И черные скалы кое-где. И туча сухих
русел рек, речушек, ручейков. Если бы все они однажды за-
полнились водой — шумящей, быстрой водой, — Сахара бы
стала называться страной миллиона рек. Миллиона!
Русла высохших рек (да ведь были же они, текли же ког-
да-то эти реки!) так многоветвисты, так многочисленны и
так подробны, что иногда картина становится похожей на
гигантскую карту кровеносной системы человеческого моз-
га. Мертвого мозга. Мертвого до поры до времени.
А около черных скал русла этих высохших рек похожи
на гигантские лежащие деревья. Видишь ствол — большой,
тяжелый— и ветки, отходящие от этого ствола в разные
стороны. Деревья тоже мертвы. Но были дни — и пенились
реки, и бежали они вниз по скалам, и не было никакой пус-
тыни вокруг...
«Цивилизация»: радио для молитв и проповедей. Ну,
ладно: проповеди — людям. А молитвы — Богу. Чтоб лучше
слышал. Но, очевидно, с каждым годом Бог стареет, слы-
шит все хуже и хуже.
На самом берегу океана — на открытом воздухе — ре-
сторан. Каждый столик освещен малюсенькой лампочкой,
и поэтому вечерняя темнота неба, помноженная на темноту
океана, кажется почти осязаемой... Странная получается
картина: видны только белые куртки официантов, а их чер-
ные брюки, лица целиком сливаются с темнотой ночи. И
ты вдруг ощущаешь (именно ощущаешь), как откуда-то са-
ма собой к твоему столику плывет белая тарелка с рыбой.
На чем держится? Ни на чем не держится. Просто — летаю-
щая, а точнее— плывущая плавно, будто бы под музыку,
тарелка. А за нею — белое пятно куртки. Куртка эта никак с
тарелкой не соединяется, движутся они отдельно. Потом
326

возникает еще одно светящееся пятно. Это — добрая широ-
ченно-белозубая улыбка официанта.
А вокруг — ночь. Вокруг — звезды, духота, чуть смягчае-
мая слабым, едва уловимым ветром. Темно. Только на оке-
ане видны огромные, белые, будто светящиеся полосы пен-
ного прибоя. И кажется, что они тоже висят в черноте ночи.
И больше ничего нет. Ни берега, ни неба, ни океана. Только
ночь. Фантастическая, теплая, прекрасная ночь.
Автомобильные зори
Восходят из-за бугра...
Можно сказать, что каждый человек появляется на свет
еще и для того, чтобы опровергнуть факт смерти. Ибо в соб-
ственную смерть человек не верит, он надеется, надеется до
последней минуты.
...будет белый снег на землю падать,
мы когда-нибудь вернемся в нашу память
и окажемся, хотя бы на мгновенье,
молодыми, невозможно молодыми...
Как люди хватаются за жизнь в конце пути! Еще месяц,
еще неделя, еще день... И как бездарно тратят время в нача-
ле жизни. Те самые месяцы, недели, дни.
Бесконечность дороги в самом факте рождения, появле-
ния детей, внуков. Путь долгий, из тьмы веков в такую же
тьму веков. Скорее всего — не тьму. Простор веков. Ибо у
человеческого прошлого есть более или менее точные исто-
рические границы. А у будущего их нет.
У настоящих поэтов есть только год рождения. Года
смерти у настоящих поэтов нет.
Считайте, что мы вам приснились,
считайте, что не было нас...
Публикация А. КИРЕЕВОЙи К. РОЖДЕСТВЕНСКОЙ.

Заметки Реплики Отклики
СПОР О «СПОРЕ»
180 лет назад в ночь на 15 октября 1814 года родился Михаил
Юрьевич Лермонтов. Раньше юбилеи классиков отмечались в печати
в обязательном порядке. Когда даты выпадали «круглые», сообща-
лось даже, как идет подготовка к их празднованию. К примеру, в но-
мере «Правды» за 22 июня 1941 года кроме речи Молотова, изве-
щавшей о начале войны, можно прочесть и о том, что «обществен-
ность Пензенской области с большим подъемом готовится отметить
столетие со дня смерти М. Ю. Лермонтова». В пору гласности юби-
лейная «обязаловка» кончилась: отмечать или не отмечать — решают
сами редакции газет и журналов. И славу Богу: у авторов появилась
возможность отбросить юбилейные трафареты, исходить из принци-
па «каждый пишет, как он дышит».
Так и написана к теперешнему юбилею Лермонтова статья Вла-
димира Корнилова «На дне военщины» в «Литературной газете»
(12X94). В центре статьи— «Спор», стихотворение, кото-
рое В. Корнилов, по его словам, «долгое время» понимал неверно
и правильно понял «лишь недавно». Я тоже много думал об
этом стихотворении, понимаю его совсем иначе, чем Корнилов,
и полагаю небесполезным по случаю юбилея поспорить о «Спо-
ре». Прежде всего — поделившись именно собственным его понима-
нием.
В юности Лермонтов дал однажды непревзойденную поэтиче-
скую формулу внутреннего разлада:
Меня спасало вдохновенье
От мелочных сует;
Но от своей души спасенья
И всамом счастьи нет1
1 Здесь и дапее разрядка в стихотворных цитатах моя. — С. Л.
328

К «Спору», однако, это как будто не относится: по внутренней ус-
покоенности стихи почти уникальны в лермонтовском наследии.
Можно подумать, что сам вид кавказских гор при свете дня,
вспомнившийся Лермонтову в апреле 1841 года еще в Петербурге
или Москве, где писалось стихотворение, умиротворил поэта. (Срав-
ним с написанным вскоре уже на Кавказе «Выхожу один я на доро-
гу...», где дивная гармония ночного мира и вызвала по контрасту
жгучую душевную тревогу.) Но известно ведь, что в тот раз (оказав-
шийся последним) Лермонтов уезжал на Кавказ особенно расстро-
енный. «По свидетельству многих очевидцев, — отмечает его лучший
биограф Висковатов, — Лермонтов во время прощального ужина (в
Петербурге. — С. Л.) был чрезвычайно грустен и говорил о близкой,
ожидавшей его смерти»2.
И вот в таком состоянии духа слагаются хрестоматийные строки.
Сказовый эпический зачин:
Как-то раз перед толпою
Соплеменных гор
У Казбека с Шат-горою*
Был великий спор.
К «Шат-горе» под звездочкой лермонтовское примечание (крат-
че некуда): «Шат — Ел брус». Начинается диалог:
«Берегись! сказал Казбеку
Седовласый Шат:
Покорился человеку
Ты недаром, брат!
Он настроит дымных келий
По уступам гор;
В глубине твоих ущелий
Загремит топор.
И железная лопата
В каменную грудь,
Добывая медь и злато,
Врежет страшный путь!»
О последней строфе Мережковский некогда почти выкрикнул:
«Ему больно за камни». Действительно, нельзя не поразиться, как в
этом «олицетворении природы», для которого из всех природных ма-
териалов взят вроде бы самый неживой, «каменная грудь» пре-
ображается в ранимую плоть. Одновременно в той же строфе кри-
сталлизуется тема, схематически покрываемая противостоянием: че-
ловек (цивилизация) — природа. Обобщенно-универсально, в отвле-
чении от локальной почвы, от «места», но с многозначительной при-
вязкой к «времени» («Век шествует путем своим железным...») тема
эта за 6 лет до «Спора» ярко прозвучала в «Последнем поэте» Бара-
2 П. Л. Висковатов, Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и
творчество, М., 1987, с. 332.
329

тынского: с «промышленными заботами» в его стихотворении лер-.
монтовские «медь и злато» перекликаются невольно, но вырази-
тельно.
Но так — в первой четверти «Спора», а затем собеседники неза-
метно-непредсказуемо отклоняются от темы. Стоило Шату, вновь
предостерегая «брата», произнести «Восток»:
«Береги ся! Многолюден
И могуч Восток!» —
как тут же последовавшее возражение развертывается в многокра-
сочную картину:
— Не боюся я Востока,
Отвечал Казбек,
Род людской там спит глубоко
Уж девятый век.
Посмотри: в тени чинары
Пену сладких вин
На узорные шальвары
Сонный льет грузин;
И склонясь в дыму кальяна
На цветной диван,
У жемчужного фонтана
Дремлет Тегеран.
Как увлеченна речь, как волшебна поэтическая оптика (все
это ведь глазом увидено: «Посмотри: в тени чинары...»), запе-
чатлевшая с одной неподвижной точки «кадры» столь разного (круп-
ного и общего) плана: только что «на узорные шальвары» пролил ви-
но «грузин», а «на цветном диване», стоит чуть перевести взгляд,
«дремлет» уже целый «Тегеран». А взгляд снова перемещается, похо-
же, не только в пространстве, но и во времени: от «Ерусалима» к
Египту:
Дальше, вечно чуждый тени,
Моет желтый Нил
Раскалённые ступени
Царственных могил...
Белинский, заметивший: «Сколько роскоши в споре Казбека
с Эльборусом, хотя в целом мне и не нравится эта пьеса...», должно
быть, в первую голову подразумевал роскошь поистине царственной
панорамы Востока. Несомненно, что Лермонтов любуется ею, что в
стихотворении она получает самостоятельный художественный
смысл, уже не сводимый к теме: человек — природа.
Не менее завораживающее зрелище открывается, когда, охлаж-
дая уверенность Казбека:
Нет, не дряхлому Востоку
Покорить меня! --
330

скептик Шат советует ему поглядеть в другом направлении:
«Вот на Севере в тумане
Что-то видно, брат!»
«Великий спор» не кончен. Что там на Севере «видно», узнаём
уже не из речи героя (Казбека), «сквозь» которую слышим голос по-
эта-повествователя, а непосредственно из уст последнего. Сперва,
правда, его слово звучит «в зоне контакта» (Бахтин) с героем:
Тайно был Казбек огромный
Вестью той смущен,
И, смутясь, на север темный
Взоры кинул он.
И туда в недоуменье
Смотрит, полный дум;
Видит странное движенье,
Слышит звон и шум.
Это для Казбека север «темный», движенье — «странное». Тут поэти-
ческую тонкость оттеняет география: от Казбека до Нила многим
дальше, чем от Казбека до Дуная (см. ниже), но в Египте он видел
даже «ступени царственных могил» или «бедуина», поющего, «считая
звезды», а на севере все у него растворяется в «темноте». Не потому
ли, что Восток Казбеку родствен, а Север чужд и неведом?
Так что самому поэту наступает черед различать все подробно-
сти:
От Урала до Дуная,
До большой реки,
Колыхаясь и сверкая
Движутся полки.
Просто и навсегда памятно, как «И вот нашли большое поле...».
Приведу завершающую часть знаменитого описания:
Батареи медным строем
Скачут и гремят,
И, дымясь, как перед боем,
Фитили горят.
И испытанный трудами
Бури боевой
Их ведет, грозя очами,
Генерат седой.
Идут все полки могучи,
Шумны как поток,
Страшно-медленны как тучи,
Прямо на восток.
Итак, любовно написан вид на Восток, любовно написан и вид на
Север. Есть нюансы: там «узорно»-«цветная» красота согревала душу
331

извне, здесь душевное тепло проникает изображение как бы изнут-
ри. Но вот что принципиально важно. В зрелой лирике Лермонтова
север с востоком (или его синонимом югом), как правило, сталкива-
лись — принудительно-конфликтно, взаимоисключающе. «Спеша на
север из далека, / Из теплых и чужих сторон...», или (о «тучках»):
«Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники /С милого севера в
сторону южную...», или (наоборот) негодующее прощанье с
«немытой Россией» в надежде укрыться «за хребтом Кавказа».
В «Споре» же воображение впервые вызвало к жизни Восток и
Север, чтобы они дополнили друг друга, в мироприемлющем поэ-
тическом видении. От судьбы изгнанника, от собственной ду-
ши — вечной изгнанницы Лермонтов спасся не на «севере» или
в «стороне южной», а в эпосе, от личного конфликта с бытием
отвлекся историческим. Спасся, так получилось, ненадолго, но
какие перспективы открывались, значимые для всей русской литера-
туры!
История, разумеется, поставила его перед выбором. Не между
природой и цивилизацией: начальная тема, как нередко бывает с
Лермонтовым, к финалу стихотворения забыта автором (оставшись,
конечно, в «Споре»). Возникло противопоставление двух человече-
ских миров: спящего, «покой ценя», Востока и полного могучей энер-
гии Севера. В самом деле: не с «топором» и «лопатой» направились
«на восток» полки, «медным строем батарей» не добывают «медь и
злато» в горах, «боевые батальоны» не природу покоряют. А «бое-
вой» мотив настойчив: «фитили», горящие, «как перед боем»;
«генерал» в ореоле «бури б о е в о й»...
Но спрашивается: «перед боем» с кем? С кем могучие северные
полки готовятся воевать, не с «дряхлым» же «Востоком»? Вдруг обна-
руживается, что не «сонного», не «дряхлого», а того Востока, с кото-
рым в реальности уже четверть века идет война, в стихотворении
нет. Есть в знойном Египте «бедуин», что «забыл наезды для цветных
шатров», а где всадник, не забывший наезды? Где «нищий наездник»,
затаившийся «в ущелье», из пушкинского «Кавказа», должен же он
быть на Кавказе и у Лермонтова, на кого же еще, «колыхаясь и свер-
кая», двинулась с Севера вся эта махина?
У Лермонтова, полагаю, он слился с пейзажем, врос в природу:
потому он и невидим читателю, что в этом «человеке» природа не ви-
дит своего покорителя, не отделяет себя от него. Да и нам как отде-
лить от гор — горцев, когда, узнав, что полки «идут» «прямо на вос-
ток», слышим:
И томим зловещей думой,
Полный черных слов,
Стал считать Казбек угрюмый —
И не счел врагов...
Грустным взором он окинул
Племя гор своих,
Шапку* на* брови надвинул
И навек затих.
332

Как «играет» здесь перекличка второго лермонтовского примеча-
ния: «* Горцы называют шапкою облака, постоянно лежащие на
вершине Кавказа»,— и перевод горского названия «Шат-горы» в
начале «Спора»; как «кольцуются» по-человечески
«соплеменные горы» в первых его строках и «племя гор» в
последних... Желающим совместить аллегорическое истолкование
этой концовки с хронологией и фактографией Кавказской войны
Лермонтов осложняет задачу, вольно отдаваясь полусказочной сти-
хии жанра. Но его сочувствие «навек затихшему» Кавказу самооче-
видно, как и то, что оно рождено не памятью век спустя о чем-то без-
возвратно ушедшем. Сказка с грустным концом, но исполнена не
прощальной грустью, а отрадой новой встречи. Такого стихотворе-
ния не было бы, не будь Кавказ для поэта жив под этой шапкой обла-
ков, постоянно лежащих на его вершинах. Отсюда понятно, что в
споре «Севера» с кавказским «Востоком» Лермонтов «как поэт и
офицер» (по слову Есенина) выбрал разные вещи: как офицер — од-
но, а как поэт — и то, и другое. А уж как он в своем «Споре» прими-
рил враждующие миры в красоте слова, его тайна.
В. Корнилов же все сводит к тому, что Лермонтов мечтал «об из-
бавлении от военщины» и в «Споре» сочувствовал только Казбеку,
на которого «напали враги — «боевые батальоны»...» и т. д. По-мо-
ему, пером автора водила наша сегодняшняя забота. Да, каждый
пишет, как он дышит, но ведь это относится и к Лермонтову, что
нам, пишущим о нем, хорошо бы иметь в виду. Пусть читатель сам
судит, есть ли в «Споре» «военщина» и враги ли Лермонтову «враги»
Казбека.
С. ЛОМИНАДЗЕ
«АЛЬГАРОТТИ ГДЕ-ТО СКАЗАЛ...»
В октябре 1833 года, завершив работу над поэмой «Медный всад-
ник», А. С. Пушкин к строкам «Природой здесь нам суждено //В Ев-
ропу прорубить окно...» сделал примечание: «Альгаротти где-то ска-
зал: «Petersbourg est la fenetre par laquelle la Russie regarde en Europe»
(«Петербург — это окно, через которое Россия смотрит в Европу»)».
Кто такой Альгаротти? Где, по какому поводу родился у него
k этот^ навсегда запавший в нашу память, образ?
Два с лишним столетия назад имя его было хорошо известно об-
разованным людям России. Еще в 1772 году императрица Екатери-
на II с гордостью писала в Париж барону Фридриху Мельхиору
Гримму: «Романы нам наскучили и мы пристрастились к Альгарот-
ти...» Еще через двадцать лет писатель и общественный деятель, отец
двух сыновей — будущих декабристов, Михаил Никитович Муравьев
посвятил Альгаротти восторженное эссе: «Фонтенель нашел себе до-
333

стойного подражателя в Графе Алгаротти, который оказал такую же
услугу Невтоновой философии, какую предшественник его Декарто-
вой. Прекрасное сочинение его имеет всю прелесть романа...» Вслед
за восторгами Муравьева, увы, наступает скорое забвение. Так кто
же он, этот граф, кем восторгалась Европа XVIII столетия?
Род Альгаротти из прославленной Венеции. Фамилия была ста-
рой и уважаемой. Возвысилась столетия за три до описываемых со-
бытий, когда гордую Венецианскую республику называли Владычи-
цей морей. В ту прекрасную для нее пору почти четыре тысячи ее
торговых кораблей трудились без устали, приумножая и без того не-
сметные богатства республики. Однако настало время, когда корабли
других городов и государств стали теснить на морских дорогах куп-
цов Владычицы. Стала тускнеть недавняя слава Венеции и худеть ко-
шельки ее нобилей. Возможно, поэтому очередной наследник рода
Альгаротти, Франческо, появившийся на свет в 1712 году, вынужден
был нарушить семейную традицию.
Следуя моде начавшегося века, прозванного на закате Веком
Просвещения, юный Франческо решил посвятить себя точным нау-
кам. Своей «альма-матер» он избрал Университет Болоньи, сущест-
вовавший уже пять столетий. Сначала юноша прилежно посещал
лекции знаменитого математика Габриэля Манфреди и профессора
физики и химии Джакомо Бекариа. Даже сам провел несколько нео-
бычных оптических опытов, чем заслужил похвалу своего наставни-
ка. И вдруг, все бросив, поспешил во Флоренцию изучать древнегре-
ческий язык. Видимо, еще силен был в Италии дух недавно завер-
шившегося Ренессанса. Но и во Флоренции Франческо задержался
недолго. Прервав занятия, отправился путешествовать по Италии.
Некогда дальними путешествиями средневековые подмастерья
завершали годы учения. За месяцы странствий свой окончательный
выбор сделал и Альгаротти. Он твердо решил посвятить себя ньюто-
новской философии, поведать всем и каждому необходимость науч-
ного познания природы, опирающегося на практику и приносящего
практическую пользу. Весной 1735 года Франческо оказался в Пари-
же — законодателе европейской моды и вкуса. Неведомо, сколь уве-
сист был его кошелек, но пухлая рукопись и рекомендательные пись-
ма, конечно, занимали место в его бауле. Одно из писем было к мар-
кизе Габриэле дю Шатле, подруге Вольтера, писательнице, извест-
ной своими увлечениями математикой и философией. Маркиза жила
в поместье Сирэ, на границе Лотарингии и Франции. Здесь же укры-
вался от очередных невзгод Вольтер. Всего несколько месяцев назад
по требованию церковников сожгли экземпляры его книги «Фило-
софские письма», которая служила продолжением предыдущей —
«Истолкование основ Ньютоновской философии». Поэтому молодо-
го итальянца — единомышленника маркизы и Вольтера — пригласи-
ли в Сирэ. Там Альгаротти прочел свой труд «Ньютонианство для
334

дам, или Диалоги о свете и красках». В последний вечер он выслушал
похвалу и доброе напутствие хозяйки и ее друга. Окрыленный,
итальянец вернулся в Париж. Город жил в атмосфере бесконечных
театрализованных забав, пасторальных сюжетов и эротических ситу-
аций. В уютных будуарах очаровательные фаворитки, интриганки и
даже мошенницы решали судьбы людей, а порой и государства. Поэ-
тому книга, адресованная этим дамам и вдобавок одобренная самим
Вольтером, уже была обречена на успех.
Существовала, правда, некая тонкость, способная помешать три-
умфу. Завистники готовились обвинить молодого автора в слепом
подражании великому Фонтенелю и его прославленному труду «О
множественности миров». Альгаротти нашел выход. Вместе с пер-
вым экземпляром напечатанной книги он послал маркизе дю Шатле
письмо-исповедь. С наивной непосредственностью итальянец пове-
дал о своей безмерной любви к Фонтенелю, к его своеобычному сти-
лю— порой грациозному, порой подчеркнуто активному. Такому
стилю следует учиться, ему следует подражать... Письмо, конечно,
быстро стало известно в парижских салонах. Откровенность моло-
дого итальянца, его преклонение перед французским ученым приня-
ли благосклонно. Для Альгаротти наступил звездный час. Просве-
щенная Европа с восторгом читала его труд.
С интересом и вниманием изучали труд Альгаротти в Англии.
Ведь книга восхваляла учение их великого земляка. Одним из первых
читателей оказался посол России при Сент-Джеймском дворце
князь Антиох Кантемир. По свидетельству современников, он гово-
рил и писал по-французски лучше, чем по-английски. Кроме того,
ближайший круг его друзей составляли обитавшие в Лондоне италь-
янцы. (Возможно, потому, что князь совершенствовал свое знание
итальянского языка у поэта Паоло Ролли, обучавшего одновременно
итальянскому и английскую королеву. Кстати, именно под влиянием
Ролли в 1737 году Кантемир первым перевел стихи Анакреонта на
русский язык.) И наконец, самое главное: с юношеских лет Антиоха,
как воспитанника Петровской эпохи, привлекали точные науки —
математика, астрономия, физика. Еще в 1730 году он перевел на
русский труд Бернара Фонтенеля «О множественности миров», попу-
лярно излагавшего учение Коперника. Перевел и передал в Петер-
бургскую Академию наук с тайной надеждой увидеть свой труд напе-
чатанным. Вот почему Кантемир с пристальным вниманием прочитал
книгу Альгаротти, подражавшего стилю Фонтенеля. Прочитал и при-
шел в восторг.
Видимо, весной 1738 года состоялась личная встреча посла и ав-
тора. Альгаротти приехал тогда в Лондон, где решили издать его
книгу.
В июле 1738 года Кантемир отправляет в Париж умной и на-
смешливой маркизе Монконсель подробное, обстоятельное посла-
ЭЭ5

ние. (Беседы и переписка с ней всегда увлекательны. Вдобавок муж
маркизы — военный инспектор, потому знает немало секретов вер-
сальского двора и французской армии. А это представляет немалый
интерес для посла иностранной державы.) В послании Кантемир со-
общает маркизе: «...здесь появилась одна новая книга венецианского
дворянина господина Альгаротти о системе Ньютона и особенно о
его оптике. Она написана в том же плане и почти в том же стиле, что
и «Множественность миров». Я прочел ее на днях с большим удо-
вольствием. Он хорошо излагает предмет, столь же ясно, сколь жи-
во, так что, если Вы пожелаете стать ньютонианкой без большого
труда, Вам достаточно будет перечитать два раза эту книгу... Мне ска-
зали, что автор сейчас в Париже. Я знаю его лично: его беседа зани-
мательна, лишена аффектации, его остроумие и знания таковы, что
он достоин Вашей дружбы...».
Осенью 1738 года князь Антиох Кантемир покидает Лондон. Он
неожиданно назначен послом России при французском дворе.
Должность необычайно важная. Франция тайно поддерживает Шве-
цию в ее желании начать войну с Россией и взять реванш за давние
поражения Карла XII. Одновременно послы Версаля в Стамбуле ве-
дут еще одну тайную игру: подзуживают Турцию не подписывать
мирный договор с Россией. Посольские заботы одолевают теперь
Кантемира. И тем не менее он все же находит время для встреч с
Альгаротти. Князь настоятельно объясняет итальянскому другу необ-
ходимость издания его «Ньютонианства для дам» в России. Он даже
сам готов перевести сей труд на русский язык. (Через полтора деся-
тилетия аббат Гуаско, старый друг и первый биограф Кантемира, на-
пишет, что князь «перевел итальянские разговоры Альгаротти о
свете, за что сочинитель изъявил ему благодарность при новом изда-
нии своей книги в Неаполе в 1739 году».)
С готовым переводом итальянец должен поехать в Петербург.
Князь обещает ему рекомендательные письма к министру Андрею
Остерману с просьбой помочь получить аудиенцию у императрицы
Анны Иоанновны и в Академию наук, которой, видимо, поручат печа-
тание книги. У Альгаротти нет денег для поездки? Можно помочь и в
этом случае, благо, кажется, есть возможность. Сент-Джеймский
двор получил из Петербурга приглашение принять участие в свадьбе
принцессы Анны Леопольдовны с принцем Антоном-Ульрихом Бра-
уншвейг-Люненбургским. И представлять английский двор, видимо,
будет лорд Балтимор, чей предок был основателем колонии, а затем
будущего американского штата Мериленд, столица которого была
названа его именем. Альгаротти может поехать вместе с ним как ис-
ториограф путешествия...
Посол получил согласие сторон, и утром 21 мая 1739 года яхта
«Августа» с лордом и писателем на борту снялась с якоря и взяла
курс от устья Темзы к Балтийскому морю. По убеждению Кантемира,
336

переговоры лорда с министром Остерманом могли принести полез-
ное противодействие французским интригам, а возможная аудиен-
ция Альгаротти у императрицы могла способствовать печатанию
книги, столь необходимой для просвещения России. В успех этого
дела Кантемир верил твердо. Вместе с Альгаротти они сочинили
льстивое обращение к императрице: «В Вашем Петербурге, где не-
когда было лишь болото, заросшее камышом и посещаемое только
рыбаками, ставшем сегодня колыбелью героев и столицей обширной
империи, я уже вижу великого Ньютона во главе философов; скоро
он заговорит на Вашем языке, если Минерва и Аполлон не напрасно
вдохновляют Министра (князя Кантемира, переводившего книгу. —
Ю. О.), ведомого возвышенными намерениями».
Как показали последующие события, Альгаротти ступил на рус-
скую землю в недобрый час. Не помогли итальянцу ни рекоменда-
тельные письма, ни европейская слава. Тщетны были его попытки
завести с императрицей разговор о пользе учения Ньютона. Анна
Иоанновна в те дни была озабочена своими недомоганиями и свадь-
бой племянницы. Посему трактаты какого-то Ньютона не заслужива-
ли ее внимания. Ближайшее ее окружение было занято тяжкой вой-
ной друг с другом во имя будущего благополучия. В подобной борьбе
философские проблемы о свете и цвете пользы принести не могли.
Последнюю надежду итальянец связывал с Академией наук. Однако
многочасовая беседа с учеными мужами привела его в полное рас-
стройство. У Академии не было денег. Еще в прошлом, 1738 году
просила она у Сената на нужды науки 64 тысячи рублей. Сенат ско-
стил эту сумму до 54 тысяч, но так и не дал их. Только в честь пред-
стоящего бракосочетания императрица милостиво пожаловала 20
тысяч на прокорм профессорам.
Книгу Альгаротти не напечатала ни Анна Иоанновна, ни последу-
ющие императрицы, хотя в 70-е годы ее французское издание ус-
пешно продавали книготорговцы на Невском проспекте. Причиной
для официального неприятия труда итальянского графа, видимо, по-
служила история с изданием Кантемирова перевода книги Фонтене-
ля «О множественности миров». Ее напечатали вскоре после смерти
Анны Иоанновны. Но через несколько лет Синод направил в Сенат
доклад: «во всей империи, дабы никто отнюдь ничего писать и печа-
тать, как о множестве миров, так и о всем другом, вере святой про-
тивном и с честными нравами несогласным, под жесточайшим за
преступление наказанием не отважился, а находящуюся-бы ныне во
многих руках книгу о множестве миров Фонтенеля, переведенную
князем Кантемиром... указать везде отобрать и прислать в синод».
Православная церковь всегда стояла на страже просвещения народа.
Посему время для учения Коперника и Ньютона, для трудов Фонтене-
ля и Альгаротти еще не приспело в России...
В круговерти развлечений и хлопот о собственной книге Альга-
ротти ни на минуту не забывал о служебных обязанностях. Он отпра-
33/

вил в Лондон, лорду — хранителю печати сэру Эшвуду, шесть под-
робных и очень обстоятельных писем.
Еще перед отъездом из Британии путешественники получили
строгий наказ: внимательно ознакомиться с российским военным
флотом. Поэтому первую остановку яхта «Августа» сделала в Крон-
штадте. Здесь они увидели только что спущенный на воду корабль
«Святая Анна», а потом долго беседовали с Томасом Гордоном, глав-
ным командиром Кронштадтского порта. Этого шотландца принял на
службу еще Петр Великий, и состояние русского флота он знал вели-
колепно. Описание нового корабля и рассказ Гордона были подроб-
но изложены в первом же послании. Последующие письма Альга-
ротти посвятил описанию Петербурга, который привел его в восторг,
обычаям, нравам и быту его обитателей, рассказам английских куп-
цов с анализом торговых возможностей и самого города, и всей Рос-
сии. Особое внимание итальянец уделил встречам и беседам с побе-
дителем французов под Данцигом фельдмаршалом, ирландцем Пет-
ром Ласси и генерал-майором русской армии, шотландцем Джейм-
сом Кейтом. Последнее, шестое, письмо Альгаротти посвятил разбо-
ру действий русских войск против Турции в войне с 1735 по 1739
год... Английский кабинет министров остался доволен полученными
донесениями.
Возвращаться в Европу Альгаротти решил посуху. Кантемир с
нетерпением поджидал друга уже в Париже. Не ведал, что по дороге
итальянцу уготована ловушка. Альгаротти поджидал тоже с нетерпе-
нием в Берлине прусский кронпринц Фридрих II. Его отец, грубый
солдафон Фридрих I, недомогал, и наследник всерьез обдумывал
свое близкое будущее. Немного литератор, немного музыкант и од-
новременно жесткий и рачительный хозяин, он позже любил повто-
рять: «Я философ по склонности, политик поневоле». Альгаротти
был именно тем человеком, который был необходим кронпринцу. Его
европейская известность, его ум должны были придать будущему ко-
ролевскому двору интеллектуальный блеск, а знание российской
действительности могло принести пользу.
Приветствуя итальянца, кронпринц не скупился на лесть и щед-
рые посулы. Перед столь горячим и многообещающим приемом ус-
тоять было трудно. И Альгаротти задержался в столице Пруссии. Не-
заметно подошел июнь 1740 года. Фридрих II наконец стал королем
и тут же пожаловал итальянцу титул графа. За прошедшие восемь
месяцев Кантемир получил от Альгаротти четыре очень вежливых и
вместе с тем чуть холодноватых письма. Будто не было дружеских
встреч и помощи перед отъездом графа в Россию. Антиох ответил
столь же любезно и сдержанно: «...с большим удовольствием узнал о
Вашем приезде в Берлин... Я поздравляю Вас от всего сердца, уве-
ренный в том, что Ваши достоинства будут проявляться день от
дня...».
338

Подобные письма рождают, как правило, после себя долгое мол-
чание, а следом — забвение. Вероятно, так бы и случилось, но по-
сольские обязанности Кантемира, увы, потребовали иного. Имя Аль-
гароттн неожиданно возникло на страницах официальных донесений
в Петербург.
Едва усевшись на королевский трон, Фридрих II, этот «политик
поневоле», поспешил начать войну с Австрией за овладение Верхней
и Нижней Силезией. Фридриху нужны были опытные солдаты, и он
принялся искать наемников по всей Европе. Вот почему уже в февра-
ле 1741 года Кантемир донес в Петербург: «...бывший при Короле
Прусском итальянец Альгародий, как мне заподлинно известно, очу-
тился в Швейцарах в неких затруднениях с нанятием тамошнего вой-
ска. Оттуда, говорят, он поедет министром Его Прусского Величества
к сардинскому двору...». Через несколько дней новое донесение: «По-
мянутый итальянец Альгародий, побыв в Швейцарах некоторое вре-
мя в Женеве, отъехал к сардинскому двору в Турин с некоторою ко-
миссею Его Прусского Величества...» Еще через некоторое время:
«Итальянец Альгародий продолжает свое пребывание в Турине. Буде,
что впредь проведать смогу, непременно донести поспешу».
Больше упоминаний имени нового итальянского графа в посоль-
ских донесениях не встречается. Кантемир тяжело заболел. В апреле
1744 года он умер в Париже. Тем временем Альгаротти, выполнив
все поручения Фридриха, вернулся в Берлин, потом перекочевал в
Дрезден к Августу III Саксонскому и только в 1754 году вернулся на
родину, чтобы больше не покидать ее. Дома он вновь занялся наукой
и литературой. Его изысканные «Очерки об архитектуре и живопи-
си», его эссе «Об опере», «О рифме», «О необходимости писать на
родном языке» и галантно-эротический роман «Конгресс на Цитере»
признавали и законопослушные немцы, и чопорные англичане, и
жизнелюбивые французы. Он был гражданином континента, полно-
правным членом европейской семьи Просветителей.
Когда Семилетняя война (1756—1763) обострила внимание Ев-
ропы к России, Альгаротти решил издать свои давние письма из Пе-
тербурга в Лондон. К шести старым он добавил еще два — первое и
последнее: вступление и заключение. Так в 1759 году появился на
свет пухлый томик — «Письма из России». Его тут же переиздали во
Франции и Англии. Только в Петербурге не пожелали заметить. Труд
итальянского философа и эссеиста так и остался по сей день неизве-
стен широкому кругу русских читателей. Не было его и в обширной
библиотеке Александра Пушкина.
Свое четвертое письмо о России Альгаротти начинает рассказом
о Петербурге: «Я намерен в дальнейшем дать некоторое описание
нового города, этого громадного окна, недавно открытого на севере,
через которое Россия смотрит в Европу». В своем примечании к
«Медному всаднику» А. Пушкин передает только смысл фразы италь-
339

янца. Цитирует «по памяти» и делает оговорку: «Альгаротти где-то
сказал...»
Возводя на берегах Невы новую столицу-— прообраз будущей
России, ликующий Петр рубил даже не окно в частых переплетах, а
широкую дверь. Жаждал, чтобы резкий порыв свежего ветра запад-
ной цивилизации развеял застойный дух в темных углах бескрайней
Российской империи. Лучшие европейские умы по достоинству оце-
нили тогда этот подвиг царя. Уже в 1710 году мудрый Даниель Дефо
в своем журнале «Обозрение» (книга 6) отметил: русские в резуль-
тате политики Петра «открыли дверь в Европу». Знал ли эту фразу
Альгаротти? Вряд ли. Символические образы «дверь» и «окно» были
рождены самой эпохой. Не исключено, что автором их мог быть сам
царь, любивший толковать иноземцам причины своего интереса к
Западу, И, видимо, не случайно Пушкин вкладывает фразу о «про-
рубленном окне» в уста самого государя. У подлинно символических
образов своя судьба...
Кстати, еще в 1826 году Пушкин записал в рабочей тетра-
ди понравившуюся ему характеристику русской столицы:
«П<етер>б<ург> — это окно, через которое Россия смотрит в Ев-
ропу». Фраза почти совпадает с текстом Альгаротти. Образ настоль-
ко понравился и запомнился поэту, что через семь лет он действи-
тельно процитировал его по памяти. Но откуда Пушкин первоначаль-
но выписал фразу Альгаротти? Только в наше время литературоведы
установили: из первого тома труда «Общая картина современной
России и политического положения этой империи до начала XIX ве-
ка», напечатанного в Париже в 1802 году. Слова Альгаротти служи-
ли эпиграфом ко всему сочинению. Этот том хранился в библиотеке
поэта. Так Александр Пушкин подарил потомкам чудный образ судь-
бы Петербурга и сохранил память об итальянском литераторе...
Известно, что в 1763 году Альгаротти встречался с князем Ми-
хаилом Воронцовым, бывшим канцлером императрицы Елизаве-
ты Петровны. Итальянца очень интересовали научные труды Ми-
хаила Ломоносова, которому князь покровительствовал. Видимо, в
душе Альгаротти еще не угасла страсть к точным наукам и давняя
любовь к теориям Ньютона. Вскоре после встреч итальянец отправил
Воронцову письмо-предложение: выпустить памятные медали в
честь важнейших событий русской истории от Петра I до Екатери-
ны II. Даже приложил перечень сюжетов, которые будут интересны в
Европе.
Два месяца спустя, 12 марта 1764 года, Альгаротти напечатал
в газете «Флорентийские ведомости» восторженную статью о Ломо-
носове и возрожденном им древнем искусстве мозаики. Статья про-
извела потрясение умов. 2 апреля Ломоносов был единодушно из-
бран членом Болонской Академии. А в мае того же, 1764 года пере-
веденную на русский язык статью Альгаротти напечатали в Петер-
340

бурге в журнале «Ежемесячные сочинения и известия о научных де-
лах».
Альгаротти уже не узнал о переводе своей статьи. 3 мая того же
года он скончался от скоротечной чахотки. В древнем соборе Пизы
над могилой итальянского просветителя высится беломраморное
надгробие. На его фронтоне надпись: «Альгаротти, сопернику Ови-
дия, ученику Ньютона, Фридрих Великий». А могилу Антиоха Канте-
мира, который познакомил итальянца с Россией, разрушили в 1935
году вместе с Дмитриевской церковью Никольского монастыря на
Никольской улице в Москве...
Ю. ОВСЯННИКОВ

Обзоры Рецензии Аннотации
РАЗОРВАТЬ ИЛИ ПРЕОДОЛЕТЬ?*
Разорвать с прошлым, прокляв его как дьявольское наваждение,
или преодолеть, подавляя дурное и сберегая исторически продуктив-
ное? Эта совсем не умозрительная дилемма вставала и в годы рево-
люции по отношению к дооктябрьской литературе, и стоит теперь
применительно к литературе советского периода. Причем часто по-
разному для тех, кому выпало, как мне, пожить и во времена «куль-
та», и при «оттепели», и при «застое», и для тех, кому все минувшие
десятилетия представляются однозначно единым процессом, уже ут-
ратившим реальный жизненный контекст.
И наверное, общая платформа здесь — проверка наших построе-
ний историческими документами. Это избавляет и от ностальгиче-
ского укрупнения каких-то отдельных фактов, и от пренебрежения к
исторической ауре. Тем более, что такая проверка обретает все боль-
шие возможности. Известный современный историк Н. Н. Покров-
ский полагает, что объем материалов в ныне рассекреченных фондах
уже чуть не в полтора раза превысил тот, которым прежде обладали
архивы открытые.
Неудивительно, что, предваряя публикацию документов «Полит-
бюро и Церковь. 1922—1923», он азартно воскликнул: «...сейчас, на
мой взгляд, самое главное — возродить именно источниковедение
как основу не только специальных исторических дисциплин, но гума-
* А. В. Блюм, За кулисами «Министерства правды». Тайная исто-
рия советской цензуры 1917—1929, Санкт-Петербург, Гуманитарное
агентство «Академический проект», 1994, 320 с; Д. Л. Б а б и ч е и к о,
Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х годов под политиче-
ским контролем ЦК, М., «Россия молодая», 1994, 172 с; «Литературный
фронт». История политической цензуры 1932—1946 гг. Сб. документов».
Составитель Д. Л. Бабиченко, М., «Энциклопедия российских деревень»,
1994,272 с.
342

нитарных знаний вообще. То есть заняться в первую очередь не сме-
ной одних абстрактных, оторванных от фактов концепций на другие,
но работой по публикации возможно более широкого массива ис-
точников, особенно тех, которые оставались раньше в тени или не
были вообще известны»1. Азарт ученого понятен, но освобождение
от абстрактных концепций бывает обусловлено не только накопле-
нием новых фактов, а и выработкой, построением новых концепций,
опирающихся как на исторические источники, так и на научно состо-
ятельные принципы, основы, установки. Да и в значительной своей
части новые подходы и концепции (в том числе и об отношении пар-
тии к церкви) уже достаточно четко оформились в последние годы.
Спору нет, они подкрепляются, обогащаются, корректируются по ме-
ре подпитки новыми фактами, но и в свою очередь помогают отыски-
вать истинный смысл обнаруженного документа и его место в ряду
других, уже известных. Документ интересен не столько сам по себе,
сколько в связи с другими, уже позволившими хотя бы обозначить
концепцию. Поэтому так интересен опыт Д. Бабиченко: издать син-
хронно сборник документов и монографию на их основе, выдвигая
свою трактовку этих документов и устанавливая их связи и место в
общей концепции «Власть и литература».
Все последние годы историки литературы осваивают новые и но-
вые источники. Сначала были открыты личные фонды прежде запре-
щенных или сильно обструганных писателей, потом достоянием уче-
ных стали прежде закрытые фонды в РГАЛИ, Ленинке. Теперь осва-
иваются хранилища ЦК, КГБ, правительства, и пусть они пока еще
не всем и не в полной мере открыты, в целом поступательное движе-
ние явственно прочерчивается. Что и подтверждают вышедшие в
1994 году монографии А. Блюма и Д. Бабиченко и сборник «Литера-
турный фронт».
Документы, в них опубликованные, относятся почти исключи-
тельно к литературе, а ведь появляются многие аналогичные публи-
кации по смежным искусствам — кино, театру, музыке, живописи, в
которых, кстати, и для литературоведов имеется немалая пожива. И
где-то в относительно дальней перспективе видится слияние этих от-
дельных ручьев в полноводную реку, протекающую через все единое
культурное пространство, что позволит полнее осмыслить слажен-
ность, притертость всех звеньев тоталитарного давления на культу-
ру, однотипность идеологических требований и практических мето-
дов давления, и можно будет создать концептуально выверенный и
документально насыщенный труд «Власть и культура». Но отрадно,
что уже сейчас мы имеем не только интереснейшие разрозненные
публикации архивных документов, а и научно основательные моно-
графии.
Д. Бабиченко как бы перенимает эстафету от А. Блюма: моногра-
фия Блюма обращена к периоду 1917—1929 годов, а Бабиченко и в
1 «Новый мир», 1994, № 8, с. 186.
343

сборнике и в монографии избрал период 1932—1946 годов. Впро-.
чем, есть между ними существенное различие. Определивший жанр
своей книги как «очерки», созданные «на основе большого массива
архивных документов Главлита и других надзирающих за словом ин-
станций» (с. 15), А. Блюм сосредоточил внимание на цензуре как уч-
реждении, Д. Бабиченко же пишет о политической цензуре, имея в
виду жесткий диктат партийной власти над литературой; ни к каким
главлитовским архивам он не обращался. Кроме того, Блюм собирал
материалы в течение многих лет, пользуясь преимущественно «кос-
венными» архивами (из них особо выделены автором семь), кропот-
ливо отыскивая отпечатки цензурных следов, по которым можно со-
ставить представление о размерах, аппетитах и способах пропитания
этого чудовища. Бабиченко же воспользовался недавно открытым
архивом партдокументов, находящимся в РЦХИДНИ; материалы из
других источников он привлекает в монографии и для комментариев.
Основной корпус сборника составляют документы, общим числом
101, имеющие отношение к деятельности УПА (Управление пропа-
ганды и агитации ЦК, ведавшее и культурой) и к секретарям ЦК, ку-
рировавшим идеологию.
Трудно судить, насколько полным и представительным является
его отбор, но в своей совокупности сборник и монография рисуют
достаточно широкую картину. В ней находится место не только тому,
как, скажем, Фадеев руководил Союзом писателей, но и как реагиро-
вал ЦК на докладные о запоях Фадеева; не только постановлениям
Политбюро, но и бессмысленным объяснительным письмам Зощен-
ко к Сталину.
Конечно, рецензируемые работы не исчерпывают избранную их
авторами тему, — здесь еще, как говорится, пахать и пахать, — но,
возвращаясь к моим возражениям Н. Н. Покровскому, скажу, что в
монографиях и Блюма, и Бабиченко наличествует ясно видимая ав-
торская концепция осуществления политической цензуры — и благо-
даря деятельности командной верхушки ЦК, и благодаря стараниям
Главлита, идеально вписанного в надзорные структуры ГПУ-
НКВД—КГБ. По документам видно, как искала новая власть место
цензуре: сначала действовали отделы печати при местных советах,
затем Политотдел ГИЗа и лишь с июня 1922 года — Главлит, суще-
ствовавший фактически на правах отдела ЦК. В свою очередь Глав-
лит метался между цензурой предварительной и карательной, неиз-
менно возвращаясь к жесткой карательной цензуре, поскольку вла-
сти боялись даже отдельных фраз, аллюзий, ироничных намеков: для
уловления крамолы бьша нужна мелкоячеистая сеть. Главный цензор
в 20-е годы П. И. Лебедев-Полянский так прямо и обращался к спод-
вижникам: «...в коммунистическое время органы ЛИТа должны нау-
читься читать между букв. У кого его («коммунистического чутья». —
А. Б.) нет, тот должен охотничье чутье у себя развивать...». «Комму-
нистическое чутье» вполне гармонировало с «революционной закон-
ностью»!
344

Вот только А. Блюм несколько пережимает, уверяя, что в печати
намеренно избегали слова «цензура» применительно к советскому
времени, заменяя эвфемизмами: обллит, горлит. На самом же деле
все было проще. Возрождая необходимые прежние институты, их на-
зывали на новый лад, по-советски: наркоматы вместо министерств,
главки вместо департаментов и т. д. Вот и цензурный комитет назва-
ли, по аналогии с главками (Главхлеб, Главлён), Главлитом, да и
подчинялся он первое время Наркомпросу. А тут и слово удачное на
советском новоязе нашлось: литовать. В партийной же переписке
слово «цензура» употреблялось без стеснения. Так что не следует ис-
кать здесь особый зловещий смысл.
Другое дело, что цензура в советское время наладила тесный
контакт с органами госбезопасности: оба учреждения активно обме-
нивались информацией о том, какие «зловредные» рукописи засече-
ны и какие «крамольные» публикации появились за рубежом. Столь
же существенно, что советская цензура окончательно отвоевала пра-
во не общаться с автором, а передавать свои замечания через чинов-
ников по должности, уклоняясь от объяснений с упрямым творцом.
Эта особенность не очень выделяется А. Блюмом (вероятно, потому,
что сходное положение было и в царской цензуре), а она меж тем
влияла на все литературное дело: не только был унижен редактор,
принужденный высказывать цензурные благоглупости как мнение
редакции, но ему еще приходилось усердно потрошить рукописи,
чтобы их не задержал Главлит да не сделал гневных представлений
насчет беспечности.
Эту тенденцию нажимать через редактора (но именно как тен-
денцию, а не как общий принцип) ухватили приведенные А. Блюмом
слова Р. Гуля: если раньше автор и редактор были едины в противо-
стоянии цензору, то теперь «картина резко изменилась: редактор-
коммунист и цензор-коммунист вместе борются с писателем, они
сотрудники-чиновники в общем деле использования творчества в
интересах диктатуры» (с. 95). В реальной же жизни было много, ус-
ловно говоря, редакторов-некоммунистов, влюбленных в подлинную
литературу; иначе зачем бы так трудиться цензуре?!
Не секрет, что цензура всегда была стражем господствующей
идеологии. Да и началась она в России с контроля за изданием цер-
ковных книг — то есть с охранения чистоты религиозных постулатов.
И в самодержавной России цензура временами была куда какой
жесткой, что, кстати, засвидетельствовано в первой главе моногра-
фии А. Блюма, давнего исследователя царской цензуры. А большеви-
ки, захватив власть, запретили все открыто оппозиционные — «бур-
жуазные» и кадетские — издания. Таков, похоже, закон любого госу-
дарственного переворота: захваченная власть силовыми методами
подавляет возможные очаги духовного сопротивления. Сошлюсь на
приведенную А. Блюмом цифру: из сотен независимых газет к лету
1918 года осталось лишь 10. В основном удушение прессы — и в
этом тоже одно из отличий от царской цензуры — осуществлялось
345

путем захвата частных издательств или жесткого комиссарского,
контроля над ними: материальные ценности удобнее захватывать и
«опекать». А тоталитарная власть всегда нуждается в тотальном над-
зоре.
И все-таки я считаю опрометчивым суждение А. Блюма, будто
«удушение в первые же месяцы после октября всей независимой пе-
чати есть одна из главнейших причин развязанной большевиками
Гражданской войны: загнанные в угол оппозиционные партии, даже
социалистического толка, вынуждены были отказаться от методов
исключительно политической борьбы» (с. 47). Во-первых, получает-
ся, что не большевики, а оппозиция развязала войну, а во-вторых,
как показывает опыт воцарения диктаторских режимов во многих
странах, нет неизбежной связи между удушением прессы и воору-
женным столкновением. Причины гражданской войны в России бо-
лее глубоки и серьезны.
Но вот то, как складывался и действовал механизм удушения
прессы и литературы, выявлено в его монографии весьма тщательно
и подробно.
В мае 1919 года Моссовет предписал всем издательствам пред-
варительно, до сдачи рукописи в набор, присылать ее в отдел печати
Моссовета'для разрешения печатать. Так начали обозначаться не
просто запретительные и карательные меры, а предварительное цен-
зурование. Хотя вскоре это постановление было отменено Совнар-
комом за превышение власти (ибо постановление ставило под конт-
роль и все большевистские и советские издания), все же А. Блюм
справедливо счел нужным отметить этот «росток», хотя и чуть рано
взошедший. Потом цензурные права передали созданному в мае
1919 года ГИЗу и его отделениям на местах, для чего в структуре
ГИЗа был образован Политотдел, которому было поручено просмат-
ривать планы всех издательств (в том числе частных и кооператив-
ных). Затем он, продолжая дело Моссовета, захватил право контроля
над всеми рукописями, планируемыми к выпуску во всех издательст-
вах. А. Блюм приводит цифры из докладной Политотдела ГИЗа об
интенсивной деятельности его политредакторов: за три месяца 1923
года им было просмотрено 280 рукописей, представленных в изда-
тельство, из них пропущены без изменения 160; 23 вообще запре-
щены, в остальных сделаны купюры («вычерки»); кроме того, десятки
изданий были разрешены лишь при условии, что они будут снабжены
«марксистскими предисловиями».
И наконец, в июне 1922 года образован Главлит, руководить ко-
торым был назначен зав. Политотделом ГИЗа Лебедев-Полянский. С
этого началась почти семидесятилетняя неусыпная борьба Главлита
против свободной мысли в литературе, искусстве, общественных на-
уках. Борьба, осуществляемая в альянсе с Агитпропом ЦК. Характер-
но, что точно так же, как в 1923 году отчитывался Политотдел, до-
кладывало спустя 20 лет УПА о своих успехах «по валу»: всего Уп-
равлением пропаганды было задержано при просмотре материалов,
346

идущих в печать, «в 1942 году — 283 книги и брошюры и 163 плака-
та и лубка, а в 1943 году — 142 книги и брошюры и 215 плакатов и
лубков» (Бабиченко, с. 94—95). Также задержано значительное ко-
личество журнальных и газетных статей. Нет сомнения, что этот за-
претительный агитпроповский раж возгорался в немалой мере с
подачи цензуры. А об объеме собственно цензурного вмешательства
дает представление справка Главлита, по которой в годы войны цен-
зоры не допустили в печать или к распространению 82 161 матери-
ал, из которых 17 047 — по сугубо политическим мотивам. Нет, не-
даром ели хлеб 4585 человек в аппарате Главлита в центре и на мес-
тах (по состоянию на октябрь 1945 года).
Этот налаженный механизм действовал, не снижая своей злове-
щей эффективности, и в послесталинские времена, особенно в те го-
ды, когда главный чекист Ю. В. Андропов неприкрыто душил литера-
туру, арестовывая или запихивая в психушки за малейшие попытки
распространить — даже в машинописном виде — все, что таило, по
гебистским понятиям, хоть малейший элемент крамолы. Вот только
в те годы, после недолгой «оттепели», уже сложилась принципиально
новая ситуация: возник в широком смысле андерграунд — парал-
лельная развитая культура, частично поддерживаемая публикациями
в Сам- и Тамиздате. Поэтому победить начавшееся пробуждение не-
истовствовавшему треугольнику «КГБ—Главлит—ЦК» так до конца и
не удалось. «Пиршество» ранее запрещенных книг, кинокартин, жи-
вописных полотен в конце 80-х годов доказало, что рукописи и
впрямь не горят.
Предложенные нам документы наглядно подтверждают всю про-
ницательность оруэлловской формулы «Мир — это война». В тоталь-
ной напряженности бытия мирная литературная жизнь все время
взрывалась разрядами литературных гроз. Партия то и дело гневно
напоминала о продолжающейся борьбе с идеологическим врагом;
чиновники старались доказать, что они недаром получают зарплату,
а сами писатели, что они — верные сторожевые псы (подручные, по-
мощники) партии и тем из них, кто клацает зубами громче и свире-
пее, полагается за это лишний мосол.
На этих трех участниках действа, разыгрываемого под девизом
«Мир — это война», я хочу задержаться подробнее.
Если цензура как учреждение старалась душить по-тихому, под
одеялом, то цензура политическая, особенно в сталинский период,
практиковала и шумный отстрел произведений, который должен был
сопровождаться старательно отрежиссированными кликами одобре-
ния и желательным прилюдным покаянием авторов: ведь прилюдное
унижение не только служит уроком для других, но и вызывает надол-
го душевную смуту, а то и навсегда ломает хребет. Вот почему, в
частности, для истории литературы так важно вести раскопки не
только внутри отдельной индивидуальной судьбы, а и внутри самого
механизма, что позволяет глубже понять общие средства и методы
подавления общественной мысли.
34?

Как накалял грозовую атмосферу ЦК, видно на примере подго-.
товки и проведения пресловутого постановления о журналах «Звез-
да» и «Ленинград», чему посвящена значительная часть (15 из 101)
документов в сборнике «Литературный фронт». Зарождалось оно
«для наведения порядка» в недрах Агитпропа еще с 1944 года, но
всплыло в докладной записке Жданову, направленной 7 августа
1946 года руководителями УПА явно по чьему-то нетерпеливому
указанию — то ли ждановского соперника Маленкова, ведшего засе-
дания Оргбюро, то ли самого Сталина, — вождь задумал «ленинград-
ское дело» и мог по своему коварству начать его с такой заблаговре-
менной артподготовки. Иначе нельзя объяснить, почему уже через
день, 9 августа, состоялось заседание Оргбюро с участием Сталина и
группы срочно вызванных ленинградских писателей и секретарей ле-
нинградского горкома. В сборнике опубликована обширная стено-
грамма этого интереснейшего заседания — своеобразного допроса
Сталиным писателей Саянова, Лихарева, Прокофьева и секретарей
горкома. А уже 14 августа принимается знаменитое постановление
(полный текст которого публикуется впервые).
Примечательно и то, что уже после заседания Оргбюро развора-
чивается следующий акт: МГБ присылает 10 августа справку на Зо-
щенко, а Еголин направляет Жданову доносную справку о связях Зо-
щенко в писательской среде. Далее Д. Бабиченко извлекает четыре
любопытных документа. Во-первых, присланный на визу текст статьи
В. Вишневского для американского журнала «Нью Массес», должной
объяснить заграничной общественности справедливость расправы
над отщепенцами; статья не «потянула» (по заключению консультан-
та УПА, приведенные в статье факты «вряд ли убедят в чем-либо того
читателя, к которому адресована статья») и не была напечатана. А за-
тем следуют три справки. Первая — справка УПА «Высказывания ра-
ботников литературы и искусства о докладе товарища Жданова»,
вторая — представленная московским горкомом партии информа-
ция «О высказываниях работников театра, литературы, кино, науки и
др.» по поводу ждановского доклада, третья — справка МГБ, содер-
жащая выловленные военной цензурой выдержки из писем военно-
служащих советских войск в Германии все о том же докладе.
Так проступают и все составные части карательного механизма,
и все этапы его действия: подготовка, проведение, внедрение в
жизнь. А после этого таранного удара последуют подобные удары по
другим видам искусства: путь был проторен, ориентиры показаны.
(На такой же манер уже в «оттепельное» время, в 1963 году, разгром
художественной выставки в Манеже помог протолкнуть идею учи-
нить и побоище писателей на очередной «исторической» встрече ру-
ководителей партии с творческой интеллигенцией.)
Этот «сюжет» подтверждает, насколько тоталитаризму постоян-
но нужен враг — внутренний либо внешний, — ибо угроза со сторот
ны коварного врага помогает сбивать общество в стаю, оправдывать
любое насилие и ту логику, по которой если враг не сдается — его
348

уничтожают. Наконец, на «отлове» врагов получали выучку «сторо-
жевые псы» и выявлялись те, кто еще не поддался законам стаи.
Порой гнев ЦК обрушивался и на преданных слуг: снятие В. Ер-
милова с должности редактора «Красной нови», исключение из пар-
тии Д.Бедного и т.д. Наконец, в одну смертную трубу вылетали
О. Мандельштам и М. Кольцов, Л. Авербах и И. Катаев, Б. Корнилов
и А. Веселый. Партии требовалось такое состояние непредсказуемо-
сти, хаоса — чтобы все боялись, все находились в оцепенении, даже
холуи, даже уверовавшие. Поистине партия в этой борьбе не знала
ни эллина, ни иудея!
А второе «действующее лицо» — чиновничье рвение — блестяще
характеризуется дуэлью между А. Тарасенковым и Д. Поликарповым,
приведенной Д. Бабиченко.
После очередной перетряски редколлегии «Знамени» (почему-то
этому журналу доставалось от ЦК больше других) постановлением
Оргбюро был введен в нее и стал заместителем главного редактора
А. Тарасенков. А чуть позже Д. Поликарпов, занимавший с октября
1940 года должность зам. зав. УПА, был брошен (сброшен?) для ук-
репления Союза писателей на должность оргсекретаря. В этой долж-
ности он, выслуживаясь, истязал журналы категорическими требова-
ниями отказаться от публикации «идейно невыдержанных», по его
разумению, рукописей. А. Тарасенков написал письмо Жданову пре-
имущественно в связи с поликарповским вето на публикацию ленин-
градского дневника В. Инбер «Почти три года». Ответа не последова-
ло, но УПА все-таки разрешило публикацию2. Через несколько ме-
сяцев неутомимый секретарь пытается запретить публикацию в жур-
нале повести В. Пановой «Спутники». Тарасенков вновь посещает в
марте 1946 года письмо Маленкову, где уже подробно описывает чи-
новничье самоуправство оргсекретаря и просит избавить Союз от
«поликарповской нагайки». На закрытом партсобрании писатели то-
же навалились на раскомиссарствовавшегося секретаря. Чтобы ути-
шить страсти, Политбюро в апреле 46-го года постановляет снять
ретивого чиновника, но в тот же день его зачисляют слушателем Вы-
сшей партийной школы при ЦК КПСС, после чего он, поработав на
иных руководящих должностях, был в 1955 году, уже во временна «от-
тепели», вновь назначен оргсекретарем Союза писателей, откуда че-
рез несколько месяцев отозван в ЦК на должность зав. отделом
культуры. Рвение не забывалось ни в какие времена!
Прекрасно учитывая этот эффект чиновничьего рвения, ЦК все
время старался насытить писательские организации чиновничьими
должностями. Так, в августе 1939 года было принято закономерное
для ЦК решение об учреждении должностей ответственных секрета-
рей журналов — ответственных не только «за идейно-политическое
2 А в докладной УПА перед постановлением 1946 года уже одной из
ошибок журнала «Ленинград» признано, что в пародии А. Флита. «такое
произведение, как «Ленинградский дневник» В. Инбер, подверглось гру-
бому осмеянию».
349

направление и содержание журнала», но и «за организацию автор-
ского коллектива, работу с авторами и т. д.». Больше того: ответст-
венный секретарь «должен возглавлять редакционную коллегию
журнала, руководить ее работой». То есть вводилась чиновничья вер-
тикаль от инструкторов ЦК к оргсекретарю Союза писателей и от-
ветственным секретарям журналов. Не случайно еще в 1938 году ре-
дактор «Литературной газеты» О. Войтинская (сама достаточно под-
наторевшая в литературных сварах) воскликнула в письме Жданову:
«Союз писателей превращен в... департамент по делам литературы».
Превратить писательский Союз в департамент — это ли не триумф
«руководящей силы общества»!
И наконец, о борьбе внутри Союза писателей, сопровождавшей,
как во всяком департаменте, все его бытие. Тема «Власть и литерату-
ра» непременно раскрывается и как «Литераторы в борьбе за
власть» — власть над творческой и материальной жизнью товарищей
по профессии. В обеих монографиях приводятся многочисленные
факты, когда писатели по незабвенному шолоховскому «зову сердца»
посылали в ЦК письма о «неблагонадежных» собратьях и произведе-
ниях. А с какой охотой включались многие из них в царскую охоту,
травя подстреленных зайцев, охотно взлаивая на разных обсуждени-
ях. Опираясь на эту готовность, уже в январе 1931 года начальник
Главлита Лебедев-Полянский цинично откровенничал: узнав об из-
дании за границей «Красного дерева» Б.Пильняка, мы «вызвали
Пильняка сюда на допрос (!), допросили его, причем я сам его и до-
прашивал... А дальше так. Решили — в ГПУ, а потом посовещались,
посовещались... а почему нельзя использовать Союз писателей, пус-
кай они своего друга, члена, по-семейному, так сказать, выпорют.
А попутно выпороли и тех, которые пытались спасать Пильняка и
выявили свои слабые места» (Блюм, с. 232). И так «использовали»
Союз частенько. Я мог бы подтвердить это случившимися на моей
памяти обсуждениями «Не хлебом единым» В. Дудинцева, исключе-
нием Пастернака из Союза писателей, расправой с «Метрополем».
Но лучше сошлюсь на приведенный в сборнике и прокомментиро-
ванный Д. Бабиченко документ. В 1938 году было принято решение
Политбюро о романе М. Шагинян «Семья Ульяновых», который был
расценен как «политически вредное, идеологически враждебное про-
изведение». Решено книжку изъять и предложить Правлению Союза
писателей объявить Шагинян выговор. Был оперативно созван Пре-
зидиум ССП, который, «озвучивая» претензии Политбюро, усмотрел,
в частности, «искаженное представление о национальном лице Ле-
нина». Вот когда уже блюли послушные писатели «чистоту крови»
вождя!
Еще по этой причине я назвал свою рецензию «Разорвать или
преодолеть?». Писателям самим надобно не разорвать с проклятым
прошлым, а преодолеть его в собственной душе, собственной среде,
из которой и по сию пору вырываются пузырьки ядовитоготаза. Нет
уж вроде «закоперщика» — ЦК партии, но все еще клацают и рвут
350

«Молодая гвардия», «Наш современник». А как упорно боролось Со-
общество российских писателей не за духовные, а за сугубо матери-
альные ценности, оставшиеся после распада СП СССР, — не власти
над умами, а власти над имуществом добивались мини-вожди Сооб-
щества.
Так согласованно действовали все три «действующих лица».
Но отчетливее всего и в «Литературном фронте», и в «Писателях
и цензорах» являет себя все-таки деятельность «мозга партии».
Как, к примеру, дополняет драматичную судьбу А. Ахматовой
«сюжет» об издании ее сборника «Из шести книг» (1940 г.), вышед-
шего после без малого двадцатилетнего перерыва.
Много раз в лекциях студентам я приводил восторженные слова
Пастернака из его письма Ахматовой о выходе книги: «Когда она вы-
шла, я лежал в больнице... и я пропустил сенсацию, сопровождав-
шую ее появление. Но и туда дошли слухи об очередях, растянувших-
ся за нею на две улицы... Не удивительно, что, едва показавшись, Вы
опять победили. Поразительно, что в период тупого оспаривания
всего на свете Ваша победа так полна и неопровержима»3. А вот те-
перь воспроизведены документы, связанные с выходом этой книги.
Сначала доносит Д. В. Крупин Жданову: «Стихотворений с револю-
ционной и советской тематикой, о людях социализма в сборнике
нет», зато есть «такое замечание о своих стихах...
«Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда...» (Сборник, стр. 42)
Два источника рождают стихотворный сор Ахматовой и им по-
священа ее «поэзия»: бог и «свободная любовь»...» («Литературный
фронт», с.51). Затем Г.Александров и Д.Поликарпов докладывают
результаты расследования по сигналу Крупина: кто и как выпускал,
кто проявил беспечность, кто хвалил книгу. И неотвратимо последо-
вало постановление Секретариата ЦК, в котором навешиваются вы-
говоры тем, кто допустил издание «религиозно-мистических» стихов.
И лапидарный заключительный пункт: «Книгу стихов Ахматовой
изъять» (там же, с. 59). Таков был налаженный механизм: сигнал —
расследование — кара.
И очень важно, что работы А. Блюма и Д. Бабиченко упрочивают
необходимый и для науки и для практики ракурс: отправляться не от
перипетий отдельной судьбы, а от механизма, создававшего драма-
тичность этой судьбы.
Спектр обвинений в партийных документах, как видно из уже
приведенных мною цитат, был сравнительно узок. Пожалуй, можно
выделить всего четыре молнийных разряда.
Первый из них — прямое обвинение в идейной порче: «идейно
порочная книга», «грубые политические ошибки», «политиче-
ски вредное» стихотворение. Или несколько витиеватый пассаж:
3 «Вопросы литературы», 1972, № 9, с. 165.
351

Довженко «позволяет себе глумиться над такими священными для
каждого коммуниста и подлинно советского человека понятиями, —
как классовая борьба против эксплуататоров и чистота линии пар-
тии».
Далее шла клевета (то есть сознательное искажение): Н.Асеев
«клеветнически изображает наш советский тыл», в книге М. Шаги-
нян «клеветнически изображался наш советский Урал», пьеса Л. Ле-
онова «Метель» содержала «злостную клевету на советскую действи-
тельность», в пьесе В. Катаева «советская действительность выгля-
дит... в извращенном виде», в стихотворении И. Сельвинского «кле-
ветнически-извращенное изображение войны».
Близка клевете нетипичность: «не имеет ничего общего с дейст-
вительной психологией нашего юношества», «персонажи, ничего об-
щего не имеющие с людьми колхозной деревни», «образы не являют-
ся типичными, характерными для нашей молодежи». Нетипично и то,
что отрицательные герои выглядят сочнее положительных: отзвуком
тех воззрений прозвучал в КЛЭ упрек в том, что в поэме И. Сель-
винского «Улялаевщина» образ Улялаева «получился у С, однако,
выразительнее образов коммунистов» (т. 6, стлб. 736).
И наконец, четвертый — то же, что и первые три, но с добавлени-
ем «эстетического» критерия: «идеологически вредные и антихудоже-
ственные», «пошлая, антихудожественная и политически вредная по-
весть», «антихудожественная и политически недостойная советского
театра» пьеса.
Рискну высказать одно, на первый взгляд несущественное, пред-
положение. Как известно, Сталин очень много читал (шутка ли —
сообщил как о чем-то обычном, что прочитал три романа В. Василев-
ской!), поддержал Сталинской премией «В окопах Сталинфада» и
«Спутники» (наверняка прочитав их) и тем спас их от сокрушитель-
ной критики охочих до расправы Поликарповых. Но, похоже, был на-
чисто лишен чувства юмора. И, пожалуй, именно сатира, юмор под-
вергались наиболее последовательной партийной травле: ирониче-
ское воспроизведение мира воспринималось как клевета (при том,
что в начале 50-х годов прозвучал по-оруэлловски лживый призыв
«Нам нужны советские Гоголи и Щедрины»). На заседании в ЦК по
разгрому «Звезды» и «Ленинграда» пародия А. Флита на роман Е. Ка-
терли «Некрасов» была расценена как пародия на самого Некрасова,
и на попытки объясниться Сталин ответствовал: «Это уловка, автор
прикрывается», а рассказы Зощенко расценил как «злопыхательские
штуки».
И Зощенко в объяснительном письме Сталину был вынуж-
ден подыгрывать, убеждая, что он и не думал воспользоваться «та-
ким порочным методом завуалированной сатиры, методом, который
вполне был исчерпан в 19 столетии» («Литературный фронт»,
с. 232).
Впрочем, можно принять «версию Сталина» и лишь как частный
случай общей неприязни к иронии любых диктаторских режимов:
352

сознавая свое насилие над естественностью жизни и боясь глубин-
ного общественного сопротивления, они не терпят иронического ми-
ровосприятия — признака свободного духа. И воспитание литерату-
рой они воспринимают только прямолинейно-дидактическое, не
приемля лечения смехом. Если в 20-е годы выходило, по подсчетам
А. Блюма, свыше сотни юмористических и сатирических журналов (в
том числе такие значительные, как «Смехач», «Бегемот», «Чудак»), то
в 1930 году был разрешен один только «Крокодил» (который
впоследствии не раз был объектом постановлений ЦК) да по одному
сатирическому журналу на каждую республику.
Несколько более гибким, по сравнению с характером обвине-
ний, — хотя и тоже небогатым, — был набор карательных санкций,
которые опробовались в 20-е годы и совершенствовались в дальней-
шем, когда Главлит перешел прямо под крыло ЦК. Главные из них:
запретить издание (или пьесу, фильм), изъять изданный тираж (или
успевшую выдержать несколько спектаклей пьесу). А то могли раз-
решить ставить пьесу только в одном театре («Дни Турбиных») или
разрешить напечатать в журнале, но не выпустить отдельным изда-
нием. Частым условием ставилось наличие «марксистского» пре-
дисловия (под таким прикрытием будут и в 60-е годы прорываться
вытаскиваемые из-под запрета О. Мандельштам, Б. Пильняк и др.).
Могли, как случалось не раз в периодике вплоть до 80-х годов, за-
ставить сделать выдирку из уже готового тиража и заменить другим
произведением. Началось это едва ли не с «Повести непогашенной
луны» Б. Пильняка. После того как ГПУ был изъят весь еще не разо-
сланный тираж номера «Нового мира», редакции пришлось «сделать
выдирку и заменить другим текстом»; затем последовало директив-
ное письмо Главлита на места: «Предлагается вам впредь до особого
распоряжения не допускать помещения произведений Пильняка в
толстых партийно-советских журналах и сборниках, и вычеркивать
фамилию названного писателя из списка сотрудников этих журна-
лов» (Блюм, с. 229). Почти дословно такой же циркуляр был разо-
слан в феврале 1944 года по поводу «Украины в огне» А. Довженко;
впрочем, в данном случае документы подтверждают, что Главлит ис-
полнял прямое распоряжение секретаря ЦК, обязывавшего не пуб-
ликовать произведения Довженко без особого на то разрешения
Агитпропа ЦК.
Но самое сильнодействующее «оруэлловское» средство, возмож-
ное только в тоталитарных режимах, — стереть из памяти, изъять из
библиотек, запретить упоминать произведение, а то и фамилию
«опального» автора. То, что так поступали с репрессированными пи-
сателями, разумелось само собой. Но эта мера — тоже вплоть до
изъятия книг из библиотек — относилась и ко многим иным писате-
лям, композиторам, художникам. В 1923 году вышло за подписью
Крупской «Инструктивное письмо Главполитпросвета о пересмотре
книжного состава массовых библиотек». Подобные чистки, сообщает
А. Блюм, происходили и в 1926 и в 1930 годах. Это касалось книг и
,12 «Вопросы литературы», выпуск II
353

«недемократических» классиков и все более жестко — писателей-
эмигрантов. Ну а дальше пошло-поехало...
Но не Ленин ли, отправляя в эмиграцию писателей и ученых
(вспомним хотя бы «философский пароход» 1922 года), проклады-
вал этот курс?! Курс, перенятый затем особенно рьяно Андроповым
по отношению к А. Солженицыну, Л. Копелеву, В. Некрасову и иным
(которых тоже, наверное, набралось бы на пароход): выбросить за
границу, книги изъять, фамилии не упоминать — пусть будут заживо
погребены.
Так власть управляла писателями, так прилюдно и втайне сви-
стел кнут политической цензуры. Несколько меньше явлено — в силу
поставленной авторами задачи, — как эта власть орудовала не толь-
ко кнутом, а и пряником. Но кое-что есть и здесь. Как, к примеру, ЦК
помог по просьбе Горького получить в 1936 году квартиру и дачу Фе-
дину, хоть и был он, по характеристике О. Войтинской в ее письме-
доносе в ЦК, «человеком правых настроений и весьма политически
скользким». Или как строили с осени 1934 года «дармовой» дачный
писательский поселок в Переделкино. Или как в ответ на письмо Па-
стернака секретарю ЦК Щербакову о притеснениях, которые чинятся
ему и в материально-бытовом отношении, и в издательских делах,
УПА распорядилось выпустить небольшой сборник его стихов и то-
мик переводов. Или, наконец, как тщательно обкатывался в 1939 го-
ду список писателей, представленных к награждению орденами —
первому прянику этого сорта.
Естественно, что сборник, составленный Д. Бабиченко, и его мо-
нография более широко представляют отношение власти к литерату-
ре. Сосредоточенный на исследовании деятельности цензурного ве-
домства, А. Блюм пряниками, естественно, не интересовался.
Но я хотел бы выделить тему, находящуюся на втором плане в ре-
цензируемых книгах, назначенных показать карающую длань вла-
сти, — тему сопротивления писателей, в том числе и тех, кто верил в
чистую социалистическую идею, но с болью воспринимал ее реаль-
ные лики.
В монографии А. Блюма есть в конце то ли последняя глава, то ли
приложение «Протесты писателей и ученых против цензурного про-
извола». Кроме документально зафиксированных протестов В. Вере-
саева, А.Чаянова, А.Яковлева, П. Ширяева, историка И. Гревса там
приводятся тексты двух писем-протестов Правления Всероссийского
союза писателей в 1920 и 1921 годах на имя наркома просвещения
А. В. Луначарского, которому формально подчинялся ГИЗ с его цен-
зурным Политотделом. Приводя конкретные факты, писатели резю-
мировали: «Ничего подобного тому, что установила сейчас цензурная
практика, русские писатели не испытывали со времени самого боль-
шого развития цензурного гнета, в первой половине прошлого века»
(с. 274). Политотдел ГИЗа в ответе наркому по поводу второго заяв-
ления-протеста, естественно, подвел политический базис под все за-
претительные действия, на которые указывали писатели. Тем дело
354

и кончилось, ибо это была целенаправленная государственная поли-
тика, а не самоуправство отдельных чиновников. И только в конце
60-х —начале 70-х годов, воодушевленные обманчивой «отте-
пелью», писатели вновь попробовали коллективные письма-проте-
сты в защиту несправедливо гонимых собратьев, но андроповский
КГБ ответил такими жесткими карательными мерами, что жанр кол-
лективного письма был задавлен. Остался от тех времен лишь неук-
люжий неологизм: подписанты.
В документах, собранных Д. Бабиченко, видно, как даже после
смертного покоса 1937—1938 годов были не только отличники, го-
товые рвать любого за шаг влево ли, вправо ли, но и двоечники, вся-
чески отмалчивавшиеся, уклонявшиеся от участия в царевой охоте, а
то и защищавшие терзаемых, вопреки злобному и шумному ору,
коллективному затмению.
На обсуждении «Октября» в Президиуме СП (декабрь 1943 года),
нацеленном на разгром «Перед восходом солнца» Зощенко, сначала
отличники обгавкали повесть, а потом О.Форш величаво отмела
подведенный под повесть «антинародный и чуть ли не контрреволю-
ционный базис», ее поддержал Маршак, сказав: «Вещь сделана, ко-
нечно, с самыми лучшими намерениями... Не надо учить Зощенко, он
прекрасно понимает, что такое литература». И организаторам при-
шлось бросить в бой «орудия главного калибра» — П.Федосеева,
Г. Александрова, П. Юдина.
На обсуждении журнала «Знамя» в апреле 1944 года, где напори-
стый Поликарпов облаивал рассказы А. Платонова, за того вступи-
лись И. Уткин, А. Бек. Даже Тихонов (доносил в ЦК Поликарпов),
завершая обсуждение, вообще обошел молчанием «вредные произ-
ведения». И на пленуме Правления Союза писателей в том же году
(как опять-таки докладывал начальству Поликарпов) «Сейфуллина в
своем выступлении сделала попытку оправдать Зощенко», а
М. Рыльский утверждал, что «новое явление в нашей литературе
представляют собой страстные рассказы Александра Довженко». Да
и вообще «выступавшие на Пленуме писатели почти не касались
клеветнических выпадов против советской действительности, допу-
щенных Зощенко, Асеевым, Сельвинским, Довженко».
Или вдруг выясняется из информации наркома госбезопасности
в 1944 году, что Ф. Гладков посмел сказать: «Совершенно губитель-
на форма надзора за литературой со стороны ЦК партии, эта придир-
чивая и крохоборческая чистка каждой верстки журнала инструкто-
рами и Еголиным». «Литература... встанет на ноги только через
20—30 лет... когда народ в массе своей, при открытых дверях за гра-
ницу, станет культурным. Только тогда чиновники будут изгнаны с
командных постов» (Бабиченко, с. 101).
Нет, не всегда, не во всем и не все писатели подтявкивали вла-
сти. И это был не просто творческий, художнический импульс, а акт
гражданственного сознания.
Это сопротивление очень важно подчеркнуть: именно потому,
12* 355

что большинство писателей не сдавались, оказывали духовное со-
противление, власть была вынуждена снова и снова принимать по-
громные решения. История советской литературы — история не
только того, как растлевали писателей, как принуждали их дудеть в
дуду соцреализма, но и история того, как они не сдавались. Мы обыч-
но оперируем «обоймой» великих — Платонов, Ахматова, Булгаков,
Замятин, но рецензируемые книги открывают гораздо больший
пласт борьбы писателей за свою творческую свободу — вернее, даже
не пласт, а фронт, когда писатели в своем творчестве все же проры-
вались через цензуру, обдирая бока, но стремясь, как рыба в нерест,
выполнить свое жизненное предназначение. Ибо стремление к сво-
боде, как и стремление к правде, заложено в натуре каждого истин-
ного художника.
Завершить же рецензию можно процитированными А. Блюмом
словами видного главлитовского начальника В. А. Солодина: «Цензу-
ра не загубила ни одного по-настоящему талантливого произведе-
ния». Вынести бы этот вполне в оруэлловском духе парадокс эпигра-
фом к истории советской литературы: «Цензура создана ради под-
держки талантливых произведений».
Смешнее не придумать!
А. БОЧАРОВ

В шутку и всерьез
ПАРОДИИ
ЭПИГРАММЫ
ФЕЛЬЕТОНЫ
«ПАРОДЕСТЫ И ПАРОДЕСКИ»
Дуэт А. АРХАНГЕЛЬСКИЙ - М. ПУСТЫНИН
История этих поисков и находок началась гораздо раньше 1987 года,
когда издательством «Молодая гвардия» был выпущен 14-й номер аль-
манаха «Прометей». Случилось это более сорока лет назад, я заканчивал
десятый класс школы. Именно тогда, заинтересовавшись пародийным
творчеством многих живых еще в то время сатириков, я смог как-то не-
заметно собрать довольно большую подборку эпиграмм и пародий, кото-
рая с годами превратилась в солидную коллекцию, — ознакомившись с
нею в 1957 году, А. Б. Раскин оставил автограф: «Юрию Ирошникову — с
большой благодарностью за его неблагодарную работу».
Шло время, коллекция росла, а вместе с нею росло и желание соби-
рать малоизвестные материалы о тех, кто стоял у истоков советского пе-
риода русскоязычной пародии. Конечно, мне- было известно о том, что
очень многое можно было найти в государственных архивах, но попасть
в них человеку со стороны, а тем более инженеру, было попросту невоз-
можно...
И вдруг мне повезло! Составитель альманаха «Прометей» № 14
В. В. Лавров (кстати, мой одноклассник), знавший о моем увлечении, сде-
лал мне лестное предложение написать к столетию А. Г. Архангельского
статью о его жизни и творчестве.
Заручившись письмом от издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвар-
дия» (№ 18/146 от 09.07.1985) к директору ЦГАЛИ Н.Б.Волковой, я
вскоре был допущен к работе в архиве...
Увы, не все материалы в то время были доступны человеку с улицы,
но даже те, что попали в мои руки, дали возможность ознакомиться с це-
лым рядом интересных фактов, проливавших свет на взаимоотношения
тех, кого мы действительно считаем корифеями пародийно-эпиграмма-
тического жанра
357

С использованием найденных материалов была написана статья для
альманаха. В ноябре 1985 года я видел ее в макете сборника, а 8 декабря
она оказалась «снятой».
Сегодня со страниц «Вопросов литературы» мне хотелось бы позна-
комить читателей журнала с некоторыми фрагментами своих изысканий,
связанных с творчеством А. Г. Архангельского (1889—1938) и М. Я. Пус-
тынина (1884—1966).
..„Еще живя в родном Ейске, задолго до выхода своей первой книжки
пародий, Архангельский глубоко задумывается над своей судьбой журна-
листа и литератора. Его мечта стать пародистом, видимо, созревала ис-
подволь, пока не превратилась в реальность.
Может быть, на ее осуществление Архангельского натолкнула ре-
цензия А. Смирнова на его первый сборник стихов «Черные облака»,
1919, в которой первый (и, возможно, единственный!) рецензент, крити-
куя начинающего поэта за эпигонство, провидчески предсказал его буду-
щее.
Результатом раздумий Архангельского явилась шуточная газета «Из-
вестия редакционного коллектива и бюро могильщиков», посвященная
смерти Архангельского Александра Григорьевича. Машинописный текст
газеты с рукописными заголовками хранится в фондах ЦГАЛИ (Ф. 3.
Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 1). Документ этот работниками архива датирован 15
декабря 1920 года.
Самим же автором в «выходных данных» указано, что газета выпу-
щена «15 3/8 декабря 1920 года», имеет номер «00», а цена ей — «цена
крови».
Виртуозно пародируя высокопарно-торжественный стиль некроло-
гов, автор (он же и редактор, который «за смертью не принимает») опи-
сал свою жизнь до этого печального события...
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
ИЗВЕСТИЯ Редакционного Коллектива и Бюро Могильщиков
Цена Крови
№ 00 По Не Дельникъ 15 3/8 ДЕКАБРЯ 1920 года № 00
ГОД ИЗДАНИЯ X2 + У2
Адрес редакции и конторы: Ейское кладбище
СКОЕП1 № 14, Радиотелефон № со
Редактор за смертью не принимает
Газета выходит только из себя
По ВТОРЯЯ, ЧЕРТЫХАЯСЬ, Сабботируя И ВОЯ.
ЕГО УЖЕ НЕТ-
Радио Принесло печальное известие о скоропостижной смерти
талантливого всемирно известного литератора и журналиста Алек-
сандра Григорьевича Архангельского.
1 Вероятно, опечатка в оригинале. Д. б. — СКЛЕП. — Прим. публ.
358

Покойник умер буквально не сходя со своего боевого поста. В тот
момент, когда он одной рукой писал передовицу для газеты, другой
рукой докладную в Куб-Чер-Роста, инструкции для станичных отде-
лений, доклад в Исполком, любовное письмо и новую одноактную
комедию, костлявая рука смерти оборвала его творчество.
Мне, как другу покойного, всегда приходилось удивляться той
неутомимой энергии, которая поражала в покойном, и не меня одно-
го, а всех, кому приходилось с ним сталкиваться.
В последнее время покойник занимал ряд ответственных долж-
ностей: редактора газеты, заведывающего (так в оригинале! —
Ю. И.) Куб-Чер-Роста, заведывающего Центропечатью; кроме того,
покойный был членом многих культурно-просветительных отделов,
лектором, не забывая в то же время и поэзии, которой он отдавал
свои слишком малые минуты своего свободного времени.
Покойный был известен не только как прекрасный поэт, пода-
ривший миру такие великолепные шедевры, как «Коровьи пляски»,
«Урк», «Продраспред», не только как прозаик, написавший роман
«Усиленное питание, или Страшная месть Единопотребы», но и как
прекрасный оратор, речи которого вызывали энтузиазм в массах.
Всем памятно геройское поведение покойного в дни налета бело-
гвардейского флота на гор. Ейск. Вместе с тремя своими товарищами
покойный был в момент обстрела на Косе, спокойно покуривая и шу-
тя с перепуганными рыбаками.
Немногим известен и тот факт, что во время высадки врангелев-
ского десанта покойный был в числе тех немногих самоотверженных
людей, которые имели всего чемодан и два узла с самым необходи-
мым для бегства багажом.
Работая 24 часа в сутки, покойник находил время и для тех, кто
так или иначе близок был к искусству. Всем известно, какой любо-
вью и уважением пользовался покойный в кругах актеров. Такие ми-
ровые гении русской сцены, как Роксанов, Добровольский, Болтин-
ский и др., во многом обязаны покойному, делавшему им ценные
указания в их игре и писавшему о них хвалебные рецензии.
Даже в области науки покойный проявил себя как недюжинный
физик, присутствуя на опытах в кабинете Народного Университета.
Со смертью тов. Архангельского ушел сильный и могучий чело-
век, один из тех гениев, которые ведут человечество к вершинам.
Мир праху твоему, дорогой Александр Григорьевич. Да будет
земля тебе пухом.
А. ВАСЮТИН
Пост Скриптум. После покойного осталось много жен и детей
буквально без всяких средств к жизни. Исполкомом в экстренном
заседании постановлено жен отправить в детские дома для пошивки
белья, а детей в детские приюты.

ОБОРОНА СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ.
ОПЕРАТИВНАЯ РАДИОСВОДКА
От 35 декабря 1920 г.
НА ВСЕХ ФРОНТАХ
Ввиду колоссального впечатления, произведенного смертью
А. Г. Архангельского, военные действия приостановлены.
Войска в знак траура отошли от демаркационной линии на 100
верст.
За Военкома Полштаба РВСР КЛИМ.
НА ФРОНТЕ ТРУДА
ДОНБАСС КЛЯНЕТСЯ
Рабочие Донбасса, узнав о смерти А. Г., поклялись в память по-
койного бросить все силы на угольный фронт и отправили маршрут-
ный поезд с углем для сожжения трупа покойного.
СВЕРХ НОРМЫ
Рабочими Иваново-Вознесенских фабрик устроен по случаю
смерти А. Г. грандиозный субботник, на котором было сработано
столько, что получилась переработка задания даже на будущий год.
МАНУФАКТУРА ДЕТЯМ
Прохоровской мануфактурой послан вагон полотенец для при-
ютов Ейска — родного города покойного.
ДАР ПЕЧАТНИКОВ
В знак траура ейские печатники постановили увеличить рабочий
день на 3 минуты и 18 секунд и вырученные суммы пожертвовать
«Неделе 25-летнего Ребенка» и выпустили книгу «Лечение коров кус-
тарным способом» без денежных затрат.
(КАРОСТА)
К ВОЗОБНОВЛЕНИЮ ТОРГОВЫХ СНОШЕНИЙ
АМЕРИКА И КОНЦЕССИИ
Америке предоставлены на концессию подошвы и союзка левого
сапога покойного для выработки портфеля президенту Гардингу.
ЗАЯВЛЕНИЕ ЛЕЙГА
Премьер-министр Франции заявил, что Советской России он не
признает, но признает правую часть туловища покойного А. Г.
360

НОТА ЛЛОЙД-ДЖОРДЖА
Парижская газета «Пти-Карапет» пишет: «Последняя нота
Ллойд-Джорджа указывает, что после смерти А. Г. нет никаких пре-
пятствий к возобновлению торговых сношений с Россией».
ПРОТЕСТ ЯПОНИИ
Японское правительство протестует против отдачи союзок Аме-
рике, так как, по мнению японских дипломатов, союзки покойного
должны быть переданы японским фабрикантам.
УЭЛЬС О ПОКОЙНОМ
Известный писатель Англии Уэльс выпустил 5-томную моногра-
фию о покойном, в которой заявляет: «СоветРоссия, имеющая таких
людей, не может быть побеждена и даже после их смерти». Уэльс
считает, что капитализм со смертью покойного также умрет.
ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЧЁХОСЛАВИИ
Чехословацкое правительство в связи со смертью А. Г. постано-
вило возобновить торговые сношения с Советской Россией.
МАКАРОНЫ ИЗ ИТАЛИИ
Макаронные фабрики Италии посылают в Россию 5 вагонов ма-
карон в обмен на ейскую вермишель. Макароны будут выдаваться по
карточкам населению Ейска для поминовения покойного А. Г.
В КРАСНОМ КРЫМУ ТРАУР
Во всем Крыму объявлена «Неделя Траура». Крымский Ревком
постановил устроить на берегу моря в Ялте усыпальницу имени по-
койного А. Г.
МНЕНИЕ БУДЕННОГО
В беседе с сотрудником ЧекризРоста тов. Буденный заявил: «По-
сле потерь, понесенных нами у Перекопа, смерть маститого А. Г. яв-
ляется второй потерей Революции».
МОРЯКИ КЛЯНУТСЯ
Узнав о смерти А. Г., моряки вынесли единогласную резолюцию
о переименовании Севастополя в Архангельск и поклялись до по-
следней капли крови стоять на страже интересов покойного.
СПУСК ПОДВОДНОГО БРАНДЕРА
На Николаевских верфях спущен в воду 48-пушечный брандер,
361

названный «САША АРХАНГЕЛЬСКИЙ». При спуске брандер зато-
нул. Работы по поднятию брандера идут усиленным темпом.
...В 1922 году Архангельский перебирается в Москву и горячо вклю-
чается в сатирическую журналистику. Именно в это время у него завязы-
вается многолетняя дружба с Михаилом Яковлевичем Пустыниным, ко-
торая не прекращалась вплоть до смерти Александра Григорьевича.
В фондах ЦГАЛИ (Ф. 3. Оп. 1. Ед. хр. 118) хранится листок с автогра-
фом М. Я. Пустынина: «Это стихотворение было написано Ал. Архан-
гельским сейчас же после пасхального обеда, на который он был пригла-
шен мной 12 апреля 25-го года».
Мацу сожрали иудеи,
А христиане — куличи.
От живота до самой шеи
Еда пасхальная урчит.
Я не крещен и не обрезан
И вот, подите, — между тем
В сем доме нынче до зарезу
Печенку рубленую ем.
Здесь изюмительная пища
И превосходный мацион —
Я обжираюсь, словно нищий,
Я оппиваюсь, словно слон.
Привет тебе, Пустынин Миша,
Живи и здравствуй без конца,
Долой, долой пустыню кишек,
Пусть уплотняет их маца.
Ах, этот дом — приют хороший,
Хозяин дома — в тысчу раз.
Итак — даешь еще Калошин!
Пусть мукузанят чаще нас!
Архип.
Там же в ЦГАЛИ (Ф. 2184. Оп. 56. Ед. хр. 1. Л. 27) можно найти эпи-
граммы друзей друг на друга:
ПУСТЫНИН И ПОЖАРСКАЯ КОТЛЕТА
Когда покушать хочется поэту,
Он превращает Жарова в котлету.
Пустынин Михаил в один присест
Котлет пожарских десять порций съест.
Арх.

ОФИЦИАЛЬНОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ
Архангельский не прав:
Пустынин — не жираф!
М. Пустынин, 1931 г.
Интересно было ознакомиться еще с одной пародией Архангельско-
го, найденной в фондах ЦГАЛИ (Ф. 2184. Оп. 1. Ед. хр. 36). Она помеще-
на в альбоме А Е. Крученых. Это сборник «Арабески А Архангельского
(Дарственные надписи, шутки, письма [к Пустынину] М. Я. и др. матери-
алы Архангельского, собранные Крученых Алексеем Елисеевичем)». На
титуле — дарственная надпись: «Дорогому Мих. Яков. Пустынину — итог
моих летних треволнений! Собиратель литературы русской А Крученых.
2/VIII 44 г. Москва». В этом сборнике помещена «Автобиография М. Пу-
стынина», написанная А Архангельским. Рукой Пусты ни на сделана над-
пись: «Помещена в специальном номере стенгазеты, выпущенной к мое-
му творческому вечеру в Доме Герцена. 1932т.».
АВТОБИОГРАФИЯ М. ПУСТЫНИНА
Президиум Комакадемии, Научно-исследовательский институт,
Общество воинствующих материалистов, Всероскомдрам и весь
культурный мир малоформистов празднует 300-летие со дня рожде-
ния Баруха Бенедикта СПИНОЗЫ.
Едва ли кому известно, что под этим скромным псевдонимом
скрывается имя Михаила Пустынина, автора трактата «Пародесты и
пародески».
М. Пустынин родился в конце позапрошлого столетия, в эпоху
перехода от феодализма к капитализму, в богатой семье витебского
раввина.
Уже в юношеском возрасте Пустынин изучил Талмуд, Коран
и протоколы Всероскомдрама. Пытливый ум 28-летнего юноши
познает всю ложь и фальшь религиозных вероучений. Это толка-
ет его в ряды воинствующих безбожников. На страницах «Безбож-
ник у станка» Пустынин печатает свою знаменитую эклогу «Осел и
соловей», в которой смело разоблачает гнусную сущность христиан-
ства.
Мелкобуржуазная критика пытается зачислить Пустынина в
классики и подкупить сатирика званием лауреата Эколь де Пари, но
36-летний юноша с негодованием отвергает происки классовых вра-
гов и пишет свою знаменитую пародию «Подите прочь. Какое де-
ло...», в которой вскрывает гнилую сущность фашизма и ремаркизма.
В 1930 году Пустынин выпускает свой знаменитый трактат о Жа-
рове: «2x2 = 4».
В 1931 году Пустынин свершает поездку Москва—Ленин-
град—Москва.
После тяжелой болезни — прободение слепой кишки — Пусты-
нин по совету врачей уезжает в Сорренто, где гостит у М. Горького и
выпускает 2-томный трактат «Горькие пародии».
363

В 1933 году дряхлеющий юноша выпускает в «Академии» мемуа-
ры, уже в типографии закупленные А. Крученых.
' В 1954 году маститый сатирик умирает от несварения желудка на
руках своих многочисленных жен, детей и внуков.
В 16 часов 47 минут по московскому времени его не стало!
Всероскомдрам и секция авторов советской эстрады, ценя заслу-
ги великого философа, ставит ему памятник на Соймоновском про-
езде и единогласно постановляет переименовать столовую Герцена в
столовую имени М. Пустынина!
А. Архангельский
КНИГИ М. ПУСТЫНИНА
1. Пародесты и пародески. М., 1813 г.
2. Пародиада. Л., 1888 г.
3. Как заключать договора. Трактат. 1926.
4. Как нарушать договора. Трактат. Т. II.
5. Горькие пародии. Сорренто. I и II тт.
6. Мемуары. «Академиа». 1933. М.—Л.
Публикация Ю. ИРОШНИКОВА.
Давид САМОЙЛОВ
СРЕДИ ДРУЗЕЙ
(Шуточные стихи, послания, экспромты, пародии)
В предисловии к первому изданию книги «В кругу себя» (М., «Весть»,
1993) ее составитель Юрий Абызов писал: «Самая серьезная поэзия Да-
вида Самойлова <... > подсвечена бликами и рефлексами тонкой иронии,
лукавства, легкой улыбки. И это всего лишь эманация громадного запаса
смеха за кадром — смеха открытого, громогласного, озорного, раскован-
ного, того смеха, образцы которого у него накапливались год за годом,
оставаясь в письмах, поздравлениях, посланиях, шутливой пикировке,
надписях на книгах, мистификациях, в различных проявлениях игры».
Лучше не скажешь.
Сам Юрий Иванович Абызов — не просто собиратель, но соавтор,
соратник в замечательном деле, без него этой книги никогда бы не было.
Ее выхода посвященные ждали и боялись: не слишком ли она «открыта и
раскованна», не чересчур ли озорна? Страх был напрасен: ценители хре-
стоматийного глянца поморщились, а подлинные читатели стихов рас-
хватали этот тоненький, поистине уникальный сборник. Я говорю о един-
ственном издании «В кругу себя» как о первом, ибо надеюсь, что будет и
второе. В книжку 93-го года не вошла даже пятая доля собранного и про-
комментированного Юрием Абызовым. Сейчас перед вами — фрагмент
будуидего издания, крупицы из второго тома.
364

Не знаю, нужны ли к этим стихам пояснения. Кто не знает сатирика
Эдуарда Графова, поэтов Юрия Левитанского и Александра Городницко-
го, актера Евгения Лебедева? Следует, наверное, отметить, что Рафаэль
Малых — литературное воплощение артиста Р. Клейнера, в судьбе кото-
рого (или которых) Давид принимал живое участие.
ЭДУАРДУ ГРАФОВУ -
ПО СЛУЧАЮ ЕГО ДНЯ РОЖДЕНЬЯ
Чудесный, дивный месяц март!
Он весь в кипенье, весь в азарте.
И ты родился, Эдуард,
Ты, Эдуард, родился в марте.
Не проходимец, не бастард,
А сочинитель честной прозы.
Я прослезился, Эдуард,
О Эдуард, я пролил слезы.
Полсотни лет несешь штандарт,
Несешь на зависть всем прохожим.
Неси и дальше, Эдуард,
Неси, а мы тебе поможем.
Перед тобою новый старт,
Так стань в позицию спортсмена.
Иди все дальше, Эдуард,
И выше, Эдуард, колена!
И береги свой миокард,
Инфаркт — вреднее, чем злословье.
Храни здоровье, Эдуард,
О Эдуард, храни здоровье.
Теперь насчет вина, и карт,
И женщин, что однообразны.
Гони соблазны, Эдуард,
О Эдуард, гони соблазны.
Еще есть рифма: леопард.
Но я свяжу ее с охотой.
Как зверь работай, Эдуард,
О Эдуард, как зверь работай.
И заработай миллиард,
Хотя не преступай закона.
И дай взаймы нам, Эдуард,
Дай нам взаймы по полмильона.
365

Сейчас бы нужен гром бомбард,
И фейерверки, и петарды!
Будь славен, добрый Эдуард,
Завидуйте, не-Эдуарды!
Когда б я был известный бард,
То, поднимая эту чару,
Тебя воспел бы, Эдуард,
Тебя воспел бы под гитару.
ИЗ ИОНЫ НЕЖДАНОВА*
Твоей сплавной любви троякость,
В которой плюсованья дикость,
Зонтам кубическим не в тягость,
Вшумевшимся в равновеликость.
Разлуки встреч не равнозначны,
А в клочьях клекоты полночны,
Объятья звучны или жвачны,
И поцелуи позвоночны.
И все ж они разноязычны,
Как наводненья и серванты,
Но и не так категоричны,
Как петухи и сикофанты.
Но надо упираться в стены,
Дремучие, как наважденье.
И спазм сосудистой системы
Воспринимать как день рожденья.
Преддверьем дерева в округе банок
Защемлена дождливость одеял,
Как семечки в корсете хулиганок,
Фуганок кудри стружек колебал
И стряхивал, свистя, на полустанок.
* Иона Нежданов — двоюродный брат поэта Ивана Жданова, кото-
рому повезло. Ионе Нежданову всегда не везет, это его первая публика-
ция. В стиле его есть фамильные черты.
После данной публикации он прислал благодарственное письмо из-
дателю, что дает возможность надеяться на появление в данном изда-
тельстве целой книги, если редактировать ее возьмется В.Фогель-
сон. — Здесь и далее звездочками обозначены примечания автора.
366

Сухим дождем гороховая снедь
Перебрала ваганьковские ямы.
Я мог бы мочь, но не умел посметь.
Трамвайным камнем надувала смерть,
Когда Омар нацелился в Хайямы.
Я брал слова из десяти корыт,
Дул в абажуры пузырей нейлона,
Железно-мягких, как архимандрит,
Сухо-соленых, как земное лоно.
И это было все во время оно.
Теперь же цилиндрический кентавр,
Двойной, как брюки, и тройной, как руки,
Копался в папках календарных трав,
Покуда банный крендель, хвост задрав,
Мерцал щеками наподобье щуки.
Я упрощаю, ибо я прощу
Щетину стекол, гладких, как перила.
Меча чернильниц желтую пращу
В Мефодия, а заодно в Кирилла,
И Ща и Щуку за собой тащу.
3
Когда в него стреляли,
Он мнительно заржал.
В земле, как в одеяле,
Затерян, как кинжал.
Когда его зарыли
И положили вниз,
Он в лошадином мыле
На лампрчке повис.
Когда его отпели,
Он зазвенел, как лук,
Схватившись за бретели,
Полез на виадук.
Когда его забыли,
Он прогремел, как Брут,
Поскольку в область пыли
Переместился труп.
Когда его воскресли
Через двенадцать лет,
Кровать сидела в кресле,
Накинув медный плед.
367

ЛЕВИСТЛНСЫ'
Да, я заяц, меня вы, конечно, не знаете,
Пусть я заяц — и все же меня вы, конечно, узнаете.
Жизнь моя как кино, а точнее, как кинематограф,
Ибо «Ну, погоди!» сочиняет мой лучший биограф.
Я-то что! Но и вы погодите, охотник,
Не стреляйте в меня, ибо жить я великий охотник.
Почему, негодяй, захотели вы заячьей крови,
Почему не едите капусты, кольраби, моркови?
Почему, негодяй, вы не цените доброго зайца?
А ведь заяц на ниве литературы подвизается.
Среди зайцев ведь тоже свои есть Стендали, Флоберы
И почти словно Лермонтовы или Аполлинеры,
А у вас, у охотника, только дурные манеры,
И мечтаете зайца ухлопать во имя карьеры...
1978
ГРАЖДАНСКИЕ СТИХИ АРТИСТА РАФАЭЛЯ МАЛЫХ
Программно»
Я бросил тему половую.
Она любому по плечу.
Я не люблю и не ревную,
А гражданином быть хочу.
Хочу артистом-гражданином
Быть, как примерно Табаков*,
И заявляю всяким Иннам* *,
Что мне теперь не до кабаков.
А всем и всяким Петросянам* * *,
Носящим имя подлеца,
Скажу: рабочим и крестьянам
Я глаголом буду жечь сердца.
А всякий-разный Доброхотов
И всякий прочий Моргунов* * • •,
Вы для меня лишь банда идиотов,
Собак, прохвостов и лгунов.
1 Как уже сообразил проницательный читатель, «Левистансы» явля-
ются пародией на пародиста Ю. Левитанского. — Прим. Ю. Абшова.
* Артист-гражданин.
* * Образ собирательный, но не лишенный подосновы.
* * * Собирательный образ чтеца-подлеца.
* * * • Малоталантливые современники артиста.
3*8

Вы предо мной до смеха жалки,
И я смеяться буду с вас,
Поскольку вы как зажигалки,
Из которых выпустили газ.
Во мне ж покуда много газу
И есть огонь и есть кремень.
К тому же я имею теоретическую базу
Й в отличье от вас работать мне не лень.
Поэту-гражданину
Ты всем нам пример, Евтушенко,
Ты левый, но истинно прав,
Велик, как жирафина шейка,
И весь ты красив, как жираф.
Я чтец и поклонник твой Рафа,
Гражданскую музу любя,
Хочу походить на жирафа
И жить по примеру тебя.
Письмо другу
Персик —друг*! Тебя целую.
Утомился я от дел.
Персик, так тебя люблю я,
Что бы с косточкою съел.
Съел бы с Ниною-супругой* *
И с программою Дюма.
И скажу тебе,как другу:
Много есть в тебе дерьма.
В остальном ты друг мой первый,
Словно Пущин-Огарев* * *.
Береги, товарищ, нервы
И старайся быть здоров.
* В. Персик — малоталантливый современник артиста, его друг.
* * Нина — красавица-жена Персика, известная в Москве совершен-
ством своих колен.
*** И. И. Пущин, Н. П.Огарев — ближайшие друзья других великих
людей.
369

ГОРОДНИЦКОМУ* - В ДЕНЬ ЮБИЛЕЯ
Городницкий! Пятьдесят
Это, брат, не фунт изюма,
Это, я сказал бы, брат,
Знаменательная сумма.
Городницкий! Не грусти!
Кто грустит — тот время тратит.
Доживи до ста пяти,
И тогда, пожалуй, хватит.
Городницкий! Жизнь лови!
Жди чудесных происшествий!
Больше водки, и любви,
И стихов, и путешествий!
Городницкий! Бей в набат!
Больше дела, меньше быта!
Городницкий! В пятьдесят
Наша юность не закрыта!
1983
ИНСКРИПТЫ НА КНИГЕ «ЗАЛИВ»
Е. ЛЕБЕДЕВУ
Ты нам доказал без рутинности
Игрою простою, как ржание,
Что много в нас есть лошадинности
По форме и содержанию.
Сыграй (при твоей виртуозности
Не вижу я в этом нелепости),
Что много в нас есть спиртуозности
Сорокадвухградусной крепости.
ГРИБАНОВУ
Когда-то были трое пьяниц:
Ты, Боря, я и Левитанец.
За это нас инфаркт постиг.
Теперь поделим на троих —
* А. М. Городницкий — океанолог-певец. Некоторые мелодии заим-
ствовал у глубоководных рыб. Муж чрезвычайно умной женщины Анны
Наль, регулярно забывающей свои умные мысли и очень хорошо помня-
щей глупости.
Э70

Что каждому не по масштабам:
За всех троих ты будешь пить,
Я — за троих табак курить,
А Юра пусть пойдет по бабам.
ДУБУЛТЫ
Абызов здесь с женою Ниной
Цветет, как лук-порей.
Порой питается свининой,
Поскольку не еврей.
Но он свинину ест не часто,
Желудок берегя,
И знает, что земные яства
Имеют берега.
Живет почти анахоретом,
Хоть рядом есть Домтвор,
Поскольку он решил при этом
Не всех пускать во двор.
В Домтворе быт не запьянцовский
И тяги нет к гульбе.
Живет порою там Чаковский,
Порой Куняев Б.
Куняев Б. совсем не классик
И никакой не босс.
Большая Б... — Куняев Стасик
Сюда не кажет нос.
А, может, иногда и кажет
Сей главный патриот.
Но что Абызову расскажет,
Чего не знает тот? •
* Под «тот» подразумевается Абызов1. Можно и не понять, ввиду
темноты поэтических выражений. Далее даю стихотворение в кратком
пересказе. Поносится С. Куняев. Заодно Глушкова. Неблагородство та-
кой расправы туго ложилось в стихи, ибо поэзия — дело благородное.
Оканчивается стихотворение морским пейзажем в духе Айвазовского,
что мало интересно и давно уже известно читателю.
Октябрь 1987.
1 Здесь сделана попытка обрисовать существование Абызова на даче
в Дубултах, которая действительно находилась неподалеку от Дома твор-
чества и в которой неоднократно находил приют Самойлов. — Прим.
Ю. Абызова,
371

ИЗ ПОСЛАНИЙ 3. ГЕРДТУ
1
С неба дождик льет упрямо,
Землю мокрую долбя.
Почему-то, милый Зяма,
Нынче вспомнил я тебя.
Как печально жить в разлуке,
Как протяжен ветра вой.
И пленительные звуки
Не прольет мне голос твой.
Чу! Там мчится шарабанчик,
Колокольчиком бренча!
И ко мне ты входишь, Зямчик,
Свою ногу волоча.
Нет! Увы! Все та же греза
Провела меня опять.
И угрюмо и тверезо
Отправляюсь я в кровать.
А не то бы, милый Зямчик,
Ты приехал бы домой,
Снял бы с холоду азямчик,
Шкалик выпил бы со мной.
Здесь бы в городе Пернове
С нас бы все печали прочь.
И про давние любови
Толковали бы всю ночь.
2
Не спи, не спи, Зиновий,
С семи до девяти.
Без всяких суесловий
Мои стихи прочти.
Любить, Зиновий, туго
Нам в шестьдесят годов.
Давай любить друг друга,
Как говорил Глазков.
Зиновий, в Дом ученых,
Я верю, ты придешь.
Порадуешь ученых,
Потешишь молодежь.

Там будут кандидаты
И доктора наук.
Которые женаты —
Возьмут с собой подруг.
Без всяких предисловий
Почти меня, почти.
Прочти меня, Зиновий,
Прочти меня, прочти.
НАРОДНАЯ ПЕСНЯ
По небу два сокола
Пролетали хмуро:
Первый сокол Дезик,
Второй сокол — Юра.
Озирали местность,
По небу летая,
А вокруг кружилась
Соколяток стая:
Михалков и Марков,
Бондарев, Проскурин,
Каждый чей-то деверь,
Каждый чей-то шурин.
Не схотелось соколам
Так летать высоко,
И спустились выпить...
Яблочного сока.
Вступительная заметка и публикация
Георгия ЕФРЕМОВА.

ИСПАНСКАЯ КЛАССИЧЕСКАЯ ЭПИГРАММА
Лола Фалине да ВЕГА КАРПИО
(1562-1635)
*
Читал я, что Цицерон
на представлении Гало
(ис^сством своим немало
в Риме славился он)
услышал свист со ступеней
и, тем огорчен весьма,
молвил: «Не в свисте гений,
а в искусстве письма.
Людям свистеть вовек
не следует, — ведь говорится:
свистят зверушка и птица,
пишет — лишь человек».
Франсиско да КЕВЕДО-И-ВИЛЬЕГАС
(1580-1645)
ДОНУ ЛУИСУ ДЕ ГОНГОРА
Я слышал — доном-де Луисом
написан на меня сонет:
сонет, быть может, и написан,
но разве рождено на свет
то, что постигнуть мочи нет?
Иных и черт не разберет,
напишут что-нибудь — и вот
себя поэтами считают.
Увы, еще не пишет тот,
кто пишет то, что не читают.
Хуан да ИРИАРТЕ-И-СИСНЕРОС
(1702-1771)
*
Забрался Фабьо на Парнас —
и с той поры поныне
пасутся рядом два скота
на Зевсовой вершине.
374

Мануэль БРЕТОН до лос ЭРРЕРОС
(1796-1873)
*
Описал свою жизнь Бенито,
стало имя его знаменито
тем, что каждому ясно без слов,
как зовется осел из-за слов.
*
Всем сцена дуэли понравилась,
но всех за живое задело,
что мертвого трагика тело,
вздохнув, за кулисы направилось.
Перевод с испанского Павла ГРУШКО.
Хулио КОРТАСАР
(1914-1984)
ТЕКСТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ИЗВЛЕЧЕНИЯ!
(Из шести ниженазванных критических работ
приводятся лишь краткие извлечения)
«Гусиный сироп», стихи Хосе Лобисона (изд. «Горизонты», Ла-
Пас, Боливия, 1974).
Рецензия Мишель Пардаль в «Bulletin Semantique», Марсельский
Университет, 1975 (перевод с французского):
Редко нам доводилось встречать более бледные образцы лати-
ноамериканской поэзии. Путая понятие традиции с актом твор-
чества, автор множит печальную вереницу общих мест, которую
рифмовка делает еще более пустой.
Статья Нэнси Дуглас в «The Phenomenological Review», Небрас-
ский Университет, 1975 (перевод с английского):
1 Выдающегося аргентинского прозаика, поэта и эссеиста Хулио
Кортасара (роман «Игра в классики», повесть «Преследователь», книги
«Жизнь хронопов и фамов», «Некто Лукас» и др.) неизменно отличал ост-
роироничный взгляд на любой вид симуляции в литературе и искусст-
ве. — Здесь и далее прим. переводчика.
375

Совершенно очевидно, что Мишель Пардаль ошибочно манипу-
лирует такими понятиями, как творчество и традиция, в то вре-
мя как последняя является декантированным итогом творчества
прошлого и никоим образом не может быть противопоставлена
современному творчеству.
Статья Бориса Романского в журнале «Советская Белоруссия»,
орган Союза монгольских писателей, 1975 (перевод с русского):
С легкомыслием, которое не может замаскировать действи-
тельные идеологические намерения, Нэнси Дуглас хочет прота-
щить наиболее консервативную и реакционную в истории критики
стряпню, намереваясь помешать развитию современной литера-
туры во имя так называемого «богатства прошлого». То, что
столько раз было инкриминировано советской литературе, пре-
вращается ныне в догму в лоне капиталистического лагеря. Это ли
не легкомыслие?
Статья Филипа Мюррея в «The Nonsense Tabloid», 1976 (перевод
с английского):
Язык профессора Бориса Романского скорее всего должен быть
отнесен к разряду заурядной ругни. Как можно рассматривать ли-
тературно-критическое умозаключение с явно исторических пози-
ций/ Видимо, профессор Романский все еще разъезжает в кабрио-
лете, запечатывает письма сургучом и при простуде принимает
снотворное. В свете развития современной критики не пора ли за-
менить понятия традиции и творчества такими симбиотически-
ми галактиками, как «историко-культурная энтропия» и «антро-
подинамический коэффициент»?
Статья Жерара Депардьявола в «Quel Sel», Париж, 1976 (пере-
вод с французского):
Как всегда, туманный Альбион верен себе! Кажется невероят-
ным, что по другую сторону Ла-Манша, который можно пересечь
вплавь, столь стойко и инволюционно бытует наиболее необрати-
мая укрония критической мысли. Да и понятно: Филип Мюрреи не
читал Соссюра, и его внешне полисемические взгляды в конечном
счете не менее отсталы, нежели те, которые он критикует. Для
нас врожденная дихотомия в кажущемся континууме написатель-
ного развития проецируется на термин как значимое и значащее в
виртуальной имплозии (демотически прошлое и настоящее).
Статья Бенито Альмасена в «Ida singular», Мексика, 1977:
Поистине восхитителен эвристический труд структуралиста
Жерара Депардьявола, который скорее может быть отнесен к
такой науке, как структ-урология, учитывая двойственный харак-
тер его уро-семиотики и конъюнктурный пафос в области чистей-
шего словоиспускания. Позволю самому поэту пророчески резюми-
ровать текстологические завоевания, являющиеся провозвестника-
376

ми параметаинфракритики будущего. В своей магистральной кни-
ге «Гусиный сирот ХосеЛобисон говорит в конце длинной поэмы:
О гусь, не будь сырьем перинным,
для барда стань пером гусиным/
Что добавить к этому блистательному синтезу поэмы!
ЛУКАС ЕГО СОНЕТЫ
С напыженным довольством курицы от поры до времени Лукас
сносит сонеты. И не удивительно: яйцо и сонет схожи своей строго-
стью, завершенностью, гладкостью, хрупкой прочностью. Они эфе-
мерны, необъяснимы, время и некая неизбежность способствуют их
появлению — таких одинаковых, однообразных, законченных.
На протяжении своей жизни Лукас снес несколько дюжин соне-
тов, на диво замечательных, среди которых есть и решительно гени-
альные. Хотя строгость и замкнутость формы не оставляют места для
новаций, его позыв (как в первом, так и последующем смысле) по-
зволил наполнить старый бурдюк новым вином, не говоря уже о
дряхлой маньячке-рифме, которую он заставил делать вещи прямо-
таки изнурительные, как, например, спаривать страшилу и шиншил-
лу. Оставив утомительную внутрисонетную деятельность, Лукас ре-
шил обогатить самое структуру сонета, что сравнимо с чистым бе-
зумством, если учесть хитинную панцирность этого четырнадцатила-
пого краба.
Так появился на свет Zipper Sonnet, само название его свиде-
тельствует о преступном потворстве англосаксонским проникнове-
ниям в нашу литературу, хотя Лукас и объясняет это тем, что термин
«застежка-молния» глубоко идиотичен, а «застежка-змейка» — так-
же не выход из положения. Читатель, должно быть, догадался, что
этот сонет может и должен читаться подобно тому, как расстегивает-
ся и застегивается «zipper», что само по себе уже замечательно, разве
что чтение снизу вверх не дает результата, аналогичного чтению
сверху вниз, в силу того, что подобная, не столь уж глупая, идея весь-
ма затруднительна для письменного воплощения.
Самого Лукаса поражает, что любое из двух прочтений вызывает
(по крайней мере у него) ощущение естественности, ощущение в
смысле — а как же иначе, ощущение в смысле — даже ребенку по-
нятно, ощущение в смысле — elementary my dear Watson2, хотя, если
говорить начистоту, на фабрикацию этого zipper'a времени ушло — с
ума сойти. Так как в любом рассуждении причинность и последова-
тельность — вещи основополагающие, то стоит придать рассужде-
нию более сложный вид (в данном случае мы говорим о сонете), вро-
де чтения вверх тормашками, как это приводит к полной потере
связности (хотя и порождает новые образы и сочетания) в силу утра-
ты синтаксических связей, коих логика повествования требует даже
от самых нелогичных пассажей. Вот почему для достижения связно-
сти и размеренности было необходимо, чтобы вдохновение Лукаса
2 «Элементарно, доктор Ватсон» — присказка Шерлока Холмса.
377

МОЗАИКА
Среди
журналов и газет
ЖУРНАЛ «DE VISU», 1993, № 8 открывается публикацией, подготов-
ленной И. Борисовой, М. Колеровым и А. Носовым: «К истории одной
дружбы. В. С. Соловьев и кн. С. Н. Трубецкой (Новые материалы)».
«Если подойти к истории русской философии с точки зрения ее орга-
низационного оформления, то время ее рождения можно указать до-
статочно точно: осень 1886 г., — пишет автор вступительной статьи
А. Носов. — Появившийся в Москве в начале октября В. С. Соловьев с
удивлением и воодушевлением писал своему приятелю кн. Д. Н. Церте-
леву: «Вернувшись из-за границы, я нашел в Москве целую философ-
скую плантацию, главный экземпляр коей, Н. Я. Грот, явился ко мне зна-
комиться». Недавно переведенный из Одессы, Н. Я. Грот взял на себя
функции собирания наличных, но разрозненных философских сил и был
как «экземпляром», так и возделывателем московской «философской
плантации», на которой в течение трех десятилетий мощно прорастали
все новые и новые «экземпляры».
Оригинальные мыслители и философы существовали в России и
раньше. «Философы были; не было собственно «философии» — как
оформленного научного сообщества, как «школы» со всеми присущими
атрибутами». В. С. Соловьев, кн. С. Н. Трубецкой, Н. Я. Грот и Л. М. Ло-
патин с полным правом могут быть названы отцами-основателями «рус-
ской философии XX века».
История взаимоотношений друзей-философов является практиче-
ски неизученной; их переписка не выявлена. Авторы публикации пред-
лагают черновик письма С. Н. Трубецкого к В. С. Соловьеву (по-видимо-
му, одного из первых), датированного приблизительно последними чис-
лами марта — началом апреля 1887 года (из хранилищ Г АРФ), и три
письма В. С. Соловьева (ОПИ ГИМ). К ним присоединены в качестве при-
ложения «Пояснительные тезисы к теории проф<ессора> Введенско-
го», принадлежащие перу В. С. Соловьева.
380

Далее в № 8 «DV» публикуется ранняя работа В. Я. Брюсова «Поль
Верлен и его поэзия» (ОР РГБ). Ее предваряет большая статья С. Гиндина
«Перевод и критика — в портрете Верлена и после» (С. Гиндин — автор
публикации и примечаний). Труд 19-летнего Брюсова был закончен в ав-
густе 1893 года (первая редакция). «За долгие месяцы работы над
статьей, — пишет автор вступительной статьи, — Брюсов успеет осуще-
ствить ряд других замыслов, но по времени начала работы это едва ли
не первое большое произведение «взрослого» Брюсова и во всяком
случае — первое систематическое литературоведческое начинание,
предпринятое в расчете на широкую публику». В то же время это, по-ви-
димому, и первая специальная статья о Верлене на русском языке.
В публикации «DV» за статьей Брюсова в хронологическом порядке
помещены наиболее интересные из брюсовских переводов Верлена,
выполненных в месяцы работы над статьей, но не включенных в нее и не
опубликованных в данной редакции самим Брюсовым.
Аким Львович Волынский (Хаим Флексер; 1864—1926) пришел в
русскую журналистику из еврейской. В конце 1880-х годов он вместе с
Мережковским вошел в кружок, образовавшийся вокруг журнала «Се-
верный вестник» А. М. Евреиновой. В это же время приходит в журнал и
Чехов. Этому посвящена статья Е. Толстой «Вдохновенный дидакт» и
«симпатичный талант». Аким Волынский о Чехове». Сетуя на то, что
Аким Волынский, «видимо, вернется к русскому читателю последним из
плеяды русских критиков — «властителей дум» начала века», автор
статьи пишет: «Сам феномен Волынского: полный успех его идей, пра-
вота которых выяснилась очень скоро, и такой же полный провал его са-
мого, так сказать, в плане литературной социологии; редкая зоркость и
пророческий дар в оценках — и неприкаянность в литературном про-
цессе — взывает к внимательному рассмотрению».
Библиографический указатель А. К. Тарасенкова «Русские поэты XX
века. 1900—1955» дополнен «Новыми материалами к библиографии
А. К. Тарасенкова», составленными Л. Турчинской. В этом номере
«DV» — первая часть «Материалов».
Как всегда, книжные, журнальные и газетные обзоры информируют
о материалах в текущей печати, относящихся к русской литературе
1890—1930-х годов.
Раздел «Корректуры и рукописи» знакомит с книгами, подготов-
ленными к печати и доведенными до корректуры, но осевшими «мерт-
вым грузом» в издательствах или у авторов и составителей. В № 8 пред-
ставлены следующие книги: Пяст Вл. Встречи/Вступ. ст. Вяч. Вс. Ивано-
ва. Подгот. текста и примеч. Р. Д. Тименчика; Переписка К. А. Федина.
В 2-т./Сост., примеч. Н. К. Фединой и А. Н. Старкова; Голенищев-Куту-
эов И. Н. XX век и предшествующие: Парижские эссе/Сост., вступ. ст. и
примеч. И. В. Голенищевой-Кутузовой.
«Хроника» представлена сообщениями о прошедших конферен-
циях.
М.И.ЦВЕТАЕВА. ПИСЬМА М. С. ФЕЛЬДШТЕЙНУ И Е. А. ФЕЛЬД-
ШТЕЙН. Этот материал открывает №9 журнала «De Visu» за 1993 год
(публикатор и автор вступительной статьи и комментариев — Д. Бе-
ляев).
Основной адресат писем Марины Цветаевой — Михаил Соломоно-
вич Фельдштейн — правовед, приват-доцент по кафедре государствен-
ного права Московского университета. Жена его Ева Адольфовна — ху-
381

дожница. Знакомство их с сестрами Цветаевыми произошло при содей-
ствии Максимилиана Волошина вскоре после его приезда в Москву в де-
кабре 1912 года. 17 февраля 1913 года Фельдштейны устроили вечер
для своих новых знакомых. Р. М. Гольдовская — писательница, мать
М. С. Фельдштейна — записала в своем дневнике впечатления от этого
вечера: «Вчера были у детей, вернулись в 3 часа! Они, в первый раз,
принимали своих знакомых, у которых бывали эту зиму. Центральное
место занимала, конечно, вся Волошинская компания, которая состо-
ит из двух частей: «обормотников» — сюда входит своеобразная ком-
муна: мать Волошина (старуха в штанах и казакине!), он сам и две сест-
ры Эфрон — Лиля и Вера* Они живут все на одной квартире, которую
окрестили именем: «обормотник»... Остальные: Марина Цветаева,
двадцатилетняя поэтесса, жена 19-летнего Сережи Эфрона, ее младшая
сестра Ася, тоже замужем за каким-то мальчиком (обе эти четы имеют
уже потомство — у /Ларины девочка, 6 месяцев, у Аси такой же маль-
чик <...>)...
Марина и Ася вдвоем читают Маринины стихи. Стройные, хоро-
шенькие, в старинных платьях, с детскими личиками, детскими нежными
голосами, с детскими вздохами, по-детски нараспев они читают, стоя
рядышком у стенки, чистые, трогательные, милые стихи... Ужасно стран-
ное впечатление! Какое-то далекое-далекое, забытое, не нынешнее, —
словно на миг мелькнувшее во сне прошлое, которое сейчас-сейчас ис-
чезнет» (РГАЛИ).
К началу лета 1913 года в Коктебеле собралось шумное, молодое
общество. /Ларина Цветаева, приехав с мужем и дочерью в апреле, про-
была там до 14 августа. Фельдштейн, покинув Коктебель 26 мая, вернул-
ся в июне, около 20 числа. К этому периоду относятся шесть из девяти
публикуемых писем Цветаевой к М. С. Фельдштейну.
27 мая Цветаева пишет из Коктебеля: «Трещат цикады. На воле чуд-
но — огромная, тихая ночь.
Я буду счастлива, я знаю, что существенно и не существенно, я умею
удерживаться и не удерживаться, у меня ничего нельзя отнять. Раз внут-
ри — значит мое. И с людьми, к <ак> с деревьями: дерево мое — и не
знает, т<ак> же человек, душа его.
Со мной даже бороться нельзя: я внешне ничего не беру — и никто
не знает, как много — внутри».
И на следующий день: «— Слушайте! Когда у нас будет дом в Тару-
се, обязательно приезжайте. Там липовый сад, два маленьких дома, ко-
ты, золотое вечернее небо и наше детство. Почему мне сейчас показа-
лось, что Вам скучно слушать о детстве?
Вблизи широкая голубая Ока, плоты, у нас будет лодка. Есть еще
грустный, грустный, серый, чахлый базар с режущей душу музыкой,
почта с никогда не приходящими долгожданными письмами, а лотом
воля, синие дали, огромные луга, костры, небо...»
В годы гражданской войны и разрухи, пишет Д. Беляев, М. С. Фельд-
штейн был среди немногочисленных друзей Цветаевой, оказывавших ей
поддержку. 12 сентября 1918 года он пишет Вере Яковлевне Эфрон,
ставшей к тому времени его второй женой, о встрече с Мариной Цветае-
вой: «Чудной она человек. В некоторых случаях в ней нет внутренней
свободы настолько, чтобы с открытой душой принять чужую заботу о
себе <...> Она мне прямо сказала: я люблю оказывать услуги другим,
а не принимать их. Отчасти она сказала о себе верно, но, по-моему, не
совсем. Скрывать от нее своих мыслей по этому поводу я не стал, но ты
сама знаешь, насколько предопределены все результаты разговоров с
Мариной <...> Затем разговор перешел на стихи и здесь все уже шло
как следует» (РГАЛИ).
382

В разделе публикаций «DV» предлагается предисловие Вяч. И. Ива-
нова к повести Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Тридцать три урода». «Экст-
равагантность фона (любовь двух женщин) заслонила идейную перспек-
тиву и высокую проблематику произведения, — пишет во вступлении к
публикации Г. Обатнин. — Современная ей критика увидела в повести
лишь порнографию — и такой ракурс прочтения не только создал опре-
деленную скандальную рекламу (в 1907 г. она выдержала три издания),
но задал и дальнейшую традицию ее восприятия... «Тридцать три уро-
да» находятся в рамках того взгляда на Эрос (в истоках своих — плато-
новский), который был выработан совместно Зиновьевой-Аннибал и
Ивановым, неоднократно подвергался обсуждению на «башне», а также
стал базой для их жизнетворческих опытов. Публикуемый нами текст —
развернутое изложение этого взгляда, раскрывающее в повести ее ос-
новное содержание».
Из семи сохранившихся автографов текста «Предисловия к посмерт-
ному изданию» для публикации «DV» выбран самый полный беловой ва-
риант, хранящийся в РГБ.
Статья М. Павловой «Из творческой предыстории «Мелкого беса»
(Алголагнический роман Федора Сологуба)» посвящена анализу твор-
ческих замыслов писателя. В Приложениях к статье публикуется фраг-
мент набросков к роману «Ночные росы» и текст незавершенной статьи
«О телесных наказаниях» из фондов ИРЛИ.
В разделе «Заметки» публикуются: сообщение С. Шурлякова о най-
денной в фондах ОР ЦНБ АН Украины книге из библиотеки Н. А. Бердя-
ева, а также «Лига русской культуры» в Москве (1917)» М. Колерова и «К
истории издания «Алфавита декабристов» М. Безродного.
В отделе «Библиография» «DV» представлена работа Т. Никольской
«С. М. Городецкий в Грузии (1917—1919). Материалы к библиографии»,
а также исправления и дополнения к ранее опубликованной библиогра-
фии «Игорь Северянин в Эстонии» (в N9 2), принадлежащие С. Исакову.
В разделе рецензий публикуются рецензии: Н. Богомолова на книгу
Л. Флейшмана «Материалы по истории русской и советской культуры.
Из Архива Гуверовского Института» и «О Гумилеве и Африке» Р. Тимен-
чика на книгу А. Дэвидсона «Муза странствий Николая Гумилева».
ЗЙЗ

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ СТАТЕЙ
Берестов В. Д., 1928, поэт, литературовед, детский писатель. Автор
книги «Ранняя любовь Пушкина» (1989) и ряда статей о Пушкине, а также
культурологического эссе-исследования о «Толковом словаре» В. Даля.
Добренко Е. А., 1962, литературовед, кандидат филологических на-
ук. Автор статей о советской многонациональной литературе и книги
«Метафора власти. Литература сталинской эпохи в историческом осве-
щении» (Munchen, 1993).
Писку нова (Еремина) С. И., критик, литературовед, кандидат фило-
логических наук. Автор работ по испанской и португальской классиче-
ской литературе, статей по русской литературе XX века.
Сапов В. В., 1951. Автор многих статей и публикаций по истории рус-
ской философии и культуры XIX — начала XX века. Он также автор по-
вести «За строкой приговора (Документальная хроника)» («Грани»,
1992, №164).
Свинцов В. И., 1928, доктор филологических и кандидат философ-
ских наук, профессор Московской государственной академии печати.
Автор нескольких вузовских учебников и монографий по логике, теории
познания, теории социальных коммуникаций.
Технический редактор Н. Кузнецова
Корректоры: К. Полетика, В. Селихова
Сдано в набор 01.12.94. Подписано в печать 30.03.95.
Формат бумаги 84 х 1081/32« Бумага тип. № 2. Гарнитура «Тайме».
Печать высокая. Объем 12 печ. л. Усл.-печ. л. 20,16. Усл. кр.-отт. 20,37.
Уч.-изд. л. 23,8. Тираж 9 700 экз. Цена свободная.
Адрес редакции журнала «Вопросы литературы»:
103009, Москва, Большой Гнездниковский пер., д. 10.
Телефон 229-49-77.
Набрано в малом инновационном предприятии по оказанию
полиграфических услуг «ИН-ФОЛИО».
Отпечатано в Московской типографии № 13
Комитета РФ по печати.
107005, Москва, Денисовский пер., 30. Зак. 115

НОВЫЕ КНИГИ
I
^(ОМПАНЕЕЦ В. В. Русская социально-философская проза 1970 —
80-х годов. Нравственные и психологические аспекты изображения че-
ловека. Саратов. Изд. СГУ. 1994. 204 с. 500 экз.
КУРЛЯНДСКАЯ Г. Б. Эстетический мир И. С. Тургенева. Орел. Изд.
государственной телерадиовещательной компании. 1994. 343 с.
2 000 экз.
ЛАХУЗЕН Т., МАКСИМОВА Е., ЭНДРЮС Э. О синтетизме, математи-
ке и прочем... Роман «Мы» Е. И. Замятина. Санкт-Петербург. «Астра-
ЛЮКС», «Сударыня». 1994. 116 с. 2 000 экз.
Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. Т. 2. 1865 — 1874.
Санкт-Петербург. Гуманитарное агентство «Академический проект».
1994. 586 с. 5 ОМ экз.
ЛИНЕЦКИЙ В. «Анти-Бахтин» — лучшая книга о Владимире На-
бокове. Санкт-Петербург. Типография им. Котлякова. 1994. 216 с.
5 000 экз.
ЛОСИЕВСКИЙ И. Русская лира с Украины. Русские писатели Украины
первой четверти XIX века. Харьков. «Око». 1993. 224 с.
РГНЕВ А. Чехов и современная русская проза. Тверь. Тверской госу-
дарственный университет. 1994. 172 с. 200 экз.
ПАНФИЛОВ А. Есенин без тайны. Болезни поэта и трагедия 28 де-
кабря 1925 года. Поиски и исследования. Москва. «Народная книга».
1994.263 с. 1 000 экз.
Метрополь. Альманах № 5. Памяти Сергея Довлатова. Санкт-Пе-
тербург. 1994. 248 с. 7 000 экз.
РЕШЕТОВСКАЯ Н. Отлучение. Из жизни Александра Солженицына.
Воспоминания жены. Москва. Изд. МГАП. «Мир книги». 1994. 368 с.
1 000 экз.
Русская литературная критика. Учебное пособие для вузов. Саратов.
Изд. СГУ. 1994. 192 с. 1 000 экз.
САРАСКИНА Л. Возлюбленная Достоевского. Аполлинария Сусло-
ва: биография в документах, письмах, материалах. Москва. «Согласие».
1994.454 с. 5 000 экз.
СЕНДЕРОВИЧ С. Чехов — с глазу на глаз. История одной одержимо-
сти А. П. Чехова. Опыт феноменологии творчества. Санкт-Петербург.
«Дмитрий Буланин». 1994. 288 с. 1 000 экз.
СТРИЧЕК А. Денис Давыдов. Россия эпохи Просвещения. Перевод с
французского. Москва. «Прометей». 1994. 510 с. 1 000 экз.
ФИШ Г. Очерки современной израильской литературы. Шмуэль
Йосеф Агнон и другие писатели. Москва. Еврейский Университет в
Москве. Иерусалим. «Гешарим». 1994. 126 с. 3 000 экз.
ФРИДКИН В. М. «Тайна пушкинской рукописи» и другие рассказы.
Москва. Международный гуманитарный фонд «Знание». 1994. 191 с.
20 000 экз.
ЧЕКАЛОВ И. И. Поэтика Мандельштама и русский шекспиризм XX
века. Историко-литературный аспект полемики акмеистов и символи-
стов. Москва. «Радикс». 1994. 136 с. 1 000 экз.
Шаламовский сборник. Вып. 1. Вологда. Изд. Института повышения
квалификации и переподготовки педагогических кадров. 1994. 248 с.
5 000 экз.
ШАРП Д. Незримый ворон. Конфликт и трансформация в жизни
Франца Кафки. Переводе английского. Воронеж. НПО «МОДЭК». 1994.
127 с. 15 000 экз.

Индекс 70149
у / журнал Л
критики и литературонедения
литератур
V
J
В БЛИЖАЙШИХ ВЫПУСКАХ
РЕДАКЦИЯ НАМЕРЕВАЕТСЯ
ОПУБЛИКОВАТЬ:
К 50-летию Победы:
фронтовые записи Б. Слуцкого
«Круглый стол»: проблемы
современной прозы
Есть ли будущее у русской литературы?
Поэтика А. Ахматовой
Культурологическая утопия Андрея Белого
Стихи о творчестве Б. Заходера
Заметки и статьи М. Пришвина. 1917 — 1918 годы
Тоталитаризм и писатели (документы
из фондов Центра хранения
современной документации)
Партийное дело А. Воронского