Author: Сонин А.С.  

Tags: история   история российского государства   история ссср  

ISBN: 978-5-02-036763-0

Year: 2011

Similar

В плену у красного фараона: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. Документальное исследование

Благотворительность и милосердие в России

Мир русской истории. Энциклопедический справочник

Советское общество. История строительства социализма в России. Книга 2.Становление советского социалистического общества и его борьба с фашизмом (1921-1945 гг.)

Text 
                    А.С. СОНИН
БОРЬБА
КОСМОПОЛИТИЗМОМ в советской науке
НАУКА



РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ им. С.И. ВАВИЛОВА
А.С. СОНИН
БОРЬБА
КОСМОПОЛИТИЗМОМ в советской науке
МОСКВА НАУКА 2011



УДК 93/94
ББК 63.3(2)
С62
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект № 10-03-16002д
Рецензенты: доктор физико-математических наук В.П. Визгин, доктор физико-математических наук А.В. Кессених
Сонин А.С.
Борьба с космополитизмом в советской науке / А.С. Сонин ; Ин-т истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН. - М. : Наука, 201.1. - 663 с. - ISBN 978-5-02-036763-0 (в пер.).
Монография посвящена истории идеологической борьбы с антипатриотизмом космополитизмом в науке, развернутой партийными властями против интеллигенции. Космополитами объявлялись ученые, которые якобы недооценивали отечественную науку и преклонялись перед наукой западной. Это выражалось в том, что они печатались в иностранных журналах и в своих работах ссылались преимущественно на иностранные источники. Космополитов прорабатывали на собраниях и в печати, их лишали возможности заниматься научной работой. Эта кампания нанесла серьезный ущерб советской науке. Монография написана на основе архивных документов, специальной и периодической печати.
Для историков, занимающихся социальной историей СССР и историей науки.
По сети “Академкнига”
ISBN 978-5-02-036763-0
© Институт истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН, 2011
© Сонин А.С., 2011
© Редакционно-издательское оформление. Издательство “Наука”, 2011



ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие 8
Глава I
ПРИЧИНЫ И ИСТОКИ КАМПАНИИ 10
Холодная война и национально-патриотическая идея 10
Государственный антисемитизм 16
Идеологические постановления ЦК ВКП(б) 26
Философская дискуссия 32
Закон о государственной тайне 35
Суды чести 37
Литература 39
Глава II
БИОЛОГИЯ И МЕДИЦИНА 42
Дело КР 42
Открытие 42
Контакты с американцами 46
Начало фабрикации дела 51
Суд чести 54
Допрос обвиняемых 58
Выступления 64
Речь общественного обвинителя и приговор 69
Письмо ЦК ВКП(б) 71
Обсуждение письма ЦК ВКП(б) в биологических научных организациях .... 75
Последствия для Минздрава 81
Дело Жебрака и Дубинина 90
Лысенковщина 90
Статьи Дэнна и Сакса 92
Статьи Жебрака и Дубинина 94'
Начало кампании 98
Письма в ЦК ВКП(б) 101
Предварительное следствие по делу Жебрака 103
Санкции 108
Суд чести над Жебраком 112
Последствия 120
Дело Дубинина 123
Сессия ВАСХНИЛ и ее последствия 130
Литература 139
3



Глава III
ХИМИЯ 143
Космополиты академики Фрумкин и Семенов 143
Противостояние вузовских и академических физхимиков 143
Обсуждение письма ЦК ВКП(б) по делу КР в Институте физической химии 151
Письма Васильева и Кобозева в ЦК ВКП(б) 156
“Векторно-броуновские компоненты жизни” Кобозева и Васильева 169
Космополиты-резонашцики 175
Резонанс и мезомерия 175
Начало кампании 176
Всесоюзное совещание 183
Последствия 186
Литература 189
Глава IV
ФИЗИКА 192
Противостояние вузовских и академических физиков 192
Обсуждение письма ЦК ВКП(б) по делу КР 197
В институтах Академии наук СССР 197
В Институте физических проблем 197
В Физическом институте 199
В Ленинградском физико-техническом институте 206
В Институте кристаллографии 207
Итоги обсуждения 208
На физическом факультете МГУ 210
Обсуждение космополитов на собраниях 213
На физическом факультете МГУ 213
В Физическом институте АН СССР 215
Первые последствия кампании 219
Пссостоявшееся Всесоюзное совещание физиков 224
Подготовка 224
Доклад С.И. Вавилова 231
Обсуждение доклада Вавилова 234
Другие доклады и резолюция 255
Причины.отмены Всесоюзного совещания физиков 261
Попытки реванша за несостоявшееся Всесоюзное совещание физиков 265
Письма в ЦК ВКП(б) 265
Борьба с космополитизмом в печати 270
Сборник “Философские вопросы современной физики” 274
Персональные дела 280
Дело профессора С.Э. Хайкина 280
Дело академика А.Ф. Иоффе 287
Литература 291
4



Глава V
ДРУГИЕ ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ 295
Обсуждение письма ЦК ВКП(б) по делу КР в институтах Академии наук СССР 295
В Энергетическом институте 295
В Институте горючих ископаемых 297
В Институте металлургии имени А.А. Байкова 299
В Математическом институте имени В.А. Стеклова 299
Математика 301
Космополиты - декаденты в математике 301
Лобачевский - отец теории относительности 304
География 306
Институт географии Академии наук СССР 306
Космополитические ошибки в печатных изданиях 307
Географические названия 313
Геология. Астрономия. Физиология 315
Литература 317
Глава VI
ТЕХНИКА 319
Обсуждение письма ЦК ВКП(б) по делу КР 319
В Отделении технических наук АН СССР 319
В других организациях 320
Печать в борьбе с космополитизмом 323
Космополитические издания 323
Борьба за приоритет отечественной техники 331
“На коленях перед Тейлором” 335
Иностранная терминология 338
Кто изобрел трактор? 340
Литература 343
Глава VII
ИСТОРИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ 346
История химии 347
Дореволюционные русские химики 347
Совещание по истории русской и советской химии 354
Антипатриотизм в учебниках химии 356
История физики 363
Дело профессора З.А. Цейтлина 363
Дело профессора П.С. Кудрявцева 368
Нссостоявшееся назначение 386
Научно-популярные книги 393
История техники 398
Летал ли самолет Можайского? 398
Кто же изобрел радио? 411
История с историей фотографии 416
5



Преподавание истории техники как метод воспитания советского патриотизма 422
Историческая сессия Академии наук СССР 1949 года 433
Подготовка сессии 433
Общее собрание 438
Сессии отделений 445
Значение сессии 449
Литература 454
Глава VIII ФИЛОСОФИЯ 459
Космополит Кедров 459
Философская дискуссия 459
Книга Кедрова “Энгельс и естествознание” 461
Статья Александрова и се последствия 474
Дискредитация Кедрова 478
Кедров историк науки 492
Основной удар 496
Другие космополиты 506
Партийное собрание в Институте философии 506
Космополиты на философском факультете МГУ 514
Литература 519
Глава IX ИСТОРИЯ 522
Идеологическое давление 522
Академик И.И. Минц 524
Профессор Н.Л. Рубинштейн 526
Профессор С.Я. Лурье 529
Академик С.Б. Веселовский 530
Профессор А.Ф. Миллер 532
Профессор Л.И. Зубок 533
Профессор М.Н. Тихомиров 534
Профессор В. Лан 536
Член-корреспондент АН СССР А.М. Панкратова 536
Другие историки 537
Институт истории АН СССР 539
Журнал “Вопросы истории” 541
Институт востоковедения АН СССР 544
Обсуждение космополитических ошибок историков 546
Академия общественных наук при ЦК ВКП(б) 546
Главная редакция “Истории гражданской войны” 549
Институт истории АН СССР 552
Ленинградское отделение Института истории АН СССР 559
Исторический факультет МГУ 563
Военно-политическая академия 565
Оргвыводы 569
Военная история 570
Литература 577
6



Глава X
ДРУГИЕ ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ 580
Экономика 580
Экономические институты 580
Космополиты в Институте экономики АН СССР 593
Политико-экономический факультет ЛГУ 602
Статистика 606
Право 612
Космополитизм в учебниках и монографиях 612
Институт права АН СССР 614
Педагогика 624
Академия педагогических наук РСФСР 624
“Таинственный остров” 629
Литература 630
Глава XI ВЫСШАЯ АТТЕСТАЦИОННАЯ КОМИССИЯ 633
Наиболее резонансные дела 635
Дело В.Л. Гинзбурга 635
Дело М.М. Бахтина 641
Дело А.Л. Слонимского 645
Дело А.М. Борщаговского 645
Дело Г.А. Авенариуса 646
Дело С.С. Гинзбурга 647
Дело Г.Л. Лемперта 647
Дела, связанные с рекламой зарубежного опыта 650
Дело Р.Я. Хигера 650
Дело Р.М. Смоленской 652
Дело М.Э. Фидсльмана 654
Дела, связанные с цитированием иностранных ученых 656
Дело А.Б. Вистелиуса 656
Дело К.А. Зворыкина 657
Космополитизм в учебниках 658
Литература 659
Заключение 661



ПРЕДИСЛОВИЕ
Подавляющее большинство живущих в начале XXI в. россиян нс видят ничего зазорного в слове космополит. Они нс подозревают, что в середине прошлого столетия с людьми, носящими такое прозвище, надо было самым решительным образом бороться, потому что они антипатриоты, скрытые агенты империализма и вообще угрожают безопасности страны. И это было очень серьезно. Партийные органы, в рамках идеологического руководства культурой, затеяли кампанию по борьбе с антипатриотизмом, который они окрестили космополитизмом. Носители этого порока якобы недооценивали и даже охаивали отечественную культуру и преклонялись перед культурой Запада. Объективизм, т.с. объективное изложения того, что есть на самом деле, но без политических и идеологических оценок, также считался проявлением космополитизма.
Официальным ее началом принято считать борьбу с театральными критиками (январь 1949 г.), хотя на самом деле эта кампания началась значительно раньше. Она быстро распространилась на все области, где работала интеллигенция - на искусство и науку. Следствием этой кампании явились поломанные судьбы людей - их прорабатывали в печати и на собраниях, увольняли с работы, отлучали от профессии.
Кампания по борьбе с космополитизмом в искусстве достаточно хорошо исследована. Что же касается науки, то здесь есть лишь отдельные работы, посвященные тем или иным областям или отдельным ученым, пострадавшим от этой борьбы. Кроме того, кампания по борьбе с космополитизмом в науке имела свои особенности, отличные от искусства и литературы.
Цель настоящей работы - рассмотреть возможно более широко весь спектр этой кампании, начиная от идеологического давления до прямого обвинения в космополитизме с последующими оргвыводами, при этом охватить практически все основные области знания, где имеются доступные источники.
Хотя по времени кампания по борьбе с космополитизмом была довольно непродолжительной (до смерти Сталина), она оставила после себя огромное количество документов. Это прежде всего 8



газетные и журнальные статьи, в которых осуждались космополитические работы. Однако эти статьи - только верхний слой кампании, основная масса материалов осталась в архивах, где сохранились директивные документы Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (Агитпропа), руководившего кампанией, стенограммы собраний, на которых разоблачали и осуждали космополитов, решения высших партийных органов, определявших судьбу многих космополитов.
Я постарался, по возможности, использовать все доступные документы. При этом, чтобы современный читатель почувствовал “аромат” той эпохи, в книге приведено много довольно обширных цитат из подлинных документов, которые часто нс нуждаются в комментариях. Считаю это важным, так как доступ к первоисточникам, как правило, наиболее затруднен. В тексте использованы следующие сокращения названия архивов: ГАРФ - Государственный архив Российской Федерации, РГАСПИ - Российский архив социально-политической истории, АРАН - Архив Российской академии наук, АМГУ - Архив Московского университета, АЛФТИ - Архив Ленинградского физико-технического института.
Приношу глубокую благодарность работникам этих архивов за большую помощь при подборе документов.
Эта работа писалась в течение многих лет. Ес начало - моя монография «“Физический идеализм”. История одной идеологической кампании» (Физматгиз, 1994), поскольку кампания по борьбе с физическим идеализмом тесно переплеталась с борьбой против космополитов. Более того, часто одних и тех же ученых обвиняли и в физическом идеализме, и в космополитизме. Большой материал был накоплен в рамках выполнения грантов Российского гуманитарного научного фонда: 96-03-04540а, 98-03-04009а, 00-03-00028а.
Эта монографии явилась частью моей работы в секторе истории физики Института истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН, где я имел возможность пользоваться советами и консультациями ведущих историков науки - В.П. Визги- на, К.А. Томилина, ГМ. Идлиса, С.С. Демидова, С.С. Илизарова, А.В. Ксссениха, Е.С. Левиной, М.М. Рожанской и многих других. Всем им я приношу глубокую благодарность за поддержку и конструктивную критику.
Сердечно благодарю академиков ГИ. Абелева и В.Л. Гинзбурга за благожелательное внимание и поддержку этой работы.



Глава I
ПРИЧИНЫ И ИСТОКИ КАМПАНИИ
ХОЛОДНАЯ ВОЙНА И НАЦИОНАЛЬНО-ПАТРИОТИЧЕСКАЯ ИДЕЯ
Эйфория совместной с Западом победы над фашизмом испарилась менее чем через год, когда выяснилось, что правительство СССР и правительства стран антигитлеровской коалиции по-разному представляют себе пути послевоенного устройства Европы. Запад, нс без основания, рассчитывал на сближение нашей страны с Европой, на демократические преобразования и постепенное превращение СССР в открытое общество. Сталинское же руководство стремилось использовать победу для расширения “зон социализма”, для насаждения зависящих от Москвы правительств народной демократии.
Формальной датой окончательного размежевания можно считать 5 марта 1946 г., когда в Фултоне в присутствии президента США Г Трумена, премьер - министр Англии У. Черчилл выступил со своей знаменитой речью о необходимости “отбрасывания социализма”. Сталин немедленно ответил: “Несомненно, что установка г. Черчилля есть установка на войну, призыв к войне с СССР” [1].
Началась холодная война. Мир готовился к третьей мировой войне. И хотя с обеих сторон не было недостатка в мирных заверениях, началась безудержная гонка вооружений, прежде всего атомного и ядерного.
Подготовка к войне диктовала и внутреннюю политику. Необходимо было упрочить тылы - восстановить и укрепить политическое и идеологическое единомыслие граждан. А в этой области уже в конце войны и особенно в первый послевоенный год наметились серьезные проблемы.
Дело в том, что в эти годы серьезно расширились контакты с западным миром. Все больше людей стали непосредственно, минуя идеологические фильтры, получать правдивую информацию 10



о жизни за границей, о западных ценностях, о демократическом политическом устройстве. У советских граждан появилась возможность сравнивать, а это уже было опасно.
Казалось бы, невинная вещь - подражание западной моде: “стиляги” или увлечение джазом. Но власти понимали, что допусти они свободное проникновение этой явно нс самой лучшей компоненты западной культуры, за ней неминуемо потянутся более серьезные проблемы, как-то уважение права личности, свобода иметь и выражать свое мнение, свой образ жизни. Поэтому и “стиляги” и увлечение джазом стали жестоко преследоваться властями.
Болес серьезные проблемы порождали контакты представителей интеллигенции. Поэтому уже в начале 1946 г. правительство резко сократило взаимные поездки делегаций общественности. На это Запад ответил началом пропагандистского вещания на русском языке (Би-би-си - март 1946 г. и “Голос Америки” - февраль 1947 г.)
Однако главные проблемы надо было решать внутри страны. Вражеские голоса стали глушить, свои - тоже, но другими привычными методами.
Прежде всего надо было обезопасить себя от угрозы повторения восстания декабристов. А то, что такие опасения беспокоили власти, свидетельствует один абзац из выступления В.М. Молотова 7 ноября 1947 г. на торжественном заседании, посвященном ЗО-й годовщине Октябрьской революции [2], который мы приведем целиком:
“Наемные буржуазные писаки за рубежом предсказывали во время войны, что советские люди, познакомившись в своих боевых походах с порядками и культурой на Западе и побывав во многих городах и столицах Европы, вернутся домой с желанием установить такие же порядки на Родине. А что вышло? Демобилизованные солдаты и офицеры, вернувшись на Родину, взялись с еще большим жаром укреплять колхозы, развивать социалистическое соревнование на фабриках и заводах, встав в передовых рядах советских патриотов”.
Демобилизованные солдаты определенное время находились в поле зрения райвоенкоматов, которые вместе с заботой о трудоустройстве и бытоустройствс следили и за их “моральным и идейным обликом”. Следили за “обликом” и парткомы, и месткомы, и комитеты комсомола. Следили и на работе, и по месту жительства.
Однако методы принуждения никогда не бывали эффективными даже в тоталитарном государстве. Нужно, было противопоставить идее сближения с Западом свою глобальную идею и 11



на ее основе сплотить колеблющиеся массы. Такой идеей стала национально-патриотическая идея.
Национально-патриотическую идею нс надо было придумывать. Ес сформулировал в своем выступлении на XVIII съезде ВКП(б) в 1939 г. И.В. Сталин [3]. Она получила свое выражение в понятии “советский патриотизм”, который должен был стать “одной из движущих сил развития советского общества”. И хотя советский патриотизм объявлялся чуждым национализму, сродни дружбе народов и пролетарскому интернационализму, тем не менее националистические нотки уже тогда явно звучали в классической фразе Сталина: “Последний советский гражданин, свободный от цепей капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства” [3, с. 26].
Да, на первое место здесь выдвигаются не национальные черты, а скорее классовые, но суть дела это нс меняет - советский, наш человек должен смотреть свысока на все другие нации и народности. А раз так, то все, что идет к нам с Запада - это второсортно, низкопробно, а часто и умышленно вредно. Социальный строй там обречен, наука и культура загнивают, поэтому нс только заимствовать что-либо, но и просто знакомиться с их достижениями непатриотично и опасно.
Тем не менее до войны советский патриотизм нс насаждался агрессивными методами. Большее внимание уделялось пропаганде советского строя. Но в тяжелые годы войны на первое место выступили национальные идеи. Власти вдруг вспомнили, что история наша начиналась нс с 1917 г., что у страны богатые национальные традиции, могучий дух патриотизма, выручавший нс раз ес в критические периоды истории. Отсюда апелляция к “духу наших великих предков”, к славным именам Александра Невского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова и т.д. Отсюда возрождение некоторых национальных традиций - введение в армии новой формы, званий и пагонов, учреждение орденов в честь великих полководцев прошлого, открытие церквей.
В послевоенный период, о котором идет речь, национально- патриотическая идея закономерно трансформировалась таким образом, чтобы отвечать задаче момента. А эта задача, как мы уже говорили выше, состояла в обеспечении идейного и политического единства тыла на случай новой войны. Правительство же, готовящееся к войне, и это закономерно, трансформирует национально-патриотическую идею в идею национально-шовинистическую, утверждающую превосходство своей нации над всеми другими и прежде всего над нацией вероятного противника. Так 12



было в Германии перед Второй мировой войной, так случилось и в нашей стране в конце сороковых годов.
В соответствии с этой глобальной идеей и начала раскручиваться кампания по борьбе с низкопоклонством и раболепием перед Западом. В упомянутом выше докладе [2] Молотов дал на этот счет принципиальную установку:
“У нас еще не все освободились от низкопоклонства и раболепия перед Западом, перед капиталистической культурой. Недаром господствующие классы старой России были нередко в большой духовной зависимости от более развитых в капиталистическом отношении государств Европы. Это позволяло культивировать среди некоторых кругов старой интеллигенции рабское сознание неполноценности и духовной зависимости от буржуазных стран Европы. Не освободившись от этих позорных пережитков, нельзя быть настоящим советским гражданином. Вот почему советские люди проникнуты таким стремлением скорее покончить с этими пережитками прошлого, развернуть беспощадную критику всех и всяких проявлений низкопоклонства и раболепия перед Западом и его капиталистической культурой” [2].
Обратим внимание на одну деталь - и Молотов, и развивавшие потом его установки функционеры пытались внушить мысль о том, что преклонение перед Западом есть традиционная черта старой дореволюционной интеллигенции, обусловленная отсталостью России. Это очень удобная позиция - нс сейчас, нс после войны, возник повышенный интерес к культуре, науке и политике Запада, он был еще до революции и всегда в извращенно-униженной форме. Но теперь, когда страна во всех отношениях является передовой, а Запад загнивает, нам ли следовать стародавней традиции?
Тема загнивания западной культуры и науки, в частности, усиленно муссировалась в средствах массовой информации (см., например, [4-6]). Ес поддерживали и развивали известные деятели советской культуры, такие, как А.А. Фадеев, А.М. Герасимов, Т.Н. Хренников, С.В. Кафтанов, и другие, сами хорошо знакомые с истинным состоянием культуры Запада. Вот как с присущей ему выразительностью, озвучил официальное отношение к западной культуре И.Г. Эренбург:
“Мне думается, что в 1948 году нельзя говорить о буржуазной культуре, ее больше нет; теперь на дворе буржуазное варварство. Это варварство может изобиловать холодильниками и адюльтерными комедиями, автомобилями и стереофильмами, лабораториями и психоаналитическими романами, оно все же остается варварством. Буржуазия в свое время создала большие духовные ценности, она внесла свой вклад в историю человеческой культуры. Мы дорожим всем ценным в про13



шлом, дорожим также учеными, писателями, художниками, рожденными третьим сословием. Но Бальзак жил тогда, когда капитализм строил. Теперь капитализм уничтожает, и теперь он не может породить нового Бальзака” [7].
Одну из причин пропаганды национально-патриотической идеи власти видели в усиливающемся на Западе после окончания войны стремлении к интеграции. Этого больше всего боялось советское руководство. После учреждения Организации Объединенных Наций (ООН) в западной прессе начал усиленно обсуждаться вопрос о “интернациональном правительстве” Европы и образовании других наднациональных организаций. Стали развиваться более тесные связи между государствами на всех уровнях - политическом, культурном, научном, спортивном. Модным стал термин “космополит” - гражданин мира. Так назвал себя Сократ, утверждая кровное родство между богами и людьми. В послевоенной Европе космополитами стали называть себя люди, проповедующие идеи создания мирового государства или мировой федерации, идеи красивой, но явно утопической.
Для идеологических властей нашей страны космополитическая идея стала хорошим подарком, ибо, по утверждению советской пропаганды, она отрицала национальный суверенитет и национальную культуру. Таким образом космополитизм якобы проповедовал идеи совершенно неприемлемые с точки зрения советского патриотизма. Космополитизм для советских властей стал хорошим идеологическим ярлыком, который было удобно применять во всех случаях национально-шовинистической кампании.
Теоретическое обоснование этой кампании было поручено журналу “Большевик” и газете “Правда”. С началом кампании в этих и других изданиях было опубликовано много материалов на эту тему (см., например, [8-15]). Приведем несколько примеров использовавшейся аргументации:
“Пренебрежительное отношение к чести и достоинству нации есть одно из проявлений идеологии господства империалистических государств над колониальными и зависимыми народами. Эта идеология нередко подается под маской буржуазного космополитизма. Еще Энгельс писал, что буржуазный космополитизм есть выражение распространявшегося капиталистического господства по всему миру. Капиталисту, жаждущему устранить своего интернационального конкурента, выгодно бывает толковать о так называемом космополитизме” [8, с. 17].
“Американская империалистическая буржуазия, пытаясь обезоружить свободолюбивые народы, выступающие против империалистической экспансии США, стремясь к мировому господству, пустила в ход отравленное и вредоносное орудие космополитизма” [9, с. 4].
14



В кампанию внесла свою лепту и Академия наук СССР. Академик Г.Ф. Александров, главный научный идеолог страны, выступил в журнале “Вопросы философии” с большой статьей “Космополитизм -- идеология империалистической буржуазии”, посвященной теоретическому обоснованию разворачивающейся кампании. Оказывается, что “под прикрытием старого космополитического тряпья правящей зарубежной империалистической клике удобнее пытаться выбить из рук пролетариата оружие защиты его интересов... Под флагом космополитизма американские империалисты развертывают подготовку к новой войне против СССР и стран народной демократии, развертывают борьбу за мировое господство” [16, с. 177].
Несколько позже под грифом Академии наук был выпущен целый сборник “О советском патриотизме” [17]. Сборник этот с позиций сегодняшнего дня и здравого смысла вообще удивительный. В нем сделана попытка “обнаучить” идеологические установки по борьбе с космополитизмом, подкрепить лозунги и призывы партии “научной” аргументацией и авторитетом Академии наук.
Таким образом, идеи космополитизма - идеи широкого международного общения и мирового правопорядка - в изложении советской пропаганды превратились в орудие экспансии капитализма и американского империализма, прямо угрожающее самому существованию советского государства. Идея расширилась до нелепости - космополитами стали называть людей, изучающих и просто интересующихся западной политикой, историей и культурой. Более того, в космополиты попали и люди, негативно относящиеся к явлениям отечественной жизни, если таковые явления декларировались идеологическими органами в качестве образцов. Это особенно остро проявилось в кампании по насаждению “идейности” в литературе и искусстве (см. ниже).



ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АНТИСЕМИТИЗМ
Кампанию по борьбе с космополитизмом невозможно понять в отрыве от государственной политики антисемитизма, особенно усилившейся сразу после войны.
Есть многочисленные свидетельства (см., например, [18-21]) антисемитизма Сталина. Однако, пока был жив Ленин и в руководстве партии было много евреев, Сталин нс мог открыто проявлять свое юдофобство, кстати и потому, что партия повсеместно декларировала свой интернационализм. Но уже в политических процессах 30-х годов доля осужденных евреев была непропорционально велика, и в результате в высшем руководстве партии остался один еврей - Л.М. Каганович.
После победоносно закончившейся войны стареющий Сталин, “вождь всего прогрессивного человечества”, “величайший гений всех времен и народов” уже нс скрывал своей ненависти к евреям. Он приступил к осуществлению своего давно задуманного плана ликвидации еврейской интеллигенции [22J.
Формальным оправданием (если, конечно, Сталин нуждался в нем) была подготовка к новой войне. Евреи, имевшие большие международные связи, особенно в Америке, по его мнению, могли выступать в качестве пятой колонны. Поэтому еврейскую интеллигенцию необходимо уничтожить морально и, по возможности, физически, а еврейский народ сослать в места, “нс столь отдаленные”, как это уже было проделано с крымскими татарами, калмыками, ингушами, немцами и другими “провинившимися” народами.
По свидетельству Медведева, осенью 1944 г. в Кремле состоялось совещание, на котором обсуждался еврейский вопрос. Тон обсуждения задал сам Сталин, указавший на недопустимость выдвижения евреев на руководящие должности. С докладом но этому вопросу выступил Г.М. Маленков. После этого совещания в партийные организации был разослан так называемый “Маленковский циркуляр”, где указывались должности, на которые нельзя назначать евреев. За этим последовали ограничения на прием евреев в наиболее престижные вузы, такие, как Институт международных отношений, Московский и Ленинградский университеты [23].
В тех учреждениях и организациях, где работало заметное число евреев, начались чистки. Типичным примером может служить дело Издательства иностранное литературы [24].
16



Все началось с перевода книги американской журналистки АЛ. Стройт о китайской революции, явно противоречащей официальным отношениям с КНР. Была создана комиссия ЦК ВКП(б), которая в своем заключении констатировала “засорение” издательства евреями, ранее репрессированными лицами, сотрудниками, родственники которых подвергались репрессиям со стороны органов советской власти. Конкретно, из 730 сотрудников 480 являлись лицами еврейской национальности, в том числе в редакции математической литературы работали 27 евреев и 10 русских, в редакции литературы по физическим наукам 42 еврея и 3 русских [24J. В результате мер “по очистке издательства от политически сомнительных лиц” в 1949 г. было уволено значительное число штатных и внештатных сотрудников, в большинстве своем евреев.
Чистка среди научных работников началась гораздо раньше. В 1946 г. секретарь ЦК А.А. Кузнецов распорядился проверить национальный состав в ведущих научно-исследовательских институтах Академии паук: в московских институтах органической химии (ИОХ), физической химии (ИФХ), химической физики (ИХФ), физических проблем (ИФП), механики (ИМ), геологии (ИГ), физическом институте (ФИЛИ); в ленинградских - радиевом институте (РИ) и физико-техническом (ЛФТИ). Проверку проводил Отдел кадров высших учебных заведений и научных учреждений Управления кадров ЦК ВКП(б) [25]. Поручение было выполнено, и 31 октября 1946 г. заведующий отделом Управления кадров Ф.И. Баранснков и его заместитель С.А. Балс- зин представили Кузнецову полный национальный состав проверенных институтов. Из 110 заведующих лабораториями русских оказалось 74, евреев - 30, немцев - 2, шведов - 1, украинцев - 1, других национальностей - 2. Среди 765 научных сотрудников русских - 505, евреев - 208, украинцев - 14, армян - 8, других национальностей -31. А вот среди аспирантов русских насчиталось всего 12, зато евреев - 60.
Соотношение русских и евреев по отдельным институтам примерно такое, как показано для двух типичных институтов:
ИФХ - из 15 заведующих лабораториями русских - 5, евреев - 8. В частности, в лаборатории академика А.Н. Фрумкина всего 18 сотрудников, из них русских - 5, евреев - 13, в лаборатории члена-корреспондента АН Рогинского из 12 сотрудников русских - 3, евреев - 6, в лаборатории академика П.А. Рсбиндера всего 12 сотрудников, из них русских - 3, евреев - 6;
ФИАН - из 8 заведующих лабораториями русских - 4, евреев - 4, среди аспирантов русских - 17, евреев - 15. Вроде бы нс 17



такая уж страшная картина, как в ИФХ, но “по отдельным лабораториям этого института количество научных сотрудников еврейской национальности доходит до 65-70%. Оба заместителя директора института и секретарь партбюро - евреи” [25, л. 155], читаем в записке.
Эти два института выделены в записке нс случайно - на них вскоре и обрушились первые чистки.
Естественно, в записке предлагалось академику-секретарю АН СССР Н.Г. Бруевичу “исправить ненормальное положение с подбором и расстановкой руководящих научных кадров в обследованных нами институтах” [25, л. 157].
Результаты этой проверки так испугали ЦК, что было принято решение проверить национальный состав всех академических институтов, их было 51, и трех специальных лабораторий, Главный ботанический сад, Главную астрономическую обсерваторию, 6 филиалов и 6 научных баз АН СССР. Проверялись 14 577 научных сотрудников, в том числе 165 академиков, 271 член-корреспондент, 618 докторов и 1753 кандидата наук.
Комиссия в составе работников аппарата ЦК Е. Андреева, М. Иовчука и Ф. Бараненкова провела проверку и представила свое заключение секретарю ЦК А.А. Кузнецову [26]. В нем сообщалось: “Как показала проверка, в деле подбора, подготовки и использовании научных кадров в системе Академии наук СССР имеются весьма существенные недостатки...В Институте мирового хозяйства и мировой политики (директор - академик Е.С. Варга) из общего количества 95 сотрудников - только 30 русских. В некоторых институтах имеются лаборатории и сектора, где работают почти сплошь лица нерусской национальности. В секторе новой и новейшей истории Института истории, возглавляемом академиком Дсбориным, из 20 научных сотрудников только 3 русских. Такое же положение в некоторых лабораториях Института физической химии (директор - академик Фрумкин)” [26, л. 172-173].
Кроме того, комиссия обратила внимание на большое количество совмещений, а в качестве вопиющих примеров привела фамилии евреев- В.И. Векслер занимает шесть должностей, В.Л. Гинзбург - четыре, И.М. Разгон - четыре.
В итоге 25 января 1947 г. появилось постановление Оргбюро ЦК “О подготовке, расстановке и использование научных кадров в институтах Академии наук СССР” [27], в котором Президиуму АН предписывалось исправить отмеченные недостатки. В качестве метода контроля за правильной кадровой политикой в постановлении предписано в 1947 г. провести аттестацию всех научных 18



работников. Как мы увидим дальше, этот метод в течение всех лет оказался весьма эффективным для избавления от “сомнительных” кадров.
О результатах аттестации 1947 г. академик-секретарь АН Н.Г Бруевич сообщил Кузнецову 3 января 1948 г.: “В национальном составе заведующих отделами, лабораториями и секторами произошли следующие изменения. До аттестации русские составляли 73,6%, после - 80% ...Наибольший процент евреев среди заведующих отделами до аттестации был в отделении экономики и права - 58,4%, после аттестации процент в отделении снизился до 18%. По отделению химических наук евреи составляли до аттестации 33%, после - 16,2%. По отделению физико-математических наук в результате аттестации их процент снизился с 27% до 21,7%, по отделению технических наук - с 25% до 16%” [28, л. 2].
В своем следующем отчете об аттестации Бруевич сообщил, что на 1 мая 1948 г. число евреев среди аспирантов и докторантов сократилось с 317 до 132 человек [29].
Но, несмотря на эти “успехи”, Бруевич был отстранен от руководства кадрами и снят с поста академика-секретаря АН. Кадрами стал заведовать член Президиума академик В.П. Никитин, а главным ученым секретарем Президиума был назначен А.В. Топчиев, занимавший пост заместителя министра высшего образования СССР. В состав секретариата был введен Ю.А. Жданов, тогда заведующий отделом науки Управления пропаганды и агитации ЦК.
23 октября 1950 г. Жданов представил М.А. Суслову докладную записку о подборе и расстановке научных кадров в Академии наук. В ней говорится о “засорения институтов Академии наук лицами, нс внушающими политического доверия (бывшими кадетами, эсерами, бундовцами, меньшевиками, репрессированными за антисоветскую деятельность и т.д.)” [30, л. 12], а в качестве примеров приводятся, конечно, евреи - Кобринский II.Е, Люстсрник Л.А., Акушский И.Я. (Институт точной механики и вычислительной техники), Соколик А.С. (Институт химической физики), Мендельсон Л.А., Рубинштейн М.И., Гуревич А.М., Шифрин Э.Л. (Институт экономики). Однако самое страшное, по мнению автора записки, состояло в следующем:
«В ряде институтов Академии наук имеет место тенденциозный подбор кадров по национальному признаку, что ведет к образованию среди научных сотрудников замкнутых национальных групп, связанных круговой порукой. Например, в Институте физических проблем среди заведующих лабораториями русских только 20% и 1 член ВКП(б).
19



В отделе теоретической физики, руководимом акад. Ландау, все руководящие научные сотрудники евреи, беспартийные. Акад. Ландау подбирает своих сотрудников и аспирантов не по деловым, а по национальным признакам. Аспиранты нс еврейской национальности, как правило, уходят от него, “как неуспевающие”. В руководимом Ландау семинаре по теоретической физики нет русских. Среди руководящих научных сотрудников лаборатории технических применений половина евреев, нет ни одного коммуниста. Расчетная группа, возглавляемая доктором физико-математических наук Мсйманом Н.С., наполовину укомплектована лицами еврейской национальности.
В руководстве лабораторий Института физической химии, в которых ведутся работы по специальной тематике, евреев около 80%. Все теоретики института (Мсйман, Левич, Волькенштейн, Тодес, Олевский) евреи.
В Физическом институте им. П.Н. Лебедева из 19 заведующих лабораториями русских 26%, евреев 53%. В оптической лаборатории, руководимой акад. Г.С. Ландсбергом, в составе старших научных сотрудников русских 33%, евреев 67%. В Институте экономики из 20 докторов наук только 7 русских и т.д.
В некоторых отраслях науки сложились монопольные группы ученых, зажимающих развитие новых направлений и являющихся серьезной помехой в деле выдвижения и роста молодых научных кадров.
Так, например, среди теоретиков физиков и физикохимиков сложилась монопольная группа: Ландау, Леонтович, Фрумкин, Френкель, Гинзбург, Лившиц, Гринберг, Франк, Компапеец, Нейман и другие. Все теоретические отделы физических и физико-химических институтов укомплектованы сторонниками этой группы, представителями еврейской национальности.
Например, в школу акад. Ландау входят 11 докторов наук, все они евреи и беспартийные (Лившиц, Компапеец, Левич, Померанчук, Смо- родинский, Гуревич, Мигдал и другие). Сторонники Ландау во всех случаях выступают единым фронтом против научных работников, нс принадлежавших к их окружению. Ландау и его сторонниками были охаяны работы проф. Тсрлецкого но теории индукционного ускорителя и теории происхождения космических лучей, имеющие серьезное научное и практического значение» [30, л. 14-15].
В конце записки констатируется, что проведенная аттестация нс привела к улучшению кадровой политики в Академии.
В связи с этим ЦК обязал Академию наук представлять ежегодный отчет “о работе с кадрами”. В отчете за 1950 г. [311 находим первые цифры - в АН работает всего 7583 научных сотрудника, из них русских - 5733 человека и 988 евреев (всего 7,7%). За период аттестации уволены более 100 научных сотрудников, в основном евреев. К этому отчету приложены таблицы, показы- 20



вающис кадровое распределение по специальностям и по национальностям научных сотрудников.
Этот отчет нс понравился Отделу науки и высших учебных заведений ЦК по причине того, что “отчет дает только общие представления о состоянии кадров Академии наук....Расстановка кадров, изучение деловых и политических качеств научных работников ведется в Академии наук все еще неудовлетворительно” [32, л. 100].
После этого Президиум АН 9 февраля 1951 г. принял специальное постановление “О мерах по устранению недостатков в деле подбора и воспитания кадров в Академии наук СССР”, обсуждение которого прошло во всех отделения АН. Затем на заседании Президиума были заслушены отчеты 23 научных учреждений АН по работе с кадрами. И, наконец, 16-17 января 1952 г. состоялось собрание актива Академии наук, посвященное работе с кадрами. Конечно, обсуждения касались нс только национального состава Академии, ставились и такие вопросы, как о работе с молодыми специалистами, о конкурсах на занятие должностей, об аспирантуре и докторантуре и т.п. Но национальный состав забыт не был.
После всех этих собраний и совещаний отчет за 1952 г. был уже более подробный и объемный [33]. В этом году в Академии наук работал уже 9561 научный сотрудник, в том числе 7455 русских, 1003 еврея (всего 9,5%). В номенклатурных должностях Президиума АН состояли 182 русских, 10 евреев.
В качестве хорошего примера работы с кадрами приводится Институт автоматики и телемеханики. Там в 1952 г. освобождены от работы 28 научных сотрудников, имеющих родственников за границей, подвергавшихся репрессиям и т.п., среди них названы еврейские фамилии - М.А. Розснблат, А.Я. Лернер, Ю.Л. Голь- дич, Ф.Ф. Браун и др.
Наряду с достигнутыми успехами в воспитании и расстановке кадров отмечены и существенные недостатки, особенно заметные в Институте истории АН. Здесь многие сотрудники допускают грубые буржуазно-объективистские ошибки (С.А. Фейгина, В.М. Турок-Попова, А.М. Некрич), а из Ленинградского отделения института пришлось уволить непригодных по политическим взглядам С.Я. Лурье, А.Ф. Миллера, Гсймана, Болтунова и др. В результате был отстранен от должности директор института академик Б.Д. Греков.
Далее в отчете названы плохо работающие институты. В Институте востоковедения отдельные сотрудники в своих статьях допускали серьезные политические ошибки (С.М. Мельман, 21



Н.К. Вайнцвайг, Н.М. Гольдберг и др.). В Институте экономики уволены, как непригодные по деловым и политическим признакам, Анчишкин, Злобин, Шнсерсон, Полак, Чулок и др.
В Физическом институте АН нс изжита семейственность - на 1 декабря 1952 г. в нем работали 129 человек, связанных родственными отношениями.
Крупные недостатки обнаружены в Автомобильной лаборатории Института машиноведения, где трудятся исключенные из партии (И.Л. Варшавский, А.В. Палло, В.И. Манышкин; лица, родственники которых были репрессированы - Г.А. Гаспфрянц, И.С. Лунев, Б.Е. Зубчук и др., а также имеющие серьезные взыскания -И.М. Рубанович, О.Г. Сарандаки, О.Н. Линдрот, К.И. Генкин, Е.К. Корси и др.
Такие же прегрешения имеют многие сотрудники Комиссии по истории, Совета по изучению производительных сил, многих экспедиций и филиалов.
Заключительная часть отчета посвящена вопросам сохранения государственной тайны. Здесь приводятся примеры небрежного хранения секретных документов, публикаций в открытой печати секретных сведений. О притуплении политической бдительности свидетельствуют аресты историка академика Майского, морганиста Карпа, юриста Покровского.
К отчету приложена справка о национальном составе научных сотрудников Академии наук на 1952 г. Сведя воедино эту справку и справку отчета за 1950 г., ГВ. Костырченко [22] показал, что в Академии наук в то время еврейская прослойка была невелика - всего 10-15%. И за два года она практически не изменилась. Почему это произошло - понятно. После большой чистки 1947— 1948 гг. Академия была вынуждена набирать научных сотрудников, среди которых, конечно, были и евреи, и в последующие годы стремилась сохранить кадровый состав вопреки требованиям директивных органов. Однако за эти годы уменьшилось число научных сотрудников евреев без ученых степеней (на 20 человек), но зато возросло количество квалифицированных специалистов евреев кандидатов наук, примерно на 50 человек. Ведь надо было выдавать научные результаты.
Аналогичная ситуация сложилась и в вузах. В качестве характерного примера приведем выдержку из записки заведующего Сектором вузов Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (далее Агитпропа) М. Яковлева, адресовенной заместителю заведующего Агитпропа Д. Попову от 15 мая 1950 г. [34]. В записке, озаглавленной “О состоянии дела подбора, изучения и расстановки руководящих и научно-педагогических кадров в системе 22



Министерства высшего образования СССР”, констатируется “неудовлетворительное” положение с кадрами в Минвузе:
“В отдельных вузах процветает семейственность и национализм в подборе кадров. Так, например, подбор кадров в значительной части вузов г. Харькова характеризуется сосредоточением в составе ученых советов факультетов и кафедр лиц еврейской национальности, способствующих росту научных кадров из аспирантуры этой же национальности.
В Харьковском медицинском институте с 1946 по 1948 г. уволено 46 ассистентов русских и украинцев, а принято 149 евреев. В этом институте из 49 заведующих кафедрами 28 - евреи. Многие кафедры марксизма-ленинизма и почти все кафедры иностранных языков отличаются тем же национальным составом. В составе ученых советов семи харьковских вузов евреи составляют 50% и больше. Одним из последствий этого является то, что 78 из 153 человек, защитивших диссертации в этих вузах за последние три года, также составляют лица той же национальности.
В Московском юридическом институте из 130 преподавателей 56 составляют евреи. Нельзя считать случайностью поэтому, что за последние годы из 83 человек, окончивших аспирантуру, 48 составляют лица той же национальности” [ 34, л. 45-46].
Такая картина засилия евреев в вузах привела Агитпроп в ужас, и, естественно, последовали повальные увольнения [22, 24].
Государственный антисемитизм достиг апогея в конце 40-х годов. Главные события начались в 1948 г., но, как свидетельствует Борщаговский [35, 36], готовились они в глубокой тайне в недрах Лубянки начиная с 1946 г. Речь идет о планировавшемся широком, в стиле 37-го года, открытом процессе над членами Еврейского антифашистского комитета - ЕАК [35-39].
Этот комитет был создан в мае 1942 г. для консолидации советских евреев в борьбе с гитлеризмом. Во главе его стоял выдающейся актер, основатель Еврейского театра, С. Михоэлс. Комитет успешно работал, выпускал на идиш газету “Эйнекайт” (“Единение”). Во время войны Михоэлс и секретарь ЕАК поэт И. Фейфер совершили большую поездку по США, что способствовало серьезному сближению с американской общественностью. Кроме того, они собрали большую сумму денег в помощь Красной армии.
После войны ЕАК попал в поле зрения органов в связи с тем, что туда стали обращаться за помощью евреи с жалобами на дискриминацию. Власти не могли допустить, чтобы ЕАК стал “комиссариатом по еврейским делам”, и началось следствие. В его 23



разгар вспомнили, что еще в 1944 г. руководство ЕАК подало Сталину письмо с предложением создать на территории Крыма Еврейскую Социалистическую Республику. Сталину эта идея была преподнесена с комментариями, что евреи хотят после заселения отторгнуть Крым от Союза и присоединить его к Израилю.
Санкции последовали незамедлительно. В январе 1948 г. на пустынной улице Минска был убит Михоэлс, а в конце 1948 — начале 1949 г, были арестованы все активные члены ЕАК. Следствие длилось до 1952 г. Всего по этому делу были арестованы 110 человек, 23 из них расстреляны, остальные получили от 10 до 25 лет лишения свободы [36, 37].
Однако громкого процесса не получилось, в основном из-за того, что следствию, несмотря на зверские методы, не удалось сломить всех арестованных. Тем не менее удар по еврейской интеллигенции был нанесен сильнейший. И, что очень важно, готовился следующий. Началось следствие по делу тех евреев, фамилии которых упоминались в деле ЕАК. Их набралось 213 человек: И. Эренбург, В. Гроссман, С. Маркиш, М. Блантср, Б. Слуцкий, А. Всргилис и многие другие, составляющие цвет советской интеллигенции. Если бы нс смерть Сталина, им грозила бы такая же участь, как и деятелям ЕАК.
Аресты по делу ЕАК совпали с началом кампании по борьбе с космополитизмом и существенно влияли на нее. В последующие годы, до смерти Сталина, разгром еврейской интеллигенции велся как в рамках кампании, так и независимым образом
Были и другие, нс связанные прямо с кампанией по борьбе с космополитизмом, еврейские дела. Но наибольший общественный резонанс, без сомнения, вызвало дело “врачей-отравителей”. Всех потрясло сообщение ТАСС от 13 января 1953 г. [40] о раскрытии террористической группы, состоящей из выдающихся врачей, лечивших всех высокопоставленных представителей партийной и советской элиты. «Большинство участников террористической группы: Вовси М.С.,Коган Б.Б.,Фельдман А.И.,Гринштейн А.М., Этингер Я.Г. и др., - говорилось в сообщении, - были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией “Джойнт”, созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах. На самом же деле эта организация проводит под руководством американской разведки широкую шпионскую, террористическую и иную подрывную деятельность в ряде стран, в том числе и в Советском Союзе. Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву “об истреблении руководящих кадров СССР” из США от организации “Джойнт” через врача в Москве
24



Шимслиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса. Другие участники террористической группы Виноградов В.И., Коган Б.М., Егоров П.И. оказались давними агентами английской разведки» [39].
Открытый процесс по делу “убийц в белых халатах” готовился на март 1953 г. Но умер Сталин, и дело рассыпалось [38].
На фоне этих процессов и акций кампания по борьбе с космополитизмом нс могла нс иметь юдофобскую окраску. Зачинщики кампании и се исполнители специально выискивали среди “вскрытых” космополитов евреев, и на них обрушивались самые тяжелые и грязные обвинения. По статистическим данным Б. Пи- куса [22], следует, что за время кампании 1948-1953 гг. среди всех обвиняемых в космополитизме евреи составляли 71%.
Годы государственного антисемитизма нс прошли бесследно. Вся эта вакханалия, сопровождавшаяся соответствующим освещением в прессе, нс могла нс повлиять в худшую сторону на бытовой антисемитизм. Он существовал в России и до революции и успешно культивировался определенными общественными силами. После революции и в период до войны в силу многих причин (об одной из них говорилось выше) бытовой антисемитизм значительно ослабел. Однако в послевоенный период под влиянием государственного антисемитизма обострился и антисемитизм бытовой. Сплошь и рядом на улицах и особенно в очередях можно было услышать разговоры о том, что евреи отсиживались в тылу, что все “теплые” места в торговле заняты евреями, а еврей-рабочий - это нонсенс. Поэтому, когда развернулась кампания по борьбе с космополитизмом и в ней замелькали еврейские фамилии, обыватель воспринял это как само собой разумеющееся, как еще одно естественное подтверждение чуждости и враждебности еврейской диаспоры России.



ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ЦК ВКП(б)
Еще одна составляющая общественно-политической обстановки - это идеологические постановления ЦК ВКП(б) и борьба за идейность всех видов искусства, тесно связанная с борьбой с космополитизмом.
Инициатором этих постановлений был сам Сталин. 9 августа 1946 г. под его председательством состоялось заседание Оргбюро ЦК ВКП(б), на которое были приглашены редакторы двух ленинградских журналов и руководители ленинградской писательской организации [41]. Доклад Жданова о журналах “Звезда” и “Ленинград” прерывался саркастическими репликами Сталина о произведениях Зощенко и Ахматовой. Было видно, что творчество этих писателей не на шутку раздражает вождя.
На этом же заседании были обсуждены “идейные ошибки”, допущенные в кинофильмах “Большая жизнь” и “Иван Грозный” (вторая серия).
14 августа вышло первое идеологическое постановление «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» [42]. В нем осуждались “гнилая безыдейность и аполитичность” творчества Зощенко и Ахматовой. За этим постановлением последовало второе - “О репертуаре драматических театров” (август 1946 г.). В нем указывалось на “неправильную линию”, состоящую во “внедрении в репертуар театров пьес буржуазных зарубежных драматургов”, что привело к “представлению советской сцены для пропаганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попытке отравить сознание советских людей мировоззрением, враждебным советскому обществу, оживить пережитки капитализма »в сознании и быту” [42, с. 1033 ].
Этому постановлению, как и первому, предшествовало совещание в ЦК ВКП(б), посвященное итогам общественного просмотра оперы В. Мурадели “Великая дружба” [43-45]. С докладом выступил А. Жданов. Он квалифицировал музыку оперы как проявление “формализма”, имея в виду бедность мелодий, “сумбурный набор крикливых звукосочетании”. По мнению Жданова, музыка оперы “напоминает шум на стройплощадке, в момент, когда работают экскаваторы, камнедробилки и бетономешалки” [42, с. 1481].
“Формалистом” был объявлен не один Мурадели. С ним вместе были осуждены Д. Шостакович, А. Хачатурян, С. Прокофьев и В. Шаболин. Их творчество было объявлено “мелкобуржуазным 26



новаторством”, которое “отдает духом современной упадочнической буржуазной музыки Европы и Америки” [43, с. 140-141].
В вышедшем вскоре (февраль 1948 г.) постановлении ЦК ВКП(б) [44] решительно указывалось: “Осудить формалистическое направление в советской музыке, как антинародное и ведущее на деле к ликвидации музыки” [43, с. 143].
На первый взгляд все эти постановления будто бы проникнуты заботой о развитии искусства в стране. Однако на самом деле цели у власти были совсем другие. Они боролись против свободной мысли, против самостоятельных суждений, не совпадающих с принятой идеологическими органами точкой зрения. Право на существование в искусстве, по мнению властей, имеют лишь рафинированные, идеологизированные схемы, прославляющие существующий порядок и утверждающие непогрешимое руководство партии во всех сферах жизни страны. Такие схемы считались идейно выдержанными. Все, что не укладывалось в эти рамки, объявлялось злопыхательством, чуждым влиянием, безыдейностью.
Уже в первом идеологическом постановлении борьба с безыдейностью объединялась с борьбой против преклонения перед Западом. В постановлении констатировалось, что в ленинградских журналах “стали появляться произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада” [42, с. 1029]. Были названы произведения, “проникнутые духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному” [42, с. 1029].
Похожие мотивы звучали и в других постановлениях. С исчерпывающей полнотой взгляды партийного руководства по этому вопросу изложил М. Суслов: “Всякое проявление низкопоклонства перед буржуазной культурой есть отступление от советского патриотизма, отступление от социализма. Нельзя забывать, что империалисты стремятся использовать в своих коварных целях низкопоклонство перед иностранщиной со стороны отдельных неустойчивых советских граждан” [46, с. 9].
28 января 1949 г. в “Правде” появилась статья “Об одной антипатриотической группе театральных критиков” [47]. В ней “разоблачались” “безродные космополиты” (термин, введенный впервые именно в этой статье) театральные критики И. Юзов- ский, А. Гурвич, А. Борщаговский, Г. Бояджиев, 3. Холодов, Я. Варшавский, Л. Малютин. Их вина состояла в том, что они критически отзывались о примитивно лакировочных пьесах, которые власти считали “идейными”, прославляющими советскую действительность.
27



Этим театральным критикам нельзя было инкриминировать преклонение перед буржуазной культурой. Наоборот, в своих статьях они судили о недостатках “идейных” пьес, сравнивая их с классикой русского театра. Тем нс менее их окрестили “безродными космополитами” только на том основании, что коль скоро они “обрушились на патриотические, политически целеустремленные произведения под предлогом их художественного несовершенства” [47], то им чужд советский патриотизм и национальная гордость.
С вовлечением в эту идеологическую кампанию театральных критиков она приобрела еще один аспект. “Разоблаченные” критики в большинстве своем были евреями, хотя вряд ли их специально подбирали по этому признаку. Но власти немедленно воспользовались этим обстоятельством и к кличке “космополит” моментально прибавился эпитет “безродный”, прямо указывающий на разбросанных по всему миру евреев.
Таким образом, с 1949 г. кампания по борьбе с космополитизмом в искусстве и литературы приобрела комплексный характер - в ней, наряду с борьбой с безыдейностью и низкопоклонством, стали четко проявляться черты государственного антисемитизма.
Эта кампания стала быстро распространяться по стране. 19 февраля 1949 г. в “Правде” появилась статья президента Академии художеств СССР А. Герасимова с разоблачением “безродных космополитов” среди критиков, пишущих об изобразительном искусстве. Герасимов писал, что критики (обратите внимание на фамилии) А. Эфрос, А. Ромм, О. Бескин, Д. Аркин, Н. Цунин, И. Маца, Я. Пастернак, Н. Врона “систематически злобно дискредитировали достижения советских художников” [48].
А через шесть дней там же [49] последовало разоблачение космополитов среди критиков, пишущих о поэзии. “Под прикрытием разговоров о форме, - писал в этой статье Н. Грибачев, - безродные космополиты, которым чужда любовь к нашей великой Родине, чуждо чувство национальной гордости советского человека, ведут атаку на лучшие патриотические произведения советской поэзии” [49]. Этих “космополитов” возглавлял известный ленинградский критик Д. Данин, который восхвалял М. Али- гер и А. Ахматову.
Разоблачали космополитов в Литературном институте [50], в Государственном институте театрального искусства [51], в Архитектурном институте [52]. Не оказалось ни одной области искусства и литературы, ни одного учреждения искусства, где бы ни были разоблачены “безродные космополиты”.
28



Уже в самом начале кампаний по борьбе с безыдейностью и борьбе с преклонением перед буржуазной культурой в некоторых директивных статьях (см. например, [53]), призывавших усилить и поднять на новую высоту идеологическую работу, рядом с литературой, театром и кино стояла наука. И это нс случайно. Наука по своей сути из всех форм культуры наиболее интернациональна, она нс может развиваться в отдельно взятой стране без связи с мировой наукой. Эти связи предполагают не только обмен научной информацией, но и участие в международных конференциях, контакты с зарубежными учеными. Этого власти нс могли допустить.
Вторая причина вовлечения науки в эту идеологическую кампанию - пугающая власти независимость мысли научной интеллигенции. Такая независимость, качество, необходимое для любой серьезной научной работы, могла, по мнению властей, под влиянием мирового научного сообщества легко обратиться от чисто научных проблем к проблемам политическим и социальным. Поэтому необходимо было любыми путями воспрепятствовать этому. Наилучшим способом это можно сделать, прервав контакты с мировым научным сообществом, дискредитируя при этом саму западную науку как второсортную, подрожатсльскую, “плетущуюся в хвосте самой передовой советской науки”. В последнем случае надо было доказать, что все выдающиеся и нс очень выдающиеся открытия в науке сделаны советскими или дореволюционными русскими учеными. Тс, кто не верил этому или утверждал обратное, объявлялись космополитами, к которым применялись соответствующие меры воздействия.
Эта генеральная линия проводилась на фоне вакханалии космополитической кампании в области искусства и литературы и все нарастающего государственного антисемитизма. Естественно, что кампания по борьбе с космополитизмом в науке инициировалась идеологическим и политическим руководством страны и лично самим Сталиным. Об этом говорит следующий эпизод. 14 мая 1947 г. Сталин, Молотов и Жданов встретились с руководителями Союза советских писателей А.А. Фадеевым, Б.Л. Горбатовым и К.М. Симоновым. На этой встрече решались писательские вопросы (тиражи, гонорары, издания). В конце беседы Сталин вдруг заговорил совсем на другую тему. Монолог Сталина дословно записал Симонов:
“А вот есть такая тема, которая очень важна, которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Эта тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную йнтеллигенцию, профессоров, врачей, у них недостаточно воспитано чувство советско29



го патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Эта традиция отсталая, она идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре полезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как было трудно дышать, как трудно было работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами - засранцами.
Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которая играет Россия...
Почему мы хуже? В чем дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает. Вот взять такого человека, не последний человек, а перед каким-то подлецом - иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет свое достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов” [54, с. 111-112].
Начавшаяся кампания поначалу встретила благожелательный отклик в научной среде и в обществе в целом. Это было обусловлено общим патриотическим подъемом, оставшимся с военной поры, и успешно нагнетавшейся национально-патриотической кампанией, о которой сказано выше. Борьба с космополитизмом сопровождалась беспрецедентной кампанией восхваления достижений русской и советской науки. Тон здесь задал журнал “Большевик”. В номере 22 за 1948 г. он опубликовал большую статью члена редколлегии газеты “Правда” А. Зворыкина “О советском патриотизме в науке”, где была подведена идеологическая база под начинающуюся кампанию. В начале статьи утверждалось, что “рассуждения об абстрактной вненациональной мировой науке особенно вредны сейчас, поскольку они используются реакционными силами для умаления и отрицания вклада в науку тех наций, которые избраны англо-американскими империалистами в качестве объектов агрессии” [55, с. 23]. Это “умаление и отрицание” сеть “проявление классовой ненависти к народу, победоносно строящему коммунизм” [55, с. 24]. Поэтому следует постоянно подчеркивать приоритет нашей науки перед буржуазной, ибо “передовая советская наука борется под руководством большевистской партии за светлые идеалы Ленина-Сталина” [55, с. 29].
Естественно, что при такой постановке задачи приоритет насаждался любыми путями. Ломоносов объявлялся открывателем закона сохранения и превращения энергии, а Лобачевский - основоположником теории относительности. Каждому мало-мальски 30



значительному открытию буржуазных ученых тут же противопоставлялся наш отечественный первооткрыватель. Тогда-то и родился знаменитый анекдот: “Россия - родина слонов”.
Многие ученые вполне искренне отдались борьбе за приоритет советской науки, искали забытых русских первооткрывателей, выявляли многочисленные случаи игнорирования западными учеными достижений отечественной науки, а то и прямого заимствования. Поэтому при анализе большого материала, относящегося к кампании по борьбе с космополитизмом в науке, необходимо тщательно выделять эти случаи и не путать их с официальной разнузданной вакханалией.
Кампания по борьбе с космополитизмом в науке наложилась на кампании по борьбе с идеализмом в физике, химии и биологии, придав ей специфические черты, которые мы рассмотрим ниже.



ФИЛОСОФСКАЯ ДИСКУССИЯ
Большое влияние на идеологический климат в тс годы оказала философская дискуссия по книге Г.Ф. Александрова “История западноевропейской философии” (подробнее см.: [56, 57].
Книга Александрова была написана и впервые издана в 1939 г. как пособие по курсу “Историко-философское введение” к основному курсу диалектического и исторического материализма. Поэтому она, естественно, нс претендовала на какое-либо обобщение. Но переизданная в 1946 г. эта книга смотрелась уже по-другому. Ее автор уже стал членом ЦК ВКП(б) и в силу этого книгу рассматривали как директивную и обобщающую.
Второе издание книги [58] поначалу была высоко оценена философской общественностью. Конечно, здесь важную роль сыграла и личность самого автора - начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (Агитпропа). Но и достоинства этой книги, как официальной точки зрения на западноевропейскую философию, были налицо. Поэтому книга получила в том же году Сталинскую премию, а в ноябре Александров был избран действительным членом Академии наук СССР.
Однако нашлись еще более ортодоксальные марксисты, которые усмотрели в книге Александрова серьезные идеологические ошибки. Главным критиком выступал заведующий кафедрой диалектического и исторического материализма МГУ профессор З.Я. Белецкий. В конце ноября 1946 г. он написал письмо Сталину, где весьма резко обвинил Александрова в том, что в его книге немецкая буржуазная философия изложена в “академическом, аполитическом и безыдейном духе”. Письмо Белецкого было разослано секретарям ЦК и по нему было принято решение организовать обсуждение книги Александрова в Институте философии АН СССР с привлечением широкой научной общественности.
Обсуждение проходило три дня - 14, 16 и 18 января ) 947 г. под руководством заместителя начальника Агитпропа П.Н. Федосеева. Однако проект решения по итогам обсуждения, подготовленный сотрудниками Агитпропа, не был одобрен руководством ЦК. Поэтому этот вопрос был вынесен 22 апреля на Президиум ЦК и, по предложению Сталина, было принято специальное постановление «О дискуссии по книге тов. Александрова “История западноевропейской философии”». В постановлении отмечалось, что “организация дискуссии и способ подведения ее итогов оказался неудовлетворительным”. Поэтому Президиум ЦК постановил организовать новую развернутую дискуссию по книге Алск-
32



сандрова, все выступления на дискуссии застенографировать и издать. Организацию дискуссии поручили Жданову.
Возникает естественный вопрос: почему Президиум ЦК уделяет такое внимание обсуждению учебника по философии?
Ответ очевиден, и он лежит в идеологической плоскости. Мы уже говорили об ужесточения контроля над всеми сферами духовной жизни общества. Эта установка реализовалась в кампаниях по повышению идейности художественной литературы и кино, по борьбе с космополитизмом в литературной критике, литературоведении и искусствоведения, по борьбе с идеализмом и низкопоклонством в различных областях науки. Одним из звеньев этой цепи и явилась кампания по усилению классового и партийного подхода к философии и, естественно, ко всем наукам, проводившаяся под видом обсуждения книги Александрова.
Дискуссия проходила с 16 по 25 июня 1947 г. при большом скоплении партийных деятелей не ниже секретарей обкомов. Присутствовали руководители АН СССР, а также некоторые рядовые историки, философы и даже писатели.
Основным установочным выступлением, естественно, стало выступление Жданова. Его речь, просмотренная самим Сталиным, состояла из двух равных частей. Первая часть была посвящена недостатком книги Александрова, а вторая - положению на философском фронте вообще и задачам советских философов в новых условиях. Основные недостатки книги, по мнению Жданова, сводились к следующему. Во-первых, в ней отсутствовал партийный подход к изложению истории философии - автор излагал сменяющие друг друга философские концепции в сугубо академическом, нейтральном, как говорили тогда, объективистском духе, без резких оценок и критики. Во-вторых, в книгу не включена история развития русской философии. “Нет нужды доказывать, что это упущение носит принципиальный характер, - подчеркнул в своем выступлении Жданов. - Какими бы мотивами ни руководствовался автор, исключая историю русской философии, умолчание о ней объективно означает умаление роли русской философии” [57, с. 260]
Итак, не только “буржуазный объективизм”, но и “умаление роли русской философии”. Жданов фактически прямо обвиняет Александрова в антипатриотизме, а ниже уже адресует этот упрек всем философам: “Видимо они (советские философы. - А.С.) не замечают фактов беспринципности и безыдейности в философской работе, фактов пренебрежения современной тематикой, фактов раболепия, низкопоклонства перед буржуазной, философией” [57, с. 269].
2. Сонин Л.С.
33



Тема антипатриотизма звучала и в выступлениях други: участников дискуссии. Так, философ А.А. Максимов, чутко уло вивший направление начавшейся кампании, посвятил свое вы ступление “защите приоритета отечественной науки и борьбе < космополитизмом”. “Нс случайно то, - сказал он, - что персдовьи ученые нашей страны в XIX веке явились защитниками самы: передовых идей в естествознании и сами явились творцами со ставивших эпоху в развитии науки открытий. Лобачевский начаз новую эру в математике, Менделеев - в физике и химии, Сеченов Павлов - в учении о физиологических основах мышления, Доку чаев - в почвоведении, Федоров - в кристаллографии и т.д. и т.п Не случайно, что наибольшими противниками передовых теорш русских ученых явились реакционные ученые Германии. Ни i какой стране не было таких упорных противников Менделеева Мечникова, Сеченова, как в Германии” [57, с. 89].
Если бы Максимов ограничился только первой фразой о рол! русских ученых, то никто не мог бы предъявить ему никакие претензий. Действительно, русское материалистическое сстсст вознание XIX в. занимало самые передовые позиции. Но когд; специально им противопоставляются “реакционные ученые” цс лой страны (хотя и недавнего противника) с не менее псредово! научной культурой, это уже отдает шовинизмом.
Максимова поддержал и философ М.Т. Иовчук. Он сказал “Нам придется немало потрудиться для того, чтобы до конщ выкорчевать корни низкопоклонства перед Западом, восстано вить историческую правду, которая говорит о том, что передовые русские мыслители, деятели культуры народов СССР, критическг усваивая достижения западноевропейской мысли, не были учени ками Запада и решали творчески, самостоятельно теоретические задачи... Нам еще предстоит до конца развенчать, окончательнс похоронить легенду о полной зависимости русской мысли от за границы” [57, с. 217].



ЗАКОН О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ТАЙНЕ
Естественным шагом в направлении изоляции страны от вероятного противника явилось ужесточение преследований за разглашение сведений, которые государство считает своей тайной. До этого времени действовало постановление СНК СССР от 27 апреля 1926 г. “Об утверждении перечня сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной”, утвержденной заместителем председателя СНК В. Куйбышевым.
8 июня 1947 г. Сталин подписал новое постановление Совета Министров СССР “Об установлении перечня сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которых карается по закону”. По сравнению с предыдущим перечнем это постановление охватывало все стороны жизни. 10 июня это постановление было опубликовано во всех центральных газетах (см., например, [59]). Теперь никто не мог сослаться на незнание того, что он не знал, что разглашенные им сведения являются государственной тайной.
Новый перечень включал сведения военного и оборонного характера, которые все страны считают своей государственной тайной: организация, численность, дислокация, боеспособность, вооружение, снаряжение, боевая подготовка вооруженных сил, мобилизационные и оперативные планы, дислокация и состояние предприятий военной промышленности и т.п. Но наряду с этим в нем содержались неопределенные сведения, как “признанные Советом Министров СССР подлежащие сохранению в тайне сведения о промышленности в целом и отдельных ее отраслей, сельском хозяйстве, торговле и путях сообщения”. Но совсем непонятным был последний пункт перечня: “Другие сведения, которые будут признаны Советом Министров СССР не подлежащими разглашению”. Рядовым гражданам, конечно, эти “другие сведения” никто не собирался сообщать.
Таким образом, новый перечень отнес к государственной тайне практически все сведения о всех сторонах жизни страны и общества. Теперь никто из граждан не мог быть уверен, что, рассказывая, показывая или публикуя какие-то сведения, он не разглашает государственную тайну и подлежит той или иной мере ответственности.
Эти меры ответственности были определены Указом Президиума Верховного Совета СССР “Об ответственности за разглашение государственной тайны”, принятом 9 июня 1947 г. Установ35



ленные этим указом меры наказания предусматривали заключение в исправительно-трудовых лагерях сроком от 5 до 15 лет. Особо выделим пункт Указа, касающейся передачи за границу изобретений, открытий и усовершенствований, составляющих государственную тайну, сделанных в СССР, а также сделанных за границей гражданами СССР, командированными государством. За эти преступления полагался срок от 10 до 15 лет.
Таким образом, все эти меры были направлены на прекращение любых контактов с зарубежными странами.



СУДЫ ЧЕСТИ
Карать за разглашение государственной тайны должны были военные трибуналы. Однако вне судебной компетенции оставались антипатриотические, антигосударственные и антиобщественные проступки, не подлежащие наказанию в уголовном порядке. Именно так можно было квалифицировать критическое отношение интеллигенции к внешней и внутренней политике государства, к идеологической политике, к отсутствию свободы слова, к недопущению инакомыслия. С такими настроениями интеллигенции надо было бороться. И власти придумали способ.
По личной инициативе Сталина в стране были введены Суды чести (подробнее см.: [60]). По-видимому, эта идея пришла к нему при рассмотрении дела КР (см. ниже).
Практическая реализация этой идеи была поручена Жданову. 25 марта 1947 г. он писал Сталину: «В соответствии с Вашим поручением направляю проект постановления ЦК ВКП(б) “О Судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах”» [61]. 28 марта 1947 г. проект был утвержден Политбюро ЦК как совместное постановление ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР [60, 61]. В постановлении говорилось:
“1. В целях содействия делу воспитания работников государственных органов в духе советского патриотизма и преданности интересам советского государства и высокого сознания своего государственного и общественного долга, для борьбы с проступками, роняющими честь и достоинство советского работника, в министерствах и центральных ведомствах создаются Суды чести.
2. На Суды чести возлагается рассмотрение антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных проступков и действий, совершенных руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если эти проступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке” [60, с. 131].
Далее в постановлении определялся состав судов чести (5-7 человек) и порядок прохождения дел:
“7 . Решение вопроса о направлении дела в Суд чести принадлежит либо министру или руководителю ведомства, либо профсоюзной организации, либо партийной организации министерства или соответствующего ведомства.
8. Рассмотрению дел в Суде чести должна предшествовать проверка фактов, проводимая членами Суда по поручению председателя. Председатель Суда определяет, кто должен быть вызван в' качестве свидетелей.
37



Обвиняемому предъявляются результаты произведенной проверки и предоставляется право просить Суд о вызове новых свидетелей и затребовании документов и справок.
9. Рассмотрение дела в Суде чести производится, как правило, в открытом заседании.
Рассмотрение дела в Суде чести заключается в рассмотрении собранных по делу материалов, заслушивании объяснений привлекаемого к Суду чести и свидетелей и проверке представленных доказательств.
При рассмотрении дела в Суде чести могут выступать по существу дела работники министерства и ведомства, присутствующие на заседании.
10. Решение Суда чести принимается простым большинством голосов членов Суда. В решении указывается существо проступка и определенная мера наказания.
11. Суд чести может постановить:
а) объявить общественное порицание обвиняемому,
б) объявить общественный выговор,
в) передать дело следственным органам для направления в суд в уголовном порядке.
12. Привлеченному к Суду чести работнику решение Суда объявляется публично.
Копия решения Суда чести приобщается к личному делу работника.
13. Решение Суда чести обжалованию не подлежит” [60, с. 132].
Суды чести чем-то напоминали суды инквизиции. И тогда, в далеком средневековье, и в 40-е годы XX в. к этим судам привлекали инакомыслящих - в средневековье тех, кто был не в ладах с церковью, в советское время тех, кто был не в ладах с коммунистической идеологией. В советское время эти суды явились инструментом морально-психологического давления, прежде всего на интеллигенцию, способом полного искоренения ее инакомыслия.
В отличие от судов инквизиции, приговоры Судов чести поначалу смущали своей мягкостью. Но эта мягкость на самом деле была только кажущейся. Во-первых, потому что копия приговора присоединялась к личному делу обвиняемого и сопровождала его на протяжении всей его карьеры. Во-вторых, после приговора уже никакой карьеры могло и не быть. В-третьих, общественное мнение в лице органов пропаганды и агитации и средств массовой информации довершали дело морального уничтожения обвиняемого.
С точки зрения властей решение о Судах чести было очень удачным. Ведь формально “отступников” будут судить не государственные органы правосудия, а общественность, их же товарищи. Это снимает с властей ответственность за последствия и 38



оставляет им возможность для маневра, что четко проявилось во многих рассмотренных дела.
Суды чести были организованы во всех министерствах и ведомствах, Академии наук и других государственных академиях и даже в ЦК ВКП(б) (потом при ЦК ВКП(б) и Совете Министров СССР). Но 31 августа 1948 г. умер инициатор Судов чести А.А. Жданов, и они практически прекратили свою деятельность. Последний Суд чести состоялся 25 июня 1949 г. На смену им пришли дискуссии по разным наукам, где громили местных идеалистов, объективистов, формалистов и космополитов.
Литература
1. Интервью тов. Сталина с корреспондентом “Правды” относительно речи г. Черчилля // Большевик. 1946. № 5. С. 1-5.
2. Молотов В.М. Доклад на торжественном заседании, посвященном ЗО-й годовщине Великого Октября И Правда. 1947. 6 нояб.
3. Сталин И.В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) И XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М., 1939.
4. Кафтанов С. Разложение буржуазной культуры И Правда. 1948. 25 июля.
5. Владыкин Г., Рубин В. Растленная “культура” американских поджигателей войны И Большевик. 1950. № 7. С. 49- 60.
6. Рубинштейн М. Наука США на службе монополий и милитаристов // Правда. 1943. 21 июня.
7. Эренбург И. Речь на Всемирном конгрессе деятелей культуры в защиту мира во Вроцлаве//Правда. 1948. 12 сент.
8. Ковалев С. Коммунистическое воспитание трудящихся и преодоление пережитков капитализма в сознании людей И Большевик. 1947. № 12. С. 9-22.
9. Развивать и культивировать советский патриотизм - важнейшая задача партийных организаций И Большевик. 1949. № 5. С. 1-12.
10. Шепилов Д. Советский патриотизм // Правда. 1947. 11 авг.
11. Политическая работа среди интеллигенции И Правда. 1947. 23 сснт.
12. Великая животворная сила советского патриотизма // Правда. 1947. 18 окт.
13. Павлов Ю. Космополитизм - идеологическое оружие американской реакции // Правда. 1949. 7 апр.
14. Чернов Ф. Буржуазный космополитизм и его реакционная роль // Большевик. 1949. № 5. С. 30-41.
15. Рубинштейн М. Буржуазный космополитизм на службе у американских империалистов // Вопросы экономики. 1949. № 7. С. 40-60.
16. Александров ГФ. Космополитизм - идеология империалистической буржуазии И Вопросы философии. 1948. № 3. С. 176-192.
17. О советском патриотизме. М., 1950.
18. Антонов-Овсеенко А. Портрет тирана. Нью-Йорк, 1980.
19. Норд Л. Маршал М.Н. Тухачевский. Париж, 1989.
20. Аллилуева С.И. Только один год. М., 1990.
2\, Хрущев Н.С. Воспоминания// Вопросы истории. 1990. №2-11; 1991. №1-11.
39



22. Костырченко ГВ. Тайная политика Сталина. М., 2003.
23. Медведев РА. Они окружали Сталина // Юность. 1989. № 9. С. 22.
24. Батигин Г.С., Девятко И.Ф. Еврейский вопрос: Хроника сороковых годов // Вестник РЛН.1993. Т. 63. № 1. С. 61-72; № 2. С. 143-151.
25. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 664. Л. 154-157.
26. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 695. Л. 172-175.
27. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 695. Л. 161-165.
28. РГЛСПИ. Ф. 17. On. 127. Д. 1805. Л. 1-3.
29. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1805. Л. 143.
30. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 276. Л. 11-19.
31. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 332. Л. 83-99.
32. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 332. Л. 100.
33. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Д. 252. Л. 5-58.
34. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 276. Л. 41-47.
35. Борщаговский А.М. Записки баловня судьбы. М., 1991.
36. Борщаговский А.М. Судьи решили: не виноваты, а вынесли приговор - расстрел//Вечерняя Москва. 1993. 12 июля.
37. Наумов В. П. Последний сталинский расстрел// Вечерняя Москва. 1994. 26 сент.
38. Борщаговский А.М. Обвиняется кровь. М., 1994.
39. Шейнис 3. Провокация века // Вечерняя Москва. 1991. 26 сент, 2 окт.
40. Сообщение ТЛСС И Правда. 1953. 13 янв.
41. Ежелев А. Душное лето 46-го // Известия. 1988. 20 мая.
42. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1953.
43. Совещание деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б). М., 1948.
44. Развивать и совершенствовать советскую музыку// Большевик. 1948. № 6. С. 62-74.
45. Об опере “Великая дружба” В. Мурадели. Постановление ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 г. // Большевик. 1948. № 3. С. 10-14.
46. Суслов М.А. Идеи Ленина озаряют путь к коммунизму. Доклад 21.1.1948 г. на торжественном траурном заседании в Москве, посвященном XXIV годовщине со дня смерти В.И. Ленина // Большевик. 1948. № 2. С. 1-11.
47. Об одной антипатриотической группе театральных критиков // Правда. 1949. 28 янв.
48. Герасимов А. За советский патриотизм в искусстве // Правда. 1949. 10 февр.
49. Грибачев Н. Против космополитизма и формализма в поэзии // Правда. 1949.
16 февр.
50. О космополитах и формалистах из Литературного института // Культура и жизнь. 1949. 20 февр.
51. Безродные космополиты в ГИТИСе // Вечерняя Москва. 1949. 18 февр.
52. Буржуазные космополиты в архитектурной теории и критике // Культура и жизнь. 1949. 22 марта.
53. Значение идеологической работы в современных условиях// Большевик. 1946. №9. С. 5-11.
54. Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М., 1989.
55. Зворыкин А. О советском патриотизме в науке// Большевик JJ948. №22. С. 23-42.
56. Есаков В.Д. К истории философской дискуссии 1947 года // Вопросы философии. 1993. № 3. С. 83-106.
40



57. Дискуссия по книге Г.Ф. Александрова “История западноевропейской философии”. 16-25 июня 1947 г.: Стенографический отчет// Вопросы философии. 1947. № 1. С. 256-272.
58. Александров Г.Ф. История западноевропейской философии. М., 1946.
59. Указ Президиума Верховного Совета СССР. Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну; В Совете Министров СССР. Об установлении перечня сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которой карается по закону // Правда. 1947. 10 июня.
60. Есаков В.Д., Левина Е.С. Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М., 2001.
61. Мурин 10. Суды чести // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 135-137.



Глава II
БИОЛОГИИЯ И МЕДИЦИНА
ДЕЛО КР
Открытие
Кампания по борьбе с космополитизмом в советской науке началась с этого громкого дела, поэтому рассмотрим его подробно. Это история противоречивых отношений между властями и профессорами Н.Г. Клюевой и Г.О. Роскиным (КР), закончившихся Судом чести над ними [1-4].
Георгий Иосифович (Осипович) Роскин (1892-1964) окончил в Москве реальное училище и поступил на естественное отделение Университета им. Шаняв- ского, который окончил в 1912 г. по кафедре зоологии беспозвоночных у профессора Н.К. Кольцова. В 1912-1913 гг. Роскин
Георгий Иосифович Роскин работал ВО ФраНЦИИ, В уНИВер-
ситете г. Монпелье у профессора Дюбоска, а в 1913-1918 гг. - в биологической лаборатории университета им. Шанявского у профессора Кольцова. В 1919 г. Роскин был избран профессором естественного отделения физико-математического факультета МГУ С университетом связана вся его дальнейшая научная жизнь [5-7].
Уже в конце 20-х годов Роскин являлся одним из известных специалистов в области цитологии, нормальной гистологии и про42



тозоологии. В 1930 г. он получил кафедру цитологии и гистологии биологического факультета МГУ. Тогда же он занялся изучением одноклеточных паразитических простейших, представителей рода трипаносом, в частности трипаносомы Круци Чагоса. Этот паразит, попадая в кровь человека, размножается в клетках и разрушает все внутренние органы: сердце, мозг, печень и т.п.
Болезнь Чагоса широко распространена в африканских странах и в Латинской Америке. Там и было замечено, что люди, страдающие этим недугом, не болеют раком. Этот удивительный феномен заинтересовал Роскина, и уже в 1931 г. он доказал, что трипаносомы Круци Нина Георгиевна Клюева
избирают для своего размножения и развития именно раковые клетки и тем самым подавляют рост злокачественной опухоли. Отсюда и родилась идея использовать убитые паразиты для лечения рака. Эта идея стала реализовываться в совместной работе Роскина с энергичным микробиологом Н.Г. Клюевой.
Нина Георгиевна Клюева (1898-1971) окончила медицинский факультет Северо-Кавказского университета в Ростове-на-Дону в 1922 г. и до 1930 г. работала там же на кафедре известного микробиолога Шмуцера. В 1930 г. Клюева переехала в Москву и стала заведующей отделом в Центральном бактериологическом институте Наркомздрава СССР. Круг ее научных интересов в это время - проблемы иммунологии и общей и частной медицинской микробиологии [8].
В 1939 г. началась ее совместная работа с Роскиным по биотерапии рака. По отзывам современников [4] роли в их тандеме распределялись следующим образом: научная инициатива принадлежала Роскину, а ее практическая реализация - Клюевой, имевшей большой опыт работы с микробиологическими объектами и обладавшей несомненными организаторскими способностями.
Совместная работа Клюевой и Роскина стала приносить практические результаты. Эксперименты на белых мышах показали, 43



что у этих животных удавалось вылечить рак молочной железы введением живых и убитых трипаносом. К 1945 г. Клюева и Рос- кин сочли результаты своих исследований настолько успешными, что решили перенести испытания в клинику. Для этой цели они разработали специальный препарат из убитых трипаносом, получивший название круцин или КР.
Клинические испытания были проведены ими самостоятельно и, по их мнению, дали положительные результаты. Однако независимые исследования часто не подтверждали положительный эффект. Тем не менее работы Клюевой и Роскина получили широкий общественный резонанс. Этому способствовали их доклады на заседании Президиума Академии медицинских наук и на Всесоюзной онкологической конференции. Появились статьи в центральных и ведомственных газетах, где создание препарата КР подавалось как окончательная победа над раком [9-11]. Клюева и Роскин стали популярными. Правда, популярной стала только Клюева, как наиболее активный член тандема. Ее избирают членом-корреспондентом Академии медицинских наук и депутатом Верховного Совета РСФСР [12], Роскин же держится в тени.
Естественно, что работами Клюевой и Роскина заинтересовались в ЦК ВКП(б). Непосредственным поводом стало письмо бывшего заведующего нижегородским губздравом В.Н. Викторова своему давнему знакомому, а теперь секретарю ЦК А.А. Жданову [13]. Он просил принять Клюеву и Роскина и помочь им в организации производства препарата КР. К этому письму была приложена докладная записка Клюевой и Роскина на имя А.И. Микояна от 22 декабря 1945 г., которую они не послали по адресу. В записке говорилось: “Наш препарат против рака получен только в первом приближении. Он должен еще совершенствоваться. Должны быть еще определены формы рака, на которые он действует, дозы и т.п.” [13, л. 118]. Однако, писали Клюева и Роскин, в настоящих условиях это невозможно.
К записке была приложена справка “О раке и его лечении”, в которой кратко описаны собственные работы Клюевой и Роскина и работы, проводимые в США. Говоря о своих работах, Клюева и Роскин резюмируют: “Мы уверены, что сделаны первые шаги к тому, что пока не удавалось никому в мире” [13, л. 120]. Этими работами заинтересовались в США. Клюева и Роскин пишут:
“По маленькой заметке одного из нас (ГО. Роскина) в 1940 г. в нашем научном журнале для заграницы Национальный Американский институт по раку в сентябре 1945 г. обратился к нему (Роскину) через Посольство США в СССР:
44



а) с сообщением о том, что работа Роскина их чрезвычайно заинтересовала,
б) что они до сих пор не шли по этому пути, а сейчас, после его предварительного сообщения в 1940 г. начали такие же работы в широких масштабах с шестью штаммами исходных микроорганизмов, а не с одним, как мы, с лабораториями, клиниками и т.п.
в) с просьбой сообщить подробности наших работ и консультировать их по дальнейшей разработке этого препарата” [13, л. 121].
Ясно, констатируют далее Клюева и Роскин, что американцы нас быстро обгонят, “воспользовавшись среди других и нашим методом, пока еще в подробностях им неизвестным, но могущим без особых трудностей быть ими повторенным. Это причинит ущерб СССР и, некоторым образом, лично нам (один из нас работает в этом направлении уже почти двадцать лет), вопросы приоритета небезразличны ни для нас лично, ни для СССР; мы ничего пока не отвечаем Национальному Американскому институту по раку, что явно невежливо; мы пока воздерживаемся от публикаций наших данных” [13, л. 121-122].
В конце записки Клюева и Роскин просят помочь в организации лаборатории и оборудованием.
Жданов нс принял Клюеву и Роскина, но передал полученные материалы в Секретариат ЦК. В его постановлении [14] от 3 апреля 1946 г. министру здравоохранения Г. А. Митерсву предписывалось принять необходимые меры по поддержке работ Клюевой и Роскина.
Уже 22 апреля 1946 г. Митерев докладывает секретарю ЦК Г.М. Маленкову:
“Сообщаю, что для обеспечения изготовления препарата проф. Клюевой Н.Г и Роскина Г.О. организована и приступила к работе специальная лаборатория при Центральном институте эпидемиологии и микробиологии. Для дальнейшей работы по теоретическому изучению проблем биотерапии рака мною предложено секретарю-академику Академии медицинских наук СССР Ларину В.В. организовать специальный отдел под руководством проф. Клюевой. Для оборудования, кроме выделенных материалов, возбуждается ходатайство перед Советом Министров СССР об импорте необходимой для лабораторий аппаратуры” [13, л. 123].
Однако на деле все обстояло нс гак благополучно. Помещение было выделено, но оборудования и материалов катастрофически не хватало. Возникла типично советская коллизия - высокие партийные органы принимают решения, следует рапорт нижестоящих чинов о принятых мерах, но реальных дел нет, и все постепенно затухает. В такой ситуации следует естественный ход - жалобы заинтересованных лиц во все инстанции. ‘
45



Точно так и поступили Клюева и Роскин. И их жалобы быстро приносят ощутимые результаты. 25 ноября 1946 г. заведующий сектором Управления кадров ЦК В.И. Маевский направил Жданову записку [15], где сообщил о невыполнении Минздравом решения Секретариата ЦК - помещение лаборатории не отремонтировано, нет оборудования, нет стационара для больных и т.д.
Жданов назначил проверку. По ее результатам уже 29 ноября 1946 г. заместитель начальника Управления кадров ЦК А.С. Павленко и заведующий отделом того же Управления Б.Д. Петров направили Жданову докладную записку “О неправильном отношении министра здравоохранения СССР т. Митсрсва к разработке противоракового препарата КР профессоров Клюевой и Роскина” [16]. В этой записке подтверждаются все приведенные Маевским факты отсутствия реальной помощи исследованиям Клюевой и Роскина и предложены суровые санкции: “Считаем необходимым решением Секретариата за непартийное отношение к важнейшему открытию советских ученых и за невыполнение указаний Секретариата ЦК ВКП(б) о всемерной помощи профессорам Клюевой и Роскину объявить министру здравоохранения т. Митереву выговор и предупредить его, что при повторении подобного случая он будет снят с занимаемого им поста” [16, л. 11-12].
Но тут в сугубо научное дело вмешалась политика и идеология.
Контакты с американцами
1946 год - это год начала холодной войны. Разгорается кампания по борьбе с антипатриотизмом - космополитами в искусстве, охаивается и запрещается все иностранное, ограничиваются контакты с заграницей. Пропагандистская кампания на радио и в печати объявляла всех иностранцев потенциальными шпионами, только и знающими, что выведывать наши военные и научные секреты и мешать делу построения коммунизма.
Запад, по-видимому, нс сразу понял изменение ориентации бывшего союзника. Только этим можно объяснить соблазнительные предложения сотрудничества в области борьбы с раком, исходившие от американского посольства (см. выше). Да и наша интеллигенция нс сразу среагировала на изменение курса. Поскольку Н.Г. Клюева и Г.И. Роскин не отвечали на предложения Американского института по раку, посол США У.Б. Смит решил сам вступить с ними в контакт.
17.июня 1946 г. Смит посетил вице-президента Академии медицинских наук академика А.И. Абрикосова, с которым был 46



хорошо знаком. Он попросил его устроить свидание с Клюевой. Абрикосов в присутствие Смита позвонил Клюевой и попросил ознакомить посла с ее работами. Клюева согласилась.
20 июня Смит встретился с министром Митеревым и попросил о том же. Митерев тут же обратился в Министерство иностранных дел к ответственному сотруднику Г.Н. Зарубину и заместителю министра С.А. Лозовскому. Те дали согласие. Тогда Митерев позвонил Клюевой и сказал, что Смит выезжает к ней в Институт эпидемиологии и микробиологии.
Визит Смита был организован в строгом соответствии с существующими правилами общения с иностранцами. Встреча с Клюевой и Роскиным проходила в кабинете директора института в присутствии известного микробиолога профессора В.Д. Тимакова. Переводил сотрудник Красного Креста Рабинович. Советские участники переговоров были предварительно проинструктированы в МИД.
Судя по вопросам, которые задавал Смит, он был достаточно хорошо осведомлен о сути и значении работ Клюевой и Роскина. В лаборатории Смит не был. Однако беседа касалась именно се оснащения. Смит спросил у Клюевой, не нужно ли ей помочь оборудованием? К Митереву Смит обратился с более широким предложением: во имя человечности объединить в борьбе против рака усилия американских и советских ученых. Вклад советской стороны - идеи и концепции Клюевой и Роскина, вклад американской стороны - самое современное оборудование. Конкретных ответов на свое предложение Смит не получил, ибо это не являлось компетенцией самих ученых. Но в начале июля 1946 г. в Минздраве состоялось специальное совещание по обсуждению проекта договора о сотрудничестве с американцами. На этом совещании все его участники высказались за принятие условий сотрудничества, предложенных Смитом.
Естественно, что о посещении послом Смитом Института эпидемиологии и микробиологии стало известно в ЦК. 3 августа 1946 г. заместитель начальника Управления кадров ЦК А.И. Андреев проинформировал об этом секретарей ЦК А.А. Жданова, А.А. Кузнецова, Н.С. Патоличева и Г.М. Попова [17]. Беседа со Смитом, сообщил Андреев, была организована по всем правилам, что подтвердил и заместитель министра госбсзопастности С.В. Огольцов.
Однако Жданова не интересовало соблюдение правил посещения советских учреждений иностранными дипломатами, он был против подобных посещений вообще. Об этрм говорит его резолюция на записке Андреева: “Тов. Дсканозову В.Б. Прошу 47



ознакомиться с материалом и дать свое заключение. Думаю, что Смита нс нужно было пускать в институт” [17, л. 2].
Предложения для Жданова подготовили сотрудники МИД ЕН. Зарубин и С.К. Царапкин [18]. Этот документ уже полностью соответствовал новой государственной политике отношений с Западом и повой идеологической доктрине по борьбе с антипатриотизмом. “За последнее время, - говорилось в этом документе, - иностранные представители, особенно англичане и американцы, устанавливают непосредственные контакты с отдельными советскими учеными, институтами и т.д., а МИД узнает об этом постфактум... Полагаю, что такое положение нам следует устранить и установить такой порядок, при котором наши отдельные ученые, институты и другие организации имели бы общение с иностранцами только после получения согласия на то ВОКСа, а в отдельных важных случаях с разрешения МИД СССР” [18, л. 4]. Что же касается посещения Смитом Института эпидемиологии и микробиологии, то авторы записки оправдывают его тем, что как раз в это время пришло приглашение послать на съезд в США 8-10 наших хирургов и четырех специалистов в области рака. Отказать Смиту “в этих условиях вряд ли было целесообразно” [18, л. 5]. На будущее же в записке предлагалось: “Имея в виду активные домогательства американцев получить сведения относительно препарата КР, т. Митереву необходимо предпринять соответствующие меры предосторожности к недопущению просачивания какой-либо информации об этом препарате” [18, л. 5].
Эту записку Деканозов 12 августа 1946 г. послал Жданову. Тот наложил резолюцию: “Считаю правильными Ваши предложения. Надо показать тов. Молотову В.М.” [18, л. 4]. Таким образом, высшее советское руководство согласилось на засекречивание препарата, который, как оно тогда считало, спас бы жизни тысячам безнадежно больных во всем мире! Почему? Не следует думать, что здесь превалировали гуманные соображения - препарат еще недостаточно проверен, не проведены широкие клинические испытания и т.д. Это связано с новой политикой конфронтации с западным миром, с насаждением псевдопатриотизма, с началом кампании по борьбе с космополитизмом и безыдейностью.
Итак, в августе 1946 г. Жданов принял решение о засекречивании препарата КР. Во исполнение этого решения секретарь ЦК Кузнецов вызвал Митсрева и предписал ему “соблюдать строгую секретность, в частности избегать того, чтобы сведения о препарате попали в руки американцев, которые за этим делом очень следят, до тех пор, пока у нас исследования продвинутся достаточно далеко” [19, л. 15].
48



В это время в издательстве АМН СССР уже готовилась к выходу в свет монография Клюевой и Роскина “Биотсрапия злокачественных опухолей” с описанием методов приготовления препарата КР. Естественно, что встал вопрос о запрещении выхода книги. Указание об этом получил в ЦК заместитель министра здравоохранения Кузнецов.
Однако тут начинаются совершенно непонятные странности. Как выяснилось в процессе беседы Жданова и Ворошилова с заместителем министра Ф.Г. Коротковым, Кузнецов нс сообщил ему о запрете ЦК. Болес того, Митерев, который в те дни болел, по телефону просил Короткова написать в ЦК письмо с просьбой скорейшего опубликования книги. При этом, по словам Короткова, Митерев дал ему понять, что согласовал эту просьбу с ЦК. В результате книга была выпущена в свет.
Дальше тоже не ясно. В августе, когда решение о засекречивании препарата КР было уже принято, в Москву приехали американские микробиологи С. Мэдд и Р. Лесли. Академик-секретарь Академии медицинских наук В.В. Парин, по согласованию с Ми- теревым, распорядился ознакомить их с подробностями процесса приготовления препарата КР. Клюева это распоряжение выполнила, о чем доложила 25 сентября 1946 г. в Министерство государственной безопасности (МГБ) [20]. В то же время в беседе со Ждановым 28 января 1947 г. она заявила, что никаких сведений о технологии изготовления препарата она американцам не передала.
Кстати, в записке в МГБ Клюева и Роскин сообщают, что 15 октября 1946 г. к ним в лабораторию должны приехать американские ученые для обучения их работе с препаратом КР, а оборудование и материалы находятся в плачевном состоянии. О каких американских ученых шла речь и приезжали ли они на самом деле?
Из всего сказанного следует, что, несмотря на запрещение Жданова, работа по налаживанию кооперации с американцами шла полным ходом. В рамках этой кооперации Минздрав решил использовать визит в Америку Ларина. Тот выезжал на три месяца в соответствии с ранее (август-сентябрь 1946 г.) решением Совета Министров СССР о научном обмене с американскими медиками. Его поездка была ответной на посещение группы американских врачей.
Обстоятельства, связанные с поездкой Ларина, проясняются в записках Клюевой и Роскина на имя Павленко [21] и беседах Жданова с Клюевой [22] и Митеревым [23].
Клюева и Роскин утверждали, что в июле 1946 г. их вызвали в Минздрав, где на заседании в присутствии заместителей ми49



нистра Натрадзс и Н.Н. Приорова Парии сообщил, что принято решение принять предложение Смита, сделанное им в беседе с Митеревым. Поэтому Клюева и Роскин передали 28 августа 1946 г. один экземпляр рукописи книги Ларину. При этом технологию приготовления препарата, которая фигурировала в книге в качестве приложения, они из рукописи изъяли и передали отдельно. Кроме того, Парину было передано небольшое количество (100 мл) препарата КР.
После отъезда Парина в сентябре в США Клюева спросила у Митерева о судьбе книги. Митерев ей ответил, что дал указание Ларину все переданные материалы с собой не вести и технологию не раскрывать. Сам Митерев так описал Жданову эту ситуацию: «Я предложил Ларину в случае обращения к нему американцев информировать их лишь в общих чертах, в пределах опубликованного, а когда Ларин сказал мне, что он думает с собой захватить рукопись, не рекомендовал ему брать ее, заявив: “Не надо, голуба, мы тут попадем”. Зарубин тоже лично предупредил Парина, чтобы тот нс брал рукопись» [23, л. 19].
Жданов прямо спросил Митерева: “Утверждаете ли Вы, что Парин действовал в этом случае на свой риск и страх?”, на что Митерев сказал: “Да, утверждаю” [23, л. 19]. Правда, тут же Митерев, поняв, куда клонит Жданов, добавил, что не верит, будто Парин захватил книгу и препарат в шпионских целях.
В то время, когда Парин находился в США, в Нью-Йорке проходила сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Советскую делегацию на сессии возглавлял министр иностранных дел В.М. Молотов. Он выступил на сессии с докладом “Советский Союз и международное сотрудничество”. Естественно, что ему доложили о миссии Парина, вписывающейся как раз в обсуждаемую тему. По-видимому, от Парина Молотову стало известно о книге и препарате. Молотов тут же запросил о целесообразности передачи американцам этих материалов. Запрос пошел в Минздрав и МИД.
Митерев в это время был в отпуске. Его замещал Кузнецов, который нс захотел брать на себя ответственность. Он направил 14 ноября 1946 г. шифротелеграмму самому Сталину: «Товарищ Молотов запрашивает о возможности передачи американцам книги Клюевой и Роскина “Биотерапия рака”, а также препарата Клюевой - Роскина для лечения рака. Книга печатается у нас для широкого опубликования. Академик Парин, находящийся в США, сообщает, что группа врачей-онкологов, посланных в Америку, получает широкую и нужную им информацию по раку. Наши ученые специалисты считают возможным передать американцам для дальнейшего экспериментального изучения. Министерство 50



здравоохранения это поддерживает. Прошу дать Ваши указания» [24, л. 9].
Однако эта телеграмма до Сталина не дошла. Ее перехватил аппарат Жданова.
Не дождавшись ответа от Сталина, Кузнецов сообщил по телефону Зарубину, что препарат КР и книгу можно передать американцам, но технологию передавать не стоит. Зарубин, в свою очередь, телеграфировал Молотову согласие Минздрава на передачу.
В то же время Деканозов телеграфировал Молотову, что специальная комиссия вносит предложение на рассмотрения Секретарей - пока ни рукопись книги Клюевой и Роскина, ни препарат американцам не давать и просит предупредить об этом Ларина. Однако было уже поздно - 27 ноября 1946 г. Ларин передал американцам рукопись книги и препарат КР. Об этом Молотов сообщил телеграммой Жданову.
Начало фабрикации дела
А в это время Секретариат ЦК уже учредил специальную комиссию по выяснению обстоятельств передачи книги и препарата под председательством заместителя начальника Управления кадров ЦК А.С. Павленко.
4 декабря 1946 г. Павленко направил Жданову проект записки “По вопросу о передачи американцам препарата КР и рукописи Клюевой и Роскина” [19]. Павленко писал, что этот проект нс является окончательным. Окончательный проект будет представлен через один-два дня после получения ответа от Молотова на телеграмму, в которой Павленко просил его сообщить, передана ли американцам технология приготовления препарата. Кроме того, необходимо было получить разъяснения Митерсва, возвращавшегося из отпуска 4 декабря.
В преамбуле записки упоминается проект постановления Совета Министров “О помощи лаборатории Клюевой”, который был уже согласован с заинтересованными министерствами и обсуждался Ворошиловым и Мехлисом, тогда председателем Госконтроля СССР.
Сама записка состоит из двух частей. В первой части критикуется министр Митерев за невыполнение постановления Секретариата ЦК о помощи лаборатории Клюевой. Во второй части кратко излагается история с передачей американцам книги и препарата КР. При этом последнее увязывается с первым. “Именно отсутствием внимания и помощи со стороны Министерства, - го51



ворится в записке, - объясняется и то обстоятельство, что профессора Клюева и Роскин за последнее время стали склоняться к тому, что секрет изготовления препарата следует передать за границу. На этой позиции они нс стояли полгода назад, надеясь, что обещания, которые давало Министерство - реальны” [19, л. 15J.
В заключение в записке предлагается привлечь Митсрева к строгой партийной ответственности.
К этой записке приложены карточки, на которых приведены названия и выходные данные статей, опубликованных Клюевой и Роскиным в зарубежных и советских научных и популярных журналах по проблеме лечения рака препаратом КР. По-видимо- му, эти данные должны были дать ответ на вопрос, в какой мере информация о препарате КР, объявленном властями секретным, содержится в уже опубликованной литературе.
Заключение комиссии Павленко вместе с телеграммой Кузнецова и другими документами были переданы секретарю Сталина Поскребышеву и легли на стол “хозяина”. С этого момента дело КР начинает раскручиваться в совершенно другой, политической и идеологической плоскости.
По поручению Сталина дело КР взял в свои руки сам Жданов. 28 января 1947 г. он вызвал на беседу Клюеву [22]. Жданов интересовался, как идут дела по ремонту помещения лаборатории, закупке оборудования, проведении клинических испытаний препарата. Однако чувствовалось, что это не главное, Жданов хотел уточнить обстоятельства передачи книги и препарата американцам. При этом он задавал вопросы в весьма определенной форме. Так, говоря о том, что передача книги и препарата осуществлялась без разрешения правительства, Жданов спрашивал Клюеву: “Кто Вас агитировал? Зачем тянули Вас на договор с американцами?”
Клюева подробно изложила историю передачи книги и препарата, добавив, что тот препарат, что повез Парии, испортился через один день и с его помощью американцы ничего нового нс извлекут. В описании же методики приготовления препарата, которую передал Парии, нет существенных деталей, без которых производить и применять его невозможно.
Клюева рассказала Жданову, что когда в Минздраве было принято решение сотрудничать с американцами, Клюева и Роскин не подписали договор, так как считали, что в нем не защищены их авторские права. На это Жданов ответил: по-видимому, в Минздраве или считали, что препарат КР “малоценный”, и думали, что американцы все сделают сами, или, что у нас самих ничего не получится и лучше обратиться к американцам за помощью. Клюева согласилась с этими предположениями и добавила: “Мы плохо 52



разбираемся во всех вопросах, связанных с иностранной ситуацией, и можем совершенно невольно сделать ошибку” [22, л. 9].
В заключение беседы Жданов неожиданно вернулся к визиту посла Смита и спросил Клюеву, не расценивает ли она его предложение о сотрудничестве как вербовку? На что Клюева дала утвердительный ответ.
В целом беседа проходила в благоприятном для Клюевой тоне, Жданов ни в чем Клюеву и Роскина не обвинял, хотя, судя по некоторым вопросам и особенно по последнему о вербовке, можно было почувствовать, что сценарий дальнейших действий властей уже хорошо разработан (см. ниже).
На следующий день Жданов вызвал для беседы Митерева [23]. У него Жданов интересовался подробностями посещения Института эпидемиологии и микробиологии послом Смитом и договором с американцами. И тут оказалось, что Митерев нс видел сам этот договор, так как его готовил аппарат Минздрава. Болес того, он ничего не знал о посещении лаборатории Клюевой и Роскина американскими микробиологами Мэдд и Лесли. На что Жданов прореагировал фразой: “Линия Министерства здравоохранения во всем этом деле выглядит нс как линия защиты советских национальных интересов, а как линия низкопоклонства и раболепия перед Америкой” [23, л. 22].
3 февраля 1947 г. Жданов и Ворошилов беседовали с заместителем министра здравоохранения Коротковым. Речь шла о публикации книги Клюевой и Роскина. Как уже отмечалось, Коротков настаивал на ее скорейшем выходе по прямому указанию Митерева.
17 февраля 1947 г. в Кремле было проведено специальное совещание, на котором присутствовал сам Сталин [3,4]. Как пишет со слов Роскина Я. Рапопорт [4], обсуждался вопрос о передачи рукописи и препарата КР американцам. На этом совещании Сталин обратился с вопросом к Роскину: “Вы Ларину доверяете?” Роскин ответил: “Доверяю”. При этом, как рассказывал Роскин, к нему обернулся присутствующий на совещании Берия и с какой-то ухмылкой поглядел на него. Сталин обратился к Клюевой с тем же вопросом, и она тоже ответила: “Доверяю”. На что Сталин сказал: “А я не доверяю” [4].
Судьба Парина была предрешена. Его арестовали в ту же ночь, обвинили в шпионаже в пользу Америке и осудили на 25 лет лишения свободы.
Как пишет Рапопорт, на этом совещании Сталин, держа в руках книгу Клюевой и Роскина, испещренную своими пометками, сказал: “Бесценный труд!”. Этими словами была решена и судь53



ба Клюевой и Роскина. После этой фразы Сталина арестовать и уничтожить их уже было нельзя. Вполне могло оказаться, что “предатели Родины” станут благодетелями человечества. Но наказать их за “непослушание” следовало, показав тем самым на их примере “место” чересчур самостоятельной интеллигенции.
Суд чести
Как говорилось выше, 28 марта 1947 г. по личному указанию Сталина ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР приняли постановление об организации Судов чести для рассмотрения “антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий” В постановлении ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР предписывалось учредить Суды чести в первую очередь (в двухнедельный срок) в министерствах здравоохранения, торговли и финансов [1,2, 25].
Суд чести Минздрава был образован 8 апреля 1947 г. на собрании руководящих, оперативных и научных работников центрального аппарата министерства [26]. С докладом выступил новый министр Е.И. Смирнов. Он напомнил собравшимся, что незаконченные научные работы составляют тайну института или государства, если они выполнялись по его заданию. “Это диктовалось и диктуется необходимостью охранить приоритет данной страны в области научных исследований” [26, л. 7-8], - сказал Смирнов. И тут же привел примеры, когда преждевременные публикации наносили ущерб стране. Первый пример - А.С. Попов в 1895 г., преждевременно продемонстрировал возможность использования радиоволн для связи. Второй пример - “находящийся в стадии изучения, в стадии эксперимента и клинической проверки препарат КР не только был описан с излишними, я бы сказал, подробностями, в статьях советской и зарубежной печати, но и передан заграницу, передан тайком, секретно от коллегии Министерства здравоохранения” [26, л. 9]. В заключение Смирнов сказал:
“Мне думается, эти поступки надо объяснить безудержным стремлением к личной славе, раболепным преклонением перед зарубежной наукой и ложно понятой идеей гуманизма, которой якобы должна служить медицинская наука.
Что значит передать незаконченный, находящейся в стадии экспериментальных и клинических наблюдений препарат КР, передать описание технологии его производства заграницу? Это означает поставить под угрозу приоритет советской медицинской науки, а следовательно, и нашей страны в области открытия средств против самой ужасной болез54



ни - против рака, над изучением которого, не покладая рук, работают тысячи ученых во всем мире.
Что значит передать технологию производства и сам препарат, имеющий большое лечебно-профилактическое значение, заграницу, не изучив его тщательным образом в клинике, не наладив массовое производство его в своей стране, не обеспечив этим препаратом лечебнопрофилактические учреждения и лечащих врачей? Это значит поставить свои узкопрофессиональные, корыстные интересы выше интересов общественных. Ведь, в самом деле, наш советский народ, создавшей нам все необходимые условия для научно-исследовательской работы, вправе рассчитывать на то, что он будет в первую очередь пользоваться трудами наших ученых, в первую очередь пользоваться открытием, которое позволяет вести борьбу с недугами человеческого здоровья” [26, л. 11].
Эта тирада ни у кого не оставила сомнения, для кого избирается Суд чести. Его выбрали в следующем составе: представитель парткома заместитель министра А.Н. Шабанов - председатель, члены Суда - профессор Н.А. Семашко, академик-секретарь медико-биологического отделения АМН профессор И.П. Разенков, представитель профкома профессор С.Л. Саркисов, заместитель министра М.Д. Ковригина, секретарь партбюро министерства И.Н. Майский и ответственный секретарь ЦК профсоюза “Минсантруд Центр” Бузынкина.
Инициатива предания Клюевой и Роскина Суду чести принадлежала безусловно самому Сталину. Об этом свидетельствуют записи Жданова, фиксирующие указания “хозяина”: “Организация суда. 10 дней можно дать на следствие. О Ларине размазать погуще. Вдолбить, что за средства народа должны отдать все народу. Не нарком их вел, а они вели с Лариным наркома. Расклевать преувеличенный престиж Америки с Англией. Нс стопроцентные, нс полноценные ученики. С Петра, немцы, французы. У крестьянина больше достоинства и духа, чем у Клюевой” [27].
Последняя фраза записана определенно 14 мая 1947 г. на встрече Сталина, Молотова и Жданова с писателями А.А. Фадеевым, Б.Л. Горбатовым и К.М. Симоновым (см. выше). После этого Сталин попросил Жданова показать писателям материалы по делу Клюевой и Роскина. По просьбе Сталина Фадеев зачитал их вслух. По-видимому, это был проект обращения парткома Минздрава в адрес нового министра Смирнова о привлечении Клюевой и Роскина к Суду чести, который Жданов направил Сталину 7 мая 1947 г. Сталин высказал мнение, что это дело - тема для романа, на что Симонов инстинктивно заметил, как^ он сам потом сказал: скорее для пьесы. Это было воспринято руководством 55



как обещание написать о деле Клюевой и Роскина пьесу. После долгих колебаний пьеса “Чужая тень” была написана и одобрена Сталиным.
Непосредственным организатором Суда чести над Клюевой и Роскиным был Жданов. Он написал заявление парткома Минздрава о предании их Суду чести, он редактировал речь общественного обвинителя, он писал закрытое письмо ЦК по этому делу. Болес того, он непосредственно участвовал в процессе, направив в Суд специальное заявление (см. ниже).
В заявлении парткома [28] говорилось: “Партийная организация Министерства здравоохранения СССР располагает данными, которые дают основание считать, что сотрудники Минздрава профессора Клюева и Роскин совершили ряд антигосударственных и антипатриотических поступков, роняющих их честь и достоинство как советских ученых и граждан” [28, л. 4 об.].
Далее в заявлении перечислялись эти поступки:
«Вместо того чтобы обеспечить секретность своих работ, поскольку открытие находилось в зачаточном состоянии и не прошло всесторонней клинической проверки, встали на путь афиширования своих работ и продвижения сведений о них за границу в целях личной славы.
С согласия Клюевой и Роскина бывший секретарь Академии медицинских наук Парин, он же американский шпион, получил у Клюевой и Роскина перед поездкой в Америку для передачи американцам рукопись “Пути биотерапии рака” (так в тексте. - J.C.), описание технологии производства КР и 10 ампул самого препарата.
Усиленно старались скрыть от правительства истинное положение вещей, уменьшить значение рукописи, переданной американцам, представляя дело так, что рукопись не дает ключа к технологии производства КР и что, поскольку технология производства не была передана Пари- ным американцам, сама передача рукописи якобы не имеет значения» [28, л. 4-5].
Эти обвинения усугубились еще и тем, что, по сведению парткома, “за услугу, оказанную американцам в рассекречивании КР, профессора Клюева и Роскин...получили подарок - взятку в виде двух свертков вещей от американского разведчика Лесли, причем Клюева и Роскин все еще держат это дело в секрете” [28, л. 5].
В заключение заявления дана уже иная оценка поступка Клюевой и Роскина: “Принимая во внимание все вышеизложенное, партийный комитет Министерства здравоохранения СССР считает, что профессора Клюева и Роскин совершили недостойные советских граждан, порочащие честь и достоинство советского государства и советской науки антигосударственные, антипат- 56



риотическис поступки...Партийный комитет Министерства здравоохранения СССР считает, что поступки профессоров Клюевой и Роскина подпадают под действие Суда чести, исходя из этого партийный комитет считает необходимым привлечь профессоров Н.Г. Клюеву и Г.И. Роскина к Суду чести при Министерстве здравоохранения СССР” [28, л. 5].
Обратим внимание на формулировки. В преамбуле заявления речь шла о поступках, “роняющих честь и достоинство советских ученых и граждан”, т.е. поступках, которые, вообще говоря, являются их личным делом. В заключение те же поступки квалифицируются как “порочащие честь и достоинство советского государства и советской науки”, т.е. как общественные. Такое изменение, конечно, не случайно. Жданов, писавший заявление, хотел усилить общественную значимость поступка Клюевой и Роскина, показать, что их действия наносят ущерб именно государственным интересам. Передача книги и препарата американцам, пишет Жданов, “поставила под удар советское первенство, приоритет в этом открытии” [28, л. 4 об.]. Такая позиция полностью соответствовала тому положению, что любое открытие или изобретение советских ученых принадлежит не им, а государству. Только государство вольно было распоряжаться открытиями своих подданных, использовать их в своих интересах. Поступок Клюевой и Роскина вступил в противоречие с этими интересами и повлек за собой известные последствия.
Однако встает вопрос, какие интересы преследовало государство в связи с работами Клюевой и Роскина? Ответ на этот вопрос, хотя и в завуалированной форме, содержится в этом же заявлении. Там сказано: “Рассуждения о том, что медицинская наука должна руководствоваться гуманными соображениями, нс могут служить оправданием совершенных поступков” [28, л. 5]. Оказывается потому, что американцы не передают другим странам технологии своих медицинских препаратов. Следовательно, мы тоже не должны им ничего передавать, а если вопрос о передаче все же возникнет, то, по-видимому, только в плане обмена. Вот это, по мнению Жданова, и есть государственные интересы.
Это заявление парткома 14 мая 1947 г. направил в Суд чести Минздрава новый министр Смирнов. “Направляю Вам, - писал Смирнов, - предложение партбюро Министерства здравоохранения СССР о привлечении к Суду чести профессоров Клюевой и Роскина за антигосударственные и антипатриотические поступки. С заключением, изложенным в записке партбюро, согласен” [28, л. 5].
57



Допрос обвиняемых
В период с 14 по 28 мая 1947 г. проходило следствие по делу Клюевой и Роскина. Судом были изучены поступившие материалы, допрошены обвиняемые и свидетели: директор Центрального института эпидемиологии и микробиологии Л.С. Янкелевич, директор Института микробиологии В.Д. Тимаков, бывший министр здравоохранения Г.А. Митерев, директор Института им. Мечникова Л.Г. Вебер и доцент Б.В. Милонов. К сожалению, стенограмм этих допросов не сохранились.
Суд состоялся 5 июня 1947 г. Процесс начался с оглашения обвинительного заключения, сформулированного в процесс предварительного следствия. В нем не содержалось никаких новых фактов по сравнению с изложенными выше. Однако некоторые нюансы необходимо отметить.
Клюевой и Роскину инкриминировались действия, способствующие рассекречиванию препарата КР, в частности публикация статей в американских специальных журналах в 1946 г., когда еще и речи не было о засекречивании. Это, по мнению Суда, привлекло к этим работам внимание американской разведки. Посещение посла Смита и профессоров Мэдд и Лесли (не иначе, как агентов разведки!) и их предложения о помощи в обвинительном заключении квалифицируется как “попытка подкупа их как ученых” [29, л. 9]. «Так, например, - говорится в обвинительном заключении, - при посещении Мэддом и Лесли лаборатории, по показаниям Роскина от 15.5. с.г., Лесли поднял бокал и сказал, обращаясь к Клюевой и Роскину: “Пью за счастливую семью, вы будете миллионщиками” (Оживление в зале). Такого же рода предложение было со стороны посла Смита. Проф. Роскин заявил следующее: “Спускаясь по лестнице, посол отстал немного от своей группы и тихонько через переводчика сказал мне: если что-нибудь нужно будет переслать в Америку, он всегда к моим услугам, и назвал свой приватный телефон» [29, л. 9].
Вряд ли стоит говорить, что ни о каком “подкупе” тут, конечно, речи нет, но авторам обвинительного заключения важно намекнуть на неформальные моменты общения наших ученых с американцами, что, по мнению Суда, таит в себе возможность всяческих преступлений. Тем паче, что якобы Клюева и Роскин получили в подарок от Лесли два свертка вещей. И хотя сами Клюева и Роскин это отрицали, заявляя, что получили лишь по ручке и карандашу, эти непроверенные факты обвинительное заключение трактует как усиливающие подозрение в их “продажности”.
Второй момент касается технологии изготовления препарата КР. В обвинительном заключении утверждалось, что Клюева и 58



Роскин “дали ложные сведения, рассчитанные на обман советского правительства” [29, л. 10]. Они заверяли неоднократно, что в книге, переданной Лариным американцам, никакой технологии нет. Свидетели же Янкелевич, Тимаков, Вебер и Павлов утверждали, что рукопись содержит все необходимые данные для изготовления препарата КР.
Здесь умышленно путаются две совершенно разные вещи - лабораторная методика, с помощью которой можно приготовить небольшое количество препарата для опытов, и заводская технология изготовления лекарственной формы. В книге Клюевой и Роскина описана только лабораторная методика, а заводской технологии тогда вообще нс было.
И, наконец, главный момент - письмо Жданова. Это беспрецедентный факт - ни в один процесс, которые вели Суды чести за все, правда, нсдолгое время их существования, высшее партийное руководство нс вмешивалось с такой откровенностью, как на этот раз.
Жданов направил председателю Суда чести большое письмо, где попытался уличить Клюеву и Роскина во лжи по трем пунктам обвинения. Первый пункт касался технологии изготовления препарата КР, и об этом мы только что говорили. Второй пункт - рассекречивание работ по препарату. Жданов утверждал, что Клюева и Роскин передали препарат и книгу отнюдь не под административным нажимом Митерева и Парина, а совершенно добровольно. При этом они оправдывались «фальшивыми рассуждениями о “гуманности”».
Как следует из приведенных выше документов [22, 23], Клюева и Роскин были введены в заблуждение сообщением о том, что руководство Минздрава приняло решение принять предложение Смита, и только поэтому передали Парину препарат и книгу. Сами они никогда бы не взяли на себя такую ответственность в тс страшные годы даже из гуманных соображений.
И, наконец, третий пункт - об обращении Клюевой и Роскина в ЦК. Жданов пишет, что ничего не знал о решении Минздрава от 6 июля 1946 г. о рассекречивании препарата КР и сотрудничестве с американцами, как об этом Клюева и Роскин 25 сентября 1946 г. доложили в МГБ Шубенкову. Жданов утверждает, что не получал эту записку, однако она находится в его личном фонде и вряд ли была им не прочитана.
В заключение Жданов пишет:
“Только когда рукопись и препарат КР через Парина попал в руки американцев, и только после того, как правительство, будучи поставлено перед совершившимся фактом передачи открытия КР американцам, при59



ступило к расследованию обстоятельств этого постыдного дела, Клюева и Роскин не по своей инициативе, а по требованию правительства и перед лицом фактов вынуждены были открыть часть истины. Всей истины они открыть не пожелали. Мало того, они вступили на скользкий путь ложных и фальшивых показаний перед Судом чести” [29, л. 15].
Это письмо председатель Суда огласил сразу за обвинительным заключением, дабы усилить его убедительность.
После этого начался допрос обвиняемых. Первой перед Судом чести предстала Клюева.
“Председатель: Профессор Клюева, Суд чести имеет к Вам вопрос: считаете ли Вы себя виновной в совершении антигосударственного и антипатриотического поступка?
Клюева: Считаю себя виновной в ряде ошибок, допущенных мною, особенно в процессе сегодняшнего дня, и в частности в передаче книги Парину, но в поступках антигосударственных, антисоветских, в поступках, которые диктуются сознательной волей, не могу себя признать виновной”.
Председатель далее спрашивает, признает ли Клюева свою вину в том, что, печатая свою незаконченную работу по биотерапии рака, она способствовала рассекречиванию этих работ? На это Клюева терпеливо объясняла, что печатают свои работы все ученые, для того чтобы их результаты можно было воспроизвести. “Было бы ужасом, с моей точки зрения, - сказала Клюева, - если бы советские ученые писали ту методику, по которой никто, кроме автора, не воспроизведет эксперимента” [29, л. 17].
Далее допрос касался в основном вопроса о передаче технологии изготовления препарата КР американцам. И опять, как в беседе со Ждановым и в обвинительном заключении, обе стороны - Клюева и Суд чести в понятие “технология” вкладывают разное содержание. Под смех и шум в зале Клюева определила технологию как “процесс, который обеспечивает массовое изготовление стандартного препарата, стойкого препарата, активного препарата” [29, л. 10]. Такой технологии изготовления препарата КР еще нет. Суд же понимает под технологией любую методику, в частности описанную в книге Клюевой и Роскина, по которой можно приготовить препарат для лабораторных испытаний. Поэтому Шабанов, Саркисов и Ковригина упорно допытывались у Клюевой, могут ли американцы, используя книгу Клюевой и Роскина, изготовить препарат КР. Клюева убеждала Суд, что никакой технологии она не передавала, что же касается лабораторной методики, то американцы, конечно, смогут ее воспроизвести и не только по книге, а и по довоенным работам. Но получен- 60



иый таким образом препарат будет нестойким, его формула будет меняться каждые два дня, и он мало пригоден для лечения. Однако эти аргументы на Суд не действовали. Магическое слово “технология” порождало ощущение чего-то очень важного и секретного, какой-то страшной государственной тайны, которая выдана врагу.
Вопрос о технологии был единственным вопросом, заданным судьями по существу дела. Остальные вопросы были из тех, которые в те годы должны были “вскрыть моральное лицо” обвиняемого. Например, председатель спросил Клюеву, почему с ее согласия о ней писали в журнале “Огонек” и газете “Московский большевик” и не было ли это “погоней за личной славой”. На это Клюева ответила, что такое впечатление могло создаться, но эти статьи должны были защитить их с Роскиным приоритет.
Далее председатель спросил, получали ли они с Роскиным подарки от американцев? Клюева ответила, что получали по карандашу и ручке. Тогда председатель огласил показание Парина, который на следствии признал, что он “в гостинице Эксельциор передал от Лесли и Мэдда два небольших свертка”. Клюева решительно заявила, что это клевета.
Такими и аналогичными вопросами судьи морально подавили Клюеву, и она вынуждена была произнести нужные Суду слова:
“Видите ли, с позиций сегодняшнего дня, я так же, как Григорий Осипович, глубоко осуждаем наш поступок и факт передачи книги Ларину - глубоко осуждаем и считаем, что, конечно, мы совершили действительно очень плохое дело тем, что мы передали...
Председатель: Вы считаете свой поступок антипатриотичным? Верно?
Клюева: С позиций сегодняшнего дня мы должны сказать - да... Мы понимаем этот поступок, представьте себе - только теперь. А тогда нами двигало - пусть это будет названо - близорукостью, преступной близорукостью, отсутствием патриотизма или ложно понятым патриотизмом, но тогда нами двигало такое чувство. Мы были еще в плену сложившихся обстоятельств и мы не поднялись на этими обстоятельствами. Нам казалось, что если работа здесь печатается, то мы, разрешая, идя на то, чтобы это печаталось там, поднимаем престиж нашей науки. А в действительности мы втаптывали в грязь престиж нашей науки. И этим самым мы поступили недостойным образом” [29, л. 36].
Допрос Роскина начался с того же традиционного вопроса - считает ли он свой поступок антипатриотическим и антигосу61



дарственным? Роскин ответил: “Антигосударственным я свои ошибки нс считаю, но признаю, что в них были крупные антипатриотические ошибки” [29, л. 51].
Весь допрос Роскина крутился в основном вокруг двух тем: рассекречивание препарата КР и договора с американцами. На вопрос, способствовала ли передача книги рассекречиванию препарата КР, Роскин ответил, что начиная с 1931 г. он публиковал все данные и книга ничего нового нс открыла. По этому поводу общественный обвинитель Куприянов высказался в том духе, что вообще книгу не надо было печатать, а разослать в больницы секретные инструкции. Роскин с этим категорически не согласился. “Без книги, - сказал он, - врач-экспериментатор нс может работать. Я нс знаю другого пути” [29, л. 69].
Отвергая все инсинуации относительно якобы умышленного рассекречивания препарата КР, Роскин сказал, что ежегодно он отчитывался по этой теме на Ученом совете Минздрава, “ряд членов которого являются здесь судьями и никто мне не сказал, что эти работы секретные” [29, л. 56].
Относительно договора с американцами Суд чести поставил в вину Роскину тот факт, что он не протестовал против его заключения. Этот протест, по мнению Суда, должен был заключаться нс иначе, как в публичном выступлении Роскина на совещании в Минздраве, а не в отказе его визировать. Абсурдность этой претензии очевидна, так как на этом совещании, где кстати присутствовали два заместителя министра, решение о заключении договора с американцами было доведено до сведения участников как приказ министра (см. выше). Тем не менее Роскин принял этот упрек. На вопрос Саркисова: “Вы признаете, что вы поступили нс по-советски?”, Роскин ответил: “Не до конца по-советски. Я нс протестовал. Но мы не подписали. Нашей визы требовали, но мы не сделали этого” [29, л. 53].
Временами допрос Роскина носил поистине издевательский характер. Общественный обвинитель Куприянов допытывался у Роскина, на каких условиях тот согласился бы с договором и передал бы препарат КР американцам. Роскин ответил:
«Был слух, что хотели менять на секрет атомной энергии. Тогда для Клюевой и Роскина не было бы позора.
Куприянов: Если бы на атомную энергию, то Вы отдали бы?
Роскин: Иезуитский вопрос.
Куприянов: Почему препарат назвали КР - Клюева и Роскин?
Роскин: КР - концеролитическая реакция, но можно и так. Самолеты же есть ИЛ [29, л. 66]...
62



Куприянов: На предварительном следствии Вы говорили, что “мое сознание формируется постепенно”. Не будете ли Вы любезны сообщить нам, что Вы считаете формированием Вашего сознания в 55 лет (смех в зале).
Роскин: Я на этот вопрос отвечать не желаю, потому что он не по существу. Этот вопрос оскорбительный для меня [31, л.70]...
Страшун: Проф. Роскин сказал (по-видимому, на предварительном следствии. - А.С.), что у проф. Клюевой может быть национальная гордость, а у проф. Роскина, что может быть? Ничего?
Роскин: Этот вопрос оставьте у себя.
Страшун: Я и ответ оставляю у себя.
Роскин: Унизительно мне отвечать на этот вопрос. Пусть это останется в Вашей биографии.
Шабанов: Я прошу отвечать корректно.
Роскин: Разве непонятно Суду, что у Клюевой больше национальной гордости, чем у меня.
Шабанов: Почему? Клюева - советский гражданин, Вы тоже советский гражданин.
Роскин: Я не знаю, почему, может быть, потому, что у Клюевой больше героизма (смех в зале). Но это не мешает нам обоим быть честными людьми» [29, л. 76-77].
Вот в таком духе шел этот многочасовой допрос. В результате из Роскина удалось вытащить нужное Суду заявление:
“Я хотел сказать, что я неправильно оценивал международную обстановку и взаимоотношения между учеными в послевоенный период, не понимал очень многого. Я неправильно оценивал взаимоотношения с Америкой, не понял всей остроты наступления Америки на нас, не понимал политической ситуации, считал, что есть гражданские науки и есть военные науки. Я думал, что это гражданские науки, а после войны все науки стали военными, любая наука используется против нас и рак в том числе. Произошла большая перестановка и переоценка многих вещей, кстати сказать, не только у меня одного...
Куприянов: Когда вы пришли к этому убеждению?
Роскин: Я не могу назвать дня и месяца, но то, что я читаю, слышу, думаю, вырисовывает совершенно иную картину поведения Америки по сравнению с тем, что мы привыкли думать на основании старых предрассудков. Америка сейчас использует абсолютно все, что она может купить и получить во вред нам. Поэтому даже штатская работа, которую можно было бы считать гуманитарной работой, нанесла какой-то ущерб государству” [29, л. 71-73].
Искренен ли был в этот момент Роскин, или принимал правило “игры” - сейчас уже сказать невозможно. Но то, что его судьи были искрснными в своей “патриотической” позиции — не вызывает сомнения.
63



Выступления
После допроса обвиняемых начался допрос свидетелей. Первым отвечал на вопросы Суда директор Института микробиологии В.Д. Тимаков. В этот институт была переведена лаборатория Клюевой после решения Секретариата ЦК.
Тимаков показал, что в книге Клюевой и Роскина описана именно технология производства препарата КР, и, следовательно, показания Клюевой на Суде “неправильны”. “С этой точки зрения, - сказал далее Тимаков, - я считаю, что нашей науке, нашему государству нанесен ущерб. Это создало такие условия, при которых мы этот препарат могли потерять, и, более того, американцы могли иметь этот препарат более усовершенствованным и раньше, чем мы” [30, л. 3-4].
То же подтвердил и директор Центрального института экспериментальной медицины Янкелевич и директор Института им. Мечникова Вебер. Последний сообщил Суду, что всегда считал публикацию книги Клюевой и Роскина преждевременной и поэтому задерживал ее выход. Авторы же книги считали, что Вебер желает приписать себе их открытие.
Допрос Митерева вызвал всеобщее недоумение. Тот утверждал, что не знал, взял ли Парии рукопись книги Клюевой и Роскина в Америку, не знал ничего о проекте договора с американцами, хотя считал, что с ними работать можно. Вполне вероятно, что его “незнание” - это лишь попытка уйти от очевидной ответственности.
Последним допросили начальника противоракового управления Минздрава Милонова. Он подтвердил, что в Министерстве на совещании по договору с американцами присутствовали и Клюева, и Роскин. Они не протестовали против условий договора, но потом писали о своих возражениях министру.
Затем слово было предоставлено выступающим из зала. Первым произнес свою речь президент АМН Н.Н. Аничков. Основная мысль его краткого выступления сводилась к тому, что для Суда чести не так важна фактическая сторона дела, как побудительные причины - желание славы или легкомыслие. Однако из материалов дела это неясно. Но все равно, заключил Аничков, этот процесс будет весьма поучительным для молодежи.
Выступление Аничкова было явно вынужденным, он был по должности обязан осудить отступников. Выступления же двух других “из зала” - академика АМН Б.И. Збарского и профессора И.Д. Страшуна носили совсем другой характер. Это были основательно подготовленные и хорошо отредактированные, в неко64



тором роде, шедевры политической лояльности и идеологической демагогии.
Збарский начал с того, что охарактеризовал поступок Клюевой и Роскина как “исключительное раболепие и низкопоклонство перед иностранной наукой и иностранцами. Чудовищное, я бы сказал, даже болезненное, патологическое тщеславие, жажда славы, во что бы то ни стало, славы, какой угодно ценой. Политическая, ну скажем, малограмотность и отсутствие просто элементарного чувства патриотизма и гордости за свою Родину” [30, л. 31].
После этого гневного вступления Збарский развил эти три обвинения совершенно удивительным образом. По поводу “раболепия” он сказал: “Товарищи, это раболепие - это серьезнейшее дело, и оно имеет свои истоки в далеком прошлом. Всем известно, что Петр I немецкого шкипера сажал за стол и тем самым унижал достоинство русских ученых, отдавая немецкому шкиперу предпочтение (!?). Иностранцы при Петре и дальше пытались занимать командные позиции. Всем известно, как наш первый великий ученый Ломоносов в Академии, которая была создана Петром, чувствовал себя низким человеком, которого притесняли потому, что он был русским. Он унижался, когда ему нужно было попросить микроскоп (!?)” [30, л. 34].
По поводу “тщеславия”: “Газеты, журналы, радио, все было использовано для того, чтобы объявить всем, всем, всем, что побежден рак, что имеется препарат для лечения рака... Эта реклама и шумиха еще больше привлекла, как муху на мед, американских разведчиков к ним (Клюевой и Роскину. -Л. С.)” [30, л. 36].
И, наконец, о “патриотизме”: “А Вы, профессор Роскин, провели водораздел между своим патриотизмом и патриотизмом Клюевой. Вы понимаете, что Вы сказали? Вы, по сути дела, глубоко оскорбили патриотические чувства советских граждан нерусской национальности. Вы противопоставили национальный патриотизм советскому патриотизму (аплодисменты в зале)” [30, л. 38].
Большая эмоциональная речь профессора Страшуна изобиловала цитатами из классиков марксизма-ленинизма и... Маяковского. Последний был привлечен для осуждения Америки вообще и Нью-Йорка в частности. Особое возмущение Страшуна вызвала публикация Роскиным статьи в американском журнале. Он раскопал, что, оказывается, первым из российских врачей, который в 1781-1782 гг. начал печататься заграницей, был Данила Самойлович. И мотивом его “поступка” явилось... опровержение клеветы на российскую науку. В 60-е годы XIX в. профессор Казанs. Сонин А.С.
65



ского университета Флоренский, насмотревшись на зарубежную медицину, пришел в ужас от ее плохого состояния. Ну, а после революции вообще говорить не о чем. “С октября 1917 г., - сказал Страшун, - окно в Европу и свежий ветер дуст нс с запада на восток, а с востока на запад... От нас идут передовые идеи... И если хотите знать, то сейчас то, что называлось Новым Светом, стало Старым Светом, а Старый Свет - Новым Светом, шестая часть мира - СССР - вот Новый Свет” [30, л. 43-44].
Член-корреспондент АМН С.И. Огнев посвятил свое выступление осуждению факта передачи рукописи и препарата американцам. В качестве контрпримера он назвал профессора Горьковского медицинского института Синицына, разработавшего уникальную операцию по пересадке сердца лягушкам. Ему тоже американцы шлют “ласковые” письма и приглашения, но он нс раскрывает своего секрета.
Единственным из выступающих, кто поддержал в какой-то степени Роскина, был директор Института зоологии МГУ профессора Б.А. Кудряшев. Он характеризовал Роскина как скромного человека, за 25 лет работы в МГУ не замеченного ни в стремлении к личной славе, ни в рекламе своей работы. Поступок же его Кудряшев объяснил “влиянием окружения”. И хотя он не назвал никого конкретно, было ясно, что он имеет в виду Клюеву. В заключение Кудряшев сказал: “Мы думаем, в частности, я думаю, что Григорий Осипович может смыть пятно с Московского университета только беззаветным трудом, работой с честным отношением к порученным обязанностям” [30, л. 49].
После выступлений “из зала” слово было предоставлено обвиняемым.
Первой говорила Клюева. Ее речь выдавала неподдельное волнение - она говорила эмоционально, часто повторяясь, но точно и убедительно. “Я думаю, - начала она, - каждый из присутствующих поверит, если я скажу, что мы оба пережили глубочайшее душевное потрясение в последние дни, когда перед нами встала задача пересмотреть те позиции, которые нам казались долгое время правильными. Мы это сделали” [30, л. 51].
Клюева признала, что они ставили личные интересы выше общественных, и это - главная причина их ошибок. Поэтому они и отнеслись к передаче книги “легкомысленно”. “Книга пошла в печать, - сказала Клюева. - Я подтверждаю, что технологии в современном понимании не было. Но книга двигала вперед науку? Да. Книга позволяет проводить эксперименты? Мы не позволяли бы себе писать так, чтобы нельзя было проводить эксперименты. Это можно воспроизвести. Увеличили ли мы успех этим другим 66



державам, а не нашей стране? Да. Должны так действовать патриоты? Нет. Заклеймить этот поступок без сомнения следует” [30, л. 52].
Вторая ошибка - это отношение к договору с американцами. “Ведь нам нс был противен этот договор? - продолжала Клюева. - Не был противен... Эта позиция недостойна советского ученого” [30, л. 53].
Третья ошибка - неточное информирование правительства: “В чем вина? Вина в том, что я давала сбивчивые и неточные информации правительству” [30, л. 55].
Что же касается рассекречивания препарата, то и здесь Клюева считает себя виноватой: “Нельзя перекладывать на плечи министра, на плечи директора, на плечи Президиума Академии или президента сохранение государственной тайны, государственных интересов. Мы не дети. Мы должны сами сохранить - в этом же наша сила” [30, л. 56].
И в заключение:
“Сознаю ли вину свою? Сознаю. Порочу ли я свое поведение - принципиальное или беспринципное поведение? Порочу свое поведение. Считаю ли я нужным, чтобы Суд чести по всей строгости вынес мне приговор. Да, безусловно. Суд общественный - суд правый, и всякое мое наказание, вынесенное, безусловно, приму... Я сделала глубочайшую ошибку, которая, несомненно, достойна глубочайшего порицания, но первые советские люди, вылеченные от рака, хотя на советской земле, и это сделало советское правительство, и советское правительство нам дало все условия, чтобы мы это достижение нашей советской науки сделали достоянием народных масс (аплодисменты)” [30, л. 57].
На фоне эмоциональной речи Клюевой выступление Роскина было более спокойным и взвешенным. Его главная мысль состояла в том, что с формальной, юридической стороны к ним нельзя придраться. Они действовали в соответствии с указаниями своего начальства. Но если рассматривать моральную сторону их поступков, то приходиться признать, что она глубоко ошибочна.
Говоря о передачи рукописи, Роскин сказал:
“Вот это чувство, что мы так легко в сущности рукопись отдали и на приманку заграничного пошли должно быть осуждено, потому что те иллюзии, которыми жило мое поколение, т.е. старое поколение, когда еще существовало разделение на штатские и военные науки, науки секретные и рассекреченные, это разделение, по-видимому, уходит в область преданий. Поэтому я думаю, что к передаче научной работы иностранному государству надо относиться как к передаче оружия, которое может ему послужить или в чисто военных целях, или в целях экономических, или в целях культурной борьбы против нас же” [30, л. 58].
г 67



Закончил свое выступление Роскин так:
«Важнейшие выводы из сегодняшнего процесса заключаются в том, что он закрепляет сознание каждого гражданина на следующих моментах:
1. Что элементы раболепия перед заграницей не изжиты в душе определенной группы научных работников. Отсюда вытекает ряд поступков, в том числе и лично моих.
2. И самое главное - охрана государственной тайны, т.е. советского достояния в широком смысле является всенародным делом, т.е. делом каждого гражданина и каждого научного работника... И, наконец, мы видим еще один вывод. Патриотизм это не только дело героических поступков, даже самые повседневные дела каждодневной жизни отдельного научного работника и ненаучного работника могут стать антипатриотическими. Субъективно это или объективно это - другой вопрос, если они не будут хранить и лелеять чувство патриотизма в себе. Словом, для нас - старшего поколения остается старое правило: “Ученым можешь ты не быть, но гражданином быть обязан”» [30, л. 61-62].
Таким образом, и Клюева, и Роскин признали свою вину. Лишь в одном пункте они твердо держались на прежней позиции - технологии производства препарата КР на момент написания книги не было, и поэтому они не признают себя виновными в передаче технологии американцам.
Судя по всему Клюева и Роскин искренне признали свою вину в совершении антипатриотических и антигосударственных поступков. Под мощным прессом морального давления, которым оказался для них Суд чести, их первоначальная позиция претерпела изменения. Ведь в начале процесса они признавались лишь в совершении “ряда ошибок” (Клюева), “антипатриотических ошибок” (Роскин), но в антигосударственных поступках не считали себя виновными. По-видимому, они искренне поверили, что “антипатриотизм” неминуемо приводит к антисоветизму, ибо вся официальная пропаганда через средства массовой информации каждодневно внушала всем, что все, что делается отдельными личностями, принадлежит не им, а государству. Государство - собственник и научных идей, и результатов исследований. Поэтому личное их использование - это антигосударственный поступок. Та же линия упорно проводилась и на Суде чести, притом так интенсивно, что даже Роскин, человек воспитанный в других, нормальных для культурных стран, традициях не смог устоять. Для устроителей Суда чести это была победа и немалая.
68



Речь общественного обвинителя и приговор
Последнее заседание открыла речь общественного обвинителя Куприянова. Как мы уже говорили выше, его речь редактировал сам Жданов. А составляли ее начальник Управления пропаганды и агитации ЦК Г.Ф. Александров, Генеральный прокурор К.П. Горшенин и новый министр здравоохранения Е.И. Смирнов [31]. Однако, несмотря на такой мощный авторский коллектив, текст, который должен был озвучить Куприянов, не стал шедевром судебной прозы - он состоял в основном из расхожих политических штампов вроде прославления партии и правительства за прекрасные условия и все возможности для плодотворной и успешной научно-исследовательской работы, советского патриотизма с цитатами из Сталина и из обличения американского империализма.
В соответствие с установившейся традицией антипатриотический поступок Клюевой и Роскина объяснялся «худшими пережитками капитализма, ведущими свое начало от специально насаждавшегося в царской России “униженного” преклонения перед иностранцами».
Особенно гневные слова достались гуманистическому аспекту этого дела. Общественный обвинитель заявил:
«Люди, подобные Клюевой и Роскину, - выдвигают для оправдания своего вредного для советской науки и советского государства поступка своеобразную “теорию”, согласно которой научные открытия в медицине нельзя-де считать секретными, что их надо, мол, как можно скорее предавать гласности и даже передавать за границу в якобы гуманных целях, в целях заботы о здоровье человека вообще. Но нет более ошибочной и фальшивой позиции, чем эта позиция! О какой гуманности может идти речь в том случае, когда советские ученые Роскин и Клюева Добровольно передают свое открытие представителям империалистического государства, использующего достижения науки в сугубо корыстных, торгашеских целях, в целях увеличения наживы небольшой группы лиц из среды финансовых воротил, крупных промышленников и коммерсантов? О какой гуманности может идти речь здесь, коль нынешние американские империалисты используют достижения науки в целях создания “теории” превосходства американской расы над всеми другими народами, теории, направленной на оправдание мирового господства Америки на манер мирового господства Гитлера? Какие простаки и наивные люди могут поверить ныне в гуманность империалистических стран, в гуманность шпионов и агентов иностранной разведки, выведывающих, выкрадывающих или обманным путем йриобретающих научные открытия других стран?.. Трудно поверить, товарищи, чтобы 69



кто-либо из советской интеллигенции, из советских ученых не понимал, что истинный, настоящий гуманизм для советского патриота состоит в беззаветном, честном служении своему социалистическому отечеству, в беспрестанном укреплении его^силы и могущества» [32, л. 31-32].
С подчеркнутым пафосом обыгран и подарок американцев - авторучки:
«Ни Роскин, ни Клюева не поняли, что в этот “неценный” подарок было вложено все презрение американцев к советским людям так же, как они выражают его, даря бусы неграм или желая взамен блестящей безделушки получить действительно ценное, на чем можно обогатиться. Ни Роскин, ни Клюева не поняли, что в автоматическом пере заключены чернила, которые грязной кляксой легли на честь и достоинство советских ученых, советских граждан» [32, л. 35].
Составители речи прошлись и по поводу того, что некоторые статьи Роскина были опубликованы за границей. В тексте речи читаем:
«Как еще можно оценить иначе просто-таки удивительное заявление Роскина, который считает, что он будто бы следует традициям русской интеллигенции, когда предпочитает публиковать свои труды за границей, а не в Советском Союзе: “Так делали мои учителя, так делали мои прадеды, так делаю и я” (Стенограмма от 15 мая 1947 г.). Так заявляет Роскин. Нет, видимо, Роскин не хочет понять, что настоящие русские ученые предпочитали публиковать свои работы у себя дома, на родине, и лишь потом эти труды перепечатывались как выдающиеся открытия и достижения мировой науки в зарубежной прессе» [32, л. 35-36].
И в заключение авторы речи подвели под дело КР политическую базу. Говоря о “тех немногих людях, которые, может быть, до сих пор еще нс осознали, к чему приводит аполитичность в науке”, они заявили: “Пусть они поймут, что нет беспартийной науки, что наша советская наука служит нашему советскому народу, поистине передовой демократии. Нельзя быть хорошим ученым и плохим гражданином советской страны” [32, л. 40].
Эта речь общественного обвинителя закончилась требованием для Клюевой и Роскина высшей меры - общественного выговора.
Естественно, что Суд чести вынес такое решение:
«Суд чести считает, что профессора Клюева Н.Г. и Роскин Г.И. перед Судом чести не проявили себя как советские граждане и продолжали быть неправдивыми. В своих последних словах на открытом заседании Суда чести, после выступления свидетелей и ряда ученых, полностью подтвердивших обвинения их в антигосударственных и антипатриоти70



ческих поступках, профессор Клюева Н.Г и профессор Роскин ГИ. не проявили должной искренности и честности в признании предъявленных им обвинений.
Признавая поступки профессоров Клюевой Н.Г и Роскина ГИ. антигосударственными и антипатриотическими, Суд чести Министерства здравоохранения Союза ССР в соответствии с § 11 постановления Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) от 28 марта 1947 года за № 758 “О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах” постановляет:
Объявить профессору Клюевой Н.Г. и профессору Роскину ГИ. общественный выговор.
Решение Суда чести - окончательное.
Копию настоящего решения Суда чести приобщить к личным делам профессора Клюевой Н.Г. и профессора Роскина ГИ.» [32, л. 47-48].
В этом решении поражает явная нестыковка - Клюева и Роскин в своих последних словах признали свою вину. Если бы Суд это констатировал, то вынести приговор о высшей мере было бы невозможно. Но по заранее написанному сценарию именно высшая мера и должна была стать финальной частью процесса в назидание всем возможным отступникам. И Суд, конечно, нс мог не выполнить этого сценария.
Письмо ЦК ВКП(б)
Политическое руководство решило использовать дело КР как показательный процесс, открывающий новую идеологическую кампанию по борьбе с антипатриотизмом (космополитизмом) за утверждение советского патриотизма и политической лояльности интеллигенции. Поэтому по инициативе Жданова, одобренной Сталиным, во все партийные организации были направлены материалы этого Суда чести. Они включали заявление партийной организации Минздрава, выдержки из стенограммы первого дня Суда, письмо Жданова председателю Суда чести, выдержки из речи общественного обвинителя и решение Суда.
Эти материалы предварялись закрытым письмом ЦК ВКП(б) “О деле профессоров Клюевой и Роскина” [33]. В нем говорится:
“Центральный Комитет ВКП(б) за последнее время вскрыл ряд фактов, свидетельствующих о наличии среди некоторой части советской интеллигенции недостойных для наших людей низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной и современной реакционной культурой буржуазного Запада. Особенно характерным в этом отношении является дело об антипатриотических и антигосударственных поступках профес71



соров Клюевой и Роскина, вскрытое ЦК ВКП(б) и рассмотренное в июне текущего года Судом чести при Министерстве здравоохранения СССР.
Центральный Комитет считает необходимым ввиду большого политического значения этого дела обратиться к партийным организациям, а также к министрам и парторганизациям министерств с настоящим письмом, в котором изложены как обстоятельства дела, так и вытекающие из него выводы и уроки” [35, л. 2].
Обстоятельства дела в письме излагаются весьма тенденциозно, при этом авторы письма клеймят Клюеву и Роскина унизительными характеристиками: “Будучи сомнительными гражданами СССР, руководствуясь соображениями личной славы и дешевой популярности за границей, они не устояли перед домогательствами американских разведчиков и передали американцам научное открытие, являющееся собственностью Советского государства, советского народа” [33, л. 2]. Интересно, что посол Смит и профессора Лесли и Мэдд превратились в разведчиков в полном соответствии с “требованием момента”!
Далее читаем: “Судебное разбирательство, происходящее в присутствии более тысячи работников министерства, вскрыло перед лицом широкого общественного мнения низкий морально-политический уровень этих людей, мелочность и низменность побуждений, руководивших их поступками, отсутствие элементарных понятий о чести и долге советского гражданина” [33, л. 2].
В письме говорится, что дело КР не случайное явление, оно “свидетельствует о серьезном неблагополучии в морально-политическом состоянии некоторых слоев нашей интеллигенции, особенно работающих в области культуры” [33, л. 2]. Тут же напоминается, что в прошлом году в постановлениях о журналах “Звезда” и “Ленинград” и о репертуаре драматических театров ЦК “обратил особое внимание на весь вред низкопоклонства перед современной культурой Запада со стороны некоторых писателей и работников искусства”. Но и после этого “пресмыкание перед иностранщиной имеет распространение и притом даже в среде таких ученых, как Клюева, которая всем - своими знаниями, условиями работы, общественным положением - обязана советскому государству. Это с особой силой подчеркивает, что дурная опасная болезнь низкопоклонства перед заграницей может поражать наименее устойчивых представителей нашей интеллигенции, если этой болезни не будет положен конец” [33, л. 2].
Такое неблагополучие объясняется в письме прежде всего наследием прошлого:
72



«Господствующие классы царской России в силу зависимости от заграницы, отражая ее многовековую отсталость и зависимость, вбили в головы русской интеллигенции сознание неполноценности нашего народа и убеждение, что русские всегда-де должны играть роль “учеников” у западноевропейских “учителей”...Начиная с XVIII в. Россия была наводнена иностранцами, которые вели себя как представители высшей расы и высшей культуры. Не случайно поэтому, что в XVIII— XIX вв. русское дворянство до того растеряло свой национальный облик и традиции, что забыло русский язык и рабски копировало все французское. Позднее преклонение перед французскими нравами и французской культурой сменилось у господствующих классов России низкопоклонством перед немцами...Наука в России всегда страдала от этого преклонения перед иностранщиной. Неверие в силы русской науки приводило к тому, что научным открытиям русских ученых не придавалось значение, в силу чего крупнейшие открытия русских, ученых передавались иностранцам или жульнически присваивались последними. Великие открытия Ломоносова в области химии были приписаны Лавуазье, изобретение радио великим русским ученым Поповым было присвоено итальянцем Маркони, было присвоено иностранцами изобретение электролампы русского ученого Яблочкова и т.д.» [33, л. 3].
Второй причиной преклонения перед Западом в письме ЦК названо “влияние на наименее устойчивую часть нашей интеллигенции капиталистического окружения”:
“Американские и английские империалисты и их агентура не щадят сил для того, чтобы иметь внутри СССР опорные пункты для своей разведки и антисоветской пропаганды. Известно, какие усилия предпринимают иностранные разведки, чтобы иметь какие-либо очаги влияния внутри нашей страны. Зная, что наши рабочие, крестьяне и солдаты умеют постоять за интересы Советского государства и не позволят себе совершить поступки, умаляющие честь и достоинство нашей Родины, агенты иностранных разведок усиленно ищут слабые и уязвимые места и находят их в среде некоторых слоев нашей интеллигенции, зараженных болезнью низкопоклонства и неверия в свои силы” [35, л. 3].
В заключение ЦК призывает партийные и советские организации сделать из процесса над Клюевой и Роскиным следующие выводы:
1. Воспитывать советскую интеллигенцию в духе советского патриотизма. «Партийные организации должны неустанно разъяснять нашим людям указание товарища Сталина, что даже “последний советский гражданин, свободный от цепей капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства”» [33, л. 3].
73



2. Повышать роль Судов чести, так как в их лице “найдена новая и притом острая и действенная форма воспитания нашей интеллигенции, которую необходимо поощрять и развивать” [33, л. 3].
3. Повышать бдительность, искоренять благодушие и ротозейство работников государственного аппарата. “Если мы хотим, чтобы нас уважали и считались с нами, мы должны прежде всего уважать самих себя. Задача заключается в том, чтобы наши люди научились держать себя с достоинством, как подобает советским людям” [33, л. 3].
4. Повышать партийно-политическую работу в министерствах.
Письмо было разослано 16 июля 1947 г. Оно вызвало лавину партийных и комсомольских собраний, на которых клеймили антипатриотов Клюеву и Роскина и своих местных космополитов. Протоколы этих собраний направлялись в ЦК и там анализировались. Это очень интересные документы эпохи, но рассказ о них будет ниже.
Между тем параллельно с разнузданной кампанией по моральному уничтожению Клюевой и Роскина создавались все условия для продолжения их работ по биотерапии рака. Такой парадокс можно объяснить только чрезвычайной важностью проблемы, которую, по мнению властей, уже готовы решить ученые.
Клюевой и Роскину были предоставлены все возможности для работы. Специальным решением правительства на оборудование их лаборатории были выделены огромные деньги. Строился специальный лечебный корпус на территории Московского областного научно-клинического института. Работа велась под строгим присмотром и продвигалась с трудом. В 1949 и 1951 гг. лабораторию Клюевой проверяли специальные комиссии и по рекомендации одной из них лабораторию закрыли, так как, по мнению экспертов, препарат КР оказался малоэффективным для лечения людей.
После смерти Сталина работы опять возобновились, на этот раз в Государственном контрольном институте им. Тарасевича. В 1959 г. после ряда обращений в ЦК с Клюевой и Роскина были сняты все политические обвинения.
Тем временем работы по биотерапии рака продолжались с переменным успехом. В 1961 г. Минздрав рекомендовал препарат КР к клиническому применению и разрешил продавать его в аптеках, а в 1968 г. исключил его из промышленной номенклатуры как малоэффективное и устаревшее средство. В это время Роскина уже нс было в живых - он умер в 1964 г. В 1971 г. скончалась и Клюева. Однако их ученики и сейчас продолжают эти работы и нс без успеха.
74



Обсуждение письма ЦК ВКП(б) в биологических научных организациях
Закрытое письмо ЦК было разослано во все партийные организации страны (всего 88 112экз.). Отчеты о результатах его обсуждения направлялись в ЦК Жданову.
Однако, в соответствии с основной идеей кампании, особое внимание ЦК уделяло результатам обсуждения письма в научных институтах. О том, как проходили такие обсуждения, можно понять из отчетов, которые направлялись в ЦК [1].
В Институте генетики АН СССР, который теперь возглавлял академик Т.Д. Лысенко, письмо ЦК обсуждалось весьма активно. В отчете в ЦК приведено, как наиболее типичное, высказывание активного лысенковца профессора Н.И. Нуждина: “Я работаю в институте с 1935 г. и вижу, что в системе Академии наук СССР укоренилось преклонение перед иностранщиной. Оценка наших трудов дается тогда, когда они появляются в заграничной печати” [34, л. 6].
В Институте биохимии АН СССР факты преклонения были вскрыты заместителем директора института Н.М. Сисакяном. Он сказал: “Заведующий лабораторией Балаховский не признает значения русской науки и результаты своей работы по синтезу аналога витамина А настойчиво пытается запатентовать в Америке” [34, л. 6].
В отчете в ЦК из Полярного научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии приводится высказывание старшего научного сотрудника Зацепина, который, будучи студентом МГУ, проходил у Роскина большой зоологический практикум: “Он (Роскин. - А.С.) заставлял нас изучать только иностранных авторов и никогда не указывал нам трудов наших отечественных зоологов. Покойный академик Н.К. Кольцов, который руководил всеми работами большого зоологического практикума, всегда возмущался таким отношением к отечественной научной литературе со стороны своего ассистента Роскина и заставлял нас изучать Мечникова, Ковалевского, Сеченова, Северцова и других. Такие люди, как Роскин и Клюева, замалчивают достижения советской науки” [35, л. 36].
Во Всесоюзном институте защиты растений партийное собрание состоялось 4 августв 1947 г. [36]. Прения были довольно бурными. Сотрудник Щепетильникова резко осудила Клюеву и Роскина, которые оправдывались соображениями общего гуманизма. “Но гуманизма вообще нет, в классовом обществе нет надклассового гуманизма, - сказала она. - Гуманизм буржуазный 75



противоположен и ничего общего не имеет с гуманизмом пролетарским. Стоит только вспомнить о судах Линча в Америке и о колониальной войне в Индонезии” [36, л. 98].
Далее она привела примеры замалчивания работ сотрудников института. Так, доктор Рубцов в сводке по Червецу Кометока проигнорировал достижения лаборатории биометодов, цитируя только зарубежных авторов. А немец Эккертом вообще присвоил работу доктора Старка по систематике короедов.
Но большинство выступавших критиковали свое начальство и руководство Министерства сельского хозяйства. Так, руководство препятствовало доктору Полякову получить патент на средство для борьбы с внутренней инфекцией зерна, до тех пор, пока аналогичный патент не появился заграницей. Министерство тормозит внедрение метода по определению устойчивости сортов пщеницы к ржавчине, разработанного в институте Федоровым.
Итоги прений подвел секретарь парткома Замбии. Он, в частности, сказал: “Научные открытия являются одним из участков борьбы за мировое первенство, и ученые стоят в первых рядах на этом участке. Наша задача взять от зарубежной науки все лучшее и не давать туда ничего такого, что могло бы быть использовано ими в своих целях” [36, л. 99 об.].
В принятую резолюцию были внесены все притензии к руководству и к министерству.
7 августа 1947 г. состоялось партийное собрание в Научно- исследовательском институте вакцин и сывороток [37]. Письмо ЦК зачитал сам секретарь РК ВКП(б) Г.Э. Орехов. После ему были заданы вопросы. В письме ЦК было выражение “самый последний советский человек”. Сотрудник Шумахер спросил: «Как понимать “самый последний советский человек”»? Орехов ответил: “Люди, которых судит советский суд, являются последними” [37, л. 123], чем внес свой вклад в юриспруденцию.
Первым в прениях выступил директор института А. А. Синиц- кий. Он начал свою речь с такого афоризма: “Науки в отрыве от политики быть не может” [37, л. 123 об.]. Далее он остановился на вопросах приоритета наших ученых. “Например, - сказал он, - в проблеме этимологии скарлатины два наших ученых Таврический и Савченко доказали возбудителя стрептококка и получили токсин. Вместо того чтобы культивировать дальше эти открытия, у нас стараются в каждом учебнике писать иностранные вирусные теории” [37, л. 123 об.]. Заведующий лабораторией Щербина привел еще один пример преклонения: “Открытие дизентерийной палочки принадлежит русскому ученому Григорьеву, а в ли76



тературе везде пишется, что ее открыл Шига - японец и Крузе - немец” [37, л. 125].
Обсуждали сотрудники и вопросы бдительности. В частности, выяснилось, что, уходя на обеденный перерыв, сотрудники не закрывают лаборатории. Это нашло отражение в принятой резолюции. Кроме того, предложено организовать лекции о русских ученых.
Партийное собрание в Ленинградском научно-исследовательском санитарно-гигиеническом институте открыл секретарь парбюро Николаев, который посетовал, что научные сотрудники увлекаются изучением иностранной литературы [38].
Научный сотрудник Крупина подняла вопрос о преклонении: «Доклад Джанелидзе (по-видимому, сотрудник этого института. - А.С.) о техническом оснащении научной работы в Америке вызвал у многих восхищение и истолковывается превратно, между тем на это не последовало никакой реакции. Кинокартина “Девушка моей мечты” вызвала всеобщий нездоровый интерес, многие ходили даже на ночные сеансы. При просмотре эта картина вызывает возмущение» [38, л. 128]. Последня оценка, по-видимому, принадлежит самой Крупиной.
Научный сотрудник Крижанская не согласилась с Крупиной. Она сказала, что низкопоклонства в институте нет, “но элементы имеются - восхищение перед иностранными изданиями журналов и газет” [38, л. 128]. Другие “элементы низкопоклонства” привели сотудники Ксчек и Никитин. По информации профессора цитируют иностранных ученых и щеголяют знанием иностранной литературы.
В Республиканском научно-исследовательском педиатрическом институте партийное собрание состоялось 9 августа 1947 г. [39]. Его открыл директор института А.В. Воловик. Он сказал: “Наша наука стоит неизмеримо выше, чем в капиталистических странах. Примером может служить педиатрия, которая ни в какое сравнение с дореволюционной и педиатрией зарубежных стран идти не может” [39, л. 131 об.]. Затем он призвал к бдительности: “Многие страдают болтливостью о работе”. Правда, в чем выражается секретность в педиатрии, он не объяснил.
Другие сотрудники налегали больше на преклонение. Махтин- гер сообщила о таком случае - диссертант описал в своей работе аппарат для собирания слюны, созданный в институте, но приписал ему американскую марку. Шматко показала свежий номер журнала “Вопросы педиатрии”, где помещена статья Аграновича, в которой ссылки только на иностранные работы.
77



Письмо ЦК в Институте им. Пастера читал представитель райкома партии Скамбричий [40]. Затем с установочным сообщением выступил директор института Красик. Он говорил о преклонении перед иностранщиной: “Некоторые научные сотрудники козыряют, что их работы печатаются в иностранной печати. При защите диссертаций хорошим тоном считается, если цитируется заграничная литература” [40, л. 138 об.].
Совершенно неожиданно выступавшие следом научные сотрудники нс поддержали эту установку. Соболев заявил: “Не надо перегибать палку”, нужно обсуждать и делиться информацией с коллегами. Его поддержали Григорьева и Конова. Последняя сказала: “Обмен опытом необходим. Например, в работе с антибиотиками мы воспользовались методом Кука и этим ускорили решение важного вопроса” [40, л. 139].
Некоторые сотрудники в своих выступлениях говорили о потере бдительности. Новгородская заявила, что надо получить указание министерства о распространении государственной тайны на научную литературу. А Токоревич закончил свое выступление такой фразой: “Если некоторые разделы микробиологии в Америке сильнее, например, вирусология, то зато идеологически мы выше и сильнее” [40, л. 139 об.].
Совсем тихо прошло партийное собрание в Институте онкологии Академии медицинских наук [41]. Все выступавшие осуждали поступок Клюевой и Роскина и сетовали, что при разработке своего препарата они не привлекли Институт онкологии.
Партсобрания состоялись и в других биологических и медицинских организациях. В Научно-исследовательском институте скорой помощи письмо ЦК зачитал заведующий парткабинетом райкома партии Л.П. Нейштадт [42]. Выступавшие в прениях осуждали поступок Клюевой и Роскина и преклонение перед иностранцами сотрудников института.
9 сентября 1947 г. состоялось партсобрание Ленинградского фармацевтического института [43]. Первым взял слово секретарь партбюро института Л.В. Дашкевич. Он рассказал о случае “преклонения перед буржуазной культурой и наукой со стороны бывшего профессора института Паршина. Коммунисты Мартинсон и Лаздин проявили бдительность, своевременно сигнализировав в партийное бюро. Партбюро со своей стороны настояло перед дирекцией института на освобождении профессора Паршина от занимаемой должности” [43, л. 46]. А преподаватель П.М. Бердик привел пример студентки Дикой, которая утверждала, что американская наука стоит выше советской, так как американцы придумали атомную бомбу. Студентка 3-го курса 78



Н.В. Раздольская, в свою очередь, предъявила претензии к преподавателям, которые на лекциях не рассказывают о недостатках иностранной науки.
В Физиологическом институте АН СССР имени академика И.П. Павлова секретарь партбюро В.В. Строганов сказал: «Необходимо разоблачить миф об “интернациональной науке”, об общечеловеческом ее значении, о гуманистических целях науки вообще» [44, л. 49]. Поэтому надо усилить бдительность при общении с иностранными учеными.
В дискуссии научные сотрудники доходили до абсурда. Так, Ф.А. Барышников предложил писать научные статьи так, чтобы иностранцы ничего не поняли, а Б.Г. Сочилин настаивал на изъятии из “Физиологического журнала” рефератов на английском языке.
Такие же странные предложения звучали на партийных собраниях в Психоневрологическом институте имени Бехтерева [45], в Ленинградском научно-исследовательском химико-фармацевтическом институте [46]. В последнем институте, как оказалось, занимаются тем, что расшифровывают состав иностранных лекарств и отбирают лучшие, которые выдаются за отечественные.
Почти на каждом собрании выявлялись лица, преклоняющиеся перед иностранцами. Об этом мы уже говорили выше. В Химико-фармацевтическом институте таким оказался старший научный сотрудник Хромов. После командировки в Германию он не скрывал своего восхищения постановкой там научной работы и уровнем культуры, и никто его не одергивал.
Письмо ЦК обсуждалось в партбюро Отделения биологических наук АН СССР [47]. Беспартийного академика - секретаря бюро Л.А. Орбели на собрание не пригласили. Председательствовал член-корреспондент АН СССР Э.А. Асратян. Он зачитал все присланные документы по делу КР и предложил собравшимся, не взирая на лица, вскрыть факты преклонения перед иностранщиной.
Первой выступила секретарь парторганизации Р.Л. Дозорцева. Она рассказала, что во время празднования 220-летия Академии наук СССР в июне 1945 г. иностранные биологи не захотели обсуждать проблемы генетики с лысенковцами, но контактировали со многими другими научными сотрудниками:
“Многие научные работники пытались говорить с иностранцами, зазывали их в свои лаборатории, показывали все свои эксперименты, давали даже работы в рукописях. Так, тов. Прокофьева из Института генетики стремилась говорить с Гексли, пригласила его в лабораторию и бегала в гостиницу, несмотря на запрещение директора, для передачи работы в рукописи. Судьба этой работы такова же, как и работы Клюевой и 79



Роскина, т.е. через длительный промежуток времени была опубликована аналогичная работа из лаборатории Гексли, а через некоторое время - уже как подтверждающая работа этого научного работника. Среди многих ученых еще живо мнение, что если работа оригинальная, сделана у нас, то это еще ничего не значит и ученый не считается настоящим ученым, особенноТ^если эта работа не признается иностранцами. Наблюдаются факты прямого замалчивания работ целых Научных школ. Так, ак. Парнас в обзорном докладе о достижениях биохимии полностью игнорировал работы школы ак. Баха. Парторганизация Института биохимии вынесла специальное решение по этому вопросу, но факт-то такой был и сигнализирует о многом” [47, л. 82].
Сотрудник Смирнов призвал выразить “наше презрение” Клюевой как депутату Верховного Совета.
Заведующий радиационной лабораторией Всесоюзного института экспериментальной медицины член-корреспондент АМН СССР Г.М. Франк сказал: в связи с делом КР “нам следует призадуматься о своих поступках, о своем поведении”. Надо изжить мнение, что “мы - более низкая ступень, заграница - более высокая ступень”. Он привел пример, когда на одном совещании обсуждалось письмо пяти профессоров, возражающих против слияния их института с другим родственным. Их главным аргументом был такой - их институт включен в зарубежные справочники и там его деятельности дается высокая оценка.
“Я был на Суде чести, - сказал далее Франк. - Роскин там говорил, что ученый в Германии независим, что хочет, то и делает. Он думает, что наука - это его личное дело. Для нас же наука - государственное дело” [47, л. 83].
Сотрудник Золковер утверждал, что иностранцы никогда нс считаются с авторами наших открытий: «Примером может служить следующее: американец Зворыкин был в лаборатории проф. Кубецкого (Академия наук) и видел новые приборы, изобретенные проф. Кубецким, об изготовлении их ему было рассказано. В Америке Зворыкин изготовил такие приборы, сообщил в печати, что он лично изготовил приборы, “забыв” даже упомянуть, что он уже видел такие приборы в лаборатории проф. Кубецкого в СССР» [47, л. 83-84].
Щербаков рассказал, что он был в Германии и убедился, что у нас наука стоит на гораздо более высоком уровне.
Сотрудница Т.Д. Лысенко Грачева сообщила, что в Институте биологической профилактики инфекций, куда она была прикомандирована на время, хорошо отзывались о Клюевой и Роскине, считают их героическими личностями и поддерживают их позицию на Суде чести. “Такие разговоры вела м.н.с Бронштейн”, - сообщила Грачева.
80



Выступивший следом Залковер призвал к бдительности: “Надо всегда помнить, что иностранцы, особенно американцы, никогда не считались с авторами русских открытий. Эта бесцеремонность известна давно, но все же выводов из этого не делают... В Биологическом отделении не представляет никакого труда проникнуть в любую лабораторию и взять оттуда любую вещь” [47, л. 83-84].
В заключение выступил председатель Асратян. Он рассказал об обострении отношений между нашей страной и западом и призвал к борьбе. Что касается науки, то Асратян привел такие примеры. Член-корреспондент АН СССР Энгельгарт и Любимова сделали крупное открытие о миозине. Им дали Сталинскую премию 1-й степени. Но в Америке появилось “опровержение” этой работы ученым Коти. У нас сразу пошли кулуарные разговоры... Но Коти сам подтвердил правильность работ Энгельгарта. Второй пример - появилась рецензия в газете “Медицинский работник” на книгу профессора Кузина (Институт биохимии АН) “Биохимия микробов”, где указано, что он игнорирует советские работы и уделяет особое внимание данным иностранной науки.
В резолюции собрания [48] отмечалось: “Поведение профессоров Клюевой и Роскина недостойно советских граждан и советских ученых. Одержимые чувством раболепия, низкопоклонства и угодничества перед иностранщиной, профессора Клюева и Роскин передали в руки американской разведки научное открытие, сделанное ими в советских лабораториях и клиниках на народные деньги и являющееся собственностью советского государства, советского народа” [48, л. 91]. Далее в резолюции приведены факты раболепия и преклонения сотрудниками Отделения перед иностранцами. Это Прокофьева-Бельговская и профессор Кузин.
Обсуждение закрытого письма ЦК ВКП(б) по делу Клюевой и Роскина проходило во многих физических, химических, геологических, технических и гуманитарных научно-исследовательских институтах, где выявляли и разоблачали своих космополитов. О них мы расскажем в соответствующих главах этой книги.
Последствия для Минздрава
Дело КР обернулось серьезными последствиями для Минздрава. 17 февраля 1947 г. был арестован начальник Управления противораковых учреждений Б.В. Милонов [3]. Ему вменялось преступное отношение к своим служебным обязанностям, выразившееся в торможении работ над препаратом iKP. Однако на 81



самом деле следствие интересовал компромат на Митерева и других чиновников Минздрава. Перепуганный Милонов охотно давал нужные показания, которые были использованы в суде над Митсревым.
17 февраля 1947 г. постановлением Политбюро министр здравоохранения Митерев был снят с должности “как не справившийся с порученным ему делом”. Новым министром был назначен Е.И. Смирнов, занимавший пост начальника Главного военно- медицинского управления Советской армии. В акте приема-передачи дел по министерству [3] вся ответственность за недостатки его работы возлагалась на Митерева. Что же касается дела КР, то в акте было записано:
«Более того, тов. Митерев совершил прямое государственное преступление: в нарушении существующих законов о государственной тайне, тайком от правительства, через бывшего секретаря-академика Академии медицинских наук СССР Парина рассекретил и передал американцам рукопись профессоров Клюевой и Роскина “Биотерапия злокачественных заболеваний”, описывающую технологию производства препарата КР и методы лечения им. Тов. Митерев проявил позорное низкопоклонство и угодничество перед иностранцами и своими действиями нанес государству серьезный ущерб, уступив американцам приоритет советской науки в открытии противоракового препарата» [3, с. 124].
Этот акт был утвержден решением Политбюро 21 марта 1947 г., и это не сулило Митереву ничего хорошего. И действительно, 1 августа 1947 г. на имя нового министра Е.И. Смирнова поступило заявление партийного бюро Минздрава СССР с просьбой “передать в Суд чести дело на бывшего министра здравоохранения Союза... на наш взгляд совершившего ряд крупных антигосударственных и антипатриотических поступков” [49, л. 1]. В тот же день письмо было направлено председателю суда А.Н. Шабанову. Членами суда чести были тс же лица, что и на процессе Клюевой и Роскина. В течение девяти дней - с 1 по 9 августа суд ознакомился с материалами и опросил обвиняемого и свидетелей. Предварительным следствием вина обвиняемого была установлена: Митерев “вел себя не как государственный политический деятель, которому доверен высокий пост министра, а как беспринципный аполитичный деляга, утративший большевистский облик и не способный защищать интересы советского государства от домогательств иностранных разведчиков”. Общественным обвинителем суд назначил нового академика-секретаря АМН СССР профессора А.И. Нестерова.
82



Митерев сразу же признал, что его “политические ошибки привели к антигосударственной и антипатриотической деятельности”, и дальнейшее разбирательство носило уже чисто ритуальный и демонстративный характер. Обвиняемый подробно отвечает на вопросы суда, рассказывая о последовательности уже известных из разбирательства дела Клюевой и Роскина событий. На вопрос, почему он поступил так или иначе, обвиняемый часто отвечает просто: “не знаю”, “не помню”. Семашко, убежденный, что Митерев, как и он, понимает все величие советского здравоохранения, понимает, что такой совершенной формы здравоохранения нет нигде в мире, недоумевает, “откуда же это чувство, что называется, низкопоклонничества, особенно у нас с вами, организаторов здравоохранения! Да переломите мне становой хребет, чтобы я низкопоклонничал, потому что я знаю все величие советского здравоохранения! В чем же тут дело?”.
“Могу ответить, - заученно повторяет Митерев, - что это объясняется нетерпимым притуплением бдительности”.
Свидетеля Збарского, который как биохимик работал в области теоретической онкологии, спросили о том, проявлял ли бывший министр интерес к медицинской науке. В ответ он заявил, что министр “просто не понимал, какое огромное значение имеет наука для практической работы в министерстве”. “Клюева, к работам которой я с самого начала проявлял большой интерес, - сказал Збарский, - тоже мне жаловалась, что в министерстве тогда почти ничего не может добиться, и говорила несколько раз, даже советовалась со мной - писать ли правительству, кому писать. Я ее поддержал в этом смысле”.
Интересно, что Н.Г. Клюева не поддерживала обвинений в адрес Митерева. Она сказала, что “Георгий Андреевич, несомненно, поддерживал нас в нашей работе”, а в ЦК они с Роскиным обратились “просто с просьбой к товарищу Микояну дать нам некоторое оборудование, потому что мы знали, что в министерстве нет необходимого нам оборудования, и ничего не преследовали нашей просьбой... Моральную поддержку мы имели, но организационно мы в нашем ведомстве здравоохранения нс могли разрешить задач” [49, л. 49].
Выступления в прениях были многословны и патетичны настолько, что член суда Семашко вынужден был призвать увлекшихся обличительным пафосом “не искать соучастников данного преступления”, а вернуться к обсуждению поступков бывшего министра и напомнил, что “Суд чести - это есть школа общественного воспитания. Это замечательная мера, которую наша партия сейчас установила... Суд чести вовсе не ставит своей задачей 83



уничтожить человека, его окончательно убить. Суд чести воспитывает”.
В своем заключительном слове Митерев повторял признание в том, что его политические ошибки привели к антигосударственным и антипатриотическим поступкам. Одной из важнейших причин своих ошибок Митерев назвал “нерегулярную и неглубокую работу над повышением марксистско-ленинских знаний, и это сказалось, безусловно, отрицательно на деле руководства министерством” [50, л. 23-24]. “Я пришел на Суд чести, - продолжал он, - с тем, чтобы перед общественностью открыто и честно признать свои ошибки и прошу верить мне в этом. Я признаю их до конца и искренне раскаиваюсь перед вами в содеянном. Хочу упорным трудом искупить свою вину и стать достойным патриотом своей великой Родины”.
В выступлении Митерева нет того волнения и растерянности, которых не могли скрыть обвиняемые профессора на первом процессе. Достаточно же опытный советский чиновник Митерев, хорошо понимая (и принимая) правила политической игры, выполнил порученную ему задачу.
Общественный обвинитель произнес патетическую речь, которая заканчивалась так: “Я настаиваю перед Судом чести, чтобы подсудимому Митереву за совершенные им антигосударственные и антипатриотические поступки объявить общественный выговор” [50, л. 63].
Общественный выговор Митереву был объявлен. Он был серьезно понижен в должности, но не вычеркнут из номенклатуры - его назначили директором Институтом гигиены имени Эрисмана.
В связи со всеми описанными выше событиями новый министр Смирнов понял главную задачу своего ведомства как борьбу с антипатриотизмом.
8 апреля 1947 г. Смирнов выступил на собрании руководящих оперативных, научных работников центрального аппарата Минздрава по вопросу об организации судов чести [51]. Он рассказал о их задачах, причем главное внимание уделил вопросу об обнародовании результатов научных исследований: “Как всем хорошо известно, в области научных исследований имеет место давно установившейся порядок, согласно которому работа неоконченная, находящаяся в стадии завершения, составляет тайну или данного научно-исследовательского учреждения, по заказу которого работают ученые, а те работы, которые имеют государственное значение, составляют тайну государственную. Это диктовалось и диктуется необходимостью охранять приоритет данной страны в области научных открытий” [51, л. 7-8].
84



После этого вступления Смирнов рассказал о сути дела КР и привел другие примеры потери приоритета отечественной медицины. Нашими учеными, продолжал он, получены препараты, показавшие хороший эффект в борьбе с острым энцефаломиэлитом, рассеянным склерозом и дифтерией. Они были опубликованы в открытой печати, что привело к просьбам из-за границы прислать образцы этих препарата. Но оказалось, что наши врачи ничего об этих лекарствах не знают. Эту явно ненормальную ситуацию Смирнов объяснил так: “Мне думается, эти поступки надо объяснить безудержным стремлением некоторых ученых к личной славе, раболепным преклонением перед зарубежной наукой и ложно понятой идеей гуманизма, которому якобы должна служить медицинская наука” [51, л. 10].
Что касается гуманизма, то Смирнов пояснил: “Наш советский народ, создавший нам все необходимые условия для научно-исследовательской работы, вправе рассчитывать на то, что он будет в первую очередь пользоваться трудами наших ученых, в первую очередь пользоваться открытиями, которые позволяют вести борьбу с недугами человеческого здоровья” [51, л. И]. Об остальном человечестве министр умолчал.
21-22 мая 1947 г. Смирнов провел собрание актива министерства, где выступил с докладом о положении дел в министерстве [52]. Значительная часть доклада была посвящена борьбе с антипатриотизмом.
Он начал с того, что рассказал о недавно вышедшем сборники трудов “Основы современной биохимии”. Вступительную статью “О современном состоянии и проблемах биохимии животных” написали академик Я.О. Парнас и действительный член АМН В.А. Энгельгардт. Эта статья вызвала гневную реакцию Смирнова. По его мнению, в ней “везде идет речь о нашем отставании” [52, л. 31]. Далее он сказал:
«Но меня не это поражает. Меня поражает другое. Академик Парнас и профессор Энгельгардт не верят в нашу силу, в нашу способность развернуть широким фронтом работы в области биохимических исследований и тем самым ликвидировать отставание, тем самым догнать и перегнать те страны, которые имеют успехи в этой области. Они предлагают в качестве выхода из этого положения послать наших людей учиться у варягов как нужно работать...Но видеть в этих поездках заграницу выход для того, чтобы поставить на должную высоту научные исследования в области биохимии, для того, чтобы продвинуть дело вперед, это значит не понимать ни нашей природы, ни наших возможностей.
В этой вступительной статье академик Парнас и профессор Энгельгардт говорят о нашем отставании в такой форме, которая, на мой взгляд, 85



не соответствует действительности. Когда читаешь этот документ, то невольно бросается в глаза наше отставание по сравнению с Австрией, Венгрией, Польшей, Турцией, Голландией, Швейцарией. Не поверю!.. Когда же речь идет о наших успехах, то об этом пишется в унизительной для наших ученых и оскорбительной для нашей советской медицинской науки форме. Академик Парнас и профессор Энгельгардт пишут: “Некоторые успехи биохимии в Советском Союзе исключительно крупные и не уступают лучшим в других странах. Но характерно, что среди этих успехов нет таких, которые были бы основаны на мастерском применении органической химии или на терпеливой умелой препаративной химической обработке природных материалов. А между тем раньше русская биохимия насчитывала довольно много именно таких успехов” [52, л. 33-34].
Но это одна сторона. Вторая сторона касается воспитания правильного понимания общественного долга и государственного общественного интереса к научным исследованиям в области медицины...Однако среди наших ученых есть люди, которые считают своим долгом искать похвалу зарубежом, искать похвалу у ученых и лжеученых заграницей, опускаясь до низкопоклонства, опускаясь, грубо говоря, до пресмыкательства” [52, л. 43].
В качестве примера такого низкопоклонства Смирнов назвал профессора 1-го Московского медицинского института С.С. Ха- латова, который недавно был командирован в Швецию:
“Профессор Халатов позволил себе возвести поклеп на наших ученых, оклеветать их, я бы сказал, в самой резкой форме. Он заявил, что каждый ученый старается сделать все, чтобы получить хорошие пайки, и из-за пайка готов съесть другого...Профессор Халатов решил сэкономить деньги заграницей и всякими путями навязывался, напрашивался к шведам пообедать, позавтракать, поужинать. Профессор Халатов настолько опустился, настолько потерял человеческий облик, не говоря уже об облике ученого, профессора почтенного возраста и убеленного сединами, что позволил себе взять подачку от шведских ученых: он получил 600 крон от председателя Общества культурной связи с СССР на экипировку. Разве это не позор? (Голоса: “позор, позор”. Шум в зале). Разве может наша советская общественность, медицинская общественность мириться с таким позором? (Голоса: “не может”)...Мне думается, что Совет профессоров 1-го Московского медицинского института, где работает профессор Халатов, подумают о том, можно или нельзя подобным людям доверять воспитание наших юношей, наших будущих врачей. (Голоса: “правильно”. Аплодисменты). А нам с вами нужно сделать горький вывод, но который необходим - строже оберегать интересы советских ученых, престиж нашей советской науки, не посылать не только заграницу, но даже не позволять представлять учреждения в Москву, Киеве подобным людям, которые насквозь прогнили, разложились, смердили” [52, л. 49].
86



После доклада начались прения [53]. Всего выступили 20 человек. Все они говорили о насущных проблемах здравоохранения и на фоне этих важных проблем их совершенно нс волновал вопрос борьбы с антипатриотизмом. Только двое из выступавших затронули эту тему. Шимелиович, главный врач Боткинской больницы, вскоре арестованный и расстрелянный по делу Еврейского комитета, в конце своего выступления сказал дежурную фразу: “Мы должны говорить о низкопоклонстве, которое имеется у отдельных людей. Но нам больно, что в нашем Министерстве здравоохранения был организован впервые Суд чести. Мы будем трудиться так, чтобы Суд чести в своей папке не имел никаких дел” [53, л. 15]. А вот Лебедева выразилась более конкретно и показала, как загнивает зарубежная медицина: «Есть люди, которые считают, что зарубежная грамота, зарубежная работа это то, к чему надо стремиться. На днях мне пришлось встретиться с одной статьей в зарубежном журнале, где вопрос о костном туберкулезе был поставлен впервые. В августе 1946 г. выходит оттуда работа под названием “Ранняя диагностика спанделита”. Там подняты вопросы, которые говорят, что ранним симптомом является горб, абсцесс и симптом в виде параличей. Мы же эти симптомы расцениваем как неправильно поставленный диагноз, разбираем на конференции и требуем обсуждения этого вопроса» [53, л. 83-84].
Эту мысль поддержал в своем заключительном слове и министр Смирнов: “Если мы возьмем нашего среднего врача и американского, немецкого, английского, то наши врачи выше и нс только по мышлению, но и по медицинским знаниям” [53, л. 123].
22 ноября 1947 г. Смирнов опять выступил с докладом, на этот раз на совещании с председателями ученых советов медицинских учреждений [54]. Вначале он остановился на новом законе о государственной тайне и поставил работников науки в сложное положение - как совместить информацию о новых работах с запретом на публикацию незаконченных работ. Ведь в науке нс бывает законченных работ. Смирнов высказал свое понимание этой дилеммы: “Информацию мы должны вести обязательно, особенно среди людей, которые имеют свои предложения, которые являются сведущими в данной проблеме и могут помочь ее разрешению. Кроме того, мы должны вести информацию еще и для того, чтобы зарождать новые мысли у людей, новые идеи. Но вместе с тем, безусловно, мы должны соблюдать тайну. Под тайной мы понимаем нс только технологию производства или названия, или содержание, или расшифровку данного препарата, 87



нет, мы должны понимать под этим нечто большее. А это большее требует известного искусства, известного опыта” [54, л. 7-8]. Что понимать под “известным искусством, известным опытом”, Смирнов объяснил далее: “Мне хочется вам сказать, товарищи, что у нас часто неумело пишут статьи для медицинской печати. Люди не отдают себе отчета в том, что нужно действительно умело написать, чтобы, с одной стороны, информировать нашу медицинскую общественность, а с другой стороны, не выдать ни одному заграничному читателю, тем более шпиону, того, что является тайной, что должно быть достоянием нашего государства, нашей медицинской науки” [54, л. 7-8].
Далее Смирнов отметил, что после двух судов чести есть успехи по борьбе с космополитизмом в медицинской науки. Однако, признал он, еще появляются факты преклонения перед иностранной наукой. Пример: учебник Рубинштейна по физиологии, “науки, целиком обязанной нашим ученым”. Но Рубинштейн “уделяет внимание нашим ученым, перед которыми склоняется весь мир, столько, сколько им не уделили бы даже самые заядлые враги нашего народа. Даже фашистские книги и те не могут не упомянуть о наших ученых. А здесь о них упоминается только вскользь” [54, л. 17].
Еще однин пример преклонения перед иностранцами привел Смирнов:
“К одному медицинскому институту подъезжает машина иностранного посольства, из нее выходит мужик и хочет пройти в институт. Швейцар - простая женщина - его не пропускает: вы иностранец! Но бегут секретарша и сам директор - пропустить! И что же вы думаете делает этот ученый? Он отдает иностранцу оттиск своей работы, напечатанной в журнале.
Я спрашиваю вас, как этот поступок позволяет судить о человеке, что он не замешен в каком-то грязном деле? Ведь если этому датскому послу нужна была статья, которая напечатана в журнале, пойди и купи ее в любом киоске. Зачем было специально приезжать в учреждение? Через два дня он звонит ученому и говорит - тут нет метода приготовления этого препарата. Тот отвечает - пока еще я не могу его опубликовать. Это - советский ученый? Это после двух судов чести, когда по всей медицинской общественности прошло эхо.
Вы думаете, ему нужна эта работа? Уверяю вас, он этот журнал получил, потому что, если он требует оттиск, то журнал был в руках у датского посла. Ему не это нужно совсем. Он сегодня позвонит, летом придет, познакомится, сделает реверанс, войдет в доверие к человеку и последний готов. А уж если скажет: напечатаю в нашем журнале вашу статью, то человек совсем готов. Вот так с малого и начинается. Мы должны оберегать этих людей от тяжелых и неприятных последствий их 88



предательской роли. Парин шпионом оказался лишь потому, что вот так же не понимал, что делает” [54, л. 17-19].
Далее Смирнов рассказал о директоре института, члене-корреспонденте АМН, установившем недопустимую связь с иностранцами, которые чувствовали себя в этом институте как у себя дома, “знакомились со всей работой института, с сотрудниками института и сам директор готов был перед ними распластаться. Летом начались визиты на дом. Служебное и личное переплелись так тесно, что и не разберешь, где одно начинается и где кончается другое. Но ведь часто трудно определить, что секретно и что несекретно. Кроме того, если я знаю данную область, мне не нужно прямых ответов, я косвенным путем узнаю, что мне нужно... Так вот, кто дал право этому члену так свободно распоряжаться государственным учреждением, водить повсюду посла и свободно все рассказывать и показывать? Как это назвать? И мы должны избавить его от этой опасности. Мы должны сурово его одернуть” [54, л. 21].
Прошелся Смирнов и по зарубежной медицине:
“Я немало поездил по Западной Европе, много видел и, ей богу же там нет ничего хорошего, в частности, в области нашей медицинской культуры, культуры лечения. Возьмите американский госпиталь. Рентгеновских аппаратов там сколько угодно любой конструкции, блестящее химикотерапевтическое оборудование. А хирургическая культура, культура хирургического блока допотопная, с нарушением самых элементарных правил асептики и антисептики. Врач с трубкой в зубах подходит к больному и тут же берет скальпель. Рук, подлец, не вымоет. Техника у них настолько высока, что культура не принимается во внимание. Рентген заменяет глаза и руку, а пенициллин заменяет бактериологию и эпидемиологию. Причем чем выше механика, тем ниже наука” [54, л. 31-32].
Поэтому и преклоняться нечему.
Смирнов сообщил, что Халатов исключен из числа профессоров 1-го Московского медицинского института. Закончил он свое выступление следующей сентенцией: “И мы как-то до сих пор нс можем понять и преклоняемся просто рабски. Другой раз приезжаешь заграницу, смотришь - покупают вещи - дрянь несусветную, но покупают, чтобы привести и показать. Нужны драконовские меры к людям, которые порочат наше славное имя” [54, л. 33-34].
Вот такую картину нарисовал министр. Но драконовские меры, как видно из дальнейшего развития событий, мало помогли.



ДЕЛО ЖЕБРАКА И ДУБИНИНА
Лысенковщина
Дело КР инициировало еще одно громкое дело - дело Жеб- рака и Дубинина [55]. Оно непосредственно связано с широкоизвестной кампанией по борьбе с менделизмом-морганизмом в биологической науке, и поэтому для его понимания необходимо напомнить некоторые моменты самой этой кампании [56-59]. Она началась в ЗО-с годы под флагом утверждения “единственно верного” мичуринского направления в биологии и генетике. Возглавляемые Т.Д. Лысенко “мичуринские” биологи отрицали основные положения дарвиновской теории эволюции (нснаслс- дованис приобретенных признаков, внутривидовую борьбу и т.п.), реальность существования генов и передачу по наследству дискретных признаков. При этом для подтверждения своих идей они не гнушались прямой фальсификацией экспериментальных результатов.
Естественно, что большинство советских биологов достаточно быстро разобралось в “научных” достижениях Лысенко и его последователей. Несмотря на то что в многочисленных дискуссиях последние проявляли свою полную несостоятельность и некомпетентность, но победа все же оказалась на их стороне.
Дело в том, что Лысенко удалось убедить партийное руководство и лично И.В. Сталина в том, что его “открытия” позволят в кратчайший срок поднять разрушенное коллективизацией сельское хозяйство страны. Поэтому власти предприняли беспрецедентное давление на противников Лысенко - их стали увольнять с работы, обвинять во вредительстве. Были арестованы и погибли ведущие биологи страны Н.И. Вавилов, Г.К. Мейстер, С.Г. Левит, Г.Д. Карпснченко, Г.А. Левитский, И.И. Агол, В.Н. Слепков и другие.
Лысенко стал непререкаемым авторитетом в советской биологии и агрономии. Однако все его, часто противоречащие друг другу рекомендации не приносили сельскому хозяйству реальной пользы. Наиболее явно это сказалось сразу после окончания войны, когда страна была потрясена чудовищным неурожаем 1946 г. В связи с этим во властных структурах стало наблюдаться охлаждение к Лысенко.
Особенно негативное отношение к нему демонстрировал Н.А. Вознесенский, молодой государственный деятель, Председатель Госплана и член Политбюро ЦК ВКП(б). Он, как никто 90



другой, был осведомлен о провалах в сельском хозяйстве, в том числе и в результате деятельности Лысенко. Вознесенский и другие молодые партийные руководители - Т.Д. Шепилов, Ю.А. Жданов, С.Г. Суворов и др. знали, что общественность и ученые Запада не одобряют поддержку государством таких безграмотных людей, как Лысенко. Только благодаря такой ситуации стала возможной публикация в 1945 г. двух статей советских ученых в популярном американском журнале “Science”, в которых критиковалась деятельность Лысенко и его соратников.
Первую статью написал А.Р. Жебрак, президент АкадеАнтон Романович Жебрак
мии наук Белоруссии, видный
генетик, хорошо известный в США. Вторую подготовил член- корреспондент АН СССР Н.П. Дубинин, также популярный на Западе генетик.
Антон Романович Жебрак (1901-1965) родился в деревне Збляны Гродненской губернии Белоруссии [60]. Он участвовал в гражданской войне и, вступив в 1918 г. в ВКП(б), всю жизнь оставался убежденным коммунистом. Жебрак получил отличное образование. В 1925 г. он окончил Тимирязевскую сельскохозяйственную академию, в 1929 г. - Институт красной профессуры, готовивший партийных руководителей советской науки. В эти годы Жебрак заинтересовался молодой тогда наукой - генетикой и решил посвятить ей свою научную жизнь. Для углубленного изучения этой дисциплины он был в 1929 г. командирован в Колумбийский университет в Нью-Йорке, где работал у известного генетика Л. Денна. Потом два года Жебрак стажировался в Калифорнийском университете у основателя хромосомной теории наследственности Т. Моргана.
Вернувшись на родину, Жебрак сразу выдвинулся в первые ряды советских генетиков. Он стал профессором генетики и селекции Академии социалистического земледелия в Москве, а в 1934 г. возглавил кафедру генетики Тимирязевской сельскохо91



зяйственной академии. Его успешная научная работа касалась в основном генетических исследований, имеющих целью вывод новых сортов пшеницы.
В 1940 г. Жебрак был избран членом Академии наук БССР, а в 1945 г. стал ее президентом. В 1945-1946 гг. Жебрак по совместительству работал в ЦК ВКП(б) в должности заведующего отделом Управления пропаганды и агитации [61].
С самого начала Жебрак был одним из принципиальных противников новой “мичуринской” биологии. Его выступления в защиту генетики всегда вызывали большое раздражение сторонников Лысенко. Будучи хорошо знакомым с технологией управления советской наукой, Жебрак понимал, что ликвидировать засилье Лысенко и его сторонников можно, лишь убедив партийные органы в том, что борьба с генетикой наносит большой материальный ущерб стране и серьезно подрывает ее международный авторитет. По поводу развала сельского хозяйства и провала всех нововведений Лысенко в ЦК ВКП(б) писали многие крупные ученые. Жебрак же решил акцентировать внимание властей на падении международного авторитета советской науки, благо повод к этому легко нашелся.
Статьи Дэнна и Сакса
В ноябрьском номере журнала “Science” за 1944 г. была опубликована статья [62] председателя американско-советского общества, учителя Жебрака, профессора Колумбийского университета Л. Дэнна, посвященная развитию генетики в СССР. Статья была написана в весьма доброжелательном духе. Но начиналась она с утверждения о единой мировой науке, утверждения, всегда раздражавшего советские власти: “Всякая современная наука ... является частью одного переплетенного целого, основывающегося на общих основных принципах, с общим прошлым и общим будущим, и было бы неестественным и обманчивым стараться разбивать ее на отдельные национальные единицы” [62, с. 65].
“В то же время, - отмечает Дэнн, - у советских биологов есть свои национальные особенности - большая жизненная активность, темперамент, юношеский задор и оригинальность”. Как образно выразился Дэнн, «если западные биологи при решении научных проблем склонны входить через традиционную “дверь”, наши советские коллеги по временам врываются через задний ход или даже проникают через пол» [62, с. 65].
92



Денн высоко оценил успех советских генетиков Н.И. Вавилова, С.С. Четверикова, Н.П. Дубинина, Н.В. Тимофеева-Ресовского, Ф.Г. Добжанского, но тактично указал, что дальнейшему развитию генетики мешает чрезмерный бюрократизм советской научной системы. А вывод он делает и вовсе удивительный: “Развитие биологических исследований в Советском Союзе научило нас одному очень ценному уроку, а именно: контроль и организация науки всем обществом не убивает научного духа и инициативы и не поглощает индивидуального ученого в мертвом уровне анонимности” [62, с. 67]. И это написано в то время, когда Лысенко и его соратники, поддерживаемые властями, искореняли советскую генетику, а ее глава Вавилов уже умер в Саратовской тюрьме от голода.
Естественно, что в среде американских ученых, хорошо осведомленных об истинном положении советской биологии, такой панегирик не остался без ответа. Вскоре в апрельском номере того же журнала “Science” была напечатана небольшая статья профессора Гарвардского университета К. Сакса [63] под тем же названием “Советская биология”, в которой он осветил состояние генетике в СССР.
Причину появления своей статьи Сакс объяснил тем, что Денн “не коснулся наиболее важной особенности биологических исследований в СССР, состоящей в прислуживании науки перед социальной и политической философией” [63, с. 298]. Это влияние “советской политической философии” начало сказываться на биологической науке десять лет назад и достигло наивысшей точки во время дискуссии о роли влияния окружающей среды на наследственность, прошедшей в 1939 г. “В этой дискуссии, - пишет далее Сакс, - оппонентом Вавилова выступал Лысенко, рассуждения которого, даже если бы они были написаны в 1800 г., не являлись бы ни оригинальными, ни еретическими, а просто архаическими” [63, с. 298]. Его прием “яровизации”, которым он так гордился, был применен в США еще до гражданской войны и вскоре был оставлен по причине неэффективности. “Лысенко и его коллеги, - считает Сакс, - по-видимому, убедили политические власти, что только влияние окружающей среды имеет значение для улучшения растений. С 1939 г. советские селекционные журналы заполнены статьями учеников Лысенко, но мы ничего не слышим о Вавилове, Карпенченко, Навашине и многих других” [63, с. 298].
Сакс видит по крайней мере несколько причин подавления генетики в СССР. Первая - генетика “иностранная наука”, т.е. не социалистическая, а буржуазная и поэтому чуждая советскому 93



обществу. Вторая причина - искажение принципов генетики фашистами, использование ее выводов для утверждения расового превосходства немецкой нации. И, наконец, третья - политическое давление. О последней причине Сакс пишет: “Особенно замечательно то, что Митин, директор Института философии Академии наук, говоря о дискуссии Лысенко - Вавилов сказал, что Лысенко более нежели другие комментаторы выразил точку зрения Советского правительства” [63, с. 299].
Заканчивает он свою статью словами: “Наши восхищения русским народом и военной мощью Советской республики нс должны нам закрывать глаза на то обстоятельство, что наука не свободна в тоталитарных странах, где наука должна приспосабливаться к политической философии” [63, с. 299].
Статьи Жебрака и Дубинина
Статьи Дснна и Сакса, по мнению Жебрака, явились хорошим предлогом еще раз обратить внимание советского руководства на ненормальное положение в биологической науке. В конце 1944 г. или в самом начале 1945 г. он направляет секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову письмо (не датировано) [64], где излагает содержание статей Денна и Сакса (сами статьи и их переводы приложены к письму). Жебрак обращает внимание Маленкова на то, что борьба Лысенко против генетики хорошо известна в Америке и Англии и создает неблагоприятное впечатление о Советском Союзе. В то же время Жебрак категорически нс согласен с утверждением Сакса о том, что генетика находится под политическим давлением. «Что касается борьбы против генетики, то она ведется в СССР только академиком Лысенко, - пишет Жебрак. - Эта борьба имела известные результаты. Приходится признать, что деятельность ак. Лысенко в области генетики, “философские” высказывания его многолетнего соратника т. Презента, утверждавшего, что генетику надо отвергнуть, так как она якобы противоречит принципам марксизма, и выступление т. Митина, определившего современную генетику как реакционное консервативное направление в науке, привело к падению уровня генетической науки в СССР» [63, л. 9].
В конце письма Жебрак высказал ряд предложений, способствующих, по его мнению, развитию советской генетики. В частности, он предлагает снять Лысенко с поста директора Института генетики АН СССР, обеспечить публикацию работ по ее пробле94



мам, командировать в Америку и Англию советских генетиков для обмена опытом.
Это письмо осталось без ответа. В начале февраля 1945 г. Жебрак снова пишет Маленкову [65]:
«Глубокоуважаемый Георгий Максимилианович. Несколько недель тому назад я послал Вам две статьи американских профессоров Денна и Сакса, напечатанных в журнале “Наука”. Так как в статье Сакса содержится ряд неверных общеполитических выводов, то, по-видимому, на них нужно ответить в том же самом журнале. Я составил начальный проект ответа Саксу, который посылаю Вам на рассмотрение. Возможно, что и другие наши биологи напишут возражения. Если будет признано необходимым такой ответ послать за границу, то я могу взять на себя обязанность перевести окончательный ответ на английский язык и собрать подписи. Мне кажется, что такой ответ должен быть подписан несколькими лицами из тех, которые упоминаются в статьях Денна и Сакса» [65, л. 5].
В письме также содержится просьба принять Жебрака для сообщения информации о деятельности Лысенко и его последователей.
На этом письме имеется резолюция Маленкова, адресованная Г.Ф. Александрову, начальнику Управления пропаганды и агитации ЦК: “Прошу ознакомиться с этими записками и переговорить со мной” [65, л. 5].
К письму приложен первоначальный вариант статьи Жебрака [66]. Он весьма интересен своим тактическим построением. Высказав свое отношение к критике идей Лысенко в мировой научной печати, Жебрак, как убежденный коммунист, отвергает влияние идеологии на советскую науку. В начале статьи он говорит о роли Ленина и советского правительства в подъеме советской науки, в частности в биологии. Жебрак подчеркивает, что и сегодня советская биология развивается весьма многообразно и Сакс не вправе сводить всю советскую биологию “к личности акад. Лысенко и больше того... отождествлять личность акад. Лысенко с советским государством” [66, л. 83].
“Сакс утверждает, - пишет Жебрак, - что акад. Лысенко якобы убедил политическое руководство России в правильности его взглядов, что и является причиной якобы имеющего место политического давления на генетическую науку в нашей стране. Это утверждение Сакса является заблуждением” [66, л. 84]. Вопреки фактам Жебрак утверждает, что советское правительство остается в стороне от спорных вопросов биологии, награждая как сторонников Лысенко, так и его противников. Далее он поясняет:
95



“Не понимая сущности советской системы и методов развития науки в нашей стране,Сакс заявил, что в СССР это влияние осуществлялось не в условиях свободной борьбы мнений и научных принципов.
Не понимая сущности советской системы и методов развития науки в нашей стране, Сакс заявил, что в условиях централизованного социалистического государства, которое он неправильно называет тоталитарным, наука якобы не может быть свободной. Как показано выше это неверно” [66, л. 86].
Окончательный вариант статьи [67] не многим отличается от первоначального. Но там был и такой абзац:
“Академик Лысенко, будучи ученым агрономом, сделал ряд практических предложений, которые были оценены советским правительством. Кроме того, акад. Лысенко сделал попытку пересмотреть ряд основных положений современной генетической науки.
Его взгляды многими советскими генетиками не только не были поддержаны, но, напротив, подвергнуты были резкой критике... Критика генетики академиком Лысенко, основанная на чисто умозрительных и наивных заключениях, при всей энергичности натиска, не может нарушить успешного развития генетики в СССР” [67, с. 357].
И опять о связи идеологии и науки:
«Из сказанного можно сделать вывод, что наука может быть свободной в социалистическом государстве, которое Сакс неправильно называет тоталитарным. Проф. Сакс не понимает сущности советской концепции о связи науки, практики и философии, по которой общая материалистическая философия природы может развиваться только на основе развития отдельных наук, он неправильно заявляет, что будто бы в нашей стране “наука прислуживает перед политической философией”. Вследствие этого непонимания проф. Сакс не осознал, что заявления акад. Лысенко относительно отрицания им менделевского расщепления базируясь, якобы на принципах философии диалектического материализма, имеет мало общего с серьезным развитием философии в Советском Союзе. Диалектический материализм базируется на реальных фактах и никогда их не отрицает. Поэтому философия диалектического материализма, при правильном ее понимании, не может препятствовать развитию генетики... Работая в области биологической науки, мы вместе с американскими учеными строим общую мировую биологическую науку. Мы надеемся, что это досадное непонимание основных идей нашей страны и путей развития нашей науки будет скоро рассеяно и что в будущем ученые обеих стран будут совместно двигаться вперед в атмосфере взаимного понимания и товарищества» [67, с. 357].
Статья Жебрака была послана в журнал “Science” и опубликована [67]. Она вызвала резкую ответную реакцию Сакса. В том 96



же журнале” [68] он заявил, что не верит уверениям Жебрака о невмешательстве государства в дела советской биологической науки, что генетики “не подвержены влиянию” властей. “Что случилось с Карпейчен- ко, - спрашивает Сакс, - где Вавилов, один из выдающихся ученых и великих мировых генетиков?.. Нам сообщили, что Вавилов умер. Как он умер и почему?” [68, с. 649].
Вряд ли Жебрак решился бы ответить на эти вопросы. Итак, последнее слово осталось за Саксом.
Поместить любую статью в американском журнале в 1945 г. без согласия властей, естественно, было невозможно. СтаНиколай Петрович Дубинин
тья Жебрака, конечно, не была исключением. Она родилась в недрах Антифашистского комитета ученых при Совинформбюро, членом которого состоял Жебрак. Ее редактировал член этого комитета Пилипчук, а одобрил член Совинформбюро Кружков [69].
Несколько позже в “Science” была опубликована статья Дубинина [70]. Она прошла такое же согласование с Совинформбюро (Осьмин) и такую же редактуру (Сендик). Статья была направлена секретарем Антифашистского комитета ученых Тер-Арутю- нянцем [69]. Таким образом, все формальности были тщательно соблюдены, а иначе и быть не могло.
Николай Петрович Дубинин (1907-1998) родился в Кронштадте [71]. В 1928 г. он окончил биологическое отделение физико- математического факультета МГУ. Его учителями были выдающиеся русские ученые-генетики Н.К. Кольцов, С.С. Четвериков и А.С. Серебровский. С 1932 по 1948 г. Дубинин возглавлял отдел генетики (с 1938 г. - цитогенетики) Института экспериментальной биологии АН СССР. Здесь им были сделаны выдающиеся открытия - совместно с Серебровским эффект дробления генов (явление ступенчатого аллелизма) и совместно с Б.Н. Сидоровым - эффект положения гена (зависимость действия гена от соседних). За эти достижения Дубинин в 1946 г., несмотря на 4. Сонин А.С.
97



мощное противодействие Лысенко, был избран членом-корреспондентом АН СССР.
В тс годы, о которых идет речь, Дубинин был одним из самых молодых активно действующих генетиков страны. Его статья “Работы советских биологов: теоретическая генетика” [70] была посвящена истории развития советской генетики, которая началась с работ С.С. Четверикова и Д.Д. Ромашева. Они заложили основы советской школы эволюционной генетики. Дубинин подробно пишет о практических достижениях всех советских генетиков, нс исключая и Вавилова. Особенно большое внимание он уделял последним предвоенным и послевоенным работам А.Р. Жсбрака, А.Н. Белозерского, И.А. Рапопорта, Б.Л. Астаурова и др. Однако в статье не упоминаются фамилии Лысенко и его единомышленников и нет ни слова о их работах. По-видимому, Дубинин это сделал умышленно, показав, что генетика жива, а Лысенко настоящие ученые попросту игнорируют.
Начало кампании
В то время когда были напечатаны статьи Жсбрака и Дубинина, они нс вызвали никакой реакции в Советском Союзе, да их, по-видимому, у нас никто и не читал. Но наступил 1947 г., и ситуация серьезно изменилась - началась кампания борьбы против космополитизма. Этим решили воспользоваться сторонники Лысенко и нанести удар по генетикам. 6 марта 1947 г. в газете “Ленинградская правда” появилась статья ближайшего сподвижника Лысенко И. Презента “Борьба идеологий в биологической науке” [72]. Статья начиналась весьма определенно: “Последние решения Центрального Комитета партии по идеологическим вопросам ко многому обязывают партийный актив и советскую интеллигенцию. Они обязывают вытравить какие бы то ни было остатки низкопоклоннического отношения к зарубежным идейным влияниям, смело разоблачать буржуазную культуру, находящуюся в состоянии маразма и растления” [72].
Руководствуясь этими указаниями, Презент решил “вытравлять” Жсбрака. Он сообщил, что “фашистский (!) журнал “Наука” в Америке опубликовал статью “профашистского мракобеса” Сакса о положении советской генетики, в которой тот “злопыхает против марксизма”. “Карл Сакс не заслуживал бы какого бы то ни было внимания, - писал Презент, - Однако, пожалуй, более интересно, до каких пределов низкопоклоннического пресмыкательства перед заграницей может дойти профессор, живущий в 98



советской стране и в то же время тянущий одну и ту же ноту с г-ном Саксом. А ведь именно так поступил профессор Тимирязевской академии А.Р. Жебрак, который в статье, опубликованной им заграницей по поводу выступления Сакса, по существу солидаризуется с профессором Саксом в оценке теоретических достижений нашей советской передовой школы биологов, мичуринской школы, возглавляемой академиком Лысенко” [72].
Итак, обвинение было предъявлено. И не в защите “мичуринской генетики” (это ушло на второй план), а, в соответствии с духом времени, в “низкопоклонническом пресмыкательстве”.
Эти же обвинения Презент повторил в своей большой статье в журнале “Агробиология” [73]. Однако его статьи нс вызвали общественного резонанса, возможно, потому, что они были опубликованы нс в центральной печати, а в областной газете и специальном журнале. По-видимому, Лысенко и его сторонники провели определенную работу, и почти одновременно в “Литературной газете” (30 августа) и “Правде” (2 сентября) появились статьи, обвиняющие Жебрака и Дубинина в антипатриотизмс и предательстве “интересов Родины”. Хотя они были напечатаны всего через полгода после первых обвинений Презента, но появились уже совсем в другой политической обстановке. Прошел Суд чести в отношении Клюевой и Роскина, во всех научных учреждениях обсуждалось закрытое письмо ЦК по этому делу. В такой обстановке обвинения Жебрака и Дубинина в антипатриотизме приобрели совершенно иное политическое звучание.
Статья в “Литературной газете” [74] была подписана известными поэтами А. Сурковым и А. Твардовским и драматургом Г. Фишем, поклонником Лысенко. Она имела хлесткое название “На суд общественности”. И написана была тоже хлестко:
«В американском журнале “Science” появилась статья советского ученого, президента Академии наук Белорусской СССР проф. А. Жебрака. Можно было думать, что советский ученый использует свое выступление в иностранном журнале для популяризации достижений передовой советской науки, для борьбы с враждебными, лженаучными, буржуазными теориями или хотя бы для деловой информации.
Нет! Проф. А. Жебрак решил посвятить свою статью уничтожению и охаиванию передового советского ученого, известного всему культурному человечеству своими трудами в области физиологии растений и генетики, академика Т.Д. Лысенко. Под видом объективного изложения состояния генетики в СССР А. Жебрак целиком солидаризируется с наиболее реакционными американскими профессорами в оценке теоретических достижений советской мичуринской школы, возглавляемой Т.Д. Лысенко.
4*
99



В своем низкопоклонстве перед зарубежной наукой проф. Жебрак доходит до того, что фактически предлагает американским ученым нечто вроде единого союза для борьбы против советского ученого Т. Лысенко» [74].
Вспомнили авторы и о том, что Жебрак назвал Лысенко агрономом, и о том, что его теоретические взгляды основаны на наивных и чисто умозрительных заключениях, и о том, что Жебрак собирается строить общую биологию мирового масштаба с американскими профессорами. “Мы уверены, - заключают они, - что среди советских ученых факты такого рода не могут быть терпимы и найдут ясную и недвусмысленную оценку” [74].
Автором статьи в “Правде” [75] был никому не известный кандидат экономических наук, заведующий сельскохозяйственным отделом газеты “Правда” И.Д. Лаптев, который фигурировал как профессор. По утверждению Сойфера [56], статья Лаптева была написана по прямому указанию секретаря ЦК ВКП(б) М.А. Суслова. Она мало чем отличалась от статьи поэтов и драматурга, разве лишь более разухабистым стилем и большим количеством ругательных эпитетов. Говоря о статье Жебрака, Лаптев писал: “Надо потерять чувство патриотизма и научной чести, чтобы заявить, что известный всему миру ученый - новатор в области генетики академик Лысенко не имеет отношения к советской биологии... Выходит, по утверждению Жебрака, что Лысенко тормозит прогрессивное развитие генетики?! Далеко зашел А. Жебрак... Только человек, потерявший всякое чувство гражданского долга, мог пойти на такой шаг” [75].
Не оставил без внимания Лаптев и статью Дубинина. И хотя в этой статье зацепиться было вроде бы не за что, антипатриотизм Лаптев нашел и здесь: «Прежде всего вызывает настороженность: почему этот журнал, враждебно настроенный к советским биологам, помещает статью Дубинина на первое место. Ответ приходит сам собой. В статье обойдены все основоположники советской биологии. Кого же считает Дубинин советскими биологами? Оказывается, здесь превозносятся такие “советские биологи”, как Добжанский, Тимофеев-Ресовский - открытые враги советского народа» [75]. А в заключение фраза, напоминающая риторику 37-го года: “К суду общественности тех, кто тормозит решение этой задачи (в кратчайший срок превзойти достижения науки в зарубежных странах), кто своими антипатриотическими поступками порочит нашу передовую советскую науку” [75].
В 37-м году слова о суде общественности воспринимались иносказательно, суд общественности легко заменялся Особым 100



совещанием. В 47-м суды общественности (Суды чести) уже реально существовали и статью в “Правде” с таким призывом следовало воспринимать со всей серьезностью.
Письма в ЦК ВКП(б)
Жебраку и Дубинину были предъявлены нелепые обвинения, основанные на передергивании их утверждений. Действительно, чем как не нелепостью можно назвать обвинение в антипатрио- тизмс авторов статей, написанных по сути в защиту советской науки. Болес того, в своей статье Жебрак с пафосом отрицал очевидный для западных, да и для многих советских ученых факт политического диктата в советской науке. Было совершенно ясно, что причиной обвинения является оценка роли Лысенко в советской биологии.
Вес это было настолько очевидно, что, по-видимому, ни Жебрак, ни Дубинин не сомневались, что в ЦК ВКП(б) объективно разберутся в этом простом инциденте. Тем паче, что им было известно о пошатнувшихся позициях Лысенко. Поэтому они обратились в ЦК за поддержкой.
Уже 5 сентября 1947 г. Жебрак направляет большое письмо на имя секретаря ЦК А.А. Жданова [76]. Тон письма - полупризнание своих ошибок. “Я преследовал задачу дать отповедь политическим инсинуациям Сакса и показать значение диалектического материализма в разработке биологической науки. Эта задача мною была выполнена, - пишет Жебрак, - Я руководствовался исключительно патриотическими стремлениями и стремился поднять престиж нашей страны” [76, л. 2-3]. Но в то же время он признает, что сейчас, в свете идеологических постановлений ЦК, ему “особенно стала ясна философская сторона вопроса нашей политики в науке” [76, л. 3]. Что это за “философская сторона”, Жебрак поясняет ниже: «Я считаю, что редакция “Правды” правильно ставит вопрос о воспитании советских людей при помощи смелой критики. Особенно вредным для ученого является преклонение перед иностранщиной» [76, л. 4]. Не соглашаясь в целом с критикой Лаптева, Жебрак, тем не менее, заканчивает письмо покаянной фразой: “Если я допустил ошибки, то я надеюсь, что мне помогут их исправить и дадут возможность и впредь честно трудиться на пользу своей Родины” [76, л. 4].
К этому письму Жебрак приложил “Объяснение” [77], содействовать опубликованию которого в газете “Правде” он просил Жданова. В этом “Объяснении” Жебрак писал, что авторы обеих 101



статей тенденциозно, а главное, неверно излагают суть дела. Жебрак подробно излагает содержание своей статьи где, как он выразился, “дает отповедь” клевете Сакса на советскую науку. “В то же время я вынужден был коснуться своей оценки генетических взглядов акад. Лысенко, как я их оценивал в нашей печати” [77, л. 17]. “Из моей статьи - заключает Жебрак, - нельзя сделать никакого вывода о каком-либо низкопоклонстве перед иностранной наукой, т.к. я в первую очередь освещаю вклад наших советских генетиков, живущих и работающих теперь” [77, л. 19].
Ответа на свое письмо Жебрак не получил, и в “Правде” его “Объяснение” опубликовано нс было. Зато в его поддержку в период с 4 по 10 сентября Жданов получил письма от кандидата сельскохозяйственных наук Е. Радаевой, директора Института биологии АН БССР профессоров В. Железнова, Д. Сабинина и П. Ли- сицина, а также доктора биологических наук И. Рапопорта [78].
Написал Жданову и Дубинин [79]. Его письмо начинается как бы с оправдания - статья написана по заданию Антифашистского комитета ученых, который долго держал ее на пересмотре, сам выбрал журнал и без уведомления автора послал за границу. Далее он опровергал два обвинения Лаптева: “не осветил” советскую биологию и “замалчивал” мичуринское направление, а также причислил к советским биологам Добжанского и Тимофеева-Ресовского.
По поводу первого обвинения Дубинин напоминает, что в своей статье назвал всех старых русских генетиков и 61 - советских. Лысенко же не упомянул потому, что тот бесплоден. Что касается второго обвинения, то в статье Добжанский, живущий в США, и Тимофеев-Ресовский, живущий в Германии, упомянуты как иностранные ученые, развивающие идеи советских генетиков.
В письме Дубинин защищает Жебрака и резко критикует Лысенко и его сподвижников. “Во главе клеветнической работы стоит беспринципный псевдофилософ - Презент Исай Израилевич, который, нс стесняясь в средствах, давно ведет линию на ликвидацию советской генетики” [79, л. 4]. В этой фразе стоит обратить внимание на один нюанс - зная, что в стране разворачивается кампания государственного антисемитизма, Дубинин, приводя полностью имя и отчество Презента и подчеркивая, что тот еврей, явно надеялся усилить его негативный имидж.
Говоря далее о статье Лаптева, Дубинин приводит характерный пример. Как стало ему известно, в Воронежском университете статью Лаптева в газете “Правда” считают директивным материалом и как указание на прекращение преподавания генетики.
102



Однако большая часть письма Дубинина посвящена разоблачению антинаучных концепций Лысенко и его методов “руководства” советской биологией.
Письмо Дубинина тоже осталось без ответа. Но реакция партийных властей последовала незамедлительно.
Здесь необходимо небольшое разъяснение. Как мы говорили вначале, в эти годы позиции Лысенко и его последователей серьезно ослабли и генетики надеялись на свою победу. На этом фоне последовавшие суровые санкции власти, направленные на Жебрака и Дубинина, кажутся нелогичными. Но это только на первый взгляд. На самом деле дело Жебрака и Дубинина - это частный успех сторонников Лысенко, сумевших перевести свою борьбу с генетики в другую плоскость - в плоскость модной в тс годы кампании по борьбе с космополитизмом. Нс будь этой кампании, статьи Жебрака и Дубинина прошли бы незамеченными партийными и советскими властями, не говоря уже о широкой общественности. Этот тонкий ход весьма удался Лысенко и серьезно ослабил позиции генетиков.
Предварительное следствие по делу Жебрака
Статья Жебрака и статьи в “Правде” и в “Литературной газете” стали предметом обсуждения на партийном комитете Министерства высшего образования СССР [80]. В принятом постановлении Жебраку инкриминировалось следующее:
«1. Раболепствуя и пресмыкаясь перед буржуазной наукой, проф. А. Жебрак не разоблачил клеветы буржуазных реакционеров на передовую советскую науку, на наш народ, на наш общественный и государственный строй.
Не разоблачил злостной клеветы махрового реакционера Сакса о том, что в советском государстве наука подавлена господствующей политической философией и не имеет условий для своего развития.
Не показал, что только в условиях социалистического государства всякая наука, в том числе и биологическая наука, окружена заботой и вниманием советского правительства, большевистской партии и всего народа, - получает неограниченные возможности для своего развития и процветания.
2. Профессор Жебрак в своей статье принизил всемирно известные достижения советской биологической науки, сознательно умолчав о корифеях этой науки Тимирязеве, Мичурине, Вильямсе, учение которых положено в основу работы современных советских исследователей в этой области.
3. Профессор А. Жебрак, опорочивая и принижая ]Ьоль представителей советской биологической науки, вместе с тем призвал к созданию 103



совместного с американскими реакционными учеными “биологии мирового масштаба”, чем исказил принципиальную позицию советской науки, не допускающей сотрудничества с реакционерами типа Сакса и ему подобными.
4. Проф. А. Жебрак оклеветал выдающегося советского ученого и новатора академика Лысенко, представив его перед всем миром как человека, научные взгляды которого в области генетики основаны на чисто умозрительных и наивных заключениях и что “при всей своей агрессивности Лысенко не может нарушить успешного развития генетики в СССР”.
5. Профессор А. Жебрак перенес теоретическую дискуссию советских ученых по важнейшим вопросам развития советской генетики на страницы зарубежной печати.
Статья профессора Жебрака “Советская биология”, помещенная в американском журнале “Наука”, порочит честь и достоинство советского ученого.
Исходя из вышеизложенного, партийный комитет считает, что поступок проф. Жебрака попадает под действие Суда чести и просит привлечь проф. А.Р. Жебрака к Суду чести Министерства высшего образования СССР” [80, л. 61-62].
Это постановление подписали секретарь парткома Д.А. Лысенко и члены парткома Н.С.Шевцов, Г.К. Служнев, М.В. Михайлов, К.Ф. Жигач, С.К. Колчев, Д.Я. Токовищев и А.Я. Шпилс- ва. Отсутствует подпись члена парткома заместителя министра А.М. Самарина, по-видимому, по техническим причинам, поскольку в дальнейшем он сыграл свою немаловажную роль на самом Суде чести.
Это постановление было адресовано министру высшего образования СССР Кафтанову, который и дал ему ход - направил в Суд чести министерства [81].
Суд чести Министерства высшего образования был учрежден [82] в следующем составе: председатель, член коллегии МВО профессор И.Г. Кочергин, член суда - замминистра высшего образования член-корреспондент АН СССР профессор А.М. Самарин, член коллегии министерства профессор А.С. Бутягин, зам. секретаря парткома министерства доцент Н.С. Шевцов, член парткома министерства доцент Г.К. Служнев, А.А. Нестерова, член президиума ЦК Союза работников высшей школы и научных учреждений О.П. Малинина.
В своем представлении от 3 октября 1947 г. [83] Кафтанов сообщает Жданову:
“Я согласен с предложением партийного комитета и со своей стороны считаю необходимым провести Суд чести над Жебраком 20-21 октября 1947 г. в аудитории Политехнического музея. В качестве обществен104



ного обвинителя намечается проф. С.А.Новиков (биолог) и, кроме того, предполагается привлечь для выступления на Суде чести профессоров Опарина А.И. и Юдинцева С.Д. Проф. Жебрак А.Р. находится в настоящее время в санатории г. Сочи. Для проведения Суда чести в октябре месяце считаю необходимым проф. Жебрака из отпуска вызвать.
Прошу Вашего согласия на проведение указанных мероприятий” [83, л. 54].
Согласие было получено, и 13 октября 1947 г. началось предварительное следствие. Фактически это было заседание Суда чести с участием приглашенных свидетелей.
Из стенограммы [84] предварительного следствия видно, что Жебрак выбрал следующую тактику защиты: он не признал антипатриотичность содержания своей статьи, однако признал в ней ряд политических ошибок. По мнению Жебрака “антипатриотический поступок - это более... чем отдельные политические ошибки. Антипатриотический поступок это чрезвычайно серьезно, поэтому мне кажется, что эта квалификация моего поступка, в котором я себя признаю виновным, нс совсем подходит” [84, л. 77].
Такой политической ошибкой Жебрак считал свои высказывания о Лысенко. На вопрос члена суда Бутягина о том, была ли необходимость говорить в статье о Лысенко, Жебрак ответил: “О моих с ним разногласиях известно за границей, и если бы я о нем не написал, могло показаться отсутствие свободы критики” [84, л. 64]. В этой фразе тоже тактика защиты - он вынужден был дать нелестную характеристику Лысенко в силу политической необходимости. Однако Бутягин парировал этот прием, сказав, что можно было просто упомянуть о своих расхождениях, не углубляясь в детали. И Жебрак был вынужден отступить: “Вы правы, все эти места своей статьи я совершенно сознательно продумал, я сознаю, что здесь допустил грубую политическую ошибку” [84, л. 6].
Создается впечатление, что Жебрак уже сдался, поняв всю серьезность предъявленных ему политических обвинений и предчувствуя всю тяжесть последствий. Иначе как объяснить, что на вопрос Самарина, почему он не осудил в своей статье Добжанского и Тимофеева-Ресовского, о которых упоминалось в статье Денна, Жебрак ответил: “Я согласен, что следовало бы в отношении Тимофеева-Ресовского и Добжанского специально оговорить, что нельзя, давая оценку советской биологии, включать имена изменников нашей Родины и белогвардейцев, нельзя эти белогвардейские имена включать в нашу науку” [84, л. 69].
Далее на следствии развернулась дискуссия по поводу яровизации и ее оценки в статье Сакса. В своей статье Жебрак этого 105



вопроса нс касался, что было признано тоже антипатриотичным. В своем ответе Жебрак вначале пытался обойти этот вопрос, сославшись на свою некомпетентность, но проговорился, что по этому поводу есть большая статья Васильева. Этим воспользовался Самарин. “Профессор Жебрак, - сказал он, - Вы были заграницей, Вы знаете, что нам, советским людям, находящимся заграницей, иногда приходится пускаться в рассуждения по проблемам, которые очень далеки от нашей специализации. И это делается в интересах нашей Родины. Почему Вы не сочли себя обязанным на страницах печати коснуться вопроса яровизации? Тем более, что с литературой по этому вопросу Вы могли бы легко познакомиться?” [84, л. 75].
И Жебрак был вынужден признать, что Сакс оклеветал Лысенко, а “приоритет советских ученых в этом вопросе основан на бесспорных фактах” [84, л. 75]. “Надо было решительным образом выступить и привести соответствующий материал, - признал Жебрак. - Поскольку я не выступил, я совершил политическую ошибку” [84, л. 77].
После этого, естественно, допрос свелся к выяснению отношения Жсбрака к личности Лысенко. Вспомнили и “ученого агронома”, на что Жебрак ответил, что “это не низкое понятие. Все мы ученые агрономы” [84, л. 82]. Он вынужден был признать, что хотя Лысенко имеет неправильные взгляды в области генетики, “он является прекрасным ученым, развивающим какую-то область знания” [84, л. 82]. Болес того, Жебрак признал, что Лысенко занял пост президента Сельскохозяйственной академии (СХА) “по научным заслугам, но ряд его личных качеств привел к тому, что СХА мало сделала” [84, л. 84].
И закачивая допрос Самарин спросил, считает ли Жебрак себя виновным в том, что использовал страницы буржуазного журнала для критики Лысенко и возглавляемого им направления. “На это, - ответил Жебрак, - я должен дать положительный ответ в том смысле, что я действительно отнесся субъективно, так получилось, и вынес на суд мирового общественного мнения те научные разногласия, которые у меня были с академиком Лысенко” [84, л. 85].
Организаторы предварительного слушания добились своего. И хотя Жебрак нс признал антипатриотичности своей статьи и взгляды Лысенко в области генетики научными, он согласился с членами суда, что совершил ряд политических ошибок, публикуя собственное мнение в буржуазном журнале, которое следовало излагать в советском журнале, а не давать повод буржуазным ученым издеваться над назначенным правительством руководителем 106



советской биологии. Даже для самого Жебрака политика, идеология - первичны, все остальное, в том числе и наука, вторичны. Такое было время, такие были нравы!
15 и 16 октября 1947 г. состоялся допрос свидетелей. Первым выступал Дубинин [84, л. 85-89]. Он сразу же заявил, что нс находит в статье Жебрака “антипатриотических мотивов”. Что же касается оценки Лысенко, то он Дубинин проявил завидную гибкость. Он согласился с мнением Самарина, что Лысенко, конечно, ученый и награжден не как агроном, а за “успехи в развитии сельскохозяйственных наук”. “Даже, - добавил он, - надо было - биологических наук” [84, л. 87].
Что же касается статьи Жебрака, к политической оценке которой подталкивали Дубинина члены суда, то он признал, что “в этом смысле статья недодумана, она поставлена в академическом плане” [84, л. 88].
Свидетель Варутянц квалифицировал статью Жебрака как “антипатриотическую без сомнения”. При этом, по его мнению, Жебрак “сознательно принизил роль” Мичурина и Лысенко, представив их как простых садовода и агронома [84, л. 89].
Следующий свидетель И.Е. Глущенко - ближайший соратник Лысенко сделал характерное заявление: “К характеристике профессора Жебрака можно добавить следующий факт: одна аспирантка из Югославии с возмущением рассказывала, как ей работник института говорил о том, что когда один из прикрепленных к Жсбраку аспирантов сообщил ему с радостью, что он нашел книгу Лысенко, Жебрак заявил, что “эту дрянь я бы никогда в руки не брал” [84, л. 93].
Свидетель профессор Борисенко - тоже последователь Лысенко на вопросы членов суда ответил, что, по его мнению, Жебрак в своей статье солидаризуется с Саксом в оценке роли Лысенко в советской биологии. То же самое утверждал и свидетель доцент ВАСХНИЛ Лоза. А на вопрос члена суда Бутягина, были ли у Жебрака элементы преклонения перед иностранной наукой, Лоза ответил, что два года пребывания Жебрака заграницей повлияли на его взгляды больше, чем десятилетнее пребывание на Родине. “Его преклонение перед буржуазной наукой, - сказал Лоза, - дошло до того, что он на двери своей квартиры повесил вывеску, составленную из заглавных букв, вырезанных из иностранного журнала” [84, л. 104].
Академик ВАСХНИЛ П.И. Лисицын определил свое отношение к делу Жебрака так: “Я считаю все это одной бузой. Ошибок у проф. Жебрака много - не дописал, не досказал, сказал неясно, но со всяким смертным могут быть ошибки, но все ж в основном 107



я здесь ничего преступного не нахожу” [84, л. 124]. Вместе с тем в результате массированного давления членов Суда чести он вынужден был признать, что Жебрак зря апеллировал к буржуазным ученым по поводу своих разногласий с Лысенко.
Профессор Н.В. Турбин, один из ближайших единомышленников Лысенко в начале допроса зачитал свое пространное заявление, в котором обрушил на Жебрака все мыслимые и немыслимые обвинения - присоединился к Саксу в охаивании советской науки, потерял приоритет в вопросе о яровизации, умолчал о заслугах Лысенко. Т.Д. Турбин закончил свое выступление так: “Таким образом, объективно этой статьей Жебрак совершил антипатриотический поступок, не помог пропаганде достижений советской науки заграницей, а наоборот, по существу обезоружил себя перед лицом реакционного, идеалистического, враждебного деятеля, каким является Сакс” [84, л. 128].
Суд чести допрашивал и других свидетелей - профессоров Сабинина, Презента, Васильева, Константинова, доцента Воробьева, старшего научного сотрудника Радаеву и Никитина. Однако в краткой стенограмме, отправленной в ЦК ВКП(б) [84], их показания отсутствуют. Но и из доступной части стенограммы ясно видна предвзятость и тенденциозность суда. Весь допрос шел в обвинительном ключе, из свидетелей просто выжимались признания виновности Жебрака в антипатриотическом поступке. Но иначе и быть не могло, ибо весь этот театр был задуман в показательных целях.
Санкции
Еще шло предварительное следствие, а 17 октября 1947 г. уже состоялось закрытое заседание Президиума АН БССР, на котором рассматривался антипатриотический поступок Жебрака. О том, что происходило на этом заседании, дает представление абзац из доклада нового президента АН БССР Н.И. Гращенкова на расширенном заседании президиума АН БССР, посвященном положению и задачам биологической науки в БССР, проходившем 3—4 сентября 1948 г. [85]:
«Особенно яркую защиту буржуазно-реакционной идеологической, вейсманистко-моргановской концепции Жебрак осуществил на закрытом заседании Президиума АН БССР 17 октября 1947 г. при рассмотрении его антипатриотических поступков раболепия и низкопоклонства перед буржуазной наукой, которые Жебрак проявил в своей статье, напечатанной в американском журнале. В этой статье, как известно, со108



держались клеветнические утверждения в отношении передового, прогрессивного, мичуринского направления и его продолжателя академика Т.Д. Лысенко. На этом заседании все руководящие работники АН БССР подвергли жесткой критике эти поступки и резко осудили их. В ответ на это, в свое оправдание Жебрак приводил такие аргументы, цитирую по протокольной записи: “Жебрак указывает на свою приверженность к теории, противоположной Лысенко. Жебрак и теперь не признает в отношении Лысенко допущенной им ошибки, он говорит, что учение Лысенко неправильное и что Лысенко через несколько лет будет пустым местом в науке, а что будет развиваться то учение, которому он, Жебрак, служит. Теории его, Жебрака, и Лысенко всегда останутся на разных полюсах”. На прямой вопрос, уточняющий его отношение к мичуринскому учению, Жебрак отвечает: “Относительно школы Лысенко я дал правильную оценку в печати, эту школу я оцениваю, что она ничего положительного не вносит в нашу науку, и я считаю ее теорию абсолютно ошибочной”. На уточнение вопроса в этой связи Жебрак отвечает: “Я в корне не согласен с Лысенко, хотя он и наносил удары по той области, в которой я работаю, что они (т.е. взгляды Т.Д. Лысенко) прямо противоположны моим убеждениям. Моя школа совсем другая, противоположная Мичурину и Лысенко”. И далее Жебрак утверждает: “В Америке сейчас вынесен спор в отношении биологии на международную арену, и для меня как для ученого, я считаю недопустимым проявлять двурушничество; всякий серьезный ученый не может иметь два мнения - одно для себя, другое для заграницы. Мое убеждение одно, и оно правильное. Я работал у проф. Денна и у проф. Моргана, я выполнял у них работу и защищал докторскую диссертацию”» [85, л. 29-30].
Из этого абзаца видно, что Жебрак более резко и откровенно отзывается о Лысенко, чем это он делал на предварительном следствии. По-видимому, он рассчитывал, что его, как президента АН БССР, поддержат члены президиума. Однако этого не случилось. Поддержки он нс получил и был снят с поста президента.
Об обстановке на этом заседании свидетельствует письмо члена-корреспондента АН БССР директора Института клинической медицины профессора С.Г. Мелких заместителю Председателя Совета Министров СССР К.Е. Ворошилову [86]:
“После пространного объяснения проф. Жебрака началось обсуждение его поступка. Обсуждение продолжалось 5 часов. Проф. Жебрак мужественно выслушал обвинения; признал, что совершил ряд политических ошибок, но никак не мог признать, что он - член партии с 30-летним стажем, сын белорусского народа, обязанный своими научными достижениями и своим ученым званием советскому народу и большевистской партии - совершил проступок против своей Родины. Все заседание велось в резких выражениях, а под конец некоторые из выступающих перешли всякие грани резкости и нанесли такую душевную травму проф. Жебраку, что это мужественный человек не выдержал, 109



разрыдался, залился слезами и долгое время не мог прийти в себя. После этого начались сжимающие боли в области сердца и за грудиной, по всему нему пробегала дрожь и проф. Жебрак не смог заснуть всю ночь.
Обращаюсь к Вам, Клемент Ефремович, как свидетель происшедшего и как врач, и прошу Вас оградить в дальнейшем проф. Жебрака от душевных травм, подобных только что им перенесенной” [86, л. 63].
К письму было приложено заключение на личном бланке Мелких, где он удостоверяет, что припадок у Жебрака случился “после тяжелой душевной травмы, нанесенной во время 5-часо- вого закрытого заседания президиума” [86, л. 65]. В заключении указывается, что по состоянию своего здоровья Жебрак нуждается в покос и преимущественно постельном режиме в течение 2-3 недель.
На письме Мелких Ворошилов начертал резолюцию для секретаря ЦК Кузнецова: “Направляю для сведения, и если найдете нужным, то и для принятия кое-каких мер” [86, л. 64]. Что за меры имел в виду Ворошилов, сказать трудно, но вряд ли они предполагали облегчить состояние Жебрака.
Здесь возникает вопрос, почему это письмо было адресовано Ворошилову, а не кому-либо из секретарей ЦК? Можно предположить, что Ворошилов знал Жебрака с гражданской войны и поэтому можно было рассчитывать, что как человек, далекий от идеологических баталий, мог повлиять на судьбу всего этого дела. Увы, Ворошилов не захотел вмешиваться в судьбу Жебрака.
Закрытое заседание президиума Академии наук БССР могло иметь для Жебрака еще более серьезные последствия. Как утверждает Дубинин (со слов сына Жебрака) [57], сразу после заседания Жебрак не поехал домой, а вместе со своим учеником Е.И. Багреевым скрылся на своей скромной даче в Комарове “в одноэтажном домике барачного типа, которых в ту пору в Минске было очень много” [57]. Никем не замеченный, он провел там два дня, а затем уехал в Москву. В эти дни, как потом сообщали белорусские друзья Жебрака, им очень интересовались сотрудники МВД БССР. А Сойфер [56] даже утверждает, что пока Жебрак скрывался на даче, в его городскую квартиру нагрянули сотрудники МВД, а министр Л.Ф. Цанава настойчиво предлагал ему приехать в Минск на пару дней, но Жебрак не подчинился. И Сойфер, и Дубинин предполагают, что Жебрака хотели арестовать.
Однако эта версия вряд ли справедлива. Партийными органами была запущена грандиозная общесоюзная кампания - Суд чести над антипатриотом Жебраком, и испортить ее никакому министру было не дозволено. Если бы действительно было при110



нято решение арестовать Жсбрака, то это было бы сделано без промедления.
Вернувшись в Москву, Жебрак продолжал бороться. Сейчас его главная цель состояла, если нс добиться отмены Суда чести, то хотя бы оттянуть его начало для того, чтобы немного улеглись страсти.
20 октября 1947 г. он направляет Молотову большое письмо с приложением статей Денна, Сакса и своей - первоначальной и окончательной [85]. Жебрак подробно описывает историю со своей статьей. Он выражает недоумение, почему без разбирательства в партийных органах, как это обычно делается, выступила газета “Правда”. Жебрак квалифицирует это как грубый политический шантаж, организованный Лысенко и “Исаем Израилевичем Презентом” (имя и отчество специально выделено Жсбраком).
В заключение Жебрак пишет, что осознал все недостатки своей статьи и готов исправить их в нашей и иностранной печати «с разоблачением бредней поджигателей новой войны, использующих в своих целях некоторые “теории” буржуазной генетики» [87, л. 68].
Жебрак обращает внимание Молотова на такой факт. Его статья была написана в 1945 г. и всеми партийными инстанциями одобрена. В последующие два года он стал депутатом Верховного Совета БССР, членом Президиума Верховного Совета БССР, президентом АН БССР и никто не вспомнил об этой статье. Более того, при утверждении его кандидатуры на пост президента АН БССР в ЦК ВКП(б) его статью вновь внимательно просмотрели ответственные работники ЦК Бараненков, Балезин, Суворов, Иовчук и все одобрили. Что же случилось, почему сейчас его статья признана антипатриотической и наносящей вред государству? Жебрак выражает искреннее недоумение, хотя ему, конечно, ясно, что он был намечен и стал жертвой очередной идеологической кампании, инициатором которой был сам Сталин.
Жебрак нс согласен с решением президиума АН об освобождении его с поста президента. В отношении попытки учинить над ним Суд чести Жебрак пишет: “Министр Высшего образования СССР тов. Кафтанов распорядился поступить со мной как с обывателем” [87, л. 70]. Реакции на это письмо не последовало.
1 ноября 1947 г. Жебрак посылает короткое письмо на имя Суслова. Он опять говорит о политическом шантаже со стороны Лысенко и приводит два факта, подтверждающие это. Первый факт- попытку Лысенко узнать через третьих лиц о реакции Жебрака и Дубинина на статью Лаптева (куда и кто пишет в их защиту). Второй - письмо Лысенко декану биологического фа- 111



культста Свердловского университета с предложением обсудить статью Лаптева и результаты обсуждения послать в газету “Правда”. Реакции на это письмо опять никакой.
Жебрак упорно уклоняется от явки на Суд чести, мотивируя это своей болезнью. Об этом Кафтанов сообщает секретарю ЦК А.А. Кузнецову 1 ноября 1947 г. [88]. Он просит согласие на проведение открытого заседания Суда чести над Жебраком. Резолюция Кузнецова - “согласен”. Но Жебрак в Суде чести не появился, и 15 ноября весь состав Суда обращается за помощью к Кузнецову [89]. В записке на его имя есть интересный факт. Оказывается, ранее Жебрак сам назвал дату своей явки в суд - 30 октября, но в тот же день известил по телефону, что после обдумывания пришел к категорическому заключению о невозможности вообще своей явки в Суд чести. “Суд чести, - говорится в записке, - квалифицирует такое поведение проф. Жебрака как сознательное уклонение от ответственности за совершенный им антипатриотический поступок и игнорирование Суда чести, просит Вас привлечь проф. Жебрака к партийной ответственности” [89, л. 98]. На этой записке Кузнецов оставил резолюцию: “т. Бараненкову. Предупредите т. Жебрака”. Жебрака предупредили, и он вынужден был явиться на Суд чести.
Суд чести над Жебраком
Суд чести над Жебраком состоялся 21 и 22 ноября 1947 г. в большой аудитории Политехнического музея. Билеты на суд раздавались студентам, преподавателям и научным работникам вузов и научно-исследовательских институтов. Всего было роздано 1266 билетов. В первый день на суде присутствовали 1100 человек, во второй - всего 800. В сообщении ЦК [90] это снижение “явочной активности” объясняется тем, что заседание суда проходило в рабочее время - с 11 до 17 часов.
Заседание началось с зачтения письма Кафтанова в Суд чести и заключения партийного комитета МВО по этому делу (см. выше). Затем было оглашено обвинительное заключение. Оно удивительно своими противоречиями здравому смыслу. Статья Жебрака, в которой он опровергает выводы Сакса, объявляется... поддержкой последнего. “Священный долг советского ученого проф. Жебрака, - написано в обвинительном заключении, - состоял не в том, чтобы идти по пути Сакса и искажать истинное состояние советской биологии, а в том, чтобы разоблачить Сакса, противопоставить его лжи показ огромных, известных всему 112



прогрессивному научному миру достижений советской биологической науки. Выполнил ли проф. Жебрак этот патриотический долг? Нет, он его не выполнил!” [91, л. 156].
В обвинении утверждается, что Жебрак представил состояние советской биологии в тенденциозно-ложном необъективном освещении, нс показав роль и значение работ Лысенко и его сторонников. “Проф. Жебрак совершенно сознательно представил в зарубежной реакционной печати академика Лысенко в отрыве от современной советской биологии, объявив его взгляды в области генетики умозрительными и наивными” [91, л. 163].
Нс обойдено вниманием в заключении и замечание Сакса об открытии яровизации в Америке сто лет назад. И здесь, оказывается, виноват Жебрак, который “обошел молчанием лживое утверждение Сакса” [91, л. 169]. А заключительный абзац статьи Жебрака о мировой биологической науке вызвал прямо шквал негодования: «Следствием установлено, что проф. Жебрак в своей статье подтвердил буржуазную теорию о надклассовости науки и не показал, что в условиях советского строя наука служит интересам трудящихся, в то время как в буржуазных странах она защищает интересы экономически господствующих эксплуататорских классов... Проф. Жебрак, игнорируя основное положение о том, что в современных условиях нет и не может быть единой мировой науки, а всякая наука имеет классово обусловленный характер, делает чуждое советской идеологии заявление о том, что “вместе с американскими учеными работающие в этой же области в России строят общую биологию мирового масштаба”. С кем это “вместе” строит Жебрак биологию мирового масштаба? Жебрак забыл, что в науке о наследственности и изменчивости организмов, в генетической науке находит свое яркое выражение классовая борьба» [91, л. 170].
Последнее обвинение трудно отнести к антипатриотизму, но в то же время оно было не менее серьезным. Начиная с 30-х годов партийные руководители стали развивать тезис о существовании особой прогрессивной советской науки в противовес загнивающей буржуазной науке. Это удивительный вывод вытекал из распространения на науку положения исторического материализма о классовой борьбе. Марксисты считали, что во всех отраслях науки, будь то история, экономика, математика или биология, происходит постоянная борьба между представителями буржуазной и пролетарской науки, каждые из которых стремятся использовать выводы этих наук для нужд своего класса. Так Лысенко вместе с Презентом постоянно муссировали тезис о том, что хромосомная теория наследственности и внутривидовая борьба есть атрибуты 113



буржуазной биологии, специально выдуманные представителями буржуазной науки для оправдания господства капиталистического строя. На этом фоне заявления о создании мировой науки рассматривались как политически вредные по сути и антисоветские по содержанию. Естественно, что они безжалостно пресекались. Поэтому это последнее обвинение усугубило положение Жебрака.
В последней части заключения сформулированы собственно пункты обвинения. Они переписаны слово в слово из письма парткома МВО (см. выше). Их пять: “не разоблачил клеветы буржуазных реакционеров”, “принизил всемирно известные достижения советской биологической науки”, “призвал к созданию совместно с американскими реакционными учеными биологии мирового масштаба”, “оклеветал выдающегося советского ученого и новатора Лысенко” и “перенес теоретическую дискуссию советских ученых... на страницы зарубежной печати” [91, л. 172].
После зачтения обвинительного заключения начался допрос Жебрака.
На вопрос председателя суда Кочергина, признает ли он себя виновным в антипатриотическом поступке, Жебрак ответил отрицательно. Как и на предварительном следствии, он счел возможным признать некоторые политические ошибки своей статьи.
Для более объективного разбирательства Жебрак попросил зачитать свою статью целиком, но суд отказал ему в этом. Понятно, почему это было сделано. Почти никто из сидящих в зале нс читал статью Жебрака, и поэтому, выхватывая отдельные се фрагменты, члены суда легко придавали им нужный обвинению смысл.
Стенограмма допроса Жебрака производит тяжелое впечатление. Весь допрос велся поистине иезуитскими методами. Судьям надо было во что бы то ни стало добиться признания Жебрака в совершении антипатриотического поступка. Поэтому в ход шли совершенно удивительные и лишенные всякой логики умозаключения. Вот один пример. Целью своей статьи Жебрак считает “отвести клеветнические выпады реакционного американского ученого Сакса на наш политический строй и на положение генетической науки в нашей стране” [91, л. 176]. Член суда Самарин тут же заявляет, что статья называлась “Советская биология” и поэтому, говоря только о положении генетики в стране, Жебрак дает западу понять, что никакой другой биологической науки у нас нет.
Или вот другой пример:
«Шевцов: Когда Вы говорите о построении мировой науки, с кем Вы предполагаете строить совместно мировую науку?
114



Жебрак: Я думаю, что этот вопрос совершенно ясен, что только с прогрессивными учеными зарубежных стран...
Шевцов: Вы признали, что Сакс является реакционером. Вы отвечаете ему и Вы говорите о мировой науке ему, персонально Саксу, реакционеру и фашисту.
Кочергин: С кем же Вы собираетесь строить мировую науку?
Жебрак: Если бы это было мое письмо к Саксу, то это можно было бы так толковать, как толкует один из членов Суда чести, но я писал через журнал “Наука”, распространенный во всех странах мира, и обращался к прогрессивным ученым, и естественно, что это обращение было не к Саксу, а к прогрессивным мировым ученым, которые доброжелательно относятся к нам...
Самарин: Проф. Жебрак, Вы не так излагаете этот вопрос в своей статье. Вы пишете, что русские ученые высоко ценят ученых Америки и их крупный вклад в сокровищницу мировой науки и с уважением относятся к демократическим принципам американского общества, которому угрожала гитлеровская реакция в одинаковой степени, как и нашему советскому порядку. И что, работая в области биологической науки, мы вместе с американскими учеными строим общую мировую биологическую науку. Так что здесь вовсе нет оговорки о том, что мы строим эту науку, во-первых, прогрессивную, во-вторых, с прогрессивными учеными. Вы просто безлично обращаетесь к американским ученым. Вам нравятся и демократическая страна Америка и крупные ученые американские. Так с кем же Вы хотели строить эту мировую биологическую науку?» [91, л. 185-187].
Особо агрессивную реакцию суда вызвала та часть статьи Жебрака, которая посвящена Лысенко:
“Кочергин: Суд считает, что ваша оценка Лысенко и оценка Сакса не отличаются друг от друга.
Самарин: Сакс в своей статье опорочивает советского ученого академика Лысенко. Если Вы поставили задачу защитить нашу советскую науку, то Вы обязаны были защитить и академика Лысенко, отвечая на клевету Сакса. Вы же не только не сделали этого, а к отрицательной оценке Сакса Лысенко добавили свою отрицательную оценку. Спрашивается, выполнили Вы задачу, которую на себя брали?” [91, л. 200].
На это Жебрак ответил, что Лысенко должен был бы защищать себя сам. Он еще раз повторил, что не согласен с “наивными и умозрительными” идеями Лысенко.
Вспомнили члены суда и характеристику Лысенко как “ученого-агронома”. Жебраку предъявили Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Лысенко звания Героя Социалистического Труда за успехи “в развитии сельскохозяйственной науки и поднятии урожайности сельскохозяйственных 'культур”. Поскольку в указе фигурировало слово “наука”, члены суда об115



винили Жебрака в умалении заслуг Лысенко. Но Жебрак легко парировал это обвинение, сказав, что его статья была послана в Англию 25 апреля 1947 г., а указ вышел лишь 12 июня, и о нем Жебрак ничего знать не мог.
Эту полемику сейчас можно воспринимать с известной долей юмора, но Жебраку было нс до шуток. Почувствовав себя плохо в конце заседания суда, он заявил о невозможности своего участия в нем. Заседание было перенесено на следующий день.
22 ноября 1947 г. после небольшой дискуссии о приоритете в открытии яровизации, начался допрос свидетелей. Свидетели Борисенко и Лоза не сказали ничего нового по сравнению с предварительным следствием. Однако держались они теперь менее уверенно. На вопрос Жебрака, читал ли Борисенко в 1945 г. его статью, тот ответил отрицательно. А Лоза оказывается никогда не читал и статьи Сакса. И если бы председатель не отвел дальнейшие вопросы Жебрака, эти свидетели выглядели бы совершенно несостоятельными.
Затем начались выступления. Первым слово взял Дубинин. И хотя он начал с осуждения Жебрака за допущенную им “серьезную политическую ошибку”, его речь была направлена в защиту Жебрака. По мнению Дубинина, статья Сакса была написана со специальной провокационной целью - столкнуть между собой советских ученых, стоящих на противоположных научных позициях- генетиков и сторонников Лысенко. Жебрак не разглядел этого злого умысла и не показал всему миру политическое единство советских ученых. Но в то же время в статье Жебрака Дубинин отмстил ряд положительных моментов. Жебрак показал, что советское государство строится на научной основе, что в стране во время войны наука широко развивалась, что советские ученые разрешают свои споры в свободных творческих дискуссиях. В подтверждение своих слов Дубинин указал, что ни в одной антисоветской статье западных ученых нет ссылок на статью Жебрака.
Нс мог не коснуться Дубинин и статьи Лаптева. Но стоило ему заикнуться об этом, как председатель суда прервал его, заявив: «Статья т. Лаптева, напечатанная в центральном органе нашей партии “Правде”, не может подлежать обсуждению в настоящем заседании Суда чести» [91, л. 229]. Не дал председатель Дубинину высказать свое отношение и к теоретическим взглядам Лысенко.
Следующим выступил ректор Тимирязевской Сельскохозяйственной академии (ТСХА) экономист В.С. Немчинов. Как бы оправдываясь, он сообщил, что, если партком МВО рассмотрел дело Жебрака 10 октября, то партком ТСХА - раньше, 22 сентября 116



и тоже, независимо от парткома МВО, постановил передать дело Жебрака в Суд чести. А 29 сентября это дело разбиралось на расширенном заседании Ученого совета, который “единодушно заклеймил” Жебрака. Немчинов попытался подвести теоретическую базу под дело Жебрака. Он связал идеологические постановления ЦК с дискуссией по книге Александрова “История западноевропейской философии” и делом Жебрака, придав этим кампаниям смысл “наступления на пережитки капитализма в сознании людей” с целью идеологического вооружения советских людей.
А закончил Немчинов удивительной для сегодняшнего читателя, но ходульной для того времени фразой: “Тов. Жебрак не понял, вернее, забыл, что в науке о наследственности и изменчивости живых организмов, в генетической науке, находит свое яркое выражение классовая борьба” [91, л. 241]. Нс понял и предложил строить с американцами мировую биологию.
Заметим, что еще за две недели до Суда Немчинов опубликовал в “Литературной газете” большую статью “Против низкопоклонства!” [92], в которой большая часть яростных эмоций была посвящена Жебраку: “Ученый коллектив академии с негодованием клеймит позорящее советского гражданина и ученого низкопоклонство профессора А.Р. Жебрака, его раболепие перед зарубежной наукой”.
И.В. Якушкин, академик ВАСХНИЛ увидел корни антипатриотического поступка Жебрака в его преклонении перед заграницей. “Одним из корней такого положения, по моему мнению, следует считать еще не всеми советскими учеными изжитую схему, по которой основную славу тому или иному ученому придавали подписи в заграничных журналах и опубликование их работ в заграничной печати. В одних случаях это приводило к передаче государственных тайн, или государственных ценных материалов, в другом - в этом выражалось все еще не изжитое низкопоклонство перед буржуазной наукой со стороны советских ученых” [91, л. 243].
И, наконец, последним выступил известный твердокаменный лысенковсц Н.В.Турбин. Лейтмотив его речи: суд над Жебраком - это показательный процесс над всеми, кто выступает против Лысенко. “Главная цель нашего разбирательства, мне кажется, заключается не просто в том, чтобы зафиксировать в юридическом документе осуждение поведения проф. Жебрака нашей советской общественностью. Главная цель заключается в том, чтобы из выступления проф. Жебрака извлечь правильные политические уроки для советских научных работников и, я бы добавил, в первую очередь для той части наших советских биологов, которые 117



на протяжении многих лет с нескрываемым одобрением относились ко всей предшествующей деятельности проф. Жебрака” [91, л. 246-247].
Итак, из шести выступивших на Суде чести лишь один Дубинин, правда, с тактическими оговорками, поддержал Жебрака. Такое соотношение должно было означать осуждение широкой научной общественностью антипатриотического поступка Жебрака.
В своем последнем слове Жебрак построил свою защиту следующим образом. Он, как и раньше, признал свою политическую ошибку - “пассивно-оборонительную позицию”, но объяснил ее изменившейся политической ситуацией. Статья была написана в 1945 г., когда американцы были нашими друзьями. Статью все читали, и никто ее не критиковал. Но сейчас обстановка изменилась, и “перед нашей интеллигенцией поставлена основная политическая задача по преодолению элементов капитализма в сознании людей, и этим основным элементом является низкопоклонство и пресмыкательство перед буржуазной культурой, перед буржуазной наукой. Этому уровню политических задач, стоящих перед нашей советской интеллигенцией, моя статья не соответствует. С этой точки зрения я и рассматриваю общеполитическую критику этой статьи” [91, л. 260].
Таким образом, получается так - статья ошибочная, но лишь с точки зрения сегодняшних указаний партии и я, Жебрак, в этом нс виноват.
После десятиминутного перерыва слово было предоставлено общественному обвинителю профессору Новикову. Его патетическая речь начиналась так:
“Мы слушаем дело по обвинению профессора Жебрака в совершении таких поступков, которые явно говорят о нарушении профессором Жебраком нашей советской морали, нарушении долга чести и достоинства советского гражданина-ученого, об отсутствии у профессора Жебрака присущего сынам нашей Родины советского патриотизма. Профессор Жебрак забыл про интересы дорогой для всех нас матери-Родины, нашей советской отчизны, забыл как советский ученый про свой священный долг вести непримиримую борьбу на идеологическом фронте с теми чуждыми для нас фашистскими и реакционными зарубежными учеными, которые, ненавидя созданное Лениным и Сталиным наше социалистическое государство, клевещут на него, на наш народ, на наших отдельных соотечественников” [91, л. 246].
Если воспринимать эти слова всерьез, а не как традиционную. для того времени политическую риторику, то можно было себе представить, что речь идет по меньшей мере о предате118



ле и шпионе, а не о защищающем свой строй твердокаменном партийце, позволившем себе иметь свое мнение по частному научному вопросу. Но тогда любили громкие фразы, часто нс соответствующие существу и важности обсуждаемого события. Но эту фразеологию опасно было недооценивать. Она как бы заранее предполагала максимальную степень вины и максимальную меру ответственности, а там директивные органы уже сами решали, какое наказание, максимальное или нет, выдать обвиняемому.
Речь Новикова по характеру обвинений не отличалась от письма парткома и обвинительного заключения, и в этом она нс была оригинальной. Но в конце своего выступления Новиков позволил себе выдать, так сказать, оригинальную часть - “корни антипатриотических поступков проф. Жебрака”. По мнению общественного обвинителя их четыре:
1. Жебрак “не сумел впитать в себя всю глубину великой русской советской культуры. Именно по этой причине чуждая американская культура оказала на него свое тлетворное влияние” [91, л. 290]. В подтверждение этого Новиков приводит уже известную по показаниям свидетеля Лозы байку о том, что, приехав из Америки, он на двери собственной квартиры повесил табличку со своей фамилией на английском языке. В самое последнее время в одной из своих статей Жебрак дает определение вида по Херсту и Бэбкоку. “Профессор Жебрак, - возмущается по этому поводу Новиков, - решительно обходит русскую науку и разработанный ею анализ видов. Ему не хочется цитировать глубокие русские определения вида нашими учеными. Он - в плену у американской науки” [91, л. 290].
2. Жебрак принадлежит к генетикам мутационистам, т.с. к тем ученым, которые считают, что новые виды возникают в результате мутаций в генетическом аппарате клетки. Поэтому, утверждает Новиков, Жебраку чужд исторический подход в биологии, в результате которого возникают новые виды как результат воздействия окружающей среды.
3. Жебрак страдает зазнайством. Так, говоря о генетической конференции в МГУ, он упомянул только три доклада, в том числе свой, хотя там выступали около 100 докладчиков. Новиков отметил, что и на предварительном следствии Жебрак проявил свое зазнайство.
4. У Жебрака явная “злобность” к Лысенко.
Эти “корни” и привели Жебрака к антипатриотическому поступку. Заклеймив его, Суд чести дает урок всем инокомыслящим. “Пусть тот стыд, - сказал Новиков, - который мы испытываем 119



здесь за поступок проф. Жебрака, будет поучительным примером для всех нас” [91, л. 295].
Свою речь общественный обвинитель закончил требованием наказания в виде общественного выговора.
Из стенограммы нс ясно, как заканчивался Суд чести. К ней приложено лишь решение суда. В его констатирующей части повторяется все ранее звучавшие обвинения в адрес Жебрака. В постановляющей части Суд чести счел доказанным четыре антипатриотических поступка, формулировка которых дословно совпадает с 1-3 и 5 пунктами обвинений, выдвинутых в письме парткома МВО (см. выше). Но в решении отсутствует п. 4 обвинения парткома. Напомню, что в нем говорилось о том, что Жебрак оклеветал “выдающегося советского ученого и новатора” Лысенко, представив его перед всем миром как человека, взгляды которого в области генетики “основаны на чисто умозрительных и наивных заключениях”. Вместо него в последнем пункте было глухо сказано, что, перенеся на страницы зарубежной печати теоретические разногласия, Жебрак “пытался опорочить своих теоретических противников перед лицом зарубежной научной общественности” [91, л. 301].
Почему исчез пункт с упоминанием фамилии Лысенко, можно лишь гадать. Возможно, сыграло свою роль общественное мнение, которое увидело в этом суде явную пролысенковскую ориентацию. Возможно, судьи почувствовали шаткость в эти годы положения самого Лысенко (см. выше). Возможно, этот пункт был изъят для того, чтобы не раздражать мировую научную элиту. Возможно... Скорее всего, действовали все эти факторы вместе, поскольку ничего случайного в таких документах не могло быть вообще.
В заключении решения сказано:
«Суд чести Министерства Высшего образования СССР в соответствии с § 11 постановления Совета Министров и ЦК ВКП(б) от 28 марта 1947 г. за № 758 “О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомств” постановляет:
Объявить профессору Жебраку А.Р. общественный выговор.
Решение Суда чести - окончательное.
Копию настоящего решения Суда чести приобщить к личному делу профессора Жебрака» [91, л. 302].
Последствия
Интересна реакция на решение Суда чести всех заинтересованных лиц.
Уже 24 ноября 1947 г, спустя всего два дня после закрытия Суда чести, заведующий Отделом высших учебных заведений и 120



научных учреждений Управления кадров ЦК Бараненков докладывает секретарю ЦК Кузнецову [90], что Жебрак нс признал себя виновным в совершении антипатриотического поступка. По его мнению, это обусловлено личными качествами Жебрака: “Свидетели в своих показаниях, охарактеризовали Жебрака как самолюбивого человека, не считающегося с мнением наших ученых и вместе с тем преклоняющегося перед буржуазными учеными, особенно американскими... В заключительном слове Жебрак, так же как и при допросе, нередко под смех присутствующие продолжал отрицать свою вину в совершении антипатриотического поступка” [88, л. 100].
Вообще в этой докладной записке написано все, что желал бы услышать руководитель идеологического ведомства ЦК ВКП(б). Тут и мнения свидетелей, которые “убедительно показали, что корни этого поступка (статьи Жебрака. - А.С.) кроются в его раболепии перед буржуазной наукой” [90, л. 101]. Тут и мнение общественного обвинителя: “Жебрак не имеет настоящего лица советского ученого” [90, л. 101]. И самое главное: “Заседание Суда чести Министерства Высшего образования по делу проф. Жебрака было подготовлено удовлетворительно и, несмотря на попытки обвиненного смазать существо дела, выступление общественного обвинителя, как и выступавших ученых, были встречены присутствующими тепло и нашли большое сочувствие. Также тепло было встречено решение Суда чести об объявлении Жебра- ку общественного выговора” [90, л. 101].
Итак, мероприятие воспитательного характера состоялось и было “тепло” встречено присутствующими. Теперь нужно было внедрить его результаты в широкие слои научной общественности. Бараненков предлагает поручить МВО разослать обвинительное заключение, речь общественного обвинителя и решение суда во все вузы и научные учреждения для обсуждения на ученых советах.
С такой же просьбой к Кузнецову обратился и Кафтанов [9]. Он считал, что обсуждение материалов Суда части позволит “принять необходимые меры для усиления идейно-политической работы, борьбы с низкопоклонством и раболепием перед буржуазной наукой и культурой” [9, л. 117]. На этом письме есть резолюция Кузнецова: “Согласен”.
Однако рассылка все же нс состоялась. 4 марта 1948 г. тот же Бараненков сообщает [94] в секретариат Кузнецову, что, ознакомившись с представленными Кафтановым материалами Суда чести, его отдел счел их рассылку нецелесообразным. “Материал чрезвычайно громоздок, - пишет Бараненков. - Имеют место 121



излишние повторы. Недостаточно целеустремлен и поэтому нс может дать желательных результатов” [94, л. 303].
Какова истинная причина отмены этой акции, сказать трудно. Но также трудно поверить, что при необходимости в отделе Ба- раненкова нс смогли бы быстро привести материалы Суда чести в нужный вид. Видимо, дело нс в громоздкости и недостаточной целеустремленности. Вполне возможно, что, изучив внимательно материалы Суда чести, работники ЦК поняли всю надуманность и тенденциозность обвинений против Жебрака и явную пролы- сснковскую направленность всего процесса. При рассмотрении на ученых советах институтов и вузов эта тенденциозность могла вызвать у ученых реакцию противоположную той, которую хотели бы вызвать организаторы кампании. Поэтому и сочли за лучше не афишировать подробности суда. Кстати, и в средствах массовой информации этот процесс также прошел незамеченным.
Теперь о реакции Жебрака. 24 ноября 1947 г. он пишет Кузнецову большое письмо [95]. Признав ошибки своей статьи- “пассивно-оборонительную позицию”, он, тем не менее, продолжил борьбу против Лысенко. Жебрак сообщает Кузнецову, что в 1946 г. в Англии вышел перевод книги Лысенко “О наследственности и ее изменчивости”. Все рецензии на эту книгу были отрицательными. Даже Денн “сравнил эту работу, в которой Лысенко отвергает современную генетику, с отрицанием фактов эволюции в некоторых районах США” [95, л. 121]. “Поэтому, - пишет Жебрак, - защищать взгляды Лысенко в области генетики нельзя без потерь авторитета страны и авторитета ученого, претендующего на элементарные знания фактов данной науки. Взгляды Лысенко в области генетики аналогичны взглядам человека, который в области химии стал бы отрицать периодический закон Менделеева и все дальнейшие следствия из этого закона” [95, л. 121].
Жебрак просит Кузнецова о личной встрече, при которой он “имеет в виду дать дополнительные объяснения по существу положения в нашей науке”, а также изложить просьбу о том, чтобы ему “дали возможность своей научной и педагогической работой восстановить доверие нашей партии и нашей научной общественности” [95, л. 122].
Встреча, конечно, не состоялась, но в связи с этим письмом Жебрак был вызван в Отдел высших учебных заведений и научных учреждении Управления кадров ЦК, где ему в беседе были “даны исчерпывающие ответы на поставленные им вопросы” [96, л. 123]. Кроме того, были даны указания Министерству высшего образования о создании ему условий для научной и педагогической работы.
122



Какие это “условия”, выяснилось очень скоро. Жебрака освободили от преподавания в СХА, и он вынужден был перейти на работу в Лесотехнический институт. Там атмосфера тоже была тяжелой, и он вынужден был уйти в Фармацевтический институт, где проработал до своей смерти профессором ботаники.
В конце января 1948 г. Жебрак пишет письмо Суслову, в котором выражает несогласие с мотивами и решением ЦК КП(б)Б об освобождении его от обязанностей президента АН БССР. Суслов поручил это дело Шепилову. Тот 29 января 1948 г. отвечает служебной запиской [97], где сообщает, что поскольку “дело Жебрака разбиралось на Суде чести, который признал обвинения, предъявленные ему советской печатью, правильными и объявил ему общественный выговор, жалобу т. Жсбрака следует оставить без последствий” [97, л. 96].
Дело Дубинина
В статье Лаптева вместе с Жебраком упоминается и Дубинин, написавший, по мнению властей, антипатриотическую статью в тот же американский журнал (см. выше). Поэтому параллельно с делом Жсбрака стало раскручиваться и дело Дубинина.
Статья в газете “Правда” наделала много шума в руководстве Академии наук СССР. Академик-секретарь АН Н.Г. Бруевич тут же поручил директору Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН Г.К. Хрущеву, где тогда работал Дубинин, назначить комиссию для рассмотрения предъявленных Дубинину обвинений. Такая комиссия была создана приказом директора в составе В.Н. Шредера, Е.Н. Копыловой и В.А. Шолохова.
Комиссия подошла к делу очень ответственно. Она изучила все доступные материалы: статью в газете “Правда”, статью Дубинина, первоначальную рукопись Дубинина, хранящуюся в Антифашистском комитете, письма комитета в редакцию по поводу статьи. Кроме того, были заслушаны показания самого Дубинина, Бернина, работника комитета, заказавшего Дубинину статью, а также директора института Хрущева. В результате 12 сентября 1947 г. комиссия представила свое заключение [98].
В заключении указывалось, что обвинение Лаптева в том, что Дубинин причислил к советским ученым Тимофеева-Ресовского и Добжанского, “не вполне соответствует точному тексту статьи”, и далее: “Лаптев не совсем прав”, когда пишет о замалчивании Дубининым мичуринской биологии. Таким образом, хотя и с оговорками, комиссия фактически опровергла обвинения Лаптева.
123



Инкриминировался же Дубинину кроме обще патриотических упреков лишь факт посылки статьи в Антифашистский комитет без разрешения дирекции института. Правда, Дубинин парировал это обвинение ссылкой на то, что Хрущев в это время был в отпуске.
На основании этого заключения Хрущев составил и послал Бруевичу докладную записку, который тут же переправил ее в ЦК ВКП(б) Кузнецову [99]. Но смысл этой записки существенно отличался от заключения комиссии - Хрущев фактически подтвердил все обвинения Лаптева. Особенно курьезно подтверждение Хрущевым обвинения в причислении к советским биологам Добжанского и Тимофеева-Ресовского: “Упоминание ученых-невозвращенцев ... допустимо для советского ученого в обзорной статье для иностранной печати только в случае наличия жесткой и непримиримой критики их позиции” [99, л. 135-136].
В своей записке Хрущев анализирует причины “ошибок” Дубинина:
“Случайны ли для проф. Н.П. Дубинина те ошибки, которые он допустил... Нет, не случайны. Проф. Дубинин как ученый вырос в атмосфере безусловного преклонения перед зарубежной наукой... Для Н.П. Дубинина продолжает быть характерным постоянное стремление к дешевой популярности среди буржуазных ученых, широкое саморекламирование и нетерпимость к объективной критике. Ряд поступков Н.П. Дубинина никак не могут не обратить на себя внимание в связи с его статьей. Так, в 1945 г. им были переданы для опубликования заграницей несколько работ (совместно с Г.Г. Тиняковым) лично проф. Гексли (Англия), посетившему лабораторию Дубинина во время празднования 220-летия Академии наук. До этого Дубинин через Жебрака, уезжавшего в Америку, тоже передавал статьи для напечатания в американских журналах. Все они были напечатаны раньше, чем эти статьи появились в нашей печати. Все время Дубинин стремился поддерживать личную связь с рядом буржуазных ученых, в том числе и с Добжанским, ведет с ними переписку, рассылает оттиски и, по имеющимся сведениям, получает от них предложения посылать свои работы для опубликования. Как принимались и принимаются эти предложения Дубининым, нужно еще подробно выяснить... Очень характерным для Дубинина и его сотрудников было их угодническое поведение во время посещения Института перед Ю. Гексли в июне 1945 г., завершившегося организацией ими выступления Гексли на лабораторном коллоквиуме, широко им разрекламированном. Это выступление было организовано без согласования с дирекцией” [99 л. 139].
Вот такое “моральное лицо” Дубинина представил в вышестоящие органы Хрущев. Понятно, что в то время, время борьбы с космополитизмом, стремление ученого к контактам с зарубежны124



ми коллегами, а тем более посылка статей в зарубежные журналы были более чем серьезным обвинением. Недаром Бруевич в своем письме к Кузнецову обращает его внимание именно на это: “Я считаю, соображения проф. Хрущева серьезными и убедительными” [99, л. 133]. Бруевич также сообщает Кузнецову, что просит по этому вопросу высказать свое мнение академика-секретаря Отделения биологических наук АН СССР академика Л.А. Орбели.
Последний нюанс очень интересен и важен. В деле Дубинина активно участвует сам академик-секретарь АН, директор Института, а руководитель Отделения, которому подчиняется институт, отмалчивается. Бруевич пишет ему 9 октября 1947 г. [100], через некоторое время напоминает и просит ускорить ответ. Но Орбели молчит.
Тем временем 21 октября состоялась сессия общего собрания АН СССР, посвященная выборам Суда чести Академии. На ней с докладом выступил президент АН С.И. Вавилов [101]. Он нарисовал страшную картину усилий мировой буржуазии уничтожить советское государство. Сначала это были белогвардейцы и интервенты. Затем заговоры и вредители. Потом нашествие фашистов - немцев и японцев. “Однако нет сомнения, что одержанная победа все еще нс окончательно обезопасила нашу страну от темных сил мировой реакции, пытающихся разрушить советское государство”, - сказал Вавилов. Теперь враги пытаются разрушить наше государство изнутри - подорвать “преданность советских людей своему государству, его интересам”. Они интересуются состоянием нашей науки и хотят знать, чего мы достигли, чего мы еще нс знаем и не умеем. “Вот почему во многих случаях сообщение данных о состоянии нашей науки, о наших достижениях за границей может нанести несомненный вред Советскому Союзу”. Поэтому следует соблюдать государственную тайну, не общаться с западными учеными и ничего не публиковать в зарубежных журналах.
Вавилов привел несколько примеров таких антипатриотических поступков, подпадающих под юрисдикцию Судов чести. Директор Арктического научно-исследовательского института Главсевморпути Буйницкий и директор Московского филиала этого института Марголин в несекретном справочнике опубликовали секретные данные о расположении портов, их вооруженности, о составе Ледокольного и транспортного флота. Бывший начальник Главного управления Гидрометеослужбы, член-корреспондент АН СССР, Герой Советского Союза, известный полярник Е.К. Федоров был осужден Судом чести за то, что при его попустительстве английская и американская разведки получили исчерпывающие сведения о состоянии и перспективах развития 125



Гидрометеослужбы СССР, многих важных научных работах, отмеченных как секретные или для служебного пользования.
Переходя к сотрудникам АН СССР, Вавилов упомянул о поступке профессора М.А. Пешкова из Института цитологии, гистологии и эмбриологии, который без ведома дирекции института показал свою лабораторию двум американским профессорам - С. Мэдд и Э. Лесли, подозреваемым, по словам Вавилова, в шпионаже, послал одну из своих статей в зарубежный журнал без ведома дирекции. Последнее пытался сделать и профессор В.В. Ведерников.
По мнению Вавилова, эта форма низкопоклонства ведет свое начало с дореволюционных времен. Однако, если “корифеи русской науки Ломоносов и Менделеев решительно боролись против постоянной оглядки на Запад, на мнение заграницы в области науки, то немало было русских ученых, во многих случаях повинных в этом грехе... Советские ученые в ряде случаев унаследовали эту худую привычку” [101, с. 106].
Преклонение перед западными авторитетами, сказал Вавилов, принимает иногда недопустимые формы. В 1936 г. на мартовской сессии Академии выступивший в прениях по докладу академика Иоффе профессор Ландау утверждал, что советская физика по своему качеству очень невысока и что советские работы не пользуются доверием Запада. Вавилову пришлось выступить по этому поводу и опровергать такое утверждение.
Затронул Вавилов и вопрос об игнорировании советских ученых при присуждении Нобелевских премий. Выдающиеся открытия Менделеева, Лебедева, Попова, Мандельштама и Ландсберга, Тимирязева и Цвета не были удостоены этой премии. Это свидетельствуют о пренебрежительном отношении Запада к советской науке.
“Обратная сторона низкопоклонства это недостаток внимания, уважения к науке своей страны. Наши ученые внимательно следят за иностранными публикациями, но советские издания зачастую остаются нерассмотренными - без критики, без похвалы, без порицания. Умерив постоянное оглядывание на Запад, нам нужно усилить внимание к собственной научной продукции, к се качеству, к ее достоинствам, ее недостаткам” [101, с. 110-111]- констатировал в заключение Вавилов.
В резолюции собрания преветствовалось решение Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) о создании Судов чести, подчеркивалось “большое морально-политическое, культурное и государственное значение их деятельности”. Преклонение перед Западом квалифицировалось как дурная болезнь “некоторых отсталых слоев нашей интеллигенции” [102, л. 5].
126



Тем временем события развиваются дальше. 22 октября 1947 г. состоялось закрытое партийное собрание Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН, на котором обсуждалась статья Лаптева в “Правде” [103]. Докладчиком выступал директор Хрущев. Он почти дословно повторил все обвинения в адрес Дубинина, изложенные в докладной записке (см. выше). Затем были зачитаны выводы комиссии, в которых ничего нс говорилось о мерах наказания Дубинина, и это было хорошим признаком.
Обсуждения дела Дубинина практически не было. С разоблачением его “морального лица” выступила только Попова, по-видимому, партийный деятель институтского масштаба. Она обрушила на голову Дубинина массу обвинений, весьма похожих просто на сплетни. Так, оказывается, по утверждению Поповой, что все статьи в газетах о научных успехах Дубинина писались его любовницами, корреспондентками этих газет. Попова призвала подвергнуть Дубинина “широким мерам общественного воздействия” [103, л. 201].
В защиту Дубинина выступил один Рапопорт. Поскольку статья Дубинина была неофициальная, он мог назвать тех, кого захотел. Упоминать Лысенко было ни в коем случае нельзя, так как его учение аналогично отрицанию атомов в современной физике. Что же касается Карпенченко и Вавилова, то мы, сказал Рапопорт, “не знаем, виноваты ли они, репрессированы ли они или нет. Их надо упоминать” [103, л. 197].
Вялость и неопределенность в отношении дела Дубинина, по-видимому, объясняются еще и тем, что его в какой-то степени заслонили новые антипатриотические поступки сотрудников института, о которых на собрании говорили много и охотно.
Главные страсти на партийном собрании разгорелись вокруг дела Пешкова. Та же Попова даже спрогнозировала дальнейшее мрачное развитие событий:
«Каковы могли бы быть последствия дальнейшей связи Пешкова с американскими “учеными”? Зная из закрытого письма ЦК ВКП(б), кого собой представляют Лэсли и Мэдд, а также и Ваксман (который посетил лабораторию Пешкова с ведома Президиума Академии наук), и зная Пешкова как человека без глубоких политических принципов и его свойство расшаркиваться перед иностранцами и прекрасное владение английским языком в разговорной речи, можно предположить, что иностранная разведка почувствовала в лице Пешкова благоприятную почву для проведения разведывательной работы. Результатом же этого и явилось приглашение его в Америку генетиком Демереком. Можно предположить также, что во время посещения Пешковым Америки (если бы оно состоялось) знакомства и связи стали бы более тесными
127



и Пешков явился бы “питательной средой” для иностранной разведки. Поездка Пешкова в Америку не состоялась» [103, л. 196].
Таким образом, по Поповой получается, что Пешков лишь чудом нс стал шпионом!
На собрании были вскрыты и другие антипатриотические факты. Старший научный сотрудник А.А. Прокофьева-Бельгов- ская без согласования с дирекцией пригласила в лабораторию профессора Гексли. Профессор Ксдровский вот уже два года добивается опубликования своей книги в Америке. Приведя эти факты, директор Хрущев сделал такой вывод: “Если мы нс примем большевистские меры, если мы нс осудим жесточайшим образом поступки наших сотрудников, подобных тем, которые допустили Дубинин, Прокофьева, Пешков, если мы не поведем решительней борьбы с умонастроениями, подобными соображениям Ксдровского, - мы рискуем оказаться перед фактом, что в нашем Институте американские и английские разведчики найдут для себя опорный пункт” [103, л. 193].
На фоне таких эмоций дело Дубинина уже не казалось чем-то выдающимся, а стало обычным в ряду других антипатриотических поступков. По-видимому, поэтому партийное собрание постановило, что ему необходимо вынести общественное порицание на Ученом совете института.
Однако дело Дубинина на том не закончилось. Лысенков- цы не могли смириться со столь мягким наказанием одного из главных своих противников и 31 октября 1947 г. организовали объединенное партийное собрание работников Отделения биологических наук АН и входящих в него институтов: Биохимии, Генетики, Микробиологии, Палеонтологии, Эволюционной морфологии и физиологии растений [104]. На нем было принято решение о возбуждении ходатайства перед Президиумом АН СССР о разборе антипатриотического поступка Дубинина на Суде чести Академии.
Ситуация стала критической. Теперь многое зависело от мнения руководителя Отделения академика Орбели. А тот молчал, несмотря на неоднократные напоминания ему Бруевичем. И только 26 ноября Бруевичу удалось выяснить его устное мнение. О нем он тут же доложил в ЦК Кузнецову [105]. Оказывается, что в разбираемой статье Дубинина Орбели ничего антипатриотического не увидел.
На следующий день Бруевич получил и официальный ответ Орбели [106]:
128



“Ознакомившись с делом Дубинина, я прихожу к заключению, что достаточных оснований для предания члена-корреспондента АН Дубинина Суду чести нет... Автор (Дубинин, - А.С.) допустил ряд оплошностей в смысле односторонности освещения материала и неполноты представленных данных. Думаю, что он руководствовался желанием подчеркнуть те именно проблемы, которые иностранными учеными считаются угнетенными в нашей стране и, таким образом, впал в крайность и обошел молчанием другую, не менее важную и оригинальную сторону советской биологии. Едва ли это связано со злым умыслом, а является, вероятно, проявлением известной тенденциозности увлекающегося и довольного собой и своими взглядами научного работника. Ему необходимо поставить на вид» [106, л. 176].
Но и это был еще нс конец. Точку в этом деле может поставить только президент АН С.И. Вавилов. Бруевич, как он пишет Кузнецову [105], несколько раз беседовал на эту тему с Вавиловым. Последняя беседа состоялась 28 ноября. “Академик Вавилов С.И. всегда и в совершенно определенной форме высказывался за то, что никаких оснований для передачи дела Дубинина в Суд чести нет”, - пишет Бруевич и тут же просит у Кузнецова указаний.
Кузнецов поручает разобраться в этом деле Шепилову. В декабре 1947 г. дело Дубинина было окончательно закрыто докладной запиской Кузнецову Бараненкова и Жданова [107]. В этой записке сообщается, что партийное собрание Отделение биологических наук и его институтов, на котором было решено передать дело Дубинина в Суд чести Академии, было проведено по прямому указанию ЦК ВКП(б). Президиум АН СССР рассмотрел это заявление и признал обоснованность обвинения Дубинина. “Вместе с тем, - продолжают авторы записки, - Президиум АН СССР (т. Вавилов С.И.) нашел нецелесообразным передавать дело в Суд чести Академии, мотивируя тем, что вторичное проведение Суда чести по одному и тому же вопросу вряд ли даст какие-либо положительные результаты. Ученым-биологам, работающим в области генетики, это может быть понято как поход на научных работников, не поддерживающих теоретических воззрений академика Лысенко Т.Д. ” [107, л. 141].
Бараненков и Жданов согласны с мнением Вавилова и просят у Кузнецева указаний. Кузнецов наложил резолюцию: “Согласен”. Вот только теперь дело Дубинина можно было считать закрытым. Болес того, его тогда не уволили с работы.
5. Сонин А.С.



СЕССИЯ ВАСХНИЛ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
Прошло всего полгода после описанных выше событий и ситуация в биологической науке резко изменилась - 31 июля 1948 г. открылась сессия ВАСХИИЛ и начался настоящий разгром генетики [108].
Уже в докладе Лысенко, в разделе “Бесплодность морганизма-менделизма” читаем:
«Один, на взгляд наших морганистов, якобы наиболее выдающийся среди них, член-корреспондент Академии наук СССР, профессор-генетик Н.П. Дубинин много лет работает над выяснением различий клеточных ядер плодовых мушек в городе и в сельской местности. В целях полной ясности укажем на следующее. Дубинин исследует не качественные изменения, в данном случае клеточного ядра, в зависимости oi воздействия различных по качеству условий жизни. Он исследует не наследование приобретенных под влиянием определенных условий жизни отличий у плодовых мушек, а изменения, опознаваемые по хромосомам, в составе популяции этих мух, вследствие простого уничтожения части из них, в частности во время войны. Такое уничтожение называется Дубининым, как и другими морганистами, “отбор” (Смех). Такого рода “отбор”, идентичный с простым ситом и ничего общего не имеющий с его действительной творческой ролью, и является предметом изучения Дубининым. Эта работа называется “Структурная изменчивость хромосом в популяциях города и сельской местности”...Таков типичный для морганистов “вклад” в науку и практику до войны, в период войны и таковы перспективы морганистской “науки” на восстановительный период! (Аплодисменты)» [108, с. 25].
И хотя Дубинин на сессии не выступал, о нем много говорили и другие ораторы. М.Б. Митин, философ, близкий к Лысенко, сказал: «Дубинин достоин того, чтобы стать нарицательным именем для характеристики отрыва науки от жизни, для характеристики антинаучных теоретических исследований, лженаучности мендс- лсвско-моргановской формальной генетики, которая толкает на подобного рода “исследования”» [108, с. 222].
Жебрак выступил на сессии, представив только свой экспериментальный материал по гибридизации гречихи, проса и пшеницы. Он специально обходил теоретические вопросы, однако объяснял свои результаты с позиций общепринятой хромосомной теории. В его выступлении нет ни только намека на разоблачение лысенковщины, но даже попытки спорить с этими “учеными” по проблемам биологии. Это кажется совершенно непонятным на фоне выступлений Б.М. Завадовского, И.А. Рапопорта, И.И. Шмальгаузена и других менделистов-морганистов, ведь
130



Жебрак был лидером их борьбы с лысенковщиной. Однако закончил свое выступление Жебрак характерной фразой: “Современная экспериментальная генетика овладела путями перестройки наследственной основы и реконструкции растительного мира” [108, с. 401].
Почти каждый выступающей на сессии клеймил вейсманистов-морганистов. Настоящие вейсманисты-морганисты - это западные генетики, “которые из кожи вон лезут, чтобы выслужится перед американскими хозяевами”, а “им вторят такие трубодуры менделизма-морганизма, как Жебрак и Дубинин и др.” Им всем противостоит идейно выдержанное марксистское и истинно русское направление в биологии, родоначальниками которого являются И.В. Мичурин и Т.Д. Лысенко. Такая концепция предполагает обвинение наших генетиков в антипатриотизме, хотя явные обвинения в “космополитизме” на сессии не звучали.
Жебрака и Дубинина ругали почти все выступающие. Многие вообще предлагали запретить им работать в биологии. Защищал Жебрака один В.С. Немчинов, ректор Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Однако и он четко дал понять, что осуждает Жебрака “не за то, что он придерживается, что он защищает хромосомную теорию наследственности, а за то, что он совершил антипатриотический поступок” [108, с. 471]. Он подчеркнул, что как директор не считает возможным закрывать работы Жебрака в академии.
Сессия ВАСХНИЛ закончилась 7 августа покаянными речами менделистов-морганиствов П.М. Жуковского, С.А. Алиханя- на, И.М. Полякова, заключительным словом Лысенко, письмом И.В. Сталину и постановлением, в котором говорилось: сессия “считает, что мичуринское направление, возглавляемое академиком Т.Д. Лысенко, проделало большую, плодотворную работу в разоблачении и разгроме теоретических позиций менделизма- морганизма. Эта работа имеет большое положительное значение для развития передовой биологической науки и практики селы-' ского хозяйства”[108, с. 533].
15 августа, через неделю после окончания сессии ВАСХНИЛ в “Правде” появилось письмо Жебрака [109]. Читать его без боли нельзя. Оно начиналось следующим абзацем:
“До сих пор, пока нашей партией признавались оба направления в советской генетике и споры между этими направлениями рассматривались как творческие дискуссии по теоретическим вопросам современной науки, помогающие в споре найти истину, я настойчиво отстаивал свои взгляды, которые по частным вопросам расходились со взглядами акад. Лысенко. Но теперь, после того как стало ясно, что основные по- 5‘ 131



ложения мичуринского направления в советской генетике одобрены ЦК ВКП(б), то я, как член партии, не считаю для себя возможным оставаться на тех позициях, которые признаны ошибочными Центральным Комитетом нашей партии” [109].
Далее Жебрак пишет, что критика Лысенко вейсманизма (учения о соматической и зародышевой плазме) совершенно правильна и он сам критиковал ее в 1936-1937 гг. Затем следует цитата из его статьи. По поводу влияния внешней среды на организмы взгляды Жебрака не противоречат мичуринским - опять цитата из его статьи. Жебрак пишет, что все его работы “идут в плане признания зависимости наследственной основы от внешней среды” [109]- опять цитата из статьи 1944 г. А кончается письмо так:
“Поскольку священный долг ученых нашей страны идти в ногу со всем народом, выполнять жизненно насущные потребности своего государства и запросы народа, бороться с пережитками капитализма, помогать коммунистическому воспитанию трудящихся и непрерывно двигать науку вперед, то я, как член партии и ученый из народа, не хочу, чтобы меня считали отщепенцем, не хочу быть в стороне от выполнения благородных задач ученых своей родины. Я хочу работать в рамках того направления, которое признается передовым в нашей стране, и теми методами, которые предложены Тимирязевым и Мичуриным. Отныне я всеми силами буду стремиться к тому, чтобы мои работы давали максимальную пользу нашей стране, чтобы они творчески развивали наследие Тимирязева и Мичурина, чтобы они помогали коммунистическому строительству нашей Родины” [109].
Это письмо сопровождается публикацией “От редакции” [ПО]. В ней редакция не соглашается с главным утверждением Жебрака, приводя в качестве аргументов цитаты из его статей. Там сказано, что партия не поддерживала два направления в генетике, а всегда только одно - мичуринское материалистическое. Критика вейсманистов-морганистов Лысенко не совпадают с их критикой Жсбраком, так как Жебрак всегда стоял на идеалистических позициях. Жебрак в своих работах не пользовался мичуринским методом, морганизм-менделизм расходится с мичуринским методом в коренном вопросе о наследовании приобретенных под воздействием внешних факторов качеств.
Таким образом, фактически редакция дезавуировала смысл письма Жебрака. Болес того, в публикации весьма резко и нс справедливо было сказано и о практической его работе: “Жебра- ком пока что не выведено ни одного ценного сорта, не сделано ни одного практически ценного для нашего сельского хозяйства 132



предложения. Так же, как и другие представители вейсманистско- морганистского направления, проф. Жебрак подобен бесплодной смоковнице” [110].
Эта публикация послужила как бы сигналом к новым гонениям на Жебрака. Через два дня, 17 августа 1948 г. состоялось заседание Президиума АН БССР для рассмотрения выступления Жебрака на сессии ВАСХНИЛ и его письма в “Правду” [111]. Президиум осудил эти выступления “как глубоко ошибочные, идущие вразрез со взглядами и направлениями работ коллектива ученых АН БССР” [111, с. 139]. Президиум “от лица всего коллектива ученых Академии единодушно осуждает реакционные теории в области биологии и считает выступления Жебрака недостойными советского ученого” [111, с. 139].
Но осуждением дело не ограничилось. Для проверки всей деятельности Жебрака в институтах АН БССР была создана специальная комиссия.
Через два дня комиссия выдала свое заключение [112]. Ее выводы нс трудно было предугадать - цель экспериментов Жебрака с полиплоидной гречихой, просом и пшеницей далека от осуществления и достижима только на базе мичуринских методов. Поэтому комиссия считает эти работы “сомнительными”. А поскольку опыты проводятся на неверной теоретической и методической основе менделизма-морганизма, комиссия сочла нецелесообразным их продолжение.
Работы Жебрака обсуждались и на Ученом совете Института биологии АН БССР [113]. «Ученый совет, - говорится в постановлении, - нс может обойти молчанием тот факт, что А.Р. Жебрак в своем выступлении на сессии ВАСХНИЛ по существу остался на позициях формальной генетики, а в своем неискреннем письме в газету “Правда” от 15 августа с.г. стал на путь отрицания поддержки в своих работах вейсманистского направления и пытался завуалировать свои ошибки, вместо тщательного разбора и критики их» [113, с. 141]. Жебраку инкриминировали также “пренебрежительное отношение к Ученому совету”, выразившееся... в недопустимой задержке предоставления отчета своего отдела за 1947 г. и непредставлении в срок научной тематики на 1948 г.
Всех этих грехов оказалось достаточно, чтобы Ученый совет изъял работы Жебрака из плана 1948 г. и из пятилетнего плана. Самого Жебрака, который за последние четыре месяца не был в институте ни разу, Ученый совет рекомендует снять с должности старшего научного сотрудника и уволить из института.
30 августа Президиум АН БССР заслушал выводы комиссии и утвердил их [114]. Он постановил согласиться с заключением 133



комиссии о прекращении работ Жебрака с полиплоидными растениями “как бесплодных и исходящих из реакционно-идеалистической теории менделизма-морганизма” [114, с. 143].
Жебрака уволили из Института биологии как ученого, “который не может вести плодотворную исследовательскую работу, так как исходит из порочных теоретических менделсвско-морга- новских установок” [114, с. 143], и исключили из составов ученых советов Института биологии и Института социалистического сельского хозяйства. Жебраку было предложено к 15 сентября возвратить весь запас семян, вывезенных им в Москву. Кроме того, Президиум признал ошибочным прежнее свое решение об оказании Жебраку помощи в проведении его работ в Москве в виде выдачи ему 5000 руб. “и другие виды помощи”. Что касается “других видов помощи”, то ситуация с ними не ясна, но пять тысяч рублей Жебраку, по-видимому, пришлось возвратить Президиуму АН БССР.
Точку в этом деле поставило постановление расширенного заседания Президиума АН БССР, проходившего 3-4 сентября 1948 г. [115]. Оно утвердило ранее принятое постановление Президиума АН БССР.
Сразу после сессии ВАСХНИЛ ее итоги обсуждались на расширенном заседании Президиума АН СССР, на сессиях всех союзных академий, на ученых советах практически всех научно- исследовательских институтов, на собраниях в министерствах и ведомствах. Везде осуждали вейсманистов-морганистов и своих идеалистов и космополитов.
24-26 августа 1948 г. состоялось расширенное заседание Президиума АН СССР. Во вступительном слове президент Академии С.И. Вавилов поставил задачу “безотлагательно перестроить работу в области биологии так, чтобы Академия наук СССР заняла ведущее место в борьбе против реакционных и идеалистических течений в биологии в Советском Союзе, а также за рубежом. Нужно так же, как и всюду, на биологическом участке научной работы искоренить раболепие и низкопоклонство перед заграницей” [116, с. 26].
Об антипатриотизме вейсманистов-морганистов говорили и другие выступавшие. Министр высшего образования С.В.Кафтанов: “Надо смелей изживать недостатки, развивать самокритику, бороться с отжившими, устарелыми идеями в науке, бороться с низкопоклонством и раболепием перед зарубежной наукой, еще имеющими место в среде наших ученых” [116, с. 58]. Доктор биологических наук Х.Ф. Кушнер: “В ходе обсуждения доклада академика Лысенко на сессии ВАСХНИЛ немало внимания было 134



уделено разбору и разоблачению автогенетичсскх, морганистских взглядов члена-корреспондента Дубинина...Об антинародном, антипатриотическом поведении Дубинина наша общественность узнает не впервые” [116, с. 81]. Министр совхозов Н.А. Скворцов: “Пора покончить в институтах Отделения биологических наук Академии наук СССР с недопустимым преклонением перед буржуазной наукой, иностранщиной” [116, с. 105]. Философ Г.Ф. Александров: “Ныне для всех ясно, что идет настоящая большая война идеологий - идеологии советской, коммунистической и идеологии буржуазной, империалистической... Зачастую она выражается в форме космополитизма, который служит буржуазии для облегчения всякой шпионской, диверсионной и другой подрывной работы, в форме буржуазного объективизма, ведущего к подчинению советских людей буржуазной идеологии, в форме низкопоклонства перед иностранщиной, во всякой прикрытой и неприкрытой форме идеализма, метафизики и так далее и так далее” [116, с. 142].
В постановлении Президиума Академии наук СССР осуждалась “научная несостоятельность идеалистических реакционных теорий последователей вейсманизма - Шмальгаузена, Дубинина, Жебрака, Навашина и др.” и утверждалось, что “Т.Д. Лысенко, его единомышленники и ученики внесли существенный вклад в мичуринскую биологическую науку” [116, с. 22-23]. Президиум освободил Л.А. Орбели от обязанностей академика-секретаря Отделения биологических наук, Шмальгаузена - от обязанностей директора Института эволюционной морфологии и упразднил в Институте цитологии, гистологии и эмбриологии лабораторию цитогенетики, которую возглавлял Дубинин, “как стоящую на антинаучных позициях и доказавшую в течение ряда лет свою бесплодность” [116, с. 23].
Дубинин был вынужден перейти на работу в Комплексную экспедицию по полезащитному лесоразведению при Институте леса АН, где проработал до 1955 г., когда начались первые шаги по возрождению генетики.
Как мы уже говорили, обсуждение итогов сессии ВАСХНИЛ проходило во всех организациях и институтах, независимо от их профиля. Ниже мы еще не раз будем говорить о таких обсуждениях в естественнонаучных и гуманитарных организациях. Сейчас же скажем о реакции на решения сессии ВАСХНИЛ Министерства высшего образования.
Актив работников высших учебных заведений собрался 26- 27 августа 1948 г. в Москве. Доклад сделал министр С.В. Кафтанов [117]. Он нарисовал ужасную картину: оказывается, все 135



основные кафедры вузов буквально кишат менделистами-морганистами, которые учат студентов генетики по вейсманистско- морганистским учебникам. В результате все эти профессора и преподаватели были уволены. Что касается учебников, то Кафтанов сообщил, что все учебники генетики изъяты из списка учебной литературы, так как они написаны нс с позиций мичуринской биологии и содержат преклонение перед иностранной наукой. В связи с последним Кафтанов особо упомянул учебник проф. Д.Л. Рубинштейна “Общая физиология”. Эта книга, отметил он, “проникнута низкопоклонством и раболепием перед иностранными учеными” [117, с. 16].
Нужно сказать, что этому учебнику крупно не повезло - его стали обвинять в космополитизме с момента выхода в 1947 г. В этом же году в газете “Культура и жизнь” появилась большая статья соратников Лысенко, члена-корреспондента АН СССР Н. Гращенкова и кандидата медицинских наукт Г Смирнова под хлестким названием “Раболепие и безыдейность” (О книге проф. Д.Л. Рубинштейна “Общая физиология”) [118]. В этой статье утверждалось, что автор “исказил роль русских и советских ученых в развитии основных проблем общей физиологии” [118]. “Симпатии проф. Рубинштейна целиком на стороне зарубежных авторов. Классические исследования отечественных ученых в большинстве случаев совершенно не упоминатся”, - пишут Гращенков и Смирнов. Так, оказывается, схему нервного проведения, преписываемую Дюбуа-Раймону, предвидел еще Ломоносов в своем трактате “Слово о происхождении света”. Таким образом, Ломоносов не только открыл закон сохранения энергии, когда понятия энергия не существовало, а также всеобщий закон сохранения материи (подробнее см. ниже), а он еще, по Гращенкову и Смирнову, открыл механизм нервной проводимости! Вот куда заводит борьба с космополитизмом.
Важнейшее исследование по окислительным ферментам автор приписывает иностранцу Виланду, забывая, что аналогичные исследования провел В. Палладии, а об исследованиях А. Баха сказано только петитом. В главе о фотосинтезене нс приведено ни одного русского исследования. Забыты и работы Тимирязева, Фоминцина, Лазарева и др. В заключение авторы статьи пишут: “Антиисторизм перерос в этой книге в антипатриотизм. Только раболепием перед иностранщиной можно объяснить подобные факты... Грубейшие ошибки, выразившиеся в научной недобрасо- вестности, антиисторизме, раболепии перед зарубежной наукой и безыдейность, делают эту книгу не только ненужной, но и вредной” [118].
136



Партийная печать отмечала и другие проявления космополитизма в биологической литературе. Так, резкой критики подверглись биологические журналы, выпускаемые Академией наук СССР [119]. В статьях, помещенных в этих журналах “некритически цитируется почти исключительно работы зарубежных биологов”. Например, в статье Б.Л. Астаурова в журнале “Успехи современной биологии” даются ссылки на 87 авторов, из них 76 иностранных. Н.И. Шапиро в статье, помещенной в том же журнале, ссылается на 71 автора, из них 63 иностранцы. “Это лишний раз свидетельствует о том, что сторонники вейсманистского направления раболепствуют перед реакционными буржуазными биологами”, - делают вывод авторы статьи [119].
Серьезные недостатки обнаружены и в первом томе “Сельскохозяйственной энциклопедии” [120]. Авторы многих статей в этом томе замалчивают достижения отечественных ученых, но превозносят труды зарубежных ученых. Так, в статье “Агрохимия” популяризируются работы зарубежных агрохимиков Бус- сенго, Либиха, но игнорируются труды Вернадского, Костычсва, Менделеева, Тимирязева. Здесь уместно спросить автора, какое отношение к агрохимии имели Вернадский и Менделеев?
Досталось и Дарвину. В стате о нем “не дается марксистско- ленинская оценка его трудов, не рассматриваются ошибочные стороны теории Дарвина, ничего не говорится о том, что Дарвин разделял реакционные мальтузианские идеи” [121].
Космополитизм обнаружился и в медицине. Об этом доктор медицинских наук О. Острый сообщил в “Литературной газете” [121]. Он проанализировал пятилетний план научно-исследовательской работы Академии медицинских наук на 1946-1950 гг. и пришел в ужас - этот план ориентирует исследователей на зарубежные образцы даже в тех областях медицины, где наши отечественные достижения опередили заграницу. “Явная недооценка нашего самобытного направления в медицине и ориентация на зарубежную науку сквозит почти во всех разделах плана”, - пишет Острый и приводит многочисленные примеры. Так, при изучении деятельности внутренней секреции дается установка на “учет зарубежного опыта”, якобы подсказывающий “нам тс направления, по которым в первую очередь должна идти здесь работа” [121]. В разделе “Организация здравоохранения” рекомендуется “изучать здравоохранение в наиболее передовых промышленных странах (Англия, США) и в аграрных странах (Балканские государства)” [121]. В разделе о хирургии утверждается, что американские хирурги в последнее время добились больших успехов. А в разделе
137



“Химиотерапия” основным направлением считается развитие теории Эрлиха.
Естественно, пишет далее Острый, эти установки нашли свое отражение в многочисленных медицинских трудах. Так, в книге профессора Г.Ф. Гаузе “Лекции по антибиотикам” рекламируются антибиотики англо-американских фирм, что “создает неправильное представление о развитии медицины” [121]. В книге действительного члена АМН Л.А. Зильбера “Основы иммунитета”, “незаслуженно уделив чрезмерно большое место зарубежным авторитетам прошлого и настоящего, автор и не подумал о том, чтобы вскрыть порочные идейно-методологические основы ряда их бесплодных теорий” [121]. Борец с космополитизмом Острый заканчивает свою статью так: “Только серьезная перестройка всей работы Академии поможет ей в ближайшее время действительно стать штабом передовой медицинской мысли” [121].
Еще один неистовый борец с космополитизмом обнаружился в г. Сталинабаде Таджикской ССР. Там в 1950 г. вышла брошюра Л.С. Стулова “За творческое развитие гистологии” [122]. Эта книга посвящена в основном разоблачению космополитических взглядов на историю и развитие гистологии, изложенных в книге профессора Н.Г. Хлопина “Общебиологические и экспериментальные основы гистологии”, вышедшей в 1946 г.
Брошюра Стулова состоит из нескольких разделов. В разделе «Против раболепия перед иностранными “авторитетами”» он критикует изложение истории гистологии в книге Хлопина. Тот подробно рассказывает об истории гистологических представлений, начиная с Аристотеля, Галена, Гиппократа и тщательно цитируя, приводит работы еще 20 иностранных ученых. Стулова это возмущает, так как среди этих ученых нет ни одного русского. В последующем разделе “Русская макроскопическая гистология начала XIX века” Стулов приводит имена русских гистологов, которые, по его мнению, внесли большой вклад в развитие этой области. Раздел “Замалчивание достижений русских ученых” специально посвящен рассказу о работах И.И. Меченикова и А.О. Ковалевского, которыми воспользовался Геккель. В следующем разделе “Приоритет русской науки в открытии метода тканевых культур” Стулов восстанавливает приоритет русского ученого И.П. Скворцова, открывшего этот метод. Хлопин же приписывает это открытие американцу Россу Гаррисону. И, наконец, раздел «Преклонение учеников Н.Г. Хлопина перед зарубежными “корифеями науки”» состоит из цитат сотрудника Хлопина Я.А. Винникова, которые показывают его преклонение перед иностранными учеными. Особенно возмущает Стулова частые ссылки на Вирхова.
138



«Винников “забывает”, - пишет Стулов, - что наука партийна и, излагая без всякой необходимости реакционные, чуждые принципы развития, идеалистические работы Вирхова, он наносит этим один только вред» [122, с. 62].
В заключение в разделе “За большевистскую партийность в науке” Стулов делает такой вывод: «Все написанное Н.Г. Хло- пиным и его учениками - свидетельство их неверия в свой народ, в его творческие силы. “История гистологии” в изложении Н.Г. Хлопина пронизана “идеей” о зависимости нашей науки от зарубежной. Он расшаркивается перед иностранными “авторитетами”, замалчивает своеобразие и величие отечественной науки. Н.Г. Хлопин и его ученики не освободились от пережитков капитализма, от преклонения перед зарубежными “авторитетами”, что и привело их к искажению истории гистологии» [122, с. 63].
В качестве комментария заметим, что Николай Григорьевич Хлопин - это выдающейся советский гистолог, академик АМН, генерал, получил Государственную премии СССР как раз в 1947 г., когда начиналась кампания. Конечно, он и его ученики могли забыть кого-то из отечественных гистологов, но, думаю, что они не забыли никого из тех, кто внес весомый вклад в гистологию. Что касается Стулова, то его брошюра, изобилующая цитатами из классиков марксизма-ленинизма и современных партийных руководитлей, явно конъюнктурная.
Литература
1. Есаков В.Д., Левина Е.С. Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М., 2001.
2. Мурин Ю. Суды чести // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 135-137.
3. Есаков В.Д., Левина Е.С. Сталинские “суды чести”. Дело “КР”. М., 2005.
4. Рапопорт Я. Дело “КР”//Наука и жизнь. 1988. № 1. С. 101-107.
5. Левинсон Л.Б. К семидесятилетию профессора Г.И. Роскина // Цитология. 1963. Т. 5. № 3. С. 357-358.
6. Кирпичникова Е., Струве М. Георгий Иосифович Роскин: (К 70-летию со дня рождения) // Архив анатомии, гистологии и эмбриологии. 1963. Т. 44. № 4. С.122-126.
7. Полянский Ю.И. Профессор Георгий Иосифович Роскин (1892-1964) // Цитология. 1964. Т. 6. № 3. С. 396.
8. Миленушкин Ю.Н., Клюева Н.Г. Большая медицинская энциклопедия. М., 1959. Т. 13. С. 218.
9. Вторая сессия Академии наук СССР // Медицинский работник. 1945. 1 нояб.
Ю. В Академии медицинских наук СССР // Известия. 1946. 14 марта.
W. Петров Н. Выдающийся успех советской науки: (О книге Н.Г. Клюевой и Г.И. Роскина “Биотерапия злокачественных опухолей”) // Правда. 1947. 24 марта.
139



12. Фрунзенский избирательный округ гор. Москвы. Коллектив профессоров, преподавателей, студентов, рабочих и служащих Первого Московского ордена Ленина медицинского института единодушно наметил кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР Нину Гергиевну Клюеву // Правда. 1947. 3 янв.
13. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 598. Л. 123.
14. РГЛСПИ. Ф. 17 Оп. 116. Д. 256. Л. 13.
15. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 147. Л. 6-7.
16. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 147. Л. 10-12.
17. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 147, л. 1-2.
18. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 147. Л. 4-5.
19. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 147. Л. 14-16.
20. РГАСПИ. Ф.77. Оп. 3. Д. 148. Л. 1-3.
21. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 148. Л. 11-14.
22. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 149. Л. 1-6.
23. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 148. Л. 16 -22.
24. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 147. Л. 9.
25. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 163. Д. 1064. Л. 168-197.
26. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 629. Л. 1-24.
27. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 177. Л. 5-8.
28. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 258. Л. 4об.-5.
29. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 694. Л. 1-45.
30. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 625. Л. 1-63.
31. РГЛСПИ. Ф. 77. Оп. З.Д. 146. Л. 1.
32. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 626. Л. 1-48.
33. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 258. Л. 2-3.
34. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 259. Л. 6.
35. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 274. Л. 36.
36. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д.. 260. Л. 98-100об.
37. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 260. Л. 123-126.
38. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 260. Л. 127-130.
39. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 260. Л. 131-133.
40. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 260. Л. 138-141 об.
41. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 260. Л. 257-259.
42. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 261. Л. 43-46.
43. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 261. Л. 46-48.
44. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 261. Л. 49-55.
45. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 261. Л. 56-58
46. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 261. Л. 168-171.
47. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 81-93.
48. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 91-93.
49. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 627. Л. 1-49.
50. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 628. Л. 17-63.
51. ГАРФ. Ф.8009. On. 1. Д. 629. Л. 1-24.
52. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 622. Л. 1 -60.
53. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 623. Л. 1-137.
54. ГАРФ. Ф. 8009. On. 1. Д. 630 Л. 1-45.
55. Сонин А.С. “Дело” Жебрака и Дубинина // Вопросы истории естествознания и техники. 2000. № 1. С. 34-68.
56. Сойфер В. Власть и наука: История разгрома генетики в СССР. М., 1993.
57. Дубинин Н.П. История и трагедия советской генетики. М., 1992.
140



58. Медведев Ж. Взлет и падение Лысенко. М., 1993.
59. Левина Е.С. Вавилов, Лысенко, Тимофеев-Ресовский... М., 1995.
60. Антон Романович Жебрак//Генетика. 1965. №2. С. 181-182.
61. Есаков В., Иванова С., Левина Е. Из истории борьбы с лысенковщиной // Известия ЦК КПСС. 1991. №4. С.125-141.
62. Dunn L.C. Science in the USSR. Soviet Biology // Science. 1944. Vol. 99. № 61. P. 65-67.
63. Sax K. Soviet Biology // Science. 1944. Vol. 99. № 2572. P. 298-299.
64. РГЛСПИ. Ф. 17. On. 125. Д. 360. Л. 9-10.
65. РГЛСПИ. Ф. 17. On. 125. Д. 360. Л. 5.
66. РГЛСПИ. Ф. 17. On.125. Д. 548. Л. 81-88.
67. Zhebrak A.R. Soviet Biology // Science. 1945. Vol. 102. № 2649. P. 357-358.
68. Sax K. Soviet Biology// Science. 1945. Vol. 103. № 2660. P. 649.
69. РГЛСПИ. Ф. 17. On. 125. Д. 548. Л. 39, 103.
70. Dubinin N.P. Work of Soviet Biologists: Theoretical Genetics // Science. 1947. Vol. 105. №2718. P. 109-112.
71. Николай Петрович Дубинин //Материалы к биобиблиография ученых СССР. М., 1989.
72. Презент И. Борьба идеологий в биологической науке // Ленинградская правда. 1947. 6 марта.
73. Презент И.И. Дарвинистско-мичуринская биология и зарубежный морганизм// Агробиология. 1947. № 5-6. С. 48-69.
74. Сурков А., Твардовский А., Фиш Г. На суд общественности И Литературная газета. 1947. 30 авг.
75. Лаптев И.Д. Антипатриотический поступок под флагом “научной критики” // Правда. 1947. 2 сент.
76. РГЛСПИ. Ф.17. Оп. 125. Д. 548. Л. 1-4.
77. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 16-19.
78. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 22-37.
79. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 40-53.
80. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 55-62.
81. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 549. Л. 145.
82. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 549. Л. 173.
83. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 54.
84. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 549. Л. 58-139.
85. Гращенков Н.И. Положение в биологической науке и задачи биологической науки в БССР // Изв. АН БССР. 1948. № 5. С. 15-33.
86. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д 548. Л. 63-65.
87. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 66 70.
88. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 97.
89. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 98.
90. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 100-101.
91. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 549. Л. 154-302.
92. Немчинов В. Против низкопоклонства // Литературная газета. 1947. 4 окт.
93. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 115-117.
94. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 303.
95. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 119-122.
96. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 123.
97. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 548. Л. 96.
98. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 547. Л. 179- 184.
99. РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 547. Л. 133 -140.
141



100. РГАСПИ. Ф. 17. On. 125. Д. 547. Л. 174.
101. Вавилов С.И. О достоинстве советского ученого: Речь на выборах Суда чести АН СССР 21 октября 1947 г.//ВИЕТ. 1991. № 2. С. 104-111.
102. АРАН. Ф. 2. On. 1. Д. 303. Л. 5-7.
103. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 547. Л. 185-205.
104. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 547. Л. 206-209.
105. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 547. Л. 151-152.
106. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 547. Л. 176.
1D7. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 547. Л. 141.
108. О положении в биологической науке. Стенографический отчет сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В.И. Ленина. М., 1948.
109. Жебрак А.Р. В редакцию газеты “Правда” // Правда. 1948. 15 авг.
110. От редакции // Там же.
111. В Президиуме Академии наук БССР// Изв. АН БССР. 1948. № 5. С. 139.
112. Заключение комиссии по обследованию опытов проф. А.Р. Жебрака, проводимых им в Институте биологии АН БССР в 1948 г. // Изв. АН БССР. 1948. № 5. С. 142.
113. Постановление Ученого Совета Института биологии по докладу директора института Дорожкина об итогах сессии ВАСХНИЛ // Изв. АН БССР. 1948. № 5. С. 141-142.
114. Постановление Президиума АН БССР по выводам комиссии, обследовавшей состояние работ действительного члена АН БССР Жебрака И Изв. АН БССР. 1948. №5. С. 143.
115. Постановление расширенного заседания Президиума АН БССР “О положении и задачах биологической науки в БССР” // Изв. АН БССР. 1948. № 5. С. 103-106.
116. Расширенное заседание Президиума Академии наук СССР 24-26 августа 1948 года по вопросу о состоянии и задачах биологической науки в институтах и учреждениях Академии наук СССР: (Стенографический отчет)// Вестник Академии наук СССР. 1948. № 9. С. 3-208.
117. Кафтанов С.В. За безраздельное господство мичуринской биологии // Вестник высшей школы. 1948. № 9. С. 5-18.
118. Гращенков Н., Смирнов Г. Раболепие и безыдейность (О книге проф. Д.Л. Рубинштейна “Общая физиология”) // Культура и жизнь. 1947. 20 нояб.
119. Сизов И., Зарубайло Т В плену идеалистических воззрений. О биологических журналах Академии наук СССР // Культура и жизнь. 1948. 21 авг.
120. Перова В. Серьезные недостатки первого тома “Сельскохозяйственной энциклопедии” И Культура и жизнь. 1950. 31 мая.
121. Острый О. За передовое направление в медицинской науке И Литературная газета. 1950. 13 мая.
122. Стулов Л. С. За творческое развитие гистологии. Сталинобад, 1950.



Глава Ш
ХИМИЯ
КОСМОПОЛИТЫ АКАДЕМИКИ ФРУМКИН И СЕМЕНОВ
Противостояние вузовских и академических физхимиков
Борьба с космополитизмом в химии проходила на фоне длительного конфликта между двумя группами ученых, конкурирующих за ведущую роль в определенных разделах физической химии [1]. Поэтому без учета этого конфликта невозможно понять все перипетии кампании по борьбе с космополитизмом в химии.
Первая группа объединяла вузовских профессоров и преподавателей, вторая состояла из работников академических институтов. Неформальным лидером первой группы был профессор химического факультета МГУ Н.И. Кобозев.
Николай Иванович Кобозев (1903-1974) родился в Москве [2]. В 1924 г. окончил химический факультет (тогда отделение) МГУ и до конца своих дней работал и преподавал там же. Докторскую степень и звание профессора Кобозев получил в 1935 г., а в 1947 г. организовал на факультете лабораторию катализа и газовой электрохимии, которой руководил до своей смерти. Ученый редкой разносторонности, Кобозев внес существенный вклад в учение о катализе, в термодинамику и электрохимию. В 1939 г. он разработал теорию активных ансамблей, в соответствии с которой ответственной за акт катализа является докри- сталлическая фаза катализатора - атомные группы на поверхности твердого тела. Эта теория позволила выяснить общность в действии адсорбционных катализаторов и микроэлементов в живых организмах, в фотоактивных пигментах, в частности в хлорофиллах. Интерес Кобозева к биологии привел его к попыткам разобраться в кинетике живых существ и термодинамике информации и мышления. Однако эти попытки встретили неоднозначную реакцию ученых.
143



Александр Наумович Фрумкин
С 30-х годов Кобозев активно изучал химические реакции в электрических разрядах. Ему и его ученикам удалось не только установить основные физико-химические закономерности таких реакций, но и разработать методы электросинтеза многих важных химических продуктов. В практическом плане эти работы велись в Научно-исследовательском институте азота (НИИ Азота), где Кобозев заведовал лабораторией.
Научные труды Кобозева практически не позволяют судить о его личности, хотя в социальных конфликтах именно личность часто является определяющим фактором. Она приоткрывается только в его переписке с партийными органами и в его реакции на критику со стороны его научных оппонентов. О многом говорит и тот факт, что Кобозев всю жизнь боролся с тяжелой болезнью, которая, несомненно, наложила свой отпечаток и на его личность, и на его восприятие конфликта [3].
В группу вузовских химиков, которую возглавлял Кобозев, входили профессора химического факультета МГУ В.К. Семенченко, С.С. Васильев и А.В. Фрост, а также профессор физического факультета МГУ Н.С. Акулов, профессор Института цветных металлов и золота С.А. Плетнев, профессор Авиационного института Ю.В. Ходаков, профессор Сельскохозяйственной академии Е.И. Гапон, профессор Химико-технологического института С.В. Горбачев, профессор Медицинского института Л.К. Лепинь и др. Их поддерживали и некоторые сотрудники академических институтов. Среди них были член-корреспондент АН СССР А.В. Думанский, заведующие лабораториями Коллоидно-электрохимического института АН СССР профессора П.Д. Данков и И.В. Кротов. Перечисленные профессора составляли цвет вузовской физической химии.
Неформальным лидером академической группы был академик А.Н. Фрумкин.
Александр Наумович Фрумкин (1895-1976) родился в Кишиневе [4]. Он окончил в 1915 г. Новороссийский университет в 144



Одессе, где и работал до 1922 г. В этом году по приглашению академика А.Н. Баха Фрумкин переехал в Москву для работы в Физико-химическом институте им. Карпова. С 1939 по 1945 г. Фрумкин был директором Коллоидно-электрохимического института АН СССР, который с 1946 г. стал называться Институтом физической химии. В этом институте Фрумкин оставался директором до 1949 г. и до 1958 г. заведующим отделом электрохимии. В 1958 г. он организовал Институт электрохимии АН, который возглавлял до своей смерти. Одновременно с этим с 1933 г. Фрумкин заведовал кафедрой электрохимии химического факультета МГУ, т.е. в годы противостояния ву-
Николай Николаевич Семенов
зовских и академических физхимиков он был коллегой Кобозева, заседал с ним в одном Ученом совете.
Фрумкин считается одним из основоположников современной электрохимии. Он внес существенный вклад в исследование природы электродвижущей силы, ввел в электрохимию понятие о потенциале нулевого заряда. Классическими являются его работы по строению двойного электрического слоя, где он впервые применил в электрохимии учение об адсорбции. Фрумкин является основателем нового направления в электрохимии - электрохимической кинетики.
Итак, в отличие от Кобозева, работы Фрумкина сконцентрированы в основном в одной области - электрохимии, области, где его научные интересы иногда пересекались с интересами Кобозева.
Здесь нужно заметить, что Фрумкин, будучи человеком высокой научной принципиальности, часто весьма резко критиковал работы, казавшиеся ему недостаточно обоснованными (см., например, воспоминания Страдыня [4]), а окружение академика в таких случаях не стеснялось в выражениях.
К академической группе можно отнести члейов-корреспон- дентов АН Д.А. Талмуда, И.А. Казарновского, А.И. Бродского, 145



С.З. Рогинского, Я.К. Сыркина, С.С. Медведева, В.Н. Кондратьева, профессоров В.А. Каргина, Б.Ф. Ормонта, Я.Б. Зельдовича, Ю.Б. Харитона, Д.А. Франк-Каменецкого и др. Эти имена составляют цвет академической физической химии. Более того, многие из них являются гордостью всей советской науки.
Особо надо сказать об академике Николае Николаевиче Семенове (1896-1986), основоположнике теории цепных реакций, будущем Нобелевском лауреате [5]. В 1917 г. он окончил Петроградский университет и долгое время работал в Ленинградском физико-техническом институте. С 1931 г. до конца жизни Семенов директор Института химической физики АН СССР. В документах, родившихся в результате рассматриваемого противостояния, его имя соседствует с именем Фрумкина. Но Фрумкин и Семенов никогда вместе не работали, их связывали лишь личные взаимоотношения. Более того, Семенов никогда не работал в тех областях, где трудился Кобозев и его группа, неизвестно и его публичное отношение к этим работам. Он никогда лично не участвовал в этом конфликте, но, тем не менее, его имя часто мелькает в различных документах кампании. По-видимому, дело в том, что Семенов фактически являлся одним из руководителей физико-химической науки страны, а к ним и были обращены претензии вузовских физхимиков. Кроме того, в группу Кобозева входил физик Акулов, который вел многолетнюю борьбу с Семеновым, обвиняя его в плагиате у А.Н. Шилова (подробнее см. [6]).
Как часто бывает, многолетнее противостояние началось с незначительного эпизода. В 1930 г. Кобозев и его сотрудник Н.И. Некрасов опубликовали новую теорию перенапряжения водорода. Речь шла о решении важной проблемы - механизме реакции электрохимического выделения водорода на металлическом электроде. Но в том же году независимо появилась более общая теория немца М. Фольмера и венгра Т. Эрдейгруза. Фрумкин и его школа предпочли пользоваться последней теорией и стали сс усиленно пропагандировать.
В 1935 г. в советском журнале “Acta Phyicochimica URSS”, который редактировал Фрумкин, появилась статья Гориути и По- ляньи, в которой говорилось о соотношении между перенапряжением и энергией связи, аналогично найденном Кобозевым и Некрасовым. Но на их работу в статье Гориути и Поляньи ссылок нс оказалось. Зато там была благодарность Фрумкину за разъяснения одного частного вопроса.
В 1938-1939 гг. Кобозев разработал теорию активных ансамблей. Но школа Фрумкина се не приняла и резко критиковала. Кобозев обиделся и стал писать в ЦК ВКП(б). При этом на первый 146



план он ставил не свои личные претензии к группе Фрумкина, а тревогу за судьбу советской физической химии вообще.
Первое письмо, направленное Кобозевым на имя секретаря ЦК А.С. Щербакова, не сохранилось. Но его содержание излагается Кобозевым в другом письме на имя секретаря ЦК Г.М. Маленкова, посланное в апреле 1945 г. [7].
В письме на имя Щербакова Кобозев сообщал:
В физической химии сложилось «глубоко ненормальное положение... все научно-административные позиции захвачены - не заняты в порядке естественного научного соревнования, а именно захвачены - группой А.Н. Фрумкина - Н.Н. Семенова; эта группа и персонально ее глава А.Н. Фрумкин насаждает в нашей науке карликовый, подра- жательский и никчемный стиль работы ...совершенно непристойный пиетет и искательство перед иностранными учеными, культивируемое А.Н. Фрумкиным и Н.Н. Семеновым, роняет достоинство нашей науки и развращает научную молодежь; группа А.Н. Фрумкина - Н.Н. Семенова, пользуясь своим руководящим положение в АН СССР и ВКВШ (Всесоюзный комитет по делам высшей школы. - А.С.), в комитете по Сталинским премиям, в научной печати, проводит систематическое удушение всех форм научной критики и всех инакомыслящих ученых вместе с областями их работы; такая “практика” ведет не только к выходу из строя наших отдельных талантливых ученых - через растрату ими энергии, здоровья и жизненных сил в обороне против сплоченной и беззастенчивой в своих приемах группы Фрумкина - Семенова, но и отмиранию важных научных направлений (катализа, электрохимии, термохимии, теории растворов, термодинамики) и отсюда - к все большему снижению уровня нашей физико-химии и все большему ее отставанию от крупных проблем нашей науки и промышленности” [7, л. 31-32].
Далее’Кобозев сообщает Маленкову, что его письмо к Щербакову не осталось без последствий. Вскоре к Кобозеву обратился начальник технического отдела Министерства химической промышленности А.Н. Плановский с просьбой дать заключение о работах Физико-химического института им. Карпова, где Фрумкин тогда работал заместителем директора. Кобозев и его сотрудник Васильев написали такое заключение, что Фрумкина сняли с работы.
«Однако, - писал Кобозев Маленкову, - Фрумкин сохранил свою монополию во всех других частях. Фрумкину известно о моем письме Щербакову, и он начал мстить методом интриг, натравливания, нашептывания” [7, л. 32]. В результате ВКВШ отклонил ходатайство о преобразовании кобозевской специальности “Катализ и газовая электрохимия” в соответствующую кафедру, но утвердил кафедру для Семенова - “приятеля и союзни147



ка А.Н. Фрумкина”. Некоторые помещения, занимаемые группой Кобозева, деканат химфака передал кафедре коллоидной химии П.А. Ребиндера -“активному члену группы”. Теория активных ансамблей, выдвинутая на соискание Сталинской премии, была провалена в 1944 и 1945 гг. в Комитете по Сталинским премиям в области науки и техники “при активной роли Фрумкина”. Перечислив все свои обиды, Кобозев не преминул опять обвинить Фрумкина в преклонении перед иностранцами: «Развитие чужих и притом исключительно импортных теорий для А.Н. Фрумкина абсолютно обычно - он типичный эпигон и подражатель...Это угодничество перед иностранным “метром”, доведенное до прямого предательства интересов и приоритета советских ученых явилось тем поступком, который полностью раскрыл мне глаза на А.Н. Фрумкина» [7, л. 40-41]. Под предательством Кобозев, по-видимому, понимает поддержку Фрумкиным и его школой иностранных теорий.
Из этого письма видно, что еще до старта кампании по борьбе с “космополитизмом” Кобозев уже обвиняет Фрумкина в анти- патриотизме. И хотя эти обвинения пока не главные, но впоследствии они выйдут на первый план.
В заключение Кобозев писал: “Я обращаюсь в Центральный комитет с просьбой оградить мою научную деятельность от скрытого, но систематического преследования со стороны А.Н. Фрумкина и его группы и помочь мне получить нормальные условия для продуктивной работы” [7, л. 47]. И дальше следуют конкретные просьбы: о выделении помещения и штатов для лабораторий в МГУ и НИИ Азота, об организации кафедры, о выделении жилой комнаты в лаборатории, а “также о поднятии моего научнообщественного положения до уровня, соответствующего моему месту в науке” [7, л. 47].
Последняя просьба особенно интересна. Оказывается в тс годы у ЦК ВКП(б) можно было просить не только денег, стройматериалов, помещений, штатов, но и “поднятия научно-общественного положения”! Кобозев так конкретизирует эту просьбу:
«Научная общественность рассматривает меня как одного из наиболее крупных и передовых физико-химиков Союза (мне приходится это сказать самому, так как я не могу ожидать честной оценки моего научного лица от официального руководителя физической химии в АН СССР А.Н. Фрумкина). Я считаю, что мои труды оправдывают эту репутацию... И, несмотря на мое признанное положение в науке и научной технологии, чьи-то услужливые руки организуют мне последовательную серию общественно-научных “провалов”, чтобы хоть этим сбить мой научный авторитет: меня дважды проваливают на выборах в Ака148



демию наук, проваливают на соискание Сталинской премии, проваливают при организации самостоятельной кафедры. Меня берут в тиски'. по мере моих научных успехов, возможности моей работы не растут, а суживаются» [7, л. 49].
Кобозев просит провести объективную и компетентную экспертизу его работ в комитете по Сталинским премиям “без влияния Фрумкина” и при выборах в Академию наук обеспечить объективный анализ его кандидатуры, “свободный от влияния группы Фрумкина”.
К письму был приложен обширный перечень и аннотации важнейших работ Кобозева.
Маленков дал письму Кобозева ход, поручив разобраться в этом деле председателю ВКВШ С.В. Кафтанову и работникам Агитпропа П.Н. Федосееву, Г.Ф. Александрову и С.Г. Суворову. О результатах своей длительной работы они сообщили Маленкову [8]. Оказалось, что работа Кобозева “Принцип ансамбля и аггригация в катализе” не была опубликована, а представлена в виде рукописи, что нс допускается при выдвижении работ на Сталинскую премию. Однако ее отрецензировали - из трех рецензентов один дал положительное заключение, а два - отрицательное. На выборах в Академию наук не было вакансии по физической химии, на которую претендовал Кобозев. В результате комиссия ЦК пришла к выводу, что “попытку профессора Кобозева дискредитировать акад. Фрумкина как ученого считаем неправильной, так как известны крупные работы акад. Фрумкина в области теории электродных процессов, признанные учеными Советского Союза и за рубежом” [8, л. 58]. Тем нс менее комиссия сочла возможным поддержать просьбу Кобозев относительно помещений и штатов.
Кульминация противостояния пришлась на конец 1945 г. В Президиум АН СССР (копия секретарю ЦК Маленкову) было направлено инициированное Кобозевым письмо 15 профессоров вузов, озаглавленное “Об организации физико-химической науки и физико-химической печати в СССР” [9]. В своей идейной части оно повторяет все обвинения в адрес академической группы, известные из писем Кобозева - монополизация физической химии узкой группой Фрумкина, сосредоточившей в своих руках все средства на научную работу и захватившей всю физико- химическую печать. Авторы далее подчеркивают “постоянное тяготение этой группы к негативному и пессимистическому тону в науке. Не открытия, не изобретения и нс новые .идеи, а наоборот, - абортирование идей, опровержение, отрицательные 149



прогнозы, отрицательные результаты - вот что характерно для группы А.Н. Фрумкина” [9, л. 201].
Оставляя в стороне такие субъективные понятия, как “пессимистический тон в науке”, заметим, что в те времена монополия академических ученых, безусловно, была и не только в физической химии. Они занимали все ключевые посты в системе государственного управления наукой. Но иначе в административно- командной системе и быть нс могло. Власть всегда считала, что ответственной за всю науку в стране является Академия наук. Ей выделялись огромные средства на исследования, через нее осуществлялось сношение с иностранными учеными, она издавала подавляющее число научных журналов, во главе которых обязательно должен был стоять член академии. При этом власть заботилась о престиже сотрудников академии, доверяя им экспертизу различных проектов, включая их в разные комиссии, публикуя их мнения не только по научным вопросам. Статус члена академии вообще был окружен ореолом некоторого величия. Все это, естественно, приводило к антагонизму между не менее талантливыми, нс менее деятельными учеными, работающими в вузах, и сотрудниками академии. Причем особенно сильно антагонизм проявлялся в верхних эшелонах, среди руководителей институтов, лабораторий, кафедр. Неакадемические профессора нс без основания считали себя задвинутыми на периферию научной жизни страны. К этому добавлялись и их нереализованные академические амбиции.
На письмо 15-ти академические физхимики ответили письмом 16-ти в те же адреса [10]. Первая половина письма была посвящена успехом советской физической химии. Вторая половина начиналась такой фразой: “Однако дружная работа советских ученых встречает уже в течение длительного времени серьезные препятствия со стороны определенной группы лиц, упорно и настойчиво сеющих рознь в среде физико-химиков и создающих условия, недопустимые в советском коллективе. Эта группа, возглавляемая членом Белорусской Академии наук проф. МГУ Н.С. Акуловым, проф. МГУ Н.И. Кобозевым, проф. МГУ А.В. Фростом, в ряде записок, направляемых в руководящие органы страны, пытается опорочить крупнейших советских ученых, получивших общее признание как в нашей, так и в мировой науке, дискредитировать советскую физико-химическую науку в целом и ввести в заблуждение руководящих работников, ведающих развитием науки” [10, л. 10].
В то же время в письме признаются недостатки в работе академических журналов, устранение которых остается “реально не150



осуществимым именно из-за той розни между учеными, которая питается постоянной и упорной деятельностью основных составителей записки (письма 15-ти. - Л.С.) [10, л. 11].
Разобраться в этом конфликте ЦК поручило президенту АН С.И. Вавилову. 7 декабря 1945 г. он собрал у себя представителей обеих групп [111]. После бурных дебатов стороны остались при своих мнениях. Однако из стенограммы этого заседания ясно видно, что симпатии Вавилова явно на стороне академической группы. Он назвал большую часть обвинений вузовских профессоров “совершенно недоказанными и весьма ошибочными”. Что же касается работы академических журналов, то требования вузовских профессоров должны быть удовлетворены.
Действительно, вскоре в редколлегии многих журналов были введены профессора вузов. Академия возобновила издание “Коллоидного журнала”, главным редактором которого назначали члена вузовской группы Думанского.
Оценка партийных органов тоже была однозначной [12]. В записке на имя Маленкова, составленной работниками Агитпропа Александровым и Суворовым, говорилось: “Партийные, советские и академические органы неоднократно рассматривали письма профессоров Акулова, Фроста, Кобозева, обвиняющих академиков-химиков в монополии, но каждый раз их обвинения не находили подтверждения” [12, л. 215].
Итак, конфликт на время был приглушен, но вузовские физ- химики поняли, что прежними методами они своих целей уже вряд ли добьются. Но наступили новые времена, и в ход пошли новые обвинения.
Обсуждение письма ЦК ВКП(б) по делу КР в Институте физической химии
Прошло два года, и началась компания по борьбе с космополитизмом. 18 и 20 октября 1947 г. в Институте физической химии АН СССР состоялось заседание ученого совета по обсуждению письма ЦК по делу КР [13]. Со вступительным словом “О патриотическом долге советского ученого” выступил директор академик Фрумкин. Он начал с ответа на риторический вопрос - почему сейчас так остро стоит вопрос о патриотическом долге советского ученого? По его мнению, война показала важнейшую роль науки в укреплении вооруженных сил. Отсюда усилилась связь науки и политики. Такое положение наблюдается не только у нас, но и в США. Фрумкин привел высказывания известных 151



американских ученых на эту тему. Интересно что некоторые ученые сейчас ратуют за формирование мирового правительства как способ предотвратить новые войны. “Наличие этих глубоких различий во взглядах между нами и очень большим количеством западноевропейских ученых не значит, что мы сбрасываем со счетов идею интернационального сотрудничества”, - сказал далее Фрумкин. Но эта идея должна быть основана на элементарном сотрудничестве на равных правах. Но западные коллеги не ссылаются на советские работы. Мы публикуем их статьи на английском и немецком языках, а они не печатают на русском наши работы, иногда используя их в интересах американской армии.
“Изучение всех сторон взаимодействия между нашей наукой и международной приводит к выводу, что советский ученый ни на минуту нс должен забывать, что его научные работы не сеть просто научные работы на благо некоторой абстрактной науки, свободной от политики, а есть научные работы, которые должны помогать, от начала до конца, торжеству идей нашей страны, самых передовых идей в истории человечества” [13, л. 112], - сказал Фрумкин. Закончил он призывом к честной критики научных работ. В качестве примера недобросовестной критики он привел критику Акуловым работ Семенова.
Такое вступительное слово, в котором даже не упоминалось дело КР, конечно, мало похоже на выступление руководителя института, от которого требовалось одобрить письмо ЦК, осудить Клюеву и Роскина, выявить и осудить собственных космополитов.
Все это сделал секретарь парткома института П.С. Перминов в своем докладе “О решении суда чести Министерства здравоохранения по делу Клюевой и Роскина”. Он выявил своих космополитов. Это сотрудники института Данков и Кротов, которые вместе с Акуловым и Кобозевым в течение ряда лет подрывают авторитет ученых института. В качестве последнего случая Перминов привел скандал на конференции по катализу, когда Данков и Фрост резко опровергали данные, приведенные в докладе Рогинского. Этот скандал докатился и до руководства Министерства высшего образования. Начальник управления Жигач в прениях по докладу ректора МГУ Галкина рассказал такой случай. Приходят два аспиранта и просят разрешения начать диссертационную работу; у них спрашивают: “А какие у вас идеи?”, они отвечают: “Мы будем разоблачать Рогинского”.
В прениях первым выступил П.Д. Данков. Он сказал, что статья Фроста и его с критикой работ Рогинского не печатается, потому что она позорит институт, и ее не обсуждали на Ученом совете.
152



Г.В. Акимов призвал “не поворачиваться спиной к западу”, а покупать их приборы. Он не согласен с мнением, что критика советских ученых их коллегами - это непатриотический поступок.
С.Э. Рогинский заявил, что обсуждение научных проблем не входит в задачу этого собрания, но подчеркнул, что в своих работах он ссылается и “на таких третьестепенных исследователей, как Данков. Я указываю на небольшой вклад, который внесен, несмотря на то, что я не в восторге от этих достижений” [13, л. 142].
Слово взял Фрумкин. Он пояснил, что сам рецензировал статью Данкова, и внес предложение обсудить се на Ученом совете.
Дерягин призвал собравшихся отстаивать приоритеты русских и советских ученых. Однако есть перегибы, сказал он, и привел случай, когда в одном научном учреждении замдиректора предложил не упоминать формулу Лапласа потому, что Лаплас иностранный ученый. В редакциях тоже начали перегибать - теперь считают число ссылок на иностранных и советских авторов.
К.М. Горбунова посвятила свое выступление журналу “Acta Physicochemica URSS”, который печатал статьи советских ученых на иностранных языках. “С редкой угодливостью этот журнал избавлял иностранных ученых даже от труда переводить наши статьи, предоставляя им в первую очередь знакомиться с достижениями нашей науки. В этом сказывается отсутствие у руководителей журнала веры в то, что все увеличивающаяся мощь советской науки заставит зарубежных ученых изучать наш язык и наши труды на нашем собственном языке, на языке советских народов. Попытка, одним из средств которой явился этот журнал, создания единого фронта интернациональной науки в корне неверна” [13, л. 151].
Ф.И. Дубовицкий выявил еще одного космополита - проф. Н.Д. Томашева. В своей книги “Коррозия металлов с кислородной деполяризацией” он во введении расхваливал иностранных ученых, “а наших русских ученых, представителей родной советской науки, он не счел нужным поставить в разряд первых” [13, л. 156].
“При публикации научных работ мы должны подходить с точки зрения кому это полезно. Если публикация работ полезна нам - мы будем публиковать, если может принести пользу капиталистическим странам - мы не будем публиковать” [13, л. 172- 173] - такое предложение высказал Темкин.
“Заслушав доклад академика Фрумкина, - сказал Баскин, - и тов. Перминова о патриотическом долге советских ученых и об ученых, которые допустили в своей работе ошибку, которая приводит к уменьшению силы Советского Союза, сотрудники нашей 153



лаборатории решили, помимо планового задания взять обязательство в течение 1947 г. и первой половины 1948 г. дать нашей стране еще одно изобретение” [13, л. 167-168] (Аплодисменты).
В заключение выступили докладчики. Фрумкин выразил удовлетворение прошедшим заседанием. Говоря о журнале “Acta Physicochcmica URSS”, он подчеркнул, что “надо внести в резолюцию, что мы все считаем совершенно правильным прекращение изданий на иностранных языках” [13, л. 186]. Заметим, что Фрумкин вместе с Бахом и Курнаковым был инициатором создания этого журнала.
Фрумкин объяснил, что в ЗО-е годы почти все ведущие ученые печатались в немецких журналах и надо было это прекратить. Поэтому и создали этот журнал. “Но сегодняшняя ситуация совершенно иная” [13, л. 188].
В резолюции констатировалось, что Ученый совет считает совершенно правильным прекращение издания научных журналов на иностранных языках. Отсутствие монографий на русском языке по физической химии приводит к тому, что молодежь читает только иностранные книги. “Ученый совет считает неправильным, чтобы статьи сотрудников института, содержащие в себе критический разбор работ отделов и лабораторий института, поступали в печать без предварительного обсуждения научной общественностью, в связи с чем предлагает П.Д. Данкову поставить на обсуждение Ученого совета свою статью, содержащую критический разбор работ С.З. Рогинского и его школы” [13, л. 98-99].
Вот таким был этот Ученый совет, посвященный вопросу о патриотизме. Создается впечатление, что в Институте физической химии главным вопросом в то время был конфликт между заведующим лабораторией структуры поверхностных слоев проф. П.Д. Данковым и заведующим лабораторией катализа членом-корреспондентом АН С.З. Рогинским. Данков, вместе с профессором химического факультета МГУ А.В. Фростом направили в журнал “Известия АН СССР (Отделение химических наук)” критические статьи о работах Рогинского и его школы по теории и практике катализа. Как мы видели выше, эти статьи нс были напечатаны ввиду возражения директора Института физической химии Фрумкина, который предложил вначале обсудить эти статьи на Ученом совете института.
С этим предложением Данков не согласился. И тут же написал письмо в ЦК ВКП(б) секретарям ЦК Кузнецову и Суслову [14]. Для того чтобы не допустить публикацию этих статей, писал он, дирекция института использовала заседание Ученого совета, посвященного борьбе с антипатриотизмом, объявив кри154



тику Рогинского антипатриотической. На самом деле дирекция стремилась отвлечь внимание общественности от собственных непатриотических поступков. Для подтверждения этого обвинения Данков к своему письму приложил шесть текстов: “О приоритете Д.И. Менделеева”, “О статье Рогинского”, “О критике в иностранной печати” и тексты выступлений самого Данкова, Кротова и Горбуновой на этом Ученом совете.
В первом тексте Данков пишет, что в переводном “Учебнике физической химии” Д. Эггерта, соредактором перевода которого был Рогинский, умаляется значение Менделеева - он ставится на второе место после Л. Мейера. Не упоминается Ломоносов, но названы Вальден, Ипатьев, Коновалов, Менделеев, Рогинский, Теренин, Шальников и Федоров.
Во втором тексте Данков сообщает, что Рогинский в своей статье цитирует иностранцев, но не упоминает Баландина, создавшего теорию мультиплексов, а о теории Кобозева говорится, что она не подтверждена экспериментом.
В третьем тексте Данков приводит выдержки из статьи Рогинского и Аблезова в немецком журнале, в котором критикуется работа Данкова.
О выступлениях на заседании Ученого совета мы уже говорили выше.
Это письмо рассматривалось в Агитпропе, о чем свидетельствует записка заведующего Отделом науки Суворова в Техсек- ретариат ЦК [15]. В ней сказано, что Данков, Фрост и редактор журнала “Известия АН СССР” Капустинский были вызваны одновременно к Кузнецову. “На основании состоявшегося обмена мнениями было договорено, что редакция в одном из следующих номеров журнала напечатает критическую статью проф. Данкова и проф. Фроста, написанную в полемической форме, но без грубых и незаслуженных выпадов против советских ученых. Профессора Данков и Фрост с этим согласились. На этом можно было бы считать вопрос исчерпанным” [15, л. 195-196].
Этот конфликт еще раз показывает, как в те годы профессиональные споры легко превращались во взаимные обвинения в антипатриотизме.
Секретарь партбюро института Перминов 20 января 1948 г. отчитался об этом собрании на заседании Бюро Ленинского райкома ВКП(б) [16]. В решении Бюро отмечено неблагополучное положение с кадрами и воспитанием “среди научных сотрудников института советского патриотизма” [16, л. 1]. В институте не изжита практика подбора и расстановки научных кадров по семейным и приятельским отношениям. Несмотря на неудовлетво155



рительную работу, продолжает работать Шехтер лишь потому, что является женой члена-корреспондента Рогинского и его подчиненной. В 1947 г. из Института им. Карпова была переведена группа сотрудников Фрумкина, хотя часть их (Бурштейн, Левина) не представляют ценности для института. Прослойка коммунистов неудовлетворительна. Из 17 докторов наук коммунистов всего двое, из 14 заведующих лабораториями - только один. Бюро констатировало, что в институте проводилось мало мероприятий, направленных на воспитание советского патриотизма. Заседание Ученого совета, где обсуждалось письмо ЦК по делу Клюевой и Роскина, прошло на низком уровне и вылилось в перебранку между членам совета.
Бюро постановило снять секретаря партбюро Перминова. На Фрумкина же оно не смогло наложить никакого взыскания, так как он не был членом партии. Однако его вызвали в Агитпроп, где “ему было указано на недостатки в работе Института физической химии. Академик Фрумкин признал, что в своих прежних работах он допускал недооценку классиков русской химической науки” [17, л. 163]. А что ему оставалось делать?
Письма Васильева и Кобозева в ЦК ВКП(б)
Однако вернемся к конфликту Кобозева и Фрумкина. В соответствии с духом времени тему антипатриотизма подхватил и стал развивать ближайший сотрудник Кобозева Васильев. 16 января 1948 г. он направил обширнейшую (на 65 страницах) “Докладную записку” (так у Васильева. - Л. С.) на имя секретаря ЦК Кузнецова [18].
В пространном введении Васильев обращает внимание Кузнецова на то, что после совещания у Вавилова (см. выше) руководство Академии наук не приняло действенных мер по пресечению “линии позорнейшего раболепия перед иностранцами” группы Фрумкина-Семенова. «В течение многих лет и до настоящего времени, - пишет Васильев, - А.Н. Фрумкин, Н.Н.Семенов и их воспитанники ведут систематическую борьбу против самостоятельности советской химии, они особенно подчеркивают, что все передовые идеи приходят к нам всегда из Западной Европы или Америки, и пропагандируют взгляд, согласно которому советским ученым остается лишь “полезный труд”, “детализация” областей науки, толчек к развитию которых дают западные ученые» [18, л. 3].
156



Но, к счастью, продолжает Васильев, в нашей стране издавна существовала самостоятельная химия, классики которой “являются примером широты размаха русской революционной мысли, ниспровергающей фетишизм в науке и закладывающей фундамент для созидательной деятельности многих миллионов Советских Патриотов” [18, л. 3].
Поскольку классики могут служить “образцом и источником вдохновения для Советских Патриотов”, группа Фрумкина-Семенова еще в 1931 г. составила коварный план, направленный на “принижение и искажение труда Д.И. Менделеева по созданию им периодического закона элементов” [18, л. 4]. Этот план Васильев детально разоблачает в разделе записки, озаглавленном “Случаи принижения значения периодического закона Д.И. Менделеева”. Он сообщает, что в 1931 г. вышел в свет переводной учебник немецкого ученого Эггерта. В редактировании учебника приняли участие Семенов, Фрумкин и Рогинский. В этой книге сказано, что периодическую систему элементов независимо открыли Мейер и Менделеев. “Здесь, как видно, - возмущается Васильев, - пропущена в советскую печать фальсификация, состряпанная в Германии и своевременно полностью разоблаченная в русской и мировой литературе... Но Н.Н. Семенову, стоящему на почве неверия в мощь русских, не известна” [18, л. 7].
В 1935 г. вышел в свет перевод книги И. Бьерумма “Краткий курс неорганической химии” под редакцией И.А. Казарновского - “члена группы”. Казарновский попросил Бьерумма написать специальное предисловие к русскому изданию. «И здесь имя Лотара Мейера поставлено на первое место, - негодует Васильев. - Где же редактору, который просит “иностранное светило” написать специальное предисловие к переводу книги, исправить “промах” своего заграничного “учителя”» [18, л. 9].
“Принижение” Менделеева Васильев видит в книгах Э. Шпольского “Атомная физика” и А.И. Бродского “Физическая химия”. В последней периодическая система представлена как эмпирическая закономерность, которую Менделееву не удалось объяснить. Это действительно так - объяснение же стало возможным только в рамках атомной модели Бора.
«Вообще, - продолжает Васильев, - с горечью и возмущением можно заметить, что во всех публикациях, выходящих под эгидой группы Фрумкина-Семенова, строго проведена установка: ни в коем случае периодический закон нс связывать крепко с именем Д.И. Менделеева” [18, л. 12]. Подтверждение этого Васильев видит в книге Сыркина и Дяткиной “Химическая связь и строение молекул”. В этой книге Сыркин “пытается смотреть 157



на Менделеева сверху вниз. Он нс только упрекает Менделеева за “смутность” и “неясность” его мышления, но как бы давая понять, что остальные труды Менделеева вообще утратили уже какое-либо значение» [18, л. 14-15] .
Сыркин, а вместе с ним и Ландау, как заметил Васильев, стараются не упоминать лишний раз имени Менделеева. Так, лекция Сыркина в октябре 1947 г. называлась просто “Периодическая система элементов”. Так же называлась и статья Ландау в Вестнике АН СССР за 1947 г., посвященная 40-летию со дня смерти Менделеева.
«Из вышеизложенного вытекает, - делает заключение Васильев, что против творца периодического закона - Менделеева велась и ведется систематически организованная “кампания”... Ряд авторов стремится установить зависимость великого открытия Д.И. Менделеева от Л. Мейера и даже Ньюленда...Все перечисленные авторы всеми силами стремятся оторвать название периодического закона от имени Д.И. Менделеева, “обосновывая” этот антипатриотический поступок ложным заявлением о том, что квантовая механика будто бы полностью вскрыла природу периодичности свойств элементов» [18, л. 19].
Приведенные Васильевым примеры “принижения” заслуг Менделеева вряд ли звучали убедительно даже в те годы, когда начинала разворачиваться мощная кампания по борьбе с космополитизмом. В иностранных руководствах, да еще написанных в ЗО-с годы, Менделеев не упоминался большей частью по незнанию. Ну, а претензии на включение имени Менделеева во все заголовки статей и докладов, посвященных периодическому закону, просто смешны. Что же касается замечания о том, что квантовая механика “будто бы” полностью вскрыла природу периодичности, то тут “будто бы” совершенно неуместно. Квантовая механика и основанная на ней современная теория строения атомов полностью объяснила периодический закон Менделеева.
Тема “принижения” открытия Менделеева получила неожиданное развитие в студенческой аудитории. Газета “Комсомольская правда” опубликовала подборку “Вклад русских ученых в науку об атоме” [19], в которой сообщала о состоявшейся в МГУ студенческой конференции на эту тему. Одним из организаторов этой конференции был Васильев. И можно не сомневаться, что это он вложил в уста аспиранта В. Лебедева рассказ о “принижении” Менделеева в переводном учебнике Эггерта, конечно, с указанием, кто был редактором перевода, и в учебнике Ф. Гетмана и Ф. Даниельсона (перевод под редакцией “члена группы” Капустинского). А заключительная фраза доклада аспи158



ранта хорошо знакома по письмам Васильева и Кобозева: «Попытки умаления роли Менделеева есть не что иное, как стремление изобразить самобытную и могучую русскую науку зависимой от “западных образцов”» [19].
Однако вернемся к записке самого Васильева. Второй ес раздел называется “Другие примеры идеологического раболепия перед иностранщиной со стороны А.Н. Фрумкина, Н.Н. Семенова и их воспитанников”. Эти другие примеры, по мнению Васильева, непосредственно следуют из “принижения” Менделеева. «Стремление принизить открытие Д.И. Менделеева, - пишет он, - имело целью доказать, что нс может быть у советских патриотов своего пути в науке, что единственно правильным является “повторение задов” вслед за заграничными “светилами” и что всякий, посягающий на самостоятельность, должен быть подвергнут насмешкам и притеснениям» [18, л. 20].
Такая антипатриотическая позиция, по мнению Васильева, вытекает из того, что Фрумкин и Семенов считают себя учениками и последователями только иностранных ученых. Так, Фрумкин учился в Страсбурге и Берне, а позже работал в США. Но Семенов за границей не учился и не работал и поэтому, чтобы выдержать свою логику, Васильев далее обрушивает свои обвинения только на Фрумкина: «Таким образом, А.Н. Фрумкин, встав в горделивую позу “просветителя”, фактически всю свою деятельность в СССР посвятил бесплодному стремлению повернуть развитие советской науки обратно, вспять на “заграничную” ориентацию, на импорт идей из-за границы, находясь в полном диссонансе с прогрессивным развитием Советского Союза, ориентирующегося прежде всего на собственные силы, на труды, подвиги и идеи широких народных масс, его населяющих» [18, л. 21].
В чем же еще проявился антипатриотизм Фрумкина? Оказывается, в том, что по его инициативе был организован журнал “Acta Physicochimica URSS”, публиковавший статьи советских ученых на иностранных языках. Далее, в том, что предпочел теорию Фольмера и Поляньи теории Кобозева и Некрасова. Затем в том, что, разрабатывая в течение 20 лет теорию двойного электрического слоя, подчеркивал важность работ Вольты, Гельмгольца, Гуи и Штерна. “Что же это, как ни демонстрация перед всем миром того факта, что академик А.Н. Фрумкин готов превратить Советский Научный Институт в филиал лаборатории О. Штерна” [18, л. 23], - восклицает Васильев.
Еще “яркий пример нелепо-раболепного преклонения перед иностранщиной” - в списке работ Фрумкина более 30 статей,
159



опубликованных на иностранных языках, и только 3-4 - на русском.
Все эти обвинения явно нелепы, но в то время они имели вполне определенный вес. Однако кажется, что для Васильева эти обвинения не очень важны, он упоминает о них вскользь, торопясь перейти к главному - к рассказу о “борьбе” Фрумкина против Кобозева. Здесь Васильев подробно приводит все достаточно известные (см. выше) обвинения в “удушении” научной деятельности Кобозева.
Последняя часть этого раздела записки посвящена антипатриотической деятельности Семенова. «Основные “установки” Н.Н.Семенова, - пишет Васильев, - это возвеличивание классиков науки зарубежных стран, замалчивание, принижение и искажение работ классиков науки отечественной, недостойное подобострастие перед современными иностранными учеными и беззастенчивое грубое пренебрежение к советским физико-хими- кам, не желающим следовать недостойной линии Фрумкинско- Ссменовской группы» [18, л. 28]. Эти “установки” Семенова, по мнению Васильева, проявляются, в частности, в отсутствие имени Ломоносова в указанной выше книге Эггерта, в редактировании перевода которой принимал участие Семенов, и в посвящении своей книги “Цепные реакции” С. Арениусу и Я. Вант-Гоффу.
Семенов активно поддерживает в качестве самостоятельной дисциплины химическую физику, которая, по мнению Васильева, по содержанию нс отличается от физической химии, основоположником которой является Ломоносов.
Термин “химическая физика” ввел немецкий ученый А. Эйкен для обозначения некоторых специальных разделов физической химии, относящихся, в частности, к кинетике химических реакций. Этот термин получил широкое распространение на Западе. Но Васильев усматривает здесь политический смысл. “Понятно, конечно, - пишет он, - что шовинистический немецкий ученый Эйкен нс мог примириться с тем фактом, что основоположником физической химии является русский крестьянин Архангельской губернии Михайло Ломоносов. Вот Эйкен и решил разорвать связь с аргументированным направлением в физической химии” [18, л. 33-34] . Семенов же стремится “закрепить этот разрыв”, так как “до сих пор использует без ссылок на Н.А. Шилова его идеи и даже формулы в своих работах” [18, л. 36].
Но и это, по-видимому, не главное. Основная причина же состоит, по мнению Васильева, в том, что Семенов «был крайне заинтересован в том, чтобы иностранные ученые “благословили” его на роль их “наместника” в СССР в вопросе об учении о цеп-
160



ных процессах. Н.А. Шилов служил здесь неприятной помехой, которую Н.Н. Семенов и договорился (!) с иностранцами “устранить” с пути» [18, л. 36] .
Еще много разных нелепостей содержится в “Докладной записке” Васильева в высокую партийную инстанцию. Но особое его возмущение вызвало сообщение ученика Семенова Н.М. Эмануэля о том, что в 1942 г. на конференции в Советском Союзе присутствовали и делали доклады иностранные физико-химики: «Подумать только: эти строки, в которых выражается восторг по поводу посещения СССР немцами Франкенбургом и Швабом и признании ими “советской кинетической школы”, писались и печатались в советском журнале в 1942 г., т.е. тогда, когда Советская Армия и весь советский народ вели героическую войну с фашистскими палачами, разорившими нашу Родную Землю!» [17, л. 39]. Конечно, эти немецкие ученые не приехали из воюющей Германии, но они же немцы!
Еще один раздел записки Васильева посвящен борьбе группы Фрумкина-Семенова за монополию в советской физической химии. Здесь опять приведены обвинения в “затирании” группы профессоров МГУ, знакомые нам по письмам Кобозева. Однако появился новый мотив - Васильев обвиняет П.Л. Капицу - “друга группы”, по выражению Васильева, - в разработке некой теоретической базы, унижающей профессоров вузов. В 1943 г. в “Вестнике АН СССР” Капица высказал свои соображения [20] об организации научных исследований в нашей стране. Он считал, что Академия наук должна руководить всеми фундаментальными исследованиями, независимо, ведутся ли они в системе Академии или в вузах. При этом, говоря о профессорах вузов, Капица заметил, что их главная задача - учить, готовить научную смену, а не вести серьезные фундаментальные исследования. Такая позиция Капицы, оказывается, имела далеко идущие коварные цели. “Злобная клевета П.Л. Капицы, - пишет Васильев, - по адресу профессоров советских вузов имела цель дезориентировать общественное мнение и дезинформировать руководящие советские органы с тем, чтобы, сведя научную работу в университетах и других вузах до минимума, лишить советскую науку одного из важнейших творческих звеньев” [18, л. 44].
Наконец, в последнем разделе записки, озаглавленном “Борьба группы Фрумкина-Семенова с существованием лабораторий неугодных им лиц и создание ими преград к промышленной реализации физико-химических процессов”, Васильев повествует о том, что, будучи научным руководителем Института им. Карпова, Фрумкин “повел борьбу за ликвидацию лабораторий приклад-
6. Сонин А.С.
161



ного характера” [18, л. 53]. Кроме того, Фрумкин якобы повинен в ликвидации Коллоидно-электрохимического института, хотя известно, что этот институт был преобразован в Институт физической химии АН.
Какие же цели, по версии Васильева, преследовал Фрумкин, ликвидируя прикладные лаборатории? Оказывается, опять антипатриотические. Если ликвидировать лаборатории, разрабатывающие новые материалы и технологии, то страна вынуждена будет покупать и то, и другое заграницей. Вот это и нужно группе Фрумкина-Семенова!
Болес того, Васильев подозревает Семенова в еще более тяжком поступке. Дело в том, что в свое время Семенов неосторожно заметил, что путь овладения внутриатомной энергией еще слишком сложен для техники настоящего времени. “Впал ли Н.П. Семенов в этом случае в ошибку, будучи подавленным авторитетом зарубежных ученых, которые еще не сказали своего слова и раньше которых Н.Н. Семенов не решался высказываться положительно о возможности практического использования внутриядерной анергии сам? Или, быть может, он хотел просто-напросто отвлечь внимание советских исследователей от важнейшей практической проблемы нашего времени? Это трудно решить...” [18, л. 63]. Вот так трактует Васильев мнение Семенова, делая провокационный акцент на последнем предположении.
Заканчивает Васильев фразами, которые позволяют уверенно отнести его “Докладную записку” к жанру доноса:
“Приведенные в настоящей записке данные с несомненностью показывают существование последовательно проводимой системы во всех действиях, вдохновителями и руководителями которых являются А.Н. Фрумкин и Н.Н. Семенов. Какой смысл имеет эта система, какую она имеет целеустремленность?
Одно несомненно и ясно: поток публикаций с 1931 по 1947 г., в которых принижается заслуга Д.И. Менделеева в открытии им периодического закона элементов, пренебрежительное отношение к другим классикам отечественной науки, идущее рядом с этим подобострао нейшее раболепие перед зарубежными учеными и, наконец, неуклонная борьба против самостоятельно мыслящих советских физико-химиков все эти действия, предпринимаемые с некоторыми вариантами одной и той же группой лиц, не могут быть простой случайностью, простым совпадением” [18, л. 64-55].
Это явный намек, что действиями этой группы лиц должны заняться компетентные органы.
Вслед за этой запиской Васильев обрушивает на ЦК еще ряд таких же основательных сочинений. Среди них: “Разбор рабсл
162



академика Фрумкина” (февраль 1948 г.); “Академик Фрумкин как бывший руководитель института им. Карпова” (апрель 1948 г.); “О неустранимых противоречиях в работах академика Семенова” (май 1948 г.); “О вредном влиянии академика Фрумкина на развитие советской физической химии” (июнь 1948 г.); “По поводу клеветы, возведенной на меня сотрудниками Фрумкина (июнь 1948 г.); “Справка о мерах, предпринимаемых группой Фрумкина к замалчиванию и принижению научно-исследовательских работ проф. Кобозева” (июль 1948 г.). Естественно, эти записки нс остались незамеченными в ЦК.
Кобозев тоже не молчал. Ему на отзыв пришла программа по физической химии для химико-технологических специальностей вузов. Рутинное, вроде бы дело, такие программы время от времени рассылаются всем ведущим профессорам по данной специальности. Но программу, по поручению ВКВШ, составил Сыркин - “активный член группы Фрумкина”. Естественно, Кобозев посчитал, что “этот вариант программы является неудовлетворительным с двух основных сторон: со стороны научно-учебного содержания и со стороны духа советского патриотизма, т.е. полноценного отражения достижений советских физико-химиков и искоренения раболепия перед зарубежной наукой” [21, л. 91]. Об этом он и поспешил информировать ЦК ВКЦ(б).
Оставим в стороне “научно-учебное содержание” и посмотрим специальный раздел отзыва, озаглавленный “О духе советского патриотизма”. Кобозев считал, что “главная задача - ввести в программу достижения русских советских ученых, показать, что мы нс идем на поводу у зарубежной науки, а во многом ведем ее за собой” [21, л. 95-96].
Против этого тезиса вряд ли можно спорить. Однако возражения тут же возникают, как только всплывают конкретные фамилии “русских советских” физико-химиков. Кобозев с негодованием отмечает, что в программе упомянуты только Фрумкин и Семенов: «Получается слишком знакомая, к сожалению, картина самой низкопробной групповщины и протаскивания “своих человечков” куда только можно, вплоть до официальных программ для высших учебных заведений с одновременным замалчиванием всех остальных советских физико-химиков, картина свойственная всей деятельности группы Фрумкина - Семенова» [21, л. 97]. И далее: “Сыркин не в состоянии назвать крупные оригинальные достижения ученых этой группы, к которой он принадлежит... а приводить достижения и имена других советских физико-химиков ему не позволяет групповая дисциплина, очень твердая дис- 6‘ 163



циплина, в которой воспитаны и держатся Фрумкиным все члены его группы” [21, л. 99].
Итак, вновь монополия группы Фрумкина-Семенова. Но на этот раз она монополизировала право представлять всю советскую физическую химию в учебной программе. А это уже умаление всей советской науки!
Однако Кобозев понимает, что это слабый аргумент для обвинения Сыркина и всей академической группы в антипатриотизмс. Поэтому в ход идет “принижение русской физической химии в целом” [21, л. 100]. Заметим, что не отечественной, а русской. И это подчеркивается. Оказывается, в программе закон Гесса назван правилом Гесса (Гесс, кстати, родом из Швейцарии), закон Коновалова - правилом Коновалова, в программе не упомянуты закон Бачинского, теории Баха и Кистяковского, работы Шилова.
Заключая свой отзыв, Кобозев пишет: “Программа Сыркина антипатриотична, она принижает советскую науку и внушае! студенчеству представление о второсортности и неполноценности русской научной мысли”[21, л. 100-101].
С такой оценкой трудно согласиться. Ясно, что такой резкий политический приговор программе по курсу физической химии диктовался соображениями отнюдь не научными и педагогическими.
8 Февраля 1948 г. Кобозев направляет А.А. Кузнецову и М.А. Суслову в ЦК письмо [22], где популярно разъясняет, что физическая химия является основой новой техники:
«Но эта новая техника не может родиться из возни с узкими и мелкими, утратившими актуальность вопросами; из отказа от самостоятельного научного мышления и безоглядной ориентации на зарубежную науку; из доделывания деталей за иностранными исследователями ради привязывания своего имени к именам популярных зарубежных ученых; из переключения 90% средств и усилий на вопросы, обеспечивающие быструю печатную продукцию (отсюда - степени, звания и проч.), но не имеющие выхода ни в технику, как таковую, ни в ведущие области науки: термодинамику, катализ, кинетику, энергохимию, химию высоких напряжений, газовую электрохимию, учение о модифицировании веществ и т.п.
Между тем именно такие по существу установки в течение длительного времени прививались Фрумкиным его окружением (Жуховицкий, Темкин, Сыркин, Медведев, Кричевский и др.) в значительной области физической химии, бывшей под его влиянием.
В результате создалось положение, когда всякая новая научная идея или теория, выдвигаемые советскими физико-химиками, подвергаются остракизму или замалчиванию, всякий новый советский метод в области физико-химической технологии сразу же наталкивается на недове164



рие и опорочивание и этим обрекается иногда на десятилетнее (это не преувеличение) блуждание по “инстанциям”» [22, л. 70-71].
По мнению Кобозева, исключительную роль в этом сыграл тот факт, что “Журнал физической химии” находился под безраздельным влиянием группы Фрумкина-Семенов. “Как в фокусе этот стиль отразился в юбилейном (30 лет) журнале: самореклама, засорение науки мелочами, антипатриотическое принижение советской науки ради групповых целей, дезинформация научной общественности” [22, л. 72]. Этот стиль проникает в вузы, что видно из программы по физической химии, составленной Сыркиным. «Здесь имеется, - пишет Кобозев, - общий фронт с полным единством целей и методов, и одна из этих целей - любыми средствами удержать за группой Фрумкина-Семенова “монополию” в физической химии, застраховать это монопольное положение от напора критики, новых идей и свежих сил... Печатное разоблачение этих уродливых явлений могло бы сыграть большую роль в оздоровлении атмосферы в области физической химии и резком повышении коэффициента полезного действия» [22, л. 72-73].
В связи с этим Кобозев просит ЦК «способствовать опубликованию его статьи “Как замалчиваются советские ученые в советском научном журнале”», которую он направил в газету ЦК “Культура и жизнь”. К письму приложена и сама статья [23]. Она выдержана в худших традициях кампании по борьбе с космополитизмом. Начинается она, естественно, с обличения глобальных козней империализма: “Одним из методов борьбы капиталистического Запада против русского народа - замалчивание русских ученых и их достижений. Подчинить себе самосознание, привить русскому народу чувство культурной, интеллектуальной неполноценности, превратить его этим путем в вассала западноевропейской культуры, а из России сделать свою колонию - таковы были намерения капиталистического мира. Желание надеть на советский народ ярмо капитала и сейчас остается не только мечтой, но и программой действия современных империалистов” [23, л. 75].
В эти планы, оказывается, вписывается и деятельность “Журнала физической химии”. “Его руководство в своей групповой практике дошло до тех границ, где уже приходится ставить вопрос о нарушении патриотического долга перед советской наукой [22, л. 78]. Эти нарушения состоят в замалчивании большой группы советских ученых - профессоров вузов. В юбилейном номере им было уделено всего 5% общего объема. Львиная же доля 165



материала отдана академическим ученым из группы Фрумкина, причем преимущественно с нерусскими фамилиями”.
Нс успели в ЦК прочитать это письмо, как Кобозев присылает другое [24] под названием “О торможении моих научных исследований и их продвижения в промышленность”. Главная его часть состоит из двух разделов. Первый - “Замалчивание моих работ”. В нем Кобозев сразу же, чтобы не было каких-либо сомнений в его патриотизме (а ему пришлось далее цитировать западных ученых, чтобы доказывать свой приоритет), высказывает свое отношение к иностранным ученом: “Мое отношение к иностранщине четко проявлено более чем за 20 лет научной работы: я всегда считал антипатриотичным искание контактов с буржуазными учеными и ни с кем из них нс поддерживал ни личных, ни письменных отношений, хотя к этому представлялись частые возможности на физико-химических конференциях, устраиваемых Фрумкиным и Семеновым с широким привлечением иностранцев. Мои отношения с зарубежными учеными исчерпывались посылкой оттисков моих работ и притом только в тех случаях, когда они сами об этом просили. После прихода к власти Гитлера в Германии и агрессивной военщины в Японии я перестал удовлетворять просьбы немецких и японских ученых. Поэтому я уверен, что мои ссылки на иностранную научную печать будут поняты в должном смысле” [24, л. 135].
Далее Кобозев подробно рассказывает о всех перипетиях борьбы за свой приоритет (см. выше), подкрепляя его ссылками на зарубежных физико-химиков. Вывод Кобозева весьма решителен: “Если нс пресечь антипатриотическую практику группы Фрумкина-Семенова по задавливанию всякой оригинальной отечественной физико-химической идеи и теории, то результат может быть только один: советские физико-химические идеи, отведенные от своего естественного русла, будут оплодотворять чужую науку” [24. л. 142].
Во втором разделе письма речь идет уже о собственно торможении промышленной реализации новых химических процессов, разработанных группой Кобозева. Причина торможения - происки группы Фрумкина-Семенова, которые сами, по мнению Кобозева, технологически бесплодны.
Однако Кобозеву уже трудно удержаться в рамках научной и технической темы, его все время сносит на политические обвинения. Вот как он заканчивает свое письмо: «Но не является ли подобная “брехология”, когда кажутся убедительными только статьи, написанные на иностранном языке и подписанные иностранными фамилиями, самой низкопробной и вредной формой 166



раболепия перед иностранщиной? Эта “брсхология” в течение почти двадцати лет культивировалась Фрумкиным и Семеновым на самой организационной вершине советской науки - в Академии наук СССР, и удивительно ли, что она успела пропитать на значительную глубину советскую химию и технологию” [24, л. 157].
В ЦК ВКП(б) на эти обвинения реагировали весьма интересно. Главное внимание партийные органы обратили нс на научные и технические вопросы, а на обвинения в антипатриотической деятельности. Отдел науки (зав. отделом Ю.А. Жданов) попросил ведущих специалистов высказать свое мнение об общем положении в физической химии в стране. Один из ответов [25] пришел от заведующего лабораторией адсорбции физического факультета МГУ А.В. Киселева, человека близкого Кобозеву. Поэтому ничего нового по сравнению с письмами самого Кобозева и Васильева ответ Киселева нс содержит, за исключением жалобы на академика Ребиндера, у которого с Киселевым возникли разногласия на научной почве.
Что же касается статьи Кобозева в газету “Культура и жизнь”, то в ЦК ответил зам. редактора этой газеты П. Сатюков [26]. По его мнению, статья Кобозева посвящена разбору только одного, юбилейного, номера журнала. В связи с этим редакция просила Кобозева дать обзор других номеров, что и было им сделано через несколько месяцев. Кроме того, сообщает Сатюков, в сектор науки ЦК поступили и другие материалы по этому вопросу. После их обобщения будет рассмотрен вопрос о выступлении газеты. Но выступление газеты так и не состоялось.
Агитпроп провел проверку приведенных в письмах фактов и, как написано в справке, направленной в секретариат ЦК Ждановым, “обратил внимание Президиума АН СССР на серьезные недостатки, имеющие место в работе ИФХ” [17, л. 163] . Почему именно на Институт физической химии обратили внимание партийные органы, а нс на общее положение дел в физической химии, как это требовали профессора вузов, более или менее понятно. Разбираться в сложных научных проблемах целой области науки и в не менее сложных отношениях работающих там ученых явно нс под силу, да и рискованно, учитывая комплекс общественных и личных проблем. Другое дело конкретный институт, где директором, обвиняемым в антипатриотической деятельности, сам Фрумкин. Проверкой легко установить нарушения, хотя бы в общественной и политико-воспитательной работе.
Вялая реакция ЦК ВКП(б) не остановила борьбу Кобозева и его соратников против академиков-космополитов. Как раз в это 167



время готовилось Всесоюзное совещание физиков, которое должно было осуществить расправу над так называемыми физическими идеалистам - физиками, методологические взгляды которых, основанные на новой физики, не совпадали с официальными догматическими диалектико-материалистическими (подробнее' см. ниже).
С конца декабря 1948 по март 1949 г. работал Оргкомитет по подготовке этого совещания, где обсуждались предполагаемые доклады и выступления. Поскольку на заседаниях Оргкомитета сильно звучала и тема борьбы с космополитизмом, Кобозев и Васильев решили и здесь осудить антипатриотическую деятельность группы Фрумкина-Семенова. Они представили в Оргкомитет тезисы своих предполагаемых выступлений. И хотя эти тезисы не обсуждались на заседаниях, они остались в приложениях к стенограммам заседаний Оргкомитета.
Предполагаемое выступление Кобозева называлось “Состояние советской физической химии и ее ведущие задачи” [27]. Первый его тезис - есть физическая химия, а химическая физика это “мертворожденная, никчемная дисциплина” [27, л. 178]. Иллюстрацией этого служат крупные неудачи Института химической физики - взрывное окисление азота (Семенов -Зельдович), окисление азота на основе эффекта Рамзауэра (Зельдович), холодноплазменное окисление углеводородов (Нейман). Поэтому “понятие химической физики излишне и антипатриотично. Мы (Кобозев. - А. С.) предлагаем изъять его из советской науки” [27, л. 188].
Вот так, ни много, ни мало взять и “изъять” целую научную дисциплину, завоевавшую свое место в системе химических наук.
Тезис второй, тоже не новый - руководство физической химией захватила группа Фрумкина-Семенова, поделившая все посты в Академии и в журналах. “Порочная сторона деятельности группы Фрумкина, - пишет Кобозев, - это последовательный научный космополитизм и разрыв с великими традициями русской науки и культуры, с ее идейной самостоятельностью, ставкой на крупные решающие проблемы, с тесной связью с запросами жизни, постоянным служением своему Народу и Родине. Сам Фрумкин за всю свою научную жизнь развивал и развивает чужие и притом исключительно импортные концепции: Лангмюра, Гуи, Штерна, Бронстеда, Мюллера, Фольмера, Поляньи и ни разу не отважился на высказывание самостоятельной научной идеи” [27, л. 183].
Для усиления доказательства космополитизма всей группы Фрумкина Кобозев опять напоминает о посвящении книги Семе168



нова “Цепные реакции” Аррениусу и Вант-Гоффу: “Подобное посвящение представляет, кажется, единственный случай в истории русской науки” [27, л. 185]. В статье молодого сотрудника Фрумкина Темкина, сообщает Кобозев, на 12 страницах иностранные ученые цитируются 126 раз. По мнению Кобозева, этот “анекдотический факт” - яркий пример космополитизма всей группы.
Тезисы Васильева выдержаны в том же духе [28]. Он обвиняет группу Фрумкина в “космополитических устремлениях”, в том, что «идейным лозунгом этих людей является: “Свет идет от Запада”. В результате носители таких идей идут по пути лакейского подражания иностранцам» [28, л. 200-201]. Как известно, Всесоюзное совещание физиков не состоялось - власти вовремя поняли, что учини они такой же разгром физики, как они сделали с генетикой, страна не получила бы атомной бомбы (подробнее см. ниже). Поэтому предполагавшиеся выступления Кобозева и Васильева прозвучали всего-навсего холостыми выстрелами.
“Векторно-броуновские компоненты жизни” Кобозева и Васильева
Ответный удар группы академических физхимиков не заставил себя долго ждать.
В 1948 г. Кобозев опубликовал в “Бюллетене Московского общества испытателей природы” две работы. В первой статье развивался оригинальный подход к кинематике живых организмов [29]. Кобозев считал, что любое движение живых существ содержит две компоненты: неупорядоченную (броуновскую) и направленную (векторную). Броуновская компонента преобладает в случае, когда отсутствует направляющее “векторное поле”, которое может иметь различную природу, например, свет, пища и т.п. Движение такого организма напоминает броуновское движение мельчайших частиц. При наличии “векторного поля” движение живого организма приобретает направленный характер.
Кобозев предложил способ выделения броуновской и векторной компонент и применил его к анализу движения различных живых существ божьей коровки, планарии, тли, ужа и т.п. При этом, чтобы убрать векторную компоненту, Кобозев травмировал живые существа.
Идея о векторно-броуновских процессах была впоследствии связана Кобозевым с термодинамикой информации и мышления и легла в основу его книги “Исследование в области термодинамики процессов информации и мышления” [30].
169



Вторая статья [31] явилась как бы комментарием к книге Э. Шредингера “Что такое жизнь с точки зрения физики”, вышедшей в русском переводе в 1947 г. [32]. В статье автор критикует два основных положения Шредингера: скачок энтропии в момент смерти живого организма и введенное им понятие об “отрицательной энтропии”. Последнее понятие Кобозев предлагает заменить на предложенные им в первой статье термодинамические параметры, связанные с векторно-броуновскими компонентами.
По материалам этих статей Кобозев сделал доклад на философском семинаре химфака. Доклад вызвал сдержанную реакцию плохо разбирающихся в вопросах биологии химиков, но резкую философскую критику за попытку свести поведение живых существ к физико-химическим закономерностям, Кобозева поддержали лишь его сотрудники Ю. Филлипов, О. Полтарак и С. Васильев.
Обе вышедшие статьи вначале не были замечены научной общественностью, потому что опубликованы они были в журнале, нс пользующемся вниманием специалистов. Но в начале 1950 г., когда противостояние группы Кобозева и Фрумкина немного поутихло, вдруг на страницах популярной у интеллигенции “Литературной газеты” появилась статья члена академической группы В.И. Гольданского “Лженаучные вымыслы проф. Н. Кобозева” [33]. Эта статья, по-видимому, явилась возмездием Кобозеву за все те неприятности, которые он причинял много лет “академической группе”.
Вначале статьи речь идет о теории векторно-броуновского движения. Без всяких доказательств Гольданский объявляет се “образцов лженауки, открытой пропагандой идеалистических и механистических взглядов”: «Вместо специфических законов развития проф. Кобозев выдумывает некие “общие категории” действительности, всю бесплодность и пустоту которых заклеймила марксистская наука... Попытка же автора распространить законы броуновского движения на явления биологии и психологии - проявление предельного формализма, механистическое и совершенно нс допустимое перенесение какой-то математической закономерности на явления живой природы» [33].
Особое возмущение Гольданского вызвала вторая статья Кобозева, где он указывает, что его идея о векторно-броуновском движении пересекается с идеями Шредингера. “Широко известно, - пишет Гольданский, - что книга эта (Шредингера. - А.С.), выводы которой подверглись сокрушительной критике нашей научной общественности как образец неприкрытой пропаганды идеализма и поповщины в буржуазной науке” [33]. И в заключено



нис: “Свежий ветер научной критики после августовской сессии ВАСХНИЛ, видимо, не затронул еще по-настоящему некоторые факультеты Московского университета. А в этом есть большая необходимость!” [33].
Из приведенных цитат видно, что Гольданский бьет Кобозева его же оружием - идеологической трескатней и демагогией. Но “на войне, как на войне”.
Последняя фраза в статье Гольданского - это камень в огород Химического факультета. По тем временам прямое указание в печати на отсутствие “свежего ветра” научной критики после августовской сессии ВАСХНИЛ могло дорого обойтись руководителям факультета. Поэтому уже через четыре дня после выхода статьи Гольданского собрался специально созванный Ученый совет химфака для рассмотрения статей Кобозева и Гольданского [34]. Совет постановил создать комиссию для составления ответа на критику Гольданского в свой адрес.
15 февраля 1950 г. Ученый совет собрался вновь [35]. На нем было оглашено письмо Кобозева, где он признает некоторые недостатки своих статей, но поскольку он до сих гор не получил стенограммы философского семинара, то не считает возможным отвечать на критику по существу. Однако не Кобозев с его векторно-броуновским движением беспокоит членов Ученого совета, нужно было отвечать на упрек Гольданского об отсутствии “свежего ветра научной критики”. И тут совет выбрал наилучший способ обороны - он сам перешел в наступление. В его решении указывалось, что статья Гольданского есть компиляция, так как она написана по материалам философского семинара химфака вплоть до текстуальных совпадений. Поэтому обвинение Гольданского в отсутствии “свежего ветра” неправомочны. А сам Гольданский с его компиляцией совершил, как член партии, неэтичный поступок, о чем и сообщено в парторганизацию Института химической физики, где он работал.
Но после этого Кобозев больше нс выступал. Васильев тоже вскоре замолк, но по другой причине.
Хотя ЦК и осудил антипатриотические высказывания Фрумкина, он не намерен применять к нему и членам его группы никаких санкций - слишком велик научный авторитет этих ученых и слишком большой вклад они вносят в советскую науку и обороноспособность страны. Такое положение дел развязало руки администрации МГУ, и санкции в отношении противоположной стороны, хотя и с некоторым запозданием, но последовали неотвратимо. Но Кобозева они не коснулись, видимо, по той же причине, по которой не тронули Фрумкина.
171



25 мая 1951 г. на химфаке проходило обсуждение сборника “Периодический закон Д.И. Менделеева и его философское значение”. Этим поводом воспользовался Васильев и выступил с уже известными нам осуждениями Фрумкина за его “принижение” значения Менделеева. На следующий день состоялось заседание Ученого совета, на котором сотрудники кафедры электрохимии обвинили Васильева в клевете. Для выяснения этого инцидента была создана специальная комиссия.
Затухавший было конфликт грозил вспыхнуть с новой силой. Чтобы его заглушить, администрация МГУ и химфака решила избавиться от Васильева, одного из главных действующих лиц группы Кобозева. Повод к этому легко нашелся. Дело в том, что, хотя Васильев занимал должность профессора кафедры физической химии с 1943 г., он не проходил по конкурсу, как это принято в вузах, оставаясь фактически исполняющим обязанности. Поэтому тут же был объявлен конкурс на замещение его должности.
Васильев об этом узнал за четыре дня до истечения срока подачи документов. Его вызвали в деканат, где декан А.В. Новоселова, зам. директора Института химии при химфаке П.А. Акишин и зав. кафедрой физической химии А.В. Фрост предъявили ему целый ряд претензий - неудовлетворительное чтение лекций (перегруженность математикой, отсутствие критики идеализма и взглядов Бора, Резерфорда, Полинга, Шредингера), отсутствие собственных экспериментальных работ, а также неучастие в общественной жизни химфака. В связи с этим руководство настоятельно рекомендовало Васильеву не подавать документы на конкурс.
Васильев все же успел подать документы. Но конкурсная комиссия высказалась против его кандидатуры [36]. Не встретила она поддержки и на Ученом совете химфака [37]. Выступавший зам. декана Н.В. Костин высказал в адрес Васильева известные нам претензии и мнение конкурсной комиссии. Кандидатуру Васильева поддержал лишь Фрост, зато резко против выступили Ребиндер и секретарь парткома Е.А. Морозова. В результате тайного голосования Ученый совет 19 голосами из 21 провалил кандидатуру Васильева.
Васильев тут же пишет [38] в ЦК Жданову, объясняя расправу над ним происками группы Фрумкина: «Действительную причину поднятой против меня кампании следует искать в желании определенной группы на химическом факультете избавиться от меня как от “неспокойного человека”, часто выступающего с критикой космополитических установок акад. А.Н. Фрумкина и научных ошибок акад. Н.Н. Семенова» [38, л. 196].
172



Обращается он и к ректору МГУ Петровскому [39] и секретарю ЦК Маленкову [40]. Последнему он пишет: “Все это могло бы казаться совершенно непонятным, если бы за всем этим не скрывалась работа космополитической группы академика А.Н. Фрумкина, антипатриотические и научно-бесплодные установки которой мною неоднократно критиковались как в открытых общественных выступлениях, так и в записках, поданных в ЦК ВКП(б)” [40, л. 218].
В поддержку Васильева пишет в ЦК и Кобозев [41, 42]. Он характеризует его как лучшего лектора на кафедре физической химии, как одного из “наиболее крупных и плодовитых советских исследователей в области газовой электрохимии” [41, л. 169]. Кобозев задает риторический вопрос - кому выгодно удалить Васильева из МГУ, и сам отвечает: «Можно указать только на одного “третьего радующегося” - на космополитическую группу А.Н. Фрумкина, которую С.С. Васильев неоднократно открыто разоблачал и критиковал. К сожалению, на химическом факультете имеется немало лиц, которые опасаются развития критики и видят в С.С. Васильеве только “бестактного” и “беспокойного” человека, для чего-то нарушающего нормальную жизнь факультета ненужными дискуссиями. Уход проф. С.С. Васильева - это большая потеря дня университетской школы физической химии и одновременно крупный успех группы Фрумкина, прямое усиление его позиций на факультете» [42, л. 172].
Отдел науки ЦК начал рассмотрение этого дела. Запросили характеристику с факультета. Естественно, что она была отрицательной [43]. Васильеву предложили написать объяснение. В нем он счел необходимым подчеркнуть, что читал теоретическую физику «на марксистском уровне, цитируя “Диалектику природы” Энгельса и Ленина о неисчерпаемости электрона» [44, л. 173]. Кроме того, он критиковал идеалистическую теорию резонанса и защищал приоритет русской науки.
Пока его дело рассматривалось в ЦК, Васильев подал жалобу в Ученый совет МГУ. 2 июля 1951 г. его жалоба была рассмотрена на заседании совета и отклонена как необоснованная [45]. Об этом исполняющий обязанности ректора К. А. Салищев тут же сообщил в ЦК, приложив еще одну справку с отрицательной характеристикой Васильева [46] и, что самое главное, справку из отдела кадров МГУ [47], которая окончательно похоронила надежды Васильева на восстановление. В этой справке, подписанной помощником ректора по кадрам К.И. Почекуевым, сообщалось, что Васильев не имеет допуска к секретным работам ро следующим причинам: во-первых, в 1924-1925 гг. он, вместе с Кобозевым, 173



примыкал в МГУ к студенческой антисоветской группировке; во-вторых, отец его жены был осужден за контрреволюционную деятельность; в третьих, в 1939 г. близкий к Васильеву сотрудник некто Кобрин был арестован за шпионскую деятельность. В связи с последим событием по рекомендации “соответствующих органов” Васильев был уволен из МГУ, и смог вернуться туда лишь в 1943 г.
Эта справка поставила точку в деле Васильева. 12 сентября 1951 г. зам. Заведующего сектором отдела науки ЦК С. Сдобнов и инструктор сектора В. Шуршалов докладывают [48] Маленкову, что разобрались с делом Васильева. Они сообщают, что ректор МГУ Петровский, секретарь парткома Прокофьев и председатель профкома Морозова считают решение Ученого совета МГУ химфака правильным. Поэтому оснований к пересмотру данного вопроса нет. Тем паче, что Васильев уже работает заведующим кафедрой физической химии Московского института легкой промышленности,
Так закончился этот эпизод кампании, который начался как соперничество двух школ, но быстро переместился из научной плоскости в политическую и принял уродливую форму борьбы с космополитами. Это могло случиться только в нашей стране, где политические власти насаждали идеологизированную науку.



КОСМОПОЛИТЫ - РЕЗОНАНЩИКИ
Резонанс и мезомерия
Борьба с космополитизмом сопровождала и идеологическую кампанию по борьбе с “идеализмом” в химии [49-52].
С середины прошлого века в химии, особенно в органической, существует проблема адекватного отражения свойств и строения соединения в его химической формуле. После того как химики договорились обозначать каждую валентную связь черточкой, проблема казалась решенной. Достаточно нарисовать структурную формулу соединения, где каждый атом соединен с другими черточками, число которых равно их валентности, в строгом соответствии с их истинным порядком соединения в реальной молекуле, как любой химик сможет представить себе строение этой молекулы и предсказать ее химическое поведение. Но эти надежды нс сбылись. Химический мир оказался гораздо сложнее схем, нарисованных на бумаге. Тогда стали придумывать дополнительные обозначения. Если связь обладала полярностью, т.с. электронное облако было асимметричным - это показывали дополнительной стрелкой, если связь приобретала черты ионной, - дополнительно ставили над атомами плюсы и минусы и т.п. Но и это не помогало. Получалось так, что для адекватного изображения строения и свойств многих, особенно сложных молекул приходилось изображать не одну, а несколько структурных формул. Например, для бензола таких формул было предложено пять. Но ни одна из них, взятая отдельно, не описывала правильно строение и свойства бензола. Каждая из них описывала только одно какое-либо свойство. Но в совокупности, как бы накладываясь друг на друга, они давали более или менее адекватную картину.
Вот эта идея “наложения” идеализированных структур для более полного описания реальной структуры молекулы и легла в основу предложенной в 1931 г. выдающимся американским химиком Полингом (тогда его фамилия переводилась как Паулинг) теории резонанса.
К идее резонанса близка концепция мезомерии, которая была предложена еще в 1926 г. американским химиком К. Ингольдом. Он предложил рассматривать реальную молекулу как некое среднее между двумя предельными структурами, каждая из которых может быть фиктивной.
Теория резонанса получила квантово-механическое обоснование. Как известно, состояние молекулы в квантовой механике 175



определяется волновой функцией у. Эта функция может быть разложена на сумму некоторых других волновых функций \|/i5 где i = 1,2,3 и т.д., каждая их которых умножается на постоянные коэффициенты. Выбор функций \|/ определяется из условия минимума энергии молекулы. Теория резонанса утверждает, что каждой волновой функции \|/ соответствует своя резонирующая структура. Это утверждение базируется на так называемом принципе суперпозиции состояний, высказанном еще Дираком. По этому принципу, если волновые функции \|/j и \|/2 описывают состояния квантовой системы, то и их линейная комбинация представляет возможное состояние этой системы. Таким образом, резонирующие структуры, по принципу суперпозиции состояний, как бы складывают реальную молекулу.
Полинг и его школа нс скрывали, что теория резонанса является качественной и достаточно умозрительной. Ученик Полинга Дж. Уэланд, например, писал: “Идея резонанса является умозрительной концепцией в большей степени, чем другие физические теории. Она не отражает какого-либо внутреннего свойства самой молекулы, а является математическим способом, изобретенным физиком и химиком для собственного удобства” [53, с. 49]. Резонирующие структуры не являются реальными, они выбираются достаточно произвольно и призваны лишь приблизительно объяснить то, что пока нельзя предвычислить строгими квантово-механическими методами. Однако, когда теория резонанса попала в руки химиков-органиков, мыслящих конкретными категориями вещества, то они стали считать резонирующие структуры реальными. Получалось, что реальная молекула не имеет определенного строения, а есть только результат непрерывного резонанса - наложения многих различных структур. Всего этого оказалось вполне достаточно, чтобы обвинить теорию резонанса в “идеализме” и “махизме”. Подчеркнем еще раз, что “идеалистическая” теория резонанса была разработана иностранным (американским) ученым, а следовательно, ее пропагандисты автоматически становились антипатриотами.
Начало кампании
Кампания по “разоблачению” теории резонанса и мезомерии началась в 1949 г. В журнале “Вопросы философии” № 3 за этот год была опубликована статья молодых сотрудников химического факультета МГУ В.М. Татевского и М.И. Шахпаронова “Об одной махистской теории в химии и ее пропагандистах” [54]. Эта статья 176



была написана в традиционном для тех времен духе. В ней говорилось, что в последние годы сотрудники Института физической химии член-корреспондент АН СССР Я.К. Сыркин и доктор химических наук М.Е. Дяткина усиленно пропагандируют иностранную “так называемую” теорию резонанса. Ей посвящена собственная их книга “Химическая связь и строение молекул” [55]. Кроме того, в переводе Дяткиной под редакцией Сыркина вышли книги Л. Полинга “Природа химической связи” [56] и Дж.Уэланда “Теория резонанса и ее применение в органической химии” [53].
Яков Кивович Сыркин Яков Кивович Сыркин
(1894-1974) - выдающейся фи- зикохимик, родился в Минске, окончил Политехнический институт в Иванове и работал там до 1931 г. Затем преподавал в Московском институте тонкой химической технологии и одновременно работал в Физико-химическом институте им. Карпова. Он всю жизнь занимался изучением строения молекул, используя для этого дипольные моменты, колебательные спектры, изотопные методы, электронный парамагнитный резонанс и многие другие методы. Сыркин вместе со своей сотрудницей М.Е. Дяткиной впервые в нашей стране начал работы по изучению геометрии и электронного строения молекул методами квантовой механики [57].
Сыркин и Дяткина, писали Татевский и Шахпаронов, стремятся показать, что созданная Полингом теория играет руководящую роль в химической науке. Однако «анализ показывает, что физическое содержание теории резонанса является ошибочным, а философские установки ее авторов и пропагандистов - ма- хистские. Теория резонанса может служить одним из примеров того, как враждебные марксистскому мировоззрению махистские теоретико-познавательные установки приводят буржуазных ученых и их последователей к лженаучным выводам при решении конкретных физических и химических проблем [54, с. 176]... Ясно, что методологической основой теории резонанса является 177



махистский принцип “удобства” описания или, что по существу то же, - “экономии мышления”, независимо от того, отражает это описание реальную действительность или нет» [54, с. 178]. И далее следует известная цитата из Ленина о том, как “эконбмия мышления” приводит к идеализму.
“Совершенно очевидно, - заявляют Татевский и Шахпаро- нов, - что физические и философские основания теории резонанса находятся в тесной связи друг с другом... Реакционное мировоззрение, атмосфера общего упадка и загнивания культуры, искусства, науки в гибнущем буржуазном обществе порождают различные махистские теории, оторванные от практики, не отражающие объективной реальности, подобно теории резонанса. Теория резонанса - далеко не исключение, не единичный случай. Это одна из многих порочных теорий в области буржуазной науки и техники, философии и политики” [54, с. 184].
В соответствии с правилами ведения таких идеологических кампаний, иностранной теории резонанса Татевский и Шахпа- ронов противопоставили структурную теорию русского ученого Бутлерова.
Александр Михайлович Бутлеров (1826-1886), профессор органической химии Казанского университета, был выдающимся ученым. В 60-х годах XIX в. он впервые высказал мысль, что в молекуле атомы связаны между собой определенным образом, и, следовательно, молекула имеет определенное химическое строение. “Я называю, - писал он, - химическим строением распределение действия этой силы (химического сродства. - А.С.), вследствие которого химические атомы, посредственно или непосредственно влияя друг на друга, соединяются в химическую частицу” [58, с. 71-72].
Химическое строение предполагало определенное расположение атомов молекулы в пространстве и возможность познания сс строения химическими методами. А отсюда следовало, что всегда можно установить химическую формулу соединения. По этому поводу Бутлеров писал: “Если попытаемся теперь определить химическое строение вещества и если нам удастся выразить его нашими формулами, то формулы эти будут, хотя еще нс вполне, но до известной степени, настоящими рациональными формулами. Для каждого тела возможна будет, в этом смысле, лишь одна рациональная формула” [58, с. 78]
Итак, по Бутлерову, молекула имеет одно, и только одно химическое строение, которое выражается одной рациональной формулой. Это совершенно противоположно тому, что якобы утверждает теория резонанса, в ее вульгарном понимании. Но, 178



как мы уже говорили выше, резонирующие структуры всего лишь способ изображения неизвестного пока, но, конечно, единственного для данной молекулы химического строения.
“Известное распространение теории резонанса в советской химии является следствием влияния буржуазной идеологии на отдельных советских ученых, следствием некритического отношения отдельных советских ученых к теоретическим установкам и специальным теориям, проникающим к нам из капиталистического мира” [54, с. 165], - сетуют Татевский и Шахпаронов. Эти “отдельные советские ученые” - Сыркин и Дяткина. Они “выступили перед советской общественностью в незавидной роли пропагандистов заведомо ошибочной и порочной теории американского химика Паулинга” [54, с. 167].
Но этим, оказывается, их вина не исчерпывается. Татевский и Шахпаронов инкриминирует Сыркину и Дяткиной еще и антипатриотизм - ведь Сыркин редактировал перевод книги Уэланда [53]: “Как верный слуга реакционной буржуазии, Уэланд, конечно, ни словом не упоминает о работах советских ученых. Однако среди многочисленных указаний на работы буржуазных ученых Уэланд не забывает сослаться на труды невозвращенца Чичиба- бина и бывшего белогвардейца Кистяковского” [54, с. 188]. Редактор же (Сыркин) ограничился дополнением книги ссылками на собственные работы и работы своих учеников, “большая часть которых посвящена пропаганде и попыткам применения той же самой лженаучной теории резонанса” [54, с. 189].
В собственной книге Сыркина и Дяткиной “Химическая связь и строение молекул” [55] Татевский и Шахпаронов усмотрели ту же самую “идеологическую линию” [54, с. 189]. Так, не упоминаются работы Столетова, Чугаева, Курнакова, Черняева и др. “Но зато авторы при случае не забывают многократно процитировать белогвардейца Кистяковского, состоящего на службе у американских монополий” [54, с. 191]. И, наконец, обвинение в групповщине - Сыркин и Дяткина предпочитают ссылаться прежде всего на работы своих сотрудников.
Мы остановились так подробно на статье Татсвского и Шах- паронова потому, что все их аргументы против теории резонанса потом будут неоднократно использоваться всеми ее оппонентами. В этом смысле статья была хорошо продумана и умело подана, особенно в части философии, где чувствуется рука профессионала - Шахпаронов тогда, да и после, много занимался философскими вопросами физики и химии и даже написал об этом три книги.
179



Читая эту статью, невольно приходишь к мысли, что в ней авторы не без оснований предъявили свои претензии на роль лидеров в будущей идеологической кампании.
Появились статьи в общественно-политических и специальных журналах. В “Журнале физической химии” в 1950 г. была напечатана огромная статья Татевского “О теории резонанса” [59], где он “выявил” еще одного резонанщика- Д.А. Бочвара.
Однако в основном огонь критики по-прежнему был сосредоточен на Сыркине и Дяткиной. «Философская и идеологическая линия Я.К. Сыркина и М.Е. Дяткиной - это линия пропаганды лженаучных махистских взглядов, это линия преклонения перед зарубежной наукой, линия замалчивания отечественной науки. Что касается собственного теоретического багажа этих “теоретиков”, то он складывается из непонимания элементарных основ квантовой механики и ряда лженаучных взглядов и положений» [59, с. 639]. И это говорилось о самых квалифицированных химиках-теоретиках нашей страны!
Еще один критик теории резонанса - М.И. Батуев в своей статье “Теория мезомерии и теория резонанса” [60], опубликованной в журнале “Вопросы философии”, причисляет к резонанщикам известных химиков О.А. Реутова, А.Н. Теренина, Д.Н. Курсано- ва, М.Г. Гоникберга, М.И. Кабачника и др., которые теперь критикуют эту теорию с позиций теории мезомерии. Батуев доказывает, что теория мезомерии тождественна теории резонанса и также является махистской.
В журнале “Большевик” [61] была опубликована рецензия Ю.А. Жданова на только что выпущенные издательством АН СССР “Избранные работы по органической химии” А.М. Бутлерова. Рецензия сама по себе прошла бы совсем незаметно, но то, что она была написана заведующим Отделом науки ЦК ВКП(б) и содержала идеологические оценки, сделали ее тогда заметным событием. “Решения Центрального Комитета ВКП(б) по идеологическим вопросам, - писал Жданов, - дискуссии по вопросам философии и биологии всколыхнули широкие круги советских химиков-органиков. Развернулась активная борьба за материалистические основы химической науки, за приоритет русских и советских ученых в области органической химии, против идеалистических и агностических влияний, идущих из среды буржуазных химиков. В этих условиях советские ученые закономерно обратились к трудам А.М. Бутлерова” [61, с. 65].
Анализируя переизданные работы Бутлерова, Жданов показал важность его теории химического строения для современной химии и ее материалистические основы: «Однако за последние 180



годы были предприняты попытки, используя современные достижения науки, подорвать материалистические основы теории химического строения. Эти попытки нашли свое выражение в развиваемой буржуазными учеными теории резонанса или мезомерии... В нашей стране основными проповедниками теории резонанса явились авторы книги “Химическая связь и строение молекул” Я. Сыркин и М. Дяткина... Рецензируя книгу Сыркина и Дяткиной, американский химик К. Файянс весьма определенно написал: “Автор этой рецензии не нашел в книге Сыркина и Дяткиной особых расхождений в направлении философии ее авторов с западными учеными”. Файянс с удовлетворением отмечает, что в этой книге из числа упоминаемых имен химиков лишь 10% принадлежат советским ученым» [61, с. 70].
Это было по сути серьезное обвинение и в космополитизме, и в философском идеализме.
Начались широкие дискуссии по институтам, на которых громили и клеймили резонанщиков. Дискуссии прошли на секции физической химии Всесоюзного химического общества им. Д.И. Менделеева, на Химическом факультете МГУ, в Институте общей и неорганической химии АН СССР (докладчик везде Татевский), в Физико-химическом институте им. Карпова.
Особенно бурной была дискуссия на Ученом совете Института органической химии АН СССР (ИОХ) [62]. Он проходил три дня (2, 3 и 7 февраля 1950 г.) под председательством директора института, президента Академии наук СССР академика А.Н. Несмеянова. В заседании совета участвовали ученые из других институтов.
Доклад “К вопросу о современном состоянии теории химического строения” [63] от имени группы сотрудников института сделал профессор Д.Н. Курсанов. Доклад начинался историческим введением, где подробно рассказывалось о вкладе русских химиков в мировую науку. Причем этот материал был подан так, что у слушателя создавалось впечатление, будто все выдающиеся достижения в химии принадлежат русским ученым. Далее в докладе был дан подробный анализ бутлеровской теории химического строения и роли физики в развитии теории органической химии. Раздел о кризисе буржуазной науки открывался традиционным пассажем: “Решения Центрального Комитета ВКП(б) по идеологическим вопросам и сессия ВАСХНИЛ мобилизовали советских ученых на решение задачи критического анализа современного состояния теоретических представлений во всех областях знания и борьбу против чуждых нам реакционных идей буржуазной науки” [63, с. 532]. В этом разделе основное внима181



ние докладчик уделил критике теории резонанса и его последователей (Сыркина, Дяткиной, Киприянова и др.).
Первым в прениях выступил Татевский. “Теория резонанса, - заявил он, - является отражением махистской метрдики, отражением махистских физических взглядов, получивших довольно широкое распространение в зарубежных странах. Теория резонанса, пытаясь применять терминологию и методы квантовой химии, на самом деле искажает, извращает терминологию и содержание понятий, физический смысл тех величин, которые входят в квантово-химические расчеты. И, таким образом, ни со своей физической, ни со своей химической стороны эта теория не имеет достаточно убедительной базы” [63, с. 439].
Тон дискуссии был задан. Большинство (М.И. Кабачник, А.П. Мещеряков, Б.М. Михайлов, М.Г. Гоникберг, Р.Х. Фрсйд- лина, В.А. Измаильский, А.Д. Петров, И.Н. Назаров, Н.И. Шуй- кин, П.П. Шорыгин, О.А. Реутов, М.И. Батуев, В.И. Иванов) выступило в том же ключе. Хотя многие из них, если не все, в своих работах использовали концепцию резонанса.
Но были и другие выступления. А.Н. Несмеянов напомнил, что квантовая механика устанавливает соответствие между членами ряда, в который раскладывается волновая функция, с несуществующими в природе, а представляющими собой только крайние идеальные случаи. “В чем идеализм? Идеализм начинается с того момента, когда некто думает, что существует какое-то взаимодействие между этими математическими формулами, и оно определяет поведение вещества” [63, с. 441]. В заключение Несмеянов заявил, что он не критически отнесся к Полингу и другим авторам в области резонанса.
Сыркин и Дяткина в своих выступлении признали, что в книге допустили ряд ошибок, неудачных формулировок, на которые они нс обратили внимания, и когда писали книгу, то “не останавливались на идеологической стороне, между тем сейчас идеологическая сторона играет очень важную, существенную роль и в теоретической физике, и, по-видимому, играет роль и в химии” [63, с. 441].
Ученый совет принял постановление считать важной задачей научного коллектива ИОХ борьбу с идеалистическими концепциями в области органической химии. Сотрудникам, пользовавшимся в своих работах концепцией резонанса, предписывалось исправить допущенные ими ошибки. Предлагалось поставить вопрос перед Министерством высшего образования СССР о переработке ряда учебных пособий, содержащих методологические ошибки (книги Сыркина и Дяткиной и Киприянова), и нежелательности использования их в непереработанном виде.
182



Это заседание Ученого совета отмстила “Правда” [64]. В передовой статье “Повышать роль партийных организаций научных учреждений” от 10 августа 1950 г. дискуссия по вопросам строения органических соединений приводилась в качестве примера мероприятия, где “разоблачили идеалистическую сущность взглядов буржуазных ученых, вскрыли некритическое отношение отдельных советских научных работников к этим порочным взглядам” [64].
Всесоюзное совещание
Сценарий идеологических кампаний требовал на данном этапе организацию Всесоюзного совещания, которое окончательно разгромило бы идеалистов и космополитов и утвердило единственно правильное, марксистски выдержанное учение, И оно состоялось 11-14 июня 1951 г. Под названием “Состояние теории химического строения в органической химии”. Совещание было созвано Отделением химических наук АН СССР. В его работе приняли участие более 400 химиков, физиков, философов, представляющих многие научные учреждения и учебные заведения. Совещание проходило под председательством академика-секретаря Отделения М.М. Дубинина. После окончания совещания очень быстро был издан стенографический отчет [65].
С докладом комиссии отделения выступил академик А.Н. Теренин. Он практически нс отличался от доклада профессора Д.Н. Курсанова [63]. Большую ее часть занимало изложение теории химического строения Бутлерова и развитие его взглядов. Забвение теории Бутлерова, говорилось в докладе, - “это свойство почти всех сочинений буржуазных ученых по органической химии. Налицо явная тенденция извратить истинный смысл бут- леровской теории химического строения, тенденциозная фальсификация исторических фактов, сводящаяся к умалению значения русской науки” [65, с. 18].
Теория резонанса рассматривалась в двух разделах доклада: «О так называемой “теории резонанса”» и “Об ошибках некоторых советских ученых”. В последнем разделе были названы все уже известные резонанщики. В заключение, хотя и декларировалось, что “разоблачение идеалистических взглядов буржуазных ученых является важнейшей задачей советских ученых” [65, с. 67], но основной задачей провозглашалось развитие теории органической химии на основе учения Бутлерова.
В целом можно сказать, что доклад был выдержан в спокойных тонах. Однако и в нем отдавалась дань борьбе с антипатрио183



тизмом. «Пропаганда “теории резонанса”, - говорилось в докладе, - сочеталась у этих ученых (Сыркина и Дяткиной. - А. С.) с недопустимым пренебрежительном отношением к работам отечественных химиков и физиков и преклонением перед зарубежными “авторитетами”» [65, с. 39].
В спокойных тонах были выдержаны и первые выступления маститых ученых: академика Б.А. Казанского, членов-корреспондентов АН СССР Б.А. Арбузова, А.Д. Петрова, Н.В. Агеева, И.Л. Кнунянца, С.Н. Данилова, действительного члена АН УССР Е.А. Шилова, члена-корреспондента АН УССР С.С. Уразовского. Они слабо покритиковали теорию резонанса и главных резонан- щиков. В основном их выступления были посвящены обсуждению только специальных вопросов теории строения химических соединений.
Президент Академии наук академик А.Н. Несмеянов не смог принять участие в совещании, в связи с болезнью. Он прислал письмо, где констатировал успех совещания. Несмеянов призывал участников совещания “всесторонне развивать наследие великого Бутлерова - теорию строения” [65, с. 355].
Такой в целом спокойный тон работы совещания передался и другим участникам дискуссии. Большинство явно не стремилось превратить это совещание в идеологическую кампанию. Неистовствовало явное меньшинство: Г.В. Челинцев, С.Н. Хитрик, М.И. Шахпаронов, М.И. Батуев, А.П. Мещеряков, А.А. Максимов, Д.Н. Шигорин, Б.М. Кедров, В.М. Татевский. Они же поднимали и тему преклонения перед иностранцами.
Шахпаронов начал свое выступление так: «Партия, товарищ Сталин требуют от советских ученых решительной, непримиримой борьбы с идеализмом, разоблачения реакционных течений в науке, искоренения всех проявлений слепого преклонения перед зарубежными “авторитетами”» [65, с. 184]. А закончил он таким “обобщением”: “Иногда приходится слышать, что при рассмотрении научной продукции ученых, придерживающихся идеалистического мировоззрения, достаточно отсечь их реакционные идеалистическое выводы, и тогда все будет в порядке... Оказывается, что в точных науках, какими являются химия и физика, как и в общественных науках, в биологии, медицине, необходимо нс только отсекать идеалистические философские выводы, но и анализировать самое существо научной продукции, поступающей к нам с Запада. Это лишний раз указывает, что естествознание имеет связь не только с производительными силами общества, но и с его экономическим строем, политической и идеологической надстройкой” [65, с. 188].
184



Мещеряков заметил, что в своем выступлении Сыркин признал, что не знал трудов Бутлерова. “Это яркий показатель, - сказал Мешеряков, обращаясь к Сыркину, - преклонения перед иностранщиной, выразившегося в том, что русскую науку, истоки ее вы не изучили и игнорировали” [65, с. 239].
На совещании выступили два философа, специально занимавшиеся философскими вопросами естествознания, А. А. Максимов, Б.М. Кедров. Максимов представлял журнал “Вопросы философии”. Поэтому его выступление ожидалось с большим интересом. Он резко критиковал составителей доклада комиссии: “Вопрос о некритическом отношении к буржуазной науке, вопрос о борьбе с космополитизмом, с раболепием перед иностранщиной по существу выпал” [65, с. 257]. Кедров сделал акцент на механицизм теории резонанса, понимая под механицизмом попытку свести сложные явления органической химии к “простой” квантовой механике.
А что же главные резонанщики? Они, естественно, покаялись. Сыркин признался, что до 1943 г., когда его и Дяткиной книга “Химическая связь и строение молекул” была сдана в печать, он не знал ничего о работах Бутлерова.
Дяткина выступила с аналогичными признаниями. Еще один резонанщик - Волькенштейн заявил, что еще в 1941 г. отказался от этих представлений. «Однако в своей литературной работе не сумел последовательно провести свою точку зрения и, понимая фиктивность резонансных структур и вымышленность “явления резонанса”, несмотря на правильные оговорки, не только не показал лженаучности теории резонанса, но даже продолжал пользоваться се терминологией» [65, с. 233].
В принятой резолюции говорилось: «Участники совещания подвергли сокрушительной критике бесплодную “теорию резонанса” и ошибки тех советских ученых, которые развивали и применяли в своих работах эту порочную концепцию...Совещание отмечает, что Я.К. Сыркин, М.Е. Дяткина, М.В. Волькенштейн, А.И. Киприянов и др. признают ныне порочность и бесплодность этой теории» [65, с. 375].
Упоминание в резолюции такого совещания имен ученых в качестве “резонанщиков” не сулило им ничего хорошего, даже несмотря на их раскаяние. Но никто из них не пытался во время обсуждения просить убрать свою фамилию из резолюции. Это сделал только Волькенштейн. “Мне неудобно говорить о себе, - сказал он, - но я должен сказать откровенно, что считаю совершенно несправедливым то, что сказано по моему адресу в резолюции. Я не могу распространяться об этом, но я просил 185



бы товарищей, которые в кулуарах высказывали удовлетворение моим выступлением и той формой, в которую я облек самокритику, теми обязательствами, которые я на себя взял, высказаться по этому поводу. Я считаю это их долгом” [65, с. 367].
Никто высказаться не пожелал, и совещание проголосовало “за оставление этого пункта о персональной оценке” [63, с. 3671.
Совещание окончилось. Руководству Академии наук удалось в этих тяжелых условиях уберечь советскую химию от разгрома, сохранить творческие кадры и отстоять магистральные направления современной науки. Но это оказалось возможным только благодаря меньшей заинтересованности идеологических органов в разгроме химии, чем генетики и физиологии. Ведь и здесь, как и в физике, речь шла об обороноспособности страны.
Последствия
Однако оргвыводы все же последовали. Сыркина и Дяткииу вынудили уйти из Физико-химического института им. Карпова, а Волькенштейна - из ЛГУ.
Как и полагалось в те времена, “разгромленная” сторона должна была выступить с покаянной статьей. Написали такую Сыркин и Дяткина [66]. Читать эту статью сейчас тяжело. Но разве можно судить этих первоклассных ученых и, несомненно, глубоко порядочных людей за трескучую самокритику и философские выкрутасы. Ведь речь шла о возможности заниматься наукой, а может быть, и о большем.
Написал статью и Волькснштейн [67]. Ее цель - “еще раз точно определить свое отношение к этой теории (резонанса. - Л. С.)” [67, с. 218]. Оказывается, что Волькенштейн пытался применить теорию резонанса в своих оптических работах только в 1938-1939 п . Были “непоследовательные утверждения” и в книге “Строение молекул”, изданной в 1947 г. В остальном же Волькснштейн всегда критиковал теорию резонанса. «Все изложенное ясно показывает, - заключил он, - что редакция “Вопросов философии”, мягко выражаясь, ошиблась, упомянув меня в числе “пропагандистов” и даже “развиватслсй” теории резонанса (без всяких, впрочем, попыток аргументировать это положение)» [67, с. 220].
Редакция журнала “Вопросы философии” ответила Вольксн- штейну [68] и аргументированно показала, что во многих своих работах начиная с 1947 г. он пропагандировал теорию резонанса: “Материалы его печатных выступлений показывают, что борьба велась им нс за разгром, а за лучшее обоснование этой теории...
186



Все сказанное подтверждает, что редакция журнала правильно указала ошибки М.В. Волькенштсйна, как одного из активных сторонников теории резонанса” [68, с. 221-222].
Со временем кампания пошла на убыль. Все реже стали упоминать теорию резонанса в ругательном смысле, а из серьезных статей она исчезла напрочь. Это нс значило, что квантово-химическими расчетами перестали заниматься, просто это подавалось под другим соусом. Тем более, что на первый план выступили другие квантово-механические методы, такие, как метод молекулярных орбиталей, которые не связаны с многоструктурностью.
Нс успокаивались только философы. В журнале “Большевик” была опубликована статья Кедрова “Против идеализма и механицизма в органической химии” [69]. Она была специально посвящена итогам совещания. Кедрова нс удовлетворил ни доклад комиссии, ни выступления, ни резолюция. По его мнению, “вообще был обойден вопрос о тесной связи идеалистических извращений в области химической теории с реакционными течениями в биологии, физиологии, физике и в других отраслях естествознания” [69, с. 22].
В 1952 г. вышел в свет сборник “Философские вопросы современной физики”. Здесь Кедров опубликовал статью «Против “физического” идеализма в химической науке (Критика идеалистических и механистических теорий в органической химии)» [70]. Эта статья развивает основные положения его критики теории резонанса. Однако заметим здесь, что такая позиция Кедрова диктовалась личными соображениями - его самого обвиняли в космополитизме (подробнее см. ниже).
Нс остался в долгу и Шахпаронов. Он громил теорию резонанса до 1962 г. В трех его книгах: “Очерки философских проблем химии” (1957), “Диалектический материализм и некоторые проблемы физики и химии” (1958), “Химия и философия” (1962) специальные главы посвящены критике “махистской” теории.
Большую статью, посвященную итогам совещания, опубликовал и Реутов [71].
Однако постепенно шум утихал, и все возвращалось на свои места. Уже в 1959 г. в издательстве “Мир” вышел перевод сборника “Перспективы развития органической химии” [72] под редакцией теперь уже члена-корреспондента АН СССР О.А. Реутова. Он открывался статьей Полинга “Природа теории резонанса”. Это по существу был ответ на русскую критику теории резонанса.
Полинг справедливо подчеркнул, что “теория резонанса не более искусственна, чем классическая структурная теория органической химии, и резонансные структуры в теории резонанса 187



нс более абстракты и воображаемы, чем структурные элементы классической теории, например, двойная связь” [72, с. 5]. “Раз личные структуры, - писал он, - привлекаемые при описании молекулы типа бензола средствами теории резонанса, представляют собой абстракции и в действительности не существуют. Этот факт выдвигается в качестве аргумента против теории резонанса. Если принять этот аргумент и, следовательно, отвергнуть теорию резонанса, необходимо было бы, соблюдая последовательность, заодно отвергнуть также и всю классическую структурную теорию органической химии, так как структурные элементы, которыми она оперирует, - простая и двойная связи углерод - углерод, связь углерод - водород и т.д. - также представляют собой абстракции, не существующие в действительности” [72, с. 8].
Итак, теория резонанса была восстановлена в своих правах. В 1964 г. состоялись выборы в Академию наук СССР. Одним из первых в действительные члены был избран Я.К. Сыркин.
Кампания по борьбе с теорией резонанса и мезомерии нанесла серьезный ущерб престижу советской науки. Резолюция совещания была опубликована в журнале “Nature” и в ряде химических журналов США, Англии, Франции, ФРГ и Японии с соответствующими комментариями. А журнал Американского химического общества “Journal of the Chemical Educations” напечатал переводы доклада комиссии Института органической химии АН СССР “О современном состоянии теории химического строения” и обширные выдержки из статьи Татевского и Шах- паронова в журнале “Вопросы философии” [73]. Тот же журнал в 1954 г. снова вернулся к нашей химической кампании. Он опубликовал статью И.М. Хансбергера “Теоретическая химия в России” [74]. В ней подробно и объективно описан вклад Бутлерова в создание теории химического строения органических соединений. В статье отмечалась связь дискуссии о химической теории с дискуссиями в биологии и борьбой против идеализма в физике. Подробно, с большими, наиболее броскими цитатами подана дискуссия о теории резонанса. “Огромное большинство русских статей по этому вопросу, - писал Хансбергер, - по-видимому, обусловлено шовинистической идеей, что теория резонанса Лайнуса Полинга противоречит догмам диалектического материализма и поэтому должна быть отвергнута. Размах и грубость этой брани, кажется, не имеет аналогов в истории химии” [74, с. 504].
188



Литература
1. Сонин А. С. Противостояние. Академическая и вузовская физическая химия // Вопросы истории естествознания и техники. 1997. № 2. С. 16-53.
2. Николай Иванович Кобозев // Вестник МГУ. Химия. 1974. № 4. С. 506-508.
3. Солженицын А.И. Николай Иванович Кобозев. “Бодался теленок с дубом”. М., 1996. С. 416-421.
4. Александр Наумович Фрумкин. Очерки, воспоминания, материалы. М., 1989.
5. Николай Николаевич Семенов И Материалы к биобиблиографии ученых СССР. Серия хим. наук. М., Л.; 1946. Вып. 3.
6. Соловьев Ю.И. Месть обскуранта // Вестник РАН. 1994. № 4. С. 840-847.
7. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 363. Л. 31-56.
8. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 363. Л. 57-59.
9. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 363. Л. 198-211.
10. АРАН. Ф. 463. On. 1. Д. 5. Л. 1-12.
11. АРАН. Ф. 463. On. 1. Д. 2. Л. 1-87.
12. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 363. Л. 212-215.
13. АРАН. Ф. 393. On. 1. Д. 59. Л. 97-198.
14. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 545. Л. 176-194.
15. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 545. Л. 195-196.
16. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 35. Л. 1-3.
17. РГАСПИ. Ф. 17. Оп.125. Д. 618. Л. 162-163.
18. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Ед. хр. 618. Л. 1-65.
19. Вклад русских ученых в науку об атоме // Комсомольская правда. 1948. 24 марта.
20. Капица П.Л. Доклад об организации научной работы Института физических проблем Академии наук СССР // Вестник АН СССР. 1943. № 6. С. 75-89.
21. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 91-106.
22. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 70-73.
23. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 121-127.
24. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 128-157.
25. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 121-127.
26. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 107.
27. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 264. Л. 171-192.
28. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 264. Л. 193-201
29. Кобозев Н.И. Элементы общей теории векторно-броуновских процессов и законы биологической кинематики // Бюлл. МОИП. Биол. 1948. Т. 53. № 1. С. 3- 29.
30. Кобозев Н.И. Исследования в области термодинамики процессов информации и мышления // Избранные труды. Т. 2. М., 1978. С. 3-240.
31. Кобозев Н.И. Несколько критических замечаний о книге Э. Шредингера “Что такое жизнь с точки зрения физики”// Бюлл. МОИП. Биол. 1948. Т. 53. №3. С. 31-35.
32. Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики. М., 1947.
33. Гольданский В.И. Лженаучные вымыслы проф. Н. Кобозева// Литературная газета. 1950. 4 февр.
34. АМГУ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 2. Л. 6-7.
35. АМГУ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 2. Л. 8-9
36. АМГУ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 8. Л. 1.
37. АМГУ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 7. Л. 45-46.
189



38. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 192-198.
39. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 211- 215.
40. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 216 -221.
41. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 164-169.
42. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 171-172.
43. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 170.
44. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 173-187.
45. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 188.
46. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 190 191.
47. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 189.
48. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 618. Л. 226.
49. Сонин А.С. Тревожные годы советской химии// Знание-сила. 1988. № 10. С. 64 69.
50. Сергеев Н.М. Дискуссия о резонансе // Химия и жизнь. 1988. № 9. С. 66-71.
51. Сонин А.С. Печальный юбилей одной кампании //Вестник РАН. 1991. № 12. С. 96-107.
52. Печенкин А.А. Антирезонансная кампания в квантовой химии (1950-1951) И Философские исследования. 1993. №4. С.372-381.
53. Уэланд Д. У. Теория резонанса и ее применение в органической химии. М.. 1948.
54. Татевский В.М., Шахпаронов М.И. Об одной махистской теории и се пропагандистах // Вопросы философии. 1949. № 3. С. 176-192.
55. Сыркин Я.К., Дяткина М.Е. Химическая связь и строение молекул. М.; Л., 1946.
56. Паулинг Л. Природа химической связи. М.; Л., 1947.
57. Яков Кивович Сыркин. Материалы к биобиблиографии ученых СССР. М.; Л., 1971. Вып. 48.
58. Бутлеров А.М. Избранные работы по органической химии. М.» 1951.
59. Татевский В.М. О теории резонанса// Журнал физической химии. 1950. Т. 24. № 5. С. 597-640.
60. Батуев М.И. Теория мезомерии и теория резонанса // Вопросы философии. 1951. №2. С. 78-91.
6\. Жданов 10.А. Избранные труды А.М. Бутлерова// Большевик. 1951. № 3. С. 65-71.
62. Мещеряков А.П. В отделении химических наук. На Ученом совете Института органической химии АН СССР // Известия АН СССР. Отделение химических наук. 1950. № 4. С. 438-444.
63. Курсанов Д.Н., Гоникберг М.Г., Дубинин Б.М., Кабачник М.И., Каверзнева Е.Д., Полежаева Е.Н., Соколов Н.Д., Фрейдлина Р.Х. К вопросу о современном состоянии теории химического строения// Успехи химии. 1950. Т. 19. №5. С. 529-544.
64. Повышать роль партийных организаций научных учреждений // Правда. 1950. 10 авг.
65. Состояние теории строения в органической химии. Всесоюзное совещание 11-14 июня 1951 г.: Стеногр. отчет. М., 1952.
66. Сыркин Я.К., Дяткина М.Е. По поводу “теории резонанса и мезомерии”// Известия АН СССР. Отделение химических наук. 1952. № 6. С. 1116 -1121.
67. Волъкенштейн М.В. Редакции журнала “Вопросы философии”// Вопросы философии. 1951. № 2. С. 218 220.
68. По поводу письма М.В. Волькенштейна// Вопросы философии. 1951. № 2. С. 220-222.
190



69. Кедров Б.М. Против идеализма и механицизма в органической химии// Большевик. 1951. № 19. С. 13-24.
70. Кедров Б.М. Против “физического” идеализма в химической науке. (Критика идеалистических и механистических теорий в органической химии) // Философские вопросы современной физики. М., 1952. С. 539-575.
71. Реутов О.А. К итогам Всесоюзного совещания по теории химического строения в органической химии // Вопросы философии. 1951. № 4. С. 167-181.
72. Перспективы развития органической химии. М., 1959.
73. Kursanov D.N., GonikbergM.G., Dubinin В. М., Kabachnik M.I., Kaverzneva E.D., Prilezhaeva E.N., Sokolov N.D., Freidlina R.Kh. The Present State of Chemical Structure Theory //Journ. Chern. Ed. 1952. Vol. 29. № 1. P. 113; Tatevskii V.M., Shakhparonov M.I. About a Machistic Theory in Chemistry and its Propagandists // Ibid. P. 13-14.
74. Hunsberger I.M. Theoretical Chemistry in Russia// Journ. Chern. Ed. 1954. Vol. 31. №9-10. P. 504-514.



Глава IV
ФИЗИКА
ПРОТИВОСТОЯНИЕ ВУЗОВСКИХ И АКАДЕМИЧЕСКИХ ФИЗИКОВ
Как и в химии, понять кампанию по борьбе с космополитизмом в физике невозможно без учета резкого противостояния вузовских и академических физиков [1-3]. Поэтому начнем с него. Оно началось еще в 20-е годы, но в отличие от противостояния в физической химии, о котором мы говорили выше, в ее основе лежали не профессиональные расхождения, а философские и идеологические оценки новой физики.
Дело в том, что многие вузовские физики старшего поколения, которые уже не принимали непосредственного участия в научной работе, в силу классического образования и инерции своего мышления не смогли понять и принять новую физику - теорию относительности и квантовую механику. Им казалось, что эта новая физика непонятна, ненаглядна, не подтверждается экспериментами и поэтому является идеалистической.
Одним из типичных представителей вузовской науки был профессор МГУ А.К. Тимирязев, сын великого ботаника и дарвиниста. По Тимирязеву в новой физике много непонятного или “воображаемого”. Это относится и к неевклидовой геометрии общей теории относительности, и к независимости законов природы от движения наблюдателя, и в вероятностных законах микромира.
В своей критике новой физики Тимирязев пользовался нс только физическими, но и философскими аргументами. Поэтому его критику уже в 30-е годы подхватили марксистские философы А.А. Максимов и Э. Кольман.
Ведущие физики страны, такие, как А.Ф. Иоффе, Я.И. Френкель, С.И. Вавилов и др., работавшие, в основном в Академии наук, быстро поняли и признали новейшие открытия в физике
192



и стали их активными последователями. Поэтому классические физики и ортодоксальные философы стали обвинять их в пропаганде идеализма. Это стало началом противостояния. После войны оно еще более усилилось. Все началось со статьи сотрудника Физического института АН СССР известного физика-теоретика, впоследствие академика, М.А. Маркова “О природе физического знания”. Эта статья представляла собой изложение основных положений его книги “О микромире” [4].
Моисей Александрович Марков (1908-1994), тогда молодой ученый, впоследствии академик, выдающийся физик- теоретик, окончил в 1930 г.
Моисей Александрович Марков
Московский университет. Затем работал в Физическом институте АН СССР, ас 1951 г. - в Объединенном институте ядерных исследований в Дубне. Область его интересов - нерелятивистская квантовая механика, классическая электродинамика, квантовая теория поля, физика элементарных чатиц, теория гравитации. Во всех этих областях Марков получил результаты первостепенного значения. Особо отметим его предсказание двух сортов нейтрино и предположение о методах их обнаружения.
Статье Маркова было предпослано небольшое предисловие, написанное академиком С.И. Вавиловым [5]. В нем он указал на то, что наши философы и специалисты-естественники не всегда хорошо знакомы с особенностями новой физики, но легко критикуют вытекающие из нее методологические выводы. При этом «нередко “борьба” с ошибочной и враждебной нам идеологией в области науки сводится к отрицательным эпитетам в разной степени без разбора ошибочных доводов и без их убедительного опровержения» [6, с. 139].
Представляя статью, Вавилов признавал, что интерпретация многих деталей физики микромира, даваемая Марковым, нова и может служить предметом спора. “Очень хотелось бь&, - писал в заключение Вавилов, - чтобы статья М.А. Маркова стала исход-
7. Сонин А.С.
193



ным пунктом большой, серьезной дискуссии по затронутым автором вопросам и чтобы эта дискуссия нс свелась к наклеиванию клеймящих ярлыков со стороны участников дискуссии, - нужен подробный и деловой разбор вопроса по существу” [6, с. 139J.
Однако случилось то, против чего предостерегал Вавилов.
Если суммировать основные гносеологические выводы Маркова, то их можно представить тремя главными пунктами:
1. Человек, познающий микромир, существо макроскопическое. Он имеет только макроскопический научный опыт и макроскопические научные понятия, сформировавшиеся в классической механике - пространственно-временные и энергетические. Источником знаний о микромире служат показания макроскопических приборов, переводящих непонятный нам язык микромира на понятный нам язык макроскопической физики. Поэтому теория микромира - квантовая механика поневоле носит специфический характер: она описывает поведение микрочастиц в терминах макроскопической классической механики. В связи с этим Марков ввел понятие о “физической реальности”, понимая под ней ту форму реальности, в которой она проявляется в макроприборс.
2. Квантовая механика является непротиворечивой и полной теорией микромира. Это означает, что в квантовой механике нельзя придумать такой эксперимент, проведение которого ей нс противоречит, но результат которого теория нс в состоянии предсказать.
3. Квантовая механика дает достоверные и точные знания о микромире. Однако ее законы носят статистический характер, но не в классическом смысле теории большего числа частиц. Квантовая механика дает статистические предсказания макроскопическому эксперименту, эксперимент - статистические данные теории.
Статья Маркова вызвала многочисленные отклики философов и физиков. В целом и специалисты, и рядовые читатели согласились с основными положениями статьи Маркова как с серьезным анализом основных методологических проблем квантовой механики. Против выступил лишь А.А. Максимов, который, вопреки предупреждению Вавилова, пытался перевести научную дискуссию в очередную кампанию по разгрому “физического идеализма”. И это ему удалось.
10 апреля 1948 г. Максимов опубликовал в “Литературной газете” статью [6] “Об одном философском кентавре”. Манипу лируя произвольно вырванными из текста Маркова цитатами, часто тенденциозно их препарируя, Максимов пытался убедить читателей, что человек - нс макроскопическое существо, так
194



как он состоит из атомов, а поэтому микромир вполне доступен восприятию человека. При этом Максимов ссылался на опыты Вавилова, показавшего, что человеческий глаз в состояние фиксировать отдельные кванты света. Далее Максимов обвинил Маркова в признании непознаваемости микромира, потому-дс, что физическое состояние частицы зависит от макроскопического прибора. Ссылки на принцип неопределенности Максимова нс останавливали. “Боровское истолкование соотношения неточностей (неопределенностей. - А.С.) квантовой механики есть отход от материализма”, а “философские воззрения Н. Бора - типичный продукт идеологической реакции, порождаемой эпохой империализма в буржуазных странах. Философские воззрения Н. Бора - тот самый нежизнеспособный продукт, отброс, который подлежит, по определению Ленина, отправке в помещение для нечистот”, - декларировал Максимов [6].
Статья Максимова вызвала дискуссию на страницах журнала “Вопросы философии” и “Литературной газеты”. Физики выступали в поддержку взглядов Маркова, философы обвиняли его в идеализме.
Статья Маркова обсуждалась во всех физических институтах страны. В январе 1948 г. в Физическом институте АН СССР состоялось обсуждение книги Маркова “О микромире”, на основе которой была написана его статья в “Вопросы философии”. Физики и среди них такие как С.З. Беленький, Д.И. Блохинцев, В.Л. Гинзбург, П.Е. Кунин, С.Э. Хайкин, а также философы- В.П. Егоршин и Б.М. Кедров высоко оценили попытку Маркова разобраться в гносеологических проблемах, которые ставит квантовая механика. “Во всех выступлениях отмечалось, что книга проф. М.А. Маркова является по существу первым трудом, где с точки зрения марксистско-ленинской философии излагаются основы современной квантовой механики. Книга тов. Маркова представляет большой интерес потому, что давно уже назрела необходимость противопоставить идеалистическому истолкованию, буржуазными физиками явлений и процессов микромира диалектико-материалистическое объяснение микромира” [7, с. 381], - написано в отчете об обсуждении.
Совсем другим было обсуждение на методологическом семинаре физического факультета МГУ в апреле 1948 г. [8]. Руководил обсуждением Тимирязев. В обсуждении статьи Маркова приняли участие Я.П. Терлецкий, М.Д. Карасев, В.Г. Фридман, Б.И. Спасский, П.Е. Зребный. Никто из них нс сказал ничего положительного по поводу статьи Маркова. Выступления участ- 7* 195



ников семинара отличались друг от друга только степенью “бичевания”.
Здесь особенно преуспел Зребный, физик, доцент Института легкой промышленности. “Марков объявил поход против теории познания диалектического материализма, - сказал он. - Марков защищает буржуазную идеологию. Он делает прямой поход против теории марксистско-ленинской партии бесстыдно и похабно” [8, л. 29].
Таким образом, к моменту начала кампании по борьбе с космополитизмом в физике было ясно выраженное противостояние между академическими и вузовскими физиками. Первые считали новую физику - теорию относительности и квантовую механику - вполне материалистической, правильно описывающей основные закономерности макро- и микромира, вторые называли ее выводы идеалистическими и призывали с ними бороться. Однако вузовские физики не могли ничего противопоставить этим “идеалистическим” теориям. Единственно, что они могли, это обвинять академических физиков в пропаганде идеализма и в антипатриотизме.
Вот на этом фоне и разворачивалась кампания по борьбе с космополитизмом в физике.



ОБСУЖДЕНИЕ ПИСЬМА ЦК ВКП(Б) ПО ДЕЛУ КР
В институтах Академии наук СССР
В Институте физических проблем
Обвинение в антипатриотизма ученых физиков началось с обсуждения закрытого письма ЦК ВКП(б) по делу Клюевой и Роскина. Оно проходило во всех физических институтах, во многих случаев было явно вынужденным и носило ритуальный характер.
28 июля 1947 г. письмо обсуждалось на закрытом партийном собрании в Институте физических проблем АН СССР [9]. Присутствовали 10 научных сотрудников и инструктор райкома ВКП(б) Гущина. Собрание вел заместитель директора института В.П. Пешков, так как директор член-корреспондент АН СССР А.П. Александров благоразумно на нем не присутствовал. Прежний директор академик П.Л. Капица, которого тоже обвиняли в антипатриотизме (см. ниже), был вынужден оставить свой пост в августе 1946 г. вследствие конфликта с Л.П. Берией, которого Капица публично обвинял в некомпетентности при разработки атомного оружия.
После зачтения письма Пешков предложил принять его к сведению, отметив, что фактов преклонения перед заграницей в институте нет, “но некоторые ненормальности у нас есть” [9, л. 73]. Они начались после того, как в институт влилась группа Алиханяна, которая занимается изучением космических лучей. Этой же тематикой занимается группа фиановцев. Эти группы “ведут какую-то нс очень хорошую борьбу между собой. Они нс соревнуются в советском смысле этого слова, а конкурируют. Алиханян открывает какое-нибудь явление, сейчас же фиановцы начинают говорить, что все это ерунда и ставят специальный опыт для того, чтобы доказать, что это не так. Все это выливается в дискуссию, причем стараются вынести ее на суд заграницы” [9, л. 73-74].
Уполномоченный Совета Министров СССР в институте генерал-лейтенант МГБ А.Н. Бабкин возразил Пешкову. Он сказал, что дух Капицы еще живет в институте, и “мне приходилось от него многократно выслушивать похвалы английским научным порядкам и заявления о том, что мы своих ученых не поддерживаем” [9, л. 75]. Этот дух проявляется в том, что “среди беспар197



тийных научных сотрудников часто можно услышать заявления о том, что они могут работать только с американскими лампами, только с английской проволокой и пр. Может быть, конечно, нс все в нашем научном снабжении налажено, но такой душок преклонения перед заграничными мелочами, несомненно, существует, и это преклонение нс всегда оправдывается” [9, л. 75].
Чтобы вести разъяснительную работу с беспартийными, заявил В.В. Арефьев, нужно иметь опубликованные в открытой печати материалы по делу КР. А этого нет. Пешков тоже указал, как на отрицательное явление, на закрытость кампании по делу КР, что “нс даст полной возможности проводить разъяснительную работу среди беспартийных ученых. Например, член-корреспондент АН СССР Шальников утверждает, что Ваксман, будучи гостем на сессии Академии наук, сообщил нам всю технологию изготовления стрептомицина. В материалах же суда по делу Клюевой и Роскина говорится, что Ваксман как раз ничего нс сообщил по этому вопросу, ссылаясь на секрет фирмы. Поэтому для доказательства необходимы официальные, опубликованные материалы, на которые можно ссылаться при проведении разъяснительной работы” [9, л. 76].
По мнению секретаря парторганизации П.Г. Степанова, причина антипатриотического поступка Клюевой и Роскина - “стремления завоевания личной славы”. “Подобные стремления печататься за границей достаточно сильно развиты среди ученых нашего института. Более того, многие из них вначале свои исследования публикуют в иностранной печати, а только потом - в отечественной” [9, л. 76-77]. Степанов призвал коммунистов обратить особое внимание на воспитание крупных физиков, таких, как Ландау: “Люди этого типа считают, что они настолько велики, что в Советском Союзе им и разговаривать нс с кем, они могут общаться только с заграницей. На это мнение надо соответствующим образом отреагировать” [9, л. 77].
Упоминание о Ландау заметно оживило собрание. Арефьев наивно спросил: “Я не физик, но хотел бы знать мнение физиков, есть ли в СССР физик, равный академику Ландау”. Ему ответил В.Р. Регель: “Ландау и Капица, несомненно, крупные и талантливые физики, но они держали себя заносчиво”. А Р.А. Ченцов добавил: “Самомнение у Ландау настолько велико, что он и очень многих крупнейших иностранных ученых ни во что нс ставит, относится к ним пренебрежительно. Чего ему не хватает, это чувства товарищества с нашими советскими учеными” [9, л. 77].
О Ландау и Капице говорила и О.А. Стецкая: “Мне очень трудно выступать с оценкой поведения Ландау и Капицы. Мо- 198



жст быть, надо было бы очень много об этом говорить, это люди сложные. Тов. Бабкин прав, Капица много лет жил в Англии, со многим там сжился, но одновременно я хочу сказать, что я этого человека наблюдала в тяжелый период жизни нашей страны - в дни Отечественной войны. Я видела в нем большого патриота. Безусловно правильно, что Капица обладает рядом отрицательных качеств - он человек большого самомнения”. Имея в виду Ландау и Капицу, Стецкая сказала: «Самомнение их очень велико, об очень многих исследователях они готовы сказать “какой это ученый”. Ландау говорит так и о многих крупных заграничных ученых. Мы ни в какой мере нс должны поддерживать такую манеру общения. Для Ландау и для Капицы она принесла очень тяжелые результаты, потому что вызывает естественную антипатию. Плохо то, что это имеет плохое воспитательное влияние на молодежь. Парторганизации предстоит большая разъяснительная и воспитательная работа» [9, л. 78].
А как же с делом Клюевой и Роскина? В их осуждение несколько дежурных фраз произнесли О.Н. Писаржсвский, В.Р. Ре- гель и секретарь парторганизации П.Г. Степанов.
Была принята соответствующая резолюция, и Степанов направил отчет в ЦК ВКП(б) о том, что проведена разъяснительная работа и приняты меры по повышению бдительности и неразглашению научной тематики без разрешения дирекции. По распоряжению ЦК после обсуждения этого письма во всех институтах должна быть проведена аттестация научных сотрудников для того, чтобы при “вскрытии” своих космополитов (а именно для этой цели и созывались собрания) их можно было бы уволить без нарушения трудового законодательства.
В Физическом институте
25 сентября 1947 г. аналогичное собрание прошло в Физическом институте АН СССР [10]. Оно было достаточно неформальным. На собрании выступили крупнейшие физики С.Э. Хайкин, Д.И. Блохинцев, И.Е. Жаботинский, В.Л. Левшин, В.Л. Гинзбург, С.И. Вавилов и др.
Открывая собрание, секретарь парторганизации С.А. Ухолин призвал “развернуть в своих выступлениях такую критику, как товарищ Жданов в своем выступлении на философской дискуссии по обсуждению учебника товарища Александрова, и критиковать наши недостатки, как критиковали эти недостатки при обсуждении учебника товарища Александрова” [10, л. 2].
199



С.Э. Хайкин в своем выступлении поднял два вопроса, правильные ответы на которые не позволят попасть в дело, аналогичное КР. Первый касался такой щекотливой темы, как вопрос о том, публиковать или нет новые идеи, еще не подтвержденные экспериментом. За публикацию “часто высказываются такие соображения: осуществление идеи требует много времени, может оказаться, что кто-либо другой додумается до этой идеи, и мы потеряем приоритет, нанесем известный ущерб авторитету советской науки” [10, л. 4]. Хайкин считает такой подход неверным: “Я думаю, что опубликование таких идей, которые не осуществлены в конечном счете приводит фактически к потере приоритета и потере авторитета”. В подкрепление этого тезиса Хайкин привел случаи с Векслером, предложившем идею синхротрона, которая была реализована заграницей. По мнению Хайкина, можно публиковать только те идеи, которые мы сами уже начали реализовывать.
Второй вопрос - “в какой мере мы свою научную репутацию подчиняем мнению иностранной науки, мнению иностранных ученых” [10, л. 6]. Хайкин признает за учеными “такой грех”. “В этом мы можем убедиться, - продолжал он, - хотя бы из того, что в наших отзывах о советских ученых, в отзывах, которые определяют их квалификацию, одним из важных пунктов считают соображения, в какой мере тот или другой ученый, та или другая работа цитируется за границей. Эта почти стандартная фраза, которая содержится во всяком отзыве, пишут, что этот человек широко известный ученый, его широко цитируют за границей. Однако при этом имеют в виду не только случай, когда авторитетный иностранный ученый ссылается на работу нашего ученого. Это очень хорошо, очень правильно. Но сплошь и рядом речь идет о простых упоминаниях в заграничных научных обзорах. А что такое эти научные обзоры? Кто их пишет? Пишут их нередко люди, так сказать, второго сорта. А у нас к этому вопросу подходят механически и многие просто считают число мест и число раз, где есть ссылки на того или иного нашего ученого” [10, л. 6-7]. Поэтому Хайкин предлагает “осудить эту практику в том смысле, чтобы не считать, что число ссылок на советского ученого в иностранной печати в какой-то мере характеризует ценность и значение нашего ученого” [10, л. 7].
С большой речью выступил Д.И. Блохинцев. Вначале он заявил, что рассматриваемое дело КР поднимает вопросы, которые “частично связаны с целым рядом мероприятий, которые нашим работникам уже известны - печатание работ только на русском языке, недавно вышедший Указ о сохранении тайны” [10, л. 7]. Однако тут возникает целый ряд противоречий: “Ученый привык 200



к тому, что цели науки являются интернациональными, гуманными. Это самые глубокие цели науки. Кажется, что мы становимся иногда на путь противоречия этим принципам” [10, л. 8].
Это противоречие Блохинцев снял традиционной советской демагогией: “Надо иметь в виду, что в условиях буржуазного общества наука подвергается коррупции, той или иной порче... Коррупция распространяется и дальше, в особенности в последние годы, когда наука в буржуазных обществах становится прямой слугой генералов, банкиров, организующих войну. Таким образом, наука в руках буржуазных ученых незамаскированным образом направлена против нашего советского государства, против общих интересов наибольшего количества людей земного шара” [10, л. 8].
Затем Блохинцев перешел к ситуации в институте:
“Я буду совершенно прав, если отмечу, что у нас Клюевы и Роскины не заметны. С такого рода фактами в деятельности нашего коллектива мне встречаться не приходилось... действительно, работы у нас печатались в иностранных журналах, но это никогда не носило опасного вредного характер...Мне также не приходилось замечать в нашем институте и случаев чрезмерного преклонения перед авторитетами иностранной науки. Напротив, в наиболее близких мне кругах физиков-теоретиков совершенно другие настроения. Достаточно прийти на любой семинар, чтобы было видно, как там иной раз поносят весьма почтенных западноевропейских ученых.
Вавилов: За дело поносят?
Блохинцев: Конечно, за дело. Поносят, когда не нравится, когда не согласны с тем или иным их утверждением или положением. Во всяком случае, у нас не исходят из той мерки, что там все прекрасно, а мы разбираем дело по существу” [10, л. 10, 11].
В то же время Блохинцев указал на другую форму “низкопоклонства, если можно так сказать, низкопоклонства второго порядка, или косвенного низкопоклонства: это непризнание своих пороков, или холодок, или неуважение к тем идеям, которые создаются в своей среде. Такие явления имеют место и в нашем институте и в других организациях” [10, л. 11]. В качестве примера Блохинцев привел прохладное отношение к работам В.И. Векслера, Б.М. Вула, М.А. Маркова, претенциозную критику Н.С. Акуловым идей Н.Н. Семенова, которого тот обвинял в плагиате у покойного химика Шилова. “Со стороны партийной части научных работников здесь нужна определенная линия, чтобы из-за личных взаимоотношений, личных интересов не подрывать авторитет советской науки, чтобы цитировали добросовестно друг друга”, ~ сказал Блохинцев.
201



Напомнил он и о том, что часто вместо периодического закона Менделеева разными авторами цитируется Лотар Майер, а вместо уравнения Френкеля приводится уравнение Прока, который лишь повторил работу Френкеля. “Мне кажется, что нашим научным работникам нужно глубже проникнуться тем, что они являются членами коллектива, представляющего собой передовую страну в мире, и поэтому им нужно прежде всего на первый план ставить общие интересы нашей науки и ее честь” [10, л. 15], - закончил свое выступление Блохинцев
М.Е. Жаботинский обратил внимание на то, что не следует оценивать научный авторитет ученого по количеству опубликованных работ. Особенно это касается экспериментаторов. Он посетовал на трудности внедрения научных достижений в промышленность.
В своем выступлении В.Л. Левшин обратил внимание на то, что иностранные ученые не слишком щепетильны и присваивают чужие труды. А советские ученые часто обращаются к работам своих соотечественников только после того, как за рубежом появляются их повторения. Так, после выхода в свет работы Вавилова по изучению световых потоков очень малой интенсивности аналогичную работу опубликовал американеий физиолог Глейхт, за что и получил медаль Американского оптического общества. На Вавилова он даже не сослался. Или случай с опытами Черенкова. Они нс были признаны достоверными, а в Харькове их даже “закрыли”. Но появилась подобная работа в американском журнале, и все вдруг признали. Поэтому, заключил Левшин, “защита приоритета советских ученых нами самими является исключительно важной” [10, л. 19].
В своем большом выступлении Гинзбург высказался по нескольким вопросам. Во-первых, относительно публикаций. Он призвал тщательно разбираться, какие статьи следует печатать, а какие нет. По его мнению, если бы Векслер нс опубликовал свою статью, а ждал, когда мы соорудим циклотрон, то этим нанес ущерб советскому приоритету. Но нельзя печатать конструкции. Американцы поступают также. Они напечатали статью о своем циклотроне, но детали нс сообщили, хотя “в целом физики против изоляционизма” [10, л. 26]. Однако это нс касается дела КР: “В деле Клюевой и Роскина имеется характерная черта: там дали технологию, там дали образцы! Это криминальная вещь” [10, л. 26].
Значительное место в своем выступлении Гинзбург уделил вопросу о научной критике: “Мы не должны ни в коем случае оглядываться на заграницу нс только в области достижений, по 202



и в области критики. Мы должны жить своим умом”. Гинзбург рассказал о том, как он вместе с М.А. Леонтовичем, В.А. Фоком и Л.Д. Ландау написал статью, в которой критиковал работу А.А. Власова по теории плазмы, и какой нездоровый резонанс эта критика вызвала среди ученых физического факультета МГУ (см. ниже). Тимирязев назвал это антипатриотизмом. А Иваненко предъявляет претензии, почему Гинзбург нс ссылается на его работы, считая их неверными. “Сам Иваненко сейчас занимается тем, что веем показывает, какое количество человек его цитируют заграницей” [10, л. 30]. “Нельзя требовать, - заметил Гинзбург, - чтобы другие советские ученые не имели право критики под той маркой, что, критикуя свои работы, они раболепствуют перед заграницей” [10, л. 29].
В заключение Гинзбург рассказал о поездке советских ученых в Бразилию для изучения полного солнечного затмения. Это была самая многочисленная и самая оснащенная группа, и ей удалось получить важные научные результаты. ,
С.З. Беленький поддержал основной тезис Гинзбурга о причинах низкопоклонства: “Если научный уровень страны слаб, низок, то возникает база и для низкопоклонства, для того чтобы оглядываться на достижения других стран и чрезвычайно уважать их научный авторитет. Но нет никаких сомнений, что у нас нет такого рода базы для низкопоклонства... Я хочу подчеркнуть, что теоретическая физика у нас находится на таком уровне, что нет никакой необходимости в том, чтобы черезчур интересоваться мнением любого иностранного ученого о тех или иных научных проблемах, которые нас интересуют” [10, л. 34]. Но критиковать нужно и хорошие работы: “Мне кажется абсолютно неправильной тенденция представлять всякую критику как форму низкопоклонства. Мне кажется, что критика есть сила науки” [10, л. 35].
Касаясь публикации в иностранных журналах, Беленький отметил: “Помещение работ в иностранных журналах есть форма преклонения, объективное стремление стяжать себе славу, хотя субъективно это представлялось тем людям, которые это делают, не так. Но объективно это было неправильно” [10, л. 37].
А.Е. Соломонович остановился на вопросе «о так называемом “гуманизме в науке” и о якобы “общечеловеческой науке”» [10, л. 39]. Мы за гуманизм, но мы живем в классовом обществе, и гуманизм, взятый абстрактно, отвлеченно, превращается в свою противоположность, он является, как и все нормы морали, классовой категорией. Но чем отличается гуманизм в буржуазном обществе от нашего гуманизма, Соломонович не пояснил. Зато он привел пример замалчивания американскими учеными 203



изобретателя гидродинамической смазки Петрова. В книге Адама, переведенной на русский язык, ее автором назван Рейнольдс. В той же книге рекомендуется прекрасная работа нашего ученого Фрумкина. “Оказывается, она издана на французском языке”, - возмущается Соломонович. В связи с этим он посетовал, что в последнее время наблюдается “засилие переводной литературы”. По его мнению, следует переводить только ценные технические книги, где описаны изделия, которые применяются заграницей. Научные же книги переводить не следует, ибо это “в сущности преклонение, культивирование преклонения перед западно-европейской и американской наукой, потому что наша молодежь, студенты, видя каждый день в своих руках книги англичан, американцев, французов, психологически привыкают к тому, что все наиболее ценное, важное написано Гейзенбергом, Паули и прочими” [10, л. 42], - закончил свою эмоциональную речь Соломонович.
В заключение партийного собрания выступил беспартийный директор института академик Вавилов. Он сказал, что факты по делу КР “граничат почти с преступлением и немногого не хватило, чтобы они разбирались не в Суде чести, а в совершенно другом суде” [10, л. 43]. Подчеркнул он и важность охраны государственных тайн: “Необходимость особой секретности научной работы в такой степени, которой мы ранее не знали, вызывается общей обстановкой в капиталистическом мире. Всякому читающему иностранные научные журналы ясно, что сейчас за границей в области науки засекречивается очень многое. Если вы возьмете американские журналы или даже журналы такой страны, вроде Италии, то по содержанию статей вы сразу заметите, что, несомненно, скрывается очень многое. При таком положении дела понятно, что нам нужно быть сугубо осторожными. Это нс значит, что вообще следует прекратить печатать научные работы. Такой шаг был бы равносилен торможению науки. Но вместе с тем мы все, начиная от непосредственного исполнителя и кончая руководителем учреждения, должны быть очень настороженными в отношении работ, передаваемых в печать” [10, л. 43].
Далее Вавилов остановился на вопросе о преклонении перед иностранной наукой: это “чрезвычайно распространенное и глубоко укоренившееся зло, которое к нам перешло по наследству от старой царской России” [10, л. 43]. Развивая эту сталинскую концепцию, Вавилов отнес начало этого явления к XVIII в. И сейчас еще сильно развито преклонение перед иностранной наукой, хотя она часто игнорирует наши достижения. Вавилов поведал, как в 1929 г. в Ленинграде академиками Рождественским и 204



Гребенщиковым был разработан метод просветления оптики. Но производственники всячески саботировали его. И только когда в 1940 г. стало известно, что немецкие ученые во всю используют этот метод, тогда началось его внедрение в промышленность. «Надо ли искать более наглядный пример преклонения перед заграницей! При том в данном случае “преклонение” означало большой вред. Терялся не просто приоритет, а драгоценное время, своевременное оснащение армии необходимыми приборами» [10, л. 47].
Советский Союз ущемляют и при присуждении Нобелевских премий. Вавилов напомнил, что комбинационное рассеяние света было открыто независимо Раманом, Ландсбергом и Мандельштамом, а Нобелевскую премию присудили только Раману.
В заключение Вавилов сказал: “Пришло время, когда наша наука смело может демонстрировать свои достижения. Мы будем преклоняться перед Ньютоном и Эйнштейном, Бором и Кюри и многими другими, перед кем следует. Но кланяться любому Мюллеру или Смиту- с этим надо решительно покончить!” [10, л. 50].
Итоги обсуждения подвел секретарь партбюро С.А. Ухолин. Особо он остановился на политической бдительности: “Нельзя печатать работы, которые выдают секреты нашей науки. Кроме того, необходимо проявлять бдительность даже на работе. Агенты иностранной разведки стараются использовать малейшую нашу оплошность, стараются пролезть в любые места, чтобы узнать, чем занимаются советские химики, физики и ряд других специалистов. И все полезное использовать в своих целях. Поэтому, работая в нашем институте, мы должны проявлять исключительно большую осторожность, бдительность, настороженность, не болтать. Аккуратно относиться к тем бумагам и записям, которые ведутся каждым работником в лаборатории. У нас можно услышать совершенно открытые разговоры в корридорах, где ходят посторонние люди, и это может вызвать всякие неприятности, которых мы должны избегать” [10, л. 54].
В решении собрания отмечалось, что в институте “имеются факты преклонения перед буржуазной наукой и недооценка отечественных работ. К ним относятся случаи публикации работ в зарубежных научных журналах” [10, л. 65]; имеются недостатки в организации внутренней жизни института: “в среде советских физиков имеют место случаи, когда научная дискуссия выходит за рамки товарищеской критики, что приводит к отсутствию взаимного уважения и к личной вражде между учеными и наносит вред развитию советской физики” [10, л. 66]. Примеры - взаимо205



отношения групп Алиханяна и Скобельцина, физиков-теоретиков физфака МГУ, с одной стороны, и ФИАНа и Института физических проблем, с другой.
Заканчивалась резолюция рстуальными фразами - усилить, активизировать, добиться коренного перелома, систематически проводить и т.п.
12 декабря 1947 г. начальник 1-го отдела ФИАНа А.Л. Орлеанская направила в Управление кадров ЦК ВКП(б) записку [11] о мероприятиях, проведенных по решению этого партийного собрания. 10 октября 1947 г. было проведено общее собрание научных работников института с повесткой дня “О советском патриотизме”. Доклад сделал член-корреспондент АН СССР Б.М. Вул. Кроме того, была проведена переаттестация многих сотрудников института. Без сомнения, это мероприятие явилось следствием собрания, но из 15 заведующих лабораториями и секторами не прошли переаттестации только двое - И.С. Абрамсон и В.С. Григорьев, из 39 старших научных сотрудников - тоже два человека.
В Ленинградском физико-техническом институте
С докладом выступил директор института академик А.Ф. Иоффе. Осудив поступок Клюевой и Роскина, Иоффе призвал извлечь из него уроки. “Дело не в том, - сказал он, - что в среде научных работников нашлись два антипатриотически настроенных профессора. Вскрыто явление гораздо более общее: раболепное преклонение перед иностранной культурой и пренебрежительное отношение к своей культуре, к своей науке. В то время, когда весь мир считает нас ведущей страной и все взоры обращены на нас, мы сами снижаем свое значение” [12, л. 173-175].
Докладчик остановился на истории отечественной науки и советской физики. До революции отечественные физики лишь повторяли работы иностранцев, сейчас же у советской физики появились собственные направления. По мнению Иоффе, сейчас за рубежом нас боятся, “боятся - не слишком ли мы много знаем, нс слишком ли мы быстро движемся вперед? Следствием этой боязни является возросшая интенсивность шпионажа, в частности шпионажа за нашими научными познаниями и достижениями” [12, л. 176]. В связи с этим он сделал следующие выводы: “Мы должны четко и ясно осознать существующее положение вещей. Всеми силами мы должны стараться изжить недостатки, существующие в сознании некоторых ученых. Недопустимо, 206



чтобы наши результаты, чтобы достижения советской науки шли во вред. Они должны служить всему трудовому человечеству. Мы должны помнить о том, что наука не может, нс должна быть аполитичной. Это особенно важно в обстановке возрастающей клеветы на СССР. СССР - светоч, открывающий путь к светлому будущему. Мы должны помнить, что в основе нашей советской науки лежит наиболее строго продуманная теоретическая база - диалектический материализм” [12, л. 177].
В заключение Иоффе сформулировал три конкретных положения:
“1. Большим злом является незнание истории развития своей науки. Необходимо организовать серию докладов по истории физики в нашей стране.
2. Самос основное - ни на минуту мы не должны забывать об указаниях товарища Сталина поднять советскую науку на достаточно высокий уровень.
3. Все существующие правила секретности, даже самые маленькие, должны выполняться без отступления” [12, л. 177].
Первым в прениях выступил профессор Л.И. Русинов который посетовал на то, что в книге Смита “Атомная энергия для военных целей” нет ссылок на работы советских физиков. Это заявление выглядело очень странным, так как все труды отечественных ученых по ядерной физики, связанные с обороной страны, являлись закрытыми.
Профессор Д.Н. Наследов заметил, что сотрудники института предпочитают работать с заграничными приборами. По его мнению, это очень плохо, но он не объяснил причины такого предпочтения.
В принятом постановлении поступок Клюевой и Роскиным сурово осуждался. В него были внесены и предложения Иоффе.
В Институте кристаллографии
17 декабря 1947 г. после состоявшегося здесь закрытого партийного собрания секретарь партбюро А.Н. Лобачев и зам. директора Л.М. Беляев [13] сообщили в ЦК ВКП(б) о мероприятиях во исполнение указаний в письме ЦК по делу КР. Эти мероприятия относились к пропаганде трудов классиков отечественной кристаллографии Е.С. Федорова, А.В. Гадолина и Г.В. Вульфа. «Принят ряд мер, - говорится в записке, - по упорядочению связи с заграницей. В 1947 г. заграницу был послан экземпляр работы А.В. Шубникова “Пьезоэлектрические текстуры”. В адрес Инсти207



тута в этом году поступило около 80 оттисков работ иностранных ученых, главным образом по исследованию структуры кристаллов. В дальнейшем обмен будет производиться только через Центральную библиотеку АН СССР. К сожалению, по вопросу связи с заграницей мы не имеем достаточно четких указаний со стороны Президиума АН СССР в конкретных случаях. Например, мы нс имеем конкретного ответа по вопросу участия СССР в издании международного кристаллографического журнала “Acta Crystallography”, часть которого должна издаваться на русском языке» [13, л. 214-215]. К слову сказать, на русском языке статьи в этом журнале так и не появились.
В записке сообщаются и результаты переаттестации заведующих лабораториями и старших научных сотрудников. Вес заведующие (4 человека) и все старшие сотрудники (9 человек) аттестацию прошли. Но в Отделении физико-математических наук было отмечено, что среди заведующих лабораториями нет ни одного члена партии. “В связи с этим ставится вопрос об уточнении структуры Института и выдвижении на руководящую работу в качестве заведующих лабораториями кандидатов наук. В качестве таковых выделяются члены ВКП(б) т. В.П. Бутузов и т. Н.Н. Шефталь, зарекомендовавшие себя на научной работе и работающие над докторскими диссертациями” [13, л. 214].
Заметим, что в этой записке даже не упоминается дело Клюевой и Роскина.
Итоги обсуждения
Как видно из приведенного обзора документов, связанных с обсуждением закрытого письма ЦК по делу КР, в физических институтах Академии наук СССР оно носило формальный характер. Директора и секретари парторганизаций выступали с ритуальными и политически выдержанными речами, а научные сотрудники, отдавая дань политической демагогии, в основном говорили о действительных проблемах своей работы. И никому из физиков не было предъявлено серьезных обвинений в антипатриотизмс. Что же касается обвинений Ландау и Капицы, то по тем временам они были совершенно не серьезные.
Заведующий отделом Управления кадров ЦК Ф.И. Бараненков и его заместитель Балезин направили секретарю ЦК А.А. Кузнецову “Информационное сообщение об итогах обсуждения закрытого письма ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина в парторганизациях институтов Академии наук СССР” [14].
208



Кроме ритуальных фраз о единодушном одобрении письма ЦК и осуждении Клюевой и Роскина в этой записки констатируется, что в процессе обсуждения удалось вскрыть “новые факты преклонения и раболепия перед иностранной буржуазной наукой, что нередко находило выражение в научных трудах, журналах, учебниках и устных докладах ученых и научных сотрудников и личной переписке ученых Академии наук СССР с иностранными учеными” [14, л. 17].
В качестве примера приводился доклад академика Я.О. Парнаса на сессии АН СССР в 1947 г. “Об успехах биохимии”, где он нс упомянул ни одного советского ученого-биохимика. Еще один пример - выступление академика М.В. Кирпичева на конференции в Энергетическом институте АН, в котором он по поводу освоения новой паровой турбины на 100 тыс. кВт заявил, что это не достижение, а “этап, пройденный заграницей 10 лет тому назад”. Тем самым, говорилось в записке, академик Кирпичсв принижает творческие успехи советских ученых и инженеров. Ему припомнили и то, что в автобиографии он указал, что “его лаборатория организована по западному - английскому образцу”.
В записке, кроме того, академик А.Н. Фрумкин обвинялся в том, что большинство его работ опубликовано заграницей, а “академики Б.Л. Исаченко и Н.М. Крылов и член-корреспондент З.Ф. Чуханов без ведома Президиума АН стараются попасть в члены заграничных обществ и академий” [14, л. 18-20].
Особая озабоченность в записке выражается по поводу неконтролируемой переписке советских ученых со своими зарубежными коллегами. “Американская и английская разведки пользуются личной перепиской ученых и перепиской обществ и стараются выуживать у научных работников Академии наук СССР различные сведения научного и народно-хозяйственного значения с разведывательными целями”. Так, Американское географическое общество направило летом 1947 г. своему члену академику А.А. Григорьеву просьбу послать сведения о новых строительствах в стране.
Как “разглашение материалов государственного значения” квалифицирована в записке статья Н.П. Дубинина в американском журнале “Science” (подробнее см. выше).
В записке имеется и специальный раздел “О фактах присвоения иностранными учеными научных работ советских ученых и фактах принижения роли русских ученых и русской науки”. В разделе упоминалось, что крекинг нефти изобрел академик В.Г. Шухов, но его перехватили американцы. Голландский журнал по биохимии воспроизвел работу академика А.И. Опарина 209



без упоминания автора. В американском химическом справочнике Д.И. Менделеев представлен нс как основной, а лишь как один из авторов периодической системы. Особо подчеркивалось, что “русские белогвардейцы перепечатывают русские научные работы, выдавая их за свои” [14, л. 25]. В заключение записки отмечено, что приведенные факты “не рассмотрены Президиумом Академии наук СССР и люди нс наказаны” [14, л. 24], а “Суды чести в Академии наук СССР до сих пор бездействуют” [14, л. 28].
На физическом факультете МГУ
По сравнению с академическими институтами совсем другой настрой продемонстрировали участники обсуждения закрытого письма ЦК на заседание Ученого совета физического факультета МГУ в ноябре 1947 г. [15].
С докладом “О патриотическом долге советских ученых” выступил декан профессор В.П. Ксссених. Он начал с того, что отдельные профессора факультета недооценивают роль русских и советских ученых, мирятся с переводными учебниками. В отечественных учебниках замалчивается вклад русских ученых. Так, в учебниках Хайкина, Путилова, Ландау и Лифшица ничего не сказано об Умове, а о Жуковском упомянуто только вскользь. А вот в книге Альперта о распространении радиоволн в ионосфере в предисловии отмечены заслуги только Гинзбурга, Леонтовича и Мандельштама, а русских ученых (!) там нет.
Замалчивание русских ученых, считает Кессених, иногда переходит в “охаивание и опорочивание” [15, л, 28]. Профессор А.А. Власов написал в 1946 г. интересную статью по теории плазмы. Но Фок, Ландау, Леонтович и Гинзбург (обратите внимание на фамилии. - А.С.) послали в “Журнал экспериментальной и теоретической физики” (ЖЭТФ) статью “О несостоятельности работ А.А. Власова по обобщенной теории плазмы и теории твердого тела”, где указали на необоснованность обобщения разработанного Власовым метода исследования плазмы на твердые тела. По мнению Кесссниха, выявление ошибок коллеги - это “опорочивание”.
Важен вопрос о представительстве отечественных ученых за рубежом. Ксссених рассказал, что известный физиолог академик В.И. Палладии на Международном конгрессе настоял, чтобы наши ученые делали доклады на русском языке. В противном случае он грозил бойкотировать конгресс. А вот физико-химик Н.В. Агеев на Международном конгрессе химиков согласился 210



делать доклад на английском языке. “Вопрос о форме представительства, - сказал Кессених, - является не случайным, очень важным, потому что это есть один из методов повседневного воздействия на сознание и метод, который очень легко приводит к воспитанию сознания зависимости и подчиненности” [15, л. 5].
В связи с этим важное значение имеет участие в иностранных научных обществах. “Мы можем поставить перед собой вопрос, - уточнил Кессених, - является ли достойной для советских ученых такая форма представительства советской науки в иностранных обществах, особенно учитывая, что от члена, вступающего в общество, отбирается подписка, в которой вступающий даст обязательство всеми доступными ему средствами содействовать осуществлению задач этого общества” [15, л. 36]. Такие обычные для любого научного общества условия кажутся Кессениху в высшей степени подозрительными, он видит здесь какой-то подвох, попытку оказать давление на советских ученых.
Выступивший в прениях Тимирязев сетовал, что студенты зачитываются книгой Шредингера “Что такое жизнь с точки зрения физики”. “Автор книжки, - сетует он, - строит все свои биологические картины на работах заклятых врагов наших советских биологов и сельских хозяев, а те русские имена, которые там упоминаются, это злейшие эмигранты, которые за границей в специальных журналах поносят на чем свет стоит наших советских ученых - Лысенко и Мичурина” [15, л. 39]. Кто эти “заклятые враги”, осталось неясным. Что касается “злейших эмигрантов”, то в книге Шредингера упоминается лишь один русский ученый, работавший до и во время войны заграницей, - Н.В. Тимофеев-Ресовский. Он, как известно, в это время уже был репрессирован.
Доклад Кессениха поддержал профессор А.А. Соколов. Он приветствовал недавнее постановление правительства, по которому опубликование в печати незаконченной научной работы приравнивалось к разглашению государственной тайны. “Мы должны это понимать, потому что были случаи, когда хорошие специалисты сами в руки иностранных разведок передавали свои исследования” [15, л. 48].
Однако главным мотивом в выступлении Соколова звучало обвинение физиков Академии наук в “затирании” университетских физиков. Вот здесь-то и всплыло давнишнее противостояние. Но теперь это было подано как происки космополитов и “физических идеалистов” Фока, Ландау, Леонтовича, Гинзбурга и др. Соколов опять вернулся к случаю со статьей Власова, посетовал 211



на то, что всю редакционную политику в ЖЭТФ определяет один Лифшиц, который препятствует напечатанию статей физиков МГУ.
Позицию Соколова поддержали профессора В.К. Семенченко и К.Ф. Теодорчик. В результате Ученый совет принял постановление, в котором отмечалось, что в МГУ еще “не изжиты случаи проявления низкопоклонства и преклонения перед зарубежной наукой” [15, л. 61]. Особо отмечалось, что “ученый совет физического факультета признает недопустимым положение, когда с кафедры Московского университета провозглашается, что единственным достойным внимания учебником по общей физике для начинающих является курс физики Томсона и Пойнтинга на английском языке (проф. П.Л. Капица, физико-технический факультет)” [15, л. 61].
Напомним, что к этому времени Капица уже был вынужден оставить пост директора Института физических проблем АН СССР, но еще оставался заведующим кафедрой общей физики физико-технического факультета МГУ (подробнее см. ниже).



ОБСУЖДЕНИЕ КОСМОПОЛИТОВ НА СОБРАНИЯХ
На физическом факультете МГУ
Тема борьбы с космополитизмом в физике звучала и на заседании Ученого совета физического факультета МГУ 27 октября 1948 г., посвященном итогам сессии ВАСХНИЛ [16].
Как известно, на сессии была разгромлена советская генетика и нанесен непоправимый ущерб всей биологической науке. Режиссеры этого “спектакля”, обрушившись на “менделистов- морганистов”, “мухолюбов-человеконенавистников”, явно рассчитывали, что эхо сессии отзовется во всех сферах нашей науки. Поэтому “антимичуринцев” на сессии стали называть еще и “формалистами”, термином, удобным для применения во всех областях науки.
Доклад профессора А. А. Соколова начался с утверждения, что антимичуринцы “забыли о партийности в науке и поэтому вольно или невольно скатились к формализму или просто к идеализму” [16, л. 5]. Соколов изложил, в меру своего понимания, доклад Лысенко, подчеркнув при этом, что менделисты-морганисты считают наследственность непознаваемой. Этот вывод Соколов сделал на основании того, что выдуманные антимичуринцами какие-то гены все время подвержены мутациям (случайным изменениям).
Затем последовала дежурная фраза: “историческое решение сессии ВАСХНИЛ в равной мере касается всех наук, а также нас, физиков” [16, л. 35], и Соколов перешел к задачам борьбы с “формализмом” в физике. Начал он, естественно, с основ - с книги “Материализм и эмпириокритицизм”. Желая показать влияние этой книги на развитие современной физики, Соколов заявил: “В 1908 г., еще задолго до опытов Резерфорда, Ленин принимает планетарную модель атома как нечто доказанное” [16, л. 35об.] и вообще “замечание Ленина о неисчерпаемости электрона поистине предвосхитило развитие всей современной физики” [16, л. 36]. “Таким образом, Ленин, - продолжал Соколов, - со свойственной ему убедительностью показал, что такое партийная физика” [16, л. 36].
С гордостью профессор констатировал, что факультет крепко стоит на позициях “партийной физики”. “Физический факультет никогда нс стоял в стороне от философских дискуссий. Это особенно важно, так как мы готовим кадры молодых физиков, которые должны знать, что такое партийная наука” [ Гб, л. 38]. На философском семинаре факультета разгромлена книга Шредин- 213



гсра “Что такое жизнь с точки зрения физики”, известная статья Маркова “О природе физического знания”. Кроме того, осуждены “антипатриотизм и низкопоклонство”, найденные в книгах Хайкина “Механика” и “Общая физика” под редакцией Папалек- си (см. ниже) и сборнике “Очерки по истории физики в России”. О последнем Соколов говорил особо.
Дело в том, что для этого сборника заведующий кафедрой истории физики профессор З.А. Цейтлин написал “антипатриотическую статью” о Лобачевском (подробнее см. ниже). В этой статье он утверждал: “Гаусс независимо от Лобачевского также пришел к идее универсальной геометрии”. Статью, конечно, из сборника изъяли. Цейтлин прислал возмущенное письмо, где высмеивал «появление в газетах и журналах статей, в которых Ползунов именуется изобретателем первой в мире паровой машины, а Ломоносову приписывается открытие закона сохранения и превращения энергии... Эти благоглупости вызывают у нас известные слова из басни Крылова “услужливый дурак опаснее врага”» [16, л. 43].
По мнению Соколова, это письмо Цейтлина “является не только фальсификацией истории, но и грубой политической ошибкой” [16, л. 43]. Закончил свой доклад Соколов следующей тирадой: “Итоги сессии ВАСХНИЛ поставили перед нами задачу организации и проведения активной борьбы с реакционной буржуазной идеологией, борьбы с низкопоклонством, борьбы за партийность в науке, за воспитание студенчества в духе марксистско-ленинской теории, за создание подлинно советских учебников по физике” [16, л. 45]
Соколова в прениях поддержали профессора Власов, Иваненко, Тимирязев, Предводителев, доцент Спасский. Последний с сожалением констатировал: “Наши ученые сейчас еще не стали воинствующими материалистами. Буржуазная идеология, реакционные воззрения зарубежных физиков проникают в нашу советскую печать, в наши книги по физике, и картина получается в этом отношении довольно мрачной. В этих условиях ученым физического факультета молчать нельзя” [16, л. 29].
Ученый совет принял постановление, где, в частности, есть и такие строки: “Из уроков сессии вытекает необходимость острой принципиальной борьбы со всеми идеалистическими извращениями в любой области науки, необходимость беспощадного разоблачения этих извращений, в какие бы формы они ни облекались. Нельзя терпеть в среде советских ученых “объективистского” подхода к науке, признающего закономерным под видом “развития” науки равноправное существование школ и направле214



ний, стоящих на разных идеологических базах... На физическом факультете Московского университета имеет право на существование только наука, строящаяся на принципах марксистско- ленинской философии” [16, л. 31].
Такая резолюция сделала бы честь любому идеологическому учреждению. В этом отношении физический факультет всегда был в “лучших учениках”.
В Физическом институте АН СССР
Заседание Ученого совета Физического института состоялось 24 мая 1949 г. [17]. Повестка дня: “О космополитических ошибках, допущенных сотрудниками ФИАНа”.
В своем вступительном слове директор академик С.И. Вавилов сказал:
“Всем известно, что за последние месяцы по всей нашей стране, во всех научных учреждениях, высших учебных заведениях прошли оживленные обсуждения различных значительных ошибок, допущенных в работе в самых разных областях, начиная с литературы, искусства, театральной критики и кончая наукой и техникой.
У нас в институте ... эти вопросы тоже обсуждались в различных инстанциях: и в лабораториях, и в нашей партийной организации. Сейчас Ученому совету как главному органу института, который выражает мнение научной общественности, надлежит подвести некоторые итоги” [17, л. 33].
Далее Вавилов попытался объяснить “смысл всего этого широкого движения” [17, л. 33] обострением противоречий между СССР и капиталистическим окружением. “В такой ситуации вся наука должна находиться всецело на службе нашего государства, нашего народа” [17, л. 34].
По мнению Вавилова, конкретное проявление космополитизма выражается в “прямом презрении к собственной науке, к собственным достижениям” [17, л. 36]. Космополиты считают, что “наша наука даже нс второго, а третьего или четвертого сорта, что настоящая наука английская, американская, немецкая и, до известной степени, французская” [17, л. 36]. Космополиты предпочитают печататься в иностранных журналах. В их обзорах цитируется преимущественно иностранная литература. У себя же дома они хвалят только свой узкий круг коллег, свою лабораторию, не признавая заслуги других.
Все эти космополитические ошибки в ФИАНе есть, сказал Вавилов. “Я назову их (космополитов. - Л.С.) имена, потому
215



Сергей Михайлович Рытов
что о них, вероятно, речь будет в дальнейшем. Речь идет о С.Э. Хайкине, С.М. Рытове, Я.Л. Альперте и В.Л. Гинзбурге” [17, л. 37]. Все четверо являлись ведущими сотрудниками института.
Сергей Михайлович Рытов (1908-1996) окончил МГУ и с 1934 г. работал в ФИАНе. После войны параллельно преподавал в Физико-техническом институте. Один из ведущих радиофизиков страны, крупнейший специалист в области теории колебаний, распространения радиоволн и статистической радиотехники, член-корреспондент АН СССР (1968) [18]. О Хайкине и Гинзбурге мы расскажем ниже.
Вавилов кратко охарактеризовал космополитические ошибки каждого из названных им сотрудников. Хайкин повинен в том, что в его книге “Механика” не упоминаются русские ученые Остроградский, Крылов и Чаплыгин (подробнее см. ниже). Рытов, хотя и “видный крупный ученый”, но “в его печатных работах, в его высказываниях, к сожалению, проскользнули явно беспартийные следы космополитического отношения к науке, и, что особенно печально, они проскользнули в таком документе, как биография покойного академика Н.Д. Папалекси” (подробнее см. ниже) [17, л. 38].
Речь шла о статье Рытова в журнале “Успехи физических наук”, посвященной памяти Папалекси (см. ниже). Вавилов считал, что статья Рытова космополитически искажает образ Папалекси. “В статье Николай Дмитриевич показан как человек, свое основное воспитание получивший в чуждых нам немецких условиях, привезший с собой чуждую немецкую психологию немецкого ученого на родину, человек, заслуги которого оцениваются именно с точки зрения такой национальной культуры” [17, л. 38].
Далее - Альперт. Его книга по распространению радиоволн в атмосфере “страдает в высокой степени космополитизмом” [17, л. 39]. В ней “преувеличены заслуги английской науки” [17, л. 39]:
216



Наконец, Гинзбург. “Работы Виталия Лазаревича Гинзбурга, и популярные, и научные, также не без греха. Всем известна кампания, которая велась некоторыми физиками против Гинзбурга, обвинение его во всевозможных ошибках. Но все же в этих обвинениях оказалось много правильного. Виталий Лазаревич в своих книгах, в своих популярных брошюрах, статьях также допустил значительную недооценку достижений того, что сделали наши ученые, советская наука... Это, может быть, и мелочи, но из таких дифференциалов вырастают неприятные интегралы” [17, л. 39].
О космополитизме Гинзбурга нужны особые пояснения. Он окрашен противостоянием академических и университетских физиков. На протяжении многих лет физики МГУ во главе с профессором Д.Д. Иваненко обвиняли Гинзбурга в замалчивании их достижений.
В 1947 г. в “Литературной газете” появилась статья ректора Тимирязевской сельскохозяйственной академии академика В. Немчинова под названием “Против низкопоклонства” [19]. Об этой статье мы уже упоминали в связи с делом Жебрака и Дубинина (см.выше).
Статья была явно инспирирована, ибо, не будучи физиком, Немчинов сам такую статью никогда бы не написал. В ней речь шла о замалчивании Гинзбургом работ Иваненко, тогда работавшего, по-видимому, по совместительству в Сельскохозяйственной академии. В своей брошюре “Об атомном ядре” Гинзбург не упомянул о нейтронно-протонной модели ядра, одним из авторов которой был Иваненко. В обзорной статье “Теория мезотрона и ядерные силы”, опубликованной в журнале “Успехи физических наук”, Гинзбург “беззастенчиво замалчивает” теорию ядерных сил Иваненко и Соколова. И, наконец, в одной из своих последних статей Гинзбург, говоря о синхротронном излучении, сделал ссылку на обзор американца Шиффа, а не на работу Иваненко и Померанчука, где это излучение было предсказано. “Дальше этого позорного стремления замалчивать открытия советской науки, затирать советских авторов - некуда идти” [19], - закончил свою статью Немчинов.
Эта статья вызвала ответную реакцию физиков Академии наук. Одиннадцать из них (три академика, шесть членов-корреспондентов и два профессора) написали в “Литературную газету” письмо с решительным протестом против обвинений Немчинова. Но это письмо газета не опубликовала. Зато выводы сделала Высшая аттестационная комиссия - она не утвердила Гийзбурга в звании профессора (подробнее см. ниже). '
217



Теперь вернемся к Ученому совету ФИАНа. После вступительного слова Вавилов предоставил слово для доклада действительному члену АН УССР А.П. Комару. Тот повторил практически все тс обвинения, которые предъявил космополитической четверке Вавилов. У него Альперт “сошел, можно сказать, недавно со школьной скамьи, а уже делает ошибки, которые могли бы сделать старые ученые, которые провели большую часть своей жизни за границей” [17, л. 41 ]. Рытову, оказывается, “без всякого нажима и без всякой акцентировки можно ... приписать: 1) аполитичность, 2) мелкобуржуазный обывательский объективизм, 3) недооценку, игнорирование отдельных достижений русских ученых, 4) восторженное преклонение перед достижениями иностранных ученых” [17, л. 42].
А вот какие доказательства привел Комар в подтверждение своих обвинений. Оказывается, аполитичность Рытова доказывается тем, что в своей статье он ничего не сказал об отношении Папалекси к Октябрьской революции. Мелкобуржуазный обывательский объективизм Рытова проявился в том, что тот писал, как хорошо было Папалекси в Страсбургском университете и в компании “Телефункен”. Наконец, два последних пункта обвинения в “преклонении”, по мнению Комара, подтверждаются словами Рытова о том, что Папалекси “заслужил признание за границей” и “их (Мандельштама и Папалекси. - А.С.) значение за границей в должной мере оценено”.
После доклада, по-видимому, в соответствии с заданным сценарием, космополиты Альперт, Рытов и Гинзбург покаялись. Альперт: “Теперь хорошо понимая значение борьбы за советский патриотизм в науке, я постараюсь избежать повторения подобных ошибок и в ряде других своих работ” [17, л. 48]. Рытов: “Необходима еще политическая заостренность и ясное понимание того, о чем нужно говорить... Политическая ошибочность этой моей статьи была использована для того, чтобы очернить память Николая Дмитриевича” [17, л. 48]. Только Гинзбург не принял всех обвинений: “Обвинения, что я где-то замалчивал достижения советских ученых в своих обзорных работах, являются необоснованными. Есть лишь отдельные промахи” [17, л. 50].
Затем выступили члены совета. Генерал Ф.П. Малышев, заместитель директора по режиму, подчеркнул, что космополитизм отдельных сотрудников института говорит о том, “что наши товарищи частично нс стоят на классовых позициях и нс признают партийность в науке” [17, л. 51]. Эту точку зрения поддержал М.Е. Жаботинский, члены-корреспонденты АН СССР В.Н. Векслер и Б.М. Вул. Последний даже позволил себе образное срав- 218



нснис: “Наука сама является одной из ветвей идеологии и, подобно тому, как на поле, которое нс обрабатывается, вырастают одни только сорняки, так точно предоставлять самотеку идеологические вопросы - это значит открыть дверь для проникновения враждебной, чуждой нам идеологии” [17, л. 56].
В результате обсуждения родилось постановление Ученого совета, в котором самым решительным образом были осуждены идеологические ошибки космополитов Альпсрта, Рытова, Хайкина и Гинзбурга. Им всем предписывалось выступить в печати с разоблачением своих ошибок. Но они, конечно, этого нс сделали.
Первые последствия кампании
Результатом борьбы с космополитизмом явилось закрытие 16 июля 1947 г. по постановлению Совета Министров СССР научных журналов: Доклады Академии наук СССР “Comt-rcnd”, физико-химического “Acta physicochimica URSS” и физического “Journal of the physiccs USSR”, издававшихся в нашей стране на иностранных языках [20]. Эти журналы, выходящие с 1932 г., интенсивно пропагандировали достижения советской науки за рубежом, пользовались там большой популярностью.
Проект этого решения был подготовлен Отделом науки Агитпропа. В докладной записке на имя Секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Жданова, подписанной заведующим отделом науки Агитпропа С. Суворовым и завизированным Г. Александровым и П. Федосеевым говорилось:
«Академия наук СССР издает на английское чзыке журналы “Конт- рандю”, “Акта физикохимика” и “Джорнал оф физике”.
Журнал “Конт-рандю”, выходящий в объеме 250 печатных листов в год, является английским дубликатом русского издания “Доклады Академии наук СССР”, публикующего краткие сообщения советских ученых о важнейших законченных работах по технике, физике, химии и другим областям естествознания. “Акта физикохимика” (редактор академик Фрумкин) и “Джорнал оф физике” (редактор академик Капица) печатают специально подобранные для иностранцев статьи по химии и физике из тех, которые одновременно сданы в различные советские журналы на русском языке.
Вносим предложение о прекращении издания этих журналов на английском языке. Выпуск этих журналов весьма облегчает зарубежным разведкам следить за достижениями всей нашей науки, находящими полное отражение в “Конт-рандю”, и особенно за развитием наиболее важных для обороноспособности теоретических наук, каковыми являются физика и
219



Яков Ильич Френкель
химия. Издание советских журналов на английском языке, в то время как ни одна страна не издает научные журналы на русском языке, а также бесплатная рассылка через ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. - А.С.) и библиотеки Академии наук различным зарубежным организациям трех четвертей тиража журналов, роняет достоинство Советского Союза и есть не что иное, как угодничество некоторых наших организаций перед заграницей. Стремление отдельных ученых печататься одновременно и в этих журналах отражает еще неизжитое у части нашей интеллигенции преклонение перед мнением иностранцев, склонность оценивать значимость своих работ в зависимости от признания этих работ за рубежом, что не соответствует задаче воспитания уче¬
ных в духе советского патриотизма.
Следовало бы признать нецелесообразным дальнейшее издание на иностранных языках “Конт-рандю”, “Акта физикохимика” и “Джор- нал оф физике”, означающее по существу неуважение к советской науке и угодничество перед зарубежными научными кругами» [21].
В конце июля Редакционно-издательский совет Академии наук принял решение о прекращении публикации в академических журналах резюме, названий журналов и оглавлений к ним на иностранных языках. В связи с этим Агитпроп указал редакциям медицинских и производственно-технических журналов прекратить помещение в журналах резюме и оглавления на иностранных языках [22].
Конечно, эти закрытия сопровождались “всенародным одобрением”. Нужно было иметь большое мужество, чтобы выступить против, занять “особую” позицию. Это сделал Я.И. Френкель.
Яков Ильич Френкель (1984-1952) родился в Ростове-на- Дону, окончил Петроградский университет, после чего работал до конца дней в Ленинградском физико-техническом институте АН СССР. Френкель - один из выдающихся теоретиков страны, член-корреспондент АН СССР. Его научные достижения впечатляющие. Он первый создал электронную теорию металлов, первый сформулировал основные идеи квантовой теории элек220



тропроводности, разработал квантовую теорию движения ионов и атомов в кристаллах и ввел понятие о дефектах кристаллической решетки (дефекты Френкеля). Много сделал Френкель в области оптики, в частности предложил плодотворную идею экситонов. Внес свой вклад в теорию полупроводников и ферромагнетиков.
Безусловно, тут же последовало “разоблачение”. Доцент Ленинградского политехнического института (ЛПИ) М.А. Кузьмин в статье «“Особые” позиции раболепствующих профессоров» [23] красочно описал, как ученые ЛПИ борются против космополитизма в науке. Далее он отметил:
«Однако среди ученых института еще имеются профессора, продолжающие оставаться на своих “особых” позициях, чуждых советскому патриотизму. К их числу можно отнести члена-корр. АН СССР проф. Я.И.Френкеля... На 3-м Всесоюзном съезде профессионального союза работников высшей школы и научных учреждений (октябрь 1947 г.) он подверг сомнению целесообразность предложения о прекращении издания советских научных журналов на иностранных языках. Вместо того чтобы с трибуны съезда призвать ученых вести решительную борьбу против раболепия и низкопоклонства перед иностранной наукой и техникой, профессор Я.И. Френкель пытался защитить необходимость специальных советских научных изданий для Америки.
Каждому советскому ученому-патриоту понятно, что буржуазная американская наука служит интересам американского империализма. Но этого не хочет понять профессор Я.И. Френкель...
Выступление проф. Я.И. Френкеля на 3-м съезде профсоюза работников высшей школы и научных учреждений отнюдь не случайно. Оно тесно связано со всей практикой его предыдущей деятельности. Свой труд “Электродинамика” в двух томах проф. Френкель сначала издал в Берлине на немецком языке (1926) и только через восемь лет (1934) эта работа вышла в советском издании. Другая его работа “Волновая механика” сначала была издана на немецком языке (1928), затем на английском языке в Оксфорде (1932-1933) и только после этого вышла в советском издании. Так же поступил он с изданием на английском языке своей последней капитальной работы “Кинетическая теория жидкостей”...
Проф. Френкель не приглашает американских ученых печатать свои труды в советских журналах, не предлагает привлечь его зарубежных друзей к участию в советских изданиях. Зато, как видим, спешит помочь американцам использовать достижения советской науки в интересах монополистического капитала.
Поведение проф. Я.И. Френкеля - не только яркий пример раболепия и низкопоклонства перед иностранщиной. Оно отражает тенденцию некоторых ученых нашей страны (их мало, но, к сожалению, они 221



имеются) блеснуть связью с заграницей, противопоставить личное общественному» [23, с. 4-5].
А вот как должен поступать “ученый-патриот”. В третьем номере журнала “Вестник высшей школы” приведено письмо [24] химика проф. Н.А.Тананаева, впоследствии академика, в редакцию международного журнала “Chimica analytica acta”, которая пригласила его войти в состав редакционной коллегии. Вот это письмо:
“Милостивый государь!
Получив от Вас телеграфное предложение, я не мог дать быстрого ответа ввиду неясности моих функций как члена редакционной коллегии. Позже полученное мною письмо осведомило меня, что я, помимо прочего, должен сделать все необходимое, чтобы обеспечить журнал большим числом статей из России. Из того же письма я узнал, что статьи будут печататься на английском, французском и немецком языках (очевидно, для того чтобы придать журналу международный профиль).
И вот я, русский ученый, должен убеждать своих коллег направлять свои статьи в журнал для печатания на различных языках, среди которых отсутствует русский язык - язык-герой, язык, которым разговаривает Красная Армия, избавившая европейские народы и их языки от нацистского ига. Красная Армия победила не только благодаря своему геройству, мужеству, искусству командиров, гению Генералиссимуса Сталина, но и благодаря тому превосходству техники, которое немыслимо без высокого научного творчества.
А между тем среди языков, на которых журнал будет издавать свои научные сообщения, не оказалось места для русского языка.
Я надеюсь, что Вы, поняв смысл сказанного мною, признаете обоснованным мою невозможность принять Ваше предложение.
Прошу Вас, милостивый государь, принять мое совершенное почтение.
Проф. доктор Н.А.Тананаев” [24].
Комментируя это письмо, зам. министра высшего образования СССР А.М. Самарин патетически восклицает: “Чувством законной гордости за свой народ был продиктован этот отказ проф. Тананаева от участия в работе упомянутого журнала... Нс нам преклоняться перед Западом” [24, с. 8].
В это же время в ЦК ВКП(б) обсуждался вопрос о членстве советских ученых в международных и иностранных научных обществах [25]. Возник он неожиданно. Руководство АН СССР обратилось к заместителю председателя Совета Министров В.М. Молотову с просьбой о выделении валюты на уплату членских взносов ученых, состоящих индивидуальными членами иностранных обществ. При этом прилагался список 186 человек, 222



состоящих в 69 обществах. Эта просьба была продублирована А.Н. Косыгиным в записке на имя А.А. Жданова. Тот наложил резолюцию: “Тов. Александрову и Андрееву. Нужно изучить вопрос, что даст нам участие в этих обществах” [25, л. 53].
Начали изучать. В результате родилась записка на имя Жданова: “Установлено, что советские ученые в большинстве случаев в члены зарубежных научных обществ вступили по собственной инициативе и лишь в немногих случаях были избраны обществами в знак высокой оценки трудов ученых” [25, л. 64]. Главной же причиной вступления в общества явилась возможность бесплатно получать научную литературу, издаваемую этими обществами. “Между тем, - продолжают авторы записки, - вхождение советских ученых в зарубежные научные общества искусственно повышает международный авторитет этих обществ и может быть использовано некоторыми реакционными обществами в ущерб Советскому Союзу помимо воли советских ученых” [25, л. 65]. Отсюда вывод: “Следовало бы поэтому в принципе отказаться от вхождения советских ученых в иностранные научные общества” [25, л. 65]. Ну, иногда, в порядке исключения “для получения важной научно-технической информации или для укрепления связей с дружественными нам странами” [25, л. 66].
Нечего и говорить, что эти “рекомендации” были выполнены.
Практически прекратились и командировки советских ученых заграницу. Характерный пример - Рокфеллеровский фонд в 1947 г. пригласил на два-три месяца для участия в конференциях и прочтения лекций членов-корреспондентов АН СССР Л.С. Понтрягина и П.А. Александрова. Вавилов и Бруевич просят ЦК разрешить эту командировку. Секретарь ЦК А.А. Кузнецов категорически против [26].



НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ВСЕСОЮЗНОЕ СОВЕЩАНИЕ ФИЗИКОВ
Подготовка
Как было сказано выше, одним из методов, с помощью которых власти внедряли марксистско-ленинское, “самое передовое” мировозрение и добивались идеологического единомыслия, была организация специальных совещаний по различным вопросам естествознания. На них громились неугодные, а часто просто непонятные властям идеи и взгляды, как якобы не совместимые с диалектическим материализмом, и насаждались “идейно выдержанные”, “материалистические” концепции, часто ничего общего не имеющие с современной наукой. Главной особенностью таких совещаний было разоблачение взглядов буржуазных, чаще всего американских и английских, ученых и, конечно, их последователей в Советском Союзе, которых обвиняли в антипатриотизме. Организатором совещания выступала сплоченная группа с “приличными” фамилиями и безупречной партийной репутацией. Эта группа “разоблачала” и морально уничтожала своих идейных противников, изгоняла их из институтов, с кафедр и из журналов, захватывала их посты.
После войны по стране прокатилась волна всесоюзных совещаний. Она началась с совещания по философии, затем последовала знаменитая сессия ВАСХНИЛ, о которой говорилось выше, совещание по физиологии, психологии, географии, геологии, космологии и химии. Планировалось и грандиозное Всесоюзное совещание физиков, которое должно было стать аналогом сессии ВАСХНИЛ. На нем предполагалось разгромить “физических идеалистов” и космополитов в физике. Это совещание, к счастью, нс состоялось, но подготовка велась основательная. Первым официальным документом является письмо Президента АН СССР С.И. Вавилова и Министра высшего образования С.В. Кафтанова Секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову [27]. В нем содержалась просьба разрешить созвать Всесоюзное совещание заведующих кафедрами физики университетов и вузов. В письме говорилось:
«Министерство высшего образования СССР и Академия Наук СССР считают, что в преподавании физики в высших учебных заведениях, а также в области научно-исследовательских работ имеются серьезные недостатки.
Курс физики преподается во многих высших учебных заведениях в полном отрыве от диалектического материализма. Гениальное произве-
224



дение Ленина “Материализм и эмпириокритицизм” еще далеко не полно используется преподавателями физики при изложении ими курса.
Идеалистические философские течения, пытающиеся опереться на достижения современной физики, не разоблачаются и должным образом не критикуются. Особенно серьезную опасность для студенчества представляют идеалистические философские выводы из современной теоретической физики (квантовая механика и теория относительности).
На протяжении последних 20 - 25 лет некоторые крупные буржуазные физики (Бор, Гейзенберг, Шредингер и др.) упорно проповедуют идеалистическую философию, пытаясь опереться на новейшую физику.
Вместо решительного разоблачения враждебных марксизму-ленинизму течений, проникающих в высшие учебные заведения, некоторые наши ученые зачастую сами становятся на позиции этих идеалистических течений.
Некоторые книги и статьи буржуазных физиков переводятся без критических замечаний и получают широкое распространение в нашей литературе. К числу книг, открыто проповедующих идеализм, относится, например, нашумевшая книга Шредингера “Жизнь с точки зрения физики”» (так в документе. - А.С.).
Среди книг по квантовой механике и теории относительности, имеющихся на русском языке, не малое число написано буржуазными учеными и с идеалистических позиций.
В учебниках по физике совершенно недостаточно показана роль русских ученых в развитии этой науки. Учебники пестрят именами иностранных ученых...
Министерство высшего образования и Академия наук СССР считают, что назрела необходимость организовать широкое общественное обсуждение основных методологических вопросов в области физики, а также вопросов преподавания физики в высшей школе и подготовки кадров физиков.
В связи с изложенным Министерство высшего образования и Академия наук СССР просит Вас разрешить созвать во время зимних каникул Всесоюзное совещание заведующих кафедрами физики высших учебных заведений с участием физико-математического отделения Академии наук» [27, л. 7—9].
Уже из этого письма видно, что по своим целям и установкам предполагаемое совещание выходило за рамки обычного министерского мероприятия. Это поняли и инициаторы совещания и “разрешители”, совещание заведующих кафедрами быстро трансформировалось во Всесоюзное совещание физиков. Цель этого совещания, изложенная в письме С.В. Кафтанова заместителю председателя Совета Министров СССР К.Е. Ворошилову [28], почти текстуально совпадает с позицией приведенного выше письма.
8. Сонин А.С. 225



Из этих обоих документов видно, что на совещании предполагалось вести борьбу как с “физическим идеализмом”, так и с “космополитизмом и низкопоклонством”.
Для подготовки совещания постановлением Министерства высшего образования (МВО) и Академии наук СССР [29] от 17 декабря 1948 г. № 40/9 был создан Оргкомитет в составе зам. министра высшего образования А.В. Топчиева (председателя), А.Ф. Иоффе - академика-секретаря физико-математического отделения АН СССР (зам. председателя). Членами Оргкомитета были назначены видные ученые физики и философы.
Планировалось, что совещание состоится в Москве, в Домс ученых с числом участников около 600 человек. Мероприятие должно было быть грандиозным, по своему масштабу и значению аналогичным с недавно прошедшей сессии ВАСХНИЛ. Как и при подготовке последней предполагалось тщательно отрепетировать все доклады и выступления, прослушать и утвердить их на заседаниях Оргкомитета и после совещании сразу же издать полный стенографический отчет. Начало намечалось на 24 января 1949 г., но затем, в связи с проведением Московской областной партийной конференции, было перенесено на 3 февраля, потом на 11 февраля, а затем на 21 марта 1949 г.
Оргкомитет работал два с половиной месяца (с 30 декабря 1948 по 16 марта 1949 г.). Его 42 заседания оказались фактически заседаниями несостоявшегося Всесоюзного совещания, поскольку в обсуждении докладов и выступлениях принимали участие 106 специально приглашенных Оргкомитетом ведущих физиков и философов страны.
Все доклады были скрупулезно обсуждены на заседаниях Оргкомитета, некоторые повторно, после внесения исправлений и дополнений по результатам первого обсуждения.
Интересно, что на первом же заседании Оргкомитета вузовские физики подняли вопрос о борьбе с антипатриотизмом. Инициатором выступил Н.С. Акулов. Он произнес целую патетическую речь:
«Главное, что должно быть положено в основу нашей дискуссии, - это борьба за советский патриотизм... Нам говорят, что почти все физики занимаются практическими вопросами, но, тем не менее, мы знаем выступления ряда физиков, даже во время войны, когда проводилась определенная антипатриотическая точка зрения на задачи научно-исследовательской работы.
Я позволю себе напомнить известное выступление всеми нами уважаемого академика П.Л. Капицы. В его докладе в 1943 г. проводилась определенная точка зрения, что результаты научно-исследовательской 226



работы должны быть достоянием всего человечества, что “важно то, кто посадил яблоню, и неважно, кто с нее снимает плоды, - мы или наши враги”. В качестве примера приводилось открытие Жуковским известной теоремы. “Жуковский открыл теорему, а теперь ею все пользуются”.
Эти слова мы слышали с академической трибуны во время Отечественной войны, когда этой теоремой могли пользоваться и мы, и наши противники. Из этих слов можно заключить, что очень хорошо, что проф. Жуковский помог строить нашим противникам самолеты, с которых нам на голову сбрасывают взрывчатые вещества...
Ясно, что такого рода антипатриотическая точка зрения, касающаяся космополитического использования результатов научно-исследовательских работ наших ученых, является антигосударственной, она является идеологически вредной, и мы, прежде всего, должны заострить наше внимание на существовании такой точки зрения и нанести ей решительный удар... В соответствии с этим мы должны проводить определенную линию и по защите приоритета нашей науки” [30, л. 15-17].
В качестве примера Акулов привел ситуацию с теорией цепных реакций. Он сказал:
“Мы все знаем, что наш русский ученый проф. Шилов в 1905 г. издал монографию в 304 стр. по этому вопросу, где были даны все основные концепции, дана классификация цепных процессов, где были открыты основные законы и эти основные законы были подтверждены экспериментально на примерах, взятых из области химии.
Только в 1913 г. в этой области начал работать немецкий профессор Бернштей, который лишь дополнил теорию Шилова в наименее важной области затухающих реакций.
Ряд крупнейших советских физиков и химиков Зелинский, Изгары- шев, Липатов и др. выступили в защиту этого учения Шилова.... Итак, хотя приоритет Шилова бесспорен, тем не менее возникла необычайно напряженная борьба за приоритет нашего ученого, борьба за то, чтобы устранить то недопустимое положение, когда на протяжении ряда лет в нашей печати, в наших журналах приоритет неправильно приписывается немецкому автору” [30, л. 18-19].
Далее он продолжил приводить в примеры:
«Имеются еще более недопустимые факты. У нас теперь считается нормальным наличие среди физиков школ и школок, которые борются одна с другой и эта борьба приобретает нездоровый характер, перерастает в травлю и замалчивание отдельных ученых. Думаю, что с меня не потребуют примеров, они общеизвестны и не стоит на этом заострять внимание.
Тамм: Нет стоит.
Акулов: Игорь Евгеньевич. Вы писали учебник по электромагнетизму. И там имеются указания только на одного Лебедева, а вк знаете, что область магнетизма разработана и проф. Столетовым, и проф. Ар227



кадьевым и вашим покорным слугой. Возьмем учебник по электромагнетизму Бекекера и ваш учебник. Каким же образом немецкий ученый, идеологически нам чуждый, тем не менее посвящает целую главу работам советских ученых. Между тем вы, наш прогрессивный советский ученый, о работах наших отечественных ученых ничего не говорите.
Если хотите услышать дальнейшие примеры замалчивания, то тут найдется немало ученых, которые также смогут поставить точки над “и”. Я позволю себе коснуться еще одного примера, меня близко касающегося. В 1944 г. появляется статья одного из учеников акад. Ландау проф. Лифшица. Статья эта была опубликована на английском языке в тот период, когда наш народ защищал достоинство и жизнь всех народов нашего Советского Союза, в частности жизнь и благополучие самого Лифшица. Но что же делает советский ученый Лифшиц? Он использует одну из моих основных формул, а ссылку при этом делает на германского ученого Беккера. Когда же мы обращаемся к работам этого германского ученого, то там сказано, что в первых двух параграфах не будет ничего нового по сравнению с теорией Акулова. Почему нужно было нашему ученому Лифшицу дезориентировать американскую общественность по вопросу о приоритете нашей науки? Я думаю, что этот товарищ никогда не сможет ответить явно и ясно, что заставляет его предавать интересы и достоинство нашей науки. И из журналов, и из наших учебников можно найти много примеров систематического замалчивания и искажения работ наших отечественных ученых, вплоть до стремления замалчивать приоритет нашей страны в изобретении радио... Этот вопрос наболел. Давайте бороться за достоинство и приоритет нашей советской науки ...
У нас считается хорошим тоном ссылаться на чужие, на зарубежные работы и обязательно умолчать о том, что сделано на нашей родине.
Почему? Чем вызваны эти недопустимые тенденции? Здесь есть два основания. Во-первых, преклонение. Об этом уже не раз говорилось - преклонение перед зарубежной наукой, принижение чувства собственного достоинства. Во-вторых, групповщина. Например, академик Ландау считает неудобным “умолять достоинство своей группы”, отсюда систематическое замалчивание в его статьях и учебниках работ советских и русских ученых. Таковы его учебники по электромагнетизму, по механике, по статистической механике и др. Здесь нет имен - ни Лебедева, ни Столетова, ни Жуковского, ни Акулова, ни Аркадьева, ни Иваненко, ни Фока, ни Френкеля - как будто советской науки вообще не существует [30, л. 21-23].
Тамм: Что касается выступления тов. Акулова, то я могу сказать, что если будут такого рода выступления, то все дело пойдет по очень неправильному пути...Если у нас будут так неправильно организованы обсуждения, то получится острая полемика, которая совершенно неуместна и затруднит те задачи, которые перед нами стоят» [30, л. 23-24].
Это выступление Акулова отражает ситуацию противостояния между университетскими и академическими физиками, о 228



котором мы говорили выше. Университетские физики считали, что академические физики замалчивают их работы, затирают их в карьерном росте и вообще академические физики, ориентированные на современную западную физику являются космополитами.
Акулова поддержал еще один профессор физического факультета МГУ А.А. Власов: “Если посмотреть на теоретическую физику в системе Академии наук, то в основном это лейтмотив зарубежной науки. Кто в этом виноват - мы должны посмотреть и вывести определенные организационные выводы” [30, л. 37].
Доцент физического факультета МГУ Тарасов обратил внимание собравшихся на тот прескорбный факт, что физики пользуются английской терминологией. Например, в ходу термин “аннигиляция”. “Нужно сделать упор на советскую терминологию. Нужно добиться того, чтобы наш язык, обращенный к студентам, оставался бы языком отечественным” [30, л. 40].
Профессор физического факультета МГУ Леднев поднял вопрос о приоритете советской науки. Он привел два примера:
“Всем известно, что первые основы бетатрона были даны профессором Терлецким в 1940 г. Однако работа проф. Терлецкого систематически замалачивалась. В 1945 г. американцы начали усиленно разрабатывать теорию бетатрона. В Америке на одном крупном совещании приписали открытие бетатрона американскому физику. Американцы нашли возможным высоко поднять своего физика, занимавшегося бетатроном, а мы своего советского физика не смогли поднять, хотя уже за одну эту работу он был достоин степени доктора физико-математических наук. Люди, которые держали в своих руках мощные рычаги, постоянно срывали это. Александр Васильевич (Топчиев. - А.С.) знает, как это дело происходило в ВАК.
Второе. Работа проф. Власова. Никто не может отрицать, что его работа является исключительно прогрессивной. Тот факт, что многие наши выдающиеся физики, а может быть, и не совсем выдающиеся (пусть судят об этом другие), систематически безнадежно пытались на протяжении 10 лет опровергнуть работу Власова, говорит о том, что мы имеем дело с действительно прогрессивным явлением, с новым направлением в физике. Однако появляется странная статья в физическом журнале, причем история этой статьи небезынтересна. Дело в том, что эта статья, примерно, 5 раз сдавалась в печать и 5 раз бралась обратно из печати, потому что она была написана поспешно и не из научных побуждений. Люди вынуждены были брать обратно и исправлять эту статью. Я это хорошо знаю.
То же самое можно сказать об упоминании работы наших советских выдающихся физиков Иваненко и Соколова. Итальянцы цитируют их работы, а наши советские физики, редактируя перевод, вычеркивают ссылку на работу Иваненко и Соколова.
229



Вопрос о приоритете отечественной физики - это принципиальный важности вопрос. И обходить такой острый вопрос, как вопрос о приоритете советских физиков, как вопрос об отстаивании приоритета наших ученых, нельзя, это повело бы конференцию по неправильному пути” [30, л. 44-45].
Профессор физического факультета МГУ Ф.И. Георгиев заявил: “Когда человек говорит, что дает такое же истолкование, которое дает Бор этому физическому факту, то надо сказать, что с этим человеком нужно вести решительную борьбу, ибо это есть самое открытое низкопоклонство перед буржуазными авторитетами и учеными в кавычках... Я ставлю вопрос, что зарубежные авторитеты, и прежде всего Гейзенберг, Бор, Шредингер, оказали огромное вредное отрицательное влияние на развитие советской физики” [30 л. 54].
Заместитель министра высшего образования СССР А.В. Топчиев тоже поднял вопрос о преклонении перед иностранщиной: «Если возьмете одного Френкеля, то это пример идеалиста, человека, который раболепски относится к иностранным ученым, к их авторитету. Возьмите один только такой факт, как выпуск книги на английском языке, а затем приходит в редакцию и говорит: “Если вы считаете интересным, то переведите эту книгу”. Разве это советский ученый! Я лично знакомился с его работами. Большинство его работ опубликовано за границей, а у нас не опубликованы. Еще пример, казалось бы маленький. Вдруг он пишет одному иностранному ученому год - два тому назад: “пришлите мне часы” (Голоса: “Позор!”)... что в Советском Союзе он не может приобрести часов? Такие поступки позорят нашу советскую действительность, прежде всего себя как представителя советской науки».
Н.С. Акулов расценил такой поступок Френкеля, как “определенный политический выпад”, а Топчиев продолжил: “С 1931 г. Френкель по существу систематически вел борьбу с материализмом. Почему мы не можем показать эти примеры нашим советским физикам и научить их критике и самокритике? Я считаю, что наше совещание должно быть на уровне совещания, которое прошло на сессии ВАСХНИЛ, и мы должны провести его на высоком идейном уровне” [30, л. 59-60].
Хорошо видно, что это первое заседание стало по сути дела репетицией высуплений и предъявлением своих позиций, с которых на следующих заседаниях Оргкомитета будут говорить участники этой кампании.
230



Доклад С.И. Вавилова
Главным, безусловно, должен был стать доклад Вавилова. Он обязан был задать тон всему совещанию. В такой ситуации положение Вавилова было сложным. По-видимому, поэтому он не участвовал в работе Оргкомитета и не был ни на одном из его заседаний. К нему ездили Топчиев и Вул. С ними он обсуждал тезисы своего доклада и пожелания членов Оргкомитета.
Вавилов, конечно, понимал всю нелепость обвинений ведущих физиков в идеализме и космополитизме, но будучи президентом Академии наук нс мог не участвовать в идеологической кампании. Эти противоречия явно видны в его докладе. С одной стороны, он пытался серьезно проанализировать развитие советской физики, начиная от ее истоков, с другой, ему пришлось отдать дань идеологической демагогии. Кстати, сокращенный доклад Вавилова, единственный из подготовленных докладов, был опубликован дважды. Его включили [31] уже после смерти Вавилова составители печально знаменитого зеленого тома “Философские проблемы современной физики”, вышедшего в свет в 1952 г. Этот том явился как бы реваншем за несостоявшесся совещание 1949 г. (подробнее см. ниже). Во второй раз еще более сокращенный текст под заглавием, которое Вавилов дал окончательному варианту доклада, был опубликован в 1968 г. в сборнике серии “История и методология естественных наук”, выпускаемой МГУ [32].
Первый вариант представленного Вавиловым доклада назывался “Философские проблемы современной физики и задачи советских физиков”[33]. Во введении, отдавая дань “идеологизированной” науке, Вавилов писал: “Новая физика становится политическим фактором” [33, л. 3]. Затем, отмечая неразрывную, на протяжении столетий, связь философии как мировоззрения с физикой, как наукой о наиболее общих законах природы, Вавилов выдвинул тезис о том, что “физик обязан быть философом, хорошим философом” [33, л. 9]. К сожалению, писал Вавилов, большинство физиков еще не являются хорошими философами. Например, в большом курсе теоретической физики, написанном Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшицем, «мы не встретим достаточного философского рассмотрения основных физических проблем... Даже при определении задач теоретической физики авторы считают возможным ограничиться в сущности тавтологической фразой: “Теоретическая физика ставит своей целью нахождение физических законов, т.е. установление зависимости между физическими величинами”. Эту мало что значащую фразу можно 231



толковать даже как декларацию махистских, позитивистских позиций авторов» [33, л. 35-36].
В другом большом курсе “Статистической физики” Я.И. Френкеля «философская сторона дела, вероятно, намеренно обходится... Я говорю, “вероятно, намеренно”, потому что и в прежних книгах Я.И. Френкель часто выступал на философские темы, нередко впадая, впрочем, в явные методологические ошибки, неоднократно отмечавшиеся [33, л. 37]... Нс делая никаких разъяснений философского характера, Я.И. Френкель предпочитает укрыться за термин “поведение”, которым он предлагает заменить понятие “движение” в отношении элементарных частиц. Посредством такого филологического рецепта Я.И. Френкель якобы обходит трудности и затем с поразительной лаконичностью на двух страницах своей большой книги разделывается с методологически трудным соотношением неопределенности» [33, л. 39].
Приведя еще и другие примеры, Вавилов констатировал: “Наши физики очень редко высказывают, по крайней мере в печатном виде, свои философские взгляды на круг явлений, раскрываемых новой физикой. Нет признаков борьбы с враждебной нам идеологией, пробирающейся вместе с конкретными научными результатами и незаметно в ряде случаев гипнотизирующей физиков” [33, л. 41]. Носители этой враждебной идеологии в докладе Вавилова названы поименно. Это те же “физические идеалисты” Бор, Гейзенберг, Дирак, Шредингер, Эддингтон, Джинс и др.
Вообще философская часть доклада Вавилова не отличалась ни оригинальностью, ни особой остротой. Создавалось впечатление, что он умышленно избегал острой критики, сглаживал углы. Эту часть можно назвать “дежурной” - те же имена, тс же обвинения, что и в большом числе статей на темы философских проблем физики.
Во второй же части, где Вавилов касается “низкопоклонства и космополитизма”, чувствуется совершенно другой настрой.
Говоря о формах преклонения, он отмечал:
«Для многих физиков до недавнего прошлого, например, особое значение имело то обстоятельство, что их работы процитированы в английских, американских, немецких журналах, хотя часто такое цитирование вовсе не свидетельствовало о знании самой цитируемой работы, а только о том, что эта работа упоминалась в соответствующем библиографическом справочнике. Факт напечатания советской статьи в иностранном журнале считался многими признанием научного достоинства работы, хотя в отдельных случаях на обложке иностранного журнала извещалось, что редакция не отвечает за содержание печатаемых статей, хотя известно было, что многие якобы авторитетные журналы печатали 232



весьма недоброкачественный материал. Иностранная статья по тому или иному вопросу, иногда при очень невысоком ее качестве, все же имела некоторый вес у нас только потому, что она была иностранная.
Другой формой сугубого признания авторитета иностранной науки было невнимание и даже в некоторых случаях презрение к отечественной научной литературе. Наши собственные научные журналы читались и изучались очень мало. Для многих научная истина и авторитет казались локализованными только в иностранной литературе. Этот недостойный самогипноз становился особенно уродливым и нетерпимым по мере качественного и количественного роста нашей науки. Примерно до 1935 г. весьма значительная часть нашей продукции публиковалась за границей. Результаты такого положения дела теперь, в итоге широкого общественного обсуждения, стали хорошо известны. Без всяких серьезных оснований наши ученые сами способствовали принижению достоинства своей же науки, приучили иностранцев к высокомерному, снисходительно-покровительственному отношению к русским ученым и к русской науке в целом... Дело, к сожалению, в том, что “преклонение перед западом”, продолжает еще заметно тлеть под кучей сгоревшего раболепия... Важнее всего, однако, необходимо в настоящем и будущем с большим вниманием и уважением относиться к работам наших товарищей и бросить рабскую привычку преувеличивать достоинства иностранной науки только потому, что она иностранная» [33, л. 28-31].
В заключение своего доклада Вавилов призвал перейти к “переоценке прошлого нашей отечественной физической науки” [33, л. 54], имея в виду борьбу за восстановление приоритета русских и советских физиков.
Тема борьбы с преклонением неподдельно волновала Вавилова. Об этом свидетельствует его речь на выборах Суда чести АН СССР (см. выше).
Доклад Вавилова обсуждался Оргкомитетом два дня - 16 и 18 февраля 1949 г. Обсуждение было весьма бурным. Было ясно видно, что доклад не понравился, от него ждали большего. Общее мнение выразил Предводителев: “Все острые углы, которые имеются, в известной степени оглашены” [34, л. 32]. Философ Кузнецов остался недоволен критикой буржуазной философии: “С.М. Вавилов все-таки не дает резкой, бичующей критики, ждановской характеристики состояния буржуазной философии” [35, л. 260]. Не устроило членов Оргкомитета и освещение в докладе борьбы с космополитизмом. По мнению Максимова, не показаны социальные корни этого явления, в то время как сейчас “космополиты - прямая агентура империалистической буржуазии” [35, л. 244].
Дело дошло до того, что Ноздрев предложил доклад н₽ одобрять и просить Вавилова его переделать, придав ему более “бое233



вой дух”. Это предложение вызвало панику руководства Оргкомитета, и Топчиев бросился на консультацию к Кафтанову. После переговоров было решено доклад одобрить “в основном” с тем, чтобы Вавилов учел замечания выступавших.
Вавилов представил второй вариант доклада [36]. Но в тексте он сделал лишь минимальные исправления, главным образом политического характера, в частности указал на роль “Истории ВКП(б). Краткий курс” на формирование мировоззрения физиков.
Обсуждение доклада Вавилова
По докладу Вавилова Оргкомитет подготовил 29 выступлений. Они довольно четко делятся на две группы. К первой относятся “ортодоксальные” выступления, выдержанные в духе цели и задач устроителей совещания - осудить, заклеймить, разоблачить, уничтожить идеализм и космополитизм в советской физике. Таких выступлений было большинство. Их авторы - прежде всего преподаватели физического факультета Московского университета. Этой группе противостояли в основном, сотрудники институтов Академии наук, придерживающиеся умеренных взглядов и делавших все, чтобы готовящееся совещание не превратилось в подобие сессии ВАСХНИЛ. Это в первую очередь академики А.Ф. Иоффе, В.А. Фок, А.А. Андронов, Г.С. Лансберг, М.А. Леонтович, члены-корреспонденты АН СССР И.Е. Тамм, Л.И. Френкель, профессора В.Л. Гинзбург и М.А. Марков. Были, конечно, и колеблющиеся, не определившиеся, взгляды которых менялись в процессе обсуждений. Такова была расстановка сил на заседаниях Оргкомитета.
Все выступавшие из университетской группы страшно руга- пи “физических идеалистов” (главным образом западных) и “космополитов” (главным образом отечественных). Академические физики тоже поминали недобрым словом западных идеалистов, чо не громили космополитов. Подробно эта дискуссия освещена в моей книге [1]. Здесь же, оставаясь в рамках темы, мы подробно рассмотрим только борьбу физиков с космополитами. Первые выступления на эту тему, как только что было показано выше, прозвучали на организационном заседании Оргкомитета. При обсуждении доклада Вавилова проблема расширялась и обострялась.
Одним из первых с большой речью выступил Кессених [37]. Эн рассказал, что в 1947 г. в МГУ в рамках празднования 30-ле- гия советской власти встал вопрос о подготовке доклада о путях 234



развития советской физики. Тогдашний проректор университета по научной части химик В.И. Спицин (впоследствии академик) настоятельно рекомендовал пригласить в качестве докладчика академика Иоффе или кого-либо другого, но ни в коем случае не человека с физического факультета. Причина такого решения Спицина, по мнению Кессениха, состоит в том, что “взгляды Спицина только воспроизводят взгляды и намерения Иоффе по отношению к физике в МГУ. Как известно, незадолго перед этим группа ученых пыталась опорочить деятельность декана физического факультета МГУ члена-корреспондента АН СССР А.С. Предводителсва. Опираясь на исполняющего в течение года обязанности декана физического факультета члена-корреспондента АН СССР профессора С.Т. Конобсевского, эта группа добивалась почти стопроцентной смены научных работников факультета, особенно ополчившись против Предводителева, Власова, Акулова, Соколова, Иваненко [37, л. 147-148]. Чтобы было понятно, почему это так взволновало Кессениха, заметим, что в группе Иоффе входили Фок, Тамм, Ландау, Ландсберг и другие академики с нерусскими фамилиями, взгляды которых на физику были аналогичны взглядам зарубежных физиков. Отсюда следовало, что группа Иоффе состояла из космополитов, которые хотели разрушить физику в МГУ.
Далее Кессених привел еще один пример подрывного влияния зарубежных физиков. Он вспомнил, что еще в 1924 г. в Ленинграде на съезде советских физиков выступал зарубежный гость известный ученый П.Эренфест. Призывая советских коллег заниматься фундаментальной физикой, плохо владея русским языком, он образно выразил эту мысль следующим образом: “Не заботьтесь о результатах приложения своих работ, занимайтесь игрушечной физикой”. По Кессениху Эренфест специально призывал советских физиков к занятию “бесплодной, бесцельной, оторванной от связи с практикой и способной годами и десятилетиями водить науку около важнейших в практическом отношении применений физики” [37, л. 151].
И в настоящее время космополит Иоффе продолжает свою подрывную деятельность, заявил Кессених. Он и его приспешники пытались закрыть в Физико-техническом институте в Томске лабораторию профессора В.Д. Кузнецова, создателя физики резания металлов.
Другой космополит Хайкин вместе с друзьями тоже принес советской физики много вреда: “С.Э. Хайкин в том же 1940 г., когда он предложил свой построенный на махистско^ основе учебник, имел возможность показать на практике эффективность 235



своей методологии в экспериментальной работе. В Институте теоретической геофизики ему поручается руководство постройкой ионосферной станции для использования ее при экспедиции в Крыму. Наспех строится жалкое подобие ионосферной станции, на которой производится серия неполноценных и неточных измерений... Тот же несерьезный, поверхностный подход к экспериментальным работам по физике ионосферы проявляется и в последние годы в работе одного из сотрудников Хайкина - Я.П. Альперта. В 1945 г. ряд научных учреждений СССР проводил большую серию наблюдений над изменениями в ионизации верхних слоев атмосферы во время полного солнечного затмения. Наименее технически подготовленной оказалась группа Альпер- га. Смехотворные по своей случайности разрозненные наблюдения на одной фиксированной частоте выдаются за доказательство каких-то отголосков, т.е. корпускулярного затмения. Мало того, в опубликованном в печати предварительном отчете результаты измерений, полученные другими учреждениями, приписываются Альперту. Делается это под руководством людей, к которым принадлежит и Хайкин” [37, л. 154-156].
Но это еще не все. В 1947 г. проводилась экспедиция по наблюдению полного солнечного затмения в Бразилии. Все усиленно готовились, а Альперт и Айнберг опубликовали тео- эетическую статью с предсказанием будущих результатов. Это особенно возмутило Кессениха. “Разумеется, когда результаты наблюдений заранее известны, незачем особенно заботиться об аппаратуре”, - иронизирует он. В результате “благодаря несерьезному отношению к аппаратуре и методике измерения ограничиваются периодом затмения. Тем не менее полученная единичная кривая, в которой нельзя отделить случайные ошибки от ожидаемого эффекта, публикуется в сопровождении весьма далеко идущих выводов о совпадении теории с экспериментом. Эбщий стиль таких работ - перепрыгивание (иногда даже с опозданием) с одной модной темы на другую, без всякой заботы об /совершенствовании или хотя бы о добросовестном соблюдении требования эксперимента” [37, л. 156].
Главная вина за происки в попытках разрушения советской физики, по мнению Кессениха, ложится на ученых, которые учи- 1ись или долгое время работали заграницей. Об этих физиках он сказал: “Трудно было, пожалуй, отказаться от искушения блес- 1уть отраженным светом Рентгена или на худой конец Брауна дли пощеголять привилегированным положением в Страсбургских пивных или вызвать трепет в душе юного поколения вос- юминаниями о summa cum laude (с высшей похвалой. - А.С.).
236



А на этой почве, в этой атмосфере создавалась и питательная среда для выполнения явных и неявных заказов на разоружение и обессиливание советской физики” [37, л. 158]. Эти люди, “не видящие в науке ничего, кроме источника личной славы, личного благополучия и влияния, находящиеся в плену или на поводу сил, пытающихся подчинить науку интересам международного капитала” [37, л. 159].
И дальше звучали уже совершенно бездоказательные обвинения в адрес Иоффе: «Нынешний академик-секретарь отделения физико-математических наук А.Ф. Иоффе повинен и в покровительстве группам, боровшимся против подлинного участия советских физиков в социалистическом строительстве, и в поощрении неправильного отбора и воспитания новых кадров физиков, и в щедрой раздаче заведомо ложных обещаний, и в покровительстве “игрушечной” физике, уводившей советскую физику от наиболее быстрой и полной реализации скрытых в ней возможностей» [37, л. 162-163].
Историк физики с физического факультета МГУ Б.И. Спасский утверждал: “Ряд советских ученых в своих работах, статьях и выступлениях допускают идеалистические ошибки, повторяя выводы, делаемые буржуазными физиками-идеалистами” [38, л. 171]. По мнению Спасского - это прежде всего Иоффе и Френкель - «ученые, преклоняющиеся перед буржуазной идеалистической премудростью” [38, л. 180]. К нему, конечно, принадлежит и Марков. Его статья “показала, что среди наших ученых есть такие, которые преклоняются перед западной наукой, находятся под влиянием идей буржуазного космополитизма, являясь сознательно или бессознательно носителями буржуазной идеологии в науке” [38, л. 181]. Считая авторитет Бора для себя превыше всего, он следует не только его физическим теориям, но и его философским воззрениям. На вопрос, заданный ему на философском семинаре физического факультета МГУ, “в чем же Вы расходитесь с Бором?”, он (Марков. - А.С.) удивленно пожал плечами: как это он может расходиться с таким авторитетом, как Бор» [38, л. 182]. “Только рабское подражание Нильсу Бору,- продолжал Спасский, - заставляет Маркова совсем отбросить теорию познания диалектического материализма и объявить человека макроприбором”.
Свое выступление на заседании Оргкомитета Иваненко начал с оптимистического заявления: “Советская теоретическая физика имеет основания и должна взять на себя решение задачи создания картины мира” [39, л. 192]. Это, по Иваненко, работы “большого стиля”. Но, по его мнению, этому мешает Ландау, 237



который призывает решать конкретные задачи, что Иваненко называет “малым стилем в науке”. «В связи с этим, - продолжал он, - существенно указать и поставить точки над “и”, что эта тенденция против работ большого стиля... вырастает в уродливую форму байкота, замалчивания, травли и т.д... Нельзя допустить такого безобразия, что академик Леонтович продолжает вместе с Гинзбургом замалчивать работы советских ученых по ядру... В реферируемых академиком Леонтовичем американских работах, продолжающих наши советские работы, признающих наш приоритет в этих работах, когда американцы указывают фамилии русских ученых, Леонтовичем они вычеркиваются, иногда вставляются фамилии дружественных Леонтовичу авторов... Хотя в данном случае это исходит от академика Леонтовича, но это является символом нездорового отношения к целой группе наших ученых. Мы в Москве два года спорим - обязаны ли Леонтович и Гинзбург цитировать Иваненко, Петрова и т.д., если американцы цитируют» [39, л. 208-209].
Выступление Иваненко вызвало бурное обсуждение. Очень резко выступил Тамм. Критическое отношение к работам физиков Московского университета (Иваненко, Соколова, Власова и др.), сказал он, вызваны только низким их качеством. Но всякую научную критику эта группа “квалифицирует как затирание, охаивание, посрамление и т.д.” [39, л. 212].
Что же касается нежелания физиков ссылаться на работы Иваненко, то тут ясность внес Леонтович: “Причина состоит в. том, что в широких кругах советских физиков известна неопрятность в отношении литературных произведений других авторов, заимствования со стороны Д.Д. Иваненко. Таких случаев имеется три-четыре, хорошо известных. Имел место такой случай в работах Ландау по ливню, по квантовой теории эффекта Черенкова. Тут не повинен Арсений Александрович (Соколов. - А.С.), так как все знали, что он являлся жертвой со стороны Дмитрия Дмитриевича. И эта неопрятность к чужим работам послужила причиной, что ряд работ не цитировались или цитируются только под давлением Д.Д. Иваненко своей бешеной компанией и криками в отношении своих работ” [39, л. 216-217]. На замечание председательствующего Шевцова - “может быть, терминологию можно избрать другую”, Леонтович ответил: “Я настаиваю на терминологии” [39, л. 217].
С пространной речью в поддержку Иваненко выступил Акулов. Обращаясь к Тамму и Леонтовичу, он заявил:
“Вопрос о том, существует ли отстаивание приоритета русской науки, советской науки, - вопрос важный. Мы вам во многом можем 238



уступить, но в этом вопросе не уступим. На протяжении десятков лет вы сознательно проводили линию на замалчивание русских авторов. Это была определенного рода тенденция. Кто проводил эту тенденцию? Люди, которые десятки лет проработали на западе, или учились на Западе, переносили сюда достижения и результаты зарубежной науки. Мы глубоко благодарны Игорю Евгеньевичу, академикам Мандельштаму, Иоффе за то, что они переносили к нам идеи, которые выходили за рубежом, пропагандировали, писали прекрасные книги. Мы глубоко благодарны за то, что эти достижения зарубежной науки здесь популяризировались и наша молодежь обучалась этим достижениям. Но никто не позволит вам, дорогие товарищи, сбрасывать со счетов прошлое нашей науки. Такая позиция, которую вы осуществляли, партия и правительство осудили... Таким образом, с одной стороны перед нами фронт на замалчивание результатов отечественной науки за рубежом и, кроме того, внутри СССР имеем второй фронт - существует группа ученых, занявших руководящие позиции в физике, которые в этом вопросе солидаризуются с той линией, о которой говорил я, что она имеет место за рубежом. И вместо того чтобы выступить единым фронтом за отстаивание нашей науки, фактически помогают тем недостойным тенденциям за рубежом скрывать приоритет русской науки, советской науки, замалчивают, дескредитируют [39, л. 219-220].
В 1936 г. В.С. Мескин из Ленинграда направил резкую критическую статью против моей теории... но не в советский журнал, где могла бы быть дискуссия, а в немецкий журнал... где никакой дискуссии, когда в Германии фашизм был в разгаре, с советскими учеными не могло быть. Ни один советский ученый вообще не мог себе позволить печататься в этом журнале. И, тем не менее, статья направляется в немецкий журнал с целью опорочить работу советского ученого, прекрасно зная, что об этом советском ученом никто из советских ученых не сможет ответить в этом журнале. Мы можем ответить здесь. Это значит, вся немецкая общественность, английская и американская общественность вынуждены совершенно превратно расценивать результаты работы советского ученого. Что это такое? Вопрос понятен, что это политическая тенденция, и, я скажу, что такого рода примеров можно привести много. Возьмем для примера 1944 г. Мы все единым фронтом выступаем против той опасности - агрессии, которая надвигалась на Советский Союз с запада, а один из наших советских ученых, из-за субъективного мнения, из этой же группы пишет статью в журнал на английском языке и одно из достижений советской науки приписывает немецкому автору... Получается, что тут на наши деньги, деньги нашего народа, издается журнал, чтобы пропагандировать достижения нашей науки на английском языке, и находятся такие люди, которые используют это для дезориентации всею общественного мнения по вопросу о приоритете советской науки. Во имя чего делается это? Это политическая тенденция или не политическая тенденция? Я считаю, что существует нездоровый антагонизм, который отрицательно сказывается на разви239



тии нашей науки, а с другой стороны, что есть у некоторых нездоровые политические тенденции, что в нашей советской стране ничего принципиально нового не делается, а если и делается, то небольшой группой людей, которая частным образом связана с зарубежной наукой, а все остальное ничто, не существует, что просто пустое место, это географическое понятие в смысле науки и нет самой науки. Поэтому я считаю, что когда идет речь о защите советского патриотизма, о конкретных случаях такой защиты, надо понимать, что это есть определенный отголосок большой, острой общественно-политической борьбы, и я считаю, что совершенно недопустимым является такое решение этого вопроса, которое допускает группа солидаризирующихся с академиком Леонтовичем. Как решается вопрос? Говорите - что когда-то не процитировали нас или даже больше того, сделали некрасивый поступок...”
На замечание Леонтовича: “Я говорил о плагиате, а нс о цитировании”, Акулов сказал: “Если там плагиат, пожалуйста, у нас есть в вашем распоряжении десятки журналов, вы подкреплены, так сказать, целой группой физиков, которые занимают руководящие позиции. Вы можете писать о нас вес, что вам захочется. Мы не можем написать то, что хотели бы написать и считали бы своим долгом, потому что вы захватили в свои руки вес журналы. Вы находитесь в редакциях этих журналов. Университетских работников в редакции журналов не допускают” [39, л. 221-222].
Тамм и Леонтович выразили свое полное несогласие как с этим выступлением, так и с выступлением Иваненко. Их поддержал и Фок: “Что касается вопроса о приоритете советских ученых, это вопрос очень важный. Я сам пострадал от одного американца, который в 1946 г. напечатал от своего имени мою работу по теории вторичного квантования, опубликованную в 1932 г. Мне удалось заставить этот журнал, после длительной переписки, напечатать соответствующее письмо в редакцию. Борьбу за приоритет советских ученых всемерно нужно вести. Но нельзя смешивать вопрос о приоритете советских ученых с вопросом о приоритете Д.Д. Иваненко” [39, л. 227-228].
Выступление Иваненко поддержали Соколов, Путилов и Кузнецов. В результате Оргкомитет в основном одобрил выступление Иваненко и предложил ему учесть критические замечания выступавших.
Ноздрев начал свое выступление так: “Если взглянуть на развитие нашей отечественной науки глазами советского патриота, а мы только так и можем смотреть на дело, то с огорчением мы вынуждены будем отметить наличие в развитии физической науки в 240



нашей стране крупных недостатков, мешающих ей использовать тс неограниченные возможности, которые создаст для развития науки и культуры в нашей стране наше советское правительство. Каковы же причины имеющихся недостатков? К этим причинам я прежде всего отнес бы наличие среди некоторой части советских физиков низкопоклонства перед наукой капиталистических стран, увлечение космополитическими идеями и некритическое восприятие реакционных идей крупнейших зарубежных школ физиков” [40, л. 52].
Причину низкопоклонства Ноздрев рассмотрел в историческом плане, начиная с 1917 г. В своей книге “Моя жизнь и работа” академик Иоффе писал, что в дореволюционный период в Петербургском политехническом институте продолжал работы, начатые им в Мюнхене у Рентгена, и результаты посылал ему. “Таким образом, по свидетельству самого академика Иоффе, - сказал Ноздрев, - еще в предреволюционный период он пытался сделать физическую группу Петербургского политехнического института филиалом Мюнхенского университета” [40, л. 54]. И после революции, писал Иоффе, советские физики поддерживали связь с немецкими учеными, печатали свои статьи в немецких журналах, он сам давал консультации крупнейшим электротехническим лабораториям Германии и Америки, на эти деньги закупалась часть оборудования и оплачивались заграничные командировки сотрудников на конференции. “Мы обеспечивали возможность советским физикам использовать возможно полное присутствие иностранцев. Одновременно знакомили иностранцев с размахом нашей научной работы и нашего строительства...Систематическое посещение наших институтов иностранными учеными и работа в них также вошла в обыкновение” [40, л. 54-55], - писал Иоффе в своей книге.
«Итак, по академику Иоффе, такого рода “взаимодействие” между западной буржуазией, преимущественно немецкой наукой и советской наукой, когда роль учителей оставалась по существу за буржуазными учеными, надо считать положительным моментом в развитии советской физики» [40, л. 55],- иронизировал Ноздрев.
Однако на мартовской сессии АН СССР 1936 г. [41] Ландау, Тамм, Лейпунский заявили, что благодаря связям с зарубежными физиками Иоффе по существу создал советскую физику из ничего. В этом заключается его огромная заслуга перед нашей наукой. Но, по мнению Ноздрева, это противоречит исторической правде, потому что до революции физикой в России занимались в Мос241



ковском университете. Мы знаем, что после Лебедева современной физики в России уже не осталось. Ну, а связь с зарубежными физиками, по словам Ноздрева, это проявление низкопоклонства и космополитизма.
Ноздрев “выявил” еще одного космополита - Френкеля. «На одном из заседаний в 1948 г., - сказал он, - профессор Френкель заявил: “В то время, до 1932 г. мы учились у заграницы и пропаганда наших работ за границей поощрялась партией и правительством. И я считал своим патриотическим долгом печатать свои труды в иностранных журналах” Если верить профессору Френкелю, то получается, что напечатанье, например, им его труда “Электродинамика” на немецком языке (1926) и “Волновой механики” сначала на немецком языке (1928) и потом на английском языке (1932-1933) является не примером его позорного преклонения перед капиталистическим Западом, а наглядным примером его патриотических действий. Приведенные выше высказывания академика Иоффе, профессора Френкеля и др. свидетельствуют о том, что некоторые советские ученые с самых ранних лет существования советской власти позорно преклонялись перед западной наукой, пытаясь поставить советскую науку в арьергард науки капиталистических стран» [40, л. 57].
. Затем Ноздрев перешел к другому аспекту космополитизма - к недооценке собственных работ. Здесь он подробно рассказал историю с бетатроном Терлецкого, о многолетней “травле” Власова (см. выше) и о совсем свежей истории с доцентом Кузьминым. Этот доцент в своей статье [23] обвинил Френкеля в космополитизме (подробнее см. выше). В 1948 г. он представил в Лени- градском политехническом институте докторскую диссертацию по металлургии. Официальные оппоненты дали положительные отзывы, но академик Иоффе и профессор Лойцанский-отрица- тельные. Ноздрев считает, что эти отрицательные отзывы месть за обвинения Френкеля в космополитизме.
Далее он рассказал о статье Капицы, где он писал о том, что главная задача Академии наук - это заниматься “большой наукой”, изучать основные, фундаментальные явления природы. Такая постановка вопроса вывела Ноздрева из себя: “И это пишется в разгар Отечественной войны нашего народа с фашизмом... Вот оно истинное лицо космополитизма!” [40, л. 71].
Ноздрев не заметил или не захотел заметить, что Капица специально подчеркнул, что он говорит о задачах организации науки “не в военное время”. Более того, во второй части статьи Капица специально рассказал, как изменила свою деятельность академия и его институт во время войны. Ноздрев же из произвольно вы242



рванной цитаты делает вывод: “Так вольно или невольно академик Капица стал проводником той диверсионно-идеологической работы, которую тщетно пытаются проводить в нашей стране идеологи космополитизма, слуги империализма, драпируясь в одежды интернационализма” [40, л. 73-72].
Но и это еще не все. Ноздрев припомнил, что Капица отказался участвовать в конференции о роли русской науки в развитии мировой науки и культуры, которая проводилась в 1944 г. в МГУ. Капица сказал, что ему “не нравится дух конференции” [40, л. 72], и он был прав, так как конференция вылилась в шабаш откровенного шовинизма.
За космополитизм досталось и Кедрову, который на совещании по философии в 1947 г. призывал строить историю философии нс по странам, а по социальным эпохам. Поскольку Кедров был в те годы главным редактором журнала “Вопросы философии”, то он покровительствовал “безродному космополиту” Маркову, напечатав его нашумевшую статью (см. ниже).
«Вывод напрашивается сам собой, - сказал в заключение Ноздрев, - для того чтобы бороться с различными буржуазными пережитками в нашей советской науке, необходимо в первую очередь разбить наголову космополитизм, как “теоретическую основу” всех этих идеологических извращений и шатаний, а также разоблачить конкретных носителей этих проявлений безродных космополитов типа академика Капицы, профессоров Кедрова, Френкеля, Маркова и др.» [40, л. 77-78].
Выступление Ноздрева поддержали: Вул - “общее направление правильное и постановка вопроса боевая, политическая” [40, л. 186]; Карасев - “выступление ставит [вопрос] очень остро, без всякой возможности какого-либо примиренческого толкования” [40, л. 190]; Шевцов - “важное, политически острое и совершенно необходимое” [40, л. 192]; Предводителев - “доклад совершенно правильный” [40, л. 196]; Путилов - “правильное, хорошее, острое, весьма необходимое” [40, л. 204], а также Максимов, Соколов, Омельяновский, Топчиев. Единственное место в докладе Ноздрева вызвало некоторое замешательство - разоблачаемый “безродный космополит” Иоффе - заместитель председателя Оргкомитета готовившегося совещания. Немного поколебавшись, члены Оргкомитета, “проявив принципиальность”, решили все же оставить это место в докладе, но предварительно показав его самому Иоффе.
Вопросы борьбы с космополитизмом затронули и другие участники обсуждения доклада Вавилова. Но особенно скандальным было выступление Акулова. Иначе как доносом его назвать нель243



зя. Акулов назвал свое выступление “Против беспартийности в науке - за советский патриотизм” [42].
С партийности он и начал. “Уже нельзя скрывать партийность в науке, - заявил он. - Все острее в науке, в частности в физике, становится политическая борьба, отражающая борьбу классов” [42, л. 189-190]. В этой борьбе западные ученые определенного рода “интересуются всем тем, что у нас делается. Они бысро знакомятся и осваивают те новые идеи, концепции и законы, которые открывают наши ученые в различных областях науки и особенно в физике. При этом, однако, не редко, а часто они скрывают источник свого заимствования. Они или вовсе не ссылаются на первоисточники или еще чаще ссылаются завуалированно, вскользь. Используя наши научные идеи, новые закономерности, открытия, изобретения, ученые-лакеи иностранных фирм стараются усилить военную мощь капиталистических, открыто враждебных нам государств, надеясь задержать прогресс нашего государства” [42, л. 191]. При этом, по мнению Акулова, западные ученые “в качестве союзников стараются найти у нас тех отдельных физиков, которые в прошлом так или иначе были связаны с зарубежными и другими организациями. Мы знаем, что некоторые наши физики и химики многие годы проработали за рубежом, что их интересы часто органически сливались отнюдь не с интересами нашей Родины. Вернувшись в нашу страну, они внесли свой положительный вклад путем усиления контакта нашей науки с зарубежной наукой. Однако вместе с тем они вольно или невольно внесли чужие нам настроения, ориентировали нашу научную молодежь не в направлении решения задач, стоящих перед нашей Родиной, перед страной социализма, а в направлении решения задач, интересовавших иностранные научные и ненаучные организации, в духе чуждых нам идей космополитизма, от которых только один шаг до явного предательства интересов нашей Родины” [42, л. 191-192].
Обратим внимание на последнюю фразу. Она написана не случайно. Это главный козырь Акулова, и его он начинает разыгрывать, пересказывая, со своими комментариями, статью С.М. Рытова в журнале “Успехи физических наук” за 1947 г. [43]. Эта статья была посвящена памяти академиков Н.Д. Папалекси и Л.И. Мандельштама. Особенность этой статьи, по мнению Акулова, состоит в том, что ее автор - Рытов “старался использовать авторитет этих двух ученых в целях пропаганды идей космополитизма, вплоть до пропаганды предательства интересов Родины” [42, л. 195].
244



Как известно, до революции Мандельштам и Папалекси работали в физическом институте Страсбургского университета в Германии. Кроме чисто физических исследований они вместе с компанией “Телефункен” занимались изучением возможности приема радиоволн из Парижа с помощью комнатных антенн, а также методов пеленгации. Акулов утверждает, что эти работы интересовали германский генеральный штаб потому, что прием радиосообщений с помощью комнатных антенн “имел весьма важное значение для того, чтобы Германия могла развернуть широкую сеть шпионских и диверсионных групп во Франции и России” [42, л. 197]. Вернувшись в Россию в 1915 г., они с помощью мощных киловаттных “ламп Папалекси” впервые осуществили радиотелефонную связь между Царским Селом и Петроградом. «Однако хорошо известно, - заявляет далее Акулов, - что в Царском Селе существовала и действовала тогда немецкая шпионская организация, которая крайне заинтересована была в передаче шпионских сведений и информации о мероприятиях, проводившихся русской ставкой. В этих условиях становится совершенно ясным, какое значение имела вся подготовительная деятельность Николая Дмитриевича и Леонида Исааковича по установлению радиосвязи между Парижем и Страсбургом и для чего понадобились мощные “лампы Папалекси”. Очевидно, что радиопередача из Царского Села и Петрограда могла быть принята в Германии» [42, л. 198].
Но это еще нс все. В советский период Папалекси почти ежегодно бывал в командировках в Германии и Франции. Там он общался с лидерами зарубежной радиотехники. В связи с этим Акулов ставит вопрос: “Кто от кого получал ценнейшие сведения о работах в советских лабораториях и институтах?” [42, л. 199]. И отвечает: «Из всего контекста статьи и из целого ряда прямых указаний профессор Рытов раскрывает “секрет Полишинеля”, именно, что Мандельштам и Папалекси продолжали снабжать германские фирмы и другие организации сведениями, которые нс могли не являться собственностью нашего государства и которые имели важное значение для обороны страны» [42, л. 199-200].
“Таким образом, мы видим, - заканчивает этот раздел своего выступления Акулов, - что весь характер статьи профессора Рытова является апологией предательства интересов Родины” [42, л. 201].
Итак, Акулов обвиняет выдающихся физиков Папалекси и Мандельштама в предательстве. Но обвиняет вроде бы не Акулов, он только сделал выводы из статьи Рытова. Но это тоже “секрет 245



Полишинеля” - Акулов видит только то, что ему подсказывает его шизофреническое воображение.
Во время войны Папалекси и Мандельштам увлеклись вопросом об одновременной оптической и радиолакацией Луны, а также приемом радиоизлучения Солнца и космического пространства. По этому поводу Акулов замечает: «Таким образом, в период, когда десятки и сотни тысяч наших лучших сынов гибли на фронте, в это время велась пропаганда “лунных” проблем, чтобы отвлечь внимание наших ученых от помощи фронту» [42, л. 202].
Вторая часть выступления Акулова не менее скандальна. Здесь он выступает “борцом” за приоритет нашей науки, который замалчивает “антипатриотическая группа физиков” - Ландау, Леонтович, Фок, Френкель, Тамм, Гинзбург, Ландсберг и др. Замалчивают они, конечно, работы Иваненко, Соколова, Терлецкого, Власова, Акулова и других профессоров МГУ. “В некоторых случаях такого рода действия приобретают попросту преступный характер, - заявляет Акулов. - Так, например, академик Фок дал резко отрицательный отзыв на диссертацию Терлецкого, не проанализировав и даже ни разу не видя этой диссертации, попросту с чужих слов. Еще более недопустимым и антинаучным было выступление проф. Френкеля и проф. Дерягина против проф. Панченкова, давшего новую теорию вязкости жидкостей” [42, л. 203]. На поверку, эта теория оказалась ошибочной, что признает и Акулов, но это не оправдывает критику. По мнению Акулова, “им (Френкелю и Дерягину. - А.С.) нужно было доказать никчемность, неспособность наших ученых в их поисках отойти от проверенных на Западе путей. Френкель ведь только лишь несколько дальше продолжил то, что было сказано за рубежом. И появляется ученый конкурент, выдвигающий новые идеи. Значит, нужно его морально убить, дискредитировать, опорочить, лишить возможности работать” [42, л. 204-205]. Вот, оказывается, какие коварные планы строят ведущие физики страны!
Выступление Акулова вызвало взрыв возмущения у большей части присутствующих. Бреховских сказал, что у него “впечатление от выступления такое, что это просто обливание грязью основных наших физиков” [44, л. 10]. Еще резче высказался Андронов: “Ничего, кроме чувства отвращения ... я из этого выступления не вынес... Выступление грязное и склочное ...Обвинение Папалекси и Мандельштама в том, что они германские шпионы, - обвинение грязное, бездоказательное, клеветническое” [44, л. 14].
На это Акулов ответил, что он в своем выступлении не обвиняет Папалекси и Мандельштама в шпионаже, он только излагает 246



статью Рытова, а выводы - они напрашиваются из статьи сами. И опять демонстрирует свою “логику”. Говоря о радиосвязи Париж - Страсбург, он вопрошает: “Для чего нужна эта связь?” И сам отвечает: «Каждый интеллигентный человек скажет, что такого рода деятельность не могла не интересовать генеральный штаб. Это я говорю и только, что люди работали над проблемой, которой не мог не интересоваться германский генштаб. А был ли он в курсе дела? Здесь говорится, что Мандельштам был постоянным консультантом “Телефункен” (эта фирма, снабжавшая генеральный штаб радиоаппаратурой). Если вы скажете, как следователь, что из этих фактов можно делать другой вывод, другое дело, а пока вы их не опровергли, так будьте любезны покорректней держаться, Александр Александрович» [44, л. 46]. И дальше такая “логика”: “Патенты, которые были заявлены в 1914 г., они действовали и в 1920 и в 1930 гг. Значит, за эти патенты, если они использовались промышленностью, платились деньги. Значит, в каких-то германских, или других банках делались вклады германскими фирмами и другими фирмами на имя Леонида Исааковича и Папалекси” [44, л. 47-46]. По Акулову получается, что пока не опровергнута его версия (презумпция виновности!), следует подозревать Мандельштама и Папалекси в шпионаже, да еще в получении за это денег.
Как ни странно, эту позицию поддержал Топчиев, который обещал заинтересовать ею “кого следует”: “Те вопросы, которые поднял Николай Сергеевич (Акулов. - А.С.) в связи с этой статьей и выводы его являются предметом специального обсуждения, и я постараюсь теми высказываниями, которые он здесь делал, заинтересовать кого следует, может быть они будут предметом специального обсуждения, потому что ряд моментов требует специального обсуждения” [44, л. 50].
Акулова поддержал только один Иваненко: “Я нс могу согласиться, что в докладе сплошная склока, сплошное обливание помоями и ничего больше нет. Сам же Николай Сергеевич привел ряд фактов и в качестве одного из них статью Рытова... И если из фактов, указанных Николаем Сергеевичем, хоть один факт правилен (а это так), это нечто вопиющее, а если десятки - это преступление” [44, л. 16].
Остальные участники обсуждения сочли, что в таком виде выступление не пойдет, и предложили его коренным образом переделать.
Физики Академии наук - идеалисты и космополиты - вели себя достойно, не опускаясь, как это часто позволяли себе фйзики МГУ, до склок и личных оскорблений. Однако необходимо было 247



отвечать на выдвинутые обвинения, часто совершенно нелепые, защищаться против навешевания ярлыков “прислужников, пособников, предателей”, ибо молчание здесь могло привести к трагическим последствиям. Кроме того, и это, пожалуй, самое главное, необходимо было бороться с дискредитацией самой новой физики, так как это могло привести к тяжелым последствиям для науки и страны.
Одним из первых с обсуждением доклада Вавилова выступил В.Л. Гинзбург [45]. Он был очень осторожен. В первой части выступления, посвященного философии, он покритиковал “физиков-махистов” Эддингтона и Иордана, использующих достижения физики для нужд реакционной философии. Затем покритиковал Бора, Гейзенберга, Дирака и Шредингера за утверждения о свободе воли у электрона. Переходя далее ко второй части своего выступления, которое Гинзбург посвятил “борьбе за честь, достоинство и приоритет” [45, л. 43], он вынужден был признать некоторые свои ошибки, но вместе с тем высказался против публичного шельмования, которому неоднократно подвергался. Он привел такой пример: «Бывший директор Тимирязевской сельскохозяйственной академии академик В. Немчинов выступил в 1947 г. в “Литературной газете”с самой резкой критикой по моему адресу в связи с не цитированием мною некоторых статей бывшего профессора той же Сельскохозяйственной академии Д.Д. Иваненко. Здесь было бы, разумеется, неуместным заниматься разбором статьи В.Немчинова. Ограничусь поэтому только указанием на явную недопустимость оценивать патриотизм советских ученых по числу цитат вообще и по числу ссылок на статьи Д. Иваненко и его сотрудников в особенности. Я, например, не считаю нужным и уместным всюду цитировать статьи Д. Иваненко и А. Соколова просто потому, что отношусь к большинству этих работ отрицательно, не считаю их ценными и подвергал их критике публично и в печати. Но дело сейчас нс в моем мнении о статье В. Немчинова. Дело в том, что эта статья вызвала недоумение среди широких кругов физиков и 11 из них (3 академика, 6 членов-корреспондентов и 2 профессора) написали в газету письмо с решительным протестом против ряда обвинений В. Немчинова. Однако “Литературная газета” не только нс опубликовала этого письма, но не потрудилась даже кратко сообщить о факте прибытия письма и его содержании» [45, л. 69-70].
С понятным нетерпением все ждали выступлений Маркова и Френкеля. Марков выступил очень достойно [46]. Правда, видно было, что он сразу не понял сверхзадачу совещания и пытался вести разговор по существу. Он начал объяснять, что к квантовой 248



механике нельзя подходить метафизически, сводя принципиально новый взгляд на микромир к старым макроскопическим схемам классической физики.
Естественно, что такое выступление не встретило одобрения у большинства членов Оргкомитета. Общее мнение выразил Максимов. Он сказал, что если одобрить это выступление, то оно “возглавит все течения физического идеализма” [47, л. 238]. “Что касается общей моей оценки выступления, - продолжал Максимов, - то думаю, что оно находится в полном противоречии с тем, что сейчас является главнейшим предметом нашей общественности. Мы боремся с космополитизмом, мы боремся с раболепием перед иностранщиной. Все установки, весь тон выступления Маркова находятся в противоречии с этим устремлением нашей передовой общественности” [47, л. 240].
С такими же общими обвинениями обрушился на Маркова Георгиев. Его и других устроителей совещания особенно возмутило то, что Марков не покаялся в своих ошибках, его “воинствующая непримиримость в отношении критики” [47, л. 248]. Все больше и больше распаляясь, он договорился до абсурда: “Когда мы под этим углом зрения ставим вопрос о теоретических основах квантовой механики... в частности физических концепциях Бора, - этот вопрос надо ставить по-партийному, так как физические вопросы встречаются с определенными политическими вопросами... Мы, физики, не смотрим на Бора как на физика. Это не наша, нс марксистская точка зрения” [47, л. 247-248].
Маркова поддержали Гинзбург, Иоффе и Лифшиц. Конечно, в такой ситуации они вынуждены были высказать ряд критических замечаний, но эти замечания носили частный характер и в основном касались неудачных формулировок. А Гинзбург прямо заявил, что статья Маркова - крупное событие в философской литературе.
Тут же слово взял председатель Топчиев, чтобы дезавуировать это заявление. “Нужно больше раскритиковать те недостатки, которые были в статье т. Маркова, - сказал он. - Что вы думаете, случайно ли три месяца занимаемся этим вопросом. Директивные организации занимаются этим вопросом. Это вопрос далеко выходящий за пределы большого круга людей. Этот вопрос приобретает исключительно большое значение, вот почему этому совещанию уделяется исключительно большое внимание” [47, л. 262-263].
Топчиев еще раз откровенно высказал то, что не для кого уже не являлось секретом - организаторов совещания не интересовало 249



существо дела, гносеологические и методологические истины. Проводилась кампания, и нужны были жертвы.
Мнение большинства членов Оргкомитета выразил Шевцов. Обращаясь к Маркову, он сказал: “Надо построить Ваше выступление так, чтобы это было боевое выступление, на основе тех политических задач, которые сейчас выдвигаются, а именно: борьба с низкопоклонством... затем борьба с элементами космополитизма. Словом, политически нужно сделать острее Ваше выступление” [47, л. 287].
Оргкомитет постановил рекомендовать Маркову коренным образом перестроить свое выступление, дать развернутую критику своих ошибок. Переработанное выступление вторично заслушать. Марков не стал перерабатывать свое выступление, и повторное обсуждение не состоялось. Тем не менее ц на последующих заседаниях Оргкомитета почти каждый выступающий считал своим долгом обругать Маркова.
Для устроителей совещания очень важно было привлечь наиболее авторитетных физиков страны. Их выступления с критикой физического идеализма и космополитизма должны были придать совещанию особую значимость. Однако надежды инициаторов не оправдались. Ряд ведущих физиков, таких, как Капица, Курчатов, Александров, Ландау, вообще не участвовали в работе Оргкомитета, а Леонтович и Лифшиц, хотя и присутствовали на некоторых заседаниях, выступать отказались. Те же из крупных физиков, которых удалось убедить подготовить выступления по докладу Вавилова, говорили совсем не то, что ждали от них члены Оргкомитета.
В своем выступлении академик В.А. Фок [48] подверг глубокому анализу основные законы современной физики: закон сохранения энергии, закон предельной скорости распространения действия, принцип неопределенности. Как всегда тенденциозным и бестактным было выступление Акулова. Но на этот раз оно для него плохо кончилось. Он объявил, что “доклад (Фока. - А.С.) неудовлетворителен по самой постановке задачи”, поскольку “основной огонь, основной удар должен быть сосредоточен на тех физиках зарубежных и у нас здесь, которые действительно борются против некоторых основных положений диалектического материализма” [48, л. 317-318]. Далее, комментируя мысль Фока о том, что атомная энергия высвобождается за счет инертной массы ядра, он позволил себе следующую тираду: “Если бы студент 4-5 курса так выразился, или экспериментатор, который знает эти вещи понаслышке, но Владимир Александрович, один из крупнейших наших теоретиков, как он может говорить, что 250



атомная энергия получается за счет инертной массы ядра? Здесь имеет место перераспределение массы и перераспределение энергии, и нельзя формулировать, что масса превращается в энергию” [48, л. 320].
На это Иоффе бросил реплику: “Но нельзя же такую чепуху без конца говорить” [48, л. 321]. Акулов ему ответил: “Абрам Федорович, вы столько чепухи говорили за свою жизнь” [48, л.321]. Эта фраза вызвала возмущение всех присутствующих. Андронов, Лифшиц, Фок и Тамм в знак протеста против оскорбления Иоффе покинули заседание. Топчиев лишил Акулова слова и потребовал, чтобы тот извинился перед Иоффе. Акулов, в свою очередь, потребовал, чтобы вначале Иоффе извинился перед ним за то, что назвал его выступление “чепухой”. Тогда Топчиев объявил перерыв и вызвал членов Оргкомитета к себе в кабинет. Через некоторое время заменивший Топчиева на посту председателя Шевцов объявил: “Оргкомитет, обсудив создавшееся положение, вынес единогласно следующее решение: “Предложить профессору Акулову принести извинение Абраму Федоровичу Иоффе в том, что он - Акулов допустил бестактное выступление. Если он откажется от этого предложения, то тогда предложить ему оставить заседание Оргкомитета” [48, л. 324]. Далее последовала сцена почти по Чехову:
«Акулов: Я считаю неправильным свое выступление, которое выразилось в следующем. Я в ответ на тенденциозное и, я бы сказал, провокационное замечание Абрама Федоровича ответил...
С места: Безобразие, это новое оскорбление!
Акулов: ответил резко. Я считаю, что должен был промолчать и попросить выступление Абрама Федоровича застенографировать. Я признаю свою ошибку, что должен был промолчать и просить застенографировать выступление Абрама Федоровича. Оп сказал - “вы говорите чепуху”, а не обращать это выступление против Абрама Федоровича».
Топчиев: Вы не хотите принести извинения. В таком случае Вам придется выполнить постановление Оргкомитета и покинуть зал заседания (Акулов удалился)» [48, л. 325].
После ухода Акулова покинувшие в знак протеста вернулись в зал, и обсуждение было продолжено.
Выступление академика Ландсберга [49] планировалось в свете обсуждения доклада Вавилова. Но он, к удивлению членов Оргкомитета, стал говорить не о идеализме и космополитизме, а о преподавании физики в вузах.
О целях совещания ему напомнил Путилов. Имея в виду выступление Фока и Ландсберга, он сказал, что создается впечатление, что крупнейшие физики уходят от обсуждения.. Это, 251



конечно, была правда. Фок, Ландсберг и другие ведущие физики страны без большого энтузиазма участвовали в работе Оргкомитета и тем или иным способом старались избежать активного участия в сомнительной кампании. Путилов предложил, и его поддержали другие члены Оргкомитета, подготовить Ландсбергу еще одно выступление, которое бы соответствовало сверхзадаче совещания. Но Ландсберг отказался.
Точно так же построил свое выступление и академик Андронов [50]. Он говорил о важной роли физики в науке и технике, о недостатках в преподавании физики в школе и вузах, о роли учителя в подготовке физика любого уровня. В связи с этим он затронул часто обсуждавшийся на Оргкомитете вопрос о роли Эренфеста и Мандельштама в воспитании целой плеяды советских физиков. Отвечая Ксссениху и другим, кто приводил слова Эренфеста об “игрушечной физике” (см. выше), как пример пропаганды науки, оторванной от практических задач, Андронов пояснил, что речь шла о призыве Эренфеста заниматься фундаментальными проблемами физики, потому что уже в тс годы (конец 20-х годов) практические задачи советские физики решали вполне успешно.
Говоря о роли профессора в вузе, Андронов привел пример своего учителя русского физика Мандельштама, блестящего лектора и педагога, крупного ученого: “Я не оговорился, когда назвал Мандельштама русским физиком. Мне кажется надо рассуждать так. Антон Рубинштейн - это русский музыкант, Левитан - это русский художник и Мандельштам - это русский физик. Если мне еврей скажет, что Мандельштам еврейский физик, я отвечу этому еврею, что он еврейский националист. Если мне русский скажет, что Мандельштам еврейский физик, то я скажу этому русскому, что он русский националист и шовинист” [50, л. 15-16].
Такая позиция вызвала раздражение некоторых участников заседания. Кессених высказался вполне определенно: “Простая и ясная характеристика - безродный космополитизм - это совершенно точная и определенно применяемая формулировка к очень значительной части установок школы Мандельштама и Папалекси, к ряду их учеников” [51, л. 29].
Досталось и Иоффе. “Роль его, - сказал Кессених, - явилась ролью безродного космополита, который на советской почве приобрел блестящие условия для развития своих способностей, своей школы и который направил значительную часть того, что давалось ему в руки советским народом, не на пользу советского народа, а который привел к замораживанию, выхолащиванию значительного количества усилий, которые сюда были направлены” [51, л. 31].
252



Ксссениху ответил Ландсберг. Он интеллигентно определил выступление Кессениха как “очень яркий пример недоброжелательной критики” [51, л. 40]. Что же касается позиции Кессениха вообще, то Ландсберг рассказал о следующем эпизоде. Участвуя в работе комиссии по проверке Томского университета, где проректором тогда был Кессених, Ландсберг попросил его создать благоприятную обстановку для работы местных физиков-теоретиков. В ответ Кессених заявил: “А не кажется ли Вам странным, что был арестован Бурсиан, был арестован Крутков, был арестован Фредерикс. Не следует ли из этого, что надо к физикам-теоретикам относиться со специальным подозрением” [51, л. 41-42]. “Такое высказывание меня ошарашило, - продолжал Ландсберг. - Не буду искать терминов для характеристики того, как оно прозвучало. Я думаю, факт говорит сам за себя” [51, л. 42].
Да, факт говорит сам за себя. Но на помощь Кессениху бросились Путилов, Ноздрев, Иваненко. Последний прямо начал с обвинений Ландсберга: “Он вел очень большую борьбу и ведет до сегодняшнего дня, борьбу совершенно нелепого, позорного типа сдачи приоритета советской науки. Это космополитизм Георгия Самойловича, который сам борется против нашего приоритета юридического и фактического, приоритета, который нашей советской научной общественностью принято считать немаловажным, как, например, приоритет модели атомного ядра” [51, л. 53].
Как выяснялось, где-то Ландсберг написал, что в разработке протонно-нейтронной модели ядра участвовали многие ученые, и специально не выделил Иваненко. Этого оказалось достаточным, чтобы обвинять Ландсберга в космополитизме.
На все эти инсинуации Андронов ответил очень достойно. Он не стал опускаться до полемики и спокойно объяснил, что если у членов Оргкомитета есть серьезные обвинения в адрес Мандельштама и Папалекси, то пусть они пишут в ЦК ВКП(б), создадут комиссии и разбираются в этом деле. Для него же все это клевета.
На фоне выступлений Фока, Ландсберга и Андронова выступление Тамма [52] больше соответствовало идеям совещания. Он прошелся по идеалистам, затронул вопросы борьбы за престиж советской науки.
Тем не менее дискуссия по его выступлению развернулась опять вокруг космополитизма, замалчивания достижений советской науки и вопросов приоритета. Тон задал Кессених. Он сказал, что в книге Ландау и Лифшица “Механика сплошных сред” нет упоминания имени Умова, но зато есть Мах. ‘‘Мы боремся с концепцией и идеями Маха. Мы знаем, что вовсе необязательно 253



связывать его имя с определенными вещами” [53, л. 110]. И с ужасом сообщил, что в 1941 г. в одном из Всесоюзных стандартов была восстановлена единица “Мах”. Затем он пожаловался, что в одном докладе на тему, по которой он опубликовал результаты, ученик Леонтовича на него не сослался. А закончил он таким глубокомысленным выводом: “Вопрос о цитатах, именах, упоминаниях... это совсем не невинная вещь, а тактика, продуманная, согласованная, производящая впечатление хорошо отлаженной организации, по которой надо ударить и против которой надо бороться” [53, л. 115—116].
Кессениха поддержал Зребный. Он высказал сомнение в целесообразности вообще использовать опыт зарубежной науки. “Направления, которые есть за границей, могут быть дезориентирующими. Ведь физика находится на службе у империалистов и практически участвует в подготовке третьей мировой войны” [53, л. 143].
В своем выступлении Тамм назвал несколько отечественных работ, приоритет которых он счел нужным защищать. Тут же Иваненко задал свой традиционный вопрос: “Не считаете ли нужным защищать приоритет по модели ядра, в которой есть и мое участие?” [53, л. 97]. Тамм ответил положительно.
Но тут слово взял Ландсберг. Он, по-видимому, решил, наконец, показать истинные причины постоянных претензий Иваненко. “Профессор Иваненко, - сказал он, - чрезвычайно настойчиво обвиняет всех тех, кто забыл или не счел нужным упомянуть его или его сотрудников, вплоть до того, что считает пробным камнем советского патриотизма- отношение того или иного ученого к работам Иваненко” [53, л. 141]. Ландсберг рассказал, что недавно натолкнулся на работу Иваненко “Успехи теоретической физики Советского Союза за 25 лет”, опубликованную в английском журнале “Nature”. “В этой статье перечислены все его работы, а очень многих советских ученых я там не нашел... Я предлагаю всем ознакомиться с этой статьей, чтобы убедиться, какова степень объективности... Достаточно прочесть эту статью, чтобы получить совершенно отчетливое представление о том, как вопросы советского патриотизма отстаиваются самим проф. Иваненко. Я не обратил бы внимания на это - могут быть всякие неудачные статьи. Но когда такая статья выходит из-под пера человека, чуть ли не специализировавшегося на том, как нужно оберегать достоинство советских ученых, то она производит именно такое впечатление” [53, л. 141-142].
Страсти накалились. Иваненко ответил, что он борется “против сплошного мертвого бойкотирования нашей группы, наших 254



ближайших сотрудников, а затем советской физики вообще... Агрессия, мертвый сплошной бойкот направлены как раз со стороны определенной группы сотрудников, группирующихся в Институте физических проблем вокруг Игоря Евгеньевича и его учеников Гинзбурга, Фейнберга, Беленького” [53, л. 152].
Тамм ответил, что он и его ученики не цитируют только тс работы Иваненко и его сотрудников, которые они считают неверными или не вносящими ничего нового.
Другие доклады и резолюция
Как мы уже говорили выше, для предполагаемого Всесоюзного совещания физиков были подготовлены и другие доклады. Одним из важных докладов, посвященный анализу работы физических журналов, был доклад профессора физфака МГУ А.А. Соколова под названием “О мероприятиях по улучшению работы научных журналов” [54]. Открывался он уже ставшей дежурной фразой о партийности науки. Далее следовали рассуждения о печати - оружии партии, констатировалось, что это определение применимо и к физическим журналам. Поэтому, по Соколову, задачи физических журналов формулируются в следующей последовательности: борьба за марксистско-ленинское мировоззрение, за приоритет отечественной науки и лишь потом информация об оригинальных физических работах. Естественно, что, руководствуясь такими критериями, Соколов признал работу всех физических журналов неудовлетворительной.
Главный мотив доклада Соколова - борьба с космополитизмом: “Мы знаем, к чему ведут рассуждения безродных космополитов о том, что наука вненациональна, о том, что неважно, в какой стране сделано то или иное открытие. Эти рассуждения прежде всего используются англо-американскими империалистами против научных достижений ученых нашей страны, которые направлены на защиту свободы и независимости народов. Благодаря этому безродный космополитизм представляет собой большую опасность для советской физики” [54, л. 204]. Исходя из этого, Соколов приветствует закрытие двух советских физических журналов - “Acta phisicochimica URSS” и “Journal of the Physices USSR”, выходивших, на иностранных языках. Он оправдывает это следующими соображениями: “После того как наш Советский Союз завоевал под руководством Великого Сталина колоссальный международный авторитет и русский яз^лк стал международным, не к лицу было советским ученым продолжать
255



печатать свои работы на английском языке лишь для того, чтобы облегчить изучение наших работ иностранным ученым... Печатая свои работы на русском языке, мы заставили иностранных ученых уважать Великий русский язык - международный язык эпохи социализма” [54, л. 210].
Особое недовольство Соколова вызвали наиболее авторитетные журналы - “Успехи физических наук” (УФН) и “Журнал экспериментальной и теоретической физики” (ЖЭТФ). В УФН Соколову нс нравится “антипатриотическая деятельность” Гинзбурга. В своих обзорах он принижает роль Тсрлецкого, умаляет роль Мысовского и Жданова, а работы последнего подвергает сомнению. Так, в обзоре “Звезды” Гинзбург пишет: “По ориентировочным данным Видхальма п = 8 • 10-2 звезд/(см2 день), по ориентировочным данным Жданова п = 0,2 звезды/(см2 день). Такое огромное значение представляется невероятным” [54, л. 215]. По мнению Соколова так писать нельзя, даже если данные Жданова неверны - это умаляет достоинство отечественной науки. “В обзорах Гинзбурга ясно видно желание принизить советских ученых... Редакция УФН должна особенно осторожно подходить к печатанию обзоров Гинзбурга, тем более, что за его антипатриотические поступки Высшая аттестационная комиссия отказала ему в утверждении в ученом звании профессора” [54, л. 216 ] (подробнее см. ниже).
Второй ведущий физический журнал - ЖЭТФ, по мнению Соколова, тоже работает плохо. “Статьи, напечатанные в ЖЭТФ, нс отличаются в своем методологическом направлении от печатающихся в зарубежных физических журналах. Борьбу за приоритет советской науки редакция ЖЭТФ тоже не ведет” [54, л. 228].
Особенно возмущает Соколова обилие ссылок на иностранных авторов. В связи с этим он высказал следующие предложения: “Во всяком случае, прием статей к печати редакция могла бы обусловить хотя бы минимальным требованием ссылок в тексте на работы наших отечественных ученых, результатами которых пользуется автор статьи” [54, л. 228-229].
В дополнение ко всем бедам Соколов обвинил ЖЭТФ в необъективном подходе к ведению дискуссии. Он опять вспомнил статью Фока, Ландау, Леонтовича и Гинзбурга о несостоятельности некоторых работ Власова. Как уже говорилось, эта статья в рукописи была послана Власову. Он не согласился с критикой и прислал свой ответ, где указал на ряд ошибок оппонентов. Тс исправили свои ошибки и опубликовали свою статью. Ответ же Власова редакция не опубликовала. Это, по мнению Соколова, было сделано умышленно, чтобы дискредитировать Власова.
256



На это обвинение Соколову ответил Е.М. Лифшиц, ответственный секретарь редакции ЖЭТФ. Он сообщил собравшимся, что письмо четырех авторов составляло 4 страницы. Власов же прислал свой ответ на 52 страницах. Редакция обратилась к нему с просьбой сократить его до разумных пределов, но ответа не последовало.
Работа редакции “Журнала технической физики” (ЖТФ) в целом заслужила одобрение Соколова, но и она “должна включиться в активную борьбу за приоритет отечественной науки” [54, л. 230].
В заключение Соколов остановился на только начавшем выходить “Научно-реферативном сборнике”, предшественнике современных реферативных журналов. И здесь главный недочет он увидел в отсутствии борьбы с космополитизмом: “Печатая иностранные резюме, нельзя забывать о советском патриотизме и поэтому необходимо указывать, что сделано по соответствующему вопросу нашими учеными. В связи с этим вызывает большое удивление поведение редакции, которая не только не борется за приоритет советских ученых, но иногда, резюмируя иностранную статью, вычеркивает имена русских ученых, которые имеются в иностранном подлиннике” [47, л. 232]. Оказывается, в сборнике “Бетатрон” в ссылке на Иваненко и Померанчука исчезла фамилия Иваненко. “Такие поступки не только искажают историческую действительность, но носят явный антипатриотический характер. Против подобных поступков мы должны бороться самым решительным образом” [54, л. 232], - закончил свой доклад Соколов.
С резкими возражениями против основных положений доклада Соколова выступили Гинзбург, Лифшиц и Леонтович [55]. Причем последний прямо заявил, что считает работы Власова ошибочными, но с большими претензиями. Критика пошла ему на пользу, он исправил ряд ошибок. Леонтович категорически возражал против оставления в докладе дискуссии вокруг работ Власова.
Соколова поддержали Кессених, Иваненко и Топчиев, и доклад был одобрен Оргкомитетом.
Доклад К.А. Путилова “О недостатках существующих учебников по физике и современные требования к учебнику физики” [56] свелся к критике всех учебников с точки зрения методологии и “исторической перспективы”. Под последней Путилов понимал борьбу против космополитизма. Эта тема была доминирующей и в докладах профессора физфака МГУ Н.А. Капцова “р преподавании истории физики и об учебнике по истории физики” [57] и 9. Сонин А.С.
257



доцента Тамбовского университета Б.А. Кудрявцева “Об учебнике по истории физики” [58].
Главная мысль доклада Капцова - история физики имеет важное идеологическое значение. “Для борьбы с проникновением в умы не только нашей молодежи, но и более старшего поколения наших физиков враждебных марксистско-ленинской идеологии, идей, разоружающих в борьбе за лучшее будущее освобожденного от ига капитализма человечества, за строительство коммунизма, изучение истории физики имеет громадное значение” [57, л. 183-184],- подчеркнул он. Но, констатировал Капцов, в учебниках по физике исторические моменты освещены явно недостаточно. Так, в учебнике под редакцией академика Папалекси “Маркони стоит в одном ряду с Поповым” [57, л. 188]. Кроме того, не упоминаются В.В. Петров, П.Н. Яблочков и Д.Д. Иваненко. В “Оптике” Ландсберга нет имени Ломоносова, а в учебнике Путилова - Ломоносова и Попова.
По мнению Капцова, надо принимать срочные меры. “Изложение вопросов, связанных с историей физики, должно пронизывать все преподавание физики наряду с правильной марксистско-ленинской трактовкой всех философских вопросов физики” [57, л. 182].
Несмотря на такой идеологический уклон, доклад не удовлетворил Ноздрева. Он настаивал, чтобы в докладе были отражены известные идеологические постановления ЦК ВКП(б) 1946— 1948 гг. “От доклада по истории физики необходимо потребовать большей методологической заостренности” [59, л. 135], - заключил Ноздрев. Однако доклад Капцова поддержали Кафтанов, Жигач, Предводителев, Вул и Шевцов. Последний в своем выступлении подчеркнул, “что история физики является острейшей идеологической наукой, сугубо партийной” [59, л. 139].
В своем докладе Кудрявцев подробно проанализировал все имеющиеся тогда учебники по истории физики. В результате он констатировал, что ни один из них не подходит для наших студентов. Такой учебник истории физики еще предстоит написать. По мнению Кудрявцева, современный учебник истории физики должен удовлетворять следующим требованиям: “В первую очередь учебник должен быть научным” [58, л. 173]. Разъяснять это требование вряд ли нужно. “Во-вторых, учебник должен быть партийным. В истории физики борьба материализма с идеализмом пронизывает весь путь развития физики” [58, л. 174]. “Учебник должен воспитывать советский патриотизм. Должно быть покончено с недооценкой значения русской физики в развитии мировой физики. Задача учебника - восстановить в правах рус258



скую науку, осветить се идейный вклад, всецело соответствовать учению товарища Сталина о роли нации в развитии мировой культуры” [58, л. 176]. И, наконец, «учебник должен показать, как речь тов. Сталина на приеме работников высшей школы сделалась программой советской передовой науки, обслуживающей народ не по принуждению, а добровольно, с охотой. Изучив учебник, учащийся должен с законной гордостью ощутить себя наследником всего прогрессивного, выработанного человеческой мыслью за всю ее историю, и уверенно идти по пути строительства коммунистического общества, кладущего конец “предыстории” человечества и начинающего его действительную историю» [58, л. 180-181]. Доклад Кудрявцева заслужил единодушное одобрение Оргкомитета.
В самом начале работы Оргкомитета была образована комиссия по подготовке постановления Всесоюзного совещания физиков. Ее возглавил Шевцов.
В стенограмме заседаний Оргкомитета обсуждение постановления не отражено. Оно в окончательном виде фигурирует только в качестве приложения к упоминавшемуся письму Кафтанова Ворошилову.
В постановление Всесоюзного совещания физиков [60] вначале традиционно говориться об успехах советской науки вообще и физики в частности. Затем с сожалением признается:
«Среди некоторой части советских физиков до сих пор не изжита идиотская болезнь раболепия перед наукой капиталистических стран, увлечение космополитическими идеями, некритическое восприятие и пропаганда реакционных идей, проповедуемых некоторыми физиками (Н. Бор, Гейзенберг, Шредингер, Иордан).
Причинами низкопоклонства этих физиков перед зарубежной наукой являются оставшиеся еще пережитки проклятого наследия дореволюционной России, в которой царское правительство воспитывало интеллигенцию в духе рабского преклонения перед заграницей, а также влияние капиталистического окружения.
Для советской физики особое значение имеет борьба с низкопоклонством и раболепием перед Западом, воспитание чувства национальной гордости, веры в неисчерпаемые силы советского народа.
Необходимо беспощадно выкорчевывать всякие оттенки космополитизма - идеологического орудия диверсии англо-американского империализма.
Всему миру известны имена русских ученых физиков: Ломоносова, Петрова, Менделеева, Столетова, Умова, Лебедева и других. Эти ученые, кроме того, что они сами внесли огромный вклад в русскую науку, создали мощные физические школы. ' 259



доцента Тамбовского университета Б. А. Кудрявцева “Об учебнике по истории физики” [58].
Главная мысль доклада Капцова - история физики имеет важное идеологическое значение. “Для борьбы с проникновением в умы не только нашей молодежи, но и более старшего поколения наших физиков враждебных марксистско-ленинской идеологии, идей, разоружающих в борьбе за лучшее будущее освобожденного от ига капитализма человечества, за строительство коммунизма, изучение истории физики имеет громадное значение” [57, л. 183-184],- подчеркнул он. Но, констатировал Капцов, в учебниках по физике исторические моменты освещены явно недостаточно. Так, в учебнике под редакцией академика Папалекси “Маркони стоит в одном ряду с Поповым” [57, л. 188]. Кроме того, не упоминаются В.В. Петров, П.Н. Яблочков и Д.Д. Иваненко. В “Оптике” Ландсберга нет имени Ломоносова, а в учебнике Путилова - Ломоносова и Попова.
По мнению Капцова, надо принимать срочные меры. “Изложение вопросов, связанных с историей физики, должно пронизывать все преподавание физики наряду с правильной марксистско-ленинской трактовкой всех философских вопросов физики” [57, л. 182].
Несмотря на такой идеологический уклон, доклад не удовлетворил Ноздрева. Он настаивал, чтобы в докладе были отражены известные идеологические постановления ЦК ВКП(б) 1946— 1948 гг. “От доклада по истории физики необходимо потребовать большей методологической заостренности” [59, л. 135], - заключил Ноздрев. Однако доклад Капцова поддержали Кафтанов, Жигач, Предводителев, Вул и Шевцов. Последний в своем выступлении подчеркнул, “что история физики является острейшей идеологической наукой, сугубо партийной” [59, л. 139].
В своем докладе Кудрявцев подробно проанализировал вес имеющиеся тогда учебники по истории физики. В результате он констатировал, что ни один из них не подходит для наших сту- дентов. Такой учебник истории физики еще предстоит написать. По мнению Кудрявцева, современный учебник истории физики должен удовлетворять следующим требованиям: “В первую очередь учебник должен быть научным” [58, л. 173]. Разъяснять это требование вряд ли нужно. “Во-вторых, учебник должен быть партийным. В истории физики борьба материализма с идеализмом пронизывает весь путь развития физики” [58, л. 174]. “Учебник должен воспитывать советский патриотизм. Должно быть покончено с недооценкой значения русской физики в развитии мировой физики. Задача учебника - восстановить в правах рус258



скую науку, осветить се идейный вклад, всецело соответствовать учению товарища Сталина о роли нации в развитии мировой культуры” [58, л. 176]. И, наконец, «учебник должен показать, как речь тов. Сталина на приеме работников высшей школы сделалась программой советской передовой науки, обслуживающей народ не по принуждению, а добровольно, с охотой. Изучив учебник, учащийся должен с законной гордостью ощутить себя наследником всего прогрессивного, выработанного человеческой мыслью за всю ее историю, и уверенно идти по пути строительства коммунистического общества, кладущего конец “предыстории” человечества и начинающего его действительную историю» [58, л. 180-181]. Доклад Кудрявцева заслужил единодушное одобрение Оргкомитета.
В самом начале работы Оргкомитета была образована комиссия по подготовке постановления Всесоюзного совещания физиков. Ее возглавил Шевцов.
В стенограмме заседаний Оргкомитета обсуждение постановления не отражено. Оно в окончательном виде фигурирует только в качестве приложения к упоминавшемуся письму Кафтанова Ворошилову.
В постановление Всесоюзного совещания физиков [60] вначале традиционно говориться об успехах советской науки вообще и физики в частности. Затем с сожалением признается:
«Среди некоторой части советских физиков до сих пор не изжита идиотская болезнь раболепия перед наукой капиталистических стран, увлечение космополитическими идеями, некритическое восприятие и пропаганда реакционных идей, проповедуемых некоторыми физиками (Н. Бор, Гейзенберг, Шредингер, Иордан).
Причинами низкопоклонства этих физиков перед зарубежной наукой являются оставшиеся еще пережитки проклятого наследия дореволюционной России, в которой царское правительство воспитывало интеллигенцию в духе рабского преклонения перед заграницей, а также влияние капиталистического окружения.
Для советской физики особое значение имеет борьба с низкопоклонством и раболепием перед Западом, воспитание чувства национальной гордости, веры в неисчерпаемые силы советского народа.
Необходимо беспощадно выкорчевывать всякие оттенки космополитизма- идеологического орудия диверсии англо-американского империализма.
Всему миру известны имена русских ученых физиков: Ломоносова, Петрова, Менделеева, Столетова, Умова, Лебедева и других. Эти ученые, кроме того, что они сами внесли огромный вклад в русскую науку, создали мощные физические школы. '
9‘ 259



Однако некоторые физики (Ландау, Иоффе), раболепствуя перед Западом, заявляли, что наша физика имела “провинциальный” характер, что физика в Советском Союзе к моменту революции практически не существовала.
Откровенный космополитизм проповедовал академик Капица в годы Отечественной войны, когда народ самоотверженно защищал свою национальную независимость. Идеологом космополитизма является Б. Кедров, который в своих “философских” построениях пришел в полное противоречие с диалектическим материализмом.
Вместо того чтобы раскритиковать идеалистические черты физических теорий, создаваемых за рубежом, некоторые наши физики некритически воспринимают эти теории и пропагандируют их в нашей стране (Френкель, Марков).
Книги и статьи буржуазных физиков переводятся без всякой критики и получают широкое распространение. К числу книг, открыто проповедовавших идеализм, относятся нашумевшие книги “Жизнь с точки зрения физики” Шредингера, “Атомная энергия” Смита.
В подготовке молодых кадров у нас также имеются серьезные недостатки. Курс физики преподается во многих учебных заведениях в полном отрыве от диалектического материализма. Гениальное произведение Ленина “Материализм и эмпириокритицизм” еще далеко не полно используется преподавателями физики при изложении ими курса.
Подавляющее большинство наших учебников и учебных пособий по общей и теоретической физике страдает серьезными недостатками методологического характера. Некоторые из них: “Механика” Хайкина, “Теоретическая физика” Ландау и Лифшица, “Атомная физика” Шполь- ского, “Статистическая физика” Френкеля популяризируют идеалистические концепции зарубежных физиков.
В учебниках по физике совершенно недостаточно показана роль русских ученых в развитии этой науки. Учебники пестрят именами иностранных ученых».
В постановляющей части, помимо усиления борьбы с физическим идеализмом, главной задачей ставится борьба с космополитизмом: “Считать первой задачей всех ученых Советского Союза полное выкорчевывание космополитизма, являющегося теоретической основой всех идеологических извращений в отечественной физике. Необходимо всемерно повышать роль научной общественности, развивать критику и самокритику, разоблачая конкретных носителей безродного космополитизма и поднимая престиж отечественной науки”. Вот такая резолюция должна была быть принята по окончанию Всесоюзного совещания физиков. Она хорошо отразила ход дискуссий на заседаниях Оргкомитета. В резолюции фигурируют тс же имена, которые на все лады склонялись на заседаниях Оргкомитета. Если бы Всесоюзное совещание состоялось, они стали бы первыми жертвами “оргвыводов”. А за ними последовали бы другие.
260



Стенограмма кончается освещением заседания Оргкомитета 16 марта 1949 г. По заявлению Топчиева, совещание должно приступить к работе 21 марта 1949 г. Эта дата была утверждена постановлением Секретариата ЦК ВКП(б) еще 31 января 1949 г. [61] Но и в этот день совещание не началось. К счастью для советской физики оно не состоялось вообще.
Причины отмены Всесоюзного совещания физиков
В архивных документах Отдела науки и высших учебных заведений ЦК ВКП(б) удалось найти лишь несколько записок, относящихся к этому вопросу.
1 апреля 1949 г. Министр высшего образования Кафтанов обратился к секретарю ЦК ГМ. Маленкову с просьбой о переносе Всесоюзного совещания физиков на 10 мая 1949 г. Это письмо было передано в Отдел пропаганды и агитации ЦК. Заведующий этим Отделом Шепилов тут же направил Маленкову записку следующего содержания: “Учитывая неподготовленность совещания и настоятельную необходимость проведения более глубокого изучения вопросов и подготовки конкретных предложений в области физической науки, вносим предложение перенести Всесоюзное совещания заведующих кафедрами физики высших учебных заведений совместно с научными работниками Отделения физико-математических наук Академии наук СССР на более позднее время. Вопрос о сроках созыва совещания следовало бы решить особо” [62, л. 169].
Судя по стенограммам заседания Оргкомитета по подготовке Всесоюзного совещания физиков, оно действительно, с точки зрения властей, не было должным образом подготовлено. От физических идеалистов и космополитов не удалось добиться раскаяния, а позиции академических физиков выглядели значительно более серьезными и обоснованными, чем позиции “советских” физиков и философов. Поэтому такая версия имеет право на существование. Ес придерживался Максимов. В своих заметках о работе Оргкомитета [63] он писал: “Совещание может быть использовано для укрепления позиций идеализма, позиций космополитизма, для борьбы с диалектическим материализмом” [63, л. 17]. Этому, по мнению Максимова, способствовал доклад Вавилова.
С Максимовым можно согласиться только в общем. Что же касается доклада Вавилова, то, как мы видели выше, в нем ясно звучала критика физических идеалистов и очень резко критика космополитизма.
261



Еще одну версию предложил Ахундов [64]. Он считает, что совещание решили не проводить из-за боязни разглашения секретов атомного проекта. Эта версия мало вероятна.
Из всех участников заседаний Оргкомитета отношение к атомному проекту имели лишь двое: Тамм и Гинзбург. Причем на “объекте” работал лишь Тамм, а Гинзбург был в “группе поддержки” в ФИАНе и на объект нс допускался. Предполагать, что на Всесоюзном совещании физиков, если бы оно состоялось, будут выступать непосредственные создатели атомного оружия и разглашать государственные секреты по меньшей мерс наивно.
Наиболее обоснованной нам представляется следующая версия - совещание отменили, дабы предотвратить его пагубные последствия для советской физики и атомной науки. Такое решение мог принять только сам Сталин. Никто из его ближайшего окружения никогда не решился бы взять на себя такую ответственность.
Конечно, вряд ли сам Сталин первым осознал пагубность для советской физики предстоящего совещания. По-видимому, кто-то его определенным образом информировал. Это мог быть и Курчатов, хотя не известно, имел ли он прямой доступ к Сталину. Скорее всего, это сделал Берия, курировавший работы по атомной проблеме. Об этом говорит следующий факт, сообщенный мне И.Н. Головиным, заместителем Курчатова, со слов генерала В.А. Махнева, который в то время был референтом Берия.
На одном из совещаний в начале 1949 г. Берия спросил у Курчатова, правда ли, что теория относительности и квантовая механика - это идеализм и от них надо отказаться? На это Курчатов ответил: “Мы делаем атомную бомбу, действие которой основано на теории относительности и квантовой механике. Если от них отказаться, придется отказаться и от бомбы”. Берия был явно встревожен этим ответом и сказал, что самое главное - это бомба, а все остальное - ерунда. По-видимому, он тут же доложил Сталину, и тот дал команду не проводить совещания.
Эта версия находит целый ряд других косвенных подтверждений в воспоминаниях участников событий тех лет. Так, академик А.П. Александров вспоминает:
«Вскоре после войны, кажется, в сорок шестом меня вызвали в ЦК партии и завели разговор, что квантовая теория, теория относительности - все это ерунда. Какая-то не очень понятная мне компания собралась. Особенно старались два деятеля из МГУ. Но я им сказал очень просто: “Сама атомная бомба демонстрирует такое превращение вещества и энергии, которое следует из этих новых теорий и ни из чего другого. Поэтому, если от них отказаться, то надо отказаться и от бомбы. Пожалуйста: отказывайтесь от квантовой механики - и делайте бомбу сами, как хотите”. Вернулся. Рассказал Курчатову. Он рассмеялся. Ска262



зал: “Не беспокойтесь” И нас действительно по этому поводу больше не беспокоили. Но притча такая ходила, что физики отбились от своей лысенковщины атомной бомбой» [65].
Рассказ Александрова очень похож на рассказ Махнева в своих главных аргументах - если отказаться от новой физики, то придется отказаться от атомной бомбы. Это лишний раз подтверждает справедливость этой версии. Что же касается года, когда Александрова вызывали в ЦК, то тут явная ошибка - эти события могли происходить только в 1948 или 1949 гг.
Есть и другие факты, свидетельствующие в пользу этой версии. Приведем отрывок из воспоминаний С.Э. Фриша: “Несколько позже я узнал: незадолго до заседания (речь идет о последнем заседании Оргкомитета. - А.С.) Курчатов обратился в правительство с заявлением, что снимает с себя ответственность за дальнейшие успехи в развитии ядерного оружия, если теория относительности и квантовая механика окажутся под запретом. На руку физике сыграла несомненная практическая значимость ее теорий. Физика была спасена” [66, с. 357].
Это свидетельство перекликается с рассказом Ю.Ф. Орлова, ссылающегося на академика Г.И. Будксра [67]: «Будкср, с которым мы сдружились в последние годы его жизни и моей свободы, рассказал мне, как предотвратили катастрофу. Игорь Васильевич Курчатов, глава атомной программы, предупредил Сталина, что даже небольшое отвлечение физиков на “философскую дискуссию” сорвет график разработки ядерного оружия. Вся ядсрная программа базируется на квантовой механике и теории относительности, все полетит под откос, Иосиф Виссарионович. Сталин понял. Первенство в атомном и ракетном оружии было государственной задачей номер один... И физиков с их лженаучной, но по невыясненным причинам могущественной наукой приказал до поры не трогать... Так с помощью атомной бомбы физика была спасена» [67, с. 108-109].
Подтверждают в общих чертах эту версию и воспоминания первого ученого секретаря Секции реакторов НТС В.Ф. Калинина:
«Вспоминая Курчатова, не могу не сказать о событии, о котором слышали многие. Речь идет о встрече Курчатова и Сталина, где по существу был решен вопрос об отмене совещания по разгрому идеализма в физике. Об этой встрече мне рассказывал Дмитрий Васильевич Ефремов - очень уважаемый мною человек. Он работал когда-то конструктором в Ленинграде, потом был заместителем начальника ПГУ (Первого главного управления, которое занималось курированием разработки атомного оружия. - А.С.) и заместителем председателя ГКАЭ (Государственного комитета по атомной энергии. - А.С.). Он относился ко мне очень доверительно. Вот что рассказал мне Ефремов об отмене этого совещания.
263



Встреча эта произошла в конце 1948 - начале 1949 г. Сталин пригласил к себе Курчатова и меня и сказал: “Товарищ Курчатов, Академия наук готовит совещание по разгрому идеализма в физике. Возглавить это дело и произнести основной доклад надо будет делать Вам. Это очень важно”. В то время АН готовила такое совещание, где должны были выступать ученые-физики, а Курчатов все время пытался отойти в сторону, и, видимо, это стало известно Сталину. Игорь Васильевич сказал: “Иосиф Виссарионович, у меня сейчас очень много работы и нежелательно отвлекать людей”. Сталин настаивал: “Товарищ Курчатов, это очень важно, я прошу Вас”. “Иосиф Виссарионович, у меня сейчас работают русские, грузины (именно в таком порядке), евреи, армяне, украинцы, татары, многие другие, некоторые из них даже верят в Бога, но все они работают, работают отчаянно, целеустремленно, нельзя их отрывать отдела”. “Товарищ Курчатов, идеализм в физике - вредная вещь. Сделайте, пожалуйста, так, как это сделал товарищ Лысенко. Он разгромил морганистов-вейсманистов. Так же точно нужно сделать в физике”. Тогда Игорь Васильевич встал и, волнуясь, сказал: “Иосиф Виссарионович, это помешает нам обеспечить выполнения Вашего задания в срок”. Сталин, заметив состояние Курчатова, сказал: “Не волнуйтесь, товарищ Курчатов, не волнуйтесь. Это сделаем потом. Вы лучше скажите мне, можно ли сделать атомное тактическое оружие”...Так Игорь Васильевич спас физику от разгрома» [68, с. 132-133].
Этот вариант, хотя внешне и правдоподобный, не подтвержден документально. В журнале посетителей кремлевского кабинета Сталина (с декабря 1948 по апрель 1949 г.) фамилия Курчатова отсутствует. Хотя он подтверждает ту главную мысль, что отменить совещание мог только сам Сталин.
В заключение необходимо сказать несколько слов о роли Вавилова в том, что Всесоюзное совещание физиков все же не состоялось. Мы уже говорили о том, что Вавилов весьма неохотно участвовал в подготовке этого совещания. Это видно из того, как он затягивал представление своего доклада, в котором, несмотря на критику “университетских” физиков, так и нс прозвучала “ленинская, беспощадная критика физических идеалистов и космополитов”. Более того, как показал Визгин [69, 70], именно Вавилов настоял на замене Всесоюзного совещания заведующих кафедрами физики, планировавшегося первоначально, на котором превалировали бы “университетские” ортодоксы, на Всесоюзное совещание физиков, где в полной мере могли бы участвовать “академические” физики, готовые защищать теорию относительности и квантовую механику. Эта трансформация серьезно повлияла на расстановку сил на заседаниях Оргкомитета, как мы видели выше, и была одной из причин, побудивших власти отменить это совещание.



ПОПЫТКИ РЕВАНША ЗА НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ВСЕСОЮЗНОЕ СОВЕЩАНИЕ ФИЗИКОВ
Письма в ЦК ВКП(б)
По мере того как заседания Оргкомитета по подготовке Всесоюзного совещания физиков подходили к концу, участникам становилось все яснее, что цели и сверхзадачи совещания вряд ли будут достигнуты. Поэтому “университетские” физики, разделяющие цели совещания, и некоторые его организаторы стали писать в ЦК, надеясь таким образом повлиять на мнение руководящих партийных органов.
Первым пришло письмо от Акулова [71]. Оно отличалось от его скандального выступления на заседании Оргкомитета только еще большей беспардонностью. В этом письме он “сигнализировал” о деятельности “антипартийной группы физиков” (Мандельштам, Папалекси, Иоффе и Капица), “дезорганизующих работу советских физиков на протяжении более тридцати лет” [71, л. 105].
Мандельштам и Папалекси, по словам Акулова, будучи в Германии, обеспечивали возможность для тайной радиосвязи с немецкими шпионами во Франции. После начала Первой мировой войны они “пересекли в разных местах русскую границу и проникли в Петроград. Здесь Папалекси и Мандельштам организовали под предлогом радиосвязи между Царским Селом и Петроградом радиосвязь с Германией” [71, л. 106], т. е обеспечивали передачу шпионской информации. Матерые шпионы-академики на этом нс успокоились. Оказывается, они действовали и в советское время - передавали немцам научные отчеты по радиотехнике, имеющие отношение к оборонной тематике, и в то же время сами всячески тормозили и срывали практические разработки в стране.
Акулов доносит, что в 1927 г. Мандельштам вступил в контакт с рядом членов троцкистско-шпионской организации. “Его ближайшим помощником стал Б.М. Гессен, который через М.Л. Лурье был связан с сыном Троцкого Седовым, а также с германским генеральным штабом” [71, л. 107]. В шпионскую группу Мандельштама входит и Тамм, который осуществлял связь с группой Пятакова. Кроме того, с ним “теснейшим образом был связан также и ряд агентов, присланных из Германии в 1934 г. (Руммер Ю.Б.) - брат секретаря Троцкого, а такжр агент германской разведки Гельман” [71, л. 107].
265



Но и это еще не все. Акулов писал, что к группе шпиона Мандельштама примыкала троцкистско-сионистская группа в составе профессоров Кагана, Ландсберга, Апирина, Горелика, Шубина. После фамилии последнего Акулов уточнил - “псевдоним”, чтобы не подумали, будто в сионистскую группу затесался русский. “Группа Мандельштама, - писал далее Акулов, - была теснейшим образом связана со шпионско-диверсионными группами в Ленинграде и Харькове” [71, л. 108]. В Ленинграде это группа Иоффе и “физики немецкого происхождения (Фредерикс, Бурси- ан, Фок), которые в прошлом через Фредерикса были связаны с дворцовой группой” [71, л. 108].
Эти профессора, сообщал Акулов, ни много, ни мало, занимались производством взрывчатых веществ для диверсионных актов! Харьковскую шпионскую группу, организованную Иоффе, возглавляли Лейпунский и Обреимов, имевшие в “качестве сотрудников пять немцев-шпионов” во главе с Хоутермансом. С ними же был связан и Ландау. По поводу последнего Акулов очень возмущался: его же арестовывали, но нс только выпустили, но и выбрали в академики!
«Шпионская группа Мандельштама, - информировал Акулов, - принимала различные меры к укреплению своего положения путем взаимной поддержки членов этой группы, а также путем использования примыкавших или подпавших под их влияние ученых (например, С.И. Вавилов, Б.А. Введенский и др.). Группа заняла все места в Академии наук, в редакциях журналов, в Комитете по Сталинским премиям, естественно, как могла, вредила делу советских физиков. Однако после ряда провалов (Акулов имел в виду аресты ни в чем неповинных физиков, перечисленных выше. - А.С.) остатки группы были “консолидированы академиком Капицей” [71, л. ПО]... Как известно, еще в 1923 г. академик Иоффе направил Капицу для работы в Англию. Здесь 12 лет “культивировали” Капицу, создали ему авторитет, а затем перебросили в СССР» [71, л. 111]. Капица, конечно, тоже шпион, так как он контактировал с арестованными Межлауком, Пятаковым и Розснгольцсм. Однако его вредительская идеология отличается от идеологии Иоффе. В то время как Капица придерживался тактики “открытого саботажа”, “линия Иоффе заключалась в том, чтобы, пересылая материалы оборонного характера за границу, в то же время дезориентировать правительственные институты различными маниловскими проектами псевдопрактического характера... Особое значение придавалось тому, чтобы взять вопросы оборонного характера, а также подготовку кадров в свои руки и дезорганизовать ее на важнейших участках” [71, л. 111-112]. На 266



конкретных примерах физического факультета МГУ Акулов показывал, как враждебная линия Иоффе реализуется на практике.
Комментировать этот донос серьезно невозможно. Акулов выстроил целую шпионскую сеть из крупнейших советских физиков, лично ему неприятных. Их он связал с незаконно репрессированными учеными (Ландау, Фоком, Фредериксом, Бурсианом, Руммером, Гессеным, Шубиным, Апириным, Хоутермансом, Гельманом, Лейпунским, Обреимовым) и политическими деятелями (Пятаковым, Межлауком и Розенгольцем) - и вот налицо целый заговор против СССР!
Этот бред идет по высоким партийным инстанциям и аккуратно подшивается к делу - вдруг пригодится. Тогда письмо Акулова не сработало - физики были нужны для воплощения атомного проекта. Но легко представить, какой грандиозный шпионский процесс прошел бы в нашей стране над физиками - шпионами и диверсантами, если бы этому письму дали бы ход !
Почти одновременно с доносом Акулова в ЦК ВКП(б) приходит письмо от заместителя декана физического факультета МГУ Ф.А. Королева [72]. Он просит секретаря ЦК ГМ. Маленкова “оказать содействие в создании нормальной деловой обстановки на факультете”. Оказывается, “как и в биологии, среди советских физиков есть группа ученых, которые протаскивают у нас реакционную буржуазную идеологию. В основном это лица, примыкающие к покойному академику Мандельштаму и академику Капице [72, л. 97]. Это Хайкин, Марков, Ландау, Тамм, Гинзбург, Леонтович - “космополиты в физической науке” [72, л. 98]. Эти люди, сообщает Королев, терроризируют сотрудников факультета и дезорганизуют его работу.
Однако наиболее интересная записка пришла в ЦК ВКП(б) спустя три дня после .последнего заседания Оргкомитета по подготовке Всесоюзного совещания физиков, когда решение о его отмене еще не было принято. Ее прислал сам председатель Оргкомитета министр С.В. Кафтанов секретарю ЦК Маленкову. Называлась записка “О крупных недостатках в подготовке кадров физиков и мерах по их устранению” [73].
Этот большой и основательно подготовленный документ, как кажется, должен был согласовать те конкретные организационные меры, которые надлежало принять в качестве итога Всесоюзного совещания физиков. В нем есть предложения об улучшении подготовки физиков для страны, включающие расширения кафедр, увеличения штатов и площадей, финансирования, расширения аспирантуры и т.п. Но есть там и “идеологический” слой, напрямую навеянный дискуссиями на заседаниях Оргкомитета.
267



Начинает Кафтанов с того, что декларирует главное кредо идеологизированной науки: “Физика является не только фронтом естествознания и техники, но и идеологическим фронтом” [73, л. 10]. А на фронте, как известно, многое зависит от командного состава. Вот тут-то, по мнению Кафтанова, на физическом фронте не все хорошо. Из 518 заведующих кафедрами физики на 46 человек имеются компрометирующие данные. Так, “руководитель кафедры технической физики Ленинградского Политехнического института академик Иоффе А.Ф., член ВКП(б), до революции учился и много лет работал в Германии в лаборатории Рентгена. Состоял членом Прусской академии наук и многие годы был связан с немецкой фирмой Сименса. Имеет родственников за границей” [73, л. 19]. На физико-техническом факультете МГУ работает академик Капица П.Л., “в прошлом невозвращенец, живший долгие годы в Англии”, и академик Ландау Л.Д., “в прошлом подвергавшийся репрессиям, много раз бывший за границей и имевший широкие связи с заграничными учеными” [73, л. 19]. Далее, в Московском Механическом институте работает Тамм И.Е., “в прошлом учившийся в Англии, Германии. Имеет репрессированных родственников. Один брат репрессирован за вредительство в химической промышленности” [73, л. 20]. “Заведующий кафедрой теоретической физики Ленинградского Политехнического института член-корреспондент АН СССР Френкель Я.И. в 1913 г. выезжал в Америку, где предполагал учиться, но осенью вернулся, с 1917 по 1920 г. был в Крыму, где при белогвардейцах работал преподавателем в университете, брат жены Гордин Я.И. в 1923 г. выехал в Париж, где занимается научной работой, сам Френкель неоднократно выезжал в научные командировки за границу в Германию, Италию, США. Явно проявляет преклонение перед буржуазной наукой Запада” [73, л. 20].
Этот список очень характерен. Он точно показывает, кого власти в те годы считали неблагонадежными учеными. Оказывается, во-первых, тех, кто учился или работал, даже короткое время, заграницей. Во-вторых, имеющих там родственников. И, в-третьих, имеющих репрессированных родственников. Эти факторы, все вместе, или каждый в отдельности, по мнению властей, неминуемо должны были привести ученого к отрицательному отношению к существующему строю.
В списке неблагонадежных мы видим все тех же космополитов. Но не только их. Сюда попали и “патриоты”. Оказывается, Н.С. Акулов учился в Германии, много раз бывал за границей, имеет двух братьев, репрессированных органами. Другой борец против “космополитизма” Д.Д. Иваненко в 1935 г. по постановлению органов НКВД был выслан из Ленинграда в Томск сроком на три года.
268



Почему эти единомышленники Кафтанова по борьбе с космополитизмом и физическим идеализмом попали в список неблагонадежных, неясно. Ведь совершенно очевидно, что если бы Всесоюзное совещание физиков состоялось, то, несмотря на их патриотическую позицию, к ним были бы применены оргвыводы. Об этом прямо просит Кафтанов: “Эти факты обязывают подвергнуть тщательной проверке и изучению весь руководящий и профессорско-преподавательский состав кафедр физики и особенно по важнейшим специальностям” [73, л. 20]. А после проверки, естественно, последуют оргвыводы.
В конце записки Кафтанов повторяет обвинения в космополитизме, выдвинутые на заседаниях Оргкомитета, в адрес Хайкина, Ландау, Лифшица, Френкеля и Шпольского, а также сетует на засилье ученых Академии наук в редакциях физических журналов.
Это письмо, а по-видимому, были и другие, не прошло бесследно. В делах отдела науки и высших учебных заведений ЦК ВКП(б) сохранилась следующая докладная записка заместителя заведующего этим отделом Б. Митрейкина и инструктора Р. Ченцова на имя секретаря ЦК Г.М. Маленкова, которая гласит:
“В 1949 г. в связи с намечавшейся конференцией по физике Министерство высшего образования СССР и руководство физического факультета МГУ представило в ЦК ВКП(б) докладные записки.
В записках указывается, что среди советских физиков существует монопольная группа, созданная академиками Мандельштамом Л.И., Папалекси Н.Д., Иоффе А.Ф., Капицей П.Л., которая стремится к тому, чтобы занять руководящие посты в важнейших научных учреждениях.
В результате проверки положения с кадрами физиков и ознакомления с материалами, представленными в ЦК ВКП(б), были приняты меры к устранению обнаруженных недостатков. Академик Иоффе освобожден от обязанности вице-президента АН и директора Ленинградского физико-технического института. Академик Капица отстранен от руководства Институтом физических проблем и от работы на физико-техническом факультете МГУ. Пересмотрен состав редакционных коллегий ряда журналов по физике, внесены необходимые изменения в состав пленума и секции физики Комитета по Сталинским премиям в области науки и изобретательства” [74, л. 123].
Итак, партия поддержала инициированную сю же кампанию по борьбе с космополитизмом в физике. Иначе и быть нс могло. Несмотря на явную ложь, передергивания, подтасовки, хорошо видные во всех доносах “советских” физиков, оргвыводы нс заставили себя ждать. Здесь речь шла только о двух выдающихся советских физиках, о Капице и Иоффе. О персональных делах этих и других физиков-космополитов мы расскажем ниже.
269



Борьба с космополитизмом в печати
Одной из форм реванша за несостоявшесся Всесоюзное совещание физиков явилась шумная кампания по разоблачению космополитов в печати. Кампанию вели в основном те же лица, что играли активную роль на заседаниях Оргкомитета, а в их статьях звучали все те же “аргументы”. Вот несколько типичных примеров. Так, в своей статье “Марксистский философский материализм и современная физика” Максимов заявил: «“Физический” идеализм вообще, махизм в частности, всегда выступал, как идеология космополитов, как мировоззрение, пропагандирующее раболепие перед иностранщиной» [75, с. 122-123]. В статье Ноздрева, «“Материализм и эмпириокритицизм” В.И. Ленина и современная физика» констатировалось:
«В настоящее время идеологи англо-американской реакции в своей пропагандистской и диверсионно-идеологической работе особое место уделяют космополитизму, как одному из основных видов идеологического оружия в их борьбе за мировое господство.
Космополитизм в настоящий момент опасен именно потому, что буржуазия, драпируя его в одежды интернационализма, пытается протащить в ряды рабочего класса, в ряды строителей коммунизма. Формы проявления космополитизма очень разнообразны. В одном случае мы обнаруживаем его по искажению истории развития отечественной науки, в другом случае он проявляется в рабском преклонении ученого перед западной буржуазной культурой, в третьем - в форме национального нигилизма и т.д. К сожалению, некоторые наши физики и философы очень легко попадают в расставленные буржуазией сети космополитизма и вольно или невольно становятся пропагандистами этого вредоносного оружия наших врагов. Так, философ Б. Кедров в своей книге “Энгельс и естествознание” оклеветал выдающегося русского ученого-патриота Менделеева, превратив его в космополита. Академик Ландау на мартовской сессии Академии наук 1936 г. отрицал существование русской физики до Октябрьской революции и в первые годы после Октября... Такие наши ученые-теоретики, как академик Фок и профессора Тамм, Френкель, Марков, рабски преклоняясь перед так называемой копенгагенской буржуазно-идеалистической школой физиков, духовным отцом которой является член папской академии Н. Бор, в течение двух десятилетий пропагандировали работы этой школы на страницах наших журналов и учебников...В статье “О природе физического знания”, напечатанной в журнале “Вопросы философии” проф. Марков безуспешно пытался подвести “марксистский базис” под субь- ективно-идеалистическую философию Н. Бора и его школы. Недаром во 2-м номере этого журнала за 1949 г. один из лидеров разоблаченной антипатриотической группы литературных критиков безродный космополит Д. Данин, не имеющий никакого отношения к физической науке, 270



выступил с решительной поддержкой статьи проф. Маркова. Причина этой “поддержки” хорошо выражена русской пословицей: “Рыбак рыбака видит издалека”. Перед советскими философами и физиками стоит задача огромной важности: пользуясь ленинским принципом партийности в науке, повести беспощадную борьбу с идеологами реакционных течений в философии и с идеологами космополитизма, отражающими взгляды разлагающегося буржуазного общества в эпоху империализма, его агрессивно-фашистскую, наступательную политику» [76, л. 11-12].
Комментировать тут вряд ли нужно. Но вот что интересно. Это писал не штатный идеолог или невежественный философ, это писал физик, доцент (впоследствии профессор) физического факультета МГУ, известный своими серьезными работами в области молекулярной физики, к тому же профессиональный поэт, автор нескольких поэтических сборников, в общем человек по-своему незаурядный. Что водило его пером в этой статье, что определяло его активно реакционную позицию на заседаниях Оргкомитета совещания физиков? Неужели все, что он говорил и писал, было искренне?
В эти же годы проходили бурные идеологические обсуждения нескольких книг, вышедших совсем недавно. Одна из них - “В.И. Ленин и физика XX века” философа М.Э. Омельяновского [77]. В этой книге на фоне популярного изложения теории относительности и квантовой механики была показана роль книги Ленина “Материализм и эмпириокритицизм” в борьбе за утверждение материалистических воззрений в физике. Через год, в разгар подготовки к Всесоюзному совещанию физиков в журнале “Вопросы философии” на нее появилась разгромная рецензия [78], написанная сотрудниками физического факультета МГУ М. Карасевым и В. Ноздревым.
В рецензии утверждалось, что автор книги изложил развитие физики XX в. с позиции, не имеющей “ничего общего с точкой зрения диалектического материализма” [78, с. 338]. Так, по мнению рецензентов, в книге “нет критики методологических установок Бора и Эйнштейна” [78, с. 339]; имеет место преклонение перед видными буржуазными физиками Запада, выражающееся в некритическом отношении к их ошибочным положениям, в их апологетике, с одной стороны, и принижении отечественной физики - с другой. Книга не служит делу мобилизации физиков на борьбу с «“физическим” идеализмом» [78, с. 342].
В таком же стиле проходило обсуждение книги И.В. Кузнецова “Принципы соответствия в современной физике и его философское значение” [79]. Автор попытался показать важную методологическую роль принципа соответствия, устанавливающего 271



преемственность физического знания. Как известно, этот принцип, установленный Бором, можно сформулировать так: теории, справедливые для определенной группы явлений, с появлением новых теорий, не отбрасываются, а сохраняют свое значение для прежней области явлений как предельный случай новой теории. Например, классическая механика с появлением теории относительности остается справедливой для небольших, по сравнению со скоростью света, скоростей.
Конечно, Кузнецов ругал физических идеалистов Бора, Гейзенберга, Дирака, Эддингтона, Джинса и других, но его книга была написана явно не ради этого. Такой либерализм в отношении физического идеализма не остался незамеченным - книга Кузнецова была разгромлена на специальном собрании в Институте философии АН СССР [80]. Ее обсуждение интересно тем, что довольно точно характеризует идеологический климат в стране в эти годы, годы попытки реванша, когда даже небольшое послабление в критике “буржуазной науки” воспринималось как вызов существующей идеологии.
Автор отчета об этом обсуждении [80], известный нам философ Максимов, отмечает, что в своем вступительном слове Кузнецов утверждал: “Цель книги - показать лживость и антинаучную сущность идеалистических представлений о характере развития физической науки, физической теории”. Кузнецов долго говорил в этом духе, а когда перешел к самому принципу соответствия, то собравшиеся с удивлением узнали, что задолго до Бора “с большой ясностью эту идею (принцип соответствия. - А.С.) развил великий русский ученый Н.И. Лобачевский”.
Однако все эти ухищрения не помогли Кузнецову. Рецензент книги М.И. Шахпаронов (физический факультет МГУ) не оставил от нее камня на камне. Он начал с утверждения, что никакого принципа соответствия вообще нет, а есть давно уже известное положение диалектического материализма о соотношении абсолютной и относительной истины. «Получается так, - утверждал он, - что будто бы независимо от трудов Ленина и других классиков марксизма, в результате работ Бора, Гейзенберга, Эйнштейна, Дирака и других махиствующих буржуазных ученых в физике стихийно сложилась новая концепция “соответствия” физических теорий, равноценная учению Ленина о соотношении абсолютной и относительной объективных истин» [81, с. 108]. Такого, по Шахпаронову, не может быть никогда.
Это главный недостаток книги, но не единственный. Оказывается, что “И.Б. Кузнецов придерживается неправильной линии по отношению к советской науке и советским ученым” [81, с. 112].
272



Он почти ничего не говорит о достижениях советской физики, но “вместе с тем книга буквально пестрит именами современных буржуазных физиков” [81, с. 112]. Такой подход Шахпаронов назвал “объективистским”. С его оценкой согласились философы Дуков и Компанеец. Последний подчеркнул, что “коренные пороки книги И.В. Кузнецова идут по линии преклонения перед иностранщеной” [79, с. 386].
Кузнецова поддержали физик Халатников и философы Штейнман, Овчинников, Гейвиш. Последнюю точку в этой истории поставил Максимов. В своем отчете он написал: “И.В. Кузнецов некритически отнесся к теориям буржуазных физиков - Бора, Гейзенберга и других - и по существу подменил учение Ленина об объективной истине, о соотношении относительной и абсолютной истин “принципом соответствия”[80, с. 387].
И в заключение этого раздела о знаменитом курсе “Теоретической физики” Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшица, а также вышедших в те годы книгах “Механика”, “Квантовая механика” и “Статистическая физика” (третье издание). Эти работы встретили радушный прием всех физиков.
Однако философам и философствующим физикам они не понравились. Особенно яростно нападал на них Терлецкий. “Статистической физике” он посвятил специальную статью [82]. Начав с ходульного утверждения о том, что теоретическая физика сейчас является ареной идеологической борьбы, Терлецкий высказал твердое убеждение: издающиеся в стране учебники по теоретической физике “должны разоблачать реакционные физические теории” [82, с. 190]. Однако в некоторых учебниках «встречаемся с пропагандой обветшалых, давно разоблаченных идеалистических концепций... Речь идет о серии книг, написанных академиком Л. Ландау совместно с его учениками... В этих книгах по сути дела широко рекламируются такие реакционные концепции, как “принцип дополнительности”, “теория расширяющейся вселенной” и, наконец, теория “тепловой смерти вселенной”» [82, с. 190].
Авторов “Статистической физики” Терлецкий обвиняет еще и в космополитизме: “В предметном указателе в конце книги пестрят лишь имена иностранных авторов, как будто ни один закон или формула не связаны с именами русских или советских ученых” [82, с. 193]. Ссылки же в тексте на русских авторов Терлецкий не может читать без возмущения. Хотя в книге указано, что световое давление открыл П.Н. Лебедев, но “создается впечатление, возмущается Терлецкий, что авторы специально дали эту ссылку, чтобы их не упрекнули в нецитировании русских 273



авторов. Ведь Лебедеву можно было уделить гораздо больше места и более подобающим способом упомянуть его имя” [82, с. 194]. “Авторы книги - заключает он, - исходят из порочных, идеалистических концепций при изложении принципиальных вопросов статистической физики” [82, с. 194]. Создается впечатление, если бы была воля Терлецкого, он запретил бы весь курс, как “пропаганду обветшалых идеалистических концепций” [82, с. 190].
Опять возникает вопрос из области психологии. Если бы такую рецензию опубликовал малограмотный философ - это можно было бы понять, и такие примеры мы видели уже много раз. Но как мог, несомненно, крупный физик, доктор, профессор, профессиональный физик-теоретик в здравом уме написать такое! Это совершенно непостижимо!
Сборник “Философские вопросы современной физики”
Особо следует рассмотреть коллективный труд “советских” философов и физиков под названием “Философские вопросы современной физики” [83], печально знаменитый “Зеленый том”, названный так за переплет болотно-зеленого цвета. Этот сборник явился еще одной попыткой взять реванш за несостоявшееся Всесоюзное совещание физиков. Его подготовила редакционная коллегия в составе Максимова, Кузнецова, Терлецкого и Овчинникова. Первые трое, как мы знаем, играли заметную роль в организации совещания.
Цель сборника, как явствует из предисловия, “способствовать борьбе за передовую физическую теорию, борьбе с пережитками капитализма в сознании советских физиков” [83, с. 4]. При этом авторы предисловия откровенно сетуют на то, что “в среде советских физиков еще не проделана работа, аналогичная той, которая дала значительные результаты в агробиологии, физиологии и некоторых других отраслях советской науки” [83, с. 4].
Выходу сборника предшествовала нешуточная борьба и неподдельные страсти [84]. Его готовил Институт философии АН СССР и первоначально в редакционную коллегию входили одни философы: Кузнецов (главный редактор), Овчинников, Гейвиш и Платонов. Их планы были весьма обширны: привлечь к участию в сборнике, наряду с известными советскими философами Максимовым, Омельяновским, Штейманом и Суворовым, ряд крупных физиков. Так, Гинзбургу была заказана статья “Гелеоцентриче- 274



ская система Коперника и теория относительности”, Блохинцеву - “Критика идеалистического понимания квантовой теории”, Вулу - “Понятие движения в квантовой теории”. Однако по мере поступления статей и их рецензирования выявились серьезные идейные расхождения между членами редколлегии и авторами.
Редколлегии не понравились идейные установки статьи Гинзбурга. Без его ведома статью отдали на переделку философу А.И. Уемову. Узнав об этом, Гинзбург снял с себя ответственность за ее содержание. Статья Вула вообще затерялась, и только статья Блохинцева была принята редколлегией.
Еще хуже обстояли дела со статьями философов. Рытов дал отрицательный отзыв на статью Штейнмана “Современные физические представления о пространстве и времени”, Фейнберг - на статью Максимова “О значении абстракции в механике и физике”, Адирович - на статью Шахпаронова “Тепловая смерть Вселенной”. Фейнберг, кроме того, дал по сути дела отрицательный отзыв на статью Александрова “Против идеализма и метафизики в трактовке квантовой механики”.
Отвергнутые статьи стали срочно переделывать, а сборник дополнять новыми статьями. По-видимому, на этом этапе появился доклад Вавилова, подготовленный им для Всесоюзного совещания физиков, ибо в первоначальном варианте сборника его нс было.
Рукопись сверстали и отправили на отзыв Максимову, который написал убийственную рецензию: сборник вместо укрепления марксистских позиций “пропагандирует физический идеализм”.
Особое возмущение Максимова вызвало включение в сборник доклада Вавилова, который, по его мнению, на заседаниях Оргкомитета “был подвергнут всесторонней критике и отвергнут, так как Вавилов пытался спасти физических идеалистов, в частности Маркова. Статья С.И. Вавилова в целом отбрасывает нас назад по крайней мере на пять лет и не соответствует требованиям сегодняшнего дня ни по подходу к решению вопросов, ни по тематике” [84, с. 18].
Рецензия Максимова явно несправедлива. Никакой пропаганды физического идеализма в сборнике, конечно, нет. И если и были в отдельных статьях попытки защитить с помощью диалектического материализма современную физику, то они были робки и непоследовательны. Но Максимов был философом, особо приближенным к партийному руководству, и хотя в Институте философии все отлично понимали несправедливость такого резко отрицательного отзыва, но не на шутку испугались и поспешили 275



сделать оргвыводы. Из состава редколлегии были выведены Гей- виш и Платонов, а вместо них введены Максимов и Терлецкий. Статьи подправили, и в 1952 г. сборник вышел в свет.
Рассказывать обо всех статьях этого сборника нет необходимости. В большинстве из них повторяются те же мотивы, которые звучали в докладах на заседаниях Оргкомитета по подготовке Всесоюзного совещания физиков. Не были забыты и космополиты, “слепо следующие за буржуазными учеными”.
В своей статье Кузнецов обрушился на Мандельштама:
«Из всех этих рассуждений Л.И. Мандельштама (имеются в виду его лекции по теории относительности. - А.С.) ясно видно, что научные понятия, законы науки для него-не отражение объективной действительности... а условные конструкции человеческого мышления... Подобного же рода в корне ошибочные воззрения существуют и в ряде других работ некоторых советских ученых, раболепно пошедших за эйнштейнианцами во вред нашей советской науки [83, с. 65]. Эйнштейну и его последователям Кузнецов противопоставил взгляды на пространство и время Лобачевского. Его он провозгласил основателем “теории быстрых движений”, т.е. теории относительности.
Суворов сетует, что в советских учебниках превалирует дух копенгагенской школы. В качестве примеров он приводит “Курс” Ландау и Лифшица, который “ждет еще глубокой критики”, а также “Квантовую механику” Блохинцева, которая “нуждается в серьезном улучшении" [83, с. 139]. ...В физических кругах, - пишет Суворов, - все еще сильно влияние старой, сформировавшейся за рубежом трактовки основных физических теорий. Что это так, видно хотя бы по неудачному опыту академика А.Ф. Иоффе, который, по-видимому, с хорошими намерениями писал книгу “Основные представления современной физики”; он не сумел полностью оторваться от бытующих за рубежом физических концепций» [83, с. 158].
Штейнман писал, что выразителем воззрений операциона- лизма в советской литературе по теории относительности является академик Л.И. Мандельштам, который в своих “Лекциях по теории относительности” не только стремился доказать правильность концепции Эйнштейна, но и оправдать опсрационализм как общий метод физической науки.
На типично операционалистических позициях в трактовке теории относительности стоит академик А.Ф. Иоффе. В своей книге “Основные представления современной физики” он начинает изложение теории относительности с утверждения, “что основой теории относительности является определенный принцип измерения времени и пространства” [83, с. 197].
276



Философ Овчинников в своей статье обвиняет члена-корреспондента АН Т.П. Кравца в том, что тот проповедует энергетизм, являясь последователем Маха и Оствальда. А другой философ - Кедров громит буржуазную теорию резонанса Полинга и его последователей космополитов Я.К. Сыркина и М.Е. Дяткину.
Эти обвинения в комментариях не нуждаются. Они демонстрируют уровень их авторов в полной мере. Но книга вышла тиражом 20 тыс. экземпляров, на ее титульном листе стоит “шапка” - Академия наук СССР. Ее читали студенты и преподаватели и воспринимали как руководящий материал!
Но идеологическим властям и этого показалось мало. 17 ноября 1952 г. “Правда” опубликовала передовую статью “Развертывать критику и борьбу мнений в науке” [85], где определила эту критику физического идеализма и космополитизма как “робкую”. “Правда” писала: «Нельзя, например, считать нормальным положение, сложившееся в физике, где имеются группы ученых, которые уклоняются от дискуссий и игнорируют любые попытки подвергнуть критике идеалистические течения в современной физике... О робости критики в физике можно судить также по недавно вышедшему в свет сборнику “Философские вопросы современной физики”, в котором критические замечания относятся главным образом к произведениям давнего времени, а работы последнего периода, страдающие идеалистическими ошибками, не подвергаются глубокому научному анализу и критическому разбору» [85].
Какие работы последнего периода имеются здесь в виду, не ясно, но это указание главного идеологического органа надо было понимать как прямое натравливание философов и философствующих физиков ортодоксального лагеря на последние методологические работы наших ведущих физиков, все настойчивее пытающихся разобраться в проблемах современной науки с позиций недогматического материализма.
К чести последних, “Зеленый том” не остался без ответа. В тот самый день 17 ноября 1952 г., когда в “Правде” появилась эта статья, разговор о “Зеленом томе” состоялся на заседании Ученого совета Физического института АН СССР (ФИАН) [86].
Обсуждались статьи по методологическим вопросам физики, которые готовили сотрудники института для академического сборника. Редакторами его должны были стать А.Д. Александров и А.А. Максимов. Последний в числе других редактировал и “Зеленый том”. Это вызвало отрицательное отношение всех авторов ФИАНа. Особенно резко выступил Фок, который вообще отказался участвовать в сборнике, если редактором будет Максимов.
277



Вот здесь Фок и вспомнил “Зеленый том”. Он сказал, что, хотя сборник и называется “Философские вопросы современной физики”, “как раз современная физика в нем отрицается” [86, л. 8].
Фока поддержали Ландсберг и Вул. Но последний, говоря об опасности безграмотной критики философов, в то же время не мог не отдать дань идеологизированной демагогии. “Но есть и другая опасность, - сказал Вул, - это опасность использования результатов современной науки для подкрепления идеализма и истолкования этих результатов в идеалистическом духе. И против этой опасности нужно с той же решимостью и настойчивостью бороться. Нужно бороться за чистоту идейную, так же как мы боремся против фальсификации науки. Здесь, как и в политике, придется вести борьбу на два фронта. Товарищи знают из истории партии, что партия вела борьбу против правой и левой опасности. Так и здесь в своеобразных условиях имеется две опасности: опасность фальсификации, недопонимания современной науки и опасность такого идеалистического истолкования результатов современной науки. И против той, и против другой опасности нужно решительно бороться и бороться в наших работах, в наших трудах” [86, л. 17-18].
Эти слова нельзя назвать иначе, как идейной установкой. Так и было на самом деле, ибо Вул являлся руководителем философского семинара ФИАНа и членом партийного бюро.
И хотя на этом Ученом совете звучали нелестные слова в адрес составителей и авторов “Зеленого тома”, настоящему разгрому он подвергся на философском семинаре ФИАНа 27 января 1953 г. [87].
С докладом выступил Фок. Он сказал: “Общая тенденция сборника, - несомненно, антинаучная. Ни в одной статье в сборнике нет безоговорочного признания правильности теории относительности и квантовой механики. Но в ряде статей есть более или менее прямое их отрицание. ...Так вот все это вместе взятое - низкий научный уровень, низкий философский уровень большинства работ, резкий антинаучный характер некоторых из них - заставляет признать сборник порочным и способным нанести вред” [87, л. 6-8].
Особо остановился Фок на статье Вавилова, представляющей один из вариантов его доклада на предполагаемом Всесоюзном совещании физиков. Как мы уже говорили выше, в своем докладе Вавилов весьма резко критиковал антипатриотизм некоторых советских физиков. Фок сказал, что вопрос о том, согласился ли бы Вавилов опубликовать эту статью и именно в этом сборнике, остается открытым. В заключение Фок сказал: “По-моему, основ278



ная его (сборника. - А.С.) тенденция может быть охарактеризована как стремление противопоставить современную физику и современную физическую теорию диалектическому материализму” [87, л. 28].
На защиту “Зеленого тома” выступили Штейнман и Кузнецов. Они пытались убедить аудиторию, что для Эйнштейна, Мандельштама, “как и для всех махистов, и зарубежных, и отечественных, законы, свойства тел есть следствие условно принятых нами определений, определенных понятий” [87, л. 85]. Убедительная критика этих малограмотных высказываний была дана Толстовым, Хайкиным и Вулом. А точку в этой дискуссии поставил Фок:
“Как было, скажем, лет 15-20 назад? Физики тогда диалектический материализм не знали или очень немногие из них знали. Часто делали ошибки. Теперь физики очень упорно и со все возрастающим интересом стали изучать диалектический материализм, и сейчас они, можно сказать, основные вещи в нем знают и продолжают изучать все глубже и глубже.
С другой стороны, что стало с нашими философами? 20 лет назад они физики не знали, но мы - физики считали тогда, что они по крайней мере знают философию. К сожалению, нам и в этом отношении пришлось разочароваться. Никакого прогресса в изучении физики незаметно, а в некоторых случаях заметен даже регресс... Физики делают большие успехи в изучении философии и могут уже на почве философии вступать в спор и защищать тезисы диалектического материализма против профессиональных философов. А философы совершенно не в состоянии спорить с физиками и против физики. Мое пожелание сводится к тому, чтобы философы более глубоко изучали физику, прежде чем выступать против физиков” [87, л. 95-96].
Так закончилось обсуждение “Зеленого тома”. Физикам, конечно, не удалось убедить философов в правоте современных физических теорий. И хотя “Зеленый том” продолжал сеять в умах учащейся молодежи недоверие к теории относительности и квантовой механики, его влияние все же было в существенной степени ослаблено авторитетной критикой ведущих советских физиков.



ПЕРСОНАЛЬНЫЕ ДЕЛА
Дело профессора С.Э. Хайкина
Семен Эммануилович Хайкин
Семен Эммануилович Хай- кин (1901-1968), один из вы- дающихся советских физиков и радиофизиков, родился в Минске. Он окончил физический факультет МГУ и преподавал там с 1935 г. Хайкин много сделал в области радиоастрономии - под его руководством был сооружен в Пулкове радиотелескоп с антенной переменного профиля, что позволило получить много новых данных о природе Солнца и планет. Особенно важные результаты были получены при изучении Юпитера и Венеры [88].
Всю жизнь Хайкин преподавал физику. В 1940 г. вышел в свет его учебник “Механика”, представляющий первую
часть университетского курса общей физики, которую он читал на физическом факультете МГУ. Учебник быстро завоевал большую популярность среди студентов и преподавателей. В 1945 г. его предполагалось переиздать. В связи с этим учебник многократно обсуждали на физическом факультете, причем, если к физическому содержанию претензии были невелики, то к методологической части они оказались весьма значительны. Хайкин соглашался с большей частью замечаний, надеясь исправить их во втором издании.
Однако неожиданно в конце 1944 г. на партийном собрании физфака секретарь партбюро ГП. Дьяков в своем докладе заявил, что книга Хайкина страдает крупными методологическими ошибками, несовместимыми с диалектическим материализмом. Собрание создало комиссию в составе профессоров Карчагина, Гвоздовера, Рейхруделя, Власова, доцентов Терлецкого, Королева и Микрюкова. Вывод, который сделала комиссия, был удивительный - книга чужда марксизму и реакционна по своей сущности. С такой формулировкой согласился и партком МГУ.
280



Хайкин, естественно, с такой оценкой не согласился и подал жалобу в ЦК ВКП(б) [89]. Он писал секретарю ЦК Маленкову: “Выступая под видом борьбы с идеализмом, по существу против изложения физики в духе современной науки, партком МГУ создает совершенно ложное впечатление, будто современные научные взгляды несовместимы с философией диалектического материализма, и этим наносит огромный вред делу воспитания советских физиков в духе диалектического материализма” [90, л. 70].
Пока жалоба Хайкина разбиралась в ЦК, партийное собрание физфака исключило его из кандидатов в члены ВКП(б) за отказ признать правильность решения парткома МГУ.
Жалобу Хайкина разбирали заведующий Агитпропом Александров и заведующий Отделом науки Суворов. От них-то неожиданно и пришла помощь. В своем заключении на имя секретаря ЦК Маленкова [89] Александров и Суворов констатировали: решение парткома физфака основано на заключении комиссии, состоящей из людей “никогда и нигде ни выступавших по философским вопросам и не являющихся сколь-нибудь крупными специалистами в области философии...Взяв на себя смелость говорить от имени диалектического материализма, комиссия встала на путь, враждебный идеям современной физики, защищая грубо упрощенные метафизические взгляды на процесс научного познания” [89, л. 72]. Ошибка парткома состояла также в том, что сложный теоретический вопрос об оценке книги вынесен на голосование некомпетентного партийного собрания, большая часть которого составляют студенты и технический персонал. “Неправильная линия руководства партийной организации МГУ проявилась нс только в деле проф. Хайкина. В течение последних лет в МГУ культивируются среди молодых ученых, студентов и аспирантов настроения зазнайства, высокомерия, пренебрежительного отношения к таким важным научным центрам страны, как Академия наук СССР, к научной деятельности старых ученых, к достижениям иностранной науки” [89, л. 74]. В связи с этими ошибками МК ВКП(б) снял секретаря парткома МГУ Ноздрева, но партком продолжал считать свою линию правильной. Поэтому, говорится далее в заключении, необходимо дать строгое указание партийной организации МГУ на допущенные ошибки и потребовать их исправления. Необходимо отменить решение парткома МГУ об исключении Хайкина из кандидатов в члены партии.
Этот удивительный документ, защищающий современную физику, родился в недрах ЦК в период послевоенной оттепели, в период, когда начинались работы по атомному проекту. Нужны 281



были сведущие в атомном проекте физики Академии наук, нужны были физики старшего поколения, которые своим опытом во многом способствовали успешному решению атомной проблемы, нужно было использовать опыт зарубежной физики. Это понимали некоторые сотрудники ЦК ВКП(б) и поэтому не поддержали физиков МГУ, которые не участвовали в решении атомной проблемы.
Но прошло три года, и все изменилось. Атомная бомба была сделана. Книга Хайкина вышла вторым изданием - она стала еще лучше. Но начались антисемитская истерия и кампания по борьбе с космополитизмом. В 1949 г. в журнале “Успехи физических наук” (УФН) появилась статья [90] преподавателя физического факультета МГУ Королева «О методологических ошибках в книге проф. С.Э. Хайкина “Механика”».
Начиная, как от печки, с сессии ВАСХНИЛ, Королев утверждал, что «проникновение чуждой марксизму идеологии в среду советских ученых не ограничивается рамками биологических наук, а имеет место и в других науках, в частности в физике. Одним из примеров такого проникновения и является книга проф. Хайкина “Механика”» [90, с. 388] Оказывается, пользуясь слабой идеологической подготовкой студентов первого курса (учебник предназначен именно для этих студентов), Хайкин “стремится привить читателю мировоззрение, которое идет полностью вразрез с марксистско-ленинским мировоззрением” [90, с.389].
После такого вступления Королев вполне серьезно задался целью показать, как на страницах этого учебника “решается основной вопрос философии” [90, с. 389]. В результате он квалифицирует мировоззрение Хайкина как “идеалистическое, махист- ско-кантианского толка” [90, с. 392].
Но и это еще не все. Королев выяснил, что в учебнике недостаточно освещена роль русских ученых. Так, Жуковский и Чаплыгин упомянуты только два раза, а Лебедев и Циолковский - ни разу. Вывод нс заставляет себя ждать: “Возникает вопрос, кому нужен такой учебник, в котором проведено идеалистическое мировоззрение, извращается конкретное содержание науки и принижается роль русских и советских ученых” [90, с. 394].
Статья Королева была напечатана в порядке обсуждения. Но уже в следующем году журнал УФН без обсуждения поместил большую статью [91] того же Суворова, который защищал Хайкина в 1945 г., и Штейнмана “За последовательно-материалистическую трактовку основ механики”, посвященную разгрому книги Хайкина. Открывалась статья уже удивительной для современного читателя фразой: «Было бы ошибочным считать, что 282



классическая физика, в частности механика, как “давно установленная и устоявшаяся”, находится вне пределов идеологической борьбы» [91, с. 407]. Оказывается, механика всегда была “ареной идеологической борьбы” между материалистами, следовавшими за Энгельсом, и идеалистами, следовавшими за Махом. Суворов и Штейнман пытались доказать, что Хайкин, конечно, следует за Махом. Так, его определение основного положения механики «сформулировано на основе рассмотрения некоторой “идеализированной” природы, в которой искусственно ограничивается круг обобщаемых явлений, игнорируется неразрывная связь механики с физикой» [91, с. 429].
Кампания началась и стала развертываться в соответствии со стандартным сценарием. Большое внимание идеализму и космополитизму Хайкина было уделено на заседании Ученого совета ФИАНа 24 мая 1949 г., посвященном борьбе с космополитизмом [92]. О нем мы уже подробно говорили выше.
Во вступительном слове директор академик Вавилов сказал:
«В этой книге (“Механика”, первое издание. - А.С.) остались значительные следы философии махизма, так называемого логического позитивизма и других аналогичных течений. Эта книга неоднократно подвергалась критическому рассмотрению. Однако и в новом, втором издании С.Э. Хайкин не исправил многие из этих ошибок. С.Э. Хайкин в течение долгого времени относился к критике неправильно, исходя из того положения, что большинство высказываний ошибочны и тенденциозны. Между тем очевидно, что в таких важнейших вопросах, как формулировка понятия физического закона, роль опыта, материалистическое понимание процесса познания объективной реальности и др., С.Э. Хайкин и во втором издании книги допустил весьма существенные ошибки махистского стиля. Кроме того, в книге Хайкина имеется еще и недооценка достижений отечественной наук*' Наша отечественная наука имеет ряд классических, образцовых достижений. Достаточно вспомнить имена Остроградского, Чаплыгина, Крылова, Чебышева, Жуковского и др., которые почти не упоминаются в книге. Есть некоторые далеко недостаточные указания на отдельные работы Жуковского и Чебышева, все остальные не нашли в книге никакого отражения. С.Э. Хайкин должен еще раз глубоко продумать и прочувствовать все критические замечания, должен понять свои ошибки и выступить в печати с подробным анализом своих ошибок, дав, наряду с этим анализом, правильное освещение всех основных вопросов» [92, с. 477].
Тон, заданный Вавиловым, поддержал действительный член АН УССР Комар и кандидат паук Жаботинский. Комар критиковал Хайкина за то, что в его книге “нет понимания того, что такое абсолютная и относительная истина” [92, с. 478], будтр это нс учебник механики, а книга по диамату. По мнению Комара, мало 283



сказать, что законы механики проверяются на опыте, надо еще пояснить, что такое опыт, ибо “опыт идеалисты определяют и как комплекс ощущений” [92, с. 478].
Жаботинский сообщил Ученому совету: “Партийная организация приняла к сведению заявление тов. Хайкина о том, что он подвергнет внимательной и подробной критике содержание своего учебника и опубликует эту критику в широкой печати, доступной для студентов, с тем, чтобы локализовать вред, объективно приносимый идеологическими ошибками, содержащимися в учебнике” [92, с. 478].
В решении ученого совета ФИАНа по этому поводу было записано:
«1. Осудить идеологические ошибки, допущенные С.Э. Хай- киным в книге “Механика”;
2. Обратиться от имени Ученого совета к тов. Хайкину С.Э. с предложением в ближайшее время выступить в печати с развернутой критикой допущенных ошибок в книге “Механика”» [93, с. 478-479].
Конечно, не остался в стороне от кампании и физический факультет МГУ. Деканат создал специальную комиссию в составе профессора Кессенних и доцентов Спасского, Швидковского, Ноздрева для определения пригодности книги Хайкина в качестве учебника. Комиссия пришла к выводу, «что книга С.Э. Хайкина “Механика” порочна в методологическом отношении и поэтому не удовлетворяет основным требованиям к учебнику и учебному пособию по физике и на этом основании не может быть рекомендована ни в качестве учебника, ни в качестве учебного пособия» [92, с. 480].
Кафедра общей физики Горьковского университета (зав.кафедрой проф. ГС. Горелик) в своей рецензии, направленной в УФН, пишет:
«Кафедра физики университета, обсудив учебник С.Э. Хайкина “Механика”, считает, что он имеет существенные недостатки. Учебник написан аполитично, автор избегает материалистической гносеологии, не излагает и не подтверждает на материале физики основные понятия философии диалектического материализма. Учебник лишен исторических элементов и не показывает роль русской науки и ее выдающихся представителей. Тем самым учебник содержит в себе элементы космополитизма...
В книге нет истории физики. Это само по себе большой норок, так как поэтому книга не показывает на примерах развития науки, как развивались представления о мире, устанавливались физические законы и т.д. Кнйга имеет и другой порок: она умалчивает о многих крупней- 284



щих достижениях русской науки в области механики. В книге не излагаются работы выдающегося русского ученого в области механики и кораблестроения А.Н. Крылова, о создателе теоретических основ авиации Н.Е. Жуковском имеется только беглое упоминание. Из книги нельзя узнать, что крупнейшие достижения Эйлера и Бернулли (знаменитая теорема Бернулли в гидродинамике) были получены в нашей стране. Список крупнейших представителей русской науки, работающих в области механики, о которых учащиеся ничего не узнают из книги Хайкина, нужно продолжить. Сюда относятся К.Э. Циолковский, С.В. Ковалевский, И.А. Вышнеградский, Н.П. Петров и другие.
Таким образом, книга Хайкина не удовлетворяет одному из основных требований, предъявляемых к советскому учебнику, - воспитывать патриотизм и гордость за достижения русской науки» [93, с. 60-61].
В редакцию УФН поступили письма и отдельных физиков, “разоблачающие” взгляды Хайкина. Старший научный сотрудник НИИ физики МГУ уже известный нам Шахпаронов полностью присоединяется к рецензии Королева (см. выше). Он сообщил, что партийная организация физического факультета МГУ неоднократно указывала проф. Хайкину на ошибки, содержащиеся в его учебнике, но он не пожелал с этой критикой считаться. “Почему же этот ошибочный учебник в течение многих лет не критиковался в печати?”, - спрашивал Шахпаронов. “Я думаю, - отвечал он, - что это объясняется, в частности, тем, что проф. Хайкин в своих заблуждениях не одинок, что у него есть идейные друзья среди некоторых советских ученых, которые до последнего времени рабски воспринимают высказывания зарубежных деятелей науки, являясь по существу проводником чуждых нам взглядов” [92, с. 482]. Это уже хорошо знакомый намек на групповщину, предполагающий соответствующие выводы.
В редакцию УФН пришли и письма, поддерживающие Хайкина, защищающие его от беспочвенных обвинений в идеалистических и космополитических ошибках. Это письма старшего преподавателя теоретической механики Ярославского технологического института Н.В. Истомина, кандидата физико- математических наук из Тартусского госуниверситета П.Г. Карда, сотрудника физико-математического факультета Тбилисского университета В.С. Кирия.
Ситуация для Хайкина сложилась тяжелая. Поэтому он выступил с “самокритикой”, опубликовав письмо в редакцию УФН [94]. Он признал некоторые “методологические недостатки” своего учебника: “Причина (недостатков. - Л.С.) состоит в том, что при составлении учебника я не руководствовался ленинским принципом партийности в науке. Забвение этого принципа и
285



привело к тому, что мой учебник не только не укрепляет мате- риалистического мировоззрения у учащегося, но и создает почву для идеологических заблуждений. Той же причиной - забвением принципа партийности в науке - обусловлен и другой серьезный недостаток моего учебника - совершенно неудовлетворительное освещение работ русских ученых и той большой роли, которую они сыграли в развитии механики” [94, с. 487].
“Покаяние” не спасло Хайкина. В 1954 г. он был “плавно вынесен” (по образному выражению Рытова) из ФИАНа и перешел на работу в Пулковскую обсерваторию.
В кампании с “Механикой” Хайкина склонялись методологические недостатки учебника “Курс физики”, второй том под редакцией академика Папалекси. Сразу после выхода в 1948 г. этого тома на Ученом совете физического факультета МГУ было организовано его обсуждение [95]. Была организована комиссия из преподавателей факультета, которая рассмотрела учебник по главам. Его читали профессора Млодзеевский, Калашников, Ивс- ронова, Акулов, Теодорчик. Общее мнение: учебник написан на высоком научном уровне, но это не учебник для университетов или технических вузов. Для них он очень сложен. Но его можно использовать в качестве учебного пособия для преподавателей.
Что же, это мнение преподавателей физического факультета. Они не рекомендуют этот учебник своим студентам. А вот в Физико-техническом институте этот учебник с успехом использовался. Что называется, дело вкуса. И не стоило бы упоминать об этом обсуждении, если бы ни “вскрытие” пресловутых методологических ошибок. Все выступавшие члены Ученого совета сочли своим долгом обратить внимание на “антипатриотическую направленность” учебника. Она выразилась в “замалчивании” русских и советских ученых. Телеснин даже подсчитал, что во втором томе иностранные фамилии упоминаются 164 раза, а русские - только 12. “У студента, если он будет пользоваться только этой книгой, без сомнения, составится впечатление, что русские ученые в развитии физики почти ничего не сделали” [95, л. 73], - заключил Телеснин.
Акулова возмутила фраза из учебника, что по сути дела радиотелеграф открыл Герц, ибо он первый осуществил передачу и прием радиоволн. “Это есть пасквиль на русскую науку и технику” [95, л. 70], - заявил Акулов, имея в виду ущемление приоритета Попова.
Иваненко, конечно, больше всего беспокоило, как отражена его роль в создании модели ядра: “Модели ядра посвящается только две страницы. И здесь тоже не говорится о советских 286



ученых, которые участвовали в разработке модели ядра и первые сформулировали. Если мы это пропустим, то тем самым мы вопрос о приоритете отдадим конкурирующим лицам” [95, л. 12].
Естественно, что Ученый совет физического факультета МГУ такой учебник “не пропустил”.
Дело академика А.Ф. Иоффе
Выдающейся советский физик академик Абрам Федорович Иоффе (1880-1960) окончил Петербургский технологический институт и затем четыре года проработал в Германии в лаборатории В. Рентгена. В это время сформировался круг его научных интересов - физика твердого тела. В начале 30-х годов Иоффе сосредоточился на физике полупроводников, где им были получены важные результаты. Иоффе преподавал в Политехническом институте и до 1950 г. был директором Ленинградского физико-технического института АН. Там он создал большую школу физиков, из которой вышли более десяти членов Академии [96].
В 1949 г. была опубликоваАбрам Федорович Иоффе
на его научно-популярная книга “Основные представления современной физики” [97]. Это была первая послевоенная книга, в которой достаточно популярно и в тоже время научно изложены основы современной физики: теория относительности, статистическая, атомная и ядерная физика. Выпуская такую книгу, Иоффе сильно рисковал - ведь изложить современную физику без того, чтобы не затронуть связанные с ней философские вопросы, было невозможно. Поэтому в конце книги он поместил специальную часть под названием “Методологические выводы”, где попытался показать, что новая физика подтверждает основные положения диалектического материализма. Более того, он покритиковал и физических идеалистов Гейзенберга, Эйнштейна, Эддингтона 287



и Джинса, которые “видят в научном знании лишь приведенные в систему наши переживания” [97, с. 357].
Но все это не помогло, хотя первые отзывы были весьма благоприятные. Книгу обсуждали на заседании Ученого совета Ленинградского физико-технического института (ЛФТИ) 21 апреля 1950 г. [98]. Председательствовал П.П. Кобеко. В своем вступительном слове Иоффе сказал, что целью написания этой книги он считал популяризацию новой физики и “борьбу с ложной методологией зарубежных идеалистов”. Здесь Иоффе явно счел необходимым подстраховаться, сразу признав, что “почти не ставил себе задачу дать классовый анализ развития физики, связать ее нс только с производительными силами, но и с производственными отношениями различных эпох” [98, л. 17].
Несмотря на критический тон выступления Иоффе, его книга получила полное одобрение коллег. В поддержку книги выступили В.М. Кельман, А.И. Ансельм, А.Р. Регель, С.Е. Бреслер, Я.И. Френкель, Д.Н. Наследов, М.С. Соминский, Г.А. Гринберг. Конечно, были сделаны и некоторые частные замечания.
В 1950 г. Иоффе был снят с должности директора ЛФТИ (см. выше). И тут же в журналах “Успехи физических наук” [99] и “Вопросы философии” [100] почти одновременно появляются разгромные рецензии на его книгу.
Большая рецензия в УФН Кузнецова и Овчинникова открывается утверждением: “Книга страдает серьезнейшими идейно-политическими ошибками, сильно снижающими ее ценность” [99. с. 117]. У авторов рецензии вызывает возражение то, что Иоффе поставил теорию относительности в ряд с основными законами природы. Кузнецов и Овчинников поучают Иоффе, что теория относительности имеет ограниченное применение, как в области микромира, так и в области макрокосмоса.
Идеализмом считают рецензенты и отрицательные форму лировки основных законов физики, например, невозможность построить вечный двигатель, невозможность изменить скороеть движения изолированной системы внутренними силами и т.п. Такие формулировки, по мнению Кузнецова и Овчинникова, придают “законам науки специфический оттенок, особенно любезный сердцу агностиков и идеалистов” [99, с. 125].
Еще более категоричен в своей оценке Омельяновский [ 100) По его мнению, Иоффе «не стал на путь последовательною проведения марксистско-ленинского принципа партийности в философии и науке, не руководствуется словами Ленина, которые следовало бы поставить в качестве эпиграфа к каждой работе советских авторов по новой физике: “Современная физика 288



лежит в родах. Она рожает диалектический материализм” ...Щадит буржуазных физиков, не прослеживает и не анализирует той непримиримой борьбы между материализмом и идеализмом, не показывает конкретно, что диалектический материализм одержал победу в физике над идеологическими теориями, доказательством чего может служить развитие физики в Советском Союзе» [100, с. 204]. И в заключение: «Вместо того чтобы дать марксистский анализ развития представлений квантовой механики, показать, как советские физики, ведя борьбу с “физическим” идеализмом и преодолевая идеалистические пережитки отдельных советских ученых, развивают квантовую механику без идеологических домыслов буржуазных физических школ, А.Ф. Иоффе стал на путь замалчивания “физического” идеализма Бора, Гейзенберга и других буржуазных физиков. По сути дела А.Ф. Иоффе в своей книге, излагая лишь положительное физическое содержание квантовой механики, прикрыл этим содержанием идеалистическую трактовку и идеалистические выводы из нее, которые успешно пропагандируются буржуазными учеными» [101, с. 205-206].
Не удивительно, что Ученый совет ЛФТИ оперативно прореагировал на эти рецензии и создал специальную комиссию в составе А.П. Добрецова, А.А. Сливы, А.Р. Регеля, и Д.Н. Насле- дова [101]. 3 марта 1952 г. Ученый совет под председательством нового директора А.П. Комара специально обсуждал вопрос о книге Иоффе.
Вначале Добрецов зачитал рецензию, которая мало чем отличалась от статей Кузнецова, Овчинникова и Омельяновского. Она вызвала у многих членов совета резкие возражения. Бреслер сказал, что рецензия оставила неприятное чувство - авторы рецензии не нашли ни одного доброго слова о книге. Главный аргумент рецензии - не решает задачи осветить современную физику с позиций диалектического материализма - не выдерживает критики. Иоффе не ставил себе такой цели, да она и не под силу одному человеку. Бреслер отметил, что, по его мнению, книга написана мастерски и читается с интересом. Конечно, есть и недостатки, но авторы рецензии стремятся “разделать книгу под орех”, показать лишь ее недостатки.
Бреслера поддержали Ансельм, Тер-Мартиросян и Шмушке- вич. Собрание явно пошло не в ту сторону, куда его направило руководство. Поэтому срочно взял слово новый директор Комар:
“Вот товарищи выступают и говорят, что книжка Абрама Федоровича написана очень хорошо, талантливо, со знанием дела и т.д. Слов нет, Абрам Федорович - крупный ученый, никто этого не собирается оспаривать, но товарищи согласны с тем, что критика Кузнецова и 10. Сонин А.С.
289



Овчинникова правильна, и поэтому они должны были бы сказать, что книжка написана плохо.
Позвольте посмотреть с исторической точки зрения на то, что написано в книге Абрама Федоровича, с учетом особого положения Абрама Федоровича как советского физика в Советском Союзе. Почему особого? Потому, что Абрам Федорович является родоначальником действитель но большого коллектива физиков... Но есть особое положение Абрама Федоровича и с другой точки зрения. Абрам Федорович воспитывался за границей. Абрам Федорович очень часто бывал за границей. Почти каждое лето (как он пишет в автобиографии) он ездил за границу, общался с зарубежными физиками, и это не могло не сказаться на всем мировоззрении Абрама Федоровича. И потому очень часто у Абрама Федоровича очень крупные идейные срывы, заключающиеся в том, что Абрам Федорович просто повторял то, что говорили за границей, и то, что абсолютно не вяжется с диалектическим материализмом' [101, л. 89-90].
Далее Комар сделал эдакий исторический экскурс, припомнив Иоффе, что в 1934 г. он, якобы, сомневался в законе сохранения энергии, защищал идеалистов Бора, Шрёдингера, Френкеля и др. Комар призвал теоретиков института показать, что «все идеологические ошибки у Абрама Федоровича не являются случайностью, а логическим следствием поведение Абрама Федоровича и его развития [101, л. 92]... Если проследить развитие Абрама Федоровича, то оказывается, не так просто доказать, что книга его написана в духе диалектического материализма... Ему действительно было не под силу это сделать в силу того, что он был насквозь пропитан “европейским духом”... То, что западноевропейский дух свойственен Абраму Федоровичу, следует хотя бы из его мелких замечаний. Например, в биографии Вильгельма Рентгена Абрам Федорович, хлопая по плечу Лебедева, говорит, что “это - русский Кундт”. Это мог сказать чистый немец, а не советский физик, руководящий советской физикой... Я повторяю, что книга Абрама Федоровича для широких кругов советской интеллигенции не годится» [101, л. 94].
Вот в таком оскорбительном духе позволил себе говорить новый директор, ничем кстати физику не обогативший и вскоре замененный на этом посту академиком Б.П. Константиновым
Иоффе выступил с традиционным признанием ошибок. С позиций сегодняшнего дня его выступление можно было бы считать непринципиальным, но кто знает, какие чувства испытывал в те дни опальный академик, какую тактику защиты он выбрал?
290



В то же время Иоффе резко отрицательно отозвался о рецензии “наших товарищей”. Ее правильнее было бы озаглавить “Какие недостатки нам удалось выискать в книге”. Вся рецензия - это набор цитат, за которыми можно, если очень захотеть, усмотреть научный или философский проступок. “Большинство упреков вытекает из непонимания или нежелания понять, что написано, или из искажения смысла там, где это возможно” [101, л. 108].
Закончилось заседание вяло. По-видимому, многие чувствовали себя неудобно - коллеги, друзья, ученики, еще недавно боготворившие своего директора, опустив глаза, голосовали за резолюцию Ученого совета:
“Признать, что в книге акад. А.Ф. Иоффе, несмотря на имеющиеся достоинства, имеется ряд ошибочных положений как философского, так и физического характера.
Автор не решил задачу создания книги, последовательно освещающей вопросы физики с позиций теории познания диалектического материализма для широкого круга читателей.
В этом отношении критику книги акад. А.Ф. Иоффе, данную в статье Кузнецова и Овчинникова в УФН, нужно признать правильной” [101, л. 61].
Через три недели Иоффе ушел совсем из своего института - Президиум АН СССР организовал для него специальную лабораторию полупроводников, выделил штат и помещение. А еще через год умер “величайший гений всех наук”, и идеологические кампании пошли на убыль.
Литература
1. Сонин А.С, “Физический идеализм”: История одной идеологической кампании. М., 1994.
2. Томилин К.А. Физики и борьба с космополитизмом // Физика XIX-XX вв. в общенаучном и социокультурном контекстах. Физика XX в. и ее связь с другими разделами естествознания. М., 1997. С. 264-304.
3. Томилин К.А. Несостоявшийся погром в теоретической физике (1949) // Философские исследования. 1993. № 4. С. 335-371.
4. Марков М.А. О природе физического знания // Вопросы философии. 1947. №2. С. 140-176.
5. Вавилов С.И. Несколько слов к статье М.А. Маркова // Вопросы философии. 1947. №2. С. 138-139.
6. Максимов А.А. Об одном философском кентавре И Литературная газета. 1948. 10 апр.
7. Петков Л.Л Обсуждение работы М.А. Маркова “О микромире” // Вопросы философии. 1947. № 2. С. 381-382.
8. АМГУ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 14. Л. 1-47.
'0’ 291



9. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 70-80.
10. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 1-69.
11. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 95-103.
12. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 260. Л. 173-177.
13. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 213-215.
14. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1805. Л. 17-28.
15. АМГУ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 55. Л. 26-64.
16. АМГУ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 59. Л. 21-45.
17. АРАН. Ф. 532. Оп. 1.Д. 164. Л. 33-114.
18. Сергей Михайлович Рытов. М., 2008.
19. Немчинов В. Против низкопоклонства // Литературная газета. 1947. 4 окт.
20. Постановление Совета Министров СССР № 2544-77с от 16 июля 1947 г.
21. РГАСПИ. Ф. 17. On. 117. Д. 868. Л. 6-8.
22. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 206.
23. Кузьмин М.А. “Особые” позиции раболепствующих профессоров // Вестник высшей школы. 1948. № 1. С. 4-5.
24. Самарин А.М. Высшая школа и борьба за приоритет советской науки // Вестник высшей школы. 1948. № 3. С. 1-8.
25. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 554. Л. 53-67.
26. РГАСПИ. Ф. 17. Оп.125. Д. 545. Л. 23-30.
27. АРАН. Ф. 596. Оп. 2. Д. 173. Л. 7-9.
28. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 229. Л. 65-77.
29. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 229. Л. 67-68.
30. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 229. Л. 1-63.
31. Вавилов С.И. Философские проблемы физики и задачи современной физики в борьбе за передовую науку // Философские проблемы современной физи ки. М.; Л., 1952. С. 5-30.
32. Вавилов С.И. Идеология современной физики и задачи советских физиков Л История и методология естественных наук. Вып. VII. Астрономия и радиофизика. М., 1968. С. 6-22.
33. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 252. Л. 1-55.
34. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 250. Л. 1-39.
35. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 249. Л. 236-275.
36. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 252. Л. 56-114.
37. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 261. Л. 142-169.
38. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 261. Л. 170-187.
39. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 247. Л. 192-210.
40. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 261. Л. 52-208.
41. Визгин В.П. Мартовская (1936 г.) сессия АН СССР: Советская физика в фокусе // Вопросы истории естествознания и техники. 1990. № 1. С. 63-84.
42. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 261. Л. 188-208.
43. Рытое С.М. Николай Дмитриевич Папалекси // Успехи физических наук 1947. Т. 31. Вып. 4. С. 429-446.
44. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 249. Л. 1-57.
45. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 265. Л. 49-71.
46. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 265. Л. 163-185.
47. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 250. Л. 227-295.
48. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 250. Л. 296-335.
49. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 250. Л. 336-340.
50. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 251. Л. 1-25.
51. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 246. Л. 29-114.
292



ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 265. Л. 150-162.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 251. Л. 83-181.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 252. Л. 202-233.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 252. Л. 204-265.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 252. Л. 268-297.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 252. Л. 182-201.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 252. Л. 166-181.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 246. Л. 116- 158.
ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 244. Л. 17-25.
РГАСПИ. Ф.17.Оп. 116. Д. 412. Л. 66.
РГАСПИ. Ф.17.Оп. 118.Д. 360. Л. 168-170.
АРАН. Ф. 1922. Оп.1. Д. 439. Л. 1-125.
Ахундов МД. Спасла ли атомная бомба советскую физику? // Природа. 1991. № 1. С. 90-97.
Александров А.П. Как делали бомбу // Известия. 1988. 22 июня.
Фриш С.Э. Сквозь приму времени: Воспоминания. М., 1992.
Орлов Ю.Ф. Опасные мысли. М.» 1992.
Калинин В.Ф. От первых реакторов до Атоминформа // Вестник истории естествознания и техники. 1996. № 2. С. 125-140.
Визгин В.П. Спасенная дважды: Советская теоретическая физика между философией и ядерным оружием // История советского атомного проекта: Документы, воспоминания, исследования. Вып. 1. М., 1998. С. 329-391.
Визгин В.П. Ядерный щит в “тридцатилетней войне” против невежественных критиков современных физических теорий // Успехи физических наук. 1999. Т. 169. С. 1363-1388.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп.132. Д. 211. Л. 105-115.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп.132. Д. 211. Л. 97-104.
РГАСПИ. Ф. 17. On. 132. Д. 211. Л. 9-32.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 211. Л. 123.
Максимов А.А. Марксистский философский материализм и современная физика // Вопросы философии. 1948. № 3. С. 105-124.
Ноздрев В.Ф. “Материализм и эмпириокритицизм” В.И. Ленина и современная физика // Вестник МГУ. 1949. № 5. С. 3-12.
Омельяновский М.Э. В.И. Ленин и физика XX века. М., 1947.
Карасев М.Д., Ноздрев В.Ф. О книге М.Э. Омельяновского “В.И. Ленин и физика XX века” // Вопросы философии. 1949. № 1. С. 338-342.
Кузнецов И.В. Принцип соответствия в современной физике и его философское значение. М., 1948.
Максимов А.А. Обсуждение книги И.В. Кузнецова “Принцип соответствия в современной физике и его философское значение” // Вопросы философии 1950. №2. С. 378-387.
Шахпаронов М.Н. О книге И.В. Кузнецова “Принцип соответствия в современной физике и его философское значение” // Вестник МГУ. 1951. № 3. С. 99-114.
Терлецкий Я.П Об одной из книг академика Л.Д. Ландау и его учеников // Вопросы философии. 1951. № 5. С. 190-194.
Философские вопросы современной физики. М., 1952.
АРАН. Ф. 1922. On. 1. Д. 439. Л. 1-125.
Развернуть критику и борьбу мнений в науке // Правда. 1952. 17 нояб.
АРАН. Ф. 532. On. 1. Д. 211. Л. 8-55.
АРАН. Ф. 532. On. 1. Д. 231. Л. 1-102.
293



88. Семен ЭммануиловичХайкин // Колчинский И.Г., Корсуев А.А., Родри гес М.Г. Астрономы. Киев, 1972. С. 263-264.
89. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 363. Л. 64-93.
90. Королев Ф.А. О методологических ошибках в книге проф. С.Э. Хайкина “Механика” // Успехи физических наук. 1949. Т. 37. № 3. С. 388 394.
91. Суворов С.Г., Штейнман Р.Я. За последовательно материалистическую трактовку основ механики // Успехи физических наук. 1950. Т. 40. № 3. С. 407 439.
92. К обсуждению книги С.Э. Хайкина “Механика”. Обзор материалов, полученных редакцией УФН // Успехи физических наук. 1950. Т. 40. №3. С.477-483.
93. Касьян А. История с физикой. Нижний Новгород, 2004.
94. Хайкин С.Э. О методологических недостатках моего учебника “Механика”: Письмо в редакцию // Успехи физических наук. 1950. Т. 40. № 3. С. 483 490.
95. АМГУ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 59. Л. 55-106.
96. Абрам Федорович Иоффе. М., 1981.
97. Иоффе А.Ф. Основные представления современной физики. М., 1949.
98. АЛФТИ. Ф. 3. On. 1. Д. 251. Л. 25-82.
99. Кузнецов И.В., Овчинников Н.Ф. За последовательное диалектико-материалистическое освещение достижений современной физики: (О книге А.Ф. Иоффе “Основные представления современной физики”) // Успехи физических наук. 1951. Т. 45. № 1. С. 113-140.
100. Омельяновский М.Э. О книге академика А.Ф. Иоффе “Основные представления современной физики” // Вопросы философии. 1951. №2. С. 203 207.
101. АЛФТИ. Ф. 3. On. 1. Д. 210. Л. 60-142.



Глава V
ДРУГИЕ ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ
ОБСУЖДЕНИЕ ПИСЬМА ЦК ВКП(б) ПО ДЕЛУ КР В ИНСТИТУТАХ АКАДЕМИИ НАУК СССР
В Энергетическом институте
Письмо ЦК обсуждалось на двух партийных собраниях института [1]. В отчете, посланном в ЦК, сообщается, что предварительно письмо было прочитано небольшим группам сотрудников, чтобы они могли до партийного собрания “обдумать свои выступления в освещении соответствующих фактов из жизни института” [1, л. 103]. “В выступлениях, - говорится в отчете, - были отмечены антиобщественные проявления в поведении акад. Кирпичева, члена-корр. АН СССР Брука, д.т.н. Молсро, а также факты разобщенности и антагонизма между отдельными работниками Энергетического ин-та АН, с одной стороны, и Московским Энергетическим институтом и Всесоюзным электротехническим ин-том, с другой” [1, л. 104].
Что касается “антиобщественных проявлений в поведении акад. Кирпичева”, то известно, что в одном из выступлений на конференции в Энергетическом институте М.В. Кирпичсв сказал по поводу освоения новой паровой турбины на 100 тыс. кВт: это не достижение, а “это этап, пройденный за границей 10 лет тому назад”.
Преклонение перед заграницей и пренебрежение достижениями советских ученых выразились в следующих фактах: профессор Сиротинский из Московского Энергетического института замалчивает работы Энергетического института. В кулуарах внутри института идут разговоры о том, “что электроинтегратор Гутенмахера - это плохое издание интегратора Крона, а механический интегратор Брука- плохое издание интегратора Буша. Проскальзывает нередко настроение научных работников ин- 295



статута, восхищающихся якобы лучшими условиями научной работы заграницей по сравнению с нашими и забывающих о том, какое внимание и Партия, и Правительство уделяет организации научной работы в Советском Союзе” [1, л. 104].
Особо отмечается выступление члена-корреспондента АН СССР З.Ф. Чуханова в связи с обсуждением резолюции собрания. Он отверг упреки, всказанные ему в выступлении члена- корреспондента АН СССР А.Б. Чернышева по поводу его переписки с иностранным ученым Демаром (Бельгия). Тов. Чуханов пытался доказать, что переписка с иностранными учеными необходима для дела взаимной информации, и осуждение этой переписки, по его мнению, отражает боязнь, что заграничные ученые могут выудить от наших ученых нужные им сведения Это выступление собрание квалифицировала, как попытку тов. Чуханова обеспечить себе приоритет заграницей в области подземной газификации. “Партсобрание указало тов. Чуханову на необоснованность и неправильность такой линии ввиду того, что ни Демар, ни другие заграничные ученые нс могли дать какой-либо ценной научной информации, так как они сами только повторяют пройденный уже советской наукой этап. В последующем т. Чуханов в практической своей деятельности воспринял указание партсобрания и проводит правильную партийную линию” [1, л. 105]. Здесь, видимо, надо понимать, что он прекратил переписку.
В результате партийного собрания были проведены конкретные мероприятия. Наиболее интересное из них касается пользования иностранными несекретными журналами, поступившими в библиотеку института. Журналы вначале просматриваются выделенными директором цензорами из научных работников. Одобренными журналами разрешается пользоваться только в библиотеке. Нерекомендованные для общего пользования номера поступают в особый фонд, пользоваться которым можно только при наличие особого разрешения. И это, подчеркнем, несекретные журналы! Вот какой страх нагнало письмо ЦК по делу КР на сотрудников Энергетического института.
За собранием должна была последовать аттестация научных сотрудников в Отделении технических наук АН СССР. Но нс дожидаясь его решения, в институте была создана комиссия, которая сама провела переаттестацию. Ее не прошли шесть сотрудников, в том числе два доктора наук - П.А. Свириденко, который “противопоставил себя научному и партийному коллективу”, и Ф.Ф. Молеро, проявивший “разбросанность, увлечение саморекламой, неумение работать в коллективе” [1, л. 114].
296



В Институте горючих ископаемых
В ИГИ собрание проходило два дня - 3 и 4 октября 1947 г. [2]. В первый день читали письмо, во второй - его активно обсуждали. Все выступления начинались с дежурных фраз, осуждающих Клюеву и Роскина. Но большая их часть касалась внутренних дел.
Первым взял слово А.Б. Штейнман. Прежде всего он говорил о приоритете отечественных ученых: “Возьмем такую область, как крекинг, в которой я работаю. Всем присутствующим известно, что слово это английское, и в США эта промышленность имеет большое значение. Однако не нужно даже затрачивать большого труда для того, чтобы показать, что в сущности вся область термической обработки нефти, начиная от перегонки, пиролиза и крекинга, - все это нашего происхождения, русского происхождения... Даже, наоборот, американская промышленность пользовалась услугами наших инженеров и наших техников, когда у себя развивала термическую переработку нефти. Известно, что крекинг целиком изобретен у нас Шуховым, только он не назывался крекингом, и американцы сюда приезжали для того, чтобы посмотреть этот патент, узнать детали у самого ныне покойного академика Шухова” [2, л. 128-129].
Штейнман привел пример, когда преклонение перед иностранщиной мешает внедрению отечественных разработок. Один высокопоставленный чиновник “приехал из Америки, он был под впечатлением, горел американизмом” и на вопрос о внедрении разработанной в ИГИ установки ответил: “Зачем нам все это? Мы купили завод, техническую помощь нам окажут, и больше ничего не нужно, и этим путем мы пойдем” [2, л. 130]. Другой пример, продолжал Штейнман, - переработка нефтяных песков. В ИГИ этим занимаются с 1934 г. и уже решили все проблемы. Но начальство отправляет образцы песка в Германию и ждет результатов.
М.И. Варенцов привел цитаты из статьи академика И.М. Губкина, основателя ИГИ, опубликованной в “Правде” в 1936 г. и посвященной борьбе с преклонением перед иностранщиной: “Сила традиции, сила многолетних репутаций велика у нас. Даже дрянной кусок мыла мы будем доверчиво считать превосходным, если на обертке сказано, что мыло это сработано в Париже. Надо, чтобы советские научные работники прониклись глубоким чувством собственного достоинства... Мы услужливо торопимся переводить свои труды на иностранные языки. В таком раболепии перед заграницей мы спешим прежде всего опубликовать свои труды в 297



Германии, во Франции, в Англии, а уж потом у себя на Родине. Мы нс отказываемся от постоянного обмена с иностранной научной мыслью. Но мы можем и должны заставить считать русский язык и научные труды, изложенные на языке нашей великой Родины, вполне полноценными” [2, л. 137]. И как пример преклонения привел такой факт: на конференции, посвященной юбилею ИГИ, “Фрост умудрился сделать целый ряд реверансов представителям зарубежной науки, но обругал, оскорбил Менделеева” [2, л. 143]. К чести руководства ИГИ ему тут же был дан отпор.
Еще примеры низкопоклонства привел А.В. Лозовой - известный химик Ипатьев в 1936 г. издал в СССР свою книгу, предисловие к которой написал немец Вильлитетгер. А сотрудники ИГИ член-корреспондент АН СССР Сапожников и профессор Дубовай печатают свои статьи в США и в Англии.
К.К. Дубовай не отрицал обвинения Лозового, но пояснил, почему не внедряются его работы в промышленность. По этому поводу его спрашивали академик Бруевич и заместитель Председателя Госплана СССР Панов. Дубовай им ответил: “Я сказал, что мешает и противодействует американская агентура” [2, л. 150]. Оказывается, с ним однажды беседовал американец, бывший директор Грозненского нефтяного института, профессор Саханов, теперь член правления компании “Стандарт ойл компани”. Он счел метод Дубовая термодинамически неосуществимым. И теперь его ученики на каждом совещании повторяют его слова. Но, оказывается, в США этот метод уже работает.
А Фридман привел вопиющий факт- в дни праздования 220-летия АН СССР ИГИ был внесен в список институтов, в которые иностранцев приглашать нельзя. И вдруг приходит иностранец в шляпе и хочет видеть Кусакова. Оказывается, что Ку- саков сам пригласил этого иностранца. Пришлось его принять в кабинете.
Вот такие выступления прозвучали на собрании в ИГИ. В решении собрания отмечалось: «Среди некоторой части научно- технической интеллигенции нефтяной промышленности существует преклонение перед американской техникой и недооценка отечественных достижений, что нередко тормозит внедрение ряда оригинальных советских методов химической технологии переработки нефти, например, метод Дубовая, разработанный в ИГИ...Погоня за личным “престижем” привела старшего научного сотрудникак Васильева С.Ф. к опубликованию в журнале “Нефтяное хозяйство”, без разрешения заведующего лабораторией и дирекции, материалов, являющихся частью темы, ведущейся в закрытой тематике» [2, л. 120-121].
298



В Институте металлургии имени А.А. Байкова
В этом институте собрание проходило 29 июля 1947 г. [3]. Первой выступила Чарова и поделилась своими впечатлениями от просмотра спектакля “Русский вопрос” К. Симонова, вызвавшего много споров. “Спорившие со мной, - сказала Чарова, - доказывали, что спектакль дает одностороннее представление, что демократия в Америке шире, нежели трактуется в постановке Симонова. Это показывает преклонение перед иностранщиной и недооценку силы и могущества русского народа. И в нашем институте есть факт преклонения - старший научный сотрудник Лозинский печатается в заграничной прессе как доктор-профессор, не имея на то основания, ибо не имеет степени доктора и звания профессора. Он бахвалится, что какой-то белый эмигрант адресует ему лично восторженные послания. Эти послания он с особым удовольствием мне зачитывал. Когда я ему сказала, что все-таки не следует состоять в личной переписке, минуя соответствующие организации, ему это показалось диким и странным” [3, л. 193-194].
В других выступлениях обсуждались вопросы оформления научных статей для опубликования, потому что на этот счет отсутствуют четкие правила.
Научный сотрудник; Дриц рассказал, что недавно академик Бочвар проверял с ним одну американскую работу, и они нашли там грубейшие ошибки. Отсюда он сделал вывод, что к статьям, напечатанным в зарубежных изданиях, надо относиться критически. Дриц привел случай с академиком Н.Т. Гудцовым, которому одна фирма предложила запатентовать совместно его изобретение. “Академик Гудцев, как патриот своей Родины, ответил, что это изобретение принадлежит моей стране и по этому вопросу надлежит обращаться к Советскому правительству” [3, л. 196].
В Математическом институте имени В.А. Стеклова
Но закрытом партийном собрании, которое прошло в институте 15 сентября 1947 г. [4], были вскрыты следующие недостатки: «не проводилась борьба с тенденцией, распространенной среди ряда научных работников, печатать свои работы за границей или печатать их на иностранных языках. Так, в 1944 и 1945 гг. напечатали свои работы в “Математическом сборнике” на иностранных языках следующие сотрудники института - IQ.B. Линник, Д.Е. Меньшов, Л.В. Келдыш, М.В. Келдыш, А.И. Мальцев, 299



И.Г. Петровский. В журналах “Известия Академии наук СССР” (серия математическая) и “Математический сборник”, издающихся при институте, до последнего времени печатались резюме всех статей на иностранных языках, а в “Математическом сборнике” практиковалась даже публикация статей советских математиков на иностранных языках». В 1946 г. “Математический сборник” прекратил помещать на своих страницах статьи на иностранных языках.
Было отмечено, что созданная советским математиком И.М. Гельфандом еще в 1939-1940 гг. теория нормированных колец была признана в СССР лишь после того, как она получила хорошие отзывы в американских журналах [4, л. 198].
В итоге собрание постановило вести решительную борьбу против преклонения и раболепия отдельных научных работников перед иностранщиной, против притупления бдительности и благодушия, за партийность в науке, подчеркнуло необходимость разъяснительной работы среди беспартийных сотрудников по вопросам советского патриотизма и т.п.



МАТЕМАТИКА
Космополиты - декаденты в математике
Всеобщая идеологизация науки едва не коснулась математики. 25 июня 1948 г. заведующий отделом науки ЦК ВКП(б) Ю.А. Жданов получил письмо от секретаря парткома Ленинградского государственного университета А.А. Андреева [5], в котором он препровождал письмо, озаглавленное “О задачах советских математиков”, написанное доцентом университета К.С. Ермилиным. Андреев писал: “На протяжении длительного времени путем консультаций и бесед с рядом математиков, творческих научных работников университета, нам удалось установить, что вопрос о болезненных явлениях в советской математике поставлен правильно. Партийный комитет также считает, что для устранения этих явлений необходимы серьезные мероприятия в общегосударственном масштабе. Партийный комитет будет удовлетворен, если препровождаемое письмо окажется полезным в деле повышения уровня советской науки” [5].
В советской математике, говорится в записке Ермилина, существуют два направления [6]. Одно из них решает задачи, поставленные потребностями науки и практики, другое - рассматривает абстрактные задачи, оторванные от действительности. В связи с этим он обращает внимание на следующее:
“Возможность произвольного, не вызванного потребностями науки развития изолированных теорий требует особого общественного внимания ко многим научным работам, значение которых часто объявляется недоступным для всех, кроме самого автора, да еще двух-трех его друзей и единомышленников. Советская страна, весь наш гигантский коллектив, живущий едиными целями и стремлениями, вправе требовать отчета от любой группы советских людей, работающих на любом участке общей стройки. И никто не может ответить на это требование отказом, объясняя свой отказ трудностями предмета и невозможностью доступного изложения целей и результатов своей работы.
Нужно признать с полной определенностью, что далеко не все советские математики и далеко не все математические теории, представленные в Советском Союзе, могут выдержать настоящий общественный экзамен на здравый смысл и дать членораздельный ответ на вопрос о целях и результатах их усилий” [6, л. 14-15].
Далее Ермилин подробно описывает традиции отечественной математики под углом зрения практической полезности. “Однако не все математики желают продолжать традиции русской матема- 301



тичсской школы, - отмечает он. - Многие советские математики, преклоняясь перед авторитетом зарубежной науки, приняли за образец для подражания модное направление в математике, по лучившее развитие в Западной Европе и Америке в течение последних десятилетий. Это направление отражает идеологию, возникшую там, где люди утратили способность желать, где усилия и действия потеряли смысл, так как впереди нет никакой ясной цели, где знание понимается лишь в смысле созерцания. Декадентство, упадочность - вот подходящий термин для обозначения этого направления” [6, л. 17-18].
Ермилин сообщает, что декадентство и преклонение захватило значительную часть советских математиков. Оно исходит из чисто идеалистических положений. Коль скоро математика занимается изучением объектов, создаваемых ею самой посредством системы определений, то математическая теория не должна быть стеснена требованиями отображения материального мира. На этом основании провозглашается полная свобода определений, полная свобода выбора материала для исследований, что создает полный простор для построения все новых и новых теорий. При этом “нужды нет, что новые объекты оторваны от реального мира, от общей системы понятий и фактов, составляющих содержание всей науки” [6, л. 18]. “Нечего и говорить, - писал далее Ермилин, - что представители декадентства в математике с высокомерным пренебрежением относятся к прикладной части математики, считая ее уделом ремесленников. Если они касаются прикладных вопросов, они и тут вносят свойственный им дух созерцательности. Всякую задачу они обобщают так, что задача тотчас же теряет смысл как прикладная задача” [6, л. 21].
Однако какие же области математики заражены декадентством и преклонением и кто же эти декаденты от математики, идущие на поводу у зарубежных ученых? Ермилин четко отвечает: «Достаточно, например, указать на теоретикомножественную топологию, уродливо разросшуюся в течение последних десятилетий, или возникшую в последнее время в Ленинграде алгебру ассоциативных систем. П.С. Александров, глава московской топологической школы, недавно выпустил книгу “Комбинаторная топология”. Из 650 страниц текста этой книги читатель, уже знакомый с основными понятиями теории множеств и топологии, может почерпнуть, как указывает автор в предисловии, лишь “некоторое знакомство с идеями современной топологии...” Заметим, что работы наших математиков аксиоматического направления идут совершенно отчетливо в русле логических конструкций Ресселя, Витгенштейна и других представителей логического позитивизма» [6, л. 21-22].
302



Заканчивалась записка так: “Математика- нс развлечение для любителей логических конструкций. Это чрезвычайно важная область знаний, от состояния которой зависит в значитель^ ной степени власть человека над природой... Поэтому нельзя мириться с тем, что умственная энергия людей высокой квалификации расходуется на праздную игру в понятия, в то время как страна ждет от этих людей эффективной практической помощи” [6, л. 24].
И тут же следуют практические предложения: “Академия наук СССР должна взять на себя действительное руководство математической наукой. Нужно поощрять деловые направления... Необходимо пересмотреть тематические планы исследовательских учреждений и учебные программы университетов и очистить те и другие от влияния декадентства в области математики. Наконец, нужно исключить возможность защиты математических диссертаций декадентского направления. Декадентству в советской математике должен быть положен конец” [6, л. 26-27].
Перед нами совершенно определенно заявка на широкую идеологическую кампанию по борьбе с декадентством и преклонением в математике. Можно себе представить, что было бы с советской математикой, если бы эту идею поддержало политическое руководство страны.
К счастью, этого не произошло. Заместитель заведующего сектором Агитпропа М. Яковлев, рассмотрев записку Ермилина, сообщил в техсекретариат Общего отдела ЦК, что записка (он называет ее статьей) рассматривалась большой группой работников Математического института им. В.А. Стеклова АН СССР и Научно-исследовательского института математики МГУ. Все они считают, что высказываемые Ермилиным положения необоснованны и неправильны.
“Вместе с тем, - пишет Яковлев, - следует считать, что в математической науке мало самокритики, на заседаниях математического общества не ставятся доклады методологического характера, на русский язык переводится иногда недоброкачественная и даже вредная (?) математическая литература. Вопрос о недостатках в работе математических учреждений и задачах советской математики в свете итогов сессии ВАСХНИЛ будет обсуждаться на расширенных заседаниях ученых советов Математического института АН СССР и физико-математических факультетов университетов. Публиковать статью тов. Ермилина нецелесообразно” [7, л. 28].
303



Лобачевский - отец теории относительности
Во время кампании много писалось о Лобачевском. С одной стороны, утверждался его приоритет в открытии неэвклидовой геометрии, с другой - ему приписывалось авторство теории от но сительности. Что касается неэвклидовой геометрии, то авторство Лобачевского признано во всем мире и особых дискуссий не вызывает. В печати критиковались отдельные издания, где сопоставлялись идеи Гаусса и Лобачевского, причем не в пользу второго (см., например, [8]).
Однако наиболее рьяные патриоты старались доказать, что Лобачевский является истинным отцом теории относительности Причем, оказывается, такая точка зрения существовала уже достаточно давно, но она не носила характера утверждения. Так. еще в 1914 г. некто В. Варичак в статье, опубликованной в сборнике “Новые идеи в математике” писал: “Геометрия Лобачевского является, по-видимому (курсив мой. - А. С.), адэкватным орудием для исследования теории относительности” [9, с. 44]. Но уже в 1922 г. профессор Н.Н. Иовлев утверждал более определенно: «“Принцип относительности” в том виде, как он понимается в настоящее время, был открыт еще Лобачевским» [10, с. 9]. Профессор А.П. Котельников в 1927 г. писал: “Геометрия пространства Лобачевского трех измерений определяет законы механики Einstein’a” [И, с. 30].
Но это все в прошлом. Новые времена, кампания по борьбе с космополитизмом требовали большей определенности. И она не заставила себя ждать - в журнале “Вопросы философии” появилась статья Л.И. Сторчака [12], где определенно сказано: “Задача настоящей заметки состоит в том, чтобы показать, что истинным автором идей теории относительности, сделавшим исключительно глубокие выводы, имеющие первостепенное значение для физики, был Н.И. Лобачевский” [12, с. 142]. Однако в статье Сторчака мы не находим доказательств этого утверждения. Рассматривая заметки Лобачевского по механике, он находит там определение движения как изменение места, которое занимало тело. Место это - пространство, а движение - это время, утверждает Сторчак. Поэтому, пишет он, “истолкование этой мысли дает все основания полагать, что Лобачевский представлял себе пространство и время не оторванными друг от друга, а в их органическом единстве” [12, с. 146]. Это же утверждает теория относительности. Далее, по Лобачевскому движение определяется силами. Но силы не могут быть бесконечно большими, 304



поэтому, по Сторчаку, Лобачевский предсказал, что скорость всегда имеет конечное значение, т.е. предсказал предельную скорость - скорость света (?). Но и это еще нс все, Лобачевский предполагал использовать свою Воображаемую геометрию в механике и думал, что это приведет к изменению некоторых ее законов, в частности закона сложения сил. По Сторчаку Лобачевский предсказал закон сложения скоростей теории относительности.
Вот такая схоластика использовалась для утверждения приоритета Лобачевского в создании теории относительности.



ГЕОГРАФИЯ
Институт географии Академии наук СССР
Идеологические власти всегда считали географию важной со- ставляющсй компонентой воспитания советского патриотизма труды географов должны были освещать несметные богатства природы нашей Родины, ее мощные естественные ресурсы и их использование на благо народа, а также рассказывать о поразительных переменах, произошедших за годы советской власти. Ведущей организацией, ответственной за эту науку, являлся Институт географии АН СССР.
Однако в ходе кампании выяснилось, что этот институт нс справляется со своими задачами “на идеологическом фронте”. Об этом сигнализировал К. Васильев в статье “В отрыве от жизни” [13], напечатанной в органе Агитпропа газете “Культура и жизнь”.
Оказывается, институт вообще не выполняет свои планы. Так, еще до войны он должен был составить многотомную “Географию СССР”, в 1940 г. отчитался в подготовке к печати однотомника под тем же названием, в котором обобщен накопленный материал. Но теперь выяснилось, что институт не опубликовал ни однотомник, ни одного тома многотомного издания. Кроме того, в плане института значились 11 монографий о климате и природных ресурсах СССР, а выпустил всего одну о Молдавской ССР и с грубыми идеологическими ошибками. Так, в историко- географическом разделе игнорируются классы и классовая борьба и превозносятся молдавские князья и феодалы.
В научно-популярных книгах, выпущенных Институтом географии, дается чисто внешнее описание природы без всякой связи с преобразующей деятельностью советских людей. Например в книге “Северо-запад РСФСР” авторы описывают рельеф, растительный и животный мир, не связывая их с населением и экономикой края. Поэтому не понятно, к какому времени относится это описание, так как ничего не сказано о коренных преобразованиях в сельском хозяйстве в советскую эпоху. В книге, посвященной Кавказу, нигде не говорится о природных изменениях, произошедших здесь в советское время в результате осуществления указаний товарища Сталина о создании в этом районе народной здравницы. Васильев негодует: “В наше время неправильно рассматривать природу абстрактно, вне влияния и воздействия на 306



нее плановой преобразующей деятельности социалистического общества, советских людей” [13].
В чем же причина этих недостатков? - ставит вопрос рецензент. И отвечает - “в установках академика А. А. Григорьева, которыми руководствуется Институт географии в практической деятельности” [13]. По Григорьеву, роль основной двигательной силы внутреннего развития всего физико-географического процесса на суши в конечном итоге отводится климату, а в климате основным объявляется баланс тепла и влаги. “Однако, - пишет Васильев, - в нашей стране найден путь преобразования климата обширных территорий - это сталинский путь преобразования природы, переделки растительности, создания многочисленных водоемов, ведения социалистического сельского хозяйства на базе передовой науки Мичурина-Вильямса” [13]. Такие установки, по мнению рецензента, привели Институт географии АН СССР к отрыву от жизни, от практики социалистического строительства. Вследствие этого в печатном органе института журнале “Проблемы физической географии” не используются решения съездов и конференций ВКП(б), не отражаются такие яркие события, как победа мичуринской биологии, план преобразования природы.
Заканчивается статья предупреждением Агитпропа: “Отделение геолого-географических наук Академии наук СССР и партийная организация Института географии проходит мимо серьезных ошибок и недостатков в деятельности Института географии” [13].
Космополитические ошибки в печатных изданиях
Агитпроп обнаружил серьезные ошибки в журнале “География в школе”. Об этом сигнализировал Н. Кузин в газете “Культура и жизнь” [14]. Одной из важнейших ошибок редакции автор рецензии считает статью В. Орлова “Воспитание любви к Родине на уроках географии”. Орлов пишет, что любовь к Родине зарождается в детях тогда, когла они узнают о каких-либо преимуществах своего государства перед остальными государствами мира. Так, англичане могут гордиться тем, что над их страной никогда не заходит Солнце. “Автор статьи, очевидно, забыл о том, - пишет Кузин, - что патриотизм нельзя рассматривать вне социальной, классовой его основы. Лишь представители эксплуататорских классов, а отнюдь не трудящиеся массы могут прославлять Британскую империю” [14]. 1
307



А что же, по Орлову, является предметом гордости советских детей? Оказывается, полюс холода, величайшие реки, Каспийское море, большие запасы нефти и т.п. Кроме того, считает рецензеш, “национальную гордость советских людей составляет прежде всего наш советский социалистический строй” [14].
Еще одна серьезная ошибка журнала состоит в “приукрашивании жизни капиталистических стран, замазывание в них острых классовых противоречий” [14]. Так, в очерке о Париже ничего не сказано о славных революционных традициях коммунаров 1871 г., борцах против гитлеровской тирании, о рабочих районах, зато рассказано о том, что на турнире Генриху II выбили глаз и он умер в страшных мучениях.
В очерке “Вода и уголь Бельгии” дается подробное описание отличия характеров валонцев от фламанцев, но ничего не гово рится об эксплуатации бельгийских рабочих. Все это, заявляет рецензент, результат благодушия и самоуспокоенности, отсутствия подлинной большевистской критики в работе редакции. “Нельзя забывать того, что все наши журналы, будь то научные или художественные, в своей деятельности должны руководствоваться политикой большевистской партии и советского государства”, - закончил свою статью Кузин.
Не удовлетворяет читателя и журнал “Известия Всесоюзного географического общества”. «Он не находит на страницах журнала многого из того, что он искал, - пишет в “Литературной газете” кандидат географических наук П. Алампиев. - Содержание его, как правило, ограничивается статьями и заметками на физико-географические и исторические темы. Материалы экономико- и политико-географического характера здесь большая редкость» [15]. В журнале совершенно нет материалов, разоблачающих буржуазные географические теории и не ведется борьба с их проникновением в советскую географию.
“Борьба с буржуазной идеологией, - заключает Алампиев, - важная и неотложная задача советских ученых. Ведь буржуазная идеология не исчезнет сама собой. Она преодолевается в упорной борьбе. Наша географическая наука должна стать воинствующей, боевой, партийной наукой” [15].
Правда, чем отличается буржуазная география от советской, не только из статьи, но и вообще не ясно. Впрочем, вполне можс i быть, что речь идет о буржуазных географах, состоящих на службе в американской разведке, о чем поведал в той же газете проф. Л. Зиман [16]. Оказывается, что американские географы усиленно изучают не географию своей страны, а географию чужих стран. Так, в ведущем американском географическом журнале за 308



последние три года опубликовано 13 статей о США и 74 статьи, посвященные географии других стран. Американские географы усиленно составляют карты соседних стран. “Так географы-разведчики прокладывают путь агрессорам”, - пишет Зиман.
Партийные и правительственные органы возмутились хрестоматией “По нашей Родине”, утвержденной Министерством просвещения РСФСР в качестве пособия для учителей географии средних школ. Соответствующее письмо в редакцию газеты “Культута и жизнь” написали Председатель Госплана Латвийской ССР Ф. Деглав, заместитель Председателя Совета Министров Латвийской ССР Я. Остров и заместитель заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК КП(б) Латвии К.Толмаджев [17].
В письме речь идет о главе хрестоматии, посвященной Латвийской ССР. Авторы хрестоматии, пишут указанные деятели, нс заметили ничего нового, что произошло в Латвии за годы советской власти. Создастся впечатление, что они никогда не были в Латвии, а все переписали из буржуазных источников. Так, они утверждают, что основное население занимается сельским хозяйством. На самом деле в промышленности занято 73 населения, сообщают высокопоставленные авторы письма. В хрестоматии ничего не написано о коллективизации сельского хозяйства, о МТС, о водопроводе и канализации в сельской местности. Особое негодование вызвало то, что юго-западная Латвия за сходство ее ланшафта со Швейцарией в советской хрестоматии названа “Ливонской Швейцарией”.
«Ограничившись сказанным, позволим себе выразить надежду, что Министерство просвещения РСФРС до конца разберется в вышедшей и утвержденной им хрестоматии “По нашей Родине” и положит предел выпуску псевдонаучной макулатуры Под видом научных пособий для учителей» [17], - заканчивают авторы письма.
Издательство ЦК ВЛКСМ тоже выпустило ошибочную серию книг “Наша Родина”. Об этом сигнализировали кандидаты наук А. Одул и П. Ожевский [18]. В этих книгах, по их мнению, прослеживается «внедрение в советскую географическую литературу чуждых ей буржуазных образцов...антинаучной французской школы “единой географии”, которая пытается объяснить общественное развитие не социально-экономическими условиями, а условиями географической среды» [18].
По поводу ошибок в учебниках географии выступила даже “Правда”. Она опубликовала статью Н. Лазарева [19], в которой он критикует учебник для 9-го класса И.А. Витвера “Экономическая география капиталистических стран” и учебник для педагогических училищ А.С. Доброва “География главнейших капиталисти309



ческих стран”. “Коренным пороком обоих учебников, - писал Лазарев, - является то, что в них отсутствует развернутое изложение ленинской теории империализма в применении к экономической географии современного капиталистического мира, нет характеристики агрессивности империализма США” [19]. Отмечая роль русских ученых в открытии американского Крайнего Северо-Запада, Витвер упомянул только об экспедиции Федорова и Гвоздева в 1732 г., но ни слова не сказал о том, что в 1741 г. Беринг и Чириков открыли побережье современной юго-восточный, югоцентральный и юго-западный Аляски и ряд Алеутских островов
Правду о русских открытиях в Америке напомнил Адамов [20]. Он сетует, что американские географы игнорируют роль русских ученых в открытии Северной Америки. Так, Л. Аусвсй] в своей книге “Как открывали земной шар” пишет, что Аляска открыл Д. Кук, хотя он там появился через 40 лет после Чирикова Л. Бейкер в своей “Истории географических открытий и исследований” сообщает, что бассейн реки Медной на Аляске открыл Аллен. На самом деле раньше его там побывал русский штурман Р. Серебренников.
Еще одно учебное пособие, на этот раз “Картоведение”, принадлежащее перу Т.Н. Лиодта, предназначено для педагогических учебных заведений. В нем профессор МГУ К.А. Салищев [211 обнаружил покушение на приоритет отечественных картографов В его рецензии речь идет о разделе “Краткий очерк истории картографии”. “Основной порок этого раздела, составляющего оке ло трети всей книги, - заявляет Салищев, - состоит в умалении роли русских ученых, в игнорировании бесспорного приоритета отечественной науки в важнейших областях картографии, в рас шаркивании перед всеми - большими и малыми - иностранцами’ [21, с. 59]. Говоря о допетровской картографии, Лиодта утверждает, что первые карты составлены иностранцами, и лишь вскольз упоминает, что это сделано на основе русских картографических материалов. В петровское время составление карты России было поручено Ивану Кирилову, но, по мнению Петра I, его знания ока зались недостаточными, и Петр вызвал француза Делиля. Между ним и Кириловым начались трения, и только после смерти Кирилова, как пишет Лиодта, началась настоящая работа. Но главный порок книги - игнорирование географических работ Ломоносова. Вообще, по мнению Лиодта, русские ученые и исследователи лишь дополняли зарубежные исследования.
Недооценкой достижений отечественной гидрологии греши! учебник члена-корреспондента АН СССР М.А. Великанова “Гид- рология суши”. Об этом сообщил целый коллектив авторов [22] Великанов рассказывает о работах более 70 иностранных ученых 310



но не упоминает многих отечественных гидрологов. Так, говоря о классификации рек, Великанов рассказывает о работах французов Мартона и Кутанья, но забыл русского В.М. Родичева. Касаясь вопроса о связи между интенсивностью и продолжительностью ливня, он упоминает немца Хейзера, но не говорит о русском ученом Н.Е. Долгове. Таких примеров авторы рецензии [22] приводят достаточно много. Отсюда они делают вывод: “Приведенные здесь факты достаточно убедительно показывают недооценку М.А. Великановым многих весьма ценных работ известных отечественных исследователей-гидрологов и преувеличение им роли зарубежных специалистов” [22, с. 64].
В ходе кампании возникали и коллизии, связанные с обвинениями в попытках разглашения государственных тайн. Такой случай произошел с книгой профессора МГУ Б.П. Алисова “Климатические области и районы СССР”. В этой книге Агитпроп усмотрел разглашение важных в военном отношении сведений. Дело в том, что в книге подробно описываются климатические особенности таких районов СССР, как Арктика, Дальний Восток, Сибирь, Средняя Азия, Мурманская область, и др. По данным книги можно судить о температуре в этих районах в отдельные месяцы или периоды года; об осадках, облачности, снежном покрове, количестве солнечных и туманных дней, направлении и силе ветров, ледоставе, гололедице, наступлении весны, лета и др. Эти сведения, считал Агитпроп, имеют прямое отношение к обороне нашей страны и могут быть использованы иностранными государствами во вред СССР.
Агитпроп запросил отзывы о книге нескольких организаций. Главный редактор Главного управления гидрометеорологической службы при Совете Министров СССР Н. Грибанов сообщил [23]: “Данная книга не содержит конкретных количественных характеристик климата, могущих быть использованных для различного рода расчетов, планирования военных операций и т.п. Книга представляет большой методический интерес, но предложенная методика не так уж свежа (она была уже опубликована в 1940 г.) и к тому же дискуссионна, а полученные выводы очень схематичны и даже спорны. Считаю, что в книге проф. Алисова нет сведений, составляющих государственную тайну, она вполне правильно опубликована без ограничительного грифа” [23, л. 22].
Директор Государственного издательства географической литературы Я. Селих, главный редактор Ю.Г. Саушкин и старший редактор этого же издательства В. Волынская в совместном письме [24] указывают, что автор в книге говорит лишь о типах климата, а не о конкретных климатических показателях. (Книга имеет теоретическое, а не конкретное справочное значение. Они 311



подчеркивают, что автор книги был очень осторожен и своими данными не выдал никаких государственных тайн. Приведенные в ней данные имеются во всех иностранных климатических справочниках. Кроме того, Ученый совет МГУ выдвинул книгу Алисова в феврале 1948 г. на соискание Сталинской премии.
В отзыве из Главлита за подписью его начальника К.К. Омельченко сообщается [25], что в книге Алисова приведены сведения, содержащиеся в учебниках по географии, и она написана по выходящим открыто изданиям.
Отзыв совершенно другого характера пришел из Генерального штаба Министерства вооруженных сил СССР [26]. Он подписан заместителем начальника Главного оперативного управления Генерального штаба генерал-лейтенантом Н. Ломовым. В отзыве говорится: “Опубликованные в открытой печати гидрометеорологические сведения по слабоизученным районам страны дают возможность использовать эти сведения за рубежом в военных целях” [26, л. 29]. В отзыве отмечается особый интерес США к гидрометеорологическим условиям в арктических и прилегающих к ним областях. Поэтому Генеральный штаб считает нецелесообразным публикацию в открытой печати таких сведений.
Агитпроп принял точку зрения Генштаба и Управляющий делами ЦК ВКП(б) Д.В. Крупин в своей записке [27] на имя секретаря ЦК М.А. Суслова внес предложение книгу Алисова из распространения изъять.
В этой же записке отмечаются и другие ошибки издательства “Географгиз”. Например, в переизданной книге Г.И. Невельского “Подвиги русских морских офицеров на Крайнем Востоке России” утверждается, что Курильские острова являются японскими. “Такое утверждение, - пишет Крупин, - не соответствует истории и в настоящей международной обстановке, кроме ущерба интересам нашего государства, принести ничего не может” [27, л. 28]. В связи с этим вносится предложение поручить Агитпропу “в месячной срок ознакомиться с вышедшей в последнее время географической литературой, а впредь усилить контроль за выпуском таковой в свет” [27, л. 28].
К этой записке приложен проект постановления Секретариата ЦК ВКП(б) [28], в котором говорится:
«1. Признать, что в книге Б.П. Алисова “Климатические области и районы СССР” приводятся важные в военном отношении сведения о природе и климате отдельных районов СССР, в связи с чем указанную книгу из распространения изъять.
2. Поручить Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (т. Шепилов): выяснить и доложить Секретариату ЦК ВКП(б) о виновных лицах, допустивших выпуск в свет книги Б.П. Алисова; 312



ознакомиться с выпущенной за последние годы географической литературой и установить строгий контроль в этом деле, имея в виду, чтобы в печать не поступали книги, могущие наносить ущерб обороне СССР» [28, л. 26].
Эта история завершилась справкой [29], направленной в секретариат М.А. Суслова 21 мая 1948 г. заведующим сектором печати Агитпропа М.А. Морозовым, в которой говорилось: «На основании указания зам. начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) т. Шепилова Главлиту (т. Омельченко) дано указание изъять из открытого обращения книгу Б.П. Алисова “Климатические области и районы СССР”. В связи с этим считаю целесообразным не принимать постановления ЦК ВКП(б) об изъятии книги Алисова» [29, л. 32].
Таким образом, несмотря на компетентное мнение профессионалов, утверждающих, что в книге Алисова не содержится сведений, составляющих государственную тайну, ЦК ВКП(б) поверил Генштабу и изъял книгу, выдвинутую на соискание Сталинской премии, из открытого обращения.
Географические названия
Раньше никто не обращал внимания, что на карте СССР много иностранных названий, данных в честь первооткрывателей-иностранцев. Но в связи с кампанией идеологические органы решили взять и эту область под свой контроль.
Инициативу проявила Академия наук СССР, направив 21 января 1949 г. в Совет Министров СССР предложения [30] с целью увековечить память знаменитых русских ученых-путешественников и исследователей Памира и Камчатки ГЕ. Грум- Гржимайло, Б.Л. Громбачевского, В.Ф. Ошанина, А.А. Тилло и С.П. Крашенинникова, присвоив их имена ряду естественных и географических объектов. Однако Президиуму АН СССР не было известно, что еще в августе 1948 г. Президиум Верховного Совета Таджикской ССР по ходатайству Географического общества СССР переименовал ледник Нотгеменштафт на Памире в “Ледник ГЕ. Грум-Гржимайло”. Имя В.Ф. Ошанина носит ледник на хребте Петра I на Памире, имя А.А. Тилло присвоено мысу на Таймырском полуостраве.
28 августа 1949 г. Президиум АН СССР направил еще одно письмо-просьбу [31] на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова о переименовании острова “Земля Вильчека” в остров Макарова, русского адмирала и океанографа. При этом к письму был даже приложен проект постановления Совета Министров СССР о переименовании.
313



В связи с этими просьбами Агитпроп ознакомился с состоянием дела о присвоении названий природным географическим объектам и установил: “За это важное дело не отвечает ни одна организация: ни административный отдел Президиума Верховного Совета СССР, ни Главное управление геодезии и картографии при Совете Министров СССР. Ни в одной организации не нашлось каталога естественных географических объектов с указанием истории возникновения названий, причин и дат переименования” [32]. При этом выяснилось, что многие географические объекты носят название, данные в честь королей, принцев, маркизов и купцов. Так, в Приморском крае имеется залив Де-Кастри, названный французским мореплавателем Ла-Перузом в честь тогдашнего французского морского министра маркиза Де-Кастри. В архипелаге Франца Иосифа, названном в честь австрийского императора, многие острова носят иностранные названия Грэм-Белл, Земля Георга, Карла Александра и др.
В СССР переименование носит случайный характер, которое происходит по инициативе государственных, общественных организаций и даже частных лиц. Исходя из такой ситуации, Агитпроп в лице Д. Шепилова и Ю. Жданова представил ГМ. Маленкову докладную записку по вопросу о порядке переименования и присвоения новых названий природным географическим объектам СССР [32]. В ней предлагается возложить дела по переименованию и присвоению новых названий географическим объектам на Главное управление геодезии и картографии при Совете Министров СССР, в котором создать специальную комиссию по наименованию с участием представителей Академии наук, Военнотопографического управления Министерства вооруженных сил СССР, Министерства геологии и Всесоюзного географического общества. В связи с этим Агитпроп предложил Академии наук направлять свои рекомендации о переименованиях в создаваемую комиссию.
Что же касается переименования острова “Земля Вильчека” в “Остров Макарова”, то Агитпроп считает это сейчас нецелесообразным, потому что уже были приняты решения об увековечении адмирала Макарова в других формах [33].
Как позже выяснилось, вопрос о переименовании оказался не таким простым, как представлялось Агитпропу. Конечно, на картах, издаваемых в СССР, можно было поменять все географические названия. Но это вряд ли было бы принято другими странами мира.



ГЕОЛОГИЯ. АСТРОНОМИЯ. ФИЗИОЛОГИЯ
Неистовый борец против “космополитизма” профессор А.А. Зворыкин, как оказалось, сам был “не без греха”. В 1949 г. он опубликовал монографию “Открытие и начало разработки угольных месторождений в России. Исследования и документы”. В книге опубликованы 206 документов, относящихся к 1721- 1770 гг. Среди них документы об изысканиях русских рудознатцев Г. Капустина, Б. Никитина, И. Морозова, И. Князева и др.
Однако эта книга вызвала серьезную критику как раз за антипатриотизм! В газете “Культура и жизнь” была опубликована развернутая рецензия А. Пашина и Г. Федорова [34], в которой автору инкриминировалось преклонение перед иностранщиной. В рецензии говориться: “Подбор документов и текст, написанный проф. А. Зворыкиным, создают у читателей неправильное представление о том, что главную роль в открытии и разработке каменного угля в России будто бы принадлежала иностранцам. Страницы книги А. Зворыкина сплошь пестрят иностранными именами. В то же время русским исследователям угольных месторождений в книге уделено мало внимания, они отодвинуты на второй план” [34]. Более того, в книге есть даже специальный раздел “Привлечение иностранных рудознатцев для разведования каменного угля и руд на юге и в центре России”.
Заканчивается рецензия так: “Нельзя понять, зачем проф. А. Зворыкину понадобилось поднимать из архивной пыли не имеющие научного значения документы и заниматься бесконечным перечислением десятков имен иностранцев, нс имеющих действительного отношения к открытию и разработке угольных месторождений в России в XVIII веке” [34].
Конечно, авторы рецензии лукавят - иностранцы в то время имели самое непосредственное отношение к разведке угольных месторождений, так как имели большой опыт работы. Зворыкин скрупулезно исследовал архивные документы и его беда, что началась кампания по борьбе с космополитизмом.
Зворыкин тут же признал критику правильной и обещал в ближайшее время переработать книгу [35].
Тема антипатриотизма в геологии продолжилась в письме в редакцию газеты “Культура и жизнь”, которое прислал кандидат геолого-минералогических наук В. Соловьев [36]. В письме речь идет о том, что журнал “Известия Академии наук СССР”, серия геологическая, опубликовала статью “Исследование по геологии нефти в США”, составленную по просьбе редакции П.П. Гудко315



вым. Оказывается, как утверждает автор письма, “Гудков является бывшим колчаковцем, русским эмигрантом, бежавшим из Томска в США и потерявшим родину” [36]. Поэтому уже сам факт публикации его статьи в советском журнале автор письма квалифицирует как “политическое недомыслие”.
В самой статье Соловьев обнаружил сплошной плагиат. Так, работы другого эмигранта, П.Д. Крынина переписаны один к одному из книги профессора Л.В. Пустовалова “Петрография осадочных пород”, вышедшей в 1941 г. и удостоиной Сталинской премии за 1941 г. Но, что самое интересное, журнал “Известия Академии наук”, серия геологическая, в 1943 г., напечатал сразу три отрицательных рецензии на книгу Пустовалова, обвинив его в присвоении идей зарубежных немецких ученых. И это делалось в то время, возмущается Соловьев, когда наш народ вел борьбу с немецкими захватчиками! По поводу этих рецензий академик Ферсман писал: “Они нс имеют ничего общего с интересами дела”. Помещение всех трех рецензий в одном номере, по мнению автора письма, похожа на спланированную дискредитацию. Это подтверждается тем фактом, что ответ Пустовалова редакция поместила только через два года.
«Спрашивается, - заканчивает Соловьев свое письмо, - почему редакция, пропагандируя зарубежных авторов, сознательно дискредитирует на страницах своего журнала выдающиеся достижения советской науки, а затем передает их в руки “американцев” русского происхождения, позволяя им наживать на этом моральный капитал? Где же здесь элементарная забота о приоритете, о достоистве и чести советской культуры?» [36].
Космополитизм в астрономии обнаружил Б. Кукаркин [37]. Он сообщил, что кандидат педагогических наук Ф.Ю. Зигель написал брошюру “Русские астрономы и их работы”, в которой принижает астрономические знания русских людей, живших в XI- XVI вв. Неудачно описаны работы русских астрономов Струве, Симонова, Штернберга. При описании работ современных наших астрономов не вскрыты особенности советской науки, ее идеологическая направленность. Автор письма считает эту брошюру “халтурной”.
Недооценка русской и советской науке сквозит в программах и учебниках, изданных для студентов Тимирязевской сельскохозяйственной академии [38]. Так, в программах по физике и химии названы многие иностранные исследователи, но нет ни одного русского ученого! В учебнике “Краткий курс физиологии растений” академика Максимова очень скромно показана роль Тимирязева: Когда идет речь об исследовании фотосинтеза, пестрят 316



имена Пристлея, Ингенхаузена, Соссюра, Буссснго, Сакса и лишь в конце упоминается Тимирязев. “Никак нельзя признать такое описание истории учения о фотосинтезе правильным, - говорится в статье [38]. - Как известно, Тимирязев первый дал действительно научное разъяснение роли света как источника энергии для фотосинтеза и первым выступил с научным разъяснением роли хлорофила в этом процессе”. Кроме того, в учебнике ничего не говорится о борьбе Тимирязева с немецкой школой физиологов в лице Сакса и Пфеффера. “Борьба реакционной науки против Тимирязева, имеет не только историческое значение, она приобретает актуальный характер, так как современные американские реакционеры от науки, вроде Дарлингтона, и ныне продолжают злобные, клеветнические выступления против великого русского ученого, пытаясь вычеркнуть его имя из истории науки”.
И в заключение - “Нельзя воспитывать студенчество в духе низкопоклонства перед заграницей” [38].
Литература
1. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 103-112.
2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 119-190.
3. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 191-197.
4. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 198-203.
5. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 36. Л. 13.
6. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 36. Л. 14-27.
7. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 36. Л. 28.
8. Рыбников К. Плохая помощь школьнику // Культура и жизнь. 1951. 31 янв.
9. Варичак В. О неэвклидовом истолковании теории относительности // Новые идеи в математике. СПб., 1914.
10. Иовлев Н.Н. Пространство и время и принцип относительности в сочинениях Н.И. Лобачевского // Известия Самарского государственного университета. 1922. № 3. С. 60-66.
11. Котельников А.П. Принцип относительности и “Геометрия” Лобачевского: Оттиск из сборника памяти Лобачевского. Казань, 1927. С. 30.
12. Сторчак Л.И. Значение идей Лобачевского в развитии представлений о пространстве и времени // Вопросы философии. 1951. № 1. С. 142-148.
13. Васильев К. В отрыве от жизни // Культура и жизнь. 1950. 31 марта.
14. Кузин Н. Грубые ошибки журнала “География в школе” // Культура и жизнь. 1947. 30 июля.
15. Алампиев П. За боевой географический журнал!// Литературная газета. 1949. 23 нояб.
16. Зиман Л. Американские географы на службе разведки // Литературная газета. 1949. 25 июня.
17. Деглав Ф., Остров Я., Толмаджев К. По буржуазным источникам // Культута и жизнь. 1910. 21 янв.
18. Одул А., Ожевский П. Против вульгарного географизма и идеализации старины // Литературная газета. 1950. 15 февр.
317



19. Лазарев Н. Ошибки в учебниках географии // Правда. 1948. 16 июня.
20. Адамов А. Правда о русских открытиях в Америке// Литературная газета. 1950. 7 дек.
21. Салищев К.А. Книга, проникнутая равнодушием к истории отечественной науки // Вестник высшей школы. 1949. № 6. С. 59-61.
22. Каганер М.С., Мокляк В.И., Свинцов А.В., Чиппинг ГА., Игнатенко П.М., Сысоева М.П. Книга, недооценивающая достижения отечественной науки И Вестник высшей школы. 1949. № 10. С. 63-64.
23. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 612. Л. 22.
24. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 612. Л. 24-25.
25. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 612. Л. 23.
26. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 612. Л. 29-31.
27. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 612. Л. 27-28.
28. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 612. Л. 26.
29. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 612. Л. 32.
30. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 169. Л. 1- 3.
31. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 169. Л. 147-148.
32. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 369. Л. 154-156.
33. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 169. Л. 149.
34. Пашин А., Федоров Г. Об исторических документах и их исследовании// Культура и жизнь. 1949. 21 окт.
35. Зворыкин А. В редакцию газеты “Культура и жизнь”// Культура и жизнь. 1949. 31 окт.
36. Соловьев В. Письмо в редакцию. Недостойное поведение редакции советского научного журнала // Культура и жизнь. 1947. 10 дек.
37. Кукаркин Б. Письмо в редакцию. Брошюра, которой не следует верить// Культура и жизнь. 1950. 31 янв.
38. Неуважение к родной науке // Литературная газета. 1947. 20 сснт.



Глава VI
ТЕХНИКА
ОБСУЖДЕНИЕ ПИСЬМА ЦК ВКП(б) ПО ДЕЛУ КР
В Отделении технических наук АН СССР
После того, как прошло собрание сотрудников Отделения, секретарь партбюро ОТН М.Н. Бунин направил в ЦК ВКП(б) справку [1], в которой сообщал: “В выступлениях участников собрания отмечен ряд моментов, характеризующих проявление элементов раболепия и низкопоклонства перед иностранщиной в производственной жизни коллектива ОТН, отсутствие должной бдительности и условий, обеспечивающих должную надежность сохранения государственной тайны в повседневной жизни коллектива. После вскрытия некоторых конкретных фактов проявления низкопоклонства перед иностранщиной (поступок проф. Ведерникова, работа Шаульского) письмо ЦК ВКП(б) было обсуждено вторично на закрытом партсобрании” [1, л. 208].
На собрании парторганизации присутствовал работник ЦК Н.М. Пегов. Он сообщил секретарю ЦК Суслову о примерах проявления угодничества перед иностранщиной со стороны наших советских ученых:
«Секретарь парторганизации т. Бучин заявил, что некоторые наши ученые “считают показателем высокого качества, если в их работах имеется много ссылок на иностранные источники даже не всегда ценные”. В ряде трудов советских ученых помещаются обширные резюме на английском языке, тогда как англичане в своих книгах никогда не помещают примечаний, разъяснений или переводов на русском языке.
Кандидат технических наук т. Калинин заявил на собрании, что в журнале Института механики “Прикладная математика и механика” некоторые разделы печатаются на иностранных языках, “что является просто расшаркиванием перед иностранщиной”. Указав, что ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей, i- А.С.) “ретиво 319



спешно рассылает за границу наши советские книги, т. Калинин привел пример присвоения иностранцами трудов советского ученого. Профессор Власов напечатал в советском журнале работу по расчету оболочек, вскоре после этого один иностранный журнал целиком ее перепечатал, пропустив даже опечатку в одной формуле, а в краткой сноске редакция этого иностранного журнала указала, что, мол, в области расчета оболочек работает некий профессор Власов”. Проведенной нами проверкой установлено, что факты угодничества перед иностранщиной, на которые указывают члены партии, имеют широкое распространение в практике Отделения технических наук Академии наук СССР» [2, л. 204].
И как подтверждение этого вывода Пегов приводит дополнительные факты:
«В 1946 г. по решению редакционно-издательского Совета Академии наук СССР выпущена книга доктора технических наук В.В. Соколовского “Теория пластичности”, которая содержит 22 страницы английского текста; предисловие автора дано на русском и английском языках, суммарное изложение каждой главы дано английским текстом и даже оглавление книги приведено в переводе на английский язык. Показательно, что автор книги В.В. Соколовский послал свой труд английскому ученому Фольку Одвисту; последний в ответ на эту любезность послал Соколовскому свою брошюру на английском языке, причем в тексте этой брошюры и в сопроводительном письме, конечно, нет ни одного русского слова.
В конце книги В.В. Соколовского помещен перечень использованной литературы, где из 61 источника 39 составляют труды иностранных авторов.
В таком же англизированном стиле выпускается орган Института механики Академии наук СССР “Прикладная математика и механика”. Редакция ставит обязательным условием, чтобы присылаемые в русский журнал статьи сопровождались “резюме на английском или французском языках с переводом на русский язык (?!). Редакция строго придерживается этих правил. Каждая помещаемая статья сопровождается выжимкой ее содержания в переводе на ангийский, в некоторых случаях работы публикуются целиком на английском языке, оглавление также дается по-английски. Книжка XI этого журнала за 1947 г. имеет 26 страниц английского текста» [2, л. 205].
В заключение Пегов указывает, что в этом журнале печатаются статьи, имеющие оборонное значение. Так, в книжке XI, выпуск 3 за 1947 г. была опубликована статья “Об уравнении движения ракеты”.
В других организациях
Собрания, посвященные обсуждению письма ЦК по делу КР, проходили и в прикладных институтах. В НИИ-137 Министерства сельскохозяйственного машиностроения сотрудник
320



Е.Д. Пищик осудил “слепое преклонение перед немецкими специалистами” [3, л. 6]. В ЦКБ-4 конструктор Ю.И. Брыцин, побывавший в Западной Германии, рассказал о том, что “немцы работают на плохом оборудовании, а наши - на отличном” [4, л. 15]. В ОКБ-43 Министерства вооружения главный инженер Клецких вскрыл вопиющий факт- ведущий инженер Попов, будучи в заграничной командировке в Германии, провел одну работу совместно с немецким профессором - фашистом. Его предупреждал уполномоченный министерства, он закончил эту работу и издал этот труд заграницей. По возвращению в СССР он представил этот труд на соискание ученой степени. Этого инженера Клецких требовал предать Суду чести. Не трудно догадаться, что Попова тут же уволили [5, л. 23].
Аналогичные собрания прошли также в НИИ-22 Министерства сельскохозяйственного машиностроения, в ВНИИ “Хим- газ 2”, в НИИППе, в ЦНИЛ треста “Связьзаплес”, в НИИ-13 Министерства вооружения. В этом последнем институте нашелся сотрудник Марголин, который поместил статью в иностранном журнале, а другой - Антонов напечатал статью совместно с немцами [6, л. 83].
В Ленинградском заочном индустриальном институте собрание осудило преподавателей Порай-Кошица и Залкинда за то, что они публикуют свои статьи в иностранных журналах [7, л. 103]. На собрании в Ленинградском технологическом институте декан Сочилин сказал: «Одним из проявлений низкопоклонства является то, что у нас в СССР издается на иностранном языке журнал “Акта физикохимика”, причем некоторые статьи не дублируются на русском языке и нашим ученым приходится переводить их на русский язык» [8, л. 108].
В НИИ “Полиграфмаш” на собрании решили “прекратить разговоры о превосходстве заграничной техники” [9, л. 133], а в ЦКБ-18 Министерства судостроительной промышленности - “прекратить копирование иностранной техники” [10, л. 145].
Из отчетов, присланных в ЦК, хорошо видно, что эти собрания носили сугубо формальный характер. Часто в выступлениях даже не упоминалось дело КР. Горячо обсуждались только внут- риинститутскис дела - склоки между отделами, параллелизм в работе, недостатки оборудования и инструментов, перебои со снабжением и тому подобное.
Конечно, космополитов, как мы видели, разоблачали. И не только в связи с обсуждением письма ЦК. Вот какой документ пришел из Иркутского областного комитета ВКП(б) в ЦК ВКП(б) 2 августа 1948 г. [11]. Это выписка из протокола заседания Бюро
11. Сонин Л.С. 321



обкома, который рассмотрел вопрос “О фактах грубых политичс- ских ошибок в освещении русской науки в сельскохозяйственном институте”. Оказывается, в этом институте завелись два космополита - заведующий кафедрой тракторов и автомобилей доцент А.М. Тумерман и заведующий кафедрой физики доцент Я.И. Шср- ламов. Тумерман утверждал: “Все сельхозмашины сделаны заграницей, а мы их только заимствовали”, “что бы ни говорили о наших автомашинах, я всегда отдам предпочтение студбекксру. Все наши лучшие марки - это заимствованный студбеккер”. Шср- ламов на семинаре развивал мысль о том, что “в эпоху Ньютона наш Ломоносов не мог внести ничего своего и нового в физическую науку”. В ответ на критику Шерламов назвал своих критиков “славянофилами” и заявил, что считает шовенизмом борьбу за приоритет русской науки.
На заседании Бюро обкома оба космополита “формально признали свои ошибки”. Бюро объявило им строгий выговор с занесением в учетную карточку и просило “ЦК дать указание министру Кафтанову укрепить кафедры тракторов и автомобилей и физики” [11, л. 2]. Последнее означает, что этих космополитов необходимо заменить.
Рассмотрев этот документ, ЦК ВКП(б) констатировало: “Министерство высшего образования, не имея возможностей в настоящее время заменить т.т. Тумермана и Шерламова, просит оставить их на занимаемых должностях с тем, чтобы еще раз проверить на практической работе” [11, л. 3]. По поручению ЦК Бюро Иркутского обкома еще раз вызвало Тумермана и Шерламова, которые “заверили обком, что примут необходимые меры к изжитию допущенных ошибок” [11, л. 3].
Таким образом, этим космополитам сильно повезло - если бы ни дефицит преподавательских кадров в Иркутске, они были бы уволены с волчьим билетом.



ПЕЧАТЬ В БОРЬБЕ С КОСМОПОЛИТИЗМОМ
Космополитические издания
В эти годы в периодической и общественно-политической печати появлялись многочисленные статьи, разоблачающие преклонение перед иностранщиной в книгах и статьях, посвященных технике.
На этом поприще особенно отличился А. Зворыкин, член редколлегии газеты “Правда”. Именно он написал статью “О советском патриотизме в науке”, опубликованную в журнале “Большевик”, в которой подводил идеологическую базу под кампанию по борьбе с “космополитизмом” (см. выше).
В “Правде” были помещены две статьи Зворыкина. В одной из них - “Русские изобретения в кривом зеркале учебников истории” [12] приводятся примеры из вузовских и школьных учебников истории, в которых неправильно показан вклад русских инженеров в развитие техники. Так, в довоенном учебнике развитие сталеплавления приписывалось Бессемеру, Сименсу и Мартену, но не отмечена роль Д.К. Чернова в создании металлографии. В этом же учебнике изобретателем электрической лампочки накаливания назван Эдисон, хотя известно, что Лодыгин изобрел се на четыре года раньше. Эдисон, узнав об этом от русского офицера Хотинского, быстро се усовершенствовал и стал распространять как свое изобретение. То же, по мнению Зворыкина, произошло с открытием радио. Он писал: «Но не пора ли в нашей литературе развенчать “изобретателя” Маркони и показать, что Маркони в 1896 г. сделал не аналогичное Попову изобретение, а просто украл идею Попова?» [12]. В таком же извращенном виде, утверждает Зворыкин, говориться о Доливо-Добровольском, сыгравшем решающую роль в развитии передачи переменного тока на расстояние. В этом же учебнике ничего не говорится о Якоби, Ленце, Чиколаеве.
В учебнике истории для 8-го класса сказано, что паровоз - это идея Стефенсона, но нет ни слова об истинном изобретателе Черепанове. В учебнике по физике для 9-го класса первооткрывателем паровой машины назван Ньюкомен, а не Ползунов: электрические печи приписаны Муассону, но не упоминается об открытии электроплавки Петровым.
Зворыкин спрашивает: “Откуда этот враждебный русской и советской культуре мусор?”. И отвечает: начиная с Петра I, к нам “проникла орава хищников, особенно из Германии, которая не 1Г 323



только хотела иметь доходы, но стремилась присвоить духовные богатства нашего народа, извратить его историю” [12]. Немецкие академики утверждали, что восточно-славянские народы не имели своей культуры, не были способны организовать свое государство и что культуру и государственность принесли им скандинавы-варяги. Так и повелось, что правящий класс не придавал значения открытиям русских ученых и изобретениям русских инженеров.
В другой статье - “Пропаганда иностранного технического хлама” [13] Зворыкин пишет, что в 1947 г. в журнале “Торфяная промышленность” инженер А.А. Соколов опубликовал статью, в которой рекламировал заграничные новинки, “представляющие интерес для торфяной промышленности СССР”. Это машина для глубокой резки торфа немецкой фирмы “Майнке”, которая, как указывает Зворыкин, появилась в 1843 г. и описана в книг? “Торфверке” Ф. Бартена в 1923 г. То же самое касается других “новинок” - элеваторной машины с канатным транспортиром фирмы “Озенберг” и машины для добычи торфа фирмы “Зандер”. “Не изживший трепетного раболепного отношения к иностранной технике, загипнотезированный технической рухлядью с иностранными фирменными ярлыками, инженер А.А. Соколов взял на себя неблаговидную задачу рекламировать отсталую иностранную технику”, - заключает Зворыкин.
Газета “Правда” не оставила в стороне текстильную промышленность. Статья называлась “Разоблаченная легенда” [14]. В Ивановском текстильном институте идет защита диплома. Рецензент спрашивает дипломника: “Почему вы запроектировали узловязатель Карбер-Кольмана? Он импортный и дорогой. У нас есть свой, инженера Башкирова”. Дипломник ответил, что так ему порекомендовал консультант. Об этом факте информировала областная газета “Рабочий край”, вскрывшая факты раболепия персл иностранщиной в текстильной технике. В институте, сообщалось в этой же газете, на почетном месте весит портрет англичанина Ричарда Аркрайта, который до сих пор считается изобретателем прядильной машины, хотя эту машину изобрел наш соотечественник Родион Глинков. Газета “Рабочий край” опубликовала серию статей восстанавливающих приоритет русских изобретателей в области текстильной промышленности.
А вот инженер, доцент, кандидат технических наук А. Альтшуль обнаружил целый журнал, раболепствующий перед заграницей [15]. Это - ежемесячник “Новости технической литературы”, издаваемый научной библиотекой Министерства высшего образования. Журнал информирует советских читателей о новинках зарубежной техники. Но, заметил Альтшуль, он не охватывает 324



литературу союзных республик, областных и краевых центров. А там работают выдающиеся ученые и инженеры. В качестве примера он приводит исследования азербайджанских, узбекских, туркменских ученых и инженеров, а также работающих в Казане, в Поволжье и других местах. В то же время журнал печатает пространные сведения из австралийских, ирландских, палестинских изданий, из которых мало что можно почерпнуть. Кроме того, журнал не дает материалы из стран народной демократии.
А вот американцы, продолжает Альтшуль, внимательно следят за всеми советскими работами и часто их используют. Так, в журнале “Гидротехническое строительство” недавно появилось письмо профессора Щапова, в котором он указал, что еще в 1936 г. опубликовал новые типы характеристик насосотурбин, которые, к его удивлению, в одном советском издании приписываются американцу Кнапи. В заключение Альтшуль призывает министра Кафтанова присоединиться к его мнению и принять соответствующие меры.
Преклонение перед иностранщиной в книге профессора В.И. Каменева “Курс машиностроительного черчения”, изданной как учебное пособие для вузов и техникумов разоблачил доцент Ленинградского политехнического института Я.М. Павлов [16]. В этой книге, рассказывая о применении чертежных машин, Каменев пишет: «У нас в Союзе рационализация чертежно-конструкторского труда находится в самом зачаточном состоянии и значительно отстает от заграницы... Наши заводы выпускали малые чертежные машины и большие - типа “Изис”». Эти последние машины разработаны немецкой фирмой, но из-за дороговизны отечественные заводы их выпуск прекратили. В подтверждение своих слов Каменев приводит многочисленные фотографии и чертежи немецких и американских машин и ни одного чертежа советских машин.
Касаясь размножения чертежей, Каменев “снова направляет читателя за границу”: “Сконструированные за последнее время и выпущенные за границей особые агрегаты-фотостаты полностью механизируют процесс размножения чертежей фотографическим способом” [16, с. 55]. По этому поводу Павлов замечает: “Наш долг помогать производству, толкать его на неослабное техническое усовершенствование, стимулировать инициативу научно- технической общественности, а не раболепствовать и назойливо превозносить чужое, заграничное” [16, с. 55].
В разделе “Чертежи деталей машин” Каменев отсылает читателей к классическому труду немецкого профессора А. Ридлера. Павлов по этому поводу возмущается: «Эта ссылка ясно отражает 325



рабское преклонение автора перед иностранной, в данном случае перед немецкой “ученой” мыслью» [16, с. 56].
Рассказывая об упрощенном построении зубчатых профилей, Каменев перечисляет иностранные способы Гранта, Брауна и Шарпа, хотя в СССР они давно не употребляются, а в другом месте дает множество других ссылок на иностранные системы, например, на шатун дизеля системы Лютцеймейера, на бурильный молоток Флотмана и др.
Резюмируя свое изложение, Павлов делает вывод: «Нам нужны учебники и учебные пособия по машиностроительному черчению, написанные на основе отечественного опыта. Но советскому читателю совершенно не нужны “пособия”, представляющие собой фирменные иностранные каталоги и пропагандирующие неуважение к отечественной науке и технике».
Тут возникает вопрос: а если отечественного опыта маловато и отечественные машины нс производятся, как тут быть?
Таким же пороком страдают две книги профессора А.И. Целикова “Прокатные станы” и “Механизмы прокатных станов”, удостоенные Сталинской премии за 1946 г. Об этом сигнализировали кандидат технических наук Н.Н. Калитвянский и инженер С.Г. Диденко [17]: “Обе рассматриваемые книги в основном построены на материалах, позаимствованных из иностранных источников, и пестрят большим количеством примеров из каталожной и рекламной американской литературы... Вместо того чтобы выделить и показать преимущество отечественного оборудования, созданного в СССР в период сталинских пятилеток, проф. А.И. Целиков даже не упоминает, а если и упоминает, сравнивая с иностранными, то, как правило, выделяя преимущества иностранного оборудования” [20, с. 57].
Кроме того, Целиков игнорирует и русских ученых - Родевича- Бслсвича, Гавриленко, Верещагина и др., являющихся основоположниками русской науки о прокатке и прокатном оборудовании. Ничего нс сказано о работах академика Губкина, Соболевского, Виноградова и др. “Вывод ясен: книга проф. А.И. Целикова нс отвечает уровню современных требований и нуждается в коренной переработке”, заключают рецензенты.
Целиков ответил на критику в этом же журнале [18]. Он считает рецензию “критикой во чтобы то ни стало”, которая местами искажает “содержание обеих книг” [18, с. 56]. Однако конкретных опровержений замечаний рецензентов совсем немного.
За Целикова вступились авторитетные специалисты: действительный член Академии наук БССР С. Губкин, директор Центрального научно-исследовательского института технологии 326



и машиностроения Е. Унксов, главный конструктор Уралмашзавода А.Верник, главный инженер завода “Серп и молот” Л. Мар- морштейн и инженер Ф. Добычин. Они опубликовали письмо в редакцию газеты “Культура и жизнь” [19]: «Дурная болезнь низкопоклонства не всегда проявляется в открытой форме. Иногда она прикрывается громкими фразами против использования иностранных источников и т.п. Приклеивая открытию или исследованию советского ученого ярлычок “заимствовано”, подобные “критики” выступают против приоритета советских ученых в ряде важнейших областей» [19]. Таким выступлением авторы письма считают рецензию [18]. Они заявляют, что разработанные Целиковым методы расчета прокатного оборудования являются оригинальными и “составляют золотой фонд отечественного машиностроения” [19]. Но и они имеют недостатки - нет теории прилипания при прокатке, нет материалов о развитии теорий в области пластической деформации и т.п. В то же время рекомендуемое авторами рецензии для включения в книгу иностранное оборудование не дало удовлетворительных результатов в эксплуатации.
Заканчивается статья так: «Советские ученые и техники нс могут допустить, чтобы невежественные рецензенты порочили достижения нашей науки и приписывали эти достижения мифическим “иностранным источникам”» [19].
Доцент Московского технологического института легкой промышленности Н.В. Симонов выявил “случай неприкрытого пресмыкательства перед иностранщиной” в учебнике А.М. Гор- ностай-Польского “Основы экономики кожевенно-обувной промышленности” [20]. Оказывается, в учебнике, говоря о сырьевой базе кожевенно-обувной промышленности - животноводстве, автор очень недоволен качеством отечественного скота: малый рост, беспородистость и т.п., и предлагает скрещивать его с английскими и швейцарскими породами. По этому поводу Симонов пишет: “Увлекшись раболепным превозношением всего иностранного, забыв меру пресмыкательства, А. Горностай-Польский фактически прошел мимо достижений советской зоотехники... Нельзя без возмущения читать разделы книги, в которых характеризуется состояние отечественного машиностроения в части создания кожевенно-обувных машин. Автор и здесь остается верен себе: он не жалеет красок для того, чтобы в отрицательном свете представить картину создания советских машин” [20, с. 61]. Горностай- Польский утверждает, что советские конструкторы и инженеры в период 1937-1940 гг. “занимались копированием устарелых заграничных образцов и длительным освоением их... Иначе, как 327



поклепом на советское машиностроение, это утверждение нельзя назвать”, - возмущается Симонов.
В то же время автор с большой тщательностью описывает факт основания немцами обувной фабрики “Скороход”, подчеркивая при этом, что техническое руководство фабрики и все служащие комплектовались из немцев, делопроизводство велось на немецком языке, обрудована была фабрика машинами немецкой фирмы “Мэнус”. Симонов считает, что “реверансов в сторону буржуазных экономистов, иностранной техники в книге так много, что при чтении их у советского читателя помимо законного возмущения появляется чувство стыда и за автора и за издательство, выпустившее этот труд” [20, с. 62]. “Из сказанного совершенно очевидно, что рецензируемое пособие демобилизует советского читателя \ - заключает Симонов.
К этой рецензии сделано добавление “От редакции”. В ней говорится: «В связи с настоящей рецензией, по просьбе редакции журнала “Вестник высшей школы”, книга А.М. Горно- стай-Польского “Основы экономики кожевенно-обувной промышленности” была обсуждена на объединенном заседании кафедр экономики промышленности и организации производства Киевского технологического института легкой промышленности. Участники этого заседания единодушно отметили, что книга Горностай-Польского является образцом раболепного преклонения перед иностранщиной, в ней грубо принижено значение выдающихся технико-экономических достижений советской кожно-обувной промышленности, совершенно отсутствуют анализ и обобщение опыта и достижений стахановцев» [20, с. 62].
В связи с этим заметим, что в те годы, как и сейчас, советские люди предпочитали советской обуви импортную.
Еще один учебник, на этот раз “Курс маркшейдерского дела” М.И. Гусева, тоже оказался антипатриотичным. Это стало ясным из рецензии профессора Донецкого индустриального института Д.Н. Оглоблина, озаглавленной “Книга, не отвечающая требованиям, предъявляемым к учебнику” [21]. А каким требованиям должен отвечать учебник, Оглоблин формулирует в самом начале своей рецензии: “В основу каждого учебника для советской высшей школы должны быть положены известные решения ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам. Есть уже вполне определившиеся требования, которым должен отвечать каждый учебник, независимо от того, какому предмету он посвящен... Вряд ли надо доказывать, что в советском учебнике должны быть четко показаны преимущества социалистического общества перед 328



капиталистическим” [21, с. 60]. Вот с этих позиций Оглоблин и рассматривает учебник Гусева.
Прежде всего исторический очерк развития маркшейдерского дела “проникнут явным преклонением перед мнимыми успехами немецких маркшейдеров, принижением значения русской маркшейдерской школы. Здесь нет границ восхищения тем, что сделали немцы” [21, с. 60-61]. В главе о маркшейдерских инструментах “налицо явное принижение успехов нашего отечественного приборостроения, вредное и необоснованное восхваление иностранных маркшейдерских инструментов” [21, с. 62]. И вывод: “Книга М.И. Гусева имеет серьезные идеологические ошибки... Совершенно очевидно, что рекомендация книги в качестве учебника для подготовки инженеров-маркшейдеров является ошибкой” [21, с. 63].
Преклонение перед иностранщиной обнаружил В. Андреев и в учебных программах для технических вузов [22]. Так, например, программа курса “Обработка металлов резанием” не знакомит студентов с работами крупных советских исследователей. В ней говорится о резцах Клопштока, давно уже забытых. В программе курса “Основы проектирования подземной разработки пластовых (угольных) месторождений” упущен вопрос о принципиальном отличии советских основ проектирования горных разработок от капиталистических.
Тот же В. Андреев проанализировал множество учебных пособий для студентов, изданных на правах рукописей, и обнаружил в них преклонение перед иностранной техникой [23]. Так, автор пособия по курсу “Насосы и компрессоры” доцент В. Смирнов из Московского торфяного института широко использует иностранные учебники. В брошюре доцента В. Кудряшова, изданной Московским институтом цветных металлов и золота и посвященной обработке металлов резанием, рекомендуются устревшие иностранные резцы Тейлора и Клопштока и ничего не говорится о скоростной резке металлов, разработанной нашими стахановцами. А в пособии того же института, написанном профессором С. Первухиным, некритически используются фальсифицированные в целях рекламы данные иностранных фирм.
Кандидаты наук И. Жумахов и И. Будницкий обнаружили преклонение перед американцами в книге Н.М. Покровского “Проведение горных выработок” [24]. Она предназначена в качестве учебного пособия для советских горных вузов. Но там, как пишут рецензенты, “назойливо рекомендуется изучать в качестве образца американские шахты и рудники, американские машины, американскую организацию труда и даже американскую технику 329



безопасности” [24]. Более того, Покровский утверждает, что наши горные механизмы - лишь копии зарубежных образцов. “Непонятно, почему Министрество высшего образования считает возможным и в нынешнем году рекомендовать студенчеству эту книгу, столь явно отмеченную печатью низкопоклонства перед заграницей” [24], - возмущаются авторы статьи.
Но однажды даже удалось предотвратить выпуск космополитической книги. В ЦК ВКП(б) поступил сигнальный экземпляр книги кандидата технических наук А.М. Антовиля “Русские ученые - основоположники теории механизмов”, подготовленной к выпуску издательством Машгиз. Работникам Агитпропа что-то показалось в ней подозрительным, и они направили ее на рецензии. Оказалось, что чутье их не подвело - рецензенты усмотрели в книге Антовиля преклонение перед буржуазной наукой и техникой [25]. Вместо показа приоритета русской науки автор рекламирует работы иностранных авторов. Так, излагая развитие науки о машинах, Антовиль подробно описывает французские труды, но не освещает творчество Ломоносова, Нартова, Ползунова, Кулибина, Татищева и других русских исследователей. И даже в специальном разделе, посвященном русским ученым, большая часть его все равно отводится иностранным предшественникам.
В связи с таким положением Агитпроп направил Секретарю ЦК Суслову записку [26], в которой не рекомендовал ее выпуск в свет, что и было исполнено. Начальник издательства “Машгиз” в письме [27] в Агитпроп, признал допущенные ошибки и обещал наказать виновных.
Сколько еще космополитических книг “не рекомендовал к выпуску” Агитпроп, к сожалению, не известно.
Профессор И.Г. Ханович написал толстый (316 стр.) учебник “Сопротивление воды движению корабля”, опубликованный Воен- издатом в 1946 г. Он являлся основным руководством по этому курсу в военно-морских училищах. Но началась кампания, и выяснилось [28], что учебник “гораздо больше походит на перевод какого-то иностранного издания, чем на советский учебник”. Ханович подробно описывает работы, проводившиеся за границей. Книга пестрит немецкими, английскими именами, иностранной терминологией, названием иностранных городов. Учащимся сообщаются сведения об Английском национальном, Гамбургском и Вашингтонском бассейнах, об опытах, проводившихся Шенхер- ром, Бофуа, Фрудом и другими. Но имена русских ученых упоминаются только вскользь. В учебнике дается описание только иностранной аппаратуры, например, монометра геттингенской лаборатории, хотя имеется много отечественных конструкций.
330



Заканчивается рецензия так: “Проф. Ханович проявил блестящие познания по части иностранных достижений и поразительную неосведомленность относительно всего, касающегося развития науки у него на родине” [28].
Низкопоклонство обнаружилось и в высокочастотной технике. Об этом сигнализировал член-корреспондент АН СССР В. Вологдин [29]. Оказывается, внедрение высокочастотных методов обработки деталей на заводах Министерства тяжелого машиностроения основано на иностранной технологии. Ее пропагандируют и учебные пособия. Так, в статье доктора технических наук Г. Бабата вообще метод поверхностной закалки, разработанный в СССР, приписывается американцам. В его же книгах игнорируются имена отечественных ученых и инженеров, но подробно описывются работы иностранцев.
“Стыдно говорить об этих нелепостях. Им нет оправдания. Они наносят огромный вред новой отрасли техники, важной для советской промышленности” [29], - пишет Вологдин.
Этот краткий обзор наводит на мысль, что авторы-космополиты в своих учебниках и монографиях адекватно описывали состояние советской техники, которая широко использовала заграничные машины и методы работы, являвшиеся в те годы единственным выходом, поскольку разрушенная войной отечественная промышленность ничего существенного предложить технике не могла. Но началась кампания, и все они превратились в космополитов.
Борьба за приоритет отечественной техники
Еще один аспект кампании, причем положительный - борьба за приоритет отечественных инженеров. Здесь тон задавал известный нам профессор Зворыкин. В статье “Под шумиху об американском гении” [30] он рассказал, что два американца в суде отспаривали друг у друга приоритет в изобретении метода переработки нефти - крекинг-процесс. Но на суде выяснилось, что этот метод изобрел еще в 1891 г. русский инженер Шухов. Только что сообщили, что американцы изобрели новый способ бурения с помощью гидравлической турбины, но еще в 1922 г. этот метод впервые использовал русский инженер Капелюшников.
В журнале “Вестник высшей школы”, который цитировался выше, было опубликовано письмо профессора Всесоюзного заочного энергетического института В.В. Ведерникова [31], в котором 331



он сообщил об обнаружении факта нарушения за границей его приоритета в решении задачи осушения земель.системой дрен при питании грунтовых вод атмосферными осадками. В шведском журнале “Acta Agriculturae Suecana” была напечатана статья Чайльдса, в которой он указывает, что первая попытка применить строгий математический анализ к решению задачи об осушении земель дренажем принадлежит его соотечественнику Густавсону. Однако, ознакомившись с работами этого ученого, Ведерников выяснил, что тот решил только частную задачу, а общее решение было найдено еще в 1938 г. автором письма и опубликовано в “Докладах АН СССР”, а потом в книге “Теория фильтрации и ее применение в области ирригации и дренажа” в 1939 г. “Таким образом, - пишет Ведерников, - заложенные впервые в СССР основы строгой теории дренажа теперь оказываются повторенными в Швеции без какой-либо ссылки на работы по теории дренажа, выполненные в СССР’1 [31, с. 50].
Большой резонанс советской общественности вызвала статья китайского профессора Ху Ши-чанга “Определение перемещений в балках при помощи моментов второго и третьего порядков”, опубликованная в американском журнале “Proceedings of the American Society of Civil Engeenirs” в марте 1947 г. Как показали в своих статьях Г. Кононенко и Б. Герр [32], а также Б.В. Колесников [33], статья китайского профессора повторяет результаты советского ученого доктора технических наук Г.С. Глушкова, которые он опубликовал еще в 1926 г. в советских журналах, а в 1940 г. - в итальянском. При этом выяснилось, что китайский профессор не только позаимствовал терминологию, обозначения, правила знаков, но и формулировки отдельных теорем и конечные выводы.
Ученый совет Московского станкоинструментального института (Станкин) послал в американский журнал письмо с приложением фотокопий статей Глушкова с просьбой напечатать это письмо. Однако редактор отказался это сделать, мотивируя тем, что работы Глушкова не были переведены на английский язык и не получили известность в Америке. Но ссылки на статьи Глушкова опубликованы в американском указателе журнальных статей.
В этой ситуации трудно решить, умышленно или нет американцы не ссылались на советские работы. Хотя письмо Станкина они обязаны были опубликовать.
Отечественный приоритет в теории резания металлов защищает член-корреспондент АН СССР В.Д. Кузнецов [34]. Он сообщил, что в 1945 г. в американских журналах появились статьи М.Е. Мерчанта, в которых говорится, что им якобы разработана 332



новая теория резания металлов. “Я обнаружил, - пишет Кузнецов, - что никакой новой теории резания металлов нет, что теория Мерчанта есть совокупность теорий Тиме и Зворыкина, что представления Мерчанта о строении стружки совпадают полностью с представлениями Усачева и Розенберга” [34, с. 26]. Добавим, что названные русские инженеры жили и работали в конце XIX - начале XX в.
26 мая 1948 г. газета “Правда” опубликовала письмо “В защиту приоритета советского ученого” [35]. Его подписали члены- корреспонденты АН СССР И.С. Стрелецкий и И.М. Рабинович, доктора технических наук В.М. Келдыш, А. А. Гвоздев, Ю.М. Иванов и кандидаты технических наук В.С. Туркин и В.П. Николаев. Речь шла “о замалчивании некоторыми зарубежными учеными приоритета советской науки” и прямом присвоении ими открытия советского ученого [35]. Им являлся профессор В.В. Власов, который в 1931-1940 гг. разработал и опубликовал теорию расчета тонкостенных оболочек и стержней. Эта теория весьма важна при проектировании зданий, ангаров и самолетов. Однако в 1942 и 1944 гг. в двух американских журналах были опубликованы статьи под названием “О теории прочности тонкостенных стержней”, в которых излагалась теория Власова без всяких ссылок на его книги и статьи. В 1945 г. эмигрант из России профессор Тимошенко тоже опубликовал обширную статью на ту же тему, но, в отличие от двух предыдущих авторов, в примечании Тимошенко указал на приоритет Власова. В 1947 г. один бельгийский журнал перепечатал статью Тимошенко, но без примечания. Более того, в редакционном предисловии сказано: “Теория тонкостенных стержней и оболочек открытого профиля, имеющая фундаментальное значение для инженерного дела, впервые разработана в Америке в 1945 г. профессором Тимошенко”.
“Настоящим письмом, - пишут его авторы, - мы хотим разоблачить недостойное поведение некоторых зарубежных ученых и одновременно призвать советских ученых повысить бдительность, чтобы ни один факт, аналогичный приведенному, не проходил без должного отпора” [35].
Активно боролась за приоритет отечественной техники “Литературная газета”. Только в первой половине 1949 г. она посвятила этому несколько материалов. Но в них уже не так все очевидно, как в статьях профессионалов, - часто в пылу борьбы за приоритет отечественных изобретателей и техников им приписывались иностранные изобретения.
14 мая газета поместила передовую статью /‘Прокладывать новые пути в технике” [36]. В архивных материалах, сообщает333



ся в ней, - обнаружены документы, которые говорят о том, что впервые в мире в 60-х годах XIX в. русский мастер В.С. Пятов изобрел способ обработки тяжеловесных железных плит (брони) прокатом. Первый самолет изобрел Можайский, Блинов сконструировал первый трактор, Яблочков изобрел электрическую лампочку. А иностранцы беззастенчиво похищали русские изобретения (?): Маркони похитил изобретение Попова, братья Райт - Можайского, Сименс украл чертежи телеграфа у Якоби и т. д. “Следуя новаторским традициям русской науки и техники, советские инженеры своими делами утверждают приоритет социалистической техники. И поистине жалкими, ничтожными выглядят в свете замечательного расцвета нашей техники те люди, среди которых еще бытуют пережитки позорного капиталистического прошлого - ничем не оправданное преклонение перед иностранной техникой”, - говорится в статье.
Академик Юрьев в рецензии на книгу профессора Н.И. Фаль- ковского пишет: “Сложилось представление, что в то время, как Вавилон был славен своими каналами, Оим - акведуками, Франция - водопроводами и фонтанами, Германия - водоподъемниками и машинами, Англия - санитарно-техническим законодательством, только Русь будто бы ничего не внесла своего и все заимствовала у Запада” [37]. Но вот Фальковский выяснил, что водопровод на Руси был уже в XIV-XV вв., а мостовые появились раньше, чем в Париже. Уже в XVI в. было написано первое руководство по добыванию глубинных вод, а русские люди сами делали пожарные нососы.
А академик Артоболевский и профессор Шаумян утверждают, что первую в мире автоматическую линию изобрел “квалифицированный рабочий Сталинградского тракторного завода тов. И. Иночкин” [38].
Большую работу по пропаганде отечественной техники вела Комиссия по истории техники АН СССР. Она проводила специальные семинары, на которых делались доклады об отечественных приоритетных работах (см., например, [39]). Многие доклады публиковались в журнале “Известия АН СССР. Отделение технических наук” и “Вестнике АН СССР”. Так, были напечатаны работы о приоритете наших ученых и инженеров в области автоматики [40], в телефонии [41], в линейном деле [42], в металлографии и термической обработке [43], в создании гидросиловых установок [44], в электротехнике [45].
Пропаганда достижений отечественной техники велась не только в центральной печати, но и в многотиражках высших учебных заведений [46]. Так, в газете “Политехника” - многотиражке 334



Ленинградского политехнического института в каждом номере помещались статьи и материалы под общим заголовком “Впервые в мире”. В этой рубрике были опубликованы статьи о Якоби, Попове, Фролове. В каждой статье подчеркивался приоритет того или иного ученого.
Достижения отечественной техники умело популяризировались многотиражкой Московского полиграфического института “Сталинский печатник”. Газета публиковала статьи об оригинальности и самобытности русской полиграфической техники, разоблачала ложные теории об исключительно иностранном происхождении современной полиграфии, которые, к сожалению, до сих пор еще можно найти в работах некоторых советских полиграфистов. Особый резонанс вызвала статья “Самобытность, заимствованная на Западе”, в которой была подвергнута резкой критике книга А. Шицгала “Графические основы русского гражданского шрифта”. Эта статья обсуждалась на комсомольском собрании и на заседании кафедр искусствоведения и оформления книги. Признано, что этой книгой недопустимо пользоваться в качестве учебного пособия.
Многотиражка Львовского политехнического института “Ра- дянський студент” систематически публиковала статьи о работах русских ученых и инженеров, например, о Вернадском, Макарове, Ковалевской, Добролюбове, Можайском. Большой интерес вызвала статья доцента Б. Каллиса об изобретателе гусеничного трактора технике-самоучке Ф. Блинове (см. ниже).
“На коленях перед Тейлором”
Под таким названием в “Литературной газете” в октябре 1949 г. была напечатана статья [47] проф. Г. Шаумяна с резкой критикой системы резания металла, разработанной американским инженером Тейлором, которую он изложил в своей книге “Исскуство резать металл”. Эта система имеет два аспекта - экономический и инженерный.
Шаумян критикует экономическую систему Тейлора, называя ее “научной системой выжимая пота”. В ее основе лежит строгий экономический расчет всех этапов обработки деталей резанием - учет стоимости детали и подсобных материалов, стоимости перековки и заточки резца, потери инструментальной стали при заточке, время простоя станка и т.п. Минимизируя все эти издержки, Тейлор и его последователь Дилл получают наиболее выгодную, оптимальную скорость резания металла. Такая теория получила 335



всеобщее распространение и была принята в советской тсхни ке. Но тут появилось движение скоростников резания, которые увеличили производительность обработки деталей во много десятков раз, что, естественно, с экономической точки зрения было невыгодно. Этот трудовой почин поддержали партийные органы, скоростников стали пропагандировать и награждать. Однако многие ученые и инженеры предупреждали о недопустимости увеличения скорости резания, которая приводит к большим эко номическим издержкам и удорожает детали. Но в нашей стране было не принято мелочиться.
Шаумян критикует сторонников системы Тейлора, потому что она “не только порочна в своей социальной основе, но и расходится со здравым смыслом”. А здравый смыл, по Шаумяну, состою в том, что нельзя, как это делают последователи Тейлора, переносить на реальную деталь условия обработки, найденные в лабораторном эксперименте, так называемым болваночным методом, с помощью которого получены эмпирические формулы скорости резания. Это второй аспект системы Тейлора - инженерный.
Шаумян критикует тейлорцев, в частности Бюро технических нормативов и Комиссию по резанию, которые защищают эту систему, “клеветнически извращая передовую науку и достижения стахановцев”.
Эта статья вызвала большую полемику. “Литературная газета” в редакционной статье [48] сообщает, что статья Шаумяна обсуждалась коллективом инженеров-технологов Московского автозавода имени И.В. Сталина. В резолюции этого собрания сказано, что статья Шаумяна правильно отмечает раболепие некоторых ученых перед буржуазными американскими теоретиками Тейлором и Диллом. В резолюции предлагается поднять вопрсГс о непригодности справочников, изданных Комиссией технических нормативов и Комиссией по резанию, поскольку они противоречат стахановским методам передовых заводов.
Ученый совет Московского автомеханического института тоже обсудил статью Шаумяна. “Участники прений единодушно отмечали, что статья проф. Шаумяна весьма своевременно и правильно поставила вопрос о необходимости борьбы против реакционно-буржуазных теорий в технике”, - говорится в отчете [48]. Также отмечается, что во многих областях техники наши ученые до сих пор слепо переносят критерии капиталистической техники в нашу социалистическую действительность.
Статью Шаумяна поддержал и член-корреспондент АН СССР В. Кузнецов, известный специалист по физике твердого тела [49]. “Передовые наши рабочие и инженеры охвачены патриотическим 336



желанием повысить производительность и скорости обработки. Они не считаются с запретами Тейлора. Их не интересует его теория. Обладая не только опытом и острой наблюдательностью, но и серьезными познаниями, эти рабочие изменяют режим резания, изменяют геометрию резцов и добиваются поразительных результатов, идущих вразрез с рекомендациями разрекламированного американца”, - начинает свою статью Кузнецов. Он пишет, что значительно раньше русские ученые И. Тиме, К. Зворыкин, Я. Усачев заложили основы подлинно научного исследования процессов резания. Кузнецов напомнил, что он сам критиковал эмпирические формулы Тейлора, которые, по его мнению, не имеют физического смысла.
С большой статьей выступил и член-корреспондент АН СССР И. Одинг [50], известный специалист по прочности металлов; “В ходе обсуждения этой статьи (Шаумяна. - А.С.) учеными, инженерами выяснилось, что учебники, официальные справочники по режимам резания рекомендовали в качестве методической основы нормативов скоростного резания реакционно-буржуазную (!) формулу Тейлора, давно отвергнутую стахановской практикой и советской наукой”. Больше к Тейлору Одинг не возвращается, а поднимает вопрос о пересмотре нормативов прочности, принятых в машиностроении. Он настаивает на пересмотре устаревших нормативов в сторону их послабления.
К этой статье помещен комментарий “От редакции”, в котором говорится: “Редакция надеется, что министр транспортного машиностроения тов. Максарев, министр станкостроения тов. Косто- усов обсудят статью и вопрос о конкретных мерах к пересмотру устарелых нормативов прочности и разработке новых нормативов на основе последних достижений советской науки и практики”.
На этот призыв ответил министр Костоусов [51]. По его мнению, “Литературная газета” “совершенно правильно еще раз привлекла внимание наших ученых и производственников к ведению систематической борьбы с низкопоклонством перед буржуазными теориями, и в частности перед устаревшими выводами Тейлора”. Факты раболепия еще присущи некоторым нашим ученым, в частности “они присущи и автору статьи проф. Шаумяну”. Костоусов пишет, что в своей книге “Основы теории проектирования станков-автоматов” (Машгиз, 1946) Шаумян называет Тейлора “основоположником современной теории резания”. Далее изобретение суппорта к токарному станку приписывает англичанину Мадсдею, хотя его изобрел Нартов. Среди перечня литературы в книге из 209 названий 178 принадлежат иностранным двторам, в том числе дается ссылка на книгу Тейлора.
337



Что же касается существа дела, то Косоусов не согласен с “огульным охаиванием” работы комиссии по резанию маталлов. Он согласен с тем, что нормативы резания не должны базироваться на выводах Тейлора, но Министерство станкостроения и не делает этого, а основывается “на широких экспериментальных работах и опыте стахановцев”. Эти нормативы были апробированы в ведущих институтах и организациях. “В настоящее время министерство не видит причин для их пересмотра” - пишет министр. И в заключение: “В статье проф. Шаумяна допущено принебрежение к вопросам экономики, а также неправильно противопоставляется рентабельность работы промышленности темпам производства... Мы считаем, что данная концепция проф. Шаумяна является абсолютно неправильной, механической, антимарксистской. Режимы резания должны обеспечивать максимальную производительность труда и рентабельность производства и не могут исходить только из максимальной возможности производительности машины - станка”.
Этот ответ прагматика и организатора производства должен был охладить пыл “патриотов”, спешащих включиться в очередную идеологическую кампанию. Но редакция “Литературной газеты” не может признавать некчемность поднятой “патриотической” проблемы. Поэтому в своей реплике “От редакции” она главное внимание обращает уже не на патриотизм, а на разработку новых нормативов. Она пишет: министр Костоусов “не занял четкой, последовательной линии в этом вопросе и хотя признал правильной критику тейлоровских формул, которыми начинены справочники министерства, но практические выводы из этого почему-то не делаются”.
Иностранная терминология
В те годы борьбы против антипатриотизма важным казался вопрос об иностранной технической терминологии. Его подняла даже “Правда”, опубликовавшая статью Г. Кононенко “Против засорения русского языка” [52]. «Многие ли из русских людей знают, что такое “пауэр тэйк оф”, “хайпер-миллинг”, “гиотпиннинг”?», - начинается эта статья. Оказывается - это вал объема мощности, сверхскоростное фрезерование, дробеструйная обработка. Такие термины, пишет Кононенко, сплошь и рядом пестрят в технических книгах отечественных авторов. Например, в книге В.В. Бекмана “Конструкция и динамика гоночных автомобилей” притирка называется лаппингом, одноплечий рычаг - рокером, втулка - лей- нером и т.д. То же самое можно видеть и в переводных книгах.
338



Эта же проблема обсуждалась на разных кафедрах Ленинградского технологического института, в результате чего родились предложения, которые изложил профессор А.Ф. Добрянский [53, 54].
Автор приводит много примеров неразумного применения иностранной терминологии. Так, литература по нефтяной промышленности буквально пестрит такими словами, как “квен- чинг”, “рисайклинг”, “кулер”, “прехитер”, “риформинг” и т.п. Между тем квенчинг - это просто закалка, рисайклинг - круговорот, кулер - холодильник, прехитер - подогреватель. Вызывает удивление такая фраза: “висбрекинг лонгрезидуума дает сырье для крекинга в жидкой фазе и применение принципа сокинга с квенчингом способствует высоким выходам прссс-дестиллата, особенно при рисайклинге после стриппинга” [54, с. 20]. Еще один пример из книги академика С.И. Гольфковича “Общая химическая технология”, где автор нашел ь кие термины, как пасет, нитродуктор, каустицер, решофер, дестиллер.
Добрянский задает вопрос: почему мы должны заимствовать техническую терминологию у иностранцев, а не они у нас? Ведь приоритет отечественной техники бесспорен во многих областях. Но вредное тяготение авторов технических книг к чужим, чужеродным наименованиям он считает вольным или невольным низкопоклонством перед иностранщиной.
В заключение Добрянский сделал следующее предложение: "Следует собрать по возможности полный словарь тех терминов, которые подлежат замене, затем коллективно обсудить различные поступающие предложения, выбрать наиболее удачные слова для замены терминов и весь этот материал при помощи терминологической комиссии Академии наук СССР окончательно обработать и издать” [54, с. 22]. Это, конечно, весьма разумное предложение. Но как на него отреагировала Терминологическая комиссия?
Председатель Терминологической комиссии Академии наук академик А.М. Терпигорев немедленно ответил Добрянскому в “Литературной газете” [55] и в журнале “Вестник АН СССР” [56]. Он согласился с засорением технической речи иностранной терминологией и объяснил это наследием прошлого, XIX в., когда процветало низкопоклонство перед иностранной техникой. Но, оказывается, что в технической литературе употребляются русские термины, которые иностранцы приспособили к своей транскрипции. Так, в геологии употребляются термины “карстовое полье” и “карстовая долина”, а это просто русские слова “поле” и “долина”! Особенно важны так называемые фамильные 339



термины, названные по имени какого-нибудь иностранного учено го. Их употребление в советской литературе, сказал Терпигорсв, создает неправильное представление о развитии отечественной науки и техники.
Упорядочение терминологии - задача нелегкая, продолжав Терпигорев. Нельзя просто перевести иностранные термины на русский язык, так как значение какого-нибудь слова на одном языке не совпадает со значением на другом. Но комитет проводи i большую работу по упорядочению терминологии. Так, в горной терминологии предложено заменить термин “зумпф” словом “подстволок”, а вместо “бремсберга” употреблять “механизированный скат” и т.п. В то же время совершенно не начата работа в области терминологии химии и биологии. В заключение Терпигорев призвал включиться в эту работу всем научно-исследовательским институтам и вузам.
В защиту русского языка в технической литературе выступили и писатели, работающие в научно-популярном жанре. Л. Гумилевский и Я. Рыкачев пишут: в технической и научной литературе авторы “отходят от классического русского научного языка...и с упоением низкопоклонства уснащают свои сочинения иностранными словами” [57].
Кто изобрел трактор?
Как уже говорилось выше, одной из важнейших задач кампании по борьбе с космополитизмом было восстановление приоритета русских и советских инженеров и изобретателей. Однако часто в пылу борьбы за приоритет случались явные перегибы, а иногда и прямая фальсификация.
В ноябре 1948 г. ЦК ВКП(б) получил выписку из протокола заседания бюро Челябинского обкома ВКП(б) [58], в которой предлагалось широко отмстить 75-летие Я.В. Манина, “выдающегося самородка-изобретателя, пионера русского тракторостроения, ав тора 32 значительных изобретений, одного из первых организаторов основ современного технологического процесса производства отечественного моторостроения и тракторостроения” [58, л. 30].
Кто же такой Манин? В письме Челябинского обкома перечислены все его достижения. Оказывается, этому до сих пор неизвестному историкам техники самородку принадлежит русский приоритет в постройке тракторных бескомпрессорных двигателей, обогнавших заграничную технику на 10-15 лет. Кроме того, при активной поддержке Ленина и Орджоникидзе в 1922 г. Манин создал завод “Возрождение” - первый советский завод с 340



крупносерийным производством двигателей марки “Коммунист” и советских тракторов.
Бюро Челябинского обкома просит Совет Министров РСФСР разрешить провести в Челябинске 22 ноября юбилей республиканского значения, посвященный 75-летию Я.В. Манина, удовлетворить ходатайство Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства о назначении Манину персональной пенсии республиканского значения, созвать научно-техническую конференцию, посвященную Манину и достижениям отечественной научно-технической мысли в области тракторостроения и трактороиспользования, поручить юбилейному комитету разработать и внести на бюро предложение по созданию музея тракторной техники в Челябинске, подготовить и издать сборник, посвященный творчеству Манина, предложить председателю горисполкома в срок до 1 октября предоставить Манину благоустроенную квартиру, обязать редактора газеты “Челябинский рабочий”, облрадиокомитет, отделение Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний и облотдел культпросветработы обеспечить широкую популярность творчества Манина.
Итак, готовилось грандиозное мероприятие, не только областного масштаба, по утверждению приоритета русского самородка. Эту мысль подтверждают письма в ЦК в поддержку мероприятия. Письмо в ЦК с просьбой о награждении Манина орденом Трудового Красного Знамени пришло от министра высшего образования В.С. Кафтанова [59], Председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по внедрению передовой техники в народное хозяйство В.А. Малышева [60] и, наконец, совместное письмо от Кафтанова и министра автомобильной и тракторной промышленности С.А. Акопова [61]. В последнем письме содержалась также просьба присвоить ему звание Заслуженный деятель науки и техники. Болес того, к письму были приложены проекты двух указов по этому представлению [62].
События продолжали стремительно развиваться. 28 января 1949 г. секретарю ЦК ВКП(б) Маленкову пришло письмо [63] с сообщением о том, что в период с 27 по 30 ноября 1948 г. в Челябинске состоялась конференция, посвященная 75-летию Манина. В результате прослушанных докладов и их обсуждения конференция “признала научно-установленный факт, что утверждение многих литературных источников и специальных общеизвестных учебников, изданных в период с 1926 по 1946 г. о т;ом, что первые гусеничные тракторы были созданы фирмой Холт (США) и что первыми конструкторами тракторов были представители 341



заграничных фирм, являлось плодом неосведомленности авторов вышеназванных учебников и статей в истории развития русской и советской техники, а также следствием их преклонения перед иностранщиной.
Действительный приоритет в области изобретения и создания конструкций тракторов принадлежит русским изобретателям и творцам этих машин, осуществлявшим свои мысли и идеи в первой и второй половине XIX в.
Одним из первых изобретателей тракторов по праву должен быть назван русский изобретатель Я.В. Манин.
Просим Вас рассмотреть возможность представления Манина Якова Васильевича к правительственной награде и присуждения ему звания Заслуженный деятель науки и техники. Принятие такого правительственного признания научных заслуг Я.В. Манина утверждало бы собой приоритет русской науки в области тракторостроения” [63, л. 20-21].
К этому письму приложено само решение конференции. Оно довольно интересно. В разделе “О приоритете на гусеничный ход и гусеничный трактор” констатируется, что первую заявку на гусеничный ход сделал в 1837 г. русский крестьянин Д. Загряжский. В 1879 г. крестьянин Ф.А. Блинов получил привилегию на “вагон с бесконечными рельсами” и построил прототип современного гусеничного трактора. Я.В. Манин сконструировал двигатель с бескомпрессорной подачей топлива в цилиндры высокого давления и сжатия в 1899-1908 гг. Этот двигатель демонстрировался на выставках. Поэтому можно считать, что бескомпрессорный двигатель высокого сжатия был впервые построен в России. Колесный трактор с двигателем внутреннего сгорания был построен учеником Блинова Маниным в 1893-1895 гг.
“Учитывая большое значение для советской науки и техники самого факта определения приоритета в области изобретения и создания конструкций гусеничного хода, гусеничного трактора, бескомпрессорного двигателя тракторного типа, работающего на тяжелом топливе, и трактора с двигателем высокого сжатия, конференция считает необходимым довести до сведения руководящих научно-технических учреждений страны о достижениях и авторстве талантливых пионеров и изобретателей соотечественников Дмитрия Загряжкого, Федора Блинова и Якова Манина, утвердивших приоритет нашей страны по указанным выше конструкциям и машинам” [63, л. 24], - читаем в резолюции конференции.
В книге Данилевского “Русская техника” [64] действительно рассказано о изобретении Блинова, но Манину посвящены всего две строчки: “Один из его (Блинова. - А.С.) продолжателей был 342



Яков Васильевич Манин, создавший еще в дореволюционное время оригинальные русские колесные тракторы” [64, с. 210]. “Творческий подвиг” Блинова интенсивно пропагандировал инженер Л. Давыдов. О нем он опубликовал две полухудожсствснные книги [65, 66].
Однако признания приоритета русского изобретателя Манина не состоялось. Заместитель заведующего Агитпропом А. Кузнецов и заведующий сектором вузов этого отдела В. Кульбакин доложили секретарю ЦК ВКП(б) Маленкову [67]: “Проверкой установлено, что первые конструкции тракторов и бескомпрессорных двигателей тракторного типа принадлежат нс т. Манину Я.В.... Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) не считает возможным поддержать предложение Министерства высшего образования (т. Кафтанова) и Министерства тракторной и автомобильной промышленности (т. Акопова) о награждении т. Манина В.Я. в связи с 75-летием со дня рождения орденом Трудового Красного Знамени за заслуги в создании первых конструкций тракторов и бескомпрессорных двигателей тракторного типа, работающих на тяжелом топливе” [67, л. 8].
Удивительно, что ЦК ВКП(б) не поддержал намечавшееся такое важное пропагандистское мероприятие, как установление отечественного приоритета в еще одной области техники. По-ви- димому, слишком очевидны были натяжки с признанием Манина еще одним отцом русского тракторостроения.
Литература
1. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 262. Л. 208-210.
2. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 262. Л. 204-205.
3. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 1-7.
4. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 12-22.
5. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 23-31.
6. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 83-100.
7. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 101-103.
8. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 104-115.
9. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 131-137.
Ю. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
122. Д. 261. Л. 137-150.
И. РГАСПИ. Ф.
17. Оп.
132. Д. 70. Л. 1-3.
12. Зворыкин А. Русские изобретатели в кривом зеркале учебников истории// Правда. 1947. 21 авг.
13. Зворыкин А. Пропаганда иностранного технического хлама // Правда. 1948.
28 мая.
14. Разоблаченная легенда И Правда. 1948. 4 янв.
15. Альтшуль. Журнал, раболепствующий перед заграницей// Литературная газета. 1947. 12 нояб.
343



16. Павлов Я.М. Каталог иностранных машин вместо учебного пособия // Вестник высшей школы. 1948. № 2. С. 55-56.
17. Калитвянский Н.Н., Диденко С.Г. Вопреки достижениям отечественной техники: О книгах проф. А.И. Целикова // Вестник высшей школы. 1948. № 3 . С. 56-59.
18. Целиков А.И. Безответственная рецензия, дезориентирующая читателя// Вестник высшей школы. 1949. № 2. С. 56-59.
19. Губкин С., Унксов Е., Верник А., Марморштейн Л., Добычин Ф. О мнимой и подлинной защите приоритета советской науки// Культура и жизнь. 1948. 21 июля.
20. Симонов Н.В. Пример раболепия и политического невежества // Вестник высшей школы. 1949. № 3. С. 61-62.
21. Оглоблин Д.Н. Книга, не отвечающая требованиям, предъявляемым к учебнику // Вестник высшей школы. 1950. № 5. С. 60-62.
22. Андреев В. Об учебных программах технических вузов // Культура и жизнь. 1950. И янв.
23. Андреев В. Что скрывается под рубрикой “На правах рукописи”? // Культура и жизнь. 1950. 11 июня.
24. Жумахов И., Будницкий И. Прейскурант американских фирм // Литературная газета. 1950. 12 апр.
25. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 484. Л. 234-259.
26. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 484. Л. 232-233.
27. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 484. Л. 253-258.
28. Данилевский В., Повх И. Неуважение к отечественной науке // Литературная газета. 1949. 5 марта.
29. Вологдин В. Низкопоклонство высокого напряжения // Литературная газета. 1949. 12 марта.
30. Зворыкин А. Под шумиху об американском гении И Культура и жизнь. 1947. 10 дек.
31. Ведерников В.В. В защиту приоритета советской науки// Вестник высшей школы. 1948. № 2. С. 49-50.
32. Кононенко Г, Герр Б. Американский журнал рекламирует плагиат // Культура и жизнь. 1948. 29 февр.
33. Колесников Б.В. Разоблачение фальсификаторов// Вестник высшей школы. 1950. № 11. С. 61-63.
34. Кузнецов В.Д. В защиту приоритета отечественной науки // Вестник высшей школы. 1948. №3. С. 26-27.
35. Стрелецкий И.С., Рабинович И.М., Келдыш В.М., Гвоздев А.А., Иванов Ю.М., Туркин В. С., Николаев В.П. В защиту приоритета советского ученого И Правда. 1948. 26 мая.
36. Прокладывать новые пути в технике И Литературная газета. 1949. 14 марта.
37. Юрьев Б. Первенство нашей техники И Литературная газета. 1949. 19 февр.
38. Артоболевский И., Шаумян Г. За приоритет советской техники! И Литературная газета. 1949. 16 марта.
39. В комиссии по истории техники ОТН АН СССР И Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1951. № 1. С. 140-142.
40. Хромой А.В. Работы К.И. Константинова в области электроприборостроения и электроавтоматики И Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1951. №4. С. 601-617.
41. Головин Г.И., Эпштейн С.Л. Вклад русских ученых в телефонию // Вестник АН СССР. 1948. № 11. С. 62-67.
344



42. Фундатор В.И. О советском приоритете в разработке научно обоснованных методов заливки металлов в литейные формы // Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1950. № 3. С. 425-434.
43. Прокошкин Д.А. Работы Д.К. Чернова по металлографии и термической обработке// Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1951. №6. С. 931-938.
44. В защиту научного наследства И.А. Тиме // Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1951. № 6. С. 958-959.
45. К 150-летию со дня рождения академика Б.С. Якоби // Известия АН СССР. Отделение технических наук. 1951. № 11. С. 1765-1766.
46. Сикорский Н.М. Пропаганда приоритета отечественной науки: По страницам многотиражек высших учебных заведений // Вестник высшей школы. 1949. № 6. С. 50-52.
47. Шаумян Г. На коленях перед Тейлором //Литературная газета. 1949. 8 окт.
48. По следам выступления “Литературной газеты”: “На коленях перед Тейлором” И Литературная газета. 1949. 19 окт.
49. Кузнецов В. Развивать славные традиции русской науки И Литературная га: зета. 1949. 12 нояб.
50. Одинг И. Коэффициент косности и равнодушия // Литературная газета. 1950. 25 февр.
51. Костоусов А. Некоторые замечания по существу// Литературная газета. 1950. 24 мая.
52. Кононенко Г. Против засорения русского языка // Правда. 1948. 10 февр.
53. Добрянский А.Ф. Сорняки низкопоклонства// Литературная газета. 1948. 24 нояб.
54. Добрянский А.Ф. Очистить русский технический язык от иностранных терминов // Вестник высшей школы. 1948. № 12. С. 18-22.
55. Сорняки низкопоклонства. Беседа с председателем комиссии технической терминологии Академии наук СССР академиком А.М. Терпигоревым // Литературная газета. 1948. 15 дек.
56. Терпигорев А.М. Вопросы научно-технической терминологии И Вестник АН СССР. 1950. № 8. С. 37-42.
57. Гумилевский Л., РыкачевЯ. Словесные сорняки иностранщины //Литературная газета. 1949. 16 нояб.
58. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 70. Л. 8-11.
59. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 70. Л. 15-16.
60. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 70. Л. 19.
61. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 70. Л. 20-21.
62. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 70. Л. 26-27.
63. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 70. Л. 20-25.
64. Данилевский В.В. Русская техника. Л., 1949. 545 с.
65. Давыдов Л. Родина трактора. М.; Л., 1950. 372 с.
66. Давыдов Л. Творцы народной машины. М.; Л., 1951.
67. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 70. Л. 2-9.



Глава VII
ИСТОРИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ
Любая история науки, в силу ее интернациональности, - благодатное поле для борьбы с космополитизмом. Именно здесь и развернулись основные битвы против антипатриотизма и преклонения перед иностранщиной. Именно здесь хорошо просматривается атмосфера, в которой вынуждены были работать советские ученые в конце 40-начале 50-х годов ушедшего века. Теперь эта история современному поколению кажется трагикомичной. В здравом уме и твердой памяти средства научной информации распространяли мифы о том, что все важнейшие открытия сделали русские ученые, а иностранцы их у нас утащили.
Конечно, никто не будет спорить с тем, что на Западе существует недооценка русской науки. Это связано, во-первых, с тем, что Россия всегда была для Запада далекой и непонятной страной, не участвующей в общеевропейской культуре и поэтому ей не интересной. Во-вторых, - языковый барьер, когда даже выдающиеся работы отечественных ученых печатались в основном в российских журналах на русском языке. Ну, а в-третьих, тот очевидный факт, что не Россия была в XVIII-XIX вв. лидером естествознания.
Однако кампания, о которой будет идти речь дальше, не имела своей задачей познакомить западный мир с достижениями русской науки и техники. Цели были совсем другие - идеологические и пропагандистские, и это хорошо видно в каждом эпизоде кампании.



ИСТОРИЯ химии
Дореволюционные русские химики
В рамках этой кампании большое внимание уделялось теме патриотизма дореволюционных русских химиков. В эти годы выходило много книг и статей о жизни и деятельности выдающихся отечественных химиков - Ломоносова, Менделеева, Бутлерова и других, в которых рассказывалось об их достижениях, борьбе с низкопоклонством и за престиж отечественной науки (см., например, [1-4]). Это должно было служить примером для подражания современным ученым.
Естественно, ничего прсдосудильного здесь нет. Однако подчеркивалось, что эта борьба была вызвана широко известным антагонизмом между ними и академическими чиновниками от науки - присмущсственно иностранцами. Болес того, этот анта-' гонизм возник на почве непризнания заслуг русских химиков - часто зарубежные ученые приписывали себе их достижения. В запале некоторые авторы переусердствовали и начали приписывать им открытия, которых они не делали.
В этом отношении характерны две статьи - члена-корреспондента АН СССР А.Ф. Капустинского [5] и профессора С.А. Бале- зина [6] с похожими названиями и содержанием. Цель этих статей - показать вклад отечественных химиков в науку и утвердить их приоритет в открытиях мирового значения.
Капустинский начинает свою статью в академическом стиле с вопроса “Международна ли наука? В науке, этой провозвестнице новой техники, нс заключены ли узконациональныс шовинистические элементы?”. И отвечает: «Не всегда ответ на эти вопросы является достаточно объективным. Не всегда выдающийся ученый бывает свободен от узкого шовинизма. Но эта узость восприятия не имеет ничего общего с действительным содержанием человеческого знания, беспредельным по самой своей сущности. Абсурдно рассматривать таблицу логарифмов, или закон всемирного тяготения, или теорию электролиза как принадлежность какого-либо государства, и это лучше всего было выражено гениальным Гемфри Дэви в его дневнике от 30 ноября 1825 г.: “К счастью, наука, так же, как и природа, к которой она принадлежит, не ограничена ни временем, ни пространством. Она принадлежит миру и не имеет ни страны, ни возраста”. Дэви прав. И все же мы должны уметь оценить вклад каждой отдельной страны в великую сокровищницу знания, благодаря которому она имеет 347



справедливое право гордиться творчеством своего народа, нс замыкаясь в узконациональныс рамки, но и не забывая достоинства собственной культуры» [5, с. 13-14].
Правильные и справедливые слова. Они написаны в 1946 г., когда кампания по борьбе с космополитизмом еще только начиналась. Но уже через год за точно такие же слова о мировой науке известного философа Б.М. Кедрова обвиняли в космополитизме (подробнее см. ниже).
В 1948 г. Балсзин начинал свою статью в совершенно другом тоне: “Мы вправе гордиться учеными нашего народа. У нас нет никакого основания смотреть снизу вверх на зарубежную науку, преклоняться и низкопоклонничать перед иностранными учеными ...Иностранцы в своих учебниках и статьях постоянно замал чивают великие достижения русских ученых, хотя многие научные направления и школы выросли на основе работ, созданных русскими учеными. Через переводные научные работы и учебники эта недооценка русской науки проникла и в среду некоторой части нашей интеллигенции” [6, с. 26].
И Капустинский, и Балезин начали конкретное изложение, конечно, с Ломоносова. Они практически одними и теми же словами пытались доказать, что физическую химию, как самостоятельную дисциплину, основал Ломоносов еще в 1749 г. Капустинский даже написал по этому поводу специальную статью [7]. Такой вывод Капустинский и Балезин сделали потому, что в этом году Ломоносов начал составлять первую программу по физической химии. Он всегда говорил, что “моя химия - физическая”. Но в середине XVIII в., когда еще не были разработаны основные методы изучения химических превращений на основе физических методов, а именно, термодинамика, кенетика, структурная теория и т.д., конечно, ни о какой физической химии в современном значении этого слова не могло быть и речи.
Физическая химия как наука состоялась только в конце XIX столетия трудами многих ученых физиков и химиков. Общепризнанным отцом физической химии считается немецкий ученый В. Оствальд (1853-1932). Отрицать это совершенно невозможно. Капустинский и Балезин, как профессионалы, конечно, это понимают и поэтому предлагают первый запасной вариант на тот случай, если научная общественность не признает Ломоносова отцом физической химии. Этот вариант связан с именем русского химика Н.И. Бекетова (1827-1911). Он еще в 1865 г. за 20 лет до Оствальда в Харьковском университете стал читать соответствующий курс. Если и этот вариант окажется неприемлемым, то Капустинский [5, 7] сообщает об удивительном открытии - ока348



залось, что Оствальд-то был уроженцем России и профессором Рижского политехникума, составившим себе научное имя работами в России. И вообще, Лейпциг - это по-старославянски Липцы, поэтому, как ни крути, физическая химия - русское изобретение!
Далее речь идет о законе сохранения массы в химических реакциях. Это давно стало трюизмом - действительно, Ломоносов в письме к Эйлеру в 1748 г. сформулировал этот закон. Но Капустинский далее пишет: “Слава открытия закона сохранения массы приписывалась Лавуазье, самостоятельно (курсив мой. - Я.С.) пришедшего к тем же результатам, что и Ломоносов, но почти на 21 год позже” [5, с. 15]. В своей статье “Периодический закон химических элементов Д.И. Менделеева”, опубликованной в сборнике “Д.И. Менделеев - великий русский химик” [1], Капустинский имел неосторожность повторить то же самое. Это утверждение вызвало гневную реакцию кандидата химических наук Ю.С. Мусабекова из Ярославского технологического института. В журнале “Вестник высшей школы” он опубликовал статью под названием “Последовательно отстаивать приоритет отечественной нуки” [8]. “Неужели А.Ф. Капустинского не убедили многие доказательства осведомленности Лавуазье о работах Ломоносова?”, - пишет Мусабеков и рассказывает, что сообщение о работе Ломоносова “Рассуждение о твердости и жидкости тел” было напечатано в журнале “Типографские анналы”, к которому был близок семнадцатилетний Лавуазье. Дальше Мусабеков ссылается на книги Я. Дорфмана “Лавуазье” [9] и Б. Степанова “История великого закона” [10], в которых, по его мнению, приведены бесспорные доказательства знакомства Лавуазье с работой Ломоносова. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что эти авторы руководствуются лишь косвенными, предположительными соображениями.
В заключение своей статьи Мусабеков гневно восклицает: “Почему же А.Ф. Капустинский не придал значения этим, безусловно, известным ему обстоятельствам? На это можно ответить таким образом: А.Ф. Капустинский в освещении одной из важнейших вех истории естествознания - открытии всеобщего закона сохранения - проявил недостаточную принципиальность в отстаивании приоритета русских ученых и огромного влияния их работ на ход развития науки в зарубежных странах” [8, с. 63].
Обратим внимание, что Мусабеков называет закон сохранения массы “всеобщим законом сохранения”. В те годы переоценка закона, открытого Ломоносовым, делалась сплошь и рядом. Тот же Капустинский пишет: “На основании экспериментальной^ работы он (Ломоносов. - Л.С.) дает обобщенную формулировку закона
349



сохранения массы, принятую современной наукой, и попутно тесно связывает се с высказанным им там же законом сохранения энергии, как бы предвосхищая принцип эквивалентности Эйнштейна” [5, с. 15]. А Балезин идет еще дальше: «Ломоносову принадлежит и формулировка закона сохранения энергии, открытие которого приписывается обычно немецким врачам Гельмгольцу и Мейеру и английскому пивовару - “любителю науки” Джоулю» [6, с. 27]. Такие выводы Капустинский и Балезин делают из известной цитаты из того же письма к Эйлеру: “Все перемены в Натуре случающиеся такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупляется к другому Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте; сколько часов положит кто на бдение, столько же сну отнимет. Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения: ибо тело, движущее своею силой другое, столько же оныя у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает”.
Всякому непредвзятому историку науки ясно, что это не более чем как натурфилософское прозрение, которое можно поставить в один ряд с прозрениями античных философов. Но абзац о сне наводит на мысль, что Ломоносов имел в виду некий общий философский принцип функционирования, присущий всем явлениям. И, конечно, ни о каком законе сохранения энергии здесь речи не идет, поскольку само понятие энергии тогда в науке не существовало.
Однако эти домыслы Капустинского и Балезина неожиданно поддержал сам президент АН СССР академик С.И. Вавилов. В “Правде” 5 января 1949 г. он опубликовал статью под названием “Закон Ломоносова” [11]. Приведя ту же цитату, он пошел еще дальше, назвав ее “законом Ломоносова”, который, по его мнению, утверждает сохранение и нсуничтожимость материи, которую Ломоносов понимал в ленинском смысле, как объективную реальность, данную нам в ощущении. “Это начало, - писал Вавилов, - есть закон всеобщий, объединяющий всю объективную реальность с пространством, временем, веществом и прочими ос свойствами и проявлениями” [И]. По Вавилову развитием “закона Ломоносова” является закон сохранения энергии, связь между энергией и массой, закон сохранения электрического заряда. Вот до чего, оказывется, можно договориться!
Н.А. Фигуровский, один из ведущих историков химии, тоже утверждал, что Ломоносов открыл закон сохранения энергии [12, 13].
Все, кто писал о Ломоносове, обязательно рассказывают о том, как иностранные академики и особенно управляющий Ака350



демией Шумахер притесняли Ломоносова и мешали его работе. Часто приводили цитату из докладной записки Ломоносова по проекту реорганизации Академии наук: “Шумахеру было опасно происхождение в науках и произвождение в Профсссоры природных Россиян, от которые он уменьшения своей силы больше опасался. Того ради учение и содержание Российских студентов было в таком небрежении, по которому ясно оказывалось, что нс было у него намерения их допускать к совершенству учения. Яснее сие понять можно, что Шумахер неоднократно так отзывался, я де великую ошибку в политике своей зделал, что допустил Ломоносова в Профессоры” (Цит. по [13]). Рассказывают о борьбе Ломоносова, вплоть до рукоприкладства, с засилием иностранцев в Академии. В рамках борьбы с космополитизмом эти эпизоды подавались как борьба с низкопоклонством перед иностранщиной.
И тут выясняется, что с иностранщиной и низкопоклонством боролись и другие русские химики, в частности А.М. Бутлеров и Д.И. Менделеев.
О борьбе Бутлерова с низкопоклонством рассказал на страницах журнала “Вестник АН СССР” академик Н.Д. Зелинский [14]. Эта борьба выразилась в резкой критики Бутлеровым “академической реакции”. Речь идет о деятельности “немецкой партии” в Императорской академии наук, которая в те годы фактически управляла всеми делами Академии. Бутлеров последовательно публично разоблачал безобразия, творимые этими господами. Так, он писал, что в Германии в Тюбенгене академиком О. Бст- лингом и профессором 3. Зотом был издан санскритско-немецкий словарь за счет русской Академии наук, которой это издание обошлось в 100 тыс. руб. Несмотря на настояние русских ученых- И.И. Срезневского и других, Академия наук нс допустила даже присоединения к этому, ею же изданному словарю, перевода санскритских слов на русский язык.
Русский филолог Попов создал русско-зырянский словарь. Академия наук приобрела рукопись словаря, но от издания его воздержалась, использовав рукопись Попова лишь как материал для составления академиком Фидеманом зыряно-немецкого словаря, который и был издан Академией наук. В то же время Академия отказалась издать грузино-русский словарь, составленный профессором Д.И. Чубиновым.
В 1872 г. при присуждении премии за работы по биологии академики Н.И. Железнов и Ф.В. Овсянников выдвинули кандидатуру И.И. Мечникова за его всемирно известные выдающиеся работы по биологии. Немецкое большинство в комиссии, при351



суждавшей премии, отвергло кандидатуру Мечникова, премию получил дерптский ботаник Э. Руссов. Основанием для такого решения стал отзыв берлинского ботаника Брауна.
Но особенно возмутил Бутлерова факт, когда вместо Д.И. Менделеева в академики был избран русский немец Бейльштейн. “Будучи в настоящее время единственным компетентным по химическим вопросам в среде Академии, - писал Бутлеров, - а потому и наиболее ответственным лицом, я не могу не заявить с полной откровенностью, что предпочтительный выбор г. Бейльштейна в Академию был несправедливым унижением двух других, более заслуженных русских химиков” [14, с. 52].
Эти факты не могут вызвать сомнения - “немецкая партия” в Академии наук действительно мешала русским ученым занимать достойное место. Но другие факты, приведенные в этой статье [14], заставляют отнестись к ним настороженно. Речь идет о плагиате Кекуле у Бутлерова. Зелинский пишет, что во время первой своей заграничной поездки Бутлеров изложил Кекуле свою структурную теорию, идеями которой и воспользовался “расторопный немецкий ученый”.
О борьбе Менделеева с низкопоклонством поведал на страницах журнала “Вопросы философии” Г.А. Забродский [15]. Его статья начинается многообещающим утверждением: “Дмитрий Иванович Менделеев, как и многие другие представители передовой русской науки и культуры, вел всегда смелую и решительную борьбу против преклонения перед иностранщиной” [15, с. 378]. Однако из дальнейшего текста статьи вовсе не видно никакой борьбы великого химика. Наоборот, с ним боролись темные силы царизма и немецкая фракция Академии наук. Менделеев призывал правительство: “Не желательно лишь вечно догонять иностранцев и всегда быть позади...Надо устроить у нас свои научные центры; без этого не будет постоянного прогрессивного научного движения”. Но правительство молчало. Менделеев призывал развивать промышленность - правительство молчало. Когда Менделеев опубликовал свою Периодическую систему, Академия наук молчала. Молчало и международное сообщество. Никто не понял важности этого открытия. Академия наук забаллотировала избрание его в члены Академии голосами “немецкой партии”.
Но сам Менделеев ни с кем не боролся. Он считал прогресс неизбежным, а что касается Периодического закона, то он дожил до его полного признания. Поэтому статья Забродского не более чем конъюнктурная дань разворачивающейся кампании.
Менделеев оказался в центре внимания и по другому, более частному поводу. В 1947 г. вышла книга Н.А. Шостьина 352



“Д.И. Менделеев и проблемы измерения” [16], посвященная работам великого химика на посту управляющего Главной палатой мер и весов. В ней впервые подробно описана деятельность Менделеева в области метрологии, имеющая важнейшее значение в период развивающейся в России промышленности.
Однако эта книга была буквально разгромлена рецензией некого К.Б. в журнале “Вопросы философии” [17]. Рецензент оценил книгу так: “В основе книги Н.А. Шостьина лежит ничем нс завуалированное низкопоклонство перед зарубежной наукой, перед буржуазной философией, полный отказ от проведения ленинского принципа партийности философии, отсутствие даже намека на борьбу против реакционных направлений философской мысли, совершенно некритическое заимствование всякого идеалистического вздора в качестве философской характеристики взглядов и открытий Менделеева” [17, с. 329].
Как Шостьин показывает “философское” низкопоклонство Менделеева? “Прежде всего следует отмстить, - пишет рецензент, - стремление автора представить Менделеева не как оригинального мыслителя, а как подражателя и ученика западноевропейских ученых. Это выражено, например, в двух его эпиграфах... один эпиграф взят из Конта, другой - из Бэкона” [17, с. 329]. Только-то и всего?
«Производят неприятное впечатление назойливые попытки автора “подкрепить” то или иное положение Менделеева ссылкой на какой-нибудь иностранный “авторитет”, к тому же часто весьма сомнительного характера», - пишет далее К.Б. Авторитеты - это Гегель и Эддингтон. Тоже не густо. Но основная претензия К.Б. к философским установкам Шостьина состоит в том, что он пытается приписать Менделееву философский махизм в таких вопросах, как значение терминологии в науке и роль понятий в научном творчестве.
Эта рецензия в какой-то степени типична для того времени. Она показывает, что при рассмотрении актуального для разворачивающейся кампании вопроса о роли русских ученых в развитии науки, любое объективное исследование очень легко обвинить в преклонении перед иностранщиной. А судя по залихватскому стилю и особому вниманию к махизму, эту рецензию написал сам Бонифатий Кедров.
И совсем уже анекдотический пассаж - кандидат химических наук И.Г. Петренко из Энергетического института АН СССР пишет в редакцию журнала “Вестник высшей школы” письмо, в котором возмущается тем, что в статье профессора Р.Н. Николадзе, опубликованной в “Известиях Грузинского индустриального ин- 12. Сонин А.С. 353



статута”, Периодическая система Менделеева названа системой Менделеева - Мозли [18].
Вот такие и подобные им другие книги и статьи ходили в тс годы, где наряду с объективной оценкой работ русских химиков приукрашивался, а часто и фальсифицировался их вклад в мировую науку.
Совещание по истории русской и советской химии
В рамках кампании по борьбе с преклонением перед иностранщиной обязательно созывались специальные совещания по истории той или иной науки, где напоминалось о заслугах русских ученых и критиковались современные ученые, заподозренные в антипатриотизме.
Такое совещание по истории русской и советской химии состоялось 12-15 мая 1948 г. в Москве [19]. Принять в нем участие съехались свыше 500 ученых из многих городов страны.
Совещание открыл председатель Комиссии по истории химии академик А.Е. Арбузов. Он указал на огромное воспитательное значение истории химии (имея в виду воспитание патриотизма), потому что все великие русские химики были патриотами своей страны. Он перечислил всех, по его мнению, выдающихся химиков и кратко рассказал об их заслугах.
Затем с основным докладом выступил известный нам историк химии профессор Н.А. Фигуровский. Его доклад назывался “Задачи советских историков химии в борьбе с раболепием и низкопоклонством перед заграницей”. В течение многих десятилетий, сказал он, в старой России историей русской науки занимались иностранцы, сознательно или бессознательно фальсифицировавшие отдельные факты и даже целые периоды в развитии науки, тенденциозно освещавшие их и внушавшие русскому народу мысль о несамостоятельности русской науки. Следы деятельности таких историков - фальсификаторов науки нередко сказываются еще и в наше время, проявляясь в преувеличенном преклонении перед иностранными авторитетами, в некритическом подходе к оценке отдельных фактов и явлений в науке, в недостаточном внимании к трудам русских ученых и, наконец, в незаслуженном забвении трудов и имен многих славных русских химиков. Борьба с этими явлениями должна быть сосредоточена на коренных вопросах истории естествознания вообще и истории химии в частности. Она должна быть теснейшим образом связана с решением актуальных 354



задач советской химической науки. Фигуровский привел примеры, характеризующие,различные этапы в развитии химии, их оценку буржуазными и советскими историками науки и подчеркнул необходимость разоблачения лживых и тенденциозных утверждений буржуазных историков науки, пропагандирующих в своих работах преимущество капиталистической организации науки и пытающихся очернить социалистическую науку, се достижения и перспективы. Он призвал в первую очередь противопоставить этой капиталистической пропаганде развернутую картину социалистической организации науки на основе объективных и убедительных материалов, бороться со всякими попытками принизить отечественную науку и ее отдельных представителей.
Советские историки химии, подчеркнул Фигуровский, - обязаны углубленно работать в архивах, чтобы восстановить полную картину деятельности русских и советских ученых и выявить факты присвоения приоритета в научных открытиях учеными капиталистических стран, не гнушавшимися прямым присвоением себе несуществующих заслуг. Он предостерег от некритического отношения к иностранным научным трудам, которое еще имеет место среди научных работников и часто происходит от недостаточного знакомства с исследованиями русских и советских ученых.
В других докладах освещались различные разделы химии, отдельные школы и деятельность ученых.
Четыре доклада были посвящены Ломоносову. Академик И.И. Черняев сделал доклад на тему “Взгляды М.В. Ломоносова на цели химии”, где показал, что в своих трудах великий русский химик стремился выяснить “историческое познание изменения составного тела”. Член-корреспондент АН А.Ф. Капустинский в докладе “Русская наука и создание физической химии и термодинамики” опять утверждал, что основоположниками физической химии являются русские ученые Ломоносов и Бекетов, а термодинамику основал Гссс в Петербурге раньше всех иностранных ученых. В.П. Барзаковский сделал доклад на тему “Оборудование химической лаборатории Ломоносова”, а Н.М. Раскин - “Новые материалы о химической лаборатории Ломоносова”. Выступающие подробно описали инвентарь, набор реактивов и материалов лаборатории, что, по их мнению, свидетельствует о необычайной химической эрудиции ее основателя, лично сконструировавшего многие приборы.
Также четыре доклада были посвящены Менделееву: Ю.С. Залькида “Органическая химия Д.И. Менделеева” - о первом оригинальном русском учебнике органической химии;
12‘ 355



М.И. Усановича “Взгляды Д.И. Менделеева и Д.П. Коновалова на растворы электролитов и критика теории Аррениуса”; Б.М. Кедрова “Д.И. Менделеев и зарубежные славянские ученые”, показавшего, как высоко Менделеев ценил вклад в науку этих ученых; А.В. Скворцова “Ученый титул Д.И. Менделеева” - о мировом признании Менделеева.
О других русских ученых рассказали с своих докладах член- коррсспондснт АН С.Э. Рогинский - “Значение работ Д.П. Коновалова в развитии физико-химических основ теории катализа”; Я.И. Герасимов - “Работы В.Ф. Алексеева по взаимной растворимости жидкостей”; член-корреспондент АН А.Д. Петров - “Памяти М.Г. Кучерова”; Н.С. Цицишвили - “Жизнь и научная деятельность профессора П.Г. Меликашвили”; Н.П. Страхов - “Первый русский учебник по химии А.И. Шерера”.
В ряде докладов были сделаны обзоры о состоянии разных разделов химии. Это доклады члена-корреспондента АН А.В. Ду- манского “Развитие коллоидной химии в России в дореволюционный период”, М.Л. Клочко “К истории физической химии в России”, члена-корреспондента АН Н.Н. Плаксина “Роль русских химиков в создании научных основ металлургических процессов (XVIII и первая половина XIX в.)”, О.Е. Звягинцева “Изучение металлов платиновой группы в России и СССР” и академика С.И. Вольфковича “Из истории советской калийной промышленности”.
В заключение с докладом “О происхождении древнерусских названий металлов” выступил Фигуровский.
В целом надо отметить, что совещание прошло довольно спокойно, без бичевания антипатриотов. Кроме доклада Фигуровско- го, остальные были посвящены именно истории химии.
Академик-секретарь Отделения химических наук М.М. Дубинин отметил успешную работу совещания, указав в своем выступлении на некоторые недочеты в подборе отдельных докладов. В принятой резолюции советские химики призывались углубить исследования по истории русской и советской химии.
Антипатриотизм в учебниках химии
“Научная общественность химических вузов, откликнувшаяся вместе со всей советской интеллигенцией на решения Центрального Комитета ВКП(б) по идеологической работе, в первую очередь обратилась к тщательному пересмотру учебных программ 356



и учебной литературы”, - читаем в отчете о проделанной работе [20, с. 57].
Ее инициатором было Главное управление химико-технологических институтов Министерства высшего образования. В результате выяснилось, что с научной точки зрения большинство учебников вполне удовлетворительное, чего нельзя сказать об их идейном содержании. “Они не воспитывают нашу студенческую молодежь в духе советского патриотизма и в ряде случаев нс подчеркивают приоритета наших крупных ученых в данной области” [20, с. 57].
Рецензент учебника Б.В. Некрасова “Общая химия”, фамилия которого не называется, пишет в своем отзыве: “Но этот серьезный учебник страдает большими недостатками. Автор уделяет чрезвычайное внимание множеству второстепенных зарубежных исследований, и на этом фоне наиболее видные представители советских школ неорганической химии стушовываются; относительно удельный вес их кажется обманчиво низким. Такой объективизм автора может создать у студента неправильное представление о неполноценности русской науки” [20, с. 57]. В этой книге, указывает рецензент, есть ошибочные утверждения в освещении истории химии. Так, недопустимо в советском учебнике по химии утверждение, что закон сохранения вещества принадлежит Лавуазье. Советские студенты должны знать, что первым высказал, обосновал опытами и опубликовал закон сохранения вещества М.В. Ломоносов, и “дело чести русской науки подчеркнуть этот приоритет нашего национального гения” [20, с. 57].
Резкой критике учебник Некрасова подверг заведующий химической лабораторией Института им. Склифосовского Беспалов в своем письме в ЦК ВКП(б): “Нельзя согласиться с утверждением, что Бор вскрыл физический смысл периодического закона и теперь с развитием теории Бора мы стали понимать его не формально, а по существу” [21, л. 104]. Хотя известно, что атомная теория действительно вскрыла физический смысл периодического закона. Далее Беспалов утверждает, что не Лавуазеье разрушил теорию флогестона, а Ломоносов. Ну, а говоря о законе сохранения веса веществ, Некрасов позволил себе заметить, что Ломоносов “наметил” этот закон природы. Такое высказывание вызвало негодование Беспалова.
Эти и другие замечания Беспалова ЦК сочло особенно серьезными. Сам Ю. Жданов сообщает секретарю ЦК Маленкову, что замечания Беспалова считает правильными. “Сектор науки Агитпропа поручил членам-корреспондентам АН СССР, Лебединскому, Капустинскому и профессорам Погодину, Лукьянову и 357



Шевякину подготовить развернутую рецензию на этот учебник с учетом критических замечаний т. Беспалова, которая и будс! опубликована” [22, л. 118], - читаем в записке.
Однако вернемся к рецензиям на другие учебники.
Принижение роли русской науки отмечено также в рецензии на учебник Г.С. Петрова, Б.Н. Рутовского и И.П. Лосова “Технология синтетических смол и пластмасс”. Так, многие главы этого учебника изобилуют сведениями о малоценных работах иностранных ученых; работы же советских ученых освещены недостаточно, а ряд важнейших процессов, разработанных ими, вовсе не нашли отражения. Например, «при общей характеристике методов формирования полимеров ничего не говорится об имеющем большое значение и получившем широкое распространение методе “вакуумного формирования”, которое является советским изобретением. Нет в книге упоминания и о том, что строение соединений новолочных смол было экспериментально установлено и доказано лишь в СССР работами Вайнштейдта». Теории и формулы зарубежных ученых приводятся авторами весьма подробно, причем без должной критики и анализа. О работах же советских ученых либо говорится вскользь, либо вовсе не упоминается.
“В главе о резольных смолах, - пишет рецензент, - излагая теорию Бекеланда и Бендера, авторы не считают нужным подвергнуть ее критическому анализу и объяснить, почему она в настоящее время оставлена;4 с другой стороны, без всякой критики приведены фантастические формулы резолов, предложенные Рашигом в 1912г., наряду со взглядами Кебнера и других иностранных авторов. Между тем работам советских ученых (Вайнштсйдт, Итенберг, Штрайхман), действительно выявивших химическую природу резольных смол, авторы уделяют лишь несколько строк. Такой способ изложения лишает читателя возможности разобраться, какая из приведенных формул наиболее обоснована и насколько велика доля участия советских авторов в выяснении вопроса о природе смол. В главе о карбамидных смолах не рассматриваются работы советских ученых Наумовой и Вайнштейдта, хотя эти работы внесли много нового в вопрос механизма образования и строения карбамидных смол и привели к разработке ныне применяемого на всех советских заводах способа производства аминопластиков, что также в книге не отмечается” [20, с. 58].
Еще одна книга “Очерки по общей химической технологии”, написанная коллективом авторов под редакцией Павлова и Гоманкова, содержит много “идейных” недостатков. Несмотря на то что авторы декларировали цель “правдиво осветить роль и 358



заслуги отечественной научно-технической мысли, достижения советской химической науки и техники”, книга пестрит именами иностранных фирм, а о советских ученых упоминается вскользь или совсем ничего нс говорится.
«В “Очерках” описываются иностранные установки даже в тех областях, в которых успехи нашей отечественной техники наиболее велики, - пишет рецензент в своем отзыве. - Например, в главе V описывается американская установка Фримана для сжигания флотационного колчедана, хотя на наших заводах работают исключительно отечественные установки для сжигания пылевидного колчедана. Башенный способ производства серной кислоты называется системой Петерсена, хотя наши башенные установки, благодаря общеизвестным работам советских ученых, ушли далеко вперед от системы Петерсена. Тснтелевская система контактного метода серной кислоты даже не упоминается, хотя известно, что приоритет Тснтелсвского завода, на который покушались немецкие фирмы, бесспорно установлен. На наших азотнотуковых заводах производства аммиачной селитры оборудовано аппаратами, использующими тепло реакции, оригинальной советской конструкции, а в главе XII заслуга решения задачи использования тепла реакции приписывстся Фаузеру. Обойдены молчанием работы советских ученых и инженеров профессоров Шульца, Кузминых, Малина, инженера Ступникова и других» [20, с. 58].
В заключение рецензент не считает возможным рекомендовать эту книгу для химико-технологических вузов.
По своему научному содержанию книга А.И. Августиника “Физическая химия силикатов” очень хорошая. Но и в ней роль русских ученых освещена слабо. В рецензии сказано: “Не показана роль советских ученых в изучении фазовых равновесий (А.С. Гинзбург, О.К. Ботвинкин и др.), в использовании физической химии силикатов для решения разнообразных задач, особенно технологии огнеупоров (Г.В. Куколев, А.С. Бережной и др.) в разработке теории процессов, изучения системы SiO2 (Г.В. Куколев), приложении коллоидной химии к изучению глин (Антипов- Каратаев). Совсем не фигурируют имена наших выдающихся ученых: А.А. Байкова, Ф.Ю. Левинсон-Лссинга, В.Е. Грум-Гржи- майло, Г.В. Вульфа” [20, с. 59].
Это - недооценка роли советских ученых. В книге есть и “преклонение перед иностранщиной”. «Неправильно, - пишет рецензент, - отсылать за таблицей к немецкому источнику (примечание) Ландольту, большинству студентов неизвестному, когда то же самое есть в современной работе А.С. Капустинского “Тср- 359



модинамика химических реакций”. В примечании на стр. 11 дано, что методика измерения Ср может быть прочтена по Эльснеру и Громову; на первое место следовало бы привести не немецкого, а русского автора Хвольсона “Эволюция учения о теплоемкости”. Автор ссылается на работы Бата и Клейна, а о наиболее крупных советских работах Г.В. Куколева, имеющих большое теоретическое и практическое значение, не упоминает. Не показаны результаты работ Ю.М. Бута по гидротации минералов портланд- цементного клинкера» [20, с. 59].
Далее также отмечается преклонение перед иностранными учеными: «Нельзя признать вполне удачным предисловие, где среди имен ученых, труды которых “позволили внести значительную ясность в ряд вопросов технологии”, наряду с Ле-Ша- телье, Тамманом, Гибсом, Нернстом, Брэггом, Гольдшмитом, Паулингом упомянут лишь один Курнаков. В книге не отмечено значение работ А.А. Байкова. Не показана роль О.К. Ботвинкина, Н.А. Жарновой, А.С. Гинзбурга в изучении силикатных систем. Крайне недостаточно изложены работы Будникова, а о некоторых его исследованиях даже нет упоминания. При описании минерализаторов для превращения кварца не отмечена роль исследований Грум-Гржимайло, Смелянского, Кайнаровского и др. При изложении кинетики не отмечена пионерская роль А.Н. Щукарева в исследовании кинетики превращения в системе SiO2» [20, с. 59].
Книга А.В. Думанского “Учение о коллоидах” тоже не свободна от недостатков. В ней, хотя и упоминаются русские ученые, в отдельных случаях подчеркивается приоритет русской науки, но роль русских ученых в создании науки освещена недостаточно. “Наиболее серьезным недостатком книги, - пишет рецензент, - является то, что при значительном ее объеме истории возникновения и развития этой науки посвящены всего только 3 страницы, на которых, к сожалению, не фигурирует ни одна русская фамилия. Между тем почти одновременно с В. Оствальдом начал работать основоположник русской коллоидной науки П. Веймарн - выдающийся ученый”.
Явно непригодным с точки зрения полноты изложения достижений русской и советской науки и не отвечающим идейно-научным и воспитательным задачам следует считать учебник А.В. Раковского “Введение в физическую химию”. Принижение русской и советской науки, выпячивание иностранных ученых и замалчивание роли наших выдающихся ученых в развитии химической науки и ее достижений в этом учебнике сказалось с наибольшей отчетливостью. В рецензии сказано: “Не отмечено, что Менделеев открыл существование критической температуры (температу360



ры абсолютного кипения). Недостаточно освещена основная идея Менделеева о периодическом законе, как основе научной химии; отсутствует изложение его идей о природе растворов; не отмечено, что работы Менделеева послужили толчком и фундаментом для создания физико-химического анализа и что Менделеев является основоположником физической химии. Говоря о методах определения потенциального возбуждения и ионизации, следует отметить, что одним из первых исследователей, открывших эту область, был Павлов; говоря о волновой механике, следует отметить, что основные идеи и уравнения были получены за два года до Л. де Бройля К.Н. Шапошниковым (?). Излагая физико- химический анализ следует сказать, что вся эта область возникла под влиянием работ Менделеева и создана Курнаковым и Коноваловым. При изложении теории электрохимической диссоциации Аррениуса следует указать, что идею Аррениуса за 60 лет до него высказал и развил наш соотечественник Федор Петрович Грот- гус” [20, с. 60].
Из приведенного выше обзора можно сделать единственный вывод - идейная направленность большинства учебников по химии не способствует воспитанию у советских студентов высокого патриотизма, любви к отечественным выдающимся химикам. Поэтому, делают вывод рецензенты, долг всех преподавателей покончить с преклонением перед иностранщиной и буржуазной наукой.
После такой большой работы, проведенной Главным управлением химико-технологических вузов, можно было бы думать, что выявлены основные учебники, в которых замалчиваются достижения отечественной химии и протаскивается преклонение. Ан нет - уже известный нам Балезин [23] выявил еще целый ряд книг, которыми пользуются студенты и которые проповедуют преклонение перед иностранщиной. Так, в переводной книге Паулинга (Полинга) “Природа химической связи” авторами структурной теории названы Франкленд, Купер и Кекуле, а Бутлеров даже нс упоминается. В книге Б.М. Кедрова “Энгельс и естествознание” написано, что К. Шорлеммер “своими работами над парафинами подвел прочный фундамент под все здание современной органической химии”, а имени Бутлерова опять нет. Он же игнорирует вклад в химию Ломоносова, а отцом корпускулярной теории строения вещества считает Дальтона.
В переводном “Учебнике физической химии в элементарном изложении” Д. Эггерта, вышедшем под редакцией Н.Н. Семенова и А.Н. Фрумкина, сказано: “Первым большим шагом вперед в этом направлении было одновременное и совершенно неза361



висимое открытие Периодической системы элементов Лотаром Мейером (1868 г.) и Менделеевым (1869 г.)”. Отсюда следует, что автором этого открытия следует считать Мейера.
В учебнике Н.Л. Глинки “Общая химия” автором “атомно-молекулярного учения” назван Дальтон, а не Ломоносов. Открытие закона сохранения веса веществ Глинка тоже приписывает Лавуазье, а не Ломоносову. То же самое Балезин нашел и в учебнике В. Верховского “Неорганическая химия”. А в учебнике А. Кульмана “Общая и неорганическая химия для сельскохозяйственных техникумов” найдена вообще ужасная вещь - закон сохранения веса веществ назван законом Лавуазье-Ломоносова. В учебниках Залкинда “Химия органических соединений”, Шорыгина “Курс органической химии”, а также в упомянутом учебнике Верховского нет имени Бутлерова.
В заключение Балезин пишет: “Отрицание значения приоритета в науке, нигилизм в вопросах культуры, пренебрежительное отношение к работам корифеев русской и советской науки, культуры, общественной мысли, извращение исторических фактов в угоду бездушной схемы - характерные черты космополитизма. В наши дни космополитизм, в какой бы форме он ни проявлялся, - не только безнравственное явление, но и преступление перед советским народом ”.
Оставляя в стороне “преступление перед советским народом”, все же нужно понять эту частную проблему - отсутствие ссылок на отечественных химиков, и не только химиков, как мы увидем ниже. Причин здесь, по-видимому, две - это плохая работа историков химии, которые не доводят до сведения широкой научной общественности работы русских и советских ученых, и наплевательское отношение самих химиков, которые стремятся цитировать только современных исследователей.



ИСТОРИЯ ФИЗИКИ
Дело профессора З.А. Цейтлина
Борьба с космополитизмом в истории физики отмечена двумя громкими персональными делами - профессора Цейтлина и доцента Кудрявцева [24]. Оба они связаны с физическим факультетом МГУ. Причем интересно, что в первом деле преподаватели факультета обвинали своего профессора в космополитизме, а во втором - защищали от обвинений выпускника факультета, но сотрудника другого университета.
Начнем с первого дела. Захар Аронович Цейтлин преподавал историю физики на физическом факультете МГУ с 1938 г. В те годы на факультете существовала кафедра истории физики, которой заведовал профессор А.К. Тимирязев. Цейтлин занимал на кафедре половину ставки профессора, потому что основным его местом работы был Институт философии АН СССР.
Европейски образованный (окончил университет в Тулузе - Франция), Цейтлин в 20-30-е годы написал несколько интересных работ по истории физики, в том числе монографию “Наука и гипотеза” [25], посвященную Ньютону. По своим взглядам Цейтлин примыкал к Тимирязеву - он прекрасно знал классическую физику, но считал, что новая физика, в частности теория относительности и квантовая механика, отходят от материализма и страдают агностицизмом.
В конце 1946 г. коллектив профессоров физического факультета начал готовить коллективную монографию “Очерки по истории физики в России”. Для этой монографии Цейтлину было поручено обработать лекции ряда профессоров факультета (Тимирязева, Семенченко, Корчагина и др.) по истории физики в России. Когда все было готово, Цейтлин узнал, что его лишили полставки и перевели на почасовую оплату. Он возмутился, отказался от чтения лекций и потребовал оплатить ему проделанную работу. Его поддержал и Тимирязев, для которого потеря лектора грозила срывом учебного плана. Он начал писать докладные записки декану факультета профессору В.Н. Кессениху [26] и в ЦК ВКП(б) М.А. Суслову [27]. При этом Тимирязев попытался придать этому делу идеологическую окраску. По его мнению, причина увольнения Цейтлина состоит в том, что тот защищал материализм в физике, положительно характеризуя книгу В.Ф. Миткевича “Магнитный поток”, выступая против идеализма, которым йронизаны книги Э.В. Блохинцева “Атомная физика” и Э. Шредийгера “Что 363



такое жизнь с точки зрения физики”. Тут Тимирязев явно перестарался - в те годы физический факультет был оплотом “советской физики”, безоговорочно поддерживая все идеологические кампании советского руководства, возглавляя борьбу против физического идеализма [28].
Письма в ЦК ВКП(б) не прошли бесследно. По требованию Агитпропа декан факультета Кессених и секретарь партбюро Рыбников направили подробную докладную записку о деле Цейтлина [29]. В ней Тимирязев и Цейтлин характеризуются как последователи механического материализма, которые хотя и борются с физическим идеализмом в современной физике, но не понимают и не принимают ее материалистических выводов. Что касается перевода Цейтлина на почасовую оплату, то формально декан факультета выполнял приказ Министерства высшего образования о пересмотре профессорско- преподавательского состава МГУ, работающего по совместительству.
В результате рассмотрения этой докладной записки Агитпроп признал освобождение Цейтлина от основной работы в МГУ правильным [30].
Тем не менее Цейтлин продолжал работать и подготовил для коллективной монографии две главы: “Развитие физики в России от Ломоносова до второй половины XIX века” и “Геометрия и физика Н.И. Лобачевского (1793-1896)”.
24 июня 1948 г. рукопись этой коллективной книги обсуждалась на специальном заседании Ученого совета факультета [31]. В отчете заседания, опубликованном в журнале “Вестник Московского университета” [32], так определены цели книги: «Коллектив профессоров физического факультета сделал первую попытку написать правдивую историю развития физики и этим самым нанести удар по утверждениям некоторых буржуазных ученых о том, что русские физики мало сделали для развития мировой науки. Книга “Очерки по истории физики в России” является ответом коллектива физического факультета на решения ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам и борьбе с преклонением перед иностранными учеными) [32, с. ИЗ].
Заседание Ученого совета открыл декан А.А. Соколов. Он сказал, что издание “Очерков” сейчас “необходимо как никогда, в особенности, когда поставлен вопрос о роли русских ученых, в частности русских физиков в развитии естествознания” [31, л. 114]. Затем слово было предоставлено А.К. Тимирязеву редактору книги, который кратко охарактеризовал ее структуру
364



Рукопись книги посылалась на отзывы академику С.И. Вавилову, профессору философского факультета В.И. Георгиеву и профессору физфака Д.Д. Иваненко.
Вавилов оценил рукопись положительно [33]. При этом он особо отметил главы, написанные Цейтлиным: «Принципиально возможно и очень нужно сопоставление истории нашей физики как некоторого следствия общих социально-экономических факторов исторического развития нашей страны. Это - нелегкая задача, в рассматриваемых “Очерках” она затронута в известной мере только во второй главе, составленной З.А. Цейтлиным» [33, л. 2]. И далее: «Нужна также договоренность о том, что следует понимать, говоря о физике в ее истории. Обычно имеют в виду историю научных идей и результатов. Но, конечно, наряду с этим имеют интерес и значение также вопросы преподавания физики, роста ее материальной оснащенности, периодических изданий и пр. Эти вопросы затронуты в весьма содержательной и богатой конкретным материалом второй главе “Очерков”, составленной З.А. Цейтлиным» [33, л. 2].
Второй рецензент Георгиев отзыва не прислал и на Ученый совет не явился. Третий рецензент Иваненко представил подробный отзыв.
Вначале своего отзыва Иваненко отметил: “Курс построен на основе нашей передовой философии, везде предпосылаются экономические очерки развития страны, курс пронизан патриотизмом” [31, л. 123]. В то же время он обнаружил серьезные принципиальные ошибки в главах, написанных именно Цейтлиным. Об этих главах Иваненко сказал, что они совершенно неверно, антипатриотически освещают историю русской науки.
Особенно возмущение Иваненко вызвала глава о Лобачевском: “Она содержит серьезные политические и лженаучные утверждения”. Цейтлин в своей статье утверждает, что Лобачевский был последователем Гаусса и развивал идеи последнего, он считает в сущности, что именно Гаусс является первым творцом неэвклидовой геометрии, а не Лобачевский. По мнению Иваненко, это сознательная попытка унизить достижения выдающегося русского ученого.
Иваненко попытался связать работу Лобачевского с общей теорией относительности, относя его чуть ли не к предшественникам Эйнштейна, потому что якобы Лобачевский считал реальное пространство искривленным.
Статья Цейтлина, как показалось Иваненко, имеет и серьезные философские недостатки: не подчеркнуто, что Лобачевский нанес удар по философии Канта: “Великое достижение Лобачевского 365



заключается в разгроме кантианства, пусть на одном только участке, но разгроме окончательном и бесповоротном” [31, л. 131]. Отрицательную оценку этой главы поддержала и профессор механико-математического факультета С.А. Яновская, приславшая свой отзыв уже после окончания заседания Ученого совета.
Однако Цейтлин не согласился с такой критикой. Он, в частности, сказал: “Я не касаюсь вопроса о приоритете. Это вопрос очень сложный, особенно для историка” [31, л. 159]. В то же время он отстаивал свою мысль о том, что Лобачевский изучал работы Гаусса и знал, что математика тесно связана с физикой, но пришел к идее неэвклидовой геометрии самостоятельно. Но Лобачевский ни о какой кривизне пространства не говорил. Документов, подтверждающих выступление Лобачевского против Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля, нет. “Моя центральная идея такова: я категорически отрицаю пункт, который касается якобы унижения Лобачевского”, - закончил свое выступление Цейтлин [31, л. 167].
В отчете об этом заседании дана такая оценка выступления Цейтлина: “Профессор З.А. Цейтлин, как отъявленный антипатриот, пытался фальсифицировать историю русской науки только для того, чтобы открытие неэвклидовой геометрии приписать иностранцам и этим унизить роль Лобачевского” [32, с. 116].
Вторая глава, написанная Цейтлиным, тоже вызвала бурю эмоций. “Доцент В.Ф. Ноздрев подверг уничтожающей критике космополитические взгляды и лженаучные утверждения проф. З.А. Цейтлина”, - говорится в отчете [32, с. 116]. Ноздрев (секретарь парткома физфака) сказал: “Последние выступления нашей партии еще раз заставляют нас обратить внимание на исторические вопросы. Но нам, конечно, необходима не всякая история. Нам необходима марксистско-ленинская история развития русской науки. Поэтому вопрос о приоритете русской науки имеет исключительно большое значение. Мне не понравилось выступление проф. Цейтлина, который сказал, что вопрос приоритета - это вопрос второстепенный, что очень трудно установить, кто первым сделал то или иное открытие. Мне думается, что эта точка зрения неправильная, порочная. По существу такая постановка вопроса приводит к космополитическим взглядам” [31, л. 169-170].
Переходя конкретно ко второй главе, Ноздрев заявил, что она “пронизана космополитическими идеями” [31, л. 170]. В чем же эти идеи конкретно выражались?
Цейтлин пишет: “Петр подавал всем личный пример. И на фоне древней византийствовавшей Руси он являл фантастическую фигуру царя на манер какого-то иноземного полукупца- 366



полувоина, а то и амстердамского плотника” [31, л. 170]. По мнению Ноздрева “такую характеристику Петра I - одного из характерных русских людей, по меньшей мере можно назвать опошлением русской истории. Такая трактовка вопроса нам известна. Неоднократно мы слышали, что Лермонтов - Байрон на русской почве, Попов - русский Маркони и др. Где показано, что Петр I -русский человек?” [31, л. 171].
Далее, говоря об учебнике “Краткое начертание физики” (1785), Цейтлин утверждает, что это всего-навсего перевод книги Эберта, и для этого у него были основания. Ноздрев же считает, что учебник написал племянник Ломоносова Головин, но для такого вывода у Ноздрева тоже были основания. В результате жаркой дискуссии стороны решили, что этот вопрос надо исследовать дополнительно.
Цейтлин пишет о слабой экспериментальной базе русской физики, и это историческая правда. “Какая мораль вытекает из этих рассуждений, - вопрошает Ноздрев. - Что не всегда богатая форма соответствует богатому содержанию. Если бы русские физики имели лучшие условия, они получили бы гораздо большие результаты. Такие рассуждения могут только запутать читателя” [31, л. 177 ]. Из этой тирады можно понять только то, что писать о слабой базе русской физики - политическая ошибка.
Говоря о профессорах Юрьевского университета, Цейтлин забыл упомянуть физика Садовского, но зато отвел большое место Чеховичу, который, по мнению Ноздрева, был жандармом и агентом тайной полиции: “Чеховича нужно ввести в историю жандармерии или тайной полиции, как предателя, а не физика” [31, л. 179].
В заключение Ноздрев сказал: “У меня сложилось твердое убеждение после просмотра статьи профессора Цейтлина, что эта статья требует коренной переработки, учитывая последние решения ЦК партии о развитии науки и о приоритете в науке” [31, л. 179].
Такой вывод поддержал редактор Учпедгиза доцент А.В. Пе- рышкин: “Товарищ Цейтлин никак нс может понять, что вопрос о приоритете не может быть безразличным для советской науки. Что значит безразличное отношение к приоритету? Это значит - на колени становиться перед немцами, перед американцами” [31, л. 182]. И, конечно, высказался и Иваненко: “Никто не позволит тов. Цейтлину внушать эти мысли нашей молодежи... Нет, тов. Цейтлин, борьба за приоритет русской науки будет продолжаться крайне активно, это весьма важно Политически” [31, л. 184].
367



В отчете об этом заседании говорится: “Дискуссия вскрыла ряд принципиальных ошибок и извращений, допущенных автором второй и третьей главы профессором З.А. Цейтлиным, преклоняющимся перед иностранными учеными и пытающимся приписать важнейшие достижения крупнейших русских ученых иностранцам” [32, с. 118]. Ученый совет постановил: «Главу третью “Геометрия и физика Н.И. Лобачевского”, написанную проф. З.А. Цейтлиным, исключить из книги “Очерки по истории физики в России” как неправильно освещающую роль Лобачевского в истории науки и лженаучную по своему содержанию. Главу вторую “Развитие физики в России от Ломоносова до второй половины XIX века” написать заново, так как материал этой главы изложен совершенно неудачно и содержит ряд грубейших политических ошибок и лженаучных утверждений» [31, л. 110].
Однако в вышедшей в 1949 г. книге [34] эта последняя глава осталась практически без изменений, были добавлены лишь многочисленные примечания. Так закончилось дело Цейтлина.
Дело профессора П.С. Кудрявцева
Второе громкое космополитическое дело было связано с выходом в 1948 г. первого тома “Истории физики”, написанного П.С. Кудрявцевым [35].
Павел Степанович Кудрявцев (1904-1975) окончил в 1929 г. физический факультет МГУ и много лет работал в разных вузах. В 1946 г. он был избран заведующим кафедрой теоретической физики Тамбовского педагогического института, где проработал до своей кончины. Кудрявцев еще в студенческие годы заинтересовался историей физики и с 1936 г. начал читать соответствующий курс в различных вузах. Тогда же он начал писать учебное пособие по этому курсу [36].
Книга Кудрявцева вызвала большой интерес, ибо была первым отечественным курсом истории физики. Первоначально отзывы на книгу были сугубо положительные. Так, в журнале “Советская книга” № 12 за 1949 г. была опубликована рецензия киевского философа А.З. Жмудского [37], в которой подчеркивалось, что в этой книге впервые развитие физики излагается с позиций диалектического и исторического материализма. “Автор показывает партийность науки, борьбу материализма с идеализмом в физике, как отражение классовой борьбы в условиях различных социально-экономических формаций” [37, с. 51]. Что касается творчества русских физиков, то, как отмечено в рецензии, “в основном пра368



вильно оценено значение русской науки и ее родоначальника Ломоносова” [37, с. 52].
В то же время автор рецензии отметил и недостатки книги. Основные из них следующие. Во-первых, непоследовательность в периодизации истории физики: вначале она идет по историческим эпохам, например, “Физика средневековья” и т. п., а потом почему-то по личностям, например, “От Ломоносова до Фарадея” и т.п. Во-вторых, в первом томе автор рассматривает деятельность русских физиков в связи с общим ходом развития физики, а во втором томе предполагает дать отдельный очерк развития русской физики. Это, по мнению рецензента, противоречит Павел Степанович Кудрявцев
марксистско-ленинскому пониманию единства мирового исторического процесса, о котором писали товарищи Сталин, Жданов и Киров в своих “Замечаниях” на конспект учебника по истории.
Были сделаны и частные замечания. Так, рецензенту не понравились ссылки на “Историю физики” немецкого ученого Розенбергера, который ничего не говорит о трудах русских физиков Ломоносова и Петрова. Рецензент уверен, что о Ломоносове Розенбергер должен был знать, так как Ломоносов работал в то же время, что и Эйлер, о котором Розенбергер подробно рассказал в своем труде. Далее, говоря о возникновении воздухоплавания, Кудрявцев незаслуженно поставил на последнее место подьячего Крякутного, поднявшегося на воздушном шаре в Рязани в 1731 г. Есть путаница в открытии электромагнитного телеграфа, который первым построил русский ученый Шиллинг. И, наконец, говоря о Лобачевском, Кудрявцев переоценивает влияние на него немецких учителей, забывая, что еще в гимназии Лобачевский учился у известного русского математика Г.И. Карташевского. Эти замечания ни в коей мере не повлияли на положительную оценку книги Кудрявцева.
Однако были и другие мнения. В личном архиве Кудрявцева сохранилось письмо в газету “Правда” кандидата технических 369



наук, доцента Ташкентского института ирригации и механизации сельского хозяйства Г.А. Кошевникова, в котором тот обвинил Кудрявцева в “замалчивании роли русской науки и восхвалении иностранщины” [38]. Это письмо не было опубликовано, но, вероятно, оно-то и привлекло внимание идеологических органов к книге. Возможно, органы ознакомили с этим письмом некоторых философов и дали команду начать кампанию.
Письмо Кошевникова датировано 12 октябрем 1949 г. А уже в №5 от 21 февраля 1950 г. газеты “Культура и жизнь” появилась рецензия [39], написанная известным историком науки и философом Б.М. Кедровым, которого совсем недавно обвиняли в космополитизме за книгу “Энгельс и естествознание” (подробнее см. ниже). Эта рецензия была сугубо отрицательной. В очень резкой форме Кедров обвинил Кудрявцева в преувеличении вклада иностранных ученых и в недооценке роли русских ученых в развитии физики.
Несомненно, что рецензия Кедрова или же была написана по заданию ЦК ВКП(б), или же согласована с ним. Сохранилось письмо Кедрова заведующему сектором науки Агитпропа Ю.А. Жданову [40, л. 75]. Кедров писал:
«Направляю Вам рецензию на книгу П. Кудрявцева “История физики”. Давно уже в нашей литературе не появлялось таких антипатриотических, антимарксистских “трудов”, авторы которых столь явно провозглашали свои установки.
В случае Вашего одобрения этой рецензии (которая, конечно, нуждается в сильном сокращении) прошу Вас передать ее в газету “Культура и жизнь” тов. Сатюкову».
Одобрение было получено, и Кедров послал свою рецензию в газету, а копию письма - в сектор науки [40, л. 76].
Рецензия Кедрова открывается следующим пассажем: «Читателя, раскрывшего эту книгу, сразу же поражает употребление эпитетов “гениальный”, “великий”, “величайший”, “прославленный”, “известный”, “знаменитый”, “выдающийся” в отношении иностранных физиков. Но когда речь заходит о заслугах русских ученых, автор становится необычайно сух, официален и скуп» [39].
Кедров писал, что по Кудрявцеву получается, что вся физика XIX в. создавалась трудами иностранных ученых. Отсюда, по Кедрову, - принижение роли русских ученых и нарушение ленинского принципа партийности и переход на позиции буржуазного объективизма.
Так, писал Кедров, в книге родоначальником радиотехники назван Фарадей, однако, по его мнению, она ведет свое начало 370



от Петрова, хотя и о нем сказано достаточно. Касаясь создания паровой машины и внедрения ее в технику Уаттом, Кудрявцев упоминает и Ползунова, но Кедрову это кажется недостаточным. То же и о Петрове, открывшем электрическую дугу. Кудрявцев называет его последователем Дэви, и это, полагает Кедров, - умаление его заслуг. Далее основателем атомно-молекулярной гипотезы назван справедливо Дальтон, а не Ломоносов. Недоволен Кедров и освещением значения Ломоносова и преувеличением роли Лавуазье в разработке теоретических основ химии. И, наконец, сопоставление Лобачевского и Гаусса при обсуждении открытия нсэвклидовой геометрии Кедров считает неправильным. Гаусс боялся обнародовать свое открытие, страшась возможной критики, а в письме к Шумахеру сообщает ему: “В сочинении Лобачевского не нашел для себя ничего нового”. Тем самым, по мнению Кедрова, «трусливый “король математиков”, прятавший свои взгляды от открытого их обсуждения, выставлен П. Кудрявцевым как единственный авторитет, от которого будто бы зависела судьба открытия Лобачевского» [39].
Но внимательный анализ текста книги Кудрявцева показывает, что заслуги русских физиков Кудрявцев осветил вполне объективно. Но он не стал вопреки истории писать, что физика XIX в. была создана трудами русских ученых.
В заключение Кедров выразил недоумение по поводу положительной рецензии Жмудского и роли титульного редактора: “Ответственность за все пороки книги несет наряду с автором и ее титульный редактор - профессор А.К. Тимирязев. Факт же присуждения Ученым советом физического факультета МГУ автору этой книги ученой степени доктора физико-математических наук свидетельствует о том, что на физическом факультете МГУ еще слабо развита большевистская критика и самокритика” [40].
Эта статья вызвала резкую ответную реакцию физического факультета МГУ, где 14 декабря 1949 г. Кудрявцев блестяще защитил докторскую диссертацию по своей книге.
15 марта 1950 г. состоялось заседание методологического семинара физического факультета, специально посвященное рецензии Кедрова [41]. Приглашение на семинар было заранее послано в сектор науки Агитпропа Ю.А. Жданову [42], в редакцию газеты “Культура и жизнь” и лично Кедрову [41]. Однако все они проигнорировали это приглашение.
В своем выступлении Кудрявцев изложил основные принципы, которыми он руководствовался при работе над книгой. Он подчеркнул, что писал ее “совершенно заново, не имея t примера перед собой, как это было у буржуазных историков физики.
371



Ошибки в таком большом и новом деле совершенно неизбежны1’ [41, л. 26-27]. Он напомнил, что книга была сдана в производство в 1947 г., три года назад. “Три года в условиях нашей советской жизни - это большой срок, - сказал Кудрявцев. - Три года тому назад у нас еще была карточная система, три года тому назад Чан Кай-ши еще пытался громить Народно-освободительную армию в Китае, три года тому назад еще не была проведена дискуссия на биологическом фронте” [41, с. 27]. По-видимому, этим он хотел сказать, что за три года изменились и идеологические установки, которые привели к кампании по борьбе с космополитизмом.
Кудрявцев выделил три недостатка своей книги. Первый - в “предисловии к этой книге я не подчеркнул особо роли советского периода в истории науки, науки нового типа, строящейся на принципиально иных условиях, чем наука капиталистического общества. Эта наука, развивающаяся и растущая по плану, наука для народа, наука, вооруженная теорией диалектического материализма, ставящая перед собой великую цель преобразования природы и человека” [41, л. 28].
Второй недостаток - “в этом же введении я не остановился на вопросе о роли наций в развитии культуры и не показал великого вклада русского народа в развитие мировой науки” [41, л. 28]. И i этих высказываний видно, что Кудрявцев чувствовал идеологичс ский момент и использовал соответствующую риторику. Трети й недостаток - “не раскрыл важной роли, которую сыграли работы ученых Хорезма, Узбекистана и Таджикистана” [41, л. 29].
Все эти недостатки Кудрявцев исправил в украинском изда нии своей книги, которая вышла в Киеве в 1951 г. [43].
Таким образом, Кудрявцев нс признал ошибок, которые см> приписывал Кедров в своей рецензии. Он подробно и аргументированно ответил на все замечания рецензента.
В заключение Кудрявцев сказал: «Товарищи, я должен со всей откровенностью сказать, что та критика, которую я встретил на страницах газеты “Культура и жизнь”, меня глубоко разочарова ла. Я должен прямо сказать, что я, как автор, нс мог понять, чзо же мне делать: свертывать работу совсем или надо продолжая- работу, улучшать книгу, развивать ее дальше. Я этого вывода для себя, как автор, не мог сделать. Судя по последним словам рецензии, по-видимому, считают, что книга порочна насквозь, тогда как задачей большевистской критики для дела создания науки является всесторонний анализ ошибок автора, чтобы помочь в будущем историку-физику избежать этих ошибок. Ведь мы на ошибках учимся! Этого всестороннего анализа в критике Кедрова 372



я не встретил. Больше того, у меня даже явилось сомнение, читал ли рецензент мою книгу?» [41, л. 30].
Выступавшие следом профессора В.П. Кессених, В.Г. Фридман, Е.И. Кондорский, А.К. Тимирязев, доценты Е.Г. Швид- ковский, М.Д. Карасев, Б.И. Спасский, В.Ф. Ноздрев и учитель физики 82-й московской школы Лопато, академик ВАСХНИЛ С.С. Перов дали резкую отповедь Кедрову, предметно показав предвзятый характер его обвинений. С.С. Петров правильно сказал: “Кедров, в порыве урапатриотизма допускает совершенно нелепые, вводящие в заблуждение советского читателя, поступки. Патриотизм в науке не заключается в пренебрежении к гениальным людям других наций. Только круглый дурак и лжепатриот может утверждать, что только русские ученые решают все проблемы в науке” [41, л. 47].
Однако не следует думать, что выступавшие не критиковали книгу Кудрявцева. Но эта критика была конструктивная и доброжелательная. Так Фридман сетовал на то, что автор смешивает собственное изложение истории физики и хрестоматийное, слабо освещает связь физики и техники, не составил указателей. По мнению Спасского, во введении недостаточно отражено значение изучения истории физики и ее положения в системе других наук и преувеличена роль внутренней логики развития науки. Кондорский пожелал уделить больше внимания развитию физики в эпоху Возрождения.
Закрывая обсуждение, Ноздрев зачитал письма в поддержку Кудрявцева, которые пришли от профессора Ленинградского университета Хромова и студентов Тамбовского педагогического института.
В своем заключительном слове Кудрявцев поблагодарил всех за поддержку и конструктивную критику недостатков своей книги. Он согласился с большинством замечаний и обещал их исправить.
В результате обсуждения была принята резолюция, направленная в Агитпроп и в редакцию газеты “Культура и жизнь”. В ней отмечаются все положительные стороны учебника и некоторые его недостатки. В заключение сказано: “Статья Кедрова носит тенденциозный характер, содержит ряд неправильных утверждений и не нацеливает на основные недостатки книги. Книга Кудрявцева в целом оценена советскими физиками и философами как положительная” [41, л. 24].
Несмотря на определенную позицию физического факультета в деле Кудрявцева, Ученый совет должен был отреагировать на выступление органа ЦК, каким являлась газета “Культура и 373



жизнь”. Была создана комиссия по рассмотрению диссертационного дела Кудрявцева. 22 марта 1950 г. Ученый совет утвердил вывод комиссии о том, что оснований к пересмотру решения о присуждении Кудрявцеву ученой степени доктора физико-математических наук нет [41, л. 74].
Кроме резолюции методологического семинара физического факультета в адрес ЦК в течение марта стали поступать письма сотрудников физического факультета в защиту Кудрявцева [44]. На имя М.А. Суслова 11 марта 1950 г. пришло письмо от Тимирязева, к которому был приложен ответ Кудрявцева на рецензию Кедрова. Кудрявцев писал о глубоком разочаровании, которое вызвала рецензия Кедрова: “Вместо принципиальной большевистской критики, преследующей цель движения вперед, я встретил беспринципную и недобросовестную ругань. Иначе квалифицировать критику Кедрова я не могу”[44, л. 4]. Кудрявцев ответил на основные претензии Кедрова. Относительно недооценки роли Менделеева он справедливо указывает, что в первом томе, рецензию на который писал Кедров, речь идет о периоде “до Менделеева”, а все о Менделееве будет во втором томе. Что касается вопроса о родоначальнике радиотехники, все физики знают, что она ведет свое начало от Фарадея, как основоположника исследований электрических явлений, а нс от Попова.
«Кедров требует, - писал Кудрявцев, - чтобы я закончил историю трагедии Ползунова концовкой “гром победы раздавайся”. Но я должен прямо сказать, что я патриот не пуришкевичевского толка, а ленинского типа, и именно потому ненавижу тех, кто веками угнетал и душил русский народ, травил Ломоносова, уничтожил изобретение Ползунова, убил Пушкина и Лермонтова и многих, многих талантливых русских людей» [44, л. 8-9].
Говоря об открытии электрической дуги Петровым, Кудрявцев приводит страницы книги, где все четко написано. Так же подробно Кудрявцев отвечает на все замечания Кедрова.
“Такова критика Кедрова, - закончил свое письмо Кудрявцев. - Я думаю, что с полной определенностью можно сделать вывод: такая непринципиальная и недобросовестная критика может только повредить делу создания советской истории физики. В частности, я, как автор, могу сделать из его критики только тот вывод, что мне следует бросить работу по истории физики”[44, л. 15]. К счастью, этого не произошло.
На этих письмах резолюция Маленкова: “На ознакомление вкруговую. Тт. Пономаренко П.К., Суслову М.А., Хрущеву Н.С.” и их соответствующие росписи.
374



В ЦК пришли письма: 8 марта 1950 г. от Третьякова и от академика ВАСХНИЛ Перова, 18 марта 1950 г. на имя Маленкова- от профессоров физического факультета МГУ Предводитслсва, Ильина, Аркадева, Ржсвкина, 20 марта 1950 г. на имя Суслова- от восьми студентов физического факультета МГУ и старшего научного сотрудника физфака МГУ Шахпаронова [44]. Во всех письмах рецензия Кедрова осуждалась как необъективная и выражалась поддержка Кудрявцева в его стремлении написать современный курс истории физики. Вот лишь некоторые характеристики рецензии и самого Кедрова, даваемые авторами этих писем:
“Имя рецензента тов. Кедрова хорошо известно научной общественности Советского Союза и не с положительной стороны. Еще не прошло года с тех пор, как тов. Кедров проповедовал идеи космополитического порядка, нс прошло года с тех пор, когда тов. Кедров за идеи идеалистического порядка был осужден общественностью нашего Союза, еще свежи времена, когда тов. Кедров в своей докторской диссертации доходил до геркулесовских столбов в восхвалении английского ученого Дальтона, стремясь из Дальтона вывести Менделеева. Удивительно и странно, что известный путаник философии и истории вдруг воспылал желанием поднять оружие борьбы с объективизмом в науке. Не верим мы этому. Не верим его искренности. Его квазикритика есть лишь попытка под видом борьбы с объективизмом по-прежнему проповедовать идеи космополитизма” [44, л. 21] (группа профессоров физфака МГУ).
«Рецензия Б.М. Кедрова является примером недостойной, недобросовестной критики, построенной в основном на извращении содержания книги Кудрявцева. Б.М. Кедров обманул доверие редакции газеты “Культура и жизнь” и пытается ввести в заблуждения советских людей - се читателей» [44, л 38] (Шахпаронов).
«Абсурдность ряда утверждений т. Кедрова, граничащая порой просто с детской наивностью, дает право предполагать, что он или не читал книги, которую взялся рецензировать, или читал, но ничего не понял, или, наконец, читал и понял, но поставил перед собой цель обмануть редакцию и сотни тысяч читателей газеты “Культура и жизнь”. Последнее всего вероятнее, так как т. Кедров по роду своей деятельности не может быть ни детски наивным, ни вполне невежественным в науке и истории науки человеком (известно, что тов. Кедров сам много занимался вопросами истории науки и много, хотя и неудачно, писал по этим вопросам). Исходя из сказанного, мы с полным сознанием своей ответственности можем упрекнуть т. Кедрова по меньшей мерс в недобросовестности» [44, л. 49] (Третьяков).
375



Пока эти письма читались в Агитпропе, Кедров, конечно по согласованию со Ждановым, опубликовал в № 1 журнала “Вопросы философии” развернутый вариант своей рецензии на книгу Кудрявцева [45]. Она начиналась обширным введением, в котором Кедров излагал свои взгляды на то, каким должен быть “хороший курс истории науки”. “Речь идет, - писал он, - о создании таких книг, которые излагали бы историю науки с идейных позиций марксизма-ленинизма, отвечали бы задачам идеологической борьбы, проводимой нашей партией против буржуазного объективизма, аполитизма и раболепия перед буржуазной культурой и наукой. Высокая большевистская идейность, принципиальность в освещении истории науки - это основное требование, которое предъявляется советскими читателями ко всем книгам по истории науки, выпускаемым в свет и в особенности, конечно, к общим курсам, где история науки представляется в суммированном, обобщенном виде...Идейной и принципиальной с точки зрения марксистско-ленинского мировоззрения может считаться только такая книга, в которой последовательно проводится ленинский принцип партийности философии в освещении всех вопросов истории науки. Идейность и принципиальность книги по истории науки означает, что книга написана с позиций советского патриотизма (курсив Кедрова. - А. С.), что в ней показан тот вклад, который внесли в науку наши отечественные ученые, их ведущая роль в решении многих важнейших вопросов науки и приоритет в ряде выдающихся открытий и изобретений” [45, с. 365].
Далее Кедров напоминает, что во всех книгах по истории науки, вышедших после выступления А. А. Жданова на философской дискуссии 1947 г., авторы должны были бы учесть его указания. Кудрявцев же в своей книге не учел их. Более того, “он не сумел критически переработать собранный им материал, не сумел осветить исторические факты с позиций марксизма-ленинизма” [45, с. 366].
После этого введения, которое ясно показывает, с каких позиций Кедров будет рассматривать фактический материал книги, следует подробная и многостраничная критика.
“Прежде всего, - начинает Кедров, - необходимо со всей резкостью подчеркнуть нарушение автором ленинского принципа партийности в философии. Это сказывается в книге повсюду, где только речь заходит о характеристике истории физики с философской стороны” [45, с. 366]. По Кедрову, в книге необходимо было всю историю физики проанализировать с точки зрения борьбы материализма и идеализма. Кудрявцев же, “приводя эпизодически отдельные факты борьбы различных теорий в физике, нс 376



только не проследил на протяжении всей истории физики борьбы материализма против идеализма вокруг физических открытий и проблем, но и тем фактам, которые он приводит из истории физики, дал объективистское, бесстрастное освещение” [45, с. 367], Поэтому Кудрявцев “не мог вскрыть и показать, как отражалась в развитии физики борьба классов, которая в обществе, состоящем из антагонистических классов, представляет собой движущую силу исторического развития” [45, с. 367]. Отсюда, по мнению Кедрова, “неизбежно вытекает чисто описательный подход (курсив Кедрова. - А. С.) автора к изложению истории физики” [45, с.367].
Говоря во “Введении” о предмете истории физики, Кудрявцев упоминает о кризисах физики как смене основных физических теорий. Кедров критикует такое определение как недостаточное. Он считает, что кризисы физики в XVII-XIX столетиях были следствием борьбы материализма и идеализма и в конечном итоге укрепляли материализм, а кризис на рубеже XIX и XX веков “есть специфический продукт буржуазного общества эпохи империализма и пролетарских революций” [45, с. 367]. Поэтому “физика при социализме не имела и не будет иметь никаких кризисов, поскольку она развивается на основе диалектического материализма” [45, с. 368]. “Антиисторический, неконкретный подход к освещению вопроса о кризисе (кризисах) физики является прямым следствием объективизма автора”, - заключает Кедров.
На этом фоне другие недостатки книги, замеченные Кедровым, кажутся уже не такими существенными. Но все же: не отмечена борьба Ломоносова за физические корпускулы против идеалистических представлений о духовных монадах, нет критики кантианских взглядов Гельмгольца и идеализма и спиритуализма Лейбница.
“Объективизм автора, нежелание учитывать влияние борьбы партий в философии как отражение классовой борьбы приводит автора и к более серьезным ошибкам в изложении истории физики” [45, с. 368], - продолжает Кедров. Оказывается, Кудрявцев повторяет выдумки буржуазных историков науки о том, что будто средневековая наука, которая, по Кедрову, “на деле была смиренной служанкой богословия”, играла какую-то положительную роль. Кедров напрочь отрицает роль алхимии в создании экспериментальных методов химии.
Что касается более позднего периода развития физики, то и тут у Кедрова масса претензий. Главная - “у автора в некоторых местах книги получается так, будто гениальные идеи Ленина, открывшие новую эру в истории науки, есть повторение! тех идей, 377



которые были выдвинуты некогда буржуазными учеными” [45, с. 369]. Так, например, Кудрявцев пишет, что уже Фарадей предполагал, что атом по своим свойствам неисчерпаем, забывая сказать, что положение о неисчерпаемости электрона является “тем принципиально новым, что внесено В.И. Лениным в разработку диалектического материализма” [45, с. 369].
Далее большой раздел статьи Кедрова посвящен изложению правильных марксистских взглядов на периодизацию истории физики, которую Кудрявцев проводит непоследовательно. Здесь наиболее одиозной выглядит характеристика, которую дал Кедров четвертому периоду истории физики - советскому. “Четвертый период в истории физики, - писал Кедров, - представляет собой принципиально новый, качественно отличный этап в ее развитии - советский период в физике (курсив Кедрова. - А.С.). Это - физика социалистического общества, физика эпохи Ленина-Сталина. Его характерными чертами являются: теснейшая связь физики с практикой социалистического строительства и сознательная опора советских физиков на диалектический материализм - господствующее в СССР мировоззрение. На этой основе, развиваясь по пути, указанному Лениным, физика СССР полностью ликвидировала тот кризис, который возник на рубеже XIX и XX веков и который продолжается с еще большей силой разъедать современную физику в странах империализма” [45, с. 371].
Не нравится Кедрову и большое количество цитат из произведений классиков физики. «Здесь речь идет не о том, чтобы критически оценить с идейных позиций марксизма-ленинизма то, что писали буржуазные ученые Запада (их-то автор прежде всего именует “классиками науки”), - писал Кедров, - а о том, чтобы предоставить этим ученым возможность самим (курсив Кедрова. - А.С.) доводить до советского читателя свои взгляды, свое “живое слово”» [45, с. 73]. По мнению Кедрова, это аполитичная и объективистская позиция. В этой связи особенно раздражают Кедрова ссылки на фундаментальную “Историю физики” Розенбергера, которого он называет “фальсификатором физики” за нсупоминание российских физиков.
Эта идеологическая часть рецензии, удивительно звучащая в нынешнее время, тогда представляла собой обычное явление. Вес науки, и нс только история физики, должны были соответствовать идейным установкам марксистско-ленинской философии. Они должны были излагаться с классовых позиций - мы отвергали буржуазную науку, служащую эксплуатации пролетариата, и пытались строить свою, пролетарскую, социалистическую науку, основанную на философии диалектического материализма.
378



Естественно, что только пролетарская наука являлась истинной, и если что-то в фактическом материале науки не соответствовало идеологическим догмам, тем было хуже для фактов.
Во второй части рецензии Кедров наносит главный удар - он обвиняет Кудрявцева в “неправильной общей линии в отношении к русской науке. Эта неверная линия автора проявляется в ряде случаев в принижении русской науки и в незаслуженном превознесении отдельных представителей иностранной науки” [45, с. 374].
«После известных указаний нашей партии по вопросам борьбы за показ и исторически правдивую оценку подлинных заслуг русских ученых в развитии науки и техники, за восстановление и защиту их приоритета в научных открытиях и изобретениях, о необходимости разоблачения попыток принизить роль русских ученых в развитии науки, П. Кудрявцев взял на себя неблаговидную задачу пересмотреть уже решенные вопросы и “перерешить” их заново в пользу западных ученых», - писал Кедров [45, с. 374]. По тем временам это было страшное обвинение.
Таким образом, по заключению Кедрова, Кудрявцев, “во-первых, преувеличенно расхваливает иностранную физическую науку в тех случаях, когда требуется острая критика и показ се недостатков, во-вторых, он замалчивает и обходит достижения русской науки, выставляя се в заведомо неблагодарном свете” [45, с. 376]. И отсюда вывод: “Корень всех злоключений автора состоит в недостаточном усвоении основ марксизма-ленинизма” [45, с. 378]. Заметим, не истории физики, а “основ марксизма- ленинизма”.
Журнал “Вопросы философии” все же являлся специальным журналом, и даже самая резкая рецензия вряд ли дошла бы до так называемой широкой научной общественности. А идеологическим властям, по-видимому, нужно было именно это. И поэтому в № 6 журнала “Большевик” (а его обязана была читать вся интеллигенция) появилась еще одна рецензия, на этот раз философа И.В. Кузнецова [46]. Эта статья тоже была согласована с ЦК. В архиве сохранилась верстка статьи, посланная на согласование в Агитпроп [40], которая подверглась там правке, потому что окончательный вариант статьи в журнале отличается от первоначальной верстки.
Статья Кузнецова называлась “Серьезные ошибки в освещении истории физики”. Как и рецензия Кедрова, статья Кузнецова открывалась нравоучительной демагогией относительно марксистской истории естествознания:
379



“Марксистская история естествознания должна дать сокрушительный отпор всем попыткам буржуазных фальсификаторов протащить и оправдать реакционную идеологию апологетов капитализма, дипломированных лакеев поповщины. Задача советских ученых - создать историю науки именно как науку - показать материальные источники ее возникновения, вскрывая таким образом закономерности и движущие силы ее развития, показывая борьбу материализма с идеализмом, как отражение классовых битв на арене общественной, политической жизни. Советские ученые призваны восстановить подлинную картину развития науки, показать, что история науки произносит беспощадный приговор идеализму, свидетельствует о правоте и могуществе марксистско-ленинского учения, что возникновение марксистско-ленинской философии было не только революцией в философии, но и началом новой эпохи в развитии естествознания” [46, с. 70].
После такого введения Кузнецов констатирует, что в разработке истории естествознания “есть еще ряд существенных недостатков”. Об этом свидетельствует книга Кудрявцева.
Кузнецов видит недостаток книги в насыщении ее историческими примерами, что, по его мнению, “низводит историю физики до чисто вспомогательного предмета в системе образования, отводит ей подчиненно-иллюстративную роль, сужает роль и значение истории физики как науки, забывает о значении се для борьбы с реакционной буржуазной идеологией (курсив мой. - А. С.)”. Предмет физики, по Кузнецову, Кудрявцев определяет ненаучно, утверждая, будто история физики ставит задачей изучение развития содержания, методов и теорий физики. Оказывается, это определение объективистское, потому что согласно определению Кудрявцева история физики изучает как равноправные идеалистические, антинаучные и материалистические воззрения. “История физики, - поучает Кузнецов, - должна показать развитие научных, материалистических теорий и методов, борьбу с идеалистическими лжеучениями, победу и торжество материалистического направления в развитии науки (курсив Кузнецова. - А.С.)” [46, с. 71]. По мнению Кузнецова, автор неправильно определил предмет истории физики, потому что “он не увидел главного в развитии физической науки (курсив Кузнецова. - А. С.) - ожесточенную борьбу материализма с идеализмом, борьбу метафизики и диалектики” [46, с. 71].
Далее Кузнецов не согласен с тем, что материальное производство составляет только фон в развитии науки, а она - наука - развивается в силу своей внутренней логики. Это положение противоречит историческому материализму, в подтверждении чего Кузнецов тут же приводит цитату из “Истории партии”.
380



“Главным источником серьезных ошибок книги П.С. Кудрявцева является то, что автор не видит коренной противоположности, непримиримости марксистско-ленинского мировоззрения и буржуазной идеологии”, - писал Кузнецов, и это уже серьезное идеологическое обвинение, за которым могли последовать очень неприятные оргвыводы. Этот тезис основан на том, что, по Кудрявцеву, Галилей, Эйлер, Ньютон в вопросах теории познания занимали материалистическую позицию, приближающуюся к позиции диалектического материализма. А Фарадею Кудрявцев и вовсе приписывает мысль о неисчерпаемости материи, что, по мнению Кузнецова, оспаривает приоритет Ленина в вопросе о неисчерпаемости электрона. Наверное, здесь Кудрявцев неправ, но с исторической точки зрения, а отнюдь не с идеологической.
По мнению Кузнецова, в книге многие великие ученые поданы не критично. Так, говоря о Бэконе и Декарте, Кудрявцев подчеркивает их новые теоретические и методологические принципы (индукцию и дедукцию), но не критикует эмпиризм Бэкона (его критиковал Энгельс) и абсолютный дедуктизм Декарта (его критиковали классики марксизма). Далее, говоря о Лапласе, Кудрявцев обходит молчанием критику его метафизического детерминизма Энгельсом. Превознося Гельмгольца, Кудрявцев обходит молчанием критику его “теории символов” Лениным.
Таким образом, оказывается, что излагать историю физики, игнорируя классиков марксизма-ленинизма, никак нельзя.
“В своей книге П.С. Кудрявцев не только не дает полной, развернутой характеристики вклада русских ученых в развитие физики, но даже принижает и обедняет русскую науку” [46, с. 77], - считает Кузнецов. В этой части своей статьи он перечисляет все обвинения, ранее высказанные Жмудским и Кедровым.
Особое место в статье Кузнецова занимает Ломоносов. В противоположность Кудрявцеву, который называет родоначальником атомно-молекулярного учения Дальтона, Кузнецов приписывает это Ломоносову, хотя никаких научных оснований для этого нет. Кудрявцев пишет, что в вопросах механики Ломоносов следовал за Ньютоном, а Кузнецов утверждает, что “это принижение взглядов великого русского ученого” [46, с 78]. По Кузнецову, Ломоносов не был ни ньютонианцем, ни картезианцем, “он стоял выше тех и других”, потому что открыл ‘'‘единый, всеобщий закон неразрушимости и несотворимости как материи, так и движения” (курсив Кузнецова. -А.С.) [46, с. 78]. Кудрявцев писал, что Ломоносов занялся электричеством после опытов Франклина. “То же утверждали враги русской науки еще при жизни М.В. Ломоносова. Их опроверг сам Ломоносов”, - парирует Кузнецов.
381



Особенно возмущен Кузнецов описанием сложных взаимоотношений Ломоносова с немецкими академиками. «Глубокую принципиальную, патриотическую борьбу М.В. Ломоносова про- тив засилья иностранных проходимцев в Петербургской академии, стремившихся задушить русскую науку, тов. Кудрявцев изображает в совершенно превратном свете. Он замазывает суть идейной борьбы Ломоносова с Миллером по вопросам происхождения русского народа. Борьба Ломоносова против немецкого проходимца Тауберга, пытавшегося прибрать Академию наук к своим рукам, низведена к “столкновению” из-за помещения» [46, с. 781.
Оценки Менделеева тоже не нравятся Кузнецову. Кудрявцев писал, что Менделеев завершил период развития химии, начатый Дальтоном. По Кузнецову Менделеев завершил период, начатый Ломоносовым, и открыл новую эру в химии.
Заканчивалась статья Кузнецова весьма определенно: «Книга П.С. Кудрявцева “История физики” является объективистской. В вопросе о движущих силах развития естествознания и в своей периодизации истории физики П.С. Кудрявцев отошел от позиций исторического материализма. Автор не сумел провести большевистский принцип партийности науки. Он нарушил принцип историзма, принизил значение достижений и роль русской науки в истории физики” [46, с. 80].
После такой оценки партийной печати уже всполошились на физическом факультете. 24 июня 1950 г. состоялось заседание Ученого совета факультета с обсуждением рецензии Кузнецова [47].
Заседание открыл декан А.А. Соколов. Он сказал, что факультет уже однажды оценил книгу Кудрявцева положительно. Но в связи с новой критикой “мы решили еще раз посмотреть эту книгу в свете этой критики” [47, л. 153].
Сделать доклад был приглашен нейтральный человек, химик и философ доцент Х.М. Фаталиев. Его выступление было очень осторожным, потому что он не знал, в какую сторону повернется это дело. С одной стороны, он поддерживал Кудрявцева, отмечал положительные моменты его книги, но с другой, не мог проигнорировать критику партийной печати. Вот как он выходил из этого положения:
«Прежде всего необходимо отметить, что цель появления статьи в партийной печати заключалась в том, чтобы помочь Кудрявцеву устранить те недостатки, ошибки, которые имели место в освещении вопросов истории физики. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что органы печати не ставят вопрос об отмене присуждения Кудрявцеву степени доктора физико-математических наук. Это говорит о том, что 382



работа не забракована. Речь идет о том, чтобы эту книгу сделать лучше и устранить недостатки. О таком же умозрении свидетельствует то, что переработку этой книги и написание второй книги поручено самому Кудрявцеву. Преследовалась цель помочь Кудрявцеву устранить имеющиеся в книге ошибки [47, л. 154].
Кудрявцев руководствуется правильной мыслью, что история физики преследует цель изучения движущих сил в истории развития физики, но раскрывает эту идею неправильно. Это обстоятельство дает основание для нареканий.
Во введении Кудрявцев дает правильное определение основных этапов развития физики в тесной связи с развитием производства, подчеркивает, что движущей силой в истории развития физики является способ производства. Это правильно, но вместе с тем в том же изложении он делает ряд неточных двусмысленных определений, которые снижают общую цельность правильных мыслей [47, л. 153об.]...
Кудрявцев уделяет большое внимание изложению взглядов Энгельса, что в основе науки лежит производство, что формулирует так: “Дальше наука развивается в силу собственной логики развития”. Это определение одностороннее. Он не подчеркивает, что собственная логика имеет относительную самостоятельность, не подчеркивает относительный характер развития внутренней логики науки.
Кудрявцев правильно определяет основные этапы развития науки, но неправильно проводит деление по личностям крупных ученых. Кудрявцев показывает связь развития науки с производством, это правильно, но этапы развития в истории физики делит по отдельным крупным личностям - это неправильно.
Кудрявцев говорит о борьбе материализма с идеализмом, но уделяет этому мало места. Пропорция должна быть такой, чтобы красной нитью проходила мысль о непримиримой борьбе двух основных направлений.
В целом книга Кудрявцева поднимает приоритет русских ученых, но вместе с тем в трактовке отдельных вопросов он допускает такую формулировку, которая не способствует подчеркиванию роли русских ученых [47, л. 154]...
Наряду с правильной критикой в статье Кузнецова есть положения, с которыми нельзя согласиться. Статья преследует в основном правильную цель: помочь автору, но тот факт, что в статье имеются ошибки, свидетельствует о том, что вопросы истории физики очень сложны» [47, л. 154 об.].
В то же время выступавшие сотрудники факультета были настроены более решительно. Наиболее резко выступил редактор книги А.К. Тимирязев: “Рецензия Кузнецова содержит совершенно беспримерные в истории советской литературы клеветнические искажения в приведенных цитатах и самые беззастенчивые передергивания” [47, л. 154 об.]. Он привел восемь, по его мнению, фальсификаций текста Кудрявцева, найденных им в»рецензии Кузнецова.
383



Тимирязева поддержали Фридман и Аркадьев. Последний предложил опубликовать в журнале “Большевик” статью Тими рязева, содержащую ответ на критику Кузнецова.
Тем не менее принятая резолюция была достаточно сбалансированной. В ней говорилось:
1. «Статья, появившаяся в партийной печати, правильно ориентирует научную общественность Советского Союза на необходимость широкого обсуждения и глубокую критику работ по истории физики и на устранение недостатков и ошибок в освещении истории физики.
2. В книге Кудрявцева имеются серьезные недостатки и отдельные ошибки. В связи с этим поручить П.С. Кудрявцеву переработать кнш\ “История физики” для второго издания с учетом всех ценных замена ний, которые были сделаны при обсуждении книги и в выступлениях печати. Кафедре истории физики (проф. Тимирязеву) оказать необходи мую помощь автору.
3. Совет факультета вместе с тем отмечает, что П.С. Кудрявцев сделал первую серьезную попытку по написанию учебника по истории физики с марксистских позиций, и поэтому появление книги Кудрявцева в целом является положительным фактом по освещению истории физики вообще и в особенности по освещению роли отечественной науки.
На основании вышеизложенного у Ученого совета факультета не i сомнений в правильности решения по присуждению П.С. Кудрявцеву ученой степени доктора физико-математических наук» [47, л. 158 об.].
Члены Ученого совета физического факультета МГУ, резко критикующие рецензию Кузнецова и защищающие книгу Кудрявцева, не знали, что еще 21 июня 1950 г. на свет родилось заключение Агитпропа, подписанное сотрудниками отдела В. Кружковым и Ю. Ждановым и направленное Маленкову [48]. В этом заключении книга Кудрявцева получила резко отрицательную оценку: «Рассмотрение книги П.С. Кудрявцева “История физики11 т. 1 показывает, что она содержит серьезные ошибки и не можем быть отнесена к числу высокоидейных, патриотических книг по истории науки...Обстоятельный анализ основных ошибок этой книги дан в рецензии т. Кузнецова, опубликованной в журнале “Большевик” (№ 6 за 1950 год). Основной порок книги заключается в ее исключительно ярко проявившемся объективизме > [48, л. 114]. Далее перечислены все основные недостатки киши, взятые из рецензий Кедрова и Кузнецова, и сделан вывод:
«Все вышеизложенное заставляет прийти к выводу, что книга тов Кудрявцева не является удачной и содержит серьезные ошибки. Редактор книги профессор МГУ т. Тимирязев А.К. не справился со своей задачей и дезориентировал автора. Товарищи, защищающие книгу от критики, мешают автору понять и исправить недостатки его книги. Обсуждение рецензии т. Кедрова на физическом факультете МГУ было организова-
384



но неправильно. Книга т. Кудрявцева незаслуженно восхвалялась как первый марксистский труд по истории физики, а сам автор сравнивался выступавшими с Галилеем, который “тоже пострадал за науку”.
Тов. Кудрявцев на беседе в Отделе пропаганды согласился со всеми замечаниями по его книге и признал допущенные им ошибки.
Партийный комитет МГУ, обсудив рецензию т. Кузнецова, опубликованную в журнале “Большевик”, признал критику справедливой и рекомендовал деканату и партийному бюро физического факультета обсудить на заседании Ученого совета недостатки книги т. Кудрявцева “История физики”, чтобы помочь автору переработать книгу. Считаем это решение правильным» [48, л. 18].
Несмотря на этот окончательный и не подлежащий обсуждению приговор, Кудрявцев нашел в себе силы продолжать работу. В 1956 г. уже после смерти Сталина, когда кампания по борьбе с космополитизмом поутихла, он выпустил второе издание первого тома. Подробное сравнение текстов первого и второго изданий показывает, что, несмотря на вынужденное признание Кудрявцевым допущенных им “ошибок”, он не отказался от своих убеждений - не изменил оценки, сохранил стиль и акценты. В новое издание он внес немного принципиальных изменений и совсем мало в те места, за которые его обвиняли в космополитизме.
Наибольшей правке подверглось “Введение”. Из него исчезли ссылки на Сталина. Говоря о роли гипотезы в истории физики, Кудрявцев в первом издании приводил в качестве примера гипотезы Ньютона. Во втором издании Ньютон был заменен на Попова. Вместо раздела “Теоретические позиции естествоиспытателей” во втором издании появился раздел “Борьба материализма и идеализма в истории физики”, который по содержанию мало отличался от первоначального текста. В первом издании был подробный раздел “Характеристика основных этапов развития физики”, во втором он был заменен на раздел “Периодизация истории физики”, в котором остались общие слова о связи физики с философией и производством. Но зато добавлен небольшой раздел “Значение истории физики”.
В главе “Античная натурфилософия” вместо раздела “Значение античной натурфилософии” написан раздел “Развитие техники в первобытном и раннем рабовладельческом обществе. Начатки науки”. Кроме того, добавлен большой раздел “Наука древнего Востока”.
Правка коснулась и последних двух глав. В главе “Физика XVIII в. Ломоносов” добавлены разделы о Рихмане и Э|пинусе, о “законе Ломоносова” (по статье Вавилова [11]), о петербургских
13, Сонин А.С.
385



академиках - современниках Ломоносова (А.Н. Грошеве, Н.И. Попове, И.А. Браунс).
В главу “От Ломоносова до Фарадея” добавлен большой раз- дел о Ленце, но изъят раздел о Лобачевском. Остальные главы включены во второе издание практически без изменений.
В том же 1956 г. опубликован и второй том (1870-1900 гг.) “Истории физики”. Третий том, посвященный физике XX в., вышел в 1971 г. В 1965 г. вместе с И.Я. Конфсдсратовым Кудрявцев выпустил “Историю физики и техники”. В 1974 г. вышел первым изданием “Курс истории физики”, переизданный в 1982 г. уже после смерти Кудрявцева.
Несостоявшееся назначение
Этот эпизод кампании по борьбе с космополитизмом начался традиционно, но закончился необычно [49].
В январе 1949 г. в Ленинграде прошла сессия Академии наук, посвященная истории отечественной науки (подробнее см. ниже). В соответствии с общим направлением кампании сессия призвала усилить пропаганду достижений отечественной науки во всех областях. В результате во многих журналах, в том числе и научно-популярных, пошли сплошным потоком статьи, восхваляющие достижения как давно забытых, так и хорошо известных российских и советских ученых.
Журнал “Техника - молодежи” в трех номерах за 1949 г. опубликовал обширную статью писателя-популяризатора А.Ф. Буянова “Творцы химической науки” [50]. В ней с большим пафосом были описаны достижения русских и советских химиков, начиная с Ломоносова и кончая Несмеяновым. В разделе, посвященном Менделееву и его Периодической системе, Буянов довольно подробно изложил гипотезу о строении атома, принадлежащую Чичерину.
Борис Николаевич Чичерин (1824-1904) был личностью незаурядной [51, с. 51]. Историк, философ, юрист-государственник, видный общественный деятель, он профессорствовал на юридическом факультете Московского университета. В каждую из трех областей своей деятельности Чичерин внес большой вклад. Как историк он основательно изучал областные учреждения России XVII в., вопросы государственного строительства Англии и Франции и историю политических учений. При этом отстаивал государственную теорию исторического процесса, рассматривая государство как надклассовую организацию, способную усмирить противоречивые устремления классов и сословий.
386



Как философ Чичерин был ярым поклонником Гегеля. Он пытался искать диалектику во всех естественных и социальных явлениях, она казалась ему движущей силой природы и общественного развития. Чичерин считал, что он открыл новый закон природы - закон тетрад, в соответствии с которым все в природе состоит из четырех сущностей. Так, мир состоит из пространства, материи, энергии и движения. Материя, в свою очередь, обладает четырьмя свойствами: протяженностью, непроницаемостью, косностью и притяжением. Человеческая деятельность характеризуется чувством, разумом, волей и стремлением друг к другу. Разум делится на мышление, размышление, веру и совесть. И так далее...
Государственно-правовые взгляды Чичерина можно назвать либерально-монархическими. Он отстаивал идею сильной власти, действующей вместе с законодательным выбранным органом. Чичерин призывал к невмешательству государства в экономическую жизнь страны и отвергал все попытки передела собственности.
В 60-80 годы XIX в. Чичерин пользовался всеобщей известностью как ученый и общественный деятель. Он был одним из воспитателей наследника престола, а в 1883 г. был избран Московским городским головой. Однако в 1893 г. Чичерин ушел в отставку и до конца дней прожил в своем тамбовском имении, занимаясь литературным трудом. Он оставил интересные мемуары о своем времени и современниках [52]. Многие из последних и нс подозревали, что этот блестящий гуманитарий занимается, и притом профессионально, естественными науками. В 1887-1892 гг. в “Журнале Русского физико-химического общества”, который редактировал Д.И. Менделеев, Чичерин - член этого общества- опубликовал ряд статей, посвященных изучению строения химических элементов на основе Периодической системы. Все эти работы, получившие в то время положительные отзывы Менделеева и Столетова, уже после смерти Чичерина были изданы отдельной книгой [53].
Чичерин анализировал всего три простейших свойства элементов - атомный вес, плотность и удельный объем. Но законы их периодического изменения позволили ему высказать гипотезу о строении атома. Напомним, что в те годы только что был открыт электрон, но о его присутствии в атоме еще не догадывались. Первая модель атома Дж. Томсона возникла лишь в 1902 г. и далеко нс соответствовала реальности - в положительно заряженный объем по окружности были вкраплены электроны. И лишь после опытов Э. Резерфорда (1911) появилась первая реалистическая модель атома Н. Бора (1913).
134 387



Модель атома Чичерина в какой-то мере предвосхитила модель Бора. Из закономерного уменьшения удельного объема с возрастанием атомного веса Чичерин сделал вывод о том, что атом не является сплошным кусочком вещества, а имеет сложное строение с “неравномерным распределением массы” [53, с. 45]. В центре атома находится ядро, вокруг которого вращаются “окружности”. “Строение окружности, - писал Чичерин, - может быть разное: она может состоять из периферического слоя, ш кольца, наконец, из системы обращающихся около центра масс" [53, с. 45]. Таким образом, “каждый атом представляет собой подобие солнечной системы с центральной массой и обращающимися около нее телами” [53, с. 66]. При этом все части атома находятся в непрерывном движении.
Чичерин предполагал, что между частями атома действую! силы, пропорциональные массам. Но в то же время он утверждал, что ядро и “окружности” несут электрические заряды: “Прилагая выведенный для атомов закон к отношению эфирных (электрических. - А. С.) явлений, мы должны принять два противоположных электричества, как центральное и периферическое... Если положительное электричество есть центральное, а отрицательное - периферическое, то электроотрицательными должны быть преимущественно элементы, обладающие наибольшей подвижностью. И тут явление подтверждает вывод'1 [53, с. 234-235].
Такова в общих чертах атомная модель Чичерина. Конечно, эю только гипотеза, построенная исключительно на Периодическом законе Менделеева. Она отражает “доэлектронный” уровень знаний конца XIX в. и поэтому уязвима для критики. Но согласитесь, что эта гипотеза интересна не только в историческом плане.
Статья Буянова не осталась незамеченной, хотя гипотеза Чичерина уже была включена в программу по неорганической химии для химических факультетов университетов [54]. Статьей! заинтересовался работник ЦК ВКП(б) профессор А.А. Зворыкин, курирующий кампанию по искоренению низкопоклонства перед заграницей в науке. Именно с его статьи в журнале “Большевик1 и началось в науке гонение на космополитов (см. выше). Зво рыкин заказал Буянову два подвала для газеты “Правда”: один о Менделееве, другой - о Чичерине. Однако печатать эти статьи отказались под тем предлогом, что Чичерин был реакционером Зворыкин посоветовал послать статью о Чичерине в “Литературную газету”, но и там под тем же предлогом ее печатать не стали. Раздосадованный Буянов написал письмо в ЦК ВКП(б) на имя М.А. Суслова.
388



“Разве можно скрывать от советского народа, - возмущался Буянов, - многолетний труд Чичерина, труд, который выдвигает его в основоположники физики атома? Нет, нельзя. Русскому, а нс английскому и датскому ученым принадлежит первенство в раскрытии тайн атомного строения. И это в первую очередь должны знать те, кто стоит у руководства по пропаганде научного знания. Не трусливая, а твердая оценка должна быть в тех случаях, когда вопрос стоит о русском первенстве. Таково мое мнение. Если я ошибаюсь, прошу меня поправить” [55, л. 5].
Этому письму был дан ход. Институту истории естествознания и техники АН СССР было поручено рассмотреть вопрос о приоритете Чичерина в открытии планетарной модели атома. По этому вопросу 16 сентября 1949 г. состоялось специальное заседание Ученого совета института [55, л. 6-34]. С докладом выступил профессор МГУ Д.Д. Иваненко. Он подробно изложил суть атомной гипотезы Чичерина, подчеркнув при этом широкую его эрудицию и владение высшей математикой. “Фигура интересная, плодовитая”, - снисходительно закончил научную часть своего доклада Иваненко. Остальную, большую его часть он посвятил философским и политическим взглядам Чичерина. “Под влиянием реакционной философии, дошедшей до прямой поповщины, до анализа души и т.д., Чичерин не мог продвинуться вперед” [55, л. 19], - заявил Иваненко. Куда “вперед” - это, по-видимому, к современной теории строения атома. Но этого Чичерин никак не мог сделать, даже если бы он был революционером и материалистом, так как он умер в 1904 г. задолго до опытов Резерфорда.
Что же касается его “реакционной философии”, то в вопросах естествознания Чичерин стоял на материалистических позициях (см. [53]), но кроме материи видел в мире и нематериальное - дух, душу, идеальное и, конечно, верил в Бога. Сейчас мы признаем такие взгляды ученого нормальными, но сорок-пятьдесят лет назад “реакционная философия” и “поповщина” были не самыми резкими эпитетами в адрес подобных деятелей. В заключение Иваненко сказал: “Резюмирую в двух словах: новейшие указания (статья и письмо Буянова. - А.С.) на забытые работы Чичерина, они являются любопытными и дают повод к поучительному историко-научному экскурсу. Но, тем не менее, нельзя Чичерина поднимать на щит, причислять его к великим нашим предкам в науке или их соратникам и вообще нет достаточных оснований считать, что Чичерин предвидел конкретную современную модель атома и ядра. Следует, однако, признать, что Чичерин кое-что правильно нащупал в отношении делимости атомов” [55, л. 20].
389



Обсуждение доклада Иваненко было вялым. Пространно вы ступил лишь зам. директора института Н.А. Фигуровский, уже известный нам своими работами по истории химии. “Вы знаете, - начал он, - что важнейшей задачей историков науки являю i- ся разыскание и утверждение приоритетов отечественной науки, свидетельствующих о гениальности нашего народа, выдвигать мысли и открытия, сделанные представителями нашего великого народа. Казалось бы, на первый взгляд, вопрос о Чичерине и должен бы разбираться только с этой точки зрения. Нс вникая в глубину этого вопроса, мы можем сказать, что Чичерин одним из первых высказал идею, внешне похожую на идею, высказанную позже Резерфордом, и поэтому можно приписать приорите! открытия планетарной модели Чичерину... Но рассматривая это! вопрос, познакомившись с мыслями, которые высказывал Чичерин, и путями, которыми он шел к своей модели атома, я считаю, что всякого рода разговоры о Чичерине как об основоположнике теории строения атома, попытки поднять его на щит являются сейчас абсолютно вредными” [55, л. 27].
Согласитесь, что такой эпитет странно звучит в устах историка науки, он, скорее, из лексикона марксистских философов и политиков. Но Фигуровский разъясняет историкам, пекущимся о престиже отечественной науки: «Представьте себе, что в советском органе печати появилась бы статья, которая расхваливала бы Чичерина, представляла его основоположником современной науки о строении материи. Все наши враги сейчас же закричали бы: “Вот - крах советского материализма. Наконец-то советские ученые взялись за ум: извлекли философские статьи Чичерина и из них, наконец, поняли, что не диалектический и исторический материализм должен быть основой науки, а метафизика, которая приводит к выдающимся открытиям”» [55, л. 30].
Комментировать такие сентенции нет надобности, хотя странно, что никто из профессионалов истории науки не высказался за объективное рассмотрение вклада Чичерина в науку Идеология и политика подмяли под себя и профессионализм, и объективность.
В результате в Агитпроп на имя Ю.А. Жданова ушло письмо Фигуровского, в котором говорилось: “Освещение в печати и другим способом всего этого вопроса (о приоритете Чичерина. - А.С.) как достижения русской науки являлось бы совершенно неправильным и необоснованным, во-первых, потому что, собственно говоря, никакого открытия планетарной модели атома Чичериным не сделано, во-вторых, по той причине, что отдельные соображения о структуре атома, высказанные Чичериным, и 390



в значительной степени фантастические, неразрывно связаны с его философскими идеями ... Эти идеи характеризуют Чичерина как махрового идеалиста-мракобеса, ультраправого гегельянца... Если бы даже в статьях Чичерина заключалось что-либо похожее на научное открытие, то объяснение пути, по которому шел Чичерин в своих построениях, было бы неизбежно связано с апологетикой его метафизической философии. Поэтому я лично считал бы весьма нежелательным и вредным для дела пропаганды достижений отечественной науки говорить о Чичерине как об основоположнике современных представлений о строении атома” [55, л. 1об.].
Получив это письмо, Жданов, в свою очередь, информирует Суслова [55, л. 4-5]. И тут выясняются истинные причины, почему власти в разгар кампании по борьбе с космополитизмом нс воспользовались блестящей возможностью назвать, в противовес Резерфорду и Бору, основоположником атомной теории русского интеллигента Чичерина. Оказывается, В.И. Ленин в своей работе “Гонители земства и аннибалы либерализма” отзывался о Чичерине весьма нелестно. Он писал: «Нас нс удивляет такое рассуждение у г. Чичерина, который в записке, поданной графу Милютину после 1-го марта 1881 г., заявил, что “власти необходимо прежде всего показать свою энергию, доказать, что она нс свернула своего знамени перед угрозой”, что “монархический порядок совместим со свободными учреждениями лишь тогда, когда они являются плодом мирного развития спокойной инициативы самой верховной власти”, и советовал создать “сильную и либеральную” власть, действующую при помощи “законодательного органа, усиленного и обновленного выборным элементом”. Со стороны вот этого г. Чичерина было совершенно естественно признавать заслуживающей большого осуждения политику Николая II, потому что в его царствование мирное развитие и спокойная инициатива самой верховной власти могла бы привести к свободным учреждениям» [56, с. 145].
Вот откуда идет определение Чичерина как крайнего реакционера с вытекающими отсюда последствиями - идеализмом и метафизикой. Конечно, назначить такого человека отцом атомной теории совершенно невозможно, о чем и докладывал Жданов: “Предложенная Чичериным гипотеза о структуре атома нс имеет ничего общего с современными представлениями, а его политическая физиономия является реакционной, поэтому популяризировать имя Чичерина не следует” [55, л. 5].
Но этим решением высшей идеологической инстанции дело Чичерина не закончилось. Через два месяца на имя секретаря 391



ЦК ВКП(б) Маленкова пришло письмо от члена-корреспондента АН СССР А.А. Максимова, активного борца против космополитизма в науке [55, л. 43-43об.). Он заметил фамилию Чичерина в программе по неорганической химии [54], и его возмущению нс было предела. Максимов характеризует Чичерина как “известного черносотенца и заклятого врага науки и материалистическою мировоззрения” [55, л. 43], основываясь, естественно, на цитатах Ленина. Говоря же о существе гипотезы Чичерина, Максимов договаривается до совершенно абсурдных утверждений: “Чичерин отрицал значение атомизма как материалистического учения, отрицал познаваемость атомов экспериментальным путем, пространство и время истолковывал как проявление абсолютного духа. Атом, по Чичерину, также продукт абсолютного духа, причем центр и периферия атомов духовны” [55, л. 43об.].
Этот пассаж не имеет ничего общего с работами Чичерина. Максимов не только их не читал, но и не открывал. Зато со свойственной ему партийной решительностью Максимов заявляем «Всякая попытка восхвалять Чичерина по этой линии есть прямое выступление против решений ЦК ВКП(б) по третьему тому “Истории философии” и книге Г.Ф. Александрова» [55, л. 43об.|.
Причем здесь идейные ошибки книги Александрова, обсужденные на специальном Всесоюзном совещании по философин и в постановлении ЦК (см. выше), становится ясным из следующего. Максимов доносит, что Александров, будучи директором Института философии АН СССР, в своем выступлении на Ученом совете в феврале 1949 г. с критикой Б.М. Кедрова, игнорирующего роль отечественных ученых в развитии мировой науки, в качестве примера назвал Чичерина, заслуги которого Кедров замалчивал. Он, Максимов, и на Ученом совете, и на партийном собрании выступил с критикой “выдвижения Чичерина в учителя молодежи” [55, л. 43об.].
Маленкова, по-видимому, насторожила фраза о “выступлении против решений ЦК ВКП(б)”, и он наложил на письмо Максимова грозную резолюцию: “1. Ознакомить секретарей ЦК; 2. Рассмотреть на заседании секретариата с привлечением Александрова Г.Ф.; 3. Подготовить предложения” [55, л. 43].
Неизвестно, рассматривалось ли дело Чичерина на секретариате ЦК ВКП(б), но предложения работников аппарата ЦК Д. Попова и В. Кружкова легли на стол Маленкова [55, л. 44-451 В этом документе опять превратно излагалась гипотеза Чичерина, который якобы “истолковывал атомы как проявление свободного духа” [55, л. 44], и подтверждалась “нецелесообразность популяризации работы Чичерина” [55, л. 44].
392



Что же касается доноса Максимова, то, по словам заместителя директора Института философии Чеснокова, в своем докладе Александров действительно назвал Чичерина среди тех русских ученых, которых не упомянул Кедров в книге “Развитие понятия элемента от Менделеева до наших дней”. Кедров согласился с этой критикой. Однако в стенограмме заседания Ученого совета, которая приложена к этой записке, фамилия Чичерина отсутствует. Можно лишь догадываться, произносилась ли на этом заседании фамилия Чичерина или Максимов все выдумал, а если произносилась, то изъята ли она умышленно или выпала случайно. Расследовать эту историю ЦК ВКП(б) не счел нужным, но рекомендовал Министерству высшего образования СССР исключить гипотезу Чичерина из программы по неорганической химии, что и было сделано.
Однако имя Чичерина не было забыто. Прошло несколько лет, и в 1956 г. вышел в свет второй том фундаментальной “Истории физики” П.С. Кудрявцева [57]. Там имя Чичерина, хотя и со всяческими оговорками, фигурирует в числе предшественников Резерфорда. Упоминается он в фундаментальной “Истории естествознания в России” [58], вышедшей в 1960 г. Нс забыт Чичерин и в более поздних учебниках и монографиях. Все вроде бы стало на свои места. Но если бы не уничтожающая характеристика Ленина, то вполне возможно, что Чичерина объявили бы основоположником современной теории строения атома, его имя замелькало бы в учебниках и статьях, вызывая у здравомыслящих людей такую же реакцию, как провозглашение Ломоносова автором закона сохранения энергии.
Научно-популярные книги
Научные и научно-популярные книги тоже должны были воспитывать патриотизм. В 1946 г. Госэнергоиздат 2-м изданием выпустил научно-популярную книгу Ф. Вейткова “Летопись электричества”. Эту книгу прочитал Управляющий делами ЦК ВКП(б) Д.В. Крупин, хотя читать такие книги не входило в его служебные обязанности. Он тут же доложил об обнаруженном в этой книги космополитизме секретарям ЦК Кузнецову и Суслову [59]. Крупин обнаружил, что из 300 страниц книги русской науке отведено всего 50-60 страниц. Ломоносову не досталась отдельная глава - он включен в главу о Рихмане.
«Но это все полбеды, - пишет далее Крупин. - Главное заключается в том, что в своей болтливости “летописец” доходит 393



до того, что многие великие изобретения, сделанные русскими учеными, приписывает иностранцам» [59, л. 150]. Так, “закон сохранения вещества и энергии” Ломоносова Вейтков приписывает Р. Майеру Идею электрического освещения Лодыгина и Яблочкова Вейтков приписывает Эдисону И уже совсем кромольный факт - радио открыл не Попов, а Маркони.
По поводу иностранных ученых и инженеров Вейтков нс жалеет восхищенных эпитетов - они у него всемирно известные, великие, выдающиеся, гениальные. А когда речь заходит о русских ученых, “язык Вейткова немеет”. К тому же оказывается, что все русские - ученики иностранцев. Ломоносов учился у Рихмана, Столетов - у Герца, Лебедев - у Максвелла.
В заключение записки Крупин пишет: «Считаю, что Управлению прапаганды и агитации ЦК ВКП(б) следует заинтересоваться новоявленным “летописцем” и “Летопись” его изъять» [59, л. 152].
Агитпроп (П. Сатюков) сообщает Кузнецову [60], что книга Вейткова была дана на рецензирование специалистам и они подтвердили критику Крупина. Одна из рецензий В. Шамшура опубликована в газете “Культура и жизнь” [61].
Эта рецензия почти полностью повторяет записку Крупина и поэтому подробно говорить о ней не стоит. Заметим только, что в этой статье сказано, что Кук украл изобретенный П.Шиллингом электрический телеграф, Маркони у Попова украл радио, а Дс- пре - у Лачинова способ передачи энергии на расстояние. Все это происходило потому, что «деятели царской России специально насаждали идеологию неполноценности русской науки, чтобы таким путем облегчить предприимчивым “культурным” иностранцам присвоение русских открытий» [61].
Здесь необходимо заметить, что вклад русских ученых в изучение и использование электричества и магнетизма примерно соответствует количественному соотношению страниц в книге Вейткова - в книге упоминается 57 иностранных и 15 русских ученых. Ну а кто у кого что украл - это на совести автора рецензии.
Если книгу Вейткова Агитпроп попросту проворонил, то книга “Люди русской науки” была перехвачена на стадии макета. А все началось с письма Ворошилова в Госплан Вознесенскому с просьбой выделить для издания книги “Люди русской науки” 200 т типографской бумаги № 1, 30 т древесно-бурого картона и 20 тыс. м ледерина [62].
На этом письме Вознесенский написал: “Т. Жданову А.А. Прошу рассмотреть вопрос об издании книги в Секретариате ЦК
394



ВКП(б). Бумагу выделить можно”. В связи с этим Агитпроп (Суворов) пишет [63] Суслову, что вопрос об издании этой книги уже докладывался А.А. Жданову и получил одобрение. Ему же докладывался и макет книги.
Но Агитпроп сам прорецензировал макет книги. Рецензентами были заместитель заведующего отделом Агитпропа философ Д.И. Чесноков [64] и уже известный нам борец с космополитизмом А.А. Зворыкин [65].
Отзыв Чеснокова был весьма категоричен. “Книга в теперешнем виде, - писал он, - обладает такими недостатками, которые делают невозможным ее напечатание без серьезной переработки” [64, л. 21]. Недостатки он подробно перечислил ниже:
«1. Подавляющее большинство очерков выдержено в духе “бесстрастного объективизма” и беспартийности...Нет настоящего показа партийности русской науки, ее органической связи с демократическим движением, не раскрывается во всем объеме картина развития русской науки в борьбе с идеологией и политикой господствующего реакционного класса (речь идет о дореволюционной русской науке. - А.С.)
2. В соответствии с этим слабо показана идейность русских ученых, мировоззренческое значение их открытий, их борьба за научное материалистическое мировоззрение.
3. Совершенно неудовлетворительно освещается борьба представителей русской науки против преклонения перед иностранщиной... Плохо показано как “промышленники” от науки на западе жульнически присваивали и втихомолку использовали открытия русских ученых.
4. Совершенно неудовлетворительно показано значение Великой Октябрьской социалистической революции для развития русской науки.
Исходя из вышеизложенного, считаю необходимым возвратить макет книги “Люди русской науки” в Институт истории техники Академии наук СССР для серьезной переработки и расширения за счет характеристики деятельности ученых советского этапа в развитии русской науки» [64, л. 121-123].
Отзыв Зворыкина начинается ключевой фразой: “При оценке книги приходится считаться с тем, что она писалась - редактировалась полтора-два года тому назад. Сейчас после письма ЦК ВКП(б) в связи с делом Роскина и Клюевой мы стали неизмеримо глубже понимать особенности развития науки и техники в России и СССР”.
Эта фраза означет только то, что “более глубокое понимание истории науки и техники” теперь надо связывать с борьбой с космополитизмом. Это и делает Зворыкин в своей рецензии. Основным недостатком книги он считает переоценку роли иностранного влияния в развитии русской науки и техники. А в качестве 395



обязательного пожелания Зворыкин рекомендует при написании введения к книге “исходить из указаний, данных в письме ЦК ВКП(б) по делу Роскина и Клюевой” [65, л. 127].
“Агитпроп рассмотрел заключения, представленные Чесноковым и Зворыкиным по макету книги, и признал их совершенно правильными”, - сообщает Ю. Жданов в секретариат А.А. Жданова в декабре 1947 г. [66]. Ю. Жданов пишет, что он вызывал редактора книги Кузнецова и договорился с ним о внесении исправлений в макет книги. Только после этого будет решаться вопрос об издании этой книги.
После серьезной переделки книга все же была издана.
Заключая этот раздел, расскажем о коллизии еще с одной научно-популярной книгой [67]. В 1946 г. издательство “Детгиз’1 выпустило хрестоматию “Рассказы о науке и ее творцах”, в ко торой ряд авторов художественно приукрасили работы русских ученых. Это заметил известный физик Д.Д. Галанин, который написал об этом рецензию в журнале “Советская книга” [68]. В этой рецензии он писал: “Явления, которые мог наблюдать В. Петров были много скромнее, и этого не надо скрывать от учащихся. Хорошее начинание испорчено карикатурой на науку, небрежностью отдельных авторов, грубым недосмотром редакции”.
Обиженные авторы и составители книги (известный нам Ф.Л. Вейтков, В. Степанов, А.А. Яковлев, Л.В. Жихарев) во второй половине июля 1947 г. направили свои письма [69] в редакцию журнала “Советская книга”, в которых обвинили Галанина в антипатриотизме. Вейтков (сам не без греха, см. выше) обвинил Галанина в нанесении “политического вреда и пропаганде антинациональных взглядов врагами русской науки, замалчивающими и умаляющими труды русских ученых”, а рецензию Галанина квалифицировал “как наглую вылазку против русской науки" [69, л. 3-6]. Степанов указал Галанину на политические задачи научно-популярной литературы: “Д.Д. Галанин не понимает (или не признает) важнейшей задачи советской научно-популярной литературы - не бесстрастно повествовать об ученых и их открытиях, но постоянно думать о воспитании патриотических чувств читателей, бороться с пережитками чуждого советским людям духа низкопоклонства и раболепия перед заграницей, показывать всемирно-историческое значение деяний русских ученых" [70, л. 11].
Заместитель главного редактора журнала “Советская книга" Н.Ф. Бельчиков испугался и обратился к Президенту АН СССР Вавилову с просьбой прокомментировать ситуацию. В своем ответе Вавилов в целом поддержал Галанина [71]. Он писал: «Основная 396



установка Д.Д. Галанина о бесполезности беллетристической и тому подобных форм научной популяризации, конечно, спорная и очень субъективная. Однако многие замечания Д.Д. Галанина вполне справедливы...В частности, возражения Вейткова свидетельствуют только о его крайней раздражительности и больше ни о чем. Обвинение Д.Д. Галанина в “антинациональных” воззрениях ни на чем не обосновано. Не знаю, где усмотрел Вейтков желание Д.Д. Галанина принизить Петрова или Яблочкова. Д.Д. Галанин правильно замечает, что опыты Петрова, разумеется, носили более скромный характер, чем это изложено у Вейткова. Замечание о металлических стружках, которые будто бы, будучи просто сложены, давали энергию, достаточную для горения вольтовой дуги, конечно правильно - никакой вольтовой дуги от такой батареи зажечь нельзя и, удивительно, что Вейтков пытается против этого спорить...Открывать же полемику по поводу рецензии Д.Д. Галанина едва ли стоит, тем более, что, насколько я могу судить, письма возражающих лиц свидетельствуют больше о раздражении, чем о действительной их правоте» [71].
Это письмо свидетельствует о понимании Вавиловым ситуации в связи с кампанией борьбы с космополитизмом, оно предотвратило ненужную атаку “ура-патриотов”.



ИСТОРИЯ ТЕХНИКИ
В истории отечественной техники всегда были два главных приоритета - самолет Можайского и радио Попова. В нашей стране об этих изобретениях написаны горы литературы, в которой бесусловно утверждался приоритет этих ученых. Но спор не утихал, а во времена кампании по борьбе с космополитизмом разгорелся еще яростнее, потому что на западе решительно отказывались признать приоритет Можайского и Попова. В этом разделе мы попытаемся, насколько это возможно, рассказать о борьбе вокруг вопроса о приоритете этих изобретателей.
Летал ли самолет Можайского?
В дореволюционной и советской довоенной литературе по истории техники было известно, что в конце 80-х годов XIX столетия отставной контр-адмирал Александр Федорович Можайский построил и испытал под Петербургом полномасштабную модель самолета. Однако подробности этого испытания были весьма противоречивы. Но началась кампания, и самолет Можайского стал одним из главных сюжетов в борьбе за приоритет отечественной техники.
17 июля 1948 г. в “Литературной газете” была напечатана заметка инженера-подполковника Н. Чсремных и подполковника И. Шепилова под названием “Кто первый создал аэроплан?” [72]. В этой заметке описывается биография Можайского, его увлечение полетами, рассказано о его проекте самолета, о поддержке проекта Менделеевым. Выйдя в отставку, Можайский на собственные деньги построил самолет весом 950 кг, который мог поднять человека. Два винта приводились в движение паровым двигателем, построенным по чертежам Можайского английской фирмой. Летом 1882 г. состоялось его первое испытание. Дата этого события достоверно не установлена, но, пишут авторы заметки, “достоверно установлено только, что аэроплан Можайского оторвался от земли”. Таким образом, подчеркивают Черемных и Шепилов, за 21 год до полета братьев Райт, русский офицер Можайский совершил первый в мире полет на аппарате тяжелее воздуха и таким образом “наша страна является родиной аэроплана”.
В следующем году Чсремных и Шепилов выпустили в Военном издательстве брошюру (в серии “Научно-популярная библиотека солдата и матроса”) под названием “А.Ф. Можайский - создатель первого в мире самолета” [73]. Здесь уже подробно описан 398



сам полет самолета Можайского. Для разбега была построена наклонная дорожка - деревянный помост. Испытывать самолет должен был механик И.Н. Голубев. Вот как описывают первый полет авторы брошюры:
“По сигналу Можайского присутствующие расступились. Голубев нажимает на рычаги управления, обороты двигателя и винтов достигают максимума. Аппарат задрожал и побежал по дорожке, развивая все большую и большую скорость. Еще миг, и самолет поднялся в воздух. На лицах людей изумление и восторг. Все приветствуют Можайского.
Самолет пролетел по прямой над полем, затем, накренившись, стал опускаться. После того как самолет коснулся земли, крыло его оказалось поломанным. Полет летательного аппарата А.Ф. Можайского был беспримерным событием в истории науки и техники” [73, с. 51].
Это красочное описание, смахивающее на достоверность, сопровождается фотографией Можайского и рисунками самолета при взлете и в полете.
Поломка самолета не остановила Можайского - он сконструировал второй самолет и к нему более мощный двигатель. Но не сумел довести это дело до конца - он скончался в марте 1890 г. Однако он запатентовал и модель самолета, и двигатель.
Эта брошюра вызвала в обществе большой резонанс. Еще бы, оказывается, самолет - русское изобретение! В этом же году в Центральном доме авиации и противовоздушной обороны им. М.В. Фрунзе открылась выставка, посвященная Можайскому [74]. На выставке были представлены картины, фотографии, чертежи и схемы, иллюстрирующие процесс создания первого в мире самолета. “Правда” по этому поводу писала: “Материалы доказывают, что конструкции аппаратов тяжелее воздуха, созданные много лет спустя французом Адером, англичанами Филиппсом и Максимом, американцами Ленгли и Райт, воспроизводят аэроплан Можайского. Они подтверждают приоритет русской науки в создании самолета” [74]. Эта фраза явно говорит о том, что иностранцы ничего нового нс придумали, а скопировали русское изобретение.
Эту сенсацию подхватили другие издания (см. например, [75-77]). Почти во всех книгах и брошюрах утверждалось, что самолет Можайского поднялся в воздух и даже летал, но при приземлении немного зацепил крылом землю. Так, например, Ви- шенков пишет: “Колеса отделились от земли. Машина в воздухе! Самолет пронесся над полем. Вот уже берег озера. Механик сбавил обороты, колеса коснулись земли. Вдруг резкий порыв ветра приподнял правое крыло, левое чиркнуло о землю. Но самолет
399



Ретушированный портрет сына А.Ф. Можайского (слева), который выдавали за портрет самого Можайского, и подлинный портрет А.Ф. Можайского (справа)
тут же выровнился, подпрыгивая на кочках, покатился дальше" [76, с. 111]. А для того чтобы ни у кого не было сомнения в сказанном, на обложке этой книги нарисован летящий самолет Можайского, за которым с восхищением наблюдают зрители.
Однако нашлись скептики, которые начали собственное расследование этой сенсации, проверяя приведенные в этих брошюрах ссылки, цитаты, документы. Наиболее дотошными оказались авиаконструктор кандидат технических наук В.Б. Шавров и подполковник в отставке Е.Ф. Бурче. Они обнаружили в брошюре Черемных и Шепилова большое количество искажений и подтасовок, а часто и просто фальсификаций. Основные из них - вымышленная дата первого полета, фальсифицированный портрет А.Ф. Можайского, за которого в брошюре выдан дорисованный портрет его сына, выдуманный механик Голубев, летавший на самолете, вымышленный второй самолет и т.д.
Шавров и Бурче, обнаружив это безобразие, сообщили о нем в Бюро Секции истории авиации и воздухоплавания при ДОСААФ, однако председатель Секции Н.С. Волков и член Бюро Е.С. Андреев начали их преследовать, угрожать, заставляя прекратить разоблачения.
400



Тогда Шавров и Бурче написали письмо в Отдел науки ЦК ВКП(б). Оно-то и инициировало участие официальной науки в выяснении истины.
18 января 1950 г. собралось Бюро Отделения технических наук Академии наук СССР (ОТН) для рассмотрения вопроса о самолете Можайского [78]. Бюро постановило: “В связи с обнаружением новых данных о деятельности и работах А.Ф. Можайского и в целях установления его приоритета в важнейших областях техники - авиации, Бюро ОТН АН СССР считает необходимым назначить специальную комиссию, которой поручить рассмотреть все имеющиеся документы, характеризующие эту сторону деятельности А.Ф. Можайского и определить их научную значимость”.
Комиссия была образована в следующем составе: академик А.А. Микулин (председатель), действительный член АН УССР В.В. Данилевский, доктор технических наук Н.И. Фальковский, доктор исторических наук Н.С. Волков, зам. начальника ЦГВИА (Центральный государственный военно-исторический архив. - А.С.) А.В. Богданов (члены комиссии) и кандидат технических наук С.В.Шухардин (секретарь комиссии).
Комиссия прежде всего пригласила выступить с докладами о новых материалах “возмутителей спокойствия” Черемных и Шепилова. Такой доклад состоялся 11 февраля 1949 г. Вместе с ними доклад о конструкции самолета Можайского сделал В.В. Шавров.
Отчет об этом заседании Комиссии был опубликован в “Вестнике АН СССР” [79]. В своем докладе, - говорится в отчете, - Черемных указал, что сразу после войны были опубликованы материалы, указывающие на то, что первый в мире самолет изобрел русский офицер Можайский. Командование Воздушного военного флота поручило Черемных и Шепилову найти первоисточники и восстановить истину. Они это сделали. Дальше в своих докладах Черемных и Шепилов докладывают членам комиссии содержание их брошюры [73]. Особо они подчеркнули, что первый в мире самолет взлетел. Вот как об этом сказано в отчете: «Разбежавшись по деревянному наклонному помосту, самолет поднялся в воздух и пролетел несколько десятков саженей на уровне роста человека, затем “махина”, по выражению очевидцев, наклонилась набок и, коснувшись земли, поломала крыло» [79, с. 142].
В отчете нет упоминания об обсуждении докладов, и создается впечатление, что члены комиссии согласились со всеми выводами докладчиков.
Однако оказалось, что это не так. 10 марта комиссия представила докладную записку на имя Президента АН СССР академика 401



С.И. Вавилова [80]. В ней отмечается, что самолет Можайского, “несомненно, был первым в мире самолетом, построенным в натуральную величину... Кроме того, самолет А.Ф. Можайского был первой машиной тяжелее воздуха, действительно поднявшейся с человеком в воздух” [80, л. 18]. Но далее в записке говорится, что в 1949 г. Черсмных и Шепилов сделали ряд докладов в различных военных организациях, в которых они утверждали, что им удалось обнаружить неизвестные документы, восстанавливающие картину испытаний самолета. После их докладов на Комиссии им было предложено предоставить обнаруженные документы. Но они их и по прошествии 13 месяцев не представили, а вместо этого опубликовали свою известую брошюру [73], в которой нс приведено никаких исторических документов, но содержится много домыслов.
Так, не доказана дата первого полета, никаких документов о втором самолете Можайского не найдено. Грубую фальшивку представляет приведенный в книге портрет Можайского - это оказался дорисованный портрет сына Можайского, депутата IV Государственной думы.
Ситуация осложняется тем, что многие организации готовятся отмстить в 1950 г. 125-летис со дня рождения Можайского и поэтому нуждаются в достоверных сведениях о нем и его самолете.
И хотя работа комиссии еще нс закончена, она просит вой н! с ходатайством в ЦК ВКП(б) о запрещении публикации без се ведома каких-либо материалов о Можайском до окончания ее работы. Предлагалось просить ЦК ВКП(б) дать указание ДОСААФ и другим организациям подготовку к празднованию 125-лстия со дня рождения Можайского прекратить и перенести широкое празднование этого юбилея на 15 ноября 1951 г. - день получения Можайским первого в мире патента на самолет. Кроме того, комиссия просит довести до сведения ЦК ВКП(б), что авторами брошюры о Можайском Черемных и Шепиловым сознательно помещена и широко опубликована грубая фальшивка- якобы портрет Можайского и домыслы о втором самолете. Интересно, что сам полет комиссия не оспаривала.
“Комиссия обращает Ваше внимание, что, как в деле о А.Ф. Можайском, так и в ряде других историко-технических разработок, замечается нездоровая поспешность и стремление к сенсации, что должно быть совершенно чуждым нашей советской исторической науке”, - говорится в заключение.
На записке имеется резолюция Вавилова: “Считаю необходимым безотлагательно направить записку Комиссии т. Маленкову с предложением отложить широкое празднование Можайского до 402



документального выяснения обстоятельств его полета”. 15 марта 1950 г. такая записка, вместе с запиской комиссии были отправлены Секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову за подписями Вавилова и Топчиева [81].
Черемных и Шепилов тоже действовали. 14 апреля 1950 г. они направили большое письмо [82] на имя Маленкова, в котором жаловались на Комиссию по истории техники АН СССР (председатель академик Б.Н. Юрьев) и на комиссию академика Мику- лина. Во время их доклада, пишут они, - на заседании комиссии 11 февраля, которая проходила под председательством Юрьева, все присутствующие согласились с их утверждением о приоритете Можайского в изобретении самолета, что и было зафиксировано в отчете о заседании комиссии, опубликованном в “Вестнике АН СССР” [80]. “Однако почти через год после упомянутого заседания Комиссии по истории техники Академии наук СССР, академик Б.Н. Юрьев по совершенно непонятным побуждениям поставил под сомнение все то, что уже было сделано и опубликовано в советской печати об А.Ф. Можайском” [82, л. 13]. Юрьев ставит под сомнение год рождения и дату смерти Можайского, дату полета первого самолета Можайского, работу изобретателя над новым самолетом улучшенной конструкции, подлинность опубликованного портрета Можайского, целесообразность празднования 125-летия со дня рождения Можайского. И далее: “Юрьева Б.Н. начал поддерживать академик Микулин А.А. Он, в частности, принимал все меры к тому, чтобы приуменьшить роль и значение А.Ф. Можайского, исходя из совершенно ошибочной предпосылки противопоставления Можайского - Жуковскому... Высказывая сомнения и свои домыслы, эти люди прикрываются флагом якобы необходимости точного и скрупулезного изучения истории авиации, пытаются без всяких оснований опорочить творчество А.Ф. Можайского” [82, л. 14].
В письме приводятся аргументы против возражений Комиссии АН СССР - ссылки на газеты и журналы того времени, авторитетные свидетельства современных историков авиации и свидетельства очевидцев постройки и полета самолета, а также новые документы, обнаруженные в архивах в последнее время.
Нс обошлось и без вмешательства антипатриотов. Оказывается, Можайскому, который стремился освободиться от иностранной техники, все время мешали профранцузски настроенные чиновники полковник Найденов и инженер Маркович, “которые, используя свое служебное положение, приняли все мер^я к тому, чтобы в последующие годы извратить историю создание первого 403



в мире самолета в России и утверждать о невозможности полета самолета Можайского” [82, л. 21].
В заключение Черемных и Шепилов пишут: “Микулин и Юрьев направили все усилия для того, чтобы опорочить творческую деятельность Можайского. Прикрывясь флагом объективного подхода к изучению документов, они в канун 21 марта 1950 года пытались навязать мысль о том, чтобы не отмечать 125-летис со дня рождения А.Ф. Можайского. Вместо этого они предлагали в ноябре 1951 года отмечать 70-летие выдачи патента русскому изобретателю. Здесь, в этом высказывании они разоблачили себя, выдали свои истинные замыслы. Следуя такому решению, они хотят навязать свой взгляд о том, что Можайский лишь получил патент, а самолет не построил и, следовательно, его самолет нс поднимался в воздух. Эта концепция фактически направлена на защиту приоритета не Можайского, а американцев братьев Райт.. .Считая деятельность Микулина и Юрьева по отношению к А.Ф. Можайскому в своей основе вредной, просим Вашего сове i а по дальнейшей нашей работе” [82, л. 24-25].
Черемных и Шавров организовали мощную поддержку своей позиции. На имя заведующего административным отделом ЦК ВКП(б) Г.П. Громова пришло письмо от заместителя Главкома ВВС по политчасти А. Рытова [83]. В нем приводятся все тс же аргументы в пользу версии Черемных и Шепилова, которая была первоначально якобы поддержана комиссией Микулина, а “почти через год после упомянутого заседания Комиссии по истории техники Академии наук СССР стали ставить под сомнение нее то, что уже было сделано и опубликовано в советской печати об А.Ф. Можайском. Высказывая сомнения, прикрываются флагом якобы точного и скрупулезного изучения истории авиации, пытаются без основания опорочить творчество А.Ф. Можайского” [83. л. 42]. И в конце письма: “Работа комиссии Микулина, Юрьева, прикрываясь флагом объективного подхода к изучению документов, задерживает утверждение приоритета Можайского. Работ Черемных и Шепилова имеет свои недостатки, но основной вопрос - утверждение приоритета нашей Родины ими поставлен совершенно правильно” [83, л. 52].
Интересно отметить, что это письмо адресовано не в Агш- проп, который занимался делом Можайского и мнение которою относительно фальсификации документов уже сложилось, а в Административный отдел ЦК, которому подчинялись военные политорганы и который был далек от этой проблемы.
Еще одно письмо на имя Громова пришло от председателя ДОСААФ Н. Каманина [84]. Поводом послужила небольшая ста404



тья старейшего летчика Б. Российского и Б. Воробьева в газете “Известия” [85]. В ней описан долгий путь исследований полетов птиц и змей, приведшей в конце концов Можайского к конструированию (проект 1878 г.) и изготовлению первого самолета. “После разбега по деревянному настилу самолет Можайского, по свидетельству очевидцев, отделился от земли, совершил полет”, - написано в статье [85]. Далее в ней утверждается, что никакого нового самолета Можайский не строил из-за неимения средств.
Письмо Каманина по-своему интересно как документ того времени. Оно начиналось с идеологической оценки: “При установлении приоритета нашей Родины, как родины авиации, в практической работе исторической секции столкнулись два взаимно исключающих друг друга направления: социалистического реализма и буржуазного объективизма. На стороне первого стоят члены бюро секции т.т. Андреев, Шепилов и Черемных, а также большинство членов секции, на стороне второго т.т. Шавров, Бурче и др. Последних поддерживает группа старых авиаторов в лице Российского, Анощенко и Воробьева” [84, л. 26].
Заметим здесь, что направление социалистического реализма в констексте вопроса о приоритете Можайского, как показывают приложенные к письму другие документы (см. ниже), означает безусловное утверждение приоритета нашей страны, даже если некоторые факты и не укладываются в такую картину. Буржуазный же объективизм, по Каманину, надо понимать как слепое следование только фактам.
К письму Каманина приложены два решения - группы членов Бюро секции Истории авиации и воздухоплавания от 28 марта 1950 г. и решение Бюро секции от 3 апреля этого года. Оба эти решения были приняты при обсуждении статьи в газете “Известия” [85]. В обоих решениях эта статья осуждается как содержащая “грубые ошибки, порочащая и принижающая приоритет нашей страны в деле создания первого в мире самолета” [84, л. 33].
В чем же состояли ошибки статьи [85] ? В обоих решениях указывается, что авторы статьи ничего не сказали о исследованиях Можайского в области кораблестроения, аэродинамики летательных аппаратов, работах по винту, крылу. В статье игнорируется преимущество конструктивной схемы самолета Можайского над позднейшими работами американцев братьев Райт. Ошибкой считается дата представления проекта самолета. В статье написано, что Можайский был одиночкой, а это неправильно.
Первое решение группы членов Бюро изобилует резкими высказываниями в адрес сомневающихся. В частности, сказано, что Российский открыто выступал с заявлениями о том, что самолет 405



Можайского никогда не летал. “Блокируясь с буржуазными объективистами Шавровым и Бурче, он начал кампанию распространения клеветы и различных инсинуаций” [84, л. 29]. По их инициативе была создана комиссия Юрьева и Микулина, “которая под флагом борьбы якобы за точность исторических фактов, стала на путь отрицания этого приоритета” [84, л. 30]. В ходе подготовки к 125-летию со дня рождения Можайского, космиссия высказалась о нецелесообразности проведения этого юбилея. “Этим комиссия разоблачила себя, выдала свои тайные замыслы полного отрицания приоритета Можайского” [84, л. 30]. И в конце: «Российский и Воробьев, спасая Райтов, вместо полета говорят “взлет”, вместо победы передовой русской национальной авиационно-технической мысли именуют полет “победой русской техники”. Российский и Воробьев в своей статье нс случайно смакуют поломку крыла при посадке самолета; вопреки обнаруженным в архивах документам отрицают работы Можайского по созданию нового, усовершенствованного самолета с более мощными двигателями» [84, л. 31].
Резолюция заканчивалась так: “Считать установленным, что статья Воробьева и Российского отражает мнение жалкой кучки буржуазных объективистов (Б. Российский, В. Шавров, Б. Воробьев, Е. Бурче и другие) и противоречит документальным доказательствам и единодушному мнению советской авиационной общественности” [84, л. 31].
Вторая резолюция Бюро секции была более выдержанной. В ней утверждается, что злополучную статью писал только Воробьев, а Российский поставил свою фамилию по просьбе редакции газеты “Известия”. Но в основном все претензии к авторам (теперь к автору статьи) сохранены и в этой резолюции.
Эти письма поставили ЦК в сложное положение. С одной стороны, утверждение приоритета Можайского в создании первого в мире самолета явилось бы большим вкладом в кампанию по борьбе с космополитизмом и вообще идеологической акцией большого масштаба, а с другой, существует опасность того, чю все это может оказаться блефом, о чем недвусмысленно прсду' преждают такие авторитетные ученые, как академики Микулин и Юрьев.
По поводу письма Чсремных и Шепилова заместитель заведующего Агитпропа В. Кружков и заместитель заведующем) административным отделом ЦК Г. Громов направили секретарю ЦК Маленкову докладную записку [86]. Они пишут, что Черемных и Шепилов в своей брошюре [73] действительно допустили искажение архивных документов о Можайском - опубликовали 406



фальшивый портрет Можайского и указали вымышленную дату первого полета- 20 июля 1882. “Сообщение т.т. Черемных и Шепилова о том, что академики Юрьев и Микулин опорачивают в своих выступлениях деятельность А.Ф. Можайского нс подтверждается”, - сказано в записке. Но они уделили недостаточное внимание работе по установлению приоритета Можайского. Комиссия за четыре месяца работы не подготовила сколь-нибудь определенных данных о деятельности Можайского, а больше занималась опровержением материалов Черемных и Шепилова. В то же время и они не оказали помощь комиссии и, несмотря на неоднократные предложения, нс предоставили имеющихся материалов. В настоящее время, читаем в записке, не обнаружены архивные материалы, позволяющие точно установить дату первого полета, но имеющиеся материалы дают возможность установить бесспорный приоритет Можайского в создании первого в мире самолета.
Учитывая важность этого вопроса, Кружков и Громов предлагают создать еще одну комиссию в составе Президента АН С.И. Вавилова (председатель), начальника Главного управления Гражданского воздушного флота С.Ф. Жаворонкова, главнокомандующего Военно-воздушными силами П.Ф. Жигарева, председателя Центрального комитета Всесоюзного добровольного общества содействия авиации Н.П. Каманина, министра авиационной промышленности Хруничева.
Эта комиссия не заработала. Маленков распорядился создать комиссию в другом составе: члена Военного совета Военно-воздушных сил А.И. Вихорева, представителя Общества содействия авиации А.Ф. Волкова, представителя Отдела пропаганды и агитации ЦК М.Г. Галкина, начальника Государственного военно-исторического архива Н.П. Шляпникова и академика Б.Н. Юрьева. Ее заключение 27 января 1951 г. направили Маленкову сотрудники Агитпропа Ю. Жданов и Н. Глаголев [87].
Собрав и проанализировав имеющиеся материалы, особенно архивные дела, комиссия пришла к выводу [88], что Можайскому в 1880 г. был выдан патент на изобретенный им “воздухоплавательный снаряд”. В 1882 г. самолет был построен. С 1882 по 1885 г. проводилось испытание самолета. Найденные источники подтверждают, что самолет поднялся в воздух, но упал крылом на бок, потеряв равновесие. Комиссия рекомендует Академии наук издать сборник о жизни и творчестве Можайского с приложением всех основных документов, Политуправлению ВВС - издать популярную брошюру о Можайском. Комиссия установила, что в брошюре Черемных и Шепилова и других содержатся ошибки, 407



произвольный вымысел, искажение архивных материалов, фальшивый портрет Можайского.
Вроде бы вопрос о приоритете Можайского можно было считать закрытым - самолет он запатентовал, построил, он взлетел, хотя и не надолго. Но на этом история не закончилась.
В конце августа 1950 г. на имя секретаря ЦК Маленкова поступило обширное письмо В.Б. Шаврова и Е.Ф. Бурче [89]. Они считали своим долгом обратить внимание Маленкова на недостойное поведение членов партии Шепилова, Черемных, а также Е.С. Андреева из Воздушной академии имени Жуковского. Эти люди, по мнению авторов письма, допустили возмутительное искажение исторической правды о творчестве Можайского, а также виновны в грубейшем зажиме критики, оскорблениях, клевете и угрозах по адресу людей, открывших эти безобразия.
В печатных материалах Черемных и Шепилова, говорится в письме, большинство приведенных ими цитат из документов сознательно искажены и подтасованы для того, чтобы подогнать их содержание к вымышленной ими дате первого полета 20 июля 1882 г. Сфальсифицирован и портрет Можайского - за него выдан подрисованный портрет его сына. Обнаружив это безобразие, Шавров и Бурче сообщили о них в Бюро секции истории авиации и воздухоплавания при ЦК ДОСААФ, но там председатель секции Волков и особенно член Бюро Андреев организовали зажим критики, клевету и угрозы в адрес Шаврова и Бурче. Тогда они подали заявление в Отдел науки ЦК ВКП(б) и комиссия Микулина полностью подтвердила обвинения в фальсификации. Однако Черемных и Шепилов до сих пор не привлечены хотя бы к офицерскому суду чести и пользуются покровительством ряда работников Политуправления ВВС.
На заседании новой комиссии Вихорева по выяснению истины в деле о Можайском Черемных признал частичную фальсификацию, но объяснил ее “патриотическими побуждениями'’ Он пытался подсунуть написанное им решение комиссии, признающее выдуманную им дату первого полета, и только благодаря вмешательству Юрьева она не была принята. Заканчиваемся письмо призывом строго наказать фальсификаторов. К письму приложены перечень главных “подлогов и извращений, содержащихся в писаниях Черемных и Шепилова”, а также копии писем, относящихся к теме.
Свое мнение о деятельности Черемных и Шепилова высказал и академик Юрьев в письме на имя Президента АН СССР академика А.Н. Несмеянова [90]. В письме он прямо указывает: “Небольшая группа лиц, связанная с популяризацией авиаций 408



встала на скользкий путь фальсификации истории и была разоблачена советской общественностью и рядом комиссий, вплоть до комиссии ЦК ВКП(б), созданной по указанию Ю.А. Жданова... Несмотря на то что деятельность этих лиц нашла соответствующую оценку в постановлениях ряда комиссий, они все же сумели получить поддержку ряда товарищей, виновных в том, что они проглядели их вредную деятельность...Они начали свою клеветническую кампанию против лиц, способствующих разоблачению их деятельности...Не останавливаясь на подробностях, отмечу, что они ведут свою кампанию клеветы против следующих лиц: ак. А.А. Микулина, ак. Б.Н. Юрьева, дейст. члена Укр. АН В.В. Данилевского, члена-корр. А.Н. Туполева, заслуженного пилота СССР Б.И. Российского, инж. Б.Н. Воробьева, проф. Н.С. Волкова и многих других” [90, л. 1].
К этому письму приложены два обширных материала - «О брошюре Н.А. Черемных и Н.Ф. Шепилова “А.Ф. Можайский - создатель первого в мире самолета”» на 26 страницах и “О дате полета аэроплана А.Ф. Можайского” на 18 страницах. Оба приложения подписаны Юрьевым.
В первом приложении Юрьев привел все фальшивки брошюры Черемных и Шепилова: портрет Можайского, дата первого полета, свидетельства очевидцев полета, фамилия механика, проект второго самолета, речь Можайского перед полетом. Эта речь, как оказалось, - пересказ известного письма Виктора Гюго к Феликсу Надару. Что касается описания полета, то, как пишет Юрьев, подробного его описания не удалось найти ни в одном из источников. В заключение Юрьев пишет: “Брошюра эта (Черемных и Шепилова. - А.С.) нанесла огромный вред всему делу воспитания наших людей в духе патриотизма и полного доверия к нашей политической и технической пропаганде...Удивительным является то, что такая гнусная книга вообще могла выйти в свет” [90, л. 19].
В этом же приложении со ссылками на документы Юрьев так описал полет самолета Можайского: “При одной из пробежек летом 1884 года этот самолет, сбегая по наклонной дорожке и поддуваемый ветром, отрывается от земли и летит, но через несколько секунд он получает опасный крен, и машина ломает крыло о землю, а механик получает увечье. Полет этот происходил без какой-либо официальной комиссии, и это историческое событие мирового значения не было надлежащим образом зафиксировано. Техническая общественность и сам Можайский ожидали, несомненно, гораздо большего. Вместо перелета из Петербурга в Москву получился, как им казалось, лишь длинный прыжок” [90, л. 24].
409



Во втором приложении Юрьев приводит анализ всех имеющихся в распоряжении комиссии документов, которые опровергают дату полета 1882 г. и подтверждают 1884 г. Интересно отмстить, что из этих источников следует, что сам Можайский никогда нс говорил и нс писал об испытании своего самолета, по-видимому, как пишет Юрьев, из-за разочарования в своих ожиданиях.
Итак, все ясно - самолет Можайского не летал. Но принципиальная борьба группы Черемных и Шепилова против группы Бурче и Шаврова продолжалась и после завершения кампании по борьбе с космополитизмом.
В 1953 г. в газете “Красная звезда” полковник А. Павлов поместил большую статью “Устранить ошибки в разработке истории нашей авиации” [91]. Он резко критиковал работу Секции воздухоплавания и авиации ДОСААФ за поддержку некачественных книг по истории авиации и неожиданно упомянул и Бурче. По его словам, Бурче еще в ЗО-с годы выпустил ряд книг, умалявших приоритет русских инженеров. В то же время сейчас он резко критикует патриотические исследования о Можайском, выискивая в них исторические неточности.
В 1956 г. в журнале “Вопросы истории” появилась статья Е.Ф. Бурче и И.Е. Мосолова “Против искажения истории авиации” [92]. Причиной появления этой статьи спустя столько лет после описанной нами выше истории, стал выход в свет в 1955 г. второго “исправленного и дополненного” издания книги Черемных и Шепилова [73]. В этом издании вымыслы и измышления авторов излагаются в более осторожной форме, но основные их фантазии остались практически без изменений. Правда, добавились новые, на которые и указывают авторы рецензии [92]. Кроме того, в этой книги Черемных и Шепилов делают совершенно возмутительные выпады против своих критиков, академика Юрьева и др. Они пишут: “Такие люди становятся пищей для иностранных разведок”. Кроме того, они порочат и издания, в которых история самолета Можайского освещена нс так, как изложено в их работах.
Эта рецензия вызвала бурю возмущения в стане “патриотов”. Черемных пишет жалобу Президенту АН СССР А.Н. Несмеянову на журнал “Вопросы истории”, главный редактор журнала “Крылья родины” Б. Симаков пишет жалобу на Бурче и Мосолова в ЦК ВКП(б) на имя Поспелова, к которой прилагает осуждающее рецензию решение редколлегии этого журнала, Черемных пишет на имя сотрудника Отдела науки ЦК Черняева [93], а в 1956-1957 гг. в разные инстанции [94]. Но реакция властей была весьма вялой: Секция истории авиации ДОСААФ, обсудив второе издание книги Черемных и Шепилова, постановила, что она “не заслуживает 410



рекомендации”, а Главное политуправление Министерства обороны СССР вывело Шепилова из редколлегии журнала “Крылья Родины” [95].
И лишь в конце 1957 г. появилась справка Агитпропа [96], в которой была дана оценка всей истории с самолетом Можайского. Эта справка, подписанная зав. отделом науки, вузов и школ В. Кириллиным, заканчивается следующими предложениями: «В связи с изложенным считали бы целесообразным поручить редакции газеты “Известия” опубликовать редакционную статью, в которой дать оценку имеющейся литературы о подвиге Можайского, исправить неточности, допущенные в статье Бурче и Мосолова, и выдвинуть перед историками предложения о дальнейшей разработке истории отечественной авиации» [96, л. 117].
История с самолетом Можайского весьма характерна для кампании по борьбе с космополитизмом. Тут же нашлись “патриоты”, которые, невзирая на факты, а часто просто фальсифицируя их, стали доказывать, что первый в мире самолет изобрел русский адмирал, и эта машина тяжелее воздуха впервые совершила настоящий полет. И, как мы видели, понадобилось вмешательство ученых АН СССР и идеологических органов для того, чтобы развеять этот блеф. Новейшие исследования показали, что Можайский действительно сконструировал и построил впервые самолет в натуральную величину, способный поднять человека, но он не взлетел, поскольку не обладал нужной устойчивостью, и при испытании подпрыгнул, потерял равновесие и свалился на бок.
Кто же изобрел радио?
Конечно, великий русский ученый Александр Степанович Попов. Каждый советский человек знал еще со школы, что в 1896 г. Попов с помощью своего “грозоотметчика” передал первую радиограмму. На год позже такую же передачу осуществил итальянец Маркони, причем его аппаратура была скопирована с аппаратуры Попова. Но Нобелевскую премию за это открытие получил итальянец.
Коль скоро на открытие радио претендовали русский и итальянец, то, естественно, в рамках кампании эта борьба за приоритет не могла не обостриться.
Все началось в августе 1947 г. В это время в США в г. Атлантик-Сити проходила Международная конференция по радиосвязи, в работе которой участвовала и советская делегация. И на первом же заседании произошел инцидент - открывая конференцию, 411



помощник Госсекретаря США Нортон сказал, что радио изобрел Маркони. Тут же руководитель делегации СССР Фортушенко выступил со специальным заявлением, обосновывающим приоритет Попова.
Об этом инциденте начальнику Агитпропа Г. Александрову сообщил заместитеть министра связи А. Конюхов: «Учитывая принципиальное значение этого заявления, Минсвязь считает полезным это заявление опубликовать в журнале “Вестник связи” и просил согласия Агитпропа» [97, л. 68]. К записке приложено заявление Фортушенко, в котором он описывает опыты Попова, напоминает, что Маркони отказали в патенте США, и приводит свидетельство Брандли, о том, что именно Попов изобрел радио [97, л. 69-71].
Александров, в свою очередь, пишет секретарю ЦК Жданову с просьбой разрешить опубликовать заявление. Жданов наложил резолюцию: “Разослать членам секретариата Берии, Маленкову, Вознесенскому с просьбой обсудить” [97, л. 72]. По-видимому, в результате обсуждения было принято решение - заявление не публиковать. Об этом в секретариат Жданова сообщил Григорян [97, л. 76].
Но история с открытием радио продолжалась. Еще 15 февраля 1947 г. Академия наук СССР получила приглашение из Италии на Международный конгресс ученых, работающих в области радиотехники, который должен начаться 28 сентября этого года в Риме. На конгресс приглашаются члены итальянского правительства, иностранные ученые и представители дипломатического корпуса. Цель конгресса, как заявил министр почт и телеграфа Италии Мерлин, - отметить 50-летие изобретения радио итальянским профессором Маркони [98].
По этому поводу Президент Академии С.И. Вавилов направил письмо заместителю председателя Совета Министров СССР Н.А. Вознесенскому, где, в частности, писал: “Так как давно доказано, что изобретателем радио является русский физик А.С. Попов, то участие советских представителей на предстоящем конгрессе Академия наук считает нежелательным” [99]. В письме содержится просьба рассмотреть и утвердить текст прилагаемого ответного письма Академии наук, согласованного с Министерством иностранных дел [100]. В этом письме на имя Президента Итальянского научно-исследовательского совета профессора Г. Колонетти говорится: “Изобретателем радио является русский ученый А.С. Попов”. Вместе с тем “мы всегда считали необходимым специально подчеркивать талант, энергию и инициативу Маркони и большую ценность его изобретений и достижений в области радио”. В заключение письма выражалось сожаление, 412



что Академия наук “не сможет прислать своих представителей на организованный Вами Международный конгресс, так как в начале ноября 1947 г. в Советском Союзе будет праздноваться тридцатилетие Советской власти, и академики, и члены-корреспонденты Академии наук СССР будут заняты подготовкой к этому юбилею” [100, л. ПО].
Письмо получило одобрение руководства и было послано.
2 октября 1947 г. заместитель председателя Комитета по радиофикации и радиовещанию при Совете Министров СССР С.Г. Лапин в служебной записке на имя Суслова предложил в связи с открывшимся в Римс Международным конгрессом “усилить пропаганду действительных фактов, связанных с изобретением радио А.С. Поповым, в нашей печати и дать соответствующие указания Совинформбюро и ВОКСу” [101]. Агитпроп (Д. Шепилов, С. Суворов) 9 октября направил по этому поводу докладную записку Суслову [102]. В ней предлагалось «организовать коллективное выступление в газете “Известия” крупнейших ученых и инженеров в области радиотехники...Следовало бы также опубликовать в газете “Культута и жизнь” статью ак. Введенского против итальянских фальсификаторов истории открытия радио». Предлагалось также поместить рецензии в центральной печати на вышедшие сборники, посвященные 50-летию открытия радио и организовать популярные лекции на эту тему.
Кампания началась и длилась совсем недолго. О том, как она проходила, Суслову докладывал Агитпроп [103]. Как и предполагалось, в газете “Известия” 10 октября была напечатана небольшая заметка Р. Моран под названием “Запаздалый подлог” [104]. В ней комментировалась речь итальянского министра Мерлина, в которой он, защищая приоритет Маркони, в частности, сказал: “Даже сам русский ученый Попов, чье имя часто противопоставляется имени Маркони, заявил, что ему никогда не приходила в голову мысль о взможности применения электромагнитных волн для передачи на расстояние”. В связи с этим Моран указал, что еще в 1889 г. Попов, через год после открытия Герцем электромагнитных волн, говорил: “Если бы изобрести такой прибор, который заменил бы нам электромагнитное чувство, то его можно было бы применять и в передаче сигналов на расстояние”.
11 октября 1947 г. в этой же газете было опубликовано большое письмо, подписанное многими учеными и инженерами, под названием “Изобретение радио принадлежит России” [105]. В нем говорится: “Советская научная общественность грубоко оскорблена бестактностью устроителей итальянского Конгресса. Мы усматриваем в словах г-на Мерлина сознательное извращение
413



известных, давно установленных фактов”. Далее в письме сопоставляются известные факты, относящиеся к работам Попова и Маркони. “Это не первый случай, когда иностранные дельцы присваивали себе идеи и открытия русских ученых и изобретателей. Но на этот раз посягательство англо-итальянских капиталистов на достояние русского народа встретило твердый и решительный отпор”. Этот отпор выразился в отказе Маркони на признание его приоритета в целом ряде авторитетных специальных книг и в патенте США. В заключение в письме говорится: “Мы выражаем свое глубокое убеждение в том, что наш протест разделят все, кому дорога честная и независимая демократическая наука”.
Письмо подписали академики Вавилов, Винтер, Юрьев, Бруевич, Бардин, Миткевич, Иоффе, Введенский, Фок, Берг, Леонтович и многие члены-корреспонденты и профессора.
“Культура и жизнь” 10 октября опубликовала статью академика Б. Введенского и В. Шамшура “Посягательство итальянцев на приоритет русской науки” [106]. Статья тоже начиналась с рассказа о Международном конгрессе в Риме, где в своей вступительной речи министр почт и телеграфа Мерлин сказал буквально следующее: “Правительство желает подтвердить, что честь открытия радиосвязи принадлежит Маркони”. Авторы статьи считают это заявление “настолько очевидной ложью, что с ним, пожалуй, нет нужды полемизировать”. Поэтому они последовательно излагаю! только известные им факты. 7 мая 1895 г. Попов “первый в мире продемонстрировал изобретенные им радиоприборы”. Но что за приборы, авторы статьи не сообщают. В марте 1896 г., пишут далее авторы, Попов “уже практически осуществил свою идею беспроволочного телеграфа, передав первую радиотелеграмму”. А Маркони подал свою заявку на патент только в июне 1896 г. Причем его радиоаппаратура была тождественна аппаратуре Попова
Дальше в статье приведены доказательства приоритета Попова: его письмо в английский журнал “Electrician”, где он указал, что “устройство Маркони является воспроизведением моего грозового записывающего прибора”; переписка комиссии Русского физико-химического общества 1908 г. с известными иностранными учеными, работающими в области радиосвязи Э. Бранли и О. Лоджем, подтвердившими приоритет Попова; решение Верховного суда США, не признавшего Маркони изобретателем радио, и другие высказывания иностранных деятелей. В заключение авторы статьи пишут: «Никакие нарочно фальсифицированные “конгрессы”, никакие министерские выступления нс смогут отнять у советской страны право приоритета на великое открытие радио».
414



«Радиоперехват» по-итальянски...
в Риме началась шумная кампания по поводу юбилея Маркони, который якобы изобрел радио в 1«Г7 году. Известно, что изобретателем радио является русский ученый А. с. Попов, осуществивший первый радиопередачи в 1Ш году. (Из газет)
Карикатура Бор. Ефимова
Статья иллюстрируется рисунком известного карикатуриста Бориса Ефимова, который мы не комментируем.
Через год Введенский напечатал книжку “А.С. Попов - изобретатель радио” [107].
415



“Литературная газета” тоже вступилась за приоритет русской науки, опубликовав статью директора Института истории естествознания АН СССР X. Коштоянца [108]. Речь идет о статье Ф. Культера “Сэр Оливер Лодж, лорд Кельвин и волны Герца” в американском журнале “Science”. В статье приводится беседа между Лоджем и Кельвиным в 1896 г., из которой следует, что Лодж уже может передавать сигналы с помощью электромагнитных волн на две мили, а Маркони - только на одну милю. Коштоянц видит здесь гнусную цель - заставить читателей поверить, что приоритет в радиосвязи принадлежит Лоджу, а не Попову. И тут же напоминает, что сам Лодж признал приоритет Попова.
На самом деле вопрос о том, кто открыл радио, оказался очень непростым. Это показали дискуссии последних лет среди профессиональных историков науки (см. например [109-112]). Если попытаться кратко суммировать итоги дискуссий, то изобретение радио, имея в виду передачу информации посредством электромагнитных волн, дело многих исследователей, начиная с Герца и кончая Лоджем, Поповым, Брауном и Маркони.
История с историей фотографии
Эта примечательная история произошла в 1949 г. в разгар кампании [ИЗ, 114]. Еще в 1939 г., в связи с приближавшимся 100-летием открытия фотографии, Архив АН СССР предложил опубликовать письма ее изобретателей Н. Ниепса и Ж. Дагсрра, оказавшиеся у нас в стране. 5 мая 1939 г. президент Академии наук академик В.Л. Комаров распорядился издать эту переписку как “Документы по истории изобретения фотографии” в количестве 1200 экземпляров. 28 февраля 1941 г. рукопись была представлена в Редакционно-издательский совет АН (РИСО), который постановил издать ее в серии “Научное наследство”, причем письма публиковать как на русском, так и на языке оригинала (французском). Но началась война, и книга в свет не вышла.
В 1946 г. составитель и редактор книги члсн-корреспондсш АН СССР Т.П. Кравец и ответственный редактор, директор Архива АН СССР Г.А. Князев опять ходатайствуют перед РИСО об ее издании. 30 декабря 1946 г. председатель РИСО Президент Академии наук академик С.И. Вавилов утвердил это представление. В 1949 г. книга была издана Ленинградским отделением Издательства АН в серии “Труды Архива Академии наук СССР”, выпуск 7 тиражом 3 тыс. экземпляров [115]. Однако было продано всего 3 экземпляра, после чего книгу изъяли [116]. Но обя-
416



зательные экземпляры были разосланы, благодаря чему книга есть в Российской государственной библиотеке и Библиотеке Архива РАН.
Произошел беспрецедентный случай. В те годы, для того чтобы книгу изъять из продажи, ее нужно было признать антисоветской по содержанию и опасной для существующего строя. Чем же книга по истории фотографии прогневила власти, что они были вынуждены пойти на такие крайние меры? Ответ мы находим в справке, подготовленной 4 августа 1949 г. работниками Агитпропа Л. Слеповым и М. Морозовым для секретаря ЦК М. Суслова [104]: «Отдел пропаганды и агитации при просмотре сигнального экземпляра обнаружил порочный характер сборника “Документы по истории изобретения фотографии”, задержал распространение тиража книги, а замечания по сборнику передал в редакцию газеты “Культура и жизнь” для опубликования» [117, л. 134].
О статье в газете мы поговорим немного позже, а сейчас попробуем разобраться, в чем же, по мнению идеологических властей, заключался “порочный характер” сборника. Прежде всего их не устраивали цели, с которыми было предпринято это издание, декларированные во вступительной статье, написанной Князевым, и во введении, составленном Кравцом. Князев сообщает, что публикуются материалы, “выясняющие роль французского народа в изобретении фотографии”, и поэтому они будут с интересом встречены “представителями зарубежных стран”. Эти строки, написанные, по-видимому, еще до войны и тогда казавшиеся совершенно невинными, в 1949 г. неожиданно обрели крамольный политический смысл! В стране гремела шумная идеологическая кампания по борьбе с космополитизмом и преклонением перед иностранщиной, все заграничное приказано было считать вредным и опасным, а поклонники западной культуры, науки и просто модной одежды объявлялись пособниками империализма и чуть ли не шпионами. Поэтому процитированные выше строки из вступительной статьи подействовали на работников ЦК как красная тряпка на быка! С возмущением они сообщают Суслову, что Кравец написал “аполитичное” введение к книге, в нем он «симпатизирует отсталым настроениям Н. Ниепса, который в годы французской революции укрылся от революционных событий и не был борцом “за лучшее будущее”» [117, л. 132]. Более того, Кравец заявляет, что Ниепс “возбуждает у нас чувство глубокой симпатии и уважения”. «Оценивая сборник как “интереснейший труд” и “как объект научного исследования”, автор введения этим самым отвлекает внимание советских ученых от решения актуальных задач, - читаем далее в записке. - Профессор Кравец
14. Сонин А.С. 417



не раскрывает существа переписки и нс отмечает, что основной целью Ниспса и Дагерра в их работе было стремление к наживе и личной славе, о чем и писали они в письмах ... Автор введения Кравец сосредоточил свое внимание на разборе личных и семейных переживаний, не имеющих никакого отношения к истории развития фотографии» [117, л. 133].
Эти обвинения конкретизируются следующим образом. Оказывается, Ниепс очень переживал смерть короля Людовика XVIII, а в нескольких письмах обсуждались вопросы псовой охоты, изготовления виноградных вин и попытки изобретения... вечного двигателя. Тс же письма, которые затрагивают тему изобретения фотографии, по мнению авторов записки, “нс имеют научной ценности” [117, л. 134].
В заключение Л. Слспов и М. Морозов резюмируют: “Ленинградское отделение Издательства Академии наук, возглавляемое исполняющим обязанности директора т. Грибакиным, выпуском этой книги причинило государству убыток в сумме 127 000 рублей. При этом израсходовано 4,3 т хорошей бумаги и другие ценные полиграфические материалы. Издательство Академии наук, выпустив в свет сборник на французском и русском языках, нарушило постановление Политбюро от 16 июля 1947 г., запрещающее издание журналов Академии наук на иностранных языках” [117, л. 134].
Относительно постановления Политбюро авторы записки умышленно лукавят. Этим постановлением и последовавшим за ним в тот же день постановлением Совета Министров № 2544 запрещалось издание на иностранных языках журналов “Acta physicochimica URSS” и “Journal of the physics USSR”. Сборник же по истории фотографии, хотя и вышел в серии “Труды Архива Академии наук СССР”, никак нс являлся журналом - это была книга в 38 печатных листов, в крайнем случае ее можно считать серийным изданием, а на них постановление не распространялось. Но это, конечно, чистая формальность. По сути идеологические власти запрещали печатать и распространять всякую продукцию на иностранном языке.
Заканчивается же записка заявлением, что Издательство Академии наук и до этого выпустило ряд “ошибочных” книг, в том числе “Очерки по новейшей истории Турции” и “Развитие взглядов Маркса и Энгельса на государство”. Что содержалось крамольного в этих книгах, авторы Суслову не сообщали. Агитпроп внес предложение о наказании лиц, виновных в выпуске сборника.
Как мы уже говорили, Агитпроп направил материалы по сборнику в редакцию газеты “Культура и жизнь”. 31 июля 1949 г.
418



в этой газете появился материал, озаглавленный “Лилипут, принятый за Гулливера” [118]. Эта разухабистая статья, подписанная И. Рябовым, открывается четверостишием из Некрасова:
Притом, какие вы трактуете предметы?
Проказы домовых, пословицы, приметы, Значенье кочерги, история ухвата ...
Нет, батюшка, таких статеек нам не надо!
Тему сборника - историю открытия фотографии - автор сравнивает с “историей ухвата”. Развязным тоном он пересказывает содержание записки Агитпропа, причем так, что у читателей создастся впечатление: во всех письмах только и говорится что о производстве вин, псовой охоте и вечном двигателе. Статья заканчивается так: “Н. Ниспс и Ж. Дагерр, имена которых вошли в историю фотографии, в действительности нс были столь выдающимися мыслителями, чтобы издавать каждую строчку их семейной переписки. Словом, они не были Гулливерами в науке. Это были, скорее, лилипуты - по своим идеям, по своим целям и устремлениям. Они были типичными буржуа, стремящимися к обогащению и только”.
Реакция на эту статью со стороны идеологического начальства была однозначной. На экземпляре статьи, приложенном к делу, начертана резолюция Маленкова: “Кто разрешил издать? Отобрать бумагу”.
Уже 4 августа 1949 г. на статью отреагировал Президиум АН СССР. В вышедшем по этому поводу распоряжении № 1070 говорится: “Издание этой книги является грубейшей политической ошибкой. Материалы не представляют научной ценности. Совершенно возмутительным является факт опубликования писем, в которых демонстрируется монархизм французских мещан. Издание документов на французском языке нельзя расценивать иначе, как рецидив низкопоклонства перед иностранщиной” [119, л. 137].
Этим же распоряжением директору издательства ГА. Князеву был объявлен строгий выговор с предупреждением, Т.П. Кравцу - строгий выговор. Исполняющий обязанности директора Ленинградского отделения издательства Д.В. Грибакин снят с работы, главный редактор издательства Е.С. Лихтенштейн от работы отстранен, а ученый секретарь Архива П.Н. Корявов получил выговор. Кроме того, предписывалось “непроизводительно затраченные средства взыскать с виновных” [119, л. 138]. Документ подписали вице-президент И.П. Бардин и главный ученый секретарь А.В. Топчиев.
6 августа Топчиев направляет секретарю ЦК Г.М. Маленкову материалы по пересмотру плана Издательства Академии ,4‘ 419



наук на 1949 и 1950 гг. [120]. Это была реакция на грозную резолюцию Маленкова о бумаге. Топчиев сообщает, что из плана 1949 г. исключены 6 книг (90 авт. л.), перенесено на 1950 г. 8 книг (194 авт. л.), а из плана 1950 г. изъято 17 книг (252 авт. л.). Таким образом, стало возможным сократить фонд бумаги издательства на 50 т.
Какие же книги были изъяты из плана? Вот несколько названий: В.Н. Лазарев “Феофан Грек” и “Происхождение итальянского Возрождения” (в двух томах); К.Ф. Вольф “Теория зарождения”; Аристотель “История животных”; С.Я. Лурье “Демокрит”; Плиний “Письма”. Исключены были и некоторые книги о США и Англии. Список этот весьма красноречив. Он показывает, что в угоду властям руководство Академии “в соответствии с требованием момента” готово пожертвовать прежде всего классикой, которая в то идеологизированное время казалась совершенно неактуальной, а подчас и опасной.
Говоря о руководстве Академии, я не имею в виду ее президента. Он-то старался всеми силами сгладить конфликт и вывести из-под удара сотрудников издательства. 6 августа Вавилов пишет на своем именном бланке конфиденциальную записку Топчиеву [121]. Он просит его довести до сведения ЦК, что Князев имел только формальное отношение к изданию этой книги. Вавилов характеризует Князева как одного из лучших архивистов страны. Он утверждает, что Лихтенштейн тоже не виноват: “По существу больше всего виноват я сам. Я знал об этой книге и считал издание ее, вообще говоря, нужным. Мне не ясен был только вопрос о том, подходит ли книга к настоящему моменту в связи с международным положением” [121, л. 144об.]. Последняя фраза - это знамение времени: даже книга по истории фотографии должна была в те годы соответствовать международному положению! “Прошу Вас, - пишет Вавилов, - сообщить мое мнение, что Дагерр и Ниепс вовсе не лилипуты, а крупнейшие изобретатели, действительно определившие начало фотографии. В этом смысле фельетон Рябова явно ошибочный. Я согласен, что многого не следовало бы печатать, но совсем замолчать об архиве, хранящемся в Академии, для истории науки было нельзя. Надеюсь, что Вы поможете отстоять Князева и Лихтенштейна” [121, л. 144об. - 145].
По-видимому, Вавилов не без основания опасался, что тс меры наказания, которые были вынесены распоряжением Президиума АН этим лицам, покажутся ЦК недостаточными. Хотя в письме и содержалась просьба сообщить ЦК мнение Президента АН, письмо это все же было конфиденциальным и не предназначалось для оглашения. Это следует из самого тона письма, из 420



характеристик лиц, о которых шла речь, и, наконец, из просьбы “отстоять” Князева и Лихтенштейна. Однако письмо Вавилова почему-то оказалось в деле ЦК о книге, его мог передать только Топчиев, который, как видно из документов, играл большую роль при подготовке окончательного решения Секретариата ЦК по этому делу.
Агитпроп внес на заседание Секретариата ЦК 5 августа проект постановления [122], в котором предложил Президиуму АН «не допускать к распространению книгу “Документы по истории изобретения фотографии” на русском и французском языках, содержащую большое количество бесполезных для науки и вредных для читателя материалов» [122, л. 130]. Виновных в подготовке и выпуске книги директора Архива Князева и составителя-переводчика Раскина приказано отстранить от работы, ученому секретарю Архива Корявову - объявить строгий выговор, и.о. директора Ленинградского отделения издательства Грибакину - выговор. Министерству Госконтроля (т. Мехлису) поручено проверить правильность использования средств на издание книги и “на лиц, расходовавших и получавших деньги за издание ненужной книги, наложить начет” [122, л. 130]. Этим же постановлением предусматривались меры по ужесточению отбора рукописей к изданию и сокращению издательству фондов бумаги. Как мы видим, в этом проекте только Князеву выносится более суровое наказание, чем в распоряжении Президиума АН, а Лихтенштейн и Кравец вовсе не упоминаются. Однако это постановление секретариата принято не было.
Для учета замечаний, прозвучавших на заседании секретариата, была создана комиссия в составе Суслова, Топчиева и Слепова. Окончательное постановление секретариата ЦК было принято 28 августа 1949 г. [123]. В основе своей оно повторяет первоначальный проект. Князева отстоять не удалось - его, Раскина и Грибакина от работы отстранили. Однако больше всех пострадал Корявов - “за протаскивание идейно порочной и бесполезной для науки книги” он был снят с должности ученого секретаря Архива АН со строгим выговором, что в те годы было более чем серьезно. На этом фоне отстранение от работы - мера более мягкая, так как отстраненный мог через некоторое время, когда улягутся страсти, опять к ней приступить.
А страсти стали утихать на удивление быстро. Об этом свидетельствует тот факт, чго в окончательном тексте постановления Секретариата ЦК были вычеркнуты два важных пункта проекта: о сокращении в IV квартале текущего года издательству Академии фондов на 50 т бумаги и о вынесении вопроса о выпуске книги 421



на заседание Политбюро. И если вопрос о бумаге, вполне вероятно, снят в связи с сокращением издательством своего плана, го закрытие дела в рамках Секретариата избавило многих участвовавших в издании сборника от более суровых кар.
Так закончился этот скандал, показавший руководству Академии, что и история науки и техники должны согласовываться с международным положением и идеологическими установками.
Преподавание истории техники как метод воспитания советского патриотизма
Еще в 1929 г. ноябрьский пленум ЦК ВКП(б) принял решение о включении в учебные планы высших учебных заведений в качестве обязательной дисциплины марксистской истории техники. Но если до войны это указание еще как-то выполнялось, то в годы, о которых мы рассказываем, ситуация изменилась, а история техники преподавалась лишь в некоторых вузах. Однако началась кампания по борьбе с космополитизмом, и в начале 1948 г. вопрос о преподавании истории техники поднял сам министр высшего образования Кафтанов. Он инициировал ряд статей в журнале “Вестник высшей школы” и 9 января 1948 г. созвал по этому вопросу Коллегию министерства [124].
Основной доклад сделал известный историк техники В.В. Данилевский, заведующий кафедрой истории техники Ленинградского политехнического института, одного из немногих вузов, где этот предмет еще преподавался. Его доклад был опубликован в журнале “Вестник высшей школы” [125].
Доклад начинался на высокой ноте: “Партия дала нам оружие особого рода для борьбы за воспитание, всесторонсс развитие советских инженеров, беззаветно преданных Родине, свободных от раболепия и низкопоклонства перед иностранщиной, умеющих двигать вперед науку и технику. Это оружие - история техники, основанная на учении Маркса - Энгельса - Ленина - Сталина о технике и ее развитии... Даже сегодня истории техники, как научной дисциплины, нет в капиталистических странах, создание истории техники как научной дисциплины (надо понимать, в нашей стране. -А.С.) - дело К. Маркса и Ф. Энгельса” [125, с. 28]. Болес того, оказывается, “строители первого в мире социалистического государства В.И. Ленин и И.В. Сталин создали учение о развитии техники при социализме” [125, с. 28].
А затем последовали высказывания совершенно непонятные для специалистов по истории техники: приоритет русских учс- 422



ных устанавливался нс историками науки и техники, а правительством! Данилевский сообщил, что в 1920 г. Ленин подписал декрет, утверждающий Жуковского отцом русской авиации, а в 1946 г. “Вознесенский в своем докладе указал, что нашей стране принадлежит первенство в открытии основного закона химии - периодического закона, данного человечеству Д.И. Менделеевым; в изобретении радио профессором А.С. Поповым, в разработке теории реактивного движения К.Э. Циолковским”. А в 1935 г. “Президиум ЦИК СССР, на основании доклада С. Орджоникидзе, принял постановление о первенстве Василия Владимировича Петрова - первого русского электротехника...Советским правительством приняты постановления о первенстве в мировых открытиях и изобретениях творца заводской паровой машины - И.И. Ползунова, творца электрического освещения - П.Н. Яблочкова и других” [125, с. 29]. Такого в истории науки и техники еще не было!
Затем Данилевский сообщил: «Опираясь на документальные материалы, опубликованные в СССР, и на материалы международных экспертиз, советская общественность разоблачила наглую попытку итальянских фальсификаторов во главе с министром почт, телеграфа и телефона, “христианским демократом” Мерянным в сентябре 1947 г. - приписать Маркони изобретение радио, принадлежащее проф. А.С. Попову...В октябре 1947 г. советские ученые, публицисты и карикатуристы дали отпор дельцам из США, выдумавшим, что электрическую лампу накаливания, изобретенную А.Н. Лодыгиным, якобы “создал” Эдисон, тогда как он лишь использовал это русское изобретение. Так действуют советские люди, воспитанные Лениным и Сталиным, люди нового национального характера, умеющие и творить новое и давать решительный отпор посягательствам на право русского первенства в великих делах» [125, с. 29].
Комментировать эти сентенции бесполезно, но обращает па себя внимание развязный и залихватский тон и трескучая фразеология. Заканчивался этот раздел доклада на высокой ноте: “Партия требует, чтобы работники высшей школы использовали историю техники и науки как мощное средство для воспитания у студентов чувства советского патриотизма” [125, с. 30].
Второй, методический раздел доклада также начинается необычно: “Работники советской высшей школы должны повседневно применять важнейшее идейно-политическое оружие, данное партией в виде истории техники и науки” [125, с. 30]. Развивая это положение, Данилевский призывает во всех программах, курсах и учебниках открытия отечественных ученых связывать 423



с русскими именами. Так, он предлагает называть дуга Петрова, закон Ломоносова и т.д. При этом он рекомендует подчеркивать, как сильно наши ученые опередили зарубежных. Затем Данилевский делится опытом работы своей кафедры.
В прениях по докладу Данилевского выступили профессор Н.И. Фальковский (комиссия по истории техники АН СССР), профессор К.А. Салищев (МГУ), член Коллегии профессор К.Ф. Жигач, заместитеть министра А.В. Топчиев и другие. Вес они отмечали важность преподавания истории техники как средства воспитания патриотизма и борьбы с преклонением перед иностранщиной. На основании материалов этого обсуждения министр Кафтанов издал приказ об обязательном введении курсов истории техники отдельных наук в Московском и Лениградском университетах и общих курсов истории техники в целом ряде вузов [124].
Это заседание Коллегии имело последствия. В журнале “Вестник высшей школы” были опубликованы статьи на тему “Изучение истории науки как средство воспитания советского патриотизма”. Например, кандидат технических наук И.В. Абрамов посвятил свою статью преподаванию истории техники производства черных металлов [126]. “История техники металлургии в материалистическом изложении, - уверен автор, - должна не только разоблачать буржуазные теории, но и показывать классовую основу техники вообще и техники металлургии в частности” [126, с. 33]. Развивая далее эту мысль, Абрамов считает, что “курс истории техники черной металлургии - это в первую очередь политическая дисциплина (курсив мой. - А. С.), органически связанная с социальными, экономическими и техническими предметами” [126, с. 34]. Отсюда и цель курса: “выявить и доказать приоритет русских ученых и техников-новаторов в ряде важнейших изобретений и усовершенствований” [126, с. 36].
Данилевский поделился опытом преподавания истории техники в Ленинградском политехническом институте [127], а доценч В.М. Костомаров разразился статьей о партийности преподавания в высшей школе [128]. Специальный раздел статьи был посвящен советскому патриотизму: “Советский патриотизм является идейным источником новаторства в науке и технике и завоевания приоритета в новых открытиях и изобретениях...Вопросы истории техники и приоритета отечественной науки должны найти правильное отражение в читаемом курсе. Нельзя ограничиваться изложением их только в кратком введении...В самом курсе вопросы исторического порядка должны следовать параллельно читаемой дисциплине и разбираться в соответствующих разделах.
424



С большим удовлетворением можно отметить, что исследования в области истории техники стали неотъемлемой частью деятельности многих специальных кафедр наших вузов” [128, с. 9].
Министр Кафтанов, главный инициатор кампании по внедрению истории техники как средства воспитания советского патриотизма, обратился к секретарю ЦК ВКП(б) ГМ. Маленкову с просьбой разрешить Министерству высшего образования начиная с 1949 г. выпускать специальные сборники по истории техники [129]. К письму прилагался план первого такого сборника. Он должен открываться передовой статьей “Значение курса истории техники для воспитания советского патриотизма”. Маленков поддержал это начинание.
В феврале 1949 г. Министерство высшего образования созвало специальное совещание по вопросам преподавания истории техники в высших учебных заведениях [130]. Совещание собрало 230 участников.
В своем вступительном слове министр Кафтанов развернул перед собравшимися широкую программу действий и наметил конкретные задачи: “Исследователи истории техники должны восстановить историческую справедливость, правильно осветить роль всех народов в истории развития науки и техники, роль великих отечественных ученых, установить их приоритет в мировой науке и технике" [130, с. 32].
Особо Кафтанов остановился на советском периоде. “Решающее значение, - сказал он, - имеет изучение советского периода, как наиболее насыщенного замечательными открытиями и изобретениями. Но научный анализ развития техники невозможен без боевой критики буржуазной историографии и показа глубокого идейного распада буржуазной технической мысли, науки и культуры” [130, с. 32].
С докладом “Основные задачи разработки истории техники” выступил академик Б.Н. Юрьев, председатель Комиссии по истории техники АН СССР. Он рассказал об уродливом развитии техники и изобретательства в капиталистических странах и “о полученном буржуазными учеными социальном заказе - всячески порочить успехи социалистического строительства в нашей стране, замалчивать даже общеизвестные изобретения наших ученых” [130, с. 32]. Надо критически относиться к иностранным материалам, напомнил он.
Сейчас странно слышать такие сентенции от маститого ученого, который хорошо знал западную историографию, но тогда это воспринималось естественно как некие ритуальные заклинания и, я думаю, Юрьеву не было стыдно.
425



Он подчеркнул необходимость беспощадной борьбы с буржуазными идеалистическими и метафизическими извращениями истории техники: “Необходимо отстаивать приоритет русских и советских ученых и изобретателей, искоренять низкопоклонство перед всем иностранным, усилить внимание к советскому периоду” [130, с. 33]. Затем Юрьев вскрыл недостатки некоторых книг по истории техники.
Профессор А.А. Зворыкин в докладе “История техники в системе подготовки советских инженеров” охарактеризовал высокие требования, которым должен удовлетворять советский инженер. “Особенно необходимо, - подчеркнул он, - воспитать их советскими патриотами”.
Другие доклады были посвящены конкретным историческим событиям. В докладе В.В. Данилевского “Работы М.В. Ломоносова по технике и техническим наукам” было показано, что Ломоносову принадлежат более двадцати изобретений в различных областях техники. Доклад академика Б.Н. Юрьева назывался “Роль Н.Е. Жуковского в развитии отечественной науки и техники”. Докладчик проанализировал его работы в области теоретической механики, небесной механики, по теории упругости, гидродинамики т.д. Профессор Н.А. Фигуровский сделал доклад “Работы Д.И. Менделеева в области техники и промышленности”. Он рассказал о малоизвестных работах Менделеева в области метрологии, геофизики и промышленной экономики.
Особое внимание совещание уделило докладам Данилевского и Зворыкина на тему «Основные принципы преподавания и содержания программы курса “История техники” в высшей школе». Оба докладчика, заведующие кафедрами “История техники” в вузах, поделились своим опытом преподавания.
В резолюции была признана необходимость введения курса “История техники” во всех технических вузах страны.
В целом кроме идеологической составляющей совещание показало огромный вклад отечественных ученых и изобретателей в мировую технику. Это значительно больше воспитывает патриотизм, чем идеологические накачки.
Несмотря на очевидные успехи в изучении и пропаганде истории техники, это совещание выявило и ряд недостатков. Совершенно независимо о этих недостатках в ЦК ВКП(б) сигнализировали заведующий редакцией истории техники издательства “Машгиз” Г. Кононенко, научный редактор этого издательства П. Аксельрод и кандидат исторических наук В. Виргинский [131]. Они писали, что Комиссия по истории техники АН нс справляется со своей задачей, не возглавляет исследовательскую работу, нс 426



объединяет исследователей. Комиссия недооценивает общественную сторону истории техники, так как ее работа ведется в отрыве от Отделения Общественных наук. Авторы записки предлагают ряд мер по улучшению работы по истории техники. В частности, по Министерству высшего образования они предлагают организовать постоянно действующие курсы по истории техники.
Агитпроп (В. Кружков и Ю. Жданов) в записке на имя Суслова [132] констатировали, что замечания по работе комиссии справедливы, но эти вопросы должен решать Президиум АН СССР. Рекомендуется также написать соответствующую статью в газету “Культура и жизнь”.
Комиссия по истории техники АН прореагировала организацией дискуссии по вопросам исследований, посвященных деятелям науки и техники [133]. Она проходила в Москве 31 мая, 1 и 4 июня 1951 г. и собрала более 300 научных сотрудников учреждений Академии наук, других научно-исследовательских организаций и высших учебных заведений.
Открыл дискуссию заместитель председателя Комиссии по истории техники член-корреспондент АН А.М. Самарин. Для всей научно-исследовательской работы в области истории техники, подчеркнул он, огромное значение имеют решения ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам и гениальный труд товарища Сталина “Марксизм и вопросы языкознания”. Наряду с большими успехами в области истории техники имеются серьезные недостатки, которые необходимо вскрыть в рамках этой дискуссии и определить правильное направление дальнейших исследований.
С докладом “О характере исследований, посвященных деятелям науки и техники”, выступил уже известный нам А.А. Зворыкин. “Исследования по истории техники, - отметил он, - имеют важное политическое и воспитательное значение. Работы в этой области разоблачают буржуазную историографию, которая принижает роль нашего народа в развитии мировой техники, вооружает в борьбе против реакционной идеологии космополитизма, низкопоклонства и раболепия перед буржуазной культурой” [133, с. 579]. В последние годы появилось много работ по истории отечественной техники. “Важнейшее требование к исследованиям такого рода, - подчеркнул Зворыкин, - это строгое соблюдение принципа историзма. Мы должны исходить из указания товарища Сталина о том, что историю нельзя ни ухудшать, ни улучшать” [133, с. 1579]. Однако в некоторых работах это указание не соблюдается. Зворыкин привел пример с Можайским, “который, как известно, построил самолет, поднявшийся впервые в мире в воздух”. Но в некоторых книгах (И.Ф. Шепилов, Н.А. Черемных, ГБ. Кожев427



ников) “в погоне за сенсацией есть прямое искажение фактов в части даты полета и т.п.” [133, с. 1579-1580]. Как заявил Зворыкин, самолет Можайского пролетел 200 м, а в некоторых книгах его траекторию пытаются удлиннить. Но, как мы уже показали, самолет Можайского вообще не взлетел (подробнее см. выше).
Еще пример. Пишут, что Нартов создал токарный копировальный станок с первым механическим суппортом, однако документальных подтверждений этому нет. В работе “К истории открытия в России месторождений угля, нефти и торфа” А.Е. Пробст утверждает, что в России в первой четверти XVIII в. не искали уголь, а это противоречит документам.
При характеристике положительных и отрицательных сторон деятельности отечественных ученых допускаются искажения. “Надо ли, - задал он вопрос, - упоминать в характеристике великого русского ученого А.М. Бутлерова, творца теории строения химических соединений и прогрессивного поборника русской науки, то, что он отдал дань увлечению спиритизмом?” [133, с. 1581]. Как освещать деятельность И.В. Вышнеградского, основоположника теории автоматического регулирования, когда он известен как реакционный царский министр финансов? Определенные ответы на эти вопросы Зворыкин не дал, сославшись на “необходимость учета всей совокупности экономических и политических условий”. Зато он строго предупредил против увлечения “объективизмом”. В качестве иллюстрации такого подхода, он привел пример из книги М.А. Шателена “Русские электротехники второй половины XIX века”. В этой книге говорится о А.Н. Хотинском, занимавшимся изобретением электрических аккумуляторов, газовым освещением и другими разработками. А между тем, уезжая в Америку, Хотинский захватил несколько ламп Лодыгина и передал их Эдисону. Шателен проявил здесь объективизм, “анализируя факты и базируясь на них, не дал свою партийную, большевистскую точку зрения” [133, с. 1581].
Зворыкин подверг критики и свою работу “Начало разработки угольных месторождений в России в XVIII в.” “за серьезные ошибки, связанные с недостаточно критическим отношением к документам” [133, с. 1581] (подробнее см. выше).
В заключение докладчик остановился на вопросах построения и формах изложения материала в книгах по истории техники.
Хорошо видно, что весь тон доклада и приведенные примеры должны были показать собравшимся, что не следует безоговорочно приписывать отечественным ученым все главные мировые изобретения даже ценой фальсификации, а не впадая в “объективизм”, все же учитывать исторические документы.
428



Эту новую концепцию освещения отечественной техники поняли большинство выступавших в прениях по докладу Зворыкина. Так, Ю.М. Галонен подверг критике книгу Л. Гумилевского “Железная дорога”, в которой автор преувеличивает мощность электрического двигателя “электровоза” Сименса. Он утверждает, что она составляла 30 л.с., а на самом деле - всего 3 л.с. В.Н. Голоушкин возмутился тем, что в статье Б.Н. Ржонсницкого Ф.А. Пироцкий незаслуженно назван изобретателем первого в мире трамвая.
С резкой критикой доклада Зворыкина выступил Г.И. Кононенко. Он видит основной недостаток доклада в отсутствие обсуждения методики исследований по истории техники. В этой области сформировался монополизм, одним из представителей которого является Данилевский. Так он нашел портреты Черепановых, но никому их не показывет. Второй недостаток - отсутствие остроты - все критические высказывания сопровождаются извинениями.
С докладом “Фальсификация истории техники в англо-американской литературе последних лет” выступил В.С. Виргинский. Оказывается “в общей системе пропаганды американо-английских поджигателей войны видное место занимает фальсификация истории и философии науки и техники” [133, с. 1584]. Она идет по трем направлениям: полное замалчивание достижений отечественных ученых, отрицание их приоритета в важнейших изобретениях, идеалистическое изображение технического прогресса, сводящееся “к оправданию капиталистического использования техники во вред народу” [133, с. 1584]. При этом всегда подчеркивается исключительная “способность американских ученых к порождению выдающихся изобретений” [133, с. 1585]. Отсюда задача наших историков науки и техники решительно бороться с фальсификациями американских ученых.
Выступавшие в прениях по этому докладу ничего нс говорили об американских фальсификаторах. Они приводили примеры недобросовестных исследований. Так, Т.С. Дубрава сообщил, что в книге “Рассказы о русском первенстве” спутан столик Федорова и гонеометр. Б.Н. Воробьев привел удивительный факт - оказывается в воспоминаниях дочери Менделеева “неправильно освещена его личность” (!) [133, с. 1586]. Особенно возмутила Воробьева книга А. Штернфельда “Введение в космонавтику”, которая “удостоена премии, учрежденной во Франции капиталистом Пельтри” [133, с. 1586]. В этой книге приоритет в обосновании межпланетных сообщений приписывается Гансвинду, а не Циолковскому. В библиографии Штернфельд указывает труды Пельтри с 1913 г., 429



а Циолковского - только с 1914 г. Е.Ф. Бурче рассказал о изобретателе О.С. Костовиче, про которого все говорят как об австрийском офицере. Но, оказывается, он был венгром и переселился в Россию, где сделал 97 изобретений. Л.Е. Майстров обратил внимание на статью Л.И.Сторчака “Значение идей Лобачевского в развитии представлений о пространстве и времени” , опубликованную в журнале “Вопросы философии”, где Лобачевский назван “истинным автором идей теории относительности” [133, с. 1588] (подробнее см. выше). А Г.Б. Кожевников настаивал, что самолет Можайского все-таки летал: “Стремление некоторых авторов доказать, что самолет Можайского не летал в 1882 г., умаляет заслуги Можайского и его приоритет” [133, с. 1589].
Академик Б.Н. Юрьев внес ясность в историю с самолетом Можайского. Поскольку при одном испытании самолет “оторвался от земли... таким образом, следует считать установленным наш приоритет в создании первого в мире самолета, поднявшего человека в воздух” [133, с. 1589-1590]. Это высказывание тем более удивительно, что тот же Юрьев документально доказывал совсем обратное (подробнее см. выше).
Выступивший следом Б.И. Российский рассказал о статье Е.Ф. Бурче в газете “Красный флот”, в которой со ссылкой на очевидцев Капустяна и Цветкова говорится, что приоритет в выполнении “штопора” якобы принадлежит летчику К.К. Арцеулову, сделавшего эту фигуру в 1916 г. в Севастополе. Однако опрос этих очевидцев показал, что они в это время не были в Севастополе.
Другие выступавшие тоже приводили факты, мягко говоря, нс подтвержденные документами.
В своем заключительном слове Зворыкин отметил: “В прениях было уделено значительное внимание искажениям фактов, допускаемых в историко-технических исследованиях” [133, с. 1593]. Но это не должно затемнять положительную работу историков техники. С недостатками нужно бороться. Но самое главное, надо вести нспримеримую борьбу с основной опастностыо - буржуазным объективизмом. В качестве примера объективизма он привел пример умаления работ Ф.А. Пироцкого в изобретении городской железной дороги на электрической тяге. И хотя опытный образец такого вагона на год раньше выставил Сименс, Пироцкий вскоре испытал реальный 40-местный вагон. С точки зрения буржуазного объективизма приоритет принадлежит Сименсу, а с точки зрения марксистской истории техники - Пироцкому.
Много говорил Зворыкин и об особенностях истории техники как науки, основываясь при этом на трудах классиков марксизма- ленинизма.
430



В резолюции отмечено, что гениальный труд товарища Сталина “Марксизм и вопросы языкознания” открыл широкие перспективы в работе по истории техники и вызвал большой подъем научных исследований в этой области. Борьба за отечественный приоритет в науке и технике является одним из важнейших участков классовой борьбы на идеологическом фронте. Надо строго соблюдать правдивость и точность в освещении фактической стороны, бороться со всякого рода фальсификацией в науке, но необходимы партийный подход к истолкованию явлений и борьба с буржуазным объективизмом, в том числе фальсификацией истории техники.
Обратим внимание на эту дискуссию 1951 г. Риторика о борьбе с антипатриотизмом осталась практически той же, что и в предыдущие годы. Но появилось осознание явного преувслечения роли русских изобретателей в ключевых областях техники. Большее внимание стали уделять историческим документам и прямо осуждать фальсификацию и подлоги.
Здесь главную роль сыграла Комиссия по истории техники АН СССР. Вспомним ее роль в расследовании истории с самолетом Можайского (см. выше). Эти же тенденции усиления объективных научных подходов при изучении истории техники явно просматривались на заседании Президиума АН СССР, посвященном отчетам Института истории естествознания АН и Комиссии по истории техники, которое проходило 17 ноября 1951 г. [134]. Выступая с отчетом, академик Юрьев прямо сказал: “Сейчас нам приходится заниматься борьбой с извращениями. Некоторые товарищи подходят упрощенно к проблеме приоритета, грубо говоря, что все изобрели только русские...Такой огульный подход очень мешает работе. Иногда те или иные работники, чрезмерно оспаривая дату или факт, нс считаясь с имеющейся литературой, хорошо известной заграницей, тем самым ставят нас в очень тяжелое положение. Такие неудачные работы, которые подаются вразрез с имеющимися материалами, недостаточно продуманно, иногда портят всю ту громадную работу, которую мы ведем, стараясь показать наши огромные достижения” [134, л. 67].
То же самое подтвердил и председатель комиссии Президиума АН, которая знакомилась с работой Комиссии по истории техники, член-корреспондент А.А. Ильюшин. Знакомясь с подготовленным к печати первым томом “Истории техники”, члены комиссии нашли “некоторые искажения исторических фактов, связанных с самолетом Можайского, что дало повод к злопыхательству за рубежом. Факты вскрыты чрезвычайно важные и ценные, но зачем нужно было эти факты приукрашивать, зачем 431



нужно было давать этому самолету летать чуть ли не лучше, чем появившимся позднее? В этом нет никакой необходимости” [134, л. 73]. А известный историк техники Данилевский рассказал, что ему была прислана работа некоего Анощенко под названием “Впервые в мире”, в которой говорится, что “все на свете, вплоть до способа связать два конца веревки, было изобретено в России” [134, л. 79].
В то же время нужно признать, что такая позиция Академии наук и ее ведущих историков науки еще долгое время игнорировалась, особенно пишущими научно-популярные статьи и книги.



ИСТОРИЧЕСКАЯ СЕССИЯ АКАДЕМИИ НАУК СССР 1949 ГОДА
Подготовка сессии
Однако вернемся назад в 1949 г., когда намечалось Общее собрание Академии наук, посвященное истории отечественной науки.
23 марта 1948 г. в кабинете академика-секретаря АН СССР Н.Г. Бруевича состоялось представительное совещание [135]. На нем присутствовали академики М.М. Дубинин, В.И. Вейц, Б.Н. Юрьев, А.Н. Заварницкий, А.И. Опарин, Б.А. Введенский, Б.Д. Греков, И.П. Трайнин, И.Ф. Григорьев, И.И. Артоболевский, члены-корреспонденты К.В. Островитянов, А.А. Михайлов, С.Л. Рубинштейн, Х.С. Коштоянц.
Открывая совещание, Бруевич обозначил его цель: “Предметом сегодняшнего заседания является обмен мнениями по вопросу, как можем устранить значительную отсталость изучения истории отечественной науки, для того чтобы потом поставить этот вопрос на Президиуме и принять соответствующее решение” [135, л. 1].
Сам Бруевич предложил, во-первых, написать и издать “Историю отечественной науки” и, во-вторых, осенью 1948 г. созвать сессию Академии, посвященную истории отечественной науки.
С большим сообщением выступил директор Института истории естествознания Коштоянц. Он отметил, что советская историография уделяет недостаточное внимание истории отечественной науки. В то же время в англо-американской литературе вопросы истории науки обсуждаются весьма интенсивно. “Нет ни одного журнала, - сказал Коштоянц, - в котором бы представители англо-американской науки не пытались показать своего приоритета в соответствующих областях знаний. Выходящая сейчас заграницей, особенно в Америке, массовая литература по истории науки, безусловно, грешит огромной недооценкой русских ученых, их заслуг и достижений. Наряду с установлением приоритета стоит другая чрезвычайно важная задача - разоблачение зарубежных реакционных концепций по истории науки. История науки имеет соответствующие идеологические установки, и в этом смысле буржуазная историография в области науки страдает целом рядом погрешностей, которые связаны, естественно, с общим направлением реакционной по своей идеологии, идеалистической по своим философским установкам, науки, которая развивается в зарубежных странах” [135, л. 5-6].
433



Коштоянц сообщил, что в октябре 1948 г. в Ленинграде планируется сессия Академии наук, посвященная истории отечественной науки. К этому времени будет восстановлена лаборатория Ломоносова, 200 лет которой исполняется тоже в этом году. “Необходимо выделить такие доклады на сессию, которые бы показали на фактическом материале значение отечественной науки и выдвинули крупные методологические проблемы” [135, л. 7], закончил свое выступление Коштоянц.
Таким образом, руководитель работ по истории науки в стране поставил две задачи, которые необходимо решить на предполагавшейся сессии, - борьба за приоритет отечественной науки и разоблачение зарубежных идеалистических, реакционных концепций истории науки.
Эту позицию поддержал и председатель Комиссии по истории техники Юрьев: “Задача этого совещания, этой сессии, посвященной истории науки, двоякого рода: прежде всего это задача внутренне политическая, задача поднять настроение. Тут аудитория очень легко отзывается, и это легко сделать”. Так, по-видимому, сформулировал Юрьев задачу защиты приоритета отечественной науки. “Вторая задача - это аудитория заграничная. Возникает вопрос о создании на иностранных языках очень обдуманных работ” [135, л. 10].
Говоря же об истории техники, Юрьев констатировал совершенно нетерпимое положение. Старая техника не сохраняется, нс сохраняются старые чертежи. Так, в МГУ уничтожена аэродинамическая труба Жуковского и неизвестно, как ее теперь восстановить. “Нашли в архивах, что в России, оказывается, был создай аэроплан - была сделана модель, была попытка к полету” [135, л. 9]. Но ничего не сохранилось. “В этом отношении мы страшные варвары”, - признался Юрьев. Он предложил организовать при Комиссии по истории техники большой музей, где были бы собраны старые машины. Кроме того, необходим закон о сохранении памятников науки и техники.
Все выступавшие поддержали идею совещания по истории отечественной науки. Правда, Дубинин напомнил, что уже принято решение об организации специальной конференции по истории химии (см. выше), и поэтому нужно будет как-то согласовать эти два мероприятия.
В результате обсуждения было принято решение, - к 15 апреля сего года Институт истории естествознания совместно с Комиссией по истории техники представит повестку дня совещания и собраний Отделений. Кроме того, к 1 мая необходимо представить в Президиум предложения по написанию монографии 434



“История отечественной науки”. Это решение было оформлено распоряжением Президиума АН от 2 апреля 1948 г.[136, л. 11J.
Институт истории естествознания разработал обширную программу [135, л. 42-47]. Предполагалось, что общее собрание откроет вступительным словом “Значение, итоги и перспективы работ в области истории науки и техники в СССР” сам Президент академик С.И. Вавилов. Затем последуют доклады, посвященные основным областям науки и техники. Остальные 60 докладов должны были быть перенесены на заседания Отделений. Интересно заметить, что лишь отделение биологических наук не представило конкретные названия докладов и их авторов, ограничившись сообщением об общих их направлениях: история изучения физиологии высшей нервной деятельности и история эволюционного учения в России. При этом указывалось, что в предполагаемых докладах будет дана критика “извращений” данных проблем зарубежными учеными.
Такая позиция руководства этого отделения совершенно понятна. В это время готовилась знаменитая сессия ВАСХНИЛ, а затем “Павловская” сессия по физиологии, и руководство отделения еще не знало, в какую сторону будут развиваться события, какие темы по истории биологической науки можно будет безбоязненно обсуждать и кто из потенциальных докладчиков удержится на своих постах и просто в науке.
Работа над этим проектом программы продолжалась весь май и июнь. Много работал над ним сам президент Вавилов. Имеются два варианта программы Общего собрания с его правками от 17 и 22 июня [136, л. 5-6, 9-10]. Эти варианты существенно отличаются от первоначального проекта. В них количество докладов на общем собрании было увеличено до 13 (первый вариант) и 17 (второй вариант). Оба варианта рассматривались на расширенном совещании у Бруевича 28 июня 1948 г. [135, л. 14—29] и на совещании с участием академиков-секретарей отделений 30 сентября того же года [135, л. 34-41]. В результате программа еще раз претерпела существенные изменения.
Для Общего собрания решено было оставить 13 докладов [135, л. 31-33]. Из них 5 должны были быть посвящены истории гуманитарных наук и 7 - истории естественных наук. Заметим, что в проекте программы впервые появились доклады по биологии. Сессия ВАСХНИЛ закончилась победой лысенковцсв, и руководству академии стало ясно, в какую сторону будет развиваться советская биологическая наука. Поэтому, естественно, было появление докладов о Мичурине, Докучаеве и Вильямсе, а среди докладчиков - Лысенко.
435



Были приняты и решения по организационным вопросам. Заседания Общего собрания решили проводить только утром, что- бы вторую половину дня использовать для посещения выставок и экскурсий. Утвердили и регламент докладов - 40 мин. Текс i доклада не должен превышать 20 страниц.
Началась подготовка текстов докладов и одновременно опять корректировка программы. В деле [136] имеется еще два ее варианта, составленные в октябре и ноябре 1948 г. Кроме некоторых докладов, утвержденных на заседаниях у Бруевича [135, л. 31-33], появился ряд новых. Все это говорит о том, что формирование программы проходило мучительно трудно. Слишком велика была ответственность устроителей за идейное и политическое содержание докладов. Этим объясняется и перенос даты Общего собрания - созвать его в конце 1948 г. оказалось явно нс под силу.
Еще одна трудность заключалась в необходимости получения на каждый текст доклада нескольких рецензий и, самое главное, согласование всех докладов с Агитпропом ЦК. Рецензии понадобились организаторам тоже с целью обезопасить себя в случае, если какой-либо доклад будет признан идейно невыдержанным или политически вредным.
В качестве рецензентов выступали наиболее крупные ученые соответствующих областей науки [136, л. 63-83]. Что же касается согласования текстов докладов с ЦК, то, как следует из дела [ 1371, все доклады читал сам Ю.А. Жданов.
Подготовлен был и список выступающих в прениях [137, л. 51-52]. Наибольшее их число оказалось в секциях гуманитарных наук - 10, наименьшее - в секциях геолого-географических наук - 4.
Наконец были определены даты работы Общего собрания 5-11 января 1949 г., место проведения - Ленинград [135, л. 1].
Президиум АН принял постановление о проведении Общего собрания и сессий отделений [136, л. 108-112]. В этом постановлении значение этих мероприятий определялось следующим образом: «Раскрытие и пропаганда достижений отечественной науки и техники, их неоценимый вклад в мировую науку и тех нику; разоблачение буржуазных реакционных “теорий” в области истории науки и техники, мобилизация и методологическое вооружение советских научных сил на дальнейшую работу по истории науки и техники на основе глубокой партийности в целях воспитания трудящихся в духе советского патриотизма; на подготовку марксистской истории науки и техники в СССР» [136, л. 108].
436



Таким образом, в этом постановлении уже отчетливо просматривается идеологическая компонента мероприятия. До сих пор на всех совещаниях по формированию программы сессии речь шла лишь о слабой работе по истории отечественной науки, о недооценке роли наших ученых. Иногда проскальзывало (Коштоянц, Фигуровский) сетование на засилье зарубежных, идеалистических концепций истории науки. В этом же постановлении расставлены все точки над “и” в отношении «разоблачения буржуазных реакционных “теорий” в области истории науки и техники» и, самое главное, “мобилизации и методологического вооружения советских научных сил на дальнейшую работу по истории науки и техники на основе глубокой партийности в целях воспитания трудящихся в духе советского патриотизма”.
Такая установка предполагала, что докладчики в целях “воспитания трудящихся в духе советского патриотизма” должны мягко говоря, усилить значение и роль отечественных ученых в развитии мировой науки и техники. Как они справились с этой задачей, мы увидим ниже.
Одновременно была окончательно утверждена программа мероприятия. Она включала не только Общее собрание и сессии отделений, но и заседание Президиума АН, посвященное открытию музея Ломоносова, и торжественное открытие мемориальных досок на доме № 2 по 7 линии Васильевского острова, где в разное время жили выдающиеся отечественные ученые.
Для подготовки материалов сессии и резолюции Общего собрания была образована комиссия [136, л. 12] под председательством Б.М. Кедрова. 17 декабря 1948 г. комиссия собралась на заседание по выработке проекта резолюции [138, л. 1-9]. Основной текст резолюции, подготовленный заранее, зачитал Кедров. Другие члены комиссии внесли свои предложения. Так, Лихтенштейн предложил отметить принципиальную разницу в положении науки в России до революции и сейчас. Фигуровский настаивал на внесении в проект подготовку фундаментального труда по истории отечественной науки. Он же предложил указать на необходимость «улучшения содержания “Научного наследия”», организации периодического журнала по истории естествознания и техники, создание музея Академии наук.
Комиссия собиралась еще 20, 23 и 27 декабря 1948 г. [138, л. 10-20]. Кроме проекта резолюции она обсудила некоторые позднее поступившие доклады.
Итак, сессия была подготовлена, 22 декабря 1948 г. приглашения с повесткой дня посланы Сталину и Молотову [135, л. 1-3]. Членам академий и приглашенным лицам тоже направлены письма с извещением о сессии.
437



Общее собрание
Если теперь посмотреть на программу работы Общего собрания и сессий отделений, то, по сравнению с различными ранними вариантами, даже окончательно утвержденными, мы увидим ряд существенных изменений.
Прежде всего, в программе Общего собрания появился доклад Митина о работе Сталина “О диалектическом и историческом материализме” и Мещанинова о роли Марра в отечественном языкознаниии. В предыдущих вариантах программ доклады Митина и Мещанинова фигурировали, но их темы были заявлены достаточно широко - Митин предполагал осветить роль “Истории ВКП(б). Краткий курс”, а Мещанинов - историю отечественного языкознания вообще. Такое сужение тематики можно легко объяснить конъюнктурными соображениями. Сталин должен был обязательно фигурировать в названии хотя бы одного доклада - этого требовала установившаяся политическая традиция. Что же касается Марра, то его роль в отечественном языкознании активно обсуждалась в это время на страницах газеты “Правда”, и его ученик Мещанинов решил выступить в его поддержку.
Интересно заметить, что эти оба доклада были вынесены на первое заседание Общего собрания и следовали непосредственно за вступительным словом Вавилова. Этим подчеркивалась их значимость.
Совершенно новым оказался доклад Сукачева об облесении степей. Это, конечно, реакция на так называемый Сталинский план преобразования природы - кампанию борьбы с засухой с помощью лесонасаждений. Исчез и доклад Лысенко о Мичурине. Вообще после победы Лысенко на сессии ВАСХНИЛ следовало ждать большей активности его сторонников и на этой сессии. Однако на сессии Отделения биологических наук было зачитано всего два доклада, и только один из них, Кузнецова, был посвящен “мичуринской биологии”.
Обратимся теперь к самим докладам. Они были опубликованы в специальном сборнике “Вопросы истории отечественной науки” [139], оперативно изданном в этом же году издательством АН СССР, а частично в специальном номере журнала “Вестник Академии наук СССР” [140]. В этом последнем приведено также изложение других докладов, полностью опубликованных в [139].
В своем вступительном слове Вавилов напомнил собравшимся, что российская наука зародилась 200 лет назад в Санкт-Петербурге, когда по настоянию Ломоносова и по его плану здесь была 438



построена химическая лаборатория - прообраз будущих научно- исследовательских институтов.
Сессия Общего собрания АН, сказал далее Вавилов, отмечая двухвековую годовщину этого события, посвящена вместе с тем широкой проблеме изучения истории отечественной науки. “Нам предстоит оценить объем предстоящей работы, наметить коллективные научные труды на ближайшие годы и другие мероприятия, необходимые для развития истории отечественной науки”. Он признал, что до сих пор истории науки уделялось недостаточное внимание: “Место, занимаемое в науке историей знания, для многих по сей день остается неясным, проблематичным, значение истории науки недооценивается...Для историков история науки - просто небольшая часть истории культуры. При этом, как будто бы само собой разумеется, что она связана глубокими корнями с общей историей - социальной, политической и экономической. К сожалению, реализация этой схемы фактически сводилась в большинстве случаев к тому, что история науки механически выделяется из общей истории в виде сжатых и поверхностных очерков...Ученый-специалист подходит к истории своей науки, конечно, совсем с иным масштабом, чем историк-профессионал. Такой специалист, увлекаясь частностями, отдельными идеями в науке, отдельными лицами, обычно впадает в другую крайность - не видит из-за деревьев леса. История науки в понимании такого специалиста слагается чаще всего как механическая совокупность отдельных эпизодов и жизнеописаний” [139, л. 10-11]. Все это приводит к тому, что среди трудов по истории науки “очень мало исследований синтетического характера, в которых устанавливались бы линии развития науки в се связи с общей исторической обстановкой, в связи с исторической логикой” [139, л. И].
Вслед за этой точной постановкой задачи Вавилов значительную часть своей речи посвятил ритуальной теме о том, “какая громадная роль отводится истории науки основоположниками исторического и диалектического материализма” [139, л. 11]. И только вслед за этим он перешел к недооценке роли отечественных ученых и преклонению перед иностранной наукой:
“Еще есть одна многозначительная сторона вопроса, которая делает постановку перед Академией проблемы изучения истории отечественной науки особенно своевременной и неотложной. Давно приспела пора отдать должное достижениям нашей науки, наших отечественных ученых, правильно и по достоинству оценить многие их великие открытия и с научными аргументами в руках доказать и показать всему передовому и честному человечеству роль науки нашей страны в создании мировой науки...Еще в XVIII веке вместе с новой западной наукой в Россию про439



никло позорное преклонение перед иностранной наукой, во многих случаях только потому, что она иностранная, и презрительное отношение к собственной науке...К этому невниманию и даже презрению к своей собственной стране, к отечественной науке присоединялось высокомерие со стороны ученых других стран, да и не только высокомерие, но иногда и сознательный обман, сокрытие исторической истины... Нетерпимая и явно вредная недооценка достижений отечественной науки, намеренно культивировавшаяся в дореволюционной России, должна быть навсегда искоренена...Обязанность всей советской науки, и Академии наук в особенности, восстановить историческую правду, показать истинное, высокое место отечественной науки в мировой культуре, восстановить и аргументировать многие ее несправедливо забытые приоритеты’' [139, л. 12-13].
Преклонение перед иностранной наукой всерьез беспокоило Вавилова. Об этом говорят и его другие выступления. Особенно остро, как мы видели, эта тема прозвучала в его докладе на нс- состоявшемся Всесоюзном совещании физиков, которое планировалось на этот же год. Таким образом, своим вступительным словом Вавилов задал не только деловой тон обсуждения проблем истории отечественной науки, но и сознательно поставил перед сессией идеологическую задачу.
Прозвучавший вслед за вступительным словом доклад Митина о работе Сталина “О диалектическом и историческом материализме” в контексте задач сессии выглядел совершенно лишним. В нем не было и намека на историю отечественной науки в се настоящем значении. Однако мы знаем, что в те годы работа Сталина считалась выдающимся научным исследованием и поэтому, по мнению организаторов мероприятия, она вписывалась в контекст сессии.
Мещанинов в своем докладе стремился доказать, что “Марром были впервые внедрены в лингвистическую науку принципы исторического и диалектического материализма” [139, л. 63]. Автор, конечно, не мог предположить, что через год “корифей всех наук” разоблачит учение Марра о языке как грубейшее извращение марксизма.
Хотя доклад Сукачева, как мы уже говорили, был включен по политическим соображениям, по своему содержанию он бын вполне научным. Конечно, не обошлось без панегирик в адрес Лысенко, сессии ВАСХНИЛ и “перестройки” всей биологической науки.
Очень интересными и насыщенными историческим материалом были доклады географов Григорьева и Берга. В докладе последнего впервые были приведены неизвестные ранее материа440



лы о ранних географических открытиях российских путешественников.
Весьма трудная задача стояла перед Александровым - популярно рассказать о достижениях советской математической школы. В результате его доклад получился весьма поверхностным и фактически свелся к перечислению имен известных отечественных математиков. В заключение своего доклада Александров сформулировал “особенности советской математики”, которая заключается в “живом чувстве предмета, подлежащего математическому изучению” [139, л. 85]. “Этот вывод, - сказал далее Александров, - совершенно противоположен широко распространенным в современной буржуазной науке проявлениям формализма и схематизма, стремящихся оторвать математику от задач познания действительности, подменить реальный предмет математики изучением произвольных логических схем, будто бы совершенно равноправных и образующих какой-то собственный, существующий лишь в математике и для математики” [139, л. 85].
Итак, советская, прогрессивная математика и буржуазная загнивающая математика! Даже такой крупный ученый, как Александров, оказался в плену догм партийной, классовой науки.
В большом количестве докладов оценивалась роль Ломоносова в истории отечественной науки и не только потому, что она действительно выдающаяся, но и потому, что сессия была специально приурочена к 200-летию открытия его первой химической лаборатории.
Научному наследству Ломоносова был специально посвящен доклад Елисеева. В нем приведены данные об изучении сохранившихся архивов ученого и об издании его трудов. В 1948 г. Академия наук начала публикацию наиболее полного собрания сочинений Ломоносова. Об этом же говорил в своем докладе и Назаров. Он же рассказал об издании сочинений других классиков отечественной науки. К ним он отнес и сочинения классиков марксизма-ленинизма, а также работы революционных демократов.
Большое место уделил Ломоносову в своем докладе “Химия в России” Арбузов. Однако, увлекшись защитой приоритета Ломоносова в открытии закона сохранения веса веществ при химических превращениях, он договорился до того, что приписал Ломоносову и открытие закона сохранения энергии.
В двух докладах освещалась история техники. Данилевский сделал сообщение о технических изобретениях в дореволюционной России. Наряду с большим фактическим материалом, ка441



сающимся русских изобретателей И.И. Ползунова, И.Ф. Усагина, П.А. Титова, В.И. Калашникова, Л.И. Лутугина, И.И. Овцина, П.Н. Яблочкова, А.Н. Ладыгина, Н.Н. Бенардоса, Н.Г. Славянова и др., лейтмотивом доклада все же была мысль о том, что царское правительство глушило оригинальную русскую техническую идею. Болес того, «крепостники и капиталисты, раболепствуя перед иностранщиной, даже в тех редких случаях, когда заходила речь о русском творчестве в технике, способны были показать сю только в изуродованном виде. Ложные “теории” о вымышленной неспособности русского народа к творчеству в технике и технических науках распространяли на всем протяжении истории царской России многие иностранцы, пытавшиеся монополизировать русскую науку и технику. Этим фальсификаторам истории русской технической мысли часто вторили представители исторической и других наук дореволюционной России» [139, с. 545].
Еще в большей степени политические мотивы звучали в докладе Юрьева. Он начал его с утверждения, что буржуазная история техники является искаженной, ибо отражает уродливое развитие самой техники в капиталистических странах. Успехи же СССР «вызывают озлобление у наших врагов, которые используют все средства, в том числе и историю науки, для защиты своих классовых интересов и протаскивания своей классовой идеологии...В настоящее время буржуазные ученые получили “социальный заказ” всячески порочить успехи социалистического строительства в нашей стране... В связи со сказанным перед нами встаю! следующие задачи: борьба за признание приоритета русских и советских ученых и изобретателей; борьба с низкопоклонством. Учитывая борьбу, ведущуюся за границей реакционными кругами ученых против советской науки и техники, мы должны еще больше развернуть борьбу за признание приоритета русских и советских новаторов в области науки и техники. Всякая попытка унизить нашу науку, умолчать о нашем приоритете или приписать наши достижения иностранцам должна встречать решительный протест. Это долг чести советских ученых... Нам необходимо еще более усилить борьбу с низкопоклонством перед иностранщиной во всех областях науки и техники...Нужно обратить особое внимание на делающиеся иногда попытки протащить в историческую науку чуждую нам идеологию под формулой “объективизма11» [139, с. 491-492].
Далее Юрьев привел ряд примеров из книг по истории тсхни ки, вышедших в последние годы, которые показывают некритическое отношение их авторов к излагаемому материалу. Он призвал создать многотомную историю науки и техники, своего рода 442



историческую энциклопедию, а также монографии по отдельным разделам и научно-популярные работы.
Таким образом, доклад Юрьева в наибольшей степени отразил идеологические установки сессии, которые озвучил в своем вступительном слове Вавилов, развив их в своем докладе по истории Академии наук.
В этом докладе Вавилов подробно остановился на истории создания Академии. Как хорошо известно, из-за отсутствия отечественных ученых, она комплектовалась из иностранцев. “Приглашая в русскую академию в большом числе иностранцев, приносивших нередко вместе с наукой высокомерие и презрение к чужой стране, - сказал Вавилов, - Петр волей-неволей посеял в академии начало внутренней борьбы, мешавшей работе Академии почти в течение полутораста лет, а также то преклонение перед иностранцами, со следами которого наша передовая общественность воюет и теперь” [139, с. 45].
Таким образом, по Вавилову, преклонение перед иностранщиной ведет свое начало от Петровской академии - русские недоросли с почтением внимали ученым-иностранцам, преклоняясь перед их ученостью. Отсюда и пошло...
Согласитесь, что этот тезис нс выдерживает критики. Ведь уже на ранней стадии академия воспитала целую плеяду отечественных ученых (Ломоносов, Крашенинников, Трсдиаковский, Виноградов и др.), ничем в учености нс уступавших иностранцам. Болес того, эти первые русские ученые часто конфликтовали с иностранными академиками. Во всяком случае среди них никакого раболепия точно не было.
Второй тезис Вавилова- иностранцы приносили вместе с наукой “презрение и высокомерие к чужой стране”. Этот тезис он развил дальше. Говоря о XVIII в. в целом, Вавилов утверждал, что за неимением достаточного количества русских образованных людей приходилось часто обращаться к помощи иностранцев, многие из которых “относились к русской академии, как к месту выгодного и легкого заработка, и приносили больше вреда, чем пользы, отечественной науке, смотрели свысока на народ, оказавший им гостеприимство” [139, с. 46].
В XIX в. академия тоже была заполнена иностранцами, что “объяснялось инерцией и специальной поддержкой этого направления со стороны царского правительства” [139, с. 48]. Такое положение, сказал далее Вавилов, повлекло за собой общественное недовольство. Он привел обширную цитату из статьи безымянного автора в газете “Русский мир” за 1861 г., в которой резко критикуется засилье иностранцев в академии:
443



“Неужели у нас в России и в самом деле уж такое безлюдье, что когда делается вакантным кресло академика, то за неимением своих профессоров и ученых нам непременно предстоит необходимость выписывать из-за границы хоть несовершеннолетних, но зато иноземных ученых. Автор статьи сетует на то, что ученые сочинения членов академии издаются на французском или немецком языках. Говорят, нише! далее безымянный автор, что академические сочинения печатаются на иностранных языках потому, что иностранные ученые не знают по-русски. Скорее потому, что члены отечественной нашей академии не знаки по-русски. Напрасно опасаются господа академики, что сочинений их, написанных по-русски, не узнают заграничные ученые...Если академическое сочинение написано по-русски хорошо, то не беспокойтесь за его судьбу, поверьте, что его переведут за границей. Но если оно не хорошо, то его не станут читать, на каком бы языке вы его ни написали”.
Эта статья, судя по всему, полностью созвучна взглядам Вавилова. В засилье иностранцев в дореволюционной академии он видит историческую причину преклонения перед западной наукой.
На Общем собрании прозвучал еще один принципиальный доклад Коштоянца о разработке истории отечественной науки. Этот доклад, как никакой другой, был предельно идеологически выдержан. Коштоянц сформулировал центральную задачу разработки истории отечественной науки - вскрыть идейные источники и показать борьбу лучших естествоиспытателей “как неотъемлемую часть борьбы двух непримеримых философских лагерей - материализма и идеализма” [139, с. 747]. С этих позиций он осветил сессию ВАСХНИЛ и борьбу лысенковцев против менделистов-морганистов.
Затем он перешел к вопросу о приоритете отечественных ученых. “Эта работа, - сказал Коштоянц, - прежде всего важна потому, что в многочисленных работах по истории науки, публи куемых за рубежом, в частности в Америке, по-прежнему культивируется тенденция замалчивания работ русских ученых, прямой фальсификации исторических фактов с целью принижения роли нашей страны в развитии науки” [139, с. 755]. В качестве примеров такого замалчивания и фальсификации Коштоянц приводи! ряд книг и статей зарубежных ученых, в которых должным образом не отражена роль русских ученых. В этой связи интересен такой нюанс. Запад гордится тем, что уже в XII в. на его территории возникли первые университеты. Нет, утверждает Коштоянц, в тс же годы на Руси существовали государственные школы под стать западным университетам. Более того, первые западные университеты открывались при монастырях и носили ярко выраженный 444



богословский характер, а русские государственные школы были светскими. Так что, знай наших! Хотя любому историку такое сравнение университетов со школами вряд ли покажется корректным.
Не обошел своим вниманием Коштоянц и Ломоносова. У него он оказался еще и отцом современной термодинамики!
Однако в своей фактической части Коштоянц привел многочисленные примеры приоритетных исследований отечественных ученых, недооцененных мировой наукой.
10 и 11 января на Общем собрании проходило обсуждение докладов. Всего выступили 20 человек. В большинстве своем в этих выступлениях содержались дополнения к основным докладом, приводились новые неизвестные факты из истории русской науки, вносились предложения по изданию соответствующих монографий и журналов, по подготовке кадров историков науки, по организации музея истории науки и техники.
Сессии отделений
По традиции начнем с сессии Отделения физико-математических наук. На ней было заслушано 8 докладов.
Доклад Смирнова был посвящен творчеству выдающегося математика А.М. Ляпунова, тридцатилетие со дня смерти которого пришлось как раз на этот год. Докладчик подробно осветил все творческие достижения Ляпунова, показав его огромный вклад в мировую математику,
Доклад Делоне касался геометрии Лобачевского и ее приложений. Он по сути дела не был историческим - Делоне в меру популярно излагал саму геометрию Лобачевского, сопровождая свой доклад хорошими чертежами и рисунками.
О Лобачевском-астрономе доклад сделал Идельсон. Этот интересный доклад касался в основном математических работ Лобачевского по неевклидовой геометрии в связи с важностью их для выяснения геометрии Вселенной.
В докладе Амбарцумяна говорилось о звездных ассоциациях. Он не был опубликован в сборнике [139] и, судя по всему, представлял собой изложение его спорной концепции.
Четыре доклада были посвящены выдающемуся отечественному физику Б.С. Якоби. Шателен в своем интересном докладе рассказал о роли Якоби в международном утверждении десятичных мер и весов. О Якоби - пионере электромашиностроения подробно говорил в своем докладе Ефремов. В докладе Баумгарта
445



подробно отражена роль Якоби и Ленца в исследовании электро, магнетизма.
Наконец, Пашенцсв сделал доклад о приоритете России в электрической телеграфии. Он подробно изложил работы Шиллинга, сопровождая свой доклад фотографиями первых аппаратов и схемами их работы. Во второй части доклада речь шла о работах Якоби - о его аппарате с фотографиями записи знаков, о стрелочных аппаратах, буквопечатающих аппаратах и корабельном телеграфе.
Шесть докладов были зачитаны на сессии Отделения химических наук. Из них историческими можно считать только три.
Жуков, Барзаковский и Раскин сделали большой доклад о лаборатории Ломоносова. Они показали на основе архивных матс- риалов, что в допетровской Руси существовали лаборатории при аптеках и аптечных огородах. При Петре I тоже функционировали лаборатории пробирного дела и рудных проб. Таким образом, лаборатория Ломоносова возникла не на пустом месте. Авторы доклада подробно проследили все этапы создания ломоносовской лаборатории, се оснащение, реактивы и научные задачи - стекловарение и физико-химические исследования.
Второй доклад Капустинского продолжил тему отечественных химических лабораторий, существовавших после Ломоносова до Октябрьской революции. Капустинский привел планы лабораторий, подробно описал их оборудование и направления работы.
Доклад Вольфковича о характерных чертах научно-исследовательских работ по химии в советский период историческим можно назвать весьма условно. Он изобиловал политическими сентенциями и штампами. Вот как Вольфкович определил особенность советской химии: “Она крепит единство теории и практики; она способствует подъему производительных сил страны: она проникнута патриотическими стремлениями” [139, с. 307]. В качестве примера “целеустремленной творческой работы” Вольфкович привел историю синтеза каучука С.В. Лебедевым, работы А.Е. Фаворского, Н.Д. Зелинского, П.П. Шорыгина, Б.М. Родионова и В.Г. Хлопина. В заключение Вольфкович перечислил тс направления в химии, где, по его мнению, отечественная наука занимает передовые позиции.
Остальные три доклада были посвящены исследованию комплексных соединений и не являлись историческими. Они не были включены в сборник [139].
На сессии Отделения геолого-географических наук прозвучало четыре доклада. Очень интересный доклад о начале русской геологии сделал Наливкин. Он был насыщен конкретным истори- 446



чсским материалом, в основном датированным XVIII в. Раньше в систематизированном виде начальная история геологии в России так полно нс подавалась.
Доклад Давиташвили был посвящен В.О. Ковалевскому. Выдающейся палеонтолог, как оказалось, был автором и новаторских работ в области геологии - о границе между юрой и мелом и о пресноводных меловых отложениях.
Роль С.О. Макарова в развитии русской океанологии показал доклад Добровольского. В этом докладе были подробно освещены основные направления деятельности адмирала - океанографическое описание отдельных районов по собственным наблюдениям и теоретические исследования процессов, протекающих в океанах.
И, наконец, доклад Шведе касался роли русских военных географов середины XIX в. П.А. Языкова и Д.А. Милютина в развитии военной географии как науки.
На сессию Отделения биологических наук было вынесено всего два доклада. Первый - “Основные тенденции в русской палеонтологии” прочитал Давиташвили. Он осветил деятельность выдающихся русских ученых Х.И. Пансра, К.Ф. Рульс, С.А. Усова, Н.А. Ссвсрцова, Н.П. Вагнера, А.П. Богданова, В.О. Ковалевского, А.П. Карпинского, Н.И. Андрусова. Однако в силу инерции сессии ВАСХНИЛ Давиташвили не мог обойтись без идеологической трескотни. Он обвинил буржуазных палеонтологов в идеализме и метафизике, а заодно и “отдельных наших ученых”, которые “импортируют” реакционные идеи заграничных биологов-идеалистов” [139, с. 433]. Не обошлось и без упоминания вейсманистов, менделистов-морганистов “советского творческого дарвинизма - мичуринского учения, ныне разрабатываемого под руководством замечательного советского ученого академика Т.Д. Лысенко” [139, с. 434].
Второй доклад Кузнецова явно претендовал на философское обобщение. Он был посвящен теории стадийного развития Лысенко и тому, “как эта теория преобразует естествознание в целом, как она конкретизирует основные принципы материалистического учения о природе” [139, с. 440]. Вот так, ни много ни мало! Этот доклад, написанный в худших традициях идеологизированной науки, не имел никакого отношения к теме сессии.
Отделение технических наук представило четыре основательных доклада. О деятельности одного из отцов теории автоматического регулирования И.А. Вышнеградского сделал доклад Андронов. Работы Вышнсградского часто замалчивались и недооценивались отчасти потому, что он был кроме всего прочего 447



же года Лсмперт эту книгу представил в качестве кандидатской диссертации и успешно защитил ее на Ученом совете санитарно- гигиеническом факультете 1-го Московского медицинского института (1-ММИ). В работе были изложены результаты анализа естественного и механического движения населения, размеров и направления этих процессов, величины и причин уменьшения населения вследствие немецкой оккупации. Дело пошло в ВАК [18].
Но 20 ноября 1947 г. в газете “Медицинский работник” появилась статья Туранова “В плену реакционных теорий”, где разгромной критике подверглись и диссертация, и книга Лемперта [19]. Автор статьи утверждал, что “труд Г. Лемперта ничего общего нс имеет с исторической правдой, с марксистско-ленинской оценкой событий и явлений”. Лсмперт, писал далее Туранов, “грубо фальсифицирует историю Латвии, утверждая, что в конце прошлого века для Латвии наступил период относительного благополучия”, и воспользовался “подтасованными, тенденциозными немецко- фашистскими статистическими данными”. На основании этих данных Лемперт сделал вывод, что период немецкой оккупации был спокойным в демографическом смысле - рождаемость превышала смертность, а вот при присоединении Латвии к СССР смертность была выше рождаемости.
Не остался незамеченным Турановым и космополитизм Лемперта. В своей работе тот ссылался на данные видных западных статистиков. “Лемперт не дает оценки, не разоблачает реакционную сущность высказываний буржуазных ученых - этих холопов монополий”, - возмущается Туранов.
Эта статья наделала много шума. Она стала предметом обсуждения на совещании научных работников отделения санитарной статистики Института организации здравоохранения и истории Академии медицинских наук СССР. В результате бурных дебатов совещание приняло резолюцию, в целом поддерживающую Лемперта, хотя и отметила, что работа “засорена изложением взглядов некоторых буржуазных ученых без достаточного критического разбора их, а также надуманными и ненужными иностранными словами” [18, л. 53].
Поддержал Лемперта и Ученый совет 1-ММИ. Но и он отметил, что в диссертации имеется “ряд политических и методологических ошибочных формулировок” [20, л. 604].
Президиум ВАК 8 февраля 1948 г. поручил профессорам И.Г. Корчагину и В.И. Светлову изучить диссертацию Лемперта. Заключение было готово в рекордный срок. Уже через два дня эксперты доложили свое заключение. В нем говорилось, что диссертация является антинаучным сочинением, в котором утвер648



ждается, что русская культура одинаково влияла на культуру латышского народа наряду с немецкой культурой, что СССР всегда был для Латвии источником сырья и рынком сбыта, а присоединение к СССР были годами “небывалой тяжести и годами смутного времени”. В заключение эксперты просили Кафтанова подвергнуть Лсмперта и его официальных оппонентов Суду чести, а Ученый совет 1-ММИ лишить права принимать к защите диссертации [21].
10 февраля Президиум ВАК вынес решение. В нем говорилось: “Автор находится в плену реакционных теорий западноевропейских ученых” [22, л. 227]. Поэтому степень ему не присудили, а официальным оппонентам было указано “на недопустимое, политически близорукое отношение к оценке политически вредной и антинаучной диссертации Лемпсрта” [22, л. 227]. В заключение Президиум ВАК просил министра Кафтанова устроить над Лем- пертом и его оппонентами Суд чести.
Так закончилось дело Лемперта. К счастью, его так и не подвергли Суду чести.



ДЕЛА, СВЯЗАННЫЕ С РЕКЛАМОЙ ЗАРУБЕЖНОГО ОПЫТА
Дело Р.Я. Хигера
6 июня 1947 г. на ученом совете Академии архитектуры Р.Я. Хитер защитил кандидатскую диссертацию на тему “Опыт планирования населенных мест и жилищного строительства США”. Официальными оппонентами выступали выдающийся советский архитектор Б.М. Иофан и В.Г. Калиш [23].
Целью этой диссертации явился анализ американского опыта строительства и рекомендации по практическому его использованию применительно к советским условиям. Однако уже сама тема диссертации в те годы звучала как ярко выраженная крамола. Поэтому диссертация Хигера была взята на контроль и послана на отзыв референту ВАК профессору Н.М. Гусеву. Пока Гусев читал диссертацию, 21 мая 1949 г. в “Правде” появилась статья Г. Крис- ко. “На ложных позициях” [24], где диссертация Хигера была названа космополитической. «Сей “ученый” (Хигер. - А.С.), - писал Криско, - весь свой “опыт” почерпнул из статей американских журналов, проникнутых ядовитой антисоветской пропагандой, восхвалением буржуазной американской науки и техники и американского образа жизни. Расшаркиваясь перед буржуазным Западом, Хигер выступает в своих “трудах”, как яркий проповедник буржуазного конструктивизма. Рабское преклонение перед американской строительной практикой, неприкрытая пропаганда вздорной сказки о жилищных условиях трудящихся в Америке - таковы “идеи” пронизывающие “труды” этого безродного космополита» [24].
Отзыв Гусева был тоже соответствующим:
«В работе имеют место ряд грубых ошибок, свидетельствующих об оторванности автора от ближайших задач социалистического строительства, о ‘"слепоте”, не позволяющей ему увидеть наши достижения в области градостроительства и заводского домостроения, а также о преклонении диссертанта перед американской архитектурой.
На стр. 385-390 автор дает восторженный отзыв реализованной в Нью-Йорке идее Корбузье о реконструкции крестообразными небоскребами (стоящими на большом расстоянии друг от друга), ориентируя таким образом косвенно наших планировщиков на чуждый нашему градостроительству путь.
На стр. 441 автор делает вывод о том, что “система американских пригородов” и “саттелитов” в больших американских городах является 650



“прототипом” будущего города как социального организма не только в США, но и во всем мире.
Работа Хигера Р.Я. не удовлетворяет требованиям для присуждения автору ученой степени кандидата архитектуры» [24, л. 637-638].
11 сентября 1949 г. экспертная комиссия по строительным специальностям под председательством профессора С.С. Давыдова вынесла следующее заключение:
“Углубленное ознакомление с делом арх. Хигера Р.Я. выявило наличие в его работе целого ряда крупных недостатков. Используя ненаучный метод исследования, автор без должного анализа и научной критики рекомендует к применению в нашем социалистическом строительстве методы планировки и жилищного строительства, применяемые в США. Пойдя по пути преклонения перед иностранной архитектурой и строительной техникой, автор не вскрыл социально-экономических условий, влияющих на отдельные технические решения. Следствием этого явилось также рассмотрение иностранного опыта без учета практических задач советской архитектуры. Идеологически ошибочные тенденции автора, неправильный подход к исследованию избранной темы лишили автора возможности сколько-либо успешно разрешить поставленную им задачу.
В представленном виде работа арх. Хигера Р.Я. не может быть признана удовлетворяющей требованиям, предъявляемым к диссертациям на соискание ученой степени кандидата архитектуры.
Учитывая сказанное, экспертная комиссия рекомендует ВАК отменить решение Ученого совета Академии архитектуры СССР о присуждении арх. Хигеру Р.Я ученой степени кандидата архитектуры” [24, л. 639].
29 ноября 1949 г. состоялось заседание Президиума ВАК в присутствие соискателя. Он ответил на основные замечания референта:
«Диссертация писалась в 1941-1945 гг. в Академии архитектуры в условиях Великой Отечественной войны, когда Америка была нашим военным союзником в бойне с гитлеризмом, и это отразилось на построении всей диссертации. Президиум Академии архитектуры, которым была поставлена разработка проблемы изучения зарубежного опыта, в частности опыта жилищного строительства Америки, поручила мне, как научному сотруднику, разработку этой темы, которая велась под руководством Президиума академии и непосредственно вице-президента академии.
Само собой разумеется, сейчас, когда общеполитическая ситуация резко изменилась, когда Америка стала оплотом мировой реакции и неофашизма, сейчас, конечно, хотелось бы гораздо острее и политически непримиримее изложить эту тему. Но все же, несмотря на то что тогда по общеполитической ситуации пришлось несколько сгладить острые 651



вопросы, все же основные вопросы, касающиеся нашего отношения к Америке и ее жилищному градостроительству, изложенные в вводной главе, приводят красочный материал о трущобах Америки с ее антисанитарией, высокой смертностью и преступностью. Этот факт говорит сам за себя. То, что референт ВАК назвал “слепотой” по отношению к США, является только отражением общеполитической ситуации в обстановке Великой Отечественной войны.
Самарин: Мы будем обсуждать вопрос о вашей диссертации, но вам нужно учесть в дальнейшей вашей работе, что вы допустили здесь очень серьезные ошибки. Вы нам здесь заявляете, что был такой период, что американцы были нашими союзниками, что мы должны были какое-то особое отношение к ним иметь. Наше отношение к капиталистическим странам никогда не менялось...
Хигер: Но тогда, в годы войны...
Самарин: Мы никогда не считали, что от того, что американцы воюют с нами против гитлеровской Германии, там капитализм стал другой. Хотя они воевали вместе с нами против Германии, но они по-другому проводили планировку населенных мест, чем мы. Надо было вам это в своей работе учесть. Мне кажется, что вы просто социальные явления себе мало представляете, вы все это упускаете и все сводите к технике застройки. Вы пытаетесь доказать, что безработные, бездомные путешествуют в трейлерах...Есть хорошая книга “Гроздья гнева”, где написано, как передвигаются безработные. Если вы посмотрите в наших колхозах и совхозах, то стахановцы и наши комбайнеры - рабочие живут в трейлерах, а в Америке сельскохозяйственные рабочие могут только мечтать о трейлерах. Они ни в трейлерах, а в конюшнях живут, в пустых железнодорожных вагонах. Это в литературе хорошо описано. Какое мнение?
Кочергин: Отклонить.
Благонравов: Отклоним» [24].
И отклонили, убежденные (или сделавшие вид), что наши стахановцы в 1949 г. живут в трейлерах.
Дело Р.М. Смоленской
Это дело развивалось по сходному сценарию [25]. Смоленская защитила кандидатскую диссертацию по архитектуре в том же году и на том же совете, что и Хигер. Тема ее диссертации: “Архитектура детских учреждений (ясли, детские сады, оздоровительные площадки)”. Все прошло нормально, но в середине 1948 г. ВАК обратил внимание, что еще в 1942 г. Президиум Академии архитектуры присвоил ей звание старшего научного сотрудника. По-видимому, это было против правил, и ВАК направил дело в 652



Экспертную комиссию. Та вынесла решение о возможности присуждения Смоленской искомой степени.
Но тут началась кульминация кампании по борьбе с антипатриотизмом, и в июне 1949 г. в ВАК поступил материал партийного собрания Института общественных и промышленных зданий Академии архитектуры СССР. В этом материале сообщалось: выступая на собрании арх. Мартыненко А.А. отметил, что «работа Смоленской от начала до конца построена на подробном, всестороннем и восторженном разборе всего того, что удалось почерпнуть ей из иностранных журналов и книг по вопросу зарубежных детских учреждений. Работа выдвигает требования безоговорочного копирования и перенесения в практику нашего строительства “прогрессивных черт” в проектировании и строительстве детских учреждений в Америке и Западной Европе. Работа Смоленской близко примыкает к обширному ряду низкопоклоннических, пропитанных ядом враждебной идеологии, печати о “расцвете”, “прогрессе” загнивающей культуры Запада» [26, л. 69].
Далее в этом материале сообщалось, что директор института А.Б. Пожарский и секретарь партийной организации Н.С. Куча- ров считают диссертацию Смоленской слабой в научном отношении и отмечают в ней идеологические извращения в оценки современной практики проектирования и строительства детских учреждений в СССР и незаслуженные восхваления и утверждения приоритета зарубежной архитектуры в основных вопросах строительства детских учреждений.
ВАК моментально отреагировал на “сигнал”, и диссертация Смоленской была послана на отзыв референту профессору Н.М. Гусеву, тому самому, что рецензировал диссертацию Хигера. Естественно, что его отзыв был соответствующий. В нем говорилось, что в работе Смоленской не только нс выявлена принципиальная разница в существе детских учреждений в капиталистических и социалистических обществах, но и отсутствуют критерии для правильной оценки приводимых решений в отношении детских садов и яслей в России и за границей.
Излагая опыт зарубежных стран, автор, по мнению Гусева, описывает и оценивает его не критически, а с узко профессиональных позиций в отрыве от социальных условий капиталистического общества. В работе не проведена четкая граница в подходе к решению проблемы общественного воспитания детей в социалистическом и капиталистическом обществах.
Вывод референта однозначный - работа не удовлетворяет требованиям, предъявляемым к кандидатским диссертациям.
653



Подобное же заключение вынесла и Экспертная комиссия. Она констатировала:
“1. В диссертации не показан революционный переворот, созданный социалистическим строительством в области проектирования детских учреждений, что привело автора диссертации к грубо ошибочной аналогии между приютскими домами в царской России, интернатом в капиталистических странах и социалистическими детсадами и яслями в СССР.
2 . Метод построения диссертации, уделившей много места некритическому подробному описанию интернатов и детсадов в зарубежных странах и совершенно не осветившей богатой практики эксплуатации советских детсадов и яслей, также ошибочен и необъективен” [27].
Естественно, что Смоленскую лишили и степени кандидата и звания старшего научного сотрудника.
Дело М.Э. Фидельмана
Если Хигер и Смоленская “рекламировали” зарубежный опыт в области архитектуры городов, яслей и детских садов, то М.Э. Фидельман “рекламировал” его в обувной промышленности.
Фидельман защитил 10 октября 1946 г. кандидатскую диссертацию на тему “Основные принципы работы непрерывным потоком в сборочных цехах обувной промышленности” в Московском технологическом институте легкой промышленности (МТИЛП). ВАК утвердил его диссертацию и Фидельману был выдан диплом кандидата технических наук.
Но 20 сентября 1949 г. на имя Ученого секретаря ВАК поступило письмо от заместителя начальника Главного управления вузов легкой промышленности Кокорина, в котором было сказано, что “заведующий кафедрой политэкономии МТИЛП доцент Н.В. Симонов, которому диссертация была передана для ознакомления, нашел в ней ряд грубых политических ошибок, квалифицирующих Фидельмана как законченного космополита, позволившего себе игнорировать достижения стахановцев и советской промышленности в дни Великой Отечественной войны и построившего свою диссертацию главным образом на немецких источниках” [28].
В связи с изложенным Главное управление сочло необходимым пересмотреть вопрос о присуждении Фидельману ученой степени.
654



Вслед за этим в ВАК из редакции журнала “Вестник высшей школы” поступил отрицательный отзыв на диссертацию Фидсль- мана, подписанный кандидатом экономических наук Л. Гротом.
Дальше - больше. В ноябре 1950 г. в ВАК было направлено отрицательное заключение партбюро МТИЛП на эту диссертацию, которая квалифицировалась как аполитичная и космополитическая. Такая хорошо скоординированная атака принесла свои плоды. Экспертная комиссия по легкой промышленности 26 мая 1950 г. вынесла отрицательное заключение по диссертации Фидсльмана. Она выделила основной ее порок - реклама достижений немецкой и американской обувной промышленности. Экспертная комиссия рекомендовала отменить решение Ученого совета МТИЛП о присуждении ученой степени кандидата технических наук.
Дело было передано на Президиум ВАК [29]. Фидсльман пытался доказать членам Президиума, что оппоненты преувеличивают его космополитические ошибки. Но ему это плохо удалось, о чем свидетельствуют вопросы, которые ему задавали члены Президиума:
«Кляцкин: Здесь Экспертная комиссия пишет, что вы рекламировали “достижения” американской и германской промышленности.
Фидельман: У меня есть глава “Организация производства в капиталистической промышленности”, и для того, чтобы показать знание литературы, из которой это мною почерпнуто, я показал, в каком состоянии находится там организация производства. В то же самое время (я это могу доказать) я утверждаю, что организация производства там отсталая, что там нет непрерывного потока. Если вы посмотрите выводы, вы убедитесь, что организация производства непрерывным потоком является передовой формой у нас, в СССР. Что же касается капиталистической промышленности, то вся глава посвящена тому, чтобы показать, что там нет непрерывного потока производства.
Самарин: Чем вы объясняете, что в этих странах нет поточной системы производства?
Фидельман: Прежде всего мною в диссертации приведены причины, которые выдвигаются иностранными авторами. Это моя ошибка. Они в конечном итоге выражаются в том, что большие затруднения в изменении ассортимента. В капиталистических странах есть паразитический ассортимент. У нас планируется ассортимент самой обуви. Сама обувь проектируется, как рациональная, удобная и изящная.
Самарин: Почему же вы этого не написали?
Фидельман: Это правильно, не написал, я поэтому и признал, что нет партийной критики той литературы, которая приведена» [29, л. 62].
И хотя, как утверждал Фидсльман, советская обувь самая рациональная, удобна и изящная и изготовляется непрерывным потоком, его все же лишили ученой степени за космополитизм в обувной промышленности. 1



ДЕЛА, СВЯЗАННЫЕ С ЦИТИРОВАНИЕМ ИНОСТРАННЫХ УЧЕНЫХ
Цитирование в диссертациях всегда считалось важным моментом - надлежало знать, когда и кого надо цитировать. Во времена разгула кампании по борьбе с космополитизмом недостаточное внимание к отечественным авторам и увлечение высказываниями иностранных авторов являлось ярким признаком космополитических работ.
Дело А.Б. Вистелиуса
В 1947 г. А.Б. Вистелиус защитил докторскую диссертацию (геолого-минералогические науки) на тему “Фазовая дифференциация палеозойских отложений Среднего Поволжья и Заволжья”. Но референт ВАК доктор геолого-минералогических наук Н.Б. Вассасвич нашел, что “крупным недостатком работы А.Б. Вистелиуса является явно выраженное преклонение автора перед малозначащими иностранными работами и забвение ряда работ русских и советских геологов, важных для темы, разбираемой в диссертации. Автор игнорирует работы А.П. Карпинского по геологии русской платформы, Н.А. Головкинского по территории Второго Баку, Тихвинского, Флоринского, Васильева и других отечественных геологов по ритмичному строению полеозоя русской платформы. Примером отношения автора к иностранной и отечественной литературы может служить первая глава диссертации, которая представляет обзор исследований по вопросу о пористости горных пород. При этом рассматриваются почти исключительно американские работы - в списке литературы насчитывается 75 названий, из которых только 6 русские” [30].
На основании такого отзыва экспертная комиссия не рекомендовала утвердить Вистелиуса в искомой степени.
Дело было передано на Президиум ВАК, где состоялась очень бурная дискуссия. Вистелиус вынужден был частично признать свою ошибку в обильном цитировании иностранных ученых. Он сказал, что в то время, когда он защищал диссертацию, большое количество ссылок на иностранные источники считалось положительным моментом, свидетельствующим об эрудиции диссертанта.
Вистелиус целый час отвечал на вопросы. Вот один из них, типичный:
“Топчиев: А какой ответ вы можете дать на замечание рецензента, что крупнейшего нашего ученого - Карпинского вы в своей работе не 656



цитируете, не ссылаетесь на его исследования. Из 75 названий вы только 6 приводите из числа русских ученых ?
Вистелиус: Я писал в своих опубликованных работах, что они внесли огромный вклад и приоритет их несомненен. Но я рассматривал ритмичность - определенное узкое свойство палеозоя русской платформы. В то время, когда работал Карпинский, - я с глубоким уважением отношусь к его трудам - понятие ритмичности не было рассмотрено... Книга Даусона о ритмичности вышла 1855 г., а академик Карпинский родился в 1846 г. Если вы подсчитаете разницу в годах, то убедитесь, что Карпинский никак не мог раньше Даусона написать работу о ритмичности” [31].
Этот ответ явно не удовлетворил Топчиева и других членов Президиума ВАК. В результате Вистелиусу не присудили искомую степень.
Дело К.А. Зворыкина
Чрезмерное увлечение цитированием иностранных авторов дорого обошлось и К.А. Зворыкину. 4 января 1949 г. он защитил кандидатскую диссертацию в Гидрогеологическом институте на тему:“Тарирование гидрометрологических вертушек в круглых бассейнах”. 29 декабря 1949 г. Экспертная комиссия сочла, что по своему “техническому содержанию и практическим выводам диссертация удовлетворяет требованиям, предъявляемым к кандидатским диссертациям. Однако, учитывая, что в диссертационной работе обнаружены элементы преклонения перед иностранной техникой, что подтверждается ссылками на иностранные авторитеты, экспертная комиссия не считает возможным в таком виде рекомендовать диссертацию к утверждению” [32].
На Президиуме ВАК, состоявшейся 31 января 1950 г., Зворыкин пытался оправдаться:
“Зворыкин: Я позволю себе обратить внимание членов ВАК, что преклонение перед иностранщиной я понимаю, как замалчивание приоритета советских ученых и восхваление иностранных работ. У меня этого нет, но много приведено иностранных работ.
Самарин: Наличием преклонения являются также и чрезмерные ссылки, ничем не оправданные, которые ничего не прибавляют нового принципиального в этом вопросе” [33].
В результате всех этих дискуссий Зворыкин остался без ученой степени.



КОСМОПОЛИТИЗМ В УЧЕБНИКАХ
Особое внимание в этот период кампании по борьбе с космополитизмом ВАК уделял учебникам. Поэтому строгому контролю подвергались все диссертационные и аттестационные дела, в которых фигурировали отечественные и иностранные учебники или учебные пособия. Вот несколько примеров.
3 июня 1948 г. П.П. Астанин защитил в Ленинградском ветеринарном институте докторскую диссертацию (биологические науки) по составленному им учебнику “Биохимия”. Экспертная комиссия рекомендовала присвоить Астанину искомую ученую степень. Однако ВАК все же послал учебник Астанина на отзыв академику А.И. Опарину Отзыв был резко отрицательный.
Опарин писал:
“Изложенная в начале книги история биохимии изображает нашу отечественную биохимию в чрезвычайно искаженном, чтобы ни сказать, карикатурном виде. Если верить Астанину, то главное, чем занимались русские и советские биохимики, это было изучение мочевинообразова- ния. О том перевороте, который был осуществлен нашими отечественными учеными в области химизма дыхания, азотистого обмена, процессов брожения, в энзимологии и т.д. мы не находим в буквальном смысле ни единого слова. Совершенно отсутствуют даже имена таких корифеев биохимии, как, например, Данилевский, Палладии, Лебедев, Костачев и Прянишников. А о Бахе, этом основоположнике советской биохимии, упоминается только вскользь при перечислении лауриатов Сталинской премии. Что сделал Бах, в чем заключалась его выдающаяся роль, об этом абсолютно ничего не сказано.
Но не только в историческом введении, но и на протяжении всего учебника Астанина чрезвычайно принижает роль отечественных биохимиков. Так, открытия синтетического действия пепсина Астанин приписывает американцу Борсуку (стр. 126), хотя весь научный мир (и сам Борсук) признает, что это открытие было сделано русским ученым Данишевским. Честь открытия внеклеточного спиртового брожения Астанин приписывает немцу Бухнеру (стр. 121), по-видимому, Астанину совершенно неизвестна та роль, которую в этом деле сыграл наш выдающийся соотечественник Лебедев” [34].
Естественно, что при таком отзыве диссертацию отклонили.
Другой пример. 13 ноября 1947 г. З.Б. Канторович защитил в Московском институте химического машиностроения (МИХМ) докторскую диссертацию по разработанному им учебнику “Основы расчетов химических машин и аппаратов”.
Официальные оппоненты и референт ВАК профессор С.В. Се- ренсен дали положительные отзывы, и казалось, что вопрос о 658



присуждению Канторовичу искомой ученой степени будет решен положительно. Но тут в ВАК пришла стенограмма заседания Ученого совета МИХМ, на котором обсуждалась книга Канторовича. Ученый совет записал в своем решении:
«Принимая во внимание, что учебник проф. Канторовича “Основы расчета химических машин и аппаратов” является по своему содержанию аполитичным, не отвечающим требованиям, предъявляемым к учебникам для высшей школы, не отвечающим идеям воспитания советской молодежи в духе советского патриотизма и не отражающим достижения советской науки и техники, считать недопустимым дальнейшее использование его студентами в качестве учебника.
Ученый совет предлагает немедленно изъять эту книгу из рекомендуемой учебной литературы в программе курса “Расчеты и конструирование машин и аппаратов” и в программах других специальных дисциплин» [35].
Естественно, что Канторович не получил искомой степени.
Вот так работал ВАК, так он участвовал в кампании по борьбе с космополитизмом. Естественно, что работать иначе он нс мог. А ведь там, как мы говорили выше, сидели наши ведущие специалисты. Трудно поверить, что они искренне боролись с проявлением антипатриотизма, скорее всего, просто боялись, ибо назови они своими именами эти шизофренические рецензии, тут же лишились бы и ученых степеней, и званий, и постов.
Литература
1. Сонин А.С. ВАК СССР в послевоенные годы: наука, идеология, политика// Вопросы истории естествознания и техники. 2004. № 1. С. 18-63.
2. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 186. Л. 134.
3. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 186. Л. 135.
4. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 186. Л. 136.
5. Виталий Лазаревич Гинзбург. Материалы к биобиблиографии ученых СССР. М., 1978
6. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 531. Л. 404.
7. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 531. Л. 21-26.
8. ГАРФ. Ф. 9396. On. 1. Д. 568. Л. 77.
9. Немчинов В.С. Против низкопоклонства // Литературная газета. 1947. 4 окт.
10. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 587. Л. 500 -508.
11. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 587. Л. 51-55.
12. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 594. Л. 430-435.
13. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 597. Л. 463 -467.
14. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 604. Л. 155.
15. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 597. Л. 40.
16. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 601. Л. 34-35.
17. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 601. Л. 32-33.
18. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 560. Л. 52-53.
659



19. Туранов Н. В плену реакционных теорий// Медицинский работник. 1947. 2 нояб.
20. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 547. Л. 598-604.
21. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 547. Л. 48-51.
22. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 568. Л. 225-228.
23. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 599. Л. 636-639.
24. Криско Г. На ложных позициях //Литературная газета. 1949. 21 марта.
25. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 605. Л. 230.
26. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 633. Л. 62-69.
27. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 631. Л. 191.
28. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 633. Л. 29.
29. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 621. Л. 60-63.
30. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 582. Л. 485.
31. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 582. Л. 50.
32. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 630. Л. 213.
33. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 630. Л. 215.
34. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 631. Л. 415-418.
35. ГАРФ. Ф. 9506. On. 1. Д. 527. Л. 522.



ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Кампания по борьбе с космополитизмом, как мы видели, явилась частью, притом одной из важнейших, общей политики партийных властей подчинить науку своей идеологии. Борьба с космополитизмом внесла свой ощутимый вклад в идеологические мероприятия, такие, как сессия ВАСХНИЛ, философская дискуссия, кампании по борьбе с физическим идеализмом, теорией резонанса, и другие более локальные.
Обвинения в космополитизме были предъявлены выдающимся ученым, академикам Фрумкину, Семенову, Парнасу, Варге, Минцу, Трайнину, Тихомирову, Жебраку, Иоффе, Папалекси, Мандельштаму, Ландау, Капице, Григорьеву, Веселовскому, Немчинову, членам-корреспондентам Дубинину, Сыркину, Исакову, Рытову, Френкелю, Шпольскому, Лифшицу, Капустинскому, профессорам Клюевой и Роскину, Волькенштейну, Хайкину, Гинзбургу, Зворыкину, Кедрову, Целикову, Рубинштейну, Лурье, Миллеру и многим другим. А эти ученые составляли цвет советской науки.
Как видно из приведенного выше большого фактического материала, кампания проходила по нескольким основным сценариям. Она началась с дела КР, когда советские ученые, следуя гуманным принципам, лежащим в основе медицинской этики, передали американцам рукопись своей книги по биотерапии рака и образцы разработанного ими препарата. Этот сценарий уникален и больше не повторялся.
Большинство других дел проходили по второму сценарию, имеющему идеологическую основу - пропаганда иностранной науки и техники, недооценка русской и советской науки и техники. Здесь цитирование и нецетирование, вопросы приоритета, часто в пылу борьбы граничащие с фальсификацией. При этом удивительно, что во многих случаях космополитов критиковали не за то, что они написали и говорили, а за то, что они чего-то не сказали и не осветили. Этот сценарий превалирует в гуманитарных науках, а также в истории науки и техники.
Еще один сценарий, как мне кажется, довольно типичный для советских ученых, состоит в следущем: чисто научные дискус661



сии некоторые участники, для достижения своей цели, искусно переводили в идеологическую плоскость со всеми вытекающими отсюда оргвыводами. Это мы видели в биологии, химии, физике.
Борьба с космополитизмом нанесла огромный ущерб советской науке. Многие ученые были публично осуждены на собраниях и в печати, уволены с работы, на многие годы отлучены от профессии. В результате моральных травм многие лишились здоровья, а некоторые преждевременно ушли из жизни.
О причинах этой кампании мы подробно говорили выше. Противостояние с капиталистическим миром, подготовка к новой мировой войне диктовала идеологическим властям необходимость тотального контроля за интеллигенцией. Одним из методов такого контроля явился доведенный до крайнего абсурда национальный патриотизм.
Патриотизм, как осознание своего единства, присущ всякому человеческому сообществу. Члены сообщества гордятся принадлежностью к нему, к его достижениям, считая себя хотя бы косвенно причастным к его прогрессу. Поэтому на современном этапе развития цивилизации патриотизм является естественным проявлением такого мироощущения.
Но когда сообщество изолировано, когда оно считает, что кругом враги, патриотизм становиться выражением превосходства над всеми остальными народами - он приобретает опасные черты национал-патриотизма. Так было в предвоенной Германии, так было и в СССР после Второй мировой войны. И в той и в другой стране национал-патриотизм насаждался сверху идеологическим руководством.
И тут возникает интересный вопрос: как к борьбе с космополитизмом относились сами “космополиты”? Мы видели, что все они, без исключения, признавали свою вину и обещали исправиться. Были ли они искренни? Совершенно ясно, что нет! Ведь на самом деле эти ученые просто хорошо делали свою работу, и не их вина в том, что наука по определению интернациональна. Поэтому они честно рассматривали свои проблемы, не разделяя ученых на своих и чужих, ибо в науке нет ни своих, ни чужих, есть только единое мировое сообщество ученых.
Они каялись и обещали исправиться, так как понимали, что “против лома нет приема”. Ими двигал только инстинкт самосохранения себя и себя в профессии. И что интересно - ни один из “выявленных космополитов” после критики не переделал свои научные труды в соответствии с критикой!
Теперь о попытках приписать русским ученых приоритеты во всех открытиях и изобретениях. Эта постыдная тенденция 662



нашла многих своих приверженцев. Вспомним ходившую тогда поговорку “Россия родина слонов”. Однако, к чести научного сословия, только некоторые ученые активно участвовали в этом деле. В основном здесь орудовали составители научно-популярных статей и книг, причем часто это было следствием недостаточного образования и незнания документов и источников, а иногда конъюнктурных соображений.
Как мы видели, кампания по борьбе с космополитизмом была очень бурной, но непродолжительной. Она стала угасать после смерти Сталина, однако вяло продолжалась еще достаточно долго. И в 70-е, и в 80-е годы можно было услышать и прочитать о недооценке советской науки за рубежом, о том, что иностранные ученые приписывают себе отечественные открытия и изобретения. И в более позднее время кампания по борьбе с антипатриотизмом (космополитизмом) не прекращалась совсем. Это объяснялось тем, что Россия, по заявлениям ее руководителей, телевидения и некоторых средств массовой информации, опять находится во враждебном окружении и поэтому ее народ должен сплотиться, чтобы не стать жертвой иностранной агрессии; в связи с памятными датами вновь утверждался приоритет русских ученых в изобретении радио и в постройке первого самолета.
Однако с 2010 г. появилась явная тенденция на сближение с Западом. Хочется верить, что это сближение будет развиваться и углубляться, Россия станет полноправным членом цивилизованного мира и никогда больше не будет переживать кампании по борьбе с космополитизмом.



Научное издание
Сонин Анатолий Степанович
БОРЬБА С КОСМОПОЛИТИЗМОМ В СОВЕТСКОЙ НАУКЕ
Утверждено к печати Ученым советом Института истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова Российской академии наук
Заведующая редакцией Н.Л. Петрова Редактор В.М. Черемных Художник В.Ю. Яковлев Художественный редактор 10. И. Духовская Технический редактор Т.А. Резникова Корректоры Л.Z>. Васильев, Р.В. Молоканова
Подписано к печати 02.09.2011
Формат 60 х 9О'/16. Гарнитура Таймс Печать офсетная
Усл.печ.л. 41,5. Усл.кр.-отт. 41,5. Уч.-изд.л. 42,5 Тираж 800 экз. (РГНФ - 300 экз.). Тип. зак. 3961
Издательство “Наука” 117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.ru www.naukaran.ru
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГУП “Типография “Наука” 199034. Санкт-Петербург, 9 линия, 12