Л. &л. Заеодимекій.
ДѢДУШКИНЫ
РАЗСКАЗЫ
и СКАЗКИ.
Съ рисунками

Мпн. Нар. Пр. допущено въ ученическія библіотеки низшихъ учи-
лищъ. Гл. Упр. В<
восШіітаішикам
*$анв9НМ>мендовано для чтенія
детскихъ орпусовъ.
4 XV 187^
ЯМПКРАТОРСЛІ#
иосхілсШ.' мюшцюек і
музяА
Издаиіѳ. б-е Т-ва И.^Д-^Сытина
Типографія Т-ва И. Д. Сытина. Пятницкая ул., с. д,
МОСКВА, —1915.
Милочка.
Повѣсть.
I.
Важное извѣстіе застаетъ Милочку
врасплохъ.
сболыпой поросенокъ—бѣлый, съ тем-
ными пятнами—лежалъ въ тѣни подъ
березой, у крыльца, а Милочка, опу-
стившись на колѣни, сидѣла съ нимъ
рядомъ и дружески обнимала его за
шею. Милочка гладила его, ласково приговари-
вала: «Вася мой! Васенька!» и иногда дергала
его за уши.
Когда золотистый солнечный лучъ, пробив-
шись изъ-за листвы, падалъ на «Ваську», его
нѣжныя розовыя уши такъ заманчиво просвѣ-
чивали, что дѣвочкѣ какъ-то невольно хотѣлось
- 4 -
потеребить ихъ. Поросенокъ, повидимому, уже
привыкъ къ такимъ ласкамъ и покорно прини-
малъ ихъ, какъ должное и неминуемое. Онъ
лежалъ, растянувшись, уткнувъ въ траву свою
продолговатую мордочку, и полузакрытыми гла-
зами лѣниво посматривалъ на Милочку.
— Васькѣ хорошо! Васька развалился... нѣжит-
ся!—говорила дѣвочка, почесывая поросенку за
ухомъ, какъ обыкновенно чешутъ кошекъ.
Васькѣ, конечно, было хорошо, да и Милочкѣ
недурно... Майское солнце сильно припекало съ
голубого, безоблачнаго неба, а здѣсь, подъ бере-
зой,—тѣнь и прохлада, и лишь небесная лазурь
сквозитъ изъ-за вѣтвей тамъ и сямъ...
На вопросъ: кто въ ту минуту былъ чище—
поросенокъ ли, слывущій обыкновенно за самое
грязное животное, или барышня?—отвѣчать мож-
но было легко и совершенно безошибочно... По-
росенокъ былъ совсѣмъ чистенькій и съ такимъ
же правомъ, какъ теперь подъ березой, могъ
лежать и въ гостиной на коврѣ. Ну, а барышня,
по сравненію съ поросенкомъ,—надо ужъ правду
сказать,—была настоящей замарашкой.
Ея ботинки, чулки, передникъ, руки были за-
мазаны землей; въ темныхъ волосахъ ея наби-
лись какіе-то зеленые листочки, желтые сухіе
стебельки, какой-то соръ... И— что всего замѣ-
чательнѣе — даже кончикъ ея маленькаго носа
былъ замаранъ въ черноземѣ, такъ что иной не-
— & —
Догадливый человѣкъ, пожалуй, могъ бы поду-
мать, что эта дѣвица носомъ землю рыла,—пред-
положеніе, разумѣется, маловѣроятное...
По если бы меня спросили, кто изъ нихъ былъ
красивѣе — барышня ли замарашка, или этотъ
чистенькій поросенокъ, то я долженъ былъ бы
сознаться, что барышня, на мой взглядъ, была
красивѣе своего четвероногаго пріятеля, хотя и
тотъ со своей милой мордочкой и съ розовыми,
просвѣчивающими ушками, можетъ-быть, со
свинячьей точки зрѣнія долженъ былъ казаться
замѣчательно красивымъ созданіемъ.
У Милочки были большіе и блестящіе, темно-
каріе глаза; были мягкіе, шелковистые, темные
волосы, на щекахъ — горячій, густой румянецъ.
Милочка для десяти лѣтъ была довольно высо-
каго роста, стройна и граціозна. У поросенка
глаза были хотя также темные, но маленькіе,
узенькіе; шерсть — грубая, жесткая; румянецъ
его, разумѣется, не походилъ на Милочкинъ, и
съ нашей—съ людской—точки зрѣнія онъ былъ,
если хотите, милъ, смѣшонъ, но неуклюжъ и
ужъ вовсе не граціозенъ...
Въ ту минуту, какъ Милочка занималась съ
поросенкомъ и вообще такъ пріятно, хотя и безъ
особенной пользы, проводила время, послышался
стукъ колесъ, и вскорѣ въ воротахъ показалась
пара старыхъ, поджарыхъ, сѣрыхъ лошадей, по-
видимому, едва переставлявшихъ ноги, за ними—
- 6 -
Небольшая, старомодная коляска, и на козлахъ
ея—высокій, широкоплечій старикъ съ большой
сѣдой бородой и въ заправской, хотя довольно
потертой, кучерской шляпѣ. Распрягши лошадей
и поставивъ ихъ подъ навѣсъ сарая, кучеръ
медленно направился къ крыльцу барскаго дома.
Милочка съ большимъ интересомъ слѣдила за
этимъ явленіемъ, а поросенокъ своими полуза-
крытыми глазками, казалось, на весь Божій міръ
смотрѣлъ совершенно равнодушно.
— Здравствуйте, барышня! — заговорилъ ку-
черъ, снимая шляпу и кланяясь Милочкѣ.
— Здравствуйте!—отозвалась та, приподнима-
ясь и опираясь рукой на поросенка.
— Видно, не узнали меня, сударыня?—пересту-
пая съ ноги на ногу, продолжалъ кучеръ.—По-
мните, какъ я васъ по саду въ телѣжкѣ-то каталъ?
— Не помню... Развѣ это было когда-нибудь
давно, когда я была еще маленькой.. —промол-
вила барышня, обдергивая свое короткое платье.—
А васъ какъ зовутъ?
— Ѳомой!—отвѣтилъ старикъ, съ добродуш-
ной улыбкой посматривая на дѣвочку.
— Ѳома!.. Не помню...—прошептала Милочка,
качая головой и всматриваясь въ старика.
— Я кучеръ вашей бабушки, Евдокіи Але-
ксандровны... Бабушка приказала вамъ кланягься,
къ себѣ васъ въ гости зоветъ, лошадей за вами
прислала...—докладывалъ Ѳома.

- 8 -
— Ахъ! А у меня еще въ огородѣ работа не
кончена!..—вскричала Милочка.—Нужно садить
горохъ, салатъ... цвѣты еще не всѣ пересажены!
Работы еще много, много... А вы зачѣмъ, Ѳома,
безъ шапки стоите?
— Нельзя намъ, барышня, передъ вами въ
шапкѣ стоять... никакъ это невозможно! — по-
учительнымъ тономъ отвѣчалъ кучеръ. — Не-
учтиво-съ... вѣдь мы тоже кое-чему учены.
— Вѣдь вамъ солнышкомъ голову напечетъ...
Нѣтъ, Ѳома, вы ужъ лучше надѣньте шляпу...
Пожалуйста, Ѳома! — дергая поросенка за ухо,
промолвила Милочка такъ настойчиво, что ста-
рикъ, наконецъ, долженъ былъ накрыть шляпой
свою лысую голову.
— А вотъ и письмецо отъ бабушки — мама-
шѣ... Извольте получить!—сказалъ Ѳома, пере-
давая барышнѣ письмо.
— Бабушка здорова? — спросила та, вертя
письмо въ рукахъ.
— Ничего, слава Богу!.. Васъ въ гости до-
жидаются.
— Ужъ, право, не знаю... Я вотъ сейчасъ!—
сказала Милочка и, быстро вскочивъ съ колѣнъ,
побѣжала въ домъ.
Поросенокъ хрюкнулъ и лѣниво перевалился
на другой бокъ.
А по дому уже раздавался звонкій, серебри-
стый голосокъ: «Мама! Мама!»..
- 9 -
II.
Краткая исторія Милочки и ея родныхъ.
При крещеніи ей дали имя Людмилы. Всѣ ея
родные и знакомые, няня Протасьевна и прислуга
звали ее Милочкой, и это имя, какъ нельзя бо-
лѣе, шло къ ней. Она была не особенно кра-
сива, не настолько умна, чтобы звѣзды съ неба
хватать; вообще она не поражала никакими та-
лантами и особенными способностями: ни гро-
мадной памятью при заучиваніи басснъ и сти-
ховъ, — а этимъ, какъ извѣстно, иногда очень
гордятся дѣти, а еще болѣе ихъ родители,—ни
остроуміемъ, ни находчивостью; но она была
очень мила, безконечно мила, добра, искренна и
откровенна. Мнѣ кажется, слова лжи и обмана
еще ни разу не сходили съ ея языка.
Я съ удовольствіемъ приложилъ бы здѣсь ея
портретъ, но, къ сожалѣнію, не успѣлъ во-время
запастись ея фотографической карточкой. Впро-
чемъ, могу увѣрить, что на карточкѣ Милочка
снята безъ поросенка, и для такого экстреннаго
случая она была одѣта, какъ слѣдуетъ, какъ на-
стоящая маленькая барышня: въ коричневомъ ко-
роткомъ платьѣ съ короткими рукавами и съ
бѣлымъ воротничкомъ. На темные волосы ея ма-
маша даже повязала пунцовую ленточку, но на
— ІО
карточкѣ, впрочемъ, ленточка не вышла у Ми-
лочки на головѣ, но очутилась въ рукахъ.
Дѣло въ томъ, что въ послѣднее мгновеніе,
когда фотографъ уже собрался снимать, Ми-
ломка сдернула съ головы ленту и, оставаясь
неподвижною, какъ статуя, е.к шевеля губа-
ми прошептала:
— Мама! Зачѣмъ эта лента?.. Ея не нужно...
Вслѣдствіе такого-то неожиданнаго оборота
дѣлъ ленточ.ка очутилась у Милочки на колѣ-
няхъ, а нѣсколько шелковистыхъ прядей, ея тем-
ныхъ волосъ, сбитыхъ ея торопливымъ движе-
ніемъ, разсыпались и свѣсились ей на лобъ.
Фотографъ положительно залюбовался на нее.
Но Милочка осталась имъ недовольна за то, что
онъ, указывая на нее, сказалъ ея матери:
— Я бы готовъ былъ каждый день снимать
•карточки съ такихъ прелестныхъ дѣтишекъ!..
— Мама, развѣ я дитя? Зачѣмъ же онъ такъ
говоритъ?..—замѣтила Милочка матери, уходя съ
нею изъ фотографіи.
Отецъ Милочки, Николай Михайловичъ Тевя-
шевъ, умеръ уже шесть лѣтъ тому назадъ, когда
Милочкѣ минуло лишь четыре года. Милочка
смутно помнитъ его,—очень смутно, но любитъ
его память, потому что онъ былъ всегда очень
добръ и ласковъ къ своей маленькой дѣвочкѣ.
Она какъ будто видѣла во снѣ, что сиживала у
отца на колѣняхъ, хватала его за бороду, а онъ
- и -
гладилъ ее по головѣ, нѣжно цѣловалъ ее й,
цѣлуя, щекоталъ ей усами шею и щеки.
Послѣ смерти отца Милочка осталась съ ма-
терью въ той же ея милой Березовкѣ, небольшой
усадьбѣ, гдѣ жила и при отцѣ. Мать ея, Кате
рина Васильевна, была женщина очень дѣятель-
ная, работящая, и никакое дѣло не вываливалось
у нея изъ рукъ. Она сама завѣдывала домаш-
нимъ и полевымъ хозяйствомъ, вставала рано—
зимой въ семь, а лѣтомъ въ пять часовъ, ло-
жилась позже всѣхъ въ домѣ. Особенно лѣтомъ
у нея было много работы; весь длинный лѣтній
день она была въ ходьбѣ,—присядетъ, бывало,
только за чаемъ да за обѣдомъ. Зато сосѣди и
говорили, что у Катерины Васильевны хозяйство
шло лучше, чѣмъ у любого мужчины. Зато Ка-
теринѣ Васильевнѣ и некогда было обращать
особеннаго вниманія на Милочку, и она очень
жалѣла, что не успѣвала заняться съ дѣвочкой
такъ, какъ бы ей хотѣлось.
Милочка умѣла хорошо читать и писать на
родномъ языкѣ, знала первыя четыре правила
ариѳметики, немного дроби,—и на томъ пока
образованіе ея остановилось. Мать хотѣла под-
готовить ее и черезъ годъ или черезъ два отдать
ее въ гимназію—во второй или третій классъ.
А пока Милочка пользовалась полною свободой.
И замѣчательно, — Милочка умѣла такъ
распорядиться, что время для нея шло не-
- 12 -
замѣтно, потому что всегда было чѣмъ-нибуДЬ
занято...
Иныя дѣвочки, какъ извЬстно, рѣшительно, не
знаютъ, что дѣлать съ собой, когда съ ними не
занимаются, и онѣ ужасно ноютъ и надоѣдаютъ
взрослымъ своими приставаніями: «Мама, мнѣ
скучно!.. Мама, что бы мнѣ дѣлать?.. Мама!»...
и такъ далѣе., безъ конца.
Милочка не умѣла сидѣть безъ дѣла и не
знала, что значитъ скучать.
Лѣтомъ работы у нея былъ полонъ ротъ. Она
любила возиться въ огородѣ,— садила разные
овощи, полола, поливала ихъ; въ саду устраи-
вала себѣ бесѣдки, занималась посадкой моло-
денькихъ деревьевъ, со старыхъ деревьевъ обрѣ-
зывала сушнякъ; чистила дорожки, возила съ
рѣки желтый песокъ въ маленькой тачкѣ и по-
сыпала имъ дорожки; кормила дворовыхъ собакъ,
кошекъ, поросятъ, куръ, утокъ, гусей, кормила
и дикихъ птицъ — воробьевъ, голубей.
Съ особенной же любовью Милочка работала
въ цвѣтникѣ,— исправляла рабатки подъ наблю-
деніемъ матери, прибавляла чернозему, переса-
живала цвѣты въ грунтъ, осторожно подвязывала
ихъ мочалками къ колышкамъ,—сама и колышки
строгала, — и вообще ухаживала за цвѣтами съ
такою любовью, такъ нѣжно дотрогивалась до
нихъ, какъ будто всѣ эти розы, жасмины, аню-
тины глазки, лушистый горошекъ, венерина ко-
— 13 —
лссница, мальвы, бархатцы, уголекъ въ огнѣ,
жонкили, нарциссы были для нея живыми, ды-
шащими и все чувствующими существами.
Когда жъ тутъ скучать?... Надо заглянуть и на
птичій дворъ, и въ огородъ, и въ садъ, сбѣгать
къ мамѣ въ поле, на лугъ, сходить въ лѣсъ за
ягодами или же за грибами, затѣмъ—на рѣку...
такъ пріятно выкупаться послѣ работы!.. Вотъ и
день весь. Красное солнце закатилось за зеле-
ные лѣса, заря блѣднѣетъ и гаснетъ; голова Ми-
лочки отяжелѣла, глаза сами смыкаются, — Ми-
лочку клонитъ ко сну...
Лѣтомъ Милочка рѣдко бралась за книгу, развѣ
только когда-нибудь въ ненастье... И зимой, по-
ложимъ, днемъ ей тоже надо было пошить, по-
вязать, сходить на птичій дворъ—посмотрѣть на
своихъ рябушекъ, сбѣгать на лыжахъ въ деревню
къ знакомымъ, въ сумерки покататься съ ребя-
тишками съ горы, которуіб зима-волшебница сама
для нихъ устраивала, занося снѣгомъ высокій
крутой берегъ рѣки и покрывая рѣку блестя-
щимъ, крѣпкимъ льдомъ...
Но въ длинные зимніе вечера Милочка охотно
бралась за книгу, подолгу просиживала надъ нею
и даже иногда, ложась спать, засовывала книгу
подъ подушку за тѣмъ, чтобы, вставши пораньше
утромъ, еще при огнѣ, дочитать интересный раз-
сказъ. Такъ, она уже прочитала сказки Пушкина
и нѣкоторыя изъ его поэмъ, много различныхъ
— 14 —
путешествій, дѣтскихъ повѣстей и разсказовъ;
Въ эту темную зимнюю пору Милочка столько
перечитала книгъ, сколько перечитала не каждая
дѣвочка въ ея годы.
} Въ 50 верстахъ отъ Березовки жила въ своемъ
имѣніи Ивановскомъ Милочкина бабушка, мать
ея покойнаго отца, Авдотья Александровна Тевя-
шева, впрочемъ, по ея желанію, всѣ звали ее
«Евдокіей ^Александровной». Года четыре тому на-
задъ между бабушкой и Катериной Васильевной
произошли какія-то непріятности, и сношенія
между Березовкой и Ивановскимъ прекратились.
Въ послѣднюю зиму Катерина Васильевна всту-
пила съ бабушкой въ переписку, и мирныя от-
ношенія между ними снова возстановились. Но
бабушка еще не пріѣзжала въ Березовку. Кате-
рина Васильевна съ Милочкой также не успѣла
собраться къ ней зимой, а тутъ подошла весен-
няя распутица, наступило бездорожье, разлились
рѣки и ручьи, и въ оврагахъ зашумѣла вода. А
теперь, лѣтомъ, Катеринѣ Васильевнѣ уже со-
всѣмъ некогда ѣхать въ Ивановское. Пришлось
отложить поѣздку до осени, какъ до болѣе Сво-
боднаго времени... Но тутъ пріѣхалъ Ѳома, и
все дѣло разомъ измѣнилось...
«Если тебѣ, Катенька, самой некогда пріѣхать,
то хоть отпусти ко мнѣ Милочку съ нянькой
погостить не надолго — на недѣлю, на двѣ», пи-
сала бабушка Катеринѣ Васильевнѣ.
Отказать старушкѣ было неудобно...
— 15 —
ІИ.
(ѴІилочка дѣлаетъ визитъ бабушкѣ.
Въ столовой барскаго Ивановскаго дома на боль-
шихъ стѣнныхъ часахъ стрѣлка показывала часъ
пополудни. Кукушка только что прокуковала
и спряталась; дверца сверху часовъ только что
успѣла захлопнуться за нею... Бабушка Евдокія
Александровна только что позавтракала и си-
дѣла у стола на своемъ обычномъ мѣстѣ — въ
покойномъ, мягкомъ креслѣ съ высокою спин-
кой, занимаясь своимъ любимымъ рукодѣльемъ-
вязаньемъ чулка.
Бабушкѣ уже стукнуло семьдесятъ пять лѣтъ,
но она все еще была женщина видная, довольно
высокаго роста, полная, съ важной осанкой и,
по институтской привычкѣ, держалась совер-
шенно прямо. Съ самаго утра она выходила въ
столовую уже тщательно одѣтою, какъ для пріема
гостей. Свои сѣдые, серебристые волосы она
подстригала и накрывала ихъ черною кружевною
косыночкой. Крѣпко сжатыя губы и густыя,
нависшія брови, сохранившія свой прежній тем-
ный цвѣтъ, придавали ея лицу суровое, строгое,
а подчасъ даже сердитое выраженіе. Она носила
большія круглыя очки, но очки, обыкновенно,
спускались у нея на самый кончикъ носа, такъ
что въ нихъ она видѣла лишь свое вязанье,—
вообще же смотрѣла поверхъ очковъ..,
- 16 —
Окно, выходившее въ садъ, было отворено.
Тамъ были видны сіяющія голубыя небеса, зе-
лень, ярко озаренная солнечнымъ свѣтомъ, и
фруктовыя деревья всѣ въ цвѣту, стоявшія, «какъ
молокомъ облитыя». Какая-то птичка прилетала
на подоконникъ, прыгала по немъ и, заглянувъ
въ комнату, съ веселымъ чириканьемъ, улетала
на сосѣдніе кусты сирени.
Бабушка тихо подремывала, полузакрывъ глаза;
ей, обыкновенно, очень нравилось въ такой полу-
дремотѣ вязать чулокъ...
— Сударыня! Ѳома возвратился изъ Бере-
зовки,—объявила горничная Дуняша, входя въ
столовую.
— Ну, что жъ! Никто не пріѣхалъ?—не со-
всѣмъ-то связно пробормотала бабушка, выходя
изъ своей задумчивости.
— Катеринѣ Васильевнѣ, говоритъ, теперь ни-
какъ некогда,— потому работы...
— Знаю, знаю, она все со своимъ хозяй-
ствомъ,— нетерпѣливо перебила старуха.
— Нянька пріѣхала... Нротасьевна! — продол-
жала докладывать Дуняша.— Письмо къ вамъ
есть... только оно у барышни...
— Какъ у барышни? Да барышня-то гдѣ же?—
уже съ неудовольствіемъ спросила старушка.
— Няня говоритъ, что барышня вышла изъ
коляски, приказала имъ ѣхать, а сама пошла на
рѣчку купаться...
— 17 —
— Господи, Боже мой!—воскликнула бабушка,
опуская вязанье къ себѣ на колѣни.— Теперь-
то купаться? Еще нѣть половины мая... одна...
въ незнакомой рѣчкѣ... Да что онѣ,— съ ума со-
шли? Пошли ты ее ко мнѣ, старую дуру!
Дуняша моментально скрылась, и черезъ ми-
нуту въ столовую вошла Протасьевна въ своемъ
праздничномъ сѣромъ платьѣ и въ черномъ шер-
стяномъ платочкѣ на головѣ и, по-старинному»
съ низкими поклонами подошла къ бабушкѣ.
— Все ли вы здоровеньки, сударыня моя, ма-
тушка, Евдокія Александровна? — мягкимъ, сла-
денькимъ тономъ заговорила няня.
— Я-то ничего... здорова... А у тебя-то всели
здорово тутъ?— напустилась на нее бабушка,
тыча себя пальцемъ въ лобъ.
— Да ничего, матушка... слава Богу! — слегка
опѣшивъ, промолвила няня, поправляя на головѣ
платокъ.
— То-то... Видно, «слава Богу», да не со-
всѣмъ,—грозно заговорила бабушка.—Удивляюсь
я тебѣ, Протасьевна.. Женщина ты не глупая и
на свѣтѣ пожила-таки, слава Богу,— съ малыхъ
лѣтъ въ барскомъ домѣ, а за дѣвочкой ходить
не умѣешь... отпускаешь одну купаться! Что это
у васъ за порядки? Я, право, не понимаю. Мало
ли съ дѣвочкой чтб можетъ случиться!..
— Ой, матушка барыня! Она вѣдь у насъ
плаваетъ, какъ рыбка! — замѣтила няня.
ДЬдуткппы сказки.
О
— 18 —
— Могутъ, наконецъ, напугать!., Всякій на-
родъ по дорогамъ шатается...— не слушая Про-
тасьевны, продолжала бабушка, волнуясь все бо-
лѣе и болѣе.
— Она у насъ не пугливая...
— Я знаю: Катеринѣ Васильевнѣ некогда...
Она изъ-за своего хозяйства ничего не видитъ...
Воспитаніемъ Милочки нисколько не зани-
мается... готова дѣвочку на весь вѣкъ сдѣлать
несчастной!..— сердито говорила бабушка.— Ну,
а ты-то, ты-то, старая, чего смотришь? И такія
глупости говоришь: «она у насъ не пугливая»
да «плаваетъ, какъ рыбка»... Слушать тошно!..
Ну, вотъ, гдѣ она теперь? Ну?.. Нужно сейчасъ
послать за ней... искать!..
— Не извольте, матушка Евдокія Алексан-
дровна, безпокоиться! Сію минуту она при-
детъ...— говорила няня.
— Вѣдь я ужъ давно предлагала Катеринѣ
Васильевнѣ... отдала бы мнѣ дѣвочку! — ворчала
старуха.—Я бы живо пріучила ее къ порядку...
забыла бы она вольничать, стала бы шелковая...
О-о! Она бы у меня...
Протасьевна, слушая такія рѣчи, только, молча,
недовѣрчиво покачивала головой: она лучше ба-
бушки знала характеръ, нравы и обычаи своей
питомицы и сильно сомнѣвалась, чтобъ «матушкѣ-
барынѣ Евдокіи Александровнѣ», при всемъ ея
добромъ желаніи, удалось сдѣлать ихъ Милочку
— 19 —
«шелковой», то-есть похожей на всѣхъ другихъ
маленькихъ барышень.
Въ ту минуту за окномъ послышался шорохъ,
вѣтви сиреней, росшихъ подъ окномъ, заколе-
бались, хотя вѣтра вовсе не было и въ воздухѣ
стояла тишь. Затѣмъ послышалось, что по стѣнѣ
какъ будто кто-то карабкался, — и въ то же
мгновенье въ окнѣ показалось веселое, смѣю-
щееся личико Милочки съ мокрыми волосами и
растрепанными достаточно для того, чтобы окон-
чательно привести въ ужасъ бабушку.
— Бабуся! А-у-у!.. Здравствуйте, бабуся!—
крикнула Милочка и, моментально взобравшись
на подоконникъ, прыгнула въ комнату.
Бабушка величественно выпрямилась въ своемъ
креслѣ, но еще не успѣла отъ изумленія и рта
раскрыть, какъ дѣвочка уже обхватила ее ру-
чонками за шею и принялась крѣпко цѣловать
ее... Только одно удивительно: какимъ чудомъ
при этомъ неожиданномъ натискѣ очки у ба-
бушки удержались на кончикѣ носа и не сле-
тѣли на полъ? Вязанье же попало подъ столъ
и, только благодаря проворству Протасьевны,
вскорѣ очутилось на своемъ мѣстѣ.
— Ахъ, бабуся! Какая же вы старенькая!.. Да
какая же вы хорошая... милая, бабуся!—своимъ
серебристымъ голоскомъ щебетала Милочка, обни-
мая бабушку и ласкаясь къ ней.— Какимъ лѣ-
сомъ мы проѣзжали, бабуся!.. Сколько въ немъ
2*
— 20 —
цвѣтовъ, и какъ пахнутъ!.. Лѣсъ густой, тем-
ный!.. Ѳома говоритъ, что въ немъ медвѣди жи-
вутъ... Вы, бабуся, медвѣдя не видали?
И странное дѣло! Вмѣсто того, чтобы своеволь-
ной внучкѣ прочитать хотя бы легонькую нота-
цію, бабушка сама же одной рукой, крѣпко обняла
ее, и ея блѣдныя, тонкія губы отчего-то слегка,
задрожали, когда Милочка цѣловала ее, а въ
старческихъ глазахъ ея какъ будто блеснули
слезы. Бабушкѣ, повидимому, доставляло вели-
чайшее удовольствіе смотрѣть на эту растрепан-
ную дѣвочку и чувствовать, какъ эта растрепка-
тискала ее за шею и мяла ея кружевную косы-
ночку.
— Бабуся! Не это ли ваша комната? Я могу
тамъ причесаться? Найду я тамъ гребенку? Да?—
спросила Милочка, хватаясь за свои мокрые во-
лосы.
— Да, да! Иди! Тамъ все есть...—промолвила
бабушка, найдя, наконецъ, возможность сказать
хоть слово.
— Ахъ, да... я позабыла... вотъ вамъ, бабуся,,
письмо отъ мамаши!—сказала Милочка, вытаски-
вая письмо изъ кармана и подавая его бабушкѣ.
Милочка исчезла, а бабушка, прочитавъ письмо,,
сунула его въ свою рабочую корзинку.
Тутъ между Евдокіей Александровной и ея
внучкой произошелъ не безынтересный и до-
вольно оживленный разговоръ, хотя имъ и при-

— 22 —
шлось при этомъ перекликаться изъ разныхъ
комнатъ.
— Зачѣмъ же ты, Милочка, въ окно лѣзла?
Вѣдь у меня въ домѣ двери есть!—полушутли-
вымъ тономъ крикнула бабушка, оборачиваясь
къ двери той комнаты, гдѣ Милочка справляла
свой туалетъ.
Слышно было, какъ Милочка расхохоталась и
сквозь смѣхъ проговорила:
— Да я знаю, бабуся, что у васъ въ домѣ
есть двери... разумѣется, есть! Какъ же можно-
безъ дверей...
Бабушка и Протасьевна переглянулись: у той
и у другой на губахъ мелькнула улыбка. Веселый
дѣтскій смѣхъ былъ такъ заразителенъ, что ста-
рушки не могли оставаться къ нему равнодуш-
ными и сохранить свою серьезность.
— Такъ зачѣмъ же въ окно-то прыгать? —
спросила бабушка, посматривая на няню.
— Я встрѣтила въ саду какую-то женщину,
она мнѣ, бабуся, и сказала, что вы теперь въ
столовой, и указала мнѣ на окно столовой...
Ну, чтобы не обходить вокругъ, я и влѣзла въ
окно...—объясняла Милочка.—Я дома часто въ
окно лазаю...
Бабушка, молча, посмотрѣла на Протасьевну
и съ укоромъ покачала головой.
— Для меня ничего не значить влѣзть въ окно...
Я, бабуся, гимнастикой занимаюсь,—продолжала
— 23 —
Милочка знакомить милую бабушку со всѣми
своими достоинствами и талантами.—Я въ лодкѣ
плаваю со своею Лукреціей...
— Это что еще за Лукреція?—съ недоумѣніемъ
прошептала бабушка, взглядывая на няню.
— А это, матушка-барыня, одна наша горнич-
наядѣвушка, Лукешка... Лукерья!—поясниланяня.
— Сама гребу... это вѣдь тоже—гимнастика!—
продолжала Милочка. — Я по веревкѣ лазаю,
бабуся! Есть у меня гири, я ими вотъ такъ
размахиваю... такъ и такъ!..
Въ эту минуту въ бабушкиной комнатѣ что-
то загремѣло и повалилось на полъ
— Это ничего, бабуся! Щеточка упала... —
успокоивала Милочка.
— Господи помилуй!—вполголоса промолвила
бабушка съ сокрушеннымъ видомъ и строго
посмотрѣла на Протасьевну поверхъ очковъ. —
Да что жъ это такое? Въ циркъ, въ наѣздницы
ее готовятъ, что ли? По веревкамъ лазаетъ, ги-
рями машетъ... Вотъ такъ барышня!
Бабушка начинала окончательно приходить
въ ужасъ за будущее своей внучки.
— А вы, бабуся, гимнастикой не занимаетесь?—
крикнула Милочка изъ сосѣдней комнаты.
— Нѣтъ, душечка! Мнѣ гимнастика ужъ не
по силамъ,—отвѣтила ей Евдокія Александровна.
— Отчего «не по силамъ»? — возразила Ми-
лочка. — Вѣдь гимнастика бываетъ разная: для
— 24 —
мальчиковъ и для дѣвочекъ... Я думаю, есть
гимнастика для молодыхъ и для старыхъ... Гим-
настика вѣдь очень полезна для здоровья. Она,
бабуся, знаете, укрѣпляетъ тѣло... Вотъ пощу-
пайте-ка у меня руки! Я бы, бабуся, право, со-
вѣтовала вамъ заняться гимнастикой...
— Благодарю за совѣтъ, дружочекъ, — съ
усмѣшкой сказала бабушка.
Слышно было, какъ Милочка расхохоталась,
и въ ту же минуту она появилась въ столовой
гладко причесанною, хотя и не совсѣмъ арти-
стически.
— Бабуся! Мнѣ ужасно ѣсть хочется... — за-
явила она.
— Дуняша! Мароа! Эй! Кто тутъ! Давайте
скорѣе барышнѣ завтракать!—крикнула бабушка,
стуча костылемъ, всегда находившимся у ея
кресла.
И, надо признаться, такого роскошнаго
завтрака, какъ въ этотъ разъ, давно уже не
бывало въ барскомъ Ивановскомъ домѣ.
Няня той порой была отпущена и пошла
отдохнуть съ дороги.
— Ахъ, бабуся! Какая у васъ тутъ славная
рѣчка! Просто, прелесть! — говорила Милочка,
доѣдая сладкій пирожокъ и посматривая на садъ,
виднѣвшійся въ открытое окно.—Вода свѣтлая,
чистая... дно видно... все песочекъ, камешки
блестятъ... маленькія рыбки такъ и мелькаютъ...
— 25 —
Это — пескари... У насъ ихъ тоже много... Я
видѣла большого чернаго рака... пошла къ нему,
а онъ пятится... я только что хотѣла взять его,
а онъ меня клешней за палецъ хвать!.. У-у, какой
противный! Такъ онъ мнѣ больно сдѣлалъ... Я
опять ужотко пойду на рѣку...
— Ахъ, Боже мой! Милочка... что за выра-
женіе—«ужотко»!—воскликнула бабушка.
— А это значитъ «ужо», «послѣ», у насъ такъ
говорятъ,—пояснила Милочка.
— Мало ли что у васъ говорятъ... Да! Вотъ
еще хотѣла сказать тебѣ, душечка... — начала
бабушка, собираясь толкомъ поговорить съ
Милочкой.—Нельзя бѣгать одной купаться.
— Отчего «нельзя»? Можно!—спокойно воз-
разила ей дѣвочка.
— Нехорошо, милая,—продолжала бабушка.—
А гдѣ ты купалась? Въ какомъ мѣстѣ?
— А тамотко, подъ ветлами.
Бабушка даже руками всплеснула.
— Ахъ, Боже мой! Милочка... Да развѣ можно
такъ говорить... «Тамотко»! Что это за «та-
мотко»?—говорила старушка.—Нужно говорить
«тамъ»...
— Ну, хорошо, бабуся!.. Тамъ - тамъ, тамъ-
тамъ! — запѣла Милочка и, поцѣловавъ бабушку,
побѣжала знакомиться съ цвѣтникомъ и со всѣми
уголками обширнаго Ивановскаго сада.
— 26 —
По своей привычкѣ разсуждать съ самой собой,
бабушка, оставшись одна, съ чулкомъ въ рукахъ,
принялась шептать про себя:
«Вотътакъ воспитаніе!.. Одна бѣгаетъ купаться,
въ окна лазаетъ. А говоритъ-то какъ! «Ужотко»,
«тамотко». Отличное воспитаніе, — нечего ска-
зать! О Боже, Боже мой! И что хотятъ сдѣлать
изъ этой несчастной дѣвочки! Я ужъ, право, не
понимаю. Нужно бы прибрать ее къ рукамъ.
Вотъ если бы она пожила у меня съ полгода
или годъ, я бы забрала ее въ ежовыя рука-
вицы... Да!»
И бабушка внушительно покачала головой,
смотря поверхъ очковъ въ пустой уголъ и
мысленно представляя себѣ, какъ она «приби-
раетъ» къ рукамъ своевольную, необузданную
дѣвицу, пожаловавшую къ ней въ гости...
IV.
Ужасное происшествіе, окончившееся, впро-
чемъ, очень пріятно.
На другой же день въ барскомъ Ивановскомъ
ломѣ, по словамъ прислуги, «вышла большая
непріятность»
Дѣло началось съ самаго, повидимому, незна-
чительнаго и невиннаго разговора.
— У васъ въ комнатѣ, бабуся, ужасно спертый,
тяжелый воздухъ!—говорила Милочка за утрен-
— 27 —
нимъ чаемъ. — Отчего у васъ окна не выста-
влены?
— Давно ужъ, душечка, не выставляю... такъ
ужъ привыкла... спокойнѣй, — отвѣтила ей ба-
бушка.
— Но вѣдь спать въ такомъ воздухѣ очень
нездорово, — разсуждала внучка. — Я слышала,
какъ докторъ говорилъ мамашѣ, что для здоровья
главное—чистый воздухъ, что отъ испорченнаго
воздуха люди могутъ даже умереть. * Вонъ вы,
милая бабуся, какая блѣдная. Вы, можетъ-быть,
оттого и блѣдная, что спите въ душномъ воз-
духѣ!
— Нѣтъ, Милочка, ничего! Я ужъ привыкла,—
нахмуривъ брови, отозвалась старуха.
Она, обыкновенно, сердилась, когда съ нею
заговаривали о томъ, почему она не выставляетъ
у себя въ комнатѣ зимнихъ рамъ.
— И безъ того иногда плохо спится, а тутъ
съ однѣми-то рамами еще хуже будетъ!
— Напротивъ, бабуся, — лучше станетъ: вы
будете крѣпче спать,—настаивала Милочка.
— Ну, ужъ нѣтъ, благодарю покорно! —
твердила бабушка.
На томъ разговоръ и кончился.
Милочка на минуту задумалась, какъ бы
что-то соображая, и затѣмъ ушла въ садъ.
Она въ то утро опять одна сбѣгала на рѣчку
купаться, и бабушка опять стала ворчать на нее.
— 28 —
— А вы, бабуся, не'купаетесь? — спросила ее
дѣвочка.
— Нѣтъ Милочка! Я ужъ давно не купалась,—
отвѣтила ей Евдокія Александровна.
— Такъ вотъ ужо послѣ обѣда, передъ
чаемъ, и пойдемъ вмѣстѣ!
— Мег?і, моя милая! Я ужъ лѣтъ пятнадцать
какъ въ водѣ не была...
— Такъ давно? — удивилась внучка. — Такъ
вотъ, бабуся, отгого-то вамъ и надо сходить
покупаться...
— Стара я, матушка, стала.
— Такъ вы бы далеко не плавали, .а у берега
бы побулькались немножко!., все-таки бы освѣ-
жились, — уговаривала внучка Евдокію Але-
ксандровну.
— Чего жъ мнѣ освѣжаться? Мнѣ и безъ того
не жарко, — говорила бабушка. — Старая-то
кровь плохо грѣетъ!
— А мамаша вонъ купается почти каждый
день, — продолжала Милочка. — Она говоритъ,
что «какъ выкупаешься, такъ точно десять лѣтъ
съ плечъ долой!»
— Твоя мамаша еще женщина молодая.
Сравнила со мной!—возражала бабушка.
— Вотъ и вы, бабуся, если бы покупались,
десять лѣтъ съ плечъ сбросили бы,—настаивала
Милочка.
— Нѣтъ, душечка! Я ужъ откупалась.
— 29 —
— Ну, бабуська, какая вы упрямая! Вы со-
всѣмъ меня не слушаетесь!—сказала въ заключеніе
Милочка.
Бабушка усмѣхнулась, а барышня, вскочивт
на подоконникъ, проворно спустилась въ садъ,
карабкаясь по стѣнѣ. Бабушка не успѣла рта
раскрыть, чтобы остановить Милочку отъ такого
неприличнаго поступка и сдѣлать ей надлежащее
внушеніе, какъ Милочки уже и слѣдъ простылъ.
— Вотъ оно — воспитаніе! Ужасъ! Ужасъ! —
брюзжала старушка, смотря поверхъ очковъ на
то мѣсто окна, гдѣ за минуту передъ тѣмъ ей въ
послѣдній разъ мелькнуло Милочкино личико,
веселое, смѣющееся, залитое румянцемъ и сол-
нечнымъ свѣтомъ.
— Нѣтъ! Надо будетъ заняться ею хорошенько...
быть съ нею построже,—продолжала бабушка.
Но послѣ того она ужъ не заговаривала съ Ми-
лочкой о купаньѣ, для того, чтобы та опять не при-
стала къ ней съ просьбой итти съ ней купаться.
За обѣдомъ Евдокія Александровна опять имѣла
случай убѣдиться, какъ плохо воспитана эта
«несчастная» дѣвочка.
— Я, бабуся, была въ деревнѣ Терентьевкѣ,
знаете, тамотко, за мельницей, подъ горой, —
разсказывала Милочка, кушая супъ и съ атпе-
титомъ набивая себѣ за обѣ щеки вкусныя
клецки. — Я тамъ познакомилась съ Анюткой»
съ Фроськой, съ Митькой, съ Филькой...
— 30 —
— Господи помилуй!—вскричала бабушка, въ
•отчаяніи опуская ложку на столъ. — Ты одна
ходила въ Терентьевку?
— Да съ кѣмъ же? Разумѣется, одна, — просто
и совершенно спокойно отвѣтила Милочка, ловя
у себя на тарелкѣ клецку за клецкой.—Вѣдь я
же—не слѣпая. Водятъ вѣдь только слѣпыхъ да
маленькихъ ребятъ. Какая вы, бабуся, смѣш-
ная!
— Отлично! Прекрасно! Вотъ такъ барышня!..
Одна по деревнямъ бѣгаетъ, — насмѣшливо за-
мѣтила бабушка.
— Фроська — такая славная, и Филька тоже.
Я звала ихъ къ себѣ въ гости! — болтала Ми-
лочка, не слушая свою «бабусю».—Они какъ-
нибудь ужотко всѣ придутъ ко мнѣ. Вотъ-то
будетъ весело!..
— Этого еще недоставало!—съ ужасомъ вос-
клицала бабушка. —Ты цѣлую ораву, пожалуй,
наведешь сюда!
— Да, да, бабуся! Я ихъ всѣхъ звала сюда,—
успокоивала ее внучка. — И Гришку, и Липку
звала, и маленькаго Ванюшку. Онъ, бабуся,
такой смѣшной. Ему три года, но они его зо-
вутъ Иваномъ Ивановичемъ, оттого, что онъ
такой серьезный... Но, знаете, бабуся, — какая
жалость! — у него ножки кривыя... Вотъ вы
увидите,—онъ придетъ!
— 31 —
— Да вы тутъ такой шумъ, гвалтъ поднимете,
что мнѣ придется изъ дому бѣжать! — ворчала
бабушка.
— Зачѣмъ же, бабуся, вамъ убѣгать отъ насъ?
Вамъ же будетъ веселѣе,—уговаривала ее Ми-
лочка.—Мы будемъ бѣгать, играть...
— Это съ Анюткой-то да съ Филькой?—пе-
ребила ее бабушка.
— Нѣтъ, и съ Митькой, и съ Гришкой, и съ
Фроськой!—возражала внучка.
— Вотъ такъ воспитаніе! Признаюсь... Я, просто,
не понимаю, какъ можно такъ вести дѣвочку!—
шептала бабушка, съ сокрушеніемъ поглядывая
на свою гостью.
— Милочка! Зачѣмъ ты подъ столомъ ногами
болтаешь?—немного погодя спросила бабушка.
— Ау меня ужъ такая привычка,—отвѣтила
ей внучка. — Когда на меня ворчатъ, я всегда
ногами болтаю...
— Дурная привычка!—разсудительно замѣтила
бабушка.—Отъ дурныхъ привычекъ надо отвы-
кать. Ты теперь, душечка, въ такомъ возрастѣ,
что...
Въ это мгновеніе въ комнатѣ послышался ка-
кой-то дикій, протяжный ревъ. Бабушка даже
вздрогнула отъ неожиданности и совсѣмъ поза-
была, чтб она еще хотѣла сказать. Это Милочка
изволила такъ громко, отчаянно зѣвнуть.
— Что ты, Господь съ тобой! Развѣ же можно
такъ зѣвать? Развѣ же это прилично?—напусти-
лась на нее бабушка.
— Я слыхала, бабуся, что громко зѣвать очень
полезно, а удерживаться вредно,—возразила Ми-
лочка.
— Какъ ужъ не «полезно»,—передразнила ее
бабушка и не выдержала,—расхохоталась.
Послѣ обѣда, когда солнце сходило съ бал-
кона, бабушка обыкновенно появлялась на бал-
конѣ, усаживалась въ низкое, мягкое кресло и
съ часъ, а иногда и долѣе, «сидѣла въ задумчи-
вости», какъ она говорила, а въ дѣйствительности
тихо, сладко дремала подъ пѣнье и щебетанье
птичекъ, обвѣваемая теплымъ, легкимъ вѣтеркомъ.
Такъ, какъ по писанному, все произошло и въ
тотъ день, о которомъ идетъ теперь рѣчь. Только
что солнышко ушло съ балкона, бабушка вы-
шла на балконъ, усѣлась въ свое кресло и стала
все болѣе и болѣе «задумываться», а голова ея
все ниже и ниже склонялась на грудь. Птички
пѣли свои вечернія пѣсенки, и вѣтерокъ нѣжно
обдавалъ бабушку ароматомъ цвѣтовъ.
Въ то время, когда бабушка такъ глубоко
«задумалась», что уже не чувствовала, какъ у
нея по щекамъ и по носу бродили мухи, въ
спальнѣ ея шла кипучая работа.
Работу справляли торопливо и безъ шуму,
чтобы не обезпокоить старушку Дуняша впро-
— 33 —
чемъ, долго отказывалась, долго не соглашалась
на просьбы Милочки: ей казалось положительно
страшнымъ дѣломъ то, что предложила ей сдѣлать
барышня.
— Ужъ я говорю: можно! Ничего не будетъ!—
уговаривала ее Милочка
— Ой, барышня, право... Какъ же это—безъ
спросу?—шопотомъ твердила ей Дуняша.
Но Милочка сумѣла-таки настоять на своемъ.
Дуняша покорилась, но все-таки продолжала
шептать:
— Ой, барышня, достанется намъ съ вами...
помяните мое слово!
- Ничего, ничего, Дуняша! Не бойся!—обо-
дряла ее барышня.
Итакъ, пока бабушка сидѣла, «задумавшись»,
на балконѣ, въ спальнѣ ея торопливо и въ ти-
шинѣ совершалось страшное дѣло и приходило
уже къ концу.
Когда Евдокія Александровна пробудилась изъ
своей «задумчивости», Милочка съ веселымъ и
любезнымъ видомъ, но какъ бы нѣсколько сму-
щаясь, подошла къ ней: такой видъ бываетъ у
человѣка, сдѣлавшаго, по его мнѣнію, хорошее
дѣло, но не вполнѣ увѣреннаго въ томъ, найдутъ
ли другіе это дѣло хорошимъ, какъ за это дѣло
люди отнесутся къ нему, къ человѣку, потрудив-
шемуся надъ этимъ дѣломъ,—погладятъ ли его
по головѣ, или «дадутъ подзатыльника».
Дѣдушквпы сказка-
3
— 34 —
— Пойдемте, бабуся! Что я вамъ покажу!..
Что-то хорошее, хорошее! — сказала Милочка,
беря бабушку за руку и пытаясь поднять ее съ
кресла.
— Что у тебя тамъ такое?—отозвалась та и,
зѣвая и кряхтя, встала съ кресла.
— Вотъ сейчасъ увидите!—говорила Милочка,
таща бабушку за руку въ ея спальню.
Вошла бабушка въ спальню, да такъ и ахнула.
Евдокія Александровна больше всего на свѣтѣ
боялась сквозного вѣтра, и для того, чтобы было
спокойнѣе, она рѣшила разъ и навсегда не вы-
ставлять въ своей спальнѣ зимнихъ рамъ, и уже
лѣтъ десять зимнія рамы не выставлялись. Только
въ жары она выходила на балконъ и отворяла
окно въ столовой или въ залѣ, но никогда въ одно
и то же время два окна разомъ въ двухъ комна-
тахъ не отворялись. Избави Боже!
А тутъ вдругъ бабушка увидала, что въ одномъ
изъ двухъ оконъ ея спальни зимняя рама вы-
ставлена, окно открыто, и свѣжій воздухъ изъ сада
волной вливается въ комнату.
Мгновенье казалось, что бабушка какъ будто
окаменѣла и, какъ статуя, неподвижно стояла среди
комнаты, грозно нахмуривъ брови и смотря на
раскрытое окно.
— Это что такое? Кто это? — только и смогла
юна выговорить, съ ужасомъ и негодованіемъ
смотря на открытое окно.
- 35 —
— Этоя вамъ, бабуся, сюрпризъ хотѣла сдѣлать...
Вѣдь теперь лучше? Не правда ли?—любезнымъ,
кроткимъ тономъ сказала ей Милочка, держа ее
за руку.
— Это—ты? Ты? — собравшись, наконецъ, съ
пухомъ, выпалила бабушка. — Какъ это такъ?
Не сказавши мнѣ, безъ спросу?.. Да какъ же это
можно? Какъ ты смѣешь распоряжаться?.. Нѣтъ!
Это ужъ черезчуръ... Что это за самовольство!
И какой дуракъ тебя послушался? Вѣроятно,
Дуняшка!.. Завтра же ее прогоню! Ноги ея не
будетъ здѣсь!.. И окно завтра же... сейчасъ вотъ
прикажу вставить...
Тутъ еще, какъ на грѣхъ, Красотка, любимая
бабушкина кошка, вздумала некстати тереться
около ея ногъ. Бабушка ее не замѣтила и какъ,
то наступила ей на хвостъ. Кошка, конечно, не
могла знать, что бабушка и безъ того находится
въ сильномъ разстройствѣ; кошкѣ стало больно,—
она испустила отчаянный, душу раздирающій
вопль и страшно зафыркала. Тутъ ужъ бабушка
окончательно вышла изъ себя: ей было и жаль
•свою любимицу и досадно на нее.
— У-у, мерзкая! Вѣчно подъ ноги лѣзетъ..
Вотъ я тебя! — кричала бабушка, замахиваясь
костылемъ, между тѣмъ какъ кошка благопо-
лучно удирала изъ комнаты.
Бабушка сердито выдернула руку изъ руки
Милочки -и пошла въ столовую, жестоко стуча
костылемъ по полу.	3*
— 36 —
— Я хотѣла лучше сдѣлать... о вашемъ здо-
ровьѣ забочусь, а вы на меня же сердитесь! —
говорила Милочка, идя за ней слѣдомъ. — Ну,
бабуся, вотъ что мы сдѣлаемъ: если будетъ хо-
лодно, если вы озябнете сегодня ночью, мы
завтра же вставимъ раму... Хорошо, бабуся? Вы.
согласны?
Но бабушка ни съ чѣмъ не соглашалась, ни-
чего слушать не хотѣла, бранилась ужасно и
стучала костылемъ.
— Если бы я знала, что у меня внучка—та-
кая вольница, я бы и въ гости къ себѣ ее не
пригласила! — съ досадой проговорила она,,
хмуря брови.
— Я бы и сама ни за что не поѣхала сюда,
если бы знала, что у меня бабушка—такая вор-
чунья, такая злая, сердитая, — сказала Милочка
въ свою очередь.
Бабушка усѣлась въ свое кресло и долго еще
ворчала. Милочка сидѣла на стулѣ у окна. Опа
грустно смотрѣла въ садъ и сидѣла тихохонько-
смирнехонько, какъ шаловливый котенокъ, толь-
ко что получившій по «нѣкоторому случаю»
здоровую головомойку. Обѣ онѣ — бабушка и
внучка—надули губы и сидѣли, молча, не смотря
другъ на друга.
Потомъ какъ-то вскорѣ,—какъ это случилось,,
я ужъ, право, не знаю,—Милочка очутилась у
бабушки на колѣняхъ и прижималась своей раз-
— 37 —
торѣвшейся щечкой къ ея блѣдной, старческой
щекѣ, а бабушка обнимала ее и, лаская и цѣлуя,
приговаривала: «Охъ, ужъ ты, моя вольница!»
Окно въ бабушкиной спальнѣ ни сейчасъ, ни
завтра, ни на слѣдующій день не было вставлено,
_а Дуняша спокойно оставалась на своемъ мѣстѣ.
У.
Собираются взять Милочку въ ежовыя
рукавицы.
Наконецъ, Евдокія Александровна рѣшилась
повнимательнѣе заняться «несчастною дѣвочкой»
пріучить ее къ порядку, къ хорошимъ «манерамъ»
и вообще прибрать къ рукамъ. Очевидно, на эту
«бѣдную дѣвочку» дома вниманія не обращаютъ;
надо же хоть бабушкѣ подумать о ней...
Началось съ того, что однажды утромъ ба-
бушка серьезно сказала Милочкѣ:
— Если ты, душечка, вздумаешь куда-нибудь
итти, то нужно спрашиваться... По крайней мѣрѣ,
ты должна сказываться каждый разъ...
— А если я пойду въ садъ или въ огородъ?..
Тоже сказываться?—спросила Милочка.
— Ну, тутъ, конечно, не надо... А вотъ если
далеко куда-нибудь... — пояснила ей бабушка.
И послѣ того, бывая въ саду, Милочка, вска-
рабкавшись по стѣнѣ до подоконника, загляды-
вала въ столовую, гдѣ бабушка обыкновенно
— 38 -
сидѣла въ своемъ креслѣ, и крикнувъ: «Бабуся,
прощайте! Я ухожу далеко!'» моментально спры-
гивала .со стѣны и скрывалась за кустами
Затѣмъ бабушка сдѣлала еще другое строгое
распоряженіе.
— Безъ спросу, Милочка, гостей къ себѣ не
принимай!—весьма рѣшительнымъ тономъ про-
говорила она.
— Хорошо, бабуся!—согласилась Милочка
Вскорѣ какъ-то послѣ того бабушка услыхала въ
передней топотъ нѣсколькихъ паръ босыхъ ногъ,
шушуканье и шопотъ, и, немного погодя, Милочка
съ сіяющимъ видомъ появилась въ столовой.
— Бабуся! Ко мнѣ изъ деревни пришли маль-
чики и дѣвочки... Вѣдь я могу съ ними въ залу
пойти?; Зала также стоитъ пустая... — ска
зала она. 1
На тотъ разъ день выдался ненастный; шелъ
мелкій дождь, и сѣрыя облака задергивали все
небо отъ края до края мглистой дымкой.
— Ахъ, Милочка! Что тебѣ за охота возиться
съ деревенскими ребятишками? — возразила ба-
бушка. — Что тебѣ за интересъ въ этихъ гряз-
ныхъ оборванцахъ?
— Вѣдь они, бабуся, оттого оборванцы, что
бѣдны...—съ жаромъ говорила Милочка, держа
бабушку за руку и заглядывая ей въ глаза.—А
развѣ они виноваты, что ихъ отецъ и мать бѣд-
ные? Вѣдь не виноваты, бабуся? Да?
— 39 —
— Да... но все-таки они тебѣ не компанія!—
твердила бабушка.
— Почему же? Они такіе славные... они умные,
бабуся, право, умные! — настаивала Милочка. —
А ужъ если имъ нельзя въ залу, такъ я пойду
къ нимъ на деревню...
— Ну, нѣтъ, нѣтъ! ужъ лучше здѣсь... сту-
пайте въ залу!—сказала бабушка.
А въ другой разъ, когда къ Милочкѣ собра-
лись въ гости ея деревенскіе знакомые, бабушка
даже приказала Марѳушѣ подать имъ въ залу
чаю, молока, хлѣба, масла и сладкаго пирога.
Милочка за такое угощеніе расцѣловала бабушку,
а старушка, поправляя смятую Милочкой свою
кружевную косынку, ворчала, но уже безъ вся-
каго неудовольствія:
— Охъ, ужъ ты, вольница! Приберу я тебя
къ рукамъ, ты у меня будешь шелковая... Да?
— Какъ же, бабусенька, непремѣнно!—согла-
шалась внучка.
— Что это еше за «бабусенька»? — замѣтила
ей Евдокія Александровна.—Зови меня «§гапсіе
татап», какъ вообще зовутъ своихъ бабушекъ
всѣ приличныя дѣвочки..
Милочка, конечно, сказала «хорошо, бабуся!»
Но бабушкѣ рѣдко приходилось слышать, чтобы
внучка назвала ее, какъ должно, «§гапс!е піапіап»;
у Милочки все больше выходило «§гапс!е бабуся»
или «§гапс!е бабусенька»... Бабушка нѣсколько
40 —
разъ останавливала се и, наконецъ, махнула ру-
кой, послѣ чего французскій языкъ былъ оста-
вленъ, а «бабусжс и «бабусенька» опять пошли
въ ходъ.
Впрочемъ, бабушкѣ такъ нравились розовыя
губки, произносившія эти слова, что она въ этихъ
словахъ уже не находила ничего неприличнаго...
Однажды вышелъ такой случай; какой-то
крестьянинъ просилъ у бабушки ржи, и бабушка
отказала ему... Крестьянинъ ушелъ и, спустив-
шись съ крыльца, остановился, въ раздумье, по-
чесывая затылокъ.
Милочка вышла слѣдомъ за нимъ на крыльцо.
Этотъ крестьянинъ такъ упрашивалъ бабушку,
такъ божился, что осенью отдастъ ей долгъ, что
Милочкѣ стало очень жаль его, когда бабушка
сердито сказала ему; «Нѣтъ, нѣтъ! И не проси...
Не дамъ тебѣ ржи!»
— А вамъ зачѣмъ нужна рожь?—спросила она
крестьянина.
'Готъ невесело, хмуро оглянулся на нее и
промолвилъ:
— Зачѣмъ! Ѣсть-то вѣдь надо что-нибудь...
рожь-то вонъ еще зеленая стоитъ въ полѣ...
Хлѣба изъ нея не испечешь!
Такъ у васъ совсѣмъ хлѣба нѣтъ?—спросила
Милочка, все болѣе и болѣе заинтересовываясь
этимъ высокимъ и бородатымъ крестьяниномъ.
— Послѣднія корки доглодали!—отвѣтилъ онъ.
— 4-1
— Ау васъ большая семья? — продолжала
Милочка.
— Жена, мать-старуха и пятеро ребятъ... стар-
шему—девять лѣтъ... Семья у насъ не маленькая.
Восемь ртовъ! Надо накормить такую ораву.
— А отчего же у васъ хлѣба нѣтъ?
— Плохо уродился въ прошломъ году, да
градомъ посщибло...—какъ бы нехотя, отвѣтилъ
крестьянинъ, а затѣмъ въ раздумьѣ добавилъ
про себя:—А теперь хоть помирай!
— Постойте здѣсь! Я сейчасъ...—дрогнувшимъ
голосомъ крикнула Милочка и бросилась въ ком-
наты.
Крестьянинъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ ей
вслѣдъ. А Милочка, взволнованная, раскраснѣв-
шаяся, прибѣжала къ бабушкѣ и скороговоркой
защебетала:
— Отчего, бабусенька, вы не даете хлѣба этому
крестьянину? Вѣдь онъ — бѣдный... У него пя-
теро дѣтей, мать-старуха, жена,—и у нихъ нѣтъ
хлѣба... Онъ говоритъ: «Хоть помирай!»...
— Знаю я его, негодяя! Все онъ вретъ, при-
творяется... — сердито крикнула бабушка, стук-
нувъ костылемъ.
— Нѣтъ, нѣтъ, бабуся! Онъ не вретъ...— го-
рячо возразила Милочка. — Онъ такъ невесело
посмотрѣлъ на меня... Хлѣбъ у нихъ градомъ
побило... Онъ ужъ не виноватъ!
— 42 —
— А ты не суйся, куда тебя пе спрашиваютъ!—
перебила ее бабушка, гнѣвно хмуря брови.—
Прошу здѣсь не распоряжаться! Не тебѣ меня
учить! Знаю, что дѣлаю... Вотъ этому самому
мужичонкѣ я въ прошлую весну три пуда овса
дала въ долгъ, а онъ и не подумалъ принести
мнѣ его, а теперь опять лѣзетъ... Подавай ему
пять пудовъ ржи, или даже шесть! Очень ну-
жно!.. Не дамъ! Пускай убирается...
— Бабуся! Вѣдь у васъ есть хлѣбъ въ амбарѣ...
да вонъ сколько на полѣ зрѣетъ ржи, и овса, и
пшеницы... У васъ всего будетъ много, — не
унималась Милочка.—Отчего же, бабуся, вы не
поможете ему? Онъ вамъ осенью отдастъ... вѣдь
онъ божится, что отдастъ... Да если и не от-
дастъ, такъ что жъ! Вѣдь вы не обѣднѣете отъ
того, что подадите ему Христа ради... Бабуська!
Вѣдь вы—добрая? Да? Неужели же вамъ не жаль
его ребятишекъ? Вѣдь ребятишки не виноваты,
что онъ вамъ долгъ не заплатилъ!.. Бабусенька,
миленькая... дайте ему хлѣбца!
Милочка встала на скамейку на колѣни передъ
бабушкой, протянула къ ней ручонки и такъ
жалобно смотрѣла на нее. Бабушка взглянула на
внучку изъ-подъ нахмуренныхъ бровей и замѣ-
тила, что у той губы слегка вздрагивали и глаза
затуманивались слезами. Казалось, Милочка была
готова расплакаться... Бабушка сурово отверну-
лась отъ нея, поправила очки и кашлянула. На-
— 43
конецъ Милочкины ручонки добрались до рукъ
бабушки, и бабушка почувствовала, что свое-
вольная дѣвчонка уже добралась до ея сердца...
Она еще разъ—еще сердитѣе—кашлянула, еще
пуще нахмурила свои густыя, косматыя брови и
сурово сказала Милочкѣ:
— Пошли Марѳу!
Милочка бросилась за Марѳой, и, когда та
пришла въ столовую, Милочка весело сказала
бабушкѣ:
— Ему теперь же нужно дать коровай пече-
наго хлѣба... У него совсѣмъ ничего нѣтъ... По-
слѣднія корки доглодали!
Марѳѣ было приказано дать Ивану дербеньков-
скому коровай хлѣба и сказать старость, чтобы тотъ
отсыпалъ Ивану изъ амбара шесть пудовъ ржи.
— Вездѣ суешься со своимъ носомъ, гдѣ тебя
не спрашиваютъ... Нехорошо! Вольница дѣв-
чонка... Вольница? Да! — говорила бабушка,
когда Милочка послѣ того ласкалась къ ста-
рушкѣ, забравшись къ ней на колѣни.
— Да. бабуся!—смиренно соглашалась и Ми
лочка.
— Вотъ ужо погоди... приберу я тебя къ ру-
камъ, — угкшала себя бабушка.
— Да, да, бабусенька! Приберите, да хоро-
шенько, крѣпче... Вотъ такъ, вотъ такъ!
И шалунья все крѣпче и крѣпче обнимала ба-
бушку за шею, рѣшительно, не обращая ни ма-
— 44 —
лѣйшаго вниманія на то, что очки у бабушки
почти уже совсѣмъ сползли съ носу.
Бабушка взяла Милочку за ухо, какъ бы со-
бираясь надрать это маленькое, нѣжное ушко,
но, повидимому, раздумала и вмѣсто того, какъ
оказалось, она приклонила къ себѣ Милочкино
личико и поцѣловала его...
Вскорѣ вышелъ еще болѣе странный случай.
— Бабуся! Знаете, что я вамъ скажу...—гово-
рила однажды Милочка, возвратившись домой
изъ своихъ дальнихъ странствованій.—Тетка-то
Аксинья вѣдь очень больна!
— Это что еще за тетка Аксинья? — съ уди-
вленіемъ спросила бабушка, строго- посмотрѣвъ
на Милочку.
— Вы ее не знаете?.. Ее зовутъ Аксиньей Ми-
хайловной... зовутъ также Аксиньей кривой...
Она, знаете, на одинъ глазъ не видитъ... — по-
ясняла Милочка.—Она ужъ старушка, такая ста-
ренькая - старенькая, живетъ на Перепелкиныхъ
Выселкахъ... Она — бѣдная; живетъ одна... И
представьте, бабуся, около нея никого нѣту... И
вотъ теперь лежитъ больная, некому напиться
подать, только сосѣдки заходятъ къ ней изрѣдка...
Я вотъ посидѣла у нея сегодня утромъ...
— Ну, что жъ такое! Вѣдь мало ли больныхъ
но деревнямъ...— возразила бабушка.—У нихъ,
милая, свое сельское начальство есть...
— 45 —
— Начальство! Начальство!.. А мы-то что же!—
перебила Милочка. — А мы, бабуся, вотъ что
сдѣлаемъ: сходимте къ ней... вѣдь вы можете
полѣчить ее!
— Пускай къ доктору везутъ... а я что жъ
за лѣкарь! — проговорила бабушка, углубляясь
въ свое вязанье.
— Да теперь, говорятъ, пора рабочая, некогда
возиться съ ней, никто въ городъ не поѣдетъ! —
объяснила Милочка. — А у насъ, бабуся, вѣдь
особенной работы нѣтъ... Сходите, бабусенька!
Вѣдь это недалеко... Перейти рѣку можно по
бревнышку, я проведу васъ отлично... потомъ
прямо черезъ оврагъ...
— Благодарю!—съ усмѣшкой промолвила ба-
бушка.
Она ужъ нѣсколько лѣтъ и за рѣкой-то не
бывала, а тутъ пойдетъ черезъ рѣку «по брев-
нышку» и станетъ ползать по оврагамъ.
— Пойдемте, пойдемте же скорѣе, бабуся! —
не слушая ее, говорила Милочка.
— Да отвяжись ты! Вотъ еше выдумала! Стану
я по деревнямъ шататься! — ворчала бабушка,
продолжая вязать чулокъ.—Все глупости выду-
мываешь... Ужъ который годъ я изъ дому не
выхожу, а она тутъ пристала.
— Какъ это «изъ дому не выходите»? Вѣдь
въ церковь же ѣздите? — возразила Милочка.
— 46 —
— Вотъ тоже сравнила!.. Въ церковь, конечно,
ѣзжу.
— А знаете, бабусенька, навѣстить больного—
все равно, что навѣстить Христа... заключеннаго
въ тюрьмѣ тоже... Я ужъ это навѣрное знаю!—
съ жаромъ говорила Милочка. — Мнѣ мамаша
читала Евангеліе, тамъ это сказано, да и сама
мамаша мнѣ говорила не разъ... Сходимте, милая,
полѣчите Аксинью, право! И потомъ наймите ка-
кую-нибудь женщину походить за ней, пока она
больна... Ну, пожалуйста, голубушка, пойдемте!
Нехорошо же, бабуська, не слушаться Евангелія.
Бабушка украдкой посмотрѣла на Милочку, на
ея блестящіе глазки, на разгорѣвшіяся ея щеки,
сердито покачала головой, поворчала о томъ, что
«яйца курицу не учатъ», что она получше ея
знаетъ Евангеліе, но, тѣмъ не менѣе, случилось,
что черезъ часъ времени Ѳома запрягъ въ ко-
ляску сѣрыхъ одровъ, и «матушка-барыня Евдо-
кія Александровна изволила поѣхать со двора».
Она отправилась съ Милочкой въ Перепелкины
Выселки и навѣстила тетку Аксинью. Бабушка
разспрашивала Аксинью объ ея болѣзни, о томъ,
какъ и чѣмъ она живетъ; подговорила тутъ же
какую-то старушку поухаживать за больной,
обѣщала прислать лѣкарствъ, всякой провизіи
и обѣщала помогать ей.
Когда сѣрые благополучно доставили въ Ива-
новское бабушку со внучкой, Евдокія Алексан-
— 47 —
дровна, оставшись одна, долго разсуждала сама
съ собою.
«Дѣвочка добрая, конечно... Сердце у нея
золотое! — шептала она про себя, взявшись за
чулокъ.— Но воспитаніе — ужасное... Ну, да я
скоро управлюсь съ ней... Скоро! Перестанетъ
она этакъ вольничать!»
VI.
Кого-то, въ самомъ дѣлѣ, прибираютъ
къ рукамъ.
Время шло, а Милочка все еще пользовалась
полной свободой: ходила навѣщать своихъ де-
ревенскихъ знакомыхъ, одна бѣгала купаться,
лазала въ окна, Евдокію Александровну попреж-
нему звала «бабусей» или «бабусенькой», по-
прежнему вмѣшивалась «не въ свое дѣло» и «со-
вала носъ, куда ея не спрашивали»,—ну, однимъ
словомъ, оставалась попрежнему «вольницей».
Зато сама бабушка, Евдокія Александровна,
замѣтно измѣнила свой образъ жизни.
Она уже давно свое домашнее хозяйство по-
ручила Марѳѣ и Дуняшѣ, а полевыми работами
и вообще всѣми дѣлами въ Ивановскомъ завѣды-
валъ староста, каждый день приходившій къ ней
съ отчетомъ и каждый разъ, говоря о положеніи
дѣлъ, начинавшій свой рапортъ словами: «Въ
— 48 —
усадьбѣ, матушка Евдокія Александровна, все
обстоитъ благополучно», хотя затѣмъ иногда
ему и приходилось докладывать о томъ, что по-
дохла телушка или волкъ корову «задралъ», или
заболѣлъ рабочій, или что-нибудь подобное въ
томъ же родѣ.
Бабушка уже давно вела сидячую жизнь: изъ
спальни она переходила въ столовую — въ свое
кресло, изъ столовой, лѣтомъ, въ хорошую по-
году, иногда ходила посидѣть на балконъ, от-
туда опять возвращалась въ столовую, а изъ
столовой послѣ ужина шла спать. Вотъ и всѣ
ея переходы въ теченіе дня. Только еще изрѣдка
она спускалась въ цвѣтникъ и заглядывала въ
ближайшую къ дому аллею.
Теперь же, когда она рѣшилась повниматель-
нѣе заняться Милочкой, ей пришлось часто оста-
влять свое мягкое, покойное кресло.
Началось съ того, что Милочка уговорила ее
пойти съ нею въ садъ и пройтись по двумъ или
по тремъ аллеямъ.
— Ахъ, душечка! Я ужъ такъ давно не хо-
дила туда! — отнѣкивалась бабушка. — Тамъ, я
думаю, сыро...
— Что вы, бабуся, гдѣ же теперь «сыро»? —
возражала ей внучка.—Теперь и болота-то вы-
сохли. Почти двѣ недѣли не было дождя...
— Ноги, милая, стары... силы у меня не преж-
нія!—говорила бабушка: ей даже было страшно
— 49 —
подумать о томъ, чтобы оставить свс е покойное
кресло и итти «шататься» по саду.
— Ничего, бабуся! Какъ-нибудь, потихоньку-
помаленьку... Вамъ нужно ходить, моціонъ по-
лезенъ,—а вы все сидите! Какъ же это можно!—
убѣждала ее Милочка.—Такъ вѣдь и безъ бо-
лѣзни больны будете... Непремѣнно вамъ нужно
гулять!
— Ну, ужъ немного пройдусь съ тобою. Не-
чего дѣлать! Ужъ очень хорошо ты уговари-
ваешь!—сдалась, наконецъ, бабушка и, съ улыб-
кой взявъ Милочку за руку, пошла въ садъ.
На другой и на третій день повторилась та же
исторія, и подобныя прогулки стали совершаться
каждый день. А Дуняша, указывая въ окно на
бабушку, съ удивленіемъ говорила Протасьевнѣ:
— Смотрите, смотрите! Барыня-то въ саду гу-
ляетъ.
Когда Милочка являлась за бабушкой, чтобы
итти гулять, та уже не сопротивлялась, не от-
нѣкивалась,-—покорно оставляла свой чулокъ и,
взявъ костыль, брела за внучкой въ садъ.
Но садомъ дѣло не ограничилось. Милочка
стала убѣждать бабушку, что гулять все по од-
ному и тому же мѣсту довольно скучно, что
было бы веселѣе пройтись по цвѣтущимъ лу-
гамъ или по полю, посмотрѣть на зрѣющіе
хлѣба, на тихую синюю рѣчку, на сѣрыя дере-
вушки, мелькающія вдали, на бѣлую сельскую
Дѣдушкппи
скаскп.
<1
— 50 —
церковь, блистающую изъ-за перелѣска своимъ
высокимъ шпилемъ.
— Нѣтъ, Милочка! Не могу такъ далеко...
силъ моихъ нѣтъ! — говорила бабушка, самымъ
рѣшительнымъ образомъ отказываясь итти далке
своей липовой аллеи.
— Ну, бабуся, милая, попытаемся! Силъ хва-
титъ!—щебетала Милочка, ласкаясь къ старушкѣ
и любовно заглядывая ей въ лицо своими жи-
выми, темно-карими глазками.—Мы здѣсь точно
какъ арестанты... на что это похоже! Все ходимъ
по однѣмъ аллеямъ, все только деревья да де-
ревья. А тамъ, бабуся, видно такъ далеко, тамъ—
просторъ, мѣсто открытое... Чудесно! Ну, хоть
только загляните, сдѣлайте нѣсколько шажковъ,—
маленькихъ, самыхъ маленькихъ шажковъ! Ну-у,
бабусенька! Хорошая моя, пригоженькая!
Старушка съ улыбкой взглядывала на внучку
поверхъ очковъ, покачивая головой, но, тѣмъ не
менѣе, сама давалась ей въ руки.
И вотъ начались странствованія по полямъ и
лугамъ.
Старушка, опираясь на костыль, тихо брела
по лугу, а Милочка со складнымъ стуломъ на
плечѣ бѣжала впереди, напѣвая пѣсенку о томъ,
какъ птичку выпустили на волю, и она
«исчезла, утопая,
Въ сіяньи голубого дня»...
— 51 —
Иногда Милочка останавливается, наклоняется
надъ цвѣтами, любуется ими, вдыхаетъ ихъ тон-
кій, нѣжный ароматъ, сгма свѣжая, хорошенькая,
какъ скромный полевой цвѣточекъ.
— Милочка! Я сяду!—кричитъ ей бабушка.
— А вонъ, бабуся, дойдемъ до того куста,
тамъ я и поставлю вамъ стулъ и отдохнемъ въ
тѣни!—откликается Милочка.
— Охъ, ужъ ты, моя мучительница!—ворчитъ
бабушка и плетется къ кусту.
А тамъ, въ тѣни, уже раскинутъ ея складной
стулъ и Милочка сидитъ на травѣ, съ большимъ
аппетитомъ кушая кусокъ чернаго ржаного хлѣ-
ба, посыпанный солью.
— Ты это что жъ, матушка? Черный хлѣбъ
ѣшь? Отчего же не взяла булки? — съ удивле-
ніемъ спрашиваетъ бабушка.
— А я люблю черный хлѣбъ!—отвѣчаетъ Ми-
лочка.— Не хотите ли, бабуся? Скушайте кусо-
чекъ!
И она подаетъ бабушкѣ половину своего куска
— Мнѣ этого- много, голубчикъ! — говоритъ
старушка. — Прежде я корки любила, а теперь
не могу ихъ жевать, — зубы плохи, а мякиша,
пожалуй, поѣмъ!
И вотъ бабушка и внучка сидятъ посреди цвѣ.
тушаго, благоухающаго луга, подъ голубыми
лѣтними небесами, и каждая по-своему насла-
ждается пролетающими свѣтлыми мгновеніями.
4*
— 52 —
Милочка доѣдаетъ хлѣбъ, крошки сбрасываетъ
на траву и говорить про себя:
— Пусть птички поклюютъ!
Бабушка смотритъ на нее и улыбается.
Милочка, какъ веселый, шаловливый котенокъ,
то присядетъ, то приляжетъ, то перекатится съ
боку на бокъ, то лежитъ смирнехонько на спинѣ
и смотритъ въ глубь ясной, сіяющей лазури,
прислушивается къ пѣнію жаворонка и, закрывъ
глаза, подставляетъ свое разгорѣвшееся личико
подъ поцѣлуи легкаго, перелетнаго вѣтерка, и
вѣтерокъ нѣжитъ, ласкаетъ ее... Волосы ея рас-
трепались, губы полуоткрыты, Милочка шепчетъ:
— Какъ хорошо!
Бабушка соглашается и говоритъ:
— Да, милая, хорошо!..
Здѣсь я долженъ замѣтить, что окно въ спальнѣ
бабушки цѣлые дни оставалось открытымъ, и ба-
бушка отъ того не простужалась и вообще не
испытывала никакихъ дурныхъ, непріятныхъ по-
слѣдствій. Старушка даже какъ будто перестала
бояться своего прежняго, постояннаго врага—
«сквозного вѣтра».
Хотя бабушка и называла про себя Милочку
своею «мучительницей» и ворчала на нее за то,
что Милочка заставляетъ ее, старуху, ходить такъ
далеко и «шататься по полямъ», но зато ба-
бушка, дѣйствительно, стала лучше себя чувство-
вать, бодрѣе, живѣе, и отлично спала по ночамъ
— 53 —
Теперь она стала охотнѣе лѣчить своихъ де-
ревенскихъ сосѣдей, приходившихъ къ ней за
помошью.
Когда къ Милочкѣ собирались ея деревенскіе
знакомые, порція угощенія для нихъ съ каждымъ
разомъ все увеличивалась, и бабушка не только
не жаловалась на дѣтскій крикъ и шумъ, но даже
сама иногда показывалась въ залу, когда ребя-
тишки играли въ жмурки или кошку и мышку,
и съ улыбкой смотрѣла поверхъ очковъ на ре-
бятъ, осторожно пробираясь вдоль стѣны, чтобы
не помѣшать играющимъ.
Милочка дома привыкла пить чай послѣ обѣда.
Въ Ивановскомъ господскомъ домѣ послѣобѣден-
ное чаепитіе было вовсе не въ обычаѣ, но въ
угоду Милочкѣ послѣ обѣда сталъ подаваться
самоваръ, и бабушка скоро привыкла къ послѣ-
обѣденному чаю.
Милочка вставала рано, въ шесть часовъ; ба-
бушка просыпалась почти въ то же время, но
любила полежать въ постели. Тогда Милочка
являлась къ ней съ поцѣлуями и разсказывала
о томъ, что она уже сбѣгала купаться, что вода
чудесная, такая свѣжая, и заставляла бабушку
подниматься съ постели.
Пспоконъ вѣковъ въ Ивановскомъ было за-
ведено ужинать въ девятомъ часу, а въ десять—
все въ домѣ уже спало, кромѣ мышей и выхо-
дившихъ на охоту за ними кошекъ. Теперь же
— 54 —
этотъ порядокъ былъ нарушенъ. Ужинать иногда
садились въ половинѣ десятаго, да послѣ ужина
бабушка сидѣла еще съ полчаса и долѣе.
Когда бабушка уже собиралась итти спать,
Милочка взбиралась къ ней на колѣни и упра-
шивала ее посидѣть еще «минутку». Тутъ между
ними начинались тихіе разговоры или разсказы,
и Милочкина «минутка» иногда тянулась до-
вольно долго... По просьбѣ Милочки, бабушка
иной разъ принималась разсказывать о томъ,
какъ она училась въ институтѣ, какія у нея
были подруги, какъ онѣ жили, какіе были у
нихъ учителя и классныя дамы.
— Вы, бабуся, и теперь хорошенькая, но пре-
жде, въ молодости, я думаю, вы были красави-
цей?—однажды спросила Милочка.
— Не знаю, душечка! Люди говорили, что
была недурна, — отвѣтила бабушка.— Вѣдь ужъ
это было давно... Тридцать лѣтъ я замужемъ
была, да ужъ больше двадцати лѣтъ прошло
послѣ того, какъ мужа, твоего дѣдушку, схо-
ронила.
И старушка тихо вздохнула.
— А дѣдушка былъ добрый? Вы съ нимъ не
ссорились? — продолжала Милочка.
— Онъ былъ горячій, вспыльчивый человѣкъ,
но добрый. Конечно, бывало, и спорили, но
большихъ ссоръ не было, жили дружно.
— Вамъ, бабуся, жаль его?
— 55 —
— Конечно, милая, жаль... да вѣдь что же
дѣлать!
— А вы желали бы, чтобы дѣдушка возвра-
тился и опять сталъ жить съ вами?—немного
погодя, спросила Милочка.
— Кто умеръ, душечка, тотъ ужъ никогда не
возвратится къ намъ! — съ грустью промолвила
бабушка, задумчиво смотря въ окно на тихій,
потемнѣвшій садъ, на ту пору посеребренный
трепетнымъ мѣсячнымъ сіяніемъ.
Иногда Милочка принималась сообщать ба-
бушкѣ свои планы на будущее, свои думы и
мечты.
— У насъ, близъ Березовки, деревни нѣтъ!—
говорила она.—А здѣсь вокругъ все—деревни...
Терентьевка, Дербенька, Шипуново, Ярцево, Вы-
селки. Когда я, бабуся, буду большая, я устрою
здѣсь школу, буду сама учить деревенскихъ ре-
бятъ, а вы, бабуся, купите намъ книгъ, ланд-
картъ, бумаги, аспидныхъ досокъ, грифелей,
карандашей. Хорошо, бабуся? Да?
— Хорошо, милая! Хорошо!.. Только сама-то
сначала хорошенько поучись, чтобы было чѣмъ
съ другими подѣлиться...—говорила бабушка.
Милочка устала за день,—глаза ея начинаютъ
слипаться, голова клонится къ бабушкѣ на грудь.
Бабушка зѣваетъ, гладитъ Милочку по ея рас-
пустившимся волосамъ и говоритъ:
— Спать пора, голубчикъ!
— '56 —
Тутъ ужъ и Милочка соглашается съ тѣмъ,
что «пора», цѣлуетъ бабушку и идетъ спать.
Быстро пролеталъ день за днемъ, и, вмѣсто
двухъ или трехъ недѣль, Милочка прожила у
бабушки Евдокіи Александровны уже цѣлый
мѣсяцъ. Мамаша писала, чтобы Милочка соби-
ралась домой.
Хотя Милочка и полюбила бабушку, привяза-
лась къ ней, но часто вспоминала о Березовкѣ:
тамъ—мама, тамъ ея цвѣточки, тамъ ея курочки-
рябушки, тамъ ея пестрый поросенокъ... Отчего
бабуся не пріѣдетъ къ нимъ?
— Трудно мнѣ собраться, іушечка! — гово-
рила бабушка. — Ужъ сколько лѣтъ я не вы-
ѣзжала такъ далеко.
— А вы все-таки соберитесь!—упрашивала ее
внучка.
Я почти увѣренъ, что старые сѣрые кони
скоро, очень скоро, можетъ-быть, нынѣ же лѣ-
томъ привезутъ бабушку, Евдокію Александров-
ну, въ Березовку...
— Ну, Милочка, я отпускаю тебя домой,
только въ августѣ ты опять пріѣзжай ко мнѣ
недѣли на двѣ, на три или и надольше?—гово-
рила бабушка. — Надо, дружокъ, посерьезнѣе
заняться твоимъ воспитаніемъ. Мамашѣ некогда;
она—человѣкъ занятой. А я все-таки присмотрю
и воли тебѣ давать не стану!
— 57 -
— Да, бабуся! — смиренно соглашалась Ми-
лочка.—Я въ августѣ непремѣнно пріѣду! Кста-
ти, тогда у васъ и яблоки поспѣютъ. Я очень
люблю яблоки. А вы, бабуся?
Оказывалось, что и бабушка очень любитъ
яблоки — только печеныя.
— А я больше люблю сырыя, прямо съ де-
рева! — заявила Милочка.
Наконецъ, назначенъ день отъѣзда.
Завтра!..
Весь вечеръ бабушка сидѣла грустная и все
ворчала про себя:
— И для чего это Катеринѣ Васильевнѣ дочь
понадобилась,—рѣшительно, не понимаю. Вдругъ
загорѣлось,—вынь да положь ей Милочку! Стран-
ное дѣло! Хозяйничала бы тамъ себѣ... а я бы
той порой все-таки отучила бы дѣвочку отъ
своевольства.
Ночью бабушкѣ что-то не послалось. Она
встала, зажгла свѣчку и пошла въ сосѣднюю
комнату, гдѣ была устроена спальня Милочки.
Ей захотѣлось посмотрѣть на внучку. Вѣдь ужъ
завтра Милочка не будетъ спать подъ кровлей ея
стараго Ивановскаго дома. Осторожно, на цыпоч-
кахъ, стараясь не шаркать туфлями, бабушка по-
дошла къ кровати и наклонилась надъ Милочкой.
Дѣвочка спокойно спала, по обыкновенію, на
правомъ боку; слегка подогнувъ ножонки и по-
— 58 —
доживъ руку подъ щеку. Дѣвочка во снѣ ды-
шала тихо, ровно... Темныя пряди волосъ свѣ-
сились ей на лобъ, упали на плечи. Бабушка съ
любовью смотрѣла на нее и мысленно горячо
молила Бога, чтобы Онъ избавилъ это милое
дитя отъ тяжкихъ житейскихъ бѣдъ и напастей,
а еще пуще, чтобы Онъ сохранилъ ея сердце
такимъ же, какимъ оно было теперь, чистымъ и
непорочнымъ. Бабушка стояла, наклонившись
надъ спящей; ея блѣдныя старческія губы шеп-
тали тихія слова молитвы, а на глазахъ бле-
стѣли слезы. Рука ея, державшая свѣчку, слегка
дрожала...
Когда свѣтъ упалъ Милочкѣ налицо, рѣсницы
ея дрогнули и глаза полураскрылись... Милочка
проснулась и повернула голову.
— Бабуся! Вы что это... не спите?—пролепе-
тала она, щурясь и протирая глаза, и съ уди-
вленіемъ взглядывая на бабушку.
— Такъ, что-то не послалось... пришла по-
смотрѣть, не раскрылась ли ты, — отвѣтила ей
старушка.
— Да если бы и раскрылась... не бѣда! Теперь
вѣдь тепло...
Но тутъ Милочка повнимательнѣе посмотрѣла
на бабушку и вскричала:
— Бабуся! Вы плачете... О чемъ?
— Нѣтъ, Милочка! Я такъ... — отнѣкивалась
старушка, проводя рукой по глазамъ.
- 59 —
— У васъ на глазахъ слезки...
Милочка вскочила и, вставъ на постели на
колѣни, обняла бабушку и нѣжно припала го-
ловкой къ ея плечу.
— Нѣтъ, нѣтъ, душеніка... ничего! — бормо-
тала бабушка, наклоняясь и цѣлуя Милочку, и
сослѣпа преусердно капала со свѣчки стеари-
номъ Милочкѣ на сорочку и на постель.
— Нѣтъ, бабуся, право, скажите: вы о
чемъ?—мурлыкала Милочка, прижимаясь къ ба-
бушкѣ.
— Такъ, скучно... грустно мнѣ, Милочка, что
ты завтра уѣдешь, опять я останусь одна, и
когда теперь...—заговорила старушка и запну-
лась.
— Я, бабуся, непремѣнно, непремѣнно пріѣду
къ вамъ въ августѣ! Вотъ посмотрите, что прі-
ѣду...—утѣшала ее внучка.—А потомъ и васъ къ
себѣ увезу и Дуню... И вы живите у насъ, пока
стоитъ осеннее ненастье... дольше живите! Ба-
буся, да вы присядьте!
— Спать вѣдь пора, дружокъ! — сказала ба-
бушка, садясь къ Милочкѣ на постель.
А Милочка, лукаво посматривая на нее, про-
молвила:
— А помните, бабуся, какъ на другой день
моего пріѣзда, вы говорили, что ни за что не
пригласили бы меня въ гости, если бы знали,
что я такая своевольная дѣвочка!..
— 60 -
— Да, милая! Я это сказала тогда... — созна-
лась бабушка, улыбаясь сквозь слезы.—Но вѣдь
ты меня совсѣмъ изъ терпѣнья вывела... Вспомни,
чтб ты тогда напроказила! Вѣдь ты у меня въ
спальнѣ окно выставила... А ты, шалунья, дерз-
кая ты дѣвчонка, помнишь, что сказала тогда:
«Я бы ни за что не пріѣхала, если бы знала,
что у меня бабушка такая ворчунья, такая
злая, сердитая»...
Бабушка такъ смѣшно передразнила Милочку,
что та неудержимо расхохоталась и опять бро-
силась бабушкѣ на шею.
— Ну, а теперь, бабушка, мы подружились?
Да?—вскричала Милочка.—Теперь ужъ я знаю,
что вы — совсѣмъ не злая... что вы добренькая,
добренькая, моя бабуся... моя старенькая, моя
хорошенькая бабусеночка!
II она ласкалась къ старушкѣ, гладила ее по
плечу и прижималась своимъ смѣющимся личи-
комъ къ ея щекѣ.
— А какъ же ты смѣла такъ говорить тогда?—
продолжала бабушка, нѣжно теребя ее за ухо.
— Я, бабуся, тогда очень разсердилась... —
возражала ей внучка.
— Вотъ это мило! Да развѣ такія маленькія
дѣвочки могутъ сердиться?..
— Какъ же! Могутъ! Вѣдь у нихъ же сердце
есть...—утвердительно отвѣтила Милочка
Бабушка только покачала головой...
— 61 —
Трогательно было видѣть, какъ поутру, при
прощаньѣ, бабушка и внучка нѣжно обнима-
лись и цѣловали другъ друга...
— Смотри же, Ѳома, осторожнѣе вези ба-
рышню!—говорила бабушка, стоя на крыльцѣ и
строго смотря поверхъ очковъ на своего стараго
возницу, пока Милочка со своей Протасьевной
усаживалась въ коляску.
— Знаю, матушка Евдокія Александровна! Не
первый разъ ѣхать приходится, храни Богъ...—
отозвался Ѳома, молодцовато натягивая вожжи.
— Ты вѣдь знаешь нашихъ сѣрыхъ...—внуши-
тельнымъ тономъ продолжала бабушка.—Они—
смирны, смирны, да вдругъ и подхватятъ... Подъ
гору-то хорошенько сдерживай ихъ!
Сѣрые смиренно стояли, понуривъ головы, и
если бы они могли понимать человѣческую рѣчь,
то, вѣроятно, чрезвычайно удивились бы тому
мнѣнію, какое высказывала бабушка объ ихъ
ретивости.
— Ни въ гору ни подъ гору не поскачутъ!—
возражалъ Ѳома, очевидно, ближе бабушки зна-
комый съ качествами своихъ престарѣлыхъ ко-
ней.
— Ну, то-то, смотри! Я вѣдь знаю, что ты
тоже иногда любишь гнать лошадей, сломя го-
лову,—строго выговаривала бабушка.
Ѳома только, молча, ухмыльнулся. То время уже
давно прошло, когда Ѳома «гонялъ лошадей,
— 62 -
сломя голову», и дорого онъ далъ бы тому, кто
теперь ухитрился бы «разгорячить» его сѣрыхъ
и разогнать ихъ,—хотя бы подъ гору...
Коляска, наконецъ, тронулась, и бабушка, по
своему обыкновенію, смотря поверхъ очковъ,
съ грустью глядѣла вслѣдъ уѣзжавшей внучкѣ.
Вотъ ужъ выѣхали за ворота; сѣрые мѣрной
рысью побѣжали по дорогѣ къ лѣсу...
Милочка стояла въ коляскѣ, посылала бабусѣ
воздушные поцѣлуи, кивала головой, махала
платкомъ... И еще разъ издали донесся до ба-
бушки ея серебристый голосокъ:
— До свиданія, бабѵся! До свиданія!
0ъ майскій Ѳень.
Разсказъ.
Ь
тарый Ильяшевскій садъ вновь помо-
СѵдМРгг лодѣлъ подъ теплыми, животворя-
щими лучами весенняго солнца. Нѣж-
ною зеленью покрылись кусты и
деревья; въ травѣ мелькали бѣлые и желтые
цвѣточки; цвѣли сирень и бузина. Весь день,
съ ранняго утра, въ кустахъ птички пѣли и
щебетали на сотни ладовъ; порой прилетала
кукушка изъ сосѣдняго лѣса и усердно куко-
вала, а вечеромъ по саду громко раздавалась
переливчатая, мечтательная пѣснь соловья.
Уже давно Николай Петровичъ Каргановъ
поселился въ своей небольшой усадьбѣ, Илья-
шевѣ. Пять лѣтъ тому назадъ онъ овдовѣлъ и
теперь подъ старость жилъ въ деревенской
— 64 —
глуши со своей единственной девгтилѣтней
дочкой Ниной. Нина — свѣтъ и радость его
одинокой жизни...
*
* *
Былъ тихій и ясный майскій день. Голубыя
небеса кротко, ласково сіяли надъ землею.
Въ полузаглохшей аллеѣ Ильяшевскаго сада,
на деревянной скамьѣ, подернутой зеленоватымъ
мохомъ, сидѣла Ниночка и вязала какое-то
узенькое кружево. Она была не одна... Тутъ же
верхомъ на скамейкѣ сидѣлъ Боря, ея маленькій
другъ и участникъ во всѣхъ ея дѣтскихъ играхъ
и занятіяхъ,—сынъ сосѣдняго помѣщика, Ѳедора
Васильевича Вихорева. Боря былъ годомъ старше
своей подруги, хотя по росту ихъ можно было
принять за сверстниковъ.
Ниночка была очень мила, хотя далеко не
красавица. Ротъ у нея былъ большой, губы —
довольно толстыя; но когда Ниночка улыбалась
(а улыбалась она часто, потому что была нрава
веселаго), ротъ ничуть не портилъ общаго при-
влекательнаго выраженія ея лица; носъ былъ
хоть небольшой, но тоже какой-то толстенькій.
Отецъ, смѣясь, говорилъ, что «носъ у нея по-
хожъ на картошку». Густой румянецъ на ще-
кахъ да большіе темно-каріе глаза, блестящіе,
живые, скрашивали ея личико. Бѣлокурые во-
— 65 —
лосы, мягкіе и шелковистые, были заплетены
въ косу и лежали на спинѣ.
У Бори лицо было правильное, словно выто-
чено: тонкій, прямой носъ, красивый ротъ, пре-
красные голубые глаза подъ густыми, темными
рѣсницами, добрые, задумчивые. Изъ-подъ бѣлой
фуражки, сдвинутой на бокъ, вились свѣтлые,
льняные кудри,—и было видно, что ножницы уже
давно не касались этихъ свѣтленькихъ кудрей.
Дѣти одѣты были по-деревенски. Ниночка была
въ бѣлой, расшитой пестрыми узорами рубахѣ,
съ широкими короткими рукавами и въ корич-
невой юбкѣ. На Борѣ была старенькая, синяя
шерстяная рубашка, обхваченная по таліи узкимъ
краснымъ пояскомъ, и сѣрыя шаровары, запря-
танныя въ сапоги: такъ удобнѣе бѣгать по полямъ.
Въ рукахъ онъ вертѣлъ тонкій ивовый прутикъ.
Теперь, когда Ниночка и Боря были вмѣстѣ,
особенно сказывалась между ними разница. Нина
была дѣвочка здоровая, веселая, жизнерадостная,
и ея блестящіе каріе глаза бойко, смѣло смо-
трѣли на міръ. Боря былъ худощавъ, блѣденъ,
повидимому, не особенно богатъ здоровьемъ,
и только весенній загаръ немного оживлялъ
его задумчивое, блѣдное личико. Улыбка у него
иногда выходила невеселая и во взглядѣ его
голубыхъ глазъ просвѣчивала грусть...
Прекрасную, чудесную картинку представляли
собою теперь наши маленькіе друзья, когда си-
ДЬдушкппы сказки.	Ь
— 66 -•
дѣли въ своемъ зеленомъ, уютнбмъ уголкѣ, на
старой мшистой скамьѣ, подъ нависшими де-
ревьями, когда надъ ними раскидывалось голу-
бое, безоблачное небо, и золотистые лучи яр-
каго, весенняго солнца, пробиваясь изъ-за рѣдкой,
блѣдно-зеленой лпствы, падали на нихъ, озаряя
ихъ милыя личики и блестящіе бѣлокурые волосы.
Они очень оживленно разговаривали вполго-
лоса, и дѣвочка часто отрывалась отъ работы.
* *
*
— Твой папаша сюда не придетъ?—спраши-
валъ Боря, озираясь по сторонамъ и особенно
внимательно всматриваясь въ ту сторону, гдѣ
въ концѣ аллеи виднѣлся старый, сѣрый домъ
съ колоннами и съ обширной верандой, выхо-
дившей въ цвѣтникъ.
— Нѣтъ! Онъ рѣдко заглядываетъ въ садъ!—
успокоивающимъ тономъ отвѣтила Ниночка.—
Онъ все больше ходитъ въ поле смотрѣть на
озими.
— А задастъ онъ мнѣ, если я попадусь ему
на глаза!—замѣтилъ мальчуганъ.
— Я, Боренька, заступлюсь за тебя... Не
бойся! — промолвила Нина.
— Нѣтъ... да что жъ! Я и самъ не боюсь...—
поправился Боря, повидимому, сконфузившись
что онъ какъ бы выказалъ трусость передъ
своей подругой.
- 67 -
— Ты ушелъ вчера поздно... Твой отецъ не
узналъ, что ты былъ у насъ въ саду?—спросила
Нина, взглядывая на своего собесѣдника.'-
— О, нѣтъ! Когда онъ возвратился съ охоты,
я былъ уже дома...— отвѣчалъ Боря, похлесты-
вая себя прутикомъ по сапогу.
— А знаешь, Боря, я иногда думаю...— не-
много погодя, заговорила Ниночка.—Хорошо
вотъ теперь — лѣто... Ну, а придетъ зима! Какъ
же мы тогда будемъ видаться съ тобой?
— Ужъ я, право, и не знаю, Ниночка!—про-
молвилъ Боря, понурившись, и невесело посмо-
трѣлъ въ чащу сада.—Такъ скучно!—добавилъ
онъ и еще пуще захлесталъ прутикомъ по са-
погу.—Я даже и не знаю: за что они поссо-
рились?
— Я-то слышала кое-что, да все-таки въ толкъ
не возьму!—перебила его Нина.—Тутъ, видишь,
все дѣло въ Кривой Балкѣ...
— Да что же имъ — Кривая Балка? — впол-
голоса вскричалъ мальчикъ, съ недоумѣніемъ
смотря на Нину.
— Вотъ изъ-за этой-то Кривой Балки вся
бѣда и вышла...— заговорила та, опуская свою
работу на колѣни.— Какъ-то въ концѣ Великаго
поста пріѣзжалъ къ намъ изъ города Иванъ
Григорьичъ... Полуяновъ! Знаешь? Ну, вотъ я
однимъ ухомъ, мелькомъ, и слышала, какъ па-
паша разговаривалъ съ нимъ, все жаловался па
5*
— 68 —
твоего отца... «Кривая Балка, говоритъ, всегда
была наша... И Вихореву, говоритъ, не видать
ея, какъ ушей своихъ!» II ужъ какъ онъ бра-
нилъ твоего отца!.. Ахъ!
— И мой тоже ужасъ, какъ бранится!—уныло
промолвилъ мальчуганъ.
— Мой хотѣлъ послать бумагу куда-то... ка-
жется, въ Сенатъ! — шопотомъ сказала Ниночка.
— А мой говоритъ, что самому государю бу-
детъ жаловаться! — прошепталъ мальчуганъ.
— Ахъ, Боренька! Да что жъ это такое бу-
детъ?.. Все жили такъ хорошо и — вдругъ...
— Я ужъ и не знаю!
Съ минуту собесѣдники молчали. Только
было слышно, какъ птички пѣли въ кустахъ.
— А если бы твой папаша узналъ, что я
бываю у васъ въ саду, я думаю, онъ разсер-
дился бы, закричалъ бы на тебя: «Нина! Это
что такое значитъ?»
И Боря, чтобы лучше представить разсержен-
наго Ниночкина отца, нахмурилъ брови и за-
говорилъ пѣтушинымъ басомъ.
Ниночка разсмѣялась.
— Ну, положимъ, кричать-то бы онъ не сталъ,
а, пожалуй, разсердился бы не на шутку!—за-
мѣтила Ниночка.
— А мой, когда разсердится, на весь домъ
заскрипитъ, какъ коростель:. «Боря! Я тебѣ чтб
говорилъ!..»
— 69 —
— А ты сейчасъ и испугаешься?—съ улыбкой
смотря на своего пріятеля, сказала Нина.
— Нѣтъ, я его не боюсь! Онъ вѣдь только
шумитъ...— проговорилъ тотъ, сдвигая еще болѣе
на лобъ свою фуражку. — Ниночка! Оса! —
вдругъ крикнулъ онъ.
— Гдѣ? гдѣ? — спросила Ниночка, поднимая
голову.
Дѣйствительно, летѣла оса, то удаляясь, то
низко опускаясь надъ Ниночкой. Боря сталъ
отмахивать осу своимъ прутомъ и, увлекшись,
какъ-то нечаянно концомъ прутика хлестнулъ
дѣвочку по шеѣ. Ниночка вскрикнула.
— Я больно хлестнулъ тебя? Да? Тебѣ боль-
но?.. — виноватымъ, сконфуженнымъ тономъ
заговорилъ мальчуганъ, хватая Ниночку за
руку.
— Нѣтъ... ничего! — успокоивала его та,
гладя рукой по ушибленному мѣсту.— А ру-
бецъ есть?
— Есть!.. Вотъ здѣсь! — сказалъ мальчикъ,
осторожно проводя пальцемъ по красной по-
лосѣ, рѣзко выступавшей на бѣлой шеѣ.
— Ну, не бѣда!., заживетъ! — со смѣхомъ го-
ворила Ниночка.
Но Боря все-таки, повидимому, страшно до-
садовалъ на свою неловкость. «Конечно, ей
больно... только она притворяется»... думалъ
мальчикъ, смотря на красный рубецъ.
— 70 —
— А оса-то все таки улетѣла... Мы, видно,
напугали ее! — со смѣхомъ сказала Ниночка,
оглядываясь по сторонамъ.
— А ну ее!—прошепталъ мальчуганъ, сердито
хмуря брови при воспоминаніи о назойливой осѣ.
— Принесъ бы ты мнѣ лучше тотъ обрубо-
чекъ... вонъ, видишь, лежитъ подъ яблонькой!..
Мнѣ бы вмѣсто скамейки...— промолвила Ни-
ночка.— А то мнЬ неудобно сидѣть...
Боря вскочилъ и побѣжалъ къяблонѣ. Ниночкѣ,
дѣйствительно, было неловко сидѣть, потому что
ноги ея едва доставали до земли. Черезъ минуту
Боря уже подставлялъ ей подъ ноги обрубокъ.
— Ну, вотъ теперь отлично!—одобрительно
замѣтила Нина, упираясь ногами въ обрубокъ.
И опять они стали тихо бесѣдовать...
— Боренька! Побѣжимъ въ поле рвать цвѣ-
ты!— предложила Нина.
— Отлично! Бѣжимъ!.. Въ полѣ теперь такъ
хорошо...— согласился Боря, вставая съ лавочки.
Но вдругъ въ эту минуту со стороны дома
послышался громкій голосъ Ниночкина отца:
— Ниночка! Ниночка! Ты гдѣ? Иди сюда!
— Ид-у-у! — откликнулась дѣвочка.
— Куда ты запропастилась? Нигдѣ тебя найти
невозможно...
— Завтра придешь? — вполголоса спросила
Ниночка Борю, поднимаясь со скамейки и за-
бирая свою работу.
- 71 -
— Какъ же, приду! — шопотомъ отвѣтилъ
тотъ.
— Смотри же, приходи пораньше!..
Ниночка пожала руку своему маленькому другу,
ласково кивнула ему на прощанье головой и
побѣжала по аллеѣ — въ ту сторону, гдѣ изъ-за
деревьевъ, опушавшихся зеленью, виднѣлся ста-
рый барскій домъ. А Боря, помахивая прути-
комъ, пустился по противоположному напра-
вленію и, дойдя до конца сада, перескочилъ
черезъ низкій плетень, а затѣмъ прямо полемъ,
какъ вороны летаютъ, направился туда, гдѣ
изъ-за сада выступалъ однимъ угломъ такой же,
какъ Ильяшевскій, только немного поболѣе,
старый помѣщичій домъ.
Для Бори дорога была недальняя: Ильяшево
находилось отъ Вихоревки не болѣе, какъ въ
полуверстѣ. Въ этомъ полѣ каждая тропинка,
каждый кустикъ, каждый камень были знакомы
Борѣ, и въ глухую осень, бывало, поздно ве-
черомъ, почти впотьмахъ, онъ легко находилъ
дорогу.
II.
Каргановъ и Вихоревъ были старыми, зака-
дычными друзьями.
Вихоревъ немного ранъе поселился въ деревнѣ,
но по пріѣздѣ Карганова, они—какъ ближайшіе
сосѣди — скоро познакомились и стали нераз-
— 72 —
лучны. Рѣдкій день—особенно лѣтомъ—прохо-
дилъ безъ того, чтобы тотъ или другой не навѣ-
стилъ своего пріятеля. Зимою, въ непогодь или въ
сильный морозъ, они переѣзжали другъ къ другу
въ саночкахъ. Жены ихъ также подружились.
Сосѣди, бывало, мирно бесѣдовали о разныхъ
хозяйственныхъ дѣлахъ, о сельскихъ работахъ,
о городскихъ новостяхъ, изрѣдка доносившихся
до нихъ; по цѣлымъ часамъ сидѣли за самова-
ромъ, выкуривали несчетное число трубокъ,
а иногда играли въ шашки или въ шахматы.
А дѣти ихъ той порой играли, разсматривали
картинки или читали какую-нибудь книжку.
Время незамѣтно проходило, вечеръ кончался,
и друзьямъ приходилось разставаться...
Вихоревъ при прощаньѣ часто говорилъ, про-
вожая гостей въ переднюю:
„Вотъ вамъ ужинъ! Спать пора!
Гости ѣдутъ со двора!"
А Каргановъ при этомъ повторялъ:
• „Отъ воротъ поворотъ
Виденъ по снѣгу".
И друзья крѣпко пожимали другъ другу руки.
Семь лѣтъ тому назадъ Вихоревъ овдовѣлъ, и
другъ утѣшалъ его въ горѣ, какъ могъ. Черезъ
два года послѣ того и Каргановъ похоронилъ
жену, и другъ, конечно, не оставилъ его въ не-
счастьѣ. Общее горе еще болѣе сближало друзей.
— '’З —
Они -не стыдились слезъ и, вспоминая какой-
нибудь разговоръ, тотъ или другой случай изъ
прошлаго, они вмѣстѣ плакали о своихъ умер-
шихъ подругахъ жизни.
Дѣти ихъ росли вмістЬ. Боря сначала съ нянь-
кой, а затѣмъ ужъ одинъ проводилъ иногда цѣлые
дни въ Ильяшевѣ. И отцы, смотря на дѣтей, уже
составляли какіе-то планы насчетъ ихъ будущаго.
— И заживемъ всѣ вмѣстѣ... Ты переѣзжай
тогда ко мнѣ! — предложилъ Вихоревъ.
— Ну, что жъ!.. Впрочемъ, нѣтъ...—говорилъ
Каргановъ.— Мы лучше сдѣлаемъ такъ: зиму
будемъ жить у тебя, а лѣтомъ ко мнѣ — въ
Ильяшево.
— Именно! Можно и такъ... Станемъ, зна-
читъ, переѣзжать на дачу! —со смѣхомъ согла-
шался пріятель.
— Пускай бы судьба послала имъ счастливую
долю! — говорилъ Вихоревъ.
— А теперь, Богъ съ ними, пускай бѣгаютъ,
играютъ!—добавлялъ Каргановъ.—Главное: вы-
растить бы ихъ добрыми да здоровыми, а осталь-
ное со временемъ все приложится.
— Приложится!—какъ эхо, отзывался пріятель.
И старикамъ было отрадно смотрѣть на весело,
безпечно игравшихъ дѣтей.
Ниночка относилась къ Борѣ, какъ къ брату,
а Боря видѣлъ въ ней сестру. Дѣти горячо лю-
били другъ друга и другъ къ другу были такъ
-и -
привязаны, что чувствовали себя несчастными,
если не видались недѣлю — и искренно скучали
въ ожиданіи свиданія...
Вихоревъ поговаривалъ, что скоро надо Борю
везти въ реальное училище; Каргановъ толковалъ
о томъ, что пора бы Ниночку отдать въ гимна-
зію, но изъ этихъ разговоровъ пока еще никакого
толку не выходило: всѣ оставались по своимъ
мѣстамъ. Дѣти, привыкшія къ деревенской сво-
бодѣ, охотно учились дома, но въ школу не
торопились. А старикамъ и самимъ было жаль
разставаться съ ними, и они безъ грусти не могли
подумать о томъ днѣ, когда одному изъ нихъ при-
дется разстаться съ дочерью, а другому-съ сыномъ.
Такъ сосѣди жили мирно, дружно, душа въ
душу,— и старые и малые неразлучны... Полгода
тому назадъ, въ прошлую осень, разыгралась
траги-комическая исторія. И вышло-то все изъ-
за сущихъ пустяковъ...
Старики, гуляя однажды по полю, заспорили
объ одномъ небольшомъ клочкѣ земли, врѣзав-
шемся клиномъ во владѣнія Вихорева.
— Вѣдь вотъ, по-настоящему, Кривая-то Балка
моя! —замѣтилъ Вихоревъ, указывая чубукомъ
на этотъ участокъ земли.
— Ну, братъ, съ чего жъ она твоя-то?—воз-
разилъ Каргановъ.—Балкой владѣли мой отецъ
и дѣдъ... Отъ отца вмѣстѣ съ прочей землей я
получилъ и ее.
— 75
— Мой дѣдъ обмѣнялъ ее у твоего дѣда, и
вмѣсто Кривой Балки уступилъ ему Низкій
Логъ... Знаешь,—подъ Зарѣчьевскимъ лЬсомъ?—
пояснилъ Вихоревъ.
— Да вѣдь Низкимъ-то Логомъ ты владѣешь! —
сказалъ ему пріятель.
— Что жъ изъ того? Отдай мнѣ Кривую Балку,
и я тсбѣ съ удовольствіемъ уступлю Низкій
Логъ... Бери, пожалуйста! Сдѣлай милость!
— Ну, голубчикъ, я — не цыганъ, мѣняться
не люблю...—отвѣчалъ Каргановъ. —Если хочешь,
подарить тебѣ могу!
— Съ чего жъ я стану брать отъ тебя такіе
подарки!—съ неудовольствіемъ отозвался Вихо-
ревъ.— Ты говоришь: не цыганъ... а я не при-
живалка, чтобы принимать подарки! Вихоревы,
братъ, столбовые дворяне...
— Ну и пусть — столбовые... Мы то же не
лыкомъ шиты! — проворчалъ Каргановъ.
Сосѣди, молча, дошли до конца межи и по-
воротили назалъ.
— Ты ужъ не первый разъ заводишь рѣчь объ
этой Кривой Балкѣ... Только, воля твоя, я, право,
не понимаю такихъ претензій!—немного погодя,
заговорилъ Каргановъ, хмуря брови.— Выходитъ
такъ, что я какъ будто владѣю твоею землей...
— Именно!—поддакнулъ Вихоревъ.
— Да скажи, пожалуйста, на какихъ же осно-
ваніяхъ ты такъ думаешь? — спросилъ его прія-
— 76 —
тель.— Какіе у тебя имѣются документы, докг-
зательства? Во снѣ ты ихъ видѣлъ, что ли? Со-
рока тебѣ ихъ на хвостѣ принесла?
— Нѣтъ, не сорока ихъ мнѣ на хвостѣ при-
несла!—сердито проговорилъ Вихоревъ и началъ
высчитывать по пальцамъ.—Во-первыхъ, въ ка-
лендарѣ рукой моего дѣда сдѣлана запись объ
этой межѣ... памятная запись! Да-съ!
— Въ которомъ же году происходилъ этотъ
обмѣнъ — или, вѣрнѣе, въ какомъ столѣтіи? —
перебилъ пріятель, насмѣшливо поглядывая на
Вихорева.
— Подъ записью значится ясно і8о6годъ!—
насупившись, отвѣтилъ Вихоревъ.
— Давненько же это было!—замѣтилъ Кар-
гановъ.
— У порядочныхъ людей, Николай Петро-
вичъ, давности быть не можетъ! — все болѣе и
болѣе волнуясь, возразилъ его пріятель.
— Это вѣрно, Ѳедоръ Васильевичъ! Не спо-
рю...— спокойно отвѣчалъ Каргановъ, лучше
владѣвшій собою, чѣмъ его горячій сосѣдъ.
— Потомъ у меня хранятся письма твоего дѣ-
душки къ моему дѣдушкѣ и изъ этихъ писемъ
можно все видѣть...—скороговоркой продолжалъ
Вихоревъ, размахивая трубкой.— Наконецъ, есть
свидѣтели... живы люди, которые могутъ пока-
зать, что Кривою Балкою владѣлъ мой дѣдъ,
Иванъ Глѣбовичъ... царство ему небесное!
- 77 --
— Кто жъ эти свидѣтели г — спросилъ Кар-
гановъ.
— Старика Парѳена знаешь? — проговорилъ
Вихоревъ.— Ну, вотъ спроси его... Онъ тебѣ
скажетъ...
— У-ху-ху! — опять усмѣхнулся Каргановъ.—
Съ такими глухими свидѣтелями немного наго-
воришь... Твой Парѳенъ, я думаю, ужъ давно
изъ ума выжилъ! Вѣдь ему' въ субботу сто лѣтъ
минетъ...
— Ну, хорошо! — загорячился Вихоревъ.— А
календарная запись? А письма твоего дѣда?
— Яко жъ, покажи! Посмотримъ!—недовѣр-
чивымъ тономъ сказалъ Каргановъ.
— Посмотримъ! Посмотримъ! —повторилъ Ви-
хоревъ, сердито тряся головой.
При первомъ же удобномъ случаѣ — вскорѣ
послѣ разговора, происшедшаго на полѣ—друзья
заглянули въ вихоревскій календарь, пересмо-
трѣли старыя, пожелтѣвшія письма. Было только
видно, что между ихъ дѣдами, дѣйствительно,
шла рѣчь объ обмѣнѣ Кривой Балки на Низкій
Логъ, но совершился ли этотъ обмѣнъ—ни изъ
записи въ календарѣ ни изъ писемъ — нельзя
было заключить.
Спрашивали и ветхаго старика Парѳена, быв-
шаго крѣпостного господъ Вихоревыхъ.
— Какъ же, — говоритъ, — помню, что разъ
либо два съ парнями косилъ я Кривую Балку...
— 78 —
Косйлъ!—Это точно... Молодъ еще былъ въ тѣ
поры... Помню! Это, надо быть, было еще до
«француза»...
— А отчего же потомъ, послѣ, ты не косилъ
Кривую Балку? — закричалъ Каргановъ, накло-
няясь къ самому уху старика.
— А не посылали, такъ и не косилъ...— про-
шамкалъ старикъ.
— А отчего не пос'ыллли-то?— спросилъ Кар-
гановъ.
— Это ужъ, батюшка, невѣдомо... Господская
была воля! Посылаютъ,— идешь...— отвѣтилъ
Парѳенъ, смотря на вопрошавшаго своими туск-
лыми, слезящимися глазками и, повидимому, не-
доумѣвая, для чего господамъ вдругъ понадоби-
лось узнавать о томъ, косилъ ли онъ, Пароенъ,
Кривую Балку и почему онъ пересталъ косить ее.
Всѣ же формальные, законные документы ясно
указывали на то, что Кривая Балка испоконъ вѣ-
ковъ находилась во владѣніи Каргановыхъ и была
приписана къ Ильяшеву. Казалось, и спорить бы
не о чемъ, но бѣда въ томъ, что у стариковъ
были свои недостатки: Вихоревъ былъ горячъ,
обидчивъ, а Каргановъ — упрямъ, какъ волъ.
— А-а! Онъ мнѣ не вѣритъ! Хорошо же!—-
кипятился Вихоревъ. — Я и безъ Кривой Балки
проживу... Чортъ бы ее побралъ!
— Если бы онъ попросилъ меня, я уступилъ
бы ему Кривую Балку... Ну, а если дѣло ужъ
— то —
зашло о правахъ, такъ сначала докажи, а по-
томъ и требуй...—говорилъ Каргановъ.
Съ такими же документами, какъ запись въ
календарѣ отъ 1806 года или какъ дѣдушкины
письма, Вихоревъ, конечно, не могъ обратиться
къ суду.
Пріятели стали видаться все рѣже и рѣже.
Началась между ними переписка — крайне не-
пріятная, тягостная, еще болѣе разжигавшая воз-
никшія между сосѣдями неудовольствія. То тотъ,
то другой сгоряча, неумышленно употреблялъ
въ письмѣ какое-нибудь неловкое выраженіе;
пріятель, и безъ того уже читавшій между строкъ
и въ самой невинной фразѣ усматривавшій оскор
бительный для себя смыслъ, обижался на такое
выраженіе и въ своемъ отвѣтномъ письмѣ уже
съ умысломъ подпускалъ сосѣду «шпильку».
Чѣмъ дальше въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ...
Гнѣвъ съ той и съ другой стороны пуще и
пуще разгорался. Вражда усиливалась.
Сосѣди уже въ теченіе многихъ лѣтъ были
знакомы и дружны, но только теперь для Вихо-
рева выяснилось, что Каргановъ — человѣкъ су-
хой, безсердечный, злой человѣкъ, жадный, ко-
рыстолюбивый, «отца родного не пожалѣетъ»;
Каргановъ, въ свою очередь, также только те-
перь увидалъ, что Вихоревъ — гордецъ, «римскій
гусь», кичащійся своими предками, сутяга, кля-
узникъ и вообще пустой человѣкъ...
— 80 —
Быть справедливымъ, безпристрастнымъ для
человѣка такъ же трудно, какъ быть велико-
душнымъ. Въ другѣ мы не видимъ ни одного
пятна, а въ человѣкѣ, причинившемъ намъ не-
пріятность, мы уже не находимъ, рѣшительно, ни
одного хорошаго качества.
•— Провалиться бы ему со своей Кривой Бал-
кой!— ворчалъ, бывало, Вихоревъ, не указывая
мѣста для «провала», но можно было думать,
что то мѣсто, по его предположенію, не осо-
бенно пріятное.
Каргановъ былъ сдержаннѣе и ограничивался
лишь усмѣшками.
Наконецъ, Вихоревъ послалъ своему сосѣду
весьма рѣзкое письмо и въ заключеніе его го-
ворилъ: «Я надѣюсь, милостивый государь, вы
сами поймете, что съ этихъ поръ ме^ду намі|
все кончено — и навсегда!»
И Каргановъ на этотъ разъ тоже вскипѣлъ отъ
ярости и отвѣтилъ не менѣе рѣзко. «Ваше по-
слѣднее неприличное письмо, милостивый госу-
дарь,—писалъ онъ, между прочимъ,— написано
въ такомъ тонѣ, какъ будто вы своимъ знаком-
ствомъ дѣлали мнѣ величайшее одолженіе. Могу
васъ увѣрить, что я въ васъ не нуждался, не
нуждаюсь, и нуждаться никогда не буду. А за
симъ остаюсь извѣстный вамъ —П. Каргановъ».
— 81 —
III.
Старики въ своихъ письмахъ говорили вовсе
не то, что было у нихъ на душѣ.
Въ то время, когда Вихоревъ, повидимому, съ
легкимъ сердцемъ, какъ ни въ чемъ не бывало,
объявлялъ Карганову, что между ними «все кон-
чено — и навсегда», ему было очень - очень не-
весело, было не по себѣ или, какъ говорится,
на сердцѣ у него кошки скребли. Когда онъ
уже отправилъ письмо, ему стало страшно При
мысли, что онъ своими послѣдними, необдуман-
ными, запальчивыми словами порывалъ старую,
многолѣтнюю дружбу и самъ себя присуждалъ
къ одиночеству.
И Каргановъ также, въ свою очередь, выведен-
ный изъ терпѣнія рѣзкимъ тономъ письма прія-
теля, говорилъ вовсе не правду, утверждая, что
онъ «не нуждался и не нуждается и не будетъ
никогда нуждаться» въ Ѳедорѣ Васильевичѣ.
Каргановъ очень хорошо чувствовалъ, что ему
недостаетъ общества стараго пріятеля, что онъ
и нуждался и нуждается въ немъ и до конца
жизни съ горечью будетъ вспоминать о несчаст-
ной распрѣ, поселившей между ними раздоръ и
вражду. Теперь ужъ ему не съ кѣмъ побесѣдо-
вать по-душѣ, не съ кѣмъ коротать томительно-
длинные, скучные осенніе и зимніе вечера, когда
за окномъ вѣтеръ бушуетъ и унылую пѣсню
Дѣдушкины сказки.	6
— 82 —
поетъ; не съ кѣмъ ему поиграть въ шашки, въ шах-
маты; не съ кѣмъ вспомянуть о покойной женѣ...
Старики оба втайнѣ упрекали себя за упрям-
ство, за горячность и, вспоминая о Кривой
Балкѣ, безъ вины виноватой въ ихъ горѣ, отъ
чистаго сердца проклинали ее.
— На что она мнѣ! Ну, на что! спраши-
вается?.. Да возьми онъ себѣ хоть сейчасъ эту
чортову Балку! Тфу! — ворчалъ, бывало, про
себя Каргановъ, энергично отплевываясь и ходя
съ трубкой по комнатѣ изъ угла въ уголъ, то-
мимый одиночествомъ и раскаяніемъ.
— Онъ думаетъ: очень мнѣ нужна его Кри-
вая Балка! Невидаль какая!..— бурчалъ Вихоревъ,
пасмурный, невссслый, бродя по пустыннымъ
комнатамъ своего обширнаго барскаго дома.
Но какъ бы то ни было, злое дѣло было
сдѣлано и всякія сношенія между Вихоревкой и
Ильяшевымъ были окончательно порваны съ той
поры, какъ разсвирѣпѣвшіе владѣльцы ихъ обмѣ-
нялись послѣдними любезностями.
— Теперь, дружокъ, ты не изволь ходить въ
Ильяшево... Слышишь? Ни ногой! — сказалъ Ви-
хоревъ сыну.
— Да отчего же?..— робко спросилъ мальчикъ,
вытаращивъ свои голубыя глазенки и съ недо-
умѣніемъ смотря на отца.
— А оттого! — пояснилъ ему отецъ.—Нечего
шляться туда! Сиди дома! А придетъ ужо лѣто,
- 83 —
гуляй въ саду, на дворѣ играй, бѣгай въ поле...
Мѣста есть, слава Богу, и кромѣ Ильяшева.
Земля-то не клиномъ сошлась... Проживемъ! Ну
ихъ!..
— Да я вѣдь, папаша... Ниночкѣ...—хотѣлъ
чтю-то возразить мальчикъ.
— Что-о-о? Что такое — Ниночка?.. Ну, тебѣ
сказано!.. II если только я услышу...— сердито
заговорилъ Вихоревъ, грозя сыну пальцемъ.—
Если только я узнаю,— я вѣдь не посмотрю,—
сейчасъ въ кабинетъ и — чикъ-чикъ... безъ раз-
сужденій!.. Я вѣдь знаю: ты у меня — кривое
деревцо... ты упрямъ... Ну, да я выпрямлю...
Отецъ говорилъ такимъ злымъ, раздражен-
нымъ тономъ, что Боря не посмѣлъ приставать
къ нему съ дальнѣйшими разспросами: отецъ
рѣдко пугалъ его «кабинетомъ» и упоминалъ
о «кабинетѣ» лишь въ исключительныхъ слу-
чаяхъ, когда бывалъ сильно разсерженъ.
Короткое отцовское «оттого» Борѣ ровно ни-
чего не объяснило. Мальчикъ грустно понурился
и замолчалъ.
Подобное же распоряженіе— только въ нѣ-
сколько иной формѣ—было сдѣлано и въ Илья-
шевѣ.
— Прошу тебя, Ниночка, съ Борей больше
не видаться... Ни ты—къ нему ни онъ—къ тебѣ!
Баста!—сказалъ своей дочери Каргановъ, съ са-
мымъ рѣшительнымъ видомъ потягивая трубку.
6*
— 84 —
— Что это значитъ, папаша? Почему мнѣ съ
нимъ не видаться?—съ величайшимъ изумленіемъ
и безпокойствомъ спросила Ниночка.—И то ужъ
нѣсколько дней онъ не былъ у насъ... Здоровъ
ли онъ? Не корь ли у него?
Старикъ пуще засопѣлъ надъ своею трубкой.
— Не корь...—началъ онъ и вдругъ возвы-
силъ голосъ: — Я полагаю, Ниночка, довольно
того, что я не желаю, чтобы ты видалась съ
нимъ... И ты не будешь съ нимъ видаться! Баста!
— Господи! Да ужъ у него не скарлатина
ли? —вскричала Ниночка.
— Говорятъ тебѣ: нѣтъ у него ни кори ни
скарлатины... здоровъ, какъ быкъ, твой Бо-
ренька!—сердито проворчалъ отецъ.—Только я
не желаю... Ну, и баста!
— Да что ты, папка, затвердилъ все «баста» да
«баста»!—приставала къ нему дѣвочка.—Скажи
мнѣ толкомъ: почему ты не хочешь, чтобы я
видѣлась съ Борей.
— А потому, что онъ—негодный мальчишка,
озорникъ... дрянь! — говорилъ Каргановъ, окру-
жая себя цѣлыми облаками синеватаго табачнаго
дыма.
— Боря-то озорникъ?—съ негодованіемъ воз-
разила Ниночка, всплеснувъ руками.—Вотъ ужъ
нѣтъ! Вотъ неправда! Онъ такой смирный, ми-
лый мальчикъ!.. Что ты, папочка! Да я—гораздо
шаловливѣе его...
— 85 —
— Я только говорю, что ты съ этимъ Борь-
кой больше видѣться не будешь — и баста! —
сердито крикнулъ Каргановъ.
— Ну, вотъ... опять «баста»!—съ неудоволь-
ствіемъ проговорила Ниночка, надувъ губки.
Отецъ, конечно, никогда не угрожалъ ей ни
«кабинетомъ» и никакой другой комнатой. Ни-
ночка не боялась его, и перестала приступать
къ нему только потому, что «все равно, теперь
отъ него толку не добиться, сердится на что-то...»
«Что это такое? Не понимаю»... думала Ниночка,
смотря на отца. Что сталось въ самомъ дѣлѣ
съ ея «милымъ, добрымъ папочкой»? За что онъ
бранитъ Борю «негоднымъ» и «озорникомъ»?
Что такое сдѣлалъ ему Боря?..
Только уже гораздо позже, изъ разговора
отца съ однимъ городскимъ знакомымъ, Ни-
ночка узнала, что ея отецъ поссорился съ Бо-
ринымъ отцомъ изъ-за какой-то Кривой Балки,
но что самъ Боря, рѣшительно, ни при чемъ
во всей этой печальной исторіи.
Старики скучали, грустили, были недовольны
собой, но ни тотъ ни другой не хотѣлъ сдѣлать
перваго шага къ примиренію. То тотъ, то другой
иногда думалъ про себя: «Пойти бы теперь къ
нему... и сказать: ну, полно дуться! Довольно!
Подурили...» Иногда старикамъ казалось, что
помириться — легко, итти да протянуть руку...
А въ другой разъ имъ думалось, что ихъ ужъ
— 86 —
ничто не примиритъ, что такъ—врагами — они
и въ могилу лягутъ...
— Что ты, папка, какой невсселый? Здоровъ
ли?—спрашивала, бывало, Ниночка, видя, какъ
ея отецъ, хмурый, ходилъ по комнатѣ, молча
куря трубку за трубкой.
— Ничего, милая!—разсѣянно отвѣчалъ тотъ
и думалъ про себя: «Какъ-то поживаетъ теперь
Ѳедоръ Васильичъ?»
А Ѳедоръ Васильичъ томился не меньше его,
каждый день по нѣскольку разъ вспоминалъ о
своемъ старомъ пріятелѣ и, качая головой, го-
ворилъ про себя: «Э-эхъ, старина! Посмотрѣлъ бы
я теперь на него!..»
И дѣти такъ же, какъ и ихъ отцы, грустили въ
разлукѣ, постоянно вспоминая другъ о другѣ и
все ожидая: когда же ихъ отцы «подобрѣютъ»
и снова «залюбятъ» другъ друга.
Зимою дѣти, конечно, не могли встрѣчаться,
но весною—другое дѣло... Когда снѣгъ сошелъ,
земля пообсохла, Боря, несмотря на строгое
отцовское запрещеніе и на его угрозы «каби-
нетомъ», украдкой сталъ пробираться въ Илья-
шевскій садъ и, наконецъ, однажды повстрѣчался
тамъ съ Ниночкой... Дѣти въ это первое свида-
ніе, послѣ полугодовой разлуки, просто, не могли
наговориться. Столько у нихъ было новостей,
столько имъ хотѣлось высказать другъ другу...
Трудно было увидаться въ первый разъ, а тамъ
— 87 —
ужъ дѣти почти каждый день, когда позволяла
погода, стали проводить вмѣстѣ цѣлые часы
подъ гостепріимною сѣнью стараго, полузапу-
щеннаго сада. Иногда Ниночка въ полѣ встрѣ-
чалась со своимъ маленькимъ вѣрнымъ другомъ,
но чаще Боря приходилъ въ Ильяшевскій садъ...
IV.
На другой день послѣ описанной сцены въ
саду, Боря около полудня уже опять сидѣлъ въ
старой, мшистой бесѣдкѣ п чдъ деревьями. Вскорѣ
пришла къ нему Ниночка, и у нихъ опять за-
вязался тихій разговоръ.
Старикъ Каргановъ въ это время также вы-
шелъ съ трубкой на веранду и посмотрѣлъ на
садъ. День былъ ясный, тихій, теплый—и манилъ
на прогулку. Старику вздумалось пройтись по
саду; давно онъ не заглядывалъ въ него. Сначала
онъ пошелъ по главной аллеѣ, — по той, гдѣ
пріютилась Ниночка со своимъ пріятелемъ, но
потомъ свернулъ въ сторону, чтобы посмотрѣть,
нѣтъ ли гдѣ-нибудь въ саду посохшихъ деревьевъ,
и не нужно ли ихъ убрать... Бродя изъ кур-
тины въ куртину, онъ подошелъ близко къ тому
мѣсту, гдѣ сидѣли Ниночка и Боря, услыхалъ
голоса и остановился. Онъ скоро узналъ голосъ
Нины, но съ кѣмъ же она разговаривала? Ста-
рикъ заинтересовался или, вѣрнѣе сказать, оть
нечего дѣлать ему захотѣлось послушать, съ кѣмъ
— 88 —
и о чемъ разговариваетъ Ниночка,—и тихо под-
крался онъ къ кустамъ, за которыми сидѣли
дѣти...
— Знаешь, Ниночка... я нарисовалъ двѣ кар-
тинки красками! — кто-то вполголоса говорилъ
Ниночкѣ. — На одной картинкѣ я нарисовалъ
вашъ домъ, веранду, а на верандѣ тебя... Ты
будто сидишь на верхней ступени, а у твоихъ
ногъ корзинка съ цвѣтами, и ты дѣлаешь себѣ
букетъ...
— Ну, и что жъ, я похожа?—спросила Ниночка.
— Да-а... ничего!.. — не совсѣмъ увѣренно
проговорилъ ея собесѣдникъ.
— А цвѣты-то хорошіе?
— О, да! Красные, розовые, синіе, лиловые...
и зелень очень красивая! — вполголоса продол-
жалъ разсказчикъ. — А на другой картинкѣ я
нарисовалъ нашъ домъ, балконъ,—и на балконѣ
будто я сижу съ книгой и читаю... И Полкашку
нарисовалъ... И знаешь, Ниночка, очень-очень
похоже...
«А а! Да это Борисъ Ѳедоровичъ изволилъ
пожаловать въ гости, не званый, не прошен-
ный!—сердито смотря на кусты, подумалъ ста-
рикъ Каргановъ.—Да, да! Это—онъ...»
— Эту картину я подарю тебѣ, а ту себѣ
оставлю,—продолжалъ Боря.—Я, значитъ, всегда
буду видѣть вашъ домъ, а ты будешь смотрѣть
на нашъ... Вотъ и хорошо будетъ!

— 90 —
— Когда же ты принесешь? — спрашивала
Ниночка.—Ты обѣ мнѣ покажи!
— Какъ же, какъ же! Завтра принесу, —
шепталъ Боря. — Мнѣ осталось уже немного...
только Полкашку отдѣлать...
Первымъ намѣреніемъ Карганова было прогнать
непрошеннаго гостя, а Ниночкѣ за ослушаніе
задать хорошій нагоняй. Но онъ пріостановился
и невольно заслушался тихаго, милаго дѣтскаго
воркованья.
— Ахъ, Боренька! Какъ опять скучно будетъ
зимой жить врознь... не видаться, — говорила
Ниночка.
— Что жъ дѣлать! Вѣдь и мы скучаемъ... И
папаша мой тоже...—сказалъ Боря.
«Скучаетъ!» подумалъ про себя Каргановъ, и
ему стало такъ грустно-грустно при воспоминаніи
о старомъ другѣ.
— Ну, что жъ, Ниночка!—говорилъ Боря.—
Хоть лѣто наше... будемъ вмѣстѣ гулять! Да? Я
буду читать тебѣ, а ты работай... Станемъ въ
поле ходить за ягодами...
— Какое ягодное мѣсто я покажу тебѣ на
канавѣ за гумномъ! — перебила его дѣвочка. —
Просто, усыпано ягодами...
— Чу! Какая-то птичка поетъ!—прошепталъ
Боря.—Слышишь? Ахъ, какъ хорошо!..
Дѣти замолкли. Въ кустахъ очень мило на-
пѣвала птичка.
- 91 —
СтарпкъКаргаповъ,затаивъ дыханіе, осторожно
заглянулъ на дѣтей изъ-за кустовъ. Они сидѣли,
не шелохнувшись, и прислушивались къ пѣнію
чудесной птички.
— Ты, Ниночка, не знаешь, какая это птичка?—
спросилъ Боря.
— Не знаю! — шопотомъ отвѣтила ему Ни-
ночка.
Боря держалъ дѣвочку за руку, а та съ улыб-
кой смотрѣла на него. Дѣти въ ту минуту были
счастливы въ своемъ зеленомъ уютномъ уголкѣ...
Старикъ съ какимъ-то страннымъ чувствомъ,
грустнымъ и отраднымъ, долго смотрѣлъ на
нихъ. Потомъ онъ выпрямился и оглянулся по
сторонамъ.
Голубое, безоблачное небо сіяло надъ его го-
ловой, и съ этого яснаго, голубого неба ярко
свѣтило на него майское солнце. Вся чаща сада,
казалось, была пронизана золотомъ солнечныхъ
лучей... Свѣтъ, блескъ, сіяніе!.. Все вокругъ него
зелено, все въ цвѣту, легкій вѣтерокъ обвѣваетъ
его ароматами, птички щебечутъ въ кустахъ, а
тутъ передъ нимъ, какъ притаившіяся птички,
дѣти нѣжно воркуютъ, склонившись довѣрчиво
другъ къ другу...
Все было такъ гармонично вокругъ него, такъ
хорошо, такъ свѣтло, и старику въ то мгнове-
ніе показалось, что только онъ одинъ,—со своимъ
ожесточеннымъ сердцемъ, съ непріязнью и злобой
— 92 —
въ душѣ, представлялъ собою темное пятно на
сіяющемъ фонѣ. Въ то время, когда вокругъ него
въ природѣ все жило и радовалось, только онъ
одинъ, неблагодарный, злой человѣкъ, таилъ
въ душѣ ненависть, вражду... Старику даже стало
совѣстно въ виду окружавшей его благодати;
раскаяніе проникло ему въ душу, сердце его
смягчилось... За чтб минуту передъ тѣмъ онъ
хотѣлъ прогнать изъ сада этого мальчугана, не сдѣ-
лавшаго ему, рѣшительно, никакого зла? Они, ста-
рые упрямцы, мучатъ другъ друга, да еще и дѣтей
заставляютъ страдать! Вѣдь это же жестоко!..
Вотъ какъ они, бѣдняжки, притаились тутъ,
говорять чуть не шопотомъ... А вокругь-то какъ
все свѣтло, какъ радостно! Все говоритъ о мирѣ,
о милости, о любви... Старикъ почувствовалъ,
что глаза его затуманились слезами. Онъ провелъ
рукой по глазамъ.. Черезъ минуту онъ рѣши-
тельно двинулся съ мѣста, обошелъ кустъ, осто-
рожно ступая по мягкой травѣ, и вдругъ неожи-
данно очутился передъ дѣтьми.
Боря, при видѣ такого грознаго явленія, вско-
чилъ со скамейки и съ испугомъ посмотрѣлъ
на старика. Его личико, за минуту такое ожи-
вленное, вытянулось и поблѣднѣло.
— А-а! Вотъ тутъ кто! Борисъ Ѳедоровичъ
изволилъ пожаловать...—заговорилъ Каргановъ,
какъ-то странно, загадочно поглядывая на Борю
и на дочь.
— 93 —
Ниночка бросилась къ нему и схватила его
за руку.
— Онъ, папочка, не самъ пришелъ, — я по-
звала его...—начала она скороговоркой.
— Нѣтъ, я самъ пришелъ, Николай Петровичъ!..
Я пришелъ... потому что...—смутившись, забор-
моталъ Боря.
— Почему?—переспросилъ старикъ, пытливо
взглянувъ на него и склонивъ на бокъ голову.
— Потому, что мнѣ было скучно безъ Ни-
ночки...—промолвилъ Боря.—Отецъ запретилъ
мнѣ ходить къ вамъ...
— А ты его не послушался и все-таки при-
шелъ!—замѣтилъ Каргановъ.
— Папочка! милый!.. Да, право же, я звала
его... я сама хотѣла, чтобы онъ ходилъ къ намъ...
Папочка, послушай!—приставала Нина,теребя изо
всѣхъ силъ отца за рукавъ и тѣмъ какъ бы ста-
раясь убѣдить его въ невиновности своего друга.
— Иди сюда!—сказалъ старикъ, обратясь къ
Борѣ.
Мальчикъ слегка вздрогнулъ, поднялъ голову и
взглянулъ на Карганова, крутя поясокъ и въ сму-
щеніи не зная, что ему дѣлать. Онъ побаивался ста-
рика и въ то же время ему казалось опасно раз-
дражать его своимъ неповиновеніемъ. Онъ нерѣ-
шительно сдѣлалъ шагъ впередъ и остановился...
Старикъ, наконецъ, самъ подошелъ къ Борѣ,
взялъ его за руку, наклонился и крѣпко попѣ-
— 94 —
ловалъ сго. Тутъ уже оба, Нина и ея маленькій
другъ, пришли въ недоумѣніе... Боря, прямо
сказать, ожидалъ, что сердитый старикъ, заставъ
его у себя въ саду, задастъ ему изрядную
встрепку. Нина не думала, чтобы отецъ какъ-
нибудь обидѣлъ Борю, но была почти увѣрена,
что «папаша разсердится» и съ бранью прого-
нитъ Борю изъ сада... И вдругъ!.. Что жъ это
такое? Что же случилось?..
Старикъ ласково смотрѣлъ на мальчика, тихо
гладилъ его по головѣ и говорилъ:
— Ты не бойся, дружокъ! Я тебя не гоню...
Гуляй у насъ, сколько хочешь! Ильяшевскій садъ
вѣдь великъ... Слава Богу, всѣмъ намъ мѣста
хватитъ... Передай отъ меня отцу поклонъ! Зови
его къ намъ... Скажи, что мы съ нимъ что-то
ужъ давно не видались... Скажешь?..
— Скажу, Николай Петровичъ! — отвѣтилъ
Боря.
А Нина той порой, веселая, сіяющая, шало-
вливо прижималась къ рукѣ отца своею разго-
рѣвшеюся щекой.
— А ты, мадмуазель-стрекозель, смотри же,
не отпускай гостя безъ обѣда! — сказалъ ей
старикъ. — Ужо веди его въ домъ... А пока
гуляйте!..
Каргановъ круто повернулся, провелъукрадкой
рукой по глазамъ и, глубоко растроганный, по-
шелъ къ дому. Онъ былъ доволенъ собой.
— 95 -
* *
Вечеромъ Борю встрѣтили строгимъ допросомъ.
— Гдѣ изволилъ, сударь мой, пропадать о сю
пору? — заворчалъ на него отецъ. — Небойсь
опять съ деревенскими ребятишками пропадалъ...
по деревьямъ лазилъ? Ужъсломаешь ты себѣ шею!.
— Нѣтъ, папаша! Сегодня я не былъ въ де-
ревнѣ. Я былъ въ Ильяшевѣ, тамъ и обѣдалъ...—
весело промолвилъ Боря, встряхивая своими
растрепанными волосами.
— Въ Ильяшевѣ? Да какъ ты смѣлъ?..—налу
стился на него отецъ.—Тебѣ что сказано? Чтобъ
ты къ Каргановымъ носу не показывалъ! А ты
еще вздумалъ обѣдать у нихъ!.. У-у-у, повѣса!
безстыдникъ!.. Каргановы насъ бранятъ, поносятъ
всячески, дѣлаютъ намъ непріятности, а ты самъ
лѣзешь къ нимъ... Вѣдь ты ужъ не маленькій,
балбесъ! Какъ тебѣ не совѣстно?..
— Они, папаша, насъ никакъ не бранятъ...
напротивъ, папочка, они... Ниночка и Николай
Петровичъ...—защищался Боря.
— Молчи, глупый, если ничего не понимаешь!—
крикнулъ на него отецъ, размахивая трубкой.—
Слѣдовало бы тебя увести въ кабинетъ, да тамъ
хорошенько... Этакая упрямая дрянь!.. Мѣста
ему мало гулять! Непремѣнно ему надо въ
Ильяшево!.. Нѣтъ, голубчикъ, я ужъ до тебя
доберусь! Перестанешь ты своевольничать!..
— 96 —
— Я зашелъ въ садъ, встрѣтилъ тамъ Ниноч-
ку...—говорилъ мальчуганъ, неслушаяотцовскихъ
«прочувствованныхъ» словъ—угрозъ и брани. —
Потомъ пришелъ Николай Петровичъ... позвалъ
меня обѣдать... просилъ передать тебѣ поклонъ...
— Поклонъ?—переспросилъ Ѳедоръ Василье-
вичъ, откидываясь на спинку кресла и пуская
густой клубъ дыма.
— Да!—кивая головой, отвѣчалъ Боря.—Про-
силъ звать тебя къ нимъ... въ Ильяшево!
— Гмъ!—промычалъ Вихоревъ, перекладывая
ногу на ногу и усиленно покачивая ногой.
— Онъ говоритъ: «мы съ нимъ ужъ давно не
видались...» это—съ тобой-то, папа!—пояснилъ
Боря. — Говоритъ, чтобы я приходилъ къ Ни-
ночкѣ, когда хочу... Поцѣловалъ меня!
— Поцѣловалъ?—какъ эхо, повторилъ старикъ.
— Да! И такой онъ—ласковый... — разсказы-
валъ Боря.—Ниночкѣ сказалъ, чтобы она безъ
обѣда меня не отпускала... За обѣдомъ все уго-
щалъ меня... Звалъ Боренькой.
— Гмъ!.. Ну, что жъ онъ еще говорилъ?—хму-
рясь и сопя надъ трубкой, спросилъ Вихоревъ.
— Много онъ говорилъ...—продолжалъ маль-
чуганъ. — Два раза положилъ мнѣ вафель со
сливками... и варенья, да такъ много-много...
— Гмъ!—мычалъ Вихоревъ.
И чувствовалъ старый упрямецъ, что отъ про-
стого, безыскусственнаго разсказа дитяти словно
— 97 —
теплымъ нѣжнымъ вѣтеркомъ повѣяло на него,—
и хотя онъ не забылъ о Кривой Балкѣ, но
уже не могъ вызвать въ.своемъ сердцѣ прежней
злобы къ старому другу. Каргановъ «поцѣло-
валъ» Борю, «обласкалъ», послалъ съ нимъ ему
привѣтъ, звалъ къ себѣ... И Вихореву казалось,
что какъ будто его самого поцѣловалъ и обла-
скалъ его старый другъ...
Впрочемъ, Вихоревъ весь тотъ вечеръ хмурился,
ворчалъ на прислугу «за дѣло и не . за дѣло»,
ворчалъ на Борю, звалъ его «упрямымъ, свое-
вольнымъ, негоднымъ мальчишкой», поминалъ о
«кабинетѣ» и о томъ, что бы, по его мнѣнію,
слѣдовало тамъ сдѣлать съ Борей, — и хмурый
ушелъ спать.
Злыя чувства, какъ злые демоны, разъ завла-
дѣвъ человѣкомъ, не вдругъ оставляютъ его...
V.
Черезъ два дня послѣ описанныхъ происшествій
въ полуденное время въ Ильяшевѣ произошло
событіе.
Въ главной аллеѣ, по направленію къ дому,
показался Боря, а за нимъ старческой походкой
тащился Ѳедоръ Васильевичъ Вихоревъ. Карга-
новъ въ то время, заложивъ руки за спину, рас-
хаживалъ по верандѣ, а Ниночка на нижней
ступени веранды сидѣла со своей работой. Уви-
давъ гостей, она бросила работу и побѣжала
Дѣдушкины сказки,	7
— 98 —
навстрѣчу Вихоревымъ. Каргановъ остановился
и издали кивалъ головой. А Ниночка взяла
старика Вихорева подъ руку и, какъ любезная
хозяйка, повела его къ верандѣ.
— А вы уже давно, Ѳедоръ Васильевичъ, не
бывали у насъ,—говорила она, умильно загля-
дывая старику въ глаза.
— Да, милая! Давненько... — отозвался, тотъ,
расправляя чубукомъ свои сѣдые, нависшіе усы.—
А ты выросла, Ниночка... Право, совсѣмъ боль-
шая стала... дѣвица хоть куда!
— Вѣдь вы полгода меня не видали! Еще бы
не вырасти!.. — сказала она и затѣмъ, оставивъ
старика, побѣжала съ Борей въ садъ.
Старики, молча, пожали руки другъ другу и
опустились въ кресла, стоявшія рядомъ посреди
веранды. Каргановъ, молча, подалъ гостю только
что набитую трубку; тотъ взялъ ее, а свою от-
ставилъ въ сторону. Затѣмъ Каргановъ подалъ
ему огня; Вихоревъ закурилъ и кивнулъ хозяину
головой.
— Трубка мира!—съ улыбкой замѣтилъ Кар-
гановъ.
— Гмъ! Н-да! —промычалъ Вихоревъ, окружая
себя синеватыми облаками дыма.
— Старые дураки мы... вотъ что! — немного
погодя, проговорилъ Каргановъ.
— Именно!—своимъ обычнымъ, отрывистымъ
тономъ подтвердилъ Вихоревъ.
- 99 -
Старики въ молчаніи нѣсколько мгновеній
курили трубки.
— Какъ твое здоровье?—спросилъ Каргановъ.
— По-стариковски—хорошо, пожаловаться не
могу! Вотъ только ноги немного измѣняютъ под-
часъ, а то все ничего...—отвѣтилъ гость.—А ты?
— Да тоже—ничего, живу, какъ видишь!..
— Живешь — не унываешь, на Бога упо-
ваешь!—шутливо замѣтилъ Вихоревъ.
— Да, живу, пока живется...—отозвался хо-
зяинъ.
Опять молчаніе.
— На охоту ходишь? — спросилъ Каргановъ
— Брожу изрѣдка... А ты нынѣ ходилъ? —
освѣдомился Вихоревъ.
— Нѣтъ, братъ... какъ-то не манить!
— Одному, конечно, неинтересно... Ужо пой-
демъ вмѣстѣ!—предложилъ гость.
— Пойдемъ!—согласился Каргановъ.
Старики видѣли уже плохо, и руки у нихъ
дрожали; на охоту они ходили по привычкѣ, какъ
на прогулку... Эти охотники ни малѣйшей опас-
ностью не угрожали ни птицамъ ни звѣрю.
Черезъ полчаса старики уже попрежнему,
оживленно и дружески, разговаривали о томъ,
каковы нынѣ будутъ озими, хорошо ли пойдутъ
травы, не пострадаютъ ли яровые хлѣба отъ
того, что давно не перепадаетъ дожди, и т. д.
А по саду той порой раздавались звонкіе дѣт-
— 100 —
скіе голоса и сливались въ одну мелодію съ ве-
селымъ птичьимъ щебетаньемъ... Подъ теплыми
лучами майскаго солнца, въ тихой, дружеской
бесѣдѣ старики отогрѣвались, чувствовали себя
довольными и счастливыми... Умоляющіе, тро-
гательные взгляды кроткихъ дѣтскихъ глазъ да
свѣтлый и радостный майскій день сдѣлали свое
дѣло, — смягчили озлобленныя сердца, прими-
рили враждующихъ.
А птички пѣли, заливались на сотни ладовъ,
тихій, легкій вѣтерокъ доносилъ на веранду цвѣ-
точные ароматы, весь садъ былъ залитъ золоти-
стымъ сіяніемъ, и голубыя небеса — безъ тѣни,
безъ единаго облачка — раскидывались надъ
цвѣтущей, ликующей землей, разубранной по-
праздничному.
— А вѣдь хорошо!—съ чувствомъ промолвилъ
Каргановъ, указывая на землю и на небо своимъ
длиннымъ чернымъ чубукомъ.
— Именно! — согласился его собесѣдникъ,
кивнувъ головой.
0 ъ поЭвалѣ.
Разсказъ.
I.
О томъ, что это былъ за подвалъ и кто
<Г л	въ немъ жилъ.
большомъ городѣ, въ подвалѣ одного
высокаго каменнаго дома, жила бѣдная
вдова съ двумя дѣтьми — съ сыномъ
и дочерью. Прежде, до смерти мужа,
этой женщинѣ жилось гораздо лучше;
но вотъ уже два года, какъ мужа ея не стало,
и она изъ маленькой, но уютной и свѣтлой
квартиры перебралась съ дѣтьми въ мрачный,
полутемный подвалъ многоэтажнаго дома, засе-
леннаго почти сплошь бѣдняками.
Въ этой подвальной каморкѣ было одно только
небольшое оконце, да и то выходило во дворъ
и приходилось вровень съ мостовой; оно такъ
— 102 —
мало пропускало свѣта, что въ подвалѣ были
вѣчныя сумерки. Только въ ясные лѣтніе дни,
около полудня ненадолго въ подвалѣ становилось
посвѣтлѣе, но ни клочка неба нельзя было ви-
дѣть изъ окна, и еще ни разу, съ того времени,
какъ выстроенъ домъ, золотистый солнечный
лучъ не пробился сюда, чтобы порадовать под-
вальныхъ жильцовъ. Въ теченіе же полугода,
съ октября мѣсяца и по апрѣль, въ подвалѣ,
можно сказать, царилъ мракъ настоящей поляр-
ной зимы, озаряемой не фантастическимъ свѣтомъ
сѣвернаго сіянія, но тусклымъ мерцающимъ свѣ-
томъ маленькой, жестяной керосиновой лампы.
Дѣло въ томъ, что узкій, грязный дворъ, куда
выходило подвальное окно, со всѣхъ четырехъ
сторонъ былъ окруженъ высокими каменными
стѣнами, потемнѣвшими отъ времени, и похо-
дилъ на колодецъ, лишь безъ воды: только за-
гнувши голову, можно было тамъ, высоко,
увидать надъ собою клочокъ неба...
Въ этомъ-то неуютномъ, жалкомъ подвалѣ,
лишенномъ свѣта привѣтливыхъ солнечныхъ
лучей и всякихъ удобствъ, жила бѣдная вдова,
Марья Назаровна Лебедева, со своей Лизуткой
и съ маленькимъ Степой.
Налѣво отъ входа помѣщалась старая, истрес-
кавшаяся плита, немилосердно дымившая въ вѣ-
треную погоду. Въ другомъ углу, напротивъ
плиты, устроилась Марья съ дѣтьми; за старой
— 103 —
полинявшей занавѣской стояла ихъ кровать;
подъ кровать былъ задвинутъ сундукъ. У окна
стоялъ столъ.
Марья Лебедева не одна съ дѣтками жила
въ подвалѣ; у нея были еще квартирантки, двѣ
старушки-торговки, ютившіяся въ остальныхъ
двухъ углахъ. Въ одномъ углу, направо отъ
двери, жила селедочница Максимовна, старуха
костлявая, какъ скелетъ, хмурая, ворчливая и,
казалось, вся насквозь пропахнувшая селедоч-
нымъ разсоломъ. Въ другомъ углу, противъ нея,
«квартировала» очень говорливая, веселая ста-
рушка Дмитріевна, торговавшая на улицѣ съ
лотка то яблоками, то лимонами, то пряниками
и ледянцами, смотря по времени года.
Торговки платили каждая за свой уголъ по
полтора рубля въ мѣсяцъ, такъ что Марьѣ, хо-
зяйкѣ этого сырого и полутемнаго подвальнаго
помѣщенія, приходилось доплачивать домовла-
дѣльцу еще два рубля. Кромѣ этихъ двухъ
рублей, Марьѣ еще надо было заработать на
ѣду, на одежду, на обувь, на покупку лѣкар-
ства въ случаѣ болѣзни, да и мало ли еще на
что... Но Марья была хорошая женщина, рабо-
тящая, бодрая духомъ и трудилась, не унывая
и не покладая рукъ.
Марья занималась прачечнымъ дѣломъ; дома
она стирала рѣдко, но все больше ходила рабо-
тать поденно. Она получала въ день по сорокъ
— 104 —
копеекъ и, кромѣ того, завтракала и обѣдала у
тѣхъ, на кого стирала. Если мѣсяцъ выдавался
для нея счастливый, Марья могла заработать ру-
блей Десять-одиннадцать, и, значитъ, за вычетомъ
квартирной платы у нея оставалось на все-про
все рублей 8 или 9. Не велики деньги при той
дороговизнѣ, какая была въ «большомъ городѣ»,
и нѣтъ ничего мудренаго, что Марья съ дѣтьми
жила въ большой нуждѣ и не разъ • случалось,
что у нёя не хватало денегъ для того, чтобы
купить керосину или хлѣба, сколько нужно.
Платья у нихъ уже давно обшмыгались, не разъ
зачинивались и были всѣ въ заплатахъ. Нѣко-
торыя одежды Лизы и маленькаго Степы пестро-
той своихъ заплатъ напоминали костюмъ арлег
кина — лишь съ тою разницей, что нелѣпый
арлекинскій Костюмъ гораздо щеголеватѣе лох-
мотьевъ нашихъ подвальныхъ обитателей.
Кое-какія вещи, бывшія при мужѣ, Марья
продала, и деньги, вырученныя отъ продажи
ихъ, были уже давно прожиты. Теперь въ Марьи-
номъ хозяйствѣ самыми дорогими предметами
были самоваръ, мѣдный кофейникъ и три утюга.
По годамъ Марья была не старая женщина;
но горе и бѣдность, тревоги да заботы не кра-,
сятъ и не молодятъ человѣка,— состарили 'онѣ
прежде времени и Марью. За послѣдніе два года
Марья очень похудѣла, и лицо ея стало блѣдное;
въ русыхъ волосахъ ея поблескивала сѣдина- Отъ
— 105 —
горячаго, сырого воздуха прачечной ея глаза—
добрые, кроткіе, голубые глаза—были красны и
слезились, а отъ постоянной работы внаклонку
ея спина и плечи сгорбились совсѣмъ по-ста-
рушечьи. Отъ частаго перехода изъ прачечной
прямо на дворъ во всякую погоду,—въ холодъ
и вѣтеръ, Марья часто простужалась и зимою
почти постоянно кашляла. Изъ аптеки ей давали
отъ кашля капли датскаго короля, но капли ни
датскаго и никакого другого короля были не въ
состояніи помочь Марьѣ Лебедевой до тѣхъ поръ,
пока она торчала въ прачечной надъ котломъ и
жила въ сырой, промозглой подвальной каморкѣ...
Много она хлебнула горя, много безсонныхъ ночей
провела, оставшись послѣ смерти мужа съ дѣтьми
на рукахъ и безъ всякихъ средствъ къ жизни...
Лизѣ минуло шесть лѣтъ, и она замѣчательно-
походила на мать: такое же милое лицо, съ та-
кимъ же добрымъ выраженіемъ, только болѣе
нѣжное, и такіе же, какъ у матери, кроткіе
глаза — свѣтло - голубые, какъ ясное весеннее
небо. Еще болѣе, чѣмъ въ лицѣ, сходство съ
матерью сказывалось въ ея голосѣ и манерахъ,
въ походкѣ и вообще въ ея ухваткахъ.
— Ну, Лизутка! сейчасъ видать, чья ты дочь...
спрашивать не надо! — смѣясь, говорили ей зна-
комые.
Въ богатыхъ семьяхъ такая маленькая дѣвочка,
какъ Лиза, не только не помогаетъ матери, не
— 106 —
няньчится съ младшимъ братомъ или сестренкой,
но съ ней-то еще няньчится какая-нибудь бонна,
русская или иностранка, за ней ухаживаетъ цѣ-
лый штатъ прислуги, иногда еще присматри-
ваетъ гувернантка, а высшій надзоръ остается за
отцомъ и матерью; такая дѣвочка въ богатой
семьѣ, рѣшительно, еще ничего не работаетъ,
даже для себя ничего не умѣетъ сдѣлать, даже
не умѣетъ сама одѣться, постлать себѣ постель,
и всѣ носятся съ ней, какъ съ маленькой, на-
рядной живой куклой.
Въ семьяхъ же бѣдныхъ и работящихъ, какъ
семья Марьи Лебедевой, дѣти живутъ совсѣмъ
иначе...
Лиза, хотя ей только что исполнилось шесть
лѣтъ и она была еще очень мала ростомъ, уже
помогала матери, сколько позволяли ея дѣтскія
силы. Она умѣла подмести каморку, вымыть
посуду, нащепать лучины, растопить плиту, по-
ставить самоваръ, разогрѣть похлебку... Правда,
Лиза иногда хозяйничала не совсѣмъ ловко,—
бывали съ нею и несчастные случаи, но это еще
не бѣда... Не испытываетъ неудачъ и не дѣлаетъ
ошибокъ лишь тотъ, кто сидитъ, сложа руки.
Одинъ разъ, напримѣръ, Лиза принялась такъ
усердно щепать лучину, что едва совсѣмъ не
отрѣзала ссбЬ большой палецъ лѣвой руки.
Въ другой разъ, снимая съ плиты похлебку, она
какъ-то покачнулась и окатила похлебкой бра-
— 107 —
тишку— еще, къ счастью, похлебка-то была не
особенно горяча и не ошпарила мальчугана.
Впрочемъ, такія катастрофы случались рѣдко.
Когда мать уходила на работу, Лизутка при-
сматривала за Степой, кормила его, играла съ
нимъ; если Степа ушибался и начиналъ ревѣть,
она точь въ точь такъ же, какъ мать,-старалась
утѣшить его и, водя пальчикомъ по ушиблен-
ному мѣсту, тихимъ, успокоивающимъ тономъ
приговаривала:
— У вороны боли, у сороки боли, а у нашего-
то Степушки все заживи!
И плачущій мальчуганъ понемножку замол-
калъ, начиналъ внимательно прислушиваться къ
приговорамъ сестры и таращилъ на нее гла-
зенки.
— А еще у кого «боли»? — лепеталъ Степа,
съ интересомъ слѣдя за сестрой и смаргивая
съ рѣсницъ послѣднія капли слезъ.
— У кошки боли, у Жучки боли... — про-
должала Лиза, иногда, если мальчикъ сильно
ушибся, перебирая почТй всѣхъ извѣстныхъ ей
птицъ и животныхъ.
Тутъ ужъ Степа окончательно затихалъ и,
размазавъ ручонкой слезы по своимъ грязнымъ
щекамъ, снова, какъ пи въ чемъ не бывало,
принимался за игру, повидимому, вполнѣ успо-
коенный тѣмъ, что у него заживетъ, а будетъ
болѣть у вороны, у галки, у волка, у зайца...
— 108 —
Когда Марья, усталая, возвратившись съ ра-
боты, приляжетъ, бывало, на постель, Лизутка,
по ея порученію, бѣжитъ въ лавку то за тѣмъ,
то за другимъ. А то она примется носить дрова
для утренней топки,— обхватитъ ручонками сы-
рое, тяжелое полѣно, прижметъ къ груди и та-
щитъ его изъ сѣней, а сама раскраснѣется, за-
пыхается. Лиза не могла унести за разъ больше
одного полѣна, а нужно было натаскать ихъ,
по крайней мѣрѣ, десятка два; поэтому ношенье
дровъ происходило довольно долго. Потомъ
еще слѣдовало сырыя дрова уложить рядкомъ
на нсостывшую плиту для того, чтобы они къ
утру немного пообсохли.
Устанетъ, бывало, измучится Лизутка, но это
не бѣда...
Смотритъ она на ряды полѣньевъ и съ удо-
вольствіемъ думаетъ о томъ, какъ завтра утромъ,
когда на дворѣ будетъ еще совсѣмъ темно, а въ
подвалѣ у нихъ станетъ такъ холодно, эти дрова
весело загорятся подъ плитой, затрещатъ, и
мерцающимъ, красноватымъ свѣтомъ озарятся
сѣрые своды ихъ низкаго подвальнаго потолка.
Тогда Лиза прямо съ постели подбѣжитъ къ
устью плиты и съ наслажденіемъ станетъ грѣться
у веселаго огонька, сыплющаго искры и слегка
обдающаго дымомъ...
- 109 -
II.
Степанъ Ивановичъ Лебедевъ и его вечер-
нія бееѣды еъ «баушками».
Степѣ едва лишь минуло три года. Онъ слегка
іришепетывалъ и нѣкоторыя слова выговаривалъ
еще такъ неправильно, что только мать съ се-
строй да «угловыя» старухи могли вполнѣ пони
мать его рѣчь. Онъ такъ же, какъ Лиза, походилъ
на мать, только его волосы и глаза были по-
темнѣе, и вообще онъ былъ посмуглѣе сестры
Ему жилось веселѣе сестры. Лиза уже разгля
дѣла въ жизни не мало горькаго, не мало та
кого, чтб передъ глазами Степы проходило еще
совсѣмъ безслѣдно. Лиза уже знала, что мать
работаетъ иногда черезъ силу, что, возвращаясь
домой, мать иной разъ чуть не падаетъ отъ
усталости, — и маленькое сердечко ея сокруша-
лось: ей жаль было маму.
Лиза знала, что изъ лавки даромъ ничего не
даютъ—даже протухлой печенки для ихъ Му-
рысьи; что за все нужно деньги платить, а
деньги нужно зарабатывать, и достаются онѣ съ
большимъ трудомъ. Она уже знала, что, если
у нихъ не будетъ денегъ, то не будетъ ни хлѣба,
ни чаю, ни дровъ и даже съ квартиры—изъ этого
темнаго, непригляднаго подвала—хозяинъ выго-
— по —
нить ихъ на улицу, хотя бы то случилось въ
зимнюю стужу.
А у Степы еще не было этихъ понятій о ну-
ждѣ, о деньгахъ, о работѣ, хотя и онъ иногда
горько плакалъ, когда, бывало, вечеромъ не
хватало хлѣба и ему приходилось голодному ло-
житься спать... Степа былъ мальчикъ бойкій,
живой и служилъ не малой утѣхой для подваль-
ныхъ жильцовъ. Когда Степу, напримѣръ, спра-
шивали, какъ его зовутъ, онъ съ разстановкой,
отчеканивая каждый слогъ, говорилъ:
— Я — Степанъ Иванычъ Лебедевъ!
Онъ стоялъ, заложивъ руки за спину и раз-
ставивъ ножонки, и говорилъ съ такимъ серьез-
нымъ, внушительнымъ видомъ, что даже ворчли-
вая Максимовна усмѣхалась, глядя на него. Ино-
гда та же Максимовна нарочно замѣчала ему, что
онъ—не Степанъ Иванычъ, а просто «Степка»,
и тогда мальчуганъ еще громче выкрикивалъ на
весь подвалъ, что онъ именно — «Степанъ Ива-
нычъ Лебедевъ». Мальчикъ былъ очень любо-
знателенъ и разговорчивъ и своими разспросами
иногда надоѣдалъ взрослымъ, въ особенности
селедочницѣ Максимовнѣ.
Однажды въ сумерки, когда Максимовна
только что возвратилась изъ своихъ странство-
ваній и собиралась отдохнуть, Степа приступилъ
къ ней съ разговорами.
— Баушка! Гдѣ селедки .живутъ? — спро-
силъ онъ.
— 111
— Извѣстно, гдѣ... въ водѣ живутъ, въ морѣ!—
отвѣтила старуха.
— А отчего онѣ въ водѣ Живутъ?— продол-
жалъ Степа.
— Потому, что на землѣ имъ никакъ неспо-
собно жить... на землѣ онѣ задохнутся!
— Отчего?—съ изумленіемъ спросилъ Степа,
вытаращивъ глазенки.
— А оттого!—пояснила Максимовна, уже на-
чиная сердиться.—Отступись, Степка!
— А кто ихъ, баушка, въ море-то напустилъ?—
немного погодя, опять заговорилъ Степа.
— Богъ напустилъ... Кто жъ больше!—про-
ворчала Максимовна.
— А для чего Онъ напустилъ ихъ туда? —
допрашивалъ мальчуганъ.
— Для того, значитъ, чтобы люди ихъ ѣли...
Да чего ты, въ самомъ дѣлѣ, присталъ? Сказано
тебѣ: отступись!..—окрысилась на него старуха.
— А что, баушка, селедки-то дѣлаютъ тамъ...
въ морѣ?—какъ ни въ чемъ не бывало, продол-
жалъ Степа.
— Уйди! Сказано—уйди! — шипѣла на него
Максимовна.
— Скажи, баушка, что онѣ тамъ дѣлаютъ?—
ласково упрашивалъ ее Степа.
— Ну, плаваютъ, значитъ, играютъ,— тихимъ
манеромъ, либо заберутся между камушками и
спятъ, а не шалятъ, не балуютъ, какъ ты, озор-
— 112 -
никъ... — сердито проговорила старуха. — Отвя-
жись, Степка! Убирайся!
И Степа отправлялся въ свой уголъ или къ
Дмитріевнѣ. А эта старуха никогда была не прочь
покалякать и мальчика отъ себя не гнала. Иногда
между Дмитріевной и Степой происходили очень
долгіе и любовные разговоры.
— Баушка! Гдѣ растутъ яблоки? — спраши-
валъ Степа.
— Въ саду, голубчикъ, растутъ... — отвѣчала
Дмитріевна.
— А гдѣ же этотъ садъ? Далеко? — продол-
жалъ мальчуганъ, пытливо взглядывая на ста-
РУху
— О-о! Этотъ садъ далеко-далеко отсюда...—
говорила та, гладя Степу по головѣ и съ тихой,
задумчивой улыбкой смотря въ темный уголъ,
словно тамъ мерещилась ей какая-нибудь заман-
чивая картина.
— Разскажи, баушка, про тотъ садъ... какъ
яблочки-то родятся! —упрашивалъ ее Степа.—
Ты вѣдь знаешь... видала, какъ яблочки-то ра-
стутъ?
— Какъ, батюшка, не видать! Видала... Сама
я съ той стороны!—отвѣчала Дмитріевна.— Сама,
голубчикъ, подъ яблонями выросла... Насмотрѣ-
лась!.. Такъ вотъ, родной, какъ весна-то при-
детъ, какъ станетъ солнышко-то пригрѣвать, въ
саду-то и сдѣлается тепло, и распустятся тогда
— 113 —
на яблоняхъ бѣлые и розовые цвѣточки... А-ахі>!
сколько цвѣточковъ!.. Даже листу изъ-за нихъ
не видать... Вотъ вѣдь какъ! Все цвѣты, и пах-
нутъ такъ сладко, такъ чудесно, что, просто, и
сказать нельзя... А потомъ, знаешь, изъ каждаго
цвѣточка сдѣлается яблочко —сначала зеленое и
такое маленькое - маленькое... Ну, а потомъ бу-
детъ все расти, расти, станетъ желтѣть, зарумя-
нится... Сдѣлаются тогда яблоки большія да тя-
желыя, такъ вѣтку-то и огнетутъ. Иныя отъ
вѣтра на землю падаютъ... Ну, а ребятишки, из-
вѣстно, подбираютъ ихъ да въ ротъ... Ребятиш-
камъ въ ту пору бываетъ пожива большая! Тогда
они ужъ не зѣваютъ... и всю-то осень, цѣлые
дни, съ утра до вечера, яблоками забавляются...
— А садъ-то, баушка, большой? Яблоковъ-то
много? — спросилъ Степа.
Щеки его разгорѣлись, и темные глазки бле-
стѣли отъ волненія при мысли, какое хорошее
житье ребятишкамъ въ томъ саду...
— Садъ большой-большой.и яблоковъ видимо-
невидимо!—прищурившись, говорила старуха и съ
такимъ величественнымъ видомъ размахивала ру-
кой, что мальчуганъ невольно засмотрѣлся на ея
жесткую, морщинистую руку.—Да какія яблоки-
то, Степушка! Ты такихъ еще отроду не виды-
валъ... Вонъ я ношу на продажу, — такъ развѣ
это яблоки?.. Только одно названье, что яблоки;
то незрѣлыя, то гнилыя, порченыя, то мороже-
Дѣдуткжяы сказки.	8
114
ныя. просто дрянь! Въ нашей-то сторонѣ та-
кихъ яблоковъ и свинья не станетъ ѣсть, —
ткнетъ рыломъ, хрюкнетъ, да и прочь пойдетъ. .
Старуха замолкла и, сгорбившись, грустно
поникла головой. А Степа той порой уже за-
брался къ Дмитріевнѣ на постель и, обѣими ру-
чонками обхвативъ старушку за руку, припалъ
головой къ ея плечу.
— Баушка, миленькая! Разскажи еще что-ни-
будь о томъ садѣ! — умильно упрашивалъ ее
Степа.
— Вотъ тоже вишенье... Сколько было этихъ
вишень! И-ихъ!.. Вкусныя, сладкія были вишни...
Нарвешь ихъ, бывало, цѣлыя пригоршни и ѣшь!—
разсѣянно промолвила Дмитріевна съ такимъ ви-
домъ, какъ будто мысли ея были гдѣ-то далеко
отъ этого темнаго, мрачнаго подвала...
Дмитріевна уже болѣе сорока лѣтъ жила въ
томъ «большомъ городѣ», мыкаясь по «угламъ».
Родомъ она была издалека, съ теплаго юга, и
разговоры о яблоняхъ и вишеньи напомнили ей
родную сторону, напомнили дѣтство и раннюю
молодость.
Ночь... Марья съ дѣтками уже спитъ за сво-
ей занавѣской; спитъ и Максимовна въ своемъ
углу... Темно въ подвалѣ. Только красноватый
свѣтъ фонаря, стоящаго въ глубинѣ двора,
смутно мерцаетъ въ окно.
Дмитріевна не спитъ, только подремываетъ...
— 115 —
И чудится старухѣ, что сѣрые каменные своды
потолка, тяжело нависшаго впотьмахъ надъ ея
головой, какъ будто поднимаются все выше и
выше, раздвигаются, исчезаютъ; исчезаетъ гряз-
ный сырой подвалъ... и передъ нею уже не тем-
ный подвальный «уголъ», но зеленый, цвѣтущій
лугъ, просторъ необъятный, синяя даль... Надъ
нею уже не закопченые, низкіе своды, но голу-
бое, безоблачное небо, и не подвальной сы-
ростью обдаетъ ее, — тепломъ обвѣваетъ ее вѣ-
теръ съ полудня, ласкаетъ и нѣжитъ ее... Бѣлыя
мазанки блестятъ на солнцѣ, отливаютъ золотомъ
ихъ соломенныя крыши, и зеленые вишневые
садочки тихо дремлютъ подъ горячими лучами
полуденнаго солнца. А тамъ, подальше, старыя,
корявыя ветлы склонили надъ прудомъ свои
гибкія, блѣдно-зеленыя вѣтви... А еще дальше,
за полями, крестъ сельской церкви горитъ и
сверкаетъ, какъ звѣздочка въ ясномъ небѣ...
Старуха раскрываетъ глаза...
Ночь въ подвалѣ; темно въ подвалѣ... Красно-
ватый свѣтъ фонаря брезжитъ въ окно.
— О Господи! Спаси и помилуй!.. — зѣвая,
шепчетъ Дмитріевна, осѣняя себя крестнымъ зна-
меніемъ.—И чего только не пригрезится въ сон-
номъ-то видѣніи...
Ея отецъ и мать, братья и сестры уже дав-
нымъ - давно померли, никого изъ близкихъ у
нея не осталось на родной сторонѣ; только мо-
8*
- 116 —
гилы ихъ травой зарастаютъ... Живутъ тамъ ея
племянники да племянницы, но Дмитріевна ихъ
не знаетъ, да и тѣ не знаютъ ее. Хотѣлось бы
ей побывать на родной сторонѣ, глотнуть род-
ного воздуха, зайти на могилки... Да нѣтъ! Гдѣ жъ
ей, старой, немощной, добраться до тѣхъ да-
лекихъ могилъ!..
«Охо-хо! Какъ думушки-то расходятся, не
скоро уймешь ихъ, сердечныхъ!» думаетъ Дми-
тріевна, ворочаясь съ боку на бокъ.
А Степа и не подозрѣвалъ того, какъ онъ
растревожилъ въ тотъ вечеръ своими разгово-
рами бѣдную старуху!
III.
Свѣтъ и тѣни подвальной жизни.
Иногда, бывало, Дмитріевна возвращалась до-
мой, распродавъ съ лотка почти весь свой то-
варъ, возвращалась веселою и не особенно уста-
лою; тогда она разсказывала дѣтямъ всякія ска-
зочки и бывальщины. Лиза и Степа очень лю-
били слушать ее...
Старуха, обыкновенно, сидѣла на своей постели
и вязала чулокъ или перешивала какое-нибудь
старое рванье, а Степа съ Лизой усаживались у
ея ногъ, на толстомъ деревянномъ обрубкѣ, за-
мѣнявшемъ скамейку; этотъ обрубокъ Лиза вы-
просила у дворника Леонтія, коловшаго на немъ
дрова.
— 117 —
И много чудныхъ сказокъ повѣдала имъ Дми-
тріевна въ длинные зимніе вечера.
Она разсказывала имъ объ Иванѣ-царевичѣ и
объ Иванѣ-дурачкѣ, о конькѣ-горбункѣ и жаръ-
птицѣ, о волкѣ и лукавой лисицѣ, о дѣвушкѣ,
завезенной отцомъ въ лѣсъ, по наущенію злой
мачехи, о Вѣтрѣ Вѣтровичѣ и его семи дочеряхъ,
жившихъ въ домѣ посреди сада, гдѣ вѣтеръ ни-
когда не бушевалъ и въ мертвомъ безмолвіи
неподвижно стояли деревья...
Дѣти слушали, затаивъ дыханіе, и съ при-
стальнымъ вниманіемъ глядѣли на старуху.
Когда же сказка кончалась свадьбой или ка-
кимъ-нибудь веселымъ пиромъ, Дмитріевна обык
новенно заканчивала такимъ приговоромъ:
— И я тамъ была, пиво и медъ пила, по усамъ
текло, а въ ротъ не попало...
Лиза понимала, что это просто присказка, а
Степа серьезно раздумывалъ о томъ, неужели
баушка и въ самомъ дѣлѣ была тамъ?
— Отчего же, баушка, меду тебѣ въ ротъ не
попало? — спрашивалъ онъ.
— Да ужъ, батюшка, такой медъ тамъ, что
только, значитъ, по усамъ течетъ!—съ усмѣш-
кой говорила старуха.
— Ну, баушка, разскажи еще! — приставала
Лиза.
И дѣло кончалось тѣмъ, что Марья, управив-
шись со своей работой, говорила дѣткамъ:
— 118 —
— А что, ребята, не пора ли спать!..
Жизнь въ подвалѣ вовсе не походила на ту,
о какой говорилось въ сказкахъ: здѣсь не ви-
сѣли золотыя яблоки, жаръ-птица не летала, и
никакой—даже самый плохонькій—царевичъ не
заглядывалъ сюда. Жизнь здѣсь шла тихо, од-
нообразно, но и въ ней бывали свои приклю-
ченія...
Выпадало порой такое времечко, что которая-
нибудь изъ старухъ плохо торговала, или у обѣ-
ихъ товаръ съ рукъ не шелъ, а у Марьи бывало
меньше работы. Тогда въ подвалѣ жилось тос-
кливо. Начинали разглядывать послѣднія ко-
пейки, какъ будто вѣкъ не видали ихъ, и со
вздохомъ начинали разсчитывать: вотъ на столь
ко-то копеекъ надо купить хлѣба, соли, и вотъ
сколько еще останется на день, на два. А по-
томъ что? Откуда взять денегъ на ѣду?.. Тогда
брови хмурились, опять слышался тяжелый
вздохъ, или шопотомъ произносились тихія
слова молитвы: «О, Господи, спаси и помилуй
насъ, грѣшныхъ!» Тогда въ подвалѣ становилось
какъ будто еще темнѣе, еще тише.
Только одинъ Степа не боялся нужды, и,
если не бывалъ голоденъ, только онъ одинъ
своимъ веселымъ лепетомъ нарушалъ тягостное
молчаніе, разгонялъ скуку и тоску. Никакія
опасенія и тревоги не смущали его чистую, мла-
денческую душу.
— 119 —
Въ подвалѣ часто подумывали о томъ: что-то
будетъ черезъ недѣлю? Будутъ ли деньги на ѣду?
Не придется ли голодать? Если бы человѣкъ
живущій въ достаткѣ, не считающій ежеминутно
денегъ въ карманѣ, вдругъ разорился, обѣднѣлъ
и очутился въ положеніи нашихъ подвальныхъ
жильцовъ, то онъ, конечно, сталъ бы страшно
тяготиться мыслью о завтрашнемъ днѣ; его не-
стерпимо мучила бы неувѣренность въ томъ,
хватитъ ли у него завтра денегъ хотя бы на
самый скромный, скудный обѣдъ, и не было бы
для него ни минуты покоя. Подвальные жильцы
уже привыкли къ такой неувѣренности, попри-
выкли къ мысли о томъ, что завтра у нихъ мо-
жетъ не оказаться денегъ на хлѣбъ, и они спо-
койно спятъ...
Такъ матросы, привыкшіе къ морю, иногда во
время бури-непогоды спятъ спокойно, какъ ни
въ чемъ не бывало, въ ту пору, когда волны,
какъ горы, вздымаются надъ кораблемъ, бросая
его изъ стороны въ сторону, какъ орѣховую
скорлупу, и грозя затопить его... Если бы вы,
читатели, въ такую бурю очутились на кораблѣ,
въ открытомъ морѣ, то, вѣроятно, вы каждую ми-
нуту умирали бы со страху и прощались бы съ
бѣлымъ свѣтомъ, а матросы, люди привычные,
равнодушно смотрѣли бы на разверзающіяся пе-
редъ ними бездны, кипящія во мракѣ...
— 120 —
Иногда изъ подвальныхъ жильцовъ кто-нибудь
простужался, заболѣвалъ; тогда въ аптекѣ поку-
пали сушеной малины, липоваго цвѣта или ка-
кого-нибудь спирту, чтобы растереть больное
мѣсто.
Самыми же крупными происшествіями въ
жизни подвальныхъ обитателей считались, на-
примѣръ, такіе случаи. Однажды какой-то сер-
дитый полицейскій придрался къ Дмитріевнѣ,
не позволилъ ей постоять съ лоткомъ на углу
одной бойкой, людной улицы, прогналъ, да еще
посылалъ ей вслѣдъ самыя ужасныя угрозы.
— Что ты, что тыі говорю я ему,—разсказы-
вала потомъ Дмитріевна. — Угомонись, говорю,
Христосъ съ тобой! Что ты, говорю, кавалеръ,
взъѣлся на меня? Вѣдь я мѣста не простою... А
онъ все на меня, а усы такъ и ходятъ, какъ у
таракана... Нечего дѣлать, отошла... Вижу: осер-
чалъ человѣкъ... Да, признаться, я поустала, все
утро бродила... ну, и присѣла на тумбочку у фо-
наря, а лотокъ на колѣняхъ держу. Оглянулась,
смотрю, а лиходѣй-то мой ужъ тутъ, какъ тутъ...
И напустился онъ на меня, и-и-и, страсти бо-
жескія!.. Тутъ ужъ я давай улепетывать... по-
тому вижу, что дѣло мое плохо... А онъ-то мнѣ
кричитъ: «Я, говоритъ, тебя, старую, въ участокъ,
въ нищенскій комитетъ заключу,—я, говоритъ,
гебя!.. Ты, говоритъ, у меня!..» И сердитъ же ка-
валеръ! Волкъ его нанюхай!..
— 121 —
Послѣ того нѣсколько вечеровъ подъ рядъ
шли въ подвалѣ толки о сердитомъ «кавалерѣ»,
о томъ, какъ Дмитріевна удирала отъ него во всѣ
лопатки, а толъ страп ными угрозами прово-
жалъ ее...
Въ другой разъ какъ-то во время гололедицы
Максимовна, торопясь обойти съ селедками свой
кварталъ, поскользнулась, упала и такъ сильно
зашибла ногу, что три недѣли не могла ходить.
— Подвертываться стала... проклятая!—ворчала
Максимовна на измѣнившую ей ногу.—Взять бы
топоръ хорошій, вострый, отрубить бы, да вотъ
и все!..
Съ больной, ворчливой старухой было не
мало хлопотъ.
Особенно сильный переполохъ произвелъ од-
нажды слухъ о томъ, что хозяинъ дома хочетъ
отказать Марьѣ Лебедевой отъ квартиры, потому
что задумалъ устроить въ подвалѣ какія-то кла-
довыя.
— Вотъ бѣда, ежели погонитъ!—почти съ ужа-
сомъ говорила Марья.—Куда мы тогда дѣнемся?
Квартиры нынче все дорогія, приступу нѣтъ, да
гдѣ ихъ и найдешь среди зимы! Каждый уголъ,
поди, занятъ... А ежели какой и остался пустой,
такъ ужъ, значитъ, совсѣмъ въ немъ жить
нельзя: либо въ немъ холодно, либо весной
воды по колѣно...
__ 122 ___
— Бѣда! Сущая бѣда!—толковали старухи.—
Ну, храни Богъ, куда мы, бъ самомъ дѣлѣ, пой
демъ?..
Но, впрочемъ, слухъ не оправдался: хозяинъ
раздумалъ и отложилъ до будущаго года устрой-
ство кладовыхъ.
— Ну, а тамъ, глядишь, опять отложитъ на
годъ...—успокоившись, говорила Марья.
Подвальные обыватели жили все-таки не въ
вѣчныхъ сумеркахъ: и для нихъ выпадали свѣт-
лыя минуты. Такіе большіе праздники, какъ Ро-
ждество, Пасха, Троицынъ день, были событіями
въ подвальной жизни. Въ такіе дни и ворчли-
вая Максимовна казалась спокойнѣе, добрѣе и
не отгоняла отъ себя Степу. Но такіе проблески
душевнаго спокойствія и довольства были очень
рѣдки.
Вотъ куда— въ эти темные подвалы, гдѣ ютится
бѣднота,—люди съ добрымъ сердцемъ могутъ при-
нести не мало свѣта и радости и осчастливить
себя, если только они искренно захотятъ подѣ-
литься со своимъ обездоленнымъ ближнимъ
всѣмъ, что у нихъ есть въ душѣ и въ кошелькѣ...
не милостыню, не подачку бросить, но именно
подѣлиться, какъ должно, сдѣлать для бѣдняковъ
все, что въ ихъ силахъ.
— 123 —
IV.
О томъ, какъ Дмзутка заслушалась музыки,
и что оттого произошло.
Въ тотъ годъ, о которомъ я теперь веду рѣчь,
зима была суровая, жестокая.
Въ началѣ декабря выпало много снѣгу, а съ
половины декабря закрутили сильные морозы.
Бывали такіе дни, когда птички не могли пере-
нести стужи, и съ деревьевъ и съ крышъ, а то,
бывало, и на лету бѣдняжки падали мертвыми.
Онѣ замерзали... Для бѣднаго люда эта зима
осталась очень памятна. По ночамъ на улицахъ
горѣли костры, и извозчики грѣлись у огня.
— Ну, зима нынче—не «сиротская»!—толко-
вали добрые люди. — Зима лютая... много она
нынче дровъ сожжетъ!
Наши «угловыя» старухи возвращались домой
иззябшія, и было слышно, какъ зубы ихъ сту-
чали отъ холода. Прежде, чѣмъ раздѣться, онѣ
старались отогрѣться хоть сколько-нибудь, бѣ-
гали по подвалу взадъ и впередъ, топтались на
мѣстѣ или подходили къ горячей плитѣ и про-
тягивали надъ ней свои закоченѣвшія руки.
— Ну, и морозъ! Ахъ, чтобъ его! — ворчала
Максимовна.
— Ой, студено, студено, голубка! —поддаки-
вала Дмитріевна.—Тебѣ-то на ходу еще ничего...
А мнѣ-то каково на углу стоять! Какъ вѣтеръ-то
— 124 —
дунетъ, такъ лицо-то, ровно иголками, зако-
летъ...
Передъ святками полегчало, морозы поспали и,
хотя стали не такъ жестоки, но все-таки еще
шибко пощипывали прохожимъ носъ и уши.
Однажды утромъ, уходя на работу, Марья ска-
зала Лизуткѣ, чтобы та сходила въ лавку къ
Ивану Семенычу и взяла у него коровай хлѣба.
Когда Марья бывала при деньгахъ, то всегда
покупала по цѣлому хлѣбу: цѣлаго хлѣба имъ
хватало надолго; хлѣбъ черствѣлъ, а черствый
хлѣбъ оказывался спорѣе мягкаго, хотя, конечно,
былъ не такъ вкусенъ, а остатки хлѣба сушили
и пускали въ дѣло въ видѣ сухарей.
— Деньги-то я сама занесу Ивану Семенычу,
а ты только за хлѣбомъ сходи! — наказывала
мать Лизѣ. — Я раньше вечера не приду, а
Степка, можетъ-быть, ѣсть захочетъ... У насъ
вѣдь ни корочки не осталось...
— Ладно! Ужо схожу! — сказала Лизутка. —
Вотъ только поприберусь...
Дмитріевнѣ въ тотъ день что-то нездоровилось,
и она не пошла «торговать». Значитъ, Степу
было съ кѣмъ оставить дома.
Управившись «по хозяйству», Лиза собралась
идти въ лавку. Она надѣла свою старенькую,
темную кацавейку съ заплатами на локтяхъ, а
голову накрыла сѣрымъ мамкинымъ платкомъ и
большимъ узломъ завязала его на затылкѣ. На
— 125 —
груди кацавейка расходилась, рукава были ко-
ротки и не доходили до кисти рукъ. Кацавейка
была ей не впору; Лиза уже выросла послѣ
того, какъ ей сшили эту кацавейку, а завести
новую у матери денегъ не хватало.
— Смотри же, Степа! На балуй!—сказала она
брату на прощанье.
Когда дѣвочка пришла въ лавку, хозяинъ,
Иванъ Семенычъ, выложилъ передъ нею на
прилавокъ коровай хлѣба и сказалъ:
— На, бери, Лизутка. Деньги заплачены.
Лизѣ пришлось подняться на цыпочки, чтобы
взять хлѣбъ. Обѣими ручонками она обхватила
коровай и, крѣпко прижавъ его къ груди, пошла
изъ лавки. Знакомый ей мальчикъ Яшка, слу-
жившій въ лавкѣ на побѣгушкахъ, размахнулъ
передъ нею дверь и шутливо-торжественнымъ
тономъ крикнулъ:
— Пожалуйте, барышня!
«Барышня» выкатила на улицу съ короваемъ
въ рукахъ и вдругъ остановилась, какъ вкопан-
ная. По улицѣ рядами, дружно, нога въ ногу,
шли солдаты, масса солдатъ: и пѣшіе и конные,
и пушки везли, и музыка такъ громко, такъ
весело играла, что подъ ея звуки ноги сами
были готовы пуститься въ плясъ. Громыханье
пушекъ по мостовой, грохотъ барабановъ,
ружья, поблескивавшія на солнцѣ, разноцвѣт-
ные значки на высокихъ древкахъ, развѣвавшіеся
— 126 —
въ воздухѣ, красиво выступавшія лошади, —
вообще вся эта пестрая, оживленная картина
сильно поразила Лизу. Мальчишки вприпрыжку
бѣжали за солдатами по краямъ улицы...
Подвальныя дѣти не знаютъ никакихъ удоволь-
ствій и развлеченій: нѣтъ у нихъ игрушекъ, нѣть
для нихъ ни театра, ни цирка, ни выставокъ, ни
баловъ, ни лотерей-аллегри, музыки они не слы-
шатъ, за исключеніемъ тѣхъ случаевъ, когда под-
гулявшему мастеровому вздумается на улицѣ по-
играть на своей гармоніи, да и то, того гляди, поли-
цейскій заслышитъ и разомъ прекратитъ музыку.
Немудрено, если теперь эта громкая и веселая
военная музыка заставила Лизу забыть и про
хлѣбъ, лежавшій у нея на рукахъ, и про морозъ,
и про Степу, оставшагося въ подвалѣ, и про
все на свѣтѣ... И дѣвочка, заслушавшись музыки,
поворотила не домой, но пошла въ ту же сторону,
куда направлялись солдаты. Звуки музыки, просто,
очаровали ее и влекли, влекли ее неотступно все
впередъ и впередъ, и дѣвочка покорно шла за
ними. Она не чувствовала, какъ ее толкаютъ
прохожіе, какъ рѣзкій сѣверо-восточный вѣтеръ
раздуваетъ полы ея жалкой кацавеечки, рѣжетъ
ей лицо, знобитъ и прохватываетъ ее до костей.
«Ахъ, какая славная музыка! Ахъ, какъ
хорошо! Какъ весело!» думала про себя Лиза,
обнимая коровай своими красными, голыми ру-
чонками.
— 127 —
Солдіты шли довольно скоро, и дѣвочкѣ при
ходплось почти бѣжать бѣгомъ. Солдаты завер-
нули въ одинъ переулокъ, потомъ въ другой, и
Лиза за ними... Наконецъ, она начала отставать,
солдаты уходили все дальше и дальше, и му-
зыки стало уже не слышно...
Лиза опомнилась, остановилась и стала огляды-
ваться по сторонамъ... Гдѣ жъ она?.. Дома передъ
нею все незнакомые. Въ этомъ переулкѣ она еще
никогда не бывала... Куда жъ она зашла? Да-
леко ли отсюда до ихъ дома? Переулокъ пере-
сѣкалъ не одну улицу, въ которой же изъ этихъ
улицъ тотъ подвалъ, гдѣ живетъ Лиза? Дѣвочка
испуганно, съ недоумѣніемъ озиралась по сторо-
намъ. Конечно, свою Воздвиженскую улицу она
отлично знаетъ, но—вотъ бѣда! — какъ ей вы-
браться изъ этихъ переулковъ? Нужно пойти
назадъ по переулку, а далѣс-то куда? Увлек-
шись музыкой, она не замѣчала дороги...
По переулку ѣхали и шли люди всякаго рода,
шли торопливо, занятые каждый своимъ дѣломъ,
и никто изъ нихъ не обращалъ вниманія на
маленькую дѣвочку, державшую въ своихъ объ-
ятіяхъ большой коровай хлѣба. Лиза устала и
медленно, съ неувѣренностью подвигалась впе-
редъ. Она чувствовала, что озябла, и особенно
зазябли ея голыя руки, обхватывавшія хлѣбъ.
Напрасно она сжимала то одну, то другую ру-
чонку. Хлѣбъ мѣшалъ ей... Да, впрочемъ, если бы
— 128 —
и не было хлѣба,—все равно рукава кацавейки
были такъ узки и коротки, что даже и паль-
цевъ нельзя было бы въ нихъ запихать.
Морозъ все пуще и пуще щипалъ ей руки и
лицо... Пройдя два переулка, Лиза остановилась
на углу и стала опять усиленно озираться по
сторонамъ въ надеждѣ увидать знакомый домъ
или какую-нибудь знакомую вывѣску. Ничего
нѣтъ похожаго на ихъ Воздвиженскую улицу!..
Лиза, просто, пришла въ отчаяніе. Ея голымъ
ручонкамъ стало такъ больно, такъ стало ко-
лоть концы пальцевъ, что Лиза не выдержала
и горько заплакала. А большой тяжелый хлѣбъ,
казалось, еще болѣе отяжелѣлъ и едва не па-
далъ у нея изъ рукъ.
Наконецъ, нѣкоторые, болѣе жалостливые про
хожіе обратили вниманіе на страдальческое выра-
женіе лица маленькой плачущей дѣвочки, и скоро
небольшая толпа собралась вокругъ Лизутки.
— Чего тебѣ? О чемъ ревешь?—спросилъ ее
какой-то бородатый мужчина въ бѣломъ перед-
никѣ и съ корзиной на головѣ.
- Заблудилась, что ли? Дорогу домой не
найдешь?—обратился къ ней мастеровой. — Или
потеряла что-нибудь? А?
— Дѣвочка? Гдѣ ты живешь-то?—спрашивали
ее изъ толпы.
— Въ подвалѣ... въ подвалѣ!..—сквозь слезы
бормотала Лиза.
Дѣдушкина сказки.
9
- 130 —
— Ну, такъ шіачешь-то о чемъ же?—присту-
пала къ ней кухарка, тащившаяся домой съ
провизіей.
— Ой, ручки!.. Ой, ручки больно! — всхли-
пывая, дрожащимъ голосомъ вскрикнула Лиза.
Тутъ въ толпѣ поднялись толки и раз-
сужденія.
— Руки, вишь, познобила...
— Какъ не познобить! Такой морозъ...
— Вонъ, пальцы-то бѣлѣютъ... Гляди, чтобъ
совсѣмъ не отморозила!'
— Ну, полно врать!
— Да недолго, братъ... Ребенокъ глупъі
— II диво! Какъ это такую маленькую дѣв-
чоночку одну отпускаютъ!
- - А ты бы ей губернатку - французинку
наняла!
— Съ вами не говорятъ, такъ вы молчите!
Вотъ что!
— Что тутъ народъ-то? Задавили кого-ни-
будь, что ли?
— Не толкайся! Чего лѣзешь?.
— Отвести бы ее надо домой!
— Веди, коли время есть!
— Развѣ городового позвать?
— Городово-о-о-ой!..
Городового поблизости не случилось, а толпа,
между тѣмъ, понемногу увеличивалась, и зрители,
стоявшіе въ заднихъ рядахъ, видѣвшіе Лизу лишь
— 131 —
мелькомъ и не знавшіе въ точности, въ чемъ
дѣло, пустились уже въ совершенно превратныя
толкованія.
— Да что тутъ такое? Для чего городового-то
кликали?
— Дѣвочку изловили.
— Э-э-э! А что она?.. Что-нибудь украла?
— Да вонъ, никакъ, цѣлый хлѣбъ стащила
гдѣ-то...
— Вотъ такъ такъ! Ловко!
— О, Господи Боже! Съ этихъ-то лѣтъ въ
воровство пустилась...
— Вѣдь, поди-ка, не одна была...
— Я вотъ сейчасъ мальчишку встрѣтила... бѣ-
житъ со всѣхъ ногъ и веревкой машетъ...
— А куда онъ убѣжалъ-то?
— Прямо, голубчики, къ Пушному Ряду...
— Ужъ не иначе, какъ онъ съ ней былъ!
— Ну, ужъ и народъ нынче! И ребята-то,
гляди-ка... Ай-ай-ай!
— А ты какъ бы, бабушка, думала?..
Въ то время, когда шли эти толки, суды да
пересуды, а Лизутка съ умоляющимъ, растеряй
нымъ видомъ смотрѣла на собравшихся вокругъ
нея незнакомыхъ людей, сквозь толпу не безъ
труда протискался какой-то мал ьчикъ лѣтъ десяти
или одиннадцати, повидимому, изъ достаточной
семьи, одѣтый весьма прилично. Па немъ было
теплое пальто съ чернымъ мерлушечьимъ ворот-
— 132 —
никомъ, мерлушечья шапка и теплыя перчатки на
мѣху. Личико, дышащее здоровьемъ, пухлыя, ру-
мяныя щеки, еще пуще разгорѣвшіяся на морозѣ,
веселые и блестящіе каріе глаза, — однимъ сло-
вомъ, вся наружность обличала въ немъ мальчу-
гана, живущаго безъ заботъ и безъ печали.
Онъ перебѣжалъ съ противоположной стороны
улицы и пробрался черезъ толпу просто изъ празд-
наго любопытства, изъ желанія узнать, что такое
случилось, не извозчикъ ли кого-нибудь съ ногъ
сшибъ, или не изловили ли вора... Но тутъ, при
видѣ дѣвочки, дрожащей отъ холода, его весе-
лое, оживленное настроеніе улетучилось, и каріе
глазки его омрачились. Онъ увидѣлъ заплаканное
личико, посинѣвшее отъ холода, увидѣлъ слезы,
застывшія на рѣсницахъ, увидѣлъ красныя, почти
закоченѣвшія ручонки,—и ему стало жаль, невы-
разимо жаль эту маленькую дѣвочку. Ему хо-
рошо: онъ одѣтъ тепло,—на немъ пальто, пер.
чатки... А эта бѣдная малютка мерзнетъ...
— Ой, ручки... ой, ручки... больно!—дрожа-
щимъ голосомъ шептала Лиза той порой, не зная,
что дѣлать, и переминаясь съ ноги на ногу.
Вдругъ мальчику пришла въ голову блестящая
мысль.
— Дай мнѣ хлѣбъ, я понесу его... А ты иди
за мной!—сказалъ онъ дѣвочкѣ.
Лиза поглядѣла на него, одно мгновеніе коле-
балась, не рѣшаясь отдать ему хлѣбъ, опасаясь,
— 133 —
какъ бы онъ не убѣжалъ съ ея корезаемъ, но,
увидавъ, что мальчикъ вовсе не похожъ на тѣхъ
уличныхъ сорванцовъ, отъ которыхъ ей не разъ
доставалось, Лиза успокоилась, отдала ему хлѣбъ
и пошла за нимъ.
Толпа мало-по-малу стала расходиться...
V
У Дизутки — рукавички.
Мальчикъ повелъ Лизу черезъ улицу прямо къ
торговкѣ, стоявшей съ лоткомъ на противопо-
ложномъ углу. На лоткѣ грудой лежали разно-
цвѣтные шерстяные шарфы, шерстяные' чулки,
туфли, рукавицы, теплыя перчатки, пояса и
всякая мелочь.
— Нужны небольшія рукавички! — сказалъ
мальчикъ, подойдя къ лотку. — Вотъ для этой
дѣвочки!..
И онъ указалъ на Лизу.
— Что жъ, выбирайте, баринъ, любыя,—пред-
ложила торговка.—Потеплѣе нужно?
— Конечно, потеплѣе... потолще! — отвѣтилъ
мальчикъ, съ видомъ знатока посматривая на
разложенный товаръ.
Лиза уже не плакала; съ изумленіемъ и съ
большимъ интересомъ поглядывала она то на
мальчика, то на торговку, то на груду весьма
заманчивыхъ, разноцвѣтныхъ шерстяныхъ вещей,
лежавшихъ на лоткѣ... Стали примѣрять Лизѣ
— 134 —
рукавички — пару за парой, и, наконецъ, вы.
брали очень хорошенькія, теплыя варежки. Лиза
уже напялила варежки, и ручонки ея стали по-
немногу отогрѣваться.
— Что стоитъ?—спросилъ мальчикъ.
— Двадцать копеекъ, баринокъ! Меньше ужъ
никакъ нельзя... Товаръ у меня, сами видите,
все хорошій! — мягкимъ, вкрадчивымъ тономъ
промолвила торговка.
— Гмъ. Ну, что жъ...—промычалъ мальчикъ,
вытаскивая изъ бокового кармана портмонэ съ
такимъ видомъ, какъ будто у него денегъ куры
не клюютъ.
Да и дѣйствительно, въ то утро у него въ порт-
монэ была довольно «крупная» сумма денегъ—
пятьдесятъ пять копеекъ... Лиза и торговка
почтительно посматривали на маленькаго богача.
Въ ту минуту на глаза мальчику попались шер-
стяные чулки, и онъ опять зажалъ портмонэ въ
рукѣ.
— У васъ тутъ все большіе чулки... А нѣтъ
ли маленькихъ? На ея ногу?.. — спросилъ онъ
торговку, кивнувъ головой на Лизу.
— Есть, есть... Какъ не быть! Есть на всякую
ногу... Чулки у насъ на весь свѣтъ запасены...—
затараторила та, очень довольная покупателемъ
за то, что онъ поступаетъ «по-благородному»:
беретъ веіци, не торгуясь, и даетъ бѣдной бабѣ
нажить лишній грошъ.
- 135 —
Эта женщина такъ же, какъ и всѣ ея товарки,
очень дорожила такими «благородными» поку-
пателями. Мигомъ вытащила она изъ-подъ груды
своего товара маленькіе дѣтскіе чулки изъ чер-
ной шерсти.
— Чулочки — первый сортъ! И барышнѣ не
стыдно надѣть... ужъ останетесь довольны!.. Ужъ
одно слово—заграничные, изъ кашмирской шер-
сти...—сочиняла торговка, нимало не смущаясь
и помахивая передъ покупателемъ чулками.
— Что стоятъ?—освѣдомился мальчикъ.
— Сорокъ пять копеекъ... Дешево, ну, да
ужъ...—проговорила торговка и стала проворно
свертывать чулки.
— Гмъ!—промычалъ мальчикъ, но ужъ дру-
гимъ тономъ, не такъ увѣренно, какъ въ первый
разъ; открылъ портмонэ, порылся въ немъ и
сконфуженно вытащилъ оттуда три небольшія
серебряныя монеты.
Торговка уже начинала нѣсколько подозри-
тельно посматривать на своего «благороднаго»
покупателя и подумывала о томъ: «Не съ гро-
шемъ ли паренекъ на базаръ вышелъ?.. Или еще
хуже: не жуликъ ли какой-пибудь навязался?
Всякіе шатаются... По одежѣ вѣдь не узнаешь!»
— Вамъ за все слѣдуетъ шестьдесятъ пять
копеекъ?..—сказалъ мальчикъ.
— Да! Такъ точно...—съ разстановкой прого-
ворила торговка, невесело посматривая на своихъ
— 136 —
покупателей и придерживая чулки: «Потому, не-
ровенъ часъ—еще на какого наскочишь! Пожа-
луй, отдай имъ, а они стрекача зададутъ... Лови
вѣтеръ въ полѣ!»—Эти — сорокъ пять копеекъ,
да двугривенный за варежки...—промолвила она.
— Какъ же быть? А у меня только пятьдесятъ
пять копеекъ...—уже окончательно смутившись,
проговорилъ мальчуганъ.
Тутъ было Лиза явилась ему на выручку.
— Да чулокъ-то мнѣ и не надо... у меня еще
старые хороши... — начала она, но торговка съ
живостью перебила ее.
— Ну, да Богъ съ вами! Давай ужъ... Гри-
венникъ уступлю... Бери чулки - то! — велико-
душно воскликнула она, сунувъ въ руки дѣ-
вочкѣ чулки.
Мальчикъ, видимо, былъ очень радъ такому
благопріятному исходу дѣла, поблагодарилъ тор-
говку за сдѣланную ему уступку и пошелъ съ
Лизой далѣе.
— Ну, дѣвочка, гдѣ же ты живешь? Я бы
проводилъ тебя... — заговорилъ онъ.—Ты жи-
вешь на какой улицѣ?
— На Воздвиженской! — отвѣтила Лиза, лю-
буясь на свои рукавички.
— А въ чьемъ домѣ?—продолжалъ мальчикъ.
— Въ нашемъ домѣ—лавка Ивана Семеныча,
а противъ насъ—часовой мастеръ...—объясняла
Лиза.
— 137 —
Скоро наши путники очутились на Воздви-
женской улицѣ и пошли въ ту сторону, гдѣ, по
предположенію Лизы, находилась мелочная ла-
вочка Ивана Семеновича, а противъ нея былъ
часовой магазинъ. Пока они шли по Воздвижен-
ской улицѣ, Лиза уже успѣла узнать, что мальчика
зовутъ Павликомъ, и успѣла сама разсказать
ему, что мать ея занимается стиркой, что у нея,
у Лизы, есть маленькій братъ Степа, что Дми-
тріевна сегодня не пошла торговать своими пряни-
ками и ледянцами, сидитъ дома, и Степа съ ней...
— Ахъ, вотъ и чайный магазинъ!—вскричала
Лиза, увидавъ знакомую вывѣску. — Ну, теперь
недалеко и нашъ домъ...
— Какой номеръ вашей квартиры?—спросилъ
Лизу ея спутникъ.
— Мы живемъ безъ номера, въ подвалѣ...—
отвѣтила та.—Только старшій дворникъ Кириллъ
нынче грозился, что и намъ номеръ дадутъ...
— Грозился?—съ недоумѣніемъ переспросилъ
Павликъ, смотря на Лизу.—Да что же тутъ ху-
дого, если у вашей квартиры будетъ номеръ?
— А какъ же! Мама говоритъ, что это ужъ
не даромъ... не къ добру...—сказала Лиза.—Ужъ
если номеръ дадутъ, значитъ, на квартиру наба-
вятъ. А мы и то пять цѣлковыхъ за квартиру
платимъ.
— Пять цѣлковыхъ? — повторилъ мальчикъ,
удивившись, что есть на свѣтѣ такія дешевыя
— 138 —
квартиры: его отецъ платилъ за квартиру семь-
десятъ пять рублей въ мѣсяцъ, то-есть въ одинъ
мѣсяцъ переплачивалъ больше, чѣмъ эти бѣдняки
во весь годъ.
— Да право же, пять цѣлковыхъ! — съ азар-
томъ воскликнула дѣвочка, думая, что барчонокъ
не вѣритъ тому, что они такъ баснословно дорого
платятъ за квартиру: подвалъ рядомъ съ ними хо-
дилъ за три рубля.—Вѣдь не все мама платитъ,—
старухи наши за углы платятъ три рубля...
Затѣмъ послѣдовалъ краткій разсказъ о Дми-
тріевнѣ и Максимовнѣ.
— Ну, вотъ и нашъ домъ... вотъ и лавка!—
весело вскричала Лиза и пріостановилась было въ
воротахъ, чтобы взять отъ Павлика хлѣбъ и ска-
зать ему спасибо, но Павликъ объявилъ ей, что
самъ донесетъ хлѣбъ: барчонку очень хотѣлось за-
глянуть въ ихъ пятирублевое, трущобное жилище.
— Что жъ, пойдемъ!—сказала дѣвочка.—По-
грѣешься... Дмитріевна, поди, ужъ плиту зато-
пила... Зазябъ вѣдь тоже, небось!
И Лиза участливо посмотрѣла на своего доб-
раго спутника.
Они миновали дворъ, потомъ попали въ ка-
кой-то закоулокъ, гдѣ помойныя ямы обдали ихъ
такими ароматами, что барчонокъ съ непривычки
даже зажалъ себѣ носъ, и, наконецъ, подошли
они къ грязной, темной лѣстницѣ, спускавшейся
внизъ—словно въ преисподнюю.
— 139 -
— Да это что жъ?.. Подземелье?—спросилъ Пав-
ликъ, стоя на верхней ступени и напрасно всматри-
ваясь въ глубину зіявшей передъ нимъ ямы.
Послѣ яркаго дневного свѣта, дѣйствительно,
было трудно разобрать, длинна ли была эта
лѣстница и куда она вела...
— Какое «подземелье»!.. Это—ходъ въ нашъ
подвалъ! — сказала Лиза.—Да ты, баринъ, иди,
не бойся! Дай мнѣ руку!
Лиза взяла его за руку и помогла ему спу-
ститься съ лѣстницы.
— Вотъ тутъ, въ проходѣ-то, у насъ темно...
да ничего... только держись правѣе,—ободряла
она Павлика.—Тутъ, видишь, у насъ дрова на-
валены... Да вонъ кадка стоитъ.
Барчонокъ рѣшительно не могъ ничего раз-
смотрѣть толкомъ, шелъ ощупью и все удивлялся
тому, какіе бываютъ странные ходы въ квартиру.
У нихъ лѣстница свѣтлая, покрыта ковромъ, на
площадкахъ въ углу стулья стоятъ, внизу, около
швейцарской, желѣзная печка стоитъ, и на лѣст-
ницѣ всегда тепло; вечеромъ она ярко освѣ-
щена газомъ...
Наконецъ, Лиза растворила дверь въ подвалъ,
и барчонокъ, слѣдуя за ней по пятамъ, попалъ
изъ мрака въ какой-то тусклый полусвѣтъ. Лиза
взяла у него хлѣбъ и положила его на столъ.
Прежде всего въ этой «преисподней» Павликъ
разглядѣлъ огонь, горѣвшій подъ плитой, потомъ
— 140 —
увидалъ маленькаго мальчугана, босого, сидѣв-
шаго на корточкахъ передъ огнемъ, и старуху,
какъ ему показалось, одѣтую въ дакія-то лох-
мотья и копошившуюся надъ чѣмъ-то въ углу.
Оконце, почти сплошь разрисованное ледяными
узорами; вмѣсто потолка — сѣрые, обслизлые
своды; щелеватый полъ; по угламъ грязныя за-
навѣски, столъ, скамейка, табуретъ; холодный,
сыроватый воздухъ, клубы пара надъ котелкомъ,
стоявшимъ на плитѣ, запахъ кислой капусты,
луку и сильный, ѣдкій запахъ дыма, вырывавша-
гося порой изъ-подъ плиты,—вотъ что барчо-
нокъ нашелъ въ подвалѣ.
— Гдѣ ты, баловница, столько времени про-
падала?—ласково заговорила старуха, обращаясь
къ Лизѣ.—Я ужъ думала, не извозчикъ ли тебя
съ ногъ сшибъ... Все я передумала, отчаянная
ты этакая!.. А это кого еще привела?
И старуха мотнула головой на барчонка.
— Погоди, баушка, все разскажу... А вотъ
это-то что? А это что? — приговаривала Лиза, съ
торжествующимъ видомъ помахивая чулками и
варежками передъ глазами старухи.—Видѣла? А?
— Это откуда же, Лизутка?—не безъ удивле-
нія спросила Дмитріевна.
Лиза той порой очистила на скамейкѣ мѣстечко
и предложила барчонку сѣсть.
— Ахъ, баушка! Какую музыку я слышала...
Ай-ай-ай! Трахъ-трахъ, бумъ-бумъ!—въ восторгѣ

— 1-1-2 —
болтала Лиза, какъ будто уже позабывъ о не-
давно перенесенныхъ злоключеніяхъ.
Отрывочно, сбивчиво, перескакивая съ одного
на другое, начиная и не договаривая, съ раз-
личными отступленіями и восклицаніями, Лиза
повѣдала «баушкѣ» о томъ, какъ она бѣжала за
солдатами, слушая музыку, какъ потомъ устала
и руки ея зазябли «до-смерти»; какъ она пута-
лась въ незнакомыхъ переулкахъ, плакала и не
знала, куда итти; какъ вокругъ нея собрался
народъ, стали ее разспрашивать, кто-то хотѣлъ
позвать городового; какъ, наконецъ, добрый
барчонокъ купилъ ей варежки и чулки «загра-
ничные», «первый сортъ», какъ онъ несъ хлѣбъ
и вывелъ ее на Воздвиженскую улицу. Старуха
слушала и, взглядывая на мальчика, только по-
качивала головой.
А Павликъ, между тѣмъ, думалъ: «Господи! да
какъ они тутъ живутъ?.. Темно, сыро, тѣсно...
дымъ глаза выѣстъ!..» Вспомнилъ оцъ свою ком-
нату, чистенькую и свѣтлую, вспомнилъ блестя-
щія квартиры нѣкоторыхъ изъ ихъ знакомыхъ,
и думы его полетѣли далѣе: «Но развѣ это хо-
рошо? Развѣ это справедливо?..» И ему стано-
вилось все болѣе и болѣе жаль Лизу, ея маму
и братишку и старухъ, вынужденныхъ жить въ
такихъ ужасныхъ трущобахъ.
— Тебя зовутъ Степой?—вполголоса спросилъ
онъ мальчугана, грѣвшагося у скуднаго огонька.
— 143 —
— Нѣтъ! Меня зовутъ — Степанъ Иванычъ
Лебедевъ!— отрывисто и самымъ серьезнымъ
гономъ возразилъ ему тотъ.
Барчонокъ при этомъ не могъ удержаться отъ
улыбки.
Лицо Степы, озаренное красноватымъ свѣтомъ
очага, рѣзко выступало изъ окружавшаго его
полусумрака и казалось живымъ портретомъ на
темномъ фонѣ. У ногъ его лежала кошка—бѣ-
лая, съ сѣрыми пятнами,' лежала, тихо мурлыча
и подобравъ подъ себя лапки: въ этотъ зимній,
морозный день она, повидимому, также нахо-
дила пріятнымъ погрѣться у огня.
— Не хочешь ли съ нами пообѣдать? У насъ
сегодня щи изъ кислой капусты со снитками...
вку-у-усныя!— сказала Лиза, прищурившись, съ
такимъ видомъ, какъ будто и въ самомъ дѣлѣ
въ перспективѣ ей представлялось очень лако-
мое, заманчивое кушанье.
— Нѣтъ! Я сытъ... А что у васъ еще на обѣдъ?—
промолвилъ Павликъ.
Лизутка съ удивленіемъ посмотрѣла на него.
— Больше ничего... А то что жъ еще надо?—
отвѣтила она.
Павликъ, въ свою очередь, съ изумленіемъ
поглядѣлъ на Лизу: у нихъ за обѣдомъ, обык-
новенно, бываетъ три кушанья, а по празд-
никамъ даже и четыре, и пирожное обяза-
тельно.
— 144 —
— Вы всѣ здѣсь, въ одной комнатѣ, и жи-
вете?—спросилъ онъ.
— Да много ли же насъ... пять человѣкъ!
Въ такихъ-то большихъ подвалахъ по десяти
человѣкъ живутъ...—сказала Лиза.
Павликъ вздохнулъ и поднялся со скамьи,
собираясь уходить.
— Ну, спасибо, баринокъ! Спасибо, голуб-
чикъ! — заговорила старуха, ласково взглядывая
на мальчика.—Спасибо, что привелъ эту балов-
ницу... И хлѣбъ самъ несъ... Да еще и варежки
ей купилъ и чулки... Ну ужъ, Лизутка, и счаст-
ливая же ты!..
— Совсѣмъ не за что благодарить!.. Что жъ
тутъ такого...—смутившись, отозвался Павликъ.
Лиза ничего не сказала ему, но выразила ему
по-своему благодарность. Она подошла къ Па-
влику, крѣпко обхватила ему руку около локтя
и припала головой къ рукаву его пальто: такъ
она обыкновенно ласкалась къ матери.
— Прощайте, бабушка! Прощай, Лиза...— го-
ворилъ барчонокъ, подвигаясь къ двери.—Про-
щай...
Онъ было запнулся, но затѣмъ съ самымъ
серьезнымъ видомъ, протянувъ руку Степѣ, ска-
залъ:
— Прощайте, Степанъ Ивановичъ!
А тотъ, продолжая сидѣть на корточкахъ,
важно пожалъ ему руку и пролепеталъ:
— 145 —
— Прощайте! Заходите къ намъ въ другой
разъ!
На порогѣ барчонокъ пріостановился и ска-
залъ Лизѣ:
— Да! Я къ вамъ еще приду... непремѣнно!
Теперь въ темномъ проходѣ, между кадкой и
дровами, онъ легко нашелъ дорогу: въ подвалѣ
глаза его уже привыкли къ полусвѣту...
VI,
въ которой вее хорошо кончается.
Па возвратномъ пути домой Павликъ все ду-
малъ о томъ, что онъ видѣлъ въ подвалЬ, и
тогда же рѣшился помочь Лизѣ. Всѣ деньги,
какія мама даритъ ему на картины и на игрушки,
и тѣ, что даритъ ему отецъ въ день рожденія,
въ именины, на Пасхѣ и на святкахъ,— онъ бу-
детъ отдавать Лизѣ и ея матери. Онъ все раз-
скажетъ отцу, будетъ просить маму, а ужъ до-
бьется того, что Лиза съ матерью и съ братомъ
и съ этими бѣдными старухами оставитъ темный,
сырой подвалъ и устроится въ небольшой, но
свѣтлой и теплой квартирѣ. Имъ всѣмъ нужно
хорошенько одѣться. Лиза станетъ ходить въ
училище, и Степа также, когда вырастетъ...
Павликъ помнитъ, какъ онъ училъ заповѣдь:
«Люби ближняго, какъ самого себя!» И мама
объясняла ему;
Дѣдлшкппы сиазкд.
10
— 146 —
— Это значитъ, голубчикъ: не желай ближ-
нему того, что самъ себѣ не желаешь, искренно
не можешь пожелать...
Павликъ не желалъ бы зимой ходить съ го-
лыми руками, въ плохонькомъ, дырявомъ пальто,
не желалъ бы жить въ темномъ, смрадномъ под-
валѣ,— значитъ, онъ долженъ желать, чтобы и
другіе не жили такъ же бѣдно и жалко... Зна-
читъ...
Но въ ту минуту, какъ Павликъ уже подхо-
дилъ къ своей квартирѣ, уже поднимался по
лѣстницѣ, вдругъ одна мысль такъ сильно по-
разила его, что онъ на мгновеніе даже пріоста-
новился и, опершись одной рукой на перила,
съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на знакомую дверь,
обитую зеленымъ сукномъ... Какъ же онъ те-
перь явится къ сестрѣ съ пустыми руками! Се-
стра его спроситъ: «Гдѣ же ангелъ?..» А ангела
нѣтъ... Вотъ такъ штука!
Дѣло въ томъ, что нѣсколько дней тому на-
задъ онъ со своей сестренкой, Катей, оглядѣлъ
въ окнѣ одного магазина «канцелярскихъ принад-
лежностей» прехорошенькаго ангела изъ папье-
маше, изящно раскрашеннаго и вершковъ восьми
ростомъ, если еще не выше. У этого ангела были
великолѣпные бѣлокурые волосы, глаза голубые-
голубые, щеки розовыя, одѣянье такое блестя-
щее, съ золотистыми звѣздочками и серебристыя
крылья. Ну, просто, прелесть, что за ангелъ...
— 147 —
Стоилъ онъ дорогонько: сначала запросили за него
семьдесятъ копеекъ, уступали за пятьдесятъ пять.
И вотъ Павликъ съ Катей рѣшили, какъ только
наберется у нихъ столько денегъ, сейчасъ же ку-
пить этого ангела съ серебристыми крыльями.
Катя пока имъ поиграетъ, полюбуется на него,
а потомъ, на святкахъ, этимъ ангеломъ они
украсятъ свою елку... Наконецъ, они накопили
денегъ, и Катя попросила брата скорѣе итти и
купить ангела.
— Ахъ, Павликъ! Я боюсь, какъ бы кто-ни-
будь до насъ не купилъ его! — говорила Катя,
волнуясь, и даже щечки ея покрылись горячимъ
румянцемъ отъ овладѣвшаго ею нетерпѣнія.
— Сходи поскорѣе! Купи... Да бѣги же ско-
рѣе, Павликъ! — торопила она брата.— Я бы и
сама пошла съ тобой, да мама не пускаетъ меня
сегодня... Этотъ противный насморкъ!
Теперь, оказывается, ни пятидесяти пяти ко-
пеекъ ни ангела — нѣтъ... Что же Павликъ ска-
жетъ сестрѣ?
Онъ угадалъ, Катя выскочила въ переднюю
на его звонокъ, и ея первый вопросъ былъ:
— А гдѣ же ангелъ?
— Нѣтъ ангела! — отвѣтилъ ей братъ
— Уже купили? Ну, я гакъ и знала... Про-
собирались!—плаксивымъ, недовольнымъ тономъ
затянула Катя, надувъ губки. — А ты еще ко-
пался... Гдѣ ты былъ такъ долго?
10*
— 148 -
Павелъ увелъ сестренку въ свою комнату и
тамъ разсказалъ ей всѣ свои приключенія въ
это утро.
— Смотрю: толпа народа,— говорилъ онъ.—
Ну, я туда, значитъ, пробился... Вижу: стоить
на панели маленькая дѣвочка, видно, что очень
бѣдная, такая жалкая... Большой хлѣбъ держитъ
въ рукахъ, прижимаетъ къ груди, а руки у нея,
знаешь, голыя и ужъ совсѣмъ синія отъ мороза...
Дѣвочка стоитъ и плачетъ... Ну, мнѣ стало жаль
ее... Я взялъ ее и повелъ...
Затѣмъ послѣдовалъ довольно подробный раз-
сказъ о томъ, какъ Павликъ примѣрялъ дѣвочкѣ
рукавички, какъ покупалъ ей чулки изъ «ка-
шемирской» шерсти, какъ онъ проводилъ ее на
Воздвиженскую улицу. Далѣе слѣдовало яркое
описаніе «подземелья», Лизы, «Степана Ивано-
вича», бабушки и пестрой кошки...
Катя съ живѣйшимъ интересомъ, молча, вы-
слушала брата, и, когда братъ кончилъ свой
трогательный разсказъ о посѣщеніи подвала и
о своемъ намѣреніи помочь бѣднякамъ, дѣвочка
съ сосредоточеннымъ видомъ приложила паль-
чикъ къ губамъ, потомъ вздохнула и посмо-
трѣла на брата.
— Ну, что жъ, Павликъ! — подумавъ, сказала
она.— Намъ, пожалуй, ангела и не нужно...
Ужасное
неечаетіе.
Изъ воспоминаній рабо-
чаго муравья.
I.
ашъ муравейникъ находился на не-
большой лѣсной лужайкѣ. Высокія
деревья со всѣхъ сторонъ защищали
уР* лужайку отъ бурь и вѣтровъ, въ
ясные дни солнце свѣтило надъ нею, а ночью
мѣсяцъ всю ее обливалъ своимъ серебристымъ
сіяніемъ. Это было веселое, цвѣтущее, уютное
мѣстечко посреди лѣса. Темныя сосны и мрач-
ныя, лохматыя ели, поднимавшіяся тамъ и сямъ,
совсѣмъ стушевывались, пропадали въ яркой
зелени березъ, окружавшихъ лужайку.
Красивая молодая елочка да три тонкія и
стройныя молодыя березы росли на лужайкѣ.
Вотъ неподалеку отъ этихъ березокъ и прі-
ютился нашъ муравейникъ.
— 150 —
Муравейникъ, могу сказать, былъ устроенъ
отлично и такъ прочно, такъ основательно, что
мы, рѣшительно, не безпокоились за его будущее
и чувствовали себя въ безопасности.
Долго мы искали подходящаго мѣста для му-
равейника, заглядывали и туда и сюда,—и ужъ
зато напали, наконецъ, на такое удобное мѣ-
стечко, что лучше его трудно и на свѣтѣ найти.
Тутъ неподалеку отъ березъ оказался старый,
полусгнившій пень, еще державшійся въ землѣ
своими посохшими корнями, и вокругъ него-то
мы задумали устроить нашъ муравейникъ.
Я не знаю, кому первому пришла въ голову
эта счастливая мысль, — можетъ-быть, и многіе
разомъ напали на нее при видѣ пня. Я слыхалъ,
что великая мысль иногда одновременно прихо-
дит ь въ голову многимъ... Нѣтъ ничего мудренаго’
Какъ бы то ни было, гнилой пень и его
иструхшіе корни мы сумѣли употребить въ
дѣло, приспособить на общую пользу. Въ пнѣ
и въ его мягкихъ сгнившихъ корняхъ мы пона-
дѣлали не мало различныхъ ходовъ и закоулковъ,
куда складывали свою провизію: мертвыхъ жуч-
ковъ, мелкихъ гусеницъ, червячковъ, разныхъ
насѣкомыхъ, а также—ягоды. Сюда же мы уби-
рали и наши куколки *) въ ожиданіи того
1) Люди называютъ ихъ „муравьиными яйцами14; ими иногда
кормятъ птичекъ, сидящихъ въ заточеніи, въ клѣткахъ, и для
того, чтобы добыть эти „яйца44, люди часто разоряютъ паши му-
равейники.
- 151 -
времени, когда изъ нихъ появятся маленькіе
муравьи.
Вокругъ пня мы натаскали цѣлыя груды сухихъ
вѣточекъ, былинокъ, стебельковъ посохшей тра-
вы, обломковъ еловыхъ шишекъ, сухихъ листоч-
ковъ, кусочковъ отпавшей коры, еловой и со-
сновой хвои,—особенно много послѣдней. Весь
пень плотно засыпали мы съ боковъ и сверху—
такъ, что пня стало совсѣмъ не видно.
Конечно, каждый рабочій, — изъ какого бы
онъ ни былъ роду-племени, — съ одного слова
пойметъ меня и повѣритъ мнѣ на слово, если
я скажу, что устройство муравейника стоило
намъ тяжкаго, громаднаго труда, а для лѣнтяя
и тунеядца, живущаго трудами другихъ, мой
правдивый разсказъ, конечно, покажется лишь
забавной сказочкой.
Мы работали надъ постройкой муравейника
съ ранняго утра и до поздняго вечера. Мы на-
чали постройку весной, — вскорѣ послѣ того,
какъ сошелъ снѣгъ, и солнце стало пригрѣвать
землю. Я живо помню тотъ ясный, теплый день,
когда мы принялись за работу... И трудились
мы, не жалѣя силъ.
Иной разъ, бывало, тащишь длинную, тяжелую
сосновую хвоину, въ три или въ четыре раза
больше себя, измучишься, выбьешься изъ силъ,
остановишься передохнуть гдѣ-нибудь въ тѣни,
подъ стебелькомъ травы, а въ головѣ шумъ
- 152 —
стоитъ, въ вискахъ стучитъ, точно молоткомъ
бьетъ, и даже въ глазахъ потемнѣетъ... Ну, по-
стоишь, отдохнешь маленько, потрешь одну
лапку о другую и опять ухватишься за хвоину
и ташишь-ташишь ее, надрываешься...
А если, бывало, наскочишь на какую-нибудь
травку и хвоей зацѣпишься за нее,—тутъ ужъ
совсѣмъ бѣда!., ужъ вертишься-всргишься, кру-
жишься-кружишься на одномъ мѣстѣ, просто,
Даже въ жаръ всего броситъ... Нечего дѣлать!
Приходилось позвать на помощь... Подбѣгутъ
два-три молодца, похлопочутъ, глядишь, хвоя
сдвинулась и пошла... Тутъ ужъ, конечно, я
опять одинъ тащилъ ее далѣе...
Понятно, хвалить самому себя не пристало, но
все-таки я долженъ сказать правду: я былъ не
изъ слабосильныхъ муравьевъ. Однажды,—хотите
вѣрьте, хотите нѣтъ,—я одинъ, безъ всякой по-
сторонней помощи, встащилъ на самый верхъ му-
равейника сухой березовый листочекъ (немного,
впрочемъ, уже поисточенный гусеницей). А ка-
ково тащить березовый листочекъ, —спросите лю-
бого рабочаго муравья. Ахъ, это трудное, очень
трудное дѣло!.. Притащить сосновую или еловую
хвою, или какую-нибудь сухую былинку, или,
наконецъ, обломокъ прутика — сущіе пустяки
въ сравненіи съ листомъ. Главное, неудобно
нести его... Листокъ поминутно задѣваетъ за
стебли травы, за мохъ, задѣваеть за каждый ка-
153 —
мешекъ и за каждую песчинку, попадающіеся
по дорогѣ. Къ тому же листочекъ и гораздо
тяжелѣе хвои или какой-нибудь былинки.
Помню: когда я встащилъ на себѣ листочекъ
на верхъ муравейника, всѣ такъ и ахнули...
И другіе, разумѣется, работали не меньше,
чѣмъ я,— всѣ работали, каждый по своимъ си-
ламъ, работали до устали, до изнеможенія, ра-
ботали до поздняго вечера, не складывая лапокъ,
бѣгали, суетились, хлопотали, помогали другъ
другу, постоянно памятуя, что каждый изъ насъ
долженъ работать на общую пользу,—для того,
чтобы всѣмъ лучше жилось...
И такъ работа шла изо дня въ день въ тече-
ніе нѣсколькихъ недѣль.
Дѣло, разумЬется, не обходилось безъ недо-
разумѣній...
Однажды, помню, я очень торопился, таща
сосновую хвою, и какъ-то невзначай очень больно
придавилъ одного молодого муравья, совавшагося
мнѣ подъ ноги съ какою-то мертвой мошкой.
Онъ очень обидѣлся на меня, сердито затрясъ
лапкой и отбѣжалъ въ сторону... Случалось, что
два муравья съ тяжелыми ношами сталкивались
въ какомъ-нибудь ущельи, между двумя песчиш
ками, и затѣмъ уже сообща тащили далѣе свои
сцѣпившіяся ноши... Я помню, однажды утромъ,
едва успѣлъ я взобраться на верхъ муравейника
съ еловой хвоей, какъ вдругъ сильнымъ порывомъ
— 154 —
вѣтра меня вмѣстѣ съ ношей сбросило внизъ, и
я попалъ прямо подъ ноги тремъ муравьямъ, та-
щившимъ длинный, сухой стебелекъ травы... И
муравьи безъ всякой церемоніи перебѣжали че-
резъ меня и перетащили свое бревно, то-есть сте-
белекъ. Помяли мнѣ тогда бока порядочно... Но
что жъ дѣлать! Нельзя же было изъ-за меня оста-
навливать работу и жертвовать общественнымъ
дѣломъ ради моихъ личныхъ удобствъ.
Не мало муравьевъ пострадало и погибло на
работахъ; иные умерли отъ истощенія, иные
искалѣчились, были раздавлены... Мнѣ думается,
что никто не сталъ бы разорять наши муравейники,
если бы только знали, какихъ громадныхъ усилій
и тяжкихъ трудовъ стоитъ намъ ихъ постройка.
Такъ, на лѣсной лужайкѣ, вокругъ пня мало-
по-малу воздвигался громадный муравейникъ, и
въ половинѣ лѣта онъ былъ уже совсѣмъ готовъ.
Я видалъ на своемъ вѣку много хорошихъ му-
равейниковъ, но по совѣсти, положа лапку на
брюхо, могу съ полной увѣренностью сказать, что
другого такого большого и такъ прекрасно
устроеннаго муравейника я еще не видалъ. А въ
нашемъ лѣсу ихъ, слава Богу, не мало... Но боль-
шинство изъ нихъ все такая дрянь, что смотрѣть
не на что!.. Старые, потемнѣвшіе, разваленные,
скривившіеся на бокъ, прибитые дождями...
Нашъ муравейникъ былъ устроенъ совершенно
правильно и представлялъ собой искусственною
— 155 —
гору, созданную нашими усиліями, терпѣніемъ и
настойчивостью. Верхнія и нижнія галлереи и
соединявшіе ихъ ходы были такъ широки, что
мы вшестеромъ свободно протаскивали по нимъ
трупы очень большихъ жуковъ и гусеницъ; кла-
довыя у насъ были обширныя и полны всякой
провизіи; помѣщенія для куколокъ—совершенно
сухія, выложенныя мохомъ и хорошо защищенныя
отъ нападеній всякихъ злыхъ хищниковъ. И сна-
ружи и внутри нашъ муравейникъ отличался за-
мѣчательной чистотой отдѣлки и даже боль-
шими удобствами, чѣмъ нѣкоторыя человѣче-
скія жилища.
Едва ли можно по справедливости обвинить
насъ въ самодовольствѣ и кичливости за то, что
мы по цѣлымъ часамъ любовались на свой мура-
вейникъ, бѣгая вокругъ него, и въ душѣ горди-
лись имъ...
Итакъ, мы устроились отлично и вскорѣ обза-
велись домашнимъ скотомъ. Цѣлыя стада травя-
ныхъ тлей поселились на вѣтвяхъ и листьяхъ со-
сѣдней березки. Мы частенько бѣгали провѣды-
вать ихъ. Наклонишься, бывало, къ той или дру-
гой, потрогаешь, погладишь ее, и она сейчасъ же
выпуститъ изъ себя бѣлый, сладкій, очень вкусный
сокъ. Мы очень любимъ этотъ сокъ,—и не разъ
въ день ходили мы доить своихъ коровъ. Травя-
ныхъ тлей мы въ шутку называли «коровами»,
мы всячески ухаживали за ними, берегли и за-
щищали ихъ отъ нападеній хищниковъ.
— І56 —
Теперь, устроившись въ своемъ муравейникѣ,
мы уже не боялись наступленія осени: холода не
могли застать насъ врасплохъ. Такъ думали мы...
II.
Въ тогъ годъ въ концѣ лѣта стояла страшная
засуха. Цѣлые дни солнце жгло и палило землю.
Земля растрескалась отъ жары, и нѣсколько му-
равьевъ погибли въ этихъ зіяющихъ трещинахъ,
засыпанные глубоко землей. Даже въ лѣсу было
жарко, и тѣнь не давала прохлады. Изрѣдка про-
носившійся вѣтерокъ обдавалъ зноемъ. Горячія
струи воздуха проникали даже въ наши подзе-
мелья.
Каждый день мы вытаскивали на солнце наши
куколки, а вечеромъ опять убирали ихъ въ
нижнія галлереи. Мы дѣлали запасы и попреж-
нему продолжали работать.
Мы обыкновенно всѣ работаемъ (не работаютъ
только ужъ очень старые или совсѣмъ больные
муравьи), и оттого, что мы всѣ работаемъ, у
насъ всегда достаточно запасовъ, а поэтому у
насъ нѣтъ голодныхъ...
Какъ-то въ концѣ лѣта выдался особенно жар-
кій день. Поутру, когда я выбѣжалъ изъ мура-
вейника, солнце только что всходило, и въ лѣсу
было такъ тихо, хорошо! Только было слышно,
какъ птички чирикали и перекликались въ чащѣ
кустовъ. Красноватые лучи утренняго солнца
— 157 —
пробивались изъ-за деревьевъ, и, казалось, брыз-
ги растопленнаго золота блестѣли по тихо тре-
петавшей листвѣ, а нашъ муравейникъ еше
оставался въ тѣни, и роса сверкала на травѣ... II,
осматриваясь по сторонамъ, я не могъ и вообра-
жать, что день, начавшійся такъ мирно, закон-
чится страшной катастрофой... Да и кто жъ бы
могъ вообразить!
Все утро мы работали, и около полудня уже
многіе забрались на отдыхъ. Я выбивался изъ
силъ, стараясь дотащить до муравейника пес-
чинку, а потомъ также собирался отдохнуть.
Вдругъ изъ лѣсу вышелъ человѣкъ и, оглянув-
шись по сторонамъ, остановился неподалеку отъ
меня. Онъ вынулъ изъ кармана какую-то бѣлую
палочку и взялъ ее въ ротъ, а затѣмъ досталъ
лучинку, пошаркалъ сю обо что-то,—и лучинка
загорѣлась... Отъ этой лучинки онъ зажегъ бѣ-
лую палочку, и изо рта и изъ носа его повалилъ
густой дымъ. Горящую лучинку онъ, не глядя,
бросилъ, и попалъ прямо въ муравейникъ. По-
томъ, какъ ни въ чемъ не бывало, человѣкъ
пошелъ далѣе, пуская изо рта клубы дыма. Ахъ,
если бы онъ зналъ, какое страшное несчастье,
какое горе причинилъ онъ намъ, маленькимъ
труженикамъ, своею горящею лучинкой!
Лучинка съ огнемъ упала неподалеку отъ меня,
и я видѣнъ ясно, какъ вспыхнула одна сухая
сосновая хвоя затѣмъ—другая, третья, загорѣлся,
— 158 —
обломокъ сухой вѣточки, загорѣлся подъ нею
листочекъ, вспыхнула мелкая еловая хвоя, кучей
лежавшая подъ листочкомъ. Искры такъ и забѣ-
гали, подулъ вѣтерокъ, и синеватый дымъ сталъ
заволакивать муравейникъ.
Я и еще нѣсколько муравьевъ, бывшихъ сви-
дѣтелями несчастья, бросились бѣгомъ въ нижнія
галлереи и подняли тревогу. Болѣе благоразум-
ные изъ насъ прежде всего поспѣшили спасать
куколки; одни принялись перетаскивать ихъ въ
подземелье, другіе тащили ихъ вонъ изъ мура-
вейника. (Часть куколокъ, впрочемъ, была ра-
нѣе вытащена и лежала въ травѣ на солнопекѣ.)
Но многіе изъ насъ, признаться, просто, поте-
ряли голову и совались безъ толку туда и сюда.
Огонь пошелъ не по верху, но ударился внизъ,
и скоро горячая струя его стала проникать въ
нижнія галлереи, гдѣ хранились наши запасы.
Огонь съ тихимъ трескомъ прокрадывался все
дальше, все глубже въ наше жилище. Онъ, какъ
хищный, голодный звѣрь, пожиралъ наше благо-
состояніе... Было видно, какъ въ полусумракѣ,
то тамъ, то сямъ, вспыхивали красноватые огоньки,
и золотистыя искры дождемъ разсыпались по су-
хой хвоѣ. Пахло гарью, смрадомъ горящихъ тѣлъ.
Мнѣ пришлось быть свидѣтелемъ потрясаю-
щихъ сценъ.	/
Я видѣлъ, какъ два муравья, желая спасти ку-
колку, второпяхъ тащили ее изъ муравейника.
— 159 —
Они пробирались по сухой хвоинѣ, уже тлѣвшей
снизу, и почти уже у самаго выхода изъ мура-
вейника хвоина обрушилась подъ ними, и они
вмѣстѣ съ ношей провалились въ огонь... Я ви-
дѣлъ, какъ цѣлая толпа муравьевъ,—штукъ три-
дцать или сорокъ,^ была застигнута врасплохъ
и окружена пламенемъ; несчастные метались изъ
стороны въ сторону; одни бросались внизъ, но
густой, удушающій дымъ заставлялъ ихъ воз-
вращаться назадъ; иные старались пробраться
наверхъ, но тамъ языки пламени преграждали
имъ путь, — и, наконецъ, въ отчаяніи, совсѣмъ
потерявъ голову, они стали бросаться въ огонь
и погибали мучительною смертію...
Скоро огонь добрался до пня, и пень, состав-
лявши" центръ и основаніе муравейника, за.
тлѣлъ, задымился и вспыхнулъ разомъ съ нѣ-
сколькихъ сторонъ. Тутъ уже нельзя было на-
дѣяться на то, что огонь пощадитъ хоть часть
муравейника, что уцѣлѣетъ хоть что-нибудь,—
нужно было думать лишь о спасеніи собствен-
ной жизни... Страшнымъ шумомъ и трескомъ
наполнился весь муравейникъ сверху и до под-
земелій; жаръ стоялъ нестерпимый...
Когда я, полузадохнувшись, выбѣжалъ на воз-
духъ и, приподнявшись на заднія лапы, посмо-
трѣлъ вверхъ,—мнѣ представилось ужасное зрѣ-
лище. Весь муравейникъ нашъ горѣлъ, внутри
его бушевало море пламени, и перегорѣвшая
— 160 —
хвоя, прутики и былинки тамъ и сямъ рѣзко
обрисовывались черными линіями на огненномъ
фонѣ. Густой дымъ темною тучей нависъ надъ
муравейникомъ въ тихомъ, безвѣтренномъ воз-
духѣ. Горѣли наши куколки, наши припасы,
горѣлъ муравейникъ, стоившій намъ тяжкихъ
трудовъ.
Муравьи, какъ ошалѣлые, бѣгали туда и сю-
да, — то сунутся къ муравейнику, то бросятся
отъ него въ траву.
Вечеромъ пожаръ сталъ стихать... Ту ночь мы
провели подъ открытымъ небомъ...
Къ утру отъ нашего большого, такъ хорошо,
старательно устроеннаго муравейника осталась
лишь безобразная груда сѣрой, горячей золы, и
изъ этой груды золы тамъ и сямъ поднимались
синеватыя струйки дыма. Вотъ все, что осталось
отъ нашего муравейника, отъ нашихъ тяжкихъ
трудовъ... Грустно посматривалъ я въ то утро
на черный обгорѣлый пень, темною тѣнью тор-
чавшій изъ сѣрой груды развалинъ...
Послѣ того прошло уже не мало времени, но
и теперь безъ глубокой боли я не могу вспо-
мнить о пережитомъ несчастьѣ!..
6 е н о.
Изъ старинныхъ преданій.
I.
опушки лѣса, въ уютномъ затишьѣ
стояла небольшая старенькая хижина,
вся утопавшая въ зелени. Она была
выстроена уже давно-давно и немного
покривилась на бокъ, стѣны ея по-
темнѣли отъ непогодъ, а крыша подернулась
зеленовато-желтымъ мохомъ. Два плоскихъ сѣ-
рыхъ камня лежали у ея входной двери и замѣ-
няли собой лѣстницу; камни потрескались, изъ
щелей ихъ пробивалась травка. Одно оконце,
выходившее на полдень, хотя и подслѣповатое,
пропускало достаточно свѣту въ хижину. Мо-
гучій, развѣсистый вязъ склонялся надъ хижи-
ной, какъ бы защищая ее отъ буйныхъ нале-
товъ вѣтра.
Стара была хижина. Много бурь пережила она
на своемъ вѣку; много разъ весна разубирала
зеленью и цвѣтами окружавшій ее лѣсъ; много
Дѣдушкины сказки.
И
— 162 —
разъ зима заносила ее бѣлымъ, пушистымъ снѣ-
гомъ. Но хижина стоитъ еще крѣпко, и бѣдные
люди, старикъ и старуха, живущіе съ внукомъ
въ этой хижинѣ, находятъ въ ней надежный
пріютъ и остаются довольны ею.
И старики, подъ стать хижинѣ, были еще до-
вольно крѣпки, сильны тѣломъ и бодры душой.
Жена была низенькаго роста, худенькая, но живая,
дѣятельная; глаза ея еще хорошо видѣли, руки
хорошо работали, и со своимъ маленькимъ, не-
мудренымъ хозяйствомъ она отлично управлялась.
Мужъ былъ сѣдъ, какъ лунь, слегка сгорбился,
но все еще казался высокимъ мужчиной. Этотъ
старецъ,— съ большимъ, открытымъ лбомъ, съ
густыми, косматыми бровями, съ лицомъ, избо-
рожденнымъ глубокими морщинами, съ длинною,
серебристою бородой чуть не по поясъ,— всей
своей почтенной наружностью и серьезнымъ, спо-
койнымъ обращеніемъ, исполненнымъ достоин-
ства, напоминалъ патріарха временъ ветхозавѣт-
ныхъ.
Старики уже давно поселились въ этомъ ти-
хомъ лѣсномъ уголкѣ со своимъ маленькимъ
внукомъ, Бено. Отецъ Бено, королевскій воинъ,
за пять лѣтъ до начала нашего сказанья, былъ
убитъ въ сраженіи; мать Бено вскорѣ же послѣ
того умерла съ горя, и мальчикъ остался круг-
лымъ сиротой. Дѣдъ съ бабушкой взяли его
къ себѣ и любили его такъ же, какъ любили
— 163 —
нѣкогда свою единственную милую дочку, мать
Бено, красавицу Изольду.
Бено только что минуло пять лѣтъ, когда
юнъ осиротѣлъ. Отца онъ почти не помнилъ;
помнилъ только его блестящую, металлическую
шапку и большой, тяжелый, темный мечъ, ви-
сѣвшій на стѣнѣ. Смутно помнилъ онъ родной
городъ и городскую жизнь,— высокіе дома съ
желѣзными рѣшетками у оконъ, узкія улицы,
толпы народа, вооруженныхъ всадниковъ въ
блестящемъ одѣяньѣ, съ перьями на шляпахъ...
Такъ же смутно онъ помнилъ мать.
— Бабушка! мама была высокая, выше тебя?
И у нея были длинные волосы, и свѣтлые?..
Да?—спрашивалъ однажды мальчикъ, какъ бы
желая провѣрить свои воспоминанія.
— Да, голубчикъ! У нея были чудесные во-
лосы... Ни у одной знатной дамы не бывало
такихъ волосъ...—глубоко вздохнувъ, отвѣтила
старушка и съ грустной думой посмотрѣла на
внука.
— А какіе у нея были глаза? — продолжалъ
Бено допрашивать бабушку.
— А вотъ такіе же, какъ у тебя... какъ не-
забудки...
И старушка, наклонившись, обнимала и цѣ-
ловала внука и прижималась къ его нѣжному,
цвѣтущему личику своею морщинистой щекой.
Слезы въ ту минуту затуманивали ея глаза...
— 164 —
"Цѣлуя разгорѣвшуюся щечку Бено и вспоми-
ная прошлое, старушка воображала себѣ, что-
она какъ будто опять цѣлуетъ свою любимую
маленькую дочку, красавицу Изольду. И Изольду
она такъ же цѣловала и ласкала въ былые дни;
Изольда до замужества жила съ ними въ этой
же лѣсной хижинѣ; здѣсь она росла, расцвѣтала,
какъ цвѣточекъ, въ затишьѣ; здѣсь она рѣзвилась
и бѣгала за бабочками по тѣмъ же цвѣтущимъ
полянамъ лѣснымъ, гдѣ бѣгаетъ теперь Бено.
Прошло почти восемь лѣтъ послѣ того, какъ
Бено переселился изъ города въ лѣсную хижину.
Ему исполнилось тринадцать лѣтъ, но онъ былъ
небольшого роста, худощавъ и оттого на взглядъ-
казался гораздо моложе. Онъ былъ очень стро-
енъ и былъ красивъ, какъ картина... Впрочемъ,
нѣтъ!.; Ни одинъ художникъ въ мірѣ не могъ
бы передать на полотнѣ всей живой прелести
этого дѣтскаго лица.
Волосы у Бено были бѣлокурые, съ золоти-
стымъ отливомъ, мягкіе и тонкіе, какъ шелкъ,,
и вьющіяся пряди ихъ часто падали на лобъ.
Изъ-подъ темныхъ, длинныхъ рѣсницъ сіяли го-
лубые глаза, добрые, кроткіе, своимъ цвѣтомъ,,
какъ говорила бабушка, напоминавшіе неза-
будки; невинная, чистая дѣтская душа отража-
лась въ этихъ ясныхъ, голубыхъ глазахъ... Глядя
на лицо Бено, на его нѣжныя щечки, подерну-
тыя легкимъ румянцемъ, рѣшительно, нельзя
— 165 —
было подумать, что мальчикъ въ лѣтнюю пору
цѣлые дни проводилъ на лугу, въ лѣсу или на
берегу рѣки; солнечный загаръ, какъ видно, не
приставалъ къ его лицу.
Дѣдъ съ бабушкой не могли налюбоваться на
Бено, и всѣ любили его, да и нельзя было не
любить этого чудеснаго мальчика! Кажется, са-
мый жестокосердый человѣкъ смягчился бы при
взглядѣ на его милое лицо, на его кроткіе, до-
вѣрчивые глаза... Бено еще ни разу никого не
огорчилъ; еще никто ни одной злой, вредной
шалости не видалъ отъ него. Старики смотрѣли
яа внука, какъ на утѣшенье въ грустномъ стар-
ческомъ одиночествѣ, ниспосланное имъ Бо-
томъ, и берегли, хранили Бено, какъ могли.
Тихо, мирно проходила жизнь въ лѣсной хи-
жинѣ.
II.
Сѣдая, суровая волшебница - зима загоняла
подъ крышу и старыхъ и малаго, но и зимой
въ лѣсной хижинкѣ не скучали. Только иногда
въ осеннее ненастье, пересматривая и перебирая
свои рыболовныя сѣти, дѣдъ съ тихою грустью
говаривалъ:
— Вотъ и еще одно лѣто отпраздновали!.. И
Бено отгулялъ, и птички въ теплую сторону
улетѣли; для другихъ людей поютъ онѣ теперь
овой пѣсни... Прощай, лѣтнее раздолье!..
— 166 —
— И не видали, какъ золотое времечко про-
шло! — со вздохомъ поддакивала старушка.
— А ужъ много разъ мы съ тобою зиму встрѣ-
чаемъ въ этому лѣсу...
И дѣдъ, путаясь и сбиваясь, начиналъ считать
прожитые годы...
Когда становилось уже очень холодно, и съ
сѣраго, заоболочавшаго неба летѣли, неслись
снѣжные хлопья, неслышно падая на землю, на-
обнаженные деревья и кусты, тогда Бено все
чаще и чаще заглядывалъ въ хижину, чтобы,
погрѣться у огня. Иногда онъ садился у оконца
и, пригорюнившись, подолгу пристально смо-
трѣлъ, какъ все—вблизи и вдали—покрывалось
пушистой, снѣжной пеленой.
— Что пригорюнился, голубчикъ ты мой? —
ласково говорила ему бабушка.—Лѣта краснаго
жаль? Жаль теплаго солнышка?.. Ну, зима скоро*
пройдетъ, опять придетъ весна, зазеленѣетъ тра-
вушка, зацвѣтутъ цвѣточки на полянкахъ, птички
запоютъ въ лѣсу... Запоетъ съ ними и нашъ-
Бено,—и опять будетъ вставать вмѣстѣ съ сол-
нышкомъ... Да?
— Да, бабушка! — отвѣчалъ мальчуганъ, съ-
свѣтлой улыбкой взглядывая на старушку.
Но и зимой Бено не сидѣлъ дома цѣлые дни.
Вмѣстѣ съ дѣдомъ онъ ходилъ въ лѣсъ за дро-
вами и притаскивалъ изрядную вязанку; онъ-
помогалъ бабушкѣ разводить огонь на очагѣ,.
— 167 —
молоть овесъ на ручной мельницѣ, носить козамъ
корму и питья; послѣ проносившихся ночью
метелей онъ отгребалъ лопатой снѣгъ отъ двери,
расчищалъ тропинки къ козьему сарайчику и
къ рѣкѣ. Зимой, какъ и лѣтомъ, Бено работалъ
по своимъ силамъ.
Если морозъ не очень сильно щипалъ уши,
Бено бѣгалъ по лѣснымъ полянамъ, гдѣ было
поменьше снѣгу, и не узнавалъ знакомыхъ мѣстъ
въ ихъ зимнемъ нарядѣ. Словно въ сказочномъ
заколдованномъ царствѣ деревья стояли вокругъ
него тихо, неподвижно, красиво увѣшанныя
инеемъ, и такъ ослѣпительно • ярко блестѣли и
серебрились на солнцѣ, что глазамъ было даже
больно подолгу смотрѣть на нихъ.
Зимой, по указаніямъ дѣда, Бено лѣпилъ изъ
снѣгу безобразнѣйшаго великана, какого только
можно было представить себѣ, и давалъ ему въ
руки, вмѣсто копья, длинную заостренную палку.
Много было радости и смѣха у внука и дѣда,
когда снѣжная статуя, наконецъ, бывала додѣ-
лана, и бабушка, выйдя на крылечко, какъ бы
въ ужасѣ всплескивала руками и говорила:
— У-у, какое страшилище!..
— Теперь всѣ — и зайцы и волки — станутъ
бояться его! — съ торжествующимъ видомъ за-
мѣчалъ дѣдъ.
II этотъ бѣлый снѣжный великанъ въ ясные
зимніе дни сверкалъ алмазами въ солнечныхъ лу-
— 168 —
чахъ, а въ лунныя ночи, сквозь синеватую мглу,
онъ мерещился, какъ блѣдный призракъ, стояв-
шій въ лѣсу на-стражѣ у одинокой хижины.
Вечеромъ всѣ собирались передъ камелькомъ,
и каждый занимался своимъ дѣломъ: бабушка
пряла или принималась что-нибудь шить, дѣдъ
и Бено починивалп старыя сѣти или плели новыя.
Иногда дѣдъ доставалъ свою старую Библію въ
черномъ кожаномъ переплетѣ съ мѣдными за-
стежками, зажигалъ ночникъ и при свѣтѣ его
колеблющагося пламени читалъ вслухъ. Порой
на сонъ грядущій бабушка разсказывала Бено
чудесныя, славныя сказочки. Тогда Бено садился
у ногъ старушки на низенькомъ деревянномъ
обрубкѣ и, опустивъ сѣть на колѣни, затаивъ
дыханіе, внимательно слушалъ — въ то время,
какъ глазки его задумчиво слѣдили за верете-
номъ, жужжавшимъ въ бабушкиной рукѣ...
Нитка тянулась и тянулась; тихо, неторопливо
сказка сказывалась,—и блестящія картины одна
задругой развертывались въ воображеніи Бено...
III.
И вотъ, слушая бабушкины сказки, Бено ви-
дитъ передъ собой чудный островъ посреди си-
няго моря-океана; на островѣ темный, дремучій
«священный» лѣсъ, а въ томъ лѣсу колесница
изъ ослѣпительно горящихъ драгоцѣнныхъ кам-
ней. Это — колесница богини Герты... Богиня,
— 169 —
прикрытая бѣлоснѣжнымъ, полупрозрачнымъ по-
крываломъ, появляется въ лѣсу, садится въ свою
колесницу, и двѣ «бѣлыя телицы» везутъ ее по
острову... Тогда наступаютъ веселые, радостные
дни. При проѣздѣ богини съ ея колесницы сы-
плются цвѣты и хлѣбныя зерна, и повсюду, гдѣ
только ни покажется богиня, устраиваются празд-
нества, птицы поютъ свои лучшія пѣсни. Никто
въ тѣ дни не идетъ на войну и не беретъ ору-
жія въ руки; все оружіе прячется съ глазъ до-
лой, зарывается въ землю. Всѣ любятъ другъ
друга, миръ и покой царствуютъ на островѣ.
Но богиня недолго остается съ людьми. Опять
ея таинственная колесница скрывается въ су-
мракѣ священнаго лѣса, и богиня исчезаетъ...
Когда Бено былъ поменьше и въ первый разъ
услыхалъ эту сказку, то онъ, какъ бы раздумы-
вая вслухъ, сказалъ:
— Отчего же эта добрая богиня такъ недолго
остается съ людьми?.. Какъ было бы хорошо,
если бы она всегда съ людьми жила!..
— Гмъ!.. Чего захотѣлъ... Нѣтъ, родной, бо-
гини никогда не живутъ съ людьми...—промол-
вила старушка и не нашла никакого другого
отвѣта на вопросъ внука.
И опять жужжитъ веретено, нитка тянется,
сказка сказывается...
Передъ Бено мелькаютъ лѣса, болота, дикія,
пустынныя мѣста, и по нимъ, крадучись, безъ
— 170 -
дорогъ и тропинокъ, пробирается на родину не-
счастный Леупихисъ, убѣжавшій изъ плѣна. Съ
нимъ только лукъ и колчанъ, да въ сумкѣ не-
много хлѣба. Далеко его родная сторона, и онъ
не можетъ найти дорогу къ ней, не знаетъ, куда
итти... Попадается ему волкъ, выбѣжавшій изъ
лѣса, и Леупихисъ идетъ за волкомъ. Волкъ
дѣлается его проводникомъ... Бѣжитъ сѣрый и
оглядывается, а Леупихисъ все идетъ и идетъ
за нимъ. Когда Леупихисъ останавливается и са-
дится отдохнуть, останавливается и волкъ и ло-
жится въ отдаленіи, но тотчасъ же вскакиваетъ
и бѣжитъ впередъ, лишь только замѣтитъ, что
Леупихисъ всталъ и трогается въ путь.
Много дней и ночей странствовали они, про-
ходили по глухимъ и непроходимымъ мѣстамъ,
по горамъ, по лѣсамъ, перебирались черезъ бо-
лота, черезъ ручьи, переплывали рѣки... Леупихисъ
уже давно доѣлъ послѣднія крошки хлѣба и пи-
тался. ягодами, травой, кореньями, но, наконецъ,
истощенный голодомъ, онъ поддался злому иску-
шенью,—рѣшился убить волка и съѣсть его. Онъ
натянулъ лукъ, и стрѣла просвистѣла въ воздухѣ...
Но волкъ уклонился, стрѣла пролетѣла мимо.
Волкъ оглянулся на Леупихиса и исчезъ, и Леу-
пихисъ съ тѣхъ поръ уже болѣе не видалъ его.
Леупихисъ, оставшись безъ волка, рѣшительно
не зналъ, куда ему итти, а тутъ еще голодъ
сталъ его донимать. Онъ совсѣмъ пришелъ въ
— 171 —
отчаяніе, бросился на землю, рвалъ на себѣ во-
лосы, горько плакалъ и, наконецъ, изнеможен-
ный, заснулъ. Во снѣ онъ увидѣлъ какого-то
старца и тотъ сказалъ ему: «Возстань отъ сна,
Леупихисъ, и иди въ ту сторону, куда обращены
твои ноги. Тамъ твоя родина!» Въ ту же ми-
нуту пробудился Леупихисъ, всталъ и пошелъ
по тому направленію, какое ему было указано во-
снѣ. Скоро онъ дошелъ до человѣческаго жилья.
Тутъ одна добрая старуха увидала Леупихиса и
догадалась, что онъ бѣглецъ и умираетъ отъ
голода. Старухѣ стало жаль бѣдняка, она укрыла
его въ своемъ домѣ и тайкомъ кормила его.
Когда же Леупихисъ оправился, окрѣпъ, добрая
женщина дала ему пищи на дорогу и указала,
въ какую сторону ему нужно итти.
Черезъ нѣсколько дней послѣ того Леупихисъ
уже былъ на родинѣ. Отческій домъ онъ нашелъ
въ запустѣніи, домъ стоялъ полуразрушенный,
безъ крыши, заросъ терніемъ и кустарникомъ.
Леупихисъ такъ долго былъ въ плѣну, что безъ
него огромная осина выросла посреди двора. Онъ
вырубилъ тернія и кустарникъ, повѣсилъ на осину
свой колчанъ и сталъ отстраивать себѣ домъ.
Потомъ Леупихисъ женился и жилъ счастливо...
— Неблагодарный онъ...—сказалъ Бено, когда
старушка кончила свою повѣсть.—Волкъ дорогу
указывалъ Леупихису, а онъ хотѣлъ убитъ
волка...
— 172 —
— Зато онъ едва и не погибъ, когда волкъ
убѣжалъ отъ него! — замѣтила бабушка.
Бено очень любилъ слушать бабушкины сказки
и преданія сѣдой старины.
Иногда и дѣдъ принимался ему разсказывать
всякія были и небылицы, но его разсказы были
все воинственные, о битвахъ, о разныхъ злодѣй-
ствахъ, о разбойникахъ, о рыцаряхъ да коро-
ляхъ. Бено и его слушалъ внимательно, но ба-
бушкины разсказы были больше ему по-душѣ.
Дѣдъ своими разсказами подчасъ нагонялъ на
мальчика страхъ, ему дѣлалось жутко, и онъ,
взглядывая на старика, какъ-то невольно крѣпче
прижимался къ бабушкѣ.
IV.
Дѣдъ особенно любилъ разсказывать разныя
исторіи о королѣ Беренгаріи. Разсказъ о траги-
ческой смерти этого короля передавался не од-
нажды и каждый разъ приводилъ Бено въ тре-
петъ... «Лишь только пѣтухъ взмахнулъ крылья-
ми и раздался звукъ колокола, — гласилъ раз-
сказъ, — Беренгарій всталъ и пошелъ во храмъ
молиться Богу. Презрѣнный Фламбертъ сгово-
рился съ товарищами убить короля, и они по-
спѣшно отправились за нимъ туда же, во храмъ»..
Дѣдъ передавалъ окончаніе разсказа старинными,
незатѣйливыми стихами — въ томъ видѣ, въ ка-
— 173 —
комъ они были занесены на страницы лѣто-
писей.
Старикъ въ этомъ случаѣ оставлялъ работу,-
выпрямлялся во весь ростъ и, сверкая глазами
изъ-подъ сѣдыхъ, нахмуренныхъ бровей, посреди
глубокаго безмолвія мрачнымъ, гробовымъ голо-
сомъ произносилъ:
„Король, не зная цѣли ихъ,
Услышавъ шумъ, впередъ выходитъ
Узнать, что тамъ,— и видитъ вдругъ
Толпу людей вооруженныхъ.
— Скажи, Фламбертъ, мой вѣрный мужъ,
Что за толпа?.. Чего желаетъ
Народъ съ оружіемъ въ рукахъ?"
При этихъ словахъ, не обѣщавшихъ ничего
добраго, Бено вздрагиваетъ, блѣднѣетъ, сердце
его сильно бьется и замираетъ отъ страха за не-
счастнаго Беренгарія... Такъ ясно, такъ живо
ему представляется храмъ, еще погруженный въ
предразсвѣтный сумракъ... убійцы приближа-
ются къ старому королю, а тотъ, не подозрѣвая
измѣны, довѣрчиво идетъ къ нимъ навстрѣчу.
А дѣдъ той порой, торжественно протянувъ
руку, еще болѣе мрачнымъ, глухимъ голосомъ
продолжалъ:
„— Не бойся, — отвѣчалъ предатель, —
Не на тебя идетъ толпа:
Она сразиться ищетъ съ тѣмъ,
Кто покушается давно
На жизнь твою, о мой властитель".
— 174 —
Обманутый король спѣшитъ
Укрыться въ ихъ средѣ, и—ужасъ!—
Его, какъ плѣнника, влекутъ,
И подлый Ромфей въ тылъ наносить
Ударъ смертельный королю..."
— Охъ!—слышится въ хижинѣ.
Бено сидитъ, весь дрожа, одной рукой ухва-
тившись за бабушкину прялку, а другую крѣпко
прижавъ къ груди. Личико его поблѣднѣло, и
широко раскрытыми глазами онъ съ ужасомъ
смотритъ на дѣда...
— Да перестань же! — ворчитъ бабушка на
своего старика. — Этакія страсти разсказываетъ
ребенку... только пугаетъ его... трубитъ, какъ
въ трубу! Ужо опять, какъ на прошлой недѣлѣ,
послѣ твоихъ разсказовъ, онъ не станетъ ночь
спать, поминутно будетъ вскрикивать и соскаки-
вать съ постели...
— Нѣтъ, нѣтъ, бабушка, я буду спокойно
спать!—говоритъ Бено и ласкается къ старушкѣ
и умильно заглядываетъ ей въ глаза.
Хотя старикъ иногда заставляетъ его дрожать
отъ страха, но ему все-таки было бы очень жаль,
если бы дѣдушка пересталъ разсказывать ему
свои страшныя исторіи.
Старики, повидимому, сами глубоко вѣрили
многому изъ того, 'о чемъ повѣствовали, и от-
того-то, можетъ-быть, всѣ ихъ наивныя сказки и
бывальщины, то свѣтлыя, то мрачныя, произво-
175 —
дили особенно сильное впечатлѣніе на живого,
отзывчиваго мальчика. И въ долгіе зимніе вечера
Бено наслушался много разсказовъ о добрыхъ
и злыхъ волшебникахъ и волшебницахъ, о лѣс-
номъ царѣ, о русалкахъ, о чудесныхъ водяныхъ
дѣвахъ, съ прекрасными блѣдными лицами и съ
зелеными волосами, густыми и длинными, какъ
цѣпкія водяныя травы...
Зимой иногда, бывало, къ вечеру поднималась
непогода, деревья глухо шумѣли, и всю ночь,
вплоть до разсвѣта, вѣтеръ бушевалъ по лѣсу и
жалобно завывалъ въ трубѣ. Тогда воображеніе
Бено сильно разыгрывалось, и мальчикъ, задум-
чиво поглядывая на темнѣвшее оконце, слегка
вздрагивая и ежась, говорилъ:
— Страшно теперь въ лѣсу!
— Да, дитятко! Страшно, темно...—отзывалась
старушка. — Голодные волки тамъ рыщутъ...
Изъ-за снѣгу свѣта Божьяго не видать... только
волчьи глаза, какъ огоньки, горятъ впотьмахъ...
Прислушиваясь къ дикимъ завываніямъ вѣтра,
вдругъ Бено вспомнилъ о томъ, что теперь, въ
бурю, кто-нибудь, можетъ-быть, идетъ или ѣдетъ
по лѣсу. Эта мысль поразила его и жалостью
и безпокойствомъ наполнила его дѣтское сердце.
У этого мальчика была необыкновенная способ-
ность быстро и до болѣзненности живо пред-
ставлять себѣ положеніе другого человѣка, ста-
вить себя на его мѣсто. 11 теперь чуть не до
— 176 —
слезъ ему стало жаль несчастныхъ безпріютныхъ
странниковъ, блуждающихъ впотьмахъ, на холодѣ,
въ снѣжныхъ облакахъ, наносимыхъ на нихъ
вѣтромъ... Онъ привсталъ на постели и огля-
нулся. Въ хижинѣ темно, только оконце смутно-
мерещится въ видѣ небольшого сѣраго четыре-
угольника на черномъ фонѣ. Бѣшеный вихрь кру-
тится за стѣнами хижины и сыплетъ снѣгомъ въ
окно... Старики спятъ, Бено не спится. Въ за-
вываньяхъ вѣтра ему слышатся человѣческіе
голоса, призывающіе на помощь, слышится жа-
лобный дѣтскій плачъ, крики и стоны... Бено
прислушивается и дрожитъ...
— Бабушка! А, бабушка! — окликаетъ онъ
старушку, стоя на колѣняхъ на своей постели
въ одной рубашонкѣ.
— Что тебѣ надо, родной?—спросонокъ, едва
ворочая языкомъ, спрашиваетъ его бабушка.
— Слышишь, бабушка? — кто-то плачетъ и
стонетъ въ лѣсу!—шепчетъ ей Бено.
— Это, голубчикъ, вѣтеръ воетъ, шумитъ...—
бормочетъ старушка.
Съ минуту мальчикъ прислушивается и потомъ,
немного погодя, опять заговариваетъ:
— А я думаю, бабушка... Намъ-то вотъ хо-
рошо подъ крышей, а каково тѣмъ, кто теперь
въ дорогѣ?.. Бѣдные! Имъ холодно, ихъ снѣгомъ
заноситъ, за ними волки гонятся...
— 177 —
— Ну, полно! Что ты!—ворчитъ старушка: ес
дремота одолѣваетъ, ее клонитъ ко сну. — Въ
такую непогодь никто не пустится въ дорогу..
— А если буря кого-нибудь застигнетъ на
пути... въ лѣсу?—спрашиваетъ Бено.
— Нѣтъ, голубчикъ! Теперь всѣ подъ кры-
шей... — съ увѣренностью говоритъ бабушка,
громко позѣвывая.
— Всѣ?—въ раздумьѣ переспрашиваетъ маль-
чикъ.
— Всѣ, всѣ, родной!—поддакиваетъ старушка.
Мальчикъ, лежа на своей постели, подъ те-
плымъ козьимъ мѣхомъ, и прислушиваясь къ
шуму вѣтра, думаетъ про себя: «Къ намъ снѣгъ
не залетитъ, вѣтеръ не ворвется, и волкъ не за-
скочитъ,—дверь крѣпко заперта... Бабушка го-
воритъ, что и всѣ теперь подъ крышей, всѣмъ
тепло, хорошо». Глаза Бено мало-по-малу смыка-
ются, и онъ спокойно засыпаетъ подъ гулъ и
завываніе бури.
Конечно, волки въ хижину не забѣгали, дѣло
до того не доходило, но зимой въ темную пору
они нерѣдко шмыгали около того сарайчика, гдѣ
жили козы, а иной болѣе смѣлый, дерзкій волкъ
шатался, бывало, около самой хижины и чуть
не тыкался мордой въ оконце.
Въ лѣсной хижинѣ рано ложились спать и
рано, зимою съ огнемъ, вставали поутру. Ста-
рикъ шелъ провѣдать своихъ козочекъ, а ба-
Дѣдушкппи екпаи	12
— 178 —
бушка разводила огонь на очагѣ и пекла овся-
ныя лепешки. Если бывало холодно, Бено, вы-
глянувъ за дверь, опять возвращался домой и
усаживался съ работой передъ весело трещав-
шимъ огонькомъ. Сухія березовыя и сосновыя
полѣнья ярко пылали, и красноватымъ свѣтомъ
озарялась вся хата и темное оконце съ его при-
чудливыми ледяными узорами. И въ хижинѣ, осту-
дившейся за ночь, становилось все теплѣе и
теплѣе... Припахивало горящей березовой корой.
Бено очень любилъ свѣтъ и тепло. Но если
зимою солнце не грѣло и скупо свѣтило изъ-за
снѣговыхъ облаковъ, то Бено приходилось до-
вольствоваться тепломъ и свѣтомъ горящихъ
полѣньевъ. Къ счастью, въ томъ краю, гдѣ жилъ
Бено, не бывало слишкомъ суровыхъ морозовъ,
и зима стояла недолго...
Черезъ немного недѣль послѣ Рождества солнце
начинало по утрамъ всходить все раньше и раньше
и къ полудню все выше и выше поднималось
надъ землею. Его теплые лучи превращали снѣгъ
въ ручьи и прогоняли прочь послѣднія, мрачныя
тѣни холодной, угрюмой зимы. Бено съ каждымъ
днемъ становился веселѣе, и глаза его блестѣли
отъ радостнаго ожиданія ясныхъ, теплыхъ лѣт-
нихъ дней.
Наконецъ, и снѣжный великанъ, всю зиму про-
стоявшій на-стражѣ у лѣсной хижины, началъ
таять, осѣдать, ронялъ палку изъ рукъ и въ одно
— 179 —
ясное, теплое утро исчезъ безслѣдно... Всеожи-
вляющее, ароматное дыханіе весны пронеслось
надъ землей. Трава зазеленѣла, замелькали въ
ней желтые и бѣлые цвѣточки, свѣжимъ листомъ
опушились деревья, и птичьимъ пѣніемъ и ще-
бетаньемъ зазвучала лѣсная чаща...
Гено въ лѣтнюю пору цѣлые дни пропадалъ
въ лѣсу или на берегу рѣки. Онъ забѣгалъ до-
мой только поѣсть или укрыться отъ непогоды
да вечеромъ являлся спать.
Вставалъ онъ рано, вмѣстѣ съ солнышкомъ,
съѣдалъ кусокъ хлѣба съ козьимъ сыромъ, за-
пивалъ этотъ незатѣйливый завтракъ ключевой
водой и, распѣвая пѣсенки, шелъ со своими ко-
зами на лѣсную поляну, оживленный и веселый,
свѣтлый, какъ майское утро. До обѣда онъ при-
сматривалъ за козами,—пасти ихъ было не нужно,
потому что вблизи хижины на полянкахъ росла
роскошная трава, и козы съ этого пастбища да-
леко не отбѣгали въ лѣсъ. А если какая-нибудь
бойкая козочка, бывало, слишкомъ зарѣзвится
и ускачетъ въ чащу, то на зовъ Бено неме-
дленно же возвращалась назадъ.
Присматривая за козочками, Бено могъсвободно
бродить по лѣсу.
Онъ лазалъ по деревьямъ и осторожно загля-
дывалъ въ птичьи гнѣзда и слѣдилъ, какъ под-
12*
— 180 —
растали птенчики, какъ они все гуще и гуще
покрывались пухомъ, потомъ начинали оперяться;
въ сосѣднихъ чащахъ лѣса онъ зналъ почти всѣ
гнѣзда; у него были знакомыя птички и особенно
любимыя гнѣзда.
Полазавъ по деревьямъ, побѣгавъ съ козами,
Бено бралъ свой маленькій лукъ и начиналъ
метать стрѣлы въ цѣль—въ гнилое дерево, уже
давно на половинѣ его высоты сломанное бурей...
Послѣ того онъ шелъ на свою любимую полянку
и здѣсь отдыхалъ подъ тѣнью знакомаго дуба.
Та поляна, довольно большая, была окружена
веселымъ лиственнымъ лѣсомъ,—лишь кое-гдѣ
мелькали темными силуэтами сосны и ели. Бено
любилъ эту лѣсную поляну оттого, что на ней
особенно много росло цвѣтовъ, и воздухъ былъ
напоенъ нѣжнымъ ароматомъ...Бено лежалъ, под-
ложивъ руки подъ голову, и подолгу смотрѣлъ
на разстилавшееся надъ нимъ голубое небо, слѣ-
дилъ за проплывавшими облаками и наблюдалъ,
какъ поминутно мѣнялись ихъ видъ и окраска.
И странныя думы и мечты зарождались въ головѣ
мальчика при видѣ этого голубого, далекаго
неба и проплывавшихъ по немъ облаковъ. Ему
хотѣлось бы оставить землю, полетѣть далеко-
далеко, облетѣть весь міръ...
Послѣ обѣда, когда бабушка сама присматри-
вала за своимъ стадомъ, Бено могъ бѣжать, куда
глаза глядятъ. Тогда онъ забирался въ лѣсъ,

— 182 —
лакомился ягодами, искалъ по дупламъ деревьевъ
пчелиные соты, но бралъ ихъ понемногу, не
обижая пчелъ, шелъ на рѣку купаться, бѣгалъ
и карабкался по обрывамъ берега, ловилъ ка-
кого-нибудь зазѣвавшагося рака и въ ту же
минуту опять отпускалъ его на свободу, искалъ
на днѣ рѣки цвѣтные камешки, красивыя пустыя
раковинки вырывалъ изъ песку...
А вечеромъ Бено, уже усталый, любилъ поле-
жать на берегу подъ высокой плакучей ивой.
, Отсюда открывалась такая красивая картина,живая
картина, блещущая красками и съ такой далекой,
заманчивой и таинственной перспективой, что
Бено, сколько ни смотрѣлъ на нее, никогда не
могъ досыта налюбоваться. Все прекрасное въ
природѣ находило отзвукъ въ чуткой дѣтской
душѣ...
Берега рѣки, то крутые и песчаные, то низкіе,
покрытые травой, поросли тамъ и сямъ кустар-
никомъ, тихо сползавшимъ къ водѣ. За рѣкой
ровной зеленой гладью разстилался обширный
лугъ, въ Лѣтнюю пору весь усѣянный цвѣтами, и вѣ-
терокъ изъ-за рѣки доносилъ ихъ ароматы. За
лугомъ синѣли лѣса, и по вечерамъ ихъ темно-зе-
леныя, зубчатыя вершины рѣзко обрисовывались
на западной, пылающей окраинѣ неба. А на сѣ-
верѣ, далеко-далеко, поднимались высокія, лѣси-
стыя горы, и вершины ихъ въ ненастье, завола-
киваясь туманомъ, совсѣмъ исчезали изъ глазъ.
— 183 —
Въ картинѣ этихъ далекихъ горъ и темныхъ
лѣсовъ, уходившихъ Богъ вѣсть куда, для мечта-
тельнаго мальчика была какая-то особенная, при-
тягательная прелесть, и онъ подолгу, по цѣлымъ
часамъ, не могъ глазъ отвести отъ развертывав-
шейся передъ нимъ громадной живой пано-
рамы... «Что тамъ, за этими лѣсами и горами,
пропадающими въ туманѣ? Кто тамъ живетъ,
какіе люди? И такъ же ли тамъ живутъ, какъ
въ ихъ сторонѣ?» спрашивалъ себя Бено.
Цвѣты, сильнѣе запахнувшіе къ ночи, обдавали
Бено благоуханіями; надъ головой его, въ вѣт-
вяхъ плакучей ивы, пѣлъ соловей, и подъ его
сладостное, очаровательное пѣніе мечты Бено
летѣли далеко—за горы, за лѣса...
Бено возвращался домой поздно вечеромъ,
усталый, ложился спать и мигомъ засыпалъ. Въ
это время старушка подходила къ спящему, по-
долгу задумчиво смотрѣла на него, любовалась
и молилась за него.
— Неужели Божіи ангелы лучше Бено? —
сказала однажды старушка шопотомъ, смотря
на спящаго внука.
— Грѣшно, старуха!—проворчалъ дѣдъ.—То—
ангелы, свѣтлые духи, а Бено—мальчикъ, человѣ-
ческое отродье! Грѣшно, грѣшно такъ говорить...
— А ты иди, посмотри, взгляни-ка на него
теперь!.. Нѣтъ! Свѣтла и чиста душа нашего
Бено, какъ у ангела...—шептала бабушка.
— 184- -
Дѣдъ продолжалъ что-то ворчать о грѣхѣ, но
все-таки, по настоянію жены, подошелъ къ той
лавкѣ, гдѣ спалъ Бено. И старики съ глубокимъ
умиленьемъ долго стояли надъ спящимъ Бено,
шопотомъ переговариваясь между собой. Ста-
рушка утирала слезы, а дѣдъ задумчиво гово-
рилъ, какъ бы про себя:
— Да! больше семидесяти лѣтъ на свѣтѣ живу,
встрѣчалъ я не мало умненькихъ, красивыхъ дѣ-
тей, но ни разу не видалъ на своемъ вѣку такого
чуднаго ребенка.
А мальчикъ спалъ спокойнымъ, безмятежнымъ
сномъ, слегка подогнувъ свои голыя ножонки
и подложивъ руку подъ щеку. Вьющіяся пряди
густыхъ золотистыхъ волосъ падали ему на лобъ,
на его разгорѣвшіяся щечки. Бено тихо улыбался
во снѣ, и его длинныя, темныя рѣсницы слегка
вздрагивали...
VI.
Старики хранили, лелѣяли своего любимца,
какъ могли и какъ умѣли, но, несмотря на всѣ
свои заботы о немъ, несмотря на то, что они
жили въ спокойной, мирной сторонѣ, старики
постоянно боялись за него... Чего боялись? Они
и сами не могли бы объяснить. Имъ все казалось,
что Бено — ихъ послѣдняя радость и единствен-
ное утѣшеніе ихъ одинокой жизни—вдругъ про-
падетъ, исчезнетъ... Старики еще пуше боялись за
— 185 —
Бено оттого, что знакомые ихъ уже не разъ, много-
значительно покачивая головой,говорили о немъ:
— Такія дѣти—не жильцы на бѣломъ свѣтѣ?
Особенно же напугалъ стариковъ одинъ бѣд-
ный странникъ, останавливавшійся у нихъ ноче-
вать. Бено, повидимому, сильно поразилъ этого
путника, и- когда Бено побѣжалъ въ лѣсъ, —
путникъ съ тихой грустью посмотрѣлъ ему
вслѣдъ и сказалъ дѣду:
— Добрый мальчикъ, уменъ и красивъ... но
боюсь я... ужъ слишкомъ онъ хорошъ для на-
шей грѣшной земли! Не каждая птичка выжи-
ваетъ въ клѣткѣ...
По уходѣ странника дѣдъ передалъ женѣ его
слова и загадочное, зловѣщее предостереженіе.
Въ смятеніе пришла старушка и дольше и горя-
чѣе обыкновеннаго молилась она въ тотъ ве-
черъ, отъ всей души, со слезами, простершись
на колѣняхъ на полу въ своей убогой хижинѣ,
просила она Матерь Божію сохранить ихъ Бено
защитить и спасти его отъ всѣхъ житейскихъ
невзгодъ, отъ всѣхъ искушеній, отъ бѣдъ и на-
пастей темныхъ вражескихъ силъ.
Бабушка была женщина бѣдная, старая, хилая
и сознавала свое безсиліе охранить Бено. А
Матерь Божія—всегда у престола Сына Своего
и все можетъ, потому что Сынъ ни въ чемъ не
откажетъ Матери... Старуха судила по-себѣ, по-
человѣчески. Если бы ея сынъ, Эльфридъ, былъ
— 186 —
бы теперь въ живыхъ, то развѣ онъ могъ бы
отринуть ея мольбу? Развѣ онъ не сталъ бы
исполнять желаній матери? Да никогда, ни за
что!.. И бабушка мало-по-малу успокоилась,
хотя и не могла забыть словъ странника.
Бено казался людямъ страннымъ, да и правда—
онъ не походилъ на другихъ дѣтей...
Онъ росъ безъ сверстниковъ, безъ товарищей
въ обществѣ взрослыхъ, жилъ со своими стари
ками, въ сосѣднемъ селеньѣ не былъ ни разу и
постороннихъ людей видалъ рѣдко. Жизнь въ
обществѣ стариковъ, жизнь тихая, уединенная
дѣлала его серьезнымъ. Онъ былъ еще ребенокъ,
ребенокъ здоровый, живой, отзывчивый,—дѣт-
скіе годы брали свое, и его серьезность, конечно,
не могла походить на угрюмую старческую
серьезность его дѣда или бабушки, но все-таки
она уже залегла въ душу Бено и замѣтно отли-
чала этого мальчика отъ другихъ дѣтей.
Онъ росъ въ лѣсу, посреди цвѣтовъ и птичекъ,
большую часть года проводилъ на открытомъ
воздухѣ, часто бывалъ одинокъ, иногда цѣлые
дни, оставаясь со своими думами,—и эта жизнь
лицомъ къ лицу съ природой сдѣлала его вдум-
чивымъ, мечтательнымъ мальчикомъ. Рано онъ
сталъ заглядываться на небо, на луну, на звѣзды,
во множествѣ искрившіяся ночью надъ его го-
ловою, и сталъ внимательно, пристально вгля-
дываться во все окружавшее его на землѣ...
— 187 —
Бено былъ уменъ не по лѣтамъ. Порой со-
всѣмъ не дѣтскія мысли приходили ему въ го-
лову, и онъ не разъ своими вопросами ставилъ
стариковъ втупикъ.
— Бабушка! Откуда взялась земля? — спро-
силъ онъ однажды старуху и совсѣмъ было
огорошилъ ее.
Та сначала даже не поняла, что ему нужно,
и переспросила:
— Какая земля?
— Да вотъ — вся наша земля... — пояснилъ
Бено, топая ногой о землю и разводя руками.—
Люди, звѣри, деревья, трава, рѣки... ну и мѣсяцъ,
звѣзды... откуда они взялись? Какъ ихъ сдѣлали?
- О, Господи, спаси и помилуй насъ! О чемъ
только думаетъ этотъ ребенокъ... — почти съ
испугомъ прошептала бабушка.—Все Богъ со-
творилъ,—сказала она Бено.
— А изъ чего?—спросилъ тотъ.
— Да изъ. ничего!—отвѣтила старушка. Ска-
залъ: «Будь, земля!» И стала земля... Сказалъ:
«Будьте, звѣзды!» И высыпали звѣзды на небо...
Сказалъ: «Появитесь, звѣри!» II народилось вся-
каго звѣря тьма-тьмущая, видимо-невидимо... По-
томъ человѣка создалъ изъ земли и вдунулъ
въ него душу... Вотъ и пошли люди.
— Такъ!.. Землю онъ создалъ изъ ничего?—
повторилъ Бено, какъ бы про себя, и замолчалъ,
поникнувъ головой.
— 188 —
На такой вопросъ бабушка еще легко могла
отвѣтить. Но Бено иногда задавалъ ей болѣе
трудные вопросы... Такъ, въ другой разъ онъ
спросилъ ее:
— Отчего дуетъ вѣтеръ?
— Какъ «отчего»? ВЬтеръ—такъ и дуетъ...—
безтолково отвѣтила старуха.
Бено остался недоволенъ ея объясненіемъ,
обратился къ дѣду, но и отъ него толку не
добился... Потомъ онъ желалъ бы знать: отчего
загорается молнія и что такое грохочетъ и ры-
читъ въ небѣ, когда темная туча проносится
надъ землей? И откуда берется эта туча и куда
она уходитъ? Отчего отъ солнца бываетъ такъ
жарко, когда солнце такое 'маленькое? Отчего
мѣсяцъ по ночамъ свѣтитъ, но не грѣетъ? Куда
днемъ прячутся звѣзды?.. И много-много дру-
гихъ вопросовъ задавалъ Бено, но ясныхъ, по-
нятныхъ отвѣтовъ не получалъ.
Но въ то же время съ недѣтскими думами
въ Бено уживалась и совершенно дѣтская наив-
ность, и по своей сіятой наивности онъ иногда
казался гораздо моложе своихъ лѣтъ, казался
простоватымъ, когда дѣло касалось людскихъ
отношеній и обыденныхъ житейскихъ вещей.
VII.
Бено былъ очень добръ, сострадателенъ, жа-
лостливъ ко всему живому.
— 189 —
Онъ любилъ своихъ старичковъ, любилъ Розу,
дочь угольщика, жившаго въ сосѣднемъ лѣсу,
любилъ и самого угольщика, угрюмаго, молча-
ливаго Сигберта, любилъ и тетку Вивіану, при-
ходившую къ нимъ изъ села за рыбой, любилъ
всѣхъ людей, какихъ онъ зналъ, любилъ свою
бѣлую козочку, любилъ звѣрей и птицъ, любилъ
каждый цвѣтокъ, каждое дерево. Бено никогда
не рвалъ цвѣтовъ, не обламывалъ деревьевъ и
говорилъ, что «цвѣточку бываетъ больно, когда
его срываютъ, и дереву больно, когда сламыва-
ютъ у него вѣтку... изъ дерева тогда слезы те-
кутъ!»... Сокъ онъ принималъ за слезы.
Бено ни одной мухи не убилъ на своемъ
вѣку и не могъ убить...
Выходили такіе случаи, на которые иной ре-
бенокъ не обратилъ бы и вниманія, а Бено дѣ-
лали они глубоко несчастнымъ.
Подъ кровлей хижины пріютилось нѣсколько
ласточкиныхъ гнѣздъ. Какъ-то разъ изъ одного
гнѣзда выпалъ еще совсѣмъ маленькій птенчикъ,
большеголовый, желторотый, почти голый, едва
легкимъ пухомъ покрытый, — упалъ и убился.
Мать съ жалобнымъ крикомъ летала надъ нимъ,
чуть не задѣвая его крыломъ. Бено стало очень
жаль бѣдную ласточку и ея малаго птенчика,
онъ горько плакалъ надъ мертвой птичкой.
Бено такъ горячо, такъ близко принялъ къ
сердцу горе ласточки матери, что совсѣмъ опс-
— 190 —
чалился и до того разстроился, что, несмотря на
всѣ уговариванья бабушки, не могъ ничего
ѣсть въ тотъ день.
— Дуришь, дитятко! — ворчала на него ба-
бушка.
— Можетъ-быть, у нея и былъ только одинъ
этотъ птенчикъ...—промолвилъ Бено.
— А тебѣ-то что?.. — говорила бабушка. — О
всякой ласточкѣ не наплачешься!
Бено промолчалъ и заплаканными глазами
грустно посмотрѣлъ на старушку.
Однажды гроза застигла Бено довольно далеко
отъ дома. Бено не замѣтилъ, какъ сгустилась и
стала подниматься туча, и увидалъ ее лишь въ
то время, когда она съ глухимъ, зловѣщимъ шу-
момъ уже проносилась надъ лѣсомъ, разметав-
шись по небу словно какое-нибудь страшное,
сказочное чудовище... Яркія молніи бороздили
громады тучъ и ихъ мрачныя бездны; громъ съ
трескомъ разражался надъ лѣсомъ...
Бено бѣжалъ домой и какъ-то невзначай въ
травѣ наступилъ на лапу лягушкѣ. Онъ вздрог-
нулъ, отшатнулся въ сторону и видѣлъ, какъ
лягушка вся скорчилась отъ боли (какъ по-
думалъ Бено), — подняла голову, все тѣло ея
конвульсивно передернулось, и она медленно,
какъ бы черезъ силу, поползла, волоча свою по-
врежденную лапку. Мальчику почудилось, что
лягушка жалобно посмотрѣла на него, и сму
— 191 -
стало такъ тяжело, такъ больно... Ему было бы
легче, если бы его самого ударили по ногѣ.
Взволнованный прибѣжалъ онъ домой, и ба-
бушкѣ стоило большого труда успокоить его.
— Это—не бѣда! Лягушки живучи...—увѣ-
ряла его старушка.—Завтра же лапка у нея за-
живетъ, и она попрежнему, какъ ни въ чемъ
не бывало, будетъ отлично прыгать по лугу..
— А если я совсѣмъ раздавилъ ей лапку? —
промолвилъ Бено, тревожно, вопросительно
смотря на старушку.
— Что ты, голубчикъ! Гдѣ жъ тебѣ разда-
вить... У тебя нога маленькая, шагъ легкій...—
сказала бабушка, ласково гладя его по головѣ.
— А все же ей было больно, — настаивалъ
Бено.
— Ну, дитя, безъ того не проживешь, чтобы
на кого-нибудь не наступить... — успокоивала
его бабушка.
А дѣдъ усмѣхнулся и сказалъ:
— Вонъ еще какое горе, подумаешь! Эхъ, ты,
дитятко!.. И людей давятъ, не только что ля-
гушекъ...
— Какъ «давятъ»? — съ испугомъ вскричалъ
Бено.
— А такъ вотъ—возьмутъ да голову и свер-
нутъ!—отвѣчалъ дѣдъ.
— Да кто жъ это можетъ дѣлать?—допраши-
валъ Бено.
— 192 —
— Кто?.. Извѣстно, въ комъ злобы много...—
сердито проворчалъ дѣдъ.
Мальчикъ поблѣднѣлъ, какъ полотно, и съ
ужасомъ посмотрѣлъ на старика.
Долго послѣ того Бено думалъ о жестокихъ
словахъ дѣда и ходилъ хмурый
Съ тѣхъ поръ онъ сталъ осторожнѣе бѣгать
по лугамъ, боясь, какъ бы не причинить стра-
данья какой - нибудь маленькой твари, слабѣе
его...
Бено былъ такъ чутокъ, такъ чувствителенъ,
такъ, можно сказать, болѣзненно чувствителенъ,
что его можно было сравнить съ необыкно-
венно нѣжнымъ музыкальнымъ инструментомъ
съ такими сверхъестественно тонкими, чувстви-
тельными струнами, что самое легкое дуновеніе
вѣтра уже могло заставить ихъ звучать со всею
силой, а прикосновеніе къ нимъ человѣческой
руки должно было вызывать цѣлую бурю зву-
ковъ, гулъ, смятенье, стоны... Бено живѣе, силь-
нѣе другихъ дѣтей воспринималъ, какъ мрачныя,
такъ и свѣтлыя впечатлѣнія, — какъ горе, такъ
и радость.
Лежа въ лѣсу на своей любимой полянкѣ и
нѣжась въ лучахъ солнечнаго свѣта, Бено при-
слушивался къ мелодичному пѣнію птицъ, вды-
халъ ароматъ цвѣтовъ, смотрѣлъ на летающихъ
вокругъ него бабочекъ и пчелъ, на ползающихъ
красивыхъ, блестящихъ жучковъ, на муравьевъ,
1УЗ —
снующихъ торопливо, любовался на игру свѣта
и тѣней въ зеленой листвѣ, слѣдилъ за легкими
бѣлыми облаками, проносившимися по небесной
лазури, и глубоко чувствовалъ свое родство со
всѣмъ живымъ міромъ, окружавшимъ его, на-
слаждался пролетающими мгновеніями и былъ
счастливъ...
Другого міра—людского общества—онъ еще
не зналъ; не зналъ ни горя ни зла въ жизни,
и поэтому свѣтлый ликъ природы не омрачался
для него ни единой тѣнью. Ни одна мрачная
мысль еще не затемняла для него солнечнаго
свѣта и не отравляла того наслажденія, какое
давала ему мать-природа.
Но, живя одною жизнью съ природой, Бено
порою задумывался надъ тѣмъ, на чемъ, обыкно-
венно, не останавливалась мысль его подруги, Розы,
дочери угольщика, ни другихъ его сверстниковъ,
жившихъ въ селеньѣ. Оставаясь одинъ, иногда
цѣлые дни проводя въ одиночествѣ, онъ уже о
многомъ думалъ и еще болѣе мечталъ.
Бено, по всему своему духовному складу, уже
съ самаго ранняго дѣтства былъ мечтательнымъ
мальчикомъ, а уединенная жизнь еще болѣе рас-
полагала его къ мечтаніямъ, да и зимніе разсказы
бабушки и дѣда давали богатую, неистощимую и
разнообразную пищу его живому воображенію...
Такъ, увидавъ вдали изъ-за деревьевъ съ огляд-
кой пробѣгавшаго волка, Бено вспоминалъ волка,
Дѣдуткппы сказки.
— 1Э4 —
указывавшаго дорогу неблагодарному Леупихису
Если, бывало, заяцъ въ лѣсу, заслышавъ шаги
его, садился на заднія лапы и, настороживъ свои
длинныя уши, пугливо озирался по сторонамъ,
то Бено думалъ: «Не живетъ ли въ этомъ зайцѣ
чья-нибудь трусливая душа? Не трусливый ли
какой-нибудь принцъ превращенъ волшебницей
въ этого сѣраго зайца?» Смотря иной разъ на
пеструю, красивую бабочку, порхавшую по цвѣ-
тамъ, онъ думалъ: «Не превратилась ли въ эту
бабочку какая-нибудь могущественная фея?»
Въ жаркій лѣтній полдень, когда вся природа,
казалось, томилась, изнемогала отъ зноя, когда
птички смолкали и всякое животное искало тѣни
и прохлады, когда все стихало и замирало въ
чащѣ лѣсной, даже вѣтеръ складывалъ свои
крылья, тогда Бено ожидалъ увидать изъ-за де-
ревьевъ прелестную Лѣсную Дѣву, неслышно
проносившуюся по лѣсу, съ листьями и цвѣ
тдми въ распущенныхъ волосахъ...
Когда въ вечернюю пору надъ рѣкой клу-
бился туманъ, Бено надѣялся увидать у берега
русалку, выплывающую изъ воды поиграть, по-
рѣзвиться въ серебристыхъ мѣсячныхъ лучахъ.
И онъ смотрѣлъ на потемнѣвшія воды рѣки и
чутко прислушивался, какъ прибрежныя ивы,
словно спросонокъ, тихо шелестѣли листвой.
Въ л Іеномъ затишьѣ, почувствовавъ на своемъ
лицѣ нѣжное вѣяніе ночного перелетнаго вѣ-
- 195 -
терка,—какъ будто его коснулось чье-то теплое
дыханіе, — Бено уже воображалъ воздушныхъ
фей, пролетающихъ надъ землей подъ прикры-
тіемъ ночного сумрака и машущихъ надъ нимъ
своими невидимыми крылами...
Вся природа, начиная съ цвѣтовъ и деревьевъ,
жила для Бено какою-то особенною, таинствен-
ною жизнью...
Понятно, почему простымъ людямъ Бено ка-
зался страннымъ...
Этотъ мальчикъ любилъ, подолгу сидя на
берегу, глядѣть на катившіяся у его ногъ про-
зрачно-голубыя воды или, закрывъ глаза, при-
слушиваться къ тихому плеску волнъ. Что жъ
онъ видѣлъ тамъ, въ водѣ? На что онъ смо-
трѣлъ въ водѣ? Къ чему онъ прислушивался?.
Часто также прислушивался онъ въ лѣсу къ
шелесту листьевъ, какъ будто бы въ шопотѣ
ихъ былъ слышенъ лишь для него понятный
голосъ. Что жъ онъ тамъ слышалъ? О ч&йті
могли ему разсказывать деревья? По вечерамъ онъ
засматривался на ночное небо, сіявшее огнями,
на блѣдный мѣсяцъ, плывшій по потемнѣвшимъ
небесамъ... Почему жъ онъ такъ долго смотрѣлъ
на ночное небо? Что жъ такое особенное ви-
дитъ въ немъ этотъ мальчикъ?
Люди не поняли бы Бено, не повѣрили бы
ему, если бы онъ вздумалъ на своемъ дѣтскомъ
языкѣ объяснять имъ, что картина звѣзднаго
13*
- 196 -
ночного неба для него полна очарованія, что
у него духъ захватываетъ отъ какого-то непо-
нятнаго для него, но сильнаго чувства — при
видѣ этой блистающей огнями синей бездны
надъ его головой, что чудная музыка слышится
ему въ шелестѣ листьевъ и въ плескѣ волнъ...
VIII.
За годъ передъ тѣмъ, какъ произошло то, о
чемъ будетъ разсказано далѣе, въ Бено замѣтили
перемѣну. Онъ сдѣлался разсѣянъ, сталъ чаще
задумываться и какъ будто грустилъ о чемъ-то...
Дочь угрюмаго угольщика Сигберта, малень-
кая Роза, и Бено были уже давно знакомы и
въ лѣтнюю пору видались довольно часто, на-
вѣщая другъ друга или случайно встрѣчаясь въ
лѣсу. Они играли вмѣстѣ, распѣвая пѣсенки,
бродили по лѣсу, и Бено для своей подруги
доставалъ со дна рѣки очень красивыя раковины
и камешки разноцвѣтные. Иногда дѣти усажи-
вались гдѣ-нибудь въ тѣни,— Бено разсказывалъ
Розѣ сказки и преданія, слышанныя имъ отъ ба-
бушки и дѣда; Розѣ особенно нравились раз-
сказы о рыцаряхъ и короляхъ; иногда Роза со-
общала Бено свои надежды и мечты о томъ вре-
мени, когда она съ отцомъ переселится въ городъ.
Роза была годомъ старше Бено; и была эта
Роза настоящая лѣсная красавица, смуглая, темно-
глазая, съ черными смоляными волосами, съ не-
— 197 —
большимъ, слегка вздернутымъ носикомъ, съ
полными алыми губами и съ густымъ, роскош-
нымъ румянцемъ на пухлыхъ щекахъ. Когда
она бродила по лѣсу, въ рукахъ у нея всегда
была какая-нибудь зеленая вѣтка, и Роза пома-
хивала ею, какъ волшебница своимъ чудодѣй-
ственнымъ жезломъ. Про дѣвочку говорили, что
она весела и беззаботна, какъ птичка, и кра-
сива, какъ «роза».
Лѣтомъ она обыкновенно носила на головѣ
вѣнокъ изъ лѣсныхъ и полевыхъ цвѣтовъ; или,
просто, нѣсколько ярко-красныхъ цвѣтовъ были
вколоты въ ея темные волосы — и на солнцѣ
горѣли, какъ огонь. Изъ-за этнхъ цвѣтовъ у
Розы не одинъ разъ шли разговоры съ Бено.
— Какъ тебѣ, Роза, не жаль убивать цвѣ-
точки?—съ упрекомъ сказалъ ей однажды Бено.
— Вотъ еще! Да развѣ они что-нибудь чув-
ствуютъ?— съ удивленіемъ возразила дѣвочка,
широко раскрытыми глазами посмотрѣвъ на Бено.
— А какъ же! — горячо вступился тотъ за
цвѣты. — Вѣдь они то же живутъ, и умирать
имъ не охота — такъ же, какъ и всѣмъ...
— Они только растутъ — и ничего не чув-
ствуютъ...—настаивала Роза.
— А ты почему знаешь, что они ничего не
чувствуютъ? Ты же цвѣткомъ не была! — убѣ-
ждалъ ее Бено.
Дѣвочка весело расхохоталась.
- 198 —
— Ахъ ты, глупый, глупый, Бспо! Что ты
такое выдумалъ!—вскричала она, хлопая Бено по
плечу.
Этотъ добрый, красивый, милый мальчикъ съ
золотистыми кудрями очень нравился Розѣ,—
она любила его, какъ брата, ей было пріятно
играть съ нимъ, бесѣдовать обо всемъ, чіб взбре-
детъ въ голову, слушать его сказки и распѣвать
съ нимъ ихъ любимую пѣсенку:
„Цвѣточки цвѣтутъ,
Птички щебечутъ,
Птички поютъ"...
Но мальчикъ былъ такой худенькій, такой
маленькій, съ людьми такой робкій, застѣнчи-
вый, что Роза иногда жалѣла его, относилась
къ нему покровительственнымъ тономъ, предо-
стерегала его, давала ему совѣты, подчасъ журила,
то ласкала, то смѣялась надъ нимъ, надъ его
«странностями», и ей, повидимому, доставляло
удовольствіе посмѣяться надъ нимъ.
Бено ничуть не сердился на Розу за ея на-
смѣшки, а даже, напротивъ, оставался искренно
доволенъ тѣмъ, что Роза такъ весело смѣется...
Дѣвочка, бывало, сидитъ съ нимъ гдѣ-нибудь
подъ деревомъ и какъ будто совершенно серьезно
слушаетъ его, а у самой въ глазахъ уже начи-
наютъ бѣгать огоньки и по губамъ скользитъ
улыбка, слушаетъ-слушастъ, а потомъ вдругъ
— 199 —
возьметъ его за плечи, наклонится къ нему и,
смотря на него своими смѣющимися, темными,
глубокими глазами, говоритъ:
— Ахъ ты, маленькій дурачокъ! Ахъ ты, мой
маленькій Бено!
И Бено не обижался на Розу, и самъ же
вмѣстѣ съ нею смѣялся.
Онъ видѣлъ, что Роза не понимаетъ его и,
не понимая, зоветъ его мысли «глупостями»...
Что же дѣлать? Онъ не можетъ, не умѣетъ вы-
ложить передъ нею всю свою душу, какъ на
ладони, онъ для многаго не находитъ словъ...
А она не понимаетъ и смѣется. И пусть смѣется...
Вѣдь она все-таки добрая и любитъ Бено. А
потомъ, когда онъ вырастетъ, все объяснитъ
ей,— и она пойметъ...
Вотъ годъ тому назадъ, какъ-то въ концѣ
лѣта, Бено однажды и встрѣтился въ лѣсу съ
Розой, и эта встрѣча неожиданно оказала силь-
ное, роковое вліяніе на всю послѣдующую жизнь
Бено.
— Пойдемъ завтра въ Лебенсталь!—сказала
ему Роза, беря его за руку.—Завтра вѣдь празд-
никъ, тамъ — ярмарка, большое гулянье... Отецъ \
беретъ меня съ собой, обѣщаетъ купить мнѣ
красную ленту... Вѣроятно, и твой дѣдушка пой-
детъ. Вотъ всѣ вмѣстѣ и отправимся... Ахъ, какъ
будетъ весело!.. Будутъ танцы!.. Музыку услы-
шимъ ..
— 200 —
Бено еще ни разу не бывалъ въ сосѣднемъ мѣ-
стечкѣ; ему было страшно итти туда—въ большую,
шумную толпу народа, и онъ, по своему обык-
новенію, откровенно признался своей подругѣ,
что онъ боится итти на гулянье, въ Лебенсталь.
— Чего жъ ты боишься?—приступила къ нему
Роза.—И какъ тебѣ не стыдно,— мальчикъ, и
вдругъ боишься... Чего боишься? Ну!.. Вѣдь ты
пойдешь не одинъ...
— Не нужно мнѣ музыки... Здѣсь птички
поютъ!.. Здѣсь мнѣ хорошо, а каково тамъ, я
еще не знаю... зачѣмъ же я пойду туда!—отго-
варивался Бено.
— «Зачѣмъ! Зачѣмъ!»—передразнивала его дѣ-
вочка.— Да что іы такъ привязался къ этому
лѣсу? Мнѣ такъ онъ надоѣлъ до-смерти... Я
была бы такъ рада, такъ рада, если бы отецъ
переселился въ городъ... Ужъ давно Матвѣй
Кривой зоветъ его въ свою кузницу... И что
тебѣ такъ полюбилось въ лѣсу? Неужели, Бено,
тебя никуда отсюда не манитъ?
— Никуда!—отвѣтилъ Бено, спокойно смотря
своими свѣтлыми, голубыми глазами на раскрас-
нѣвшееся, взволнованное лицо своей подруги.
Они сидѣли на травѣ, подъ дубомъ, присло-
нившись къ его темному стволу. Порою, когда
подувалъ вѣтерокъ, по ихъ волосамъ пробѣгали
золотистыя искры солнечныхъ лучей, пробивав-
шихся изъ-за листвы.
— 20! —
— Удивляюсь я тебѣ, Бено!—горячо прого-
ворила Роза.— Видно, дочери Лѣсного Царя тебя
совсѣмъ околдовали...
— Дочери Лѣсного Царя? — съ изумленіемъ
переспросилъ мальчикъ. — Да я никогда и не
видалъ ихъ... Ихъ нѣтъ въ нашемъ лѣсу.
— О! Онѣ такія лукавыя... Онѣ рѣдко пока-
зываются людямъ... Ихъ увидать не легко! — съ
усмѣшкой сказала Роза.— Онѣ неслышно но-
сятся по лѣсу, прячутся за деревьями, за ку-
стами. Ихъ можно подсмотрѣть только въ горячій
лѣтній полдень, когда жара томитъ, когда кло-
нитъ ко сну и глаза сами слипаются. Вотъ
тогда-то онѣ и подкрадываются къ человѣку,
напускаютъ на него свои чары...
— Какія чары?—съ любопытствомъ спросилъ
Бено.
— А въ родѣ дурмана,—отвѣтила Роза.—Чело-
вѣкъ сдѣлается самъ не свой, сдѣлается всѣмъ недо-
воленъ, затоскуетъ, мѣста себѣ нигдѣ не найдетъ,
цѣлые дни станетъ все о чемъ-то безпокоиться,
ночью будетъ видѣть дурные, тяжелые сны, по-
худѣетъ, сдѣлается боленъ и совсѣмъ изведется...
—А ты, Роза,видала ихъ?—немного погодя, спро-
силъ Бено, задумчиво смотря въ зеленую лѣсную
даль, пронизанную золотомъ солнечныхъ лучей.
— Нѣтъ, я не видала... Тетка Вивіана разска-
зывала... Говорятъ, ея бабушка видѣла ихъ. Онѣ,
говорятъ, очень красивы, но злы, хитры...
— 202
По словамъ Розы оказывалось, что одежды
на нихъ бѣлыя, легкія, какъ туманъ, когда его
раздуваетъ вѣтромъ, и черезъ эти тонкія оде-
жды такъ и сіяетъ сквозитъ ихъ нѣжное, про-
зрачное тѣло... На волосахъ у нихъ, на плечахъ,
на груди намотаны длинныя вѣтки плюща и
дикаго хмеля... Мчатся онѣ по лѣсу, а за ними
несутся-выотся зеленыя вѣтки хмеля и плюща.
И Роза опять стала уговаривать Бено пойти
съ нею на гулянье — и уговорила. Мальчикъ
видѣлъ, что онъ доставитъ удовольствіе своей
подругѣ, если исполнитъ ея желаніе, а Бено
всегда хотѣлось, чтобы люди вокругъ него были
довольны. И что жъ ему стоило на одинъ день,
на нѣсколько часовъ, покинуть свой лѣсъ, свою
хижину и походить въ толпѣ?..
IX.
На другой день, рано утромъ, угольщикъ съ
дочерью и дѣдушка со своимъ Бено отправи-
лись на праздникъ въ Лебенсталь.
Уже при входѣ въ мѣстечко Бено былъ
страшно пораженъ и потрясенъ до глубины
души представившейся ему сценой. Онъ уви-
далъ драку.
Семь или восемь человѣкъ напали на двухъ
молодыхъ людей, свалили ихъ съ ногъ и же-
' стоко били палками и кулаками, чѣмъ попало
и по чему попало. Несчастные кричали, взывали
— 203 —
о помощи, а изъ толпы зрителей слышались
одобрительные возгласы:
— Такъ, такъ! Бей ихъ хорошенько! Подбавь
да еще подбавь! Вотъ!..
Бено въ первый разъ въ жизни видѣлъ драку,
видѣлъ избитыхъ, окровавленныхъ людей, слы-
шалъ свирѣпые крики и видѣлъ свирѣпыя, звѣ-
роподобныя лица. Онъ поблѣднѣлъ и, весь
дрожа, схватилъ дѣда за руку.
— Дѣдушка! Смотри! Что жъ это они дЬ-
лаютъ! — задыхаясь отъ волненія, вскричалъ
Бено.— Развѣ можно бить людей... Слышишь?
Они кричатъ: «Помогите! убьютъ!» Пойдемъ,
дѣдушка, скорѣе, поможемъ имъ!..
— Что ты, родной! Гдѣ жъ тутъ намъ!—за-
говорилъ дѣдъ.
— Слышишь: они стонутъ, молятъ, зовутъ
на помощь! — приступалъ Бено къ дѣду.
— И насъ-то, заступниковъ, пожалуй, еще по-
колотятъ...— началъ было тотъ, но не успѣлъ
еще докончить фразы, какъ Бено уже со всѣхъ
ногъ бросился къ толпѣ, протискался черезъ нее
и, запыхавшись, прерывающимся, умоляющимъ
голосомъ крикнулъ буянамъ:
— Оставьте ихъ! Какъ вамъ не жалко! Вѣдь
имъ больно... Перестаньте же! Вы убьете ихъ!..
— Это еще что такое!.. Прочь, негодный
мальчишка! Дуракъ! Оселъ!.. — послышались
гнѣвные возгласы, и затѣмъ нѣсколько сильныхъ,
- 204 -
дюжихъ рукъ схватили Бено и мигомъ вытолк
нули его изъ толпы.
Испуганный старикъ чуть не бѣгомъ пустился
за своимъ внукомъ, и, когда того вышвырнули
изъ толпы, дѣдъ схватилъ его за руки и то-
ропливо потащилъ впередъ, ворча себѣ подъ
носъ:
— Вотъ каково съ собой-то его брать! Еще
бѣду съ нимъ наживешь... Сидѣлъ бы въ лѣсу!
— Однако какой ты смѣлый, Бено! Вчера мнѣ
говорилъ, что ты боишься итти, а самъ па пер-
выхъ же шагахъ чуть не въ драку полѣзъ! —
усмѣхаясь, сказала ему Роза.
— Нѣтъ, я драться не хотѣлъ, я только про-
силъ, чтобы не били тѣхъ бѣдняковъ, — возра-
зилъ Бено.
— Послушались тебя? — насмѣшливымъ то-
номъ спросила Роза.
— Нѣтъ, Розочка, не послушались!—со вздо-
хомъ отвѣтилъ Бено, грустно посмотрѣвъ на
подругу.
Роза оглянула съ ногъ до головы этого
«рыцаря печальнаго образа» и, какъ разсуди-
тельная дѣвочка, удивляясь его наивности, только
съ улыбкой покачала головой... Какъ могъ Бено
вообразить, что драчуны въ жару схватки мо-
гутъ послушаться его. Трудно было предста-
вить себѣ что-нибудь глупѣе такого предполо-
женія, думала Роза.
— 205 —
Путники на ту пору уже входили въ Лебенсталь.
Народу на праздникъ собралось много; у
торговцевъ на площади, вокругъ фокусника,
показывавшаго свою ловкость, около харчевенъ,
на улицахъ, въ переулкахъ — вездѣ толпился
народъ. На лужайкѣ играли три музыканта, а
деревенскія дѣвушки и молодые люди съ увле-
ченіемъ танцовали. Толпы зрителей окружали
лужайку, хлопали въ ладоши и громкими кри-
ками одобряли танцующихъ или смѣялись надъ
неловкими плясунами. Отъ музыки, отъ пѣсенъ
и криковъ, отъ гомона уличныхъ ребятишекъ
і'улъ стоялъ въ воздухѣ. Этотъ непривычный
шумъ оглушалъ Бено; отъ бѣготни и толкотни
и отъ пестрыхъ женскихъ нарядовъ у него въ
глазахъ зарябило.
Бено, этому лѣсному мальчику, маленькому
дикарю, все на каждомъ шагу здѣсь казалось
странно, нелѣпо, а иные люди ему казались одер-
жимыми безуміемъ. Оиъ видѣлъ, какъ иная дѣ-
вушка въ танцахъ, встрѣчаясь съ молодыми
людьми, всѣмъ имъ одинаково улыбалась ка-
кою-то заученною улыбкой.
— Чему она все улыбается? — спросилъ онъ
Розу.
— А кто жъ ее знаетъ! Въ танцахъ всегда
улыбаются,—отвѣтила та.
— А зачѣмъ эти тутъ лежатъ и такъ стонутъ?—
продолжалъ Бено разспрашивать свою подругу,
- 206 —
указывая сй на двухъ человѣкъ, валявшихся среди
улицы.
— Какой ты смѣшной! — сказала Роза.—Они
слишкомъ много напились вина, ну, и валяются,
не могутъ итти...
Тутъ же на площади, неподалеку отъ мѣста
веселья, Бено увидѣлъ жалкихъ старыхъ ни-
щихъ, блѣдныхъ и костлявыхъ, какъ мертвецы
увидѣлъ больныхъ, покрытыхъ отвратительными
струпьями, прикрытыхъ вмѣсто одежды какими-
то грязными отрепьями, увидѣлъ безногаго,
влачившагося въ пыли, видѣлъ одного чело-
вѣка, страшно изуродованнаго, съ урѣзаннымъ
языкомъ, жалобно мычавшаго, — и всѣ эти не-
счастные съ мольбой протягивали руки къ про
хожимъ за милостыней.
Бено смотрѣлъ на нихъ, и сердце его облива-
лось кровью и такъ сильно стучало въ груди,
какъ будто хотѣло разорваться съ горя. Если
разсказы дѣда о разныхъ злодѣйствахъ заставляли
Бено вздрагивать и замирать отъ ужаса, если
онъ сокрушался надъ убившимся птенчикомъ
надъ ушибленной лягушкой, если онъ, бѣгая
по лугу со своей бѣлой козочкой, боялся, какъ
бы не задѣть бабочку, порхающую надъ цвѣ-
тами, то, понятно, теперь, когда онъ разомъ
увидалъ столько нужды и горя, онъ былъ
страшно потрясенъ. Вся эта ужасная картина
навсегда врѣзалась въ его памяти.
- 207 —
Особенно поразила его разсказанная ему дѣ-
домъ исторія человѣка съ урѣзаннымъ языкомъ...
Прежде онъ жилъ хорошо, былъ богатъ и счаст-
ливъ. Братья позавидовали ему, напали ночью
на его домъ, ограбили, убили его жену, ребенка
и отрѣзали ему языкъ—для того, чтобы онъ не
могъ обвинить ихъ передъ судомъ. Но какой-то
путникъ, проходившій мимо того дома, былъ сви-
дѣтелемъ злодѣянія и указалъ на преступниковъ.
Одного изъ нихъ схватили и казнили, а другіе
два брата скрылись изъ той страны и пропали
безъ вѣсти... А несчастный съ отрѣзаннымъ язы-
комъ сталъ нищимъ и жилъ милостыней...
Угольщикъ Сигбертъ съ дочерью остались
ночевать у тетки Вивіаны, а Бено съ дѣдомъ
пошли домой, въ свою лѣсную хижину.
Бено невссслымъ возвращался съ веселаго
праздника въ Лебенсталѣ, и дорогой онъ гово-
рилъ дѣду:
— Какъ же это, дѣдушка... Ты видѣлъ,—лю-
дей чуть не до-смерти бьютъ, и тутъ же пля-
шутъ и поютъ... А толпа этихъ несчастныхъ, ни-
щихъ, больныхъ,—до нихъ какъ будто никому
и дѣла нѣтъ... ихъ какъ будто и не видятъ, смѣ-
ются, пляшутъ...
— Такъ что жъ такое! Охота повеселиться,
такъ и пляшутъ, прыгаютъ,—сказалъ ему дѣдъ.
— Имъ, видно, не жалко этихъ несчастныхъ!—
въ раздумьѣ промолвилъ Бено.
— 208 —
— Можетъ-быть, и жаль, да...—началъ дѣдъ.
— Нѣтъ, дѣдушка! — съ жаромъ перебилъ
Бено.—Значитъ, не жаль, если имъ весело...
И онъ подумалъ про себя: «Не знаю, не по-
нимаю: какъ же можно веселиться, смѣяться, пля-
сать, когда видишь, что тутъ же стоятъ люди и
плачутъ, стонутъ, протягиваютъ руку за милосты-
ней и смотрятъ такъ жалобно»...
— Ну, родной мой, и всегда такъ было, да
будетъ и послѣ насъ...—замѣтилъ старикъ.
— Значитъ, люди недобрые! — прошепталъ
Бено.
— Всякіе есть,—есть и злые, есть и добрые...
Бено поникъ головой и замолчалъ.
Послѣ этого праздника Роза не однажды звала
его на гулянье въ Лебенсталь, но Бено уже ни
разу не ходилъ съ нею туда.
Съ Бено произошла замѣтная перемѣна, и маль-
чикъ сталъ казаться людямъ еще болѣе страннымъ.
Старики видѣли, что онъ сдѣлался молчаливѣе,
часто бывалъ задумчивъ, разсѣянъ, отвѣчалъ не-
впопадъ на вопросы, иной разъ безъ всякой ви-
димой причины, какъ будто о чемъ-то грустилъ...
— Что ты кахой скучный, Бено? Ужъ здоровъ
ли ты, дитя мое?—ласково спрашивала его ба-
бушка, съ тайной тревогой посматривая на сво-
его любимца.
— Здоровъ, бабушка! Я только немножко по-
задумался.., — отвѣчалъ мальчикъ, встряхивая
- 209 —
- своими золотистыми волосами, словно желая
отогнать отъ себя неотвязныя думы.
Но думы не покидали его.
X.
Прошла темная, зимняя пора, за нею и весна
прошла,—наступило горячее лѣто.
Не съ прежнимъ чувствомъ радости и мирнаго
довольства встрѣчалъ Бено весну и лѣто. Подой-
детъ онъ къ дереву и смотритъ на свѣжіе, не-
давно распустившіеся листочки, но смотритъ не
такъ, какъ прежде. Прежде весной онъ, бывало,
такъ нѣжно, любовно цѣловалъ ихъ, какъ ста-
рыхъ, дорогихъ друзей, воскресшихъ для жизни.
А теперь не то, — наклонится надъ свѣжими
листьями, такими блестящими, такъ хорошо
пахнущими, и вдругъ глаза его наполнятся сле-
зами,—онъ отходитъ прочь...
Слушаетъ онъ пѣніе птичекъ, и какъ будто не
слышитъ его, — сидитъ, задумается. А прежде,
бывало, съ такимъ восторгомъ, съ такимъ уми-
леніемъ онъ прислушивался къ этому пѣнію...
Онъ не бѣжитъ играть со своей любимицей,—
бѣлой козочкой. Онъ рѣдко нынѣ лазаетъ на
деревья и не съ прежнимъ интересомъ загляды-
ваетъ въ знакомыя гнѣзда.
Иногда придетъ Роза, разсказываетъ ему что-
нибудь веселое и сама смѣется, а онъ слушаетъ
Дѣдуптгапы сгазкя.	14
— 210 —
ее, слушаетъ, молча, только головой киваетъ,—
и вдругъ тяжело, глубоко вздохнетъ. Оказы-
валось, что Бено не слышалъ и половины того,
чтб разсказывала ему Роза. Однажды дѣвочка
даже разсердилась на него.
— Ты меня не слушаешь!—сказала Роза, ули-
чивъ его въ разсѣянности и въ невниманіи.—
Какой ты!.. О чемъ ты все думаешь? Просто,
досадно смотрѣть на тебя...
И дѣвочка убѣжала домой.
Теперь, побывавъ въ Лебенсталѣ, Бено—этотъ
чуткій, чувствительный мальчикъ—уже не могъ
такъ полно, такъ беззавѣтно наслаждаться при-
родой, какъ прежде. Бывало, въ лѣтній ясный
день лежитъ онъ на любимой полянкѣ, у по-
дошвы знакомаго дуба, и мечтательно-задумчиво
смотритъ въ глубь синихъ далекихъ небесъ. II
вдругъ ему чудится, что солнце словно на-
чинаетъ меркнуть, сіяетъ уже не попрсжнему
свѣтло, словно какая-то тѣнь подкралась и омра-
чила небесную лазурь, — и на землѣ, на все
вокругъ Бено, ложилась тѣнь, какая падаетъ
отъ темныхъ тучъ...
На душу Бено ложилась тѣнь,—а на небѣ-то
ни облачка, солнце свѣтитъ ярко и пышетъ
зноемъ...
Рядомъ съ Бено прилегла бѣлая козочка. Бено
гладитъ ее и задумчиво перебираетъ между паль-
цами ея мягкую, волнистую шерсть. Козочка смо-
— 211 —
тритъ на него своими добрыми, кроткими глазами
и какъ будто недоумѣваетъ: почему Бено ньпгЬ
такъ рѣдко играетъ съ нею, не бѣгаетъ по лу-
гамъ, рѣдко ласкаетъ ее и подчасъ вовсе не обра-
щаетъ на нее вниманія... Бено теперь не до нея:
думы осаждаютъ его, безпокоятъ и мучатъ...
Все въ природѣ для Бено и теперь было
полно очарованія, но теперь, когда онъ загля-
нулъ на людскую жизнь, къ этому очарованію
постоянно примѣшивалось чувство тихой грусти ...
Людской міръ оказывался такъ непохожъ на
жизнь природы.
Бено мало видѣлъ людскую жизнь, онъ уви-
далъ только небольшой ея уголокъ, но доста-
точно для того, чтобы было нарушено его
душевное спокойствіе и навсегда исчезла его
дѣтская наивность.
Этотъ добрый мальчикъ, жалостливый ко вся-
кой живой твари, такъ живо представлявшій
себѣ чужое страданіе, самъ чувствовавшій его,
теперь съ глубокой, сердечной болью сознавалъ,
какъ близко отъ него людское несчастье, — и
онъ ничѣмъ не въ силахъ помочь ему, не въ
силахъ облегчить ни на Іоту людское горе...
И тутъ-то усиленно заработала его мысль.
Бено отъ всей души хотѣлось помочь людямъ...
Неужели, думалось ему, до сихъ поръ на свѣтѣ
еще дикто не подумалъ о томъ, какъ сдѣлать,
чтобы не было несчастныхъ, обиженныхъ лю-
ы*
— 212 —
' лей? Какъ сдѣлать людей счастливыми? Вѣроятно,
и ранѣе Бено кто-нибудь задумывался надъ этимъ
вопросомъ. Можетъ-быть, даже извѣстно, чтб
нужно для того, чтобы люди были счастливы.
Дѣдушка говоритъ, что люди ученые, монахи,
все знаютъ... Но Бено — мальчикъ неученый, и
ему неизвѣстно, чтб придумали знающіе люди...
И Бено продолжалъ думать самъ, своимъ
умомъ... Если бы люди были добры, сострада-
тельны, любили другъ друга, то, конечно, они
не стали бы бить и убивать своихъ ближнихъ;
братья не стали бы отрѣзывать брату языкъ,
люди стали бы помогать другъ другу, не стало
бы на свѣтѣ нищихъ, бѣдняковъ, и всѣ люди
’ были бы счастливы или, по крайней мѣрѣ, сдѣ-
лались бы счастливѣе, жили бы лучше, чѣмъ
теперь... Значитъ, для того, чтобы люди были
счастливы, нужно имъ сдѣлаться добрыми, жало-
стливыми другъ къ другу...
Но какъ же сдѣлать, чтобы люди «подобрѣли»?
Можетъ ли кто-нибудь совершить это великое
дѣло?..
А если перебить всѣхъ злыхъ, жестокихъ лю-
дей? Пускай тогда останутся одни добрые и жи-
вутъ въ мирѣ! Но нѣтъ, это невозможно... Злые
опять могутъ народиться... «Нужно сдѣлать такъ,
чтобы люди злые становились добрыми»... Дѣ-
душка говоритъ, что король — могущественный
человѣкъ, что у него много рыцарей и войска,
— 213 —
что онъ издаетъ всякіе законы и въ странѣ
можетъ сдѣлать все, чтб захочетъ. Если бы онъ
запретилъ людямъ быть злыми и жестокими?..
Нѣтъ! Бено уже понимаетъ, что никто по при-
казу не сдѣлается добрѣе... Нужно, чтобы люди
сами измѣнились, сдѣлались бы лучше...
Нѣтъ ли такого «заговора», нѣтъ ли такого
«слова», чтобы съ помощью ихъ избавить людей
отъ зла и несчастія?
Былъ Христосъ и сказалъ людямъ: «Любите
другъ друга». Но люди не послушались и не
слушаются Его. Если бы они любили, жалѣли
другъ друга, тогда не было бы на свѣтѣ столько
горькихъ слезъ и стоновъ... Послѣ того, какъ
Христосъ умеръ на крестѣ, прошло уже много-
много лѣтъ, а люди, кажется, все также безжа-
лостны... Бено видѣлъ въ Лебенсталѣ, какъ они
предавались безумному веселью, плясали и
пѣли, — при видѣ самыхъ ужасающихъ несча-
стій,— и, глядя на ихъ шумное, бѣшеное ве-
селье, можно было подумать, что они глухи и
слѣпы и воображаютъ себѣ, что вокругъ нихъ
всѣ довольны и счастливы.
И Бено не зналъ, сдѣлаются ли когда-нибудь
люди лучше, добрѣе, узнаютъ ли они, въ чемъ
счастье, и будутъ ли когда-нибудь счастливы...
Бено пересталъ стрѣлять въ цѣль и изломалъ
свой лукъ и стрѣлы. Эти стрѣлы и лукъ ему
болѣе не нужны.
- 214 —
Онъ не разъ видѣлъ, какъ ястребы безжало-
стно убивали маленькихъ, беззащитныхъ пти-
чекъ, и эти злодѣйства возмутили до глубины
души кроткаго Бено. Онъ съ негодованіемъ,
съ отвращеніемъ смотрѣлъ на ястребовъ, и уже
давно, лѣтъ пять или шесть тому назадъ, когда
Бено былъ еще очень маленькимъ мальчикомъ,
пришла ему въ голову блестящая мысль: онъ
научится какъ можно лучше стрѣлять изъ лука
и перебьетъ всѣхъ этихъ крылатыхъ хищниковъ
«Когда я буду большой,— рѣшилъ Бено,—
тогда сдѣлаю я себѣ настоящій, тугой лукъ,
надѣлаю тонкихъ острыхъ стрѣлъ и стану уби-
вать ястребовъ. А потомъ, когда этихъ злыхъ
птицъ не станетъ, и маленькихъ птичекъ никто
уже не будетъ больше обижать, я сломаю свой
лукъ и стрѣлы»...
Но онъ сломалъ ихъ гораздо раньше...
Теперь Бено уже зналъ, что какъ ястребы
умерщвляютъ безъ сожалѣнья маленькія, ни въ
чемъ неповинныя созданья, такъ и злой чело-
вѣкъ обижаетъ, побиваетъ слабаго и безъ со-
жалѣнья относится къ страданьямъ ближняго.
Какъ злыхъ людей, такъ и ястребовъ не пере
бить. Бено сталъ бы истреблять ястребовъ,
встрѣтившихся ему въ лѣсу, а той порой под-
растали бы крылья у ястрсбовъ-птенцовъ, и
опять налетѣли бы стаи злыхъ хищниковъ...
Вотъ почему Бено пересталъ стрѣлять въ цѣль,—
— 215 —
въ гнилой пень,— и изломалъ свой лукъ и
стрѣлы.
Бено также не однажды видѣлъ въ рѣкѣ, какъ
большая прожорливая рыба бросалась на мел-
кихъ рыбешекъ и глотала ихъ. Бено съ содро-
ганьемъ смотрѣлъ на этихъ рыбъ и рѣшилъ ихъ
всѣхъ переловить и уничтожить. Но это было
уже давно... Теперь и эта мысль объ уничто-
женіи была оставлена...
Нужно сдѣлать такъ, чтобы крупная рыба
пожалѣла мелкую рыбешку и давала бы ей жить;
чтобы ястребъ пересталъ быть злымъ хищникомъ
и зажилъ бы въ дружбѣ съ голубемъ и со всѣми
маленькими птичками, а злые, жестокіе, буйные
люди сдѣлались бы добрыми и сострадательными
къ ближнимъ и ко всякой живой, чувствую-
щей, страдающей твари... Но возможно ли такое
превращеніе? Вопросъ оставался безъ отвѣта...
Бено оставилъ мысль перестрѣлять ястребовъ
и переловить всѣхъ большихъ хищныхъ рыбъ...
Но что жъ онъ далѣе будетъ дѣлать?.. Бено
болѣлъ душой, Бено страдалъ, и страданья его
еще усиливались оттого, что онъ не могъ ни
съ кѣмъ подѣлиться волновавшими его чув-
’ ствами и думами, не могъ ясно высказать ихъ.
Онъ пытался заговаривать со своими стари-
ками, но слышалъ отъ нихъ все одно и то же:
— Не нами, голубчикъ, началось да не нами
и кончится...
— 216 —
XI.
Однажды Бено завелъ разговоръ съ Розой,
но н та не помогла ему размыкать его горе,
разсѣять мучившія его сомнѣнія.
— Отчего, Бено, ты нынче такой невесе-
лый?— спросила его дѣвочка, сидя съ нимъ въ
лѣсу, на толстомъ, мшистомъ пнѣ.
— Знаешь, Розочка, что я думаю...— какъ бы
размышляя вслухъ, тихо промолвилъ Бено. —
Вотъ намъ съ тобой хорошо, мы живемъ ве-
село... А я думаю, каково тѣмъ—нищимъ, боль-
нымъ, убогимъ, какихъ мы видѣли, помнишь,
въ Лебенсталѣ, когда ходили туда на праздникъ?
— Ну, что жъ такое?—перебила его дѣвочка.—
Мнѣ ихъ самой жаль! Я иногда подаю имъ
хлѣба, даю денегъ — понемножку... Но вѣдь мы
не можемъ сдѣлать ихъ богатыми, счастливыми,
такъ что же и думать о нихъ напрасно... Мой
отецъ говоритъ: сколько голову ни ломай, изъ
пустой бочки вина не нацѣдишь!
— Я и самъ не знаю, какъ сдѣлать, чтобы
всѣмъ людямъ было лучше жить, чтобы они
сдѣлались счастливы...— сказалъ Бено.— Я даже
не знаю, можно ли это сдѣлать? Вотъ я и думаю...
и эти мысли, Роза, меня очень безпокоятъ...
— И охота же тебѣ... Чудакъ ты, Бено!
Весь свѣтъ вѣдь не передѣлаешь...— позѣвывая,
замѣтила ему Роза.
— 217 —
— Мнѣ хотѣлось бы помочь людямъ...— не-
много погодя, сказалъ Бено,—Мнѣ хотѣлось бы,
чтобы нищихъ не было на свѣтѣ, чтобы никому
не приходилось голодать и протягивать руку за
милостыней, чтобы всѣмъ стало лучше жить...
Больныхъ я сталъ бы лѣчить, а для калѣкъ,
для убогихъ стариковъ я устроилъ бы пріютъ...
— Но какъ же бы ты это сдѣлалъ? — спро-
сила Роза, помахивая вѣточкой.— Для такихъ
дѣлъ нужно много денегъ... А ты откуда ихъ
возьмешь?
— Деньги — что! Денегъ можно достать...
Дѣло не въ деньгахъ! — сказалъ Бено.
— Ну, не такъ-то легко! — съ сомнѣніемъ
промолвила Роза, покачавъ головой. — Деньги
достаются съ большимъ трудомъ...
Бено на минуту призадумался, какъ бы что-то
соображая или вспоминая...
— Я знаю, гдѣ найти деньги, много-много
денегъ... цѣлыя груды золота!—вскричалъ Бено,
и горячій румянецъ вспыхнулъ на его щекахъ,
и глаза его заблестѣли.
— Гдѣ же? — удивившись его внезапному
волненію, спросила Роза.
Дѣвочку заинтересовали загадочныя слова Бено.
— Я скажу тебѣ, только ты никому ни-ни...
ни слова! — проговорилъ Бено и съ таинствен-
нымъ видомъ, вполголоса, передалъ Розѣ одинъ
чудесный разсказъ, слышанный имъ отъ дѣда...
— 218 —
На морѣ дальнемъ, вблизи отъ берега, есть
глубокій-глубокій водоворотъ. Два раза въ день
‘ онъ поглощаетъ и опять извергаетъ морскія
воды. Этотъ страшный водоворотъ притягиваетъ
мимо идущіе корабли и притягиваетъ такъ вне-
запно, съ такой быстротой, что они летятъ,
какъ стрѣла, и погибаютъ въ кипящей пучинѣ.
Объ этомъ водоворотѣ узнали случайно...
Однажды какой-то корабль, уже сильно постра-
давшій отъ бури, былъ поглощенъ этою безд-
ной. Всѣ люди, находившіеся на кораблѣ, пото-
нули, за исключеніемъ одного. Этотъ единствен-
ный человѣкъ, очутившись на краю кипящей
бездны и уже готовясь исчезнуть въ ней и
распроститься съ жизнью, вдругъ попалъ не-
ожиданно на скалу, поднимавшуюся изъ воды,
Весь дрожа отъ страха и цѣпляясь за камни,
онъ ежеминутно ожидалъ, что его смоетъ вол-
ной со скалы... Въ ту минуту онъ увидалъ, что
внизу, со дна пучины, поднимается что-то въ
родѣ громадной водяной горы, съ шумомъ, съ
пѣной и брызгами, несущей на себѣ потоплен-
ные корабли. Когда одинъ изъ корабельныхъ
обломковъ былъ близко отъ скалы, несчастный
изо всей силы схватился за него и вмѣстѣ съ
обломкомъ былъ выброшенъ на берегъ.
Старикъ говорилъ Бено, что его дѣдъ слы-
шалъ этотъ разсказъ отъ одного богатаго купца,
изъѣздившаго почти весь свѣтъ.
— 219 —
Человѣкъ, такъ чудесно спасшійся отъ поги-
бели, разсказывалъ, что близъ того ужаснаго
водоворота на морскомъ берегу валяется масса
всякихъ сокровищъ, выброшенныхъ съ погиб-
шихъ кораблей,—золото, серебро, драгоцѣнные
камни лежатъ тамъ грудами... Люди, конечно,
уже давно растащили бы ихъ; но только горе
въ томъ, что очень трудно найти дорогу къ
берегу того далекаго моря. Всѣ эти несмѣтныя
сокровища, говорилъ дѣдъ, и нынѣ лежатъ
тамъ, и пескомъ заноситъ ихъ...
— А ты какъ же дорогу найдешь? —спросила
Роза, когда Бено кончилъ свой интересный раз-
сказъ.
— Буду искать, весь свѣтъ пройду—и найду!—
съ увѣренностью сказалъ Бено.
— Ну, вотъ что, Бено...— вполголоса промол-
вила Роза, обнимая за плечи своего маленькаго
друга.— Когда ты найдешь туда дорогу и добу-
дешь сокровища, то дай мнѣ денегъ.
Глаза Розы блестѣли. Дѣвочка оживилась:..
Ее увлекъ разсказъ Бено... Его мечты были такъ
ослѣпительно ярки. Его увѣренность сильно
подѣйствовала на Розу, и дѣвочка уже вѣрила
въ возможность найти богатства, лежащія гдѣ-то
на морскомъ берегу и заносимыя пескомъ.
— Зачѣмъ тебѣ деньги? — спросилъ Бено.
— Мнѣ ужъ давно хочется купить пеструю
юбку—такую, какъ у моей двоюродной сестры...—
— 220 —
шепнула ему Роза, —Я куплю алыхъ лентъ, крас-
ные сапожки и ожерелье... непремѣнно — оже-
релье! Я хочу ожерелье — золотое, съ бѣлыми,
блестящими камешками... Такъ ты дашь?
— Хорошо, Розочка, я дамъ тебѣ денегъ! —
разсѣянно проговорилъ Бено, весь отдаваясь
увлекшимъ его мыслямъ.
Нѣсколько мгновеній друзья сидѣли молча,
держа другъ друга за руку. Птичка порой чи-
рикала въ кустѣ, и въ лѣсу было такъ тихо,
что издалека явственно слышалось, какъ дятелъ
прилежно долбилъ сухое дерево...
— Но я вотъ что думаю...—заговорилъ Бено.—
Люди могутъ быть счастливы только тогда,
когда будутъ добры. А подобрѣютъ ли они
отъ того, что у нихъ будутъ деньги, что они
будутъ жить богато!.. А если они не подоб-
рѣютъ, то и въ богатствѣ не будутъ счастливы...
Но что же нужно, чтобы они были добры? —
спросилъ Бено, пытливо посмотрѣвъ на Розу.
— Не знаю, Бено!—совершенно откровенно
созналась та.
— И я не знаю! — грустно поникнувъ голо-
вой, прошепталъ Бено.
Постоянно тревожное душевное состояніе отра-
зилось, наконецъ, и на тѣлесномъ здоровьѣ Бено.
Бено осунулся, похудѣлъ, и отъ худобы его боль-
шіе голубые глаза стали казаться еще больше, и
глубже, блестящѣе сдѣлался ихъ лихорадочно го-
— 221 —
рѣвшій взглядъ. Личико его поблѣднѣло и сдѣ-
лалось до того прозрачнымъ, что тонкія, синія
жилки на вискахъ явственно просвѣчивали сквозь
тонкую кожу. Не вспыхивалъ румянецъ на его
щекахъ, улыбка не озаряла лица, а если и по-
являлась, то — блѣдная и тусклая, какъ осенній,
негрѣющій солнечный лучъ изъ-за тучъ.
Бено мало ѣлъ и плохо спалъ, порой чув-
ствовалъ большую слабость; съ нимъ бывали
головокруженія, случались припадки, и онъ
въ теченіе нѣсколькихъ минутъ оставался безъ
памяти. Въ ушахъ у него иногда слышался
шумъ (вѣроятно, отъ сильнаго умственнаго на-
пряженія у Бено происходили приливы крови
къ головѣ). Ему слышались голоса...
Ночью уже не разъ, когда онъ безъ сна ле-
жалъ въ постели и въ хижинѣ было тихо и
темно, особенно явственно слышался ему го-
лосъ, звавшій его.
— Бено! Бено!—отчетливо раздавалось гдѣ-то
близко-близко около его изголовья
Мальчикъ вскакивалъ на постели и испуганно
озирался по сторонамъ. Никого нѣтъ!.. Старики
спокойно, крѣпко спятъ.
И Бено снова ложится, весь дрожа и замирая
отъ какого-то непріятнаго, тяжелаго чувства.
Старики, видя, какъ Бено все болѣе и болѣе
худѣетъ, просто, съ горя голову потеряли. Ста-
рушка усерднѣе прежняго молилась и горько пла-
— 222 —
кала; она думала, что болѣзнь приключилась съ
Бено отъ «недобраго глаза». А старикъ, какъ бы
смутно угадывая причину перемѣны, происшед-
шей съ Бено, ворчалъ
— Не зачѣмъ ему было тогда ходить въ Ле-
бенстальі Чего онъ тамъ не видалъ!..
А Бено худѣлъ, блѣднѣлъ — и таялъ, какъ
зажженная свѣчка, стоящая на сквозномъ вѣтру.
XII.
Зноенъ былъ лѣтній день, да и вечеромъ жаръ
долго не спадалъ.
Бено долго купался, плескался въ рѣкѣ и, на-
конецъ, выйдя на берегъ, прилегъ на мягкую
зеленую травку въ тѣни куста... И въ ту же ми-
нуту ему на руку опустилась прехорошенькая,
черная, бархатистая бабочка. Бено смотрѣлъ на
нее съ любовью, какъ смотрѣлъ на всякое живое
существо. Ему не хотѣлось спугивать бабочку,
и онъ лежалъ, не шевелясь, не двигая рукой...
А бабочка то складывала, то раскрывала свои
крылышки, шевелила усиками и не думала
улетать.
Мальчикъ такъ долго смотрѣлъ на бабочку,
что, наконецъ, жара и усталость взяли свое,—
и онъ тихо задремалъ подъ однообразный плескъ
рѣчныхъ волнъ. И вдругъ сквозь сонъ онъ
услыхалъ нѣжный, ласковый голосъ, доносив-
шійся до него изъ рѣки.
— 223 —
«Хорошо здѣсь, подъ кровомъ прозрачныхъ
струй! Здѣсь, на разсыпчатомъ, золотистомъ пескѣ
много раковинъ блестящихъ, много камешковъ
цвѣтныхъ... Бено, Бено! Иди сюда!.. Здѣсь—зе-
леныя, цѣпкія травы и чудные цвѣты и кусты...
Весело плаваютъ серебристыя рыбки. Здѣсь ру-
салки живутъ... Здѣсь, — не какъ у васъ, на
землѣ,—никто никого не обижаетъ... Здѣсь самое
жгучее людское горе стихаетъ, и самый несчаст-
ный человѣкъ здѣсь становится счастливымъ.
Всякая несправедливость, все непріятное здѣсь
забывается... Тихо, отрадно живется здѣсь подъ
кровомъ вѣчно льющихся, прозрачныхъ струй!..
«Иди же, дитя! Загляни сюда! Посмотри, какъ
хорошо, спокойно!.. Днемъ здѣсь свѣтитъ солнце,
и въ огнѣ его лучей сверкаетъ и искрится пе-
сокъ. Ночью мѣсяцъ льетъ надъ рѣкой свое
блѣдное сіянье, и далекія звѣзды, чтб высоко те-
плятся на небѣ, мерцаютъ въ струяхъ рѣки...
Здѣсь никакая темная мысль тебя не смутитъ,
сердце не сожмется отъ жалости... Здѣсь конецъ
всему земному и—забвенье!..
«Иди же, Бено! Иди, милый мальчикъ! На
землѣ тебѣ не житье, на землѣ ты не найдешь
того, чего ищешь, чего такъ горячо желаетъ,
жаждетъ твоя чистая дѣтская душа. А здѣсь—
смотри,—какое приволье и покой!..»
Бено очнулся и слегка вздрогнулъ. Сквозь
плескъ рѣчныхъ волнъ въ ушахъ у него все еще
— 224 —
отдавался ласковый голосъ, шептавшій ему:
«Бено, Бено! Иди сюда!..»
Бено оглянулся... Черная бабочка уже давно
улетѣла, и вокругъ—никого. Лишь птичка пры-
гаетъ по вѣткамъ куста и нѣжно щебечетъ... Ни-
чей голосъ не доносится съ рѣки,—только тихо
попрежнему плещутся волны...
«Я славно вздремнулъ», подумалъ Бено и,
наскоро одѣвшись, собрался итти домой, но на
минуту пріостановился и посмотрѣлъ на рѣку.
Конечно, ему пригрезился во снѣ этотъ ласко-
вый, мягкій голосъ. Но какъ жаль, что Бено не
можетъ услыхать его наяву!..
Неподалеку отъ хижины лежала уже давно
сломленная бурей большая старая сосна. Ста-
рики по лѣтнимъ вечерамъ любили посидѣть на
толстомъ стволѣ поверженнаго великана. Они
тихо переговаривались между собою или сидѣли,
молча, любуясь тихо угасающимъ вечеромъ и
вспоминая другіе вечера въ другой, далекой сто-
ронѣ, откуда имъ пришлось переселиться въ
этотъ лѣсной уголокъ. Въ просвѣтъ между де-
ревьями, сквозь синеватую вечернюю мглу, въ
смутныхъ очертаніяхъ виднѣлись далекія горы.
Тамъ, за этими горами,—ихъ родная сторона...
Такъ и сидятъ старики въ ожиданіи внука, а
когда завидятъ его, одна и та же мысль является
у нихъ въ головѣ: одинока ихъ жизнь, но еще
грустнѣе, тяжелѣе было бы ихъ уединеніе, если
— 225 —
бы не было у нихъ этого мальчика съ золоти-
стыми кудрями...
Въ тотъ вечеръ, когда Бено задремалъ на бе-
регу рѣки, заглядѣвшись на черную бабочку,
старики разговаривали о немъ.
— Мнѣ все кажется, что онъ о чемъ-то тоску-
етъ...—говорила старушка.—Иногда глаза у него
бываютъ такіе странные, невеселые... Ты замѣчалъ?
— Я только не придумаю, о чемъ ему тоско-
вать!— кивнувъ сѣдой головой, отвѣтилъ дѣдъ.
— Можетъ-быть, «сглазу»...—съ тревогой про-
молвила шопотомъ бабушка.—Охъ, старикъ, бо-
юсь я за него!.. И родился-то онъ въ неблаго-
получный годъ. Помнишь? По ночамъ осенью
являлась на небѣ звѣзда съ большимъ хвостомъ...
Ждали моровой язвы...
Тутъ старуха припомнила, что въ тотъ же годъ
однажды среди бѣла дня, при ясномъ небѣ,
вдругъ почти совсѣмъ исчезъ, погасъ солнечный
свѣтъ, и къ нимъ въ окошко проходили лучи
красные, какъ кровь...
— Знаешь, надо бы его отвести въ городъ и
отдать въ мастерскую къ столяру Фульку...—
немного помолчавъ, заговорилъ дѣдъ. — Маль-
чикъ подрастаетъ... Не все же ему козъ пасти
да бродить въ лѣсу...
— Но вѣдь онъ совсѣмъ еще ребенокъ! По-
смотри, какой онъ худенькій!..— возразила ста-
руха.—Да вотъ и онъ!
Дѣдушкины сказки,	15
— 226 —
Въ ту минуту Бено показался на тропинкѣ и,
увидѣвъ старичковъ, бѣгомъ бросился къ нимъ.
Онъ усѣлся на землѣ у ногъ бабушки; старушка
наклонилась къ нему и стала оазглаживать его
растрепавшіеся кудри.
Тутъ Бено разсказалъ ей о томъ, какъ онъ
задремалъ на берегу, и что ему пригрезилось
во снѣ.
— Кто-то звалъ меня...—разсказывалъ Бено.—
«Иди, говоритъ, сюда, въ рѣку! Здѣсь тебѣ бу-
детъ лучше...» И голосъ, бабушка, такой слав-
ный, ласковый, тихій... журчитъ, какъ ручеекъ...
Голосъ, какъ будто, изъ воды, но никого не
видно...
Бабушка такъ испугалась этого сна, что даже
поблѣднѣла, и голова у нея задрожала, какъ
всегда бывало съ нею въ минуты волненія.
— А ты, родной мой, поздно вечеромъ не
купайся! Нехорошо... Не купаются въ это вре-
мя...—строго проговорила бабушка, хмуря брови.
— Отчего, бабушка, «нехорошо»?—спросилъ
Бено.
— Русалка можетъ утащить въ омутъ... Ужъ
не даромъ она тебя зазывала... — съ усмѣшкой
сказалъ дѣдъ.
Старушка сердито отплюнулась.
— Ну, перестань!.. Напугай еще ребенка-то...—
заворчала она на старика.—И безъ того маль-
чишка не спитъ по ночамъ.
- 227 —
И затѣмъ, обратившись къ Бено, успокоиваю-
щимъ тономъ сказала:
— Не слушай ты его!.. Какія тамъ русалки!..
А поздно купаться не годится потому, что мо-
жешь заболѣть... Сдѣлается жаръ, весь заго-
ришь, какъ въ огнѣ...
XIII.
Прошло нѣсколько дней. Старушка успокои-
лась, успокоился и Бено, но онъ не забылъ го-
лоса, такъ настойчиво звавшаго его во снѣ въ
рѣчную глубину, въ свѣтлое, прозрачное водяное
царство, и чаще прежняго сталъ ходить на бе-
регъ рѣки.
Ранѣе онъ не обращалъ особеннаго вниманія
на подводный міръ, жилъ болѣе въ лѣсу, лѣс-
ною жизнью; а теперь онъ не разъ садился или
вставалъ на колѣни у самой воды и, наклонив-
шись, подолгу, пристально разглядывалъ рѣчное
дно. Въ томъ мѣстѣ, куда Бено ходилъ купаться,
рѣка образовывала заливъ,—и въ этомъ тихомъ,
неглубокомъ заливѣ, окаймленномъ густымъ
камышомъ, вода почти всегда была спокойна и
прозрачна, какъ кристаллъ.
II Бено, при яркомъ полуденномъ освѣщеніи,
ясно видѣлъ тамъ, на днѣ, желтый, разсыпчатый
песокъ, мелкіе разноцвѣтные камешки и большіе
темно-сѣрые камни; видѣлъ раковины,—цѣльныя
15*
— 228 —
и разбитыя пополамъ; видѣлъ близъ берега тра-
вы, даже маленькіе кустарники... Видѣлъ, какъ
рыбки, блестя серебристой чешуей, рѣзвились въ
прозрачной глубинѣ; видѣлъ, какъ угорь, сколь-
зя, извивался между камнями, стараясь укрыться
въ травѣ, а черный ракъ медленно ползъ, тяжело
вытягивая и сгибая свои клешни; видѣлъ, какъ
при появленіи крупной рыбы мелкія рыбешки
мгновенно исчезали... Тутъ все было видно,
рѣчное дно не скрывало своихъ тайнъ.
Тутъ же на берегу не однажды Бено ложился
отдыхать въ тѣни плакучей ивы, но ни разу не
заснулъ, хотя иногда слегка подремывалъ. Иногда
глаза его смыкались; но онъ въ ту же минуту
начиналъ думать о томъ, не услышитъ ли онъ
опять знакомый, нѣжный голосъ, такъ ласково
звавшій его,—и какъ только Бено объ этомъ за-
думывалъ, сонъ мигомъ отлеталъ прочь. А хотѣ-
лось Бено опять услыхать во снѣ этотъ нѣжный,
милый голосъ, очень хотѣлось...
Дошло даже до того, что Бено сталъ спра-
шивать себя: да, полно, во снѣ ли пригрезился
ему этотъ голосъ? Не наяву ли Бено слышалъ
его?..
Желаніе снова услыхать таинственный при-
зывъ-—во снѣ ли, наяву ли—все равно, и въ то
же время темный страхъ, боязнь, чтобы вдругъ
не услыхать его, надежды на что-то чудесное,
какое-то непонятное томленіе и порой тоска.
— 229 —
волновали Бено, особенно въ ту пору, какъ
онъ приближался къ рѣкѣ...
Приходила къ нему Роза съ новостями, раз-
сказывала ему о какой-то свадьбѣ, о нарядѣ, въ
какомъ была невѣста; но Бено слушалъ ее раз-
сѣянно...
— Какой ты нынче странный, Бено!—съ до-
садой сказала Роза. — Тебѣ говоришь, а ты не
слушаешь... На что это похоже? Я тебѣ ничего
больше разсказывать не стану...
— Ты на меня не сердись! Меня русалка окол-
довала, вотъ я и сталъ такой... — съ грустной
улыбкой проговорилъ Бено.
— Русалка? И ты видѣлъ ее? — весело вскри-
чала Роза, хлопая въ ладоши.
— Издали!—съ тою же грустной, загадочной
улыбкой отвѣтилъ ей Бено.
— Ну, и что жъ? Говорила она что-нибудь
тебѣ?—смѣясь, допытывалась Роза.
— Да! Звала меня къ себѣ...
— А собой она красива?
— Красивѣе ея и на свѣтѣ нѣтъ...
— Ну, скажи, какая же она? — приставала
Роза.
Бено слыхалъ уже не мало разсказовъ о ру-
салкахъ, и поэтому теперь ему было легко до-
вольно подробно описать наружность русалки.
— Высокая, бѣлая, — началъ онъ, — блѣдная,
блѣдная, глаза большіе, черные, какъ угли, а
— 230 —
волосы густые, длинные, зеленые... вотъ знаешь,
какъ трава...
— Ухъ, какая страшная!—вскричала Роза.—Я
умерла бы со страху, если бы увидала ее...
— А голосъ у нея, какъ музыка... Все бы
слушалъ, слушалъ... безъ конца! — восторжен-
нымъ тономъ продолжалъ Бено.
Водяницы—злыя!—сказала ему Роза.—Вотъ
досмѣешься до того, что онѣ потопятъ тебя и
утащатъ на дно рѣки...
— Я не смѣюсь, Розочка.... Я говорю тебѣ:
она звала меня...—промолвилъ Бено.—Она увѣ-
ряла, что у нихъ, тамъ, въ водяномъ царствѣ,
очень хорошо...
— Обманываетъ! Не вѣрь! Ничего у нихъ
тамъ нѣтъ хорошаго... — шутливо было загово-
рила Роза, но вдругъ запнулась и замолчала.
Она внимательно посмотрѣла на затуманив-
шееся лицо своего друга: какое-то странное, бо-
лѣзненное выраженіе проскользнуло по лицу Бено.
— Право, Бено, нынче я что-то боюсь тебя...—
вставая, промолвила Роза.—Мнѣ иногда бываетъ
страшно съ тобой, даже дрожь беретъ... Глаза
у тебя какіе-то странные... Пойду-ка я лучше
домой!
И дѣвочка, кивнувъ головой, побѣжала въ
лѣсъ по знакомой тропинкѣ.
Съ тѣмъ мѣстомъ въ рѣкѣ, гдѣ Бено купался,
онъ скоро ознакомился, и этотъ тихій заливъ.
— 231 —
гдѣ вода едва доходила ему по грудь, его уже
не занималъ болѣе. Его манило далѣе, внизъ по
рѣкѣ, гдѣ берега были высоки и круты и подъ
ними темнѣли глубокіе, страшные омуты.
Бено особенно облюбовалъ здѣсь одно мѣстеч-
ко — подъ высокимъ, обрывистымъ берегомъ,
поросшимъ по верху кустами ивъ, верескомъ и
темными, лохматыми елями. Вода у берега стояла
неподвижно, какъ зачарованная, и по вечерамъ
казалась совсѣмъ черною. Напрасно мальчикъ
заглядывалъ въ нее,—ничего не видно.
Когда онъ подолгу лежалъ на самомъ краю
берега, смотря въ омутъ, словно какая-то не-
видимая сила притягивала, влекла его неотступно
къ этой темной водяной безднѣ,—и голова его
начинала кружиться, и сердце замирало...
Однажды въ жаркій полуденный часъ Бено,
усталый, изнемогшій отъ зноя, прилегъ подъ вы-
сокимъ, обрывистымъ берегомъ у самой воды и
заснулъ тяжелымъ, тревожнымъ сномъ.
И пригрезилось ему—ясно, живо пригрезилось,
что вдругъ изъ темнаго омута показалась женщи-
на съ мертвенно блѣднымъ лицомъ, съ большими
темными глазами и съ зелеными волосами, густыми
и длинными,—точь въ точь какъ та русалка, о
какой Бено недавно разсказывалъ своей подругѣ...
Изъ воды показывается блѣдная, безжизненная
рука,—на темной водѣ она кажется еще бѣлѣе,—
и эта длинная бѣлая рука протягивается къ Бено,
— 232 —
манитъ его... Бено не можетъ устоять противъ
этого молчаливаго призыва блѣдной женщины
и бросается въ омутъ... И въ ту же минуту хо-
лодныя, цѣпкія руки хватаютъ его и тянутъ,
увлекаютъ его все ниже и ниже въ бездонную,
мрачную бездну, полную какихъ-то неулови-
мыхъ, но ужасныхъ призраковъ и чудовищъ...
Бено дико вскрикиваетъ и пробуждается. Одна
нога его соскользнула съ берега и почти до ко-
лѣна погрузилась въ воду... Бено вздрагиваетъ,
торопливо вскакиваетъ на ноги и съ испугомъ
смотритъ на темную, неподвижную воду. Онъ
словно ожидаетъ увидать подъ водой русалку...
какъ будто бы русалка была не выдумка, не
игра воображенія, но какое-то необыкновенное
существо, живущее таинственною жизнью въ
глубинѣ водъ...
Бено карабкается на обрывистый берегъ и
безъ оглядки бѣжитъ домой.
Блѣдный, весь въ поту, задыхаясь отъ волне-
нія, прибѣгаетъ онъ въ хижину и бросается къ
бабушкѣ.
— Ой, какъ страшно мнѣ!.. Ой, какъ страш-
но!.. — бормочетъ онъ поблѣднѣвшими губами,
а зубы его стучатъ, какъ въ лихорадкѣ.
— Что ты, что ты, дитятко мое милое! Что
съ тобой? Чего ты испугался? — говоритъ ста-
рушка, обнимая Бено и съ тревогой заглядывая
въ его поблѣднѣвшее личико.
— 233 —
— Я видѣлъ сонъ,—прерывающимся голосомъ
разсказывалъ ей мальчикъ, — будто я бросился
въ омутъ и русалка схватила меня...
— Зачѣмъ ты, голубчикъ, такъ часто ходишь
на рѣку? Не ходи туда! Не надо!..—уговаривала
его старушка. — Лучше сходилъ бы завтра къ
Сигберту, навѣстилъ бы Розу... А то все одинъ
бродишь... Скучно одному!
Пришелъ дѣдъ, и старуха напустилась на него.
— Вотъ все ты виноватъ со своими русал-
ками...— ворчала она.
Бено долго не могъ успокоиться, и сонъ его
былъ тревоженъ въ ту ночь. Онъ былъ въ жару,
тяжело дышалъ, часто вздрагивалъ, вскрикивалъ
во снѣ, хватаясь за свою соломенную постель,
какъ будто кто-нибудь старался стащить его
съ постели, а онъ упирался и не хотѣлъ итти...
Съ его сухихъ, запекшихся губъ срывались ка-
кія-то невнятныя слова... Напрасно бабушка на-
клонялась надъ нимъ и прислушивалась: она
не могла понять ни слова изъ того, чтй Бено
шепталъ во снѣ.
XIV.
Прошла ночь, а съ нею, казалось, разсѣялись
и всѣ страхи Бено. Но ему нездоровилось,
и онъ въ тотъ день не отходилъ далеко отъ
хижины.
— 234 —
Онъ послушался бабушку и на слѣдующее
утро, вставъ по обыкновенію рано, вмѣстѣ съ
птичками, пошелъ навѣстить свою подругу.
Утро было ясное, тихое; роса блистала на
травѣ; пахло цвѣтами...
Бено шелъ по знакомой лѣсной тропинкѣ —
мимо знакомыхъ лѣсныхъ великановъ, шелъ
бодро, весело, вдыхая свѣжій утренній воздухъ,
прислушиваясь къ птичьему гомону и щебе-
танью, — и темныя тѣни слетали съ его души.
Воспоминаніе о мрачномъ омутѣ, о голосѣ, при-
зывавшемъ его куда-то, о блѣдномъ лицѣ съ
черными, большими глазами, появлявшемся изъ
воды, о блѣдныхъ рукахъ, протягивавшихся къ
нему,—всѣ эти страшныя, тяжелыя грезы исчезли
подъ лучами утренняго солнца, посреди зеле-
наго, цвѣтущаго лѣса.
И Бено весь отдался чувству мирнаго доволь-
ства и тихой радости и, идя по лѣсу, затянулъ
свою пѣсенку:
„Цвѣточки цвѣтутъ,
Птички щебечутъ,
Птички поютъ..."
Наконецъ, лѣсъ сталъ рѣдѣть, изъ-за деревьевъ
показалась поляна, на ней двѣ большія угольныя
ямы и лачужка стараго, угрюмаго Сигберта. Гово-
рили, что угольщикъ Сигбертъ сердитъ на всѣхъ
людей. Однажды Бено, по своей наивности, спро-
силъ старика, за что онъ на людей сердится.
— 235 -
Сигбертъ какъ бы съ удивленіемъ взглянулъ на
него изъ-подъ своихъ косматыхъ, нахмуренныхъ
бровей и проворчалъ: «За то, что они — псы
злые... И пускай грызутся! Пускай!..»—«И тебѣ
ихъ не жаль?» спросилъ его Бено. «Ничуть!»
отвѣтилъ старикъ. «А мнѣ такъ ихъ жаль, очень
жаль...—сказалъ съ жаромъ Бено.—Мнѣ бы хо-
тѣлось, чтобы люди любили другъ друга, чтобы
никого не били, не убивали, чтобы всѣ согла-
сились жить дружно, мирно»... Угольщикъ опять
съ изумленіемъ посмотрѣлъ на мальчика, какъ
на какую - нибудь диковину, и, усмѣхнувшись,
протяжно свистнулъ... Этотъ занимательный раз-
говоръ происходилъ между Бено и старымъ
Сигбертомъ еще прошлою осенью.
Теперь, когда Бено вышелъ на поляну, Сиг-
бертъ рубилъ подъ корень старую развѣсистую
березу. Топоръ, отливая синеватымъ блескомъ,
быстро сверкалъ въ его рукѣ и наносилъ де-
реву страшныя, убійственныя раны. Береза жа-
лобно скрипѣла...
— Дядюшка Сигбертъ! Какъ тебѣ не жалко
губить такое славное дерево?—вскричалъ Бено,
подходя къ старику.
Тотъ оглянулся и на минуту опустилъ то-
поръ. Потомъ онъ вытеръ рукавомъ потъ съ
лица и, не промолвивъ ни слова, съ удвоенною
яростью принялся рубить березу. Не разговор-
чивъ былъ угольщикъ Сигбертъ.
— 236 —
— Гдѣ Роза? — спросилъ его Бено.
— Сыщешь, такъ скажи мнѣ! — не отрываясь
отъ работы, пробормоталъ старикъ.
— Въ лѣсъ ушла?—продолжалъ допрашивать
Бено.
— Съ Чортомъ!—былъ лаконическій отвѣтъ.
Лишь только Бено углубился въ лѣсъ, какъ
увидалъ Розу, шедшую къ нему навстрѣчу. Съ
нею рядомъ важно выступалъ огромный чер-
ный, лохматый песъ очень внушительнаго, гроз-
наго вида, но добрый и кроткій, какъ ягненокъ.
Старый Сигбертъ былъ очень привязанъ къ
Чорту и въ похвалу ему говорилъ:
— Эта собака не то, что иной человѣкъ...
Она не укуситъ того, кто ее кормитъ и ласкаетъ...
Ее не подкупишь... Она не выдастъ, не измѣ-
нитъ, какъ другъ-пріятель...
— А-а! Бено! Давно ты не бывалъ у насъ...—
весело вскричала Роза, завидѣвъ Бено.—Теперь
бродить по лѣсу жарко... Полѣземъ на мое
древесное сидѣнье!
И она повела мальчика въ чащу лѣса и тамъ
остановилась у подошвы стараго, могучаго дуба.
Проворно, какъ бѣлка, вскарабкалась она на
дерево и усѣлась на толстую вѣтвь, поставивъ
ноги, какъ на скамейку, на другую—приходив-
шуюся немного пониже — тонкую вѣтвь. Бено
отправился вслѣдъ за нею и сѣлъ съ нею рядомъ.
А лохматый Чортъ, какъ вѣрный сторожъ, улегся
237 —
въ тѣни у подошвы дуба, протянувъ свою морду
на мягкій мохъ.
— Ну, что твоя русалка?.. Не приходила еще
за тобой?—съ улыбкою спросила Роза.
Она дружески положила руку на плечо Бено
и шаловливо посмотрѣла ему въ лицо. А глазки
у самой такъ и искрились весельемъ...
— Нѣтъ, не приходила... — отвѣтилъ Бено и
ничего болѣе не промолвилъ.
— Какъ ты похудѣлъ и поблѣднѣлъ, Бено!
Что съ тобой? — серьезнымъ тономъ спросила
Роза, внимательнѣе всмотрѣвшись въ лицо Бено.
— Я былъ немножко нездоровъ...— прогово-
рилъ тотъ.
Онъ смотрѣлъ въ веселые глаза своей подруги,
смотрѣлъ на ея щечки, пышащія румянцемъ, и
не захотѣлось Бено разсказывать ей о своихъ
грезахъ и мечтахъ. Бено омрачился на мгновенье:
напоминаніе о русалкѣ было ему непріятно.
— Какая ты веселая, Роза! Счастливая ты...—
сказалъ онъ, безъ всякой зависти и искренно
любуясь на цвѣтущее личико своей подруги.
— А тебѣ что же мѣшаетъ быть веселымъ?—
возразила Роза.
— Теперь и мнѣ весело, я къ тебѣ шелъ и
все пѣсни пѣлъ,—промолвилъ Бено.—А иногда
мнѣ бываетъ такъ скучно, Розочка...
И Бено задумчиво склонилъ къ ней на плечо
свою бѣлокурую, кудрявую голову.
- 238 —
— А ты, Бено, меньше думай, тебѣ и будетъ
веселѣе... — защебетала Роза. — Вотъ посмотри на
меня... Я помогаю отцу, иногда схожу въ лѣсъ
за ягодами, за орѣхами, повожусь съ Чортомъ,
а когда устану, прилягу на мягкій мохъ и такъ
сладко засну... Я сыта, одѣта... недавно отецъ
мнѣ красную юбку купилъ... Хожу на гулянье
въ Лебенсталь... Чего жъ еще надо?
— А ты говорила, что тебѣ хотѣлось бы въ
городъ! — замѣтилъ ей Бено.
— Ну, что жъ! И хотѣлось бы, да если теперь
еще нельзя! — возразила Роза.— Зато нынче ка-
ждое воскресенье я хожу на гулянье,—-въ про-
шлый разъ танцовали до поздняго вечера и домой
расходились съ пѣснями... Что даютъ, то и бери!
А что жъ толку хотѣть того, чего и достать
нельзя?.. Вонъ звѣздочку съ неба не снимешь, хоть
бы и захотѣлъ, такъ неужели же о томъ скучать
и плакать!.. Меньше думай, и все будетъ хорошо!
— А если думается? — спросилъ Бено.
— А ты думы-то гони! — посовѣтовала Роза.
— Гмъ! «Гони!..» Да какъ ихъ прогонишь,
вѣдь онѣ не собаки...— съ грустной улыбкой
сказалъ Бено.
— Постарайся меньше думать!.. Я вѣдь ужъ
знаю твои думы... И охота тебѣ... Весь свѣтъ
одному не передѣлать! — сказала Роза и затѣмъ
принялась описывать послѣднее гулянье, гдѣ она
очень весело провела время.
— 239 —
Бено, видимо, хотѣлъ доставить удовольствіе
Розѣ, внимательно слушалъ ея разсказы, и самъ
кое-о-чемъ переспрашивалъ ее. Такъ тихо бе-
сѣдовали они... Бено пообѣдалъ у угольщика,
поѣлъ овсяной похлебки и бобовъ. А потомъ
Роза опять повела его въ лѣсъ—на полянку,
гдѣ росло много ягодъ. Уже передъ вечеромъ
Бено собрался домой. Роза со своимъ вѣрнымъ
Чортомъ проводила его до половины дороги.
— Прощай, Бено! Приходи къ намъ! — ска-
зала дѣвочка ему на прощанье.
— И ты къ намъ приходи! — крикнулъ Бено
идя по лѣсной тропинкѣ и оглядываясь на Розу.
Та еще разъ кивнула ему головой и исчезла
за деревьями.
XV.
Нѣсколько времени Бено не ходилъ на рѣку,
даже старался не смотрѣть въ ту сторону, гдѣ
протекала рѣка. Но прошла недѣля, прошла
другая, — и опять словно какая-то невѣдомая
сила потянула Бено на берегъ рѣки — къ тому
мѣсту, гдѣ подъ высокимъ, обрывистымъ бере-
гомъ темнѣли глубокія, неподвижныя воды.
Выдался очень жаркій день. Наступилъ вечеръ
такой же знойный, удушливый. Вѣтерокъ не
дохнетъ; листъ на деревѣ не шелохнется. Словно
въ спящемъ царствѣ, неподвижно стоятъ де-
— 240 —
ревья; не слышно птичьяго щебетанья,--какъ
будто все вымерло въ лѣсу.
Уже съ утра на полуденной сторонѣ неба
собирались тучи, и теперь ихъ грозныя, темныя
громады тяжелой массой залегли на горизонтѣ.
Тамъ словно воздвигались горы, съ сѣрыми
зловѣщими вершинами и съ зіяющими тамъ и
сямъ ущельями. И эти воздушныя горы подни-
мались все выше, выше и, казалось, грозили
обрушиться на землю всей своей тяжелой мас-
сой. Вспыхивали молніи и своимъ блѣдно-голу-
боватымъ, фосфорическимъ сіяніемъ бѣгло оза-
ряли воздушныя, темныя горы, возносившіяся
надъ землей, озаряли ихъ ущелья, уступы и
страшныя пропасти. Глухо рокоталъ громъ.
Отъ тучъ на землѣ стало темно. Потемнѣло
и въ лѣсной хижинѣ.
— Охъ, будетъ буря!.. А Бено все нѣтъ,
какъ нѣтъ...— говорила старушка, съ тревогой
поглядывая на тропинку и ожидая увидать на
ней Бено.
— Прибѣжитъ! Не бойсь! — успокоивалъ ее
дѣдъ.
И, наконецъ, гроза разразилась съ страшной
силой.
Вихрь пронесся надъ землей... Сухія былинки,
листья, сорванные съ деревьевъ, и цѣлыя вѣтви и
сухой валежникъ тучей закружились въ воздухѣ.
Лѣсъ зашумѣлъ, трескомъ и гуломъ наполни-
— 241 —
лась его чаща. Молніи зажигали небо, громъ
грохоталъ, не умолкая... Ударилъ дождь.
Тутъ въ теченіе нѣсколькихъ минутъ надъ
землей и на землѣ царилъ настоящій хаосъ.
Деревья въ лѣсу скрипѣли, раскачиваясь отъ
вѣтра, и иныя съ трескомъ повергались на
землю, сломанныя или вырванныя съ корнемъ.
Обломанные сучья и листья кружились въ воз-
духѣ. Дождь хлесталъ, какъ изъ ведра. Громо-
вые раскаты заглушали и бѣшеныя завыванья
вѣтра, и шумъ дождя, и гулъ, расходившійся по
лѣсу отъ гнувшихся и ломавшихся деревьевъ...
Старики сидѣли въ хижинѣ и, вздрагивая при
раскатахъ грома, со страхомъ поглядывали въ
окно на разбушевавшіяся стихійныя силы.
— Гдѣ-то онъ теперь? Куда онъ могъ укрыться
отъ бури? — прошептала старуха.
— Забился, вѣроятно, куда-нибудь въ дупло,
да и пережидаетъ дождь! — сказалъ дѣдъ.
— А если это дерево свалитъ вѣтромъ, или—
храни Боже! — молнія въ него ударитъ! — замѣ-
тила бабушка.
Старикъ промолчалъ: въ такую ужасную бурю
все могло случиться... И онъ самъ въ душѣ
сильно безпокоился за внука. Старики утѣ-
шали, успокоивали себя только тѣмъ, что Го-
сподь милосердъ и не лишитъ ихъ въ ста-
рости, подъ конецъ ихъ дней, послѣдней от-
рады.
Дідуптхплы огазкі	1 Я
— 242 —
Наконецъ, въ хижинѣ посвѣтлѣло, дождь пе-
ресталъ, тучи умчались на полночь, и въ лѣс-
номъ уголкѣ, гдѣ пріютилась хижина, опять
стало все тихо...
Дѣдъ ушелъ въ лѣсъ, бродилъ туда и сюда,
переходя съ поляны на поляну, и дрожащимъ
старческимъ голосомъ кричалъ:
— А-у-у, Бено!.. А-у-у! Гдѣ ты, Бено-о-о?
Но все было напрасно: Бено не откликался.
Уже поздно ночью, усталый, едва волоча ноги,
дѣдъ возвратился домой. Старуха вопросительно
взглянула на него, и его печальные глаза, молча,
отвѣтили на ея безмолвный вопросъ.
Поутру рано, чуть свѣтъ, старики отправились
на поиски. Долго бродили они по лѣсу, про-
дирались черезъ чащу, заглядывали подъ кусты;
любимую поляну Бено всю обшарили, загляды-
вали въ темныя дупла поверженныхъ деревьевъ—
въ смутномъ опасеньѣ найти въ которомъ-ни-
будь изъ нихъ своего Бено убитымъ... Нако-
нецъ, по какому-то темному предчувствію они
направились къ рѣкѣ.
Ходили они туда и сюда по берегу, миновали
омутъ и пошли внизъ по теченію. Солнце всхо-
дило, и позлащенный край его огненнаго диска
уже выплывалъ изъ-за зеленыхъ вершинъ отда-
ленныхъ лѣсовъ... Вдругъ старушкѣ показалось,
что въ камышахъ какъ будто что-то блеститъ,
золотомъ отливаетъ... Она подошла поближе
— 24а —
къ водѣ, наклонилась и вскрикнула... Тамъ, въ
водѣ, между зелеными камышами, она признала
знакомыя пряди золотистыхъ кудрей... Старикъ
съ плачемъ бросился въ воду, и черезъ минуту
блѣдный трупъ Бено уже лежалъ на зеленомъ
берегу, усѣянномъ цвѣтами, и красноватые лучи
восходившаго солнца, какъ заревомъ, освѣщали
его. Въ волосы его набилась зеленая травка, съ
одежды текла вода.
И лежалъ Бено на этомъ цвѣтущемъ берегу,
подъ веселыми, яркими лучами восходившаго
солнца, такой жалкій, такой маленькій, худень-
кій,— и нельзя было подумать, что ему уже
исполнилось тринадцать лѣтъ... Голубые глаза
его, какъ бы отъ удивленья широко раскрытые,
были неподвижно устремлены въ глубь ясныхъ,
голубыхъ небесъ —туда же, куда, бывало, при
жизни Бено, такъ часто и настойчиво обращался
ихъ загадочный взглядъ. Ротъ былъ полураскрытъ,
и на губахъ застыла тихая, безмятежная улыбка.
— Охъ, дитятко... дитятко мое милое! Ра-
дость моя! Свѣтикъ ты мой! —рыдая, пригова-
ривала старушка.
Она стояла на колѣняхъ, склонившись надъ
трупомъ маленькаго утопленника, обнимала, цѣ-
ловала его, и ея теплыя слезы падали на холод-
ныя блѣдныя щеки Бено, на его холодный лобъ,
на мокрые, вьющіеся волосы, которые она, бы-
вало, такъ любила разглаживать и цѣловать...
іс*
- 244
Бено умеръ. Перестало биться его доброе,
безпокойное сердечко, всѣхъ любившее и жа-
лѣвшее, для всѣхъ страстно желавшее счастья,
любви и мира...
Какъ попалъ Бено въ воду,—во снѣ ли какъ-
нибудь онъ соскользнулъ съ берега, или нале-
тѣвшимъ вихремъ столкнуло его въ омутъ, за-
крутило и увлекло теченіемъ,—осталось навсегда
тайной. Только одно вѣрно, что онъ утонулъ
не во время купанья,— онъ былъ найденъ въ
одеждѣ.
Тутъ же, на берегу, неподалеку отъ любимаго
мѣста его купанья, подъ плакучей ивой, старики
съ горькими слезами похоронили Бено. Бѣлая
козочка долго бродила около засыпанной мо-
гилы.
Старики послѣ смерти Бено не могли долѣе
выносить своего одиночества; въ хижинѣ уже
не слышалось милаго голоса Бено, не слышалось
его веселаго, незлобиваго смѣха. Старики пере-
селились въ городъ и тамъ одинъ за другимъ
вскорѣ умерли.
Въ хижинѣ послѣ того никто не жилъ, никто
ея не поддерживалъ, и черезъ нѣсколько лѣтъ
она почти совсѣмъ разрушилась, и на мѣстѣ ея
разросся кустарникъ. Могучій, развѣсистый вязъ,
защищавшій хижину отъ суровыхъ налетовъ
вѣтра, былъ сломленъ одною изъ страшныхъ
- 245 -
бурь, часто проносящихся надъ этою лѣсною и
гористою стороной. Уцѣлѣли два сѣрые камня,
лежавшіе у входа въ хижину, да догнивала на
землѣ та сосна, на которой въ ясные лѣтніе ве-
чера старики любили посидѣть, отдохнуть отъ
дневныхъ трудовъ и посмотрѣть въ просвѣтѣ
между деревьями на вершины далекихъ горъ...
да еще уцѣлѣла на берегу рѣки одинокая могила.
Въ лѣтнюю пору на могилѣ цвѣтутъ неза-
будки, цвѣтомъ своимъ напоминающія глаза
того, кто покоится подъ этимъ зеленѣющимъ
бугромъ. Волны попрежнему плещутся о сыпу-
чій берегъ, попрежнему надъ могилой склоняется
плакучая ива, и въ ея густыхъ вѣтвяхъ въ чуд-
ныя весеннія ночи соловей поетъ...
РинальЭово счастье.
Сказка.
I.
В$Ййи нальдъ былъ каменщикъ — такъ же,
какъ его отецъ и дѣдъ. Его отецъ и
мать уже давно умерли, изъ его близ-
кихъ родныхъ никого не оставалось
въ живыхъ. Жилъ онъ на самомъ
краю города въ маленькой, жалкой лачугѣ, до-
ставшейся ему послѣ отца.
Ринальдъ былъ молодецъ собой: здоровый,
сильный, высокаго роста, съ смуглымъ, красивымъ
лицомъ и съ густыми, темными, вьющимися воло-
сами. Когда онъ былъ еще мальчикомъ, кумушки-
сосѣдки, бывало, смотря на него, говорили:
«Счастливый будетъ сынъ... весь въ мать!» Ри-
нальду уже минуло 30 лѣтъ, но счастье еще не
заглядывало въ его полутемную, старую лачугу.
Была зима. Работы въ городѣ для каменщиковъ
стало мало. Весь день Ринальдъ проходилъ по
- 247 -
городу, ища какой-нибудь работы, но напрасны
оказались его поиски... Зимній день коротокъ.
Сумерки уже сгущались надъ землей, когда Ри-
нальдъ, усталый и голодный, печально поникнувъ
головой, возвращался изъ своихъ странствованій
на окраину города, гдѣ ютится бѣднота. Снѣгъ
густыми хлопьями валилъ съ сѣраго, заоболочав-
шаго неба... «Дома у/ меня есть еще немного
картофеля, кусокъ черстваго хлѣба и щепотка
соли... Нужно только добыть дровъ!» раздумы-
валъ Ринальдъ. Онъ свернулъ съ дороги и вы-
шелъ на берегъ рѣки, гдѣ за городомъ начинался
темный, дремучій лѣсъ. Тутъ, на лѣсной опушкѣ,
онъ набралъ охапку валежника и направился
домой.
Придя въ свою пустую, холодную лачугу,
Ринальдъ тотчасъ же принялся разводить огонь
на очагѣ. Но сырой валежникъ не скоро раз-
горѣлся: онъ долго только шипѣлъ и дымилъ.
Наконецъ, веселый огонекъ затрещалъ на очагѣ.
Тогда Ринальдъ развѣсилъ надъ очагомъ свой
мокрый плащъ и шапку, а затѣмъ сталъ гото-
вить себѣ обѣдъ. Онъ положилъ въ котелокъ
послѣднія картофелины, налилъ въ него воды
и поставилъ вариться это незатѣйливое кушанье.
А пока, въ ожиданіи обѣда, онъ присѣлъ на
деревянный обрубокъ передъ очагомъ и съ гру-
стью посмотрѣлъ на свою мрачную, закоптѣлую
лачугу.
— 248 —
«Вотъ майся этакъ всю жизнь, — со вздохомъ
сказалъ онъ про себя, пододвигаясь къ огню и
потирая свои озябшія, плохо обутыя ноги.—Еще
хорошо, если перепадетъ работа, а если нѣтъ ея,—
голоднымъ насидишься... А вѣдь есть же на свѣтѣ
счастье, бываютъ же на свѣтѣ счастливцы!.. Охъ,
Боже мой! Хоть бы недѣлю, хоть бы одинъ
денекъ пожить всласть, вволю, какъ живутъ иные
добрые люди! А то жизнь пройдетъ, и ничего-то
хорошаго не увидишь, не узнаешь... Вотъ хоть
бы теперь...»
Въ ту минуту кто-то тихо постучалъ въ окно.
Ринальдъ слегка вздрогнулъ и оглянулся. Ему
было непріятно, что прервали его думы. Не-
хотя всталъ онъ и, наклонившись, посмотрѣнъ
въ свое низенькое, крохотное оконце. Тамъ
сквозь вечерній сумракъ, изъ-за снѣжныхъ хло-
пьевъ, крутившихся въ воздухѣ, онъ съ трудомъ
разглядѣлъ какую-то сгорбленную старуху, въ
» лохмотьяхъ, опиравшуюся на клюку. Старуха,
казалось, съ любопытствомъ заглядывала въ
оконце, щуря свои подслѣповатые глаза.
— Пусти погрѣться, добрый человѣкъ!—чуть
слышно прошамкала старуха, опять постучавъ въ
окно своею костлявою рукою.
— Иди!—сказалъ Ринальдъ и пошелъ отворять
дверь.
Старуха, едва волоча ноги, переступила черезъ
порогъ, отряхнула съ себя снѣгъ и, подойдя къ
— 249 —
очагу, присѣла на другой деревянный обрубокъ,
стоявшій передъ огнемъ. Она положила у ногъ
свою походную клюку и, вся сгорбившись, ежась
и дрожа, стала протягивать къ огню свои поси-
нѣвшія на холодѣ руки съ костлявыми, крюч-
коватыми пальцами.
— Не красны же твои палаты, да и самъ-то
ты, молодецъ, что-то не веселъ! — промолвила
старуха, оглядывая закоптѣлыя стѣны и низкій
черный потолокъ, затканный по угламъ пау*
тиной.
— Не съ чего мнѣ, бабушка, быть веселымъ!—
отозвался каменщикъ.
— Что жъ такъ, родимый? — вопросительно
посмотрѣвъ на него и приподнявъ свои густыя,
сѣдыя брови, продолжала старуха. — Горе у тебя
какое-нибудь? Кручина на сердце залегла, что ли?
— Не кручина... горя особеннаго нѣтъ... А
такъ, живется плохо... бѣдность одолѣла!—про-
ворчалъ Ринальдъ.
— Да сегодня-то у тебя хватитъ поѣсть?—
спрашивала старуха, наклоняясь къ огню.
— На сегодня-то есть!.. — печально прогово-
рилъ Ринальдъ, также подсаживаясь къ очагу
и заглядывая въ котелокъ.
— Ну, а «завтра» будетъ,—само добудетъ!—
успокой вала его гостья.
— Работы нѣтъ, почти весь городъ исходилъ,
ничего не нашелъ,—жаловался каменщикъ.
- 250 —
— Ну, что жъ! Ужо еще поищешь... завтра,
можетъ статься, будешь счастливѣе!
— Счастливѣе!—съ горькой усмѣшкой вскри-
чалъ Ринальдъ.—Да если я завтра и найду работу,
какое жъ въ томъ счастье? Наше каменшинкое
дѣло такое, что отъ него не разжирѣешь...
Сколько ни работай, на немъ не заработаешь
больше, какъ на кусокъ хлѣба. Работаешь, какъ
будто только для того, чтобы добыть кусокъ
. хлѣба, и съѣдаешь этотъ хлѣбъ для того, чтобы
быть въ силахъ опять работать съ утра до ночи...
И такъ всю жизнь, — безъ радости, безъ ве-
селья...
Собесѣдники замолчали. Старуха украдкой,
долго и пытливо, посматривала на Ринальда, на
его понуренную голову. И порой на мгновенье
блѣдная, холодная улыбка, какъ негрѣющій лучъ
зимняго солнца, мелькала на ея тонкихъ, сухихъ
губахъ.
— Обѣдомъ-то своимъ подѣлишься со мной?—
немного погодя, спросила старуха.
- Отчего жъ не подѣлиться, бабушка! Угощу
тебя на славу...—съ горькою улыбкой отвѣтилъ
Ринальдъ.
— Вотъ и хорошо! Вотъ и ладно! — одобри-
тельно качнувъ головой, промолвила гостья.
Обѣдъ тою порой былъ готовъ. Хозяинъ при-
двинулъ къ огню небольшой столъ, выложилъ
на него изъ котелка уварившійся картофель,

— 252 —
поставилъ солонку и, разломивъ пополамъ свой
послѣдній кусокъ хлѣба, сказалъ старухѣ:
— Ѣшь, бабушка!
Та съѣла одну картофелину и отломила отъ
куска нѣсколько крошечекъ.
— Ѣшь! — угощалъ ее хозяинъ.
— Сыта! Спасибо, добрый человѣкъ! Старухѣ
немного надо...
Когда столъ былъ убранъ, Ринальдъ подкинулъ
валежника на очагъ, и огонекъ весело затрещалъ,
бѣглымъ, красноватымъ свѣтомъ озаряя убогую
лачугу. Старуха подняла свою клюку, оперлась
на нее и, выпрямившись, сказала Ринальду:
— Ты пустилъ старуху обогрѣться и накор-
милъ... Я хочу отблагодарить тебя... Скажи, чего
ты желаешь, и исполнятся всѣ твои желанья!
— Ты кто жъ такая? Ужъ не фея ли?—спро-
силъ Ринальдъ, съ улыбкой посмотрѣвъ на свою
неказистую гостью.—Я знаю, что феи въ старину
водились, но тѣ феи были молоды, красивы,
являлись людямъ въ блестящемъ одѣяньѣ и съ
волшебнымъ жезломъ въ рукѣ...
— Ты хочешь сказать, что я не похожа на
тѣхъ фей; что я стара и не нарядна, и въ рукѣ
у меня дрянная клюка вмѣсто волшебной палоч-
ки...— перебила, его собесѣдница. — Почемъ же
знать, голубчикъ! Можетъ-быть, и феи бываютъ
разныя... Прежде бывали молодыя да красивыя,
а нынѣ онѣ, можетъ-быть, старыя да безобразныя...
— 253 —
Старуха усмѣхнулась. Ринальдъ внимательно
посмотрѣлъ на нее, на ея выпрямившійся станъ
и на серьезное лицо. И вдругъ припомнились
ему слышанныя въ дѣтствѣ отъ матери пѣсенки
и сказки про добрыхъ и злыхъ духовъ да про
волшебницъ; ожила въ немъ намгновенье прежняя
дѣтская вѣра въ чудеса, — сердце его ёкнуло и
сильно забилось. А что, если въ самомъ дѣлѣ
эта безобразная, беззубая старуха въ грязномъ
лохмотьѣ — какая-нибудь могущественная вол-
шебница? Вѣдь мало ли чего не бываетъ на св'ѣтѣі
А что, если она какимъ-нибудь таинственнымъ
образомъ подслушала жалобы Ринальда на его
злую долю и явилась къ нему на помощь въ
видѣ этой отвратительной старухи? И Ринальдъ
подумалъ: «А что, если она въ состояніи вдругъ
превратить меня въ принца! Ринальдъ камен-
щикъ—принцъ! Чортъ возьми!..» Было отъ чего
сильно забиться сердцу и закружиться бѣдной
головѣ!
— Ну, скажи же мнѣ, чего ты желаешь?—
повторила старуха, не сводя съ него пытливыхъ
старческихъ глазъ.
Ринальдъ не могъ удержаться отъ охватившей
его веселости и, ударивъ себя рукой по колѣну,
вскричалъ:
— Ну! Я хочу быть счастливымъ!
— Счастливымъ!—какъ эхо пробормотала ста-
руха.—Всѣ хотятъ быть счастливыми, но не всѣ,
— 254 —
дружокъ, одинаково понимаютъ счастье. Скажи
толкомъ: чего именно желаешь ты?
Ринальдъ на минуту задумался и смотрѣлъ на
огонекъ, перебѣгавшій по валежнику. Когда
догоравшая вѣтка падала внизъ, золотистыя искры
взлетали надъ очагомъ... Старуха терпѣливо
ждала, опираясь на клюку своими костлявыми
руками и уткнувшись въ нихъ подбородкомъ.
Задумчиво смотрѣла она на Ринальда изъ-подъ
косматыхъ, сѣдыхъ бровей.
Въ лачужкѣ было тихо, такъ тихо, что даже
порой былъ слышенъ легкій шорохъ, когда
хлопья снѣга, наносимые вѣтромъ, ударялись въ
окно. И вотъ посреди этого безмолвія Ринальдъ
заговорилъ:
— Я хочу жить долго-долго, лѣтъ сто или болѣе,
и хочу быть постоянно здоровымъ, сильнымъ...
— Такъ! — поддакнула старуха, качнувъ го-
ловой.
— Я хочу быть всегда сытымъ, и чтобы всегда
были у меня самыя вкусныя кушанья и самое
лучшее, дорогое вино...
— Такъ!—опять поддакнула старуха.
— Я хочу жить въ хорошемъ, большомъ, свѣт-
ломъ домѣ — въ родѣ королевскаго дворца, и
чтобы люди прислуживали мнѣ... Я хочу, чтобы
у меня были самыя нарядныя платья—въ родѣ
тѣхъ, какія я видалъ на знатныхъ господахъ...
Старуха утвердительно кивнула головой.
— 255 —
— Я хочу, чтобы у меня все было, чтй есть у
самаго богатаго человѣка на свѣтѣ,—продолжалъ
Ринальдъ, стараясь выговорить себѣ какъ можно
болѣе всякихъ благъ и въ то же время опасаясь,
какъ бы чего-нибудь не упустить изъ вида.—
Я хочу, чтобы мнѣ не нужно было работать...
Захочу—поработаю, а не захочу,—гулять пойду
или лягу спать или, просто, буду лежать и гла-
зѣть на потолокъ... А для того нужно чтобы
у меня было денегъ много-много...
Старуха только поддакивала.
— Я хочу быстро научиться всему, чему бы
я ни вздумалъ учиться..
Ринальдъ запнулся и задумчиво посмотрѣлъ
на уголья, догоравшіе на очагѣ
— Ну, что жъ еще?—спросила старуха.
Ринальдъ безпокойно заворочался на своемъ
деревянномъ обрубкѣ и, продолжая смотрѣть на
красныя и золотистыя искры, перебѣгавшія по
угольямъ, теръ себѣ лобъ. Онъ ужасно боялся,
какъ бы ему не позабыть какого-нибудь желанья.
Отъ волненія даже потъ выступилъ у него на
лбу и на вискахъ. Наконецъ, онъ поднялъ го-
лову и, растерянно посмотрѣвъ на гостью, съ
неувѣренностью прошепталъ:
— Пусть бы всѣ желанія мои исполнялись!
— Ого-го! Ужъ не слишкомъ ли будетъ мно-
го?— съ улыбкой сказала та.— Нѣтъ! Это ужъ
не въ нашей власти... Впрочемъ, скажи мнѣ:
— 256 —
твои желанія не касаются другихъ? Теперь ты
думаешь и говоришь только о себѣ — о себѣ
одномъ, или имѣешь въ виду еще кого-нибудь,
кромѣ себя?
— Нѣтъ, нѣтъ! Я говорю только о себѣ и
больше ни о комъ... Я желаю только для се-
бя! — поспѣшно вскричалъ Ринальдъ, словно
испугавшись, что его хотятъ заставить подѣ-
литься съ кѣмъ-то его счастьемъ и тѣмъ умень-
шить его долю.
— И будетъ такъ! —сказала старуха.—А теперь
прощай!
Она медленно поднялась и, опираясь на клюку,
тихими, крадущимися шагами пошла изъ из-
бушки. Когда дверь неслышно затворилась за
нею, Ринальдъ вдругъ вскочилъ и бросился
вслѣдъ за старухой. Выбѣжавъ на улицу, онъ
торопливо взглянулъ направо и налѣво, но изъ-
за снѣжной бури не увидалъ никого: старухи и
слѣдъ простылъ. Ринальдъ забылъ пожелать
сдѣлаться принцемъ... А впрочемъ, и богатый
человѣкъ бываетъ въ почетѣ не меньше принца...
Ринальдъ, возвратившись домой, дикимъ, блу-
ждающимъ взглядомъ обвелъ свою лачугу, словно
пробудившись отъ сна. Послѣдніе уголья на
очагѣ уже догорѣли и подернулись сѣрымъ пе-
пломъ. Въ лачужкѣ было холодно и темно.
Оконце, полузанесенное снѣгомъ, пропускало
скудный свѣтъ... Ринальдъ взглянулъ на обру-
— 257 —
бокъ, гдѣ еще недавно сидѣла старуха, и вдругъ
горько разсмѣялся.
— Повѣрилъ! — прошепталъ онъ. — Какая-то
нищая, старуха-попрошайка, нагородила мнѣ
всякой чепухи, а я и уши развѣсилъ... Ха! Те-
перь она, я думаю, посмѣивается надо мной...
Одурачила, старая!..
Онъ съ досадой схватилъ свой на ту пору
просохшій плащъ, завернулся въ него и легъ
на лавку. Засыпая, онъ ворчалъ про себя:
«Эхъ, Ринальдъ, Ринальдъ! До тридцати лѣтъ,
братъ, дожилъ, а ума не нажилъ... Всякому вздору
вѣришь! Старуха этакую важность на себя на-
пустила... Фея! Хороша фея... вся въ заплатахъ
да въ дырахъ!.. И всѣ эти феи—выдумка, да и
все-то на свѣтѣ—чепуха»...
Разомъ порѣшивъ такимъ образомъ всѣ во-
просы и окончательно успокоившись, Ринальдъ
повернулся на другой бокъ и подъ стоны и
завыванье бури скоро заснулъ крѣпкимъ, бога-
тырскимъ сномъ.
А снѣгъ попрежнему падалъ и падалъ съ
сѣраго, ночного неба и бѣлыми хлопьями зано-
силъ оконце Ринальдовой лачуги...
II.
На другой день Ринальдъ проснулся довольно
поздно, раскрылъ глаза и долго недоумѣвалъ:
Дѣдушкапи сказка.	1?
— 258 —
дѣйствительно ли онъ проснулся, или еще про-
должаетъ грезить. Онъ трогаетъ себя за носъ,
дергаетъ за волосы... Больно! Значитъ, онъ не
спитъ... Да что жъ это такое? Господи, по
милуй!..
Ему представляется, что онъ лежитъ на мягкой,
бѣлоснѣжной постели, — на какомъ-то велико-
лѣпномъ ложѣ; вокругъ постели широкими склад-
ками спускаются малиновые занавѣсы, съ золотою
бахромой... Что за чудо! Неужели старуха не
цгала? Неужели желанія его исполняются?.. Сердце
его сильно бьется. Задыхаясь отъ волненія, дро-
жащею рукой онъ отдергиваетъ занавѣсъ и,
просто, глазамъ не вѣритъ... Такая роскошь, такой
блескъ ему и во снѣ-то никогда не снились.
Ринальдъ видитъ передъ собой большую ком-
нату, съ высокими, свѣтлыми окнами, съ пре-
красной мебелью. На полу—мягкій, пушистый
коверъ. Ринальдъ вскакиваетъ и садится на
постели. Глаза его разбѣгаются, — и онъ, какъ
ребенокъ при видѣ новыхъ, затѣйливыхъ игру-
шекъ, готовъ былъ смѣяться и плясать...
Вотъ передъ кроватью стоятъ мягкія, легкія
туфли... вотъ немного подалѣе—блестящіе баш-
маки съ серебряными пряжками. На бархатномъ
табуретѣ лежитъ, очевидно, приготовленное для
него, платье: полукафтанье съ золотымъ шитьемъ;
камзолъ съ драгоцѣнными каменьями вмѣсто
пуговицъ; темные, бархатные панталоны, корот-
— 259 —
кіе и узкіе, въ обтяжку, по модѣ того времени;
шелковые чулки...
Въ комнатѣ двѣ двери: одна—направо, другая—
налѣво. Ринальду не терпится... Онъ потихоньку
надѣваетъ туфли, на цыпочкахъ идетъ направо
и робко растворяетъ дверь. Тутъ оказывается
обширный мраморный бассейнъ, наполненный
чистою, прозрачною водой. На мягкомъ и широ-
комъ низенькомъ диванѣ разложены простыни и
полотенца изъ тончайшаго полотна. На столикѣ—
всевозможные мыла, духи. Вдоль четырехъ стѣнъ
стоятъ большія зеркала—отъ пола до потолка...
Направо виденъ заспанный, растрепанный Ри-
нальдъ, и налѣво виденъ Ринальдъ, и прямо, и
сзади, куда ни оглянись, вездѣ Ринальдъ...
— Вотъ такъ штука!—весело расхохотавшись,
сказалъ Ринальдъ.
Онъ понялъ, что этотъ бассейнъ для него,
и отлично выкупался въ немъ; вымылся, приче-
салъ передъ зеркаломъ свои темные, волнистые
волосы и возвратился въ спальню. Съ непри-
вычки онъ долго одѣвался въ свое нарядное
модное платье: то — не такъ, то — не туда по-
палъ, то — что-то не ладно... «Скоро этому на-
учусь!» мысленно ободряетъ себя Ринальдъ.
Въ спальнѣ, въ углу, онъ оглядѣлъ большой,
тяжелый, желѣзный сундукъ. Ключъ торчалъ въ
замкѣ... Очевидно, для Ринальда въ немъ не
было секретовъ. И Ринальдъ, мучимый любопыт-
17*
— 2С0 —
ствомъ, подошелъ къ сундуку, поднялъ крышку
и — ахнулъ: сундукъ до краевъ былъ полонъ
денегъ—золота и серебра. Каменщикъ до сего
времени даже не воображалъ, чтобы въ одномъ
мѣстѣ могло быть собрано столько сокровищъ...
Съ лихорадочною дрожью онъ наклонился надъ
сундукомъ. Лицо его вспыхнуло, и глаза загорѣ-
лись при видѣ такой массы блестящаго металла.
— Все это—мое! Мое! — шепталъ онъ, запус-
кая руки чуть не по локоть въ деньги, забирая
ихъ цѣлыми пригоршнями, любуясь, какъ онѣ
текли у него между пальцами, и прислушиваясь
къ звону денегъ, какъ къ какой-нибудь чудес-
ной музыкѣ.
«Ну! Старуха, знать, не лгала!.. Ай да, добрая
волшебница!—сказалъ онъ про себя, захлопывая,
наконецъ, тяжелую крышку сундука.—Напрасно
я вчера поклепалъ на нее...»
Затѣмъ Ринальдъ также потихоньку, осторожно
заглянулъ въ дверь налѣво и увидалъ большую,
великолѣпную столовую, съ темнымъ, рѣзнымъ,
дубовымъ буфетомъ вдоль стѣны. Столъ уже
накрытъ... Ринальдъ знаетъ, для кого онъ на-
крытъ, и съ удовольствіемъ осматривается по
сторонамъ.
Окна столовой выходятъ въ садъ; тамъ видны
деревья, увѣшанныя снѣгомъ, какъ бѣлымъ, полу-
прозрачнымъ кружевомъ...Стекла такъ прозрачны,
что ихъ какъ будто вовсе нѣтъ... Въ углу—боль-
— 261 —
шой каминъ съ часами и различными украшеніями,
и горитъ въ немъ на ту пору не сырой валеж-
никъ, но пылаютъ цѣлыя сосновыя полѣнья.
Ринальдъ подходитъ къ камину и, какъ камен-
щикъ, съ видомъ знатока разсматриваетъ работу.
— Было хлопотъ и труда съ этимъ каминомъ
нашему брату-мастеровому! — говоритъ онъ, съ
живѣйшимъ интересомъ заглядывая въ камин-
ную трубу и рискуя замарать сажей волосы и
свой нарядный костюмъ.
Онъ также потрогалъ рѣшетку и внимательно
осмотрѣлъ ее.
— Изрядно!—замѣтилъ онъ, одобрительно по-
качивая головой. — И рѣшетка сдѣлана основа-
тельно... на совѣсть!
Вчера вечеромъ Ринальдъ съѣлъ лишь двѣ или
гри картофелины и кусокъ черстваго хлѣба, и
теперь онъ чувствовалъ, что сильно проголо-
дался. Накрытый столъ еще пуще дразнилъ и
разжигалъ его аппетитъ. Ринальдъ ходилъ во-
кругъ пустого стола, посматривалъ на приго-
товленный приборъ, на стулъ, придвинутый къ
столу, и долго не зналъ, какъ быть и что ему
дѣлать. Наконецъ, онъ робко, нерѣшительно
хлопнулъ въ ладоши и вполголоса крикнулъ:
— Эй! Кто тутъ есть?
Въ тотъ же моментъ дверь тихо растворилась,
и какой-то прилично одѣтый человѣкъ вошелъ
въ комнату.
— 262 —
— Что прикажете, милостивый господинъ?—
съ поклономъ спросилъ онъ Ринальда.
Тотъ сначала хотѣлъ было попросту сказать:
«Дайте мнѣ, пожалуйста, чего-нибудь поѣсть»,
но удержался и, усѣвшись за столъ въ мягкое
кресло съ высокою спинкой, съ важностью про-
говорилъ:
— Подавайте завтракъ!
Черезъ минуту появились слуги съ блюдами.
Одинъ подавалъ ему кушанье, другой наливалъ
ему въ граненый кубокъ золотистаго, искромет-
наго вина. Кушанья были вкуснѣе одно другого,
а вино—одинъ восторгъ! Ринальдъ за разъ на-
ѣлся, кажется, за три дня.
Наѣвшись досыта и напившись вволю, Ринальдъ
приказалъ убирать со стола, а самъ, сгорая отъ
нетерпѣнія скорѣе познакомиться съ своими вла-
дѣніями, пошелъ въ слѣдующую комнату... Тутъ
онъ увидалъ передъ собою цѣлую анфиладу
залъ. И онъ переходилъ изъ залы въ залу, съ
каждымъ шагомъ все болѣе и болѣе изумляясь
царственной роскоши этихъ.громадныхъ палатъ.
Тутъ были какіе-то таинственные уголки—бе-
сѣдки изъ зелени и цвѣтовъ. Тамъ и сямъ изъ-
за темной зелени высокихъ, развѣсистыхъ растеній
выглядывали бѣлоснѣжныя статуи какихъ-то ге-
роевъ и богинь—все художественныя произведе-
нія. На стѣнахъ висѣли чудныя старинныя кар-
тины; изображенные на нихъ люди только лишь
— 263 —
не говорили... II Ринальдъ долго ходилъ по за
ламъ, долго любовался на свои сокровища. Онъ
конечно, не зналъ имъ цѣны, но уже догады-
вался, что все это стоитъ очень дорого...
Наконецъ, Ринальдъ попалъ въ переднюю, спу-
стился съ широкой лѣстницы, устланной велико-
лѣпнымъ ковромъ, обставленной цвѣтущими ра-
стеніями, и сказалъ, что онъ идетъ гулять. Тутъ
слуга накинулъ на него шубу, другой подалъ
ему шапку, а третій—могучій великанъ—распах-
нулъ передъ нимъ высокую, тяжелую дверь и
почтительно спросилъ, угодно ли «его милости»
пройтись пѣшкомъ, или прокатиться. Карета
ждетъ его...
И Ринальдъ, дѣйствительно, увидалъ у подъ-
ѣзда пару отличныхъ сѣрыхъ лошадей, запряжен-
ныхъ въ щегольскую карету. Садясь въ карету,
онъ велѣлъ кучеру проѣхать по всѣмъ лучшимъ
улицамъ и площадямъ города... Его старые зна-
комые—рабочій, мастеровой людъ,—разумѣется,
не узнавали въ немъ прежняго каменщика Ри-
нальда, а люди, совсѣмъ ему незнакомые, ѣхав-
шіе въ экипажахъ, при встрѣчѣ здоровались съ
нимъ. Ринальдъ удивлялся, но также снималъ
шапку и кланялся, при чемъ старался подражать
всѣмъ ихъ движеніямъ и манерамъ.
Въ сумерки Ринальдъ возвратился съ прогулки,
когда въ столовой уже горѣла люстра и обѣдъ
ожидалъ его. Долѣе часа просидѣлъ онъ за обѣ-
— 264 —
домъ, а потомъ ушелъ въ одну уютную комнату
съ мягкою мебелью, полуосвѣщенную голубыми
фонариками, и тамъ прилегъ отдохнуть... Когда
онъ, отдохнувъ, вышелъ въ залу, къ нему явился
тотъ же человѣкъ, котораго онъ первымъ уви-
далъ въ этомъ домѣ, и почтительно доложилъ:
— Смѣю напомнить вамъ, милостивый госпо-
динъ, что уже пора одѣваться, если вы сегодня
намѣрены поѣхать къ королевичу на музыкаль-
ный вечеръ.
— А что такое сегодня у королевича? — уже
входя въ свою роль и нимало не смутившись,
спросилъ его Ринальдъ, сдѣлавъ видъ, что онъ
какъ будто позабылъ, что такое сегодня у ко-
ролевича.
— Какой-то знаменитый артистъ будетъ играть
на арфѣ, а заморская пѣвица станетъ пѣть!—
пояснилъ слуга.
— А-а, да!.. Пожалуй! Давайте одѣваться!—
сказалъ Ринальдъ такимъ безпечнымъ тономъ,
какъ будто для вчерашняго каменщика было
самымъ обыкновеннымъ дѣломъ поѣхать на ве-
черъ во дворецъ—къ королевскому сыну.
И онъ былъ на томъ музыкальномъ вечерѣ;
пришелъ въ восторгъ отъ арфы и отъ пѣнія
пѣвицы и вообще очень весело провелъ время.
Онъ познакомился со многими знатными особами
и съ ихъ семействами. Очень охотно всѣ знако-
мились съ нимъ... Знатные люди въ той странѣ
— 265 —
были придурковаты и каждаго богатаго, хорошо
одѣтаго человѣка считали очень умнымъ и пре-
краснымъ человѣкомъ. А Ринальдъ былъ одѣтъ
очень нарядно, и богатство его видимо и убѣ-
дительно для всѣхъ сверкало въ блескѣ бриль-
янтовъ, украшавшихъ его перстни, и въ золо-
томъ шитьѣ, какъ жаръ горѣвшемъ на его ру-
кавахъ и на груди. Чего жъ еще болѣе?.. По
наивному мнѣнію знатныхъ людей той страны,
человѣкъ, обладающій такими брильянтами и
украшенный такимъ золотымъ шитьемъ и вообще
такъ хорошо, «по модѣ», одѣтый портнымъ, не
могъ быть плохимъ человѣкомъ.
Уже за полночь Ринальдъ возвратился домой.
Слегка поужинавъ, онъ легъ спать и спалъ от-
лично.
Проснувшись, Ринальдъ долго, лѣниво потя-
гивался подъ мягкимъ, шелковымъ одѣяломъ:
то снова начиналъ дремать, то раскрывалъ глаза
и, сладко позѣвывая, съ блаженною улыбкой
думалъ про себя: «Некуда мнѣ теперь торопитьсяі
Искать работы мнѣ не надо... Полежу еще!» II
онъ продолжалъ валяться въ постели, вспоминая
о томъ недавнемъ времени, когда онъ, усталый
и голодный, шатался по городу, ища работы за
кусокъ хлѣба; тогда рано приходилось ему вста-
вать... Безъ заботъ и безъ печалей теперь пой-
детъ его жизнь... И такъ будетъ долго-долго,
потому что вѣдь Ринальдъ прежде всего выго-
— 266 -
ворилъ себѣ долгую и безболѣзненную жизнь.
Если исполнились его два-три желанія, то, зна
нить, исполнятся и всѣ остальныя, какія тогда
онъ успѣлъ высказать...
Желанія его исполнялись всѣ до единаго.
Захотѣлъ онъ научиться играть на арфѣ — и
уже на другой день игралъ прекрасно. Захотѣлъ
онъ научиться танцовать,—явился къ нему танц-
мейстеръ, и черезъ день Ринальдъ уже въ со-
вершенствѣ зналъ всѣ танцы. Знаніе танцевъ
было важно потому, что знатныя женщины той
страны только хорошихъ танцоровъ и шаркуновъ
' считали порядочными людьми, то-есть стоящими
ихъ вниманія и благосклонности... Захотѣлъ Ри-
нальдъ познакомиться съ тою или съ другою
наукой, — и черезъ нѣсколько дней зналъ уже
болѣе, чѣмъ иной могъ узнать во всю свок
жизнь.
Скоро Ринальдъ свелъ большое знакомство.
Вездѣ принимали его радушно. Въ самыхъ знат-
ныхъ домахъ самыя красивыя дѣвицы были съ
нимъ милы и любезны. Мужская молодежь лю-
била его, какъ веселаго собесѣдника, допускав-
шаго иногда въ разговорѣ веселыя и остроумныя
простонародныя шуточки. Эти шуточки для мо-
лодежи были новостью, а Ринальдъ, между тѣмъ,
по старой привычкѣ, забывшись, употреблялъ ихъ
въ разговорѣ. Люди пожилые, степенные уважали
его за ученость, удивлялись его обширнымъ и
— 267 —
глубокимъ познаніямъ. Всѣ же вообще въ городѣ
считали его необыкновеннымъ богачомъ, при-
бывшимъ неизвѣстно откуда. Шли слухи о
томъ, что незадолго до его пріѣзда явился ка-
кой-то человѣкъ (должно - быть, управляющій
его имѣньями) и купилъ для него домъ, уже
давно стоявшій пустымъ, обмеблировалъ его,
устроилъ въ немъ все заново, накупилъ экипа-
жей, лошадей, нанялъ слугъ...
Такъ прошло полгода съ той снѣжной, зим-
ней ночи, когда бѣдный, несчастный каменщикъ
превратился въ счастливца... И Ринальдъ замѣ-
тилъ, что въ жизни его одинъ день походилъ на
другой, какъ двѣ капли воды. Позднее вставанье,
завтракъ, прогулки, обѣдъ, пріятный послѣобѣ-
денный отдыхъ—не то сонъ, не то полузабытье;
затѣмъ—или у него гости или онъ отправляется
на балъ; позднее возвращеніе домой и—сонъ...
Онъ знаетъ, какое кушанье будетъ у него завтра,
послѣзавтра. Онъ уже знаетъ, о чемъ завтра,
послѣзавтра будутъ разговаривать въ обществѣ,
и какіе остроты и анекдоты онъ услышитъ. Часы
идутъ правильною чередой; утро переходитъ въ
день, день смѣняется вечеромъ, за вечеромъ на-
ступаетъ ночь... За весной идетъ лѣто, за лѣтомъ—
осень и зима... Колесо жизни вертится однооб-
разно, не тише, не скорѣе. Назавтра то же,
послѣзавтра то же, какъ по расписанію. Это страш-
ное однообразіе, несмотря на безпечальную, без-
— 268 —
заботную жизнь и на весь ея комфортъ, начинаетъ
какъ-то смутно, неопредѣленно тяготить Ринальда.
Ночью, во снѣ, или въ шумномъ обществѣ
онъ какъ бы забывался, и ему казалось, что онъ
живетъ самою настоящею жизнью; но въ тѣ
минуты, когда онъ оставался одинъ дома, одно-
образіе и пустота жизни давали ему ясно чувство-
вать себя. Конечно, Ринальдъ не грустилъ о
прошломъ,—избави Богъ!.. Онъ не ропталъ на
судьбу-волшебницу... конечно, нѣтъ! Но ему
иногда становилось не по себѣ, какъ-то скучно...
Однажды весной, въ сумерки, Ринальдъ долго
бродилъ по своимъ обширнымъ, великолѣпнымъ
заламъ, вспоминалъ о своей прошлой, бѣдной,
рабочей жизни и, вдругъ остановившись, огля-
нулся на окружавшую его царскую роскошь.
Вечернія тѣни уже ложились по угламъ, и гро-
мадныя залы въ тотъ тихій, сумеречный часъ,
дѣйствительно, казались пустыней—холодною и
безлюдною.
«Такъ вотъ, значитъ, что такое счастье! —
подумалъ Ринальдъ, съ удивленіемъ оглядываясь
вокругъ себя. —Да полно, счастье ли это? На-
стоящее ли это счастье? Тутъ не подмѣнъ ли
какой-нибудь?..»
И въ ту минуту какое-то смутное, непріятное
ощущеніе пробѣжало у него въ душѣ... «При
всемъ изобиліи, при всемъ моемъ богатствѣ, при
всемъ моемъ довольствѣ, мнѣ какъ будто бы
— 269 —
чего-то недостаетъ... Но чего же? Чего?» съ
тайною тревогой спрашивалъ онъ самого себя.
Можетъ-быть, въ жизни Ринальда недоставало
радости, — той великой, чистой радости, кото-
рая вспыхиваетъ и въ темной жизни бѣдняка Р
и отъ которой у человѣка, даже наканунѣ
смерти, трепещетъ сердце и какимъ - то незем-
нымъ свѣтомъ проникается все его духовное
существо...
«Всѣ желанія мои исполнились... всѣ до еди-
наго!—раздумывалъ Ринальдъ.—Не позабылъ ли
я пожелать чего - нибудь такого, безъ чего не
можетъ быть настоящаго счастья? Старуха въ
тотъ вечеръ соглашалась сдѣлать меня счастли-
вымъ и только спрашивала: какъ я понимаю
счастье?—и требовала, чтобы я точно высказалъ
свои желанія... О лукавая старуха!., не подска-
зала она мнѣ того, чтд нужно для счастья»...
Правда, Ринальдъ забылъ пожелать сдѣлаться
принцемъ. Но теперь, за послѣдніе полгода, ка-
менщикъ уже убѣдился, что не только званіе
принца, но и гораздо болѣе пышный титулъ не
прибавили бы ему счастья ни на іоту. Нѣтъ!
Онъ, видно, забылъ пожелать чего-нибудь дру-
гого, болѣе существеннаго, болѣе важнаго, что
окончательно скрасило бы для него жизнь и
сдѣлало бы его вполнѣ счастливымъ...
— 270 -
III.
На другое утро Рональду пришла въ голову
блестящая мысль.
«Я хочу видѣть весь широкій Божій міръ,
всѣ чудеса его! — сказалъ себѣ Ринальдъ. —
Что жъ я, въ самомъ дѣлѣ, сижу на одномъ
мѣстѣ, какъ улитка въ раковинѣ! Отправлюсь
путешествовать... Посмотрю на чужія страны,
на горы, на моря»...
И въ тотъ же день прекрасныя вороныя ло-
шади, взвѣвая свои темныя гривы, помчали его
въ заманчивую, таинственную даль
Передъ Ринальдомъ мелькали веселые, улы-
бающіеся холмы, поросшіе виноградниками, зе-
леные луга, какъ разноцвѣтные, пестрые ковры;
обширныя поля, какъ безбрежное море ко-
лосьевъ, золотившихся на солнцѣ; мелькали пе-
релѣски и темные, дремучіе лѣса. Ринальдъ ви-
дѣлъ деревни, ютившіяся тамъ и сямъ; видѣлъ
знаменитые, старинные города, дивные храмы,
словно созданные нечеловѣческими руками, и
сказачно-великолѣпные, роскошные дворцы. Онъ
увидѣлъ широкія, многоводныя рѣки и чудные,
затѣйливые мосты, переброшенные черезъ нихъ.
Ринальдъ видѣлъ посреди зеленыхъ, изумруд-
ныхъ береговъ синія озера — гладкія и спокой-
ныя, словно осколки громаднаго зеркала, тамъ и
— 271
сямъ брошенные на землю—для того, чтобы днемъ
съ небесной высоты могло смотрѣться въ нихъ
солнце, а ночью на ихъ блестящей поверхности
могли играть своими блѣдными, трепетными лу-
чами мѣсяцъ и звѣзды... Онъ любовался на живо-
писныя пастушьи хижины, пріютившіяся подъ на-
висшими скалами, какъ гнѣзда горныхъ птицъ...
Ринальдъ со страхомъ смотрѣлъ на пѣнистые,
бурливые потоки, съ глухимъ шумомъ несшіеся
между утесами, и на мшистые стволы елей, вмѣ-
сто моста переброшенные черезъ нихъ, вѣчно
дрожащіе надъ клокочущею бездной и обдавае-
мые ея брызгами, какъ дождемъ. Ринальдъ взби-
рался на горныя вершины, поднимающіяся выше
облаковъ и отъ вѣка покрытыя снѣгами и
льдомъ, гдѣ жизнь замираетъ и гдѣ лишь бу-
шуютъ свирѣпыя, зимнія бури... Онъ видѣлъ гро-
мадные водопады, свергавшіеся со стремнинъ и
съ страшною, чудовищною силой увлекавшіе въ
своемъ буйномъ теченіи цѣлыя скалы и вѣковыя
деревья, съ корнемъ исторгнутыя изъ земли.
Онъ видѣлъ горячіе ключи, бьющіе изъ горъ;
видѣлъ горы, дышащія огнемъ и пепломъ...
И Ринальдъ изумлялся, то приходилъ въ вос-
торгъ, то ужасался, то умилялся, растроганный
до глубины души.
Но Ринальдъ не удовольствовался путешестві-
емъ по ближайшимъ сосѣднимъ странамъ. Вѣдь
онъ хотѣлъ видѣть весь свѣтъ,—и увидѣлъ его...
272 —
Ринальдъ захотѣлъ проплыть всѣ моря и побы-
вать на самыхъ дальнихъ островахъ, о которыхъ,
онъ слыхалъ, разсказывали разныя диковины.
II онъ долго плавалъ по морямъ и испыталъ
на морѣ страшныя бури, носившія, какъ щепку,
его корабль, то взлетавшій на гребень волнъ,
словно на гору, то низвергавшійся въ бездон-
ную пучину кипящихъ водъ. Ослѣпительно-
яркія молніи горѣли въ темныхъ тучахъ, каза-
лось, совсѣмъ опускавшихся надъ моремъ. Вѣ-
теръ со свистомъ и ревомъ проносился надъ
кораблемъ и рвалъ-обрывалъ его снасти.
Ринальдъ проѣзжалъ на верблюдѣ по песчанымъ
пустынямъ, выжженнымъ солнцемъ, гдѣ въ тече-
ніе нѣсколькихъ дней пути не встрѣчалось жилья
человѣческаго, ни деревца, ни кустика, ни бы-
линки. Здѣсь порой поднимались песчаныя бу-
ри,— ураганы; солнце скрывалось за тучами, и
среди дня по землѣ распространялся мракъ.
Облака песку неслись по пустынѣ, и Ринальдъ со
своими проводниками не разъ рисковалъ быть
занесеннымъ песками той великой пустыни...
Иногда, во время странствованій по пустынѣ, въ
золотисто-розовой дали мерещились Ринальду
чудесныя марева, заманчивыя и таинственныя...
Тамъ виднѣлись зеленыя, тѣнистыя рощи; серебри-
стыя струи воды и цѣлые воздушные города съ
высокими башнями, съ блестящими куполами
храмовъ... Мигъ—и все это расплывалось, пропа-
- 273 —
дало, и Ринальдъ видѣлъ себя покачивающимся на
верблюдѣ посреди необозримой, раскаленной пу-
стыни, подъ палящимъ зноемъ южнаго солнца...
Ринальдъ проникалъ въ сумрачную чащу дре-
мучихъ, первобытныхъ лѣсовъ, гдѣ, какъ гово-
рили ему, еще не бывала нога человѣческая. Онъ ,
посѣтилъ страны, гдѣ въ лѣсахъ водятся живот-
ныя, похожія на людей, и живутъ дикари-людо-
ѣды, похожіе на хищныхъ звѣрей... Онъ побы-
валъ на самыхъ дальнихъ островахъ, надъ кото-
рыми по ночамъ въ синемъ небѣ горитъ-сверкаетъ
чудесное созвѣздіе Южнаго Креста. Ринальдъ
любовался на сказочно - роскошную раститель-
ность... Тамъ — на тѣхъ дивныхъ островахъ —
великолѣпные, яркіе цвѣты цвѣли. И цвѣтовъ
было такъ много и такъ они были разнообразны,
что ярко раскрашенныя птицы и крупныя ба-
бочки, порхавшія по вѣтвямъ деревьевъ, каза-
лись летающими по воздуху цвѣтами, а цвѣты, въ
свою очередь, казались разноцвѣтными птичками
и бабочками, на мгновенье присѣвшими на стебли
растеній и готовыми вспорхнуть и исчезнуть...
Въ тѣхъ далекихъ странахъ Ринальдъ видѣлъ
черныхъ, желтыхъ и мѣдно-красныхъ людей, хо-
дившихъ голыми, съ перьями въ волосахъ и
расписывавшихъ свое тѣло красками. Онъ ви-
дѣлъ громадныхъ, неуклюжихъ, тяжело движу-
щихся животныхъ; видѣлъ страшныхъ хншни-
ковъ-ящерицъ, закованныхъ въ броню, подобно
Діхушмпі СШКО.	18
— 274 —
•средневѣковымъ рыцарямъ, и пожирающихъ лю-
дей; видѣлъ чудовищныхъ змѣй въ нѣсколько
аршинъ длиной, птичекъ величиной съ муху и
насѣкомыхъ—съ птицу; видѣлъ въ водѣ, у бе-
рега, совершенно неподвижныхъ животныхъ, ра
стущихъ какъ растенія, и видѣлъ странныя за-
гадочныя растенія—движущіяся подобно живот-
нымъ, ползающія, переносящіяся съ мѣста на
мѣсто и поѣдающія насѣкомыхъ...
Много - много диковинокъ насмотрѣлся Ри-
нальдъ: онъ видѣлъ всѣ чудеса природы и искус-
ства— геніальныя произведенія рукъ человѣче-
скихъ. Больше ничего не осталось смотрѣть. Лю-
бопытство и любознательность Ринальда были
удовлетворены. Развѣ еще слетать бы на небо,
или проникнуть въ нѣдра земли? Но бѣдные
сыны земли еще не нашли средствъ для такихъ
путешествій... На небо они могутъ только смо-
трѣть въ свои трубы, а о нѣдрахъ земли могутъ
только строить болѣе или менѣе остроумныя,
болѣе или менѣе сбивчивыя догадки.
И Ринальдъ, сколько ни странствовалъ, все-таки,
наконецъ, возвратился домой, на тотъ клочокъ
земли, гдѣ ему суждено было родиться и жить
IV.
Снова, попрежнему однообразно, завертѣлось
колесо жизни... Ринальдъ спалъ вволю, ѣлъ и
пилъ всласть, прогуливался, принималъ у себя
’	— 275 —
многолюдное общество и самъ ѣздилъ въ собра-
нія. И все одно и то же, сегодня, какъ вчера,
завтра, какъ сегодня...
Ринальдъ очень хорошо видѣлъ, что люди
слетаются къ нему, какъ мухи на слідкое ку-
шанье, но вовсе не ради него лично. Онъ созна-
валъ, что и самъ идетъ къ нимъ не по какому-
нибудь душевному побужденію, но лишь для
того, чтобы «провести» вечеръ, «убить время»,
то-есть прожить его такъ, чтобы оно показалось
коротко, прошло незамѣтно... II вотъ люди схо-
дились и болтали о томъ, о семъ, но у нихъ за
душой, рѣшительно, не было ничего такого,
чѣмъ бы они жаждали подѣлиться другъ съ
другомъ, о чемъ нужно бы было подумать, по-
разсуждать горячо и страстно... У нихъ не было
никакого общаго дѣла, никакой своей работы,
которая захватывала бы всего человѣка, а по-
этому и не было между ними живой связи.
Ринальду казалось, что и всѣ эти люди—его
новые знакомые — такіе же счастливцы, какъ и
онъ, и собираются другъ къ другу лишь для
того, чтобы не скучать въ одиночку. «Но вѣдь
если все пойдетъ такъ, то мы должны будемъ,
наконецъ, надоѣсть другъ другу до одури, до
отвращенья!» думалъ Ринальдъ.
Въ то же время онъ замѣтилъ, что въ томъ
обществѣ, куда онъ попалъ, все держится на
вѣжливомъ обращеніи, на условныхъ приличіяхъ,
13’
— 276 —
иногда довольно-таки нелѣпыхъ, на сладенькихъ
комплиментахъ, на пріятной лжи и на самомъ
почтительномъ обманѣ. О доброжелательствѣ,
объ искреннемъ сочувствіи, • безкорыстной,
• нѣжной ласкѣ или о простомъ добромъ словѣ
тутъ не могло быть и рѣчи.
Но Ринальдъ, бывшій каменщикъ, чувство-
валъ, что вѣжливое обращеніе — хотя само по
себѣ и очень хорошо,—становится весьма дурно,
когда люди хотятъ имъ замѣнить сердечныя, за-
душевныя отношенія; но старанія — совершенно
напрасны, и большой, блестяще отшлифован-
ный камень не въ состояніи замѣнить собой са-
маго маленькаго кусочка хлѣба... Видя любезныя
улыбки, выслушивая пустыя, любезныя фразы
своихъ знакомыхъ, слыша вокругъ себя ихъ
громкій, хотя вовсе не веселый смѣхъ и говоръ
и звонъ бокаловъ; слыша шутки и остроты,
засалившіяся отъ продолжительнаго употребле-
нія; видя въ своихъ залахъ нарядную много-
людную толпу, подъ шаблонною улыбкой скры-
вающую свою скуку, — Ринальдъ чувствовалъ
самое холодное, отчаянное одиночество.
Его прежніе, старые знакомые,—его товарищи
и пріятели, — отъ души радовались, когда ему
удавалось найти хорошій заработокъ и искренно
, печалились надъ его неудачами. У нихъ было
общее дѣло, и имъ было о чемъ поговорить
другъ съ другомъ... О, да еще какъ! Они, бы-
— 277 —
вало, проговаривали цѣлые вечера и расходи-
лись по домамъ довольные и успокоенные, вы-
сказавъ то, что у каждаго лежало на сердцѣ...
Имъ не зачѣмъ было стараться «убивать время»:
въ работѣ и отдыхѣ время и безъ того прохо-
дило быстро, незамѣтно... Не пойти ли ему
теперь къ тѣмъ старымъ знакомымъ?
Однажды въ воскресенье (въ другой день онъ,
навѣрное, никого не засталъ бы дома) Ринальдъ,
одѣвшись поскромнѣе, вышелъ изъ дома пѣш-
комъ, какъ бы на прогулку, но вмѣсто того отпра-
вился въ одно изъ городскихъ предмѣстій навѣ-
щать своихъ старыхъ добрыхъ знакомыхъ. Но тутъ
постигла его неудача: не съ распростертыми объ-
ятіями встрѣтило предмѣстье нашего счастливца.
Многіе не признали въ немъ прежняго со-
брата, каменщика Ринальда; иные же хотя и
узнали, но отнеслись къ нему какъ-то сдер-
жанно и смотрѣли на него съ подозрѣніемъ.
Его внезапное исчезновеніе года два тому на-
задъ изъ «города» (вѣрнѣе было бы сказать —
изъ «предмѣстья») казалось странно, необъяснимо
и смущало этихъ простыхъ людей. На ихъ во-
просъ, гдѣ онъ пропадалъ, Ринальдъ не могъ
разсказать всей правды (да ему, пожалуй, и не
повѣрилъ бы никто), отвѣчалъ уклончиво.
— Я долго странствовалъ!—говорилъ онъ.
«Для чего же онъ странствовалъ?..» На этотъ
вопросъ Ринальдъ отвѣчалъ еще сбивчивѣе.
- 278 -
«такъ ужъ пришлось... хотѣлось ему видѣть
другіе города, другія страны...» Слушатели съ
недоумѣніемъ, молча, смотрѣли на него и лишь
пожимали плечами.
Не откликнулись на его зовъ старые знакомые,
не встрѣтилъ онъ у нихъ прежняго довѣрія, не
нашелъ ласки, привѣта и прежней задушевной
бесѣды. Какъ чужого встрѣчали его и съ хо-
лоднымъ поклономъ провожали. Сердца про-
стыхъ людей не раскрывались на его призывъ.
У бѣдныхъ, убогихъ очаговъ для него мѣста
не оказывалось...
Каменщикъ Ринальдъ, вдругъ куда-то про-
павшій и теперь возвратившійся одѣтымъ по-
барски, конечно, не могъ внушить довѣрія сво-
имъ прежнимъ товарищамъ. Они изъ чувства
деликатности,—иногда свойственной бѣднякамъ-
ѵ рабочимъ даже въ большей степени, чѣмъ лю-
дямъ «благороднаго званія», — не спросили Ри-
нальда: откуда у него такое платье? Откуда
взялись у него деньги?.. А самъ онъ не рѣ-
шался признаться въ томъ, что онъ сталъ богатъ.
«А-а? Такъ ты разбогатѣлъ? Такъ ты теперь
на нашъ счетъ живешь, барствуешь?» сказали
бы ему старые товарищи, если бы онъ объявилъ
имъ о своемъ богатствѣ.. Если бы онъ сталъ
объяснять имъ, что все его богатство—отъ вол-
шебницы, то тѣ, разумѣется, только разсмѣялись
бы ему въ глаза: «Какъ же! Знаемъ мы этихъ
- 279 -
добрыхъ волшебницъ!» и остались бы при томъ
убѣжденіи, что онъ, Ринальдъ - каменщикъ,
должно-быть, какимъ-нибудь мошенническими
способомъ разбогатѣлъ отъ ихъ трудовъ.
А. если бы при этомъ Ринальдъ вздумалъ
увѣрять ихъ, что, несмотря на все свое богат-
ство, онъ не можетъ назвать себя счастливымъ
человѣкомъ, тѣ только махнули бы рукой:
«Сказки-то, молъ, намъ не разсказывайI..» А
кто-нибудь изъ нихъ, можетъ-быть, съ насмѣш-
кой и со злостью замѣтилъ бы ему: «Если ты
счастья не находишь въ богатствѣ, такъ отка-,
жись отъ него, отъ этого богатства... Откажись.
Брось его псамъ.1..»
«Откажись! Откажись! — мысленно передраз-
нивалъ Ринальдъ своего мнимаго, воображаемаго
собесѣдника. — Легко сказать, но не легко то
сдѣлать!..» Ринальдъ уже привыкъ къ своему
дворцу, къ удобствамъ, къ спокойствію и без-
заботной жизни...
Такъ онъ и не сказалъ ничего о своемъ бо-
гатствѣ старымъ товарищамъ; тѣ почувствовали,
что онъ что-то не договорилъ и прячетъ отъ
нихъ. Скрытность Рпнальда вызвала холодное
недовѣріе къ нему и оттолкнула отъ него ста-
рыхъ товарищей.
Но неудачное посѣщеніе старыхъ знакомыхъ .
живо напомнило Ринальду его прошлое. И опять
потянуло его на окраины города, въ тѣ узкіе и
— 280 —
темные и мрачные переулки и закоулки, куда
не проникаетъ веселый, солнечный лучъ, и гдѣ
въ полутьмѣ, таясь отъ свѣта, гнѣздятся бѣд-
ность и несчастье. Ринальдъ сталъ похаживать
сюда; и тутъ снова предстали предъ нимъ зна-
комыя картины человѣческихъ страданій...
Вотъ маленькія дѣти хватаются за руку умер-
шей матери, прижимаются къ ней и горько пла-
чутъ о томъ, что мама ихъ не слышитъ, не от-
вѣчаетъ на ихъ зовъ... Тамъ семья рабочаго,
долго болѣвшаго и оставшагося безъ гроша, си-
дитъ голодная; дѣти плачутъ, а мать съ тупымъ
отчаяніемъ смотритъ на нихъ... Старуха, бро-
шенная одна на произволъ судьбы, безпомощно
мечется на своемъ убогомъ ложѣ и напрасно
молитъ, чтобы ей дали пить... У воротъ тюрьмы
стоитъ женщина, понуривъ голову, и держитъ
за руку мальчугана; за этой сѣрою каменною
стѣной ея мужъ сидитъ въ заключеніи и ждетъ
рѣшенія своей участи... Вонъ у окна плачетъ
молодая дѣвушка, закрывъ лицо руками, горько
плачетъ: она только что получила извѣстіе о
томъ, что женихъ ея убитъ на войнѣ. А она,
бѣдная, уже шила себѣ подвѣнечное платье,
украшенное цвѣтами, а еще болѣе—радужными
надеждами на свѣтлое будущее... Она только
что съ сіяющей улыбкой смотрѣла на это платье,
а теперь съ горечью, сквозь слезы взглядываетъ
на него...
— 281 —
Нишій-калѣка ползетъ по улицѣ на колѣняхъ,
поднимая пыль, и жалобно проситъ милостыни.
А тамъ другой несчастный, весь въ язвахъ,
жмется къ стѣнѣ и также робко протягиваетъ
руку къ прохожимъ.
А дѣти—эти слабыя, беззащитныя существа,—
сколько горя переносятъ они отъ людской не-
справедливости!.. Вонъ хозяинъ бьетъ своего
мальчика-ученика, жестоко бьетъ палкой по
спинѣ, по головѣ,—по чему попало. Ребенокъ
кричитъ и безсильно рвется изъ рукъ своего му-
чителя. II никто не заступится за этого бѣднаго
мальчика, никто слезъ его не осушитъ: онъ —
сирота... А тамъ вонъ маленькая дѣвочка, изби-
тая и вытолкнутая изъ родного дома злою ма-
чехой, задыхаясь отъ слезъ и закрывая ручон-
ками ушибленную голову, умоляющимъ голо-
сомъ шепчетъ: «Мама, мама! Возьми меня къ себѣ
на небушко! Не стало мнѣ житья безъ тебя!...»
Конечно, Ринальдъ видитъ и милыя дѣтски
улыбки и веселыя лица; слышитъ беззаботный,
незлобивый смѣхъ, видитъ порой, какъ радость,
словно яркій солнечный лучъ, озаряетъ на мгно-
венье темную жизнь бѣдняка... Но горя онъ
встрѣчалъ несравненно больше; горе во всевоз-
можныхъ видахъ на каждомъ шагу проходило
передъ Ринальдомъ. И болѣзненно сжалось его
сердце; жаль, нестерпимо жаль стало ему всѣхъ
этихъ несчастныхъ, обездоленныхъ...
— 282 —
Иныя страданія—тѣлесныя и духовныя—можно
было облегчить, иныя устранить совсѣмъ. Умер-
шихъ не возвратишь, но оставшимся въ живыхъ
Ринальдъ могъ бы облегчить ихъ бремя: горюю-
щихъ утѣшить, къ больнымъ привести врача,
обиженныхъ защитить, пріютить бездомныхъ,
накормить голодныхъ...
«Я здоровъ, я силенъ, богатъ, живу въ до-
вольствѣ, весело, привольно, а вокругъ меня
столько горя и несчастья... Ужасно!» сказалъ
про себя Ринальдъ и тутъ же рѣшился сдѣлать,
по возможности, всѣхъ счастливыми... Но тутъ
страшное открытіе, словно громомъ, поразило
его, довело до слезъ, до отчаянія: оказалось,
что счастливецъ Ринальдъ безсиленъ бороться
' съ несчастіемъ окружающихъ его.
Лишь только онъ бралъ деньги для того, чтобы
подать бѣдному,—деньги въ рукахъ его момен
тачьно обращались въ стружки. Хотѣлъ онъ
подать нищему кусокъ хлѣба,— хлѣбъ превра
щался въ булыжникъ. Хотѣлъ онъ дать бѣд-
няку-оборванцу новую одежду,—и прежде, чѣмъ
бѣднякъ успѣвалъ дотронуться до той одежды,
она мигомъ разлѣзалась, разсыпалась, словно вся
изъѣденная молью... Только пыль поднималась
и неслась въ глаза прохожимъ,— и Ринальдъ
съ полнымъ правомъ могъ сказать про себя,
что онъ пускаетъ пыль въ глаза своею благо-
творительностью... Сталъ онъ подавать воду оди-
— 283 —
нокому, брошенному больному, и вода мигомъ
высохла въ чашкѣ, испарилась, пока онъ под-
носилъ ее къ губамъ больного.
ЗахогЬлъ Ринальдъ утѣшить горевавшихъ—и
не умѣлъ, не могъ: съ его языка сходили вовсе
не тѣ слова, какія были нужны, какія собирался
онъ произнести... слова, холодныя, какъ ледъ!
Хотѣлъ онъ вступиться за дѣтей, и вообще за
обиженныхъ и угнетенныхъ, и былъ не въ со-
стояніи сказать ни слова: языкъ не повиновался,
руки и ноги оставались неподвижны, какъ раз-
битыя параличомъ. Въ самыя трогательныя ми-
нуты Ринальдъ чувствовалъ, что по губамъ его
пробѣгаетъ улыбка, и дикій, чудовищный смѣхъ
начинаетъ душить его... А, напротивъ, въ тѣхъ
случаяхъ, когда нужно было утѣшить, обо-
дрить, посмотрѣть весело, на глазахъ его на-
вертывались слезы...
«Что жъ это такое? Я ничего не могу сдѣлать
для другихъ... Желанія мои перестали испол-
няться!.. Ахъ, старуха, старуха!» съ горечью и
недоумѣніемъ говорилъ онъ про себя, ложась
въ тотъ вечеръ спать, усталый и разбитый на-
прасными усиліями помочь своимъ ближнимъ.
Ринальдъ уже начиналъ слегка дремать, какъ
вдругъ ему показалось, что малиновые занавѣсы
его алькова чуть замѣтно зашевелились, и чья-то
темная, морщинистая рука стала тихо раздви
гать ихъ. Ринальдъ вздрогнулъ и, опершись на
— 284 —
локоть, приподнялся на постели. И когда зана-
вѣсъ раздвинулся, Ринальдъ при слабо мер-
цающемъ свѣтѣ ночника, увидалъ передъ собой
знакомую старуху въ грязномъ, нищенскомъ
лохмотьѣ.
— Почему ты удивляешься, что ничего не мо-
жешь сдѣлать для другихъ? — заговорила она,
шамкая своими беззубыми челюстями и опираясь
на клюку.— Развѣ ты уже забылъ тѣ желанія,
какія высказывалъ мнѣ около трехъ лѣтъ тому
назадъ? Ты не можешь пожаловаться на меня. Всѣ
твои желанія, касающіяся лично твоего благопо-
лучія, исполнялись въ точности—и будутъ ис-
полняться... Но большаго тогда ты ничего не же-
лалъ... Ты помнишь тотъ зимній снѣжный ве-
черъ... надѣюсь, помнишь! Я вѣдь давала тебѣ
время подумать и сама еще переспросила тебя:
«Твои желанія не касаются другихъ? Ты думаешь
и говоришь только о себѣ, — о себѣ одномъ,
или имѣешь въ виду еще кого-нибудь, кромѣ
себя?» Ты мнѣ тогда отвѣтилъ: «Я говорю только
о себѣ и больше ни о комъ... Я желаю только
для себя...» Кажется, ты высказался совершенно
ясно. А я, помнишь, послѣ того сказала: «И бу-
детъ такъ!..» и теперь повторяю то же... Ты
самъ избралъ свою долю. Не ропщи же на-
прасно на судьбу—и не тревожь меня!
Занавѣсъ тихо опустился и, слегка волнуясь,
снова легъ мягкими складками по сторонамъ
— 285 —
постели. А Ринальдъ послѣ того впалъ словно
въ какое-то сонное оцѣпенѣніе...
Послѣ того вечера еще грустнѣе жилось Ри-
нальду. Старуха была права,— онъ только для
себя желалъ счастья — и получилъ его... Но то
счастье, какое онъ выбралъ себѣ на долю, уже
перестало радовать его...
Садясь за богато убранный столъ, Ринальдъ
безъ аппетита жевалъ куски вкусныхъ кушаній,
невольно вспоминая о томъ, какъ много вокругъ
него голодныхъ, лишенныхъ даже куска чернаго
хлѣба; самыя лучшія, заморскія вина казались
ему кислыми, какъ уксусъ, когда онъ вспоми-
налъ о брошенныхъ больныхъ, умирающихъ отъ
жажды и не могущихъ достать капли воды,
чтобы смочить свои запекшіяся губы.
Обширныя, великолѣпныя залы его дворца
казались ему скучны и унылы, когда онъ пред-
ставлялъ себѣ, какъ много въ мірѣ безпріютныхъ
скитальцевъ, лишенныхъ крова въ ночную пору
и защиты отъ бурь и непогодъ. Вспоминается
ему дѣвочка, выгнанная на улицу злою мачехой,
и толпы жалкихъ нищихъ. У тѣхъ нѣтъ угла
своего, тѣ иногда были бы рады собачьей ко-
нурѣ, а у него—эти залы-пустыни. И Ринальду
чудится, что высокіе, тяжелые, каменные своды,
прежде казавшіеся такими изящными и величе-
ственными, мрачно высятся надъ его головой и
гнетутъ его, какъ своды могильнаго склепа...
— 286 -
Старинныя картины, прелестныя статуи и дру-
гія художественныя произведенія не радуютъ
попрежнему Ринальда, не приводятъ его въ
восторгъ. Онъ вспоминаетъ жалкія, пустыя ка-
морки, въ какихъ ютятся семьи бѣдняковъ.
Проѣзжая по городскимъ улицамъ въ блестя-
щемъ, спокойномъ экипажѣ, онъ вспоминалъ
о калѣкѣ-нищемъ, ползавшемъ на колѣняхъ по
пыльной мостовой, и прогулка не доставляла
ему удовольствія. Онъ помнитъ, какихъ усилій
стоило этому несчастному проползти какой-
нибудь десятокъ шаговъ... Общественныя со-
бранія также не давали ему развлеченія.
Грустную отраду Ринальдъ находилъ въ тѣ
дни лишь въ игрѣ на арфѣ. Но вѣдь нельзя же
было бряцать на арфѣ вѣчно.
Томительно проходили дни за днями. Еже-
часно, ежеминутно душевное недовольство тре-
вожило, мучило Ринальда. И, оставаясь одинъ,
Ринальдъ тоскливо бродилъ по своимъ роскош-
нымъ покоямъ... Онъ уже не находилъ вкуса
въ томъ счастьѣ, какое самъ выбралъ на свою
долю; онъ не чувствовалъ себя счастливымъ.
«Гдѣ же счастье?» въ сотый разъ спрашивалъ
онъ самого себя.
Да! Въ самомъ дѣлѣ... гдѣ жъ оно? Всѣ о немъ
говорятъ, мечтаютъ, грезятъ во снѣ и наяву,
всѣ за нимъ бѣгутъ, къ нему стремятся, но въ
руки оно не дается никому...
— 287 —
V*.
Однажды вечеромъ Ринальдъ сидѣлъ у рас-
крытаго окна и задумчиво смотрѣлъ на дого-
равшій закатъ. Откуда-то издали жалобный
плачъ доносился до Ринальда. Музыка, играв-
шая гдѣ-то въ саду, не могла заглушить этотъ
плачъ; протяжный, тоскливый, онъ явственно
слышался въ тихомъ вечернемъ воздухѣ... Кто
плачетъ и о чемъ? Чья душа скорбитъ, томится
въ этотъ прекрасный, благоухающій вечеръ, такъ
мирно догорающій надъ землей?..
Давно уже душа нашего «счастливца» томи-
лась недовольствомъ, но никогда еше недоволь-
ство не давало ему такъ болѣзненно чувствовать
себя. Онъ облокотился на подоконникъ и опу-
стилъ голову на руки.
«Пѣтъ! — думалъ онъ.— То, чего я желалъ,
что я считалъ счастьемъ, просто, какой-то при-
зракъ,— блестящій, правда, какъ тѣ миражи,
какіе мнѣ грезились въ раскаленномъ воздухѣ
пустыни, но совсѣмъ не счастье. Для счастья
мнѣ недостаетъ... недостаетъ...»
II Ринальдъ мысленно запнулся. Чего же, въ
самомъ дѣлѣ, еще недоставало и недостаетъ ему?..
Выпадаютъ въ жизни такія минуты, когда
потемки человѣческой души вдругъ освѣщаются,
и чѣмъ ярче горитъ тотъ внутренній свѣтъ, тѣмъ
- 288 —
яснѣе человѣкъ начинаетъ чувствовать и созна-
вать то, чтд ранѣе постоянно ускользало отъ
его вниманія... Словно молнія блеснула въ душѣ
Ринальда и разсѣяла окутывавшій ее мракъ.
Да! Вотъ что!.. Человѣкъ можетъ быть счаст-
ливъ лишь тогда, когда всѣ счастливы вокругъ
него, но человѣкъ одинъ не можетъ быть счастливъ
никогда!
Ринальдъ вдругъ словно прозрѣлъ и, блѣд-
ный, взволнованный, широко раскрытыми гла-
зами смотрѣлъ на погасавшій западъ... Жалоб-
ный плачъ, доносимый до него легкимъ вечер-
нимъ вѣтеркомъ, не даетъ ему наслаждаться
даже этимъ прелестнымъ вечеромъ... Такъ и
всегда! Вѣчныя жалобы, слезы и стоны, мольбы
о помощи, доносившіеся до него отовсюду,
отравляли ему покой, не давали ему быть счаст-
ливымъ. Вотъ откуда его недовольство, его
скука и томленье...
— Въ такомъ случаѣ, что жъ мнѣ въ этомъ
счастьѣ?—съ отчаяніемъ прошепталъ Ринальдъ.
Воспоминанія прошлаго и то, что онъ теперь
видитъ и слышитъ, доносящіеся до него вопли
и стоны, отравляютъ ему существованіе каждый
часъ, каждый мигъ... Въ думахъ о своемъ лич-
• номъ благополучіи онъ забылъ о своихъ стра-
дающихъ ближнихъ; онъ тогда думалъ только
о себѣ,— о себѣ одномъ, только для себя онъ
желалъ счастья; онъ даже боялся, чтобы его
— 289 —
не заставили подѣлиться своимъ счастьемъ съ
кѣмъ-нибудь... Теперь онъ понялъ, что настоя-
щее-то, истинное счастье и заключается именно
въ желаніи и возможности дѣлиться имъ со
всѣми.
Теперь Ринальдъ не въ состояніи помогать
пюдямъ, умоляющимъ о Помощи; и сознаніе
безсилія мучитъ его тѣмъ больнѣе, тѣмъ ужас-
нѣе, что самъ онъ пользуется полнымъ благо-
получіемъ,— всѣми удобствами и радостями
жизни. Теперь онъ знаетъ, отчего душа его
болитъ, несмотря на то, что всѣ его желанія
исполнились... Теперь онъ чувствуетъ, какъ
тяжело, тяжело невыносимо жить только для
одного себя. Онъ съ изумительною ясностью
теперь сознаетъ, что несчастья окружающихъ ли-
шаютъ и его счастья, не даютъ пользоваться имъ.
— Счастливымъ быть я не могу... Нѣтъ, ста-
руха! Не дала ты мнѣ счастья!..— прошепталъ
Ринальдъ.
— Я исполнила всѣ твои желанія! — раздался
за нимъ въ ту минуту знакомый, дрожащій го-
лосъ.—Чего жъ тебѣ еще надо, неблагодарный,
безпокойный человѣкъ?
Ринальдъ быстро обернулся.
Старуха въ своемъ грязномъ лохмотьѣ стояла
передъ нимъ и, опираясь на клюку, съ груст-
ною, холодною улыбкой смотрѣла на него изъ-
подъ своихъ косматыхъ, сѣдыхъ бровей.
Дѣдушкины сказки.	19
— 290 —
— Ну, старуха, легка на поминѣ... Волшеб-
ница или вѣдьма, кто бы ты ни была, выслу-
шай же меня теперь! — горячо заговорилъ Ри-
нальдъ.— Правда, ты исполнила мои желанья,
но я не сдѣлался отъ того счастливъ. Для
счастья мало того, чего я пожелалъ... Для
счастья нужно еще другое... нужно еще испол-
неніе другихъ желаній... Видишь, я ошибся...
— Ты ошибся? — промолвила старуха, съ ка-
кою-то странною, загадочною улыбкой посмо-
трѣвъ на Ринальда.— Не ты одинъ въ этомъ
ошибся... Весь вашъ родъ людской такъ-то оши-
, бается,— ищетъ счастья не тамъ, гдѣ его можно
найти... Но теперь, дружокъ, поздно: сдѣлан-
наго уже не передѣлать! Въ третій и послѣдній
разъ являюсь я тебѣ... Помни же: каждое твое
желаніе, касающееся лично тебя, исполнится.
И если ты пожелаешь снова превратиться въ
каменщика,— всегда можешь... Это — въ твоей
волѣ. Прощай!..
И старуха исчезла, словно слилась съ вечер-
нею темнотой, сгущавшеюся въ комнатѣ. Ри-
нальдъ всталъ, сдѣлалъ, какъ бы въ забывчи-
вости, два-три шага по комнатѣ и остановился.
Ринальдъ былъ не дурной, не злой человѣкъ,
но лишь заблуждавшійся, полагавшій счастье
въ томъ, въ чемъ полагали его почти всѣ люди
до и послѣ Ринальда. Но теперь, когда Ри-
нальдъ разглядѣлъ воочію всю призрачность
— 291 —
своего счастья, онъ не могъ долѣе цѣпляться
за него.
— Если я не могу быть одинъ счастливъ, то
ужъ пусть лучше я буду несчастливъ, вмѣстѣ
со всѣми —съ тѣми! — съ рѣшимостью прошеп-
талъ онъ, протягивая руку къ окну и какъ бы
указывая на смутно выступавшія въ вечернемъ
сумракѣ городскія предмѣстья.— Пусть лучше
опять я буду Рпнальдомъ-каменшикомъ... Знаю,
что мнѣ опять предстоитъ нужда, бѣдность, и
я буду въ состояніи хоть чѣмъ-нибудь помо-
гать другимъ, на душѣ будетъ легче и, значитъ,
я буду ближе къ счастью тамъ, чѣмъ здѣсь!
На утро Ринальдъ, проснувшись, увидалъ себя
опять въ своей жалкой, закоптѣлой лачугѣ.
Онъ вскочилъ съ лавки, пріодѣлся, бодро
взвалилъ на плечи свой мѣшокъ съ инструмен-
тами, взялъ въ руки свой старый, вѣрный мо-
лотокъ и пошелъ искать работы...
Послѣдніе три прожитые имъ года казались
ему теперь какимъ-то страннымъ, сбивчивымъ
сномъ...
ОГЛАВЛЕНІЕ.
Стр.
Милочка (повѣсть,................................. 3
Въ майскій день (разсказъ)....................... 63
Въ подвалѣ (разсказъ)............................101
Ужасное несчастіе (изъ воспоминаній рабочаго
муравья)......................................149
Бено (изъ старинныхъ преданій)...................161
Ринальдово счастье.......................  .	. . 246
Книгоиздательство Т-ва И. Д. СЫТИНА
ОБЩЕДОСТУПНОЕ ХУДОЖЕСТВЕННО ИЛЛЮСТРИ-
РОВЛННОЕ ИЗДННІЕ РПЗСКЯЗОВЪ и СКНЗОКЪ
’ П. В. 3 АСОДИМСК АГО. ’
Азальгешъ. Восточное пред. 40 стр.
Въ бум. ц. 15 к.
Аля. Изъ біографіи'одной малая» дѣ-
вочки. 40 стр. Въ бум. ц. 15 к., въ
папкѣ 25 к.
Алхимикъ. Разсказъ для дѣтей старш.
возраста. Съ рис. 79 стр. Ц. 25 к.
Антонъ Поповъ. Тѣни прошлаго.
47 стр. Въ бум. ц. 15 к.
Арфа звучала. Старинная легенда.
47 стр. Ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Бено. Изъ старинныхъ преданій.
95 стр. Въ бум. ц. 25 к.,въ папкѣ 35 к.
Бѣлый дѣдушка. Деревенская быль.
Съ рис. 2-е изд. 40 стр. Въ бум.
ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Бруно-скиталецъ. Разсказъ. Съ рис.
ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Весна идетъ. Изъ деревенской жизни.
Съ рнс. Изд. 2-е. 39 стр. Въ бум.
ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Волкъ. Сказка. 56 стр. Въ бум.
ц. 20 к., въ папкѣ 30 к.
Въ майскій день. Разсказъ. 48 стр.
Въ бум. ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Въ метель и вьюгу. Святочный раз-
сказъ. 39 стр. Въ папкѣ ц. 25 к.
Въ подвалѣ. Разсказъ. Ц. 15 к., въ
□анкѣ 25 к.
Гришина милостыня и др. разск.
Съ рис. 48 стр. Въ бум. ц. 15 к.,
въ панкѣ 25 к.
Изъ воспоминаній Григ. Добраго.
Разсказъ. Ц. 15 к.
Изъ дѣтскихъ лѣтъ. Воспоминанія.
40 стр. Ц. 25 к.
Изъ дневника Андрея Муратова.
56 стр. Въ бум. ц. 20 к., въ пап-
кѣ 30 к.
Король спитъ. Изъ старинныхъ
проданій. Съ рнс. 39 стр. Въ бум.
ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Лѣсное царство. Разсказъ. 143 стр.
ц. 35 к.
Лютикъ. Разсказъ. 40 стр. Въ бум.
ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Милочка. Повѣсть. 55 стр. Въ бум.
ц. 20 к., въ папкѣ 30 к.
Памятный день. Изъ воспоминаній
моего друга. 55 стр. Въ бум. ц. 20 к.
Разбита чашка. Разсказъ изъ лѣсной
жизни. Съ рис. 47 стр. Въ бум.
ц. 15 к., въ папкѣ 25 к.
Разрывъ - трава. Святочная сказка.
56 стр. Въ бум. ц. 20 к., въ папкѣ 30 к.
Ринальдово счастье. Сказка. 55 стр.
Въ бум. ц. 20 к.
Тайфа. Разсказъ. 40 стр* Въ бум.
ц. 15 к.
Ужасное несчастье. Изъ воспомина-
ній рабочаго муравья. 31 стр.
Въ бум. ц. 10 к.
Ясные дни. 32 стр. Въ бум. ц. 10 к.,
въ папкѣ 20 к.
Всѣ книги И. В. Засодимскаго допущены Мин. Нар. Пр. въ ученнч. библіо-
теки ннзш. учобн. заведеній и признаны заслуживающими вниманія при по-
полненіи безплатныхъ народи, читаленъ іг библіотекъ.
Гл. Упр. воен.-учебп. зав. рекомендованы для чтенія воспитать кадетскихъ
корпусовъ.
Цѣна въ бумажкѣ I р., въ папкѣ | р. 25 к.