CD
□.КУЗНЕЦОВА
Под общей редакцией директора Ленинградского
Оодена Трудового Красного Знамени Института
i переливания крови доцента В. В. КУХАРЧИКг .
изд а тельство ЦК ВЛКСМ


Эта книга была задумана Ленинградским Ордена
Трудового Красного Знамени Институтом перели-
вания крови, предоставившим автору самую широ-
кую консультацию.
•О
GWH4 Юс’
Обложка и рисунки художника В, К о на ше в ич а
9
Отв. редактор И. Овчаров	Тех. редактор 3. Коренюк
Подписано к печати 13/VII. М-03339 Печ. л. 5 34944 зн. в печ. л. 5,5 изд. л. Тираж 30000.
Заказ 612. Цена 4 р. 50 к.
2-я фабрика детской книги Детгива Наркомпроса РСФСР.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НА ПОРОГЕ
ЛОНДОНСКИЙ АНАТОМ И БРОДЯЧАЯ СОБАКА
Дэзи родилась в Лондоне около трехсот лет тому назад. Это
была обыкновенная бродячая собака, но именно с ней случилось
то, чего никогда ни с кем не случалось.
В памятный день тысяча шестьсот шестьдесят шестого года
разнородная смесь запахов аптеки, мясной лавки и конюшни
остановила рыжую лохматую дворнягу у незнакомой парад-
ной. Рядом с увесистым дверным молотком висела дощечка:
• * *
РИЧАРД ЛОУЭР — лондонский анатом
член Королевского Общества
Подобная надпись таит угрозу для каждой собаки, но Дэзи
не умела читать. Любопытство задержало ее, и вот, чьи-то р
подхватили бродяжку и внесли в дом.
Прошло больше недели. Дэзи жила в небывалом тепле и до-
вольстве. Она почти успела забыть тяжкие невзгоды своего не-
давнего существования, как вдруг наступила расплата.
На обитом железом столе, крепко связанная, лежала
собака — любопытная рыжая Дэзи. Из ее шеи неторопливой
струей лилась кровь. Струя была очень теплой, а Дэзи делалось
все холоднее и холоднее. Неожиданно цепкая судорога под-
бросила ее костенеющее тело и так неудержимо свела ноги, что
веревка врезалась в кожу. Но Дэзи не чувствовала боли.
Пелена, более густая, чем ненавистный лондонский туман, заво-
локла зрение. Это надвинулась сама смерть.
Человек в черной одежде, с мясистым носом и тонкими
губами, вел счет чуть слышным ударам угасающего пульса,
взвешивал излившуюся в тазик кровь. Он — Ричард Лоуэр»
анатом — знал: с каждой каплей крови уходит минута жизни,.
Еще немного, и сердце лежащей перед ним собаки остановится
навсегда.
— Ибо сердце — «Это двигатель, который гонит кровь по>
артериям и венам; если иссякнет поток крови, иссякнет та сила»
которая его питает и разомкнется чудесный круг жизни», —
так говорит великий Гарвей,1 и что бы не возражали ему лже-
ученые, Гарвей прав: ведь ' останавливается корабль, когда
стихает ветер, и мельничное колесо перестает вращаться, когда
спадает в плотине вода!
Кто же заставит сердце работать,- если вся кровь вы-
течет из кровеносных сосудов? — Тот, кто наполнит их новой
кровью...
Туман рассеялся перед глазами Дэзи. Она ощутила вдруг
приятное тепло и боль от тугих веревок, и даже стук внутри
грудной клетки. Собака не знает ни слова «жизнь», ни слова
«смерть», но когда Дэзи вернулась из ниоткуда в привычный
мир, бурная радость охватила ее. Она хотела залаять, но*
лишь жалобный визг вырвался из пересохшей глотки.
Тогда Дэзи шире раскрыла глаза, и полный укоризны взгляд
собаки встретился с торжествующим взглядом человека.
Лоуэр, похожий на огромную птицу, склонился над очнув-
шейся собакой и что-то завязал возле ее шеи. Когда он выпря-
мился, Дэзи увидела у него в руках короткую гибкую палку, от
которой шел сладковатый запах свежей крови. Дэзи вспомнила
мясника с базарной площади и зарычала. Так как морда у нее
была затянута, звук получился глухой, недостаточно злобный.
1 Вильям Гарвей (1578—1657) — основоположник современной физио-
логии, открыл непрерывный круговорот крови.

Однако, в ответ на него послышалось такое же невнятное вор-
чанье. Дэзи настороженно покосилась в сторону и только тогда
заметила, что рядом с нею, на таком же низком столе, лежит
большая незнакомая собака. Забыв о своих путах, Дэзи рвану-
лась к ней раз, другой, третий...
Неожиданная боль остановила тщетные попытки освобо-
диться. Боль была острой, <но короткой; она утихла мгновенно.
Когда Дэзи очнулась во второй раз, она опять увидела над
собой склоненную голову ученого, а рядом — связанную не-
знакомую собаку. Из-под уха этой собаки диковинным наростом
торчала сделанная из воловьей жилы трубка; другой конец
трубки упирался в собственную шею Дэзи. Как ни странно, в
этом не было ничего неприятного. Наоборот, Дэзи казалось, что
то тепло, которое ее вернуло к жизни, струится по этой самой
трубке.
Так оно и было...
У всех народов существуют сказки об оборотнях, вампирах,
мертвецах, которые, якобы, ожили насосавшись чужой крови...
Египетские военачальники советовали уходящим в поход
брать с собой стадо баранов, не только для того, чтобы иметь
запас свежего мяса, но и запас крови для спасения раненых.
Римские патриции спускались на арену цирка, чтобы на-
браться здоровья, испив крови, бегущей из ран гладиаторов.
Средневековые алхимики в поисках элексира составляли ре-
цепты, в основе которых лежала кровь.
Короче, с незапамятных времен люди верили в целительное
свойство крови. Кровью обагряли жертвенник, из крови варили
зелье, но никому не приходило в голову кровь одного живо-
го существа перелить другому, как из мехов в меха перели-
вают вино.
Лондонский анатом Лоуэр — первый, кто решил это сделать.
Случай и любопытство привели к нему рыжую бродягу Дэзи.
Так как она была совершенно здорова, то ученый сознательно
обескровил ее, вскрыв шейную вену. Дождавшись появления
судорог — грозного вестника близкой смерти, он соединил дру-
гой участок этой же вены с артерией более крупной собаки, и
тем вернул Дэзи к жизни.
Эксперимент, однако, на этом не кончился. Ведь Лоуэр хотел
доказать заместительное действие крови; иными словами —
доказать способность крови выполнять свои обычные жизненные
функции в чуж/ом организме. Поэтому, после переливания он.
вторично вскрыл вену у подопытного животного. В сосудистой
системе собаки почти не осталось собственной крови, и все-таки
она не погибла...
6
Ночью Дэзи сладко спала после испытанных злоключений.
Лишь по временам лохматый рыжий клубочек вздрагивал на
мягкой подстилке. Может быть, Дэзи снился мясник с базарной
площади; может быть, странный мир, где она побывала, где нет
ни тепла, ни света, ни боли, где есть одно только ничто.
А за стеной, в черной одежде, похожий на священника или
мага, сидел член Королевского Общества Ричард Лоуэр и писал
о рыжей лохматой дворняжке Дэзи. Рука анатома не дрожит
ни при к'аких обстоятельствах,—гусиное перо решительно двига-
лось по бумаге. Зато мысль непослушно металась, и металось
пламя свечей с забытым нагаром.
Только под утро ученый встал, необычно резким движением
отодвинув тяжелое кресло. Седой парик, расчесанный на прямой
пробор, рассыпался по плечам; Лоуэр сорвал его с головы, и на
стене, в виде огромной тени, обрисовался череп—символ мудро-
сти и смерти. Но -мелко исписанные страницы твердили о жизни.
Витиеватой латынью рассказал лондонский анатом о судьбе
обыкновенной бродячей собаки и тем предрешил судьбы многих
и многих людей. Потому что этот рассказ положил начало под-
линной истории переливания крови.
«АКТ МУДРОСТИ"
Шарль был носильщиком. Медяки не переводились у него в
кармане, серебро звенело там много реже, а золотой он зарабо-
тал только один раз в жизни. Однако, стоило парню заговорить
об этом удивительном случае, как его поднимали насме.х и назы-
вали лжецом. Лишь в кабачке удавалось Шарлю найти более
благодарную аудиторию. И Шарль зачастил в кабак.
7
Вскоре -все пьяницы квартала знали спившегося носильщика
и его историю. Сводилась она к следующему: за плату в один
золотой, парижский профессор Жан-Баптист Дени перелил
парижскому носильщику Ш'арлю двадцать унций овечьей крови.
— Сначала, — говорил Шарль, подставляя слушателям свой
опустевший стакан, — он отворил мне жилу на правой руке.
Так делают важным господам, чтобы избавить их от лишней
крови. Только они отдают за это большие деньги, а я, наоборот,
получил... Поэтому-то Дени и не оставил меня разгруженным,
но отворил мне жилу на левой руке и вставил в нее тонкую
серебряную трубочку. Другой конец трубочки входил в горло
ягненка, и его кровь бежала по ней в мою...
Тут рассказчик делал солидный глоток абсента и со вздохом
заканчивал:
— Хотя Дени и взвешивал ягненка, чтобы отмерить поло-
женные двадцать унций крови, я уверен, что он хватил через
край. Вот я и не могу таскать груз, как прежде, и слоняюсь без
дела. Сами понимаете, какая с ягненка сила? Слабость одна...
Затем Шарль заливался слезами, а его собутыльники недо-
верчиво ухмылялись и уходили, заплатив по счету.
Как-то раз среди слушателей Шарля оказался один, непохо-
жий на обычных посетителей кабачка. Перья его шляпы, по
своей пышности, могли поспорить с самой непроходимой за-
рослью тропиков, а банты подвязок были так велики, что из них
выкроилась бы добрая пара детских штанишек.
Пока Шарль вел свой рассказ, щеголь, хотя и пил не меньше
других, держался особняком, но когда тот замолчал, стукнул
кулаком по столу и, брызгаясь слюной, заорал:
— Дени—шарлатан и мерзавец! Все слышала? Шарлатан
и мерзавец! Переливая людям овечью кровь, он превратил тебя
в глупое животное, а мою сестру сделал вдовою.
Жестом, куда менее изысканным, чем его костюм, щеголь
потер багровый кончик своего носа и повторил:
— Мою единственную сестру Дени сделал вдовою. Еще бы!
Разве кровь скота может удержаться в теле дворянина?! Я,
правда, знаю одного, который выжил. Он-мочился мочей черной,
как сажа, пока не изверг из себя всей чужеродной крови. Бабка
этого человека была из крестьянок, вот что его спасло. А мой
бедный шурин умер. Он был поистине «высокого рода!
Щеголь снова застучал кулаком по столу.
— Опоганить дворянский род овечьей кровью! Не так давно
за это сожгли бы на костре. Но пусть Дени не воображает,
будто в наши дни не найдется для него кары! Он убил моего
родственника, и я подал на убийцу в суд. Да, в Верховный Суд!
Завтра твоего Дени отправят на галеры!..
Два человека входят в раз-
ине двери. Оба в длинной чер-
ной одежде с белыми лепестка-
ми на груди; оба в длинных
седых париках; оба верят в
свою правоту. Один — судья,
другой — подсудимый.
Зал с лепными стенами и
расписным потолком полон на-
роду. Пестрый шелк и тонкие
кружева выдают праздных лю-
бителей сенсаций; накрахма-
ленные складочки оборок и до-
бротные грубые чулки — люби-
телей бесплатных развлечений.
И тех и других меньшинство. В
креслах, проходах, отражениях
зеркал — всюду траурные фи-
гуры докторов медицины, до-
кторов философии, докторов
богословия.. .
У входа, разыгрывая хозяи-
на и стараясь изобразить
скорбь на сияющем самодо-
вольством лице, все нарастаю-
щую людскую волну встре-
чает протрезвившийся ще-
голь. Увы, никто не обращает на него внимания, никому нет
дела до вдовьих вуалей его сестры, иикто не угрожает Дени
кулачной расправой. Наоборот, из глубины зала слышатся
•откровенные смешки, и задорный девичий голос произносит:
— Если уж пригласил врача, посылай за гробовщиком!
— Да, только тот врач плох, который не сумел доканать
больного, — подхватывает веселый басок. — За что же этого
судят?!
Дени улыбается и, не обращая внимания на звон колоколь-
чика, также громко и молодо отвечает:
— О, святая невинность! Меня судят за то, что я попытался
•его спасти...
Колокольчик заливается все неистовее и неистовее, но его
никто не слышит; торжественный ритуал суда нарушен. Подсу-
димый стоит, высоко подняв руки, будто летящие из зала вы-
крики — мяч, который должно поймать и бросить обратно. В эту
минуту Дени воображает себя и могучим Самсоном, и ловким
Давидом, и неистовым Роландом. Небывалый приток силы
9
охватывает его. Дряблые, не знавшие физической работы-,
мышцы кажутся твердыми, как железо. И с удивительным со-
знанием своей нечеловеческой власти, он вступает в словесный
поединок с многоголовым противником: с традицией, со средне-
вековьем.	'
— Семнадцатое столетне, — говорит Дени, — доживает свою
третью четверть. Мореплаватели открывают новые земли;
астрономы ищут новые звезды; ботаники находят новые расте-
ния. Почему же врачи попрежнему скованы косностью, как
рабы цепями?!
Головы в седых париках приходят в движение, облако пу-
дры поднимается в зале.
Дени, радуясь точности первого удара, продолжает свой
натиск.	• •
— Одним и тем же лекарством не исцелить всех болезней.
Клизма хороша при запоре, и кровопускание полезно при ударе.
Но в дни великого Гарвея смешно думать, будто физический не-
дуг надо изгонять из тела подобно злому духу.
Новая волна гнева проходит по залу.
— Гарвей! .. Тому, кто сидит на скамье подсудимых, лучше
не называть этого, проклятого богом, человека...
Но Дени снова и снова повторяет бессмертное имя. Ведь это
Гарвей заставил его, (Профессора математики и философии, обра-
титься к медицине. Ведь это открытие Гарвея объяснило ему
чудесный механизм ‘жизни, а искусные опыты Лоуэра толкнули-
на трудный путь победителя.
Да, он заранее считает себя победителем.
Пусть судья допросит свидетелей. Вскрытие показало, что-
человек, ib смерти которого он, якобы, повинен, доживал свои
последние часы, когда по настоянию родственников ему сделали
переливание крови. Оно не спасло больного. Что ж! Зато были-
другие случаи с другим исходом.
Однажды его пригласили к шестнадцатилетнему юноше.
Тот был бледен и слаб. Так слаб, что голова не отрывалась от
подушек, а сердце почти не билось. Для врача не оставалось
сомнения — его пациент потерял много крови. Дрался ли он на
дуэли? Напали ли на него грабители? Нет, мальчика лечили от-
бессонницы. До этого трагического бессилия его довели «лечеб-
ные» кровопускания!
Доктора медицины молча кусают губы.
Из глубины зала раздается смех простолюдинов.
Судья с тоской думает о цырюльнике, который, завив парики,,
заодно «отворяет» ему-, по воскресеньям кровь.
А Дени самодовольный, усталый, взволнованный, торжест-
венно заключает:
10
— Я спас умирающего. Спас единственно возможным, впер-
вые примененным в истории медицины способом: нежной и
прохладной кровью теленка я возместил ту кровь, которую его
заставили пролить на алтарь невежества...
Несколько мгновений в громадном зале стоит оскорбленная
тишина. Потом один за другим поднимаются доктора и магист-
ры. Французскую речь они мешают со схоластической латынью,
столь необычной в этих стенах.
Судебный процесс против Жана-Баптиста Дени превращается
в научный диспут.
Женщина в драгоценной вдовьей вуали роняет первую ис-
креннюю слезу: столь высокая судебная пошлина ушла на то,
чтобы все эти господа лишний раз показали свою ученость. О
том же скорбит ее брат. Приступ вчерашней ярости охватывает
его, и, забыв о торжественности обстановки, он кричит, как:
кричал в кабаке:
— Ради какого дьявола вы пытаетесь породнить человека
со скотом?! Я не знаю вашей латыни, но я знаю, что кровь жи-
вотного не может удержаться в теле дворянина! И слава богу Г
Лучше умереть, чем превратиться в барана!
— Лучше быть живой собакой, чем мертвым львом,—доно-
сится из задних кресел.
Судья берет безвременно умолкнувший колокольчик, потом
безнадежно машет рукой. Мысль о воскресных визитах цырюль-
ника не дает ему покоя, и, совершенно неожиданно для себя
самого, он задает подсудимому вопрос:
11-
• — Разве нельзя найти полнокровных людей, которые согла-
сились бы отдать часть своей крови для пользы ближнего?
— Вероятно, можно, — отвечает Дени. — Но к чему их ис-
кать, когда над животным так просто совершить насилие? 4 К
тому же животные не портят своего здоровья ни излишеством
в пище и питье, ни сильными страстями. Их можно подготовить
к операции отборной едой. А, главное, если молоко и мясо живот-
ных укрепляет и больных и здоровых людей, то почему и кровь
не употребить для этой же цели?
— Потому что вместе с кровью в тело человека перейдет
и душа животного.
Этого страшится судья.
Об этом кричит неугомонный щеголь.
Это витиевато доказывает декан хирургической школы.
Это твердят доктора медицины, доктора философии, докто-
ра богословия — все представители официальной науки, собрав-
шиеся, чтобы осудить профессора Жана-Баптиста Дени, еретика
и отщепенца.
Так каково же его мнение? Может ли душа животного вмес-
те с кровью перейти в тело человека?
От того, что сейчас скажет подсудимый, зависят и его лич-
ная судьба, и судьба начатого им дела. Подумав, он говорит:
— Животное, от которого я беру кровь, не умирает, зна-
чит, его душа остается при нем.
В устремленных на Дени взглядах светится удовлетворе-
ние: «Ученик Гарвея признал существование души! Значит, он
не так страшен, этот крикун...»
Вместе с тишиной в зал проникают скука и усталость. Дени
видит, как плотно сжатые губы борются с приступами зевоты,
как подбородки опускаются на грудь, и знает: он будет
юправдан.
А если так!..
Забыв, что он еще не сошел со скамьи подсудимых, Дени
пространно и деловито говорит о своей работе, о широком бу-
дущем, уготованном его методу. Правда, до сих пор сделано
всего-навсего шесть переливаний крови от животного человеку.
Лишь два из них увенчались бесспорно благоприятным исходом.
Но, ведь, это только начало!
— Скажите лучше — конец. Варварская, недопустимая в
культурных странах операция, несовместимая с законами меди-
цинской науки и противная богу, никогда не будет применять-
ся. Ни-ког-да! —это жестокое пророчество произносит хилый
человек с маленькой птичьей головкой, но Дени он кажется
закованным в броню великаном — тем самым, с которым он
12
вступил в неравный бой, на кого обрушил удары своего крас-
норечия, своей убежденности, своей правоты...
Два человека входят в разные двери. Один — судья, дру-
гой— подсудимый. В руках у судьи только что скрепленная’
печатью бумага.
«... Семнадцатого апреля тысяча шестьсот шестьдесят вось-
мого года Верховный Суд...»
О, как много слов прежде, чем будет произнесено единствен-
но важное:
— Невиновен.
— Невиновен, — беззвучно повторяет Дени, — невиновен...
Ликующим взглядом окидывает он переполненный людьми;
зал, находит маленькую птичью головку и тихо смеется: «Вы-
сохшего пигмея я счел великаном, фиговый листок предрас-
судков — несокрушимой броней».
— Однако, — читает дальше судья, — принимая во внима-
ние, что...
Опять много длинных и праздных слов. К чему они сейчас?*
Что можно прибавить к сказанному или отнять?
— ... Впредь, ни одно переливание 'крови человеку не дол-
жно производиться без согласия врачей Медицинского факуль-
тета Парижа...
Скрепленная печатью бумага ложится на стол. Круглый
красный сургуч похож на незажившую рану. Нет у Дени ни си-
лы Самсона, ни ловкости Давида, ни неистовства Роланда:-
враг перехитрил его. *
Перехитрил! Пусть профессору математики и философии
/Кану-Баптисту Дени вынесен оправдательный приговор, пусть
вскоре ему присвоят звание профессора медицины, пусть! Все
равно, он никогда не сможет заниматься тем делом, которое
составляет смысл его жизни, ибо ни один член Медицинского
факультета Парижа не даст на то своего согласия... Но, может-
быть, через год, через два?..
Они проходят — эти два года. Начинается новое десятиле-
тие и правительство вспоминает о постановлении Верховного
Суда. Вот что добавляет к нему специальный указ французско-
го парламента: «Всякая попытка перелить человеку кровь ка-
рается телесным наказанием».
— Только законы, движущие Вселенной, незыблемы и постоян-
ны,— утешает себя Дени и снова ждет того часа, когда он
сможет принести людям исцеление и не знает, что даже в кон-
це следующего века врачи еще и еще раз скажут о позорном
указе: «акт мудрости».
13
•%Л vM.XJ . . ОСТОРОЖНОСТЬ
« * ®
Неподвижная свинцовая Темза сливалась со свинцовым не-
бом; черные черточки корабельных мачт, казалось, росли* из зем-
ли, как опаленный давним пожаром лес. А с другой стороны,
также теряясь во тьме, рисовались унылые силуэты фабричных
труб. Башни Вестминстерского аббатства плыли над городом*, но
дома тонули в предрассветном! тумане. Неуклюжая наемная каре-
та с жалобным скрапом катилась по пустынным улицам.
. Два человека сидели внутри. Более пожилой держал на ко-
ленях маленький саквояж из лоснящейся желтой кожи. Они еха-
ли молча пятнадцать, двадцать минут, и одному из двух эти ми-
нуты казались часами. Наконец, экипаж остановился.
Входная дверь отворилась прежде, чем прибывшие взошли
на крыльцо; видимо, их ждали с нетерпением.
Растрепанная служанка в шлепанцах и с высоко засученны-
ми рукавами выбежала на панель.
— Что?! Как?! — бросился к ней молодой и, не дождавшись
-ответа, вдруг засуетился вокруг своего спутника.
— Входите, профессор! Сюда...
Резким движением он почти вырвал у него чемоданчик и
передал служанке. Потом снова заговорил быстро и невнятно.
Тот, кого называли профессором, первым поднялся по сколь-
зким от росы ступеням. Войдя в сумрачный, пустынный холл, он
снял пальто и уверенно двинулся к внутренней деревянной ле-
стнице. Казалось, именно он здесь хозяин, а не тот другой, сно-
ва притихший. Профессор хлопал его по плечу и уговаривал
пойти отдохнуть, а когда настоял на своем, попросил служанку
•проводить себя наверх.
Она ввела его в спальню. Длинные толстые свечи горели в
бронзовых канделябрах, а в углу чуть заметным светом мерцал
непогашенный ночничок. При виде этого забытого огонька ост-
рая тоска охватила профессора, но он все-таки сложил губы в
улыбку и, потирая руки, подошел к кровати.
Никогда прежде этот человек не видел лежавшей перед ним
женщины, но он узнал, покрытое потом, обрамленное слип-
шимися волосами — лицо женщины, в муках рождающей свое
дитя. О, сколько раз вставал он посреди ночи и ехал по спящим
лондонским улицам, чтобы облегчить эти муки!
Профессор Блонделль был профессором физиологии и аку-
шерства.
Толстые свечи давно догорели, и солнце било в окна ярки-
ми желтыми лучами. В высокой кружевами обитой колыбели ле-
14
жал туго спеленутый человечек, а в углу все еще, будто малень-
кая заблудившаяся луна, вздрагивал огонек ночника.
Блонделль сидел возле роженицы и держал, в руке ее руку,
а в другой — массивные золотые часы. Следил же он не за бе-
гом секундной, стрелки, а за голубым мерцанием огонька. Оно
вспыхивало странно в лад со все слабеющим пульсом женщи-
ны, и профессор с суеверным страхом ожидал, что оно погаснет.
Вдруг он поймал на себе растерянный взгляд служанки, разби-
вавшей в ведре лед.
— Хватит, — коротко приказал он.
Та вздрогнула и залилась слезами.
В эту минуту на пороге появился отец ребенка, сгорбленный,
постаревший.
— Сирота! Сиротинушка! — причитала служанка.
Только сейчас захлопнул профессор часы, выпустил непод-
вижную, почти прозрачную руку. Деревянным шагом он подо-
шел к хозяину дома и сокрушенно сказал:
— К сожалению, наука бессильна...
Блонделль отказался от экипажа и пошел пешком). Улицы,
недавно немые и пустынные, были наполнены дневной суетой.
Но, странная вещь! Все привычные городские звуки укладыва-
лись в ритмичную повторяющуюся строку:
— Не наука бессильна, а ты, — выстукивала трость о плиты
тротуара.
— Не наука бессильна, а ты, — вызванивал колокол омни-
буса.
— Не наука бессильна, а ты... ты.. ты. .
Дома эти слова повторили стенные часы, в аудитории — шо-
рох тетрадей. От них никуда не удавалось уйти — в них была
правда. Это он, Блонделль, виноват в том, что принятый им ре-
бенок осиротел. Это: он, Блонделль, лишил десятки детей мате-
ринской заботы. Потому что, когда женщины умирали от потери
крови, он не умел возместить этой потери. А ведь пытались же
это сделать когда-то!..
На недели, на месяцы замкнулся профессор в пыльном кни-
гохранилище. Как прилежный учении, листал он фолиант за фо-
лиантом) и собирал скупо рассеянные па пожелтевших страницах
рассказы о еще более скупых попытках сделать человеку пере-
ливание крови. Он прочитал сжатые отчеты Дени, описания опы-
тов, произведенных Лоуэром, узнал имена немногих последова-
телей этих, почти всеми забытых, ученых.
В конце концов, Блонделлю показалось, чг о он нашел при-
•чипу всех неудач тяжелых осложнений, смертельных исхо-
дов. Тогда он перенес свои розыски из архива в лабораторию.. .'
15
Одно обстоятельство привлекло внимание Блонделля и легло
в основу его дальнейших рассуждений. Все известные ему ла-
бораторные эксперименты гораздо чаще сопровождались успе-
хом, чем эксперименты клинические.1 Почему? — Не потому ли,
что в первом случае исследователи переливали животному кровь
такого же животного: от собаки — собаке, от голубя — голу-,
бю, ют лошади —лошади. Когда же дело доходило до челове-
ка, врач переливал ему кровь овцы или кровь теленка. Что же
удивительного, что она не приживалась в теле человека, отрав-
ляла его, вместо жизни приносила смерть?!
Конечно, ученый, живший в XIX веке, не разделял суевер-
ного страха людей, осудивших Дени, но он не без основания
полагал, что кровь животного может содержать какие-то эле-
менты, чуждые элементам человеческой крови. И вот, в древнюю
формулу: «Только кровь может возместить потерю крови» —
Блонделль внес смелую поправку: «Только человеческую кровь
можно переливать человеку».	.
Прошло шесть, восемь,-Чюжет быть, десять лет. Блонделль
все еще работал в акушерской клинике и все еще нередко вста-
вал среди ночи, чтобы ехать туда, где его ждали с нетерпением
и надеждой. Каждый раз юн брал с собою чемоданчик из лосня-
щейся желтой кожи, но вместе с прочими хирургическими ин-
струментами там теперь лежал еще аппарат для переливания-
крови.	!
Этот аппарат Блонделль сконструировал сам и не переставал
вносить в него то одно, то другое усовершенствование.
«Успех метода больше всего зависит от техники его выпол-
нения»,— думал он и верил: «В тот день, когда уже ничего
нельзя будет изменить в этом приборе, окончательно разре-
шится вековая проблема».	'	у ;
В такие минуты Блонделль проникался чувством великой удо-
влетворенности, сознанием не напрасно прожитой жизни.
А вслед за тем» начинался суд над самим* собою: совсем как в
тот памятный день, когда профессор физиологии и акушерства
«оклеветал науку».
— Самая совершенная техника не заменит точного знания,—
бормотал Блонделль, — а точного знания еще нет. Ведь нет?!.
Что из того, что ты раз навсегда остерегся смешивать кровь
человека и кровь животного? Разве не бывает, что и человече-
ская кровь действует на больного, подобно яду?!.
1 Клинический эксперимент — опыт, проведенный в больнице над че-
ловеком.
16

Да, так бывало не раз: бывало, что переливание крови дари-
ло пациентке не прилив сил, а судороги, рвоту, нестерпимые бо-
ли. И не в технике было здесь дело! Ведь Блонделль всегда
пользовался одной и той же методикой. Почему же результат
получался различный?
-Ч (Потому, что кровь одного человека может оказаться не-
совместимой с кровью, другого.
Такой ответ самому профессору казался невероятным, но
ведь иного ответа не найдешь! Да и надо ли его искать? Разве
пожарный доискивается до причины пожара прежде, чем бе-'
рется за шланг?!
Блонделль никогда не был кабинетным ученым. Зато он хо-
рошо знал: здравый смысл и практический опыт многим подска-
зывали решения, правильность которых лаборатория подтвер-
ждала только столетия спустя. Так почему бы и ему не пойти
тем же стародавним путем?
И вот, вместо того, чтобы решать загадку, казавшуюся
неразрешимой, Блонделль попросту вооружился осторожностью.
«Делая! переливание крови, —'писал он, —внимательно следи-
те за роженицей, в особенности за ее лицом. Если она выразит
малейшее беспокойство1, если вы заметите хотя бы легкое дро-
жание губ или -век, немедленно прекратите переливание крови.
Когда больная успокоится, дайте ей кровь от другого донора».
Столь своеобразную проверку, возможную только на опера-
ционном столе, Блонделль назвал «биологической пробой». Он
пользовался ею так умело, что избавил от сиротства десятки
детей. Со всех концов Европы приезжали к нему врачи, что-
бы научиться новому делу; во всех медицинских учреждениях
мира раздались требования включить метод переливания крови
в число прочих лечебных методов. Человечество снова шагнуло
вперед в своей извечной борьбе за жизнь, а биологическая про-
ба Блонделля навсегда осталась обязательной для хирурга, пе-
реливающего кровь.
Даже тем, кто владеет знанием, — осторожность лучшая
защита от непредвиденного.
ОКОЛЬНЫМ ПУТЕМ
Три года жил Иван Николаевич в квартире, по праву счи-
таясь «примерным жильцом», как вдруг приехала к нему из
провинции тетушка и привезла в подарок живого гуся. Гусь
сидел в тесном, оплетенном веревками, лукошке и гоготал. Он
вытягивал длинную, похожую на змею, шею и норовил ущип-
нуть каждого, кто проходил по коридору. А народу проходило
много — квартира была большая. Потому-то и появилось в пе-
редней объявление о собрании всех ее обитателей.
18
В повестке дня стоял единственный вопрос: «разное», но
Иван Николаевич сразу догадался, что «разное» означает
«гусь», и обрушил на тетушку такой поток слов, что та немедля
отбыла к другому племяннику.
Гусь же, увы, остался.
Всю ночь Иван Николаевич ворочался с боку на бок, мучи-
тельно думая, почему гусь называется домашней птицей. Он
встал с головной болью, не разрешив вопроса, а из коридора
уже неслось неистовое гоготание и женский визг. Тогда «при-
мерный жилец» схватил топор и, не дожидаясь общественного
приговора, отрубил гусю голову.
Тем временем короткая стрелка часов угрожающе близко
подошла к девяти. Иван Николаевич, едва сполоснув руки, по-
мчался на работу. Нужный ехму трамвай только что подошел к
остановке. Как ни опешил Иван Николаевич, он ухватился за
поручни вагона лишь тогда, когда тот уже тронулся с места.
В ту же минуту пронзительный свисток остановил поезд. Нару-
шитель авансом полез за трешкой. Подоспевший милиционер с
удовлетворением следил за послушным движением руки, отки-
нувшей полу пальто, чтобы попасть в брючный карман.
Вдруг глаза его засверкали, и он схватил Ивана Николаеви-
ча за руку.
— Человека зарезал! Кровь...
2*	19
— Гусь! — нестерпимо громко вырвалось у того.
— Гу-усь?.. А ну, повтори.
— Гусь... Это был гусь, а не человек.
Тут милиционер понял, что обиделся понапрасну. Однако,
попытка преступника оправдаться показалась ему жалкой.
— А вот пошлем ваши брюки на экспертизу, — сказал он
усмехаясь, — тогда увидим, что это был за гусь... А ну, граж-
данин, не задерживайте...
Вагон тронулся, а Иван Николаевич поплелся в милицию,
жалобно уверяя, что зарезал он не человека, а птицу, на что
спутник его резонно отвечал:
— Так чего же вы волнуетесь, гражданин? Ученые разберут
чья это кровь. Посидите часок без брюк и, если окажется, что
птичья — пойдете на все четыре стороны.
Подобная перспектива отнюдь не прельщала Ивана Николае-
вича. Главное же, он страшился ошибки. В ушах у него все еще
звучало злобное шипение отвратительной птицы. «А ну, если
гусь был бешеный и кровь у него окажется человечьей. ..»
Волосы под шляпой бедняги зашевелились от ужаса.
— А как... как они разбирать будут? — с тоской спросил он.
— Так вот и будут, — ответил милиционер. — Так...
Как «так», этого Иван Николаевич не узнал никогда.
Произведя исследование, его, действительно, отпустили до-
мой, и с тех пор оп не уставал рассказывать, сколь счастливо
избежал роковой ошибки.
Ошибки же быть не могло: кровь птицы и кровь человека
различны и по химическому составу, и по своим биологическим
свойствам. А даже по давно высохшему кровяному пятну можно
распознать его происхождение. Техника этого дела довольно
проста, хотя и кропотлива. Судебная медицина овладела ею еще
в прошлом столетии.
Зато отличить кровь одного человека от крови другого стало
возможно только с тех пор, как было создано учение о группах
крови.
Кровь — жидкость, но в состав крови входят и плотные ча-
стицы, так называемые форменные тела. Основную их массу
составляют эритроциты — красные кровяные шарики. Эритро-
циты взвешены в кровяной сыворотке, подобно тому, как
пылинки бывают взвешены в воздухе. Но она меньше пылинок и
разглядеть их можно только под микроскопом. Однако, бывает,
что при смешивании двух капель крови, взятых от двух чело-
век, эритроциты склеиваются в комочки, видимые простым гла-
зом; алая капля становится рябой — на бледно-желтом фоне
сыворотки отчетливо выступают красные пятнышки слипшихся
эритроцитов.
20
Исследователи, подметавшие это явление, назвали его явле-
нием агглютинации. -Так как никто не мог установить, в каких
именно случаях оно наступает, то способность эритроцитов
склеиваться объясняли той или иной болезнью. И только одному
человеку пришло в голову, что дело здесь в чем-то ином — быть
может, в новой, еще неразгаданной особенности жизни.
Звали этого человека Карл Ландштейнер.
Какие бы выводы не предвидел ученый, приступая к иссле-
дованию, он должен придти к ним путем лабораторного опыта
и непреложных доказательств. Ландштейнер начал с истории
вопроса и сразу же наткнулся на работу физиолога Ландуа
«О переливании чужеродной крови», написанную в 1866 году.
В ней говорилось, что переливание крови от животного одного
вида животному другого вида вызывает в организме расстрой-
ство, тем более тяжелое, чем дальше отстоят по зоологической
лестнице подопытные животные. Причина этого расстройства в
том, что сыворотка одних животных склеивает сыворотку других.
«Сыворотка одних животных—перечитал Ландштейнер и
отложил в сторону приготовленную стопку журналов, — склеи-
вает сыворотку других».;.
21
— Да ведь этим сказано все!
Ученый взял в руки прозрачную стеклянную пластинку и
представил себе на ней две капли, две одинаковых алых капли
крови — собачьей и лошадиной. Он видел их так отчетливо,
словно и в самом деле повторял хорошо знакомый опыт. Вот
он смешивает эти две капли, и тотчас кровь становится ря-
бой — эритроциты лошади склеились с эритроцитами собаки,
будто слились в тесной рукопашной схватке.
О, как похоже это единоборство на поведение тех кровяных
телец, которые русский ученый Мечников назвал фагоцитами—
клетками пожирателями! Лишь только проникнут в живой орга-
низм инородные тельца — микробы, фагоциты нападают на них,
обволакивают их ложными ножками, действительно пожирают
захватчиков. Надо ли, можно ли сомневаться, что агглютини-
рующая способность эритроцитов сродни этой сторожевой
службе?!
Ландштейнер снова взглянул на стеклышко, но ничего не
увидел на его бесцветной поверхности. Это удивило ученого и
прервало ход мысли, по ненадолго. Ведь до самого главного
он уже дошел!
Кровь лошади и кровь собаки выполняют одну и ту же
физиологическую работу, их химический состав, их физические
свойства, по существу, те же. Но ведь кровь живая! Помимо
свойств, характеризующих -материю вообще, она обладает
еще особыми — биологическими, то-есть жизненными свойст-
вами. Биологически же собачья кровь отличается ют лоша-
диной. Это отличие не поддается физико-химическому ана-
лизу, зато эритроциты, более чуткие, чем самые точные при-
боры, улавливают его и по-своему сигнализируют о чужерод-
ности крови.
Ландштейнер не умел, не хотел скрыть свое ликование. Вот
он уже доказал, что агглютинирующая способность эритроци-
тов есть не случайное проявление случайной болезни, но своего
рода защитное свойство здорового организма! И вдруг эта
огромная радость человека, разрешившего труднейшую задачу,
померкла:
«Если явление агглютинации свидетельствует о чужеродно-
сти смешанной крови, как объяснить, что эритроциты одного
человека подчас склеивают эритроциты другого?»
Именно на этот вопрос и собирался ответить Ландштейнер.
Неудивительно, что он почувствовал себя странником, вернув-
шимся к исходной точке в тот самый миг, когда конец пути ка-
зался особенно близким. Однако, проверив весь ход своих рас-
22
суждений, ученый не нашел в них ошибки. Значит, путь, кото-
рый завел его в тупик, правильный, значит, нет никакого тупика?
Все дело в нечетко сформулированной мысли.
Не о чужеродности крови свидетельствует явление агглюти-
нации, но о ее несовместимости — о столкновении двух враж-
дебных, именно несовместимых, биологических начал, скрытых
в крови собаки и в крови лошади. Такие же незримые начала
содержатся и в крови человека.
И не у всех они одинаковы.
Сложное вооружение охотника за микробами помогло уче-
ному выловить эти таинственные «начала» и, путем кропотли-
вых исследований с десятками, сотнями образцов человеческой
крови, установить, в каких именно комбинациях они могут
встретиться.
Из всех, казалось бы, возможных сочетаний Ландштейнер
вывел очень скромную цифру — три. Свое открытие он изложил
примерно так:
«Существуют три группы крови,1 и одна по отношению к
другой является как бы чужеродной или несовместимой, потому
что каждая обладает своим особым биологическим свойством.
Свойство это не зависит ни от возраста, ни от характера, ни от
национальности человека — оно незыблемо и постоянно от рож-
дения до смерти».
— Групповая принадлежность — это своего рода примета,—
сказал как-то Ландштейнер, — примета более точная, чем цвет
глаз или длина бороды...
Так ему пришло в голову, что его, казалось бы, чисто
теоретическое открытие может принести пользу правосудию и
•прежде всего должно быть использовано в судебной медицине.
Для следователей учение о группах крови, действительно,
явилось ценным подарком».
Представьте себе, что человека подозревают в убийстве, де-
лают у него обыск и находят окровавленный платок.
— Улика! — восклицает следователь.
— Это мюя собственная, 'бежавшая носом кровь, — защи-
щается обвиняемый.
Ложь или правда?
Следователь обращается к эксперту. Тот определяет группу
крови убитого, а затем групповую принадлежность пятен на но-
совом платке.
-- Нет, это не кровь жертвы, — говорит он,
снято.
1 Шесть лет спустя, в 1907 г., чешский врач Янский
-тие Ландштейнера, найдя четвертую группу крови.
и подозрение
Однако... однако, существует всего-навсего четыре группы
крови, а лишь несовпадение групп приводит эксперта к опреде-
ленному ответу. Много ли шансов на подобное несовпадение?
Нет, немного. Но каждая надежда сократить извилистый
путь к истине дорога для правосудия, и учение Ландштейнера
прочно вошло в судебно-медицинскую практику.
Сам же ученый, не зная, что совершил неизмеримо большее.,
с удовлетворением восклицал:
— Если я спас от незаслуженной кары хоть одного человека,
я уже сделал многое!
ТРИ ПРОБИРКИ
Аплодисменты не умолкали. Они рождались высоко на хо*
рах и бурным потоком обрушивались на партер.
— Вя-альцева!—надрывалась молодежь, всех заражая
своим неистовством.
Вяльцева раскланивалась и отрицательно качала головой,
потом все-таки начинала:
„Ямщик, не гони лошадей*..
Так бывало всегда. Но на этот раз самые шумные проявле-
ния восторга не заставили певицу вернуться на эстраду. Он?:
почувствовала себя плохо.
Болезнь Вяльцевой была редкая и опасная — белокровие
Вскоре весь Петербург только и говорил о том, что знаме-
нитая артистка при смерти, что самые авторитетные врачи при-
знали свое бессилие ее спасти... И вдруг, в газетах появилось
сенсационное известие. Звучало оно, примерно, так:
«Муж отдает свою кровь, чтобы спасти жену! Специалист.,
приехавший из-за границы, делает известной исполнительнице
цыганских романсоц переливание крови...»
Чем меньше была газета, тем больше места уделяла она
«сенсации». Зато научная печать даже не упоминала об этом
событии.
Для большинства специалистов проблема переливания крови,
имела только исторический интерес. Лишь потому, что больной
уже ничто не могло повредить, они решились на это средство.
Однако никто из самых крупных и знающих врачей Петербурга
не брал на себя редкой операции. Тридцать лет прошло с тех
пор, как доктор Алексеевский (в тысяча восемьсот восемьдесят,
третьем году сделал последнюю в России попытку спасти та-
кам способом септического 1 больного.
1 Сепсис — заражение крови.
24
Впрочем, и в Западной Европе все давно остыли к «безна-
дежному» методу. Только в практике австрийского ученого
Эндерлена насчитывалось десять переливаний крови; второго
хирурга с таким опытом не было на всем континенте. Этот
опыт за соответствующую, конечно,благодарность австрийский
профессор согласился увеличить еще на одну единицу и приехал
в Петербург.
На квартире Вяльцевой его встретили виднейшие хирурги
столицы. Узнав, что донором должен стать муж артистки, про-
фессор сказал ему:
— Имейте в виду, что это будет вам стоить...
— Все мое состояние к вашим услугам!
— Речь идет не о гонораре, поскольку этот вопрос уже со-
гласован. Я говорю об артерии на руке. Самый совершенный
прибор не исключает возможности свертывания струи крови, а
также попадания в нее воздуха. Именно эти обстоятельства вы-
зывают те тяжелые осложнения...
По лицу стоявшего перед ним человека профессор понял»
что тот не слушает — не слушает его, Эндерлена! Уязвленный.,
он не договорил начатой фразы и сухо закончил:
— Мой метод сводится к непосредственному соединению»
точнее сказать, сшиванию сосудов донора и реципиента—даю-
щего и получающего кровь. Это влечет за собою перевязку ар-
терии, то-есть ее потерю.
— Я готов потерять все, что угодно, кроме жены!
Тогда хирург приступил к операции. Она длилась полтора
часа и, казалось, лишь приблизила роковую развязку: у больной
начался озноб, судороги, жар. Потом она уснула и что-то похо-
жее на румянец окрасило ее щеки.
Спасена?!
Увы, нет. Очень скоро Вяльцева умерла.
Из года в год Петербургская Военно-Медицинская академия
награждала своих лучших сотрудников заграничной поездкой.
В тысяча девятьсот тринадцатом году эта честь выпала на долю
Владимира Николаевича Шамова. Ему надлежало ознакомиться
с новейшими достижениями зарубежной хирургии.
«Новое надо искать в новом мире» — решил молодой врач и
поехал в Америку. Там он посетил клинику доктора Крайля и
очень удивился, когда последний заговорил о безвременно по-
гибшей русской певице.
— Когда была сделана первая попытка превратить челове-
I В 1492 году придворный врач папы Иннокентия VIII изготовил для
него целебный напиток из крови, взятой от трех юношей; все они вскоре
погибли,
25
ческую кровь в лекарство1, — улыбаясь сказал Шамов, — Аме-
рика еще не родилась на географической карте. Видно, каждая
страна должна пережить свой романтический возраст.
— Что ж, это неплохой возраст,—возразил Крайль.— Зато
старушка Европа явно дряхлеет. Двенадцать лет прошло с
тех пор, как вам дали точную формулу для решения задачи, а
вы попрежнему занимаетесь гаданьем. Ведь только счастливый
•случай спас Вяльцеву!
— Вяльцева умерла... — растерянно напомнил Шамов.
— Она умерла от белокровия, а могла умереть от гемоли-
за. 1 О, конечно! Эндерлен устранил опасность свертывания кро-
ви в ходе самой операции. Техника его совершенна. Но ведь
•самая совершенная техника бессильна предотвратить сверты-
вание крови уже после того, к<ак она попала в организм боль-
ного.
— Потому-то и отвергает осторожная медицина соблазни-
тельный метод!
Крайль промолчал, но в светлых глазах заискрилась
насмешка.
Тогда его гость заговорил еще горячее:
’— Вы сами сказали, что техника Эндерлена совершенна. И
•вот, если я вас правильно понял, даже столь совершенная тех-
ника < не устраняет смертельного осложнения. Какой же вывод
прикажете сделать?
— Вывод? По-моему, он очевиден: кроме техники нужны
знания.
Крайль встал, подошел' к застекленному шкафу и вынул от-
туда три пробирки. Пробирки были наполнены прозрачной
желтоватой жидкостью. Они ничем не отличались друг от дру-
га, кроме этикеток. На одной стояла цифра I, на другой—II,
на третьей—III.
Владимир Николаевич с недоумением смотрел на хозяина.
— Что это?
— Стандартные сыворотки, — спокойно ответил тот и запер
:шкаф.
«Американец, презирающий технику! Хирург, говорящий о
стандарте!» — лицо молодого ученого выразило такую расте-
рянность, что директор клиники засмеялся.
— Это, мистер Шамов, лишь практическое приложение от-
крытия, сделанного в вашем же Старом Свете! Я говорю об
открытии Ландштейнера. Стандартные сыворотки, которые вас
так смутили, служат для определения групп крови. Правиль-
ный подбор донора — предварительная проверка совместимости
1 Гемолиз — распад красных кровяных телец.
26

его крови с кровью оольного — вот, что действительно исключает
возможность страшного осложнения... При соответствующей,
разумеется, технике,— лукаво добавил Крайль, -и неожидан-
но серьезно закончил: — Сегодня вы мой гость, мистер Шамов,
а я бы хотел... Короче, я предлагаю вам работу в моей
клинике...
Шамов провел в Америке целый год и за это время не-
однократно присутствовал при переливании крови. Каждый раз,
прежде чем приступить к операции, Крайль обращался к трем
пробиркам I, II и III. С помощью своего молчаливого оракула
он избегал смертельных осложнений, раньше столь безнадежно
частых.
Впрочем, неудачи случались и у него. Метод все-таки был
очень несовершенен, многое еще оставалось неизученным. Зато
бесспорным становилось одно: стародавняя мечта перестает быть
мечтою; принципиальное решение проблемы найдено, а тот, кто
владеет теорией, тот уж сумеет овладеть техникой!
Доктор Шамов еще и не думал о возвращении на родину,
как вдруг страшная -весть пришла из-за океана:
— Война! Германия объявила войну России!..
Сердце сжалось от гнева, боли и... радости. Да, молодой
человек радовался, что его, пусть недолгий, опыт, приобретен-
ный в Америке, спасет сотни, тысячи раненых, которые без его
помощи погибли бы от потери крови.
О, какими недолгими были сборы, и каким длинным ока-
зался путь!
Когда Шамов прибыл в Россию, война уже собирала свою
жатву. Люди умирали на полях сражений; еще больше умирало
на перевязочных пунктах, в передовых и тыловых госпиталях»
Врачи же перед лицом смерти с убежденностью повторяли:
— Мы сделали все, что могли.
Сознание честно выполняемого долга облегчало им тяже-
лый, неблагодарный труд. Но Шамов хорошо знал: то, что спа-
сло бы многих, очень многих — не сделано.
Когда же он пытался поделиться с коллегами своим зна-
нием, никто даже слушать не хотел об американских «чудесах»»
И тщетно было их уверять, что неразрешимая проблема/ раз-
решена, что правильный выбор человека, кровь которого может
быть перелита данному больному, гарантирует успех операции»
Он ничем не мог доказать своей правоты: торопясь с отъездом,
Владимир Николаевич не взял у доктора Крайля стандартных
сывороток для определения групповой принадлежности; за-
сесть же в лаборатории и попытаться исправить эту оплош-
ность, не позволяло время — госпиталь отнимал у хирурга и дни
и ночи.
28
Много раз решал было Шамов сделать переливание наугад,
и столько же раз говорил себе:
«Врач не 'Имеет права -полагаться на слепой случай. Перелить
кровь, не имея стандартной сыворотки, это все равно, что
подать больному микстуру из сосуда без этикетки: быть может,
ты дашь ему лекарство, быть может, яд...»
И ему ничего не оставалось как ждать окончания войны,
чтобы хоть тогда получить из-за океана драгоценные сыворотки.
Однако,мировая война кончилась, а подарок Крайля так и
не прибыл: блокада сделала Америку слишком далекой.
В огне гражданской войны рождалась новая Россия.
Несмотря на голод и холод, несмотря на упрямое недоверие
медиков, доктор Шамов с двумя молодыми и восторженными
друзьями — студентом Петровым *и аспирантом Еланским засели
за микроскопы. Конечная цель их работы была совершенно
ясна и заведомо достижима, ио это ничуть не облегчало
поисков. Как получить именно ту реакцию, на которую неведо-
мыми путями набрел другой прилежный счастливец?! Поистине
нужно много терпения и любви к делу, чтобы восстановить
чужое открытие.
Трем энтузиастам хватило и терпения и любви. Они получи-
ли собственные стандартные сыворотки, и когда через несколь-
ко лет эти сыворотки сличили с американскими, они, действи-
тельно, оказались тождественными.
Из всех петроградских врачей один лишь профессор Федо-
ров разделял радость доктора Шамова. Побежденный его уве-
ренностью, он разрешил ему сделать у себя в клинике первое
переливание крови.
Почти пять лет прошло с тех пор, как русский хирург поки-
нул американского учителя, и вот он осуществит, наконец, свое
самое горячее желание! Преодолены все препятствия: -найден
ключ для определения группы крови, найден врач, согласив-
шийся на эксперимент, найден больной—много больных, — ну-
ждающихся -в переливании. Остается только одно: найти че-
ловека, который подарит умирающему двести кубиков 1 своей
крови.
Но разве это трудно? Разве не выслушивает врач изо дня в
день одну и ту же мольбу: «Спасите его любой ценой!»
Жены, матери, отцы приходили в клинику. Ради спасения
близкого человека они готовы были отдать все на свете — все,
кроме частицы собственной крови.
Новое препятствие выросло на пути доктора Шамова: не-
понятный физиологический страх перед потерей крови.
1 Кубик крови-один кубический сантиметр крови; в литре—тысяча
кубиков:
29
„ЦЕНА ЖИЗНИ»
Кольцо блокады все еще тесно сжимало молодую республи-
ку: на востоке, на юге полыхало пламя гражданской войны.
Красный Петроград, отразив наступление Юденича, напряженно
боролся с голодом и разрухой.
В эти дни, когда люди забыли слово «отдых», одна молодая
девушка захотела уехать в отпуск, а в отпуске ей отказали.
— Я добьюсь своего любой ценой! — заупрямилась девушка.
— Любой ценой, только не ценой 'Крови, — проворчал бух-
галтер и рассказал о поисках доктора Шамова.
Разумеется, он говорил в шутку. Но девушке очень хотелось
уехать, и она не успокоилась, пока не побывала в клинике.
Странный договор был заключен: Владимир Николаевич
взялся выхлопотать упрямице полуторамесячный отпуск; она
обязалась дать свою кровь совершенно незнакомой ей женщи-
не, которая нуждалась в операции, ио была слишком слаба,
чтобы ложиться под нож. Обе стороны были в восторге. Одна-
ко, чем ближе подходил день, назначенный для переливания,
тем беспокойнее становилась девушка: она боялась, что доктор
раздумает.
И верно. Добившись цели, этот решительный человек стал
колебаться. Все, что годами твердили ему об опасности экспе-
римента, о.недостаточной изученности свойств крови, о: вероят-
ном вреде для здоровья донора, о возможной гибели реципиен-
та, словом), все, против чего он не уставал возражать, вдруг по-
казалось ему чрезвычайно убедительным. Короче, Шамов за-
разился всеобщим недоверием, и руки у него чуточку дрожали,
когда в присутствии •многих специалистов он приступил* к свое-
му первому переливанию...
Через неделю упрямая девушка, розовая и пухлая, как пре-
жде, отправилась в отпуск.
Больная сразу окрепла и прекрасно перенесла операцию, за
которую еще несколько дней назад не брался ни один врач.
Доктор Шамов благодарил обеих за то, что они «не под-
вели», и ему казалось, что один из самых прочных предрассуд-
ков уже побежден.
Действительно, очень скоро Владимир Николаевич сделал
второе переливание, а затем—третье. После этого он доложил
о своем методе; лед был сломлен, но холод остался. В итоге,
за четыре года работы в Петрограде, с 1919-го по 1923-й,
доктор Шамов сделал всего-навсего десять переливаний
крови.
30
В 1923 году он получил звание профессора и кафедру в Харь-
кове.
На Украине еще до приезда профессора Шамова уже были
попытки применять '.метод переливания крови. Но одно дело
передовые идеи нескольких врачей, другое — отношение к но-
вому способу широких масс. В Харькове, как и в Петрограде,
десятки честных убитых горем людей уверяли, что у них «мало
крови» и отказывались платить «цену жизни»...
Никто не помнит, случилось ли это днем или вечером. Дверь
в кабинет профессора отворилась и человек, от которого пахло
водкой, спросил таинственным шслотом:
— Кровь покупаете?
Шамов вздрогнул. Потом пристально посмотрел на незнаком-
ца и улыбнулся над собственным испугом: он вспомнил доноров^
«служивших» у Крайля.
С этого дня пять-шесть оборванцев стали завсегдатаями:
клиники. За деньги, которые сообща пропивались в тот же день,.
31
они по очереди продавали свою кровь. Трудно себе представить
что-либо отвратительнее. Все же о этим надо было мириться до
тех пор, пока население, поверив в новое дело, само выдвинет
доноре в, достойных великого начинания.
И вдруг оказалось, что ждать нельзя.
В клинике умирал ребёнок. Его могло спасти переливание
крови и больше ничто. Владимир Николаевич договорился с до-
нором. Донор явился в положенный час: разулся, надел белые
чулки, халат, колпак и вошел в операционную.
Он спокойно лег на стол рядом с маленьким реципиентом.
Сестра стянула ему предплечье, чтобы отчетливее выступила
локтевая вена и взялась за баночку с иодом. Донор безразлич-
но • следил за привычными приготовлениями, как вдруг увидел
за стеклом двери два лица — мужчины и женщины. На этих
лицах можно было прочесть и отчаяние, и надежду, и страх, и
благодарность, но человек, лежавший рядом с умирающим,
прочел другое.
— Тройная цена. — сказал он, опустив руку, — или я ухожу.
Профессор задохнулся от гнева. Слова возмущения застряли
в горле.
— Жалко? Ну, так не надо! — мерзавец слез со стола.
Мужчина и женщина догнали его в коридоре. Они цеплялись
за его руки, колени.
— Мы дадим столько, сколько вы хотите, — бормотали
они, — сколько хотите!
— Надо было сразу соглашаться, господа родители!
Донор удалился, засунув руки в карманы.
Ребенок умер.
Профессор пошел к прокурору и рассказал о случившемся.
Прокурор развел руками.
— Я не вижу состава преступления, — сказал он.
— А я вижу, — возразил профессор. — Этот человек совер-
шил убийство.
— По существу да, по закону — нет.
— Советский суд судит по существу.
— Сделайте доклад в юридическом обществе...
Вполне понятно, зачем юрист обращается к врачам в случае
смерти здорового человека. Совсем непонятно, зачем врач обра-
щается к юристам, в случае смерти тяжело больного.
В день выступления профессора Шамова зал Харьковского
юридического общества был набит до отказа.
Докладчик начал издалека. Он говорил о стародавних попыт-
ках человека использовать живую кровь, как лекарство от мно-
жества недугов; об ошибках и открытиях, совершённых в этой
32
области на протяжении столетий; о начатом, наконец, великом
походе против смерти, участником которого может стать каж-
дый здоровый человек.
Короче, докладчик использовал обширную аудиторию для
популяризации вопросов переливания крови, а потом обрисовал
те препятствия, которые ставят ему предрассудки и невежество.
В заключение юн рассказал о страшном злодеянии, совершённом
в его клинике и потребовал наказания для убийцы.
— Если в уголовном кодексе нет соответствующей статьи,
вы должны ее написать!
Докладчик сел; слушатели вскочили. Привыкшие часами вы-
слушивать речи своих противников, они вели себя так, точно
впервые попали на заседание. Многоголосый гул поднялся в за-
ле и вылился в единодушное заключение:
— Да. Совершено убийство, hoi убийство, не подлежащее
суду.
Прозвучав громко, этот вывод всех ошеломил своей неле-
постью, и наступила тишина. Каждый спешил собраться с мыс-
лями. Тот, кому первому удалось уцепиться за спасительную
букву закона, взял слово:
— Вы назвали человека убийцей только потому, что он от-
казался продать свою кровь. Но разве он имел право ее прода-
вать? Разве советское законодательство разрешает подобную
сделку? Продавать часть своего тела?! Да ведь именно за это
мы привлекли бы его к суду! А сейчас?.. В чем же его вина?!
Оратора слушали внимательно, почти с сочувствием. Очень
многие, подобно говорившему, готовы были оправдать подлое
преступление только потому, что не находили ему названия. И
все-таки, когда взялись за поиски, название нашлось.
— Человек не имеет .права продавать свою кровь, — повто-
рил следующий оратор, — это верно. Но человек можег взять
на себя обязательство, сопряженное с потерей крови. Это тоже
верно. Позвольте привести пример. Милиционер состоит на служ-
бе и, как известно, получает заработную плату. Допустим, что
при исполнении своих служебных обязанностей милиционер
встретился с налетчиком'. Если он вступит с ним! в борьбу, его
могут ранить, может пролиться его кровь. Имеет ли милиционер
право бросить, на этом основании, оружие и бежать? Нет, не
имеет! Если он это сделает, мы его будем судить. За что? За
невыполнение взятого на себя обязательства, хотя оно и сопря-
жено с пролитием крови...
Простой пример сразу внес ясность ib настроение собравших-
ся. Очень скоро убийца, «не подлежащий суду», понес
наказание.
3 Фабрика жизни
33
Веками мечтало человечество использовать целительные
свойства крови, и веками мечта оставалась мечтою. Опыты Лоуэ-
ра и Дени, казалось, воплотили ее. Увы, в их еще неумелых ру-
ках лекарство легко делалось ядом. Блонделль первый оценил
опасность. Ощупью он пытался ее устранить, но завещал одно
только слово «осторожность».
То же слово повторил Ландштейнер. Однако, теоретик, он
вложил в него практический смысл. Учение о группах крови
впервые пролило-свет на прошлые неудачи, налуть к г^йдущиж
победам; начался новый этап в истории переливания крови. *
И вот, непредвиденная проблема чуть не остановила разви- ’
тия чудесного! метода ’— проблема донорства. Порожденная не
биологическими, а социальными законами, она грозила уничто-
жить все трудные завоевания науки. До конца разрешить ее
сумели только советские люди. Трагическая смерть ребенка не
прошла незамеченной и, так как идея торговли кровью, дейст-
вительно, чужда советскому законодательству, в стране зароди-
лось новое движение — движение за добровольное донорство»
добровольную помощь своим собратьям.
СЛУЖБА КРОВИ
НЕВИДИМКА
Профессор физиологии и акушерства Блонделль верил, что
сконструировав совершенный 'прибор для переливания крови, он
разрешит и самую проблему. Жестокая ошибка! Биологическую
проблему разрешило открытие биологического закона.
Зато практическое ее приложение, действительно, решала
техника.
Долгие годы переливание крови производилось прямым пу-
тем. Донора клали на стол рядом с реципиентом; между ними —
маленький аппарат для перекачивания крови из вены одного в
вену другого.1 При такой постановке дела больному трудно
1 Иногда непосредственно соединяли — сшивали — сосуды донора и
реципиента, что превращало дачу крови в болезненную и даже опасную
операцию.
3*
•31
было отрешиться от сознания, что его неразрывно, «кровно»
связывают с незнакомым, чужим человеком.
— А что, если он вор, картежник «или хотя бы только ду-
рак?! Если он «заразит» тебя постыдным пороком, тайным стра-
данием, дурным характером?..
Случалось, что люди предпочитали смерть вздорной угрозе—
боязнь чужой крови оказалась почти такой же сильной, как
страх потерять свою.
Да, больной боялся здорового! Здоровый-же, тем паче, стра-
шился больного.
А бывало и так: человек нуждается в переливании крови,
но он настолько слаб, что его нельзя перенести в операционную;
или человек болен инфекционной болезнью и действительно
может заразить своего спасителя. Как тут поступить? Неужели
отказаться от единственного пути к исцелению?!
Так возникла необходимость изменить самую технику опера-
ции — необходимость (разъединить донора и реципиента.
Казалось бы, ничего нет проще. Надо лишь собрать кровь
допора в банку, перенести ее в соседнюю комнату и там влить
больному. Однако, это невозможно. Ведь кровь — жидкость
только до тех пор, пока она находится внутри человеческого
тела; выпущенная же, она немедленно свертывается и превра-
щается в сгусток, останавливающий дальнейший ток крови,
точно пробка. Сгусток этот состоит из нежного волокнистого
вещества фибрина и форменных кровяных телец, как бы заду-
шенных его тонкими нитями.
Ну, а если «очистить» кровь от фибрина, что тогда? Тогда
она потеряет способность свертываться.
В тысяча восемьсот двадцать первом году французские
химики Прево и Дюма первыми попытались это сделать. В то
время никто не подозревал еще о существовании групп крови.
Все неудачи, сопутствующие переливанию крови, приписывались
техническому несовершенству метода и, в первую очередь, обра-
зованию сгустков. Дефибрирование крови, повидимому, устра-
няло подобную угрозу, зато, как всякое механическое воздей-
ствие, оно изменяло биологические свойства этой жидкости.
II вот, другие ученые поставили перед собой обратную зада-
чу: не извлекать из крови то вещество, которое ее свертывает,
но прибавлять в нее такое, которое помешает ей свернуться. Сре-
ди этих веществ — стабилизаторов — самым действенным ока-
зался раствор лимонно-кислого натрия. Для краткости его стали
называть цитратом! (от слова цитрус, что означает лимон).
Если кровь вылить в сосуд с известным количеством цитра-
та, то она не свернется и ее можно перелить больному, не при-
водя того в соприкосновение со здоровым.
36
Выходит, что цитратный метод надел на донора шапку-неви-
димку. Этого-то' и добивались врачи. Но, как всегда бывает fl-
науке, решение одной задачи немедленно поставило перед ними -
и другую.
Переливание крови почти всегда — мера чрезвычайно спеш-
ная. Возможность же ее осуществления попрежнему зависела от
присутствия случайного человека. А если донор не успеет прид-
ти? Если понадобятся два донора? Если грянет война, и десят-
кам, сотням раненых потребуется драгоценное лекарство? Да,,
кровь это лекарство, и в советской стране оно должно быть до-
ступно каждому, в любой, нежданно наступивший, час. Пока не
стоит оно наготове в аптечном шкафу, разлитое по бутылкам, до
тех пор нельзя считать разрешенной вековую проблему!
Мысль о консервации — о заготовке крови впрок — не бы-
ла новой. В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году русский
хирург Сутутин переливал собакам кровь, взятую за три, четы-
ре, даже семь дней до операции. Эту кровь он сначала осво-
бождал от фибрина, а затем хранил при температуре ноль гра-
дусов. Каждый раз она оказывала на подопытное животное
обычное оживляющее действие. Тогда Сутугин написал:
«В больших повивальных институтах 1 и перевязочных пунктах
на войне можно иметь кровь в запасе».
Прошло больше полувека прежде чем это, ни к чему не обя-
зывающее «можно», превратилось в настойчивое «должно». Да
оно и понятно. Сутугин высказал свое пророчество задолго до
того, как возникло учение о группах крови, но как раз перед
тем, как метод дефибрирования был отставлен2
Итак, идея консервации крови родилась в России. Впервые
же переливание консервированной крови было сделано во Фран-
ции, во время первой империалистической войны. Потом за это
дело взялись американские исследователи, а потом... потом оно
понемногу заглохло, Только в тысяча девятьсот тридцатом го-
ду появилась на эту тему полновесная лабораторно-клиническая
работа. Принадлежала она советскому ученому Беленькому.
С тех пор ведущая роль в данной области медицинской
науки оставалась и остается за Россией. И это потому, что в
советской России проблема переливания крови приобрела
государственное значение: в случае войны армия
должна быть так же обеспечена запасом крови, как будет
обеспечена снарядами, танками, самолетами...
1 Так в старину называли родильные дома.
3 За последние годы, в связи с усовершенствованием техники дефиб-
рирования, отношение к методу подвергается пересмотру.
37
И вот, один за другим стали возникать в нашей стране Ин-
ституты переливания крови. Каждый -из них должен был стать
«фабрикой жизни», изготовляющей самое драгоценное лекарст-
во — консервированную кровь.
ВУРДАЛАК
Однажды странная мысль пришла в голову профессору Ша-
мову. Услышав (в который раз!) нелепую фразу: «у меня мало
крови», он усмехнулся. Интересно, что бы ему ответили, попро-
си он отдать умирающему почку, глаз или хотя бы кусочек ко-
сти? Ведь если можно перелить кровь одного человека другому,
то можно пересадить и кусочек кожи, хряща, даже целый ор-
ган. В теле нового хозяина они так же будут выполнять свои
прежние функции, как выполняет ее к эовь, попав в чужую со-
судистую систему.
Но стоит ли об этом) думать? Не каждый соглашается поте-
рять одну двадцатую часть своей крови, 1 хотя здоровый орга-
низм возмещает эту потерю в течение десяти дней. Кто же со-
гласится навсегда стать калекой?! Впрочем... То, от чего отказы-
вается живой, на то согласится -мертвый!
Представим себе прекрасную сложную машину, в которой
сломался вал. Машина остановилась. Пройдет -время и -все ее ко-
леса, винты, рычаги покроются ржавчиной, превратятся в груду
ненужного лома. Но механик не допустит этого. Как только ма-
шина выйдет из' строя, он воспользуется ее уцелевшими деталя-
•ми для ремонта' другой такой же машины. Последняя придет в
движение и самый опытный глаз не различит, какое же колесо
в ней чужое.
, Живой организм во многом похож па прекрасную, сложную
машину. Поражено сердце, мозг, и человек умирает. Все его
клетки — все, так сказать, детали машины — обречены на раз-
рушение. Но оно тоже наступает не сразу. .Так почему же не
извлечь из мертвого тела некоторые ткани и не перенести их в
живой организм с тем, чтобы они продолжали там свою обыч-
ную деятельность?
Десять лет спустя крупный итальянский ученый ответил -на
этот вопрос одним только словом: «богохульство». Но и
сотрудников Шамова смутило поначалу высказывание про-
фессора.	г-	'.'..dr
— Трупный яд! — воскликнули они в один голос.
1 Общая масса крови в теле человека равна, примерно, одной тринад-
цатой его веса, в среднем—пяти литрам.
38
Трупный яд. Какого медика, впервые попавшего в анато-
мический театр, не запугивали этим страшным ядом»? И вдруг
опытный хирург предлагает использовать мертвое тело в клини-
ке, в операционной!
Однако, первые же исследования показали, что развитие бак-
терий в отдельных органах трупа (если он хранится в соответ-
ствующих условиях) происходит не так уж скоро. Стало быть,
вполне возможно, что в течение того же срока эти органы сох-
раняют свою жизнеспособность. Чтобы в этом убедиться, доста-
точно, казалось, сделать одну пересадку. Приживется—хорошо,
не приживется —• плохо.
Плохо, но почему? Пока неизвестны все те сложные усло-
вия, от которых зависит успех пересадки вообще, до тех пор
неудача операции отнюдь не докажет, что данная, взятая от
трупа ткань, утратила свои биологические свойства.
Шамов знал одну только ткань, условия пересадки которой
были ему вполне известны — кровь. За .изучение «пересадки»
трупной крови он и взялся.
Помогал ему в этом доктор Костюков. Вдвоем они проделали
бесчисленное количество анализов — определяли состав кро-
ви через час после смерти, через два, через три. Они подсчиты-
вали количество красных кровяных шариков и количество
белых, они смотрели, не изменяются ли их форма, объем. В сущ-
ности, они повторяли те самые био- и физико-химические иссле-
дования, которые делали ученые, занимавшиеся проблемой кон-
сервирования, потому что они преследовали одну и ту же
задачу — установить срок и признаки умирания крови.
Впрочем, выяснение многих теоретических вопросов они по-
просту отложили. Им важно было решить задачу эксперимен-
тально — извлечь из небытия послушного донора, которого ни
в чем не придется убеждать, который ничего не станет требо-
вать! Пожалуй, Шамов и Костюков, преувеличивали достоинства
своего мертвеца, но это лишь помогало работе.
Работа же привела к блестящим результатам. На многочис-
ленных опытах с собаками было показано, что трупная кровь, да-
же взятая через одиннадцать часов после наступления смерти,
способна оживить животное, потерявшее девяносто процентов
собственной крови. Иными словами — «эритроциты трупа спо-
собны выполнять свою физиологическую роль совершенно так-
же, как выполняют ее эритроциты живой крови».
Во всем Советском Союзе нет второй клиники, где бы про-
изводилось так много срочных и разнообразных операций, как в
Московском Институте имени Склифосовского. Днем и ночью
подъезжают к нему машины с нетерпеливой надписью «скорая
39
помощь». Из них на -носилках выносят больного', а через десять
минут он уже лежит на операционном столе.
На этом ответственнейшем участке хирургии работает профес-
сор Сергей Сергеевич Юдин. Он работал там и тогда, когда
Шамов, совместно с Костюковым, сделали свое удивительное
открытие; потому-то и показалось оно Сергею Сергеевичу осо-
бенно интересным.
— Мертвый донор даст в десять раз больше крови, чем дает
живой,—прикинул он, и этот арифметический расчет сразу*
склонил профессора к новому методу.
Специалист по «кровавым» операциям, Юдин был ярым
поклонником переливания крови. Он же, одним из первых, ука-
зал на возможную пользу «массивных переливаний крови». Не
триста кубиков, не четыреста, а литр. Два литра! Три,
может быть...
Такого количества крови, конечно, нельзя взять у одного
человека, а смешивать кровь нескольких доноров рискованно
из-за неточного совпадения их групповой принадлежности. Кро-
ме того, на каждый литр консервированной крови приходится
шесть граммов цитрата; безвредный в малых количествах, в
большой дозе, он, пожалуй, вызовет осложнение. Трупная же
кровь (если агония длилась недолго) не свертывается. Значит,
она не нуждается в стабилизаторах. Какое громадное преиму-
щество! Не говоря уже о ее дешевизне — ведь в Институте ско-
рой помощи почти всегда найдутся трупы людей, погибших
случайной и быстрой смертью.
Шамов обнародовал свои выводы 11 сентября 1928 года.
Юдин сделал переливание трупной крови человеку — первое
в истории медицины — в марте 1930 года.
Самый смелый врач в то же время самый осторожный. Он
может тысячи раз проверить свой метод на животном, и все же
не применить его к человеку. Однако, профессор Юдин тверда
решил клинически повторить опыты своего коллеги.
— Для первого раза, — рассуждал он, — следовало бы вы-
брать такой случай, когда больного ничто другое не может
спасти. Но если его уже ничто не может спасти, как доказать,
что пациент умер вовсе не от переливания, а потому, что даже
эта мера оказалась бессильной?.. Кроме того, надо ведь пре-
дупредить больного о том, что с ним собираются сделать. А
разве можно даже намекнуть на это? Люди отказывались от
крови живого человека только потому, что тот пьет. Кто же
примирится с сознанием, что в его жилах течет кровь мер-
твеца?!
И все-таки профессор Юдин не изменил своему решению,
хотя и назвал задуманную операцию «операцией отчаяния».
4Э
После долгих торгов с собственной совестью, он выбрал для
опыта самоубийцу.
Сидя в теплой ванне, человек вскрыл себе вены. Карета
скорой помощи привезла его в больницу. Хирург наполнил холо-
деющее тело подогретой кровью трупа и тело ожило. Мерт-
вец, будто в сказке, встал из могилы, потому что другой мерт-
вец напоил его кровью.
В течение последующих восьми лет один только Юдин пере-
лил две тонны трупной крови. Самую смерть поставила совет-
ская наука на службу жизни!
Если бы парикмахер любезно предложил клиенту: «Кровь
отворить прикажете?» — тот наверняка немало бы испугался.
А было время, когда почти в каждой парикмахерской — их
называли тогда цырюльнями — висело объявление: «Стригут,
завивают, кровь отворяют», настолько легко и часто люди при-
бегали к этой мере. Кровопускание делали и по поводу про-
студы, и по поводу головной боли и даже без всякого повода.
Сейчас это кажется смешным. Однако, некоторые болезни и
сейчас-лечат этим древним способом. Только делается это вовсе
не потому, что кровь «дурная», как думали в старину, а потому
что опа, так сказать, «лишняя».
Кровопускание приносит пользу тогда, когда надо ослабить
кровяное давление, например, при ранениях черепа, при многих
заболеваниях, никак не отражающихся на качествах крови. А
если так, то кровь, от избытка которой страдает один, можно
перелить тому, у кого мало своей.
На деле осуществить эту мысль взялся профессор Спасоку-
коцкий, работник самой старой «фабрики жизни» — Централь-
ного института переливания крови в Москве. В начале своей
деятельности он, как и Шамов, достаточно натерпелся от кап-
ризов доноров. Однажды ему даже пришлось перелить пациенту
собственную кровь.
И вот, один ученый нашел помощь у мертвеца, другой обра-
тился к больному.
В 1932 году, на Всесоюзном съезде хирургов профессор
Спасокукоцкий сообщил о своих первых опытах в это , еще но
вом тогда, направлении. Выводы его были самые ободряющие.
Они 'вполне оправдали себя и в дальнейшем!: не раз один боль-
ной. исцеляясь сам, исцелял другого.
А бывало, что человека спасали его же собственной кровью.
Существуют ранения, например, в печень, когда кровь изли-
вается не наружу, а внутрь, после чего ее чуть не ковшами при-
ходится вычерпывать из брюшной полости. Леиинг] а (.ский г е-
41
ный Филатов, еще совсем молодым человеком, присутствовал
•как-то при подобной операции, и сразу подумал:
— Эту кровь можно, пожалуй, собрать и «вернуть вла-
дельцу». ..
В первую минуту мысль ему самому -показалась вздорной,
но он возвращался к ней снова и снова, пока не узнал, что
нечто похожее уже высказывалось в зарубежной печати. Тогда
Филатов взялся за опыты и первым в России разработал технику
•обратного переливания крови.
Так, мало-помалу, врачи научились во всех случаях, когда
это только возможно, не выбрасывать здоровую кровь, но соби-
рать ее, как собирают утиль. Утильной ее и назвали. Это ока-
залось очень полезным и очень нужным, ибо обеспечивало ме-
стные нужды клиник, а значит разгружало «фабрики жизни».
-Но это не решало основной проблемы — создания оборонно-
го фонда крови.
В случае войны массовое применение метода переливания
крови обеспечит лишь массовый подвиг советских доноров.
ВОСПИТАНИЕ
Семь человек сидели в дежурке Ленинградской станции
переливания крови и ждали телефонного звонка, хотя выезжали
•по звонку только трое.
Была зима 1931 года. В ту пору, кроме пяти-шести чело-
век, работавших на самой Станции, никто 'в Ленинграде не
умел переливать кровь. В случае нужды, к больному вызывали
специальную бригаду — врача, сестру, донора. Донор был необ-
ходим потому, что заготовка консервированной крови еще не
.вышла из стадии эксперимента. Станция доставляла кровь
только в «живой упаковке». Так как неизвестно было заранее,
какая именно группа крови понадобится, на дежурство назна-
чались доноры всех четырех групп ’.
Почти каждый день кто-нибудь из четверки не являлся, слу-
чалось даже, не приходил ни один. Надежными донорами, на ко-
торых действительно можно было положиться, оказались по-
началу лишь сами сотрудники Станции. Очень часто по вызову
вместо трех человек ехали двое.
1 За последние годы установлено, что кровь донора первой группы 0(1)
можно переливать людям любой групповой принадлежности, почему та-
кой донор и называется универсальным; человеку же с четвертой груп-
пой—AB(1V)—можно вводить любую кровь; это универсальный реципиент.
42
— Врач возьмет у. меня кровь, — вспоминает медицинская
сестра Андриенко, — а потом я встану и иду с ней к больному.
Так вот и помогали переливать свою собственную кровь. А что
особенного? — Ничего!..
Телефон в дежурке звонил все чаще, и чаще приходилось
колесить по Ленинграду. А Ленинград велик. Звонили из Но-
вой Деревни, из Лесного, с набережной реки Пряжки. Иногда
снег заметал трамвайные пути; тогда «скорая -помощь» шла
пешком. Должно быть, ни один прохожий не догады-
вался, что две встреченные им женщины несут умирающему
спасение, что ib чемодане у них приборы, которыми во всем
Союзе умеют пользоваться лишь несколько десятков че-
ловек.
Да и в других городах — Баку, Харькове, даже Москве, —
мало кто брался за операцию, сейчас доступную большинству
медицинских работников. Однако, по мере того, как возрастало
доверие к методу, возрастало и число специалистов по перели-
ванию крови. Станции же делались институтами.
Десятки тем разрабатывались в их стенах, но самой насущ-
ной и неотложной оставалась одна: надежная заготовка крови
впрок.
Чтобы лить железо—нужно железо, чтобы заготавливать
кровь — нужна кровь. Пустить «фабрику жизни» полным ходом
в час, когда грянет война, можно будет лишь в том случае, если
удастся заранее создать надежные донорские кадры. Для это-
го мало ознакомить население с развивающимся методом; надо
43
победить страх -перед дачей крови, а вслед за тем — и чересчур
легкое отношение к делу.
В нем тоже таится опасность.
Однажды в Донорский отдел пришел повар и попросил взять
его на учет. Внешность этого человека говорила о редком
здоровьи. Все-таки его подвергли строгому медицинскому
осмотру. Таков порядок. Надо твердо знать, что перелитая
кровь не принесет вреда больному, а дача крови произойдет
без ущерба для здоровья донора.
На последнее прежде всего указывает процент гемоглобина,
то-есть количество красящего вещества, содержащегося в крови.
Если говорят, что у человека мало крови, это не значит, что его
вены и артерии опустели. Это значит, что его кровь содержит
недостаточно гемоглобина; нормой, позволяющей человеку стать
донором, считается шестьдесят—-шестьдесят пять процентов.
Внешность повара не оказалась обманчивой. Ни один из спе-
циалистов, осмотревших этого человека, не нашел изъяна в его
громадном теле; исследование же крови дало небывалую
цифру — девяносто восемь процентов гемоглобина.
Обычно у первичного донора берут двести пятьдесят куби-
ков крови, не больше. Если через восемь-девять дней провероч-
ный анализ подтвердит, что организм хорошо оправляется с
кровопотерей, берут еще.
У повара -сразу взяли четыреста и после проверки — двести.
Заведующая Донорским отделом — Любовь Григорьевна Богомо-
лова попрощалась с ним на два месяца.1 Однако, он не-
дождался указанного срока, а явился через декаду. Его отпра-
вили домой.
Постояв несколько минут на улице, повар вернулся. Он об-
ратился к другому врачу и разыграл новичка. На него выписали
новый донорский журнал, в котором значилась очень увесистая
цифра1 — девяносто два процента гемоглобина. Такой высокий
показатель позволил сразу же взять от него ‘четыреста кубиков
крови и через восемь дней — двести.
Снова прошла декада. Повар опять явился в Институт, разы-
скал еще одного незнакомого врача и в третий раз стал первич-
ным донором. В соответствующей графе его нового журнала бы-
ло указано: восемьдесят один процент гемоглобина — на столь-
ко больше нормы, что хирург согласился взять четыреста куби-
ков крови, а спустя положенный срок — и двести добавочных.
1 В мирное время от одного и того же донора кровь брали не более
семи раз в год.
44
Прошло еще девять дней. Доктор Богомолова разбирала до-
норские журналы. На -первой странице каждого — фотокарточ-
ка. Когда Богомоловой попалось щекастое лицо повара, она
улыбнулась — уж очень оно было добродушное и здоровое. Но
когда она увидела это лицо на втором журнале, потом на треть-
ем — у нее похолодели руки.
— Тысяча восемьсот, — подсчитала она. — Тысяча -восемьсот
кубиков крови за полтора месяца!' Почти два литра! — И она
еще и еще раз перевернула страницы, точно надеясь, что шесть-
сот помноженное на три, может оказаться меньше тысячи вось-
мисот.
Прямо с работы, заведующая помчалась к повару на квартиру.
Никто не вышел на ее стук.
«В больнице... Умер...»
Всю ночь не смыкала она глаз, жалея, что не справилась о
несчастном в домовой конторе, и придя утром на работу, пер-
вым долгом послала медицинскую сестру туда, где еще так не-
давно жил самый здоровый человек в Ленинграде.
Сестра уехала. Любовь Григорьевна, скрепя сердце, пригото-
вилась к приему доноров. Несколько минут она оставалась одна,
потом дверь отворилась и в комнату вошел... повар.
— Здравствуйте, — сказал он, улыбаясь своим большим
гладким лицом-. — До срока совсем! мало осталось, так, мо1жет,
возьмете во второй раз? 1 •
— Во второй?—саркастически начала Богомолова, и не вы-
держала. — Вы... -вы чудовище здоровья! — сказала она и рас-
смеялась.	I
Назавтра вся система регистрации доноров была перестрое-
на. Жестокий урок запомнился на всю жизнь. С того самого дня
1934 года, который лишь случайно не стал роковым, ни один
человек не сумел дважды записаться в число доноров Ленин-
градского института. Сколько раз благодарила в душе заведую-
щая «чудовище-повара» за то, что он научил ее осторожности!
Прошло только пять лет, а тысячи людей уже знали о том,
что каждый из них может вернуть к жизни умирающего, и что
надо для этого лишь поделиться с ним — «невидимым — части-
цей своей крови. Тогда-то и встали перед врачом-педагогом но-
вые трудности. Это опять была жадность, но жадность
к подвигу, самопожертвованию, скорейшему выполнению нако-
нец осознанного гражданского долга.
Каждое воскресенье в Ленинградский институт переливания
крови приходили экскурсанты — заводская молодежь, учащие-
ся, домохозяйки.
45
Домохозяйки 'Пришли и в один из -ноябрьских дней 1939 го-
да. Сняв -пальто, они остановились в коридоре с недоуменным
чувством тех, кто не знает, где, собственно, они находятся.
Люди в белых халатах — конечно, врачи. Значит люди без
халатов, сидящие у кабинетов — больные. Почему же все они
улыбаются, как будто ни у кого ничего -не болит? Когда жен-
щины узнали, что это не больные, а доноры — здоровые люди, у
которых сейчас начнут «высасывать кровь» — у каждой по
спине пробежал холодок. Уже не с недоумением, а с опаской
пошл-и они по длинному коридору...
Заведующая сама повела экскурсанток. Она рассказала им
о почетных донорах, давших в общей сложности по несколько
литров крови, и о потомственных донорах, которые приходят
сюда всей семьей; она рассказала о том-, какое великое благоде-
яние оказывают доноры человечеству, и ее слушали с востор-
гом, почти с благоговением. Когда же Богомолова показала
экскурсанткам-, как определяют группу крови, все захотели
. определить свою.
Все, кроме двух.
— Кровь отдать? Ни за что! — замахали они руками, рассме-
шив остальных.
— Так у вас и не собираются брать кровь, вам предлагают
лишь определить группу, — -пояснила лаборантка.
— Все равно колоть! Больно! — наотрез отказались обе.
Ровно через -неделю они пришли в Институт. Любовь Гри-
горьевна Богомолова сразу узнала их и сразу вспомнила истери-
ческий визг.
— Зачем вы пришли? —сухо спросила она.
— Так война ведь! .. •
Война! Еще не Великая Отечественная, — война с белофин-
нами, длившаяся только три с половиной месяца, но потребовав-
шая очень много геройства, стойкости, жизней.
И вот, -мужья, сыновья, братья уходили на фронт, а жены,
матери, сестры шли -в Институт переливания крови. Уже через
шесть часов после приказа, ленинградские доноры отправили
фронту затребованное количество консервированной крови.
А посреди ночи в Институт постучался забрызганный про-
мозглой ноябрьской грязью человек и потребовал, чтобы его
пропустили в Донорский отдел. Это был один из старейших (по
стажу, конечно) доноров Ленинграда —-вагоновожатый Михаил
Никифорович Иванов. Он работал две смены и последним отвел
свой поезд tB парк.
— Так что пешком пришлось итти с Петроградской. Ясное
дело, запоздал...
46
Заказ фронта был уже выполнен, но Михаил Никифорович’
стоял на своем:
— Это только прогульщиков имеют право не допускать, а
у меня причина уважительная! Не уйду.
В конце концов его пропустили и взяли у него четыреста
пятьдесят кубиков крови.
— Маловато по военному времени, — ворчал Иванов, и успо-
коился только тогда, когда узнал, что жена его — такой же
заслуженный донор — побывала в Институте много .раньше, но
сдала не большее количество крови...
Дак закончилось воспитание доноров; с первым раскатом гро-
зы они вступили в строй, верные друзья доблестной Красной
Армии.
ЭКЗАМЕН
Итак, первый выстрел прогремел на Карельском перешейке
в ноябре тысяча девятьсот тридцать девятого года. Началась
война с белофиннами. От Ленинграда до фронта было всего трид-
цать километров и для Ленинградского института переливания
крови наступил час серьезного испытания.
В мирное время Институт отпускал в сутки не более десяти
бутылок консервированной крови. За нею приходили с портфе-
лем, куском оберточной бумаги, изредка с чемоданом. Теперь за
кровью приезжал грузовик. Сразу стало понятно: должен суще-
ствовать отдел — его назвали Экспедиционным,—который при-
нимал бы кровь, хранил, отправлял; который отвечал бы перед
фронтом за качество доставленной ему крови.
В конце тысяча девятьсот тридцать первого года один из
сотрудников Центрального института переливания крови, вместо
того, чтобы сидеть за рабочим столом, начал разъезжать по
Москве. Один день он ездил в трамвае, другой — в автомобиле^
третий — на извозчике. Каждый раз он брал с собой одинаковый
пакетик и неизменно кончал свой рейс там же, где начинал —
у подъезда Института. Эти своеобразные прогулки являлись
первой попыткой установить, как влияет перевозка на свойства
консервированной крови.
В последующие годы кровь не раз перевозили и на самолете
и по железной дороге. Когда республиканская армия «испанцев
боролась с фашистами, подвиг героического народа был усу-
гублен блестяще организованной «службой крови»: кровь до-
ставлялась на фронт в специально оборудованных автомашинах.
Однако так щедро, как дарил ее Ленинград в дни войны с бе-
лофиннами, не дарил никто, никогда.
Фронт должен был получать доброкачественную продукцию^
каким бы путем она туда ни доставлялась. Дороги же в районе
47
боевых действий были плохие, тряские. А при встряхивании кровь
портится — «травмируется», говорят ученые (травма — значит
ушиб). Стало быть, не только таре грозит опасность разбиться
в пути, но и содержимому. Опыты, начатые московским вра-
чом, показали — даже тогда, когда сосуд с кровью несут в ру-
ках, какой-то процент эритроцитов погибает. Их погибает тем
больше, чем дольше хранится кровь. Но если так, то для све-
жезаготовленной крови плохие дороги не столь уж опасны. Бу-
тылки же можно переложить ватой, лигнином 1 — это убережет
стекло, это, смягчив толчки, убережет и кровь.
От 'встряхивания, но не от мороза.
Едва началась зима, из подвалов Института извлекли изотер-
мические (равнотемпературные) ящики с двойными стенками и
с металлическими банками, которые летом наполняют льдом, * а
зимой — горячей водою. Такой ящик, даже пустой, весит
двадцать шесть килограммов. Перетаскивая их, сестры надрыва-
лись от тяжести, но усталость никого не страшила. Страшило
другое — не остынет ли в пути вода?
Конечно, остынет! Ведь никто не ожидал здесь, в Ленинграде,
сибирских морозов: сорок ниже нуля, сорок пять. При таком хо-
лоде изотермические свойства ящика иссякнут очень скоро. Че-
рез тридцать часов температура внутри него упадет до двух
градусов.; еще на одну десятую ниже — и за качество крови ру-
чаться нельзя. Итак, в распоряжении экспедитора тридцать ча-
сов и ни минутой больше.
Это твердо знают работники отдела.
Это знает водитель машины.
Груженая ящиками трехтонка выезжает из ворот Института.
Голубые огоньки дрожат на улицах — не свет, напоминание о
свете. Оно гаснет там, за мостом». Теперь даже снег кажется
•черным. Машина катится, катится вперед.
Вдруг лязг, грохот заполняют тишину ночи. Узкие струйки,
бьющие из прорезей фар, разбиваются о тяжелые ребра гусе-
ниц — впереди идут танки. Грузовик сбавляет ход. Он движется
вплотную к колонне, а сзади уже навалилась на него другая
машина. Может быть, впереди разорвался снаряд, или обнару-
жена мина, или... Как угадать, что — впереди, если впереди
фронт?!	<
Все теснее сплетается клубок на случайной узкой дороге,
все медленнее вертятся колеса, пока не останавливаются совсем.
А черный снег уже стал чуть синим, потом розоватым и, нако-
1 Лигнин—особый сорт очень мягкой, похожей на вату, бумаги.
=48
нец, ослепительно белым. Водитель вылезает из кабины. То и
дело соскальзывая в сугробы, он бегает взад и вперед по нака-
танному краю пути. Все делают то же, потому что все спе-
шат и бесполезной суетой хотят подтолкнуть -время.
— Тридцать часов, — бормочет -водитель, — и ни минуты
больше!
Он опять возвращается к неподвижной трехтонке, сдвинув
смерзшиеся белые брови, смотрит на ящики под маскировочным
брезентом, потом карабкается на рессору и печально гладит по-
росшие морозной корочкой стенки.
— Ты что, паря? — слышит он чей-то вопрос и севшим от
холода, от .волнения ли голосом отвечает:
— Кровь.
На него поднимаются два непонимающих, тоже обведенных
седыми колючками, глаза, и укоризненный басок произносит:
— Эх, ты... шуба!
Тогда озабоченное лицо веселеет. Шофер спрыгивает с рес-
соры, сбрасывает теплый мягкий полушубок и покрывает ящики.
Потом лезет -в кабину, достает из-под сиденья одеяло, паклю,
замасленные тряпки. Он укутывает ими драгоценный груз и,
вдруг, забыв о морозе, в одном свитере стоит на обочине заби*
той дороги и курит.	:
Кровь прибыла на место назначения лишь к исходу вторых
суток, но когда открыли первый ящик, температура в нем рав-
нялась двум с половиной градусам.
4 Фабрика жизни
49
Чтобы действительно обеспечить фронт консервированной
кровью, мало доставить ее на место; кровь надо умело хранить
и умело использовать. И вот, в Ленинградском институте пере-
ливания крови формируются бригады; они едут учить фронтовых,
врачей, а заодно учатся сами.
Легковая машина, привыкшая к асфальту ленинградских про-
спектов, ныряет на снежных подъемах и спусках. Путешествен-
ники с тревогой смотрят на огромные валуны, надолбы и густо»
наваленные деревья. Однако, с ними не происходит ничего дур-
ного. Под все приближающиеся раскаты орудий, машина бла-
гополучно объезжает последовательные этапы медицинской
службы, начиная с прекрасно оборудованного дивизионного го-
спиталя, кончая зарывшимся в землю батальонным медпунктом.
— Прибыли для ознакомления с постановкой дела перелива-
ния крови и для проведения инструктажа, — рапортует дирек-
тор Института.
Маленького роста, одетый с расчетом на сорокаградусный
мороз, он будто отскакивает от двери к двери, от врача к врачу
и поразительно быстро оценивает обстановку.
Сначала выводы вызывают улыбку удовлетворения: куда бы
ни приехали, везде налицо необходимый запас консервирован-
ной крови. Дальше, однако, выясняется, что не везде ее доста -
точно широко используют.
— Почему?
— Некогда, — честно отвечает начальник медсанбата, и ему,
действительно, некогда: все врачи заняты неотложной хирурти-
ческой работой.
— А сестры?
Вместо ответа недоуменное пожатие плеч.
«Срочно провести обучение среднего медперсонала и настоль-
ко упростить технику переливания крови, чтобы она была
доступна каждому» — решают члены бригады.
Такая необходимость становится еще более о»чевидной, ког-
да они попадают в полевой медицинский пункт.
Пункт расположен в землянке, он непосредственно соприка-
сается с передним краем). До финских дотов — всего пятьсот-
шестьсот метров. Даже под землей слышно, как их «долбит*
наша полковая артиллерия. Дежурные санитары вносят и выно-
сят носилки: сюда — с поля боя, отсюда—-в медсанбат. Средн
раненых есть и тяжелые, но переливание крови не делают никому.
— Боимся инфекции, — поясняет врач. — Видите, какая у
нас обстановка?! Кровь надо открыть, приладить сифон, иглу.
Это только в операционной можно.
Он прав. Находящаяся в его распоряжении аппаратура не
приспособлена к землянке. Однако, уже через месяц он полу •
5Э
чает банку, которую не надо, даже невозможно открыть. Он
получает ампулу—герметически закрытый сосуд, уже снабжен-
ный стерильной иглой, без кранов, без винтов, откуда кровь
самотеком бежит в вену больного.
Так «служба крови» вплотную придвигается к линии огня.
Красная Армия шла вперед, Ленинград удалялся от поля би-
твы. Фабрика Жизни попрежнему работала полным ходом. Толь-
ко кровь теперь нередко грузили в железнодорожные вагоны, а
чем дольше находилась она в пути, тем Короче становилась ее
дальнейшая жизнь. Каждый лишний час, затраченный на достав-
ку, сокращал срок ее годности. Дорожная травма! Удлинить, во
что бы то ни стало удлинить этот срок!
Новая задача — новое достижение. Несколько измененный
рецепт раствора, и уже не десять, а двадцать дней сохраняет
кровь свою целебную силу. Но ведь двадцать дней так же мало,
как десять, если воинская часть оторвана от центра или нахо-
дится в окружении. А кроме армии, есть еще флот. Надолго отры-
ваются от берега подводные лодки, на месяцы уходят корабли...
Чем больших успехов добивался коллектив Института, тем
большие он предъявлял к себе требования, и тем чаще отправля-
лись на фронт выездные бригады. Многому надо был:о еще нау-
чить, многому научиться.
Три с половиной месяца длилась война — три с половиной
месяца длился первый в истории опыт подлинно массового при-
менения метода переливания крови. Он увенчался успехом; об.
этом говорят цифры — столько-то литров крови, столько-то
переливаний, столько-то исцеленных.
И вот, когда зажглись на улицах Ленинграда яркие огни, а
радио (известило о победном мире, сотрудники Института робко-
подвели свой первый итог:
— Кажется, мы сдали экзамен...
Да, сдали и сдали «на отлично». Иначе не именовался бы-.
Институт с тех памятных дней «Ленинградским Ордена Трудо-
вого Красного Знамени»...
ЦЕХ ИСКАНИЙ
Открытый Гарвеем закон кровообращения отнял у физиоло-
гов веру в чудесное. Кровь перестала быть вместилищем души;
из «носительницы» жизни превратилась в «двигатель» жизни.
— Но ведь один двигатель можно заменить другим, — рас-
суждали они, — не все ли равно, кто поворачивает тяжелый
жернов — ветер, вода, или вол, впряженный в ярмо? Если чело-
век потерял столько крови, что сердце отказывается работать,
4*
51
можно наполнить его сосудистую систему другой жидкостью;
она окажет нужное давление на захлопнувшиеся клапаны, и
«машина» снова придет в действие...
Два столетия спустя врачи вернулись к очень похожей мысли,
их натолкнули на то осторожные советы Блонделля, неудачи
его учеников.
— Раз невозможно добиться определенных успехов в деле пе-
реливания крови, значит, надо итти смежным, но все-таки .иным
путем...
ак во второй половине XIX века началась новая серия опы-
тов по оживлению кроликов, лягушек, собак. Оказалось, что
очень часто, достаточно влить в вену обескровленного живот-
ного простой раствор поваренной соли, как кровяное давление
повышается и ослабевшее сердце начинает работать.
Такой раствор, но составленный из солей, входящих в кровь,
назвали физиологическим; вскоре им стали пользоваться и в
лечебной практике. Какое облегчение это приносило больному
и как, увы, ненадолго! Через 'час-два после вливания у него
опять выступал холодный пот и пульс почти переставал биться.
Почему? — Потому, что вновь опустело кровяное русло:
введенный «раствор не удержался в тканях. Успел бы организм
за эти один-два часа собраться с силами, перевести кроветвор-
ный аппарат на «аварийную мощность», человек был бы спасен,
не успел — тогда смерть!
В борьбе за жизнь, каждая отсрочка — выигрыш. Чем эта
отсрочка длиннее, тем больше шансов на успех. Значит, надо
изготовить такую жидкость, которая не покидала бы организм
так быстро. Для этого она, видимо, должна быть более тягучей,
вязкой, похожей на кровь своими физико-химическими свойст-
вами. Свойства же эти совсем особенные.
Хотя и говорят иногда, что кровь состоит из жидкой и твер-
дой частей, все же твердая часть ее — форменные тела — не
совсем твердая, а жидкая — плазма — не совсем жидкая. И тут
и там основной строительный материал — белок. А такие студе-
нистые, не то жидкие, не то твердые вещества, как белок, назы-
ваются коллоидами (от слова «колло» — клей).
Именно клей и стали прибавлять к физиологическому раство-
ру, чтобы сделать раствор менее текучим; были предложены
рецепты, в состав которых входили гуммиарабик, желатин. Они,
действительно, лучше пропитывали ткани организма, но вызы-
вали тяжелые осложнения.
Задача, казавшаяся -вначале такой простой, усложнилась, без-
надежная же проблема переливания крови подошла тем 'време-
нем «к своем'у разрешению. Ну, а «раз можно перелить больному
подлинную кровь, к чему искать иное лекарство?!
52
Его-и не искали, пока опыт финской войны не показал: „как
бы хорошо ни была организована служба крбви, она все-таКи
доступна не всем,?не всегда, не везде. .	,
Так опять перед учеными верал'вопрос о кров о за мешающих
.растворах. За его решение в начале 1941 года взялись и на Ле-
нинградской Фабрике Жизни. *
Вспыхнувшая война с гитлеровцами на время остановила
широко задуманнуе исследования. Слишком грозным было «сегод-
ня», чтобы думать о «завтра». Лето стояло жаркое, кровь пор-
тилась быстро; передовые; медпункты необходимо было срочно
снабдить любым раствором, дающим) эффект хотя бы на два-три
часа. За это время раненого довезут до эвакогоспиталя, и он все-
таки будет спасен»: там-то умеют-хранить кровь и в стужу и в зной!
Еще в июне фронт получил первую партию ампул с первым,
изготовленным в Институте, раствором. Его так и назвали «рас-
твор № 1»
первым выпустить второй, третий.
Это обязательство выполнили
было ожидать.
словно давая обязательство вслед за номером
. сорок восьмой.
намного скорее, чем можно
Вопрос о составе нового кровозамещающего раствора сво-
дился к выбору коллоидного добавка. Между тем, война, каза-
лось, уничтожила даже самую возможность подобного выбора.
Связь с ботаническими экспедициями дорвалась, а где же
искать необходимое сырье,, если —
богатствах? .	лМЬим 
Вот тут-то и родил'ась замечательная:
фессор Иоахим Романович Петров, подхватил Антонин Николае-
. вич Филатов.
не наших растительных
я мысль. Высказал ее про-
Один предложи^:
— Чтобы сделать раствор таким же устойчивым в орга-
низме, как кровь, именно кровь цнадо к нему прибавить. Впро-
чем, это неосуществимо, — со вздохом добавил он. — Кровь
нельзя кипятить, как »мы это делаем с растворами.. .
— И не надо! —перебил другой. — Мы заготовим раствор
отдельно, кровь отдельно. К большой аХшуле с раствором будет
приложена маленькая ампула с кровью/ Перед тем, как делать
вливание, хирург смешает содержимое обеих ампул...
Сочетание лечебного препарата с консервированной кровью —
вот ключ к решению всей задачи. Оно позволило наладить такое
широкое производство кровозамещающих растворов, о каком не
приходилось даже мечтать. И вот, прежде чем началась осень,
бывший Экспериментальный отдел Ленинградской Фабрики
Жизни сам превратился в подлинную фабрику.
Но и при ней работал все тот же зам»ечательный «цех
исканий».
53
Бывает, что при ранениях, даже не очень кровавых, человек
как бы пьянеет: он возбужден, много говорит, не чувствует
боли, а затем ©друг у него выступает холодный пот, сознание
меркнет, пульс падает. Еще живой, он кажется мертвым и он,
действительно, очень близок к смерти. Такое состояние назы-
вается шоком. Оно может быть вызвано тяжелыми ожогами,
может наступить -во время операции.
Что причиной тому? Кровопотеря? Она не всегда велика.
Боль? Испуг? Охлаждение? ..
Десятки лет бились хирурги над этим вопросом, но до сих
пор не пришли к исчерпывающему ответу. Повидимюму, главную
роль тут играет центральная нервная система-.
Нервы, будто сеть телеграфных проводов, пронизывают чело-
веческое тело. По эти-м проводам передаются к головному
мозгу -все воспринятые из внешнего мира раздражения — звуки,
цвета, запахи. В ответ на каждое по другому проводу в соот-
ветствующую инстанцию шлется соответствующий приказ.
Скажем, дотронулся человек до горячего утюга, а голов-
ной мозг сразу ловит сигнал: «горячо»! И сразу же отдает рас-
поряжение: «мышца руки, сократись»! Только тогда от-
дергивает человек «руку, но на -все это не уходит и сотой доли
секунды.
При ранении, когда прорваны наружные покровы, разворо-
чены мускулы, обнажаются десятки и сотни нервов. По ним
мчится к головному мо&гу такой бурный поток раздражений,
что одни подавляют другие. Тогда-то, после недолгого возбуж-
дения наступает обратная реакция — затормаживание: как бы
отключаются телеграфные провода, связывающие центральную
нервную систему со всеми органами, мышцами, тканями, и вот,
самый сложный механизм на свете — человеческое тело, вдруг
остается без управления. Кровь застаивается в волосках капил-
ляров а вены и артерии пустеют.
Человек начинает задыхаться, потому что кровь не разносит
уже кислорода по тканям; пульс замирает, потому что кровь -не
оказывает уже нужного давления, каждую минуту сердце может
остановиться навсегда и человек погибнет, как погибают от
острой кровопотери, хотя бы потери не было вовсе.
Что же выведет больного из тяжелого состояния?
— Переливание крови; по какой бы причине не опустело
кровяное русло, его надо срочно заполнить.
Однако, переливание крови не остановит потока раздраже-
ний, идущих из области травмы в центр нервной системы; голов-
1 Самые мелкие из всех кровеносных сосудов, подводящие кровь к
поверхностным тканям.

вой мозг так и не получит отдыха, и замещающая кровь тоже
отхлынет из крупных сосудов. Значит, остается одно: перелить
очень большую дозу крови очень медленным капельным спосо-
бом, чтобы она непрерывно поступала в организм.
Что же еще можно сделать? !
Ничего.
Так ответил бы на этот вопрос профессор Филатов три года
назад, но про себя уже оказал бы другое:
— Разве не очевидно, что в данном случае надо заботиться
•не только о замещении; надо воздействовать заодно и на нерв-
ную систему — сочетать консервированную кровь с лекарством.
Идя по этому недавно испытанному пути, можно изготовить и
противошоковую жидкость. Надо лишь точно установить, какие
именно лекарства ввести в раствор. Успокаивающие или воз-
буждающие? Или, быть может, те и другие...
Сидя за письменным) столом, находят лишь принципиальное
решение вопроса, 1все остальное приходится искать в пробирках,
потом -в животинке и, наконец, в госпитале. Туда идут тогда,
когда уже перепробовано многое, отметено ненадежное, когда
найден двадцать четвертый, двадцать пятый... двадцать вось-
мой вариант.
«Противошоковый раствор № 28» — надо бы назвать его «рас-
твор Филатова» — гордость Ленинградской Фабрики Жизни,
гордость советской медицины. Начиная с августа 1942 года, все •
лечебные учреждения города и фронта бесперебойно снаб-
жались слегка желтоватой прозрачной жидкостью, которая под-
час спасительнее самой крови.
Но и на этом не остановился пытливый искатель; наряду
с «№ 28» Институт начал выпускать «№ 43», и кто знает:
сколько их будет еще, этих замечательных номеров!
’ Иногда консервированную кровь называют умирающей. Так
юно и есть. Долго хранящаяся кровь не портится, она умирает.
Причиной тому нестойкость красных кровяных телец — эритро-
цитов. С течением времени они начинают распадаться — это
смерть от старости. Возможна еще смерть от холода, от жары,
от травмы. Именно эритроциты боятся перевозок, встряхиваний,
морской болтанки.
Жидкая часть крови —плазма —куда долговечнее. А как раз
в плазме содержатся все питательные вещества, растворенные в
крови здорового человека — белки, сахар, углеводы, витамины,
соли; в плазме находится и фибрин, вещество, свертываю-
щее кровь, а значит, лучшее в мире кровоостанавливающее
средство.
55
Зная эти свойства «жидкой» крови, врачи, естественно, при-
шли к мысли о том, что ее-то и следует переливать обескров-
ленным людям, когда нет под рук oil цельной крови. Однако,
заготовить -плазму впрок тоже оказалось не так-то просто:
плазма не умирает, но портится. Ведь основа ее белок, проки-
пятишь его — он свернется1, не прокипятишь—загниет. Выходит,
что долго хранить плазму можно лишь в замороженном состоя-
нии, а это далеко не везде осуществимо.
Вот если бы высушить ее, как сушат молоко, яйца!
Еще в 1934 году Ленинградский Институт переливания крови
изготовил образцы сухой плазмы для определения фупповой
принадлежности. Они сохраняются годами. Но сухая плазма,
предназначенная для внутривенного вливания, должна быть не
только долговечной; она должна быть еще и стерильной 1 2 •— не
содержать бактерий -или зародышей; кроме того, она должна
быстро и без осадка растворяться в воде и, наконец, — сохра-
нять все свойства натуральной плазмы.
Приготовить порошок, удовлетворяющий всем этим усло-
виям, взялась Любовь Григорьевна Богомолова. Начала она
с того, что поехала на Мясокомбинат посмотреть, как инженеры-
пищевики делают сухое молоко.
Ей показали огромную камеру, где брызги молока на лету пре-
вращаются в крохотные снежинки и, покружившись в воздухе,
сугробами ложатся на дно. Так за день -высушивается несколько
тонн молочного порошка. Но для приготовления сухой плазмы
этот способ, к сожалению, не годился. В большой открытой
камере порошок трудно защитить от бактерий, которых так
много в окружающем воздухе. Это во-первых. Во-вторых, жид-
кое молоко превращается здесь в сухое при очень высокой тем-
пературе. А плазма не выдерживает и пятидесяти градусов. Она
свертывается, как свертывается при согревании яичный белок.
Если при известных условиях из бутылки со льдом выкачать
•воздух, лед превратится в пар. Таким способом высушивают
жидкости, не согревая их, а, наоборот, замораживая. Когда
доктор Богомолова узнала об этом, она вспомнила: можно замо-
розить у лягушки сердце, потом) осторожно отопреть его, и оно-
снова начнет работать.
Значит, холод не разрушает плазмы, как разрушает ее тепло.
1 Разводя .жидкую* кровь физиологическим раствором, профессор
А. Н. Филатов добился того, что она не свертывается при кипячении;
таким образом наметился путь к производству нового кровозаместителя —
стерилизованных сывороток.
2 Стерильный — буквально значит бесплодный.
56
Тогда женщина-исследователь начала опыты. Она вливала
обескровленным кроликам плазму, высушенную теплом и высу-
шенную холодом. «Холодная» действовала вернее. На нее и пал
выбор. Теперь оставалось одно: наладить самое производство
«сухой крови». Инженеры построили для этого специальную
(установку, но прежде чем пустить ее в ход, надо было разре-
шить еще одну трудность.
Перед тем, как влить больному «сухую кровь», ее следует
растворить в воде, и вода, разумеется, должна быть так же сво-
бодна от всяких микробов, как и сам порошок. Значит, ее тоже
надо приготовить заранее и посылать на корабли вместе с сухой
плазмой. Но что сделать для того, 'чтобы и в момент операции
туда не могла проникнуть зараза?
Долго думала над этим доктор Богомолова и в конце концов
придумала несколько типов двойных ампул: в одной, части—вода,
в другой — порошок. Достаточно тут же приложенной обеззара-
женной палочкой пробить хрупкую перегородку, как вода
устремляется в отверстие и растворяет порошок. Эта же ампула
одновременно служит и аппаратом для переливания, что окон-
чательно уничтожает опасность попадания в раствор бактерий-
Так было выполнено последнее условие трудной задачи.
Поисками кровозаместителей занимались не только ленин-
градские ученые. «Сухую кровь» начал изготовлять и Централь-
ный институт переливания крови. Но там выбор пал на горячий
способ высушивания плазмы.
25-го июня 1941 года московские и ленинградские исследо-
ватели должны были встретиться и сразиться каждый за свой'
метод. Но прежде двадцать пятого июня наступило! двадцать
второе...		•
Только через два с лишним года удалось доктору Богомоло-
вой наладить производство неумирающей сухой крови. Москви-
чам повезло больше: их метод был дешевле, не требовал
столько! электроэнергии, воды. Экономить же как раз приходи-
лось ленинградцам. Тем не менее, они не жалеют о своем вы-
боре и говорят, что лишь холодная сушка сохраняет неизмен-
ными все свойства и состав натуральной плазмы.
Трудно еще сказать, какой из двух способов окажется наи-
лучшим, и не так уж это существенно. Важно совсем другое:
поиски кровозаместителя, который можно было бы хранить е
любых условиях и как угодно долго, велись по самым разным
путям и всюду, увенчались успехом. Значит, куда бы ни забро-
сила война боевой корабль, подводную лодку, партизанский от-
ряд — нет такого места ни на воде, ни на суше, где бы„ защит-
ники советской земли не были обеспечены спасительной служ-
бой крови.
57
долг
Давно ли приходилось врачу быть педагогом, агитатором,
судьей? А вот уже стало донорство всенародным движением.
И не подвиг это, не жертва в сознании советского человека, но
долг будничный и простой, как каждодневный труд, радостный
и священный, как служение Родине.
Едва «разнеслась весть о вероломном нападении немцев на
Советский Союз, а тысячи и тысячи патриотов уже шли к инсти-
тутам, станциям, пунктам переливания • крови. Так было во
всех городах и селах, так было и в Ленинграде.
Судьба же Ленинграда сложилась особенно и особенной
стала судьба ленинградских доноров.
Летний длинный день, самый длинный в году, непохож на
хмурый ноябрь, и война началась в этот день, непохожая на не-
давнюю. А в Ленинградском орденоносном институте перели-
вания крови все выглядит так, будто вернулись его первые бое-
вые дни: опять открыт экспедиционный отдел, отвечающий за
хранение и доставку крови, опять идет лихорадочная заготовка
стандартных сывороток, опять катится по коридорам людской
поток. Почему же среди стольких лиц все реже мелькают зна-
комые лица кадровых доноров?.
Эвакуация.
Новое слово вошло в жизнь. Каждый день к заведующей
отделом приходят прощаться «старички». Они уезжают с заво-
дами, со школами, в одиночку. И при каждом расставаньи
шевелится мысль: «Д4ожно ли положиться на тех, которые
остаются?»
На всякий случай призываются на помощь радио, печать, пла-
каты. Врачи выезжают в цехи заводов, штабы МПВО, но агити-
ровать не приходится. Никто из слушателей не задает никчемных,
праздных вопросов. Только конкретное: «Когда и куда придти?»
И вот уже не по одиночке идут люди, а коллективами —
целый факультет ВУЗ’а или цех завода или рота дружинниц.
Стать донором — сейчас это не только долг, это вопрос
чести. Попробуйте сказать девушке, что ей не следует давать
кровь, потому что она анемична или у нее слабое сердце. Она
непременно будет протестовать.
Но еще труднее отвести ее из-за несоответствующей кровяной
группы.
Белокурой девушке из МПВО Шуре отказали в почетном
звании донора; другую девушку Олю пригласили придти через
день на сдачу крови. Шура, разумеется, начала спорить:
58
— Так, я же, вот какая, здоровая, а 1вы говорите—плохая кровь!
— Не плохая, а неподходящей группы, — поправила врач. —
Сейчас мы берем на консервацию нолевую группу, а у вас
третья. Вашу кровь можно перелить только тому, у кого тоже
третья группа...
— Вот для такого и возьмите!
• Врач снова взялась за объяснения, но Шура твердила свое и
ушла, крикнув с порога:
— Все равно по-моему выйдет!
Шуре очень хотелось подарить фронту немного своей крови,
и она никак не могла примириться с тем, что ей запрещают
это — ей, дружиннице, комсомолке!
Ночью, когда другие девушки спали, она пробралась в дру-
гой конец комнаты и вытащила из столика Оли паспорт.
В паспорте была • фотография такой же белокурой девушки,
с' таким же вздернутым носиком, только губы казались чуть-
чуть полнее, а лоб пониже.
— Сойдет! — подумала Шура.
И, действительно, сошло. По паспорту Оли ее пропустили в
Донорский отдел и выдали на руки Олин журнал. Ее даже не
спросили, почему она пришла раньше назначенного срока и по-
слали в консервационный отдел.
Вместе с другими донорами Шура весело смеялась, натягивая
на брезентовые сапоги несуразные белые чулки с завязочками, и
долго прилаживала маску. Наконец, ее ввели в операционную.
— Ложиться? — спросила девушка, подходя к столу.
— Минуточку, — ответила врач, другая, не вчерашняя. —
Дайте палец.
— Палец? Почему палец? — впервые забеспокоилась Шура и
протянула вперед всю растопыренную ладошку.
Сестра, улыбаясь, зажала ее, вытянув один только безымян-
ный, и ловко кольнула в него пробойником. Крупная темная
капля лениво набухла на кончике пальца. Сестра смахнула ее
на тарелку. Потом выжала еще одну каплю и еще — всего три.
Шура с тревожным любопытством следила за стеклянной
палочкой в руке врача, которой та быстро тыкала в три разно-
цветные лужицы у краев тарелки. Вдруг девушка почувствовала
на себе чей-то пристальный взгляд. Ей стало не по себе, но
она спросила, как умела спокойнее:
— Теперь можно лечь?
— Как вас зовут? — тоже вопросом ответила врач. — Имя?
— О... Ольга, — чуть запнувшись, ответила Шура.
— Ольга? Возможно, что вас тоже зовут Ольгой. Но паспорт
у вас чужой. Затрудняюсь сказать, кто виновнее, вы ли, взяв-
шая его. или та. которая его вам дала...
59
— Я сама взяла, — не дослушала Шура. — Тихонечко.
— Значит, еще и кража. Кража, подлог, убийство. i :
— Убийство?! Какое убийство?! О чем это вы?!
— Если бы я не сделала вот этой проверки, — начала врач,
но ее неожиданно перебила сестра:
— Как бы ‘это >не сделали проверки?! Как это вы могли не
сделать проверки, если существуют на свете такие...
Не находя достаточно обидного слова, она повернулась к
Шуре:	•	.	. .
— Они кровь за нас проливают, а вы...
— Я тоже хотела кровь...—пролепетала Шура. — Доктор
сказал, что моя кровь здоровая.
— Ложь! — закричала сестра. — Ложь!
Но Шура заплакала так горько и так искренно, что та при-
смирела:
— Так зачем же тогда? Зачем'? Ведь вы человека убили бы.
Поймите!	*
— Понимаю, — сказала Шу;ра. — Только чем же Олина
кровь лучше моей? !
— Не лучше, а нужнее, — возразила сестра. — У нее ноле-
вая группа, вот и нужнее...
Почти вся кровь, заготовленная в Ленинграде,, предназнача-
лась фронту. В условиях же фронта, когда надо оказать помощь,
огромному количеству раненых, а медицинского персонала мало,
хирургу дорога каждая минута.
Кровь нолевой группы — универсальная, ее можно перелить
каждому человеку, какова бы не была его собственная группо-
вая принадлежность. Снабжая фронт только универсальной
кровью, Ленинград облегчал работу фронтового хирурга. Тому
не надо было уже тратить времени на определение кровяной
группы раненых, и он успевал сделать большее число перели-
ваний. Значит, каждое из них оказывалось более своевремен-
ным. Кроме того, исключалась возможность роковой ошибки,
вероятной при чрезмерной поспешности.
В Ленинградском институте переливания крови установка
на универсального донора была принята с первого дня войны.
К осени же совсем прекратилась запись первичных доноров
других кровяных групп.
Ленинград не только приблизился к фронту, он сам стал го-
родом-фронтом.
В первый раз это случилось восьмого сентября днем. Звон
стекла, грохот обвала, вой сирены слились воедино.
Кто-то крикнул: «огненный шар»! Кто-то побежал, кто-то за-
плакал. Лишь две женщины остались на месте — донор, лежав-
60
ший 'Н-а столе, и врач, который уже -ввел иглу в вену. Обе
мужественно дожидались, чтобы. банка наполнилась до поло-
женной черты. Вдруг что-то гулко ударилось о крышу, потом
застучало частой дробью, звякнуло на асфальте двора.
Это упали на Институт зажигательные бомбы. Они высыпа-
лись из ударившегося о крышу • контейнера 1, девять прожгли
железную кровлю и уже пылали на чердаке, одна скатилась во
двор...	•'	‘ -
Так при первом же налете было получено и первое боевое
крещение. С’этого дня операционные, лаборатории, кабинеты
обследования, донорская столовая, касса — все было переведено
в подвал.	।
Началась новая подземная жизнь. Сперва она ничем не отли-
чалась от прежней, разве что тишиной.
Чувство страха -можно преодолеть — в том храбрость; его
можно скрыть — это выдержка. Человек способен овладеть
своим голосом, движениями, -мышцами лица, но скрытая жизнь
человеческого тела не подчиняется воле. И вот -оказалось, почти
у всех доноров во время воздушной тревоги делается спазма со-
судов: ровная сильная струя крови становится тонкой, пульси-
рующей; иногда она замирает совсем. Недаром говорится: «за-
стыла в жилах кровь».	»
Поэтому-то и было так тихо в подземных цехах Института.
Толстые стены, сводчатые потолки поглощали все внешние зву-
ки, громкоговорителей же не включали в этом глухонемом убе-
жище, где даже в дни смерти ковалась жизнь...
Три с половиной месяца продолжались налеты. Враг с тупой
методичностью бомбил город по расписанию, и ленинградцы на-
учились строить свой день с расчетом на тревогу. Но бывало,
конечно, что -вой сирены раздавался <в неположенный час.
Бывало ждешь и не дождешься «отбоя».
Как часто такое -ожидание казалось несноснее настоящей
беды. Взрослые люди, точно дети, пробовали прошмыгнуть
мимо милиционеров, загонявших прохожих в убежища, и путем
«перебежек» добраться до намеченной цели. Сколько раз перед
изумленной регистраторшей в самый разгар тревоги вырастала
запыхавшаяся улыбающаяся девушка и требовала свой донор-
ский. журнал!
Да, несмотря -на бомбежки, обстрелы и даже на строгость по-
стовых -милиционеров, доноры -всегда являлись исполнить свой
долг.
И вдруг не пришел никто.
1 Контейнер — чехол или ящик, содержащий
мый с самолета.
боевой rpys, сбрасывае-
61
Тишина — не привычная уже тишина глухих стен, — тишина
обезлюдевшего 'коридора, пустых операционных заполнила ог-
ромное здание. Только на третьем этаже часто-часто билось
испуганное сердце репродуктора.
Тревога...
Она длилась час, два. ..Ав столе у директора лежал сроч-
ный заказ на кровь.
Двенадцать часов подряд шел невидимый воздушный бой,
двенадцать часов подряд стучал настороженный метроном. Ни
один донор не «пробился» в тот день на Фабрику Жизни. И все-
таки заказ был выполнен в срок: все сотрудники Института по
очереди спустились в убежище, прошли обследование, легли на
столы.
Так возродилась в тот день давняя традиция дежурных до-
норов.
Во всем этаже осталась одна только жилая комната. Правда,
света в ней не было, зато было окно, забитое картоном и кло-
чьями одеял. Тепла тоже не было,- а стояла посередине «бур-
жуйка», черная, раскоряченная, похожая на древнего идола. Раз
в день идолу приносили жертву — стол, стулья, наконец, связ-
ки учебников. Идол пожирал все, но при этом плевался дымом,
а через час его ненасытное чрево уже делалось ледяным.
Все-таки комната считалась  жилой и в ней действительно
жили три девушки-студентки.
Конечно, все три были донорами.
Сдавать кровь обыкновенно ходили вместе, -но на этот раз
Леля ушла накануне, чтобы проведать заодно тетку. Решили
встретиться в Институте, если нет — дома попозже, потому что
путь был очень далеким: шагов, может быть, тысяча ‘или даже
тысяча двести.
Леля сдавала кровь с первого дня войны и, конечно, хорошо
знала где вход в Донорский. Но оказалось, что с прошлого ме-
сяца вход перенесли, и прежде чем попасть в регистратуру, надо
•пройти какой-то пропускник.
Леля вошла в большую натопленную комнату. От тепла сра-
зу заныли кончики рук и -ног. Это было больно и в то же время
приятно. Ее встретила давно знакомая старшая медицинская се-
стра и попросила снять шапку.
— И пальто? — спросила Леля.
— Шапку, — повторила сестра, поворачивая Лелю к свету. —
Остричься надо, девушка.
Леля думала1, что ослышалась. Но нет! Чтобы пройти в от-
дел и сдать кровь, ей надо сначала остричь свои рыжие косич-
ки, которые так послушно ложатся вокруг головы.
62
— Вы же должны понимать, — объясняла сестра. — Опа-
сность эпидемии. .
Леля нерешительно «потопталась на месте, потом ушла. Где-
то на углу, она набрела «на крохотную парикмахерскую. Мастера
были в халатах, надетых на ватники или шубы.
— Подстригите, — упавшим голосом попросила Леля, садясь
в кресло, и пр'овела .рукой nlo закопченой щеке чуть пониже уха.
Через минуту рыжие косички лежали на подзеркальнике. Ле-
ля шмыгнула носом, hotomi пристыдила сама себя: «И не такие
жертвы приносят!»
Она вернулась в Институт с чувством победителя .и сияющая
подошла к сестре.
— Вот, посмотрите.
Та мельком) взглянула на короткие, пушистые кудряшки и
сказала:
— Надо остричься, девушка.
Леля растерялась.
— Так я же... Разве вы не видите?!
— Остричься надо, — повторила сестра. — Наголо.
— Наголо?! Нет! Это уж: чересчур! ..
Леля, всхлипывая, поплелась домой, с трудом передвигая рас-
пухшие ноги, не зная, что скажет подругам.
Те уже были дома и совали в «буржуйку» длинные, нераспи-
ленные доски.
— По дороге нашли! — радостно сообщили они. — Подходи!
Леля сделала шаг вперед. Красный отблеск • печки осветил
головы Веры и Кати. Они были гладкие, круглые, похожие на
мячики.
— Садись же — торопили подруги. — Даже раздеться можно»
такая теплынь. И 1не дымит!
—I Некогда, — ответила Леля. — Я *ведь... я еще кровь не
сдала. Надо пойти, а то опоздаю...
Это случилось в конце января. Январь был еще холоднее»
чем декабрь, а значит, еще мучительнее. В кабинет доктора Бо-
гомоловой вошел военный. Он шагнул к столу и остановился»
ничего не сказав. Любовь’ Григорьевна вопросительно посмотре-
ла на него, предложила сесть. Видимо, он не расслышал; еще
помолчав, заговорил стоя:
— У меня сын оставался в Ленинграде. Студент. Я не могу
найти его. Адресный сТОл закрыт. Институт тоже...
Наконец-то он сел. Попросил разрешения закурить.
— В общежитии никого нет. Совсем никого. У меня только
два дня времени. Помогите мне, доктор. Говорят, в Ленинграде
все доноры...
43
Любовь Григорьевна поняла.
— Как ваша фамилия? — спросила она.
— Александров, — ответил военный и попробовал улыб-
нуться.— Пожалуй, слишком много нас, Александровых, на
свете... Сына зовут Михаил Васильевич. Миша...
— Где он учился?
— В Педиатрическом. На четвертый курс перешел. От... —
«отличник», хотел он добавить и не мог.
Сестра принесла журнал.
— Посмотрите, — сказала Любовь Григорьевна, — ваш это
сын?
Посетитель взглянул на маленькую фотографию, приклеенную
к желтой обложке, и вздрогнул:
— Мой, — тихо сказал он. — Мой, единственный!
Вдруг «взгляд его упал на дату: двадцать второе июня.
— Это... это слишком давно.
Но Любовь Григорьевна уже листала журнал.
— Ваш сын был у нас две недели тому назад, — сказала она,
найдя последнюю запись. — Вот его новый адрес.
Вечером Александров еще раз пришел в Институт. Огромное
здание тонуло во мраке; электричества не было. Он долго бро-
дил по коридору, натыкаясь на стены, на двери, наконец на-
ткнулся на кого-то живого. Его провели к Богомоловой. Она
писала при хрупком', дрожащем свете коптилки и не сразу по-
няла, кто спрашивает ее так поздно, зачем>.
— Я пришел поблагодарить вас, доктор. Я нашел Мишу.
Утром -мы уезжаем на Большую Землю. Я не мог не придти...
Назавтра еще один отец отыскал через Институт своего
сына. Только, кажется, слишком поздно.
Бесстрашные, герои, ленинградцы! Они шли по снегом спеле-
нутым улицам предложить единственное, что имели — кровь.
А взять эту кровь было почти так же трудно—как ее отдать.
В ТИСКАХ
Лунный свет коптилок превратил подвал в подземелье,
белые халаты — в жреческие одеяния. В этой призрачной обста-
новке сама собой возрождалась древняя мысль о жертвенной
крови; жертвенной она и была.
Об этом, однако, не думали. Думали о более простом и важ-
ном. Например, о бинтах.
Донор, только что давший кровь, не нуждается -в пере-
вязке— ранка ничтожна, как укус мухи. Все же в нее может
проникнуть зараза. Недаром еще древние говорили: «була-
вочный укол — ворота для смерти». Поэтому, взяв у донора
кровь, ему все-таки перевязывают’руку. На это требуется трид-
64
цать-сорок сантиметров бинта; -никто никогда не задумывался
над -подобным! расходом. Но никто никогда не -вывешивал хлеб
с аптекарской точностью.
В блокированном! городе не стало бинтов, как не стало хле ба
Еще остававшийся ничтожный запас перевязочных материалов
требовался фронту, госпиталям, больницам-. Что было делать?
Закрыть Фабрику Жизни? Рисковать здоровьем доноров?
Конечно, ни то, ни другое. Просто, на место укола решили
приклеивать, смоченный в коллодии, ватный шарик. «Ворота
смерти» закрыты, а драгоценна!я полоска ма-рли сохранена для
фронта...
В хирургии первый залог успеха — чистота. Чистыми же
хирург назовет ту посуду, тот раствор, где нет бактерий, за-
родышей,— никаких болезнетворных начал. Такая хирургическая
чистота называется стерильной. Добиться ее нелегко.
Пройдитесь сегодня по Фабрике Жизни. Вы увидите как •
заготовляют посуду для крови. Каждая банка, бутылка, ампула
моется три раза. Первый раз «по-домохозяйски» — мылом и щет-
ками, noTOMi кипятится в щелоке; второй и третий — моется
дистиллированной, то-есть химически чистой, «аптекарской»
водой. Высушивается посуда не по'лотенцем, а в специальных
сушильных шкафах, после чего ее ставят в автоклав.
Автоклав — это большой бак с -резервуаром, приключенным
к водопроводу. Электрический насос нагнетает туда воздух, по-
чему давление в резервуаре повышается,-и вода закипает там не
при ста, а лишь при ста двадцати? градусах. Этот свер|хгорячий
пар в течение часа! омывает уже трижды перемытое стекло и
только тогда можно сказать с уверенностью — убита вся неви-
димая враждебная человеку жизнь.
А теперь вспомните ленинградскую зи-му сорок первого-
сорок второго года. Можно ли было тогда заготовить стериль-
ную -посуду?
Оказывается,- можно.
В подвальном этаже, в маленькой -внутренней комнатушка
удалось сохранить один незамерзший кран. Там не журчала —
всхлипывала тоненькая, вот-вот готовая оборваться, струйка.
Значит, веду не надо возить, но экономить все-таки надо. И не
только воду! Топлива тоже мало. А если так, приходится от-
ставить -объемистый котел со щелоком (да и щелока -нет!) и
вместо кипячения ополаскивать посуду дезинфицирующей жид-
костью. Ведь это всего-навсего первая мюйка!
Но и вторая мойка заставила поломать головы. Обычно, ди-
стиллированную воду получают путем перегонки: жидкость
превращают -в пар, пар — опять в воду. Однако, вода становится
химически чистой, то-есть теряет разные механические примеси,
5 Фабрика жизни
65-
и при переходе из твердого состояния в-жидкое’ И вот, вместо
того, чтобы перегонять воду, начали растапливать и фильтро-
вать снег.	•	' '	• J
Труднее всего было обойтись без автоклава. Как, не повы-
шая давления, получить нужную температуру или же при мень-
шей температуре добиться полной стерильности?
— Ни то, ни другое невозможно, — так сказали люди, вот
уже третий месяц доказывавшие, • что нет на свете ничего не-
возможного.
И все же они не сдались.
Походный автоклав не требует электричества, он- • обогре-
вается керосином... Ну, а керосин можно заменить дровами!
Один за другим спустились члены Ученого совета в темный
подвал — туда, где еще жила вода, и всю ночь, в погоне за са-
мой большой «хирургической» чистотой, занимались самой гряз-
ной работой —вмазывали в печь маленький походный автоклав.
Пусть остановились на время электростанции города-фрон-
та — Фабрика Жизни попрежнему будет собирать кровь в сте-
рильную посуду.	’	-	'	• :
Если только... будет посуда.
Запас стандартных банок и ампул иссяк уже на втором месяце
блокады. До середины декабря кое-как держались с помощью
местной промышленности, изготовлявшей ампулы, а потом* — по-
том возникла очередная угроза существованию Института. Вы-
ручил городской торготдел. В его кладовых не было ни молока,
ни водки, ни постного масла, но бутылки еще оставались.
Увы, к ним не было пробок.
Во всем мире жидкости, предназначенные для внутривенного
вливания, заготовляют в ампулах. Казалось бы, нет иного спо-
соба создать надежную преграду против носящихся в воздухе
бактерий. Ампулы запаивают тотчас после разлива. Делают
это в комнате настолько чистой, что она называется операцией^
ной, хотя нет в ней ни больного, ни хирурга, ни ассистентов.
Но и этого мало: уже запаянные ампулы обязательно снова..-
стерилизуют в автоклаве.
Ни одну из этих предосторожностей нельзя назвать лишней
и ни. одну нельзя выполнить, имея вместо ампул бутылки из-под
постного масла.	-
Однако, люди с Фабрики Жизни думали иначе.
- — Бутылка отличается от ампулы только тем, — рассудили
они, — что ее нельзя запаять; следовательно, все дело в -проб-
ках. Какие же существуют пробки? '	1
— Пробки обыкновенные.	- у- -	го
— Не выдержат автоклава,; начнут-крошиться — выщелачи-
ваться.. :	;	; •’	• J
— Резиновые.	,	-
— Не подходят по размеру, подтачивать их : трудно, резины
мало.
— Деревянные.	‘	;:	. *
— Эти уж совсем не годятся: дерево не эластично, между
ним и горлышком бутылки останутся зазоры.- : .
— Ну/в таком случае... бумажные...	: • _	,
— Бумажные?! , -	>	•  •
— А почему бы и нет!	  • i . ‘
— Бумага пропускает воздух.
— Вощанка не пропускает!	<.	/
‘— Бумага не выдержит воздействия паров.
— Опыт показал, что выдержит!
— .Бумага рвется, укупорка же должна быть прочной. •
— Вынув из автоклава, ее можно залить cypryneMd
— Сургуч трескается, слишком жесткий. г
— А если составить достаточно пластичную массу?
— Тогда можно приступать к разливу! ..
Благодаря новому способу укупорки .бутылок, разработанному
Филатовым и Вишняковым, отсутствие ампул не остановило
производства кровозамещающих растворов. Больше того: по
сравнению с осенью оно возросло в десять раз.
Но самое удивительное, что этот способ, подсказанный нуж-
дой, оказался настолько удобным, дешевым и верным!, что его
решили придерживаться и в лучшие времена.
Кровь нельзя кипятить ни в автоклаве, ни* в другом стери-
лизаторе. Кровь живая, и высокая температура убивает ее.
Вместе с тем, в операционной, где непрерывно сменяются до-
норы, — пусть в халатах, чулках, масках, — гораздо труднее
поддержать хирургическую чистоту, чем в операционной, где
•нет никого, кроме лаборанта, разливающего раствор.
Стало быть, если во время взятия крови, бутылка хотя бы на
несколько секунд остается открытой, в нее могут попасть мик-
робы. Однако, прежде чем закрыть ее окончательно, врач дол-
жен BibiHiyib берущую' систему (трубку, по которой бежала
кровь), а заодно снять кусочек марли, прикрывавшей горлышко
бутылки в течение операции. На это ему нужно всего три-четьг
ре секунды, но в эти се кунды кровь соприкасается с окружаю-
. щгм воздухом. Какими долгими стали юни, когда отдел консер^-
•вации переехал в убежище! Ведь в тесном подвале еще труднее
обычного соблюсти чистоту.	’	. “
Зато именно в этом подвале был” найден способ уйти от
опасности, существовавшей всегда и всегда казавшейся неиз-
бежной.	••	’ ’	=.....
5*
«Новый способ закрытого взятия крови» нашел доктор Беля-
ков. Подсказал его новый метод укупорки бутылок, или взятый
в руки кусочек вощанки.
Оберните кружок бумаги, вокруг горлышка бутылки, — полу-
чится конус; обрежьте верхушку конуса — получится отверстие.
Теперь всуньте в -него трубку берущей системы, и прибор для
закрытого взятия крови готов. Единственное, что остается сде-
лать —• простерилизовать его в автоклаве. 
Пользоваться этим прибором так же легко, как его изгото-
вить. Взяв кровь, врач одной рукой выдергивает из бутылки
трубку, другой—(перегибает колпачок. Ни на секунду кровь не
соприкоснулась о воздухом операционной, а бутылка уже
закрыта.
Изобретение доктора Белякова кажется до смешного про-
стым. Но ведь, именно-, до простого особенно трудно бывает
додуматься!
Стандартная банка — не только сосуд для хранения крови,
это в то же время аппарат для переливания. С переходом' на
торговую посуду надо было перейти и на другую аппаратуру,
годную для любой бутылки.
Такой прибор был предложен профессором Филатовым еще
десять лет назад. Это всего-навсего одна изогнутая стеклянная
трубка, по которой кров^ь льется в силу собственной тяжести.
Однако, в случае особенно большой, кровопотери, вены раненого
спадаются, и кровь самотеком уже не идет, ее приходится на-
гнетать, то-есть переливать под известным давлением'. Наконец,
иногда необходимо капельное переливание, когда кровь должна
поступать очень медленно, постепенно.
Доктор Беляков хирург-конструктор так приспособил трубку
Филатова, что ею можно пользоваться во всех перечислен-
ных случаях и даже переходить от одного способа к друго-
му, не вынимая иглы из вены больного. Это же приспособление
пригодно и для подкожных впрыскиваний и для вливания физио-
логического раствора. -
Назвали его «Универсальный набор». Он вышел из стен
Института уже после прорыва блокады, но такой предельной
простоте, такому бережному расходу стекла, резины, металла
можно было научиться только зимой сорок первого - сорок вто-
рого года.
— Мы все время висели на волоске,—'вспоминают сотруд-
ники Института, — держались прямо-таки чудом...
Называется это чудо — долг, упорство, желание победить.
Все следили за тем, чтобы не ослабли эти высокие чувства,
а все-таки волосок мог оборваться...
68
Их было трое во всем! Ленинграде, не знавших бедствий бло-
кады. Подвал, где они жили, отапливался. Соломы давали вдо-
воль. Прежде давали турнепс, но и солома вполне съедобна.
Плохо одно: на свете слишком много страшных вещей. Страш-
но, когда стены начинают толкаться, будто живые; еще страш-
нее, когда входят люди в белых х'алатах. Что именно эти люди
спасли от голода всех троих, они не знали. А голод для каж-
дого являл двойную опасность. Это была бараны.
Да, три барана пережили ленинградскую зиму. Их не только
не съели, для них собирали хлебные крошки. Лишь священным!
животным) древности приносились подобные жертвы.
Кроме баранов были еше морские свинки. О них тоже забо-
тились, как могли. Но эти крохотные зверьки оказались чересчур
требовательными: они требовали настоящего тепла и настоя-
щей пищи. Так как не было ни того, ни другого, морские свинки
перестали размножаться. Потом начали погибать...
Человек может казаться совершенно здоровым даже тогда,
когда в крови его гнездится такая страшная болезнь, как си-
филис. Однако, есть способ ее обнаружить — реакция Вассер-
мана. Чтобы осуществить этот биологический фокус необходимы
три вещи: кровь барана, кровь морской свинки и кровь кролика
в виде готового, разлитого по ампулкам препарата.
Проверка крови на сифилис столь же обязательна, как сте-
рилизация посуды. Вот почему так хорошо жилось «священным»
69
баранам. Вот почему так горько оплакивали каждую погибшую
свинку. Они же гибли одна за другой. , ' •;
Вопрос о морских свинках обсуждался на Ученом совете.
Обсуждать, собственно говоря, было’нечего; волосок оборвался.
— Если дело обстоит так, — сказал директор, — я отдаю
приказ о закрытии Института___Через месяц, — добавил он, рас-
считав, что за этот срок опустеет последняя клетка.
Тем, кто приговорены к смерти, трудно думать о жизни;
ожидать смерти, не надеясь на спасение — еще труднее.
Впереди же был целый месяц — тридцать дней и еще столь-
ко же ночей.
Но будь их даже тысяча и одна!
Кровь у морских свинок берут прямо из сердца; здоровые
животные, и те, часто не выдерживают укола. Значит, как ни
ухаживай за драгоценными зверьками, убыль их неизбежна. А
на что же тогда надеяться? Можно обойтись без электроэнер-
гии, без специальной посуды, без многого можно обойтись, но
без морской свинки — никак!
Все уныло повторяли одно и то же, пока не вырвалось у ко-
го-то бранное слово:
— Да чем же эти проклятые свинки отличаются от других
животных, что их нельзя заменить?! Вы скажете: Вассерман
пользовался ими. А я скажу: Вассерман не жил в блокирован-
ном городе!	•	‘	"
. Мысль была выражена в не совсем академической форме,
но на это никто не обратил внимания. Все ухватились за бро-
шенную соломинку.
В самом деле! Почему Вассерман брал для своих исследо-
ваний кровь, точнее сыворотку, морской свинки? Потому, что
эта сыворотка обладает особым биологическим свойством — при
известных условиях она растворяет эритроциты барана. Однако,
опять-таки при известных условиях, то же свойство проявит лю-
бая сыворотка по отношению к любым чужеродным эритроци-
там. А если так, значит, можно обойтись даже без морской свин-
ки. Вместо свинки взять... ну, хотя бы кошку.
--— Кошку?!-* -	............ < - ; ‘	1
— Тогда крысу...	...	. . . .	-
Но и крыс не было в осажденном) городе.	; *
Бывает, вспыхнет случайный огонек на затемненной улице-и
погаснет. Тогда еще чернее становится окружающий мрак, но
прохожий знает — туда надо итти, вперед. Так и в тот памят-
ный день. Загорелись надеждой, потом притихли, а путь все-
таки был освещен.
Если кровь обладает определенными биологическими свойст-
вами, это значит, что /в ней содержится определенное начало —
• “г	।	•	••	*
70
< •
фактор, говорят в науке; фактор, обусловливающий способность
сыворотки растворять в известных случаях чужие эритроциты —
называется комплемент, что <в переводе означает добавок.
Этот «добавок» находится не. только в * крови. у • животных,
но также в крови человека.	- ’
Когда вспомнили — нет в Ленинграде ни кошек, ни * крыс,
профессор Филатов сказал:
— Есть люди; будем работать с человеческим комплементом.
Однако, прежде следовало убедиться, можно ли работать с
человеческим комплементом — можно ли так поставить исследо-
вание, чтобы результат получался отчетливым, как прежде.
Ответить на это должна была научный сотрудник Гер мант.
Вместе со своей помощницей доктором! Алексеевой, они стави-
ли контрольные реакции одну за другой,, и все с надеждой и
страхом ожидали решения. В руках этих двух женщин была
судьба Института. В их руках было гораздо большее — здоровье
каждого бойца, которому перельют ленинградскую кровь...
И вот, изо дня в день приносили в лабораторию кровь, взя-
тую для исследования — полные ящики пробирок, а реакция
Вассермана все еще производилась попрежнему.
Чтобы не терять драгоценного времени, тщетно ожидая,
что включат ток, женщины грели в «буржуйках» битый кирпич,
выкладывали им термостат — шкаф с постоянной температу-
рой — и ставили туда исследуемую сыворотку. А потом до боли
до рези в глазах разглядывали отстоявшуюся бесцветную жид-
кость, лишь бы определить действительно ли она помутнела или
так оно только кажется при тусклом свете коптилки. И всю
эту ответственную, мучительно-однообразную работу производи-
ли дважды: образцы той же самой крови одновременно обраба-
тывали новым и старым способами, сличая ответы.
- В животнике целый угол был уже завален пустыми клетками,
а исследователи все не давали ответа.	•	. •
Успеют ли они закончить свои опыты до того, как настанет
срок, определенный директором? Ведь здесь в подвале не вид-
но, как сменяются дни. А дни бегут.	. • •	.
Но и работа не стояла на месте. Она обогнала неумолимое
гзремя. Директор так и не подписал рокового приказа.
Зато другой приказ был .вывешен в Институте:
- «Ученый медицинский совет Наркомздрава выражает глубо-
кую благодарность сотрудникам Германт и Алексеевой, которые
своим исследованием! оказали содействие значительному расши-
рению возможности постановки реакции Вассермана при обсле-
довании доноров».
Так оценили на Большой Земле очередную победу Института.
А там она тоже пригодилась.
71.
С тех пор, как началась Великая Отечественная война, вся
страна несет священную службу крови. Работникам молодых,
недавно возникших организаций, нехватает ни опыта, ни аппа-
ратуры, ни... морских свинок. Да, плодовитый зверек, иопокон
века обслуживавший (все биологические лаборатории мира, все-
таки недостаточно плодовит, чтобы обеспечить так широко раз-
вернутое дело переливания крови.
Из Саратова, Костромы, Тихвина, с разных концов страны
стали поступать в осажденный Ленинград запросы о том, как
это там 'обходятся без морской свинки.
И -вот, по уже вскрывшейся благословенной Ладоге, навстре-
чу баржам, везущим хлеб, едут сотрудники Ленинградского
института переливания крови и везут на Большую Землю опыт,
аппаратуру, знания: за жизнь—жизнь.
ЗЕРКАЛО
Когда «капитана Морозова доставили в медсанбат, девушки-
санитары испугались, что они принесли уже мертвеца. Лицо ра-
неного стало зеленовато-бледным, ноо заострился, губы посине-
ли. Однако, хирург уловил признаки жизни в казавшемся без-
дыханным теле. Не теряя ни минуты, он приступил к перелива-
нию крови.
По мере того, как пустела бутылка с густой темно-вишневой
жидкостью — розовели губы и щеки капитана, веки приподни-
мались; подконец он раскрыл глаза. Тогда хирург приступил к
обработке раны.
•После перевязки Морозову перелили еще двести кубиков
крови и отнесли его на койку. Больной сразу заснул и спал ров-
но шестнадцать часов. Дыхание его делалось все более глубо-
ким и ровным, пульс бился отчетливо и ритмично. Все-таки, про-
снувшись, бедняга протяжно застонал.
Испуганная сестра тотчас подбежала к нему:
— Что с вами, голубчик капитан?
— Есть... есть хочу, — проговорил больной.
Ему принесли стакан какаю и булочку. Морозов мигом унич-
тожил завтрак и снова застонал:
— Есть хочу... е-есть!
Посоветовавшись с врачом, сестра подала ему котлетку с ри-
сом. Он проглотил ее и потребовал прибавки.
Только съев еще тарелку супа, капитан успокоился и заснул
глубоким сном хорошо поработавшего человека. Через восемь
часов он проснулся с тем же жалобным стоном<.
Проголодались, голубчик? — сдерживая улыбку, спросила
сестра.
72
Морозов охнул и отрицательно покачал головой.
—• Болит, значит?	-	7 • •	<::•
Он опять охнул и опять покачал головой. - -
— Так что же с вами, голубчик?
— Не «могу сказать... вам, сестрица, никак .не могу.
(Сестра привела хирурга.
— Почему стонете, а объяснить не хотите? — строго спро-
сил тот.
— Выхода не нашел, товарищ майор медицинской службы.
Застонал, потому что с девушкой поболтать хочется. А девуш-
ка при исполнении служебных обязанностей. Как же я .могу
объяснить?
В то время, как хирург хохотал над жалобой своего больно-
го, на переднем крае имя Морозова произносилось с грустной
торжественностью.
Однако, когда через две недели Морозов появился там само-
лично,— первое, что он услыхал, это рассказ о веселых похож-
дениях одного мнимо убитого капитана.
Тридцать лет назад сам великий Пирогов1 не воскресил бы
капитана Морозова. В военно-полевых лечебных учреждениях,
кровопотеря всегда являлась наиболее частой причиной смерти.
Во время первой мировой, войны летальный 1 2 3 исход ранения,,
по крайней мере, в пяти случаях из десяти объяснялся чрезмер-
ной потерей Крови. Зато в дни еще более жестоких и напряжен-
ных битв Великой Отечественной войны уже ни в одной истории
болезни не найти подобного объяснения. И. если бы раненый по-
гиб из-за того, что ему не сделали переливание крови, врач от-
ветил бы за это перед судом.
Сможет ла он 'рассчитывать на оправдание?—Только дока-
зав, что в его распоряжении не было ни консервированной"
крови, ни кровозамещающего раствора, ни сухой или жидкой
плазмы, ни донора-добровольца...
Трудно представить себе столь печальное стечение обстоя-
тельств!
Каждый проглоченный человеком кусочек подвергается очень
сложной обработке: сначала механической — пережевыванию, за-
тем химической — перевариванию. Разные соки, выделяемые
разными железами и железками, смачивают его до тех пор, пока
1 Николай Иванович Пирогов (1810—1881)—знаменитый русский хирург
блестяще разработавший вопросы оказания первой помощи в военно-по-
левой обстановке.
3 Летальный значит смертельный; от слова „Лета* —название мифиче-
ской реки, протекавшей, согласно представлению древних греков, в за-
гробном царстве.
73
находящиеся в нем питательные вещества не -всосутся в кровь.
Кровь же разнесет их по всему организму. . г
Значит, именно кровь содержит строительный материал, необ-
ходимый для обновления тканей, то-есть для жизни; значит, пе-
реливание крови; может спасти не только раненого, но и голода-
ющего. И действительно, в осажденном Ленинграде этот метод
успешно применялся не только к жертвам бомбежек и обстрелов,
но и к тем, кто погибал от истощения. А так как в осажденном
-Ленинграде голодали все, в том числе и • доноры, то • естественно
возник вопрос: полноценна ли взятая у них кровь?
Чтобы ответить на подобный вопрос недостаточно рассмот-
реть кровь под микроскопом! и сказать: столько-то красных ша-
риков, столько-то белых; надо произвести целый ряд гораздо бо-
лее тонких и сложных исследований. За два года блокады, в
Ленинградском институте переливания крови было сделано свы-
ше двух 'Тысяч таких исследований. Десятки разграфленных по-
конторски страниц покрылись столбцами загадочных цифр и
иероглифов. Тот, кто владеет ключом к этой шифрованной запи-
си, прочтет по ним первое в истории медицины исчерпывающее
описание голода. Ибо кровь — это зеркало, в котором отража-
ются все жизненные процессы.1
Заглянуть в это зеркало нелегко. Еще труднее получить в
нем нужное отражение. А ведь именно этого добивается каж-
дый врач. Прописывает ли он больному пилюли или солнечные
хванны, результаты любого лечения, в конечном счете, сказы-
ваются на свойствах крови пациента. С целью непосредственного
воздействия на эти свойства, современная медицина широко поль-
зуется рецептами, предназначенными для внутривенного вливания.
В том числе и консервированной кровью. .......  _
С	-	£	‘
. В крови сосредоточены все защитные силы организма; в ней
находятся и те противоболезненные начала — анти-тела, которые
помогают;бороться с инфекцией. Некоторые из этих начал таят-
ся в крови от рождения, другие вырабатываются -в самом ходе
'болезни. Тогда человеческое тело превращается в арену жесто-
кой схватки между двумя многотысячными армиями бойцов-
невидимок. Иногда усилить обороняющуюся сторону способна
перелитая кровь — точнее, содержащиеся в ней анти-тела. К это-
му средству и обращаются, врачи при тяжелых заражениях,
гнойных процессах, кожных заболеваниях.
Естественная готовность организма к самозащите называется
иммунитетом. На этом основан метод предохранительных приви-
1 Это сравнение принадлежит крупнейшему физиологу XIX века Клоду
Бернару (1813—1878). ’	’
74
•
вок, когда человеку сознательно вводится ослабленный яд . бо-
лезни и тем дается толчок к усиленному выделению организмом!
спасительных анти-тел. Недавно выяснилось, что таким-же тая-
щим в себе противоядие ядом, подчас служит иногруппная или
даже инородная кровь. Вот почему парижский носильщик Шарль
•не пал жертвой смелого опыта Дени.
Вот почему современные ученые, правда, с иными целями и
при иных обстоятельствах, рискуют повторять этот опыт...
Проблема переливания крови возникла из той простой мысли,
•что кровь может заместить кровь. Однако, целебные • свойства
этой драгоценной жидкости гораздо многообразнее. И вот, ког-
да общими усилиями людей большого ума и людей большого
•ердца разрешена, казалось бы, вековая проблема, новые воз-
можности открываются перед чудесным методом.
Но ведь так бывает всегда! Одна задача рождает другую, как
из зерна выростает колос, а колос наливается зерном.
НАЧАЛОСЬ!
Д а *	•	•
Подземелье блокадных дней опять стало обыкновенным! под-
валом. Весело поет в кранах вода, и нелепым кажется автоклав,
позабытый в печке. Он же одним своим видом будто бы поуча-
ет: «Знайте цену воде, знайте цену свету».
Да, знать ее пока еще надо!
Точно в подтверждение тому, прямо в кабинет директора по-
падает снаряд. I счастью, он пролетает так, что люди остаются
целы. Только окна разбиваются вдребезги, да с потолка валится
штукатурка. Если бы каждому ленинградцу такое счастье!
В клинике Института одна из основных тем: военная трав-
ма — ранения. Изучают их на детях, женщинах, стариках. Не
есе ли равно врагу кого убивать? Лишь бы убить. Давно уже
бьет он по городу, не разбирая цели, но Фабрика Жизни еще с
далеких времен налетов так и осталась особенно опасной зоной.
Как :часто несущий вахту хирург узнает в доставленной к нему
жертве одного из доноров! Многих спасла их ’ собственная
кровь, а те, кто погибли — погибли на посту. Их жизни так же
будут оплачены, как жизни павших в бою.	:
• •
С утра раздался рокот орудий, • такой дружный, решительный,
грозный, какого не слышали еще ленинградцы. Прохожие улыба-
лись друг другу и говорили: «Наши! Наши стреляют! Началось..
 Еще не известили ни радио, ни газеты1 о победном наступле-
нии,' начавшемся под Ленинградом!, а уже каждый знал: «Нача-
лось!»	’• ' -	1 •'
75
И каждый думал: «Раз я не с ними—здесь, есть один только
способ доказать свою преданность, свою подлинно кровную
связь с Армией, Флотом...»
— Два донора, третьей группы «Б», войдите! — выкликну-
ла медицинская сестра Бабаева, оправляя освободившийся стол.
Вошли две женщины. В белых халатах, полотняных чулках,
подвязанных у колен, косынках и марлевых масках, чуть напо-
минающих снежные бороды, обе они походили на дед-морозов
с праздничной елки. Лица их, торжественно-смущенные, тоже
были праздничные. Однако, сестра Бабаева привыкла к таким
лицам, а костюм и на ней точно такой же.
— Ложитесь, — не глядя, предлагает она и вдруг вскрики-
вает: — м-ама!
— Я, доченька, я, — самодовольно откликается одна из бе-
лых фигур..— Узнала?
— Зачем ты пришла! — возмущается молоденькая Бабае-
ва. — Ведь у тебя сердце!
— Сердце и привело, милая, — отвечает женщина. — Сюда,,
что ли, ложиться?
Она закатывает рукав, а улыбка так и колышет легкую
маску. Но дочка еще не сдается.
— Пойми, мама, что тебе нельзя. Я, как медработник, гово-
рю: нельзя.
— Да неужто нельзя? — вздыхает женщина, забираясь на
стол. — А врачи вот сказали, можно.
Дочь пытается продолжить спор, но мать нетерпеливо машет
рукою.
— Ты зря времени не теряй. Погляди, сколько народа до-
жидается?!
Тогда дочь берет, наконец, жгут, стягивает руку матери и
ждет, когда обозначится на сгибе синий рисунок.
Врач смазывает руку иодом, вводит иглу.
— Не больно, мама? — тревожится Бабаева, следя за темной
струей крови.
Та отрицательно качает головой, потом задумчиво произносит:
— А мне хотелось даже, чтобы побольней... Да что вы так
мало взяли, доктор? Вы на дочку-то не смотрите.
— Хватит, — смеется врач.
Сестра перевязывает локоть и все еще с укоризной говорит:
— Упрямая ты у меня, вот что.
То и хорошо, доченька. Упрямые и немцев бьют!
Она выходит довольная, помолодевшая, а медицинская сес-
тра Бабаева уже выкликает, оправляя стол:
Два донора, третьей группы «Б», войдите!
76
Шесть девочек-подростков, гуськом входят *в кабинет заве-
дующей Донорским отделом и, переглядываясь, .останавливают-
ся, не дойдя до стола.
— Вам что, девочки?—спрашивает доктор Богомолова.
Они отвечают все сразу, звонкими, еще ребячьими голосами:
— Ясно что!
— Кровь отдать!
— Наши наступать начали!
Несколько мгновений (в большой комнате стоит веселый,
будто птичий, гомон. Наконец, самая храбрая, Люда, делает шаг
вперед. '
— Подождите, девочки, я скажу, — скороговоркой произно-
сит она, потом откашливается и начинает степенно:
— Мы, школьницы сто сорок* второй школы, постановили...
Словом... —и дальше все быстрей и быстрей:
— У меня папа и мама на фронте. У папы два ордена, а
мама — врач. И у каждой кто-нибудь, самый дорогой, на фронте.
77
И все кругом приносят большую пользу. А мы... мы только
учимся. Это нехорошо. v - •
— А по-моему хорошо! — вырывается у Любовь Григорьевны.
— Нет, это мало, только учиться, — настаивает девочка.
И все подхватывают: .
— Мало! Мало! Мало!
Опять комната наполняется щебетаньем, пока Люда опять не
выступает вперед:
— Учеба еще когда принесет плоды. А мы хотим сегодня
быть полезными...
— Сейчас! — подсказывают остальные и хором) просят:
— Возьмите, ну, возьмите у нас, пожалуйста, кровь.
Любовь Григорьевна с удовольствием разглядывает румяные
лица, широкие плечи, уже налитые крепкие фигурки, и ей мучи-
тельно трудно отказать этим милым нетерпеливым* детям*.
— Значит, можно? Да?! — уже радуются девочки, но Бого-
молова отрицательно качает головой.
— Вы слишком молоды, — говорит она, улыбаясь, — а не-
посильные жертвы не нужны никому. Идите домой, в школу и<
делайте то дело, которое вам поручили. Если же понадобится
иное, вас позовут...
Широкие коридоры Института полны народом. Этот людской
поток, начинаясь в регистратуре, катится из одного кабинета
обследования в другой и докатывается до широкой лестницы,
ведущей в операционные.
Каждый шаг, который должен сделать донор, обдуман —
единственный способ избежать сумятицы, ошибок, очередей. И
вдруг, наперекор этому четкому движению, то в одном) конце
отдела, то в другом вырастает стройная фигура летчика с па--
кет ом подмышкой. Видимо, он кого-то ищет, но, смущенный
всеобщей занятостью, никого не решается остановить вопросом*.
Наконец, одна из сестер подходит к нему и спращивает:
— Простите, вы — донор?
— Никак нет, — отвечает тот, — я спасенный.
— Спасенный?
— Так точно. Тяжелое ранение было. Очень. Меня спас
донор, кровь которого значится под номером сто четыре дробь
триста тринадцать. Так вот, хочу узнать имя...
Не дав договорить, сестра ведет его к.доктору Богомоловой.
— Вот здесь спросите, у заведующей.	' / ~ ...
- Орлов, _ Николай Андреевич, — представляется летчик
доктору и снова объясняет,, что хотел бы узнать - кто значится
под номером сто четыре дробь триста тринадцать? *	'
78
• Пока наводят справку, офицер рассказывает о своем ранении.,
о том, что только переливание крови поставило его на ноги,—
да так крепко!—и вдруг, виновато взглянув на доктора и.
сестру, показывает им аккуратный пакетик:
— Вот хочу моему номеру подарок сделать. Разрешаете?
Не дожидаясь ответа, он развязывает веревочку, шелестит
плотной бумагой, наконец, с торжествующим видом извлекает из
нее дамскую сумочку светлой, мягкой кожи.	. •- .
— Понравится? — тревожно спрашивает летчик.
— Еще бы!—уверяет сестра. — Если только ваш номер не-
окажется мужчиной.
— Мужчиной?! — растерянно повторяет Орлов и громко
смеется.—Об этом, откровенно говоря, я не думал. Что ж!
Если это, действительно, мужчина, я по мужски пожму 'ему
руку... А ведь по сути дела, каждый, кто хоть раз отдал свою-
кровь, отдал ее ради меня. Пожалуй...
— Концевич, • Клавдия Евгеньевна, — объявляет входя реги-
страторша, и летчик заметно веселеет. • •
— Очень прошу, передайте товарищу Концевич мою благо-
дарность и мой подарок. А, главное, скажите, что лейтенант
Орлов сумеет взыскать с фрицев за нашу кровь—за ее и за мою.
Маленькая женщина в кожаном жилете, огромных валенках,
решительно размахивая рука-ми, влетает -в кабинет заведующей И’
сразу же вступает в спор:
— Нет, уж вы сегодня у меня возьмите!
— Подожди, подожди, Ипполитова! — успокаивает ее Бого-
молова,— ты ведь недавно сдавала...
— Ну, и что ж, что недавно?! В так-ие-то дни не сдать?
— Дни — дня-ми, а срок—сроком...
— Ну, уж извините меня, Любовь Григорьевна! Это для но-
веньких сроки, а про меня в газетах напечатано. Мне в мае
десять лет исполнится, вот!
— Вам десять лет? — хихикает кто-то в углу, но та ничего»
не слышит, а машет своим донорским журналом, толстым, как
добрая повесть.
Повесть это и есть. Надо только суметь ее прочитать.
Пусть начало кажется прозаичным — скромная расписка на
двести кубиков крови. Дальше такая же — на триста, на сто
восемьдесят, еще раз на двести. Зато если сложить все эти
упрямо повторяющиеся цифры, неожиданно -получается внуши-
тельный итог: двадцать пять литров.
Двадцать пять литров крови дала эта крохотная, суетливая,
настойчивая женщина, и это значит, что она спасла от смерти не
меньше пятидесяти человек. Трудно угадать, сколько из них

держит сегодня в руках автоматы, сколько стоит у орудийных
расчетов. Еще труднее сказать, сколько все они уложили йена
-вистных фашистов, но ясно одно: как ни прикидывай, а полет-
ный донор Валентина Сергеевна Ипполитова может смело
открыть свой собственный счет истребителя.
Есть в этой повести и другая глава, волнующая не меньше.
В мае 1934 года пришла Валентина Сергеевна впервые в Ин-
ститут. Должно быть, и тогда она так же решительно размахи-
вала руками, потому что нерешительные люди в ту пору туда не
шли.
— Вы думаете тогда так было, как сейчас? — говорит она
новичкам.
И сама себе отвечает:
— Ничего даже похожего! Тогда на консервацию редко-
редко, чтобы кровь брали. А были дежурные доноры. Придешь
в выходной день и ожидаешь, не позвонят-лц из какой боль-
ницы, что нужно сделать переливание. Не позвонят, значит,
зря сидел, а позвонят...
Тут лицо ее будто освещается изнутри, и даже голос
начинает звучать по-иному.
— Придешь в больницу и сразу — в операционную. Здесь —
ты, здесь и больной. Возьмут твою кровь и тут же на глазах
переливают. А ты видишь, как он меняется, оживает. Ну, словно
чудо какое сотворил!.. А теперь что? — фабрика!
Увлеченная воспоминаниями, Валентина Сергеевна произносит
это слово почти с обидой и только тогда, когда оно сказано,
понимает: в том-то и заслуга советской науки и советских доно-
ров, что они сумели создать такую фабрику — подлинную Фаб-
рику Жизни.	/