НЕ В СИЛЕ БОГ,
НО В ПРАВДЕ!

СВЯТОЙ БЛА ГОВЕРНЫ Й ВЕЛИ КИ Й К Н Я ЗЬ
АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ
Троицкий собор Александре-Невской Лавры

НАШ
Главный редактор
С. Ю . КУНЯЕВ

Редакционная
коллегия:

В. И . БЕЛОВ,
Ю . В. БОНДАРЕВ,
B. Г. БОНДАРЕНКО,
О* В* ВИКУЛОВ,
Г. М . ГУСЕВ,
(первый зам естите»
главного редактора),
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ Ж УРНАЛ
УЧРЕДИТЕЛИ:
Сою з писателей Российской Федерации
и трудовой коллектив редакции

П . С ГОНЧАРОВ,
C. Н . ЕСИН,
A. И . КАЗИНЦЕВ
(заместитель
главного редактора),
Г. Г. КАСМЫНИН
(заведующий
отделом поэзии),
B. В. КОЖИНОВ,
B. И . КОЧЕТКОВ,
Ю . П . КУЗНЕЦОВ,
A. В. МИХАЙЛОВ,
C. А. НЕБОЛЬСИН,
B. Г. РАСПУТИН,
A. Ю . СЕГЕНЬ
(заведующий
отделом прозы),

№10 1993

И . П . СОЛОВЬЕВА,
B. А. СОЛОУХИН,
В. В. СОРОКИН,
И . И . СТРЕЛКОВА,
А. И . УСТИМЕНКО
(ответственный
секретарь)
И . Р. ШАФАРЕВИЧ.

ИЗДАТЕЛЬСКОПОЛИГРАФИЧЕСКОЕ
ОБЪЕДИНЕНИЕ
ПИСАТЕЛЕЙ
© «Наш современник», 1993

МОСКВА

Содержание
ЛЕТОПИСЬ РОССИИ

Высокопреосвященнейший
ИОАНН,

митрополит
Санкт-Петербургский
и Ладожский

Т о р ж е с т в о П р ав осл ав и я (п родолж ен и е)

101

П РО ЗА
В л ади м и р Л И Ч У Т И Н
Б орис СПОРОВ
Э р н ст С А Ф О Н О В

К р естн ы й путь.
Р ом ан (начало)
П и сь м ен а тю р ем н ы х ст ен . П овесть
С л еп ящ и м п о л д н ем . Р асск аз.
И з серии "Ж ертвы . Б осн и й ск и е оч ер к и ”

3
65
92

П О Э ЗИ Я
С ер гей В И К У Л О В

Л у н н о и м о р о зн о . П оэм а

56

О ЧЕРК И П У Б Л И Ц И С Т И К А
Д ж о н РО С С

В адим К О Ж И Н О В

Д в ой ствен н ы й ха р а к т ер р о сси й ск о й
эк он ом и к и и р еф о р м а
П р едисловие М . Г о л а н ск о го

118

З ага д о ч н ы е и сто р и и X X века
С татья I. " Ч ер н о со тен ц ы ” и Р ев о л ю ц и я

130

ПОИ СКИ ИСТИНЫ
Д углас Р И Д

С п ор о С и он е (п родолж ен и е)

148

КНИ Ж НАЯ ПОЛКА

Здоровье народа — возрождению России
Л идия СЫ СО ЕВА,
В и тал и й Т К А Ч Е Н К О

В ” б е р м у д с к о м т р еу го л ь н и к е”
м ол ек ул я р н ой би о л о ги и ,
генетики и он к ол оги и
К ом м ентарии
Л . В л а д и м и р ск о го и Л. С ы соевой

166

Редакция знакомится с письмами читателей, не вступая в переписку.
Рукописи не рецензируются и не возвращаются.
За достоверность фактов несут ответственность авторы статей.
Их мнения могут не совпадать с точкой зрения редакции.
Технический редактор Л. Л. Ежова. Корректоры С. А. Артамонова, М. В. Масленникова.
Зарегистрирован Мининформпечати Российской Федерации 22.10.91 № 1222.
Адрес редакции: 103750, ГСП, Москва, Цветной бульвар, 30.
Телефоны: 200-24-24 (главная редакция); 200-23-88 (отдел прозы); 928-32-16 (отдел поэзии);
200-24-28 (отдел очерка и публицистики); 200-24-70 (отдел критики)4, 921-43-59 (секретариат);
200-23-05 (факс).
Сдано в набор 25.08.93. Подписано к печати 4.10.93. Формат 70 х 108 1/16.
Бумага газетная. Офсетная печать. Уел. печ. л. 16,8. Уел. кр.-отт. 17,5. Уч.-изд. л. 18,99.
Тираж 60 581 экз. Зак. 2401
НПО писателей, 103750, Москва, Цветной бульвар, 30.
Ордена «Знак Почета» типография «Красная звезда»;
123826, ГСП, Москва, Д-317, Хорошевское шоссе, 38.

ПРОЗА

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН

Р АСКОЛ
ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

КНИГА ВТОРАЯ

Крестный путь
"...И стал Господь мир творить, где народу жить. Распустил
он море-окиян: надо землю сеять. Прибежал лукавый черт да и
говорит Господу: ”Ты, Господи, все творишь; весь мир сотворил,
окияп-море напустил, дай мне хоть землю насеять!”
"Сей”, — сказал Господи.
Сеял, сеял лукавый, никакого толку.
”Опускайсяты, лукавый, — сказал Господи, — на самое дно
моря, достань ты, лукавый, горсть земли”.
Опустился лукавый на дно моря, захватил лукавый горсть
земли, вынырнул: глядь — всю землю водой размыло. Опустился в
другой раз — тоже: в горсти нет земли. Опустился лукавый в
третий раз, и по Божьему повелению осталась за ногтем песниЛИЧУТИН Владимир Владимирович родился в 1940 году в городе Мезени Архангельской области.
Окончил лесотехнический техникум, Ленинградский университет (факультет журналистики), Выс­
шие литературные курсы. Автор романов "Долгий отдых", "Скитальцы”, "Фармазон”, "Любосгай”
и многих повестей. Член Союза писателей с 1974 года. Живет в Москве. Первая книга романа "Рас­
кол” — "Венчание на царство” опубликована в журнале “Советская,литература”, № № 10— 12 за 1990
год.

ночка. Бог взял ту песчиночку и насеял всю землю с травами, с
лесами, со всякими для человека угодьями.
”Будем с тобой, Господи, братьями родными, — сказал лука­
вый Господу. — Ты будешь меньший брат, я — больший!”
Господь усмехнулся.
”Будем, Господи, братьями ровными”.
Господь усмехнулся опять.
”Ну, Господи, ты будешь старший брат, я — меньшой!”
”Возьми, — говорит Господь, — возьми меня за руку повыше
локотка, пожми ту ручку изо всей силы”.
Лукавый взял Господа за руку выше локотка, жал ручку изо всей
силы, устал от натуги, а Господь стоит да только усмехается.
Тут Господь только взял лукавого за руку: лукавый так и присел.
Господь наложил на лукавого крестное знамение, лукавый и убежал
в преисподнюю. Люди, да еще святые люди, нарицаются сыны
Божии, а лукавый хотел к Господу в братья залезть.

РОССТАНЬ
1
...И неуж Вседержитель из одной лишь песчинки, оставшейся под ногтем у
лукавого, размутовал целую землю? Да и черт, однако, хорош: оттого, поди,
сатанаилы и не стригут ногтей, чтобы нас заразить орлиным когтем и увлечь в
Потьму. Любим вдруг вспомнил вчерашнее отцово предание, искренне веря его
правде, и поразился необъятной Господней силе. В шесть дней всё заквасить, да и
замесить? Это ж: ого-го-о! Любим отряхнулся от полуденного наваждения, вы­
нырнул из небес, ще давно уже, продремавши, блуждал взглядом, приподнял­
ся на локте с травяного клоча — старого гусиного гнездовья, раздвинул рукою
серебристые стоянцы пушицы и пообсмотрелся вокруг свежо, в диковинку, обмер­
шим от восторга сердцем. Какая вечная впереди жизнь!
А Канская земля воистину во все стороны была дика, но красно благолепна в
июньские Петровки, когда всякая травина и животинка пыщится из последней
натуги, чтобы оставить по себе потомство. Потому и живет и возносится в занебесье неутомимый клич: жить хо-чу-у! А быть может, это душа вьюноши, распа­
ленная молодыми соками, сладко возжелала любви и вскричала, как зовет жад­
ный до любви сентябрьский лось?
На западе, добро выбродив, пролилось из квашни морское тесто и неприметно
перетекло в слинявшее от полуденной истомы небо, стерев от взгляда окоем, и
солнце подтекшим яишным желтком едва протаивало сквозь струистую ряднину.
Море протяжно гудело на выносе и неутомимо, оно пело любовную песнь всему
родящему, живому и трепетному, что сейчас жарко ловило редкие северные дни,
чтобы растешить жажду потомства. Белухи, взблескивая гнучими лоснящимися
телами, вдруг вспыхивали из морских глубин, словно бы пытаясь настывшим
телом прислониться к ярилу, и, пообсохнув на солнечном ветру, на миг уподоб­
ляясь чайке, снова гибко зарывались в толщу, на два белых уса вспарывая таусинную воду, и белые веретена долго виднелись сквозь прозрачные малахиты, оторо­
ченные легкими кружевами. Любим свесил голову со скалы, распластавшись на
шершавом горячем беломошнике, и проводил взглядом звериное юрово, угадывая
темно-синие проточины, эти неведомые ходы, куда невесомо и призрачно про­
скользнули от дозора белухи. Волны с тихим шорохом накатывались на глянце­
во-червленые гранитные валуны, густо испятнанные птичьим лайном, оставляя
после себя на узком заплеске шипящую пузырчатую пену и скоро каменеющих

звездчатых тварей. Невдали, если отвернуть взгляд, в крутых глинистых бережинах, обметанных кулижками лазоревого иван-чая, иссякала на отливе Кия, едва
различимой рыжеватой слюдою среди иссиня-черной няши; но куда впадала река,
там постоянно кипел сулой, мелкая волна-толкунец выказывала поморскому
взгляду коварную песчаную кошку. Сейчас по вязкому дну реки, ждущей прили­
ва, зазывно бегала красноносая птица-кипитка и непрестанно ворожила охотни­
ку: иди ко мне, иди ко мне. В полуночной же стороне, куда схватывал глаз,
зыбилась распаренная, зреющая тундра, пьяная от багульника, можжевела и
богатой болотной ягоды; морошка уже загрудела, почти напиталась солнцем,
рдяно вылупилась и червлеными, лимонными красками густо обрызгала каждую
кочку, разлилась кулигами и желтыми неохватными пластинами меж водянистых
обманных чарусов и низких черных озерин, обметанных осотою. Едва морща
недвижную гладь, оставляя по себе немеркнущее отражение, скользили лебеди,
гордовато, презрительно запрокинув к спине змеиную шипящую головку. И с
Шехоходских дальних круч, знать, уже летел сокол-сапсан, чтобы заразить,
окрасить кровяной ягодой эту царственную шею. Березовая ёра слабосило стла­
лась на сухих веретьях и по беломошнику, и ранний красноголовый гриб-колосовик храмом высился над рахитичными, сизолистными кустами. Ä'еще далее, как
бы оторвавшись от тундры, воспарив над безлюдной землею, щ е редко, сиротливо
протянется аргишем кочевая оленная самоядь, подымались Шехоходские горы,
где гнездился, по поверью, сам царь — белый кречет. Вдруг в просвет березовой
ёры показалась землисто-бурая гусиная голова, заскрипела, заворчала, растворив
черный толстый клюв с желто-красным кольцом. Саженях в пяти скрадывался
гуменник, не ведая худа. Ах ты, немтыря, на свою погибель уставился, гоготун.
И Любим невольно выцелил казарку. Левая рука его сама собою нашарила кожа­
ное саадачное лубье, потянула из влагалища за верхнюю кость вересковый лук,
и, не сымая с гуся навострившегося взгляда, заминая в себе азарт, вытряхнул
охотник из колчана вяленую березовую стрелу с четырехгранным копейцом, кое
сам точил из рыбьего зуба, а пальцы уже впились в волосяную тетиву и костяное
ушко, вынизанное кречатьими перьями. Неуловимо привстав на колено, помытчик пустил стрелу промеж ореховых немигающих глаз. Стрела насквозь пробила
головенку дикого гуся, и пока заваливалась казарка на бок, еще дрожала с про­
щальным свистом перьевая вырезка. Непуганый край, тут всякий блудный чело­
век в диво, и воля была немтыре, отлучившись от гусыни, вдруг любопытно
выстать из-за болотного волосяного клоча и поймать смерть. Тут, почуяв тревогу,
пронзительно заверещал сорокопуд и спрыгнул в схорон; Любим схватил шнур
помчей, вгляделся в Шехоходские горы, ожидая оттуда сокола: но это с ближнего
веретья поднялся мохноногий канюк, приискивая тундровую пеструшку. Любим
отпугнул1сарыча от ловушки и поднял казарку. Птица была еще теплая, она
жидко, влажно, скользко обвисла в ладони, потухая пером, и последнее дыханье
скоро покинуло серебристо-белый зоб и оранжевые ноги, прощально дрогнувшие.
Значит, и у птиц душа выходит через пятки? — решил Любим. И если что и
ворохнулось в груди, какой-то дальний отголосок мгновенной жалости, то тут же
и погас. Любим вспомнил захворавшего отца и свои постоянные заботы поварен­
ка, оставленного помытчиками для пргляду за кормщиком. Коли молод, так не
сутырься: хоть и не молодик уже, но и не дикомыт. Сами-то кормленщики,
настрожив парня, ушли на шняке вдоль Канина без головщика и обещались через
два семика вернуться; видишь ли, государь грамоткой через мезенского воеводу
повелел двинским помытчикам изловить сей год трех белых кречетов для царской
сокольни. И вот уже с месяц тащилась ватажка помытчиков по/Канским землям
с неудачей и напрасной проедью.
Любим споро отеребил гуся, вывалил черева на поедь песцу-крестоватику,
терпеливо отмахиваясь от гнуса и безмятежно улыбаясь чему-то. До Петрова дни
нельзя комаров бить: за каждого комара решето вырастет. Он спустился вниз,
птица-кипитка отбежала прочь, за глинистый мысок, и оттуда сквозь долгие
хвощи просунула красный клюв и запричитала надоедно: иди ко мне, иди ко мне.
Да ну тебя, отмахнулся Любим и засмеялся, радый жизни. Хмель бродил в голове,
будто ковш стоялого меду испил. Смех этот был странен и чуден посреди канской
тундры, и даже бесконечный ор моевок и тулупанов на птичьем базаре не подавил
его. Из берега точился старинный ключ, тут же был выбит кладезь и обложен

червленым каменьем, в глуби срубца бился неутомимый язычок студенца. Рядом
был берестяной корчик в виде крюка^— питейной кабацкой чарки, сработанный
Созонтом еще в те давние поры, когда Любима и на свете не было. Сколько уст
приложилось к коричневой, завяленной непогодами посудинке, которую и гниль
не источила, скольких ублажила родниковая благодатная слеза? Вот вроде бы и
дальняя, заповеданная страна, воистину край света, но так все обжито здесь,
по-хозяйски навечно застолблено, чтобы и вослед идущим за зверем иль по рыбу
было надежно становать. Любим остудил нутро, потом палагушкою слил воды за
ворот сермяги, на бурую от ветра шею, для которой всякая одежа казалась тесной.
Он вздрогнул и вдруг снова вскричал вольно, перебивая восторг смехом. Тут же
споро он управился с добычею и представил себе, как вернувшись заварит дичину
и повеселит ествою тоскующего отца...
Река меж тем окротела, и рыжая тонкая стрежь воды посреди глинистого
русла на какое-то время прояснилась, обрела прозрачность; видны были егозли­
вые камбалки-синявки: иные, поднявши облачком муть, споро отрывались от
своей лежки и, совершив трусливую пробежку, тут же опадали, по цвету сравни­
ваясь с сизоватым дном, словно бы улегся березовый избаенный лист. Река окро­
тела, по ней вдруг прокатился ласковый вздох, что-то переменилось, сдвинулось
в природе, как бы отсчитала она прожитые часы, сверившись с луною, в этой
мгновенной всеобщей тишине вода в устье вспухла вроде бы из ничего, вспучилась
накатом, куда выше деревенской избы, и Кия, до того задремавшая, очнулась и
попятилась назад в дальние вершины, ускоряя свой бег. Ой, милок, не зевай,
уноси, дай Бог, ноги, а иначе живо подтопит река и поминай как звали. И тут лишь
спохватился Любим, что совсем потерял время и об отце недужном позабыл.
Собрать снасти ловецкие — минутное дело, да и никто и не позарится, хоть на
десять лет оставляй — не тронут, лишь приметь вешкою. Привадного голубя,
сдернув с его лапы кожаный должик, засунул в плетуху из ивового прута, туда же
запустил сорокопуда — не раздерутся. Ишь разнылись, изголодались, сорочье
племя; да и то, у самого ни маковой росинки с утра; брюхо и котел добра не помнят.
Сряжался быстро, оглядываясь на взбурлившую реку, будто подгонял кто. О
чем-то пригадывал, словно той стороны нынче не миновать, а переправы нет.
Странно, вроде бы напусте выходил из становья, а насобиралось изрядно: и саа­
дак, и топор, и отцов карабин винтовальный, и огневой припас, да лузан с ловчим
снарядом, что потребен сокольнику во всякий день в его ухожьях. Но промышлен­
нику, выросшему в долгих ходах, это не поклажа, да и три версты до поварни —
не путь...
Любим срезал дорогу через павну, зная прямую тропу меж двух озерин,
чтобы не коротать береговой мег, где ходу возле моря верст десять; и скоро уже
увидел обросшую травою дерновую крышу и серебристую от ветхости бревенча­
тую стену с крохотным паюсным оконцем. Даже почудилось, что мелькнула в нем
отцова тень; солнце спокойно западало, уже отпустило жар, и в замшенных
пазьях легла вечерняя голубень.
Созонт Ванюков, по прозвищу Медвежья Смерть, меркло, забыто лежал на
дощатом примосте, как на смертном одре, укрытый по шею меховой полостью.
Его познабливало. Увидев сына, оживился истомленным увечным лицом; в здо­
ровом глазу вздрогнуло что-то жалобное и жальливое; прост, неискусен и суров в
чувствах артельный староста, но тут, увидев на пороге кушной избенки сына,
невольно восхитился им. Экий увалень, отелепыш, экая каменная варака взгро­
моздилась в зимовейке, низко пригнувши чело, чтобы не снять, не унести на
плечах потолок. Остоялся с воли, привыкая к сумеречному жилью: росту, поди, с
два аршина и три пяди, да сажень в плечах, толстогубый, нос утушкой, крохотные
глазенки изголуба, круглое лицо изсмугла уже окладисто обрядило вороненой
мягкой порослью, из-под мягкой пуховой шляпы, присбитой к затылку, осыпался
на плечи давно не стриженный волос. Надо будет горшок надвинуть парню на
голову, подумал, да подбить шерсть, а то неровен час заболеет парень колтуном,
дивно ли в долгих промыслах зарасти грязью? Охота — одно лихо, а без нее — два.
Вроде бы и матор мужик, воистину Медвежья Смерть, а еще не выломился из дити.
Давно ли я экой же был? — вдруг ознобило Созонта, и непривычно для себя
раскливился, разжидился сердцем, вот и очи защипало. И левый выболевший
озеночек, обметанный багровой бахромою, непривычно принакрылся слезою.

Любим смутился и отворотил взгляд от таты, сбросил в угол подле остывшей
каменицы лузан, достал казарку, потряс, прихваливаясь: "Чего раскис, а? Сейчас
кулешу наварю, горячее ись будем, на ноги встанешь, дальше пойдем. Без тебя
впусте хлебы проживаем”. В распахнутые дощатые дверцы с нащельниками был
виден полый проем из сеней на волю, на веток, весь сизо-зеленый от стланика, с
волнистым зыбким маревом дальних гор, надвое рассекших Канскую землю. По
тундре пролилась желтая браная скатерть то ли от морошечной назревшей рады,
иль от прощального солнца; она неуловимо сдвигалась к зарокотавшему морю,
оставляя на мшаниках жемчужную, изеера, кисейную поволоку. Отец и сын с
похожим волнением уставились на волю, неведомо чего ожидая от нее, вести
какой, иль нарочного гонца, вдруг странно загрустив в предвестии долгой белой
ночи.
— Только зря ноги мнешь. В здешних местах на моей памяти веком четверт­
ного сокола не бывало. — По изжеванной щеке сокольника пробежала судорога,
и медвежьи царапыши, побагровев, выступили на сухом, изжелта, пергаменте,
обтянувшем изъеденную зверем скулу.
— Кто в море не бывал, тот и Богу не маливался, — хвастливо ответил Лю­
бим. — Кречет, он, как дух, живет где хочет. Завтра сам в избу завалится.
— Экий ты быстрый... Потопчись с мое-то, там поглядим.
— И потопчусь. Есть ли что слаже-то! Веком бы не вышел из этих мест...
— Осатанеешь, парень. Это когда в новинку да на дармовщинку, — поддел
сына. В голосе почуялось раздражение.
Созонт потянулся с примоста, принял дареную государем пищалицу, присло­
ненную к столу, поцеловал яблоневое ложе, душою сразу отстраняясь от сына. В
паюсном акульем пузыре, испятнанном давлеными комарами, солнечный свет
как бы осекался и оставался снаружи крохотного оконца. А й к чему свет, коли все
в памяти. Позабывши сына, Созонт водил пальцем по яблоневому станку, повто­
ряя резьбу, по искусно сеченым травам, восхищаясь тонкостью иноземного дела
и глубиной черни с серебром на колесчатом замке. Мастер радел, чего там...
Летом, отправляясь на ловы, окурил охотник пищалицу травой колюкой, и отны­
не ни одна птица и зверь не уйдут от выстрела. Сын же изморенно остоялся в
проеме двери, запамятовав, что пора трапезничать, жамкал в ручище гусиную
пупырчатую тушку, смотрел на тундру: осота стлалась под полуношником, отли­
вая седым; у порога высеялась откуда-то, знать притащили на подочвах с родины,
куртинка плешивцев; пуховые шапочки уже просквозились, напряглись на родове, готовые к полету, только чудом крепясь к тощему стоянцу. Любим сорвал
цветок, сломил коленце и, выдавив белый сок, слизнул горькое молозиво. Поду­
мал: может, из одуванчиков затеять питье, чтоб скрепило отцову утробу? Но отец
и сам с усам, кто лучше его травы на Мезени знает? Любим спохватился, вышел
на волю, споро развел костер на поварне, рассек казарку, загрузил в кашный
котел, добавил крупяной заспы. Проста, безыскусна еда промышленника, и,
скитаясь по северам, кочуя с реки в реку, из тундры в тундру, он пользуется
зачастую лишь тем малым, что тащит на своих раменах. Что солдат русский, что
помор — на одном тесте замешаны и крепятся вчастую, когда застигнет лихо,
только духом и прадедовой, досюльной привычкой. Постоянная мужичья утроба,
навыкшая к посту, к недостаче кормовой, к утеснениям норовом и душою; ей ли,
грешнице, властвовать над православным, коли в рисковых скитаниях его каж­
дую минуту скрадывает Невея, а жизнь бывает ссечена в самый кроткий, незло­
бивый миг. Кто спохватится о поморянине, когда пластается он, доска доскою, на
сиротском ложе, в нетопленной зимовейке, дожидаясь конца, а ветер скорбит,
толчется с воем в волоковое, наглухо задвинутое оконце, когда бродят у стены
песцы, чуя поживу, когда от догорающей сальной плошки непродых, и последний
артельщик уже давно мертв, зальдился, согнулся корчужкою на соседнем примосте, и оленная постель ему и последняя утеха, и погребица, и жальник. И крепит
тогда умирающего поморянина лишь дух несносимый, да Господь, дозирающий у
изголовья, чтобы вовремя принять в райский вертоград отмучавшуюся душу...
Кто поймет ту крайнюю тоску и муку новоземельского ушкуйника, что угасает от
скорбута, когда в его гнойную ветхую постель то и дело приваливается русальная
жонка и томит, и жжет своим огненным телом, и целует иссохшие губы, пятная
черными язвами и изымая изо рта последние зубы; когда слеза, скатившаяся в

сголовьице, не высыхает, но замревает в морозные алмазы. Мир и покой праху
твоему, извечный добровольный скиталец Гандвика, морской паломник и помытчик. Воистину, кто в море не бывал, тот и Богу не маливался. Так не диво ли, не
праздник ли помереть под присмотром сына, родной кровинки; он закроет глаза
и отвезет в родные домы печальную весть.
Дверь вдруг захлопнулась с потягом и отворилась вновь, и Созонт вздрогнул.
Видимо, полуночник повернул на север. Вместе с морянином, невесть откуда,
может, сын занес на одежонке, оказался в становье малярийный комар; он мелан­
холично пробирался по столетне, ковыляя на длинных нескладных ножонках.
Верная примета — холоду быть; вот и нагрелись полярным солнцем, пора шубой
укрываться. Созонта ознобило, и оленное одеяло, душное от пота, постоянно
сорящее грубой шерстью, он подтянул под горло, не забыв выпростать и уложить
поверх окутки разномастную бороду. Охотник поднес руку к .лицу и, разглядывая
ее, как чужую, подивился ее легкости, худости, кривым тонким пальцам с набух­
шими шишками суставов.
И неуж этой рукою брал'он лесового медведку на рогатину, ломал ему шею в
объятьях, не пугаясь ярого, зверного вонького духа? Воистину „царь лесов —
человек, а над ним, однако, девка Маруха с косою, что всех подстригает и гонит
прочь с земли. Ах ты, Господи, прости и помилуй. Сронила лихоманка-трясавица.
Была бы сейчас трава, имя ей ”елкий” , что сыскал я по государеву указу под
Якутском, положил бы то семя в скляницу, налил доброго горячего вина, или
ренского, да настоял бы, да попил с неделю, не едчи, чарки по две, так и сняло бы
нутряную застойную болезнь, что корчит меня. А ежели вспомнить, много в тот
год я там коренья особенного сыскал и семян, и водки из тех трав сидел, и все в
росписи государю описал; а уведомил я, что родятся там на все годы бронец
черно-красный, воронец, изгоны, измодень, жабные и многие иные. И государь за
те советы поднес через воеводу портшце настрофилю, да соболя на шапку. Мило­
стиво солнышко наше... Но здесь-то нету той травы, что живет по Лене и на
Собачьей реке, и о край Сибирского моря. И морошка еще не дошлая, рохлая
почти, и брусеница едва завязалась, да и как сидеть болотный лист, ежли горячих
вин в промысле не водится, нет той манеры, чтобы водку в птичьи ухожья волокчи
на себе. Сиху-ягоду толок, брусеничный лист томил в пару — вроде бы и гонит
трава воду, а опять же черева не примают зелья, тоскнут. Совсем, однако, пропал.
А сын уж кой день отравой потчует: бальзам, говорит...
Тут вернулся Любим, поставил на столешенку медный кашник с кулешом,
из хлёбова торчала гусячья гузка в прожилках желтого жира. Прочная еда,
нажористая — ложка стоит. Заметил на столе малярийного комара, сажной тря­
пицею принял его, осторожно стряхнул в запечье: пусть живет. Отец подгляды­
вал, понимал: материны повадки, это она, просвирщица, по себе слепила парней.
Уже двое в монахах, но этот мой, этого не отдам в келейники. Созонт нарочито
вогнал себя в злость, зажесточился неведомо на кого, но с Любима не спускал глаз.
Парень все делал на быстрых шагах, словно бы на пожар спешил. В молодости и
Созонт эким был : все рысью да бегом.
Любим добыл из-за голенища ложку, вытер о порты, провернул варево,
подошел к отцовой постели, чтоб к естве собрать. Тот воззрился слепо, бельмасто,
выставил истомленные руки, но в здоровом глазу что-то живое вдруг сверкнуло:
и неуж пар ествяной ударил мужику в ноздри, сворохнул утробу из темной
печали? Еще намедни от еды выкручивало нутро.
”На, испей, не упрямься. — Любим снова налил из фляжки, оплетенной
берестом, запашистого, как деготь, пойла. — На десяти травах стоена, мертвого
подымет. Ты хвалишься, де, травник. А я пуще тебя знахарь, и не хвалюся. Испей,
батя, и воскреснешь. Не сам ли научал: уступишь на пядень, потянут на сажень.
А ты совсем сварился”. — ”Не сварился, сынок, а свалился, — Созонт послушно
отпил из капового ковша: ему милы были сыновьи повадки. — Эка касть. Чую,
что чага на водке сажена, и дятлевина, и плешивец. Мне бы ись захотеть”.
Сказалось жалобно. Созонт призатенил глаза, прочел молитву, выудил с груди
костяной крестик, поцеловал. Любим следом шевелил губами, не сводя взгляда с
гусиной гузки; изнутри маял голод. Уже не чинясь с отцом, усадил его на примосте, обложил оленьей одевальницей, чтоб не поддувало, гребнем расчесал заин­
девевшие волосы с гуменцом на макушке. Эх, батя-батя, кудреватая твоя голова:

и коренника годы с ног валят. Годы тела умаляют, зато ума прибавляют. Тешься
теперь запоздалой мудростью, де, с нынешним бы умом, дак веком бы не полез с
медведкой братися... Любим вложил э отцову ладонь деревянную ложку; до чего
исшаял мужик, что и черена не удержать.
”Отец, не томи. Давай зачину, волоки мяса, а иначе с голоду помру”, —
Любим нарочито прикрикнул на отца. Тот не заотказывался, но потянулся к выти,
страшась ествы, подцепил скобочку каши, нехотя прожевал, и вдругпроглонулось
само собою, скатилось в утробу и не срыгнуло. Не чудо ли? Созонт прислушался
к себе и, не поверя, с недоверием снова потянулся к котлу. Да и то, что за
неведомая хворь навестила? все, кабыть, снутри и снаружи здраво, а сердцу все
обрыдло, ничто не радует, как старый гриб зачервивел, обтек на одну сторону.
Бывало с иными: конский волос заведется в черевах, сам едва глазу виден, столь
тощой, но такой живоед: и богатыря с ног сронит, в короткий срок выточит. Не с
водой ли болотной подцепил, попил с жару из болотной бочажины. Вот и пятки-то
выворачивает и блевками изошел.
”Ну, что тебе говорил? Сниму с тебя запуку, забегаешь, как таракан запешный”.
”Смейся, гались над батькой... Э-э, сынок, был конь, да езжен. Уже, знать,
не бегивать”.
”Побежишь, да вприскочку. Это Петруха Дружинин на тебя наслал пршюс
по ветру. Как на промысел идти, Аникуша артельный шаманил, ворожил удачи,
а Петруха с братом своим меньшим на то время плевался и хвалился, де, никовда
боле Созонту Ванюкову кречета не добыть. Не вру, сам слышал. Пропасть мне на
этом месте, — Любим перекрестился на крохотный образок Николы Поморского,
стоявший на тябле в углу; под ним кротко мерцала лампадка. — Это он, Петруха,
из зависти наслал на тебя стень. Вот и таешь...”
”Пустое, сынок, пустое мелешь. Петруха в нашей артели, с одного котла
живем, царя ради”.
”А почто с нами помытчиком не пошел, а на другой кочмаре на Матку пошел?
Верну9я, из него, дьяволенка, сыворотку выжму. Ишь, расповадились, черти,
забывши Христа, колдовство чудских арбу ев перенимать. Зря ты им веры да­
ешь...”
Созонту тяжело говорить, язык оста мел, окровавился от больных десен, да и.
пересилишь разве молодого, речистого, ежлц он в прю ударился и совсем отца не
слышит. Кормщик осторожно повалился в постелю, как после тяжкой работы, но
по вялой плоти вдруг стронулось давножданное тепло, и жаркая роса высыпала на
челе. Он промокнул лоб ширинкой, вышитой женой Улитою, и благодарно вспо­
мянулась благоверная. Сын-то про кудесников баял: вот и жена над кутьею, и над
свещами, и над богоявленской водою почасту волхвует, и над просфорами, как из
печи вынуть, постоянно бормочет чужие слова. И неуж последнего сына отымет?
Нет-нет, не дамся: ведь умру — источится родова.
”Сынок, — позвал утомленно, — сядь подле. Видеть хочу”.
Любим поразился отцовым словам, еще не знавал его, обычно суровистого,
таким жалышвым. Парень унялся от еды, отвалил от кашника, переведя дух,
оскреб закрайки в котле, прикрыл еству доскою от нечистого духа, подсел к отцу
и взял его влажную руку.
”Не грызись, сынок, на чужие коби, — дрожащим голосом сказал Созонт. —
Всяк по своему талану живет, Богом .намеченный. Соколиные ухожья любят
людей верных, ровных и п^иимчивых, ибо всегда со смертью обручены. Ерестливый скоро спотыкнется. Вот взял Господь себе в кутейники двух твоих братовьев,
и я не перечил. А ты последыш, все мое перейми. Не зри в себя, а зри вокруг...” —
кормщик замолчал, переводя дух.
Любим испугался исповедальных слов, загрубился:
”Чего разнылся? Я не поп, да и ты не покойник”.
Созонт оставил сыновий лай без внимания, продолжил:
”...И многое тебе откроется, что заповедано истинному поморянину-ушкуйнику, который от усердного пригляда научается мудрости. Он видит солнце и
признает присносущий свет; видит небеса, разумевает творчую славу; землю
рассматривает, внимает владычному величеству; море видит, познает силу вла­
деющего; примечая доброчинное изменение времрн, чудится лепоте строящего
мир; смотря звездное течение и ликоучение, возносится к доброте сочетающего

то; смотря на луну, удивляется сиянию положившего ее. Вот видишь, сынок: зри
очьми прилежно, несуетяся, не рассыпаясь в чувствах, как перегоревший каменьдресва, и тебе небо и земля согласно явят Господа. Твои братовья через усердную
молитву и внутренние очи торят дорогу к нему, удалились они от батьки и от дома
своего, а ты, жадобый, правь путик через прилежный земной труд. Не стыдися
его, не чурайся послушания и отцовых наук и не заметишь, как жизнь протечет
в радости...”
2
Уже четырнадцатое лето инок Феодор в монашестве и, казалось бы, до гробо­
вой доски алкая волшебного пития премудрой книги, не смог бы усомниться
золотому слову ее: ”церковь бо есть небо, церковь — духу святому жилище” . Но
вот с прошлой весны туда ни ногою. Лонись и случилась с ним эта перемена: В
полночь отправился отпевать торгового человека Исачку Дружинина и только
ступил в трапезу Вознесенской церкви, где гроб стоял с усопшим, вдруг видит, как
отпахнулась крышка домовины, и саван на покойнике торчком встал, устрашая
служку. Перекрестился инок, прошел в алтарь за псалтырью, а там стихари и ризы
летают, то бесы устроили хоровод в православном храме близ жальника. Феодор
же, помолясь, поцеловал престол, и дискос, и Спасителев образ, рукою ризы
пощупал, ан все облаченье висит на прежних спичках, будто примстилось все
монаху. Вернулся Феодор в трапезу, а там гроб ходуном; очертился вкруг себя
свещою и, помолясь, наставив душу к подвигу, боролся за душу усопшего до
третьих петухов, пока солнце не пробрызнуло, тогда лишь и отступили, расточи­
лись вражьи полчища. Понес Феодор требник обратно в алтарную, а книга та
просвечивает сквозь телячьи покрышки, как прельстительный камень-алмаз, и,
будто в зеркальце, проступили во множестве брадатые козлиные рожи. И наугад,
борясь с бесами, открыл монах тую новую псалтырю, присланную в приход пат­
риархом Никоном, и сам собою пал его взгляд на великопостную молитву Ефрема
Сирина, впитанную с младых ногтей. И что за касть, не зреть бы этой проказы
своими очами; не иначе как переписана книга сатанинским наущением, ибо на
месте духоподъемных завещательных слов: ”дух уныния и небрежения, сребро­
любия и празднословия отжени от мене” , коим поклонялась Русь с заповед­
ных времен, какой-то еретической лукавой рукою начертано вовсе чужебесное:
”...дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми”. Какая
же тут глухота словесная, какими покровцами надо было завесить ушесы, чтобы
золото слов заменить ржавью. Что же это за Спаситель и Заступник наш, ежли он
дурной огонь может возжечь в грешных душах наших? А куда же подевался
светильник православной жизни, этот святой урок, коий исполняло невсклонно
всякое христолюбивое сердце: ”Богатым сребро дарует Бог нищих ради”. Дескать,
не мечтай и не уповай на сокровища, ибо пред смертными вратами всякое злато
превратится в остывшее уголье и глиняные черепки...
Вот они, козлища-то, и глянули со страниц требника своими кобями. Гневно
размахнулся монах и кинул псалтырю в алтарную; восшумело в церкви, застона­
ло, и грай бесовский долго истаивал за погостом, а книга та поначалу налилась
кровью, а потом почернела, как головня.
Бедный Исачко, торговый человек, ты и под крест-то угодил еретический; на
древе лиственничном рукою плотника Ондреяна впервые на Мезени было выруб­
лено долотом: ”1 Н Ц I”. Тьфу-тьфу, вслух и произнесть мерзко: ”Иисус Назаря­
нин Царь Иудейский”. Откуль, с каких берегов нахлынула на Русь сия скверна?
Он же наш Спаситель: Царь Славы Исус Христос сын Божий... Сын Божий, а не
царь Иудейский. Каково-то лежать Исачке; наверное, не раз повернулся в гробу,
да и согнулся в корчужку, чтоб не видеть пред собою подобной кощуны...
Так разве церковь нынешняя духу святому жилище? Да полноте, изгильники
и прихильники, обавники и чародеи, выставляться над Божиим храмом: испако­
стили, опийцы и блудодеицы, превратили в вертеп и гнездовье отступникам
истинной веры; да я лучше небу, озлащенному солнцем, поклонюся земно, но не
стану молитися вашим скверным иконам, обмирщенным чужебесной рукою бро­
дячего фрыги. И сюда, на древлюю христианскую землю, нашла смута, о коей уж
ю

позабывать стали с польских дел и казачьего разора. И ишь ты, что замыслили,
извернувшись колачиком: не удалось мечом испроколоть, так решили душу испроказить, прополоскать ядовитым щелоком злоумышленных словес...
Намедни мати-просвирница пекла просфоры; ествяный сладкий дух полонил
хоромы; так сладко поначалу молилось Феодору в его боковушке, уставленной
иконами старинного письма, так сытно смешался дух этот с елейной пеленою
лампад и свещным лазоревым туманцем, что от этой сердечной радости в канун
Петровок в исступленных поклонах желанно было бы и скончатися. И вдруг
что-то смутило инока, он даже носом потянул, отвлекшись от молитвы, и уловил
неясную горечь, проступившую сквозь пол из избы; нет, то не горелым запахло
по материной забывчивости, когда, иной раз, почасту отлучаясь от печи, она
позабывала о просфорах; этот же запах был душной, хлевной, так разит от старого
козлища. Обеспокоясь, Феодор спустился из боковушки вниз, а мать Улита о ту
пору как раз снимала с листа церковные хлебы из белого теста, эти святые
куличики; заподозрив неладное, взял монах еще горячую просфору, а на ней
вместо восьмиконечного креста выдавлен латинский крыж. Вот те и плоть Хри­
стова. Ох, горе нам, ох, горе! — всплеснул руками Феодор, кинул просфорку на
пол и стоптал ее ногами. ’Трешница! Ты что сблудодеила? Мати, кощуцница, ты
душу спровадила бесу!” — вскричал Феодор. И обычно такой кроткий, уважливый, почитающий родителей своих, как Свет Горний, он вдруг сбелел лицом, и
разум его затмила бешенина. Улита запричитала, напугавшись за сына: Господи,
родимый, хоть бы кликать не стал. Взмолилась: ”Сынушка, меня-то почто ко­
ришь? Ты отца Мисаила брани. Это он запретил просвирки те по-старому пекчи”.
Улита боязливо перекрестилась на белые, слегка изрумяненные просфоры. Фео­
дор же схватил церковные хлебцы и выпружил в скотинью лохань, а после пово­
лок мать в передний угол под образа и, не дав опомниться, поставил на колени.
Тут и сам рядом пал, стеная, и оба они возрыдали, всяк о своем.
В ужну мать боршала, скрипела, наливая сыну тюри: ”Сколько добра пона­
прасну перевел, изверг. Деньги ведь трачены. Знать, помстилось что на дурную
голову? Принудил мати заново печь топить да тесто затеивать. Прослышит отецнастоятель, не сносить мне головы за твои проказы, неслух”. — ”Эх мать, мать,
волхвуй больше, — осекал Феодор матушку, жалея ее, как неразумную дочь. —
Накличешь бесов на свою голову, истолкут в муку”. Он поискал взглядом стряп­
ню — и не нашел: успела просвирница спрятать. И почуял чернец, что и родной-то*
дом становится для него вражьим станом. Даже от стен родимых наносило прока­
зой и соблазном. Вон где Москва-то-о, а по ветру живо ересь накатила.
***
В соборной церкви зазвонили от всенощной.
И Феодор встал от молитвы, задул свечи. Прислушался. Тихо было в избе.
Мать еще не воротилась со службы, отец с Любимом в Канской земле сыскивают
соколов для государя. Нынче и спать не ложился монах,' а сна ни в одном глазу.
Но на сердце толока какая-то, вроде бы торопят чернца на послушание. Посто­
ронне обвел взглядом душную от лампадного масла келеицу — узкую камору с
лавкой у стены, на которой и спал во все дни; овчинный тулуп брошен вместо
постели, в изголовье изношенные валенки, на стулке под образами евангелие —
подарок брата Феоктиста с Соловков. Опустился на лавку, приоткинулся к стене,
смежил отяжелевший взгляд, а лествица будто сама течет меж пальцев, соступа­
ющих по кожаным зубцам, и в лад им нескончаемой небесной музыкой струится
Исусова молитва, пожирающая сердце.
Третьи петухи возвестили: окончено ночное сражение с бесами. Отступили
рати. Инок отдернул волочильную доску, посунул голову в оконце. Омылся влаж­
ным воздухом, протирая заскорбевшее от бессонья лицо, подслеповато сощурился
от сиянья, стекающего с млечного неба, пронизанного брусеничными волотями
разгорающейся зари. Со второго жила, как со сторожевого крепостного гляденя,
далеко видать и поскотины, лоснящиеся от густой росы, и червчатые горы со
щетью ельников по другую сторону реки, и легкий парящий туманец над прото­
кою, сейчас всклень налитой рйжей прибылой водою. Все так знакомо сызмала,
так сладко ворошит слезливую душу, и так ново, будто только что народился на

свет. Сутулый, худенький, с прямыми костлявыми плечами, так и не заматерев­
шими, Феодор готов был, как птаха Божия, взмыть из проруба встречь ярилу. На
передызье вымахнула нынче высокая куртинка иван-чая: в алых цветах таилась
дремучая тень, из этой чащинки исходил зябкий приманчивый страх. Может,
высота заманивала? Инок завороженно пробирался взглядом сквозь травяной
клин, все ниже вываливаясь из оконца, чуя* как каменеют икры, а спиною, туго
обтянутой белым подрясником, напряженно прослушивал избу, сейчас затих­
шую, не хотящую принимать праздника. Он понял вдруг свою тревогу: служба
закончилась, сейчас явится мать, примется разговляться кутьею, потянет за тра­
пезу сына; а ему не хотелось видеть изменщицу, что приволокла в дом ересь и
корысть. ”Ах, распута, ну и распута, — горько прошептал Феодор, и само собою
вдруг запелось: ...Укрой меня, мать-пустыня, в темные те ночи, научи меня,
мать-пустыня, как Божью волю творити...”
Инок задул свечи, торопливо вышел на поветь, а тут забылся и застыл, без
нужды проглядывая вековечное мужицкое имение: вороха прошлогоднего сена,
розвальни, легкие расписные санки с медвежьей полостью, лошажья упряжь,
ловецкий старинный скарб — поплави и сети на вешалах с гроздьями берестяных
наплавов, сейчас с тихим шорохом колеблемых сквозняком, кокоры нового кар­
баса и гнутое санное полозье с янтарными пролысинами от берестяной мездры,
коробье и кадцы, и бочки-сельдянки, и палагухи с ествою, и лари житенные, и
точила, вырубленные в Зимних горах, и домашняя меленка для крупяной ка­
ши —- обильный простецкий нажиток, основа крестьянского побыта, без которого
край поморянину. А если проверить подволоку, да подклети, да кладовые, да
вонные амбары с ествою и платьем, без чего сиротой мужик, то никакими ефим­
ками не измерить этой укрепы, того окладного, на чем стоит род кречатьего
головщика, царского потешника. Да и то верно: Бог ведает и человеку постановил
опасатися нежити и лени, ибо ворог наш израстает из телесной немочи и душев­
ного томления; мужик стоит на вековечной работе, как монах на послушании. Все
заповедано и размыслено*стариками на собственных страстях, отсюда и наука по
памяти и по лишениям. Ведь как задует ветер-морянин, понесет по воле снежные
мухи, закидает забоями и заулок, и избу по верхнее жило, когда ни пеши, ни
верхи, ни саньми нет ходу — тут, в мезенском подворье, как в осадной крепости,
можно переждать любую непогодь, нескончаемую гнетущую завируху. И скот под
боком, и всякая кладь, и прожиток; хоть семидневку из избы ни ногою. И тогда
невольно возблагодаришь родителя за науку и скопленный приклад. У многа —
не у нету, есть что взять...
Вдруг вздох задумчивый, утробный прошелся по повети, застукотало в под­
клети во хлеву: то Чернавка-кормилица дала о себе знать, стосковалась по обря­
жу хе и травяным угодьям. Скоро вскричит берестяная пастушья труба. В проруб
на полу скинул инок корове беремце сена: пусть не тоскует. Оказывается, руки-то
чесались, томились по заделью. Монах в дому — даровой прилежный работник:
проеди на алтын, а прибытку в полтину.
Так чего же остоялся без нужды, чего заискал в избе? коли собрался куда —
иди, с Божьего соизволения. Иль чего захотел схитить? иль утаить в безвременье,
без догляду, пока мати-просвирница молит Господа о чадах своих? Вдруг палея на
глаза Феодору маленький детский саадак с резным витым рогом лука и щетин­
кою оперенных стрел с костяными копейцами, приторкнутыми оленьими жи­
лами. Его дитячья забава и радость, первый охотничий успех; когда-то сам ладил
и лук, и кроил из нерпичьей кожи налучие. Сколько тому времени будет? Не
вечность ли? Сказал же святой угодник: работай — и жизнь твоя протечет неза­
метно.
В тот год с Соловков попадали, с богомолья, когда путину пресек внезапный
шторм и воочию увиделась смерть; хлебнув соленого морского рассола, разглядев
костлявую Маруху возле своего плеча й расчуяв ее тошнотное дыхание, взмолил­
ся, отчаявшись, отрок: ’Тосподи, ежели спасемся, юродивым стану!” И расслы­
шал Спаситель его детский глас. И неуж забылось обещанное? Как мог он, чернец
Феодор, запамятовать обет свой, ведь через него и ниспослал Всевышний на тебя
благодать Свою.
Феодор достал из саадака лук, выцелил березовой стрелкой сердечко, вы­
резанное в поветных воротах. Повыше сердечка размашистый осьмиконечный

крест, написанный дегтем, а в эту прорезь струит с улицы на сумеречную поветь
утренний искрящийся луч, уже окрашенный желтым, и от него на полу растеклась
дрожащая теплая лужица. Как заманчиво и благостно встать на нее босыми
ступнями... Это по-за тундрами, не давши себе отдыху, выпрастывалось из посте­
лей благословенное солнце. Куда метишь-то, инок? иль забыл о монашеском
звании, вдруг почуяв себя прежним отроком-мирянином? не в свое ли ерестливое
сердце метишь, чтобы отсечь пути назад? Все вершится в тайных небесных при­
казах, где нет крючкотвора-подьячего с его непременным могарычом, но есть
лишь промысел, по-земному называемый судьбою. Опомнись, Феодор: вдруг мати
Улита войдет в сию минуту, и пронзишь ты, забавы ради, ее болящее сердце. Но
выпустил инок стрелу, и она закачала перьевым хвостом в лиственничном полот­
не, в желтом натеке серы.
И тут сразу опросталась душа и уже верно знала, как себя повести...
На взвозе послышались шаркающие материны шаги, ее тонкий певучий голос
возвестил: ”Во имя Отца и Сына...” Сбренчало кованое с насечкой кольцо, под­
нялась деревянная щеколда в проушине. Инок бесшумно спустился лестницей в
повал ушу, холодную горенку, где почивала семья летами, через сени прошел в
подклет, где хранилась всякая печеная и вареная ества, и оттащилГ за скобу
толстую плаху. На чернца дохнуло из подполья разворошенной преющей землею.
Феодор высек огня, запалил жирничек в медной братине, светя под ноги, спустил­
ся в подкоп. Вот где его послушание со Светлого Воскресения. Невелико подзе­
мелье — сажень на сажень, — но истрачено изрядно трудов: хорошо гора, высокое
место и ярый песок, а то бы давно залился водою. Осталось с неделю работы:
зашить стены тесом, набрать из колотья полы — и готова скрытая. В печуру
поставил жирничек, стал заглубляться, нарыл в бадейку породы; понюхал из
щепоти, заслезился. Господи, — воскликнул, не сдержавшись, — сколь ты при­
вязчива и неотымчива, мать сыра-земля! Все из тебя, да и все течет в обрат. Сколь
ты духмяна, нареченная невеста. И чего пугаются тебя, истомяся плотью? Воспой
хвалу Господу, перейди аидовы теснины, и откроются тебе врата неизреченные.
Знать то и боятся, что душу неверную имеют. И опершись на лопату, задумчиво
запел: ”Укрой меня, мать-пустыня, в темные те ночи...”
Тут сбрякало на дворе, Феодор затих, затаился. Мать приноровилась доить и
сейчас ласково уговаривала Чернавку, чтоб не баловала корова. И помрачнел
чернец, надулся, как мышь на крупу, и столь желанная скрытая показалась
застенком. И чего возрадовался под боком у греха? Еретик Мисаил отравился от
Никона и неведающих той проказой потчует. Царь Славы вдруг стал царем
иудейским! И здесь пасут бесы, и мать им первая потатчица.
С отвращением ждал Феодор, пока подоит мать и выгонит скотину на улицу,
где, гремя боталами, уже собиралось под пастушью трубу мезенское стадо, чтобы,
влажно, раскатисто мыча, отмахиваясь хвостами от надоедного гнуса, важно
спуститься в подугорье, в жирные калтусины... Но вот дверь в избе зашаталася
туда-сюда, мать принялась за обрядню, растопила печь, и горьковатый дым
заструился по подворью, забиваясь в каждый закут; вот и в подкопе потянуло
горелым. Опамятовался Феодор, вылез из схорона, поволок бадейку на зады избы,
на капустища, озираясь, чтобы через огорожу случаем не высмотрел кто. Узрит
сотский, начнет пытать, де, что измыслил?
Через упряг, когда солнце встало выше коньей головы на охлупне, притомил­
ся чернец, и вместе с потом утекли прочь все печали, сердце умирилось от работ­
ного жара; и уже любил чернец мать свою, как сестру духовную, как монастыр­
скую келейщицу. Но живет в душе неловкость какая-то, словно бы вести грозной
быть. От поста, поди, грызь утробная, решил Феодор, споласкивая ноги в кадце,
подернутой зеленой ряской. Дождя давно не было и вода затухла. И подивился
чернец: в земле убивался, а на платье белом ни одного пятонышка, как бы морозом
прокалено. В кладовой выпил, торопясь, кринку кислого молока, решил все-таки
мать Улиту построжить и потомить, чтобы покаялась без подсказки. А из избы
снедью потянуло, воложными житными колобами на коровьем масле, да салама­
той рыбьей, да кашей ячней со шкварками и яишней молошной; вот она, приро­
да-то, сколько ни постись, а плоть ворошится. Вошел, на мать остудливо глянул,
протопал в горенку, но дверь за собою нарочито не затворил, встал на утреню под
образа, еще мстительно, с угасаЮщим чувством подумал: казнись, еретница,

помучайся, как Христос мучился, — и прозреешь. Господь наш сколько на кресте
страдал заради нас, грешных, а мы его за алтын медный продали.
Мать урядливо, дотошно возилась нынче со стряпнею, кулебяк с сигами
вешнего улова напекла гору; такой пирог в страду долго не клекнет и не гусеет.
Впереди сеностав, много понадобится телесной крепости, чтобы навить на зиму
для скотины зароды сена. И неуж казака нанимать, иль бобылей из Лампожни?
Сам хозяин с младшеньким таскается по тундрам, и все пожни нынче на Улите и
Феодоре. Хорошо хоть сын не кобенится: монасе из жил вытянется, изведется на
сенах, но будет ломить как лошадь, без кручины, не запросит отдоху; да какой из
него метальщик, ежли на огурце и редьке, почитай, всю зимусь высидел. Мать
думала о сыне с жалостию, а тот и заради престольного праздника не сжаливался
над Улитой, каменно стоял на коленях под образами; а матери так хотелось
опуститься рядом в кроткой молитве. И чего восстал, уставщик? по бабьему ли
уму его придирки? Хотела к трапезе звать, а язык к нёбу прильнул: страшно, как
бы не загрубился...
Феодор поднялся, снял с фитилька елейницы нагар, из отцова стола, где был
писчий приклад, достал полдести бумаги, черниленку и зачиненные перья. Не
казенный человек Созонт, не начетчик, но любил почитать священное писание,
посидеть над памятным списком, куда заносил из лета в лето все поморские вести.
Он свивал записку в трубу, подклеивая листы, и длина ее была уже в пять саженей.
Нарядно, весело было в отцовом месте под образами, да тут же в обе стены
косящатые цветные оконницы; немецкие стеколки привез Созонт, похваляясь
достатком, с Архангельского города, с ярманки. И чернец сел за письмо к брату
Феоктисту, будилыцику соловецкому; днями сосед Иван Семенович Личютин
собирался на богомолье на монастырские острова и девку свою младшую Олисаву
вез на послушание. Вот и спутье.
"Премного почтенному доброму пастырю Христова стада братцу моему Фе­
октисту поклоняюся честным стопам ног ваших я многогрешный инок Феодор.
Уведомляю, что мы все слава Богу живем, еще живы и здоровы. — Тут чернец
задумался. Обряжуха гремела хлебной лопатой, волочила из русской печи раска­
ленные караваи, сбызгивала их водою, раскатывала по столу и покрывала полотеничком. — Мать иногда прихварывает, но домашнюю работу справляет. Отецродитель здоров и с братом Любимом убрались на Канин за птицею. Пока вестей
никаких. Дай Бог, чтобы все слава Богу. Я же все время в подполье роюся, хочу
устроить жилое помещение, стены опоясываю и землю выбрасываю. После сено­
става примусь ладить заборку в сенях, так же и в подполье нужно будет сруб
опустить из плах. Мне хотелось подрядить Козьму да Ивана Семеновича Личютина, да он был нездоров. Если осенью не возьмется обшивать моленную, то
приедешь домой и сами обошьем. Отец в зимусь опять собирается ехать на Канин
по наваги, но я бы не желал ему рядить. Он стал стар и ему нужна спокойная
жизнь, да к тому же он еще ногой не здоров. А я склоняюсь к домашней жизни:
хотя потруднее, но зато спокойнее. Это хорошо было прежде, когда были истин­
ные монастыри, где жила христианская любовь и нестяжание. А нынче тако^
общежительство, окромя Соловков, навряд ли сыщешь, ибо многие живут лишь
для того, чтобы поднажиться. Ересь плодится, яко черви, и все зачервивело. От
Никона, наустителя, проказа, как лишаи, расползлася по Руси. — Перо споткну­
лось, монах хотел о матери поведать, как она во грехи ударилась вместе с приход­
ским попом Мисаилом, но раздумал. Зачем смущать братца, у них, подит-ка, на
островах мир и благодать. Вот где райский вертоград, и всякой смуте предстоят на
пути непреодолимые пали. — Если и дальше так все будет упадать во гноище, и
сарданапалы, как слепых котят, скинут нас во ад, так закоим и на белый свет
рожаться, и переведется род людской, чтобы не множить грех. И то слава Богу. Я
прежде братец, был сосылан на Москву на епитимью и прожил в Чюдове, как ты
знаешь, шесть недель и мало там видел истинной христианской любви. Приковали
меня в малой темничке на хлеб-воду и били ежедень палками на трое раз. Нет уж,
лучше жить дома, чем в людях и быть другим в тягость. У нас можно и дома жить.
Келья будет устроена хорошая, и на хлеб покудова еще хватает. Но трудно быть
иноком в миру, дорогой братец, ибо соблазны обступают ежедень, и гордоусы
правят паствою, нимало не думая о будущей жизни. И позабыта заповедь блажен­

ного Августина: кто плачет о грехах своих, тот в слезах своих приносит Богу, как
благоприятную жертву, пот своего сердца и кровь своей души...”
Гусиный костыш споткнулся, на самом кончике пера бумажная заусеница;
слизнул языком кисловатую чернильную волоть. И вдруг вздрогнул инок от
вздоха ли жаркого за плечом, иль тонявого заунывного голосишки, и понял, как
глубоко блуждал по призрачным, приманчивым мыслям. Аж вспотел от испуга.
Оглянулся: мать у простенка глядится в крохотное хрустальное зеркальце в киндячной синей опушке и, крепко обжимая ладонями голову, укладывает тощие
косички крендельком, чтобы покрыть их цветным праздничным повойником.
Улите всегда жарко: она с весны по зазимки босая; а тут в кожаных со шнурками
выступках, широкая, присадистая, в лазоревой бархатной коротене и алом сара­
фане с бейками. Из сундука добыла слежавшийся за зиму бабий наряд. Убрала
скотину, наварила-напекла, на стол направила еству, а сейчас прихорашивалась
в лопатину, как себя вспоминала юную, давно позабытую, когда с молодцем
хороводилась. И неуж молодая была, приглядистая, не одному парню сердце
спалила? Толклась Улита, пристукивая высокими каблуками по натертому вос­
ком полу, и припевала: ”Ай да уж ты будь, кафтан, не долог, не широк. Ах да по
подолику раструбистый. Да по плечикам будь охватистый. Да'молодцу князю
прилюбистый... Да чтоб легохонько ему на конюппсе сидеть. Да хоробренько на
коничке скакать...”
— Слышь... Ты откажись еретику просвирки пекчи, — нарушил материну
песню Феодор. Скорехонько приблизился и трижды хлестко ударил четками по
плечам и спине. Мать вздрогнула и осипше, озябшим голосом согласилась покорливо:
— Прости, батюшко. Сделаю, как велишь. — И добавила, не сдержавшись,
пряча лицо: — Минеюшко, не бей мамку...
Вспомнила Улита нареченное сыновье имя, о коем и сам Феодор позабывать
стал, и как ожгло чернеца. И всполошился Феодор, напугался неистраченно­
го чувства.
— Ты позабыла? Монах я... Феодор, — сказал твердо, и в широко поставлен­
ных, иззелена-голубых глазах сына Улита не нашла уступки. — Нету того Минейки, весь выжит.
— Как нету?
— Был да сплыл...
— Ну и ладно, коли нету. И слава Богу, — торопливо согласилась Улита. —
Я тебе не мати, ты мне не сын. Благослови, святой отечь, трапезу. Дозволь
разговеться апостолу Петру в радость.
Но бес-то бабу тормошил, задорил, де ты спроси монаха, и неуж пуповина у
него не ноет? Но осеклась Улита: строг инок не по летам, не попускает слабины в
вере, воистину Христов воин.
В избе волоковое оконце открыто на волю. Под тяблом язычок лампадки
загибает набок. Инок сидел в переднем углу, как Христов ученик, прямой, словно
свеча, прозрачная льняная борода, вехотьком на груди, во впалых щеках ни
кровинки. Легкий ветер с реки, западая в избу, пушил долгие с седым отливом
волосы, редеющие на маковице. Если и живут на Руси пророки, изгоняя с ее блуд
и срам, то они всенепременно такие, ходячие свечи православной церкви, сожигающие себя за чужие грехи. И в детстве-то эким был букою, вспомнила вдруг
Улита, до слез прижГаливая дитя: ребят сторонился, никогда в игру не вступит, все
тишком да молчком. И сейчас благословил еству, отчитал канон — и больше ни
слова, ни полслова.
— Скоро в луга заезжать, сена ставить, — нарушила Улита молчание. Сын
поднял отсутствующий взор. — Монах в дому, что Господь в углу, — пытала сы­
на мать.
Феодор молча кислой рыбки печеной помакал, повозил хлебушком в ладке,
запил сытенной водой: вот и вся ества. Долго утирал ширинкой, не сводил взгляда
с двери, будто ждал кого. И от стола не подымался, сидел задумчивый, разгляды­
вая залубеневшие от воды и ветра, разношенные послушанием костлявые руки.
А что в них выглядишь? какой науки? Тут из сумерек сеней вошла соседка
Иустенья Личютина, покрытая в белый плат, как кокушица-горюшица. Покло­
нилась низко образам, не перейдя воронца: "Господи помилуй”.

— Хозяевам дай Бог здоровья. — Голос у гостьи гарчавый, нарочито веселый,
а глаза тусклые, в тоске. — Можно одолжиться огоньком?
— Присаживайся, соседушка, с нами хлеба-соли ись, — пригласила Улита.
Гостья шибко не чинилась, размотала плат:-лицо сорочье, усажено конопелька­
ми. — День за полдень, а ты печь топить уноровилась. Нынь праздник, а ты в
кручине, как изба в дыму.
— Дак как не кручиниться, Улита Егоровна? — зажал обилась Иустенья и
готовно пролила слезу: бабья душа всклень налита влаги. — Горе не пряник.
Нужда да горе заставят сквозь слезы шутки глотать. В ином дому из злата в
серебро, а в нашем из худа на худо.
— Ты ешь, не горюнься. Все одно испортится. Вареному-печеному не долог
век. — Улита подложила под руку соседке кулебяку с сигом, да крупяную шаньгу,
да колобков воложных. — Чего не съешь, с собой унесешь гостинцем.
Но Иустенья навряд ли чего слышала, жила в своем горе, отламывала от
рыбника, не раскушивая.
— Слышь-ка, мне дочь-то даве... Матушка, говорит, хочу рыбки кислой
помакать. Господи, я ей-то, бери, какая на тебя глядит: полон шкап рыбы, на
неделю стряпано. А она мне: батюшко Кирилл хочет той, какая не печена. Вот и
подгадай. Одному икотику рыбки кислой, а другой возжелает медку. Умири,
попробуй. Ты-то, отец Феодор, что посоветуешь?
Гостья воззрилась на инока, как на последнюю надежду. И Феодор ответил,
зажегшись взглядом:
— Все бы падает какая-то печаль, а под конец печаль ту покрывает ра­
дость, — Феодор ласково положил ладонь гостье на плечо, то ли благословил, то
ли утешил, вставая; Иустенья поймала его руку, жарко поцеловала. Инок сму­
тился, покраснел, вырвал ладонь и удалился в горенку дописывать вестку в Со­
ловки, но дверь за собою не затворил и навострил слух. Бабы же принялись вести
досужие нескончаемые разговоры, мотая на веретенца пережитое.
Иустенья плакалась соседке, не утишая пригрубого голоса, будто нарочито
для иноческих ушей:
— За что на меня Господь-то ополчился? За чужую иголку не запнулась,
веком со своих ногтей живу. Иль ты меня не знаешь? А тут такая беда.
— Ой-ой... И под умать-то — холодом окует.
— То мальчонку самоядь схитил, а нынче вот девку спортил Кирюшка Салмин, обесил, наслал порчу. Обесил, да и похваляется.
— Пробовали вязать сатану, так его и вязки не держ&т, проказу. — Голос у
матери жалостливый, тонявый, с перехватом, как бы горло пережимает искреннее
сопечалование: знает просвирница, как поддержать страдальницу. — Сказывают,
в Верхнеконьи много он икоты насадил на всякой кочке вместях с братом Ефимом.
Не ведаешь, где и подхватишь.
— Знатье бы, дак верстою миновал, локтем бы перекрестился. Ехал, гад, с
навагою, а девка моя зазевалась, вишь ли, заступила коню дорогу. Кирюшка-то
заругался с саней и обрызгал слюною. И почала Олисава с той поры икать.
Из избы послышались тяжкие вздохи. Всяк закручинился о своем житьебытье. Где-то в Канских землях бродит с Любимом ее старик. Кабы худа не
случилось. Улита перекрестилась. Послышалось, как загремела у печи заслоном,
наверное скрывая слезы, доставала на шесток горшки с ествою. А инок не сразу
понял странные в себе перемены: то ли жалость почуял, то ли радость, что
случилась с девкою страшенная хвороба. И этой радости не испугался он д не
повинился пред Господом. Позабыв по писемко, улыбаясь в одиночестве, он уста­
вился в столетию , как в зеркальце; и нарисовалась Олисава, ее смоляные в нитку
брови, черничины удивленных глазенок и бледный высокий лоб, словно бы густо
изукрашенный белилами. Только что в хваленки подросла-Олисава, самое время
для невестиных смотрин и супрядок: на Иван-день впервые достала из Сундука
материн столбовой наряд *и примерила, чтоб встать невпоследних в большой
праздничный хоровод. Да не пришлось девице красоваться перед подружками,
выступывать во зеленом во лужку; с утра не запонравилось домашнее печенье
грудному икотику и долго мучил ” батюшка Салмин свою уловленную дочь”.
Ввечеру случайно подглядел инок Олисаву в заречье у приглубого омутка, обме­
танного ивняком и луговой пахучей дудкой-падреницей, только чтавыкинувшей

цвет. Вышатился инок к ручью, чтобы посидеть на бережинке в предзакатный час,
и вдруг расслышал волхование над водою: ”Матушка вода! Обмываешь ты круты
берега, желты пески, бел горючь камень своей быстрой и золотой струей: обмой-ка
ты с рабы божией Олисавы все хитки и притки, уроки и призоры, щипоты и
ломоты, злу худобу. Будьте мои слова крепки и лепки”. Тут всплеснуло в ручье,
будто метнулась рыба-семга,тшок украдчиво раздвинул ивовую розвесь и увидал
Олисаву в холщовой исподнице, тесно облепившей девичий стан. По-детски,
закупоривши нос и уши пальцами, страдалица с оханьем погружалась в студеный
омуток и причитывала вещие слова, подгадывая здоровье. Стараясь не выдать
себя, Феодор отступил в калтусину, хмыкая смущенно, а из памяти долго не
выпадало это облитое рубахою девичье тельце с бодучими рожками вызревающих
грудей. Возвратившись в келью, инок до изнуренья молился, вытравливал из себя
бесовское виденье. Ах ты, Господи, прости и помилуй!
А в избе меж тем тянулся неторопливый разговор, и всё вокруг кликуш,
вспоминали напеременку слободские предания, кои принесли ходоки из дальних
мест, и Иустенье становилось куда легче, когда узнавала она, что не одна лишь
ее дочи уловлена немочью. Вот и сын Федула Наумова шел ономедни с торга,
поднял дорогою платок, в который был завернут калачик, и в это время поселился
в него злой дух. Опять же Федосья, жена Петра Михайловича, шла по воду,
увидала платок завязан, толкнула его ногою, но не подняла: а в доме напала на
нее тоска вельми люта. И вспомнила Улита Егоровна про дочь Ерогодского свя­
щенника Соломонию, как отдали ее замуж за крестьянина, пастуха скотского
Матфея. И в первую же ночь, пока вышел муж на двор телесныя ради нужды,
вселился в молодуху дьявол, и тут напала на нее лихорадка и озноб, и почало бабу
трясти, а в третий день ощутила у себя в утробе демона люта. С девятого дня
демоны стали навещать ее ночами, кроме великих праздников, раз попять и шесть
в виде прекрасных юношей, и жили с ней блудно. Муж отвез жену обратно к отцу
в дом, но демоны и тут не отступились, а уносили ее к себе в воду, и живала
Соломония под бесом дня по три, пока совсем ее не унесли и отдали жившей у них
девке-ярославке. Соломония от демонов зачала и носила полтора года. Когда
пришло время родить, она выедала отца своего из дому вон, сказав, что хочет
родить чертей и что они могут убить батюшку. И родила она их шесть, видом они
были сини, и взяла их к себе бабка, присланная демоном. Отец же стал в алтаре
проклинать демонов, потом появилась к Соломонии святая Феодора и велела ей
жить в Устюге и к отцу никогда не возвращатися. Стали икотницу водить по
церквям, и демоны начали утробу ее рвати, бросали на помост церковный, яко
свинью визжащую. Одиннадцать лет выболела Соломония, потом угодники бо­
жии Христа ради юродивые Прокопий и Иоанн разрезали ей утробу и вытащили
оттуда бесов и поубивали их кочергами на церковном помосте...
***
Инок закончил писать вестку, скрутил ее в свиток, перевязал пряденой
ниткой и боковой дверью, минуя избу, вышел в слободку. Играло в небе солнце,
пахло наспевшей травою и близкими болотинами, и смольем, и костровым дымом
с бережин, и ествяным праздничным духом. У кружала гремели варганы и дудки,
там питухи обмывали святого Петра. Лучше бы Феодору не глядеть в ту сторону;
знать бы, чего сулит ближняя дорога к храму, локтем бы перекрестился. Но
церковь, предавшаяся бесам, манила монаха не только звонами, малиново подгудывающими завеселевшей толпе, но и тем нестройным ором, той разноголосицей,
разбавленной тягучими псалмами, что донбсились из собора. Там пропадали,
сходили в вертеп ближние его насельщики, кого надобно было верннуть в истин­
ный разум. Феодор сунул писемко в нерпичью кису, висящую на поясе, перекре­
стился, как бы идучи на рать, и туже надвинув колпак, спустился со взвоза. Но в
соседском дому Личютиных у ворот стоял пристав-батожок, значит и хозяин
заради храмового праздника убрел в слободу, не дождавшись Секлетеньи; и монах
промежком меж репищами прямиком вышел на съезжую, где в общем-то и вер­
шилась вся людская жизнь Окладниковой слободки, где торговали и рядили, и
казнили, и миловали, и собирали подати, и отправляли на бои, крестили и венча­

ли. С одной стороны прогона высился деревянный Богоявленский храм, окружен­
ный погостом, келеицами для богаделенных нищих и монахов и избами для
церковного причта, а напротив, через просторный выгон, как ад супротив рая,
нынче, в канун сеностава, вольно хозяиновал питейный двор. И у кружала тоже
двери нараспах и, словно мухи, застойно и пока лениво гундят мужики, с утра
хвативши спотыкача; здесь все нынче братовья и сродники до первой кровавой
юшки и кулачной спотычки: и земский ярыжка, и подьячий, и наезжий стрелец­
кий десятник, и таможенный целовальник, и зверолов, вернувшийся с путины, и
кормщик, прибывший с меховым ясаком из дальней меркнущей Мангазеи, и
губной староста, и сыщик. Всякому хочется разговеться винцом и ублажить сер­
дечко.
Феодор притулился за углом конской избы, не решаясь сразу пересечь пло­
щадь; он выглядывал Оську Рогачева, постоянного своего нудителя и преследова­
теля, что неотступно, лишь завидев инока, брел следом, на потеху ребятне, и
зудел: ”Монах, покажи порты”. Феодор не боялся Оськи, но страшился его про­
клясть: вовсе тогда пропадет человек и не будегг ему спасения. Вражина себя не
выказывал, лишь от кружала сновали мужики с осьмухами в трапезную церкви;
видно, там и загуляли. Бедный отец Мисаил, опять тебе битва с паствою, минутно
пожалел настоятеля монах и тут же возрадовался: ага-а, это тебе отмщение, бесы
за измену платят.
Храм, рубленный из необхватных лиственничных кряжей, был невысоконек
и грудаст, с крепеньким шатром, крытым осиновым серебристым лемехом, и по
своим статям удачно походил на угловую Спасскую башню детинца. По мостам
и обломам города, под тесовыми навесами, зевая с ночи, стояли любопытные
стрельцы из сторожи, дожидаясь смены. На шеломе башни сидел коршун и пас
слободскую домашнюю птицу. С угора послышался девичий смех, взыграла со­
пелка, вознесся, пробуя высоту, молоденький песенный голос. Феодор заткнул
колпак за кожаную опояску и торопливо, сбивая поршнями топтун-траву, пересек
выгон. Что-то, какая-то неясная нужда позывала его к храму, опоясанному галдареей. Тут на паперти совершилась суматоха, кого-то вынесли силком, распла­
станного, вроде бы белую лебедуху с алым подперьем. Эта толкотня, переполох
совершались для монаха, они призывали в помощь, и от немолчного гласа, требу­
ющего к себе, Феодор не мог отказаться. Это не любопытство влекло, но зов,
который молил его к себе. Убыстряя шаг, Феодор взлетел на крыльцо церкви, где
не бывал уже лето. На паперти, невдали от распахнутой настеж двери, лежала
Олисава в белой рубахе с багряными намышниками и цветными вошвами; синий
из крашенины сарафан высоко сбился, выказывая ослепительной белизны ноги.
Девушку корчило, выгибало, она что-то несвязно бормотала, то стеная, то всхли­
пывая жалобно. Возле дочери на коленях сутулился бровастый с бельмом на левом
глазу отец и беспомощно плакал, поддерживая голову, чтобы не захлебнулась
болезная. Хмельные мужики толпились в притворе: кто-то скалил зубы, иной
нарочито возбуждал хворую, дыша винным духом, сбоку зверовато бычился смуг­
лый, заросший по глаза бородою Кирюшка Салмин, порчельник Олисавы. Днями
его вязали мужики веревками, чтобы спровадить супостата в Архангельский
город, а он вот, освободился от уз и стоит здесь, не таясь, всем напоказ. И все
боялись его охапить и отвесть в тюрьму, но заискивали и поддакивали. Кирюшка
напряженно, с глубоким любопытством глядел в пустые глаза икотницы, в эти
черные ружейные дульца, будто хотел пролезть, мышкою протянуться в самую
утробу ее, где бородатым угрюмым мучителем неистребимо заселился его окаян­
ный дух. Пустое треплют в Окладниковой слободе, будто диавол напускает порчу
червяками, испуская их изо рта по ветру, и будто те червяки входят в распустих,
что из двора шастают, не помолясь Богу и не проговоря Исусовой молитвы. Он,
Кирюшка Салмин, не демон и не чародей, он обесил девку не запукою иль
знахарским наговором, он не держит креста в сапоге под пятою, приговаривая:
"Отрекаюсь от Бога и животворящего креста, отдаю себя в руки дьяволов”. Но
загрыз он девкино сердце своею лютой завистью и страстью, что вот цветет на'
миру, как купальница на лугу, такая краса, но не ему этот цвет заломать. Так
пусть иссохнет. Не достанется Кирюшке, так не бывать над нею и Любимке-помытчику. И свою неутешную тоску впустил Кирюшка в девичью душу: пусть
корчит юницу, как страдает он.

Кирюшка мельком поднял волглый взгляд на инока и сбледнел, словно засиверком его обдуло, разжаревшего на солнце, и торопливо уставился в разметав­
шуюся девку, стараясь не замечать ее обнаженных лядвий, но тут же мысленно
греша с нею. Пришел вражина, как бы кто за руку привел, подумал Кирюшка о
монахе, презирая и боясь его. Феодор ловко принагнулся и как бы ненароком
расправил девичий сарафан. Потом погЛадил утешно Ивана Семеновича по реде­
ющей голове и сказал: ”Небо отверзто для родименькой, и ангел держит для нее
золотой венец”.
Олисава, как бы расслышав чернца, перевела взгляд на Феодора и утробою,
не размыкая побелевших, туго сцепленных губ, сказала: ”Кирюшка проклятый...
Кирюшка проклятый. Закроются светлые врата и поглотит черная вода”. Салуин
затравленно, исподлобья поогляделся, но остался на паперти. Тут Олисаву закорчило, она выгнулась рыбкою и. заикала вновь. Инок замахнулся на болезную
четками, она закричала еще громче. Тогда инок ударил ее четками по плечам, по
голове и по груди, приговаривая: ”Изыди, нечистый дух, изыди!” Олисава затих­
ла, бледность разлилась в ее лице, углы губ посинели. С облегчающим вздохом
она смежила веки, немного полежала, приходя в себя, потом авиноватою смутной
полуулыбкой, не глядя на печищан, поднялась и вяло побрела через площадь,
загребая ногами. Из-под ее праздничных сафьяновых выступок вспархивали облачки цветочной пудры и бабочки-крапивницы. На паперти незаметно стеклось
много народу, и в трапезной как-то призатихли гулебщики, и тогда явственно
просочился в слободу тенорок ребятишек-клырошан. Инок представил, какие у
них сейчас безмятежные чистые лица и ласковые внутренние взгляды, с какими
они всматриваются в распятого Исуса, парящего над ними. Когда-то и сам в
отроческих годах он любил стаивать на клыросе и подгуживать уже ломающимся
баском, впитывая ноздрями пряный запах елея и сизоватый дым кадильницы,
когда батюшка Иеремия, подойдя тучным животом вплотную, размахивал ка­
дильницей и гремел цепями... Феодор на миг лишь позабыл о греховности церкви,
попустившей бесу, ему захотелось войти в притвор и постоять в молитвенном
народе, наполняясь его духом.
Ивану Семеновичу гулебщики поднесли чару, и, заради праздника, он не
отказался, из-под густых нависших бровей прицельно зазрил всех, проверяя, не
насмехается ли кто, и, благословясь крестом, коротко опрокинул вино в рот. И
тоже побрел вослед за дочерью к дому, и каждый в эту минуту, наверное, пожалел
мужика. На Салмина же никто не глядел, и застолье в трапезной продлилось.
Только Феодор остался не у дел, смутно чинясь, он медлил возвращаться домой;
в трапезной бесились еретики и надобно было их лечить. Салмин достал кисет,
набил в ноздри табаку и чихнул, не отворотясь от инока, словно бы проверял его
стойкость. Ему хотелось, чтобы Феодор заерестился, и спустит^ его с паперти. Но
тут вдруг из церкви явился Оська Рогачев, изрядно захмеленный, кривоносый, с
рыжей плешивой головою; он завидел инока и взовопил: ”Монах в ватных шта­
нах”. И полез целоваться, облапив инока. Оська явился в церковь в бахилах,
свежо пропитанных ворванью. От ярыги дурно пахло, но Феодор не отворачивал­
ся, терпел наказание и не пытался сбросить с плеча тяжелую и вялую, как плеть,
Оськину руку. Инок растерялся, не смог достойно встретить вражину и, повинуясь
ярыге, покорно вошел в трапезную...
Ежели возжелаешь понять вавилон и сонмище блудодейское, то побудь в
трапезной уездной церковки в день престола. Вольный ор, разноголосица и размолвица, всеобщий кураж окутали монаха, как саваном, и он оглох и ослеп
поначалу. На столах стояли лагуны с брагою, и братины, и осьмухи, и чарки, и
крюки с зельем; в лужах питья валялись рыбьи головы и костье; всяк, взъярив­
шись, говорил свое, доказывал, тянулся в передний угол, где сидел дородный
кружечный целовальник с ведомостью; возле него притулились кабацкий ярыж­
ка, подьячий, пристав и стрелец; они сыскали самое гулливое время, когда вольно
душе и черт за брата, чтобы вернуть со слобожан напойменные деньги. Оттого и
царило смятение за столом, что кабацкий голова застал врасплох, уловил в не­
подходящую для питуха минуту. Кто-то уже рвался к целовальнику, чтобы отта­
скать его за чуб и наломать шею, кто-то грозился пустить огоньку на кружечный
двор, но все это насылалось для острастки лишь, ибо в душе-то всякий внутренне
был спокоен и не мыслил даже убежать, словчить от пусть и треклятого, но долга.

Инок обозрел застолье, увидал заснувшего иконника Илюшку Юдина и решил
смиренно: если этот богомаз пишет доски, то дойдет ли истинный Христос до
мирских людей, что молятся образам? Грех истекает из греха, как смолчуга из
дерева, и всех втягивает в чаруса скверны. Эх-эх, бедные вы мои. Инок по-оте­
чески пожалел заблудших, позабывших о вечной жизни. Вот сидят, кабыть,
в церкви, но дальше от нее, чем язычник, роняющий кровь агнца на своем ка­
пище.
Тут священник, выведенный из терпения, отправил в трапезную дьякона,
чтобы тот утишил слобожан. Но спосыланному не дали и рта открыть: де, поди,
братец, откуда пришел, не тебе нас учить, наш каравай кусаешь, да нашим же
квасом и запиваешь. И еще закричали вослед, в открытые двери: ”Поп Мисаил,
ты забыл древнее отеческое правило! Были прежде попы полутче тебя, но нами
не брезговали и трапезовать не запрещали, а сами с нами потчевались и нас
благословляли! А будешь гнушатися, то мигом погоним прочь с места! Церковь
наша, мир строил. Как хотим, так и играем!”
Хоть и не боится священник гнева людского и правило Спасово строго блюдет,
но и перечить не стал, ибо лошадь поперед саней не ставят; просясь на сие место,
сам давал прихожанам собственноручную запись: ^Призвали они меня, попа
Мисаил а, полюбовно и челобитную за руками архирею о мне подали, и мне, попу,
служить из церковного дохода, мирского подаяния, да мне ж, попу, послушну
быть ко всякой духовной требе и в церковь Божию; я за церковное место никаких
денег не дал и церковного места не купил, и служа мне в той церкви, строения
церковного и всякой утвари своим не называть и до церковных свеч, и до огарков,
и до церковного денежного сбору дела нет, и того церковного места мне, попу, не
продать и не заложить, и на свое имя не справить, и ни в какой крепости не
укрепить, и по умертвии моем жене моей и детям, и роду моему, и племени до того
церковного места дела нет. А буде я в чем против записи не устою и им, прихожа­
нам, мне от церкви отказать”.
Вот и остережешься иной раз правду-матку метать и куражиться; неровен
час, сронят шапку с поповской головы, накидают тумаков, не рядясь, и сгонят с
места. Да не так дорого место сие, как страшно кйнуть бесчинников наедине со
грехом. Есть два угодных Гбсподу человека в миру: нищий и священник, оба
кусошники, милостынщики, и ежли первый стоит за подаянием на паперти с
протянутой рукою, то второй —на амвоне. И потому гужевались слобожане в
матери церкви, не ведая страху. Да и в иные дни почасту бывает, когда поют
вечерню, иль заутреню, иль молебны и часы, и святую литургию, и в то время в
трапезе сидят за столом слободские власти, и денежные целовальники с дьячками,
и сбирают всякие государевы доходы, дань и оброк; а земские выборщики порою
тут и суды вершат, и всякие советы мирские дают, а приставы на правеже держат
крестьян, наказание чинят и в цепи садят и в колоду, устроенные тут же у двери;
и вроде бы губная изба невдали, за городской стеною, а до земской избы и вовсе
рукой подать, вон виднеется у питейного двора, рядом с таможнею; но вот поди ж
ты, именно в Божьем святом месте запонадобилось устраивать сходки, куражить­
ся и творить власть. Но кто знает? быть может, церковь-то и напоминала посто­
янно о совести, чтобы начальники не продали душу свою, от правды не уклоня­
лись, не засуживали несчастного понапрасну, не зарывались, помнили о гневе
Спасителя нашего.
— Отец святой навестил нас в кои-то веки! не погну-шал-си! — возгласил
Оська Рогачев тенористо и отбил нарочитый низкий поклон, перебил шум и голку в трапезной, привлек к новому гостю внимание. — Милости просим в дом
Божий, — пел парень, и изжелта-белое, старообразное лицо его влажно лосни­
лось. — Напрасно бегали нас...
— В вертеп, — коротко поправил монах. Он достал из-за пояса войлоч­
ную скуфейку и туго напялил на уши, презирая эту церковь. — В вертеп вошел,
вас ради.
Тут из лужи вина поднял голову богомаз и сквозь туман увидал Феодора, как
ангела в распахе двери, и счастливо вскричал:
— Божий человек! Ангел наш! Родимицу Олисаву с полу поднял. Сказал:
встань! Она встала и пошла.
Феодор оставил восторг богомаза без внимания, да Навряд ли и расслышал

его. Он вдруг увидел в хмельном чаду трапезной невесть откуда взявшийся восьмисоставный крест, сияющий, золотой, окутанный прозрачной плащаницей.
— Окаянные, падшие во гресех! — обличение полилось само собою, как бы
отворился гремучий студенец со святой водой. Да и то сказать, ради научения,
ради правды и явился в вертеп. — Знайте же, идет последнее время, и учинились
вы через собственное жестокосердие слугами антихристовыми и не сможете по­
лучить себе прощения ни за какое покаяние...
Гуденье призатихло, губной староста в дальнем конце стола поднялся, по­
шатнувшись, призвал властным взмахом руки к вниманию. Богомаз не сдержался
и вновь всхлипнул:
— Научи нас, отечь милостивый, научи!
Оська Рогачев склонился в полупоклоне, с издевкою на лице; однако что-то
измыслил, дьяволенок, вот и залучил инока в трапезную.
Сквозь плащаницу явственно проступил Спас Грозное Око: и как странно,
что никто не замечал его. Иначе бы пали ниц, пораженные.
— Наступает антихристово время, и ничего чистого не будет на земле, а
потому ныне не токмо все люди, скоты и звери, но и самые стихии пришествием
антихристовым уже заражены. Нет рек, источников и кладезей, которые прикос­
новением антихристовых слуг не были осквернены, моря и озера, словом, нет во­
ды, в которой можно бы окреститься вновь, ибо прежнее наше крещение ерети­
ческое.
Последнее пришло на ум лишь сейчас: словно бы свыше озарило инока, и он
въяве разглядел беду, что уже явилась на землю. Феодор вдруг заплакал, жалея
всех, а гулебщики рассмеялись, не вникая в проповедь. Что за бессмыслицу несет
чернец? иль дома хватил медовухи, а сейчас, потерявши ум, плетет вздор? Но ведь
доподлинно верно, что чернец не бирывал вина в рот. Оська же Рогачев с серьезной
миною вопросил монаха, смиренным голосом заискивая перед ним:
— Мы бы поверили тебе, святой отец. Но чем-то выкажи себя...
— И выкажу...
— Ведомо, что апостолы при проповеди своей знамения и чудеса многие
сотворили. Болящих исцеляли, прокаженных очищали, мертвых воскрешали. А
ты хоть жука оживи. — Тут Оська не сдержался и пакостно рассмеялся.
— Хочешь, дьяволенок, аще и смертное что изопью и не повреждуся...
— Али муху оживотвори во уверение наше, — заспорил Оська.
— Дайте мне, — засердился Феодор, — дайте мне самого злейшего яду,
каково сыскать можете. Я изопью его и цел остануся.
Кто-то в трапезной придумал дать склянку купоросу, второй — сушеного
мухомора, третий — муравьиного масла; богомаз, жалеючи, присоветовал ворва­
ни. Феодор слушал бесстрастно, его тонкое прозрачное лицо вроде бы обдувал
светлый ветер, отчего волосы облаком взнялись над головою, готовые отлететь в
распахнутую дверь.
— На вот, испей купоросного масла. Коли жив будешь, не подохнешь, за тебя,
как за Господа, веема заступим, — угрюмый навадник Салмин поднес оловянную
кружку, с краями наполненную голубоватым ядом. Феодор, не ведая, что пьет
кабацкое вино, не дрогнул лицом, медленно выцедил кружку отравы. Его всего
вдруг омыло слезливым жаром, ему стало легко, благостно и захотелось лететь.
Он тут же решительно простил гулебщиков за прю и возлюбил их. И он весело
воскликнул:
— Вот видите, окаянные, что отрава ваша недействительна! Полно ли вам
упорствовать против меня? Послушаете ли ныне моих слов? Давайте еще, когда
хотите, того же выпью яду и останусь жив.
Оська поднес еще чарку и назидательно сказал:
— Монах, будет твоя вера права, то останешься цел и невредим и мы будем
твои. А когда не права, то будешь не стоять, но лежать.
Инок, не колеблясь, вновь выпил чару, его оглушило, выбило из ума; он
медленно, хватая воздух пересохшими губами, опустился в углу на пол и потерял
чувство.
— Врешь всё, монах в сс...портах. Наша вера права, а ты крив, — рас­
слышал Феодор последние злые слова, как сквозь глухую вату, и впал в беспамят­
ство.

Очнулся Феодор в юзах, на цепи у кружечного двора, где обычно примыкали
на всеобщую позору пропившихся ярыжек, а к ночи вязали собаку. Во рту у
Феодора торчал деревянный кляп. Монах решил, что черти схитили его из церкви
за святую правду и оттащили прямо в ад, а сейчас приуготовлялись мучить;
близко пахло закипевшей смолою и костровым дымом. Феодор, полный решимо­
сти, приподнялся с земли и увидел вдруг знакомую городскую бревенчатую стену,
уходящую в небеса, сторожа с топором у въездных башенных ворот и невольно
взвыл от унижения, тоски и ужаса.
Скоро явился стрелецкий полуголова; бранясь на слобожан за проказы, он
снял с монаха огибные железы и ошейник.
Той же ночью собрал Феодор небольшую кладь и, не сказавшись матери,
презирая ее за сговор и измену, на своей утлой лодчонке подался из Окладниковой
слободки неведомо куда. Он запехивался шестом вверх по воде близь травяных
бережин с упрямой решимостью никогда более не вертаться в родные домы.
Прогоняя из сердца тесноту и обиду, инок пел нескончаемое моление:
... Укрой

меня, мать-пустыня,
В темные те ночи,
Научи меня, мать-пустыня,
Как Божью волю творити,
Есть гнилую колоду:
Гнилая колода
Лучше царского яства;
Испивать болотную водицу
Лучше царского пойла ...
Отрощу я свои власы
По могучие плечи,
Отпущу свою бороду
По белые груди,
Я не дам своим очам
От себя далече зрети,
Я не дам своим ушам
От себя далече слышать...
3
Любим придремал и прискучал, а Бог все не насылал удачи, а причеты и
запуки мезенских шептунов не помогали; вот и ватажка помытчиков запропасти­
лась неведомо где, хоть бы худа не случилось. Хорошо отцу отпустило, а то бы и
вовсе край. Любим приглядел одинокое тундровое озерцо и опромет перетащил
поближе к нему, насторожил сеть; а в длину та вода сажен двадцать, не более. Но
много сселилось сюда и свиязи, и кряквы, и шилохвости, и чирят, и так-то беззавистливо и ладно жили они мирным невздорным кочевьем. Любим состряпал
себе укрытье из болотной ёры, выстелил гнездо летошной осотой, и в этом схороне
сам походил на одинокого угрюмого сыча. И осталась ему одна забава выглядывать
за суматошливым пернатым становьем, после линьки поднявшимся на крыло.
...Откуда вдруг случился белый сокол? он вроде бы вытаял из ненастной
небесной бездны, вылепился из серой тягучей мороси, взаправдошний четвертной
кречет. Сорокопут запоздало заверещал, спрыгнул в свою цору. Любим ослабил
пеньковый шнур, поддернул подсадного голубя, позывая того на взлет: голубь
резко прянул вверх к желанной свободе, позабыв о вязке, но кречет оставил без
внимания подневольную птицу, не клюнул на обманку. Да и зачем ему привада,
этот одинокий тюремный голубь, коли озерная кулижка кишит дичью. Утки
забеспокоились, встали на крыло, взбулгачили тишину. Кречет без примерки
сделал ставку, осадил шилохвость, да и не слез, без особых затей мякнул по
загривку, так что утка перекинулась и запоздало ушла в воду: после выскочила
смертно на берег, волоча кишки. Тут сокол и сел на нее; в прямом властном
поставе тела была гордость и красота редкостной ловчей птицы. Кречет наполнил

зоб свежатиной и полетел не к скалистым кручам ближнего птичьего базара о край
моря, но в сторону Шехоходских гор. Он летел так упруго, что, казалось бы,
оставлял в мглистой мороке белесый видимый след.
...Еще дважды навещал кречет приглянувшееся взгодье и брал с него дань,
словно бы соблазнял, приманивал сокольника в рисковый ход. В третий день
Любим уже верно знал, что ударится в охоту, и собрал с собою нехитрый пожиток,
что и плеч шибко не оттянет, но и без него, при нужде, беда. Отец варил выть, но
до сына не домогался: коли есть в том нужда — сам скажется. Приглядист, сметчив
парень, много ли с отцом хаживал в путины, но всю науку воспринял, и вот
собрался в дорогу без наущений: ходовой припас на трое ден, охотничий приклад,
топоришко за кушак, кабат холщовый, кожаный шлык с оплечьями и плету ха на
птицу. И то что Любимко брал ивовую плетуху, подсказывало: далеко решился
парень ноги топтать. Потрапезовали, встал сын на колени пред иконкою Николы
Поморского, отмолился молчком, потом поцеловал кожаную ладонку с богород­
ской травой: еще потомился на примосте, соображая, чего не упустил ли? после-то
промашка смертью выйдет. Отец не донимал, на воле у поварни оттирал от
костровой сажи котел-кашник. Вышел сын за порог, огляделся во все края земли,
помолился щ восток, откуда вставала заспавшаяся балда, как бы умылся утрен­
ним влажным солнечным паром, и объявил, де, собрался к Шехоходским горам.
Созонт не удивился, лишь пожал плечами: собрался, дак поди, никто и не держит.
Сказывают, есть старинный путик и той тропой хаживал еще Исачко Дружинин
лет двадцать тому? — спросил сын. И я хаживал, — ответил отец и, не дожидаясь
просьбы, начертил ножом на куске бересты скрадчивый путик, особенно преда­
тельский в чарусах меж двух озерин. На шостый день вертайся, сынок, к вечерней
выти. Ждать буду, — прикинул время Созонт и напутствовал Любима крестным
знамением. Подумал: спаси тя Бог... Буди милостив к хожаку, дай ему спутья.
Хоть бы враг не поманул, не соблазнил парня под видом сокола. Заведет христовенького в провалище, да и зальет болотиной, надсмехаясь. Средина лета, все
соколы на гнездовьях близ моря, у птичьих базаров рядом с поедью. А сына, вот,
запоманывало вдруг в матерую землю. Не девка ли златоволоска скинулась кре­
четом, чтобы окрутить парня с Невеей? Ох те мне! вдруг подберет мою наде­
жу, — смутно вздохнул Созонт, провожая взглядом Любима: но не окрикнул
сокольник, не приневолил молодца вернуться в становье, не остерег от напрасной
ходы. Т ут ведь как: ежели убережешь от сглазу, но неровен час, подсечешь судьбу.
...Любимко прибрел в становье в седьмое утро, обгорелый от спутья, с обло­
манными ногтями, опаршивленный весь, в прирванном кабате с рыжими болот­
ными разводами. Взглянул Созонт на подорожника и без слов понял его усталость.
А когда сливал из корчика на плечи сыну, чтобы смыть живой водой дорожную
мороку, то зажалел парня и возрадовался его крепости: спина и плечи подсоколь­
ника были изрядно поизодраны, знать, не спасли от когтей кречета ни кожаный
шлык из нерпичьей шкуры, ни плотная холщовая рубаха поверх зипуна. Любим­
ко, не евши, пал в оленную постелю и забылся мертвецким сном. В лузане у
каменицы вдруг завозилось, заверещало; вытащил Созонт из мешка плетуху с
соколом-гн езда рем, младенчески белоснежным, с голубыми ногами: в бурых гла­
зах голодная тоска. Знать, мамку звал, а ее, видишь ли, нет; и потому птенец
осоловело водил глазами по зимовейке, ища соколиху. Вызволил Созонт птенца
из клетки, дал свежатины. Хороша будет птица, дар Божий: откуда-то из полымени выхватил Любимко голоручьем, не ожегшись. Ну и прохват! вот возрадуется
батюшка наш Алексей Михайлович белому кречету. Надел на лапу гнездарю
кожаный опутенок, привязал у избенки, чтобы не скинулся детеныш по глупости
в ближние хвощи...
А тем временем Любимко уж в который раз со смертным вздрогом провали­
вался внезапно в обманчивые гиблые павны, притрушенные сверху веселой зеле­
ной ряской с редкими волосатыми колтунами, и грудь его тесно обнимала чавка­
ющая, смрадно пахнущая трясина. Последний вздох, прощальный взгляд налив­
шихся кровью глаз, взведенных горе: но тут беспощадно вытаивалась откуда-то
птица-нетопырь с раскинутыми лапами в пуховых штанах, с отточенными остро­
гами железных когтей и без примерки падала камнем на беззащитную голову,
чтобы заразить несчастного в темя и выклюнуть очи. Ба-тя! — прощально кричит
Любимко, захлебываясь тухлой жижею; провалище смыкается над ним, и могиль­

ная стужа заполняет жилы. И легко так сразу, и несутся отовсюду ангельские
хоры, и по райскому лугу до самого окоема разлилась голубень васильков... Но вот
Любимко убегает по отрогу каменистой осыпи, по дресвяному, ускользающему
из-под пят лезвию ее, в кровь раня плюсны, не глядя в бездонные щельи, что
обступают, норовят полонить охотника; но тут и крутогорье куда-то подевалось,
и очутился Любимко посередке ветхой тесинки, перекинутой через пропасть,
обнимаемый адовым пламенем, а неотступная карающая птица вновь настигает
сокольника, делает ставку над ним и камнем падает вниз, чтобы мякнуть в
зашеек. Парень обреченно заслоняет руками выю, чтобы уберечься от боевой
раны, и вдруг слышит, как и сам-то скоро обрастает шелковистым снежным
пером, а тело его снизу подпирает воздух, позывая взлететь...
”Эй, полно тебе блажить-то! Очнись, сынок! Совсем заспался” , — в послед­
нюю минуту будит погибающего отец, и сын очумело распахивает глаза, упираясь
взглядом в низкие дряхловатые пепелесые потолочины, набранные из тонкомера.
Тело гудит, и нестерпимо ноют ступни, будто и въявь убегал Любимко от кречета
босым по скальному ножевому перевалу.
”Я уж про тебя худо, однако, подумал, — не отступается Созонт. — Экий,
думаю, похвалебщик растет: еще не застрелил, а уж отеребил. Домчался невесть
куда, сломя голову. Теперь открылося: мое семя, воистину Медвежья Смерть”.
Любимке же смурно, одиноко и грустно, не отзывается его душа на неслыхан­
ную прежде отцову похвалу. Никак не может он вынырнуть из сна. Ему желанно
оборотиться назад, где за плечом смрадно, с надсадою и грудным клекотом дышат
в загривок, отчего корни волос выстуживает морозом. Любимко знает верно, что
там Мару ха, она выследила его еще в Шехоходских горах, когда отчаянно взлезал
охотник по отвесной скале к кречатьему гнезду и чуть не сверзился, потом гналась
следом до становья, постоянно окликая под свист соколиных крыл, а отныне
заселилась за левым плечом и будет скрадывать нить его жизни до крайней
минуты, чтобы после обсечь беспощадным взмахом. Значит, и я не вечен? —
отрешенно думал Любимко, облизывая опаршивленные губы.
Любимке страшно, но и желанно обернуться и встретить взглядом свою
Смерть. Он медлит, спирая дыхание, и худо слушает, что проборматывает скоро­
говоркою отец. И устоял, не сробел, стряхнул наваждение и в одну минуту
переменился, повзрослел. Ну и слава Богу, сынок, что пересилил себя! К зав^рему
пропадет эта внезапная смута и надолго забудется. Созонт поймал солнечный
просверк в медвежеватых глазках сына, возвеселился, и прирванная лесным
батькою пергаментная щека его густо закрасела.
’Т ы знаешь, чем так душно разит от хозяина, когда он на лапы вызнялся? —
вдруг спросил Созонт, и сам себе ответил: — От него пахнет бедой. А ты бейся не
бейся, без року смерти не будет”.
...Нескончаема досюльная наука.
***
”Сынок, пролежни на боках будут. А ну вставай! Кто на дело ленив, тот и в
душе не подвинется”.
Созонта потянуло на пережитое; плоть просит хлеба, а душа... воспоминаний.
Только с сыном какие речи? велик парень местом, а поговорить не с кем. Любимко
молча поднялся, разламываясь закряхтел, со смутной ухмылкой долго разгляды­
вал поршни, съеденные тундрой, закинул обувку обратно под лежанку. А руки
пустоты не терпят, требуют, чем бы занять; достал из укладки пластину рыбьего
зуба, принялся просекать гребень. Для лебедушки старался, для Ол исавы, еще не
ведая о девичьей кручине...
Размяк кречатий помытчик, глядючи на сына, и себя былого, ухватистого,
рискового признал и потому, противу натуры, вдруг потек сердцем, стал мягше
талого воску, и из здорового выцветшего глаза, будто случайно, коряво выскреб
соринку. Эх, бедовый человек, коли прижала кручина, значит, старость одолела.
А слезинка ходока-поморянина станет, пожалуй, подороже окатного жемчуга. Не
тужи, сынок: что нынче в диковинку, то будет в обычай. Не от горя, но от отцовой
гордости неожиданно раскис Созонт. Он-то изжился, ничто не взволнует его с

прежней глубиною, и ко всякому сгаду и догаду есть нынче у помытчика верная
мерка: было — видели, что будет — увидим. Ниже земли не упадешь, дальше
смерти не уедешь...
Замолчали. Любимко, отворотясь, упорно глядел в паюсное оконце; сквозь
мутный рыбий пузырь серел травянистый окраек бережины, а далее, смыкаясь с
небом, уходя в самые Господние вышины, мерно, накатисто дышало море. Лопат­
ки у Любимки, как две наковальни, зябко шевелились под исподней рубахой. По
медной шее стекали кудрявые ручейки темно-сизой шерсти. Кочан витой головы,
спина гранитной плитою, словно бы вытесана из придонной лещади, грузные
припокатые плечи. И этот детина, коему впору ватажить, и есть его, Созонта,
сын? ...Как странно все? Живешь будто долго, аж надоест. И смерть не раз
вспомянешь, призывая. А оглянешься — будто всё в одном дне, еще и не жил.
Давно ли с Матюхой Коткиным таскался в Мангазею, в Обскую землю и тогда
дивно приперли в обласе мягкой рухляди для государевой казны: не двенадцать
ли сороков пупков собольи*, да пятьдесят соболей, да тридцать пластин собольих,
да два свясла лоскутья собольего. Нынь закрыт туда ход царевым указом и мало
сыщется отчаянных охотников, торивших дорогу. Ну, двое-трое на Окладникову
слободку, да и те обветшали, обезножели, а прочие, что помоложе отчаюги, те
отшатнулись от родины Семейкой Дежневым в коче и не вем где болтаются; ни
Меркурьева Елфимки не слыхать, ни Фомы Андреевича Семенова, ни Романа
Иванова. Лишь у Созонта путик в Мангазею не только в памяти, но и в точности
записан в свитке и запечатан тесной облаткой, и укрыт в самый надежный схорон
на тябле за образами, куда дурному глазу досмотр заказан. И вдруг захолонул
кормщик от внезапной мысли: а кабы днями-то помер ненароком и навовсе замк­
нул путик в Святую Страну? Нет хуже алчбы и зависти; алкающему человеку
черти в аду кладут на язык раскаленные каменья... Мне-то, проклятущему, заве­
щано в грехах измозгнуть, яко последней пропадине, »лю тое покаяние не сымет
скверну, хоть ползи ужом до самой престольной. Но сына-то, сына на что попу­
скаю? в какую блазнь и хворь вторгаю? Чтобы он до дряхлых лет не сыпал мягко
и не кушивал сладко, а вот, как я, прозябал в кушной зимовейке, трача глаза
дымом, иль под еловой выскетью, как медведь-шатун? Ой, не зря же прильнуло
ко мне прозвище Медвежья Смерть; всю жизнь со зверем ратился, да и сдохну где
ли в его объятиях. Нет ничего отравительней и обольстительней неведомого пути,
и куда хмельнее он заморских питий.
...Воистину бездна бездну призывает. Кто в море не бывал, тот горя не знавал
и Богу не маливался.
Вздорили в сокольнике душа с плотию, и душа по смерти желала воли и пути,
а плоть томилась по теплому гнездовью, сытному хлёбову и бабьему сряду.
Кабацкий ярыжка и поморянин, оба что лагун дырявый: одного вином не
заполнить, другого — волею. И потому молвилось сокольнику иное, ибо сына-то
по себе стряпал, и кажется добрый испекся каравашек.
”Много чудного на земле, сынок, — задумчиво протянул сокольник, продле^
вая радость душевную; сам из болезни выплыл и сына из дела вживе дождался.
Всегда, мил человек, улучивай подобную светлую минуту и умасливайся ею, как
святым миром, ибо в это время нисходит на тебя Божье благоволение. — И так
дивно, сынок, что глаза на лоб. И так хмельно, будто опился нечуй-ветром”.
”То и видно”, — буркнул Любимко, незряче отвлекаясь от паюсного оконца
и снова примаясь за заделье. Подумал: выпугал палач утопшего плахою; да я
нынче сам смерть зрел в очию, и ничем более не удивишь меня, тата... Но слух,
однако, навострил. На мгновение в пустыньке обжилась такая покойная тишина,
что комариное непрестанное нытье показалось громовым гуденьем иерихонских
труб. Сказывают: в эти минуты где-то человек родился.
”Всяк топчет, дитятко, чужие следы, кои заросли забвением. Как ступишь в
дорогу, не поленись вспомянуть: здесь татко мой бывал. Вспомнишь, а я отзовуся...”
”Опять запричитал. Я не поп, да и ты не покойник...”
Созонт печально засмеялся. В прогале распахнутой двери косо ложились по
ветру тощие хвощи да осоты, изсиня разбавленные медуницею... Вот и вся чет­
вертушка земли, что остается старику пред смертию, а после и она обсечется до
запечного угла и коника возле порога, куда с клюшкою подпиральной едва допле­

тешься, оплывешь на лавице, а подняться другой раз без подмоги — инне решишь­
ся... Чего ж я-то разнюнился? ведь не пень-колода лежачая и не валежина трух­
лявая , обнизанная моховыми пролежнями, и не трупище окаянное, коего карачун
приспел... Из серенькой кулижки света в распахе двери вдруг потянуло на Созонта
непонятной тревогою, и сердце его екнуло, будто бы из дому донесло худую весть.
”Давай улыскайся над батькою, — мирно упрекнул Созонт, с трудом извле­
каясь из дремотной плывучей грусти. — Вот и я где только не бывал, а все по
чужим следам топтался. А думалось, что вно-ве-е... Вот трава ежели. Издаля она,
как шерсть медвежья. А пади на колена — всяк цветок наособицу. Так и люди на
свете всяк на свое лицо. ...Сказывают, до крепости Грустин, что в Лукоморье на
горах за Обью-рекою, приходят с торговлей черные люди от Китайского озера.
Глаза желтые, серпом, а обличьем — головешки. Так те, как лягушки, в ноябре в
день святого Георгия помрут, а в апреле всякий раз оживут, чуднбе дело. Как
помереть, они складывают товары в назначенном по сговору месте для обмена. А
весной, ежли найдут, что грустинцы надули с ценою, то свои товары назад просят.
Говорят: отдай! И спробуй не вернуть, тотчас войною... Ниже по Оби взять, там
каламы живут, поклоняются Золотой старухе. Стоит та баба у Обдора на берегу
и держит на коленях сына, а из брюха уже внук, значит, мальчонка лезет.
Золотую старуху те каламы почитают, как мы Господа своего, й то место запеча­
тано для всякого чу женина. А по реке Тахнин обитают люди-звери: у иных все
тело обросло шерстью, у других — собачьи головы, иные без шеи. Вместо голо­
вы — грудь, а руки до земли и ног нет...”
”Сам-то хоть видел? Иль во снях наснилось? Тебе набаяли, и ты мне басню.
Как это без головы?”
”С грустинцами знался, ну как с тобою. А до черных людей не дошел. С того
Китайского озера Обь выпадает, — сознался Созонт. — От крепости Грустин
сквозь горы будет три месяца пути с лишком”.
”Что, жила тонка?” — поддразнил отца Любимко.
”Да не-е... По дому заскучал”.
Созонт не докончил рассказа. В плетухе, принакрытой рогожею, вдруг забес­
покоился гнездарь, всхлопотал, жалобно заверещал. И как бы на этот зов вдруг в
распахе двери появился белый кречет; шел он неловко, с раскачкою, неуклюже
подпрыгивал по набитому земляному полу, помогая себе крыльями. И словно бы
занял собою всю зимовейку, столь показался великим. Птенец заверещал пуще,
видно, расчуял мамку, забился в плетухе. Точно грозой ударило мужиков, молоньей сразило, в такой они впали столбняк. Добивались кречета всей ватажкой,
скитались по Канской земле, а он, b ö t , я в и л с я сам, как небесный вестник. ”Чур
меня, чур... чур”, — кстился Созонт, сбелев лицом. Не смерть ли часом явилась
за ним? А Любимко, тот сразу признал своего сокола: от него ныли, гноились по
плечам рваные язвы и кровенели борозды на спине, словно бы увязил кречет когти
в мяса, да и оставил там. Это он гнался по пятам от Шехоходских гор, расставив
ухватом соломенно-желтые ноги.
Посреди становья кречет остоялся, восшумел крылами, будто захотел пора­
зить Любимку в самое сердце, каждая махалка в аршин, почти белоснежная, с
редкими черно-бурыми каплями, похожими на копейцы стрел. Да, это был не
слеток и не молодик, но редкостных размеров дикомыт, непокорный властитель
северных небес. Седые пуховые штаны, низко нависающие над лапами, желтова­
то-голубой, круто загнутый клюв и бурые пронзительные глаза в зеленоватых
ободьях выдавали птицу боевого, властного покроя. Птица срыгнула шумно,
щелкнула клювом, у Любимки и оторопь пропала. Господи, сама удача в руки,
только не зевай. Экая досада, ни помчей, ни сетки возле. Зашарил по постели
руками, потянул украдчиво одевальницу, чтоб спеленать кречета. Но куда там:
кречет сразу отскочил, зорко сторожа немигающимчвзглядом охотников.
”Батько, давай опромет. Эх, ну что ты” , — свистяще прошептал Любимко:
он был юн, и предчувствия еще не томили его, а недавний сон уже источился,
выпал из памяти.
”Да ну его, лешего, к дьяволу. Не видишь, рожки у него” , — отмахнулся
Созонт. Кречет подпрыгнул к плетухе, клювом потянул рогожку. Тут Любимко
не сдержался и кинул на пришлеца кафтан. Да разве вольную птицу спеленаешь
одежонкой? Нырнул кречет в дверь, прощально визгливо закеркав — и только

знали его. Любимко выскочил из становья, пошарил взглядом по небесам, но не
нашел кречета в серой низкой мороке, едва сочащей влагу. Отец вышел следом,
натужно дыша, левая половина лица нелепо испроедена, сквозь прозрачный
пергамент мертвеющей кожи проступал череп: вывернутый глаз, обметанный
червчатой бахромою, тускнел от слезы.
”Не зарься, парень, на дармовщинку, — остерег Созонт, расслышав тайные
сыновьи мысли. — Чужое-то не удержишь, меж пальцей протечет. — Он взмах­
нул пястью в чужедальнюю сторону, куда, по его мнению, отлетел сокол, и с
внезапным восторгом добавил: — Любовь — она сильнее медведя”.
”Да ну тебя... Любовь, любовь. Возле же был. Расселся, как блин гретый...
Ему руку протянуть лень”, — осердясь, огрызнулся Любимко и скрылся в зимовейке. Да что толку досадовать на оплошку? Сам, раздевулье, тоже хорош: ему
ложку с хлёбовом в пасть суют, а он зубы сцепил.
Любимко раскрыл клетку, собираясь кормить птенца свежиною. Гнездарь
забился в угол, опал на гузку, нахохлясь, призакрыв голубыми пленками глаза,
и словно бы запомирал.
”Эх ты, курячий сын”, — Любимко жальливо погладил детеныша по взгорбку, и сердце его ворохнулось: под мягким, еще не загрубевшим пуховым пером
косточки были тонки, беззащитные, как у цыплака.
...На следующий день кречет появился снова. Он подскочил к гнездарю,
сидящему у варницы на вязке, и накормил его, срыгнув из зоба. Сокольники не
мешали, сидели в затайке за дверью.
В третий день Любимко расставил помчи, приторочил гнездаря к вешке и стал
ждать гостя. Кречет вытаился из небес на склоне дня, когда воздух сиренево
замглился. Презирая опасность, он неловко подпрыгнул к гнездарю. Любимко
дернул за шнур и накрыл птицу сетью. Воистину, без снасти и вши не убить.
”Спустил бы дикомыта. Зря намучаешься, — посоветовал старый вожатай. — Видит Бог, не окротить его”.
4

...Незагасимо, незаходимо северное солнце в короткую меженную летнюю
пору, и всяк неусыпный норовит напиться его живородящим теплом. И брусеничный след солнца, похожий на оброненное перо жар-птицы, не успевает отгореть,
вышаять до золы, как уже новая заря зацветает в малиновых постелях, поет хвалу
ярилу, увенчанному золотой короною: гляди, бажоный, вон за ближнею горою,
над припудренной мглою тайболой уже морошечно вспыхнула царева маковица,
и сразу слюдяной влажный воздух, до той поры призрачно мреющий, как бы
принакрытый кисейным пологом, вдруг зазвенел яро и рассыпался в поречные
бережины, на пожни и хлебные навины пригоршнями окатного жемчугу, одарил
щедротами всякую малую тварь, свернулся серебристой ягодой в каждом алчущем
зеве дремлющего цветка; лишь окуни в пониклые травы замлевшую от трудов
ладонь, и просыплется во вспухшую пясть студеная благодатная роса, омывая
сбитые в кровь руки. Вот он, щедрый дар Господа нашего, изливаемый из целеб­
ных уст Его...
Но Феодору не до красот. Душа его нахудо испроточена дурной маятою и
никакой наговорной святой водою до конца дней не оживить ее. От бесчестья
бежал монах и, вспоминая недавний позор, сгорал от стыда. О чем вознепщевал,
раб окаянный! Вынянчил гордыню в сердце, как змею в трухлой колоде, пригрел
дьявола за пазухой, почитая его за ангела. Господи, Господи, помилуй мя греш­
ного! — всплакивал монах и начинал еще пуще пехаться шестом меж разводий
лопушистой куги супротив коричневой быстрой воды вдоль бережин. И когда
вспотевал, изнурялся особенно, тогда и грех недавний позабывался накоротко. И
воспевал Феодор: ”Укрой меня, мать-пустыня, в темные те ночи...”, и еще пуще
работал шестом, забираясь в глухую укромину, словно бы мечтал забиться в такое
затулье, в такую скрытню, где бы веком не сыскать его чужому глазу. Монах
убегал подалее от дома с такою яростью, будто на каторге выгостился. Река Пыя
была петлиста, увертлив^, иногда затяжные заводи прерывались мелкими пере­
катами, запруженными древесным трупьем: порою открывалась веселая цвету­

щая бережинка с густым морковником и дудкой-падреницей, залитая солнцем, с
гудящими шмелями. Феодор приценивался к луговинке, к темному коричневому
крежу, под которым таилась тревожная глыбь, и вдруг пугался зазывной откры­
тости кулижки, слишком радостно цветущей, куда невольно приманит к огнищу
всякого скитальца. И верно, всякий раз он находил плешку, зольное пятно от
костра и мытарь для походного котла... Порою лес надвигался к самой реке,
морщиноватые от древности лиственницы, истекая вязкой серой, кренились об­
реченно над водою, выискивая ту особенную родниковую струю, куда вольно
опрокинуться и спокойно, смертно изопреть в ее глубине, обрастая ряской и
придонным рачком. На этих обмысках трава скрывала с головою. На таком носу
он однажды и вышел, закодолил обласок, как ерестливую лошадь, ее сразу отнес­
ло на вязке по струе на середину реки. Он ступил на берег, как в меховую шубу,
с макушкой утонул в метельнике, роняющем черные собачьи репьи, сразу обни­
завшие его холщовый зипунишко и пестрядинные портки; палые елины замоховели, отрухлявели, походили на подушки для лесового зверья, на усыпальницы и
ковчежцы для всякой твари, в этих дуплах, выскетях, валежинах и колодах легко
было укрыться всякой таежной животинке, но только не сумеречному одинокому
человеку. Феодор заглубился в тайболу, в лешачиное место, заросшёё так дико,
неурядливо и шально, что только северный охотник и смог бы прозябать здесь
ночами у костра, не ведая страха. И неожиданно монах выбрел на случайное
крохотное озерцо с табунком уток, поросшее лягушатником, с голубым зрачком
чистой воды, где плескалась рыба. По южной стороне оказался прогал, поросший
фиолетовыми пукалками и мышиным горошком, по краю обметанный вызреваю­
щей кислицей. От смородины над поляною висел густой терпкий дух, словно бы
полили поженку медовым узваром. Вот здесь-то я и заселюсь, вдруг решил инок;
заведу борти, кину в озерцо мережку и стану келейничать.
”...Научи меня, мать-пустыня, как Божью волю творити...”
Он вытаскал нехитрую кладь, тот скромный пожиток, что не дает помереть
сразу, но и особо не усладит черева. Ну разве позабудешь в северном засторонке
наодинку, когда медведко тебе за ближнего сродника, келейное правило: ”Как
рабыню, должно томить плоть алчбою, и жаждою, и бдением”. Пудовичок мучи­
цы, да пудовичок ржаной заспы для крупяной каши, да оленья постель, да портяной мешочек сущика на первую уху — вот и весь монаший живот. А ежели
захвораешь? иль окалечишься? иль зверь заломает? Где искать подмоги? кому
кричать с нуждою? о кого опереться? Но и то: сгоряча бежал из дому, в сердцах
взвился, как пламя из костра, как огненная птица на пожаре, когда нет никакого
удержу сердечной страсти. Бесследно канул из слободки, а сейчас, поди, хвати­
лись и ищут...
И пока бродил от реки к стану, да обсматривался, благодаря Господа за
немерклый свет длинного дня, да пока претерпевался к новому месту, то с каждым
часом обновлялся нутром, словно молодильной водою окатил истомленную плоть
свою и понудил к долгому земному быванью. Омылся в реке, в тягучем рыжем
омуте, держась за торфяной клоч, ощущая ступнею студеную бездну и невольно
замирая сердцем от преисподней стужи. Как лягушонок, всполз в дурман-траву
и давай валяться, будто конь-стригунок, обдирая бледную шкуру о травяной
сухой испод. Феодор бессмысленно таращил осоловелые глаза в предвечернее не­
бо и вопил оглашенно: ”Научи меня, мать-пусгы-ня-а!..” Потом кинул под себя
зипунишко и заморенно заснул, растелешенный, не чуя лесового гнуса, сплошь
покрывшего шевелящейся серой рядниной. Празднуй, празднуй, нечисть, пока
почивает христовенький: столько тебе и сласти. Ах ты, Господи, прости и помилуй
страдальца.
...Спал ли он сколько? но вроде бы над ухом в било ударили колотушкой, де,
вставай, инок, на ночное правило. От солнца за рудяной горою, что на супротив­
ном берегу, остался один желтый оследыш, и вся тайга таинственно зацвела
сиреневым, над папартами и хвощами выстелились туманные зыбкие холсты.
Зябко, мозгло... Бр-р-р! И тайбола вдруг зловеще сгрудилась, растопырила жад­
ную пятерню над одиноким поклонником, чтобы сгорстать его и задушить. Вот
тут-то, инок, и не дай себе послабки, вспомни древние научения пустынников:
устреми плоть к послушанию, а душу к молитве. Претерпевая озноб, Феодор
неторопливо стряхнул с себя комарье, не спеша оболокся, высек на трут искру,

раздул костерок. Запахло дымом, приютом. Земно поклонился огню: здравствуй,
Дом! Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй! — сотворил по­
клоны во все концы света, затем прислонил к бородатому окомелку иконку свя­
того Пантелеймона-целителя: тот протягивал страждущему лжицу со снадобьем.
Воспрянь, сыне, из скорби и изгони из сердца тугу, вдруг расслышал инок неок­
репший отроческий голос; образ растворился, из старой доски выступил мальчик
и протянул Феодору лжицу с травяным отваром, и почувствовал молельник во рту
пряный вкус святого причастия. Феодор спохватился, хотел поцеловать жалост­
ливую руку, но наткнулся пястью о закаменелый сук, торчащий из окомелка, —
и очнулся. Долго он молился на коленях, благодарил Бога за благословение, пока
новые сполохи не заиграли на встоке. И тогда принялся за послушание, ибо час
упустишь, днем не наверстаешь.
Бережинка о край озерца оказалась сухой, податливой, из ярого рудожелтого
песка. Вырыл схорон, наподобие рыбацкого бугра, разломал лодку и набоями
покрыл крышу, из березового вершинника набрал примост, лапником выстелил
пол, из досчатого поддона выкроил столетию и прибил на укосину, из речных
голышей слепил каменицу и обмазал придонным илом. Нора ли получилась из
трудов праведных? иль лабаз? келеица? скрытая? Но ведь с боков не поддувает, и
дождь не прохватит, и темень отступит перед лазом в зимовейку, и бесам прегра­
да, и зверю лесовому препона. И не велика беда, что лишь ползком попадешь в
избицу, и плечам не разогнуться в пустыньке, но зато свой дом и свой устав. Так
воспой же, монах, хвалу случайному приюту, и пусть покажется он тебе краше
царственных чертогов, ибо к такому житью чаще всего и подступается Христос...
Надрал инок осоты на постелю, застелил холщовым буйном, пахнущим саль­
ным зверем, — вот и лежбище; вместо подушки положил березовый чу рачок, на
таком сголовьице шибко не заспишься. Почивай, Феодор, распрями унылые на­
труженные кости, да пусть безгрешные виденья навестят тебя, и полночные ан­
гелы-охранители, защитники твои, не отступятся, бороня от врагов. И лег Фео­
дор, примерился тщедушным телом, чуя спиною всякий березовый сучок, прими­
ная осоту, приноравливаясь каждым мосоликом к иноческому ложу. Глаза со­
мкнул, вздохнул глубоко, на полную грудь, как-то истомно потворствуя плоти, и
сразу услышал растревоженную мать-землю, вспотевшую под укрытием, и густой
запах еще живой мятой травы, и прелый озерной дух, и прерывистый мышиный
писк, и комариный нуд, и мерный перебор речного переката, и гуд невмолчного
леса, и треск утиных крыл цз камышей. Задрал глаза под притолоку, из продуха
нанесло в лицо иссиня-черной водяной пылью; и вдруг всхлопало дверью, зашерстило свитки бересты на слегах стропилин, и тут с громом пал на келеицу проли­
вень. Слава Господи, что плоть бренная укрыта от лихой поры, и теперь время
спасать душу: то дождь напомнил о пригасшей нескончаемой заботе. Бог, сидя на
облацех, Один истинно чист остался, и Своими сладкими слезами кропит и кре­
стит все, созданное на земле в дни творения, и той благодатью всякий раз понов­
ляет плачевную жизнь.
Всякий урок от Господа будет в науку, если восггримешь его доброчестно и
благолепно, ежели ты не ханжа и не шрдоус. Ну, было, было, возомнил по
бесовскому наущению слишком высоко о себе, вот и выпал из седла прилюдно,
похвалебщик; напыщился, как лягух посередь лужи, вот, де, сколь я велик, да и
лопнул от своекорыстия, и оказался под кабацким порогом с кляпом в глотке. И
поделом тебе, варнак, поделом, не честись пред народом!
Вспомнил Феодор недавнюю выходку в церкви и пожух от стыда, закорчился
на постели, как бересто в огне. Ой-ой-ой! Но и то верно, что тогда в трапезной
вдруг очистился дух, и прозрел инок всеобщий русийный грех и ту зловонную яму,
в коей прозябает православный народишко, и открылась Феодору истинная дорога
во Христе. Как образ Господев испакощен донельзя пьяной десницей богомазахарчевника, так и источилась на человеке прежняя спасительная благодать, и не
явится вновь, пока не очистишься от прежних корост новым крещением. Но где
взять хоть горстку святой воды, чтобы смыть прах и гнусь скверны, коли грянуло
антихристово время, и нет ничего чистого на земле: и реки, и озера, и родники, и
кладези — все опечатано злодейцем, и не сыскать гремучей струи, в кою можно
бы погрузиться, и только из облака, пожалуй, где восседает великий Господин, и
можно принять крестильную купель.

Феодор обрадовался этой мысли и, позабыв о сне, торопливо содрал с себя
одежонку, на коленях, ушибаясь о коренья, выскребся из норы и давай скакать в
вязких от сырости папартах, меж елинников, нагребая на себя пригоршнями
парной июльский дождь. Что за лешачья пляска, что за бесово игрище? — вдруг
спохватился чернец, опомнясь, смутился от шпынских забав, и из-за каждо­
го куста и дремучего выскоря почудился ему мерцающий взгляд похотливого
козлища.
Вернулся инок в хижу, съежился на лежбище в комок и горько, навзрыд
заплакал: хотел душу спасти, а опять упал в грех.
Наутро инок уже знал твердо, что делать. Нарезал ивовых прутьев, связал
плетушку, обмазал глиной, смешанной с лиственичной серой, прокалил на малом
огне; эту своедельную кадку подставил под потоку в углу зимовейки, и скоро
посудина от частых дождей наполнилась небесной влагой. Облачился инок в
длинную до пят холщовую смертную рубаху и с пением молитв взошел в кадку и
трижды погрузился в купель с головою.
И стало ему кротко, и спала с души хмара.
***
В молитвах и послушании в диком лесном усторонье скоро текли дни; вот уже
и небо засвинцовело, заугрюмели и забеременели мраком предосенние ночи.
Казалось, потерялся инок, и никто уже и никогда не хватится пропащего. И на
душу Феодора снизошел спокой, коего он,не знавывал даже в келье Сийского
монастыря.
...Но однажды утром новокрещенец, спустившись к реке, нашел на берегу
коробейку со снедью, покрытую материным полотеничком.
5

”Эй ты... Спусти дикомыта... Зря маешься. Следующим летом слетыша от
него примем” , — настаивал Созонт. Любимко чуял правоту отца, но ерестился,
жалко было расставаться с птицей.
”Как это спусти? Сама судьба в руки” , — бросал на отца неуступчивый
горячий взгляд.
”В копнах не сено и в долгах не деньги... Иль не видишь, у кречета брылья-то
и загривок, как снег? Седатая, поди столетняя матка-то. Нарожалась... Только
намучаешься: ни молока, ни сливок”.
На воле канючил дождь, уныла, выморочна тундра после Ильина дня, когда
олень в воду копытом ступил. Давно ли полыхала, горела от жаркого ератика,
любовным стоном полнилась от тьмы тем жарких сердец, и той истоме, что
проливалась меж тундровых озерин и по скальным морским кручам, казалось, не
будет конца. И вот всякая живулинка повыросла за белые ночи, обметалась пером
да шерстью, отточила когти и зубы и стала сбиваться в стаи, смывая дождями
надоедных нажористых блох.
С ночи да во все утро опять сыпал ситничек, и от этой мороси в становье было
мозгло, сыро, разбередились истомленные долгими путинами кости. Надо бы
каменицу протопить, чтобы не поддаться лиху, давно ли хворь точила Созонта,
давно ли костлявая Невря дозорила у сшловьица. Любимке-то жарко, он не чует
стыл ости, он третий день бессонно бродит по зимовейке, крутится на двух саженях
пола, как закодоленная лошадь, от дверей да к заплаканному паюсному оконцу,
не сымая с десницы кожаной рукавицы с раструбом, некоторой восседает нахох­
ленный непокорный кречет. Крепко держит помытчик сокола за ременные путы,
исклобучивая птицу; рука его, согнутая в локте, уже давно занемела от должика,
закоченела и вымертвилась, стала чужою. Иногда загарчит кречет, как коршак,
злобно щелкнет рубцеватым коротким клювом, и давай заполошно махать пред
лицо помытчика опахалами свистящих крыльев, от которых ветер шумит по
хиже, словно бы норовит выстегнуть охотнику очи. Да и то правда: дерзкое и
многотрудное дело — клобучеченье дикомыта. Иной сокол к клобучку смирен,

день лишь подерзит, выказывая норов, а уж к другому утру, устав от кожаного
колпачка, надернутого на голову, и наголодавшись, смирится и покорно берет с
кулака помытчика поедь. Иная же птица к клобучку жестока, нет ей ничего милее
родимой воли, пространного неба и скалистых круч: в плену она скорбит, плачет
и засыхает от голода, сронив голову на грудь. И лучше всего, поймав непокорли­
вый характер сокола, отпустить его обратно в родные Палестины; пускай ярится,
гуляет он над землею, дозорит и пасет всякую тундровую тварь.

Третью ночь Любимко не спит, его шатает от устали, но он крепится из
последних сил, стараясь не выказать слабости. Трещит сальница в медной плошке
у порога., едва жидит темь, топчется Любимко по избушке, стараясь не натолк­
нуться о каменицу; он норовит шагать по-кошачьи мягко, чтобы не разбудить
отца; взглянет порою просительно в его запрокинутое, едва сереющее лицо с
ломтем седатой бороды, выпущенной из одеяльницы на грудь, в его темные, почти
черные обочья, в дольные глубокие.борозды морщин, где скопилась вековечная
усталость, и до тоски становится жаль батьки. Так и подмывает пожалиться и
попросить прощения за свою строптивость. Но и досада нет-нет и ворохнется:
разлежался в постелях-то, дрыхнет, нет бы сыну подмогнуть. А и не надо, не на...
Надернув клобучок на голову кречета, Любимко примащивает птицу на можже­
веловое кольцо и качает сокола, чтобы тот не заснул, не задремал, не набрался
сил. Но у самого от байканья смыкаются оловянные веки, в озеночки будто песка
сыпанули щепоть: воистину, нет ничего в мире слаже сна. Птица сердится, скоркает лапами, сдирая обносцы — суконные онучки, к которым привязаны сильца
с кольцами. Сокол скоблит обножи по желтой роговице до скрюченной когтистой
пясти и срыгивает погадку. В ответ у порога в коробейке жалобно верещит птенец,
уже вставший на крыло.
Любимко встрепенется от испуга, дернет за должик, притороченный к кожа­
ной рукавице, и задней мыслью понимает вдруг, что уже всхрапнул; он оборачи­
вается на смутный лик отца, и ему чудится, что здоровый глаз ватажного старосты
ехидно подмигивает: ”Ну, что, скопытился? В боярский-то двор ворота широки,
да из двора узки”. — ”Вот и не дам слабины, — строптиво шепчет в ответ
Любимко, вновь круто раскачивает птицу: та шипит, скоркает лапами. — Квело­
му да рохлому нет пути”.
Кинуть бы дикомыта на волю, как отец советовал, да сейчас отступиться
гордыня не велит: пущенная стрела просит цели. Для клобучеченья в государевых
московских дворах приставлены особые сокольники, поседевшие на кречатне.
Они любого сокола выструнят, сымут кислую шерсть. Но этого дикомыта нужно
сейчас взять в науку, прибрать к рукам; тут вовсе годить нельзя, иначе подохнет
птица с голоду, иль черевной черной немочи.
”Чего кобенишься, тварюга? — тоскливо спрашивает Любимко у сокола. —
Приноровись лишь, так государевы ребята разоденут тебя в шолка да бархаты”.
Любимко откидывает цевку клобучка, крохотный кожаный запон, закрывающий
глаза, чтобы разглядеть взгляд птицы, де не дремлет ли; кречет разводит клюв,
будто зевает, мертвея, выметывает тонкий алый язык, наверное, силится выска­
зать свое презрение. Любимко подносит гордеца к сальной плошке, висящей у
порога, к жиденькому огоньку, терпким зверным духом обдает изголодавшуюся
птицу, но бурые глаза ее с черными порошинами зрачков жестки и сурово непри­
ступны. Всем видом говорит птица: де, сдохну, варнак, но не поддамся тебе.
”И подыхай... карачун бы забрал. Задушу, тварюга, и дело с концом”, —
мелькает шально в голове. Любимко вспыхивает и оглядывается воровато на отца,
будто тот может подслушать его подлую задумку.
...Но на пятое утро, к концу семика, помытчик по-прежнему таскался по
становью с птицею, сам измученный вконец, приневоливал ее к еде, немилосер­
дно пехал в упрямо стиснутый клюв жидкое тельце чайки, только что убитой
отцом. Сокол отворачивался брезгливо и устало, он уже позабыл бывалую горде­
ливую стойку, вяло опал на гузку, примяв хвост, и как-то одряб, полысел, что ли,
потерял упругость крыл, и перо, утратившее вощатый блеск, взъерошилось. В
сердцах Любимко кинул поедь на пол, а сокол вдруг свалился с кулака помытчика,
резко подхватил дичину, на длинном ременном должике пролетел к плетухе, где
сидел скулящий детеныш, и стал торопливо проталкивать корм меж прутьев в
загородку.

”Любовь*сильнее медведя” , — тут вспомнилось любимое отцово присловье.
Любимко торопливо перехватил у сокола поедь, снова подсадил кречета на кулак
и сунул чайку на прикормку. Приказал птице: ”Сама жори да не кобенься!” И
кречет вдруг сдался, раздразнившись кровью, налипшей к зубцу клюва, он рванул
чайку из руки помытчика и принялся рвать мясо жадно, роняя перо, набивая зоб
свежиною. Воистину, голод — не тетка и медведя с ног валит.
Любимко погодил, пока насытится кречет, потом поселил его в отдельный
короб, оббитый изнутри овчиной, закрыл крышку. От долгой пытки птица изну­
рилась: она смирилась, прошла первую п а у к у и тут же, обессилев, впала в за­
бытье. ”Ну, Любимко, ну и прохват, — восславил Любимко сам себя. — Исклобучечил тещу, ой да испроворил дело. Завтра вабить примусь. Отныне ты от меня
не отвяжешься”. И с этой мыслью помытчик, не имея сил раздеться, присел на
постель, чтобы дождаться отца и похвалиться ему славной победой. Он только
смежил веки, чтобы унять резь в глазах, и тут же провалился в сладкую темь. И
довольная улыбка во весь сон не истиралась с его толстых, по-детски набрякших
губ...
6
...Нет, не спрятаться, не затаиться монаху ни в самом густом чапыжнике, ни
в скрытое посреди чарусов, куда, нет броду. Вот она, коробейка с материным
гостинцем, будто выпала из неба; под холстинкою колобки житные воложные,
какие может стряпать лишь Улита Егоровна, мезенская просвирница, да кулебя­
ки с вешним пахучим сигом; а вместе с ествою переслала матуха и.дух избяной,
и устав неписаный с его заповедями. Вгляделся монах в утренннмб чамру, в низко,
лохмато плывущий по-над перекатом волглый туманец, в розвесь ближнего, уже
пожухлого с исподу лопушника и падреницы, чтобы из морока выудить взглядом
мать-беспокойницу, изменщицу-еретницу, что, блудом блудя по тайболе, все к е
выволоклась к тайной хиже сына своего и тут, играя, укрылась в западинке: де,
найди-ка, сынок, меня... Вот сыщу сейчас и крепко-накрепко выругаю, приведу в
чувство... еще погодил монах, остывая, поокрикивал: эй, кто тутока? скажися, бес
иль человек? Но мать поопасался позвать, вдруг ошибся? вдруг блазнит? Но никто
не отозвался на вскрик, но странно, что и душа не успокоилась, а стоскнула вдруг
горько — так захотелось видеть матушку родимую.
Текучая вода следов не оставляет; и так решил инок, что слободской случай­
ный охотник, попадая в верховья реки, оставил от Улиты приветный гостинец.
Вкусил инок воложного колобка в скрытое своей, глядя в глубинную мать-землю,
уже коченеющую, пронизанную волосатым древесным кореньем, по которому
суетливо стремилось куда-то всякое мелкое живье; видно, искало зимнего приста­
нища. И тут захотелось Феодору слова молвить и самому послушать чужих
мыслей, и вкусить иного страдающего чувства, чтобы уловить в Божии сети
заблудшую душу и наставить ее на путь истинный. В миру так испоганилось все,
антихрист, празднуя победу, засевает погибель и смуту, а он, исповедник и
пастырь, Христов ученик, сбежал с поля битвы, как бы предал и продал сородичей
сатанинскому воинству. Ах ты, грех! ой, какой грех! — всхлопал себя монах по
коленям, и сладкий воложный материн рассыпчатый колобок показался горь­
ким... Ах ты, мати родимая, ах ты, проказница, уловила сыновье сердце в частую
мережку, опутала натуго и повлекла назад в домы. И куда спокой келейный
подевался? и тайга, прежде столь ласковая, вдруг угрюмо воззрилась, окружи­
ла темью и страшными звуками, и досель бегучие волки-шатуны нынче сби­
лись в стаю и привыкли похаживать о край озерца, подавая тоскливый с потягом
голос.
И стал Феодор с нетерпением ждать людей, чтобы перемолвиться словом, и
каждый рыбак из Окладниковой слободки, иль из соседних выселок, спускающий­
ся вниз по реке, казался ему кровником. И однажды три мужика, поддавшись
чарам Феодора, решили обновиться, и монах перекрестил их в своедельной кадце.
Из купели они вышли обновленными и понесли по Мезени-реке и далее в Поморие
грозное Феодорово вразумление: ”Послушайте, православные христиане! Ныне
у нас преставление светД скоро будет! Государь загнал весь народ в Москву и

погубит его. Будет пятнать их, и станут они в его веровать, отринувши Христа.
Бойтесь этих печатей, бегите, скройтесь куда-нибудь! Последнее время, анти­
христ пришел”.
...Истины являются к нам из уединений, размышлений и сновидений. Велика
ли полынья неба по-над вершинами замшелых лиственниц, но этот голубой зрак,
почасту затеняемый дождливой наволочью, есть заповеданный, незарастаемый
путик к Господу для всякого вещего сердца. Каких теснот и налоги вроде бы
знавывал по монашеской жизни Феодор, проживая в Окладниковой слободке?
часто ли до него домогались власти? какими препонами обуздывали? Да жил ведь
как Божья птаха, собирая Христа ради милостыньку на построение храма, матери
пособлял, не видя принуды, но все одно — душевные очи как бы замутнядись
темной водою суетной жизни, и вся та скверна, весь неиссякаемый грех, что
изливались каждоденно от мирян, липко льнули и к монаху, уловляя его в неви­
димые тенёты. А тут-то, средь дикой тайболы, в окружении зверья и вещих птиц,
какая благолепная широта сердцу, какой простор вольному духу, не знающему
узилищ. Бог привел за руку, Бог привел, — почасту шептал Феодор, вылезши из
зимовейки; он притирался спиной к седеющему травяному клочу, смеживал гла­
за, и то ли в тонкий сон впадал, иль в короткое забытье, когда вроде бы и чуялось
все, дышащее, растущее и умирающее вокруг, но и было куда-то западающим,
как бы за особую черту, за грань яви. В такую вот минуту однажды узрел Феодор
некоего старца ликом чудного, стоящего невдали, и рек тот старец: ”Ты же,
Феодорушко, обещался стать юродом... так не томи душу свою и не потрафляй
плоти... нарушивший обет свой похож на того лихоимца, что мздоимством ослеп­
ляет очи себе...”
Очнулся инок и, словно надоевшие лосиные камуса, стянул с ног сапожонки,
с наслаждением потянул изопревшие, истомившиеся плюсны в прохладную, уже
загрубевшую осеннюю траву. И как снизошло: решил более не носить обувки.
Снял суконную скуфейку — и дал слово никогда не покрывать головы. Инок
осмотрел рукава обремкавшегося холщового просторного кабата, заголил впалую
грудь, отодвинул оловянный крестик, как бы примеряя место для вериг, но не
успел ничего утвердить; всхлопал на озерце утиный выводок, и на противном
берегу из-за острой стеблистой осоты послышалась певучая молитва: ”Во имя
Отца и Сына...” Инок вздрогнул, окстился. Откуда баба в тайге? Но тут вынырнул
черный плат кокулем и исчез; из-за сухостоины показалась женщина в сером
понитке с красным кушаком и с узелком в руке, который несла наосторонь,
напрягшись, будто боялась что разбить. Она появилась столь обыденно, словно бы
направлялась на деляну к отцу из деревни, что вон за тем мыском: Инок узнал
соседскую хваленку.
— Ты откуда взялась, Олисава? — спросил оторопевший монах.
— Мы с татушкой вторую неделю на озерах стоим...
“ Девка уже по колена вытаилась из чапыжника, калтусина вязала ноги, пута­
лась за сермягу, и чудилось, что гостья выпрастывалась из гибельных болотистых
палестин. Марея, маруха, полуденная баба-замануха, гибельный искус, лешачи­
ха-водяница; тьфу-тьфу на тебя! Хотел сплюнуть и устыдился. Знакомые до боли
влажные страдальческие напряженные черничины глаз, чуть сплюснутые к вис­
кам, носик сапожком, взопревший, в бисеринах пота, назревшие, готовые излить­
ся брусеничным соком губы и белые, как холстинка, щеки. И какое-то белесова­
тое, изжелта, свеченье над головою, кое принял поначалу Феодор за столб лесового гнуса. И было пожалел незваную гостью: изведут комаришки христарадницу.
Сам-то притерпелся, а ее, ягоду-малину, изъедят сквозь. Феодор приподнялся,
намереваясь благословить девку, но что-то в ее облике насторожило монаха:
может, помертвелость лица и потухлость затравленного взора, устремленного
внутрь; как бы в опойном сне брела девица тайгою, ничего не видя, иль была
наглухо запечатана слободским чаровником.
— Ты не с неба пала, дочи моя? Смотрю, в кустах шеволится кто. Зверь иль
навадник? Ан тебя Господь спослал. — Феодор заговорил ласково, стосковавшись
по беседе, и вдруг смутился от того перемененья, что накатило на девку. Она
зазывно вспыхнула лицом, будто явилась на свидание с милым, и на скулах
расцвели малиновые зори. Тревога ударила в сердце скитника, и он ужаснулся,
видя, как стремительно упадает в смердящую пропасть, окруженный вранами. Он

вдруг вспомнил Олисаву в одной холстинной исподницо; мокро облепившей ху­
денькое томливое тельце с назревшими бодучими рожками.
— Отче, благослови, — шепотом попросила совратительница и уже потяну­
лась к мужицкой руке напрягшимися от желанья губами. И очнулся скитник и
возопил:
— Нет-нет!.. Сгинь, нечестивая, и рассыпься!
Феодор проворным ужом скользнул в свою нору, укромище свое, в скудель­
ницу, в тот ковчег, где собирался доживать до последнего дня, и с бьющимся
сердцем запер дверку на засов. И тут же у порожка свернулся на земле, прива­
лившись боком к студеной каменушке. Он почти потерял память, так выпугался
бесовского напущения. Слаб, как слаб человече! Феодор, ты в мнихах подвижаешься уж сколькое лето, ты обрел готовность к страданию во имя Христово и
всеобщее спасение, и вдруг, как труха, пропал пред красавушкой. Ой-ой-ой! — с
тоскою вскричал Феодор, моля смерти, и прислушался. Тишина стояла. И тут в
дверку зацарапались, просочился шепот, как из-под земли, глухой, тревожный,
но и сладкий, как грушевый узвар на меду:
— Отец святой, выслушай меня, не гнушайся... Кручина скрутилась во мне,
как змея в колоде, и ест-то она меня поедом, и пьет без устали мою кровушку,
затяжелела я тоскою, как баба на сносях, и так тяжко мне, так невмочно, будто
каменную гору-вараку содвинули на грудь, и холод могильный течет по жилам,
будто в ямку положили, запечатали на живом дыхании бедную голубку. — Олисавин голос, до того раздумчиво-кроткий, вдруг ускорил бег, зачастил, набирая
силу. — Братец мой бого-дан-ный... разлепи мне очи, соскреби черный вар...
На воле по-звериному рыкнуло вдруг, простонало с протягом на высоком
вскрике: так плачея у родной могилки переводит дух пред новым причетом, и в
эту минуту даже железное сердце возрыдает и невольно протечет слезою. И
показалось иноку, что сейчас, перехватив воздуху, с новой силой вскричит вопуха: ”Ой, да на кого ты нас спо-ки-и-и-нул” , оплакивая его, Феодора, вдали от
родного жальника, как опойцу, удавленника иль утопленника.
Но причет оборвался, за стеною подозрительно стихло. Вновь заперепадывал
осенний дождь-ситничек, заколотил по крыше. Феодор, запруживая дыхание,
прижался лицом к пазьям меж березового тонкомера, забранного без мха и черты,
и в щель увидел Олисаву совсем рядом. Она стояла на четвереньках перед дверкой,
отчаянно зевая, расширенные бессмысленные глаза ее, казалось, готовы были
вылиться из обочий и дрожали слезою. Вдруг девушка икнула раз-другой, обми­
рая сердцем и багровея, резко опрокинулась на спину, сгорстывая к подбородку и
зипунишко, и крашениный сарафан, и тонкого полотна исподницу, бесстыдно
заголяя лядвии; потом выгнулась рыбкою, и живот ее, грудь безмерно вздулись,
как бы начались в утробе смертные борения икотиков, засланных навадником
Салминым. Ничего не видела сейчас Олисава, ибо безумный вихрь объял ее от
земли и унес в небеса. Феодору бы отвернуться, а он, вот, с темным любопытством
надзирал в просвет, как в зрительную трубку, Олисавины муки, словно бы упи­
ваясь хмельной брагою. И тут разглядел монах родинку в девичьем паху, и
кудряво опушенный невинный зев, зазывный и безгрешный, от коего невмочно
было отвесть горячечного взгляда. Ой, стыд-то какой! И какая странная, досель
неизведанная мука. Ну и что? ну и что?! — оправдывал Феодор себя, шепча
пересохшими губами; они вдруг покрылась жаркими струпьями. Все в человеке
чисто и свято, ежели не осквернено блудодейством. Из этих врат, святым духом
зачатый, вочеловечившись, сам Исус Христос изошел... Но гиль поднялась в
душе, великая смута, и в этом искусе ангелы бессильно попятились от демонов,
стали отступать, ропща и негодуя. И тогда опомнился монах, ибо невинное и
безгрешное увиделось зазорным, и своего сердечного мрака тут устыдился монах.
Он зло сплюнул, в гневе ополчаясь на весь мир, что не спосылает уединения.
Наконец решившись, Феодор открыл дверцу и выполз. Шел ровный дождь.
Монах запрокинул лицо и остудил небесной влагой. Олисава хрипло, тяжело
дышала, то лаяла по-собачьи, то хохотала; и вдруг, не открывая рта, глухо
провещала: "Минеюшко... любимый. Жених ты мой во Христе. Гос-по-ди-и!”
Феодор затравленно оглянулся; показалось, что во всех концах света узнали о
признании. Ровно шумела тайга, по вершинам елинника перекатывались лохма­
тые, с проредью, тучи; они чередою наплывали из-за рек бураками, похожие на

клубы печного дыма, и частили дождем; меж ними просвечивало внезапно голу­
бым, осенним, студеным. И всякая небесная иорданка меж серыми клочьями
мыслилась Господним подглядывающим зраком. Де, ну-ка, мних, как ты вы­
кажешь себя во ските, без ревнивого догляда? устоишь ли пред бесовским воин­
ством?
Олисаву снова начало трясти. Ах ты, безгрешница, лежишь, немолчная, на
сырой осенней землице; как бы не натянуло в утробушку твою горячки. Тут и
укатает лихоманка, упасет в свои Палестины...

Девушка намокла вся, пониток пожух от дождя, плат скомался на плечи, и
темные волосы обвалялись в рыжем прахе и палой иглице, а лицо у болезной стало
сизым, как голубиный горбышек. Эк цучает, грызет сердешную; поди, сердечкото вытомилось, спеклось от черноты, как березовая губка. Дьявол-то неотступно
добивается власти, мечется в утробе: и морить — не заморит, и жить не дает; его
бы кадилом окурить, он не переносит ладану и живо бы побежал прочь, нечистый.
Вот ведь заведется червь окаянный в христовенькой, проточит ангельские ограды,
не вем где сыскав слабину, и пирует себе под самой душою у православной...
Олисаву опять завыгибало, и та*к мучительно вдруг она вскричала на все
дикое северное усторонье, что и монашье сердце от этого вопа перевернулось, и
он сам был готов разрыдаться. ”И ох-те-мне-чуш-ки-и, шрю-то вся полымем.
Подпалил, ирод, пятки, жжет меня. Минеюш-ко, роди-ма-ий, залей огонь!” ...Вот
и здесь демоны-то приманивают, искушают инока в скрытне его, приступают к
стенам, сыскивают лазы-перелазы. А я не поддамся на чары и коби и святым
крестом да молитвою загражусь от всякой чертовщины...
Но, однако, монах принагнулся, убрав глаза, оправил на страдальнице сара­
фан и невольно заглянул искоса, с каким-то любопытным страхом в закаченные
под лоб очи, в голубые озеночки, подернутые кровавой мутью, и поразился той
боли, что скопилась в несчастной, как омутная дегтярная вода, на которую упала
предвечерняя заря. А дождь-косохлест загудел внезапно тугой стеною, ветровой
шквал содвинул тайгу, елинник прогнулся, выстелился, как трава под грозою, и
рядом с кельей с хряском повалилась сухостоина, раздевшись от берестяных
рубашек. Осколками дряблой болони обрызгало монаха. И он будто только и
дожидался этой погудки, Божьего соизвола, подхватил Олисаву и потянул ее в
схорон, в иноческую скрытню, обдираясь локтями об иссохший вековой прах.
Феодор возложил болезную на иноческую худую постелю и взмолился пред икон­
кой Пантелеймона-целителя, протягивающего с неизменным состраданием лжицу со снадобьем: ”Милостивый господине, нетленный Христов лекарь и заступленник, как излечиваешь ты душу мою чудотворным елеем, так пособи мне в
неотложном деле, и прости мне, упадающему во гресех, ибо поступаюся я нынче
церковным обычаем заради спасения никудышного живота девки Олисавы, что из
Окладниковой слободы, соседа моего Ивана Семеновича Личютина дочи. И ее
такожде прости и помилуй...”
Много спознал Феодор от старика-грамотея и обавника Кокоши Бажена и ту
знахарскую силу таил впрок, боясь ее, как отравы. А тут грянул срок, прижало
страстотерпца и запонадобилось церковную молитву усилить старопрежними
кобями. Монах очертил вкруг себя углем, чтобы за эту черту не прошел нечистый,
и начал отчитывать болезную Олисаву, пристегивая ее четками по груди, животу
и бедрам со всей силы: ”На алионской горе и на абраминской горе пречистая
владычица мать богородица как породила Христа единого господа — при этом деле
не было ни колдуна, ни еретицы, ни с мужеского полу, ни с ребячьего полу и ни с
девичьего — не испортить и не сглазить ни чернцу, ни ченцу, ни попу, ни дьячку,
ни великому грамотнику. Огради ее, Господи, силою честного креста, рожденную,
молитвенную, крещеную, исповеданную, причащенную, рабу божию Олисаву...”
Девушка протяжно вздохнула, омякла вся, потеряла напрягу и явственно
молвила: ”Кирюшка Салмин, проклятый мучитель мой, изыди вон”. И с этими
словами изо рта Олисавы вышел пар. И уснула несчастная, ровно, безмятежно,
как бы под крылом у отца-матери, ровно бы сам Никола — поморский угодник
охранял ее покой. А Феодору-то куда деваться? Он не решится перешагнуть
очерченный круг, чтобы не подпасть в полон не наших. Нейдет из памяти воп
болезной: ”Минеюшко, любимый. Жених ты мой во Христе!” Пусть чары, коби,
лешева заманка в беспамятных словах, но ведь и всеми молитвами мира не

выскресть в сию минуту этого признания, не выжечь и каленой кочергою, коей
черти в аду мешают для нечистых кипящую смолу.
"Вставай, прокудница, — воззвал инок из круга. — Ишь омокла до нитки.
Простынешь сквозь, кому сгодишься?— А голос пересыхал, тончел и с томленьем,
никогда не знаемым прежде, едва вынимался из нутра. — Разумей, чадо детород­
ное. Блудная пища, питие да ума недостаток рождают в человеке похотение. Ишь
выскочила, как из Потьмы, да в середку леса на пир. Откуль расповадилась, такие
похмычки взяла, чтобы без венца да к мужику, к иноку на приваду и на посмех.
Восстань и поди, откуль явилась...”
А незваная гостья лежит, голубея лицом, омертвела пластом и не вем —
дышит, нет? Господь,сурово и праведно испытываешь ты меня, скрутил в жмень
сердце мое, а оно не каменная варака, не камень-баклыш, пока живое и шеволится, как вода на перекате. Ох те мне, — перекрестился Феодор, — сгинет девочонка
ни за понюшку, Ивану Семеновичу великие слезы. Ведь и не знает, поди, мил
человек, что ко мне сбегла, проказа. А кабыть девка-то и слышит меня да волынит,
прокуда, дует в свою трубу? Ну-ко, ну-ко?
И невольно выступил из круга, приклонил ухо, но услыхал лишь слабое,
умирающее дыхание.
”Эй-эй, слышь, злыдня? Пришла в себя иль нет?”
И снова не дождался ответа, а помолясь, стал раздевать, растелешивать
Олисаву; стянул пониток, набрякший от воды, и сарафан, и рубаху, и две нижние
набойные юбки, да исподницу холщовую. Раздевал сгруба, но и с тем неожидан­
ным проворством, к коему приневоливает нужда. И приговаривал, успокаивая
себя: ”И откуль в тебе такое бесстудство к Богу, презорство и бесстрашие? Кабыть
и непьяна, а яко кошка котов ищешь, смерть забывше. И что Любим про то скажет,
когда узнает? Я хоть видом и смирен, но до Бога силен, и не тебе меня блазнить”.
Инок разоболок Олисаву, окинул заневестившее тело сторонним взглядом, безо
всякой приценки натянул ветхую одеяльницу, второпях прихваченную из дому
(шерсть-то оленная давно повылезла), и вдруг случайно споткнулся ладонью о
наспевший пшеничный каравашек тонкого помола; и не сдержался, восхитился
беззащитной белизной груди с назревшей клюквиной соска, и нежно огладил,
задержал в горсти, как живого цыплака. И почуял Феодор сквозь упругую мякоть
титьки трепетный зов чужого податливого сердца. И потерявши себя, как бы в
забытьи, коснулся монах девичьих, вроде бы каменных губ, и губы готовно ото­
звались, раскрылись, как бархатные лепестки. Ах ты, обманщица, ах ты, суторщица! Вымостила, коварная, себе дорогу в самую монашью душу и выстелила там
нору... И устрашился Феодор, что пал так низко и нынче очутился у края незамолимого греха, а может, укатился и в самую геенну огненную. Ведь мысленно
согрешить — это похуже явного блуда. Столько лет суровил себя, все плотское
изжил, изгнал прочь, вытончел и иссушился костьми, как ивовый прут на юру,
как изветренный ягнячий мосол. И нй тебе! Яро поддался бесу и вознепщевал при
первом же случае самого Бога предати.
”Эй-эй, вставай, разорительница, блядка сатанина! — вскричал монах в
гневе. — Не иначе сам дьявол тебя наслал. Жена год проживет — рог наживет;
два года проживет — второй рог наживет; а на третий год мужа бодать будет. А
ты, юница, до свадьбы уже с двумя рогами!”
Феодбр выполз из хижи и бросился в лес. И три дня не навещал своего скита,
ночуя под еловым выворотнем. Он немилосердно вымерз весь и в стылости своей,
остамелости, запаршивленности вдруг сыскал усладу. И решился инок умереть
голодной смертью, чтобы немилосердной мукой искупить грех...
♦**
В четвертое утро, измозгший и бессильный, инок вернулся к келье. Возле лаза
его ждала коробейка с хлебами, покрытая холщовой ширинкой, расшитой де­
вичьей рукою. Но Феодор не притронулся к милостыньке. Он запер дверцу на
засов и возлег на свою позабытую постелю, на которой уже заселились лесные
мураши, как на смертный одр. И слава Богу, слава Богу, мурашам надолго хватит
поеди, умильно подумал Феодор о себе, как о покойнике; и не взялась его плоть

тоскою от черствой мысли. Давно сам попросился на подвиг, все волынил, а тут
подвинуло. Иль взаболь было струсил, как каженик под секирою палача? Блудня
ты, блудня, куда хуже египетской девки... Феодор поставил иконку Пантелеймона-целителя себе на грудь, запел псалмы и так забылся, уже не гадая про­
снуться.
...Не вечность ли прошла? Он отворял глаза и видел смоляную темь, прони­
занную мерцающими оранжевыми кругами; иногда светился в продухе шелестя­
щий ровный снег; он падал с кружением, как хлопчатая бумага, коей набивают
тюфаки; в иное время с-под крыши наискось падал солнечный луч, обнаруживал
убогое житье и усыпающего печальника. Оказывается, умирать было хорошо,
плоть стерпелась; и без того не балованная прелестями, изсохлая, как пустой
бараний рог, она сейчас будто гудела вся от небесной музыки, заполнившей
всякую жилку и мосолик. Инок стал навроде скрыпки с туго натянутыми волося­
ными струнами...
Порой кто-то пехался в дверку, иной день стучались, пытались сорвать запор,
просили откликнуться. Но Феодор затворил уста, ибо всякое слово стало лишним.
Грозились приставом, епитимьей; де, самому налагать на себя руки — непростимый грех, даже по-человечески не зароют, а сволокут за слободу к Инькову ручью
и закопают у болота, как падаль. Однажды, это уже далеко после Покрова, по
зимнему первопутку с провожатыми прибрела Улита; она скреблась у дверки,
плакала и умоляла пустить к постели одного словечушка ради, просила простить,
коли нагрешила в чем беспути, рыдала: ”0 й , на муки я тебя, сыночек, родила.
Проклятая твоя мати, Богом заклянутая”. Но Феодор не отозвался и на ее зовы.
Он, наверное, уже умер, ибо материн голос с родимой земли подымался по сол­
нечному лучу. Но никто из слобожан так и не решился взломать запоры в келье
и взять грех на себя; к тому склонились сообща, уговорив и Улиту, что днями
Созонт вернется с промысла и сам приберет упокойника. И пошли прочь, помо­
лившись перед келейкой затворника.
...А когда душа решила расстаться с телом, монаху Феодору привиделось, как
утопает он в тягучей болотине за Иньковым ручьем, куда сволакивают зарывать
опившихся и утоплых: коричневая торфяная каша уже полезла в глотку, забивая
гортань, и тут явился не вем откуда высокий монах в черном клобуке и в мантии,
с серебряной струйчатой бородою, в темно-синем зипуне, подпоясанный широким
ремнем; ступая по бездонным чарусам, яко по суху, он приблизился к погибаю­
щему и выдернул из тряса за долгое волосье безо всякой натуги, как белорыбицу
из мережки; и еще не опомнился Феодор, как по воздусям отстранился монах на
сухое веретье, на взгорбышек, поросший можжевелом, а в руках у него оказалось
дитя, запеленатое в меховой кошуль. И приподнявши ребенка над головою, неве­
домый спаситель воскликнул: ”Погоди помирать, Феодор! Не настало еще твое
время! Сам Господь дал тебе сына!”
Что за вещий сон? что за ангела обнимал неведомый монасе саженного роста
в вязаной скуфье с воскрыльями и в мантии со скрижалями? И воскликнул тот
старец, вздымая ребенка: ”Феодор, это твой сын! ” Что это: дух мой воплощенный,
не успев воспарить к Господину моему, уже нашел пристанище? Иль учение мое
облеклось в плоть, чтобы пойти на Русь? Но возглашено свыше: не пришло,
Феодор, время твое умирать. И разлепил очи инок, разодрал уже склеившиеся
вежды, напряг студенистые, уже покрытые могильным мраком зеницы и облобы­
зал иконку Пантелеймона-целителя. Хотел ноги в коленках согнуть, чтобы под­
няться, и не мог совладать с мощами. Но с лежака свалился на землю и долго
приходил в себя. И только через ломоту в костях понял наконец, что жив. Два дня
разламывался, пока-то вылез на волю, сварил ушного и похлебал горячей юшки.
Казанская уже стояла на дворе, снег выпал по щиколотку, и первые годящие
морозы запечатали землю. Вокруг келейки все выброжено диким зверем: знать,
поджидали монашей смерти; лиса оследилась у самой дверки в хижу.
Поначалу ознобно было бродить босым: плюсны заколеют, стучат, как дере­
вянные баклуши, от стыни аж сердце щемит до судорог, и всякий ледяной катых
иль мерзлый сук язвят ступни больнее каленого железа. Заползет Феодор в
зимовейку, унимая озноб, и давай возле каменицы жамкать посиневшие ноги,
пока-то отойдут, зальются краской, и тягучее нытье всползет выше голеней и
шулняток, до самой груди и там свернется ужом. Всполошится Феодор, примется

казнить себя: для чего наобещался Господу, червь земляной? И помереть не могу,
и в юроды не гожуся. Раздевулье, а не человек, касть пропащая. Заплачет инок,
воспоет псалм Господу сквозь слезы — и отмякнет тоскующая плоть. Скоро
ступни почернели, кожа полезла лафтаками, потом зароговела. Ко всему может
притерпеться смирённый русский человек. В Дмитриеву субботу понял инок, что
пора покидать келью. Сам Христос позвал его идти из лесу прочь, нести слово. Вот
и дитя выказал...
Сунул за пазуху иконку святого Пантелеймона, в карман — горсть сухарей
и отправился через тайболу прямиком к деревне Николе, чтоб оттуда свернуть на
Окладникову слободу. Когда невтерпеж становилось, то выл по-звериному, умяг­
чая надсаду; иль кинет зипунишко под ноги, потопчется, потискает ступни — и
дальше в путь. В потемни постучался в крайнюю избу, попросился на ночлег.
Впустили. Но дальше сеней не пошел: лег на студеный пол, подложил под голову
сосновое палено. В волоковое оконце светил месяц-молодик, трещали, садились
углы хором, из-под дверных соломенных обвязок, обметанных куржаком, сочился
из избы остывающий ествяный дух. Корочки бы хлебной позобать, — подумал
инок; и привздремнул на какой-то час до куроглашения, чтобы после встать на
молитву.
...С рассветом вместо родной слободы Феодор вдруг повернул на деревню
Кимжу, где у тамошних кузнецов заказал себе вериги и медный складенек.
7
Помытчики всей артелью правили запоздалый стол. Хозяйка трехведерный
лагун браги наварила, да с кружечного двора по воеводскому указу притащили
две четверти выкуренного вина. Да и как не загулять с радостного случая, ежели
ладом, до ледостава приплавились в позабытые домы живы-здоровы и не с пусты­
ми руками: а добыли десять соколов красных, да дюжину кречатьих челишв
крапчатых и серых, да ястребов и кобцов. Будет великому государю утеха.
Ожила изба артельного старосты Ванюкова, до сей поры унывная. Поначалу
осоловела с первой чарки, потом зашумела от говори, загомозилась, запокрякивала, а после и полетела с высокой рудяной горы по-над Мезенью-рекой вместе с
песнею, ибо у русской песни крыла не видимы бысть; столь мощны они и по-соколиному размашисто споры, что не токмо хоромы вознесут в заоблачные выси, но,
почитай, и весь поморский засторонок с его избами и церквами, сторожевым
детинцем и воеводской службою, с таможенной вахтой и кабаком, не зная удержу,
оторвется в небеса с матерой горы:
...Не пыль то в поле запьишлася,

Не туман то с моря пддымается!
Подымались гуси-лебеди, утки серые.
Не сами собой они подымалися,
Ясного сокола они испужалися...
Лишь Созонт Ванюков не пел, кручинился, темнел лицом и сурово взгляды­
вал на бабу, терзал молчанием. Но в подклети улучил минуту, поймал за плечо:
”Ты что, просвирница, парня-то на смерть кинула? И неуж рожалка не болит?
Ведь своя кровь”. — ”Отец, ты что баешь? — с обидою, сквозь близкую слезу,
удивилась Улита. — Ведь напраслину клеплешь”. — ”Напраслину тебе...напрас­
лину... До Канина слух: де, святой Феодор-отшельник в кельях запомирал. Что
за Феодор, думаю? на сына-то никак не прикину... Мутовка старая, сглазила мне
и второго сына, дак тут-то от материного не отступай, хоть бы глаза закрыла”. —
”Ой, Созонт, обижаешь. Ты ль не знаешь, какой он сутырливый да упрямчивый
с младых ногтей. Пришла, пробой у кельи поцеловала. Сынок богоданный, говорю
через дверку, дай мати благословения. Святый отче, не прогоняй родименькую.
А он кабатом завесил дверь, ничего не видать. Только слышно: тьфу да тьфу.
Плюется, значит. Мол, подите-тка прочь, каженики да отступники, де, самого
Господа продали. И ломать было вздумали, да соседушко наш Иван Семенович
кстати остановил: де, в святое место пехаемся, скит рушим, значит Бога не
наследуем. Он девку мою вылечил, а мы как нехристи. И отступились. Со мной-

то, отечь, паморока случилась, едва отвадили. Я было и выла, и причитывать
принялась, думаю, вдруг отзовется. Сын ведь. А он, как каменная корга под
водою, затаился в зимовушке. Ухом-то прислонюся — слышу, что живой. Пригрубо дышит — хр да хр-р. Не то грудь застудил, а? Отец, сыновья из твоих жил
свиты, да из моей крови. Ты вот на меня клепаешь, де, родильное место не болит!
Да оно невмочь стонет, душу насквозь пронимает. Ты где-то в море, а мне,
кукушице, каково? Одни пересужают: ангела родила, другие — сатаненка. Вы­
плачусь втай да и снова жить примусь. Ой, тато, тато, хоть ты не казни, прости
меня. Ведь по любви сходилися, а не по горю”. — ”Н у, будет, будет, — смягчаясь,
ответил Созонт, пряча взгляд, и вдруг заторопился: — Госгей-то позабыли, вино
мерзнет, привечать надо... Не реви, явится скоро. Весть была...”
И только Созонт поднялся по лестнице к гостям, как через боковое волоковое
оконце из подклети, раздернутое для продуха, донеслось вместе со скрипом снега
сладкоголосое тончавое причитание: ”Ангелы-ти Божии осиротели, зазябли под
родимым оконцем, и никто их не прижалеет. Ишь ли, они милостыньку просят
под своими-то окнами. Нету им заступы от чертей окаянных, что владают в чужих
хоромах, хозяину ют да опиваются!”
Улита сразу опознала сыновий голос и поначалу обмерла, как бы уличили ее.
Не блазнит ли ей? Втай-то давно уж спровадила кровиночку на небеса, а он, как
гость незваный, явился вдруг. И торопливо смахнув слезу, поспешила на заулок,
откинула щеколду, распахнула нижние ворота, чтобы с радостью принять инока.
И всплеснула руками: Мати Царица Небесная, что за чужой пришлец на их двор?
В придранном рубище, в ремках весь, словно псы драли, голова заиндевелая, седая
борода косым неряшливым вехтем, в руке суковатая черемховая ключка. Ноги
синие, чугунные, в черных язвах, как озерные щуки, выныривают из снега,
спинывают мерзлые коньи катыхи. Андели-андели, не самого ли Христа из Сион­
ских пустынь спосылал на север Бог-отец? Обомлела просвирница, не веря глазам
своим. Да нет, тот чернявый, глаза медовые, а у этого глаза сыновьи, лазоревые,
под куцыми льняными бровками, и нос тонкий, пережимистый — егов же. А тогда
пошто босой-то в плящий мороз? Я лишь выскочила без шубняка, а уж ожгло.
Видать, идет судить наши вины, сулит наказаньем.
Подскочила к сыну, кургузенькая, и растерялась: под благословенье подойти?
иль обнять, как мать блудного сына, прижать к груди бедную головушку? Для
кого-то он монах, отшельник Христа ради, а для нее — родименький. Пока
соображала, Феодор прошел мимо и сразу поднялся в верхнюю избу к гостям.
”Ну что, пировники? Не чуете дня судного? Ублажаете неублажимое, душу
забывши! С бесами расселись за одним столом, хлеб делите, а ангелов-защитников прочь погнали! — сурово возгласил инок, переступив порог родного дома.
Отыскал глазами образа, отбил поклон. — Господи, помилуй заблудших, ибо не
ведают, что творят”.
Дверь инок нарочито забыл распахнутой, и с моста клубами повалил мороз­
ный пар. Гостебщики оборвали песню, с хмельного азарта худо соображали, что
за наваждение навестило их, да мало того — и корит. Й никто из помытчиков-артельщиков не признал хозяйского сына. Лишь Любим подхватился искренно из-за
стола, вскричал: ”Брателко, ой, да это брателко мой! Ты не с волками ли ратился
в лесу?” Но Созонт попридержал младшенького за рукав, пошёл навстречу Фео­
дору, осоловелый с вина, с долгого похода, с трапезованья. Помешкав, широко
раскинул руки, а потом жаркохгорстал монаха: ”Ты не кори нас, Минеюшко, не
брани, святой отец. Ты уж прости нас, грешных, не суди сурово. И то слава тво­
им молитвам, что живы все”. — ”Не говорю — не пейте, но говорю — не упивайтеся”, — признал Феодор привальный пир, троекратно, по-русски поцеловал
отца, на миг оттаивая сердцем. ”Ты совсем от нас собрался?” — увидя впереди
сыновью дорогу, спросил Созонт. И вдруг всхлипнул отважный поморец, что не
однажды медведя брал на рогатину и не робел.
”Отец, я же обет давал юродивым стати. Иль позабыл?”
”Лучше бы не знать мн£ того дня, сынок... Я был Медвежья Смерть, но ты
меня, однако, пересилил”.
Феодор не ответил, подошел к разоренному столу, выпил квасу корчик, да
соленого огурца горбушку положил сверху на ломоть ситного каравашка — и тем
заел голод. Отвлек отца в сторону, еще спросил: ”Келейку-то уряживал? Ах, да...
Знай же, я мимоходом. Отведи мне место спать-ночевать, достойное чину. Я долго

не задержуся.. Я мимоходом”. Избяное тепло размаривало чернца, его схватил
озноб, нестерпимо заныли ноги. Хотел на повети в сене заночевать, да вот сломал­
ся нынь. В запечье, где прежде бабушка жила, повалился на ее лавку, зарылся в
старые лопатины и забылся. И не слышал, как плакала мать, растелешивала да
уряжала сына, смазывала обмороженное тело гусиным жиром...
***
”...А едучи ему, Елезару, дорогою, самому берегчись от пьянства накрепко и
служилым людям, и помытчикам пьяного питья и табаку пить, и зернью играть,
и никаким воровством воровать отнюдь не давать, от всякого пьяного питья и
табаку, и от зерни, и от всякого воровства, и от блядни унимать большим твердым
подкреплением, чтоб их служилых людей и помытчиков нерадением и пьянством,
и от нечистых скаредных людей над птицами великого государя, над кречетами
никакое дурно не учинилось, и от пьяных и нечистых людей кречеты б не по­
мерли...”
Такой наказ получил царский сокольник Елезар Гавришов, что отправился
из Москвы за уловленными птицами в Холмогоры и на Мезень. Еще вручили ему
государеву подорожную грамоту за красными печатями, чтоб с помытчиков на
внутренних таможнях налогу не брали, воеводы отпускали корм и подводы давали
безотлагательно. Велено было Елезару скакать без помешки, чтоб соколов не
истомить в подворьях помытчиков, да и большие протори и проеди терпели зем­
ские от потешной кречатни: ежедень лишь на корм каждой птице отпускал вое­
вода по две деньги. Но долго попадал нарочный в Окладникову слободу: дороги
держали. Вот уж и Введение на дворе, а реки не встали. К Николе поджидали на
Мезени нарочного. Тем временем ящики колотили, оббивали изнутри войлоком
и рогожами для покоя птице, чтоб не захворали в долгом пути и не поломали
перьев; те кречатьи ухороны устанавливали на возки да спеленывали веревками
потуже, проверяли полозья и копылье, и обвязки, и упряжь, чтоб дорогою не
распоясались возы, ибо большой грозы можно натерпеться не только от царева
спосыланного, но и от самого государя по ябеде сокольника. Береженого Бог
бережет...
Любимко пытался Олисаву перехватить, а та в своем дому таилась, и подруж­
ки на посидки не могут выманить. Через заулок избы, одним сугробом разделены,
а как за крепостной стеною: да и то верно — родное печище будет понадежней
острога. Только у зальделой портомойной проруби в подугорье иль у колодезного
срубца, когда девица с ведрами шла по воду, и улучивал Любимко минуту, но, как
назло, при материном крепком пригляде: попробуй тут перекинуться горячим
искренним словом иль утиснуть в затишек, в затулье за банькой, когда дозоры и
каждый шаг схвачен чужим любопытным взглядом. И потому Любимке надерзить
лишь хочется Олисаве, что-то выкрикнуть хваткое, глупое, сгруба, чтобы закрасела от смущения девичья щека.
...А сердце-то, оно об ином поет, оно от любви задыхается. Ой, Олисава,
голубеюшка, не слушай ты моего поганого языка, сплюнь за левое плечо все мои
завирухи; то не я токую, а чертячиц сын, что ведет меня с росстани на худую
дорогу. Ты обвейся ласковой зверушкою вокруг меня, прислони ухо и услышишь,
как жарко в груди моей куют кузнецы, невмолчно гремит наковальня и пылает
горн: это сердце мое тужится полететь из теснин, так неурядливо, одиноко ему в
юзах, так тоскнет оно в неведомом полоне. Красавушка, не гляди на меня испод­
лобья, не сутырься, не прячь остуженных печалью глаз: не невольник я тебе, не
навадник, не Кирюшка Салмин, что, бают, насадил в тебя икоту. Пустое все,
пустое... Дай-ка поцелую и губами затушу самую горькую трясавицу. Аль не
веришь? Дай-ка изукрашу твою темную шелковую головушку костяным гребнем,
коий сам испросекал в подарок и с верными надеждами негасимыми во все светлое
нашенское лето...
После Введения зима укрепилась, земля разом принакрылась снегами, от
стылой белизны в солнечный морозный день щемило глаза. С дня на день по
убитой дороге ждали царева сокольника, а там и в путь сряжаться кречатьему
старосте Созонту Ванюкову с малой ватажкой для ухода за птицею: считай, что

последняя дорога в престольную для Медвежьей Смерти. Уже и подорожные
кормовые деньги получены у воеводы Цехановского и лежат в подголовнике. Но
все чаще подумывал Созонт, а не спровадить ли до Москвы заместо себя сына с
белым кречетом, что достал Любимко по своей охоте, вернее — послала сама
судьба. Пусть поднесет лично государю. Не дай Бог задурует парень в слободе без
присмотру и попадет к воеводе на правеж. И к Олисаве ежедень тянется, мыслит
в жены, а какая баба из хворой девки? Не нужна мужику больная жена да бедная
сестра. Собою-то видный удался Любимко, в сажень вымахал, такой окомелок,
любому салазки загнет, в калачик вымнет. Может, и глянется государю и подно­
шением, и статью своею, а там... Эх, кабы не подрал тогда медведко Созонта, быть
бы ему нынче в стремянных, а то и в подсокольничьих. Любит государь отважных
людей, и сам труса не празднует. Только и боится государь Самого Господа Бога
да Сына Евонного Исуса Христа...
***
По санному пути привезли Феодору вериги: пятифунтовый кованый восьми­
конечный крест на цепи с кожаными оплечьями. Тяжеловаты для сухомясого,
изнуренного постами человека. Инок примерил Христовы доспехи и остался до­
волен: изрядно постарались кимженские мастера. Теперь инок постоянно ходил
сушрбым, глядел в землю внешними очами, но зато внутренние постоянно вни­
мали небесам.
С Воздвиженья, хочешь не хочешь, а шубу с зипуном сдвуряживай. Феодор
же мало-помалу приобтерпелся, вошел телом в постоянную нужду, не так кол ел
костьми и страдал. Но чувствовал на себе постоянный ревнивый догляд слобод­
ских церковных нищих и монаха-уставщика, что жил в земляной кельице при
соборе. Помнили те и постоянно раздували молву, как лжемонах Феодор сидел у
кабака на цепи с кляпом во рту.
...Ну, ревнивцы, запирайте дороги, ставьте предо мною чеснок вышеоблаков,
но вам не заградить прямой, как солнечный луч, путик мой ко Христову седалищу.
Приидет день, и будете плакать по мне, как по невинно убиенному агнцу, коего
заклали по своей завистливой гордыне, упиваясь жертвенной кровью. И святая
малакса не спасет от судилища за изветы и напраслину, коей тешите себя посто­
янно...
Феодор выходил в слободу босым, выбирая для того солнечный морозный
день, обходил детинец, благословляя приворотных стрельцов, и соборное кладби­
ще, тропил вокрул келейки церковного монаха Пакулева, пел псалмы и стучал
батожком, развевая, полами просторной хламиды. Слободские бабы возлюбили
инока, дети кидались коньими калыхами, а парни кричали вослед блаженному
всякие блядки.
Феодор выкроил из некрашеного портища и сметал через край суровой ни­
ткой подобие охабня, но безо всякого подклада, и теперь так и ходил всюду в
исподниках и долгом покровце, туго стянутом под шеей ворворками, чтобы никто
не подглядел его вериг. Но чаще монах хлопотал возле схорона, уряживал в
подклети келейку, хотя твердо решил удалиться в бега. Рубил обло углы, тесал
изнутри срубец, пазил, подгонял на воле клеть, опускал бревна в подполье, но
мысленно уже давно мерил дорогу обратно к отцу Александру Голубовскому на
Выг: оттуда пришли слухи, что возле старца объявились истинные скрытники,
подвиг коих славен аж до черкасских земель.
Чтобы отец шибко не тужил и мать понапрасну не изводилась, монах уноровил себя и на уличное послушание возле дома обувал на босу ногу толстые валяные
калишки, всякий раз восклицая Исусову молитву. В канун Николина дня вдруг
решил Феодор пока погодить и еще посидеть на Мезени, доправить до ума келеицу, чтобы было где при нужде душу спасать. С обозом же кречатников отправит
он к старцу Александру вестку, а сам двинется в дорогу после Паски. И засел
Феодор за письмо: ”Отче честный Александр, я, многогрешный, видя вашу глу­
бокую святость, прибегаю к вам за наставлением. Вы есть мой пастырь и учитель,
и наставник ко спасенному пути. Я оставил родителей и дом в далеком отрочестве
и к тебе прибег, отче честный. Ты благословил меня на пустынное житие, тобою

я, грешный, сподобился ангельский чин восприять. Ты благословил меня на пас­
тырство, сие иго тяжко мне, отче честный. Ты знаешь мое намерение в жизни,
Бога ради не оставь меня без научения, я всеусердно прибегаю к вам за научением
и объясняю вам свои желания. Первое: желаю быть в юродстве, как обещался в
клятве своей. Второе: желание быть в затворе и для чего выкопал себе место в
земле. Третье: выйти на обличение безбожных, дабы пострадать. А как быть,
разсудите. Вериги я уже достал, облачился и такую благодать несказанную приял,
что и не описать. Бога ради прошу тебя, отче, не оставь меня в сиротстве, и токмо
тобою надеюся приведену быти ко спасению. Бога ради благослови и помолися за
меня, многогрешного. Теперь я ожидаю быть отставлену от иночества через
врагов моих, которые с первых дней моего приятия благословения от вас грозили,
что долго я здесь не наживу. Теперь, когда постриглась от меня Дарья Кузьминишна, то за мое дерзновение Пакулев говорит, что скоро собор будет, приедут в
Окладникову слободу старцы и меня отставят. Я есть пришлец на этой земле, не
имеющий, где главы приклонить. А они, мои гонители, слепо вперлись в новый
служебник, присланный с Холмогор, будто он не от Никона переложение, сатанина угодника, а небесного Правителя. Я сердечно каплющие слезы проливаю и
родимую страну оставляю, пусть Пакулев живет и управляет, и никто ему не
мешает. Но теперешнее время идти по миру шататься — время опасное. И я, быть
может, как бродяга иль преступник, от пули паду в неведомой стране, иль буду
замучен. Прости Христа ради, отче, если трудно покажется мне бродяжничать,
тогда лутче решиться идти на обличение. Там многого терзания смерти предадут,
быть может, тем не погрешу, Господь видит все, чего ради и кого ради сие позво­
ляю. Того ради подумаю и изберу из двух одно, странствие или страдание: и
странствие не может быть без страданий. Я все время очень жалею, зачем я
остался, когда вы меня оставили. Когда я на родину пошел два года назад, то не
думал быть духовным правителем, так же и постригался не того ради, но здесь
невольно принудили благословение принять. И потом начали изгонять. Отче
честный, помолитесь Господу за мя окаяннейшего, да милостив буди Господь в
день судный за ваши святые молитвы, а вместо епитимьи кровь моя прольется за
грехи. Бог даст, и после Паски думаю свидеться с вами и облобызать ваши ступни
отца моего...”
***
И все же уловил Л юбимко красавушку Олисаву, залучил в тенёта в тот самый
день, когда прибыли в Окладникову слободу и остановились на дворе кречатьего
старосты Созонта Ванюкова государев сокольник Елезар Гаврилов и московский
служивый Семейко Дежнев; тот, бродня, охочий до странствий человек, дерзкий
до ходы, вознамерился в очередной раз спытать судьбу; летом он отправлялся за
Камень сыскивать государю новых земель и неведомых ясачных, а теперь вот
подбирал в поморскую артель рисковых людей, кто знавывал Обь, Мангазею и
Енисей не понаслышке. Пока в избе пили братчину, да хвалились бывалостью
своею, на угоре столпился кой-какой праздный мезенский народишко, охочий до
досужих сплетен и новых лиц; тут-то и выскочила на крыльцо на чуток, да и
остоялась голоручь, в одном шубняке, накинутом на плечи, Олисава Личютина.
Любимко споро, по-ястребиному приметил соседушку, из-за взвоза вынырнул,
по-за сугробами прокрался к суженой и вдруг шепотом, врастяг взмолился: ”Олисава-а, слышь-ко...не бежи меня, не очурывайся. — Он заторопился, зачастил, а
губы отчего-то коченели и потому гугнил, запинался за слова. — Пойдем, Олиса­
ва, к нам в лабазню, белого кречета покажу. Такая ли чудная птица. Богом мне
насулена. Отец нынче в Москву с ним спроваживает”.
Олисава вздрогнула, боязливо запахнулась в шубняк, схватилась за дверное
кольцо, чтоб бежать прочь от навадника, но что-то в голосе Любимки, жалобное,
смиреное и покорливое, понудило остаться.
...Но ты-то, бой-парень, не теряйся, распуши кудри; ты же не кисель молоч­
ный, не дижинная шаньга, растекшаяся на противне, не молошная яишня, что
жидко маслит губы? оправь крыла, да и бей лебедуху в зашеек, волоки в гнездовье.
Зажми сердце в горсти, не отдавай его в полон трясовице. Эвон как тебя всего

ознобило, аж с лица истаял, и глаза уплыли. Ведь востер на язык и в делах хват,
средь слободской поровенки известный ухорез и первый кулачный боец; а вот
велика ли Олисава, вся в твоей горсти ухоронится, но так повела себя, так закру­
тила голову, что ты, молодец, вроде весеннего шмеля-медуницы сам уместишься
в Олисавиной щепоти.
И этой своей внезапной малости был особенно рад Любимко и сейчас ластился
взглядом к молчащей девице, как напроказивший щенок. Прежде-то он постоян­
но выхаживался перед Олисавой, ходил гоголем, посмешки строил, притискивал
к углам прилюдно, рукам воли давал, на вечерницах дразнился: ”Ой-лиса-ва
патрикеевна к нам из леей пришла кур щипать”. А тут свечой истаял и обволок
талым воском стылое девичье сердце. Воистину: любовь — она сильнее медведя,
ежли сронила на коленки первого слободского подсокольника, к коему сызмала
перешло отцово прозванье Медвежья Смерть...
И поддалась Олисава призыву, и ничто не екнуло с болезненным стоном в
груди: слава те, Господи, умолкли икотики. И мысленно возблагодарила девушка
и монаха, что изгнал лихо из ее утробы. Но не ведала Олисава, что отныне взамен
заселилась в ней присуха. Соскочила Олисава с крыльца, чуть ли не в охапку
Любиму, и поспешила заулком на подворье Ванюковых, смущенно выглядывая,
не зазрел ли кто из местных колокольщиков-переводников. Живо по слободе
отольют байку, де, дочи Ивана Семеновича за соседа замуж собралась, та самая,
порченая, своеносая и сутырная, что лонись угодила на запуки навадника
Кирюшки Салмина. И когда у дверей кречатни расписные валенки°опахивала от
снега цветной рукавичкой, то искоса высматривала, не промелькнет ли где лицо
инока Феодора, будто с ним нынче столковалась удариться в бега.
Только вошли 6 сушило, где в чуланчиках на колодках сидели соколы, Лю­
бимко и оглядеться не дал, охапил девушку, притиснул к углу и сомлел вдруг весь,
столь желанна была Олисава. И куда-то сила в руках подевалась? Но Олисава и
не противилась, не ратилась, да и где ей совладать с парнем, что в оленьей малице
да в меховом куколе, из-под которого выбивалась на распаренный лоб темнорусая
прядка волос, воистину походил на великаньего таежного зверя, что мог приви­
деться лишь во сне. Тут не кобенься, не ширься особо, не задорь понапрасну на
худое, а замри и стой. Голова девушки была где-то под мышкой у Любима.
— Ну что, котораться будем, кто кого оборет? — Олисава подняла лицо, в
просвет приоткрытой двери пробивал морозный солнечный луч: в этом свете лицо
девушки, казалось, было высечено из моржовой кости, а в крохотные продавлинки на щеках пролито брусничной воды, а губы рдяные — назревшее вишенье, а
глаза круглые изсмугла-синие, с просверком насмешки. Иль так почудилось? Но
они-то и держат Л юбимкин напор, всю отвагу порастерял он. В этот ровный взгляд
натыкается Любцмко и робеет. — Звал-теребил, чего-то сулился показать, а
сейчас воды в рот набрал. Чего дрожишь-то? Как на борону сел. Где-то он порато
смелой, а тут языком своим подавился.
...И-эх, ведь самые обидные слова откапывает Олисава. Она вроде бы настежь
перед парнем, смирена и податлива, свернулась клубочком, но решись-ка понахалке толконуться в распахнутую дверь, а там — капкан. Живо расчешет лицо
ногтями, наставит печатей, чтобы вся слобода дивовалась. Знает Любимко своен­
равную соседку и, сбивая внутреннее кипение неясным путаным бормотанием,
пугается уноровить в западню: ибо немилость и гнев девичий можно пересилить
терпением, а насмешку и долотом не выдолбить, если угодит она прямо в гордое
сердце. А черт за плечом нашептывает: вали девку на копешку, да юбку на
голову... Сама к венцу побежит.
— Отступился бы ты от меня, Любим. Зря маешься. — Взглянула в открытую,
прямо в глаза парню, а сама разом пожухла отчего-то, и губы увяли... Ой, девонь­
ка, опомнись, державу свою рубишь. Такими женихами пробросаешься. Такие
женихи на дороге не валяются. О таком женихе любая хваленка в Окладниковой
слободке локти кусает и подушку уливает слезьми.
— Олисава, я чего хочу сказать... Я ведь в Москву днями. Кто знает, когда
обратно. Судьба не застава, не минуешь стороной.
— Руки убери... Заговорил. Наш немтыря рот открыл. И поезжай. Скатертью
дорога. Пусть Дуська Иглина по тебе страдает.
— Она-то здесь с какого краю?

— С ближнего. Сама видела, как у Аниськи Шмаковой на вечерке тискал. А
та, телка, лишь ржет, бесстыдуха.
— Это понарошке. А я тебе все лето гребень испротачивал. Гли-ко, поди, в
самый раз? Не гребень — корона. — Любимко достал из-за пазухи ширинку,
размотал, добыл подарок. — Дай примерю. — И потянулся к шапочке-столбунцу.
Олисава отмахнулась, гребень отлетел в сено.
— Ах, ты так, да? — шутошно вскипел Любимко и пошел приступом.
— Только тронь... Котыни-ти выдеру с корнем. — И вдруг, чего не ожидал
Любимко, приникла лицом к груди и заплакала горько. — Отступись, прошу
честью. Испрокажена я, иль не слыхал? Набедуешься со мною, как с худой
кобылой. На что тебе порченая? Ни сряду, ни ладу...
— Олисава, я тебя в боярони уряжу. Вернуся из Москвы, сватов нашлю. —
Шептал жарко, наискивал прячущиеся девичьи губы и никак не мог сладить:
упрямилась Олисава. — Ах ты, заботушка моя, печальница, горюпшца. Не бойся,
я тебя из рук не выроню.
И такой сладкой мукой занялось Любимкино сердце; костерцом заполыха­
ло оно.
И вдруг на их беду раздался во дворе материн голос.
— Опять забыли дверь на сушило запереть. Бродят туда-сюда. Все тепло на
улицу, — боршала Улита, с кряхтеньем обметая валенки на ступеньке. — Они
выстудят, а я топи...
Вспыхнула, опомнилась Олисава, выскользнула из Любимкиных рук и опро­
метью кинулась на улицу, едва не сшибла с ног просвирьню...
***
А через три дня собрался обоз. Из сушила с особым бережением поместили
соколов в кречатьи ящики: каждую птицу вабили мужики на кожаную рукавицу
и, держа за опутенки, несли к возкам с той гордоватой осанкою, что выказывается
в русском человеке в особые редкие минуты, порою и раз в жизни. Народ толпился
на угоре и, не смея войти на подворье Ванюковых, глядел через заворы с восхи­
щением и нескрываемой завистью. Пред сами царские очи могли предстать их
печищане и дождаться незабываемой милости. Всяк мечтает хоть однажды узреть
великого государя, пасть пред ним ниц, но редко кому выпадает такое счастие.
За старшего от мезенских помытчиков на сей раз выбран был Кирилл Мясни­
ков. Помолились промышленники в соборной церкви, да и, благословясь, отпра­
вились в неближний путь: а дорогй той, ежли неторопкой ездою, то почитай
месяца с два. На Лампожню, оттуда на Карьепольскую пустошку, на Кулойский
посад, Пинегу и далее от яма до яма на сменных лошадях. Волосяным арканом
вьется по снежной целине набитая корытцем дорога, развешенная на бережинах,
щ е часты заносы; низкорослые мохнатые мезенские лошаденки, мерно кивая
мордами, машистой ступью тянут сани; в каждых розвальнях по мужику, всяк в
совике оленьем, да в катанках пришивны голяшки до самых рассох; тепло обоз­
нику и, как из гайна, из беличьей норы, зорко выглядывает его обветренное лицо
с выпростанной наружу бородою, скоро покрывшейся куржаком... Попадайте,
христовенькие, и пусть не покинет вас удача, не подкосит хворь на чужом посто­
ялом дворе, не зашибется иль в опрометчивости не улетит бесследно государева
птица, да пусть на всякой дорожной росстани поджидает вас свой ангел.
Лишь Любимко Ванюков все не надвинет меховой куколь на голову, он не
может оторвать взгляда с родного посада, с родимой горы с красными проплеши­
нами, на которой стоит его дом, с серой маковки собора у пристенка острога; уже
мелки-мелки люди, торчат на угоре, как репьишки в снегу, а он, Любимко, вроде
бы видит каждое родное лицо, но нет среди них самого близкого. И оттого горько
парню, и от неублажимой тоски разрывается сердце. Соскочить бы с саней и
броситься целиком в слободу, увязая в забоях, ворваться в избу соседа Ивана
Семеновича, у коего есть дочь Олисава, а там... Любим со вздохом отворачивается
от слободки и с тупым взором упирается в остекленелый крестный путь, а перед
его опустелыми глазами сонно мелькают коньи ноги. Как тошно скрипят санные
полозья: уши бы заткнуть...

Олисава же одиноко стоит в сенях и, отдернув с волокового окна доску, тайно
смотрит вослед исчезающему обозу и ничего не видит сквозь влажную пелену.
...А после Паски, когда кусты ивняка уже принакрыло сиреневым облаком,
но в затишках зернистый снег еще высоко зыбился, как кулойская вываренная
соль, из своего дому, изтиха, пред самым рассветом отправился инок Феодор. Он
был в просторном холщовом кабате, простоволос, с берестяным пестерем за спи­
ною, где кроме иконки Пантелеймона-целителя лежали три соленых огурца и
мешочек сухарей. Он ступил босыми стбпами на хрустящий примороженный
утренником сугробец, покряхтел, отерпелся и, светлея лицом, встал на колени,
истово помолился соборной главе; на чешуйчатом шатерке уже мазнуло зоревой
краской. Инок рад был, что уходит незамеченным, и мать с отцом не хватились,
и не возрыдают по сыну. Феодор поднялся, деловито отряхнул колени от снежной
пыли, оправил оплечья пестеря и, только вознамерился спуститься тропинкою в
подугорье, как сзади робко окликнули его: "Святой отче, благослови меня. И буду
я тебе посестрия”.
Феодор оглянулся, за спиною стояла Олисава, вся в черном, как монашена,
черный же плат косячком низко надвинут по самые брови. И вдруг инок, как бы
нашло на него озарение, торопливо развязал ворворки у горла, достал из-под
рубахи верижный кованый крест. Олисава поцеловала все восемь концов креста,
а Феодор коснулся сухими губами ее бровей и прошептал: "Прощай, Олисава, моя
посестрия...”

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
1
Благоверная заповеданная держава Божьим изволом обретала себя, вроде бы
утраченную навсегда в полонах и невзгодах. Спасительный ветер подул в русские
сени. Уже Малая и Белая Русь, исплаканные от долгого шляхетского ярма, поза­
бывшие отеческое предание и веру, глубоко подпавшие под латинянина, с охотою
и досель неведомым волнением приклонились под руку государя; уже задунай­
ские словене тайно ковали сабли и молили о спасении, ждали родимого ратника,
чтобы сбросить с шеи маяту басурманского хомута, и турские янычары, с опас­
кою внимая угрозе с севера, точили хищные ятаганы, давно алчущие крови
неверных.
Какими же невидимыми соками напиталось и разом зацвело русийское дре­
во? что за живительные источники вдруг отыскало засыхающее коренье после
долгих лет польской осады и крымских набегов? откуль исчерпало полным ков­
шом непотухающих сил и верного медоточивого вразумительного Слова, коли
смиреный податный смерд, измаянный налогою, сокрушенный жестким воевод­
ским надзором, тугою и кручиною, правежом и дворянской алчбою, внезапно
превозмог обиды, расслышав слезное моление Алексея Михайловича, и с неожи­
данным рвением взялся за войну? И русскому мужику добрым помощником в
ратях сыскался украинский черкас из днепровских плавней, стонущий от унии, и.
послушливый белорусский мещанин.
Навадники и злоимцы разносили по европейским закутам придумки: де,
русский и воевать-то не умеет, ему лишь пальцем погрози для острастки, он и
серку в кусты; де, Москва едва годится на то, чтоб нам служить, лайно выгребать.
И те из дворцовых ближних, кто умасливался Западом, с охотою подхватывали
эти напраслины и нашептывали в государевы уши, де, за неверное дело ты всту­
пился, свет-царь. Но с первыми русскими приступами под Смоленск покатилась
впереди войска иная говоря: русский медведь драться вельми горазд, ему лишь
чарку покажи — не остановишь...
Да нет... Наперво потребовалось принять мужику послушание, сломать гор­

дыню, принять сердцем древлеотеческую клятву: ”не в силе Бог, но в правде” ,
приклониться под стяг за веру, царя- и отечество, чтобы самые малые и самые
грешные на сей земле почуяли себя сродниками. И всяк вдруг услышал себя
русским, и этого чувства, как и в годы смуты, хватило для победы тем, кто брал
приступом Смоленск и Вильну, приплывал под Стокгольм, кто распахивал ворота
Могилева и Быхова, кто с малою силою подымался по Енисею под Белый Иртыш,
рубя заставы и острожки, кто, испродрогнув до малой костки, волокся тундрами
по-за Леною встречь солнцу, навсегда распрощавшись с родовою, оставшейся в
Устюге, Холмогорах и Примезеньи. Дух устроения, государственного стяжания и
земельного приобретения, досель спавший в русской груди, вдруг занялся жарким
костром и заслонил, сжег в себе все насущные потребы и дал сполна той праведной
силы, коя оборет в будущем все препоны. Под архангеловы трубы, на ангельских
крылах слетел на Русь захватывающий, пьянящий дух движения, что рожден был
еще не угасшей свободою, и вся жизнь, прежде дремотная, обрела новый смысл.
Не брадатого смерда, не пьянчливого служки, не любопытного воеводы, не охо­
чего до слухов странника и не медлительного купчины вдруг заопасались в веко­
вых сырых замках, срочно спосылая друг по другу посольства ^ ц заклубился
латинянин вкруг Польши, и стал срочно сочиняться католический союз, чтобы
отвлечь православных от Варшавы; но затревожились паписты от того радостного
возбуждения, с каким заподымался с припечного коника сидень-увалень Илыоха.
И вот волынки и накры, медные трубы и литавры, приветствуя первые шаги
богатыря, до самого Господа вознесли ликующий победный гуд, и в стройном гласе
всеобщего единения и частый мор, и глад, и нестроение, и воп по безвременно
павшим, и церковный неустрой осыпались с русича, как берестяная шелуха с
весенних дерев.
...И в какой-нибудь десяток лет Русь неслыханно обросла землями и вновь
стала великою.
2
Сердечными словами сопроводил рать великий государь, от коих расплакался
не ведавший поражений предводитель войска князь Алексей Никитич Трубец­
кой: он облобызал десницу государя и отбил тридцать больших поклонов, с бла­
гоговением отступая к притвору Успенского собора. Царь же сказал: ”Вы слышали
прежде о неправдах польских королей, так вам бы за злое гонение на православ­
ную веру и за всякую обиду к Московскому государству стоять, а мы идем сами
вскоре и за всех православных христиан начнем стоять, и если Творец изволит и
кровию нам обагриться, то мы с радосгию готовы всякие раны принимать вас ради,
православных христиан, и радость, и нужду всякую будем принимать вместе с
вами”.
Полчане же возопили, сгруживаясь вкруг царя: ”Что мы видим и слышим от
тебя, государя? За православных христиан хочешь кровию обагриться! Нечего
нам уж после того говорить! Готовы за веру православную, за вас, государей
наших, и за всех православных христиан без всякой пощады головы свои поло­
жить!”
Государь заплакал и сквозь слезы вымолвил: "Обещаетесь, предобрые мои
воины, на смерть, но Господь Бог за ваше доброе хотение дарует вам живот, а мы
готовы будем за вашу службу всякой милости жаловать” .
Никон же, патриарх, пригрозил служивым: "Если вы не сотворите по сему
государеву указу, убоитесь и не станете радеть о государевом деле, то воспримете
Ананиин и Сапфирин суд”. Боже, Боже милостивый! уместен ли тут пример об
еврее Анании, солгавшем апостолу Петру? Ведь нынчевсяк из начальствующих
был искренен и далек от неправды, и готовно бы взошел на плаху по цареву
изволу. Даже сам Алексей Михайлович выступил из царской сени, как смиренный
боярский сын, выслушал наказ патриарха, снявши парчовую шапку и низко
опустив голову пред духовным отцом, и вдруг не сдержался, шагнул встречь
Никону и уткнулся лицом в златокованые ризы; как родимого сына приобнял
патриарх государя за покатые мягкие плечи, покрытые простецким темным зи­
пуном с собольей опушкою, а после и погладил его по каштановым, тяжело

льющимся волосам, сглатывая неожиданный комок, запрудивший горло. Алексей
Михайлович, позабывшись, торопливо поймал ускользающую руку святителя,
пахнущую воском и французскими водками, приник к шершавой, расплющенной
ладони мокрым от слез лицом, впитывая губами монашеский дух, и замер. Веком
такого не видала Русь, а увидев, еще больше возлюбила и отца отцев, и свет-царя.
Собор вздрогнул, тайно охнул, и тут будто сотни голубей слетели в придел с
голубого церковного неба, с пригоршни Саваофа: многие из бояр не сдержали
восторга и пали на стылый железный пол, похожий блеском своим на камень-гра­
фит. А рака святого Петра в алтарной источила миро...
И редкостное чувство добросогласия, что незримой пеленою окутало молель­
щиков за отечество, вслед за ними пролилось из собора на паперть и залило всю
престольную до самых маковиц сорока сороков церквей. И все, кто прямо от
дворца нынче отправлялись на рать, — двоедушные и троедушные, злокозненные
и злохитростные, лукавцы и проныры, вечно празднующие труса и последние
известные на Москве злыдни жестокосердые, даже они, пусть и на короткое'время,
проходя пеши в военной сряде мимо двух великих государей, стоящих на примосте, вдруг позабыли застарелую зависть ко всему на свете и запотшились такой
любовию к ближнему, такой готовностью пострадать за отечество, такой легко­
стью в жилах, отчего готовы были взлететь над святым Кремлем. И та нужа, что
подстерегала впереди, та походная сухоядь и неустрой, и дорожная тягость, и,
быть может, скорая смерть от шляхетской пики казались совсем нестрашными.
И неуж в каменной скудельнице скоро испротухнет и исшает этот благород­
ный душевный порыв?
Обычно на лике государя зори цветут, а сегодня он бледен, с голубой тенью в
открылках носа и с густой, вроде бы больною испариной лихорадки в отекших
подглазьях от близкой слезы; правую руку Алексей Михайлович простер над
войском, слитно колышащимся под переходом, как бы касаясь каждой головы,
покрытой иль железной шапкой-мисюркой, иль шеломом с забралом, иль пухо­
вою шляпой с лебяжьим пером, иль стеганым ватным колпаком. С пира да в поле,
на скорую брань: еще густой стоялый мед, коим потчевал государь служивых из
своей руки, не просох на рыжеватых приспущенных усах. Левой рукою царь
стиснул до ломоты в казанках кривой турецкий двуострый кинжал, туго вогнан­
ный в кобуру из слоновой кости. С этого часа частыми станут рати и не всякая в
успех; многих ополченцев примут чужой полон и мать сыра-земля; но эта пер­
вая минута благородного ликования, когда за православный люд, пригнетенный
унией, отправился страдать москвитянин, напрочно осекется в царской груди.
Запечатать бы это неповторимое чувство в такую дубовую скрыню за секретный
замок, чтобы до смертного мига не иссохло оно. Ибо впервые не только молодой
государь высился сейчас на рундуке, опушенном красными сукнами, но вождь,
несомненный победитель с Божьего изволения, воинский уставщик, вожатай,
предводитель и солдатский отец; его простоволосая голова, казалось, доставала
самого майского влажноватого неба, густо испятнанного сизоватым с исподу ка­
ракулем облаков, похожих на янычарские шапки, ускользающие от русской саб­
ли. Годите, годите, бритоголовые: пока по шляхетскую чуприну отправился рус­
ский меч, но скоро и до вашего затылка, за изгиль над православным людом,
доберется беспощадный шестопер. Слышу вас, мои задунайские детки, слыш-шуу , Царь-град! Да поможет мне Господь всех вас принять под свою десницу. Чую в
себе такую силу, и скоро Владимирская Божья Матерь утрет ваши неутешные
слезы.
Далеко загадывал русский царь и сам собою гордился. Под шелковую котыгу,
распахнутую на груди, забирался тонкий податливый ветер, выстужал жар, и
каждая телесная волоть жила легко и ласково. Никогда еще Алексей Михайлович
не чуял себя таким здоровым и прекраснодушным: ем увл н че же хотелось сесть
на коня и возглавить полки, и он даже позавидовал идущим к Пожару ополчен­
цам, рейтарам и драгунам, стрельцам и солдатам, боярским детям и стряпчим, что
вот они уже в походе, они сейчас иные, напрочь выбитые из ровной затрапезной
жизни и по его, государевой, воле втягиваются послушно в дорогу, о которой он
знал лишь из-досужих побасок. Никон патриарх размашисто кропил войско свя­
той водою, слегка оттесняя царя широкими златоковаными ризами, и капли
влаги, относимые ветром, попадали государю в лицо, и он, забывшись, слизнул

несколько святых даров с уса, чуя от них пряную сладость: воистину нектар, миро,
подымающее мертвых из ямки, целебный источник, по благодати Божией стекаю­
щий с небес...
Восемнадцатого мая выступил и сам государь вместе с дворовыми воеводами
и боярами Борисом Ивановичем Морозовым и Ильей Даниловичем Милослав­
ским, и во все время, почти с год, сулилось им непреходящее военное счастье. Сон
в руку: взобрался же тогда государь на тую каменную стену, гонимый ворогом, за
которою оказалась неведомая райская страна. И ныне неприятель всюду бежит
прочь, и те злоимцы, схитники православия, сатанины угодники напрасно тянут
презренную жадную руку к пространной московской обильной земле.
...И отняты были и Смоленск, и Гомель, и Полоцк, и Витебск, и Вильно, и
шведам закрыли ход по Двине в Ригу, и шляхта, спесиво кличущая Русь страной
барбаров, давно позабывшая свои словенские корни и православную веру, и
общий исход через Палестину, попритухла в родовых замках и маетностях Вар­
шавы и Кракова, сквасилась, теряя родовые поместья. Почитайте, Панове, не
кичливого, но смиреного, ибо в смирном почасту дух Божий живет.
Вот и государь обратился к ратным людям со сказкою, видя, как Белая Русь
и Украйна встают под его руку: "Пресвятая Богородица изволила Своим образом
воевать Литовскую и Польскую землю, и не могут нигде противу Нее стати, ибо
писано: лихо против рожна прати...”
ф ф ф

И праведная война прибавляет не только земель и гордости, но и страданий
и кручины: война для иродовой дочери Невеи — долгий праздник. И потянулись
с западных земель увечные и клосные, язвенники и нищие, калики перехожие и
погорельцы, сироты малые и вдовицы, кого война живота последнего лишила иль
убила чуть не до смерти. Московитам-то еще долго брести-ковылять по Руси до
родного печища иль до монастырской келеицы, до родового погоста, пока-то
приберут иль уберут в домовину сродственные руки. И на всякой паперти по всем
церквам, под волоковыми оконцами деревенских изб и по слободам скоро прирос­
ло милостыныциков, а значит, не заскорбеет русская душа, протягивая увечному
грошик, иль калачик, иль просто ковш воды из студенца: запей хворь, солдатик.
Богаделенки и странноприимные дома, что взялся устраивать жалостник околь­
ничий Федор Михайлович Ртищев, приняли лишь горстку раненых страдников,
и, горюя вместе с ними, Ртищев не только подголовник с походными деньгами
истратил, но и еству, и кибитку отдал под испробитых ратников...
Вот всегда так: коли горести рекою льются, то подаяния тощим ручейком. Ибо
горе горя прибавляет. Не вздохи строят душу, но милостыня. И не жаль бы, но
откуда взять хоть медной полушки, когда на отдаленные от войны земли (и неуж
в отместку?) пал такой повальный мор, что и отпеть-то покойника было некому,
не то повопить у ямки.
Знать, с Божьего попущения на испытание православных, скинулась на ве­
ликую Русь огневица, упреждая грядущий разброд .
Алексей Михайлович медлил попадать в Москву, хотя неотложные государе­
вы дела ждали. Да и от морового поветрия столица во гноище уронена, и народиш­
ко душою выхудал, позабывал Господа. Те мужья, кто от жен постриглись в дни
С Москвы началась холера. В государевых палатах и на казенных дворах, где всякое царское
платье хранилось и рухлядь, окна глиной замазали, заложили кирпичом, чтобы ветер не проходил с
дворов, где обнаружилось поветрие. Но и в царевы Терема, за Кремлевские стены по Золотому и
Красному Крыльцу нанесло-таки хвори, и во трех дворцах осталось дворовых всего человек с пятнад­
цать. Сентября одиннадцатого числа умер царев наместник на время отлучки Михайла Петрович
Пронский, следом преставился боярин князь Хилков, перемерли гости, бывшие у государевых дел, из
шести приказов и одного стрельца в живых не осталось; закрыли лавки и торговые ряды, ибо некому
стало сидеть там; в Чудове монастыре перемерло 182 монаха, в Вознесенском — 90, в Ивановском —
100; в хоромах знатных московитов в великом числе упокоилась дворня. У боярина Морозова умерло
343 человека, осталось 19, у князя Алексея Никитыча Трубецкого, что увел войско на шляхту, из 270
осталось восемь дворовых. И так во всяком житье лишилась царева знать многой своей челяди, а
черные сотни и слободы погребли своих мастеровых. Из тюрем проломились на волю разбойники,
бежали из города, и некому было их унять. В Кремле затворили все ворота и опустили решетки,
оставили одну калитку у Боровицких ворот, да и ту на ночь запирали. Всюду жгли частые костры,

холеры, иль жены от мужей закрылись в монастыри спасать душу в последние дни,
после огневицы вдруг кинули кельи и вернулись обратно в домы свои, забыв о
монашестве, и стали жить, как муж с женою, а не как брат с посестрией. Многие
постриженные завели торговлю, пьянство и воровство умножилось. Валится-рушится великий дом без надзору.
Хватит, утешился государь воинской славою, у него и медвежеватая валкая
походка приотвердела, взгляд выстудился, и властные морщинки высеклись в
приокаменевших губах. Победы не пригрузили, не пригорбили Алексея Михай­
ловича, но выпрямили вдруг. От роду полный, мешковатый, с бабьими опущен­
ными плечами, за год войны приусох слегка, но и призасалился кожею от долгой
несвычной жизни в шатрах, выстарился от ветров, осенних холодов, военной
тревоги, опасности, постоянных забот и сухояди. Ему домой вдруг захотелось, в
Терем, к жене и детям, побыть в государевой Комнате одному, окунуть лебяжье
перо в серебряную черниленку и посочинять, иль поразмышлять над греческими
филозопами. Царь приустал от пушечного гула, постоянной крови, потока ране­
ных, от клок и свар домашней челяди и дворовых бояр, что неотступно были возле.
И лишь походная крестовая полатка не давала заскорузнуть душою. Здесь, в
походе, он еще более возлюбил Бога и ощутил свою малость, провожая обозы с
калеками, протягивая умирающим руку свою для целования, и прощальный
студеный отпечаток смерти еще долго хранила в себе кожа.
Война сделала Алексея Михайловича мужчиною и докончила характер.
В прежней жизни он не чурался опасностей и не праздновал труса, с кинжа­
лом хаживал на топтыгина; во дворце он всегда провожал усопших в последний
путь, почитая это за высший Божий знак, и хранил в душе последние знаки
уходящих из мира сего; но здесь, на первой его войне за православных, он сам
отправлял своих холопишек на смерть и как бы брал на себя перед Спасителем
тайный обет за каждого, кто покидал бренный мир, отплывая на суд Божий. Но в
душе-то оставалась какая-то мелкая суета, де, чур-чур меня! да так ли он понял
глас Божий, замыслив войну? Сносить ли ему недремлющую совесть, отягощен­
ную кровию челядин своих?
В конце октября государь приехал в Вязьму и здесь решил переждать моровое
поветрие. За первым же гостевым столом, составленным накоротке, из ближних
бояр, вдруг посеялись слухи о Никоне, дескать, хочет святитель заместить собою
государя, высоко мостится и пушит перья. И, де, ходит по народу сказка, будто
явился на Москве обманщик великий, ближний предтеча антихриста, патриарх
Никон, овчеобразный волк. Де, в окно из палаты нищим деньги бросает, едучи по
пути, из кореты золотые на дорогу мечет и плакать горазд. А мир слепой хвалит
его, де, государь миленькой, не бывало такого от веку. А бабы молодые и черницы
в палатах у него временницы, тешат его, великого государя пресквернейшего. А
он их холостит, бабоблуд. А они, ворухи, идут от него веселы с воток да меду, песни
поют, да хвалятся, де, у патриарха вотку пили... И многие в подпитии великом,
кого патриарх, в отсутствие государя, худо приветил во Дворце, иль заставил
ждать в сенях, иль протомил в передней, нынче смеялись гораздо, ведая тихость
государева сердца: от победной войны царь был нынче милостив и щедр. Алексей
Михайлович, передавая званым кубки с романеей, прятал глаза и чувствовал себя
неловко; он и хотел бы сурово пресечь сплетни, чтобы неповадно было лить
колокола на собинного друга, но что-то и сдерживало его. Он тайно понял, что ему
приятно слышать поклепы. И оттого, что сразу не оборвал ближних бояр, не дал
злым языкам укороту, как бы делало его не то сообщником слухов, не то заговор­
щиком.
Вскоре в Вязьму из Колязина прибыли сестры и царица с детьми; из Троиц­
кого монастыря перебрался патриарх. Государь при встрече, приобнявши Никона,
откинулся головою и пристально посмотрел святителю в глубокие стоялые глаза
и, смутясь своей подозрительности, порывисто расцеловал Никона троекратно
расставили сторожи, засеЛпи засеки, но и при всех этих предосторожностях выскользнула огневица
из престольной на Русь и поразила поначалу ближние деревни, а после перекинулась на города и давай
гулять, минуя заставы. В Костроме умерло более трех тысяч, в Калуге — две, на Новгородчине
проводили на Красную горку за пять тысяч. Воистину радость без слез не живет. Смоленск родовой
переняли с бою у литвы, но затем почти полностью отвезли на погост Тулу, Переяславль Залесский и
Переяславль Рязанский. Полченцам с бою в домы возвращаться, а там сиротская паутина в углах.

по-русски и громко, радостно возгласил его спасителем, своим отцом и великим
государем. Ввечеру они пили за здоровье друг друга, обмениваясь кубками, и стол
закончился поздней ночью. И слух, навеянный подговорщиками, вроде бы вывет­
рился из головы государя, и он снова, как прежде, любил и почитал собинного
друга, удивляясь его уму. А речь шла о войне, и патриарх принуждал силою духа
своего до конца воевать Польшу и Швецию, брать Ригу и Стокгольм. Но тайная
вина точила государя и, сознавая свой грех и томясь его, он уже не с прежней
откровенностью сердечной уединялся с Никоном для бесед.
Артемону Сергеевичу Матвееву, любимцу из дьячих детей, государь каялся,
как пред исповедником: ”Речет великое солнце пресветлый Иоанн Златоуст: не
люто есть спотыкаться, люто, споткнувся, не подняться. Добиваюся зело того,
чтобы быть не солнцем великим, а хотя бы малым светилом, малою звездою там,
а не здесь. И в том не осуди, что пишу: нечист от греха, потому что множество
имею в себе, а о том возбраняет ми совесть писати, что чист от греха: ох люто так
глаголати человеку, наипаче же мне, что чист от греха”.
Февраля десятого дня 1655 года Алексей Михайлович переехал с семьею в
Москву, чтобы приложиться в Успенском соборе к мощам святого Петра-чудотворца; бояр и всех горожан обвеселить от печали и кручины, в кою глубоко пала
престольная; семью обустроить во дворце, наладить чин и сряд, подновить сени,
повалуши, мыльни и каменные переходы, заново опушить сукном окна и двери,
сквозь кои струился смрадный ненасытный дух огневицы; и опочивальню ожи­
вить, да в мирной тихости и любви затеять в чреве Марьюшки то желанное
дитятко, кому бы с охотою передать свое место.
И всяк христовенький решил еще задолго от Москвы встретить государя,
облачась в лучшее цветное платье, прожаренное от холеры, и каждая церквица,
имеющая медное петье и сохранившая служку, целый день раскачивала колоко­
ла. Был бы только жив и здрав государь, да чтоб беспечальна была его родница, и
чтоб всяк из служек был приклончив к нему и верен, а там и царство осилит любую
тугу и немочь, хоть тыщи драконов слетятся с бранью на русские просторы.
Едет-попадает царь-свет, сам Господь спосылал на него военные удачи и милости;
восстала из долгого полона Малая и Белая Русь и вошла в словенскую православ­
ную семью! Ну как тут не воспеть радостные стихиры и не восславить Спасителя
нашего! Пируйте, многопировники, ублажайте черева ненасытные, многоядцы*
источайтесь в ложных улыбках, льстивые и сладкоголосые — все простится вам в
светлый день.
...Искрящийся игольчатый снег с легкой струистой поземкою, будто беленые
холсты скатывают в трубы с равнин в лощины и распадки; песцовыми хвостами
поносуха свивается вокруг расписных катанок, забиваясь в укромины под подолы
и бодря плоть; сугробы уже по-весеннему бусеют в отрогах, и сквозь рыхлую
покать бездонных забоев пробивает ранняя лимонная желтизна; щемит взор
белизна венчальных покровов, в кои облачилась невеста-Русь, сокрыв шелуху
грязи, скорби; близкая восторженная слеза копится во взоре от напряжения, с
каким вглядывались посадские за мреющую излуку, в иссиня-черную медвежью
шкуру леса, откуда должен появиться государев обоз.
”Едут-едут!” — вскричали дозорщики, всползшие на вековые дубы, и, рис­
куя разбиться, посыпались с гляденя вниз, когда показалась за головным стремян­
ным стрелецким полком цветная каптана с ближним стольником на ухабе и
первыми боярами на наклестках грузных развалистых саней с широкими обвода­
ми, глубоко увязающих в сыпучие хрусткие снега, невдолге приутоптанные пе­
редовыми презжанами и вновь разбитые в кашу ратными коньми. В избушке
изузоренных саней за слюдяными оконцами в серебряной оплетке, угретый со­
больей одеяльницей, впервые сидит рядом с великим государем и Никон патри­
арх, так щедро обвеличенный собинным другом. И стало на всем пространстве
зимних примосковских полей вдруг тесно и жарко, как тесно бывает в груди,
переполненной чувств. И повалился люд православный в снег, счастливо возры­
дав и за жаркой слезою не видя ничего окрест, окромя дуны и солнца, разом
воссиявших в дневном небе. И неведомо было, кто кого затмил нынче...
А спустя три месяца Алексей Михайлович в глубокой тайне снова съехал на
Бойну, чтобы приступить к литовским городам.

Да и было от кого таиться, ибо Русь, отбитая от Речи Посполитой и Литвы,
кишела лазутчиками, шпыни подгородные, подговорщики и шишы скрадывали
государевы затеи, чтобы верно знать замыслы царя й пути войска. Попадали в
Русь проныры и под видом купцов, и служками посольских обозов, и в патриаршьих милосгынных походах, скрываясь под монашьей мантией иль диаконской
рясою, и в шляхетской епанче польского дворянина, скинувшегося в войну под
милостивую государеву руку. Папа римский мостил тропы и дороги в Русь, уже
не в силах подпятить ее под себя: он страдал, ибо терял вдруг добрый униатский
ломоть от католического пирога. Австрийский посол цесаревича Фердинанда Аллегретти пытался выведать в приказах, куда царскому величеству из литовских
нововзятых городов поход будет. На что думный дьяк ответил: ”Нам царского
величества мысль ведать нельзя, да и спрашивать о том страшно”. На это Аллегретти сказал: ”У испанского короля однажды войска многие были изготовлены и
корабли воинские, спрашивали у него ближние люди: куда он эти корабли и
войско изготовил? Король отвечал: что у него сдумано, того им ведать не надобно;
если бы он ведал, что рубашка его думу знала, то он бы ее сейчас же в огонь кинул.
Но не хвалися курицей, что в яйцах. Он только на коня взобрался, а уж далеко в
другой стороне отозвалось, ибо имеющий уши да слышит. По Божьему попуще­
нию доброхотное ухо к каждой щелке прислонено. Вот и польский король хотя
теперь, кажется, и пропал, только у него друзей много, которые с ним одной
римской веры, они, надобно думать, за него вступятся, чтоб вера их римская не
погибла...”
3
Легки и румяны новые брусяные патриаршьи хоромы, до аспидного блеска
строганные теслом, с янтарными пролысинами от шкуры в мелких пазьях, с
волнистым, убранным в косу тонким шнуром пакли: от стен точит, как святым
миром, духом еще живого леса — смолкою, медом, иглицей, грибною прелью,
землею и солнечным жаром, — всем тем, чем напитан до самых маковиц, до
мерлушковых папах, кочующих под облаками, кондовый сосновый бор на песча­
ном юру; кажется, что горький сок еще струит по глубинным жилам, и стоит лишь
проводить буравом мякоть, и оттуда потечет древесная кровь.
Окна выставлены высокие в келеице, весь приклад оловянный, навески мед­
ные, колоды опушены зеленым сукном, стекла мелкие, в четверть листа, наискось
любопытному взгляду виден Марьюшкин Терем с расписными флюгерами на
башенках, волоченых листовым золотом. Никон задернул завесы тафтяные и не
сдержался, приложился щекою к стене и почувствовал себя счастливым. И откуда
приспела такая блажь? едва превозмог, чтобы не лизнуть древесную мякоть. Но,
увы! Живой монах — повсюду скиталец и временник бездомный на грешной
земле: куда приклонился, оприютясь, где замгнул глаза, подложив под голову
скуфейку, но и сквозь сон помни, здесь надолго задержаться страшно, ибо надобно
попадать вскоре в сокровенный Дом, насильно не укорачивая путь. Эй, монасемонасе, очнися, не потрафляй меркнущим телесам, ибо счастье ты помыслил в
земном прахе, забудя о вечном. Кто окрикнул? чей глас потревожил пряную
тишину келейки? И осек себя Никон, но улыбнулся, смежив веки, как бы уснул
по-коньи. Грешен, грешен, Солнышко наше, утонул я в гресех, аки остарелый
лось в павнах, смертно укладывая седую бороду на травяной жесткий клоч.
...Только что со всенощной; вроде как едва прибрел, волоча остамелые ноги,
отекшие в сафьянных сапожонках, будто попритухлые оковалки чужого мяса
волочил, не чуя стоп. Но виду-то не выказал синклиту, и, как изстари ведется,
выступив из ворот матери-церкви, позабылся, низко поклонился Марьюшкиным
цветным оконцам, хотя царица с детьми, укрытая запонами от сторонних глаз,
получив благословение, только что скрылась в каменном переходе, и от горноста­
евой мантии, от снежного невесомого щекотного меха на ладони патриарха остал­
ся ласковый след, вроде бы гагачьим пухом мазнули.
В девятом часу ночи вступил Никон в настуженный зимний собор, и пока вел

чин в окружении шестнадцати иереев ц антиохийского патриарха Макария, пока
славил святого русского митрополита Петра, ибо в его честь нынче во всю долгую
ночь пели священные стихиры, он вроде бы летал с амвона в алтарную, в ризницу,к престолу и жертвеннику, не чуя стылости в руках; и ни разу в сень патриаршью не скрылся, чтобы обогреть ладони серебряным шаром, наполненным горя­
чей водою, но, как искренний Христов воин, вел церковный корабль сквозь пучи­
ну; и гремя цепями кадильницы, задирая в усердии лопатистую с проседью бо­
роду, так что через аксамитовую фелонь выказывался окраек морщиноватой,
пригрубой, уже стариковской шеи, Никон, однако, зорким взглядом успевал
обметать всех молитвенников и оценить их прилежность, даже тех, кто затенился
в сумерках притвора и в самых дверях. В южных вратах алтаря высился государь
и при каждом взмахе кадильницы, обращенной к нему, на всякий сизоватый
облачек выпархивающего благовония, он согласно кивал головою, размашисто
крестился, гулко брякая в лоб и плечи, и туго сжимал в горсти бархатную шляпу.
Никон любовно озирал государя, и у него всякий раз влажно таяло в груди, когда
видел перламутровый блеск в его глазах от близко подступившей слезы. В север­
ных вратах за пологом молилась Марья Ильнишна с детьми, виднелась лишь ее
остроконечная червчатая шапка с крохотным золотым крестиком в обвершьи:
крестик то выныривал из запона, то снова упадал, будто царица поддразнивала
святителя. Густой бас архидьякона Григория напитывал ночную церковь особым
благоговением; присадистый, щекастый, с ранними брыльями и крутой грудью,
он умело играл голосом, и от его пространного размашистого пения молельников
почасту пробирал мороз. И никто из мальцов, кто пришел на всенощную, не
только не подал усталого гласа, но и не перемолвился с матерью, жалобясь; не
только не затеял детской шалости, но и не переступил с ноги на ногу. Лишь свита
антиохийского патриарха Макария, прислуживающая в алтаре, несвычная к из­
нурительной здешней службе, маялась и кряхтела, порою забыв и лба окстить;
сирийцы с тоскою глядели на врата, куда бы можно потиху удалиться, и про себя
кляли стужу варварской страны, и всенощные бдения по семь и восемь часов
кряду, и железный пол, от которого судорогой сводило спину, и выносливость
московитов с их непомерным благочестием, так непохожим на греческое, и долгие
их посты с непременным огурцом и грибами, и царя с царицею, что неиссякновенно молились во вратах алтарной, как бы заперши там служек навечно...
4

Миленькой патриарх, не упадай в прелести! Иль запамятовал Филофея-стар­
ца наущение: де, страшися уповати на злато и богатство исчезновенное, но уповай
на Всеведающего Бога. Давно ли ночи твои были молитвенным подвигом; едва
тонким сном забылся вслед за куроглашением, едва приткнулся на бумажный
узкий туфачок, подсунув под щеку тугое сголовье, набитое овечьей шерстью, едва
к правому боку подноровил лавку — и, кажется, сейчас беспамятно умрешь до
зари; но куда там, уже в ливера будто кто шило воткнул. И снова ты на молитве,
зоркий до ночных врагов; и затушив от соблазну все елейницы и свещи в стоянцах,
оставив лишь слабую лампадку пред образом Спасителя, принимаешься, сердеш­
ный, неустанно честь Исусову молитву по Златоустову чину, коя изрядно пожи­
рает и самое крутое сердце.
А нынь-то что содеялось с тобою, кир Никон? какая блазнь и наваждение
посетили твою строгую к монашеству натуру? Ведай, чернец, змея неслышно
струит в осоке, но смертно разит. И сразу напрасны все прежние подвиги и
воздержания.
Не только по Арсенову искусу, но и по твоему согласию нарушилась отече­
ская, заповеданная для души молитва Ефрема Сирина, с коей рождался и умирал
русич, и вдруг переиначились главные завещательные слова, высеченные на
скрижалях, столь согласные со славянским характером: ”...дух уныния и небре­
жения, сребролюбия и празднословия отжени от мене”. Кто надул тебе в уши,
будто перемена в словах сущий пустяк? Не от Паисия ли грека пошла смута, не
он ли вдул в тебя ветер перемены, обещая тебе цареградскую Софию? И залюбил
ты, батько наш, сладко ести, красно наряжатися, широко ездить, праздно и по­

долгу говорить, боевые топорки строить и военные подводы доправлять для госу­
даря, бояр струнить в сенях, рати сряжать и послов в иные страны по мирскому
делу пускать. Высоко же ты воспарил, Никон, коли взялся за суетные земные
хлопоты. Не собрался лй ты воздеть на захмелевшую от почестей главизну рога­
тый латинский колпак и во всем последовать папе? Солнце пресветлое, Христов
воин, и не поймешь ты, как однажды иссякнет в тебе монах, но заместит его
греческий меняла. Лишь поддайся навадникам и шептунам, де, там-то не так
положено и плохо помещено, иль не имеет существенного смысла, и что можно
переменить в вере без ущерба, но к единой лишь пользе и простоте — и вот
умаслившись этим, уловившись на видимую простоту перемен, ты вдруг и упада­
ешь в ту злокозненную трясину, откуда выбраться нет мочи, ибо с каждой попыт­
кой увязаешь все глубже; и когда посетит тебя прозрение, то уж все, поздно,
пропал, христовенький, засосало в болотину с макушкою, и нет вокруг подмоги,
и неоткуда звать.
Вот он, искус... Еще хоромы не обжил, еще ни разу не ночевывал, а уж кобь
и чары самолично впустил в моленную. Возле двери на конике лежит клобук
греческого переводу, ныне поднесенный заради новоселья в новой Крестовой
полате патриархом Макарием, да тут же и шапочка греческая, подаренная серб­
ским патриархом Гавриилом. И ранее не однажды уже польстился Никон на
цареградский убор, нет-нет да тайком и примерит греческий клобук, а уставясь в
зеркало, всякий раз удивлялся переменам, что случались с обличьем.
Чем же тебе не по нраву русская вязаная скуфейка? Строга? Иль неприглядлива? Обжимает лоб и малит лицо? Не полагает должной осанки? Иль запамято­
вал, сердешный, что этим клобуком, похожим на шлем древнерусского дружин­
ника, издревле покрывались все монахи-подвижники, полагая себя за верных
воинов Христовых. Бедный, бедный, иль красоты земной возжелал и вовсе духом
упал?
Хороша, урядлива, патриарх, греческая камилавка с золотым херувимом и
просторным шелковым кукулем, воскрыльями ниспадающим на плечи: она так
благородит твое морщиноватое, обросшее волосом лицо. Откинь сомнения, Ни­
кон, если живешь надеждою сесть на цареградскую стулку, напяливай чужую
шкуру, коли не жмет она и не теснит душу. Но помни, что извечно сулят греки
русским государям византийский престол, а святителям — патриаршью шапку.
Боится Европа турка и ищет подмоги со стороны, а греки изнемогли под агаряна­
ми, иссякли духом и верою, растеряли досюльные привычки и былую православ­
ную гордость, почасту бывают у папы, целуют его туфлю, и даже их учители-бо­
гословы впали в тайное униатство, питаясь науками с латинского стола. Опираясь
на киевского митрополита Петра Могилу, коего ты издавна чтишь, но коий пре­
зирает русских, они давно уж замыслили испроточить русскую веру и подкопать
державное коренье, чтоб свалить великана. И даже доправщики книг, коими ты с
Ртищевым окружили себя — и Сатановский, Славинецкий, и Полоцкий, и Мак­
сим Грек, —т все они тайные униаты-базилианцы, исповедующие римские науки.
Ведомо ли тебе, что викарий всего севера, папский легат Антонио Поссевино,
приехав в Москву, вручил Ивану Грозному книгу о Флорентийской унии, богато
украшенную золотыми буквицами, и этим подарком намекнул, что все беды
России легко исправить, если русские примут унию, целуя туфлю с ноги папы.
Легат Поссевино сказал государю: ”Если ты соединишься верою с папой и всеми
государями, то при содействии их не только будешь на своей прародительской
отчине в Киеве, но и сделаешься императором Царьграда и всего Востока” . И
царь Иван ответил на лукавый соблазн: ”Что же до Восточной империи, то
Господня есть земля; кому захочет Бог, тому и отдасть ее. С меня довольно и моего
государства, других и больших государств во всем свете не желаю”.
Эх, батюшко Никон, чем заметило очи тебе? Иль не разглядел волка в овчей*
*

”Из инструкции иезуитов самозванцу, как ввести унию в России”.
...д) Самому государю заговаривать об унии редко и осторожно, чтоб не от него началось дело, а
пусть сами русские первые предложат о некоторых неважных предметах веры, требующих преобра­
зования, и тем проложат путь к унии.
е) Издать закон, чтобы в церкви русской все подведено было под правила соборов отцов греческих
и поручить исполнение закона людям благонадежным, приверженцам унии: возникнут споры, дойдут
до государя, он назначит собор, а там можно будет приступить к унии.
з) Намекнуть черному духовенству о льготах, белому о наградах, народу о свободе, всем о рабстве
греков. Учредить семинарии, для чего призвать из-за границы людей ученых...”

шкуре? Филофей-старец как научал: ”Если стены и столпы, и полаты великого
древнего Рима не пленены, зато души их от дьявола были пленены опресноков
ради”.
Нынешний царь сызмала шатается; еще в юные леты внушили ему греческие
подсылыцики, что отирались при дворе, де, искание цареградского престола —
дело святое, даже жертвенное, к чему призывает сам Бог. Иль не чуешь, отче, как
скоро предаст тебя Алексеюшко ближней своей челяди, как не однажды отдавал
толпе комнатных бояр, чтобы оберечь себя. Государи чтят Господа хвалимого, но
боятся смерда.
Батько, батько! Сравнить ли твои новые брусяные хоромы с псковскими
печерами в горе, ще живут монахи, и братии той сладко и неистомно рядом с
каменной скудельницей; тамо гробы составлены поленницей, но от них не тленом
пахнет, но точит миром и нардом. Вот щ е воистину святая жизнь подвижника.
Отринь, Никон, румяные стены Дворца!
***
Как задумал Никон, так и состроил ему палаты масгер-немчий' учтя всякую
малость, похожую на каприз. Вот любит Никон тепло, и под брусяными келеицами в нижнем жиле, рядом с приказами, уряжена огромная кухня с печью, и тепло
от нее по продухам в стенах пронизывает весь патриарший Дворец. Сейчас там
затеяна челядинниками стряпня, в Крестовой полате ладят кривой стол, после
литургии звано к святительской естве много гостей. Будет и государь с синклитом.
Коли ты на экой вышине числишься, то невольно, порою позабудя монаший чин,
станешь терпеливым, уживчивым многопировником, ибо гостеванье в празднич­
ный день не только угодно Спасителю, не только ублажает утробу, но и мирит
людей, устраивает средь знатных богомольников общий лад: и кубок со стоялым
медом, поднесенный из патриаршей руки, и самого недовольного заставит уми­
литься и вспомнить близость первосвятителя к Господу.
Ествяный дух проник и в новые покои, и от сытного запаха, от теплых волн
ожил патриарх и какими-то ублаженным, светлым взглядом обвел Комнату, в
коей предстояло отныне жить, и не душою, но тайным, в глубине плоти сохранен­
ным чувством вдруг понял, что этот Дом его и ничей более. Скитник, келейник,
пустынножитель, он, оказывается, мечтал все эти годы о своем Доме: и моройечного цвета скобленые стены с полицами, уставленными образами, и скользкая
перламутровая столетня, выложенная в шахмат, кою он задумчиво оглаживал
ладонью, отвлекли от смутных предчувствий. Уже как хозяин, он ступисто мино­
вал кельи, строго проглядывая весь чин, проверяя, так ли ладно, как замыслил
хозяин, уставлено житье. Вдоль стен придвинуты широкие дубовые лавки под
суконными полавошниками, в углах поставцы с дорогою посудою, уборами и
разной ларечной кузнею, крестами и с судовой казною; были шафы с полками и
выдвижными ящиками, где хранилось белье, помещалась бумага, писчий снаряд,
рукописные и печатные сокровища, кои сразу отделяют человека высокого полета
от человека среднего толка не по знатности рода и не по богатству, но по досужести. Досужий, — говорят про иных, — многомысленный человек, он сполна
окунулся в реки, напояющие вселенную... Книга уже сама по себе, лишь присут­
ствуя в хоромах, одним своим видом, благоговейным чувством, исходящим от нее,
выделяет владельца из прочего люда. А если это воистину книгочей? да ежели он
познал неоцененность этих сокровищ, как кладезь премудрости, коей не заме­
стить ничем?
А Никону было чем похвалиться: множество псалтирей, часовников, миней,
священных хартий, доставленных для справки Арсением Сухановым с Афона,
стояли на полицах; были тут и веницейского, и римского, и греческого печатания
книги, польские и парижские ведомости, древние риторики и филозопии, и бого­
словские поучения восточных златоустов, куранты и сказки из мировой жизни, а
всего с любовью и ухожестью хранилось в шафах и на вислых полках более ты­
щи книг в столбцах и свитках, в телячьей коже и деревянных досках, битых от
старости жучком и тленом, со страницами, тронутыми по кромке шафранно-жел­
тым пожаром, ссохшихся пожухлых пергаментов и берестяных грамот.
А еще заполняли собою Комнату резные шкатуны из слоновой и рыбьей кости
и дубовые кованые подголовники с тайными замками, полные золотой монеты,
ларцы и пульпеты для богатых даров от архиреев, и знати, и прихожан. Жизнь

вроде бы проходит быстро, но течет медленно, чтобы успел устать, и даже за столь
короткие годы патриаршества, оказывается, собралось изтиха столько вещей, что,
привыкнувши к ним, после и вовсе забыл о многих, не подозревая их присутствие
возле себя. И только переезд или смерть обнаруживают весь скоп утвари и бо­
гатств, вроде бы столь необходимых в быту, но таких лишних, коща собрался на
тот свет. Лишь белый саван, сандалии, нательный крестик и заупокойная молитва
уплывают с тобою в мир иной, и в последние минуты с нескрываемым удивлением
озирая нажитое, ты вдруг с облегчением чувствуешь полную свободу от него...
Солнце на лето, зима на мороз. Передний угол гулко крякнул от мороза,
закуржавленные окна с порошками, полными воды, уже сине замглели. Декабрь­
ский денек с воробьиный поскок. Давно ли развиднелось, а уж и к ночи поворот.
Прощальной робкой желтизной наскоро тронуло узорные от инея стеколки, су­
мерки в кельях сразу стали гуще, жарче затеплились свечи: в широко отпахнутые
двери, опушенные синим сукном, струился терпкий от ладана и свеч воздух,
колыхая кисейные полога, будто кто таился там. Никон собрался было дунуть в
свист серебряный, чтобы позвать келейника: пора сряжатися к гостевому столу —
и сразу забыл о намерении. Кряхтя, стянул сапожонки с наводяневших ног, в
горностаевых чулочках прошелся по натертому вощанкою полуде радостью впи­
тывая древесное тепло и не ощущая ни одной заусеницы. Плахи не поддались под
грузным телом, не скрипнули, ладно пригнанные тороватой плотницкой рукой и
углаженные теслом. Эх, как славно, однако, коща покои новые, да уряжены по
твоему норову, да когда первым вступил в них с охранною молитвой, с любовью
вдыхая запах кадильницы, оставленный после освящения, да когда всякой нежи­
ти положен предел за порогом хором.
И не суеверно Никону, что пожелал поставить патриарший Дворец на месте
несчастливых цареборйсовских палат, а тень государя-доброхота, решившего
осчастливить русский люд, бессонно скитается меж кремлевских стен, отыскивая
могилу несчастного убиенного сына. Перенял Годунов царскую власть из мерк­
нущих наследных рук, но не удержал в горсти: знать, обманулся сердешный в
Господевых посулах, полагая их за дозволение. Но лишь попустил Господь и
вскоре же отказал в Своей милости.
Оле! не так ли и со мною станется? — мелькнула мысль, и Никон усмехнулся
над внезапной тревогой. — Пусть клеплют, что я самозванец, что самоволкой
воссел на государеву стулку, восхитил чужую честь. Пусть точат ножи на бывшего
волдемановского мужика, ибо я давно никого не боюся, кроме Господа нашего, и
не труждаюсь ухапливать корыстно то, что усердно сбираю для матери-церкви.
Это я строю монастыри, книгам даю простору и извожу скверну из них, это я отдаю
в учение пастырей многих и церкви Христовой вручил верный посох и надежу в
пути. Пошатнулась церковь, а я подпер, как повелел Спаситель, подставил плечо,
не дрогнув. Я не Гришка Отрепьев, нет-нет. Но я чернец вековечный и не держуся
за стулку, чтобы вкусно есть и сладко пить. Утесните лишь, возьму ключку
подпиральную — и только знали меня.
Боже, Боже... Давно ли за радость почитал житнюю горбушку, густо посы­
панную солью, и, запив смиренный кус родниковой водою, с трепетной ревностью
пел стихиры пред образом Богородицы посреди глубокой ночи, один на весь белый
свет, и лишь волки тягучим подвывом нарушали его уединение. И ведь как
счастлив он был тогда.
Никон прошел в опочивальню, отстранясь, от порога оглядел всю, богато
уставленную, чужую, словно бы боялся прикоснуться к ореховой резной кровати
с шатром. Небо кроено из голубой камки, завесы камчатные с бахромою, в головах
и в ногах ложа золотные застенки. По-царски богатая спаленка, уряжена не
по-монашьи, вся подперта соблазнами. Эй, Никон, не страшись: что за вера твоя,
ежели боится она пасть от малого искуса.
Патриарх решился и упруго воткнул кулак в двуспальную пуховую постелю
с полотняной полосатой наволокой, пахнущей морозом, и зеленым одеялом и з .
кизылбашского шолка, набитым лебяжьим пером. А помедлив, обреченно взошел
по приступным колодкам, оббитым червчатым сафьяном, и осторожно присел на
край кровати.
И вдруг улыбнулся, довольный собою, внушительно погрозил невидимому
супротивнику и гордовато приосанился.
Воистину, искренен бывает человек лишь наодинку.
( Продолжение следует)

поэзия
СЕРГЕЙ ВИКУЛОВ

ЛУННО И МОРОЗНО
ПОЭМА
Глава I. Приглашение
"Добрый день, Васильевич!” — и снова,
Как и много лет тому назад:
"Что ж е ты опять не держишь слова,
Что же ты резину тянешь, брат?
Лето на исходе, блекнет небо,
Лучшие кончаются деньки...
Испугался, может? Дескать, хлеба
Нет у них... Так мы ж не без муки!
Если что — так Тоня нам оладьев
Напечет, состряпает пирог.
Молока захочешь — Бога ради,
Творога — найдется и творог.
Вот чего не будет — так ”со встречей”...
С этим, парень, снова перебой.
Чтоб достать — не может быть и речи.
В общем, я закуску обеспечу,
А ”со встречей”, парень, за тобой.
Думаю, столичные талоны
Нашим, деревенским, не чета.
Правда, и у нас во время оно
Хоть залейся было, красота!
Глянешь: и бутылки, и бутыли,
Будапешт, Париж, Белград, Алжир...

За себя сначала только пили,
Стали пить за весь крещеный мир!
...В августе случилось съездить в город,
В мастерскую, выправить протез.
Кроме как о водке, разговоров
Нету: водка главный интерес.
Радио на площади Свободы,
Слышу, "путч, — орет, — переворот!”
А народ штурмует "Вина-воды”,
А народ и ухом не ведет.
Вот ведь до чего дошло-то, парень.
Что' друзья народу, чтб враги,
Ежели на этом на товаре
У него заклинились мозги?!
Ничего подобного с народом
Не случалось вб веки веков.
Говорят: с семнадцатого года
Это все пошло, с большевиков.
Г оворят: отбили в одночасье
От земли и Бога мужика —
И пошла душа его на части
Рваться... А уж как была крепка!
И пошла дробиться... Не без боли,
Это мне известно, не без слез.

ВИКУЛОВ Сергей Васильевич родился в 1922 году в деревне Емельяновской Белозерского района
Вологодской области. Участник Великой Отечественной войны. Более 20лет возглавлял журнал "Наш
современник”. Известный русский поэт, лауреат Государственной премии РСФСР. Живет в Москве.

Ну и вот... Так ты приедешь, что ли?
Да иль нет? — ответь мне на вопрос.
Приезжай! Пока не пали стужи,
Главный тракт пока не замело...
Повздыхаем вместе хоть, потужим
Обо всем, что было да прошло.
У меня в избе, тебе известно,
И тепло, и, главное, не тесно —
Роту разместить могу вполне!
...Иль тебе уже не интересно,
Что и как в родимой стороне?
А коль интересно — на досуге

Не спеша побродим по округе...
"Тулку”, может, снимем со стены,
Сходим в лес, где гнут медведи дуги,
В поле, где жируют кабаны;
Где с утра выходят лоси к стогу,
Путаются рыжики в траве...
Удивляюсь я тебе, ей-Богу!
Что теперь хорошего в Москве,
Н а твоем Безбожном переулке?
(На Без-бож-ном... Лёд под языком!)
Ладно, все. С поклоном НЕКИЙ ШУРКА,
Ежели ты помнишь о таком”.

Глава II. ”Некий Ш урка”
Есть такой на Севере обычай:
Человеку шесть десятков лет,
А его, послышишь, Шуркой кличут:
"Кто там?” — "Шурка Степин". —
И привет!
Впрочем, кличут, если приглядеться,
Не с пренебреженьем, а любя.
Степин это знает. Он, как в детстве,
Кличет Шуркой даже сам себя.
Шуркой он, как все, в подпасках бегал,
Шуркой, взглядом Тонькиным согрет,
На войну ушел... И День Победы
Тоже Шуркой встретил. В двадцать лет!
...Сразу в пекло самое попал он,
Шурка, не потрафило ему.
В первом же сражении помяло
Каску — сорок девять лет тому...
А потом еще три раза кряду
Рвал его шинелишку металл.
Кто-то не одну б на грудь награду
За одно за это схлопотал.
Он — увы... "Солдат на поле боя, —
Шурка мне поведал, — муравей.
Что он видит там, перед собою,
Через прорезь, в каске до бровей?
Кто его там, серого на сером,
Видит, если даже и в трубу?
Кто хоть раз измерил полной мерой
Муравья пехотного судьбу?"
...Шурка Степин из соединенья
Выбывал три раза по раненью,
Раз — "по сотрясению мозгов” —
Там еще, за Доном, в отдаленье
От крутых днепровских берегов.
Но и тех пришел черед, однако...
"Красною была в Днепре вода —
Так он нас обстреливал, собака!” —
Вспоминает Шурка иногда.
Но совсем не помнит он, пехота
(Не пытайте зря: не помнит, нет),
Как летел он вместе с пулеметом
После взрыва мины на тот свет.
Но... недолетел! И слава Богу!
Только полоснуло вдоль спины
("Во— рубец!”) и раздробило ногу...
Двадцать лет страдал после войны.

Ездил в город, делал перевязку:
Толку — чуть... а боль!
На стенку лез!
И однажды: "Все! Пилите!” — рявкнул.
Отпилили. Выдали протез.
Привыкал со скрипом: тяжелела,
Оступалась правая нога.
А в хозяйстве дел — не переделать:
Огород вскопать, сметать стога...
И зимою он — то сани вяжет,
То плетет корзины-короба
(Нынешним мужчинам, прямо скажем,
Это ремесло не по зубам);
Смотрит теленовоспги... А кроме —
Он любитель время скоротать
С книгою. А книг у Шурки в доме
Целая стена — не сосчитать.
Шесть отменно выструганных полок,
Корешки на каждой полке в масть.
Пристрастившись к чтению со школы,
Шурка не утратил эту страсть
И теперь еще. За чем бы в город
Он ни навострился в свой черед,
Волочет домой не только короб
Новостей — и книги волочет.
Письма Шурки — просто загляденье:
Выстроены мысли и слова.
Каждое, по сути, сочиненье,
Повести готовая глава.
Было б у него п о г о ж е й лето,
Осень не такою з а т я ж н о й ,
Стал бы он, наверное, поэтом
Знаменитым, признанным страной...
...Шурка раньше всех в рубцах отметин
Фронтовых пришел с войны домой.
Статный. Молодой (двадцатилетний!)...
Бабы ("Эко дело, что хромой!”)
Тут же в бригадиры Щурку, с ходу,
Девки — в женихи... Со всех сторон!
Бригадирство сразу взял и — году
Не прошло еще — женился он.
Тоньку взял. И над его заулком
Запыхтела весело труба...
Вот тогда — запомнилось! —
мы с Шуркой
Первый раз и встретились.
Судьба!

Глава III. У "камина”

Хорошо в деревню, коль приспело,
И зимой приехать, ей-же-ей!
Снег возле крылечка белый-белый,
Сахара кубинского белей.
На сугробах слабой синьки тени,
А сугробы — Боже мой! — с омет.
Половицы крякнут — ступишь в сени,
Сеном и соломою пахнет.
Охнет дверь, захлопнутая туго,
И, перевалясь через порог,
Белой бородою на пол стужа
Упадет, растаяв возле ног...

2.
...За окошком лунно и морозно.
Тишина. Деревня смотрит сны.
Светят, перемигиваясь, звезды;
До чего ж зимой они крупны!
А у нас в избе гудит печурка —
Сельский незатейливый камин.
Перед ним — мы, двое, — я и Шурка,
Рядышком, довольные, сидим.
Шурка, пошевеливая в печке,
Мне, в который раз: — Спасибо, друг...
Тут зимой, случается, словечка
Некому сказать — мертво вокруг.
Три избы дымят на всем посаде.
Прочие, до лета, на замке.
Кто в Череповце, кто в Петрограде,
Кто в ином далеком далеке...
Летечком нагрянут... подивиться
На разгром на наш, на наш развал.
Боже, что с Россиею творится...
Разве я за это воевал? —
Растревожил, вижу, Шурка душу,
Непохожим даже стал с лица.
— Почему опять деревню душат? —
Не могу понять я до конца.
Нынешние... как их?., демократы!
Те, что ни назад и ни вперед
С возом — плачут, ищут виноватых...
Виноват, по-ихнему, народ!
Без зазренья совести, открыто
Говорят об этом... Виноват,
Дескать, что глядит в свое корьгго,
Виноват, что пятится назад.
Ну, а где п е р е д где з а д — поди-ка
Разберись теперь... У мужиков
Спор о том, случается, до крика
Иногда дойдет, до кулаков!
Ведь в п е р е д — в колхозы означало. „
А теперь выходит, что вперед —
Это из колхозов... Где начало,
Где конец — сам черт не разберет!
Торопясь — опять не до науки! —
Эти чистоплюи мужику
Прям-таки выкручивают руки,
Чуть не третий раз уж на веку.
”Что тебе колхоз? — ему толкуют. —

Выходи. Своя земля милей!”
Ну, а он, "скотина”, — ни в какую!
"Не хочу!” — твердит. И хоть убей!
Лбы высокомерные за это
Как его, послышишь, не честят.
И с экрана, и через газеты...
Злобно! Только плети не свистят.
Создала ж Природа, мол, урода..
К мужику у этих самых лбов
Та же все, с семнадцатого года,
В душах застарелая "любовь”.
И мужик, послышишь, кроет матом
За любовь такую: н-нате вам !,
И за труд с восхода до заката,
И за хлеб с травою пополам!
— Да и поделом. И справедливо! —
Я сказал. — А то любой орет:
"Был ленив, а стал еще ленивей,
Потому и землю не берет.
Мол, довел землицу до разора...
Позабыл навеки: что почем..."
Ну и — вывод: нецивилизован.
И вконец колхозом развращен...
Выслушаешь: вроде бы, резонно!
Шурка взвился. Очень редко он
Из себя выходит... Тут, как порох,
Вспыхнул, показав во всей красе
Свой, как говорят в деревне, норов,
О каком в бригаде знали все.

3.
— Развращен? — он встал. —
И ты согласен?
И как те, — я вижу, дорогой,—
Веришь, что мужик приходит к кассе
За незаработанной деньгой?
Хапает, гребет ее лопатой../
Знай же, —
в згл я д о м вновь меня ожег, —
Он приходит к кассе не зарплату
Получить сегодня, а должок.
Например, за мать, чья доля вдовья
Душу жгла ему в войну, и долго,
Очень долго — и после войны...
Кто считал, скажи мне, сколько долга
Перед русской бабой у страны?
За отца... Крестьянину-солдату
Задолжала больше всех страна.
На его зажатую зарплату
Подняла индустрию она!
За обман великий, за крушенье
Веры — так себе и запиши...
И вдобавок: за опустошенье
И разгром доверчивой души!
— Понял, Степин... А насчет разгрома
И опустошения — изволь,
Кое-что добавлю... Мне знакома
Эта мысль, известна эта боль.

С той поры,
как стал он зваться "классом”,
Мужичок, по чести говоря,
Не было с крестьянскою закваской
На Руси... ну, скажем так, царя.
Свердловы, Бронштейны, Джугашвили —
Эти три, к примеру, сапога,
Мужика не то что не любили —
Прямо принимали за врага.
И боялись! Главный класс державы,
Как-никак... Крестьянская страна!
Сколько лет в деревне эти жабы
Сеяли раздора семена!
Как на справных и благополучных
Хитро напускали бедноту...
Впрочем, сам ты это знаешь лучше,
Так как захватил эпоху ту.
— Знаю... И наслышался немало.
Это, коль душою не кривить,
До сих пор у старых и у малых
Горечью присутствует в крови.
Кто ж е были те, — порою горечь
Эта в сердце, в голову толкнет, —
Те, что захватили власть и вскоре
Г розно ополчились на народ?

Кто они?
Какой такою силой
Были до небес вознесены?
— Кто? Да в общем, ясно: для России
Люди, в большинстве, со стороны.
Это и обидно, брат, и грустно
Сознавать...
Но именно они
Смертный приговор деревне русской
Вынесли... У них ведь там родни,
Даже дальней, не было отрбду.
Эти самозваные царьки
Крепко поубавили народу
Земляного: то им "кулаки”
Помешали...
— Выдрали с корнями,
Выжгли, как пеньки на новине...
— То "враги”...”
Но их же сыновьями
После заслонились на войне.
Миллионы их в могилах братских...
А когда закончилась война,
Принялись за вдовушек солдатских.
Тех в тюрьму — за горсточку зерна,
За кило состриженных колосьев...
Вот послушай, случай был какой
В Нижнем Куртине, уже под осень...
До него отсель подать рукой.

Глава IV . Н а овсах
— В Куртине,
в версте от гряд последних,
Рос овес: забыли, видно, сжать.
Ну и... приповадились медведи
На овсе на этом жировать.
Дива никакого в этом нету:
И медведи тут, и люди тут,
В глухомани, особливо летом,
По соседству испокон живут.
Кто-то из охотников, проведав
Это все — сказать, не в добрый час, —
Вздумал познакомиться с "соседом"
За его за,ужином-обедом...
И устроил загодя,лабаз —
Этакую, знаешь ли, засаду
На суках раскидистых берез.
Влез. Внизу кусты. Тропа. И рядом,
Метрах в двадцати пяти, овес.
Затаился. Ловит каждый шорох.
Вот уже зари вечерний свет
Потускнел. Совсем стемнеет скоро.
А медведя что-то нет и нет.
Глянул левым глазом, правым глазом —
Густо чернота плывет в глаза.
"Все! — решил охотник. И с лабаза
Твердо вознамерился слезать. —
Видимо, — мелькнула мысль, —
пронюхал
Косолапый... Ох, хитер!” — И вдруг
За кустами, слева, краем уха
Уловил он тихий-тихий звук.
Брякнула овсяная метелка

О метелку: хрруп... и снова: хрруп...
"ОН!” — решил охотник. И двустволку
Взял к плечу: "Явился все же, друг!”
Звук все ближе... Стало различимо
Черное подвижное пятно.
А сердечко: "Только бы не мимо!” —
Г рохает — не стреливал давно.
"Только бы не ранить: беспощаден
Зверь в крови... Лабаз не так высок.
Только бы...” — Он был в азарте, дядя,
Одолел себя, спустил курок.
”Бах!” — и все внизу затихло сразу.
"Господи! — мужик возликовал
Про себя: — Неужто не промазал?! —
Вслушался: — Неужто наповал?”
Мысленно кладя поклоны Богу,
Заменил в казеннике патрон,
Рукоятку ножика потрогал —
Ножик тут... И спрыгнул наземь он.
Сделал шаг, другой... Курки на взводе.
Пять шагов еще... "Ну что, дружок?
Мертвый иль живой ты?..
Мертвый, вроде...
Господи! Но что это? Сапог?! —
На колени пал. — Да это ж баба!
Точно, баба!” — В сереньком платке,
В сапогах... Лежит, упавши на бок.
Рядышком мешок... И серп в руке.
— Кто она была?
— Ну, если кратко,
Евдокия Стогова — вдова.
Как и все тогда, вдова-солдатка.

"Баба-лошадь” — шла о ней молва.
Не чуралась никакой работы.
Горбилась, копила трудодни...
А дойдет, бывало, до расчета —
На тебе! — обсевочки одни!
А детишек — четверо по лавкам,
Пареньки да девочка одна.
Вот и потянуло за д о б а в к о й ,
Благо, ночь осенняя темна.

Ну, а после — если и заметят, —
Думала поди-ка, — не беда:
Можно на "товарища медведя”
Все свалить, раз ходит он сюда.
— Ты ее жалеешь?
— Да, жалею.
Представляю, как он тяжек был
Ей тот грех... Сегодня перед нею,
Встретив, я бы голову склонил.

Глава V. Папка ”Для бумаг”
В тот вечер — ночь январская длинна —
За столиком, что возле книжных полок,
Сидел мой Шурка, в чтенье углубясь.
А я, расположившись на диване,
Листал журнал... И вдруг:
— А подойди-ка
Сюда, мой друг! — негромко он сказал.
Я подошел. На столике лежали
Два томика Некрасова и... папка,
Да, старенькая папка *Для бумаг”.
А в ней — чему я очень удивился —
Подогнутые очень аккуратно,
Статейки, как я понял, из газет.
— Вот погляди... — шершавою ладонью
Разгладил он одну. — Вот это список
Расстрелянных невинно земляков.
Печатала районная газета
В восьми — все в этой папке — номерах.
Печатала... и все ж не завершила.
Знать, помешал какой-то... плюралист.
Вот в этом, первом списке, —
сорок девять...
Отмеченные крестиками — наши,
Из наших сельсоветских деревень.
Есть старики, но есть и молодые...

Вот тут, гляди, указаны года.
Какие мужики! Но есть и бабы.
Четыре! Видишь, я их подчеркнул.
Вот эта вот — "колхозница”. Другая —
Вот... "кладовщица”. Эта — "пчеловод”.
Чем, бедная, узнать бы, провинилась?
Поди-ка, на язык была остра...
И то сказать: пчела порядок любит.
Порой на эти черные столбцы
Я загляжусь — и расплывутся строчки...
И оживут несчастные... Я их
Выстраиваю мысленно в шеренгу...
Длиннющей получается она!
И — никого... Как в силосную яму
Трава, они уложены во рвы.
Но те, но те... кто брал ружье к плечу,
Спускал курок... те, может, живы, живы?
Что думают сейчас они о том?
И что они за люди... если люди? —
Друг помолчал. Потом захлопнул папку,
Хватил по ней тяжелою рукою,
Сказал: — Я одного такого знал!

Глава VI. "Сибирская язва”
1.
— Теперь он умер, этот человек.
И клятвой перед ним —
молчать до гроба —
Не связан я. Он здешним был. Мы оба
От этих вот болот, от этих рек.
Он старше был на шесть годов всего.
Слыл удальцом. И был красив собою.
Гулял —
от девок не было отбоя...
И вот призвали в армию его.
Ушел... всего три класса в багаже
Имея... Да еще медвежью силу.
Ушел как раз в тот год, когда Россию
Страх, лютый страх за горло брал уже.
(Тогда еще не минуло двух лет,
Как Киров был убит "врагом народа”.)
Ушел.
Писал, наверное, с полгода.
И вдруг замолк. Пропал. И слуху нет.

Ну, мать в военкомат... А ей: "Ваш сын
Ж ив и здоров.
Теперь в поездке дальней.
Отправлен на особое заданье.
Когда вернется, ждите, известим”.
Ждала... И год, и два. А тут война.
Ж^цать дальше, выходило, мало толку.
Всех мужиков в деревне —
под метелку —
На фронт... Осталась с дочерью она.
В конце войны про мужа и отца
Пришел листок: "При взятии Берлина
Пал смертью храбрых”...
так вот...
А про сына
Ни от кого, как прежде, ни словца.
С тех пор минуло сорок с лишним лет.
Мать умерла. Состарилась и дочка.
Живет себе... И вдруг приносит почта
Ей с незнакомым почерком конверт.

"Привет, сестра, коль ты еще жива.
А ежели жива, то жду ответа”. —
Такие вот, с того как будто света,
Свалились ей на голову слова.
"Моя, — писал ей дальше братец, —
жисть
Уж на исходе: семьдесят отметил.
Охота повидаться перед смертью,
По деревенской улице пройтись”.
Сестра, понятно дело: "Приезжай! —
Ответила, сердечком трепыхая. —
Ты постарел — и я уже плохая...
Отсюда, что к чему — соображай”.
Приехал. Не заставил долго ждать.
Деревня, помню, вся в переполохе:
И ахи ("Ты гляди, живой!”), и охи...
Кто лезет обнимать, кто целовать.
Кто узнает, а кто уже и нет...
Галдят: ”Вот повидал, поди-ка, света!”
"Послушаем ужо...” — А он на это:
"Да, да... —
всего лишь вымолвил в ответ. —
Вот обживусь...” Ступил через порог,
Поклон отвесил родичам с почтеньем.
...А вечером устроил угощенье —
Для всех, кто заглянул на огонек.
Ну люди, большей частью старики,
И рады, так сказать, плеснуть за ворот.
Поскольку задарма! И очень скоро
У всех поразвязались языки.
Г ость тоже пил, но — диво! — не хмелел.
Все спрашивал: кто где?..
И слушал, слушал.
А сам при этом в собственную душу,
А не на нас как будто бы, глядел.
”А Г ромов где?”
”Да в том же всё году
Забрали. И опять ж е к высшей мере.
Об этом мы узнали лишь теперя...
Жаль...
Был последним в громовском роду”.
Так он про всех проведал. А когда
Пришла* пора похвастаться собою,
Вдруг захмелел, да так, что головою
Об стол: и ни туда, и ни сюда...
Пробормотал: "По-моему, я пьян...”
И верно, был он сильно перегружен...
Чем, собственно, наглядно обнаружил
Распространенный в наши дни изъян.
Наутро снова был он пьяный в дым.
Дней пять гудел...
И вдруг пропал. Но скоро
Вернулся.
Объяснил, что съездил в город,
Где службу начал править рядовым.

2.
...Однажды мы в моей избе сошлись.
Сидим. Гундим, почти упершись лбами.
И вдруг: "Язык умеешь за зубами

Держать?” — ”А что? Умею!” —
"Поклянись!”
И я поклялся.
"Слушай же теперь...
И помни: только ты один об этом
Знать будешь... Поубавь немного света.
Закрой пойди на крюк входную дверь!
...Садись! —
Я сел напротив старика. —
Ну, так... —
Потер виски, собрался с мыслью. —
Я, значит, призван был...
И был зачислен... —
Помедлил вновь —
... в т е с а м ы е войска.
До-во-лен! Сплю на чистой простыне.
Одет. Обут. Накормлен — ем от пуза.
И всей душой Советскому Союзу
Служу, и служба та не в тягость мне!
С утра до блеска драю сапоги.
И в строй, бегом! С утра —
политзанятья.
А там: "Все пролетарии — нам братья,
И все буржуи — контрики, враги!
Они хотят, наглея год от года,
Пустить СССР в распыл, в разор!
Но враг Советской власти —
враг народа!
И с ним у нас короткий разговор!
Вновь трон врагу маячит впереди,
Вредит он, нападает из засады...
И потому, как учат нас вожди,
Не может быть ни жалости в груди
К нему у нас,
чекистов,
ни пощады!
Поскольку за спиной у нас народ.
Чекисты — щит и меч страны Советов!”
...Нас, деревенских олухов, все это
Волнует, даже за душу берет.
И зреют наши юные умы:
Во все, что нам твердят, мы свято верим.
И приговор судов о "высшей мере”
Спокойненько уже встречаем мы.
Тем более что лозунг со стены
Великого писателя страны
Напоминал нам коротко и ясно,
Что если враг... того... то мы должны
Уничтожать его рукою властной!

3.
...Однажды ночью вызвал нас майор
(Фамилия — не выговоришь с ходу)
И объявил: "Вчера врагам народа
Суд вынес справедливый приговор:
Р а с стрел!”—
И заходили желваки
Железные на скулах у майора.
Добавил: "Исполненье приговора,
Гордитесь, вам доверено, стрелки!”
...Наутро: ”По машинам!” — и вперед.
Сидим плечом к плечу, в руках оружье.

Дорога колеистое все, уже,
Лесистей и болотистей... Но вот:
Шлагбаум. Пост...
Взглянул через плечо
И на щитке увидел краем глаза:
"Сибирская...
— и крупным шрифтом — ЯЗВА.
Проход, проезд строжайше запрещен!”
Еще с версту, пожалуй, от поста
Проехали — с трудом уже... И встали.
Я огляделся: кочки меж кустами...
Бочажины... Угрюмые места.
Некстати дождь пошел. И под дождем
Осклизла яма перед строем взвода
А мы стоим. Мы ждем врагов народа.
В р а г о в !

И значит, все в порядке. Ждем.
Стоим и ждем...
Но вот он, в тишине,
Приблизясь вдруг, раздался рев мотора.
Сосед мой, догадавшись:
"Черный ворон”, —
Шепнул, не поворачиваясь, мне.
Железно дверца брякнула... И тут
Я как остолбенел. Мне стало страшно.
Зашевелился холод под рубашкой...
Затылком я почувствовал: ведут.
Ведут... Уже я слышу их шаги.
Уже я вижу: справа, стороною
Они обходят строй наш и спиною
Встают к могиле вырытой, враги.
Встают... Но, Боже мой! Иль я в бреду,
Иль с переляку стал я видеть слабо...
Ведь пятая-то... Пятая-то баба!
Да, точно: баба пятая в ряду.
Идет, производя печальный гром
Отяжелевшим от дождя подолом...
Ох, женщина... Зачем ты здесь, не дома,
Зачем не у колодечка с ведром? —
Подумалось. — Зачем не у печи
С духмяным, на лопате, караваем?
...А эти вот, блаженные, что с краю,
В залатанных штанах бородачи —
Они-то... как... сюда? Кого-нибудь
Из ленинцев задумали, вражины,
Убить? И к старопрежнему режиму
Советскую державу повернуть?
Вновь землю отобрать?
...А этот вон,
В косоворотке, в сбитой набок кепке?
Японской ли, германской ли разведке
Служил, поди-ка... выродок, шпион!
Стоит. Меж отворотов пиджака
Пять пуговиц по вороту рубахи.
Глаза — не в страхе,
в яростном размахе,
И чуть не до земли два кулака.
Мелькнула, помню, мысль: "Как у отца...”
И сердце — веришь, нет? —
сдавила боль мне.
Я вспомнил, что лежат в моей обойме
Пять грамм*, ему назначенных, свинца.
И вместе с этой мыслью о свинце
* Разговорное.

62

Застыл, заледенел, уперся взор мой
В ту пуговицу — белую на черном —
Какую должен взять я на прицел.
А баба (торф налип на каблуки,
Намок жакет) — на вед почти старуха —
Сказала вдруг простуженно и глухо:
"Ужель вы э т о сможете, сынки?”
— Смогли? —
На гостя глянул я в упор.
— Попробуй-ка ослушаться приказа..
Я многое забыл... Но эта фраза
Звучит в моих ушах и до сих пор.
...А тот, в косоворотке, тот припас
Слова похлеще, вперемешку с матом:
"Вы, — рявкнул, — тра-та, та-та! —
вм, ребята,
Россию убиваете^ не нас!
Запомните!”
Как гирей по мозгам
Ударил этой фразой, непокора
И долго, по пути обратно в город,
”За-пом-ни-те!" твердил я по слогам.
— З а п о м и н а л ? — я буркнул.
— Может, так...
А може, если выразиться кратко,
Ломал башку, разгадывал загадку:
Как мог он нам сказать такое, в р а г ?
Пред смертью ведь не мелют чепуху...
...Поздней — скажу тебе, как на духу, —
Я — гад, я — радовой второго взвода,
Все ж понял...
может, год прошел, два года...
Идет уничтожение народа!
И я причастен этому греху.
И стала мне винтовка у плеча
Одновременно с горестным прозреньем,
Мне, олуху, безбожнику, деревне,
По сути, как топор для палача
Не только служба —
свет мне стал не мил
И ненавистна рожа комиссара..
В кровати, перед сном, пылая жаром,
" П а л а ч ” — в душе я сам себя клеймил.
И страшно становилось, Степин, мне,
Когда я убеждался, раз за разом:
Сибирская... таинственная язва
Свирепствует вовсю в моей стране.
И валятся в могилы мужики,
Что чудом на гражданской уцелели,
И те, кого в тридцатом не успели
За жабры взять, зачислив в кулаки;
И те, кто пережил голодный мор,
Особенно в Поволжье,
^ в тредцать третьем...
Такое, думал я, на белом свете
Едва ли где случалось до сих пор.
Я вставил: "Оккупанты тоже, брат,
Наказывали жителей сурово:
Расстреливали, жгли...” "Но не за слово!
Пусть гневное порой... И не за взгляд,
Недобрым показавшийся суду...
А впрочем, что я тут тебе толкую...
И без того уж понял ты, в какую,

Зеленый, я тогда попал беду”.
”Да, понял. Но потом была война...”
Он подхватил: ”И был приказ: ни шагу
Назад!.. Фу, черт...
Прости мне, я прилягу...
Мне что-то плохо стало, старина. —
Махнул рукой:
“Вонтам... валокордин...” —
Я быстро отыскал в его кармане
Коробочку, принес воды в стакане...
Он выпил. Поработал на груди
Ладонью... Покусал потом губу —
От боли, от досады ли — не знаю, —
И вымолвил: ”Я, Степин, проклинаю...
Ох, как же я кляну свою судьбу!
Мне часто мнится: на моих руках
Кровь запеклась... И если ты отныне
Меня возненавидишь... даже имя

Мое предашь забвенью — будешь прав.
Казни меня, предай меня огню...
Но казнь твоя сравниться может разве
С моею?.. Знай, страшнее нету казни,
Чем та, какою я себя казню”.
Тут он замолк. Надолго. Так молчат
Над гробом: отрешенно и устало...
Замолк. И сразу слышно стало,
Как громко-громко ходики стучат.
Но, каюсь, я молчание прервал,
Спросил его: зачем он ездил в город?
Трясущейся рукой ослабив ворот:
“Я т а м... — он молвил тихо —
...побывал”.
”И что же?”
”Лес там, Степин, вековой,
Один лишь лес шумит над головой...”

Глава V I I . М и м о России
Поужинали как-то, чай отпили...
И покурили... раз и два разе!...
В углу гремел “Рекорд”, и мы лупили
В него
отделать нечего
глаза.
Глядели, как беснуется и скачет
В мельканье разноцветном рок-звезда...
И вдруг пошла другая передача.
Нормальная. Бывает иногда...
...Вагон. Хлебов некошеных мельканье.
И лес, и степь бескрайняя, и зной...
И фоном — песня... Песня — да такая,
Что крылья вырастают за спиной.
”...Вьется дорога длинная,
Здравствуй, земля целинная!”
— Ты помнишь эту песенку, однако?.. —
Спросил хозяин.
— Да, случалось, пел.
— А я...
а я под'эту песню плакал,
Зубами даже, помнится, скрипел.
Я пошутил: — От зависти, поди-ка,
К тем, кто орал ее под стук колес?
— Да нет, — сказал. —
Мне просто было дико
Все это... И обидно за колхоз.
Изнемогая, из последней силы,
Железной направляемый уздой,
Он, под дугой березовой России,
Едва уже тащился бороздой.
Все прахом в нем: машины и одёжка...
Начнется сев, к примеру, яровой —
На поле две-три клячи... да с лукошком
Бабенка иль калека фронтовой.
Плужок бы сгоношить, но в кузне, часто,
Ни болтика, ни ржавого гвоздя.
И так хотелось, помню, докричаться
Народу до тогдашнего "вождя”!
Мол, пожалей, родимый,
сделай милость,
Пришли нам тракторов хоть штуки три...

Но мчались эшелоны мимо, мимо,
России мимо, дьявол побери!
На целину!
А в этих эшелонах
Последняя надежда наша, брат,
Мальчишки наши, снявшие погоны,
Вернуться не посмевшие назад.
Их дома бедность жуткая пугала.
Безлюдье. Бездорожья маята
А целина им все почти давала:
Почет, работу, деньги — и не мало!
А главное — давала паспорта.
А нет ребят — туда же и девчата,
Бегом! ”На освоенье целины”!
...Но чем была Россия виновата,
Уставшая смертельно от войны?
Деревни?.. Полагавшие, замечу,
Что самое худое позади,
Что год еще, ну два, и станет легче,
И стихнет понемногу боль в груди.
Увы...
Она гремела и сверкала
За холмами,
России,
целина!
На нищету, по сути, обрекала,
На смерть деревню русскую она.
Не по плечу ей, немощной и хилой,
Была послевоенная беда...
Как мыслишь ты:
"вождям” известно было
Все это, или?..
— Думаю, что да!
— Так, так... — в кулак зажатою рукою
Ударил по столу и раз, и два. —
Но почему ж решились на такое
Они тогда? Ответь мне, голова.
— Да потому,
что действовать с размахом,
По-большевистски, было в те года
Вольно им, брат...
не ведая ни страха

Перед народом русским, ни стыда.
Народ был нем.
"Родной отец”, "глашатай”
(Соратникам своим не вопреки)
Свинцом мужичьи души запечатал,
И страхом заморозил языки!
Ты вспомни: не "кулак” —
так "подкулачник”...
А то — еще безжалостнее: "враг"!
И множил о с т р о в а под лай собачий
Архипелаг, по имени ГУЛАГ.
Не верил деревенскому народу
В Кремле обосновавшийся синклит.
И то, что наркомземом был в те годы
Эпштейн*, о многом тоже говорит.

— Эпштейн? Не слышал...
Это на Руси-то!
— Абсурд — с какой ни глянуть стороны.
В итоге что?.. Страна не стала сытой
Ни в те года, ни после целины.
Не знали ни Хрущев тогда, ни Брежнев,
Что целина-то эта — где уж им! —
Лет через тридцать станет зарубежьем,
И хлебушек по ценам мировым
Нам будет продавать: извольте кушать!
Тут Степин встал, проковылял к окну...
— Вот этим до сих пор и ранит душу
Мне песня, что звала на целину.

Глава V I I I . П у р га
Седая ведьма, в балахоне белом,
Вторую ночь беснуется пурга.
На Шуркину избушку то и дело
Бросается; как будто на врага.
И лапает со все сторон, и воет
Голодною волчицею в трубе...
Упавши на подушку головою,
Не сплю: мне этот вой не по себе.
Я смуту на душе таю иную.
...Оплаканного вьюгою, вчера
Зарыли мы в могилу ледяную
Погибшего по-глупому Петра —
Двоюродного Шуркиного брата.
Немного он побегал по полям...
...Я слышу, как гремит моя лопата,
Роняя снег и гравий — пополам —
На крышку гроба...
Как зашлась слезами,
Упавши в рыжий снег лицом, вдова
И как, на стон похожи, увязают
В зубах у Шурки гневные слова:
"Сгубили... г-гады!” — Этакой вот речью
Надгробной разразился Шурка мой.
Поднял лопату. И, ссутулив плечи,
Побрел снегам мятущимся навстречу.
Домой...
С отвагой Шуркин братец жил,
с размахом.
Поверив, что не шутит вроде власть,
Он в фермеры наладился без страха,
Со временем надеясь в р а й попасть.
"Сначала, — предавался он мечтаньям,
Не в силах скрыть душевного огня, —
Возьму кредит... и у крыльца поставлю
Железного, по выбору, коня!
Ухоженный, на зависть всей деревне,
Он будет мне служить и день и ночь.
А семенами... да и удобреньем

Поможет власть... Обязана помочь!”
Но жизнь, как чашу, вдребезги разбила
Мечту его. За фермерской межой
Он как-то сразу —
"дьявольская сила!” —
Колхозу (да и власти!) стал чужой.
Вон, бригадир, — и тот ему, зараза,
Влупил, тряся цигаркой на губе:
"Никто тебе отныне не обязан...
Понятно?! Сам прислуживай сёбе!”
Ха, сам... Кабы мошна была тугая —
Понятно... Но у жителей села
За семьдесят годов она такая,
Известно всем, отроду не была.
...Что ж получалось?
Коль пойдешь направо —
Погибнешь. И налево нет пути...
А тут как раз заморскую отраву
В сельмаг забросил кооператив.
И сами сапоги пошли к сельмагу
Навстречу "распроклятому врагу”...
...В полуверсте от дома бедолагу
Нашли потом, замерзшего в снегу.
Не мог смириться с этою утратой
Братан. Страдая, он негодовал:
— Подумай, что творится! За год
пятый
Мужик повержен Змием наповал!
Нет, чтб бы ни жужжал мне в уши кто-то,
Что бы ни пел — я буду говорить:
У новой власти — главная забота
Не накормить народ, а напоить!
Боль Шуркина...
Она мне травит душу
И гонит сон... Ах, друг мой, помолчи.
Дай мне на час забыться, дай послушать,
Как плачет вьюга белая в ночи...
1989— 1993

Эпштейн (Яковлев) Яков Аркадьевич — в должности народного комиссара земледелия СССР
состоял с 1929 по 1934 год, редактировал "Крестьянскую газету” и "Бедноту". С 1930 года —
член ЦК ВКП(6).

ПРОЗА

БОРИС СПОРОВ

ПИСЬМЕНА ТЮРЕМНЫХ СТЕН
ПОВЕСТЬ
Настанет год, России черный год ,
Когда царей корона упадет...
М. Л е р м о н т о в.

ПРОЛОГ
С тех пор минуло не одно десятилетие, только нет-нет, да и приснится — в
лагере, в побеге. Вот так и фронтовикам снится война. Но фронтовики — герои.
Они защищали Отечество. До сих пор за войну ордена на грудь вешают.
Лагерники, заключенные — не то: заживо они погребены, навсегда вычерк­
нуты из жизни и забыты. Так и вымирают.
И терзала досада: "Да как же это так — все канет, позарастет забвением,
останутся будущим временам лживые сосуды-захоронения с "барабанными” ра­
портами, и никто никогда не узнает, во что обошелся многострадальной Рос­
сии социальный эксперимент западного толка. Жертвы тлеют, архивы горят...”
Охватывала мучительная тоска: эх, ради истины хоть пожертвовать бы собствен­
ной жизнью. Только что жизнь, кому она нужна и что за нее обретешь, она и
так-то закатана асфальтом... Как трава пробиваемся к свету. Но не дремлет
асфальтовый каток.
Досадой источало душу и после "Ивана Денисовича” , и после "Барельефа на
скале”... Вздох вырвался лишь после "Архипелага ГУЛАГа" — явилось то, о чем
лишь грезилось смутно и болезненно. Прорвался нарыв — поверилось: хотя истСПОРОВ Борис Федорович родился в 1934 году в Актюбинске. Работал иа строительстве Горьковской
ГЭС, в различных журналах и газетах. В 1957 году был осужден по 58-й статье на четыре года лише­
ния свободы. Срок отбывал в Мордовии и Сибири. В 1967 году окончил Литературный институт имени
А. M. Горького. Работал в нашем журнале с 1978 по 1983 годы. Член Союза писателей. Автор книг
"Антонов огонь”, "Живица**, "Семь Касьянов” и других. Живет в Москве

л ели жертвы, сгорели архивы, но осталось, осталось малое свидетельство — зна­
чит, и от людского не уйти суда. И легче стало жить: есть человек, которому Богом
дано свидетельствовать истину.
Изменилось общественное мышление, да что там — изменилась жизнь. До
сих пор — образец гласности... А на душе скребло: ни строки не написал о лаге­
ре — мелочь, детский сад, но ведь может и так случиться, что и крохотное звено
окажется уместным в общей цепи свидетельств. Время-то идет, уходит — время...
В один день — внезапно, как озарение — я понял, что записать хоть что-то о
лагерях после разоблачения культа личности Сталина — мой долг. Ничего, что
без обобщений. Обобщит кто-то другой — в двадцать первом веке.
ЕДИНОЖДЫ В ”ЗИМ е”
Меня взяли просто: заявились на завод, вызвали к начальнику цеха, тут и
предъявили ордер на арест — обыскали и с понятыми домой. И здесь пять часов
рылись — все перевернули, мать до сердечного приступа довели, но ни переодеть­
ся, ни умыться не позволили. Поздно ночью повезли за шестьдесят верст в обла­
стную внутреннюю тюрьму при КГБ г. Горького. За всю жизнь единственный раз
и ехал в ”ЗИ М е” , да и то — куда!.. И было мне тогда двадцать два года.
Подельника взяли на следующий день — дома. Ему исполнилось девят­
надцать.
Три дня спустя наша старшая подельница, учитель вечерней школы, приеха­
ла узнать, где мы и что с нами. Объяснили, растолковали. Следователь Беловзоров
— действительно, с белыми обмороженными глазами — предложил на минуту
задержаться. Задержалась. Пригласили в кабинет — милости просим: ордер на
арест готов. Сама приехала. А дома ребенок шестилетний — под присмотром
соседки — преимущество коммунальных квартир! Ничего, приютят, главное —
мать приютили... Ей исполнилось тридцать два года.
МЕДОВАЯ НОЧЬ
После первого ночного допроса, когда голова уже ничего не соображала,
следователь наконец вызвал конвой.
Руки назад, слушать команду, не оглядываться, перед дверями лицом к сте­
не, — звучит приказ, и приказ этот пугающе так необычен, инороден, что сердце
начинает гулко бухать. И уже не страшит срок, но почему-то страшат побои —
много ведь рассказывали перестрадавшие.
Двери-решетки-двери, по переходам, куда-то вниз. Наконец небольшое под­
вальное помещение, до потолка обитое железом, мертвый стол — тоже под желе­
зом, невысокая вторая дверь — неужели туда...
— Раздевайтесь!.. — следует приказ.
"Бить будут, потом на допрос” , — невольная мысль.
— Быстро, шевелись, — подгоняет надзиратель с бульдожьим слоеным личи­
ком. Бывалый кадр, костолом.
Стою голый — первый шмон. Профессионально быстро проверяют карманы,
подкладку, прощупывают каждый шов.
— Или одеть нечего, грязное все — руки не отмоешь, — ворчит один из них.
— Так ведь с работы, с завода, слесарь, переодеться не дали, — говорю. Хотя
руки им, конечно же, не отмыть...
Зыркнули с недоверием пристально, но это лишь секундная заминка.
— Руки поднять... раскрыть рот... присесть... нагнуться... развести зад... бы­
стро! — приказы, приказы, и всюду заглядывают, точно приволокли меня из
партизанского отряда, и успел я в зад себе упрятать миномет. Нет, искать нече­
го — и они знают: это унижение, это для того, чтобы с первых шагов ты знал, что
здесь с тобой могут сделать все, здесь без пререканий, здесь сама сила, сама
советская власть — и ты перед этой силой червь, яловый сапог может раздавить
тебя в любую секунду... И арестованный с первых шагов невольно ведет себя так,
как будто жаждет угодить этой силе, не прогневить дракона — спешит, спешит
угодить, только бы не раздавили. А подгонять будут всегда... Ведут по коридору:

слева, справа двери камер — с номерами, с глазками, с кормушками. В угло­
вую — налево. Дверь закрылась, прогремел замок — и тишина.
Когда снимали с пальцев отпечатки, на часах надзирателя было без четверти
четыре.
ВП ЕРЕД И В СТОРОН У

Рано утром перевели в камеру-двойку, где уже второй месяц сидел под
следствием девятнадцатилетний еврей, бывший студент-первокурсник универси­
тета. Стоило мне перешагнуть в камеру, как он, перевернутым маятником раска­
чиваясь взад-вперед, для знакомства начал речь:
— Я, Илья Рафаилович Поц (позднее выяснилось, что это его партийная
кличка), лидер антисоветской студенческой организации ”ОиД” (”От и До”), на
знамени которой был начертан лозунг ”Вперед и в сторону! ” — и так далее минут
на пятнадцать. Как хорошо заученные стихи излагал он программу так называе­
мой организации — из трех человек... Я слушал с дрожью в затылке, казалось,
что лидер вот-вот и начнет гавкать или по меньшей мерс заявит, что он —
госсекретарь США. Слова его были лишены здравого смысла, полная абстракция,
беспочвенность. И до сих пор меня поражает лозунг "Вперед и в сторону”...
Однако нет сомнения — лозунг не случаен. Он был характерен для того раздво­
енного, расчетвертованного времени, когда, казалось, рушились тиранические
устои, но и ясности никакой не было. В молодых умах царила та же раздвоенность
и непроясненность. Осудили, разоблачили, а что дальше? Король-то голый. Каж­
дому было ясно, что движение вперед — неизбежно, но вперед по-новому. А что
такое — новое? Коммунизм-сионизм-либерализм — того же порядка; славянство
и православие — тогда еще истекали кровью. Так что вперед — ясно, а вот ку­
да — в тумане. Исковерканность и ослепленность и вылились в форму уродливого
"Вперед и в сторону”. Одурманенность так и застыла в сознании нашего поколе­
ния. Рожденные в тридцатые годы, мы уже были лишены глубоких страстей. Мы
сами себя воспитывали и уродливо просвещали, чтобы хоть как-то вырваться из
лжи. Задавленные нуждой, мы и созревали поздно — к тридцати—тридцати пяти
годам, когда уже начинает угасать жизненная энергия. А до этого сплошная
мистика: куда идти — назад, вперед или в сторону?
А все дело в том, что я-то был не из первокурсников — к тому времени я уже
девять лет отработал на производстве.
ПИСЬМ ЕНА

Стены общественных туалетов навечно расцвечены матерщиной и однознач­
ными рисунками. А вот в лагерях ни в одном туалете ни единой буквы или рисунка
встречать не приходилось. Зато стены пересыльных камер, отстойников, как
страницы регистрационных книг. Карандашом, а чаще чем-нибудь нацарапано —
коротко, ну, скажем: имя, фамилия; такого-то взяли на этап или получил такойто срок; или без подписи и даты отдельная фраза — застолбил.
Мелькнет знакомая фамилия — и невольно радуешься, точно встретил това­
рища — живой.
Случаются письмена коллективные. На пересылке в Рузаевке было выца­
рапано:
”Так писать, чтобы и через сотни лет страшились публиковать тираны”.
А ниже уже другой рукой:
”Как Гоголь и Достоевский”.
А какой-то шутник, может быть, и не шутник — заключил:
”И как — Я”.
Это не на бумаге, не иод настольной лампой — на тюремной стене. И тюрьма
не с молочными чернильницами и книгами, не с телевизором и печатной машин­
кой, как у А. Дэвис, — тюрьма советская, коммунистическая, где и за пять лет
стакана молока не получишь... Это даже не "Записки на манжетах”, не "Мгно­
венья” — письмена тюремных стен: просто — стена, сжато — как перед рас­
стрелом...

И я попытался представить, а что нацарапал бы на стене — перед выводом.
Наверно, одно слово "Прощайте” или "Простите” — ведь это одно и то же.
В Горьковском отстойнике мы взялись считать, сколько срока вынесено на
стены.
Досчитали до тысячи лет — и бросили...
ВОТ

и пойми

"Дернули на штрафняк. Гвидони "наседка”. Толь”.
А Гвидони — член лагерного забастовочного комитета, героем прошел по
зонам. А вот после следствия, говорят, "наседкой" так и сидел. И освободился
как-то странно, и институт окончил, и аспирантуру, и печатали его в толстых
журналах... И вдруг: уехал туда, эмигрировал на Запад. И Толь — эмигрировал.
Вот и пойми... Жертвоприношение без покаяния?
О КРИТИКЕ И КРИ ТИ КАХ

В лагере № 11 — Мордовия, Дубравлаг, 1958 г. — кроме обычных лозунгов,
призывающих к перевыполнению плана для полной победы коммунизма, в сто­
ловой во всю стену висел плакат:
"Если свобода критики означает свободу защиты капитализма, то мы ее
раздавим. Мы ушли вперед, свобода критики провозглашена, но нужно подумать
о содержании критики".
Подписи нет.
Я стою в дверях — все еще молодой, крепкий, мне уже 24 года, — не знаю
зачем записываю этот лозунг, а за длинными черными столами с обеих сторон
торчат бритые затылки — это и есть критики: критики мечут баланду — и
постукивают алюминиевые ложки по алюминиевым мискам. Не кандальный, но
звон.
ДО БРО П О Ж А Л О ВА ТЬ

Над воротами садов и парков обычно висят плакаты-призывы — "Добро
пожаловать" или "Человек имеет право на отдых"... Над воротами немецких
концлагерей нередко красовалось — ”Труд делает свободным".
От тюремного вагона до зоны — километра два. Этап большой, вели под
усиленным конвоем с собаками. А я тащил на спине пожилого мужика, больно­
го — ноги как тряпки: пятерик за антисоветскую деятельность получил. Хоть и
крепкий я был, но еле донес. Перед воротами в зону остановились. Опустил
мужика на землю, обливаясь потом, поднял голову, и первое, что я увидел из
лагерной пропаганды — над воротами:
"Труд облагораживает человека”.
— Для облагораживания я тебя и тащил, — говорю мужику.
Он сидит на земле, ему за спинами ничего не видно.
ПО КРУГУ

Когда оказывался чай — заваривали "купеческий". Собирались в кружок и
потихоньку кайфовали. Последняя порция чая — награда, приз... Поочередно
рассказывали истории из личной жизни на определенную тему: о храбрости, о
трусости, о подлости, о добре и зле и'пр. Чей интереснее и самобытнее рассказ —
тому и чай.
Выпала тема: первый грех с женщиной.
Альберт и я — старшие по возрасту: мне двадцать четыре, ему — двадцать
шесть. Рассказали все, и когда очередь дошла до Альберта — он засмущался,
нервно заулыбался, снял протереть очки в тоненькой металлической оправе,
подслеповато щурясь... Ну, решили, рассказ предстоит любопытный.

— Давай, давай, не жмись...
— Умел воровать, умей и ответ держать...
Он надел очки, ломая губы, виновато вздохнул:
— А я^знаете, гГарни, ну, с женщинами не имел дела...
Ни звука, ни улыбки, ни усмешки — оцепенение, невольно каждый думал о
том, что у Альберта впереди еще восемь лет.
Призовую порцию чая вылили Альберту единогласно.
ФИГУРИСТ
Уже после первого снега он тщательно выравнивал, трамбовал площадку за
бараком, нагребал снежные бортики. С новым снегом — снова, и до тех пор, пока
всерьез не простреливали морозы. Тогда он начинал заливать площадку водой.
Носил ведрами из колодца воду — и заливал...
Приносил табуретку, садился, снимал рабочие ботинки, надевал и тщательно
зашнуровывал ботинки с коньками для фигурного катанья. Снимал бушлат, ос­
тавался в безрукавной стеганой душегрейке, в стеганых брюках , в прибалтийской
суконной шапке с козырьком. На лице ни эмоций, ни улыбки— глухая
сосредоточенность. Он отталкивался и в подобии ”ласточки” скользил на одном
коньке. Затем вращался в полусогнутом "волчке”... Движения медленны, расчет­
ливы, точно боялся человек, что в один прекрасный день он не сможет выполнить
наипростейшую фигуру.
Рослый, седой, лет пятидесяти литовец после получасового катания, бледно­
щекий, с коньками и табуреткой в руках медленно шел в барак.
И так при малейшей возможности, и так не первую зиму, а тогда уже —
семнадцатую.
К Н У Т — ФИЛОСОФ

Невысокий, седенький, с "обмороженными” окуневыми глазками — старши­
на. Сидит на стуле бочком, пошлепывает прутиком по голенищу хромового сапо­
га и неторопливо рассуждает — объясняет себя дневальному по вахте, старому
лагернику:
— Хошь вы и люди, а все звери. Штобы людьми сознательными быть, допрежде надо облагородиться. А так ништо — стадо. И дурь смолят, и на иглу и на еще
кое на что садятся — разве же это наше советское общество? Нет, баранье стадо.
А стадо без пастуха — ништо, — вот я и пасу, чтобы вы в люди выбились... Знаю,
как ведь рассуждают по части нас: вот, мол, чекисты лягавые... Но рассуждения
таковые от бескультурия. Я пастух, а кнут у меня в руке — это наш социалисти­
ческий закон. Вот как обмозгуете этот закон, так вас и за ворота пущать можно.
А иначе нельзя — сразу ведь и попрете на стену. Это диалектика — по науке...
Один тут, козленок с троячком, и облаял меня опричником. За храбрость я его
наградил — пятнадцать суток без вывода. Да ведь глуп он: опричник и есть
опричник — это уже пережиток прошлого, а в двадцатом веке да при советской
власти — какой уж опричник. Диалектика, блудливая скотина завсегда пастуха
не любит — охота ли по ушам кнутом получать. И опять же разуметь надо: свято
место не бывает пусто. Не я — так другой. Кто-то ведь должен и этим ответствен­
ным трудом заниматься. Э, скольких ведь заблудших мы к свету выводим. Да ни
в одном институте того не добьются, чего мы добиваемся. Надо ведь человека
перевоспитать. Если бы не мы, дак, может, весь народ \ж е в антисоретчика
превратился. А так еще и ничего...
Дневальный слушает, но не слышит, пожевывает беззубым ртом, сосет суха­
рик — никакая цинга теперь ему не страшна, страшна — свобода: ни дома нет, ни
семьи, ни пенсии. В инвалидную зону страшно попасть, на волю — страшнее.
М О РОЗ

Двадцать пять—тридцать градусов — не мороз. Но если ты одет по-осеннему
и три-четыре часа без движения, тогда уже мороз лютый.

Гремит, откатываясь, решетка-дверь: на выход. Слава Богу — движение.
А мороз захватистый. Перед вагоном четыре конвоира в валенках, в полушуб­
ках, с завязанными ушанками — давно ждут, цветут — заиндевели. Овчарка на
поводке — тоже в инее. Ругаются: одного вчетвером встречают — двоим можно
было бы и на вахте отсиживаться. Я же и вовсе заледенел: кажется, вот-вот и
обломится нога с сапогом вместе или спина со звоном переломится. Небо звездное,
в морозном туманце. На запретке фонари, как желтые громадные плафоны — эх,
как же далеко до зоны, да и там невесть что и как.
Сверились по делу, наконец команда:
— Пошел!
Все остальное время слышу лишь посапывание конвоиров да сочный тугой
хруст снега под собственными сапогами-кирзачами. Чембыстрее — тем лучше и
для меня, и для конвоя.
Минут через десять мы уже бежим, я, четыре конвоира и азартно повизгива­
ющая собака. На спине проступает пот: чувство такое, что тотчас пот и леденеет
и примерзает к телу.
Эх, мотать твою душу, не в зону — в БУ Р1.
А в БУРе всякое может быть.
Пропустив через запретку, трое с оружием и собакой уходят на вахту, чет­
вертый сопровождает в БУР.
Уже на повороте к входу вертухай обгоняет меня — позвонить, чтобы откры­
ли дверь изнутри, приняли бы.
— Э, закурить, — слышу подобие голоса.
Нагибаюсь к полуподвальному зарешеченному оконцу, понятно, без рамы и
стекол. Видение. В крохотном карцере стены и потолок как меховые, в куржаке.
Посередине не то скамья, не то бетонная тумба. На этой возвышенности четверо
мужчин. Двое даже без обуви, в носках, двое в нательных рубахах. Покрыли
головы спецовочной курткой — для обогрева, Лица, показалось мне, черные. Это
из зоны, бытовики.
Бросаю через решетку спичечный коробок, приготовленный специально для
себя на всякий случай: закрутки на три махры, бумага и десяток спичек.
"Что же я сделал, сейчас и самого в такую утробу сунут”, мелькнуло оза­
рение.
Конвоир лается матом, не может дозвониться — звонок замерз — и колотит
кулаком в оцинкованную дверь.
РА ЕК

Гремучая дверь захлопнулась.
"Слава Богу — раек", — первое, что подумалось.
Дымно и даже душно. На нарах вповалку. А двое кайфуют — тянут козью
ножку, наверно, с дурью. Из-под бушлата высовывается бородатая физионо­
мия — щурится, ухмыляется и наконец:
— Это ты?
— Я. А это — ты?
Бороду отпустил — он, художник, Юрий Иванов. Полтора года не встреча­
лись. Год он был в крытой, во Владимирке.
Помогает стянуть сапоги: туго, примерзли к носкам, а носки завязаны.
— Ничего, даже не прихватило! — похохатывает, растирает мне ноги, лезет
под рубаху, растирает спину.
— Братцы, а сегодня Рождество...
— Эх, глоточек бы чайку... и кружка есть, и чай есть...
— И что?
— "Лучины" нет.
— У меня там тетрадь, возьми...
— Да тут исписано... стихами.
— Хрен с ними... новые напишу.
И с нар поднялись: есть чай, есть кружка, есть и бумага — доена ли. Разодрали *
* БУР — барак усиленного режима.

стихи по листочку: сложили вчетверо, еще, прижали, примяли — лучина. В
кружку воды — и над парашей загорелась "лучина". Один кружку держит, второй
кочегарит, третий лучину подает — закипело. Попарить, еще перекипятить — и
поплыл по камере дух Бандунга. На нары в кружок, и пошла кружка по кругу —
вот и праздничек, Рождество!.. И жаром изнутри дохнуло — жить можно. Не раек
ли — и Иванов до утра рядом!
Все было, все повторялось.
И только стихи не повторились.
САШ А СЕЧЕВИК

После отбоя и поверки еще долго в секции гул — разговор, ворчанье, покаш­
ливание, скрип вагонок. Вагонок тридцать пять — четверо на вагонке. Внизу
старики и старожилы, вверху — помоложе и новобранцы.
Я наверху, рядом — Саша Сечевик. Ему тридцать девять лет, почти половину
из них в лагерях. Сначала в немецких, а с сорок третьего — в советских. Ростом
не высок, щуплый, ну, как подросток, только беззубый — на севере цинга зубы
съела. Саша рад молодому пополнению. Посмеивается над нашими сроками — до
десятки и за срок не считают. Каждый вечер перед сном рассказывает невеселую
повесть о себе. Старый каторжанин не будет выслушивать — у него своя повесть
куда как веселая. А я слушаю, лишь иногда вздыхаю: "Ладно хоть драконовский
режим миновал..."
— В сорок первом окружение — и плен. В концлагерь... Э, и там, и здесь
одинаково. Фашисты — зверье. Одни кости, да и те усохли — двадцать четыре
кило весил. С нар подняться не мог... И предложили в разведшколу — оба с
корешом и пошли. Хоть полгода поживем, а там видно будет. Авось. За месяц
откормили, на баб уже хари ворочать стали. И пол года — не срок: снабдили
деньгами, документами, дали задание и забросили домой, на Украину. Послоня­
лись мы денек-другой. Пошли с повинной? Пошли... Эх, шибко били. Я хоть
сознание быстро терял... Обоим вышку. Потом заменили на двадцать лет катор­
ги... И здесь доходил — ужас. Вот живу и не верю, что живу, да и не я это уже,
другой Сечевик. Досада брала — уж лучше бы расстреляли... И вот уж убедился
в чем — с этим и умру: война-то была, как заговор двухсторонний — для уничто­
жения славян и немцев. Ужас. Заговор — на истребление... У тебя там на воле
вдовушки на примете никакой нет?.. Хоть бы с какой переписываться... — Он
вздыхает, скручивается в клубочек, как будто его и нет, а так — один бу­
шлат брошен. — Ты голову под одеяло не прячь, — советует уже сонно, — а то
дернут...1
ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
— Ну надо же, Гришка-то Журавлев освобождается — помилование при­
шло!
— Во настырный...
— Везучий, стерва!
— Куда только не писал: и жалобы, и на помилование, и расстрел просил.
Один отказ получит — тотчас новую пишет.
— А вот тридцать седьмую написал — и помилование, на тебе.
— В аккурат половину отволок — десять рокив.
— Хватит ему — с семнадцати лет чалит.
— Кому же он, лайдак, писал?
— Не говори: всем посылал, а последнюю ради озорства, видать, послал
"Главному пожарнику Москвы". А тот и окажись генерал-лейтенантом, что ли.
И помилование.
— Вот так журавель!
— Ну, братцы, теперь этому пожарнику вся зона писать будет.
1 То есть заберут в карцер.

ПОБЕДИТЕЛИ

Куйбышев — пересылка. Вещмешок на стол, раздевайся, разувайся — все на
стол. Двое вертухаев прощупывают, выворачивают, ломают подошвы и обложки
книг — ищут режущее, колющее. Нет ничего.
— Почему с волосами?
— Нам разрешают.
— Кому это нам?
— Политическим.
— Остричь.
— Не... не позволю.
Оба молча исчезают, через минуту входят четверо. Как охотники надвигают­
ся: осторожно-трусливо, точно в руке у меня граната. Набрасываются одновре­
менно; молча, ссапом — каждый делает свое дело. Один ударяет связкой длинных
ключей в бок. Невольно хватаюсь за бок — и в тот же момент рука моя зало­
млена к затылку. Падаю вниз лицом. Заворачивают вторую руку — щелкают
наручники. Сапогом на шею, придавили к полу — стригут... Обкарнали как
барана — и разошлись в стороны. Поднимаюсь сначала на колени, затем на но­
ги. Молча наблюдают — на лицах прямо-таки торжество: победили, с л о м и л и ,
унизили.
Наручники не снимают — куда-то поведут?..
"КИТАЙКА”
"Китайка” — флигелек, общая кухня, плита под крышей. Дневальный ки­
тайки обычно старик или инвалид. Есть продукты — можешь сварить, есть чай
или кофе — только сюда. Да и "китайкой” называют именно по чаю. Здесь и
кружки, и банки, и кастрюльки, и чайники взводом — за много лет.
Заскочил как-то в китайку — дух, как в шашлычной, редкий случай! На
противне мясо жарится. Плита огненная, жира много, куски мяса так и пляшут,
хотя и крупные. Низенький, плотненький, гладенький, даже в бушлате холеный,
седенький мужичок лет шестидесяти трогает мясо явно запретным для лагеря
ножом. По виду южанин, но не грузин, не армянин. Взгляда не поднимает, так
бычком и стоит — глаза в плиту. А кто в зоне глаза не поднимает, то уж верный
признак — или гомик, или стукач, одним словом — смердящий. И что-то ме­
ня дернуло: зажал в кулаки углы куртки, свиные уши, потряхиваю этими ушами
и говорю: "Что, жаришь... только брызги вдоль избы!” — И рот до ушей —
развлекся.
Как этот холеный окрысился, как понес ломаным матом, да ножом так и
тычет мне в живот. Вроде бы, и стыдно — старика обидел, свиное ухо показал. Но
ведь лагерь — все может случиться.
Отступил на шаг, говорю:
— Ты, паук, убери эту штуку... Смотри — на плиту сядешь...
И вот тогда только он вскинул на меня короткий взгляд, всего на мгновенье,
но взгляд этот запомнил я на всю жизнь — крысиный взгляд: та же округлость, та
же кровавая хищность, то же коварство. А главное в ответной реакции — чувство
омерзительного отвращения...
Вышел из китайки, а тут дневальный — спрашиваю:
— Не знаешь, что это за петушок мясо жарит?
— Этот, о! Неделю, как по этапу пришел. Костолом Азербайджана. После
Берии полетел: двадцать пять, пять и пять... Случаем здесь оказался, не сегоднязавтра увезут.
— Не знал. Надо бы между рог врезать.
— Что ты! Кум за него сгноит — из одной же стаи...
Вот ведь как: гробил, мордовал, уродовал живых людей, был и на партийных
атеистических верхах, а тут на тебе — тряпочные уши оскорбили.
Но взгляд — крысиный...

По этапу на пять лет пришел православный священник — отец Иван. Хотя и
под машинку острижен, но с бородой и усами. В облике его сохранялось церковное
спокойствие. Со всеми ходил на работу и не унывал, хотя лет ему было, видимо,
под шестьдесят.
Православные жались к нему. Нередко подходили под благословение — и
отец Иван благословлял: ”Во имя Отца и Сына, и Святого Духа...”
Как-то Альберт сказал:
— Надо чтобы постоянно в лагере сидел священник... Так бы потихоньку и
приобщал.
— Если бы один лагерь... священников не хватит.
— Верно. — Альберт вздохнул. — Голгофа.
ТРЕВОГА
Кроме повести "Бедные люди” , которая, помнится, мне прямо не понрави­
лась, до новосибирской пересылки Достоевского я вовсе не читал — рабочая среда
была лцшена такой возможности: своих книг ни у кого не было, в библиотеках
Достоевского не выдавали.
По этапу шел с бытовиками, всех их, душ двадцать, в одну камеру — счаст­
ливчики, а я в камере один — по инструкции так положено. А камера громадная,
как стеллажи трехъярусные нары, кроме решеток — в двух окнах ничего. И хотя
не зима —, ранняя осень, но такой режущий сквозняк — насквозь прошивает.
Наверху сквозняк, внизу сквозняк, к стене прижался — не легче. Погибель. На
улице и травка, наверно, не пожухла, а тут хоть вой.
Грохаю кулаком в железную дверь. Вертухай моложе моих лет, с та­
ким проще договориться, глаза еще жиром не заплыли. Высовываю нос в кор­
мушку:
— Начальничек, погибаю, брось в общую камеру.
А он и сам зубами стучит:
— Да везде так, черт знает что, околеть можно... Не положено, сиди
один.
— Ну хоть бы кипяточку кружку, да книжку какую — заняться...
— Эти там чай заварили, давай кружку — налью... А какую тебе книжку?
Достоевский есть. Хочешь?
Ну и начальничек, ну и золотце, чтоб тебе жена добрая попалась: кружку
купеческого чая принес и "Преступление и наказание”, из десятитомного изда­
ния — только-только вышло.
Сутки читал, не спал, да и какой сон, когда как в трубе гудит. Страницу
перелистываешь, а она трепещет... Нет, я не постиг тоща Достоевского, не постиг
даже философской глубины "Преступления и наказания” . На воле перечиты­
вал — все заново воспринималось. Но что-то тревожное, безысходное, осязаемо
громадное навалилось тогда на меня — и задавило: мне показалось, что за одни
сутки я вдруг пережил себя лет на десять. Но самое ощутимое до сегодня —
внутренняя тревога. Напряженное постижение себя.
Еще предстояло открыть "Бесов”, "Братьев Карамазовых”, "Дневник писа­
теля” , но начало открытия Достоевского для меня было сделано тогда, там, в
Новосибирской пересыльной тюрьме, хотя я еще и не подозревал, какую роль в
моей жизни сыграет этот недосягаемый писатель, публицист и философ — Федор
Михайлович Достоевский.
ЕЛОЧКА
Елочку в рабочую зону принес вольнонаемный добрый мордвин. Елочка
маленькая — полметра ростом. Но и такую пришлось скрутить-связать и зало­
жить в охапку дров-срезок, чтобы пронести в жилую зону. Не то перед вахтой и
бросишь.
И так-то было грустно наряжать елочку: из подушки надергали ваты, распу­
шили "снежинки", из бумаги вырезали цепь, из чайной фольги несколько фигу-

рок, а на верхушку — тоже из бумаги — двухтрубный кораблик. Но главное —
Костя раздобыл три тоненьких огарка восковых свечей.
Сварили чая, и после отбоя и поверки сели к елочке: Костя и я. Должен быть
и Белолобый, но язык его — враг его: выпросил трое суток кондея1.
Я искренне любил Костю: с первой встречи меня поразило его доброе лицо и
по-детски искренняя, как будто виноватая улыбка. Его подельники в других
лагерях, мой — тоже, у Белолобого — никого рядом: так и подсунулись под одно
крыло... Добродушие и искренность тогда подвели Костю. Он разочаровался и в
своем, и в общем бестолковом сидении — да и кто в этом не разочаровывался! То
ли он откровенно ответил на вопрос начальника отряда, то ли в разговоре со
своими высказал мнение, что безумно рубить сук, на котором сам и сидишь, но
прошел шорох, зароптали либералы-радикалы. Слово за слово — и почти бойкот.
Но я и не расспрашивал, не вдавался в подробности — мне ничего не надо было
знать. А он был грустен — удушлив гнет подозрений. Костя улыбался и щурился,
глуховатым голосом читал свои стихи — и вот таким он мне и запомнился:
молодой, рослый, красивый курский парень — Костя Данилов.
В секции горела лишь ночная лампочка, на вагонках посапывала и похрапы­
вала сотня мужчин, а мы сидели перед елочкой, встречали 1959 год, пили остыв­
ший чай, читали свои стихи, говорили, обманывая себя, о планах на будущее, и
казалось, все еще впереди, все сбыточное — стоит лишь перешагнуть срок, до­
ждаться.
А в полночь мы зажгли свечи. И поплыл изумительный волнующий запах
воска. Мир.
Костя протирал очки, и в глазах его поблескивали слезы...
Тринадцать лет спустя в Калуге, на повторном суде Пименова мне сказали:
Костя спился... А я до сих пор не верю.
ПО В О Л Е Я Н К Е Л Я
Д о б р ы й гва р д еец

Сутки в вагоне — битком, без сна. Пять часов в отстойнике — только что на
корточки присесть. Наконец начали разбрасывать по камерам.
Знаменитая свердловская тюрьма.
Ноги подкашивались, когда наконец вошел в камеру. Лежанки-ящики, как
гробы или надгробия. В головах скручен жиденький матрас. Буквально падаю на
этот короб — и точно проваливаюсь.
— Не разрешают, — говорит однокамерник. И точно: удары ключами в
дверь — кормушка открывается:
— Встать! Не положено! — приглушенный приказ.
— Что же мне — подыхать? — Поднять меня, наверно, невозможно.
Через минуту в камеру врывается вертухай.
— Встать!
Встать!!
Встать!!!
— Я же сказал: не могу.
Злобно ругаясь, уходит.
— Сейчас дернут, — говорит однокамерник. Но мне, кажется, безразлично,
хоть смерть — бывает и такое состояние. А сосед продолжает: — Будет спраши­
вать: хватит? Говори: хватит. Зверь...
Загремела дверь:
— С вещами на выход! — и за шиворот, и коленом под спину.
И повели по бесконечным коридорам и переходам — больничная тишина!
Крохотная дежурка: несгораемый сейф, стол, за столом офицер со звездами
на погонах, с гвардейским значком на груди. Здесь же и еще вертухай на ногах.
Офицер аккуратно расписывается в партийном билете, ставит штампик об уплате
взносов. Любуется оттиском, ждет когда просохнет. Значит, секретарь партийной
Кондей — карцер.

организации тюрьмы. Наконец поднимает на меня улыбчивое лицо — взгляд
затуманенный, податливый. И говорит со вздохом, сочувственно:
— Ну что?.. Значит, режим нарушать решили... нехорошо.
И на какой-то момент покупаешься — веришь, что у этого гвардейца есть и
душа.
— Гражданин начальник, в вагоне сутки без сна, в отстойнике пять часов на
ногах — сил нет...
— Да, да, тяжело, — он сочувственно вздыхает. — Десять суток — хва­
тит? — И только теперь его глаза оживают, переливаются водянистым блеском —
все понятно — славно роль отыграл.
— Тут уж твоя воля.
— Моя? Тогда пятнадцать. — И улыбается. — Добрый Янкель, а?
— Очень...
— Отведи, — приказывает он вертухаю.
Ведут через внутренний двор в карцер.
Т рист а верст

— внут ри

До Свердловска мне не приходилось гостить в тюремных карцерах.
Со двора — одноэтажное оштукатуренное и побеленное здание барачного
типа. Внутри — два этажа: первый в подвале — там и карцеры. Система отрабо­
тана безукоризненно. Кадры опытные: правители меняются — кадры остаются. И
кадры решают все.
— Раздевайсь!.. Снимай кальсоны!.. Носки снимай — все!..
И вот скрученные в узел шмотки всунуты в ячейку на стеллаж, где уже
торчало много подобных узлов. А мне под ноги летят хлопчатобумажные грязные
брюки с завязками для поддержки, такая же куртка без пуговиц и ” селедки” —
тапочки без пяток и без подошв, сшитые из вытертого тканевого одеяла. Вручают
железную кружку, зачитывают инструкцию: за нарушение режима пребывание
в карцере может быть продлено.
— Пошел!..
Это было осенью 1959 года, когда Эренбург славил хрущевскую ”отте 7
пель”.
К арцер

Железобетонный мешок с площадью пола пять квадратных метров. Под са­
мым потолком оконце с решеткой. Дверь двойная: внутри металлическая решет­
ка, а затем обычная, обитая железом дверь с глазком и кормушкой. Слева в полу
дыра для оправки — вода там течет постоянно. Рядом железная табуретка, вму­
рованная в пол... И все.
Р еж и м

В шесть утра подъем, отбой — в полночь. Ведут за щитом для сна — в полночь:
из толстых досок, промозглый и неподъемный, иногда с наледью. Несешь его на
спине, ну, задавит —* как свой крест. В шесть утра — обратная процессия.
Один день три кружки воды и три ломтика хлеба, граммов двести пятьдесят
в общей сложности. На второй день все тот же хлеб, все та же вода, но горячая, и
в обед черпак баланды — жиденький суп из сечки или пшена без жира. Ложку не
дают, да она и не нужна.
Вот так и чередуются дни. Понятно, курева нет.
Т еория на практ ике

По опыту других я знал, что в подобных условиях спасение одно — движение:
ходить, ходить и ходить — до упаду. Только так и можно сохранить жизненное
тепло. И я ходил: из угла в угол — примерно три метра.
В первый же день из крошек хлеба я скатал несколько крохотных шариков.
Шарики лежали в одном углу, и по какой-то немыслимо сложной системе я вел
отсчет, перекладывая эти шарики в другой угол, затем обратно. Получалось, если

я проделаю манипуляцию с шариками полностью, то пройду приблизительно
двадцать пять километров. От беспрерывных поворотов, наклонов и от голода
голова кружилась, но я заставлял себя выполнять то, на что был способен в пер­
вые дни — двадцать пять верст. Да и мысли были заняты глупыми подсчетами.
По моим подсчетам^ отшагал, а точнее — отшаркал в "селедках” — триста верст^
Когда начинало тошнить, приходилось садиться на железное сиденье, согре­
вать железо своим теплом. И во время сидения я нашел отвлекающее занятие:
сквозь прищур рассматривал трещинки и выбоинки на цементной заливке пола.
Прослеживал, какая трещинка впадает в какую, как они связываются между
собой, и незаметно я впадал в такое состояние, которое, вероятно, колебалось на
грани помешательства. Я начинал воссоздавать картины с пейзажами, вроде
необитаемых островов. И настолько реально все виделось, что я мог бы до подроб­
ностей описать каждое дерево, каждый камень, каждый ручеек... Но уходило
тепло, охватывала дрожь изнутри, и надо было подниматься, чтобы отсчитывать
новые версты.
С он

Шесть ночных часов на щите нельзя назвать сном. Ни одного часа такого,
чтобы отключиться, забыться. Да и лежать, собственно, не приходилось. Было бы
самоубийством растянуться на мокром щите при температуре, колеблющейся
вокруг нуля. "Спать” приходилось в поклоне; на коленях и на локтях. Куртка,
понятно, под брюки, чтобы только-только не выскочила, все остальное натягива­
ется на голову, борта придерживаются руками, чтобы дышать в куртку, в себя,
чтобы тепло дыхания хоть как-то согревало. Но и тогда утром разогнуться было
почти невозможно, тело костенело. На седьмые сутки как будто потеплело —
выпал снег, первый, пушистый, легкий, ветерком иногда его запахивало в оконце.
А как зимой — ведь отопления нет.
Зверь

Выпадали и тихие дни, ведь шуметь, протестовать в карцере бесполезно, но
когда дежурство принимал он, в карцерах кто-нибудь неумолчно голосил.
Кадр бывалый, выше среднего роста, туша за центнер весом. Лицо мясистое,
плоское, в разрезе глаз, да и. во всем облике много калмыцкого или удмуртского.
Однако говорил он без акцента и очень громко, что для тюремных вертухаев
несвойственно. Стоило ему вымолвить слово, как в карцерах уже знали — при­
шел. И как будто стены — и т е замирали в ожидании: с кого начнет? И начина­
лось...
Кажется, на третьи или четвертые сутки я все же возмутился, когда вместо
горячей воды дали чуть тепленькую. А ведь кружка горячей воды под куртку —
это и маленькая печурка. Слыша мое возмущение, он так и накатился на дверьрешетку, как взъяренный бык.
— Што! — рявкнул.
— Воды горячей налей! — выкрикнул и я.
— Горячей! Щас. — И захлопнул глухую дверь.
Воды, ясно, не было. И я уныло ждал расправы. Жду час, жду два — нет.
Может, пронесет. Слышу погромыхивание дверей — чего бы ради? Вот и моя
рыкнула. Туша затмила весь проем. Ну, думаю, пришел. Нет. Второй надзиратель
и в штатском — входят в карцер.
— Прокурор по надзору, — объявил вертухай.
Лицо прокурора, казалось, пергаментное, глаза — жестяные, да и весь он был
похож на существо механическое... Называют фамилию, имя, отчество, год рож­
дения...
— Статья,срок ?
— Статья 58, пункты 10, 11... Четыре года.
И я заметил, как у Зверя от недоумения расширились глаза. Он даже голову
вздернул.
— Жалобы по условиям и содержанию имеются? — монотонно проскрипел
прокурор. И меня занесло:
— Что вы, гражданин прокурор, какие могут быть жалобы! Жилплощадь
изолированная, кормят три раза в день, проводят политзанятия, прислуга доб­
рая — благодать...

Прокурор не то усмехнулся, не то поморщился, и они ушли — живи и радуйся,
если понравилось.
А потом, видимо, после ухода прокурора он открыл глухую дверь. Чуть
склонив голову, пристально посмотрел на меня, как на обезьяну в клетке. И
сердце екнуло — пришел, расправа.
— Значит, политический?
— Политический.
— И давно тебя?.. А вроде говорят: фашистов нет.
— Есть. И много... Особенно в Москве.
— Чудеса. — Он тряхнул головой, вытер ладонью губы. — Чудеса.
Не знаю что, но что-то спасло меня: или прокурор, или неведомая инструк­
ция, или статья шелохнула что-то в этой звериной голове, не знаю. Но я был
спасен.
Зверствовать он продолжал. Особенно издевался над моим соседом по кар­
церу.
Начиналось обычно с возни — это он выкручивал руки. Затем следовали
удары, глухие, увесистые. Вскрики, и затем уже жертва взывала:
— Начальник, не уродуй! Ну что ты делаешь!.. — это уже накинуты петель­
ные наручники, и через крюк на выворачиваемых руках жертву подтягивают
вверх по стене.
— Ну, как... запомнишь меня?
В ответ завывание или вопль. После этого в дыру для оправки брошена
половая тряпка. Человек висит на вывернутых руках, чуть дотягиваясь ногами до
пола, а гражданин Зверь идет в другой карцер. Вскоре и оттуда доносится вопль.
А сосед будет в подвешенном состоянии, пока вода не начнет переливаться через
порог в коридор. Тогда снимут наручники, жертва вытянет из дыры тряпку и
начнет отчерпывать воду — босой, в ледяной воде.
Болтаться бы и мне подвешенным, да повезло с прокурором.
А крючок для процедур — направо от двери — и в моем карцере был.
ДУШ -Ж АРКО
Из карцеров вывели пятерых одновременно — и мой сосед тоже шел на этап.
Это был мордатый малый лет двадцати восьми. Он еле передвигался. "Зверь, во
зверюга” , — повторял он, поджимая руками живот.
Но прежде чем дать переодеться, нас отправили в душ — по инструкции
положено, что ли. Такая же камера, лишь в потолке два рожка. Зафыркало,
захрипело — и полилась из рожков тепленькая водичка. Спиной к спине и под
теплую струю... Но увы, в один момент из рожков хлынула под напором ледяная
вода — и деться некуда. Закричали, загрохали кулаками в дверь. Глухо.
Минут через десять выпустили. Зверь похохатывает:
— Ну, как душ-жарко?!
Ничего, начальник, живы, только вот ноги в сапоги не лезут.
ЗАХАРИЙ
Еще накануне вечером Захарий мирно сидел за своей тумбочкой, размачивал
в кружке сухарики, запивал их слабеньким жиденьким чайком. У него и вагонка
от соседа отгорожена занавесочкой, и впереди с головы занавесочка, чтобы уютнее
и свет не мешал. Захарий — наш дневальный, незаменимый человек: он и порядок
в секции поддерживает — подметет, подотрет, вовремя кипяточком запасется,
еще и бушлат на бачок набросит, чтоб дольше не остыло, и обувь в сушилку знает
когда нести, и печь накочегарит так, что до утра тепло. Управится с делами —
занимается своим: то стирает, то шьет что-нибудь, то в китайке для кого-нибудь
готовит, а то на солнышке греется. Ему семьдесят.
А вот сегодня Захарий вдруг исчез. Надзиратели злые, лаются, всю зону
прочесали — нет Захария.
Утром его вызвали на вахту и объявил#: срок кончился — освобождение.
Захарий давно и думать перестал о свободе, а тут как гром на голову — изволь за
зону.

Со смены пришли кочегары, помощники машинистов, машинисты. Сидят по
вагонкам усталые, хмурые, курят, пьют кипяточек с заваренным ячменем, впол­
голоса переговариваются:
— Спрячешься, когда семьдесят, а за зоной — никого.
— Да, и жить негде, и жить не на что.
— Все равно выгонят.
— Ясно... если живой.
— Ну, ну, не каркай.
— Твою мать, до чего можно досидеться: и лагерь — дом.
— Двадцать два года оттянул.
— Хоть бы в дом призрения, что ли.
— До любого призрения жить надо. Сунут на билет до первого города — и
завязывай... Живи как птичка. Пенсию за лагерь не платят.
— А откуда он сам-то?
— Да кто ж его знает. Сюда — с Инты.
— Хоть бы деньжат собрать немного.
— Это загодя делается. Сейчас что соберешь — все за зоной.
— Эх, люди, люди, за что так жрут друга...
Слышно было, как надзиратели грохают по чердаку. Нет Захария — пропал
Захарий.
А Захарий в это время уже вырвался из тела — из другого мира наблюдал он
за беседующими. Смотрел, поди, и печально думал: ”Кто же вам теперь кипяточ­
ку принесет, и-их, горемычные”.
А тело его покоилось в кладовке, за стеллажами для личных вещей — и
каптерка-то снаружи заперта была. Подумал кто-то, что забыл Захарий замкнуть
замок.
Перед тем он долго беззвучно плакал, искал выход, но иного выхода так и не
нашел.
ВОСПИТАТЕЛИ
И ведь, наверно, составляют планы индивидуальной работы — и это просмат­
ривается, обсуждается, подписывается. Да и как можно без этого! Изобретение
пятидесятых годов — переход на научную основу.
То одного, то другого вызывает к себе в кабинет начальник отряда — и
воспитывает, выправляет свихнутые головы.
"Воспитанник” лет тридцати пяти терпеливо выслушивал лекцию по истории
КПСС. Понятно, как тщательно готовился начальник отряда к этой беседе — ведь
знает же он, с кем имеет дело. И когда начальник уже решил, что отлично
справился с поставленной задачей, и хотел переключиться на лагерную жизнь,
воспитанник иссяк:
— Гражданин начальник, а какое у вас образование?
— Это не имеет значения.
— Как это не имеет?.. Я окончил университет, аспирантуру, именно по
истории КПСС защитил ученую степень, читал лекции, принимал экзамены, и
если бы первокурсник отвечал, как только что вы, я поставил бы ему неуд, то есть
двойку.
— Да, но за что-то тебе дали десятку! — Щеки начальника отряда бледне­
ют. — Вот я и учу, с каких позиций надо историю понимать.
— Вы не знаете историю. Как же беретесь учить?!.
— Это мой долг, и я свой долг выполняю.
— Какой долг, какое выполнение! Делайте то, что вам под силу.
— Не забываться, — ужеявно нервничая, предупредил начальник.
— Вот я и говорю, не забывайтесь. И оставьте эти педагогические потуги для
своих детей.
— Я не разрешил тебе уходить!
— А о чем нам говорить? О диктатуре пролетариата или о воспитании
кнутом?
Начальник отряда снимает трубку, вызывает с вахты дежурного.

— Десять суток с выводом для просвещения, — говорит он невежественному
воспитаннику.
— Вот здесь вы на высоте — отработано.
По делам нашим они знают нас, но напрасно думают, что мы — вовсе не знаем
их. Хотя и откуда только сведения просачиваются — трудно понять. Но из всей
лагерной администрации выше семи классов — ни у кого.
ВЛАДИМ И РКА

Владимирская тюрьма — персональная вотчина политзаключенных. Как за
крепостной стеной, и с улицы не видать за деревьями по взгорку. Рядом старая
областная больница, а с другой стороны от тюрьмы старый погост — там и при­
числяют нередко тюрьму к больничному городку... А рядом на площади — памят­
ник Фрунзе, пряменько на тюрьму смотрит. Еще бы, сидел и он во Владимирке. А
вот же — не разрушил ее, как победитель. Знал, что лет сто, с гарантией, битком
будет. Храмы разрушили, тюрьмы сохранили, расширили в десятки раз, оснасти­
ли техникой...
Любит тюремное начальство художников. Да и как не любить! Какой прок от
писателя, философа или политика? Одна морока. Художник — иное дело. Дого­
вориться с художником — никакого труда.
Вызывает начальник тюрьмы (Рыжий) к себе в кабинет художника Иванова.
Недавно прибыл из лагеря — весь в руках. Усаживает на стул, угощает душистой
сигареткой и говорит:
— Город наш славный, древний — 850 лет отмечаем в этом году. Старше
Москвы!.. Кое-что нарисовать надо, площадь Свободы оформить — на ней у нас
все торжества проводятся. — И разбрасывает на столе фотографии площади
"Свободы”, с указаниями — чернилами, русским языком: ”6x4 м. "Богатыри”,
”4x2,5 м. "Колхозница и рабочий с показателями” и т. п.
— Ого, здесь очень много работы.
— На сколько? — спрашивает Рыжий, а сам думает: ”Вот уже и торговаться
начал, откажешься — пожалеешь”.
— Месяца на два.
— Ну и что же! У нас еще полгода в запасе.
— И без помощника не обойтись.
— Кого тебе, выбирай любого...
— Тяжеловато будет.
— Это учтем: переведу на больничное питание. Еще что?
Свободу не попросишь, денег — тоже.
— Холста в камеру, и краски с кистями из вещей.
Покачав головой, почесывает горло: задал, мол, задачу.
— Вот ведь дела — нарушение... А сколько тебе холста?
— Чем больше, тем лучше.
— Надо подумать. А еще что?..
И работал незаурядный художник Иванов с подручным-однокамерником
долгие недели. И оформил к торжествам площадь "Свободы” — за тюремный
больничный харч, за обрезки холста, за право поработать для себя в камере.
А потом писал портрет самого Рыжего — в его ж(?кабинете.
А потом — старшего надзирателя, этого уже в камере.
А потом приезжал на черной "Волге” позировать некто из городской
управы.
А потом: через окно с решеткой — старый погост с действующей церквушкой;
краешек заклязьменского пейзажа; портрет однокамерника, автопортрет — ра­
ботал. Пока был холст, пока не кончились краски.
Когда мы встретились в Сочельник на пересылке, на нем были стоптанные
полуботинки и худые на всю пятку синтетические носки — и это во время крутых
морозов. У меня были в запасе шерстяные носки, связанные матерью... Он просил
взять все полотна, скрученные в рулон, но как брать, когда не знаешь, куда и

зачем самого везут. Он насильно отдал мне жиденькое коричневое кашне —
единственное, что сохранилось оттуда.
ТИХИЕ ДУМЫ
Гнетущее уныние — гнет.
А ведь сам факт жизни уже восхитителен!
Поначалу кажется, что угнетает тяжелый труд, тяжелый быт, тяжелая не­
устроенность, в конце концов перемещение из большой зоны в малую. Но прихо­
дит осознание: гнетущее уныние всюду и вечно... И я вдруг ярко представил, что
нет на земле места, нет и таких условий, чтобы облегченно вздохнуть и радостно
известить: нет угнетения и уныния — грянула радость! Увы, не родится ничего
подобного в неуспокоенной душе.
Угнетает чувство утраченного рая — земного ли, небесного ли — и невосполнимость этой утраты. Штабелями накаты бревен. Док. Десятки пилорам и пил
вгрызаются в промышленную древесину — сырые тяжелые опилки и рваное
корье, захватистые клещи волокут брусья — 16x16, 20x20, 24x24. А гармошки
потехинские — 25x25... Потерянный, в черном накомарнике, как в парандже,
вымазанный вонючей жидкостью, но и тогда истерзанный мошкой, бреду меж
штабелей и думаю, думаю. И на фоне изъедающей угнетенности ложится в размер
строка:
П о л угн и л ы е и т ем н ы е

—

Б а р а к о в н е с т р о й н ы й р я д ...
П рож ект ора о гр о м н ы е
Н оч ью на вы ш ках горя т

,

Д а холодн о в небе т ем н ом
Т ем ном

,

как совест и гн ет

,
,

С лы ш ит ся м онот онно:
” С т о й , к т о и д е т ? ! .”

Исчез мифический рай — земной ли, небесный ли, но воплощаются невоплощенные идеалы, невоплотимые и отвергнутые, — не отсюда ли и уныние... От
рождения мы живем ложным счастливым будущим, от юности строим светлое
будущее, да не только свое — всего человечества... Господи, в чем же это светлое
будущее... В изолированном жилье и сытом желудке — искусственно созданный
дефицит, так сподручнее подчинять. Какой же идеал, в чем идеал?! (И я громко
смеюсь, вспоминаю мать: "Божий дар с яичницей перепутал". Не я один — все
перепутали!) Где же он — земной рай нашего времени, где оно — светлое будущее,
где ты — мистический коммунизм — Хрущев обещал даровать его в 1980 году.
Неужели к тому времени зона станет единой, и каждый изолируется и набьет
маргарином желудок? Быть не может! (Я падаю накомарником в землю — и
плачу: Чуна, Чуна...)1
Идеалы разрушены, идеи не воплотились — ложь. Но и мы разрушены и
развращены этими идеалами — оболванены... Чем жить? Как жить? Нет на земле
рая. Но нет нам и третьего пути. Есть тупик. Самоистребление.
ОНА И ОН
Она писала на редкость черствые письма — он ласкал эти письма и берег.
Она откровенно писала о любовниках, даже жаловалась на них и сове­
товалась, как ей в конкретном случае быть — он давал советы и писал, что лю­
бит ее.
Она заболела сомнительной болезнью, сообщила, что лежит в больнице и что
позаботиться о ней некому — он собрал последние лагерные копейки и ото­
слал ей.
— Дурак, — сказал сосед по вагонке.
— Но ведь я ее люблю, — пожаловался он.
Чума — лагерь в Иркутской области.

ПЕСНЯ

Тайшет; пересылка. Редкая для июня жара. Низкая камера с двойными
нарами — битком. Дышать нечем. На верхних нарах по пояс обнаженные обли­
ваются потом, правда, и внизу не легче... Как быстро спариваются: несколько
часов назад еще и не знали друг друга, а уже в общем галдеже воркуют пары.
Два пожилых татарина накатисто осаждают друг друга, поди, рады, что
встретились, хоть на родном языке потолкуют... Двое сектантов уже развернули
ученическую тетрадочку, и один из них огрызком карандаша пытается перепи­
сать душеспасительный текст, второй негромко или диктует, или комментирует.
Право же, вера для них — непробиваемый заслон... На нарах внизу, поближе к
оконному проему, двое евреев. Ибрагим, лет сорока пяти, скорее, похожий на
иранца или индуса, нежели на семита, — вот уж интернациональная нация.
Ибрагим рослый, физически крепкий, с волосатой грудью, так и кажется, что он
только-только заявился с одесского побережья. Второй рыхлый, точно отварной,
Юра Меклер, физик, кандидат наук с Невы. Они говорят о ком-то третьем,
видимо, о поэте, и Ибрагим читает стихи, которые ложатся и в мою память на всю
жизнь:
Я в ко р и до р е дн ей со м к н ут ы х ,
Г д е даж е н еб о

— т яж кий

гн ет

.

Г ляж у в в е к а , ж иву в м и н у т а х ,
И ж д у с у б б о т ы и з с у б б о т ...

Мессию ждут.
А напротив, тоже на нарах, полулежит, ясно, бывалый лагерник — от ключиц
до брючного пояса в рубцах и шрамах, как маршал в орденах. Рядом сидит на
собственных пятках свеженький новобранец — только по этапу из Киева: маль­
чишески худой, сплюснутый очкарик. Оба украинцы. Очкарик и объясняет, что
явилась ему песня и что записать музыку он не может, надо песню выучить и
выпустить для житья. Полулежащий "маршал” согласно кивает, разворачивает
ухо, когда очкарик пытается безголосо напеть:
...Я к за га д а ю соби У краин у,
С п ат и до р а н к у н е м ож у т оди.

Эх, ридная, многострадальная.
Двое бытовиков уже затесали карты, но играть у них не на что, а "фаши­
сты” — в банк не играют. И они тренируют руки, мурлыча: "Гитара плакала, а
мы с тобой смеялись..."
Неожиданно лязгнул замок — открылась дверь:
— На прогулку!
Полчаса на воздухе — это дельно, хоть и под солнцем.
И в прогулочном вольере парами: кто на корточки присел, кто стоит. Старого
лагерника узнать легко: как тигр по клетке взад-вперед. Очкарик сбоку еле
поспевает, и они уже вместе на два голоса негромко напевают: "Як загадаю соби
Украину..." К ним приткнулся Дмитрий — новобранец, русский, из Москвы, лет
тридцати. Оказывается, он недавний хорйст ансамбля Советской Армии... Песня
оживает. На профессиональный Голос все оглядываются.
— Шварак! — резко кричит надзиратель. — Кончай!
Так вот это кто! Свела же судьба — корешок Мороза. Шварак резко повора­
чивается в сторону надзирателя, видно, с каким трудом сдерживает он себя.
— Ну что ты гавкаешь!
— Кончай петь! Дерну!
— Дернешься, пес...
— Прекратить! — это уже с вышки, и клацает затвор. — Руки назад, па-а
кругу! — И это коней, свободной прогулки.
— Шварак...
Он медленно поворачивается: лицо отечное — больной, весь больной. Осво­
бодится — развалится. Глаза водянистые, под наволокой. По бледной коже от
переносицы жиденькие детские веснушки.
— Мороз привет передавал.

— С воли?
— В Дубравлагс с трояком.
— Уже, — не то удивился, не то свидетельствует Шварак, и лицо его в момент
цепенеет — и нет человека живого, футляр, и труп: живой где-то на иных коман­
дировках...
ДИАЛЕКТИКА СВОБОДЫ
Если согласиться, что свобода — есть осознанная необходимость, то Юрия
Сергеевича следовало бы считать в высшей степени человеком свободным. Ему
было около шестидесяти пяти лет — тридцать из них без выхода он провел в
лагерях. Арестовали в конце двадцатых годов.
Невысокий, сутулый, с пышными седыми усами, он был по-отечески добр,
мягок и добродушен. Заведовал кабинетом профессионального обучения — нас
учили кочегарами. Он входил в кабинет, складывал на животе короткие подраги­
вающие руки, смотрел на нас и усмехался. О чем он думал — Бог весть. Но Юрий
Сергеевич истинно любил новобранцев. Он точно видел в нас свою молодость. И
ни злобы в нем не было, ни негодования — все перегорело. Дружески беседовал
он, покуривая, с надзирателями или конвоирами, здоровался с некоторыми из них
за руку, называл по имени.
— О, Юрий Сергеевич, я его с малД знаю, — сказал как-то один из потомст­
венных надзирателей.
Человек этот пережил все прелести всех режимов. Может быть, в придурках
отвертелся — все может быть, но уже то, что его не расконвоировали, не выпусти­
ли после двадцати пяти лет, не позволяло думать о нем плохо. Да и лицо его было
просветленное — такое лицо у негодяя не может быть’... Мне всегда казалось, что
он чуточку свят.
ГРИПП
В 1957 году осенью свирепствовал мощный грипп — не болели только чифиристы. Лечись, как знаешь. С неделю в полубреду и я отвалялся на вагоне.
Заботился обо мне западный украинец, милейший, добрый Файда, Владимир
Иванович. Приносил пайку, утром и вечером кашу. Правда, в рот ничего не шло.
Посылок я не получал — он знал об этом. Вечером приносил из каптерки смалец,
перетопленное со шкварками свиное сало, намазывал на кусок хлеба, наводил
сладкой горячей воды, и, как обычно, говорил:
”Ну-ка, хлоп. Будемо лечитись”.
Господи, с какой благодарностью уже много лет я вспоминаю этого че­
ловека! Тогда ему было, кажется, пятьдесят четыре, минуло двадцать лет —
может, и жив.
А когда я перешел на самообслуживание, но пока меня не гнали на работу —
заболел и Владимир Иванович. И тогда уже я заботился о нем.
Больной человек менее скрытен. Видимо, в сознание проникает подпольная
мысль, что все в этом мире смертны, никто не знает когда и где. Надо поделиться,
рассказать, а вдруг...
Отец его был мельником, и он — мельником, до 1939 года. И после —
мельником, но уже не на своей мельнице, мельница, впрочем, та же, но не своя.
А потом война, а после войны — испепеленная Львовщина. А в пятьдесят четвер­
том году пришли "гости” из-за кордона. Бывшие односельчане, один из них даже
далекий родственник. Переночевали, а на следующий день и ушли. Куда? Не
сказали. Всех их и взяли — и Файду. "Гостей”, видимо, расстреляли, а Файде, как
соучастнику — десятку.
— А что я мог? Скажи вот, сынок, что? Идти доносить. А может, люди и не по
злу пришли, может, только с родиной повидаться. Ну как! Нету, думаю, лучше
отсижу. Вот и сижу... Эх, только бы дожить. Сын у меня и дочка. Двадцать дочке!
Гарна девчина...
Седой, полный, изумительно красивый, с вросшим в палец обручальным
кольцом, и глаза его блестели таким отеческим теплом, такой любовью, что и мне
дочка его представилась сказочной хохлушкой.

— А ты, хлоп, вот что, я ведь не первый здесь год — вижу. Ты поосторожничай. Здесь подпольных партий на году по десяти родится — жидок какой-нито
враз и замутит. Все под следствие и идут, за добавком... Ну, ну, я сказав тебе, а
ты послухай меня старого. И добра это не принесет — одно горе. Хоть так,
хоть иначе — все одно горе... Э, как же я изнемогся по деткам... а дочка, дочка у
меня...
Даже при воспоминаниях так и опахивает добрым теплом. Эх, Владимир
Иванович, жив ли... Нет уж, теперь не жив.
М ЕСТЬ

Вечером вызвали пятерых на вахту: пульман муки разгрузить. В ма­
шину, четыре конвоира с автоматами — поехали, двадцать пять верст, за реку
Чуну.
Вагон с мешками муки выгрузить на машину, отвезти метров за триста,
разгрузить и соштабелевать на складе — понятно, не пряники перебирать. Но
оказалось, не один вагон, а два! Голодные, уносились до упаду. Кончили на
рассвете: поехали. Только переправились через реку, въехали в сосновый переле­
сок — заглохла машина. Молоденький парнишка-шофер бился-бился: глухо.
"Никак надо ждать попутку, чтобы дернули”, — отчаявшись, объявил он.
Поднялось солнце. Потеплело — и поперла мошка. И оказалось, ни у нас, ни
у конвоя нет накомарников, нет и мази. Понадеялись за ночь управиться.
И началось съедение живьем. Мошки тьма, как изморось черная — ни до­
хнуть. Мы в кузове сидим — приказано не подниматься. Сбились в кучу, куртки
на голову — смолим махру. Бесполезно — во все щели прет мошка.
Веселее конвою — им глазами смотреть надо: пляшут с автоматами с обоих
сторон машины, лаются и в господа, и в мать. Кто-то предложил бензином нама­
заться — помогает. И давай они поочередно хари бензином мазать: помощи-то на
грош, зато разъедает кровоточащие укусы. Зажгли по факелу, факелами отбива­
ются: куда там — не комары.
А попутки нет и нет. И так часа три.
Наконец наш Богдан застонал:
— Хлопцы, не могу — хватит! — И кричит: — Начальник, дай гляну мо­
тор — можно ли?!
— Да прыгай, твою мать, если понимаешь!
— А понимал, когда вынимал, за шесть лет разучился, — гудит Богдан. —
Ты, начальник, не от себя, а от меня факелком пошугивай — рлаза не от­
крыть...
Через пять минут мотор заработал. Взвыли от восторга. Богдан в кузов — ему
в знак благодарности под бока, под бока.
— Что же ты, рыло... молчал... подохнуть можно... зажрали...
— Ково зажрали! — Богдан смеется, щурит заплывшие глаза. — Глянь на те
хари, как головешки в бензине! Ради них и пострадать не грех...
ТИХИЕ ДУМЫ
Прозрение: нет, не может быть р^'я на земле! И все эти ”по потребности”, ”по
способности” , ”по труду” — политическая демагогия. Какой рай, если идет про­
цесс разрушения природы! И чтобы иметь необходимый хлеб, необходимо тру­
диться и трудиться. Не избавиться от болезней, от страданий, не уйти от смер­
ти — о каком же светлом будущем речь! И теория земного рая — ложь, гнусней­
шая из всякой лжи... Вот и потребовалось уничтожить как можно больше людей,
чтобы оставшихся сбить в кучу, в стадо — и заставить производить и воспитывать
покорный скот, не требующий ничего, кроме существования.
Религия лжи. Мафия лжецов^эксплуататоров. И малая зона — модель, при­
мерка для общей зоны. Главное — приучить к труду за мякину и обещания.
Я это понял в одиночной камере. Но еще долго не мог понять, а мы-то при
чем...

— Мы-то за что — слепые мы... или обречены, неужто всем жить, а нам
страдать и погибать в истреблении... это же ад, ад, но почему нам?!.
И отец Иван молча подал мне Библию малоформатного издания — раскры­
тую, с отмеченным текстом, как бы говоря: вот, прочти, и ты должен понять, а уж
если не поймешь — не суди строго... И я взял и прочел, как отвергнувшим землю
обетованную и возроптавшим на Бога, через Моисея и Аарона, Господь сказал:
”В пустыне сей падут тела ваши, и все вы исчисленные, сколько вас числом,
от двадцати лет и выше, которые роптали на Меня, не войдете в землю, на которой
Я, подъемля руку мою, клялся поселить вас, кроме Халева, сына Иефонинина, и
Иисуса, сына Навина.
Детей ваших, о которых вы говорили, что они достанутся в добычу врагам, Я
введу туда, и они узнают землю, которую вы презрели; а ваши трупы падут в
пустыне сей.
А сыны ваши будут кочевать в пустыне сорок лет, и будут нести наказание за
блудодейство ваше, доколе не погибнут все тела ваши в пустыне.
По числу сорока дней, в которые вы осматривали землю, вы понесете нака­
зание за грехи ваши сорок лет, год за день, дабы вы познали, что значит быть
оставленным Мною.
Я, Господь, говорю, и так и сделаю со эсем сим злым обществом, восстав­
шим против меня: в пустыне сей все они погибнут и йеремрут” (”Числа” , гл. 14,
ст. 29—36).
И я прочел, и записал, чтобы еще и еще прочесть, и задуматься, и поду­
мать наедине с собой и понять глубинный смысл, который выпирал из каждого
слова...
Тогда я впервые столкнулся с Библейским словом.
ИВАН.
Иван — мужик злой, отшельный и дерзкий. Кряжистый и в кости крепкий, а
телом худой, так что из выпуклых ключиц голова, как из водолазного костюма,
торчит. Вечно напряженный, хмурый, и глаза точно со злой слезой. Для него все
были равны и одинаковы — рвань. Даже кнут из кнутов — Шилом Бритый —
терялся перед Иваном. Вот уж зло на зло сходилось.
Любил Иван животных и птиц — всю тварь живую. Однажды его чуть не
подстрелили: вели из рабочей зоны в жилую, а,на обочине за запреткой молодая
кощенка вякает, крутится в грязи, подняться не может на лапы — наверно, кнут
сапогом лягнул, иногда вольные подбрасывали к лагерю кошек. Иван молчком
нырк под запретку — к кошке. Конвоир и автомат вскинул, да второй успел ствол
поднять. А Иван лишь злобно ощетинился. Сунул кошку под куртку, так и
притащил в секцию. Вымыл, обтер, накормил, под одеяло положил, с неделю
выхаживал. Нюшкой звал. Так эта Нюшка его перед вахтой встречала. Пройдут
сотни — никакого внимания. Только Иван ботинками затопал — хвост поднима­
ет, му'р, и навстречу.
В рабочей зоне холил хозбригадовского мерина. Смотришь, опять скоблитгладит — особенно летом: и вымоет, и вычистит, и гриву распутает, и подковы
проверит, а уж если увидит рубец от кнута — берегись, возчик, по шее заработал.
Иван, казалось, только тем и занимался, что в столовой собирал миски и
выскребал из них остатки каши в банку. А однажды хлеб выдали глина-глиной,
многие не ели — так он набрал целый короб, подсолил, высушил и носил мерина
угощать. И кашу сушил, разминал в сечку, а зимой кормил птиц. Однажды
вольные для него кутенка в рабочую зону принесли, но кутенка у него отобра­
ли — нельзя собаку в зоне держать, а ну как загрызет Кума.
МЕРТВЫЕ ДУШИ
Это произошло летом 1958 года в Мордовии, в лагере № 11.
В полдень к котельной подъехало три машины — два самосвала и обычная
бортовая. В кабинах и кузовах офицеры и конвоиры. Быстро заблокировали входы
и выходы в котельную, выстроили живой коридор от машины до топки.
Машины были загружены связками дел: некоторые в папках, но больше в

мягких скоросшивателях "Дело № ", некоторые выдранные или разодранные, но
все тщательно перевязаны в стопки. Кроме того в одной из машин было с десяток
зеленых брезентовых мешков под пломбами и сургучными печатями.
И началась разгрузка в открытые жерла четырех топок. Под окрики: "Быст­
ро, быстро!" — бригада бытовиков — нас всех выпроводили из котельной —
цепочкой бегали по живому коридору из надзирателей, отправляя в топки связки
дел — офицеры наблюдали возле машины и возле топок. Запломбированные
мешки с трудом втискивали не вскрывая. Все было кончено в полчаса, хотя
сотрудники еще с час не уходили, сами шуровали в топках шуровками.
Так свершилось очередное преступление — уничтожение архивов "Дубравлага”, кремация мертвых душ — под грифом "Секретно".
Впрочем, тогда толком никто ничего не знал, но одно было ясно: жгут какието архивы. Покуривая в сторонке, мы толковали, а сколько бы за каждый опе­
чатанный мешок дал бы Запад. Сошлись на малом: миллион, не заглядывая
внутрь.
— А за сколько о н и отдали бы? — тогда же сказал кто-то.
— Мешок — за миллиард... вот ведь как правда дорого стоит. На том и
порешили.
ТИХИЕ ДУМЫ
Стекла в тюремном окне мертвые — ничего не ^идно сквозь них. Но для
проветривания открыта форточка — квадратик неба, глазок в вечность.
Из камеры небо виднее — и воспринимается особо. Охватывает восторженная
тоска.
Старик сказал, что в камеру смотрит Бог...
Человек может верить, может и не верить — полная свобода. Наиболее
религиозны евреи. Но их вера переродилась в националистический угар. А рели­
гия — древняя, и христианство связано с ними. Строги они в труде своем. Не
только десятина, все дела сверяет еврей по закону. Кто встречал необрезанного
еврея? Мне не доводилось... Во все годы, при любых партийных режимах религия
для еврея жива, и если она начнет угасать, они отдадут в жертву хоть половину
своего народа, чтобы вторая половина была верной. Бог, с которым беседовали
ветхозаветные пророки, всегда с ними. Правда, говорят, евреи отказались от Бога
за его непостоянство и медлительность — и поклонились дьяволу. И он им помо­
гает... Но — о другом: евреи — атеисты. Почему так: оставляя свою религию в
тишине и покое души своей, они буквально выжигают, истребляют религии дру­
гих народов? Они — воинственные атеисты, когда религия — христианство.
Мне кажется, войны идут беспрерывно, но войны эти — религиозные.
Я смотрю через оконный глазок в вечность. И повторяю: "Господи, помилуй
их..." Кого? Зачем я повторяю эти слова — мне двадцать пять лет и я нехристь. И
думаю: "Если земной отрезок — и все, то стоит ли жить?"
БРАТЬЯ
Братья в лагере — сектанты. Как большая семья: и отдыхают-беседуют вме­
сте, и чаек после ужина пьют вместе, и посылку едят — вместе. Что-то переписы­
вают, пишут, размножают, распространяют — и обращают вновь. Смотришь, все
в нехристях толкался, как вдруг — с иеговистами в кружке сидит. Пополнилась
семья.
И все веры жмутся друг к другу — семьей, братством, и только православные,
как весенняя вода — всюду, но не в скопище. И только когда появится церковно­
служитель — вокруг него некоторое время озерцо.
На воле не углядеть, в лагере очевидно: общество прежде всего делится на
национальности, затем на верующих и неверующих, а классы — это сила полити­
ческого давления.

КОТЕНОК

В лагерном ларечке ничего не бывало, кроме махорки, спичек да иногда
сахара. Однако случалось, что кто-нибудь из надзирателей резал свинью или
бычка, тотчас не продашь — глухомань, мясо начинало припахивать, и тогда
хозяин сдавал мясо в магазинчик по коммерческой цене. И покупали, промывали
в марганцовке и варили.
Кажется, ко дню своего двадцатичетырехлетия купил и я говядины на суп.
Усталый после ночной смены в кочегарке, положил я мясо на тумбочку между
вагонок, пошел за кастрюлей. Когда же вернулся, рыжий крохотный котенок
сидел верхом на моем мясе, взъерошился и урчал. Со стороны ни звука — потом-то
я уразумел, что котенка специально посадили на мясо, а со стороны наблюда­
ли — как оно, что будет? В первый момент и зла не было, лишь досада — неужели,
мол, нельзя было шугнуть. Прихватил ”тигра” за шкирку, но он так вцепился,
что поднял я его вместе с мясом. Начал отдирать — он царапаться. И плеснулось
во мне зло — слепое, безрассудное: силой отодрав котенка, как клеща от тела, не
глядя отшвырнул его за спину. И надо было такому случиться: котенок ударился
башкой об стойку вагонки, и так ничтожно и жалобно заорал, так беспомощно
начал крутиться на полу, что в одно мгновенье всполошились все, пришедшие с
ночи, да и сам я очухался — подхватил котенка на руки.
Речь вели старые кадры — власовцы, бандеровцы — холодно, решитель­
но:
— Что же ты... котенка.
— Или самого... хряснуть.
— Изуродовал — иди добей.
И в порыве гнева я сбрендил — ответил с вызовом:
— Ну что тянете! Людей грохали, а тут над котенком раскудахтались.
После минутной паузы, поднимаясь с вагонки, Фаленков произнес, как при­
говор:
— И тебя можно... грохнуть, — и сделал шаг.
Но увы, тогда меня не так-то просто было бы и взять. И Фаленков, уставший
за пятнадцать лет от лагерей, понимал это. Он вяло усмехнулся и сказал:
— Убери — с глаз долой.
Котенка-то я, может, больше других и любил, он и спал-то обычно со мной.
И так-то было стыдно перед этим орущим существом, что стыд этот до сих пор жив
в сердце моем.
Когда я возвратился, кто-то спросил:
— Утопил, что ли?
— Нет, кошке подсунул, залижет. (Кошка с котятами была под бараком-сто­
ловой) .
Дня два "старики” со мной не разговаривали. День на третий-четвертый я
пришел со смены — меня встретили восторженными возгласами:
— А котенок-то, сука, приполз!
— Живой!..
Действительно: котенок играл с тряпочной мышкой. Я взял его на руки и
тотчас понял — это другой котенок: у того под коготками передних лапок была
шерсть белая, у этого — рыжая.
— Ну вот, я же говорил: залижет кошка.
И вновь восторженно: сам, мол, нашел, вылечился — и домой...
Меня поразило это — домой.
Тогда я был рад этой лжи — оттаяли души людские. Но в моей-то душе было
черно, и до сих пор тот котенок как будто перед глазами.
ЭН ЕРГИ Ч Н Ы Й ЧЕЛОВЕК

Старик-еврей Рожанский — лысый до затылка, с крючковатым носом, да и
весь поджарый и крючковатый точно гончая — в свои семьдесят лет был полон
энергии. Жена его — немногим моложе — в мариинских лагерях: у нее пять или
семь, у него — десять. За что так строго — об этом не принято допытываться, не
следователи. Есть нужда у человека — сам расскажет, нет — не лезь в душу. Сам

Рожанский говорил: ”3а связь с Израилем — газеты и журналы израильские
взяли, как улику, а дело-то в том, что мы с женой хотели уехать в Израиль”.
Он ежевечерне писал жене письма, и получал от нее с указанием ежедневной
отправки. Письма таковы, что если не знать адресатов, то можно бы подумать, что
переписку ведут помолвленные, двадцатилетние. Рожанский вдохновенно читал
вслух и свои, и женины письма — не всем, а молодым, новобранцам. Лицо его
размягчалось и он в умилении восклицал:
— Вот как любить надо — учитесь! А мы сорок пять лет уже прожили!
Еще Рожанский любил Куприна: он постоянно перечитывал однотомник
писателя, а "Изумруда” знал наизусть.
— Нет лучше писателя из русских! — восклицал и читал вслух любому рядом
сидящему ’Тамбринуса”.
Еще любил он играть в домино, причем так азартно, с таким шумом и треском,
что впору хоть из секции беги — и смех, и грех.
Арестовали его в 1956 году, или в 57-м, и он с нетерпением ждал ноября 1957
года, потому что и сам знал, и сыновья из Москвы прямо писали: после ноября
будешь дома.
Работал старик на наждачной ленте, шлифовал корпуса радиоприемников.
Работа тяжелая, и уже через час работы, как елочка снегом, покрываешься дре­
весной пылью. Но Рожанский лишь весело покрикивал соседу:
— Давай, давай — скоро домой!
Так было до ноября. Но никакой амнистии, ни даже скостки срока. И человек
угас и вознегодовал. И обнародовались его новые качества.
Рожанский по-прежнему писал и получал письма, но не читал вслух; попрежнему перечитывал Куприна, но не восторгался им; по-прежнему играл в
домино, но без шума и треска; по-прежнему работал на ленте, но без прежней
энергии и без давай-давай.
Теперь он исходил злобой, ворчливостью, но главное — писал ли он письмо,
играл ли в домино — в конце концов его ворчанье переходило в поток крикливой
брани; ругал всех, но особенно доставалось русским.'
— Блажь — великая нация! Где она? Рабы! Гнулись под татарами, под
крепостной плеткой гнулись — и теперь будут гнуться триста лет! Великие. Что
и создано, так немцы да евреи создали! — и начал загибать пальцы... Его не
одергивали, не задирали, щадили, ведь старый, десятка, обозлился, а во зле отца'
родного псом назовешь.
Но как1™ случилось, что за одним столом оказались Рожанский и Юрий
Сергеевич — писали письма: оба с лысинами, оба в очках низко на носу, оба почти
одного возраста.
— Очень уж вы громко да все подряд... сдерживали бы себя, ведь вы уже
старый человек, — заметил вполголоса Юрий Сергеевич.
Рожанский так и лягнул ногой скамейку.
— А что, не правда?!
— Оно что-то и правда, а что-то и кривда.
— Что — кривда! Все правда. — И рукой махнул.
Юрий Сергеевич побледнел:
— Рожанский, а ведь это вы шовинизм льете. Или кто поносит евреев, как вы
поносите русских. И за что это вы так?
— За что! За то, что их гнут, а они гнутся.
— Кто не гнулся — сломался. Или евреи не брели как стадо в концлагеря...
Да и всякая власть — от Бога. Достойны такой — за грехи наши.
— Вот, вот, от Бога, за грехи! — Рожанский крутнул головой влево, вправо,
как бы призывая во свидетели, но никто из сумрака вагонок не отозвался, хотя к
разговору прислушивались. — Вот эта от бога власть и будет из вас юшку гнать!
— Как-то нелепо — вас, нас. Под единой властью и живем.
— Нет, увольте — мы протестуем!
— Против кого или против чего, простите?
— Против действий вашей власти протестуем.
— Так ведь власть ваша. — Юрий Сергеевич усмехнулся. — В большей мере.
Рожанский раскатисто засмеялся:
— Нет, наша в Тель-Авиве!
— И там ваша... Вы вот перечисляли Ландау, Эренбурга, а надо бы перечис­
лить и тех, кто эту власть ставил: Мартов-Цедербаум, Троцкий-Бронштейн,

Каменев-Розенфельд, Зиновьев-Радомысльский; Радек-Сабельсон, Стеклов-Нахамкес, Свердлов, Дзержинский, Луначарский, Загорский-Крохмаль, Ярославский-Губельман, Зиновьев-Апфельбаум, Яковлев-Эпштейн и иже с ними... Рево­
люция ваша, власть ваша. И лагеря ваши, изобретение Френкеля...
— Ты что, ты что ерунду такую несешь — глупость!.. В революции участво­
вали — да, сломили самодержавие... И уж если бы не такие, как Лев Давидо­
вич — не видать бы вам революции!
— Вот бы и ладнр, она нам и не нужна была, о чем я и говорю.
— Все ясно — вам ничего не нужно.
— А вам нужно — еще переворот, остатки по стенам размазать.
— Нет, вы послушайте, люди добрые, что он говорит! — Рожанский и ручку
об стол стукнул. — Вы что, с ума сошли, что ли!.. Антисемитизм, злой антисеми­
тизм — и там, и здесь, всюду притесняют...
— А вы не горячитесь, не по возрасту нам... У вас детки-то есть?
— А как же — два сына: кандидаты наук, ученые — физик и математик!
— Ну вот, как ведь ладно. Ученые, а говорите — притесняют. Кого притесня­
ют, у того дети не в науку кандидаты, в кандидаты — сюда.
Рожанский хлопнул по столу ладонью, хотел уже возмутиться, даже припод­
нялся со скамьи, но в это время бригадир Гриц положил на его плечо руку,
поприжал легонько на место и сказал:
— С тобою тыхо говорят, а ты шо як тот лайдак рыкаешь на чиловика. Оба
два — и тыхо... Да и хватит, старий, помолчи...
Впервые Рожанский не дописал письмо.
ТИХИЕДУМ Ы
И я закрываю глаза: зона пухнет, расползается, захватывая новую и новую
территорию, становится всеохватной до необозримости — и определяется где-то
пограничными столбами, где-то каким-то занавесом. Моделирование заверши­
лось — время больших перемен... Отработано распределение средств существова­
ния. Каждому — по масти. Законы стаи обретают силу всеобщих законов. Паха­
ны, блатные, цветные — наконец занимают свои места — становятся законодате­
лями всеобщей жизни, блатной жизни... И уже на весь эфир гремят блатные и
хоры, а "Централка” и "Ванинский порт” получают первые премии, как лучшее
из моделированного фольклора. И рвут гитары, и,захлебываясь в экстазе, хрипят,
орут безголосо, визжат солисты-наркоманы с веселых пересылок... Все пьют вме­
сто молока чифир, все курят сигареты с планом. В плановом хозяйстве все по
плану. И формируется клан, цвет, стая, которая подчиняет зону и держит ее на
страхе — на страхе истребления... Разрушить частное, построить обществен­
ное — железобетонные камеры и семейные вагонки в два этажа, и нет ничего
своего — встал и пошел на этап с пустыми руками: переезд, переселение, выселе­
ние — и горят костры из памяти и книг. Материализовалась великая идея: да
здравствует светлое настоящее!., и бродят по зоне молодые и уже немолодые
нехристи. Нет сил поднять взгляд и убедиться в том, что все разрознены, все
одичали — потерянные и затравленные... Все что-то ищем, но не в силах понять,
зачем живем; думаем и ищем — и не можем понять, что ищем-то мы каждый
своего Бога, и уж совсем не понимаем, что Бог — один... Гремит со свистом и
завыванием музыка рока: хлеба и зрелищ, хлеба и зрелищ, хлеба и зрелищ...
И я открываю глаза — в зоне: модель.
В руках деревянный лоток с высокими бортами, и я стою перед закрытой
хлеборезкой — сегодня моя очередь вместе с Захарием получать пайку. Грохаю
ногой в тесовую стену хлеборезки и ору во всю глотку:
— Ты, порхатый, скоро ли там нарежешь!?
Слышно, как в хлеборезке посмеивается Марк. Наконец он поднимает став­
ню, высовывает наполовину лицо с характерным шнобелем и картавя выкри­
кивает:
— До каких это пор Иван Иванович Иванов будет жидом!
Вот и разыграли лагерный анекдот — и то потеха.
Пайки с воткнутыми в надрезы довесками ложатся по пятку, по пятку — здесь
все по пяткам, легче считать — а теперь по второму ряду: по пятку, по пятку, и
еще одну: сто первый у нас — Захарий.

ПЫ ТКА

Проходит месяц, два, полшда — и круглосуточный электрический свет пре­
вращается в пытку. От него никуда не скрыться, точно рентгеновские лучи пронизывает-сверлит он голову, мозги: ломит виски, воспаляются веки. Свет, свет,
свет — и особенно почему-то яркий по ночам.
Талюк натягивает вонючее одеяльце на голову... Но тотчас удар в дверь
ключами из коридора. Открывается кормушка и из коридорной полутьмы:
— С головой не укрываться...
Отбросив одеяло, он закрывает глаза ладонью, но свет просачивается и через
ладони, и через закрытые веки. Через несколько минут Талюк вытягивает из-под
головы коротенькое вафельное полотенце, складывает его вчетверо и накладыва­
ет на глаза, но уже через минуту стук в дверь повторяется:
— Убрать полотенце...
Он открывает полотенце — и как молния лучи света. Поворачивается на
бок — дремлет, но, не сознавая того, поворачивается на живот — лицом в подуш­
ку... Удар ключами в дверь:
— Не спать вниз лицом!
Талюк садится, ошалело смотрит на дверь. Склоняет голову к согнутым
коленям и плачет — от злобы и от невозможности одолеть электрический свет.
ФИЛОСОФЫ

На штрафняке философ Бедов писал трактат ”Евангелие и теория относи­
тельности А. Эйнштейна”. Работал он постоянно и вдумчиво, поражая младших
собратьев и познаниями в области физики и математики, и толкованием Священ­
ного Писания.
Слушать Бедова было интересно — точно так же, как умную научную фан­
тастику... Исчезновение массы, материи, оборачивалось абсолютным духом, так
что вселенная заполнялась творческой энергией этого абсолютного духа. Ко все­
му в пространстве обитали существа наивысшей субстанции... Ну, и безус­
ловно, звезда, которая вела пастухов к новорожденному Христу, звезда эта не что
иное, как энергетический корабль, на котором и прибыл из миров иных спаси­
тель.
Интересно — давай дальше!
И лишь Гурьянов — тоже философ, но православный — иногда возвышал
строгий, тяжелый голос:
— Послушайте, Бедов, ведь вы человек в возрасте. Неужели нет ничего
другого для умствования и неужели вы не понимаете, что, ваши занятия — чис­
тейший бред, бесовщина?
Бедов усмехался: не спорить же с религиозным фанатиком.
Вскоре к Бедову приехала жена: часть передачи ей позволили передать, а
свиданку отказали. Он пришел на вахту и заявил:
— Если не дадите свиданку, я покончу с собой.
Пошел вон — никаких свиданок!
Бедов взобрался на чердак барака, перекинул через расшиву веревку — и
удавился.
Смерть поразила, языки отняло — и говорить нечего: бесовщина.
ОДИН

Наиболее одинок в лагере — русский человек.
И на воле одному тяжело, одиночество в лагере — погибель. Вроде со всеми
вместе, но один. Человек замыкается, обряжается в броню безразличия — и
начинает увядать: худеет, буреет лицом, сутулится, покашливает. И если такое
затянется на полгода, на год, то даже физическое разрушение человека неизбеж­
но.
Нечто подобное переживал Халтурин, переживал болезненно, кризисно.
На кирпичном заводишке работа непривычно тяжелая, ручная, и Халтурин

надсаживался так, что после вечерней каши валился на вагонку и засыпал. А
утром все сначала: каша — и кирпичики.
Дверь скрежетнула, в камеру точно впорхнул аккуратненький Петр Никола­
евич — глава общины баптистов.с Кубани. Привели сверху, а весел.
”Что, Петр Николаевич, жмут?”
”А что меня жать? Откажись, давай подписку — и завтра домой... Я и спра­
шиваю: зачем мне это?”
”Так у тебя, — говорит, — из пятнадцати только три отработано, двенадцать
впереди”.
А я ему:
”Двенадцать обрету, а вечную жизнь потеряю. Нет, не годится... Что вы, —
говорю, — гражданин прокурор, удивляетесь! Вы хоть Библию читали?.. Нет. Так
о чем же нам беседовать! Отправляйте меня в лагерь, там от меня проку больше,
там я работаю. А пострадать за ради Христа мне награда... Жена и пятеро детей
на воле — так и их Господь не оставит... Ну и ну, жизнь вечную откупить хотят!”
Вспомнив сцену, Халтурин невольно отвлекся от работы, разогнулся и только
теперь понял, что все перекуривают.
”Даже не позвали” , — подумал с досадой и побрел к курящим, на ходу
скручивая самокрутку.
Тогда-то он и почувствовал неладное: как будто теплом запеленало и на
время помрачило. Халтурин повернулся и побрел в другую сторону. Уронил,
рассыпал самокрутку, так и не прикурив... Непонятная растерянность, непонят­
ная одухотворенность, прилив покоя — радость собственного существования,
радость воздуха, солнца, радость неба и земли, радость окружения и одиночества,
радость света: жить стоит... Очнулся он в самом отдаленном углу рабочей зоны —
один, лицом к запреткс, стоял и плакал, счастливо плакал — на душе было легко,
благостно.
С той минуты и началась новая жизнь Халтурина, с той минуты он никогда
уже не был одинок. Именно тогда открылась для него новая, третья дорога,
которая спустя пять лет приведет его в монастырь.
ТИХИЕ ДУМЫ
Но ведь зачем-то оказались здесь — мы, — тысячи молодых и крепких? Нет,
не для истребления — для истребления было до нас, до 1956 года-. Может, для того,
чтобы память не угасла, чтобы помнили о т е х, безымянных, которые горят в
топках. Ведь через полвека уже и не поверят, сочтут за выдумку... А еще зачем
мы здесь? Неужели — чтобы обрести себя, возвратиться в себя, чтобы отразиться
во времени? Неужели отобранные, чтобы через страдания обрели путь и указали
бы этот путь другим... Года для этого мало — от двух до пяти. И свыше пяти
страдания уже тягостны, свыше пяти уже на озлобление. От двух до пяти — и ни
один не выходит прежним. И как осыпается демагогическая шелуха, какими
ничтожными становятся политические догмы. Кроме горького недоумения не
остается ничего. Разве смогли бы сами вот так очиститься от коросты! Нет,
перемоглись бы, поприспособились бы, ужились. Боже мой, да это же горнило —
чистилище!.. Это не просто так, если бы просто так, то не было бы такой массово­
сти, была бы тысяча, но не десятки, и тысяча эта была бы брошена на истребление.
Этот наплыв, наводнение 1956—60 годов, рационален, расчетлив — незримая
воля руководила этим процессом. И это должно пропасть, кануть, да и может ли
бесследно исчезнуть такое? Никак. И лагерная организованность и крушение
организованного сопротивления — тоже не случайно. Время выбора, час выбо­
ра — разве можно пережить такое в иных условиях... И ясно обозначился путь —
единственный для Отечества путь. Все другие пути гибельны и чужды. Что здесь
открывается за три-четыре года, на то в обычных условиях можно потратить всю
жизнь... Действительно, были лагеря по перевоспитанию — время терпимого
режима, когда ни один зек не умер от голода. Мы избавились от слепоты, от
дурмана — очистились, чтобы воспринять истину.
Я брел вокруг лагеря, вокруг зоны, вокруг этого государства в государстве, и
в какой-то момент прихлынула неодолимая'грусть-тоска, я почувствовал вдруг,
что жаль расставаться с теми, кто там, теперь уже поту сторону. Точно из единой

семьи, из семьи единомышленников предстояло идти в чужой, отторгнутый, без­
душный, холодный, инакомыслящий мир — и не как волку в стадо овец, так
ныряют блатари, а напротив — как в волчью стаю. И только тоща, по эту сторону
зоны, представилось, как смешны были желания спешить освободиться — от чего
освободиться? И стало до зримости понятно, что самое трудное — впереди, в
большой зоне, где уже трудно будет найти язык примирения, общий язык. Что
предстоит пережить, что предстоит одолеть — я уходил в тревогу и сомнения,
тогда для меня час выбора еще не настал, это случилось много лет спустя.
ТРИ ВЕЧНЫ Х СНА И ПОБЕГИ

У каждого человека бывают сны, которые он будет помнить всю жизнь. Есть
и у меня такие:
Утром в день ареста я рассказал матери свой сон — яркий, живой: в сарае или
в хлеву собаки со свиными рылами, скалясь, тянутся, чтобы укусить или сожрать
меня... Вечером во время обыска я был ошеломлен — районныйхотрудник ГБ
Фомичев имел на плечах такую голову и точно так же скалился.. Я даже сказал
матери: ”Вот его я во сне и видел”. Всхлипывая, она кивнула в ответ.
В следственной камере: На заводе. Один. Передо мной заколоченный гроб. Я
понимаю — это для матери или мать уже в нем, и мне надо нести. Взваливаю гроб
на плечо — тяжело, впереди ничего не видно, от горя нет сил переставлять но­
ги — вот уж крест, вот уж Голгофа. Я кручусь на месте и плачу навзрыд, так что
начинаю задыхаться... До сих пор даже запах камеры помню, коща среди ночи
проснулся.
Сон в лагере: Комната — светлая, с невысоким потолком и пустая. В углу
направо большая икона поблескивает, в окладе, видимо, Казанская Божья Ма­
терь. На полу возле иконы в ящике высокий пышный цветок, кажется, роза.
Помню, что я — нехристь, но что-то мне здесь надо сделать: и я опускаюсь на
колени перед иконой, хотя и не знаю, как молиться.
. <

А после освобождения и до сих пор снятся побеги. И я все убегаю, бегу, но не
могу убежать.
ВРЕМ Я

Был мир единый, но мир раздвоился, и стал мир этот и тот, а между мира­
ми — запретка.
Был человек постоянен, но человека раздвоили, и стал человек в себе и на
людях, а между тем и этим — ложь.
Был труд свят, но труд обрел подневольность, и между тем трудом и трудом
этим — пропасть.
Были отец и сын, и стали они чужими — отец отверг сына, сын — отца, а
между ними — власть.
Быдо время — и оно кончилось: остались сроки.
”Если царство раздвоится самое в себе, не может устоять царство то, и если
дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот; и если сатана восстал на
самого себя и разделился, не может устоять, но пришел конец его”. Аминь.

1978

г.

ПРОЗА

ЭРНСТ САФОНОВ

СЛЕПЯЩИМ ПОЛДНЕМ
Из серии: ”ЖЕРТВЫ. Боснийские очерки”

от природы одетый в такую же защитную камуфляжную форму —
Лягушонок,
зеленые и коричневато-бурые пятна, — которая была сейчас на Светомире, —
плавился на асфальте дороги под оглушающе жесткими лучами полуденного
солнца. В обреченной зевоте он открывал широкий рот, кожа его из темной,
глянцевой на глазах делалась белесой, шершавой; солнце вытапливало послед­
нюю живительную влагу из его раскоряченного тельца.
”Чем я лучше?” — вяло, без жалости к себе, с притерпевшимся равнодушием
подумал Светомир, и тупая тягучая боль перегретой головы поползла к ступням
оплывших от долгого стояния ног. Десять часов, с ночи, без смены на дорожном
посту, где рядом с ним такие же горемыки — трое их тут, откомандированных из
роты и забытых, что ли, ею? Они останавливают транспорт: ”Проверка докумен­
тов!” Бензиновая гарь, запах жженой резины, обметанные зноем — в жажде —
черные губы водителей....Который из них диверсант?
Ж елтая выгоревшая трава на откосе делала безвольным зрение. Вскинешь
глаза — дальше тоже унылые желтые холмы в неохотно колеблющемся мареве.
И вверху не легкое, привычно осознаваемое небо — разлив солнечной массы.
Безбрежное энергетическое поле — с агрессивными электроразрядами. Они — в
накале жары — угнездились даже на вороненом, местами облезшем стволе авто­
мата: проведешь ладонью — и под ней ощутимо вспыхнут невидимые искры.
А лягушонок изнемогал.
Он сделал попытку переместиться, но прыжка не получилось — ткнулся
мордахой в пыль, сглатывая ее в прежней зевоте.
Прошли танки с ошалелыми танкистами, безразлично поглядывающими из
люков, — и Светомир испугался за лягушонка: уцелеет ли?
Он нашел его в густом танковом смраде, с сотрясаемого асфальта положил на
сорванный лопушок, на обочину, чувствуя пальцами, какое горячее тельце ока­
залось в его руках: будто это вовсе не холодная, как должна быть, лягушка, а,
скажем, — котенок. Снял фляжку с пояса, сделал экономный глоток из нее,

властно оборвав желание заглотить побольше — этой самой теплой, с застоявшей­
ся затхлостью воды, и побрызгал из узкогорлой армейской посудины на лягушон­
ка. Тот встрепенулся, его кожа вмиг из высушенной, белесой стала опять глянце­
вито-темной. ”Ну вот, — порадовался Светомир, — какие наши годы! Рано
подыхать-то...”
После они — втроем, всем постом, — досматривали крестьянские подводы,
особенно тщательно те две, которые были гружены головками деревенского сы­
ра, — сыр сиял белизной, был ноздреватым, исходил слезинками и даже в жару
не казался теплым. Возницы — люди, надо полагать, торговые — дали им, своей
народной армии, целых две сырных головки, и расстались они с рукопожатиями,
угостив сыроделов сигаретамй. К тем осточертевшим консервам, что выдали им в
роте, добавка была существенная, если учесть, что поутру другие крестьяне
оставили им, защитникам и героям, пятилитровую бутыль красного домашнего
вина. При такой духоте вино, конечно, могло забродить, но до вечера, пожалуй,
выстоит, а там, глядишь, и смена появится — не вечно же в караульном наряде
быть.
Потом время снова тянулось нудно, без какого-либо полезного или просто
зрительного интереса: машины, легковые и грузовые, с людьми; пароконные
фуры близживущих жителей; свои, военные ребята, спешащие командами туда,
где отдаленно, однако различимо погромыхивали орудия. Промчался на открытом
джипе в густом окружении одинаковых пухлолицых автоматчиков какой-то ге­
нерал, даже не повернувший в сторону постовых свою низко, надежно посажен­
ную на плечи голову в тяжелой фуражке...
Светомир сходил посмотреть на лягушонка — и не обнаружил его. Только
лист лопуха, начавший жухнуть, лежал на том месте. Упрыгал лягушонок! Ж и­
вой, целительной оказалась для него вода, которую не пожалел для Божьей твари
он, Светомир. Так? Ну, прыгай, прыгай себе, малец, дыши и наслаждайся... Мир
не так уж плох, соответствует его имени, С в е т о м и р , — война только мешает.
От этой войны под лопушок не спрятаться. И прихлопнут — живой водицей никто
не окропит. Растворишься — одно имя тихо поплывет над равниной, через многие
километры, туда, в тесноту городской квартиры, — к обмирающей от страха за
него матери, на жужжание ее швейной электромашины, с помощью которой она
без сына зарабатывает себе на хлеб... Эх, мама, мама, шей, строчи и не думай о
плохом!
Солнце пекло по-прежнему, и в воспаленном зноем существе Светомира
вырос, из прокаленного воздуха появившись, огромный — зеленый и мясистый —
лист лопуха, и он прижался к нему, явственно потерся о мягкую, в прожилках
поверхность, завернулся в эту волшебную полость, как в прохладное зеленое
одеяло, — благодать! Еще бы подремать — при таком-то вот удовольствии... Но
резко заскрипели тормоза — старенький автобус ткнулся радиатором в кривую
оглоблю временного шлагбаума. Прифронтовая зона — проверка документов,
граждане!
' Он направился к автобусу, вздернув под локтем автомат, чтоб в боевом
положении был, — и замер.
Кто-то продолжал сидеть в автобусе, а одна женщина (он ее узнал мгновенно;
он узнал бы ее сразу среди тысяч!) по-бабьи неловко, спиной к дороге, спускалась
по скособоченным автобусным ступенькам, — и в этой бабьей неловкости, в том,
как напрягала она узкую спину, осторожно и беззащитно ставила стройные ноги,
открывалась — для него, во всяком случае, — своя неожиданная красота. И даже
в том, как ее тугие пятки выскальзывали из ременных босоножек, каменно напря­
гались под синим, в белый горошек платьем ее округлые ягодицы, — было для
Светомира что-то умилительное и тоже красивое.
Он всегда любил эту женщину, но что в с е г д а — и ее одну — понял это лишь
сейчас, в эти мгновения, на пыльной, потерянной в пространстве жизни дороге,
сам одуревший от духоты, угнетаемый неизвестностью и однообразием войны в
гарнизонных условиях. Он помнил ее глубокое, в волнении, дыхание, упругость
ее щеки, голубой свет ее недоверчивых, или, лучше сказать, отталкивающих,
глаз; и один вечер был: они — на ревущем мотоцикле, она за ним, обнявшая его,
и кинжально обжимающие вихри сливали их тела вместе, его остро повернутые,

как локаторные пластины, лопатки входили в ее доверчивое в эти минуты тело,
жадно искали и находили ее недоступную грудь, вонзались в нее, и она сама в
боязни перед бешеной, на пределе скоростью вдавливалась и вдавливалась в его
шершавую от мурашек спину, прихватывая собой выдираемую ветром его май­
ку, — и только звериный рев двигателя, мечущееся пятно фары среди стволов
деревьев, опьянение страхом... Каким страхом, чего он боялся? А вот чего: кон­
чится эта гонка — и что? Дальше что?
Дальше — ничего. Домчались — она, обхватив продрогшие плечи руками,
сказала: ”Ты молодец, Света. Спасибо. Теперь я сама...” И пошла в проулок,
слабо вписанный в сумрак уличных фонарей. А на другой день он узнал —
униженный этим самым, ч т о узнал: она, оказывается, сломя голову летела к н ем у, к Душану, — чтобы немедленно, тотчас помириться, чтобы, наверно, сказать
”Я твоя...” Наверно, наверно... Он, Светомир, и Душан занимались тоща на
курсах фотографов; Душан, похлопав его по шее, снисходительно, потому что
сильно гордился собой, как бы между прочим сообщил: ”Старичок, ты мне вчера
Любицу доставил, а я боялся — навсегда разбежались. А ты, считай, подарил ее
мне. Такое не забывается, старичок...”
Он ушел с фотокурсов — не из-за Душана, конечно; просто угас интерес к
ремеслу, секреты которого нс возбуждали в нем тщеславия быть лучшим, первым;
а снимки Душана вскоре стали появляться в газетах и журналах, он не просто
занимался фотографированием — взял самую высокую планку, занимался уже
художественной фотографией, и была его персональная выставка во дворце куль­
туры металлистов. Светомир посетил. Хорошие там — не возразить — имелись
фотографии. И на одной — юная обнаженная женщина, склонившаяся над род­
ником, — со вскинутой, прямо направленной, как два несравненной волшебной
формы копья, грудью, не падающей под естественной тяжестью, именно дерзко
выставленной вперед, и длинные волосы, свесившись, скрывали ее лицо. Он стоял
и смотрел, отходил и снова подходил, он, понятное дело, у з н а л ее, и волна
отчаяния захлестнула его сердце. До злого головокружения.
А потом (четыре-пять лет) он два раза неудачно женился; одна оказалась
неряшливой, грязной, уши не мыла; другая — жадной, глупой, скандальной; у
матери от его женитьб голова стала седой, — и он плюнул на это семейное дело.,*
вернее, приостановил его, довольствуясь короткими случайными связями, и в
памяти все попритихло, не возгоралось. Любицу он не вспоминал; никак, словно
куда-то насовсем сгинувшая, она его не тревожила.
До этого вот момента...
* * *

Старший поста, пиврвар из Воеводины Таврило, всегда округлый, в выпира­
ющих из-под ремней жирных складках, а ныне равномерно раздувшийся от жары,
будто мяч, тупо вертел в пальцах-сардельках ее паспорт — и столь же тупо
смотрел он на высокую, как у Софи Лорен, ее грудь, которая так и просилась из
тесноты платья наружу. ”Вот свинья, — подумал о Гавриле Светомир, — туда
ж е...”
Намеренно шаркая подошвами, чтобы слышно было, Светомир приблизился
и встал у Любицы за спиной, да так близко, что ощутил острый запах духов,
смешанный с запахами автобуса — перегретого металла, перегретой резины...
Розово светилась — на просвет — мочка ее уха с крошечной золотой сережкой, и
безвольной свернувшейся капелькой тускло высверкивал на сережке какой-то
камушек. ” Бог ты мой, она, Любица, и где? С ума сойти!”
Он неловко кашлянул — она оглянулась.
Она оглянулась — и слепящий электроразряд ударил меж ними; ее искажен­
ное лицо стало мертвым, как маска, и она закричала, будто обвиняя его, что он
мог здесь оказаться:
— Света?! Ты!
— Я, — переживая, согласился он.
Сумку, что была в ее руках, она опустила на асфальт.

— Света!
— Я. Я, ну.
Она отступила на шажок — и, прижав точеные кулачки к щекам, неотрывно
глядя на него, засмеялась.
Лицо ее стало прежним — вызывающе голубоглазым и смущающим его. Он
отметил про себя: почему это она казалась ему рослой, высокой, — такая хрупкая,
худенькая, ниже его на голову...
— Ты чего? — уже спокойно спросила она.
— Да ничего, — ответил он и кивнул на ошарашенного Гаврилу. — Загора­
ем тут.
— А я в Кресты.
— Ку-уда?
— Деревня. Там! — и она махнула рукой в сторону проселочной, убегав­
шей в горчичную желтизну холмов дороги. — Деревня, а в ней моя бабушка
живет. Я к ней.
— Красная Шапочка, — сказал он, — да?
— Километров пять отсюда, — объяснила она.
— Но людей оттуда не было.
— Какие люди! Три дома всего. Со стариками...
— Смело!
— Бабушка через людей позвала. Надо зачем-то.
— Надо так надо.
Водитель автобуса громко хлопнул дверью, автобус, окутываясь дымом, по­
катил за шлагбаум.
Таврило отдал паспорт.
— Я провожу, — сказал ему Светомир.
— Далеко не положено, — сердито заметил Таврило — завидуя, скорее всего;
теперь он смотрел на свои скособоченные, в пыли ботинки — и отвращение стыло
на его обрюзглой физиономии профессионального пивовара.
Светомир не стал вступать в спор.
— Пошли, — кивнул он Любице; половчее приладил автомат, взял в левую
руку ее спортивную сумку.
они пошли — в сторону от поста, по травянистой, почти не хоженой, слабо
обозначенной на поверхности земли дороге.
Солнце поедало их.
***
Они шли — два молодых, дотридцатилетних путника — по огромному пус­
тынному пространству войны, по всхолмленной равнине, на которой приемлемо
снимать фильм о прокаленных зноем ковбоях на взмыленных конях на фоне
выжженного ландшафта.
Носки в солдатских ботинках — чувствовал Светомир — стали как из жести,
терзали кожу на пальцах. Воротник куртки набухал от пота.
Любица со вскинутой гордо головой (словно на казнь ее вели!) ступала по
земле твердо, и он, на миг-другой отставая, со смятением в душе окидывал
стыдливым взглядом ее фигуру — и все жадно вбиралось им: ее мерно вздрагиваю­
щие под платьем в горошек аккуратные ягодицы (не попка — выставочный экс­
понат!), гибкая, с сильными лопатками спина, завитки черных волос, влажно
припавших к высокой шее... Не вчерашняя девочка — сегодняшняя женщина в
расцвете своих богатых возможностей!
Он, разумеется, заметил — обручального кольца на ее руке не было, — и, что
же, незамужем?
— Не томись, — сказала она, — сними напряжение.
— О чем ты? — облизнув пересохшие губы, поспешно спросил он.
— О том, чего тебе, Света, покоя не дает. О нем, о нем, о Душане.
— Перестань, — деланно отмахнулся он. — Я просто ошалел. Не было ничего,
а из этого ничего — вдруг ты!

— Он в Белграде, — не приняв его фальшивой игры, продолжала она. —
Каким-то корреспондентом в Белграде.
— Кто в Белграде, а кто, вроде нас, здесь устроился, — ядовито заметил
он. — Зато — на свежем воздухе!
— На свежем, — она шумно сдула прозрачные капельки с верхней губы;
выдохнула: — Ужас.
— Терпимо, — возразил он, чтобы не молчать.
На разных местах ее платья — под мышками, там еще, где вызывающе
проступали швами контуры ее трусиков, — ткань темнела влажными полукружь­
ями. Духота давила, обезвоживала она их — предгрозовой была духота. И Светомир вспомнил лягушонка: даже тот, свободное дитя природы, едва не задохся...
— И не боишься, — произнес он вроде бы с похвалой и одновременно как бы
с легким укором. — Какие нынче бабушки, какие прогулки.
Она посмотрела на него — и улыбнулась.
Очаровательно улыбнулась — белозубо, зазывно, как показалось Светомиру,
у которого аж сердце споткнулось — с нормального ритма соскочило.
И он заговорил — глупо, бестолково:
— Я до армии гулял, думал — вся жизнь гулянка. А еще, знаешь, собрал
деньги — машину купить себе, а тут — война! Сколько-то денег матери оставил,
сколько-то пропил — на провожанье, с друзьями, и вот, видишь, на войне. Тихо­
мирно, правда. Проснусь иногда: овощную лавку, что перед нашим домом, вижу.
Вот, думаю, сбегать бы туда, холодною сока выпить...
—А я твоих жен видела, — усмешли во сказала Любица. — И одну, и другую...
— И что? — насупился он.
— А ничего. Видела!
— Я предал их забвению, — важно, подчеркнуто гордясь своей решительно­
стью, заявил он.
— Не выкручивайся, — она погрозила ему пальцем. — Жены — они от
Всевышнего. Какую заслужил — такую получаешь.
И засмеялась. А его сердце снова захолонуло: какой-то тайный призыв ста­
рался он распознать в ее смехе. Непросто выдавил из себя:
— Все-таки чего тебе мои жены?
— Да увидеть хотела, какие они.
— Ну увидела...
— Про тебя подумала: совсем безглазый! Пожалела.
— Меня пожалела?
— Тебя, тебя. — Придержав шаг, она коснулась его небритого — в колючей
щетине — подбородка кончиками пальцев.
— Вот, — сказал он. — Вот! — выкрикнул он. — Вот какой я дурак, идиот,
черт возьми!
Он поймал ее пальцы — и резко поднес их к своим потрескавшимся, в черной
накипи губам. Поцеловал.
Она вздохнула.
Лицо ее стало отчужденным, она даже — в ходьбе — отстранилась от него, на
каких-то полшажка, однако это явно был предупредительный жест: держи, па­
рень, дистанцию!
Как она была похожа на себя всегдашнюю — в этом вот отчуждении...
***
Плохие жены, одна задругой, нанесли ему, Светомиру, как сам он определял,
моральный ущерб, даже с физическими последствиями: стал он относиться к
другим женщинам не то чтобы совсем брезгливо, но с затаенным чувством злорад­
ства. Знаю, мол, до тонкостей знаю, какие вы с изнанки, чего ждать от вас...
Грубые, тупые!
Такой, в общем, возник в нем перекос.
Только в матери находил утешение: были, были и хорошие женщины, ласко­
вые, чистые, но именно в те, уже далекие времена, и это оттуда принесла мать

свои кружевные воротнички, тихий голос и домашнюю, не для улицы набожность.
Порой, воротясь ввечеру домой, наполняя квартиру густым пивным духом, он
садился возле нее, она робко, как чужого, гладила его по голове; спрашивала:
”Тяжело, сынок?” И он готов был зареветь, сопел, сморкался, потому что жалел
себя, неудачника с незаконченно-среднетехническим образованием, и впрямь
ему казалось: тяжело.
Н-да...
А Любица, призналась, его жен рассматривала.
Чего-то, выходит, он значил для нее?
Чего-то, чего-то...
И, странное дело, не было у него к ней — вот сейчас не было — ничего такого...
ну, этого... осуждения, досады, обиды... что выбрала она Душана, тот ее без
лифчика, голую, проще сказать, фотографировал у родника... фотографировал,
короче, фотографировал... то есть было у нее свое прошлое... а у кого его не было?. .
и теперь она здесь, рядом, идут они вместе, почти локоть к локтю, она вся, до
божественного'сияния, пронизана солнцем и по-земному потная. Он тревожно
вдыхал исходивший от нее этот запах — горьковатого пота и "неистребимых
тонких духов, в которых — отдаленно — угадывалась мускатная терпкость.
”Бог ты мой, — сам тоже обливаясь потом, говорил он себе, — Боже, как я ее
люблю...”
Она вдруг ухватила его за рукав куртки и потянула в сторону, с еле различи­
мой дороги — на поле:
— Давай, Света, спрямим. Вот так, наискось, ближе будет.
И вела его теперь — за рукав, улыбаясь...
Крыши деревни Кресты еще не обозначились, но была она уже недалеко —
за сливовой рощей, разлапистые деревья которой сползали в овражный про­
вал.
Поле, давно скошенное, щетинилось стерней, и из-под их ног бесшумными
фонтанчиками разбрызгивались кузнечики. Там и сям неряшливо темнели под­
собранные, но не доведенные до дела копны пересохшей травы.
В одно мгновенье они вдруг резко остановились и посмотрели друг на
друга.
Тяжелое солнце обдавало их огнем.
Он увидел черную каемку на ее опаленных губах — и стал срывать фляжку
с ремня. Во фляжке еще колыхалась вода.
Она с трудом оторвалась от фляжки — и протянула ему.
— Пей, — оттолкнул он ее руку.
Она вернула ему уже пустую — и капли с ослепительно белых зубов падали
в вырез платья, в круглившуюся ложбину грудей, сдавленных бюстгальтером.
— Жарко, не могу, — простонала она, — какая жара.
Он молчал.
— А я знала, что встречу тебя, — сказала она. — Знала — и встретила.
— Как же ты могла знать, где я? — усомнился он. — Сколько дорог...
— Знала, — настойчиво повторила она, — и встретила!
Добавила:
— Чего женщина задумает — всегда исполнится.
”Как же мне не везло, — пожалел он себя, — и надо было уйти из дома, на
войну... Я встану на колени. Перед ней встану на колени...”
— Извини, — сказала она и, забросив ладонь за спину, изогнувшись, поша­
рила ею на спине под платьем, отчетливо щелкнула застежка, — не без смущенья
вытащила из выреза платья белый бюстгальтер, скомкала его, сунула под бумагу
в сумку, которую он держал в руках, повторила: — Извини. И не пойми как что-то
такое... Терпенья нет — душно.
Освобожденная красивая женская грудь о вызывающей отчетливостью обри­
совалась под тканью, вздернув ее крупными острыми сосками.
— Пойдем, — сказала она, — пойдем! Бабушка моя козьим молоком напоит.
Холодным!
Она пошла, и он за нею — со спортивной сумкой, в которой, помимо всего,
теперь лежал подпотненный женский лифчик, с терзающим плечо автоматом, в

жестоко натиравших пальцы ног ботинках, с болтающейся в брючном кармане,
почти что между ног, ребристой гранатой-”лимонкой”. Ее он сегодня утром вы­
менял на сигареты у одного легкораненого, отпущенного на неделю с фронта.
Она остановилась и, коротко взглянув на него, тут же устремила взгляд
куда-то в небо, где теперь недвижно висело маленькое облачко, круглое и золо­
ченое, как пасхальное яичко.
— А ты, Света, когда-нибудь вспоминал про меня?
И, не дав ответить, с презрением сказала:
— Фу-у... с такими женами!
Он нахмурился.
— Не сердись, — продолжала она. — Кто знает то, что знаем мы с тобой.
Верно?
До него не дошло: о чем это она?
И хотя еще тянулось поле с разбросанными по нему копнами, но уже попада­
лись недвижные кусты, и совсем ничего оставалось до сливовой рощи, пройдя
которую, они — там, за оврагом, — войдут в деревню.
— И расстанемся с тобой, — произнес он, — ты направо, я налево...
— Не хочу!
— Мне на пост, а там...
— Я не хочу! — Она остановилась, и он опустил глаза перед ее — в синем
омуте которых, на поверхности, плескалась тоска. — Я отсюда пойду — и без тебя?
Одна, одна, одна... Я замуж хочу. За тебя.
Он опешил.
— К черту, — с нервным возбуждением говорила она, — к черту такую жизнь.
Вечером одни мухи летают, жужжат, кто-то в дверь стучит... А зачем я должна
всякому дверь открывать? Не буду. Я тебя, Света, буду ждать.
Солнце, достигшее зенита, роняло на них кипящие брызги, и весь мир — с
этим скудным полем, с этими обтрепанными кустами, с этим зноем, с ними
самими, которые, чудилось, одни еще оставались с в о и м и во враждебном
окружении равнодушной природы и пребывающих поодаль агрессивных лю ­
дей, — весь мир этот чего-то напряженно, затаясь, ждал. От них.
— Люба, — сказал он, — ничего вообще у меня не было — только ты была.
Она заплакала.
Уж этого — и от нее! — он не ожидал.
— Прости, — прошептала, — прости.
Он поставил сумку на землю; вытирал своими грубыми, с расплющенными
ногтями пальцами слезы с ее горячего лица, и по мере того, как оно светлело, он,
любуясь им, осознавал: все, что сегодня было и будет — это сама его судьба, это
предначертано, и в кажущейся случайности всего — именно волевой знак судьбы.
И даже эта небывалая жара, от которой танковым грохотом разрывает виски, соль
разъедает спину, — вписана, как обязательное, в течение небывалого, особого
дня.
Судьба!
Свстомир взял Любицу за тонкое, окольцованное узким серебряным брасле­
тиком запястье и повел к ближайшей копне.
— Зачем? — возразила она, однако шла послушно. — Подожди, не такие же
мы...
— Не такие, дьявол побери, а какие? — закричал он, задыхаясь от волнения
и криком этим спасая себя от близких слез, уже перехлестывающих горло. —
Посидеть, вместе побыть — это что... ”не такие”?!
— Ладно, — согласилась она. — Ты же мой теперь.
Произнесла это тихо — с какой-то покорностью и будничностью.
Его рука, зажимавшая ее запястье, то и дело падала вниз, на бедро ее —
жаркое и влажное.
”Да-а, нужно было дождаться войны, чтобы оказаться вместе” , — снова — о
том же — возбужденно подумалось ему; он представил, ч т о меж ними сейчас
может быть — и его сердце затаилось в счастливом испуге, словно боясь быть
кем-нибудь подслушанным. Оглянулся даже, но в сияющем разливе — они двое.
Да поле, да кустарники, да небо...

— Люба, — сказал он, еще сильнее обхватывая ее тонкую руку, — я верил,
что нам быть вместе.
Он лгал, конечно, хотя и не намеренно; это сейчас так ему казалось, что
всегда думал только о ней и верил... Она ответила — устало и как бы неохотно:
— Мы молодые, а жизнь у нас долгая. Потому что все время ждали
чего-то...
— Не чего-то, а кого-то! — бодро поправил он.
Сели на копнешку, от которой полыхнуло жаром; пересохшее до бесполезно­
сти сено кружило голову. Светомир приткнулся к Любице, под ее руку, во влаж­
ную тесноту подмышки, и она полуобняла его, отчего-то вздыхая, как будто
томясь чем-то, от чего освободиться никак не могла. Он уловил это ее непонятное
сопротивление души, у которой не было свободы, раскрепощенности, и успокоил
себя, что в Любице все непросто, она, может, хотела бы жить и поступать, как все,
но для этого должна войти в согласие со своей гордостью.
Он теснее и теснее прижимался к ее вздрагивающему телу, его руки, не
встречая сопротивления, нетерпеливо пошли гулять по ней, и она выпроставшей­
ся из-под подола коленкой уперлась в его ногу, ее ладонь проскользнула под его
армейскую куртку, он впился пергаментными от сухости губами в ее влажный
полуоткрытый рот, задыхаясь от долгого поцелуя, и она со стоном оторвалась от
него; услышал он ее шепот:
— Какие мы мокрые. Как рыбы.
И затем должно было быть, как бывает; его нетерпение подхлестывалось ее
страстным нетерпением, как вдруг все в ней омертвело, тело вмиг стало деревян­
ным, глаза в страхе расширились, она, вырываясь из-под него, пыталась что-то
сказать, но не могла, и глаза ее делались все большие, больше, круглее, из синих
превращаясь в белые.
Он оглянулся — и, цепенея, увидел...
*

*

*

Тихо проскользнув, наверно, из-за кустов, они — двое, в униформе, один
бородатый, другой с усами, — подошли совсем близко, стояли в трех-четырех
шагах от них и хищновато скалились.
Бородатый, подмигнув Светомиру, непристойным жестом показал: продол­
жайте, продолжайте, а мы, мол, посмотрим...
Светомир метнулся к автомату, положенному им возле копны, но бородатый,
подскочив, опередил — отбросил оглушительным ударом ноги в лицо, и с ослеп­
ляющей болью Светомир рухнул в черную пропасть; это другой — с усами —
добавил ему прикладом своего автомата по голове, в которой что-то, треснув,
оборвалось, — и так вот он летел, в конвульсиях, в ту тесную бесконечную бездну,
кроваво оставляя ошметья тела на каменных выступах. Зловонная духота со
свистом входила в его расширенные ноздри.
И накрывало, освобождая от рвущей тело боли, беспамятство.
Он выплыл из него через неведомое время, с поразительной мгновенной
ясностью осознав свою безнадежность, — и, разлепляя веки окровавленных глаз,
напрягая их, увидел широко разбросанные белые колени Любицы, двигающийся
сухой мужской зад над ними, и ноги другого человека, который стоял возле, что-то
выкрикивал и гоготал...
Он замычал, не в силах разжать губы, и стоявший обернулся, с короткого
разбега ударил его ботинком в висок, опять ввергнув в беспамятство. Но что-то
такое — в упрямом сопротивлении еще живой души, — не угаснув, жило в
Светомире, и, с трудом приходя в себя, он уже осознавал, какая трагическая роль
определена ему в этом роковом действе, и, главное, все, что здесь, это для него
самое п о с л е д н е е на белом свете. От такой мысли, воспринимавшейся как
радиоголос издалека — сквозь шум, отвлекающие помехи, грохотанье и треск
электроразрядов, сгустившихся в зоне его пребывания, — сделалось страшно,
придавленное сердце, ускоряя темп ударов, безголосо закричало само по себе,
призывая к протестующему крику и его самого, все естество его, однако сработал

другой страх — немедленно быть убитым, оборвать ту ниточку, что еще слабо
держала его на привязи у жизни, и он даже стоном не выдал себя.
Опять он боролся с заплывшими, потонувшими в кровавом месиве глазами,
пытаясь приоткрыть их, понимая, что еще одного сокрушительного удара по
голове он не выдержит, он на пределе, даже слух раздвоился, растроился, расчетверился — звуки и шумы приходили вразнобой, каждый отдельно, не соединен­
ный с другим, вычлененный и лишенный содержания: только уровень громкости,
опережение одного, угасание другого. А что за ними?
Но внезапно из какого-то мозгового запасника, из освобождающихся от
угнетения мозговых клеток, из побочного центра памяти возник лязг танковых
гусениц по развороченному асфальту, танки гремели и утюжили дорогу, он тут
же вспомнил и сизый дым, который окутывал их, и следом другое вспомнил —
маленького, истерзанного железным скрежетом лягушонка. Лягушонок был го­
рячий на ощупь и вялый.
Да, да, да!
”Люба, Любица!.. ” — закричало все в нем, и он разодрал веки, принял в глаза
хлынувший слепящий свет яркого раскаленного дня и сквозь красную дрожащую
пелену вобрал в себя красное распятое тело Любицы, кровоточащие соски ее
грудей, э т и х двоих, что держали Любицу за руки и ноги, узкое длинное лезвие
ножа, красное до черноты...
Он беззвучно заплакал от бессилия, от того, что собственное тело не слуша­
лось его, что он сейчас н и к т о , жалок и ничтожен, и, напрягаясь, все-таки кое-как
сумел извлечь из кармана гранату, зубами вытащил чеку, насколько хватило сил
катанул гранату к мучителям, истязавшим Любицу.
И к ней — тоже.
В просветленном жертвенным порывом его сознании в секунды до взрыва
успела выкристаллизоваться и, взлетев к небу, растворилась над холмистой рав­
ниной печальная мысль: осколки гранаты долетят до родного дома и убьют мать.

ЛЕТОПИСЬ

РОССИИ

€=■

Высокопреосвященнейший ИОАНН,
митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский

ТОРЖЕСТВО ПРАВОСЛАВИЯ
(ОЧЕРКИ РУССКОГО САМОСОЗНАНИЯ)
РУССКОЕ РАССЕЯНИЕ
Судороги революции и гражданской войны, терзавшие Россию несколько лет
подряд, выплеснули за границы страны более двух миллионов беженцев. Еще так
недавно — изобильная и богатая, стоявшая на пороге великой победы в Мировой
войне, Российская Империя лежала в руинах, среди которых обезумевшие люди
продолжали увивать друг друга: одни — во имя кровавых химер ”мировой рево­
люции” и Диктатуры пролетариата”, другие — в тщетной надежде вернуть назад
то, что уже невозможно было вернуть никакими силами.
Страна буквально взорвалась вынужденными переселенцами. Полярные
порты Мурманска и Архангельска вынесли в мир северную волну эмигрантов,
рассеявшихся по всей Европе. Южная волна, пройдя через залитую слезами и
кровью Украину и разоренный Крым, хлынула на турецкие берега и Балканский
полуостров. Западная волна, перевалив через фронты братоубийственной бойни,
обрушилась на Прибалтику, Польшу и Чехословакию. На Дальнем Востоке про­
катившийся через Сибирь многосоттысячный поток беженцев затопил Маньчжу­
рию, Китай, Корею и Японию.
К 1920 году в одной только Германии скопилось около 560 000 русских
эмигрантов. Около 100 000 обосновалось в Маньчжурии, 40 000 в Канаде, 20 000
в Соединенных Штатах. Даже в Южной Америке и Австралии образовались
русские общины численностью соответственно 3 000 и 1 700 человек.
Эмиграция состояла преимущественно из представителей ”простого” народа
и осколков той самой интеллигенции, которая столь усердно готовила революцию.
Тысячи политиков, журналистов, адвокатов, врачей, инженеров, коммерсантов,
промышленников, священников и чиновников были причудливо перемешаны в
ней с десятками и сотнями тысяч офицеров и нижних чинов, казаков и обыкно­
венных крестьян, бежавших от большевистского террора и голодной смерти.
Очутившись в новой, неизвестной, чуждой среде, русские беженцы не встре­
тили ни сострадания, ни понимания. Пока невзгоды их сохраняли еще печать
новизны, они возбуждали интерес и любопытство — не более того. Впрочем, и это
быстро проходило, уступая место равнодушию, если не раздражению и враждеб­
ности. Отдельные отрадные исключения только подтверждали это печальное пра­
вило, а после того, как в 1921 году советское правительство лишило эмигрантов
российского гражданства, ко всем прочим бедам русского рассеяния добавилась
еще полная юридическая беззащитность. ”Нансеновские паспорта” — бледно-зе­
леные удостоверения личности, которые Лига Наций выдавала русским, не имев­
шим гражданства, лишь подчеркивали бездомность их обладателей и делали из
них подозрительных бродяг, в любой стране находящихся вне закона .
Набоков, например, вспоминал, что иметь нансеновский паспорт было все равно что быть
незаконнорожденным или преступников, отпущенным под честное слово. Из "страны проживания"
можно было вылететь в два счета просто за нарушение правил перехода улицы.
Продолжение. Начало в №№ 4—6, 8, 9 за 1993 год.

Невежество западного обывателя не знало пределов. Князь Андрей ЛобановРостовский, отпрыск старинного рода, восходящего к Рюриковичам, вспоминал,
как в 1920 году на вопрос одной американки о том, чем он был занят во время
войны, он ответил, что служил в Русской Армии. "Правда? — удивилась она. —
Я не знала, что Россия участвовала в войне". И, немного подумав, добавила:
"Видимо, русские там не особенно отличились".
Лишившись Родины и оказавшись в чуждом, бездушном мире, эмигранты
страшной ценой заплатили за свое право на безопасную жизнь после лишений и
ужасов революции. Утеря родных корней и тоска по своей обезображенной ком­
мунизмом Родине означали для многих из них медленную духовную смерть.
Впрочем, и физическое существование в водоворотах прижимистого, хищного и
холодного Запада давалось нелегко. Великий князь Александр, например, для
того, чтобы поправить свои дела, вынужден был отдать редчайшую коллекцию
монет за пять процентов ее довоенной номинальной стоимости по каталогу. Через
десять лет в газете ”Таймс" он увидел объявление, в котором тот же швейцарский
перекупщик предлагал одну из этих монет, "купленную у члена русской импера­
торской семьи", за сумму в сто раз большую, чем та, которую в свое время получил
Александр за всю коллекцию целиком.
Если такова была жизнь бывшей знати, то люди простые и небогатые зача­
стую бедствовали всерьез, прозябая на грани нищеты и голодной смерти. Восток
и Запад, Европа и Азия были к ним равно неласковы. В борделях Пекина и
Сингапура в 20-х годах количество русских проституток, гонимых в притоны
крайней нуждой, возросло до таких размеров, что на жаргоне злачных мест
Харбина и Ш анхая всякая белая проститутка стала называться "русской девоч­
кой”...
Для большинства беженцев революция явилась жестоким уроком, наглядно
показавшим, к чему приводит отторжение от вековых святынь и освященных
Церковью начал государственного мироустройства. За исключением относитель­
но немногочисленной группы масонов и группировавшихся вокруг них либералов,
а также остатков левых, "народных" и "социалистических" партий, так ничего и
не понявших в произошедшем, эмиграция была явно "правой”, то есть православ­
ной и монархической.
Боль утрат и взаимные обиды, умело подогревавшиеся изнутри и извне аген­
тами советских спецслужб, порождали в ее среде противоречия и недоразумения,
громкие споры и взаимные обвинения — но все это бурление касалось большей
частью вопросов сиюминутно-политических, партийно-групповых. Вероисповед­
ное и мировоззренческое единство при том все же сохранялось, чему в решающей
мере способствовала Русская Православная Церковь, сформировавшая в странах
рассеяния свой клир из числа архиереев и священников, оказавшихся в вынуж­
денном изгнании.
Неисповедимы пути Господни — всемогущему промыслу Его угодно было
опять соделать судьбы русского народа эпицентром мировой истории. В обеих
своих частях: страждущей под гнетом богоборцев в России — с одной стороны, а с
другой — рассеявшейся по всему свету в поисках лучшей доли, русские люди
сыграли ключевую роль в бурных событиях двадцатого Столетия. Но если значе­
ние Советского Союза в этих процессах бесспорно и общеизвестно, то влияние
русского рассеяния, оставшегося единственным свободным носителем традици­
онного русского самосознания, почти не изучено и предано незаслуженному за­
бвению.
Чтобы правильно его оценить, необходимо разобраться в том, что представ­
ляла из себя послевоенная Европа, каковы были явные и скрытые пружины и
механизмы, определявшие ее хозяйственную, политическую, культурную и ду­
ховную жизнь.
ЗАКАТ ЕВРОПЫ
Первая мировая война и последовавшая за ней европейская смута до предела
обнажили язвы и противоречия, разъедавшие общественную и государственную
жизнь континента. Бациллы духовной заразы, сразившей Россию, давно (и весь­

ма успешно) вели свою разрушительную работу и в других странах. Безумная
бойня, не принесшая успехов и выгод никому, кроме космополитического финан­
сового капитала, лишь усугубила положение. Даже при самом беглом взгляде на
ее политические, социальные и экономические последствия всякому добросове­
стному наблюдателю становилось ясно: так долго продолжаться не может.
Версальский мирный договор перекроил государственные границы в Европе
столь неестественно и прихотливо, что это просто исключало их долговечность и
стабильность. Не лучше обстояло дело и с экономикой. В своих довоенных грани­
цах государства представляли из себя цельные, исторически сложившиеся хозяй­
ственные организмы. Австро-Венгрия, например, гармонично сочетала в своем
составе промышленные области Богемии с земледельческими венгерскими угодь­
ями. После войны это органическое единство было расколото на ряд самостоятель­
ных, взаимно подозрительных государств: Чехословакию, Венгрию, Австрию.
Каждое из них, отгородившись от соседей, утратило прежнюю возможность здо­
рового товарообмена и угодило в тиски жестокого экономического кризиса .
Доведенный до нелепости принцип ” самоопределения наций” торжествовал
вовсю, и его разрушительные последствия не замедлили сказаться. Хоть этот
новый порядок и льстил самолюбию новоявленных правителей, но широкие слои
рабочего населения не получили от него ничего, за исключением ухудшения
условий жизни — поэтому вместо мира и покоя послевоенные годы отмечены
ростом глухого недовольства и опасного брожения низов, легко попадавших под
влияние демагогических коммунистических лозунгов.
Русские изгнанники занимали в этом послевоенном раскладе особое место.
Революционный взрыв, разметавший их по всему свету, сделал беженцев из
России носителями уникального, трагического опыта, выводы из которого пред­
стояло усвоить всей Европе, если она не желала повторения российской трагедии
у себя. По сути дела, вся межвоенная история Европы явила собой попытку
осмыслить этот катаклизм и извлечь из него соответствующие политические
уроки***.
В этот период два параллельных процесса определяли жизнь континента.
Во-первых, повсюду, пользуясь послевоенной разрухой, политической не­
разберихой и всеобщим разочарованием, спекулируя на трудностях жизни и
социальном расслоении обществ, поднимали голову организации и движения,
подобные тем, что привели Россию к краху. Одновременно с этим мировая закулиса, вдохновляясь крушением традиционного европейского политического ба­
ланса, приступила к активным попыткам внедрить в жизнь Европы наднацио­
нальные, надгосударственные структуры, которые должны были со временем
стать зародышами властных институтов единого мирового масонского сверхпра­
вительства.
Во-вторых, в глубинах национального самосознания народов зрело все более
ясное понимание опасностей, которыми им грозило дальнейшее развитие событий
в таком направлении. Это понимание вызвало к жизни целый ряд политических
движений, ставивших своей целью воспрепятствовать эрозии национальной госу­
дарственности и традиционных ценностей народной жизни.
Первая тенденция быстро воплотилась в серии неудавшихся ”социалистиче­
ских” — по типу российской — революций. Баварская советская республика
просуществовала в 1919 году всего месяц, столь же недолговечными оказались ее
Венгерская и Словацкая копии. Это поражение было, однако, быстро компенси­
ровано. В том же девятнадцатом году в качестве одного из главных итогов войны
и символа грядущего политичёского объединения Европы была учреждена Лига
*

Вам это ничего не напоминает? Например, распад Советского Союза? Количество историче­
ских параллелей, доходящих иногда до буквального сходства, просто потрясает. Везде — один и тот
же сценарий. Видимо, и авторы те же. Вообще, изучая историю Европы в XX столетии, следует все
время иметь в виду события нашей "перестройки”. Убийственные выводы напрашиваются сами собой.
Скажем сразу — она полностью провалилась. Утративший свою некогда христианскуюоснову
Запад, ставший глухим и нечувствительным ко гласу духовного вразумления, проглядел глубочайшие
религиозные корни потрясавшего континент кризиса. Воинствующий рационализм помешал правиль­
но понять и нейтрализовать грозившие Европе опасности. Результат — моря крови, пролитые в новой
мировой войне, политический и культурный закат Европы и безудержная духовная деградация "ци­
вилизованного мира".

Наций, впервые в истории открыто провозгласившая своей целью создание все­
объемлющих надгосударственных, интернациональных ”механизмов взаимодей­
ствия”.
Вторая тенденция ознаменовалась формированием идеологии и политиче­
ской практики, известных сегодня под общим названием фашизма. Это явление,
ошибочно представляющееся нам в качестве некоего мировоззренческого моно­
лита, на деле представляло из себя довольно пестрый конгломерат национальных
движений, весьма различно проявлявших себя в разных странах. Получив офи­
циальное рождение в Италии (все в том же 1919 году! Сколько знаменательных
совпадений — не правда ли?) и наиболее полное развитие в Германии, он н ачал,
свое существование как идеология народного единства и христианского консерва­
тизма, но, не сумев удержаться на первоначальной высоте, выродился в мировоз­
зрение откровенного расизма в его худших, языческих формах.
Уже в начале 20-х годов стало ясно: оттого, как сложится развитие и взаимное
влияние этих двух тенденций — зависят дальнейшие судьбы мира. Никто не мог
понимать этого столь хорошо и полно, как русские беженцы, еще не остывшие
после домашних революционных бурь. Именно их влияние в значительной мере
способствовало тому, что в разных концах Европы ширилось понимание — как
работают механизмы кризиса, потрясающего континент. Россия являла собой
наглядный результат кошмарных последствий их работы, а эмигранты в подавля­
ющем большинстве на основании личного опыта свидетельствовали о справедли­
вости и обоснованности европейских опасений.
Дальнейшие события, оставившие в идеологической, политической и воен­
ной истории XX века столь страшный, кродавый след, подтвердили худшие пред­
положения. Рухнула историческая Россия, исчез ”удерживающий” мировое зло,
и результаты не замедлили сказаться -г- дьявольская машина разрушения, ”расхристианивания” Европы заработала на полную мощность.
Но — обо всем по порядку.
ЛИГА Н А Ц И Й

В начале двадцатого столетия древняя религиозная идея о мировом господст­
ве избранной ”свыше” элиты, наиболее ясно выраженная в талмудических мес­
сианских чаяниях, вплотную подошла к своему политическому воплощению.
Устранение с международной арены русской православной государственности,
развал внутриевропейского политического баланса и невиданный рост техниче­
ских возможностей управления обществом позволили приступить к практической
деятельности по созданию интернациональных политических, экономических,
юридических и иных механизмов реализации этого глобального замысла.
Решительным шагом на таком пути стало создание ”Лиги Наций” — всемир­
ной организации, имевшей, согласно уставу, своей целью ”развитие сотрудниче­
ства между народами и гарантию их мира и безопасности”. Официальное учреж­
дение Лиги состоялось на Парижской мирной конференции (1919— 1920 годы). Ее
устав явился частью Версальского мирного договора, закреплявшего результаты
первой мировой войны. Первоначально членами организации объявили себя 44
государства и еще 20 были приняты впоследствии, по мере того, как расширялись
масштабы деятельности Лиги.
”Власть над человечеством, мировая гегемония... такова определенная цель,
к которой со зловещим упорством стремится темная сила религиозного богобор­
чества и тайного политического диктата” , — писал один из виднейших русских
эмигрантов, бывший депутат Государственной Думы Н. Е. Марков, анализируя
причины появления и механизмы функционирования Лиги Наций. ”Достижение
этой цели, — предупреждал он, — идет, по двум главным направлениям: во-пер­
вых, по линии внутреннего разложения национального духа народов и последу­
ющего захвата влияния и власти изнутри и, во-вторых, по линии соединения
доселе самостоятельных государств в международный союз с постепенным лише­
нием прежних государств их прав и возможностей осуществлять свою националь­
ную волю” (1).
В доказательствах обоснованности подобных опасений не было недостатка.

Так, 19 апреля 1926 года французская газета ”Аксьон Франсэз” опубликовала
сенсационный документ — материалы "Конгресса масонов союзных и нейтраль­
ных стран”, проходившего под патронажем Великой Ложи Франции с 28 по 30
июня 1917 года в Париже. Уже пригласительный циркуляр на конгресс без оби­
няков заявлял, что последний "имеет своей задачей нахождение способов созда­
ния Лиги Наций". На первом же заседании была определена и цель собрания:
"Подготовить Соединенные Штаты Европы, создать наднациональную власть,
которая должна будет решать споры между нациями”. Предусматривалось также
обеспечить "облегченную практику обязательного, полного действия междуна­
родного права", которое "должно быть вооружено такими санкциями, какие
заранее остановят те нации, которые поддались бы искушению изменить своему
слову" — то есть подчиняться Лиге.
Создание мировой антихристианской диктатуры объявлялось в одной из ре­
золюций конгресса "конечной целью, к которой в течение стольких веков стре­
милось масонство" и "освобождением человечества от всякого морального, рели­
гиозного, политического и экономического порабощения” .
"Откройте версальский договор, — комментировала газета напечатанный
документ. — На первых его страницах, где помещены статьи об организации Лиги
Наций, вы увидите те же принципы, те же доктрины, выраженные часто в тех же
выражениях и.приводящие к тем же последствиям"...
Здесь, пожалуй, имеет смысл сделать одно немаловажное отступление. Час­
тое упоминание об осознанном и спланированном участии определенных сил,
организаций или религиозных движений в разрушительных, гибельных процес­
сах, ставящих сегодня мир на грань духовной, культурной, политической и воен­
ной катастрофы, нуждается в определенном комментарии.
Здравое понимание исторического развития, без сомнения, не имеет ничего
общего с концепцией "мирового заговора", рассматривающей чуть ли не всю
историю человечества в качестве результата сознательной и целенаправленной
деятельности жидо-масонских злоумышленников. Столь упрощенное толкование
истории, свойственное, как правило, весьма агрессивным и примитивным идео­
логиям расистского толка, будучи примененным практически, может привести к
последствиям трагическим и непоправимым.
Нет — зло, в каком бы виде оно ни пыталось реализовать себя, как бы ни
простирало свое влияние и власть в среде человечества, никогда не определяло и
не будет определять жизнь людей. Промысел всемогущего, непостижимого Боже­
ства и свободная воля человека — вот две силы, движущие мировой исторический
процесс! Да, бывают люди, сообщества, религиозные системы и целые государст­
ва, злоупотребляющие свободой нравственного выбора и склоняющиеся — созна­
тельно или неосознанно — ко злу, как к своему духовному и деятельному источ­
нику. Да, и политическая, социальная и религиозная практика исторически пре­
емственна и может быть ретроспективно отслежена до глубокой древности. Суще­
ствуют и отшлифованные веками технологии этой разрушительной деятельности.
Но — не существует и не может существовать в мире силы, способной управ­
лять ходом общественного развития, и уж тем более — предопределять его ре­
зультат.
Силы зла обретают в современном мире все большую власть. Но происходит
это не из-за того, что их носители как-то по-особому умны и предусмотрительны.
Нет, зло возрастает по мере того, как мы сами (!) отступаем от Заповедей Божиих,
добровольно отсекая себя от животворного Источника добра и правды, справедли­
вости и любви. Это не есть результат "заговора”, но печальное следствие всемир­
ной апостасии, и может быть правильно понято и оценено лишь в рамках христи­
анской эсхатологии, но не примитивных поисков виноватых во всем "заговор­
щиков”.
Впрочем, сие не отменяет наших обязанностей по мере сил бороться со злом
А ну-ка, что это вам напоминает? Верно — Организацию Объединенных Наций! Эта могучая
современная наследница старой Лиги сегодня ускоренными темпами осуществляет реализацию ее
масонских положений во всех уголках земного шара. В них ничего не изменилось. Снова — "объеди­
ненная Европа” ("от Атлантики до Урала”, или иначе как — не имеет значения), снова — разговоры
о "международном правовом пространстве”. Есть даже новые достижения, например, действия "ми­
ротворческих сил”, карающих ослушников.

во всех его формах, в том числе и социально-организованной — политической,
экономической или ”религиозной”...
Теперь вернемся к Лиге Наций. Ее двадцатилетняя деятельность (формально
организация была распущена в апреле 1946 года, но фактически ее деятельность
прекратилась уже в декабре 1939 после решения об исключении СССР) не увен­
чалась особым успехом. Государства-участники не спешили расстаться со своими
суверенными правами. Более того, когда притязания Лиги вступили в неприми­
римое противоречие с государственными интересами Германии и Японии, обе эти
страны (соответственно в октябре и марте 1933 года) заявили о своем выходе из
организации. В предчувствии грядущих катаклизмов Советский Союз тоже не
слишком стеснял себя соблюдением устава Лиги. Советско-финская война 1939—
1940 годов стала для нее последним, непосильным испытанием, и в преддверии
второй мировой войны она практически распалась, так и не оправдав надежд своих
создателей.
ФАШ ИЗМ
Само название этого явления происходит от латинского слова fascis, что
значит — пучок, связка прутьев. Декларируя таким образом необходимость об­
щенародной солидарности как основы общественной жизни, фашизм первона­
чально появился на европейской сцене в качестве довольно незатейливого кон­
сервативного мировоззрения национально-государственного единства. Оно ак­
тивно; решительно и все более успешно противостояло волнам космополитизма и
”пролетарского интернационализма” , затопившим континент после победы рос­
сийской революции и окончания первой мировой войны.
На заре своего существования фашизм ничем особенным не выделялся, посвоему продолжая традиции европейского национального консерватизма. Заяв­
ляя о своем Надклассовом” характере, опираясь на патриотические чувства
широких масс и их стремления обуздать ”дикий” спекулятивный рынок, добиться
социальной защиты и справедливости — он уверенно увеличивал число привер­
женцев, соединяя национальные, государственные лозунги с критикой экономи­
ческой системы капитализма. Тогда, казалось, ничто не предвещало ему столь
бурной и кровавой судьбы.
Большая часть элементов фашистского мировоззрения имела довольно дли­
тельную и весьма респектабельную историю. С известной долей условности мож­
но утверждать; что они начали складываться около двухсот лет назад как реакция
консервативной Европы на катастрофу Великой Французской революции с ее
очевидным разрушительным политическим и религиозным масонским модер­
низмом.
С этой точки зрения среди отдаленных предшественников Франко и Салаза­
ра, Гитлера и Муссолини можно назвать даже знаменитого австрийского канцле­
ра Клеменса Меттерниха, вдохновителя контрреволюционного ” Священного Со­
ю за” монархов Европы, или Отто фон Бисмарка, первого рейхсканцлера Герман­
ской Империи, ”железом и кровью” объединившего немецкую нацию в великое
и могучее государство. При желании этот список может быть дополнен, например,
лордом Бйконсфилдом, премьером Великобритании, известным борцом с тайны­
ми политическими обществами, и другими, не менее громкими именами.
Формально первая фашистская организация была создана итальянскими ан­
тикоммунистами в марте 1919 года. Вскоре аналогичные движения, каждое посвоему развивавшие идеи итальянских коллег, возникли по всей Европе, апел­
лируя к национальной гордости и традиционным ценностям народов конти­
нента.
В сущности этого феномена хорошо разобрались русские эмигранты. М у с ­
солини сохранил многое старое: принцип частной собственности, церковь, рели­
гию, семью, личную инициативу, отвергнув лишь воинственный принцип борьбы
классов, — писала эмигрантская газета возрож ден и е” в одной из своих редак­
ционных статей, озаглавленной ”Торжество фашизма”. — Такое возвращение на
новых началах к старому пути эволюции человеческого общества, с которого
Европа свернула после французской революции, казалось европейским снобам

безбожной теории материалистического прогресса не только недостаточно ради­
кальным, но и прямо реакционным, тогда как коммунизм был как будто прогрес­
сом. И мало-помалу идеи фашизма, с одной стороны, и коммунизма, с другой,
становились знаменем двух противоположных лагерей, на которые разделилась
европейская политическая мысль” (2).
Еще более отчетливо ту же точку зрения выразил М. Георгиевский, исполни­
тельный секретарь ”Национально-трудового союза нового поколения” — русской
молодежной зарубежной организации. ”Два лагеря противостоят во всеоружии
друг другу и готовятся к борьбе, — констатировал он. — Их разделяют не только
экономические счеты, но и идейные расхождения. Миру предстоит борьба двух
мировоззрений. Будущая война будет своего рода религиозной войной... Еврейст­
во и демократия пылают лютой ненавистью к фашизму. Им отвечает презрение и
ненависть противного лагеря” (3).
Национально-консервативное движение в Европе многим русским беженцам
представлялось продолжением той борьбы, которую у себя на родине проиграла
Белая Гвардия. "Целый ряд народов добился победы своей Белой Идеи — Италия,
Португалия, Германия, Венгрия” , — писал в 1938 году Иван Солоневич (4). Нет
мудрено, что в среде эмиграции во всех концах земли начали возникать профаши­
стские группы и организации, самая крупная из которых под названием Р о с с и й ­
ский Фашистский Союз” образовалась в Харбине и к 1938 году насчитывала, по
разным оценкам, от 10 до 23 тысяч членов и 48 отделов в 18 странах (5).
Социально-экономические и политические успехи фашизма, позволившие
ему прийти к власти во многих странах и установить в них относительное мате­
риальное благополучие и классовый мир, привлекали всеобщее внимание, кото­
рому отдали дань предприниматели, ученые, писатели и даже папа римский.
”Конечно, не одни русские эмигранты видели в фашизме источник жизнен­
ной силы ,— свидетельствует Джон Стефан, профессор Гавайского университе­
та, автор обширной монографии Р у сски е фашисты”. — То и дело в 20-е и даже
30-е годы ведущие европейские интеллектуалы (приходят в голову Пиранделло,
Т. С. Элиот, Иейтс, Лоуренс, Паунд и Шоу) выражали восхищение Муссолини.
Да и не только европейцев влекло к фашизму. В 1932 году Чан-Кай-ши заявил:
”Фашизм — это то, что Китаю сейчас нужно больше всего”. Семью годами позже
в нью-йоркском Гарлеме негритянские активисты основали откровенно фашист­
ское ”Движение за мир в Эфиопии”. В высшей степени изменчивый, фашизм
внедрялся в сознание мечтателей-радикалов всех мастей” (6)...
Подведем итоги. Межвоенные годы стали эпохой бурного развития нацио­
нального консерватизма по всему миру. Этот факт, равно как и то, что развитие
консервативного движения завершилось торжеством вульгарного нацизма, новой
мировой бойней и окончательным, повсеместным утверждением космополитиче­
ских идеалов и ценностей, требует внимательного и вдумчивого осмысления.
Как бы трудно, больно и тяжело нам ни было, чего бы это нам ни стоило, мы
должны обязательно во всем разобраться. Демифологизировать, "расколдовать” ,
наконец, историю XX века, понять ее скрытые пружины и механизмы, оценить с
учетом такого опыта нынешнее положение России и избежать повторения роко­
вых ошибок прошлого. Для этого неизбежно надо найти ответы на следующие
вопросы:
1. Что послужило причиной вырождения европейской национально-консер­
вативной идеологии в агрессивное, бездуховное мировоззрение откровенного ра­
сизма и националистической нетерпимости?
2. Как могло случиться, что естественное стремление народов к националь­
ному самоутверждению было использовано мировой закулисой для разжигания
расовой ненависти и новой мировой войны, окончательно подорвавшей внутрен­
ние жизненные силы Европы?
3. Каковы роль и место русского народа и русского самосознания во всех этих
событиях? Какие уроки должны мы из них извлечь, какие выводы сделать?
Величайшие жертвы, понесенные Россией в Великой Отечественной войне,
страдания и скорби, принесенные нацизмом миллионам людей во всем мире,
глобальные последствия мирового военного столкновения и пересмотр его геопо­
литических итогов в результате распада СССР и краха "мирового социализма” —
все это заставляет искать ответы особенно ответственно и тщательно.

Похоже, что многие из них таятся в извивах германской истории 20 — 30-х
годов...
Р У С С К И Й Н Е М Е Ц М А К С Э Р В И Н Ф О Н Ш О Й Б Н Е Р -Р И Х Т Е Р

Чем пристальнее мы будем вглядываться в подробности эволюции немецкой
национальной идеологии в межвоенный период, тем очевиднее будет для нас
главный вывод — ее деградация и конечный крах стали неизбежными в тот
момент, когда национал-социализм отверг христианскую духовную тради­
цию.
Национальное самосознание оказалось Отсеченным от животворных иргин
веры, гармонично соединяющих в себе смирение и мужество, доблесть и кротость,
силу и милосердие. В результате оно оказалось беззащитным перед соблазнами и
искушениями расовой гордыни, имперского властолюбия и пагубного*jб езудерж­
ного тщеславия. Это грехопадение тем более показательно и наглядно, что начи­
налось все в Германии весьма многообещающе — при активном участии русской
эмиграции, вносившей в движение христианские начала нравственного и государ­
ственного мировоззрения.
Некоторое время даже казалось, что под влиянием "русской идеи”, активны­
ми проводниками которой стали беженцы из России, Германия примет у нее
эстафету борьбы за сохранение христианской государственности в Европе.
"Русские... оказали, несомненно, крупную услугу немцам в деле пробужде­
ния их национального самосознания, и неудивительно, что на этой почве между
ними возникли тесное единение и дружная совместная работа, — писал позже
князь Жевахов, непосредственный и активный участник событий. — Заслуга же
немцев заключалась в том, что они отнеслись к русским не как к беженцам,
требующим материальной помощи, а как к подлинным культуртрегерам, и вос­
принимали их рассказы о зверствах большевизма и завоеваниях еврейства в
России как угрозу их собственному бытию, как великую мировую опасность,,
грозившую всему христианству, цивилизации и культуре.
Немцы поняли, что у них нет выбора, что нужно или погибать под тяжестью
версальского договора, или со смелостью отчаяния вступить в единоборство... что
никакие компромиссы невозможны, и что такую борьбу нужно начать немед­
ленно.
И на трагическом фоне всеобщей придавленности и нищеты, сквозь толщу
неописуемых страданий и подневольного труда, не знавшего отдыха, стали малопомалу вырисовываться признаки грядущего возрождения, обновляющего самый
дух великой нации...” (7).
Под знаком таких надежд, коим — увы! — не суждено было воплотиться в
жизнь, прошли годы, которые в истории немецкого национального консерватиз­
ма, равно как в истории русской эмиграции, неразрывно связаны с именем р у с ­
ского немца” Макса Эрвина фон Шойбнер-Рихтера.
Российский гражданин, выпускник Рижского университета, благочестивый
христианин и убежденный монархист, он на собственном опыте изведал все пре­
лести революции и распада государственности... В своей родной Курляндии он
дважды сражался со смутой — в 1905 году в составе русской армии, а в 1918—1919
годах под знаменами германского рейхсвера. Красивый и легкий в общении,
богатый и щедрый, он привлекал к себе множество людей. В 1920 году судьба
привела его в Мюнхен, переполненный, как и вся Германия, русскими бежен­
цами.
К этому времени балтийские немцы, бывшие в значительной своей части
искренними российскими патриотами, сохранившими верность династии Рома­
новых, одинаково хорошо владевшие русским и немецким языками, образовали
очень прочное промежуточное звено между правым флангом русской эмиграции
и развивавшимся немецким национальным движением. Шойбнер-Рихтер сыграл
в этом деле исключительную, выдающуюся роль.
Не будучи дворянином от рождения (приставку "фон” он получил от жены),
Шойбнер-Рихтер имел тем не менее обширные связи. В круг его знакомых входи­
ли стальной магнат Фриц Тиссен, герой войны генерал Эрих Людендорф, великий

князь Кирилл Владимирович и другие примечательные лица. Такие знакомства
давали широкие возможности, которыми он не замедлил воспользоваться.
Своим главным делом Шойбнер-Рихтер считал создание прочного ^союза
русских монархистов с немецкими националистами для борьбы с международной
заразой интернационального большевизма, реставрации германской монархии и
восстановления дома Романовых на российском престоле. Когда он впервые встре­
тился с Гитлером, ему даже приходилось скрываться, ибо берлинские власти
разыскивали его за участие в ”капповском путче” — неудавшемся монархиче­
ском заговоре, организованном группой "национального объединения” в марте
1920 года.
То, как все эт о выглядело тогда со стороны, ясно описал Жевахов, вспоми­
навший потом: ”51... неожиданно оказался в самом центре бурного, здорового
национального движения, смягчившего у меня горечь сознания той печальной
роли, какую сыграла Германия в отношении России в роковую для обеих стран
войну. Общение же с выдающимися представителями этого движения: графом
Эрнестом Ровентловым, Людвигом Мюллер фон Гаузеном, Шойбнер-Рихтером,
Арно Шикеданцом и многими другими, видевшими в своем деле... не только
немецкое национальное дело, а святое дело защиты христианства от угрожающей
ему опасности, еще больше расположило меня к этому движению, заставило меня
с чувством глубочайшего уважения преклониться перед этими самоотверженны­
ми идейными работниками, смело и безбоязненно выступавшими в защиту попи­
раемого достояния Христова, и притом в один из самых тяжких моментов жизни
их родины” (8).
Подобные намерения и идеи легли в основание объединенного русско-немец­
кого народного фронта под названием "Aufbau” — "Возрождение” , организован­
ного Шойбнер-Рихтером в конце 1920 года. Их глашатаем и провозвестником стал
журнал с одноименным названием, имевший своей целью "доказать необходи­
мость... того, что в будущем национальная Германия и национальная Россия
должны идти по одному пути” (9).
Весной 1921 года под эгидой "Aufbau” был созван очень представительный
съезд русских монархистов, состоявшийся в курортном баварском местечке БадРейхенхалле. Делегаты съехались туда со всего света. Даже из далекой Манчжу­
рии прислал своего представителя атаман СемЬнов. Казалось, съезд сумеет зало­
жить прочную основу политического единства внутри правого крыла русской
эмиграции и организации ее тесных, дружеских связей с набирающим силу наци­
онально-освободительным движением в Германии.
Влияние Шойбнер-Рихтера непрерывно росло. Встретившись с Гитлером, он
вступил в партию и вскоре стал ее главным идеологом, что дало Жевахову потом
повод утверждать, что "Шойбнер-Рихтер... явился в буквальном смысле осново­
положником того идейного движения, какое вынесло на поверхность жизни гер­
манского народа Гитлера и должно было в своем дальнейшем развитии связать
Россию и Германию узами неразрывной и вечной дружбы, воскресив заветы
тройственного Священного Союза” (10).
Из последней фразы видно, как сильно разошлась впоследствии ^реальная
практика нацизма с первоначальными благостными предположениями .
Отправным пунктом этого трагического расхождения стала гибель самого
Шойбне{^-Рихтера от шальной пули во время мюнхенского ”пивного” путча. Он
был убит в тот момент, когда рука об руку с Гитлером шагал по Резиденцтшрассе.
(Впрочем, это только одна из версий, ибо точных данных об обстоятельствах его
смерти нет, а Жевахов называет их "невыясненными”, туманно намекая на
возможность "заказного” убийства.)
Как бы то ни было, с этого момента немецкое национальное движение посте­
пенно отвергло христианство в качестве своего духовного фундамента, скатив­
шись в конце концов к худшим формам оккультизма, восточной мистики и не­
прикрытого язычества. С этого же момента начало активно формироваться то *
*

Священный Союз — союз монархов России, Австрии и Пруссии во имя подавления в Европе
революционных смут и укрепления христианской государственности. Образуя его, гткудари клялись
подчинить весь порядок взаимных отношений “высоким истинам, внушаемым вечным законом Бога
Спасителя” и "руководствоваться не иными какими-либо правилами, как заповедями святой веры”.

явление, которое сегодня известно миру под наименованиями национал-социа­
лизма или немецкого фашизма.
Гитлер сожалел о гибели соратника. Сказал: ”Все заменимы, но только не
он!” , — запечатлел его как мученика в посвящении к ”Майн Кампф” и... забыл
все, чему его Шойбнер-Рихтер учил. На место главного идеолога и философа
нацизма выдвинулся Альфред Розенберг, пламенный ревнитель расовой теории и
восторженный певец превосходства ”германской крови”.
Д О К Т Р И Н А РО ЗЕН БЕРГА

Надо с сожалением отметить, что влияние русской культуры и русского
самосознания на события в Германии вовсе не было однозначным. Если в своей
здоровой, христианской части это влияние олицетворялось Шойбнер-Рихтером,
то его больную, разлагающуюся и деградирующую часть не менее полно выразил
Альфред Розенберг.
Он родился в 1893 году в Таллинне (тогда — Ревеле), в семье сапожника.
Учась в Рижском университете, состоял с Шойбнер-Рихтером в одном студенче­
ском союзе, долго жил в Петербурге, а с началом войны перебрался в Москву, где
благополучно избежал призыва в армию. Революция застала его за проектирова­
нием крематория с дорическими колоннами и романскими сводами. Сорванный
ее вихрем с насиженного места, Розенберг побывал даже членом Пролеткульта,
прежде чем в 1919 году судьба забросила его в Мюнхен, где он и начал свою
блестящую политическую карьеру (11).
Еще живя в России, он пробовал вести богемный образ жизни, был вхож
в Религиозно-философское общество и социал-демократические круги, знавал
Блока, Мережковского, Троцкого (12). Видимо, с той поры он и унаследовал в
качестве мировоззрения едкую смесь из экономической демагогии социал-демо­
кратов, смутных религиозно-философских понятий и нездоровой мистики, на
которой были буквально помешаны столичные "декадентские” литературные са­
лоны.
Основательно перебродив, эта смесь в 1930 году излилась бурным потоком на
страницы его главного труда — объемистой книги под названием "Миф XX века” ,
которая вскоре разошлась огромными тиражами и стала наряду с "Майн Кампф”
Гитлера бестселлером Третьего Рейха.
Славян Розенберг не жаловал, к русской эмиграции (несмотря на то, что
по-русски говорил лучше, чем по-немецки) относился снисходительно-полуодоб­
рительно, и то — лишь потому, видно, что помнил молодые годы, проведенные в
России. В его понимании русские были слишком мечтательны и ленивы, невеже­
ственны и склонны к анархии. Они не сумели сохранить изначальную чистоту
расы, гарантирующую жизнеспособность, и потому не смогли противостоять раз­
лагающему влиянию революционеров-инородцев. Лишь немцы — умные, дис­
циплинированные и храбрые — могли противостоять надвигающейся на мир
опасности и спасти Европу.
Что именно нужно спасать, он, похоже, представлял слабо, ибо исторические
христианские ценности европейской культуры и уж тем более идеалы церковного
мировосприятия остались для него совершенно недоступными. Этот печальный
факт предопределил характер его учения и в конечном итого послужил глав­
ной причиной краха нацизма как в духовной, так и в политической, военной
областях.
"Все великие и творческие нации в истории имели и имеют свое особое
самосознание, в этом выражается их "национализм” , — писал протоиерей Сергий
Булгаков, анализируя религиозные корни немецкого фашизма. — Современный
"расизм” есть одна из его разновидностей, имеющая особые характерные черты,
которые в своем контексте слагаются в целое мировоззрение, действенную идео-*
*

Приверженность верхушки Треп,его Рейха к оккультным, мистическим учениям хорошо из­
вестна. Эзотерические культы всегда привлекали к себе тех, кто неспособен к внутреннему напряжен­
ному духовному труду и желает постигнуть религиозные истины рационалистическим путем в готовом
виде. Любопытно, что Гитлер, упоминая в своих речах о Боге, никогда не уточнял, какого именно
"бога” он имеет в виду (13).

логию. Ее главным идеологом является в настоящее время А. Розенберг, книга
которого ”Миф XX века” имеет распространение уже в 900 000 экземпляров и
выражает собой, очевидно, господствующее в настоящее время мировоззрение и
самочувствие немцев. Помимо своего литературного блеска и остроты, она заслу­
живает внимания именно как симптом духовного состояния...
Розенберговский расизм есть философия истории, но прежде всего это есть
религиозное мироощущение, которое должно быть понято в отношении к христи­
анству” (14).
Булгаков был прав. Именно в этом отношении вскрывается глубинный смысл
событий, потрясших мир в 30-е и 40-е годы и определивших тенденции его разви­
тия на десятилетия вперед. Ибо оказывается, что в религиозных, мистических
глубинах германский нацизм со своими геополитическими притязаниями и его
главный ”видимый” противник — нацизм еврейский, реализованный политиче­
ски в доктринах сионизма, религиозно же — в форме талмудического иудаизма,
и м е ю т е д и н ы й и с т о ч н и к , вдохновляющий их претензии на мировое гос­
подство, — в о и н с т в у ю щ е е а н т и х р и с т и а н с т в о , коренящееся в без­
донной ненависти дьявола-человекогубителя к Сыну Божиему, Спасителю мира
и искупителю человечества от рабства греху и злу.
"Неизбежно напрашивается неожиданное заключение следующего содержа­
ния, — констатировал о. Сергий: — расизм как национал-социализм, в котором
одновременно и с одинаковой силой подчеркиваются оба мотива — и социализм
и национализм, представляет собой не что иное, как... повторение или, по крайней
мере, вариант иудейского мессианизма... Еще раз повторяем: германский расизм
воспроизводит собою иудейский мессианизм, который является противником и
соперником христианства уже при самом его возникновении...” (15).
Таким образом, немудрено, что при внешней непримиримости именно эти
два движения стали, каждое по-своему, определяющими факторами и движущи­
ми силами всемирной апостасии в XX веке. В равной степени враждебные русско­
му народу, как носителю и главному хранителю христианского национального
самосознания,, они явились также первопричинами двух тяжелейших катаст­
роф, потрясших Россию в этом столетии: революции и Великой Отечественной
войны.
Неизвестно, насколько полно и ясно сознавал это сам Розенберг. О Правосла­
вии он в своей книге вовсе не поминает (хотя говорит о "древней восточной
церковности” — осуждающе, конечно), то ли потому, что считал Россию "исто­
рической обочиной”, то ли из-за пристального внимания к претензиям като­
личества на мировую гегемонию. В любом случае — христианству достается
сполна.
"Христианский крест должен быть изгнан из всех церквей, соборов и часовен
и должен быть заменен единственным символом — свастикой”, — писал этот
создатель "германской религии будущего”. ”Те, которые его созерцают, думают
о народной чести, о жизненном пространстве, о национальной свободе и социаль­
ной справедливости и жизнеобновляющем плодородии”.
"Старая иудейско-сирийская церковность сама себя развенчивает...” "Не
жертвенный агнец иудейских пророчеств, не Распятый есть теперь действитель­
ный идеал, который светит нам из Евангелий. А если он не может светить, то и
Евангелия умерли”... "Идеал любви к ближнему должен быть безусловно подчи­
нен идее национальной чести”... ”В интересах властолюбивой римской церкви
было выставлять подчиняющееся смирение как сущность Христа, чтобы получить
возможно больше слуг, воспитанных согласно этому "идеалу”. Исправить это
изображение есть дальнейшее неотложное требование немецкого движения к
обновлению”... ”Личность Иисуса вскоре после Его смерти была нагружена и
срастворена со всяческим изобилием переднеазиатских, еврейских и африкан­
ских переживаний” , — такими и подобными им утверждениями наполнены пи­
сания Розенберга.
Что же предлагается взамен "устаревшего” христианства? А вот что: "Вера,
воплощенная в яснейшее знание, что северная кровь представляет собою то та­
инство, которое заменило и преодолело древние таинства”... "Честь и свобода
(понимаемая как произвол. — Прим, авт.) суть в последнем счете не внешние
свойства, но сверхвременные и сверхпространственные сущности”... "Душа озна­

чает расу, видимую изнутри, и наоборот: раса есть внешняя сторона души”...
”Бог, которого мы почитаем, не существовал бы, если бы не существовала наша
душа и наша кровь... Поэтому является делом нашей религии, нашего права,
нашего государства все, что защищает, укрепляет, проницает честь и свободу этой
души”.
Надо ли объяснять, кем, с точки зрения христианина, является этот ”бог”
Розенберга? Самообожающая гордыня — вот духовный идол нацизма, в жертву
которому приносится все: милосердие, сострадание, любовь, совесть и справедли­
вость. Конечно, среди рядовых фашистов, завороженных псевдопатриотической
риторикой лидеров, мало кто сознавал, какому ”богу” они служат, но это не
меняет дела — дьявольская сущность учения проявляла себя свойственным ей
образом, злобно, агрессивно и напористо.
Это с особой ясностью проявлялось в историософских концепциях нацизма.
”После 1918 года, — писал Розенберг, — древняя северная расовая душа пробу­
дилась к новому, высшему сознанию. Она понимает, что равнопризнанное суще­
ствование разных, взаимно исключающих друг друга ценностей не может иметь
места, как она великодушно мнила возможным его допустить на свою тепереш­
нюю гибель...
Она понимает, что расово и душевно сродное может соединяться, но чуждое
безошибочно устраняется, а если нужно, то и уничтожается. Не потому, чтобы
это было ложно или плохо само по себе, но потому, что чуждо, разрушает внут­
реннее строение нашего существа.- Мы чувствуем теперь обязанность отдать себе
отчет о нас самих с последней ясностью: или познать высшую ценность и руково­
дящие идеи германского запада, или же себя духовно и телесно извергнуть”.
Результаты этого маниакального самосознания известны. У Европы был свой,
похоже, последний шанс на волне национальных движений вернуться к здоровой
христианской духовности, хотя бы даже и в ущербных исторических формах
католичества и протестантизма. Она упустила его, разделившись на два противо­
положных, одинаково бездуховных лагеря — ”либерально-демократически-кос>
мополитически-модернистский” и ”консервативно-агрессивный, фашистский”.
Закат Европы состоялся. Остается молить Милосердного Бога о снисхождении и
4 вразумлении — ”не ведают бо, что творят”...
Для тех же, кто ”имея очи — видит”, страшный опыт фашизма дает нагляд­
ный пример того, какую жуткую разрушительную энергию несут в себе бездухов­
ные антихристианские мировоззрения даже тогда, когда они прикрываются рели­
гиозно-национальными идеями. В этом случае, избегая прямых богоборческих
выпадов, они с еще большей ловкостью скрывают свою гибельную сущность под
слоем социальной и философской демагогии, освящая ”свыше” путь, ”иже мнится
человекам прав быти”, — по слову Священного Писания (Притчи 14, 12), но —
”последняя же его приходят во дно ада”. И люди творят зло, сеют ненависть и
беспощадно уничтожают ближних, в полной уверенности, что ”с нами Бог” .
Этот урок нам необходимо усвоить так же твердо, как и урок русской рево­
люции, ибо в сущности они говорят об одном и том же — о соблазнах, искажениях
национального самосознания и ужасных результатах, к которым эти соблазны
приводят. Такое знание мы обильно оплатили русской кровью, и не дай Бог, чтобы
эта цена оказалась напрасной.
”НА РЕКАХ ВАВИЛОНСКИХ СЕДОХОМ И ПЛАКАХОМ...”
(Штрихи к портрету русского зарубежья)
Революционный шок не мог не сказаться на русском самосознании. В значи­
тельной части общества шел процесс пересмотра своих убеждений. В Советской
России он искусственно стимулировался террором, голодом, информационной
блокадой населения и оголтелой, воинствующей богоборческой пропагандой вла­
стей. Однако почти в той же степени (только, конечно, в ином направлении)
изменения в мировоззрении коснулись и русской эмиграции.
Первым делом они затронули русских западников. После того, как развитие *
*

Такая надпись была выбита на пряжках ремней у гитлеровских солдат.

западничества в России закончилось катастрофой*, а за рубежом русские люди
смогли увидеть этот вожделенный ранее Запад без прикрас — оно практически
прекратило свое существование в качестве самостоятельной основы религиозных,
философских, исторических и литературно-художественных мировоззрений.
Конечно, западничество не исчезло, ибо не исчезли (наоборот — усилились)
мировые силы, поддерживавшие и питавшие его в России на протяжении долгих
лет. Но, утеряв свою прежнюю привлекательность для интеллигенции, откровен­
ное западничество практически полностью выродилось в политическую идеоло­
гию, не отягощенную лишней "философией” и преследовавшую практические
цели поддержки всех мероприятий международной закулисы по удушению Рос­
сии и созданию на континенте сверхнациональной власти .
Немногочисленные оставшиеся за рубежом политики-западники или призы­
вали ”не проглядеть позитивного начала в революции”, разумея под ним разру­
шение исторической, "деспотической” России, или занимались интеллектуаль­
ным обеспечением масонской идеологии Лиги Наций. Этому совершенно, не про­
тиворечит тот факт, что значительная часть эмиграции надеялась с помощью
западных держав тем или иным способом восстановить в России национальное
правительство. В таком случае Запад рассматривался лишь как служебное по­
литическое средство, тем более что и Советский Союз многими воспринимался
только как русская земля, завоеванная и оккупированная оголтелой богоборче­
ской, антирусской, сатанинской силой.
Этот взгляд на события для "новых западников” был тоже неприемлем.
Передовой Запад, с их точки зрения, должен был теперь стать опорной базой для
создания интернационального сверхгосударства. "Русский” профессор-эмигрант
А. Н. Мандельштам, писал, например: "Нам кажется, что человечество идет к
следующей схеме будущей конструкции мира.
1. Союз всех народов, ведающий общими интересами всего человечества;
2. В пределах этого союза большие группировки государств, связанных общи­
ми интересами;
3. Наконец, отдельные автономные государства в пределах каждой группы
народов, в компетенцию которых входит защита чисто местных государственных
интересов.” (16) ^
В русском зарубежье уже в 1920 году выделилась группа, активно поддержи­
вавшая такие идеи. Она получила название "Российского общества лиги наро­
дов” , выпустила в свет свою программу-воззвание и объявила, что ”с особенною
силою настаивает на том” , чтобы "демократические основы” стали обязательны­
ми для всех государств и чтобы международные организации "осуществили все­
общее разоружение и обладали реальной силой для приведения в исполнение
своих решений. "(17).
Строго говоря, после октябрьской революции западничество вообще вряд ли
может быть отнесено к течениям собственно русской мысли. Оно до сих пор
представляет из себя не столько явление нашего национального самосознания,
сколько инструмент его искажения и разрушения. Но если отвержение "класси­
ческого” западничества русским сознанием после революции можно считать свер­
шившимся фактом, то его скрытое влияние в той или иной мере продолжало
проявлять себя довольно активно.
Проводниками такого влияния в разной степени стали представители либе­
рального крыла русской эмиграции. Учитывая ее крайнюю пестроту, все эти
терминологические определения, разумеется, весьма условны, но все же очевиден
тот факт, что многие русские мыслители за рубежом
от Бердяева и о. Сергия
Булгакова до Лосского и Федотова, несмотря на значительную разницу во взгля­
дах, несли на себе "родимые пятна” западнического мировоззрения.
Часто вполне благонамеренные и по-своему патриотичные, все они болели *
*

Даже Бердяев говорил о том, что марксизм первоначально возник вРоссии как "крайняя форма
западничества”.
**
В этом состоянии российское западничество пребывает и до сих пор. Только чудовищным
невежеством масс, навязанным русскому обществу десятилетиями тотального "промывания мозгов” и
информационным террором “демократических” средств массовой информации, можно объяснить тот
факт, что эта давно “протухшая” идеология оказалась столь привлекательной и действенной в руках
"архитекторов перестройки”.

страшной родовой, наследственной болезнью русской интеллигенции: интеллек­
туальной гордыней, лишающей человека способности смиренно и благоговейно
воспринимать тысячелетний церковный опыт выстраданного и прочувствован­
ного христианского мировосприятия. Для них истинная духовная, "небесная”
Россия так навсегда и осталась тайной за семью печатями, а понятие "Святая
Русь” — принадлежностью старинных былин и народных сказок.
В их произведениях здравые мысли причудливо перемешаны с явными за­
блуждениями. Будь то о. Сергий Булгаков с его софианским еретичеством или
"рыцарь свободы” , "внецерковный христианин” Бердяев, высказывавший порой
откровенно антихристианские мысли, или кто другой, — неспособность отре­
шиться от своего интеллигентского (а у многих — марксистского) прошлого неиз­
менно давала себя знать. При этом чуть ли не единственной объединяющей их
всех чертой являлось неприятие, отторжение идеи русского богоизбранничества
в ее классической церковной форме, понять которую им просто не было дано.
"Духовный провал идеи Москвы, как Третьего Рима, был именно в том, что
Третий Рим представлялся как проявление царского могущества, мощи государ­
ства, сложился как Московское царство, потом как Империя и, наконец, как
Третий Интернационал” , — писал Бердяев. — "Идеология Москвы, как Третьего
Рима, способствовала укреплению и могуществу московского государства, цар­
ского самодержавия, а не процветанию церкви, не возрастанию духовной жизни.
Христианское призвание русского народа было искажено”... "Желание царя было
законом для архиереев и в церковных делах. Божье воздавалось кесарю... Пони­
мание христианства было рабье. Трудно представить себе большее искажение
христианства, чем отвратительный Домострой” (18).
Вот уж, воистину, с больной головы — на здоровую! На самом деле "трудно
представить себе" как раз утверждения, более далекие от истинного положения
вещей! Впрочем, подобных авторов это всегда мало смущало. Для них, как часто
это бывает в вопросах религиозных, непреодолимым препятствием на пути духов­
ного возрастания стала проблема личного подвижничества, церковного послуша­
ния. Ведь для того, чтобы воспринять благодатный опыт, лежащий в основании
зрячей, живой веры, человек должен совершить немалый внутренний труд, уго­
товить себя к этому шествием по пути подвижнической борьбы с грехами и
страстями в собственном сердце.
Многим такое оказалось не под силу. Избегая тяжких душевных трудов, они
предпочитали просто хаять то, чего не могли понять. Знаменитая лиса из басни
Крылова говорила в таких случаях: "Зелен виноград!" На самом же деле недоз­
ревшими для принятия истин веры оказались души'тех, кто упорно не желал
подклонить выю своего высокоумия и своеволия под иго церковного увещевания,
вразумления и послушания.
Несколько особняком стоит в русской эмиграции так называемая "школа
евразийцев”. Она возникла в 1921 году, одновременно (хоть и независимо) с
выходом в Праге знаменитого сборника "Смена вех", выдвинувшего программу
примирения с русской революцией. Один из авторов такой программы прямо
писал: "Мы... признаем, что проиграли игру, что шли неверным путем, что по­
ступки и расчеты наши были ошибочны” (19).
Те же идеи проскальзывали и у евразийцев. В целом, конечно, их движение
исходило из вполне благонамеренных начал: необходимости объективного, взве­
шенного анализа причин и последствий крушения исторической России, желания
найти и в советской мрачной действительности исторически преемственные по
отношению к русской жизни черты, понимания того, что революция, как это ни
печально, есть свершившийся факт и что "это надолго". И все же недосказанность
и некоторая размытость идеологии, отрицание — весьма резкое — дореволюци­
онных порядков в России и стремление хоть как-то примирить эмиграцию с
"советской” действительностью давали основание злым языкам третировать ев­
разийство как "православный большевизм" или "плод незаконной связи славяно­
фильства и коммунизма".
Кроме того, разоблачение некоторых приверженцев движения в их тайных
связях с ОГПУ давали повод для подозрений в по^онтрольности самой школы
спецслужбам Советской России. Но все же в евразийстве были и конструктивные,
здравые черты.

” Евразийцы — православные люди. И Православная Церковь есть тот све­
тильник, который нам светит,” — заявлял П. Н. Савицкий, признанный глава
движения. ”Евразийство стоит на почве православия, исповедуя его кАс единст­
венную подлинную форму христианства, и признает, что именно в качестве
единственной истинной веры Православие и могло сыграть в русской истории роль
творческого стимула”, — вторил ему князь Н. С. Трубецкой, один из наиболее
универсальных мыслителей русского зарубежья. Несомненной истиной являются
утверждения евразийцев о том, что коммунистический шабаш наступил в Рос­
сии как завершение более чем двухсотлетнего периода европеизации”, что ”из
опыта коммунистической революции вытекает некоторая истина, одновременно
новая и старая: здоровое социальное общежитие может быть основано только на
неразрывной связи человека с Богом; религией; безрелигиозная государствен­
ность должна быть отвергнута” (Савицкий).
Однако главного в русской жизни евразийцы понять не смогли. Бесперспек­
тивным оказался сам путь, по которому они пошли, — путь поисков объединяю­
щих, системообразующих факторов государственности, народности и разгадки
судьбы России в отвлеченных этнокультурных, географических началах (отсюда
и само название — евразийство). Своеобразие и уникальность русской истории
есть следствие причин духовных, результат особого промыслительного служения,
возложенного Промыслом Божиим на наш народ. Эти причины и это своеобразие
ни в коем случае не сводимы ни к географическим, ни к этническим, ни к куль­
турным, политическим или любым другим факторам российской действительно­
сти (20).
Искать разгадку русской судьбы в особенностях ее географического, геополи­
тического или этнокультурного положения на Евразийском материке — дело
заведомо бесплодное. Оно чревато многочисленными соблазнами, ибо манит ми­
ражами ”особой роли” России в континентальной” линии развития человечест­
ва, а русское самосознание традиционно быстро откликается на любой мессиан­
ский зов . Все это в целом не позволяет говорить о подлинной конструктивно­
сти евразийского мировоззрения. Оно "отказывается от причастности к стержню
русской истории, — сказал М. Назаров, один из участников четвертого всезарубежного съезда русской молодежи уже в 1990 году, — и отходит от христианского
понимания судеб мира в географическое толкование”...
Не менее напряженно и активно, чем евразийцы, пытались осмыслить про­
изошедшее с Россией и в правых, консервативных кругах русского зарубежья.
Трагедия этого направления в русском самосознании заключалась в том, что оно
не имело в обозримом будущем никаких практических перспектив. Одни надежды
сменялись другими, но богоборческий режим СССР продолжал свое существова­
ние год за годом, десятилетие за десятилетием, лишь крепчая и усиливаясь.
Казалось, нет в мире силы, способной сокрушить этот мрачный колосс, простер­
ший после победы во второй мировой войне свою власть на половину Европы и
достигший экономической и военной мощи, позволявшей ему влиять на события
в самых отдаленных уголках земли.
Природа человека требует деятельности. Устоять в вере — просто "усто­
ять” — во все века было делом самым сложным, глубинным содержанием всякого
рода христианского подвижничества. Стояние "под куполом и крестом” и стало
содержанием мучительного, изнуряющего подвига для тех русских людей, кото­
рые в Православной России видели единственно возможную форму существова­
ния своего народа и не позволили себе увлечься новизной всякого рода "переос­
мыслений” русского служения, требовавших в обмен на подаваемую ими иллю­
зорную историческую перспективу отречения от коренных начал русского нацио­
нального самосознания.
Неудивительно, что сегодня евразийство как бы приобрело в России "второе дыхание”. После
развала советской империи и краха коммунистического мировоззрения патриотическое русское дви­
жение ищет опоры для своего стихийного державного сознания вне догм "исторического материализ­
ма”. Трудно винить современных патриотов за то, что духовные ценности русской жизни пока многим
из них недоступны в своем полном объеме. Отсюда приверженность евразийству — оно проще и
понятнее православно-патриотического мировоззрения. Это болезнь роста. Как этап развития совре­
менного русского самосознания, с трудом возвращающегося на свою духовную родину — в Церковь,
она не столь и страшна. Но будет ужасно, если патриотическое движение остановится на этом в своем
развитии.

Но это не значит, что русская консервативная мысль спала. Нет, она продол­
жала жить своей напряженной внутренней жизнью, мучительно переживая все
произошедшее со страной и народом.
"В чем заключались наши заблуждения? Почему в прах рассыпались все
наши начинания? Почему четырехлетняя самоотверженная борьба белых армий
окончилась скорбным исходом?” — эти вопросы были у всех на слуху. Однако
далеко не у всех доставало мужества дать на них честные, нелицеприятные
ответы, как сделал это, например, барон А. В. Меллер-Закомельский уже в 1923
году.
"Страшную внутреннюю болезнь мы пытались лечить наружными средства­
ми, — написал он. — Мы боролись с большевизмом, как с явлением политиче­
ским... Но в глубокой скорби о своем бессилии, в горестном изгнании и оторван­
ности от родной земли многие из нас поняли, наконец, что большевизм есть лишь
острый кризис вековой болезни духа влюбленной в Запад русской интеллиген­
ции...
Мы пренебрегли своим родным культурным богатством, пренебрегли великой
сокровищницей нашей родной Церкви и бешено помчались по пути "прогресса"
к миражу земного рая, к антихристову царству социализма. Многие из нас поня­
ли, наконец, что мы сами были заражены тою же болезнью, от которой хотели
излечить Россию, с той лишь разницей, что в нас она протекала в ползучей,
скрытой форме, а в большевизме она прорвалась бурно и страстно.
В ужасе мы отвернулись от страшных язв большевизма, в ужасе бросились
прочь от одержимых бесами. И в нашем слепом, рефлекторном порыве к спасению
мы не ощутили своей собственной немощи, своей духовной нищеты. Мы поняли
слишком поздно (и сколь многие из нас не поняли и до сих пор), что у "беснова­
тых”, которых мы бросились усмирять, было какое-то отчаянное, заблудшее
искание истины, что в нем они обладали своей внутренней правдой и силой,
которых не имели мы.
Отрицательный, дьявольский, планетарный порыв большевизма победит
лишь равный или превосходящий своей широтою идеал положительный. Анти­
христианский социализм-коммунизм есть явление религиозное, и только религи­
озным подъемом христианской веры возможна над ним победа. Смиренно сокру­
шаясь о немощи своей, в сострадании и покаянии, в любви к заблудшим своим
братьям будем искать истинный путь к исцелению. Не кованый ненавистью и
местью меч, а меч-крест, светлое знамение Христово — "сим победиши" — даст
нам силу победы. Разрушительный пафос отвергших Христа бесноватых победим
созидательным пафосом боговдохновенного зодчества.
Но мы оказались недостойными поднять Крест Господень и, не победив дья­
вола духом своим, не могли победить его земного воинства. Сами зараженные
злом, мы зла победить не смогли, мы были "раздавлены царством". Но в муках
своих грехов и заблуждений, в покаянном страдании, верю — мы обретем силу
победы. Будем верить, что пройдя через годы ужасных гонений, падая и поднима­
ясь, закаленная в борениях, очищенная искупительной мукой своей, мучениче­
ская Православная Церковь Российская встанет осиянная благодатью и явит миру
свет, который разгонит тьму...
На распутьях духовной жизни соблазняют страшные призраки. Уже предре­
волюционное русское творчество, стоявшее на грани великих исторических свер­
шений и потому, может, особенно интенсивно и интуитивно восприимчивое,
полно этой жуткой призрачностью. Во всем чувствуется какой-то ужасный под­
мен. Русское религиозное сознание мучится страшным вопросом: где Христос и
где антихрист?.. Нам не дано больше "быть ни там, ни тут". В последней борьбе
Христа и антихриста каждый должен сделать свой выбор или обречь себя на
небытие. Ибо дано нам видеть и уразуметь, что через мертвые пустыни безбожия,
по окровавленным камням революций, шествует отвергшее Христа человечество
к миражу земного рая — к антихристову царству...
И не полемическим отрицанием иудаизма и отравленной им Европы, не
административными мерами, ограждающими государство от еврейского засилья,
одержим мы окончательную победу. Каждый из нас должен осознать то великое
сокровище, которым мы обладаем во Христе и Его Православной Церкви, то
огромное культурное богатство, которое сокровенно таится в недрах русского

духа, и, не оборачиваясь на меркнущий Запад, с верою приступить к боговдохновенному зодчеству подлинной христианской России. Воздвигнув твёрдыню Веры,
не убоимся зла” (21).
К этому вряд ли можно что-либо добавить. Такое убеждение русская право­
славная эмиграция пронесла через десятилетия изгнанничества. "Всякому ра­
зумному верующему русскому человеку должно быть совершенно Ясно, — гово­
рил в 1968 году архиепископ Аверкий, бесспорный духовный лидер русского
зарубежья, — что если первое Смутное время продолжалось всего лишь 15 лет, а
нынешнее, второе, во много раз более страшное Смутное время длятся уже свыше
50 лет, и до сих пор пока и не видно никакого просвета, то это только йотому, что
нет прежней горячей веры в русских людях, нет настоящего искрейнеГЬ покаян­
ного чувства, нет подлинной действенной молитвы и должного упования на по­
мощь свыше...
Неверие, безбожие, нравственная нечистоплотность и распущенность, ниги­
лизм и космополитизм, небрежение и презрение ко всему искОйно родному и
святому — все это должно стать совершенно чуждым душе русского человека, если
он действительно хс*чет видеть Родину воскресшей к новой жизни" (22).
Сказанные двадцать пять лет назад в Америке, слова эти как нельзя более
применимы к сегодняшней России. Неужели мы не прислушаемся к н*Ш?..
ПРИМ ЕЧАНИЯ
1. II. Е. Ма р к о в . Войны темных сил. В 2-х томах. Том 2. — Париж, 1930, с. 67.
2. "Возрождение”. 1936,7 мая, с. 1.
3. М. Г е о р г и е в с к и й . Затишье перед грозой. — "За Родину", София, 1939, № 77/19, с. 5.
4. И. С о л о н е в и ч. Авторитеты и жизнь. — "Сигнал”, Париж, 1938, №-36, с. 2.
5. М. Н а з а р о в . Русская эмиграция и фашизм. — "Наш современник", 1993, № 3, с. 127.
6. Д ж. С т е ф а н . Русские фашисты. Трагедия и фарс в эмиграции, 1925-^-1945. — М., 1992,
с. 50.
7. Князь И. Д. Ж е в а х о в. Сергей Александрович Нилус. Краткий очерк Жизни и деятельно­
сти. — Нови сад, 1936, с. 66.
8. Там же, с. 68.
9. Там же, с. 69.
10. Там же, с. 70.
11. Д ж. С т е ф а н . Указ, соч., с. 40—43.
12. Россия перед вторым пришествием. Материалы к очерку русской эсхатологии. — Издание
Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1993, с. 237‘.
13. Об оккультных корнях германского фашизма см.: В. П р у с с а к о в . Ок^льтный мессия и
его рейх. — М., 1992; Л. П о в е л ь, Ж. Б е р ж ь е. Утро магов. Власть магических культов в
нацистской Германии. — М., 1992.
14. О. С е р г и й Б у л г а к о в . Расизм и христианство. В сб. "Тайна Израиля". — СПб, 1993, с.
352—353. Эта работа, написанная в 1941—1942 гг. и далеко не бесспорная в некоторых своих частях,
содержит тем не менее наиболее полный религиозный анализ философии нацизма.
15. Там же, с. 396.
16. Н. Е. Ма р к о в . Указ, соч., т. 2, с. 76—77.
17. Там же, с. 75.
18. Н. А. Б е р д я е в . Русская идея. В сб. О России и русской философской культуре. — М.,
1990, с. 50.
19. Л. К. Ш к а р е н к о в. Агония белой эмиграции. — М., 1986, с. 76.
20. Хорошую, хотя несколько одностороннюю подборку публикаций авторов-евразийцев дал
журнал "Наш современник” во втором и третьем номерах за 1992год. См. также "Начало” № 4 за 1992
год.
21. Барон А. В. М е л л е р - З а к о м е л ь с к и й . Страшный вопрос. Париж, 1923, с. 42—46.
22. Архиепископ А в е р к и й . Современность в свете Слова Божия. Слова и речи. Т. 2. —
Джорданвилль, 1975, с. 583, 586.

( Продолжение следует)

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
В предлагаемой вниманию читателей
статье экономический советник лейбо­
ристской фракции парламента Велико­
британии Джон Росс сопоставляет два
варианта перехода России к рынку —
“шоковой терапии” и китайский вариант
— и приходит к выводу, что первый па­
губен для России, а второй сулит ей ус­
пех. Он убедительно показывает, что ре­
комендуемая МВФ политика “шоковой
терапии” призвана деиндустриализиро­
вать Россию и превратить ее в энерго­
сырьевой придаток МКХ с нищенским
уровнем потребления населения. В то
ж е время китайский вариант мог бы со­
действовать преимущественному росту
производства предметов потребления и
тем самым, непрерывно повышать уро­
вень жизни в стране.
Статья Дж. Росса, впервые опублико­
ванная в сугубо специализированном
малотиражном журнале “Экономика и
математические методы” (1993 г. Том 29,
вып. 2), в действительности представля­
ет интерес для гораздо более широкого
круга читателей. Непредубежденный
квалифицированный исследователь пы­
тается объективно разобраться в при­
чинах невиданной в истории человече­
ства экономической катастрофы, по­
следствия которой будут губительными
для России и так или иначе скажутся во
всем мире.
Автор приходит к выводу о том, что
беспрецедентный развал экономики
России произошел в результате грубей­
ших сознательных нарушений хорошо
известных экономических закономер­
ностей. Эти нарушения, будучи пагубны­
ми и нелепыми для самой России, вы­
годны и желательны для МВФ. Неспро­
ста последний так настоятельно реко­
мендовал их Р о с с и й с ко м у п р а ­
вительству. “Поэтому, — пишет автор,
— утверждения, содержащиеся в публи­
кациях МВФ, что экономическую ката­
строфу в Восточной Европе нельзя бы­
ло предвидеть, абсурдны”.
В статье далеко не все бесспорно.
Так, в ходе анализа Дж. Росс нередко
отождествляет монополизированный
сектор экономики России с государст­
венным сектором и сферой производст­
ва средств производства, а немонополизированный сектор — с частным сек­
тором и сферой производства пред­
метов потребления. С такими отождест­
влениями трудно согласиться, но они,
впрочем, не играют большой роли в по­
лучении окончательных выводов и не
снижают ценности исследования.

Марк ГОЛАНСКИЙ

а последние годы были испробованы
два пути выхода из автаркистских и
административно-ком андны х систем.
Российское правительство проводило
политику в соответствии с рекомендаци­
ями Международного валютного фонда
(МВФ), которые вошли в "Программу уг­
лубления экономических реформ". Она
привела к катастрофическим последст­
виям, к самому серьезному развалу эко­
номики за всю историю, намного более
глубокому, чем после 1929 г Так же, как
и в Восточной Европе, где принимались
подобные меры, эта политика толкает к
краху; она угрожает не только экономике,
но и жизни нации. Последствия скажутся
и в России, и во всем мире.
В то же время экономические рефор­
мы в Китае привели к колоссальным до­
стижениям, с которыми в России и стра­
нах Восточной Европы даже не желают
внимательно ознакомиться. А между тем
успех Китая строится не на каких-то спе­
цифических факторах, а на хорошо изве­
стных экономических законах, и избран­
ная там политика с небольшими измене­
ниями могла бы быть применена в России.
Поэтому утверждения, содержащиеся в
публикациях МВФ, что экономическую
катастрофу в Восточной Европе нельзя
было предвидеть, абсурдны. Она была
очевидна и предсказывалась как автором
данной работы, так и редом других иссле­
дователей, а происходила со всей неотв­
ратимостью по тем же законам экономи­
ки, которым следовал Китай.
Рассмотрим эти законы применитель­
но к России и наметим альтернативную
экономическую политику. Она основыва­
ется на правильном использовании соот­
ношений между различными элементами
двойственной экономики России, или то­
го, что можно назвать ее "европейским” и
"азиатским” аспектами.

З

1. РОССИЯ — НАЦИОНАЛЬНОЕ
ИЛИ МЕЖДУНАРОДНОЕ
РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМ
Основной ошибкой МВФ и правитель­
ства Е. Гайдара явилось неверное пони­
мание отношений между внутренней и
международной экономической полити­
кой и мировым рынком. Чему оказывать
предпочтение — российскому или миро­
вому рынку — вот что стоит в центре лю­
бых дискуссий об экономической поли­
тике.
Позиция МВФ. По существу, МВФ
предлагает деиндустриализацию России,
превращение ее прежде всего в постав­
щика энергии и сырьевых ресурсов на
мировой рынок. Вот почему МВФ так на­
стаивает на том, чтобы цены на энергоно-

сители были незамедлительно подняты до уровня мировых. Это решительным образом
снизит спрос на нефть в России, освободив, таким образом, нефть для экспорта.
Появление большого количества новой нефти на мировом рынке собьет цену на нее в
пользу западных промышленных компаний. Одновременно рост цен на энергию в
России до уровня мировых сделает ббльшую часть российской промышленности не­
дееспособной.,В результате промышленность на Западе выиграет, а в России произой­
дет деиндустриализация, и страна войдет в мировой рынок тем путем, который желате­
лен МВФ.
В более широком плане эти вопросы рассматриваются в серии работ и предложе­
ний по политике для российской экономики в (1).
Исследования МВФ. Центральная и заключительная части исследования МВФ —
это ”Оценка среднесрочных экономических перспектив”. Основные его положения
имеют отношение только к двум секторам советской экономики — энергетике и сель­
скому хозяйству, которые и рассматриваются. Вывод таков: ”СССР щедро наделен
энергоресурсами; по западным оценкам, достоверные советские энергоресурсы вклю­
чают 58 млрд, баррелей сырой нефти, 58 трлн, м3 природного газа и (по советским
источникам) 240 млрд, ту гл я ” (2).
Почти так же оценен МВФ и сельскохозяйственный потенциал регионов бывшего
СССР: "Обрабатываемые земли — от плодородной черноземной полосы в центре
страны до менее качественных почв к
северу и орошаемых
земель на юге — за­
нимают 230 млн. г а
Таким
образом ,
СССР — самый богатый землей среди
всех стран мира.

ДЖОН РОСС

ДВОЙСТВЕННЫЙ ХАРАКТЕР
РОССИЙСКОМ ЭКОНОМИКИ
И
ХОЗЯЙСТВЕННАЯ РЕФОРМА*

за советского сель­
ского хозяйства; лю­
ди, занятые в нем, сравнительно хорошо образованны и опытны, поэтому физическая
инфраструктура, даже негодная, дает основу для его совершенствования” (2, с. 78— 82).
МВФ рекомендует разрушить российскую промышленность. "Оценка средне­
срочных экономических перспектив” содержит конкретные предложения — развивать
сельское хозяйство и энергетику. Для российской обрабатывающей промышленности
никаких рекомендаций не дается. Утверждается, что уровень российской торговли
продукцией обрабатывающей промышленности "исключительно низок”. Вместо увели­
чения экспорта промышленных товаров предлагается увеличивать экспорт энергии и
сырья (3, с. 39), то есть, как уже говорилось, учитывая "относительные преимущества”,
России дают "добрый совет” свернуть промышленное производство и превратиться в
поставщика энергии и сельхозпродуктов на мировой рынок. Разумеется, такая форму­
лировка нигде прямо не фигурирует, так как она могла бы привести к возникновению
взрывоопасной политической оппозиции, но это совершенно ясно из данных МВФ.
Во время подготовки доклада, в 1990 г., МВФ предвидел сокращение советской
промышленности на одну пятую уже в первый год проведения политики, предложенной
МВФ. "Выпуск... резко снизится после либерализации цен и "сжимания” условий цено­
образования... Производство промышленности продукции должно, по расчетам, упасть
на 20% в первый год радикального сценария, а ВВП сократится примерно на 10%” (4,
с. 23). Расчеты МВФ недооценивают масштабы сокращения производства, которое
последует за осуществлением его рекомендаций. Повышение выпуска энергетической
и сельскохозяйственной продукции будет сопровождаться крахом промышленного
производства.
МВФ утверждает, что после такого краха начнется оздоровление. Но опыт показы­
вает, что оздоровления не происходит, как не было его в Восточной Европе, где раньше
применили шоковую терапию.
Приоритет экспортного или внутреннего рынка (с точки зрения МВФ. — Ред.).
Разрушение российского рынка через сокращение потребления населения и инфля­
цию, а российской промышленности — через деиндустриализацию, связанное с реко­
мендациями МВФ, не произойдет только втом случае, если Россия не будет в основном
полагаться на свой рынок, а станет прежде всего ориентироваться на экспорт по
модели Южной Кореи или других новых промышленно развитых стран. Если же Россия
будет ориентироваться главным образом на свой внутренний рынок или на рынок
бывшего СССР, тогда вполне возможно разрушение и ее внутреннего рынка, и промыш­
ленности. На самом деле такая "ориентированная на экспорт” модель соответствует не
только общей позиции МВФ, но, в частности, его "Исследованию российской экономи­
* Публикуется с незначительными сокращениями.

ки”. Заключительная часть доклада "Оценка среднесрочных экономических перспек­
тив” не просто касается агро- и энергосекторов, но рассматривает их преждё всего с
точки зрения экспорта. Можно подумать, что у других секторов бывшей советской
экономики нет краткосрочных перспектив!
Но это неверно. Россия не может превратиться в большую Южную Корею, то есть
перейти к экономике с доминирующим экспортом из-за масштабов своего народного
хозяйства. Эта количественная проблема является основополагающей в дискуссиях о
бывшей советской экономике.(...)
Как бы там ни было, совершенно ясно, что масштабы экономики бывшего Совет­
ского Союза гораздо больше, чем любой отдельно взятой западноевропейской страны,
и несоизмеримо больше южнокорейской. Советская экономика была гораздо более
интегрирована, чем в странах ЕЭС, — межреспубликанская торговля в СССР состав­
ляла 21% ВВП по сравнению с 12— 14% — в ЕЭС. Таким образом, критерием сравнения
оценок зависимости экономики от внешней торговли должны служить Япония, США или
все страны ЕЭС.
Удельный вес внешней торговли в российской экономике. Оценки удельного
веса внешней торговли в экономике бывшего Советского Союза или России следует
делать, отдавая себе отчет в том, что сравнения с отдельными странами Западной
Европы могут ввести в заблуждение. Объем экспорта товаров и услуг крупнейших
западноевропейских стран составляет примерно 25— 30% от их ВВП.
Однако, если опираться на данные ЕЭС, можно сделать ошибочные выводы, по­
скольку эти цифры смешивают торговлю как по ЕЭС, так и за пределами сообщества.
Экспорт товаров стран Европейского сообщества за пределы ЕЭС в 1989 г. (последние
доступные нам данные) составлял всего 9,4% ВВП. Более того, после 1975 г., когда
увеличили экспорт для компенсации потерь от роста цен на нефтьв 1973— 1974гг., доля
экспорта в ЕЭС и в Японии не возросла и лишь незначительно увеличилась в США.
Доля экспорта в ВВП США повысилась всего с 6,8 до 7,1% в 1975— 1991 гг., а
японского экспорта упала с 11,1 до 9,8% ВВП; в ЕЭС же она существенно не измени­
лась — от 9,5% в 1975 г. до 9,4% в 1989 г.
Короче говоря, в экономике с масштабами, подобными российским, можно ожи­
дать, что экспорт составит примерно 10% ВВП. Нынешняя его доля — 5— 6% ВВП,
однако ясно, что существенного роста экспорта не произойдет.
Все это свидетельствует о том, что для российской или бывшей советской эконо­
мики основным может быть только национальный рынок. Любые попытки вывести
экономику вперед на базе экспорта, который, вероятно, займет не более 10% ВВП,
беспочвенны.
Экономическая политика, ориентированная на внешнюю торговлю, возможна для
отдельных стран Западной Европы либо для Южной Кореи или Тайваня, но невозможна
для России или бывшего СССР.
Соединенные Штаты. В США доля экспорта товаров в ВВП в 1990 г. была не выше,
чем в 1980 г., — менее 8% ВВП. Даже если включить сюда экспорт услуг, то экспорт из
этой страны был ниже 10%, или 90% продукции США попадало на внутренний рынок (5,
с. 30).
Япония. Пример Японии еще более удивителен. Доля экспорта товаров и услуг в
ВВП этой страны сегодня значительно ниже, чем перед второй мировой войной (к
сожалению, у нас нет данных, относящихся к периоду до 1930 г.). В тридцатые годы
вывоз японских товаров достиг пиковой отметки — 20% ВВП, а товаров и услуг — 25%
ВВП. В послевоенный период, за исключением одного года, который совпал с разгаром
войны в Корее, экспорт японских товаров колебался примерно на уровне 10% ВВП, а
товаров и услуг — 12% ВВП. А если исключить время высоких цен на нефть (1973—
1985), то вывоз японских товаров оказывается равным приблизительно 9% ВВП, а
вместе с услугами ^ 1 0 % ВВП, то есть, как и в США, 88— 90% спроса на японскую
продукцию представлял внутренний рынок.
Европейское Сообщество. Ситуация со странами ЕЭС в целом имеет четкие
параллели с положением Японии и США. Страны ЕЭС обладают высокими и растущими
долями внешней торговли в ВВП, но только благодаря развитию торговли между
членами этого сообщества. Внешняя торговля ЕЭС в 1989 г. равнялась лишь 9,4% ВВП
и не увеличивалась с 1975 г., когда она составила 9,5% ВВП.
Только в н у т р е н н я я торговля, в рамках ЕЭС, возрастала непрерывно, с 12%
ВВП в 1974 г. до 14% в 1989 г. Или же, как в случае США и Японии, 9,1% товаров ЕЭС
находит спрос в этих странах и только 9% — вне их. Короче говоря, для больших стран,
как США, Япония, ЕЭС или бывший СССР, на внутренний спрос почти неизменно
ориентировано 90% производства и только 10% — на внешний рынок.
Если взять Россию, то схема та же. Экспорт товаров Российской Федерации
составляет почти в точности ту же самую долю ВВП* что экспорт ЕЭС, — 9,4% для
России и 9,4% для стран ЕЭС. Это означает, что 91% спроса на российские товары —
это спрос самой Российской Федерации и других регионов бывшего СССР. Поэтому
смешно предполагать, что решение российских проблем можно найти путем экспорта.
Девять десятых спроса на продукцию российской промышленности— это спрос внутри

бывшего СССР, это тот самый внутренний рынок, который следует развивать прежде
всего. А поэтому политика МВФ, разрушающая российское потребление и российскую
промышленность, катастрофична Другими словами, Россия должна искать выход из
положения в рамках бывшего" Союза, а не вне его. А теперь обратимся к структуре
российской экономики.

2. ДВОЙСТВЕННАЯ СТРУКТУРА РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ.
ДОСТИЖЕНИЯ В РОССИИ В ОБЛАСТИ КУЛЬТУРЫ, НАУКИ,
ЭКОНОМИКИ И ОБРАЗОВАНИЯ
Вопреки заявлениям правительства Гайдара развитие бывшей советской и россий­
ской экономики является одним из величайших успехов, достигнутых в XX в. Второй
страной, удивившей мир, стала Япония, которая в значительной степени сократила
разрыв в доходе ВВП надушу населения по сравнению с другими государствами, ранее
прошедшими этап промышленного развития.
В 1913 г. ВВП надушу населения России составлял примерно 25% от соответству­
ющего показателя в будущих странах ОЭСР. К 1970 г. этот показатель уже был равен
примерно 50%. За тот же период душевой ВВП Латинской Америки, который в 1913 г.
находился на уровне, сопоставимом с доходом будущего СССР, увеличился всего с 25
до 28% по сравнению со странами ОЭСР. Доход ВВП надушу населения стран Азии (за
исключением Японии) возрос за то ж е время с 12 до 18%.
Среди крупнейших стран мира, отставших от СССР, только Япония обогнала его
по ВВП на душу населения. Китай, будучи на крайне низком уровне развития, недавно
также вступил на путь весьма ускоренного экономического роста Учитывая, что
Японии за послевоенное время не пришлось нести на себе тяжкого бремени военных
расходов, что дало ей возможность направить лишние 3— 4% от ВВП на капитальные
вложения, развитие советской экономики следует считать по меньшей мере равноцен­
ным. Это позволило бывшему СССР ликвидировать крайнюю нищету, организовать
социальное страхование, построить всеобъемлющую систему социального обеспече­
ния, достичь высокого уровня образования и создать военный потенциал, сравнимый
с имеющимся в Соединенных Штагах и значительно превышающий потенциал тех стран,
которые в военном плане угрожали России или побеждали ее в прошлом (например,
Япония в 1905 г. или Германия в 1914— 1918 гг.).
Помимо оборонной промышленности советская технология вышла на самый высо­
кий международный уровень в таких сферах, как авиация, электроника и прикладная
физика, несмотря на блокаду в технологической области со стороны западных стр^н,
от чего, кстати, Япония не страдала Все это позволило России создать мощнейший
индустриальный, культурный и научный потенциал. И такая страна должна защищать
свои достижения, укреплять независимость, давать отпор всяческим посягательствам
на ее подчинение иностранному господству и ее раадел.
Вопреки этому "шоковая терапия”, начатая 2 января 1992 г., воплощенная в либе­
рализации цен, политических направлениях, содержащихся в меморандуме, передан­
ном МВФ за подписью вице-премьера российского правительства Е. Гаадара, в "Про­
грамме углубления экономических реформ”, не может ни сохранить экономические
достижения России, ни справиться с серьезнейшей деформацией экономики, возник­
шей несмотря на упомянутые успехи. "Шоковая терапия” только усилит тяжесть про­
блем российской экономики, обрекая ее на упадок, а россиян — на обнищание, и
поставит под угрозу целостность и выживание страны.
Причина в том, что ни правительство, ни эксперты МВФ, на которых оно полагает­
ся, не понимают сущности российской экономики, ее своеобразного "двойственного
характера”.
Двойственный характер экономики России. Специфичность российской эконо­
мики, которая придает ей "двойственность”, проявляется в том, что эта экономика
состоит из двух абсолютно различных компонентов: 1) почти чисто монополизирован­
ной и 2) конкурентной (которую можно теоретически считать работающей в соответст­
вии с законами совершенной конкуренции). С в о е о б р а з и е д и н а м и к и р о с ­
сийской
экономики
объясняется
взаимодействием
этих
д в у х к о м п о н е н т о в . Катастрофические ошибки российского правительства и
МВФ происходят от нежелания проанализировать эту двойственность и вследствие
попытки применить метод анализа, предназначенный для совершенно иной по своей
структуре западной экономики.
Монополизированный сектор экономики. Если мы рассмотрим монополизиро­
ванный сектор экономики, то масштабы его в таких регионах, как Россия, Восточная
Европа или Китай, поражают.
В (6, с. 9) об СССР говорится: "Конкуренция между предприятиями, как правило,
подавлялась; считалось, что таким образом расточались запланированные ресурсы и
что тем самым нарушались принципы масштабной экономики”. В случае с Россией,
например, мы видим, что 87% из 5 885 видов продукции машиностроительной индустрии

выпускается одним производителем. Примерно 30— 40% бывшего советского промыш­
ленного выпуска составляют товары одного производителя. Например, предприятиями-монополистами изготавливается 100% швейных машин, трамвайных рельсов, гид­
равлических турбин, фотобумаги для цветной печати, морозильников, коксующего
оборудования, 97% троллейбусов, 96% прокатной нержавеющей стали, 95% дизельных
локомотивов и паровых турбин, 93% бетономешалок и 90% автоматических стиральных
машин (7, с. 16, 40).
Та же схема — в Восточной Европе. В Польше 50% промышленной продукции
выпускается производителями, не имеющими конкурентов. В Венгрии на среднем
предприятии занято 2500 человек (7, с. 40). Относительно Чехо-Словакии отмечалось,
что отличительной чертой ее промышленности "является высокая степень концентра­
ции: только 5% занятых в промышленности работают на предприятиях с числом заня­
тых до 500 человек, 70% — на предприятиях с числом работающих более 1000 человек”
(8, с. 11).
В бывшем СССР реальная степень монополизма выше, чем можно судить по
приведенным данным, так как "даже если существует более одного производите­
ля, монополизм может скрываться на местном уровне, за счет низкой обеспечен­
ности коммуникациями, транспортом и административными каналами распределения”
(7, с. 16).
Короче говоря, Россия и восточноевропейские страны были монополизированы в
высочайшей степени не только в смысле собственности, что в данном случае второсте­
пенно, но и по физической организации производства. Монополизированный сектор
составляет первую часть двойственной экономики. МВФ тем не менее отказался сде­
лать какие-либо выводы из его существования и соотношения со второй ее ча­
стью.
Немонополизированная экономика. Бок о бок с этой монополизированной в
России имеется исключительно недоразвитая, но тем не менее потенциально перспек­
тивная немонополизированная экономика, которую н у ж н о развивать и которую
правительство хочет развить, но оно же ее и сокрушает своей экономической полити­
кой. Эта немонополизированная часть сосредоточена там, где советская экономика
была особенно слабой — в сфере услуг и в сельском хозяйстве (в передовых промыш­
ленных странах эти отрасли характеризуются в основном самостоятельной, индивиду­
альной деятельностью и мелкомасштабным производством). К тому же легкая промыш­
ленность чаще образует мелкие производственные единицы, чем тяжелая.
Быстро отвечая на нужды потребления, мелкомасштабное производство помогает
экономике в западных странах быть гибкой. Наиболее передовые промышленные
страны, особенно Япония, которая имеет самую прогрессивную обрабатывающую
технологию, строят свою экономику на двух принципах.
1. Исключительно высокий уровень капитальных вложений в важнейшие промыш­
ленные предприятия. Доля ВВП, идущая в основные фонды, в Японии — около 30% по
сравнению с 25% в Западной Германии и 18% в США. Эти вложения с очень высокими
первоначальными затратами на компьютерный контроль и другую новейшую техноло­
гию придают огромную гибкость производству, представляя возможность заменять
стандартную рутинную технологическую цепь серийным выпуском частных модифика­
ций базовой модели.
2. Большое количество мелких предприятий, снабжающих крупные заводы компо­
нентами конечной сборки. Этого обычно нет в России, где само предложение компо­
нентов монополизировано.
В передовых промышленных странах самостоятельная деятельность и мелкие
предприятия исключительно широко распространены в сфере услуг. Такие мелкие
предприятия, необходимые как для удовлетворения потребительского спроса, так и
для современного промышленного производства, существовали в Советском Союзе
(России) с 1917 по 1929 г. С ними было покончено во время коллективизации и
индустриализации. Независимо от политической позиции несомненно, что именно этот
аспект индустриализации был катастрофичен. Невозможно создать эффективные сек­
торы услуг, розничной торговли, производства деталей (компонентов) без мощного
развития мелкого производства. Опыт Китая, во всяком случае, показывает, что там,
где проводится правильная политика, удается добиться исключительно быстрых ре­
зультатов: "Количество занятых индивидуальным бизнесом возросло с крайне незна­
чительной цифры в 1979 г. до 15 млн. в 1988 г.” (9, с. 10).
Мелкие предприятия развивались частично за счет приватизации (см. 10, с. 5). Но
самым существенным была не приватизация, а развитие нового сектора мелкого част­
ного предпринимательства. Принимая во внимание аграрный характер экономики Ки­
тая, это было особенно важно в сельских областях, однако процессы шли по хорошо
известным экономическим законам, и все это можно применить и к условиям России с
равным эффектом. Газета "Файнэншл Таймс" от 1*6 июля 1992 г. отмечает: "Правитель­
ству удалось развить городскую и сельскую промышленность, которая обеспечила
производство основных видов продукции и услуг и в то же время поглотила избыток
рабочей силы” (11).

По сравнению с гигантскими успехами экономической реформы в Китае в деле
создания слоя новых мелких предпринимателей политика сегодняшнего российского
правительства должна быть оценена как полностью провалившаяся. В газете ”Файнэншл Таймс” оттого ж е числа отмечается, что 50% кооперативов, созданных в России,
уже обанкротилось. Социалистическое правительство в Китае достигло гораздо боль­
ших результатов в развитии частного предпринимательства, чем либеральное прави­
тельство России. Такой результат, как увидим, не случаен: он отражает неизбежные
последствия различного рода политических направлений, избранных каждым из этих
правительств.
Масштабы неудачи России в развитии мелкого частного предпринимательства
колоссальны, особенно если сопоставить реальность с тем, к чему следует стремиться.
Подсчитано, что в Советском Союзе в 1989 г. только 300 тыс. (около 0,2% всей рабочей
силы) занимались легальной индивидуальной трудовой деятельностью. Еще 3,5% было
занято в кооперативном секторе: итого 3,7% (11) (ср. со средней величиной для
передовых индустриальных стран — 10% работающих индивидуально, а в странах с
большой долей сельскохозяйственного населения этот показатель еще выше).
При численности трудоспособного населения России, составляющей примерно 75
млн. человек, должно быть как минимум 7,5 млн. работающих индивидуально. Это
означает, что необходимо было создать не менее 5 млн. мелких предприятий, на
которых работало бы 1— 2 человека. Поскольку в России все еще довольно значителен
аграрный сектор, то (неважно, какое решение примут в отношении коллективных
хозяйств) число частных фермеров будет увеличиваться, и эти 5 млн. — лишь минимум.
Остановимся теперь на законах приложения ”шоковой терапии” к этой двойствен­
ной монополизированной-немонополизированной экономике.
Особенности структуры эко н о м и ки России. Фундаментальная особенность рос­
сийской экономики — чрезвычайно низкий процент ВВП, направляемый на личное
потребление. Вот что по этому поводу говорят оценки МВФ: "Расходы на личное
потребление составляют 60— 65% советского НМП*, а все потребление — 55% ВВП.
Для сравнения можно указать расчетную долю потребления (правительственного и
частного) в мировом ВВП — 78%” (12).
Такая политика была не только неприемлема с точки зрения социальной справед­
ливости, но и разрушительна экономически, поскольку подрывала материальный сти­
мул к работе.
Дисбаланс внутри промышленности усиливался структурой занятости. В бывшем
Советском Союзе самыми слабыми оказались те отрасли, которые в экономиках
западных стран получили наиболее быстрое развитие в послевоенный п ери од — сфера
потребительских услуг, жилищное строительство, производство потребительских то­
варов длительного пользования. Но услуги и производство потребительских товаров
часто зависят от мелкого бизнеса и предприятий индивидуальной деятельности. Поэ­
тому поворот экономики к развитию таких отраслей не может произойти без изменения
структуры занятости.
Необходимо увеличить долю ВВП, направляемую в сферу индивидуального потреб­
ления, по крайней мере на 5% с помощью крупных инвестиций. Чтобы хоть немного
представить себе масштабы и последствия изменения, скажем, что оно создаст 4 млн.
рабочих мест в потребительской сфере и поднимет уровень потребления на 63 млрд
долл, в год (из расчета покупательной способности, а нё обменного курса).
Такой радикальный сдвиг в экономической структурной политике должен затро­
нуть как предложение, так и спрос.
С точки зрения спроса, сделать шаг в сторону потребления достаточно просто:
надо только, чтобы заработная плата и государственные выплаты (в том числе и
пенсии) росли более быстрыми темпами, чем ВВП. Достижение этой цели потребует
участия профсоюзов и других организаций. Однако основные трудности будут связаны
с предложением, и именно на них сконцентрируем внимание.
Следует учитывать, что в условиях рыночной экономики спрос и предложение
взаимосвязаны. Рост потребления увеличивает рынок потребительских товаров и услуг
и, таким образом, приводит к расширению их выпуска, а это будет способствовать
совершенствованию структуры российской промышленности.
Данные по занятости показывают, что доля социальной сферы в бывшей советской/российской экономике (здравоохранение, образование, социальные услуги
и т. д.) почти достигает средней для развитой страны.
Теперь можно поставить ключевые структурные задачи, решение которых могло
бы позволить российской экономике встать на уровень современного индустриального
государства. Очевидно, что такие задачи не могут быть реализованы в одночасье, но
они должны определять линию развития на многие годы. Необходимы следующие шаги.
* Нетто-материальный продукт, аналог национального дохода, исчислявшегося по методике, принятой
в СССР. — Прим. ред.

Следовало бы дополнительно направить 5% ВВП на личное и общественное по­
требление. Этр поможет сделать резкий скачок в развитии легкой промышленности и
сферы услуг. Нужны соответствующие финансовые меры, особенно развитие потреби­
тельского кредита, чтобы расширить рынок для таких товаров.
Должна быть принята широкомасштабная программа строительства жилья. В нее
целесообразно вложить все возрастающую долю ВВП (до 5— 7%).
Надо создать примерно 9 млн. рабочих мест в розничной и оптовой торговле.
Нужно быстро расширять сферу услуг, и тогда значительная часть шестимиллион­
ного прироста занятости в индивидуальной деятельности и на мелких предприятиях
попадает в эту сферу.
Необходимы такие меры, как низкие ставки процента и протекционистские та­
рифы.
Следует сохранять сельскохозяйственные дотации и предоставить аграрному сек­
тору прямые субсидии примерно на 30 млрд, долларов (в равноценной покупательной
способности, а не по нынешнему обменному курсу). В этих рамках надо формировать
свободный рынок сельскохозяйственных товаров.
Реализация указанных задач — важный шаг в повороте России к экономике,
ориентированной на потребление.

3. ЛИБЕРАЛЬНАЯ "ШОКОВАЯ ТЁРАПИЯ"
В ДВОЙСТВЕННОЙ ЭКОНОМИКЕ
Эффект от применения “шоковой терапии” к двойственной экономике можно
кратко выразить двумя простыми законами: 1) в монополизированной экономике цены
не склонны к понижению; 2) в условиях полной либерализации цен монопольные цены
имеют тенденцию расти быстрее, чем немонопольные. Когда эти законы вступают в
действие, экономические процессы начинают стремительно раскручиваться и неизбе­
жен провал "шоковой терапии”.
Азы экономической теории гласят, что либерализация цен в монополизированной
экономике не приведет к значительному увеличению выпуска продукции в монополи­
зированных секторах, а лишь повысит доходы тех фирм, которые поднимают цены.
Рассматривая только внутреннюю экономику, мы видим, что либерализация цен при
монопольном производстве вызовет инфляцию, но не экономический рост. Кроме того,
возникнут крайне отрицательные отношения между монополизированным и немонополизированными секторами. < ...>
Применяемый советниками из МВФ монетаристский подход строится на предполо­
жении, что действует совершенная конкуренция. Игнорирование реальных условий
монополизации неизбежно должно было привести и привело к катастрофическому
снижению производства.
В рамках д в о й с т в е н н о й экономики при "шоковой терапии” в то время, как
выпуск продукции в монополизированной части будет падать, цены по сравнению с
немонополизированным сектором начнут стремительно подниматься именно потому,
что в условиях полной либерализации монопольные цены будут расти быстрее немоно­
польных. Короче говоря, в двойственной экономике неизбежно возникнут две тенден­
ции: 1) выпуск продукции в монополизированном секторе станет сокращаться; 2)
быстро будут подниматься не только абсолютные цены в монополизированном сек­
торе, но и их уровень относительно цен немонополизированного, а это приведет к тому,
что монополизированный сектор разрушит немонополизированный.
Теперь посмотрим на эти тенденции с точки зрения кейнсианской теории*, то есть
с позиций их воздействия на спрос. Указанные процессы реализуются как путем
прямого сокращения спроса, вызванного "шоковой терапией”, так и через разрыв,
возникающий между монополизированными и немонополизированными секторами
экономики.
Непосредственное снижение спроса политикой "шоковой терапии” совершенно
очевидно, ибо она прямо направлена на уменьшение внутреннего потребления. Но
помимо этого вышеназванные процессы усугубляются отношениями между монополи­
зир ов анн ы м
и н е м о н о п ол изир о ван ны м с е к то р а м и э к о н о м и к и , меж ду
промышленностью и сельским хозяйством, между производством и трудом.
Монопольные цены, заработная плата, занятость. В экономике, где цены ли­
берализованы, а все прочее остается неизменным, цены в монополизированном сек­
торе будут подниматься стремительнее, чем в немонополизированном. Без по­
средничества сильных профсоюзов или иных форм защиты труда предприятия
(фирмы) представляют монополизированный сектор, а труд — немонополизи­
рованный. Другими словами, там, где нет сильного профсоюзного движения или вслед­
ствие того, что некие особые обстоятельства, такие, как высокий уровень безработицы
* Кейнсианство — концепция государственного регулирования капиталистической экономики. — Прим.

ред-

или неправильная политика обложения налогами доходов, делают его неэффективным,
монопольные цены будут повышаться быстрее заработной платы, то есть прибыли
станут расти быстрее заработной платы.
Дополнительное сильное давление на падение заработной платы и спроса оказы­
вает рост безработицы. Главное в предложениях МВФ состоит в том, чтобы покончить
с правом на труд, которое было записано в Конституции СССР.
Д епрессия в сельском хозяйстве. Кроме рынка рабочей силы спад также охватит
второй немонополизированный сектор экономики — сельское хозяйство.
Производство продуктов питания по своей природе стоит на первом месте в
потреблении, тогда как выпуск деликатесов играет незначительную роль. Поэтому
размеры сельскохозяйственного рынка зависят прежде всего от покупательной спо­
собности среднего потребителя. Когда сокращаются массовая покупательная способ­
ность и заработная плата и тем самым снижается жизненный уровень, все это само по
себе вызывает глубокий кризис в сельскохозяйственном секторе — потребитель и
производитель сельскохозяйственной продукции по сути имеют общие интересы в
поддержании жизненного уровня и потребления. Политикаонижения заработной платы
и соответственно сокращения внутреннего рынка одинаково бьет и по потребителю, и
по производителю сельхозпродукции.
Второй этап кризиса в сельском хозяйстве вызван его взаимоотношениями с
промышленным сектором. Сельскохозяйственный сектор относительно демонополи­
зирован по сравнению с индустриальным. В результате после первоначального резкого
подъема цены на сельскохозяйственную продукцию начинают падать по сравнению с
ценами на промышленные товары. Это можно было бы назвать специфической формой
восточноевропейского сельскохозяйственного кризиса. < ...>
Либерализация цен происходит в то время, когда реальная заработная плата еще
не достигла кризисного состояния. Имеется гиганский скрытый спрос на продукты
питания среди населения, и цены на них поэтому первоначально растут даже быстрее,
чем остальные. Затем спрос падает из-за снижения реальной заработной платы, цены
в монополизированном промышленном секторе начинают расти быстрее, чем в немонополизированном агросекторе. Общий результат таков: цены на сельскохозяйствен­
ную продукцию снижаются по сравнению с остальными, и аграрный сектор оказывает­
ся в тяжелейших ценовых тисках монополизированного индустриального. < ...>
П о э т о м у во в с е х с т р а н а х В о с т о ч н о й Е в р о п ы л и б е р а л и з а ­
ция цен с о п р о в о ж д а л а с ь г л у б о к и м к р и з и с о м с е л ь с к о г о х о з я й с т в а.
Это также позволяет прояснить вопрос о субсидировании сельского хозяйства. Во
всех экономически развитых странах индустриальный сектор более монополизирован,
чем сельскохозяйственный. Случай с Россией — экстремальный вариант того положе­
ния, которое доминирует и на Западе. В таких условиях цены на промышленные товары
повсюду имеют тенденцию расти быстрее, чем на продукцию аграрного сектора. Поэ­
тому субсидия сельскому хозяйству — это просто перераспределение дохода из моно­
полизированного индустриального сектора в немонополизированный сельскохозяйст­
венный. Без такого субсидирования монополизированный сектор неизбежно сокрушит
немонополизированный. Именно так произошло бы на Западе, если бы сельское хозяй­
ство не субсидировалось, и произойдет в России, если не будет субсидий.

4. УРОКИ КИТАЙСКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РЕФОРМЫ
Представляется, что искажения, которые имели место в России, будут углубляться,
если экономическая политика 1992 г. продолжится.
На словах она постоянно призывала к увеличению выпуска потребительской про­
дукции, однако в действительности давила ее производство с помощью двух взаимоза­
висимых процессов.
1. Резкое снижение жизненного уровня населения в результате ее применения
существенно подрывает потребление и, таким образом, разрушает рынок для про­
дукции соответствующих отраслей.
2. Полная либерализация цен приводит к ускоренному росту цен на продукты
монополизированных отраслей по сравнению с немонополизированными и со­
кращению выпуска продукции последних. Но поскольку немонополизированный сек­
тор гораздо больше связан с выпуском потребительских благ, чем монополи­
зированный, его крушение ликвидирует саму возможность удовлетворения по­
требительского спроса.
Оба эти процесса не только влекут крах промышленного производства, как это
произошло в Восточной Европе, но и мешают оэкономике удовлетворять по­
требительский спрос с самого начала проведения реформ типа "шоковой терапии”.
Та политика, которая впервые была намечена во времена Рыжкова, действительно
имела целью поднять долю потребления в советской экономике, в частности путем
конверсии военной промышленности. Как отмечал в тот период Артур Алекзандр в

своих исследованиях по конверсии, опубликованных ООН, "ясно одно политическое
направление — изменение преференций руководства в сторону удовлетворения по­
требления. Очевидно, что конверсия четко нацелена на потребительские товары или
на оборудование и технологии, необходимые для их производства В отличие от чисто
риторической поддержки потребления в последние двадцать лет риторика в настоящее
время подкрепляется политикой и ее реализацией”(13, с. 33).
К сожалению, необходимого сдвига в производстве потребительских товаров не­
возможно достичь административными мерами. Многие производственные единицы в
таких областях, как сельское хозяйство, сфера обслуживания, выпуск потребитель­
ских товаров, слишком слабы. В сельском хозяйстве, например, густую сеть дорог и
производственных сооружений, что является ключевым звеном в увеличении
производства сельскохозяйственной продукции, немыслимо создать указаниями
сверху; делу можно помочь, лишь резко увеличив число мелких, децентрализованных
хозяйственных единиц. Только механизмы могут стимулировать такого рода деятель­
ность.
Китай вам может послужить примером. Суть экономической реформы в Ки­
тае состоит не просто во взаимосвязи определенных экономических секторов
промышленности и сельского хозяйства, а в тесной взаимозависимости монополи­
зированных и немонополизированных секторов. Важно было использовать госу­
дарственную собственность ключевых монополизированных секторов экономики в
целях установления гибких цён в народном хозяйстве.
Быстрый рост потребительской продукции. Структурный сдвиг, который
принесла китайская реформа, состоял именно в том, что удалось в короткий срок
увеличить удельный вес производства потребительской продукции. Самый быстро
развивающийся сектор китайской экономики со времени реформы 1979 г. — это
производство потребительских товаров, особенно длительного пользования. Китай­
ский ВВП в целом возрастал в среднем на 8,9% в год в восьмидесятых годах.
Производство печатной и писчей бумаги увеличивалось на 9%, шерстяных и хлопчато­
бумажных тканей — на 12,5, радиоприемников на 13, пива на 34,7, телевизоров на 40,5
и холодильников на 74,1% в год.
Те отрасли тяжелой промышленности, которые развивались очень быстро, были
тесно связаны с потребительскими нуждами населения. Производство цемента (для
жилищного строительства) росло на 11% в год, шин — на 13%. По сравнению с этим
производство стали повышалось только на 6,3% в год, продукция горнодобывающей
промышленности — как и выпуск чугуна — на 5,6% (2).
Развитие сельскохозяйственного производства. Р о с т п р о и з в о д с т в а
потребительских товаров, характерный для промышленности Китая, был типичен и для
сельского хозяйства. Общий объем аграрной продукции там возрастал на 4,1% в год, а
производство продовольствия увеличивалось на 3,9%. За десятилетие (1979— 1989)
общий объем сельскохозяйственного производства вырос на 49%, а производство
продуктов питания — на 29%(рассчитано по (9)].
Результатом этого стало создание в Китае больших запасов продовольствия.
Саймон Холбертон отмечал: ”В прошлом году, несмотря на разрушительные навод­
нения, Китай произвел 435 млн. т. зерна Сравните с рекордным сбором урожая в
1990 г. — 446 млн. т. Теперь, когда зернохранилища ломятся, политики считают, что
настало время реформировать систему зернового рынка в стране и безотлагательно.
Во многих местах складирован рис, которого хватит на долгие годы. Эти хранилища
давят на рынок и снижают цены. К тому же возникла проблема хранения всего того
зерна, которое производит Китай” (9, с. 98).
Еще более показательным, чем увеличение сбора зерновых, был рост
производства высококачественных и разнообразных продуктов питания. С 1979 по 1989
г. производство яблок увеличивалось на 6,3%, груш на 6,7, свинины на 7,7, сахара на
7,9, молока на 8,4, баранины на 8,5, масла на 9, яиц на 9,7, сахарного тростника и
сахарной свеклы на 11,1 и 16,9, табака на 16,1, апельсинов и мандаринов на 16,4,
винограда на 17,9, говядины и телятины на 18,7, бананов на 26,1% в год.
Изменения в распределении занятости. Как уже отмечалось, наряду со сдвигами
в структуре занятости Китай преуспел и в создании огромного числа новых мелких
предприятий в целях обеспечения потребительского рынка. Фактически два процес­
са были неразрывно связаны, так как потребительский сектор зависит от мелкого
производства намного больше, чем тяжелая промышленность.
Мы уже говорили об этом применительно к промышленности и розничной торговле.
Но повсеместное создание мелких предприятий в Китае началось в сельском хозяйст­
ве: ”В аграрном секторе, где проводились реформы, ответственность за производст­
во переместилась от коллективной к семейной, и система закупок посредством
контрактов пришла на смену. закупкам основных сельскохозяйственных продуктов
уполномоченными” (9, с. 100). Более точно: ”Был увеличен размер частных земельных
наделов, поощрялась диверсификация производства, на селе были разрешены свобод­
ные рынки продажи продукции. Проводились эксперименты с использованием
различных методов предоставления производителям большей автономии, и к 1984 г.

система семейной ответственности стала доминирующей. Согласно этой системе,
право использования коллективной земли было передано на определенный период
семейным фермерским хозяйствам... Первоначально период действия контракта со­
ставлял 5 лет. В 1984 г. он был увеличен до 15 лет для однолетних культур и до 50 лет
для плодовых, а в 1988 г. юридически оформлено право на передачу обрабатываемой
земли” (там же).
Интересно то, что сама земля не была приватизирована "Как известно, реформы
в аграрном секторе в 1979 г. в форме "системы семейной ответственности за
контракты”, когда заработок семейного хозяйства связывался с объемом его
продукции. Развивая первые успехи этой системы в начале 1980-х годов, правительство
разрешало все большему числу семейных хозяйств по их желанию участвовать в
коммерческой деятельности в сфере сельского производства и вне его. По ходу
развития реформы в 1984— 1985 гг. в городах стали появляться небольшие частные
предприятия, предлагающие широкий набор услуг, не представляющих коммерческого
интереса для государственного и коллективного секторов, что способствовало
решению проблемы безработицы. Потребность в продукции, которую производят се­
мейные хозяйства, а также доходы от этой продукции сделали возможным появление
личной собственности на мелкие средства производства По мере расширения частно­
го предпринимательства в сельской местности в городах возникла необходимость
привлекать рабочую силу со стороны... небольшое число малых и средних предприятий
было приватизировано через аукционы... В апреле 1988 г. VII Всекитайский съезд
народных представителей формально пересмотрел Конституцию страны с целью
разрешить существование и развитие частных предприятий. Однако новое положение
не предусматривало частной собственности на землю. Китайские экономисты в целом
полагают, что коллективное владение землей, передачей ее в долгосрочную аренду
фермерам, выплачивающим ренту коллективным хозяйствам, более приспособлено
для рационального использования земли и для ее контроля"(там же).
П олитика цен в Китае. Система, при которой в мелком бизнесе была разрешена
частная собственность, сама по себе еще не объясняет экономического успеха Китая.
Как мы видели, допущение частной собственности в мелком бизнесе в странах Восточ­
ной Европы и в России привело к экономической катастрофе, поскольку монополи­
зированный сектор задавил мелкий бизнес вследствие двойственности экономики этих
стран.
В Китае этот монополизированный сектор не был переведен в систему частной
собственности, и в нем цены не были либерализированы. Он остался в государственном
владении, под контролем государства и, таким образом, цены на продукции монополи­
зированных отраслей можно было сдерживать. В результате подобной политики цен в
пользу немонополизированного сектора выпуск продукции в нем стал быстро увели­
чиваться в отличие от стран Восточной Европы. Такой сдвиг цен и дал гигантский
экономический результат в виде увеличения выпуска продукции.
А спект спроса в Китай ско й реформе. К л ю ч е в о е р е ш е н и е , к о т о р о е
принял Китай, з а к л ю ч а л о с ь в полной к о м п е н с а ц и и населе­
н ию п о в ы ш е н и я цен на п р о д у к т ы п и т а н и я за с ч е т с у б с и д и й и
у в е л и ч е н и я з а р а б о т н о й п л а т ы . "Поскольку правительство продолжает
выполнять свои обязательства по обеспечению городских жителей зерном и другими
основными пищевыми продуктами по низким и твердым ценам, розничные цены в
государственных продуктовых магазинах остаются в основном стабильными. В
результате в 1979 г. государственные закупочные цены стали превышать госу­
дарственные розничные, и за несколько лет разница между этими ценами возросла.
Это потребовало крупных государственных субсидий на потребление пищевых
продуктов” (9, с. 152). Позднее потребительские субсидии начали сокращаться, но
только в связи с тем, что правительство предпочло стремительно повышать
заработную плату с целью полной компенсации любого роста цен, а не полагаться на
субсидии для их сдерживания. Субсидии же государственным предприятиям монопо­
лизированного сектора увеличивались по мере того, как на эти предприятия оказыва­
лось давление относительного роста цен на продукцию немонополизированного сек­
тора, а позже — и повышения заработной платы.
Логическим результатом ориентации Китая на защиту жизненного уровня через
подъем заработной платы явилась, естественно, ее стопроцентная индексация для
компенсации роста цен.
Разумеется, в сфере потребления китайская экономическая реформа оказалась
прямо противоположной предложенной МВФ для Восточной Европы. Она построена
на защите потребления и расширении ее роли в экономике. Вместо этого МВФ
предлагает "польский вариант”, который кардинально сокращает реальные заработки.
Если сначала китайское правительство защищало потребление субсидиями, то
МВФ стремится снизить жизненный уровень, уменьшая их. Так, МВФ в своем "Иссле­
довании советской экономики” призывал к снижению реальных правительственных
расходов на 5% ВВП. Даже с большими сокращениями затрат на оборону и госу­
дарственное инвестирование этого нельзя было бы добиться без значительного умень­

шения субсидий на потребительские товары. Действительно, намерения резко увели­
чить социальную помощь безработными другим, оказавшимся в трудном экономиче­
ском положении, кажутся выполнимыми, только если ликвидировать субсидии на
общее потребление (14, с. 350).
Следует отметить, что это в отличие от Китая не просто призыв к более
рациональной системе цен, к которой в России необходимо переходить срочно.
Предпочтительна система, при которой защита низкооплачиваемых осуществляется в
форме пособий, а не искажения уровней цен. Н о т а к а я с и с т е м а , к а к в К и ­
тае, п о т р е б у е т , ч т о б ы фо н д ы, к о т о р ы е в н а с т о я щ е е в р е м я
у х о д я т н а с у б с и д и р о в а н и е , п о ш л и бы н а у в е л и ч е н и е з а р а ­
ботной платы и п о д д е р ж к у доходов, чтобы п ол ностью ком­
п е н с и р о в а т ь п о т е р и н а с е л е н и я о т р о с т а це н. Под прикрытием ценовой
реформы МВФ по сути просто предлагает вывести до 5% ВВП из расходов на
потребление; это прямо противоположно китайскому варианту и совершенно не обес­
печивает ликвидации исторически сложившихся структурных искажений российской
экономики.
Наконец, сдвиги в относительных ценах ясно показывают структурные измения,
которые имели место в китайской экономике. Относительная цена, уплачиваемая
производителям продуктов питания, то есть немонополизированному сектору, подня­
лась, а доля других секторов личного и общественного потребления в ВВП не упала.
Было не просто изменено соотношение между различными секторами потребления, но
граница между ориентированным на личное и общественное потребление и всем ос­
тальным в экономике переместилась в сторону потребления.
Несмотря на относительное увеличение немонополизированных (сельскохозяйст­
венных) цен, в Китае не было общей их либерализации, такой, как в России и Восточной
Европе. И м е н н о с п о с о б н о с т ь и с п о л ь з о в а т ь г о с у д а р с т в е н н ы й
с е к т о р для к о н т р о л я с о о т н о ш е н и я у р о в н е й цен м е ж д у м о н о ­
п ол изированны м и н е м о н о п о л и з и р о в а н н ы м с е к то р а м и явля­
ется сутью к и т а й с к о й реформы.
Естественно, этот процесс, как и любой другой, не лишен своих проблем. Сегодня
Китай страдает от последствий очень резкого сдвига в ценах, направленного против
монополистов, которые несут ответственность за большие потери в государственном
секторе. Но к этому времени прирост китайской экономики составил более 100% по
сравнению с началом реформы. Все экономические проблемы можно решить, если
удается более чем удвоить объем производства всего за 10 лет!
К итай ская политика. Чтобы высвободить ресурсы на субсидирование, а потом на
увеличение заработной платы, осуществить ценовые сдвиги, в Китае существовали три
основных источника: 1) прямая военная конверсия, сдвигающая границу между личным
и общественным потреблением; 2) экспорт вооружения для финансирования импорта
потребительских товаров; 3) иностранная помощь.
В принципе может быть использована любая комбинация из этих трех вариантов,
если она даст желаемый эффект, а именно — увеличение удельного веса потребления.
Таким образом, появляется возможность поднять цену потребительских товаров без
уменьшения спроса на них. Но у каждого механизма есть свои преимущества и недо­
статки; их следует учитывать применительно к условиям экономики разных стран. Хотя
основные принципы экономических реформ для Китая и России следовало бы признать
общими, приложение их не должно быть одинаковым.
Китай, чтобы поднять личное и общественное потребление, полагался прежде
всего на конверсию вместе с небольшой иностранной помощью. После 1979 г. он
существенно сократил размеры своих вооруженных сил и переместил ресурсы в
гражданское производство. Была начата конверсия, в частности в форме изготовления
невоенных товаров оборонными отраслями. Такой процесс проходил в Китае проще,
чем в России, поскольку китайское военное производство составляло меньшую часть
экономики и было менее сложным, чем российское (бывшее советское).
Китай получал иностранную помощь, хотя и не слишком большую. Экспорт
вооружения до последнего времени не был существенным.
Р оссийская политика. Ситуация в России совершенно другая. Исключительно
трудно конверсировать военные заводы со сложной технологией, переведя их на
экономически эффективное гражданское производство. Завод, который был построен
для выпуска холодильников, всегда их будет делать дешевле, чем завод, построенный
для производства танков. ОтнбСительно ситуации в Восточной Европе Экономическая
комиссия ООН по Европе отмечает: "Одно очевидное преимущество, которое имеет
бывший Советский Союз перед Центральной и Восточной Европой, — у него есть два
крупных сектора, которые уже конкурентоспособны в международном плане. Это
сектор добычи природных ресурсов и оборонная промышленность” (3, с. 171— 172).
Западные экспорты признают этот факт, связанный с продажей вооружений: "Да­
ется карт-бланш на распродажу запасов российского военного снаряжения, оценива­
емого в настоящее время в 20 млрд, долларов”(15).
Подобный процесс совершенно логичен. Россия использует свое сравнительное

преимущество в оборонной промышленности и "обменивает” его на потребитель­
ские и капитальные товары из-за границы. Это увеличивает долю потребления в эко­
номике.
Альтернативе^ продаже оружия за границу является, конечно, иностранная по­
мощь. В той степени, в какой Россия будет получать иностранную помощь, ей не
придется экспортировать оружие. В той же степени, в которой она не будет такой
помощи получать, ей придется продавать оружие и нефть. Это не идеологический, но
исключительно практический вопрос. Таким образом, международный и национальный
аспекты процесса реформы тесно взаимосвязаны.
★

* *

Итак, китайская экономическая реформа основывалась на компромиссе между
тремя источниками ресурсов, каждый из которых дал многое и многое получил, хотя и
принес свои жертвы общему благу.
Эти источники — следующие.
1.
К р у п н о м а с ш т а б н а я п р о м ы ш л е н н о с т ь . Гарантирована от краха,
подобно произошедшему в странах Восточной Европы, она позволила Китаю стать
великой державой. Жертва, принесенная Китаем для достижения этой цели, заключа­
лась в предоставлении субсидий мелким предприятиям.
2. Р а б о ч и й к л а с с . Его уберегли от безработицы, и он быстро увеличил свое
потребление. Он не мог в полной мере добиваться удовлетворения своих требований
повышения заработной платы, поэтому ему пришлось пойти на компромисс с крупной
промышленностью и мелким бизнесом. Это — его жертва.
3. М е л к и й б и з н е с . Он необыкновенно выиграл от субсидирования, от сдвига
в ценах, и вынужден был оставить любую попытку заменить собою крупномасштабный
промышленный сектор.
Все три группы вместе содействовали защите н развитию китайской национальной
экономики.
ЛИТЕРАТОРА
1. U.N. World Economic Survey 1991. N.J., 1991.
2. U.N. Statistical Yearbook for Asia and the Pacific. Bangkok, 1991.
3. U.N. Economic Survey of Europe in 1991— 1992. N.J., 1992.
4. OECD. Reforming the Economic of Central and Eastem Europe. Paris, 1992.
5. А 11 e n M. Central and Eastem Europe — Roads to Growth. Washington, 1992.
6. IMF (World Bank) Organisation for Economic Cooperation and Development. A Study of the
Soviet Economy, OECD. V. 1. Paris, 1991.
7. IMF (World Bank) Organisation for Economic Cooperation and Development. A Study of the
Soviet Economy, OECD. V. 2. Paris, 1991.
8. Commission ofthe European Communities, Czechoslovak Agriculture. Situation, Trends and
Prospects (Czech. Agric.). Bonn, 1991.
9. H s u R. C. Economic Theories in China. 1979— 1988. Cambridge, 1991.
10. B l e j e r , B u r t o n , D u n a w a y and S z a r p y. China: Economic Reform and
Macroeconomic Management. Washington, 1991.
11. H o l b e r t o n S. A. Future in Grain Markets//Financial Times. Survey of China. 1992. 16
June.
12. L I о у d J. Russian Reform hit Private Sector//Financial Times. 1992. 16 July.
13. А I e x a n d e r A. National Experiences: A Comparative Analysis//Conversion: Economic
Adjustment in an Era of Arnis Reduction. V. 2. N. J.. 1991.
14. IMF (World Bank) Organization for Economic Cooperation and Development. A Study of the
Soviet Economy, OECD. V. 3. Paris, 1991.
15. P r i n g I e P. Free for all in Moscow’s Arms Bazaar//The Independent. 1992. 10 July.

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

ВАДИМкожинов

ЗАГАДОЧНЫЕ СТРАНИЦЫ
ИСТОРИИ XX ВЕКА
НОГИЕ ЯВЛЕНИЯ И СОБЫТИЯ наше­
го, близящегося к своему заверше­
нию, столетия предстают перед каждый
внимательным наблюдателем как не­
что заведомо несущее в себе т а й н у (тб
есть их истинная суть и значение остают­
ся невыясненными) или, по меньшей ме­
ре, с е к р е т (то есть специально скры­
ваемое какими-либо силами, содержа­
ние). И не нужно, по-видимому, доказы­
вать, что без уясн ен и я' этих тай н и
секретов невозможно не только понять
прошедшее, но и хоть в какой-то мере
предвидеть грядущее. В предлагаемом
сочинении я буду стремиться, опираясь
на самые многообразные ”источники”,
так или иначе проникнуть в некоторые
весьма существенные тайны и секреты
новейшей истории.
Считаю уместным сообщить, что к
концу 1970-х годов и с т о р и я Р о с с и и
как-то почти незаметно, без всякого "со­
знательного” решения с моей стороны
стала главным или даже единственным
предметом моего вйимания, и в этом, по
всей вероятности, выразилась назрев­
шая объективная (а не только моя) по­
требность. Притом внимание в равной ме­
ре захватывали, с одной стороны, самые
давние времена, начиная с IX века (главы
моего пространного сочинения о той эпо­
хе публиковались, помимо "Нашего со­
временника", в "Родине” и "Журнале Мо­
сковской патриархии” за 1992— 1993 го­
ды) , с другой ж е — история текущего стол етия .
И,
как
пред став л яется,
взаимоосвещение, сопоставление "пер­
вых" и "последних” (последних — к ны­
нешнему времени) страниц отечествен­
ной истории может особенно многб дать
для понимания пути России в ц е л о м .
Кто-нибудь, возможно, 'заметит, что в
заголовке данного моего сочинения сто­
ит слово "история”, а не словосочетание
"русская (или "российская”) история”.
Э та расширение темы имеет принципи­
альное значение. После эпопеи 1812—
1815 годов история России с очевидно­
стью являет србой одно из главных (в
определенные периоды — даже и глав­

нейшее) выражений, воплощений исто­
рии всей'Евразии и, далее, мира в целом;
тем более это относится к XX веку. И едва
ли мыслимо судить о новейшем пути Рос­
сии вне контекста всемирной истории;
точно так же и иные "загадки” этого пути
приходится уяснять в прямой связи с ис­
торией Европы, Азии и Америки. Вот хотя
бы один выразительный пример.
Осенью 1947 года (подробно об этом
пойдет речь ниже) в России, называвшей­
ся тогда СССР, началась все нарастав­
шая затем, вплоть до 1953 года, "кампа­
ния” борьбы с "антипатриотизмом” и (это
определение вышло на первый план по­
зже, в 1949 году) "космополитизмом”. Од­
нако до сих пор почти никто ни в Рос­
сии, ни за рубежом йе обратил внимания
на тот — вообще-то вполне очевидный и,
конечно же, многозначительный — факт,
что самая решительная борьба с "анти^
патриотизмом" (чаще, правда, употреб­
лялся термин "антиамериканизм") нача­
лась в США по инициативе президента
Трумена на п о л г о д а р а н е е , чем в
России, весной 1947 года, и подошла к
концу позднее, чем в России, в канун 1955
года. Сотни американцев в эти годы ока­
зались по обвинению в "антиамериканиз­
ме” за решеткой (двое были даже казне­
ны), тысячи были дискредитированы и от­
странены от своей работы (в том числе
руководитель работ по созданию атом­
ной бомбы Оппенгеймер), многие — на­
чиная с популярнейшего Чарли Чап­
лина — спасались эмиграцией из США и
т. д.
Соотнесение того, что происходило в
конце 1940— начале 1950-х годов в США
и в России, вроде бы напрашивается само
собой; однако, насколько мне известно,
об этом пока заговорил один-единственный историк — А. М. Филитов в своем
весьма небезынтересном исследовании
"Холодная война”: историографические
дискуссии на Западе” (М., 1991). Здесь
показано, что в 1940-х годах, "кампания
шпиономании в США... предшествова­
ла той, что развернулась в СССР... Та­
кие сопоставления в западной исто-

риографии, однако, не встречаются” (с.
107).
Впрочем, не буду забегать вперед и
ограничусь пока утверждением, которое,
конечно, еще потребует доказательств:

Статья

многие "загадки” истории России XX века
не могут быть раскрыты без обращения к
истории мира в целом.
Пока же предлагаю первую свою те­
му.

I." Ч Е Р Н О С О Т Е Н Ц Ы ” И Р Е В О Л Ю Ц И Я

1. Кто такие "черносотенцы”?
Прописная буква в слове "Революция”
употреблена здесь для того, чтобы под­
черкнуть: речь идет не о каком-либо от­
дельном революционном взрыве (декаб­
ря 1905-го, февраля 1917-го и т. д.), но обо
всем грандиозном катаклизме, потряс­
шем Россию в XX веке. Широкое значение
имеет и слово "черносотенцы”. Нередко
вместо него предпочитают говорить о
"членах Союза русского народа”, но при
этом дело сводится только к одной (пусть
и наиболее крупной) патриотической и
антиреволюционной организации, суще­
ствовавшей с 8 ноября 1905-го и до фев­
ральского переворота 1917 года. Между
тем "черносотенцами” с полным основа­
нием называли и называют многих и весь­
ма различных деятелей и идеологов, вы­
ступивших н а м н о г о р а н е е создания
Союза русского народа, а также не вхо­
дивших в этот Союз после его возникно­
вения и даже вообще не состоявших в
каких-либо организациях и объединени­
ях. Поэтому слово "черносотенцы”, не­
смотря на его одиозное, то есть имеющее
крайне "отрицательное” и, более того,
проникнутое ненавистью значение, все
же наиболее уместно при исследовании
того явления, которому посвящена эта
глава моего сочинения.
Да, слово "черносотенцы” (производ­
ное от "черная сотня”) предстает как от­
кровенно бранная к л и ч к а . Правда, в
новейшем "Словаре русского язы ка”
(1984) предпринята попытка дать более
или менее объективное толкование этого
слова (привожу его целиком): "Черносо­
тенец, -ица. Член, участник погромно-мо­
нархических организаций в России нача­
ла 20 века, деятельность которых была
направлена на борьбу с революционным
движением”.
Небесполезно разобраться в этом оп­
ределении. Странноватый двойной эпи­
тет "погромно-монархические” явно при­
зван сохранить в толковании слова бран­
ный (таково уж само это словечко "по­
громный”) привкус. Правильнее было бы
сказать "крайне” или "экстремистски мо­
нархические” (то есть не признающие ог­
раничений монархической власти)'; опре­
деление "погромные” неуместно здесь
уже хотя бы потому, что некоторые заве­
домо "черносотенные” организации— на­
пример, Русское собрание (в отличие от
того же Союза русского народа) — никто

никогда не связывал с какими-либо н ас и л ь с т в е н н ы м и — то есть могущими
быть отнесенными к "погромным” — ак­
циями.
Во-вторых, в приведенном словарном
определении неправомерно ограничение
понятием "монархизм”; следовало ска­
зать об "организациях”, защищающихтрадиционный тройственный, триединый
принцип — православие, монархия (само­
державие) и народность (то есть само­
бытные отношения и формы русской жиз­
ни). Во имя этой триады "черносотенцы"
и вели непримиримую, бескомпромисс­
ную борьбу с Революцией, — притом го­
раздо более последовательную, чем мно­
гие и многие тогдашние должностные ли­
ца монархического государства, которых
"черносотенцы” постоянно и резко крити­
ковали за примирение либо даже пря­
мое приспособленчество к революцион­
ным — или хотя бы к сугубо либераль­
ным — тенденциям. Не раз "черносотен­
ная” критика обращалась даже и на само­
го монарха, и на главу православной цер­
кви, и на крупнейших творцов националь­
ной культуры (более всего— на Толстого,
хотя в свое время именно он создал "Вой­
ну и мир” — одно из самых великолепных
и полнокровных воплощений того, что
обозначается словом "народность”).
Далее, разбираемое словарное опре­
деление не вполне четко обрисовало те,
так сказать, г р а н и ц ы , в которых суще­
ствовали "черносотенцы”; говорится и о
"членах”, и также об ”у ч а с т н и к а х”
соответствующих организаций. В этом
видно стремление как-то разграничить
прямых, непосредственных "функционе­
ров” этих организаций и, с другой сторо­
ны ,"сочувствующих” им, в той или иной
мере разделяющих их у стремления деяте­
лей — то есть скорее "соучастников”, чем
"участников". Так, например, некоторые
авторы и сотрудники редакции знамени­
той газеты "Новое время" (в отличие, ска­
жем, от сотрудников редакций газет "Мо­
сковские ведомости” или "Русское зна­
мя") не входили в какие-либо "черносо­
тенные” организации и даже нередко и
подчас весьма решительно их критикова­
ли, но тем не менее "нововременцев” все
же вполне основательно причисляли и
причисляют к лагерю "черносотенцев”.
Наконец, словарное определение от­
носит к "черносотенцам” только деятелей
”н а ч а л а 20 в е к а”; между тем это
обозначение часто — и опять-таки с пол­

ным основанием — применяется и ко мно­
гим деятелям предыдущего, XIXвека, хо­
тя .и называют их так, конечно, задним
числом. Но, как бы там ни было, начиная
по меньшей мере с 1860-х годов на обще­
ственной сцене выступали идеологи, ко­
торые явно представляли собой п р я ­
м ы х п р е д ш е с т в е н н и к о в тех
"черносотенцев”, которые действовали в
1900— 1910-х годах. Собственно говоря,
убеждения принадлежащих к старшим по­
колениям видных деятелей "черносотен­
ных” организаций — таких, например, как
Д. И. Иловайский (1832— 1920), А. А. Киреев(1833— 1910),К. Ф. Головин (1843—
1913), С. Ф. Шарапов (1850— 1911), В. А.
Грингмут (1851— 1907), Л. А. Тихомиров
(1852— 1923), А. И. Соболевский (185в—
1929) — вполне сложились еще до начала
XX века.
Итак, обрисованы общие контуры яв­
ления, известного под названием “черно­
сотенство”. Нельзя, впрочем, умолчать о
том, что слово это — или, точнее, клич­
ка — последние несколько лет самым ак­
тивным образом используется по от­
ношению к тем или иным с о в р е м е н н ы м, сегодняшним деятелям и идеоло­
гам. Но это уже совершенно особый воп­
рос, к которому я вернусь после уяснения
действительного характера д о р е в о л ю ­
ц и о н н о г о ''черносотенства”.
Как уже сказано, слово "черносотен­
цы” — а также и словосочетание "черная
сотня”, от которого оно образовано, —
употреблялось и употребляется по сути
дела в качестве бранной клички, своего
рода п р о к л я т и я (хотя в н о в е йт
ш и х словарях и можно найти примеры
более "спокойного” толкования). Еще в
1907 году известнейший "Энциклопедиче­
ский словарь Брокгауза-Эфрона” (2-й до­
полнительный том) "заложил основы”
именно такого словоупотребления (разрадка в цитируемом тексте моя. — В. К.):
"Черная сотня —
ходячее название, которое в послед­
ние годы стало применяться к п о д о н ­
к а м населения... Черносотенство под
разными названиями являлось на истори­
ческую сцену (например в Италии — каморра и м а ф и я)... При к у л ь т у р н ы х
формах политической жизни черносотен­
ство обыкновенно исчезает”... И д а л е е:
"...сами черносотенцы охотно приняли
эту к л и ч к у , она делается признанным
наименованием всех элементов, принад­
лежащих к к р а й н е п р а в ы м партиям
и противополагающих себя " к р а с н о с о т е н ц а м”... В № 141 "Московских
ведомостей" за 1906 год было помещено
"Руководство черносотенца-м онархиста"... Такой же характер имеет брошюра
А. А. Майкова "Революционеры и черно­
сотенцы” (СПб., 1907)...”
В этой словарной статье, между про­
чим, дано и иное, не бранное определение
"черносотенцев": речь идет об "элемен­
тах”, то есть, попросту говоря, о людях

(автор словарной статьи не хотел назвать
их "людьми”), "принадлежащих к крайне
правым партиям”; выражение "крайне
правые” можно бы заменить и более "на­
учным” — "крайне консервативные” или,
в конце концов, "реакционные" (правда, и
это слово в России давно уже, в сущно­
сти, стало "ругательным"). Но словарь от­
носится с явным предпочтением к обоз­
начению "черносотенцы", ловко ссыла­
ясь на то, что "сами черносотенцы охотно
приняли эту кличку”, — как будто они
были готовы принять на себя и такие со­
держащиеся в словарной статье опреде­
ления, как "подонки” и "мафия”, а также
обвинение в несовместимости с культу­
рой (ведь, согласно словарю, "при куль­
турных формах политической жизни чер­
носотенство исчезает") и т. п.
Сам по себе тот факт, что "черносо­
тенцы" не возражали против навязывае­
мой им "клички”, не столь уж удивителен.
Не раз в истории название какого-либо
течения принималось из враждебных или
хотя бы чуждых уст; так, например, Хомя­
ков, Киреевские, Аксаковы, Самарин не
открещивались от названия "славянофи­
лы”, которое употреблялось по отноше­
нию к ним в качестве заведомо ирониче­
ской, издевательской (пусть и не заря­
женной столь ярой ненавистью, как "чер­
носотенцы”) клички.
При этом едеологи "черносотенства”
хорошо знали действительную историю
слова, ставшего их "кличкой”, — исто­
рию, прослеженную, например, в класси­
ческом курсе лекций В. О. Ключевского
"Терминология русской истории”, лито­
графированное издание которого появи­
лось еще в 1885 году. Словосочетание
"черная сотня" вошло в русские летопи­
си, начиная с XII века(!), и играло перво­
степенную роль вплоть до Петровской
эпохи. В средневековой Руси, показывал
В. О. Ключевский, "общество делилось на
два разряда лиц, — это "служилые люди"
и "черные”. Ч е р н ы е л ю д и... называ­
лись еще з е м с к и м и... Это были горо­
жане... и сельчане — свободные крестья­
не”. А " ч е р н ы е с о т н й — это разрады
или местные общества", образованные
из "черных”, "земских” людей(1).
Итак, "черные сотни” — это объедине­
ния "земских” людей, людей з е м л и , — в
отличие от "служилых”, чья жизнь была
неразрывно связана с учреждениями г осударства
И именуя свои организации "черными
сотнями”, идеологи начала XX века стре­
мились тем самым возродить древний су­
губо "демократический” порядок вещей:
в тяжкое для страны время объединения
"земских людей” — "черные сотни” —
призваны спасти ее главные устои.
О сновополож ник организованного
"черносотенства” В. А. Грингмут (о нем
еще пойдет речь) в своем уже упомянутом
"Руководстве монархиста-черносотенца”
(1906) писал:

. "Враги самодержавия назвали "чер­
ной сотней” простой, черный русский на­
р од который во время Сооруженного
бунта 1905 года встал на защиту самодер­
жавного Царя. Почетное ли это название,
"черная сотня”? Да, очень почетное. Ни­
жегородская черная сотня, собравшая­
ся вокруг Минина, спасла Москву и всю
Россию от поляков и русских изменни­
ков”® .
Из этого ясно, в частности, что идео­
логи "черносотенства” приняли "кличку”
и даже дорожили ею в силу ее глубоко
народного, проникнутого подлинным д ем о к р а т и з м о м смысла и значения.
Кое-кому последнее утверждение может
показаться чисто парадоксальным, ибо
ведь к а к раз непримиримые враги, анти­
поды "черносотенцев” объявляли себя
единственными настоящими "демократа­
ми”. Но вот весьма любопытное призна­
ние идеолога, коего никак нельзя запо­
дозрить в стремлении "обелить” крайних
противников революции: ”В нашем чер­
носотенстве есть одна чрезвычайно важ­
ная черта, на которую обращено недоста­
точно внимания. Это — темный мужиц­
кий демократизм, самый грубый, ной с а ­
м ы й г л у б о к и й” (3). Так писал в 1913
году не кто-нибудь, а В. И. Ленин. Притом
данное им определение "темный" нужно
правильно понять. Речь идет, несомнен­
но, о тех слоях народа, которые еще не
затронуты "светом”, "просвещением", ис­
ходящим со страниц революционных га­
зет и из уст воинственных митинговых
агитаторов. Но в наше время уже нетруд­
но, полагаю, понять, что, отсутствие т ак о г о "просвещения" обеспечивало и
немалые преимущества. Ибо не "просве­
щенные” в этом плане люди глубже и яс­
нее сознавали или хотя бы чувствовали, к
чему приведет разрушение основных ус­
тоев русского бытия — то есть правосла­
вия, самодержавия и народности. Чувст­
вовали и пытались сопротивляться раз­
рушительной работе...
Словом, В. И. Ленин был совершенно
прав, говоря о "самом г л у б о к о м
демократизме", присущем "черносотен­
ству”. И в то же время ленинское опреде­
ление "мужицкий” ложно. "Черносотенст­
во” отличалось q t всех остальных полити­
ческих течений своей, если угодно, "о бщ е н а р о д н о с т ь ю ”, складывавшейся
поверх границ классов и сословий. В нем
с самого начала принимали прямое уча­
стие и родовитейшие князья Рюриковичи
(например, правнук декабристам. И. Вол­
конский и Д. И. Долгоруков), и рабочие
Путиловского завода (1500 из них были
членами Союза русского народа) (4), вид­
нейшие деятели культуры (о чем еще пой­
дет речь) и "неграмотные" крестьяне,
предприимчивые купцы и иерархи Церкви
и т. д. Эта "всесословность” в обстановке"
острейшей "классовой борьбы”, харак­
терной для начала XX века, уже сама по

себе привлекает заинтересованное вни­
мание.
Здесь уместно напомнить о том, что
речь у нас вообще идет о з а г а д о ч ­
н ы х страницах истории. И разве не зага­
дочен уже сам по себе факт, что очень
многие из нынешних популярных авторов
и ораторов, стремящихся как можно бо­
лее "беззаветно” разоблачить и про­
клясть Революцию, в то же самое время
явно с е щ е б о л ь ш е й я р о с т ь ю
проклинают "черносотенцев”, которые с
самого начала Революции с замечатель­
ной, надо сказать,точностью п р е д в и ­
д е л и ее чудовищные последствия и бы­
ли, в сущности, е д и н с т в е н н о й о 6щ е с т в е н н о й ( т о есть не принадлежав­
шей непосредственно к государствен­
ным институтам) силой, действительно
стремившейся (пусть и тщетно) о с т а н о ­
в и т ь ход Революции?..
Это достаточно сложная "загадка”, ко­
торую я буду пытаться прояснить на про­
тяжении всего этого сочинения, но важ­
но, чтобы читатели постоянно имели ее в
виду.
Стоит еще обратить внимание на то
обстоятельство, что чисто бранному
употреблению слова "черносотенцы” (и,
конечно, "черная сотня”) весьма способ­
ствует новейшее смысловое наполнение
эпртета ^черный”, присутствующее в нем
помимо его прямого значения — то есть
значения определенного ц в е т а Мы,
ведели, что в свое время "черный” было
синонимом слова "зем ский”. В ойско
Дмитрия Донского, как сообщает "Сказа­
ние о Мамаевом побоище”, сражалось на
Куликовом поле под ч е р н ы м знаменем,
и это, возможно, означало, что в битве
участвуют не только "служилые”, но и
"земские” люди — то есть вся Русская
Земля. Напомню еще, что "чернецами"
звались монахи (и по сей день еще упот­
ребляется словосочетание "черное духо­
венство” — то есть монашество). Таким
образом, слово "черный” было достаточ­
но многозначным. Однако в новейшее
время в нем стали господствовать смыс­
ловые оттенки, говорящие о чем-то сугу­
бо "мрачнрм”, "враждебном” или даже
"сатанинском”... И эти обертона значения
слова "черный” используются, подчерки­
ваются интонацией при произнесении
слова "черносотенцы”,, так что в самом
деле очень нелегко "обелить” (невольно
напрашивается эта игра слов) обозначае­
мое им явление. И все ж е постараемся
понять, — кто ж е такие в действительно­
сти были "черносотенцы”?
*

* *

Начать целесообразно с того необхо­
димого фундамента, на котором создает­
ся любое общественное движение— про­
блемы к у л ь т у р ы (культуры философ­

ской, научной, политической и т. д.). Ко­
нечно, есть общественные движения, ос­
новывающиеся на весьма или даже край­
не небогатом, неразвитом и узком куль­
турном фундаменте, но так или иначе он
все же обязательно наличествует.
В представлениях о "черносотенцах”
абсолютно господствует оценка их куль­
турного уровня как п р е д е л ь н о н и з ­
к о г о ; они рисуются в качестве этаких
”черных-темных” субъектов, живущих на­
бором примитивных догм и трафаретных
лозунгов. Именно так истолковывается,
например, постоянно упоминаемая —
обычно с сугубо иронической интонаци­
ей — основополагающая для "черносотенцев” триада: "православие, самодер­
жавие, народность”.
Конечно, в сознании тех или иных зау­
рядных людей эта тройственная идея —
как, впрочем, и вообще л ю б а я идея —
существовала в качестве плоского, не об­
ладающего весомым смыслом лозунга.
Но едва ли возможно всерьез оспорить
утверждение, что в духовном творчестве
Ивана Киреевского, Хомякова, Тютчева,
Гоголя, Юрия Самарина, Константина и
Ивана Аксаковых, Достоевского, Кон­
стантина Леонтьева многовековые реаль­
ности русской Ц е р к в и , русского Ц а р ­
с т в а и самого русского Н а р о д а
предстают как феномены, исполнен­
ные богатейшего и глубочайшего исто­
рического содержания, которое по сво­
ей к у л ь т у р н о й и д у х о в н о й ц е н ­
н о с т и ничуть не уступает, скажем, исто­
рическому содержанию, воплощенному в
з а п а д н о е в р о п е й с к о м самосо­
знании.
Несмотря на это, и на Западе, и в Рос­
сии, разумеется, были и есть многочис­
ленные идеологи, пытающиеся всячески
принизить развивавшееся в течение сто­
летий содержание русского историческо­
го пути, объявляя его чем-то заведомо и
гораздо менее значительным, нежели со­
держание, запечатлевшееся в западноев­
ропейском самосознании. Однако та­
кие попытки, повторюсь, попросту не­
серьезны.
Они, в частности, оказываются в по­
истине нелепом противоречии с тем оче­
видным фактом, что наследие перечис­
ленных только что русских писателей и
мыслителей давно и предельно высоко
оценено на Западе, — подчас (пусть это
звучит как-то постыдно для русских^ лю­
дей...) б о л е е высоко, чем в самой Рос­
сии. И попытки обесценить выраженное в
их наследии понимание тройственной
идеи "православие — самодержавие —
народность” свидетельствуют либо об
убогости тех, кто предпринимает подо­
бные попытки, либо об их недобросове­
стной тенденциозности (кстати сказать,
для дискредитации "тройственной идеи”
применяется такой прием: вот, мол, До­
стоевский действительно несравнен­
ный гений, но была у него странная ахил­

лесова пята: вера в Церковь, Царя и На-

РОД)-

Нельзя не заметить, что наиболее у мн ы е” противники тройственной идеи по­
ступали и поступают по-иному. Они отда­
ют высокие или даже высочайшие поче­
сти вдохновлявшимся этой идеей рус­
ским мыслителям XIX века, особенно до­
реформенного периода, но утверждают,
что, мол, к XX веку сия идея "разложи­
лась” или "выродилась” и стапа-де пре­
вращаться в вульгарную догму.
Владимир Соловьев, начавший, между
прочим, свой путь именно в среде право­
верных славянофилов и их наследни­
ков, в тесной связи с Иваном Аксаковым,
Достоевским, Леонтьевым, к середине
1880-х годов очень резко изменяет свои
позиции и все более непримиримо крити­
кует (нрредко до удивления легковесно)
своих недавних единомышленников. В
1889 году он публикует пространную
статью с выразительным названием:
"Славянофильство и его вырождение”.
Здесь он, достаточно высоко оценивая
славянофилов 1840— 1850-х годов, почти
целиком отвергает современных ему про­
должателей славянофильства.
Далее, лидер либерализма ГГ. Н. Милю­
ков в 1893 году (то есть также ранее появ­
ления "черносотенства” в прямом смысле
слова) выступает со статьей "Разложение
славянофильства”; вне зависимости от
намерений автора и это название подра­
зумевало, что в с в о е в р е м я "славя­
нофильство” было чем-то существенным,
но к 1893 году оно-де "разложилось” и,
следовательно, утратило свое прежнее
значение.
В 1911 году историк культуры М. О.
Гершензон подготовил к изданию сочине­
ния Ивана Киреевского и, объявляя его в
своем предисловии одним из глубочай­
ших общечеловеческих мыслителей XIX
века, вместе с тем сетовал, что иные его
идеи'превратились к настоящему време­
ни в нечто ничтожное и возмутительное.
Разумеется, за те три четверти века,
которые протекли со времени возникно­
вения славянофильства и до этого гершензоновского "обвинения”, в русском
самосознании многое и во многом изме­
нилось. Однако это было обусловлено
вовсе не неким "вырождением" идеи, но
существеннейшим изменением самой исторйчёской р е а л ь н о с т и :н е в о з м о ж н о
было мыслить в России и о России 1900—
1910-х годов точно так же, как в 1840—
1850-х...
Для более полного выявления пробле­
мы отмечу, забегая вперед, что в наше
время, в 1990-х годах, обрисованный
мною "процесс" продолжает развивать­
ся и те идеологи, которые с порога отвер­
гают нынешних продолжателей славяно­
фильства, вполне уважительно относятся
не только к "классическим” славянофи­
лам первой половины XIX века, но и к
таким их наследникам, как Леонтьев или

Николай Страхов, а нередко и более поз­
дним — как Розанов или Флоренский. Но
идеологи этй по-прежнему начисто "отри­
цают” любое с о в р е м е н н о е им
продолжение славянофильства (в широ­
ком смысле слова). Впрочем, к этой теме
мы еще вернемся.
Обратимся теперь непосредственно к
"черносотенству” начала XX века. Уже и
из приведенных соображений ясно, что
даже самые решительные противники
"черносотенства” так или иначе призна­
вали его прямую связь с долгим и полным
значительности п р е д ш е с т в у ю щ и м
развитием русской мысли, утверждая,
правда, что к XX веку мысль эта "разло­
жилась” и "выродилась”. "Выродилась”
до такой степени, что как бы вообще ут­
ратила к у л ь т у р н ы й с т а т у с . В
сознании людей господствует представ­
ление, согласно которому "черносотен­
ство”5 начала XX века вообще не имеет
отношения к истинной к у л ь т у р е с
необходимо присущей ей высотой, богат­
ством, многообразием и утонченностью;
культура, мол, абсолютно н е с о в м е ­
с т и м а с "черносотенством".
Это представление настолько утвер­
дилось в умах подавляющего большинст­
ва людей, что, знакомясь всерьез с реаль­
ными представителями "черносотенст­
ва”, они испытывают чувство настоящего
изумления. Так, например, современный
архивист С. В. Шумихин, подготовивший
целый ряд интересных публикаций, был,
по его собственному признанию, "пора­
жен”, когда ему довелось познакомиться
с наследием и самой личностью одного из
виднейших "черносотенных” деятелей на­
чала века— члена Главного совета Сою­
за русского народа Б. В. Никольского
(1870— 1919). Архивисту именно "дове­
лось” узнать об этом человеке, так как
изучал-то он ценное наследие полузабы­
того поэта, прозаика и литературоведа
Бориса Садовского (который, впрочем,
как оказалось, тоже был "черносотен­
цем”, — правда не по принадлежности к
какой-либо организации, а по внутренним
убеждениям), но, обнаружив в архиве Са­
довского целый ряд писем Б. В. Николь­
ского, С. В. Шумихин невольно увлекся
этим близким сотоварищем своего куми­
р а И вот какое впечатление произвел на
архивиста этот человек (отдельные слова
вьделены в тексте мною): "В п е р в у ю
о ч е р е д ь в этой незаурядной личности
поражает то, что идеи, кажущиеся н а м
(стоило бы уточнить, кто же эти самые
мы? — В. К.) в исторической ретроспек­
тиве н е с о в м е с т и м ы м и , сочетались
в Никольском вполне органично, без тени
какого-либо душевного дискомфорта. С
одной стороны, это был многосторонне
одаренный человек: поклонник и глубо­
кий исследователь творчества Фета...
крупнейший специалист по творчеству
Гая Валерия Катулла; пушкинист, поэт,
критик, отмеченный печатью несомнен­

ного таланта; вдобавок — один из лучших
ораторов своего времени... С другой —
перед нами активный член "Союза рус­
ского народа" (архивист явно не осме­
лился сказать: "один из руководите­
лей". — В. К.) и не менее одиозного (вотвот! — B« К.) "Русского собрания”... орто­
доксальный монархист” (5) и т. д.
К этому можно бы добавить, что Б. В.
Никольский был крупным правоведом,
глубоко изучавшим и римское, и совре1менное право, что он собрал одну из са­
мых больших и наиболее ценных частных
библиотек того времени, для которой
пришлось нанять целую отдельную квар­
тиру, что... впрочем* тут трудно даже все
перечислить. Скажу только еще о следу-'
ющем факте. В 1900 году Александр Блок 4
принес свои юношеские, но уже замеча­
тельные стихотворения в имевший вроде
бы широкую программу журнал "Мир Бо­
жий”, где печатались тогда Н. А. Бердя­
ев и Ф. Д. Батюшков, И. А. Бунин и сам
В. И. Ленин... Но, познакомившись со сти­
хотворениями, сугубо либеральный ре­
дактор журнала В. П. Острогорский зая­
вил Блоку: "Как вам не стыдно, молодой
человек, заниматься э т и м , когда в уни­
верситете Бог знает что творится!” (6)
(речь шла о тогдашней борьбе студентов
за "свободу”).
В следующА* раз Блок отдал свои сти­
хи Б. В. Никольскому, и тот (а он тогда уже
был одним из активнейших деятелей "чер­
носотенного” Русского собрания), нели­
цеприятно покритиковав молодого поэта
за "декадентщину", все же отправил его
талантливые стихи в печать. Этот эпизод
бросает свет на уровень э с т е т и ч е ­
с к о й
к у л ь т у р ы
у либерала и :
"черносотенца". Блок удовлетворенно I
вспоминал в автобиографии 1915 года,
что он со своими стихами после неудачи
с Острогорским "долго никуда не совал­
ся, пока вл1902 году меня не направили к
Б. Никольскому" (там же).
Следует подчеркнуть, что восприятие
современным архивистом С г В. Шумихиным наследия видного деятеля культуры
и вместе с тем активнейшего "черносо­
тенца” Б. В. Никольского — это только
один выразительный " п р и м е р", помога­
ющий уяснить проблему. Было бы совер­
шенно неправильным понять мои рассуж -,
дения как некий упрек или хотя бы поле­
мику, обращенные именно к С. В. Шумихину. Повторяю еще раз, что п о д а в л я ­
ю щ е е б о л ыии и н с т в о нынешних
читателей, столкнувшись с "феноменом”
ь. В. Никольского, восприняло бы его
точно так же, как названный архивист,
ибо большинство это порабощено мифбм
о "черносотенстве”. Словом, С. В. Шуми­
хин — это всего лишь типичный совре­
менный читатель (и исследователь) на
рандеву, на свидании с "черносотенцем”.
И вот этот читатель убеждается, что
личность члена Главного совета Союза
русского народа Б. В. Никольского реши­

тельно противоречит всецело господст­
вующему представлению о Черносотен­
цах”. Впрочем, может .быть, это только
некий исключительный*случай, так пора­
зивший современного наблюдателя? И
высококультурный Б. В. Никольский —
своего рода белая ворона в "черносотен­
стве”, оказавшаяся в его рядах по какойто нелепой причине? Архивист — хотя он
вообще-то человек знающий, осведом­
ленный — воспринимает Б. В. Никольско­
го именно так (это ясно видно из его вы­
сказываний). Вбитое в его сознание пред­
ставление о "черносотенцах” поистине
фатально застилает ему глаза, мещает
уведеть реальное положение вещей, ко­
торое, в сущности, п р я м о п р о т и в о ­
п о л о ж н о "общепринятому" взгляду.
* * *

Выдающиеся деятели культуры (а так­
ж е Церкви и государства) довольно-таки
редко вступали в прямую, непосредст­
венную связь с какими-либо политиче­
скими движениями. И тем не менее това­
рищем (то есть заместителем — вторым
по значению лицом) председателя Глав­
ного совета Союза русского народа яв­
лялся один из двух наиболее выдающихся
филологов конца XIX — Начала XX века
академик А. И. Соболевский (второй из
этих двух филологов, академик А. А. Шах. матов, был, напротив, членом ЦК кадет­
ской партии). Алексей Иванович Собо­
левский (1856— 1929) имел самое высо­
кое всемирное признание, и после 1917
года, когда очень многие активные "чер­
носотенцы” были — к тому же, как прави­
ло, без всякого следствия и суда — рас­
стреляны (в их числе — и Б. В. Николь­
ский), его не решились тронуть, а класси­
ческие труды его издавались в СССР и
после его кончины.
Деятельнейшим (хотя и не соглашав­
шимся занимать руководящие посты)
участником "черносотенных” организа­
ций был обладавший наиболее высокой
духовной культурой из всех тогдашних
церковных иерархов епископ, а с 1917
года митрополит Антоний (в миру— Алек­
сей Павлович Храповицкий; 1863— 1934).
В юные годы он был близок с Достоев­
ским и явился — что, конечно, немало о
нем говорит, — прототипом образа Але­
ши Карамазова. Четырехтомное собра­
ние его сочинений, изданное в 1909— 1917
годах, предстает как воплощение в е
ш и н богословской мысли XX века, — о
чем убедительно сказано в фундамен­
тальном трактате о. Георгия Флоровского "Пути русского богословия”, изданном
у нас в 1991 году (см. с. 427— 438 и особен­
но с. 565, где Г. В. Флоровский показыва­
ет, насколько понимание сущности Церк­
ви в трудах митрополита Антония было
глубже и выше, чем в сочинениях на эту
тему, принадлежащих прославленному

В. С. Соловьеву). Кстати сказать, епископ
Антоний постоянно общался и вел пере­
писку с упомянутым Б. В. Никольским.
На Всероссийском поместном соборе
в ноябре 1917 года архиепископ Антоний
был одним из главных кандидатов на пост
Патриарха Московского и Всея Руси; мит­
рополит Московский Тихон (В. И. Бела­
вин) получил при избрании его Патриар­
хом всего на 12 голосов больше, чем Ан­
тоний (в целом соотношение голосов бы­
ло 162:150). Но Тихон, причисленный
ныне (в 1990 году) Церковью к лику свя­
тых, был, по-видимому, более готов ктому
тяжкому нравственному подвигу, кото­
рый он совершил, будучи Патриархом в
1917— 1925 годах (Антоний ж е эмигриро­
вал и стал во главе Синода Русской пра­
вославной церкви Зарубежья).
И нельзя не напомнить, что будущий
патриарх Тихон, занимая в 1907— 1913 го­
дах пост архиепископа Ярославского и
Ростовского, одновременно вполне офи­
циально в о з г л а в л я л губернский отдел
Союза русского народа (Антоний, как уже
сказано, не соглашался занимать руково­
дящее положение в "черносотенных” ор­
ганизациях, хотя весьма активно участво­
вал в их деятельности).
*
Подвижническая трагедийная судьба
святителя Тихона сегодня достаточно
широко известна, но при его прославле­
нии замалчивается тот факт, что он был
виднейшим "черносотенцем”, — так же,
как и канонизированный одновременно с
ним светоносный протоиерей Иоанн
Кронштадтский. В. И. Ленин был совер­
шенно точен, когда во время своей жес­
токой борьбы с патриархом Тихоном и его
сподвижниками постоянно называл их
"черносотенным духовенством”.
Как уже говорилось, многие выдающи­
еся деятели Церкви, государства и куль­
туры России начала XX века не считали
возможным или нужным впрямую связы­
вать себя с "черносотенными” организа­
циями. Тем не менее в публиковавшихся в
начале XX века списках членов главных
из этих организаций— таких, как Русское
собрание, Союз русских людей, Русская
монархическая партия, Союз русского
народа, Русский народный. союз имени
Михаила Архангела, — мы находим мно­
гие имена в и д н е й ш и х тогдашних
деятелей культуры (притом некоторые из
них даже занимали в этих организациях
руководящее положение).
Вот хотя бы несколько из этих имен
(все они, кстати сказать, представлены в
любом современном энциклопедическом
словаре): один из авторитетнейших фило­
логов академик К. Я. Г рот, выдающийся
историк академик Н. П. Лихачев, замеча­
тельный музыкант, создатель первого в
России оркестра народных инструментов
В. В. Андреев, один из крупнейших меди­
ков профессор С. С. Боткин, великая ак­
триса М. Г. Савина, известный всему миру
византинист академик Н. П. Кондаков,

превосходные поэты Константин Случевский и Михаил Кузмин и не менее превос­
ходные живописцы Константин Маков­
ский и Николай Рерих (позднее просла­
вившийся своими духовными инициатива­
ми), один из корифеев ботанической
науки академик В. Л. Комаров (впоследст­
вии— президент Академии наук), выдаю­
щийся книгоиздатель И. Д. Сытин и т. д., и
т. п.
Речь, повторяю, идет о людях, кото­
рые непосредственно входили в "черно­
сотенные” организации. Если ж е обра­
титься к именам выдающихся деятелей
России начала XX века, которые в той или
иной мере разделяли "черносотенную”
Идеологию, но по тем'или иным причинам
не вступали в соответствующие организа­
ции, придется прийти к неожиданному
для многих и многих современных читате­
лей выводу.
Уместно будет сразу же, еще до пред­
ставления существенных доказательств,
сформулировать этот вывод. Есть все ос­
нования утверждать (хотя сие утвержде­
ние, конечно же, вызовет и недоверие, и
даже, по всей вероятности, прямой про­
тест), что преобладающая часть наибо­
лее г л у б о к и х и т в о р ч е с к и х по
своему духу и — это уж совсем бесспор­
но — наиболее д а л ь н о в и д н ы х в
своем понимании хода истории деятелей
начала XX века так или иначе оказыва­
лась, по сути дела, в русле "черносотен­
ства". Речь идет, в частности, о людях,
которые не только не являлись членами
"черносотенных” организаций, но подчас
даже отмежевывались от них (что имело
свои веские причины). Тем не менее, если
"примерять” взгляды и настроения этих
людей к имевшимся в то время налицо
партиям и политическим движениям, ста­
новится совершенно ясно, что е д и н с т ­
в е н н о б л и з к и м им было именно и
только "черносотенство”, и их противни­
ки вполне обоснованно не раз заявляли
об этом.
Начать уместно с вопроса об истори­
ческой д а л ь н о в и д н о с т и , и здесь
я обращусь к поистине замечательному
документу — записке, поданной в фев­
рале 1914 года Николаю II. Ее автор П. Н.
Дурново (1845— 1915) с 23 октября 1905ГО по 22 апреля 1906 года был министром
внутренних дел России (его на этом посту
сменил П. А. Столыпин), а затем занял
гораздо более "спокойное” положение
члена Государственного совета (стоит от­
метить, что П. Н. Дурновб, как и почти все
российские министры внутренних дел на­
чала XX века, был приговорен левыми
террористами к смерти).
Уже хотя бы в силу своего официаль­
ного положения П. Н. Дурново не принад­
лежал к каким-либо организациям, но ни­
кто не сомневался в его "черносотенных”
убеждениях. Его записка царю проникну­
та столь поразительным духом предвиде­
ния, что современный историкА. Я. Аврех

(1915— 1988), автор семи изданных с 1960
по 1991 годы обстоятельных книг, о по­
литических перипетиях началаХХ века, —
книгг в которых он предстает как безза­
ветный апологет Революции, и столь же
беззаветный хулитель всех ее противни­
ков, — не смог все ж е удержаться от сво­
его рода дифирамба по адресу Петра Ни­
колаевича Дурново. Заявив, что этот дея­
тель — "крайний реакционер по своим
взглядам" (а это, как отмечено выше, си­
ноним "черносотенца), А. Я Аврех тут же
характеризует его как создателя "доку­
мента, который, как показали дальней­
шие события, оказался н а с т о я щ и м
п р о р о ч е с т в о м , исполнившимся во
в с е х своих главных аспектах" (разрядка
моя. — В. К.).
В феврале 1914 года уже была очевид­
на надвигающаяся угроза войны с Германией, и П. Н. Дурново, убеждая Николая II
любой ценой предотвратить эту войну,
писал: ”... начнется с того, что все неуда­
чи будут приписаны правительству. В за­
конодательных учреждениях начнется
яростная кампания против него, как ре­
зультат которой в стране начнутся рево­
люционные выстугтения. Эти последние
сразу же вьщвинут'социалистические ло­
зунги, единственные, которые могут под­
нять и сгруппировать широкие слои насе­
ления, сначала черный передел, а затем и
общий раздел всех ценностей и имуществ.
...Армия, лишившаяся... за время войны
наиболее надежного кадрового состава,
охваченная в большей части стихийно об­
щим крестьянским стремлением к земле,
окажется слишком деморализованной,
чтобы послужить оплотом законности и
порадка. Законодательные учреждения и
лишенные действительного авторитета в
глазах народа оппозиционно-интеллиген­
тные партии будут не в силах сдер­
жать расходившиеся народные волны,
ими же поднятые, и Россия будет ввергну­
та в беспросветную анархию, исход кото­
рой не поддается даже*предвидению”. Да­
лее П. Н. Дурново пояснял еще: ^За нашей
оппозицией нет никого, у нее нет поддер­
жки в народе... наша оппозиция не хочет
считаться с тем, что никакой реальной
силы она не представляет”(7).
Это до удивления ясное предвидение
всего, что происходило затем в России
вплоть до установления большевистской
диктатуры (точно сказав о "беспросвет­
ной анархии", в самом деле захватившей
страну к октябрю 1917 года, П. Н. Дурново
не брался предвидеть дальнейшее), пря­
мо-таки посрамляет всех тогдашних "ли­
беральных” и "прогрессивных” идеологов
(начиная с более "левого” П. Н. Милюкова
и кончая наименее "левым” октябристом
А. И. Гучковым), полагавших, что переход
власти в их руки — а он действительно
совершился в феврале 1917 года — явит­
ся прочным залогом решения основных
российских проблем (на деле те же Милю­

ков и Гучков удержались у власти всего
лишь два месяца...).
Итак, историкА. Я. Аврех именует П. Н.
Дурново "крайним реакционером по сво­
им взглядам" и вместе с тем называет
составленную им/ записку "настоящим
пророчеством, исполнившимся во всех
своих главных аспектах”. Из контекста яс­
но, что историк усматривает здесь пря­
мое "противоречие” (точно так же как
С. В. Шумихин противопоставляет высо­
кую культуру Б. В. Никольского и его
"черносотенство”). Мехщу тем на,деле
и м е н н о т е к а ч е с т в а , которые, по
терминологии А. Я. Авреха, являли собой
"крайнюю реакционность”, обусловили
пророческую силу П. Н. Дурново и других
его единомышленников.
Один из главных кадетских лидеров,
В. А. Маклаков, в отличие от подавляюще­
го большинства его сотоварищей, чест­
но признал в опубликованных в 1929 го­
ду парижских "Современных запискахГ
(т. 38, с. 290) мемуарах, что "в своих пред­
сказаниях правые (правые в целом, а не
только П. Н. Дурново или еще кто-ни­
будь. — В. К.) оказались пророками. Они
предрекали, что либералы у власти будут
лишь предтечами революции, сдадут ей '
свои позиции. Это был главный аргумент,
почему они так упорно боролись против
либерализма".
Итак, борьба п р а в ы х (В. А. Макла­
ков в данном случае явно постеснялся
употребить кличку "черносотенцы”) про­
тив либерализма определялась, диктова­
лась истинным пониманием грядущего
пути русской истории; кадетский идеолог
даже счел возможным возвышенно на­
звать этих своих непримиримых против­
ников "пророками”. Само определение
"правые” вдруг приобретает здесь цен­
нейший смысл: "правые” — это те, кто —
в отличие от либералов, которые в той
или иной степени принадлежали к "ле­
вым”, — были п р а в ы в своем понима­
нии хода истории..
И противники "правых" могут, конеч­
но, находить в них самые разные отрица­
тельные, дурные черты и называть их
"консерваторами”, ^реакционерами” и,
наконец, "черносотенцами”, вкладывая в
эти названия неприятие и ненависть,
однако, соблюдая элементарнейшую ч ес т н о с т ь, нельзя все же не признавать,
что именно и только эти деятели и идео­
логи действительно п о н и м а л и , куда
двигалась Россия в начале XX века...

★ **
Прежде чем идти дальше, необходимо
хотя бы вкратце охарактеризовать дейст­
вительный смысл определения "реакци­
онный”. В основе е,го лежит латинское
слово, означающее "противодействие”.
Лишенные в сущности какой-либо конк­
ретности термины "реакция”, "реакцион­

ный", "реакционер” и т. п. сложились как
а н т о н и м ы (то есть слова противо­
положного значения) к терминам "про­
гресс”, "прогрессивный”, "прогрессист" и
т. д., исходящим из латинского же слова,
означающего "движение вперед” (его актоним "регресс” — "движение вспять”).
Термин "прогресс” в новейшее время
стал наиважнейшим для большинства
идеологов, вкладывавших в него сугубо
"оценочный" смысл: не просто "движение
вперед", но движение к принципиально
лучшему, в конце концов, к совершенно­
му обществу, — своего рода земному
раю.
Идея прогресса утвердилась в период
распространения а т е и з м а и стала
заменой (или, пожалуй, подменой) рели*
гии. Правда, в последние десятилетия XX
века даже безусловные "прогрессисты"
как бы оказались вынужденными огова­
ривать, что "прогресс” имеет более или
ме1нее "относительный” характер. Так, в
соответствующей статье "Большой со­
ветской энциклопедии” (т. 21, издан в
1975 году) сначала заявлено, что про­
гресс есть "переход от низшего к высше­
му, от менее совершенного к более совер­
шенному” (с. 28), а потом сказано, что
"понятие прогресса неприменим’о ко Все­
ленной в целом, т. к. здесь отсутствует
однозначно определенное направление
развития” (с. 29). Это вроде бы надо по­
нять так, что в развитии человеческого
общества (в отличие от Вселенной в це­
лом) царит одно вполне "определенное”
направление развития (к совершенству);
однако в другом месте статьи говорится,
что "в досоциалистических формациях...
одни элементы социального целого сис­
тематически прогрессируют за счет дру­
гих” — то есть, говоря попросту, что-то
улучшается, а что-то одновременно ухуд­
шается... И даже "социалистическое об­
щество... не отменяет противоречивости
развития".
Если вдуматься, эти оговорки по сути
дела о т р и ц а ю т идею прогресса, ибо
оказывается, что приобретения в то же
самое время ведут к утратам. И крайне
сомнительно само уже "выведение" бы­
тия людей из бытия Вселенной в целом,
где даже сточки зрения самих прогресси­
стов н е т прогресса (в смысле "совер­
шенствования”); ведь люди, в частно­
сти, представляют собой +4е только осо­
бенный — общественный, социальный —
феномен, но и явление природы, элемент
Вселенной в ее целом. И сегодня любому
мыслящему человеку ясно, например, что
колоссальный п р о г р е с с техники
поставил на грань катастрофы само су­
ществование человечества...
Словом, можно рассуждать о прогрес­
се как определенном развитии; измене­
нии, преобразовании общества, но пред­
ставление о прогрессе как о некоем прин­
ципиальном "улучшении”, "совершенст­
вовании” и т. п. — это только м и ф

новейшего времени — с XVII— XVIII веков
(основательный повод для размышлений
дает тот факт, что ранее в сознании лю­
дей господствовал противоположный
миф, согласно которому "золотой век”
остался в прошлом...).
Миф о все нарастающем "совершенст­
вовании” человеческого общества на­
глядно опровергается простым сопостав­
лением конкретных и целостных в о п л о ­
щ е н и й этого общества на разных —
отделенных столетиями и тысячелетия­
ми — стадиях его, развития: кто, в самом
деле, решится утверждать, что Платон и
Фцдий, Христовы апостолы и император
Марк Аврелий, Сергий Радонежский и Ан­
дрей Рублев менее Совершенны”, неже­
ли самые Совершенные” люди нашего
времени, которому предшествовал столь
длительный человеческий ”прогреСс”? А
ведь и с т и н н а я р е а л ь н о с т ь
общества — это все Же не количество
потребляемой энергии, не характер по­
литического устройства, не система об­
разования и т. п., но сами л ю д и , так или
иначе вобравшие в себя все стороны и
элементы общественной жизни своего
времени. И еще: кто решится доказывать,
что люди, живущие в позднейшую, более
Срогрессивную” эпоху, более с ч а с т ­
л и в ы , чем люди предшествующих эпох?
Искусство, запечатлевшее так Или иначе
духовную и душевную жизнь людей лю­
бой эпохи, ни в коей мере не подтвердит
подобный тезис...
Но, говоря обо всем этом, нельзя
умолчать о поистине острейшей пробле­
ме. Несмотря на то, что миф о прогрессе
в последнее время заметно дискредити­
руется, он все же остается достоянием
б о л ь ш и н с т в а (или, пожалуй, даже
подавляющего большинства) Цивилизо­
ванных” людей. Ведь как уже сказано, ве­
ра в прогресс явилась заменой веры в
Бога, а люди не могут жить вообще б е з
в е р ы. И масса людей проникнута всеце­
ло иллюзорным убеждением, что, "усо­
вершенствуя” существующее общество,
они — или хотя бы их дети — обретут
подлинное удовлетворение и счастье.
Особенно опасны, конечно, многооб­
разные идеологи, которые убеждены не
только в том, что эта цель достижима, но
и втом, что они знают, как ее достичь. При
этом на первый план выходит, естествен­
но, даже не задача созидания более сот
вершенного общественного устройства,
но предварительная радикальная пере­
делка или даже полная ликвидация суще­
ствующего устройства.
Теперь мы можем вернуться непо­
средственно к нашей теме. В начале XX
века в России исключительно активно
выступали бесчисленные "прогресси­
сты”, — как либеральные^ стремящиеся
кардинально реформировать русское об­
щество, так и революционные* убежден­
ные в необходимости его полнейшего
разрушения (что уже как бы само по себе

обеспечит благо России). Своих против­
ников они называли "реакционерами” (то
есть буквально "противодействующи­
ми”); слово это, в сущности, стало бран­
ным и непосредственно соседствовало с
кличкой "черносотенец”.
Конечно, среди "реакционеров” были
разные люди (и ниже об этом еще пойдет
речь). Но сосредоточимся на наиболее
значительных из них, — тех, кого сами
"прогрессисты” подчас стеснялись на­
звать "реакционерами” (и тем более —
"ч е р н о с о те н ц а м и ”), п р ед п о ч и тая не
столь резкое обозначение "консерва­
тор”, то есть "охранитель” (кстати, этот
русский эквивалент слова "консерватор”
был намного более "бранным”: "охрани­
тель” как бы смыкался с "царской охран­
кой”).
К "реакционерам” причисляли тех, кто
ясно понимал иллюзорность идеи про­
гресса, отчетливо видел, что ослабление
и разрушение вековых устоев России
приведут к неисчислимым бедам и стра­
даниям и в конце концов фатально
"разочаруют” даже и самих "прогресси­
стов”.
* * *

Уже шла речь о поразительной силе
п р е д в и д е н и я , которой обладали
"реакционеры”. Дело втом, что "прогрес­
систы”, порабощенные своим мифом, за­
ведомо не могли прозреть реальный ход
истории. Их взгляд в будущее был как бы
заслонен их собственными легковесными
прожектами и неизбежно оказывался по­
верхностным и примитивным.
И, конечно, не только предвидение,
как таковое, но и вообще духовная глуби­
на и богатство чаще всего органически
связаны с та к называемыми "правыми”
убеждениями. Начать' уместно с имени
в е л и ч а й ш е г о ученого конца XIX —
начала XX века Д И. Менделеева, который
в зрелые свои годы исповедовал проч­
ные "правые” убеждения. Об этом любо­
пытно вспоминал один из его весьма "ли­
беральных” учеников— В. И. Вернадский.
С казав о заведомо "консервативных”
(слово "реакционных” Вернадский упо­
требить не захотел, но достаточно и
"охранительных”... — В. К.) политических
взглядах” Д И. Менделеева, он вместе с
тем свидетельствовал: "ярко и красиво,
образно и сильно рисовал он перед нами
бесконечную область точного знания, его
значение в жизни и в развитии человече­
ства.. Мы как бы освобождались от тис­
ков, входили в новый, чудный мир... Дмит­
рий Иванович, подымая нас и возбуждая
глубочайшие стремления человеческой
личности к знанию и его активному при­
ложению, в очень многих возбуждал та­
кие логические выводы и построения,
которыебы ли д а л е к и о т н е г о с а ­
м о г о ” (8).

Здесь мы в очередной раз сталкиваем­
ся с мнимым — навязанным либеральным
мифом — "противоречием” между "кон­
серватизмом” и глубиной и богатством ду­
ховной культуры. В советское время бы­
ла популярна даже своего рода особая
"концепция” так называемого в о п р е ­
к и з м а, с помощью коей пытались дока­
зывать, что исповедовавшие безусловно
"консервативные” и "реакционные” убеж­
дения величайшие мыслители, писатели,
деятели науки — такие, как Кант, Гегель,
Гете, Карлейль, Бальзак, Достоевский, —
достигли величия в силу некоего пара­
докса — "вопреки” своим взглядам. Но
эта искусственная "концепция” попросту
несерьезна, и дело, конечно, обстоит пря­
мо противоположным образом.
"Превосходство” консерватизма осо­
бенно ясно выступает тогда, когда речь
цдето п р е д в и д е н и и будущего (о чем
уже говорилось). Русские "правые” с са­
мого начала Революции и, более того,
еще в XIX веке с удивительной прозорли­
востью предсказывали ее результаты. И
вполне очевидно следующее: противо­
стоявшие "правым” деятели и идеологи
исходили из заведомо несостоятельного
и, более того, по сути дела, примитивного
миропонимания, согласно которому можно-де, отринув и разрушив вековые устои
бытия России, более или менее быстро
обрести некую если и не райскую, то уж
во всяком случае принципиально более
благодатную жизнь; при этом они бы­
ли убеяедены, что их ум и их воля впол­
не годятся для осуществления сей за­
теи.
И одной из главных причин их печальнрго и в конечном счете рокового для
России и для них самих заблуждения был
н е д о с га то к п о д л и н н о й к у л ь т у р ы
самосознания — культуры, заключаю­
щейся не в обилии знаний и не в интеллек­
туальных навыках, но в истинно глубоком
переживании исторического
б ы т и я — прошедшего и современного;
если выразиться кратко, "либералы” бы­
ли нередко умные, но не м у д р ы е Деяте­
ли. Позволительно утверждать, что про­
стые крестьяне и рабочие, вступавшие в
"черносотенные” организации (а ”простолюдинц” вступали туда десятками и да­
же сотнями тысяч, — о чем ниже), были
м у д р е е либеральных профессоров типа
кэдета С. А. Муромцева и радикальных
публицистов вроде "народного социали­
ста” А. В. Пешехонова.
Для создания более ясного представ­
ления о существе проблемы целесооб­
разно напомнить о российском политиче­
ском и партийном "спектре” начала века:
1) "левые” партии: социал-демократы
(из которых в 1903 году выделились боль­
шевики); социалисты-революционеры
(эсеры) и близкие к ним трудовики и на­
родные социалисты; анархисты различ­
ного толка;
2) "центристские”: конституционные

демократы (кадеты) и так или иначе при­
мыкавшие к ним мирнообновленцы и про­
грессисты; более "правые” (но все же ли­
беральные) — октябристы;
'3 ) "правые": различные организации
"черносотенцев” и более "умеренная”
партия националистов.
Если проследить пути виднейших дея­
телей культуры, так или иначе сближав­
шихся с существовавшими тогда партия­
ми, выяснится, что те из них, которые бы­
ли спрсобны обрести наиболее глубокую
духовную культуру, двигались " с л е в а
н а п р а в о”, — и это было в сущности
постепенным обретением мудрости. Так,
знаменитые позднее мыслители И. А. Бер­
дяев, С. И. Булгаков, П. Б. Струве, С. Л.
Франк начали свой путь в социал-демок­
ратической партии; как ни странно звучит
это теперь, они в свои молодые годы бы­
ли членами той самой РСДРП, в кото­
рой о д н о в р е м е н н о е ними состояли
В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий. Струве даже
был автором Манифеста РСДРП, приня­
того на Первом съезде партии в 1898 году
(кстати, позднее в РСДРП побывал и вид­
ный мыслитель следующего поколения —
Г. П. Федотов).
Впоследствии, в 1908 году, Бердяев,
споря с В. В. Розановым, объяснял при­
частность к РСДРП именно молодостью,
незрелостью, — над чем тут же поизде­
вался его бывший товарищ по партии
Троцкий, написавший в фельетоне "Ари­
стотель и Часослов”, что Бердяев "ищет
для "левости” объяснения в ... физиоло­
гии возраста. Молодо-зелено, говорит он
на эту тему^." И Троцкий "заклеймил” Бер­
дяева таким "афоризмом”: "Русский чело­
век до тридцати лет — радикал, а затем
каналья" (9).
Кстати, С. Н. Булгаков также называл
свой социал-демократизм "болезнью
крности”. Здесь невозможно обсуждать
соотношение "радикализма” и возраста,
но скажу все же, что дело, очевидно, в
проблеме созревания духа, а отнюдь не
"физиологии”. В. В. Розанов был, по его
собственному признанию, вполне "ле­
вым" до 22— 23-х лет; однако многие до­
статочно известные и, без сомнения, не­
глупые люди ухитрялись сохранять край­
нюю "левизну” до седых волос; напомню
уже сказанное о качественном различии
ум а и мудрости.
, В отличие от ума, мудрость способна
преодолевать тяжкое давление среды,
мнений большинства, в конце концов; са­
мой э п о х и . Никуда не денешься оттого
факта, что в начале XX века только не
очень уж значительное м е н ь ш и н с т в о деятелей культуры смогло устоять
перед своего рода гипнозом революцион­
ности или хотя бы недальновидного прогрессизма и либерализма; даже иные на­
иболее глубокие люди, как Александр
Блок, жили словно на грани этого гипноза
и действительного прозрения. Тем не ме­
нее близко знавшая поэта 3. Н. Гиппиус с

полным основанием написала, что "если
на Блока наклеивать ярлык... то все же ни
с каким другим, кроме "черносотенного”,
к нему и подойти было нельзя... Длинная
статья Блока, напечатанная в виде пре­
дисловия к изданию сочинений Ап. Григорьева, до такой степени огорчила и
пронзила меня, что показалось невоз­
можным молчать... Блок... с величайшей
резкостью обрушивался как на старую
интеллигенцию с ее "заветами”, погубив­
шую будто бы Ап. Григорьева... так и на
нетерпимость новой по отношению Роза­
нова Кстати, восхвалялись "Новое вре­
мя” и Суворин-старик” (10).
Запомним это "если наклеивать яр­
лык, то ни с каким другим, кроме "черно­
сотенного”, к нему и подойти нельзя”. То
ж е самое вполне можно сказать о целом
раде самых выдающихся деятелей куль­
туры того времени. И вернемся теперь к
названным выше Виднейшим мыслителям
начала XX века Преодолев свой юноше­
ский социал-демократизм, они к 1905 го­
ду сблизились с центристской кадетской
партией, а Струве стал даже членом ее ЦК
(впоследствии он заявил о выходе из это­
го ЦК). Однако их развитие "вправо" про­
должалось, и в начале 1909 года они вы­
ступили в знаменитом сборнике "Вехи",
который произвел на кадетов ошеломля­
ющее впечатление; только в конце следу­
ющего, 1910 года они, опомнившись, из­
дали воинствующий антивеховский сбор­
ник "Интеллигенция в России” ("левые"
атаковали "Вехи” сразу же).
Полностью порвать с такими недавни­
ми сотоварищами, как Бердяев, Булга­
ков, Струве, кадеты, конечно, не хотели.
Поэтому их критика "Вех”, при всей ее
резкости, была по-своему осторожной;
например, они только намекали на пере­
кличку "веховцев” с "черносотенством”.
П. Н. Милюков, правда, решился ^прямо
сопоставить содержание "веховских” ста­
тей и, с другой стороны, речей Н. Е. Мар­
кова, В. М. Пуришкевича и "национали­
ста” В. В. Шульгина, хотя и оговорил, что
"дело пока так далеко не идет”. Он не
советовал "слишком спешить с отождест­
влением проектов "Вех” и предложений
крайних правых (то есть "черносотен­
ных”. — В. К.) партий. Проповедуя рели­
гиозность, государственность и нйрод-“
ность, авторы "Вех" тем самым ефе не
усвояют себе всецело начал самодержа­
вия, православия и великорусского пат­
риотизма. Однако точки соприкоснове­
ния есть — и довольно многочисленные”.
А в конце статьи, несколько забыв об ос­
торожности, П. И. Милюков, безоговороч­
но "клеймя" тех идеологов, которые, по
его определению, "основывают национа­
лизм на реставрации старой триединой
формулы” (то есть: "православие, само­
державие, народность”), заявил следую­
щее: "Совершили ли авторы "Вех" и этот
шаг, мы пока сказать не решаемся (вот
именно "не решаемся”! — В. К.). Но путь

их ведет сюда. И они уже стоят на этом
пути. Выбор пути уже сделан”. И он взы­
вал к веховцам: "Вернитесь же в ряды и
станьте на ваше уесто. Нужно продол­
жать общую работу русской интеллиген­
ции" (11).
Итак, веховцы, согласно характери­
стике кадета, "уже стоят” на пути, веду­
щем к "черносотенству”. Иначе оценива­
ли "Вехи” и левые, и правые идеологи,
которые прямо и открыто, без каких-либо
обиняков говорили об их фактическом
переходе в "черносотенный” лагерь (ра­
зумеется, первые говорили об этом с не­
годованием, а вторые с одобрением или
даже с восхищением). И в самом деле:
основной смысл статей главных авторов
"Вех” никак не вмещался в идеологию
центристских (не говоря уже о левых)
партий, включая даже наиболее "правую”
из них — "октябристскую”.
Правда, впоследствии те или иные ве­
ховцы проделали сложную, извилистую
эволюцию; "грехи молодости” (начиная с
пребывания в РСДРП) не прошли для них
даром. Более или менее прямым был, по­
жалуй, только путь С. И. Булгакова, во
многом отошедшего даже и от остальных
веховцев и вступившего в теснейшую
связь с вполне "правыми” В. В. Розано­
вым и П. А. Флоренским. Он, например,
оценивал и левые партии, и кадето$, и
октябристов в сущности ”по-черносотенному”.
С. И. Булгаков писал, в частности, о
2-й Государственной думе, где господст­
вовали "левые" депутаты: "Эта уличная
рвань, которая клички позорной не заслу­
живает. Возьмите с улицы первых попав­
шихся встречных... внушите им, что они
спасители России... и вы получите 2-ю
Государственную думу. И какими знаю­
щими, государственны м и, дельными
представлялись на этом фоне деловые
работники ведомств — "бюрократы”.
Но, по сути дела, столь же неприемле­
мы были для С. Н. Булгакова и кадеты,
игравшие ведущую роль ранее, в 1-й Ду­
ме: "Первая Государственная дума... об­
наружила полное отсутствие государст­
венного разума и особенно воли и досто­
инства перед революцией, и меньше все­
го
э то го
д остоинства
было
в
руководящей и ответственной кадетской
партии... Вечное равнение налево, трус­
ливое оглядывание по сторонам было ор­
ганически присуще партии и вождям... и
это не удивительно, потому что духовно
кадетизм был поражен тем же духом ниги­
лизма и беспочвенности, что революция.
В этом, духовном, смысле кадеты были и
остаются в моих глазах революционера­
ми в той же степени, как и большевики”
( 12 ).
Особое негодование С. Н. Булгако­
ва вызывала позиция "правого” кадета
В. А. Маклакова. Последний подчас до­
вольно резко расходился с Милюковым,
который в его глазах был слишком "ле­
вым”; тем не менее осенью 1915 года Мак­

лично к Государю с застарелым раздра­
лаков опубликовал вызвавшую сенсацию
жением... Только П. А. Флоренский знал и
статью "Трагическое положение”, осно­
делил мои чувства в сознании неотврати­
ванную на весьма прозрачной "подрыв­
мого...”
ной” аллегории:
Это булгаковское восприятие полити­
”Вы несетесь на автомобиле по крутой
ческой действительности тогдашней Рос­
и узкой дороге, — писал он, имея в виду
сии ничем не отличалось в своих основах
путь России в условиях тяжкой войны, —
от "черносотенного”, хотя С. Н. Булгаков
один неверный шаг, — и вы безвозвратно
никогда не решался объявить себя пря­
погибли. В автомобиле — близкие люди,
мым сторонником последнего.
родная мать ваш а И вдруг вы видите, что
Он писал о руководителях "черносо­
ваш шофер править не может... В автомо­
тенцев”, что ”они исповедовали право­
биле есть люди, которые умеют править
славие и народность, которые и я испове­
машиной, но оттеснить шофера на пол­
довал”, но все же ”я чувствовал себя в
ном ходу — трудная задача”. И Маклаков
трагическом почти одиночестве в своем
развил скользкую дилемму: или следует
же собственном лагере”, — то есть в ла­
подождать времени, ”когда минует опас­
гере "правых”.
ность” (то есть окончится война), или
Еще пойдет речь о том, почему С. Н.
внять матери, которая "будет просить вас
Булгаков (и, конечно, не только он) не мог
о помощи”, и все же немедля отстранить
в прямом смысле присоединиться к лиде­
не могущего править шофера (13).
С.
Н. Булгаков вспоминал позднее, какрам "организованного черносотенства”;
но в то ж е время совершенно ясно, что
”в обращение было пущено подлое слов­
его основные представления и убежде­
цо В. А. Маклакова о перемене шофера на
ния, если определять их место в полити­
полном ходу автомобиля, и среди му­
ческом спектре начала XX века, совпада­
жей — законодателей разума и совета (то
ли и м е н н о и т о л ь к о с "черносотен­
есть либеральных думских депутатов. —
ными”. Очень характернр его замечание:
B. К.) совершенно серьезно обсуждался
вопрос о том, внесет ли это какое-либо
”Из Г ос. думы я вышел таким ч е р н ы м ,
каким никогда не бывал”.
потрясение, или нет, причем, конечно,
А вот его восприятие Февральской ре­
разрешали в последнем смысле”. Сам же
волюции: "...начали ловить и водить пере­
C. Н. Булгаков, како й формулировал, "ви­
одетых городовых и околоточныхс диким
дел совершенно ясно, знал шестым чув­
ством, что Царь не шофер, которого мож­
и гнусным криком... появились сразу зло­
вещие длинноволосые типы с револьве­
но переменить, но скала, на которой ут­
верждаются копыта повиснувшего в воз­
рами в руках и соответствующие деви­
духе русского коня”.
цы... У меня была смерть на душе... А меж­
ду тем кругом все сходило с ума от радо­
С негодованием писал С. Н. Булгаков
сти... брехня Керенского еще не успела
о политике кадетов и октябристов в конце
опостылеть, вызывала восхищение (а я
1916 года, в канун Февраля: ”В это время
в Москве (где жил мыслитель. — В. К.)
еще за много лет по отчетам Думы возне­
происходили собрания, на которых от­
навидел этого ничтожного болтуна)... Я...
крыто обсуждался дворцовый перево­
знал сердцем, как там, в центре револю­
рот и говорилось об этом, как о собы­
ции ненавидели именно Царя, как там хо­
тии завтрашнего дня. Приезжал в М оск­
тели не конституции, а именно свержения
ву А. И. Гучков (лидер октябристов, —
Царя, какие ж и д ы (вьщелено С. Н. Бул­
В. К.), В. А. Маклаков, суетились и другие
гаковым. — В. К.) там давали направле­
спасители отечества”. И еще: "Особенное
ние. Все это я знал вперед и всего боял­
недоумение и негодование во мне вы­
ся — до цареубийства включительно — с
зывали в то время дела и речи кн. Г. Е.
первого ж е дня революции, ибо эта вели­
Львова, будущего премьера (Временного
кая подлость не может быть ничем по
правительства. — В. К.)... Его я знал... как
существу, как цареубийством, которое
верного слугу Царя, разумного, ответст­
есть настоящая черная месса революции.
венного, добросовестного русского че­
И вот понеслась весть за вестью: Царь
ловека, относившегося с непримиримым
отрекся. Одновременно в газетах появи­
отвращением к революционной сивухе, и
лись известия об "Александре Федоров­
вдруг его речи на ответственном посту
не” (по новой жидовской терминологии, с
(накануне Февральской революции Г. Е.
которой нельзя было примириться)” (14).
Львов стал председателем Всероссий­
Здесь естественно возникает вопрос о
ского земского союза. — В. К.) зовут пря­
роли еврейства в Революции — вопрос,
мо к революции... Это было для меня по­
которого мы еще не касались. С. Н. Бул­
казательным, потому что о всей интелли­
гаков писал позднее об "участии” еврей­
гентской черни не приходилось и гово­
ства в Российской революции: "Чувство
рить. Не иначе настроены были и мои
исторической правды заставляет при­
близкие: Н. А. Бердяев бердяевствовал в
знать, что количественно доля этого уча­
отношении ко мне и моему монархизму,
стия в личном составе правящего мень­
писал легкомысленные и безответствен­
шинства ужасающа. Россия сделалась
ные статьи о "темной силе”; кн. Е. Н. Тру­
жертвой "комиссаров”, которые проник­
бецкой плыл в широком русле кадетского
ли во все поры и щупальцами своими ох­
либерализма и, кроме того, относился
ватили все отрасли жизни... Еврейская

доля участия* в русском большевизме —
увы — непомерно и несоразмерно вели­
к а ..” И далее: "Еврейство в самом низшем
вырождении, хищничестве, властолюбии,
самомнении и всяком самоутверждении
совершило... значительнейшее в своих
последствиях насилие над Россией и осо­
бенно надев. Русью, которое было попыт­
кой ее духовного и физического удуше­
ния. По своему объективному смыслу это
была попытка духовного убийства Рос­
сии..." (15).

★ **
Но мы еще вернемся к этой острой
теме. Сейчас необходимо подвести итоги
изложенного выше. С. Н. Булгаков, как
ныне, пожалуй, общепризнано, один из
наиболее выдающихся представителей
русской (да и, конечно, не только рус­
ской) духовной культуры начала XX века.
А меаду тем его прямая "перекличка” с
умонастроением заведомых "черносотен­
цев” вполне очевидна. Еще ' раз повто­
рю: если определять "место”, "положе­
ние” С. Н. Булгакова в политическом
спектре эпохи Революции, — это именно
и только "черносотенство".
Конечно же, многие сегодняшние про­
грессисты и либералы будут резко возра­
жать, пытаясь доказывать, что между да­
же самыми "правыми” веховцами и, с дру­
гой стороны, "черносотенцами” якобы
нет ничего общего. В связи с этим умест­
но обратиться к весьма характерной
статье историка Владлена С ироткина
"Черносотенцы и "Вехи”, где предпринята
попытка убедить читателей в том, что ве­
ховцы в равной мере несовместимы и с
"левыми”, и с "правыми”. Правда, В. Си­
роткин не умолчал об очень выразитель- ной особенности "Вех”: в этом сборнике
сокрушительно развенчивались "левые”
(и революционеры, и либералы), но, —
признает В. Сироткин, — "о черносотен­
стве там ни слова — народопоклонничество и здесь сыграло роль самоцензуры!”
Автор вряд ли до конца осознал смысл
своего собственного суждения... Ведь
получается, что спровоцированные "ле­
выми” бунты и аграрные беспорядки не
являются, с точки зрения веховцев; выра­
жениями н а р о д н о й воли (именно
потому "народопоклонничество” вехов­
цев не мешает им отвергнуть все "левое”),
а сопротивление Революции со стороны
"черносотенцев” эти виднейшие мыслите­
ли, напротив, воспринимают как выраже­
ние подлинной н а р о д н о й воли, не
подлежащей критике! В это стоит вду­
маться...
Стремясь, так сказать, окончательно
разоблачить "черносотенцев”, В. Сирот­
кин пишет о речах Н. Е. Маркова ("черно­
сотенный” депутат Государственной ду­
мы): "Все это очень напоминало будущие
речи Муссолини и Гитлера... И не случай­

но в своей мракобесной книжке "Война
темных сил” Марков позднее восторгался
Муссолини”(16). В. Сироткин явно пола­
гает, что, сообщая об этом, он полностью
"отделил” веховцев от "черносотенцев”.
Однако веховец (и далеко не самый
правый) Н. А. Бердяев в одно время с
Марковым писал в своей книжке "Новое
средневековье": "Фашизм — единствен­
ное творческое явление в политической
жизни современной Европы... Значение
будут иметь лишь люди типа Муссолини,
единственного, быть может, творческогб
государственного деятеля Европы”(17).
Могут возразить, что Бердяев вообще
был крайне неустойчивым мыслителем и
у него можно обнаружить самые разные,
нередко несовместимые, суждения. Но
фашизм с его полным отрицанием "клас­
сических" форм демократии вещь весьма
и весьма определенная, конкретная, и
одинаковый легкомысленный восторг пе­
ред ним ясно свидетельствует, что у Бер­
дяева и Маркова были несомненные об­
щие основы мировосприятия.1 Словом,
попытки Владлена Сироткина и многих
других убедить нас в несовместимости
идеологии веховцев и "черносотенцев”
попросту несерьезны; деятель, в честь
которого получил свое имя историк Си­
роткин, то есть настоящий Владлен, был
гораздо более прав, когда в свое время
теснейшим образом связывал веховцев и
"черносотенцев” (о действительном соот­
ношении тех и других с фашизмом я скажу
ниже). В еще большей степени все это
относится к тем двум великим мыслите-,
лям, которые были "правее” веховцев и с
которыми, в частности, тесно сблизил­
ся в свои зрелые годы С. Н. Булгаков, —
П.\ А. Флоренскому и В. В. Розанову.
Впрочем, вопрос о Розанове даже и не
требует особого обсуждения, ибо и при
жизни, и вплоть До нашего времени его
вполне "заслуженно” именуют ”чернос 9>
тенцем”.
*
В связи с этим вспоминается один ха­
рактерный эпизод из недавней литератур­
ной жизни. Кличка "черносотенец" не раз
была употреблена в,обширной статье о
Розанове, сочиненной беззаветной со­
временной "либералкой” Аллой Латыни­
ной (см. журнал "Вопросы литературы”
№ 3 за 1975 тод). Вскоре на заседании
Приемной комиссии Московской писа­
тельской организаций решался вопрос о
вступлении А. Латыниной в Союз писате­
лей, — притом статья о Розанове рас­
сматривалась в качестве главного "до­
стижения” претендентки. Я, состоявший
тогда в сей комиссии, выступил против
приема А. Латыниной, однако о т н ю д ь
н е п о т о м у , что она "клеймила” Роза­
нова как "черносотенца”. Я говорил о
том, что претендентка, увы, пишет о гени­
альном мыслителе как о некоем сомни­
тельном писаке, ярюбы специализировав­
шемся на "политических доносах”, "поку­
шавшемся на свободу духа, свободу сло­

ва” (это Розанов-то!), проявлявшем "озадачивающую тенденциозность и стран­
ную глухоту (!) к художественной природе
произведения искусства”, "поразитель­
ную глубину непонимания^) Достоевско­
го” и т. д. и т. п. (все это— цитаты из статьи
Латыниной...) Я выразил уверенность в
том, что через какое-то время самой А.
Латыниной будет попросту с т ы д н о з а
этот свой жалкий опус (это время, я ду­
маю, уже настало; во всяком случае,
невозможно представить, чтобы А. Латы­
нина добровольно переиздала это свое
”творение”...).
Разумеется, мое выступление встрети­
ло в Приемной комиссии самый жесткий
отпор, и А. Латынина была принята в Союз
писателей — прежде всего, именно как
автор статьи о Розанове. Мое положение
в Комиссии стало после этого шатким, а
через какое-то время я постыдился про­
молчать и резко выступил против приема
в Союз писателей высокопоставленного
графомана— тогдашнего первого замми­
нистра иностранных дел Ковалева, кото­
рого рекомендовали” одновременно два
секретаря Союза (хотя это не одобряется
Уставом) — Андрей Вознесенский и Егор
Исаев. И тогда меня уже вообще вычерк­
нули из Приемной комиссии... Я же, при­
знаюсь, был весьма рад, что как-то по­
страдал из-за Розанова, которого теперь
издали аж миллионными тиражами (это
едва ли мог предвидеть и сам Василий
Васильевич!).
Сегодня остерегаются называть при­
знанного гениальным мыслителем Роза­
нова Черносотенцем”, но он, конечно же,
был "крайне правым”, хотя в то же время
невозможно представить его ч л е н о м
какой-либо п а р т и и . Впрочем, как уже
не раз говорилось, многие выдающиеся
деятели культуры не считали для себя
возможным войти в какую-либо полити­
ческую организацию.
Вместе с тем в высшей степени зако­
номерно, что в 1913 году Розанова изгна­
ли из формально "неполитической” орга­
низации — Религиозно-философского
общества, творцом которого, кстати ска­
зать, во многом был он сам. И это сделали
люди, несовместимые с ним именно в п ол и т и ч е с к о м плане (Д. С. Мережков­
ский, 3. Н. Гиппиус, Д. В. Философов, А. В.
Карташев, Н. А. Г редескул, Е. В. Аничков,
A. А. Мейер и т. д.), и Розанов был изгнан
именно за его "черносотенство”. А в чис­
ле его тогдашних защитников были вехо­
вец П. Б. Струве и С. А. Аскольдов (Алек­
сеев) — участник позднейшего сборника
”Из глубины” (1918), подготовленного к
изданию теми же веховцами.
Между прочим, "дискриминируя” Ро­
занова, Философов довольно-таки мерз­
ко сказал и о его единомышленнике Фло­
ренском: "Статья (речь идет об одной из
"черносотеннейших” статей Розанова. —
B. К.) помещена в "Богословском Вестни­
ке”, органе Московской Духовной Акаде­

мии... и статья Розанова не могла быть
понята читателями иначе... как мнение ре­
дактора, П. А. Флоренского, который со­
стоит профессором Академии, готовит
русских юношей к пастырской деятель­
ности...”(18). Иначе говоря, гнать надо
этого Флоренского из Академии и "Богословского вестника” — как мы выгнали
Розанова. Через двадцать лет, в 1933 го­
ду, ГПУ отправит П. А. Флоренского в
ГУЛАГ по обвинению в Черносотенстве"
и "фашизме” (эти слова есть в сохранив­
шихся следственных и иных материа­
лах)... И как "поучительна” эта переклич­
ка либеральных витий 1910-х годов и гепеушников! Но сия линия продолжается
еще и сегодня... Так, неведомый мне ав­
тор, Леонид Никитин, в 1990 году издал в
"демократическом” Московском изда­
тельстве "Прометей” брошюру под эф­
фектным названием "Здесь и теперь. Со­
временный опыт философско-религиоз­
ного исследования”, в которой, в частно­
сти, заявлено, что Павел Флоренский —
"один из самых ярких ревнителей... ре­
троградного направления... Значитель­
ность и глубину затронутых им проблем
нельзя недооценивать, но вместе с тем
нельзя, например, не заметить и того, что
он громит марбургскую школу неоканти­
анцев (ту самую, которую прошел Пастер­
нак)... почти с тем же непробиваемым па­
фосом собственной доброкачественно­
сти, с которым через 10— 15 лет Геббельс
открыто назовет их "жидами” и "дегенера­
тами”...
"Ретроградное” здесь, конечно же, си­
ноним "черносотенного”, хотя П. А. Фло­
ренский, как явствует йз текста, называл
марбургских неокантианцев "жидами” и
"дегенератами” как-то с к р ы т н о , — в
отличие от Геббельса, который делал это
"открыто”. Но что скажет тов. Никитин о
поэте, писавшем 19 июля 1912 года из
самого Марбурга об этих самых неоканти­
анцах: "Ах, они не существуют... Они не
падают в творчестве. Это скоты интел­
лектуализма”. Ведь так написал именно
тот Б. Л. Пастернак (см. его книгу: "Воз­
душные пути” — М., 1982, с. 7), который
для тов. Никитина является своего рода
высшим критерием ценности марбург­
ской школы (ведь она "та самая, которую
прошел Пастернак”). Тов. Никитин может
возразить, что позднее, в "Охранной гра­
моте”, Б. Л. Пастернак употреблял по от­
ношению к главе сей школы слово "гени­
альный”. Но тов. Никитин все же не сумел
понять пастернаковский текст, насквозь
проникнутый иронией; в этом тексте вме­
сто подлинной творческой гениальности
вдруг предстает как бы "реальный дух ма­
тематической физики”, — то есть, если
угодно, и н т е л л е к т у а л ь н о е ж и ­
в о т н о е ( не буду употреблять юноше­
с ко е пастернаковское слово "скот”). И,
вопреки тов. Никитину, Пастернак, всущ^
ности, отказался "проходить" школу Мар­
бурга: всего через несколько недель по-

еле начала соприкосновения с ней (пре­
рываемого к тому ж е бурным романом и
поездкой в Италию) он с явным отталки­
ванием от нее и даже, пожалуй, отвраще­
нием бежал из Марбурга в Москву...
Это отнюдь не значит, что Пастернак
недооценивал марбургскую философ­
скую школу; ее методологические, "инст­
рументальные" достижения очевидны и в
известном смысле уникальны (их очень
высоко ценил, в частности, М. М. Бахтин).
Но, если выразиться попросту, в этой фи­
лософии не было почти ничего "для ду­
ши”... Поэтому Пастернак и сказал о мар­
бургских философах, что они "не сущест­
вуют; а этот "приговор" вполне можно вы­
разить по-другому: они д е г е н е р и р о ­
в а л и , утратили основное в человеке.
Словом, если тов. Никитину угодно ви­
деть в суждениях Флоренского "скрытый"
смысл, лодобный смыслу суждений Геб­
бельса, то он должен, обязан охарактери­
зовать точно так же и суждения Пастер­
нака...
Впрочем, все здесь обстоит гораздо
проще: тов. Никитин, в силу или отсутст­
вия способностей, или недостаточной
подготовленности, по сути дела не/ю нимает ни Флоренского, ни Пастернака, ни
Марбургскую школу: он только наклеива­
ет не им придуманные ярлыки оценок (и
негативных, и позитивных). Но пора бы
ему все же понять самую малость: до пре­
дела п о с т ы д н о ставить в один ряд с
Геббельсом человека, который был за­
гублен в результате аналогичного лживо­
го обвинения... Это, кстати сказать, неиз­
меримо хуже, чем быть "интеллектуаль­
ным скотом”...

***
Вернемся еще раз к вопросу о непос­
редственном участии людей с "черносо­
тенной” идеологией в соответствующих
"организациях”. Прославленный живопи­
сец В. М. Васнецов, получив предложение
стать одним из членов-учредителей "чер­
носотенного” Русского собрания, писал в
своем ответном послании:
"По существу я не имел бы ничего про­
тив; но дело в том, что на моей ответст­
венности на долгие годы лежит столь
серьезная художественная задача, что я
все свои духовные и физические силы
обязан сосредоточить на выполнении
ее... Кроме того, работы эти, мне кажется,
в п о л н е соответствуют( вьделено
мною. — В. К.) тем задачам, выполнение
которых поставило себе целью "Русское
собрание"...(19). В. М. Васнецов исключи­
тельно высоко ценил деятельность В. А.
Грингмута, Л. А. Тихомирова, В. Л. Кигна
(Дедлова) и других виднейших "черносо­
тенцев”. По его превосходному рисунку
была изготовлена торжественная хоругвь
(род знамени) Русской монархической
партии.
10

"Наш современник" № 1 0

Близкий Васнецову великий живопи­
сец М. В. Нестеров преклонялся перед
сочинениями "черносотенного” епископа
Антония (Храповицкого). Он, в частности,
сравнивал его и также чрезвычайно вы­
соко ценимого им В. В. Розанова, кото­
рый, по его выражению, "кладет камень
з<а камнем в подготовке больших и смелых
решений в религиозных вопросах. Теперь
по Руси немного таких, как он, и наисиль­
нейший и наиболее обаятельный... епи­
скоп Уфимский и Мензелинский Антоний
(Храповицкий)"(20). Впоследствии, 19 ок­
тября 1917 года, Нестеров сообщал: "Сей­
час пишу архиепископа Антония (Храпо­
вицкого), возможного патриарха Всерос­
сийского" (там же, с. 277). Этот превос­
хо дн ы й п о р т р е т х р а н и т с я ны не в
Третьяковской галерее.
Поскольку Антоний — один из "про­
клятых”, искусствоведы, пишущие о Не­
стерове, пытаются утверждать, что художник-де в этом портрете "разоблачил”
архиепископа. Так, в одной из книг о твор­
честве Нестерова читаем: "Уже в 1909 го­
ду В. И. Ленин называл Антония Волын­
ского "владыкой черносотенных изуве­
ров”... "Поэтому на нестеровском портре­
т е п р е д с т а е т , мол, "в л а с тн о е и
неприятное лицо человека... полного
жажды власти и гордыни... Холеные,-по­
родистые, почти сжатые в кулак и вместе
с тем как бы покоящиеся на архиерей­
ском жезле руки...” и т. д .(21). ,
Это, конечно же, всецело тенденциоз­
ное "толкование” портрета. Тут уместно
вспомнить зарисовку Антония, сделан­
ную в мемуарах знаменитого лидера "пар­
тии националистов” В. В. Шульгина. Он не
знал полотна Нестерова, но зато в 1909
году присутствовал на встрече епископа
Антония с Николаем II: "Этот архиерей
имел удивительно представительную
внешность. Некоторые говорили, что он
лохож на Бога Саваофа, как его представ-,
ляют себе в простоте души своей народ­
ные богомазы. В величественной лиловой
мантии он стоял перед Царем,, опираясь
обеими руками на свой пастырский по­
сох. Он говорил об отношениях монарха
и Государственной думы”...(22).
Этот словесный "портрет" близок к нестеровскому, только в последнем, —
оконченном уже после большевистского
переворота, — есть черты глубочайшего
страдания и скорби, но очевидна и не­
преклонность. И то, что советский искус­
ствовед обозначает словами "жажда вла­
сти” и "гордыня”, в действительности есть
вера в конечную победу и презрение к
насильникам. В связи с нестеровским
портретом архиепископа Антония необ­
ходимо напомнить, что в том же 1917 году
(летом) он написал двойной портрет
"Мыслители”, на котором запечатлены
С. Н. Булгаков и П. А. Флоренский, а также
собирался создать еще портрет В. В. Ро­
занова, но вынужден был отказаться от
своего намерения, ибо гениальный мыс-

литель и писатель был уже тяжко болен и,
как вспоминал М. В. Нестеров позднее в
своем ярком очерке ”В. В. Розанов”, "раз­
руш ался, и мало было надежд воскресить
в нем былое. Время для такого портрета
прошло, прошло безвозвратно...”(23).
"Йыбор” героев своих полотен, сде­
ланный в 1917 году, великим русским жи­
вописцем начала XX века (я вовсе не хо­
чу умалять достоинства М. А. Врубеля,
В. А. Серова или значительно более моло­
дого Б. М. Кустодиева, но первенство
М. В. Нестерова все же неоспоримо), сам
по себе очень много значит. Проникно­
венное чутье художника избрало этих че­
тырех наиболее глубоких духовных вож­
дей русской культуры эпохи Революции...
Рядом с ними неизбежно отходят на вто­
рой план все остальные (включая даже и
других участников сборника "Вехи” — не
говоря уже о либеральных и революцион­
ных идеологах). Никто из них — сейчас
это уже более или менее ясно каждому
беспристрастному наблюдателю— не мо­
жет быть поставлен в один ряд с Розано­
вым, Флоренским, С. Н. Булгаковым и
м итрополитом А нтонием (Х р апо ви ц­
ким). Либеральные идеологи — будь то
П. Н. Милюков или М. М. Ковалевский,
Д. С. Мережковский, или Л. Шестов, и да­
же философ Е. Н. Трубецкой — не подни­
мались и не могли подняться до этого
уровня (о революционных идеологах
здесь и говорить не приходится — их
мышление было попросту примитивным).
Одна из важнейших причин "первенст­
ва” консервативных идеологов кроется в
проблеме культурного "наследства”. Воп­
рос о наследстве был остро поставлен, в
частности, в сборнике "Вехи” и в полеми­
ке вокруг него. Тот же С. И. Булгаков (как
и прямые "черносотенцы) считал необхо­
димым продолжать дело Киреевского,
Гоголя, Хомякова, Тютчева, братьев Ак­
саковых, Самарина, Достоевского, Стра­
хова, Леонтьева, которые основывались
на "триаде" православия, самодержавия
и народности. "Учителями” же его против­
ников были поздний Белинский, Черны­
шевский, Добролюбов, Писарев, Михай­
ловский, Лавров,' Шелгунов и т. п. Ныне
любой мыслящий человек понимает, что
с точки зрения к у л ь т у р ы первые
представляют собой не просто "более вы­
дающихся”, но явления совершенно ино­
го, высшего порядка Однако в начале XX
века либералы (не говоря уже о револю­
ционерах) вообще не изучали (да и не
имели достаточной подготовки, чтобы
изучить и понять) этих крупнейших мыс­
лителей России; в их глазах они являли
собой чуждых и враждебных "реакционе­
ров”.
Впрочем, это была уже давно, еще в
XIX веке сложившаяся и безусловно гос­
подствующая тенденция, о которой рез­
ко, но совершенно точно писал, напри­
мер, веховец С. Л. Франк в книге "Круше­
ние кумиров”:

"...сколько жертв вообще было прине­
сено на алтарь революционного или "про­
грессивного” общественного мнения!..
Едва ли можно найти хоть одного подлин­
но даровитого, самобытного, вдохновен­
ного русского писателя или мыслителя,
который не подвергался бы этому мо­
ральному бойкоту, не претерпел бы от
него гонений, презрения и глумлений.
Аполлон Григорьев и Достоевский, Лес­
ков и Константин Леонтьев — вот первые
приходящие в голову самые крупные име­
на гениев или по крайней мере настоящих
вдохновенных национальных писателей,
травимых, если не затравленных, мораль­
ным судом прогрессивного общ ества
Другим же, мало известным жертвам это­
го суда — нет числа”!(24)
Все это привело к поистине диким ре­
зультатам, рельефно отразившимся, на­
пример, в следующем факте. В начале XX
века не раз издавался "Опыт библиогра­
фического пособия" — "Русские писате­
ли XIX— XX ст.”, составленный влия­
тельным "прогрессивным” книговедом
И. В. Владиславлевым. Это "пособие" (ко­
торое по охвату имен значительно шире
назвадия, так как в нем представлены не
только писатели в узком смысле — то
есть художники слова, — ной многие важ­
нейшие с точки зрения составителя "иде­
ологи”) было, так сказать, "вратами куль­
туры" для всей интеллигенции. И вот что
прямо-таки замечательно: в дореволюци­
онных изданиях этого "пособия” (1909 и
1913 годы) имя Константина Леонтьева
(хотя он, между прочим, опубликовал w
ряд романов и повестей) вообще отсутст­
вует! А между тем в "пособии” множество
имен заурядных и просто ничтожных— но
зато "прогрессивных”! — идеологов —
современников гениального мыслителя
(М. Антонович, К. Арсеньев, В . БервиФлеровский, В. Зайцев, А. Скабичев­
ский, С. Шашков, И. Шел Гунов и т. д.), чьи
сочинения ныне и читалгь-то невозможно.
Точно так же отсутствует в "пособии”
и имя Розанова, хотя есть целый ряд имен
его менее, гораздо менее или прямо-таки
несоизмеримо менее значительных со­
временников, — таких, как А. Айхенвальд,
А. Богданович, С. Венгеров, А. Волын­
ский, А. Горнфельд, Р. Иванов-Разумник,
П. Коган, В. Кранихфельд А. Луначар­
ский, В. Львов-Рогачевский, А. Ляцкий,
Е. Соловьев-Андреевич, В. Фриче, Л. Ше­
стов и т. п. Эти авторы, в отличие от Роза­
нова, были так или иначе связаны с каде­
тами, или эсерами, или социал-демокра­
тами.
Любопытно, что в послереволюцион- ,
ное издание своего "пособия” [ (1918)
Владиславлев, — видимо, слегка "поум­
нев”, — включил и Леонтьева и Роза­
нова.
Но, конечно, для начала XX века ха­
рактерно не только прискорбное "замал­
чивание" ценнейшего наследства рус­
ской культуры, а и жестокая борьба про­

тив него. Вот весьма впечатляющий рас­
сказ В. В. Розанова:
”— Нужно преодолеть Достоевско­
го, — это взял темою себе в памятной
речи, посвященной Достоевскому, в Ре­
лигиозно-Философском собрании (долж­
но быть, в 1913 или 1914 году). — Столпнер(25). Диалектика, философия и психо­
логия всего Достоевского... такова, что
пока она не опрокинута, пока не показана
ее ложность, дотоле русский человек,
русское общество, вообще Россия — не
может двинуться вперед...
Шестов, тоже еврей, сидя у меня, спро­
сил:
— К какой бы из теперешних партий
примкнул Достоевский, если бы был жив?
Я молчал. Он продолжал:
— Разумеется, к самой черносотенной
партии, к Союзу русского народа и "ис­
тинно русских людей”.
Догадавшись, я сказал:
— Конечно.
Не забудем, что... Достоевский стал на
сторону мясников, поколотивших студен­
тов в Охотном ряду (Москва). На бешен­
ство печати он сказал, обращаясь, собст­
венно, к студентам: "Мясником был и
Кузьма Минин-Сухорукий”.
Достоевский еще не пережил 1-го
марта (то есть убийства Александра II. —
В. К.). Можно представить себе ярость,
какую бы он после этого почувствовал...
Но достаточно и мясников: он очевидно
бы примкнул к тем, кто после 17 октяб­
ря и "великой забастовки” (1905 года —
В. К.) начал громить интеллигенцию вТвери, в Томске, в Одессе" (26).
Стоит добавить к этому, что вдова До­
стоевского, благороднейшая Анна Гри­
горьевна, стремившаяся так или иначе
продолжать его деятельность, сочла сво­
им долгом стать действительным членом
"черносотенного” Русского собрания...
Нельзя умолчать о характерной и посвоему забавной ситуации, в которой ока­
зались сегодня, сейчас "прогрессистские” идеологи: с одной стороны, они
яростно борются против "консервато­
ров”, но в то же время они не могут не
сознавать, что почти все наиболее выда­
ющиеся идеологи России XIX века были
отнюдь не "прогрессистами”; последние
за редкими исключениями являли собой
нечто заведомо "второсортное”. Ныне
просто невозможно всерьез изучать со­
чинения Добролюбова, Чернышевского,
Писарева и т. п., чего никак не скажешь о
Леонтьеве, Данилевском, Ап. Григорьеве.
И возникает диковатый парадокс: многие

теперешние "прогрессисты" выше всего
ценят в п р о ш л о м мыслителей именно
того "направления”, которое с е г о д н я
они с пеной у рта отрицают...

1) К л ю ч е в с к и й В. О. Сочинения в
восьми томах. — М., 1959, т. VI, с. 157, 159,
165.
2) Цит. по кн.: С т е п а н о в С. А. Чер­
ная сотня в России (1905— 1914 гг.). — М.,
1992, с. 9.
31Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 226.
4) С т е п а н о в С. А., указ, соч., т. 226.
5) Звенья. Исторический альманах. Вы­
пуск 2. — М — СПб, 1992, с. 342.
6) Б л о к А л е к с а н д р . Собрание
сочинений в восьми томах. — М. — Л., 1963,
т. 7. с. 14.
7) Аврех А. Я. Распад третьеиюньской си­
стемы. — М., 1985, с. 15, 16.
8) Д. И. Менделеев в воспоминаниях со­
временников. — М., 1973, с. 69.
9)
Т р о ц к и й Л . Литература и револю­
ция. — М., 1991, с. 230.
10) Г и п п и у с З и н а и д а . Живые лица.
Воспоминания. — Тб., 1991, с. 26. 28.
11) Интеллигенция в России. Сборник ста­
тей.
СПб, 1910, с. 130, 113, 171, 191.
12) Б у л г а к о в С. И. Христианский
социализм. — Новосибирск, 1991, с. 302, 300.
13) Цит. по кн.: С т а р ц е в В. И. Русская
буржуазия и самодержавие в 1905— 1917 гг. —
Л., 1977, с. 182.
14) Б у л г а к о в С. Н., цит. изд., с. 310, 300,
302,313.
15) Б у л г а к о в С е р г е й , п р о т.
Христианство и еврейский вопрос. — Париж.
1991, с. 121. 137.
' 1 6 ) С и р о т к и н В . Г. Вехи отечественной
истории. Очерки и публицистика. — М., 1991,
с. 58, 49.
17) Б е р д я е в Н. А. Новое средневеко­
вье. — Берлин, 1924, с. 28, 78.
18) См. "Наш современник". 1990, Ns 10,.
с. 112.
19) Виктор Михайлович Васнецов. Письма.
Дневники. Воспоминания. Суждения совре­
менников. — М., 1987, с. 183.
20) Н е с т е р о в М. В. Письма. Избран­
ное. — М., 1988, с. 198.
21) Н и к о н о в а И. Михаил Васильевич
Нестеров. — М., 1962, с. 101.
22) Ш у л ь г и н В. Годы. Воспоминания
бывшего члена Государственной думы. — М,
1979, с. 92.
23) Михаил Васильевич Нестеров. 1862—
1942. — М., 1990, с. 92.
24) Ф р а н к С. Л. Сочинения. М.. 1990,
с. 154.
25) С т о л п и е р Б. Г. (1871— 1967) — лек­
тор и переводчик в области философии, с
1920 г. — профессор.
26) Р о з а н о в В. В. Мимолетное. 1915. —
см. журн. "Начала", 1992, Ns 3, с. 21.

( Продолжение следует)

поиски истины
ДУГЛА СРИ Д

СПОР О СИОНЕ
(2500 ЛЕТ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА)
ЕРЕСЬ ДОКТОРА ГЕРЦЛЯ
Т> течение шести лет, с 1897 по 1903 годы, доктор Теодор Герцдъ, рядовой
" с о т р у д н и к венской еврейской газеты ”Neue Freie Presse” , был мировой фигурой совершенно необычного характера. Он создал сионизм, как организованную
политическую силу, и это стало роковым как для него самого, так и для многих
других евреев, пошедших по его стопам. Он ввел сионизм в жизнь Запада, хотя
сам он был при этом всего лишь маловажной тенью, продуктом венских кафе с их
”Sacher Torte” и ”Kaffee mit Schlagober”. Он оказался в роли человека, которого
ловкий антрепренер использовал ради его .связей, выбросив за борт, как только
дело хорошо стало на ноги. Он никогда не был настоящим вождем сионизма, начав
понимать это уже на первом конгрессе 1897 года, когда он со страхом и тревогой
заметил, что ”перед нами вдруг поднялось русское еврейство, силу которого мы
даже не подозревали” ; к 1904 году его жалкая роль пленника в чужих руках стала
ему совершенно ясна, и это убило его.
Он написал как-то, что в Базеле в 1897 году ”я основал еврейское государст­
во... навязав нашим людям чувство гражданственности и заставив их чувстврвать себя Национальным Собранием” . Последующие шесть лет подтвердили на
конкретных событиях то, что имел в виду в 1882 году Лев Пинскер, говоря об
”оказании непреодолимого давления на международную политику настоящего
времени”. Венский журналист Герцль, ррдом из Будапешта, начал свое триум­
фальное турне по столицам, летая, как цирковой артист в ослепительном свете с
трапеции на трапецию, по высшему свету Европы. Императоры, власть имущие
и государственные мужи принимали его, видя в нем представителя всех евреев,
однако разница между тем, чем он казался и чем он был в действительности, была
немалой; его ближайший помощник Макс Нордау сказал после его смерти: ”У
нашего народа был Герцль, но у Герцля никогда не было своего народа”; талму­
дистский раввинат на Востоке презирал его как очередного ложного мессию, стоя
между ним и сколько-нибудь существенной массой последователей.
Мир, в котором вращался Герц ль, казался крепко стоящим на непоколебимых
основах. Коронованная вдова в Виндзорском замке и стареющий барин в Шенбруннском дворце были любимцами своих народов; кайзер в Берлине тоже не
молодел, становясь мягче и обходительнее; русский царь все еще был ”царем-6атюшкой” для своего народа; повсюду царили законность и право людей на спра­
ведливый Суд; фабричное закрепощение уступало место человечным условиям
труда. Однако повсюду правители и политики знали, что для полного успеха
нужно время, и боялись, что мировая революция остановит этот процесс, уничто­
жив достигнутое, ибо к этому времени тайный заговор Вейсхаупта, разрастаясь в
описанную Дизраэли ”сеть тайных обществ” , превратился в социалистическую
партию коммунизма, организованную во всех странах.
Метод Герцля заключался в эксплуатации этого всеобщего страха для дости­
жения его цели — создания еврейского государства. Он обещал внутренний мир
там, где эта цель будет поддержана, и революцию в противном случае, утверждая,
что говорит от имени всех евреев. Это, разумеется, равнялось признанию, что
Продолжение. Начало в №№ 6, 7 и 9 за 1993 год.

руководство мировой революцией было в еврейских руках, лишний раз подтвер­
ждая то, что давно уже было сказано Дизраэли и Бакуниным. Свою веру в
действенность этого метода он выразил знаменитой фразой: "Когда мы тонем, мы
становимся революционным пролетариатом; когда мы идем в гору, растет всемо­
гущая власть наших денег”.
Великому герцогу Баденскому Герцль обещал ослабить революционную про­
паганду в Европе в соответствии с удовлетворением властями его территориаль­
ных амбиций. После этого у ворот Иерусалима с ним беседовал германский кай­
зер, в каске и верхом на белом коне, обещав передать султану предложение
Герцля о создании в Палестине до/оворной компании под германским протекто­
ратом. Когда из этого ничего не вышло, Герцль пригрозил революцией и кайзеру:
”Если наше дело провалится, то сотни тысяч наших сторонников, как один
человек, вступят в революционные партии”.
В России Герцль был принят царем и говорил с ним в том же духе (Прим,
перев.: Русский царь Герцля не принимал, он был принят мин-ром вн. дел Плеве).
Примерно в то же время происходил третий Всемирный Сионистский Конгресс,
на котором было поставлено, что каждый еврей, ставший членом сионистской
организации, признает суверенную власть тогда еще мифического еврейского
государства. Раввин Эльмер Бергер отмечает, что тем самым Сплоченное, геттоизированное существование еврейства снова стало реальностью в еще более
широком масштабе, чем когда-либо раньше”.
Следующим владыкой, с которым разговаривал Герцль, был турецкий сул­
тан. Все эти путешествия не привели ни к чему существенному, но когда он
перенес свою деятельность в Англию, ему удалось добиться крупного успеха.
Подготовляя там одно из решающих событий в мировой истории, он явно имел
доступ к самым высшим сферам, и его нигде не записанные переговоры определя­
ли судьбы не только тех англичан, которые тогда еще лежали в колыбелях, но и
их детей и внуков.
Кто устраивал какому-то доктору Герцлю из Вены приемы у великих мира
сего во всех странах Европы и по чьим советам они терпеливо выслушивали его
наглые и в то же время угрожающие требования? Ясно, что ”царские врата” (его
собственное выражение) раскрывались перед ним не только потому, что он собрал
в Базеле 197 столь же малоизвестных лиц, принявших какую-то резолюцию.
Другие, гораздо более влиятельные, чем он, должны были приложить руку к делу,
устранив с его пути швейцаров, лакеев, секретарей, камергеров и всех прочих,
призванных не допускать назойливых посетителей к своим хозяевам.
Здесь наша повесть переходит в область, секреты которой охраняются особен­
но ревниво. Источники мировой революции, ее цели и захват ее руководства
евреями доказаны множеством собранных за это время документов; существова­
ние описанной Дизраэли ”сети” , покрывающей земной шар, известно всем; ха­
рактер "революционного пролетариата” тоже вполне ясен. Однако, кроме всего
этого, существовала и вторая "сеть” влиятельных людей в высших сферах, где
власть денежного мешка могла быть использована для оказания "непреодолимого
давления на международную политику”. Именно эта сеть людей, работающих во
всех странах на достижение одной, общей цели, и позволила Герцлю с его домо­
гательствами проникнуть на самые высшие ступени.
Опытные наблюдатели мировой политики знают об этой силе, по сей день
действующей на высшем уровне международных отношений. Сионистские про­
пагандисты делают вид, будто еврейская оппозиция сионизму исходила из одних
только кругов "солидных евреев” , "еврейских магнатов” и "богачей” (все эти
определения постоянно встречаются, например, в книге Хаима Вейцмана). В
действительности же раскол в иудаизме шел по вертикали, равно затрагивая и
богатых, и бедных, и хотя большинство западных евреев было решительно враж­
дебно сионизму, но в числе просионистского меньшинства были именно наиболее
влиятельные и богатые евреи. Они одни в состоянии были обеспечить сионистско­
му призраку в лице Герцля успех его балетных прыжков в стиле Нижинского во
дворцы и министерские кабинеты, куда он вдруг стал вхож, как если бы родился
знатной персоной. Его покровители явно были в союзе с организованной силой
сионизма — местечковыми общинами русского талмудизма. Кастейн пишет, что
"исполнительный комитет” , созданный в Базеле 197-ю делегатами, "был первым
воплощением настоящего еврейского интернационала”. Другими словами, что

существовало и раньше, получило теперь свое видимое выражение. "Еврейский
интернационал" давно был налицо и притом достаточно силен, чтобы обеспечить
Герц лю аудиенции у королей и министров.
Об этой международной "сети" законспирированных единомышленников в
дни доктора Герцля на самом высшем уровне европейского общества историк
может составить себе представление только путем тщательного сопоставления
мозаики отдельных эпизодов и наблюдений (в наши дни их существование и
согласованные действия наглядно доказуемы, как будет показано в дальнейших
главах, на основании растущей массы литературы и документальных свиде­
тельств). Например, Вейцман пишет, что коща он в разговоре с Герцлем назвал
влиятельного английского еврея, сэра Френсиса Монтефиоре, дураком, то Герцль
ему возразил: "Зато он открывает мне царские врата". Далее, некий барон Гирш,
венский еврей и банкир, был главным покровителем Герцля, снабжавшим его
деньгами; о нем австрийский историк, граф Карл Лонъяй (см. библиографию)
сообщает, что он отвалил немалый куш (100 000 гульденов) кронпринцу Рудо­
льфу Австрийскому, когда тот, перед самоубийством в Майерлинге, пожелал
обеспечить одну из своих "приятельниц". Сделано это было "в благодарность за
услугу, оказанную кронпринцем банкиру в декабре (очевидно 1888 г. — Прим,
перев.), когда тот устроил ему встречу с принцем Уэльским” , будущим королем
Англии, Эдуардом VII. В результате этой встречи барон Гирш стал доверенным
лицом принца Уэльского, частным банкиром и финансовым советником будущего
английского короля. Он же был шурином английского банкира Бишофсгейма,
совладельца лондонской еврейской финансовой фирмы "Бишофсгейм и Гольдсмит"; другим совладельцем той же компании был родившийся в Германии бога­
тевший еврей сэр Эрнест Кассель. Как пишет в своем биографическом исследова­
нии английский историк Брайан Коннель (см. библиографию), сэр Эрнест унас­
ледовал от барона Гирша дружбу с будущим английским королем: "Если Гирш
был доверенным лицом, то Кассель стал ближайшим личным другом Эдуар­
да VII". Он был последним, кто видел кораля перед его смертью; король в день
смерти настаивал на обещанном сэру Эрнесту разговоре и должен был встать с
постели, чтобы одеться. Заканчивая эту историю, Коннель пишет: "Существова­
ло маленькое интернациональное братство, в котором он (Кассель) был, веро­
ятно, ведущим членом среди людей с аналогичным положением, с которыми*он
сблизился во время своих многочисленных путешествий. В их числе были: Макс
Варбург, глава большого банкирского дома в Гамбурге; Эдуард Нетцлин, прези­
дент Парижского и Нидерландского банка в Париже; Франц Филипсон — банкир
в Брюсселе; Вертхейм и Гомперц в Амстердаме, также банкиры, и прежде всего
Яков Ш ифф из фирмы "Кун, Леб и Ко" в Нью-Йорке. Этих людей со зы ва л а
воедино общность расы и интересов. Тонкая паутина их связей реагировала на
малейшее прикосновение. Они поддерживали между собой невероятно точную
сеть экономической, политической и финансовой разведки на самом высшем
уровне . Они могли прекратить поддержку в одном месте и предоставить фонды
в другом; они могли с быстротой молнии и в полной тайне перебрасывать
громадные суммы денег из одного конца своей финансовой империи в другой,
влияя на политические решения в десятках различных стран”.
"Общность расы и интересов... паутина... сеть... разведка на высшем уровне...
перебрасывание громадных денежных сумм... влияние на политические реше­
ния..."; трудно сомневаться в том, что это и был тот "еврейский интернационал",
о котором писал Кастейн, и тот аппарат, который действовал поверх всех государ­
ственных границ, поддерживая и продвигая Герцдя. Ничем иным нельзя объяс­
нить последующие действия британского правительства, и если ранее еще могли
существовать какие-то сомнения относительно согласованных действий этих сил,
за спиной всех народов и без всякого их участия, то события середины нашего века
их окончательно развеяли. С такой силой за спиной доктор Герц ль мог предъяв­
лять требования и угрожать. Среди могущественных людей, входивших в состав
этого международного директората (это обозначение отнюдь не представляется
нам преувеличенным), в то время, может быть, еще и не все уверовали в сионизм,
а некоторые, возможно, в душе его вовсе и не одобряли. Тем не менее, по глубо­
кому убеждению автора этих строк, даже они были недостаточно сильны, чтобы
противодействовать или хотя бы только отказать в поддержке политике, которую
преследовали старейшины секты сионских мудрецов.

Разъезды Гердля начинали втайне приносить плоды, и он продолжал свои
путешествия. Маленький венгерский еврей немало гордился своим неожиданным
возвышением, наслаждаясь элегантным обществом во фраках и белых перчатках,
с приемами при свете канделябров. Талмудистские мудрецы из грязных местечек
черты оседлости, выросшие в кафтанах и пейсах, презирали этого выхоленного
представителя ”западной эмансипации” , но использовали его, готовясь в то же
время от него отделаться.
В 1903 году в жизни Герцля произошло событие, напоминавшее то, что
случилось с Саббатаи Цеви в 1666 году. Он приехал в Россию, становясь во время
посещений еврейских местечек объектом восторженных оваций со стороны наив­
ных единоверцев, приветствовавших его почти как мессию. 0 н попробовал убе­
дить русское правительство оказать давление на султана в предложенном им деле
организации договорной компании в Палестине. Герцль произвел некоторое впе­
чатление на русского министра внутренних дел Плеве, которому он заявил, что
действует ”от имени всех российских евреев/’.
Если он сам верил этому, то очень скоро его постигло разочарование. Он
сделал неожиданный шаг, свидетельствовавший либо о его безграничной смело­
сти, либо же о полном непонимании того, что происходило вокруг н е т (с такими
людьми, как он, это часто случается). Беседуя с Плеве, он выдвинул свой обычный
аргумент — "либо сионизм, Дибо революция”, а чтобы придать больший вес своим
словам, Герцль призвал русских евреев в о з д е р ж а т ь с я о т р е в о л ю ц и о н н о й д е я ­
т е л ь н о с т и , обсуждая в русских правительственных кругах их "эмансипацию”.
Этим он подписал смертный приговор своей политической карьере, а вскоре
приказал долго жить и сам. В глазах сионских мудрецов Герцль впал в ересь,
сунувшись в запретную для него комнату. Они всеми силами старались предотв­
ратить еврейскую эмансипацию в России,1видя в ней потерю своей власти над
еврейством. Кроме того; если бы его переговоры с русским правительством закон­
чились успешно, то в стране наступило бы успокоение, а это означало бы конец
пропагандным россказням о "преследовании евреев” й России.
Когда он вернулся, чтобы выступить на шестом конгрессе Всемирной Сиони­
стской Организации, грозный рок встал перед ним в виде слитной массы русских
евреев, и теперь это было уже не только "унизительным” , как он писал ранее, но
и прямой угрозой. В этот критический момент Герцль еще воображал, что у него
в кармане козырной туз, и выложил его на стол* сообщив, что в результате
переговоров в Лондоне, при поддержке "непреодолимого давления”, британское
правительство предложило ему, Терплю из редакции Neue Freie Presse, целую
страну в Африке — Угацду! Если в истории когда-либо произошло нечто еще более
странное, то это явно ускользнуло от нашего внимания. Козырная карта Герцля
оказалась двойкой. 295 делегатов проголосовали за принятие английского пред­
ложения, но 175 голосовали против; стало ясно, что Герцль говорил далеко не от
имени в с е х е в р е е в . Значительное большинство этих 175 несогласных были русски ­
ми евреями. Толпы простых! евреев приветствовали в свое время Герцля, как
мессию, но эти 175 эмиссаров местечкового раввината наложили на него прокля­
тие, поскольку Уганда была бы концом их планов. Они демонстративно распро­
стерлись на полу, как это делается при оплакивании умерших или разрушении
храмд 1 Одна из женщин назвала великого доктора Герцля предателем, а после его
ухода карта Уганды была разорвана в клочья.
Если верить тому, что говорил и писал Герцль, то ему навсеща осталось
непонятным, почему еврейские эмиссары из России отказались даже и думать о
каком-либо ином месте для евреев, кроме Палестины, и если он искренен, то он
должен был обличаться поразительным простодушиём. Вся его деятельность стро­
илась на том, что необходимо предоставить "убежище” для "преследуемых евре­
ев”, а таковыми были, разумеется, евреи в России, поскольку во всех других
странах они давно уже пользовались полным равноправием. Если так, то нужно
было бы радоваться любому убежищу, и он сумел им его обеспечить; а если
кто-нибудь из евреев предпочел бы остаться в России и переговоры Герцля с
русским правительством об эмансипации, то есть о полном уравнении в правах,
также закончились бы успешно, то и эти оставшиеся получили бы в России все,
чего они только могли желать.
С точки зрения талмудистского раввината в России, дело обстояло, разуме­
ется, совершенно по-иному. Они тоже распространяли сказки о "преследовании

щ

евреев в России” , не допуская никакой эмансипации на деле, но все это нужно
было исключительно для выполнения древнего "закона” , требовавшего, прежде
всего, захвата Палестины, со всеми последствиями, также заранее предписанны­
ми ”законом”. Принятие Уганды стало бы судным днем талмудистского иудаизма.
Вейцман описывает последнее унижение Герцля. После голосования он хотел
встретиться с отвернувшимися от него евреями из России и пошел в их комнату
заседаний. ”Он вошел, усталый и осунувшийся. Его встретило гробовое молчание.
Никто не поднялся, чтобы приветствовать его, никто не аплодировал, когда он
кончил говорить. Это был первый случай, когда собрание сионистов так встретило
доктора Герцля: его, кумира всех сионистов”.
Первый случай оказался и последним. Меньше чем через год после этого
Герцль умер в возрасте всего лишь 44 лет, и о его смерти трудно делать какие-либо
заключения. Еврейские писатели сообщают о ней лишь весьма туманно. Еврей­
ская Энциклопедия пишет, что в жизни ему пришлось претерпеть многое и что
это и было причиной его смерти, другие авторитетные источники отделываются
столь же неясными, хотя и многозначительными намеками. Кто на протяжении
многих столетий подвергался анафеме или отлучению со стороны правящей сек­
ты, часто умирали весьма скоро и при плачевных обстоятельствах. Историк быс­
тро убеждается, что в этих вопросах он стоит перед загадками, недоступными для
обычного исследования.
Любопытно, что близкий друг Герцля, его правая рука и известный сионист­
ский публицист, Макс Нордау, прекрасно понимал все происходящее и ясно
предвидел будущее. Он продемонстрировал столь же поразительную способность,
как до него Пинскер, заранее знать, как будут развиваться события, указав на
последствия еврейского ”непреодолимого давления на международную полити­
ку” , в свое время отмеченного Пинскером. В ходе того же сионистского конгресса,
на котором Герцль испытал свое фиаско и унижение, Макс Нордау (это, разуме­
ется, псевдоним — его настоящее имя Зюдфельд) дал абсолютно точный прогноз
событий: "Позвольте мне сказать несколько слов и показать вам ступеньки лест­
ницы, которые поведут наше дело все выше и выше: Герцль, сионистский конг­
ресс, английское предложение Уганды, будущая мировая война и мирная конфе­
ренции на которой с помощью Англии будет создана независимая еврейская
Палестина”. Это было сказано в 1903 году, и здесь явно говорил посвященный,
иллюминат, говорил человек, знавший цели и силу "еврейского интернациона­
ла". Макс Нордау сам помогал успеху предсказанного им хода событий, опубли­
ковав в девяностых годах прошлого века несколько книг, получивших немалую
известность, в том числе "Вырождение" ("Degeneration”, см. библиографию), в
которой он описал христианский Запад как непоправимо испорченный. Однако и
Макс Нордау не довел своих выводов до логического конца. Это сделал за него
другой делегат конгресса, доктор Ш ум Соколов, заявивший, что " настанет
деньу когда Иерусалим будет столицей мира во всем мире?'. Сейчас, в 1956 году,
стремление сделать Иерусалим столицей мира уже настолько ясно, что западные
правительства день ото дня опасаются, что сионистское государство захватит его
силой; будет ли он столицей мира во всем мире, — весьма сомнительно 1\
После смерти Герцля атаку на предложение Уганды повел Хаим Вейцман, и
на седьмом сионистском конгрессе в 1905 году он добился того, что согласие на
принятие английского предложения было взято обратно. С этого момента сионизм
окончательно стал орудием в руках талмудистского раввината в России. Предло­
жение Уганды и презрительный отказ от него со стороны еврейской правящей
секты показывают полное безразличие последней к нуждам и желаниям еврей­
ских масс, от имени которых она якобы выступала. При внимательном рассмот­
рении еврейского вопроса более правильным представляется даже говорить о
прямой враждебности руководства к нуждам этих масс. Эта становится ясным
при анализе отношения к предложению Уганды трех главных групп еврейства:
западных евреев, русских евреев и тех евреев, о которых во всей описанной нами
громкой полемике никогда даже не упоминалось, — евреев, уже проживавших в
Палестине.
Евреи Запада были в то время настроены решительно против сионизма, как
такового, что бы он им ни обещал: Уганду, Палестину или любое иное место; они
хотели оставаться там, где они были. Русских евреев изображали как "преследу­
емых” и нуждающихся в "убежище” , и если бы это было правдой, то Уганда могла

бы быть для них подходящим решением; бурные овации, которыми евреи в России
повсюду приветствовали Герцля, говорили об их готовности следовать за ним куда
угодно, если бы на то было позволение раввината. Остается подумать о евреях в
Палестине.
Как показывает анализ фактов, общины этих настоящих евреев в Палестине
страстно желали переселиться в Уганду и именно поэтому ожидовленные хазары
в России, захватившие руководство сионизмом, объявили их ”изменниками”.
Процитируем отзыв о них в 1945 году (!) со стороны сионистской организации в
Тель-Авиве: "Позорно и горько было видеть всех этих людей... в свое время
первых строителей еврейской Палестины, теперь публично отказывающимися от
своего собственного прошлого... Стремление в Уганду соединялось у них со смер­
тельной ненавистью к Палестине... В общинных центрах первых еврейских
колоний молодые люди, воспитанники школ "Израильского Союза” (Alliance
Israelite), порочили Палестину, как страну трупов и могил, страну малярии и
глазных болезней, страну, губящую своих жителей. И это не было мнением
немногих... Наоборот, лишь немногие кое-ще... оставались лояльными... Вся Па­
лестина была в состоянии брожения... Оппозиция Уганде пришла в Палестину
извне, а в самом Сионе все были против Сиона”.
^
Все, чего желали народные массы — еврейские или нееврейские, — не имело
после 1903 года никакого значения. Отказ или принятие тех или иных предложе­
ний ничего не меняли; само предложение Уганды евреям означало, что отныне
Европа вовлекалась в предприятие, которое в будущем неминуемо должно было
привести к катастрофе. Как признал Вейцман, этим своим актом британское
правительство признало русских талмудистов правительством наД всеми еврея­
ми; этим признанием оно связало все будущие поколения англичан, а через
десяток лет, когда были подготовлены соответствующие условия, им же оказался
связанным и американский народ. Этим актом 1903 года начались бедствия наше­
го столетия. История Сиона стала с тех пор историей западных политиков, кото­
рые "под непреодолимым давлением" подчинялись требованиям могущественной
секты. 1903 год был годом триумфа международного заговора, а для Европы он
оказался столь же роковым, как и 1914-й и 1939 годы, оба стоявшие под тенью того
же заговора.
Примечание:
Сейчас, через 30 лет по написании этой книги и через 20 лет после
захвата Иерусалима Израилем, комментарии к этим замечаниям авто­
ра представляются излишними. Читатель может и на этом примере
убедиться, насколько правильными оказывались выводы Дугласа Рида
из огромной массы собранной им информации.

ПРОТОКОЛЫ СИОНСКИХ МУДРЕЦОВ
а сионизм созревал в течение прошлого столетия в местечковых гетто вое­
нной Европы, превратившись в новую силу на международной арене, когда
английское правительство предложило ему Уганду, в тех же самых областях
талмудистского господства подготовлялся третий взрыв мировой революции. Эти
две силы совместно шли вперед, поддерживая друг друга, и мы уже указывали,
что сионизм действовал угрозой коммунизма, дабы заставить европейские прави­
тельства удовлетворить его внеевропейские территориальные претензии. Как бы
одновременно работали две турбины, накапливая то, что в действительности было
одной силой, которая должна была вызвать гальванические потрясения в насту­
пающем XX столетии.
Как свидетельствовали Дизраэли и Бакунин, руководство мировой револю­
цией перешло в еврейские руки уже в середине XIX столетия, и с тех пор измени­
лись и ее цели. Последователи Бакунина, стремившиеся к упразднению государ­
ства вообще, предвидя, что революционное государство станет еще болёе деспо­
тическим, чем все прежние, были устранены со сцены, и о них забыли. Мировая
революция обрела после этого формы "Коммунистического Манифеста” Карла
Маркса, поставившего своей целью создание тоталитарного сверхгосударства,

основанного н)а рабском труде и "конфискации ^еЛовёческой свободы” (слова
Токвиля, написанные еще в 1848 году).
Смена руководства и новые цели предопределили ход событий в XX столетии.
Однако м е т о д ы , с помощью которых должен был быть разрушен существующий
строй, нё изменились; это по-прежнему были методы Вейсхаупта, раскрытые в
его документах, опубликованных в 1787 году. Многочисленные источники в XIX
веке показали, что первоначальный пдан иллюминатов продолжал оставаться в
течение всех последующих поколений методическим учебником революционеров
всех направлений.
Эти источники пропагандировали или раскрывали планы разрушения раз­
личным образом, но первоначальный план всеща был ясно виден при сравнении
с документами Вейсхаупта.В 1859 году Кретино-Жоли (Cretineau-Joly) бросил
тяжкое обвинение еврейскому руководству "тайных рбществ”. Его книга воспро­
изводила материалы итальянского тайного общества "H aute Vente Romaine",
переданные ему папой Григорием XVI; подлинность их не подлежала сомнению.
Руководителем этого тайного общества был итальянский князь, посвященный в
иллюминатсгво одним из ближайших доверенных Вейсхаупта (бароном Книгге)
и являвшийся истинным воплощением иллюминизма. Внешний круг завербован­
ных простаков был убежден, чтр "цели ассоциации — нечто высокое и благород­
ное, что это орден тех, кто стремится к чистоте морали, глубокому благочестию,
независимости и единству И талии". По мере посвящения в более высокие степени
члены ордена постепенно узнавали его настоящие цели и давали клятву разру­
шить все религии и законные правительства; после этого их обучали тайнам
убийств, отравлений, лжесвидетельствования, всему, что впервые было обнару­
жено в захваченных документах Вейсхаупта.
В 1862 году Карл Маркс основал свой Первый Интернационал, программа
которого, так называемый "Коммунистический Манифест", с первого же взгляда
выдает иллюминизм, как его источник. В тех же годах Бакунин организовал
"Международный альянс социалистической демократии"; как показала в своем
труде Неста Вебстер (см. библиографию), приведя выдержки из его программы,
эта последняя представляла собой иллюминизм чистой воды. В 1864 году фран­
цузский оппозиционный журналист Морис Жоли (Maurice Joly), опубликовал
памфлет против Наполеона III, масона и карбонария, обвинив его в применении
подобных же методов для развращения и подрыва общественного строя Франции
(памфлет 0ыл написан в форме аллегории). В 1868 году немецкий писатель Гедше
(Goedsche) выступил на ту же тему, резко нападая в своих книгах на еврейское
революционное руководство, а в 1869 году этой темой занялся и французский
роялист Гужено де Муссо (Gougenot Des Mousseaux). В этом же году Бакунин
опубликовал свою "Полемику против евреев". Во всех этих произведениях в той
или иной форме обнаруживается или обличается преемственность основной идеи,
впервые раскрытой в материалах Вейсхаупта: уничтожение .законных пра­
вительств, религии и нации и установление всемирного деспотизма для управле­
ния порабощенными народами с помощью террора и насилия. В н е к о т о р ы х из
этих публикаций евреи открыто обвинялись в захвате руководства револю­
цией.
Затем в течение долгого времени никаких новых материалов о впервые рас­
крытом в 1787 году мировом заговоре не появлялось, и только в 1905 году вышла
а свет книга русского профессора Сергея Нилуса, сотрудника департамента инославных религий в Св. Синоде, один экземпляр которой имеется в Британском
Музее в Лондоне, с датой поступления 10 августа 1906 года. Сведения об авторе и
его книге несомненно представляли бы большой интерес, однако труд Нилуса не
был переведен на другие языки, а тайна, окружающая книгу и автора, делает
всякое исследование чрезвычайно затруднительным. О д н а г л а в а этого труда была
переведена на английский язык в 1920 году, что заслуживает быть особо отмечен­
ным, поскольку, хотя книга появилась в России в 1905 году, шум и полемика
вокруг нее начались лишь после появления английского перевода. Эта глава была
опубликована в Англии и Америке под английским заглавием "Протоколы Уче­
ных Старейшин Сиона" (The Protocols of the Learribd Eiders of Zion); автор этих
строк не смог выяснить, было ли это название оригиналом или же оно появилось
только в переводе1*. Точно так же нет формальных доказательств того, что книга
. Нильса, действительно представляет собой протокол секретных1заседаний ев­

рейских "старейшин”, и с этой точки зрения она документальной ценности не
имеет.
С любой другой, однако, она имеет необычайное значение, ибо неопровержи­
мый опыт (последующего времени) показывает, что книга эта — подлинный
документ мирового заговора, впервые обнаруженного в материалах Вейсхаупта.
Много других д о к у м е н т а л ь н ы х доказательств того же характера последовали за
этим первым откровением, как было показано в данном труде, но она превосходит
их. Другие свидетельства были отрывочными, сообщая отдельные эпизоды и
наблюдения; эта — рисует полную картину заговора, его мотивы, методы и цели.
Она добавляет мало нового к тому, что было уже известно частично (кроме
недоказуемого авторства еврейских старейшин), но она ставит все части на нуж­
ное место и показывает все целое. Книга точно описывает, что произошло в
течение полувека после ее публикации, и все, что произойдет в следующие 50 лет
(которые теперь уже подходят к концу и в которые была осуществлена значитель­
ная часть того, о чем говорится в "Протоколах”. — Прим, перев.), если только
заговор не вызовет соответствующего его силе противодействия.
В книге содержится богатейшее знание (в особенности, слабостей человече­
ской природы), источником которого может быть только опыт и изучение, накоп­
ленные в продолжение столетий и даже целых эпох. Она написана в тоне надмен­
ного превосходства, как бы существами, восседающими на олимпийских верши­
нах древней мудрости и полными неисчерпаемого презрения «к копошащейся
далеко внизу человеческой массе ("чернь" ..."перепившиеся скоты” ..."живот­
ные” ..."кровожадное зверье”), тщетно пытающейся вырваться из зажавших ее
клешней. Эти клешни — "власть золота” и грубая сила разъяренной толпы,
натравленной на своих единственных защитников, высшие классы христианской
Европы, уничтожая которых она губит и себя самое. Разрушительная идея пре­
поднесена в Ьиде научной теории, почти точной науки, смакуемой с немалым
красноречием. Перечитывая "Протоколы’*, автор этих строк постоянно вспоми­
нал то, что особенно поразило его в словах Дизраэли, уже цитированного выше.
Дизраэли, тщательно выбирая выражения, говорил о " п р и н ц и п е разруше­
ния" (не об идее, схеме, понятии, плане, заговоре и т. п .), и "Протоколы" именно
и возводят теорию разрушения в степень "фундаментальной истины, первичного
или основного закона, основных правил поведения” (как в словарях определяется
понятие "принципа”). Во многих местах "Протоколы”, как это кажется на пер­
вый взгляд, преподносят разрушение как нечто положительное само по себе,
оправдывая, таким образом, и все служащие ему методы (подкуп, шантаж, раз­
вращение, диверсию, раздор, подстрекательство толпы, террор и насилие), как бы
приобретающие также положительный характер. Однако внимательное ознаком­
ление с текстом показывает, что это не так. В действительности, аргументация
начинается с конечной цели — мирового господства, а затем возвращается назад
к тем методам, которые рекомендуются как наилучшие для ее достижения. Эта
цель идентична той, которая была впервые раскрыта в материалах Вейсхаупта,
и не подлежит сомнению, что и то, и другое восходит к гораздо более древнему
источнику, хотя сами "Протоколы” относятся к материалам Вейсхаупта, как внук
к деду. Конечной целью и тех, и других является уничтожение всех религий и всех
наций и установление сверхгосударства, управляющего миром с помощью безжа­
лостного террора.
Не успели "Протоколы” появиться в английском переводе, как началась
яростная атака с еврейской стороны против этого документа, причем совершенно
маловажный вопрос о том, кто именно мог быть его автором, был представлен как
самое важное. Свидетельство о еврейском возглавлении революционного заговора
было, вообще говоря, совершенно не новым; как уже видел читатель, оно было
давно высказано Дизраэли, Бакуниным и многими другими. В данном конкретном
случае указание на заседание еврейских руководителей заговора не было подтвер­
ждено доказательствами и вполне могло бы остаться без внимания. Например, в
1913 году было опубликовано аналогичное обвинение иезуитов в замышлении
мирового заговора, напоминавшее одновременно и "Протоколы", и материалы
Вейсхаупта (явно с целью дезинформации и отвлечения внимания); со стороны
ордена иезуитов последовало спокойное разъяснение, что обвинение ни на чем не
основано, и дело немедленно заглохло.
Реакция официального еврейства в 1920 году и во все последующие годы была

совершенно иной. Последовали яростные отрицания всего содержания "Протоко­
лов”: отрицание не только еврейского заговора, но всякого заговора вообще, что
было явной неправдой. Существование заговора против христианско-европейско­
го порядка и общества было давно установлено и подтверждено многочисленными
и неоспоримыми авторитетами, от Эдмунда Берка, Джорджа Вашингтона и Алек­
сандра Гамильтона до Дизраэли, Бакунина и многих других. Более того, к тому
времени, коща появился английский перевод "Протоколов”, события в России
неопровержимо доказали наличие этого заговора. Еврейство пересолило в своих
протестах и тем самым лишь укрепило подозрения общественности.
Эти протесты были повторением тех, которые в своё время заглушили голоса
Робисона, Баррюэля и Морса, требовавших публичного расследования деятель­
ности тайных обществ, но теперь они последовали с еврейской стороны. Эти трое
авторов вообще не упоминали о еврейском руководстве заговором, и их оклевета­
ли и опорочили только потому, что они обратили внимание общественности на его
непрерывный характер и на то, что французская революция была несомненно
лишь первым его "взрывом". Нападки на "Протоколы" в 20-х годах доказали
прежде всего справедливость их утверждений, показав, что существующий аппа­
рат подавления всякой общественной дискуссии на тему о заговоре Подвергся за
истекшие 120 лет значительному усовершенствованию. Никоща ещё в истории не
было потрачено столько денег и энергии на подавление одного-единственного
документа.
Английскую общественность познакомил с "Протоколами” один из двух ве­
дущих британских корреспондентов в России, Виктор Марсден из газеты "Морнинг Пост" (история второго также весьма поучительна и будет рассказана в
последующих главах). Марсден пользовался известностью как знаток России;
большевистский террор произвел на него потрясающее впечатление. Вне всякого
сомнения, он также стал жертвой заговора, скончавшись очень скоро после завер­
шения того, что он считал своим долгом сделать — перевода на английский язык
"Протоколов” из Британского Музея.
Их английское издание вызвало живейший интерес во всем мире. Именно в
эти годы (1920-й и последующие) настал конец эпохе, коща еврейский вопрос мог
еще беспристрастно и открыто обсуждаться. Вначале споры были страстными, но
свободными, однако вскоре еврейской стороне удалось навязать этому вопросу
характер "оскорбления величества", так что в наши дни ни один общественный
деятель или печатный орган не рискнет даже упоминать о "Протоколах” , разве
только как о "позорной фальшивке" (что и было в равной степени предсказано в
самих "Протоколах”).
Первоначальная реакция общественности была вполне естественной. "Про­
токолы” были восприняты как важнейшее доказательство существования между­
народного заговора против религии, нации, законных правительств и собственно­
сти. Все были согласны в том, что приписывание их авторства евреям не доказано,
но что содержание их столь серьезно и настолько убедительно подтверждено
историческими событиями после появления их первого (русского) издания, что
полное и обстоятельное расследование вопроса представлялось совершенно необ­
ходимым: Как уже говорилось, требование такого "расследования" выдвигалось
многими именитыми общественными деятелями еще за 120 лет до того. Теперь
главным объектом нападения стало именно требование расследования, а отнюдь
не одно только указание на деятельность "сионских мудрецов".
В большой статье лондонской газеты "Таймс" от 8 мая 1920 годаговорилось:
"Беспристрастное расследование этих так называемых документов и их проис­
хождения в высшей степени желательно... можем ли мы оставить эту историю без
тщательного расследования, не заботясь о влиянии, которое оказывает эта кни­
га?” "Морнинг Пост” (самая старая и, в то время, наиболее трезвая из английских
газет) опубликовала 23 статьи по этому вопросу, также требуя его расследования.
Лорд Сайденхэм (Sydenham), крупный политический авторитет своего времени,
в статье, появившейся 27 августа 1921 года в газете "Спектейтор” , также наста­
ивал на расследовании: "Самым важным было бы, разумеется, узнать источник,
из которого Нилус получил "Протоколы". Большевики не могли истребить всех,
кто знал Нилуса и его труды. Его книга... не была переведена целиком, хотя это
могло бы сообщить о нем кое-какие данные... Что сильнее всего поражает читате­
ля в "Протоколах”? Ответ гласит — редкое знание особого рода, охватывающее

самые широкие области. Для разгадки этой "тайны”, если она действительно
является таковой, нужно выяснить, откуда пришло это таинственное знание,
лежащее в основе пророчеству которые исполняются теперь буквально”. Генри
Форд, не только знаменитый американский автоконструктор и предприниматель,
но и влиятельный публицист, писал: ”Эти ”Протоколы” полностью совпадают с
тем, что происходило в мире до настоящего времени; они совпадают и с тем, что
происходит сейчас”. В своей газете ”Dearborn Independent” он опубликовал се­
рию статей, отдельное издание которых разошлось в количестве полутора милли­
онов экземпляров.
В последовавшие за этим два года произошли дюбопытные вещи. Владелец
”Таймса” был признан умалишенным и насильно отстранен от заведования изда­
нием своей газеты; медицинское заключение о его болезни было вынесено за
границей, а имя иностранного врача осталось неизвестным (этот эпизод мы опи­
шем в дальнейшем). После этого в ”Таймсе” появилась статья, объявившая "Про­
токолы” плагиатом упомянутого выше памфлета Мориса Жоли, не заслуживаю­
щим внимания читателей. Владелец "Морнинг Пост” стал объектом системати­
ческой травли и клеветы и вынужден был продать свою газету, после чего ее выход
прекратился. Генри Форд опубликовал в 1927 году извинение, адресованное од­
ному из хорошо известных в Америке евреев; автор этих строк получил в после­
дующие годы в США достоверную информацию, что ему пришлось сделать это в
тот момент, когда ставшая впоследствии знаменитой новая модель его автомобиля
должна была поступить на рынок, а со стороны банков и торговых фирм, от
которых зависели судьбы его концерна, посыпались угрозы бойкота и разорения.
Кампания против "Протоколов” не утихает до наших дней. В советской
России, сразу же после революции, все экземпляры книги, которые могли быть
найдены, были уничтожены, обладание ею превратилось в государственное пре­
ступление, согласно закону против "антисемитизма”. Примеру большевиков,
хотя и 25 лет спустя, последовали американские и британские власти в оккупи­
рованной Германии, заставив после второй мировой войны западногерманское
правительство принять ряд законов против "антисемитизма”; в 1955 году в Мюн­
хене было конфисковано предприятие издателя, переиздавшего "Протоколы”. В
Англии, в результате описанного давления, распространение этой книги было
временно запрещено властями, а кампания против нее продолжалась с такой
силой, что все издатели оказались запуганными и только несколько мелких фирм
изредка отваживались ее печатать. В Швейцарии, в междувоенный период, евреи
начали судебное дело против этой книги, объявив ее "непристойной литерату­
рой” ; они выиграли дело, однако решение суда было впоследствии отменено
высшей инстанцией.
Другими словами, положение, создавшееся после 1920 года и продолжающе­
еся по сей день, было предсказано самими "Протоколами” уже в 1905 году (в 1902
году. — Прим, перев.): "Через печать мы можем оказывать влияние, оставаясь
сами в тени... главным условием успеха в политической области является секрет­
ность; слова дипломата не должны соответствовать его делам... мы должны заста­
вить правительства действовать в согласии с нашим широко задуманным планом,
уже близким к желаемому завершению, с помощью того, что мы представим, как
общественное мнение, втайне подстроенное нами при помощи новой "великой
державы” — печати, которая, за немногими исключениями, не стоящими внима­
ния, уже находится полностью в наших руках... С прессой мы должны действовать
следующим образом... мы ее оседлаем и туго затянем повод; то же мы сделаем и
со всей остальной печатной продукцией, ибо какой смысл нам избавляться от
нападок прессы, если мы останемся мишенью для брошюр и книг?.. Никто не
должен безнаказанно касаться ореола нашей правительственной непогрешимо­
сти. Предлогом для запрета любого издания будет, что оно возбуждает умы без
повода илй основания .*. мы всегда будем одерживать победу над нашими против­
никамиI, так как в их распоряжении не будет органов печати, где они могли бы
полностью выразить свои мысли”. (В этих выдержках речь идет, главным обра­
зом, о будущем "сверхгосударстве” под еврейским главенством, но они же отно­
сятся и к методам действий в "переходный период”. — Прим, перев.).
Такова история "Протоколов” до настоящего времени. Авторство еврейских
"старейшин” не доказано и может быть оспорено, что, разумеется, не обесцени­
вает всех прочих свидетельств еврейского руководства, мировой революцией.

Целью еврейской кампании против "Протоколов” было отнюдь не оправдание
еврейства, а запрет их публикации под предлогом, что эта книга "возбуждает умы
без повода и основания". Представленные доводы были явно лживыми; они сво­
дились к тому, что "Протоколы” близко напоминают некоторые более ранние
публикации, а поэтому являются "плагиатами" или "фальшивками” , в то время
как в действительности это лишь доказывает, что они представляют собой часть
и продолжение обширной литературы и документации о заговоре. В равной сте­
пени они могли бы быть произведением нееврейских или даже антиеврейских
революционеров, и это также имело бы лишь второстепенное значение. "Прото­
колами" доказано, что организация, впервые раскрытая документами Вейсхаупта, продолжала существовать и 120 лет спустя и что она по-прежнему применяет
те же методы и преследует те же цели, как и в момент ее первого разоблачения; и
что когда "Протоколы" появились в английском переводе, то большевистская
революция в России уже целиком подтвердила их содержание.
Автор этих строк считает "Протоколы" важнейшим пособием для каждого
изучающего наше время и предмет данного труда. Если лорд Сайденхэм уже в
1921 году был поражен "таинственным знанием", содержавшимся в них, "на
котором основывались пророчества, ныне исполняющиеся буквально", то на­
сколько сильнее он был бы поражен в наше время, когда еще больше этих проро­
честв исполнилось столь же буквально. Читая "Протоколы” , каждый может ви­
деть, чем вызывались потрясения последних 150 лет; ему заранее станет ясно, как
"дела” его демократически выбранных представителей будут отличаться от их"слов”. В одной области автор смог проверить на собственном опыте слова лорда
Сайденхэма об исполнившихся пророчествах. Говоря о контроле печатной инфор­
мации, "Протоколы” пишут: "Ни одно сообщение не достигнет читающей публи­
ки без нашего контроля. Уже сейчас мы достигаем этого тем, что все новости
получаются немногими агентствами, в которых они собираются со всех концов
света. Эти агентства станут затем всецело нашими, и они будут оглашать только
то, что мы им предпишем”. Заметим, что печать далеко еще не была в состоянии
такого подчинения ни в год первого опубликования "Протоколов", ни в дни лорда
Сайденхэма, ни даже в 1926 году, когда автор этой книги начал свою карьеру
журналиста, но этот процесс развивался все далее и в настоящее время стал
законченным фактом. Потоки "новостей", накачиваемых в сознание людей, при­
ходят действительно из немногих агентств, подобно воде из полдюжины кранов.
Рука, контролирующая эти краны, контролирует и "новости", и читатель легко
может и сам заметить профильтрованную форму, в которой они доходят до него.
Что же касается редакционных к о м м е н т а р и е в , основанных на полученной ин­
формации, то происшедшие с тех пор перемены ясно видны при сравнении с
беспристрастными статьями, печатавшимися в свое время в "Tim es” , "Moming
Post” , "Spectator”, "Dearborn Independent" и в тысячах других газет четверть
века тому назад. В наше время это уже невозможно. Закабаление печати прошло
точно так, как оно предсказано в "Протоколах”, и автор сам мог убедиться в этом
благодаря принадлежности к своему поколению и своей профессии.
Сравнительное изучение "Протоколов" и материалов Вейсхаупта приводит
к заключению, что и те, и другие восходят к общему, гораздо более древнему
источнику. Их автором не могло быть лицо или группа лиц того времени, когда
они стали известны; заключенное в них "таинственное знание" основывается на
опыте, накопленном в течение целых эпох. В особенности это относится (как в
документах Вейсхаупта, так и в "Протоколах”) к знанию человеческих слабо­
стей, описываемых с аналитической точностью, причем методы эксплуатации
каждой из них преподносятся с откровенным презрением и злорадством. Орудием,
посредством которого должны быть разрушены христианские государства и их
религия, послужит "чернь”. Это слово употребляется на каждом шагу с едким
презрением для обозначения масс, толпы (в то время как открыто им льстят,
называя их "народом”) . "Люди с дурными инстинктами многочисленнее добрых,
а поэтому наилучшие результаты в управлении ими достигаются насилием и
устрашением... сила черни слепа и неразумна, и всегда готова поддаться влияниям
с любой стороны”. Из этого делается вывод, что°для управления "чернью”, как
"дикарями” , нужен абсолютный деспотизм и что "наше государство" будет при­
менять "террор, результатом которого явится слепое подчинение". Трудно не
видеть, что в коммунистической России эти предписания нашли свое буквальное

исполнение. Этот абсолютный деспотизм будет характеризовать интернацио­
нальное сверхгосударство, являющееся конечной целью программы. В переход­
ный период перед достижением этой цели важным орудием для разрушения
государственного порядка и законных ограждений явятся местные марионетки
диктаторы: "От современных правителей-диктаторов народы покорно выносят и
терпят такие злоупотребления, за малейшее из которых они обезглавили бы
двадцать царей. Чем это объяснить? Тем, что эти диктаторы нашептывают народу
через своих агентов, что государству наносится ущерб лишь для достижения
высших целей -^обеспечения благосостояния народа, всеобщего международного
братства, солидарности и равноправия. Разумеется, им не говорят, что это объе­
динение будет достигнуто исключительно под нашим суверенным управлением”.
На этот абзац следует обратить особое внимание. В 1905 году термин "прави­
тель-диктатор” был Для большинства непонятен, поскольку в то время западные
народы еще верили, что избранные ими представители действительно зависят от
их воли и выполняют данные им наказы. Однако это выражение стало понятным
в ходе первой и второй мировых войн, когда американские президенты и англий­
ские премьер-министры сделали себя именно "правителями-диктаторами”, при­
своив себе "чрезвычайные полномочия" во имя "блага народов”... "международ­
ного братства"... "всеобщего равноправия” и т. д. Более того, во время обеих войн
эти самозваные диктаторы открыто заявляли своим народам, что конечной целью
явится всеобщее "объединение” под эгидой некоего мирового правительства. На
вопрос, кто будет руководить этим мировым правительством, никогда не давалось
прямого ответа; и уже столь многое из "Протоколов" нашло свое полное подтвер­
ждение и исполнение, что их указание на мировое правительство как орудие
заговора для управления миром с помощью "насилия и террора" заслуживает
быть принятым всерьез.
Особой, весьма любопытной характеристикой обеих мировых войн XX столе­
тия была их безрезультатность для тех наций, которые, к а з а л о с ь б ы , вышли из
них победителями. По всем данным, опять то же "таинственное знание” вдохно­
вило сделанное в J 9 0 5 г о д у и л и д а ж е е щ е р а н ь ш е заявление в "Протоколах”:
"Начиная с этого времени (французской революции), м ы в е л и н а р о д ы о т о д н о г о
р а з о ч а р о в а н и я к д р у г о м у ” , и далее: "Этими нашими действиями истощены и
замучены все государства; они взывают к покою и готовы ради мира пожертвовать
всем; н о м ы н е д а д и м и м м и р а , п о к а о н и н е п р и з н а ю т о т к р ы т о и с п о к о р н о с т ь ю
н а ш е г о и н т е р н а ц и о н а л ь н о г о с в е р х п р а в и т е л ь с т в а ” . Эти слова, написанные за­
ведомо до 1905 года, точно передают последующий ход событий двадцатого века.
Тот же документ продолжает: "Нам необходимо для наших целей, чтобы войны,
по возможности, н е п р и н о с и л и н и к а к и х т е р р и т о р и а л ь н ы х п р и о б р е т е н и й ”. Эта
фраза, совершенно непонятная в 1905 году и ранее, стала главным лозунгом или
показным нравственным принципом политических руководителей Америки и
Англии во время обеих мировых войн (Прим, перев.: не одних только Англии и
Америки; вспомним лозунг европейских социалистов о "мире без аннексий и
контрибуций" во время первой войны), и разница между "словами” и "делами”
политиков стала очевидной по результатам этих войн. Главным результатом
первой мировой войны был выход на арену международных событий двух новых
сил — революционного сионизма и революционного коммунизма; первая — с
обещанной ей "родиной" на чужой территории, а вторая — с большим государст­
вом как базой ее деятельности. Главным результатом второй мировой войны были
дальнейшие "территориальные приобретения" как сионизма, так и коммунизма,
и т о л ь к о их обоих; сионизм полу чил теперь государство как базу для дальнейшей
деятельности, коммунизму же отдали пол-Европы. Говоря словами лорда Сайденх5ма, "убийственная точность” предсказаний "Протоколов” бросается в данном
случае в глаза: трескучая фраза, употребленная в "Протоколах" в 1905 году,
стала обиходным выражением американских президентов »британских премьерминистров в 1914— 1918 и 1939— 1945 годах.
Причина, почему авторы "Протоколов” считали этот лозунг столь важным,
также объясняется в их тексте. Если народь|, втянутые в военные столкновения,
не получат никаких территориальных приобретений, то единственным победите­
лем окажется тогда "наша международная а г е н т у р а ... установленное нами ин­
тернациональное право сотрет тогда национальные права, в собственном смысле
слова, и будет управлять народами, как гражданское право внутри государств

управляет отношениями их подданных между собой”. Чтобы достигнуть этого,
нужны послушные политики, о которых в ”Протоколах” говорится: "Администраторы, которых мы выберем в строгом соответствии с их способностью к р а б о л е п ­
н о м у п о д ч и н е н и ю , вовсе не будут лицами, обученными искусству управления, и
легко превратятся поэтому в пешки в нашей игре, в руках знающих и способных
мужей, которые будут и х с о в е т н и к а м и , я в л я я с ь с п е ц и а л и с т а м и , в о с п и т а н н ы м и
и т р е н и р о в а н н ы м и с р а н н е г о д е т с т в а д л я у п р а в л е н и я д е л а м и в с е г о м и р а ”.
Предоставляем читателю судить самому, насколько эта характеристика при­
ложима к демократическим Администраторам” западного мира нашей эпохи;
мерилом служит их отношение к сионизму, мировой революции и мировому
правительству, а последующие главы дадут необходимую информацию по этим
трем пунктам. Но убийственная точность” предсказаний, как нам кажется,
выступает особенно ясно в Указании на роль "советников”. Здесь мы снова стал­
киваемся с тем Таинственным знанием”, обнаруженным более 50 лет тому назад.
В 1905 году фигура никем не выбранного, но влиятельного "советника” не была
известна общественности. Немногие, хорошо осведомленные люди, вроде Дизра­
эли, знали уже давно, что "миром управляют совсем не те, которых считают
правителями люди, не знающие, что творится за кулисами” , но для широкой
публики эта фраза в "Протоколах” осталась бы непонятной. Однако во время
первой и второй мировых войн никем не выбранные, неофициальные, но весьма
влиятельные "советники” стали знакомой политической фигурой. Они выступи­
ли совершенно открыто на основе данных им чрезвычайных полномочий, став ,
известными общественности, пассивно и безропотно принявшей их появление;
презрение "Протоколов” к "черни” оказалось, по-видимому, оправданным этим
ее подчинением управлению из-за кулис, даже когда оно появилось на открытой
сцене. В Соединенных Штатах, например, "советники по еврейским вопросам”
стали постоянными резидентами при Белом Доме и главных штабах американ­
ских оккупационных властей.Один известный финансист (открыто рекомендо­
вавший драконовские меры для "управления мировой политикой”) был советни­
ком у стольких президентов подряд, что пресса услужливо титуловала его "ста­
рейшим государственным деятелем” (Eider Statesman), а британские премьерминистры, приезжая в Америку,являлись к нему,как к носителю верховной
власти, на аудиенцию2*. Отметим еще раз, что "Протоколы” предсказали режим
этих "советников” в то время, когда никто еще не понимал, что это могло значить,
и не поверил бы, что они смогут появиться в правительственных сферах на самом
"высшем уровне”.
"Протоколы” повторно подчеркивают, что первейшей целью является унич­
тожение правящего класса ("аристократии”, термин, вполне еще подходивший к
условиям 1905 года) и захват собственности путем натравливания бесчувственной
и грубой "черни”. Последовавшие события вновь показали "убийственную точ­
ность” этих предсказаний, главным образом на примере коммунистического тер­
рора в России. "В политику надо уметь без колебаний забирать чужую собствен­
ность, если тем самым мы обеспечим покорность и нашу суверенную власть...
Слова "Свобода, Равенство и Братство” привели в наши ряды, при посредстве
наших слепых агентов, целые легионы, с восторгом несшие наши знамена. В
течение всего прошедшего времени эти слова были червями, подтачивавшими
благосостояние народа, уничтожавшими повсюду мир, спокойствие и солидар­
ность,, разрушавшими основы государств... Это послужило нашему величайшему
торжеству , дав нам возможность, в числе прочего, забрать'в руки главный козырь,
уничтожение привилегий, иначе говоря — самой сущности аристократии... того
класса, который был единственной защитой народов и государств против нас. На
развалинах природной и родовойг аристократии... мы посадили аристократию
нашего образованного класса под управлением нашей денежной аристократии.
Выборным цензом этой новой'аристократии мы установили богатство, зависимое
от нас, и знание... И м е н н о э т а в о з м о ж н о с т ь с м е н и т ь и с т и н н ы х п р е д с т а в и т е ­
л е й н а р о д а о т д а л а е го в н а ш е п о л н о е р а сп о р я ж е н и е и, ф а к т и ч е ск и , н а д е л и л а н а с .
в л а с т ь ю н а з н а ч а т ь э т и х п р е д с т а в и т е л е й . . . Мы выступаем на сцене в ро­
ли якобы спасителей рабочего от гнета, предлагая ему вступить в ряды наших
войск — социалистов, анархистов, коммунистов... С помощью нужды и зависти и
порожденной ими ненависти мы двинем толпы черни и сотрем их руками всех, кто
стоит на нашем пути... Народ, слепо верящий печатному слову, питает... слепую

ненависть ко всему, что он считает выше себя, не понимая необходимости суще­
ствования классов и социальных различий... Толпы черни с наслаждением бро­
сятся проливать кровь тех, кому они, в простоте своего неведения, завидовали с
колыбели и чье имущество они смогут тогда грабить. ”Наших” они не тронут, ибо
момент нападения будет нам известен и мы примем меры к ограждению своих...
Слово "свобода” ведет людские общества на борьбу против всякой власти, всякого
авторитета, даже против Бога и законов природы. Именно поэтому мы, когда мы
установим наше царство, д о л ж н ы б у д е м и с к л ю ч и т ь э т о с л о в о и з ж и з н е н н о г о
с л о в а р я , как принцип животной силы, превращающей толпы черни в кровожад­
ных зверей... Однако даже свобода могла бы быть безвредной и найти место в
государственном обиходе без ущерба для благоденствия народов, если бы она
держалась на основах веры в Бога... Вот почему нам совершенно необходимо
подорвать всякую веру, вырвать из народных умов самый принцип Божества и
духа, заменив его арифметическим расчетом и материальными потребностями...
Мы противопоставили друг другу личные и национальные интересы народов,
религиозную и племенную ненависть, которые мы вырастили на протяжении
двадцати веков до гигантских размеров. Благодаря этому ни одно государство не
найдет ниоткуда поддержки, подняв руку против нас, ибо каждое из них должно
помнить, что всякая стачка против нас невыгодна ему самому. Мы слишком
сильны, нашей властью невозможно пренебрегать. Никакие государства не в
состоянии прийти ни к какому, даже самому незначительному частному соглаше­
нию без нашего тайного участия... Чтобы забрать в руки общественное мнение,
мы должны привести его в состояние п о л н о г о р а з б р о д а , дав возможность выска­
зывать со всех сторон столько с а м ы х п р о т и в о р е ч и в ы х м н е н и й в течение столь
долгого времени, чтобы народы окончательно п о т е р я л и г о л о в у в э т о м л а б и р и н ­
т е , придя к заключению, что лучше всего не иметь вообще никакого мнения в
политических вопросах, понять которые не дано обществу, ибо их понимают лишь
те, кто им управляет. Это — первая тайна3*.
Вторая, нужная для успеха нашего правления, заключается в следующем:
нужно настолько умножить народные слабости, пороки и страсти, настолько
распылить все установившиеся формы гражданского общежития, чтобы никто не
мог в наступившем хаосе найти своего места, и люди, в конечном итоге, перестали
бы понимать друг друга... Всем этим мы так истерзаем народы, что они вынуждены
будут передать нам международную власть такого характера, что держа ее в руках
мы сможем без всякого насилия постепенно всосать в себя все государственные
силы всего мира и создать наше сверхправительство. На место нынешних прави­
телей мы поставим дьявольское страшилище, которое будет называться сверхпра­
вительственной администрацией. Его руки протянутся во все стороны, как клещи,
и его аппарат будет столь колоссальных размеров, что он покорит все нации
мира”.
”Протоколы” раскрывают один общий источник как сионизма, так и комму­
низма, что доказывается полным сходством методов действия, описанных в тексте
самих ”Протоколов” и применявшихся как лидером сионизма Герцдем, так и
лидером коммунизма Марксом. ”Протоколы” неоднократно указывают на на­
травливание "черни” против правящих классов, как на наиболее эффективное
средство для разрушения государств и наций и достижения мирового господства.
В предыдущей главе было показано, что Герц ль пользовался именно этой угрозой,
чтобы влиять на европейские правительства.
Переходя к Марксу, отметим, что "Протоколы” пишут: "Аристократия на­
родов, как политическая сила, уже мертва... но как з е м л е в л а д е л ь ц ы они нам
вредны в силу того, что они экономически независимы, располагая собственными
источниками существования. Для нас поэтому является существенным о т о б р а т ь
у н и х э т о з е м л е в л а д е н и е ... Одновременно мы должны интенсивно поощрять тор­
говлю и промышленность... Нам нужно, чтобы промышленность высосала из
земли рабочие руки и капиталы и, путем спекуляции, передала в наши руки все
деньги на земле...” Карл Маркс точно следует этой формуле в ”Коммунистиче­
ском Манифесте”. Хотя он и заявляет, чтокоммунизм может быть сформулирован
в одной фразе — "отмена частной собственности”, но далее он уточняет, что
конфискация касается только з е м л е в л а д е н и я , из чего можно заключить, что
прочая собственность остается нетронутой. (В последовавшем затем марксист­
ском перевороте в России, разумеется, была конфискована вся частная собствен­

ность, но мы хотим здесь только подчеркнуть направленность в стратегии, наме­
ченной как ”Протоколами”, так и Марксом еще д о э т и х с о б ы т и й .)
Особый интерес для настоящего времени представляет одно место в ” Прото­
колах”, написанных, подчеркиваем это, задолго до 1905 года: ”Если какие-либо
государства заявляют в наше время протест против нас, то это делается только pro
forma, по нашему усмотрению и распоряжению, ибо их антисемитизм необходим
нам для управления нашими меньшими братьями”. Характерной чертой нашей
теперешней эпохи является постоянное обвинение в "антисемитизме” то одной
страны, то другой, причем обвиненное государство автоматически делается про­
тивником в следующей войне. Это место в ”Протоколах” должно заставить при­
задуматься внимательного наблюдателя о цели периодического появления сооб­
щений о неожиданном "антисемитизме” в советской России или в других местах.
Сходство "Протоколов” с материалами Вейсхаупта особенно наглядно в ме­
стах, касающихся проникновения заговорщиков в государственный аппарат, во
все профессии и партии: ”От нас исходит всеохватывающий террор. На нашей
службе состоят люди всех мнений, всех доктрин, реставраторы монархии, дема­
гоги, социалисты, коммунисты и утопические фантазеры всех мастей. Мы всех
впрягли в работу на нас: каждый из них со своей стороны подтачивает последние
остатки власти, работает на свержение установленных порядков. Этими действи­
ями истощены и измучены все государства; они взывают к покою и готовы ради
мира пожертвовать всем, но мы не дадим им мира, пока они не признают открыто
и с п о к о р н о с т ь ю нашего интернационального сверхправительства” .
Указания на проникновение агентов заговора в область народного образова­
ния и, в частности, в университеты, также исходят от Вейсхаупта или же еще
более ранних источников, из которых он их получил: ”Мы выхолостим все уни­
верситетское образование... их начальство и профессора будут натасканы для
своей работы подробными тайными программами, от которых они безнаказанно
не смогут отступить ни на йоту. Они будут назначаться с особой осторожностью и
будут поставлены в полную зависимость от правительства”. Это скрытое проник­
новение в университеты (весьма успешное в дни Вейсхаупта, как показывают его
документы) стало еще более всеобъемлющим в нашем поколении. Типичными
продуктами этих методов были два видных британских правительственных чи­
новника, которых, после их бегства в Москву, с торжеством представили там
международным корреспондентам печати в 1956 году, причем они показали, что
стали коммунистами именно в университете; трудно не видеть в этом успех
методов, описанных в "Протоколах” в начале нашего века, а Вейсхауптом уже в
1787 году.
Документы Вейсхаупта говорят о масонстве как о наилучшей ширме, которой
пользуются заговорщики. ”Лротоколы” также рекомендуют пользоваться для
прикрытия их планов "либерализмом”: "После того как мы ввели в государствен­
ный организм яд либерализма, весь его политический облик изменился; государ­
ства заболели смертельным недугом — заражением крови. Остается только ожи­
дать конца их агонии”. "Протоколы” часто называют либералов "утопическими
мечтателями”, и этот термин, вероятно, имеет сдоим начальным источником
указание Ветхого завета на "мечтателей и сновидцев”, которые, как и "ложные
пророки” , должны быть преданы смерти. Конец либерализма должен, поэтому,
быть ясен каждому, даже если бы "Протоколы” и не указали совершенно недвус­
мысленно: "Мы искореним либерализм из руководящих сфер нашего правитель­
ства, от которых зависит подбор и воспитание всех, служащих нашему обществен­
ному строю”.
Появление орвелловских режимов "Большого Брата” нашего столетия также
точно предсказано в следующем тексте "Протоколов”: ”Мы придадим нашему
правлению вид патриархальной отеческой опеки со стороны нашего правителя”.
Республиканизм также должен играть роль ширмы для заговора. "Протоколы”
глубоко презирают всякий республиканизм, видя в нем (как и в либерализме) л
орудие самоуничтожения, выкованное ими из "черни”: ”... так стало возмож­
ным возникновение эпохи республик; и тогда мы поставили на место прави­
телей карикатуру правительства — президентов, взятых из толпы, из среды
наших креатур, марионеток и рабов. Это было миной, заложенной нами под все
народы”.
И тут неизвестные нам книжники, писавшие еще до 1905 года, точно охарак-

теризовали положение, на которое низведены американские президенты в ходе
нашего столетия; это место начинается словами: ”В недалеком будущем мы учре­
дим о т в е т с т в е н н о с т ь п р е з и д е н т о в ” . В дальнейшем мы покажем, что это озна­
чало личную ответственность, в отличие от ответственности, ограниченной кон­
ституционным контролем. Президенты должны были стать одними из предвиден­
ных "Протоколами” ранее "премьеров-диктаторов”, задачей которых являлось
разрушить конституционные гарантии и тем самым подготовить "объединение
всех под нашим суверенным господством”. Во время первой и второй мировых
войн американские президенты действительно стали в этом смысле премьерамидиктаторами, под предлогом, что "чрезвычайное положение” и задачи "победы”
диктуют установление крепкой власти под л и ч н о й ответственностью; эта власть,
разумеется, должна была быть возвращена "народу”, когда "чрезвычайное поло­
жение” окончится. Читатели старшего поколения помнят, сколь немыслимым это
казалось ранее, и насколько пассивно общественность восприняла все это впос­
ледствии. Далее в этом месте "Протоколов” говорится:
"Палата депутатов будет прикрывать, защищать и избирать президентов, но
мы отнимем у нее право предложения новых законов или изменения существую­
щих, ибо это право будет предоставлено нами лично ответственному президенту,
кукле в наших руках... Н е з а в и с и м о о т э т о г о , м ы п р е д о с т а в и м п р е з и д е н т у п р а в о
о б ъ я вл е н и я во й н ы . Э т о п р а во будет м о т и ви р о в а н о т ем , ч т о п рези ден т у как
г л а в а в о о р уж ен н ы х с и л с т р а н ы , долж ен и м е т ь и х в с л у ч а е н а д о б н о с т и в с в о е м
р а с п о р я ж е н и и ... Л е г к о п о н я т ь , ч т о п р и т а к о м п о л о ж е н и и к л ю ч о т с в я т и л и щ а
б удет в н а ш и х р у к а х и н и к т о , к р о м е н а с, н е см ож ет б о л ь ш е у п р а в л я т ь з а к о н о ­
д а т е л ь с т в о м ... П р е з и д е н т б у д е т п о н а ш е м у у с м о т р е н и ю и с т о л к о в ы в а т ь т е и з
сущ ест вую щ и х за к о н о в , к о т о р ы е п о д д а ю т ся т о л к о ва н и ю ; он будет и х а н н ули ­
р о в а т ь , к о гд а м ы укаж ем ем у н а э т у н ео б х о д и м о ст ь, н а р я д у с эт и м он будет
о б л а да т ь п р а во м п р ед л а га т ь вр ем ен н ы е за к о н ы , а т акж е и зм ен ен и я в к он ст и ­
т уц и о н н о й ст р ук т ур е п р а ви т ел ь ст ва , м о т и ви р уя т о и д р у го е т р еб о ва н и я м и
в ы с ш е го б л а га го суд а р с т ва . Т а ки м и м ет о д а м и м ы п о л уч и м во зм о ж н о ст ь п о с т е ­
п ен н о , ш а г з а ш а го м , р а зр у ш и т ь все, ч т о п о н а ч а л у, п ри н а ш ем вст уп л е н и и в
п р а ва , м ы вы нуж ден ы будет вн ест и в го суд а р ст вен н ы е кон ст и т уц и и дл я п о д го ­
т овк и п ер ех о д а к н еза м ет н о й о т м ен е вся к и х кон ст и т уц и й , и т о гд а п ри дет
врем я дл я за м ен ы всех п рави т ел ьст в наш им от кры т ы м десп от и зм ом ”.

Это предсказание 1905 года (или еще более ранней даты) в. особенности
оправдывает указание лорда Сайденхэма на "убийственную точность” предска­
заний "Протоколов”. Американские президенты в двух последних войнах нашего
столетия действовали именно по указанному здесь рецепту. Они присвоили себе
право объявлять и вести войны, и по крайней мере один раз после окончания
второй мировой войны это право использовали (в Корее); все попытки в Конгрессе
или вне его лишить их этой власти или хотя бы ее ограничить встречают яростный
отпор.
Как пишут далее "Протоколы”, народы мира, идя "от одного разочарования
к другому”, не получат "передышки”. Любому государству, "которое посмеет
противостоять нам” , будет объявлена война, а любая коллективная оппозиция
еврейству приведет к "всеобщей войне”. Народам не позволят "бороться с мяте­
жом” (отсюда ожесточенные нападки на все "требования расследования", будь то
в 1790-е годы, в 1920 году или в наши дни, обвинения в "охоте на ведьм",
"маккартизме" и т. п.). В будущем еврейском "сверхгосударстве” каждый член
семьи должен будет доносить на другого, подозреваемого в неподобающем образе
мыслей (это ветхозаветное предписание было уже упомянуто выше). Не заставит
себя ждать, разумеется, "окончательное уничтожение христианской религии”.
Банальными развлечениями ("дворцы культуры") народ будет отвлечен от опас­
ных сомнений и неудобных вопросов. Чтобы окончательно его обмануть, история
будет переписана заново (еще одно предписание, дословно претворенное в жизнь
в советской России) и "мы вычеркнем из памяти людей все нежелательные нам
факты прежней истории, оставив лишь те, которые будут расписывать ошибки их
прежних правителей”. Таково фактическое положение в "странах социализма",
что же касается современного Запада, еще находящегося в стадии обработки, то,
как пишут авторы "Протоколов", "все колеса государственных механизмов во
всех странах приводятся в движения одним мотором, находящимся в наших ру­
ках, и этот мотор — золото”.

Конец заранее известен: ”Нам нужно достигнуть того, чтобы во всех странах
мира, кроме нас, были только массы пролетариата, несколько преданных нам
.миллионеров, полицейские и солдаты... Призвание нашего самодержца... осуще­
ствится, когда измученные неурядицами и неспособностью своих правителей
народы... взовут: ”Долой их, дайте нам одного царя над всей землей, который
объединит нас и уничтожит раздоры, границы, национальности, религии и госу­
дарственные долги, дав нам мири покой, которых мы не можем найти под нашими
правителями и представителями”.
В двух или трех цитатах автор этих строк нашел нужным заменить употреб­
ленное в них (в переводе) слово ”гой” словами ”народ” или ”массы” , поскольку
слово ”гой” недвусмысленно указывало бы на содержащееся в полном заглавии
”Протоколов” происхождение их авторов, доказательств чего, однако, не имеет­
ся. Автор не хочет смешивать два различных вопроса: доказательства о происхож­
дении авторов "Протоколов” нужно искать в другом месте, не довольствуясь
недоказанным утверждением. Авторы могли быть евреями, неевреями или даже
антиевреями, — это не играет существенной роли. В момент публикации эта
книга была сценарием еще не поставленного спектакля; теперь эта драма разыг­
рывается уже в течение 50 лет (написано в 1955 году. — Прим, перев.), и ее
название "Двадцатое столетие”. Описанные персонажи действуют на современ­
ной сцене, играют приготовленные для них роли и осуществляют предвиденные в
сценарии события.
Остается ждать развязки: провала или полного торжества автора. План их
поистине грандиозен, и, по мнению автора этих строк, осуществление его невоз­
можно. Однако этот план существует уже на протяжении 200 лет, а возможно, и
гораздо дольше. "Протоколы” же являются еще одним звеном в длинной цепи
доказательств, которые с тех пор еще значительно умножились. Заговор для
достижения мирового господства путем создания государства рабов с у щ е с т в у е т
и достиг той стадии, когда его уже нельзя внезапно приостановить или совсем
ликвидировать; он приобрел собственную инерцию и должен идти далее, к пол­
ному завершению или же к провалу. Как одно, так и другое, возымеет на этом
этапе разрушительные последствия, а момент развязки дорого обойдется совре­
менникам, какой бы она ни была.
Примечания:
1*Русское издание 1905 года имело заглавие "Великое в Малом и Близ
Грядущий Антихрист”. В я н в а р е 1 9 1 7 г о д а вышло 4-е издание под
заглавием "Близ есть, при дверех” (Матф. XXIV, 33) с подзаголовком
”0 том, чему не желают верить и что так близко” ; от этого издания с
его пророческим подзаголовком остались немногие экземпляры, так
как весь тираж был при Временном правительстве уничтожен "неизве­
стными лицами”. Все прочие издания также немедленно скупались
теми же "неизвестными” и представляют с тех пор величайшую биб­
лиографическую редкость.
Однако Дуглас Рид (как и многие другие западные комментаторы и
переводчики "Протоколов”) ошибается, считая 1905 год годом п е р в о г о
издания книги С. Нилуса, Упомянутый выше экземпляр Британского
Музея содержит на титульном листедобавление: "Заметки Православ­
ного, 2 - е и з д а н и е , исправленное и дополненное, Царское Село, 1905 г. ”
П е р в о е издание появилось в 1902 году, и проф. Нилус сообщает, что
оригинальный манускрипт ”Протоколов” на французском языке был
получен им в 1 9 0 1 г о д у . Это представляется немаловажным, поскольку
год издания 1905-й мог бы навести на мысль, что книга (или, как
утверждают заинтересованные круги, "фальшивка”) появилась под
влиянием революционных событий этого года. В 1901—1902 годах,
однако, никому в России не могла прийти в голову мысль о возможности
"генеральной репетиции” русской революции в 1905 году.
2) Автор имеет в виду Бернарда Баруха (18с70— 1965); сын познанского
врача, принимавшего участие в гражданской войне в США на стороне
южных штатов, Бернард Барух, как пишет "Американская Энцикло­
педия ”, начал свою карьеру на Уолл-Стрит "рассыльным с жалованьем

в 3 доллара в неделю” , однако ”заработал свой первый миллион долла­
ров к 30-ти годам, а между тридцатью и сорока годами у него было
столько миллионов, сколько ему было лет”. Во время первой мировой
войны президент Вильсон сделал его фактическим главой американ­
ской военной промышленности и администратором союзных закупок
вооружений в США — должность, на которой Барух заработал милли­
ардное состояние. Он "сопровождал” Вильсона в Европу в 1919 году,
стал "экономическим советником” Версальской мирной конференции
и членом союзного Высшего Экономического Совета, ведая, в частно­
сти, вопросами германских репараций. Неоднократно отклоняя в пе­
риод между обеими мировыми войнами предлагавшиеся ему высшие
дипломатические посты и должность министра финансов, Барух Про­
должал быть "советником” у Рузвельта, Трумена и Эйзенхауэра; Уин­
стон Черчилль, с которым он познакомился на Версальской конферен­
ции в 1919 году, останавливался во время своих приездов в США в
качестве британского премьера в доме Баруха.
Барух известен как ревностный сторонник Советского Союза и всех
западных уступок Советам, политику которых он неизменно поддер­
живал. Трумен назначил его американским делегатом при Комиссии
Атомной Энергии ООН, то есть фактическим руководителем западной
атомной политики, и "план Баруха” оставался официальной програм­
мой правительства США в этой области, пока СССР не получил собст­
венного атомного оружия, главным образом при помощи окружавших
Рузвельта и Трумена прочих "советников” и, как утверждают осведом­
ленные западные круги, не без участия самого Б. Баруха, что в свете
фактов, сообщаемых Дугласом Ридом, не представляется удивитель­
ным.
3) За 30 лет, истекших со времени написания этой книги, духовное
развитие Запада достигло стадии, "убийственное” сходство которой с
планами "Протоколов”, кто,бы ни был их авторами, бросается в глаза.
Характерные признаки этой стадии изложены в статье Солженицына
"Наши плюралисты” , появившейся в сентябре 1983 года и ставшей с
тех пор очередной мишенью для нападок главным образом "русско­
язычной” печати "третьей волны” эмиграции из советской России:
"...Плюрализм они считают как бы высшим достижением истории,
высшим благом мысли и высшим качеством нынешней западной жиз­
ни. Принцип этот они нередко формулируют так: к а к м о ж н о б о л ь ш е
р а з н ы х м н е н и й — главное, чтобы никто серьезно не настаивал на
истинности своего... Плюрализм, как принцип, деградирует к равноду­
шию, к потере всякой глубины, растекается... в бессмыслицу, в плюра­
лизм з а б л у ж д е н и й и л ж е й ... Т а к л ю д и и з а п у т а ю т с я , к а к в л е с у . Ч е м
и п а р а л и з о в а н б е з з а щ и т н о н ы н е ш н и й з а п а д н ы й м и р : потерею разли­
чий между положениями истинными и ложными, между несомненным
Добром и несомненным Злом, центробежным р а з б р о д о м , энтропией
мысли: — побольше разных, лишь бы разный!” (Подчеркнуто нами.)

( П родолж ение следует )

К Н И Ж Н АЯ П О Л К А

Здоровье народа — возрождению России

ПРОБЛЕМЫ РАКА:
НОВЫЕ п о д х о д ы
В публикуемой ниже статье представлен краткий анализ су­
ществующего положения в онкологии и причины низкой эффек­
тивности используемых методов в борьбе с эпидемией раковых
заболеваний. Предложены новые подходы в определении приро­
ды рака и решении прикладных задач диагностики, профилактики
и лечения раковых заболеваний. Подходы отражают квантово­
биохимический уровень исследований. Статья имеет программ­
ный характер.
АВТОРЫ:
СЫСОЕВА Лидия Алексеевна, кан­
дидат медицинских наук, работала
старшим научным сотрудником в
Н ИИ ИЭ М (Н ауч но-иссл едо вател ьском институте иммунологии, эпи­
демиологии й микробиологии) име­
ни Н. Ф . Гамалеи РАМН (Россий­
ской академии медицинских наук),
автор открытия феномена злокаче­
ственной трансформации микроор­
ганизмов, создания экспресс-мето­
дов выявления канцерогенов в ок­
ружающей среде, методов ранней
диагностики и профилактики злока­
чественных новообразований;

ТК А Ч Е Н К О Виталий Васильевич,
кандидат медицинских наук, рабо­
тал старшим научным сотрудником
в ряде НИ И АН СССР, АМ Н СССР,
автор концепции ОИС(обратной ин­
формационной связи белок — ген),
получившей в последние годы боль­
шую известность за рубежом, ав­
тор серии научных работ, доказы­
вающих генетическую опасность
для животных и человека микро­
бных белков при их применении
в виде пищевых добавок в корм
сельскохозяйственным животным и
птицам.

Комментарий Л. Владимирского:
Статья, предлагаемая вниманию читателей ”Нашего современника”, продолжает
натургигиеническую направленность рубрики журнала, раскрывая некоторые внутрен­
ние механизмы возникновения и подавления раковой опухоли; рассматривает методы
и средства, уже реально помогающие раковым больным; дает один из примеров при­
оритета русской науки в исследованиях в важнейшей медицинской области, какой
является онкология, что, как показали недавние встречи с американскими учеными,
признается и зарубежной научной общественностью; наконец, это рассказ еще об
одной группе энтузиастов — честных русских ученых, на протяжении десятилетий
подвергавшихся третированию и замалчиванию со стороны консервативных кругов
советской медицины и тем не менее сумевших добиться больших успехов в практике
лечения и в теоретическом обосновании этого направления онкологии. Как совершен­
но правильно отмечает Л. Сысоева, необходим качественно новый подход к реше­
нию биологических и медицинских проблем — а именно: на э н е р г е т и ч е с к о м

Продолжение. Начало в №№ 3, 5, 6 за 1993 год.

у р о в н е . Натуральная Гигиена, которая высоко оценивается Л. Сысоевой и ее колле­
гами, и помогает комплексно решать эту задачу. В то же время препараты, предлагае­
мые ими, способны в определенной мере ускорять процессы энергизации раковых
больных, что в сочетании с общебиологическим, натургигиеническим комплексом
может дать высокий положительный эффект.

Комментарий Л. Сысоевой:
Статья содержит научный анализ причин неудач в области онкологии и новые
подходы к решению онкологической проблемы. Несмотря на сугубо профессиональ­
ное изложение материала, понятное, казалось бы, только специалистам, в статье
представлены научные обоснования конкретной а л ь т е р н а т и в н о й 1 системы
профилактики, лабораторной ранней диагностики и лечения раковых заболеваний,
которая проверена многолетней практикой. Сотням больным была спасена жизнь в
результате лечения аутовакциной и семикарбазид-кадмиевой терапией. Многие живут
более 20— 25 лет. Разработанная рядом российских ученых система была опубликована
издательством "Знание” в сборнике "Медицина сегодня", № 11 за 1989 год, и не имела
возражений со стороны научной общественности, включая специалистов-онкологов.
Сотни полученных писем свидетельствовал* о желании онкологических больных ле­
читься альтернативными методами. Однако до сих пор нет клиники для лечения онко­
больных, а также лаборатории для производства противораковой аутовакцины, опре­
деления иммунного статуса, контроля эффективности лечения, лабораторной микро­
биологической и физико-химической диагностики и т. д.
Методы лечения в совокупности призваны восстановить нормальное энергообес­
печение организма, утраченное в результате развития заболевания. В этом плане
система, представленная в статье, имеет общие подходы к лечению онкологических
заболеваний с холистической медициной. Их объединяет то, что они в основе направ­
лены на восстановление физиологических защитных сил организма, его нормальной
биоэнергетики. Холистическая медицина представляет неспецифические факторы,
используемые для лечения: питание, аэро- и гидротерапия, психогигиена и т. д. Альтер­
нативную систему составляют методы и средства специфического противоракового
воздействия. Сочетание обеих систем несомненно повысит эффективность борьбы с
онкологическими заболеваниями. Натургигиенические методы принесут огромную
пользу в оздоровлении общества. По существу, они призваны обеспечить профилакти­
ку всех заболеваний, в том числе рака, СПИДа и медленных инфекций, представляющих
наибольшую угрозу человечеству.
В настоящее время во многих странах все большее значение приобретают научные
системы лечения различных заболеваний, выходящие за традиционные рамки. Их
возникновение связано с появлением новых научных фактов, расширяющих, а в ряде
случаев коренным образом меняющих наши представления о механизмах возникнове­
ния и развития различных заболеваний человека, что определяет новую стратегию их
лечения и профилактики. Так, в США создан департамент альтернативной медицины в
Национальном институте здравоохранения (Бетезде, штат Мэриленд). Альтернативные
методы, в отличие от методов народной медицины, имеют научные обоснования и, как
правило, создаются учеными-изобретателями.
К сожалению, многие наши руководители от медицины не предполагают реально­
сти существования закона прогрессивного развития науки и руководствуются в своей
деятельности формулой: "конец моего кругозора означает конец света",

* Имеется в виду: научно обоснованная система выбора (здесь и далее прим. Л. Сысоевой).

В Л. А. Сысоева,
"БЕРМУДСКОМ В. В. Ткаченко
ТРЕУГОЛЬНИКЕ” За последние 30 лет успешное развитие моле­
МОЛЕКУЛЯРНОЙ кулярной биологии и молекулярной генетики не
Б И О Л О Г И И , привело к существенным успехам в области лече­
рака и СПИДа. К настоящему времени моле- •.
Г Е Н Е Т И К И ния
кулярно-биологическое направление не пред­
И ложило патогенетически обоснованные методы
О Н К О Л О Г И И профилактики и лечения онкологических заболе­
ваний. По-прежнему в онкологии используется

м алоперспективное традиционное
оперативное лечение, комбинируемое
с пред- или послеоперационной радио­
терапией или химиотерапией с при­
менением алкилирующих соедине­
ний, антиметаболитов или иных геноцидных препаратов. В отдельных слу­
чаях химиотерапию с равным успехом
заменяют иммунотерапией, с приме­
нением вакцины БЦ Ж , препаратов из
отдельных представителей коринебактерий и др., не отличающихся специ­
фичностью воздействия. Повреждая
нормальные клетки и ткани, эти мето­
ды лечения выдвинули на повестку дня
проблему профилактики и лечения так
называемых "поздних осложнений” ,
когда больные, чудом уцелев от ра­
ка, страдают от последствий лечения
рака.
Нам думается, что те затруднения,
которые связаны с применением в он­
кологии традиционных способов лече­
ния, в значительной мере обусловле­
ны представлениями, что только моле­
кулярно-биологические подходы мо­
гут обеспечить вскрытие механизмов
развития опухолевого процесса, а так­
же иммунологического ответа орга­
низма на опухолевый процесс.
М олекулярная биология достигла
несомненно больших успехов в опре­
делении закономерностей жизнедея­
тельности и развития живых систем.
Однако, как выясняется, важнейшие
проблемы и целые области остались
незатронутыми; самые кардинальные
задачи оказались не решаемыми толь­
ко на м о л ек у л яр н о -ген ети ч еск о м
уровне. Так, не получили объяснения
ни удивительная тонкость клеточной
регуляции, ни механизм преобразова­
ния химической энергии в механиче­
скую, электрическую или осмотиче­
скую работу. Эти превращения тесно
связаны с самой жизнью. Для позна­
ния нормальны х физиологических
процессов, а также сущности различ­
ных патологических состояний орга­
низма и, в частности, злокачественных
новообразований необходим качест­
венно новый подход к решению биоло­
га ческих и медицинских проблем, а
именно — субмолекулярный, рассмат­
риваю щ ий динам ику процессов1на
энергетическом уровне. Еще в 1974 ш,ду, в период расцвета молекулярной
генетики, лауреат Нобелевской пре­
мии Ф. Вернет, определяя прогноз ре­
шения раковой проблемы, сказал сле­
дующее: ” Проблема рака настолько
сложна, что вряд ли ее удастся решить

на генетическом или молекулярном
уровне”.
В работе ”Биоэлектроника”, опуб­
ликованной в конце 60-х годов, лауре­
ат Нобелевской премии А. Сент-Дьёрдьи писал: "Величайшим переломом в
биологии нашего века явилось обраще­
ние к исследованию процессов на мо­
лекулярном уровне. Следующим ша­
гом, вероятно, будет переход на суб­
молекулярный, электронный уровень.
Клетка — это машина, и, как всякой
машине, ей для работы нужна энергия.
С ледовательно, клетку можно по­
знать, изучая либо составляющие ее
вещества, т. е. структуру, либо проте­
кающие в ней энергетические процес­
сы. И злиш не напом инать, что для
окончательного познания клетки не­
обходимо объединить оба направле­
ния; это, в сущности, разные стороны
одной медали”.
К настоящему времени наука обре­
ла ряд принципиально новых фак­
тов, имеющих непосредственное отно­
шение к установлению физико-хими­
ческой сущности процесса неограни­
ченного деления клеток, лежащего в
основе возникновения и развития зло­
качественных новообразований.
Так, в 1973 году появилось сообще­
ние .об установлении в эксперименте
явления злокачественной трансфор­
мации различных видов бактерий под
действием антибиотиков или фено­
ла. Феномен представлял собой новый
тип репродукции и энергообеспече­
ния микроорганизмов (Л. А. Сысое­
ва, 1987). Эмбриоцитогенез простей­
ших был воспроизведен в экспери­
менте О. П. Лепешинской и В. Г. Крю­
ковым. Возможность возникновения
неограниченного размножения гете­
ротрофных бактерий на средах без ор­
ганического субстрата (дистиллиро­
ванная вода, физиологический рас­
твор) была продемонстрирована В. Л.
Елиным, К. И. Васюренко (1957,
1958), В. О. Калиненко (1957).
Таким образом, рядом российских
ученых независимо друг от друга на
разных моделях было достоверно по­
казано, что в определенных условиях
микробы образуют мутантные некле­
точные формы, утратившие способ­
ность жесткой регуляции и контроля
деления, вследствие чего возникает
неограниченное размножение этих
микроформ. Наличие основных отли­
чительных особенностей злокачест­
венной трансформации клеток (бес­
предельное размножение, возврат к

филогенетически более ранним фор­
мам, атипичность строения, полимор­
физм и др.) позволило определить от­
крытый процесс как канцерогенез од­
ноклеточных. Впервые в науке бы­
ло доказано, что рак — общебиологи­
ческая закономерность. Полученные в
условиях эксперимента мутации бак­
терий являются проявлением неисчер­
паемого многообразия форм измен­
чивости микроорганизмов, вызывае­
мой действием факторов внешней сре­
ды. Образование мутантных неклеточ­
ных форм (элементарных тел) с глубо­
кими нарушениями структур и функ­
ций обусловлено воздействиями,
лежащими за пределами границ пла­
стического приспособления микроб­
ных клеток. В обычных физиологиче­
ских условиях такие формы не возни­
кают, они не представляют собой ста­
дии развития в нормальном жиз­
ненном цикле бактерий.
Феномен злокачественной транс­
формации одноклеточных показал не­
обходимость новых подходов к реше­
нию кардинальных биологических и
медицинских проблем и, в частности,
определению природы раковых забо­
леваний. Таким подходом является
суб молекулярный, энергетический
уровень исследований, позволяющий
решить ключевой вопрос — определе­
ние характера энергообеспечения не­
ограниченного деления клеток, лежа­
щего в основе ракового процесса. Эти
факты имеют большое значение для
правильного объяснения механизма
действия препаратов цитостатического и цитолитического типа действия, а
также всех видов ионизирующих излу­
чений, используемых в терапии зло­
качественных новообразований. Эти
средства не убивают опухолевые клет­
ки, а производят их дезинтеграцию с
образованием жизнеспособных микро­
форм, которые током крови и лимфы
разносятся по организму. На первых
этапах лечения возникает иллюзорная
картина рассасывания опухоли, а че­
рез некоторое время (от нескольких
месяцев до 2—3 л ет), как правило, воз­
никают множественные метастазы или
рецидивы и больные, подвергнутые та­
кой терапии, погибают.
Из этого следует, что раковые клетки
не надо подвергать деструкции, тем бо­
лее что это сделать невозможно. Еще
задолго до появления фактов, свиде­
тельствующих о дезинтеграции опухо­
левых клеток с образованием жизне­
способных микроформ под действи­

ем средств, казалось бы, необратимо
повреждающих опухолевые клетки,
Э. С. Бауэр писал о бессмертии рако­
вых клеток.
В последние два десятилетия появил­
ся ряд фактов, указывающих на воз­
можность обратимости раковых кле­
ток, возвращения их в нормальное со­
стояние (Boiron, 1982). Автор указы­
вает, что эти данные теоретически
открывают возможность разработки
альтернативного пути терапии рака по
сравнению с принятыми методами, ос­
нованными на цитодеструкции.
Другим научным фактом, оказав­
шим большое влияние на познание
природы рака, явилось открытие в кро­
ви и опухолях раковых больных суб­
клеточных микроформ — ” глобои­
дов”, или ”соматидов” (А. С. Троиц­
кая, 1973; Г. Нессай, 1990). Трудно
идентифицируемые микроформы с
большим постоянством обнаружива­
лись в крови больных с различными
формами злокачественных новообра­
зований и лейкозом. Тельца отлича­
лись большим полиморфизмом. Разме­
ры микроформ, по данным А. С. Тро­
ицкой, составляли от 0,1 до 0,7 мик­
рона; по данным Г. Нессай — от не­
скольких ангстрем до 0,1 микрона. Ис­
следования Г. Нессай показали, что
"соматиды” легко размножаются in
vitro1. Они кислотоустойчивы, выдер­
живают температуру до 200 градусов
Цельсия, воздействие до 500 рентген,
то есть пределы, гибельные для живых
существ. Вероятно, что они могут при­
обретать кристаллическое состояние.
”Соматиды” вызывают свечение инер­
тных газов. На основе этого свойст­
ва ”соматидов” Г. Нессай (Канада) со­
здал прибор ”соматоскоп”, который
используется в целях лабораторной
диагностики онкозаболеваний. Иссле­
дования в этом направлении продол­
жаются.
Несмотря на неоднозначность ре­
зультатов , идентификации гемокуль­
тур, выделенных у онкологических
больных, большинство авторов склон­
ны отнести их к роду коринебактерий.
Однако по морфологическим, культу­
ральным и биохимическим свойствам,
а также на основе молекулярных ха­
рактеристик ДНК гемокультур они не
могут быть отнесены ни к одному из
известных видов коринебактерий.
На основании изучения более ста
культур, выделенных от больных лю­
1 в пробирочных опытах.

дей и животных, после всестороннего
изучения в рамках таксономическо­
го анализа и применения молекуляр­
но-генетических методов исследова­
ния эти культуры выделены в самосто­
ятельный вид рода коринебактерий —
коринебактерии ”К Т ” , в честь открыв­
ших их авторов: В. А. Крестовниковой
и А. С. Троицкой (Г. Ф. Коромыслов,
Б. А. Фомина, 3. М. Андреева, Н. И.
Храмоваидр., 1981,1988). В 1989году
Минздрав СССР утвердил методиче­
ские рекомендации по выделению из
крови больных со злокачественными
новообразованиями и идентифика­
ции условнопатогенных коринебакте­
рий, разработанные Государствен­
ным научно-исследовательским инс­
титутом стандартизации и контроля
медицинских биологических препара­
тов имени Л. А. Тарасевича.
Аутовакцина, созданная А. С. Троицой из гемокультур, выделенных у он­
кологических больных, отличалась на­
ибольшей специфичностью и эффек­
тивностью.
По опубликованным данным, при­
менение аутовакцины для лечения ра­
ковых больных обеспечивает 36 про­
центов выздоровлений при третьей
стадии заболевания, у 52,8 процента
больных в четвертой стадии болезни
наступает стойкое улучшение с расса­
сыванием метастатических опухолей и
частичным восстановлением работо­
способности (А. С. Троицкая, А. А. Ко­
пейкина, О. Н. Бабак, 1974). Аутовак-^
цина безвредна для организма, не вы­
зывает осложнений, что выгодно отли­
чает ее от бактериальных и вирусных
неспецифических стимуляторов им­
муногенеза (БЦЖ , экстракты из ми­
кобактерий, препараты из коринебак­
терий, полиомиелитная вакцина и
др.).
Н еобходи мость субмол е куля рны х
подходов к решению раковой пробле­
мы подтверждается имеющимися фак­
тами успешного использования в прак­
тике лечения онкологических больных
методов и препаратов, действие кото­
рых реализуется на энергетическом
уровне. К таковым относится метод семикарбазид-кадмиевой терапии рака,
разработанный в 60-х годах А. Т. Качугиным и Б. Я. Качугиной. Наукой
установлено, что радиоактивность мо­
жет стимулировать развитие злокаче­
ственной опухоли. Измерения показа­
ли, что высушенные злокачественные
опухоли более радиоактивны, чем вы­
сушенные здоровые ткани. При по­

гашении радиоактивности опухоле­
вая ткань перестает расти и затем рас­
сасывается. А. Т. Качугин предложил
вводить больным со злокачественными
новообразованиями препараты, содер­
жащие элементы, поглощающие ней­
троны (И. П. Глазырина, 1990, 1991).
Нейтрон-захватная терапия осущест­
вляется препаратами кадмия, гадо­
линия, бора и др.: йодистый кадмий
(CdJ2), изотоп кадмия с массовым чис­
лом 113, гадолиний с массовым числом
157 в сочетании с семикарбазидом, яв­
ляющимся восстановителем при не­
обратимых окислительных процес­
сах. Кадмий как микроэлемент содер­
жится в наземных и морских растени­
ях и животных. В организме человека
весом 70 кг содержится около 30 мг
кадмия. Больше всего микроэлемента
в почечной ткани (на 100 г около 1—2
мг кадмия).
Следует заметить, что препараты
кадмия ранее использовались во вра­
чебной практике: сернокислый кад­
мий — для лечения сифилиса, тубер­
кулеза и ревматизма, йодистый кад­
мий — при золотушном опухании же­
лез, хронических заболеваниях кожи и
суставов.
Имеется положительный опыт при­
менения семикарбазид-кадмиевого
метода в терапии больных со злокаче­
ственными новообразованиями в инкурабильном периоде. И спользу­
емые препараты способствуют расса­
сыванию первичных опухолей и мета­
стазов, активизируют жизнедеятель­
ность здоровых тканей, обладают обез­
боливающим эффектом. Сотни онко­
логических больных, считавшихся
безнадежными, были излечены семикарбазид-кадмиевым методом и воз­
вращены к трудовой деятельности
(М. Л. Волхонская, Н. Д. Воронько и
др., 1963).
Физико-химические подходы обес­
печили создание перспективных диа­
гностических методов. Изменения фи­
зических параметров сыворотки крови
раковых больных (электропроводимо­
сти, парамагнетизма, митогенетиче­
ского излучения и др.) были использо­
ваны для создания методов ранней (доопухолевой) диагностики (Е. А. Сельков, 1962; А. Г. Гурвич и А. А. Гурвич,
1932, 1948, 1974; Я. П. Обельницкий,
1947; и др.).
Успехи в любой науке зависят от тео­
ретических методологических пози­
ций, на которых она развивается. В об­
ласти онкологии и иммунологии — и, в

частности, иммунологии рака — гос­
подствующее положение заняли тео­
рии и концепции, трактующие приро­
ду рака и соответственно механизмы
специфической защиты организма с
преформистских позиций. Нет ничего
практичнее правильной теории. Так
вот, с помощью господствующей не­
сколько десятилетий в онкологии ви­
русо-генетической концепции рака,
как справедливо заметил лауреат Но­
белевской премии X. М. Темин, мы не
вылечили ни одного больного.
В настоящей работе авторы не пре­
тендуют на всеобъемлющий анализ
концептуальных позиций в онкологии.
Однако мы в кратком изложении пред­
ставляем концепцию обратной инфор­
мационной связи (ОИС), разработан­
ную В. В. Ткаченко, которая, как нам
представляется, поможет объяснить с
эволюционной позиции природу рако­
вых заболеваний.
Возникновение злокачественных но­
вообразований связано с мутационны­
ми процессами в клетках. Однако
трудно согласиться с формально-гене­
тическими представлениями о спон­
танности (самопроизвольности) мута­
ционных процессов, определяемых ме­
ханизмом так называемого "генетиче­
ского д р е й ф а ” , согласно Коно,
Дельбрюку, Луриа и др. В данном отношении мы не одиноки: в 1988 году
исследователи Гарвардского универ­
ситета в США нашли ошибочными ре­
зультаты исследований выш еназван-.
ных авторов в результате эксперимен­
тальной проверки. Тем не менее в ме­
ханизме развития ракового процесса
определенную роль играют описанные
в литературе регуляторные (онкогенные) белки, возникающие в результа­
те точечной мутации, делеции или
транслокации. Есть тенденция меха­
низм таких мутаций объяснить с при­
влечением так называемых ”вторич­
ных мессенжеров ” , принимающих
участие, очевидно, в регуляции от­
дельных физиологических явлений и
биохимических процессов в организ­
ме, но не способных, однако, обеспе­
чить развертку линейной информации
в пространственную. Такая развертка
весьма важна в механизме мутацион­
ного процесса, если его не рассматри­
вать как спонтанное явление. В связи с
этим одним из нас была выдвинута в
1988 году, опубликована в отечествен­
ной печати в 1989 году и в зарубежной
печати (Англия) в 1990 году и затем
сообщена на 1-м Международном кон­

грессе по патофизиологии (Москва) в
1991 году концепция обратной инфор­
мационной связи при биосинтезе мак­
ромолекул (ОИС). Концепция ОИС
исходит из закономерностей простран­
ственной организации белковой моле­
кулы под действием липидов (жиро­
вых веществ клеточной мембраны) в
результате гидрофобного взаимодей­
ствия жирокислотных остатков этих
липидов с синтезирующейся полипептидной цепью как остова будущей бел­
ковой молекулы. Концепция отвергает
так называемую "центральную дог­
му”, господствующую в современной
биологии и медицине, согласно кото­
рой информация способна поступать с
генов дезоксирибонуклеиновой кисло­
ты (ДНК) на синтезирующиеся белки,
но не наоборот. С помощью такой дог­
мы манипулируют доводом о том, что
"все бы мы без исключения ходили в
сплошных мутациях", если бы инфор­
мация могла поступать с белков на ге­
ны. Однако подобные умозаключения
больше удовлетворяют представлени­
ям о господстве хаоса и случайностей
на молекулярном уровне организации
живой материи, где якобы теряют силу
все основные положения дарвиновско­
го учения о закономерностях в при­
роде. Характер взаимодействия между
белками и нуклеиновыми кислота­
ми, определявший направление и со­
держание эволюции живой материи в
земных условиях, приобретает особую
важность в анализе структурно-функ­
ционального построения любого орга­
низма как энергетически открытой си­
стемы, функционирующей, как любая
саморегулирующаяся система, на
принципе двухсторонних информаци­
онных связей. Последнее ставит перед
необходимостью установления афференциации, то есть обратной информа­
ционной связи (ОИС) при генетиче­
ском программировании синтеза, ког­
да оно в критической ситуации, в усло­
виях дефицита генетической памяти
контролируется информацией о средовых воздействиях на организм, по­
ступающей от белков на генные локу­
сы.
Согласно концепции в ее приложе­
нии к механизму возникновения и раз­
вития опухолевого процесса, в пора­
женной раком ткани или органе обра­
зуются три основных вида структур.
Это, во-первых, мутирующие от мно­
гократного воздействия различных
канцерогенов клетки-мишени; во-вто­
рых, это трансформирующиеся клетки

того же клона1, что и клетки-мишени,
подверженные воздействию выделяе­
мых клетками-мишенями онкогенных
белков, но, в отличие от клеток-мише­
ней, сохраняющие до поры до време­
ни генотип (комплекс наследствен­
ных свойств) нормальной клетки; и
в-третьих, это неклеточные структу­
ры — продукты дедифференцировки и
глубокой структурно-функциональ­
ной дезинтеграции трансформирую­
щихся клеток в виде различных микро­
организмов: мико-, дрожже-, бактерио-, вирусо- и прионоподобных обра­
зований.
В литературе описаны многократные
случаи обнаружения в области опухо­
левого процесса и в крови больных раз­
ных микроорганизмов, классифициро­
ванных по отдельным признакам как
представители современной микро- и
ультрамикрофлоры. Однако если ко­
лонизацию организма ракового боль­
ного такой микро- и ультрамикрофло­
рой склонны рассматривать экзоген­
ной, извне происходящей как следст­
вие ослабления иммунитета ор­
ганизма, то с нашей точки зрения, эта
микро- и ультрамикрофлора эндоген­
ного происхождения как следствие
глубокой дезинтеграции трансформи­
рованных клеток в условиях их не­
удержимого, бесконтрольного роста и
размножения. Поэтому мы склонны
рассматривать раковый процесс как
ретроэволюционный.
Несмотря на древность процесса зло­
качественной трансформации различ­
ных клегок, думается, что у самых раз­
личных форм жизни в процессе эво­
люции выработка механизма генети­
ческой адаптации к воздействиям
канцерогенного фактора оказалась все
же бессильной. Объяснение такому
трагическому парадоксу заключается
не только в том, что канцерогены по­
стоянно вокруг нас, но и в том, что у
клеток проявляется постоянно проти­
воречивая тенденция к безгранично­
му, независимому росту и размноже­
нию, заложенная в самом существе
живой материи, но сдерживаемая ре­
гуляторными влияниями со стороны
целостного организма, как высшего
биологического уровня организации
этой материи. Раковая клетка, при­
обретая способность к неограничен­
ной пролиферации, не может вернуть­
ся в состояние покоя: выйдя из-под
контроля организма, раковая клетка
1 Клон — популяция из одной клетки.

стремится выжить ценой гибели орга­
низма.
Как показали исследования, транс­
формированные в условиях ракового
процесса эукариотические клетки при
бесконтрольном размножении и несо­
вершенной дифференцировке подвер­
гаются глубокой структурно-функ­
циональной дезинтеграции, образуя
структуры типа "глобоидов” — по дан­
ным А. С. Троицкой (условно отнесен­
ных к новому виду коринебактерий
”К Т ”) или "соматидов" — по данным
Г. Нессай. Однако согласно описанию
процесса злокачественной трансфор­
мации микроорганизмов Л. А. Сысое­
вой (1987, 1989) этот процесс способен
проявляться не только у эукариотиче­
ских клеток (тканевые клетки расти­
тельного и животного, включая чело­
века, происхождения), но и у прокари­
отических клеток (различные микро­
организмы и, в частности, бактерии).
Трансформация клеток в условиях ра­
кового процесса не останавливается на
образовании "глобоидов” в виде "К Т ”
бактерий: она продолжается вплоть
до образования микромутантов — ви­
русо- и прионоподобных структур.
Как уже было сказано выше, основным
признаком злокачественной транс­
формации является безудержный, ни­
чем не лимитированный рост. Энерге­
тическая база такого роста совершенно
неизвестна, и ясно лишь одно: что тра­
диционные представления о биоэнер­
гетике на молекулярном уровне орга­
низации живой материи здесь совер­
шенно не приложимы. Злокачествен­
ная трансформация клеток в условиях
ракового процесса и их глубокой
структурно функциональной дезин­
теграции мобилизует использование
неизвестных еще механизмов энерго­
обеспечения, познание которых требу­
ет их изучения на уровне субмолеку­
лярной и даже субатомной организа­
ции живой материи. В таком же подхо­
де нуждается, возможно, и уточнение
механизмов, фигурировавших при из­
ложении концепции ОИС. Нам дума­
ется, что эти механизмы могут осуще­
ствляться с помощью полевых взаимо­
действий. Более того, мы не исключа­
ем возможность, что постулированный
принцип обратной информационной
связи (ОИС) при биосинтезе макромо­
лекул в условиях мутационного про­
цесса целиком покоится на механиз­
мах полевых взаимодействий. Мы
предполагаем, что судьба всех молеку­
лярно-биологических построений, ко­

торыми ныне насыщена биологическая
и медицинская наука, зависит именно
от признания принципа ОИС и отказа
от центральной догмы, отгораживаю­
щей "великой китайской стеной” гене­
тическую систему организмов от влия­
ния окружающей среды и отвергаю­
щей, по существу, закономерности
эволюционных процессов, тем самым
обезоруживая медицину в борьбе про­
тив рака и СПИДа. Мы не скрываем
тот факт, что принцип ОИС в том виде,
в каком концепция изложена, есть оп­
ределенная дань упомянутым построе­
ниям.
Заключение
В развитии науки экстенсивные пе­
риоды чередуются с революционными,
приводящими к изменению ее струк­
туры, принципов дознания, форм ор­
ганизации.
В настоящее время биологическая и
медицинская наука переживает рево­
люционный период. Он обусловлен
тем,„что за последние 30—40 лет на­
коплено немало фактов, которые ко­
ренным образом меняют существую­
щие системы представлений в этих об­
ластях знаний. Однако в силу многих
причин новые достижения не получи­
ли использования. Наука продолжает
оставаться инерционной и монополь­
ной. В результате оказалось невозмож­
ным решение многих проблем здраво­
охранения, в частности онкологиче­
ской проблемы. Мы не будем приво­
дить аргум енты в д оказательство
актуальности решения проблемы он­
кологии, ибо всем понятно, что на се­
годня для каждого человека постав­
ленный диагноз ракового заболевания
означает безысходность. Исследовани­
ями группы экспертов ВОЗ установле­
но, что в наши дни в мире ежегодно
умирают от рака около 5 миллионов
человек. Это огромная цифра. С каж­
дым годом показатели смертности от
рака в мировом масштабе повышаются
в среднем на 1 процент (А. В. Чаклин,
1990).
Сотни предложенных широкомасш­
табных программ успеха не имели. За­
траченные средства исчисляются сот­
нями миллиардов долларов. Как в
"бермудском треугольнике", исчезают
бесследно колоссальный труд десятков
тысяч научных коллективов и неис­
числимые средства, затраченные на
борьбу с эпидемией раковых заболева­

ний. Время задуматься о причинах
кризисной ситуации в онкологии. Ав­
торы не ставят цель сокрушить сущест­
вующую онкологическую систему. З а­
дача настоящей работы — вскрыть не­
которые просчеты в стратегии поиска
решения раковой проблемы и предло­
жить новые подходы ее решения.
В 60-х годах лауреат Нобелевской
премии А. Сент-Дьёрдьи, автор к о н ­
цепции о доминирующем влиянии
электронного состояния клетки на
важнейш ие процессы ее ж изнедея­
тельности, писал, что наши неудачи в
решении проблемы рака заключаются
в том, "что мы слишком спешили най­
ти способы лечения рака, не поняв его
природы” (А. Сент-Дьёрдьи, 1968).
Основным моментом в понимании
природы рака является выяснение фи­
зической сущности ракового процесса.
С помощью только молекулярно-био­
логических методов исследования эту
задачу не решить. Необходим качест­
венно новый подход, а именно: субмо­
лекулярный, рассматривающий дина­
мику процессов на энергетическом
уровне. Исследования на субмолеку­
лярном, квантово-химическом уровне
стали реальностью с установлением в
эксперименте процесса злокачествен­
ной трансформации микроорганизмов.
Были созданы модели и методы для ре­
шения главной задачи — определения
энергообеспечения неограниченного
размножения клеток, лежащего в ос­
нове ракового процесса.
На этой же основе предложена систе­
ма противораковой борьбы, включаю­
щая методы лечения, ранней (доопухолевой) диагностики и профилак­
тики онкологических заболеваний
(Л. А. Сысоева, 1989).
Е сли на сегодня в онкологии главной
задачей остается поиск средстй, чтобы
"убить раковые клетки, найти пути из­
бирательной атаки” (А. В. Чаклин,
1990), то наша цель: применить сред­
ства, восстанавливающие структуру и
функции поврежденных органов.
Это достигается совокупностью ме­
тодов и средств, обеспечивающих:
1. Прерывание на субмолекулярном
уровне процесса безудержного деле­
ния клеток путем использования нейтрон-захватной терапии.
2. Повышение специфического про­
тивоопухолевого иммунитета методом
активной специфической иммуниза­
ции аутовакцинами, полученными из
гемокультур онкологических больных.
Мы полагаем, что образование комп­

лексов — антигены микроформ с соот­
ветствующими антителами — проис­
ходит на основе полевых взаимодейст­
вий.
3.
Использование в комплексной те­
рапии рака средств, восстанавливаю­
щих энергетику пораженных органов и
тканей.
Известно, что в опухолевой ткани
снижены окислительно-восстанови­
тельные процессы. Чем сильнее выра­
жены явления дегенерации, тем ниже
окислительно-восстановительный по­
тенциал опухоли. По данным Варбур­
га, в обмене раковых клеток преобла­
дает брожение, как в любой быстро
растущей ткани.
В этом же плане следует рассматри­
вать систему профилактики и лечения
раковых заболеваний Ниси-Ватанабэ
(Япония), в основе направленную на
восстановление нормального энерго­
обеспечения организма, восстановле­
ние утраченных при раке основных
экологических связей организма и сре­
ды: психоэмоциональных, биохимиче­
ских, биофизических, биоэнергетиче­
ских. Система дала весьма эффектив­
ные практические результаты при ле­
чении раковых и других заболеваний.
И зб и е н и е физических параметров

крови раковых больных (электропро­
водимости, парамагнетизма, митоге­
нетического излучения, ионизации
инертных газов и пр.) были использо­
ваны для создания методов ранней ди­
агностики.
Решение онкологической проблемы
зависит от правильности теоретиче­
ских методологических позиций. В на­
стоящее время нет единой фундамен­
тальной теории канцерогенеза. Все из­
вестные теории онкогенеза вскрывают
те или иные стороны процесса (этиоло­
гические, патогенетические), но не в
состоянии объяснить сущность процес­
са и тем более охватить всю проблему
в целом.
Без эволюционного подхода нельзя
ни выявить, ни тем более понять осно­
вополагающие принципы устройства и
функционирования биологических си­
стем. Канцерогенез, как любой пато­
логический процесс, подчиняется тем
же эволюционным законам, какие из­
вестны для развития и деградации
форм жизни.
В этом плане концепция ОИС явля­
ется одним из звеньев в сложнейшей
цепи теоретических построений, кото­
рые надлежит создать для решения
проблемы века.

ЛИТЕРАТУРА:
А н д р е е в а 3. М., Х р а м о в а Н. И., Б а р х у д а р я н В . А., Е р ш о в а Е. Б.
Биохимическая и серологическая характеристика полиморфных микроорганизмов,
выделенных из крови больных злокачественными новообразованиями людей и крупно­
го рогатого скота. — 'Труды ВИЭВ", Лейкозы и опухоли животных, 1981, т. 54, с.
122— 126.
В а т а н а б э С . Рак можно предупредить и вылечить. М., ’Техинвест”, 1992,, с. 3— 27.
В о л о х о н с к а я М .Л ., В о р о н ь к о Н. Д, В ы ш е с л а в ц е в С. И., Я р о ш е в с к и й Ф . Ю. Опыт применения семикарбазид-кадмиевой терапии у больных со
злокачественными новообразованиями в инкурабильном периоде. — "Вопросы онко­
логии”, 1963, т. IX, № 6, с. 92— 103.
Г л а з ы р и н а И. П. Анатолий Качугин. — "Знание”. Медицина сегодня. 1990,
№ 12, с. 54— 57.
Г л а з ы р и н а И. П. По следам одного открытия. — "Знание". Медицина сегодня.
М., 1991, № 7 , с. 50— 58.
Г л а з ы р и н а И. П. По следам одного открытия. — "Знание”. Медицина сегодня.
М., 1991, № 8 , с. 50— 58.
Г у р в и ч А. Г. Митогенетическое излучение. — Т о с . мед. иэд.”, М., 1932.
Г у р в и ч А. Г., Г у р в и ч Л. Д. Введение в учение о митогенезе. — "Иэд. АМН
С ССР”, М., 1932.
Г у р в и ч А . А., Е р е м е е в В. Ф., К а р а б ч и е в с к и й Ю. А. Энергетические
основы митогенетического излучения и его регистрация на фотоэлектронных умножи­
телях. — "Медицина”, М., 1974.
Е л и н В. Л. К вопросу о биологии кишечной палочки. — "Микробиология”, 1957, т.
XXVI, вып. I, с. 17— 21.
Е л и н В. Л., В а с ю р е н к о К. И. Ассимиляция гетеротрофными бактериями
органических веществ атмосферы как единственного иагочника углерода и энергии. —
"Микробиология”, 1958, т. XX, вып. 6, с. 709— 713.
К а л и н е н к о В . О. Размножение гетеротрофных бактерий в дистиллированной
воде. — "Микробиология”, 1957, т. XXVI, вып. 2, с. 148— 153.

К о р о м ы с л о в Г. Ф., Ф о м и н Б. А., А н д р е е в а 3. М., Х р а м о в а Н. И. , Б а рх у д а р я н В . А., Е р ш о в а Е. Б., А р т ю ш и н С. К. О классификации коринеморфных
бактерий, выделенных из крови здоровых и больных лейкозом коров на основе моле­
кулярных характеристик ДНК. — ”Сельхоз. биология”. 1988, № 1, с. 27— 30.
Л е п е ш и н с к а я О . П . , К р ю к о в В. Г. К вопросу о природе злокачественных
новообразований. — Работа депонирована в ВИНИТИ.
Методические рекомендации по выделению из крови и идентификации условнопа­
тогенных видов коринебакгерий. РД 28— 29— 88. — Минздрав СССР. Главное управле­
ние карантинных инфекций, М., 1989.
Н а д т о ч и й Г . А., Б а р х у д а р я н В . А. Электронно-микроскопическое изучение
микроорганизмов, выделенных из крови и органов крупного рогатого скота — ”Доклады ВАСХНИЛ”, 1973, № 9, с. 29—31.
С е л ь к о в Е . А. О новых методах точной диагностики заболеваний. — "Байкал”,
Наука и жизнь, 1962, № 2, с. 120— 124.
С ы с о е в а Л. А. Установление в эксперименте неизвестного ранее явления
злокачественной трансформации бактерий под действием антибиотиков или фено­
ла. — ”Ж М Э И ”, 1987, № 3, с. 110— 115.
С ы с о е в а Л. А. Об альтернативных методах профилактики, лабораторной
диагностики и лечения рака. — "Знание”. Медицина сегодня. М., 1989, № 11, с. 3— 27.
Т р о и ц к а я А. С. О микробном факторе при лейкозе крупного рогатого скота. —
"Доклады ВАСХНИЛ”, 1973, № 6, с. 41—42.
Т р о и ц к а я А. С . , К о п е й к и н а А. А. Сравнительные данные ранней диагностики
при лейкозе и злокачественных опухолях крупного рогатого скота и человека. —
"Доклады ВАСХНИЛ”, 1974, № 1, с. 32— 33.
Т р о и ц к а я А. С., К о п е й к и н а А. А., Б а б а к О. Н. Вакцинотерапия
гемокультурами при лейкозе и злокачественных опухолях крупного рогатого скота и
человека. — ”Вестник сельхоз. науки”, 1974, № 3, с. 103— 108.
Ч а к л и н А. В. Проблема века. — "Знание”, М., 1990, с. 211.
В i г d С. The Galileo of the microscope. (The life and trials of Gaston Naessens). — Les
Presses de L’üniversite de la Personne Inc., 1990.
В о i г о n M. La reversion des cellules cancereuses. — ”Pathol. Biol.”, 1982, v. 30, № 3,
p. 133— 135.
В u r n e t F. M. Transferfactor — atheoretical. discussion — ”Allergy and Clin. Immunol.”,
v. 54, № 1, p. 1— 13.
S z e n t - G y o r g y i A. Bioelectronics. A study in cellular regulation, defense and cancer. — Academic Press, New York, London, 1968.
T k a c h e n k o V . V. The Genetic code: a new approach to treafing protein biosynthesis
asaself-regulating sistem. Molecular biological mechanisms. ”Sov. Med. Rev. c. Hematology”,
1991, № 3, p. 3 3 - 4 8 .
( Продолжение следует)

ОТ РЕДАКЦИИ:
В связи с освоением новой техники набора и верстки в текст предыдущей нашей публикации
под рубрикой "Здоровье народа — возрождению России" (N? 6, 1993) вкрались досадные
опечатки:
Страница, строка

Напечатано

Следует читать

180, 19-я сверху

отсуждения" — антидиалек­
тизма, антиэкологии
диалектизма, демократизма
в этой прогрессивно
недежной
предположить
профилактики
призидента

отчуждения" — антидиалек­
тизме. антиэкологизме
диалектизма, экологизма, де­
мократизма
в этой области прогрессивно
надежной
предложить
профилактике
президента

Б. В. Каминский

В. Б. Каминский

19-я снизу
181, 7-я сверху
9-я сверху
19-я сверху
16-я снизу
9-я снизу
182 (левая колонка).
8-я снизу

Приносим читателям свои извинения.

МАЛОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ “РУСЛО”,
___________ МАЛОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ “НЕВА-ЛАДОГА-ОНЕГА”___________
ПРЕДЛАГАЮТ ВНИМАНИЮ ОПТОВЫХ И ИНДИВИДУАЛЬНЫХ ПОКУПАТЕЛЕЙ
СЛЕДУЮЩИЕ КНИГИ:

Дмитрий БАЛАШ О В. ПО Х ВАЛ А СЕРГИЮ .

Я о в ы й .и с т о р и ч е с к и й

р о м а н л ю б и м о го м н о ги м и п и с а т е л я ,
п о с в я щ е н н ы й ж и зн и в е л и к о г о п о д в и ж н и к а з е м л и Р у с с к о й
С е р ги я Р а до н еж ск о го .

Стоимость экземпляра 100 руб.
Ирина ГОЛОВКИНА (РИМСКАЯ-КОРСАКОВА).
ПОБЕЖДЕННЫЕ.
П о н р а ви в ш и й с я м н о ги м ч и т а т ел я м ж урн ала
ро м а н о судьбах русской а ри ст ократ и и ,
принадлеж ащ ий п ер у внучки вел и к о го к о м п о зи т о р а ,
н а к о н е ц -т о в ы х о д и т о т д е л ь н о й к н и го й
в т вердой облож ке и в за м еч а т ел ьн о м оф орм лен и и .

Ориентировочная стоимость экземпляра 1000 руб.
“БЕЛАЯ РОССИЯ”.
В эт ом реп ри н т н ом сборнике
со б р а н р я д о ч ер к о в о с о б ы т и я х р е в о л ю ц и и и граж дан ской в о й н ы ,
п р о с л е ж и в а е т с я в о зн и к н о в е н и е и с т а н о в л е н и е “б е л о й и дей ” ,
д а н ы б и о гр а ф и ч е с к и е о ч е р к и г л а в н ы х д е я т е л е й и вож дей б е л о го дви ж ен и я —
М . В . А л ек сеева , Л . Г. К о р н и л о ва , Н . Н . Д ух о н и н а , А. М . К а л ед и н а ,
Л . Н . К р а сн о ва , А. И . Д ут о ва , Г. М . С ем ен ова, А. И , Д ен и ки н а, А. М . Н а за р о ва
и д р у ги х .
П е р в о е и зд а н и е — Г л а в н о го п р а в л е н и я за р уб еж н о го с о ю з а
р у с с к и х в о е н н ы х и н в а л и д о в , Н ь ю -Й о р к , 1 9 3 7 го д.

Стоимость экземпляра 100 руб.
Борис БАШИЛОВ. ИСТОРИЯ РУССКОГО МАСОНСТВА.
В п ер в ы е и зд а н н а я в Р осси и , к н и га Б. Б а ш и л о в а в п о п ул я р н о й ф о р м е
р а с с к а зы в а е т о зарож дении и р а зви т и и в н аш ей ст р а н е
т а к о го т а и н с т вен н о го и н т ел л ек т уа л ьн о го и д ух о вн о го я вл ен и я ,
как м асон ст во.

Стоимость I—-II и III—-IV выпусков — 200 руб. за экземпляр, V—VI — 350 руб.
Б. П. Н И К И Т И Н .

ПЕРВЫЕ УРОКИ ЕСТЕСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ,
или ДЕТСТВО БЕЗ БОЛЕЗНЕЙ.
Н о в а я к н и га и зв е с т н ы х п е д а го го в Н и к и т и н ы х
дает р ек ом ен дац и и п о во сп и т а н и ю н аш и х дет ей
зд о р о в ы м и с м о м е н т а рож дения.

Стоимость 200 руб.
Нина КАРТАШЕВА. СТИХИ.
Н овы е ст ихи п оэт ессы , хорош о и звест н ой п ост оян н ы м чи т ат ел ям
п о эт и ч еск и х ст р а н и ц н а ш его ж урнала.

Стоимость 100 руб.
Станислав КУНЯЕВ. ВЫСШАЯ ВОЛЯ. Стихи смутного времени.
Стоимость 100 руб.
Все перечисленные книги можно купить в помещении редакции “Нашего современ­
ника“ по адресу: Москва, Цветной бульвар, дом 30 (станция метро “Цветной
бульвар”), комнаты 1, Э.Телефон для справок: 200-23-54.
Вниманию оптовых покупателей!
При покупке партии свыше 500 экз. возможна скидка.

Дорогие друзья!
В первом полугодии следующего, 1994 года на страницах нашего журнала
будут опубликованы новые произведения известных русских писателей.
К числу несомненных и долгожданных
литературных событий
принадлежит готовящийся к печати
новый роман Леонида ЛЕОНОВА "Пирамида” —
глубокое философски-психологическое повествование
о судьбах России, о глобальном противоборстве Добра и зла,
Божественного и дьявольского в человеке и человечестве.
В планах публикаций журнала:
Третья, заключительная часть
романа-хроники Василия БЕЛОВА
’Т о д великого перелома”.
Новое произведение Владимира БОГОМОЛОВА,
автора полюбившегося широкому читателю бестселлера
"Момент истины” (”В августе сорок четвертого...”).
Новая книга воспоминаний
Олега ВОЛКОВА.
Роман Майи ГАНИНОЙ
"Зимородок — синяя птица,
или Исповедь русской женщины” .
Повесть Владимира КРУПИНА
"Слава Богу за все”.
Рассказы Ю рия КУЗНЕЦОВА.
Роман-исследование Станислава КУНЯЕВА
"Сергей Есенин” .
Новые рассказы и эссе
Валентина РАСПУТИНА.
Роман Александра СЕГЕНЯ
"Страшный пассажир”.
Исследование известного писателя Аркадия ЛЬВОВА "Ж елтое и черное”
о бунте Осипа Мандельштама против "иудейского хаоса”.
Евгений ЧЕРНОСВИТОВ. Кремлевская элита — глазами психиатра.
Записки начальника психиатрической службы
Центрального госпиталя МВД СССР.
Верный лучшим традициям отечественной реалистической поэзии, "Наш
современник” и в 1994 году намерен широко публиковать стихи и поэмы поэтов
разных поколений, разных творческих манер: Ю рия Кузнецова, Николая Тряпкина, Глеба Горбовского, Нины Карташевой.
В каждом номере вас ждут выступления авторитетнейших политиков, уче­
ных и публицистов по самым актуальным вопросам прошлого, настоящего и
будущего России и всего мира. В частности, известный литературовед и публицист
Вадим КОЖИНОВ подготовил для нашего журнала цикл статей под общим
названием "Загадочные истории XX века”. Первая из них называется ”Черносотенцы” и Революция”, вторая — "Сталин и госбезопасность в послевоенные
годы”.
Наш современник, 1993, N210, 1 — 176

Уважаемые подписчики!

ВПЕРВЫЕ
на российском рынке
печатной продукции —
новый журнал

«НАШ МАЛЫШ».
...У вас БОЛЬШИЕ проблемы с маленькими
детьми? Ответы ищите в нашем журнале!
...Ваш малыш грустит, капризничает, часто бо­
леет? «Наш малыш» поможет ему стать здоровым,
крепким и веселым.
...У вас нет времени и возможностей следить за
разнообразной «родительской» литературой,
разбираться в педагогических новациях? В новом
журнале вы найдете популярное и компактное из­
ложение хорошо забытых старых взглядов на вос­
питание детей, а также новости педагогической
науки и практики.
Итак: как кормить и одевать ребенка? где най­
ти хороший детский сад? какие добрые сказки чи­
тать малышу? а главное — как помочь ему вырасти
достойным человеком, настоящим гражданином
России?
ОТВЕТЫ НА БЕСЧИСЛЕННЫЕ РОДИТЕЛЬСКИЕ
«ПОЧЕМУ» И «КОГДА» —
В ЖУРНАЛЕ «НАШ МАЛЫШ»!
Индекс для подписки: 73289.
Стоимость одного номера (с учетом почтовой доставки) — 682 рубля.
Подписная цена на полугодие — 2046 рублей.
Периодичность — 1 раз в 2 месяца.

ЖУРНАЛ «НАШ МАЛЫШ»:
ВСЁ О ДЕТЯХ ОТ ОДО 7 ЛЕТ!