АНАТОЛИИ АЛЕКСИН
АНАТОЛИЙ
АЛЕКСИН
ПОВЕСТИ
Издательство
«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Москва 1970
Р2
А48
ДОРОГОЙ ДРУГ!
В этот сборник входят две повести. «Очень страшная исто-
рия» написана от лица шестиклассника Алика Деткина. Алик
подражает «высоким», как ему кажется, образцам приключен-
ческой литературы, поэтому по форме «Очень страшная исто-
рия»— остроумная пародия на детектив. Алик порой высказы-
вается высокопарно, этакими многозначительными фразами:
ему думается, что таким образом его первая повесть станет
похожей на «взаправдашние» детективные произведения. Но
по содержанию «Очень страшная история» — повесть не толь-
ко смешная, но и очень серьёзная: в ней подняты важные, на
наш взгляд, нравственные проблемы. Какие именно? Не будем
объяснять тебе то, что ты поймёшь сам, прочитав книгу.
Весёлое и серьёзное, смешное и грустное соседствуют и в
повести «Необычайные похождения Севы Котлова».
С этими произведениями ты, быть может, уже встречался.
Но мы надеемся, с удовольствием прочитаешь их ещё раз.
Напиши нам, понравилась ли тебе книга. Наш адрес:
Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской киши.

Оформление В. Нагаева
7-6-2
ОЧЕНЬ СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ
й>
Детективная повесть,
которую сочинил
ОТ АВТОРА
Судьбе было угодно, чтобы я родился в семье ин-
женерно-технического работника, в самом начале
второй половины нашего века. Это была дружная
трудовая семья. Я был последним ребёнком в этой
семье. Первым ребёнком был мой старший брат
Костя. Всего, значит, нас было двое. Сейчас уже
Костю трудно назвать ребёнком, потому что он бреет-
ся и учится в университете. Родители наши сумели
3
дать своим детям хорошее образование: Костя, как я
уже сказал, студент, а я учусь в шестом классе.
У нас с братом были совершенно разные характе-
ры. Они и теперь абсолютно разные, но я пишу «бы-
ли», потому что предисловия «от автора» всегда пи-
шутся в прошедшем времени, как воспоминания. Брат
увлекался техникой, а я любил читать детективные
повести и романы. Потом, в более зрелом возрасте, я
внезапно почувствовал тягу к творчеству.
У меня не было старой няни, которая бы расска-
зывала мне в детстве сказки и так, понемножку при-
учила бы меня любить литературу. Мама сама вела
хозяйство, поэтому ни няни, ни домработницы у нас
не было. Но зато на меня, как на будущего автора де-
тективных произведений, огромное влияние оказали
мои родители.
Когда я ещё был во втором или в третьем классе,
мама вышила на мешке для галош мою фамилию:
«Деткин».
Это был самый обыкновенный мешок, но он
сыграл в моей жизни необыкновенную роль! Судьбе'
было угодно, чтобы последние три буквы стёрлись,
исчезли: нитки порвались то ли от старости, то ли от-
того, что мешок служил мне верным оружием в корот-
ких, но решительных схватках, которые вспыхивали
время от времени в раздевалке. Так или иначе, но от
моей фамилии остались лишь три первые буквы:
«Дет...»
. — Галоши ДЕТектива! — крикнул один старше-
классник.
С этого и началось: меня прозвали Детективом.
А если бы мама не вышила те буквы на моём синем
мешке?..
Но положительное влияние родителей было не
только в этом. Мама и папа часто отбирали у меня за-
трёпанные приключенческие повести и романы. «Жал-
ко тратить на это время!» — восклицали они. А потом
4
я находил свою книгу под подушкой у мамы или слу-
чайно замечал её в папином портфеле. Таким обра-
зом, я с их помощью понял, что все нормальные люди
любят читать детективные книжки, но многие любят
тайно. А тайная любовь, как известно, самая инте-
ресная и самая сильная!
Итак, я начал творить!.. Родители были против:
«Жаль тратить на это время!» Тогда я вспомнил все
известные мне случаи, когда отцы выгоняли из дома и
даже лишали наследства будущих великих артистов,
композиторов и писателей. Эти примеры подействова-
ли на папу и маму.
— Ладно,— сказал папа,— раз тебе не жалко
времени, которое можно было бы потратить на изуче-
ние иностранного языка, на чтение полезных книг или,
скажем, на спорт, пусть будет по-твоему! Но позволь
и мне обратиться к классическим примерам...
Он достал первый том собрания сочинений Лер-
монтова, прочитал вслух два стихотворения и сказал:
— Эти стихи были написаны Михаилом Юрьеви-
чем, а точней сказать, Мишей в четырнадцатилетнем
возрасте. Ты всего на полтора года моложе. Только на
полтора! А если учесть, что дети сейчас взрослеют го-
раздо раньше, можно считать, что вы — одного воз-
раста!
— Ну и что? — спросил я.
— А то,— ответил мне папа,— что нельзя высо-
сать повесть из пальца. Прежде чем сесть за стол, на-
до изучить человеческие характеры. А сюжет? Его
должна подсказать тебе сама жизнь!
Я стал изучать характеры своих приятелей, сосе-
дей, учителей. Но сюжета жизнь мне подсказывать не
хотела. И вдруг случилось такое!.. Никогда я бы не
смог придумать истории страшнее той, которая слу-
чилась на самом деле и которую я всю распутал от
начала и до конца, доказав, что Детективом меня про-
звали не зря!..
ГЛАВА П ЕРВАЯ,
в которой
мы знакомимся
с героями
повести,
не все из которых
будут героями
Когда в прошлом году у нас в классе стали созда-
вать литературный кружок, никто не представлял се-
бе, что из-за этого может случиться! Какое таин-
ственное, жуткое событие произойдёт!..
Но я расскажу обо всём по порядку, не забегая
вперёд, хотя мне очень хочется забежать. Вы легко
поймёте меня, когда дочитаете до конца...
Итак, всё началось год назад на самом обычном
уроке, в самом обычном классе. Это была комната с
четырьмя стенами, выходившая двумя своими стек-
лянными окнами прямо во двор, а одним окном —
прямо на улицу.
Наш новый классный руководитель Святослав Ни-
колаевич сказал:
— Всюду, где я был классным руководителем,
обязательно работал литературный кружок. Тем бо-
лее он должен быть здесь, в этом классе, где учится
Глеб Бородаев!
Мы все повернулись и посмотрели на последнюю
6
парту в среднем ряду: там сидел тихий, пригнувшийся
Глеб.
Это был человек лет двенадцати. Нежная, бархат-
ная кожа его лица часто заливалась румянцем. Ро-
стом он был невысок, учился посредственно и очень
любил собак. Карманы его самых обыкновенных мя-
тых штанов всегда оттопыривались. Опытный глаз
мог почти безошибочно определить, что там — кусок
колбасы, или горбушка хлеба, или сосиска. Глеб от
каждого своего завтрака оставлял что-нибудь для со-
бак. И собаки платили ему той же любовью.
Мы тоже любили Глеба. Он был добрым не только
к собакам, но и к людям. Особенно если их настигала
беда. Например, если кто-нибудь падал и расшибал
коленку, Глеб сразу подбегал и говорил:
— Как всё это... Ты не очень того... Я сейчас по-
стараюсь...
Он, когда волновался, не договаривал фразы до
конца. Фразы его неожиданно обрывались, как звуки
неисправного мотора, который глохнет и опять начи-
нает работать, глохнет и опять начинает... Но мы уже
знали, что через минуту-другую Глеб притащит из
докторского кабинета, с первого этажа, йод, а из
уборной, с нашего этажа, платок, смоченный холод-
ной водой.
В его груди билось скромное, благородное сердце!
— Конечно, Глеб такой же ученик, как вы все,—
сказал Святослав Николаевич.— Не его заслуга, что
он внук Бородаева, писателя, творившего во второй
четверти этого века в нашем с вами родном городе.
И всё же я рад, что Глеб учится именно здесь! Я ду-
маю, что пристальный интерес к творчеству одного
писателя обострит ваш интерес к литературе в целом.
И тут Глеб может оказать нам неоценимую помощь!..
Все опять повернулись к Глебу... Когда на него
смотрел один человек, он и то пригибался от смуще-
ния, а тут уж совсем лёг на парту.
7
— Как-то всё это...— тихо сказал он, не догова-
ривая фразу, будто кто-то рядом расшиб коленку.
Мы знали, что в городе жил когда-то писатель
Гл. Бородаев: портрет Гл. Бородаева висел в школь-
ном зале, на доске «Наши знатные земляки».
Внезапно догадка озарила меня: «И его тоже, на-
верное, звали Глебом!»
Мы не знали, что тот Глеб — родной дедушка
нашего Глеба. Наш Глеб никогда никому об этом
не говорил.
Но классный руководитель Святослав Николаевич
раскрыл его тайну... Это был человек лет пятидесяти
девяти (он говорил, что если мы решительно не изме-
нимся, то он через год сбежит от всех нас на пенсию).
Ростом он был невысок. Глаза его глядели устало,
об усталости свидетельствовала и бледность его не
всегда гладко выбритых щёк.
Но внешность Святослава Николаевича была об-
манчива. Энергия в нём била ключом!
— Мы присвоим нашему кружку имя Глеба Боро-
даева! — воскликнул он. И в глазах его исчезла уста-
лость.
— Как-то это...— тихо сказал Глеб со своей зад-
ней парты.— Меня ведь тоже зовут... Некоторые мо-
гут подумать... Которые из других классов...
Он не договаривал до конца ни одной фразы: зна-
чит, он волновался как никогда!
— Есть ведь и другие...— продолжал он.— Поче-
му обязательно дедушку?.. Хотя бы вот Гоголь...
— Но внук Гоголя не учится в нашем классе,—
возразил Святослав Николаевич.— А внук Бородаева
учится!
С того самого дня к Глебу приклеилось прозвище:
Внук Бородаева.
Всюду ребята любят придумывать прозвища. Но
у нас в школе это, как говорили учителя, «стало опас-
нейшей эпидемией». А что тут опасного? Мне кажет-
8
ся, прозвище говорит о человеке гораздо больше, чем
имя. Имя вообще ни о чём определённом не говорит.
Ведь прозвище придумывают в зависимости от харак-
тера. А имя дают тогда, когда у человека ещё нет ни-
какого характера. Вот если меня назовут просто по
имени — Алик! — что обо мне можно будет узнать?
А если по прозвищу — Детектив! — сразу станет по-
нятно, на кого я похож.
Жаль только, что некоторые ребята путают и вме-
сто «Детектив» кричат: «Дефектив!» Но я в таких
случаях не откликаюсь.
— Занятия кружка ни в коем случае не должны
быть похожи на наши уроки. Никто там не будет
учиться!—заявил Святослав Николаевич. И всем
сразу захотелось вступить в этот кружок. Но на пути
возникли неожиданные преграды.
— Творческая направленность будет лицом круж-
ка,— сказал Святослав Николаевич.— А рекоменда-
цией будет литературная одарённость!
Оказалось, что такой рекомендации нет почти ни
у кого в нашем классе. Только Андрей Круглов, по
прозвищу «Принц Датский», и Генка Рыжиков, по
прозвищу «Покойник», сочиняли стихи.
Прозвища их на первый взгляд могли показаться
несколько странными, но это только на первый, легко-
мысленный взгляд!
Круглова прозвали не просто Принцем, а именно
Датским, потому что он любил сочинять стихи к
разным школьным датам, и даже к семейным: к на-
чалу учебного года и к концу учебного года, к дням
рождения и если кто-нибудь умирал.
Когда нашей школе исполнилось десять лет, он со-
чинил:
В этот день, когда мы отмечаем
Нашей школы славный юбилей,
Мы с большим волненьем замечаем,
Что на сердце как-то веселей!
9
Однажды, первого сентября, пионервожатая про-
читала нам на линейке стихи Принца:
В этот день, когда мы начинаем
Путь к вершинам знаний и наук,
Мы с большим волненьем замечаем,
Будто стало солнечней вокруг!..
А перед летними каникулами в стенгазете появи-
лось такое стихотворение Принца Датского:
В этот день, когда мы завершаем
Свой нелёгкий, свой учебный год,
Мы с большим волненьем ощущаем,
Будто слёзы выльются вот-вот...
Нет!
Хоть мы со школой расстаёмся,
Места нет для грусти и тоски:
Всё равно сердцами остаёмся
Возле школьной парты и доски!
Святослав Николаевич сказал однажды, что «на-
стоящий поэт не изменяет себе». Принц Датский не
изменил себе просто ни разу в жизни!
Это был человек лет тринадцати. Ростом он был
высок, в плечах был широк. Если Принц Датский
узнавал, что у кого-нибудь дома происходит важное
событие, он хватал бумагу и карандаш, убегал, чтобы
побыть в одиночестве, а потом возвращался и го-
ворил:
— Вот... пришли на ум кое-какие строчки. Может,
тебе будет приятно?
Он совал в руки листок со стихами и убегал. Боль-
шая физическая сила сочеталась в нём с детской за-
стенчивостью.
Однажды, как сейчас помню, он узнал, что мои
родители празднуют годовщину свадьбы. Принц Дат-
ский подошёл ко мне на перемене, сунул в руку ли-
сток и сказал:
10
— Вот... пришло кое-что на ум. Может, тебе будет
приятно...
И убежал. На листке было написано:
В этот день, поздравив папу с мамой,
Обстановку трезво оцени:
Страшная была бы в жизни драма,
Если бы не встретились они!
Если бы твой папа не женился,
Никогда б ты, Алик, не родился!..
В его груди билось доброе, благородное сердце!
Я читал, что поэты часто дружили между собой:
Пушкин с Дельвигом, Шиллер с Гёте... А Принц Дат-
ский дружил с Генкой-Покойником.
Покойник писал стихи о любви... Это был человек
лет тринадцати. Ростом он был невысок, в плечах не-
широк, лицо его было покрыто мертвенной бледно-
стью. И вообще он очень хотел умереть.
Жить не стоит,
В том нету сомнений!
Сердце в муке сгорело дотла,
Когда ты на большой перемене
К старшекласснику вдруг подошла...
Над этим стихотворением стояли две буквы: А. Я.
А в поэме, первое чтение которой состоялось у нас
в уборной на втором этаже, были такие слова:
Умереть, умереть, умереть!
Мне во прах превратиться не жалко,
Чтоб уже никогда не смотреть,
Как с другим ты идёшь в раздевалку...
Под названием поэмы тоже стояли две бук-
вы: Б. Ю.
Нам очень хотелось узнать, из-за кого Покойник
так ужасно страдал. Мы проверили по классному
журналу: девчонок с такими инициалами у нас в клас-
се не было.
— Может, из другой школы?..— высказал кто-то
предположение.
Внезапно меня озарила догадка:
— Нет! Они обе из нашей школы: иначе бы он не
видел, как А. Я. на большой перемене подошла к стар-
шекласснику и как Б. Ю. спустилась сдругим в гар-
дероб!
— Это верно!.. Настоящий Детектив: какая сила
логического мышления! — стали восторгаться ребята.
Только Принц Датский сказал:
— Не трогайте Покойника!.. Кто его тронет, тот
будет иметь дело со мной.
И хотя большая физическая сила сочеталась в нём
с детской застенчивостью, все знали: Покойника он в
обиду не даст. Он уважал его, потому что сам не
умел писать стихов о любви.
— А только это и есть истинная поэзия! — вос-
кликнул как-то Принц Датский.— Все классики с ран-
него детства писали о любви. Таланты надо беречь!
Это было его яркой особенностью: восторгаться
другими.
— Почему же ты сам сочиняешь стихи к разным
датам? — спросил я Принца.
— Людям приятно, когда их поздравляют... Осо-
бенно в рифму! — ответил он.
— А ты пиши и о любви тоже!
— Чтобы писать о ней, надо её испытать,— отве-
тил Принц Датский.— К Покойнику уже пришло это
счастье, а ко мне ещё нет!
К Покойнику это счастье приходило уже в третий
раз. Вообще он вёл рассеянный образ жизни. Все свои
последние стихотворения он посвящал какой-то В. Э.
Она ещё не спускалась с другим в гардероб. Но По-
койник всё равно жить не хотел:
Умереть моё сердце готово,
Разорваться- в груди, как снаряд,
12
За одно твоё нежное слово,
За один твой доверчивый взгляд.
Я набрался мужества и спросил:
— Скажи: кто она... В. Э.?
— Разве это не было бы чудовищно?..
— Что... чудовищно?
— Разве я могу открыть её имя?
— А почему?
— Тебе непонятно?
Это было его яркой особенностью: отвечать на
вопрос вопросом.
— Но почему же? — настаивал я.
— Разве мужчина имеет на это право?
В его чахлой груди билось благородное сердце!
Принца с Покойником сразу приняли в литератур-
ный кружок. Попросилась в кружок и Валя Миронова.
Это было белокурое существо лет двенадцати
с половиной. То есть в прошлом году, когда создавал-
ся кружок, все мы были на год моложе... Но в той
страшной истории, которую я хочу рассказать, это не
играет существенной роли.
Миронова была самым белокурым и самым стара-
тельным существом у нас в классе. Она, казалось,
всегда думала об одном: как бы ей в чём-нибудь пере-
выполнить норму!
Если учительница задавала на дом решить семь
арифметических примеров, Миронова поднимала руку
и спрашивала:
— А восемь можно?
Если другая учительница просила сдать домашнее
сочинение через четыре дня, Миронова поднимала ру-
ку и спрашивала:
— А через три можно?
Думая о человеке, всегда мысленно представля-
ешь его себе в самой характерной для него позе. Ну,
например: Глеб Бородаев вынимает из своих расто-
пыренных карманов бутерброда колбасой и кормит
13
собаку; Принц Датский, несмотря на свой огромный
рост и свою силу, застенчиво протягивает листок со
стихами, которые кому-то должны быть приятны;
Покойник ходит по коридору с бледным лицом и меч-
тает погибнуть... А Миронову я всегда представляю
себе с поднятой рукой: она хочет, чтобы ей разрешили
перевыполнить норму.
Если врач поликлиники скажет: «Тебе нужно сде-
лать десять уколов!», Миронова, я думаю, обязатель-
но спросит: «А можно одиннадцать?»
Как только Святослав Николаевич объявил о
кружке, Миронова сразу подняла руку и сказала:
— Можно мне записаться?
— А что ты будешь сочинять?
— Что вы скажете...— ответила Миронова.
Это было её яркой особенностью: подчиняться при-
казам!
— Поэзия,— сказал Святослав Николаевич,—это
сфера чувств, там конкретность не обязательна. Про-
за — другое дело. В прозе каждый должен писать
о том, что он лучше всего знает. А с чем ты, Мироно-
ва, сталкиваешься ежедневно? Со школой, с уроками,
с домашними заданиями, со своими соседями и одно-
классниками. Вот об этом и напиши. Начни, к приме-
ру, с литературных зарисовок: «Моё утро», «Мой
вечер»...
Миронова подняла руку и спросила:
— А можно — «Мой день»? Это ведь будет и утро,
и полдень, и вечер — всё сразу!
— Пожалуйста,— сказал Святослав Николае-
вич.— Если тебя влечёт такая именно тема, не возра-
жаю. Зачем же наступать на горло собственной пес-
не? Но только побольше конкретных деталей, подроб-
ностей. Пусть острая наблюдательность подскажет
тебе всё это. Принеси зарисовку дней через пять.
— А можно через четыре? Или через три дня?..—
спросила Миронова, предварительно подняв руку. По
14
привычке она, как на уроке, поднимала руку, даже
если разговаривала с кем-нибудь в коридоре или на
улице.
Через три дня она принесла зарисовку «Мой день».
Начинала Миронова так:
«Я проснулась в семь часов десять минут по мест-
ному времени. Было утро. Я умылась на кухне, пото-
му что в ванной комнате мылся сосед. На кухне у нас
стоят два стола, потому что в квартире живут две
семьи: у каждой по одному столу. На кухне два окна:
одно выходит лицом на улицу, а другое — лицом во
двор. В семь часов тридцать минут по местному вре-
мени я съела одно яйцо всмятку, один бутерброд
с сыром и выпила один стакан чаю с сахаром. Так на-
чался мой трудовой день...»
Святослав Николаевич похвалил Миронову:
— Много конкретных, тебе одной известных дета-
лей!..
Миронову приняли в литературный кружок.
— Ну, а над чем ты будешь работать дальше? --
спросил Святослав Николаевич.
— Над чем скажете...
В её груди билось послушное женское сердце!
Трёх человек уже приняли. Но этого было мало.
И тогда Святослав Николаевич предложил вступить
в кружок Наташе Кулагиной.
Это было самое замечательное существо в нашем
классе. И во всей школе. И во всём городе!
Ростом она была такой, как надо... Да что гово-
рить!
От самого дня рождения я никогда не был ветре-
ником. И никогда не вел рассеянный образ жизни.
Наоборот, постоянство было моей яркой особенно-
стью: Наташа нравилась мне с первого класса.
Она была полна женского обаяния! На перемен-
ках девчонки липли к ней со всех сторон: каждой хо-
телось походить с ней по коридору под руку. Это
15
меня устраивало: если уж не со мной, так пусть луч-
ше с ними!
Наташа часто записывала что-то в толстую общую
тетрадку. Когда Святослав Николаевич пригласил её
в кружок, она сказала:
— Я не сочиняю, а просто записываю мысли. Так,
для себя. О фильмах, о книгах...
— Это должно быть любопытно,— важно изрёк
Покойник.— Ты ведь и классные сочинения всегда пи-
шешь оригинально, по-своему.
— Старик Покойник нас заметил и, в гроб сходя,
благословил! — сказал я с плохо скрываемым раз-
дражением.
Мне не понравилось, что Покойник хвалил Ната-
шу. Не хватало ещё, чтоб над очередным его стихо-
творением появились новые буквы: Н. К.!
— О книгах, о фильмах?..— переспросил Свято-
слав Николаевич.— Значит, у тебя критическое на-
правление ума! Вот и прекрасно. Нам нужны разные
жанры. Поэзия и проза уже представлены. А теперь
вот и критик! Будешь оценивать произведения членов
кружка. Если острая наблюдательность подскажет
тебе недостатки товарищей...
— Но я ведь просто записываю свои мысли...
Что ж, я буду высказывать их вслух?
— А ты высказывай не свои,— посоветовала Ми-
ронова.— Поговори со Святославом Николаевичем,
ещё с кем-нибудь. Учебники почитай!
Наташа словно бы не расслышала её слов.
— Нет, я не могу оценивать чужие произведе-
ния,— сказала Наташа.— С глазу на глаз могу. А так,
в торжественной обстановке... Я не могу себе это по-
зволить.
— Для начала послушай!—сказал Святослав Ни-
колаевич.— А потом творческий поток захлестнёт те-
бя, увлечёт в своё русло!
Она могла бы позволить себе всё, что угодно, по-
16
тому что её считали самой красивой в классе. Но она
не позволяла: в её груди билось прекрасное сердце!
Через десять минут я попросился в литературный
кружок.
— Ты тоже пробуешь силы в творчестве? — удив-
лённо спросил Святослав Николаевич.
— Я хочу писать детективные повести...
— Прыгаешь через ступени?
— Как это?..
— Нужна постепенность: сперва зарисовки, потом
рассказы, а потом уже повести. Впрочем, не хочу на-
ступать на горло твоей песне. Ты уже что-нибудь со-
чинил?
— Предисловие... И ещё кое-какие наброски.
Всё это я показал сперва папе, а потом Святославу
Николаевичу.
Тогда я ещё не знал, какая страшная история
вскоре произойдёт, и в предисловии об этом ничего
написано не было.
— Твои портретные характеристики несколько
однообразны,— сказал папа,— а эпитеты, думается,
крикливы. Порой ты подражаешь высоким, но старым
образцам. Так уже нынче не пишут. Это не модно.
— Но ведь моды меняются,— возразил мой брат
Костя.— Раньше носили длинные пиджаки, потом
стали шить короткие, а теперь опять носят длинные...
В пиджаках Костя разбирался — у нас дома его
считали пижоном.
— Да, я согласен,— сказал папа.— Мода — вещь
переменчивая. И потом — первый опыт... Первый
блин!
Святославу Николаевичу мой первый «блин»
очень понравился.
— Кое-где ты продолжаешь благородные тради-
ции рыцарских романов. В смысле стиля, конечно,—
отметил он.— Могут сказать, что это не современно...
— Мода — вещь переменчивая! — воскликнул я.
17
-- Безусловно. К тому же я не хочу наступать на
горло ни одной вашей песне! Острая наблюдатель-
ность тебе многое подсказала. И ещё подскажет! Так
что... Теперь в кружке уже...
— Пять человек! — быстро подняв руку, подска-
зала Миронова.
Это было её яркой особенностью: она любила под-
сказывать учителям.
— Нет, в кружке будет шесть членов,— поправил
её Святослав Николаевич.— Пять обыкновенных и
один почётный: внук Бородаева!
Радость озарила усталые глаза Святослава Нико-
лаевича и его бледное, не всегда гладко выбритое ли-
цо. Он не знал, к каким ужасным событиям это всё
приведёт!..
И у меня на душе не было даже лёгкой тени трево-
ги. Даже смутное предчувствие чего-либо плохого не
посетило, не коснулось меня в ту минуту.
Я радовался, как ребёнок, что буду в одном круж-
ке с Наташей Кулагиной! Я ликовал, как дитя!..
ГЛАВА ВТОРАЯ,
в которой мы
неумолимо
приближаемся к
страшной истории,
хотя этого можно
и не заметить
О, какие легкомысленные, поспешные выводы мы
порой делаем!..
Я всегда думал, что почётный участник чего-ли-
бо — это такой участник, который, в отличие от обык-
новенных участников, может абсолютно ни в чём не
участвовать. Но это было жестокое заблуждение!
Именно Глебу поручили организовать у нас в классе
«Уголок Бородаева».
— Мне как-то... Самому-то... Это вроде не
очень...— не договаривая фраз, стал отказываться
Глеб.
— Заблуждение! — воскликнул Святослав Нико-
лаевич.—Неверное понимание... Дети и внуки выдаю-
щихся личностей всегда пишут мемуары, воспомина-
ния, открывают и закрывают выставки. Одним сло-
вом, чтят память! Кому же и чтить, как не им?
Острая наблюдательность подсказала мне, что
Глеб писать мемуары не собирался и вообще ему бы-
ло как-то не по себе.
Но на следующий день он всё же принёс фотогра-
19
фию, на которой его дедушка был изображён в пол-
ный рост.
Это был мужчина лет шестидесяти или семидесяти.
Острая наблюдательность давно подсказала мне, что
в молодости люди меняются каждый год, а у старых
людей трудно определить возраст. Ростом он был не-
высок, в плечах неширок.
— Почти все крупные личности выглядят хилыми
и некрупными,— объяснил Святослав Николаевич.—
Природа устремляет своё внимание либо на мышцы,
либо на мозговые извилины. На то и другое у неё не
хватает сил!
У Бородаева не было бороды. У него были усы.
— Отталкиваясь от своей фамилии, писатель мог
бы отпустить бороду,— сказал Святослав Николае-
вич.— Но он не пошёл по пути наименьшего сопротив-
ления! Отсюда мы делаем вывод, что он не придавал
значения внешним факторам, а только внутренним, то
есть смотрел в существо, в глубь, в корень событий.
«Уголок Бородаева» расположился между класс-
ной доской и дверью. Здоровенный Принц Датский
один приволок огромный фанерный стенд.
В центре поместили фотографию писателя, под
которой был указан год рождения и через чёрточку
год смерти. Чёрточка была короткая, а жизнь Гл. Бо-
родаева была очень длинная: он скончался на восемь-
десят третьем году жизни.
На стенде поместили любимые книги покойного
писателя, которые Глеб тоже принёс из дому. На каж-
дой обложке стоял лиловый штамп: «Из личной биб-
лиотеки Гл. Бородаева».
Оказалось, что писатель любил детективы. И не
стеснялся своей любви. Я сразу понял, что в его груди
билось честное, благородное сердце.
Были тут и книги самого Гл. Бородаева. На них
тоже стояли лиловые штампы. Опытный глаз смог бы
безошибочно определить, что чаще всего у писателя
20
брали почитать его повесть под названием, которое
заставило меня вздрогнуть: «Тайна старой дачи». Она
была самой затрёпанной.
— Детектив? — шёпотом спросил я у Глеба.
Он утвердительно мотнул головой.
— Дай почитать...
— Но это же экспонат! — вмешался стоявший ря-
дом Покойник. И лениво кивнул на плакат, вывешен-
ный Мироновой: «Руками не трогать!»
— Тебя не касается! — ответил я Покойнику с
плохо скрываемым раздражением. И вновь обратил-
ся к Глебу: — На одну только ночь!
— Хорошо, возьми,— сказал Глеб громко и внят-
но, как почти никогда раньше не говорил.
Мне показалось, ему было приятно, что он может
разрешить, а мог бы и запретить. Но потом я поду-
мал: «Нет, у него гордый вид просто потому, что я хо-
чу почитать книгу его дедушки. Я бы тоже гордился.
Это вполне естественно!»
Повесть произвела на меня огромное впечатление!
В предисловии было написано, что «она относится
к позднему периоду творческой деятельности Гл. Бо-
родаева». Значит, на старости лет он вдруг полюбил
детективы. А мои родители уверяли, что увлечение
детективами — «это мальчишество». О, какие легко-
мысленные, поспешные выводы мы порой делаем!..
Да, «Тайна старой дачи» меня потрясла. Там было
всё, что я так ценил в художественной литературе:
убийство и расследование... Зимой на даче пропал
человек. Исчез, испарился, как будто его и не было!
Это случилось ночью. Прямо под Новый год! Все окна
и двери были заперты изнутри. Утром на снегу не на-
шли никаких следов. На протяжении трёхсот двадца-
ти трёх с половиной страниц пропавшего искали сле-
дователи, собаки и родственники. Но напрасно... Это
был единственный детектив из всех, которые я читал,
где преступников не поймали.
21
«Уголок Бородаева» расположился между классной до-
ской и дверью.
В послесловии было написано: «Итак, преступни-
ков не обнаружили... Но зато обнаружила себя твор-
ческая индивидуальность автора! Он не пошёл прото-
рённым путём. В повести не найдёшь «чужих следов»,
как не было их возле старой дачи после таинственно-
го исчезновения... «Тайна старой дачи» так и оста-
лась тайной. Зато читателю есть над чем поразмыс-
лить!»
Я размышлял несколько дней.
Глеб сказал, что дедушка описал дачу, на которой
прошли последние годы его жизни.
— Детективный период? — спросил я.
— Нет, он только одну эту книгу... Больше он ни
одной... Это была последняя...
— Лебединая песня! — воскликнул оказавшийся
рядом Покойник. Он любил встревать в чужой раз-
говор.
— Вот бы съездить на эту дачу! — сказал я.
— Всего час... Если на электричке...— ответил
Глеб.
— Экскурсия на место событий? — усмехнулся
Покойник. Убийства Покойника не волновали: он
привык думать о смерти.
Святослав Николаевич сказал, что «Уголок Боро-
даева» необходимо украсить семейными фотогра-
фиями.
На следующий день Глеб принёс старую карточку,
на которой усы у Гл. Бородаева почти совсем выцве-
ли, лицо пожелтело. Он сидел в центре, а рядом стоя-
ли какие-то люди. Святослав Николаевич спро-
сил у Тлеба, кем они приходятся писателю. Глеб не
знал.
— Вот наш кружок и прикоснётся к поиску, к ли-
тературному исследованию! — воскликнул Святослав
Николаевич.— Узнай дома: кто запечатлён фотогра-
фом на этой семейной реликвии!
Когда через три дня фотографию поместили на
23
стенде, под ней была подпись: «Писатель Гл. Борода-
ев в кругу близких. Слева направо: сосед писателя,
соседка (жена соседа), брат жены писателя, жена
брата жены, друг детства писателя, жена друга дет-
ства (вторая), дочь друга детства, сын друга детства,
сын сына друга детства...» Это были результаты ис-
следования, которое провёл Глеб.
— А сам-то ты где? — спросила у Глеба Мироно-
ва, которой поручили делать подписи под семейными
реликвиями. У неё был самый разборчивый и краси-
вый почерк.
— Яс дедушкой никогда... Я был ещё малень-
кий...— ответил Глеб.
— Ну, что-о же ты? — печально протянула Миро-
нова.— Ка-ак же ты так!
На следующий день Глеб принёс фотографию, где
он сидел в гамаке рядом с каким-то мужчиной. Опыт-
ный глаз мог бы заметить сходство между мужчиной
и Глебом.
— Это папа,— объяснил Глеб.— А это вот я...
Под фотографией сделали подпись: «Слева напра-
во: сын писателя, сын сына писателя».
Потом Глеб принёс ещё три семейные реликвии:
он был снят с дядей и тётей, с сестрой и братом, с
двоюродным братом и двоюродной сестрой. Все его
сразу узнавали на фотографиях:
— Вот он! Ну, как же... Вон он, присел на корточ-
ки! Почти что не изменился.
Миронова интересовалась, кем точно родственни-
ки, изображённые на фотографиях, приходятся
Гл. Бородаеву, и делала подписи.
Часто к нам стали забегать ребята из других
классов.
— Кто это у вас тут внук писателя? — спрашива-
ли они.
Мы указывали на Глеба. Сперва он пригибался к
парте, словно хотел залезть в неё от смущения. Но
24
потом понемножку стал выпрямляться, уже не пря-
тался, а протягивал руку и говорил:
— Очень приятно. Давайте знакомиться!..
Однажды, на какой-то конференции старшекласс-
ников, Глеба выбрали в президиум. И объявили, из
какого он класса. Чувство законной гордости возник-
ло в наших сердцах! Если кто-нибудь теперь говорил,
что не знает Гл. Бородаева, не читал его книг, мы воз-
мущались: «Это позор! Каждому культурному чело-
веку известно...»
На разных школьных собраниях нас начинали
ставить в пример другим:
— В этом классе умеют чтить память знатного
земляка! В этом классе любят литературу!..
— Каждый класс, как и человек, должен иметь
своё лицо, свою индивидуальность,— объяснил Свя-
тослав Николаевич.— Раньше у нас этой индивиду-
альности не было. Теперь она у нас есть!
— Ты заметил, что Глеб стал говорить не хуже,
чем мы с тобой? — спросила меня как-то Наташа Ку-
лагина.
«...Мы с тобой»,— сказала она. Сердце моё заби-
лось. Я смотрел на неё с плохо скрываемой нежно-
стью.
— Теперь он все фразы дотягивает до конца. Ты
заметил?
Когда она обращалась ко мне, я всегда хотел ска-
зать ей в ответ что-нибудь умное. Но ничего умного
мне на ум в такие минуты не приходило. И я отвечал:
«О, как ты права! Я думаю то же самое!..»
— О, как ты права!—ответил я ей и на этот
раз.— Глеб стал говорить так же прекрасно, как мы
с тобой. Я тоже заметил.
— Слава, оказывается, излечивает человека от за-
стенчивости, от робости,— сказала Наташа.
А я подумал: «Эту мысль она обязательно запи-
шет в свою тетрадку! Она рада, что Глеб излечился:
25
ведь болезнь —это плохо, а излечение — всегда хо-
рошо!»
— Он по-прежнему кормит собак? — спросила
Наташа.
— Я не следил... Но я это узнаю! Клянусь: я это
выясню для тебя! — крикнул я с плохо скрываемым
волнением, потому что давно мечтал сделать что-ни-
будь для неё, выполнить её задание или просьбу.
— Не надо узнавать,— сказала Наташа.—-Может
быть, ему сейчас некогда?
— О, конечно! Ведь его даже на общешкольные
конференции приглашают!..— воскликнул я.
И сразу же пожалел, что воскликнул. «Почему она
так интересуется Глебом? Женщины любят знамени-
тостей. Я где-то читал об этом. Может быть, и она?..»
Эта мысль заставила меня похолодеть. Но лишь на
мгновение. «Нет, она не такая!..— сказал я себе.—
Просто она патриотка нашего класса. А Глеб принёс
классу известность — вот она и интересуется». Рев-
ность, которая готова была со страшной силой вспых-
нуть в моей груди, уступила место доверию.
Однажды на уроке литературы, когда до звонка
оставалось минут пятнадцать, Святослав Николаевич
сказал:
— Сегодня Глеб по моей просьбе приготовил для
нас всех небольшой сюрприз: он прочтёт несколько
писем своего дедушки. Они адресованы родным и
близким писателя. Эти материалы из семейного архи-
ва представляют большую ценность: нам станет ясен
круг интересов писателя, мы заглянем в мир его при-
вязанностей, его увлечений.
Глеб, который раньше умирал от смущения, когда
его вызывали к доске, на этот раз твёрдой, уверенной
походкой прошёл между рядами парт и сел за учи-
тельский столик: Святослав Николаевич уступил ему
место.
О каждом письме Святослав Николаевич говорил.
26
что оно «очень показательно». Если письмо было
длинным, он восклицал:
— Как это показательно! Несмотря на свою заня-
тость, писатель находил время вникать в мельчайшие
проблемы быта. Отсюда мы можем понять, что он ни-
когда не отрывался от жизни, которая питала его
творчество.
Если же письмо было коротким, напоминало запи-
ску, Святослав Николаевич восклицал:
— Как это показательно! Краткость, ни одного
лишнего слова. Отсюда мы можем понять, как занят
был писатель, как умел дорожить он каждой ми-
нутой!
В другой раз, в конце урока литературы, Свято-
слав Николаевич сказал:
— Давайте попросим Глеба Бородаева вспомнить
какие-нибудь истории из жизни его дедушки.
Глеб опять прошёл между рядами своей новой
твёрдой походкой, опять сел за учительский столик.
Но ничего вспомнить не мог. Весь урок я боялся, что
Святослав Николаевич вызовет меня к доске, и поэто-
му закричал:
— Поду-умай, Глеб! Вспомни что-нибудь!.. Это
так интересно. Так важно!
— Вспо-омни! — стали умолять его и другие, ко-
торые тоже боялись, что их вызовут отвечать.
— Вот видишь, какой интерес к биографии твоего
дедушки, а значит, к литературе,—сказал Святослав
Николаевич.
Глеб вспомнил, что однажды ходил с дедушкой в
магазин.
До звонка оставалось ещё минут десять.
— А что вы там покупали? — закричал я.— Это
так показательно!
Глеб продолжал воспоминания...
В следующий раз мы с ребятами сами стали про-
сить на уроке литературы:
27
— Пусть Глеб вспомнит ещё что-нибудь. Пусть он
расскажет!..
— Возникает живое общение с писательским об-
разом!— сказал Святослав Николаевич.
Глеб вспоминал одну историю за другой. В его
груди продолжало биться честное, благородное серд-
це, готовое прийти на помощь товарищам.
Ценность творчества Гл. Бородаева возрастала в
наших глазах с каждым часом!..
ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой мы делаем
ещё несколько шагов
навстречу страшной
истории
Всё, о чём вы прочитали в первых двух главах, бы-
ло моим далёким воспоминанием: это случилось в
прошлом году.
А в этом году Святослав Николаевич нас покинул.
/ Раньше, когда мы делали что-нибудь не так, как
ему бы хотелось, Святослав Николаевич предупреж-
дал:
— Я сбегу на пенсию, если вы решительно не из-
менитесь!
А прощаясь с нами, он был не в силах сдержать
волнение. Слёзы душили его и чуть было не задушили
совсем.
Миронова подняла руку и спросила:
— Вам плохо?..
— Нет, мне хорошо! — ответил Святослав Нико-
лаевич.— Хорошо оттого, что я осознал чувства, кото-
рые испытываю к вам. Я знал вас всего год, но не за-
буду никогда... Никогда! Говорят, первая любовь —
самая сильная, а я думаю, что последняя!..
29
Мы были его последней любовью! Чувство закон-
ной гордости возникло в наших сердцах.
Вместо Святослава Николаевича к нам пришла
Нинель Фёдоровна.
Это было стройное существо лет двадцати пяти.
Может быть, об учительнице так говорить нельзя? Но
она была совсем не похожа на учительницу. И когда
шла на переменке по коридору, её вполне можно бы-
ло принять за ученицу десятого или даже девятого
класса. Выражение лица у неё было такое, что каза-
лось, она вот-вот расхохочется. Я никогда не встре-
чал на лицах учителей такого странного выражения.
За глаза её никто не называл по имени-отчеству,
а все стали звать просто и коротко: Нинель. Когда
Нинель Фёдоровна пришла к нам в первый раз, она
сразу обратила внимание на стенд, который был меж-
ду подоконником и классной доской. Увидела огром-
ную фотографию и спросила:
— А кто это такой Гл. Бородаев?
Мы просто похолодели и приросли к своим партам.
Только Миронова не растерялась. Она любила под-
сказывать учителям. И тут тоже подняла руку, встала
и объяснила:
— Бородаев — наш знатный земляк. Он творил во
второй четверти этого века.
— А что он творил? — спросила Нинель Фёдо-
ровна.
— Разные произведения,— ответила Миронова.—
У нас есть литературный кружок его имени.
— Имени Бородаева?! — Нинель Фёдоровна рас-
смеялась. Она была из другого города, до которого
слава нашего знатного земляка пока ещё не докати-
лась.
Миронова подняла руку и объяснила:
— У нас в классе учится внук писателя Бородае-
ва. Он сидит на самой последней парте в среднем ря-
ду. Он — почётный член нашего литкружка.
30
— Почётный? Зачем такой громкий титул?
Нинель Фёдоровна заглянула в журнал.
— Пусть Глеб меня извинит. Я не читала книг его
дедушки. Это моя вина. Когда выставка закроется,—
она указала на стенд,— тогда я возьму все эти книги
и прочитаю. Так что ты, Глеб, меня извини.
Мы ещё сильнее похолодели. Во-первых, ни одна
учительница никогда не просила у нас прощения.
А во-вторых, она собиралась закрыть «Уголок Бо-
родаева»...
Мне стало тоскливо: «Неужели старшеклассники не
будут больше забегать к нам? И никто больше не ска-
жет: «В шестом «В» умеют чтить... В шестом «В» лю-
бят литературу!» Мы станем самым обыкновенным
классом. Как все...»
Другие ребята тоже затосковали. Я чувствовал
это: все словно замерли, даже тетрадки не шеле-
стели.
Миронова снова подняла руку:
— А мы готовим специальное собрание кружка,
посвящённое творчеству знатного земляка...
Она очень хотела помочь новой учительнице по-
скорей во всём разобраться.
— В какой четверти нашего века творил Борода-
ев? — переспросила Нинель Фёдоровна.
Миронова взметнула вверх руку и выпалила:
— Во второй!
Она любила подсказывать учителям.
— А мы давайте начнём с первой четверти про-
шлого века. С Пушкина, например... Потом пойдём
дальше. И так постепенно доберёмся до Бородаева.
— У нашего кружка творческая направлен-
ность,— сказал Покойник.— Мы сами сочиняем.
— Я тоже пишу стихи,— сообщила Нинель Фёдо-
ровна.— Когда-нибудь вам почитаю. Если наберусь
храбрости. Что вам ещё хочется узнать обо мне? Я не
замужем. Играю в теннис. Учителя никогда не рас-
31
сказывают о своей личной жизни. А узнать интерес-
но! Это я по себе знаю. Помню...
Она начинала мне нравиться. Опытный глаз мог
почти безошибочно определить, что и другие ребята
ожили: они задвигались, зашевелились.
— В этом городе,— сказала она,— у меня нет ни
родственников, ни знакомых, ни близких. Теперь вот
вы будете... Если получится.
Раньше, когда раздавался звонок, все сразу вы-
скакивали из класса. А тут стали медленно подни-
маться, будто отяжелели от разных дум и сомнений.
Я подошёл к Нинель Фёдоровне и сказал:
— Знаете, у Бородаева есть повесть «Тайна ста-
рой дачи»... Потрясающий детектив! Весь наш кру-
жок хотел съездить на эту дачу. Походить по местам
событий... Это недалеко: всего час, если на элек-
тричке.
— Он писал детективы? — шёпотом спросила Ни-
нель Фёдоровна. И кивнула на фотографию Боро-
даева.
— А вы любите их?! — воскликнул я с плохо скры-
ваемым волнением.
— Все любят. Только некоторые не сознаются.
«У нас полное родство душ! — подумал я.— Она
угадывает мои мысли!..»
Ребята начали выходить в коридор. Только Глеб
остался сидеть на своём месте, пригнувшись к парте.
Рядом стоял Принц Датский.
Нинель Фёдоровна подошла к ним. И я подошёл.
— Мы решили поехать на старую дачу,— сказала
она.— В одно из ближайших воскресений. Пока ещё
осень... Ты, Глеб, будешь нашим проводником?
— Я пожалуйста... Если, конечно, вы... А я с удо-
вольствием...— Он опять перестал договаривать
фразы.
Когда Нинель отошла, Принц Датский пообещал
Глебу:
32
•— Я напишу к этому дню стихотворение! Может,
тебе будет приятно?..
И погладил Глеба по голове.
Острая наблюдательность давно подсказала мне,
что физическая сила сочеталась в Принце с детской
застенчивостью и добротой.
В коридоре меня остановила Наташа Кулагина.
Это случалось так редко, что я буквально затрепетал.
— На твоём месте я бы в неё влюбилась,— сказа-
ла Наташа. И так пристально посмотрела, что внезап-
ная догадка озарила меня: «Испытывает! Ревнует!..»
О, как часто мы выдаём желаемое за действи-
тельное!
— Влюбиться? — громко переспросил я.— Ну, что
ты? Какие для этого основания?..
•— Значит, у тебя нет вкуса. Она прелестна!
«Неужели и правда хочет, чтоб я влюбился? Не-
ужели ей всё равно?» — с этой тягостной мыслью я
слонялся по коридору всю переменку.
Примерно через неделю Нинель Фёдоровна ска-
зала:
—. Я готовлюсь к теннисным соревнованиям. На
первенство города... Кто хочёт, может прийти на тре-
нировку. Я вас там встречу, на стадионе. Правда, это
на краю города. Но вы доберётесь: троллейбус, потом
трамвай. Знаете?
Приехали почти все. Она бегала по корту в белой
майке и в белых трусах. Не многие классные руково-
дители решились бы бегать перед своими учениками
в таком виде. А она решилась. Потому что она была
молода и прелестна!
Все мы, выражая чувства, охватившие нас, орали:
«Нинель Фёдоровна! Нинель Фёдоровна!..»
— Никогда ещё не слышал, чтобы болельщики
называли своих кумиров по имени-отчеству,— сказал
пожилой человек в шляпе, который сидел впереди
меня.
2 Узнаёте? Алик Деткин!
33
Через несколько дней созвали родительское собра-
ние. Мама и папа были в тот вечер заняты. Пошёл
мой старший брат Костя. Он уже не первый раз ходил
на такие собрания.
Я не ложился спать, пока не дождался Костю: он
всегда подробно пересказывал мне, что говорили ро-
дители, а что учителя. Это было так интересно!
Когда Костя вернулся, мама с папой были уже
дома.
— Ну, что?! — набросился я на брата.
— Защищал вашу Нинель!
— На неё нападали?
— Ещё как!
— Кто посмел?!
— Ваши родители... Не все, конечно. Но некото-
рые.
— Что они говорили?
— Во-первых, она отобрала у вашего класса его
лицо, его индивидуальность. Во-вторых...
— Во-вторых, ему давно уже пора спать! — ска-
зал папа. Он считал, что нельзя в моём присутствии
подрывать авторитет взрослых, особенно же учителей.
Костя махнул рукой:
— В общем, я её защищал.
— Она ведь тебе понравилась? — спросил папа,
тоном своим как бы подсказывая брату ответ.— Ведь
понравилась?
— Да, очень хорошенькая!—ответил Костя.
Острая наблюдательность давно подсказала мне,
что люди в трудную минуту хватаются за то, что у них
болит: кто за голову, кто за сердце. Папа схватился
за бок.
— А что такого? — спросил Костя. И пошёл спать.
ГЛАВА
Ч ЕТВЁРТАЯ,
в которой мы
отправляемся на
старую дану
На следующий день опытный глаз мог бы почти
безошибочно определить: никто в классе, кроме меня,
не знал о том, что на собрании ругали Нинель.
«Всё-таки лучше, когда на родительские собрания
ходят не родители, а братья,— думал я.— Если бы па-
па не остановил Костю, я узнал бы всё до конца!»
Утром я поймал брата в ванной:
— Скажи, за что они набросились на неё?
— Пожалуй, старик прав: ты разболтаешь об
этом в классе. А она такая хорошенькая! Хорошая, я
хотел сказать... -
— Никто не узнает! Никто!..
— Знаю тебя!
Костя полез под душ.
Перед уроками ко мне подошла Наташа Кулаги-
на. «На этой неделе она подходит уже не первый
раз! — подумал я с плохо скрываемой радостью.—
Это, значит, уже не случайность!..»
О, как часто мы выдаём желаемое за действитель-
ное!
35
— Мама вчера не была на собрании,— сказала
Наташа.— Интересно узнать, о чём там говорили.
Её желание было для меня законом! И я сказал:
— Там ругали Нинель.
— Кто ругал?
— Родители-. Не все, конечно. Но некоторые...
Губы её задрожали. Наташа сказала громко и воз-
мущённо:
— А другие молчали?
— Мой брат не молчал! Он бросился на защиту
Нинели. Она ему нравится.
— Значит, у него вкус лучше, чем у тебя.
О, если бы в эту минуту она могла взглянуть в
зеркало, она бы поняла, какой у меня замечательный
вкус!
— Мама больна...— сказала Наташа.— Она бы
сумела им объяснить.
— Чем больна твоя мать?! — воскликнул я.— Мо-
жет быть, надо помочь? Прикажи мне, скажи одно
только слово — и я сделаю всё.
Наташа взглянула на меня с испугом. И даже от-
ступила на шаг.
— Ты сам-то здоров?
— О, не смейся! — воскликнул я с плохо скрывае-
мой горечью и обидой.— Может быть, надо достать
лекарство? Моя тётя работает в аптеке и всегда до-
стаёт...
— Маме прописано только одно лекарство: не вол-
новаться, полный покой! Это лекарство твоя тётя до-
стать не сможет. Его в нашем веке просто не выраба-
тывают. Не вырабатывают!
Я подумал, что эту мысль она непременно должна
записать в тетрадку!
«Какой наша Нинель сегодня придёт в класс? —
размышлял я.— Наверно, никому уже не будет ка-
заться, что она вот-вот расхохочется. Она будет взвол-
нована. Что нам тогда делать? Успокаивать её? Нет,
36
нельзя. А может быть, она будет так спокойна, как
никогда?..»
Нинель Фёдоровна была абсолютно такой же, как
раньше.
— Мы с вами должны будем посоветоваться. Как-
нибудь после...— сказала она.— Может, в чём-то я бы-
ла неправа. Кстати, и о старой даче пора уже вспо-
мнить. Я вам обещала. Подышим, погуляем в осеннем
лесу; Глеб будет нашим проводником.
«Мы поедем на старую дачу! Походим по комна-
там, которые описаны в повести... Я увижу стол, за
которым работал Гл. Бородаев. Это так интересно:
ведь мы с ним, можно сказать, коллеги!» — так я мыс-
ленно ликовал, не подозревая в те радостные минуты,
что страшная история была совсем близко, почти
рядом...
«Уголка Бородаева» в нашем классе уже не было.
На стенде, который притащил Принц Датский, была
устроена выставка, посвящённая Пушкину: мы как
раз проходили его стихи. Вернее, изучали... Нинель
говорит, что «проходить» можно только мимо чего-
нибудь.
Глеб принёс мне из дому повесть Гл. Бородаева.
И я прочитал её ещё раз. А полстраницы прямо-таки
выучил наизусть:
«Никто не знал его имени, ни тем более отчества и
фамилии. Все звали его просто Дачником. Это про-
звище как нельзя лучше соответствовало его положе-
нию в ту зиму: он снял угловую комнату на втором
этаже старой дайи, выходившую единственным окном
своим прямо в сад. Дачник почти никогда не покидал
эту комнату.
А природа между тем жила своей особой, но пре-
красной жизнью! Сперва она явно заигрывала с Дач-
ником: кокетничала ослепительными лучами, забира-
лась к нему в комнату студёным ветром, постукивала
по стеклу обнажёнными ветками... Но он не обращал
37
на неё внимания, и она обозлилась: задула, засвисте-
ла, заулюлюкала. Обозлились и соседи по даче: он не
пытался развлечь их разговором в монотонные зим-
ние дни. Никто не видел, что он ест, что он пьёт.
Перед сном он прогуливался минут пятнадцать, не
более. Последний раз в жизни он прогулялся в канун
Нового года. Слышали, как в полночь он поднялся в
комнату по ворчливо-скрипучей лестнице. А утром его
не стало... Дверь, выходившая прямо на лестницу, бы-
ла заперта изнутри. Окно, выходившее прямо в сад,
было закрыто. На снегу — никаких следов. Дачник
исчез».
Так начиналась повесть. Потом, как я уже гово-
рил, на протяжении трёхсот двадцати трёх с полови-
ной страниц Дачника искали следователи, собаки
и родственники, которых у него оказалось ужасно
много.
От них-то он, как выяснилось, и скрывался на да-
че: они мешали ему что-то изобрести... «Он искал по-
коя,— было сказано в повести,— но не того, который
нашёл. Хотя... До сих пор ничего не известно. Поиски
продолжаются».
— Дедушка хотел дальше... Продолжение... Но
он... Понимаешь? — объяснил мне Глеб.
И вот мы должны были отправиться на место за-
гадочного происшествия! Да, всё, о чём рассказыва-
лось в повести, оказывается, не было вымыслом, а
случилось на самом деле. Об этом сообщил мне в то
самое воскресное утро внук писателя. Он скрывал это
раньше: думал, что мы побоимся ехать прямо на ме-
сто свершённого преступления.
— Ты-то, я знал, что нет...— сказал Глеб.— Ты —
Детектив! А другие?..
— Другим — ни слова! — сказал я.
Потом Глеб сообщил мне другую новость, и она
повергла меня во временное смятение: Нинель Фёдо-
ровна заболела.
38
— Нервное потрясение,— сказал я.— Довели!
— Не-ет,— стал объяснять Глеб.— Ей комнату в
новом доме... Переезжала... И вот! Простуда...
Мы разговаривали в школьной канцелярии, где все
члены литературного кружка договорились собраться.
— С остальными я поеду за город в другой раз:
зимою, на лыжах,— пообещала накануне Нинель.—
Всем сразу на дачу являться неловко: всё-таки там не
музей. Там же люди живут...
Я пришёл минут за тридцать до срока: мне не тер-
пелось. А Глеб ещё раньше.
— Дежурная передала... Ещё вчера вечером...
Я заходил...— пояснил Глеб.— Нинель Фёдоровна ей...
По телефону...
— А почему ты вчера же не сообщил нам? Или
хотя бы мне одному?
— Боялся, что вы того... Не поедете... Может, мы
сами? Без неё? А?.. Как ты считаешь? Или нет?.. Там
можно дорасследовать... Раскрыть... Понимаешь? Ты
ведь у нас Детектив!
Я погрузился в раздумье. И в этом состоянии на-
ходился довольно долго. До тех пор, пока не показа-
лись Наташа Кулагина, Принц Датский с Покойни-
ком и Миронова.
Принц Датский прямо с порога сообщил:
— Сегодня утром пришли на ум кое-какие строч-
ки. Может, вам будет приятно?
Он протянул тетрадный лист Покойнику. Принц
никогда не читал своих стихов сам: он стеснялся. По-
койник громко, нараспев, подражая настоящим поэ-
там, продекламировал:
Этот день для нас так много значит:
Мы давно стремились к старой даче!
И хотя закрыли тучи небо,
Едем мы под руководством Глеба!
Сквозь дождя и ветра кутерьму
Он везёт нас к деду своему!..
39
Добрый Принц учёл, что уже давно никто нс про-
сил Глеба вспоминать истории из жизни его дедушки,
читать письма. Давно уже никто не разглядывал фо-
тографии из семейного архива Бородаевых.
Прослушав стихи, Глеб как-то приосанился, лицо
его просветлело. Опытный глаз мог почти безошибоч-
но определить, что Глеб вспомнил о тех днях, когда
им интересовалась вся школа.
Добрый Принц призвал его руководить нами, и
Глеб сразу заговорил громче и уверенней, чем обычно.
— Неизвестно, поедем ли мы,— сказал он.— Ни-
нель Фёдоровна заболела.
— Чем? — спросила Наташа Кулагина.
— Переезжала в новый дом... И вот... простуди-
лась,— пояснил Глеб.
— Может быть, надо помочь?
— Где эта улица? Где этот дом? — лениво пропел
Покойник.
— Адрес?.. Его, наверно, никто...— сказал Глеб.
И твёрдо добавил: — Не знает!
Он старался дотягивать фразы до конца: ведь
Принц назвал его нашим руководителем.
— Поедем на дачу сами! — твёрдо сказал я, обра-
щаясь сразу ко всем.
Пока не было Наташи Кулагиной, меня полчаса
терзали сомнения. Но как только она появилась, ре-
шимость немедленно овладела мною: «Не ехать нель-
зя! Когда я ещё смогу быть целый день рядом с нею?
Сама судьба буквально подсовывает мне этот счаст-
ливый случай! Смею ли я отказаться? А вдруг я в её
присутствии и правда что-нибудь дорасследую, рас-
путаю что-нибудь такое, чего недораспутали следова-
тели и родственники? Она поймёт, что я ношу своё
прозвище не из-за синего мешка с галошами, а по бо-
лее серьёзным причинам. И наконец-то оценит!..»
— Люблю грозу в начале мая! — сказал Покой-
ник.— Но в двадцатых числах сентября...
40
— Слушайте все внимательно! — скомандовал Глеб.—
Электричка уходит в девять пятнадцать. Не отставайте!
Вялым жестом он указал на окно.
— И ещё неизвестно, как Нинель Фёдоровна от-
несётся,— сказала Миронова.— Она хотела сама лич-
но погулять с нами по лесу. Подышать!
— Нас там очень... Я вчера вечером по телефону,
по междугородному...— сказал Глеб. И решитель-
но дотянул:— ...предупредил, что мы сегодня при-
едем!
— Да-а, ехать или не ехать — вот в чём вопрос! —
воскликнул Принц Датский.
Тут раздался телефонный звонок.
Глеб всё ещё чувствовал себя нашим руководите-
лем и поэтому схватил трубку:
— Да! Кто? Это вы, Нинель Фёдоровна?..— Неж-
ная, бархатная кожа его лица покрылась румянцем.—
Да... Мы все... Вот не знаем, ехать ли...— И он реши-
тельно дотянул: — ...или без вас не ездить?
Внезапно глаза Глеба вспыхнули немыслимой ра-
достью. Острая наблюдательность подсказала мне,
что Нинель говорит ему что-то приятное.
И вскоре я понял, что именно.
— Ага, понимаю... Хорошо, мы поедем. Раз вы
разрешаете... Передать трубку Алику?
Я выхватил трубку. Она была слегка сыроватой:
так Глеб волновался.
— Слушаю вас, Нинель Фёдоровна! Ах, ангина?
Ладно, я помогу Глебу. Обещаю вам! Спасибо, что
доверяете!
Мне хотелось, чтобы Наташа Кулагина по ответам
моим поняла: Нинель Фёдоровна именно меня попро-
сила помочь Глебу, именно мне сказала, что дове-
ряет. Чувство законной гордости переполнило моё
сердце!
— Какая у вас температура? — крикнул я весело:
у меня было отличное настроение. Но сразу же спо-
хватился и с тревогой добавил: — Надеюсь, что невы-
сокая?
42
— Тридцать восемь и пять,— сказала она. И пове-
сила трубку.
— Мы должны оправдать доверие,— сказал Глеб
чётко и громко.
— Да? Ты считаешь? — промямлил Покойник.
— Теперь уже надо ехать,— сказала Миронова.—
Раз она сама позвонила!..
— Слушайте все внимательно! — скомандовал
Глеб.— Электричка уходит в девять пятнадцать.
Все — за мной, чтобы не потеряться. Не отставайте!
Куда я, туда вы!..
— Ты сказала как-то, что слава излечивает от ро-
бости и застенчивости,— прошептал я Наташе уже в
вестибюле.— Верная мысль! Глеб опять излечился!..
— Очень жалко,— сказала Наташа.
Мы вышли на улицу.
А природа между тем жила своей особой, но пре-
красной жизнью!..
Погода была отличная! Лил дождь, ветер хлестал
в лицо, земля размокла и хлюпала под ногами... «Это
создает нужное настроение! — думал я.— Ведь мы
едем не развлекаться, а на место таинственного пре-
ступления!»
— Пушкин любил осень,— сказал промокший По-
койник.— Спрашивается: за что?..
ГЛАВА ПЯТАЯ,
которая подводит
нас буквально
к самому порогу
страшной истории
Пока мы ехали на электричке, погода испорти-
лась. Выглянуло солнце. Природа явно заигрывала с
нами: она кокетничала осенними лучами, забиралась
к нам под пальто прохладным ветерком, махала нам
обнажёнными ветками... Разве можно в такую погоду
как следует настроиться на мысль о преступлении?!
Но я всё же настроился... Накануне я услышал по
радио, что, когда композитор Бородин умер, друзья
из «Могучей кучки» закончили за него оперу «Князь
Игорь».
Это было для меня абсолютным открытием! Оно
натолкнуло меня на идею. И даже на несколько идей
сразу... Может быть, мне удастся закончить повесть
Гл. Бородаева! Вдруг я сумею разгадать тайну: куда
девался тот человек! Я напишу вторую часть «Старой
дачи». И Наташа запишет в тетрадку какую-нибудь
замечательную новую мысль. «Конечно, его нельзя
сравнить ни с Покойником,— напишет она,— ни даже
с Принцем. И вообще ни с кем!..»
Я не знал, не мог даже предположить, что в тот
44
день, в то самое обычное воскресенье... Но не буду за-
бегать вперёд, хотя мне очень хочется забежать.
Бледный Покойник ожил под солнечными лучами
и произнёс:
— «Да здравствует солнце!» — сказал как-то
Пушкин. И в этом я с ним согласен.
Когда мы сошли с поезда на дощатую платформу
маленькой дачной станции, Наташа стала огляды-
ваться.
— Кого ты ищешь? — спросил я с тревогой.
— Вон расписание... Я должна вернуться к щести
или семи часам. Не позднее! Чтобы мама не волнова-
лась.
-— Она всё ещё не встаёт?
— Нет,1—сказала Наташа.— Сердце...
Я бросился к расписанию. Мне казалось, что кто-
то хочет меня обогнать. Так всегда бывает, всегда:
если какое-нибудь существо становится небезразлич-
ным, думаешь, что оно нравится всем вокруг и все ис-
пытывают те же чувства, что ты. Эта мысль не даёт
покоя!
— Есть электричка в семнадцать ноль-ноль! —до-
ложил я.—“А потом — в двадцать ноль-ноль.
— Нам надо в семнадцать! Мы успеем?
«Нам... мы...» — я готов был слушать эти слова
бесконечно!
—1 Идёмте! — скомандовал Глеб.
От станции шли минут сорок, не более. Но и не ме-
нее, потому что я следил по часам. Специально взял у
Кости часы, будто заранее знал, что они в этот день...
Нет, забегать я не буду. Не буду!
—* За мной! За мной! — командовал Глеб. Ему
нравилось быть начальником.— Только не отставать.
Я его просто не узнавал.
Судьбе было угодно, чтобы дорога к даче была
очень запутанной. Это мне нравилось: мы двигались,
словно по лабиринту: то сворачивали в лес, то шли
45
между дачными заборами, то петляли вокруг каких-
то сараев, то опять углублялись в лес.., Казалось, уди-
рая от кого-то, мы старались запутать следы.
Я подумал, что без Глеба нам ни за что не до-
браться обратно на станцию.
— За мной! За мной!..— поторапливал Глеб.
И вновь куда-то сворачивал...
Наконец он остановился. И мы тоже.
— Пришли! — сказал Глеб.
Я взглянул и увидел её. Она выходила одной сто-
роной прямо на дорогу, а другой — прямо в лес. Меня
сразу поразило то, что старая дача вовсе не была
старой.
— Её покрасили, что ли? — спросил я у Глеба.
— Нет, она всегда такая была.
— «Тайна старой дачи» — это звучит? — спросил
у меня Покойник.
— Звучит.
— А «Тайна новой дачи»?
— Не очень.
— Теперь понял? Знаешь, что такое — авторский
домысел?
Принц Датский смотрел на Покойника с уваже-
нием.
А я лично терпеть не мог, когда Покойник начинал
изъясняться «вопросами», будто устраивая кому-то
экзамен.
— Почему не видно доски? — сказал он.
— Какой? — спросил Глеб.
— Мемориальной, конечно: «Здесь жил и умер...»
— А он не здесь...
— Тогда по-другому: «Здесь жил и не умер писа-
тель Гл. Бородаев!»
«Может, Покойник всё-таки хочет поставить над
своим очередным стихотворением буквы Н. К-? — по-
думал я.— Чего он вдруг в Наташином присутствии
так старается?»
46
Принц продолжал смотреть на него с уважением.
Я решил немедленно перехватить инициативу!
— Больше я не могу молчать. Вы должны узнать
кое-что важное,— сказал я.— То, что написано в по-
вести Гл. Бородаева,— это не авторский домысел.
Здесь, на этой вот даче, исчез человек... Как будто
его и не было! Мы с вами пойдём не по следам пове-
сти, а по следам преступления...
Покойник притих.
— На даче кто-нибудь есть? — спросил я у Глеба.
— Дачники все уехали.
— До одного?..— прошептал Покойник.
— Ну да, это же видно! — бодро ответил я.— В по-
сёлке сейчас ни души. Кричи не кричи, никто не
услышит.
— А зачем нам кричать? — спросила Наташа.
— О, не бойся! — воскликнул я.— Конечно, всякое
может случиться. Но я, то есть мы, тут, рядом. Всё-
таки исчез человек...
«Если бы мне представили случай от чего-нибудь
сё защитить!» — подумал я в ту минуту.
Миронова подняла руку:
— Нинель Фёдоровна .сказала: «Подышим, погу-
ляем в осеннем лесу!»
Острая наблюдательность подсказала мне, что
Миронова не боится: она просто и на расстоянии под-
чинялась классной руководительнице. Такой у неё
был характер.
— Сначала -подышим воздухом, которым дышал
Гл. Бородаев! — ответил я ей.
— А как мы туда попадём, в эту дачу? — спокой-
но спросил Принц Датский.
— Дверь открыта,— сказал Глеб.— Я же преду-
предил, что мы будем. Вчера по междугородной...
— Пошли! — крикнул я.— Не бойтесь!
И первым вошёл в дачу.
Там было тихо. Только сверху раздавалось какое-
47
то бормотание. Все застыли. Я тоже вздрогнул... Но
даже опытный глаз не смог бы этого определить:
я вздрогнул внутренне, про себя,
— Это племянник хозяйки, Григорий,— сообщил
Глеб почему-то не сразу.— Он сторожит все дачи в
посёлке. Он ждёт нас... И всё нам расскажет.
«Та самая лестница!^подумал я.— «Ворчливо-
скрипучая», как написано в повести. По ней в ново-
годнюю ночь шёл Дачник после своей последней про-
гулки. Больше он не гулял!..»-
Мы стали подниматься по «ворчливо-скрипучей»
лестнице. Она не скрипела. «Понятно: авторский до-
мысел!»—сказал я себе.
Сверху из комнаты стали ясно доноситься слова:
— Вы так?.. А мы вас — бац по загривку! Вы всё-
таки трепыхаетесь? А мы вас—по шее трах!..
Покойник остановился. За ним и все остальные.
Сверху неслось:
— Ах, вы ещё живы? Тогда получите! И ещё, и
ещё, и ещё!
— Что там происходит? — спросил Покойник.
— Может быть, надо помочь? — воскликнул я.
Бросил прощальный взгляд на Наташу и кинулся на-
верх.
Дверь угловой комнаты была приоткрыта. Пле-
мянник Григорий играл сам с собой «в дурачка».
Он «ходил» и за себя и за противника, которого не
было.
— Ах, вы ещё дышите? Вот вам! Вот вам ещё!
Он стал подкидывать «королей».
— Сюда! Смелее сюда!..— крикнул я, словно взо-
брался на вершину горы, а остальные были ещё где-
то на склоне.
Миронова зашагала: она подчинялась командам.
Глеб тоже взбежал наверх. Поднялась и Наташа.
Принц Датский прикрывал собою Покойника.
Племянник Григорий повернул голову к нам и по-
48
гасил папиросу прямо об стол, на котором лежали
карты.
Это было огромное существо лет двадцати пяти,
не более.
— Он вырос на руках у дедушки,— сказал Глеб.
Я часто стараюсь представить себе взрослых лю-
дей детьми, которыми они были когда-то... Григория
я почему-то представить себе ребёнком не смог. Ост-
рая наблюдательность давно подсказала мне, что по-
чти в каждом человеке на всю жизнь остаётся что-ни-
будь детское: или взгляд, или смех, или какой-нибудь
жест. У Григория ничего детского не осталось... И я не
мог вообразить себе, как Гл. Бородаев таскал его на
руках.
Я уже говорил, что прозвища стали у нас в школе
повальным бедствием: почти никого не называли по
имени. Я до того привык к этому, что, знакомясь с ка-
ким-нибудь человеком, сразу же мысленно давал ему
прозвище. Григория я стал про себя называть Пле-
мянником. Очень как-то не подходило к нему это ми-
лое семейное слово,— вот я его и прозвал: мы часто
давали прозвища как бы в насмешку. Низкорослому
кричали: «Эй, Паганель!», а длинному: «Пригнись,
лилипутик!»
Племянник поднялся со стула.
Можно было подумать, что ему от рождения до-
сталась не своя голова: она была очень маленькой.
И на лице было так мало места, что на нём не умеща-
лось ничего, кроме усмешки. Усмехался Племянник
всё время.
— Ну, чего вам показывать?
— Нам всё интересно! — сказала Миронова.
— В этой комнате тот самый чудак жил, который
пропал. Залез сюда под Новый год — и баста. Прова-
лился, как будто мать родная не родила. Сообра-
жаете?
Миронова сразу стала записывать. Она на. всяких
49
докладах, лекциях или творческих встречах записы-
вала буквально каждое слово. Скажет докладчик:
«Здравствуйте!» — она начинает писать. Скажет он:
«До свидания!» — она тоже запишет и захлопнет тет-
радь.
«Туго, как струны, натянутые провода чуть не ка-
сались окна его комнаты...» — вспомнил я строки из
повести. Провода в самом деле «чуть не касались».
Тут не было домысла.
«Пора уже, наконец, по-настоящему оправдать
своё прозвище!» — решил я. И произнёс:
— Мне помнится, в повести сказано: «В полночь
на даче потух свет. Утонул во тьме и весь дачный по-
сёлок...»
— Слушай, парнёк, ты не выскакивай!..— Пле-
мянник отмахнулся, будто на том месте, где я стоял,
вдруг зажужжал комар. В слове «паренёк» он поче-
му-то пропустил первое «е».
Я очень любил, чтобы на меня при Наташе Кула-
гиной поглядывали девчонки и чтобы она это замеча-
ла. Я был счастлив, если при ней ко мне обращались
за помощью, просили что-нибудь объяснить: задачку
или там теорему... Но когда при ней ко мне относи-
лись пренебрежительно, я ужасно страдал.
— Понимаете,— стал я объяснять сразу всем,—
напрашивается такая догадка: раз электричества не
было, Дачник мог вылезти через окно, схватиться за
провода (они были в тот миг безопасны!), потом мог
долезть, цепляясь за них, как циркач, до первого стол-
ба, а потом спуститься на землю. И навсегда скрыть-
ся от родственников! Поэтому и следов на дачном
участке не было. Это, как говорят, гипотеза... То есть
предположение.
— Окно было заперто изнутри,— сказал Глеб.
— Тогда гипотеза отпадает!
— Если ты, парнёк...— угрожающе начал Пле-
мянник.
50
Слово «паренёк» он упорно сокращал на одно «е»,
и слово звучало пренебрежительно. Сердце моё сжа-
лось от боли: ведь рядом была Наташа.
—. Гипотеза отпадает! — громко повторил я, тре-
пеща всем телом при мысли о том, что он совсем уж
унизит меня при ней. И я не смогу потребовать
удовлетворения: всё-таки он был в два раза длинней
меня.
Он снова махнул ручищей, словно прогнал кома-
ра. Но всё-таки оскорбительные слова не слетели сего
насмешливых губ.
Мы спустились по «ворчливо-скрипучей» лестнице,
которая не скрипела.
Племянник распахнул какую-то дверь, пригнулся
и вошёл в комнату. Мы тоже вошли. Комната пере-
ходила прямо в террасу, а терраса выходила прямо
во двор.
— Хороший был писатель,— сказал Племянник.—
Он у тётки дачу сразу на полгода, а то и на год сни-
мал. Н деньги вперёд платил. Хороший писатель!
— В этой комнате он создавал свою «Старую да-
чу»? — спросил я.
— Слушай, парнёк, если ты будешь выскакивать...
Если ты будешь...
— Понятно! Понятно! — перебил я.— Я нарушаю
ваш план? Это, поверьте, от нетерпения!
Опять он не успел унизить меня при ней.
— Писатель здесь не писал,— сообщил нам Пле-
мянник.— Он про'Дачника в подвале писал. В подзе-
мелье...
Миронова продолжала записывать.
— Здесь есть подземелье? — шёпотом спросил я.
— Он утром залезет туда — и баста. До обеда
не видно, будто мать родная не родила... Сообра-
жаете?
— Философ Диоген сочинял в бочке,— лениво из-
рёк Покойник.— А этот, значит, в подвале?
51
— Он там страху на себя нагонял,— объяснил
нам Племянник.— Там сыро, темно...
— Понимаю: входил в настроение! — продолжал
выхваляться Покойник.
Племянник Григорий почему-то не крикнул ему!
«Слушай, парнёк!..» — а рассказывал дальше:
— Я там бумажки какие-то нашёл, листочки... Хо-
тел выбросить, а тётка говорит: «Снеси-ка в музей!»
Я и снёс. Есть у нас музей на соседней станции.
— Видимо, краеведческий,— предположил Покой-
ник.
Племянник и тут не цыкнул на него, а спокойно
сказал:
— Ага, этот самый. Мне благодарность в письмен-
ном виде выдали! Бумажки эти под стеклом разло-
жили и написали: «Найдены и доставлены Григорием
Шавкиным». Теперь все читают! Экскурсантам про
меня рассказывают!.. Соображаете?
— Ещё бы: рукописи, черновики! — снова вме-
шался Покойник.
— Они самые! — согласился Племянник.
Я давно заметил, что личности вроде Племянника
обычно выбирают одного какого-нибудь человека и
начинают к нему придираться: «Ну, чего смотришь?
Чего уставился? Чего тут стоишь? Чего тут сидишь?»
Хотя все остальные тоже смотрят, тоже стоят и тоже
сидят. Но типы вроде Племянника выбирают кого-ни-
будь одного, и, как правило, самого симпатичного,
самого интеллигентного человека. Племянник выбрал
меня...
— Слушай, парнёк, чего в пол уставился? Слу-
шать не хочешь?
— Он, вероятно, задумался,—сказал Покойник.
Все посмотрели на него с благодарностью: он вро-
де бы меня защитил. Это было невыносимо!
•— Скорее туда! — крикнул я.— В подземелье!..
К рабочему месту писателя!
52
— Если не дрейфите, то айда! — сказал Пле-
мянник.
Это моё предложение его почему-то не разозлило.
Позже я узнал почему! Но в ту минуту... догадка
не захотела меня озарить, хотя вообще она делала это
очень охотно.
Бледный Покойник топтался на месте.
— Боишься? — спросил я шёпотом, но так, чтоб
услышала Наташа Кулагина. Я должен был рас-
крыть ей глаза!
Мы стали спускаться по ступеням, на которых
скользила нога: может быть, это была сырость, а мо-
жет быть, даже плесень... Волнение охватило меня:
по таким вот ступеням спускались в подземелья на-
стоящие сыщики. Они спускались, зная, что могут уже
никогда не подняться!..
«О, если бы нас поджидала там какая-нибудь
опасность! — мечтал я.— Наташа бы в страхе броси-
лась не к Покойнику, а ко мне, и я бы нашёл выход
из положения. Я спас бы её! Но к несчастью... Раз ту-
да каждый день залезал Гл. Бородаев, значит, ничего
опасного там быть не может. И я не смогу дока-
зать ей...»
— Эй, парнёк, опять ты того... поперёд батьки в
подвал лезешь! Я свет зажгу.
Он повернул выключатель. И сквозь приоткрытую
дверЬ, обитую, как и полагается, ржавым железом,
выползла полоска тусклого света. В повести Гл. Боро-
даева свет всегда «выползал» из приоткрытых дверей
или «мрачно выхватывал» что-то из темноты, а потом,
когда двери закрывались, он «уползал» обратно. Это
я хорошо помнил.
Племянник с трудом раскрыл дверь до конца.
Она завизжала на плохо смазанных петлях. В по-
вести у Гл. Бородаева все дверные петли были обя-
зательно плохо смазаны и визжали. Это я тоже по-
мнил.
53
Итак, всё было прекрасно: как в самых настоящих
детективных произведениях!
— Валяйте! — сказал Племянник.
Миронова опередила всех: она любила выполнять
приказания. Племянник пропустил нас в подвал. По-
следним вошёл Покойник... На меня приятно пахнуло
гнилью и плесенью. Я вдыхал полной грудью!
Внезапно дверь с визгом захлопнулась. Потом же-
лезо проехало по железу: это Племянник задвинул
щеколду. Он остался по ту сторону двери, которая,
как мне показалось, захлопнулась навсегда!..
ГЛАВА ШЕСТАЯ*
из которой
становится ясно,
что мне ничего не
ясно
Невольный страх овладел мною. Но лишь на мгно-
вение! А уже в следующую секунду я отбросил его.
Вернее сказать, отшвырнул!
Тем более, что Наташа сделала шаг по направле-
нию ко мне. Совсем незаметный шажок, но я-то его
заметил. Точнее сказать, почувствовал. Вообще, ко-
гда есть существо, которое тебе нравится, следишь
только заним и говоришь для него, хотя делаешь вид,
что для всех. И наблюдаешь, как оно на всё реагиру-
ет. И подсчитываешь, сколько раз это существо на те-
бя посмотрело. Тот, кто любил, поймёт меня без
труда!
«В эту опасную минуту она хочет быть рядом со
мной! —решил я.— Хочет, чтоб я уберёг её, заслонил
собой!»
О, как часто мы выдаём желаемое за действитель-
ное!..
— Я должна уехать электричкой, которая в сем-
надцать ноль-ноль! — сказала Наташа.
55
«Должна уехать...» Даже не сказала, что «мы
должны». «Волнуется за свою маму»,— подумал я.
И вот удивительно: в ту минуту я позавидовал её ма-
ме, хоть у неё было очень больное сердце, а у меня
сердце было абсолютно здоровое и, если как следует
рассудить, её мама должна была бы завидовать мне.
Но я не подчинялся рассудку!
— Племянник Григорий шутит,— сказал я Ната-
ше.— Неужели ты не видишь, что он пошутил?..
— Тогда пусть откроет,— сказала Наташа.
Её желание было для меня законом! Но для Пле-
мянника оно законом не было.
— Откройте, пожалуйста,— попросил я его.
— Это ты, парнёк? — послышалось из-за двери.—
Опять тебе больше всех надо? Все сидят тихо, будто
мать родная не родила... А ты один ерепенишься!
Он тихо и противно засмеялся.
— Откройте сейчас же! — приказал я ему. И по-
смотрел на Наташу. Она стояла, опустив голову. Ли-
ца её я не видел, потому что тусклая лампочка, кото-
рую зажёг Племянник, была где-то далеко, в глубине
подземелья.
— Ты же хотел узнать, куда тот Дачник девал-
ся? — спросил Племянник.— Вот теперь и узнаешь!
— Что он хочет сказать? — Я толкнул Глеба в
плечо.
— Не знаю,— ответил Глеб.
И вдруг мы услышали за дверью шаги: Племян-
ник поднимался наверх. Он уходил, оставляя нас в
подземелье...
Страшная история началась!
— Остановитесь! — умоляюще воскликнул По-
койник.
Громкие шаги Племянника были ему ответом.
Я снова схватил за плечо Глеба:
— Верни! Задержи!..
— Разве его задержишь?
56
— Кричи! — шёпотом, чтобы не выдать внутренне-
го волнения, сказал я Глебу.— Ори на всю дачу!
— Не услышит... Он ведь уже наверх... Там ни
слова... Дверь-то железная... Кричи не кричи...
— А ключа у тебя нет?
— Ни у кого... Потеряли... Английский замок:
дверь захлопывается —> и всё... Открывается с той
стороны... Он ведь и на щеколду...
— Погребены?«— тихо спросил	Покойник.-—
Живьём?..
Я вспомнил про Аиду и Радамеса, которых заму-
ровали живьём. И снова взглянул на Наташу. Как
мне хотелось, чтобы и она мысленно сравнила нашу
судьбу с их судьбой! Но она думала только об элек-
тричке. Это мне было ясно. Да и можно ли было
сравнивать? Ведь Аиду и Радамеса замуровали вдво-
ём, а нас было целых шесть человек.
— О, не печалься! — сказал я Наташе.— Я выведу
вас отсюда. Вы снова увидите солнце!
Она взглянула на меня с лёгким испугом. И тогда
я добавил:
— Всё будет в порядке!
Мне так хотелось, чтоб опасность сблизила нас.
Но Наташа никак не сближалась: она думала об
электричке. /
— Я должна быть дома не позже шести.
— И будешь!
Я огляделся...
Тусклая лампочка мрачно выхватывала из темно-
ты отдельные предметы. Она выхватила таинствен-
ный круглый стол, который раньше, в дни своей моло-
дости, я думаю, назывался садовым и стоял где-ни-
будь в беседке. У стола было три ноги, и он угрюмо
кренился на ту сторону, где когда-то была четвёртая.
Лампочка выхватила из темноты и таинственный
стул, у которого тоже было всего три ноги, чтобы сто-
лу было не так уж обидно. Непонятная жестокая сила
57
зло разбросала по земле странные ящики... К одной
из стен загадочно прислонился кусочек фанеры, с ко-
торого на нас всех угрожающе глядели зловещие сло-
ва: «Опасно! Не подходить!» А чуть пониже свирепо
чернели на фанерном листе череп и кости.
Проходя мимо фанеры, Наташа случайно косну-
лась её,— и на пальто остался чёрный след краски,
которая, видно, никогда не высыхала в этой могиль-
ной сырости.
— Осторожно! Не подходите! — крикнул Глеб.
Все вздрогнули и подавленно замолчали. Даже не
очень опытный глаз мог безошибочно определить, что
настроение у всех было ужасное.
Я для виду пошептался с Глебом и громко, весело
объявил:
— Вот Глеб говорит, что племянник Григорий ча-
сто так шутит: сначала запрёт, а потом отопрёт.
— И через сколько же времени он отпирает? —
спросил Покойник.
— Через час. Максимум через два! — бодро сооб-
щил я.— А пока давайте осмотрим окрестности! По-
знакомимся с достопримечательностями этого под-
земелья... Чтобы потом, когда мы выйдем наверх, бы-
ло что рассказать!
— А мы выйдем? — спросил Покойник.
— Конечно! Когда мы увидим родных и близких,
они спросят нас...
— А мы их увидим?
Лампочка всё время выхватывала из темноты ли-
цо Наташи Кулагиной. Вернее сказать, я то и дело
смотрел на Наташу.
— Кого ты больше всех любишь? — внезапно
спросила она.
«Тебя!» —хотел я ответить. Но она бы мне не по-
верила, потому что это была неправда. Больше всех
я всё-таки любил маму и папу. Потом Костю... А по-
том уж её. Не мог же я это сказать!
58
— Кого ты больше всех любишь? — повтори-
ла она.
— Вообще... или у нас в классе?
— Скажи ещё: в нашем звене!
— А ты кого?
— Маму.
— Я тоже маму и папу.
— Нет, я не маму и папу, а именно маму. Я могу
за неё умереть. А ты можешь за кого-нибудь уме-
реть?
«Могу! За тебя!» — рвался вперёд мой язык. Но
что-то ему мешало.
— Можешь? За маму?..
— Я как-то не думал...
— И правильно делал: самое страшное для мате-
ри — пережить детей своих...
— Эту мысль ты должна записать!
— Какая же это мысль? Это истина. Вот и всё...
Поэтому я должна уехать на электричке в семнадцать
ноль-ноль! Ты понял?
— Так и будет! Я тебе обещаю!..
Но как я выведу её из подвала,— это было неясно.
«О, если я что-то придумаю! — мечтал я.— Она будет
считать меня избавителем, героем, спасителем своей
мамы, за которую она готова отдать даже жизнь!»
— То, что было ещё час назад, кажется сейчас та-
ким замечательным. Даже прекрасным,— сказала
Наташа.— Хорошее по-настоящему ценишь на фоне
плохого. Ты замечал?
— Да! Конечно... Ещё бы! Сколько раз! Эту
мысль ты обязана записать!..
Наташа почти шептала. Но я улавливал каждое
слово, потому что, когда она ко мне обращалась, слух
мой становился каким-то особенным. И если бы ря-
дом в такие минуты что-нибудь взрывалось и грохота-
ло, я бы этого не услышал, а услышал бы только её
голос.
59
«Странное дело, —= лезли мне в голову мысли,—
маму я люблю больше, но не думаю целый день о том,
что люблю её. А Наташу люблю меньше, но думаю
об этом всё время. О, как много в нашей жизни не-
объяснимого!»
Острая наблюдательность подсказала мне, что
Наташа разговаривала только со мной. И это верну-
ло мне силы, которые понемножечку начинали уже
уходить. Я снова готов был жить, бороться, искать
выход из положения. Вернее сказать, из подвала!
Лампочка выхватила из темноты лицо Покойника.
Но лучше бы она не выхватывала: бледные губы его
дрожали.
Я решил оживить Покойника!
— Снаряжаем спасательную экспедицию,— объ-
явил я.
— Сами себя будем спасать? — пролепетал По-
койник.
— Да! И ты вместе со мной пойдёшь впереди!
Где-то здесь должен быть выход. В крайнем случае
мы будем пробиваться сквозь стену. Как в «Графе
Монте-Кристо». Ты помнишь, Покойник? Эдмон Дан-
тес и аббат Фариа пробились друг к другу. А ведь
это было не на даче, а в замке Ив: там стены по-
крепче.
— Их обоих кормили. А мы умрём с голоду.
Принц Датский положил руку Покойнику на пле-
чо. Глеб, казалось, изучал земляной пол, которого не
было видно.
— Алик же сказал нам, что племянник Григорий
будет шутить всего час или максимум два,— объясни-
ла Миронова.
. Она одна, мне казалось, сохраняла абсолютное
спокойствие. Теперь она видела командира во мне,
а команды волноваться я не давал: она и не волно-
валась.
Конечно, Племянник откроет дверь. Ты пра-
60
ва,— сказал я Мироновой.— Но мы не обязаны ждать
его помощи. Освободиться своими силами —вот в чём
задача!
Наташа улыбнулась — чуть-чуть, еле-еле, да ещё
было полутемно, но я заметил её улыбку. Ну конечно:
я говорил, как с трибуны. Но ведь надо было обод-
рить, поднять дух!
— А может, лучше кричать? — предложил По-
койник.— Кто-нибудь да услышит...
— На даче же... И в посёлке тоже...— ска-
зал Глеб. Он вдруг снова перестал договаривать
фразы.
— Идёмте! Вперёд! — сказал я. Взял Покойника
за руку, и мы двинулись. Мне хотелось взять за руку
и Наташу, но я не решился.
Мы двигались по подземелью. Сверху падали ле-
денящие капли. Ноги то и дело проваливались в ко-
варные углубления. Кромешная тьма окружала нас,
как заговорщица. Неверный свет тусклой лампочки
остался в неясной, мрачной дали... Ядовитый запах
сырости уже не радовал меня, и мне не хотелось ды-
шать полной грудью.
«Читать детективные истории — это совсем не то,
что участвовать в них,— рассуждал я.— Я хотел иг-
рать во что-нибудь страшное, а тут самый настоя-
щий кошмар обрушился на нас всех. Только я не дол-
жен показывать виду, что тоже волнуюсь... Придёт ли
племянник Григорий? Откроет ли дверь? И зачем он
её закрыл? Зачем?! А что значат его слова: «Ты же
хотел узнать, куда тот Дачник девался? Вот теперь
и узнаешь!»
— Покойник!! — крикнул Покойник.
Он весь дрожал. «Наверно, рехнулся,— подумал
я.— Нервы не выдержали».
—’ Протяни... Ты сразу... Как я...— Верхние его зу-
бы не попадали на нижние. И он, как Глеб, не дотяги-
вал фразы до конца.
61
Я протянул руку и нащупал... скелет. Он стоял в
темноте. Рёбра и череп... Уже не нарисованные, а са-
мые что ни на есть...
— Назад! — крикнул я.
Мы бросились обратно, к неверному свету туск-
лой и мрачной лампочки. Но теперь она казалась нам
целым солнцем.
• Внезапно догадка озарила меня: «Так вот как по-
гиб тот Дачник! Вот куда он исчез!..»
Неужели и нас ждала та же горькая участь?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой мы
снова знакомимся
с героями повести, не
все из которых
будут героями
«Итак, судьбе было угодно, чтоб я понял и разга-
дал страшную тайну старой дачи, но тайна погибнет
вместе со мной»,—эта мысль заставила меня похоло-
деть. Но уже в следующую минуту я отогрелся, по-
няв, что не имею права поддаваться страху ни на
мгновение! Рядом была Наташа и остальные... Я дол-
жен был их спасти. А пока что поднять или хоть чуть-
чуть приподнять их дух!
Никто не узнал о моей догадке. Я остался с нею
наедине.
Приятно быть наедине с лёгкими мыслями. А вот
когда приходят тяжёлые, хочется, наоборот, не оста-
ваться с ними с глазу на глаз, а с кем-нибудь посове-
товаться, поделиться. Но посоветоваться я не мог!
Я должен был скрывать правду.
— Никакого скелета не было! Покойнику показа-
лось...
— Как же не было? — промямлил Покойник.—
А рёбра?..
63
— Галлюцинации! Вот и всё.
— Какие же галлюцинации... в темноте?
—• Ты думаешь, бывают только зрительные гал-
люцинации? О, как ты наивен! Бывают и слуховые.
И, как бы это сказать... осязательные.
—- Зачем же ты тогда крикнул «назад»?
— Чтоб твои галлюцинации не передались дру-
гим. Дурные примеры, сам знаешь...
— Значит, я что же... сошёл с ума? — Губы По-
койника задёргались. *
Принц Датский обнял его за плечи.
— Все ненормальные считают себя нормальны-
ми,— сказал Принц.— А нормальным часто кажется,
что они ненормальные. Так что не беспокойся. Вот по-
слушай: мне на ум пришли кое-какие строчки. Может,
тебе будет приятно?
И он стал декламировать, хотя никогда прежде
своих стихов вслух не читал:
В этот день,
Когда мы все в подвале,
Среди вечной сырости и тьмы,
Мы ни капли духом не упали,
И готовы радоваться мы!
Да, пусть даже это подземелье
Нам подарит радость и веселье!..
Принц Датский обвёл всех застенчивым взглядом.
На никто не веселился. Никто, кроме меня.
— Замечательно! — воскликнул я.— Ты очень вер-
но отразил наше общее настроение!
Вслед за мной улыбнулась Миронова. Остальные
не улыбались.
— Какие же галлюцинации? А рёбра?..— продол-
жал сомневаться Покойник.
Я отвёл его в сторону.
— Покойник, будь человеком! С нами женщины.
Подумай о них.
— Значит, это тот самый... Дачник?
64
*— Скелет Дачника. Так я думаю. Всё, что оста-
лось... Но держи это в тайне. С нами женщины... Най-
ди в себе силы!
— Я поищу...— сказал бледный Покойник.
— Фактически мы с вами находимся в кабинете
писателя! — воскликнул я, обращаясь сразу ко
всем.— Покойник недавно сообщил нам, что один гре-
ческий философ сочинял в бочке. Вы слышали?
А Глеб Бородаев творил в подвале! Пока Племянник
ещё продолжает свои глупые шутки, давайте устроим
выездное заседание нашего литературного кружка.
Прямо тут, возле рабочего места писателя. Возле его,
если можно сказать, станка! — Я приподнял бывший
садовый столик, потряс им в воздухе и поставил на
место.— Покойник, Принц и Миронова пусть что-ни-
будь сочинят. На тему дня! Они это быстро делают.
Миронова подняла руку и сказала:
— Принц уже...
— Ничего, сочинит ещё. Ему ведь недолго!
А Глеб вспомнит какую-нибудь историю из жизни де-
душки.
У Наташи на руке были часики. Другие ребята,
которые носят часы, всё время о них помнят, то и дело
задирают руку, будто всегда куда-нибудь торопятся.
А Наташа взглядывала на свои часики незаметно:
просто опускала глаза.
— Электричка — в семнадцать...— сказала она.—
Я надеюсь на тебя, Алик!
Она на меня надеялась. Не на Глеба. Не на Прин-
ца. Не на Покойника. А на меня! В эту минуту я был
благодарен Племяннику, который запер нас в подзе-
мелье. Ведь если бы он не запер, я никогда не услы-
шал бы этих слов.
— Их надо отвлечь,^- сказал я Наташе.— Пусть
они сочиняют и не мешают мне думать. Искать!.. По-
верь: я оправдаю твои надежды. Мы успеем на элек-
тричку!
3 Узнаёте? Алик Деткин!
65
Она ничего не ответила.
— Итак, начинаем заседание кружка,— объявил
я громко.— Смотрите, у каждого будет своё рабочее
место: ровно пять ящиков.
Миронова подняла руку и сказала:
— Но нас шестеро.
— Я не буду садиться. Я буду ходить...
Я читал, что у знаменитых сыщиков были разные
привычки, которые помогали им мыслить и распуты-
вать преступления. Один, например, обязательно ку-
рил трубку. Это ему помогало. А я должен был не-
пременно ходить взад-вперёд. И хотя говорят, что
«в ногах правды нет», я докапывался до правды имен-
но на ногах.
Заложив руки за спину, я стал бродить по подва-
лу. А все остальные присели на ящики.
Наташа просто отдыхала. Глеб пригнулся, будто
сидел на своей последней парте в среднем ряду и
боялся, что его могут вызвать к доске. Миронова сра-
зу же раскрыла тетрадку и стала писать. Я был уве-
рен, что она делает очередную «зарисовку». Принц
Датский шевелил губами, а длинные руки его двига-
лись как бы в такт словам, которых не было слышно,
которые оставались где-то внутри и там же складыва-
лись в рифмованные строчки.
Покойник был похож на покойника. Я подошёл к
нему.
— Всё кончено...— сказал он.
— Значит, сбудется твоя мечта!
— Какая?
— Ты ведь давно хотел умереть.
— Пожить бы ещё немного...— прошептал он.
— Я буду искать выход из положения. А ты возь-
ми себя в руки. Отвлекись! Сочини стихотворение
этой своей В. Э.
— Она не прочтёт его...
— Почему? Может, когда-нибудь обнаружат на-
66
ши скелеты, и рядом с твоим будет лежать стихотво-
рение. Она прочтёт и вздохнёт украдкой...
— Она не вздохнёт.
— Почему?
— Потому что её нету...
— Как — нету?
— Так... Не существует. Я не могу лгать тебе в эти
последние часы своей жизни.
— А другая? А. Я.?.. Её тоже нет?
— Тоже.
— А Б. ГО.?
— И её...
— Ты что же, брал первые попавшиеся буквы?
— Почему первые попавшиеся? У меня была своя
поэтическая система. Свой метод!
— Какой метод? Скажи. Раскрой тайну! Всё рав-
но нам не много осталось...
— Поэтому я и скажу. Да, был у меня свой прин-
цип! Я брал первую букву алфавита и последнюю,
потом вторую от начала и вторую от конца, третью от
начала и третью от конца. Так и получались: А. Я.,
Б. Ю., В. Э. Понимаешь?
— Ты здорово выучил алфавит! А любви, значит,
не было?
— Почему? Я влюблялся, хотел умереть, потом
охладевал, возвращался к жизни и снова влюблялся!
— В никого?
О, сколько на свете неожиданного и необъясни-
мого!
— Разве это первый случай в литературе? Разве
и другие поэты не придумывали, не воображали себе
образы любимых? И разве не поклонялись им, как жи-
вым людям? Разве не поклонялись?
— Я об этом не слышал.
— .И не догадывался?
— Нет, не догадывался.
— Ну, как же ты так? Разве это не ясно?..
G7
— Что?
— А то, что выдуманный образ почти всегда луч-
ше реального?
— Ну уж, прости...
— Разве я могу простить, когда ты не понима-
ешь элементарных вещей?
Он снова заговорил в своей любимой манере, во-
просами, чего я просто не выносил. Он всё время не-
доумевал: как это я не знаю, не слышал, не читал!
— Слушай, Покойник, хоть в этот последний час
разговаривай по-человечески,— сказал я с плохо
скрываемым раздражением.— Если хочешь, то объяс-
ни, а не хочешь...
— Почему бы мне не хотеть?
— Опять ты...
— Пойми, у каждого человека есть свой стиль
разговора: это его индивидуальность. Разве это...
Я решительно сделал шаг в сторону.
— Не уходи! — Покойник схватил меня за ру-
ку.— Я хочу всё объяснить тебе... Может быть, ты слу-
чайно спасёшься и тогда откроешь тайну моих «по-
священий»! Видишь ли, живые люди всегда обладают
разными недостатками, слабостями. А вымышленный
образ может быть без сучка и задоринки. Так сказать,
идеальным! Ему как-то приятнее поклоняться. Как
мечте! А люди всегда с недостатками...
— Зато ведь они живые!
— Разве это существенно?
— А разве нет?
Покойник взглянул на меня с жалостью:
— Когда-нибудь ты поймёшь. В общем, если ты
случайно... Тогда прокомментируй мои стихи, чтобы
не возникали вопросы. А то станут разыскивать всех
этих А. Я. и В. Э., наткнутся на кого-нибудь не того...
— Покойник, не будь таким мрачным. Твцй вид
действует на других.
Он изобразил на лице «последнюю улыбку».
68
— Вот видите, какое у Покойника хорошее на-
строение!— сказал я.— А у тебя, Принц? Что ты там
сочинил?
Я тоски в сыром подвале
Не испытываю, нет!
/ Здесь, в подвале,
/	мы узнали,
Как прекрасен яркий свет!
Сердце радостное бьётся:
Всё в сравненье познаётся!
Принц Датский виновато развёл свои огромные
руки в стороны:
— Вот... Пришло на ум. Может, вам будет при-
ятно?
Физическая сила упорно продолжала сочетаться в
нём с детской застенчивостью!
Добрый Принц хотел доставить нам радость, но
стихи его никому особой радости не доставляли, по-
тому что все уже к ним как-то привыкли. Кажется,
первый раз в жизни Принц почувствовал это и, спря-
тав за спиной свои руки (он всегда не знал, куда их
девать), тихо произнёс:
— Тогда простите...
— За чтц?! Ты очень точно выразил наше общее
настроение! — воскликнул я с плохо скрываемым со-
чувствием.
Моё сочувствие не понравилось Принцу. Он вдруг
разорвал стихи и выбросил в темноту. В ту самую,
которая помогла ему оценить свет!
— Разве это не обычно? — задал свой очередной
вопрос Покойник.
— Что? — не понял я.
— То, что произошло. Разве классики не уничто-
жали своих произведений? Не сжигали их?
— Но на это всегда были причины,— возразил
69
я.— Их не признавали, не понимали... А мы Принца
всегда понимаем. Но ничего... Заседание кружка про-
должается!
Миронова подняла руку и сказала:
— Можно мне?
— Конечно. Чем ты нас порадуешь, Миронова?
Зарисовкой?
Названия её зарисовок всегда начинались со слов
«мой», «моя» или «моё»: «Мой день», «Моё утро»,
«Моя сестра», «Моя комната»... Эта зарисовка назы-
валась «Моё воскресенье».
— «Обычно по воскресеньям я встаю в 9 часов
30 минут по местному времени, чтобы в 10 часов по-
слушать «Пионерскую зорьку». Но в это воскресенье
будильник зазвонил, как в обычные дни, то есть ров-
но в 7 часов 10 минут. Умылась я быстро, как нико-
гда: в ванной комнате было пусто, все ещё спали, ни-
кто не спешил на работу. В 7 часов 30 минут по мест-
ному времени я съела один бутерброд с колбасой и
яичницу...»
«Её последний завтрак!» — подумал я.
Миронова продолжала:
— «В 8 часов 30 минут я была в школьной канце-
лярии. Там собрались все члены литературного круж-
ка, чтобы ехать на старую дачу, где творил писатель,
имя которого раньше носил наш кружок. Глеб Боро-
даев, внук писателя по папиной линии, сообщил нам,
что наш классный руководитель Нинель Фёдоровна
заболела. Накануне, то есть в субботу, она переезжа-
ла в новый дом и простудилась...»
— Перечитай последнюю фразу! — крикнул я
громко, потому что судьбе было угодно, чтоб в эту ми-
нуту меня озарила одна догадка.
Миронова перечитала.
— Что такое? — Покойник схватил меня за руку.
— Погоди, погоди! Кажется, я начинаю...
— ‘Что?! — с надеждой спросил Принц Датский.
70
— Дайте время. Кажется, я уцепился за кончик
верёвочки... Теперь надо не упустить её!
— Разве трудно тебе объяснить? — заныл По-
койник.
— А разве трудно тебе подождать? — Подражая
ему, я ответил вопросом на вопрос.— Читай, Мироно-
ва. Читай дальше!..
Она аккуратно сообщила нам всем о том, как мы
сели на электричку, как сошли с неё, как добрались
до дачи, как познакомились с Племянником и как «в
одиннадцать часов сорок минут по местному времени
за нами захлопнулась дверь...»
— Много конкретных, тебе одной известных дета-
лей!— похвалил я Миронову.
Я был благодарен ей за её удивительное спокойст-
вие (команды волноваться не было, она и не волнова-
лась!). А главное, за ту фразу, которая натолкнула
меня... Но не буду забегать вперёд. Хотя мне очень
хочется забежать.
— Заседание кружка продолжается! — объявил я.
— Разве не лучше нам помолчать? — спросил По-
койник.— Я чувствую, что твоя мысль заработала.
Мы помолчим, чтоб не мешать...
— В самом деле, Алик! Так, наверное, будет луч-
ше! — сказала Наташа.
Значит, она продолжала надеяться на меня! Я сно-
ва похолодел, но уже от радости. «Теперь я должен
уцепиться за тот кончик верёвочки, который, кажет-
ся, у меня в руках!» — так я решил.
— О, не бойся вспугнуть мою мысль! Все эти де-
тали, воспоминания питают её и укрепляют... Пусть
теперь Глеб расскажет нам какие-нибудь случаи из
жизни своего дедушки. Как это бывало раньше...
— Вот здесь, значит, дедушка... «Тайну старой
дачи»...— растерянно начал Глеб. Он снова не дотяги-
вал фразы.— В этом подвале... Там вот, на крышке
стола...
71
Он отделил круглую крышку от ножек садового
столика, переплетённых соломой.
На обратной стороне, внутри чёрной рамки, было
что-то написано. Глеб прочитал:
— «Здесь, в течение одного года, трёх месяцев и
семи дней, была написана повесть «Тайна старой
дачи».
— Мемориальная крышка,— сказал Покойник.
— Так, так, так...— произнёс я задумчиво. Все
сразу притихли.
Наташа Кулагина, которая стояла сзади, смотре-
ла на меня с надеждой. Я чувствовал её взгляд за-
тылком и сердцем. Он обжигал меня!
— Значит, дедушка здесь, в подвале, входил в на-
строение?— спросил я Глеба.— Не торопись, сначала
подумай...
— Да... входил.
— Он нагонял на себя страх, как сообщил нам
племянник Григорий? Подумай хорошенько, не торо-
пись.
— Да... нагонял.
— Оставайтесь на своих местах! — скомандо-
вал я.
И храбро бросился в темноту.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в которой я наконец...
впрочем, сами
поймёте
Я крепко обнял скелет. И потащил его сквозь гу-
стую, непроглядную тьму к слабому, неверному све-
ту лампочки.
Идти было недалеко. Но ведь длинный путь может
показаться коротким и лёгким, а короткий, наоборот,
длинным и тяжким. Всё зависит от того, какая у тебя
ноша. Если нет ничего, кроме весёлых, радостных
мыслей, тогда легко, а если в руках скелет...
О, сколько неожиданных и глубоких мыслей посе-
тило меня в тот день! Некоторые из них, я думаю, бы-
ли даже достойны того, чтобы попасть в тетрадку На-
таши Кулагиной. «Может, когда-нибудь её общая тет-
радка станет действительно общей (её и моею!),—
мечтал я.— И мы будем поочерёдно записывать в неё
свои глубокие мысли. А потом будем читать... Не
вслух, а каждый отдельно, про себя. И всё будем
знать друг о друге! Хотя совсем уж всё знать, конеч-
но, не обязательно, а вот самые заветные думы, кото-
рые касаются... чего касаются? Движений души!» Эти
73
последние слова я вычитал недавно в книге. Они
мне очень понравились: «движения души»! Оказы-
вается, душа может двигаться. Раньше я этого не
предполагал.
«О, если б я знал, в каком направлении движет-
ся её душа, я бы обязательно повернул и свою в ту
же сторону. И наши души столкнулись бы... Вернее
сказать, встретились. Или соприкоснулись!» — так
мечтал я, прижимаясь к скелету. Он чем-то колол мне
руку. А чем именно, я не мог разобрать во мраке.
«Когда-то это был человек! — думал я.— Он ходил
в костюме, думал, удирал с уроков, сдавал экзаме-
ны... Может быть, даже любил. Как я! Неужели ко-
гда-нибудь...»
Внезапно передо мной выросло что-то большое и
тёмное.
Я пригнулся и взглянул на эту фигуру сквозь
рёбра, как сквозь планки забора.
— Кто это? — спросил я еле слышно: язык плохо
слушался.
Мне ответил Принц Датский:
— Алик! Как хорошо! Я боялся, что ты заблу-
дишься. Ты ведь один...
— Мы вдвоём... со скелетом! — Его добрый голос
вернул мне дар речи.— Что-то здесь колется... Помо-
ги! Но осторожно: не поломай ему рёбра.
Через минуту я уже объяснял Наташе Кулагиной,
хотя не глядел на неё и делал вид, что говорю для
всех остальных:
— Это не Дачник! Логический анализ убедил ме-
ня в том, что скелет, как и подвал, как и вообще вся
эта муть, нужны были Гл. Бородаеву для вдохнове-
ния. Он сперва нагонял страх на себя, а потом уже
на читателей. Таким образом, нет оснований думать,
что нас заперли для того, чтобы... Чтобы мы дошли
вот до этого состояния!
Я указал на скелет.
74
— Откуда такая уверенность? — спросил По-
койник.
Опытный глаз мог почти безошибочно определить,
что Покойник очень боялся смерти. Нет, он не хотел
унизитымиеня. Он хотел, чтобы я его убедил, успо-
коил. Когда на тебя надеются, ждут от тебя защиты,
успокоения, это очень приятно. Но и трудно!
Сколько неожиданных наблюдений и выводов по-
сетило меня в том подвале!
— Почему ты уверен, что это не Дачник? — снова
спросил Покойник.
И все ждали, чтоб я ответил на его вопрос.
— Откуда уверенность? Ну, во-первых, логиче-
ский анализ. А во-вторых...
Тут я увидел то, что в темноте кололо мне руку.
— Смотрите! Смотрите все! Видите? Бирка с но-
мером! И вот ещё металлическая пластинка. Тут
что-то написано...— Я приблизил планку к глазам
и прочёл вслух: — «Любимому писателю в благо-
дарность за выступление. От биологического кабине-
та подшефной школы». Это подарок! — воскликнул
я.— Он шефствовал, выступал — и ему подарили. Мо-
жет, в биологическом кабинете было два скелета.
И вот поделились с писателем! Ведь ему это было
нужно для вдохновения. Теперь убедились? Не мог же
Дачник жить с биркой и планкой внутри! Да ещё с
проволокой, которой они прикручены!
Все смотрели на меня с благодарностью. Так мне
казалось... А может быть, даже и с обожанием. В по-
лутьме это трудно было определить.
Я тоже радовался, как ребёнок! Ещё недавно я
мечтал раскрыть «тайну старой дачи», а теперь был
счастлив оттого, что неверно раскрыл её, что ошибся,
что скелет принадлежал вовсе не Дачнику, а биоло-
гическому кабинету подшефной школы. О, как часто
жизнь меняет наши планы и настроения!
— Что значит иметь талант! — тихо, но с востор-
75
— Алик! Как хорошо! Я боялся, что ты заблудишься.
гом сказал Принц
Датский.— С этим на-
до родиться!
Он уважал чужие
таланты.
— А я вот...—
Принц вытянул вперёд
свои руки, словно уп-
рекая их зато, что они,
такие длинные, ничем
сегодня не помогли.
— Ничего, ниче-
го... Они ещё приго-
дятся! — Я приподнял-
ся на цыпочки и по-
хлопал Принца Дат-
ского по плечу.
— Но как же ты
догадался? Ещё до то-
го, как увидел бирку
и планку? — спросил
Покойник.
— Когда Глеб пе-
ревернул крышку...
Я подошёл к сто-
лику и тоже перевер-
нул. Фразу я не закон-
чил, потому что заме-
тил на обратной сто-
роне крышки... Я ни-
чего никому не сказал.
Но подумал о том, что
в этот момент приба-
вился ещё один важ-
ный факт. Очень важ-
ный! И что я прибли-
жаюсь к разгадке...
=— Не держи нас в неведении,— приободрившим-
ся голосом попросил Покойник.— Почему тебя так
заинтересовала ничего не значащая фраза в «зари-
совке» Мироновой? Помнишь, ты сказал о верёвке, за
которую ухватился. А в той фразе абсолютно не за
что было хвататься!
— Как кому! — сказал я,— Именно ничего не зна-
чащие факты подчас значат в расследовании всё! Л с
виду значительные не значат ничего.
Миронова подняла руку:
— Можно мне?
— Пожалуйста.
— Я подчеркнула эту фразу,— сообщила,она.
— Да, твоя фраза осветила нам путь...
— К чему?! — гордо прошептала Миронова.
— К спасению! — ответил я.
Все перестали дышать... Но я ничего больше не
объяснил.
— Дайте время,— сказал я.— Мне нужно изучить
факты. Оценить обстановку! Продумать, взвесить...
И обобщить!
Все тихо присели на ящики. Все подчинялись мне,
надеялись на меня. Давно я мечтал, чтобы Наташа
была рядом в какой-нибудь выгодный для меня мо-
мент. Но о таком моменте я даже и не мечтал. Он да-
же не мог мне присниться!
О, как, оказывается, мудра поговорка: «Не было
бы счастья, да несчастье помогло!» Только в темноте
подвала мои способности могли вспыхнуть так ярко.
Свет вообще поражает главным образом тогда, когда
внезапно появляется в темноте. Хорошо бы записать
эту мысль Наташе в тетрадку!
— Дайте мне время,— ещё раз попросил я.
— Но времени нет,— сказала Наташа.
— В каком смысле?
— До электрички осталось всего полтора часа.
— Я буду действовать ускоренным методом.
78
Расследование начинается! Я должен побыть на-
едине!..
Миронова подняла руку:
>— С кем?
— С мыслями, с фактами.
Я сел на ящик, стоявший в стороне от других, и
погрузился в раздумье.
Я знал, что у каждого настоящего сыщика или
следователя должен быть помощник, благородный
такой и наивный человек, который говорит разные
глупости и споря с которым следователь легче напа-
дает на след. Я не собирался никому подражать. Но,
конечно, мне бы хотелось, чтоб Наташа была этим
помощником и наблюдала, как я логически мыслю.
Но заставлять её нарочно говорить глупости я не мог.
Да у неё бы это и не получилось, если б даже я за-
хотел!..
Итак, я начал анализировать в одиночку...
Мне было известно, что знаменитые сыщики и сле-
дователи, раскрывая преступления, прежде всего хо-
тят выяснить: кому оно выгодно!
«Так, так, так... Я не пойду обычным путём! Буду
действовать с в о и м методом,— решил я.— Пойду от
обратного, как иногда доказываются теоремы. Да,
сделаю наоборот: продумаю сначала, кому невы-
годно, чтоб мы сидели запертые в подвале.
Наверно, всем нам невыгодно. А больше всех? На-
таше! У неё тяжело больна мама. И она обязательно
должна сесть на электричку в семнадцать ноль-ноль!
Так, так, так... Теперь надо выяснить, кому выгодно,
чтобы Наташе было невыгодно. Сбиваюсь на чужой
метод... Но ничего не попишешь! Кто же может На-
таше мстить? И за что? Разберёмся! Вернее всего,
кто-то был отвергнут ею — и вот решил... Любовь ча-
сто толкает людей на преступления! Об этом и в пье-
сах говорят, и в кинокартинах... Но кто же ей мстит?
Племянник Григорий? Он мог быть только оружием
79
мести! Так, так... Это ясно. Он не подходит: по возра-
сту и вообще... Вряд ли он способен на глубокое чув-
ство. Но кто его сделал своим оружием? Кто?! Покой-
ник? Он любит вымышленные образы. И вообще уми-
рает от страха. Но прежде чем вынести окончатель-
ное решение, я должен во всём сомневаться. А если
Покойник притворяется? Если на самом деле он ни-
чего не боится? Да нет! Достаточно взглянуть на не-
го... Принц Датский? Он благороден. Физическая
сила сочетается в нём с детской застенчивостью. Но я
должен во всём сомневаться! А вдруг он притворяет-
ся добрым?
Как-то противно всех подозревать! Но всё-таки...
Я должен провести подробнейшее расследование!
Значит, надо проверить всех. Кроме Наташи... Мо-
жет, Миронова? Допустим, она завидует Наташе.
Нет, ерунда. Исключается! Она завидует только тем,
кого учителя ценят больше, чем её. А больше, чем её,
они никого не ценят! Значит, методом исключения,
который иногда применяется при расследованиях...
Опять пойду старым путём. Говорят, «старый друг
стоит новых двух». Может, это относится не только к
друзьям? О, как мудры народные поговорки!
Итак, я добрался до Глеба... Он опять запинается
на каждом втором слове. А больше -= молчит. Но де-
ло не в этом. Не поэтому он вызывает у меня наи-
большие подозрения. Так, так, так... А почему? Во-
первых, он единственный из нас всех был раньше зна-
ком с Племянником. Улика номер один! А во-вторых
и в-третьих... Мои наблюдения, о которых никто не
знает! Те две догадки... В них — ключ! Я уверен... Но
я должен во всём сомневаться. Так, так, так... Надо
всё доказать! Доказать! Доказать!..
Я обернулся. Все тихо сидели на ящиках. И жда-
ли... А Миронова задремала. У неё был железный ха-
рактер! Я всех обвёл взглядом и остановился на
Глебе.
80
Настала пора допроса! Поведу его осторожно,
чтобы предполагаемый виновник ни о чём не дога-
дался. И чтобы не обидеть его раньше времени подо-
зрением. Прежде всего, соблюдение законности! Об
этом часто пишут. Я не должен её нарушать. Должен
во всём сомневаться, пока не будет доказано... И ни-
какого насилия! Никакой грубости! Так, так, так...
— Глеб, не хочется ли тебе подойти ко мне? Если
тебе не хочется, не подходи. Я тебя не принуждаю.
Я сам могу подойти. Но если ты хочешь...
— Я что же...— сразу откликнулся Глеб.— Я по-
жалуйста...
Он не договаривал фразы. Но это не было уликой:
он и раньше не дотягивал их до конца. Да, это и пре-
жде было его Иркой особенностью.
Однако острая наблюдательность подсказала
мне, что он слишком уж быстро откликнулся, словно
ждал, что я к нему обращусь. И слишком уж стре-
мительно подбежал, будто боялся, что я спрошу его о
чём-нибудь громко и услышат все остальные.
— Что?.. А?..—сказал он совсем шёпотом, словно
предлагая и мне вести разговор так, чтоб о нём знали
только мы двое.ТЛоя острая наблюдательность стала
ещё острее, будто её только что наточили.
— Хочешь знать, как я догадался насчёт скеле-
та? Очень просто. Когда ты перевернул «мемориаль-
ную крышку» и прочитал, что именно здесь была на-
писана вся повесть от начала и до конца, догадка
сразу озарила меня: не только подвал, но и скелет
был нужен твоему дедушке для вдохновения! Чтобы
нагонять на себя страх... Я бросился в темноту, чтобы
проверить свою догадку. Бирка и планка её подтвер-
дили. Но это не всё...
— А что же ещё?..
— Глеб, если тебе не трудно, переверни снова
крышку и прочти, пожалуйста, ещё раз, что там напи-
сано,— сказал я с плохо скрываемой вежливостью.
81
Мне хотелось, чтобы Наташа видела, как умно и
тонко я веду дело, как с каждой минутой всё больше
оттачивается моя наблюдательность. Но нельзя было
сделать так, чтоб Наташа слышала наш разговор, а
все остальные не слышали. А если бы услышали все
остальные, у них бы раньше времени возникли подо-
зрения против Глеба. «Если же он не виновен? — рас-
суждал я.— Если мои предположения — всего только
предположения? Нет, законность прежде всего!»
И продолжал вести расследование шёпотом:
— Там, при всех, не надо переворачивать крыш-
ку. Принеси стол сюда, если тебе не трудно. Здесь пе-
реверни и тихо мне прочитай. А то у меня что-то ря-
бит в глазах. Наверное, от окружающего нас мрака!
Помоги мне, Глеб, если можешь.
— Я, конечно... переверну. Мне не трудно...
Он подтащил стол к ящику, сидя на котором я
анализировал события. Перевернул крышку и прочи-
тал: «Здесь в течение одного года трёх месяцев и се-
ми дней была написана повесть «Тайна старой дачи».
«Так, так, так...— сказал я себе.— Он прочитал
так же, как в первый раз. Значит, это уже не случай-
ность».
— Глеб, почему же ты пропустил одно слово? —
прошептал я.— Объясни, пожалуйста, если тебе не
трудно. Подумай хорошенько, не торопись.
— Я?.. Слово?.. Какое?
— Всего только одно. Но очень существенное!
Я взял «мемориальную крышку» в руки.
— Написано так: «Здесь в течение одного года
трех месяцев и семи дней была придумана и написа-
на повесть «Тайна старой дачи». А ты слово «при-
думана» пропустил. Почему? Соберись с мыслями.
Не торопись.
— Я не заметил... Не обратил...
— Оба раза? Одно и то же слово? Согласись, до-
рогой: странное совпадение!
82
— Не обратил...
— Два раза?
— Два...
— А может быть, целых три?
— Нет... Только два...
— Прости, дорогой: тебе изменяет память. Пер-
вый раз ты не заметил это слово ещё там, в горо-
де. Когда говорил мне, что всё было на самом деле:
вся история с Дачником. А оказывается, Гл. Борода-
ев её придумал. Зачем же ты мне сказал, что Дачник
здесь действительно жил и пропал в новогоднюю
ночь? Не тот, придуманный твоим дедушкой, а какой-
то настоящий, живой, так сказать, человек? Взял и
исчез... Зачем ты это сказал? И Племянника подучил
сказать то же самое? Подумай хорошенько, не торо-
пись.
Глеб не торопился. Он молчал.
— Так, так, так...— сказал я уже с плохо скрыва-
емой угрозой.
— Хорошо... Я тебе... Всю правду...
— Вот именно: правду, одну только правду! Ни-
чего, кроме правды!
— Иначе быт'ы сюда...- А так тебе сразу стало...
И другие поехали...
— Подведём некоторые итоги,— сказал я.— Зна-
чит, ты очень хотел, чтобы мы сюда приехали. И чтоб
заинтересовать нас, сказал, будто всё произошло
здесь, на этой даче, в самом деле, а не было приду-
мано дедушкой.
— Ну да...
—’ А почему ты так уж сильно хотел, чтобы мы
приехали?
В это время подошла Наташа Кулагина. И тихо
сказала:
— Алик, осталось совсем мало времени.
— Считай, что ты уже на пути к своей маме! —
воскликнул я.— Скоро она обнимет тебя...
83
Покойник услышал мои слова. И не то с надеж-
дой, не то с сомнением произнёс:
— «Темницы рухнут, и свобода нас встретит ра-
достно у входа...»
Страх, значит, ещё не отшиб ему память: он по-
мнил стихи Пушкина. Не совсем точно, но помнил.
— Да, встретит! — подтвердил я.— Ещё несколь-
ко минут — и я выведу вас отсюда...
— Как Данко? — спросил Покойник.
Острая наблюдательность подсказала мне, что он
сомневается. Захотелось поскорее поразить всех сво-
ими находками и открытиями.
— Ты помнишь фразу из «зарисовки» Мироно-
вой?— спросил я у Глеба.
— Какую?..
— В ней не было ничего особенного. Но она кое-
что напомнила и озарила меня догадкой! Я даже за-
помнил её наизусть. Там было сказано про Нинель:
«Накануне, то есть в субботу, она переезжала в но-
вый дом и простудилась...» Значит, Нинель въехала в
совсем новый дом?
— Мне дежурная в школе... А потом она сама...
По телефону...
— Разве в совсем новых домах бывают телефо-
ны? Их ставят уже потом, позже. Почти всегда так
бывает. Откуда же она звонила? И разрешила нам
ехать сюда без неё? Или, может быть, она с темпера-
турой тридцать восемь и пять пошла в автомат?
— Я вам всё... Я сейчас же...
—• Нет времени! Мотивы преступления объяснишь
потом. В электричке! А сейчас смотри мне в глаза. Го-
вори правду, одну только правду, ничего, кроме прав-
ды: где выход отсюда? Или прикажи Племяннику!
Ведь это ты его подучил?
— Я сейчас же... Я вас... Не беспокойтесь...
«Всё проанализировал я, а освободителем будет
он?» — полоснула меня неприятная мысль.
«4
Глеб уже хотел броситься в темноту. Но судьбе
было угодно, чтобы очередная догадка молнией оза-
рила меня! Стремительным движением руки я остано-
вил его.
— Наташа! — воскликнул я.— Покажи свой ру-
кав!
— Следствию нужны вещественные доказатель-
ства?— съехидничал Покойник с видом покойни-
ка. Он всё ещё не верил, что мы выберемся из под-
вала.
Я прикоснулся к Наташиному рукаву. Сердце моё
заколотилось так сильно, что это услышали все и по-
вернулись в мою сторону. А может быть, им просто
было интересно, что я обнаружил на её рукаве? Эта
мысль пришла ко мне позже. А в ту минуту вообще
никаких мыслей у меня не было: я держал её руку в
своей...
— Алик, нет времени,— сказала она.
Я не хотел торопиться. Но её слова вернули меня
на землю.
Решали минуты! До электрички оставалось совсем
мало времени. Совсем мало! А Наташу ждала дома
больная мама... ~~~
Мысль моя вновь заработала: «Раз эта краска
испачкала её рукав, значит, слова «Опасно! Не под-
ходить!» были написаны кем-то незадолго до нашего
прихода: краска ещё не успела высохнуть. Так, так...
И Глеб, помнится, крикнул тогда: «Не подходите!..»
Значит, надо немедленно подойти!»
Я подбежал к фанерному щиту, отбросил его. Вер-
нее сказать, оттащил... Он заслонял собой дверь.
Я толкнул её, и она нехотя заскрипела. Старая, поко-
сившаяся, она, видно, не закрывалась — в этом было
наше счастье: Племянник не смог запереть её. Дверь
с трудом поддалась, открывая нам путь к свободе!
— Пожалуйста! Выходите! — воскликнул я.
И взглянул на Наташу.
85
Она ответила мне взглядом, полным благодарно-
сти и даже... Но, может быть, это мне показалось.
Покойник бросился к выходу... Еле заметным дви-
жением руки я задержал его:
— Пусть первыми выйдут женщины!
«И дети»,— чуть не добавил я по привычке.
Свет робко проник в подвал. Мне казалось, что это
свет нашего полного освобождения!
Но как часто жизнь ставит на пути неожиданные
преграды!
Подвал не хотел выпускать нас из* своих цепких,
сырых объятий. Старая дверь, обитая ржавым желе-
зом, не закрывалась, но и не открывалась тоже. Со
скрежетом проехав чуть-чуть по каменной ступени,
она словно вросла в неё и не двигалась дальше. Про-
свет между стеной и дверью был очень узким.
— Надо пролезть! — сказал я.— Первыми выйдут
женщины...
И указал на Наташу.
Она не стала спорить, уступать место другим, чтоб
показать, какая она добрая и благородная. Нет, ни-
чего и никогда она не делала напоказ!
Тонкая и стройная, она не «пролезала» и не «про-
тискивалась» между дверью и кирпичной стеной, а
как бы освободилась, вырвалась из их плена — и ока-
залась на улице. Она сделала это изящно, не напря-
гаясь и не смущаясь.
— Теперь Миронова! — сказал я.
Даже тут она действовала как отличница: обду-
манно, серьёзно, не торопясь. Сначала измерила вни-
мательным взглядом просвет между стеной и дверью.
Потом оглядела свою фигуру. Что-то прикинула, вы-
считала в уме... А потом подняла руку:
— Можно мне снять пальто?
Сняла и полезла... Миронова и здесь выполняла
приказ: она аккуратно, старательно преодолевала
препятствие и рапортовала мне как начальнику:
86
— Осталось всего полспины... Осталось плечо!
Осталась рука... Всё в порядке: ничего не осталось!
Первым застрял Покойник. Он оказался самым
толстым, а по его словам — «самым плотным» из нас.
— Много ешь,— сказал я.— А ещё поэт!
— У меня неправильный обмен. Это болезнь! —
сообщил Покойник.
— Тогда скинь пальто.
Он скинул. Но и без пальто снова застрял.
— Я помогу тебе,— предложил Принц Датский.
И стал осторожно проталкивать Покойника.
— Что-то хрустнуло!—вскрикнул тот.— Кажется,
не пролезаю...
— Тогда я нажму на дверь,— сказал Принц.
Он сильно навалился плечом на ржавое мокрое
железо. Дверь сдвинулась с мёртвой точки, но лишь
еле-еле. Хотя детская застенчивость сочеталась в
Принце с большой физической силой, ему ничего не
удалось сделать.
— Снимай пиджак, рубашку, штаны! — приказал
я Покойнику.
— Разве это возможно? — промямлил он.
— У нас нет времени рассуждать!
— Разве осенью раздеваются?
От волнения он заговорил в своей любимой мане-
ре: вопросами.
— Он простудится,— сказал заботливый Принц.
— Лучше спастись простуженным, чем погибнуть
здоровым! — воскликнул я.
Покойник разделся. Девочки отвернулись.
Голый Покойник (то есть почти голый: трусы
оставались на нём) пролез сквозь узкое отверстие.
— Разогрейся! — посоветовал из подвала Принц
Датский.— Побегай!
Покойник забегал.
— Сначала оденься, а потом уж...— сказал доб-
рый Принц.
87
От холода Покойник дрожал и плохо соображал.
Наташа и Миронова стали натягивать на него рубаш-
ку, пиджак и пальто. Брюки он надел сам.
— Теперь Глеб! — сказал я.
— Я потом... Раз из-за меня...— тихо сказал
Глеб.— Ведь всё это...
— Расследование закончим потом,— шёпотом пе-
ребил я его (хотя мне очень хотелось спросить прямо
в упор: «Зачем ты всё это сделал?»).— Сейчас выяс-
нять не время, потому что дорого время!
Глеб тоже скинул пальто и протиснулся.
Принц Датский указал на просвет:
— А теперь уж ты, Алик!
— Я покину подвал последним! — сказал я так,
будто был капитаном гибнущего корабля: капитаны
всегда покидают судно последними.
Принц Датский смущённо развёл свои огромные
руки в стороны:
— Мне ведь тоже придётся... Как Покойнику...
Девочки отвернулись.
— И вы тоже,— сказал Принц мне, Глебу и По-
койнику.
Большая физическая сила продолжала сочетаться
в нём с детской застенчивостью.
Принц не был толстым, но мышцы вздувались у
него на руках, на груди, даже на животе — и он за-
просто мог застрять в узком проходе.
По-спортивному быстро он перекинул одежду на
улицу, преодолел препятствие, оделся и сказал:
— Можете смотреть!
Он стал по-спортивному высоко поднимать ноги,
совершать пробежку по пустому, мокрому саду.
Вслед за ним затрусил Покойник. Они согревались.
А я?..
Я остался один по ту сторону двери, в подвале.
С друзьями всегда приятней, спокойней, а в подвале
особенно! «Что, если сейчас из другой двери появится
88
племянник Григорий?» Эта мысль подтолкнула меня:
я заторопился, сбросил пальто. И тут же подумал о
другом: «Как я буду протискиваться сквозь узкую
щель на глазах у Наташи Кулагиной?..»
Я всегда очень боялся предстать перед ней в невы-
годном свете, в каком-нибудь смешном виде. Парик-
махер сказал как-то маме: «У вашего сына сзади кра-
сивая форма головы. Благородная!» И я старался по-
чаще поворачиваться к Наташе затылком... «А сей-
час она увидит, как я буду краснеть и сопеть, проле-
зая с трудом между стеной и дверью». Эта мысль за-
ставила меня похолодеть. Думаю даже, что мне было
холодней, чем Покойнику, когда он остался в одних
трусах, потому что я похолодел внутренне!
К тому же оказалось, что мне нужно снять ве
только пальто, но и куртку: выяснилось, что я тоже
довольно плотный. А под курткой была старая ру-
башка, которую мама заштопала на самых видных
местах. Она была тёплая, и поэтому я надел её в тот
день. Мне не хотелось, чтоб Наташа видела эту ру-
башку. «А всё из-за Глеба! Зачем ему было нужно?
Зачем?! — Я, кажется, впервые взглянул на него со
злостью.— И из-за Племянника! Как бы этому Пле-
мяннику отомстить? Хоть немного! Хоть чем-ни-
будь...»
В тот же миг идея озарила меня!
Я нащупал в кармане карандаш и бросился- об-
ратно во мрак подвала: мне захотелось оставить кое-
что на память Племяннику, какие-нибудь строчки,
которые бы его разозлили.
— Куда ты?! — крикнул Покойник так, будто
прощался со мной навсегда. Он боялся без меня
оставаться. Это было приятно!
— Не бойся: вернусь! — успокоил я Покойника.
Подбежал к старому садовому столику — и вдруг...
С ужасом услышал я, что со стороны двери, за-
пертой на щеколду, послышались шаги. Это спускал-
89
ся племянник Григо-
рий. Он, наверно, хо-
тел поиздеваться над
нами: спросить, как
мы себя чувствуем, не
соскучились ли или
что-нибудь вроде это-
го. «Если ему никто не
ответит, — подумал
я,— он сразу поймёт,
что мы убежали, и
устроит погоню. Вый-
дет во двор и снова за-
хватит всех!»
События с голово-
кружительной- быстро-
той сменяли друг
друга!
Сердце замерло у
меня в груди, а может
быть, вовсе останови-
лось. Каждый шаг за
дверью, на лестнице,
отдавался трагиче-
ским эхом у меня
внутри, будто от ужа-
са там образовалась
какая-то пустота...
Так и есть.
— Эй, гаврики!
Что это вы молчите,
будто мать родная не
родила? Заснули? —
крикнул Племянник.
— Так точно. Все
спят! — громко отве-
тил я.
90
Дрожа всем телом, я протискивался навстречу свободе.
— Это ты, парнёк?
— Я!
— Опять выскакиваешь?
Он не знал, что выскочили как раз все остальные,
а я остался.
— Куда же я выскочу, если вы дверь закрыли?
— Посидите ещё немного! Закаляться надо. Ты
как считаешь, парнёк: надо вам закаляться?
— Ещё бы!
— Ты ведь хотел познакомиться с Дачником?
— Ещё как!
— Теперь познакомился?
— Конечно!
— Ну, вот видишь! Может, и о тебе когда-нибудь
книжку напишут.
— Если я дойду до его состояния!
— Ага!..
Он засмеялся мелким и дробным таким смешком,
будто монеты рассыпал по лестнице.
«Зачем ему нужно, чтоб мы сидели в подвале? —
рассуждал я.— Да ни за чем! Просто он выполняет
чужую просьбу». Я знал, чью именно! Но выполнял
он её с удовольствием: ему приятно было кого-то по-
мучить. Такой у него был характер.
Племянник зевнул длинно, словно завыл:
Пойду-ка тоже вздремну...
«А не вздумает ли он перед сном погулять? Вый-
ти во двор?..» — подумал я. И сердце опять замерло у
меня внутри.
Всё же я не стал торопиться, а вынул из кармана
карандаш и крупными буквами написал на крышке
садового столика:
«Племянник! Передай привет своей тёте!» И под-
писался: «Алик Детектив».
А потом помчался обратно—к узкой полоске света!
«Как же мне сделать так, чтоб Наташа не увидела
заштопанную рубаху?— думал я.— Пожалуй, как
92
Принц с Покойником, разденусь догола и попрошу
всех отвернуться!..»
—* Что ты там делал? Куда убежал? — наброси-
лись на меня все, когда я высунул голову из подвала.
Соскучились! Это было приятно.
— Отвернитесь! — скомандовал я.
Было холодно, откуда-то с крыши падали капли...
Дрожа всем телом, я протискивался навстречу сво-
боде.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в которой события
опять с
головокружительной
быстротой сменяют
друг друга
Когда мы наконец вырвались на свободу, нужно
было немедленно бежать, мчаться на станцию, но я
словно прирос к земле и жмурился, хоть солнца не
было и даже начало уже понемножку темнеть. Мы
отвыкли от света и радовались ему, как дети!
Неожиданные мысли заполнили мою голову. Они
наталкивались одна на другую, потому что их было
много. Да, жизненные испытания делают человека
мудрее!
Я думал о том, что если человек каждый день по-
лучает одни только радости, он, значит, их вовсе не
получает. И о том, что если он с утра до вечера отды-
хает, то, наверно, от этого устаёт. И о том, что если
человек каждый день видит деревья и небо, он их не
видит, просто не замечает, а вот если он посидит в
подвале... Может, я был не совсем прав, но мысли на
то и мысли, чтобы в них можно было сомневаться!
Наконец спокойствие вернулось ко мне, и я за-
орал:
— На электричку!!
94
— Мы всё равно не успеем,— сказала Наташа.
— То есть как это? Почему?
— Потому что осталось всего двадцать три мину-
ты, а до станции — сорок с лишним.
— Я вас...— начал Глеб.
Но тут раздался длинный, солидный гудок тепло-
воза. Электрички гудят по-другому: короче и как-то,
я бы сказал, легкомысленнее.
Догадка внезапно озарила меня.
— Глеб!..— воскликнул я, желая перекричать теп-
ловоз, который уже умолк.— Глеб! Я чувствую по
гудку, что станция совсем близко. Ты вёл нас даль-
ним путём... Запутанным! Ты хотел, чтобы мы...—
Я не стал вслух объяснять, чего именно хотел Глеб:
расследование ещё не было закончено.— В общем, ве-
ди нас кратчайшей дорогой. Самой короткой!
— Я и сам... Я вот как раз об этом...
Мы побежали. Предчувствие подсказывало мне,
что станция должна показаться сразу же, как только
мы обогнём сосновый лесок, в который упирался дач-
ный забор. Но ведь, как я уже; кажется, отмечал,
длинный путь может показаться коротким, а корот-
кий ужасно длинным, особенно если поглядываешь на
часы и прислушиваешься, не шумит ли вдали элек-
тричка.
«Иногда электричка на минуту-другую опазды-
вает,— думал я.— Но если нужно, чтоб она опоз-
дала, то обязательно придёт вовремя или даже немно-
го раньше...»
Покойник всё время отставал. Предчувствие под-
сказывало мне, что он может рухнуть, упасть: в тот
день страх совсем измотал Покойника. К тому же ему
пришлось голым вылезать из подвала. И это оконча-
тельно подкосило его.
Покойник не рухнул — он вскоре присел на пень.
Наверно, среди молодого леска росла ещё недав-
но могучая, старая сосна, но её почему-то срубили:
95
может, чтобы не выделялась или по какой-то другой
причине. Пень был широченный, на нём вполне могли
уместиться все шестеро. Но Покойник сел посредине,
и никто, кроме него, не уместился. Впрочем, мы отды-
хать и не собирались!
У Покойника всё дышало: и нос, и грудь, и живот,
и плечи... И даже ноги дышали. Вернее сказать, под-
рагивали.
Мы тоже остановились.
— Оставьте меня одного,— сказал Покойник та-
ким голосом, словно был тяжело раней.— Бросьте ме-
ня здесь. Нету сил...
— Я потащу тебя! — сказал Принц Датский.
И собрался уже взвалить Покойника на себя.
Но к ним подбежал Глеб:
— Ия тоже его... Чтоб легче...
В этот момент издали подала голос электричка.
— Из города...— сказал Глеб.
— Конечно. Для нашей ещё рано,— согласился
Принц Датский.
Наташа взглянула на свои часики.
— У нас есть семнадцать минут. Нет, шестна-
дцать...
Принц Датский и Глеб попытались схватить По-
койника за руки, но он гордо отстранил их:
— Я сам!
Пожалуйста, Гена...—тихо сказала Наташа.—*
Если можешь...
Покойник вздрогнул: давно уже никто из нас не
называл его по имени. Мы просто даже забыли, что
его зовут Генкой. Кажется, лишь в ту минуту Покой-
ник по-настоящему понял, как волновалась Наташа.
И он вдруг помчался вперёд с такой быстротой, что
мы с трудом за ним поспевали.
Ни одна детективная история не обходится без
беготни и погони. И вот мы опять бежали... «Жалко,
конечно, что нет погони,— успел я подумать.— Если б
96
за нами по пятам гнался племянник Григорий, а мы
бы успели вскочить в электричку и двери перед са-
мым его носом захлопнулись, это было бы совсем
здорово! Хотя ведь гнать человека, заставлять его
мчаться вперёд со всех ног может не только плохое,
но и что-то хорошее, благородное!»
Одних из нас гнала забота о Наташиной маме.
А других или, вернее сказать, другого, а ещё точнее
сказать, Глеба, я думаю, подгоняла совесть... Опыт-
ный глаз мог почти безошибочно определить, что она
в нём уже просыпалась. А предчувствие подсказыва-
ло мне, что скоро проснётся совсем!
В тот день я всё время о чём-нибудь думал, что-
то замечал или предчувствовал... «Когда не происхо-
дит никаких интересных событий, то и интересные
мысли не появляются,— рассуждал я.— Потому что
нет никаких наблюдений... А когда происходит что-
нибудь важное, мысли в голове прямо-таки теснятся.
Поэтому в моей повести могло бы быть очень много
лирических отступлений и разных раздумий. Но сю-
жет торопит меня, и от лирических отступлений при-
ходится отступать... Да, именно события рождают
умные мысли! Это я чувствую по себе. И это ведь
тоже мысль! Мысль о мыслях!»
С этой мыслью я застыл, остановился как вко-
панный.
Ноги мои сразу, без всякого предупреждения при-
росли к земле, и кто-то налетел на меня сзади. Но я
даже не повернулся и не посмотрел, кто именно. А в
того, кто налетел на меня, врезался ещё кто-то... Всё
произошло так же, как бывает на шоссе, когда ма-
шина неожиданно тормозит.
Я смотрел вперёд, сквозь сосновый лесок. Он был
молоденький, редкий, и сквозь него было ясно видно,
что электричка подкатила к станции не из города, а
с противоположной стороны. «Значит, та самая... ко-
торая в город. На которую мы спешим!» Я не успел
4 Узнаёте? Алик Деткин!
97
ещё как следует в это поверить, а электричка снова
гуднула и тронулась.
О, как часто жизнь преподносит нам неожидан-
ности! События продолжали с головокружительной
быстротой сменять друг друга...
Наташа поднесла часики к уху, и я заметил, что
рука её дрожит. Эта дрожь немедленно передалась
мне! Но я дрожал внутренне, про себя, и не подавал
виду.
В тот день дрожь уже не первый раз посещала
нас всех. И было отчего подрожать!
— Идут...— сказала Наташа.— Я их утром по ра-
дио проверяла.
Она оторвала часы от уха, на которое я смотрел.
Никогда раньше я не замечал, что оно такое малень-
кое, аккуратное, плотно прижатое к волосам. Как мне
хотелось, чтоб оно, это ухо, услышало что-нибудь
приятное, радостное!
— Бывает, что электрички приходят раньше,—
сказал я.— Особенно если нужно, чтоб они задержа-
лись... Это я замечал. Но ведь не на четверть часа!
Ну, на минуту, другую...
— Так что ж это было? — тоскливо вскрикнул
Покойник.— Как тогда со скелетом? Галлюцинация?
— Не умничай,— сказал я.— Разберёмся. Сего-
дня у нас...
Миронова подняла руку и торопливо, словно бо-
ясь, что её кто-то опередит, подсказала:
— Воскресенье!
— Стало быть...
— Выходной день! — подсказала Миронова.
Я медленно рассуждал:
— Ав выходные дни бывают...
— Дополнительные поезда! — поспешно закончи-
ла мою фразу Миронова. Когда нужно было подска-
зать учительнице или вообще начальству, она очень
быстро соображала.
98
— Вот именно! — согласился я.— Это был допол-
нительный поезд. Электричка в семнадцать ноль-
ноль придёт. Я видел расписание... На станцию!
Мы снова сорвались с места и побежали. Я мчал-
ся быстрее всех: мне хотелось первому убедиться, что
это был действительно дополнительный поезд, а не
самый обыкновенный, не тот, который подчиняется
ежедневному расписанию.
Только Глеб пытался меня обогнать. Я понял: ему
хотелось отличиться, чтобы хоть чем-нибудь иску-
пить... Всё-таки я раньше других подлетел к окошеч-
ку кассы: желание моё сбылось. Но уж лучше бы оно
не сбывалось!.. Возле окошечка висел металлический
щит с колонками цифр и словами: «ежедневно», «по
воскресеньям», «далее со всеми остановками»... Щит
был разделён на две половины: «В город» — «Из го-
рода».
Я забегал глазами по расписанию.
— Вот... Конечно! Семнадцать ноль-ноль!
— Это из города,— раздался за моей спиной ти-
хий Наташин голос.
— Как? Разве? Не может быть! — Слова вылете-
ли у меня изо рта просто так, от волнения. Я и сам
видел, что Наташа была права.
— А нам нужно было на шестнадцать сорок пять!
Эта электричка как раз и ушла...
— Разве? Не может быть! Как же так?
— Следующая будет через четыре часа,— сказа-
ла Наташа.— По этой ветке поезда ходят не часто.
Совсем редко... Особенно осенью. Поэтому я и про-
сила тебя посмотреть... когда мы приехали...
«Как же это могло получиться?!—думал я, бес-
смысленно водя глазами по расписанию. Мне было
стыдно обернуться и взглянуть на Наташу.— Утром
я поспешил... Хотел поскорей выполнить её просьбу.
О, как мудра народная мудрость, которая учит нас:
поспешишь — людей насмешишь!»
99
Но никто не смеялся.
— Мы доберёмся до дому не раньше одиннадца-
ти,—сказала Наташа.— А я обещала маме в шесть
или в семь... Не представляю, что с ней теперь будет.
Не представляю... Как же так, Алик?
— Разве не ясно? Если б он утром внимательней
посмотрел, мы могли бы успеть,— сказал тот самый
Покойник, который ещё недавно прощался с жизнью
в подвале.— Мы бы поторопились.
Какие жестокие сюрпризы порой подсовывает нам
жизнь! Теперь получалось, что я во всём виноват.
О Племяннике успели забыть. Забыли и о том, что я,
подобно смелому Данко, осветил всем дорогу к спа-
сению (этот свет ворвался в подвал, когда я подошёл
к щиту со словами «Не подходить!» и отбросил его).
Забыли, что я, именно я вывел всех из подвала, по-
дарил всем свободу и независимость! Независимость
от Племянника, который бы ещё неизвестно сколько
держал нас в страшном плену.
Давно я заметил, что люди помнят лишь о послед-
нем твоём поступке. Можно совершить много боль-
ших и прекрасных дел, но если последнее дело (пусть
даже самое маленькое!) будет плохим, его-то как раз
и запомнят.
Путаница с расписанием произошла утром, но ка-
залось, что именно это было моим последним поступ-
ком, и ошибка, моя случайная утренняя ошибка, сра-
зу как бы перечеркнула всё. Теперь помнили только
о ней. Ощущение чёрной несправедливости боль-
но ранило моё сердце... Но я не показал виду, что
ранен!
О Глебе никто ничего не знал. Это тоже было не-
справедливо: ведь если бы он не попросил Племян-
ника запереть нас, вообще не было бы никакой
страшной истории. Но я не хотел позорить его. «Не
делай чужое горе фундаментом своего счастья!» —
учит нас народная мудрость. Так сказал папа моему
100
старшему брату Косте, когда тот хотел пригласить в
театр девушку, которая нравилась его другу. И Ко-
стя не пригласил.
Расследование ещё не было завершено. Мотивы
преступления ещё не были выяснены. «Зачем? Зачем
Глебу понадобилось...» Этот вопрос жестоко терзал
меня. И всё же я не подал виду, что Глеб хоть в чём-
нибудь виноват. Хотя делить вину на двоих всегда
легче, чем принимать её всю на себя! Глеб был ря-
дом и, казалось, просил: «Поручи! Поручи мне что-
нибудь трудное!» Он хотел искупить...
Наташа стояла возле окошка кассы и смотрела
на расписание, будто всё ещё проверяла, надеялась...
Выражение её лица было таким, что капли дождя на
щеках можно было принять за слёзы. Решимость
вновь овладела мною: «Я должен тут же, не отходя
от кассы, что-то придумать! И осушить эти капли!
И вернуть улыбку её лицу! Да, я обязан. Тогда и она
и все остальные снова увидят во мне спасителя: лю-
ди помнят о последнем поступке».
И тут... Идея как яркая молния сверкнула в моём
мозгу. Но никто не заметил, потому что это было в
мозгу...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,
в которой слышится
крик из подвала
— У вас тут есть почта? — спросил я Глеба.
— За станцией, недалеко. По ту сторону...— то-
ропливо и старательно, как Миронова, объяснил
Глеб: ему хотелось, чтобы я позабыл о его тёмном
прошлом!
— Там есть телефонная будка? — спросил я,—
Для междугородных переговоров?
— Одна будка есть...
— Нам хватит одной! — крикнул я так громко и
радостно, что все подбежали к нам.
— Я знал, что ты придумаешь... Что ты найдёшь
выход! Такой у тебя талант! — сказал Принц Дат-
ский, который продолжал ценить чужие таланты.
— Сейчас мы помчимся на почту, чтоб спасти На-
ташину маму и вообще всех наших родителей. Позво-
ним и скажем, что всё в порядке: задержались, но к
ночи будем! Глеб укажет дорогу.
— Это великое дело! — сказал Принц, протягивая
свои длинные руки, чтобы обнять меня.— И как всё
102
великое, так ясно и просто: позвонить, успокоить. Это
находка!
К чужим находкам он тоже относился с большим
уважением.
Снова все посмотрели на меня с плохо скрывае-
мым восхищением: люди помнят о последнем по-
ступке.
Вдруг Принц помрачнел.
— Что случилось? — спросил я.
— Совсем забыл: у нас дома нет телефона... Но
ничего. Мои родители, к счастью, здоровы.
И всё-таки я погрузился в раздумье. Но ненадол-
го! Когда я начинаю что-нибудь изобретать, возни-
кает настоящая цепная реакция: одна идея цепляется
за другую. Так было и в тот раз. Я поднялся на цы-
почки и обнял благородного Принца:
— Дашь мне свой адрес! Я продиктую его старше-
му брату Косте, а он сбегает и успокоит твоих роди-
телей.
В том, что у Наташи есть телефон, я не сомневал-
ся. Я это просто знал. Иногда я набирал её номер и,
если она подходила, молча дышал в трубку. «Что вы
там дышите?» — сказала она однажды. С тех пор я
перестал дышать.
— Веди нас, Сусанин! — обращаясь к Глебу, тор-
жественно произнёс Покойник.
Я бросил на Глеба мимолётный, но острый взгляд;
сам того не подозревая, Покойник попал в точку:
утром Глеб, как Сусанин, сбивал нас с пути. Только
Сусанин поступал так с врагами, а Глеб со своими
друзьями. В этом была принципиальная разница!
Мы побежали за Глебом. Почему мы спешили,
трудно было сказать: до следующей электрички оста-
валось ещё много часов. Просто мы в тот день при-
выкли бегать, будто нас всё время настигала погоня.
Но погони, к сожалению, не было!
А природа между тем жила своей особой, но пре-
103
красной жизнью. То тут, то там виднелись лужи, в ко-
торые мы безошибочно попадали. Грязь напоминала
густую серую кашу, которая аппетитно чавкала под
ногами. Дождь всё усиливался, приятно освежая в
пути. Деревья ласково протягивали нам свои кривые
чёрные руки...
Глеб бежал впереди всех. И не только потому, что
мы не знали дороги: он по-прежнему очень старался.
— Во-он там! — на ходу крикнул Глеб, указывая
на одноэтажный домик, над которым была синяя,
с белыми буквами, вывеска: «Почта. Телеграф. Те-
лефон».
«Ещё немного,— мечтал я,— и Наташа войдёт в
будку, из которой всё бывает слышно. И я уловлю
слова: «Мамочка, не волнуйся!» Потом она выйдет
и бросит на меня мимолётный, но благодарный
взгляд. А потом и мы будем звонить... Денег хватит:
ведь родители дали «на всякий случай», а в подвале
тратить их было не на что!»
Окна домика звали, манили меня к себе так силь-
но, что я обогнал Глеба. Эти окна казались мне близ-
кими и родными до той минуты, пока я не увидел, что
они с внутренней стороны плотно закрыты ставнями.
Я сразу немного отстал, и Глеб достиг домика пер-
вым. Но он не взбежал на крыльцо, а уступил мне до-
рогу. Я взбежал, дёрнул за ручку, которая оказалась
холодной и мокрой. А дверь оказалась закрытой.
«Выходной день — воскресенье»,— прочитал я на
облезлой табличке.
О, какие печальные сюрпризы подсовывает нам
жизнь!
Все смотрели на меня. В глазах не было и тени
недавнего восхищения. Я был на крыльце, а чуть по-
ниже стояли пятеро моих друзей — в пустом посёлке,
на мокрой земле, под дождём, возле закрытой почты.
И они снова считали, что я виноват: если бы я утром
не перепутал, они бы сейчас ехали в тёплом вагоне
104
к своим мамам и папам. Я перепутал... Это вновь ста-
ло для них моим последним поступком. А о том,
что, если б не я, они бы все сидели в подвале, никто
уже и не помнил!
Так я думал, пока не заметил в глазах у Наташи
нечто иное. Я увидел в них ожидание и надежду. Как
это было уже не раз в тот день. Она ещё надеялась на
меня!
И вновь началась цепная реакция: идеи одна за
другой полезли мне в голову!
— А если добежать до соседней станции? Это да-
леко?
— Полчаса бега,— ответил Глеб.— Но районная
почта здесь... А там нету будок...
— Воскресенье — для всех воскресенье! — мрач-
но изрёк Покойник.— Ты думаешь, там уже начался
понедельник?
— Зачем же так? — неожиданно оборвал его
Принц.— Зачем говорить под руку?
— Ну, если он будет думать рукой, наши родители
обречены!
— Покойник, не трогай Алика! — сказал Принц
Датский так же грозно, как говорил раньше мне: «Не
трогай Покойника!»
В его груди билось честное, благородное сердце!
Поддержка вдохновила меня:
— А куда ты, Глеб, вчера звонил по междугород-
ной? Чтобы предупредить Племянника... Ну, о том
самом... о чём, ты знаешь. Куда ты звонил?
— На дачу.
— Значит, там есть телефон?
— Да. Его дедушке... Он выступал на телефонной
станции, и ему... Там даже табличка... На аппарате...
«Гл. Бородаеву от благодарных читателей...»
— По этому телефону ты, Наташа, и позво-
нишь! — провозгласил я с крыльца, словно с трибу-
ны.— А потом, если останется время, и мы позвоним.
105
— Нет...—сказал Глеб.—Ты не знаешь Григория.
Он не позволит... Раз мы его...
Глеб ещё не знал главного — он не читал моей
надписи на столе: «Племянник! Передай привет своей
тёте!» А если Племянник, в отличие от Глеба, уже
прочитал эти слова? Тогда он и подавно не пустит нас
к телефону! А то ещё и загонит обратно в подвал...
Встречаться с ним страшно!
Так я думал, а вслух сказал:
— Что нам Племянник! Шестеро одного...
— Не ждут! — подсказала Миронова. И первый
раз в жизни, подсказывая, не угадала.
— Не боятся! — поправил я её. И повторил: —
Шестеро одного не должны бояться!
— Ты не знаешь Григория,—опять сказал Глеб.—
Он же сидел... А мы не сидели... Нам не справиться...
— Посмотрим! — воскликнул я. Но по-прежнему
стоял на крыльце: торопиться на «старую дачу» как-
то не очень хотелось.
На выручку мне пришла цепная реакция: новая
идея ярко вспыхнула средь рано спустившихся су-
мерек!
— Он нас пальцем не тронет!
— Пальцем, конечно,— заныл Покойник.— А гы
видел, какой у него кулак?
— Не видел! И ни один из вас не увидит,— сказал
я уверенно.— И самого Племянника вы не увидите!
— Разве это возможно? — продолжал сомневать-
ся Покойник.
— Возможно!
— Разве Племянник исчез? Испарился? — Ог
страха Покойник опять стал изъясняться вопросами.
— Когда вы войдёте в дачу, она будет пуста,—
сказал я.— Вы верите мне?
— Верим,— сказала Наташа.
Это было-мне скромной наградой.
— Бежим! — крикнул я.
. 1-QG
И все опять побежали.
Если бы кто-нибудь в тот день наблюдал за наши-
ми передвижениями со стороны, он бы решил, что
происходит нечто весьма странное и подозрительное.
Сперва мы мчались от дачи к лесу. Остановились,
помахали руками вокруг Покойника и снова помча-
лись. Потом остановились на платформе, снова пома-
хали, посовещались и, обдавая друг друга брызгами
грязи, устремились к почте. Опять остановились,
опять помахали, посовещались и со всех ног помча-
лись обратно к даче... Теперь уж я всё время бежал
впереди, как вожак, который обязательно есть в лю-
бой стае — птичьей, собачьей и всякой другой. Мне
не нужна была теперь помощь Глеба: я сам знал до-
рогу.
По пути к даче мы несколько раз отдыхали. Каж-
дый по-своему. Покойник сразу бухался на пень или
на скамейку и дышал всеми частями своего тела: но-
сом, ртом, животом и плечами. Принц Датский ходил,
по-спортивному высоко поднимая ноги, вскидывая и
опуская руки, глубоко и ровно дыша. Глеб начинал
прогуливаться где-нибудь подальше от меня: он из-
бегал моих глаз и вопросов. Казалось, он хотел, чтоб
я позабыл о его существовании. И о расследовании,
которое всё ещё не было закончено: у меня не хватало
времени! Внезапно он поворачивал голову, словно за
деревьями и за кустами его настигали мои мучитель-
ные сомнения: «Зачем ты, Глеб, это сделал? Зачем?!»
Миронова, с трудом переводя дыхание, всё же под-
нимала руки и спрашивала: «Надо отдыхать?», давая
понять, что, если потребуется, если будет отдано рас-
поряжение, она тут же, без остановки помчится
дальше.
Но, в общем-то, у всех вид был потный, взъеро-
шенный. Даже я еле заметным движением стирал со
лба капли усталости. И только Наташе усталость бы-
ла к лицу. Лишь по лёгкому, едва проступавшему ру<
107
мянцу да по блеску больших серых глаз, которые ме-
ня ослепляли, можно было догадаться, что она немно-
го утомлена. Я был уверен, что не существует в жизни
таких положений, которые бы застали Наташу врас-
плох и могли бы ей повредить. Всё ей было к лицу,
и от этого мне становилось страшно...
Когда показалась «старая дача», которая вовсе не
была старой, мои друзья решили вновь отдохнуть.
Они боялись к ней приближаться. Да, острая наблю-
дательность подсказала мне, что они робели.
Глеб всегда чуть-чуть пригибался и, казалось,
любил изучать землю у себя под ногами. Раньше это
было от скромности, а в тот день, как я уже говорил,
он боялся встретиться взглядом со мной. Со мной, ко-
торый многое понял, многое знал о нём, но кое-что ещё
не дорасследовал.
Однако на последнем привале Глеб подошёл и
сказал:
— Ты не знаешь Григория... Его все тут... Как
огня! Он ведь сидел... За драку... Сидел!
— И ещё посидит! — сказал я.
— Где?
— Не там, где раньше, но посидит. Пока это
тайна.
Остальные молча переминались с ноги на ногу, но
глаза их старались остановить, удержать меня. «Ум-
ный в дачу не пойдёт, умный дачу обойдёт!» — гово-
рили взгляды друзей. И хотя я в тот день убедился,
как мудра народная мудрость, но на сей раз она меня
не устраивала. Я вступал с ней в конфликт!
Наконец Принц Датский не выдержал и вос-
кликнул:
— Ты смелый, Алик! Ты самый смелый из нас!
Он уважал чужую отвагу.
— Я знаю, что мои стихи не приносят никому осо-
бенной радости,— сказал он.— Но я никак не могу
отвыкнуть...
108
— От чего?
— Высказывать свои чувства в стихах.
— Почему ты об этом заговорил?
— Потому что пришли мне на ум кое-какие стро-
ки. Пока мы бежали. Отойдём на минутку. И я про-
чту. Тебе одному!
Я понял, что ничего плохого Принц обо мне сочи-
нить не мог. Поэтому мне захотелось, чтобы Наташа
тоже услышала строчки, которые пришли Принцу на
ум. Это ведь так приятно, когда тебя хвалят в присут-
ствии любимого существа!
Я, как бы по просьбе Принца, отошёл в сторону.
Но в ту, где стояла Наташа. И сказал:
— Прочитай! Не обязательно мне одному. И не
обязательно тихо. Зачем же наступать на горло соб-
ственной песне?
Вот что он прочитал:
Понял я: не речи, не отметки
Остаются в памяти навек.
В этот день ты доказал нам, Деткин,
Что делами славен человек!
Чтоб хвалу могли воздать мы смелости,
Ты вернись в сохранности и целости!
Но и сам Принц Датский никогда не был трусом.
Он предложил:
— Хочешь, я пойду вместе с тобой?
— Ия пойду,— сказала Наташа.
В её фразе было только три слова. И в двух из них
было всего по одной букве. Всего по одной! Но слова
эти обожгли меня (в положительном смысле!).
Я не собирался, подобно Покойнику, говорить, что
мечтаю погибнуть. Наоборот, после трёх Наташиных
слов мне захотелось продолжить своё существование,
как никогда раньше! Но и, как никогда раньше, я го-
тов был рисковать собой во имя высокой цели: спасти
её маму. И всех наших мам! Папы, мне казалось,
меньше нуждались в спасении.
109
На том последнем привале я понял, что любовь
способна вдохновить человека на многое!
— Мне понятно ваше желание разделить со мной
трудности,— сказал я.— Поверьте: мне очень не хо-
чется наступать на горло вашей песне! И народная
мудрость гласит: «Один в поле не воин!»
Тут я подумал, что уже второй раз за какие-ни-
будь пять минут вступаю в конфликт со старой народ-
ной мудростью. «Наверно, ни одна мудрость не годит-
ся на все случаи жизни!» — решил я. В тот день мыс-
ли и обобщения буквально одолевали меня.
— В данном случае,— сказал я,— совершенно
необходимо, чтобы воин был в поле один. Но вы всё
время будете рядом со мной! — Я взглянул на Ната-
шу.— Ну, а если я не вернусь...
— Ты вернись в сохранности и целости! — сам се-
бя процитировал Принц.
— Постараюсь,— ответил я.
— Ты уходишь? — с тоской сказала Миронова:
она боялась остаться без руководства. Всё-таки
командиром был я!
— Что ты задумал? — спросила Наташа.— Мо-
жет быть, скажешь? Что ты задумал?..
— Я открою вам путь к телефону! Я устраню
Племянника!
— Устранишь? В каком смысле? Физически? —
испуганно прошептал Покойник.— В каком смысле?..
— В том смысле, в котором надо!
— Устранишь? — растерянно сказал Глеб.— Но
ведь это... он, знаешь... Его все тут... Как огня!
«Уж ты бы помалкивал!» — хотел я ответить Гле-
бу. Но удержался: расследование не было завершено,
и я не имел права при всех его обвинить, вынести ему
приговор.
— Значит, идёшь один? Окончательно?—спросил
Принц.
Я чувствовал, что друзья хотят оттянуть тягостную
НО
минуту. Они смотрели так, будто прощались со мной
навсегда. Это было выше моих сил. И я сделал реши-
тельный шаг: сбросил с себя пальто.
— Ты простудишься,— сказала Наташа.
— Что поделаешь? Это необходимо.
Она протянула руки и взяла моё пальто. «Если
что... пусть это будет памятью обо мне»,— хотел я
сказать. Но не сказал.
— В случае чего... ты кричи,— попросил Принц.
Он предложил это из лучших намерений.
Но я взглянул на него с удивлением:
— Кричать? Ни за что!
— Что же нам делать? Бездействовать?
— Спрятаться за деревьями и ждать моего сигна-
ла! Когда я высунусь из окна и незаметно махну ру-
кой, знайте: с Племянником покончено!
— Навсегда? — спросил Покойник.
— Навсегда или временно — какое это имеет зна-
чение? Важно, что путь к телефону будет свободен!
Я вам незаметно махну...
— Почему незаметно? Ты маши позаметнее.
А то мы не заметим,— сказал Принц.
— Будь осторожен...— тихо попросил Глеб.
«Думал бы раньше!» — мысленно дал я ответ.
И смелым, решительным шагом двинулся к даче, на-
встречу риску, подвигу и неизвестности!
А природа между тем продолжала жить своей осо-
бой, но прекрасной жизнью. Дождь усилился. Я знал,
что друзья, следящие за каждым моим движением,
видят, как ветер развевает мою одежду и как фигура
моя постепенно словно бы растворяется в густой дож-
девой пелене...
Я вошёл в дачу. Сердце моё билось так сильно, что
я придержал его рукой. И стал подниматься по «ворч-
ливо-скрипучей» лестнице, которая не скрипела. Каж-
дый шаг приближал меня либо к торжеству, либо...
Но об этом я старался не думать.
Ill
Сверху опять донеслось бормотание:
— Ах, вы всё ещё трепыхаетесь? Тогда уж мы вас
добьём! Ах, вы так?.. Тогда мы вас — бац! — по за-
гривку!
Мне казалось, что эти слова относились ко мне.
И я остановился. Но лишь на секунду. А потом, чтобы
не оставлять себе времени для сомнений, быстро взбе-
жал по лестнице. На пороге бывшей комнаты Дачни-
ка я вновь на миг задержался: распахнул куртку,
разорвал свою старую рубашку на тех самых местах,
где она уже была заштопана, потом и её распахнул,
чтобы было видно моё голое тело. И толкнул дверь.
Племянник по-прежнему играл сам с собой «в ду-
рака».
Вид у меня был такой мокрый и растерзанный, что
Племянник, мне показалось, в первую минуту меня
не узнал. Но потом пригляделся и поднял своё огром-
ное тело из-за стола:
— Это ты... парнёк?
— Я...— ответил я, дыша так, чтоб он понял, что
я почти задыхаюсь.
— Сквозь стену прошёл?
— Нет... Я через дверь. Через ту, которая переко-
силась и открывается только чуть-чуть. Сбросил паль-
то и пролез. Видите, рубашку порвал. Но пролез.
Остальные застряли и вернулись обратно. А я прямо
к вам!
— Чего же не смылся?
— Мне вам нужно сказать... Сообщить!
— Смелый ты, я погляжу, парнёк. А если я тебя
обратно туда запихну, как сельдь в банку?
— Запихните! Пожалуйста!.. Я сам с удоволь-
ствием запихнусь. Но сначала послушайте. Я должен
вам сообщить...
На его маленьком личике вновь не умещалось ни-
чего, кроме усмешки.
— Я бы вас выпустил. Немного попозже.— Он за-
112
хихикал.— Но раз вы сами хвост подымаете, смотри-
те, гаврики! Там ведь написано: «Не подходить!»
А ты, парнёк, подошёл? Начихал, значит? Запихну
я тебя обратно. И будешь сидеть тихо, будто мать
родная не родила!
— Запихните! Пожалуйста! Но сначала послу-
шайте!
— Чего там?..— Он махнул на меня, словно на
комара.
— Мы обнаружили там... исключительно интерес-
ную запись! На крышке стола. Прямо на крышке,
сверху! Вы не заметили, потому что эта запись сделана
карандашом и чуть-чуть стёрлась. Но зато очень важ-
ная! И адресована лично вам!
— Мне?
— Лично вам! Представляете?
— Мне лично?
— Вам! Не верите? Можете посмотреть!
— На столе?
— Прямо на круглой крышке. Если вам за какие-
то бумажки музей объявил благодарность, то уж за
стол с надписью... Наверно, портрет ваш в музее
повесят. И всем экскурсантам будут рассказы-
вать!..
— А может, и деньжатами пахнет?
— Заплатят! — уверенно сказал я.— Во-первых,
за стол: это же предмет, непосредственно связанный
с жизнью писателя. И его творчеством! Потом, он же
всего на трёх ножках... А в музее знаете как? Чем
старее вещь, чем больше поломана, тем сильней за
неё хватаются. Слышали, говорят: «Музейная ред-
кость»? Это, значит, что-нибудь поломанное или ра-
зорванное. А во-вторых, там же надпись, обращённая
к вам! Табличку прибьют: «Из личного архива...»
Я такие читал. И повесят портрет... Ваш портрет!
— Ну, ты не умничай! — Племянник вновь мах-
нул на меня рукой.— Не твоих мозгов дело, парнёк.
113
Веди-ка меня. Если правду говоришь, всех выпушу.
А если наврал, тоже выпущу... дух из тебя! Понял?
Довольный собой, он рассыпал мелкий, противный
смешок. И затопал вниз, перешагивая через две или
три ступени. Я еле за ним поспевал.
«Лишь бы не сорвалось! — думал я.— Ну, а если
сорвётся... Я погибну в подвале. И не так, как Аида и
Радамес, которые всё-таки были вдвоём. Нет, я закон-
чу свою жизнь в тёмном, сыром одиночестве! Всё ре-
шится буквально через секунды. Вот сейчас! Вот сей-
час...» Я вытер со лба капли страха. Даже не очень
опытный глаз мог бы безошибочно определить: меня
трясла лихорадка. Как хорошо, что Наташа была да-
леко!
Мы остановились у двери, ведущей прямо в
подвал.
Племянник схватился за щеколду. Железо со
ржавым стоном проехало по железу. Потом он повер-
нул круглую головку английского замка.
— Проходи-ка, парнёк...
— Нет, вы вперёд проходите. Вы ведь старше!
Я себе не позволю...
— Вежливый ты, парнёк! Не люблю вежливых.
Он шагнул в сырой мрак подвала.
И в то же мгновение дверь, которую я смело и ре-
шительно толкнул ногой, захлопнулась. Щёлкнул за-
мок, от которого ни у кого не было ключа... На всякий
случай я тут же навалился на щеколду и с трудом за-
двинул её.
— Парнёк, ты что? — послышалось за дверью.
— Не хочу вам мешать,— с плохо скрываемым
злорадством ответил я.
— Открой дверь! Откр-р-р-ой!
— А вы нам открыли?
— Ну, пар-р-рнёк! Ну, ты у меня...
— Пока что не я у вас, а вы у меня... сидите в под-
вале.
44
— Сейчас я твоих дружков... Я их всех! Будто
мать родная не родила!.. Я их...
— Сначала найдите!
— Да я их!
— Посидите вдвоём со скелетом!
Он стал колотить в дверь ногами. Но она была
прочно обита ржавым железом.
— Попробуйте пролезть через другую дверь,—
посоветовал я, зная, что через неё пролезет только
маленькая головка Племянника. Или его нога.
— Навр-рал? Ты мне навр-рал?
— Нет, я сказал правду. Подойдите к столу и убе-
дитесь!
Послышался топот его ножищ.
«Вот сейчас он остановился возле стола...— думал
я.— А сейчас вот читает: «Племянник! Передай при-
вет своей тёте!»
— Откр-р-рой! — раздался крик из глубины под-
земелья, похожий на рёв циклопа, запертого в пещере.
Чувство законной гордости переполняло меня!
Был открыт путь к телефону. Наташина мама была
спасена!..
ГЛАВА
ОД И Н Н АД ЦАТАЯ,
в которой мы
слышим разные
голоса и топот
погони...
— Как тебе удалось? Как ты это совершил? Как
сделал? Как?! Расскажи!
— Важен результат,— отвечал я на вопросы сво-
их друзей.— Он сидит в подвале? Сидит! Он кричит в
подвале? Кричит! Остальное, как говорится, детали.
— Победителей не судят! И не расспрашива-
ют!..— изрёк Покойник.
Ему не хотелось, чтобы мной восторгались, чтоб
меня расспрашивали. И хоть наши желания реши-
тельно не совпадали, я тоже сказал:
— Зачем оглядываться назад? Лучше будем
смотреть вперёд!
— Я слышал, что у военных принято анализи-
ровать военные операции, которые привели к побе-
дам,— сказал Принц Датский.— На них учатся ос-
тальные!
Мне не хотелось вслух анализировать свою «опе-
рацию». Ведь я перехитрил Племянника... А хитрость
со стороны всегда выглядит менее выгодно, чем пря-
116
мая схватка, чем смелость, проявленная в открытом
бою. «Если бы они слышали своими ушами, как Пле-
мянник грозил запихнуть меня обратно в подвал,
словно сельдь в банку,— рассуждал я,— они бы по-
няли, что я проявил не только находчивость, но и
храбрость. Но они этого не слышали и уже не могут
услышать. Пусть же догадываются сами. Вдруг На-
таша подумает, что Племянник струсил, испугался
меня! Я не буду с ней спорить. К сожалению, она вряд
ли так может подумать...»
И хотя я предложил не оглядываться назад, мне
внезапно захотелось, чтоб они услышали рычание
Племянника и поняли, какого противника я победил!
Всем не терпелось добраться до телефона, но я
предложил:
— Давайте спустимся на минутку!
Спустились все, кроме Глеба... Он, который ста-
рался первым выполнять мои приказания и даже, по-
добно Мироновой, заранее угадывать их, тут вроде бы
не расслышал. Я не стал насиловать его волю.
Может, он боялся, что я и его тоже загоню в под-
земелье. А может быть, считал себя не вправе изде-
ваться над Племянником, который ещё недавно был
его верным сообщником. Соучастником его преступ-
ления! И вновь передо мной возникла загадка, кото-
рую ещё предстояло понять, разгадать: «Зачем Глеб
звонил Племяннику? Зачем просил его запереть нас
в подвале? Зачем?!»
Мы подошли к двери, обитой ржавым железом, и
я крикнул:
— Ну, как там дела? Какое у вас настроение?
Племянник стоял по ту сторону, возле самой две-
ри, как тигр возле металлических прутьев клетки.
— Откр-рой! — заорал он.— Откр-рой!
Все отскочили в сторону. Но я остался на месте.
Я даже не шелохнулся. И с плохо скрываемой на-
смешкой произнёс:
117
— Мы же освободились собственными силами.
Без вашей помощи. Вот и вы постарайтесь! Проявите
инициативу, находчивость. Посидите, похудейте —
тогда, может быть, пролезете через ту дверь, через
которую мы...
— Я р-разнесу дачу! — кричал Племянник.
— Тётя будет очень огорчена,— спокойно ответил
я. И обратился к своим друзьям: — Прошу вас на-
верх! К телефону. Прошу!
Все тихо мне подчинились.
Мы вошли в комнату, которую когда-то снимал у
тёти Племянника Гл. Бородаев. Она переходила
прямо в террасу, а терраса выходила прямо во
двор.
Телефона я в комнате не увидел. И внутренне по-
холодел: неужели все мои старания оказались на-
прасными?
Но уже в следующий миг я внутренне отогрелся:
Глеб поднял со стола старый женский халат, и ока-
залось, что телефон скрывался под ним.
— Зачем это? — спросил я.
— Тётя очень боится... Если соседи, которые с
других дач... То всегда будут просить... Она прячет,
чтобы не знали. Он ведь прямой!
— В каком смысле?
— Сразу соединяется с городом... Такой только
дедушке... В благодарность...
К аппарату была прибита потускневшая пластин-
ка: «Гл. Бородаеву от благодарных читателей».
Рядом лежала бумажка, на которой были записа-
ны телефоны милиции, «скорой помощи», пожарной
команды и ещё какой-то.
Это чей? — спросил я.
— Тёти Племянника...— сказал Глеб.— Она в го-
роде. Он ей звонит. Сообщает...
Понятно.
Острая наблюдательность немедленно подсказала
118
мне, что никто не решается первым снять трубку.
Вдруг отключён за неуплату? Или испорчен?..
Смелым движением руки я поднёс трубку к уху:
раздался гудок. Наташин телефон я знал наизусть.
Но она не знала, что я его знал. И я не хотел, чтоб она
об этом догадывалась: ведь я чуть не с первого клас-
са звонил ей и долго дышал в трубку, а потом пере-
стал дышать.
— Наташа, какой у тебя номер?
Она ответила. Я набрал... Послышался женский
голос.
Он был мне отлично знаком: раньше, услышав
его, я сразу же вешал трубку. Но сейчас не повесил,
а передал Наташе:
— По-моему, твоя мама.
— Мамуля,— сказала она так нежно, что острое
чувство зависти вновь проникло мне прямо в сердце.
Если б она сказала ’таким голосом «Алик», я отдал бы
всё самое дорогое: новый велосипед (двухколёсный!),
и шариковую ручку, и бильярд с металлическими ша-
риками!
Она продолжала:
— Нет, не из города... Мы ещё здесь, на даче.
Опоздали на электричку. Всё хорошо. Ты не волнуй-
ся. Я буду часов в одиннадцать. Попроси, пожалуй-
ста, Анну Петровну, чтобы не уходила. Чтобы ещё по-
сидела с тобой... дождалась меня, если может. Попро-
сишь? Честное слово? Нет, всё хорошо! Сейчас мы на
даче. Нет, не на улице. Ты не волнуйся. Просто опоз-
дали на электричку. Целую тебя!
«Уж этого-то мне никогда не услышать!» — с пло-
хо скрываемой грустью подумал я.
И вдруг она сказала:
— Спасибо., Алик!
— Не стоит. Пожалуйста...— ответил я и громко
закашлялся, чтоб не услышали, как заколотилось в
груди моё сердце.
1 19
Я вновь поднял трубку и протянул её Мироновой:
я уступал место женщинам!
— Сколько минут можно разговаривать? — спро-
сила Миронова.
— Сколько хочешь. Ты же не в автомате.
— Разве не ясно? — задал вопрос Покойник.
— Что? — спросила Миронова.
— Разве не ясно, что и другие родители тоже вол-
нуются? И что поэтому не надо затягивать? Разве не
ясно?..
Он заговорил в своей излюбленной форме. Миро-
нова быстро набрала номер. Я, как детектив, поста-
рался представить себе весь её разговор полностью,
угадывая и то, что ей отвечали.
— Валентин Николаевич! — закричала Миро-
нова.
— Ты говоришь...
— Издалека! — закричала Миронова.
— Очень плохо...
— Слышно! — крикнула она.— Это потому, что я
нахожусь за городом.
— Тебе нужно...
— Маму! Или папу. Или брата. Или сестру.
Я понял, что Миронова любит подсказывать не
только учителям, но и соседям по квартире. Всем, кто
старше её. И главнее!
Потом подошёл брат, потому что Миронова назва-
ла его по имени.
— Передай маме, Михаил, что я приеду в одинна-
дцать. Или в одиннадцать часов десять минут. Пото-
му что мы опоздали на электричку. Повтори всё это
слово в слово!
— Ты приедешь в одиннадцать. Или в одинна-
дцать часов десять минут,—повторил брат Михаил.—
Потому что ты опоздала на электричку.
— Не я опоздала, а мы. Мы все опоздали! —
строго поправила Миронова.— Повтори ещё раз.
120
Он повторил. На этот раз без ошибок, потому что
она повесила трубку. Не сказала ни «целую», ни «до
свидания», а просто повесила.
Я понял, что Миронова умеет не только подчинять-
ся, но и приказывать. Тем, кто моложе её. В том, что
брат был моложе, я почти не сомневался, хотя она и
называла его Михаилом. И всё же, чтобы проверить
свою догадку, спросил:
— Это младший твой брат?
— Он моложе на один год и семь месяцев,— отве-
тила Миронова.
Острая наблюдательность и на этот раз не обма-
нула меня.
Как только Миронова отошла от аппарата, Покой-
ник, не дожидаясь моего приглашения, сам бросился
к телефону.
Но его номер был занят.
— Разве нельзя было в другое время? Разве мож-
но так долго? — ворчал Покойник. И неожиданно за-
орал: — Мамочка, это я! Телефон был так долго за-
нят... Ты звонила дежурному? Какому? Ах, по городу?
В больницу? И в морг?!
Его мама волновалась так, будто Покойник умер.
Потом Покойник зачем-то сообщил, что мы на да-
че одни, то есть без взрослых. Тут уж голос его мамы
стал так ясно слышен, будто она была не в городе, а
на соседней даче. Покойник объяснил:
— Нет, мы не сами... Нам Нинель разрешила!
— Зачем? Зачем ты это сказал?! — Я дёрнул его
за рукав.
Но было уже поздно. Мама кричала, что она роди-
ла Покойника не для того, чтоб его потерять. Или что-
то похожее.
Я вновь, как опытный детектив, мысленно предста-
вил себе весь разговор.
— Как ваша учительница могла это сделать?
Ведь мы же её предупреждали! — кричала мама.
121
— Когда предупреждали?..—удивился Покойник.
И я ещё раз понял, насколько лучше, если на ро-
дительское собрание идут не родители, а идёт стар-
ший брат: Покойник не знал никаких подробностей.
— Ну, уж это последняя капля! — кричала мама,
будто с соседней дачи. Но всех слов не было слышно,
и мне приходилось догадываться.
— Как это последняя? В каком смысле? —
продолжал удивляться Покойник.
Я понял, что его мама была среди тех, которые на-
падали на нашу Нинель.
Глеб пригнулся так низко, как не пригибался ещё
никогда.
— Иди! Твоя очередь! — сказал я с плохо скры-
ваемой злостью.
— Я потом... После тебя... Я могу после...
— Ещё бы: у тебя дома ведь никто не волнуется!
Ты, конечно, заранее предупредил. Уж ты-то знал...
Никто из ребят нас не понял. Но мы хорошо поня-
ли друг друга: Глеб заранее знал, что мы поздно вер-
нёмся. Он сделал для этого всё, что мог. И конечно,
ещё утром предупредил, чтоб его не ждали.
— О Нинель Фёдоровне ты не подумал? — тихо,
немного притушив свой справедливый гнев, спросил
я. И угрожающе, но шёпотом, чтоб другие не слыша-
ли, добавил: — Скоро я выясню всё. Все мотивы! За-
чем тебе было нужно?.. А? Потом объяснишь! А те-
перь звони. Как ни в чём не бывало! Иначе все дога-
даются раньше времени.
Он колебался.
— Звони, будто и у тебя дома волнуются!
Он подчинился.
— Мы тут... Я поздно... В одиннадцать...— сооб-
щал он то, что его папа, сын писателя Гл. Бородаева,
и раньше прекрасно знал.
Я издали обдавал Глеба холодной струёй презре-
ния. Но так, чтоб эта струя не попала случайно в дпу-
122
гих, то есть чтоб мой взгляд не перехватили и не до-
гадались о чём-нибудь прежде, чем я закончу рассле-
дование.
Потом я узнал адрес Принца, записал его и на-
брал номер своего телефона.
Он тоже долго был занят.
«Может быть, тоже звонят в морг? — подумал
я.— Или Костя разговаривает со своими приятелями?
А точнее сказать, с приятельницами...» Телефон был
занят минут пятнадцать, не менее. Но и не более, по-
тому что я проверил по часам, которые были на руке
у Наташи. У меня тоже были часы, но я старался как
можно чаще обращаться к её маленьким часикам.
Брал Наташину руку, подносил к самым глазам. Это
были незабываемые минуты!
Номер был занят, а я радостно улыбался. Все
смотрели на меня с удивлением.
— Если так долго, значит, это наверняка Костя,—
стал объяснять я.— Мой брат! Именно он должен
сбегать к родителям Принца. Хорошо, что он дома!
Наконец я высказал Косте свою просьбу.
— А Нинель Фёдоровна с вами? — спросил он та-
ким тоном, каким обычно не спрашивают об учите-
лях.— И она тоже просит меня?
— Да! — Я солгал. Но ради высокой цели!
— Тогда я сделаю это немедленно. Передай ей
приветик! И сообщи, что я буду ходить на все роди-
тельские собрания. Пусть почаще их созывает. Са-
лют! Я мчусь к родителям Круглова!..
Круглов — это была фамилия Принца.
Даже не очень опытный глаз мог безошибочно
определить, что у всех стало хорошее настроение: мы
уже не волновались за наших родителей, потому что
они уже не волновались за нас.
Моя мама не была так тяжело больна, как Ната-
шина. Но я часто думал о здоровье мамы и папы.
Однажды я услышал по радио, что долголетие часто
-123
как бы получают в наследство от родителей, от бабу-
шек и дедушек. Одним словом, от предков. Это меня
очень обрадовало: мои бабушки и дедушки — все чет-
веро! — были бодры и здоровы. Значит, их дети, то
есть мама и папа, тоже должны были прожить очень
долго!
Один дедушка был даже до того здоров, что лет
десять назад развёлся с бабушкой, которая тогда ещё
не была бабушкой в полном смысле этого слова, и по-
тому тоже смогла выйти замуж второй раз. Теперь
иногда дедушка (по маминой линии) приходил к нам
в гости, как говорили, «с молодой женой», а бабушка
(тоже по маминой линии) приходила со своим «моло-
дым мужем», который был старше её лет на пятна-
дцать. Мы всегда встречали их очень гостеприимно.
Единственное, за чем приходилось следить,— это за
тем, чтобы бабушка с мужем и дедушка с женой не
приходили в один и тот же день, то есть, как говорил
Костя, «чтобы не сталкивались». Я поинтересовался
однажды прабабушками и прадедушками,— оказа-
лось, что они тоже жили на свете долго. Теперь оста-
валось мечтать только о том, чтобы врач, выступав-
ший по радио, был прав: я очень надеялся на наслед-
ственность! Я очень хотел, чтобы мама и папа всегда
были здоровы...
Ещё я слышал о том, что дети переносят любые
болезни гораздо легче, чем взрослые люди. И когда
мама или папа заболевали, я огорчался из-за того,
что болезни внутри семьи нельзя распределять по сво-
ему усмотрению: я бы с удовольствием принимал на
себя их гриппы, ангины, спазмы сосудов. И даже кам-
ни, которые где-то откладывались у папы, я бы, не за-
думываясь, взял и «отложил» где-нибудь у себя.
Я знал, что у взрослых от волнения повышается
давление, сосуды сжимаются и происходит ещё много
такого, чего со мной никогда не случалось. В общем,
мы вовремя позвонили!
124
Все смотрели на меня так, будто хотели вслед за
Наташей сказать: «Алик, спасибо!..»
И хотя все наши родители были уже успокоены,
мне показалось, что телефон мы использовали не до
конца.
— Давайте позвоним кому-нибудь из ребят? —
предложил я.
Начали с Парамонова. Это был человек лет двена-
дцати с половиной, не более. Восторженность была
его яркой особенностью. Он мог сделать слона не
только из мухи, но даже из комара. Я знал, что, если
позвонить Парамонову, он растрезвонит об этом звон-
ке на всю школу.
— Парамонов,— произнёс я в трубку чуть приглу-
шённым, таинственным голосом.— Привет тебе прямо
со старой дачи!
— Вы ещё там?
— А где же нам быть?
— Потрясающе! С Нинель Фёдоровной?
— Нет, абсолютно одни.
— Просто не верится!
— Приезжай посмотри!..
— Одни в целой даче?
— Да. Она полностью в нашем распоряжении.
— Потрясающе!
— Мы вернёмся глубокой ночью.
— Не может быть...
— Позвони ко мне домой и проверь у родителей.
Или к Покойнику. Уж родители не соврут!
— Почему же так поздно?
— Мы сидели в подвале.
— Долго?
— Четыре с половиной часа. А может быть,
больше.
— Потрясающе! Что вы там делали?
— Раскрывали страшную тайну.
— И раскрыли?
125
— Да, мы раскрыли. Тайну скелета!
— Кого?
— Скелета, скелета... Не удивляйся!
— Настоящий скелет?
— А ты думал — игрушечный?
— Чей?
— Трудно сказать с абсолютной точностью. Мы
не были с ним знакомы...
— Вы в той самой даче? Которая описана в
повести? Ну, в той, в которой исчез человек!
— Мы тоже могли исчезнуть. Но мы боролись!
— Их было много?
— Один человек.
— Всего один? А вас — целый литературный
кружок!
— Если бы ты видел его, ты бы понял... Но мы
победили. Теперь он наказан и находится в заточе-
нии. Мы посадили его в подвал!
Потом уж мы стали звонить и другим своим одно-
классникам.
— Слушайте старую дачу! — говорил я. Или
так: — На проводе — старая дача! Мы вернёмся глу-
бокой ночью...
Нам завидовали и поэтому сомневались...
— Наверно, сидите дома?
— Можете проверить у наших родителей. Уж ро-
дители не соврут!
Чтобы Наташа не сочла меня в чём-то нескром-
ным, я говорил: «Мы боролись... Мы разгадали... Мы
посадили в подвал...» Хотя на самом деле боролся
с Племянником я один и я один загнал его в подзе-
мелье. «Пусть для своих одноклассников я буду пока
безымянным героем, зато для Наташи навсегда оста-
нусь скромным и чистым!» Эта мысль меня утешала.
— Разве нам не пора на станцию? — спросил
Покойник.
— Пора, мол друг, пора! — со вздохом ответил я:
.126
мы ещё не успели обзвонить всех — в нашем классе
учились сорок два человека.
Время у нас было, но сомнения меня подгоняли:
«А если я снова что-нибудь перепутал? А если элек-
тричка придёт раньше, чем полагается?..»
— Бежим! — сказал я. Ходить мы в тот день
вообще разучились.
— Но сначала надо выпустить из подвала Пле-
мянника,— сказала Наташа.
— Зачем его выпускать?
— Чтобы он там не умер.
— О, как ты добра! — воскликнул я и прижал ру-
ки к груди.
— Пусть сидит «за решёткой, в темнице сырой»,—
сказал Покойник.— Разве он не заслужил нака-
зания?
— По-моему, он своё отсидел,— сказала Наташа.
И взглянула на часики.
— Мы сидели гораздо больше,— возразил я.—
Хотя ни в чём не были виноваты. Почему же он дол-
жен сидеть меньше, чем мы?
Мне не хотелось ей возражать. Выполнять любое
её желание — вот что было моей мечтою! «Но как же
нам его выпустить? Каким способом? — молча рас-
суждал я.— Пожалуй, освободить его из подвала ещё
трудней, чем загнать туда!»
Мы вышли из комнаты и стояли возле лестницы:
она вела прямо к железной двери, которая вела прямо
в подвал.
— Он ведь не сам... Это же я,— тихо начал Глеб.
— Молчи! — Грозным шёпотом я закрыл ему рот:
не хватало ещё, чтобы он сознался и сам всё раскрыл.
Нет, это должен был сделать я, Детектив!
— Наташа права,—‘сказал добрый Принц Дат-
ский.—По-моему, племянник Григорий уже осознал...
Сидит тихо.
Как раз в эту минуту из подвала донеслось:
>27_
— Откр-рой! Слышишь, парнёк? Сломаю стену!
Оторву тебе голову!
— Я готов пожертвовать своей головой! Но она
ещё может вам пригодиться: следствие не законче-
но! — крикнул я, перегнувшись через перила, чтобы
Племянник услышал.— Кое-что мне неясно... След-
ствие будет доведено до конца! До победного! И мо-
жет быть, я найду смягчающие вину обстоятельства.
Так что сидите тихо!
Я взглянул на Глеба. Он пригнулся, и нежная,
бархатная кожа его лица покрылась нервными пят-
нами. Я пощадил Глеба и не стал объяснять, что
именно я уже выяснил и ч т о осталось неясным. Кро-
ме того, по всем правилам я не мог его обвинять, не
установив мотивов совершённого преступления. А мо-
жет быть, среди этих мотивов действительно найдутся
смягчающие вину обстоятельства? Для Глеба и да-
же, может быть, для Племянника. Законность! Преж-
де всего законность!..
— В конце концов, я могу пожертвовать своей го-
ловой,— повторил я.— Но одной головы ему будет
мало... А вами я рисковать не могу! — и взглянул на
Наташу.
— Откр-рой! — орал из подвала Племянник.—
Дачу сожгу! Не пожалею себя!
— Вот видите: он себя не хочет жалеть. А вы ду-
маете, что он пожалеет вас. О, как вы доверчивы!
— Что же делать? Время идёт,— сказала Ната-
ша.— Где выход, Алик?
Все повернулись ко мне. И в глазах я прочёл на-
дежду, которую не мог обмануть!
Судьбе было угодно, чтоб именно в ту минуту мой
взор проник прямо в комнату, дверь которой была от-
крыта, и упал прямо на бумажку, лежавшую возле
телефонного аппарата. На ней (я это запомнил!) бы-
ли написаны номера милиции, «скорой помощи», по-
жарной команды и тёти Племянника.
128
Идея тут же, без промедления, озарила меня!
— Мы позвоним к тёте, она завтра утром приедет
и освободит его!
— Вон... На бумажке...— подсказал Глеб.
— Спасибо,— ответил я таким тоном, будто нуж-
дался в его подсказке. Мне вдруг захотелось самому
подкинуть Глебу какие-нибудь смягчающие обстоя-
тельства. Дать ему возможность чем-нибудь иску-
пить... Хотя каждый раз, когда я взглядывал на него,
один и тот же вопрос обжигал меня: «Зачем? Зачем
он всё это сделал?!»
— До утра держать человека в подвале нельзя,—
сказала Наташа.
— Человека нельзя. Но Племянника...
Второй раз в жизни я возражал ей. Это было не-
выносимо!
— Жестокостью нельзя победить жестокость,—
сказала Наташа.
Я был уверен, что эту мысль она обязательно
должна записать в тетрадку! Хотя я с этой мыслью и
не был согласен. Доброта к противнику — не жесто-
кость ли это? И можно ли, пожалев противника, не
наказать при этом себя? Такие сомнения терзали ме-
ня и чуть было не растерзали совсем.
Я был уверен, что и мои мысли попадут в общую
Наташину тетрадь, когда она наконец станет общей
в самом прекрасном смысле этого слова: её и моею!
Может быть, Наташины мысли были благородней
моих. Но с благородными мыслями, как я понял в
тот день, очень много мороки: очень уж они осложни-,
ют жизнь. Позвонили бы тёте — и всё. Так нет же:
нельзя держать человека в подвале!
— Освободить должен кто-то один, — сказал я.—
А остальные должны перед этим исчезнуть. И в ус-
ловленном месте ждать того, кто отправится навстре-
чу опасности.
Все подумали, что навстречу опасности непремен-
g Узнаёте? Алик Деткин!
129
но отправлюсь я. В глазах друзей я прочёл нетерпе-
ливое ожидание моего подвига. Именно моего!
Что ж, я сам их к этому приучил. И вдруг Наташа
сказала:
— Ты не пойдёшь.
И хотя на этот раз я отправляться на подвиг не со-
бирался, но в ответ на её слова грустно вздохнул и
сказал:
— А почему бы мне не пойти?
— Потому что тебя он ненавидит больше, чем нас.
И именно тебе собирается оторвать голову.
«Значит, она дорожит моей головой!» Эта мысль
заставила меня устремить все свои силы на поиск ре-
шения.
Взор мой стал напряжённо блуждать по комнате
и неожиданно остановился на Глебе. Он не пригнул-
ся, не спрятал взгляда. В тот день я всё время читал
что-нибудь в чужих глазах. На этот раз я прочёл:
«Дай мне возможность помочь вам и искупить...»
Я отвёл Глеба в сторону:
— Понимаешь ли ты, что в это жуткое положение
мы попали из-за тебя?
— Понимаю.
— Я ещё выясню, для чего, с какой целью ты это
сделал!
— Я сам... Хоть сейчас...
— Нет, не теперь. Ни в коем случае не теперь!
Пойми: решают секунды. Мы можем опоздать на по-
следнюю электричку. И тогда... Одним словом: готов
ты на подвиг?
— Я бы... Конечно... Если бы...
— Никаких «если бы»! Готов или нет?
— Готов.
— Тогда именно ты спустишься в подвал и осво-
бодишь оттуда Племянника. Только тебе одному из
нас всех он не сделает ничего. Ведь вы же сообщники.
Соучастники преступления!
130
— Да он меня... Ведь это же я его сначала... А по-
том с вами вместе... Он не простит!
— О, как ты наивен! Неужели ты думаешь, что я
всего этого не предвидел? Излагаю свой план коротко,
или, как говорят, конспективно. Разжёвывать нету
времени. Для Племянника всё должно выглядеть
так... Ты не с нами. Ты против нас! Запомнил? Сна-
чала мы силой вытащили тебя из подвала, потому что
ты, как верный сообщник Племянника, хотел там
остаться. Запомнил? Потом ты всё время рвался вы-
полнить свой долг соучастника преступления и осво-
бодить Племянника из подземелья. Чтобы ты так
сильно не рвался, мы тебя связали верёвками. А сами
убежали на станцию... Тогда ты нечеловеческими
усилиями воли порвал верёвки, кинулся на помощь
сообщнику и освободил его! Запомнил? Можешь не
повторять: нету времени! Скажи: ты согласен?
— Согласен... Но если он вдруг...
— Риск — благородное дело. Это известно. А те-
бе сейчас как раз самое время совершить что-нибудь
благородное. Ты согласен?
— Согласен...
Перед всеми остальными я раскрыл лишь часть
этого плана: ведь они не знали, что Глеб был сообщ-
ником...
— Мой скромный замысел осуществит Глеб Бо-
родаев! — сказал я.— Чтобы наш бедный узник не
растерзал его, всё будет выглядеть так... Поскольку
дедушка Глеба таскал Племянника на руках, Глеб
будто бы сразу хотел освободить его из заточения. Но
мы не давали. И даже связали бедного Глеба. Когда
же мы убежали на станцию, он развязался и освобо-
дил того, кого дедушка таскал на руках. Племянник
обнимет своего благородного освободителя! А мы бу-
дем ждать Глеба в лесу, возле того огромного пня, на
котором сидел Покойник. Помните? Так... Теперь
остаётся его связать!
131
— Кого? — испуганно прошептал Покойник.
— Глеба, конечно! Его внешний вид должен гово-
рить об отчаянной борьбе, которую он вёл с нами. Си-
няки, царапины... У тебя нет синяков?
— К сожалению, нет...— виноватым голосом ска-
зал Глеб.
— Поищи! Иногда мы незаметно ударяемся обо
что-нибудь, а синяки остаются. Надо, чтобы Пле-
мянник увидел их!
Глеб оглядел свои руки.
— А на теле? Поищи как следует!
Девочки отвернулись.
— Нигде нету... Ни одного синяка...— грустно
сообщил Глеб.
— И царапин нет?
— Ни одной...
— Очень жаль. Не царапать же нам тебя специ-
ально! — сказал я громко. И добавил тихо, на ухо
Глебу: — Хотя ты это и заслужил.
— Как же теперь... Что делать? — спросил Глеб.
— Ну, хотя бы расстегни рубашку, оторви от неё
несколько пуговиц... Но не выбрасывай их, а держи
в кулаке: покажешь Племяннику. Это будет веще-
ственным доказательством!
Глеб оторвал пуговицы прямо, как говорится, с
мясом: очень уж он хотел добиться смягчающих вину
обстоятельств!
— Теперь как следует растрепли волосы! Так...
Хорошо. А теперь главное: мы перевяжем твоё туло-
вище верёвкой. А руки оставим свободными, чтобы ты
мог открыть ими английский замок. Или лучше так:
привяжем тебя к стулу. И ты прямо со стулом на спи-
не пойдёшь его выпускать. Выберем стул полегче. Вот
этот, плетёный...
— Я и тяжёлый... Пожалуйста...
Глеб был готов на всё!
.— Давайте верёвку,— скомандовал я,
132
Но никто мне её не дал. Верёвки не было...
— Может быть, без неё обойдёмся? — сказал По-
койник, которому очень уж не терпелось поскорее
удрать на станцию.
— Не обойдёмся! — ответил я.— Царапин нет,
синяков нет!.. Ещё и верёвки не будет? Надо поболь-
ше доказательств борьбы, которую вёл с нами Глеб.
Чтоб Племянник поверил. Мы не можем рисковать
жизнью товарища! — И тихо шепнул Глебу на ухо: —
Хотя твоей жизнью можно было бы и рискнуть.
Я всё время забывал о священном правиле: не за-
кончив расследования, не предъявляй обвинения! За-
бывал и спохватывался. Спохватывался и опять за-
бывал...
Но Глеб не обижался. Острое чувство вины тер-
зало его.
— Там, на чердаке...—сказал он.— Сушат бельё...
Значит, верёвки...
— На чердаке? — переспросил я.
— Наверху... Там темно. И вообще...
— Покажи дорогу!
— Яс вами! — сразу вызвался благородный
Принц Датский.
— Нет, оставайся здесь,— сказал я.— Вдруг Пле-
мянник вырвется на свободу! Придётся защищать
женщин. Хоть одного мужчину надо оставить!
— А я? — тихо спросил Покойник.— Разве я...
— Да, конечно! Ты давно хотел умереть. Вот, мо-
жет быть, и представится случай...
Мы с Глебом отправились на чердак. Когда мы
уже выходили из комнаты, нас догнал голос, который
я не мог спутать ни с каким другим на всём белом
свете:
— Осторожно!
Одно только слово... Но в нём было всё, о чём я
мечтал: тревога, просьба скорее вернуться и нежное
обещание ждать! Так провожают на подвиг, Что
13'3
встретит нас там, на чердаке? Этого никто бы не мог
сказать.
Сперва мы поднялись на второй этаж, где была
комната, из которой обычно неслось: «Ах, вы живы?
А мы вас — бац! — по загривку! Ах, вы ещё трепы-
хаетесь? А мы вас по шее — трах!» Из комнаты вы-
полз па полоска света. Я заглянул... На столе, который
был без скатерти и даже не был накрыт газетой, ва-
лялась колода карт. Горела лампочка без абажура.
Дальше наверх вела лестница без перил.
— Сюда...— сказал Глеб.
Мы стали подниматься ещё выше по лестнице, ко-
торая ворчливо заскрипела, хотя она и не была опи-
сана в повести Гл. Бородаева. Над ней навис бревен-
чатый потолок без штукатурки. Да, всё здесь было
какое-то голое, словно бы неодетое: стол без скатерти,
лампочка без абажура, потолок без штукатурки, ле-
стница без перил...
Мы шли вперёд без страха!
Я сначала нащупывал в темноте ступеньку, а по-
том уже делал шаг: одно неосторожное движение —
и я бы полетел без всякой надежды ухватиться за пе-
рила, которых не было.
Наконец мы достигли цели!
Чердак был построен в форме гроба, накрытого
крышкой. Мы были внутри этого гроба. На меня при-
ятно пахнуло гнилью и сыростью.
Я снова был в родной детективной обстановке:
темно, таинственно, сквозь треугольное окно ветер за-
носил свист и холодные капли...
Природа, стало быть, продолжала жить своей осо-
бой, но прекрасной жизнью: на улице, как прежде,
шёл дождь.
Окно было без стёкол, а верёвки, протянутые
через чердак, без белья. И тут тоже всё было голое,
неодетое, словно кем-то ограбленное. Это мне нрави-
лось!..
134
Казалось, из мрачных углов на нас вот-вот что-то
набросится. Но этого, к сожалению, не случилось.
Протянув вперёд руки, мы пошли нетвёрдой по-
ходкой по нетвёрдому земляному полу в глубь чер-
дака. Глеб шёл впереди. В темноте я наткнулся на что-
то твёрдое и мысленно вздрогнул. А может быть, и не
только мысленно. Глеб не заметил этого.
Он торопился отвязать одну из верёвок. Он очень
старался: ему нужно было набрать побольше смяг-
чающих обстоятельств.
Противоречивые чувства разрывали меня и чуть
было не разорвали совсем. С одной стороны, я был
благодарен Глебу за то, что он был свидетелем моего
минутного падения, но не заметил его — то ли из-за
темноты, то ли из-за того, что был занят верёвкой.
Но, с другой стороны, я понимал: если бы не Глеб, мои
нервы не расшатались бы и не дошли бы до такого
ужасного состояния. «Зачем же он совершил то, что
он совершил? С какой целью?» Это мне ещё было
неясно.
Через несколько минут мы спустились в комнату
Гл. Бородаева. Внук писателя нёс верёвку, которой
мы должны были его связать.
— Волосы у тебя в порядке: растрёпаны! — ска-
зал я, внимательно осмотрев Глеба.— Рубашка в по-
рядке: без пуговиц!
— Может быть, и на пальто оторвать? Две или
три?..— предложил Глеб. Он готов был на всё!
— Нет, не надо. Ещё замёрзнешь! — Я читал, что
к подследственным надо проявлять доброту, или, вер-
нее сказать, чуткость.
— Теперь осталось только привязать тебя к стулу.
К самому лёгкому, вон к тому...
Глеб покорно задрал руки, словно сдавался в
плен. И мы привязали его к плетёному стулу. Его спи-
на и спинка стула были тесно прижаты друг к другу.
— Запомни: ты так отчаянно рвался на помощь
.135
Мы привязали Глеба к плетёному стулу.
Племяннику, что нам пришлось тебя привязать! Впо-
пыхах мы не рассчитали, что стул лёгкий и ты можешь
бегать по даче вместе с ним. Запомнил? И главное:
мы давно удрали. То есть покинули дачу... И уехали
в город. Чтобы Племянник не устроил погоню.
Усвоил?
— Усвоил.
— Сколько времени потребуется тебе на эту опе-
рацию?
— Не знаю... Минут десять... Или пятнадцать...
— Сверим часы!
— У меня нет часов.
— Ну ладно. Ждём тебя возле того самого пня
ровно четверть часа! Будем следить по Наташиным
часикам. Наташа, сколько сейчас?
Она протянула мне руку. Я взял её руку в свою.
И долго держал.
— Что, плохо видно? — спросила Наташа.
— Нет... просто я хочу дождаться, пока будет
ровно двадцать часов двадцать минут. Хорошо запо-
минается: двадцать двадцать!
Она тоже взглянула на часики:
— Но ведь нужно ждать ещё целых четыре ми-
нуты.
— Ничего, я подожду.
Ровно в двадцать двадцать я воскликнул:
— Операция начинается! Ты, Глеб, ничего не за-
будешь? Племянник должен поверить: мы давно по-
кинули дачу! И уехали в город... А на самом деле
ждём возле пня!
— Не забуду...
Я приблизился к Глебу и шепнул:
— Ну, а если... Считай, что мы тебя простили.
Однако я надеюсь, что мы ещё встретимся!
— Я тоже...
— Теперь все — на улицу! На цыпочках! Чтоб
Племянник ничего не услышал,— скомандовал я.
137
Не только Миронова, но и все остальные охотно
подчинились приказу, потому что Племянник изо всех
сил барабанил по ржавому железу и казалось, что он
вот-вот высадит дверь.
Глеб остался один, с растрёпанными волосами, со
стулом на спине и в рубашке без пуговиц.
Мы на цыпочках покинули «старую дачу» и опять
побежали.
Природа между тем продолжала жить своей осо-
бой, прекрасной жизнью, но уже в темноте. А что мо-
жет быть печальнее опустевшего осеннего посёлка!
Да ещё в вечернюю пору... Несколько раз я жил летом
на даче. И вот когда к концу августа одна дача за
другой пустели, становилось тоскливо и одиноко. Ну,
а тут уж во всём посёлке не было ни огонька! И мы
то и дело попадали в лужи, в ямы, в канавы.
Мы вновь стали огибать сосновый лес, который
днём был красивым, молоденьким, а сейчас потемнел
и насупился, будто за один день постарел. И все де-
ревья казались мне издали притаившимися злоумыш-
ленниками...
Утром я бы этому, конечно, обрадовался. А тут
даже дождь, и слякоть, и сырость не радовали меня.
Мне неожиданно захотелось домой, в тёплую комна-
ту... Но это было только минутной слабостью! Я ей
не поддался. Я отбросил её. Вернее сказать, от-
швырнул!
— Разве это не мой пень? — воскликнул Покой-
ник. И снова уселся на самую середину: другим уже
сесть было некуда. И так же, как утром, всё у него ды-
шало: и нос, и живот, и плечи. Я это чувствовал в тем-
ноте.
— Уступи место женщинам! — сказал я.
— Разве мы в трамвае? Или в троллейбусе? —
усмехнулась Наташа.— В лесу вежливость ни к чему.
Покойник вскочил. Но она не села. И даже Миро-
нова продолжала стоять.
138
— А ещё лирик! — сказал я Покойнику.— Посвя-
щаешь стихи красавицам! — И тихо добавил: — Не-
существующим...
— Не надо трогать Покойника,— попросил доб-
рый Принц. Он по-прежнему думал, что Покойник
испытал уже счастье любви. А чужие чувства Принц
уважал.
— Согласен: не будем ссориться в такую мину-
ту! — сказал я.— Что там сейчас с нашим Глебом?
Я сказал «с нашим», потому что, представляя се-
бе, какой опасности (может быть, даже смертельной)
подвергал себя Глеб, я готов был забыть о его вине,
о его преступлении. «А если Племянник ему не пове-
рит? — думал я.— А если разъярённый выскочит из
подвала и набросится на беззащитного Глеба? Или
затолкает его в подвал и запрёт?»
Да, я готов был простить Глеба, потому что в тот
момент он совершал подвиг во имя нас всех!..
— Конечно, можно было бы и не выпускать Пле-
мянника,— сказал я тихо.
— Можно ли так поступать с человеком? — от-
ветила мне Наташа.
Под холодным дождём она думала о справед-
ливости!
— Сколько сейчас времени? — спросил я у неё.
— В темноте не вижу,— сказала Наташа.
— Дай руку. Я разгляжу!
Она протянула руку, и я долго разглядывал.
Потом я ещё три или четыре раза просил её дать
мне руку и снова долго разглядывал, потому что труд-
но было увидеть, рассмотреть стрелки. И вообще...
Наконец я стал волноваться! Пятнадцать минут
прошли. А Глеба всё не было.
«Он пожертвовал собой и тем искупил вину,— ду-
мал я.— А я был с ним недостаточно чутким... Прав-
да, я не проявлял грубости. Но всё-таки упрекал его.
А он один на один, связанный и растрёпанный, со сту-
.139
лом на спине, встретился в подземелье с Племянни-
ком. Не каждый бы на это решился. Вот Покойник бы
ни за что не пошёл! А я сам?»
На последний вопрос мне трудно было ответить.
И я, чтоб не думать об этом, ещё раз взглянул на На-
ташины часики. Прошло уже двадцать минут.
Это было ужасно... «Во-первых, вероятно, погиб
Глеб,— думал я.— А во-вторых, до электрички
остаётся совсем мало времени. Уж если мы опоздаем
на этот раз, нам не добраться до дому раньше зав-
трашнего утра. А как мы сообщим об этом родите-
лям? Никак! По телефону теперь уж не позвонить:
Племянник выпущен на свободу! Наши мамы и папы
просто погибнут. Не в прямом смысле слова, а в пере-
носном... Хотя некоторые, может быть, и в прямом.
Особенно мамы! За пап я как-то меньше волнуюсь.
А где ночевать? Не пойдём же мы в гости к Племян-
нику! Может быть, уехать без Глеба? Нет, невозмож-
но. Помочь ему? Как?!»
— С Глебом что-то случилось,— с плохо скрывае-
мым беспокойством сказал я.
— Это из-за меня,— сказала Наташа.— Я вино-
вата. Только я!..
В лесу, в темноте, под холодным дождём она про-
должала думать о справедливости!
— О, не казни себя! — воскликнул я шёпотом.
Она с плохо скрываемым испугом отодвинулась от
меня.— Ты не виновата,— уже спокойно, нормальным
голосом сказал я.— Это же я запер Племянника в
подземелье. Правда, у меня не было другого выхода.
Значит, никто не виноват. Такова жизнь!
— Сэ ля ви! — воскликнул Покойник. Он любил
встревать в чужой разговор.
Это самое «сэ ля ви» было известно каждому пер-
вокласснику, но Покойник произнёс так, будто знал
французский язык. Вообще, убежав со «старой дачи»,
он осмелел.
140
— Ещё возможна погоня,— сказал я.
И Покойник сразу заговорил обыкновенно, по-
русски:
— Какая?
— Племянник!.. Ну, а если Глеб не вернётся, нам
придется освобождать его!
Покойник умолк.
«Что же делать? — рассуждал я.— Не пойти ли в
разведку? Но тогда мы наверняка опоздаем на элек-
тричку. Так, так, так... Где же выход? Может быть,
мне одному остаться, а всем другим мчаться на стан-
цию?»
Я предложил это. И затаив дыхание ждал, что мне
ответят: оставаться одному всё-таки не очень хоте-
лось.
— Давай вдвоём,— предложил Принц Датский.
— Пусть женщины уедут! — воскликнул я. По-
смотрел на Покойника и добавил: — И ты с ними.
Покойник не возражал. Но Наташа не согласи-
лась:
— Ещё есть минуты. Несколько минут... Подо-
ждём. Одного я тебя не оставлю.
Меня! Одного! Хотя и Принц тоже хотел
остаться... Она сказала про меня одного! Если б это
было не в холодном лесу, а в какой-нибудь другой об-
становке, я бы, наверно, умер от счастья. А так я
остался жить.
Хотя в следующую минуту могло показаться, что
все мы умерли. Все пятеро! Потому что мы затаили
дыхание, прислушиваясь к тому, как чьи-то пятки
шлёпали по лужам и грязи. Они шлёпали очень
звонко...
И вот появился Глеб. Вернее сказать, возник!
— Что у тебя в руках? — спросил я.
— Ботинки... Чтобы не падать... Скорее! Скорее...
Погоня!
— Где?!
141
Мы помчались!.. Но, даже задыхаясь от бега, я
всё-таки умудрился спросить Глеба:
— Он?
— Да... Очень был благодарен...
— Благодарен?
— Ну да... Очень хотел... Меня до станции... А их,
говорит, убью! Ну, я и... Пока он за плащом...
142
Глеб, как всегда, не дотягивал фразы. Но тут уж
трудно было его не понять: сколько он пережил!
«А всё-таки, если б не он, вообще бы ничего не слу-
чилось! — опять пришла мне на бегу упрямая
мысль.— Значит, всё равно будет дорасследование.
Надо довести до конца!..»
Глеб теперь был с нами, я уже за него не волно-
143
вался, и желание забыть всё и простить куда-то сразу
исчезло.
Так иногда бывало дома со мной... Если мама на-
чинала меня ругать, я убегал и долго слонялся по
улицам. Или сидел где-нибудь у товарища. А когда
возвращался, мама вновь за меня принималась. И то-
гда Костя по секрету мне сообщал: «Пока тебя не бы-
ло, она волновалась, и называла тебя ласковыми сло-
вами, и готова была простить... А вот появился, успо-
коилась — и опять за своё. О женщины! Кто их
поймёт?» Я не был женщиной. Но с Глебом у меня
получалось так же, как у мамы со мной. Сэ ля ви!
На этом мои рассуждения прекратились. Прерва-
лись... Потому что сзади мы услышали топот ног. Тя-
жёлый, увесистый...
— Это Григорий...— с ужасом, задыхаясь то ли
от бега, то ли от страха, прошептал Глеб.— Он вас...
И тебя первого! Он обещал...
Я тоже не сомневался, что Племянник выполнит
своё обещание. И убьёт меня! Или, в крайнем случае,
оторвёт голову...
— Надо уйти от погони! Успеть! — скомандовал я
шёпотом, чтобы Племянник не услышал моего голоса.
Покойник бежал впереди: он боялся больше нас
всех! Но и меня покидало мужество.
— Быстрее! Быстрее! — крикнул я во весь голос.
Шептать было уже не нужно: Племянник наверняка
видел нас. Его горячее дыхание было у нас за спиной.
Я обернулся. Ну да, это он! Племянник!.. Огром-
ная, тёмная фигура с каждой секундой приближа-
лась, нагоняла нас...
«Всё погибло! Мы не справимся с ним,— промельк-
нуло в моём сознании.— Но если даже возникнет
борьба и мы неожиданно возьмём верх, победим его,
электричка всё равно за это время уйдёт... Да мы и
не победим! Женщины и Покойник не в счёт. Остаём-
ся мы трое — Принц, Глеб и я. Но как ещё поведёт
144
себя Глеб? Неизвестно. Ведь это он всё придумал!
Он!.. Всё случилось из-за него. Значит, может быть,
в борьбу вступим мы с Принцем вдвоём... Наташа,
конечно, бросится мне на помощь. Но я этого не допу-
щу. «Спасайся! Беги!» — крикну я. И прегражу Пле-
мяннику путь своим телом!»
Все эти мысли пронеслись в моей голове за какое-
нибудь мгновение. Топот погони был уже рядом... Со-
всем рядом! И жаркое, обжигающее мне спину дыха-
ние Племянника... Вот сейчас! Сейчас всё погибнет!
Все мои усилия и находки окажутся ни к чему. Ещё
один его шаг... Только один! Ужасный, тяжёлый...
И он поравняется с нами! Уже поравнялся. Уже!..
— Опаздываем, ребята? — раздался рядом взвол-
нованный мужской голос.
Я повернул голову и увидел (уже не сзади, а сбо-
ку!) высокого мужчину в плаще и с портфелем.
— Опаздываем на электричку? — переспросил он.
— Разве? — ответил я, готовый обнять и расце-
ловать его.
— Увидел, что вы бежите, и тоже помчался. Хотя
и нельзя: сердце выскакивает...
«Наверно, больное! Как у Наташиной мамы...» —
подумал я. Я любил этого незнакомого человека в
плаще. Я обожал его!
ГЛАВА
ДВЕНАДЦАТАЯ,
самая короткая
и самая последняя
(в этой повести)
С одной стороны к платформе неумолимо прибли-
жалась электричка. А с другой — приближались мы.
«Если бы мы успели, тогда бы все наши родители
остались живы в прямом и переносном смысле этого
слова! Тогда все мои догадки, находки, сомнения и
мучения оказались бы не напрасными!» С этой
мыслью я взбежал на платформу.
Судьбе было угодно, чтобы как раз в этот момент
и электричка тоже поравнялась с нею.
— Садитесь! — крикнул Глеб.— А я билеты...
— Не надо! — ответил я.
«Лучше пусть нас всех оштрафуют, но зато роди-
тели будут живы-здоровы!» Я успел так подумать, но
не успел объяснить это Глебу, потому что он уже
ринулся к кассе. Он хотел совершить ещё один под-
виг: ему нужны были смягчающие вину обстоятель-
ства!
Машинист высунулся из окна и глядел вдоль со-
става. Никто не вышел, и никто, кроме нас, не соби-
146
рался садиться. Мужчина в плаще, оказывается,
ждал электричку из города и вообще зря торопился.
Проводница последнего вагона помахала зелёной
лампочкой: можно было трогаться! С её точки зре-
ния...
Что было делать? Вскочить в вагон и уехать без
Глеба? Покойник вскочил. А все остальные не знали,
как поступить. Покойник высовывался и печально
глядел на нас всех:
— Разве не ясно? Она сейчас тронется...
А Глеб всё ещё стоял, пригнувшись, возле окошка
кассы.
Двери вздохнули, словно сочувствуя нам, и мед-
ленно стали закрываться. Голова Покойника всё ещё
торчала, и казалось, двери вот-вот зажмут её с двух
сторон. В какую-то миллионную долю секунды идея
озарила меня.
— Осторожно, ребёнок! — заорал я. Я знал, что
эти слова: «Осторожно, ребёнок!» — всегда очень
сильно действуют.
Двери, не успев прихлопнуть Покойника, медлен-
но поехали обратно.
— Где ребёнок?! — крикнул злой, испуганный
машинист.
— Во-он! — неопределённо ответил я, зная, что
время неумолимо работает на нас.
— Да где же?
— Во-он! — Я указал на печальную морду Покой-
ника, который всё ещё высовывался из тамбура.
— Я думал: он под колёсами...
— Большое спасибо! — ответил я машинисту, по-
тому что необходимая нам минута была окончательно
выиграна: Глеб бежал от кассы с билетами.
Мы ворвались в вагон!
Двери облегчённо вздохнули, словно были рады
за нас, поехали навстречу друг другу, захлопнулись...
И мы наконец-то отправились в город, домой!
147
Мы успели на последнюю электричку! Наши роди-
тели были спасены. Чувство законной гордости пере-
полняло меня.
— Вот... билеты! Купил...— сказал Глеб, садясь
рядом со мной.
— Не думаешь ли ты так дёшево откупиться? —
шепнул я ему. И сразу же пожалел о своей необду-
манной фразе: ведь расследование ещё не было за-
кончено. Значит: никакой грубости! Я всё должен
раскрыть до конца. Только вежливо, без насилия!
Вагон был пустой... Я пошёл в самый конец, сел на
лавку и позвал:
— Глеб, если хочешь, подойди, пожалуйста. Если
хочешь...
Он подошёл и снова сел рядом.
— Нет, сядь напротив: я должен видеть твоё лицо.
Займёмся мотивами...
— Какими? — спросил он, вздрогнув. И пересел.
— Мотивами преступления.
— Ты потом всё Наташе...
— Ни за что! Никому! Можешь быть абсолютно
спокоен. И откровенен, как с родным человеком!
— Нет, пусть она обязательно... Я не хотел, чтоб
её мама... Я по другой причине...
Глеб неожиданно громко, прямо на весь вагон
крикнул:
— Наташа!..
Она подошла и села возле него.
;— Я думал всё выяснить тайно, но Глеб хочет,
чтоб и ты слышала, знала...
— Что слышала?
Я уже не злился на Глеба: он дал мне возмож-
ность рассказать Наташе обо всём, что я выяснил там,
в подвале, обо всех своих догадках, находках, откры-
тиях. И я рассказал... Ведь он сам попросил об этом!
— Пойдём дальше,— сказал я.— Итак, мы уста-
новили, что Нинель не звонила. И ехать сюда нам
148
одним не разрешала. А кто же звонил? Не торопись.
Хорошенько подумай!
— Моя двоюродная сестра,— признался Глеб.
— Так, так, так... Вот, значит, зачем ты из всех
болезней выбрал для Нинель именно ангину: болит
горло, голос хриплый — и не похож. Понятно, понят-
но... Зачем же тебе нужно было, чтоб мы поехали без
неё? И чтоб все думали, что Нинель разрешила? Не
торопись. Правду, одну только правду! Ничего, кроме
правды!..
— Мне мама рассказала про собрание... Там не-
которые родители... За то, что Нинель нам самостоя-
тельность... Ну, разрешала одним ездить на стадион и
вообще... Говорили, что если она ещё...
— Стоп! — крикнул я, потому что испугался, как
бы Глеб всё до конца не раскрыл, не рассказал сам.
А между тем догадка озарила меня так ярко, как ни-
когда ещё раньше не озаряла! И я мог продолжить
его рассказ, окончательно доказав, что прозвище своё
ношу недаром, не просто так.— Следите за мной! —
торжественно сказал я.— Следствию всё абсолютно
ясно. Конечно, я должен во всём сомневаться. Но я не
сомневаюсь, что было так... Именно так! И никак ина-
че! Ты, Глеб, решил: если Нинель ещё раз предоставит
нам самостоятельность (да ещё какую: разрешит
одним ехать за город!), родители добьются, чтобы она
ушла из нашего класса. Тем более, что она молода и
прелестна, нету опыта и так далее. Пойдём дальше!
Все мы слышали, что она звонила. Хоть звонила твоя
сестра... А если бы Нинель и доказала, что не звони-
ла, ей всё равно сказали бы: «Вы приучали их к само-
стоятельности — и вот результат!» Знаем мы наших
родителей! В общем, твоей целью было: всех их раз-
волновать! Так, так, так... Состав преступления нали-
цо! Ты хотел, чтоб мы не успели на электричку и по-
просил Племянника запереть нас в подвале. А сле-
дующая электричка—вот эта. Мы возвращаемся чуть
149
ли не ночью... Родители в панике! Нинель уходит.
А к тебе, наоборот, всё снова приходит: кружок имени
дедушки, уголок имени дедушки... Ты снова высту-
паешь с воспоминаниями о своём дедушке, опять ста-
новишься почётным членом кружка! И вообще самым
почётны мв классе... И даже во всей нашей школе!
Глеб молчал. Расследование было закончено.
И тут уж я позволил себе сказать:
— Это подлость.
Наташа покачала головой.
— Он не так уж и виноват.
— Он?!
— Конечно... Глеб был раньше совсем другим.
А потом не смог отказаться от того, к чему мы его
приучили. Мы сами! Он любил собак. Но мы застави-
ли его о них позабыть...
— О, как ты добра! — крикнул я.
В пустом вагоне мой голос усилился, все оберну-
лись. Миронова подняла руку. Но я ей слова не дал.
— Очень страшная история...— тихо, чтоб никто,
кроме нас троих, не услышал, сказала Наташа.
— Ещё бы: столько часов просидели в подвале!
— Это не так уж страшно.
— Не так уж? А что же страшно?
— Когда начинают ни за что ни про что восхва-
лять человека!
— А как быть с Нинель Фёдоровной? — спросил
я.— Вдруг некоторые родители всё же поднимут шум:
«Предоставила самостоятельность — и вот результат.
Приехали ночью!» Мама Покойника, например...
— Возьмём мам и пап на себя, — сказала На-
таша.— Объясним, растолкуем! Дети должны отве-
чать за родителей.
Это была прекрасная мысль. И всё-таки я сказал,
кивнув на Глеба:
— Расследование закончено. Обвинительное за-
ключение есть. По всем законам должен быть суд.
150
Волнение душило Глеба и чуть было не задушило
совсем. Румянец покрыл его лицо, но он уже был не
ровный, не бархатный, а нервный, пятнистый. Плечи
его судорожно вздрагивали.
Предчувствие подсказывало мне, что он вот-вот
разревётся, или, вернее сказать, разрыдается.
— Слезами горю не поможешь,— сказал я.— Так
учит народная мудрость!
— Глеб помог нам не слезами,— сказала Ната-
ша.— Он один спустился в подвал к Племяннику, ко-
торый мог бы... Неужели ты забыл, Алик? Ведь ты же
сам это придумал! Как и всё остальное...
Наташа посмотрела на меня таким взглядом, о ко-
тором я не мог и мечтать! В нём была благодарность.
И даже... Но, может быть, это мне показалось.
— Всё в твоей власти! — воскликнул я.— Ты хо-
чешь его простить?
— Нет... Я не знаю. Но скажу тебе вот что... Если
слабый и глупый человек жесток, это противно. Но
если умный и смелый жесток — это страшно. Такой
человек обязан быть добрым. Обязан!..
Умный и смелый! Чтоб услышать от неё эти слова,
я был бы готов просидеть в подвале трое суток. Или
даже целую учебную четверть!
Послесловие
Судьбе было угодно, чтоб на этом кончилась моя
первая детективная повесть. Но предчувствие подска-
зывает мне, что не последняя!..
Я где-то читал, что настоящий писатель должен
быть ни на кого не похож. У него должен быть абсо-
лютно свой голос! Чтобы люди сразу его узнавали...
И я твёрдо решил: следующую повесть я напишу так,
чтобы, прочитав, её, люди радостно восклицали:
«Узнаёте? Это же он: Алик Деткин!»
НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ
СЕВЫ КОТЛОВА
ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ
С ЧЕГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ...
Это началось на уроке немецкого языка.
Я поднял руку и сказал:
— Анна Рудольфовна, можно закрыть окно? А то
прямо мурашки бегают...
Анна Рудольфовна сняла пенсне, не спеша огля-
дела окно, потом всю нашу парту и, наконец, меня в
отдельности.
— Свою просьбу вы, Котлов, вполне могли бы из-
152
дожить по-немецки. Кроме, разумеется, слова «му-
рашки», которого мы ещё не проходили.
Анна Рудольфовна была единственной учительни-
цей в нашем классе, да, пожалуй, и во всей школе,
которая называла учеников на «вы». С этим «вы» у
нас случалось много разных историй. Вот, например,
скажет Анна Рудольфовна ученику, стоящему у до-
ски: «Вы свободны», и мы все дружно вскакиваем
со своих мест.
Получив разрешение, я стал коленями на подо-
конник, ещё шире раскрыл окно и высунулся на
улицу.
— Котлов, зачем столько лишних движений? —
сказала Анна Рудольфовна.— Чтобы сделать простой
перевод с немецкого, вы зачем-то наваливаетесь на
парту, сопите и даже высовываете язык. Л чтобы за-
крыть окно, вылезаете на улицу.
Я ничего не ответил Анне Рудольфовне, а только
ещё больше свесился вниз. Наконец я всё разглядел,
спрыгнул на пол и, тяжело вздохнув, направился к
своей парте.
— Котлов, вы же забыли закрыть окно,— сказа-
ла Анна Рудольфовна.
И в самом деле, как же я забыл? Надо было вы-
кручиваться.
— А я, Анна Рудольфовна, вижу: люди внизу без
пальто ходят. Ну, значит, думаю, потеплело уже!
— Потеплело? — Анна Рудольфовна развела в
стороны свои полные руки.— А как же ваши му-
рашки?
— Всё нормально! — бодро ответил я и сел на
своё место.
— Ничего не понимаю! — по-немецки воскликну-
ла Анна Рудольфовна. И с размаху, даже не при-
меряясь, насадила пенсне себе на нос.— Ничего не
понимаю!..
Мой сосед Витька Бородкин, по прозвищу Витик-
153
Нытик, прошептал так, словно великое открытие
сделал:
— У тебя, Котелок, башмаки только что в почин-
ке были, да?
— Откуда ты знаешь?
— А бумажки к подошвам приклеены.— Витька
хитро подмигнул: вот, мол, какой я сообразитель-
ный.— Ты на коленях стоял, а я твои подмётки раз-
глядывал.
И любил этот Витька всякими пустяками зани-
маться!
Я взял ручку, как всегда, навалился на парту и на-
писал на белом клочке: «В «Авангарде» идёт «Под
чужим именем». Заграничная! Во всю стену — чело-
век в чёрной маске, со шпагой и в сапогах с отворо-
тами».
Витька ответил мне на том же белом клочке: «Зна-
чит, опять завтракать не придётся? Очень есть хочу».
Я с презрением посмотрел на голодного Нытика,
для которого какие-то несчастные пончики в масле
были важней чёрной маски, шпаги и сапог с отворо-
тами. «Можешь проедать свои деньги! — со злостью
написал я.— В кино нас всё равно не пустят».
— Почему-у? — сразу забыв про пончики, разо-
чарованно прошептал Витька.
На белом клочке больше не было места, и я тоже
ответил шёпотом:
— Потому что чёртову бумажку уже повесили.
«Чёртовой бумажкой» мы называли зловредное
объявление у дверей кинотеатра: «Дети до 16 лет не
допускаются». А как мы в тот день мечтали быть в
«Авангарде»!
«И неужели это правда, что взрослые люди, в осо-
бенности женщины, хотят выглядеть помоложе? —
думал я.— Не верю! Только сумасшедший может
убавлять себе года. Ведь для взрослых — все на
свете удовольствия. Вот мой старший брат Дима.
154
Он может смотреть в кино любую картину, и во
взрослую читальню записаться, и вечером на симфо-
нические концерты ходить. Ну, я, положим, не осо-
бенно рвусь на симфонические концерты. Но почему
всё-таки ему можно, а мне нельзя?..»
В общем-то, мои рассуждения ни к чему не при-
вели. Так что можно считать, что всё началось не на
уроке немецкого языка, а после этого урока, когда
Анна Рудольфовна, прощально помахав пенсне, ска-
зала нам: «Ауфвидерзеен!» — и мы вырвались на
большую перемену.
Я сразу побежал на четвёртый этаж, к своему
старшему брату Диме.
С каждым этажом ребята всё взрослели, а боль-
шая перемена становилась всё тише. На втором эта-
же носились, кричали, свистели и толкались самые
лихие, самые буйные — пятые и шестые классы. На
третьем этаже тоже шумели и бегали, но уже не дра-
лись и не свистели. А уж на четвёртом были тишина,
спокойствие и даже свои правила уличного, или, вер-
ней сказать, коридорного, движения: старшеклассни-
цы под руку и в обнимку ходили по самому центру
коридора, а старшеклассники с умным видом жались
у стен и подоконников.
К Диме я бежал за деньгами на завтрак. Мама
уверяла, что если дать мне эти деньги утром, дома,
так я их до школы не донесу. На большой перемене,
солидно порывшись в своём кошельке, Дима всегда
говорил:
— Сейчас же прямым ходом — в столовую. И бе-
ри не селёдку, а что-нибудь существенное. Ведь обе-
дать будем только вечером. Я проверю! Смотри, Ко-
телок!..
Проверять-то он, конечно, никогда не проверял,
а говорил всё это просто так: чтобы унизить меня в
глазах своих товарищей. Но и на этом Дима не успо-
каивался: он напяливал на нос свои очки в толстой
155
оправе, как у Ботвинника, разглядывал меня и обяза-
тельно делал какие-нибудь замечания:
— Эх, Севка, уже всю рубашку помял! Если бы
сам гладил, так не мял бы, наверное!..
— Эх, Севка, всю куртку в чернилах вымазал!
Если бы сам покупал, так, наверно, не мазал бы!..
Честное слово, мне казалось, что Дима никогда
в жизни не был в пятом классе, а так прямо и родил-
ся на свет важным девятиклассником в роговых
очках! Да, хорошо быть взрослым человеком: всегда
можешь поизмываться над младшим братом да ещё
со всех сторон похвалы за это получать: «Ах, какой
вы заботливый брат! Ах, какой вы внимательный!»
В тот день Дима, как обычно, выдал мне деньги,
приказал по дороге в буфет никуда не сворачивать
и уже приготовился сделать замечание, но не успел.
Мимо какой-то подпрыгивающей, воробьиной поход-
кой проходила Димина классная руководительни-
ца — маленькая седая старушка. Она, между прочим,
учила ребят математике ещё тогда, когда не то что
я, а даже мой папа на свет не родился. Старушка
остановилась, заглянула снизу мне в лицо и ска-
зала Диме:
— Котлов, это твой младший братишка? Я так и
подумала: вы похожи как две капли воды.
И, взяв меня за пуговицу, она спросила:
— В каком ты классе?
— В пятом «В».
— В пятом? Ишь какой рослый! Меня обогнал и
тебя, Котлов, скоро перерастёт.
— Да, в смысле роста он не подкачал,— ответил
Дима таким тоном, будто во всём, кроме роста, я
очень даже подкачал.
— Похож. Удивительно похож! — повторила ста-
рушка.— Только вот зрение он себе ещё не успел
испортить. А так, если не считать очков, одно лицо.
Тебя как зовут?
156
Я, помню, не сразу ответил старушке, потому что
в ту самую минуту меня осенила одна очень важная
идея. Просто потрясающая! Вот с этого всё и нача-
лось...
МНЕ—ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ!
На последнем уроке все рисовали цветочные ле-
пестки, тычинки и пестики. И Витик-Нытик тоже
рисовал, деловито посасывая кончик чернильного ка-
рандаша. Губы у него сделались такие синие, словно
он целый день в реке сидел.
Я толкнул Витьку в бок, и один пестик в его тет-
радке сразу стал длиннее других.
— Ну-у, во-от ещё!..— заныл Витька.— Всё ис-
по-ортил!..
Зарывшись в учебник и будто разглядывая рисун-
ки, я прошептал:
— Вопрос есть. Очень важный!
Витькины уши зашевелились от любопытства.
— Как ты думаешь, наш Димка фотографируется
в очках или без очков? А?
Витька жалобно вздохнул:
— Насмехаешься, да? Издеваешься?..
Это была Витькина болезнь: ему всегда казалось,
что кто-то над ним издевается, что кто-то его оби-
жает или одурачивает.
— Бородкин, тебя удивляет структура цветка? —
спросила ботаничка.— У тебя есть вопрос?
— Да не-ет...— протянул Нытик. И снова взялся
за рисование.
«В очках или без очков? В очках или без оч-
ков?» — всё время думал я и, сам того не замечая,
строил из лепестков и тычинок короткие слова: «Под
чужим именем... Под чужим именем...»
Домой мы с Витькой бежали, толкая прохожих и
157
бормоча себе под нос какие-то извинения, которые,
кроме нас самих, никто не слышал. Витька еле поспе-
вал за мной, но, и задыхаясь от бега, он умудрялся
всё же потихоньку скулить:
— Ну, скажи-и, в чём дело? Ну, скажи-и... Сам
всё знаешь, а мне не говори-ишь...
Я только отмахивался от него:
— Вот дома всё проверю — тогда скажу. Подо-
жди меня у парадного. Я мигом!
Мама считала меня растяпой номер один. Но бы-
ли ещё растяпы номер два и номер три — Дима и па-
па. Им было категорически запрещено таскать с
собой документы: «Обязательно потеряете! Или в
троллейбусе вытащат».
— А если я нарушу правила уличного движе-
ния,— восклицал папа,— и у меня потребуют паспорт?
— Не делай этого! — преспокойно отвечала ма-
ма.— Человек без паспорта не должен нарушать ни-
каких правил.
И дома паспорта лежали не где-нибудь в откры-
том ящике, а прятались в книжном шкафу, прямо
в книжках. Папин паспорт — в третьем томе Мами-
на-Сибиряка, а Димин — в восьмом томе Малой со-
ветской энциклопедии.
Я стал поспешно листать страницы: перед глаза-
ми мелькали портреты, диковинные машины, скеле-
ты рыб и древних животных. Но паспорта не было...
В спешке я и не заметил, как тонкая тёмно-зелёная
книжечка выскользнула из пухлого синего тома. Пас-
порт валялся на полу, у моих ног,— тот самый пас-
порт, который мама всегда брала только двумя паль-
цами, как драгоценность какую-нибудь.
Я поднял паспорт, раскрыл его — ну, ясно, так я
и знал! Дима нарочно сфотографировался в очках,
чтобы испортить всё дело. Вставил свои глаза в про-
тивные чёрные рамочки и ещё ехидно улыбается
сквозь них: вот, мол, ничего у тебя и не выйдет!
158
На самом деле Дима вовсе не улыбался, а очень
даже напряжённо смотрел куда-то вдаль. Но это я
после разглядел.
Я подошёл к зеркалу, посмотрел на Димину фото-
графию, а потом на себя: на фотографию — и на се-
бя. Лица, конечно, похожи. Но вот очки...
Дима часто называл меня «великим комбинато-
ром». Я ещё тогда не читал книжки про «великого
комбинатора» и думал, что это какой-нибудь очень
симпатичный, умный и находчивый человек. Дима
называл меня так недаром: ведь я никогда не унывал
больше пяти минут, а на шестой минуте уже находил
выход из любого положения. Так было и на этот раз.
Я вспомнил, что в левом ящике письменного сто-
ла лежат мамины очки. На работу мама ходила без
очков и надевала их только по вечерам, когда читала,
да ещё в кино захватывала.
«А есть ли какая-нибудь разница между мужски-
ми и женскими очками? — подумал я.— Вот сейчас
узнаю».
Я достал из письменного ящика гладенький пласт-
массовый футляр, вынул из него очки. Они были не
в толстой роговой оправе, как Димины, а с тоненьким
чёрным ободком. Но ведь каждый человек может, на-
пример, разбить свои очки и потом купить другие.
Или даже иметь две пары очков: одни домашние, а
другие, так сказать, парадные, выходные. Конечно,
может!
Я надел очки на нос, подошёл к зеркалу — и уви-
дел какую-то расплывчатую, бесформенную физионо-
мию. Казалось, что я переглядываюсь сам с собой
сквозь мутное стекло. Как же я буду ходить в этих
очках по улице? Но тут я вспомнил, что мама, отры-
ваясь от книги и желая сделать мне какое-нибудь за-
мечание, всегда глядела поверх очков. Я сдвинул
металлическую дужку на кончик носа и взглянул
на себя поверх тоненьких чёрных ободков. А потом —
159
на Димину карточку; на карточку — и на себя. Пра-
ва была старушка учительница: одно лицо!
Не снимая очков, я помчался вниз. Витька чуть
сумку не выронил:
— Ты-ы?..
— Нет, не я. Вовсе не я! Перед тобой девяти-
классник, круглый отличник учёбы и дисциплины
Дмитрий Котлов. Не веришь? Проверь, пожалуйста!
С этими словами я протянул Витьке паспорт.
— Опять издеваешься? Опя-ять?..
— А что, разве не похож?
— Похож-то похож, но...
— Раз похож — значит, дело в шляпе,— перебил
я Нытика.— Пойду в кино под чужим именем.
Понял?
— А я-я?..
Что ты?
— А я домой, да?..
— Так ведь паспорт у меня один. Был бы у тебя
похожий старший брат — и ты бы пошёл в кино. Сам
виноват!
— А ты на Димкин паспорт сразу два билета
возьми.
— Возьми!.. Билеты не берут, а покупают. По-
нял? За деньги! А ты свои деньги в буфете проел.
Ведь проел, да?
Витька грустно кивнул головой и снова затянул:
— Возьми-и меня... Я только издали посмотрю,
как у тебя с билетом получится... И сразу уйду.
Только посмотрю. Возьми-и, Котелок! Котело-
очек!..
Мне стало жалко Нытика: ну разве он виноват,
что у него нет старшего брата, а есть только одна
маленькая сестра, да и та на него ни капельки не по-
хожа? И аппетит у него какой-то ненормальный: вот
взял и потратил все деньги на пончики. Таких людей
жалеть надо.
160
«ПРИГОТОВЬТЕ ПЯТЬДЕСЯТ КОПЕЕЧЕК!»
Смотреть всё время поверх очков оказалось не
так-то легко: глаза очень уставали. Да и кончику мо-
его носа было как-то не по себе: сперва он только
чесался от металлической дужки, а потом вовсе оне-
мел под тяжестью маминых очков. Тогда я подтянул
дужку к переносице и стал смотреть сквозь стёкла.
Всё кругом сразу расплылось.
И тут я подумал: «Зачем же так истязать свои
глаза и свой собственный нос? Зачем? Буду надевать
очки только, как говорится, при предъявлении доку-
мента. Не мог раньше додуматься!»
Я спрятал очки в боковой карман куртки, и всё
вокруг опять стало нормальным: люди как люди, де-
ревья как деревья и солнце в небе как солнце: круг-
лое, золотистое, с ровными, а вовсе не расплывчаты-
ми краями.
Ноги мои задвигались легче, веселее. И даже так
весело, что мы с Витькой перебежали улицу в неполо-
женном месте. И сразу спину мне защекотал свисток
милиционера.
Обычно в таких случаях мы с Витькой ныряли в
первый попавшийся магазин. Витька и сейчас так
сделал. А на меня вдруг напала какая-то необычай-
ная храбрость. Я быстро посадил очки на кончик носа
и вразвалочку, не торопясь, зашагал к милиционеру.
— Куда ты? Куда-а?! — кричал мне из дверей ма-
газина Витька.
Но я уже был на середине улицы.
— В чём дело? — спросил я у милиционера.
— Был бы постарше, мы бы тебе показали, в чём
дело!..
— А что именно вы бы мне показали?
— А то именно, что документики бы твои прове-
рили!
— Ах, документы? Пожалуйста!..
g Узнаёте? Алик Деткин!
161
Я вытащил паспорт и протянул его милиционеру.
Тот козырнул мне и сразу перешёл на «вы». Но от
этого «вы» мне легче не стало.
— Так у вас, оказывается, паспорточек имеет-
ся?!— почему-то очень обрадовался милиционер.—
Порядок! Вот мы вашу прописочку проверим. Так...
Всё нормально. Тогда, будьте любезны, приготовьте
пятьдесят копеечек.
Милиционер попался очень обходительный: он так
и сыпал уменьшительными словечками, а себя поче-
му-то величал во множественном числе.
— Что вы просили приготовить? — словно не по-
нял я.
— Пятьдесят копеечек, молодой человек! Бывшую
. 162
пятёрочку, так сказать! Штрафик вам уплатить прй-
дётся. Если бы вы каким-нибудь мальчишкой несо-
знательным были, тогда, понимаете, другой разговор.
А то паспорточек имеете! Взрослый, можно сказать,
гражданин. Понимать должны. Так что, будьте лю-
безны.
Я вспомнил нашего учителя математики. После
хорошего ответа у доски он всегда с удовольствием
потирал руки и говорил: «Получите-ка свою пятёроч-
ку». Сейчас положение было совсем другое: пятёроч-
ку надо было не получать, а отдавать.
В кармане у меня лежало всего сорок копеек. Но
и их я вовсе не собирался отдавать этому ласковому
милиционеру. Для вида я немного пошарил в карма-
нах и говорю:
— Вот несчастье: бумажник дома забыл!
— Ага, очень даже понятно,— усмехнулся мили-
ционер.— Правила нарушать вы не забыли, а бумаж-
ник, значит, забыли.	:
— Значит, забыл...
И зачем меня понесло сюда, на середину улицы?
Забыл про свои шестнадцать лет! Вот удрать бы сей-
час. Но удирать было нельзя: паспорт был в руках у
милиционера. Он разглядывал его так внимательно,
словно хотел наизусть выучить всё, что было выведе-
но на водяных знаках густой чёрной тушью.
А в это самое время пешеходы у него за спиной
перебегали улицу, где хотели. «Хоть бы спасибо ска-
зали!— со злостью думал я.— А то бегут — и никако-
го внимания!»
Вид у меня, наверно, был очень расстроенный, по-
тому что милиционер поспешил меня успокоить:
— Не беспокойтесь, молодой человек. Мы вам
повесточку домой подошлём. Тогда уж, правда, по-
больше заплатить придётся. Но ничего не поделаешь,
раз бумажник забыли. Вот я ваш адресочек сейчас
перепишу.
163
* И он переписал мой «адресочек» в какой-то рас-
трёпанный блокнот, состоявший из отдельных листи-
ков. Потом протянул мне паспорт, снова козырнул и
зашагал себе как ни в чём не бывало посредине
улицы.
А я вернулся на тротуар.
— Ну что? О чём ты с ним разговаривал? — на-
бросился на меня Витька.
— «О чём, о чём»!..— огрызнулся я в ответ.— Хо-
рошо вам, молокососам, без паспорта!..
ПОПАЛСЯ!
В кассе остались только самые дорогие билеты.
Значит, нужно было ждать, пока начнётся очередной
сеанс и кассирша начнёт продавать билеты на сле-
дующий. А ведь до этого она ещё закроет своё окош-
ко и будет минут двадцать стучать деревянным штам-
пиком по синей билетной книжке, словно азбуку Мор-
зе выстукивать.
В нашем распоряжении было часа полтора. Что
же делать?
Я сразу вспомнил про взрослую читальню. Она
была совсем рядом, на углу, но попасть туда я рань-
ше никак не мог: записывали только по паспорту.
«Вот пойду сейчас и попрошу книжку про великого
комбинатора. Надо же узнать в конце концов, с кем
сравнивает меня Дима!» Я много раз слышал, как
Димины приятели читали эту книжку вслух и хохо-
тали так, что однажды даже дворничиха снизу при-
шла: «Надо, молодые люди, и совесть знать!»
А мне бывало не до смеха: меня каждый раз вы-
ставляли в другую комнату. Я, конечно, прилипал
ухом к замочной скважине, но из-за их дурацкого хо-
хота ничего толком не мог понять. Чаще всего Ди-
164
мины приятели читали главу про какой-то шахмат-
ный турнир. Дима её прямо всю наизусть знал.
«Сейчас вот и про турнир почитаю, и вообще по-
смотрю, что уж там такого смешного»,— думал я,
с трудом открывая тяжёлую дверь читальни, всю уве-
шанную объявлениями о разных читательских конфе-
ренциях и обсуждениях.
— А я-я?..— заныл Витька.— Ты будешь смеять-
ся, а я буду здесь ходить как дурак. Да-а?..
— Если можешь, ходи как умный. Мне не жалко.
— Сам ты уж больно умный. Хи-итрый ты!
Вот!..— Витька опустил голову и обиженно заколесил
по прохладному и тёмному вестибюлю.
— Можешь объявления почитать! Тоже интерес-
но! — крикнул я ему уже сверху.
И тут меня кто-то схватил за руку.
— Вы что, молодой человек, на бульвар пришли?
Седая полная женщина в синем халате была очень
возмущена, вся покраснела и даже руками размахи-
вала, а говорила еле слышным шёпотом.
Мне, между прочим, всегда казалось, что у биб-
лиотекарш какие-то особые голосовые связки. «Это
у них чисто профессиональное,— объяснил мне как-то
Дима.— Знаешь, от вечной темноты можно ослепнуть,
а от вечной тишины — потерять половину своего го-
лоса».
— И вообще мы детей не обслуживаем,— произ-
несла библиотекарша так тихо, словно рядом спал
тяжелобольной человек и она очень боялась его раз-
будить.— Мы только по паспорту записываем.
— Вот и прекрасно! — шёпотом воскликнул я.—
Нечего здесь всяким несовершеннолетним слоняться.
Пожалуйста!..
Я протянул паспорт — и вдруг мне показалось,
что на библиотекарше не синий халат, а синяя мили-
цейская форма и что в руке у неё не толстый гранё-
ный карандаш, а полосатый орудовский жезл. Точь-
165
в-точь как мой ласковый знакомый милиционер, толь-
ко шёпотом, она сказала:
— Так у вас, оказывается, паспорт есть? А вести
себя в читальне не научились? Были бы вы каким-ни-
будь там шестиклассником, тогда другое дело. А то —
взрослый человек!
Библиотекарша обвела меня сердитым взглядом,
как говорится, с головы до ног, и вдруг какая-то жа-
лость появилась у неё в глазах. Казалось, она хотела
сказать: «И какой же ты маленький для своего возра-
ста! И какой же ты щупленький!»
— Ладно уж, запишу вас, так и быть.
Она направилась к своему столику, по краям ко-
торого стояли длинные узкие ящики с карточками.
И тут я с ужасом вспомнил, что ведь Дима давно уже
записан в этой самой читальне.
— Не надо меня записывать,— схватил я библио-
текаршу прямо за синий рукав.— Не надо... Я уже и
так... давно к вам хожу...
— Где же ваш читательский билет?
— Билет?.. Ах, билет?! Билет я дома забыл.
— Тогда придётся паспорт в залог оставить.
— Конечно! — обрадовался я, нацепляя на нос
мамины очки.— Возьмите себе на здоровье!
Библиотекарша удивлённо подняла на меня глаза,
но ничего не сказала.
— Мне бы «Двенадцать стульев»,— попросил я
уж таким тихим шёпотом, что она даже и не расслы-
шала толком.
— Стулья? Да, да, стулья для читателей имеются,
конечно. Пожалуйста, садитесь,— сказала она, всё
так же жалостливо разглядывая меня.— Садитесь.
Вы что-то слегка побледнели.
Да, я, конечно, побледнел, когда она заговорила
про читательский билет. Но теперь уж опасность ми-
новала.
Седая библиотекарша была похожа на старую
16(5
добрую учительницу, и ей, наверно, очень трудно бы-
ло сердиться.
— Мне бы книжку «Двенадцать стульев»... Книж-
ку...— уже громче попросил я.
Она довольно ловко для своих лет поднялась по
деревянной приставной лестнице и с трудом вытащи-
ла потрёпанную книжку, плотно зажатую соседними
томами. Книжный ряд тут же сомкнулся, и даже ни-
какой щёлочки не осталось. Библиотекарша медлен-
но погладила потрёпанную книжку, потом погладила
корешки других книг, будто утешая их: ничего, мол,
ваша соседка скоро вернётся на своё место. Спу-
скалась она с лестницы гораздо медленней, чем под-
нималась, нежно прижимая книжку к груди.
Книга эта сразу, уже одним своим видом, мне
очень понравилась. Я любил зачитанные книжки с
пожелтевшими страницами и зубчатыми, потрё-
панными краями. У таких книг даже запах какой-
то особенный: понюхаешь — и сразу читать захо-
чется.
Я вошёл в читальный зал, весь уставленный очень
солидными и важными столами. Я ещё ни разу в жиз-
ни нигде не заседал, но мне всегда казалось, что
именно за такими вот длинными столами происходят
всякие длинные и скучные заседания, против которых
статьи в газетах помещают. В зале была мёртвая ти-
шина. И только сами книги, которые чувствовали себя
здесь полными хозяевами, чуть-чуть нарушали её: они
осторожно переговаривались, шелестя страницами.
Все сидели с опущенными головами, словно провини-
лись в чём-нибудь.
Я пошёл к самому дальнему столу, за которым
сидел один только человек — пожилой, лысый дядя.
На улице стоял конец апреля, а дядя был в белых
полотняных брюках и белой рубашке с отложным
воротником. Словом, одет он был до того по-летнему,
что мне показалось, будто в читальном зале очень
167
жарко и душно. На столе возле него лежали белая
панама и палка с толстой гнутой ручкой.
Читая журнал, лысый дядя всё время улыбался и
согласно покачивал головой.
Я стал перелистывать «Двенадцать стульев» и
вскоре понял, что Дима сравнивает меня с самым на-
стоящим жуликом. «Ну ладно!подумал я.— Вот
прочту побольше книг и найду, с кем тебя самого
сравнить!.. Найду какого-нибудь злодея!»
Но вскоре я перестал злиться и начал потихоньку
хихикать, что почему-то доставило лысому дяде боль-
шую радость. Можно было подумать, что он вместе
со мной читает книгу и ему тоже очень смешно.
168
Наконец я добрался до главы о шахматном турни-
ре и уж захохотал прямо во всё горло. В дверях сразу
появилась старая библиотекарша. Вид у неё был та-
кой, словно в доме начался пожар и пламя уже пожи-
рало самые ценные книги.
— Что вы делаете? Как вы себя ведёте!..
За меня библиотекарше ответил лысый дядя:
— Ничего особенного. Просто молодой человек
очень заразительно смеётся, а смех — это те же вита-
мины. Послушайте, как он хохочет. Нам с вами так
уж не похохотать!
— Но хохотать надо про себя! — возразила
она.
— Нет, вы послушайте только, что здесь написа-
но!— воскликнул я, думая рассмешить библиотекар-
шу.— Здесь написано: «Великий комбинатор играл в
шахматы второй раз в жизни...» Всего второй раз!
А полез сражаться на тридцати досках!..
— Ну и что? — преспокойно спросила библиоте-
карша.— Это вовсе не значит, что можно безобраз-
ничать в читальном зале. Смейтесь, пожалуйста, про
себя. Иначе я вас просто выведу отсюда.
— Не дают развернуться молодому организму,—-
вздохнул добрый лысый дядя.
А я продолжал читать про шахматный турнир.
Я, честно говоря, не очень-то понимал, как это можно
«хохотать про себя». Но всё же старался: зажимал
рот рукой, фыркал то в рукав, то в носовой платок,
а то прямо в книжку.
Глава о турнире с каждой строчкой становилась
всё смешнее. Когда, наконец, «великий комбинатор»
проиграл двадцать девять партий из тридцати воз-
можных, мне очень захотелось прочитать эту главу
Витьке Бородкину. «Ходит сейчас один по вестибю-
лю, читает объявления,— с жалостью подумал я.—
Небось уж все их наизусть выучил!» Витька хоть и
был нытиком, но мы с ним всё-таки родились в одном
169
доме, «дружили, как говорила мама, буквально с пе-
лёнок» и всю жизнь за одной партой сидели.
Да и вообще я очень любил пересказывать своим
приятелям и папе с мамой фильмы, которые мне нра-
вились, и книжки любил перечитывать вслух. Читая,
я всё время предупреждал: «Ох, сейчас страшно бу-
дет!.. Ох, сейчас смешно будет!..» И если мои слуша-
тели и правда волновались или смеялись, я получал
огромное удовольствие. Мама говорила, что это «не-
производительная трата времени»: «Лучше бы сам
что-нибудь новенькое почитал». А папа не соглашал-
ся с мамой и говорил, что в моём характере поне-
множку «торжествует общественное начало».
В общем, мне очень захотелось почитать Витьке
главу из «Двенадцати стульев». Но как это сделать?
Как вынести книгу в вестибюль?
План созрел довольно быстро: положу «Двена-
дцать стульев» под рубашку и выйду как будто для
того, чтобы попить газированной воды. Пить мне и
правда хотелось. Всё было просто. Но как только я
подносил книгу к вырезу своей майки, через который
нужно было пропустить «Двенадцать стульев», лы-
сый дядя поднимал на меня свои добрые глаза, а мне
приходилось нежно прижимать книжку к груди, как
это делала старая библиотекарша.
Лысый дядя умилялся чуть не до слёз:
— Ах, до чего наша молодёжь любит литературу!
Когда же наконец он углубился в свой старый
журнал и на несколько минут оставил меня в покое,
оказалось, что вырез на майке маловат и «Двена-
дцать стульев» туда не лезут. Пришлось действовать,
так сказать, с чёрного хода. Я вытащил майку из
брюк — и тут добрый дядя вновь с любовью взглянул
на меня.
Заметив некоторое изменение в моём туалете, он
очень удивился.
— Как-то жарко, знаете. Душно...— объявил я
170
и стал обмахиваться краем майки, вытащенным из
брюк.
— Температура вполне терпимая. И даже про-
хладно, я бы сказал. Но, может быть, вам не по себе,
молодой человек?
Добрый дядя перегнулся через стол и схватил ме-
ня за кисть руки. Но пульс у меня оказался абсолют-
но нормальным.
— Да нет, ерунда,— тихонько вырывался я.—
Сейчас всё пройдёт.
— Не говорите так, не говорите. Сердце — очень
загадочный механизм. От него можно ждать всяких
сюрпризов и неожиданностей. Вот я — врач, а и то
не поручусь за свой двигатель внутреннего сгора-
ния.— Он похлопал себя по груди.— Так что поню-
хайте немного нашатыря.
Он достал из потайного кармашка брюк малень-
кий пузырёк и, перегнувшись через стол, поднёс его
к моему носу. Пузырёк был вонючий, но пришлось
понюхать.
Два раза чихнув, я почувствовал заметное облег-
чение, заправил майку обратно в брюки, а добрый
дядя посоветовал мне:
— Если ещё когда-нибудь почувствуете духоту,
охлаждайте прежде всего голову, а не живот. И ды-
шите поглубже.
Я обещал всегда действовать именно таким об-
разом.
Ещё некоторое время добрый дядя ворчал по по-
воду излишней перегрузки учащихся домашними за-
даниями, огорчался, что я так рано испортил своё
зрение и уже вынужден носить очки. Но вот наконец
он взглянул на часы, сказал: «Мне пора!» — и напра-
вился к выходу.
Теперь уж ничто не могло помешать мне. Я запи-
хал книжку под майку и тоже прошёл к двери. Я ста-
рался идти как можно уверенней, но шаг у меня по-
171
лучался каким-то напряжённым, деревянным. «Две-
надцать стульев» неприятно щекотали живот и всё
время грозили вывалиться наружу.
Увидев меня, старая библиотекарша привстала и
наклонилась над столиком:
— Вы куда же собрались, молодой человек?
Согласно паспорту я за один день постарел сра-
зу на три года, но никогда ещё мне так часто не на-
поминали о моей молодости: все — и милиционер, и
добрый дядя, и старая библиотекарша — назвали
меня «молодым человеком».
А раньше меня называли просто мальчиком, без
всякой добавки «молодой».
— Попить что-то захотелось,— объяснил я биб-
лиотекарше.
— Попить? Так у нас ведь графин с водой на каж-
дом столе. По три раза в день воду меняем.
— Ах, графин? А я что-то не заметил... Мне, знае-
те, газированной воды захотелось. С сиропом...
— А книжку вы в читальном зале оставили?
Я хотел было сказать: «Да, конечно, оставил!»,
но сама книга не дала мне соврать — она потихонь-
ку переползла через границу майки и брюк, прохо-
дившую как раз по линии моего кожаного пояса, и
стремительно нырнула в левую штанину. Я вскрик-
нул, согнул ногу в колене, как аист, и схватился за
штанину.
Разговаривали мы всё время шёпотом, а вскрик-
нул я полным голосом, так что библиотекарша от не-
ожиданности вздрогнула и схватилась за край стола.
Так мы оба и вцепились руками: я — в штанину,
а она — в стол.
— Что с вами, молодой человек?
— Судорога ногу свела...
— Судорога? Странно! А почему у вас брючина
так раздулась?
— Опухоль. Нога, что ли, опухла...
172
— А вот я вам сейчас разотру ногу — и судорога
пройдёт.— Библиотекарша подошла ко мне.— Да вы
не стесняйтесь: у меня уж внуки такие, как вы.
— Не трогайте! Не трогайте мою ногу,— зашеп-
тал я.— Там воспаление...
— Воспаление хитрости, как говорит моя малень-
кая внучка.— С этими словами библиотекарша вы-
тащила книгу из моей левой штанины и потрясла ею
в воздухе.— Вы хотели похитить книгу, источник зна-
ний?! — воскликнула она.
— Я не хотел похитить... Я только Витьке пока-
зать... Вынести на минутку — и сразу обратно...
— Сейчас вот занесу вашу фамилию в наш «чёр-
ный список врагов книги» — и больше сюда не пока-
зывайтесь. На порог вас не пустим!..
Она достала из ящика мою тёмно-зелёную кни-
жечку, переписала все данные о бедном Диме в свой
«чёрный список» и буквально швырнула паспорт на
край стола.
А я молча взял его и поплёлся вниз...
Витька всё ещё петлял по вестибюлю. Заметив
меня,он испугался:
— Что случилось, а?
— Молчи, Нытик несчастный! Всё из-за тебя...
Из-за тебя нашего Диму больше никогда не пустят
в читальню. Никогда!.. И он умрёт необразованным
человеком! Понял?
ОДИН НА ДВОИХ
В очереди у кассы я оказался самым первым —
так что мог даже опираться на маленький деревян-
ный подоконничек. Само стеклянное окошко было
ещё закрыто, сквозь щёлку пробивался жёлтый элек-
трический свет, и было слышно, как кассирша штам-
пует билеты.
С другой стороны на деревянный подоконничек
173
В очереди у кассы я оказался самым первым.
опирался ещё и милиционер, следивший за поряд-
ком. Он был не похож на того милиционера, который
переписал в растрёпанный блокнот мой «адресочек»:
этот был гораздо нарядней — в фуражке с красным
околышем, в красных погонах и вообще весь какой-то
начищенный и выглаженный.
Милиционер был очень вежлив и внимателен к
людям, стоявшим в очереди за моей спиной.
— Очень прошу вас, товарищи, прижмитесь к сте-
не. Вам же удобнее будет: никто не заденет, не толк-
нёт (он именно так и сказал — «не толкнёт»). И не
волнуйте себя, пожалуйста. Билетов много, всем до-
станется.
Но я уже давно заметил, что даже самые воспи-
танные и вежливые люди как-то недоверчиво относят-
ся к нам, к мальчишкам. Словно мы обязательно
должны сделать что-нибудь плохое.
— Чего ты здесь разлёгся? — другим голосом,
будто в нём сидело два разных человека, сказал мне
милиционер.— Всё равно билетов не получишь.
Услышав эти слова, Витька, прятавшийся где-то в
уголке возле автомата, очень обрадовался и даже
глупо заулыбался: вот, дескать, ничего у тебя не по-
лучится. Сейчас вместе домой пойдём!
Я поверх маминых очков взглянул на милиционе-
ра, потом с презрением — на Витьку, вынул из боко-
вого кармана Димин паспорт и помахал им в воздухе.
— Тогда извиняюсь,— сказал милиционер и за-
шагал по вестибюлю.— Сейчас будем кассу откры-
вать, товарищи. Прижмитесь к стеночке, получше
прижмитесь.
Милиционер, заложив руки за спину, как победи-
тель, один расхаживал по вестибюлю, а все прижима-
лись к стенке. Наконец кассирша убрала фанерную
дощечку, закрывавшую окно, и по очереди пронёсся
радостный ветерок: «Дают! Дают!..» Очередь ожила,
зашевелилась
175
Я поверх очков взглянул на кассиршу, которая,
как все кассирши кинотеатров, была усталая, строгая
и не глядела на людей, а только — на билеты и
деньги.
— Какие у вас самые дешёвые? — спросил я, по-
верх очков изучая разложенные на столике синие би-
леты и план зала, в котором ещё не было зачёркнуто
ни одного места.
Кассирша подняла на меня глаза (это было очень
плохим признаком!) и каким-то безразличным голо-
сом процедила:
— Есть по двадцать.
Я протянул в окошечко двадцать копеек, запотев-
ших у меня в ладони. А взамен получил узкий синий
билетик на своё самое излюбленное место — в первом
ряду партера.
Когда Витька понял, что домой ему всё же при-
дётся идти одному, он очень загрустил:
— Ну во-от. Всегда так получа-ается...
Мы стояли в тёмном углу, возле автомата. Моло-
дой человек в пиджаке, зелёном, как скамейки на на-
шем бульваре, подскочил к телефону, быстро-быстро
набрал номер и заворковал:
— Мусенька, я достал самые лучшие места. Во-
семнадцатый ряд! Как ты любишь... Самая сере-
динка.
— Нашёл чем хвастаться,— тихо сказал я.— Во-
семнадцатый ряд! По пятьдесят, наверно. У меня вот
по двадцать — это я понимаю!
Витька вздрогнул:
— По двадцать? Ты по двадцать достал? Так,
значит, ещё двадцать копеек у тебя осталось? Ведь
десять-то ты со вчерашнего дня сэкономил... Чего же
ты мне билет не купил?
— Ой, не догадался!
— Ну да-а, не догада-ался. А ещё това-арищ на-
зывается. Теперь мне домой идти, да-а?..
176
Мне было стыдно перед Нытиком: «И как же я в
самом деле не догадался?»
— А ты чего сам молчал? — набросился я с доса-
ды на Витьку.— Где ты сам был раньше?
— Я думал, у тебя ничего не вый-ыйдет... Я думал,
не полу-учится... Да ещё по двадцать копеек... Откуда
я знал?
Вдруг несчастный Витик оживился:
— Слушай, Котелок, а если тебе ещё раз в оче-
редь стать? А? И мне билет достанешь. Тогда вместе
пойдём. А?
— Да как же я второй раз?.. Нельзя.
Витька ничего не ответил, а молча, опустив голову
и грустно постукивая себя портфелем по коленкам,
побрёл к выходу.
Мне стало жаль бедного Нытика. «И как же я не
догадался сразу попросить два билета? Очень уж
внимательно кассирша Димин паспорт разглядыва-
ла... Вот я и растерялся. Но что теперь делать? Не
идти же Витьке домой одному. Это нехорошо будет,
не по-товарищески как-то».
И я снова стал в очередь. Но уж не к окошку,
а в самый-самый конец. И по всем правилам, как тре-
бовал милиционер, прижался к стене. А ещё я при-
жался и даже слегка пригнулся для того, чтобы не
слишком вылезать вперёд и не попадаться на глаза
милиционеру. Но он, прохаживаясь перед очередью,
как полководец перед строем, всё же заметил меня:
— Вам что, молодой человек, одного билета ма-
ло? Спекулировать собираетесь?
— Н-нет... Я не спекулировать. Я товарищу оче-
редь занял.
— Товарищу? А где ваш товарищ? В Анапу уехал?
«При чём тут Анапа? — подумал я.— Вот радует-
ся, вот торжествует: думает, припёр меня к стенке в
прямом и переносном смысле! А я не поддамся!..»
— Товавиш мой в Анапу не ездил. Ему там де-
177
лать нечего. Вон он стоит.— Я преспокойно кивнул
на Витьку и вышел из очереди, как бы уступая ему
место. Побледневший от страха Витик прижался к
стене вместо меня.
— И ему тоже шестнадцать стукнуло? — немно-
го растерявшись, спросил милиционер.
— Ещё как стукнуло! — бодро соврал,я. В самые
трудные минуты на меня всегда находила отчаянная
храбрость.
— И какая мелкота пошла! — буркнул милицио-
нер. Он презрительно оглядел невысокого, а от страха
уж совсем съёжившегося Нытика.
Проверять у Витьки паспорт милиционер всё-таки
не стал: побоялся, что опять осечка выйдет.
Но кассирша-то обязательно потребует паспорт —
в этом я был уверен. Голова моя работала, как гово-
рится, с полным напряжением. А что-то внутри так
и подмывало не сдаваться, добиться своего.
Я незаметно сунул Витьке Димин паспорт и шеп-
нул:
— Покажешь кассирше. Только смотри не рас-
крывай, а так, издали помаши. Ясно?
— Я-ясно,— жалобным шёпотом ответил Нытик.
Он до того перетрусил, что ему уж, наверно, и в кино
идти не хотелось.
— А деньги? — вспомнил он.— По одному-то пас-
порту не дадут. Деньги нужны!
Я сунул ему в руку двадцать копеек.
— Ничего не полу-учится,— промямлил Витька.
Честное слово, смотреть на него было противно.
Через каждые две минуты он оборачивался и повторял:
— Вот уви-идишь, ничего не полу-учится...
Я бы с удовольствием вытащил несчастного Ны-
тика из очереди, отобрал у него паспорт и деньги.
Но у меня появился прямо какой-то спортивный инте-
рес: надо получить ещё один билет, обязательно надо!
Чтобы не видеть кислой физиономии Нытика, я от-
178
вернулся к двери и стал смотреть на улицу. А в это
время с грузовика в глубокую яму, вырытую на краю
тротуара, осторожно опускали развесистую липу с
длинными переплетёнными корнями и застрявшей в
них землёй. Железные пальцы подъёмного крана цеп-
ко держали дерево за ствол.
«А вот интересно, откуда привезли эту липу? —
подумал я.— И где она росла раньше? Наверно, где-
нибудь на краю пёстрой полянки. Слушала она себе
пение птиц и не думала, что привезут её сюда, на
шумную улицу, и посадят прямо напротив кинотеат-
ра. И что каждый вечер под её раскидистыми ветвями
вместо птичьих песен будут раздаваться одни и те же
слова: «У вас нет лишнего билетика? Лишнего биле-
тика нету?»
Мои мысли были прерваны громким возгласом
Нытика:
— Это мой паспорт! Мо-ой!..
Я обернулся и увидел ужасную картину: кассир-
ша привстала со своего места, от злости чуть не про-
сунула голову в узкое окошко и, потрясая раскрытым
Диминым паспортом, кричала:
— Я по этому паспорту уже продавала билет.
Где ты его взял? Говори, где!..
— Это мой паспорт. Мо-ой!..— бубнил бледный,
растерянный Нытик.
— Нет, не твой! Пока владелец не найдётся, не
отдам документ — и всё!..
Увидев, что Димин паспорт в опасности, я бросил-
ся к кассе.
— Владелец уже нашёлся! Нашёлся владелец!
Я тут...
— Ах, это ваш? А как же к нему попал?
— Н-не знаю...
— Не знаете? А может, он украл у вас?
При слове «украл» милиционер грозно двинулся
к кассе. Нытик съёжился. Надо было спасать его!
179
— Нет, он не украл. Вовсе не украл...— быстро
заговорил я, обращаясь то к кассирше, то к милицио-
неру.— Он не украл. Это я сам дал ему. Просто так,
на время... Поносить...
— Ах, поносить дали? — ещё сильнее возмути-
лась кассирша.— Так вы свой паспорт у администра-
тора получите. Вход с улицы, за углом.
Кассирша уселась на своё место.
Вся очередь весьма неодобрительно оглядывала
нас с Витькой. А одна ехидная гражданка, из тех, что
всегда вмешиваются в чужие дела, поджала свои тон-
кие губы-полоски и спросила:
— У вас, что же, молодой человек, один паспорт
на двоих? Очень оригинально!
Я снова навалился на знакомый уж мне деревян-
ный подоконничек.
— Отдайте мой паспорт. Отдайте!
Но кассирша не обращала на меня никакого вни-
мания. Она вновь глядела только на билеты и день-
ги да отрывисто повторяла:
— Вам какой ряд? Вам за какую цену?
— Отдайте мой паспорт!
Люди в очереди стали возмущаться и оттирать ме-
ня от окошка.
— Не мешайте, молодой человек. Не задерживай-
те очередь. Вам русским языком сказано: получите
у администратора!..
ПАСПОРТ В ПЛЕНУ
Итак, мой паспорт оказался в плену.
Администратор был взъерошенный, злой человек,
который, казалось, не спал двадцать ночей подряд.
Он сидел в маленькой голубой комнатке. В стене, за
его спиной, было проделано полукруглое окошко, за-
крытое голубой, под цвет комнаты, фанеркой. В окно
180
то и дело стучали, но администратор не открывал его,
а только пожимал плечами и произносил всё время
одну и ту же фразу: «Вот люди! Вот люди!..»
Войдя в комнату, я вздрогнул и спрятался за рас-
крытой дверью — так что со стула, стоявшего в угол-
ке, меня не было видно. На этом самом стуле сидел,
опираясь на палку с толстым гнутым наконечником,
мой сосед по читальне — добрый лысый дядя.
Администратор заметил меня, но не обратил ника-
кого внимания. Он пристально следил за своими
пальцами. А пальцы его барабанили по стеклу, ле-
жавшему на столе и уже треснутому во многих ме-
стах. «Добарабанился!» — подумал я.
Лысый дядя между тем говорил:
— Поймите, что ко мне приехал зять из Актюбин-
ска. Я не видел его уже пять лет!
Администратор продолжал барабанить, следя за
пальцами, словно боялся сбиться с мотива.
— Может быть, и ваша дочь скоро выйдет замуж.
И у вас тоже будет зять.
— Моя дочь учится в третьем классе,— буркнул
администратор, не поднимая головы.
— Ну, так она лет через десять выйдет замуж.
Стекло стало слегка потрескивать.
— Ну хорошо, хорошо... Допустим, ваша дочь
никогда не выйдет замуж и у вас вообще не будет
зятя.
Допустив это, администратор так хватил кулаком
по столу, что стекло разлезлось в стороны, как по
швам, по трём старым трещинам.
— Успокойтесь, пожалуйста,— мягко сказал лы-
сый дядя.
— Да что вы меня успокаиваете, как ребёнка!
В Москву каждый день приезжают десять тысяч
зятьёв, и я не могу всех их устроить вместе с тестя-
ми на девятичасовой сеанс. Не могу!.. Зятьёв — тыся-
чи, а сеанс — один. Идите сейчас —на дневной.
181
— Но мой зять приехал в командировку, и он не
может днём.
— А я не могу вечером!
Тут зазвонил телефон. Администратор снял труб-
ку, и лицо у него вдруг стало милым, приятным, а во-
лосы, казалось, причесались сами собой. «Нет, он, ка-
жется, прекрасно спит по ночам!» — подумал я.
— Здравствуйте, Лев Петрович,— замурлыкал ад-
министратор в самую трубку, точно боялся, что Лев
Петрович его не услышит.— Да. Пожалуйста, пожа-
луйста... Наши двери гостеприимно раскрыты для
вас. На любой! Конечно, на любой! Да хоть целый
ряд занимайте.
— Значит, у вас всё-таки есть билеты на девяти-
часовой сеанс? — раздался вдруг дрожащий голос дя-
ди, который в этот момент был не таким уж добрым.—
Льву Петровичу, значит, и без зятя можно, а
мне...
Администратор замахал руками: дескать, ладно,
получите свои билеты — только разговаривать не ме-
шайте!
Повесив трубку, он порылся в ящике стола, до-
стал оттуда маленький квадратный листик, поднял
глаза, чтобы найти ручку, и тут, наконец, обратил на
меня внимание:
— А вам что нужно?
Я подошёл поближе и увидел, что паспорт мой
преспокойно лежит на краю стола.
— У меня вот... отобрали...
Администратор поспешно схватил паспорт и пере-
ложил в ящик, точно я мог стащить его и убежать.
— Паспорт, молодой человек, вы не получите.
В школу отошлём!
— Отдайте паспорт... Я больше не буду. Никогда
не буду...— угрюмо пообещал я.
Тут лысый дядя, который снова стал добрым,
узнал меня и приветливо поднялся ко мне навстречу.
(82
— A-а, старый знакомый! Какими судьбами? За
что арестовали ваш паспорт?
Повернувшись к администратору, он прижал пал-
ку к груди и заверил:
— Мальчик не мог сделать ничего плохого.
— Он не мальчик! — зло отчеканил администра-
тор.— Был бы он мальчишкой — тогда другой раз-
говор. А то ведь вполне взрослый, самостоятельный
человек. Паспорт уже имеет!
Господи, и как же мне надоели эти разговоры:
«Был бы он мальчишкой — тогда другой разговор...»
Как я хотел поскорей положить паспорт на место,
в восьмой том Малой советской энциклопедии, и по-
скорей вернуться в свои милые и симпатичные три-
надцать лет! Как я хотел!.. Но сделать это было не
так-то легко.
— Хорошо. Допустим, что он взрослый человек,—
продолжал заступаться за меня добрый дядя.— Но
он всё же не мог совершить ничего дурного. Я видел
недавно, с каким подлинным упоением читал он кни-
гу. А человек, любящий литературу, не способен на
дурные поступки. Не спо-со-бен! Литература подни-
мает, возвышает, очищает... Тут какая-то ошибка. Он
не мог сделать плохого.
— Ошибка? Не мог сделать?! — Администратор
с жалостью взглянул на лысого дядю: как, мол, плохо
вы разбираетесь в людях.— Да он, если хотите знать,
передал этот паспорт какому-то своему дружку, не
достигшему положенных шестнадцати лет, чтобы тот
незаконным путём купил билет в кассе!
Добрый дядя взглянул на меня, как бы спраши-
вая: «Неужели вы это сделали?» Я опустил голову.
Видя моё смущение, администратор совсем уж разо-
шёлся:
— Не получит он свой паспорт. Не получит! Учить
их надо!
— Совершенно справедливо,— подхватил добрый
183
дядя.— Надо учить! Вот и давайте лучше побеседуем
с молодым человеком. Может быть, нам удастся убе-
дить его, перевоспитать.
— Здесь не детский сад! И не исправительная ко-
лония!— хмуро возразил администратор.
А я стоял и упрямо повторял:
— Отдайте мой паспорт. Отдайте!..
— С юридической точки зрения, вы не имеете пра-
ва отбирать у него паспорт. Вот побеседовать, объяс-
нить, даже в крайнем случае сообщить в школу...
За этот «крайний случай» и ухватился админи-
стратор. Перебив доброго дядю, он сказал:
— Ладно. Хорошо. Паспорт я ему отдам. Но в
школу позвоню обязательно!
— А вот мы побеседуем с молодым человеком,
обратимся к его совести,— не отступался добрый дя-
дя.— И тогда, быть может, отпадёт необходимость в
вашем звонке.
— У этих сорванцов нет никакой совести! — вы-
ходил из себя администратор.— И ни к чему нам с
вами обращаться. Просто ни к чему! Вы — культур-
ный человек, газеты читаете, наверно. А что там пи-
шут? «Не проходите мимо! Не проходите мимо!» Авы
проходите и даже, можно сказать, пробегаете. Навер-
но, ещё прикуривать детям на улице даёте и билеты у
них покупаете по двойной цене. Знаем мы таких! Чи-
тали! Хватит!
— Вот именно: хватит! — поднялся добрый дя-
дя.— Довольно. Вы — сторонник карательных мер,
а я — воспитательных. И мы с вами никогда не догово-
римся. Я вот уж второй раз сегодня наблюдаю, как
этого молодого человека ругают, но даже не пытают-
ся побеседовать с ним по-человечески, объяснить...
— Мне некогда тут болтать со всякими сорванца-
ми,— ответил администратор.
— А чем вы так уж заняты, интересно знать? —
с ехидством, которого я уж никак не ожидал от него,
184
спросил добрый дядя,— Билеты Льву Петровичу орга-
низуете?
— Уж не вам, по крайней мере!..
Я понял, что ни добрый дядя, ни его зять из Актю-
бинска сегодня в кино не попадут. И всё из-за меня!
Администратор достал мой паспорт из ящика и,
держа его в руке, спросил:
— Так какой номер вашей школы?
Я мог бы, конечно, назвать любой номер. Любой!..
Но я так много хитрил и обманывал в этот день, что
мне вдруг очень захотелось сказать правду. Да и пе-
ред добрым дядей было неудобно: ведь он так верил
в возможность моего исправления! И я назвал номер
своей школы, как-то даже не подумав в ту минуту,
что опасность грозит вовсе не мне, а Диме. Ни в чём
не повинному Диме!
Администратор с недоверчивой улыбочкой заше-
лестел страничками Диминого паспорта. Добрался
до прописки и стал изучать её, чуть не разглядывая
на свет.
— Да... По району совпадает. Странно!..— ска-
зал он.— Завтра же позвоню директору школы. Учить
таких надо!
Добрый дядя смотрел на администратора с жало-
стью, как на какого-нибудь конченого человека.
— Эх, не верите вы людям! А ведь столько, навер-
но, разных фильмов видели. Могли бы уж научиться!..
Не дожидаясь ответа, он вышел из маленькой
комнаты, зло постукивая своей палкой. И совсем да-
же забыл о билетах на девятичасовой сеанс — вот до
чего рассердился!
А я, спрятав Димин паспорт в боковой карман
курточки, тоже поплёлся вслед за ним.
Добрый дядя нарочно шёл очень медленно, чтобы
я мог догнать его. А когда я догнал, он остановился
и сказал:
— Вот вы, молодой человек, читали сегодня кни-
185
гу двух блестящих сатириков. Читали? И вполне за-
конно восторгались ею. А не подумали вы о том, что,
будь эти сатирики сейчас живы и узнай они о вашем
сегодняшнем поступке, вы бы вполне могли стать ми-
шенью для их беспощадного пера. И очень даже удоб-
ной мишенью!
Добрый дядя не знал, что я уж давно сделался
такой мишенью: ведь не зря же, оказывается, Дима
сравнивал меня с «великим комбинатором»!
Я ничего не ответил, а только низко опустил голо-
ву и поплёлся дальше. А он, видно, пожалел меня и
постучал своей палкой, требуя, чтобы я вернулся.
— А вообще-то, молодой человек, запишите те-
лефон одного моего друга по гимназии и коллеги —
специалиста в области желёз внутренней секреции.
Он поможет вам... Как бы это сказать?.. Ну, подра-
сти немного... Окрепнуть! И в плечах стать пошире.
А то вы несколько хилы для своего возраста. Да-да...
несколько жидковаты...
«ХВАТИТ С НАШЕГО ДИМЫ, ХВАТИТ!..»
Витька ждал меня на улице. Он бродил вдоль ки-
нотеатра, волоча портфель чуть не по тротуару и пе-
чально постукивая им то по одной, то по другой ноге.
Вид у него был самый виноватый.
— Всё из-за меня-я? Да-а?..
Я махнул рукой.
— Пошли домой. Там разберёмся.
— Домо-ой? А как же билет?
И тут только я вспомнил, что в кармане у меня ле-
жит билет на очередной сеанс.
— В кино я не пойду. Иди сам, если хочешь.
Я протянул Витьке билет. Он осторожно взял его,
потом вернул мне. Потом снова взял и стал разгля-
дывать все печати и штампы, которыми, словно ка-
186
кой-ниОудь лиловой татуировкой, был разукрашен
весь билет.
— Не-ет, один я не пойду. Давай продадим луч-
ше. За двадцать копеек сразу купят.
— Продавать?! — набросился я на Витьку.— Как
ты сказал: продавать? Нет уж, хватит! Хватит с на-
шего Димы на сегодня!
— А при чём тут ваш Дима?
— Очень даже «при чём»! Подумают, что мы спе-
кулируем, задержат, а влетит снова нашему Диме.
Хватит!
Я со злостью разорвал билет на мелкие синие кло-
чочки и, как говорится, развеял их по ветру.
* * *
«Бедный Дима!—думал я ночью, ворочаясь с бо-
ку на бок, и вздыхал.— Бедный!..»
Дима уже дважды интересовался, почему я не
сплю и не получил ли я случайно двойку. Потом он
спросил, не выдал ли я себя где-нибудь за участника
экспедиции в Антарктиду. Дима был уверен, что я
способен решительно на всякую выдумку. Не дождав-
шись моего ответа, он еле слышно и безмятежно, как
младенец, засопел носом.
Если бы он знал, что его ждёт завтра! Пришлют
домой штраф — это раз. Не пустят в читальню — это
два. Пожалуются директору школы — это три. Ну,
штраф — ещё полбеды. Несколько дней не буду зав-
тракать— мне ведь не привыкать! — и всё уплачу.
А как быть с читальней и с директором школы?
Надо завтра всё же рассказать Диме. Нет, не зав-
тра, а сейчас же, сию минуту! Я вскочил с кровати,
прошлёпал по полу и тихо дотронулся до Диминого
плеча.
— Ты не спишь?
Идиотский вопрос! Как будто я не видел, что он
187
спит как убитый. Ещё два-три энергичных толчка —
и Дима ожил. Он открыл глаза. И, как всегда бывает
со сна, не сразу понял, где он и что с ним происходит.
А потом во всём разобрался и преспокойно спро-
сил:
— Что? Опять какая-нибудь идея?
Мне и по ночам иногда приходили в голову идеи,
наедине с которыми я никогда не мог оставаться до
утра. Я будил Диму и рассказывал ему о своих пла-
нах. Но он их никогда не мог оценить по достоинст-
ву, а всегда называл «бредом» или ещё более стран-
но и грубо — «собачьей чушью».
Но сейчас дело было весьма серьёзным.
— Димочка, я должен рассказать тебе...
— Завтра, завтра!
188
Если бы он знал, что будет завтра!..
Шлёпая обратно в постель, я думал о том, что но-
сить паспорт в кармане и считаться совершеннолет-
ним человеком — это, в общем, не такое уж простое
дело. Да, совсем не простое!
» * »
Директор нашей школы Елена Кирилловна си-
дела в маленькой комнате за маленьким столом.
С одной стороны был телефон, а с другой — развёр-
нутый, словно книжка на деревянной подставке, ка-
лендарь. Мне даже показалось странным, что всё это,
вместе взятое, называлось не просто скромной комна-
тушкой, а очень солидно — кабинетом директора.
Елена Кирилловна была такая же невысокая и
полная, как вчерашняя библиотекарша, такая же се-
дая и такая же полудобрая-полустрогая.
Ещё в канцелярии школы, которая была как бы
приёмной перед кабинетом директора, я поклялся
себе быть твёрдым, смелым и сознаться во всём до
конца. Но как только Елена Кирилловна подняла на
меня свои строгие и немного удивлённые глаза, я сра-
зу понял, что сказать всю правду не смогу ни за что
на свете. Я переступал с ноги на ногу, как журавль в
зоопарке, оглядел подоконник, который был весь
уставлен работами наших кружков «Умелые руки», и,
наконец, тихо-тихо спросил:
— Елена Кирилловна, вам ещё сегодня не зво-
нили?
Она вдруг громко рассмеялась и почему-то схва-
тилась при этом за сердце.
— Не звонили, говоришь? Да у меня телефон во-
обще не умолкает. Голосит себе целый день и разре-
шения не спрашивает.
Словно желая подтвердить, что Елена Кириллов-
189
на говорит правду, телефон бодро зазвенел. Голос
у телефона и в самом деле был слишком громкий для
такой маленькой комнатки.
— Ну вот, лёгок на помине!
Елена Кирилловна сняла трубку — и сразу по-
мрачнела.
— Нет, нет, обсуждать это по телефону не буду.
Чтобы поговорить о своём сыне, о судьбе сына, вы
обязаны найти время и прийти в школу. Обязаны!
«Ну, если она родителей так отчитывает,— поду-
мал я,— то что же будет со мной? Что будет?!»
Рассерженная телефонным разговором, Елена
Кирилловна и ко мне уже обратилась гораздо строже:
— Так о каком звонке ты говоришь?
— Из «Авангарда»...
— Откуда?
— Ну, из кинотеатра...
Елена Кирилловна вновь повеселела.
— Разве директоров стали приглашать на новые
фильмы? Это бы неплохо было! А то в очереди не до-
стоишься.
Я через силу заулыбался, показывая, как это бы-
ло бы хорошо, если б директоров школ прямо по те-
лефону приглашали в кино. Но улыбался я не-
долго.
— Что же мне должны были сообщить из «Аван-
гарда»?— снова строго, по-деловому спросила Елена
Кирилловна.
— Про моего старшего брата. Про Диму Кот-
лова...
— Это из девятого «А»? Знаю. Хороший у тебя
брат.
— Он-то сам по себе хороший...— залепетал я.—
А получилось с ним нехорошо. То есть не с ним... а с
одним другим человеком... Понимаете?
— Ничего не понимаю.
— Ну в общем, вам скажут, что Дима передал
190
свой паспорт одному своему другу, чтобы тот тоже
купил билет...
— А разве у нас билеты стали по паспортам про-
давать? Вот что значит редко в кино ходить,— совсем
от жизни отстала.
— Да нет,— успокоил я Елену Кирилловну.—
Это не всем. А только нам, кому ещё шестнадцати лет
не исполнилось. Понимаете?..
Елена Кирилловна задумчиво подпёрла подборо-
док кулаком, а пальцами другой руки стала бараба-
нить по стеклу, лежавшему на столе. Но только
барабанила она не так зло, как администратор в
«Авангарде», а очень легко и еле слышно, словно и
пальцы её вместе с головой тоже о чём-то задума-
лись, что-то соображали.
— Та-ак... Начинаю понимать,— медленно сказа-
ла Елена Кирилловна.— Неужели Дима Котлов мог
пойти на такой поступок?
— Нет, он не мог пойти! И не пошёл! И никогда
не пойдёт!.. Честное слово, никогда не пойдёт! —
стал я горячо защищать бедного Диму.— Это был
не наш Дима... А совсем другой мальчик из нашей
школы...
— Разве в нашей школе есть ещё один Дима Кот-
лов?— удивилась Елена Кирилловна.— Кот-лов...
редкая фамилия!
— Не знаю... Наверно, больше нету... А того, дру-
гого мальчика, который паспорт передавал, совсем
не Димой звали.
— Не Димой? Но как же к этому другому маль-
чику из нашей школы попал Димин паспорт? Украл
он его, что ли?
— Нет, нет, он не украл. Не украл! Он просто
взял на время... Поносить...
— Чужой паспорт? И Дима об этом знал?
— Нет, он ничего не знал!
— А ты?
191
*— Я?.. Тоже не знал... то есть я догадывался... Но
только так... слегка... Совсем немножко догадывался.
Понимаете?
— Хочу понять.— Елена Кирилловна подпёрла
подбородок сразу обоими кулаками.— Значит, один
мальчик, как ты говоришь, не украл, а просто взял
без спросу поносить Димин паспорт. Ходил с ним по
городу, купил по нему билет в кино да ещё передал
его своему товарищу.
— Ну да! — обрадовался я.— Всё правильно! Вы
всё поняли!
Елена Кирилловна взглянула на меня так, что я
сразу перестал радоваться.
— А кто же, интересно узнать, этот великий изо-
бретатель?
— Один мальчик...
— Твой товарищ?
— Нет, он не мой товарищ... Он мой знакомый.
Но не товарищ... То есть чей-нибудь он, может быть,
и товарищ... А для меня — просто знакомый... И всё...
— Так надо же немедленно сообщить об этом
твоём «не совсем товарище» в милицию: он, может
быть, и сейчас ходит по городу с чужим паспортом и
творит неизвестно что!
Елена Кирилловна уже дотронулась до телефон-
ной трубки, но я, наверно, так изменился в лице, что
рука её вздрогнула и соскочила с телефона.
— Не надо звонить в милицию...— тихо сказал
я.— Не надо. Он ведь уже не ходит с паспортом. Этот
мальчик... Он уже вернул его на место. И паспорт
лежит себе преспокойненько в шкафу. Честное слово,
положил обратно.
— А ты откуда знаешь?
Я видел...
— Видел? И почему же не схватил, не задержал
его — нечестного человека, который причинил такую
неприятность твоему брату?
192
—’ Я не успел схватить. То есть я схватил, а он
сразу взял и вырвался...— И для большей убеди-
тельности я добавил: — Чуть рукав его у меня в ку-
лаке не остался!
— Здорово ты схватил! А кто же всё-таки этот
таинственный мальчик?
Я опустил голову и снова стал по-журавлиному
переминаться с ноги на ногу. «Хоть бы телефон по-
звонил, что ли?» — с тоской думал я. Но, всегда та-
кой голосистый, телефон тут, как нарочно, умолк.
Настроение у меня было плохое. Ведь я шёл к ди-
ректору, чтобы сказать правду, а получилось так,
что ещё сильней заврался и окончательно всё запу-
тал.
Елена Кирилловна вдруг улыбнулась и показала
сразу все свои красивые белые зубы.
— Ты не хочешь выдавать товарища? Правильно.
Не выдавай. Приходи с ним вместе ко мне. Я буду
здесь часов до семи вечера. И мы оба с ним потол-
куем. Хорошо потолкуем, чтобы он всё понял... А то
ведь ещё и не до того додумается! Надо его вовремя
остановить. Как ты думаешь?
— А он уже сам остановился! — стал я убеждать
Елену Кирилловну, для чего-то приподнимаясь на
цыпочки и прижимая руки к груди.— Он уже всё дав-
но понял! И сам остановился... Он ведь хороший...
Ну, неплохой парень... И он больше не будет до-
думываться до плохого, а только до одного хоро-
шего!..
— Он тебе обещал, что ли?
— Ну да! Честное пионерское дал!
— Отлично. И всё-таки вы с ним приходите ко
мне. Сегодня же приходите. Договорились, Сева?
Я буду ждать вас. До семи часов вечера.
7
РОВНО В СЕМЬ
В тот же день одна наша соседка очень удивля-
лась на кухне:
— Что это случилось с нашим Севооборотом?
(Так «остроумно» — Севооборотом, а иногда даже
Севообормотом — звал меня соседкин муж, извест-
ный всему дому шутник, который очень хвастался
своим агрономическим образованием.) Что случилось
с нашим Севочкой? Раньше он, если замечали, ни-
когда не ходил открывать парадную дверь — хоть до
утра звони, хоть руками стучи, хоть ногами колоти!
А сегодня на каждый звонок выскакивает. Светопре-
ставление!
Я и правда выбегал на каждый звонок: ведь я
знал, что сегодня обязательно должны принести
штрафную повестку, а она ни в коем случае не долж-
на была попасть в руки к Диме или вообще к кому-
нибудь, кроме меня.
«Вот бы Дима ушёл сейчас из дому!» — мечтал я.
Но Дима, кажется, вовсе не собирался уходить.
Удобно устроившись на диване, он решал какую-то
шахматную задачу. Перед ним, на самой большой
подушке, до которой мама и дотрагиваться запре-
щала, лежал раскрытый на последней, странице но-
мер «Огонька» и шахматная доска, в одном уголке
которой одиноко притаились четыре фигурки. Дима
ерошил волосы, поправлял очки и чесал свой заты-
лок так, что мне казалось, он доскребётся в конце
концов до самой коры головного мозга. Но задача,
как назло, не решалась. «А вот мы так пойдём,— бор-
мотал себе под нос Дима.— А вот если мы так попро-
буем?..»
Каждый раз, возвращаясь в комнату после оче-
редного открывания дверей, я, словно невзначай, со-
общал:
— Говорят, на улице погода замечательная!
194
— Вот ты пойди и погуляй,— не отрываясь от
доски, советовал мне Дима.
«Сам пойди погуляй!» — про себя огрызался я.
И продолжал вслух:
— А вот сейчас Пётр Ефимович пришёл. Говорит,
скворцы уже прилетели и все почки за одну ночь по-
лопались. Два часа, говорит, по улицам бродил, не-
взирая на ревматизм.
— Делать нечего твоему Петру Ефимовичу.
Но я не сдавался:
— Я вот сейчас Лидии Кондратьевне дверь откры-
вал. Пошла, говорит, за ботиночками для Борьки, три
часа по городу проходила — и забыла купить: такой
воздух на улице. Прямо опьяняющий!
195
На самом деле Лидия Кондратьевна просто не
нашла для своего трёхлетнего Борьки подходящего
номера и вовсе не восторгалась погодой, а на чём свет
стоит ругала «торговую сеть».
Но вот Дима радостно смахнул фигуры с доски на
диван, схватил подушку и подбросил её под самый
потолок (видела бы это мама!).
— Эврика! Эврика!.. Упорство горы сокрушает!
Он побежал в коридор, к телефону, чтобы сооб-
щить своему другу Кольке об очередной «сокрушён-
ной горе». И как раз в эту минуту раздался длинню-
щий звонок в парадную дверь. Никто из наших
соседей так не звонил. Я бросился открывать. Ну,
ясно! Всё! Конец! Попался! На площадке стоял' по-
жилой небритый почтальон-мужчина с той особенно
толстой сумкой на боку, в которой разносят не письма
и не газеты, а деньги, разные важные квитанции и
повестки. Дима был совсем рядом, у телефона, а поч-
тальон держал в руке повестку — небольшую, жёл-
тенькую и очень ехидную.
— Это мне, это мне,— зашептал я, прямо выры-
вая повестку у него из рук.— Давайте я распишусь.
И быстро-быстро расписался в каком-то разлино-
ванном журнальчике на глазах у растерявшегося
почтальона.
Но тут вмешалась наша соседка — жена знамени-
того шутника с высшим агрономическим образовани-
ем, по имени Калерия Владимировна.
— Кому здесь почта? — поинтересовалась она,
вытирая руки о фартук.
Я замахал повесткой:
— Мне, мне... Не беспокойтесь, пожалуйста.
— Да, гражданину Клячину,— охотно подтвер-
дил почтальон.
— Не Клячину, а Клячину,— поправила соседка:
она очень не хотела сознаваться, что её фамилия
произошла от такого некрасивого слова — «кляча».
196
.УТ”
И вдруг, сообразив, в чём дело, она закричала: — Так
это же нам! Посылка!.. Мандарины из Самарканда!
Я жду эти мандарины, как свежего воздуха, а он
схватил их и держит в руке.— Она выхватила у меня
повестку, чуть не разорвав её при этом на мелкие
клочки.— Теперь мне всё ясно! Теперь я понимаю,
почему письмо от дяди из Архангельска идёт уже
вторые сутки. И куда девалась позавчерашняя «Ве-
чёрка»!..
— Она по воскресеньям не выходит! — только и
мог я крикнуть в ответ. И скрылся в комнате.
Я слышал, как Дима долго извинялся за меня пе-
ред соседкой, и она отвечала ему:
197
— Нет, Дима, к вам я ничего не имею. Никаких
претензий. Вы вполне интеллигентный молодой че-
ловек.
Вслед за этим «молодой интеллигент» появился
в комнате и поплотней прикрыл дверь, что значило:
«Жди серьёзного разговора!»
•— Зачем ты схватил повестку? — начал Дима.
— Я думал, что это нам...
— Как же ты мог «думать», когда там по-русски
написано: «Клячину»?
— А что я, обязан все слова от начала до конца
читать, что ли? Я посмотрел на первую букву и на
последнюю, вижу — «К» и «У». Я и подумал, что
«Котлову».
— Оригинальный метод чтения,— съехидничал
Дима.— Ты, может, скоро будешь в каждом слове
только одну первую букву читать! Замечательная по-
лучится рационализация:скоростное чтение!
Я отбивался очень вяло, потому что, честно гово-
ря, мне за эти два дня смертельно надоело врать.
Я старался выпутаться из всего этого вранья, но од-
на ложь незаметно цеплялась за другую, одна выдум-
ка тянула за собой ещё десять. И я ничего не мог
поделать.
— Ты безнадёжный человек,— сообщил мне в
конце нашей беседы Дима.— Надоело с тобой раз-
говаривать. Пойду в читальню.
Час от часу не легче! Шутка сказать: пойдёт в чи-
тальню! Да кто его туда пустит?!
Я схватил Диму за руку.
— Зачем тебе идти в читальню? Что там интерес-
ного? И потом, ты уже устал... Вон какой бледный!
Пойди лучше в Сокольники, на выставку собак. Там
знаешь какая выставка! Говорят, есть такие страш-
ные псы, что собака Баскервилей по сравнению с ни-
ми просто жалкий щенок.
Дима только плечами пожал.
198
— А вот в Парке культуры, между прочим, от-
крыли выставку женского платья,— сообщил я.— Сам
по радио слышал...
Брат посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
Что было делать? Как задержать Диму хоть на
пятнадцать минут? А потом, я знал, придёт с работы
папа, начнётся разговор о международных событи-
ях— и Дима сам забудет про читальню.
Я взглянул на наши стенные часы с пожелтевшим
от старости циферблатом и снова схватил Диму за
рукав.
— Ой, сейчас ведь будут «Последние известия»!
И сводка погоды на завтра. А вы завтра как раз на
массовку собираетесь. Значит, надо послушать!
— Сам послушай, а потом мне расскажешь.
— Я могу чего-нибудь не расслышать... или за-
быть! Ведь ты же сам говорил, что я безнадёжный че-
ловек. Вот!
— Да, на тебя надежда плохая,— согласился
Дима и присел на диван.
Замысловатая старинная стрелка с резными то-
ненькими прожилками и заржавленными бугорками
приближалась к семи. Вот уж и голос диктора, слов-
но напоминая мне о чём-то важном, предупредил:
«Товарищи, проверьте ваши часы!» Радио на миг за-
молчало, потом из репродуктора стали падать такие
знакомые глухие удары...
И тут я вскочил со стула. Семь часов!.. Без одной
минуты семь! Меня ждёт Елена Кирилловна. Вот
сейчас она тоже проверит по радио часы и уйдёт из
маленькой комнаты, которая так солидно именуется
«кабинетом директора». Я пулей помчался в коридор.
Слава богу, телефон был свободен. Возле него на
жёлтом ботиночном шнурке косо висела телефонная
книга. Я отыскал букву «Ш», потом слово «Школа»,
потом среди сотен школьных номеров — номер своей
школы и набрал его дрожащей рукой.
199
— Елена Кирилловна? Это я, Сева Котлов...
— Почему же не пришёл твой товарищ? Этот та-
инственный мальчик...
— Он приходил! Приходил, Елена Кирилловна.
И вы видели его... Утром, помните? И он уже всё по-
нял. Честное слово!
Елена Кирилловна строго сказала, чтобы этот
мальчик, то есть я сам, завтра ещё раз зашёл к ней
для очень серьёзного разговора. Она так сказала...
Но я не испугался! Я даже обрадовался. Да, да, об-
радовался! Мне вдруг показалось, будто с плеч у ме-
ня свалилось что-то очень тяжёлое, такое тяжёлое,
что даже пол под ногами слегка покачнулся.
— Ладно, Елена Кирилловна. Конечно! Он... то
есть я... Обязательно зайду!..
Соседка с кухни крикнула, что «если с таким
остервенением вешать трубку, так рычаг скоро отле-
тит и окажется на полу». Но я ничего не ответил
соседке. Я легко и весело зашагал в комнату, хотя
разговор мне там предстоял совсем не лёгкий и, уж
конечно, не весёлый...
«ТАЙНЫЙ СИГНАЛ БАРАБАНЩИКА»,
ИЛИ КАКЯ ВЕЛ ДНЕВНИК
10 ноября 1957 года
Вчера вечером, когда я слонялся без дела по ко-
ридору, мама сказала:
— Займись-ка лучше дневником. Это очень хоро-
шее дело! Каждый день записывай в тетрадку всё
самое важное. А когда-нибудь, через много-много лет,
тебе будет очень интересно прочитать её своим детям
или даже внукам и вспомнить, как ты был маленьким.
— Не маленьким, а школьником среднего возрас-
та!— поправил я маму.— Так ведь и в книгах пишут:
«Для среднего школьного возраста».
201
— Ну, пусть так,— согласилась мама.— Только
пиши о себе всю правду, ничего не сочиняй. А то тебе
же самому будет неинтересно читать свой дневник,
если в нём будет неправда.
— Через много-много лет я уж забуду, правда это
была или неправда...
— Ничего ты не забудешь: детство никогда не за-
бывается.
Ну, маме это, конечно, виднее!
Доставая из ящика чистую тетрадку, я думал:
«А может быть, я стану не просто взрослым, а каким-
нибудь знаменитым человеком? Все люди сразу захо-
тят узнать разные подробности о моём детстве. И вот
эта самая тетрадка в клеточку им поможет. Тогда уж
она будет храниться не в моём сломанном ящике,
который можно открывать только щипцами да плос-
когубцами (голыми руками его не возьмёшь!), а где-
нибудь в музее, под стеклом».
Для начала я изрисовал всю обложку и края пер-
вой страницы человеческими головками, фигурками
животных, хвостатыми росписями.
Первую фразу я начинал три раза и три раза на-
рочно зачёркивал: я знал, что так именно поступают
со своими рукописями всякие знаменитые писатели и
поэты.
Но что делать дальше, я не знал. Тогда я пошёл
в библиотеку и набрал много толстых и тонких книг.
Это были дневники известных людей: путешествен-
ников, учёных, писателей... Они все очень подробно
описывали в дневниках свою жизнь и жизнь ближай-
ших родственников. Прямо изо дня в день: и кто что
сделал, и кто что подумал, и кто что кому сказал. Они
и природу описывали, и все свои мысли, и настрое-
ния. И я так буду делать.
Потом я почитал Димин дневник, который лежит
в нашем книжном шкафу. Ну, Дима пишет главным
образом о книгах, которые он прочитал, и о между-
202
народных событиях, и о своей общественной работе.
Мне кажется, это не очень интересно записывать.
О международных делах можно будет потом, через
много-много лет узнать из газет или журналов. А в
дневнике уж лучше писать о собственной жизни.
Я попросил всех наших домашних — и маму, и
папу, и брата Диму — помогать мне, проверять
иногда мой дневник. И сразу приступил к делу: сде-
лал в тетрадке эту самую первую запись.
11	ноября
Сегодня, ровно в 10 часов 20 минут утра, мне в го-
лову пришла гениальная идея: посадить Лёльке
Мухиной в парту живого ежа! То есть я не сразу
дошёл до этого. Сперва я хотел сунуть ей живо-
го ужа.
Это случилось опять на уроке немецкого языка,
у той же самой Анны Рудольфовны. Лёлька зачем-то
полезла в парту. А там лежала мокрая тряпка, кото-
рой доску вытирают. Лёлька со страху так заорала,
что из соседнего класса прибежали две девчонки: не
случился ли с кем-нибудь приступ аппендицита?
Потом Анна Рудольфовна целых пол-урока объ-
ясняла нам, что трусость — это очень плохое челове-
ческое качество. Й что Бетховен в своём музыкаль-
ном произведении «Эгмонт» как раз воспевал
смелость, а трусость никогда и никто на свете не вос-
певал. Всё это Анна Рудольфовна объясняла нам на
немецком языке, чтобы «приучить нас к разговорной
речи». Но так как мы к разговорной речи ещё не при-
учились, она почти каждую фразу со вздохом пере-
водила на русский язык.
Так прошло пол-урока — и меня не спросили!
Тогда я и подумал: как же завизжит Лёлька, если
сунуть ей в парту не какую-то мокрую тряпку, а само-
203
го настоящего живого ужа! «Надо,— решил я,—
сперва вынуть чернильницу».
Сидит-сидит Лёлька на уроке — и вдруг через
кругленькое отверстие в парте появляется змея. То
есть это Лёлька будет так думать, что змея, а на са-
мом деле это будет обыкновенный уж из нашего с
Витиком-Нытиком живого уголка.
Тут уж Анне Рудольфовне придётся»читать лек-
цию о смелости не меньше урока. А может, и пере-
менку прихватит!
Но потом я подумал: если сунуть ужа в начале
большой перемены, когда все убегают из класса, он
за двадцать минут может преспокойно уползти и не
появиться в круглом отверстии для чернильницы.
Нет, лучше посадить в парту живого ёжика: он заснёт
себе в темноте, а иголки его и во сне колются.
Решено: не буду сегодня учить немецкого! Ведь
завтра вместо урока будет настоящий спектакль!
12	ноября
Сегодня, в самом начале большой перемены, я
сделал всё, как было задумано. Положил Лёльке
в парту своего ежа, которому мой брат Дима дал
очень странное имя — Нигилист. Я поинтересовался,
кто это такие — нигилисты и за что Дима так обозвал
ёжика, которого я сам нашёл в лесу прошлым летом.
«За то, что он никого не признаёт и всех подкалы-
вает!»— ответил Дима. Мама называла ёжика «Сев-
кой номер два», потому что я, по её мнению, тоже
иногда бываю колючим. А мы с Витиком-Нытиком
называли его просто Борькой. В общем, у ежа было
целых три имени, и он ни на одно из них не откли-
кался.
Значит, положил я своего колючего Борьку в пар-
ту. И не просто в парту. Я засунул его прямо в
204
мухинский портфель, оказавшийся довольно-таки
вместительным, и запер на блестящий серебристый
замочек.
Ёжик не уж: он не выползет из Лёлькиного порт-
феля!
Счастливый как никогда, побежал я на большую
перемену.
Целых двадцать минут я носился по этажам и
даже спустился вниз, где занимались первоклассни-
ки. Я даже изучил всю их стенгазету, в которой было
всего две маленькие заметочки, написанные огром-
ными печатными буквами, и много разных картинок,
нарисованных цветными карандашами: дома, похо-
жие на сундуки с широкими трубами и толстыми хво-
стами дыма; пароходы с такими же трубами и хво-
стами, паровозы — тоже с трубами и тоже с хвоста-
ми. Я уж давно заметил, что малыши очень любят
рисовать трубы и дым. И почему бы это? Тут ракеты
летают, атомные электростанции строятся, а у них
дым столбом!
В общем, я старался сделать так, чтобы поскорей
промчалась большая перемена: уж очень мне не тер-
пелось узнать, что произойдёт на уроке.
А случилось совсем неожиданное.
Я ничего не слышал и ничего не видел, кроме рук
Лёльки Мухиной. А они, эти маленькие, беленькие
ручки, полежали немного на крышке парты, словно
отдохнули после перемены, потом поправили волосы,
а потом... Потом полезли в парту за учебником. Я за-
таил дыхание: «Что сейчас будет?!» Вот Лёлькины
руки скрылись внутри. Вот сейчас... Сейчас Лёлька
вскочит и завопит на весь класс, на всю школу, на
всю улицу! И все ребята тоже вскочат и побегут на
помощь Лёльке. А потом увидят нашего мирного
Борьку и будут долго-долго хохотать. Вот сейчас,
сейчас... Но ничего такого не произошло. Лёлька пре-
спокойно достала учебник, по-девчачьи аккуратнень-
205
ко завёрнутый в белую бумагу. Открыла нужную-
страницу и стала водить пальцем по строчкам.
Я не верил своим глазам! Как же так?! Ведь Борь-
ка лежал в портфеле поверх всех учебников и тетра-
док. Она не могла, просто не могла не наткнуться на
его колючки! И всё-таки, словно желая ещё больше
удивить меня, Лёлька снова полезла в портфель
и достала оттуда тетрадь с аккуратной розовой лен-
точкой и такой же аккуратной розовой промо-
кашкой.
Это было какое-то чудо!
Чтобы я не так уж сильно удивлялся, Анна Ру-
дольфовна сказала:
— Котлов, раскройте учебник и работайте вместе
с нами!
Я сунул руку в свой портфель... И вот тут дей-
ствительно раздался крик! Но вовсе не Лёлькин,
а мой собственный. Я вскочил на ноги и стал дуть на
руки. И все ребята повернулись ко мне. А Анна Ру-
дольфовна даже поднялась со своего стула.
— Что у вас такое, Котлов?
— Тут эти... Ну, как их?.. Которые колются...
Гвозди! — сказал я, посасывая уколотые пальцы.
Лёлька Мухина жалостливо покачивала головой.
Чтобы ребята перестали наконец вертеть головой,
Анна Рудольфовна решила вызвать меня к доске: там
уж меня все сразу увидят.
— Но ведь у меня... Эти самые... пальцы...— про-
мямлил я.
— Вы, надеюсь, будете отвечать не пальцами,—
строго сказала Анна Рудольфовна.— Разве голова
и язык у вас тоже повреждены?
Я поплёлся к доске. Но это даже не очень огорча-
ло меня — одна мысль сидела в голове: «Каким обра-
зом Борька попал обратно ко мне в парту? Или он
тоже, как и собака, верный друг человека и всегда
находит своего хозяина?»
206
Да-а... хорош друг! Всё, всё испортил! Прав был
наш Дима, когда назвал его Нигилистом! Типичней-
ший нигилист.
13	ноября
С Витькой невозможно стало ходить по улице —
он то и дело вскрикивает: «Ой, спутник летит! Спут-
ник летит!..» Иногда даже ему кажется, что он видит
сразу два спутника, один из которых прямо у него на
глазах обгоняет другого. Вокруг нас сразу собирают-
ся прохожие. Витька тычет пальцем в небо, и все
задирают голову вверх. Но всегда кто-нибудь дога-
дывается раскрыть газету, где чёрным по белому на-
писано, что в это самое время спутник должен проле-
тать над Порт-Саидом или где-нибудь над Аддис-
Абебой.
— А мне показалось...— разводит руками Ны-
тик.— Вон там, вон там! Видите?..
И каждый раз оказывается, что это была какая-
нибудь самая обыкновенная падающая звезда или
разноцветные огоньки на крыльях и хвосте само-
лёта.
Я решил провести наблюдения за искусственными
спутниками серьёзно и вполне научно. И хотя некото-
рые видели спутник, как говорится, невооружённым
глазом, я всё-таки решил вооружить наши с Витькой
глаза.
Но чем вооружить?
Мы перерыли все старые сундуки и чемоданы,
пропахшие нафталином, но никаких, даже самых ста-
рых, подзорных труб и телескопов у наших родителей
не оказалось. А между тем в «Последних известиях»
по радио передали, что завтра, ровно в 6 часов 10 ми-
нут утра, спутник пролетит над Москвой. Что было
делать? Я уж совсем приуныл.
207
Но вот вечером раздался телефонный звонок,
и Витька, захлёбываясь, торжествующим шёпотом
сообщил мне со своего нижнего этажа:
— Ура! Нашёл старый бабушкин бинокль. Теат-
ральный!*.. Левая трубка не работает... То есть она
работает, но только в одну сторону.
— Как в одну?
— Уменьшает!..
— Это нам совсем не нужно: спутник и так ма-
ленький.
— Зато другая и увеличивает тоже! Знаешь, как
увеличивает!
— Ну, тащи его сюда!
Ровно через три минуты мы с Витькой уже запер-
лись в нашей ванной комнате и стали разглядывать
бинокль его бабушки. Это был очень старинный би-
нокль. И красивый: сам весь белый, из камня какого-
то (Витька сказал, что из перламутра), а ручка и
ободки золотые.
Я посмотрел в один глазок — и наша ванна пока-
залась мне маленькой-маленькой, как крышка от бе-
лой мыльницы. А посмотрел в другую трубку — и
ванна стала огромной: хоть втроём туда залезай! По-
смотрел на рыжую кошку Мурку, прикорнувшую на
табуретке,— и она показалась мне настоящим ры-
жим тигром, усатым и страшным.
— Бабушка с этим биноклем в театр ходила!..—•
как-то мечтательно произнёс Нытик.
1— Подумаешь, в театр! Всякую там ерунду смот-
рела!.. А мы вот увидим спутник. Понимаешь: искус-
ственный спутник Земли! Твоя бабушка должна быть
просто счастлива за свой бинокль, что ему на старо-
сти лет выпала такая честь! Понял?
Решено: завтра, в половине шестого утра, мы ухо-
дим из дому для научных наблюдений!
14 ноября
Мне казалось, что я всю ночь не спал. Но это
было, наверно, не совсем так, потому что мне снились
сны. А раз они снились, значит, я всё-таки немножко
спал. Мне снились спутники и космические корабли,
в одном из которых были мы с Витькой. Какая-то
планета хитро улыбалась вверху, словно дразнила
нас: «А ну достаньте, доберитесь!» И мы с Витькой
стали добираться до неё. Мы совсем уже почти до-
брались, но нам помешал будильник.
Я протянул руку, чтобы остановить звонкий дре-
безжащий голосок, но будильника на стуле не было.
Вот удивительно: ведь вчера я поставил его именно
сюда! А теперь он трезвонил откуда-то с книжного
шкафа. Опять чудеса!
Зато рука моя наткнулась на что-то большое,
твёрдое и продолговатое. Я быстро зажёг настольную
лампу — и Дима сразу заворочался и заворчал на
своём диване:
— Эгоизм! Не может в темноте одеться!
Одеться в темноте я, конечно, мог. Но я никак бы
не мог разглядеть предмет, лежавший на стуле возле
моей кровати. А это был настоящий полевой бинокль!
Да, да, бинокль! Такой же точно, как те, с которыми
ходят и в которые разглядывают поля сражений раз-
ные знаменитые полководцы на картинах и в кино-
фильмах. Честное слово, я подумал, что ещё сплю.
Я подбежал к дивану и тряхнул брата за плечо.
— Дима, я сплю, а?
— Завтра ночью ты будешь спать в коридоре!
Совсем распустился!..
Нет, это было не во сне! Такую фразу мог произ-
нести только мой старший братец Димочка и только
наяву.
Но откуда же полевой бинокль? Откуда?! Я осто-
рожно погладил его, прижал к груди, а потом взгля-
209
нул сквозь его стёкла на Диму. И брат сразу уехал
на своём диване куда-то далеко-далеко, чуть ли не
на край света. Я перевернул бинокль — и вдруг уви-
дел прямо перед своим носом огромное, свирепое
и малознакомое (потому что без очков!) Димино
лицо.
— Сейчас же потуши свет!
Одевался я в коридоре. Наша соседка-старушка
уже зажигала газовую плиту.
— И что ты так рано поднялся, Сева? Это нам,
старикам, не спится. А тебе?..
— На спутник хочу поглядеть, тётя Паша.
— А зачем же вставать так рано? Поглядел бы
днём: и светлее и видать лучше.
— Так он, тётя Паша, понимаете ли, в определён-
ное время пролетает. Днём его не будет.
— Ну, погляди, погляди. Потом расскажешь на
кухне. Это ты молодец!..
Вышел из комнаты папа в пижаме и с какой-то
бумажкой в руке.
— Тебе, Сева, вчера поздно вечером прислали
бинокль... Я положил его на стул, возле кровати.
И ещё вот эту записку просили передать.
— Как «прислали»? Как «просили»? Кто именно
просил?
— Человек какой-то...
Папа потянулся и зевнул.
— Мужчина или женщина?
— Не знаю. Кто-то из соседей дверь открывал, а
я не разглядел... Кажется, мужчина.
— «Кажется»! И как это можно было не разгля-
деть?!
Папа не спеша, будто ничего такого не случилось,
пошёл в ванную комнату.
Записка была напечатана на пишущей машинке:
«Посылаем тебе полевой бинокль для наблюдений
за спутником. Завтра же, после уроков, оставь его
210
в своей парте — и сразу уходи! Не думай только сле-
дить. Если вздумаешь, будет беда!»
Внизу стояли три большие буквы: «ТСБ».
Что это значило? Кто прислал мне бинокль? И эту
записку?! И что такое «ТСБ»? Ведь никто, никто, кро-
ме меня и Витьки, не знал, что мы собираемся на-
блюдать за спутником!
Но размышлять было некогда — скоро уж этот
самый второй спутник должен был появиться над
Москвой! И я побежал к вешалке...
На улице было утро. Или, верней сказать, только
так считалось, что это утро, а на самом деле ещё
стояла самая настоящая ночь. Было совсем тем-
но. И шёл мокрый снежок. И было холодно. Вить-
ка поёживался и по своей противной привычке
скулил:
— Ну да-а, тебе хорошо-о: у тебя тёплое пальто.
А у меня куртка... Да-а, тебе хорошо-о: ушанку
надел. А у меня кепка... А что ты прячешь под
пальто?
— Тайна!
— Покажи-и... Ну, покажи-и...
— Не скули! Всё равно не покажу. Вот придём на
бульвар...
— Покажи сейча-ас!..
— Замолчи!
— А я тогда тебе бабушкин бинокль не дам!
Вот!..
— Ха-ха-ха! — сказал я громовым голосом прямо
Витьке в лицо.— Сдалось мне твоё театральное
старьё! Отправь его в музей. Понял? У меня есть
кое-что получше!
И тут я вытащил свой полевой бинокль. Витьку
на утреннем морозе пот прошиб.
— Бинокль?! Откуда?..
— Тайна!.. Сам не знаю.
— Как не знаешь?..
211
Но тут мы пришли на бульвар. Все лавочки были
уже заняты. И это в шесть часов утра! Люди были
с телескопами, с подзорными трубами. И только у
меня в руках был полевой бинокль!
Рядом с нами на лавочке сидел старичок — ма-
ленький, сморщенный, замёрзший. А телескоп у него
был огромный, на высоком треножнике. Этот телеско-
пище был похож на какую-то птицу с тонкими ногами
и длиннющим клювом, только без крыльев.
— Тише, тише, молодые люди! — зашептал он.—
Мы присутствуем при великом событии. Началось
покорение космоса!
И мы с Витькой стали переговариваться торжест-
венным шёпотом.
Я долго разглядывал в свой могучий бинокль и
бледное небо, и снежинки, каждая из которых каза-
лась огромным снежным комом, и памятник велико-
му русскому писателю.
А где-то внизу ныл Витик:
— Дай мне-е... Дай посмотре-еть...
Я оторвался от могучего аппарата и взглянул на
Витьку. Он со своим стареньким бабушкиным бинок-
лем был какой-то очень несчастный и смешной.
— На, посмотри немножко,— сказал я.
Витька прямо впился в круглые стеклянные лин-
зы. И тут по всему бульвару пошёл крик: «Летит!
Летит!..» И Витька тоже заорал как полоумный:
— Лети-ит!..
Я вырвал у Нытика бинокль и направил его прямо
в небо. И вдруг сердце у меня забилось, и так сильно,
что я даже придержал его локтем: я видел, как по
тёмному небу мчится красная звёздочка. Наша!
Красная!
— Ур-ра! — завопил я на весь бульвар.
И маленький замёрзший старичок тоже вдруг раз-
горячился и подхватил хриплым голоском:
— Ур-ра! Ура, друзья мои!..
212
Я долго разглядывал в свой могучий бинокль и бледное
небо, и снежинки...
А когда мы шли с Витькой обратно домой, мы
уже твёрдо решили, что полетим на Марс и куда-ни-
будь ещё подальше. Мы знали: так и будет! Мы зна-
ли это совершенно твёрдо!
А вот откуда появился вдруг полевой бинокль, мы
ещё не знали. Откуда же?!
17 ноября
Летом можно гонять в футбол, зимой играть в хок-
кей. А что делать осенью? На улице слякоть, грязь
и вообще противно.
Ребята стали приставать к председателю совета
отряда Толе Буланчикову:
— Ну придумай что-нибудь! Придумай! Не зря
ведь мы тебя выбирали!
Толя морщил лоб, чесал затылок, важно вертел в
руках самопишущую ручку, но так ничего умного и
не придумал. Тогда он созвал совет отряда совместно
с активом.
— Пионер должен быть всем ребятам пример,—
сказал Толя.— Он должен всё время совершать хоро-
шие, общественно полезные дела!
— Это мы без тебя знаем! — крикнул кто-то.—
Ты что-нибудь интересное изобрети! Новенькое!
— Давайте подумаем вместе! Всем коллекти-
вом! — предложил Толя.
— Собирать металл! — крикнули сзади.
— Мы всегда собирали, собираем и будем соби-
рать металлолом,— сказал Толя. И, заглянув в тет-
радку, словно не помнил наизусть, добавил: — Из
собранного нами металла можно изготовить десять
новых автомашин «Волга»!	1>
— А сколько «ЗИЛов»? — ехидно крикнул кто-то.
— Насчёт «ЗИЛов» я не в курсе.
— Знаем! Слышали! Это всё хорошо!.. Да ты что-
нибудь ещё придумай!
214
— Давайте собирать бумажную макулатуру,—
пропищала со своей парты Лёля Мухина.
— Как тебе известно, Лёля, мы и это делаем! —
Буланчиков снова заглянул в тетрадку.— Из собран-
ной нами макулатуры можно сделать двадцать тысяч
новых тетрадок. И мы будем продолжать эту важную
работу.
— Будем, будем! А что-нибудь ещё!.. Что-нибудь...
чего ещё не делали!..
— Может быть, Сева Котлов нам поможет? —
сказал Буланчиков.— Он ведь у нас великий изобре-
татель!
Все повернулись, стали смотреть на меня и ждать.
И, наверно, от этого у меня произошло полное затме-
ние мозгов.
Так ничего и не придумав, мы разошлись по
домам.
19 ноября
В последнее время я так привык ко всяким чуде-
сам, что даже перестал обращать на них внимание.
И я почти не удивился, когда нашёл сегодня в парте
записку, опять отпечатанную на пишущей машинке:
«Эх вы, горе-изобретатели! Неужели ж вы забыли,
что почти в каждом доме есть люди, которые нуж-
даются в вашей помощи: пенсионеры, инвалиды вой-
ны? И ещё! Прнмо напротив школы вырос новый
дом. Неужели не заметили? Да ослепли вы, что ли?
Дом ещё надо немного принарядить: очистить от му-
сора, протереть, окна и так далее. Тоже ведь непло-
хое дело, а? Мозгами надо шевелить, ребятки!»
И опять в углу стояли те же три буквы «ТСБ».
Я сразу помчался к Толе Буланчикову и потре-
бовал внеочередного созыва совета отряда совместно
с активом.
— Мы же только позавчера собирались,— ска-
215
зал Толя. — Нельзя устраивать заседательскую
суетню!
Любит наш председатель умные выражения!
— Да при чём тут суетня? Никто вовсе не будет
суетиться. Есть гениальные общественно полезные
дела! Понял?
На совете я аккуратно изложил всё, о чём было
напечатано в таинственной записке. Правда, о самой
записке я почему-то забыл упомянуть. И все подума-
ли, что полезные дела придуманы лично мною. Все
хвалили меня, называли «светлой головой», «великим
изобретателем» и даже «гордостью класса».
И только один Витька заныл:
— Да-а... У нас на весь дом только один пенсио-
нер — и Севка его обязательно захватит.
— Как тебе не стыдно! — возмутилась Наташа
Мазурина.— Вы можете вдвоём шефствовать над
этим пенсионером. Может, он совсем слабый, больной,
бессильный.
— Это хорошо-о, если больной,— протянул Вить-
ка.— А если здоровый?!
— Ты не должен так говорить! — вскрикнула На-
таша, самая сознательная девочка в нашем шестом
классе «В».— И вообще мы должны быть благодар-
ны Севе Котлову: ведь это он всё придумал!
Я стал быстро-быстро собирать книжки. Но, впро-
чем, какая разница, кто это придумал? Важно, что
дела хорошие. Это ведь самое главное! А кто приду-
мал, я, между прочим, и не знаю даже. От кого при-
ходят эти записки? И кто такой «ТСБ»? Кто?!
30 ноября
Степан Петрович жил в нашем подъезде на треть-
ем этаже, но мы с Витькой видели его очень редко.
У Степана Петровича были, оказывается, больные
216
глаза, он очень плохо видел и редко спускался вниз.
Чаще всего он просто сидел дома или дышал возду-
хом на своём балконе. А балкон этот выходил не во
двор, а в переулок, а в переулке нам с Витькой делать
было совершенно нечего.
В общем, мы редко видели Степана Петровича.
А он помнил нас только маленькими, когда мы ещё
не ходили в школу и не гоняли в футбол. Мы тогда
ездили в каких-то белых колясочках по бульвару и
вели самый настоящий паразитический образ жизни:
целый день или спали, или ели. Степан Петрович ска-
зал, однако, что мы очень славные ребята. Узнав про
эти его слова, мама вздохнула:
— Ну, тогда его ждёт жестокое разочарование!
И ещё мама сказала, что наш подшефный пенсио-
нер станет теперь самым несчастным человеком на
свете и что общественность или райсобес должны не-
медленно спасти его от нашего шефства. Так и сказа-
ла: «Спасти!»
— Ничего подобного! — возмущался я.— Мы бу-
дем за ним ухаживать: варить ему обед, бегать за
всякими там покупками, убирать комнату и читать
ему книжки!
Мама заявила, что после того как мы один раз
сварим обед, надо будет вызывать минимум трёх
уборщиц, чтобы они скребли кастрюли, в которых всё
пригорит, чистили плиту и мыли пол. В общем, мама
почему-то не верила в наши хозяйственные способ-
ности.
И очень зря! Я сразу блестяще всё организовал.
Прежде всего я распределил обязанности: Витька
варит обед, бегает за покупками и убирает комнату,
а я читаю Степану Петровичу книги и газеты.
Витька, конечно, не согласился. И заныл:
— Ну да-а... Выбрал себе самое лёгкое!
— Не самое лёгкое, а самое ответственное! Я взял
на себя политическую часть шефской работы! Понял?
217
Тем более скоро оказалось, что обед варить вовсе
не нужно — это делала соседка Степана Петровича.
Значит, за Витькой остались только магазины да ещё
уборка комнаты. И он выполнял эти обязанности
с большим удовольствием. Он даже научился разли-
чать сорта мяса: какое для супа, а какое для котлет.
На рынке Витька обычно долго торговался с молоч-
ницами. И тут, между прочим, очень пригодился его
характер: он так долго ныл, что молочницы в конце
концов уступали ему, лишь бы отвязался. Витька,
запыхавшись, влетал в комнату и победным голосом
сообщал:
— Сегодня купил молоко на три копейки де-
шевле!
— Зачем же это, Витя? — спрашивал своим глу-
ховатым голосом Степан Петрович и протягивал впе-
рёд руку: разговаривая с человеком, он почему-то
обязательно должен был держать его за плечо или
за локоть.
Витька подходил поближе и объяснял:
— Да так интересней! А то скучно очень: подо-
шёл, заплатил деньги, купил... Никаких событий!
Каждое утро Степан Петрович получал сразу че-
тыре газеты, и я читал ему вслух. Сперва я очень
волновался и читал с выражением, будто стихи декла-
мировал. Но Степан Петрович сказал, чтобы я читал
просто и тихо, как разговариваю, как беседую с това-
рищами, а не надрывал себе попусту горло. И я стал
читать по-человечески.
Но дело, конечно, не в этом. А в том, что, читая
каждый день по четыре газеты, я стад очень образо-
ванным в политическом отношении^ Я лучше всех в
нашем классе знал теперь ощажных событиях, кото-
рые происходят у нас в стране и даже далеко-далеко
за её границами, за рубежом.
Я рассказывал ребятам, что даже разные бур-
жуазные газеты восторгаются нашими спутниками.
218
Потому что ими просто нельзя не восторгаться! И да-
же эти газеты признают, что мы обогнали Америку
в очень важных научных вопросах.
Чтобы ребята не сомневались, я громко и абсо-
лютно наизусть произносил названия всяких загра-
ничных газет: «Фигаро», «Темпо»... И даже такие
названия, которые выговорить было нелегко. Вроде
какой-нибудь «Нью-Йорк геральд трибюн», или
«Манчестер гардиан», или «Коррьере делла сера».
А то ещё и помудрёнее!
Лёлька Мухина заявила как-то, что я всё пере-
путал и что «Фигаро» — это вовсе не название газе-
ты, а имя одного парикмахера из оперы «Севильский
цирюльник». Она видела эту оперу в филиале Боль-
шого театра. Но тут Лёльку подняли на смех, и она
чуть не разревелась. Впрочем, это давно известно:
девочки не читают газет и совсем не разбираются
в политике.
Я читал Степану Петровичу и книги тоже. Только
у нас вышли небольшие, как это пишут в газетах,
разногласия. Я больше всего люблю книги про войну,
а Степан Петрович таких книг не любит. Ему тяжело
вспоминать о войне: ведь он и в финской участвовал
и в Отечественной. А в 1945 году под городом Кёнигс-
бергом его сильно контузило — и он с тех пор стал
плохо видеть. И два сына его погибли на войне. Их
фотографии висели на стене, над кроватью Степана
Петровича, в красных, прямо до блеска отполирован-
ных рамках. И когда Витька начинал убирать ком-
нату, Степан Петрович всегда просил его не трогать
эти рамки, чтобы он случайно не поцарапал их, не
попортил, не разбил стекло. Степан Петрович сам
ухаживал за этими фотографиями.
У Степана Петровича большая лохматая голова.
И вся белая, седая. А на лице рябинки попадаются...
Иногда, когда я читаю газету или книгу, Степан
Петрович вдруг задумывается о чём-то и опускает
219
свою седую большую голову низко-низко... Я тогда
могу замолчать, прекратить чтение, а он и не заме-
чает. Я даже уйти могу — он и этого не заметит.
И даже «до свидания» не скажет. О чём он думает?
Что вспоминает?..
А иногда он бывает очень весёлым и тогда уго-
щает нас всякими вкусными вещами. Даже неудобно
получается: Витька накупит чего-нибудь к чаю, а мы
сами всё это и съедим. И Степан Петрович очень до-
волен! В такие минуты он нас очень часто сравнивает
со своими ребятами — с теми, которые на стене, в
красных отполированных рамках.
— А мои вот сладкого не любили. Кислое им, бы-
вало, подавай: капусту или огурцы... И мои тоже
часто вслух читали газеты или журналы. Я тогда ещё
видел вполне прилично. А они всё равно читали мне.
220
И ещё друг у друга книжку выхватывали — один
говорит: «Моя очередь!», а другой: «Нет, моя!..» И та-
кие книжки читали мне, которые сами чуть ли не
наизусть знали. И всё предупреждали: «Вот сейчас
будет самое интересное, вот сейчас!..»
— Ия так часто делаю,— сказал я.
А Степан Петрович в ответ почему-то тихо-тихо
погладил меня по голове.
Да, в общем, мы шефствуем над Степаном Петро-
вичем. И я так увлёкся этим делом, что даже целых
одиннадцать дней дневник не писал. А сегодня вот всё
сразу и выложил.
Нет, не всё. Я совсем забыл рассказать об одном
загадочном происшествии. Оно как раз и Степана
Петровича касается.
Спускаюсь я однажды на третий этаж, вынимаю
из почтового ящика все четыре газеты, вхожу в ком-
нату и вдруг вижу на стене, возле балкона, полевой
бинокль. Тот самый! Честное слово, тот самый, кото-
рый я, согласно приказу, положил после уроков
в свою парту. Я тогда в точности выполнил приказ:
не стал подглядывать, куда исчезнет бинокль, кто
именно придёт за ним. И зря не стал подглядывать!
Сейчас бы я уже не ломал себе голову, не путался
бы в разных дурацких догадках, кто и откуда узнаёт
заранее о всех наших планах, кто вмешивается
в них?!
Да, я-то полевзй бинокль в парту положил, а
он вдруг здесь, у Степана Петровича, на стене ока-
зался!
— Степан Петрович, это тот самый бинокль,
да? — спросил я тихо.
— Какой «тот самый»?
— Ну, который... возле моей кровати...
— Возле твоей кровати? Ты что-то путаешь, Сева.
Этот бинокль — мой боевой спутник! Он со мной на
всех фронтах побывал и столько видел всякого, что
221
просто удивляюсь, как его линзы от ужаса не ослеп-
ли. Смерть он видел. И кровь, и дым...
— А тогда, ночью... его никто у вас не забирал?
Его ведь вчера на стене не было. Он только сегодня
появился.
— Брал его у меня один сосед по дому. Он астро-
номией интересуется.
— Ах, сосед?!
Нет, сосед Степана Петровича, конечно, не мог
переслать бинокль в нашу квартиру: мы с ним и не
знакомы вовсе! А может, это совсем не тот бинокль,
в который мы с Витиком-Нытиком спутник наблюда-
ли? Может, это просто двойник того бинокля? Ведь
на свете, наверно, много одинаковых биноклей! Да,
конечно...
А всё же странная какая-то история. И вообще
много странного происходит со мной в последнее вре-
мя. Что всё это значит? Не пойму. И никто, я уверен,
не поймёт. Может быть, рассказать всё это моему
старшему брату Диме? Нет, нельзя: он на смех под-
нимет, не поверит. И за колючего Нигилиста просто
со свету меня сживёт. Он ведь у нас такой дисципли-
нированный, такой сознательный, будто и не школь-
ник вовсе. Лучше дам ему своё сочинение проверить
на тему «О чём я мечтаю».
Я всегда показываю Диме свои сочинения и его
дневник, его тетрадки по литературе тоже люблю
почитать на досуге. Он, между прочим, недавно на-
писал сочинение про любовь в стихах Пушкина, за ко-
торое ему сразу поставили «пять с плюсом». Я ещё
никогда не получал такой отметки.
А это сочинение — «О чём я мечтаю» — мне было
особенно трудно писать. Ведь я мечтаю об очень
многом: и о полёте на Марс, и о новых беговых
«норвежках», и об альбоме с марками (особенно с
треуголками!); и о том, чтобы наш Димка хоть раз
в жизни получил двойку или хотя бы троечку с мину-
222
сом и перестал быть для меня, как говорит мама,
«живым укором»; и о том, чтобы меня приняли в на-
шу общешкольную футбольную команду, хоть когда-
нибудь, пусть даже через десять лет (хотя я ведь
тогда уже не буду школьником!); и о том, чтобы мою
фамилию как-нибудь случайно пропустили в классном
журнале — и тогда бы целую четверть не вызывали
меня к доске; и о том, чтобы разгадать все таинствен-
ные случаи, которые произошли со мной в последнее
время.
2 декабря
Моя парта стоит у самого окна, и мне было хоро-
шо видно, как сперва, прямо напротив школы, по-
явилась красная кирпичная коробка — всего в какой-
нибудь метр высотой. Потом коробка стала расти,
расти —и вот уже обогнала наш второй этаж, потом
и третий, а потом всю нашу школу переросла. И вот,
наконец, дом построен! Его оштукатурили, словно
в новое белое платье одели, и он сразу стал краси-
вым и каким-то таким чистеньким, что к нему и под-
ходить было страшно: а вдруг дотронешься до сте-
ны — и след останется? Стены-то дома были очень
чистыми, прямо белоснежными, а вот вокруг него и
внутри скопилось столько строительного мусора, что,
казалось, и за месяц не вывезешь!
И вот мы решили устроить субботник по очистке
дома. Вернее сказать, это был не субботник, а «втор-
ничник», потому что дело было во вторник. Но все
говорили: «У нас сегодня субботник! У нас суббот-
ник!», хотя до субботы оставалось ещё целых четыре
дня.
Я первый раз был в новом и ещё не заселённом
доме. Ходил по комнатам и всё думал: «А кто, инте-
ресно, будет жить вот в этой комнате? Может, какой-
223
нибудь старый холостой учёный, каких в пьесах часто
показывают, а может быть, целая семья — отец, и
мама, и сын. И этот самый сын, может, будет в нашу
школу ходить и даже в наш класс. А вдруг?.. И вот
они будут жить здесь долго-долго, и дом уже поста-
реет, его будут ремонтировать, и никто не будет
знать, что самыми первыми побывали в этой комнате
мы, ребята из шестого класса «В»!.. А что, интересно,
будет стоять у этой вот стены: тахта, или, может быть,
стол, или пианино? А что повесят сюда вот, между
окнами?»
Я так долго мечтал, что председатель совета отря-
да Толя Буланчиков сделал мне замечание:
— Ты работать пришёл или на экскурсию?
И я стал работать.
Было решено, что для облегчения женского труда
носилки будут таскать пионер и пионерка: парень —
впереди, а девчонка — сзади.
Мне досталось работать с Наташей Мазуриной.
Как я уже, кажется, говорил, это самая сознательная
девочка в нашем классе. Она часто решает задачки,
до которых мы с учителями ещё не добрались: просто
так, для себя, ей интересно... И учебник истории
она, кажется, уже прочла весь до конца и сейчас
изучает его уже по второму разу. Представляете себе,
каково мне было работать с этой Наташей! Она то
и дело поправляла меня: то я носилки не так держу,
то пол где-то поцарапал, то стёкла протираю слиш-
ком сильно, и они, по её мнению, могут выдавиться.
К концу работы я очень устал, но вовсе не от носи-
лок и не от работы, а от нудного Наташкиного голоса.
Как только позади раздавалось её знаменитое «и не
совестно!», лоб мой сразу становился мокрым. Один
раз мы устроили отдых. И тогда Наташа Мазурина
задумчиво сказала:
— А хорошо бы украсить чем-нибудь эти комнаты
к приезду жильцов!
224
— Ну да-а...— возразил Нытик.— Им и новые
квартиры, им и подарки тоже...
— Тебе не совестно?! — воскликнула Наташа.
Но Витьке не было совестно, и она замолчала.
— А что мы можем подарить, ребята? Давайте
вместе подумаем! — обратился к отряду Толя Булан-
чиков.
Мы все вместе подумали немного и все вместе ни-
чего не придумали. И тогда снова взялись за носилки,
лопаты и тряпки.
g Узнаёте? Алик Деткин!
225
В самый разгар работы на весь дом раздался
вдруг ужасный, прямо-таки душераздирающий крик.
Я, конечно, сразу узнал голос нашей Лёльки Мухи-
ной. Мы все помчались в соседнюю квартиру, где
работала Лёлька. Оказалось, что из кучи мусора вы-
глянул кусок электрического провода, а Лёлька поче-
му-то решила, что это змея. Змея в новом доме! До
этого могла додуматься, конечно, только наша Муха.
Ах, почему я до сих пор не засунул ей в парту живо-
го ужа?! Представляю себе, что будет! Или, может
быть, этот уж к концу перемены окажется вновь
в моей собственной парте, как и ёж Борька? Чудеса,
чудеса!..
В общем, мы во время своего «вторничного» суб-
ботника очистили от мусора только один первый
этаж. А в доме-то ещё целых шесть этажей! И зачем
такие высокие дома строят?!
3 декабря
Сегодня у нас в школе вывесили «молнию». И в
ней через весь квадратный лист ватмана красный
заголовок: «Ценная инициатива». А чуть пониже —
синей краской: «Равняйтесь на них!» Это на нас,
значит,— на наш отряд: на меня, на Толю Буланчи-
кова, на Витика-Нытика и даже на Лёльку Мухину.
В «молнии» написано, что «все отряды должны под-
хватить этот славный почин и помочь строителям
очистить все шесть этажей от мусора и строймате-
риалов».
«Молния» сверкнула так ярко, что прямо ослепила
всех наших ребят,— они ходят по коридору гордые,
задрав носы, а все их нахваливают. Все говорят:
«Молодцы!», «Настоящие тимуровцы!» — и всё такое
прочее. Даже строгий учитель истории заявил сего-
дня, что мы, устроив субботник, «оказались достой-
226
ными наследниками лучших традиций своих отцов»!
Вот как здорово!
И никто, конечно, не догадывается, что всё это
вовсе не наш «славный почин» и не наша «славная
инициатива», а подсказка какого-то неизвестного
человека, который отпечатал на пишущей машинке
и сунул мне в парту маленькую записочку и который
поставил вместо своего имени три непонятные бук-
вы «ТСБ».
6 декабря
Есть в нашем отряде кружок «Умелые руки».
В него записались все ребята: и те, у кого умелые
руки, и те, у кого неумелые, тоже. Это Толя Буланчи-
ков так решил, что все должны записаться.
— Каждый нормальный человек должен что-ни-
будь уметь,— сказал Толя.— И вообще пусть умелые
влияют на неумелых!
Толя был прав: каждый нормальный человек что-
нибудь да умеет. Вот я, например, сколачивал клетки
для нашего живого уголка, а Витик-Нытик мне гвоз-
ди и молоток подавал — он это умеет!
А потом, когда в пионерской комнате выставку
устроили, на моих деревянных клетках оказались
таблички с такой надписью: «Работа пионеров Вити
Бородкина и Севы Котлова». Витька вдруг впереди
меня очутился, потому что он по алфавиту раньше
идёт.
Больше всего на выставке было девчачьих работ:
вышивки, вязания, салфеточки, наволочки всякие и
прочая ерунда. Это я тогда, когда выставку смотрел,
думал, что ерунда. А потом...
Прибегаю я однажды в класс после второй пере-
мены (это была именно вторая перемена, потому что
Дима сверху, со своего четвёртого этажа, мне деньги
227
на завтрак приносил и я успел в буфет сбегать),
сажусь на скамейку, лезу в парту за тетрадкой — и
вдруг рука моя натыкается на что-то колючее. «Ах,
чёрт! — думаю.— Неужели наш Борька-Нигилист
оставил в парте свою иголку?» Подул на палец,
открыл крышку и вижу: разломанным напополам пё-
рышком приколота записка.
Опять записка! И опять на пишущей машинке
напечатанная! А напечатано в ней было вот что:
«И почему только тебя, Котлов, «великим комбина-
тором» прозвали? Медленно у тебя в башке подшип-
ники крутятся, и не в ту сторону. Если так и дальше
пойдёт, тебя неминуемо из Котелка в Кастрюлю пере-
именуют! А теперь читай внимательно! Не знаете вы,
куда девать изделия своего кружка «Умелые руки»?
Догадаться не можете? Свалили их все в шкаф, и
они там гниют себе на здоровье, моль ими питается.
А разве не лучше подарить всё это людям, которые
в новый дом вселятся? Положите в каждую комнату
коврики, вязания, салфеточки. И пусть девочки вы-
шьют на каждом подарке цветными нитками: «С но-
восельем, товарищи!» Разве плохо будет? А если
у вас подарков не хватит, бросьте клич на всю шко-
лу: ведь почти в каждом отряде есть кружок «Умелые
руки»! Соображать надо!»
Ну, а в уголке, конечно, стояла та же самая
подпись «ТСБ».
И снова мы созвали экстренный внеочередной со-
вет отряда. И снова все кричали, что я «просто ге-
ний» и «гордость класса», что у меня «золотая голо-
ва» и всё такое прочее. А я тихонько отвечал, что
«я здесь вовсе ни при чём». Правду говорил, но никто
мне не верил, и все от этих моих «ни при чём» только
в ещё больший восторг входили: «Скромница ты на-
ша! Скромность украшает пионера!.. Всю жизнь будь
таким скромным!» И я обещал быть таким всю свою
жизнь.
228
А потом девочки вышили на ковриках и салфе-
точках разноцветные поздравления. И мы уже соби-
рались снова идти в новый дом, но тут взбунтовались
некоторые мальчишки:	<
— А как же наши работы? Почему только девоч-
ки дарить будут?	.
Девчонки в ответ заголосили:
— А что делать с вашими моделями глиссеров и
подъёмных кранов? Может, вон в той комнате ста-
рушка жить будет и ей ваши глиссеры совсем ни
к чему? А что делать, например, с Севкиными клет-
ками? Их ведь тоже не подаришь! Представляете
себе, как будет мило: входит человек в свою новую
комнату и видит—посреди комнаты стоит здоровенная
клетка и на ней надпись: «С новосельем, товарищи!»
— А если переделать клетку в мышеловку? — вы-
лез со своим предложением Витик-Нытик.
— Как тебе не совестно?! — вскрикнула Наташа
Мазурина.— Разве в новых домах бывают мыши?!
Мыши и клопы — это пережиток прошлого, понятно?
Мы, мальчишки, сказали, что без наших подарков
дело не пойдёт. А девчонки сказали, что они тогда
одни, без нас, пойдут в новый дом и разложат свои
коврики. А мы тогда сказали, что расставим возле
дома посты и не пропустим их. А Наташа Мазурина
сказала, что у нас внутри сидят пережитки прошлого.
— Ты хочешь сказать, что там сидят клопы и
мыши?! — грозно спросил Коля Тимохин, самый
сильный у нас в классе в смысле мускулов и самый
слабый в смысле учёбы, и дёрнул Наташу за косу.
Тогда Толя Буланчиков забрался на подоконник
и, с трудом установив тишину, предложил отложить
на один день «торжественную церемонию внесения
подарков в новый дом».
— Мы все крепко подумаем, как быть! — сказа,!
Толя.— Всем коллективом подумаем!
И все разошлись по домам очень задумчивые...
229
7 декабря
Что же нам всё-таки сделать, чтобы не одни толь-
ко девчачьи подарки в новом доме красовались?
Неужели мы, мальчишки, будущие, можно сказать,
мужчины, не сможем соорудить что-нибудь очень-
очень нужное для новых жильцов?! Гораздо, ну, пря-
мо в сто раз более нужное, чем всякие там салфеточ-
ки и подушечки?! Об этом я думал и вчера вечером,
когда лёг в постель, и сегодня утром, когда бежал
в школу.
Я очень спешил в класс, так спешил, что даже
три раза споткнулся на ровном месте. И один раз
услышал за своей спиной: «Ишь как младший Коте-
лок в школу катится! По урокам соскучился!..» Это,
наверно, сказал кто-нибудь из старшеклассников —
тех, кто знал и «старшего Котелка», то есть нашего
Диму. В школу я и правда бежал очень быстро, но
вовсе не потому, что соскучился по урокам. Нет, я
просто был уверен, что в парте меня ждёт очередная
записка от этого таинственного «ТСБ». Уж он-то под-
скажет нам выход из положения! Нельзя, ни за что
нельзя уступать девчонкам! Они же потом до самого
десятого класса, до самого последнего выпускного
вечера будут насмехаться над нами и презирать нас!..
Я подлетел к своей парте, отбросил крышку, но
никакой записки там не оказалось. Не было там
записки от «ТСБ»!
До урока было ещё долго. Забравшись на подо-
конник (я заметил, что именно там, на подоконнике,
мне в голову приходят самые гениальные мысли!),
я стал думать. «А что бы, интересно, мог мне подска-
зать этот самый «ТСБ», если бы он хотел подска-
зать? — думал я.— Он бы, наверно, прежде всего
узнал, что мы умеем делать в столярной мастерской.
Так... А что мы там делаем? Доски для стенгазет. Это
новым жильцам не нужно! Ого, если жильцы начнут
230
критиковать друг друга в стенгазетах — такая каша
заварится, что ни один управдом не расхлебает! Ещё
мы делаем скворечники. Но если новым жильцам не
нужны клетки для зверей, так и скворечники для
птиц им, наверно, тоже ни к чему. А ещё мы собира-
лись сделать в своей столярной мастерской... Мы со-
бирались делать...»
Тут я соскочил с подоконника и на весь класс
заорал:
— Табуретки! Ура! Табуретки!..
Ну конечно! Вот что надо дарить новосёлам: табу-
ретки! Они всем нужны! Они обязательно должны
стоять в каждой кухне, возле стола или возле плиты.
И мы их сделаем! И мы их принесём на кухню ещё
до приезда жильцов! Вот сюрприз-то будет! При-
езжают люди, заходят на кухню и вдруг видят:
стоит новенькая, аккуратненькая, такая симпатич-
ная табуреточка! И на другой кухне тоже, и на
третьей.
Все представители мужского пола в нашем классе
поддержали мой план. Со всех сторон неслось:
— Это будет дело! Не то что салфеточки и ков-
рики! Мы девчонкам докажем!
— Мы докажем! — кричал и Витик-Нытик.
— Молчи уж лучше! — махнул я рукой.— Уж ты
докажешь! Опять будешь только молоток и гвозди
подавать, да?
Наш отрядный поэт Тимка Лапин тут же сочинил
песенку:
Ах, детки, детки, детки,
Сколотим табуретки!
На кухни их поставим —
И свой отряд прославим!
На перемене мы все помчались в столярную ма-
стерскую и изложили учителю свой план. Он просто
в себя не мог прийти от радости:
231
— Наконец-то вы оценили уроки труда! Труд —
это великое дело, ребята! Труд превратил обезьяну
в человека!..
А мы в ответ так галдели, что, глядя на нас, мож-
но было твёрдо сказать: мы все действительно про-
изошли от обезьян. И, кажется, совсем недавно...
10 декабря
Вот и наступила зима!
Вообще-то говоря, мороз уже давно пощипывал
лицо и руки, я уже давно надел зимнее пальто и
шапку-ушанку, которые потом ещё целых пять дней
пахли нафталином. Но снега всё не было. А зима без
снега — это, по-моему, не настоящая зима. И вдруг
позавчера утром я увидел, что наши подоконники
будто заросли белым мохом, и улицы побелели, и все
деревья во дворе стали седыми. В воздухе кружились
мохнатые звёздочки. И хоть на улице сразу потепле-
ло, я сказал: «Пришла наконец моя любимая зи-
мушка-зима!»
Толя Буланчиков, а за ним и все ребята в классе
решили, что «нужно провести какое-нибудь очень
оригинальное зимнее мероприятие». Такое, какого
ещё не было ни в одном отряде! И все тут же стали
поглядывать на меня. Вот наказание: привыкли, что
я всегда что-нибудь придумываю! Но ведь это же
мне загадочный «ТСБ» подсказывал!
Я надеялся, что он и теперь что-нибудь да под-
скажет. Три дня подряд я прибегал в школу раньше
всех, бросался к парте, но она была пуста-пустёшень-
ка. Только один раз валялся кусок засохшей булки с
маслом и колбасой: кто-то из второй смены не доел
свой завтрак. А записок никаких не было!
Я снова стал размышлять: «Ну что бы мне мог
посоветовать в таком положении этот самый «ТСБ»?
232
Что?!» Все ребята с надеждой смотрели на меня,
и от этого я уж совсем ничего не мог сообразить. Я по
десять раз в день залезал на свой заветный подокон-
ник, у меня даже поясница заболела, и наша умная
Наташа Мазурина сказала, что я от сидения на хо-
лодном камне наживу себе очень неприятную болезнь
радикулит, которой вот уже двадцать пять лет болеег
её бабушка. Так вот я жертвовал своим здоровьем
ради общего дела, ради коллектива! Но никакие
«оригинальные зимние мероприятия» не лезли мне
в голову.
— Ты просто не хочешь подумать как следует! —
ворчал Толя Буланчиков.— Если бы ты по-настоя-
щему, так, знаешь, по-пионерски захотел, то уж давно
бы что-нибудь придумал!
Ох и чудак этот Буланчиков! Неужели он думает,
что мне охота самому перед всем коллективом под-
рывать свой авторитет! Но если ничего не придумы-
вается! Виноват я, что ли? А может, я просто привык
уже к помощи этого «ТСБ» и отвык думать своей
собственной головой? Может быть... Но ведь в этом
я тоже не виноват.
Мучения мои кончились сегодня утром. Я снова
забрался на подоконник — и вдруг меня осенило:
«А может, и не нужно вовсе никаких «оригинальных
мероприятий»? Снег у нас есть? Есть! Лёд есть? Есть!
Коньки есть? Есть! И лыжи есть. И санки тоже! Вот
и будем ходить на лыжах, бегать на коньках, кататься
на санках! Да еще в снежки сражаться! А «ориги-
нальных мероприятий» совсем не надо!»
— Я же говорил, если захочешь — всё будет в
порядке! — воскликнул Толя Буланчиков.— Вот за-
хотел — и придумал! Кто, брат, ищет, тот всегда
найдёт!
И все меня поздравляли с моей оригинальной
идеей о том, что не нужно нам никаких оригинальных
идей. Вот как оно получилось!
233
12 декабря
Ещё в прошлом году мы с Витькой заключили
«священный договор»: делать письменные уроки по
очереди. Это рационализаторское предложение внёс,
конечно, я. План у меня был очень простой: один
день я решаю арифметические задачки и примеры,
а Витька списывает у меня. Другой день Витька ре-
шает, а я списываю. При этом способе получается
огромная экономия времени. А за счёт сбережённых
таким образом минут и даже часов можно побегать
на коньках, погонять футбольный мяч, почитать
книжку и просто поваляться на диване.
Мы бы, конечно, хотели точно так же поступать
и с устными уроками: один день по всем предметам
отвечаю только я, а другой день — Витька. Этот план,
однако, был невыполним: учителя бы никогда не оце-
нили его и не позволили провести в жизнь.
Но письменные домашние задания мы целые пол-
года делали так, как договорились. И всё шло очень
хорошо, просто отлично!
Но вот вчера случилось что-то непонятное. Утром,
ещё до школы, папа, вынимая из почтового ящика га-
зету, сказал:
— Тебе письмо, Сева. И какое-то странное. Пер-
воклассник его писал, что ли?
И правда, адрес был написан крупными печатны-
ми буквами, как пишут ребята-первоклассники. Но
ошибок ни в адресе, ни в имени и фамилии не было.
Значит, писал не такой уж первоклассник!
Я почти никогда ещё не получал писем по почте.
Вернее сказать, я не получал «личных» писем, где
бы на конвертах было написано: «Севе Котлову».
А так-то вообще мне писали: и дедушка (мамин
папа), и бабушка (папина мама), и сами мама с па-
пой, когда они в доме отдыха бывали. Письма бабуш-
ки и дедушки всегда были адресованы маме, и только
234
внутри конверта один из листков начинался словами:
«Дорогой Всеволод!» (так писал дедушка) или:
«Родненький мой внучек» (так писала бабушка).
Мама и папа писали на конверте: «Дмитрию Котло-
ву». И тоже только внутри конверта было обращение
ко мне. Так что можно считать, что «личных» писем
я не получал.
А тут прямо на конверте печатными буквами,
словно для того, чтобы посильнее удивить меня, было
выведено: «Севе Котлову (лично)».
Я быстро разорвал конверт. Соседка Калерия
Владимировна, та самая, муж которой, «агроном по
образованию», называл меня иногда Севооборотом,
а иногда Севообормотом, ехидно сказала старушке
пенсионерке тёте Паше:
— Наш-то кавалер стал уже письма получать!
— А вы уже перестали получать — вот и завидно
небось? — не поднимая головы от кастрюли, ответила
тётя Паша.
И мне, честное слово, хотелось расцеловать её!
Стало быть, я надорвал конверт и увидел, что
внутри лежит небольшой белый листок, а на нём та-
кими же печатными буквами написано:
«Дорогой Сева! Я ничего не могу объяснить тебе
подробно, но только знай: я расторгаю наш «священ-
ный договор». Теперь я буду готовить письменные
задания сам. Каждый день сам! И ты делай сам. Это
необходимо! Ни о чём меня не спрашивай. Я тебе сей-
час ничего не могу объяснить. И вообще не разгова-
ривай со мной целых пятнадцать дней с момента
получения этого письма. Если только заговоришь,
плохо нам обоим придётся. Потом всё объясню. И по-
чему пишу печатными буквами, тоже объясню. Твой
верный друг Витя».
Верный! И он ещё смеет так называть себя, этот
несчастный Нытик! Нарушил «священный договор»—
и хоть бы хны! Теперь придётся каждый день корпеть
235
над задачками и примерами. А как раньше было хо-
рошо! Как много было свободного времени!
Так думал я, разрывая на мелкие кусочки Вить-
кино письмо и выбрасывая его в форточку. Я поклял-
ся не прощать Витьке его коварства никогда и жесто-
ко отомстить ему при первом же удобном случае.
В школе я не проронил с Нытиком ни единого
слова. И он всё время от меня отворачивался. А когда
мы случайно встречались глазами, его лицо станови-
лось жалобным-жалобным.
«Ничего,— подумал я,— ещё не так жалобно
взглянешь, когда испытаешь на себе мою беспощад-
ную месть!» Но как отомстить?
13 декабря
Ура! Я придумал план кровной мести неверному
Нытику!
За коварство я отплачу коварством!
Как я уже писал раньше, мы с Витькой жили в
одном доме, а письменные уроки каждый из нас делал
через день. Значит, нам нужен был только один за-
дачник по арифметике. У нас и был один задачник:
мой! А Витька свою Березанскую отнёс как-то, в са-
мом начале учебного года, в букинистический мага-
зин, потому что в тот трагический, как теперь оказа-
лось, день у него не хватило денег на кино.
Что же оставалось делать несчастному Нытику
сейчас, когда он так предательски и, как пишут в га-
зетах и в нашем учебнике истории, «односторонне»
разорвал «священный договор»?
Ровно в 3 часа 40 минут дня по телефону позво-
нила младшая Витькина сестрёнка, первоклассни-
ца, которую мы звали Кнопка. Она пропищала в
трубку:
236
— Витя очень просит тебя, Сева, дать ему за-
дачник.
Я услышал, как Витька довольно-таки громким
шёпотом подсказывает ей:
— Всего на полчаса! Только на полчасика!
— Он просит задачник всего на полчасика,— по-
слушно повторила Кнопка.
— Ха-ха-ха!..— рассмеялся я в самую трубку.—
Скажи своему дорогому братцу Витеньке, что он ещё
ни разу в жизни не смог решить задачку не только за
полчаса, но даже и за час. А сегодня задачи очень
трудные.
Витька воспитывал Кнопку в высоком уважении
к своей персоне. И поэтому младшая сестрёнка очень
оскорбилась за своего старшего брата.
— Сам ты не можешь решить! А наш Витя всё
может!..
— Если будешь грубить старшим, совсем не по-
лучишь задачник,— строго предупредил я.
В трубке послышалось какое-то шуршание — это
Витька на другом конце провода воспитывал свою
сестрёнку. Он, наверно, нашёптывал ей, чтобы она
была повежливее, а то он, бедный, может остаться
на сегодня без задачника. Перевоспитанная Кнопка
заговорила по-другому:
— Спасибо тебе, Сева, за учебник! Я зайду за
ним.
— Не раньше, чем через полчаса! — воскликнул
я, потому что именно в ту минуту мне и пришёл в го-
лову план кровавой мести.
Раздумывать было некогда, и потому план пока-
зался мне просто великолепным. «Нет, напрасно
думает этот «ТСБ», что мои подшипники медленно
крутятся, я ещё кое-что соображаю! — думал я, поти-
рая руки от восторга.— Ага, Витенька, мой бывший
дружок-приятель, ты нарушил наш договор, ты воро-
тишь от меня свою унылую физиономию, ты даже по
237
телефону не желаешь со мной разговаривать — так
я же отомщу тебе за всё эго коварство!»
Вот что я придумал! Скажу Кнопке, что задачник
сегодня дать не могу: он, дескать, мне самому очень
нужен, а Витьке пошлю готовое решение задач. Знаю
я его натуру! Хоть он и стал таким сверх всякой меры
сознательным, но если увидит у себя под носом гото-
вое решение задач да ещё взглянет в это время во
двор, где ребята будут строить ледяную крепость,—
не выдержит, всё аккуратненько перепишет в свою
тетрадочку.
Перепишет, да не то, что нужно! Потому что я
пошлю ему вместо настоящих решений всякую ерун-
дистику, над которой весь наш класс завтра хохотать
будет.
Нам задали на дом две задачки. Одна из них рас-
сказывала о бассейне, который наполняется водой
сразу через три трубы. Нужно было выяснить, за ка-
кое время бассейн наполнится до краёв, если открыть
вторую трубу через пятнадцать минут после первой,
а третью — через пятнадцать минут после второй?
Вот что нужно было узнать на самом деле! Но Вить-
ка-то этого не подозревает, потому что он не читал
задачку, даже в глаза её не видел. А я ему пошлю
решения не про трубы и не про бассейн, а про что-
нибудь совсем противоположное.
Но про что именно?
На столе лежала газета, а в ней была фотогра-
фия: знатная птичница на птицеферме в окружении
белых кур и петухов.
Я бросился к своему столу, вырвал из самой сере-
дины тетрадки двойной листок в клеточку и написал
на нём:
«Первый вопрос. Сколько яиц снесёт курица в пер-
вый день?
Второй вопрос. Сколько яиц она снесёт во второй
день?
238
Третий вопрос. Сколько яиц снесут все птицы на
ферме за месяц (не считая, конечно, петухов)?»
И какие-то вычисления в цифрах произвёл. Вог
уж будет потеха, когда Витька вместо бассейна
с трубами начнёт описывать птицеферму с курами!
Все подумают, что он сумасшедший. Ребята будут на
полу от хохота лежать. Узнает Витенька, как растор-
гать «священные договоры»!
Вторая задачка, которую нам задали, рассказы-
вала о двух путниках (не о двух спутниках, а о двух
путниках!), которые вышли навстречу друг другу из
пунктов А и Б. Нужно было узнать, когда и где они,
исходя из размера пути и скорости движения, встре-
тятся.
«Какие бы вопросы придумать вместо этого?» —
стал размышлять я. Переворошил все газетные ли-
сты, но никаких интересных фотоснимков больше не
нашёл. А надо было торопиться: вот-вот зазвонит
звонок и явится Витькина Кнопка. И тогда я вдруг
вспомнил про наши знаменитые табуретки. Вопро-
сы несуществующей задачи придумались как-то сразу:
«Первый вопрос. Сколько табуреток нужно поста-
вить одну на другую, чтобы, исходя из размеров ком-
наты, достичь потолка?
Второй вопрос. Сколько табуреток нужно поста-
вить одну на другую, чтобы, исходя из размеров до-
ма, достать до крыши?»
Я быстро произвёл некоторые расчёты в цифрах,
написал решения и, как полагается, окончательный
ответ задачи.
Я уверен, что Витька даже и сомневаться не ста-
нет в том, что это именно те самые задачки, которые
задавали на дом. Во-первых, Витька не очень-то
силён в математике, а во-вторых, ему уж очень хочет-
ся сегодня не опоздать во двор к торжественному
моменту закладки ледяной крепости, которую ребята
ещё вчера решили назвать «Шипкой».
239
Вскоре раздался один коротенький звоночек: Ви-
тенькина Кнопка, видно, еле-еле смогла дотянуться
до другой кнопки — до той, которая была над нашим
почтовым ящиком.
Я схватил двойной листок в клеточку и побежал
открывать. Кнопка была, как всегда, в своём корич-
невом форменном платьице, а её передничек был та-
ким отглаженным, что было просто удивительно:
неужели она сегодня ходила в нём в школу, сидела за
партой и бегала в перемену по коридорам? Хотя ведь
девчонки не бегают, они тихо и смирно прогули-
ваются.
— Витя бы не стал брать у тебя задачник... Но
его завтра спросят,— сказала гордая Кнопка.
Я знал, что Витьку завтра спросят: наша матема-
тичка проверяла домашние задания по алфавиту.
Сегодня она как раз остановилась на Нине Балбеко-
вой, значит, завтра — очередь Нытика.
— Я не могу дать Вите задачник...
— Жалко, да? — Кнопка презрительно сморщила
свой маленький курносый носик.
Мне стало немного не по себе. Глядя куда-то
в сторону, на перила, я ответил:
— Нет, мне не жалко. Но просто... Просто у меня
его нет... Задачника. Ну, я одолжил его одному това-
рищу. А вот передай брату эти две странички. Тут
всё есть... Он поймёт!..
Ох и нелегко же далось мне это враньё!..
Кнопка двумя пальчиками, словно брезгуя, взяла
мои листки и сразу побежала вниз. Только уже
с третьего этажа она крикнула: «Спасибо!» И это
«спасибо» гулко разнеслось по всем этажам. Знала
бы Кнопка, за что она благодарила меня!..
Но ничего. Этот урок пойдёт на пользу её стар-
шему братцу! Узнает, как нарушать клятвы и догово-
ры!.. Вот потеха-то будет завтра в классе, даже пред-
ставить себе невозможно!
240
Кнопка взяла мои листки и побежала вниз.
14 декабря
Сегодня, ровно в 7 часов 15 минут утра, вместе со
звонком будильника во мне вдруг заговорила совесть.
Натягивая башмаки, я представлял себе несчастного
Нытика и то позорище, которое ждёт его сегодня на
первом уроке.
Только выйдя на кухню мыться, я заметил, что
башмаки мои смотрят в разные стороны, словно от-
ворачиваются друг от друга, как мы с Витиком-Ны-
тиком в последние дни. Всё понятно: я от расстрой-
ства натянул левый башмак на правую ногу, а пра-
вый — на левую. Пришлось сесть на табуретку и
переобуться.
— Э-эх,— вздохнула старая тётя Паша,— рас-
сеянные нынче молодые люди пошли: науками много
занимаются! Для простых-то дел места в голове не
остаётся.
Я махнул рукой:
— Да нет, тётя Паша, науки здесь ни при чём.
Здесь совсем другое дело...
И пошёл к умывальнику — намыливать лицо и
руки. А мне-то, по всем правилам, надо было бы на-
мылить шею! И ещё как!..
Вчерашняя ненависть к Витьке совсем почти про-
шла. Я даже забыл об одностороннем нарушении Ны-
тиком нашего «священного договора». Я думал толь-
ко об одном: «Что будет сегодня на уроке арифмети-
ки? Что будет?»... Я волновался так же или даже ещё
больше, чем в тот день, когда произошла знаменитая
история с Диминым паспортом. Эх, и ничего-то я не
понял тогда!.. Все мне говорили: «Сделай выводы из
всего, что случилось. Сделай выводы из своего пове-
дения!» А я не сделал никаких выводов — и вот сно-
ва натворил дел!
Чем меньше времени оставалось до урока, тем
сильнее меня охватывал ужас. «Все подумают, что
242
Витька просто издевается над классом,— размышлял
я по пути в школу.— Или что он сумасшедший. Но
его ведь могут повести к доктору. Доктор скажет, что
он совершенно здоров, и тогда все решат, что он
именно издевается. Ему влепят двойку за поведение
и будут обсуждать на совете отряда, а может быть,
даже на совете дружины. И всё из-за меня, из-за моей
дурацкой злости! Тоже ещё мститель нашёлся! Узнай
об этом Наташа Мазурина, она бы правильно сказа-
ла: «Кровная месть — пережиток проклятого про-
шлого! И ты, Котлов, находишься во власти этого пе-
режитка!»
Так сказала бы Наташа. И она была бы совер-
шенно права. Я в самом деле, наверно, находился во
власти пережитков и ещё во власти страха: «Что бу-
дет, что будет?!»
И я решил предупредить Нытика до урока, во всём
ему признаться. И хоть он сам первый вздумал не
разговаривать со мной и отворачиваться от меня, я
решил протянуть ему руку и даже просить извинения,
лишь бы загладить свой подлый поступок. Совсем за-
гладить, чтобы и следа от него не осталось!
А Витька, ничего не подозревая, как назло, явился
уже после звонка, перед самым уроком. Он вошёл в
класс за какую-нибудь секунду до учительницы.
Я только-только раскрыл рот для раскаяния, как все
ребята, громыхнув партами, поднялись: на пороге
стояла наша математичка. Она была очень доброй
женщиной, но сегодня мне показалось, что у неё сер-
дитые глаза. Бедный Нытик! Бедный!..
Математичка Софья Романовна раскрыла журнал
и произнесла свои обычные слова:
— А вот мы сейчас посмотрим, как вы дома по-
работали!
Витька знал, что его спросят,— он весь подтянул-
ся, раскрыл тетрадку. И тут я стал молча закрывать
его тетрадь и совать ему под нос свою собственную,
243
где были правильные вопросы и правильные от-
веты.
— Ты чего-о? — шёпотом удивился Витька.—
Ведь мы же с тобой...
И он отодвинул мою тетрадку. Отбросил в сторону
спасательный круг, который я ему протягивал! Сам,
своими руками отбросил!
Так и есть.
— Начнём-ка сегодня с Бородкина,— сказала
Софья Романовна.
Витька поднялся. Лицо у него было довольное: он,
видно, хотел блеснуть верностью решений двух труд-
ных задач.
«Вот сейчас он блеснёт! — с ужасом думал я.—
Да так блеснёт, что всех кругом ослепит!» И тут же
я принял решение: «Нет, этого не должно случить-
ся! Любой ценой искуплю свою вину и спасу Ны-
тика!»
Я вновь раскрыл свою тетрадь и стал совать её
Витьке в руки.
— Вот здесь!.. Здесь правильно... Читай по моей.
Витька растерянно моргал глазами. И мне стало
ещё больше жалко его.
— Отста-ань, я са-ам...— шёпотом заныл он.
— Что у вас там происходит? — строго спросила
Софья Романовна.— Я ведь вызвала Бородкина. Так
что ты, Котлов, сиди спокойно!
Легко сказать: сиди спокойно! Я не мог, просто
не мог допустить, чтобы Витька прочитал то, что бы-
ло написано в его тетрадке! Любой ценой я должен
был помешать или, верней сказать, помочь ему!
— Скажи, что забыл тетрадку дома,— опять за-
шептал я.
Но Витька ничего не понял.
— Я не забы-ыл. Она во-от... Во-от она!
— Возьми лучше мою! Читай по моей. Слышишь,
дурак несчастный!
244
— Сам дура-ак,— зло прошептал в ответ Вить-
ка. И раскрыл рот, чтобы читать про куриц, которые
высиживают яйца, и про целые пирамиды табуреток,
которые достигают потолка и даже самой крыши.
Тут уж я не выдержал и, забыв, что нахожусь на
уроке, просто вырвал у Витьки из рук его тетрадку.
Весь класс ахнул и сразу замер... В гробовой тишине
раздался голос нашей доброй Софьи Романовны. Го-
лос был очень сердитым, и оттого, что Софья Рома-
новна была очень доброй и никогда раньше не повы-
шала голоса, её слова показались мне какими-то
особенно грозными:
— Котлов, сейчас же покинь класс! Ты мешаешь
нам заниматься. Погуляй в коридоре и приди в себя!
И я покинул класс... Но не стал гулять по кори-
дору. Нет, я прислонился ухом к замочной скважине
и стал слушать. Вот... вот сейчас Витька прочтёт:
«Сколько яиц снесёт курица в первый день?» — и
весь класс прямо взорвётся от хохота.
Витик-Нытик стал что-то читать по тетрадке; тут
я заткнул уши и постоял так минуты две. А когда я
вынул пальцы из ушей и снова приставил правое ухо
к двери, то услышал добрейший голос Софьи Рома-
новны:
— Пока всё хорошо, Бородкин. Молодец! А как у
тебя со второй задачей?
Оказалось, что и со второй задачей у Бородкина
всё обстояло вполне благополучно.
Я привык в последнее время к разным чудесам,
но тут уж я ничего не мог понять. Как же так? Неуже-
ли Витька разгадал мои коварные планы и всё решил
сам? Но ведь у него даже нет задачника! А может, он
сходил за ним в библиотеку или к кому-нибудь из ре-
бят? Да нет, он строил вчера во дворе вместе со всеми
нами ледяную «Шипку».
Мимо прошла нянечка и, покачав головой, ска-
зала:
245
— Выгнали? Выперли из класса-то? И не стыд-
но? Эх, увидели бы тебя сейчас твои родители!
Потом она принесла щётку, стала подметать пол и
всё никак не могла успокоиться:
— Какие для них условия предоставляют! А они,
ироды!..
Я всё продолжал теряться в догадках. И, навер-
но, совсем бы потерялся, но тут затрезвонил звонок,
и школа, которая только что была тихой и будто со-
всем пустой, вдруг ожила, и зашумела, и запрыгала,
и даже запела.
Ребята окружили меня и стали на разные голоса
упрекать:
— Это уж слишком, Котелок!
— Подсказывал бы тихонько, а то лезет, как
агрессор, вырывает тетрадку!..
— Витька и без тебя всё знал. И вообще надо кон-
чать с подсказками!
— Нет, иногда можно... Но когда товарищ поги-
бает. А тут не было никакой необходимости!
Наташа Мазурина презрительно взглянула на ме-
ня. И я прочёл в её глазах знаменитое: «И тебе не
совестно?!»
Вышел из класса и Витька. Я сразу подбежал к
нему и, забыв даже про оскорбительную записку Ны-
тика, сказал:
— Прости меня, Витя...
Витька, видно, очень обрадовался, что я загово-
рил с ним.
— За что же прощать? Ты просто сперва пере-
путал...
— Нет, я не перепутал. Я нарочно послал тебе не
те решения.
— Наро-очно? — протянул Витька своим обыч-
ным обиженным голосом. Но потом, будто вспомнив
что-то важное, спохватился: — Это сперва ты сделал
нарочно! А потом ведь ты всё исправил.
246
— Я исправил?
— Ну да.
— Ничего не понимаю!
— Ты же опустил в почтовый ящик записку. Вот
эту. Ты же опустил?..
— Я — записку?!
— Ну да-а...
С этими словами Витька полез в брюки и до-
стал оттуда смятую бумажку. На ней большими
печатными буквами было написано: «Вот условия
задач, которые нам задали сегодня на дом. Ре-
ши сам!»
Дальше шли уже известные мне рассуждения о
бассейне, который наполняется тремя трубами, и о
путниках, которые вышли навстречу друг другу из
пунктов А и Б.
А в самом конце записки стояла подпись: «С е в а».
Сева! То есть получается, что это писал я. А я на
самом деле этого никогда не писал! В чём же тут
дело?
— Я сперва и сам удивился немного,— сказал
Нытик.— «Почему, думаю, Котелок стал писать пе-
чатными буквами?» Но потом вспомнил, что ты уже
писал мне однажды такими же точно буквами.
— Я?! Когда? Это ты мне писал печатными бук-
вами, а не я тебе.
— Нет, ты мне! Ты-ты! Ты-ы-ы! — как-то очень
решительно и обиженно заныл вдруг Витька.—
Я ведь ту записку тоже храню!
Он помчался в класс и прибежал оттуда через ми-
нуту, победно размахивая белым листком.
Мы оба склонились над этим листком и прочита-
ли вслух:
— «Дорогой Витя! Я ничего не могу объяснить те-
бе подробно, но только знай: я расторгаю наш «свя-
щенный договор»! Теперь я буду готовить письменные
уроки сам. Каждый день сам! И ты делай сам. Эго
247
необходимо! Ни о чём меня не спрашивай. Я тебе сей-
час ничего не могу объяснить. И вообще не разгова-
ривай со мной целых пятнадцать дней с момента по-
лучения этого письма. Если только заговоришь, нам
обоим плохо придётся. Потом всё объясню. И почему
пишу печатными буквами, тоже объясню! Твой вер-
ный друг Сева».
— Но ведь я получил точно такую же записку! —
воскликнул я.
— От кого?
— От тебя! Не притворяйся! Ты же писал?
— Не ври-и. Я ничего не писал...
— Ия ничего не писал.
— Значит, кто-то...— таинственно прошептал
Витька.
— ...прислал нам с тобой одну и ту же записку,
но только подписал её разными именами! — закон-
чил я.
— Покажи свою,— всё ещё не веря мне, потребо-
вал Витька.
— Я разорвал её.
— Ах, разорва-ал?..
— Ты мне не веришь?! Клянусь... клянусь...—
Я никак не мог придумать, чем бы таким поклясть-
ся.— Клянусь... Чтоб мне ни разу в жизни в кино не
попасть! До самой смерти!
Витька даже вздрогнул от такой страшной
клятвы.
— Я верю тебе...
— Так ты, значит, поэтому от меня и отворачи-
вался?
— И ты тоже из-за этой записки?..
— Нуда!
Ох и здорово нас кто-то одурачил! Заставил на-
рушить «священный договор», а чтобы мы не могли
договориться друг с другом и выяснить, что к чему,
заставил нас отворачиваться друг от друга. И печат-
248
ними буквами записки написал, потому что сообра-
зил, что я знаю Витькин почерк, как свой собствен-
ный, и он мой так же. Хитро придумано! Это уж
действительно какой-то «великий комбинатор» изо-
бретал! Но кто он? Кто он такой? А самое главное,
откуда он мог узнать ещё вчера обо всей этой
истории с задачками? Ведь о ней не знал никто,
кроме меня. Никто на всём белом свете! С ума сойти
можно!
Мы с Витькой только затылки чесали.
Мимо прошёл Толя Буланчиков.
— A-а! Друзья встречаются вновь? — сказал он.—
Это очень хорошо: дружба, знаете ли, дороже всего
на свете!
Но мы даже не обратили на Буланчикова ника-
кого внимания.
Наконец я пришёл в себя и сказал:
— Теперь восстановим наш договор! Ладно?
— Не зна-аю...— протянул Витька.— Мне даже
немного, как бы это сказать... понравилось, что ли...
— Что тебе там понравилось?
— Ну, самому, как бы это сказать... задачки ре-
шать. И отвечать потом как-то приятнее. Я вот се-
годня... И Софья Романовна похвалила! «Молодец»,
говорит...
— Ну ладно! Мы об этом ещё подумаем,— пере-
бил я Витьку. Потому что об этом и в самом деле
стоило немного подумать.
17 декабря
Сегодня председатель совета отряда Толя Булан-
чиков поручил мне зайти домой к Володе Каталкину
и помочь ему по арифметике. Володя уже целых две
недели не ходит в школу. У него какая-то очень
странная болезнь: воспаление среднего уха. Я до сих
249
пор думал, что у всех людей только по два уха — и
оба крайние: одно — левое, а другое — правое. Но,
оказывается, у нас есть ещё третье ухо — среднее.
Только мы его не видим. Вот оно-то как раз у Володь-
ки и болит...
Сегодня после уроков я отправился к Каталкину.
Он живёт в старинном одноэтажном домике. А домик
стоит в небольшом садике за забором. Я, когда вижу
такие дома, так всегда думаю: здесь вот, наверно,
жил до революции какой-нибудь важный барин,
князь или даже граф. И по утрам к подъезду подка-
тывала тройка, а на козлах сидел бородатый кучер и
лихо натягивал вожжи. А лакей вскакивал на запят-
ки. И один вот такой граф занимал целый дом, сам
ничегошеньки не делал и только своих дворовых го-
нял с утра до вечера. А сейчас в доме живут, может
быть, внуки этих дворовых и крепостных. А граф
удрал за границу и работает где-нибудь в Париже
официантом в ресторане. Мне почему-то кажется, что
почти все дворяне, которые за границу удрали, стали
там официантами...
На доме Володьки Каталкина какие-то старин-
ные кренделя, которые, как я узнал, называются вен-
зелями. И две буквы внутри этих вензелей: «Б» и «К».
Это, наверно, инициалы князя или графа, который
проживал когда-то в этом доме.
От забора на дорожку падают ровные полоски,
тёмные и светлые. Шагая по этим полоскам, я до-
брался до калитки. Но только стал открывать её, как
вдруг отскочил от забора и даже одной ногой в суг-
роб провалился. Во дворе я увидел огромную серо-
белую немецкую овчарку. Я ей, наверно, чем-то не
понравился, потому что она стала громко лаять и с
самым зверским видом рваться мне навстречу.
Собака была, конечно, привязана к столбу, но не
цепью, а какой-то очень ненадёжной верёвкой. Верёв-
ка натягивалась прямо как струна, и казалось, вот-
250
вот оборвётся. А надо сознаться, что я с раннего дет-
ства боюсь или, лучше сказать, остерегаюсь собак.
И недаром! Когда я был ещё в детском саду, меня
тяпнула за ногу такая же вот огромная серая немец-
кая овчарка, и я потом целый месяц ходил на уколы.
Помню, живого места на моём животе не осталось.
«Уж лучше поищу другую калитку»,— подумал
я. Обошёл кругом вдоль забора. Но никакой другой
калитки не было. Тогда я стал звать Володю. Я кри-
чал, а собака в это же самое время лаяла, да ещё
ветер подвывал ей вовсю — так что Володя меня не
услышал.
251
Я ещё походил, походил вдоль забора, захотел
есть, замёрз и поплёлся домой. Володька ведь завт-
ра ещё не собирается в школу, так что я успею ока-
зать ему свою товарищескую пионерскую помощь.
А собаку они, может быть, завтра в комнату заберут
или привяжут понадёжнее цепью какой-нибудь. Вот
позвоню Володьке по телефону и попрошу, чтобы
привязали. Хватит с моего живота уколов!
18 декабря
Степан Петрович плохо видит. Но зато он очень
хорошо слышит. Когда хлопает парадная дверь и че-
ловек только ещё входит в коридор, Степан Петро-
вич сразу узнаёт, кто именно пришёл. И никогда не
ошибается.
Сегодня, когда я вошёл к нему в комнату, Степан
Петрович спросил:
— Что ты там замешкался, Сева? Я уж минут
пять назад услышал твои шаги по коридору. И поче-
му, думаю, он в комнату не идёт?
— Меня соседка ваша попросила помочь. Бак на
плиту мы ставили. Она бельё кипятит...
— Ах, бельё? — Степан Петрович поднял очки на
лоб и лукаво прищурился.— А я думаю, там, возле
двери, собака на верёвке бегает.
Я вздрогнул. Собака? Это Степан Петрович ска-
зал не случайно! Откуда он знает о вчерашней соба-
ке? Откуда?! Ведь рядом со мной никого не было.
И никто ничего не видел. Откуда же он знает? И даже
о том, что собака бегала не на цепи, а верёвкой была
привязана — и об этом знает! Прямо волшебство ка-
кое-то! Ни одного дня не проходит без чудес! Ну и
жизнь у меня пошла: только и ломай себе голову над
всякими загадками! И ничего всё равно не разга-
даешь!..
2'52
В эту минуту хлопнула дверь в коридоре.
— Наш «главпродукт» пришёл,— сразу сказал
Степан Петрович. Это он так Витьку прозвал.
Нытик влетел в комнату, нагруженный пакетами
и кульками. На шапке и воротнике у него ещё не
растаяли снежинки, а лицо было раскрасневшееся
и гордое.
Нытик очень любил рассказывать о своих хозяй-
ственных успехах.
— Я купил вам мандарины, Степан Петрович! Их
прямо с юга привезли. На самолёте!.. Только вчера
они, может быть, на солнышке грелись, а сегодня мо-
роза попробовали. Здорово, а?
Я воспользовался этим разговором и тихонько,
прямо без шапки и без пальто, вышел на балкон. Он
был весь покрыт снежным пушистым ковриком. И на
перилах тоже лежал снег.
«А может быть, отсюда виден дом Володьки Ка-
талкина? — думал я.— И Степан Петрович всё
сверху разглядел?» Но тут же спохватился: да ведь
Степан Петрович почти ничего не видит! А может,
кто-нибудь другой разглядел отсюда и ему всё рас-
сказал? Но нет, балкон выходил совсем в другой пе-
реулок. И здесь тоже было несколько невысоких ста-
ринных домиков с кренделями-вензелями над окнами,
но того самого, возле которого бегала на верёвке со-
бака, не было.
Я вернулся в комнату. И после того белого снеж-
ного коврика долго, вытирал ноги о самый обыкно-
венный, пёстрый матерчатый коврик, который лежал
на полу. На столе валялись оранжевые корки, и Вить-
ка весело уплетал мандарин.
— Ты, Сева, выходил на балкон? — спросил Сте-
пан Петрович.
— Да... Знаете, захотелось подышать свежим
воздухом... День сегодня, знаете, чудесный! Сол-
нечный!
253
— Мороз и солнце? — Степан Петрович глубоко
вдохнул морозный воздух, который прямо хлынул с
балкона в открытую дверь.
— Ну, я побежал! — дожёвывая мандарин, сооб-
щил Витька.— Мне ещё надо курицу купить.
Он очень увлекался покупками, хотя ему потом
и приходилось отчитываться перед строгой соседкой
Степана Петровича, которая упорно называла Вить-
ку не «главпродуктом», а «главфруктом». Соседка
упрекала Нытика в том, что он плохо экономит, «вы-
брасывает деньги на ветер» и «скоро пустит бедного
Степана Петровича по миру».
— Я на рынке всегда торгуюсь и никогда не усту-
паю! — гордо отвечал Витька.— А скупиться мы не
можем. Мы должны покупать всё самое лучшее: шеф-
ствовать так шефствовать!
Вот и сейчас он собирался мчаться за какими-то
курами, которых, как он точно узнал, должны при-
везти в диетический магазин.
— А сколько яиц снесёт курица в первый день?—
тихонько, со смехом спросил я у Витьки.
Он в ответ обиженно надул губы:
— Не забу-уду этого... Никогда-а...
Он уже направился к двери, но Степан Петрович
остановил его:
— Хватит на сегодня покупок. Разденься, Витя.
И если у тебя ещё есть время, почитай мне, пожалуй-
ста, сегодняшние газеты.
Когда я выходил на балкон без пальто и без шап-
ки, мне совсем не было холодно, а тут вдруг по телу
пошли мурашки: «Как же так? Витька будет читать
газеты? А я? Это же мой шефский участок!»
— Сева сегодня, к сожалению, занят,— пояснил
Степан Петрович.— Ему надо пойти к Володе Ма-
талкину и помочь там. По арифметике, кажется.
— Не к Маталкину, а к Каталкину,— тихо по-
правил я.
254
А сам подумал: «Это я сам вчера был Маталки-
ным, когда от собаки сматывался».
— Кстати...— Степан Петрович снова поднял
очки на лоб и хитро прищурился.— Кстати, собака
у этих Каталкиных-Маталкиных, по моим точным
сведениям, только глотку дерёт понапрасну, а сама
даже мясо боится укусить, когда ей в миске обед при-
носят.
— Степан Петрович, а откуда вы знаете про всё
про это: и о собаке и о Каталкине тоже? — спросил
я тихо.
Степан Петрович подмигнул мне и своим глухо-
ватым баском пропел на мотив известной арии из
оперы «Пиковая дама»:
— Три буквы, три буквы, три буквы!..
«Какие три буквы?» — сперва не понял я. Но уже
в коридоре понял. «ТСБ»! Вот какие это буквы!..
21 декабря
Кто же такой «ТСБ»? Я думаю об этом целые дни,
с утра до ночи. И даже ночью иногда думаю.
А однажды мне приснился страшный великан в
чёрной маске и длинных чёрных перчатках до локтей.
Он подкладывал мне в парту самого настоящего жи-
вого крокодила. Я хотел убежать, но, как это всегда
бывает во сне, не мог двинуться с места. А в ушах у
меня почему-то звучал преспокойный голос нашей
Анны Рудольфовны:
«А как будет по-немецки «крокодил»? Не знае-
те, Котлов? Я так и знала, что вы не знаете. Запо-
мните, если вам не трудно, что «крокодил» по-немецки
будет: «ТСБ», «ТСБ»...»
От всей этой чертовщины я проснулся и увидел
над собой испуганное, и, как всегда, очень странное
без очков, лицо Димы.
255
— Ты не заболел? Что с тобой, Котелок?..
Странный всё же человек наш Дима: то грозится
выкинуть мою раскладушку в коридор, где от дверей
холодным ветром дует, а то о здоровье моём беспо-
коится! И всегда он так: то хороший, добрый, а то
злится и ко всему придирается!
Ах, если бы он знал, что происходит с его млад-
шим братом, если бы он только знал!..
И как странно ведёт себя этот «ТСБ»: иногда он
помогает мне, подсказывает разные хорошие мысли,
а иногда вмешивается в дела, которые его вовсе не
касаются, и срывает мои самые лучшие планы. Ведь
это он, я теперь уверен, что это он, переложил наше-
го колючего Борьку-Нигилиста из мухинской парты
обратно в мою собственную. И это он послал мне и
Витьке те самые записки и добился-таки, что мы це-
лых три дня не разговаривали друг с.другом. И, мо-
жет быть, это он доложил Степану Петровичу об
истории с собакой, которая «только глотку дерёт по-
напрасну, а сама даже мясо боится укусить, когда ей
в миске обед приносят». Всё это он!..
А кто «он»? Не знаю. И думаю об этом всё вре-
мя — до того, что даже не слышу на уроках, о чём
рассказывают учителя. Позавчера, например, учитель
истории сказал вдруг:
— Котлов, закончи мою мысль!
Но я не мог закончить его мысль, потому что не
слышал, с чего она началась.
И в тот же день после уроков мы с Витькой со-
брали в ванной комнате экстренный совет. Мы твёр-
до решили выяснить, кто такой «ТСБ» и почему он
вмешивается в нашу жизнь.
— Пусть лучше и не помогает нам, и не портит на-
ших планов — пусть вообще не лезет в чужие дела!—
решительно заявил я.
Витька высказал мысль, что здесь, быть может,
орудует не одно лицо, а какое-нибудь тайное общест-
ве
во или союз. В общем, какая-нибудь организация, а
«ТСБ» — её сокращённое название.
— Давай попробуем расшифровать это назва-
ние,— предложил я.
Мы сели в разных углах комнаты, наморщили
лбы и только время от времени вскакивали как
сумасшедшие и выкрикивали:
— «Тайный Совет Бандитов»!
•— «Тёмное Сообщество Бездельников»!
Но потом мы вспомнили, что многие советы
«ТСБ» были как раз очень деловыми и даже nojfea-
ными — при чём же здесь бездельники и бандиты?
И мы стали искать совсем в другом направлении.
Расшифровывая загадочные три буквы, мы поочерёд-
но выкрикивали:
— Твёрдость! Смекалка! Бесстрашие!
•— «Тайный Сигнал Барабанщика»!
— Это вот похо-оже!..— обрадовался Витька.
— На что похоже?
— На то, что нужно!
— Ни на что это не похоже. Просто бессмыслица:
какой-то сигнал, какой-то барабанщик...
— И зачем ему вдруг барабанить? Давай дальше!
— «Трое Смелых Борцов»!
— «Трест Самых Благородных»!
Так могло бы продолжаться до бесконечности: до
самых «Последних известий» или даже до сводки
погоды. Но когда вспотевший от напряжения Вить-
ка, глядя куда-то вдаль бессмысленными глазами,
выпалил: «Товарищество Свободных Библиотека-
рей», я сказал:
— Довольно! Хватит! Мы с тобой уж, как это го-
ворится, до точки дошли. Такую ерунду стали пороть,
что слушать противно. «ТСБ» — это, вернее всего, ни-
какая не организация, а первые буквы имени, отчест-
ва и фамилии. Понял?
— Чьи буквы?
g Узнаёте? Алик Деткин!
257
— Если бы я знал чьи, так и отгадывать было бы
не нужно. Давай соображать. Давай анализировать
все, даже самые мелкие факты, как это делал Шер-
лок Холмс?
— Дава-ай...
— Человек, который подсовывает эти записки,
знает обо всех наших отрядных делах и обо всех на-
ших планах. Так?
— Та-ак...
— Он даже знает, какие именно нам задачки на
дом задали. Он так и написал даже: «не вам», а «нам
задали». Значит, он учится в нашем классе! Это ясно?
— Я-ясно...
— Кто у нас в классе есть на букву «Б»? Бород-
кин, то есть ты...
- Я-я...
— Ты сразу отпадаешь: тебе никогда в жизни не
придумать таких дел, какие нам этот «ТСБ» подска-
зывает.
— Ну да-а, не приду-умать!..— заныл Витька.
Но я, не обращая на него никакого внимания, про-
должал:
— Дальше идёт Балбекова... Она тоже отпадает:
во-первых, девчонка, а во вторых, её Нинкой зовут.
А у нас первая буква — «Т». Остаётся Буланчиков.
— Но ведь его Анатолием зовут.
Витьке почему-то очень хотелось, чтобы и Булан-
чиков тоже отпал. Но я этого не допустил:
— Анатолий!.. А уменынительно-то как будет?
Толька! Мы его так и зовём. Это когда вырастет, его
будут Анатолием величать. Значит, остановимся на
Буланчикове... Чует моё сердце, что это он нас и
разыгрывает! Сам подкладывает мне записочки — и
сам же потом насмехается: «Гений! Золотая голова!
Гордость отряда!..»
— Издевается, значит? — посочувствовал мне
Витька.
258
— Вот именно! И он один про Володьку Катал-
кина знал. Это же он поручил мне навестить его. По-
ручил, а сам, наверно, коварно и тайно сзади шёл,
всё подсмотрел и потом Степану Петровичу рас-
сказал.
— А что рассказал? — всполошился Витька: я
ведь его не посвящал в историю с собакой.
— Да так... ничего особенного... Про собаку...
— Про какую собаку?
— Да там про одну. Я, в общем, вспугнул её... Она
сорвалась с цепи и убежала.
— А потом вернулась?
— Потом вернулась.
— Ясно! Собака ведь всегда находит хозяина.
А Толька, значит, всё это видел и растрепал?
— Нуда...
— Завтра мы его разоблачим! — решительно за-
явил Нытик.
— Погоди. Надо ещё узнать его отчество. Может,
не подходит?
На следующий день утром, ещё до уроков, я под-
скочил к Тольке Буланчикову и прямо в упор взгля-
нул на него. Толька как-то вздрогнул и слегка попя-
тился в сторону. «Ага! Смущается! Совесть загово-
рила!..» — подумал я и, не отводя глаз, спросил:
— Как зовут твоего отца?
— Моего папу? А что?
— Как зовут твоего отца, я спрашиваю?!
— Сигизмундом Ивановичем...
— Всё! Есть! Попался! Значит, ты—Толя Си-
гизмундович Буланчиков?! Попался!
— Кто? Мой папа?
— Не выкручивайся! Оставь своего папу Сигиз-
мунда! Всё ясно: он составляет вторую букву! Зна-
чит, ты и есть «ТСБ»? Ха-ха-ха! Всё ясно!..
Толя слегка побледнел, глаза у него сделались
круглыми, и он зашептал:. ..
259
—• Успокойся, Севочка... Ну хорошо, хорошо...
Допустим, что я попался! Что я этот самый
«БСТ»...
— Не «БСТ», а «ТСБ»!
— Ну пусть «ТСБ»... Допустим... Только не вол-
нуйся, пожалуйста...
—' Что ты меня успокаиваешь? Попался?!
— Ну, допустим... Только не волнуйся!
— Ага, сознался! Сам сознался! Значит, это ты
подкладывал ко мне в парту ежа. А потом ещё на-
смехался? И записки всякие!..
— Ну, допустим. Допустим, что я действительно...
так сказать, подкладывал... И ежа, и носорога, и кого
хочешь! Только успокойся, успокойся, Севочка. Успо-
койся, Котелок!
— Не успокоюсь!
— Тогда пойдём с тобой вниз. На минутку... Там,
знаешь, на первом этаже есть такой маленький и
очень уютный кабинетик. И там такая милая-милая
женщина, в таком белом-белом халате. Наш доктор..,
И она...
— Сам иди к доктору! И ещё куда-нибудь подаль-
ше! — крикнул я и побежал в класс, потому что уже
зазвенел первый звонок.
Толя вошёл в класс вместе с учителем истории.
Историк, очень строгий и никогда не улыбающий-
ся, вдруг как-то жалостливо посмотрел на меня и
сказал:
— Котлов, может быть, ты хочешь пойти домой?
Может быть, ты переутомился?
Переутомился! Это слово и на перемене все шёпо-
том повторяли за моей спиной. А наша умная и со-
знательная Наташа Мазурина упрекала Тольку Бу-
ланчикова:
— Мы сами виноваты. И, в первую очередь, ты
как председатель совета отряда. Ты не проявил чут-
кости... Навалились па него всем классом: «Давай
260
нам гениальные идеи! Котелок придумает! Сева под-
скажет!..» Вот он и не выдержал...
Все в этот день смотрели на меня очень сочувст-
венно, перешёптывались за моей спиной. Все предла-
гали проводить меня на первый этаж, к милой жен-
щине в белом халате. Я один (Витька, как нарочно,
заболел вирусным гриппом) пытался объяснить все-
му классу, что я вовсе не переутомился, что мне не от
чего было переутомляться, пытался рассказать ребя-
там про историю с «ТСБ», и с ёжиком Нигилистом, и
с полевым биноклем, который неизвестно кто прислал
мне и неизвестно кто унёс из моей парты... Но ребята
не дослушивали до конца, с жалостью смотрели на
меня и тут же, как-то очень быстро со всем соглаша-
ясь, кивали головами.
— Да, да... Мы понимаем, мы верим... Ты прав,
Севочка. Только не волнуйся, пожалуйста. Только
успокойся. Хочешь, мы проводим тебя домой, к маме?
— Сами идите домой! Я совершенно здоров!..
Когда я в десятый или в двадцатый раз выкрик-
нул это, то услышал, как Наташа Мазурина тихо и
грустно сказала за моей спиной:
— Первый признак! Все безумные считают, что
они абсолютно здоровы. Надо принимать меры, ребя-
та! И действовать быстро, по-пионерски!..
Я не дал им действовать «по-пионерски» — я вы-
рвался и удрал домой. «Завтра вот покажу им все за-
писки, в правом уголке которых стоят прямые печат-
ные буквы «ТСБ», тогда узнают, кто из нас сума-
сшедший, а кто нормальный!»
22 декабря
Наша соседка Калерия Владимировна очень лю-
бит читать книжки про сыщиков и про всякие страш-
ные приключения. Книги эти почти всегда старые,
’261
какие-то пожелтевшие и состоят из отдельных ли-
сточков. Калерия Владимировна читает их всюду: и
у себя в комнате, и на кухне, над газовой плитой,
когда обед варит, и даже в ванной комнате, когда
моется. Муж её, агроном Клячин, часто кричит ей из
коридора:
— Калера, не смей читать в ванне: ты получишь
разрыв сердца!
— Да, я когда-нибудь получу разрыв сердца,—
говорит наша соседка,— но не от горячей воды, а от
этих острых, захватывающих сюжетов! Мне ведь, по-
верьте, кажется, что я сама общаюсь с разными Шер-
локами Холмсами, беседую с ними и даже пью их
горячий грог! Умели же раньше писать!..
Я не очень-то верил, что Калерия Владимировна
хочет общаться с сыщиками, потому что она ужасная
трусиха. Все эти старые романы до того запугали её,
что она вздрагивает от каждого шороха на кухне и
сразу хватается за сердце. А по ночам запирает свою
дверь сразу на три крючка.
Недавно Калерия Владимировна распустила по
всей квартире слух, что на чердаке, который нахо-
дится прямо над её комнатой, «происходит что-то не-
понятное».
— Там кто-то орудует! — заявила Калерия Вла-
димировна.— Каждую ночь я слышу вздохи и крики
о помощи.
— Почему же вы не бежите на помощь-то? —
удивилась старушка тётя Паша.
— Меня не пускает муж. Он удерживает меня.
А то бы я...
— Сам тогда пусть оденется да и сходит наверх.
Или хоть в милицию позвонит,— не унималась тётя
Паша.
В общем, Калерия Владимировна в конце концов
добилась того, что все наши соседки перестали
развешивать бельё на чердаке. А одна соседка,
262
у которой там стоит бочонок с кислой капустой, даже
сказала:
— Пусть сгниёт моя капуста! Не пойду я туда,
раз там кто-то орудует!
Я посмеивался над нашими соседками... Но по-
смеивался только до сегодняшнего дня. А сегодня,
ровно в 3 часа 20 минут, мне стало не до смеха.
Я получил по почте заказное письмо. Адрес и са-
мо письмо были опять напечатаны на пишущей ма-
шинке. И на той же самой! Уж теперь я отличу этот
шрифт из тысячи. Буква «Л» бледно получается.
В записке было вот что: «Как только стемнеет, подни-
мись на чердак. Приходи туда один. Доберись до са-
мого дальнего левого угла, и там, под бочонком с ка-
пустой, лежит для тебя очень важное письмо. В нём —
раскрытие всех тайн! ТСБ».
Не знаю уж, как это получилось, но только я сра-
зу отправился на кухню и стал расспрашивать Кале-
рию Владимировну о нашем чердаке и о том, какие
оттуда по ночам доносятся звуки. Соседка страшно
обрадовалась и начала рассказывать мне про таин-
ственный чердак: и про всякие шорохи и о криках
тоже. Оказывается, сегодня ночью она видела, как с
чердака спустили сразу несколько верёвок. Эти верёв-
ки даже задели её подоконник и чуть было не свали-
ли вниз банку с маслом, которая стояла за окном.
«Ободрённый» этим рассказом, я вернулся в ком-
нату. Мне показалось, что из окон сильно дует и что
вообще в комнате как-то прохладно. Я плотно закрыл
форточку и проверил отопление — трубы были не го-
рячие, а прямо-таки раскалённые. Тогда я с возму-
щением подумал: «Неужели мне страшно? Неужели
я боюсь? Нет, я не трус! Я не похож на Калерию Вла-
димировну! Но кто же всё-таки мог спустить с черда-
ка верёвки? И зачем?»
Я вспомнил, что жестокие восточные цари иногда
сбрасывали по ночам свои жертвы из окон башен
263
прямо вниз, в бушующие потоки. А может быть, эти
самые... Ну, которые орудуют на чердаке, спускают
свои жертвы вниз на верёвках? При помощи какой-
нибудь лебёдки? Техника ведь с тех пор, когда жили
жестокие восточные цари, очень сильно шагнула
вперёд.
Я уже десять раз перечитал записку, подписанную
всё теми же тремя непонятными буквами. Я выучил
её всю наизусть! «А может, захватить с собой Вити-
ка-Нытика? — .думал я.— У них ведь там, на ниж-
них этажах, не слышно, как на чердаке «кто-то ору-
дует», он ничего про это не знает — и не будет бо-
яться», Но захватывать с собой Нытика было никак
нельзя — ведь в записке было ясно напечатано:
«Приходи туда один». Да я к тому же вспомнил, что
Нытика угораздило заболеть вирусным гриппом.
«А вообще, может, не ходить на чердак? — поду-
мал я. Но тут же спохватился: — Нет, нельзя! Ведь
если этот «ТСБ» добрался уже и до Степана Петро-
вича, он обязательно сообщит ему, что я струсил, и
тогда Степан Петрович снова будет презирать меня.
И ещё сильней, чем из-за этой горластой немецкой
овчарки!»
Зимой рано темнеет. Уже в пять часов в окнах до-
мов зажглись огни. А я нарочно не зажигал свет, что-
бы убедить себя, что вечер ещё не начался. Я всё
тянул, тянул... Но без конца тянуть было невозмож-
но: скоро должна была прийти с работы мама. А я
ещё не сделал никаких уроков: всё о чердаке думал.
Ну, а если мама узнает, что я не прикасался к уро-
кам, она меня не то что на чердак — ив коридор-то
не выпустит. В общем, надо было решиться...
И.я решился!
Я вышел через кухню на чёрный ход. Дверь я на
всякий случай оставил приоткрытой: если что-ни-
будь случится, буду кричать — и пусть бегут на
помощь!
264
На верёвке, рукавами вниз, болталась чья-то белая
ночная рубашка.
На чердак вела узкая винтовая лестница. Я стал
медленно подниматься по ней. Всё время я натыкал-
ся на какие-то старые вёдра, которые со страшным
грохотом скатывались вниз, и на какие-то разбитые
горшки, и на доски. Один раз я чуть было не вскрик-
нул: прямо под ногой у меня было что-то мягкое и,
как мне показалось, тёплое, живое... Я потрогал это
«мягкое» рукой, и оказалось, что это я наступил на
рукав от старой телогрейки. Как здесь оказался этот
рукав? Может быть, это всё, что осталось от смель-
чака, который дерзнул подняться на чердак до меня?
Ещё через минуту я с ужасом наткнулся на чей-то
сапог. Всё ясно: и это остатки того же самого смелого
безумца!..
В этот самый момент снизу раздался визгливый
голос Калерии Владимировны:
— Безобразие! Дверь за собой не закрывают! За-
морозить хотят!
Дверь с шумом захлопнулась, и на чёрном ходу
сразу стало темным-темно.
Ужасный страх охватил меня. Сердце колотилось
очень сильно. Но никакого выхода не было: надо бы-
ло Идти вперёд или, вернее сказать, наверх. И я бы-
стро пошёл: будь что будет!
Под низкими сводами пахло чем-то кислым или
даже солёным. И вдруг я вскрикнул: какой-то саван
белел справа от меня. Я закрыл глаза руками и сде-
лал несколько шагов в сторону этого савана, а когда
открыл глаза, то чуть было не расхохотался: на ве-
рёвке, рукавами вниз, болталась чья-то белая ночная
рубашка. Видно, не во всех квартирах знали о страш-
ных событиях, которые происходили у нас на чердаке,
и некоторые хозяйки ещё продолжали развешивать
там своё бельё.
«Ну, раз женщины не боятся сюда ходить, так
можно ли бояться мне, мужчине?!» — подумал я и
сразу направился в дальний левый угол, где было
266
особенно темно и сыро. Я протянул руки вперёд, что-
бы не наткнуться в темноте на какую-нибудь балку
или на низкие деревянные перекрытия.
Неожиданно руки мои обхватили что-то холодное
и сырое. Бочка! Вот она, бочка с кислой капустой, ко-
торая протухнет здесь из-за страшных рассказов Ка-
лерии Владимировны! Именно здесь, под этой самой
заброшенной бочкой, и должно находиться письмо.
Я нагнулся, пошарил рукой и сразу нащупал конверт.
Я вынул его из-под бочки и хотел тут же вскрыть, но
кругом было темно, и я мог как-нибудь случайно вме-
сте с конвертом порвать и само письмо, в котором за-
ключалось «раскрытие всех тайн».
Я быстро направился к разбитому окну. Возле
него было холодно, но я от волнения не замечал ни
холода, ни снежинок, которые садились мне на лицо и
сразу таяли. На конверте уже не печатными буквами
и не на пишущей машинке, а самым обыкновенным и
каким-то очень знакомым мне почерком было напи-
сано: «Севе Котлову (лично)». Я разорвал конверт
и с волнением прочитал вот что:
«А ты, оказывается, не такой уж трус, Котелок!
А я-то думал, что ты у нас совсем прохудился! Ну
что ж, допустим, что история с собакой была просто
случайностью.
Получай же, младший Котелок, награду за свою
сегодняшнюю храбрость! Я раскрою перед тобой все
секреты, которые так мучают тебя и чуть было не до-
вели до врача-психиатра. Это уж слишком! И поэто-
му я больше не буду мучить тебя.
Знай, что три таинственные буквы «ТСБ» обозна-
чают вовсе не название какой-нибудь тайной органи-
зации и не инициалы каких-то твоих товарищей-
одноклассников, на которых ты совершенно напрас-
но орал. «ТСБ» — это значит: «Твой старший
брат». А так как брат у тебя всего-навсего один —
значит, это я и есть: Дима!
267
Когда вы с Витькой ломали себе голову и никак
не могли раскусить три загадочные буквы, вы там
случайно выкрикнули: «Тайный Сигнал Барабанщи-
ка»! Можно, пожалуй, и так расшифровать. Ведь
каждый раз, когда ты сбивался с дороги, я начинал
бить в барабан: старался подать тебе тайный сигнал
тревоги.
Да, это я переложил ежа обратно к тебе в парту.
Это я бросил в почтовый ящик Витику-Нытику усло-
вия задач, которые вам задали на дом. И я послал
вам обоим одинаковые записки с разными подпися-
ми. Я, как видишь, пытался срывать все твои нехоро-
шие, нечестные планы.
Это я, конечно, тот самый сосед Степана Петро-
вича, который интересуется астрономией. Это я взял
у него бинокль и, не без помощи папы, переслал его
тебе вместе с той самой запиской. Ну как, увидели
искусственный спутник? Это я на переменках, когда
ты убегал в буфет, подкладывал тебе в парту бумаж-
ки с разными предложениями и советами. Я, выходит,
не только мешал тебе, но и помогал немножко. Да, я
старался помочь тебе во всех твоих хороших, честных
планах и затеях.
Теперь остаётся объяснить самое главное: откуда
я узнавал заранее обо всех твоих замыслах? Да очень
просто: из твоего собственного дневника! Ты ведь сам
просил меня иногда заглядывать в эту тетрадку, про-
верять, правильно ли ты ведёшь дневник. Забыл
уже?»
И как это я в самом деле забыл об этой своей
дурацкой просьбе? И как не додумался до такой про-
стой вещи, что из дневника можно узнать обо всём,
что я сделал, и даже о том, что хочу сделать завтра,
или послезавтра, или вообще в будущем?!
Дальше Дима писал:
«Ты ведь часто почитываешь мой дневник, а я вот
почитывал твой. Только ты не догадался разыграть
268
меня, хоть тебя и называют некоторые «великим ком-
бинатором». А я догадался! Очень рад, если этот не-
большой розыгрыш пойдёт тебе на пользу! С приветом
«ТСБ», то есть твой старший брат Дима».
Вдруг я вздрогнул: с треугольным чердачным
окном, со стороны улицы, поравнялась чья-то голова
в шапке-ушанке. И тут же скрылась. Что это? Неуже-
ли Калерия Владимировна была права? Я выглянул
в окно — и у меня защекотало в носу от смеха. К кры-
ше нашего дома была прикреплена самая обыкновен-
ная лебёдка, от неё вниз шли металлические канаты,
на которых в люльке преспокойно разъезжал штука-
тур. Он приводил в порядок облицовку нашего дома.
Так вот каких верёвок испугалась ночью Калерия
Владимировна!
И тут уж все мои страхи сразу рассеялись. Как
это смешно, что я испугался какого-то несчастного
рукава от старой телогрейки и рваного сапога! Да
ведь некоторые наши жильцы выбрасывают на «чёр-
ную лестницу» всякий ненужный хлам, домоуправ
даже хотел оштрафовать их за это. Как же я забыл?
С перепугу, наверно. Эх, младший Котелок! Знал бы
об этом Дима!.. Уж он бы тогда не начал своё пись-
мо словами: «А ты, оказывается, не такой уж трус!»
Но он об этом не узнает: я не буду больше держать
свой дневник на столе. Я спрячу его куда-нибудь по-
дальше! Хватит с меня розыгрышей! Довольно!.,
23 декабря
Сегодня я кончаю писать свой дневник. Это ведь,
оказывается, очень опасное дело: все могут узнать
мои мысли и про все мои поступки тоже. Нет, не
хочу!
Писать про себя только одно хорошее, то есть пи-
сать неправду, совсем неинтересно. Это мама пра-
269
вильно говорила. А описывать всё, как есть на самом
деле, очень опасно.
Ведь если этот дневник через много-много лет бу-
дут читать мои дети и внуки, они скажут: «Ишь ты,
какие номера откалывал в детстве наш папа (или де-
душка)!» И тоже начнут вытворять что-нибудь похо-
жее. И это будет, как говорится, непедагогично!
А если я стану когда-нибудь знаменитым челове-
ком и мой дневник попадёт в музей, то и тогда тоже
получится нехорошо. Люди будут читать в музее эгу
тетрадку и говорить: «А ведь и у него тоже были не-
достатки. Прямо как у наших детей... Кто бы мог по-
думать!»
Нет, я не буду больше вести дневник! А эту тет-
радку разорву на мелкие клочки или даже сожгу где-
нибудь в печке.
Дима, правда, говорит, что есть ещё и другой вы-
ход: не думать и не делать ничего такого, о чём стыд-
но было бы писать в дневнике и за что могли бы на-
смехаться надо мною мои будущие дети и внуки.
— Поборись со своими недостатками! — сказал
Дима.
Может, я и поборюсь... Но это ведь не так-то лег-
ко! А пока я ещё не поборол, не победил своих не-
достатков, обойдусь без дневника. Так я решил.
И пусть «ТСБ», то есть Дима, говорит всё, что хочет!..
ОГЛАВЛЕНИЕ
ОЧЕНЬ СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ. Детективная повесть,
которую сочинил Алик Деткин................ 3
Рисунки В. Нагаева
НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ СЕВЫ КОТЛОВА . 152
Рисунки Б. Винокурова
Под чужим именем............................—
«Тайный сигнал барабанщика», или Как я нел дневник . 201
Для младшего школьного
возраста
Алексин Анатолий Георгиевич
УЗНАЁТЕ? АЛИК ДЕТКИН!
Повести
Ответственный редактор Л. Р. Баруздина. Ху-
дожественный редактор Н. 3. Левинская. Тех-
нический редактор Г. В. Лазарева. Корректоры
Л. И. Дмитрюк и Е. Б. Кайрукштис.
Сдано в набор 17/111 1970 г. Подписано к пе-
чати 16/VI 1970 г. Формат 60х90’/1в. Печ. л. 17.
(Уч.-изд. л. 12.36) Тираж 100 000 экз. ТП 1970
№ 211. Цена 56 коп. на бум. № 1.
Ордена Трудового Красного Знамени издатель-
ство «Детская литература» Комитета по печа-
ти при Совете Министров РСФСР. Москва,
Центр, М. Черкасский пер., 1.
Ордена Трудового Красного Знамени фабрика
«Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома
Комитета по печати при Совете Министров
РСФСР. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ
№ 408.
Scan, DJVU: Tiger, 2011
Цена 56 кол.