ПАМЯТНИК
НА БУХТАРМЕ


ИНЕССА ЛОМАКИНА
ПАМЯТНИК
М БУХТАРМЕ
Москва Издательство политической литературы 1989


ББК 63.3(2)712 Л74
Ломакина И. И.
Л74 Памятник на Бухтарме.— М.: Политиздат, 1989.— 192 с.: ил.
ISBN 5-250-00399-0
Весной 1918 года из революционного Петрограда на Алтай отправились рабочие Невского судостроительного и механического завода. Коммунары привезли на Бухтарму идею всеобщей свободы и равенства, стали первыми посланцами революции в этом далеком краю. Недолго пришлось им радоваться новой жизни — власть захватили колчаковцы.
О яркой и трагической судьбе коммунаров-семянниковцев рассказывает ленинградский журналист И. Ломакина. Книга — результат ее многолетнего кропотливого поиска.
0503020400-178
Л 079(02)—89 154—89
ISBN 5-250-00399-0
ББК 63.3(2)712
© ПОЛИТИЗДАТ, 1989


«ПОЧИН ПРЕКРАСНЫЙ...»
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
В пятом томе «Биографической хроники Владимира Ильича Ленина», где восстановлено по дням, чем занимался вождь революции с октября 1917 года по июль 1918 года, читаем:
«Январь, 30 (февраля, 12)... Ленин принимает делегатов правления I Российского общества землеробов-коммунистов, образованного рабочими Обуховского и Семянни- ковского заводов Петрограда, которые обратились к нему за содействием в деле организации сельскохозяйственной коммуны в Семипалатинской области; обещает им оказать помощь в получении необходимых средств и материалов и в отправке коммунаров на место; выражает уверенность в том, что петроградские рабочие покажут местному населению пример коллективного труда; направляет делегацию к паркому земледелия А. Л. Полетаеву с рекомендательной запиской, в которой просит помочь подателям...»
Записка та широко известна, она не раз цитировалась и воспроизводилась: «Почин прекрасный, поддержите его всячески».
Отложив все дела, Владимир Ильич сразу принял рабочих и долго беседовал с ними. Позже Н. К. Крупская в статье «Как пптерские рабочие по совету Ильича поехали в далекий Казахстан» написала о некоторых подробностях той встречи:
«Ильич внимательно слушал. Решил поддержать эту инициативу передовых рабочих. Спрашивал их — почему они пе устроятся где-либо поблизости Петрограда, около Луги, например; но рабочие говорили, что время голодное, сейчас надо устроиться там, где земля плодородна, хлеб хорошо родится. Не стал спорить Ленин. Обещал помочь».
3


Только что был принят закон о социализации земли, п вот такая замечательная инициатива рабочих прославленных заводов Петрограда! Не эта ли мысль стоит за ленинскими словами: «Почин прекрасный». Еще на I Всероссийском съезде крестьянских депутатов 22 мая 1917 года В. И. Ленин говорил о необходимости «перейти к общей обработке» и после Октября развивал идею коллективного хозяйства на земле.
Записи, кто из рабочих был участником той встречи, нет. По воспоминаниям коммунаров, в делегации были два обуховца и два семянниковца. Вполне возможно, что в Смольном у Ленина был будущий председатель Семянни- ковской коммуны Александр Борисович Петров, бывший председателем заводского комитета Невского завода.
С судьбой коммуны я столкнулась в 70-е годы, когда работала над книгой очерков по истории Невского завода, бывшего Семянпиковского, отойти от нее не смогла, начала поиск. И где бы я ни находила коммунаров, чаще их детей и внуков, разбросанных жизнью по всему Советскому Союзу, они, не сговариваясь, просили об одном: увековечить память погибших. Не забыть никогда, как сидела у постели уже тяжело больной Натальи Ильиничны Веселовой и, слушая ее горькие слова, не поднимала глаз от блокнота, а старая коммунарка, накрыв его рукой, попросила повторить обещание написать о Семянников- ской коммуне. Взяв ее отекшую руку в свою, я сказала тогда: «Даю слово!»
Огромен интерес советских людей к русской истории. Но не знаем ли мы сегодня о событиях «Слова о полку Игореве» или декабрьском восстании 1825 года больше, чем о 1918-м? «Все, что начато в 1918 году, в истории будет»,— пророчески предсказал Александр Блок. Придет время, когда каждый участник событий восемнадцатого года, первого года после Октября 1917-го, заинтересует историков.
За каждым именем коммунара-семянниковца мне так4


же видится не только интересная судьба, но прежде всего личность, вошедшая в историю рождения советского общества, вставшая с товарищами по коммупе в самые первые ряды его строителей. Воскрешая на страницах этой книги историю коммуны, хочу, чтобы ее участники остались в памяти не только строчками имен па обелисках.


«УСПЕТЬ К СЕВУ!»
РАСЧЕТ
Сгрудившиеся у конторской стойки давали выбраться из толпы тем, кого уже записали — уволилп! Стоявшие у стены вновь прочитывали объявление, написанное под копирку поперек вырванного из конторской книги вощеного листа. На обороте он был исписан, и выдавленные буквы подчеркивали новый текст: «25/IV. В виду недостатка топлива завод с 2 часов дпя 27 апреля временно прекращает работы...
Открытие завода последует в зависимости от поступления в завод топлива... Завком».
— Мы уже будем за Уральскими горами,— ткнул пальцем в последнюю строчку смешливый Миша Шляпников. Он стоял, обняв своего младшего брата Шурку, который работал в мастерской отца подручным модельщика. Старший Шляпников, Иван Ермолаевич, нахмурившись, сердито отвел руку Михаила от объявления. Сегодня и был тот день 27 апреля 1918 года, когда прекращались работы. Чему уж тут радоваться. Доведется ли увидеть свой завод на полном ходу?..
Впятером, с сыновьями и дочкой, ждал своей очереди Иван Васильевич Корольков. Все похожие, светлоглазые, светлоголовые. Слесарь паровой кузницы Иван Васильевич за двадцать восемь лет своей работы на заводе побывал не в одной мастерской, помнил, как в свои неполные шестнадцать в этой же комнате смотрел с замиранием на перст Николая-угодника в углу, моля, чтоб приняли на работу. Его отец был семянниковцем, дослужился до десятника, по в мастерской получил увечье — сломал ногу, может, потому и взяли его сына на завод.
G


Пройдет два с половиной года, и в этой же конторе, в той же косоворотке, тяжело дыша от астмы, Иван Васильевич будет терпеливо ожидать, чтобы его взяли обратно на завод — безлюдный, пугающий своей чернотой, с едва теплящейся жизнью в мастерских. Корольков будет проситься хоть сторожем. Он с печалью вспомнит этот день, когда перед самым отъездом из Петрограда увольнялись коммунары. Они стояли плечом к плечу, а глаза их светились надеждой.
— Дед, говори! — кто-то подтолкнул Королькова, который был старше многих и в свои сорок четыре года уже откликался на «деда». Ведь как многие семянниковцы, он начинал с клепки котлов и, как большинство клепальщиков, был «глухарем».
Конторщик продолжал монотонно спрашивать:
— Табельный номер, мастерская, ремесло, причина расчета?..
С каждым днем росло число увольняющихся. Еще 1917 год Невский завод начал с внушительной цифры: 7628 рабочих и служащих. На 16 января 1918 года —день, когда Ленин подписал декрет о национализации Невского завода,— числилось уже 5110, на 27 марта—3768 человек. Под наиболее длинными списками уволенных конторщик подводил черту и проставлял, сколько осталось неуволенных. Разруха крепко ударила по заводу. В графе «Причина расчета» все чаще стала появляться запись: «За неимением топлива», «За неимением работы»...
Но вот 27 апреля 1918 года в графе «Причина расчета» стали попадаться непривычные ответы: «Уезжаю в Сибирь», «Отъезд в коммуну», «В Сибирь». И фамилии: Митрофанов Ф., Александров И., Богданов А., Гебель Б., Веселов М., Стефанский М., Коршунов Н., Харитонов А., Савицкий Ад., Корольковы, Шляпниковы, Пошехонов А., Викторов С., Авгурт Г., Власов А., Душенков А., Соловьев М., Тимофеев М., Лобза А., Андрукович В., Гебель К., Митрофанов И.
7


...Из конторы никто не расходился, ждали Петрова. Он должен был привезти распоряжение об отправке эшелона. Кто-то добыл в райкоме свежий номер «Петроградской правды», стал вслух читать на первой полосе первомайские лозунги, выставляемые Петросоветом рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов: «Все, как один, будем готовы к защите Петрограда от врагов! Умрем, но не сдадим наш революционный Петроград! Великая Революция началась в октябре!.. Все в Красную Армию! Надо подтянуться! Да здравствует рабочая дисциплина! Починить один лишний паровоз — значит помочь рабочей Революции больше, чем вынести десять хороших резолюций!»
— Вот это правильно! — прервал чтение нахохленный, как маленькая птица, Кондрашов. Он пришел, как сговаривались, к обеду, чтоб узнать об отъезде. Когда кончилось топливо, в его котельной всех сократили. И вот уже три недели он ждал, когда коммуна тронется в путь. Ему было страшно после безрезультатных поисков любой работы входить в комнату, где его ждали семеро голодных детей.
— А паек завтра не ожидается?
— Поезда в Петроград не идут! — объявил вошедший Петров. Сняв папаху, обтер платком лоб, принялся рассказывать: — Хлебный запас исчерпан, предупредили, что с понедельника, 29-го, выдача опять будет по осьмушке. Удалось нам с Фирсовым добыть по семь жестянок сгущенного молока для младенцев, которое Петроград получил от американского Красного Креста... На Николаевском вокзале флаги вешают, ветки зеленые, а по центру большой плакат — рабочий и крестьянин с призывами: «Да здравствует защита социалистического Отечества!» и «Советы приведут нас через все трудности к социализму!» Это уже прямо к нам обращение. 1 Мая и пасху, братцы- петроградцы, встречаем в пути! Так что на рассвете во вторник трогаем! Пусть каждый предупредит, с кем на- 8


зпачен ехать в одной теплушке, а кто от завода далеко живет, ночуйте в вагоне, от «буржуйки» только держите детей в стороне,—Петров вспомнил, что говорил уже это на общем собрании, когда к заводу подогнали состав и нужно было в спешном порядке оборудовать товарные вагоны под жилье.
— Что же вы стоите? Идите жеп обрадуйте,— бодро сказал Петров.— К севу должны успеть!
Оп уже не единожды повторял эту фразу и будет повторять ее еще не раз, иногда почти с отчаянием.
ПОСЛЕДНЕЕ ЗАСЕДАНИЕ
Столкнувшись с правленцами коммуны в дверях заводского комитета, Каретников, сменивший Петрова на посту председателя завкома, радостно сообщил, что они нако- пец-то едут, но тут же добавил:
— Шура, автомобилей нет. «Рено» на капитальном ремонте, а директорский «мерседес» без топлива. Старосты, уехавшие за нефтью, не вернулись. Завод закрываем!
Он замолчал, и сразу стало видно, какое у него усталое лицо с впавшими глазами.
— Знаем,— махнул рукой Петров.— Мы и не рассчитывали, все на санях успели свезти к вагонам, даже личные пожитки. Ты же знаешь, месяц волынка тянется. Чиркин, начальник Переселенческого управления Нар- комзема, уже телеграмму выслал, что едем, и просил предупреждать о содействии на всех пунктах следования. А мы еще здесь... К севу бы успеть! — прощаясь, протянул он руку Каретникову.
— Всех, кого встречу, предупрежу — придем проводить,— пообещал тот.—Только сам знаешь, кто добровольцем па фронт ушел, кто от голода пухнет, кто у жаровни в мастерской задвижки да зажигалки мастерит...
Петров отмахнулся, какие проводы.
9


В завкоме было холодно, пустынно. Присели прямо в пальто. На стене висел расчерченный «График постройки паровозов за 1918 год» с проставленными показателями: январь—1, февраль — 0, март — 3, против апреля карандашом было помечено — 3, рядом вопрос... И это завод, который изготавливал по 150 магистральных паровозов в год. Но ныне эти мизерные цифры графика говорили о титанических усилиях семянниковцев. Три — это подвиг. Каждый из правленцев знал, как еще недавно плавка велась дважды в неделю: готовясь к ней, рабочие на санях, даже на извозчике свозили найденный где-нибудь металл, ломали для обогрева сараи; разбившись на группы, «прочесывали» заставу, вмерзшие в Неву баржи, железнодорожные тупики в поисках топлива, сырья...
Три паровоза сделать — значит перевернуть все закутки завода, а чтобы доделать какую-то деталь, в мастерских уже с трудом собирали нужных рабочих. К весне восемнадцатого года куда-то все перевелось: и люди, и нужные предметы. Достать что-то требовало невероятных усилий. Петров помнил, как в январе снаряжалась целая экспедиция за нефтью в Ярославль. И когда пятьдесят цистерн подогнали к заводским воротам, рабочие обнимались и чуть ли не плакали от радости.
Петров открыл папку с красивым заголовком (Иван Митрофанов, работавший в светолитографии, постарался): «2-е Российское Общество Землеробов-Коммунистов», сверху подколол экземпляр удостоверения, копию спрятал в бумажник, пузатый от справок. Удостоверение было очень важным: контрольно-разгрузочная комиссия Совнархоза Северного района разрешала обществу вывезти из Петрограда «в Сибирь Алтайской губернии нижеследующие грузы...». В самом конце длинного, в два столбца, перечня в 60 наименований шди: «сталь-лом — 37 пудов, железа разного— 100 пудов». Это вместе с походной кузницей, кое- каким слесарно-столярным инструментом выделил своей коммуне Невский завод.
10


Все, что было в том списке, весной восемнадцатого года было бесценно. И выделенные фабриками заставы 1500 аршин мануфактуры, 224 катушки ниток, 100 иголок для швейных машинок... С гордостью смотрел председатель на значившиеся в списке, уже находящиеся в запломбированных вагонах: плуги деревянные — 21, железпые — 52, молотилка—1, сенокосилка—1, сепаратор—1, борона пружинная — 1, вилы железные — 30, косы — 1 ящик, бруски для кос — 2 ящика, гвозди строительные — 27 ящиков и т. д.
Чего только не было в списках — теперь в вагонах! Хомуты, седелки, шлеи, уздечки, чересседельники, вожжи, седла, подковы — это для лошадей, которых предстояло купить на месте. Петров с пониманием взглянул на По- шехонова, не расстающегося с химическим карандашом. Выбранный в правление общества, он теперь беспрерывно что-то умножает, делит на каждом клочке. Нелегко кузнецу быть казначеем, тем более ныне, когда деньги ничего не стоят, когда то и дело обращаются отказавшиеся ехать за возвратом взноса. Жизнь ведь есть жизнь, не ждет, когда тронутся в путь. У кого ребенок сильно болен, у кого жена вот-вот разрешится, кто сам слег и заколебался. Последний взнос отдали вдове Ульяненко: первым из кузницы записался, а вот... преставился.
Петров еще раз пробежал глазами список: не забыли ли чего достать до отъезда. Особо гордо выглядело в списке перечисление обмундирования, выданного в военном интендантстве: бушлаты, шинели, полушубки, нательные рубашки, теплые шаровары, исподнее белье, папахи, сапоги теплые валеные, рукавицы, даже ремни поясные и кружки — как в поход, комплектом, всего по двести штук — на всех работников общества. И как настоящим фронтовикам — пятьдесят офицерских и солдатских палаток, котлы, кипятильники, баки, фляги.
Он еще раз все пересчитал с помощью своего нового знакомого, оказавшегося в интендантстве в поисках рабо11


ты после демобилизации и попросившегося в общество. Как отнесутся правленцы к новому человеку? Сам-то он, приглядевшись, готов взять, поскольку человек нужной профессии — агроном, да расторопный. Чужих в общество не принимали. Были родственники тех, кто ехал с завода, кого хорошо знали. А здесь совсем чужой...
Два члена правления — Александр Богданов и Василий Власов, уехавшие ранее, будут ждать общество па месте. Председатель оглядел собравшихся в комнате завкома: Федор Михайлов — электрик, Сергей Викторов — слесарь, да Иван Митрофанов — копировщик, выбранный делопроизводителем коммуны, остальные трое — Карл Гебель, Мартын Стефанский и Александр Пошехопов — из его же паровой кузницы. Четверо кузнецов из девятерых членов правления —солидно! Петров похлопал по закрытой папке рукой, призывая всех к вниманию:
— Товарищи члены правления, тут нам письмо в Переселенческое управление придется писать, чтоб не отказали выдать через три месяца проездные билеты Душеп- кову Осипу и его сестре, в замужестве Балакиревой Марии. По сложившимся семейным обстоятельствам они остаются, что нам очень жаль, так как я знаю Осипа, старосту от котельной мастерской, по работе в заводском комитете только с хорошей стороны, как активного, преданного революции работника. Да и Мария — в душенков- скую породу, потомственную семянниковскую. Есть у меня одно предложение: взять на свободное место в эшелон нового человека, в чипе прапорщика он воевал с германцем от начала до конца, холостой. И что для нас особо важно, до войны учился па агронома. Согласен также быть нашим детям учителем, как только возведем школу.
Все зашумели, но шум был одобрительный. И только Гебель пошутил, произнося на свой лад, с акцентом:
— Ты путешь типломат, Шура! Фее решил, а потом посоветуешься...
12


Петров достал часы. Едва сошлись стрелки, в дверь постучали. Вошел рослый, подтянутый, с весьма решительным взглядом светлых глаз человек.
— Махов Павел,— он снял фуражку, сел на свободный стул и заговорил, обращаясь к Петрову:— Я тут, Александр Борисович, ознакомился с почвой Алтайской губернии по имеющимся в читальне источникам. Нетронутый чернозем, но все же лучше не рисковать, все семена советую закупить на месте, районированные, а там, бог даст, и свое привнесем.
— А сколько семян приблизительно потребуется, чтобы засеять тысячу пятьсот десятин, что нам обещаны? — спросил серьезно Иван Митрофанов, очень городской по обличью, с аккуратным пробором, в вышитой косоворотке, спросил и засмущался, поскольку смутно представлял то, о чем неожиданно заговорил.
— Сколько обещано? — переспросил Махов.— Рассчитать вполне возможно. Главное, не упустить срок.
— Вот-вот,— вздохнул Петров,— сон потерял, успеем ли к севу...
— Должны успеть! — Махов поднял листок, разграфленный, как в календаре, по дням. В мае там три срока сева, к раннему не успеть, да и ненадежный он. Сейчас что гадать — какой участок отведут, какие семена достанем, как с лошадьми будет — одним словом, ехать надо безотлагательно.
Энергия говорившего передалась людям, подуставшим ждать.
— А не скажете ли, товарищ Махов, как учить детей собираетесь: аз, буки, веди по слогам, четыре действия арифметики, как в приходской школе? — с прищуром спросил Стефанский.
Махов не принял иронии правленца, чуть возвысил голос:
— Как школу откроем, всех вас приглашу на первый урок!
13


— Приглашение принимаем! — Стефанский как бы подвел черту разговору, брать ли Махова в коммуну.— В свою очередь предлагаю ввести в правление нового члена.
— Рад стараться,— облегченно сказал Махов.— Я тут читал проект устава нашего общества, особо понравился пункт третий, я бы его вынес на первое место...
— В обществе должны работать все за одного и один за всех, ни от каких работ не должен никто отказываться! — возвышенно, как стихотворение, прочел электрик Михайлов. Его тоже очень волновал этот пункт, потому что он относился к печатному слову очень серьезно и волновался, на все ли работы сгодится.
— Именно: все за одного и один за всех,— повторил Махов —Как необремененный, предлагаю свою помощь в погрузке семей, а также на дежурство в вагоны с общественным имуществом.
Кажется, все обговорено не раз, но на последнем правлении в завкоме нашлось столько вопросов, что долго не расходились. Где докупить лекарств (ехали без фельдшера), как распределить те банки сгущенного молока, что дали коммунаркам на маленьких детей, как следить за порядком в эшелоне на станциях и вынужденных стоянках, о которых предупредили на железной дороге, как подавать сигнал тревоги, как дежурным правленцам, которых уже распределили по дням, докладывать Петрову о порядке. Авторитет у председателя был непререкаем.
«БОЕВИКОВ БЕРЕМ!»
Из завкома он уходил последний: любил один посидеть в тишине над бумагами. Исчирканный, весь в пометках список вместе с другими документами, скрепленными собственной печатью образованного общества, Петров носил в завкомовском кожаном портфельчике, всякий раз запирая его крохотным ключиком. Йамок блестел от зайи- 14


раний-отпираний. Неумел, да и стесняясь носить портфель за ручку, Петров прижимал его к боку, придерживая еще кулаком, чтоб не выдернули грабители, которых немало развелось в это трудное время. Шлиссельбургский тракт был темен, пустынен. Сзади послышались торопливые шаги. Он пошел быстрее. Догонявшие побежали.
— Александр Борисович! Шура!
Петров оглянулся. Из троих догонявших узнал шорника Лаврентия Жукова, такого юркого в свои пятьдесят пять лет, что ни у кого не поворачивался язык назвать его дедом. Не обучившись грамоте, он прошел тем не менее жизненную школу семянниковца. В родной деревне, затерявшейся где-то во Владимирской губернии, считали геройством его отъезд в Петербург. Все, кто отправлялся потом на заработки в столицу, ехали к Жукову. Даже в коммуне был земляк дяди Лаврентия Федор Андреев. Всегда на черной тяжелой работе, Жуков пришел в боевую дружину в девятьсот пятом году не по молодой горячности, а 40-летним зрелым рабочим, мог пересказать любую услышанную прокламацию. Он оказался надежным конспиратором, что позволило хранить у него изготовленные в мастерских завода ручные бомбы.
— Неграмотен, господин пристав,— скорбно говорил он, комкая картуз и глядя приставу в глаза.— Не могу знать, о чем вы.
И как же был удивлен пристав Шлиссельбургского пригородного полицейского участка, когда 1 февраля 1906 года получил наряд из отделения санкт-петербургского градоначальника, ведавшего охраной общественной безопасности и порядка в столице, в котором ему было велено «подчинить особому надзору полиции и доставить поднадзорную ведомость» на этого самого Жукова Лаврентия Егорова, темного, косноязычного, да не как-нибудь случайно, а в связи с дознанием по делу Совета рабочих депутатов!
Удержавшись на заводе, дядя Лаврентий мог отыскать 15


из боевой дружины любого семянниковца, выгнанного «за революцию», если тот оставался за Невской заставой, которую он уже знал, как свою родную деревню. Он, не колеблясь, попросил записать его в общество землеробов- коммунистов и все советовал Петрову брать только проверенных делом...
Узнав Жукова, Петров успокоился, стал с интересом поджидать. В другом невысоком человеке он узнал бывшего боевика Ивана Кондрашова, работавшего последнее время подручным в котельной, чтобы прокормить большую семью. Третьего — рослого, усатого — не знал и, когда все подошли, неуверенно стал всматриваться в пего, но различал в темноте лихие усы, и только.
— Шура, это же все боевая дружина,— заулыбался широколицый, курносый Кондрашов.— Неужели не признать, кого мы с дядей Лаврентием откопали? Панциря самого!
— Панцерный? Иван?!—удивился и обрадовался Петров.
Невская застава — особый район Петрограда, сплошь застроенный вдоль Невы фабриками и заводами. Многие заставские знали друг друга. Если выкинут в забастовку с одного завода, помогут устроиться на соседний. Кондрашов с Панцерным одно время работал на мыловаренном заводе Невского стеаринового товарищества. Фотографии Ивана Кондрашова нет, документы не сохранились. Лишь в архиве в пенсионной книжке его жены, получавшей скромную пенсию за него, остались поручительства троих рабочих, бывших с ним в одной подпольной ячейке РСДРП на мыловаренном заводе и удостоверявших, что И. А. Кондрашов «помогал хранить и распространять прокламации», «после Февральской революции был в рядах Красной гвардии Невского района».
Теперь, весной восемнадцатого года, котельная Невского завода была закрыта из-за отсутствия топлива, все уволены за неимением работы. С утра до ночи сновал Конд16


рашов в эти дни по заставе в поисках любой «шабашки», начиная каждый день с прихода в завком и вопроса: «Едем или пет?»
— Пока врагов мировой революции разобьем, помрут мои малые,— сокрушался Кондрашов.
— Панцирь, как и мы с дядей Лаврентием, еще девятьсот пятым годом проверен, имеет также большевистский и красногвардейский билеты,—напоминал оп теперь при встрече с Петровым.— Возьмем его в общество! Опи там, чалдоны, небось с лучиной сидят, революционно необразованные, мы все вместе их в пашу веру обращать станем! На ниве проагитируем за союз пролетариев с крестьянами!
— Хоть и выгнали Ивана хозяева, а все равно наш, семянниковец,— вступил в разговор Жуков.— Не помнишь, что ли, Шура, как на завод пришло решение, что их троих высылают из Петербурга, и все мастерские забастовали против решения?
— В город вернуться смог, а на завод обратно не взяли,— забасил Панцерный,— хоть все Панцерные на Семяп- никовском, и сын Александр в снарядной, на фронт записался теперь. Если возьмете, Александр Борисович, в Сибирь, мигом соберусь, вдвоем с женой поедем.
— Так чего стоишь, Ваня, бегом беги — едем! — Петров протянул ему руку, и Панцерный сильно, благодарно пожал ее.
Спрашивать у правления о Панцерном было незачем: его помнили и любили все кадровые семянниковцы не только за добрый нрав и золотые руки, но и за то, что пострадал за рабочее дело.
...От тех бурных дней остались документальные свидетельства в делах жандармерии и канцелярии губернатора Петербурга. Почти половину рабочих дней, а точно сто десять, бастовали семянниковцы в девятьсот пятом. Опи не только выставляли на митингах свои требования, по делали оружие, готовясь к революционным схваткам с царизмом.
17


Это они — семянниковцы — впервые в истории установили явочным порядком восьмичасовой рабочий день. По гудку их завода бастовала не только вся застава.
Панцерный часто вспоминал, как холодным вечером 18 октября вместе с другими боевиками читал свежепакле- епный на углу дома возле завода (ни одна газета в тот день не вышла!) манифест: «Божьей милостью мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Смуты и волнения в столицах и во многих местностях империи нашей великой и тяжкой скорбью преисполняют сердце наше...» Царь обратился с манифестом к народу через три дня после известного приказа генерал-губернатора Петербурга подтянутым к городу войскам: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть!» Даровав «свободы», царь вскоре повелит «при тревожных обстоятельствах переживаемого времени» награждать нижние чины полиции орденом св. Анны и медалью с надписью: «За усердие»!
Он,* Иван Панцерный, по паспорту мещанин, слесарь механической мастерской Невского завода, был не только занесен в «Списки рабочих, которые на завод вновь ни в каком случае приняты не будут», но и арестован. Он был активным членом боевой дружины, и все революционные выступления завода были их делом!
Панцерный участвовал в организации взрыва трактира «Тверь», где засели черносотенцы. В медницкой мастерской запаивали бомбы, а изготовляли их сами — в паровозомеханической. Он и его товарищи заставили бросить работу машинистов паровой конки, курсировавшей от Николаевского вокзала по Шлиссельбургскому тракту до села Рыбацкого. В тот день, 31 мая 1906 года, дежурный полицейский надзиратель доносил начальнику сыскной полиции, что с 11 часов утра прекращено движение конки почти с начала тракта — от церкви Скорбящей божьей матери и что отказ был спровоцирован рабочими Невского завода,
18


«начавшими около 11 часов дня из-за ограды завода бомбардировать проходивший поезд каменным углем и затем загромоздившими путь против Невского завода двадцатипятипудовой железною бабою, взятою с завода».
В письме ЦК РСДРП к местным партийным организациям от 29 июля 1906 года называются «главные казенные заводы— Семянниковский, Обуховский, Балтийский и Пу- тиловский»: «На этих крупных заводах работают наиболее сознательные и наиболее революционно настроенные рабочие. Это — авангард петербургского пролетариата, и без его участия забастовка в Петербурге никогда не может быть удачна».
Последний раз участвовал Панцерный вместе с другими боевиками в проведении митинга, о котором газеты писали так: «5 июня рабочие Невского судостроительного завода по окончании работ собрались во дворе завода для обсуждения некоторых вопросов. Митинг был многолюдный, на нем было свыше 4000 человек. По открытии митинга явился наряд городовых и казаков, которые и разогнали собрание. Рабочие разошлись с пением «Марсельезы». В последние дни на Невском судостроительном заводе идет сильное брожение среди рабочих. Опасаются закрытия завода». Администрация завода обратилась к министру финансов Коковцеву, одному из фактических хозяев Невского завода, с просьбой закрыть завод. Он не только дал согласие, но и добавил: «Не останавливаться ни перед чем». У главных ворот завода почти не снималась в те дни вооруженная охрана...
— Кто ж навел на вас тогда, Панцирь? — первое, о чем при встрече спросил Панцерного Жуков.
— Кто-кто, да наш же полицейский надзиратель по Се- мянниковскому заводу, недооценили мы его, думали, мордат да простоват.
— Жалдыбин? — почти воскликнул Жуков.— Я от него еле ушел. Собрание было в школе Русского технического общества, народу набилось, оратор из города говорил о по19


литике, призывал к вооруженному восстанию. Пристал сзади, вдруг — хвать меня за рукав. Сам Михаил Жалды- бин. «Замерз я, решил погреться да заодно послушать, о чем народ тут говорит» — и одновременно протягиваю ему зеленую паспортную книжку. Проверил, зашипел: «Ступай отседова, чтоб на глаза не попадался...» Жалды- бина досконально изучил другой наш землероб-коммунист Веселов, работавший плотником в корабельной мастерской. Он рассказывал, что «Мишка-надзиратель» не вылезал из их мастерской, всех зачинщиков знал, чуть что — тут же за карандаш, записывал, сколько корабельщиков пе работало, кому претензии, кто выступал и т. д.
— Арестовали нас и в три дня — вон! — зло сказал Панцерный.
— Знаем, полдня бастовали, а вернуть вас не разрешили,— развел руками Жуков.
А обвинялся Иван Панцерный в государственном преступлении, предусмотренном статьей 102 Уголовного уложения: «виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления», то есть «виновный в пасильственном посягательстве на изменение в России... образа правления». Об этом я узнала, листая в архиве дела канцелярии санкт-петербургского губернатора, где постановлением от 13 ноября 1907 года отменялась принятая против обвиняемого Ивана Панцерного мера пресечения — «содержание под стражей».
И вот теперь, собравшись апрельским вечером 1918 года, они, бывшие боевики, недавние красногвардейцы, вспомнили пережитое и вдруг разом осознали, какое исторически важное дело начинается их Обществом землеробов-коммунистов и как здорово, что им доведется в этом деле участвовать!
ПРОЩАЙ, ПЕТРОГРАД!
Коммунары так долго ждали этого дня, так готовились к нему, что, когда он наступил, той тоски, которую обычно 20


испытывает человек, покидая дом, родной город, не почувствовали в полной мере, не осознали, что едут, может быть, навсегда. Они были рады, что наконец едут.
Состав стоял в петле, которую делали рельсы возле Невского завода. Несмотря на раннее утро, народу пришло много. У всех были товарищи в мастерских, которые сегодня уезжали; кроме того, завод стоял, а рабочие привычно тянулись к проходной — завком обещал пустить, как только прибудет топливо.
Когда по старинке раздался заводской гудок, первый — по которому проверяла время вся округа — в 6 часов 30 минут, отъезжающие уже были в сборе. Из открытых дверей теплушек выглядывали возбужденные громадным событи- ем в жизни, укутанные в шали детишки. Взрослые собрались недалеко от паровоза. Был он со знакомыми всем словами: «Невский судостроительный и механический завод», и это был хороший знак: ехать на том, что сработано своими руками.
Осип Душенков, провожавший брата, грустно шутил:
— Ты, Александр, там место по-родственному рядом с собой займи на меня и на Марию.— И, пожимая руку обходящему вагоны Петрову, сказал бодрее: — Ждите нас, организуем второй эшелон коммунистов.
Целый вагон занимали Шляпниковы, богатые на детей. Сколько барышень везут! Старший сын Михаил с семьей, два холостых, еще не служивших сына. Провожали Ивана Ермолаевича модельщики помоложе, подбадривали:
— Покажи там, дядя Ваня, каков рабочий класс Питера в любом деле.
Возле него, тоже плотный, в породу, только моложе лет па десять, стоял его двоюродный брат, известный человек на всех заводах Петрограда, первый парком труда Александр Гаврилович Шляпников. Невский завод сыграл в судьбе наркома труда особую роль. В автобиографии он рассказывает, как «мечтал стать токарем по металлу и к этой мечте стремился всеми силами», пока не устроился 21


подручным слесаря на Невский завод, где уже работал двоюродный брат. А. Г. Шляпникову было шестнадцать лет, когда он принял активное участие в первой большой стачке рабочих Невской заставы, закончившейся расправой на Обуховском заводе, тогда он организовал «мальчиков всех мастерских, корабельных, столярных, для выгона тех рабочих, которые не хотели участвовать в стачке». «Мы набирали,— пишет он,— в карманы гайки, обрезки и всякого рода куски железа и направлялись в доки и мастерские; не подчинившихся общему решению о стачке осыпали градом железных осколков, гаек, болтов и этим заставляли их примкнуть к общему движению. Стаями носились мы по двору Семянниковского завода, группами появлялись в районе Обуховского завода. Конные и пешие полицейские награждали нас нагайками за такую работу, но это только подбадривало нашу боевую готовность. За такое активное участие в стачке меня уволили с Семянниковского завода, и я попал в черные списки». Это было его боевое крещение. В 1904 году его арестуют, как члена РСДРП, и бросят в одиночную камеру. На Невский завод он вернется уже представителем Петросовета.
Вокруг наркома труда, разговаривающего с Александром Петровым, группировались рабочие. Все словно ждали чего-то, чтобы закончить прощание. Тогда нарком попросил выставить из вагона ящик, встал на него, громко сказал:
— Товарищи! — стало тихо.
Слышно было только, как, попыхивая, шумно дышал паровоз, готовясь немедленно по свистку начать ход.
— Родные товарищи семянниковцы! Вы всегда были зачинщиками революционных дел. И считайте, что мы должны вас провожать с оркестром, как пионеров, ответивших на призыв товарища Ленина. Иметь землю еще ничего не значит, для обработки ее нужно организовать коммуны, но этому надо учиться. Вот на вашем примере и будут учиться! Вы едете на далекую окраину России в трудное время, которое сейчас переживает наша респуб22


лика. Кому, как не вам, семянниковцам, вынесшим за свою историю столько на плечах, высоко держать там нашу революционную Советскую власть!
Пока хлопали, он спрыгнул, уступив место Петрову. Сдернув папаху, председатель оглядел всех словно заново. Взлетали стаями птицы над провалившимися крышами замерших мастерских; в утреннем розоватом свете грустно смотрелась заколоченная досками крест-накрест дверь кузницы. Он перевел глаза с плачущих женщин на своих товарищей, кого давно хорошо знал: Гаврилова, Гебеля, Осипова, Пошехонова, Ивана Петрова, Матвеева, Стефанско- го — кузнецы, молотобойцы... Они стояли плотно, как стена. Зря, что ли, на старом заводском знамени был вышит кузнец с молотом? И, взмахнув рукой, крикнул:
— Чести рабочих Питера не уроним! По вагонам!..
...Еще полдня не выпускал город эшелон, держа его на Сортировочной. Кругом стояла неразбериха, сквозь образовавшиеся пробки важнее всего было пропустить составы с красноармейцами не из города, а в город — те несколько долгожданных составов, что везли голодному Петрограду продовольствие.
Через всю Россию будут ехать коммунары с бесконечными остановками на станциях и среди полей. И очень скоро им покажется, что вся страна тронулась в путь.
В ЦГАНХе СССР есть целый фонд Переселенческого управления. Петроградское справочное бюро по переселению в Сибирь приводит летом 1918 года следующую статистику: ежегодно с 1914 года в Сибирь переселялось до 200 тысяч человек, в 1914-м — 224 тысячи, в 1917-м — всего 5500, а с начала 1918-го это движение «вновь возродилось, несмотря на исключительную трудность проезда по железным дорогам». Регистрируя движение переселенцев в Си23


бирь, Екатеринбург давал сведения: «Январь — 2, февраль—43, март — 4194, апрель — 22 687, май — 25 696». . «Состав переселенческой волны, хлынувшей из северных районов, глубоко разнится от былых масс переселенцев за Урал,— пытается проанализировать управление.— Раньше за Урал шли почти исключительно крестьяне-земледельцы, покидавшие свои нищенские наделы на родине и двигавшиеся в Сибирь в поисках земельного простора».
Теперь же, весной 1918 года, переселение стало принимать порою стихийный характер. В апреле Переселенческое управление сообщало, что «в виду громадных скоплений пассажиров на узловых станциях и появившихся среди них эпидемий... совершенно прекращена выдача переселенцам всякого рода документов на проезд». И тем не менее «при полном расстройстве железнодорожного транспорта в Сибирь все же проследовало уже 100 тысяч человек».
К апрелю 1918 года из Барнаульского, Усть-Каменогорского и других уездов была уже образована Алтайская губерния. Именно тогда в нее и Томскую губернию устремлялись главные массы переселенцев. Уже 5 апреля Томский губземком сообщал: «Свободных земель для устройства пришлого населения нет, почему наделение землей прекращено». И следом: «Благодаря анархическому состоянию губернии, неспособности местного населения встать выше своих узкоместных интересов и потому враждебного к идее переселения из Европейской России и заготовке нового фонда, создалась весьма неблагоприятная обстановка для полевых работ».


4 миллионов русских пленных из Германии и военнопленных немцев из Сибири»,— пишет представитель Народного комиссариата путей сообщения, прося прекратить переселенческие перевозки.
Не было топлива, паровозов. На станциях стояли огромные очереди возле водогреек. Кипяток стал нужнее хлеба и воблы, втридорога продававшихся под навесами вокзальных рынков...
Как-то увидев, что люди, не дождавшись очереди, потянулись с чайниками к тендеру их состава, Петров срочно собрал в вагоне правление, на котором было решено дежурить на каждой остановке и следить, чтобы пили воду только из казенной водогрейки.
Невозможно описать, как километр за километром двигались коммунары. Но они двигались — навстречу севу!
ВСЛЕД ЗА КОММУНАРАМИ
Редкая удача для литератора — отправиться маршрутом своих героев в ту же пору! Садясь в поезд (самолетом в паши дни из Ленинграда до Усть-Каменогорска можно добраться за одну рабочую смену), я должна была зажить как бы в двух измерениях времени. Я и не ждала, что увижу виденное коммунарами тогда, в восемнадцатом году. Но мне хотелось непременно описать те ощущения и переживания, которые у них могли возникнуть на пути через весеннюю Россию.
Шла весна. Она была разной на великой по размерам стране, но все же повсюду была весна, которая не могла не волновать людей, едущих навстречу новой жизни, навстречу своему первому севу. По рассказам коммунаров, была пасха, и на всех маленьких станциях продавали крашеные яйца и, наверное, такие же веночки из ярких бумажных цветов на проволоке, какие я неожиданно увидела на платформе в Муроме. Трогательные, давние свидетели народных праздников: на проволочном круге их было несколь25


ко — красных и розовых, напоминающих любимый в деревнях марьин корень, иначе, пион собачий. Видно, их продавали где-то сразу за затейливым, как теремок, вокзалом с надписью большими буквами у конька: «МУРОМ». Прижалась к стеклу: родина Шляпниковых, представляю, как, остановившись здесь, вглядывались они в лица на перроне, готовые окликнуть знакомых. Но тогда, в восемнадцатом году, на перроне Мурома, как всюду, сидели на узлах беженцы, которых гнали из Питера, Москвы, родных мест голод и разруха. Люди с котомками теснились у каждого притормозившего состава, просясь, чтобы ехать дальше, дальше...
На перроне продавали мороженое, возле мороженщицы в белой куртке поверх ватника толпились муромцы нового поколения: ребята в школьной форме с галстуками, женщины с полными сумками — у многих отдельно от покупок вот эти веночки на кладбище. На соседнем с вокзалом здании уже вывешивали праздничные майские плакаты. «Нет,— подумала я,— не удастся мне отрешиться от сегодняшнего дня и зажить впечатлениями коммунаров». Сразу, как увидела натягиваемое к дню Победы полотнище, стала думать о том, что коммунары, которые погибнут на Алтае от рук колчаковцев, никогда не узнают, что для их детей и внуков 9 Мая станет великой датой. И могилы их сыновей, павших в бою, будут вдали от родного Питера, а их жены будут тушить «зажигалки» на крышах ленинградских домов. Они не узнают, что их товарищ, кузнец Карл Гебель, случайно уцелевший с сыном Бруно на Алтае в 1919-м, переживет исчезновение сына в 1937-м (после 1953 года посмертно реабилитированного) и откажется от положенного комочка сырого хлеба ради того, чтобы выжил внук, и Дзержинский райком будет добывать той жуткой зимой 1942 года гроб для него, ветерана партии. Исчезнут в гигантских братских могилах ленинградской блокады целые семьи вернувшихся коммунаров. Всего один из семерых детей Евдокимовых останется в живых после
26


Отечественной войны — Борис, самый младший, 1917 года рождения. Он живет теперь в Днепропетровске и, узнав, что Невский завод имени Ленина вместе с совхозом «Чапаевский», выросшим в тех местах, где была Семянников- ская коммуна, задумал увековечить память погибших коммунаров на Бухтарме, послал свои пенсионные сбережения в комитет комсомола завода. Стоя у окна на станции Муром, я думала о том, что вот откроем памятник и нужно будет его сфотографировать, разослать снимки всем детям коммунаров, которых разыскала уже такими пожилыми людьми. Когда начинаешь жить во времени своих героев, забываешь о пролетевших годах.
Как, наверное, дивились ехавшие коммунары российскому раздолью. Где-то теплее, где-то холоднее, но всюду — Весна! Все они были родом из деревень или маленьких городков и наверняка, выйдя из вагонов, сразу вспомнили призывный пряный запах поднятой земли... Вот от забора мужик отвязывает лошадь, стоящую с плугом, делянка его высоко: уже можно пахать. Внизу под пригорком жгут мусор, разносят навоз. Из окна видно, что все в движении, всюду идут работы.
«Только бы успеть к севу!» — думал каждый коммунар, выглядывая на бесчисленных остановках. Их эшелон шел по тем временам очень уж ходко, благодаря тому, что на каждой узловой станции Петров ходил то к дежурному, а то и к самому начальнику с полуистершимися от бесконечного доставания документами, просил не препятствовать продвижению их спецэшелона. Скромный паек, выданный в Петрограде, не был рассчитан на заторы на железной дороге. Главной заботой, как и всех снующих на остановках людей, было добывание съестного. За вынесенный каравай или лепешку охотнее брались мало ношенные вещи, деньги же были не в ходу...
Вот у скромного деревянного вокзала вижу, как возле лавок смешно подпрыгивают, повизгивая поросячьим хрюком, крепко завязанные мешки; на лавках усажены в ожн- 27


Дании поезда ребятишки в сине-красных нейлоновых куртках на вырост; по досточкам перед окнами проходит смуглая девица с модными яркими заколками в распущенных по плечам соломенных волосах. В пристанционном дворе гуляют куры, мужики укладывают наколотые дрова в поленницу «муравейником» возле высящегося рядом такого же, только уже совсем серого. Новые поленья красиво золотятся на солнце. Стоим долго. Мужики, оба в выцветших военных фуражках и зеленых куртках, отдыхая, засмолили «Астрой». Мимо по шпалам, здороваясь с ними, шли в свои деревни обвешанные спереди и сзади мешками и сетками с белыми буханками бабы в плюшевых жакетках и цветастых платках. Им бы юбки подлиннее — ив кадр о давних годах.
Представляю, как щемило сердце у настроившихся на новую жизнь заставских рабочих при виде ухоженных, вспушенных огородов возле изб с резными наличниками. А на лавочке за штакетником живописно освещенные закатным солнцем чьи-то старые матери, обе в белых платочках, ведут беседу, ожидая с поля скотину. И лоскуты, лоскуты засеянной земли.
Когда же мы въехали в целинный край, увидеть хоть что-то глазами коммунаров не стало никакой возможности. До самого горизонта пошла рифленая земля. Из окна было видно, как разворачиваются у дороги вдоль нашего полотна в шлейфе пыли рыжие трактора с боронами. Видно: за окном пыль и жара. Успевшие почернеть парни в солдатских галифе едут рядом с нашим пассажирским поездом под брезентовым верхом грузовых машин. И снова земля, земля, всюду распаханная до небес. Наконец, поодаль от современного поселка в ряд проплывают за окном стоящие наготове комбайны, блестят серебристые цистерны с горючим, за ними вдали бетонный элеватор — новый ориентир бывшей Голодной степи.
Возле стандартных, как говорят, типовых домов в лужах утки и гуси. Спускаясь с холмов, растянулось издалека 28


по дороге в пыли стадо черных коров, возвращающихся на ферму, Над каждым коньком дома непременно поднята перекладина телевизионной антенны.
Эшелон с коммунарами попал сначала в Омск. Благодаря рассказам И. И. Королькова, Н. И. Веселовой и других коммунаров можно живо представить их омские встречи. Вокзалы в те тревожные времена были своего рода информационным центром, где можно было узнать все новости быстрее газет, доходивших сюда с перебоями. На привокзальной площади питерцы увидели первых чехов-офицеров: в высоких шнурованных сапогах, со стеками. Они с любопытством разглядывали голытьбу — беженцев, облепивших, как муравьи, краны с кипятком. Кто-то привел к эшелону путиловцев, открывших в Омске механический завод «Красный сеятель».
— Хорошее дело задумали!— говорили они землякам, взволнованные встречей, рассказами о родном городе.— Только учтите, что едете в места, где встретят вас враждебно.
— Много нас!— уверенно отвечал им Петров, обрадованный встречей: надо же в этаком людском море встретить своих, питерских.
— Ну, если что не так будет, к нам подавайтесь — се- мянниковцев к станкам за честь почтем устроить! — говорили путиловцы, идя рядом с набиравшими скорость вагонами.
Чем дальше на восток, тем чаще вспоминалось то одно, то другое из рассказов коммунаров. Как пришлось всем возле Барнаула выйти из эшелона, чтобы расчищать путь: буран все замел так, что первых, кто прыгал в холодную белую «перину» по грудь или по пояс, держали веревкой, чтоб не пропал. И вспомнил тогда Петров, как накануне Нового года, этого, восемнадцатого, получив распоряжение всем рабочим-семянниковцам выйти на субботник по расчистке снега, мастерские, дав тревожные гудки, собрали рабочих на короткий митинг. Завкомовцы объявили, что 29


транспорт в опасности и хлеб городу доставлен не будет; и все, взяв лопаты, до утра расчищали пути до станции Обухово, километров пятнадцать, потом откапывали вагоны... Таких заносов прежде никто не видывал. И вот снова, да еще весной, после пасхи. Снег был так чист и свеж, что женщины и дети из всех вагонов стали набирать его в пустые посудины. «У нас так — всего богато! Переждать бы надо буран, не курьерский, чай?»— говорили им железнодорожники, когда Петров в который раз показывал документы, но все же в конце концов прицепили еще один паровоз, чтобы подтолкнуть в гору.
Каждый раз, проезжая возле Барнаула эти дивные места — с живописным лесом, подходящим с обеих сторон к железнодорожному полотну, которые бывалые пассажиры начинают сравнивать со Швейцарией,— я вспоминаю тот буран в начале мая восемнадцатого года, барахтавшихся в св^гу коммунаров, Петрова, выбивавшего второй паровоз...
На двенадцатый день (чтобы не сбиться в пути, Петров помечал каждое утро карандашом дату в тетрадке) прибыли в Семипалатинск. Не во сне ли был недавний снег? Их встретила песчаная буря, сухой, отбеленный ветрами песок скрипел на зубах, забивался в глаза, уши. Но пи казах в степи в меховом малахае на верблюде, ни закрытые ставни (от суховея?) домиков на безлюдных улицах над широким Иртышом с быстро плывущими льдинами, ни город с позолоченными крестами на православных церквах не поразили коммунаров так, как последние рельсы. Дальше пути не было вообще.
— В конец света забрались,— запричитали женщины.
Петров вдруг впервые остро почувствовал, что начинается новая неведомая жизнь...


ПЕТРОВ
ШУРКА ПРИХОДИТ В КУЗНИЦУ
Особым разворотом плеч Петров не обладал, хоть и был в паровой кузнице после армии сначала молотобойцем, потом кузнецом. Даже оттого, что сутулился, плечи казались покатыми, а сам некрепким. Врач в заводской амбулатории, прежде чем допустить, написал: «Работать может». Но пометил в его карточке: «Имеет рубцы в области правой половины спины», деликатно не спросив их происхождение. Волосы у Петрова кудрявились, а так — какие приметы, разве только в глазах некая отметина: смотрел, будто приглядываясь.
Был Петров очень долго Шуркой, сиротой, но в документах всюду исправно стояло «мещанин посада Малая Вишера Новгород, губ.». Выходили его в деревне Шишкино в семье Ивановой, куда он был взят из воспитательного дома (для малолетних сирот), платившего ежемесячно хозяйке за него четыре рубля. Хозяйка велела звать мамой.
Из сиротского дома попала в чужую семью и Вера. Ее с Шурой потом приняли в казенную школу для питомцев воспитательных домов. Школа была трехлетняя, после нее Шурка вернулся в Шишкино батрачить до армии, а Веру определили в Николаевский сиротский институт горничной к воспитывавшимся там дочерям офицеров и других благородных родителей. Она писала из Петербурга Шурке, что надзирательницы напяливали на девушек, то есть тех, кто работал на барышень, грубое серое платье, если они провинятся. Например, если явятся после девяти часов вечера, когда их раз в месяц отпускали в город. Но ей, Верке, некуда было отлучаться, никого у нее в Петербурге не было.
Потом в Забайкалье, где Шурка служил рядовым батареи 4-го Восточно-Сибирского мортирного артиллерийского дивизиона, пришло письмо, в котором Вера сообщала, что
31


ушла из Николаевского сиротского института и нанялась в семью немца-биржевика прислугой. В ответ рядовой Александр Петров, лежа на животе в лазарете, где подживала исполосованная спина за попытку выступить против рукоприкладства ефрейтора, написал ей, чтоб ждала, а когда отслужит, они поженятся, и он никогда никому не даст ее в обиду.
Не раз потом, обливаясь слезами, оставшись в тридцать три года вдовой с тремя ребятишками, нуждаясь, работая уборщицей, живя у чужих людей, вспомнит те замечательные слова мужа Вера Николаевна Петрова. Когда ей исполнится 75 лет, она напишет в письме Константину и Виктору Шляпниковым в Коломну: «Сообщаю, что перенос братской могилы коммунаров состоялся 10 октября 1959 года. Вас не могли известить о переносе, потому что не знали вашего адреса... Такие были похороны, что я вам не могу передать. Высылаю фото. Я чувствую себя после этого плохо». На фотографии рядом с Ольгой Берггольц седая, в белом платочке старая-престарая «Верка», сжимающая натруженными рабочими руками носовой платок, мечтавшая некогда пересилить сиротство вдвоем с Шуркой.
На Семянниковском заводе профессии кузнеца обучал Петрова мастер Черно, который сам начинал подручным в кузнице. Своим подопечным он всегда говорил, что главные качества настоящего семянниковца — мастеровитость и прилежание. За всю долгую жизнь служения на этом заводе Илью Черно ни разу не вывозили на тачке за ворота (что было самой доступной формой протеста против грубых мастеров). В молодости он и сам не оставался в стороне от забастовок за увеличение расценок и сокращение рабочего дня, в поддержку несправедливо уволенных рабочих. Теперь он округлился, стал кормильцем большой семьи, его ценило начальство за опыт и добросовестность. Он продолжал защищать бастующих, говоря, что жизнь вздорожала, платить надо больше и что у него не работают штрейкбрехеры.
32


В архиве сохранились «Списки рабочих, принятых вновь после забастовки, бывшей в апреле 1916 года по мастерским». Об этой забастовке в запросе Государственной думы будет сказано так: «В некоторых случаях причиной, поводом для конфликта являлось требование удаления мастеров, особенно угнетающих рабочих. На днях только была ликвидирована стачка, закончившаяся локаутом в Петрограде на Невском судостроительном заводе (8 тыс. рабочих) , возникшая ввиду исключительно дерзкого поведения молодого инженера, настойчиво преследовавшего женщин и девушек. Выставленное одной мастерской требование удаления этого инженера-мастера было поддержано всеми рабочими, сделавшими это требование своим...»
В запросе приведен лишь один из доводов, на деле же рабочие снарядной мастерской обвинили того мастера в задержке работ, завышенных нормах, самовольном удерживании денег, хамском обращении с рабочими. Когда после расследования директорской комиссией, которую освистали бастующие, снарядная мастерская была целиком рассчитана, рабочие всех мастерских вышли во двор Невского завода и приняли решение не приступать к работе, пока не будут удовлетворены требования их товарищей. Заводоуправление, перейдя к угрозам, потребовало, закрыв завод и уволив самых активных рабочих «со всеми последствиями военного времени» (то есть отправкой на фронт), чтобы желающие приступили к работе утром 26 апреля. Мощный гудок возвестил о начале смены, но работать никто не вышел.
Паровая кузница как вымерла. Мастер Черно появился, чтобы запереть кузницу. Завод был закрыт «на неопределенное время», работы начались спустя почти месяц после начала забастовки, после того как были удовлетворены требования рабочих. Почти месяц! Это при том, что в 1916 военном году цепы подскочили на все продукты (черный хлеб — на 125 процентов, белый — на 500; молоко — на 250, 2 И. И. Ломакина
33


мясо — на 100 процентов и т. д.). В целях поощрения за непрерывную работу более шести лет рабочие паровой кузницы получали тогда четыре копейки в час (менее шести лет — три копейки). За каждые три дня кузнец терял почти три рубля, по никто не вышел!
В списках рабочих, принятых вновь после забастовки, бывшей в апреле 1916 года, я вижу фамилию Михаила, Ивана, Александра Шляпниковых, Адольфа Савицкого, Андрея Харитонова, Михаила Веселова и многих других. Наконец дано разрешение приступить к работам в паровой кузнице с утра 6 мая кузнецам Александру Петрову, Ивану Петрову, Ивану Гаврилову, Карлу Гебелю, молотобойцу Василию Осипову, шаблонщику Ивану Королькову... Будущие коммунары! И они, как все семянниковцы, выдержали эту очередную длительную забастовку, тяжко ударявшую всякий раз по бюджету каждой рабочей семьи в то трудное военное время, когда жизнь в столице вздорожала почти на 150 процентов.
Работы на Невском заводе начались после того, как был изгнан из снарядной мастерской неугодный инженер, приняты все уволенные рабочие. На этом волнения семян- никовцев в тот предреволюционный год не закончились. Министру внутренних дел из департамента полиции летело одно за другим донесение о том, что рабочие требуют создания совета старост от всех мастерских, что было неосторожно обещано администрацией Невского судостроительного и механического завода, пересмотра всех расценок, что тоже поспешили удовлетворить, даже возвращение к станку рабочих, высланных из Петрограда. Администрация шла на все уступки, но остановить волну протеста уже не могла. В октябре вновь мощно по мастерским прокатились забастовки. Семянниковцы стойко удерживали завоеванное имя застрельщиков революционных выступлений питерских рабочих.
...Через много-много лет, лежа в блокаду под всей одеждой, что осталась в нетоплепом, давно выстуженном доме, 34


старый мастер Черно вспоминал те беспокойные годы, боевые и тревожные, видел себя таким же сильным и смелым, как прежде. С гордостью хранил он уцелевшую записку от заводоуправлепия с требованием повлиять на рабочих, забастовавших в кузнице, и сбоку на ней — размашистый отказ мастера Черно. Он отчетливо представлял каждого своего кузнеца, помнил, кто как смеялся, различал в изделиях их «почерк». Всю свою долгую жизнь он помнил их только молодыми. В безмолвной тишине комнаты 1942 года, когда смерть прибирала к рукам всех легендарных стариков завода, Илья Осипович держал на груди заветную папку как талисман. В ней — красивый адрес от кузнецов, который они вручили ему в 1915 году по случаю его 35- летней работы на заводе, рядом — грамота Герою Труда И. О. Черно, подписанная 10 декабря 1933 года М. И. Калининым.
Сразу после Октябрьской революции Черно выдвинули заведующим мастерской, это было высшим доверием рабочих мастеру. И первым, кто поддержал это предложение, был тогдашний председатель заводского комитета Александр Петров, бессменный староста паровой кузницы, выучившийся у него ремеслу. Потом, когда завод закроют, Черно сохранит ее оборудование от разрушения... Отдавая в коммуну горно, наковальню, молоты для будущей сибирской мастерской, он взял с Петрова слово, что тот вернется в свою кузницу. Но больше они не встретились.
Мастер выделил Петрова сразу, давал ему подзаработать сверхурочно, ставил на подмену и при первой возможности перевел на место кузнеца с оплатой сразу по тринадцать копеек в час вместо восьми с половиной. Петров был работящий, несуетливый, рассудительный. Очень самостоятелен и сдержан, о себе рассказывал только, что на Байкале, где служил, ссыльного люда больше, чем местного.
Однажды мастер велел Петрову зайти в конторку, ткнул в первый попавшийся на глаза чертеж.
2* 35


— Как рассчитан диаметр этой детали, объясни-ка! — и почти сразу пояснил: — Не сможете, молодой человек, потому что не обучены. Надеюсь сделать тебя своим помощником. Но для того после смены нужно стремиться не в трактир, как заведено, а в класс!
— Имею положенное законченное церковноприходское,— как бы отрапортовал Александр с грустной улыбкой,— хотя учителем было рекомендовано продолжить обучение. Только когда это было,— он шутливо потянул себя за ус.
— Не поздно, не поздно,— мастер поднял руки, словно отгораживаясь от возможного отказа.— Я ведь тоже практик, кончил нашу заводскую школу. Но у меня семеро детей, и я поклялся всем дать образование, потому что мы живем в такой век,— он показал на чертежи,— когда образование важнее толстого кошелька. Запомни, Петров, говорю, как родному сыну. Потом скажешь: «Спасибо, Илья Осипович...» В красном доме Корнилова, возле фабрики Паля, есть воскресно-вечерние классы, бесплатные для рабочих заставы. Наше правление там в пайщиках с первого года, потому что больше всего в группах семянниковцев, классы от малограмотных до технических. В подготовительную группу не записывайся, замахивайся на технический класс, наверстаешь!
Когда Александр с горячего согласия Веры пошел записываться в Смоленские классы, то увидел, как отовсюду стекались туда знакомые мастеровые завода. И уже никакого смущения он не испытывал, садясь за стол после трудового дня. Вокруг были ученики и постарше его.
СМОЛЕНСКИЕ КЛАССЫ
Из-за духоты высидеть в классе было трудно. Петров открыл форточку, и клубы морозного воздуха, ворвавшиеся в тесное помещение, заставили поежиться седого Вячеслава Яковлевича Абрамова, бессменного математика в тех36


нических классах. Он стойко ездил на занятия с рабочими Невской заставы, живя в Волковой деревне. Выведя формулу, повернулся:
— Закройте кингстон, Петров, и пожалуйте к доске...
На уроке русской? языка во всех группах писали сочинение «Моя жизнь». Нужно было рассказать о своей жизни с детства, к$^ попал в школу, чему бы хотел научиться. Р техническом классе «А», где учился Петров, было семьдесят два Человека. Народ самый разный, и, как всюду, много семянниковцев. Мише Богаеву, который запишется в коммуну перед самым отъездом на Алтай, в том 1911/12 учебном году исполнилось шестнадцать; Мише Митрофанову, братья которого оба поедут с коммуной, восемнадцать. Они писали, что пришли в школу, чтобы не просто получить свидетельство об образовании, а стать сознательными рабочими. Ему, Александру Петрову, шел уже двадцать седьмой год, у него была семья, которую он должен был кормить, свое ремесло. Учительница Менжинская, одетая всегда в строгое длинное платье с глухим воротом, с уложенной на затылке косой, выглядела моложе его. Сочинение он написал на полстраницы: кто он и откуда, ниже о главном — только грамотный человек может быть до конца полезен делу рабочих.
Читать его сочинение на занятии учительница не стала, но, возвращая листок, где были аккуратно помечены ошибки, сказала, что он мыслит правильно, как настоящий передовой гражданин.
Как ни уставал Петров на сверхурочных (кузница закрывалась только на воскресенье), тяга ко всему новому не ослабевала. На дом не задавали, но пришлось записаться в народную читальню, да и товарищи помогали, особенно когда в техническом классе стали проходить физику и черчение. Любил кузнец и школьные экскурсии, первым записался посетить музей Горного института.
Экскурсию вел выпускник института, знавший историю каждого минерала, свободно оперировавший цифрами, сви37


детельствовавшими, как богаты недра отечества. Он показывал ценные друзы с Алтая и Забайкалья, читая камни, как книгу. К сожалению, не суждено было Петрову узнать, что этот студент — Дмитрий Наливкин станет академиком, известным всему миру ученым.
По четвергам в школе проводились общие чтения, и он вместе со всеми не раз смеялся над похождениями Хлестакова в пьесе Гоголя, в лицах разыгрываемой учащимися, но сам в них никогда не участвовал, обнаружив у себя отсутствие склонности к беллетристике. С гораздо большим интересом слушал Александр лекции об электричестве, о положении в современной Англии. Вместе с математикой любимыми предметами были история и география.
Но был предмет, который не значился в программе классов для рабочих, но проходил его каждый учащийся,— уроки классовой борьбы. Надежда Константиновна Крупская в письме к Н. П. Паялину, работавшему в 1932 году над историей Невского завода, писала: «В моих группах немало было учеников от Семянникова, фамилии сейчас не помню, кроме Бабушкина. Владимир Ильич на заводе Семянни- ковском не работал, но в его кружок входил Бабушкин, через которого, между прочим, был распространен на Се- мянниковском заводе первый листок. Он был составлен Владимиром Ильичем».
Преподававший в Смоленских классах русскую историю В. Р. Менжинский объяснял на уроках причины бедственного положения рабочих. Позднее он, видный деятель революции, напишет об этих уроках: «Приходилось читать Лекции об Эрфуртской программе, «Капитале», по русской истории в 1897—1907 гг. рабочим в Петрограде за Невской йаставой». Вместе с двумя сестрами он входил в совет курсов, также помогавший выявить революционно настроенных рабочих.
Вот эту школу прошел Александр Петров и другие коммунары.
38


СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД
Окончить специальный технический класс (последний) Петрову не пришлось: после одной из забастовок его в числе других, «продавшихся немцам», согласно приказу начальника штаба Петроградского округа увезли на фропт в Галицию, разорвав удостоверение о том, что рядовой Петров А. Б. освобождается от призыва на службу для выполнения казенных заказов. Вера осталась одна с детьми в Петрограде.
Год пробыл Петров па фронте, прежде чем отозвали его обратно на завод. Вдоволь насмотрелся он на разрушенные города и села, на кровь павших смертью храбрых товарищей, не раз вспоминая слова учительниц Смоленских классов о праве всех людей на жизнь и счастье. И понял он, что его поколение уже никогда не будет жить в темноте, как жили деды, будет бороться за право на светлую жизнь. Потом, когда в Петрограде увидел роскошный журнал «Летопись войны» с портретами красующегося царя в мундире и его дочерей в одежде сестер милосердия, с картинно изображенными художником баталиями, он явственно вновь ощутил запах солдатских промокших от пота и крови шинелей, изрешеченных снарядами коней. Именно тогда, поборов стеснение, выступил он перед солдатами. Окопы действующей армии завершили образование Петрова, полученное в Смоленских классах. На завод вернулся вожак.
Когда встал вопрос о кандидатуре в совет старост, в паровой кузнице единогласно избрали Александра Петрова. 14 февраля, в день первого заседания Государственной думы, кузнецы с рабочими всех мастерских во главе с Петровым вышли из ворот завода. Они несли два кумачовых лозунга: «Долой войну!» и «Долой самодержавие!»
— Чем кормить детей будем? Подумай, Шура,— тихо попросила Вера, когда муж разгоряченным вернулся с демонстрации.
Заводская лавка в кредит уже не отпускала, то, что 39


выкупали по карточкам, хватало только на баланду, от которой у малых только животы пухли. Нет, опа не против, все, что делал Шура, разумно, но опа не видела конца.
— Директор удрал в город... С нами шли обуховцы, александровцы, палевцы, максвельцы — вся застава поднялась. Конец один — царю крышка! Сколько терпели, немного осталось, надо завершить! — проговорил Петров, обнимая жену. Она не очень разбиралась в политике, но все, что делал ее Шура, было правильным. Ей, детям, всем людям он хотел добра.
В те февральские дни тракт наводнили казаки, которых полиция заставы вызвала из города. Когда ворота, охраняемые ими, оказывались запертыми, рабочие прорывались в те, что были в конце заводского двора. Главным стало пробиться в город, где назревали события! Могли ли они совершиться без рабочих Невской заставы? Когда в конце февраля на усмирение рабочей заставы пригнали солдат, произошло обратное действие. Рабочие, вернувшиеся с фронта, расспрашивали солдат, откуда их взяли, вместе курили, делясь табаком, передразнивали офицеров, которые, видя такое взаимопонимание между бастующими и солдатами, хватались за оружие, шипели: «Р-р-разложение...»
Застава гудела, как потревоженный улей. Началом послужил разгром полицейских участков, из окон оттуда летели толстые папки с донесениями ненавистной охранки — запылали костры. С ворот Невского завода был сорван большой позолоченный герб, пожалованный в свое время частному заводу за первый паровоз. Не раз семянниковцы порывались сорвать этого двуглавого орла, и вот настал тот день, когда это свершилось, и каждый видел в этом большой смысл! Николай II отрекся от престола.
В тот день Александр принес домой красный бант, который ему снял со штыка солдат на Знаменской площади, перед Николаевским вокзалом:
— Спрячь, Вера, туда, где твоя фата венчальная, вырастут дети — покажем им и вспомним этот день!
40


Началась новая весна не похожими ни на какие днями. 6 марта Совет рабочих предупредил директора завода, что, как и в 1905-м, семянниковцы первыми явочным порядком вводят восьмичасовой рабочий день. Калабин, директор, произнес речь, из которой следовало, что немедленного введения укороченного рабочего дня быть не может:
— Технически, господа-товарищи, невозможно. На мартенах, в кузницах придется еще нанимать рабочих, чтобы пе прерывался процесс. А у нас и так не хватает опытных сталелитейщиков и кузнецов. В других мастерских тоже придется переходить на сверхурочные дорогие работы. Если настаиваете, для покрытия убытков придется ходатайствовать перед новым правительством о субсидии, что нереально. Придется поднимать стоимость заказов, если на это пойдут заказчики, а они не пойдут. Что за этим последует, надеюсь, сами понимаете.
После доклада директора завода была принята резолюция: «По обстоятельствам переживаемого времени всякая ломка существующих технических систем повлечет за собой уменьшение производительности завода, а потому, где это окажется необходимым, работу начинать и кончать в обычное время, т. е. 10 час., но при этом будет принят во внимание 8-часовой рабочий день и излишне проработанные часы, сверх 8, будут считаться сверхурочными».
Невский завод предполагал по плану в 1917 году выпустить шестьдесят пять паровозов (по типам это были как пассажирские, так и товарные и танки-паровозы) . Был также заказ на капитальный и средний ремонт паровозов для Николаевской и Китайско-Восточной железных дорог. В счет заказов года предполагалась сдача стальных и чугунных отливок и запчастей. Шли еще заказы на снаряды.
Как было совладать с работой такого гигантского организма, как Невский завод? На утро 7 марта явочным порядком был создан совет старост, названный заводским комитетом. В него вошли старосты от всех мастерских: там, где было больше ста человек, выбраны еще. В столовую за41


водоуправления пришли тридцать восемь человек. Председателем избрали машиниста Мирона Солоницына, его заместителем — Александра Петрова. Шквал дел, обрушившийся на Солоницына, свалил его в постель, уже в конце марта он попросил отвод.
Став председателем заводского комитета, Петров приходил домой к ночи, несмотря на то что у него были хорошие помощники: в товарищах председателя от пароходомеханической мастерской был Масальский, от паровозомеханической — Сажнев, от меднолитейной — Прохоров, от электростанции — Картузов.
Оказалось, что у завкомовцев были враги. Однажды по- чью, когда Петров возвращался домой, ему нанесли ножевую рану в спину, хорошо, что, отшатнувшись, он бросился бежать, рана оказалась поверхностной. За полночь больше не ходили по домам, оставались в завкоме: как раз тогда и помещение выбили у дирекции для заводского комитета.
Но был кроме всех ежедневных еще вопрос, который нужно было решить каждому: за какой список голосовать в период подготовки Учредительного собрания?
Кто только не выступал в тот год на митингах Невского завода, яростно агитируя за свою партию,—Г. В. Плеханов и В. И. Засулич, В. М. Чернов и И. Г. Церетели, Б. П. Позерн и Г. К. Орджоникидзе. Первыми их встречал председатель заводского комитета Петров.
Относясь строго к любому порученному делу, Петров с особым уважением представлял на митинге ораторов, считая, что ему никогда не овладеть вниманием и симпатией многотысячной толпы. Не был Петров оратором, и все.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЗАВОДСКОГО КОМИТЕТА
Он четко знал, что ему нужно. Во-первых, организовать на заводе рабочий контроль за производством и действиями дирекции, во-вторых, разобраться с расцепками.
42


Что хозяева норовят обсчитать рабочих, Петров знал всегда. Теперь ему пришлось самому разбирать случаи мошенничества. Пачка жалоб росла. Лежало у него и заявление от его паровой кузницы с резолюцией правления завода: «Отказать за давностью времени». Оно было пространным, требовало разбирательства людьми, знающими юриспруденцию. «Товарищи,— писали в нем кузнецы,— когда страна освободилась от ига Романовых, когда фабриканты и заводчики лишились верного союзника в лице низвергнутого кровавого правительства, когда рабочий класс может говорить языком свободного гражданина свободной страны, не боясь тех шакалов, которыми кишели все фабрично-заводские предприятия, которые подглядывали, подслушивали, давили, эксплуатировали рабочих на каждом шагу, мы, рабочие паровой кузницы, прилагая при сем заявлении копию объявления от 11 сентября 1908 года, подлинник которого находится в конторе мастерской за подписями мастера Потоцкого и заведующего металлургическим отделом Вургафта, просим рассмотреть наше заявление...»
Далее речь шла о том, что при максимальном заработке молотобойцев до сорока рублей и кузнецов до семидесяти с каждого работника паровой кузницы в течение трех лет семи месяцев и семи дней высчитывалось до 1,2 процента с заработанного рубля в пользу акционеров Невского завода, теперь рабочие кузницы требуют вернуть полностью высчитанные деньги, которые они намерены пожертвовать «на бедных жен и детей, разорившихся во время хода войны фабрикантов и заводчиков». Петров знал его наизусть, как «Отче наш», хотя и не писал, потому что тяжба касалась и его, бывшего тогда молотобойцем, а главное потому, что с чтения этого заявления он, как председатель, начинал каждое заседание заводской примирительной камеры.
Эти примирительные камеры на крупных предприятиях были в то время созданы для разрешения конфликтов ме43


жду рабочими и служащими. Их создатели — Временное правительство, заводчики и фабриканты надеялись после Февральской революции притушить вспыхнувшее пожаром яростное неприятие рабочими тех, кто унижал и обирал не только их, но их отцов и дедов.
Петров возвращался в свою тесную комнату на Перевозной набережной с раскалывающейся головой, каждый раз убеждаясь, что заседания ни к чему не приведут. О каком примирении может быть речь, если первое, о чем сказали рабочие сразу после февральских дней, было:
— Теперь вывезем директора Калабина на угольной тачке за ворота завода при всем честном народе!
Сначала Петров взялся с энтузиазмом разбирать заявления от рабочих всех мастерских, но они грозили завалить вскоре скромное помещение завкома. Уже по пальцам можно было сосчитать тех служащих, на которых не было жалоб. Образовалась долгая, долгая очередь.
Своей очереди на разбор в примирительной камере пять месяцев ждал тогдашний заведующий металлургическим отделом Цвибель. Однажды в августе в завком вошел исполнявший обязанности директора завода Мержанов, коротко поклонился, подал Петрову заявление. Петров придавил старинной пепельницей листы со списками первых красногвардейцев. День начался с того, что по заводскому гудку собрали всех рабочих на короткий митинг. Петров проводил к трибуне неожиданно приехавшего большевика Позерна, который стал кричать, чтобы слышали все: «Товарищи! Революция в опасности. Военные отряды генерала Корнилова надвигаются на Петроград... Все в отряды Красной гвардии. Все, как один, на защиту красного Петрограда, на защиту революции!» И сразу к столу стали подходить рабочие записываться.
Петров смотрел на Мержанова, не произносившего нп слова. Ведь только позавчера он выскочил из завкома, объявив, что его ноги больше здесь не будет (а приходил с предложением, которое категорически отвергли завко44


мовцы: в целях сохранения спокойствия не допускать на завод распространителей газеты «Правда»). Директор молчал, не садился. Пожав плечами, председатель завкома углубился в чтение принятого от Мержанова заявления: «Вчера на большом заседании Путиловского и Невского заводов обсуждалось тяжелое положение петроградских заводов с топливом: угля будет поступать Vs потребного количества. В этих условиях, когда по настоянию рабочих прокатной мастерской инженер Цвибель отстранен пять месяцев от мастерской и уже возбуждался вопрос о закрытии прокатной, просим не препятствовать инженеру Цви- белю наблюдать за деятельностью прокатной мастерской».
Петров поднял глаза на директора, решительно положившего ладонь на столешницу, покрытую сукном.
— Какой бы довод ни приводили рабочие, я отвечу только, что Цвибель — дельный и трудолюбивый инженер, хорошо знающий прокатное дело,— сдержанно заговорил Мержанов, но к концу поднял голос: — Хорошо знающих прокатное дело специалистов в России очень мало, и мы не можем удалять их из своих личных соображений!
— Согласен. Обещаю конфликт уладить,— ответил Петров.— Немедленно пойду в прокатную. Как примирим, сообщу.
Сообщать не пришлось. Через две недели на завод пришла телеграмма из Диканьки, куда срочно уехал в отпуск по причине расстройства нервов директор, что он заболел тифом. Петров узнал об этом, приехав в правление Невского завода за ответом на постановление завкома. Текст постановления составила редакционная комиссия завкома во главе с Масальским. «Принимая во внимание,— говорилось в постановлении,— что остановка завода нужна более всего предпринимателям, не получающим тех громадных барышей, которые они получали в дореволюционное время, и которым необходимо в своих классовых интересах выбросить наивозможно большее количество безработных рабочих па улицу, чтобы разбить могучую организа45


цию рабочих классов и создать в их рядах дезорганизацию, постановили довести до сведения господина Директора, что заводской комитет, беря контроль над охраной завода на себя, предлагает немедленно утвердить назначенного им комиссара, на обязанности которого главным образом и ляжет ответственность по охране и которому должна подчиняться как военная, так и сторожевая охрана...»
— Правлением завода мне поручено заменить заболевшего директора. Инженер Водов,— холодно сказал Петрову элегантный мужчина в кителе.— Как говорил у нас на корабле боцман, это,— он протянул постановление завкома с таким отвращением, что Петров покраснел, но сдержался, промолчал,— в огороде бузина, а в Киеве дядька. Завод переживает такой сложнейший момент, а ваш, с позволения сказать, заводской комитет решил, видите ли, принять на себя контроль над охраной и назначить комиссара. Своими комиссарами вы и так довели завод до плачевного состояния! Вот вам официальный ответ,— рывком он сунул председателю завкома узкую полоску бумаги с напечатанным на машинке коротким текстом: мы не признаем ваше решение, поскольку это мероприятие по вашему же уставу не составляет функции заводского комитета. Занимайтесь своим кооперативом «Сво-о-бо-да», который вы сделали из заводской лавки, ликвидируйте конфликты со служащими, а то хвост на разбор в примирительную камеру напоминает очередь за керосином.
Под перестук колес Петров почему-то не раз вспомнил, как растерялся от наглых слов инженера, прогремевших на весь чинно и солидно обставленный зал правления, сказал, что с такой фанаберией ему одному пока не совладать. Но закончил коротко и твердо:
— А рабочий контроль как над производством, так и над охраной все равно будет осуществлен, равно как и над вашими действиями, хотите вы или нет!
В знак окончания беседы он в сердцах надел папаху. 46


повернулся к дубовой двери, парадно, по-старому сверкавшей надраенной затейливой ручкой.
— Подождите,— буднично остановил его Водов.— Пока нам обоим еще за заставу на завод, садитесь в лимузин, через полчаса будем там.
Мотор фырчал, обдавая их дымом. Верх на «мерседесе» был снят, мимо проносились прочно вошедшие в жизнь Петрограда очереди, уходящие в подвальные лавки за картофелем. На Невском проспекте было очень много разного народу, в шинелях, студенческих фуражках. Лето кончилось давно, не замеченное в завкомовских делах. Петров не помнил, когда был в городе, мотаясь от завода на Перевозную набережную, где теперь на пятерых комната была совсем тесна. Город показался по-прежнему нарядным, только публика понебрежней одета, тротуары погрязней...
Петров отчетливо помнил, что, проезжая по городу, подумал, как тяжело рабочим растить детей. Власов, введенный в завком от служащих, рассказывал, что прежний директор на свои дивиденды построил две каменные дачи — в Крыму и на Средиземном море в Сан-Ремо. Он не знал, где это, но жалел, что далеко — вот бы организовать для детей рабочих санаторий в этих дачах, тем более что курьерский поезд унес Калабина за границу...
...Показался полосатый шлагбаум, часовня, прославившаяся за Невской заставой юродивой босоножкой, круглый год ходившей босой, огороды, сад, дом, где жил металлург Селиванов и другие служащие завода. Не сказав за всю дорогу ни слова, Петров и Водов вышли из автомобиля в разные стороны.
До начала заседания Петров успевал обойти всех служащих, чтобы с их стороны было нужное количество заседателей. Никогда не думал он, что придется, как какому- нибудь дипломату-сановпику, вести бесконечные переговоры. Он не мог допустить, чтобы повторилась июньская история, когда ни за что не удавалось примирить слесарей паровозомеханической мастерской с их мастером 47


Рашевским, которого они обвиняли в грубости. Служащие, члены примирительной камеры, стали манкировать ее заседания. И завкому пришлось снова сочинять меморандум: «Предусматривая в затяжке умышленное нежелание служащих принять совместное участие с рабочими в разборе создавшихся конфликтов, а также ввиду того, что рабочие могут в этом случае применить силу, заводской комитет постановил; если до воскресенья не будет получено от заводоуправления ответа о составе членов примирительной камеры от служащих, а также дне начала разбора дел, то в понедельник все те лица, которых дела не разобраны, к работам не будут больше допущены. Пред, завкома Петров».
Рабочие добились тогда своего: неугодный мастер был уволен, но ценой больших усилий. Терпение и рассудительность, которыми славился выдержанный Петров, стали изменять ему. Ни на каких сверхурочных он так пе уставал.
Он поднялся в бухгалтерию к Иерусалимскому (не уважишь, не придет), телефонировал генералу Юстицко- му,’входившему в камеру от правления завода, которого уважали все на заводе за ученость и демократизм, другим членам примирительной камеры, раскрыл толстенную папку, на которой было выведено: «В. Н. Цвибель», чтобы успеть до начала еще раз прочесть, в чем конкретно обвиняют рабочие заведующего металлургическим отделом.
«Поступив в 1908 году помощником мастера,— читал председатель примирительной камеры,— он заявил нам, рабочим, открыто, что я возьму вас в свои руки. Мастера г. Цвибель посадил в угол конторы и почти отстранил от дела. А по отношению к рабочим мастерской он слово выполнил... заставлял работать 12 часов, отмечая 10. Когда стали протестовать, он объявил протестующим расчет... Когда рабочие требовали ремонта паровых прессов и паровой пилы, получали от него выговор нецензурной бранью... До Цвибеля у нас был паровой кипятильник, 48


рабочие заявили, почему нет кипятку, на что Цвибель ответил, что он расходует много пару, который нужен для машин, и лишний человек при нем постоянно содержится... В цехе крыша раскрыта, ворота поломаны, кругом сквозняк — и большой процент рабочих болеет... А вот как г. Цвибель проводил мобилизацию промышленности, потребованную войной: строилась шрапнельная печь, короче — горно, ее можно было построить трем печникам в три дня, а строили три месяца, вторая печь строилась полгода, а ее можно было построить шести печникам в одну неделю...» И так далее. Пространное обвинение подписали плотники, вальцовщики, сварщики, разметчики.
Петров пометил вопросы карандашом. Когда собрались все члены камеры, он объявил заседание по делу горного инженера Цвибеля открытым и обратился к собранию:
— Доказана ли предосудительность поведения Цвибеля в отношении мастера Свиридова, доказана ли организация тайных доносчиков, что ввел отметку часов с целью понижения заработка, что обращал недостаточно внимания на ремонт машин, употреблял нецензурные слова?
По первому пункту в качестве свидетеля была вызвана вдова Свиридова. К столу подошла опрятно одетая, в черной шалн женщина, поклонилась собранию, потом Цвибелю, посаженному, как положено на суде, отдельно. Мундир горного инженера на нем несколько пообвис, щегольские усы не закручены, он то и дело вытирал платком лысину, насмешливо поглядывая темными острыми глазами на всех. Сначала вдова сказала, что, конечно, у супруга с Цвибелем бывали недоразумения, по ничего дурного про своего помощника он не говорил, не жаловался на Цвибеля. Зато Вениамин Натанович принимал горячее участие во время болезни супруга и ничего кроме добра не делал...
Петров предоставил слово Цвибелю, который тут же, словно ждал этого момента давно, встал и быстро-быстро заговорил!
49


— Мастер Свиридов страдал аневризмом сердца, с конца 1910 года не мог долго находиться в мастерской, атмосфера в прокатной вызывала у него сильные припадки удушья. Директор завода, вызвав меня, предложил уволить Свиридова и занять его место. Я категорически отказался, так как знал, что он человек, обремененный семьей в одиннадцать человек, и лишение его служебного источника дохода равносильно смерти. Я сказал директору, что готов в качестве помощника мастера весь его труд и ответственность принять на себя без добавочного вознаграждения при условии, если за Свиридовым будет сохранено место мастера. До вынужденного по болезни отказа его в течение двух с половиной лет я вел мастерскую один. Какие тут могут быть претензии?
Теперь позвольте, товарищ председатель, перейти к более серьезным обвинениям,— обратился Цвибель к Петрову.— Когда я пришел в 1908-м в прокатную, мы давали 401864 пуда железа, а в 1916-м мы дали 904054 пуда. Если принять во внимание, что многим механизмам в мастерской более пятидесяти лет, понятно как раз наше бережное отношение, а не халатное. А что касается того, чтобы в три дня печь построить, то это физически невозможно...
Петров знал упорство рабочих, но знал также, что за нынешний развал в прокатной все равно придется отвечать Цвибелю и руководить там работами, кроме пего, некому. Передав дело в городскую примирительную камеру, председатель завкома, узнавший за это время инженера, стал заходить к нему за советом по вопросам производства, привлекать к работе в новых условиях. Цвпбель жил на территории завода, и это упрощало дело. Заходил как бы случайно, учась кругозору, схватывая главное.
Пройдет немного времени, и комната, завкома станет как диспетчерская: со стола не будут убираться сводки, графики, расчеты. И когда в январе 1918 года газеты напечатают декрет о национализации завода, он — Алек50


сандр Петров — первым назовет кандидатуру Цвибеля на место главного инженера завода. Именно Цвибель потом распорядится снабдить их Общество землеробов-коммунистов железом и сталью, горнами и молотками, необходимым оборудованием для сельской мастерской.
Доверие, чутье председателя не подведет. Цвибель станет одним из лучших технических руководителей в Ленинграде, будет в совнархозе вместе с Кировым составлять проект развития промышленности северных районов, станет профессором, заслуженным деятелем науки и техники.
Среди документов первого завкома в Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства Ленинграда есть дело «О передаче заводской лавки рабочим и служащим завода». На общем собрании уполномоченных от мастерских по приему лавки в рабочие руки (от паровой кузницы — И. Корольков, И. Петров, К. Гебель) председателем собрания избран Александр Петров.
— Все помещения заводской лавки, столовой, кладовых, ледников, складов со всем инвентарем передать в безвозмездное пользование кооператива,— начал он доклад об условиях передачи,— а вычеты паевых взносов на лавку с рабочих производить бухгалтерии завода. Предлагаю назвать наш новый кооператив «Свобода» и послать в дирекцию завода комиссию с объяснением, почему и на каких основаниях мы создали рабочий кооператив.
Протокол того собрания с подписью А. Петрова скреплен печатью заводского комитета Невского судостроительного и механического завода. Им же подписана отпечатанная книжечка с уставом кооператива, перепись заводской столовой и пекарни. Любопытно само перечисление инвентаря в последней: «...на 24 кв. сажени три окна с железными решетками, две хлебопекарные печи для выпечки хлеба, деревянные квашни с крышками, форм для хлеба — 130, деревянных лопат — 8, листов железных для ситного — 38, колпаков — 40, рубашек — 24, по51


лотняных передников — 24 и пр.». В самом же хлебпом отделе заводской лавки числилась икона Николая-чудотворца с лампадой, полка для хлеба в четыре ряда вверху и четыре ящика внизу для булок...
Все делалось впервые, на ощупь, вопреки действиям дирекции. Даже вопрос о заводской лавке приобретал в семнадцатом году политическую окраску. Когда мальчик- посыльный, тащивший по заведенному порядку корзину бухгалтеру Иерусалимскому, споткнулся во дворе завода и рассыпал содержимое, рабочие увидели, что там были строго лимитированные в войну масло, сахар и т. д. Они привели посыльного в заводской комитет с требованием составить протокол. Петров только спросил мальчика:
— Откуда товар?
— Из скрытого фонда, для высоких лиц,— услышал он тихий ответ.
Петров тут же отдал распоряжение создать рабочую комиссию по обследованию лавки, пекарни, столовой со всеми кладовыми и ледниками. Теперь все они по решению завкома были переданы в пользование рабочего кооператива «Свобода».
Особенно горячо поддерживал председатель завкома требование рабочих вернуть с фронта тех, кого забрали в окопы за забастовки при царе. Он и сам на себе испытал это варварское решение. Но что было делать ему теперь, когда эти фронтовики приходили в завком, а работы на заводе все сокращались и сокращались, не было никакой перспективы получить сырье, топливо. Разбирались в каждом отдельном случае: сколько душ в семье, работает ли жена, если брали мужа, ее рассчитывали и т. д. Рабочие одной за другой мастерских принимали решение повысить расценки, шли с ним в завком.
«К ОРУЖИЮ!»
Одной из главных забот завкома стало достать оружие для своего милицейского рабочего отряда, который теперь 52


осуществлял охрану порядка на всем раскинувшемся по обе стороны Шлиссельбургского тракта заводе. Известен факт в истории завода, когда около ста красногвардейцев Невского завода разоружили триста казаков в их казарме на Обводном канале. Потом совершили налет на гостиницу «Бристоль» на Невском, где расположились офицеры, прибывшие с германского фронта. События разворачивались круто.
После памятного выступления на заводе Позерна, призвавшего: «Все в ряды Красной гвардии! Дадим отпор царскому генералу Корнилову!», предзавкома Петров читал с платформы, заменявшей трибуну, резолюцию митинга. У него не было такого поставленного голоса, как у прославленного большевистского оратора, но читал он, как мог, громко: «Собрание рабочих Невского механического завода постановляет требовать от Временного правительства через Совет рабочих и солдатских депутатов: первое — освобождения всех арестованных большевиков-интернационалистов, которые были арестованы с 3 по 5 июля, или предъявить к ним обвинение; второе — выдать оружие для рабочих Невского завода для организации Красной гвардии; в-третьих — собрание находит настоящий момент критическим, поэтому считает необходимым установление диктатуры пролетариата и беднейших слоев крестьянства. Соглашательство в данный момент с буржуазией считаем недопустимым!»
Запись в отряд шла тут же. По команде «Стройсь!» на заводском дворе выросла колонна красногвардейцев, во главе ее Иванов, Авгурт, другие недавние фронтовики. Открыв склад, завкомовцы раздавали оружие...
В те дни семянниковцы сплотились вокруг большевиков, присылавших на Невский завод лучших ораторов: выступали на митингах В. Володарский, А. Слуцкий, В. Антонов-Овсеенко, А. Коллонтай, Г. Орджоникидзе. На митинге 25 сентября рабочие завода приняли историческую резолюцию: «Только передача власти в руки Сове53


тов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и только проведение этой властью революционной программы, выраженной в резолюциях Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов,— только это лможет нас вывести из той пропасти, в которую оказалась низвергнутой наша измученная страна».
События развивались с непредсказуемой быстротой. Временное правительство решило, что «ввиду обострившегося положения с продовольственным вопросом и действительной угрозой от неприятеля необходимо принять самые решительные шаги по разгрузке города».
Вместе с правленцами Петров должен был выехать в Саратовскую губернию, чтобы на месте выяснить условия. Но выехать не пришлось. Когда дождливым сентябрьским вечером проверял он с красногвардейцами посты охраны по всему заводу, склады модельной мастерской оказались со взломанным замком. Охранник без оружия лежал связанный в углу. «Воры или провокация?» — мелькнуло в голове. Петров закричал в темноту склада: «Стой, стрелять буду!» Резкая боль прожгла руку. Красногвардейцы бросились в помещение, но там уже никого не было. У забора метались темные фигуры.
— Взорвать небось хотели,— сказал Петров, прислонясь к стене.
Рана оказалась поверхностной, но заводской фельдшер никуда не пустил: «Истощение нервов и всего организма у вас, председатель».
— Где два, там и три,— по-деревенски причитала Вера, моя мужу голову на кухне.— Ребра проступают, спина-то ровно солдатская после сражений,— провела она рукой по рубцам.
— Аян есть солдат революции! — пошутил Шура, отводя в сторону, чтобы не замочить, правую руку, перевязанную фельдшером.— Накомандовался вот. Собирай, как солдатка, детей и скарб, поедем.
Он предложил завкому сделать вместо него председа54


телем Каретникова, а самому руководить эвакуацией на Волгу. Но депеши из Военно-революционного комитета, штаба Красной гвардии, из Смольного перечеркнули все планы.
Выслушав распоряжения: вооружить рабочих, усилить охрану завода, организовать охрану всего района села Смоленского до станции Сортировочная, выставить усиленную охрану силами семянниковцев железнодорожного моста через Неву, завкомовцы, собравшиеся по тревоге в полном составе в помещении заводской столовой, сразу оценили момент.
— К оружию! К оружию! Настал наш час!
Из склада выкатили два пулемета, которые было решено установить у моста; рабочие, получившие винтовки, заспешили к постам. Никто не расходился, хотя давно стемнело. Оцепив завод охраной, члены завкома, как разводящие, сами меняли патруль, возвращаясь в свою комнату, где дежурил у телефона обрубщик Сметанников, чтобы узнать новости из штаба Военно-революционного комитета. Объекты захвата — Зимний дворец, где засело Временное правительство, телеграф и телефон, вокзалы, мосты — где с боем, где без боя переходили в руки восставших. Уже в час ночи на Невском заводе стало известно, что матросы вошли в царский дворец. К утру Петров и Цабо решили сами сменить пулеметчиков у железнодорожного моста. Ночь была сырой и холодной. Пулеметная команда по очереди отогревалась у костра, разложенного посреди мостовой. Греясь, обменялись новостями. В рассветном тумане со стороны города показался силуэт автомобиля. Здесь у костра семянниковцы первыми прочли резко пахнущее свежей типографской краской обращение, которое везли для расклейки красногвардейцы на автомобиле из Смольного:
«Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов... Да здравствует револю55


ция рабочих, солдат и крестьян!» — восторженно повторяли стоявшие у костра.
...Глядя на язычки огня в «буржуйке», Петров вспоминал подробности той неповторимой октябрьской ночи, сторожевые огни вдоль Невы, отчетливо понимая, что Октябрьский переворот, принесший победу пролетариату, круто изменил судьбу каждого питерца, каждого человека в России.
ПЕРВЫЕ ШАГИ
7 декабря 1917 года Петров вместе с другими членами контрольной комиссии вошел в кабинет помощника директора, чтобы приступить к контролю всей входящей и исходящей корреспонденции завода.
— Этого никогда не будет! — вызывающе сказал Водов, распахивая двери кабинета, где теперь сидели рабочие.— Чтобы из-за недостатка топлива выдавать увольняемым двухнедельный заработок и плюс пособие в том же размере?! — он швырнул лист па стол.— Завод разорен, мало ли какие постановления придумает еще ваш рабочий исполком — вы научитесь сначала излагать, что просите, насочиняли тут...
Собственно, это было не постановление, а вопль о бедственном положении, записанный с сохранением всех интонаций говоривших: «...находя предъявляемые требования рабочих в виду грозящей им, за неимением угля и топлива, как полной, так и частичной остановки мастерских завода, вследствие чего масса рабочих будет выкинута за ворота и обречена на верпую голодную смерть, т. к. единственное, что имеется у рабочих,— их мозолистые руки.
В виду страшной надвигающейся безработицы останутся без употребления из-за отсутствия спроса на них и при той страшной и все нарастающей дороговизне на предметы первой необходимости, рабочие, не имеющие никаких запасов и сбережений, про которые так охотно кричат бур56


жуазные газеты, неминуемо должны погибнуть вместе со всеми семьями».
Понять, о чем этот документ, мог только рабочий.
— Вам, Водов, правление выписывает 24 тысячи рублей за руководство заводом. И вы никогда не поймете смысл того, что здесь «сочинено». Не по вашей ли справке,— Петров поднял отложенный лист,— на 14 декабря сокращено 2476 рабочих, а также 233 служащих? Вы будете 234-м, волей рабочих завода вы увольняетесь! Именно вам не место на революционном заводе! — твердо произнес Петров.
Именем повой революционной власти вместо Водова в правление был введен Александр Юстицкий, генерал по чипу, первый из служащих признавший власть Советов. Введены были также рабочие Дмитрий Сметанников и Иван Леонов.
Просмотр привезенных из города газет начинался с поиска сообщения о прибытии продовольственных грузов в Петроград. Если его не было, то печаталось: «В виду слабого прибытия хлебных грузов хлебный паек понижается до 3/в с такого-то...» Но вот: «Петроград. Товарная Николаевская железная дорога. За 16 января прибыло 2 вагона пшеничной муки, 2 вагона ржаной муки, 1 вагон отрубей, 4 вагона хлебных грузов, 1 вагон картофеля, 3 вагона капусты, 14 вагонов овощей, 2 вагона мяса, 7 вагонов рыбы, 5 вагонов масла, 4 вагона чая, 5 вагонов сахару». Это был паек городу с населением почти 2 миллиона, но это все же паек, не то что в те дни, когда Петроград ничего не получал!
На первой полосе многостраничных, убористых «Известий» в тот день, 17 января, сообщалось, что в час дня состоится крайне важное пленарное собрание Петроградского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов о продовольственном кризисе и немедленных мерах борьбы с ним. Позже будет дан отчет об этом I советском продовольственном съезде. Докладчик Шлихтер 57


говорил о том, что одной из важных причин переживаемого кризиса является расстройство железнодорожного транспорта: «Нет паровозов, нет ремонта, нет достаточного количества кондукторских бригад. Ныне паровозы двинуты в те места, где их недостает. Так, 35 — в Омский район и 15 — в Пермский, но это капля в море». И под бурные аплодисменты собравшихся признал: «Никто не имеет права предавать революцию в этот трагический момент ее существования».
17 января «Известия ВЦИК» опубликовали еще один знаменательный документ — декрет о национализации Невского завода. Председатель завкома, еще не вполне веря прочитанному, вникал в слова декрета, когда на стене резко зазвонил телефон.
— Шляпников на проводе. С кем говорю?
— С Петровым.
— Читали декрет о национализации вашего завода?
— Читаю, товарищ народный комиссар.
— Передайте мои поздравления товарищам. Когда объявите по заводу, телефонируйте мне.
Набранное в длинный столбик сообщение гласило:
«Декрет Рабочего и Крестьянского Правительства Совета Народных Комиссаров.
Ввиду задолженности Невского завода казне Российской Республики, Совет Народных Комиссаров постановляет: принять Невский завод со всем имуществохм, в чем бы оно ни состояло, в собственность Российской Республики.
Организация управления заводом и делами означенного завода возлагается на народного комиссара торговли и промышленности.
Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов
(Ленин ).
Народные комиссары: Л. Шляпников, А. Луначарский, В. Алгасов.
Управляющий делами Совета Вл. Бонч-Бруевич. Секретарь Н. Горбунов».
58


Семянниковцы поздравляли друг друга. Их завод национализировали одним из первых в России. Национализация означала новую жизпь завода-гиганта, и они верили: пройдет время, кончится разруха, снова услышит Россия о высоком классе рабочих Невского завода, и они будут изготавливать машины для своего свободного от эксплуататоров народа!
Но не всем семянниковцам довелось увидеть эту новую жизнь завода, не всем пришлось возрождать его после тяжелейшего периода борьбы за власть Советов, за утверждение основы основ нового строя.
Меньше месяца прошло после опубликования декрета о национализации завода, как решились семянниковцы вместе с рабочими других петроградских заводов отправиться на другой фронт — фронт борьбы за хлеб насущный в самом прямом смысле этих слов.
Но не так-то просто было осуществить задуманное: в Петрограде разруха, ничего не достать, транспорт перегружен, на выезд из города нужно специальное разрешение. Именно потому обратились тогда рабочие к Ленину. Мимо часового, не пускавшего делегацию к Председателю Совнаркома, в Смольный проходил член ВЦИКа Аптон Слуцкий, не раз выступавший на Невском и других заводах заставы. Услыхав, откуда рабочие, он сказал часовому, что Владимир Ильич безотлагательно их примет, рассчитывая, видимо, на то, что Ленин именно за Невской заставой начинал свою деятельность в марксистских кружках и помнит многих рабочих. И действительно, Ленин принял делегацию сразу.
В первое же воскресенье после того, как делегаты заручились поддержкой самого Председателя Совнаркома, на объявленное собрание в школу при Обуховском заводе пришло очень много народу — предстояла организация общества землеробов-коммунистов. Однако предполагаемое совместно предприятие не состоялось.
На собрании 17 февраля активисты-семянниковцы ре59


шили, что состав большой заставской коммуны слишком разношерстен. От обуховцев делами будущего общества заправлял благообразный, с окладистой бородой Гуринен- ко. Было ему под шестьдесят, говорил он смиренно, нараспев о своей давней мечте жить и трудиться коммуной, где никто не употребляет спиртного и не курит, где все, как братья, равны...
— Вроде пришлых мы здесь, у нас на заводе своих желающих сколько угодно. Отделяемся,— решили семянни- ковцы и объявили: — Оставайтесь 1-м обществом, мы ста- пем 2-м, будем рядом на земле трудиться соседями, как и здесь!
И уже через десять дней на стол наркомзема легла бумага, скрепленная печатью, где по кругу было выбито: «Заводской комитет Невского судостроительного и механического завода». В левом верхнем углу, как положено, писавшая организация: «2-е Российское общество землеробов-коммунистов. 27 февраля 1918 г.». Рукой товарища наркомзема Феофилактова лаконичное «Исполнить» начертано по тексту прошения:
«2-е Российское общество землеробов-коммунистов обращается к Вам с просьбой не отказать в Вашем содействии о наделении Общества площадью земли из 1500 десятин, которую Общество использует для сельского хозяйства на коммунистических началах... В виду того, что в скором времени наступит весна, что очень важно для переселенцев, Общество просит дать Ваше заключение, дабы мы могли использовать теплое время, ибо самая малая оттяжка может повлечь за собой целый год бездеятельности и даже распад организации, что было бы очень нежелательно.
Председатель Общества А. Петров.
Секретарь А. Богданов».
О чем говорит этот красноречивый документ? О том, что за десять дней после принятого решения ехать отдельно был не только в целом определен состав коммуны, но уже избрано правление и председатель. Более того, в Мо60


скве в Центральном государственном архиве народного хозяйства СССР вместе с другими документами первых коммун хранится проект устава 2-го общества, датируемый также 27 февраля 1918 года.
Журнал «Исторический архив» (1956, № 3), приводя документы первых питерских коммун, опубликовал уставы обуховцев, семянниковцев и коммуны «Солнечная», организованной рабочими с Пороховых заводов. Читая их, даже не историк, не социолог — любой читатель получает реальную возможность представить, что волновало питерских рабочих весной 1918 года.
Конечно, речь идет не о том, что подсказали рабочим Невской заставы работники Переселенческого управления из своих циркуляров. «Общество задалось целью обрабатывать землю, заниматься скотоводством, конозаводством, овцеводством, птицеводством, пчеловодством, садоводством, огородничеством, обрабатывать лес и привести его в хозяйственный порядок, прорубить просеки-визирки, но правительство должно послать своего таксатора-инженера за счет государства, а рабочие руки даст Общество». Вряд ли думали коммунары о таксаторе, визирках и т. п.
Даже по стилю можно сразу определить, что пункты, с которых начинался устав 1-го общества, вписаны со слов выступавших на общем собрании: «1. В Обществе чтобы не было пьяниц и никто не изготовлял бы спиртных напитков, а азартные игры строго воспрещены навсегда. 2. В Обществе чтобы не было никаких сект... 10. За пьянство на первый раз виновные подлежат общественному выговору, а второй раз общественному бойкоту: с ним никто не здоровается и на собрании его не слушать; а что ему нужно от Общества, как-то: продукты и прочее, все выдавать, а в третий раз исключается из Общества...»
Обсудив устав 1-го общества, семянниковцы забраковали эти пункты как несолидные. Правление семянниковцев подобрало таких членов, которым просто не требовалось подписываться под такими пунктами.
61


При обсуждении у себя на заводе они сократили устав, взятый в 1-м обществе, сделали его более грамотным в политическом отношении. Что означало «В Обществе должен быть свой комиссариат» и что такое «общественная рада»? Они записали в проекте своего устава (а сохранился в ЦГАНХе СССР именно проект) более скромно: «В Обществе должны быть свои руководители, избираемые Обществом». Если в уставе обуховцев было записано: «17. Обучать детей обоего пола во всех учебных заведениях обязательно», то семянниковцы совершенно справедливо, представив, какие могут быть заведения на пустующих землях за Барнаулом, записали: «12. Образование детей обязательно». Но зато, как мы знаем, взяли специального человека, чтобы он был в будущей .школе учителем.
Главным пунктом уставов обоих обществ стал тот, который не раз повторят коммунары, который будет звучать настоящим рефреном их короткой прекрасной жизни: «Все за одного и один за всех, ни от каких работ не должен никто отказываться». Устав «Солнечной», называвшей себя колонией, свидетельствовал о том, что она, получив землю на Алтае, намерена была пойти по пути кооператива.
В первые месяцы 1918 года крестьянскую комиссию в ВЦИКе возглавляла один из лидеров партии левых эсеров — М. Спиридонова. Естественно, что к ней сходились вопросы создания коммун. Когда вышел из печати закон о социализации земли, она написала в предисловии, что чудесным завершением реформы будет «крестьянская община на новых святых началах, коммуна свободных равных товарищей-крестьян». Речи о рабочих там не было. Однако первыми обратились к Ленину рабочие Невской заставы, и она должна была принять в их отправке непосредственное участие.
В архиве сохранилась ее деловая переписка с товарищем наркомзема Феофилактовым по поводу Семянников- ской коммуны. К Феофилактову со списком 2-го Общества 62


землеробов-коммунистов и проектом устава ходил Александр Петров вместе с другими членами правления. «Сейчас я выяснила,— пишет Спиридонова Костину, работавшему в аппарате Феофилактова,— что они были у Вас, надо просить дать им ссуду и отвести — телеграфно через переселенческий пункт — в Барнауле место на 50 семей. Это надо без бюрократических оттяжек. Устав надо утвердить. Им легче будет действовать. В Барнауле они могут немножко раздобыть инвентаря. В Москве есть немного инвентаря. М. С.». И чуть ниже подписи: «Не задерживайте их, т. к. важно, что это началось. Это настроение и движение, которое в эпоху нашей внешней гибели создает великое будущее»...
В той же архивной папке документ, датированный 1 марта 1918 года: «Удостоверение. Выдано представителю 2-го Общества землеробов-коммунистов в том, что хоДоки этого общества в ближайшее время отправляются в Алтайскую губернию для осмотра участка земли, на который упомянутое Общество предполагает переселиться, и для подготовки порядка переезда на избранный участок.
Товарищ народного комиссара Феофилактов.
Начальник Переселенческого управления Г. Чиркин».
Вся сумма путевого пособия (по 50 рублей на семью) выписана на имя председателя общества гражданина А. Б. Петрова.
В том же архивном деле хранится «Список членов 2-го Российского общества землеробов-коммунистов, коим испрашивается пособие для переезда в Сибирь на поселение, с обозначением количества членов семьи, губернии, уезда, волости и деревни» (откуда каждый родом). До отъезда коммуны список почти наполовину обновился. Уточнив его окончательный вариант по архивным делам, я привожу список почти целиком:
1. Авгурт Готфрид Эрнстович. 1880 г. р. Слесарь электрической мастерской. Уехали 6 человек, в том числе работавшие на Невском заводе,— жена Авгурт Вера Иванов-
63


на, закальщица термической мастерской, сын Эдвин, мальчик электрической мастерской, сын Альфред, конторский мальчик.
2. Александров Иван Нилович* 1884 г. р. Слесарь медницкой мастерской, на заводе с 1908 г. Уехали 2 человека.
3. Андреев Федор Григорьевич. 1890 г. р. Токарь шрапнельной мастерской.
4. Андрукович Викентии Казимирович. 1870 г. р. Обрубщик сталелитейной мастерской, на заводе с 1906 г. Уехали 2 человека.
5. Богаев Михаил Петрович. 1896 г. р. Конторский служащий. Отец Богаев П. А. с завода «Старый Лесснер». Уехали 8 человед.
6. Богданов Александр Матвеевич. 1897 г. р. Писец паровой кузницы и счетовод в заводской лавке. Уехали 3 человека, в том числе отец — слесарь бессемеровской мастерской.
7. Веселов Михаил Петрович. 1898 г. р. Плотник корабельной мастерской с 1911 г. Уехали 3 человека.
8. Викторов Сергей. Кочегар паровой кузницы. Уехали 5 человек.
9. Власов Василий Алексеевич. Чертежник отдела металлоконструкций. Уехали 6 человек, в том числе сын А. Власов, установщик электрической мастерской.
10. Гаврилов Иван Иванович. 1885 г. р. Кузнец паровой кузницы.
11. Гебель Карл-Фридрих Эрнстович. 1868 г. р. Кузнец паровой кузницы, на заводе с 1892 г. Уехали 4 человека, в тОхМ числе сын Бруно-Эрнст Карлович — токарь инструментально-артиллерийского отдела, дочь Альма Карловна — отметчпца в прессовой мастерской.
12. Душенков Александр Михайлович. 1896 г. р. Подручный печи в прокатной мастерской. Уехали 5 человек.
13. Евдокимов Федор Евдокимович. 1874 г. р. Шорник паровой кузницы. Уехалп 9 человек, в том числе сын Иван, 64


1891 г. р., токарь, и сын Сергей, 1902 г. р., ученик фрезеровщика.
14. Жуков Лаврентий Егорович. 1864 г. р. Шорник шрапнельной мастерской. Уехали 4 человека.
15. Иванов Алексей. 1882 г. р. Строгальщик пароходо- мехапической мастерской. Уехали 5 человек.
16. Иванов Ефим Иванович. Рабочий гидравлической кузницы.
17. Кондрашов Иван Александрович. 1880 г. р. Подручный котельной мастерской. Уехали 9 человек.
18. Корольков Иван Васильевич. 1874 г. р. Слесарь кузницы, на заводе с 1890 г. Уехали 8 человек, в том числе сыновья: Андрей — токарь пароходомеханической мастерской, Петр — ученик той же мастерской, Николай — рабочий электрической станции, Иван — ученик токаря.
19. Коршунов Николай Васильевич. 1888 г. р. Токарь инструментально-артиллерийского отдела. Уехали 4 человека.
20. Косинский Антон Игнатьевич. 1876 г. р. Токарь шрапнельной мастерской. Па заводе работал в той же мастерской учеником токаря сын Иван. Уехали 8 человек.
21. Лобза Аптон Иосифович. 1873 г. р. Слесарь медницкой мастерской, на заводе с 1893 г. Уехали 3 человека.
22. Ловчиновскнй Константин Адамович. 1894 г. р. Токарь па заводе с 1915 г., затем токарь Путиловского завода, уволен за участие в забастовке, отправлен солдатом па фронт.
23. Махов Павел (Алексей?). Агроном, взят учителем в коммуну.
24. Матвеев Николай Матвеевич. 1888 г. р. Кузнец паровой кузницы. Уехали 2 человека.
25. Матвеев Арсений. Строгальщик. Уехали 5 человек.
26. Митрофанов Иван Никифорович. 1890 г. р. Копировщик, переплетчик в литосветографии, на заводе с 1909 г. Уехали 4 человека.
3 И. И. Ломакина
65


27. Митрофанов Федор Никифорович. 1885 г. р. Токарь паровозомеханической мастерской, на заводе с 1898 г. Уехали 6 человек.
28. Михайлов Федор Михайлович. 1875 г. р. Электрик (?).
29. Осипов Василий. Молотобоец в паровой кузнице (?).
30. Панцерный Иван Иосифович. 1880 г. р. Столяр, уволен с завода в 1906 г. Уехали 2 человека.
31. Петров Александр Борисович. 1884 г. р. Кузнец паровой кузницы. Уехали 5 человек.
32. Петров Иван. Кузнец паровой кузницы, на заводе (с 1906 г.). Уехали 6 человек.
33. Пошехонов Александр. 1881 г. р. Молотобоец паровой кузницы, на заводе с 1906 г. Уехали 2 человека.
34. Родионов Георгий Георгиевич. 1900 г. р. Мальчик в шрапнельной мастерской. Уехали 4 человека.
35. Савицкий Адольф Викентьевич. 1874 г. р. Плотник электрической мастерской, на заводе с 1908 г., в той же мастерской сын Болеслав. Уехали 4 человека.
36. Соловьев Матвей Михайлович. 1876 г. р. Обрубщик. Уехали 6 человек.
37. Сорель Константин Андреевич. 1891 г. р. Слесарь с 1913 г., подмастера пароходомеханической мастерской. Уехали 3 человека.
38. Стефанский Мартын Васильевич. 1886 г. р. Токарь паровой кузницы. Уехали 5 человек.
39. Тарасов Андрей Тарасович. Рабочий прокатной мастерской. Уехали 3 человека.
40. Тимофеев Максим Тимофеевич. 1877 г. р. Слесарь пароходомеханической мастерской, на заводе с 1903 г. Уехали 7 человек.
41. Фирсов Николай Иванович. 1894 г. р. Конторщик иароходомеханической мастерской. Уехали 2 человека.
42. Цеханович Иван.
66


43. Цыганов Иван Алексеевич. 1895 г. р. Клепальщик в котельной. Уехали 2 человека.
44. Цветков Дмитрий Андреевич. Уехали 7 человек.
45. Харитонов Андрей Егорович. 1898 г. р. Токарь шрапнельной мастерской. Уехали 4 человека.
46. Шляпников Иван Ермолаевич. 1874 г. р. Модельщик модельной мастерской, там же сын Александр — уче- пик. Уехали 9 человек.
47. Шляпников Михаил Иванович. 1892 г. р. Установщик электрической мастерской. Уехали 4 человека.
3*


В КРАЙ БЕЛЫХ ВОД
ВОТ ОНО, БЕЛОВОДЬЕ
Власти Семипалатинска встретили семянниковцев суховато: только что наконец отправили 1-е Российское общество землеробов-коммунистов, которое еле разместили в городе, и они, уже получив надел, полтора месяца ждали открытия навигации по Иртышу. В губкоме рассказали, что обуховцы поиздержались, проживая столько времени на чужом месте; чтобы докупить сельскохозяйственный инвентарь, сложились, кто как мог — деньгами, кольцами, часами. Многие вышли пз общества, устроились на какую ни есть работу в городе. Отправили обуховцев с первым пароходом по большой льготе, согласно их заявлению, в котором они просили Семипалатинский Совет оказать помощь, указывая, что «до сбора хлеба с собственных полей обществу предстоит прокормить своих членов в количестве до 800 человек».
Радостной была встреча со своими ходоками Василием Власовым и Александром Богдановым. Перетаскивая вместе со всеми груз общества, на пристань, они показывали крепостной вал над Иртышем, рассказывая, как истинные старожилы, что на могучей реке еще в петровские времена было возведено несколько крепостей, в том числе Семипалатинская и Усть-Каменпая. Ходоки побывали на собраниях обуховцев, провожали их на отведенную землю.
— Слишком много пароду взяли,— комментировал Власов.— Даже председатель вышел пз общества. Вы его видели в школе па общем собрании в январе — бородатый Гурипенко, второго выбрали здесь — Климкевпча, по он сказал, довезет до места и уедет. Наверное, Грибакин будет, чертежник с Обуховского завода, но из семянниковцев. Его отец малярил в нашей пароходомехапической, потом 68


получал по болезни пенсию от завода, а Василий, рабочий- сомянпиковец, за революционную деятельность был арестован петербургской охранкой весной 1901 года. Грибакин велел вам передать, Александр Борисович, как поставим первую палатку на месте, дать им знать. Да, еще хочу сказать, в земельный отдел здесь пришла телеграмма из Петрограда, что вот-вот прибудут коммунары «Солнечной» — с Пороховских заводов. Организация коммун должна стать главным лозунгом внедрения социализма в сельское хозяйство новой России!
В 1-м обществе землеробов-коммунистов почти все были обуховцы. Пароходом на Гусиную Пристань из Семипалатинска прибыло около ста семей (из двухсот записавшихся), а на место, отведенное ему, еще меньше. В этом отношении выгодно отличается 2-е общество, Семянниковская коммуна. Здесь были подобраны единомышленники — «все за одного и один за всех». И еще, у семянниковцев председателем был Александр Петров — организатор и душа коммуны.
По Иртышу в то время курсировали всего три колесных парохода. «Алтай» увез обуховцев и еще не вернулся, на «Монгол» билеты были проданы, открыли продажу на «Викторию».
— Вы не думали в столице о местных условиях,— шутя, корили в губкоме.— Обуховское общество вместе с боронами даже пианино грузило на баржу.
— Пианино у нас нет, но пароход займем. А это точно, что надел отведен, как сообщили паши ходоки? — спрашивал Петров.
— Отведен, отведен, рядом с 1-м обществом, верст двадцать пять от них будет. Как раз на Бухтарме признана Советская власть! Откупайте со льготой «Викторию» и грузите!
...В Усть-Каменогорском краеведческом музее я не на69


шла фотографии ни одного из этих трех пароходов. Но судьба каждого оказалась примечательной. Белогвардейцы, захватившие власть в Усть-Каменогорске в ночь на 9 июня 1918 года, заполнившие до отказа все тюремные камеры «красными», сожгли в топке «Монгола» председателя Усть-Каменогорского совдепа Якова Ушанова. «Алтай», перевозивший коммунаров-обуховцев, будет подожжен в 1919 году. И о «Виктории», на которой плыли семянни- ковцы, я нашла упоминание в одном из первых номеров белогвардейской газеты «Усть-Каменогорская жизнь», начавшей выходить с 1 тонн 1918 года. То была запись разговора по прямому проводу 3 июня между Усть-Каменогорском и Семипалатинском:
«...Ушанов. Снято ли военное положение? У нас снято.
Революционный штаб. У нас нет.
Ушанов. На случай эвакуации задержим пароход «Виктория», будем на страже...»
Эвакуироваться представителям Советской власти не удалось. В результате переворота все руководители были арестованы.
...На «Викторию» погрузили все быстро, подстегивало то, что уходит каждый час посевной.
— А едем в такую глухомань матушки-России, где, как мы выяснили, еще не слыхивали о Советах! — говорил секретарь правления общества, приехавший раньше ходоком.—Зато край — беловодье в чистом виде. Сказать нашим на заводе, удивятся, что достигли земли обетованной.
— Сначала надо увидеть, потом такие слова говорить,— заметил Петров.— Похоже, что достигли...
В «Толковом словаре» В. Даля зафиксирован тот смысл, те надежды, которые вкладывал русский народ в старину в слово «белый». Белые крестьяне — свободные от податей, всех повинностей; белопашцы — в Костромской губернии, потомки Сусанина. Белый свет — свобода на все чс- 70


тыре стороны, весь мир наш, земля наша. «Беловодье,— пишет Даль,— никем не заселенная, вольная земля».
О такой земле исстари мечтали русские крестьяне, и она не была сказочной, а воплотилась в конкретный, зримый образ: там, на Алтае, где с гор несут свои белые воды быстрые реки, земля щедра и богата, непуган зверь и рыба. Это и есть беловодье.
Загудев, оставляя шлейф клубящегося дыма, повалившего из трубы, «Виктория» неспешно двинулась из Семипалатинска вверх по Иртышу. Плицы большого колеса лопатили, загребая, густую темную воду до глубины.
Когда пароход приставал к берегу, закладывало уши от наступавшей тишины. За несколько дней путешествия коммунары освоились, особенно ребятня, облюбовавшая палубу. Когда скрывалось солнце, сразу резко холодало, и дети жались к машинному отделению, источавшему тепло. Молодежь подружилась, собираясь большой компанией. Братья Андрей и Иван Корольковы играли на мандолине и гитаре, Поля Шляпникова запевала. Крутились колеса пассажирского парохода — шла жизнь.
Но нпкак не могли привыкнуть путешественники к открывшейся щедрости природы. Крутые, почти отвесные горы, подступавшие к воде, прерывались плесами, с которых, потревоженные шумом парохода, взлетали стаи диких гусей и уток, в реке играла крупная рыба.
На небольшой стоянке, где запасали дрова для машинного отделения, ребят выпустили на берег. Готфрид Авгурт разрешил своим четверым мальчикам окунуться; но едва они стали стаскивать одежку, он увидел на камне большую змею, гревшуюся на солнце, потом еще одну, еще, уползавших в расщелину. Даже змеи здесь были раскормленные, большие.
Наконец показались над крепостным, оплывшим валом на высоком берегу церковная колокольня и пушки по углам крепости Усть-Каменогорска. Иван Нилович Александров со своим путеводителем оказался в центре вни71


мания. Он не имел граммофона, мандолины, но вез порядочный сундучок с книгами. Особенно любил он книги по русской истории. Перед отъездом ему попался у лавочника изданный в Томске «Путеводитель по всей Сибири и среднеазиатским владениям России с подробным дорожником» 1895 года. Книгу открывал портрет Николая II в аксельбантах и звездах, что весной 1918 года было свидетельством устарелости. На пароходе вокруг Александрова, читавшего путеводитель, всегда был народ. Прочитав, что на тракте № 17 — от Барнаула до Алтайской станицы — прогоны по полторы копейки за версту и лошадь, подсчитывали, во сколько бы обошлось путешествие общества посуху. До Усть-Каменогорска было двадцать шесть с половиной верст, и о городе сообщалось: «Безуездный город Семипалатинской области, основан в 1719 году Лихаревым па возвратном пути его с верховьев Иртыша, где ему было поручено отыскать золотую руду. Крепость заложена для защиты крайних границ Сибири от нападения джунгар и других народов Средней Азии. Название получил оттого, что тут оканчиваются каменные горы, из которых Иртыш выходит, как из ворот».
— Город безуездный, а вот тюрьма вполне уездная,— пошутил Петров, показывая на длинное белое здание в несколько этажей с вышками по углам обнесенного проволокой двора.
Вслух читали и пересказывали на палубе скупые сведения из справочника о том, что пчеловодство здесь в краю введено еще в 1777 году, а «с 15 ноября по 1 декабря в городе бывает Андреевская ярмарка; окрестные крестьяне привозят на нее мед, хлеб, коровье масло, домашнюю птицу, сало, сырые кожи и разные крестьянские произведения, кроме того, киргизы привозят кошмы, овчины, мерлушки, армянину и прочие свои произведения. Оборот ярмарки незначительный».
— Пофысим! — прокомментировал возбужденно Гебель-старший, выглядевший на фоне открывающихся ви72


дов совсем иностранцем в своей шляпе.— Из этого товару натурального фсего нашьем...
Из пятисот верст пути оставалось всего ничего, верст сто пятьдесят. Нужно было еще проплыть один из опаснейших участков пути — мимо утесов Семи Братьев. Грозно поблескивающие в воде, словно семь окаменевших великанов, они притягивали, прижимали к себе всех осмелившихся проплыть мимо, прошедших охраняющие их преграды — перекаты, пороги, воронки, «бараньи лбы». Пройдя их, капитан сообщил Петрову, что рейс удачный.
Теперь жители Рудного Алтая лишь рассказывают о Семи Братьях, их скрыло Бухтарминское водохранилище, которое здесь гордо зовут морем. Но я вспомнила о Семи Братьях в Серебрянске. Это действительно незабываемое зрелище — совершенно отвесные, бурые, горящие на солнце скалы, между ними драгоценно блестевшая, почти черная вода Иртыша. Теперь между Серебрянском и Усть- Каменогорском курсируют ракеты.
Однажды я прокатилась на такой комфортабельной ракете от Крестовки до Усть-Каменогорска. Пятиклассники в полном составе, награжденные совхозом «Чапаевский» экскурсией в Усть-Каменогорск, гудели, как рой при перевозке, ребята радовались путешествию по морю. А пассажиры-старожилы, узнавая старые места по крохотным островкам с нелепо торчащими на море березками, по каким-то своим приметам, показывали мне на гладь водохранилища, проносящуюся мимо окна:
— Вон там горная речка Гусинка впадала в Бухтарму, там стояла в два сруба, один над одним водяная мельница, смалывавшая за день обоз зерна в шесть-семь подвод. Выше колесные пароходы не поднимались. От Гусиной Пристани шла дорога через Пещерское Седло в Кондратьевку, Зубовку, Тургусун, левым берегом вглубь — Алтайка, Никольское, Крестовка, Пихтовый Ключ, Снегирево. Гусиная Пристань была большой — вдоль реки наверх в два ряда шли дома, к берегу от них спускались огороды. Если в 73


станице Бухтарминской жили почти одни казаки, то тут больше переселенцы — украинцы, алтайцы. Много народу осело на Гусиной — о них можно было прежде узнать па старинном кладбище. Выше поселка шли пойменные луга, куда прилетало много диких гусей.
Прежде в город Усть-Каман (так звали здесь Усть- Каменогорск) от Пещеры, к примеру, плыли целый день, теперь считанный час. А вниз по течению, обратно, продав плоты на дрова, возвращались на лошадях или быках. Плот назывался «салок» — из четырех-пяти сбитых бревен сухой осины, сзади с рулевым веслом. Если же везли скот, то соединяли березой два-три плота, сверху клали настил, ставили шалаш — ив путь.
Гусиная Пристань, куда довезла коммунаров «Виктория», ушла под воду. Помню, как в один из первых приездов, когда я уточняла географию коммунарских мест, меня поразила выбитая вековая дорога, хорошо видная с высокого берега моря, странно идущая в никуда, резко обрывающаяся у синей воды с белыми барашками. Против нее в рукотворном море на фоне лилово-красного рериховского заката живописно смотрелся холмиком островок с зеленью на верхушке. Возле водохранилища за ту четверть века, что оно создано, выросли новые поселки с такими непривычными для здешних мест названиями, как Приморское. А крохотный островок — это все, что осталось от Гусиной Пристани, служившей издавна пристанищем не только диким гусям, а потом ушедшей под воду метров на шестьдесят.
В мае восемнадцатого года здесь у пристани, сооруженной из каких-то барж и обшитой, как все здесь, могучей лиственницей, пришвартовалась «Виктория». Берег был пустынен. Вдоль дороги в гору виднелись рубленые дома с высокими сплошными заборами и такими же глухими воротами. Рядом с их «Викторией» стоял грузовой пароходик, наполненный зерном. Такого количества зерна коммунары еще не видели. Сгрудившись по борту, разом заговорили:
74


— Вот оно, Беловодье!
— Пол-Питера можно накормить таким пайком!..
Красноармеец, охранявший зерно, обрадовался питерцам:
— Хлеб забран у людей для помощи, да вот поломались — стоим. Или диверсия какая. Ужас ночью берет: хлеб-то у казаков есть, но из вредности и прикончить могут.
— Эй, на «Виктории»! — приставив рупор, закричал капитан грузового.— Специалистов мне не привезли? Я наказывал — плицы полетели.
— Целый пароход специалистов,— шутливо отвечали с «Виктории»,— и все столичные.
Петров и Махов перебрались на соседний пароход, завели разговор с капитаном:
— Вам повезло, судостроители мы, с самого Семянни- ковского завода, слыхал, наверное. Если ремонт произведем, выделишь обществу семенного фонда?
Махов молча зачерпывал зерно рукой, встряхивал на ладони, пробовал на вкус. Ошалевший капитан заговорил быстро-быстро:
— А сколько запросите за сварку? Зерно не хозяйское — советское, всего российского общества как бы.
— И мы советские, возьмем по совести.
— Айда-те, только расписку напишешь, председатель!
Сварку проводили тут же на берегу, окрыленные удачей и возможностью применить умение. Зерно ссыпали в своп мешки, ставя их у палаток на брезент.
Выгрузив весь скарб, коммунары стали лагерем возле каменных глыб, словно откатившихся от горы, отправили депутацию к местным жителям в деревню узнать про молоко для детей, про лошадей для перевозки к отведенному участку. В походной кухне сварили первую еду на все общество.
На пустом берегу возле пристани была привязана длинная узкая лодка для перевозки на другой берег. Лодка 75


стояла без дела, потому что была большая вода и течением все сносило, переправлялись в крайнем случае. Заливисто квакали лягушки, в траве стрекотали невиданные прежде крупные кузнечики, отчетливо слышался шум бегущей Бухтармы, из которой то и дело, блестя боками, показывалась рыба. «Ленок? Хариус?» — восхищенно выражал догадку делопроизводитель коммуны Иван Митрофанов, щеголеватый, как многие люди маленького роста. Он обожал рыбалку и теперь, восторженно оглядывая Бухтарму, спокойные дали в сочной зелени, повторял молоденькой жене, державшей на руках первенца, родившегося в феврале:
— Одно слово — Беловодье!
Вернулись из деревни правленцы, да не одни — с ними несколько осевших тут обуховцев, С'женами и детьми. Все они шумели, кого-то узнавали, о ком-то спрашивали, по, главное, горячо отговаривали ехать за Бухтарму на участок, потому что отношение местных к питерцам враждебное. Правленцы подтвердили, что народ здесь странный, хотя из ссыльных, не казаки. Молока одни, у которых насчитали коров пятнадцать, надоить отказались. Доят только для себя немного и для маслобойки, скот же держат для кизяка. У того же мужика полсотни коней в табуне, а продать отказался, с трудом уговорили нанять хоть десяток, чтоб добраться до волостного села.
— Село называется Снегирево, до нашего участка еще через Бухтарму переправляться, а потом ехать несколько верст,— рассказывали ходившие в поселок Власов и По- шехонов.
— Выбирать не приходится! — коротко ответил Петров.— Соглашаемся на все. Вечером обойдем поболе дворов, наймем лошадей, волов, телеги, чтобы с восходом начать отправку общества в Снегирево.
Нанятых лошадей сводили к палаткам, которые издали смотрелись стаей гусей, присевших на высоком, незатоп- леппом водой месте. Поднялись языки костров. Глядя на них, коммунары, бывшие красногвардейцы, вспоминали ре76


волюционные костры Петрограда, видели в них добрый знак. Майский воздух пьянил. Сидя перед своей палаткой, Петров с надеждой думал о завтрашнем дне. Но тут последовал первый удар.
Подошел Пошехонов, казначей коммуны, плотный, выглядевший старше своих тридцати семи лет. Глядя куда-то в сторону, на железный колышек военной палатки, он тихо сказал:
— Александр Борисович, пойми и не осуждай. Выходим мы с женой из общества! Двое нас только, вглубь решили не забираться. У вас почти у всех дети, ничего не теряете. А мы подадимся при возможности обратно в Омск. Профессия наша, сам знаешь, там сгодится, а здесь Советская власть хоть и объявлена, но с фонарем не сыщешь. Дела сдаю в порядке, прошу выдать пай на устройство,— нерешительно закончил он длинную речь.
— Та-ак! — хрипло проговорил Петров.— Рыба вправду гниет с головы. Но не держим! Сам рекомендовал, поручался: все за одного, один за всех. А пай откуда? Сам считал, деньги пошли на покупку орудий в Семипалатинске. Ты когда это решил? Когда с путиловцами говорили или сейчас чего испугался? Может, еще кого подбил?
— Не суди, Александр Борисович, решили мы с женой нынче кончать скитание и отрезали. Дай бог вам удачи.
Это был первый и последний дезертир, как объявил председатель коммунарам, начавшим с рассвета погрузку скарба на повозки с бортами. Лошади и быки потянулись в сторону волостного села, верст за пятьдесят. Наверху сидели дети с матерями.
— Жутко было: село встречало нас набатом! — вспоминала потом Наталья Ильинична Веселова.— Вы сейчас не можете себе представить, что значит этот тревожный звоп, когда бьет набат без остановки, возвещая, что опасность близка. Мы уже ехали широкой улицей, а дьяк раскачивал и раскачивал веревкой язык колокола возле церкви, срубленной из старинных лиственниц.
77


Снегирево встречало «совдепию». Волостное село, как и Гусиная Пристань, дворов на триста, вытянулось перед Бухтармой в том месте, где в нее впадает Тургусун. Сюда только с открытием навигации дошла весть о революции в России. Семянниковцы были ее гонцами.
СНЕГИРЕВО
У горы вилась речонка Мельничная, на которой некогда, со времен открывшего здесь руду купца, именем которого названо село, крутилась мельница. Здесь на отшибе вновь разбили палатки, снова наспех, не веря, что это окончательно.
На весеннем солнце на фоне яркой зелени и режущей глаз белизны гор неприступно смотрелись дворы снегирев- цев. Перед каждым домом с большой высокой крышей закрытое крыльцо, глухие ворота с «домом» над ними, заборы, за которыми высились всякие постройки: клуни со скирдами, завозы с телегами, амбары с зерном, скотные дворы с пристроечками на зиму для телят — все было зримым свидетельством достатка жителей села. И столько здесь было всяких построек, да еще на поле за церковью — посреди села — длинное выбеленное здание волостного управления, что показалось оно питерцам совсем не медвежьим углом, который ожидали встретить.
Пока готовились к ночлегу в палатках, особенно красивы были офицерские, в сине-белую полосу, разослали с деньгами и посудинами детей постарше за молоком. Наученные на Гусиной Пристани, они должны были постучаться, перекрестившись, сказать вышедшему хозяину или хозяйке малопонятную фразу «Здорово поживаете» и только тогда сказать о молоке. Там, где открыли, чтобы полюбопытствовать на бойких совдеповских ребят, так же и закрыли дверь крыльца, рассмотрев в упор малорослую депутацию с протянутыми мелкими деньгами в руках. И 78


лишь в одном доме сказали припевая, обращаясь к старшему, Ивану:
— На што, паря, нам нечисты деньги? Ты, Ваньша, попроси ради Христа, нальем...
Ошеломленные петроградские дети повторили слова хозяина, показавшегося большим и грозным от громоздкого домотканого армяка и густой бородищи. И хозяйка налила им в кувшин тягучего, как сливки, молока. И была она тоже большая, в просторных двух сарафанах, один поверх другого, с широким разноцветным поясом почти под грудью. А голова покрыта невиданным платком, скрученным спереди обручем. Кокошничек этот, как вскоре узнали питерцы, назывался шамшурой. Чтобы ловчей спуститься, дети взялись за стойку крыльца рукой, но хозяйка так испуганно всплеснула руками, что, скатившись со ступеней, бросились ребята к своим. А когда оглянулись, увидели, что хозяйка трет тряпкой стойку, за которую взялись пришлые.
— Кержаки они, староверы,— объяснил вернувшийся с Власовым и Маховым Петров коммунаркам, ждущим у палаток.— Про классовое сознание не слыхивали. Что дети наши наголодались в Питере, им ни к чему. Навстречу нашему почину тоже, по всему видно, не выйдут. Но со своим уставом в чужой монастырь, как говорится, не суются. Постараемся убедить, что им от нашего соседства будет большая польза!
Мы, товарищи, сейчас откупили у купца здешнего Галактионова пустующий амбар или сарай. Все мужчины будут перетаскивать туда станки, горны, железо. Назначенные в мастерскую завтра с утра должны начать дело, думаю, у всех здесь найдется, что чинить, тем более сейчас, когда посевная. И расплачиваются пусть натурой — нам сейчас никому дохнуть нельзя. Богданов, Веселов, молодые Шляпниковы, Корольковы поехали с паромом через реку готовить участок к завтрашнему дню. Надо успеть все оглядеть, прикинуть, где что будет. Верст двадцать 79


всего от переправы наша земля! Земля общества! Границы ее уже замерил лесник кордона. Дотемна походим еще по домам, поговорим с хозяевами, может, коней добудем, сговоримся, чтобы сразу пахоту начать. С рассветом все работники общества, кроме кузнецов и слесарей, да еще Ивана Митрофанова как делопроизводителя — он пойдет с нашими документами и бумагами в управу,— начнут дело на участке.
А вы, товарищи жены, отдохните, если устроились, часок с детьми, оглянитесь, где жить будем! — Петров обвел рукой просторные луга за селом, горы, покрытые бархатистой травой.
Возле камней по склону — невиданный низкий миндаль, сплошь усыпанный ярко-розовыми цветочками, короткие желто-красные тюльпаны, мелкие густо-синие и другие незнакомые цветы. Весь этот ковер под лучами красного низкого солнца воочию подтвердил, что есть на свете диво, сказка, достичь, увидеть это чудо дано в жизни не каждому. Было так тихо, что на краю вдруг замершего села стало слышно, как гремит по камням Бухтарма, берущая начало с неприступных Белков, принимающая возле Снегирева в свои холодные полные воды речку Тургусун.
Но это только петроградцам, привыкшим к бесконечным проходным дворам каменного города, показался этот край необжитым. В каждом распадке то мосток через речку переброшен, то рядами ульи уставлены, по сто домиков, то старая копенка или тропа встретится — всякий клок земли знаком местным жителям.
Переправа через Бухтарму, устроенная всем миром, представляла собой паром, на котором переплыть реку в полной безопасности можно было, только перехватывая канат, протянутый с берега на берег. Буйная река сносила все, что некрепко держалось, и переправа была делом нешуточным. Постоянного места для пристани не было, каждую весну место переправ определяли люди, выбравшие это рисковое дело своей специальностью.
80


Когда в 1978 году делегаты Невского завода имени В. И. Ленина впервые приехали на Бухтарму, мимо Снегирева закончили прокладку магистрального шоссе и достраивали мост через своенравную реку. До официального пуска оставалось несколько дней, о чем сообщал транспарант с вставляемыми цифрами.
У берега под водой виднелись большие плиты, и я вообразила, что именно к ним приставал в 1918-м паром. Сколько раз переправлялись здесь коммунары?! Наверняка они мечтали о том времени, когда на отведенном участке построят не только дома, школу, но и мастерские. Пока же та комплексная мастерская, что была открыта сразу после приезда — кузница, слесарная, токарная,— должна была оставаться в волостном селе на бойком месте, куда съезжался народ со всей округи.
Мы спросили у строителей, заканчивавших работы, как будет называться этот мост. Они сначала даже как-то не поняли вопроса, потому что здесь не принято, как в Ленинграде с его почти четырьмя сотнями мостов, называть их. Может быть, потому, что их мало, их знают и так. В райкоме партии мы предложили назвать новый мост — мостом Коммунаров. Его открытие стало большим событием в крае — через него пошел весь транспорт, переправлявшийся до этого по Бухтарминскому морю паромом.
ПЕРВАЯ БОРОЗДА
Еще вчера, жадно оглядываясь окрест, они поражались красоте края. И вот их участок, их земля: горы в высоких лесах, речка Осиновка, напористо огибающая границы их участка, поднявшееся уже разнотравье, многие впервые видели могучие с темной благородной зеленью старые пихты. Вдали из распадка по косогору примостилась деревенька Ляпуновка. Она смотрелась ободряющим примером об- житости, устроеппости в глухом уголке земли, куда забросила судьба рабочих с Невской заставы.
81


Отрядили в Ляпуповку депутацию с просьбой помочь лошадьми и плугами. Деревушка оказалась такой же симпатичной и вблизи. Жили в ней сплошь недавние переселенцы из России. Они встретили питерцев приветливо, как своих, обещали снарядить народ на помощь.
Спускавшиеся по косогору к своему жилью правленцы Махов и Власов любовались расставленными ‘ крыльямп коммунарских палаток, высоким столбом дыма, красиво темневшим в лучах закатного солнца над походной кухней, радостно говорили, каким поднимется поселение общества и что имя ему дадут коммунары возвышенное, петроградское.
Место, отведенное обществу у кордона, называли по- разному: Ключи, потому что долина была богата ключами, то тут, то там прокладывающими себе тропку вниз к Осиновке; Плешивый Камень — потому что на пологом склоне задержалась приметная глыба, покрытая в тени серо-зеленым мхом. Земля считалась теперь ничейной, так как еще с 1747 года указом Елизаветы была навечно отписана кабинету его величества русского царя.
То была основная статья дохода царской семьи — владение землей, по площади равной целой Швеции — более 42 миллионов десятин. На месте нынешнего Барнаула первые богачи России Демидовы построили завод. Царским указом на Алтай было переселено 2 тысячи ссыльных п неугодных помещикам крестьян. Официальное разрешение селиться в богатом крае было обнародовано в 1865 году, но в 1892 году отменено, поскольку переселение стало принимать размеры стихийного бедствия. В начале нашего века — в 1904 году — крестьянам России вновь было разрешено переселяться на Алтай.
Питерским коммунам Советская власть выделила участки из кабинетских земель возле кордона.
Петров по звукам определил, что скоро утро, тихо вышел из палатки, сел на лавку, сбитую еще вчера Мишей 82


Веселовым, приговаривавшим: «Без нее и дом не дом». Вглядываясь в туман, тяжелой испариной начавший подниматься над будущей пашней, он вдруг явственно ощутил ту прохладу, которая радовала его на заводском дворе, когда он выходил из кузницы продышаться. Как далеко сейчас застава, Смоленские классы, конки, главный город России. Если бы он не знал точно, что в палатках спят его товарищи, его семья, не слышал хрумканья коней, вполне мог подумать, что он один на свете. Стояла такая пронзительная тишина, что он слышал, как стучит кровь в голове. Нет, он не спал, ему не привиделось большое угодье в обрамлении темнеющих гор, это была теперь их земля — коммунистическая. Заржал конь, и, словно в волшебном фонаре, что подсвечивал туманные цветные картинки в заставской школе для взрослых, вспомнилось отчетливо, как пас в юности лошадей, как загодя готовилась деревня к севу. Ему хотелось сказать что-то такое членам общества, чтобы этот день запомнили все. Слова не приходили, росло чувство тревоги за первый день. Многие парни в семьях не знают, что такое ходить за сохой, что такое тягло, борона...
В стороне от лагеря, у изгиба речушки, вдруг резво поплывший вверх туман открыл столб дыма над трубой походной кухни, кто-то выскользнул из палаток таскать воду женам, назначенным кухарить. В лиловом, быстро розовеющем рассвете уже четко виднелся скромный табунок лошадей, которых удалось купить у местных. «Шесть, семь, восемь...» — принялся вновь пересчитывать Петров, наперед зпая, что сох и борон больше. Кто-то обнял его за плечи.
— Доброе утро, председатель, перед баталией надобно отдыхать,— шутливо проговорил Махов. Он аккуратно расстегнул пуговицы бушлата, сел рядом, сказал очень тихо: — Откровенно говоря, мне тоже не спалось — то ли на новом месте, то ли от тревоги, как начнем. Я вчера не утерпел, копнул лопатой — думал, если что, вручную хоть 83


огород вскопать. Мать честная, лопату обратно выпирает земля — с сотворения мира пикто ее не тревожил. По старым законам молебен бы заказали, а по новым — как начнем? Граммофон у Шляпниковых возьмем для торжественности?
— Я думал, митинг бы, как перед отъездом сюда, да «Интернационал»,— ответил Петров,— так у них все вальсы, «Грезы любви» для барышень да песни Шаляпина.
— А что, «Эх, дубинушка, ухнем»?..— пропел Махов.
— Нет-нет,— строго сказал Петров.— Момент политический. Для землеробов-коммунистов самая первая борозда — праздник!
Словно подтверждая слова председателя, из палаток стали выходить коммунарки, лювязанные белыми косынками, коммунары в белых рубахах.
Не сговариваясь, бывшие боевики и красногвардейцы вышли на поляну с приколотыми к рубахе красными бантами, привезенными из революционного Петрограда.
Еще не было навеса и стола. Веселов с Савицким и Ваней Корольковым — потом к ним присоединились Миша Бо- гаев, Александр Шляпников, начинавший учиться плотницкому делу в модельной мастерской,— быстро распаковали продольные пилы, обещая к обеду все изготовить. Кашу ели, расстелив полотенца на траве. Нужно было сложить печку для выпечки хлеба, перетаскать из Снегирева оставшиеся вещи и инструмент. Не получалось, чтоб все разом вышли на первую борозду, поэтому, пока все сидели на траве на месте будущей столовой, Петров сказал:
— Товарищи землеробы-коммунисты! — в голосе его прозвучала непривычная звонкость.— Будут у пас в обществе разные праздники, по каждый из нас запомнит, пусть все наши дети запомнят нынешний майский депь. Никогда еще на свете не выходили люди вот так — МИРОМ — пахать, даже пе пахать, а подымать нетронутую землю. До революции полагалось бы сказать: с богом! Я же говорю: слава коммунистическому труду! Начнем!
84


Кто-то успел повязать первым лошадям ленточки в гривы, кто-то из молодых запел «Смело мы в бой пойдем за власть Советов...».
Большое золотое солнце выплыло из-за горы, залив праздничным светом поле, вбитые колышки, от которых за лошадьми, держась за сохи, двинулись первые коммунары.
Мастеровому человеку непривычно без труда. Питерцы так долго ждали этого часа, что теперь, не тая своего радостного возбуждения, грудью налегали на рукоятки плугов, сквозь липкий пот глядя, как тяжело, нехотя вздымается целина, сдобренная майскими дождями. Никакая борона не в состоянии была разбить комьями ложившуюся землю, сзади шли женщины и подростки с лопатами в руках. Мальчишки шли коногонами. Ничего на свете в тот миг не казалось коммунарам важнее, как проложить первую борозду.
Плугов было больше, чем достали коней. Молодые Шляпниковы, Александр и Василий, впряглись вместо лошадей, подскочили еще ребята, тяжело упираясь каблуками сапог, медленно двинулись вперед, при каждом шаге выкрикивая: «Давай, ребята, давай!» За ними к сохам встали бросившие работу плотники, поварихи, все, кто был в лагере. Каждый хотел увидеть перед собой перевернутую землю, темную и лоснящуюся, сулящую хлеб.
Видели ли вы старые фотографии, сделанные на первых субботниках, на рытье котлованов, с великим множеством людей с лопатами и кирками, тачками, когда нет и не может быть стоящего в стороне человека? Чтобы показать сегодня нашего современника в труде, его фотографируют за штурвалом комбайна крупным планом. На тех исторических снимках запечатлен первый энтузиазм коллективного труда. И не нужно заглядывать, какая дата стоит на обороте такого снимка,— это первое поколение советских людей после революции начинало переделку мира. Таким мог быть снимок на коммунарской земле.
— Смотри, Гонька, смотри!—вскрикнул взмокший от 85


непосильного труда Андрей Харитонов, шедший за тяглом вместе с Георгием Родионовым. Гонька был его свояк, послуживший неженатый парень, курносый, с широко расставленными глазами, оттого казавшийся постоянно удивленным, рукой в волдырях свежих мозолей он не успевал утирать пот.
— Ур-ра! — Георгий снял шапку и замахал ею навстречу приближавшимся по косогору парням с лошадьми.
Высоко, у самой Ляпуновки, виднелись точками люди. Они с удивлением наблюдали, как в их глухомани работают миром на земле. Первым подъехал на плуге с лошадьми Митрофан Орлов. Синие глаза его на прокаленном солнцем лице сверкали. Ломающимся петушиным голосом Митрофан прокричал:
— Меня отец на помочи прислал, Орловы мы. Вона едет Сидор Головков, еще Кузьма Сергеев из Осиновки. Еще обещали, как справятся, нешто, говорят, мы не люди, без понятия...
Отец Митрофана Степан Орлов привез на рыдване, когда уже за столы садились и обедать, и ужинать вместе, большой жбан медовухи.
— Отведайте пива медового по причине новоселья и почина! А говорили, питерские разбойники наехали. Нешто разбойники так истово работают на земле. Может, кержакам и не по нраву, что коммуния здесь распустится. Так они и между собой не могут разобраться, в сектах запутались, после нас все отмывают да отплевываются. Я, к примеру, сюда из-под Курска приехал, перезнакомился давно, а все не свои. Не дрейфь, рабочий народ! — весело подмигнул он, раскутывая жбан.
— Уставом отменено у нас это, батя,— приложил руку к груди по-городскому учтиво Михаил Шляпников. На умытом лице его резко обозначились скулы. Устал Михаил страшно, первый раз в жизни, да вот так, от зари до заката, пахал, волдырей насажал, в поясе переламывается.
— Каким таким уставом? Нешто вы не русские лю86


ди? — шутейно запричитал Орлов навстречу подходящему председателю.
— Присаживайтесь, сосед,— указал на край лавки Петров, он валился с ног от усталости, еле разлепил губы для улыбки: — Благодарствуем за помощь, в долгу не останемся. Михаил наш двоих сыновей имеет, а все забыть не может, как в парнях ходил. Это же не белое, подходи, народ, по случаю праздника за пивом медовым, алтайским! А вы, Степан Митрофанович, не хотите ли отведать варева общинного?
— Дак вон один Орлов уже кормится,— заметил он в дальнем углу среди молодежи сына.
И никогда он не видел сына таким счастливым, ровно не работал день. Вокруг него тесно сидели парни Шляпниковы, Евдокимовы, Корольковы, напротив — их сестры. Навес до них плотники еще не дотянули. В лучах закатного солнца, уже прятавшегося за лес, все они были так пригожи.
— Земля-то какова тут! — хвастливо обратился Орлов к председателю, чтобы закрепить знакомство с «командиром», как про себя окрестил он Петрова.— Бывало, как затоскую по родным курским местам, сразу себя окликаю: «Землю-то, землю сравни, что мы без нее, кормилицы, все есть?» Далеко от России, зато на себя батрачу. Вот, сказывали, ты к новой власти приближен, а Ленина видел?
— Как тебя! — согласно перешел на «ты» Петров.
— Иди ты,— отпрянул Орлов, но тут же подвинулся ближе: — А про то, как землю будут делить Советы, пе говорил ли?
— Как же, декрет товарищ Ленин подписал специальный с государственной печатью, что земля теперь вся принадлежит народу — тебе, мне, вот Тарасову, Душен- кову, Жукову, Цыганову,— начал он перечислять всех, кто сидел неподалеку от них.— Понимаешь это? Вот Юденича и других царских генералов и пх заграничных по87


мощников, англичан и прочих, прогоним — и за дело! — Петров хлопнул по столу.— Может, и у вас коммуна будет. Когда вместе люди, они все сильны. И дело пойдет, как у нас говорят, «на ять»,— он поднял кулак с оттопыренным большим пальцем.
Орлов оценивающе оглядел длинный-длинный стол с мисками и кружками, как у солдат, весело переговаривающихся землеробов-коммунистов, дружно хлопочущих у котла полевой кухни женщин, возвышенно посмотрел туда, куда село солнце, и, помолчав, сказал:
— Это ж ломать, как испокон веков было заведено, решиться на такой почин... На вас будут по первости все смотреть, на единственных!
— Почему это «единственных»? Уже только на Бух- тарме назову тебе, Степан Митрофанович, три новых общества из Питера: двадцать пять верст от нас, напротив Кондратьевки, обуховцы пашут, подале — пороховские, все питерский пролетариат. Он и есть главный в революции, ему все новое зачинать. Если ты, к примеру, захотел влиться в наше общество, то мы бы тебя не сейчас еще приняли, так как сознание твое еще не доросло до общинного труда. А у нас главное: все за одного, один за всех, и ни от каких работ чтобы не отказываться!
Пройдет столько лет, столько всяких событий, и найду я Митрофана Степановича Орлова по новому адресу. В большом поселке Тургусун с железнодорожной станцией и современным универсамом с огромными витринами, па окраине, на улице Железнодорожная, 1. Сразу за его домом на путях стояли вагоны, а на заросшей травой улице бродили куры, за забором дома па будке стоял Полкан, весь черный и злобный, не дающий ни взяться за калитку, ни покричать хозяев. Набрехавшись всласть, он дождался, пока приоткрылась дверь, показалась старушка хозяйка.
88


У Митрофана Степановича в избе топилась русская печь, сам старик лежал в комнате за занавеской на железной кровати с шишечками, в одежде, лицом к телевизору. Было 1 Мая, и Орлов неотрывно смотрел репортажи из разных городов страны и мира. Сероватый экран был маленький, но стоял по науке — на уровне глаз деда. В застиранной розовой ковбоечке старик (1901 года рождения) воспитанно отвел глаза от волшебного ящика, спустил ноги на половичок, велел жене подавать кепку и ватник. Он отправлялся на кордон показывать приехавшим ленинградцам, где что было в коммуне в восемнадцатом году. Коммуна оставила неизгладимый след в его жизни; можно сказать, по ней он сверял потом все свои поступки: его забрали в колчаковскую армию, но он перешел на сторону красных, воевал красноармейцем, рассказывал про Маруську Махно, про переход через Сиваш, потом — как гоняли басмачей в Туркестане.
В подпрыгивающем «газике» старик без конца курил «Астру», в разговоре перескакивал с одного на другое, но беспрерывно возвращался к одной и той же теме:
— Если сейчас встретимся с Александром и Василием Шляпниковыми, не узнаем друг друга.
Он молодо щурил выцветшие от долгой жизни глаза, как-то непонятно выпиравшие на его загорелом, с седой щетиной лице. И когда Орлов замолкал, задумывался, по сторонам от глаз резко обозначались три крупные светлые морщины.
— Я когда вернулся из Красной Армии, дружков моих уже здеся не было,— объяснял неутоленно Митрофан Степанович и опять, в который раз, повторял нам то, что хотел поведать им: — Вы уж пришлите мне их адресок. Встретимся, не узнаем, ей-ей...
Он не слушал, как я говорила ему, что ездила в Коломну, где жили, вернувшись с Алтая, Шляпниковы, и даже сыновей Миши Шляпникова, которые были малы в восемнадцатом, а в сорок пятом вернулись с войны, по оба 89


раненые, уже нет в живых, не то что его друзей. А Орлов все говорил, какие были люди коммунары — настоящие, все спецы, даже самые молодые много чего умели,— и, прощаясь вышел за калитку, напомнил, поправив кепочку за козырек:
— Так адресок Александра и Василия не забудьте! Узнаем ли только друг друга?..
Мог ли он забыть встречу, озарившую его жизнь? Мог ли забыть тех, кто сообща проложил первую борозду на этой земле?
В пятидесятые годы тех посланцев многих городов Советской страны, которые поднимут и освоят свыше 30 миллионов десятин земли за Уралом, назовут первоцелинниками. Но пионерами освоения целины были они — питерские рабочие, коллективно поднявшие первый пласт целины весной 1918 года.
«БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ ВСЕ!»
Петров и Махов крепко обнялись, похлопывая друг друга по сырым от пота рубахам. Тот день, когда пахота подошла к последней вбитой лесничим вёшке, означавшей границу отведенного коммуне участка, все же настал. Давно отзвонили с кухни, созывая на ужин. И не было сил двинуться в лагерь, так навалилась усталость.
— Успели! — счастливо повторял Петров, вдруг как-то помолодевший на глазах, сдвинул фуражку назад ухарским жестом над прилипшими ко лбу темными кудрями; он вскидывал вверх обе руки и снова повторял озорно:
— Успели! Успели!
Вспахали и засеяли 1500 десятин нетронутой земли.
И пикто не знал, что бы такое сделать, чтобы запомнился этот особенный день, о котором мечтали в голодном Петрограде. Коммунары смотрели на жирную землю изумленно-радостно: это они подняли ее, из брошенных в нее семян поднимутся, заколосятся хлеба. И это не чья-то де90


лянка, а их коммунарское поле — пролетарское, советское!
Теперь нужно было навалиться всей силой на стройку, заготовку леса, угля — мало ли забот, когда устраиваешься большим обществом на земле на новом месте. Жизнь у чужих людей, привычка рассчитывать на свои силы, руководство завкомом воспитали в Петрове завидную самостоятельность, рассудительность и умение принимать нужное решение. Сейчас он воочию увидел, как воплощается задуманное коллективом. И сколько бы ни было впереди работы, такой день должен остаться в памяти товарищей. Решение пришло мгновенно.
— Завтра с обеда все отдыхаем, будем обществом играть свадьбу дочки Карла Эрнстовича Гебеля, я ему еще в Питере обещал. Зря, что ли, мы жениха брали с собой? Нужно срочно в Снегиреве наших предупредить.
...Столы сбивали перед палатками. Жених — токарь Костя Ловчиновский — познакомился с Альмой Гебель, когда работал на Семяннпковском заводе. Он уже воевал — был отослан на германский фронт за подстрекательство к забастовкам, несмотря на то что был освобожден от воинской повинности по близорукости.
— Нас послал сюда вождь революции, какое может быть венчание? — сердито вздернул дужку круглых очков жених.
— Уважьте нас,—настойчиво просила мать невесты.— Альмочке придется другую веру принимать.
— А что думает Карл-Фридрих Эрнстович? Неужели согласен, он же не отсталый человек?
— Как можно отказать единственной дочери? Что, он ей счастья не желает? Я уже поговорила со священником, он сказал: «Время смутное» — и попросил вместо денег за венчание что-то починить.
— Ладно,— смягчился Костя.— Только без шума, чтоб в коммуне не смеялись.
Йо что утаишь в селе, где все друг про друга знали?
91


Двери в Успенской церкви закрыть было нельзя — столько нашло народу. Альма разглядывала множество полотенчиков с узорами, бумажных цветов, празднично освещенных перед образами разной величины свечечками, горел огонь и в лампадках, все огоньки двигались и дрожали, придавая сельской церкви уютный и в то же время торжественный вид. Коммунары постарше видели благоприятный знак в том, что все по-людски. И снегиревцы словно впервые увидели приезжих, сам факт венчания расцепили очень положительно.
Что только не говорили про землеробов-коммунистов, свалившихся па село с «награбленным» военным имуществом, общим хозяйством и такими диковинами, как ящик с трубой, из которой басом пел невидимый мужик. Придя па венчание, снегиревцы не только утоляли любопытство, но и признавали тем самым коммунаров за своих, потому что на свадьбе здесь всегда гуляло все село, все были в родне. Правда, свадьбы играли осенью после жатвы, но у горожан свои привычки, да и отсеялись всем обществом в срок, тоже по закону.
Карлу Гебелю шел пятидесятый год. Склонный пофилософствовать, он снисходительно взирал на венчание, но не без тревоги смотрел на своего быстрого нового родственника. Его Альма была скромна и образованна, больше двух лет уже работала самостоятельно браковщицей в прессовой мастерской, потом конторщицей Невского завода. По натуре Гебель был покладистый, надежный человек. Его любили в кузнице. И теперь за длинным столом рядом сидят кузнецы, посаженный отец Александр Борисович — тоже кузнец. Гебель уважал председателя за тактичность и умение помнить добро, за обязательность. Надо же, такую свадьбу устроил!
На Бухтарме народ жил кланами; когда нужно было строить дом, созывали «помочь», потом всем миром пили медовуху; свадьбы справлялись большие. Но такого количества гостей пи у кого, даже у самых богатых, не было.
92


В разгар веселья снегиревцы стали выходить из своих ворот кто с подушкой, кто с другим подарком»
Над сбитыми столами молодежь подвесила фонарики из разноцветной бумаги, кругом в жбанах стояли цветы с гор. На табуретке возвышался потрясший снегирев- цев граммофон с надраенной трубой. Возле него выбирали пластинки сестры Шляпниковы. Но до пластинок дело все не доходило. Впервые распелись коммунары. «Не слышно шуму городского...» — приятным голосом запевал Федор Митрофанов, с душой подхватывал Андрей Харитонов, бывший в правлении рабочего клуба «Знание—сила» при Невском заводе и помнивший множество всяких песен. Проведя рукой по струнам мандолины, он жестом позвал деревенскую молодежь, не смевшую подойти поближе. Сговорившись с певуньями Полей Шляпниковой и Шурой Родионовой, мужчины запели «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах». И тут уж местные не устояли, подхватили, став рядом с певшими коммунарами. Потом снегиревцы спели старую песню о любви:
Скакал казак через долину, Через маньчжурские поля. Скакал он, всадник одинокий, Блестя колечком на руке.
Песня была грустная, о том, что не дождалась избранница казака:
Уж год прошел — казак стрелою В село родпое поскакал, Завидел хату под горою. Забилось сердце казака...
Женщины села дивились длинным рядкам крохотных фабричных пуговок на платьях и блузках приезжих, чудному городскому крою, навитым на горячих щипцах локонам, закрывавшим уши. Подойдя к Альме, местная певунья завела низким голосом:
93


Ласточка касатая, Перепелочка крылатая, Ты зачем рано выделываешь Из свово тепла гнездышка...
Оборвав песню, зашептала соседкам:
— Хорошо гнездышко — шатры солдатские, казенные, ох уж.
И так-то им жалко стало девушку под фатой, которой предстояла неизвестно какая жизнь в придачу к женской доле, что принялись местные гостьи слезы взаправду утирать, повторять молодым сердечно:
— Дай-то вам бог совет да любовь!
И все-таки это был праздник — глаз не отвести. Под мандолины и гитары на разные голоса слаженно пели все русские песни. И отец невесты, родом из Курляндии, раскачиваясь в такт, подпевал, время от времени растроганно поворачиваясь к Петрову. Мог ли он, кузнец, мечтать о таком всеобщем празднике в честь его Альмы?
Потом брат Альмы Бруно Гебель женится в Парыгино на черноглазой и чернобровой казачке Марии, старший из сыновей Авгурта — тоже на местной и останется на Бух- тарме, выйдут замуж другие дочери коммунаров. Но эта первая свадьба была неповторимой — как обряд начавшейся новой счастливой жизни коммуны.
— Кто так может? — крикнул Гебель-старший парням, поднял подкову и на глазах у всех, под одобрительный гул, согнул — так он был силен. И каждый стал показывать свое умение состязаться. Молодые со сверстниками на другом конце, у граммофона, затеяли танцы. От души, затейливей всех плясал в кругу Иван Митрофанов, легкий и быстрый на коленца. Он только завел семью, любил жену и крохотного сына, уважал себя за дар исключительно красиво, каллиграфически писать и мог всегда без усилий добыть тем самым кусок хлеба. Бывая в волостной управе, он сразу разобрался, что народ на Бухтарме живет совсем малограмотный, потребность же составить и написать про94


шение имеется у всякого. Когда он писал, им и на заводе восхищались. Делопроизводитель был тщеславен, а теперь и в пляске чувствовал, что ему нет равных, плясал красиво, неутомимо.
Когда стемнело, затеяли прыгать через костер. Языки пламени освещали счастливые лица молодых коммунаров. Правильно сказал председатель общества, открывавший застолье:
— Мы поздравляем сегодня супружескую пару, Альму и Константина, им положено желать счастья, мы всем обществом вам его и желаем! — он поклонился новобрачным.— Но мы надеемся также, что этот счастливый день запомнят не только виновники торжества, а также все члены общества. Сегодня получился как бы двойной праздник у нас. Мы одержали нашу первую победу — закончили сев! И я хочу сказать всем вам, товарищи коммунары: будьте счастливы все!
ДЕЛА КОММУНАРСКИЕ
Жизнь на кордоне забила ключом. Отсеявшись, занялись энергично строительством. Центр коммуны определился как-то сам: поодаль от пашни и огородов, возле двух старинных темных пихт.
— Будут нам вместо колокольни! — решили все.
— Тогда выше этой доминанты строить не будем,— чертил будущую улицу электрик Михайлов, увлекшийся идеей нарисовать поселок общества, да не просто так, а с обмерами, не расстающийся теперь со складным аршином.
Правление согласилось, хотя дело было не в пихтах, а в том, как обойти ключи и повернуть улицу, чтоб по здешним ветрам была, чтобы высоко стояли дома и можно было пробить хорошую дорогу. Решено было проложить свою просеку через гору, чтобы напрямую ездить к обуховцам, как бы второй Шлиссельбургский тракт, шутили коммуна-
95


ры. У председателя 1-го общества Грибакина жена была фельдшером, к ней часто ездили за помощью и, вернувшись, рассказывали, как там идут дела. Оба общества начали на пустом месте, и ревностное чувство подстегивало. Кроме того, ляпуновцы-старожилы рассказывали про местные крутые зимы, советовали, как лучше соорудить землянки, хоть и рос первый дом как в сказке — не по дням, а по часам.
Артель плотников увеличивалась. У Шляпникова-старшего за долгую работу в модельной мастерской выработалось терпение к ребятам-новичкам, но и требование делать сразу чисто. Миша Веселов и Адольф Савицкий, подходя с ревнивой меркой плотников-корабелов, приглядывались к сноровке добровольцев, отсылали парней валить лес, ошкуривать, пилить доски. Без материала какая стройка! Стучали топоры, жикали пилы, ветер разносил терпкий запах дыма от костров — в мастерскую в Снегиреве требовалось много древесного угля, его заготавливали в специально вырытые ямы.
Основное имущество общества держали пока в Снегиреве, за всем приходилось переправляться через Бухтарму. Переправу взял на себя Федор Митрофанов, сразу полюбивший быструю сильную реку. Семья у него была большая, горластая, работа токаря всегда в шуме. А здесь — тишина, веселый звон воды по камням, гладким и плоским от постоянной шлифовки. Гордился Федор, что толково перенял у местного перевозчика умение.
Наталья Веселова, у которой в ту пору было два маленьких сына, работала вместе с Пелагеей Тарасовой и Верой Авгурт на кухне и почти не ездила за реку.
— Говорили старые люди, что называли ее Бухтармой монголы, кочевавшие когда-то через край. Река, мол, напомнила Чингисхану из-за множества рукавов и ручейков мездру, то есть по-монгольски «бухтарму»,— рассказывала мне через много лет Наталья Ильинична, будучи уже тяжело больной; начинала вспоминать жизнь коммуны за
96


Бухтармой, и большие красивые глаза старой женщины загорались, молодели:
— Ребятишки носили нашим плотникам еду прямо к пихтам, на стройку. Л мы четверо, у кого были дети маленькие, готовили на всех еду. Выйдешь до рассвета: на горах лежат тучи, все красно от цветов, много там росло горицвета. Видно, как с горы по тропке стая волков спускается пить к речке. Вообще же волков там было немного, как Миша мне объяснял, спега там большие, не прокормиться им зимой. К лагерю нашему даже барсы подходили, а зайцев — не счесть. А так красиво вокруг — не передать! Но милей всего среди дикой природы были наши поля, когда зазеленели рожь, овес, пшеница. Мы любовались и радовались, что все так хорошо и дружно растет...
Уж как все старались, как дружно работали! Миша с товарищами со стройки и не уходили. Один дом под крышу успели подвести, другой рядом подымать начали. И огород в порядке был, за него Авгурт с Маховым отвечали. Каждые руки были на учете. А те наши, что за рекой возле мастерской жили, как бельмо в глазу были у местных богатеев и кержаков. Народ там был старинный, если что не как у них, значит, нехорошо. На виду ведь у всей округи!
Состарившиеся жительницы Снегирева рассказывали мне в восьмидесятые годы, как тянуло местных ребятишек к питерцам. Все у них было диковинным, не только палатки, а именно все: и кровати в палатках — не их полати — с блестящими железными шишечками, и одежда, и говор, вроде и понятно, но твердо, жестко, без привычных: «Мань- ша, Таньша». Когда выяснилось, что коммунарки и шить сами на машинке могут, и материей располагают фабричной, стали знакомиться ближе: за платье дочке платили медом, молоком, картошкой, кто чем мог, все годилось. Понимали: люди обосновываются заново.
Волосы у Галактионова были густые, подстриженные кружком, смотрелись шапкой, взгляд у него намагничен4 И. И. Ломакипа
97


ный — вроде и не смотрит в твою сторону, а видит. Носил он, как все снегиревские, холщовые Штаны, но поверх рубахи не витой поясок, а настоящий кожаный. А для праздников имел еще и второй, побогаче этого. В лавку его, хоть и не магазин усть-каменогорского купца, прилично зайти, даже китайского товару было в достатке. Галактионов держал маслобойку, имел свою молотилку. Денег не прятал в кубышку, хотя они у него пусты не были. Уважал Галактионов всякие достижения, способные облегчать труд, а значит, делать его дешевле, тем и возвысился над другими снегиревцами.
Когда приехавшие из Питера представители Совдепии спросили случайно встреченного Галактионова, не продаст ли кто сарай под мастерскую, он ломаться не стал — предложил свой, повел к тому, что был несколько поодаль от его разросшегося подворья. Продал его дешево и, объясняя свой приход «Не оставлено ли чего?», первым вошел в сарай, когда питерцы начали все распаковывать, устанавливать. Столько железа он в жизни не видал, инструмента всякого, приспособлений. Молотилка его требовала ремонта, куда ее везти, он не знал. И вот, пожалуйста, из окна видать — мастера понаехали, горно раздувают, поковки в ряд ставят, ремнп к токарным станкам ладят. Нет, не стал он ставни затворять перед питерцами, особенно после того, как узнал от весьма почтенного Гебеля (Галактионов на глаз выбрал его старшим среди понаехавших), который представился ему, новому знакомцу, совсем уж чудно, приподняв единственную в округе шляпу: «Карл Фридрих Эрнст», что в коммуне нет людей без заводской профессии, что особо много приехало в Снегирево кузнецов, даже председатель общества — кузнец с большим опытом.
Короче говоря, первым заказом коммунарам стала га- лактионовская молотилка, в расчет за которую они запросили продукты питания. Нет, Галактионов не собирался этих «землеробов-коммунистов», как они себя называли, зачислять себе в кумовья, но и отворачиваться от них, как 98


другие богатеи села, не стал. Однако дочерям не велел ходить к палаточному лагерю поселенцев. «Медом, что ли, они смазаны, что липнете все?» — ворчал он.
Но молодежь Снегирева, да и окрестных деревень, не могла припомнить на своем веку, чтобы так весело стало, как с приездом питерцев. Все были бойки по-городскому, все умели и все знали. Они рассказывали про то, как скинули царя, про балтийских матросов и красногвардейцев, охранявших революционный порядок в Питере, про демонстрации, останавливающие конки, и что такое конки, и как вез их паровоз, который строили нх родители, и как горят электрические лампочки, не только в домах, и нет никакого от них чада, показывали зажженные огни на картинках в журнале «Нива».
Коммунары заехали в край, где еще долго будут жечь лучину, освещать жилье коптилкой, когда в плошке плавает фитилек из пеньки. Керосиновые лампы да свечи были у священника и первых людей, богатеев села.
Среди пареньков коммуны выделялся Дмитрий Лобза, с бойкими темными глазами, такой же, как многие здесь, широколицый и курносый, но успевший в свои шестнадцать лет поработать в Петрограде, вступить в революционный союз молодежи. Теперь он стоял рядом с отцом в коммунарской мастерской. ПотОхМ Дмитрий Лобза напишет в краткой автобиографии: «В кузнице работали Панцерный, Михайлов, Стефанский, Гебель с сыном, Лобза и его сын Дмитрий — молотобойцем и учетчиком заказов. Крестьяне везли в ремонт инвентарь, не было отбоя».
Отбоя не было, конечно, не сразу, не вдруг. С первых шагов было постановлено правлением: за любую работу брать недорого, чтобы было доступно любому бедняку. Всякому подошедшему па стук и звон к сараю говорили:
— Привозите, товарищ, самовар прохудившийся, отказавший бердан, все что есть, что требует ремонта,— запаяем, починим, сами сделаем, еще лучше будет. А нам несите за это что можете!
4*
99


Вид мастерской, в которую разрешалось заглянуть каждому желающему, мехи горнов, множество невиданного инструмента, даже длинные передники па рабочих внушали бухтарминцам доверие, запрос был невелик, и заспешили крестьяне с заказами.
Деньги и продукты хранила жена Аытопа Лобзы Ирина. Она также варила па ту часть коммуны, что оставалась в селе. Была она боевая, заметно отличалась даже от других женщин-коммунарок. Может быть, потому, что была поморкой с Онеги и девчонкой ходила с братом в Белое морс «бить зверя» — нерпу и тюленя. Девушкой обучившись в Петербурге тонкому ремеслу белошвейки, она обрела еще большую уверенность в себе: руки быстры, глаз зорок, любое шитье под силу. Вернувшись вдовой *в Петроград, она устроится работать портнихой в костюмерную мастерскую знаменитого Александрийского, ныне Ленинградского академического театра драмы имени А. С. Пушкина, будет впоследствии награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.».
Ирина Лобза разговаривала с заказчиками-крестьянами смело, на равных, что было внове в селе со старым укладом, где женщина знала свое место. Она рассчитывала, как прокормить коммунаров, и не стеснялась напомнить, если кто не доплатил вовремя. В ее записной книжечке сохранились записи, сделанные чернильным карандашом: «Получено съ Егора Сидорова Снегерева 430 р, осталось дополучить 320». Получено — осталось... Наконец, поперек страницы размашисто: «Получено сполна». Здесь чередуются записи: «Уплачено за вырубку леса 1852 руб. 50 коп. за 350 хлыстов», «с Тургусуна получено 520 р», рядом: «Расходъ —за перевоз в Тургусун 5 руб», «Баранки — 19 р. 80, колбаса — 10 р., лекарство — 6 р. 20, капуста — 3 руб...»
Много раз листала я эту маленькую книжечку в пол-ладони с надписью по-французски: «Notes», присланную мне невесткой Ирины Григорьевны пз Севастополя. Я даже 100


знала, откуда эта книжечка в семье Лобзы: Митя, их сын, начинал трудовой путь в мастерской Шансон-Жаке, делавшей печати, штемпеля, заставки для типографии. Она, единственная сохранившаяся от коммуны, сама стала документом. Она помогла мне в работе, в поиске семей коммунаров. По адресам (1918 года!), записанным Ириной Григорьевной Лобзой, я разыскала, например, оказавшиеся в родне семьи Харитоновых и Родионовых, поняла, как появился в коммуне Гоня Родионов, паренек, чье имя теперь выбито в ряду погибших коммунаров: его сестра Екатерина была замужем за Андреем Харитоновым, на Алтай он поехал не только с ними, но со своей матерью и сестрой Александрой, певуньей Шуркой, которую любили в коммуне. У дочери А. Е. Харитонова Клавдии Андреевны Крячко сохранились (и в блокаду!) фотографии не только родителей, но и Георгия Родионова, и Ивана Панцерного, чью фотографию подарила ее матери, вернувшись с Алтая, Мария Панцерная (вдовы сдружились).
По записям в книжечке И. Г. Лобзы я сверяла точность дат, событий. Но главное — именно она, эта крохотная книжечка с торопливыми краткими записями, рассказала о том, как пережила Ирина Григорьевна и другие коммунарки происшедшую на Бухтарме трагедию.
Через тридцать лет Вера Николаевна Петрова, оставшаяся жить в Казахстане, напишет в автобиографии для Центрального музея Казахстана: «Ни жить в новых домах, ни собрать урожай нам не пришлось. Налетела белая банда под командой атамана Щербакова...»
Открывалась новая глава в жизни коммунаров.
ИСПЫТАНИЕ
День за днем увлеченно трудились коммунары, радуясь начавшемуся преображению края. Перемены были так зримы, что вселяли новую энергию и оптимизм, не101


смотря на тревожные слухи, доходившие из Снегирева. В волость пришло сообщение о том, что в Усть-Каменогорске «скинули Советскую власть».
Отношение к Советам у крестьян на Алтае было несколько другим, нежели в центральных губерниях России. Здесь все жили гораздо зажиточнее. Официально на душу полагалось 15 десятин; казакам, едва в семье рождался мальчик, наделялась земля для будущего казака. Прошедшие съезды крестьян на Алтае поддержали первые декреты Советской власти, но, едва потребовалось отдать излишки хлеба, началось среди жителей станиц и деревень брожение. Отдавать свое не было правилом зажиточных крестьян, пусть лучше сгниет хлеб, чем грузить кому-то «задарма».
Начавшийся за Уралом процесс расслоения крестьянства В. И. Ленин рассматривал так: «Советы объединяли крестьянство вообще. Классовое деление внутри крестьянства еще не назрело, еще не вылилось наружу. Этот процесс развился летом и осенью 1918 года». Подробно проанализировав настроения сибирских крестьян, он подчеркнул в речи на соединенном заседании ВЦИК, Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов, ВЦСПС и фабрично-заводских комитетов, посвященном двухлетней годовщине Октябрьской революции, 7 ноября 1919 года: «В Сибири крестьянство не получило помещичьей земли, потому что там ее не было, и потому им легче было поверить белогвардейцам». Уделяя большое внимание этому вопросу, Ленин писал: «Диктатура пролетариата не понравилась крестьянам особенно там, где больше всего излишков хлеба, когда большевики показали, что будут строго и властно добиваться передачи этих излишков государству по твердым ценам».
Питерские коммунары приехали па Бухтарму, когда зажиточные крестьяне не могли еще открыто заявить о своем враждебном отношении к Советской власти. Вести из Усть-Каменогорска, а потом из Зыряновского рудника, 102


куда при поддержке белочехов контрреволюция вошла 16 июня 1918 года, помогли им поднять голову, открыто заговорить о конце Совдепии.
— Беляков из города Красная Армия вышибет,— говорил Петров на собрании общества по поводу дошедших известий,— сюда, на кордон, им не добраться. Спокойно, товарищи, мы люди мирные, землеробы-коммунисты, местное население это уже увидело, против нас не пойдет. Может, на счастье, обойдется!
Но не обошлось.
Казаки прискакали под вечер, когда солнце было ужо низко...
Гонец из Обуховской коммуны успел предупредить, что у них побывал есаул Щербаков, что казаки ищут и отбирают оружие, что за Гусиной Пристанью пороховцы оказали сопротивление. И чтобы не навлечь разгрома, председатель 1-го общества Грибакин велел отдать шестнадцать винтовок казакам, но они все равно рыскали по палаткам, увезли, что приглянулось.
Не медля ни минуты, собрались правленцы, бывшие в лагере. Работавший в тот день там Панцерный напомнил собравшимся приказ градоначальника петербургской жандармерии, действовавший еще с 1905 года, о том, чтобы ни в коем случае не допускались группировки людей на улице.
— Александр,— обратился он к Петрову,— я предлагаю всем мужчинам общества разъехаться с оружием по деревням, схорониться, переждать несколько дней.
— Правильно, Иван, это если в Питере!—ответил председатель.— Там-то есть где «затеряться», а здесь, в чужом углу, да с такой тяжелой артиллерией, как дети, не скроешься. Остаемся на местах, но оружия не отдадим!
Винтовки, патроны были надежно спрятаны в угольной яме за огородами, найти его казаки при всем желании не смогли бы.
— Предупреди, Иван Александрович, всех, чтоб подальше спрятали партийные документы, какие есть,— об103


ратился Петров к Кондрашову, незаметно подошедшему к столу.
Почувствовав неладное, другие коммунары подходили и подходили. Кондрашов, отсидевший в тюрьме за при- надлежность к РСДРП и нелегальную пропагандистскую работу, хорошо знал, что такое подполье. За себя он не боялся, другое дело — семья, вся она тут, вон в палатке —- восемь головенок, мал-мала меньше.
— Переходим на нелегальное положение, Александр Борисович? — спросил Лаврентий Жуков.
— Похоже на то. Сережа, срочно скачи к нашим в село, предупреди, чтоб готовы были к обыску!
— Будет сделано, товарищ председатель! — гордый поручением, будто военный, отрапортовал Сергей Евдокимов и бросился к коню, которого считал своим.
— У кого есть наганы, нужно немедленно спрятать,— приказал Махов и первый двинулся к палатке.
И вот на дороге от Осиновки показались казаки верхом, за ними пылили телеги.
— В Снегиреве побывали! — ахнул вполголоса Богданов; рослый, крепкий, он встал рядом с Петровым, словно защищая его.
— Обошлось ли там? — встревожился Петров, вглядываясь в едущих.
Подошел Махов, за ним Авгурт, побросали работу плотники. Народ стекался к председателю.
Подъехавшие казаки разглядывали сверху, с коней, питерских «разбойников».
— Кто старший? — спросил казак лет сорока в чине подпрапорщика.
Петров шагнул вперед.
— Советская власть кончилась! Именем «Временного сибирского правительства» коммупию вашу распускаю! — вдруг закричал казак.
Казацкий атаман Щербаков остался в истории гражданской войны как каратель коммунистов в Бухтармин- 104


ском крае. Когда вернется Советская власть, он будет прятаться, переодеваться, но и в казахском лисьем малахае его найдут, опознают красноармейцы.
— Сдать оружие! — рявкнул Щербаков, подняв над головой нагайку.
— У нас нет оружия, наше общество землеробов-коммунистов прибыло сюда работать на земле, а не воевать,— медленно, выгадывая время, ответил Петров. Его беспокоила щуплая фигура на телеге вдали. «Вроде заложник из Снегирева, но кто?» — силился угадать оп.
— Врешь, большевистская сволочь!
— Стыдились бы, подпрапорщик,— шагнул вперед Махов. Был он, как все, в холщовой рубахе, но заправленной под ремень поверх галифе.
— А ты... ты,— захлебнулся Щербаков,— присягу давал, изменник! Мне говорили о тебе, бывший господин прапорщик. К иудину дереву его!
Быстро спешившись, казаки скрутили руки Махову за спиной, поставили к осине. С яростью откинув голову, Махов смотрел в большое бабье лицо новоиспеченного начальника белой милиции.
Громко заплакали женщины.
— Ты закапывал оружие, изменник! — сказал Щербаков.— Вон в повозке сидит ваш коммунист, признался под нагайкой!
— Махов, говорите! — приказал Петров, вдруг угадав, что в телеге связан Иван Митрофанов, делопроизводитель общества.
За возницей белела порванная, в крови рубаха согнувшегося небольшого человека, не то связанного, не то плакавшего. Теперь это уже было неважно. Подростком Иван Митрофанов попал под нагайку казаков, разгонявших демонстрацию за Невской заставой, с гордостью показывал этметину. Рядом на спине останутся новые рубцы. И останутся они для него воспоминанием не только боли, по жгучего стыда за слабость, за страх перед допрашивавшими.
105


Откапывать оружие пошли с казаками те, кто его прятал в угольную яму за огородом,— Махов, Авгурт, Власов. Ящики с винтовками и патронами вынесли на дорогу к телегам.
— За сокрытие оружия будете держать ответ перед властями! — сказал злорадно Щербаков Петрову и Махову.— Вы арестованы.
— Власть-то незаконная! — не выдержал Александр Богданов, секретарь правления.
— Взять его!
Начался обыск в палатках. Казаки искали личное оружие. Попутно прихватывая общественное имущество.
— Не попользовалис-с-ся?! Грабленым-то не попользо- валис-ся, коммунисты?! — повторяли казаки, закидывая в мешки обмундирование, выданное в интендантстве Петрограда. Мануфактура была тоже зарыта в угольной яме, возле винтовок, но Щербакову не пришло в голову ворошить дальше.
— Иван Егорыч, поздновато,— вошел за атаманом его помощник, привлеченный громким криком «Побойтесь бога!» из палатки Шляпниковых. Весь скарб многодетной семьи был выброшен из сундуков и комода, распорота подушка, к поднятому пологу роем полетел пух.
Красные лучи садящегося солнца усиливали тревогу. Закат светился пожаром. Пройдя сквозь строй молча стоявших коммунаров, казаки поднесли самовар Щербакову:
— Едем, что ли, чай пить, Иван Егорыч?..
Казаки дружно захохотали удачной шутке. Вскочив на коня, Щербаков тронулся было за арестованными, но развернулся и крикнул:
— Чтоб никаких коммуний! Р-р-разойтись!
Атаман был доволен: все совдеповские общества па Бухтарме были обезоружены и предупреждены, в уезде будут довольны его расторопностью. Как начальник милиции 3-го участка, он может послать свой рапорт также в уездную газету.
106


В тот тяжелый июльский день восемнадцатого года никто в лагере не ложился спать. Приехали все коммунары из Снегирева, рассказали, что и у них все вверх дном перевернули.
Вернулся отпущенный избитый Иван Митрофанов. Ссадили его по дороге, а Петрова с Маховым и Богдановым повезли дальше. Слезно просил он прощения у собрания за то, что под дулом признался, где оружие закопано.
— Что теперь говорить? — печально ответил ему старший Гебель.— Тебя никто не уполномочивал сообщать казакам, где спрятано оружие. Под дулом или под нагайкой — ты сам себя прости, если сможешь. А мы только в том виноваты, что не сговорились заранее, как отвечать, если нагрянут враги. Мы с Антоном,— он указал на Лобзу,— были в мастерской, когда они появились и взялись за писаря, приняв его за начальство. Если бы рядом с ним оказались не жена и маленький сынок, а мы, может быть, все не так получилось...
Сейчас, когда нет в живых ни одного из непосредственных свидетелей первого налета казаков, думаю, ошибочно стремление додумывать весь его драматизм, как это сделано в книге Б. А. Петрова «Семянниковская коммуна» (Алма-Ата, 1969). Митрофановы были потомственными семян- никовцами. Первым в прошлом веке здесь начипал Никифор, за ним три его сына, и в наши дни здесь работают его внуки. Из анкеты в заводском архиве узнаем, что после разгона коммуны он провел восемь месяцев в колчаковской тюрьме, а затем, спустя несколько лет, вернулся на Невский завод и в год ленинского призыва вступил в партию.
Что касается его брата, Ивана Никифоровича, то он, получив на заводе несколько специальностей, работал до отъезда на Алтай в светолптографип. В 1921 году, вернувшись в Петроград, он сразу прпшел на Невский завод, куда будут возвращаться другие коммунары. Никаких следов 107


его пособничества колчаковцам в документах нет (сохранилось судебное дело над карателями коммунаров), а что писарем работал в селе, так писарями работали многие коммунары, разошедшиеся по деревням округи: А. Петров, М. Шляпников, Н. Фирсов и другие. «Небрежность» авторов, писавших о коммунах, вынудила меня тщательнейшим образом проверить каждый факт, каждое имя в списке Семянниковской коммуны, каждую судьбу.
От догоравшей лучины зажигали новую и говорили, говорили. Коммунары вспоминали революционный Питер, все новые подробности незыблемости Советской власти, декреты Ленина. Невозможно было так вдруг поверить, что мечта рухнула. Арест товарищей был предупреждением.
— Товарищи коммунисты! — горячо говорил Николай Фирсов, помогавший во всем Петрову. Он был молод, на Невском заводе работал конторщиком, только-только женился.— Александру Борисовичу, Махову и Богданову сейчас во сто крат тяжелее: в Питере Советская власть, а они в белогвардейском застенке! Помните наш призыв: все за одного, один за всех. Нам нельзя подвести арестованных товарищей! Среди нас есть опытные конспираторы-под^ польщики, они научат нас правилам конспирации. Мы разъедемся теперь по деревням кто куда! Разделим имущество и потом урожай, переждем трудное время. Но невозможно никакому Щербакову задушить нашу мечту о коммуне! Я лично верю: придет время, и мы снова здесь соберемся, чтобы продолжить то, что начали!
Вскочил с места Иван Панцерный:
— Главное — не пасть духом, товарищи!


ТРУДНОЕ ВРЕМЯ
ПОД ФЛАГОМ «ВЕРХОВНОГО ПРАВИТЕЛЯ»
Вот что писала о разгоне питерских коммун белогвардейская газета «Усть-Каменогорская жизнь» в № 41 от 20 июля 1918 года: «...в целях оздоровления уезда не только от большевистской язвы, но и вообще от разрухи, которая свила себе прочное гнездо в каждой деревне и каждом селе, представляется необходимым предпринять решительные меры, способные... восстановить порядок и законную власть...
Еще важнее для спокойствия края и восстановления в уезде порядка неуклонное проведение в жизнь распоряжения правительства об отобрании оружия... Чем, например, можно объяснить появление в нашем крае, на Бухтарме, целой банды всевозможных отбросов под громким названием «коммунистов», в количестве весьма внушительном, с таким громадным количеством всевозможного рода оружия — револьверов, ружей, пулеметов (несомненно, крепко спрятанных, ибо ленты к ним уже найдены) , не говоря уж о найденных в их секретных складах солидного количества всевозможных товаров... начиная от новых, недержаных артиллерийских хомутов до серебра и золота, награбленных при большевистских набегах... Очевидно, что эта милая компания затевала крупные дела в нашем далеком и убогом краю, где нетрудно можно было бы им устроиться при благосклонном участии таких светил наших доморощенных, как Макеевы, Машуковы, Ушаповы, и им подобных, не останавливающихся ни перед чем для «углубления революции».
В этой «лихой» корреспонденции примечательна связь питерцев с Совдепом Усть-Каменогорска. Именно в те дни, когда белоказаки разгоняли коммуны, в городе «при по109


пытке к бегству из тюрьмы» был убит комиссар Красной гвардии Машуков. В том же номере в хронике сообщалось: «В Усть-Каменогорске, несомненно, есть бывшие большевики. По улицам можно встретить лиц подозрительной внешности. Гражданам самим необходимо смотреть за этими проходимцами и при наличии данных представлять их куда следует...»
С 1 августа 1918 года военный комиссар «Временного сибирского правительства» объявил военное положение в Семипалатинской области на шесть месяцев. В телеграмме начальнику Степного корпуса от 14 августа сообщалось из Усть-Каменогорска, что арестовано четыреста совдеповцев. Это среди них были брошены в тюрьму Усть-Каменогорска — коммунары Петров, Махов, Богданов.
Листая подшивки сохраненных для истории белогвардейских Газет, явственно ощущаешь, как сгущались тучи, как стремительно менялась обстановка в тот период на Алтае, в Сибири. «В такое время, как теперь, когда на карту ставится существование целого огромного государства, я не остановлюсь перед расстрелами,— заявляет атаман Оренбургского казачества Дутов.— Недавно по моему приказу было расстреляно 200 наших казаков за отказ выступить активно против большевиков...» Повсеместно идет срочный набор в Сибирскую армию. Атаманы обращаются к новобранцам со словами: «Вас призвала в ряды войск наша умирающая родина». 14 сентября введена смертная казнь «за некоторые тягчайшие преступления». Атаманом Анненковым был организован «вагон смерти» для большевиков...
Отряд черных гусар Анненкова прибыл в Семипалатинск в пяти эшелонах. «Все офицеры и солдаты в погонах. Великолепная военная выправка и молодцеватый вид приятно ласкают взор и невольно вселяют веру, что в России найдутся еще храбрые защитники своей родины»,— захлебывалась от восторга «Воля народа».
Этп «защитники родины» носили эмблему — череп со 110


скрещенными костями и вокруг надпись: «С нами бог атаман Анненков». С его приездом в Усть-Каменогорск в конце октября 1918 года в краю начался настоящий кровавый террор. Уже отправляясь обратно в Семипалатинск по Иртышу на «Монголе», он заполнил до отказа трюм парохода арестованными коммунистами. Стоя на верхней палубе и слушая духовой оркестр, Анненков смотрел на трубу парохода, из которой валил дым: в топке сжигали завернутого в кошму Якова Ушанова. Его, организатора Советской власти в уезде, особо «отличил» черный атаман- каратель. Всех остальных комиссаров арестовали уже в Семипалатинске анненковцы; когда замерз Иртыш, вывели на лед и порубили шашками.
Коммунаров-семянниковцев продержали в Усть-Каменогорской тюрьме до марта — восемь месяцев, хотя, согласно «обязательному постановлению по охране порядка в Усть-Каменогорском уезде», за хранение оружия «виновные заключались до трех месяцев в тюрьму или подвергались штрафу до трех тысяч рублей». Сидели они в камерах-одиночках.
В ОДИНОЧКЕ
Именно тогда, когда Вера Петрова смогла выбраться с передачей в Усть-Каменогорск, жена одного из заключенных спрятала записку в пробке, п поэтому комендант на неделю вообще запретил прием передач.
Растерянно ходила коммунарка с сынишкой по базару, бывшему в то смутное время центром жизни уезда. У базарной площади за белыми столбиками крестов приходского кладбища возвышался Покровский собор, народ весь крутился между телегами и лавками, стоявшими в ряд. Полно было мужиков в казачьих фуражках с околышем.
На заборе висели афиши Электро-модерн-театра. «Если хочешь цепей и насилия, то полюби». На базаре уезда чем только не торговали: мылом собственного производства, дегтем, американскими штиблетами, свечами сальными, 111


мужским пальто на кенгуровом меху, горбушей. Объявления сообщали о продаже рудников и приисков...
Несмотря на хороший урожай, все очень подскочило в цене. Молоко вместо прежних рубля пятидесяти за четверть стоило теперь четыре рубля. Вера купила мужу бутылку молока. От базарной площади, сплошь уставленной возами и палатками, до тюрьмы было далеко. Вера шла с пятилетним сыном вдоль Иртыша по крепостному валу до тех пор, пока не остановил часовой.
Каменная тюрьма была опоясана колючей проволокой. У ворот толпились жены арестованных. Поскольку она приехала издалека, женщины посоветовали ей пойти к начальнику тюрьмы. Свидания были отменены.
— Кто такой? — сразу спросил начальник Петрову.
— Председатель 2-го Российского общества землеробов- коммунистов.
— Всех вас, коммунистов, перестрелять надо, власть не понравилась, видите ли... Никакого свидания, вон!
С узелком встала она со своим Бориской в толпу женщин, привычно и терпеливо ждущих возможности передать еду. Стояла долго. С отчаяния решилась, хотя была небойкой, подойти к караульному.
Вот как рассказывает о встрече с мужем в Усть-Каменогорске Вера Николаевна Петрова в воспоминаниях, написанных в 1948 году:
«Караульный оказался человеком разговорчивым. Спросив, кто мой муж и за что попал в тюрьму, он мне посоветовал не уходить, а в щель забора следить за арестованными, которых вывели на 20 минут на прогулку. В этой партии моего мужа не оказалось. Через 20 минут арестованных снова увели в камеры. «Теперь пойдут одиночкп»,— сообщил мне караульный. Пятилетний сыпишка наблюдал за тюремным двором, лежа на земле, просунув голову под забор. «Мама, вон мой папа!» — закричал он громко...
Муж услышал его голос и спросил охрану, нет ли среди ожидающих его жены. Мне разрешили подойти к воротам.
112


Сказать мужу я ничего не могла, так как сразу залилась слезами. Он утешал меня, все время повторяя, что скоро вернется домой. Сынишке разрешили пойти с мужем в камеру. Сопровождать их собралось двое вооруженных часовых. Увидя винтовки, мальчик закричал: «Я не пойду с вами, вы меня арестуете!» Смеясь, часовые отодвинулись, муж взял сына за руку и увел показать свое жилище. Мальчик впоследствии мне подробно описал его: «Комнатка маленькая и совсем темная. Папа спит на полу, на соломе. Живет он один, а вот хлеб, который он кушает»,— он передал мне кусок. Хлеб был так плох: сырой, черный, с большой примесью отрубей, что хорошая скотина такого не стала бы есть...»
Сидя в одиночке то впятером, то один, Петров приноровился спать, согнувшись, чтобы уберечься от пули (открыв окошечко, дежурный палил в упор). Времени для раздумья было много. Председатель без конца вспоминал завод, кузницу, заводской комитет. Во сне он часто спорил с мастером Черно, отстранив его, вставал к молоту. Проснувшись, вернее, очнувшись, он легко истолковывал повторяющийся сон, глядя па гладкие ладони: тосковал по работе. Он старался представить, как сложилась судьба у товарищей по завкому, догадывался, кто подался добровольцем в Красную Армию, кто остался охранять станки и машины.
ПО ЧУЖИМ ИЗБАМ
Туго пришлось коммунарам в ту осень. Кержаки закрывали перед ними двери, на постой пускали как работников на заимки. Руки на Бухтарме нужны были всегда. Сторожем па пасеке поселился Готфрпд Авгурт. Шляпниковы, купив времянку у Степана Орлова в Ляпуновке, занялись ремонтом мельницы на Осиповке, а пустив ее, стали молоть крестьянам зерно. Возле них в Ляпуновке как-то устроились Иван Цеханович с сестрой, плотник Миша Ве113


селов, позже туда перебрались из землянки на коммунарском участке Кондрашовы.
В Быкове смогли купить жилье многодетные Тимофеевы, Соловьевы, Смирновы. В кержацком Тургусуне на окраине устроились Федор Михайлов и Василий Осипов — двоюродные братья, решившие держаться вместе. К ним присоединились Лаврентий Жуков и Николай Фирсов.
Гебели и Ловчиновские обосновались в Парыгине. В Снегиреве остались несколько семей, решивших держаться мастерской. На кордоне оставались еще семьи в построенном доме, вырытых землянках...
Лето стояло сухое, но обильные весенние дожди далп хлебам подняться. Урожай был собран не полностью, поскольку па полях похозяйничал скот кержаков, приветствовавших разгон безбожной коммунии. Все, что собрали па коммунарском участке, разделили, но этого было недостаточно, чтобы перезимовать. Надвигалась суровая голодная зима в богатом чужом краю. Как неулетевшие птицы па уменьшающейся в размерах полынье, бились они, чтоб выжить. Некоторые коммунары, такие, как Корольков, Стефанский, Власов, подались в город в надежде найти работу по специальности.
У арестованного Махова не было семьи, молодая жена Александра Богданова устроилась как-то с его родителямп у крестьян. Но очень плохо пришлось поздней осенью Вере Петровой. Она привыкла, что хозяин семьи — ее Шура — самостоятелен и решителен, без него растерялась. «Начались морозы: выпал снег,— пишет она в воспоминаниях,— а я все продолжала жить в палатке со свопмп тремя малолетними (8, 5 и 3-х лет) . Из местных жителей на квартиру нпкто меня не пускал, ведь я была «большевичка» и, следовательно, их враг. Помог мне коммунар Мартын Стефап- скпй, устроивший меня на одной заброшенной заимке. Тяжелое время началось для меня. Когда на хлеб была променяна одежда и остальной скарб, я послала детей просить милостыню».
114


Подавали детям, а ей только выговаривали:
— Что же тебе коммуна не подаст? Выходит, комму- на-то кому «на», а кому «нет»?
Петрова заплакала:
— Помогут, как не помочь, товарищи Александра Борисовича...
— Здорово поживаете, Иван Михайлович! — вошли Лобза, Панцерный и Харитонов в дом купца Галактионова.
В расшитой рубашке он отдыхал на кровати, застеленной ярким лоскутным одеялом с горкой подушек. Галактионов попросил стоявших на пороге мастеровых разуться — пол был устлан домоткаными дорожками. В комнате было душно натоплено. Богатый сосед пригласил вошедших к столу, на котором в стеклянной посудине стояли городские цветы из материи и два расписных пера неизвестной птицы. Хозяин велел жене принести квас, которым гордился. Помолчали, черед был коммунаров.
— Просим вас, Иван Михайлович, сделать доброе христианское дело,— Панцерный со значением поклонился в сторону иконостаса.
— Говорите.
— Семья председателя нашего общества осталась на отшибе, все село обошли, опросили,— боятся пускать, а погода не терпит — там трое ребятишек и супруга. Сделай ради христа.
— Кто же семью большевика, заточенного в тюрьму, пустит? Скажете тоже...
— Иван Михайлович, в тюрьму он попал, как вам известно, за сокрытие оружия. Отсидит и выйдет, зато кузнец — золотые руки. На заводе среди первых первым был, сам могу засвидетельствовать,— горячо заговорил за Пан- церным Лобза.— Общества больше нет, значит, и он не председатель, а просто кузнец Петров. Очень ты нас уважишь, рабочих людей, мы твое добро оплатим добром. Что тебе надо, все сделаем, спаси семью товарища!
115


Долго возясь с сапогами, Галактионов наконец выпрямился.
— Вот оттого вы и не похожи на наших людей, что просите не за себя, а за товарища. У нас этого не поймут. Ну, ай дате.
У молельной избы ждали трое закутанных ребят.
— Эти, что ли? — сердито спросил Галактионов, отворачиваясь от колючего снега, который нагонял ветер.
Он оглядел высившиеся за глухими заборами крыши, постоял и решительно двинулся к дому Фомы Матвеева. Коммунары с ребятами стояли за воротами. Но вот распахнулась дверь, показался ходок:
— Бегите за мамкой!
Во времянке коммунары переложили печку, утеплилп двери и стены, привезли дров, перетащили пожитки Петровых. Здесь стала зимовать Вера с детьми.
Получив в уплату за работу продукты, рабочие из кузницы несли их в этот осиротевший без кормильца домик. Наставшая первая зима оказалась тяжелой. Холод был крутой, снег лег высокий. Заказов в кузницу почти не стало. Когда в доме есть было совсем нечего, Вера снова посылала детей просить у кержаков ради христа. Снаряжая их, она вспоминала Шуру, свое и его сиротство и горько плакала.
Собравшись, коммунары обменяли вещи на корову для Петровых.
ЯВКА В КУЗНИЦЕ
В селе у крыльца волостного управления с конца лета висело уже пожелтевшее воззвание: «Крестьяне и солдаты! Помните, что необходимо скорее разбить те банды, которые в слепоте и темноте защищают народных комиссаров, забыв бога и народ... Каждый лишний день власти Совета народных комиссаров отдаляет тот час, когда русская кормилица-земля перейдет в руки землевладельцев- 116


крестьян, любящих свою Родину-мать и спасших ее в смутное время.
Верховный правитель
Верховный главнокомандующий адмирал Колчак*.
Края воззвания пообтрепал ветер. Ио и так знал каждый это имя. Царский адмирал первым делом ввел военно- полевой суд, объявив крестовую войну коммунистам. Теперь от имени «российского правительства» Колчак призывал: «Русские люди! Вечным проклятьем покроется имя того, кто ждет, что за него и без него спасут Родину. В ком совесть есть, кто не калека, тот должен взять в руки винтовку... Русский народ! Дело освобождения в твоих руках!»
Это означало всеобщую мобилизацию.
— Сказывают, на войну с большевиками будут брать всех до пятидесяти пяти лет, такого отродясь не бывало, дома останутся старые да малые,— говорил вернувшийся из Бухтарминской станицы Галактионов, зайдя по-соседски в кузницу.— Казаков скликают бить «совдепию». Слыхано ли, кержаков вербуют в отряды «крестоносцев»... Сам Иван Егорыч Щербаков спрашивал, тихо ли себя ведете. Мы сказали, что тихо. «А то ежели что, говорит, сразу возьмем на мушку». Так что, ежели хотите жить, помните.
Перед тем как разъехаться, коммунары провели первое собрание. Затянувшееся молчание прервал Иван Александров.
— Трудно представить, товарищи коммунисты, что в Питере Советская власть, что семянниковцы по гудку,— он открыл крышку часов,— уже идут после смены к проходной, могут подъехать в город на Знаменскую площадь на конке, купить «Красную газету»...
Больше всего страдал Александров потому, что не мог самолично прочесть газет, а должен был, как все в селе, довольствоваться слухами. Чего только не рассказывал народ: «От холеры в Питере умирает каждый день тыща человек, трупы лошадей сотнями валяются вспученные на 117


улицах, хлеб вздорожал в двести раз, фунт кислой капусты стоит 78 рублей...»
— Что-то ты, Иван, завел грустную шарманку! — бодро заговорил Антон Лобза.— Семянниковцы сейчас, во- первых, дерутся с врагами Советской власти и тебя отстаивают, а мы снегиревским богатеям самовары клепаем, подковы ладим. Это, конечно, во-первых. Но, во-вторых, мы здесь, можно сказать, одни — островочек Советской власти. Это чует казачье. Зорко будут смотреть на нас, но мы разве не знаем после девятьсот пятого, что такое подполье? А, Иван Осипович? — обратился он к Панцерному, тот молодецки взялся за стрелку усов:
— Это вам не каторга, на которой сподобились побывать боевики. Там вдали от семьи и товарищей, а мы вот они — вместе! Нашего председателя и Махова с Богдановым временно нет. Так мы сами разве не активисты?! Наше дело — каждому крестьянину осторожно правду о Советской власти рассказывать, о стремлении Ленина сделать всех рабочих и крестьян свободными и счастливыми. Наше дело — держаться всем вместе, незаметно, негромко связь держать.
Андрей Харитонов вспомнил вслух девиз заводского клуба «Знание — сила»:
— Сейте разумное, доброе, вечное...
— Назначим здесь день явки, каждый приедет из своей деревни, будто по делам, расскажет обстановку у себя, может, кто узнает, где на Бухтарме подпольный центр. Это первая наша задача, не может быть, чтобы его не было! — деловито проговорил Бруно Гебель.
Отец его, Гебель-старший, добавил:
— Будем в разных местах, сеть свою развернем...
— Главное,— заключил Лобза,— любыми путями удержать мастерскую открытой!
В мастерской были станки для разных работ, по из-за горна все в округе называли ее кузницей. У дверей то и дело стояла телега с лошадью, бывало, не одна. Народ 118


приезжал из всех близлежащих селений, иногда — со сложным ремонтом издалека. Казалось, это действительно самое удобное место для встреч.
Но кто-то охотно докладывал наезжавшему милиционеру, что возле кузницы у мастеровых-совдепов разный народ толчется, свои приезжают, иногда не один, не два, что это все равно маленькая коммуния, в церковь не ходят и своей веры не замечено...
Дважды закрывал кузницу Щербаков. Но каждый раз приходила к нему и в волостную управу депутация, и в ней непременно Галактионов. Мало обученный грамоте, он быстрее всех понял выгоду от соседства с кузницей: всякий, приехавший туда, обязательно заглядывал в его лавочку. После искусного ремонта его молотилки коммунары обрели в Галактионове первого защитника. Это он самолично обошел тех, у кого пустовали времянки, амбары, уговорил пустить туда питерцев, знающих технику, без которой прозябать селу Снегиреву.
Десять семей питерцев-семянниковцев были устроены в селе. Все это для малограмотного крестьянствующего купца было «прогрессом» (какое слово подхватил в бурные времена!). Заезжая в село, хоть и замечал, что в кузнице вроде лишний народ, милиционеру не докладывал. С сильными холодами народу поубавилось, так что все образовалось. Галактионов не знал, что на одном из собраний было решено назначить новую явку — на мельнице у Михаила Шляпникова.
С отцом и братьями, отремонтировав, на удивление округе, заброшенную мельницу на Осиновке, Михаил поселился при ней в избушке и стал выполнять заказы. Первым делом, как было решено на собрании в кузнице, намололи муку из зерна коммуны и поделили между всеми, сокрушаясь, что до нового урожая не дотянуть.
Однажды Михаил приехал в Снегирево с какими-то железками в тряпице, а зайдя в глубь мастерской, тихо заговорил:
119


— Один казак сказал, что адмирал не успокоится, пока не сотрет с лица земли последнего совдеповца, кончили в игрушки играть с большевиками.
Началось настоящее подполье. С редкими встречами украдкой, с короткими беседами, где ничего не называлось своими именами. Жить впроголодь в заваленной снегом, оторванной от мира, в окружении колчаковцев, богом забытой дыре, с чадной лучиной в длинные темные вечера было тяжело. Жуткое чувство оторванности от мира испытали в ту зиму коммунары, оказавшиеся в бедственном положении.
«ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЕРНУЛСЯ!»
Весна выдалась ранняя, дружная. Быстро оседал на ярком горном солнце снег. Едва появились первые мартовские проталины, как к управе села Снегирева на санях привезли выпущенного из тюрьмы Петрова. Больной ревматизмом, цингой, но живой, Александр Борисович вошел в свое новое жилье, оборудованное товарищами. И стало так радостно, шумно в доме, что с легкой душой забыла Вера свои долгие слезы. Шура вернулся!
— Председатель вернулся! — как по цепочке, понеслось из дома в дом. Не сговариваясь, все потянулись к времянке Петровых.
Притащили по такому случаю настоящую керосиновую лампу, и она горела за полночь. Сморенный теплом, в окружении детей, Петров, в сатиновой косоворотке, сохранившей все складки от долгого лежания в сундуке, заметно просторной, особенно на шее, выглядел как после тяжелой болезни. На скулах нездоровый румянец, в провалившихся глазах воспаленный блеск, волосы заметно поседели.
«Что они с тобой сделали?» — шептала Вера, вконец растерявшаяся, не зная, куда сажать прибывавший народ. Первым прибежал Панцерный, за ним Харитонов и Коршунов, Александров, питерцы шли и шли.
120


— Где наши? — спросил Антон Лобза, пришедший с женой и сыном.— Неужели не выпустили?
— Махов бежал. Он еще раньше, когда нас везли, говорил, что все равно убежит — заложников, мол, не осталось, лучше пулю в бою получить, чем гнить в камере. Подался в Красную Армию, на фронт. А Сашу Богданова из камеры, можно сказать, в строй! К Колчаку,— рассказывал Петров.— Как выберется, не знаю, семье велел кланяться и передать, что при первой возможности будет подаваться в Петроград, туда велел выезжать. Кстати, Георгий,— обратился он к Родионову,— ты сам имей в виду и всем нашим парням передай, что могут забрать в белую армию, причем забирают до срока, чуть ли не в семнадцать. В Усть-Каменогорске только о том и толкуют, берут, правда, больше казаков, чтоб с конем и оружием были. Казаки вслух ругаются: «Кому война священная, пусть и воюют, нам она ни к чему...»
— Много народу в тюрьму посажено? — дождавшись паузы, вставил Иван Панцерный.
— Да! Все время передвижение — кого куда, а часто — на Собачий остров, на расстрел. Допрос за допросом, от меня потом отстали — чужой я для них, пришлый, оружие у нас забрали, ну землю пахали, а дальше-то? Коммуну прикрыли, что я для них? В одиночке держали для нераспространения «заразы». Вдруг распахнется смотровое окно, меж решеток — пистолет, трах-трах — офицер, значит, проходит. Как убили да ранили нескольких, стали целый день к углу жаться у двери, смотришь наверх — в оконце за серым стеклом то светло, то темно.
Раз загремел к вечеру засов, входит священник отец Михаил — раньше я его мельком видел,— лет тридцати, чернявый, с тонкими усиками, наглый. Его атаман Анненков самолично за «заслуги» епископом назвал. Как нашего Щербакова — атаманом. Работа отца была такая: на рассвете на Собачий остров партию сопровождать, на закате — заблудшие души спасать. Входит ко мне и, осенив крестом, 121


обращается так ласково, а я смотрю на его черную рясу — не хватает нашивки с крестом...
— В чем нуждаешься, сын мой?
— В священной книге, отвечаю, чтоб отстал. Удивился, но сразу ушел. Потом принес Новый завет. Товарищи па прогулках смеялись, что в богословы готовлюсь. Как прощались, явки мне дали — в Зыряновском руднике и на заимке у Гусиной Пристани. Самое главное, что скажу, дороги© коммунисты: партизанское движение подымается против белого, правильнее, кровавого адмирала. Важно и нам силы собирать! А Петроград как стоял под красным флагом, так и стоит нерушимо, на него наседают, а он не сдается. И думаю, не придется питерцам краснеть за наше общество! Наковальня-то дышит, как горно? — спросил он Антона Лобзу.
— Дышит, еще намашешься молотом. Только, председатель, мы тут как мухи под хлопушкой — два раза уже прикрывали мастерскую. Не делом, говорят, заняты! Мы как бельмо на глазу у белой власти. То милиция, то казаки, наблюдают — проспект, да и только. Может, схоронишься с семьей в деревне потише? Поговорим с нашими?
— Видно будет,— вяло отвечал Петров, отмахиваясь от завтрашних дел,— сперва подлечусь...
Лечили Петрова сибирскими мазями да травами, настоями. Но едва встал к молоту в кузнице, был вызван в управу. А потом, когда произошла встреча со Щербаковым, ткнувшим ему в нос кулак, как паршивому котенку: «Явился, большевик треклятый? Смотри мне!», Петров вынужден был молча снести это, попросил товарищей из Ляпуновки подыскать другое жилье.
Неподалеку от Шляпникова-старшего сторговали времянку за две городские железные кровати с шишечками — спали все на полатях, и завезенные городские кровати были главным козырем в сделке — да еще прибавили 15 ар- тип материи. Переехали до сева. Ляпуновский сход выделил запашку.
122


— Ну, мать, корми конторщика,— сказал он Вере, вернувшись со схода.— Писарем при старосте определили. Лошадку гнедую дешево сторговал на сев. Хозяин, правда, честно сказал: «Баба не человек, кобыла не лошадь». Но нам сгодится, правда, помощнички? — обратился он к детям, взвизгнувшим, от восторга.— Обещал и копя с сохой одолжить, если подмогну ему сначала.
— Значит, Шура, снова батрачить, как по молодости при царе? — грустно спросила жена.
— Ты же знаешь, за деньги тут не работают, нужны руки! Иди-ка сюда,— он подвел ее к окошку.— Видишь, во-он след от пашни нашего общества, левее выжженная полянка от дома. Я ведь, Веруша, на пепелище каждый день смотрю, как сил набираюсь. Мы еще придем туда все вместе! — Петров обнял жену за плечи, сказал совсем тихо: — Мише Шляпникову на мельницу сообщили, что на Рудном Алтае уже больше ста подпольных отрядов, это же больше двух тысяч партизан будет! Скоро общий съезд тайно намечают!
СОБИРАЮТСЯ СИЛЫ
Начальник милиции 3-го участка Усть-Каменогорского уезда Щербаков был очень недоволен, что именно на его участке полно коммунистов. Каждое столкновение он объяснял делом их рук. Склонный к «творчеству», Щербаков сообщал в газете «Усть-Каменогорская жизнь» 14 января 1919 года, что в рождественскую ночь жители Гусиной Пристанп, напившись самогона, вооружившись кольями, «отправились в казачий хутор Гусиной Пристани, где ночью стали врываться в дома казаков, заявляя, что вообще необходимо избивать всех казаков за то, что они поддерживают нынешнее «какое-то правительство», противное им, гусинцам». Объясняя, как могло случиться, что казаков избили в праздник, начальник милицейского участка пишет: «Вражда между казаками и крестьянами раздувается главным образом вредными паразитами ком123


мунистами, каковые до сих пор проживают в Гусиной При- стапи и, как видно, потихоньку делают свое грязное дело».
В ту раннюю весну девятнадцатого года произошел небывалый разлив воды, отрезавший селения друг от друга. С первой оказией в Снегирево в управу привезли для расклейки приказ по Омскому военному округу: «...в двух местах вверенного мне округа произошли попытки со стороны красноармейских шаек привлечь на свою сторону население и организовать восстание... Объявляю по округу, что, в то время как на необозримых полях Сибири от Урала до Великого океана создалось вновь русское государство, когда у него есть славная и сильная армия, проливающая свою кровь на фронте за Родину, в это время с предателями, изменниками и бунтовщиками, нарушающими порядок в тылу, стесняться преступно. Всякие попытки восстаний будут подавлены жесточайшим образом!»
— Будет или не будет — бабушка надвое сказала! — так Михаил Шляпников закончил свой пересказ прочитанного приказа Петрову, слегшему с радикулитом.— Что- то, Борисыч, ты свою уездную «санаторию» забыть не можешь. Пасечник один приезжал на мельницу, обещал, как начнется облет, пчел тебе поставить. Эх, как зря мы оружие казакам отдали! Из Никольского весть пришла: обуховский коммунист Михалкович предлагает нам всем питерцам собраться, чтоб силы и возможности выяснить, чтоб все знали, кто сосед по сопротивлению будет. Запрашивал, сколько у нас найдется ружей, не можем ли мы тайно пики ковать.
25 мая 1919 года в селе Высокогорка (Карабулак) в заброшенном сарае собрались представители многих подпольных групп, сформированных на Бухтарме и верховьях Иртыша. Они договорились начать подготовку партизан к активной борьбе против колчаковцев, избрали свой комитет. Кто ездил туда от снегиревцев, мы уже никогда не узнаем, потому что не у кого узнать. Из воспоминаний Дмитрия Лобзы, возраст которого был еще допризывным, 124


известно, что его дважды посылали в Зыряновский рудник передать, как готовится их подполье к восстанию.
Главным был вопрос, где добыть хоть какое-нибудь оружие. В краю, где для охотника пуля стоила дороже пе то что шкуры зайца, но и лисицы, где на счету и па виду было каждое ружье, достать что-либо было немыслимо. Мыла и спичек-то не разыскать, не то что ружья. Каждый отряд строил планы, как обезоружить пикет колчаковской милиции.
Фронт требовал от колчаковцев новых и новых сил, охрана всюду была сведена до минимума. Одной из первых акций повстанцев Рудного Алтая было восстание политзаключенных в Усть-Каменогорской тюрьме в ночь на 30 июня 1919 года. Узники, а их было человек двести, хотели, вырвавшись из застенков, захватить стоявший на нижней пристани пароход «Прохор Андреев» и, поднявшись на нем по Иртышу, соединиться с партизанами.
С помощью вольнонаемных надзирателей, которых нанимали па охрану внутри тюрьмы, были припасены почти три десятка винтовок и патронов. Заперев офицеров в камеры, восставшие бросились из крепости к берегу, но пароход, получивший сигнал, уже отошел от пристани. Казаки и милиция перекрыли все пути. Пришлось вернуться в крепость, запять оборону. Получив телеграмму, что «местная команда обезоружена, находится в крепостной гауптвахте, также арестован командный состав и комендант полковник Позпанский, насилий и зверств не было», из Семипалатинска немедленно вышел пароход с подкреплением и пулеметами. Лишь очень немногим из восставших удалось прорваться из осажденной крепости. В память погибших в годы Советской власти будет установлен монумент борцам революции. Среди выбравшихся из того неравного боя был Никита Иванович Тимофеев. Он станет командиром 1-го Алтайского полка красных горных орлов, как назовут себя партизаны, ушедшие в горы. «Рабочие- большевики покрыли Алтай сетью подпольных ячеек»,— 125


вспоминал о начале повстанческого движения И. Я. Третьяк, командир 1-й Горно-конной дивизии, боровшейся за восстановление Советской власти в Горном Алтае.
Справедливо будет сказать это и о Рудном Алтае. Крестьянство, недовольное бесконечными поборами на нуждьг армии, призывами и репрессиями, также пошло в создаваемые отряды.
Уже 1 августа усть-каменогорский атаман доносил Сибирскому казачьему войсковому об активизации красных партизан в уезде.
Оценивая политическую обстановку в стране в июле 1919 года, В. И. Ленин говорил: «Само крестьянство Сибири... ратовавшее раньше за Колчака... после поборов, поголовного грабежа и насильничества повернуло против... Теперь ясно, что Колчак погиб...». «Верховного правителя» погубила всеобщая мобилизация среди крестьянства, жестокие поборы на содержание своей армии, насилие и грабеж, которыми они сопровождались. И, говоря потом о разгроме Колчака, Ленин не раз подчеркивал, что главным фактором его поражения явился переход крестьянства Сибири на сторону революции. Даже зажиточное крестьянство было против колчаковщины. Шла настоящая партизанская война, которая охватывала селение за селением. Партизанские отряды почти целиком состояли из крестьян, но многими из них руководили рабочие.
По приказу начальника милиции Зыряновского рудника Арапова за домом Петрова была установлена слежка. Один из братьев Головковых, самых предприимчивых в Ляпуновке — они держали молоканку, разводили цесарок,— доносил о каждом, кто приезжал к выпущенному из тюрьмы председателю, а также о том, куда отлучается Петров. «Всех переловим с его помощью!»—хвастался Арапов осведомителям.
Велико было уважение питерцев к своему председателю. Каждый, в семье которого в это тревожное время рождался ребенок, просил Александра Борисовича стать кре126


стным отцом, дать имя малышу. Женился ли кто, уезжал ли в Россию, умирал ли кто в семье — звали председателя. Были у него крестники и среди деревенских. Петров шутил, что столько родни — в награду за сиротство и одиночество в детстве.
Почти год провел Петров в тюрьме, и это время не прошло для него даром: он научился осторожности, умению на глазах у врага вести нелегальную работу. Пригодился опыт Папцерного, Жукова, Кондрашова и других участников революционной борьбы. Главным считали любыми путями получать вести с фронта, из Советской России, чтобы рассказывать крестьянам об истинном положении дел. Собирались сведения о силах колчаковцев в селах, о настроениях крестьян, о том, кто призывается в белую армию. Ля- пуновских призывников Петров как писарь, занося в списки, предупреждал, чтобы могли уйти; договорился о том же с каждым из коммунаров, также работавших писарями. По требованию Арапова Михаил Шляпников уехал со своей бойкой мельницы в маленькую лесную деревушку Ми- роновку, устроился писарем. Петров считал, что определить секретарями сельсоветов, писарями своих людей во всех деревнях — это первое, что можно было сделать в тех условиях, в какие попали коммунары. Во-вторых, ориентируясь в борьбе с самодержавием на передовых рабочих, Петров и теперь постарался как можно быстрее наладить связь с рабочими Зыряновского рудника через данную ему в тюрьме явку.
НАЧАЛО
Поздним вечером Иван Гаврилов, товарищ Петрова по паровой кузнице Невского завода, поселившийся в Богатыреве, сообщил в соседнюю Козлушку, где находился организованный большевиком Латкиным небольшой отряд повстанцев, что в доме богатого крестьянина, разводившего маралов, остановился на ночлег карательный отряд колчаковцев. Ночью, переправившись через Бухтарму, лат-
127


кинцы напали па пих. В перестрелке был убит белый офицер Литвинов.
Из Быкова пришло сообщение, что крестьяне арестовали объездчика, исправно исполнявшего роль осведомителя, создали четыре поста обороны на случай появления колчаковской милиции.
— P-разогнать, всех коммунистов разогнать, от пих зараза вся! — взвился Щербаков, снаряжая карателей в Бо- гатырево.
— Одного белого убили, а наших зато девятнадцать! — рассказывала мне в 1985 году в Богатыреве Евфросинья Агафоновна Трескина, 1889 года рождения, всю жизнь прожившая в этой деревне.— Я была неграмотная, семья вся стариковской веры, многого пе знали. Но что делалось, какая война в деревне — жутко вспомнить!
Большое село Богатырево (километров пятьдесят от Снегирева), в центре две церкви — православная и «ост- рицкой веры». О том времени, когда здесь «Колчак шел», как выражались старожилы, свидетельствует видный издалека высокий обелиск за селом у дороги и рядом — одна береза, посаженная на месте той, на которой в девятнадцатом году колчаковцы повесили двух коммунистов. Были ли это семянниковцы Гаврилов и Андреев, мне не удалось выяснить. В памяти жителей села осталось чувство ужаса перед зверством колчаковцев, передаваемое как завещание детям и внукам.
Девяностолетпий Иосиф Яковлевич Огнев рассказывал мне:
— Как знаю, началось с того, что наши парни Севастьян Трескин и Иван Макаров убежали из белой армии и собрали против белых небольшой отряд. Хоронились на пасеках. Начальник белых велел собрать народ: «Егор Трескин, отец, значит, здеся? Давай! Сыновья есть? Давай! Зятевья есть?..»
Народ, как услышал про детевьев, понял, стал нас укрывать. Подался я за отцом и дедом, когда выкликнули, а 128


мужик хвать по затылку: «Ку-уды? Убьют!» — и за себя спрятал. Отца с дедом расстреляли, дядю прямо со жнивом в руках. Аккурат па воздвижение, 27 сентября. Погнали их к Круглой сопке, родственники за ними, слышат: «Нам бы только до копи, под копь— в яре спасемся!» А не спаслись. Один Серафимка, раненный, приполз на пасеку к отцу. А тот так забоялся, что самого убьют, и выдал родного сына. Еще двое приползли, Серафим Шитов — председателем сельсовета был. Кажись, двадцать три богаты- ревца уложили звери, и приезжие были. Мы тогда плохо понимали, что такое революция, но, что есть война в деревне, Богатырево поняло враз.
В Богатыреве осталось немного очевидцев: и времени прошло много, и в период раскулачивания исчезли люди из села. Семен Корнилович Пятков, по прозвищу Китаец, которому было пятнадцать лет, когда в воротах их дома убили самого Арапова, лютого колчаковского милиционера, обстоятельно рассказал мне, как ушла их семья после раскулачивания за границу. Там, в чужом поселке Харасум, осело около ста русских семей. Там братья Пятковы «поженились и наплодили своих детей». А в пятидесятые годы он все-таки вернулся в родное село:
— Довезли нас через границу домой бесплатно на автобусе. Занялся снова пчеловодством, как отец и дед. Сейчас один держу двенадцать ульев, лошадь, корову, десяток овец. А брат родной, как стали выезжать назад, подался в Южную Америку. Там, пишет, тоже пчел водит, теперь уж нам не свидеться...
А заинтересовали меня пчеловод-«китаец» и его дом потому, что в хранящихся в Усть-Каменогорском архиве воспоминаниях адъютанта командира полка красных горных орлов Савельева, рассказывающего о том, как начались карательные меры против партизан в лесах у Коз- лушки, когда милиционер Арапов запросил помощи, говорится именно об этом доме: «Казачий отряд и зыряновская милиция ночевать остановились в селе Богатыреве у кула5 И. И. Ломакина
129


ка-мараловода Пяткова. Расседлали коней, пили. Большевики Богатырева сообщили в Козлушку. Латкин с отрядом из 30 человек, на верховых лошадях, с ружьями и пиками, перебрались вброд через Бухтарму и ночью вступили в Богатырево...» Савельев пишет, что, услыхав выстрелы, белые оседлали лошадей и ускакали.
Более недели шли аресты в округе: в Козлушке, Богатыреве, Быкове. Практически все мужчины были арестованы, в том числе и те питерцы, что поселились там после разгона коммуны.
Мы стояли у могучих ворот с традиционным козырьком, и Пятков-«китаец», не приглашая войти, терпеливо отвечал на наши вопросы. Его не очень опрятную рубаху облепили мухи, одуревшие от запаха меда, которым пропиталась одежда старика бобыля. Расспрашивать о той памятной ночи, когда белоказаки коротали ночь за пятков- ской медовухой, не располагала его поза, мимоходом остановившегося в дверях. Может быть, и дом совсем не тот. Правдой в его рассказе было то, что он добровольно вернулся из Китая в свое село. И наверное, не то, что живописал он, показывая сверху вниз по своим воротам, как забрызгала их кровь колчаковского милиционера...
Тридцать шесть арестованных по селам и деревням колчаковцы расстреляли на горе возле Зыряновского рудника. Теперь там выросла обогатительная фабрика города Зыряновска, а прах погибших партизан перенесен в центр города, где установлен памятник. И опять-таки проверить, были ли среди них Иван Гаврилов и Федор Андреев, ком- мунары-семянниковцы, или это все же их распяли на березе у деревни, как вспоминают все старики, не зная имен казненных, документально установить не удалось.
Известно только, что оба они из коммунаров погибли первыми. Рассказывают также, что старик крестьянин, который при их аресте подошел к ним попрощаться, был расстрелян карателями.


«ПРОЩАЙТЕ, ТОВАРИЩИ!»
АРЕСТЫ
«Настал час избавиться от коммунистов»,— доносил Щербаков о «беспорядках».
...В комнате с решеткой на оконце, некогда означавшей кутузку в здании волостной управы, теперь хранится школьное имущество. На обструганных полках лежат такие мирные вещи, что мешают представить эту комнатку набитой коммунарами. Оконце выходит на боковую сторону вытянутого здания с широким крыльцом-террасой. Там, снаружи, на солнечной стороне, всегда народ, здесь в тени и прохладе едва протоптана тропинка, огибающая дом. Я глядела на чересчур толстую решетку для такого скромного окна и представляла, как осенью девятнадцатого года смотрели здесь друг на друга разлученные коммунары. Жены показывали, что принесли еды в узелке, теплое белье, дети, побегав, возвращались к оконцу, махали родным папкам. В эту тесную кутузку конвойные приводили тех, кого забирали из соседних деревень и заимок. Арестованных в самом Снегиреве отпустили переночевать дома.
Много раз возвращаясь потом к сцене ареста, ставшего трагическим рубежом в их жизни, жены и дети убитых коммунаров подробно рассказывали, как их забирали.
В. Н. ПЕТРОВА (1886 г. р.). День выдался солнечный и теплый. Мужчины коспли рожь с азартом. К обеду управились с делянкой. Перекусив и отдохнув, стали вязать и укладывать снопы.
— Дядя Борисыч! Вас на сходку кличут, из волости приехали! —закричал прибежавший подросток.
...Возвращались молча. На полпути присели отдохнуть. Молчание прервал Осип Данилович (ляпуновский крестья5*
131


нин, у которого Петров крестил сына). Указав на лес, он сказал:
— Махнул бы ты сейчас, кум, в лес к партизанам, а там ищи ветра в поле.
— Не могу: нельзя коммунаров в беде оставлять. Да и на семье моей, если я укроюсь, могут отыграться,— он вздохнул: — Нет, никак нельзя мне в лес. Ничего не поделаешь, придется идти.— Потом горько усмехнулся каким-то своим мыслям, снял с пальца обручальное кольцо и протянул мне: — На, сохрани до моего возвращения...
Выскользнуло, упало колечко, сколько ни искала, не нашла. Поняла — не свидеться больше...
О. Г. АВГУРТ (1912 г. р.). Ляпуновка была километрах в двух по дороге от пасеки Исаева, на которой мы жили. Отец с братом строили в лесу из бревен землянку, когда прискакали два конных казака. Мама объяснила, где они. Казаки объявили отцу, что он арестован, привели его из леса, стали обыскивать дом, забрали все документы и винтовку с патронами, которая была у него с Петрограда спрятана.
Из окон нашего домика всегда было видно, кто идет из Ляпуновки. Вдруг смотрим: казак на коне, впереди по дороге идет Александр Борисович. Петров увидел казаков у дома и громко сказал отцу, мы все в семье это хорошо запомнили:
— Товарищ Авгурт, чему быть, того не миновать...
Н. И. ВЕСЕЛОВА (1896 г. р.). В тот день я ходила за калиной. Недавно родила Борю, тащу мешок, выхожу из леса на дорогу, смотрю — казаки ведут Авгурта. Я заплакала. А он поцеловал меня: «Не плачь, у тебя дети маленькие. А вот моя что будет делать, большие — не будут слушаться, пропадут без отца...» Мальчики были хорошие, все четверо. Потом старший женился на моей соседке, помню, потому что фату и венчальное платье свое ей отдала. А других ребят Вера увезла в Петроград.
А тогда... бросилась я домой: во дворе две лошади сто132


ят. «Мишу арестовали?!» — кричу. «Да»,— отвечают соседи.
...Уже позже, осенью, когда мужа не было в живых, кержак один привез нам двадцать пудов пшеницы за то, что Миша летом по его просьбе, оказывается, гроб ему выдолбил... Богатые бездетные старики предложили мне усыновить моих ребят, и я чтобы с ними жила-работала. Прожить можно было бы. Да я все равно не могла там больше оставаться.
М. А. КОСИНСКАЯ (1908 г. р.). Наша делянка рядом с евдокимовской. Мама жала хлеб и все говорила, что как- то ей неспокойно. Побежала домой, а навстречу отец и конвойные. Собрала яйца, сало, хлеб. Пока мама суетилась, они ушли. Все в узелочке и осталось.
К. А. ХАРИТОНОВА (1912 г. р.). Помню, как казаки за сопротивление ударили отца и срезали пуговицы на штанах. Мы бежали к нему через поле, и мама, смеясь сквозь слезы, бросилась к нему, потому что он руками держал брюки. А папа ее утешал.
Мне было семь лет, была любимицей папы. Когда его повели от дома, он посадил меня на плечи и так шел, пока разрешали конвойные. Таким я запомнила отца: несет высоко меня, держит крепко.
Помню, взрослые говорили, что в Тургусуне арестовали Николая Фирсова. Он очень грамотен был, жители стали за него просить, поручаться, и конвой готов был его отпустить, но Фирсов сказал, что его место с товарищами- коммунистами.
А. Ф. ЕВДОКИМОВА (1909 г. р.). После разгона коммуны мы поселились на пасеке, куда отец нанялся сторожем. Через гору была Ляпуновка, туда мы ездили к Шляпниковым и другим коммунарам. Запашка у нас была на кордоне, я возила на лошади родителям еду: едешь под гору — все видно. Справа деревня Осиновка, впереди коммунарское поле. Все перед глазами, потому что избушка па пасеке стояла на горке. Боре пошел толь133


ко второй год, и я в тот день сидела с малышней. Вдруг бегут братья Иван и Сергей:
— Шура, давай хлеб скорей, в лес уйдем, ловят наших!
Собрать не успели, подъехали казаки, забрали братьев. Как пошли они по тропке — так по сей день и вижу их со спины... Пришла мама, сказала, что отца забрали на пашне якобы для проверки документов. Мама собрала все документы, понесла в Снегирезо. Там, когда отец увидел, что казаки ведут его сыновей, стал их просить перед всем народом, чтоб одного отпустили в помощь больной матери, у которой нас пятеро осталось. Казаки поговорили, разрешили одному уйти.
Решили, что больше поможет семье старший, Иван. Оп у нас прихрамывал — это городовой пальнул по ногам, когда Иван с ребятами шел с обеда мимо заставского трактира.
Сергею, когда его забрали, шел семнадцатый год. Он хотел стать военным. В двенадцать лет он с товарищем по школе решил уехать на войну, это было, кажется, в 1914 году, пробрались в вагон эшелона, отправлявшегося на фронт, уехали. Матери ходили просить к какому-то военному начальнику, их через несколько дней нашли, вернули. В 1917 году Сергей, уже работая вместе с отцом и братом Иваном на Невском заводе, опять потерялся. Вдруг однажды заскочил домой — в сапогах со шпорами, у кого- то взял: буду, говорит, кавалеристом! А лет не хватало, не взяли... Хоронить потом папу и Сережу мама не могла, все хотела удавиться, веревки под подушку прятала, а я ее караулила. Она была молодая, а поседела.
Е. И. КОНДРАШОВА (1913 г. р.). Отца взяли с поля. Белые требовали оружие. Папа показал на нас: «Вот мое оружие». А нас на меже — семеро. От страха у меня круги пошли перед глазами, у брата отнялись ноги. Мама держала восьмого, младенца еще, на руках. Она, Анастасия Матвеевна Кондрашова, овдовела в тридцать четыре 134


года. Коммунистом стала в 1924 году в Петрограде. В старости, заболев, она все прятала документы, потом приложит к боку подушку и говорит, глядя на дверь: «Теперь стреляйте!»
Рядом с нами была делянка Цыгановых, он работал с папой на Невском заводе, мы и жили рядом в землянках на участке коммуны. Жена его вот-вот должна была родить. А его, Ивана Алексеевича, тоже сразу забрали...
В каждой семье запомнили на всю жизнь минуты, когда видели отцов живыми. Кому-то жена совала простыню на случай, если придется заночевать в чужом доме, кому-то все наличные деньги семьи, кому-то узелок с салом...
Двадцать девять человек, арестованных в Снегиреве, строем погнали на Усть-Бухтарму. Туда уже была передана телеграмма начальнику милиции: «Из Оберинского рудника. 16 слов, 29-го 16.25. Служебные отметки: военная.
Задержанных коммунистов числе 29 прошу отправить распоряжение Устькаменогорского уездного коменданта как агитаторов.
Начмилиции Арапов».
В ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ
«Митенька, дорогой мой,— писала перед смертью Ирина Григорьевна Лобза сыну В. С. Грибакина, расстрелянного вместе с семянниковцами,— решила напомнить о наших дорогих родных, погибших коммунарах. Вот уже исполнилось пятьдесят лет, как 14 сентября их арестовали казаки, мы приехали в Спегпрево, казаки приказали явиться в волость, объявили всем, что опи арестованы и чтоб не уходили никуда, а 15 сентября явились к волис- полкому с мелкими вещами и бельем. Когда 15 сентября утром явились двадцать восемь человек, их выстроили и объявили, что отправляют в Усть-Каменогорск. С аресто135


ванными был один конвоир верхом на лошади, через плечо сумка с документами. И всех погнали пешком, а мы с тобой поехали провожать их на телеге. Почему-то меня с тобой послали все женщины, чтобы мы ехали...»
Как все поморские дети, опа знала, что хлеб в жизни добывается большим трудом. В Питер приехала девушкой с поморскими заповедями — помощи не просить, никого не бояться. Вполне понятно, почему именно ее послали коммунарки провожать колонну арестованных, если учесть еще, что в доме оставался один сын, уже работник.
Коммунарки сложили узелки на телегу, запрягли лошадь. Лобза взяла вожжи. Лидия Грибакина подсадила на сено рядом с ней одного из четверых сыновей-погодков, Митю, которому шел тринадцатый год.
«Когда провожали и прощались, очень плакали жены и дети,— напишет Ирина Григорьевна через полвека,— все и даже деревенские очень жалели и тоже плакали, даже мужчины всей толпой провожали, не помню точно, до какого места... К вечеру дошли до села, где жили обуховские коммунары, там ночевали у коммунаров, у них тоже были арестованы (мужья), но их повели в Снегирево в волисполком...»
Дмитрий Васильевич Грибакин, живущий в Ленинграде, показывает мне все новые письма Ирины Григорьевны, комментирует их. В каждом она вспоминает эпизод проводов коммунаров. Она вновь и вновь, хотя и была прожита долгая жизнь, возвращалась к тому трагическому эпизоду, когда она с мальчиком Митей последней видела коммунаров перед расстрелом. И чувствуется, что не было родней на свете этого Мити Грибакина, и она писала и писала старому седому Мите, называя его внуком... Дмитрий Васильевич, вглядываясь в строчки с дрожащими, заваливающимися книзу буквами, рассказывает:
— У Бухтармы много протоков, островков, переправлялись, где мельче. Ехали то впереди колонны, то рядом. Перед Кондратьевной встретили человек тридцать пять 136


арестованных обуховцев, одеты они были победней семяп- никовцев, собравшихся по-городскому. Перекинулись словами, даже еще пошутили, помахали на прощание.
Ночевали мы в доме Владимира Петровича Моисеенко, из большой семьи в избе были одни женщины. Была там их свояченица, про которую напишет в поэме Ольга Берггольц, назвав ее «тетя Катя». Все были взбудоражены: увели Федю Абашева, того, еще того... Потом они вернутся. А наши двадцать восемь — нет.
И. Г. Лобза пишет Д. В. Грибакину: «...пошли дальше до Бухтармы, пришли поздно вечером; там сейчас же их всех 28 человек посадили в крепость. А мы с тобой попросились ночевать напротив крепости к казакам в дом. Не особенно хотели нас пускать, но мы все-таки уговорили, потому что этот дом был близко к нашим. Утром я взяла крынку молока и арбуз, пошла навестить их. На дворе я встретила Александрова Ивана Ниловича. Он мне сказал, что дела наших неважны. Я вошла в большую комнату. Наши все сидели смирно, удивились, что меня пустили, были очень грустные, говорили, что их целую ночь допрашивали и обвиняли, что они большевистские агитаторы. Мне муж сказал, что Михайлова даже побили... Он очень просил, чтобы его отпустили, потому что у пего больная жена и дети одни, как ни просил, его не отпустили, а только побили.
...Утром 17-го их опять выстроили, сказали, что они пойдут в Усть-Каменогорск. Когда их вывели из крепости па площадь, я собрала узелки и понесла им. Их выстроили во дворе милиции, я отдала им узелки, стала с ними прощаться, со всеми поцеловалась как с братьями... С твоим папой и с мужем, Антоном Осиповичем, прощалась последними, потому что они стояли рядом. Муж мне сказал, чтобы я не беспокоилась, они, наверное, скоро вернутся: «Ведь мы ничего преступного не сделали». Так и все говорили: «Ждите нас, мы скоро вернемся». И пошли, окруженные верховыми казаками, кажется, шестнадцать че- 137


лонек, а нам сказали, чтобы ехали домой. Так и вижу эту картину: идущих двадцать восемь человек, под мышкой узелки белые, оглядываются, машут нам, а мы стоим у запряженной лошади и тоже машем, и плачем. Дорогой мой мальчик, помнишь ли ты этот день? Я так ясно помню и никогда не забуду последнего этого прощания».
И в другом письме снова: «Их выстроили по четверо в ряд, и они машут руками. Я это вижу, как закрою глаза. А помнишь ты, как прощались — ты с папой, а я со всеми поцеловалась как с родными. Я не плакала, когда прощались, а они просили передать своим семьям, чтобы не беспокоились. Их повели, а мы с тобой остались у телеги... Митюша, дорогой мой, ты думаешь, мне легко это вспоминать? Я пишу это уже четвертый день, совсем заболела...»
Было ей тогда восемьдесят девять лет. А сейчас и Мите, Дмитрию Васильевичу Грибакину, ветерану партии, восемьдесят, но и он в памяти своей мальчонкой машет рукой оборачивающимся, уходящим коммунарам.
РАССКАЗЫВАЮТ ДОКУМЕНТЫ
Бухтарминской крепости теперь нет. Ее затопило водохранилище. Можно только предположить, какой была она на берегу реки Бухтармы, поскольку такая оборонительная крепость сохранилась в Усть-Каменогорске, с обвалившимися, осыпавшимися стенами, с каменными зданиями, выделяющимися среди сплошь деревянных домов.
Бухтарминская крепость была старой. Осенью 1829 года сюда по этапу был переведен из Вилюйска декабрист Матвей Иванович Муравьев-Апостол, проведший здесь семь лет.
Так же как в те годы, возвышалась над бутовым валом, поросшим травой, колокольня со сторожевым колоколом. И она, и самое высокое сооружение крепости — церковь были сложены из местного известняка, аккуратно выбелены 138


и виднелись издалека. Когда паром с коммунарами пристал к извозу и они ступили на узкий берег, который подпирал крутую стену вала, все подняли головы к наглухо закрытым воротам, к караульным башенкам по бокам крепостной стены.
— Тюрьма, как в Усть-Каменогорске,— шепнул Петров шедшему рядом Фирсову, который тут же спросил с беспокойством:
— Думаете, не доведут до города, тут оставят?
— Стрройсь! — скомандовал казак и повел арестованных по дороге, огибавшей вал.
Главные ворота были с другой стороны, с караулом по сторонам, железные, с могучим засовом. В крепость можно было попасть только через них. С начала нашего века там помещалась тюрьма.
30 сентября, затолкав арестованных коммунистов-агитаторов в каталажку, начальник Бухтарминской милиции Щербаков был весьма озабочен. Во-первых, партию, собранную в Кондратьевне из так называемого 1-го Российского общества, погнали без всяких депеш. Этих же — с официальным уведомлением. В телеграмме значилось 29 агитаторов, судьбу одного из них, больного Андрея Михайлова, которого тащили на себе арестанты, Щербаков решил одним выстрелом в упор.
«Красная зараза ползет по краю, как сыпь»,— думал каратель, читая донесения в Барнаул. Потом эти депеши будут подколоты в дело по обвинению карателей-колчаковцев в убийстве коммунаров п дойдут до нас в архивных папках.
«Барнаул. Управляющему губернией. Начмплпцпи девятого участка тчк что бапда красных рассеяна районе Пу- тинцевке Камичужке Козлушке Богатыревой Красные главари бегут Белки надежде скрыться этпх селах Прошла полная чистка большевиков коих преследование продолжается точка По полученным сведениям остальном уезде происшествий нет. Идуправуездом Шубин».
139


Ему же: «Получена телеграмма начмилиции 8-го участка Усть-Камепогорской комендатуры кавычки Чьипскому тракту скопляются банды красных около 2000 человек движение их Поперечну Риддерск Усть-Каменогорск Для выяснения выслана мною... разведка ставьте меня известность как действовать. Идуправуездом Шубин».
И еще ему же: «Получена телеграмма начмилиции 9-го участка Змеиногорской комендатуры кавычки Зыряпов- ский лесничий прислал мне рапорт объезчика пятого сентября двоеточие кавычки Сообщаю по делам службы был вершине реки Хавай районе Уймон установил что ближний Уймон Опгудайское лесничество занято красными жители заимок упорно утверждают продвижение части красных на Зыряновск... большая часть красных пошла рекою Катон-Карагай предводительством генерала обещал населению лес бесплатно податей не платить крестьян службу не брать... Настроение населения ненормальное прошу скорейшей разведки... Идуправуездом Шубин».
Из этих не очень грамотно составленных донесений узнаем, как ширилось партизанское движение в крае, как нарастал протест.
Начальник волостной милиции Арапов, обосновавшийся па Зыряновском руднике (туда в начале 1920 года будет переведена из Снегирева волостная управа), начав повсеместно аресты, кинулся прежде всего к питерцам. Ареста избежали лишь те, кто уехал в город или в дальние глухие деревни, те, кого не оказалось на месте, те, за кого сразу очень хлопотали крестьяне. Так, жители Парыгина, что на правом берегу Бухтармы, отстояли Гебелей с Ловчипов- ским. Коммунаров Тимофеева, Соловьева, Ф. Митрофанова, взятых в Быкове, подержав в кутузке, выпустили. Трагичной оказалась судьба двадцати девяти, а с Бухтармип- ской станицы уже двадцати восьми коммунаров.
Опи не все были семянниковцами. О председателе Обуховской коммуны В. С. Грибакине известно, что он работал па Семянниковском заводе, являлся активным членом 140


Петербургской социал-демократической организации, за революционную деятельность был арестован петербургской охранкой в апреле 1901 года и приговорен к восьми месяцам тюремного заключения. Перед отъездом на Алтай Василий Степанович устроился работать чертежником на Обуховский сталелитейный завод. Когда колчаковцы разогнали коммуны, он поселился с семьей в волостном селе Снегиреве, где в мастерской оставались коммунары, разделил их участь.
...Много раз возвращалась я к теме семянпиковцев-ком- мунаров, упорно, в течение ряда лет, искала документы Семянпиковской коммуны и выясняла судьбы ее участников, но очень непросто было восстановить звенья почти разорванной цепи.
Никаких родственников — ни близких, ни дальних — в коммуне у меня не было, но патриотом героического почина питерцев я стала давно. Едва начав в 1977 году работу над книгой по истории Невского завода имени Ленина '(бывшего Семянниковского), я сразу почувствовала, что от высокой темы Коммупы мне не уйти.
Росла заведенная картотека, увеличивалась стопка писем от людей, которых находила через адресное бюро в Ленинграде, Алма-Ате, Зыряновске п т. д. В Усть-Каменогорском краеведческом музее нашлась сотрудница Зинаида Петровна Колмакова, «болеющая» первыми коммунами в их крае. Очень скоро я поняла, как важно иметь такую союзницу, с которой можно немедленно поделиться радостью находки фотографии, документа, адреса, рассказать о встрече, уточнить известные сведения. По пространным, заинтересованным письмам мне виделась пожилая сотрудница музея, живущая своим делом. Но при встрече оказалось, что это молодая жепщина, глубоко знающая и любящая историю своего края. Честно говоря, меня удивпла ее молодость, но потом, углубившись в тему, увидела, что судьба «моей» коммуны интересует людей разных возрастов и поколений. Особенно в Казахстане, на Алтае питер141


ские коммунары, посланцы Ленина, стали легендой, символом нашего героического Начала.
И уже чем бы в истории Невского завода я ни занималась — листала ли в архиве журналы Смоленских классов, знаменитой воскресной школы за Невской заставой, где преподавали Н. К. Крупская, Менжинские, где на уроках бывал В. И. Ленин, где учились революционной грамоте Иван Бабушкин и другие передовые рабочие-семянников- цы — непременно в списках разных классов находила фамилии коммунаров; изучала ли материалы, раскрывающие участие рабочих Невского завода в революциях 1905 и 1917 годов, тоже всюду встречала имена коммунаров; даже работая над разделом о блокаде, записывала рассказы немногих членов Семянниковской коммуны, на чью долю выпало и то суровое испытание. Так я воочию увидела Семянни- ковскую коммуну не отдельной страницей книги, не изолированным эпизодом. Ожившие, полюбившиеся герои помогли мне заглянуть в жизнь первого поколения советских людей, осознать корни патриотизма и мужества их детей и внуков. Благодаря изучению жизни завода смогла увидеть коммунаров реальными людьми, понять, почему именно семянниковцы создали самую яркую, дружную коммуну.
Начав много лет назад изучение этой темы, я еще не осознавала всех сложностей, подстерегавших меня. Лишь погрузившись в многотомные архивные дела в поисках конкретных сведений о коммуне, я не раз вспоминала примечательные слова Валерия Брюсова, высказанные в шутливой форме в одном из писем, написанных в 1900 году: «Чем меньше материала, тем настойчивее пытливость исследователя. Древняя история, от которой сохранилось так мало, восстановлена почти с достоверностью, новой не знают, подавленные массой материала. Жгите архивы, чтоб знать историю!»
Не без горечи утешала себя мыслью, что пройдет какое-то время, и каждый эпизод героического 1918 года будет вызывать пристальное внимание историков. Но исчез- 142


пут живые свидетели событий... В потоке единиц хранения в архивах затеряются нужные материалы. Как уже сейчас утеряно в ЦГАОРССе Ленинграда дело под названием «Стенограмма вечера воспоминаний участников алтайской коммуны», датированное 1934 годом. Выяснить, куда поставили эту папку, теперь можно только случайно. И нет в живых всех двадцати девяти ее участников, то есть встречу ту не повторить, не восстановить.
Отбросив все колебания, я продолжала поиски документов, разбросанных по свету, еще живых коммунаров, их детей, внуков... По собранным воспоминаниям узнала, в частности, что среди расстрелянных двадцати восьми коммунаров был также Дмитрий Андреевич (?) Цветков. Его вдова умерла на Бухтарме, за оставшимися четырьмя маленькими детьми приехала из Петрограда дочь Цветкова от первого брака. Она-то и сказала сиротам, что их отец работал на Обуховском заводе. В отличие от Семянниковского, это был казенный завод с общим делопроизводством, где не велись личные карточки рабочих. Когда-нибудь историки, которые займутся архивом Обуховского завода, смогут сказать, где и кем работал Дмитрий Цветков, когда туда пришел Василий Грибакин.
Мне не удалось также точно установить, откуда в числе двадцати восьми коммунаров оказался Василий Васильевич Васильев.
Если первыми тремя русскими фамилиями считаются Иванов, Петров, Сидоров, то четвертой, вероятно, можно назвать фамилию Васильев. В любой архивной картотеке десятки Васильевых, причем Василиев Васильевичей! Именно это я обнаружила в архиве Невского завода, в документах Смоленских классов, где каждый ученик называл свою специальность, мастерскую, завод. Против Васильева Василия помечено: «Семянниковскпй завод». В списке коммуны на пособпе перед отъездом его нет. Члены коммуны, с которыми я успела побеседовать, не помнят такого.
143


Необходимо также исключить версию А. Т. Изотова, утверждающего в книге «Красное Беловодье» и статьях, что среди двадцати восьми коммунаров был председатель «Солнечной» В. В. Васильев. Его утверждение основано на том, что в списке «Солпечпой» есть слесарь мастерской завода взрывчатых веществ В. Васильев и есть его подпись на документе за председателя Александрова. Запросив из архивов копии этих документов, я обратилась к известным ленинградским экспертам-графологам, попросила сличить два документа: названный выше и постановление об аресте, где расписался каждый из двадцати восьми. Заключение экспертов было таково: под постановлением об аресте не подпись, а запись имени и фамилии — Василий Васильев,— сделанная в необычных условиях. Опа свидетельствует о выработанности почерка, чего нельзя сказать о подписи под документом «Солнечной», сделанной в Петрограде не очень грамотным человеком. Но даже при том, что в одном случае подпись, в другом — запись, сделаны они, утверждают эксперты, разными людьми. Сегодня можно с уверенностью только сказать, что В. В. Васильев — питерский рабочий, поселившийся в Снегиреве после разгона коммун.
Настораживает еще один факт. Когда арестованных увели из Снегирева, никто из семей не уезжал, ожидая известий о судьбах кормильцев. 5 октября сельский сход села в составе 230 домохозяев вынес «Приговор» о помиловании семерых арестованных, живших и работавших до последнего дня в селе. В нем сказано так: «4-го дня явились к нам гражданки, временно проживающие в нашем селе, Грибакина Лидия, Лобза Ирипа, Харитонова Екатерина, Родионова Дарья, Александрова Евдокия, Папцерная Мария и Коршунова Александра, которые просили настоящий приговор общества для своих арестованных мужей...» (Д. Родиопова — за сына.— Авт.)
Логично предположить, что если бы В. В. Васильев был членом «Солнечной», то его жена также просила бы за му144


жа со всеми, поскольку в списке «Солнечной» против его фамилии стоит: «3 человека». По словам П. М. Цыпленкова, бывшего секретарем артели, Васильев, уезжавший с ними в числе двадцати трех семей из Петрограда, был семейный. Председателем же «Солнечной» был Д. Александров, по поручению которого при подготовке к отъезду один из документов подписал Василий Васильев. Вопрос о нем требует изучения.
Не смогла я выяснить точно принадлежность к Семян- никовской коммуне Ефима Иванова. В архиве Невского завода хранится не одна карточка с таким именем и фамилией. Отыскать же детей через адресный стол невозможно. Некоторых дочерей коммунаров, сменивших фамилию при замужестве, я как-то разыскала, расспрашивая тех, с кем общалась за годы поиска. Кто жил рядом на Бухтарме или вместе ехал на Алтай в эшелоне, помнили друг друга и, даже если встретились потом лишь однажды, запомнили, что с пими стало, где можно их найти. Тех, кто помнил бы Ивановых, семянниковцев, я пе нашла.
Таким образом, действительно, как говорили коммунарки в тридцатые годы на вечере воспоминаний на Невском заводе имени Ленина, среди двадцати восьми расстрелянных было четверо (?) обуховцев.
Возможно, прочтя эту книгу, родственники Ефима Иванова и Василия Васильева откликнутся и помогут снять вопрос.
И надо же так случиться, что из тысяч расстрелов и убийств не только в Сибири, по вообще в годы гражданской войны именно расстрел двадцати восьми питерских коммунаров сохранен документами — словно высвечен историей.
...Замещавший Щербакова Мещеряков допоздна трудился с писарем милиции над составлением постановления или приговора, так как судьба пригнанных людей из Снегирева была решена. Утром они должны будут расписаться под ним.
145


«Постановление
1919 года сентября 30 дня йен. долж. Начальника милиции 3-го участка Усть-Каменогорского уезда Мещеряков, присланный при сношении Бухтарминским волостным милиционером Карташовым за № 33 и № 34 двадцать восемь коммунистов и на основании телеграммы Начальника милиции 9-го района Змеиногорского уезда Арапова № 29 сего сентября постановил:
задержанных коммунистов Антона Лобзу, Ивана Александрова, Николая Коршунова, Ивана Панцерного, Георгия Родионова, Андрея Харитонова, Василия Грибакина, Федора Михайлова, Андрея Тарасова, Александра Петрова, Ивана Шляпникова, Федора Евдокимова, Викентия Ан- друковича, Сергея Евдокимова, Михаила Веселова, Адольфа Савицкого, Ивана Цехановича, Василия Васильева, Дмитрия Цветкова, Антона Косинского, Василия Осипова, Ивана Кондрашова, Ивана Цыганова, Ефима Иванова, Готфрида Авгурта, Лаврентия Жукова, Николая Фирсова и Михаила Шляпникова, как агитаторов большевиков, арестовать и при настоящем постановлении отправить в распоряжение Усть-Каменогорского уездного коменданта. О чем объявить арестованным.
За Начальника милиции 3 уч. Усть-Каменогорска 1919 года сентября 30 дня настоящее постановление нам с... объявили, в чем мы и подписуемся: Федор Михайлов
А. Лобза, И. Панцерный, В. Осипов,
Д. Цветков, Н. Фирсов, М. Шляпников,
А. Харитонов, С. Евдокимов, Н. Коршунов,
Е. Иванов, Г. Родионов, М. Веселов,
В. Апдрукович, Басил. Васильев,
И. Кондрашов, Г. Авгурт, А. Петров, В. Грибакин
За неграмотных А. Косинского, И. Цыганова, А. Тарасова, Ф. Евдокимова, Л. Жукова и И. Цехаповича и за себя расписался А. Савицкий.
Подписи собирал...»
Расписавшись за товарищей и за себя, Адольф Савиц146


кий подошел к стоявшим поодаль от стола Петрову и Фирсову, говорившим о том, что путь до Усть-Каменогорска неблизок, все ли выдержат.
— Ничего хорошего не будет,— тревожно сказал он товарищам.—Пишу я, а казак, придерживавший бумагу, говорит мне: «Напоследок твоя грамота и пригодилась».
Из караульного помещения вышли несколько казаков. Один из них, приметный своим решительным шагом, надел фуражку с околышем на светлые волосы и, заглянув еще раз в постановление, свернул его.
— Коммунисты! Агитаторы! Строиться! — скомандовал он.
Медленно двинулась колонна из крепости. Помогавший идти отцу, тяжело опиравшемуся на палку, Сергей Евдокимов оглянулся. «...При попытке к бегству»,— услышал он последние слова начальника белобрысому караульному Ре-, шетникову, сидевшему уже в седле и озадаченно смотревшему на Мещерякова.
— Не бежать, не бежать,— горячо зашептал Сергей идущим впереди немолодым Андруковичу и Жукову,— передайте дальше. Если кто вдруг побежит, прикончат!
— Идти не спеша, до города далеко еще,— доносился негромкий голос Петрова,— держись, Иван Ермолаевич...
Тяжело было идти не только старшему Евдокимову, Шляпникову, разболелась нога у Александрова, после ночи в холодной каталажке все сильней давал себя знать радикулит у Петрова, кто-то надсадно кашлял. Попросить попить было не у кого. Шли пустынной улицей, и только кое- где из окон с испугом смотрели дети. В тишине было слышно, как всхлипнул, оглядываясь на такое окно с белобрысыми головенками, Федор Михайлов, у которого оставались па заимке заболевшая жена и двое малышей.
В станице Березовской остановились. Казаки должны были выделить еще караул.
— Казаки-станичники! — обратился Решетников к собравшимся.— Есть приказ атамана покончить с коммупи- 147


стами-агитаторами. Опи приехали к нам, паграбимши добра в Питере у законных хозяев, и здеся агитировали за свою голоштанпую власть. Сколь убьете; столь себе возьмете одежы и денег.
— Согласен,— быстро сказал, отодвинув других и выйдя к Решетникову, казак в фуражке, но в зипуне.
— Эх ты, Федына,— укоризненно, даже сурово сказал ему седой казак.— Это ж не война, нешто ты не православный, нехристь, чтоб из-за два пальта такой грех брать на себя? Нашу станицу намерен ославить, что ли?
— Считай, дядя, передовой фронт в Березовку придвинулся,— сказал доброволец,— много ты для казака рассуждаешь, сполняй приказание, и всех делов.
1— И откуда ты такой, прости господи, выродок па станицу взялся,— поддержали в толпе пожилого казака.
Но Решетников крикнул:
— Хватит! Перепишу вас всех, христиан сердобольных, пусть в уезде разбираются, что березовские казаки заодно с агитаторами!
По дороге в Старо-Александровскую зароптал копвой: «Отпусти обратно, обещал сменить!»
— Гони, гони! — уже покрикивал Решетников.— Так и к ночи в станицу не доползем.
Солпце ушло за горы, сразу резко похолодало. До Старо-Александровской добрались затемно. Решетников забарабанил в ставни атамана. Дом был уже закрыт на все засовы. Не открывал дверь долго, выяснял Злобин, в чем дело, потом ушел одеваться. Заскрипел деревянный засов. Решетников велел немедленно указать пустой сарай, чтоб затолкать туда арестованных. И, только заложив за пими слегой дверь сарая и поставив караул, ушел в дом атамана.
Коммунары сидели на соломе, сгрудившись. В темноте вдруг горячо заговорил Панцерный:
— Вот улягутся колчаковцы, давайте, товарищи, организуем побег! Может, город недалеко уже? Охрану усилят, в другой раз не удастся.
148


— Точно, дядя Иван! — восхищенно отозвался Гонька Родионов.— Мы с Серегой попросимся выйти, возьмем караульного на себя. К утру спохватятся, а нас — и след простыл.
— Что ты, Иван, голову париям дуришь? — рассердился Косинский.— У меня там заложников в избе девять душ, куда я денусь? Другие тоже...
— Что мы, преступники какие? — приподнявшись, как па собрании, обдумывая каждое слово, оттого медленно, заговорил Петров.— И семьи нельзя ставить под удар, и ловить нас будут, и судить уже как беглых. Дело наше правое, что они с нами сделают? Не вечно же будут колчаковцы в Усть-Каменогорске? Было же нам сообщение, чтоб готовились, что силы партизанские стягиваются город освобождать. Обидно зазря только погибнуть перед наступлением! И что говорить о побеге, когда половина из нас уже далеко не уйдет. Будем же тверды, все вместе!
Рано утром вывели всех. Поразила суета: казаки с лопатами, целый двор казаков.
— Стройсь! — приказал коммунарам Решетников и указал не на большак, а в сторону.— Там пойдем, ближе.
«ПРОЩАЙТЕ, ТОВАРИЩИ!»
Из показаний атамана С. Злобина: «В сентябре месяце привели к нам в поселок 28 человек арестованных. Я был в то время атаманом в поселке, и мне приказал Решетников подыскать пустой дом, что я и сделал, и приказал назначить три парных караула в числе 12 человек. Я назначил караул. А старому караулу не велел уезжать и приказал явиться в его квартиру, а также и мне приказал прийти к нему. Когда мы все собрались, он спросил, нет ли среди пас посторонних, и стал вычитывать телеграмму, полученную от Щербакова, в которой говорилось расстрелять большевиков .в пути следования, и мы тут же стали просить Решетникова, чтобы большевиков пе. убивать, а оп.пам гро149


зил, что было козлушенцам, то будет и вам, а потом он нас некоторых отпустил, а некоторых оставил при себе для охраны большевиков со стороны крестьян. А когда поутру встали, он нас обратно всех собрал и сказал: нужно исполнять приказание Щербакова — и велел нам всем разойтись пить чай, а потом в скором времени собраться к нему. А я остался с ним. И в это время он велел мне одеться и велел еще добавить народа в числе 15 человек, а у меня людей не оказалось 15, а оказалось четыре человека Федоров Павел, Храмцов Федор, Сорокин Андрей, Злобин Степан. А остальных 8 человек услал рыть могилу. Ввиду малого конвоя велел и мне идти с ним и назначил меня за старшего, от чего я и отказался. И когда после чаю мы все собрались, и он нас разбил всех, как арестованных, так и конвоиров, па две партии. В первой партии был за старшего сам Решетников, а во второй партии был за старшего ново-александровский Каханов Павел. Я был в первой партии и по принуждению Решетникова встал в ряды, которые были назначены для расстрелов. Товарищи были Федоров Павел, Храмцов Федор, это были нашего поселка. Ново-александровского поселка Храмцов Иван, Федоров Евлантий, Каханов Евлантий, Сорокин Гавриил, Балахнин Виктор. Поселка Березовского Назаров Федор. А остальных не помню. Эти вышеуказанные расстреливали первую партию. А вторую эти и еще человек несколько добавил, добавлены были Сорокин Алексей, Злобин Иван, Сухов Матвей, а я во второй партии не участвовал, стоял в стороне. Больше показать нечего. В чем и подписуюсь. Степан Злобин».
Все было подшито в дело суда над карателями Решетниковым, Злобиным и другими: от приказа из Семипалатинска, телеграммы с шифровкой до «Списка коммунистов, убитых при попытке совершить побег между Северной и Александровым». Всюду заботливо повторяется мотив убийства: «ПРИ ПОПЫТКЕ К БЕГСТВУ».
Из Семипалатинска в Усть-Каменогорск, оттуда в Бух- тарминскую летел этот приказ! И только акт от 18 октября 150


1919 года, «составленный помощником начальника усть- каменогорской уездной милиции Бузе, исполнял поручение начальника усть-каменогорской милиции 14 октября 1919 года за № 6777, основанном на телеграмме г. управляющего Семипалатинской областью от 12 сего же октября № 15292»,— документальное свидетельство того, что стреляли и рубили шашками коммунаров, подведя к краю вырытых могил.
...Их завели в распадок, где по склону горы были вырыты две неглубокие ямы. Но, как бы ни было глухо место, еще ни одно преступление не совершалось без свидетелей. И кто-то из местных жителей, возвращавшихся с сеном, пасших скот, рассказал в селе, что видел. И дошли до нас рассказы о том, как сдирали с приговоренных одежду, избивая, тут же рассовывая по карманам изъятые деньги.
Из допроса Степана Злобина ясно, что на глазах босых, в исподнем белье, избитых людей расстреливали первую партию коммунаров в четырнадцать человек. У Ивана Александрова распухла нога и палачи таскали его за распухшую ногу, но снять сапог так и не смогли.
Когда первую группу подвели к краю, они повернулись лицом к карателям. Иван Панцерный, сжав руки стоящих рядом Веселова и Лобзы, запел: «Вставай, поднимайся, рабочий народ...»
Рядом, отбросив палки, стояли Шляпников с сыном, Петров, Фирсов, Авгурт, Лобза, Жуков, Кондрашов, Харитонов, Родионов, Коршунов, Веселов, Панцер- иый...
Никто из коммунаров пе просил пощады и достойно встретил смерть. Это подтвердит подсудимый Решетников, которого вместе с остальными карателями будут судить партизаны.
Рассказывают также, что лишь один — «самый молоденький» — бросился с косогора, по беглеца, Сережу Евдокимова, мечтавшего стать полководцем, вернули.
151


Проводившие через семнадцать дней экспертизу колчаковцы — помощник начальника милиции Усть-Каменогорска и врач — констатировали, что «был произведен расстрел 28 коммунистов-большевиков сопровождавшим их конвоем.
При сем оказалось: по старой трактовой дороге, идущей от станицы Старо-Александровской в станицу Северную, в 4 верстах от первой, в котловине, окруженной горами, посредине спуска, в 5 саженях от дороги, в 7 саженях от начала оврага на дне... (?) имеются две свежие могилы, в 5 саженях одна от другой, по 21 /2 сажени длиною и одной сажени шириной каждая. Глубина оврага около двух саженей с неособенно крутыми краями, трава на краях оврага, где расположены могилы, плотно утоптана. Вблизи верхней могилы, на выступе, валяются семь палок, которые служили, по-видимому, костылями для арестантов. В 100 саженях от этого места до подошвы горы имеется пихтовый лес, а по сторонам всей дороги высокая некошеная трава. Под землею в пол-аршина в нижней могиле найдены четырнадцать трупов, лежащих в различных положениях, причем один из них даже в сидячем... Большинство из них с вытянутыми и закинутыми вверх руками. Все только в нижнем белье... В первой могиле над трупами найдены кепки и шапки — одиннадцать штук...»
«В 9 часов утра 19 октября 1919 года приступлено к осмотру 2-й могилы. Могила расположена на 5 саженей выше первой в более глубокой части оврага, трупы в ней расположены в таком же порядке, как и в первой...» Сначала шли такие описания: «С правой стороны груди пулевая рана, такая же рана около грудины у четвертого ребра по направлению снизу вверх и третья такая же рана па правом бедре»; «мужчина среднего роста, по-видимому, пожилой, одет в вязаную шерстяную рубашку, холщовые брюки, ременной пояс, босой, голова покрыта русыми волосами, стриженые, таковые же усы и борода... на груди кровоподтеки больше ладони величины, па левой стороне 152


шеи огнестрельное ранение с выходными отверстиями, па правую сторону»; «мужчина среднего роста, одет в полотняное белье, на ногах чулки, волосы русые, без бороды, пулевая рана в верхней части груди, вторая такая же рапа в верхней части живота, третья в правую ногу, выходных отверстий нет»; «мужчина небольшого роста, одет в холщовое белье, на кальсонах метка буква Ф, пальцев на правой ноге пет, на груди с правой стороны кровоподтек больше ладони величиной... пулевых ран не найдено».
У многих зафиксированы следы побоев, по нескольку пуль. И, наконец, такие записи в акте: «Труп № 24. Мужчина роста выше среднего, лет выше средних, в вязаном шерстяном белье и черной верхней рубашке, босой, с правой стороны шеи рана от удара шашкой до самых позвонков», «№ 25... рана шашкой через лоб, с раздроблением подлежащих костей...» Озверев, войдя в раж, казаки рубили последних шашками!
Едва прикрыв могилы, Решетников кинулся складывать награду — два пальто своего роста, за пазуху засунул деньги, отобранные перед самым расстрелом. Второпях не забрали у Ивана Цехановича в кармане несдернутых брюк «ножик-складень и кошелек, в нем четыре рубля денег и удостоверение». Решетников распихивал деньги, поспешно бормоча: «На нужды армии!», но никто не собирался выяснять, на какие нужды, какой армии, каждый рылся и сворачивал то, что заработал,— обещанное. Прицеливаясь, каждый приглядел коммунара на свой рост и размер.
Сколько лет минуло! Но с недоумением читала заключение следственной комиссии Усть-Каменогорска в январе 1920 года о том, что такой-то рыл могилу, такой-то конвоировал арестованных, а «во время же расстрела активного участия не принимали и находились при лошадях», что действовали казаки «по принуждению бывшего милиционера Андрея Решетникова и были людьми малосознательными, за исключением Степана Злобина, который был в то время атаманом». Десять карателей оправдали и освободи153


ли из-под стражи! Расстреляны были Решетников, С. Злобин, Ф. Храмцов и П. Федоров. А в марте 1921 года на заседании уездной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями всех остальных арестованных карателей 13 января 1920 года помиловали: «Учитывая то обстоятельство, что все обвиняемые в приписываемых им обвинениях чистосердечно сознались и раскаиваются, а также их малосознательность и то, что в расстреле коммунистов они приняли участие недобровольно, а по принуждению ныне расстрелянного атамана Степана Злобина, и, наконец, более чем годичное пребывание под стражей, постановили к Балахнину В. Р., Каханову Е. П., Сорокину Г. Н., Злобину И. Н., Храмцову И. Ф., Сухову М. М., Федорову П. 3., Сорокину А. Г. и Назарову Ф. И. применить НОЯБРЬСКУЮ амнистию, сократив им срок заключения до трех лет, считая таковой со дня их ареста, т. е. 13 января 1920 г.».
Поспешен был суд на потоке лавины дел у ЧК тех лет, но не простила тех малосознательных, подневольных карателей людская память!
В декабре 1919-го, едва была восстановлена Советская власть в Рудном Алтае, командир партизанского 1-го полка красных горных орлов Никита Тимофеев вместе с Бухтар- минским ревкомом решили перезахоронить расстрелянных питерских коммунаров. Служивший в полку Константин Ловчиновский помог пригласить семьи погибших, которым предстояло опознать родных, назвать их имена для памятника. Тогда еще не знали точно всех имен убитых, но хорошо знали убивавших.
И каждому из них, еще не взятому под стражу, велено было сделать по два гроба, предоставить сани и лошадь враспряжку для похорон каждого коммунара. Когда казаки-каратели вернулись из тюрьмы, они вынуждены были навсегда уехать из края. Были среди них такие, что пошли в Красную Армию кровью искупить преступление, были такие, что уехали неизвестно куда. Не принял их народ!


ЗА ДЕЛО ОТЦОВ!
У КРАСНЫХ ГОРНЫХ ОРЛОВ
14 ноября 1919 года «российский правитель» Колчак бежал из своей столицы. За взятие ее 27-я стрелковая дивизия была названа Омской и награждена почетным Красным знаменем. А командующий 5-й армией М. Н. Тухачевский —• почетным золотым оружием «за личную храбрость, широкую инициативу, энергию, распорядительность и знание дела, проявленные при победоносном шествии доблестной Красной Армии на Восток, завершившемся взятием гор. Омска».
Это было началом конца колчаковцев.
Навстречу красноармейским частям продвигались партизаны. Эпидемия тифа, свирепствовавшая в ту пору, холода затрудняли борьбу с колчаковцами, но все предвещало конец белой армии. Местное население отказывалось помогать ей продовольствием. Набранные по всеобщей мобилизации (по приказу войскового атамана Иванова-Рино- ва от 5 августа 1919 года призывались все сибирские казаки от 17 до 55 лет!), солдаты отказывались воевать, бежали домой или переходили на сторону Красной Армии.
Из Усть-Каменогорска еще летом были отправлены на фронт все части. Для охраны города оставлены сотни две колчаковцев. В ноябре подпольная организация Усть-Каменогорского уезда начала интенсивную подготовку к выступлению против колчаковцев и восстановлению Советской власти. Среди самых активных подпольщиков был Александр Шляпников, ставший в семье старшим после гибели отца и брата Михаила. С помощью партизан он бежал от ареста и мобилизации. Остававшегося в Ляпуновке Василия забрали в колчаковскую армию, оттуда при первой возможности он переберется к красным, к своим. Такой 155


слух дошел до Александра в Усть-Каменогорск. Больше они никогда не увидятся. Фронты гражданской войны разлучат их навсегда.
Подпольщики устроили Александра Шляпникова в строительно-ремонтную бригаду, проводившую срочпые работы в казарме, находившейся на территории крепости. По воспоминаниям участников событий, Александр Шляпников со своим товарищем Григорием, по прозвищу Бухтар- минский, проводили работу среди солдат местной и комендантской команд, вербовали надежных в подпольную организацию, готовили захват оружия и боеприпасов во время восстания.
Бывший циркач-тяжелоатлет Домброзин, легендарная личность среди усть-каменогорского подполья, могучий мужик, сильный и энергичный, поручил юношам добыть накануне восстания два ручных пулемета со склада в крепости: Александр и Григорий проявили дерзость и находчивость: укрыли пулеметы в ящики для стекла, засыпав их сверху для конспирации битым стеклом. Они так примелькались караульным своими хождениями на склад то за одним, то за другим для ремонта, что вывоз ими ящиков со стеклом не вызвал подозрения. Пулеметы были с лентами, системы «шашка» и «кольт».
Отряд, вооруженный этими пулеметами, смог захватить не только казарму, но и лазарет, и канцелярию уездного военного присутствия.
Городская тюрьма была переполнена, и арестованных размещали в складах и лавках. Возле них в полосатой сторожевой будке стояла охрана с японским оружием. Об этом узнали, ночью сняли охрану и освободили арестованных.
Александр Шляпников не только открывал камеры после взятия крепости, но участвовал в аресте самого началь- пика 3-го отдела Западносибирского казачьего войска Веденина, имя которого до конца дней будут помнить вдовы- коммунарки. Генерала взяли дома, доставили в крепосте- 156


пую тюрьму, куда партизаны приводили все новых и новых колчаковцев.
Стремительно летело время в ту ночь. На второй день в Усть-Каменогорск вошел партизанский отряд под командованием Козырева. И не было времени у Александра Шляпникова размышлять над причудами судьбы, столкнувшей его с кровавым генералом,— отряд Козырева, выполняя постановление ревкома, порубил на льду Иртыша у Собачьего острова, где белыми было казнено много коммунистов, Веденина и еще около тридцати белых офицеров.
— За-би-ра-ют! —- запричитала звонким голосом Шурка Родионова.
После гибели брата и деверя она цепко держалась свер- стников-коммупаров, объявив, что губить свою молодую жизнь в работе на кержаков не станет, в то время как петроградцы воюют за победу мировой революции. Именно она, живя в Снегиреве, узнала, что в списке подлежащих срочной мобилизации в «доблестную армию» Колчака есть Андрей и Иван Корольковы, Михаил Богаев, другие питерцы. Всем сообщив, она тоже кинулась собирать узелок, оделась потеплее — решила податься с ребятами-призыв- пиками в горы, к партизанам, куда ушлп из Парыгина Костя Ловчиновский и Бруно Гебель. Гебель-старший собственноручно вручил сыну и зятю не найденный Щербаковым порох и охотничье ружье, проводил до околицы. Они пошли к повстанцам в сторону Гусиной Пристани.
Во главе повстанцев стоял фронтовик Никита Тимофеев, прославившийся своим удачным побегом из Усть-Каменогорской тюрьмы, и еще коммунар-обуховец Константин Михалкович, приезжавший в мастерскую Снегирева не раз, знавший всех, кто там работал. Никита Иванович Тимофеев, рослый чернобровый прапорщик, призванный в армию еще в 1906 году, демобилизовавшись в Риге, поехал весной 1918 года на Рудный Алтай. Его попутчиками ока157


зались петроградские рабочие-коммунары, едущие в Бух- тарминский край. Он держал с ними связь в подполье, охотно брал в свой полк.
В избе, занятой под штаб, было натоплено. За столом над самодельной картой сидели в одной тельняшке бывший матрос Аким Филькин, помощник Тимофеева Бездетный, а также семянниковец Ловчиновский.
— Ну-у, нашего полка прибыло,— вскочил Костя, стал обрадованно пожимать руки вошедшим.— Да спрячьте вы свои паспорта со штампом коммуны, что мы вас не знаем? С чем пришли?
— Как «с чем»? — первыми подали голос братья Корольковы.— В отряд вот сами...
Наступило молчание.
— Специальность рабочую имеете? — скучновато спросил Бездетный.— Токаря, слесаря?
— Да-а, еще с Питера...
— Вот, ребята, дорога вам в завод, подавайтесь в Омск, на первый механический завод. Разыщите токаря Дубинина, скажите, от кого.
— «2-е Российское общество землеробов-коммунистов»,— прочел Иван, словно впервые видя свой паспорт.
— Коммунистов? Весь белый Омск переполошите! Спрячьте подальше. Другой паспорт нужен, Дубинин поможет, мы по подполью знакомы. И поспешите, вода большая, пе стал бы Иртыш. До Семипалатинска на плотах, оттуда — может, повезет — на пароходе. Недели две кладите на путешествие.
— Так и было,— вспоминал потом в разговоре со мной в Ленинграде Иван Иванович Корольков.— Васю Шляпникова тут же забрали на призывной пункт казаки, а мы уплыли на плоте. Плыли недели две, без опыта, не раз садились па мель, вода холодная, по старому стилю конец октября, добрались до Семипалатинска. Там беженцами представились, на пристани с Богаевым играли, а Шура Родионова пела, у нее был очень хороший голос. Нам за 158


концерт купец какой-то купил билеты на пароход. Без паспорта в Омске не устроиться. Хорошо, токарь Дубинин помог добыть подложный, по нему я стал токарем Иваном Ивановичем Фоминым. Вспоминали мы Бездетного добрым словом, точно направил.
А тогда на заимке долго объясняли повстанцы пришедшим семянниковцам, почему не могут принять их в отряд.
— Всякий народ у нас в отряде. Вот военкомом хотим избрать вашего снегиревского учителя Толстоухова: грамотен Федор Дмитрич, что тоже важно для нас, хоть часто в споре повторяет, что платформа его, мол, Советы без коммунистов, а есть в отряде и защитники анархии — «матери порядка». Есть сынки богатых кержаков-чашечников, перебежавшие к нам от мобилизации Колчака, нос воротят, когда говорим, что провиант и фураж будем брать у их родителей. Колчака, вон, и американцы с японцами снабжают, в Красной же Армии нехватка оружия, где нам его достать? Костя, он у нас материальной частью заведует и оружием, скажи своим питерским парням, а то не верят,—• говорил Бездетный.
— Верим,— вяло отозвался разочарованный Корольков.
— Да вроде как оправдываемся! — горячо заговорил Ловчиновский.— Мужики даже с вилами и пиками идут. Вот собрали кое-что — берданки, дробовики, даже винтовки военного образца, а к ним больше четырех патронов, как ни считай, не выходит,— показал он исчирканные листки.— Только на случай вынужденных боевых действий. А «полку прибыло» говорим неспроста — здесь у Гусиной собираются все отряды края, решено свой полк формировать. Уже имя ему есть — отряд красных горных орлов!
Он вышел проводить ребят на крыльцо, стал протирать запотевшие очки. За поскотиной почти вплотную друг к другу останавливались все новые подводы. На мешках с провиантом сидели мужики, один даже с косой. С двуколки, заваленной сеном, спрыгнул мужчина в длинной шипели со споротыми погонами.
159


— Стасий, подтягивай отряд! — крикнул ему навстречу Ловчиновский.
— Здорово поживаете,— приветствовал тот, как принято на Бухтарме, подходя к крыльцу.— Такой подарочек отбили у казаков,— указал Стасий на двуколку,— грапаты и патроны! Константин, это по твоей части — оприходуй трофей. Не знаешь, когда выступаем?
Формирование 1-го повстанческого полка красных горных орлов было закончено в Больше-Нарыме. Из бывших фронтовиков там был избран командный состав.
Повстанческое движение охватило к тому времени весь Алтай. В «Дневнике белогвардейца» барон А. Будберг записал в конце июля 1919 года: «В тылу разрастаются восстания, так как их районы отмечаются по 40-верстовой карте красными точками, то постепенное их расползание начинает походить на быстро прогрессирующую сыпную болезнь. Какой толк нам в стоянии вдоль линии разных союзников, когда весь организм охватывается постепенно этой красной сыпью!»
19 июля ЦК РКП (б) принял решение о сибирских партизанских отрядах, в котором указывалось, что все партизанские отряды должны установить между собой постоянную связь и должно быть создано централизованное командование всего партизанского движения с помощью назначенного командующим Восточным фронтом М. В. Фрунзе. По приказу единого командования партизанами на Алтае 1-й полк Никиты Тимофеева должен был начать свои боевые действия против колчаковцев из Боль- ше-Нарыма.
— Будем биться за Советы до последнего вздоха! — призывал он партизан на общем собрании полка.— С помощью нагайки колчаковцы гонят молодежь в свою армию, крестьяне идут к нам, скрываясь от мобилизации и поборов. Мы должны разъяснить, что нам нужны люди с оружием в руках. Товарищ Фрунзе обещал поделиться с нами, как только у беляков будет отбито много оружия. Пока мы 160


сами должны выходить из положения, отбирать его у врага, а также амуницию и провиант. Хлеб, сено, овес — тоже паше оружие, без него не сможем гпать беляков. Мы должны разъяснять цели и задачи нашего движения в каждой станице, селе и заимке, агитировать за нашу Советскую власть. Только всем миром мы одолеем врага!
...Разоружив карателей есаула Щербакова, красные горные орлы па рассвете освободили из Бухтарминской крепости заключенных большевиков. Богатые трофеи достались партизанам в бою с бандами Кайгародова и Колесникова на реке Аргут, когда было захвачено в плен почти шестьсот человек. Для нападения на колчаковский караван с оружием и драгоценностями, уходивший за кордон, отряд партизан-лыжников, с помощью охотников-алтайцев пройдя неприметными тропами, устроил белогвардейцам в районе горы Крутик засаду. Во вьюках на верблюдах, как вспоминает адъютант полка Д. М. Савельев, «оказалось 67 пудов серебра и другие трофеи, в санях более ста винтовок, револьверы, шашки, большое количество патронов».
К апрелю 1920 года, когда было решено расформировать партизанский полк, он насчитывал почти 6 тысяч бойцов. Прощаясь с ними, Никита Иванович Тимофеев сказал: «...товарищи красноармейцы!.. Слава красных горных орлов пусть не изгладится во веки веков из пашей памяти, передавайте своему поколению о наших подвигах, которые мы творили в самый реакционный период, какой только мир знает, во время колчаковского правительства и в период последней смертной борьбы в горах Алтая, где мы, кучка плохо вооруженных, раздетых, половина вышедших из тюрем... при 30 градусах мороза, но крепких духом, победили в трехдневном бою в два раза сильней себя неприятеля, предводимого учеными офицерами, и заставили бежать в голую безлюдную пустыню, где большинство их, до пятисот человек, нашли себе вечный покой. Вы сделали, товарищи, небывалый в истории войны переход через пу6 И. И, Ломакина
161


стыню в 300 верст, где не было воды и дров, лишь местами встречался лед, из которого кипятили скотским пометом чай, испытывая сверхчеловеческие усилия, вы не роптали... Все эти перенесенные нами лишения, страдания и понесенные нами потери соединили нас в тесную семью и породили в нас дух действительно могучих орлов, и пусть этот дух не оставит вас и вселит веру в успех... начатой нами борьбы, хотя вам и приведется для этого вливаться в другой полк... Да здравствует мировая революция! Да сгинет вся буржуазия мира!»
Константин Ловчиновский, бывший у Тимофеева начальником хозяйственной части, участвовал во всех крупных операциях полка: на реке Аргут, на перевале Укок, в урочище Ундербек, возле Голой горы.
В августе 1920 года Никита Тимофеев был убит под Гусиной Пристанью, где начинал формирование своего полка. Остатки банд еще долго будут давать о себе знать то тут, то там. Пройдут годы, прежде чем отгремят на Рудном Алтае залпы гражданской войны.
После расформирования полка партизаны старше тридцати пяти лет разошлись по домам, моложе — пошли воевать в рядах Красной Армии, Константин Ловчиновский был отправлен на Туркестанский фронт, снова заведовал оружейной частью полка, сражавшегося с басмачами. Ликвидация банд басмачей велась красноармейцами в горах, в очень трудных условиях.
Отправлялся на Туркестанский фронт Ловчиновский уже членом Коммунистической партии. Из сохранившейся в личном архиве анкеты (оказывается, после февраля 1917 года он был начальником передвижения войск в Калуге!) узнаем, что Ловчиновский вернется из Туркестана на Алтай, будет работать в Бухтарминском укоме партии заведующим оргинструкторским отделом, членом ревтрибунала по Бухтармипскому уезду, председателем Зыряновского волисполкома, заведующим земельным управлением Бух- тарминского уезда. В 1925 году он — заместитель предсе162


дателя Павлодарского уисполкома и одновременно заведующий общим отделом уисполкома Семипалатинской губернии.
В биографиях людей того поколения многое укладывалось в строчки анкет, и сегодня мы можем только диву даваться, как горячо брались эти люди за все. В перечне работ, которые они выполняли, учащенный пульс тех лет, нетерпение, горячее стремление построить новую жизнь — и немедленно! И переходы по белым пескам в погоне за басмачами, коварство защитников шариата и адата, встречи с бандитами на горных тропах — все ляжет в одну строку анкеты: «С 1920 г.— Туркестанский фронт».
ПЕРВЫЙ КОМСОМОЛЕЦ
Вспоминаются слова Аркадия Гайдара о своей судьбе: «Это не биография у меня необыкновенная, а время было необыкновенное. Это просто обыкновенная биография в необыкновенное время».
Митя Лобза был еще молод для призыва, однако колчаковские милиционеры не только с подозрением смотрели на него, но волостной Карташов даже посадил его на ночь в каталажку в Снегиреве для острастки, чтобы не агитировал молодежь.
Для того чтобы понять, каким был тогда, в девятнадцатом году, этот паренек, собравший вокруг себя не только подростков-коммунаров, но и снегиревскую молодежь, нужно, пожалуй, ничего не сочиняя, привести его автобиографию. Вот что писал о себе Дмитрий Антонович Лобза, член КПСС с 1921 года: «Родился в 1902 году в Петербурге, за Невской заставой, в семье рабочего: отец — слесарь, мать — портниха. До 1916 года учился, окончил 4-классную земскую школу и поступил работать в граверно-штемпельную мастерскую фирмы Шансон-Жаке. Мастерская, принадлежавшая французским подданным, помещалась па углу Невского и Садовой. Она выполняла заказы учрежде6*
163


ний, воинских частей и частных лиц на различные штампы и печати, ремонтировала счетные машинки, компостеры для железной дороги и т. д. Как видно из перечисленного, мастерская обладала возможностью изготовлять любые необходимые документы. Этим пользовались паши рабочие. Парод грамотный, состоявший в различных подпольных кружках, чему способствовало его соседство с типографией Земского, откуда доставали бланки различных учреждений...
За время работы я познакомился с рабочими Выборгской стороны, где они первые организовали Союз красной молодежи, в который меня приняли по рекомендации нашей мастерской. В июле 1917 года мастерскую закрыли, я стал работать па Невском заводе подручным слесаря, где тоже выполнял поручения Союза красной молодежи. Мы устраивали дискуссии, патрулировали с красногвардейцами, делали облавы и изымали оружие...
В 1919 году коммуна была разгромлена, часть коммунаров расстреляна, в том числе и мой отец. В коммуне я работал в кузне молотобойцем, слесарем, вел учет выполненных работ. Под руководством большевиков организовал Союз красной молодежи. Мы вели собеседования, читали брошюры, разучивали революционные песни, сплачивали ребят бедных крестьян. Меня не раз предупреждал местный милиционер о прекращении сходок и даже раз на ночь посадил в каталажку. В ячейке были активными не только дети коммунаров, но и Петров, Гусев, Лопатин, Петрова Евдокия, Снегиревы два брата — Пантелеймон и Степан, Золотова Акулина...
После разгрома коммуны я поехал в Усть-Каменогорск для оформления нашей ячейки, обратился в комитет партии, где стал на учет, помню городского комсомольского вожака А. Гутова. Райкома комсомола еще не было. 20 апреля 1920 года состоялось первое организационное собрание, на котором председательствовал Гутов. Меня избрали членом уездного комитета РКСМ».
164


Их было еще совсем мало, первых комсомольцев Усть- Каменогорска, всего несколько человек. И они толком не впали, как и за что браться, и брались за все. Прослышав о диспутах в женской гимназии, отправились даже туда, по ответить па вопрос барышень, совместимы ли революция и любовь, не смогли, потому что не знали... Главное, было вовлечь молодежь в ячейку. Работали, урывая время для еды и спа. Обстановка менялась каждый день, комсомольцы уходили в Красную Армию. Читаем об этом времени в автобиографии Дмитрия Лобзы: «Проработав немного, я ушел во 2-ю добровольческую бригаду Сибири, воевал па врангелевском фронте. После ранения вернулся в Усть-Каменогорск, где работал в укоме РКСМ — ответственным секретарем укома РКСМ, членом укома РКП (б) , уполномоченным уезда по сбору продразверстки, состоял в ЧОНе...»
После I съезда комсомольцев Казахстана, делегатом которого он был, Дмитрий попросил товарищей отпустить его в Ленинград. Он будет работать на Невском заводе имени Ленина слесарем, по рекомендации горкома партии будет направлен на учебу в Политехнический институт. Он станет электриком, всю жизнь будет строить гидроэлектростанции. Во многих ГЭС Севера есть его труд. Только раз пришлось ему разрушить сделанное своими руками — взрывать в 1941-м электростанции Свирского каскада.
Сохранился вахтенный журнал с его последней записью 13 сентября 1941 года: «18 час. Получил сообщение от майора Мироненко, что он продержится на правом берегу не более трех часов... 18.05. Дал распоряжение работникам 9-й ГЭС приступить к выводу оборудования из строя, согласно принятому плану... 21.30. Дал указание лейтенанту Шмыканову о подрыве станции...» Последним ушел он со своей станции, а когда в 1944 году освободят район, сразу вернется ее восстанавливать!
Много будет примечательного, геройского в биографии
165


Дмитрия Лобзы. Недаром он будет награжден орденами Трудового Красного Знамени и Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За трудовую доблесть» и другими. Истоки его энергии, умения организовывать и вести за собой людей — в комсомольской юности па Бухтарме. Д. А. Лобза был одним из первых комсомольцев Рудного Алтая.
КРАСНЫЕ ПОХОРОНЫ
Начинался двадцатый год. Снег лежал такой, что пускали вперед коня, чтобы «плыл» по белому морю, прорывая тропу от ворот до утоптанного наста дороги.
И все же дошла до селений на Бухтарме весть о том, что ревком и партизанский полк Тимофеева решили устроить с революционными почестями красные похороны погибших коммунаров и партизан. Вдовы отправились в путь на санях, но кто смог — тогда целые семьи болели тифом. Жена Антона Косинского с трудом уговорила соседа, сняв с руки обручальное колечко, запрячь лошадь и привезти из Зыряновского рудника врача. Едва оправившись, она услышала о красных похоронах. И хоть отговаривали ее коммунарки, поскольку должна была вот-вот родить, но поехала со всеми, оставив в избе семеро ребят.
Трудно представить сегодня, откуда брались силы у таких, как она, выдержав все, после расстрела и похорон родить сына Бориса и одной растить восьмерых, оставшись навсегда в Снегиреве. Мария Антоновна, ее старшая дочь, вспоминала, как жали они, едва ли не с восьми лет:
— Мама была работящая. «Скорей, ребятишки, скорей!» — все говорила, из дома раньше скота выходила. Работали все па чужих делянках.
Когда в 1928 году в Снегиреве стали организовывать артель, в нее вошли четырнадцать семей бедняков, мы — первые. За лето получили 350 пудов пшеницы, чистой, как 166


слеза, а работало нас уже пятеро Косинских, все получали свои трудодни...
Женщины не поняли толком, куда нужно ехать на похороны. Ирина Лобза с подругами остановилась у Бухтар- минской крепости — узнать. Там ей сказали, что в кутузке сидит колчаковский милиционер Решетников, который расстреливал коммунаров. Женщины попросили разрешения посмотреть на убийцу. «Был он высокий, но весь жалкий, избитый, в порванной шинели, с ужасным лицом,— вспоминала потом И. Г. Лобза.— Он твердил, что выполнял приказ Щербакова, и просил прощения, сказал, что его ждет та же участь, что наших мужей».
К логу приехали несколько вдов. Среди них — Вера Петрова, женщина, как ее считали, «хлипкая». Вслед за мужем она в двадцатом году похоронит маленькую дочь, потом сына... В своих воспоминаниях она рассказывала, как на глазах коммунарок поднимали из ям убитых мужей: «Это было какое-то месиво из человеческих тел, разложившихся, смешанных с прилипшей к ним глиной, запекшейся кровью, с лицами чугунного цвета. Опознать никого нельзя было. Своего мужа я узнала только по волосам. Обмыть эти бренные останки не было возможности, поэтому мы их обрядили в чистое белье и разложили по гробам. Каждый гроб был поставлен на отдельные сани, и печальная процессия двинулась к Усть-Нарыму, где была вырыта братская могила. Население Усть-Нарымского поселка отнеслось к женам коммунаров очень сочувственно. Они принесли нам муки, сала, крупы. Это поддержало нас, так как в то время все мы бедствовали».
Здесь нужно подчеркнуть, что коммунарки повели себя после ареста мужей очень активно. Как уже упоминалось, Ирина Лобза, расставшись с арестованными в станице Бухтарминской, вернувшись в село, вместе с Евдокией Александровой, Екатериной Харитоновой, Александрой Коршуновой, Дарьей Родионовой, Лидией Грибакиной п Марией Папцерной обратилась к жителям Снегирева с 167


просьбой созвать общий сход, который бы поручился за коммунаров, ходатайствовал об их освобождении.
Сход состоялся 5 октября, когда коммунаров уже не было в живых. Об этом еще никто не знал. Ирина Лобза с Лидией Грибакиной должны были ехать с приговором села в Усть-Каменогорск. Все 230 домохозяев села Снегирева поставили под ним подпись! Это было прошение о помиловании, и его заставили подписать даже тех кержаков, которые запирали перед носом питерцев двери.
С лупой разбирала я этот документ, невразумительно составленный и записанный коряво, неразборчиво: «...прибывшие из Петрограда 1) Антон Осипов Лобза, 2) Андрей Егоров Харитонов, 3) Иван Нилов Александров, 4) Иван Осипов Панцерный, 5) Николай Васильев Коршунов, 6) Георгий Георгиев Родионов, 7) Василий Степанов Грибакин, что последния жили с... 1918 г. жили мирно и ни в чем предрассудительном замечены не были. Посоветовавшись между собой и с общего нашего согласия, постановили: выдать настоящий приговор, т. к. вышеупомянутые граждане прожили в нашем селе 1 год и 5 мес., занимались ремонтом сельскохозяйственных машин и орудий, и в отсутствие последних мастерская теперь заперта, а работы производить некому.
Помимо того не имели ничего предрассудительного, и против правительства ныне замечено не было.
К чему и подписуемся неграмотный Ив. Мих. Голок- тиопов (16 человек.— Авт.), за них, по их личной просьбе, и за себя расписались Сергей Мпкунин, Филипп Снегирев, Ив. Петров, Павел Снегирев, Л. Снегирев, Гавриил Снегирев, Захаров, Пантелеев... по чем свидетельствую своей подписью снегиревский сельский староста Снегирев».
С этим приговором коммунарки, собрав еды, отправились в уезд. Они долго блуждали по Усть-Каменогорску, но к генералу Веденину пробились — главному в уезде, чтобы испросить распоряжение освободить мужей из-под ареста.
168


— Тише жить нужно было! — пробурчал в приемной адъютант, но генерал-майору доложил.
Тот сказал просительницам так:
— До Усть-Каменогорска они не дошли, при попытке бежать были убиты арестованные, но ваши это мужья или нет, не знаю... Питерские коммунисты из Кондратьева у пас под стражей, можете передать что-то, если их зпаете. Судьбу партии из Снегирева велю узнать в ближайшее время. Вы ступайте назад, ступайте.
Он позвал адъютанта:
— Направить к месту происшествия помощника начальника уездной милиции Бузе и уездного врача Дмитриева.
Незачем было знать этим коммунисткам о его личном участии в расправе! Только утром он, генерал-майор Веденин, телеграфировал полковнику Караеву в Семипалатинск: «Батинский младший милиционер Решетников рапортом первого окт. Xs 63 доносит, что сопровождавшиеся им конвоем арестованные коммунисты-большевики агитаторы из Бухтармы мое распоряжение попытке разбежаться числе 28 уничтожены точка. Мной поручено производство Дознания происшествии начмилицпп...»
В такое время только и дел у меня, что с коммунистками объясняться! — бушевал он, выйдя из кабинета вслед за просительницами.— Так будет со всеми, пока не уничтожим полностью красную заразу!
Приехавшую следом жену Федора Михайлова уже не пустили к Веденину, без церемоний сообщили, что все Двадцать восемь убиты. Пелагее Тарасовой, приехавшей еще позже, сказали, что семипалатинское начальство отказало хоронить коммунистов-агитаторов. Пелагея оставила сынишку на невестку, ставшую, как и она, вдовой. Вернуться обратно она уже не смогла — навигация по Иртышу кончилась. Когда зимой в Усть-Каменогорск вернулась Советская власть, опа, работавшая в приюте швеей, па первом же большом собрании взяла слово и, рассказав о 169


Семянниковской коммуне и гибели двадцати восьми, спросила, кто может помочь похоронить их по-людски, как положено.
— После меня выступил докладчик,— рассказывала потом в Ленинграде Пелагея Тарасова,— и обратился к присутствующим с просьбой довести дело до конца. Было решено похоронить наших в братской могиле.
В Усть-Нарыме вырыли большую братскую могилу, в которой вместе с коммунарами решили похоронить десятки убитых в бою с колчаковцами партизан отряда Кирика, чтобы люди помнили всех, кто погиб за Советскую власть. Об этом сообщили в Снегирево, чтобы оповестили вдов по деревням.
Кто-то из них догнал траурную процессию па санях уже у Гусиной Пристани. И гробы для опознания открывали на том самом месте, где весной 1918 года семянниковцы разбивали первые палатки. Своих узнавали по метке на белье, по волосам, строили догадки, кто лежит еще. Большого труда стоило составить списки. Долгие годы они будут на обелисках неточными, в них попадут живые.
Что могли коммунарки сделать для погибших? Опи заказали молебен в Успенской церкви. На митинге в Усть- Нарыме выступила Пелагея Тарасова, сказала, что коммунары приехали на Алтай по призыву товарища Ленина. Вместе со всеми собравшимися на митинг вдовы пели революционные песни, не в силах уйти от холма с красной пятиконечной звездой. И еще спели на мотив «Вы жертвою пали в борьбе роковой» немудреный текст песни, сочиненной Полей Шляпниковой:
Далеко в Сибири, в алтайских горах,
Лежат недвижимо и тесно в горах, Вы, мертвые, спите. Не время вам спать! Свободу и честь вы должны добывать... Облитые кровью, омыты в слезах.
Вы вечно живые в наших сердцах!
Над могилой выступили командир полка красных гор- 170


пых орлов Никита Тимофеев и политработник полка Иван Задорожный, а также коммунар-обуховец Константин Михалкович. Они сказали прощальные слова товарищам по борьбе за Советскую власть в Рудном Алтае и произвели ружейные залпы.
В октябре 1959 года при огромном стечении народа ос- тапки коммунаров были перезахоронены в Болыпенарым- ском. Будущее Бухтарминское море должно было перекроить карту края: братская могила попадала в зону затопления.
Сегодня рядом с той братской могилой в Большена- рымском воздвигнут мемориальный комплекс памяти тех, кто погиб в Великую Отечественную войну. Вокруг поднялась березовая роща, посаженная пионерами.
Пионеры 2-й средней школы города Серебрянска ухаживают за обелиском с именами 28 питерских коммунаров, что сооружен у Старо-Александровки. Они установили крошечный памятный знак на месте гибели коммунаров. Теперь, с 1984 года, пионеры села Снегирева приняли под свою опеку новый памятник коммунарам, воздвигнутый работниками совхоза «Чапаевский» при участии невских машиностроителей. Вокруг посажены деревья, целая роща...
«В БЮРО РОССИЙСКОЙ коммунистической партии...»
В январе 1920 года вернулись из Усть-Нарыма на Бухтарму к своим семьям Лобза, Петрова, Шляпникова, Александрова и другие коммунарки. В начале весны они написали письмо «В Бюро Российской Коммунистической партии»: «Мы, жены расстрелянных колчаковцами, решили организовать у себя ячейку сочувствующих рабочей Коммунистической партии». Но недолго просуществовала эта ячейка. Без мужских рук не прожить было горожанкам с маленькими детьми в чужом селе. Жизнь тех лет была суровой и жестокой.
171


Разошлись, и по-разному сложились судьбы коммунарок и их семей. Но как свидетельствуют личные дела всех вдов, все они стали членами партии в двадцатые годы. Вера Авгурт устроилась работать на курсы пехотных командиров в Семипалатинске и вступила в партию в 1921 году. Большинство же коммунарок — в год ленинского призыва, в 1924 году.
Распродав остатки привезенных вещей, потянулись семьи без кормильцев в Петроград. Вот что рассказала мне о возвращении Наталья Ильинична Веселова:
— Как вскрылась весной река, взяла я детей, укутала — и на плот. Сначала поехали попрощаться с Мишей, знала я, что больше нам сюда не добраться. Столбик со звездочкой и именами — попрощались навсегда. «Не езди, Наташа, казаки утопят»,— говорили мне наши женщины. До Усть-Каменогорска добрались благополучно, а там встретили знакомого коммунара.
Пожили мы у него, тут еще подъехали — Мария Пан- церная, у нее на Бухтарме дочка родилась единственная, и бабушка Андрукович, она с мужем вдвоем ездила, а как убили его, все с нами была. В ноябре тронулись в Петроград. Советское начальство отправляло нас хорошо: тогда нельзя было провозить продукты, например соль, а нам сказали, чтобы брали все, что хотим. Я дом за пятьсот рублей продала, наполнила сундук на пять пудов. Только приехали в Питер и без денег, и без сундука. Ехали тем же путем, что обществом. Только туда с кроватями, стульями, швейными машинками. И вместе, не страшно. А тут — холод. После Омска буран такой начался, что паровоз наш с рельсов сошел. Нужно было все перегружать в другой состав. Грузила все я одна, бабушка с детьми сидела. В Тюмени поезд стал неожиданно отходить, я кинулась на последние ступеньки, а проводник меня столкнул, думал, безбилетная (что на дорогах делалось, не передать!). Сижу па рельсах, реву, подходят работники ГПУ.
172


«Снимите, говорю, с поезда старушку и детей малых, а то пропадут». После этого еще две недели ехали. Поезд идет, идет, остановится. Бегу вперед: «Долго стоять будем?» — «Долго, колеса все проверять будем...» Бабка моя плачет от холода: «Не могу больше». Побежала я по вагонам, кричу: «Люди, старуха замерзает, помогите!» Нашлись сердобольные, детишек моих подушками обложили, а бабушку Андрукович вынесли, ноги снегом оттерли и в тепло взяли...
А в Петрограде у нас никого родных. Поехали прямо па завод Ленина. Подъезжаем к проходной, и вдруг соседка моя выходит из дома, где столовая:
— Наташа, ты ведь в Сибирь уехала?
— Приехали вот, Мишу потеряли, жить где, не знаю.
Взяла она нас к себе в комнату, сын у нее в командировке был, детей отмыли. Потом в полуразрушенном заводском доме — полдома на дрова были разобраны — залатали окна и двери в одной комнате и зажили вчетвером: с нами Андрукович, потом она уехала к родным в деревню. Пошла я работать в больницу нянечкой, заражение крови перенесла, выжила. На фабрику «Рабочий» определилась — двадцать лет отработала там ткачихой, потом инструктором. II нет там для меня плохого человека — коллектив родной. И в войну, и в блокаду работала на фабрике. Моя фотография всегда висела на Доске почета. Медаль за труд доблестный получила. В партию вступила. Мише за меня не было бы стыдно.
Коммунарки старались быть достойными мужей. Приведу строчки из другой автобиографии — Евдокии Модестовны Александровой. Опа была заставской девчонкой, случай помог ей окончить четырехклассное городское училище. Ее родители работали на фабрике Паля (ныне имени Ногина), стоявшей па том же Шлиссельбургском тракте, что и Невский завод. Отцу по ошибке выдали зарплату в двойном размере. Он вернулся из дому, чтобы отдать кассиру лишнее, и хозяин, решив отметить честность, спро173


сил, какой on хочет награды. «Чтобы дочь Дуся учи- лась!» — ответил тот.
С будущим своим мужем Иваном Александровым она жила в одном дворе, но познакомилась случайно, когда он скрывался от охранки у друзей. Поженившись, они уехали в Николаев, где было отделение Невского завода. Там их застала империалистическая война. Когда на Бухтарме арестовывали коммунаров, ее Иван Нилович, работавший в мастерской, был в промасленном фартуке, рабочей одежде. Увидев его с казаками по бокам, заплакала: «Ванечка, мы больше не увидимся». Мужа она с большим трудом узнала по сапогу, который не смогли стащить каратели, и так горько плакала над тем гробом, что ее не могли увести люди.
А теперь строки из автобиографии: «... член ВКП(б) с 1920 г. 1 марта 1920 г. поступила в Бухтарминский вол- исполком в качестве делопроизводителя, работала по июнь 1924 г... Переведена в Бухтарминское земельное управление секретарем земельной комиссии до апреля 1926 г. В 1927 г. в октябре месяце выехала в Ленинград, обратилась в райком ВКП(б), который послал меня на работу в «Петрозавод». Работала станочницей... Депутат Калининского района Ленинграда 2, 3, 4-го созывов...» Такая светлая, ясная биография, обычная для коммунарок.
Все они вырастили детей. И в их судьбе главным событием станет Великая Отечественная война, каждому довелось защищать Родину. Выросли и воевали сыновья Михаила Шляпникова, бывшие на Бухтарме совсем маленькими. Воевали все сыновья Евдокимова, Петрова, Коршунова, Осипова, да что перечислять. Война вошла в жизнь всех оставшихся в живых коммунаров, и всегда в трудную минуту сказывалась закваска коммуны восемнадцатого года.


ПАМЯТНИК НА БУХТАРМЕ
СОВХОЗ «ЧАПАЕВСКИЙ»
Бухтарминское рукотворное море перекроило карту Рудного Алтая. Но судьба так распорядилась, что при этом сохранились места, связанные с Семянниковской коммуной.
И Снегирево, некогда волостное село, не перестраивалось. И если внимательно поискать на его окраине у горы, можно найтп проржавевшие колышки коммунарских палаток, в селе — деревья, возле которых была мастерская, клуб — бывшая Успенская церковь из могучих лиственниц, которых, кажется, не берет время, и школа в здании волостной управы, и за рощицей берег Бухтармы, где была переправа.
Участок коммуны остался по сей день нетронутым — разнотравье по пояс, с волнами ярко-красного горицвета. Нет пихт, нет фундамента первых домов — как найдешь в бурьяне, по есть оплывшие ямы землянок, есть лог за Старо-Александровской станицей, где коммунары погибли.
Сохранплпсь почти все деревни, где жили питерцы,— Тургусун, Быково, Богатыреве, Козлушка. И всюду еще есть люди, помнящие их живыми. Даже на отшибе в Бобровке, некогда занимавшей целиком от края до края живописнейшую долину в горах, несмотря на то что там осталось всего пять домов (пять крыш торчат над бело-зоп- тичным морем болиголова, по-местпому морковника), сразу отыскался Михаил Иванович Оконечппков, 1907 года рождения, хорошо знавший семью коммунара Душен- кова, прожившего в Бобровке и умершего там в 1947 году. Старик, не снимавший ватник и летом, выглядел на своем крылечке в тесном дворе довольно беспомощно, как в оса175


де у нахального и грозного «морковника», плотно окружавшего забор.
— Двести восемь домов было в нашей Бобровке перед сорок первым годом. Теперь пробовали распахать — одни камни от фундаментов, дом за домом стоял... Александра Михайловича Душенкова всякий знал в деревне — статный, красивый, с усами. Он был бригадиром в нашем первом колхозе «Восходящая звезда», объединявшем поначалу дворов тридцать. Рядом был еще «Горный орел», в тридцатом году их объединили, стал один колхоз «Пятилетка в четыре года».
Когда колхоз организовывали, все живое забрали. Началась зима, телята померзли, велели коров обратно по хлевам растаскивать. У Душенковых семья была большая, а хозяйство скромное. Одна корова, небольшая пасека, запашки в деревне у них не было, пахали в горах. Старшая дочь его здесь и замуж вышла. А самого, уже в годах, бык задавил: хотел доярок от него защитить у коровника, здесь и похоронен, но кладбище осинником заросло, не найти. Жена моя, Раиса, училась со всеми детьми Душенкова в школе. Места наши славились природой, больше ничем. Первый трактор дошел к нам после войны; наверное, Александр Михайлович, коммунар, уже его не застал, и свет с Тургусунской ГЭС дали только в 1953 году. Бригадир Душенков был культурный — питерский...
Совхоз «Чапаевский» был создан в 1957 году из семи слабых колхозов. На праздновании 25-летия совхоза его первый директор, проработавший в этой должности восемнадцать лет, В. А. Шелухин вспоминал:
— Мы возили сначала горючее па быках. При двух керосиновых лампах, набившись в тесную комнату, изучали основы агрономии. На СТЗ-ЗО работали при открытой кабине, делая после каждой борозды перетяжку. Ныне у нас сто двадцать тракторов, пятьдесят комбайнов «Нива», семьдесят автомобилей, приличный набор сельхозтехники.
176


Центральная усадьба совхоза — благоустроенный рабочий поселок, коттеджи на две семьи, паровое отопление, газ, канализация. В поселке есть СПТУ на четыреста учащихся, будущих механизаторов, детский сад, школа-десятилетка, амбулатория со скромным стационаром, магазины, почта, столовая и т. д. А в совхозном Доме культуры — светомузыка! Помню изумление ленинградской делегации, когда па празднике вдруг задвигался, ожил под гром современной музыки переливающимся светом и цветом задник сцены и начал свое выступление совхозный вокально-инструментальный ансамбль — лауреат конкурса самодеятельных ансамблей Казахстана. Сидевшая рядом старушка с невозмутимостью взирала на раскачивающегося в такт ударника в роскошном белом с блестками костюме. А в перерыве рассказала мне, как местная детвора в далекие годы заглядывала в трубу граммофона в надежде увидеть, кто там поет, и тень трубы от дрожания коптилки двигалась по крылу коммунарской палатки. События и люди на алтайской земле не мелькают, как в городе, здесь все помнится!
«Капитаны степных кораблей» — так каждую осень приветствуют комбайнеров пионеры, когда совхоз собирается в Доме культуры на праздник урожая. На сцепе перед пародом стоят украшенные широкими красными лентами герои жатвы комбайнеры А. Маусумбаев, И. Пантелеев, Г. Калинин, Ш. Абюров, В. Поползни и другие намолотившие до 10 тысяч центнеров зерна. Каждый праздник они поднимаются па эту сцепу то в одном, то в другом порядке.
— Обогнать Аукена?! Это уж как придется,— уклончиво ответил мпе в один из приездов в совхоз накануне сева Алексей Каптолпнскпй, товарищ Маусумбаева по первому звену комбайнеров с единым нарядом.
У каждого из них бывали и рекордные урожаи — 30 центнеров зерна с гектара, и 24,5 центнера, когда год выдавался очень засушливым.
Оба они не обойдены наградами. У Аукепа — ордена
177


Ленина, Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции, все медали ВДНХ. Дома он рассказывал, как казахские хлеборобы ездили в Москву, были гостями космонавтов в Звездном городке.
Дома у Аукена так чисто, что обувь не нужна. Его жена Кайнижамал, Катя, наливает в большие красные пиалы чай с топленым молоком, как положено по этикету, неполно. И за этим особенным чаем каждый приезд ленинградцы допоздна засиживаются у Маусумбаевых.
В самый первый раз я пришла в этот дом не к Аукену и Кате, а к их старшей дочке Гульмире, которая тогда была старшеклассницей и, как директор школьного музея В. И. Ленина, знакомила нас с его экспонатами. Ребята раздобыли фотокопии документов о Ленине из музеев Москвы, Ленинграда, Ульяновска, из Британского музея Лондона, пз Франции. Мы передали ребятам подарок от народного музея объединения «Невский завод» имени Лепина — альбом с фотографиями коммунаров-семянников- цев. В Книгу почета в ленинские дни каждый год заносят имена лучших школьников. В наш приезд в 1978 году Гульмира как раз была лауреатом Ленинского дня. С тех пор она окончила десятилетку, работала после медучилп- ща медсестрой, вышла замуж, родила Кате и Аукену двоих внуков... Лауреатом Ленинского дня не раз была и ее сестра Гульнара, тогда худенькая девочка с аккуратпыми косами, необычайно серьезно относившаяся ко всем поручениям.
Теперь она окончила пединститут в Усть-Каменогорске, преподает немецкий язык в школе в Большенарым- ском. Аукен Курмангазиевич гордится грамотными дочками. Сам он смог окончить только четыре класса — нужно было работать.
Среди ветеранов совхоза и А. Е. Кантолпнский. Те, кого они с Маусумбаевым учили,— бригадир полеводов Владимир Лаптев, Иван Минин, Николай Шнайдер и другие — уже сами стали рекордсменами в сборе зерна.
178


С восемьдесят пятого года на бригадный подряд перевели все полеводческие бригады. В лучшей — почетный член — председатель Семянниковской коммуны Александр Борисович Петров...
Каждый год в канун сева к памятнику коммунарам стекаются сотни людей, в торжественной обстановке звучат слова «Клятвы бригадиров»: «Здесь, на священном месте, у памятника вам, дорогие нашим сердцам коммуна- ры-семянниковцы, отдавшие свои жизни за народное счастье, мы, бригадиры тракторно-полеводческих бригад, звеньевые подрядных коллективов, представители механизаторов совхозов, райсельхозтехники, от имени всех землеробов района КЛЯНЕМСЯ:
беззаветно любить эту политую вашей кровью землю, продолжать и приумножать начатое вами на заре Советской власти великое дело по вовлечению и использованию на благо народа пахотнопригодных угодий нашего края...
Светлой памятью коммунаров клянемся повышать культуру земледелия, дисциплину производства и труда — КЛЯНЕМСЯ!»
СНЕГИРЕВСКАЯ ШКОЛА
В волостном Снегиреве была одна из самых старых школ Бухтарминского края. Она была открыта как церковноприходская в 1882 году и ютилась в одной комнатке, а после революции заняла длинное одноэтажное здание волостного управления в самом центре села. Волостной центр перевели в Зыряновск, и некогда большое богатое село утратило свое значение.
Когда в 1978 году мы впервые приехали в снегирев- скую школу на голубеньком рафике, по радиатору которого была протянута кумачовая лепта с надписью: «Привет ленинградцам, потомкам коммунаров!», в помещении, служащем и коридором, и залом, тесно уставленном стульями и табуретками, принесенными нз дому, ждали люди 179


всех возрастов: старики в ушанках с торчащими завязками, бабки, облепленные внуками, пионеры в белых рубашках, их родители. И первое, о чем спросила нас худенькая бойкая старушка:
— Вы чьи ж внуки будете?
Старые люди собрались поглядеть на детей и внуков коммунаров.
С постройкой поселка в селе осталась небольшая ферма. Механизаторы переехали на центральную усадьбу, дети после восьмого класса уезжали туда в школу-пнтернат или СПТУ учиться на механизаторов. Мало кто из них возвращался после окончания обратно в неперспективное, хиреющее село. Еще в 1985 году в Снегиревской восьмилетке училось около шестидесяти ребят во всех классах, в 1988 году не набралось и тридцати.
В пионерской комнате школы мне показали альбом славы села. На фотографиях — новые поколения снегирев- цев. Вот на портрете Семен Спиридонович Поползин — участник революционных преобразований села, коммунист, участник Великой Отечественной войны, кавалер медалей «За отвагу» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Рядом его дочь Анна, получившая здесь образование, ставшая директором родной школы. Она сменила на этом посту Марию Антоновну Косинскую (Афанасьеву) — старшую дочь погибшего коммунара.
Я разыскала Марию Антоновну в Усть-Каменогорске. Худая, с короткой стрижкой, она смотрела прямо и строго, не терпела обывательских разговоров. Старость четче обозначила ее фанатичную требовательность к себе и окружающим. Всюду в комнате книги, тетради, письма учеников, хотя Мария Антоновна была на пенсии, как и две ее сестры помладше. Обе они — Софья и Виктория — обращались к пей на «вы», как к матери, к старшей. А потом, когда они уехали, мы остались с ней вдвоем. Было уже за полночь, в окно падал свет от уличного фонаря, а Мария Антоновна вспоминала прожитую на Рудном Алтае жизнь:
180


— До отъезда из Петрограда я окончила два класса заводской школы Невского завода. Когда остались без отца, нас было шестеро, младшего, Борю, мама родила весной 1920 года. Секретарем в сельсовете тогда работала Евдокия Модестовна Александрова, она записывала Борю.
Жизнь на Бухтарме долго была тревожной. Помню, еще в 1925 году убили председателя волости и секретаря парторганизации Ивана Кузьмича Петрова. Когда в 1928 году объявили, что в селе организуется артель, в нее вошли четырнадцать семей бедняков, мы, Косинские,— первые. Потом появились у нас две лошади, на них тоже начисляли в артели трудодни. Жили тяжело, ни соли, ни спичек. Долго не могли подняться. В 1932 году начала учительствовать в селе,'поступила заочно в педагогическое училище Усть-Каменогорска, окончила его в 1938 году уже директором школы.
Перед войной школа моя стала семилетней, в ней училось двести восемьдесят ребят, не все снегиревские, приходили еще из Пролетарки. Сорок лет проработала я в снегиревской школе. Горжусь, что многих выучила грамоте. Когда ездила потом из города на могилу матери, обязательно встречала своих бывших учеников. Отец, расписываясь, ставпл крест, мне довелось учпть грамоте не одно поколение снегиревцев. И Аню Поползину, будущего директора.
К приезду гостей из Ленинграда снегиревскпе ребята устроили выставку своих поделок, подготовили концерт. Мальчик в пионерском галстуке, весь в веснушках читал: «Я русский человек, сын своего народа. Я с гордостью гляжу на родину свою...» А первоклассник в национальном казахском костюме, с большими черными глазами и густой челкой прочел: «Храбрый мальчик Балатбек — настоящий человек...» И с этпми, и с другими школьниками Снегирева нам удалось познакомиться ближе, когда мы принимали их в Ленинграде.
<81


Задумав поехать в гости к невским машиностроителям, они заработали часть денег на полях, остальные средства на поездку выделил совхоз. Списались снегиревцы с комитетом комсомола объединения, подготовились и прилетели прямым рейсом Усть-Каменогорск—Ленинград. Было это в конце июля. Среди пассажиров лайнера они выделялись не только своим стойким загаром и тем, что держались друг друга, но общим выражением глаз: сияюще счастливым. Исполнилась мечта увидеть Ленинград!
Навсегда запомнился маленьким снегиревцам день 22 июня, который они провели с пионерами лагеря объединения под Ленинградом, во Всеволожске. Они стояли в красных пилотках на общелагерной линейке и на митинге в «Юном ленинце», где выступили заводские ветераны войны, потом — на возложении венка славы у «Разорванного кольца» на берегу Ладожского озера. В дни блокады по льду озера под обстрелом везли на грузовых машинах хлеб для северной столицы, обратным рейсом вывозили женщин и детей. И ребята из далекого села с Бухтармы пели вместе с ленинградцами песню военных лет: «...недаром Ладога родная Дорогой жизни названа!» На мысе Осино- вец, в музее под открытым небом, в котором оставлены па вечное хранение орудия, самолеты, грузовики, участвовавшие в легендарных переправах, снегиревцы ощупывали каждую реликвию войны, фотографировались возле них, чтобы показать в родном селе. И* еще крепче становилась их мечта — создать в своей школе музей Семянниковской коммуны.
С развитием животноводства в совхозе Снегиреву предстоит новая жизнь. Ее участниками должны быть паши друзья-пионеры, с которыми фотографировались на память делегаты Невского завода на старом школьном крыльце. На всех снимках среди ребят директор школы Вера Григорьевна Виштартас, коренная сибирячка, за долгие годы общения с ребятами привыкшая говорить четко, хорошо поставленным голосом, держать голову вы182


соко. Сельская учительница всегда на виду. Она привыкла жить открыто, честно, этому учит детей, трогательно преданных снегиревской школе-восьмилетке.
О будущем села рассказывали мне главный инженер совхоза В. А. Логвинов и парторг А. С. Дементьев. Мы стояли на пригорке возле скромного старинного кладбища Снегирева. Дорога огибала его, шла по улицам села, ровным ковром зеленела трава вокруг школы и стоявшего перед нею здания клуба, с купола которого давно снят крест. Чапаевцы верят, что изменится облик старого села, когда здесь вырастет современная ферма, будет решена проблема с кадрами. А пока в 1990 году планируется строительство нового клуба, спорткомплекса и музея коммуны.
Удивительное дело: в далеком Восточном Казахстане, где были на Бухтарме коммуны, хорошо помнят питерских рабочих, приехавших туда весной 1918 года и погибших от рук колчаковцев осенью 1919 года. И дело не в том, что приехали они с берегов Невы, из Петрограда,— к тому времени там выросли деревни российских переселенцев. И не в том, что их расстреляли — сколько братских могил с гражданской войны осталось на алтайской земле, сколько памятных обелисков выросло как дань всем погибшим односельчанам на фронтах Великой Отечественной!..
Дело в той красоте и правоте дела, с которым на ту землю впервые приехали рабочие. Они привезли из революционного Петрограда прекрасную мечту работать сообща, они были умельцами на все руки. И сами они были прекрасны и необычны: в бушлатах, с книгами, грамотные, мастеровые. Коммунары привезли на Бухтарму пдею всеобщем свободы п равенства, коммунистического труда. Они действительно были первыми посланцами Революции па Бухтарме. Встреча с такими людьми должна была остаться в памяти навсегда и не могла пе передаваться пз поколения в поколение
1S3


ПАМЯТНИК НА БУХТАРМЕ
Может быть, в истории где-то и найдется такой поразительный факт, когда одним и тем же погибшим людям, похороненным в братской могиле, столько раз будут сооружаться памятники с полным поименным списком. Но меня очень трогает эта многократная дань, стремление жителей Рудного Алтая, людей разных поколений, возвеличить пионеров новой жизни в их краю, какими остались здесь в памяти питерские коммунары.
Первый обелиск двадцати восьми коммунарам, если помните, был поставлен на братской могиле в Усть-Нарыме, куда в январе 1920 года перевезли с места расправы останки коммунаров и похоронили с партизанами, погибшими в боях с колчаковцами. На скромную пирамиду с красной звездой прикрепили доску с именами, которые назвали вдовы.
С созданием водохранилища братскую могилу перенесли в Большенарымское. По сторонам выбеленной пирамиды написаны имена погибших и посвящения: «Вечная слава героям, павшим в борьбе за власть Советов в 1919— 1920 гг., Семянниковской и Обуховской коммун и красным партизанам Больше-Нарымского района». И еще: «Вы отдали все, что смогли, за парод, за жизнь его и свободу! Вам вечным памятником будут великие дела живых!»
В начале мая 1983 года мы ехали в Большенарымское из Чапаева уже двумя машинами, в одной из них с нами сидела приглашенная из Зыряновска Александра Федоровна Бугаева (Евдокимова). Она то и дело поправляла гребнем короткие волосы, повторяя, что по нездоровью лет двадцать не могла сюда попасть. К белому обелиску она шла медленно, шепча мне, что вот довелось ей попрощаться с отцом и братом. Мы шли с ней по широкой аллее мимо по-весеннему прекрасных молодых деревьев, высоких, ухоженных. И слева от бывшего прежде одиноким обелиска за эти годы сооружен мемориальный комплекс в 184


честь большенарымцев, погибших в годы войны, с гранитной стеной и крупным силуэтом скорбящей казахской матери, очень современный и неожиданный в скромном, со множеством старых мазанок поселке.
Обратно мы снова ехали вдоль берега моря. У причала стоял белый катер. Низкое красноватое солнце освещало как бы потяжелевшую к вечеру, спокойную воду. Резко темнела часть берега, откуда уже отступило море, так заметно мелеющее. Еще пять лет назад оно почти подступало к дороге, к домикам Приморского. Я смотрела на завораживающую гладь огромной чаши воды в обрамлении гор и думала об ответственности людей не только перед природой, но и перед каждым фактом истории.
Бухтарминскому морю четверть века. В 1964 году Ольга Берггольц писала: «В дни пуска первого агрегата Бух- тарминской ГЭС на катере «Академик Графтио» мы прошли по Бухтарминскому морю над Первороссийском, и над Вторым Российским обществом землеробов-коммунистов, и над коммуной «Солнце»... Берггольц представила собирательный образ коммуны первороссиян: «Как некий град Китеж он ушел под воду — на дно огромного и прекрасного моря при Бухтарминской гидроэлектростанции. И погрузили его на дно сами первороссияне и их дети и навсегда сохранили в сердце пламенный и трагический облик этого удивительного поселения». Красив образ, созданный поэтом.
Но жизнь, как всегда, богаче литературных образов, она не терпит приблизительности, неточности. Действительно, вон зеленеет макушечка острова, бывшая четверть века назад сопкой на Гусиной Пристани. Будь она побольше, наверняка назвали бы ее люди именем Никиты Тимофеева, командира 1-го Алтайского полка красных горных орлов. Здесь он начал формировать свой полк, выдворивший белогвардейские банды за пределы страны, здесь погиб в 1920 году. В Рудном Алтае его имя ныне присвоено селу и колхозу. В 1988 году на месте его гибе185


ли поставлен памятник. Нет и Кондратьевки, в которой жили коммунары-обуховцы. В совхозе «Первороссийский» на центральной усадьбе перед правлением также установлен скромный обелиск со словами посвящения и списком двадцати восьми коммунаров.
Все остальные места, связанные с питерскими коммунарами, не только не исчезли с лица земли с рождением Бухтарминского моря, но активно посещаются. Даже на месте расстрела в Атаманьем логу среди высокой травы заметен ярко-желтый столбик, на котором красной краской сделана надпись о том, что здесь погибли питерские коммунары, посланцы Ильича.
Склоны лога теперь почти пологи. Но его объезжают стороной, и желтый яркий столбик у входа в лощину как охранительный знак случайным путникам, что завернут сюда, в это тревожное, печальное место. Столбик поставили красные следопыты 2-й средней школы города Сереб- рянска. Приезжая километров за десять, они же ухаживают за памятником двадцати восьми коммунарам на большаке у Старо-Александровки. Той последней станицы, откуда каратели повели их на расстрел. От нее до лога было километров семь. Унылая, раскисшая октябрьская дорога... Семьдесят лет назад здесь шли коммунары, понукаемые с коней казаками, опираясь на палки, увязая в грязи. И так же безлюдны были вокруг теснящиеся сопки.
Здания Старо-Александровки у дороги напротив памятника новые, крепкие. Ограда памятника почти у асфальта. На той стороне обелиска, что смотрит на шоссе,— список погибших коммунаров, внизу подпись: «От жителей города Серебрянска».
Первый список погибших коммунаров 1920 года уточнял в 1934 году с группой коммунаров, приглашенных па вечер воспоминаний на Невский завод, Александр Дым- шиц. Тогда вокруг литератора сидели Ирина и Дмитрий Лобза, Евдокия Александрова, Клавдия и Максим Тимо186


феевы, Ядвига Савицкая. Тогда еще не были известны документы колчаковской милиции, где каждый из двадцати восьми расписался под своим смертным приговором.
Тогдашний директор совхоза «Чапаевскпй» Георгий Яковлевич Хмылев обратил открытие монумента коммунарам у Снегирева в торжественный праздник.
История монумента такова. В 1978 году мы привезли из Ленинграда белую мраморную плиту, где золотом написаны были слова посвящения: «Светлой памяти наших товарищей, основателей коммуны на Бухтарме в 1918 году, погибших от рук белоказаков. Коллектив ПО «Невский завод» имени В. И. Ленина, чтобы эту плиту чапаев- цы укрепили на любом памятном здании по своему усмотрению. Г. Я. Хмылев сразу же сказал:
— Памятник всем совхозом будем ставить.
И ведь исполнили обещанное — не прошло и пяти лет, как соорудили памятник, хоть не так-то просто на Бухтарме было осуществить задуманное. Мы были свидетелями, как на площадке шли работы днем и ночью, но начались метели, и автоинспекция не разрешила перевозить через перевалы громоздкие бетонные детали, которые можно было транспортировать только на машинах с прицепом. Уже после праздника урожая мы, посланцы Невского завода, пришли на площадку, покрытую мраморной крошкой. Крупными хлопьями падал снег, заметая ящики с барельефами, отлитыми из бетона (заглянув в нетерпении, увидели, что усть-каменогорские скульпторы изобразили анфас три лица — в буденовке, кепке и девушку в косынке). А весной в Ленинград на Невский завод имени В. И. Ленина пришла телеграмма от чапаевцев с приглашением на открытие памятника, которое состоится 30 апреля 1983 года.
Потом я спрошу директора, почему именно это число, он ответит убежденно:
187


— Хотел, чтоб люди запомнили этот день — перед Первомаем, перед севом.
Высоко поднимаются в небо бетонные руки, бережно держащие колос в ладонях, они не просто держат, но поднимают его ввысь! Скрепляет эти две бетонные колонны большая плита с рельефами лиц людей восемнадцатого года, какими их представляют сегодня наши современники: мужественными, волевыми, возвышенными, смело глядящими в будущее. По сторонам маршевой лестницы провисают черные мощные цепи, выкованные кузнецами Невского завода. Между мраморными плитами на площадке — чаша для Вечного огня. Далеко с дороги видны красные транспаранты на воткнутых в землю шестах по сторонам памятника. На одном: «Память о Семянниковской коммуне будет жить в веках!», на другом: «Дружбе чапа- евцев и невских машиностроителей крепнуть!»
На крытом грузовике уже привезли длинные лавки, аппаратуру, микрофон — заканчивались приготовления к празднику. Когда мы подъехали, все пространство от дороги до памятника было уже занято людьми, укрывшимися под зонтами, под раскинутой над головой пленкой. В сторонке — построившиеся пионеры с красными флажками в руках, в парадной форме и красных пилотках. Рядом с ними артистки — пожилые женщины из Крестовки, ждущие выступления, в ярких, цветастых, как теперь говорят, многослойных нарядах. Длинные широкие юбки до пят, присборенные наверху кофты, подхваченные широкими старинными поясами, на шее рядки стеклянных бус, на голове под платком высится традиционная шамшура, обод, перевитый тканью. Чтобы соорудить такой наряд, привычный еще во времена коммунаров, пришлось предпринять настоящую фольклорную экспедицию по родной деревне. Были вскрыты все сундуки, и все равно они с азартом показывали нам на костюмах, что пришлось докупать и дошивать, а не так просто «набрать товару» подходящего. Самой старшей из артисток семьдесят три года, то есть когда 188


здесь были коммунары, она была маленькой девочкой. А готовился фольклорный ансамбль исполнить после митинга плач по погибшим героям гражданской войны.
На расставленных лавках перед памятником сидели, укрывшись кто чем от назойливого дождика, старики. Они смолили папироски, между ними сновала малышня, радующаяся сборищу, дождику, вообще жизни. Невидный старичок в фуражке с зеленым околышком, работавший в лесхозе в Быкове, С. Ф. Малушко приехал на Бухтарму четверть века назад. Он так был потрясен подвигом коммунаров, что порывался прочесть собственные стихи, им посвященные. От группы к группе переходил в поисках знакомых сын коммунара-обуховца Иван Федорович Иванов. Жил он в избушке в Лесной Пристани, деревушке, прилепившейся к лесистой скале под Зыряновском. Возле его дома росли старинные, в два обхвата, деревья, не утратившие стройности за прошедшие столетия. Иванов вырос здесь, занимался сплавом леса...
— Косинского-то Антона на мраморе мы не нашли,— с этими словами подошли к нам две женщины в платочках. — Снегиревские мы, у нас знали и любили эту семью. Здесь и сама похоронена,— показывали они на небольшой косогор за памятником, где между черемухой голубели кресты.— У старшей дочери их, Марии Антоновны, все учились, потом она не раз приезжала из Усть-Каменогорска: оставит внизу на дороге такси, а сама к родным могилам. Вот не дожила до радости увидеть такой памятник отцу!
— Спасибо вам, ленинградцам, что дождь привезли,— подходили знакомиться другие.— Теперь можно и сев начинать!
Открывая митинг, первый секретарь Зыряновского райкома партии Геннадий Федорович Сороковых заверил представителей производственного объединения, что дело коммунаров продолжается на этой земле достойно: совхоз «Чапаевский» — один из лучших в области.
Вместе с секретарем райкома право открыть памят189


ник — снять покрывало — было предоставлено от невских машиностроителей Герою Социалистического Труда Ю. А. Мартьянову и одному из лучших механизаторов совхоза «Чапаевский», А. А. Снегиреву, представителю большой уважаемой семьи села Снегирева. Звучит гимн, умноженный эхом в горах. Ученики Чапаевского СПТУ, будущие механизаторы, во время митинга они также стояли в почетном карауле у мраморных плит памятника — клянутся с честью нести эстафету землеробов-коммунистов.
После минуты молчания началось возложение венков. И странное дело: никто не торопился, несмотря на дождь, выполнить весь ритуал праздника. Люди вставали на бетонную дорожку, поднимались по ступеням, клали цветы, склоняя голову перед памятником и мраморными плитами. На одной плите — посвящение от работников Невского завода имени В. И. Ленина, на другой — список погибших, исправленный после долгого изучения архивных материалов.
От невских машиностроителей на митинге выступил 10. А. Мартьянов:
— Семянниковский завод всегда был славен революционными традициями. На нем работал Иван Бабушкин, к рабочим-семянниковцам обращена самая первая прокламация Ленина. По гудку нашего завода частенько начинал забастовки рабочий Петроград. Коммунары, приехавшие сюда с нашего завода весной восемнадцатого года, были первыми посланцами Октябрьской революции на Бухтарме. Трагической оказалась их судьба, каждое имя достойно светлой памяти. Сегодня мы приехали на Бухтарму, чтобы на открытии памятника нашим коммунарам сказать, что за годы Советской власти наш Невский завод имени Ленина, бывший Семянниковский, вырос в мощное объединение — со своим институтом и заводом-филиалом, что объединение — пионер и флагман отечественного газотур- бостроепия, о делах которого ныне знает вся страна.
190


Благодарил Юрий Мартьянов чапаевцев за отличный памятник, желал успешной посевной, а с трассы уже сворачивали три бегуна с горящим факелом. Вечный огонь был зажжен в школьном музее В. И. Ленина в Чапаеве. Взметнулось пламя над горелкой. И все ступени мемориала — от края до края — заполнили участники сводного хора чапаевцев, исполнившие реквием.
И вдруг дождь кончился. Сразу прояснилось. Директор совхоза счастливо, по-детски широко заулыбался, глядя поверх зазеленевших вдруг резко под лучами выглянувшего солнца гор. У памятника коммунарам на Бухтарме горел Вечный огонь.
Памятник на Бухтарме сразу активпо вошел в жизнь края. Уже вскоре после открытия в Ленинград пришло письмо из Зыряновска от А. Ф. Евдокимовой, в котором дочь коммунара писала, что она участвовала в марше мира с комсомольцами и первый митинг марша проходил у памятника коммунарам-семянниковцам, что теперь возле него проходят также пионерские линейки, комсомольские слеты, что к нему приезжают молодожены возложить цветы. В Зыряновском районе был учрежден приз за высокую культуру земледелия — модель памятника коммунарам на Бухтарме. Первым его завоевал совхоз «Чапаевский».
Всякий раз, приезжая в «совхоз-побратим, посланцы невских машиностроителей отмечают теперь, что памятник, выросший на развилке дорог — шоссейной, идущей на мост Коммунаров через Бухтарму, н снегиревской,— не просто вписался в пейзаж, но и организовал его по-новому. Работники совхоза высадили за ним стеной ели и рябины. И каждую весну по всей долине, над горами, над Бухтар- мой разносятся слова:
— Памятью коммунаров торжественно обещаем...


СОДЕРЖАНИЕ
«ПОЧИН ПРЕКРАСНЫЙ...» Вместо предисловия .... 3
«УСПЕТЬ К СЕВУ!» 6
ПЕТРОВ 31
В КРАЙ БЕЛЫХ ВОД 68
ТРУДНОЕ ВРЕМЯ 109
«ПРОЩАЙТЕ, ТОВАРИЩИ!» 131
ЗА ДЕЛО ОТЦОВ! 155
ПАМЯТНИК НА БУХТАРМЕ 175
Инесса Ивановна Ломакина ПАМЯТНИК НА БУХТАРМЕ
Заведующий редакцией А. И. Котеленец Редактор М. Л. Романова Младший редактор С. В. Вершинская Художник В. И. Андреев Художественный редактор О. Н. Зайцева Технический редактор И. Л. Золотарева
ИБ № 7156
Сдано в набор 08.02.89. Подписано в печать 06.06.89. А04839. Формат 70Х108!Л?. Бумага типографская Л» 1. Гарнитура «.Обыкновенная новая». Печать высокая. Усл. псч. л. 9,10. Усл. кр.-отт. 10,33. Уч.-изд. л. 9,48.
Тираж 50 тыс. экз. Заказ АО 2000. Цена 45 коп.
Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Ордена Трудового Красного Знамени типография изд-ва «Звезда». 614600, г. Пермь, ГСП-131, ул. Дружбы, 34.


Правление 2-го Российского общества землеробов-коммунистов. Слева направо стоят: Викторов, Гебель, Власов, Стефановский. Сидят: Пешехонов, Михайлов, Петров, Богданов, Митрофанов


Председатель коммуны Александр Борисович Петров с женой Верой Николаевной. 1914 г.


Дмитрий Лобза — председатель комсомольской ячейки. 1919 г.
Братья Душенковы (слева направо): Осип, Иван, Александр, Василий. 1910 г.


Семья Г. Авгурта.
1916 г.


Иван Панцерный


Михаил Веселов.
1917 г.
Наталья Веселова.
1921 г.


Бруно Гебель с семьей.
1928 г.
Иван Еомолаевич Шляпников


Михаил Шляпников с сыном


Иван Александров.
1917 г.
Евдокия Александрова.
1931 г.
Константин Ловчиновский.
1917 г.


Андрей Харитонов с женой


Семья Евдокимовых.
1911 г.


Строительство первого дома.
Июнь 1918 г.


Семья Корольковых


В. Н. Петрова у могилы коммунаров.
1956 г.


Пионеры села Снегирева в гостях у невских машиностроителей


Мост Коммунаров
Директор совхоза «Чапаевский» Г. Я. Хмылев вручает передовым производствепникам приз имени Семянниковской коммуны


2-oe
0MECT3G ЗТЗСгрОК’П
КОЮУГ.КСТСЭЪ.
въ гху^гст isoxs иа2-:у-хзтчо.
• Марта 1916 года
г
г.Петрограда.
ДОВЕРЕННОСТЬ.
Настолдгха доверяема оолучать модаемшл деньга до SO рубле! /пятьдесять рубле!/ на члена,»а .обае! cyirri 2.500 рубле! /две тысяча пять сота рубле!/, членами 3-го Обцества Землеробовь Комнуалстовь отьевнаюмжха за Томскую губ. /Сабврь/, ассагноваманя Переселеическикь Управляй1емь пре Хаваете'отв! Землед1л1я /Морская,42/,
ва комму яле тмческядь началаха Председателю О>ва Александру Борасовачу ПИРОВУ.
да чека удостоверяема а смдетельствутгъ собственно ручммма додпасяма а печатью Эамодохаго Комитета.-


ПОЛИТИЗДАТ