/
Author: Костюхин Е.А.
Tags: художественная литература фольклор собрание сочинений историческая литература
ISBN: 5-270-00128-4
Year: 1988
Text
ПРИКЛЮЧЕНИЯ
СЛАВЯНСКИХ
ВИТЯЗЕЙ
*4
ПРИКЛЮЧЕНИЯ
СЛАВЯНСКИХ
ВИТЯЗЕЙ
**г
hteba^vw,
Из русской беллетристики XVIII века
МОСКВА
«СОВРЕМЕННИК»
1988
ББК84Р1
П75
Художник Bj С. Комаров
Составитель, автор вступительной статьи и примечаний Е. А. Костюхин
Рецензент кандидат исторических наук Е. А. Бондарева
П75 Приключения славянских витязей: Из русской беллетристики XVIII века/Сост., авт. вступ. статьи и при- меч. Е. А. Костюхин; Худож. В. С. Комаров.— М.: Современник, 1988.— 493 с., ил.
Сборник объединяет популярные в конце XVI II века произведения М. Чулкова, В. Лёвшина, М. Попова — представителей демократической литературы, далекой от господствовавшего в то время классицизма, опирающейся на традиции русского и западноевропейского фольклора, новеллистики Возрождения, на легенды и подлинные факты русской истории. Эта литература, несмотря на присущую ей сказочность, отражала народное сознание, она стояла у истоков исторической прозы XIX века.
п 4702010100—261 30_88 ББК84Р1
М106(03)—88
ISBN 5—270—00128—4
© Издательство «Современник», 1988, составление, вступительная статья, примечания, оформление.
ШЖ нтерес к истории — одна из определяющих черт русской литера- * * туры с момента ее возникновения. Древняя русская литература не признавала вымысла — она говорила только о реальном, о случившемся. Центральным произведением нашей древней литературы была летопись. Отвечая потребностям национального самосознания, летопись являлась одновременно чтением душеполезным: ведь те или иные события происходят не сами по себе, а «по воле господней». Вчитываясь и вдумываясь в повести минувших лет, человек Древней Руси стремился постичь «промысел божий». Так прошлое освящалось религиозным авторитетом, не позволявшим что-либо примышлять.
То, что древняя русская литература не признавала вымысла, не означает, что его там не было. Так, например, в XV веке написано «Сказание о Вавилоне-граде», где история добывания царских «знамений» рассказана в духе народной сказки: трем удальцам нужно проникнуть в мертвый город, перелезая через спящего сказочного змея. Хотя это повествование и было занимательным, оно воспринималось тоже как правда и стало легендой, занявшей заметное место в русской политической истории.
От средневекового «историзма» русская литература начинает освобождаться в XVII веке, когда в нее широко проникает вымысел. Складывающаяся русская беллетристика порывает связи с конкретными историческими событиями. Становлению новой литературы немало помогли рыцарские романы.
Рыцарский роман имел в Европе многовековую историю и не однажды менял свой облик. Средневековые романы Круглого Стола и им подобные были существенно переработаны в эпоху Возрождения, когда итальянские поэты Боярдо и Ариосто создали героико-романический эпос, окончательно уведя рыцарей в мир сказки. Головоломный каскад приключений создавал впечатление жизни яркой и хаотичной. В то же
5
время рыцарский мир, ушедший уже в прошлое, был окутан дымкой легкой иронии, не позволявшей относиться к героической старине вполне серьезно: прошлым любуются, по оно не давит своим авторитетом, и с ним можно весело поиграть. На исходе эпохи Возрождения рыцарский роман становится достоянием среднего и низшего сословий и так называемых «народных книг». Не кодекс рыцарской чести и не стоявшая за ним культура, а невероятные приключения составляли содержание этих романов.
Восходящие в большинстве своем как раз к западноевропейским «народным книгам», русские рыцарские романы XVII — начала XVIII веков также рисовали мир, достойный удивления. Герои искали подвигов, сражались с чудовищами, освобождали плененных красавиц и в конце концов женились на царевнах и королевнах. Таковы Еруслан Лазаревич и Бова Королевич, а позже и другие рыцари, знатные шляхтичи Долторн и Франциль Венециан, популярные у читателей XVIII века. Никогда не унывающие и не проигрывающие, похожие на героев сказок, славные заморские рыцари понравились народу и ушли в русский фольклор. И хотя в этих романах рыцарь европейского склада стал похож на русского витязя, с русской почвой и русской историей он не связан. Мир древнерусского рыцарского романа — это мир сказки, не имеющий опоры в реальности. Итак, история и беллетристика разошлись: призванная не поучать, а доставлять удовольствие, беллетристика сторонится поначалу истории, не допускающей легкого к себе отношения. Положение меняется во второй половине XVIII века, когда в поисках сюжетного материала беллетристика останавливает взгляд на историческом прошлом. Однако в русской прозе XVIII века прошлое было также трансформировано по законам авантюрно-рыцарского романа.
К тому времени в Западной Европе старинная рыцарская тематика окончательно стала достоянием расхожей беллетристики. Издаваемые во Франции и в Германии «библиотеки романов» на новый лад перекраивали ставшие каноническими ситуации классического рыцарского романа и итальянских поэм эпохи Возрождения. Щедрое нагромождение приключений делается самоцелью, за мелькающими поединками теряются сами рыцари — все они на одно лицо (а чаще и лица не имеют: о них положительно невозможно сказать что-нибудь определенное). Повествования о рыцарях нового образца впитывают не только привычные мотивы европейских волшебных сказок, но и сказок восточных. Европа увлечена «Тысяча и одной ночью» и ее литературными подобиями — «Тысяча и одним днем» и «Тысяча и одним часом». Появляются многочисленные «сказки о феях», также эксплуатируемые рыцарским романом XVIII века.
Причудливые и совершенно невероятные по содержанию авантюрнорыцарские повествования переводились на русский язык и нашли
6
своего благодарного читателя. По их шаблону создаются и оригинальные русские волшебно-рыцарские романы (точнее называ+ь их повестями), принадлежащие Михаилу Чулкову, Михаилу Попову и Василию Лёв- шину. Действие в них отнесено к славянской древности — временам, предшествовавшим принятию христианства.
Благодарный читатель, потреблявший авантюрно-рыцарские повести, не руководствовался высокими целями — он видел в литературе прежде всего веселое препровождение времени, волшебно-рыцарский роман читался в самых разных слоях русского общества, без каких- либо социальных ограничений. Ясно, что культурной элите, дворянской интеллигенции эта литература не принадлежала, но ее охотно читали не одни купцы и ремесленники, а вообще грамотные люди, в том числе и дворяне, особенно провинциальные. Это, конечно, не литературный Парнас, не литература передовой общественной мысли, а литература массовая, беллетристика, рассчитанная на досужего читателя, зачастую не безразличного к культуре.
Соответственно выглядит облик писателя, занимающегося беллетристикой. Это не ученый, не вельможа и не сановник, а литератор, обычно профессионал, берущийся за любую работу в поисках заработка. Таким был один из основоположников русской беллетристики XVIII века Федор Александрович Эмин (1735—1770), успевший за шесть лет выпустить в свет несколько романов. Вступивший в литературу одновременно с Эминым Михаил Дмитриевич Чулков (1734— 1792) стал профессиональным литератором, пройдя большую жизненную школу: он был и актером, и придворным лакеем, и чиновником, а незадолго до смерти добился дворянского звания. Литературная деятельность Чулкова очень разнообразна: он издавал сатирический журнал «И то и сё», ему принадлежит самый знаменитый русский роман XVIII века «Пригожая повариха», он создал грандиозное «Историческое описание российской коммерции», издал «Сельский лечебник» и выпустил в свет замечательное четырехтомное «Собрание русских песен». Первым крупным сочинением Чулкова был «Пересмешник» (1766), в котором и напечатаны волшебно-рыцарские повести о древних славянах.
Чулков-беллетрист выступает перед читательской публикой в несколько необычной роли. Это как бы и не писатель, а так себе, балагур и пересмешник, зазывающий зевак в свой литературный балаган. Вместо искателя истины и целителя пороков является «мелкотравчатый сочинитель», «человек неважный», не стесняющийся ерничать и попрошайничать. Но это отнюдь не автопортрет демократического литератора, бьющегося за место под солнцем и трудом тяжким зарабатывающего себе на кусок хлеба,— это осознанная литературная позиция. Такого забавника хорошо знала старая демократическая литература: весельчак, не только смеющийся над другими, но и смешащий собою,
7
«шут гороховый». Беллетристика второй половины XVIII века воскрешает этот писательский тип, противопоставляя себя серьезной, высокой литературе од и трагедий.
В судьбе Михаила Ивановича Попова (1742—1790) много общего с Чулковым: и он был профессиональным литератором-разночинцем, пробовавшим силы в самых разных областях словесного творчества. Он работал вместе с Чулковым в журнале «И то и сё», сочинил «Краткое описание древнего языческого баснословия» (подобные труды есть и у Чулкова: «Краткий мифологический лексикон» и «Абевега русских суеверий»), подготовил сборник «Российская Эрата, или Выбор наилучших новейших российских песен, поныне сочиненных». Попов — автор первой русской комической оперы «Анюта». Он был даровитым поэтом. Кроме того, Попов много переводил с французского, в том числе поэму Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим» (итальянского Попов не знал) и сборник «персидских сказок» «Тысяча и один день». Хорошее знакомство с «восточными сказками» помогло Попову в работе над большой авантюрно-рыцарской повестью «Славенские древности, или Приключения славенских князей» (1770).
Самым плодовитым из этой плеяды беллетристов был Василий Алексеевич Лёвшин (1746—1826). Современникам он был известен не столько как писатель, сколько как экономист. Не было, кажется, ни одной области хозяйства, которой Лёвшин не посвятил бы вполне квалифицированного труда: «Всеобщее и полное домоводство», «Поваренный календарь, или Самоучитель поваренного искусства», «Цветоводство подробное, или Флора русская», «Садоводство полное», «Псовый охотник, или Основательное и полное наставление о заведении всякого рода охотничьих собак», «Врач деревенский, или Благонадежное средство лечить самому себя», «Полный русский конский лечебник», «Русский полный фабрикант и мануфактурист» — вот лишь некоторые, выбранные наугад сочинения члена Санкт-Петербургского Вольного экономического общества и Итальянской академии наук Василия Лёв- шина. Два лёвшинских сборника, в которые в числе прочих вошли и волшебно-рыцарские повести — «Русские сказки» (1780) и «Вечерние часы» (1787),— долгое время приписывались Чулкову, и в сознание современников Лёвшин вошел как радетель правильно устроенного хозяйствования. Говоря в «Евгении Онегине» о дворянах, отправляющихся весною в деревню, Пушкин называет среди них любителей сельского труда: «Вы, школы Лёвшина птенцы». Но «школа Лёвши- на» не сводилась к разумному хозяйствованию. Лёвшин завершил в XVIII веке кратковременную историю русской волшебно-рыцарской повести.
Хотя повести Чулкова, Попова и Лёвшина сходны между собою, есть у каждого из них и отличительные черты. В «Повести о Сило- славе» Чулков тщательно следует западным образцам. Пусть его герой
8
объявлен жителем древнеславянского города Винеты, но судьба заносит его далеко от родных стран, и приключения Силослава не привязаны к какому-нибудь определенному на земле месту. Это условная «чужая земля», лишенная всяких опознавательных знаков, и населяющие ее существа — сплошь неземной природы. Лишь после встречи со Сла- вуроном Силослав вновь попадает в родные пределы, но тут же повесть и заканчивается. Победив полканов под стенами Старой Русы, Силослав оказывается вначале в объятиях богини Лады, а затем — свидетелем адских мучений. Рассказ о Силославе оборван — и навсегда — другим повествованием, так что юному герою так и не довелось вернуться на страницы «Пересмешника» и повидать свою возлюбленную.
Так безалаберно расстался со своим героем Чулков, не дав Силосла- ву возможности в полной мере проявиться. Дело, видимо, в том, что Чулков писал не «исторический роман», а книгу авантюрного содержания, в которую вкраплены «исторические романы». «Пересмешник» сложен по составу. Собравшиеся гуляки рассказывают по вечерам истории, в числе которых и большие авантюрные повести («Сказка о рождении тафтяной мушки»), и забавные новеллы («Великодушный рогоносец», «Скупой и вор»), и перетекающие одна в другую «славянские сказки» — волшебно-рыцарские повести, в каждую из которых, наподобие матрешки, вставлены еще дополнительные рассказы. Важнее было «закрутить» повествование, чем закончить его. Читателю приходится недоумевать по многим поводам. Вот вместе с Силославом отправляется в странствия Крепостан. Естественно, он должен стать одним из героев повести. Но уже в самом начале он обращен в камень, и больше о Крепостане не вспоминается. А зачем Силослав стал жертвой сладострастия самой богини Лады? Богиня сообщает витязю: «Для чего это сделано, теперь я еще тебе не открою». Но это так и осталось тайной, потому что герой беззаботно оставлен автором на пороге новых приключений.
«Славянские древности» (во втором издании — «Старинные диковинки») Попова слажены гораздо старательнее, чем чулковская «Повесть о Силославе». Затейливое чулковское повествование подобно калейдоскопу, в котором мелькают разные узоры, не соотносимые порой между собою. Попов же старается свести концы с концами, и это ему удается. У Попова не один, а несколько активных героев, причем пути их неоднократно пересекаются. Читатель ждет поначалу, что главным героем окажется оскорбленный жених, князь полоцкий Вельдюзь, но тот отодвинут на задний план Светлосаном. Однако незадачливому жениху вовсе не отводится роль статиста — он умело включен в повествование, и на его долю тоже выпадает немало подвигов. Впрочем, Попов отлично обходится и без особых сюжетных мотивировок. Достаточно героям встретиться — и они тут же набрасываются друг на друга с рассказами о собственных приключениях, и это неизменно сопро¬
9
вождается одной и той же повествовательной формулой: один просит рассказать о приключениях — другой «немедленно его в том удовольствовал».
Еще стройнее повествование у Лёвшина. В его «Русских сказках» волшебно-рыцарские повести выстраиваются в один исторический ряд от Добрыни до Звенислава. Но если в повести о Звениславе Лёвшин следует канонам авантюрно-рыцарского повествования, ведя читателя от одного фантастического приключения к другому, пользуясь испытанным методом вставных историй, то в небольших повестях о Добрыне, Чуриле и Алеше он открывает принципиально новый для русского авантюрно-рыцарского романа материал. Это народный героический эпос. В старинные романные схемы вводятся богатырские поединки, восходящие к русским былинам. Конечно, лёвшинский Тугарин не списан с былинного Тугарина Змеевича, поверженного Алешей Поповичем, но кое-какие черты былинного Тугарина Лёвшин все-таки придал противнику Добрыни. Не повторяет былинного Алешу Поповича и лёвшинский Алеша, но фантазирует Лёвшин все же на былинной основе. Алеша в его изображении — проказник и насмешник, неравнодушный к женским прелестям, и это полностью отвечает его народно-эпическим характеристикам. Наконец, Лёвшин открыто демонстрирует близость своей повести о Добрыне к былине, стилизуя целые фрагменты под былинное повествование, а затем и прямо ссылается на былину, приводя отрывок из нее и сопровождая его нотной записью. Подобно былинам, Лёвшин приурочил подвиги своих героев к золотому веку русской истории — времени княжения Владимира Святославича. Правда, это еще не пора подлинной славы Владимира: Русь у Лёвшина дохристианская (то есть, с точки зрения волшебно-рыцарского романа, более экзотическая). Так появляется у Лёвшина новое художественное целое — сплав из старинных мотивов рыцарских романов, волшебных сказок и былин.
Единственное, чего нет в сочинениях Чулкова, Попова и Лёвшина,— так это подлинного историзма. Впервые в русской литературе история стала художественной фикцией, и мелькающие в повестях имена, исторические реалии, географические названия никого не обманут: на достоверность сочинения Чулкова, Попова и Лёвшина не претендуют. Лёвшин не прочь внушить читателю, что так оно и было, когда он в сносках говорит о том, что и холм до сих пор можно видеть, и монастырь зовется Зилантовым, потому что на этом месте было убито чудовище, но перед нами та в высшей степени относительная достоверность, которая называется художественной правдой. Правда эта не требует, чтобы ей доверяли, но и пренебрегать ею не стоит. Лёвшин предупреждает, что выдает в свет повести, «которые рассказывают в каждой харчевне», но оправдывает это тем, что в них сохраняются всякого рода древности, «вернейшие начертания древних... народов и обыкновений».
10
Автор уверен, что «сии приключения богатырей русских имеют в себе отчасти дела бывшие». Именно что—отчасти. Когда Попов назвал первое издание своего сочинения «Славянскими древностями», то несколько неожиданно для себя услышал упреки от критиков и читателей в том, что он обманул их надежды. В результате Попову пришлось изменить название своей книги, и новому изданию предпослано предуведомление, в котором замечено, что «царствуют здесь одни вымыслы забавных и чудесных приключений старинных витязей, прикрашенные по местам славенскими историческими и баснословными некоторыми достопамятствами».
Отказ от претензий на историческую правду резко отличает повести Чулкова, Попова и Лёвшина от собственно исторических сочинений — таких, как «Российская история» Федора Эмина (1767). С легкостью необыкновенной автор придумывал события, делающие честь славянскому племени: он сообщал о приеме славянских послов Александром Македонским, о том, что при Августе славяне разбили римское войско близ Андрианополя. Эмин пускался в этимологические изыскания (булгары — это волгаре, так как они жили на берегу Волги), осмеливался на этнографические догадки (относя обров к славянскому племени и полагая, что русские происходят от варягов через русов и порусов). Но то, что позволительно для беллетристики, недопустимо в историческом сочинении, и труд Эмина вызвал такую эпиграмму:
Кто взялся написать историю без смысла
И ставит тут Неву, где протекает Висла?
Мир, встающий перед нами со страниц повестей Чулкова, Попова и Лёвшина,— это мир поразительно яркий и нереальный. Дело не только в том, что он полон добрых волшебниц, злых чародеев, ослепительных царевен и отвратительных чудовищ,— совершенно нереальны его историко-географические очертания. Оказывается, еще до возникновения Киевской Руси Восточная Европа была заполнена многолюдными и процветающими государствами, в которых обитали в основном славянские народы. Столицы этих государств едва ли уступали славным западноевропейским городам, если не превосходили их. Это не только Киев, с которым связаны подвиги героев Лёвшина, но и Славенск из повести Попова, и город Рус у Чулкова, дорога к которому лежит через «непроходимые горы Валдайские», и чулковская Винета — «великолепный, славный и многолюдный город», стоявший, оказывается, на месте Санкт-Петербурга. Пышен Боогорд, столица болгарских князей, расположенная неподалеку от впадения Камы в Волгу (то есть в Волжско- Камской Болгарии, сформировавшейся как государство лишь в X веке). Большинство из этих городов не выдумано нашими авторами, они лишь смещены во времени и в пространстве и приукрашены.
11
Славянский мир окружен врагами. И опять же — большинство из называемых в авантюрной прозе соседних славянам племен существовало в действительности, но в разные времена, тогда как в волшебнорыцарских повестях они сведены воедино. Этнографические свидетельства Чулкова, Попова и Лёвшина — самые фантастические. Среди славянских оказываются племена, никогда к славянам не принадлежавшие (например, обры-авары). У Попова финские племена объявлены скифами, угры — тоже скифами, пришедшими к тому же с Кавказа. Левшинские угры «обитают в лесах Клязьмских», «предавшись в покровительство российского владетеля». Славяне дают отпор и хазарам, и косогам, и печенегам, и скифам, заставляют трепетать Грецию и Рим. О них слыхивали во всех концах земли — ив Персии, и в Индии, а Добрыня воспитан даже на «южном пупе земли», то есть на Южном полюсе, в Антарктиде.
Но главные враги славян — это не чужие народы. Как в былинах, так и в повестях славянские богатыри всегда побеждают их без особых хлопот — косят, как траву. Страшные чудовища и злые чародеи, являющиеся из иного мира, живущие неизвестно где (у Попова Карачун обитает на острове среди океана),— вот с кем приходится прежде всего сражаться богатырям. На службе у злых волшебников состоит всякая нечисть: волоты-великаны, полканы-кентавры, страшилища неописуемой мерзости. Чем больше этих чудовищ, тем ближе повествование к волшебной сказке.
Авантюрно-рыцарская проза XVIII века изобилует мотивами сказок как отечественных, так и восточных. Уже начало «Повести о Сило- славе» заставляет вспомнить сказки Востока: бездетная царица зачала от яблока, царевич влюбляется в красавицу по портрету, он освобождает духа, заключенного в сосуде. Покидая родную страну, герой попадает в «иной мир» сказки, где на каждом шагу его ждут опасности. И тут ему никак не обойтись без чудесной помощи, будь то добрая фея Добрада, дух Липоксай, а то и сами боги — или же знакомые волшебным сказкам чудесный конь, меч Самосек. Похожи на сказочных и злые силы: Баба Яга у Лёвшина, Карачун у Попова. Но все же это романы, а не сказки. Карачун становится чуть ли не олицетворением вселенского зла: нет ни одной пакости, содеянной в мире без его участия. И однако же это не персонаж волшебной сказки (хотя в одном из нынешних учебников по русскому фольклору и можно прочесть, что в наших сказках был когда-то Карачун, но потом его вытеснил Кащей Бессмертный), а плод авторского вымысла Михаила Попова.
Сказочный мир волшебно-авантюрной прозы идеален. В нем бывают, правда, смуты, он подвержен нападениям злых волшебников, извергов рода человеческого, но в целом этот мир прекрасен и гармоничен. Страна не раздирается внутренними распрями, и государь по
12
отношению к своим подданным — это прямо отец родной, промышляющий своему народу «безмятежную и блаженную жизнь». Потому-то и не страшны этим славным государствам внешние враги (хотя Вель- дюзь и пугает кроткого Богослава свирепыми уграми, а век свой называет «железным»).
В то же время этот идеальный мир далекого прошлого очаровательно модернизирован. Он сконструирован с оглядкою на современность и порою полемически ей противопоставлен. Так оказывается, что в древнем Славенске, где сидит на престоле убежденный миролюбец Богослав, было заведено «премножество разного рода заводов и фабрик» и все граждане благоденствовали, наслаждаясь изобилием и покоем. А вот «мод и откупов между ними не было», и тут нельзя не услышать упрека государственным порядкам времени Екатерины Великой.
Столь прекрасно устроенный мир вызывает у авторов бурные приливы патриотического чувства. Именно принадлежность к славянскому племени помогает героям преодолевать любые препятствия. Чулков восклицает по поводу Силослава: «Если б не был он славянин, то, конечно, отчаялся бы при случае сем жизни и умер бы от ужаса на сем пустом берегу». В том же духе высказывается Лёвшин: «В храбрых людях России нет недос-faTKa!» Не менее патриотично настроен Попов. Когда Светлосана приглашают править Индией, он твердо заявляет Великому Моголу: «Хотя земля твоя великолепствует всеми щедротами природы, а мое наследие отдано в жертву жестоким хладам, но оно мне приятнее всякой страны».
Лишь изредка, любуясь прошлым, авторы позволяют себе бросить высокомерный взгляд на минувшее, как бы спохватываясь, что пишут они о временах языческой дикости. И тогда Добрыня, повествуя Остану о древлянских обычаях (сожжение мертвых, умыкание девиц у воды), определяет их как «грубость и зверство». Вызывают негодование у авторов языческие приношения, и сами жрецы обвиняются в пустосвятстве, корыстолюбии и «хитросплетенном коварстве». Чаще же бывает наоборот: взгляд из идеального прошлого на современность обнаруживает ее несовершенства. Зрелище этих несовершенств вызывает у авторов насмешливые замечания (тут сказывается и опыт работы Чулкова и Попова в сатирической журналистике). Так посмеивается Попов над современными стихотворцами, заставляя духа Рифмоглота изъясняться стихами и не щадить «шайки скотов», марателей бумаги. Сообщает Попов о любви Левсила и Превраты — и следует такое замечание: «Согласие их и любовь можно б было поставить примером, ежели б они жили в нынешние веки, а в давние времена оных довольно было». Алеша Попович не дает покою льстецам и клеветникам — и Лёвшин тут же замечает: «Все таковые пороки были тогда в диковинку».
13
Критические стрелы, пускаемые Поповым и Лёвшиным в современность, отнюдь не остры, и наши авторы — люди благонамеренные и верноподданные. Эти же качества не устают они отмечать и в своих героях. Надо подчиняться власть держащим. И Светлосан без дальних раздумий усмиряет бунт в далекой Индии, хотя, казалось бы, что ему Индия и ее Великий Могол?! Сами бунтующие, успокоившись, бесконечно благодарны славянскому князю. К черни есть два неукоснительных требования: покорность и беззаветная любовь к государю. Народ, за редкими исключениями, всегда рукоплещет своим властителям и восторженно встречает князей, возвращающихся из дальних странствий.
Не будем, однако, забывать, что Чулков, Попов и Лёвшин жили в XVIII веке с его теориями просвещенного абсолютизма и горячими рассуждениями о пределах власти монарха. Тирания вызывала неприязнь, и о «крепкой руке», не знающей удержу, никто не тосковал. И сколько бы ни испытывали наши авторы умиления от трогательного союза «монарха» со своими подданными, они оставляют за чернью право всеми силами сопротивляться тирании. Так был низвержен и убит «древлянским народом» Презол, так нависли тучи над болгарским царем Тревелием. Тирания не в чести, и выступлению Светлосана против лютого чародея сопутствует молитва, в которой герой просит богов поборствовать его подвигу, дабы отомстить за мучимое человечество нечестивому тирану.
Так славянское прошлое окрашивается у Чулкова, Попова и Лёвши- на в тона, присущие XVIII столетию. Более всего это заметно в бытовых зарисовках, которыми полны волшебно-рыцарские повести. Вообще в этнографических, бытовых, социальных реалиях всюду проглядывает XVIII век. Любое лицо, облеченное высшей властью, тут же называется монархом или императором — будь то славянский князь или Великий Могол. И живут они в роскошных дворцах, как то и полагается монархам. Чулков, Попов и Лёвшин любили описывать пышные церемонии и замки, сверкающие драгоценностями. Читателя, несомненно, привлечет описание дома Видостана, в особенности же стенных росписей, представляющих золотой век. За этим блеском золота и драгоценностей, за вкусами — что отбирает и на чем останавливается взор художника — явственно открывается XVIII век. Вот Светлосан с Левсилом проникают в замок Карачуна и видят там «изваяны» человеческих пороков — аллегорический парад, который более пристал Летнему саду, нежели жилищу злобного чародея языческих времен.
Отпечаток XVIII века ложится и на изображение людей давно минувшего. Герои Попова склонны предаваться сентиментальным размышлениям. Остан, князь древлянский, любит прогуливаться по берегам реки, размышляя о том, насколько бедный рыболов с его беспечной и сладкой свободой счастливее человека богатого и занимающего высокое
14
положение, но изнуренного беспрестанными заботами. Лёвшинская «Повесть о дворянине Заолешанине» начинается историей любви Гро- мобоя и Миланы. Прекрасные берега реки Клязьмы оглашаются нежной песенкой, покорившей сердце сурового богатыря. Героя настолько захлестывает поток чувств, что повествование переполняется недосказанностями, сплошными многоточиями — в духе торжествовавшего тогда сентиментализма. Не оставлена и свойственная литературе XVIII века назидательность, получающая выход не только в поучениях и афоризмах, рассыпаемых авторами, но и в значащих именах героев — своеобразных визитных карточках их натуры (Нравоблаг, Богослав, Светлосан, Прелепа и — Ковар, Презол, Кривид).
Вкусы XVIII века дают о себе знать в волшебно-рыцарских повестях буквально на каждом шагу. Здесь скрещивается множество литературных традиций. Благоговение перед рыцарством, естественное для старинного романа, соседствует не только с иронией, но и с откровенной насмешкой. Карачун страшен, но совсем не страшны Кривид или Ареканох: герои побеждают своих противников весело. Это не столько наследие рыцарских поэм с их утонченной иронией, сколько отзвуки грубоватого скоморошьего искусства. Но тут же и серьезные традиции литературы барокко и рококо. Хаотичное мелькание событий и причудливые зигзаги судьбы внушают исподволь мысль о непрочности земного существования и не подвластности его каким-нибудь разумным законам. Жизнь не только увлекательна и занимательна, как это может показаться поначалу, но и страшна неожиданностями, полна ужасов. Чуть ли не в каждой повести герой ее сталкивается не только с грозными опасностями, но именно ужасами, от которых стынет кровь. Это и зрелище адских мучений, которыми завершается «Повесть о Силославе, и неоднократные столкновения Светлосана с силами ада, и битва Добрыни с адскими чудовищами. Эра готического романа еще не наступила, но мотивы его уже намечаются. Алешу Поповича страшат привидения в ночном замке, ему приходится отбивать нападение чародея Твердовского, а затем и самого Вельзевула.
В то же время стихийная игра темных сил не способна по-настоящему испугать читателя, поскольку она заметно смягчена и грубоватым юмором, и любовными играми, занимавшими литературу рококо. В русской авантюрной прозе немало пикантных положений, вызванных «любовными нахальствами» чародеев, эротических шалостей. Эклектическое соединение высокого и низкого, серьезного и смешного, литературного и фольклорного свидетельствует о том, что это литература «второго ряда», где донашиваются модные некогда костюмы и опрощаются серьезные в прошлом идеи. «Высокий» рыцарский роман, утверждавший некогда целую культуру, связанный с ее нравственными ценностями и мировосприятием, лишился прежнего жизненного со¬
15
держания, измельчал и, будучи щедро приправлен удивительными приключениями, был отдан на потребу досужему широкому читателю.
Литература «второго ряда» вовсе не была, однако, литературой «второго сорта»: за откровенно развлекательными целями обнаруживаются более серьезные побуждения. В эпоху Петра русскому человеку важно было убедиться в том, что он такой же, как и все европейцы. Век Екатерины озабочен иным: ясно, что мы европейцы, но есть у нас и свое, мы не такие, как все прочие,— вот что важно было понять. Иначе говоря, рождается новый тип национального самосознания. Отсюда интерес к древностям, к корням отечественной культуры, к фольклору. И это не только у русских. Сочинения Чулкова, Попова и Лёвшина — отражение общеевропейского культурного процесса XVII —начала XIX веков. Влечет к себе древняя мифология, публикуются старинные английские баллады и немецкий эпос — не за горами романтизм с его обостренным интересом к национальному прошлому. Там, где реального материала не хватало, создавались гениальные подделки — от «Поэм Оссиана» Джеймса Макферсона до «Крале дворе кой рукописи» Вацлава Ганки.
Таким образом, волшебно-рыцарская повесть второй половины XVIII века оказывается явлением противоречивым: с одной стороны, она скроена по известным уже, «сниженным» шаблонам (как это свойственно «массовой литературе»), с другой же — она отвечает насущным задачам своего времени и открывает совершенно новые области, прежней литературе неведомые. Пробуждающийся интерес к родной старине требовал воссоздания минувшего в его неповторимом обличье. Поиски национальной характерности привели Чулкова, Попова и Лёвшина к народному эпосу и славянской мифологии.
Кое-что о славянских языческих богах было известно из исторических сочинений от Нестора до Ломоносова. Но отрывочные сведения о них еще не составляли мифологии. Нужно было заново строить языческий мир с его богами и почитанием кумиров. За решение этой задачи взялся Чулков, за ним последовали Попов и Лёвшин, принимая чул- ковские толкования и внося в них кое-какие дополнения и уточнения. У Попова есть даже теогония — история происхождения богов, которую рассказывает жрец Золотой Бабы Остану. Чулков дает в «Абевеге русских суеверий» такую справку: «Буг-река славянами была обоготворяема, черпали из нее воду с благоговением, со страхом и трепетом». Лёвшин развертывает эту справку в мифологический рассказ о любви бога-громовержца Перуна к русалке реки Молды (попутно объясняется происхождение названия Молдавии), о преследовании русалки ревнивой Ладой и превращении ее в гору, о том, как гора-русалка разрешилась от бремени рекою Буг.
16
Принцип создания славянской мифологии, избранный Чулковым, был довольно прост: она строилась по образцу древнегреческого Олимпа. Перун — это наш славянский Зевс, его супруга Лада сродни Афродите, Ния — славянский Аид, Дидилия похожа на Деметру, Морфея заменил наш отечественный Кикимора, и даже у Эос — Авроры есть свой славянский аналог — Зимцерла (Чулков в «Кратком мифологическом лексиконе» лишь указал на Зимцерлу — Попов в «Описании древнего языческого баснословия» пояснил, что имя богини можно «произвесть от имени Зима и глагола стереть, так зовется она Зимстерлою и будет походить на Аврору или Флору, богиню цветов.
Греческий Олимп не просто перенесен на русскую почву, но и заселен новыми богами, которым предстояло долго еще будоражить воображение исследователей славянской мифологии. Собственно, не Чулков этих богов придумал, но именно он ввел их в сознание широкой читательской публики. Хотя Перун и занял место верховного бога, но в судьбах перекроенных на рыцарский лад славянских витязей гораздо большую роль играли два других бога, воплощающих два противоположных начала — светлое и темное, милостивое и карающее. Это Световид (Белбог) и Чернобог. Световид, по толкованию Чулкова, почитался как бог солнца и войны, и Чулков напоминал читателям о том, что в честь Световида в славянском «городе Ахроне на острове Ругене» был поставлен храм. Открыто это не Чулковым: о Свентовите Арконском сообщали Адам Бременский, Гельмольд, Саксон Грамматик. Но чул- ковский Световид — это не Свентовит из Арконы, а его новая модификация. И если . Чернобог все-таки известен по «Славянской хронике» Гельмольда, то существование Белбога весьма гипотетично. Но Чулков решительно возводит этих богов на славянский Олимп, а у Попова они активно вмешиваются в человеческие судьбы. Упрекать Чулкова и его последователей в неточностях — занятие неблагодарное и бессмысленное, потому что созданная ими мифология — художественное построение, а не исследование в области славянских древностей.
В волшебно-рыцарской повести не только трансформируются скудные сведения о славянской мифологии, но и сюжеты фольклорных источников. Возможно, славянские витязи напомнят читателю сказочных богатырей, но прежде всего это рыцари без страха и упрека. Перед нами деятельные герои, не боящиеся трудностей (читатель с любопытством отметит, что самое сильное ругательство в авантюрной прозе конца XVIII века — «бездельник»). Они с легкостью преодолевают огромные расстояния, не встречая ни языковых, ни каких-либо бытовых преград. Варяг Рус попадает в Индию и спрашивает у встречного о гостинице. Индиец с изумлением спрашивает: «А ты разве не здешний?» Одномерность мира (страны могут отличаться одна от другой лишь не¬
17
многими обычаями) чрезвычайно облегчает героям достижение их целей.
Цели эти благородны: не только личные (освобождение похищенной злыми силами красавицы и женитьба на ней), но и общественные. Особенно подчеркнуто это у Попова: Светлосан отправляется в трудные странствия не за невестой даже, а за сестрой (хотя попутно находит и невесту), но постепенно цель его делается все возвышеннее — избавить все страждущее человечество от злодея Карачуна. Залог успеха — непременное следование добродетели. Вышние силы постоянно напоминают об этом героям. Лучезарный дух так поучает Светлосана: «Но помни всегда, что одна истинная добродетель снискивает смертным божеское благоволение, а злое сердце погубляет их и в животе, и по смерти». Блуждая по разным странам, герой делается игрушкой всесильной судьбы, вершат которую прежде всего боги. Поэтому добродетельный герой никогда не забывает помолиться или возблагодарить небеса.
Наивно было бы ожидать от славянских рыцарей какой-нибудь национальной характерности. Ее нет, и потому они легко устанавливают контакты и с индийским государем, и с персидским царем, и с греческой аристократкой — с кем угодно. Это рыцарский мир, где все одинаковы. Рыцарским турниром открывается повесть Попова, и тут нет разницы между молодыми претендентами на руку славянской княжны, будь то полоцкий князь Вельдюзь или князь хазарский с забавным именем Трухтрах.
Никакого Трухтраха история, разумеется, не знает, как не знает она и славянских князей Силослава и Светлосана или совсем уж таинственного, с чуждым славянам именем Авесхасана, князей угрских Турда и Боогорда. Правда, к истории имеют отношение былинные богатыри, ставшие персонажами повестей Лёвшина. Но и богатыри на поверку выходят все теми же рыцарями. Есть у них и устав, данный волшебницей Добрадой и включающий три заповеди: не отступать от добродетели, защищать слабых от насильников и покровительствовать нежному полу в гонениях и напастях. Образуют они «орден богатырский». К ордену этому с тем же успехом могут быть приписаны и другие искатели приключений, совсем далекие от Киевской Руси. Лёв- шин упоминает Еруслана Лазаревича, героя раннего русского рыцарского романа, получившего известность в XVII веке, а также некоего Агрикана, о мече которого ходила фольклорная слава, и отзвуки ее мы слышим в одной из лучших повестей Древней Руси — о Петре и Февронии. Герой с этим именем появляется еще в поэме Боярдо «Влюбленный Роланд» — так зовут царя Татарии, побежденного Роландом. Лёвшинский Агрикан — непобедимый богатырь. А за копьем, сделанным из громовой стрелы и найденным Добрыней в кладовой Агрикана, открывается длинная цепь его владельцев, уходящая
18
к ветхозаветному богатырю — охотнику Нимроду. И Навухудоносор, и Сезострис, и Зороастр, и персидский царь Кир — все идет к делу, все вовлекается в орбиту повествования, рисующего удивительный мир рыцарских приключений.
Что и говорить, во вдохновенно сочиненной славянской мифологии и приключениях славянских витязей, наследующих оружие героев библейской древности, национального не много. Иначе и быть не могло: время бытовой достоверности, свойственной литературе критического реализма, еще не наступило. Такая достоверность и не входила в расчет Чулкова, Попова и Лёвшина. Важнее было другое — героическая идеализация национальной старины. В славянской культуре XVII — XVIII веков рисуется особая картина давнего прошлого — пышная, помпезная, со славными подвигами наших предков. Исследователи назвали это явление «барочным славизмом». В 1633 году Войцех Дембо- лецкий убеждал читателей, что Польша — не только самое древнее государство в Европе, но и что господь бог разговаривал в раю с Адамом и Евой на польском языке. У чешского и польского народов отыскались легендарные предки Чех и Лех (их образы волновали уже Яна Коха- новского). Славяне оказываются наследниками скифов и сарматов, и литература XVII—XVIII веков наполняется миражами счастливого славянского прошлого. Попутно создается собственный пантеон, постоянно пополняемый: Дидилия и Ния появились еще в XV веке у польского иторика Яна Длугоша, а его последователи добавляют к галерее богов Леля, Полеля, бога ветров Похвиста и им подобных. Таким образом, повести Чулкова, Попова и Лёвшина предназначались не только для праздного препровождения времени — сквозь призму увлекательных похождений славянских рыцарей отражались поиски общеславянских культурных ценностей.
Историческая тема в русской беллетристике занимает с конца XVIII века значительное место, хотя впоследствии она будет решаться на ином материале — бытовом, а не волшебно-рыцарском. Понятно, и адресоваться художественные произведения исторического содержания будут не только досужему читателю: появится историческая проза и встанет в авангарде литературного развития. Вскоре придет Карамзин, не столько рассказывающий, сколько доверительно беседующий с читателем о людях давнего прошлого, сопереживая с ними и им сочувствуя. Обращается он то к доброй старушке, то просто к любезному читателю (с людьми дурного нрава Карамзин не разговаривает): «А кто не верит симпатии, тот поди от нас прочь и не читай нашей истории, которая сообщается только для одних чувствительных душ...» Волшебнорыцарские повести Чулкова, Попова и Лёвшина, выдержавшие по нескольку изданий, постепенно уходят на задворки литературы и исчезают из круга чтения.
В последний раз заиграла рыцарская тема новыми красками
19
в «Руслане и Людмиле». Обратившись к мотивам русской прозы XVIII века, Пушкин создал произведение принципиально иное, где важны не приключения, а лирическое настроение, создаваемое автором. Волшебно-рыцарская повесть становилась литературным наследием, выполнив крайне необходимую миссию: она ввела историю в художественную литературу и сделала ее предметом эстетического наслаждения.
Евгений Костюхин
M. Д.ЧУЛКОВ
r
ПОВЕСТЬ О СИЛОСЛАВЕ
о времена древних наших князей, до времен еще великого Кия, на том месте, где ныне Санкт- Петербург, был великолепный, славный и многолюдный город именем Винета; в нем обитали славене, храбрый и сильный народ. Государь сего города назывался Нравоблаг; он был храбрый полководец в свое время, ополчался противу Рима и Греции и покорял многие окрестные народы под свою область. Благоденствие и мудрые узаконения от времени до времени приводили владение его в цветущее состояние; счастье, разум и сила присвоили ему все по его желанию, и он утешался и был доволен, смотря на изобилие и спокойство своего государства, ибо тишина и благоденствие народа составляли все его благополучие.
Он уже приходил в глубокую старость и не имел по себе наследника; того ради жертвовал Дидилии1, как богине деторождения, и просил от нее сына для наследования своего престола. Уведав сие, некоторая волшебница, которая имела великое несогласие с сильнейшим некоторым злым духом, вознамерилась мстить ему сим смертным, которого она положила произвесть сильным и храбрым. Приняв на себя вид пустын¬
1 Дидилия — славянская богиня деторождения; оную просили о плодородии детей, имела во многих городах храмы.
22
ника, предстала Нравоблагу в то время, когда он домашним богам своим возливал на жертву молоко, и говорила следующее: «Боги-властители над тобою, услышав твою молитву, посылают тебе сына, которого имя со славою возгремит во всей вселенной». Потом подала ему два плода, коих красота и благовоние было неизъяснительно, с таким приказанием, чтоб государыня, его супруга, оные скушала, и, окончив сие, исчезла. Наполненный удивлением и радостью государь благодарил богов и вскоре исполнил завещание волшебницы. Плоды были употреблены в пищу, и Звенислава (так называлась Нравобла- гова супруга) признавалась, что во всю свою жизнь ничего сладостнее их не кушала. После сего зачала она и по окончании обыкновенного времени родила сына, достойного себя и дара богов.
Между тем весь город находился о бремени ее в удивлении, ибо она уже была в довольных летах и так не надеялись от нее плода, а о предстании и обещании волшебницы не ведали.
Когда же Звенислава разрешилась от бремени, тогда князь, по созвании народа на свой двор, объявил ему через провозгла- шателя следующее: «Князь Нравоблаг, завсегда считая счастье подданных своих выше своего благополучия, всечасное имел о благосостоянии их попечение. Напоследок при старости, не видя у себя преемника, а у народа покровителя и князя, просил всесильных богов наградить его сыном. Боги молитву его исполнили и послали к нему святого своего человека, который обнадежил князя их милостью, в знак чего принес из небесного сада два преузорочные плода, невиданные доселе, с таким предложением, чтоб княгиня Звенислава употребила их в пищу, что она и исполнила, и с самого того дня зачала сына, который ныне родился, с рождением коего князь Нравоблаг поздравляет теперь весь народ славянский».
Выслушав сие, народ воскликнул и восплескал во славу владетеля и наследника. И с самого того часа разлилась радость по всему городу. Государь же приказал во все* божницах приносить жертвы и народу праздновать целый месяц; а княжеский дворец во время сего празднования завсегда наполнен был народом. Во всем городе и окрестностях его ничего, кроме веселья и пирования, не слышно было. Наконец, уступило веселье исполнению необходимых нужд. По пяти летах младенчества Силославова приняли о нем попечение мудрецы тогдашнего времени: все было употреблено к украшению его разума. И по окончании семнадцатого года увидели в юном князе образ необъемлемой красоты и сведения.
23
Тогда Нравоблаг, видя желание свое в совершенном удовольствии, начал ему предлагать о браке, чтоб тем продлить свое наследие и спокойству государства, чего также желали и его подданные. Почтительный и послушный сын последовал без прекословия воле своего родителя и охотно на все соглашался. Тогда Нравоблаг показал ему большую картину, на которой были малые изображения многих царевен и княжон других владений, ибо тогда было такое обыкновение и все молодые государи долженствовали выбирать себе супругу по сим изображениям. Самый первый образ на картине был завешен. Силослав весьма долго на другие прочие смотрел и не объявлял своего мнения, потом просил отца своего, чтоб показать ему и тот, закрытый. Упорство его родителя вселило в него великое любопытство, и Нравоблаг непременно должен был на просьбу его согласиться. Как скоро открыл он образ, представляющий прекраснейшую девицу, тогда Силослав в радостном восторге объявил ее своею супругою.
Такое восхищение встревожило родителя: он, желая утаить приключение с сею княжною от своего сына, который, как он думал, не преминет за нею следовать и искать во всем свете, объявил ему, что она недавно скончалась. Сия государыня была дочь Станидарова, который обладал многонародным городом Сонмом. Силослав, имея некогда с нею свидание, влюбился в нее смертельно. Как скоро он сие услышал, смутился мыслию и сделался бессловесен, радость его обратилась в отчаянье, и, не отвечая своему родителю, следовал в свои чертоги. Неописанная красота Прелепы (так именовалась дочь Станидарова) поразила Силославово сердце. Он начал сетовать и старался быть всегда уединенным; размышления его произвели в нем такую горячность, что уже начал он презирать свою жизнь и старался искать смерти. Крепостан, любимец его, усмотря сокрушение своего государя и соболезнуя равно, предприял ему явить усердие и уведомить о похищении той государыни, которою страдает Силослав. Итак, предстал ему и говорил следующее:
«Великий государь! Сокрушение твое и долг мой требуют, чтоб я облегчил твою печаль и открыл тебе тайну, которую сокрывает от тебя твой родитель. Прелепа есть дочь великого государя, который обладает многонародным Сонмом. Сей город, как тебе известно, стоит на берегу Варяжского моря к полуденной стороне от Винеты. Для превосходной ее красоты, которая тебе давно уже известна, похищена она некоторым злым духом, который содержит ее у себя в замке. По похищении сем ее родитель призывал из дальних сторон искусных
24
волхвов, которые делали великие заклинания на похитителя и принуждали его возвратить назад Прелепу. Иногда доходили они своим искусством до того, что дух устрашался их власти и, почитай, принужден был возвратить ее к отцу ее. Три целые года беспокоился он такими заклинаниями и, наконец, вооружась всеми своими силами, превратил весь город и все княжеское поколение в каменные истуканы, а волхвов всех погубил неизвестным образом. Государь сей любил изображение змеино, и так весь город испещрен, все его сосуды, и, словом, все вещи имели на себе начертание сего животного и пле- жущегося по земле. Вне города стена ограждена была великим змеем, которого хвост укреплен был в его челюстях. Дух, обратив людей в камень, дал движение сим животным, которые теперь населяют весь город, и ни один человек не дерзнет вступить в него, страшася ужасного умерщвления от тех гадов. Движение их, свист и смрад, происходящий от них за несколько верст, чувствуют проезжающие; а похищению Прелепы уже теперь пятый год, и я думаю, государь, что она еще здравствует под властью того духа».
Силослав, услышав сие, как будто бы возбудился от сна и, наполнившись великою радостью, которая изображала на лице его надежду, обнял своего наперсника и уверял его вечною благодарностью. Потом объявил, что намерен путешествовать и искать ее по всему свету. Крепостан советовал ему оставить сие предприятие и предлагал, что возвратить Пре- лепу невозможно, ибо где она обитает, того неизвестно, и каким образом ее сыскать, и то неведомо. Однако советы его молодому и страстно влюбленному юноше еще большее вселяли желание последовать своей страсти, а не отвращали от предприятия. Итак, определено было Силославом странствовать по свету. Ни слезы матери, ни угрозы отца, ни просьбы подданных не могли опровергнуть его желания. В сем случае сделался он преслушен своим родителям и позабыл, чем обязан своим подданным, из чего рассудить можно, сколько любовь имеет власти над нашим сердцем. Всякая минута казалась ему, что увлекает у него время для получения того, чего не было ему приятнее на свете. Хотя нимало не ведал он, где должно ее искать, однако воображал всегда, что уже имеет ее в своих руках; представлялись ему все утехи, которые он воображал иметь по получении Прелепы, и одно ее имя придавало желанию его крылья. Он ни о чем больше не думал, как только отправиться в путь.
Между тем, как рассуждал он, по какой дороге начать путешествие, изготовлено было все к его отъезду; только все сии
25
приуготовления для него не годились. Он приказал привести множество коней и выбирал из оных одного, на котором бы мог отправиться в путь: клал на спину каждого коня руку, и который подгибался под оною, тот ему не годился. Наконец выбрал одного по желанию и, взяв принужденное благословение от своих родителей, оставил город, который провожал его слезами и отчаянным воплем. Крепостан следовал за ним с малою юношескою дружиною, которой Силослав приказал возвратиться в город.
Открытое поле, почувствовав в себе молодого, прекрасного и храброго рыцаря, любовалось на сие украшение смертных; встречающиеся с ним леса, казалось, как будто уклоняли свои ветви и тем оказывали ему должную честь; великолепный вид, блестящая одежда и бодрость его коня представляли действительно, что нет ему противника во всей вселенной. Крепостан удивлялся сам ему, видя его в богатырской одежде, ибо в первый еще раз в оной его видел, а Силослав, наполнен будучи любовью, понуждал только своего коня к скорейшему бегу, не думая нимало, куда и для чего едет. Наконец, будучи немалое время в пути, прибыли они на прекрасные луга города Сонма.
Сей город стоял на плоском месте и имел вид шестиугольной фигуры, и каждый ее угол оканчивался высокою башнею наподобие египетских пирамид; верхи оных башен покрыты были литою медью, которая вызолочена была аравийским золотом. Всякая башня имела одни ворота и опускной мост чрез ров, который окружал весь город. В середине города блистали превысокие и великолепные палаты; на узком оных верху сидел Атлант и держал на плечах небо в виду шара, который осыпан был рубинами и карбункулом, коих блеск представлял его зрителям другим солнцем. Это был дворец Станидаров. Стены города закрывались тем змеем, который окружал за рвом город, ибо он был преогромной величины и имел движение, испускал притом ужасный рев. Свист и движение животных в городе наводили страх всем приближающимся к нему. Однако Силослав без робости глядел на сие ужасное чудовище и, объезжая кругом, искал способа, как бы быть ему внутри города. Потом увидел превеликий четверо- угольный камень, на котором были высечены сии строки: «Город сей примет прежнее свое бытие, когда почувствует на себе земля такого сильного богатыря, который сей камень внесет на раменах в середину города». Силослав, прочитав сие, по¬
26
чувствовал побуждение, кое воздвигал в нем белый его дух1, и ударил копьем в камень, который рассыпался на мелкие части. Вдруг из-под оного предстала пред него обнаженная женщина; тело ее было обожжено, волосы на голове сотлели, кровавые раны покрывали ее лядвеи, лицо и губы от жару все истрескались, и текла из оных кровь; в руках имела она трость с волшебными на ней изображениями. Приближившись к Сило- славу, приказала ему сойти с коня; потом, взяв его за руку, повела в подземную пропасть, которой отверстие закрыто было оным камнем, а за ними последовал и Крепостан.
Переступив девять ступеней вниз, увидели они четверо- угольную горницу, коей стены составлены были из голов свирепых животных, они растворяли свои пасти и дышали пламенем, который летал по всему зданию. Волшебница могла оное.сно- сить, но на Силославе и Крепостане разгорелись латы и начинало тлеть их платье. Они сказали волшебнице, что скоро сгореть могут, ежели тут останутся. Волшебница ударила тростью в стену, которая немедленно сделала из себя отверстие; они следовали все немедля в оное и нашли там такое же здание, наполненное мерзкими и слизкими гадами, которые облепили их тотчас. Силослав, будучи тревожен ими, говорил волшебнице, что не может пробыть тут ни одной минуты, ибо смрад и прикосновение гадов приводили его в великое беспокойство и ужас. Тогда волшебница опять вывела их на поверхность земли. «Есть еще и третье здание,— говорила она,— в котором ветры поднимают пыль и, отрывая земляные глыбы, претворяют их в песок, который после, подъемля с полу, крутят землю наподобие кипящей воды. В сие здание нам невозможно было бы и глядеть, не только вступить». Тогда Силослав спрашивал, для чего произведены такие страшные темницы. «По рождении твоем,— ответствовала волшебница,— я заключена была в оные и шестнадцать лет претерпевала сие мучение за то, что произвела тебя на свет. Тот сильный дух, с которым я имею несогласие, властию своею заключил меня в них: он предузнает свою погибель и желает меня истребить, а тебя лишить жизни; и, конечно бы, сие сделалось, если бы ты не раздробил сего камня, отчего я получила свободу. Он бы дал тебе способ войти в сей город, в котором бы ты превращен был в камень и тут скончал бы свою жизнь. Возвратись теперь в свое владение, в котором ожидай меня, и не дерзай прежде
1 Белый дух: язычники верили, что с самого рождения приставляются к человеку два духа, один белый, а другой черный. Первый побуждает к доброму, а другой к злому.
27
вступить в сей город, который без меня будет тебе гробом; а я также вступлю в мою область, приму на себя прежний мой вид и соберу моих подданных». По сих словах она исчезла.
Силослав размышлял долгое время, что надобно ему делать; потом вознамерился возвратиться в свое отечество по повелению волшебницы; опять желал быть в сем городе, надеялся получить в нем какое-нибудь известие о княжне. Любовь наконец преодолела его рассуждение, ибо презирал он все опасности и следовал своей страсти; итак, вознамерился, не отъезжая от сего места, уведомиться о своей судьбине. Чего ради отъехали они на несколько расстояния от города, чтоб, разогнав своих коней, перескочить через стены. Когда они летели через них, то вдруг сгущенный облак удержал их стремление и сделался подножием их коней, будучи поддерживаем сильфами.
Преврата, явившись им опять на облаке (так называлась волшебница), имея уже прекрасный вид и будучи облечена в белую одежду, говорила Силославу так: «Дерзновенный! Предприятие твое пагубно, и если б не был ты мною произведен, то б, конечно, за презрение моего совета оставила я тебя на жертву твоему стремлению. Каким образом без моей помощи думаешь ты сыскать Прелепу?» — «Прекрасная и могущая волшебница!—ответствовал ей Силослав.— Потерять мою жизнь для освобождения Прелепы почитаю я ни за что; я для нее родился жить на свете, а когда не найду ее, то ни одной минуты больше жить не буду».— «Я вижу твою горячность,— прервала Преврата,— и для того оживотворю на несколько времени ее отца, чтоб он тебя обо всем уведомил». По сем облак принес их к крыльцу чертогов царских, в которые они немедля и взошли.
Как скоро вступили они в первый покой, то два крылатые змея с великим стремлением бросились на них и вдруг пали на землю нечувствительными от почувствования силы вол- шебницыной; потом, переходя множество покоев, которые были украшены все золотом по обыкновению тех времен, пришли они в пространный чертог, в коем подле окна на стуле сидел Станидар, а пред ним множество стояло придворных, которые казались все в разных движениях, однако ж были все неподвижны. Волшебница коснулась истукана, который представлял государя, оный вздрогнул; когда ж прикоснулась она еще, тогда начал он иметь движение и получил чувство. Взглянув на них очень быстро, спрашивал: «Кто вы?» — «Я волшебни-
28
па,— отвечала Преврата,— я тебя моею силою воскресила на несколько времени, а сей,— указывала на Силослава,— назначенный жених твоей дочери, ежели он будет счастлив и может получить ее». Услышав имя дочери, Станидар начал рыдать неутешно, однако старанием Превраты и юного князя несколько утешен став, спрашивай был Силославом, не имеет ли он какого известия о своей дочери. Станидар для удовольство- вания своей горести и его любопытства отвечал ему так: «Превращение моих людей, меня и всего моего владения, думаю, тебе небезызвестно».— «Знаю, государь, о всем твоем несчастий,— перервал побуждаемый жалостью Силослав.— Увы, я ведаю и то, что прекрасная дочь твоя...» — «О дочери моей,— перервал Станидар,— я не имею никакого известия и, где она обитает, совсем не ведаю. И только свирепый дух, похитив ее от меня, оставил мне ее изображение, иссеченное из камня, которое представляет ее точно живою. К тому ж я на каждый год в определенное время получаю чувство и, приходя к истукану моей дочери, оплакиваю ее и мое состояние». По изнесении сих слов пошел он в тот покой, где находилась мнимая его дочь, прося прочих за собою следовать. У дверей оной храмины поставлена была от духов стража; это были два одушевленные истукана с пламенными оружиями. Когда Станидар вошел в чертог, тогда истуканы заградили оружием своим прочим путь, но волшебница, принудив их лишиться чувств и сделаться неподвижными, вошла и сама с последующими в запрещенную храмину.
Сие место было такое, куда дневной свет не входил; оно освещено было четырьмя столбами, которые находились по одному в каждом углу, наподобие раскаленной меди. Посередине покоя стояла кровать с опущенными завесами, на ней сидела девица прекрасного вида. Силослав как скоро взглянул на нее, то тотчас узнал, что было сие точное изображение его любовницы. Бросился к ней и целовал ее, как будто бы точную Прелепу. Против кровати стоял стол, на котором была покрытая чаша из черного мрамора, которая тряслась без всякого прикосновения. Крепостан, любопытствуя, что в ней, хотел ее раскрыть; и как только поднял он крышку, то мгновенно блеснула молния, ударил сильно гром, всколебалася земля и потряслись чертоги. Станидар и Крепостан окаменели, волшебница сокрылась. Силослав лишился чувств и упал полумертвым подле кровати. Немалое время лежал он без памяти; наконец, получив прежние чувства, смотрел на государя и на своего друга, звал их, но они ему не отвечали, осязал он, но они того уже не чувствовали. Тогда в первый еще раз Силослав
29
почувствовал страх, и лишение живота представлялось ему наиужаснейшим; он ни о чем уже больше тогда не помышлял, как о избавлении себя от смерти. Изображение его любовницы не столь уже было для него мило, сколь приятна была ему жизнь своя. У дверей сего покоя стража получила прежнюю свою живость; итак, не было надежды выйти ему из оного. Он рассматривал в нем очень долго, не сыщет ли другого выхода, однако нигде не находил. Чаша же, стоя на столе, трепетала; он вознамерился открыть ее, ибо он не видел, лобызая свою любовницу, отчего произошло ужасное оное приключение.
Приближившись к ней, снял он крышку — тогда с превеликим ревом вылетел из нее крылатый и огненный змей и, летавши долго по покою, попалил все встречающееся с ним, потом ударился об стену и сделался человеком великолепного вида. «Ты мой избавитель! — говорил он, пришедши к Сило- славу.— Клянусь тебе всем нашим собранием и князем всех духов, что в воздаяние за твою ко мне услугу проси от меня чего хочешь,— я все для тебя исполню!» Силослав, вышед из удивления, в котором он по освобождении духа находился, отвечал ему следующее: «Я вижу, что ты полномочный дух и тебе все возможно. Ты заклялся мне своим собранием и князем, что когда я стану тебя о чем просить, ты мне ни в чем не откажешь; я предложение твое с охотою приемлю. Послушай же. Дочь сего государя находится во власти одного товарища...» — «Он мне не товарищ,— перехватил дух поспешно,— но полномочный наш повелитель и князь духов. Ты желаешь ее освобождения, только это невозможно. Я покусился было и сам овладеть ею, но за то посажен был на вечное заключение в сию чашу, из коей ты меня освободил. Сей видимый тобою образ сделан для того единственно, чтоб я, имея его в моих глазах, больше мучился, ибо взор мой проникает и сквозь мармор; итак, я всегда, смотря на него, мучился несказанно, но ты освободил меня от сего мучения, я тебе вечно буду друг и помощник, только просьбы твоей исполнить не в силах. В этом месте долго мне быть не можно, итак, выбирай поскорее другую от меня услугу». Силослав, отчаявшись в своей надежде, не мог ничего избрать, кроме освобождения из сего места. Дух приказал ему взять себя за одежду и тотчас вынес его на поле, потом, уверяя его вторично о своей помощи и дружбе, исчез.
Силослав, расставшись с Крепостаном и потеряв своего коня, весьма сетовал. Незнакомые места и неизвестный путь смущали его мысли; однако ж, уповая на свою храбрость, не оставил своего предприятия и положил идти, но не в свое
30
отечество, а удалялся от оного, следовал по неизвестным сторонам. Странствуя очень долго, нашел он многочисленное воинство, порубленное мечом.
Обширное и пространное поле все покрыто было мужескими телами. Такое зрелище смутило его дух и вселило в него любопытство. Он очень долго рассматривал трупы, которые находились в разных положениях; наконец, посередине сего умерщвленного ополчения увидел он голову, подле которой находилось тело, которого платье и вооружение показывали его военачальником. Голова сия открывала и закрывала глаза свои истомленно; из чего заключив, что она жива, спрашивал ее, кого она представляла в свой век. «Я и тело, лежащее подле меня,— ответствовала голова,— назы- валися вообще Роксоланом и составляли несчастливого владельца над несчастными подданными. Государство мое отстоит от сего места не более как на шестьдесят верст; в нем нет уже теперь никого из мужеского пола, а населяют его свирепые звери, которые в нежном теле имеют варварские души, изверги из числа человеков, развратный род, а именно жены; от их злобы и ненависти покрывают тела моих подданных сие поле, и я сам нахожусь полумертвым». Силослав, услышав сие, пришел в неописанное удивление и ужас и не мог преминуть, чтоб не известиться о его судьбине, чего ради просил Роксолана рассказать его похождение. Роксолан, или его голова согласилась на сие охотно и начала повествовать таким образом.
Приключения Роксолановы
До десятого года владения моего,— говорила голова Роксо- ланова,— государство мое находилось во всяком благополучии и тишине. Я часто ополчался противу неприятеля, искусством, силою моею и храбростью моих подданных всегда одерживал над ними победы, отчего распространил границы моего владе-
31
ни я и наполнил землю мою богатством и всякими сокровищами. Благоденствие и жизнь моя и моих подданных кончились таким образом.
В мирное время моего княжения в прекрасный летний день вышел я некогда с супругою моею и с несколькими придворными сидеть на крыльце1 моего двора; тогда подошли ко мне десять человек иностранцев, одеянные в белые одежды, украшенные цветами. Девять из оных имели на себе платье из тонкого и чистого полотна, а десятый, которого вид был прелестен и величествен, имел одеяние флеровое, сшитое и украшенное наинежнейшим образом. Сии странники объявили мне о себе, что они купцы и странствуют по всему свету; причем просили моего себе покровительства и дозволения пробыть несколько в моем государстве. Я же, не опасаясь ничего и не предвидя своей погибели, принял их весьма благосклонно и, к пущему моему несчастию, велел им успокоиться в моем дворце. Жена моя потом просила меня, чтобы я сделал им благосклонность и посадил с собою за стол. Любя ее весьма много, не хотел я отказать в ее просьбе. И когда настало время ужина, приказал я пригласить их к моему столу. Влегон предстал мне только один (так назывался одетый во флеровое платье) и объявил, что другие — его рабы, а не товарищи и не могут иметь чести за одним столом сидеть с нами; итак, ужинал он у нас один. Во время стола Влегон говорил столь красноречиво и разумно, что я пленился его достоинствами; он был так прекрасен, что я описать не могу приятности лица его. Горячность и любовь ко мне княгини, супруги моей, нимало не позволяла мне сомневаться в ее верности; итак, я всегда выхвалял пред нею Влего- на: о разуме и красоте его говорил с великим восторгом, не имея никакого подозрения, не смел обидеть ее и мыслью и думал, что любовь ее ко мне никаким прекрасным предметом разрушиться не может.
Наконец увидел, что я надеялся очень много: сердце ее не столько было твердо, как я об нем думал. Влегон с первого взгляда столько ей понравился, что она почувствовала к нему неизъяснимую горячность. Непритворное ее со мной обхождение претворилось в ласкательство и лести; я начал получать от нее необыкновенные приветствия, от которых страстное мое сердце раскалилось еще пущею к ней любовью; прельщенные глаза мои не могли разобрать ее притворства; наконец, сия
У древних княжеских дворцов делались особливо большие крыльца, которые обыкновенно называлися красными, как нам то и Московский Кремлевский дворец доказывает.
32
же страсть моя начала производить во мне подозрение, ибо вся беседа, все обхождение жены моей состояли только с Влегоном. Всякая минута соединяла их перед моими глазами, но я, видя сие, думал, что еще начинается между ими любовь. Сколько ж тогда горестное мое сердце почувствовало муки, когда увидел я, что жена моя им до крайности прельстилась. Тогда, пришед в бешенство и ярость, определил всех сих иностранцев казнить; но, рассуди, что это для меня будет бесславно и порочно, выслал их всех из моего владения, чтоб тем удержать стремление моего несчастья; но сколько ж я тогда удивился, что отлучение Влегона не произвело в жене моей никакого смущения. Она казалась всегда быть довольною, и ни малейшего знака не показывалось в ней, чтобы она печалилась об отсутствии его. В таком случае все подозрение мое исчезло, и любовь усилилась еще больше в моем сердце. Я укорял сам себя, что имел подозрение на невинную мою супругу; итак, остался спокоен до того времени, которое открыло мне мутные и ослепленные любовью мои глаза.
В жаркие дни купывалася жена моя часто в источнике, находящемся в моем саду. С позволения моего пошла она некогда к оному. Я вознамерился, пришед к ней, сделать какую-нибудь любовную шутку,— думал я, что оное будет ей приятно. Но как же я в мнении моем ошибся! Подходя очень осторожно к тому месту, увидел я нагого Влегона, сидящего подле источника и держащего жену мою у себя на коленях также обнаженную; они целовались и делали все то, что бы она долженствовала делать со мною. «Немилосердное небо! — вскричал я тогда.— На что ты произвело владеть меня народами, когда позволяешь отнимать у меня честь мою и славу?» Я не могу изобразить, что мной тогда овладело; я думал, что это сонное мое привидение или мечта, происшедшая от возмущенных моих мыслей. На что я тогда ни глядел, куда ни обращался, все места представлялись мне наполнены мерзостью и беззаконием жены моей; она торжествовала в объятиях прелюбодея, а мое сердце обливалося кровью, и я не только что не мог отмщевать моему злодею, но едва достиг до моих чертогов. Пробежав без памяти в спальню, упал в постелю и жертвовал моему несчастью горькими слезами.
Потом, мало-помалу выходя из моего уныния, пришел я в огорчение и бешенство. Овладевшая мною ярость побуждала меня бежать в сад и собственною рукою погубить моих измен¬
2-1352
33
ников и утопить в их крови мою обиду и их неверность. Но стыд расславить себя измененным женою не только владетеля, но и подданного бы чувствительно тронул. Я определил скрывать мое бесчестие, но положил непременно покарать оных злодеев. Влегона приказал я умертвить тайно, а неверную мою жену бросить в темницу до тех пор, пока справедливый мой гнев изберет ей достойное наказание; но притом повелел, чтоб совершители моего мщения содержали все оное тайно.
На другой день начальник темничный объявил мне, что Вле- гон пропал и нигде сыскать его не могли, а у жены моей во всю ночь в темнице играла музыка и было великое пиршество. Услышав сие, не знал я, что подумать и как растолковать мое несчастье; наконец, по многим для изведывания своего размышлениям определил я будущую ночь самому быть у дверей темничных. Сей день был приношение великой жертвы Черно- богу1; немедля велел я изготовить все к моему выходу и поехал в храм. Как скоро я в оный вошел, жена моя стояла в своем месте и в великолепной одежде. Какому бы человеку привидение сие не показалось страшным и кто бы мог, не возмутясь мыслью, смотреть на сие спокойно? В превеличайшем смущении подошел я к ней и стал с нею вместе для того, что должность моя того требовала; и сверх всего, чтоб не подать народу дурного мнения. По окончании торжества возвратился я с нею в дом и принужден был сидеть за одним столом, чтоб скрыть ото всех мое бесчестье; внутренне досадовал я, а она веселилась, и казалось, как будто нимало не думает о своем преступлении. По окончании пира ходил я сам ко дворам темничным, чтоб уведомиться, каким образом жена моя получила свободу без моего приказания, но двери нашел я заперты и неповрежденную печать; воины же объявили мне, что она в двери не выходила. Тогда овладел мною страх, и я начал проникать в этом приключении нечто чрезъестествен- ное, в чем и не обманулся. По прошествии того дня определил я отомстить моей злодейке. Когда уже настала ночь и все успокоилось, тогда я, взяв саблю, пошел к ней в спальню. Подошед потихоньку к ее постеле, открыл завесу. Но что я увидел? О боги! Жена моя лежала в объятиях Влегоновых. Запальчивость мною овладела, и я в превеликой ярости занес мою руку, чтоб их обоих лишить саблею жизни. Но как только я замахнулся, рука моя окостенела и весь сделался я неподвижен, язык
1 Чернобог, или Чернбог —славяне признавали его богом злым, приносили ему кровавую жертву и делали ужасные заклинания, чтобы отвратить его гнев.
34
мой онемел и все окаменели члены. Они проснулись; жена моя, взглянув не меня презрительно, сказала с насмешливым видом Влегону: «Давно ли этот истукан поставлен у кровати?» После чего вся ночь прошла в язвительных мне насмешках, и при мне происходили любовные действия. Разум мой досадовал, но члены мои не имели движения; тогда мысленно просил я богов или отвратить сие несчастье, или лишить меня жизни. Просьба моя была напрасна, и глас мой бессмертными не услышан. Поутру они расстались, а я остался с моею нечувствительностью на том же месте.
Спустя несколько времени после полуден услышал я плачевные голоса и отчаянные рыдания во всем моем государстве. Влегон, приняв на себя мой вид, ездил в Сенат и подписал смерть всем знатным, окружающим княжескую особу боярам, и в сие-то время производилась им казнь. Воинству моему приказано было выступить из города на сие место, где невидимая сила поразила всех их острием меча, и, словом, в одну неделю во всем городе не стало ни одного мужчины. После чего приведен я был на сие место, и тут снята голова моя со всем ее понятием и живостью с моего тела, которое ты видишь подле меня; и тому уже пятый год, как я пребываю на сем полумертвом одре.
Когда я был веден на казнь, то шествие мое было таким образом. Наперед шли десять человек, но все это были духи в белых одеждах и в таких точно, как представились мне иностранцы, и все, сколько я их ни видел, были в одинаковом платье. Сии десять играли на трубах; за ними следовали шестеро, имевшие на долгих древках по скелету, а за сими выступали двое, несущие на древках земной шар, от половины которого и до другой сделан был круг из звезд проницательного и блестящего камня на шаре; в середине звездного круга стоял кумир Перунов1 из чистого металла, который образ взят был из Перунова храма, за ним вели двух белых волов, украшенных цветами. Потом по сторонам дороги следовали два великие коня, имевшие вместо шеи грудь, руки и голову человеческую2; у каждого на спине лежал конец не весьма возвышенной радуги, на которой любезная моя супруга и Влегон в блестящих
1Перун — начальнсйший славенский бог; оного признавали производителем грома, молнии, дождя, облаков и всех небесных действий; стан его вырезан был искусно из дерева, голову имел серебряную, уши золотые, ноги железные, в руках держал камень, украшенный рубинами и карбункулом, наподобие пылающего перуна. Огонь горел перед ним непрестанно.
2 Сии животные у славен наэывалися полканами, что у греков кентавры.
2*
35
венцах и златой одежде сидели; за ними шествовал я, поддерживай двумя духами, и передо мною и позади несли по два зажженные пламенника; потом все жены шли по две рядом, и у каждой по стороне шел белоодеянный дух. Тогда познал я, что не одна жена моя изменница, но что все мое государство сообщалося с духами, и для сего-то истребили они всех мужчин, из коих я был последний. По принесении жертвы Перуну, во время которой, положа проклятие на всех нас, сделали заклинание, чтоб не терпеть в плененном моем городе ни одного мужчины. После сего отняли мою голову и с великим презрением бросили на сем месте.
Силослав, выслушав сие, сожалел о его судьбине и потом спрашивал у него, как он может войти в его владение, но Роксолан заклинал его и говорил, чтобы он не отважился самопроизвольно идти на свою погибель. Однако ж Силослав не пременил своего намерения и, простясь до возвращения с Роксоланом, предприял путь в обитание бесплотных любовников с телесными прелестницами. Во время полуден расстался он с ним и на другой день в самое то же время достиг до его города. Он подходил к нему с той стороны, с которой находилось в марморных и пологих берегах не весьма малое озеро, по середине коего удивительным искусством сделан был остров. Оный не касался воды, хотя и казалось, что четыре плавающие дельфина держали его на спинах своих. На берегу по четырем сторонам озера стояли неописанной величины четыре истукана, которые как будто бы под тяжким бременем нагнулись и имели через спины на плечах железные цепи, и, казалось, как бы они тащили что-нибудь из воды. На сих цепях висел тот остров; посередине его находилось небольшое, однако великолепное здание из чистого и блестящего хрусталя; мелкая резьба и частые сгибы делали при солнце вид блестящей планеты. Кругом оного осажено было лавровыми деревьями и истуканами из такого ж, как и здание, состава. Силослав очень долгое время на него смотрел и искал способа подойти к нему, только найти не мог. Он обходил кругом сие озеро; и когда обошел ту сторону, которая была к городу, увидал прекрасное и увеселительное место, на коем стояли порядком миртовые, лавровые и кипарисовые деревья, которые простирались до самых городских ворот; они делали из себя вид такой прекрасной пустыни, где бы и сами боги почли за увеселение пребывать. Силослав поспешил достигнуть в середину оного, где надеялся найти что-нибудь больше еще достойного любопытства.
36
Когда Силослав пришел на самую середину оной благоуханной рощи, увидел тут семь великолепных зданий, которые сделаны были необыкновенною рукою и походили больше на божеские храмы и казались неотверзаемыми смертным. Посередине оных стоял на блестящем подножии фарфоровый сатир, имеющий в правой руке открытую чашу, из которой бил ртутный ключ. Рассыпающаяся от сатира ртуть по нисходящим скатам делала неописанный блеск и увеселение взору. Великолепные те здания стояли вокруг оного водомета, и каждое из них имело у дверей по два крылатых истукана, кои имели вид блестящего светила и казались движущимися. Против одного сего божеского храма, который казался выше и великолепнее прочих, Стояло на таком же подножии крылатое время, которое в правой руке держало часы, а в левой закрытую чашу. Силослав, побуждаем будучи пытливым своим духом, открыл ее, но как скоро снял он с нее крышку, у всех зданий отворились двери и изо всех истуканов начали бить ключи, которые превосходили высотою первого, а из сей статуи, которая представляла время, превышало стремление ртути все здания. Силослав положил на подножие крышку, хотел войти в то здание, пред которым он стоял, однако воспрепятствовали ему некоторые ограждения, которых он не видал и которые были чище самого воздуха. Итак, вошел он наперед в самое крайнее, которое такое имело украшение: вокруг подле стен стояли седалища для отдохновения, которые были мягче самого пуху; посередине четыре купидона держали на головах аспидную доску, которая имела вид стола; по стенам, начиная от полу, сидели одушевленные купидоны, имевшие в руках сосуды — иные плоские, а другие глубокие; на плоских сосудах лежал виноград и великие превосходные плоды, которые имели свои корни под оным зданием; в глубоких сосудах находилось пресладкое питие, превосходящее божеский нектар. Во втором здании стены наполнены были такими же купидонами, имевшими в руках музыкальные орудия; в третьем купидоны имели на руках каждый по портрету самых наилучших в свете красавиц; в четвертом купидоны же, одетые в разные героические одежды, и, казалось, как будто бы хотели драться с жестокосердыми мужчинами за власть нежного пола; в пятом имели все смешные виды и одеяния, и сколько ни есть в свете пороков, держали оных изображения в руках, выключая роскошь; в шестом блеснуло великолепие, богатство и все земные сокровища. Тут видны были только одни головы купидонов; тело их покрыто было золотом; грудь и препоясания блистали от светящихся алмазов; в руках же имели те сокровища,
37
которых они на себе и подле себя уместить не могли, и казалось, будто сии служили им только для одного насыщения взора. Когда вошел Силослав в седьмое здание, то удивился еще больше, нежели всем прочим: оно было им не подобно. Когда предвестница лучей багряная Аврора отверзает свой храм, испещренный и устланный розами, то и тот сравниться с сим не может. Пол его сделан был из роз, нарциссов и лилий, которые были устланы разводами и делали из себя приятнейшую пестроту. Сей пол был столько нежен, что не мог держать на себе Силослава, чего ради, вышед он в другую храмину, смотрел из оной в сию и рассматривал все ее украшения. На стенах сего здания, как будто бы в рощах, стояли живые деревца, на которых воспевали прекрасные птицы прелестнейшими голосами. Инде горы, инде рощи, в которых бегали малые и приятные зверьки, инде являлась приятная долина, наполненная разных видов и разного благоухания цветами. Ключи и источники извивались по стенам чистым хрусталем, и приятное оных журчание наводило сладкий сон; и сие место именова- лося успокоением. Посередине оного находилась серебряная с водою лохань, в которой четыре сирены на поверхности держали большую раковину, на коей постлана была чистая и белая морская пена или облак, сделанный из прозрачного божескими очами эфира; на оном нежнейшем и прекраснейшем одре, покровенном тонким покрывалом, лежала нагая женщина неизъясненной красоты; тело ее столько было нежно, что ежели бы тончайший Зефир коснулся ему крылом своим, то, думаю, разрушилось бы сие нежнейшее сотворение; она спала, а поддерживающие ее сирены тихим и приятным голосом воспевали божеские дела и тем наводили ей сладкий сон; в головах стояли два купидона и держали раскрытую книгу. Хотя она и неблизко была к Силославу, однако он мог рас- с реть оной письмена. Оглавление книги было такое: «Пожелай — и исполнится».
После оного первое слово стояло в книге «гром», второе «тишина» и так далее. Силослав, по счастию своему, пробежал рвое только глазами, а второе произнес тихим голосом: «тишина». Как скоро он сие выговорил, то сирены, птицы, источники, водометы — словом, все утихло. Спящая на облаке красавица спустя несколько времени проснулась, ибо сделавшаяся тишина перервала приятное течение ее сна. Проснувшись, окинула глазами повсюду и, тотчас усмотрев стоящего Силослава, спросила повелительным голосом: «Кто ты и как ты дерзнул прийти в сие запрещенное место?» Но разумный его ответ и прелестный голос тотчас переменили ее гнев на учтив-
38
ство. После чего выговорила она приятный шум. Вдруг сделалось по-прежнему: сирены и птицы запели, водометы начали свое стремление, на стенах все опять оживотворилось, а перед ней предстали пять купидонов, из коих трое пели, а двое играли на свирелках. «Войди сюда,— сказала она Силославу приятным голосом,— и успокойся от солнечного зноя». Силослав немедленно исполнил ее повеление и шел по тому же полу, не вредя его, который прежде не мог его на себе держать. Сел с позволения ее на вершину оной горы, которая при подошве стены находилась. Расспросив все его похождения и уведомясь действительно о нем, ударила в ладоши; вдруг предстали две девушки с великолепным одеянием. Одевшись в оное, просила Силослава, чтобы он последовал за нею: она хотела показать ему все свои великолепия. Силослав просил ее, чтоб она дозволила побывать ему в том здании, которое стояло на озере; однако она ответила ему, что этого ей сделать невозможно. «Мое владение,— говорила она,— населено одними только женами, и ты можешь получить в нем всякое увеселение, какое только вообразить можешь. Я буду тебе сама покровительница и буду защищать тебя от всех тех случаев, которых тебе опасаться надлежит. Ежели ты не устрашишься и положишься на мое обещание, я открою все тебе приключения, которые происходят в моем государстве». Неустрашимый Силослав ответствовал ей, что ничто его на свете устрашить не может; величественная его осанка и бесстрашие глаз его не позволяли ей больше сомневаться в его ответе. «В вечеру каждого дня,— говорила она,— посещают мой город духи и, принимая на себя вид смертных, веселятся с нами. Все сие великолепие и все здания поставлены ими для моего увеселения, а то, в котором ты желаешь быть, совсем не в моей власти. Когда приходит ко мне мой любовник, тогда препровождаем мы время в оном; оно совсем этим не подобно, а имеет в себе украшение в пять раз лучше; и когда мы с ним расстаемся, тогда запирает он его сам, и нет мне способу быть в оном. А как ты не можешь иметь с духами сообщения, то я в то время буду сохранять тебя в известном мне месте, где никакого вреда приключиться тебе не может». Силослав, положившись на ее обещание, последовал за нею в город. Когда они пришли туда, тогда наставало уже время ночи; следовательно, Силослав не мог ни о чем известиться, как только о той, с которою он пришел: она была государыня сего места и супруга Роксоланова и именовалась Прелестою. Когда уже надлежало скоро прибыть в город духам, тогда несколько придворных женщин по повелению Прелесты препроводили его в великолепный и огромный дом,
39
который находился в саду и был пуст. В сем доме Силослав препроводил всю ночь и не знал, что происходило в городе.
Он опочивал в превеликой зале на мягком и покойном ложе. В середине ночи некоторый стук прекратил его сон; он происходил в других покоях и отзывался так, как надобно, урываясь, идти человеку. Силослав думал, что кто-нибудь имеет до него дело, чего ради встал и дожидался сидя. Когда подвинулся стук к зале, при помощи слабого сияния от одной лампады увидел Силослав, что вошел к нему ужасной величины остов; итак, вместо того, чтоб испугаться, лег он опять на свою постелю, потому что с одними костяками не надеялся иметь ни дела, ни разговора, лишь только сожалел, что остов его разбудил. Сие костяное пугалище, подошед к нему, положило на грудь к нему руку и начало его так давить, что погнуло на Силославе латы. Силослав столько на сие подосадовал, что, встав, ухватил его поперек и бросил в двери, из которых летя, растворил он еще трое, кои находились прямо друг за другом. Потом в скором времени увидел он освещенными дальние покои, из коих шли к нему наперед двое в долгих черных епанчах с распущенными на головах большими шляпами, с которых до полу висел белый флер, в руках имели светильники и казались погруженными в глубокую печаль; за ними следовали шесть в таком же одеянии, имевшие в руках книги; за сими четыре в невольничьих платьях; головы их были обриты и посыпаны пеплом, слезы катилися по лицам их, и стенания их раздавалися по всему дому. Потом престарелый муж и таких же лет жена били себя, идучи, в груди, рвали на себе волосы, кусали свои персты и вопили отчаянным голосом; за ними двое вели обнаженную женщину; она была вся избита, и кровь текла по следам ее; за нею следовали двое, которых вид казался яростью и мщением: в руках имели они кровавые и утыканные иглами бичи, которыми били немилосердно прекрасную ту женщину. За оными следовал человек, одетый в великолепную одежду; за ним несколько обнаженных жен, которых так же терзали бичами, как и первую, которая, увидя Силослава, вскричала в отчаянии: «Силослав, от тебя зависит мое спасение и за тебя принимаю сие мучение!» Силослав весьма удивился, когда узнал, что это была Пре- леста. В великом будучи изумлении, бросился к ней и спрашивал, что б было оному причиною. Но она, будучи изъязвлена, не могла ему ответствовать. Он подошел к тому человеку, которого надеялся быть повелителем. Это был Влегон, но и тот ему также не отвечал и только приказывал мучить Прелесту. Сило¬
40
слав не мог сносить сего варварства и, озлясь на Влегона, ударил его столь сильно, что он, собою сделав на полу пролом, в оном исчез, а вместо его явилося марморное подножие, на котором стояли следующие слова: «Да будет мщение мое над тобою отныне и до века». После чего пропали и прочие духи и остался только тот престарелый муж с своею женою. Сии были родители Прелесты, а четверо в невольническом платье — родные ее братья. Все сие приуготовление и торжественный ход сделаны были для того, чтоб устрашить Сило- слава. Бедные сродники прежде всего старалися о жизни Прелесты, и все соединенными силами помогали избавиться ей от болезни. Когда несколько начала она себя чувствовать и собирать свои силы, тогда родитель ее благодарил Сило- слава за избавление их от смерти, ибо назначена была всем им казнь от Влегона и они долженствовали прекратить свою жизнь в сию ночь. «Влегон, уведомившись,— продолжал он,— что дочь моя презрила свое совещание и приняла к себе иностранца, к которому вместо смертной казни за его дерзость почувствовала любовь и успокоила его в своем доме, определил лишить ее жизни; а чтоб больше удовольствовать свою ярость, принесли и нас из моего владения, и ты видишь во мне обладателя Ахрона». Силослав весьма сожалел о несчастий их и радовался, что избавил их от смерти; потом возвратились они в чертоги Прелестины и препроводили всю ту ночь во вспомоществовании ей и в утешении друг друга.
Поутру вознамерились принести великую жертву Чернобо- гу, яко богу злых духов, чтобы отвратить их гнев, чего ради по рассветании дня предстали они в храм, а за ними и весь город. Сей храм стоял на пригорке, сооружен из черного мармо- ра, и от вершины до полу простирались серебряные полосы наподобие белой тесьмы. Сии тесьмы сошлися наверху вместе и были завязаны узлом, за который держался крылатый истукан, и казалось, что будто бы готовился поднять его и носить по всей вселенной; вокруг храма насаждена была еловая и кипарисная роща, которая имела вид непроходимой и ужасной пустыни; черные истуканы, жертвенники, посыпанные пеплом, стенание пленников, которых приносили в жертву, представляли ее адом. В преддверии храма, когда вошел в оное Силослав с Прелестою и прочими, увидал стоящих четырех юношей в белых одеждах; они изготовлены были на жертву; внутри на стенах храма изображен был пылающий ад, в котором разными муками и разным видом мучимы были злые смертные дьяволами. Истукан Чернобогов стоял посередине храма между четырех покрытых столпов на престоле, сделанном из металла;
41
под правою ногою лежала у него на боку корона, подле ее мертвая человеческая голова и волшебные таблицы; по левую военные оружия и пламенные адские бичи; перед престолом лежали две фурии и смотрели на Чернобога, показываясь внимающими его повеления и встающими для исполнения его приказов, чтоб мучить беззаконников. Сей кумир сделан был из красной меди, которая имела больше черноты и тем показывала свирепость его гнева; внутренность его была пуста, и из-под престола часто вылетающий пламень наполнял собою кумир, который поминутно являлся воспламененным и потусклым; ужас летал по всему храму, и входящие в оный трепетали от страха и через то завсегда пеклися отвращаться злых дел.
По учреждении в храме торжества ввели объявленных четырех юношей для заклания. Сей народ имел обыкновение похищать детей из чужих владений и приносить их в жертву. Заклали из них по одному перед престолом и кровью их кропили храм, а из народа каждый, обмокая в оную перст свой, мазал ею свое темя; потом положили их на костер и зажгли оный. По восхождении дыма узнавали божеские судьбы. В сей день предзнаменование показалось им изрядным, чего ради хвалили бога на разных музыкальных орудиях и голосах.
Силослав по возвращении из храма имел довольно времени рассмотреть все покои дворца Роксоланова, в которых он нашел все что ни есть наилучшего в свете. Прелеста же помощью лекарств получила столько сил, что могла быть в храме и сидеть со всеми за жертвенным столом, по обычаю тогдашнего времени; во время их пирования объявили Прелесте, что вошло в город многочисленное воинство; и еще вестник не докончал своих слов, как увидели со множеством вельмож вшедшего к ним Роксолана. Он бросился к ногам Силославовым, невзирая на свой высокий сан, и благодарил его за избавление свое и подданных; потом, когда он встал, Прелеста упала перед ним на колени и, облившись слезами, просила отпущения своей вины, о чем также просил и Силослав. Роксолан, будучи в неописанной радости и склоняясь на просьбу своего избавителя, простил великодушно во всем Прелесту и просил ее от сокрушенного сердца, чтобы она последовала добродетелям и, бегая тиранства, и пороков, прибегнула к своей должности. Толь великое его великодушие произвело в ней жестокое грызе- ние совести и раскаяние в мерзком ее поступке, и которое напоследок сделало ее верною до гроба своему супругу.
Влегон, когда оставил Прелесту, то оживотворил Роксолана и все его воинство, чтоб оные, пришед в город, мстили женам
42
своим за их бесчеловечный с ними поступок; однако ж все подданные последовали примеру своего государя и простили жен своих так же великодушно. Когда происходило восстановление мира в государстве, тогда Силослав препроводил у них еще семь дней, но беспокоился поминутно о возлюбленной своей Прелепе, помышлял всякий час оставить город и ехать искать ее по неизвестным сторонам. Итак, начал приготовляться в путь. Роксолан, не зная, чем служить своему другу и избавителю, просил его, чтобы он согласился что-нибудь взять из его сокровищей в знак памяти и преславной ему услуги. Силослав, не хотя сделать ему неудовольствия, ответствовал ему, что он соглашается на его предложение и просит только позволения выбрать самому оный подарок. Роксолан с охотою на то согласился, а Силослав желал себе одного только сильного и крепкого коня. Роксолан был весьма сему рад, ибо он имел у себя славного богатырского коня, на котором сам не мог ездить и который остался ему после отца его; итак, просил он Си- лослава выйти с ним на несколько расстояния от города, где обещал служить ему тем, чего он от него требует. Потом пришли они к подошве не весьма возвышенной горы, на которой стояли в окружности девять дубов, посередине которых лежала каменная плита с железным кольцом. Роксолан, подняв оную, просил Силослава следовать за собою. Посем они сошли в некоторое подземное здание, которое все увешено было богатырским снарядом, услышали необычайный топот. Роксолан объявил Силославу, что тут конь, которого он желает подарить ему. Силослав, весьма обрадованный, бросился тотчас к оному и вывел его на поверхность земли. Отвязанный солн- цев конь от яслей не столько бывает бодр и строен, как сей: он вместо пламени дышал черным дымом, и когда бодрился, то зыблилась под ним земля; подымающиеся его ноги не намерились ступать по земле, а казались желающими подыматься в облака; распущенный его хвост и грива служили ему вместо крыльев; сила же столь была велика, что вместо четырех солнцевых коней мог бы сей и один возить его колесницу, если б был только бессмертен. Силослав благодарил Роксолана и возвратился с ним в город, где, отдав должное почтение ему и всему его племени, к великой их прискорбности и неописанному неудовольствию на другой день при рассветании дня расстался с ними и оставил сей город, которому он дал прежнее бытие и возвратил жизнь Роксолану и всему его воинству.
Выехавши из города, следовал Силослав по незнакомым местам. Помощью сильного своего коня отъехал он на весьма
43
дальнее расстояние от города; наконец, утомясь полудневным зноем, искал прохлаждения своего под древесной тенью и в том мнении подъезжал к некоторой видимой им роще. Въехав в оную, нашел при рубеже ее реку, которая текла столь тихо, что вода ее казалась маслом, наклонившиеся над нею деревья прикрывали ее воды от солнечных лучей и делали там берег ее приятным местом успокоения. Силослав, прельстясь сей роскошью, вознамерился сойти с коня, жаждущего его напоить водою, сам сел под тенью одного кудрявого и густого дерева, осматриваясь повсюду, любовался на прекрасное строение природы, удивлялся речным берегам, покрытым зеленою травою наподобие разноцветным коврам, по которым утомившиеся от зноя звери, бегая, играли и купались в речных струях. Силослав, рассуждая об их непужливости, заключил из того, что сие место необитаемо и населено одними только дикими зверями и птицами, но в самое то время увидел четырех девочек, которые вели поить четырех овечек на розовых ленточках. Силослав очень тому удивился и спрашивал их, откуда они. «Мы из замка нашей госпожи,— ответствовали они,— который отстоит отсюда недалеко». Силослав во всяком месте надеялся получить известие о Прелепе, чего ради последовал за ними. Они очень скоро пришли в тот замок, который стоял почти на берегу к вершине сей реки. Одна из тех девочек побежала наперед и сказала в доме, что хочет посетить их проезжий. Силослав увидел на крыльце двух женщин в богатых одеждах, и сколько платье их было великолепно, столько и они прекрасны были видом; они вышли встретить его и с великой учтивостью ввели в покои и старалися угостить его всем тем, чего бы он ни пожелал. Великолепие замка, необыкновенные и превосходящие имение царское украшения подали Силославу некоторое сомнение: он начал думать, что тут обитает какой- нибудь государь, оставивший свет и посвятивший себя уединению; за ужином имел он разговор со встретившими его женщинами, ибо трое только было их за столом. Оные объявили ему, что замок сей называется домом угощения; обладательница оного есть девица, их государыня, которая, имея не- исчетные у себя сокровища, употребляет их на вспоможение путешествующим; всякий странник может иметь у нее пристанище хотя до конца его жизни. «Вы теперь в таком месте,— примолвили они,— где добродетель, снисхождение и милость откроют вам все свои богатства, и если вы желаете, то все, что вы ни видите, можете себе присвоить». Силослав, чтоб оказать учтивую благодарность за такое невоображаемое снисхождение, которого нигде получить он не надеялся, бла¬
44
годарил их наичувствительным образом, а объявленные женщины во время всего стола делали ему новые обещания и после ужина, оказав ему свое почтение, равно как своему государю, оставили его; потом два служителя повели его в покой, в котором приготовлена была для него великолепная постеля, на коей препроводил всю ночь в неописанной тишине и удовольствии; утомленные дорогою и беспокойством его члены тотчас принудили окончить живое стремление мыслей и отдались во власть покрывающего их сна.
Когда настал день, определенные служители принесли Силославу покойное утреннее платье, причем докладывали ему, что не изволит ли он омыться благовонными водами. Сило- слав на то согласился. Итак, повели его в сад, где стояло небольшое здание наподобие грота, коего стены сделаны были из чистой меди и снаружи умеренно раскалялись пламенем; пол устлан был мягкою травою, и для отдохновения стояло усыпанное благовонными цветами ложе. Когда Силослав вошел в него, раздевшись, тогда служитель отвернул ключ, который находился посередине; тогда начал бить благовонный водомет и орошать все стены, отчего поднялся легкий и приятный пар, наполнив все здание теплотою; тогда казалось, что будто теплые зефиры обмахивали крыльями Силославово тело и мягкими своими устами пускали на него полуденную теплоту. В такой покоясь роскоши, почувствовал Силослав нежнейшее расслабление членов и сладкое мление души. Раб отворил другие водометы, из которых полилась вода на Силослава благовоннее и прозрачнее Аврориных слез, от коей распустившееся от пару тело его наместо крепости напоилось приятством и нежностью. Немалое время лежал он на мягком ложе, которое ему, утомленному нежностью, не позволяло встать на ноги, во время чего наслаждался он приятностью музыки; водяные органы, сделанные удивительным искусством, усыпили Силослава приятным своим звуком. После сего встав он и одевшись в нежное и легкое платье, в котором походил больше на Адони- да, нежели на ироя, возвратился в покои, в коих встретили его две женщины в белых одеяниях; они были столь прекрасны, что если б Силослав не отдал сердце свое Прелепе, то, конечно бы, посвятил его которой-нибудь из оных; они его проводили к столу, за которым все было глазам его прелестно: кушанье, разговоры, собеседницы, музыка — все наполнено было великолепием и нежностью. После половины дня, когда солнце удерживало свои лучи и больше уже не раскаляло оными землю, тогда предложили ему, не изволит ли он прогуляться в саду. Он с охотою на то согласился; итак, повели его в оный.
15
Когда пришли они к воротам садовым, тогда увидел Силослав удивительное соплетение искусством человеческих рук. Ворота сии имели в ширину десять локоть, а в высоту пятнадцать; они сделаны были наподобие решетки, которая сплетена была разными узорами и с разными изображениями животных из чистого и прозрачного янтаря; в саду дороги, цветники, накры и истуканы притягивали к себе взор и принуждали оставаться тут до конца жизни. Все сие приводило в восхищение Сило- слава; а что больше наполнило его удивлением, то было сие. Сад окружен был с трех сторон хоромами, которые построены были в три жилья; в каждом окне сидела великолепно одетая красавица, которых находилось больше тысячи; они были столь прекрасны, что казалось Силославу, будто бы природа старалась собирать приятности со всего света и заключила их в сем месте; он не знал, которой дать из них преимущество; глаза его летали по всем и находили все то, чего не видели они прежде; всякая красавица наполнена была пре- лестьми, и вид ее показывал склонность к Силославу; глядя на него, усмехались с приятностью и казались желающими ему понравиться. Прельщенный Силослав млел и не хотел оставить сего места; чего ради, севши будто для отдохновения на дерновую лавку, спрашивал у своих собеседниц, которые его провожали, какое божество собрало к ним столько прелестей и какая непостижимая сила наполняет сие место столь невоображаемой нежностью и великолепием? «Я думаю,— продолжал он еще,— что здешний воздух не услаждает сего места, но сам услаждается, зыбляся на ваших нежностях. И предвестница Световидова1, я чаю, не стыдится, восходя
1 Световид, или Святовид, или Святович—бог солнца либо войны — имел храм в Ахроне, славенском городе, коего жители нарицалися ругянами. Каждый год ругяне — как мужи, так и жены — приносили в храм подать по пенязю; кумир был огромной величины, сделан из дерева, о четырех лицах наподобие фонаря, и со всех сторон образ его видеть было можно; не имел бороды и был с завитыми кудрями, по обыкновению славян ругянских, в длинной одежде даже до ног, держал в правой руке рог из металла. Оный рог наполнял брадатый священник вином с великими и торжественными обрядами и так оставлял до утра. Поутру по умалению или неумалению вина гадатайство- вал, будет или нет предбудущий год изобилен. Сей же идол левою рукою подпирался и имел на бедре великий и украшенный меч, и в стороне оной руки лежали узда и седло его коня; кумир стоял середь каплицы, находящейся посередине храма, завешенной со всех сторон красным и богато убранными завесами; один только жрец в наступивший год в день праздника входил в каплицу, удерживая дыхание; а когда хотел отдохнуть, то выбегал к дверям каплицы и, выставя голову, дышал, дабы не осквернить божество дыханием смертным. Сему идолу посвящен был белый конь, у коего из гривы и из
46
на небо, что усматривает здесь превосходящих себя в красоте. А светоносец Феб непременно останавливает своих коней, когда протекает мимо сего места, и оставляет его с прискорбностью, одним словом, скажите мне — с смертными ли я нахожусь здесь или бессмертными?»— «Мы уведомили уже тебя, государь, кто наша обладательница,— ответствовали провожатые.— Замок этот весь населен женщинами, и наша должность — принимать чужестранцев и оных угощать по их соизволению; и ежели ты имеешь намерение препроводить здесь свой век, то можешь пользоваться всеми этими красавицами, они будут все во власти твоей. Что ж касается до нашей государыни, она повелевает нами, а мы ее подданные; сколько она нас выше саном, столько и красота ее превосходнее нашей; ты не можешь вообразить ее прелестей, и всякий, увидев ее, захочет лучше лишиться жизни, нежели расстаться с нею, для чего и ты увидеть ее не можешь; она не показывается никому в свете; однако ж мы опасаемся, чтоб и одно воображение о ее красоте не встревожило твоих мыслей и не родило бы в сердце твоем непобедимой любви. Но свирепость такая более в ней для того, что она имеет у себя любовника, которому посвятила жизнь свою и сердце навеки, и желает лучше умереть, как учинить ему малейшую неверность; но ты, если только желаешь, то можешь здесь найти довольно красавиц, которые не менее принесут тебе забав».
хвоста не позволялось ни единого выдернуть волоса, ниже сесть на него, кроме жреца, ибо народ верил, что Световид на нем ездил для поражения их неприятелей во время войны, во уверение чего предлагалось в стойле, что когда оставляли его вычищенного и привязанного, то находили часто поутру вспотевшего и замаранного, как будто кто на нем ездил ночью в дальний путь. От путешествия его предвещали счастливый и худой конец своих ратей, а для окончания гадатайства втыкали стоймя перед храмом шесть копий в землю по два в ряд одно подле другого в равном расстоянии, и ко всякой двойне привязывали одно копье так высоко, как можно коню без прыгания перешагнуть; потом в установленный день сего действия жрец по прочтении долгих и торжественных молитв, взяв с великими обрядами коня за узду, переводил его через три оные поперечные копья; и ежели переступал все три правою ногою без помешательства с левою, то знак был добрый, а от помешательства худой. Из всех полученных корыстей давалася идолу третья часть; кроме того, давалось еще для почести ему триста коней и триста человек с его стороны на войну, и оным всю добычу вручали жрецу, который все то в Световидово сокровище клал, откуда ни малейшей части не позволялось вынуть. На всякий год по собрании доходов приносили ему в жертву множество скота и плененных христиан, о коих утверждал жрец, что весьма их кровью идол услаждается; после оной жертвы приносили большой круглый пирог, сделанный из муста, в котором мог вместиться человек; в оный вшедши, жрец спрашивал громким голосом людей, видят ли его. Все ответствуют «нет», а он, оборотясь к идолу, молит его, чтоб: в предбудущий год хотя мало его увидели.
47
Силослав, услышав оное, сколько восхитился радостью, столько смутился мыслью, не зная нимало причины своему движению; просил спутниц своих объявить ему имя государыни, однако они на сие не согласились и представляли, что имеют приказание оное таить. Потом, когда пришли они опять в покои, тогда одна красавица оставила его, а другая осталась для сделания ему беседы, что продолжалось во все его пребывание в замке, в коем он препровождал время, получая всякий день новые благосклонности от переменяющихся красавиц. Восхищался роскошами, услаждал зрение свое разными великолепиями сего замка; итак, не оставалось ему ничего иного думать, как только что он во всем свете не может найти увеселения лучшего и достойнейшего; укрывающаяся владетельница сего замка подавала ему сомнение и надежду; любовь его к ней усиливалась, и как искал он неизвестного, то не оставил ни одного места, чтоб не уведать все в оном обстоятельно; и сего ради не хотел выехать из оного места до тех пор, покамест не уведает имя госпожи его. Некогда поутру принесли к нему служители весьма богатое платье, которое походило больше на царскую одежду; потом предстали по обыкновению и две красавицы, одетые в белое платье, и казались готовящимися к великому пированию. Чудясь оному, Силослав спрашивал у них, не торжество ли какое будет у них сегодня в замке. «Так, государь,— ответствовали они,— сегодняшний день будет у нас празднество, которое отправляем мы по окончании каждого года и на которое обыкновенно приезжает и наша государыня и делает нам честь, кушая с нами за одним столом; сколько ж и ты будешь счастлив, что получишь участие в нашей радости и будешь видеть лицо нашей государыни, на которое ни один еще смертный не удостоился взглянуть, да и видеть его было не можно». Силослав, услышав сие, пришел в неописанное восхищение и поспешил убрать себя всем тем, что тщеславие и любовь представило его глазам прелестнейшим. Вдавшись в великую роскошь и нежность, не мужество уже сияло на его одежде и не укрепленное силою богатырство, походил он более на Нарцисса, любовавшегося собственною красотою.
Наконец, когда он увидел, что к наряду его более уже ничего не недоставало, пошел в чертоги, уготовленные для празднества. Оные все наполнены были прекрасными женами, и всякая из них усугубляла красоту свою пристойным убранством. Когда вошел к ним Силослав, то все сделали ему поздравление, подобно как любимцу царскому. Вскоре потом вошла и государыня, коя, взглянув на Силослава, быстро
48
вскричала: «Ах, Силослав!» — и упала в руки последующих ей женщин. Удивленный Силослав, не зная, что иное начать, бросился было ей помогать, но вдруг стал поражен удивлением, радостью и восхищением, едва было и сам не упал без чувства; потом, пришед в прежние силы, бросился перед упадшею в обморок на колени. «О боги, тронутые нашими несчастьями! — возопил он.— Так уж вы перестали нас разлучать? Прекрасная Прелепа! тебя ли я вижу? Твою ли руку лобызают уста мои? Так это ты! ты самая та, которую я, странствуя по всем землям, искал, и теперь вижу, что милосердные боги умилостивились над нами и возвратили мне тебя, а тебе верного по гроб Силослава!» При названии Силослава Прелепа открыла глаза свои и, увидя его стоящего перед собою, кинулась к нему в объятия. «Ах, Силослав! — вскричала она.— Которому богу должна я благодарить за свидание твое со мною! Великая Лада! Ты мне его возвратила, а я уже тебя и увидеть не надеялась, любезный мой Силослав! Сколько ж я вам обязана, всещедрые боги! Вы отдали мне то, чего нет для меня драгоценнее на свете».
Наконец, по многим разговорам и лобызаниям пошли они к столу, который их уже давно ожидал. Сколько можно вообразить великолепия и изобилия, то еще не могло сравниться с десятой частью — столько-то был сей пир великолепен. После оного уведомила его Прелепа о своем похищении, о пребывании ее у духа и как она от того освободилась. «Я всегда сетовала,— говорила она,— о потерянии тебя и ни одной минуты во всю мою у него бытность не была спокойною. Дух прилагал все старания утешить меня; он выдумывал разные и невоображаемые забавы, однако они увеселить не могли меня нимало и служили еще к большей мне прискорбности. Он думал получить от меня увеселение, однако получил вместо того одну досаду. И как он не видел от меня ни малейшей к себе благосклонности и холодность моя всегда его огорчала, то начал презирать меня; любовь его обратилась ко мне в холодность; он уже не искал быть вместе со мною, а старался всегда меня удаляться, и потом, когда любовь в нем совсем уже истребилась, то приказал перенести меня в сей замок, где надеялся истребить тебя у меня из памяти и после получить мое сердце, но только этого никогда он от меня не получит. Итак, уже другой год нахожусь я в этом месте. Прибыв сюда, старалась я всеми силами сыскать тебя, но, несмотря на все мои старания, не могла о тебе ничего и услышать, отчего стенала я повсеминутно, но теперь благополучие мое меня находит, и любовь моя ожидает только одного увенчания. Оставим этот замок, возлюб¬
49
ленный мой Силослав, и, взяв несколько верных моих подданных, поедем в твое отечество!» — «Ах, государыня,— вскричал тогда в восторге Силослав,— когда 6 только учинили боги это со мною благополучие, сколько б я им был за сие одолжен! Счастье сие почитаю я толь высоким и завидным, что сбытия его и надеяться почти не смею».— «Будь несомненно о нем обнадежен,— ответствовала ему любовница,— неужели ты думаешь, что я пред тобою лицемерю?» — «Могу ли я это думать, государыня! — перехватил восхищенный Силослав.— Я тебе столько же, как и самим богам, верю».
Разговаривая таким образом, неприметно выходили они из покоев и подвигалися к саду, а прельщенный Силослав нимало того не видел — столько-то любовь нас ослепляет! — наконец, пришли они в оный. Тогда Прелепа, ласкаяся к Сило- славу, раскрыла платье на его груди и, увидя на нем повешенный золотой досканец, спрашивала у него, что бы это такое на нем было. «Это волшебный талисман,— ответствовал Силослав.— Когда я поехал из моего отечества, чтобы искать тебя по всему свету, тогда родитель мой подарил мне его, обнадеживая притом, что доколе он на мне будет, то никакой наизлейший дух не может осмелиться погубить меня с оным».— «Это очень чудно,— ответствовала Прелепа.— Я еще отроду эдакой редкости не видывала; как бы я хотела и у себя этакой же иметь!» Силослав при сем слове гораздо смутился: желание любовницы своей хотелось ему тотчас исполнить, но отцов приказ запрещал ему оное. «Я бы тебе с охотою его подарил,— говорил он своей любовнице,— но родитель мой, отдавая мне сей залог своей любви, заклинал меня никому его не отдавать, уверяя, что сколь скоро я его лишусь, то потеряю тотчас и живот мой».— «Изрядно,— ответствовала Прелепа,— я его у тебя уже не прошу, только скинь его и дай мне рассмотреть». В сей просьбе Силослав не смел ей противиться, хотя отцов приказ касался и сего.
Итак, подумав несколько, скинул его и отдал Прелепе. Едва успел он ей его отдать, как красавица от него исчезла, и наместо ее увидел он перед собою ужасного исполина, который стремился рассечь его саблею. Силослав затрепетал и, познав свое преступление, готовился уже к смерти, как вдруг, превратясь в сокола, увидел себя парящего в воздухе. В одно мгновение ока исчезли все здания, сады и прелести, которые его населяли, а вместо оного увидел он под собою волнующееся море, коего сердитые и седые валы мчались в черную и кипящую пучину. «Что со мной сталося? — рассуждал он сам в себе.— Что за приключение, куда девалась от меня Прелепа
50
и какой злой дух превратил все сие селение в сию бездну вод? О боги! никак, это тот проклятый дух, который ее и прежде похитил. Он, никак, узнав наше соединение, позавидовал нашему благополучию и отнял ее опять у меня; но он недоволен был сим и хотел меня еще умертвить, и, конечно б, то сделал, если б я не превратился в птицу. Но кто же меня в оную превратил? Никак, он сам, чтоб сделать жизнь мою горестнее и самой смерти. А, свирепый дух! Ты всему моему несчастию причина, но не надейся, чтоб стал сносить толь поносную жизнь! Сие свирепое море прекратит все мои напасти!» Выговори сие, устремился в пучину, чтобы в ней потопить и жизнь свою, и несчастие.
Но когда уже находился он от оной не более как на пять сажен, то вдруг из свирепого моря сделалось огромное строение, которого влетел он в середину. Это была большая горница, сделанная из черного мармора, коей все стены исписаны были гиероглифическими письменами. В углу оной храмины стоял на золотом подножии из слоновой кости истукан Черно- бога, который почитался властителем над всеми духами и волшебницами; пред оным кумиром стоял жертвенник из белого мармора с золотою на нем жаровнею и углями; посередине оной стоял стол, на котором лежало премножество волшебных препоясаний и знаков. Другие же украшения комнаты соответствовали прочим.
Спустя несколько времени налетело множество разных видов птиц, которые принудили сокола вылететь в другой покой, из коего мог он смотреть на действие их свободно, которое начала птица, имеющая вид орла. Она, подошед к Черно- богову жертвеннику и распространяя свои крылья в знак своего повиновения, дотронулась головою до жертвенника в то место, на котором стояли неизвестные волшебные письмена, отчего вдруг приняла образ человеческий; потом, пришед к столу, сняла с оного свое препоясание и надела на себя и также приняла жезл, коим все в свете управляла. Другие волшебницы, подражая оной, таким же образом получили вид людей. Между оными находилась и та волшебница, которую он освободил из-под камня.
Когда волшебницы приняли настоящий свой образ, тогда всякая, приняв свое место, ожидала главной волшебницы повеления. Оная, севши на своем престоле, который весь был из чистого золота и по местам украшен дорогими камнями и устлан багряницею, сделала знак Преврате, чтобы она к ней подошла. Когда оная к ней подступила, тогда волшебница говорила ей следующее: «Преврата! Чего ты от меня желая, по¬
51
будила меня прибыть сюда из далечайших стран и также все собрание?» — «Великая повелительница непобедимых духов! Прости мое дерзновение, что я осмелилась на несколько разрушить покой твой и твоих подчиненных. Призванию тебя и всего сего собрания вина есть следующая. Строптивый и неспокойный дух Влегон, не повинуясь твоей власти и всечасно летая по свету, приключает твоим подданным досады и людям напасти; оный неукротимый дух стремится теперь погубить любимого мною смертного, известного тебе Сило- слава. Его обольстя он очи, представил на свирепом море дом, где, несколько времени его угощая, пришел, наконец, к нему, приняв образ похищенной Прелепы, в коем виде обольстив его, выманил у него роковой его талисман, который делал его безопасным от смерти, и потом хотел лишить в том свирепом море жизни, что бы и действительно сделал, если б я его не превратила в сокола и не спасла его тем от хитрых его сетей; чего ради, государыня, сей дом совета, по заклинанию моему, на сие место принесен и вы все собраны; я прошу, чтобы позволено было предстать в сие собрание Силославу, при котором я окончаю мою просьбу. Ты увидишь, царица духов, что он милости твоей достоин».
Волшебница на просьбу ее согласилась. Тогда Преврата, вышед к Силославу, взяла его и внесла перед судилище. «Вот, государыня, сей гонимый Влегоном смертный! Вот чем я его принуждена была спасти и прошу теперь, чтоб и ты приняла его под свое покровительство». Тогда волшебница, махнув своим жезлом на Силослава, сказала: «Будь тем, чем ты был прежде!» Вдруг все перья слетели, и Силослав принял прежний свой образ; после чего увидел он, что на престоле сидела дряхлая и седая старуха, у которой тряслась голова и все тело было в движении от глубокой старости; исподнее платье было на ней белое, опушенное багряницею, а сверху покрывала черная епанча; с правого плеча под левую руку лежал голубой зодиак с золотыми небесными знаками наподобие перевязи; на голове была долгая черная с городками шапка, по сторонам оной приделаны были два крыла от больших рыб, наверху стоял знак Сатурнов; в левой руке держала маленький земной шар, а в правой жезл волшебный; подле нее по сторонам стояли по старшинству другие волшебницы в разных и чудных одеждах, но все с волшебными препоясаниями и жезлами. Тогда Силослав, получивший прежний свой вид, благодарил главную волшебницу наичувствительнейшим образом за ее к нему покровительство; а Преврата, поблагодари оную подобным образом, говорила так: «Сей смертный, которому теперь сама хо¬
52
чешь быть покровительницею, с твоего позволения произведен столь сильным и храбрым на свет. Угождая его страсти, оживотворила я истукан Станидаров, чтоб мог он уведомить Сило- слава о своей дочери. В то время Крепостан, любимец его, открыл ту чашу, в которой заключен был Ноннет, тогда князь духов произвел все те страхи, о коих я тебя уже уведомила и коих я, устрашася, не могла тут стоять и принуждена была сокрыться, в оном случае погиб бы и Силослав, если б не успела я, ухватив с головы моей околдованное перо, воткнуть в шлем ему. Оною силою освободил он Ноннета из заключения и чрез него нашел способ выйти из того города, после чего пришел он в то владение, в котором весь мужеский пол истреблен был Влегоном. Силослав изгнал его из оного силою своей руки и тем Влегона озлобил несказанно; чего ради Влегон, желая ему отомстить, выдумал для погубления его ту хитрость, о которой я уже тебя уведомила. В оном месте лишил он его пера, данного мною Силославу, и рокового его талисмана; чего ради я прошу тебя, великая обладательница невидимых, призвать сюда Влегона, чтоб он здесь при всем собрании заклялся не иметь впредь на Силослава злобы и не гнать его более и чтоб притом возвратил ему перо и талисман. Такой степени дух,— примолвила она,— каков Влегон, должен повиноваться нам, а не восставать против нас».
Повелительница духов, выслушав Превратину просьбу, махнула по воздуху несколько раз своим жезлом и после того выговорила сии слова: «Дерзкий дух! По данной мне власти от великого Чернобога и от князя всех духов заклинаю тебя, чтоб ты явился сюда в сие мгновение в таком виде, в котором ты, прельщая юного Силослава, намерился погубить, и чтоб ты принес сюда его талисман, шлем и прочее его вооружение!» Едва она успела окончать свое заклинание, как отворилась дверь и Влегон явился в образе Прелепы, неся с собою все требуемое от него, и как только увидел главную волшебницу, то затрепетал и пал пред нею на колени. Силослав, увидев его, обомлел от удивления и не знал, верить ли ему глазам своим; слышал он, что это Влегон, только поверить этому еще не смел, опасаясь, чтоб не назвать любовницы своей злым духом. В это время главная волшебница, оборотясь к Влегону и кинув на него сердитый взор: «Дерзновенный! — вскричала ему.— Оставь сей, не принадлежащий тебе, образ и прими твой гнусный вид!» Как скоро волшебница сие выговорила, Прелепа исчезла, и вместо нее явился ужасный исполин, кривой, горбатый и хромоногий, с рогами и козлиною бородою, с змеиным хвостом и с лошадиными ногами, будучи притом весь покрыт сви¬
53
ною щетиною, а на голове вместо волосов имел виющихся и свистящих змей.
Тогда начальная волшебница, указывая на Чернобогов истукан: «Сим повелителем духов,— говорила она,— заклинаю тебя, беспокойный и непокорливый дух, и всем адом, которого трепещу и я, чтоб ты предал вечному забвению злобу твою на Силослава и не осмеливался ему нимало вредить, если не хочешь подвергнуться всем адским истязаниям и потом преобразиться в ничто!» — «Великая повелительница духов — ответствовал трепещущий Влегон.— Весь ад знает, сколько я волю твою почитаю, и все, что тебе ни угодно, с охотою исполнить готов».— «Исчезни ж с глаз моих!» — вскричала волшебница. Тогда Влегон исчез, а начальница, обратясь к Преврате, говорила: «Я все исполнила, что тебе ни хотелось»,— и с словом сим исчезла, за нею и все собрание.
Удивленный Силослав едва верил тому, что в глазах его произошло, и, обращаясь к Преврате, которая с ним одна осталась: «Так это Влегон был, а не Прелепа, могущая волшебница?»— «Да,— ответствовала она,— и погубил бы тебя, если б я хоть чуть не ускорила тебя избавить; но теперь тебе опасаться более нечего, ты слышал сам, что главная волшебница приказывала Влегону; повеления ее преступть он не смеет, хотя б еще во сто раз сильнее был. Ну, прости, любезный Силослав, нам должно теперь расстаться, и дом сей не может здесь более получаса пробыть, и я также должна следовать туда, куда зовет меня должность моя; ступай, ищи своей возлюбленной. Если будешь наблюдать должность ироя, получишь все. Более тебе сказать не смею, прощай!» С сим словом она исчезла, дом пропал, а он остался на берегу морском, усыпанном каменьями, в которые ярые волны ударяя, производили страшный шум.
Если б не был он славянин, то, конечно, отчаялся бы при случае сем жизни и умер бы от ужаса на сем пустом берегу, причем окружающие оный дремучие леса, неприступные и ужасные пещеры усугубляли его страх. Свирепые звери рыскали без боязни повсюду; и хотя он их и не опасался, однако ж не имел он от них никакого увеселения. Причем восстала ужасная буря, свирепые вихри летали, яряся, по горам, ломали деревья, а иные вырывали с кореньем, отчего делался превеликий треск; темные и угрюмые тучи наводили мрак темнейшей ночи и проливали пресильный дождь; молния, гром и град привели Силослава в ужас. Хотя храбрость его была велика, но в рассуждении природы он был не что иное, как ее создание. Итак,
54
начал он искать убежища, но беспрестанный блеск молнии затмевал почти его зрение, а частое сплетение дерев прекращало его путь; наконец, укрылся он под их ветвями и стал несколько безопасен от суровости погоды.
Когда усмирели ветры и буря начала утихать, тогда багряная Зимцерла взошла уже на небо, а сияющий Световид, следуя за нею, согревал землю. В то время проснувшись, Силослав прогуливался по лесу и услышал идущего человека, который воспевал песнь, сделанную в честь Перуну. Человек сей имел на себе покойное и несветское платье и притом казался больше роскошным, нежели постником. «Я радуюсь,— говорил он, увидя Силослава,— что нахожу здесь человека, а радость бы моя была еще большею, если б ты был чужестранец». Такое приветствие весьма удивило Силослава. «Я, может, этим несчастлив, что ношу на себе действительно такое имя»,— отвечал он. «Никак, а я тем только счастлив,— ответствовал незнакомый,— и прошу тебя последовать за мною». Потом пришли они в пространное подземное жилище, которое освещено было хрустальными лампадами. Уборы и порядок оного показывали место сие обитанием разумного и добродетельного человека, вид мужа того казался кротким и добродетельным. По приходе в пещеру приказал он тотчас служителю своему переменить на Силославе платье, которое вымочено было дождем. Тотчас подали ему изрядную и покойную одежду. По многих приветствиях с обеих сторон и когда уже они довольно опознались, тогда Силослав спрашивал его учтивым образом о причине его уединения. «Я охотно рассказать тебе оное соглашаюсь,— ответствовал ему старик.— Из повести моей ты познаешь, что несчастье на того стремится свирепее, кто на высшей пред прочими степени и думает о себе, что он счастливее всех смертных; я могу назваться истинным примером сего льстивого счастья и игралищем его непостоянства. Все я видел на свете, все пересмотрел и был всему подвержен. От самого моего рождения был я прежде несчастлив, потом в оном посредствен, посем благополучен и преблажен, а на конец наинесчастливейший из всех смертных, а тепреь благополучен». Силослав весьма удивился толь чудесному обращению судьбы его и просил его нетерпеливым образом рассказать свои приключения. «С охотою,— ответствовал старик,— я тебя уведомлю о всех со мною происшествиях от рождения моего до сего часа»; потом, несколько подумав, начал он таким образом.
55
Похождения Славурона
Я называюсь Славурон, родился в городе, называемом Рус, и произошел на свет от людей бедных и не имевших почти пропитания; по рождении моем мать моя отдала меня на воспитание в дом к некоторой боярыне, потому что содержать ей меня было нечем. Госпожа сия не меньше была скупа, сколько и зла: иметь человека она желала, а кормить его не хотела; итак, живя у нее, не столько я ел, сколько был бит; и когда я плакал и просил пищи, тогда она меня била немилосердо, желая сделать во мне привычку, чтоб я в три дня ел однажды. В таком приятном упражнении препроводил я восемь лет и от толь изрядного воспитания потерял было образ человеческий, и начали было уже называть меня тенью; наконец, добродетельная моя воспитательница преставилась, и я наследил после нее продолжительную болезнь, которая в изне- моглом моем теле привела было и душу в изнеможение. Домом ее овладел брат ее родной, гражданин добродетельный и постоянный; причем оный, зная злой нрав своей сестры, первое имел старание, чтоб осмотреть всех ее служителей, между которыми и я находился. Вид мой ему понравился, он приказал иметь за мною смотрение и отдал меня для излечения к одному врачу. По счастию моему, сей врач не выдумывал тогда никакого лекарства и не испытывал его надо мною, отчего я поскорее вылечился; и когда собрал уже все потерянные мои силы, тогда хозяин мой взял меня от него. После чего, нашед во мне склонность к наукам, послал в Константинополь учиться на собственном своем иждивении. Я стоил ему на каждый год по целому серебряному таланту. На пятом году моего в науках упражнения получил известие, что благодетель мой скончался. Тогда- то, будучи я без всякого призрения и на чужой еще стороне, сделался прямо бедным и несчастным человеком. Все, что я ни выучил, затмило бы во мне отчаяние, если б учитель мой не обнадежил меня своим покровительством. Сей грек был весьма достойный человек и жил очень роскошно. Все его упражнение состояло в изведывании природы и в узнании сокровенных ее таинств, чему научал и меня. Я узнал от него философию, математику и историю и совершенно говорил греческим языком. Тогда учитель мой выключил меня из числа учеников, сделав по себе наследником всего его имения, и с этих пор содержал меня как родного своего сына. Итак, я, как будто бы предвидя мою судьбину, начал щеголять и носил такие платья, в какие одевались в городе очень мало. Нареченный мой отец вместо того, чтоб запрещать, радовался, глядя на меня, и случа¬
56
лось часто, что когда я одевался, тогда он сам мне прислуживал, любуяся на мое щегольство. Незлобивый мой нрав и несколько старанием его просвещенный разум вкоренили в него ко мне любовь; он почитал меня, как родного своего сына, и имел ко мне прямо родительскую любовь.
Но несчастье мое недолго мне позволило милостью его пользоваться. Благодетель мой преставился на третьем году после первого моего милостивца, и хотя я наследил все его имение, но немало тому не радовался. Я сожалел о нем так, как о родном моем отце. Лишение его мучило меня несказанно, и сколько я ни старался развеселить себя, только никак не мог; он не выходил никогда из памяти моей, милости его глубоко были начертаны на моем сердце; одним словом, я столько о нем грустил, что весь город известен стал о том, и сколько приятели мои ни старались меня развеселить и сколько ни изыскивали способов к моему утешению, только ничто не могло утишить моей горести.
Во время сей моей печали объявлено было в городе, что на другой день будет казнь многим несчастным полоненикам. Горесть моя не позволяла мне идти на такое плачевное позорище; но не знаю, какая-то тайная сила принудила меня туда следовать; итак, пошел я на другой день на лобное место, на коем производилась казнь; и едва туда пришел, то вдруг глаза мои и сердце поразились ужаснейшим видением. О боги! и теперь еще без слез вспомнить не могу, между несчастными узниками увидел я моего отца, ожидающего себе лютого окончания жизни. Всещедрые боги! для чего вы тогда не извлекли и моей души? Прости мне, храбрый незнакомец, что слезы, катящиеся невольно из очей моих, прерывают мое повествование (потом, обтерши глаза, продолжал он следующим порядком). Едва я его в таком состоянии увидел, кровь моя замерзла и холодный пот, выступя на мое тело, лишил меня употребления чувств; я упал без памяти, и друзья мои вместе со мною, увидя оное, старались мне помогать и при- весть меня в прежнее чувство. Как скоро я очнулся, то первое мое старание было, чтоб броситься избавлять моего отца, но уже было поздно, лютые звери растерзали тело его на части. Увидя оное, поднял я ужасный крик, клял судьбу, виновницу моего несчастья, проклинал осудивших его на казнь и воплем моим обратил на себя глаза всего народа. Приятели мои, желая меня спасти от большого непорядка, силою увлекли меня в мой дом. По излиянии многих слез и по долгом терзании просил я одного из моих друзей, чтоб постарался он достать мне список всех растерзанных в тот день невольников; он мне скоро оный
57
принес, и я нашел, что все они полонены были в морское сражение, в числе которых и отец мой был. По приведении их в Константинополь приказал кесарь всех тех погубить, которые не примут оружия против славян, его неприятелей. Отец мой, будучи верным сыном отечества, пожелал лучше лишиться жизни, нежели поднять оружие противу своих однородцев, и так умер с прочими, последовавшими в том ему. Тогда-то остатки крепости моей исчезли: советы друзей моих не подкрепляли более моего духа, я вдался в неописанную горесть и дошел до отчаяния, отдал все мое имение бедным людям и потом хотел удалиться в пустыню. Предприятие мое желал я расположить порядочно, чего ради с верным моим приятелем, на которого дружество я надеялся, завсегда хаживал из города в не весьма отдаленную рощу, в коей, прохаживаясь, советовал или располагал мое намерение.
Некогда возвращайся из оной, услышал я, что кличут меня моим именем; я, оглянувшись назад, увидел почтенного вида старуху, которая, поклонясь мне низко, сказала следующее: «Не поставь, пожалуй, в дерзновение, что я помешала тебе идти; ты хотя меня и не знаешь, только я тебе всегда была приятельница, которая желала тебе завсегда хорошего; я недавно известилась о твоем несчастье и намерении; отчаяние твое произвело во мне сожаление, и я не могла преминуть, чтоб не сообщить об оном брату моему, о котором уверяю тебя, что он человек, довольно знающий мирские суеты и случающиеся в жизни перемены; он, будучи человек мягкого сердца, тронулся твоим несчастьем и просил меня тебя с ним познакомить. Я, ведая, что ты людей добродетельных и сведущих почитаешь и любишь, обещала ему оное; итак, прошу тебя не оставить моей просьбы и удовольствовать желание моего брата». Я знал действительно, что никакой человек переменить судьбы моей не в силах и возвратить моего отца и двух благодетелей никакой совет не в состоянии, однако, подумав, что, может, он даст мне наставление, каким образом продолжить мне оставшуюся мою жизнь, поблагодарил ее за ее обо мне старание и просил, чтоб она представила меня своему брату. «Очень хорошо,— ответствовала она,— завтра при окончании дня на этом же месте увидите вы человека, который проводит вас в мой дом; и когда вы из советов его приобретете свое благополучие, тогда судьба ваша переменится и вкоренит в вас благодарность к той, которая была причиною вашего счастья»; потом она рассталась с нами.
Оставшись один с моим другом, рассуждал я, что б было это такое, и наконец подумал, что это какой-нибудь обман;
58
итак, хотел это дело оставить, но мнения моего друга принудили меня то изведать и посмотреть хваленого того мужа; притом же говорил он мне, что есть много таких людей, которые берут участие в несчастий других и, болезнуя о них от чистого сердца, стараются отвращать оное двоякими способами и тем заслуживают на сем свете будущее блаженство; а как этакими людьми Греция славилась издревле, то я больше не сомневался, чтоб тот, который ищет моего знакомства, не пекся о моем благополучии; итак, определил с ним познакомиться.
На другой день, когда уклонялося к западу солнце и ночь уже готовилась взойти на небеса, тогда, оставив я в доме моем моего друга, пошел один на назначенное мне место; на оном дожидался уже меня человек; он спросил меня о моем имени и, узнав, кто я, просил учтиво за собою следовать. Вскоре дошли мы до одного великолепного дома, который стоял в предградии. Сии домы обыкновенно называются в Греции домами увеселения. Как только мы взошли на крыльцо, то встретила меня та же женщина, которая накануне со мною говорила и звала к своему брату. Сделав мне небольшое приветствие, привела меня через несколько покоев в большую горницу, которая освещена была лампадами; они удерживали лучи находящегося в них огня и чрез то производили слабый свет, при коем образ человеческий не совсем рассмотреть было можно; а для чего так было сделано, оное ты узнаешь в окончании моей повести. Когда я с нею сел, то приказала она служителю доложить обо мне своему брату; итак, в ожидании его препровождала со мною время во взаимных приветствиях.
Вскоре потом вошел к нам и брат ее; вид его показался мне важным и величественным; голова его покрыта была пустынническою шерстяною шапкою, которая закрывала лоб его по самые брови, а седая и долгая борода закрывала и другую половину его лица; долгое и беспорядочно сшитое платье представляло его презрителем пустого украшения тела. Как скоро я его увидел, то тотчас сделал ему низкий поклон и препоручал себя в его милость при просьбе моей приятельницы. Препоручение мое принял он весьма благосклонно и представлял мне свои услуги, которые его добродетель показать мне определила. Опознаванье наше было скорое, и мы тотчас начали весть разговоры дружеские, из коих я увидел, что он был человек преразумный и пресведущий; потом, склоня речь свою ко мне, говорил мне следующее: «Я стараюся всегда быть уведомлен о тех людях, которые подвержены ударам превратного счастия и, будучи в горести, не находят ни в чем отрады,
59
кроме отчаяния, а я в таком случае не могу их оставить без утешения.
Сестра моя уведомила меня о твоем состоянии; ты лишился двух благодетелей и отца, которых ты всех равно почитал. Что ты печалишься о их кончине, это похвально, и ты тем показываешь чувствительную к ним благодарность; но когда сожаление о них производит в тебе отчаяние, это знак малодушия. Всякое несчастье должны мы сносить великодушно, и человек для того принимает свое бытие, чтоб испытать ему все коловратности сего света, ибо всякое в оном несчастье, чем оно свирепее, тем больше служит человеку к исправлению и, смиряя его, уготовляет ему будущее блаженство. Мы тогда, когда не бываем довольны, воссылаем на небо жалобу, негодуем на определение и сетуем о недолгом нашем беспокойстве, проклинаем нашу жизнь и безрассудно ропщем на создателя, не предвидя или не разумея, что он все на пользу нашу строит. Премилосердое и справедливое существо захочет ли для такой бедной твари, каковы мы, быть когда-нибудь свирепым? Гнев его не может уместиться во всей вселенной, если мы раздражим его милосердие нашими неистовствами; но и тогда вседержитель наш отпустит нам грехи наши, а не истребит нас до конца. Итак, приписуя наши несчастья, в которые мы впадаем сами собою, божьему произволению, или думаем, что оно нас наказывает, погрешаем против его и в заблуждении нашем не видим своего малоумия. Мы всегда стремимся к счастью и просим бога, чтобы он сделал нас его участниками в нашей жизни; но если спросить хотя одного, что есть счастье и в чем он его заключает и чего просит, то тогда и откроется, что он и сам не знает, чего желает. На сем свете нет ничего для нас полезного, кроме добродетели и премудрости, но врожденное стремление имеем мы к снисканию благополучия с начала нашей жизни и всякую минуту ищем оного; только оно покажется нам в будущей жизни, а не здесь, да и тому, кто оного достоин, явится. Начало нашего бытия стремится всякий час к окончанию, а конец сей есть благополучие, для которого рождаемся мы все. Добродетельный и боголюбивый человек достигает оного скорее, нежели тот, который ведет жизнь свою в пороках и отягчает неистовством природу.
Ты теперь сетуешь, что лишился своего счастья, которого ты истинно не имел и иметь никогда не можешь, потому что нет его на сем свете. Люди дают имя сие богатству и тем погрешают сами против себя, ибо, получив оное, получают с ним всякое беспокойство; другие именуют оным высокие степени, а наипаче престол; но сколько великие господа претерпевают
60
печали, о том уже все известны. Мудрейшие дают сие имя мудролюбию и спокойствию души, но сие спокойствие не что иное, как преддверие к счастью, а прямого благополучия ни один смертный не только получить, но и вообразить не может.
Итак, неразумно сожалеть о том, чего мы не имеем; такое самопроизвольное страдание не будет согласоваться с мудростью, и этакое сетование может назваться безрассудным. Остатки нашего великодушия исчезают припоминаниями несчастных случаев и приводят наконец в отчаяние, чего ради всеми силами надлежит стараться отваживать себя искать душевного спокойства, ибо одно оно только может сделать нас несколько совершенными. Ты сетуешь теперь о потерянии своего отца и двух благодетелей, оплакиваешь их кончину и сожалеешь о них, но мне кажется, ты их тём оживить не можешь; итак, надобно радоваться, что они оставили все суеты сего света и наслаждаются сладким упокоением в блаженных Иллисейских полях. Неужто ты желаешь, чтоб они приняли опять здешнее бытие для того, чтоб терзаться столько же, сколько терзались они в прошедшей своей жизни? Это ли знак твоей к ним любви? Поверь мне, что хотя б ты и звал их оттуда и мог их опять оживить, то они сами не захотят этого; итак, следственно, что стенанием своим ты их только оскорбляешь. Пожалуй, оставь ненужную свою печаль и старайся лучше употребить остатки своего века на снискание добродетели и на покровительство бедных людей; прибегай чаще молитвами к творцу вселенной, проси его о ниспослании тебе способов к получению честных нравов, любви к добродетели, коими тщися приобресть путь к блаженной кончине».
В таких и подобных сим разговорах прошла у нас с ним целая ночь, и первое сие свидание уменьшило несколько моей горести; потом всякий вечер посещал я сего добродетельного и разумного мужа и всякий час получал новые облегчения советами его в моей печали; и наконец не в весьма долгое время искоренил он совсем мою печаль. Я слушал его наставления с великим прилежанием и приятностью и начертывал их в моем сердце; частое мое с ним обхождение вселило в меня неописанную к нему любовь; разум его и добродетель сделали во мне к нему сердечное притязание; я нашел в нем моего отца и обоих моих благодетелей. Напоследок не хотелось уже мне его никогда и оставить; итак, я положил, чтоб препровождать с ним жизнь мою до самого его скончания, что после действительно и сбылось.
Почувствовав в сердце моем необычайную к нему склонность и наполнившись истинною любовью, не бывал уже никогда с ним розно. Некогда вечером, когда я имел с ним рас¬
61
суждение о переселениях душ и на какой конец имеет человек свое бытие и когда мы были в середине оного важного разговора, тогда нечаянно и без всякого примечания взглянул я на его ногу, которая несколько выставилась из-под долгой его епанчи. Вдруг овладело мною чрезвычайное удивление, которое привело меня в сильное движение: я не знал, как мне растолковать мое привидение; нога его была обута в женский башмак, да притом же и сама казалась женскою. Чтоб скрыть мое смятение, тотчас принял я на себя спокойный вид. Прежде я не инако думал о нем как о пустыннике и не старался примечать того, что не входило совсем в мою мысль; а тогда начал я рассматривать его руки, которые, как помню, прежде он от меня скрывал, а я, не имея нималого подозрения, совсем о том не догадывался. По счастию моему, сделал он тогда, разговаривая, такое движение, что открыл свою правую руку, на которую тотчас любопытные глаза мои устремились. Рука сия показалась мне наипрелестнейшею рукою женскою, и я, увидя оную, затрепетал, не зная сам от чего; и как любопытство мое уже не упускало ничего, тогда и голос его показался мне нежным, хотя пустынник и старался произносить его с некоторым напряжением, чтоб тем он походил на мужеский. Сколько ни слабо было сияние от лампад, однако глаза мои приметили между белыми бровями и седою бородою такую нежность и красоту лица, которые совсем переменили мои мысли и обратили дружество мое к нему в приязнь совсем другого рода.
Сей вечер расстался я с ним не так, как обыкновенно. Собеседник мой, приметя, может быть, во мне смущение, встал, не окончав разговора, и пошел поспешно в свою комнату, а я остался рассуждать еще в пущем смятении. Однако ж недолго в оном находился: знакомица моя пришла тогда ко мне и извиняла своего брата, что он не возвратился ко мне, чему причиною, сказывала, застигшее его великое дело; потом завела со мною разговор, которого хотя начало было постороннее, однако конец клонился к тому, чтоб выведать из меня, не был ли я в кого влюблен и нет ли теперь у меня любовницы. Что не бывало у меня оной, то говорил я ей правду, а на что было такое сделано предложение, того еще тогда постигнуть я не мог. Поговоря она со мною совсем о другом, пожелала мне спокойной ночи и простилась до другого свидания.
На другой день с превеличайшею нетерпеливостью желал я увидеть моего наставника; минуты казались мне без него часами, но и он не менее хотел со мною свидеться; итак, прислал за мною своего служителя прежде обыкновенного времени.
62
Когда я к нему пришел, то начались у нас обыкновенные с ним разговоры, но которые текли у него смятенно; много раз перерыва- лися они у него не у места, и голос его при том трепетал; потом, сделав движение и смятенное восклицание: «Ну,— сказал
он,— пора мне делать превращение и вывесть тебя из заблуждения, которое причиняла тебе моя ряса». Выговоря сие, скинул с себя в мгновение рясу, шапку, бороду и седые брови. Тогда из угрюмого пустынника предстала передо мною наипрелестнейшая красавица. Едва прелести ее кинулись в мои глаза, я обмер, сердце мое трепетало, смущенные мои глаза остановили на лице ее свое движение; мысли мои, прельщенные ее заразами, пресекли вход другим воображениям; и, одним словом, я ничего не слышал и не видел, кроме ее, и сидел окаменелым, устремя на нее торопливые мои взоры. Преоб- ратившаяся моя красавица, приметя во мне сие смущение, прервала сама мое молчание. «Тебе непременно должно показаться удивительным мое превращение, я этому верю и в том соглашаюсь, но когда ты услышишь причины, побудившие меня к оному, то, конечно, перестанешь тогда ему удивляться; и вот причина, побудившая меня к сему чудному превращению. По славе твоих изрядных качеств и добродетелей узнала я о тебе уже давно и имела к достоинствам твоим всегда почтение, потом уведомилась о всех твоих обстоятельствах, что ты славянин и здесь иностранец, что ты лишился двух благодетелей и, наконец, своего родителя, что ты впал оттого в пре- сильную печаль, что, возненавидя свет и непостоянное его счастье, пришел в такое страшное отчаяние, что хотел в молодых своих летах, оставя человеческое обхождение, удалиться в уединение и уже принял к тому меры.
Тогда я, побуждаема будучи человеколюбием и славою твоих достоинств, захотела вывесть тебя из твоего заблуждения, но, рассуждая о способах к тому, не находила их, потому что ежели бы я стала тебя увещевать в таком образе, в каком те¬
63
перь нахожусь, то непременно б ты меня не послушал, а что больше всего, то б могла я впасть чрез сие в оковы злословия, да и ты бы сам не инако оное счел, как признаком или моего неразумия, либо тщеславия, или же знаком моей к тебе любви, которая хотя сама по себе нимало не подвержена порицанию, но элословцы дали бы ей непременно имя беззакония. Итак, видя себя с сей стороны неспособною подать тебе помощь, прибегнула я к сей хитрости из одного сожаления к человеку, чтоб, превратяся в пустынника и человека, живущего под законом строгой добродетели, спознаться с тобою и отвлечь тебя от твоего странного намерения, доказав тебе заблуждения смятенных твоих мыслей. Намерение мое мне удалось; итак, я теперь довольна, исполнила должность так, чтоб заслужить от тебя имя приятельницы, коею хочу я быть тебе от искреннего сердца».
Представь себе,— продолжал Славурон, обратясь к Сило- славу,— каково тогда было мое удивление по выслушании ее речей. Я почти не верил сам себе, что все то слышал и на нее смотрел; я не мог себе вообразить, чтоб женщина в ее леты могла вмещать в себе такую добродетель и разум для спасения ближнего своего от напасти; напоследок, оправясь от моего смятения, благодарил ее наичувствительнейшим образом, прося ее и вперед продолжать ко мне свою благосклонность, за которую обещал ей вовек остаться преданнейшим ее слугою.
Но я уже не одну чувствовал к ней тогда благосклонность: прелесть ее лица, добродетель и разум, летая в удивленных моих мыслях, производили в сердце моем неугасимый пламень; и я уже не тот был больше Славурон, который стремился бежать в пустыню. Все мое сердце и мысли прилепилися к прекрасной моей нравоучительнице, разлучение минутное с нею казалось мне ужасным гробом и сборищем всех напастей; итак, определил себя стараться узнать ее обо мне мысли и выведать, не любовь ли была причиною старания ее об удержании меня в свете.
Предприяв сие намерение, вникал я во все ее речи, но противу желания моего находил в них неизъяснимую скромность. Наконец, доведя разговор до ее состояния, просил ее, чтоб она удостоила меня объявлением обстоятельств, касающихся до ее жизни. Просьба моя без отговорок была удовольствована. «Я,— говорила она,— уроженица города Афин, отец мой имел там сан священника-паладина. Некода пришел в дом наш иностранец под видом, чтоб просить отца моего принесть Афине обещанную им жертву; но в самом деле желание его было увидеть меня и свесть с отцом моим знаком¬
64
ство, чтоб чрез то получить свободный вход в наш дом. Он был житель здешнего города и начальник легиона; в Афинах был он тогда для некоторого дела по повелению здешнего кесаря; он меня по праздникам видывал в Минервином храме и влюбился в меня. И таким образом, сведши потом с родителем моим хорошее знакомство, зачал за меня свататься. Отец мой, зная его достоинство и добродетель, без всяких отговорок на то согласился. Свадьба наша была сыграна благополучно, и по нескольких после оной днях, отправя муж мой положенное на него от кесаря дело, возвратился в свое отечество; напоследок по полугодном со мною сожитии, будучи в походе против варваров, убит на сражении; итак, я осталась вдовою и наследницею всего его имения, потому что других, кроме меня, наследников у него не было. Вот вся моя история,— примолвила она мне,— и я уже месяца с два вдовою».
По окончании своей повести разговаривала она со мною о вещах посторонних; а я, напротив того, будучи мучим любовью, не думал уже более ни о чем, кроме моей страсти, покушался тысячу раз открыть ее моей победительнице, но робость и стыд и важный ее вид меня удерживали от исполнения оного. По крайней мере, старался я открыть оную околичностями и оными же взаимным образом и от нее получал. Таким успехом хитрости моей будучи ободрен, хотел было ей настоящее сделать открытие, но наступившая глубокая полночь помешала моему благополучию. Обладательница моя, не дав мне докончить начатых мною слов, встала поспешно со стула и, пожелав мне доброй ночи, оставила. меня в пущем прежнего смятении, после чего и я пошел домой, кляня несчастливую мою участь, сделавшую меня навсегда игралищем счастья.
Пришедши домой, бросился я в постелю, но не для вкушения сладкого сна, а чтоб отдаться воле моих мыслей, которые всеминутно накладывали на меня крепчайшие любви оковы. Наконец, по долгом размышлении, покрыл меня Морфей своими крыльями; и едва я заснул, как прелестный призрак представил перед меня обожаемую мною красавицу. Сердце мое наполнилося восхищением, я бросился к ее ногам и готовился изъяснить все мое чувство, как вдруг вскрутившийся вихрь похитил ее из глаз моих. Я закричал, и в самое то время вошел ко мне мой служитель и докладывал мне, что незнакомый человек желает со мною видеться. Я его приказал впустить; служитель мой его кликнул, и незнакомый подал мне письмо следующего содержания, которое я еще и до сих пор помню: «Что я тебя любила, Славурон, оное доказали все
3-1352
65
тебе мои поступки, но я видела, если только не обманывалася, что и ты ко мне то же чувствуешь. Я было определила скоро уже увенчать нашу страсть и доказала бы тебе, что я стою твоею быть? я не афинянка и не жрецова дочь, как тебя вчера уверяла, а знатного в здешнем городе господина; но жестокие случаи воспротивились моему желанию. Прости, Славурон, я еду, судьба лишает меня твоего присутствия и влечет в неизвестную мне дорогу, но если ты меня прямо любишь, то будешь искать меня и на краю света. Прости! и помни то, что я тебя люблю!»
«Ах!» — вскричал я тогда; ужасный гром не может сильнее поразить, сколько я был поражен жестоким сим известием. Течение крови моей остановилось, грудь моя спиралася вздохами, лицо обливалося слезами, и я не инаким стоял, как приговоренным на казнь. В таком плачевном будучи состоянии, едва через час мог собрать расточенные мои мысли и, оборотившись к письмоносцу, спрашивал его, откуда он это письмо получил и кто ему его дал. «Я,— ответствовал он,— имел нужду быть сего дня рано в предместий города; и когда, исправя оную, возвращался в город, тогда поравнялась со мною дорожная карета, из коей закричали вознице, чтоб он остановился, а после и меня прикликали к карете; в оной сидели две женщины, одна из них в самом цвете молодости, а другая уже в довольных летах, которая спрашивала меня, знаю ли я тебя. Я ответствовал, что хотя тебе никогда не бывал знаком, только по славе имени твоего о тебе известен. Тогда старая женщина говорила мне, что ты ее племянник, и просила меня отдать тебе это письмо и извинить ее, что она без прощения с тобою расстается, потому что этого ей сделать не можно, да и подлинно нельзя ей было никак из кареты отлучиться,— продолжал речь свою незнакомец,— потому что окружали оную шесть вооруженных конников, которые и меня насилу допустили к карете и с великой просьбой и слезами старой женщины отпустили меня с письмом к тебе. Вот вся моя история»,— примолвил письмоносец и, поклонясь, пошел от меня.
Я остался неподвижен, разум мой меня оставил, и рассуждения мои от меня удалились, лишиться живота в то время почитал я небесным даром; но мне уже и представлялось, что смерть моя ко мне приближается и возносит острую свою косу, чтоб ссечь меня и свергнуть в мрачное Ниево жилище. Напоследок вышел я из моего заблуждения, но чтоб отдаться в жесточайшую печаль; потом в отчаянии моем предприял я ехать и искать ее по всему свету. Приказал тотчас оседлать себе коня
66
и, не рассуждая ни о приготовлении к пути, ни о снабдевании себя нужным, сел и поехал, не зная сам куда^ Смятение мое повсюду за мною следовало и не оставило бы меня долго, если б шум, сделавшийся подле меня, не разогнал его. Я поднял глаза и увидел себя окруженным вооруженными людьми, кои, не медля нимало, схватили меня с моей лошади, посадили в приуготовленную коляску, завязали в ней мне глаза и потом повезли меня; причем запрещали кричать и рваться, если не хочу быть умерщвлен. Сколько жизнь моя была ни несносна, однако ж не хотел я лишиться ее от рук моих похитителей; итак, ехал, нимало им не противясь.
Потом привезли меня в темницу, которая показалась мне ужаснее и самой смерти, и тут заключили. Я препроводил всю ночь в великом ужасе и не знал, что мне начать в моей напасти. Поутру вошел ко мне начальник стражи темничной и объявил, что приказано содержать меня тут наистрожайшим образом. Я спрашивал его, в чем я проступился и за что должен терпеть такое наказание. Но он мне на то ответствовал незнанием, прибавляя к тому, что он только то ведает, что я обвинен и что казнь совершится надо мною через три дня. Сказав сие, вышел он вон и оставил меня утопать в моем отчаянии. Тогда горесть моя от часу прибавлялася, и неизвестная судьбина терзала мое сердце наилютейшим образом. Я отдался совсем снедающей меня тоске и положил неробко лишиться тревожной моей жизни, нежели ожидать на свете по всякий час нового страдания.
Мало спустя потом услышал я стук у дверей моей темницы; я оглянулся к ним, ожидая, кто войдет; но какой ужас поразил мое сердце, когда узнал я в вошедшей ко мне женщине Вестону, наперсницу моей любезной! Я почти помертвел и не знал, что подумать: она была окружена стражею, печальное ее лицо не предвещало мне ничего доброго, в смятении моем не мог я ничего ей выговорить. Наконец, она, поглядев на меня глазами, изъясняющими отчаяние и страх, «увы!» — возопила, потом: «Несчастный Славурон! Так и тебя, никак, судьба на то же осудила, на что и невинную Филомену!» — «Как! — перервал я скоропоспешно ее слова.— Неужели и Филомена содержится в сих ужасных местах?» — «Нет,— продолжала Вестона,— она уже в царстве мертвых». При сих словах разум меня оставил, и я уже не помнил, где я находился, жестокий обморок лишил меня всех чувств.
Спустя несколько времени я очувствовался, раскрыл утомленные мои глаза и увидел Вестону и стражу ее, старающихся мне помочь. «Оставьте ваш труд,— говорил я им ослабшим
3*
67
голосом,— смерть в сем случае для меня не ужасна, а ее почитаю небесным даром. Увы! на что мне жизнь, лишенному Филомены? Она одна ее удерживала, а теперь более она ни к чему не служит, как только к терзанию моего сердца и к преданию тела моего на казнь неправедного суда». При сих словах слабость моя опять ко мне возвратилась, и я пришел в прежнее беспамятство, но попечение Вестонино скоро меня опять от того избавило. «Успокойся,— говорила она мне,— теперь не время тебе отчаиваться, а надобно стараться о избавлении себя от грозящей смерти»; потом она дала знать страже, чтоб она удалилась, что оная и учинила.
Тогда Вестона, уменьшая свой голос, говорила мне так: «Если б я не страшилась о твоей жизни, почитая тебя за высокие твои достоинства, и не боялась бы также и себя погубить, так на что бы мне и приходить сюда о том тебя уведомить; но прежде всего хочу тебя уведомить о несчастий нашем. Ты уже ведаешь, что Филомена не афинянка, а дочь знатного вельможи сего города, но несчастье не перестает за людьми гнаться и при великих их санах. Отец твоей любовницы имел у себя давнишнего неприятеля, который завсегда старался его погубить. Оное ему третьего дня и удалось: он оклеветал противника своего кесарю, у которого он в великой милости. Итак, вчерашнего дня приказано над ним свершить казнь и умертвить ядом его дочь и всех домашних, а тебя взяли под караул как их сообщника, ибо злодей наш ищет всех тех погубить, которые хоть чуть ему покажутся подозрительны. Я бы и сама уже давно была в царстве Плутоновом, если б не удержал жизни моей до сих пор случай, о котором я тебя теперь же уведомляю.
Когда вчера нас повезли на казнь, тогда к окружающему нас караулу прискакал человек, который, пошептав нечто начальнику нашей стражи, опять уехал. Начальник, не медля нимало, велел мне выйти из кареты и, посадя меня в другую, которую велел тотчас сыскать, приказал меня везти в сии темницы, в коих я до вечера находилась, никого не видя. Под вечер пришел ко мне объявленный начальник стражи и приказал мне из темницы за собою следовать. Выведши меня во двор, приказал подвезть карету, в которую севши со мною, приказал ехать в назначенное им место.
Таким образом приехали мы в город и остановились перед самым великолепным домом. Провожатый мой провел меня в оный через потаенную лестницу и, введши в потаенную комнатку, оставил меня одну. Мало спустя потом вошла ко мне девица, которая по виду и платью своему показалась мне
68
дочерью знатного господина, в чем я и не обманулась. Я поклонилась ей очень низко и положила от нее ожидать прерва- ния молчанию. На поклон мой ответствовала она мне своим; потом, севши в кресла, приказала и мне сесть. Я отговаривалась, однако она меня принудила; потом, помолчав несколько, начала она так:
«Поступок мой покажется, может быть, тебе странным, и кто не любил, тот сочтет его безрассудным и непотребным, а знающий сильную руку Эротову найдет его, конечно, извинения достойным. Я, тебе признаюсь, люблю — и любовь причиною твоего освобождения от смерти. Знай, я дочь того, кто причиною несчастья вашего дома: мой отец погубил твоего господина, дочь его и всех сродников и служителей, в котором числе и ты была бы, если б я тебя не избавила».
Услышав сие, бросилась я к ее ногам и благодарила ее за великодушное ко мне покровительство, а она, подняв меня, продолжала так: «Да, Вестона, ты теперь мне обязана своею жизнью, а я тебе буду своей, если ты пособишь моему предприятию. Слушай, я люблю Славурона и полюбила его с тех самых пор, когда покойная твоя госпожа начала его любить. Я знала, что и он ее любит; итак, не надеясь тогда искоренить из сердца его такой страсти, коя одною смертью изгоняется, старалась и свою к нему скрывать и умерять; но теперь смерть Филоменина воздвигла ее на высочайшую степень надежды, и ласкаюсь, что помощью твоею могу пользоваться его нежною любовью, которую он ощущал к моей совместнице и кою теперь питать ему к ней бесполезно и поздно».
Окончав свою речь, она замолчала и ожидала от меня ответа, а я не знала, что ей сказать; нечаянное ее открытие смутило меня несказанно; наконец, боясь ее прогневать долгим молчанием, ответствовала ей так: «Милость твоя, государыня, оказанная мне в спасении моей жизни, столь для меня велика, что я не перестану во весь мой век ее чувствовать и молить богов, чтоб они наградили тебя за нее тьмократно. Что же касается до Славурона, то я хотя охотно желаю тебе услужить, но не знаю, как сие дело начать; первое, то, что я в заключении и не могу его сыскать...» — «Нет,— перехватила она,— ты его можешь завтра же найти, ибо он по приказу моего родителя взят и посажен в ту же темницу, в которой и ты находилась; ты можешь к нему завтра пойти и объявить, что я его люблю и что спасение жизни его зависит от со- ответствования его на мою любовь; впрочем, ни ты, ни он без сего не останетесь живы». Сказав сие, она ушла и оставила меня в ужасе, жесточайшем прежнего.
69
Потом вскоре после сего пришел ко мне начальник стражи и отвез меня опять в сию темницу, подтверждая мне слова госпожи своей, а сего дня по приказанию приведена я к тебе, чтоб известить тебя обо всем том и получить на то от тебя ответ». Окончав свою речь, Вестона замолчала и ожидала от меня оного.
Представь ты себе,— примолвил Славурон,— каково тогда было мое смущение. Мысли мои и так уже были устрашены темницею, а смерть любезной моей незнакомки почти лишила меня разума; но принуждение отдать мое сердце другой, коей отец лишил меня всего того, что льстило мне на свете, показалось отверстым адом. Я пришел в ужасное бешенство, проклинал причинителя общего нашего несчастья, оплакивал смерть моей возлюбленной, негодовал на ее совмест- ницу и выговаривал с укоризною Вестоне за неверность ее к своей госпоже и за подлую робость к смерти; потом приготовлялся великодушно умереть. Вестона, со своей стороны, прилагала все способы меня утешить и склонить на свое требование, не оставила ни ласкательства, ни слез, ни вздохов, которыми бы ей тронуть меня было возможно, но ничем не могла поколебать меня и так ушла, угрожая мне скорою смертью. Я остался один и призывал смерть, чтобы она меня сама сразила и лишила бы тем стыда умереть под рукою палача.
На другой день, когда я лежал на моей постеле и наполнял голову мою страшными воображениями о предстоящей моей кончине, отворилась дверь моей темницы и множеством огней осветилося ужасное мое жилище; потом вошли четыре невольника, одетые в великолепное платье, которые несли четыре золотые подсвечника со множеством свеч; за ними следовали несколько других, которые несли пребогатые золотые ковры и оными тотчас устлали пол бедственного моего жилища; потом принесли покойные седалища, покрытые бархатом, а за сими следовали еще несколько и несли серебряную жаровню, которая благоухала разными ароматами, и уставили все оное везде по-надлежащему.
Все это приуготовление показалось мне воображением, которое сон причиняет нам в своих объятьях. Я думал, что это одно только привидение. В сих пребывая мыслях и не из- бавясь еще совсем от моего смущения, вдруг увидел я новое позорище, представившееся моим глазам. Прекрасная и великолепно одетая девица вошла ко мне в препровождении нескольких женщин; увидя меня, сделала мне учтивое приветствие и села потом в приготовленные кресла; а я, с моей сто¬
70
роны, желая ей ответствовать, наклонился и упал без чувства на землю. Я не знаю, что они со мною тогда делали, но когда я очувствовался, то увидел, что пришедшая госпожа, Вестона и невольники упражнялися в том, чтоб подать мне помощь. «Увы! государыня моя,— возопил я вставши помогающей мне госпоже,— тщетно ты истощеваешь попечения свои, подавая мне ненужную помощь для спасения живота моего. Я не хочу жить более на свете: он для меня несносен и ужасен, когда лишился я в нем того, что мне более жизни моей льстило...» Посем я замолчал и потупил глаза мои в землю, изъясняющие глубокое мое сокрушение.
«Я почитаю твою печаль справедливою,— говорила мне, несколько помолчавши, незнакомая госпожа,— она показывает твое доброе сердце и благодарность к той, которая тебя любила страстно, но теперь не имеешь ты нужды вдаваться в нее столь много. Достоинства твои сыскали тебе другую обожательницу, которая не уступает Филомене ни внутренними, ни внешними качествами. Это я,— продолжала она, несколько закрасневшись и делая вид и голос гораздо нежнее прежнего,— я, которая с усердием хочет заступить ее место, сделать тебя владетелем моего сердца, имения и достоинства. Ты уже знаешь, что я знатного отца дочь и могу сделать все, что только ни захочу, и думаю, что ты мою благосклонность не пренебрежешь, когда найдешь во мне высочайшее твое счастье»; потом она замолчала и ожидала с жаждущими глазами моего мнения.
Я не хочу тебе изъяснять,— продолжал Славурон,— какими чувствами наполнялось тогда тревожащееся мое сердце; отчаяние, кончина моей возлюбленной, досадное открытие, мщение за смерть моей любовницы и мое заключение разрывали оное на части и воздвигали чувство мое на всякое бедство. В сем будучи огорчении, взглянул я на нее весьма презрительно и сказал ей с гордым видом, что прелести ее не токмо не в состоянии привесть меня в восхищение, но ниже выгнать из сердца моего огорчение, а напротив того, усугубляют во мне желание скорее умереть и тем избавиться от зрения гнусных убийц моей любовницы. Посем бросился я в мою постелю и более ничего не ответствовал на все их ласкательства и просьбы. Итак, окончав она бесплодно свое предприятие, пошла от меня с великим гневом, грозя мне скорою смертью и мучительною казнью. Вестона, оставшися со мною, старалась еще меня уговаривать, но наконец ушла более посрамленною, нежели первая. Спустя несколько времени увидел я Вестону опять со мною вместе; она бросилась предо мною на
71
колени и просила меня еще о том со слезами: «Когда ты столько тверд в своей любви,— говорила она мне, проливая свои слезы,— то по крайней мере избавь меня, невинную, от мучения; прошу тебя хоть для этого соответствовать на любовь новой твоей благодетельницы. Завтра, конечно, нам умереть назначено. Оставь в сем необходимом случае на время непоколебимую твою верность к Филомене, избавь меня от смерти — извинят поступок сей все люди и самая твоя совесть». Услышав имя моей возлюбленной, сердце мое окаменело, прогнало сожаление о Вестоне и вложило в меня бесстрашие выступить из сего света.
Наступившую ночь препроводил я всю в превеличайшем беспокойствии; смущенные мои мысли и беспрестанно терзающееся сердце ни на одну минуту не имели отдохновения. Я отваживал себя к смерти, но природное чувствование вселяло в меня ужас и трепетание; впрочем, не думал я искать избавления изменою моей возлюбленной. Ужасная и плачевная для меня ночь снимала уже свой покров, и смертоносный день показывал свое лицо: все покоилось к своей отраде, одно только мое страждущее сердце наполнялось большим мучением. На что я ни глядел, куда ни обращался и что ни воображал при близкой моей кончине, мне все казалось мило. Мимоидущие люди, которых мог из темницы видеть, казались мне родными, и я всякого облобызал мысленно; наконец, и страшная моя темница сделалась мне милым обитанием. Я оплакивал и то, что должен расстаться теперь с нею. Когда я был наполнен такими воображениями, отворилась дверь моей темницы и вошли ко мне ненадобная моя благодетельница и противная взору моему изменница Вестона; увидев их, пришел я в беспамятство и упал от превеликого смятения на землю. Что они мне говорили и как старалися опять склонять меня, того я уже не чувствовал; они были тут очень долго и наконец так, как и прежде, без всякого успеха оставили меня. Возвратив опять слабые мои чувства и спустя малое время, увидел я перед собою начальника темничной стражи, который говорил мне сквозь слезы, чтоб я готовился к моей смерти и что уже час тот наступает. Услышав это, затряслись и подогнулись мои ноги, кровь во мне остановилась, бледность покрыла лицо мое; я хотел говорить, однако язык мой не поворотился. Итак, возвеститель моей кончины положил меня, бесчувственного, на постелю.
Потом, когда я пришел несколько в себя, предстал мне жрец и повелел, чтобы я сделал последнее покаяние богу, что я, не медля, и исполнил; и когда настало определенное
72
время, принесли мне белую одежду, в которой обыкновенно водили осужденных на казнь, и в нее меня одели. Когда я уже был совсем готов, тогда Вестона, прибежавши ко мне, упала к моим ногам и просила меня со слезами, чтобы я согласился на их представление и чтобы я остался жить еще на свете; и еще в самое то же время принес невольник мне письмо от новой моей благодетельницы. Я взял его трепещущими руками и, сколько ни слаб был в моем рассуждении, однако прочитал его; оно было следующего содержания, я и теперь еще его помню: «Когда уже ты не жалеешь себя, то по крайней мере, прошу тебя, пожалей ту невинную, которая теперь терзается твоею смертью. Я чувствую мучение в моем сердце и, может быть, сама умру вместе с тобою». Прочитав его, взглянул я на начальника темницы и сказал ему отчаянным голосом: «Ну... уже ли время вести меня на казнь?» При сем слове приказал он воинам окружить меня; итак, повели из темницы и, выведши из оной, посадили в украшенную карету и, закрывши все стекла, повезли в неизвестную мне дорогу.
Наконец, ехав очень долго, остановилася карета, растворили у оной двери и просили меня с великим подобострастием, чтобы я из нее вышел. Как только я выступил, начальник стражи и другой подобный ему господин взяли меня под руки и повели на великолепное крыльцо. Ты меня извинишь,— примолвил Славурон,— что я смятенно это буду тебе рассказывать, потому что я в то время почти сам себя не чувствовал. На крыльце стояло множество господ и встречали меня как большого и надобного человека; потом, сделав мне с некоторым подобострастием дружеское приветствие, повели в покои, которые убраны были весьма великолепно и у которых все двери растворены были настежь. Когда я через оные шел, провождаем встретившими меня господами, невольники передо мною открывали стоящие по сторонам жаровни, которые благоухали разными ароматами; впереди увидел я пребольшую залу и стол, накрытый на множество особ, весьма великолепный, как надобно бы быть царскому браку. Перешед все покои, как только я переступил через порог в украшенную разными и редкими сокровищами залу, то вдруг огромная музыка перервала мое исступление, мысли мои начали касаться настоящему пути, окамененное сердце начало смягчаться, и некоторое побуждение приводило его в радость, предшествующая глазам моим смерть скрылась от моего взора. В сем великолепном зале собрание было небольшое и показалось мне приятельскою беседою; всякий подходил и поздравлял меня с получением от кесаря милости,
73
чему я весьма удивлялся и не знал, что отвечать на их приветствия. Потом, когда уже все поздравили, начальник темничной стражи просил, чтобы я за ним последовал. Мы пришли в богато убранную спальню, где изготовлено было для меня множество великолепного платья; он спрашивал, которое я хочу теперь надеть, они все к моим услугам. Прежде всего просил я рассказать мое превращение, которое въяве смущало мои мысли. «Государь мой! —отвечал он мне.— Ты скоро все узнаешь; первый министр теперь в твоем доме, который уведомит тебя обо всем». Услышав от него, что это мой дом, не знал я, что ему отвечать. Приключение это затворило мои уста, и я положил молчать до времени; удивление рассеивало мой разум, и мне представлялось, что беспокойный сон тревожил мою природу.
Сняли с меня то платье, в котором должен был я появиться в Плутоново владение, и нарядили в богатое, которое предзнаменовало, что жизнь моя опять возвращается. Когда же изумление начало отступать от меня понемногу, тогда, несколько ободрясь, вышел я опять в залу; в оной приняли меня с еще большим почтением, и сели мы все за стол. Министр сидел начальною особою, а я по правую у него руку. Прочие сидели по достоинствам. Всех, сколько тут ни было, сердца и лица наполнены были радостью; очень мало продолжалося между нами молчание. Министр начал мне говорить таким образом, что слушали и все: «Приятель мой Славурон! Желаю, чтоб ты не счел слова мои лестью, обыкновенною всем придворным людям, которых уверения не согласуются с сердцем; мое признание истинно и непорочно, я хочу объяснить о тебе мое мнение; знаю опять и то, что хвалить персонально — знак посмеяния или нечувствительно язвительной лести, но то должно быть из уст развратного человека, а мое сердце и язык к тому не обыкли. Беспримерная твоя добродетель и поступки, о которых известен я и весь город, толикое произвели во мне почтение, что я почитаю себя неудобным сделать тебе за них воздаяние. Я здесь первый министр и сенатор, следственно, должность моя уведомляться о разумных и добродетельных людях, предстательствовать о них кесарю и возводить на приличную им степень. Я сделал то и с тобою; только не знаю, не покажется ль тебе сие ненадобным. Ты здесь чужестранец; хотя мы и живем теперь в несогласии со славянами, однако с тобою поступить мы не намерены так, как с невольником, в доказательство чего представляю я это». Он вынул из кармана бумагу, подал ее своему секретарю и приказал ему читать. Это был именной указ следующего содержания.
74
«Милостью и произволением богов м|ы, кесарь, обладатель Греции и повелитель многих окрестных земель и неисчетных островов, усмотри отменную и беспорочную жизнь иноплеменника Славурона, жалуем в наши телохранители сотником. Царское слово ненарушимо, и пребудет вечно достоин и почтен Славурон от моих подданных. Повелеваю кесарь Ал.».
Как скоро окончал секретарь, министр взял у него указ и отдал мне, потом все начали меня поздравлять, и тут я узнал действительно, что жизнь моя переменилась. Наполнившись великою радостью, бросился я к ногам сенатора и благодарил его, сколько восхищенные мысли позволили моему языку. Потом началось пирование, которого я здесь объяснять не буду; возьми в пример веселых и несколько упившихся людей, но людей благородных и приятелей, то они будут примером нашей беседе. Во все это время слушал я новые от министра обещания. Когда же настало время успокоиться, тогда сенатор и все с ним бывшие из дому моего уехали, и я остался в оном с моими служителями, которые мне определены были не знаю от кого и служили мне с великим усердием.
Когда я был при смерти, то и тогда не выходила из памяти моей Филомена. Проснувшись поутру, рассуждал я о сенаторе и очень много погрешал моим мнением против его добродетели; я думал, что он тот, который истребил отца ее и по просьбе своей дочери сделал меня несчастливым. Когда я рассуждал о сем, то прислал министр за мною, чтобы я поехал с ним во дворец. Одевшись очень поспешно, пошел к нему, и поехали мы в царский дом. Кесарь принял меня весьма благосклонно и поздравил сам в новом моем чине. Приглашен я был к столу кесареву и в немногих особах обедал с ним вместе. Во время нашего обеда государь не говорил ни с кем больше, как со мною; я ему понравился столько много, что приказал он мне жить во дворце. Очень в короткое время сделался я у него в великой милости и получил высокую степень. Когда государь наименовал меня своим другом, тогда я сделан был военачальником и имел столько счастья в сем случае, что любимцы государевы, которые были прежде меня и после, не имели такого успеха. Впрочем, при всем моем благополучии сердце мое не находило прямого увеселения, страдая о кончине моей любовницы. В одно время, желая о том действительно выспросить, позвал я секретаря моего в кабинет и требовал от него, чтобы он рассказал мне свержение любимца царского первого министра, но он отвечал мне: «Государь! Сколько я помнить могу и сколько слышал и знаю всех ми¬
75
нистров то в Константинополе такого приключения не бывало».— «Так это неправда? — вскричал я с восхищением.— Министры все здравствуют и ни с одним никакого несчастья не было?» — «Справедливо»,— отвечал мне секретарь. Тут мысли мои совсем переменились, и отчаянная любовь встретилась с великою надеждою. С этих пор я стал больше задумчив, беспокоен, ничто уже не могло увеселить меня, и я старался быть всегда уединенным. Некогда, прохаживаясь в придворном саду, встретился я с одним человеком, который подал мне письмо следующего содержания:
«Несчастная Филомена благополучному Славурону желает здоровья.
Я нахожусь теперь в сем городе и просила бы тебя, чтоб ты меня посетил, ежели еще остатки твоей ко мне любви тебе оное дозволят; но бедное мое состояние и порочная жизнь принуждают меня, чтобы я стыдилась моего неистовства. Прости навеки».
Как скоро я взглянул в письмо и увидел имя Филомены, бросился облобызать подателя письма, равно как будто бы ту, которая его писала. Прочитав его поспешно, просил я с нетерпением служителя, чтобы он проводил меня к ней. Служитель извинялся передо мною и представлял, что мне в тот дом войти не можно без повреждения моей чести, ибо, говорил он, живет она в вольном доме. «Я всюду следую моей страсти и ничего не опасаюсь,— говорил я ему.— Проводи меня!»
Привел он меня в самое бедное и последнее жилище, которое определено было для сраму и бесчестия. Как только я вошел в него, то кровь моя замерзла; бедность и нечестие моей любовницы представились мне во всей своей славе. Потом сел я в размышлении и приказал привести ее к себе, но посланный объявил, что она показаться мне не хочет, причиною чему стыд ее и раскаяние; однако по долгом сопротивлении вошла она ко мне. Премилосердые боги! В каком состоянии я ее увидел! Платье ее состояло из шерстяного и худого рубища. Вместо того чтоб мне обрадоваться, облился я слезами и, сколько возможно, оплакивал ее состояние, потом, освободясь несколько от великой моей горести, начал уверять ее не- истребленною моею любовью. «Бедность твоя продолжалась,— говорил я ей,— по этот час, если еще остались в тебе хотя малые знаки ко мне горячности, то забудь ее и будь со мною вместе благополучна: оставь это жилище и перейди в другое, которое я тебе назначу. Ты несчастлива тем, что жила в таком состоянии, а я еще более тебя несчастлив, что имею злополучный случай видеть тебя в оном».— «Никак,— говорила
76
она,— я недостойна того; я не для того желала тебя видеть, чтобы ты вознамерился переменить мое состояние; жизнь моя порочна, и исправления твои теперь уже не годятся; а желала я видеть тебя для того, чтоб, представясь в таком неистовом состоянии, омерзеть пред тобою и истребить слабые остатки твоей ко мне любви. Ты не старайся исправлять меня: я определила себя бесчестью, что может и тебе приключиться то же».— «Я все забываю,— говорил я ей,— и желаю видеть тебя со мною».— «Я никак на то не соглашусь, и не старайся»,— сказала она.
Ты поверить не можешь, Силослав, сколько стоило мне уговорить ее. Наконец я сказал, что все презираю и желаю быть с нею вместе. Выслушав сие, бросилась она лобызать меня и в великом восхищении говорила: «Теперь терпение и сомнение мое кончилось, возлюбленный Славурон! Я столько достойна быть твоею, сколько ты мне верен. Я приношу тебе в дар сердце, наполненное непорочностью, я верна тебе, и ничто не может привести меня на другие мысли. Не сожалей о моей бедности: я столько богата, что можно только вообразить, а не иметь. Я в сем доме не затем, чтоб подражать в нем живущим, а предприяла еще испытать тебя; ты верен мне, того я и желала. Боги для меня милостивы, и я получаю тебя такого, которого оставляла на время для изведывания, однако я расскажу обо всем пространно у себя в доме; подожди несколько меня, я переоденусь в свое и приличное роду моему платье». Потом она оставила меня и вскоре пришла одетою великолепно; итак, сели мы в карету и приехали на двор первого того министра, которого старанием и милостью получил я сие достоинство. «Вот дом моего отца»,— говорила она мне, когда мы въезжали в ворота. Сколько я этому дивился, мне кажется, и без описания всякому вообразить возможно. Потом вошли мы на крыльцо и в покои; в то время хозяина не было дома, и встретила нас ее родная сестра и Вестона. Сестра ее была та девица, которая приходила ко мне в темницу искать моей склонности. Непонятное приключение! Я желал с нетерпеливостью о сем уведомиться, однако просили меня, чтоб я несколько потерпел, а потом желание мое будет удовольствовано. Ожидая их родителя, препроводили мы время во взаимных приветствиях, и сие свидание столько приключило мне радости, что я почитал благополучие мое беспримерным; восхищение и надежда овладели моим сердцем и наполнили желанием.
Когда настал вечер и время подходило уже к ужину, тогда объявили нам, что хозяин с государем дожидается нас в своих
77
покоях; мы немедля пошли все трое к нему. Как скоро вошли в ту комнату, где они находились, то кесарь, взглянув на меня с великим восторгом, говорил мне: «Друг мой Славурон! Тебя я вижу в сем доме; конечно, благополучный этот день хочет увенчать твою добродетель. Скажи мне, сколько ты те перь весел? Благополучие твое совершается; я знал всю вашу тайну и почитаю ее некоторым провидением богов, тебя счастливым, а Филомену благополучною; ты должен теперь оставить все твои беспокойства: прямое счастье тебя находит, будь весел и раздели радость твою со мною». После сих слов благодарил я его от всей моей искренности. Потом пошли мы за стол, за которым ужинали все приятели, все друзья — и так, как будто бы родились из одной утробы. Я никогда не видывал столько веселым государя, как в это время; он, как мне казалось, забавлялся и тем, что бы в другое время могло привести его на гнев, чего, однако, тут не было. В половине нашего ужина, или к окончанию оного, говорил он мне: «Славу- рон! Мне кажется, ты не имеешь причины сомневаться в моей к тебе искренности; я тебе друг, но друг еще такой, который, несмотря на свой высокий сан, почитаюсь меньшим перед тобою; я ищу твоей дружбы, много раз старался доказать тебе мою приязнь, но не имел еще такого случая, который бы открыл тебе мое сердце; теперешнее приключение довольно и предовольно к тому». Потом, оборотясь к Неону (так назывался первый министр) и к Филомене: «С позволения вашего,— говорил он им,— начну я сказывать приключения ваши и мои». Неон, встав со стула, говорил: «Великий государь! Ежели ты принимаешь на себя этот труд, то мы не только что на сие соглашаемся, но и с превеликою радостью слушать будем».— «Мой друг Славу рон! — оборотяся ко мне, продолжал государь.— Ни один человек врожденных в нас страстей удержать не может и должен им следовать; я люблю Филомену и, может быть, равно, как и ты, ею пленился; но судьба и ее сердце противятся моему желанию. Я прилагал все старания, какие только представила глазам моим страстная любовь, но все они были без успеха. Чем больше я старался склонять ее, тем больше чувствовала она ко мне отвращение. Признаюсь, что я столько был слаб в моей страсти, что ни в одну минуту не мог успокоиться; страстное мое сердце не позволяло никогда иметь мыслям моим другого воображения, как только обитала в них Филомена. Наконец, по долгом мучении, и когда уже начало рассуждение колебать мою любовь, тогда предприял я известиться от Филомены, кому она отдала свое сердце. Она мне объявила, что обладает
78
им чужестранец Славурон. В то время безрассудная любовь советовала мне величаться моим саном; я представлял ей, что я государь, а ты человек бедный; но после увидел, что в страсти этой пышное имя царь столько же велико, сколько и простой гражданин. Она не скрывала уже от меня ничего и уведомила меня, что происходило у вас в увеселительном доме, как она воздержала тебя от твоего отчаяния, каким образом с тобою рассталась и что уже ты находишься теперь в темнице. С сих пор сделался я участником вашей тайны и пред- приял осудить тебя на смерть, чтоб тем поколебать твою верность к Филомене и после получить ее сердце. В сей для тебя крайности просил я ее сестру, чтобы она искушала тебя. Все было произведено в действо и шло изрядным порядком, но, впрочем, не имело никакого успеха. Ты отвечал с презрением на любовь новой твоей благодетельницы, клялся верностью к Филомене, несмотря на то что объявляли тебе, что она уже мертвая; ты хотел принести ей и в царство мертвых верное сердце, шел без робости на смерть и еще желал скорее, нежели тебе назначено было. Все это мучило меня несказанно; самолюбие мое и сан мой советовали мне умертвить тебя тайно; я признаюсь в моей слабости; но воля богов и врожденное во мне сожаление преодолели такое варварство. Потребно мне было укрепляться, чтоб не опорочить себя; начал наполняться я великодушием, хотя и был к тому неудобен. Силы меня покидали; однако казался я бодр и спокоен, и ныне столько превозмог себя, что желаю совокупить вас браком, чем докажу, Славурон, что я тебе друг. Неон на это согласен, и мы уже с ним условились».
После сих слов я и Филомена бросились к ногам кесаря и Неона, благодарили их, ожидая своего благополучия. В один час все было расположено, и назначен день, в который предстать нам в храме. Все наконец разъехались, а я выпросил позволение как у государя, так и у Неона, остаться еще несколько тут, чтоб больше насладиться мне от Филомень: желанным известием; также и она не меньшее имела желание уведомить меня обо всем. Итак, когда остались мы двое, то говорила она мне следующее: «Теперь я столько в тебе уверена, что увериться больше не можно, и с охотою отдаюсь во власть твою; мне казалось весьма страшно поверить себя мужчине, ведая, сколько некоторые из вас ветрены и непостоянны. Они предпринимают все очень скоро, но еще скорее того отстают от своего предприятия, а ты не из того числа, я тебе верю. При первом моем свидании предприяла я изведать, верен ли ты. И так выдумала эту хитрость, сказаться
79
тебе другим именем, и после объявить несчастье моему отцу под прямым моим именем, чтоб вероятнее тебе показалось. После, когда уже ты был в темнице осужден на смерть и не колебался в твоей верности, тогда я торжествовала над всеми, которым мужчины изменяют. После того просьбою моею родитель мой принял о тебе стараться и возвел тебя на высокую степень. Тут еще страстное мое сердце тому не верило. Я думала, что такое великое достоинство и богатство может истребить меня из твоей памяти; итак, предприяла я принять на себя неприличное имя и бедное платье и тем тебя изведать, не возгордишься ли ты передо мною. Однако милостью богов, и больше снисходительной Афродиты, все по моему желанию сделалось. Ну! теперь уже довольно мы говорили о прошедшей нашей жизни, станем помышлять о будущем». И так рассуждали мы о наступающей нашей жизни прилично страстным любовникам, располагали ее по нашему желанию, или, лучше, играли веселыми воображениями, и, наконец, расстались.
Неон и государь как возможно спешили, чтоб сочетать нас браком и для того всякий день были с нами вместе и делали приуготовление; наконец настал тот день, и мы пошли1 в храм с великою и торжественною церемониею. Свадьба наша не меньше была царской. Сколько радовался государь, но вдвое еще его подданные, ибо имел я счастье, получа великое достоинство, понравиться народу. Когда окончились брачные обряды, то первосвященник Венерин в присутствии всего народа прорек мне соизволение богов, что в день моего брака зачнется у меня сын. Услышав сие, упал я на землю перед богинею, благодарил ее и просил от сокрушенного сердца, чтоб после такого великого моего благополучия не претерпеть бы мне какой беды. Сердце мое мне предвещало, однако радость затмевала его предвещание. По окончании всего в брачных одеждах и в венках повели нас в царские покои, где все торжество совершалось. Оно продолжалось не менее как целый месяц, в которое время не только что двор праздновал, но и весь город находился в неописанном увеселении; а в каком я был восторге, то и в самое время изъяснить бы мне его было невозможно. Все мои несчастья кончились в одну минуту; я их позабыл и исполнился всем тем, что можно вообразить изрядного. Филомена, божественное мне имя, я теперь без сердечного движения вспомнить его не могу, приветствиями
1 Славенский идолопоклонный закон позволял им входить в чужие храмы и приносить всякую жертву, лишь бы тот кумир имел приличную жертве должность.
80
и ласканиями, сродными нежному женскому полу, умножала беспредельную мою к себе любовь. Столько благополучие мое было велико, что когда размышлял я о нем один, то казалось оно мне страшным, и после уже узнал действительно, что кто чрезвычайно благополучен, тот скоро потом бывает и чрезвычайно несчастлив.
Время текло очень скоро, и я почти совсем не видал, как кончилось бремя Филомены. Родился мне сын, который был плодом беспримерной нашей любви, божеского снисхождения и началом моего несчастья. (При сем слове Славурон вздохнул с великою прискорбностью и со слезами начал продолжать свои приключения.) Филомена любила его чрезвычайно и для того не хотела отдать в руки нянькам и предприяла воздоить своею грудью, никогда не спускала его с рук и клала с собой на одной постеле. Может быть, определено было судьбою, чтоб начиналося мое несчастье. Некогда поутру, когда она проснулась, то не нашла подле себя своего сына, и после, как уведомилась ото всех домашних, что они не ведают о нем, тогда начала она неутешно рваться. Вопль ее услышал я в моих покоях, который тотчас встревожил душу мою и сердце; я с нетерпеливостью поспешил к ней и, как обо всем уведомился, то пришел в несказанное отчаяние, необыкновенный и нечаянный такой случай встревожил мою природу. Скоро узнал об этом государь и весь двор; жена моя должна была подвергнуться духовному суду за то, что успала младенца. Жрецы определили ей три ночи в Плутоновом храме, чтобы тем умилостивить богов и получить прощение себе, а младенцу избавление от муки. Довольное время в ожидании сего исполнения1 позволило родиться еще у меня дочери наместо потерянного сына. Рождение ее несколько уменьшило моей печали, однако смущение меня не оставляло; пробыть Филомене одной целые три ночи в ужасном Плутоновом храме, казалось мне, для женщины было невозможно. Наконец пришло то время и настал назначенный день; должен я был стараться наполнить ее бесстрашием; итак, целый день не выходил из ее покоя и укреплял сколько мне возможно было. Уже приближился и вечер; первосвященник и два жреца посетили мой дом и повели Филомену в храм Плутонов; учредя над нею все обряды, велели мне выйти вон и сами вышли, заперли двери, у которых поставлена была от меня стража; всю ночь находился я в великом беспокойствии;
1 В то время было узаконение у греков, что женщина после бремени не прежде очищалась, как через три года, и не входила прежде в храм.
81
домашняя жертва у меня не угасала, я просил охранителей домов и нашего здравия, чтоб не приключилось чего-нибудь страшного с Филоменою. Насилу мог я дождаться утра, и когда ее увидел несмущенною, то несказанно обрадовался. Я желал нетерпеливо знать, не случилось ли ей какого-нибудь воображения. Она мне начала сказывать так: «Вчера, когда настало время идти мне в храм, то я, забыв все твои наставления, очень много опасалась. Первосвященник поставил меня перед завешенною каплицею и окружил на полу мелом, потом, прочитав принадлежащие к тому молитвы, оставил меня, и вышли вы все вон. Напал на меня превеликий ужас, и я думала, что невозможно мне будет перенести его чрез целую ночь. Мне казалось, что весь храм в движении и всё старается меня устрашить, однако мало-помалу ужас мой начал уменьшаться, но в самую полночь пришел он на высшую степень. Завесы каплицы тотчас поднялися кверху, и я увидела стоящего подле Плутона другого бога, которого имени я не знаю. Он был в долгом белом платье, смешанном с розовым, на голове его был венок из разных и редких цветов; он приметил, что я испужалась, и для того говорил мне нежным и тихим голосом: «Прекрасная из всех смертных Филомена! Красота твоя принудила меня, оставив величество и неописанное небесное великолепие, сойти на землю и пребыть несколько в сей бедной моей каплице единственно только для насыщения моего взора несказанными твоими прелестями; ты видишь перед собою Плутона, присутствующего на небеси и во аде бога. Я тот, которому ты должна отвечать за твоего сына; он был в моем владении, но с тех пор, когда обратил я глаза мои на прекрасный твой образ, то отослан он в Зевесово владение в поля Елисейские; ты не должна просить о прощении такого бога, который сам просит тебя о твоем снисхождении. Со всею моею славою почту я себя несчастным, когда не буду иметь участия в твоем сердце». Потом приближился ко мне и говорил все то, что может страстный и разумный любовник, ласкал меня и целовал мои руки. «Тронись, прекрасная,— говорил он мне,— и почувствуй в сердце твоем хотя малую ко мне приязнь; я бессмертен, но красота твоя, уничтожая сие достоинство, сделала меня страстным». Всю ночь препроводил он в таких приветствиях; наконец, когда увидел, что начало уже рассветать, то укорял он Аврору как богиню, господствующую над началом дня, для чего прекращает она его удовольствие, не получив еще и малейшего начала предприятию; ибо не видел он от меня никакой себе ласки и не прежде меня оставил, как ты пришел ко храму и начал
82
отпирать двери. Услышав стук, выскочил он поспешно, поцеловал у меня руку и ушел в каплицу, которой завесы немедленно опустились».
Потом спрашивала она у меня: «Что ты думаешь о таком привидении? Мне кажется, что это был не бог, а какой-нибудь злой дух, который из обыкновенной к нам ненависти старался искусить меня».— «Бесконечно,— отвечал я ей,— и ты всеми силами должна стараться укреплять себя: погибель твоя тотчас последует, ежели ты вознамеришься с ним разговаривать. Много уже случалось, как ты, я думаю, и сама слышала, что женщины, преступающие в сем случае жреческие повеления, лишались жизни».
Настала другая ночь; я проводил ее в храм и опасался так, как и в прошедшей. Признаюсь, что такое привидение смущало меня очень, и для того ранее вчерашнего поспешил в храм. Тут уведомился я от нее, что Плутон показался ей уже без бороды, в щегольском и обыкновенном платье и что он столько был дерзостен, что она насилу могла от него избавиться. Приключение это встревожило меня, и я не хотел иметь сопернйком ни самого главного греческого бога Дия, не только Плутона. Г реки закон свой наблюдают очень крепко, и что ежели бы жена моя не пошла третью ночь в храм, то непременно сожгли бы ее жрецы, в чем уже и государь не волен; итак, избежать от того никоим образом было невозможно. Я пошел к первосвященнику, чтоб открыть ему такое приключение, хотя Плутон и накрепко заказал Филомене, чтоб никому о том не сказывать, однако первосвященника не мог я увидеть. Сказано, что он чрез полгода появится людям, а в в то время будет производить некоторые таинственные жертвы для испрошения милости от богов народу. Предприял я будущую ночь быть в храме, а как бы это сделать, то этого я не знал и для того послал за жрецом, которого надеялся склонить к тому деньгами, в чем и не обманулся; за некоторое число обещал он мне сделать сию услугу. «После вечерней молитвы проведу я тебя,— говорил он мне,— в потаенное место и там поставлю». Когда же настало время, то уведомил я об этом Филомену, и жрец меня отвел на назначенное место. Когда храм заперли, то я не выходил к Филомене и дожидался полуночи. Во время оной появился бог в каплице; он, подошед к Филомене, склонял ее ласкою. Но после, когда увидел, что она не соглашается, хотел принудить ее силою. Я не мог того снести и в отчаянии моем дерзнул против бога, предприял лучше лишиться жизни, нежели чтоб сделалось в глазах моих такое мне бесчестье. Как только я подбежал к нему, обнажил
83
мою саблю и одним замахом перенес пополам влюбленного бога, объял меня страх, и я не только что не мог укреплять Филомену, но едва и сам не преселился тогда в царство мертвых. Я боялся божеского мщения и размышлял сам в себе, возможно ли, чтобы мог я умертвить бессмертного. В сем страхе и размышлении прошла уже вся ночь; поутру, вошед в храм, жрецы увидели оный обагрен кровью и меня, стоящего вместе с Филоменою, удивились такому случаю и тотчас побежали уведомить первосвященника. Они его искали очень долго, однако то было напрасно; я его нашел скорее всех, для того что он лежал подле моих ног; и наконец, как узнали это все, сделалась при дворе и в городе несказанная тревога; нигде ни о чем больше не говорили, как судили первосвященника и меня; иной старался оправдать меня, а другие против воли обвиняли, и не прежде умолкло дурное это эхо, как духовный и гражданский суд определили первосвященнику и мне наказание. Просьбы и воля государева тому не помогли, что было мне назначено; итак, в определенный день при собрании народа на публичной площади провозглашатель читал наше определение, которое было следующего содержания:
«Первоначальные жрецы, государь, сенат и народ двух степеней, выслушав дело бывшего недостойного первосвященника и Славурона, определяем первого сжечь и прах его рассеять по ветру за то, что он, влюбяся в Филомену и не имея способа к открытию своей страсти, приказал украсть у Славурона младенца. Во время стояния ее в храме принял на себя образ Плутона, обрил бороду и хотел получить ее склонность ласкою, а наконец и силою. Второго, как иноплеменника, за осквернение кровью божеского храма, выслать вон из Греции, не учиня ему никакого озлобления, наблюдая долг странноприимства; а ту Славуронову рабу, которая украла у Филомены младенца и отдала его иностранцам, приехавшим сюда на корабле, уморить в пепельной храмине1, что и подтверждаем».
По прочтении сего сожгли тело первосвященниково и повели также рабу мою на смерть, а мне положено было сроку месяц, и по окончании оного чтобы не быть мне в Греции. Я не сожалел, что оставлю Константинополь, но болезновал о том, что должен расстаться с государем, который много меня жаловал; однако он переменил мое соболезнование в печаль
1 Храмина сия наполнена была пеплом, и когда впускали туда осужденного, то поднимали великую пыль мехами, которые проведены были под стеною, отчего он, задохнувшись, умирал.
84
другого рода. В тот срок, в который я собирался в свое отечество, он преставился. После его смерти двор совсем переменился, и не для чего мне было тут остаться, хотя б меня и удерживали. Вступил после его на престол сын его родной, которого мне редко и видеть случалось за частым отсутствием из города; итак, сожалел я только о государе, а из Греции с великой радостью ехал. Простившись с Неоном, когда уже все было готово, отправились мы в путь; в оном находились не меньше месяца. Филомена, оставив свое отечество, несколько об оном тосковала, однако моими разговорами и всякою новостью, встречающейся ее глазам, истребляла помалу свою печаль. Наконец прибыли мы в Русь; с неделю времени старался я сыскивать мою родню, которых всех находил бедными, исправлял их состояние, старался познакомливаться с другими, препоручал себя в их милость, некоторых принимал сам и тем старался заслужить славу моему имени. Хотя я и должен был поехать ко двору, однако без позволения сделать того не хотел, а получив оное, немедленно начал собираться и, выбрав удобный к тому день, поехал.
Государь Русский принял меня так, как военачальника, и, рассмотрев препоручение от константинопольского двора, пожаловал меня и у себя тем же названием. Я имел и тут счастье, чтоб понравиться государю и народу; и так препроводил с лишком десять лет во всяком спокойствии. На пятнадцатом году пребывания моего в своем отечестве посетило меня самое величайшее несчастье: Филомена занемогла и в скором времени преставилась. Сколько этот удар был мне чувствителен, то, вообразя любовь мою, можешь представить и его. С сего времени жизнь моя сделалась превратною, и я уже не находил в ней увеселения. Целые два года мучился кончиною любезной моей супруги; она всегда жила в моих мыслях, и самый сон не мог укрыть ее от моего воображения.
За этим последовало мне другое несчастье, которое нимало не уступало первому. Пришел в Русь молодой человек, называемый Осан. Жрецы, как скоро о нем проведали, то тотчас и взяли его на свое содержание, для того что он ничего не имел. Человек этот был весьма чудной, то жрецы, уведомиЬ о нем князя, представили Осана оному, где и я тогда находился. Он, пришедши пред государя, говорил ему так: «Доволен ли ты своим состоянием? Ежели доволен, то желаю тебе здравствовать, а ежели еще чего-нибудь тебе недостает, так желаю тебе умереть скорее, для того что завистливые люди сами себе и другим мучители». Государь весьма удивился такому приветствию и спрашивал его, откуда он и из какого города.
85
«Городов проехал я очень много,— отвечал он государю,— только в котором родился, этого не знаю; жил в таком, где очень мало земли и вся окружена она водою; растут на ней деревья и живут звери, где и я также жил с ними вместе. Некогда подъехали к этому месту люди и меня увезли с собою. Судно то, на котором мы ехали, разбило, и после я увидел себя лежащего на берегу; итак, вставши, пошел искать таких же людей, какие меня увезли с острова. Был во многих городах, однако, не разумея того, что те люди говорят, не хотел там остаться, и здесь нашел я таких, которых разумею, и для того не пойду уже никуда больше и стану здесь жить. Конечно, тот человек был из вашего города,— продолжал он,— которому отдан я был на корабле под смотрение и который выучил меня говорить и всему тому, что я теперь знаю. Государь желал от него больше уведомиться, однако не мог, ибо он и сам ничего не ведал больше. По приказу Князеву оставили его жить во дворце. Осан имел привычку днем спать, а ночью ходить; ел, не дожидаясь положенного между нами времени и всегда, когда ему захочется.
Некогда случилось ему войти в Перунов храм и увидеть там людей, приносящих жертву, к которым он подошед, спросил, что это такое они делают. И как уведомился обо всем, то во всю мочь захохотал и сказал им, что они глупы, что отдают божескую честь нечувствительному болвану. Жрецы тотчас вывели его из храма и после просили государя, чтобы не впускать его ни в какое капище. Государь, выключая сего, веселился его незнанием и предприял некогда в торжественный день пригласить всех женщин и девиц к своему столу, чтоб тут не было ни единого другого мужчины, а только он и Осан; надобно было ему увидеть, каким образом будет обходиться Осан с женщинами и как он их примет. День тот настал, и все знатные женщины собрались ко двору. Государь вышел к ним в собрание и вывел с собою Осана. Он смотрел на них с великим удивлением и говорил государю, что он им очень доволен, что показал ему столько прекрасных женщин, говорил со всякою очень ласково, только без всякого ласкательства. Наконец сели они за стол, и дочери моей случилось сидеть подле Осана. Государь над ним издевался, также и все гости. С начала обеда говорили ему, чтобы он с ними разговаривал, на что Осан отвечал им, что время еще будет. После, когда уже он накушался, то говорил государю: «Я слышал, что ты здесь господин да еще какой-то государь, так, пожалуй, отдай мне эту девушку, ежели она тебе не надобна, я ее очень полюбил, а она мне кажется лучше всех, сколько здесь
86
ни есть женщин». Это была моя дочь. «Так тебе она понравилась?» — спрашивал его государь. «Очень,— отвечал Осан,— мне еще ничего в жизни моей приятнее ее не казалось». Потом говорил он дочери моей: «Позволь, красавица, поцеловать себя!» — «Это дурно,— сказал ему государь,— при людях этого сделать не можно».— «При людях не можно,— говорил он,— так пойдем, красавица, в другую комнату, чтоб люди не видали».— «А это еще и дурнее того»,— сказал ему, рассмеявшись, государь. «Как же это? — вскричал с великим негодованием Осан.— Когда дурно целовать при людях, то это кажется дурнее, чтоб сидеть вместе с женщинами».— «Это делает обыкновение»,— говорил государь. «Для чего же вы не сделаете обыкновения, чтоб целовать при людях женщин?»— отвечал он. «Оно есть,— сказал государь,— да надобно ему научиться». Осан, как скоро услышал, то неотступно привязался к государю, чтоб он научил его такому искусству.
После уже, когда государь откланялся всем и долженствовали они ехать домой, тогда любовник ухватил дочь мою за руку и просил государя, чтоб он оставил ее у себя; однако просьба его была напрасна, и он хотя с великим нехотением, однако должен был с нею расстаться. Разнеслось по городу эхо, и все женщины выхваляли разум и лицо Осаново; всякая старалась ему понравиться, но дочь моя, к моему несчастью, затворила всем им путь в добродетельное и непорочное Осаново сердце. Он очень часто приставал к государю и просил его, чтобы он позволил видеться ему с моею дочерью; однако страстная любовь и пылкий его разум, представив обыкновение пред его глаза, дали ему знать, что должен он произвести намерение свое тайно. Он столько сделался в сем случае умен и сведущ, что ни государь, ни я, ниже весь двор не могли приметить, каким образом скрыл он свое желание и показался нам, как будто бы совсем не было в сердце его никакой страсти. Часто ему о том шутя заговаривали, но только он извинялся так, что ни самое малое подозрение не могло быть смешено с его словами. Я радовался, что избавился от такого человека, который казался мне несносным, но радость моя недолго продолжалась. Некогда, очень поздно прохаживаясь в моем саду, услышал я тихое эхо в беседке, к которой я подходил. Подошедши к ней осторожно, начал слушать разговоры, которых хотя начала и не застал, однако конец оных показал мне ясно, что дочь моя любовница Осанова. Они сидели оба вместе и изъяснялись друг другу. Овладел мною гнев, и я хотел очень строго разрушить их веселье, но рассуждение мое мне
87
воспрепятствовало и принудило употребить осторожность. Однако в будущую ночь определил я разрушить их веселье; итак, старался примечать, когда они придут в свое сборище. Наконец, когда уже довольно смерилось, тогда я, стоя в темной аллее, увидел Осана, что он вошел в ту беседку. Очень в короткое время вошла туда и дочь моя. Я вознамерился, к несчастью моему, лишить его жизни, и, может быть, уже боги нарочно сделали меня свирепым, чтоб оказать надо мною, сколько человек может быть злополучен. Обнажив мою саблю, в великой запылчивости вбежал туда; но сколько ж я удивился, когда их не нашел; овладела мною пущая ярость, и я начал искать, нет ли где потаенного хода. Нашел его, о котором прежде не ведал, немедленно туда опустился. Они услышали и искали убежища, но от ярости моей укрыться не могли. Я поразил Осана, и он при конце своей жизни выговорил в отчаянии сии слова: «Прости, мать моя Филомена, которую я только одну знаю!» Услышав имя Филомены, я вздрогнул; рука моя опустилась, и выпала из нее сабля. Я спрашивал его о причине, но он уже мне отвечать не мог. Прежде нежели принесли туда огонь, Осан скончался. Раскаяние мое и сердечное чувство устремили глаза мои на него; и я хотя и не думал, однако начал находить в нем возлюбленного и потерянного моего сына. Немилосердые боги! Можно ли еще больше наказать человека? Действительно я поразил того, которого родил. На груди нашли у него досканец с именем матери его и с его собственным. В сем случае сделалась во мне великая перемена: разум мой несколько помешался, и приключился некоторый вред моему здоровью. Сколько я ни великодушен был, однако овладела мною слабость. С сих пор отворилися пути слезам из глаз моих, и я не осушал уже оных, подобно как женщина, всегда задумывался и терял настоящий путь мыслей. Несчастья мои следовали друг за другом по порядку, и чем далее, тем свирепее. Ожесточилися на меня боги и случаи. Едва только я успел похоронить моего сына, объявили мне, что дочь моя выбросилась в окно и находится уже при смерти. Когда я услышал это, оставили меня мои силы, и я не мог подвигнуться с места; служители мои принесли меня почти нечувствительного в ее комнату. Такого плачевного позорища еще во всю мою жизнь мне видеть не случалось. Дочь моя лежала бесчувственная на кровати, образ ее не имел прежнего подобия: как лицо, так руки и груди изрезаны были 11 В древние времена было такое обыкновение, что новорожденным привешивали на шею маленькие досканцы, на которых означалось имя младенца и его матери.
88
все стеклами; она не имела голоса и едва испускала дух. По долгом времени моего исступления пришед несколько в себя, бросился я подавать дочери моей ненадобную уже помощь, послал тотчас за врачами, и когда их привели, то обнадеживал, что одарю их великими сокровищами, ежели возвратят жизнь моей дочери. Они приложили все свое старание и искусство, однако ничто уже не помогло. Ей определено было судьбою, чтобы она, к моему несчастью, скончалась; а чтобы пуще еще возмутить мои мысли и встревожить сердце, получила на время чувство и начала со мною разговаривать. Я просил ее, чтобы она рассказала причину ее и моего несчастья. Слова ее показались мне самым чудным воображением, которое делает помешательство наших мыслей. Она рассказывала мне все то за правду, что мечталось ей в помешательстве разума, и уверяла, что действительно то с нею случилось. Я не только чтобы верить, но слушать страшился; итак, начала она мне рассказывать таким образом:
«Осан, любовник мой и брат, никогда не выходит из моей памяти; кончина его сделала меня совсем неспособною жить на свете. Сегодняшний вечер желала я отдаться в полную власть моей печали; для того выслала всех моих прислужниц, села подле того окна, которое прямо противу гробницы Оса- новой, облилась слезами и проклинала жизнь мою и мое несчастье. Очень в короткое время увидела я Осана: он подъехал к моему окошку и звал меня с собою. Не мешкая нимало, выбежала я к нему на улицу и поехала с ним вместе. Он меня вез весьма по бесконечной дороге. Наконец приехали мы в лес, который был столько част, что не было способу сквозь его проехать; однако Осан, несмотря на это, продолжал свой путь. Он ехал очень скоро, ветви и сучья хлестали меня по лицу, чувствовала я от оных великую боль, и так лицо мое оттого испортилось. Приехали мы к одному огромному и престрашному храму, в котором обитают усопшие тени. Двери оного храма были растворены; по сторонам увидела прикованы на претолстых железных цепях два скелета ужасной величины, в белом и долгом одеянии. Когда мы подошли к ним, то они встали так, как бы делали нам почтение. Хотя это были и одни кости, однако печаль написана была на их лицах. В храме сем обитали страх, ужас и темнота; и я дрожала, когда вошла в него; подле дверей во храме прикована была тень к столбу, и, как казалось, человек был этот знатный, злой и завистливый: глаза его наполнены были кровью, которая изображала его ярость; он скрежетал зубами и рвал на себе волосы. Наконец увидела я множество теней в сем храме, иные из них ходили,
89
другие сидели, но, впрочем, все имели печальные виды. Мне казалось, что самое это здание произносит ужасный стон от вопля в нем находящихся. В сем храме очень было много столбов, и во всяком находилось по одной тени. Осан привел меня к первому, отворив двери, показал тень духовной особы; оная стояла подле маленького столика, на котором была с огнем жаровня; правая рука той духовной особы лежала в оной на огне, и он стоя плакал столько горько, что мне еще не случалось видеть толикой печали. В другом столбе стояли жрица, у которой в обеих грудях находилось по кинжалу, и она столько же была прискорбна, как и первый, и очень много видела я как подобных сим наказаний, так и разных образов страшных и неизъяснительных. Наконец перешли мы этот ужасный храм и выступили в приятную и прекрасную долину; в ней цветы, источники и все украшения превосходили искусство человеческих рук; на всякой тропинке и во всяком месте находились блестящие жертвенники, на которых горел неугасаемый огонь. Посередине сей долины стоял храм, совсем первому не подобен, и сделан был из блистательного металла. Я почти смотреть не могла на него, и казалось, как будто бы он горел разного цвета огнями. Я понуждала Осана, чтобы скорее достигнуть нам до того великолепия. На паперти храма по сторонам дверей стояли две кровати, покрытые черными покрывалами, на одной лежала прекрасная женщина, а на другой мужчина, не уступающий ни в чем красоте прежней. У женщины в груди вонзен был кинжал, а у мужчины сабля. Неудовольствие их и прискорбность написаны были и на мертвых их лицах. Я остановилась и рассматривала их очень долго и с превеликим сожалением их оставила. Вошли мы в храм, которого великолепия и красоты объяснить я тебе не в силах. Все, что есть редкое и пленяющее на свете, составляло его украшение; он не казался мне, чтоб сделан был человеческими руками, а какое-нибудь великое божество сооружало сие непонятное здание. Подле передней стены во храме стояла богиня Лада на престоле, украшенном разными каменьями и покрытом багряницею; пред нею находился жертвенник — в рассуждении храма, он был умерен, но в рассуждении его величества вся вселенная не удобна была его вместить в себя. Осан принес жертву богине, во время которой просил, чтобы она соединила с ним меня. На что отвечала богиня, что завтрашний день прошение его исполнит. Итак, поблагодарив мы оба ее, вышли из храма на другую сторону и увидели недалеко весьма высокую и крутую гору, на которую всходила с превеликим трудом женщина; любопытство понудило меня
90
пойти туда. Мы также с превеликим трудом взошли на гору и увидели, что женщина та поливала из маленького ковчежца золотую стрелу, которая воткнута была в самую вершину горы. Такое видение показалось мне удивительным; я спросила ее, что она такое делает. На что ответила, облившись слезами: «Ты видела на паперти подле храма двух молодых юношей, из которых одна дочь моя родная. Я узнала любовь их между собой, старалась им препятствовать и наконец разлучила, чего снести оба они не могли. Дочь моя лишила себя жизни; молодой тот юноша, услыша о смерти своей любовницы, прекратил также и свою жизнь. Богиня, отмщевая мне их смерть, приказала всякую зорю поливать сию стрелу из находящегося под горою источника; и когда произрастет этот металл, тогда получу прощение, и так пребываю я в сем труде третий уже год».
После, когда мы сошли с горы, то увидела я, подле одного ручейка спала неописанная красавица, подле ее сидел молодой и прекрасный юноша; мы, подошед к ним, смотрели на них. Красавица та улыбалась во сне, и казалось, как будто бы она наслаждается теперь самым лучшим весельем на свете. Юноша тот был очень прискорбен и старался ее разбудить. Мы находились тут часа с три; однако во все это время не мог он разбудить ее. Я спросила у Осана этому причины. «Красавица эта,— говорил он,— в жизни своей весьма была безобразна, все ее презирали и гнушались ее беседы. Этот юноша в жизни своей был превеликий насмешник; он обладал сердцем сей красавицы; она его любила больше, нежели саму себя; но он всегда ее презирал, смеялся и ругался над нею, чем, однако, не мог он истребить в ней к себе любви. Она жаловалась на его свирепство со слезами людям, но то не помогло; наконец прибегнула к богине и ее просила неотступно. Великая Лада, сжалившись над ее мучением, дала ей образ столь прекрасный, какой ты теперь видишь, и приказала возгордиться перед сим юношей, чтоб тем наказать его. Он, как скоро увидел ее прекрасною, почувствовал к ней великую любовь и всё презрение обратил в большую еще приязнь, начал ласкать ее, просить ее снисхождения и уловлять еще больше похищенное ее сердце. Красавица, будучи снисходительна от природы, забыла наставление богинино и сделалась ему покорною. Как скоро начала она показывать ему благосклонность, то богиня прекратила ее жизнь и приказала принести сюда, где усыпила ее естественным сном, в котором позволила наслаждаться всем тем, что может природа приносить нам приятного. Юноша должен был страдать после ее смерти целые полгода; наконец,
91
богиня приказала также перенести и его сюда. Он нашел се спящею и так старается ее разбудить и пребывает в сем труде более года».
Он уведомил меня также и о других тенях, которых мы видели в ужасном храме, потом пошел к своей гробнице; пришедши, в оную лег и приказал мне закрыть себя. Я же, не желая с ним разлучиться, хотела вместе с ним закрыть себя смертоносным покровом, но не знаю, какое-то забвение прекратило стройное течение моих мыслей, и мне показалось точно, как будто бы я уснула. Наконец, открыв глаза мои, увидела себя на сем месте и тебя, родитель мой. Ах, я чувствую великую слабость! — говорила она.— Дух мой занимается. Прости!..»
По сих словах начала она кончаться. Премилосердые боги! Я упал тогда в обморок и насилу мог чрез час прийти в чувство. Получив оное, увидел остылое тело моей дочери; я уже не изъясняю тебе больше моего мучения, ты легко понять можешь, сколько я был прискорбен. По погребении ее тела дом мой начал разоряться, посетили домашних моих многие болезни, они умирали; имение мое со всех сторон грабили неприятели, я в пущее приходил отчаяние, и, словом, разверзлась предо мною ужасная пропасть бедствий; а чтоб пущее произвести во мне отчаяние, то приехал в город тот человек, который учил на корабле моего сына; он уверил меня действительно, что Осан был моего отродья, хотя я то и прежде узнал, потому что на грудном его досканце найдено было имя Филомены и его собственное. В сем случае жизнь моя показалась мне ненадобною, и я начал искать способа лишиться оной, но только чтоб не опорочить моего имени. Во время это продолжалась у нас война с Тмутараканским государем; я начал просить моего князя, чтобы отправил он меня на войну. Государь, не видя способа воздержать меня, дал мне соизволение, и я немедленно отправился туда.
В самое первое сражение воевал я весьма отчаянно, к счастию моих сограждан, а к моему неблагополучию, осадил я город Тмутаракань. Военачальник тот, который был прежде меня в воинстве, почувствовал за сие ко мне великую злобу. Он был согласен с Тмутараканским государем и хотел изменить своему отечеству; отписал он в Тмутаракань письмо, чтоб тот государь отписал ко мне так, как к изменнику, и, это письмо получив, военачальник положил осторожно ко мне в карман. Я же, не зная совсем такого подлога, скинул то платье и надел поутру другое. Письмо это было найдено воинами и отослано к государю, и после того еще два. Владетель наш начал меня
92
подозревать, также и воинство, о чем я нимало не ведал. В последующее сражение наступал я весьма храбро и в сей запальчивости поразил не ведая сына моего государя. Усмотрев это, воины пришли в великое замешательство и бросились все назад; я старался удерживать их, чтоб тем не потерять всего воинства; но никто уже меня не слушал, почитая изменником. Город растворили, и тмутараканцы порубили многих русов. Наконец по усмирении всего обезоружили меня и заключили в самые тяжкие оковы, привезли в город как злодея, посадили в темницу и приговорили к мучительной смерти.
Когда уже приближился конец моей жизни и поутру должен я был идти на казнь, то в самую полночь отворилась дверь у моей темницы и вошел ко мне прежде бывший мой приятель. Он объявил мне соизволение государя, чтоб последовал я за ним. И так, привезши меня на сие место, сказал, что он подговорил стражу, которых ты теперь видишь, Силослав, в моих услугах, поселил меня здесь и снабдил всем тем, что потребно мне к моему житью. Я пребываю здесь уже пятый год и всякие полгода имею известие о городе от моего приятеля. Время уже то проходит, и я думаю, что он скоро ко мне приедет». Таким образом кончил Славурон свое похождение, которому Силослав очень много удивлялся и благодарил его за его известие.
После сего препроводили они еще два дня в некоторых уведомлениях друг друга. В третий день приехал Славуронов приятель. Новоприезжий уведомил их, что в городе Русе весьма теперь дурные обстоятельства и что оный подвержен великой опасности. «Кочующий в непроходимых горах Валдайских,— говорил он,— сильный богатырь Полкан просил у нашего государя дочь себе в супружество, но как государь ему в оной отказал, извиняясь тем, что уже она помолвлена, то объявил он войну, и теперь с часу на час ожидают его пришествия под город. Народ находится в ужасном страхе, государь опасается опровержения, и, словом, все в великом беспорядке». Силослав хотя и не совсем уведомился об обстоятельствах Руса, однако пожелал там быть непременно. Он предложил Славурону и его приятелю, что намерен туда ехать, которые снабдили его всем тем, что принадлежит к дороге. Приезжий препоручил ему свой дом в городе и отпустил с ним своего раба. Силослав, простившись с ними, отправился в путь и от половины дороги приказал возвратиться слуге к своему господину, благодарить его за одолжение, а сам продолжал свой путь к городу; ибо он намерен был утаить от
93
Русского государя как свое имя, так и породу; итак, достиг он в скором времени до Руса.
Сей город стоял на берегу озера Ильменя, при устьях рек Аовати и Палы, которое место ныне называется Старая Русь. Он был весьма крепок и сооружен из дикого камня; одну сторону окружало озеро, а еще другие два — объявленные реки. Силослав увидел весьма страшное зрелище: стены сего города, высокие капища и все возвышенные здания покрыты были черными покрывалами, народное стенание услышал он еще поприща за два. Он подумал, что уже господствует тут Полкан, который как природою, так и обыкновениями с людьми не согласен; чего ради поспешал в город. Вошедши в ворота, увидел двух стражей в черном платье, которые сидя плакали, и сколько он ни видел в городе, все были в одной одежде и равно, как и первые, стенали; улицы, домы и люди — все были в трауре. Силослав нетерпеливо желал ведать чрезвычайности такой причину; итак, спрашивал он у многих, однако ни от одного не получил никакого ответа. Наконец видя, что известиться ему никоим образом невозможно, начал искать себе пристанища. Он пришел к одному жрецу и просил его, который его и принял; но и от того также осведомиться не мог; итак, принужден был смущаться сим неведением до половины дня. Как скоро ударило двенадцать часов, то на всех городовых башнях слышна стала городовая музыка. В одну минуту город переменился из печального в светлый и торжествующий; люди показалися на улицах в богатых одеждах и с веселыми видами; началось великое торжество; везде радостные восклицания, повсюду разлилась веселость; отроки и девицы плясали в хороводах, старые изъявляли над ними свое увеселение; пошли везде игры и смехи, и, словом, город сей из ада превратился в одну минуту в поля Елисейские. Силослав удивился сему еще больше, нежели прежнему, и, видя всех людей в превеликой радости, также и своего жреца, надеялся получить от него известие; итак, спрашивал его о причине оного. Жрец согласился на сие охотно и начал ему рассказывать: «Дочь нашего государя очень прекрасна, и от чрезмерной ее красоты произошло наше несчастье: помолвлена она за сына Новгородского князя, который теперь здесь. Дело уже подходило совсем к сочетанию, но не знаем, от кого проведал Полкан о красоте нашей государыни. Он присылал к нам своего посла требовать ее себе в жену. Князю нашему сделать это было невозможно для того, что уже она помолвлена, и для той причины, что человеку жить со зверем невозможно. Итак, получив отказ, объявил он нам войну, которой вы-
94
держать мы никакого способа не имеем. Новгородский двор дать нам помощи не в силах потому, что Новгород осажден от разбойника, называемого Волхва; итак, сам защищать себя едва может, а не только нам помогать. Поутру, что ты видел нас в печали, это знаменовало, что в такое время должен будет расстаться государь со своею дочерью, любовник, или, лучше, супруг, со своею любовницею, а мы с нашею государынею. Ибо Полкан объявил, что во время восшествия Зимцерлы разорит наш город; а теперь, что ты видишь нас в великой радости, то во время это избавился государь от руки своего сына Аскалона, который хотел лишить его жизни».— «Что ж государь намерен предприять,— спрашивал его Сило- слав,— когда придет Полкан под город?» — «Отдать свою дочь,— отвечал жрец,— ибо другого способа не находит он избавиться от такого сильного неприятеля». Силослав пред- приял победить Полкана и написал к государю следующее письмо:
«Государь! Некто из твоих подданных желает тебе благополучия и просит, чтобы ты не отдавал твою дочь, а нашу государыню Полкану, когда подступит он под город, а победить его принимает он это на себя; и ты увидишь в поле одного противника из твоих подданных столь многочисленному и свирепому воинству».
Нашел он способ тайным образом вручить его сенату; сенат объявил государю, который почел его сперва баснею, но наконец, рассуждая очень долго, обнадежился сим уверением и в доказательство своей благодарности разослал повсюду указы, что если обещание свое тот исполнит, то он с позволения народа отдаст ему свое царское сокровище, и притом просил его, чтобы он объявился как государю, так и народу, чтобы они видели своего благодетеля; однако Силослав не хотел показаться. Очень в короткое время покрылось поле подле города полканами; все жители взошли на стены и смотрели с превеликим ужасом на оных. Они рыстали столь быстро по полю, что пущенные изо всей силы ими стрелы догоняли и хватали их на лету, подбегали к городу и смотрели на оный с презрением, почитая игрушкою овладеть оным. Государь почти лишился чувств, увидев таких страшилищ, и ждал непременно своей кончины; весь город отчаялся и не имел надежды к спасению. Это было утро. Силослав, уведомившись о сем, начал призывать Преврату, как охранительницу своей жизни, которая тотчас ему предстала. «Могущая волшебница,— говорил он ей,— я знаю, что тебе все возможно; подкрепи во мне мои силы и позволь победить
95
Полкана. Я не имею оружия, итак, с твоим повелением ожидаю от тебя оного». Волшебница вывела его из дому и привела в такое место, где не было никого людей, махнула по воздуху волшебным прутиком; тотчас подвели ей два духа коня во всем богатырском снаряде, потом принесли и Сило- славову одежду; она велела ему перерядиться в оную и сесть на коня, дала наставление и сама скрылась. Силослав как скоро появился на улице во всем воинском и сияющем снаряде, то увидя, люди бежали к нему со всех сторон и провожали с радостными восклицаниями. Тотчас дали знать во дворце, что едет их избавитель к государю, которого видеть, отчаявшись, не имели они никакой надежды. Услышав сие, государь и отчаянная молодая государыня бросились на крыльцо и с нетерпением ожидали его пришествия. Когда въехал Силослав на царский двор, то увидя государь величественный его вид и крепкое богатырское вооружение, исполнился великою надеждою и нимало не сомневался, чтобы такой храбрый полубог не победил его неприятеля. Конь под Силославом был побольше несколько обыкновенных; стройность его, сила, бодрость превосходили все, и не можно найти примера — пламенные его ноздри устрашали всякого, кто бы ни захотел к нему приближиться. Он имел на себе одинакую кольчугу с Силославом, которая прикрывала его всего по самые колени. Силослав имел на себе шлем из самой чистой стали, которую покрывала золотая решетка; щит и копье сделаны были удивительным искусством из чистой стали. Когда подъехал он к крыльцу, то отдал должную честь государю и говорил ему, что он едет сражаться за честь его и природную вольность княжны, его дочери. Государь хотя и просил Силослава в свои покои, однако он с извинением не пошел в оные и поехал прямо из города в ратное поле. Государь немедленно шел в Световидово капище и приказал возжечь в оном великую жертву, просил бога войны, чтоб рать сия благополучно окон-
96
чилась. Все жрецы и народ стояли пред кумиром на коленях и с теплым усердием просили его защищения; некоторые из оных почитали Силослава Световидом, потому что еще не видали такого смертного; итак, во время молитвы внутренне его благодарили за его милосердие. Княжна бросилась тотчас на городскую башню смотреть противного ей сражения; она как скоро увидела Силослава, то благодарность к оному преодолела много любовь ее к новгородскому князю, или, лучше, почувствовала она великую к нему склонность: рвалась уже не о том, чтоб избавиться ей от Полкана и соединиться с обрученным женихом, а что Силослав подвергается такой опасности и хочет лишить себя жизни для той, которую, может быть, он и никогда не видал. Вошед на башню, ждала с нетерпеливостью, как Силослав покажется на ратном поле.
Когда растворили ворота, то, к превеликому ужасу граждан, показался Силослав на ратном поле. Увидев его, полканы побежали многие с великим стремлением, но не сражаться с ним, а смотреть на его вооружение. Очень в скорое время обсыпали его со всех сторон, но Силослав принял их не так, как смотрителей, а так, как неприятелей. Тотчас закипела военная буря, и все ратное поле пришло в великое движение и начало покрываться мертвыми телами. Силослав, обнажив свой меч, сверкал, как молния, в пространном поле, находя везде себе путь сквозь множество освирепевших полканов. Наконец, когда скрыла его густая пыль от глаз Зинаиды, тогда упала она в обморок, отчаявшись его видеть, и, нечувствительную, понесли ее в покои. Полкан, вооружась, поднялся из своего стану. Силослав, вложа свой меч, вооружился копьем. Очень скоро с превеликою яростью съехались они друг с другом; первый удар был очень силен, так что казалось, будто бы зыблилась под ними земля. Полкан упал на землю; Силослав, отъехав от него на несколько, • дожидался, чтобы он встал, ибо бессильного победить казалось ему бесчестно. Полкан вооружился опять и с превеликою яростью бросился на Силослава, который вонзил ему копье в самую грудь. Вдруг сделался в воздухе превеликий рев; ужасные вихри летели в ярости со всех сторон и с превеликим свистом ломали деревья, подъяли великую пыль и сделали прекрасный день ужасною ночью. В одну минуту всего убитого воинства поднялись тела на воздух, и их стало не видно; вскоре потом просияло опять солнце и ветры утихли. Силослав от сего приключения пришел в превеликий ужас и поспешил как возможно скорее в город. Он'уже был подле самых ворот, как вдруг ужасная туча сделалась над его головою, и первый
4-1352
97
громовой удар растворил под ним землю и сделал ужасную пропасть, которая пожрала столь храброго воина. Отнялось на время его понятие, и он увидел себя в новом свете и в другой атмосфере.
Когда открыл глаза Силослав, как бы после крепкого сна, то увидел себя лежащего под деревом и окруженного страшнообразными и невиданными животными, которых как на дереве, так и около его премножество находилось. Они его беспокоили различными образами и старались устрашить. Такое необычайное позорище и действительно представилось ему страшным; он вскочил и желал от них удалиться, но чем больше отступал, тем больше оных ему встречалось; они его утесняли, только не делали ему никакого вреда, отчего пришел он в превеликое отчаяние и не знал, что ему начать должно было. Вдруг увидел перед собою человека, который, не сказав ему ни слова, взял за руку и повел в неизвестный путь. Вскоре появились они в таком месте, которое ежели описывать, то мало станет на это человеческой жизни. Ограда здания, в которое они вошли, сколько была высока, столько и великолепна; удивительное сплетение и разные изображения, сделанные все как будто бы из одного яхонта голубого и прозрачного цвета, представляли его обитанием какого-нибудь первостатейного бога, а не человека. Столбы, их подножия и изображения на них животных сделаны были из красного и также прозрачного камня. Когда вошел Силослав с проводником в растворенные ворота, то благовоние, красота деревьев, порядок стихий, умеренное солнца сияние, цветы и невообразительные фонтаны привели его в великое удивление. Он остановился и не смел идти далее, спрашивал у провожатого, который, однако, ничего ему не отвечал и только принуждал идти далее, которому Силослав предприял следовать. Встречались с ними птицы, ходящие по дорогам; они имели на головах у себя вместо хохлов блестящие звезды, перья же были на них огненные разного цвета, от которых падали искры, отчего земля пускала благовоние и наполняла воздух наиприятнейшим в свете ароматом; другие, которые столько же были прекрасны, летали в воздухе, колебали оный крыльями и делали тем приятное прохлаждение. На деревьях малого рода, но великой приятности птички пели самыми нежнейшими голосами. Силослав увидел в пологих янтарных берегах не весьма большой ртутный пруд, который находился весь в движении, наподобие кипящей воды; на поверхности сей ртути стояли тритоны, нереиды и сирены, которые составляли из себя хор; оный столько был приятен слуху, что как скоро
98
Силослав его услышал, то ослабели его члены и приятный сон начал закрывать его глаза. Проводник положил его на мягкую, или, лучше, на воздушную, софу, где Силослав започивал весьма приятно. Как скоро затворил он глаза, то мечталось ему сие.
Мимо того места, где он опочивал, проходила красавица со множеством девиц, не только что неописанная, но и невообразимая; вела она за руку маленького и нагого мальчика; по- дошед к Силославу и взглянув на него, усмехнулась с самым приятным видом и приказала мальчику сделать то, что ему приказано. Младенец вынул стрелку из колчана, который находился у него за плечами, положил на тетиву и ударил тупым концом в самую грудь Силославову, который и во сне усмехнулся такой приятной шутке. После, спустя несколько времени, когда они шли назад, тот же младенец острою и золотою стрелкою уязвил Силослава чувствительно, который, однако, не проснулся. Красавица, подошед к нему, его поцеловала и пошла прочь.
Силослав, никогда не выпускав из мыслей своих Прелепы, проснувшись, позабыл о ней, встал и пошел, задумавшись, искать подобной той, которая во сне ему мечталась; пленившие его приятности изображены были в глазах его; старая страсть уступала место новой и начала владычествовать над душою его и сердцем. Он уже не удивлялся сверхъестественным прелестям того места, в котором находился; страшная и непроходимая пустыня была бы ему приятнее с тою, которая во сне показалась. Настала ночь, которая столько была темна, сколько ясен был день. Силослав, не видя нигде никакого здания и не зная, куда идти, принужден был остаться на том месте, на коем он находился. Спустя очень мало времени все деревья неописанного сего сада при корнях загорелись, и разноцветный огонь поднимался от часу выше, даже до самой вершины оных; у стоящих по аллеям статуй открылись урны, которые они в руках держали, и начало из них пыхать благовоние; словом, везде было освещено и везде наполнено ароматами; все играло и все старалось утешить Силослава.
Силослав, сколько ни смущен был любовью, однако не преминул, чтоб не осмотреть деревья, отчего они горели и не истлевали; он, подошед, начал осматривать листы оных и увидел, что на каждом листочке сидело по три огненных червячка, от которых светилось так, как будто бы от свечки; потом продолжил он путь, хотя и не знал куда, и в сем упражнении препроводил время даже до половины ночи. Наконец впереди увидел великолепное здание, и чем ближе к нему
4*
99
подходил, тем красота и великолепие его умножалось; стены сего здания составляли некоторый неописанный род сомкнувшихся столбов, которые точно походили на те, из которых на небе бывает явление; они передвигались с места на место и тем делали, как будто бы все сие здание находилось в движении; между оными на голубой стене блистали разные каменья наподобие ярких звезд. Верх его, ежели представить сферу, сделанную из небесных зон со всеми небесными знаками из самых прозрачных и разноцветных яхонтов, то это будет он; на нем еще стоял солнцев престол, на котором лежало сердце, пылающее огнем, по сторонам коего сидели два купидона, играющие между собою другими сердцами. Огромное и превысокое крыльцо, сделанное из полированного и чистого хрусталя, которое всё находилось в превеликом движении, для того что по середине оного под хрусталем опускалась вниз ртуть; от ее движения и от множества огней, от прозрачного стекла казалось оно одушевленным; по сторонам на каждой оного ступени лежали живые и престрашные львы, которые в то время спали; и ежели б то был не Силослав, то от одного ужасного их дыхания должно было прийти в превеликий трепет. Побеждаемый любовью Силослав приступил без робости к сему великолепному и ужасному зданию; он ступил на первую ступеньку, не опасаясь сих страшилищ, и когда увидел, что она неподвижна, тогда пошел он в него, и хотя шел не весьма осторожно, не опасаясь львов, однако ни один из них не проснулся. У первого покоя двери были растворены; он в него вошел и увидел все редкое и пленяющее на свете великолепное украшение, порядок, чистоту, и сверх того, освещен он был премножеством свеч и лампад, только не было тут ни одного человека; для чего Силослав следовал еще далее и находил везде растворенные двери. Прошед премножество великолепно убранных покоев, пришел он к зале, которая показалась ему чрезъестественною; стены чем освещены были, того он не мог разобрать, но только превеличайшее было от оных блистание; пола и потолка в сем зале он не видел, но вместо оных ясный и голубой свод, который украшало пресветлое солнце; внизу очень далеко земной шар со всеми на нем обитателями, моря, горы, поля и долины и, словом, всё, что земля на себе имеет; чего ради Силослав не смел переступить в оную. Он начал рассуждать: «Когда нет в сей зале потолка и видны небеса, то должно, чтоб показались они мне покрытые ночью и украшало бы их не солнце, а блестящие звезды; итак, конечно, есть тут что-нибудь такое, которого я проникнуть не могу». Рассуждая очень долго, увидел
100
столы и стулья, стоящие на воздухе так, как будто бы на полу; он отважился и переступил в нее. Что его держало, того он не знал; однако шел по полу, а это были написаны картины, которых мастера столь были искусны, что водили других стремления глаз весьма собой далеко. Перешед Силослав залу, вошел в покой; в оном стояла кровать с опущенными занавесами, которые он поднял и увидел на ней весьма в крепком сне прекрасную женщину; чтоб не потревожить ее, опустил осторожно опять завесы и следовал далее, где находил еще несколько сонных женщин, подобных первой. Наконец, нашел в одном покое кровать также с опущенными завесами; она была совсем первым не подобна: украшение ее и вид столь пленили Силослава, что он не хотел выйти оттуда целую ночь. Не посмотря еще, кто лежит на кровати, приближился он к ней, и как скоро открыл завесы, то рука его, держа оные, онемела; страстное его сердце, казалось ему, как будто бы с превеликим стремлением двинулось с места, он обомлел и стоял долго неподвижен. Тут опочивала самая та красавица, которая во сне ему мечталась. Пришед несколько в себя, говорил он мысленно: «Боги, властители над нами! Вам известно, кого я вижу, кто она и все сии прелести; скажите мне, есть ли в ней что-нибудь смертное, чего я проникнуть не могу, есть ли тут какая-нибудь земная красота или только одна небесная покрывает ее лицо?» Он бы еще и больше продолжал свое восхищение, но приятный сон начал клонить его голову; и хотя Силослав и хотел выйти вон, как повелевала ему благопристойность, однако утомленные покойною дремотою его мысли принудили его уснуть подле кровати на креслах.
Проснувшись поутру, прежде всего бросил он взор свой на кровать, однако уже никого на оной не увидел. Тут пришел он в превеликое отчаяние и укорял сам свою неосторожность, негодовал на нестерпимое свое желание и думал, что она только одна отнимает у него надежду. «Неробкое и отважное геройство! Тобою потерял я наипрелестнейший для меня предмет; тобою величаясь, вошел я сюда; от твоей дерзости привел на гнев прекрасную из всех смертных богиню! Когда же ты ввело меня в сию погибель, то непременно должно меня и освободить от оной»; итак, вставши, пошел вон из сего здания. Пришедши в залу, увидел пол и потолок, которые скрывались к вечеру от его взора; пришед на крыльцо, увидел он страшных львов, бодро стоящих, которые как скоро его увидели, легли и головы преклонили в знак повиновения. Крыльцо не находилось уже в движении; итак, Силослав без робости сошел
101
с него и следовал своему желанию и водящим глазам своим.
Утреннее время довольно было способно к тому, чтобы Силослав осмотрел все сии прекрасные места и уведомился о их неописанной доброте; однако пламенная любовь вела его не к любопытству, а к сысканию того предмета, который, как казалось ему, украшает собою все сие великолепие. Прошед несколько дорог, увидел он впереди трех весьма великолепно одетых женщин; они шли ему навстречу и, сошедшись, сделали ему приветствие так, как чужестранному человеку, и просили, чтоб он сделал им товарищество проходиться по саду, от чего Силослав не желал отговориться. Будучи с ними, со всякою учтивостью спрашивал их, кто они таковы и кому принадлежит все это великолепие, которое он видит; однако ответы их не объясняли ему ничего того, о чем он хотел проведать. Одна из сих женщин, которая казалась побольше других достоинством, с позволения прочих просила с собою Силослава; он за нею последовал, а другие их оставили и пошли в свой путь.
Женщина, прошед несколько, нашла уединенное место, села на софу и просила также Силослава; потом начала говорить ему следующее: «Я знаю, государь, что ты чужестранец и находишься теперь в таком месте, которое, ежели бы я старалась объяснить тебе всеми силами, то и тогда бы не могла; а одним словом скажу тебе, что это место находится не на земле; оно принадлежит некоторой весьма безобразной волшебнице и которая при всей своей гнусности имеет от роду сто двадцать лет. Она, бывая часто на земле, увидела некогда тебя и смертельно влюбилась; и для того, чтоб представиться тебе важною, растворила землю после сражения твоего с Полканом и волшебною силою перенесла тебя в сие место. Она желает с тобою совокупиться. Это правда, что ты увидишь ее красавицею — она имеет этот дар, что может переменять гнусность свою на неизображаемую красоту — но это может она сделать на один час, а после представится тебе столь скаредною и гнусною, что ты проклинать будешь свою жизнь и придешь оттого в превеликое отчаяние. На той кровати, подле которой ты ночевал, опочивала она, имевши на себе столь прекрасный вид, в коем ты ее нашел, и усыпила тебя тут для того, чтобы ты не мог видеть гнусного ее вида, когда по необходимости должна она была оставить прекрасный тот образ. Меня не другое что принудило тебе изъяснить это, как только одно врожденное во мне сожаление, и ты не подумай, чтоб была причиною тому какая страсть, которая сделала меня к тебе преданною». Выговоривши это, несколько она закраснелась и говорить перестала.
102
Силослав, выслушавши все, не знал, как растолковать ее слова; он был нелегкомыслен, и, сверх того, любовь не позволяла ему верить нимало такому препоручению; итак, притворись, будто бы верит всему тому, что она ни сказала, говорил он сие: «Государыня! Ежели ты берешь участие во всем том, что до меня принадлежит, и ежели малое мне повреждение трогает твое сердце, то прошу тебя, если есть к тому способ, покажи мне ее безобразие, чтоб тем возымел я к ней прямое омерзение и почувствовал бы в сердце моем непримиримое отвращение. Я признаюсь тебе, сударыня, что прелести ее вошли в мое сердце и господствуют над моим понятием. Все мое старание и все труды прилагаю я к тому, чтоб увидеть прекрасный ее образ; я его почитаю божеством, и ничто, кроме очевидного свидетельства, не может привести меня на другие мысли». При сем слове изобразилась на лице ее досада, и она с превеликим гневом начала выговаривать многие поносные слова той, которая пленила Силослава. «Это чудовище,— говорила она,— недостойно не только что твоей любви, но ниже одного взгляда; ты очень безрассуден, что одна обманчивая поверхность могла произвести в тебе любовь и наполнить сердце твое нежностью. Эта фурия, от которой должно было бы тебе убегать, сделала то, что ты всюду следуешь за нею». Выговорив сие, ахнула она и начала неутешно плакать. Силослав бросился утешать ее и думал, что причиною тому ее досада и превеликая ненависть к волшебнице, но он нашел совсем противное своему мнению: ноги ее и тело по самые груди окаменели, бледность покрыла лицо ее, и ужасное трясение вступило в остывшие ее члены. «Я не каюсь,— говорила она,— что наказана за мою дерзость, потому что я того достойна; но сожалею о том, что не могла пользоваться тем, что мне сделалось милее всего на свете. Это ты,— продолжала она,— за которого я теперь наказана; поди от глаз моих и не умножай моего мучения; больше нельзя мне выговорить тебе ни одного слова, прости...» Силослав, сколько ни старался уведать тому причину, однако не получил от нее никакого ответа. Такая чрезвычайность привела его в великое удивление, и он не хотел оставить ее, не известясь о таком чудном превращении; но расставшиеся с ним женщины, пришед, присовокупили несколько слез к окамененной женщине, повели его с собою в то здание, в котором препроводил он ночь, и тут оставили, не сказав ему ни одного слова. Силослав, будучи тут, принужден был ожидать неизвестного; вскоре увидел он множество идущих к себе женщин в белых и великолепных одеждах, между которыми и та, коя пленила Силославово
103
сердце. Увидевши ее, пришел он в великое замешательство мыслей, сделался неподвижен и, словом, окаменел. Вид ее сколько был важен, столько и нежен; глаза наполнены были неприступным величеством, с которым обитало вместе и великое снисхождение. Величественная гордость и врожденная нежному полу приятность разделили Силославово понятие, и он хотя не хотел, однако затворил уста свои и не мог отважиться прежде сделать ей приветствия. Она, подошед к софе, села на нее и говорила другим женщинам так: «Я хочу остаться здесь на несколько времени уединенною: оставьте меня на час и подите, куда каждая из вас изволит». Все женщины, сделав ей с великим подобострастием почтение, пошли немедленно вон, за которыми последовал было и Силослав, однако она удержала его, сказав, что имеет до него великую нужду; итак, остались они тут двое.
«Государь мой,— говорила она ему,— таковою ли я тебе кажусь, какою описывала та женщина, которая была с тобою в моем саду? Я не стараюсь защищать себя».— «Государыня моя,— ответствовал ей восхищенный Силослав,— возможно ли, чтобы я поверил такому препоручению и, видя пред собою божество, захотел бы мысленно претворить его в безобразие?» — «Много этой чести для меня,— говорила она.— Я не богиня, а смертная, и не волшебница, по совсем недавней твоей приятельнице». Потом, несколько поговоря таким образом, начала она открывать ему свою любовь, от которого открытия Силослав насилу мог удержать в себе восхищенный дух. Сердце его затрепетало, и уста наполнились безмолвием. Он хотел говорить, но возбужденные мысли предупреждали его изречения и делали его бессловесным; словом, восхищения его и пламени изъяснить ему никоим образом было невозможно. Она, вставши, сделала ему знак, чтобы он последовал за нею, куда немедленно он и пошел. Пришед в опочивальню, исполнила она произволение богов и страстную волю; потом, взявши его за руку, пошла вон из сего здания. Как только вышли они на крыльцо, то Силослав услышал по всему саду необыкновенное согласие весьма приятной музыки; неизъяс- ненное веселье летало по всему саду, и от великой радости казалось, что и деревья находятся в движении. Стоящие подле крыльца нимфы в брачных одеяниях запели тотчас песни, одним только богам приличные; и когда она вела его по дороге окруженного всеми небесными прелестями, тогда купидоны бросали под ноги им цветы и пускали всякие ароматы в воздух. Пришли они к той окамененной недавно женщине и увидели ее весьма горько плачущую. Повели¬
104
тельница сказала ей с гордым видом: «Я тебя прощаю, помни долг и не отваживайся на такие предприятия». Рыдающая женщина стала тотчас в прежнем своем образе и наполнилась превеликою радостью, благодарила богов и упала перед нею на колени, извинялась в своем прегрешении, которой, однако, приказано было тотчас встать. Любовница Силославо- ва, извинясь перед ним, оставила его с своими нимфами и пошла в неизвестную Силославу дорогу.
Потом несколько времени спустя пришел к нему человек, весьма великолепно одетый, и казался больше быть богом, нежели человеком, который сказал Силославу повелительным и величественным голосом, чтобы он последовал за ним. Идучи, наполнялся Силослав великим страхом от невоображаемого великолепия, и чем далее он шел, тем больше встречал его великий ужас. Глаза его не находили конца великолепию и мысли воображениям. Все, что он ни видел, было для него ново, прелестно и ужасно; по дорогам разные истуканы разного изображения и разных металлов приводили понятие его в замешательство. Деревья, фонтаны, которых никак объяснить невозможно, остановляли его в пути, притягали к себе взор и делали мысли его неспособными к рассуждению об оных. Потом, когда перестало быть в глазах его сплетение древесное, то открылась весьма обширная долина; она исполнена была всеми теми приятностями, какие только человек выдумать может между людьми; но природа украсила ее еще больше своими дарованиями. Сколько была пространна сия долина, толикое множество имела в себе и людей, только всякий имел свое место и подругу и ни один другому в забавах не препятствовал. Женщины украшали мужчин цветами и, украсив, любовались ими, осязали их, целовали, ласкали и, словом, показывали им все те приятности, коими наградила природа нежный пол женский. Со всякою парою присутствовал Купидон, он им всякую минуту представлял новые увеселения, умножая в сердцах их жар любовный, и старался ежеминутно привести любовь их к совершению. Тут присутствовала радость, невинные игры и приятные смехи; у всякого на лице изображено было восхищение, всякий прославлял природные дарования, и всякий охотно старался умножить страсть свою к прекрасному для него предмету и показать, что он от всего усердия жертвует ей сердцем и всею жизнью. Посередине сей приятной долины находилась преогромная и превысокая гора, вершины которой Силослав увидать не мог, но только блистало на ней светозарное солнце. Гора эта сделана была вся из слоновой кости с превеликими уступами
105
и внутри с преогромными жилищами; с самого верху по одной стороне ниспадал с приятным и тихим журчанием великий источник и протекал всю долину до окончания, из которого с превеликою жадностью пили все находящиеся в долине люди; но вода его столь была вкусна и приятна, что никогда они насытиться оной не могли. Всход на сию гору весьма был пространен и имел частые ступени. Проводник Силосла- вов повел его за руку; Силослав, идучи, находил всякую приятность, встречал разных и украшенных самою природою животных, разного рода птиц, и, словом, все, чего только вообразить не можно. Потом пришли они на возвышенную площадь, которая устлана была вся золотыми коврами; посередине оной стояло весьма великолепное и огромное здание; стены оного осыпаны были все дорогими и редкими каменьями; крупные жемчужные зерна лежали узорами на оных; рубины и карбункулы доканчивали все оное великолепие; двери сего здания находились растворенными. Они вошли немедленно в оное. Силослав как скоро взглянул на сие невоображаемое великолепие и богатство, то не только наполнился удивлением, но и довольно ужаснулся. Все, что есть на земле, все оные сокровища не могли бы составить и половины того, что он видел. Тут сидели и ходили, равно как и первые влюбленные люди; они были так же веселы, как и те, но только некоторое малое неудовольствие являлось на их лицах, и казалось, как будто бы чего-нибудь им недостает. Женщины не так были к ним приветливы, и хотя ласкали их, однако чаще взглядывали на лежащие на столах сокровища. Всякая выбирала лучшее себе украшение и чаще подходила к зеркалу, нежели к любовнику. Тут мужчины больше ходили за женщинами, нежели женщины за мужчинами, хотя долг и природа повелевают женщине повиноваться мужчине.
Оставив сих, следовали они еще выше и, быв довольное время в пути, вышли на пространную площадь, которая обнесена была кругом миртовыми и лавровыми деревьями; также вокруг стояли позлащенные жертвенники, на которых пламенники не угасали; подле всякого жертвенника стояли на коленях, преклонив голову, государи в коронах и в порфирах; посередине сего невоображаемого круга находился храм, сделанный весь из одного изумрудного камня наподобие сплетенных дерев, и был столько зелен, как самая цветущая мурава, между которыми вмещены были розовые яхонты, кои изображали живые цветы; по четырем сторонам храма стояли из чистого золота великие истуканы; они несколько нагнулись и держали на плечах голубые яхонтовые шары, на которых
106
имели движение блестящие звезды, и казалось, как будто бы сии истуканы были одушевлены. На верху свода, который изображен был куполами, стоял престол, из какого металла, об этом Силослав уведать не мог, но только он столь был ясен, что самое солнце не превышало его блистания; на престоле стоял Купидон из такого же металла и держал в обеих руках сердце, которое пылало необыкновенным пламенем, и летящие от оного вниз искры зажигали на жертвенниках пламенники. Силослав с великим страхом вступил в сей храм и не нашел в нем ничего земного, но одна небесная красота тут обитала. Посередине храма весьма на возвышенном престоле, покрытом багряницею, и выше того, как будто бы на прозрачном и белом облаке, сидела нагая богиня Лада в одном только таинственном поясе, который сплетен был преудивительным мастерством; на нем видны были самые пленяющие прелести, приятности, любовь, желания, веселия, тайные переговоры, неповинные обманы, приманчивые улыбки и прелестные забавы, пленяющие дух и мысли самого разумного человека. Вид ее столько был величествен, что Силослав, как скоро взглянул на нее, то упал на колени. Не недоставало в том прекрасном ее образе ни роз, ни лилей, ни смешанных любезнейших вещей, ни потаенной красоты, пленяющей глаза, ниже приятности, превосходящей и самую красоту, и всего он преисполнен был. Радость являлась у нее на глазах, а на щеках смех, и хотя прелести ее оттого не умножались, однако приятнее становились. На каждой ступени перед престолом сидели грации в белом платье, и бог любви Дид1 играл посередине их невинными забавами. Богиня, взглянув весьма снисходительно на Силослава, говорила ему так: «Познай, Силослав, ту, которая по произволению богов и по своей воле совокупилась с тобою в моем обитании; для чего это сделано, теперь я еще тебе не открою, и кто от тебя произойдет, и то будет сокрыто до времени. Снисхождение мое приносит тебе великую славу, и ты должен теперь считать себя счастливее всех смертных; оно же не принесет огорчения и любовнице твоей Прелепе, но величайшую славу. Лада, сияющая завсегда бессмертною красотою и небесною славою, сделалась ей совместницей; это ей не досаду, а великое увеселение приключить должно; ибо она владеет тем, что и сами бессмертные иметь бы хотели». Силослав с великим подобострастием поклонился ей до земли, благодарил за ее снисхождение и
1 Дид, сын Лады, бог славенский веселия и любви. Он тот же, что Купидон.
107
просил всемощного ее покровительства. Что богиня обещала ему с охотою и потом, указав на проводника, сказала Сило- славу: «Этот человек откроет тебе все с тобою здесь случившееся; поди и больше ни в чем не сомневайся!» Силослав, конечно б, не похотел оставить сих прелестей или бы с великим принуждением то сделал, но пленившая его сердце Прелепа по соизволению богини вселилась опять в его память по временном отсутствии.
Потом вышли они на окружающую храм площадь. Свида (так назывался проводник) снял смертную завесу с глаз Силославовых, положил на них бессмертие и показал ему с превысокой той горы землю, на которую взглянув Силослав ужаснулся, ибо все, что ни было на оной, было ему откровенно. Но первое увидел он своих родителей, печалящихся о нем, весь город и все свое владение, потом окамененное царство, государя и своего наперсника, и, словом, все, что только он хотел видеть, выключая одну только Прелепу. Он просил Свида, чтоб он показал ему тот для него прекрасный образ, однако на то не получил никакого ответа. Потом сошли они с той превысокой горы в долину на другую сторону. Свида, идучи долиною, начал говорить Силославу таким образом: «Великий Чернобог, яко мститель всем за злость, изготовил твою кончину в то время, когда ты убил Полкана; он хотел мстить ему самым мучительным образом в жизни его, но ты предварил его определение и за то должен был низвергнуться во ад. Он растворил под тобою пропасть, которая пожрала тебя, и ты упал в страшную адскую долину; но богиня Аада соизволением великого Перуна искупила тебя из оной; я тебя вывел и привел в ее обитание. Нимфа ее хотела обманом тебя прельстить и за то обращена была в камень. Теперь должен я показать тебе то место, которое назначено было тебе от Чернобога, и рассказать тебе превращение Полканово». В скором времени вышли они из прекрасной долины и пришли в такое место, где обитали страх и ужас.
Это была престрашная долина: земля ее покрыта была вечным льдом, а деревья инеем, и которую солнце никогда не озаряло плодотворными своими лучами и на которую небо всегда смотрит свирепыми глазами. Положение свое имела она между двумя превысокими горами; земля сей долины производит одни только ядовитые зелья, и зима бывает там чрез все времена года, так что холодный воздух часто захватывал у Силослава дыхание и мороз проходил сквозь его одеяния. Вдали видны были мрачные поля, на которых земля вся изрыта была возвышенными поверхностями могил наподобие
108
ужасного кладбища, между которыми шаталися усопшие тени; иные казалися встающими из гробов, а другие укрывающимися. Густой и замерзлый воздух делал мертвецов еще бледнее, нежели они в самой вещи суть. Из могил выходили ключи и, соединясь вместе, делали из себя кровавую и великую реку, по которой плыли усопшие тела, старые человеческие кости и раздробленные головы. Река сия упадала в пространную пещеру, которая весьма далеко вдалась в гору; отверстие ее обросло сухим тростником и голыми ветвями; вместо тихого журчания слышны были там печальные воздыхания и стон. Свида повел Силослава в ужасную пещеру, которая при подошве другой горы находилась. Как только они в нее вошли, то превеличайший ужас объял Силослава и он не хотел далее следовать. Пещера сия была весьма пространна, наподобие какого-нибудь страшного храма; стены ее увешены были черными и разодранными сукнами, на которых висели пробитые стрелами щиты, изломанные оружия, поврежденные шлемы и кольчуги, которые все покрыты были запекшеюся кровью; освещена она была смоляными факелами, от которых копоти и дыма умножался пуще в оной мрак; посередине и во всех местах стояли раскрытые гробы, подле которых лежали и крышки; в них находились тела тех государей и полководцев, которые проливали в жизни своей всякий день неповинную кровь. Чудовище стерегло двери сего мрачного жилища, у которого истекала изо рта запекшаяся кусками кровь, из раздавленных глаз беспрестанно капали слезы, зубами повсеминутно скрежетало, с языка истекал у него смертоносный яд, платье на нем все было в крови, и около головы шипело премножество змей.
«Вот тут преддверие ада,— говорил Свида Силославу,— и это еще одно только его начало; по произволению богини должен я тебе показать его весь. Чрез сию пещеру невозможно тебе пройти, имев в себе бессмертие, итак, пойдем на гору, с которой ты будешь смотреть в сие ужасное обитание теней». Потом вывел он его на поверхность горы и показал с оной все адские мучения.
Силослав, как скоро взглянул в ту наполненную всякими мучениями бездну, то как ни храбр был, однако пришел оттого в превеликий ужас. Как скоро обратил он глаза за гору, то открылось ему сие ужасное видение. Небо, земля и воздух столь были мрачны, как самая темная и пасмурная ночь; под низкими небесами ходили превеликие тучи, которые имели цвет наподобие зарева; на оных сидели огненные дьяволы разного и невоображаемого вида; по земле извивалась огнен¬
109
ная река, в которой плавали мучающиеся люди; в нее впадала другая кровавая река, и от соединения их происходил великий шум; стенание людей и движение непорядочных стихий производили несносный слух ушам. За сими реками находилась весьма обширная пропасть, которая выбрасывала из себя премножество огня и который досягал до самых облаков. В сем огне вылетали на воздух люди, кои падали в огненную реку, которая влекла их опять в ту пещеру. Всякую минуту превеличайший и седой бес привозил к устью по кровавой реке по полной лодке беззаконников и выпрокидывал их в огненную реку; со всех сторон сгоняли бесы людей в огненную ту пропасть, и кипели люди, огонь и реки наподобие обуреваемого океана. Впрочем, ни огонь не мог нагреть воздуха, ни мороз преодолеть огня, а всякое находилось в великой силе. На открытых там полях, где стояли под вечным инеем деревья и где были страшные кладбища, обитала ужасная стужа, и люди некоторые бегали из огня в оную, но сносить ее ни одной минуты не могли и так возвращались опять в неугасимое пламя.
*•
M. и. ПОПОВ
СТАРИННЫЕ ДИКОВИНКИ,
ИЛИ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ СЛАВЕНСКИХ КНЯЗЕЙ, СОДЕРЖАЩИЕ ИСТОРИЮ ХРАБРОГО СВЕТЛОСАНА; ВЕЛЬДЮЗЯ, ПОЛОТСКОГО КНЯЗЯ; ПРЕКРАСНОЙ МИЛОСЛАВЫ, СЛАВЕНСКОЙ КНЯЖНЫ; ВИДОСТАНА, ИНДИЙСКОГО ЦАРЯ; ОСТАНА, ДРЕВЛЯНСКОГО КНЯЗЯ; ЛИПОКСАЯ, СКИФА; РУСА, БОРИПОЛКА, ЛЕВСИЛА И СТРАШНОГО ЧАРОДЕЯ КАРАЧУНА
Предуведомление
При первом издании сих сказок наименованы они были Словенскими древностями; сей титул подавал причину неко- торым особам ошибаться в рассуждении винословия сей книги. Они чаяли найти в ней повсюду важные исторические известия о наших древностях, вместо коих царствуют здесь одни вымыслы забавных и чудесных приключений старинных витязей, прикрашенные по местам славенскими историческими и баснословными некоторыми достопамятствами, что и было мне побуждением к прежнему наименованию сего романа.
Благосклонность некоторых читателей, с каковою приняли они два первых издания сей книжицы, ободрила меня издать ее вновь, ласкаясь равномерным ее благопринятием; а чтоб заслужить наиболее благоволения у охотников до сего рода сочинений, то употреблено мною все старание в исправлении находившихся в ней ошибок, как в рассуждении языка, так и правописания; переменены также формат, буквы и бумага, которыми читатели, уповаю, будут теперь довольнее, нежели первыми. Старый титул, как соблазнительный, превращен в Старинные диковинки, по любимой некоторых присловице: Старина что диво, и потому также, что действительно много находится старинных наших диковинок в сей книге, а еще более для того, дабы степенные и важные любители справедливой истории (которая равномерно бывает иногда наполнена баснями) и не любящие веселиться невинными забавами вымыслов не соблазнялись названием Древностей и не покупали вместо оных новостей.
112
Прелестные игры забавных вображений Суть отдых от забот и важных упражнсн Противовесия печалей, скучных дней, Которых не уйдет никто во жизни сей.
давен, родоначальник и праотец первых славянских князей, знаменитый именем и преславными делами, был первый, по нашим древним летописцам, который преселился со своим народом из Азии в Европу и построил в память имени своего город Славянок, поблизости того места, где потом построен нынешний Новгород. Сей государь, утвердя новую свою столицу покорением соседст-
венных народов, получил имя великого воина и славного обладателя. Неизвестно, имя ли его собственное или слава дел его снискала подданным его нарицание славян; ведомо только это, что как при нем, так и при потомках его храбрые славяне подтверждали имя свое множеством преславных побед и подвигов.
Потомство сего князя процветало завсегда славою храбрых дел и распространило свои завоевания наподобие древних римлян. Все государи искали их союза и почитали Славянск таким городом, где самая храбрость обитает. Один из сих потомков Славеновых, именем Богослав, любя мир и ненавидя брани, прославился более всех своих предшественников, ибо он был столько добродетелен, что подданные его еще вживе начали его обожать, думая, что человек не может иметь таких высоких качеств, какие имел сей князь. Со вступления своего на престол не пролил он ни одной капли крови подданных своих, ниже воевал со своими соседами, почитая такое дело зверством и думая, что человек более бесславится сим, нежели прославляется. Благочестие его было примером его подданным: он был со всеми искренен, кроток и приветлив, но наипаче всего правосуден, щедр и странноприемлив, любил науки и художества и украшал свою столицу всякими великолепиями и достопамятностями, награждал достоинства и заслуги щедро, а пороки и преступления человеколюбно наказывал; повседневно пекся о пользе и тишине своих подданных, которых почитал не невольниками, но чадами своими; и наконец до
113
того довел благоденствие их, что не находилось ни одного такого человека во всей его державе, который бы жаловался на скудость.
Ибо в государстве его заведено было премножество разного рода заводов и фабрик, на коих делали всякие вещи, какие только были в употреблении в тогдашнее время. Инде ткали парчи, бархаты, штофы и другие шелковые материи; там делали сукна, полотна и все то, что человеку для одеяния потребно; в других местах выкапывали из земных недр разные металлы и по очищении их делали из оных всякие дорогие сосуды и орудия для великолепия и пользы всенародной. Одним словом, не было такого искусства, которое бы в сей благополучной державе могло уйти от рук тщательных ее обитателей: и малый и старый были тамо в деле, которое сходствовало с их силами и знанием. Все содержатели таких заводов и фабрик платили государю подать, которая весьма увеличивала его сокровище, а им была нимало не отяготительна. Люди там не имели нужды в чужестранных товарах, ибо все нужное имели дома, а иностранцам тогда только давали деньги, когда от них хотели научиться какому-нибудь новому мастерству. Мод и откупов между ими не было, роскоши там не знали и также лености, ибо людей, впадавших в сии пороки, жестоко там наказывали. И так всякий у них, работая, наживал себе довольный хлеб и не имел нужды в чужой помощи. Одни только увечные и дряхлые прибегали ко княжеской щедрости и, получив себе от него довольное пропитание, отсылалися в больницы и пустынножительства.
Всякий житель сей благополучной страны любил Бого- слава искренне и почитал его богом — подателем благ, а он, судя их малые распри (ибо редко там, сказывают, случалися большие), становился им еще любезнее, разбирая их ссоры, как отец, и старался их паче примирить, промышляя им тем безмятежную и блаженную жизнь.
Сей добродетельный государь лишился своей жены на десятом годе по браке своем с нею; он столько ее любил и почитал ее память, что не хотел уже по смерти ее никакой другой красавице дать места в своем сердце. Супруга его оставила ему сына и дочь; сын занимал все черты его лица, а дочь сходствовала во всем с прекрасною своею матерью. Богослав их столь любил, что просиживал иногда по нескольку часов, смотря и любуяся на них. Любви своей между ими он не разделял так, как делают сие некоторые отцы и матери: они ему оба равно были любезны, и он все свое старание в то только употреблял, чтобы разными науками просветить их
114
разум и понятие и сделать их тем достойнейшими любви своей и подданных своих.
Наконец сын его, именем Светлосан, достигнув семнадцатого года своего возраста, показал в себе совокупно все те качества, которые в состоянии украсить витязя: остроте его разума удивлялися все остроумнейшие мудрецы того времени; понятие его постигло почти все те науки, которые тогда известны были. Что ж касается до телесных его достоинств, то стройность его стана, красота его лица, осанка, взор и приятные телодвижения всякого приводили в восхищение и заставляли, видя его, говорить: «Вот прямо княжеский сын!» Напротив того, и Милослава, сестра его, не меньше приводила в удивление смотрящих на нее: высокий и стройный ее стан, украшенный княжескою багряницею; самая прелестнейшая голова, поддерживаемая шеею, подобной в белизне снегу, которую украшали темно-русые волосы, вьющиеся колечками и пущенные на игру ветрам; цвет лица, белейший лилей, оживотворявшийся восхищающим румянцем; ясные и быстрые глаза, блистательнейшие солнечных лучей и украшенные темными тонкими бровями, извившимися полукругом; и снятый с самых приятностей нос, под которым блистали уста, наподобие развивающихся нежнейших роз, и бесчисленные тьмы прелестей, повсюду ее окружавших, не инако ее представляли зрителям, как самою Ладою, богинею любви. Разум ее столько же был прелестен, как и красота ее; словом сказать, Светлосан и Милослава почиталися чудом тогдашнего века.
Счастливый их отец несказанно утешался, видя у себя таковых детей, которым во всем свете не сыскивалося тогда подобных ни в красоте, ниже в разуме. Не оставалось ему иного счастья им пожелать, кроме приличного и приятного союза. И едва только о сем дал он знать, что желает сына своего женить, а дочь выдать замуж, то вдруг из окрестных государств наехала к нему тьма царских и княжеских детей, льстяся каждый получить за себя княжну; напротиву того, для Светлосана навезли столько лицеизображений красавиц разного рода, что наполнили ими все стены кабинетов.
Богослав, пришед от того в недоумение, не знал, что начать в таком обстоятельстве; наконец, велел кликать клич, что тот из женихов получит себе Милославу в жену, кто учинит такое дело, которое всех удивит и коего никто другой превзойти не возможет. Обнародование сие привело всех женихов в движение: каждый начал помышлять из них, чем бы превзойти своего соперника, дабы соделаться счастливым обладателем прелестей Милославиных.
115
Для сего важного случая был назначен день, в который все требователи Милославины долженствовали съехаться на княжеский двор, который был великого пространства и украшен самыми разными истуканами; на оном долженствовали они оказывать свое превосходство над прочими. Накануне того дня провозвестник объявил всему городу, что в будущий день станут препираться Милославины женихи о первенстве и чтоб народ сходился на княжеский двор их смотреть.
По наступлении назначенного дня почти весь город стекся на определенные места к смотрению; вскоре прибыли и женихи Милославины, а за ними и Богослав, сопровождаемый Свет- лосаном, Милославою и многими вельможами своего двора. Когда все сели по местам, тогда паки провозглашатель объявил препирающимся в подтверждение прежнего, что Милославу получит тот, кто окажет себя достойнейшим прочих. Тогда женихи, ободренные снова, составляют круг и совещаются, какое им избрать действие к своему прославлению. Многие были предложения, возражения и споры; напоследок, по господствовавшей тогда повсюду страсти к военным делам, положили препираться оружием и победителю уступить неоцененное обладание прекрасной Милославой.
Итак, разделясь на части, мечут жребий, кому начать славное сие сражение; оный пал на Вельдюзя, Полотского князя, и на Лепозора, Печенежского государя. Тогда все прочие рыцари, раздавшись, оставили пространное место сим противоборцам. Но они, сперва подъехав к крыльцу, с которого смотрел Богослав на их препирание, преклонили пред ним свои копья в знак своего к нему почтения и преданности, а потом отъехали на место сражения. Все зрители устремили на них свои глаза и приготовилися восплескать победителю. Рыцари, разъехавшись и отдав честь друг другу, приготовились защищать свое право на княжну до последней капли крови. Печенег первым начал сражение: взяв от оруженосца своего дротик, пустил им в своего соперника сильным махом. Полот- чанин, приняв его в стальной свой щит безо всякого себе вреда, взял копье и, потрясая им, грозил скорою смертью Аепозору, который, упреждая свое несчастье, напряг лук и испустил из него вдруг три стрелы. Но Вельдюзь, отразя и их своим щитом, поразил печенега тяжелым своим копьем и одним ударом ниспроверг его в ад.
Все зрители заплескали в честь победителю и осыпали его похвалами, но Богослав, увидя льющуюся человеческую кровь, вострепетал и отвратился от сего ужасного позорища. Победитель между тем подъехал к княжескому крыльцу для
116
получения чаемых им похвал, которых он несомненно себе надеялся. Но Богослав, встревоженный сим зрелищем, дал знать рукою народу, чтоб оный умолк. «О храбрости твоей не можно сомневаться,— сказал он потом, обратясь к полот- скому рыцарю,— сей несчастный печенег — ясный тому свидетель; но я не могу терпеть при глазах моих убиения неповинных и благородных сих князей. Совесть меня уже терзает, что я допустил тебя до сражения с сим юным государем и попустил тебе его умертвить. Ужасный Чернобог, конечно, отомстит мне сие погрешение. Скипетр мой до сих пор не обагрялся ничьею кровью, и боги за сие всегда ко мне были щедры. Итак, храбрый князь! Ежели ты хочешь показать себя достойнейшим прочих, так покажи таким делом, которое бы другим не вредно было». По окончании слов своих сделал знак, чтоб и другие рыцари подъехали к нему, которых он увещевал подобным образом и советовал им явить свое достоинство не вредным, а полезным человечеству действием.
Когда князь перестал говорить, тогда гордящийся своею победою Вельдюзь, сняв свой шлем, начал так говорить славенскому владетелю: «Государь! Небезызвестно, я чаю, тебе, что славяне с начала пришествия своего в полуночные страны сыскали себе земли, богатства и славу одним своим оружием и храбростью. Войною укрепили сии свои владения, войною укротили своих врагов и учинили из оных себе подданных. Храбрость их известна не токмо по пространной России, но Греция и Рим трепещут их оружия. Не самая ли сия храбрость укрепила и возвеличила предков твоих державу? Когда б они уничтожили сию толь нужную добродетель, давно бы уже сей преславный город свирепые угры превратили в пустыню. Да и в сем ли железном веке, живя между дикими и хищными народами, думать нам об оставлении оружия? Если ты мне противоположишь, что твое княжение течет без кровопролития, то и на сие нетрудно мне тебе возразить. Держава твоя предками твоими толико укреплена и возвеличена, что трепещет ее весь Север; окрестные народы области твоей все тебе покорны, дальние племена не имеют времени тебя тревожить, ибо ведут они промеж собою кровопролитные брани и притом не избавилися еще от ужаса, который на них навели твои предшественники. Следственно, ни с которой стороны государству твоему не грозят опасности; итак, кровопролитие теперь тебе еще не нужно. Но когда строптивые твои соседи брани свои окончат и в праздности своей усмотрят изобилующее твое всем государство, тебя, престарела и нена- видяща войны, то кто мне поручится, что не дерзнут они
117
помутить тишины твоего владения и не прострут алчных своих рук на твои сокровища? Кто тебя тогда защитит? Подданные ль твои, которые в нынешней своей тишине позабыли, я чаю, и название оружия, употребляемого во брани? Ново- покоренные ль твои области? Но оные, помня прежнюю свою свободу, конечно, не преминут при несчастье твоем свергнуть с себя иго рабства и на тебя ж устремятся, сколько для ото- мщения, столько и для утверждения своей вольности. Теперь остаются к защищению твоему союзные тебе государи. Но ты сам ведаешь, много ли таких людей на свете, которые счастливым противятся, а злополучным помогают! Вступяся за тебя, побоятся они потерять своих венцов или бесполезно отяготить свои народы. И что еще! Обольстяся добычею, не согласятся ль они скорее с твоими неприятелями на совокупное княжества твоего расхищение? Вот, миролюбивый князь, какое мое мнение о нерадении оружия и храбрости, что в супостатах наших может к нам родить презрение и навесть на нас неожидаемые бедства. Итак, пока еще счастье твое тебя не оставило, пока близкая твоя древность тебя не застигла, соблаговоли храбрейшего из нас почтить твоим свойством и именем зятя: сие титло заставит его вечно защищать твои права, какие бы напасти судьба на тебя ни послала. Кто ж из нас благоволения твоего достоин, сие тебе покажет наша храбрость».
Сия речь, которую все слушали с превеликим вниманием, склонила всех на сторону Вельдюзеву: все ему плескали, все его похваляли; и сам Богослав, будучи от всех Милославиных женихов преклоняем, принужден был мнение Полотского князя подтвердить и дозволить поединок.
Тогда паки юные ратоборцы, собравшись, кинули жребий, кому из них противоборствовать храброму Вельдюзю, который ожидал противников своих храбро и готовил им неминуемую смерть. Тарарай, Касожский князь, осужден был жребием потерять в тот день надежду и жизнь, но, подкрепляемый еще упованием, думал одним взглядом устрашить полотча- нина, который, ударом своего копья исторгнув у него жизнь, прекратил его гордость. За ним следовал Трухтрах, князь Козарский, который, будучи жребием принужден к сражению, трепетал и предпочитал охотно бесславный мир славной драке, однако ж не хотел перед глазами всего народа показать себя трусом, чего ради и поехал, приняв бодрый вид, на ужасного своего соперника. Подъехав поближе к Вельдюзю, изъяснился ему трепещущим голосом, что он жизнь свою предпочитает Милославе и уступает ее ему охотно, а в воздаяние за
118
то хотел пощады своей жизни; но чтоб не обесславить своего княжества трусостью, то просил Вельдюзя ударить себя полегоньку тупым концом копья, после чего хотел, признав себя побежденным, отъехать на прежнее свое место и провозгласить его победителем. «Ступай, ступай,— ответствовал ему с насмешкою Вельдюзь,— ты действительно не достоин быть поражен острием оного». И в самое то время ударил его рато- вищем, что в такую трусость вогнало козара, что он упал без памяти с коня и вынесен был без памяти с княжеского двора. Все те, которые могли их слышать, захохотали и проводили с плеском храброго Трухтраха. После него выступил Тарабан, брат его, который, горя негодованием за насмешку его брату и чувствуя в себе более оного сердца, хотел отмстить ужасному Вельдюзю, но, устремяся на него, прекратил свой гнев вместе со своею жизнью.
По таковым ужасным примерам его храбрости, мало осталось ему противников, а которые еще осмелились на него напасть, те заплатили жизнью за свою дерзость. Напоследок, никто не смея больше ему противиться, все согласно уступили ему право требовать руки Милославиной. Сии многие победы снискали Вельдюзю не токмо плескания, но и почтение от всего множества зрителей. Сам князь Богослав, несмотря на соболезнование свое о смерти толиких князей, возымел к нему почтение, удивляяся великой его храбрости. Вельдюзь, усмотря к себе благосклонность от князя и от всего его двора, благодарил всем учтивым и ласковым образом за поздравления, которыми осыпали его со всех сторон. Посем, подступя к Богославу, препоручил себя в его милость, прося припомнить о том обещании, которым он хотел почтить победителя. Богослав, выслушав благосклонно его просьбу, подтвердил ему паки свое соизволение и приказал в то же время провозвестнику провозгласить его своим зятем, а торжествование брака его с княжною Милославою отложил на месяц.
Весь народ, придворные и вельможи похваляли и радовались сему выбору, ибо храбрость у древних славян почиталась высочайшим достоинством. Милослава не менее прочих была довольна женихом своим, что показала она ясно своим удовольствием, слушая весьма благосклонно приветствия, которые делал ей по победе своей Вельдюзь. Приметив оное, Полоцский князь старался еще более его умножить, угождая ей при всяком случае, и наконец беспрестанными своими ласканиями и неотступными просьбами получил от нее откровенное признание, что выходит за него без всякого принуждения.
Напоследок назначенный день к их браку настал. Двор
119
и город в великих были движениях, приуготовлялся к оному; каждый наперерыв старался показать свое великолепие в платье и прочих убранствах; наружность домов украшена была картинами и коврами; улицы усыпаны цветками; но храм Ладин и Полелин, в котором надлежало отправляться браку, был всего великолепнее украшен.
Когда уже все было приуготовлено, тогда князь Богослав, последуемый сыном своим Светлосаном и сонмом вельмож и придворных, препроводил в храм жениха; за ними вскоре приехала и невеста в препровождении многих знатных девиц и госпож. Народ бежал со всех сторон, чтоб насладиться зрением новобрачных; улицы и кровли наполнены были всякого возраста людьми; все возносили желания в пользу сочетающихся, и весь воздух наполнен был обетами и мольбами.
По таковым счастливым расположениям ничего не можно было ожидать, кроме веселья; уже первые обряды брака были совершены; сочетающиеся связаны были брачным поясом, и залог их верности положен на жертвенник. Первосвященник, прочтя приличные молитвы, изрек на них свое благословение, прося Ладу и Полеля ниспослать им мирное и благословенное супружество, после чего готовился приступить к жертвоприношению. Окропя жертву, состоявшую изо ста волов, чистительною водою, ударил первого представленного ему быка священным топором; бык взревел пре ужасным голосом и, ударясь о жертвенник, издох. В тот самый миг Полелин истукан поколебался, возгремел престрашный гром, молния возблистала со всех сторон, небо покрылося претемными облаками, а волы все пали мертвы. В то же мгновение Полелин кумир произнес сии ужасные слова:
Ты к браку приступить, Вельдюзь, дерзнул свирепством;
В бедах тебе с княжной потоль быть рок судил,
Поколь ты не спасешь гонимых стольких бедством,
Колико ты князей невинных умертвил.
Сии престрашные слова поразили всех ужасом; весь храм наполнился воплем и стенаниями. Все пали на колени и гото- вилися умилостивлять разгневанное божество плачем и воздыханиями, как вдруг нисшедший густой облак, с громом и молниями, похитил Милославу; и в то же время пораженный первосвященником вол превратился в ужасную химеру, подхватил Вельдюзя и унес у всех из глаз. После того вострепетала вся земля: гром, молния, вихрь, град и дождь, совоку- пясь, такое движение произвели в воздухе, что ни видеть, ни слышать ничего невозможно было. Богослав и многие из народа упали без чувства; другие бежали, не зная сами куда;
120
иные, упав на колени для принесения молитв, не могли ни слова выговорить, ниже пошевелиться. Всех объял ужас и трепет, и один только Светлосан стоял неколебимо, принося молитвы Перуну, Чернобогу и прочим богам.
Напоследок, по нескольких минутах, землетрясение окончилось, и небо утихло. Тогда мало-помалу начали все приходить в чувство. Несчастный Богослав, пришед в себя и вспомня, что лишился дочери и зятя, залился слезами и, испуская стенания, приносил жалобы богам и человекам. Светлосан, жрецы и вельможи старалися всячески его утешить, представляя ему, что божественный глас не совсем их лишал надежды и что со временем можно надеяться увидеть погибших паки. К тому же Светлосан, утешая его, обещевал сам ехать повсюду для сыскания их, но опечаленный Богослав лишением дочери отверг его предложение и не хотел ни для чего согласиться, чтоб потерять в нем последнюю свою надежду и утешение, отпустя его в неизвестный путь.
Юный князь, любя и почитая несказанно своего родителя, согласился охотно на его желание: оставшися при нем, пребывал с ним непрестанно и утешал его своим собеседованием. В сем упражнении провел он целый год, посещая между тем храмы и принося жертвы богам, раздавая милостыни и искупая пленных и заключенных в темницы, тщася тем преклонить богов на милость и возвратить помощью их Милославу и Вельдюзя. Чаще всего посещал он капище Чернобогово и многочисленными жертвами и подаяниями старался умилостивить сие божество, ибо сей бог почитался от древних мстителем злодеяний и властителем над беззаконными и бедствующими людьми.
Некогда жертвуя сему богу Светлосан и проливая пред ним теплейшие молитвы, почувствовал в себе пресильное волнение крови и дрожание жил: в то самое время ощутил он, что бодрость и крепость его сил умножилися в нем. В восторге своем простерся он пред кумиром, принося ему благодарность и обращая к нему взоры, увидел, что истукан окружен был блистательным сиянием; угрюмый его вид пременен был в приятный и ласковый; в самое то время он поколебался и произнес следующие слова:
Моления твои прияты небесами,
И грех ваш заглажден моленьем и слезами;
Но в праздности ли ждут лаврового венца?
У смерти в челюстях ищи бедам конца.
Светлосан паки пал пред кумиром, принося благодарение за подание ему божественного сего совета, но, не возмогши
121
понять его совершенно, просил Чернобогова первосвященника истолковать себе сие проречение. Нутрозор, рассмотри внутренности принесенных жертв, объявил, что божество советует ему самому искать сестру и зятя, которых он непременно обретет по претерпении многих трудностей. Младой князь повиновался его объявлению, обещав ехать. После чего, одаря жреца и учиня обеты Чернобогу и прочим божествам, отбыл к себе из храма в княжеский свой дом.
Прибыв туда и призвав к себе своего любимца, который имел при нем чин оруженосца, объявил ему слова Чернобоговы и жреца его; Бориполк, будучи усерден к своему государю и опасался повергнуть в печаль Богослава, советовал ему не скоро полагаться на толкование Нутрозорово, но ожидать вернейшего изъяснения от времени или от первосвященников прочих богов, славнейших в прорицаниях. Притом представлял ему, что нечаянным таким отъездом причинит он великое сокрушение своему родителю. Сими и подобными представлениями склонил он Светлосана отложить свое путешествие до времени.
Впрочем, не совсем советы его истребили из мыслей молодого князя божеское изречение: до самого вечера твердилось оно в уме его, и один Кикимора, божество сна и ночи, пресек его о сем размышление. Но едва сомкнул он свои глаза, как смущенному его воображению представилось ужасное сновидение: явилася ему престрашная гора, на которой вместо деревьев стояли копья и мечи вверх острием. Промежду ими пресмыкалося бесчисленное множество всякого рода змиев, которые испускали ужасный свист и рев. Над сею горою летела блестящая колесница, влекомая зияющими пламенем аспидами; в ней сидела несчастная Милослава, испускающая прежалостные вопли. Гнусный и престрашный Болот держал ее в своих объятиях и угрожал ей скинуть ее на землю. Напро- тиву их летел на крылатом коне Вельдюзь и стремился поразить сего чудовища копьем; но в самое то время исполин зинул на него пламенем — конь от того исчез, а Вельдюзь полетел стремглав на утыканную копьями и мечами гору.
Сие ужасное позорище столько испужало и встревожило Светлосана, что вдруг отогнало от него сон и принудило его сильно вскричать. Бориполк, который спал в другой от него комнате, пробудясь от сего крика, пришел к нему уведать того причину. Испужанный князь рассказал ему свое сновидение трепещущим голосом и, воздохнув, продолжал: «Что мне сим сновидением возвещают боги? Неужель объявляют они мне кончину сестры моей и зятя? Праведные
122
боги! Ежели сие истинно, так к чему вы нам льстили, что со временем мы их еще увидим? О несчастливый родитель мой! Каким ударом поразит тебя сие сновидение! О боги! Он умрет...» — «Не сокрушайся, государь,— перехватил речь его Бориполк,— еще сие не подлинно; может быть, боги совсем другое сновидением сим тебе являют. Но чтоб сомнение тебя о сем не терзало, я тебе сыщу средство от него избавиться. Недалеко живет отсюда пустынник, который почитается ото всех великим прорицателем и искуснейшим толкователем снов. К нему стекается со всех сторон народ для испрошения в недоумительных делах совета и объяснения, и приносят ему в дар стрелы, без чего, сказывают, не исполняет он ничьего прошения. Итак, государь, ежели угодно тебе испытать свою и сродников твоих судьбу, поедем к нему; я его жилище знаю; а чтоб более ему угодить, постарайся сыскать для него стрелу из металла, ибо он тем ни в чем не отказывает, которые к нему такие стрелы приносят».— «Я на все готов согласиться,— ответствовал князь,— только чтоб узнать судьбу бедной моей сестры и зятя; что ж касается до стрелы, я ему дам золотую, которую подарил мне древлянский князь, имевший нужду в помощи моего родителя».
По окончании слов своих, нимало не медля, приказал оседлать коней и, принеся молитвы богам и забрав нужное для пути, пустился в оный с одним Бориполком. Путешествие их продолжалось до самого восхождения багряной Зимцерлы; и когда уже Световид испустил первые свои лучи на землю, тогда они прибыли к жилищу пустынника, которое находилось посередине густого леса.
Светлосан и Бориполк, сошед с своих коней, привязали их к дереву и пошли в пещеру, в которой жил прорицатель. Они его застали спяща; вид его представлял самого древнейшего старика, коего седая борода простиралася далее пояса; лицо его суше было самой мумии; он опутан был весь цепями, которых один конец был прикован к стене; перед постелею его стоял остов, который имел вознесенную руку с кинжалом, а в другой держал черную мраморную дощечку, на которой были изображены блистающими буквами неизвестные письмена. Позорище сие привело Светлосана в превеликое удивление; он спрашивал у своего спутника, что бы сие все значило, но тот и сам не мог ему на то никакого учинить изъяснения.
От разговоров их пустынник пробудился; тогда Светлосан, подступя к нему, извинялся учтивым образом, что нарушил его покой, и после, рассказав причины своего приезда, вынул из колчана золотую стрелу, которую поднося ему, просил его
123
истолковать себе свой сон.
Лишь только пустынник увидел стрелу, как, схватя ее поспешно, вскричал:
«Ах, государь мой, ты мне возвратил мою жизнь!»
И в то ж время ударил стрелою в дощечку, держи- мую остовом, который в тот же миг исчез. После чего цепи, которыми был отягчен пустынник, тютчас с него спали, длинная его борода пропала, ряса его превратилась в лазоревое одеяние, а он сам в молодого прекрасного человека.
Пока еще Светлосан
с оруженосцем своим стоял от удивительного сего приключения в недоумении, в то время превратившийся пустынник, махнув стрелою, проговорил несколько странных слов, за которыми последовал преужасный шум и стук молотов, по окончании коих пещера превратилась в великолепную колес¬
ницу, запряженную шестью единорогами. Пустынник, обратясь к Славенскому князю и его наперснику: «Не дивитесь,— говорил им,— сему чудному происшествию; когда вы узнаете, кто я, то не станете более ничему удивляться. Услуга,— продолжал он,— оказанная мне вами, обязывает меня возблагодарить вам достойным образом за оную, чего ради и везу вас теперь в прежнее мое жилище».
Между тем колесница столь быстро везена была, что чрез несколько часов очутились они в Индии, посередине великолепного замка, коего все здание было сооружено из белого мрамора, а внешние украшения оного состояли из чистого золота. Пустынник, вышед из колесницы, просил их следовать за собою. Лишь только они взошли на великолепное крыльцо оного здания, как загремела вдруг преогромная музыка, и превеликая толпа молодых людей обоего пола вышла к ним навстречу. Все сии люди пали пред пустынником на колени и бросились потом целовать его руки и платье, а он им ответствовал на то ласковым видом и поклонами. После чего с беспрестанными и радостными восклицаниями препроводили они его в залу, в которой находился престол из розового яхонта. Пустынник, восшед на оный, просил
124
Светлосана сесть по правую, а Бориполка по левую себя сторону; потом, обратясь к предстоящим своим подданным: «Вот кем,— говорил им, указывая на князя и оруженосца его,— возвращен я вам, любезные мои друзья! Их благодеяние возвратило мне свободу и прежнее мое могущество и власть, которые похитил было у меня лютый Карачун, сей гнусный карло, который все свое счастье и силу получил от моей щедрости. Но дерзость его без наказания не останется: все мои силы употреблю я на его погубление, и никакая власть не удержит меня быть ему вечным неприятелем. Но прежде всего,— продолжал он, оборотясь к Светлосану,— обязан я тебе, великодушный мой избавитель, благодарить так, как требует великое твое одолжение».
После чего, приказав подданным своим торжествовать день своего избавления, просил своих гостей следовать за собою во внутренние покои дворца. Прошед несколько комнат, которые всем тем были украшены, что только природа и искусство могут произвести наилучшего, вошли они наконец в удаленный чертог, который примыкал к саду. Стены сего покоя украшены были янтарными иероглифами; посередине оного стоял круглый стол, коего доска вылита была из смешения всех металлов и поддерживаемая гениями из эбенинового дерева; на оном стояла сфера, земныи круг, зрительные трубы, несколько книг и золотая скрына, украшенная дорогими каменьями. Подле стола стояли кресла из слоновой кости, а подле стен софы и столики, на которых лежали блистательные орудия, коих употребление одним волхвам известно. «Это моя тайная комната,— сказал владетель замка, обратясь к гостям,— где я прежде завсегда упражнялся и откуда могущество мое досязало во все концы вселенной, пока неблагодарный ефиоп не лишил меня сей драгоценной стрелы, в которой все мое счастье заключается и которую щедрость твоя мне возвратила, прехрабрый Светлосан, а с нею и все мое прежнее могущество. Я тебе расскажу, любезный мой избавитель, сие приключение, которое столько тебя удивляет; для сего-то и привел я вас обоих в сие место, чтоб никто не нарушил нашей беседы. Ибо никакая сила не может проникнуть сего чертога и узнать, что здесь делается; сии неизвестные тебе письмена препинают всякому сюда вход, какую бы кто силу ни имел, и защищение всего моего замка от сего одного покоя зависит». Потом, седши сам в кресла, а их попрося сесть на софы, начал им рассказывать свои приключения следующим порядком.
125
История Видостанова
Я называюсь Видостан; отец мой был царь некоторой части Индии; царствование его текло весьма спокойно, и все его увеселения составляли книги, которых он собрал превеликое множество, да еще я, ибо он любил меня тем наипаче, что не имел других детей, кроме меня. Охота моего родителя к чтению как будто бы по наследству вселилась и в меня, но с большим его пристрастием. Некогда, будучи в нашем книгохранилище и пересматривая книги, нашел я такую, коей письмена были для меня незнакомы, хотя я и много знал языков. Любопытство мое, будучи прельщено сею новизною, понудило меня искать в других книгах сей изъяснения. Я начал снова перебирать все книги и по счастью моему нашел скоро другую в подобном ей переплете.
Развернув ее, увидел я, что это словарь ассирийского языка, которого я не знал. Буквы его сходствовали во всем с теми, коих я в объявленной книге не разумел. Сей случай заставил меня искать такого человека, который бы мог меня научить сему наречию, что мне в скором времени и удалось.
При дворе отца моего находился один халдеянин, который совершенно разумел этот язык; он охотно соглашался меня ему учить, но объявил мне притом, что сей язык весьма труден и скучен для учения. Сие несчастное объявление, хотя от желания моего меня и не отвратило, но для охотнейшего в нем упражнения подало мне мысль пригласить к тому сего мерзкого карла, которого щедрость моя извлекла из бедности и из самого низкого состояния в великолепнейшее, ибо он был сын конюха моего двора; он мне понравился по причине малого своего роста и черного цвета, ибо он был родом ефиоп. Сей мурянин, став осыпан моими благодеяниями, заплатил мне наместо благодарности злом. Но я, любя его чрезвычайно, не примечал злобных его склонностей и старался его делать соратником во всех моих упражнениях; и так начал с ним учиться вместе и ассирийскому языку. Я учился ему не более года и завсегда перестигал Карачуна, который, от лености ль то или имея тупее моего понятие, весьма учился медленно.
Первые плоды моего учения употребил я на прочтение объявленной мною книги; и хотя по причине малого моего в нем упражнения не мог я разуметь в ней всех слов, но недостаток сей награждал я помощью найденного мною словаря. Первые мои взгляды упали на приложенный к сей книге лист, который различествовал от прочих золотым начертанием букв; в оном предлагал первый книги сей хозяин, который,
126
как видно по его изъяснениям, был весьма добродетельный человек, что книгу сию и с нею объявленный мною словарь нашел он в земле, копая колодезь, и, усмотря в ней великую важность, скрыл ее и пользовался ею при нужных только случаях. Напоследок, усмотря приближение своей кончины, не рассудил за благо оставить ее своим детям, в которых видел он более пороков, нежели добродетели, опасаяся, дабы они не употребили ее во зло, ибо она заключает в себе науку кабалистику, которая владетелю ее подает способы делать все то, что ему ни вздумается. Сия-то причина и побудила было его сожечь ее, но, усмотря, что огонь ее не вредил, бросил он ее в свинцовом ковчеге в море; но когда и вода отказалася ее потопить, то он определил ее, и с нею вместе словарь, закопать в пустом месте в землю, присовокупя к ней свое завещание тому, кому по случаю попадется она в руки, чтоб он не употреблял ее во зло другим, а в противном случае угрожал наказанием, которого просил ему от богов.
Сие объявление,— продолжал Видостан,— заставило меня с жадностью и великим вниманием прочесть сию книгу. Я нашел в ней наставления делать всякие невозможности, какие только можно вздумать, и покорять природу своим хотениям. Узнав о сем, захотелось мне учинить некоторые малые опыты; видя же, что все стихии воле моей покоряются, уверился я совершенно в стариковом объявлении. Сие понудило меня скрывать ее ото всех; побуждение такое весьма спасительно для меня было, но невоздержность моя и несозрелый разум в тайне сей мне изменили.
Некогда вздумалось мне сделать из куска мрамора обезьяну, которую, оживотворя, заставил я прыгать и забавлять себя природными сим животным резвостями. Шум, причиненный ею, побудил войти ко мне Карачуна, который случился в другой от меня комнате. Прыгание каменной обезьяны привело его в такое удивление, что он остолбенел и спрашивал меня с трепетом о причине сего чуда. Самолюбию моему приятно было видеть его в таком удивлении, к чему присовокупившееся тщеславие заставило меня сказать ему, что я ее творец. Сие объявление привело его в пущее недоумение; он меня начал усильным образом просить, чтоб я ему открыл сию тайну. А я, чтоб больше еще его удивить, приказал ей перед глазами его превратиться в золотого попугая. Тут уже удивление его пременилося в страх: закричал он благим матом и побежал от меня вон, но я, его удержав, приказал тайну сию скрывать от всех.
Между тем Карачун, лишаясь мало-помалу страха, на-
127
поднялся вместо того любопытством; желая ж от меня уведать о сем таинстве, начал умножать ко мне свои ласкательства, кои полагал я истинными знаками его ко мне любви. Вскоре лукавствами своими достиг он до своего желания: объявил я ему мою тайну, да столько еще был слаб, по любви моей к нему, что дозволил ему прочесть несколько статей из той книги, которую надлежало было мне всеми силами от него скрывать. Усмотря важность ее, Карачун предприял пользоваться ее наставлениями, но, дабы не показать мне своего намерения, притворился, что будто он не столько еще ассирийский язык узнал, чтоб мог разуметь совершенно смысл прочитанного им. Чего ради просил меня дозволить ему читать ее со словарем и делать из нее для себя переводы, дабы лучше мог успеть в оном языке. Сия его просьба вселила было сперва в меня к нему подозрение, но лукавство его, совокупясь с моею щедростью, преклонили меня на его желание: я ему дозволил делать на себя оружие, то есть переводить волшебную мою книгу, помощью коей приключил он мне потом наилютейшие бедствия. Он бы воспользовался ею и без моего позволения, если б не заключала она заклятия на похитителей своих, что кражею своею лишат они ее всей силы.
Получивши ж дозволение переводить ее, начал он выписывать из нее все то, что могло удовольствовать корыстолюбие его и злость, ибо он чрезвычайно был скуп и зол, хотя казался чивым и кротким, и уже списал он ее более половины, как пришло мне на мысль, что он знание сие может употребить не токмо ко вреду других, но и к моему собственному, ибо я проведал, что он многие делал пакости тем, которые имели несчастье хотя мало ему досадить. Сие побудило меня книгу мою запереть, а ему выговорить суровым образом, что он доверенность моей тайны употребляет во зло. Карачун старался передо мною оправдаться и лукавством своим дошел до того, что уверил меня в мнимой своей невинности. Впрочем, книги моей не дал уже я ему более списывать, опасаясь от того худых последствий. Карачуну весьма сие досадно было, однако ж он сокрыл от меня свое огорчение. Притворство его долго бы, может статься, продолжилось, если б не случилось вскоре после того следующее обстоятельство.
Отец сего бездельника впал в некоторое важное преступление, за которое родитель мой приказал его наказать. Сколько Карачун ни старался за своего отца, однако ж не мог отвратить от него наказания, хотя оно по просьбе его и уменьшено было. Сие столько огорчило карла, что он отважился мстить моему
128
родителю и умертвил его наилютейшим ядом. Врачи, бывшие при его кончине, объявили мне, что он отравлен. Я не знал, на кого подумать, ведая то, что все родителя моего любили, ибо он ко всем был милостив и к одним только законопреступникам являл гнев, наказывая их иногда строго. Итак, в недоумении моем прибег я к помощи моей книги, которая подтвердила мне, что родитель мой скончался от яда, но что ядотворца не может она объявить, ибо он наложил на нее молчание своим волшебством. Сие объявление подало мне сомнение на Карачуна; я приказал его тотчас к себе позвать, в намерении извлечь от него признание в том муками. Однако гнев мой уже был бесплоден, ибо не могли его нигде найти. Побег его подтвердил мое подозрение и притом заставил меня опасаться, чтобы злость его не простерлась и на меня. Тогда-то раскаивался я, но уже поздно, что подал ему на себя оружие, открыв ему мою тайну. А дабы не подвергнуть себя нечаянному от него нападению, принял я прибежище в драгоценной моей книге, которая научила меня сделать сию бесценную стрелу, которой никакое волшебство противиться не может и коя владетеля своего защищает от нападения духов и человеков, а притом не имеет она никакой силы в других руках и не можно ею овладеть без моего согласия.
Таким способом сделав себя безопасным от злоумышлений Карачуновых, предприял я и книгу свою такою же оградить безопасностью, дабы опять не попалась она кому и не произвела нового мне супостата. Сия-то самая причина побудила меня построить этот замок и в нем сей кабинет, который обороняет весь сей дом и в нем живущих, как я уже вам сказывал. Вскоре потом преселился я сюда и перенес сию драгоценную книгу, которая теперь находится в сей скрыне. Переселил я также сюда часть моих придворных, которых верность испытал я наперед таким образом: приказал им объявить, что пресе- ляюсь я для житья в пустыню и что желающие следовать за мною не могут ожидать ни чинов, ни награждений, кроме спокойной жизни, а которые не последуют мне и останутся в городе, тем определяю я вечное жалованье, вдвое больше получаемого ими, и повышаю каждого чином, в чем уверяю их моим словом. Сия хитрость, по желанию моему, имела свое действие: из десяти тысяч придворных, которые при дворе моем находились, согласилось только сто человек за мною следовать, которых вы давеча и видели. Сии честные люди верностью ко мне своею ничего не потеряли, ибо довольствуются здесь такою пищею и платьем, каких они сами пожелают, а в увеселениях также не имеют недостатка и почитают
5-1352 129
себя блаженнее сто крат богачей, живущих в мире. Напротив того, беглецы мои, хотя и получили по обещанию моему все, но недолго оным пользовались, ибо лютый Карачун, лишась способа мне вредить, но желая чем-нибудь мне отомстить, погубил их всех с прочими моими подданными, превратя их город в ужасную гору, на коей вместо деревьев растут копья и мечи, а обитают самые наисвирепейшие змеи. Я сколько ни старался привесть в прежнее состояние сих бедных людей, но только все мои старания были бесполезны.
«Ах, государь мой!— вскричал в сем месте Светлосан.— Позволь мне прервать твою речь: никак, эту самую гору и видел я во сне, о коей объявлял я тебе в пустыне, и несчастного моего зятя...» — «История его мне уже известна,— перехватил речь его Видостан,— и ты об ней сей же час услышишь, не мешай только мне рассказывать. Итак, сей свирепый урод, сей лютый Карачун, недоволен будучи мщением над бедными моими подданными, предприял стараться всеми силами и о моей погибели. Но видя, что я от всех сторон безопасен от его ухищрений, умыслил достичь до того коварством, чего не мог совершить открытым образом.
Сделал он силою своего волшебства привидение, подобя- щееся ему во всем, которому приказал он пойти в мой замок и раздражить меня до того, чтоб я его предал смерти. Что, как он мыслил, так и совершилось: привидение поражено было мною саблею и по поражении своем сохранило вид разрубленного Карачуна, коего мнимый труп приказал я сожечь, и сочел тогда себя избавленным от всех гонений его. В таковом мнении пробыл я до тех пор, пока несчастье мое не уверило меня, что он еще жив.
Между тем, по прошествии двух месяцев после сожжения мнимого Карачунова тела случилось мне быть на охоте; пущенные гончие собаки в лес для поднятия из нор пужливых зверей подняли в малом расстоянии от меня большой лай, что, побудив меня и охотников моих думать, что они нашли зверя, понудило нас к ним скакать. Проехав несколько сажен, увидели мы на дереве красного цвета мартышку, на которую смотря, лаяли мои собаки. Таковой цвет на обезьяне показался мне чудным, а наипаче умножилось мое удивление, когда сей зверек начал кидать на меня печальные взоры и телодвижениями своими старался мне показать, что он требует моего покровительства. Будучи от природы жалостлив, согласился я охотно помочь обезьяне, вследствие чего приказал я собак отогнать, а ее снять с дерева. Когда ж ее сняли и принесли ко мне, то начала она взглядами и движениями своими изъяс-
130
пять мне свою радость и благодарение, что меня столько тронуло, что определил я иметь ее первым моим увеселением. Получа такую хорошую добычу, не хотел я продолжать более звериной ловли и поехал в свой замок.
Приехав в оный, первое мое старание было велеть ее покормить. Сия милость удвоила веселье ее и благодарность, которые старалася она мне показать знаками; при всем том казались мне оные принужденными, и задумчивость ее, которая за ними последовала, дала мне приметить ее грусть. Я старался ее утешить, но она, прижав лапы к своему сердцу, воздыхала и, показывая на моих придворных, трепала себя по груди. Сии знаки заставили меня рассуждать, что бы такое хотела она мне ими изъяснить, и наконец, по многих размышлениях, пришло мне в голову испытать помощью моей книги, не человек ли какой превращен в нее. Сия мысль столь утвердилась в моем воображении, что я тот же час предприял ей сделать опыт. Чего ради, приведя ее в сей кабинет, взял я мою книгу и, сыскав в ней ту статью, которая поучает, какими должно словами разрушать очарование, прочел их над ее головою. Лишь только я окончил чтение, как обезьяна исчезла, а вместо ее предстал передо мною человек в подобном вашему одеянии; он бросился к моим ногам, благодаря меня наичувствительнейшими словами за подание ему прежнего вида. Сие превращение весьма меня удивило и побудило любопытствовать, кто его привел в такое уничижительное состояние. Он охотно согласился рассказать мне свою повесть и объявил, что он Вельдюзь, Полоцкий князь. «Как, государь мой!— вскричал с восхищением Светло- сан, прервав его речь.— Так это был мой зять?» — «Он, точно,— ответствовал Видостан,— и вот что, по унесению его химерою, с ним случилось.
Приключения Вельдюзевы
Сие крылатое чудовище,— продолжал Видостан,— подхва- тя его, поднялося столь высоко, что он потерял из виду землю, и летело столь быстро, что скорое стремление воздуха и притом ужас захватили у него дыхание и лишили чувств. Напоследок, когда он опамятовался, то увидел себя на пространной каменистой степи, коей конца не мог он усмотреть. Сие зрелище в таковой привело его страх, что он опять упал в обморок. Наконец, пришед паки в чувство, стал он рассуждать, что ему зачать в сей крайности; сие размышление завело
5*
131
его в глубокую задумчивость, из которой извлекло его стенание. Он оглянулся туда, откуда оное происходило, но только не мог ничего усмотреть, что страх его еще более умножило. Между тем стенание продолжалося, к коему мало-помалу Вельдюзь привыкая, осмелился напоследок уведать его причину.
Чего ради, следуя на сей жалобный голос, пришел он к зеленому камню, на котором сидела преужасной величины ядовитая жаба. Камень, который она покрывала, трепетал под нею и, испуская стон, произносил иногда жалобы человеческим голосом. Сие чудо опять привело в ужас Полоцкого князя, однако ж любопытство его одержало над оным верх. Отважился он изведать сию тайну, но не знал, каким образом то учинить; сомневался он спрашивать о том у камня, думая, что он ему ответствовать не может, хотя и произносил некоторые слова на персидском языке, но другой дороги к узнанию сего чуда ему не оставалось. Персидский язык он разумел, и так не трудно ему было на оном изъясниться, чего ради, приступя к нему, спросил у него, что он такое и о чем приносит жалобы. «Я был подобный тебе человек,— ответствовал ему камень,— и жалуюсь на несчастное мое состояние, в которое привел меня лютый волшебник со всеми моими подданными. Ежели сердце твое,— присовокупил он,— удобно к жалости, если человеколюбие природно тебе, незнакомец, так избавь несчастного владетеля от сего ужасного бремени, которое его терзает и очарование его удерживает».— «Как же я могу это сделать?» —спросил его Вельдюзь, коего робость при каждом камневе слове усугублялась. «Это нимало не мудрено,— ответствовал ему камень,— вооружись только бесстрашием и сбрось с меня ужасную сию жабу».
Просьба сия весьма поколебала смелость Вельдюзеву: боялся он отважиться на толь опасное предприятие, которое самому ему угрожало смертью. Он бы скорее покусился на оное, ежели б имел при себе оружие, но похищение его случилося в такое время, когда он к браку, а не к сражению готовился; следственно, и вооружаться не имел причины. Долго сожаление его боролось с робостью; выискивал он разные способы погубить лягушку; иногда хватался за камни, которыми усыпана была степь, но и те отказывали ему в помощи, ибо не мог он никак отделить их от земли. Между тем камень не переставал его просить об избавлении своем словами и стенанием, что в Вельдюзе умножало сожаление и терзание совести, которая укоряла его медлением во вспомоществовании несчастному. Приходило ему на мысль, что
132
бедная его Милослава и он сам могут подвергнуться подобному же злоключению; вообразилось ему и то, что' хотя он и не подаст сему несчастному помощи, однако ж не избудет смерти, которую бесплодная сия пустыня ему приуготовляет; припомнилось ему и пророчество Полелино, которое по тех пор не обещало ему с невестою его благополучия, пока не спасет он столько же несчастных князей от смерти, скольких лишил жизни своим свирепством. Сии размышления начали напоследок укреплять его смелость и ласкать надеждою, что он поступком сим может несколько умилостивить разгневанных на него богов.
Утвердясь в сих мыслях и призвав на помощь Чернобога, подошел он смело к жабе, дабы сорвать ее с камня. Лягушка, усмотрев его намерение, начала ужасным образом дуться и, бросая на него пламенные свои взгляды, устрашала его избле- ванием на него яда, которым она вся была наполнена. Сие несколько было его поостановило, но белый его дух, приставленный к нему на добрые дела, умножая в нем сожаление, возбуждал его к бесстрашному исполнению сего предприятия. Воспаленный поощрением его, Вельдюзь бросился без страха на жабу и, схватя ее, начал тащить с камня, за который она весьма крепко держалась. Сколько употреблял полочанин силы на сорвание ее, столько она его грызла и зияла на него пламенем, дабы его отогнать. Однако же Вельдюзь, сколько ни был ею терзаем, не оставлял ее и наконец, ополчася всеми силами, сорвал ее с камня. Тогда лягушка, превратясь в превеликого слона, вскричала к нему преужасным голосом: «Ты победил, несчастный, и разрушил очарование сего персиянина и его подданных, но за то сам от повелителя моего претерпишь месть, лютейшую сто крат его наказания». Окончив сии слова, слон схватил его своим хоботом и помчался с ним весьма быстро.
Великодушный Вельдюзь хотя и обманулся в своем мнении, что, спасая другого, уменьшит свое несчастье, однако ж не каялся, что избавил государя с целым его владением от вечного стона, и соглашался охотно потерять свою жизнь за спасение многих несчастных. Едва сие он подумал, как услышал следующие слова, нисшедшие от пламенного облака: «Злоба привлекает наказание, а добрые дела награждение» — и в самое то время слон исчез, а он очутился в прекрасной долине, которая усыпана была благовонными цветами и окружена плодоносными деревьями. При виде сего приятного позорища страх его исчез и наступила радость; пал он на колени и приносил благодарность свою всем богам, а наиболее
133
тому, который его толь чудесным образом исторгнул из челюстей смерти.
По принесении своей молитвы, сел он под дерево для отдохновения и начал наслаждаться оного плодами; вскоре после того застиг его сон, ибо солнце склонилося тогда уже к морю. Отдохновение его продолжалось спокойно до самой зари, и уже Фив начал показывать блистательные свои лучи, как он почувствовал, что нечто за пазухою у него шевелится; проснувшись от того, увидел он, что это кролик, который искал у него спасения от волка, гнавшегося за ним и бывшего от них уже недалеко. Храбрый Вельдюзь, почувствовав к сему малому зверьку сожаление, встал тотчас и вознамерился его защищать, но, не имея оружия, принужден был схватить камень, который, по счастью, ему попался. Оным поразил он столь сильно хищного зверя, что растянулся тот мертв перед его ногами. В то самое время избавленный кролик превратился в прекрасную девицу, имеющую зеленые волосы, а платье лазоревого цвета. «Я чрезвычайно много тобою одолжена, великодушный иностранец,— сказала она Полоцкому князю,— и потщусь за услугу твою тебе заплатить, представя тебя моей тетке, которая недалеко отсюда живет; она волшебница и может услужить тебе при нужном случае».— «Я уже довольно заплачен, сударыня,— ответствовал ей удивленный превращением ее Вельдюзь,— услужив такой прекрасной особе, какова ты, и почту себе за большое одолжение ежели ты удостоишь мне сказать, кому я имел счастье помочь, смертной или богине, ибо по виду твоему нельзя тебя инако сочесть, как бессмертною».
«Ты не совсем ошибся,— отвечала она,— я русалка недалеко текущего отсюда источника, а этот волк, от которого ты меня избавил, был сатир здешних лесов. Ты сам ведаешь,— продолжала она,— сколь сии животные влюбчивы. Этот урод беспокоил не токмо одну меня, но и всех моих подруг своею любовью, однако ж ни одной из нас не мог прельстить гнусною своею харею; все его презирали и ругалися козлиными его прелестями. Это столько его рассердило, что он определил достать то силою, чего не мог получить по склонности. Я была из всех та несчастная, над которою вздумал он оказать свое свирепство. Завсегда искал он случая найти меня одну, что ему и удалось было сего дня, но храбрая твоя рука спасла меня от его наглости». По сих словах нимфа начала было снова благодарить Вельдюзя, но он просил ее досказать ее приключение, на что она в угодность его и согласилась.
«Сего дня проснувшись, я,— продолжала нимфа,— против
134
обыкновенного очень рано, вздумала прогуляться, пользуясь утренним воздухом, как сей мерзкий сатир, который беспрестанно меня караулил, дав мне удалиться от моего источника, напал на меня нечаянно. Я, дерзость его заплатя наперед пощечиною, предприяла от него спасаться бегством; а чтоб лучше от него скрыться, приняла я на себя вид кролика и бросилася та кустарник. Но леший, приметя мою хитрость и превратяся сам в волка, погнался за мною и, конечно б, меня поймал, ежели б помощь твоя не предускорила его дерзости».
«Я очень рад, сударыня,— сказал ей Вельдюзь по окончании ее повести,— нашед случай тебе услужить, только дивлюсь, какая сила помогла мне лишить жизни сего полубога».— «Я и сама этому дивилась,— присовокупила нимфа,— да и теперь сего не постигаю». Потом, подумав несколько, спросила у Вельдюзя, не имеет ли он при себе какой вещи, которая силу его умножает. «Нет, никакой»,— ответствовал полочанин. «Постой!— вскричала она, увидя на руке его перстень.— Покажи мне свою руку. Вот он-то тебе помог,— продолжала она, указывая на перстень.— Где ты его достал?» — «От матери моей»,— ответствовал князь. «Он мой прежде был»,— сказала нимфа, осматривая его прилежно. «Я не скажу тебе,— примолвила она, закрасневшись,— откуда я его получила, а скажу только то, что, играя в нашем источнике с моими подругами, уронила я его с руки. В самое то время пришли к нам на берег промышленники искать жемчужных раковин, кои в источнике нашем родятся; они, видно, нашед мой перстень, продали, который, переходя из рук в руки, достался напоследок твоей матушке. Я бы от тебя стала его требовать, ежели б ты не услужил мне столь много, ибо перстень сей, кроме того, что подает чрезвычайную силу тем, которые им владеют, имеет еще и другое дарование. Обороти его к ладони своей камнем»,— продолжала она. Вельдюзь ей повиновался и в самое то время увидел перед собою крылатого коня, который его спрашивал, куда прикажет он ему себя везти. «Никуда теперь»,— ответствовала ему нимфа, прося притом Полоцкого князя, чтоб он опять поворотил камнем кверху, что когда было учинено, то конь паки стал невидим.
«На этой лошадке довольно я поездила,— сказала нимфа удивленному Вельдюзю, улыбаясь,— а теперь ты на ней можешь разъезжать, сколько изволишь». Полочанин возблагодарил ее за толь важное для него уведомление, на что нимфа отозвалась, что мало бы она ему возблагодарила, если б одним только сим объявлением ограничила свою благодар¬
135
ность. «Я хочу тебя познакомить с моею теткою,— присовокупила она.— Поезжай ты теперь к ней на своем крылатом коне, ибо он всюду сам дорогу знает, лишь только назначь ему, куда ехать. Я тебя стану у нее дожидаться, ибо я прежде тебя к ней поспею». Проговоря сие, наяда исчезла, а Вельдюзь, удивлялся сему приключению, остался рассуждать, ехать ли ему к волшебнице, которая была ему совсем незнакома. Наконец, подумав, что нимфа не преминет его ей препоручить и что волшебница может ему при нужном случае помочь, вознамерился к ней ехать, чего ради оборотил свой перстень камнем к ладони, как русалка его научила, чтоб вызвать из него крылатого коня.
Конь тотчас явился и спрашивал у него, куда прикажет он себя везти. «К тетке сей нимфы,— сказал Вельдюзь,— которой ты прежде служил и которая давеча со мною разговаривала».— «Очень изрядно,— отвечал ему конь,— ты будешь там в минуту». Вельдюзь сколько удивлялся его разговорам, столь не менее и виду, ибо цвет его шерсти подо- бился белизною своею снегу; стан имел он полный и статный, голову гордую и украшенную густою гривою, состоящею из золотых волосов и которая перевита была голубыми лентами и по местам блистала дорогими каменьями; хвост его из таких же был волосов, как и грива, и украшен был подобно; крылья имел он весьма пространные, состоящие из белых, розовых и золотых перьев, весьма прекрасно расположенных; копыта (были у него золотые же; а глаза его блистали так, как звезды; узда, чепрак и седло его усыпаны были крупным жемчугом и бриллиантами. «Скажи мне о своем происхождении,— спросил его Полоцкий князь.— В рассуждении твоего вида и свойства и богатого убора, должно быть оно немаловажно».— «Ты не обманулся,— ответствовал ему конь.— Я внук того славного коня, который родился из крови Медузиной, когда Персей отрубил красавице сей голову. Музы меня весьма возлюбили, чему позавидовав, Фортуна лишила меня их милости самым странным образом.
Некогда поехала на мне Каллиопа,— продолжал конь,— к некоторому славному витязю на поклон с одою, приказав мне как можно поскорее скакать, желая застать его дома. По несчастью моему, дорога к нему была очень крута и бугриста, на которой я, споткнувшись, упал и сшиб с себя музу, которая, в падении своем вывихнув себе ногу, не осмелилась поехать к своему ирою, бояся быть осмеянною там. Сие столько ее рассердило, что оду свою в тот же час она изорвала, а меня заключила на вечное жилище в этот перстень. Вот
136
сколь опасно и малым раздражить рифмотворное животное! Сей перстень подарила она потом своему любовнику, а тот этой нимфе, которая давеча с тобою говорила. Далее истории своей я не знаю, потому что с тех самых пор, как нимфа в последний раз велела мне войти в сей перстень, не видал я света до самого этого дня и не ведал, в чьих руках я находился. Теперь я твой слуга,— продолжал он,— ибо рок мой таков, что кто этот перстень имеет, тот мною один и повелевает».
По окончании своей повести просил он Вельдюзя, чтоб он на него сел и испытал его быстроту. Полоцкий князь не умедлил желания его исполнить, а конь помчался быстрее всякой стрелы и принес его через несколько минут в волшеб- ницын замок, который в красоте, по описанию Вельдюзеву,— присовокупил к тому Видостан,— малым чем моему уступает.
Волшебница и племянница ее, которая тут уже была, встретили его очень ласково и осыпали учтивостями за храбрый его поступок с сатиром. Проводя в покои, старались они угостить его всем тем, что вкус и обоняние могут изобрести наилучшего. После чего просили Вельдюзя, чтоб он объявил им, какому человеку одолжены они толь великою услугою, каковую он им оказал, в чем он их тотчас и удовольствовал. По выслушании его повести изъяснили они ему свое сожаление о его несчатьях, причем волшебница обещалась ему во всем том принимать участие, что до него касаться не будет. Во исполнение чего тот же час разослала она сильфов для разведывания о судьбе его невесты, и что ежели они ее найдут, то бы принесли ее немедленно к ним в замок.
Сильфы тотчас полетели, а Вельдюзь остался благодарить Преврату за ее попечение, которое она о делах его воспринимала. «Благодарность моя очень бы умеренна была,— сказала на то волшебница,— ежели б я ее ограничила одною сею услугою. Нет, я хочу тебе услужить так, чтоб по крайней мере мог ты завсегда памятовать, что, услужа моей племяннице, а тем и мне, услужил не неблагодарным». После того топнула она ногою, проговоря несколько слов, отчего тотчас пол в комнате раздвинулся, а из отверстия явился пред них арап, имея в руках вооружение из чистого золота, то есть броню, щит, копье, лук и колчан со стрелами. Указывая на оное, Преврата: «Вот чем,— сказала Вельдюзю,— хочу я свидетельствовать тебе мою благодарность: это вооружение защитит тебя от поражения всякого человека, если только противник твой выше человеческой силы чего при себе иметь
137
не будет. Это все принадлежало бедному моему мужу, которого погубил лютый волшебник, наш неприятель. Этот злодей никогда б не мог одолеть моего супруга, ежели б у него не украли препоясания и меча обвороженного, которые принадлежали к сему доспеху и имели в себе чрезъестественную силу и сохраняли его от всякого волшебства. Впрочем, не совсем еще вооружение сие лишилося своей силы: кроме того, что не пронзительно, возбуждает оно великую храбрость п том, кто его на себе имеет, и притом умножает весьма силу. Итак, пожалуй, прими его от меня,— продолжала волшебница,— в знак моей к тебе благодарности и надень его теперь же на себя для предосторожности от всякого неожидаемого случая». Вельдюзь, поблагодаря ее за подарок, надел на себя вооружение, и когда они готовились описывать его в нем пригожство, то в самое то время прилетевший один из посланных сильфов привлек их на себя внимание.
По смущенному виду его заключили было они, что он Милославы не нашел, чего ради волшебница начала уже было ему и выговаривать за его неисправность, но ответ его привел их всех в такое удивление и ужас, каких они не ожидали, ибо он объявил, что Милославу сыскал было он на острове, узнав ее по тому описанию, какое ему об ней сделали, и, рассказав ей о своем посольстве, хотел было ее взять и к ним понести, как в самое то время приехал к ним в колеснице, запряженной аспидами, ужасный исполин, который, вырвав у него из рук Милославу, увез ее с собою, а он, не имея силы ей пособить, принужден был лететь назад, чтоб уведомить их о сем печальном приключении.
Когда сильф окончил свое повествование, то Вельдюзь, возбуждаемый любовью и негодованием, предприял гнаться за сим похитителем. Волшебница старалась его уговорить, чтоб он не вдавался без размышления в опасность, и обещалась наперед разведать, кто таков сей похититель, и потом уже приобрести хотела приличные способы к освобождению Милославину. Но полочанин, горя нетерпением, не внимал ее словам и, поблагодаря ее приличным способом, пошел от нее. После чего, сев на крылатого своего коня, приказал ему гнаться за исполином, которого и нагнал он вскоре над сею ужасною горою, в которую превращены мои подданные.
Неустрашимый сей князь, увидев любезную свою Милославу у страшного сего Волота, устремился на него с копьем, думая его оным сразить, но в самый тот миг исполин зинул на него пламенем, которым обжег у него ту руку, на коей
138
был перстень. Вельдюзь, почувствуя боль, отдернул ее к себе, отчего, повернувшись у него перстень камнем вверх, принудил крылатого коня скрыться, а всадник полетел стремглав на утыканную копьями и мечами гору.
Стенание и вопль печальной Милославы, последовавшие за его падением, представили ему смерть ужаснейшею: страшная гора готовила ему неизбежимую кончину, которая бедную его невесту оставляла навек во власти у лютого Волота. Низ- верженный Вельдюзь почал призывать на помощь и богов и людей, но все его слова погибали в воздухе бесполезно. Уже падение его оканчивалось; свирепые змеи подняли головы и разинули свои пасти, чтоб его растерзать, уже коснулся он остриям копий и мечей, как множество сильфов, подхватя его, отнесли к волшебнице, его приятельнице, которая, увидя его, стала ему выговаривать ласковым образом за его стремление и дерзость, с каковою он отважился напасть на такового врага, коего и сама она трепещет.
Едва окончала волшебница сии слова, как ужасный гром и молния сорвали с покоя, в коем они находились, крышу, и в то самое время с превеликим вихрем слетел к ним исполин, который, обратясь к Вельдюзю, сказал ему страшным голосом: «Дерзновенный! ты осмелился отнимать у меня мою невольницу и напасть на меня посередине воздуха, но, будучи мною свержен, убоялся умереть. Ты не стоишь по трусости твоей смерти, но за дерзость твою не стоишь и жизни; и за то и другое должен ты претерпеть такое состояние, которое заставит тебя ужасаться и живота, и смерти». По окончании сих речей засвистал он преужасно; тогда предстало пред него шестеро премерзких карлов, которым приказал он ободрать с него вооружение, а перстень его взял к себе. После того, прошептав нечто, взял Вельдюзя за ногу и бросил в отверстие покоя.
Устрашенный Вельдюзь, летя из покоя в рощу, коею окружен был волшебницын замок, почувствовал в себе легкость и, обратя на себя глаза, увидел, что он более не человек, но обезьяна. Сие горестное превращение столь его опечалило, что он охотно соглашался тогда потерять и жизнь свою, но животолюбие принудило его схватиться за ветви дерев, между коих он упал. По счастью его, схватился он за них так удачно, что падение его они остановили. Свойство нового его состояния способствовало ему безвредно слезть с дерева на землю, на которую сошед, вдался он в превеликую печаль, но страх воспрепятствовал ему быть долго в таком месте, подле коего находился ужасный его неприятель. Побежал он оттуда,
139
проклиная исполина и тужа о бедной своей приятельнице, коей волшебник не преминет мстить за его избавление. Напоследок, бегая около двух месяцев по лесам, добежал он до моего замка, где, напав на него, мои собаки принудили его взлезть на дерево и дожидаться моей помощи. Вот все приключения твоего зятя,— продолжал Видостан, говоря Светло- сану,— а окончание им я уже тебе рассказал прежде; теперь осталось мне досказать тебе мою историю.
Окончание истории Видостановой
Несчастья Вельдюзевы тронули меня и возбудили во мне к нему любовь и сожаление. Я вознамерился ему помочь, чего ради и прибегнул к кольцу, которое ты видишь у меня на руке; я его сделал помощью моей книги; оно заключает в себе такого духа, который уведомляет меня обо всем, о чем я ни спрошу. Сей дух, будучи мною вопрошен о неприятеле твоего зятя, ответствовал мне, что, хотя об нем он и ведает, но не смеет мне объявить. Я хотел уведать о сем от моей книги, но и она мне то же ответствовала, прибавляя к тому, что сделано на тайну сию такое заклятие, которому и сам князь духов противиться не в силах. Не мог я подумать на Карачуна, ибо привидение его, заколотое и сожженное мною, обнадеживало меня, что нет его более на свете, почему я и заключил, что это был другой какой-нибудь волшебник.
Между тем дня через три после моего приключения некто из придворных моих объявил мне, что, прохаживаясь в роще вне моего дворца, сошелся он с молодым человеком, который, выспрося у него о господине замка, просил его уведомить меня о себе и испросить дозволения пред меня предстать, объявляя притом, что в помощи моей имеет он превеликую нужду. Человеколюбие мое склонило меня тотчас согласиться на его просьбу; я приказал его привесть к себе, что в тот же час и исполнено было. Как скоро он ко мне вошел, то, повалясь ко мне в ноги, просил себе моего покровительства. Я, его подняв, обнадеживал моею дружбою и просил его сказать мне, в чем ему могу услужить. На что он мне ответствовал, что историю свою желает мне рассказать наедине, чего ради, приведши его в свой кабинет, просил его вторично рассказать мне свою повесть, в чем он меня тотчас и удовольствовал.
140
Повествование Хитраново
Я называюсь,— говорил он мне,— Хитран; отечество мое Китай, а жизнью моею одолжен я богдыхану. Я был один сын у моего отца и был бы завсегда благополучен, ежели б не имел у себя сестры, которая всему моему несчастью причина. Не удивляйся, государь,— примолвил он,— моим словам: последствие моей повести докажет тебе, что я имею причину так говорить.
Сестра моя,— продолжал он,— именем и свойствами Аеста, имела у себя многих женихов подданных и союзных нам государей, но только не хотела ни с кем из них вступить в брак. Я вопрошал ее иногда о причине ее отвращения к заму- жству, на что она ответствовала мне одними только слезами. Но некогда, вздыхая, мне говорила, что она и сама любит, но не из тех кого-либо, которые к ней сватаются, а такого, который о любви ее к себе ничего не знает и, может быть, сам прельщен уже другою. Я, не зная совсем, о ком она говорила, спрашивал ее, кто он таков и дозволяет ли его состояние вступить ей с ним в супружество. «О, я-то и причина моей горести,— отвечала она,— что не могу я ласкаться иметь его моим мужем, но что касается до его состояния, то он такого же знатного рода, как и я, и столь прекрасен, как ты». По сих словах она закраснелась и потупила глаза свои в землю. Я старался дойти мысленно до того предмета, которым сердце ее воспламенилось, но не мог ни на кого помыслить по тому описанию, какое она мне сделала.
Между тем проходил тот день, в который мысли ее, к моему несчастью, открылись. Я был влюблен в дочь первого министра моего родителя; любовь моя была до тех пор тайна, но тогда открылась она к неблагополучию нашего дома. Некогда прохаживался я с моею любовницею в саду нашего дворца; наконец, походя довольное время и устав, вошли мы в пещеру, которая разделялась на несколько покоев. В одном из оных отдыхая, начал я любовнице моей изъяснять жар моей любви: обыкновенные речи любовников, ласкающихся к своим любезным. Долго бы я пробыл в сем упражнении, если бы причи- нившийся стук в другом покое пещеры не пресек моих удовольствий и не принудил туда пойти, дабы уведать оного причину. Немало я удивился, увидя сестру мою, лежащую там в обмороке. Не приписывая ничему, кроме болезни, сей ее припадок, стал я помогать ей и стараниями моими привел ее вскоре в прежнее чувство. Когда она опамятовалась, то, пролив наперед несколько слез, начала мне выговаривать нежным
141
образом за приключение ей сего припадка, приписывая оный любви моей к такой особе, которая недостойна моей горячности, имея ниже моего состояние. Слова ее не инако я сочел, как действием ее честолюбия и гордости, но оные были действием наипозорнейшей страсти, гнуснейшей обоих сих пороков.
Сие приключение принудило нас оставить сад и возвратиться в покои нашего дворца, куда должен был я проводить по благопристойности сестру мою. Во время нашей дороги старалась царевна отвратить меня от моей обладательницы всеми силами, то опорачивая любовь мою к ней, то охуждая качества ее и поступки. Напоследок видя, что я не соглашаюсь с ее желанием, сказала мне сердитым голосом, что она не потерпит, дабы я посрамил нашу породу толь низким союзом, и тот же день откроет нашему родителю о моей любви. Сказав сие, ушла она от меня поспешно и точно в самый тот день объявила богдыхану о моей страсти. Но родитель мой, призвав меня к себе и услыша о сильной моей любви, смягчась притом моими слезами и просьбами, соизволил на мое желание, чтоб я совокупился браком с моею любезною, хотя и вознамерился было сперва женить меня на дочери некоторого союзного нам государя.
Принеся ему тысячу благодарений, вышел я от него в превеликом восхищении и побежал к моей любовнице для сообщения ей сей радостной ведомости. Препроводя с нею несколько минут в беспрерывных восхищениях, вздумалось мне пойти к моей сестре, чтоб огорчить ее сею ведомостью и наказать за то, что она хотела меня разлучить с моею любезною.
Пришед к ней, объявил я ей с радостным лицом соизволение моего родителя. Весть сия столько ее поразила, что она упала без памяти. Я старался ей помочь; сестра моя, отворя смутные свои глаза, смотрела на меня долго, проливая слезы. Потом, выслав своих служительниц из комнаты, просила меня сесть подле себя и, пожимая мою руку нежным образом, окропляла ее слезами, вздыхая притом непрестанно. «Ах,— вскричала она напоследок,— для чего твое сердце не таково же, как и мое? Не тем ты мне, жестокий, платишь,— продолжала она,— чего достойна любовь моя к тебе! Я не пожалею пролить всей моей крови за один твой взгляд, за одно твое ласковое слово, которыми пользуется от тебя непрестанно недостойная твоя любовница. Любовь моя к тебе такова, каковою никто и ни к кому еще не воспламенялся. Постой! — продолжала она, видя мое удивление и желание прервать ее речь.— Дай мне выговорить тебе все, что чувствует моя душа. Так, ты не обманываешься, ежели усматриваешь в словах моих такую
142
к себе любовь, каковую сестрам не позволено иметь к братьям. Я ее чувствую к тебе, и столь сильну, что ни са№и боги не в силах вырвать ее из моего сердца. Она одна составляет все мое в свете блаженство, без нее и жизнь бы моя была мне несносна, и смерть мою остановляет одна только надежда получить когда- нибудь твое соответствие. Вот моя тайна, которую тебе никогда б я не открыла, ежели б сам ты не принудил меня к этому. Теперь не остается мне иного тебе сказать, как просить твоего ответа, который ты можешь учинить, вонзя в меня сей кинжал — или в сердце недостойной моей соперницы».
Сие нечаянное ее открытие привело меня в такое недоумение, от коего долго не мог я освободиться; напоследок начал я ее уговаривать, чтоб она оставила сию безумную страсть, которая, кроме стыда и бесчестия, ничего не может принесть. Слова мои, которые лишили ее всей надежды, привели ее в ужасное бешенство: она начала рыдать, проклинать мою любовницу и делать все то, что свойственно в таких случаях бешеным женщинам. Напоследок, выхватив у меня кинжал, хотела пронзить себе грудь, до чего, однако ж, я ее не допустил, сколько она ни старалась намерение свое исполнить. Я угрожал ей, что позову ее служительниц и уведомлю родителя о беззаконной ее страсти, ежели она предприятия своего не оставит. «Изрядно! — сказала она мне, бросая на меня яростные взоры.— Я его оставлю, но не для того, чтоб влачить бесполезную и горестную жизнь, терзаясь мучительнейшим пламенем к неблагодарнейшему из человеков, а чтобы пронзить оружием сим ту, которая осмелилась отнять у меня такое сердце, коего сама недостойна». Сказав сие, кликнула своих служительниц, а меня просила удалиться. По желанию ее я вышел от нее вон, не надеясь в тогдашнем состоянии при- весть ее в рассудок.
На другой день, пришед к ней, чтоб повторить ей мои советы, дабы она оставила беспутную свою страсть, нашел ее совсем спокойну и согласну на все мои рассмотрения. Толь скорую перемену ее чувствий нимало не вздумал я тогда подозревать, сочтя оное действием ее размышлений и страха, дабы не обесславиться таким пороком, который от всех человеков в презрении находится и почитается беззаконным. Обрадовавшись счастливой сей перемене, хвалил ее, что она так разумно сделала, победя такую страсть, которая, кроме позора и бесплодного мучения, ничего ей не обещала. Потом, утвердя ее в мыслях сих наиболее, пошел я от нее весьма спокоен, не предвидя себе никаких напастей.
Вскоре после того женился я на моей любовнице. Весь
143
наш двор радовался сему браку, ибо первый министр всеми был любим за добродетель свою и правосудие. День нашего брака торжествован был со всевозможным великолепием: все знатные бояре приглашены были к столу, который продолжался до полуночи. По окончании оного препровожден я был с молодою моею супругою в брачную комнату и оставлен на произвол любви и нежности. Какое ж было тогда мое веселие, когда я увидел себя полным обладателем той, которая любезнее мне была всего на свете! Будучи от радости вне себя, бросился я перед нею на колени, целовал стократно ее руки и клялся ей вечною верностью. Но в самом жаре моих восхищений застучались у дверей; сей стук произвел в моем сердце некое устрашительное волнение: тайный страх и прервание удовольствия, вкушаемого мною тогда, встревожили всю во мне кровь и произвели во всех моих жилах трепетание. Подошед ко дверям, спрашивал я, кто стучится; на вопрос мой ответствовано мне тихо, чтоб я отворил дверь, ибо имеют до меня прекрайнюю нужду, которая не терпит ни малейшего промедления. Сие еще более встревожило меня; я отпер тотчас двери и увидел вошедшую ко мне мою сестру.
«Я пришла сюда,— говорила она мне с ласковым лицом,— оказать тебе такую услугу, какую может сделать такая токмо сестра, какова я». Потом, отведя меня к стороне, сказала мне, что она принесла такое питье, которое предохраняет жен от неверности. «Сим напитком,— продолжала она,— хочу я услужить молодой твоей супруге, что предохранит ее от всяких соблазнов. Пускай она теперь же его выпьет,— примолвила она, вынимая из кармана сткляночку и подавая ее мне,— ибо завтра оно никакого уже действия иметь для нее не будет». Сказав сие, начала она ласковым образом принуждать меня, чтоб я заставил мою жену выпить сей напиток, предвещая мне от того непоколебимую ее верность. Сие лестное обещание, побуждения ее и благопристойность с моей стороны, дабы не огорчить толь ласковой сестры за ее усердие ко мне, склонили меня ее просьбу исполнить, на что и жена моя согласилась.
Сестра моя, видя ее пьющую, метала на нее радостные взгляды, кои толковал я тогда усердием ее ко мне. «Теперь я торжествую!— вскричала она потом, увидя, что жена моя все допила.— Напиток сей, конечно, сохранит ее от вечного непостоянства, ибо это столь лютый яд, что никакое лекарство не может его одолеть. А чтоб исполнить все то,— продолжала она яростно,— чем я ей должна, так вот ей мой подарок на свадьбу!» По сих словах вонзила она в грудь бедной моей супруги кинжал, который она до тех пор в сокрытии держала.
144
«Рвись теперь, мучитель мой!— возопила она ко мне в бешенстве.— И заплати терзанием за то мучение, которое ты мне причинил!»
Представь себе, государь,— говорил мне печально незнакомец,— каково было тогда мое состояние. Я думаю, что молния, нисшедшая с небес, не привела бы меня в такое изумление и ужас, в каких тогда я находился. Наконец, гнев, преодолев все прочие движения, объял меня; я не мог в тогдашнем состоянии ему воспротивиться и поразил тем же кинжалом лютую мою сестру, которым она умертвила несчастную мою супругу. «Умри и ты,— вскричал я ей,— беззаконница! и ступай во ад под область фурий, которых ты злобою своею превосходишь!»
На стук падения пораженных и крик наш вошло к нам несколько людей, а за ними вскоре и родитель мой. Два окровавленные трупа поразили всех удивлением и страхом, а наипаче богдыхана. Я, бросясь пред него на колени, рассказал ему все сие начальное происшествие и, будучи объят горестью и отчаянием, просил его лишить меня жизни как смертоубийцу. «Ах! — сказал мне родитель мой, проливая слезы.— Ты неповинен, хотя и лишил жизни свою сестру; всякий брат это ж бы сделал, увидя погибающую свою супругу. Несчастлив один твой отец,— продолжал он,— который и к беззаконным детям не может истребить вдруг горячности, вселяемой в сердца наши природою».
Приближенные бояре старалися утешить как родителя моего, так и меня и приказали вынести вон тела супруги и сестры моей, дабы не умножать наших сокрушений печальным сим зрелищем. Я, препроводя императора в спальню, старался его утешить, хотя и сам не в меньшем утешении имел нужду. Вся ночь почти прошла во взаимных вздохах и стенаниях; наконец, уже на заре родитель мой успокоился сном, что и мне советовали сделать. Я бросился в постелю не столько для сна, как чтоб отдаться свободнее моей горести, которой тогда ничем не мог я преобороть.
Долго не мог я заснуть, терзаяся разными ужасными воображениями, то представляя себе плачевную смерть моей супруги, то воображая лютость моей сестры и мщение мое, учиненное ей. В сих мыслях постиг меня сон, но не для успокоения, а для лютейшего моего страдания. Приснилась мне сестра моя в таком точно виде, в каком она лежала, будучи от меня поражена: платье ее было всюду окровавлено, волосы растрепаны, на лице ее присутствовали гнев и ярость. Она влекла за волосы несчастную мою супругу, испускающую стон и вопли, и прон¬
145
зала ее беспрестанно кинжалом. Я бросился к ней на помощь и хотел поразить саблею ее мучительницу, как сестра моя, поднявшись с нею на воздух: «Нет, мучитель мой,— вскричала ко мне яростным и ужасающим голосом,— ты не отнимешь у меня моей жертвы, но сам страшись мщения моего, варвар! Ужасная моя тень повсюду станет следовать за тобою и отомще- вать тебе мое убийство». По сих словах вонзила она в меня кинжал и стала невидима. Сей удар так меня встревожил, что я проснулся и, не опамятовавшись еще совсем, осматривался, где я ранен, но не видя никакого поражения, опомнился, что это во сне мне представилось. Однако же страх мой нимало тем не уменьшился; я трепеГал и ужасался, думая, что сновидение сие грозит мне новым каким ни на есть несчастьем. Одевшись поскорее, пошел я к моему родителю и объявил ему о сей устрашительной мечте. Сон мой и его немало встревожил; он также думал, что мечтание сие заключает в себе тайность, чего ради приказал позвать к себе первосвященника, к советам коего прибегал он обыкновенно во всяких недоумительных случаях.
Хейхоам, так назывался сей первосвященник, по выслу- шании моего сновидения объявил причиною оного неочищение мое от убийства, чего ради советовал поскорее очистить меня по законным обрядам, что в тот же день и исполнено было. Но мучение мое тем не умалилось: в наступившую ночь опять сестра моя мне явилась, кляла, терзала меня и угрожала не давать мне вечно покоя. Сей ужасный сон и другие следовавшие за ним заставили моего родителя, коему об оных объявлял я и жаловался, приносить моления и жертвы, но ничто не могло отогнать от меня привидения. Напоследок стало оно мучить меня уже и наяву, представляясь мне в ужаснейших видах. Все способы были употреблены к его отогнанию, но ничто не могло освободить меня от сего призрака. Наконец, присоветовал родителю моему Хейхоам, чтоб он отпустил меня путешествовать и объехать все славные прорицалища для истребования от оных совета, как освободиться мне от устрашающего меня сновидения.
По получении дозволения от моего родителя поехал я немедленно, и по довольном странствовании прибыл я в Дельфы, желая узнать от Аполлона мою судьбу, о коей все боговеща- лища темно изъяснялись. По очищении себя и по принесении жертвы вошел я во храм, ожидая ответа от Пифии, которая, вскоре пришед за мною, села на священный треножник и, наполнясь вдохновением, неистовясь и скрежеща, произнесла мне следующее прорицание:
146
Пришел ты, трепеща, отойдешь, ужасаясь,
И век свой повлачишь среди всегдашних зол,
Доколе не найдешь, по Индии скитаясь,
Из крепких вечных роз сияющий престол.
Сие пророчество привело меня в недоумение: я не знал, куда ехать и где искать престола из роз, от которого прорицание обещало мне помощь; напоследок, не зная лучшего средства к освобождению от привидения, предприял ему повиноваться и проехать всю Индию для сыскания обещанной помощи. Итак, взяв твердо сие намерение, выехал я из Дельф, принеся еще жертву Аполлону. Потом, приехав к морю, нанял я корабль, на котором пустился в море, льстясь надеждою скорого освобождения от беспрестанных моих устрашений. Мореплавание наше было несколько дней спокойно, но потом восстала преужасная буря, которая, продолжаясь более месяца, носила наш корабль по своей воле и наконец оный разбила. Тогда всякий из нас старался токмо спасти свою жизнь, как кому можно было; я схватил доску, которая, по счастью моему, мне попалась, и, держась за нее крепко, отдался на произвол волнам. Я не помню, сколько времени меня носило на море, ибо ужас, воспоследовавший по разбитии корабля, лишил меня всех чувств, и я опамятовался уже на берегу, на который меня выбросило.
Благодаря небу за сохранение моей жизни, пошел я оттуда, желая сыскать какое-нибудь жилище. По счастью, попалась мне вскоре деревня, в которой я отдохнув и укрепясь пищею, отправился в ближний от того места город. Пристав в оном у торгующего пряными кореньями купца, спрашивал у него, не знает ли он такого государя, у коего престол сделан из роз. «Нет,— ответствовал он,— об эдаком я не слыхивал, хотя и путешествовал по всей Индии». Я спрашивал о том у других, однако ж все неведением мне отзывались. Сие безызвестие лишило меня всей надежды в искании моем, однако же предприятия своего я не оставил, льстясь напоследок сыскать то, чего искал. Долго путешествие мое продолжалось, ибо, будучи лишен кораблекрушением всего, принужден был странствовать пешком и, наконец, по многих трудностях достиг до сего замка, в котором страдание мое надеюсь окончить. Ибо я слышал, государь,— примолвил он,— от твоего придворного, что у тебя находится престол из розового яхонта, на коем вырезаны цветки, упомянутые прорицателем.
По окончании своей повести,— продолжал Видостан,— бросился он опять мне в ноги, прося меня о помощи. Я его
147
поднял, обнадеживая моею приязнью и обещая употребить все в его пользу, что только будет состоять в моей власти. Сие обещание переменило печальный его вид в веселый; он просил меня поскорее ему помочь, ибо «ужасное привидение моей сестры,— говорил он,— завсегда лишает меня приятностей сна, а нередко и наяву меня ужасает». Я согласился охотно на его желание и в тот же час, взяв мою книгу, сыскал в ней ту статью, в коей описаны были заклинания на привидения, и, выписав пристойное к его обстоятельству, отдал Хитрану, чтоб употребил оное в оборону от привидения. Хитран, поблагодаря меня, просил дозволения жить в моем замке до тех пор, пока он совершенно освободится от призрака. И я на то без всякого отрицания согласился. После чего, вышед с ним из кабинета, представил его Полоцкому князю, который находился тогда в зале с моими придворными. Все его приветствовали и получили от него равномерные ласки. Он столько нам разговорами своими понравился, что сочли его все самым честным и достойным человеком всякого почтения, хотя он оказался напоследок обиталищем адской злобы и всяких беззаконий.
Остаток того дня препроводил я с моими гостями весьма весело, не предвещая себе никакого зла. На другой день Хитран, пришед ко мне, объявил, что он все исполнил по предписанию моему, дабы прогнать привидение, но нимало в том не мог успеть и еще более раздражил его на себя. Я весьма сему удивился, ибо до тех пор книга моя никогда не обманывала меня в своем действии. Сие побудило меня спросить в том изъяснения у моего кольца, в котором заключенный дух ответствовал мне нижеследующими словами, произнесенными с ужасом и смятением:
Берегись, Видостан: мечтание хоть тщетно,
Но может навлещи напасти неприметно;
Храни свою стрелу: злодей ее дрожит,
А привидение заклятий не бежит.
Сии слова привели меня в недоумение: я никак не мог до- разуметься их смысла; слышал, что дух советовал мне беречься и в то же время объявлял, что мечтание тщетно и может навести беды, что есть у меня злодей, что надобно хранить стрелу и что привидение от заклятий не бежит. Сие побудило меня опять спрашивать у духа об изъяснении его слов, на что ответствовал он мне следующее:
Едва мои уста бесплодно отверзаю,
Преслушаться его заклятий не дерзаю:
148
За речь одну навек во ад могу ниспасть.
Страшись его, страшись! Ты можешь сам пропасть.
Сей ответ привел меня в пущее недоумение и ужас; гость мой также встревожен был сим ответом, да и причину имел к тому. «Конечно, то,— говорил он,— не сестра моя представляется мне привидением, а какая-нибудь адская фурия, испущенная на меня богами за мое смертоубийство. Я бы не стал тебя, государь,— продолжал он,— просить еще о помощи себе, слыша и о твоей опасности, ежели б дельфисское пророчество не обнадежило меня, что ты точно помочь мне можешь. Да и по ответу твоего духа видно, что этот злодей, то есть привидение, которое не боится заклятий, страшится твоей только стрелы. Итак, сколько для моей, столько же и для твоей собственной безопасности надобно это проклятое страшилище прогнать опять во ад».— «Да как же это можно сделать,— сказал я ему,— когда оно не боится заклятий?!» — «Помощью твоей стрелы,— ответствовал он,— о коей дух твой тебе говорил». Слова его показались мне в тогдашнем моем смятении довольно справедливыми. Я согласился действовать моей стрелою, против которой никакая сила устоять не могла.
Но понеже привидение являлося ему одному, то я не знал, каким образом ему помочь. Китаец просил меня вверить стрелу его рукам на одни токмо сутки, обещая прогнать ею свое привидение, когда оно ему представится. Просьба его показалася мне справедлива: отдал я ее ему, не воображая себе никаких от того бедствий.
Но едва он принял ее от меня, как схватил меня в охапку, топнул ногою в пол, который от того расступился, и бросился со мною в сие отверстие. Во время нашего падения вскричал он ко мне страшным и сердитым голосом: «Наконец я торжествую над тобою, гордый неприятель! Познай по действиям сим Карачуна, которого ты думал побежденным тобою, и научись наказанием своим почитать сильнейших и разумнейших тебя!»
По окончании слов его очутились мы в той пещере, в коей вы меня нашли. «Вот какое великолепное жилище тебе я приготовил,— сказал мне карло, насмехаясь, прияв свой прежний вид.— Ты в нем до тех пор будешь, пока твоя стрела возвратится к тебе опять». Проговоря сие, дунул на меня и исчез, а я превратился в тот образ, в котором вы меня нашли, и увидел себя прикованна к стене, под стражею у остова, коего приставил ко мне Карачун и которому приказано было всех тех умерщвлять, кто ни покусится меня освободить из
149
неволи. Вы, я чаю, приметили,— говорил Видостан своим гостям, что остов держал мраморную дощечку: на ней было написано заклятие, удерживавшее мое очарование; оно не могло ничем разрушиться, кроме моей стрелы. Впрочем, ни оков моих, ни остова никто не мог видеть, кроме тех, кои долженствовали принесть ко мне сию стрелу.
Представь себе, государь мой,— говорил индеец Светло- сану,— какое было тогда мое удивление, увидя живого Карачуна и низверженного себя в бездну, из коей не имел я почти надежды выйти! Горесть и бешенство овладели моим сердцем, что дал себя обмануть моему злодею. В крайности моей не знал я, к чему прибегнуть; все способы к избавлению моему были закрыты, и не оставалося мне никакой помощи, кроме моего духа, находящегося в моем кольце. Я нажал оное, ибо сим образом вызывал я его из кольца. Дух предстал передо мною в унылом образе, ожидая моего приказания. Я спрашивал его сердитым и с печалью смешанным голосом, для чего он допустил обмануть меня Карачуну и не предуведомил об его хитрости. Дух ответствовал мне на сие следующей речью:
Несчастия сего ты сам себе причиной:
Ты легковерием обманут, не судьбиной.
Не ясно ли тебе ответ мой объявил,
Чтоб ты стрелу свою со тщанием хранил?
Злодей твой вымыслил свое повествованье,
Чтоб лучше получить успех в своем желанье.
Одна твоя стрела причиною была,
Что злость его тебя толь поздно пожрала:
Ее боялся он, ее он ужасался И всеми силами о том одном старался,
Чтоб волей от тебя ее себе достать,
Не могши кражею сей вещью завладать.
Не можно было мне сказать тебе то ясно,
Что посещение его к тебе опасно;
Едва я вымолвил, чтоб ты стрелу хранил,
Как он на мой язык оковы наложил.
Заклятия его я должен был бояться,
Когда ему сам ад не смеет противляться.
Теперь молчание хранить я свобожден:
Уже его обман жестокий совершен.
Он и меня б своей подверг свирепой власти,
Когда б не сохранил меня от сей напасти Преславный книги сей волшебный творец,
Котору у тебя хотел похитить льстец.
Мой рок меня тому лишь только подвергает,
Кто сею книгою волшебной обладает.
Вовеки буду я под властию твоей,
Коль сам не подаришь кому ты книги сей,
Котора смерть твою теперь остановляет И злобу твоего тирана притупляет.
150
Спокойся: скоро уж его минется власть,
Уж ближится его свирепая напасть,
Злодействами его разгневанные боги К погибели его устроили дороги.
Младый ирой и князь, холодных житель стран,
Назначен сокрушать сей грозный истукан.
Тебе советую назвать себя пророком:
Ты можешь им прослыть при знании глубоком,
Которо мне судьбам угодно было дать И коим я тебе потщуся помогать.
Пророчеством к себе ты привлечешь народы И можешь ожидать от них себе свободы,
Которую тебе тот может возвратить,
Кто согласится сей стрелою подарить,
Котору погубив теперь, ты стал несчастен И над которою тиран твой ныне властен;
Но вскоре сей стрелой престанет он владеть,
Престанешь бедствие и ты сие терпеть.
Послушай лишь сего спасительна совета.
Всем, вопрошающим от уст твоих ответа,
Вели себе стрелу за оный приносить,
Какою кто тебя возможет подарить.
Стрела твоя одним сим может возвратиться,
И благоденствие твое восстановится.
Сии его слова ободрили унылое мое сердце и наместо ужаса и отчаяния вселили в него упование и радость. Переспрашивал я его неоднократно о всем том, о чем он мне ни говорил. Наконец, будучи удовольствован во всем его ответами, взду- малося мне узнать, для чего он говорил все стихами, а не прозою. На сей вопрос дух мой улыбнулся и ответствовал мне так:
Пока еще твоей не предан был я власти, Начальником я был людей немалой части,
У коих завсегда стихов исполнен рот,
И для того и сам я прозван Рифмоглот.
Сей род людей почтен названьем стихотворцев, Провозвещателем судеб, порокоборцев.
Однако я не тех начальник был умов,
Которы таинство нашли волшебных слов Свирепство укрощать и претворять в иройство, Раздоры прогонять и водворять спокойство. Необходительных, свирепейших зверей Собрать и укротить и претворить в людей. Владычество мое над теми простиралось,
У коих разума на пядь не протягалось,
Которы дар нашли, не думавши писать И враками народ нещадно отягчать,
Гордиться больше всех прегнусными стихами И похулителей их врак считать скотами, Достойны сами чем назваться прежде всех И эаглаждать таким признанием свой грех.
151
С такими обходясь жужжащими сверчками,
Привык я говорить на рифмах и стопами,
В чем также мне моя и должность помогла,
Котора в пущее их бешенство влекла.
Дыхания мои их кровь воспламеняли И мрачную их желчь с безумьем съединяли,
Негодные стихи и злобу в их позор Являло их перо перед народный взор.
Из рук их ничего вовек не выходило,
Которо б не смешно и не поносно было.
Мне должно было их всечасно посещать И к рассуждению их ум не допущать,
Вселять в них вздорные и злые воображенья И возбуждать стихи марать без рассужденья.
Но наконец их род, к несчастью моему,
Распространился так к позору своему,
Что, метя в нищего, бродягу, крючкотворца,
Попал бы уж всегда ты прямо в стихотворца.
Хоть был неутомим, досужей я и дух,
Но сладить не возмог с толпой сих гнусных мух,
Название людей великих похищали.
За небрежение такое князь духов,
Другому власть отдав над шайкой сих скотов,
Подверг меня навек несчастной сей судьбине,
В которой нахожусь невольником я ныне.
Повесть его весьма меня увеселила; я расспрашивал его о других разных обстоятельствах, на что он мне также стихами ответствовал. Таким образом утешал он меня до самого того дня, в который вы, ко мне пришед, кончили мою неволю возвращением моей стрелы, коею разрушил я очарование, чему меня научил мой дух. Что же касается до происшедшего шума и стука, по изречении мною некоторых волшебных слов, оный произошел от делания духами колесницы, в коей вы очутились в то время, когда исчезла пещера. Вот вся моя история, о которой хотел я вас уведомить.
Светлосан и Бориполк, по оказании своего удивления, возблагодарили его за повествование, после чего Славенский князь спросил его о своем зяте. «Ах! — вскричал индеец.— Я хотел было сие от тебя сокрыть, дабы не нанесть тебе сокрушения; я уведомился от моего духа, что по несчастий моем пропал он из моего замка, и думаю, что похитил его Карачун, но, впрочем, дух мой в сем меня не уверяет, ибо и сам о том не ведает, сколько он ни проницателен; тайна сия и от него сокрыта».
Ведомость сия весьма опечалила Светлосана и разрушила его надежду, которую было сперва он возымел. Индиянин старался его утешать, обещая осведомиться о его зяте в тот же
152
день. Вследствие чего, взяв свою книгу, прочел в ней нечто, отчего восстал пресильный ветр, от коего отвориллся в кабинете окна. В оные влетел с превеликим шумом вихрь и, превратяся в ту ж минуту в молодого крылатого человека, предстал пред Видостаном. Индеец, поблагодари его за поспешность, приказал ему облететь весь круг земной и искать Вельдюзя, коего принесть к нему в замок, ежели он его найдет. Вихрь повиновался, а Видостан, попроси гостей своих следовать за ним в столовую комнату, объявил им идучи, что посланный им есть дух, имеющий под властью своею ветры.
Стены столовой комнаты были украшены живописью, представлявшею золотое время. На одной стороне изображена была роща, украшенная плодоносными деревьями, коих плодами пи- талися первые человеки. В стороне видима была небольшая горка, усыпанная цветками и по местам украшенная виноградом. На сей горке сидела чета молодых людей разного пола, в самом цвете их молодости; положение их и лица изображены были лучше всей картины. Львы и тигры лежали у ног их, играя с ягнятами и малыми зверьками, изъясняя тем невинность первых времен. Робкие зайцы и олени мешалися между слонов и медведей, не опасаясь от них ни малого себе вреда.
Другая стена изображала разные забавы тогдашнего века людей: одни играли на дудках и свирелках, другие пели, иные плясали и возбуждали друг друга к непорочному веселью, некоторые из них наслаждалися плодами, а прочие по уединенным местам утопали в любовных прохладах. Малые ребята резвились также между собою и с такими зверями, коих лютость и самых наихрабрейших устрашает ныне. Третья стена представляла конец золотого века и отшествие на небеса Астреи, а потолок украшен был изображением Олимпа.
Видостан, приведши в сию комнату своих гостей, просил их сесть за стол, на котором, кроме приборов и при них книжек, ничего не было. Светлосан и Бориполк весьма сему удивилися, но пришли в большее еще удивление, когда волшебник, сев с ними за стол, просил их то кушать, что им угоднее покажется. Между тем, разогнув свою книгу и прочтя в ней нечто, кинул свою тарелку в воздух; тарелка исчезла, а перед ним явилось самое прелестнейшее кушанье. «Я не удивляюсь,— говорил диянин своим гостям,— что вам приключение сие кажется странно; я нарочно так сделал, чтоб вас удивить и показать могущество моей власти и знания. Сии книги, предложенные пред вас вместо кушанья, содержат в себе названия всего того, что вымыслила человеческая роскошь для напитания людей богатых. Находятся в них и такие еще кушанья и плоды, о коих
153
и до сих пор не знает свет и не будет известен. Ежели воображению вашему понравится которое из них, то стоит вам только прочесть название его и пожелать. Пожалуйте,— примолвил он,— сделайте сему опыт, выбрав такую пищу, которая вам наилучшей покажется».
Светлосан и оруженосец его, посмотря в свои книжки и прочтя имена тех кушаний и плодов, которые им наилучшими показались, пожелали их; в тот самый миг пустые их тарелки исчезли, а вместо оных явились исполненные того, чего они желали. Прикушав оного, усмотрели они, что одно человеческое искусство не может их столь изрядно приготовить, в рассуждении их вкуса и вида. Удивление их возрастало при каждом их пожелании. В напитках также недостатка не было, и вкус их не уступал нимало нектару, питию богов. Напоследок, когда голод их и жажда совершенно удовольствовались, тогда Видо- стан ударил три раза об стол рукой — в тот миг оный исчез, а они очутились в садовой беседке.
Сколько дворец великолепием своим и богатством привлекал внимание, столь сад редкостью деревьев и цветков и прочими украшениями приводил в удивление зрителей. Не было в нем ни одного простого дерева: априкозовые, семе- иичные, миндальные, масличные, персиковые и прочие плодоносные деревья составляли его рощи; кипарисы, лавры, мирты, пальмы, винограды составляли просеки и чащи; цветники были наполнены всякими наилучшими цветками, какие только находятся в поднебесной; истуканы, водометы, беседки и пещеры были наилучшее подражание природы и достопамятность прения ее с искусством. Одним словом, вертоград сей превосходил описанные стихотворцами Елисийские поля.
Видостан, видя удивление своих гостей, старался умножить оное, показывая им все редкости оного. В самое то время водяные органы, птицы и дриады, совокупя свои голоса, составили такое пение, какое человеческому воображению невместно. Тьма других разнообразных предметов, в коих искусство казалось превосходящим природу, приводили славян в приятное восхищение: казалось им, что они находятся в царстве Нии, в жилище блаженных теней, или в прелестном обиталище божественной Лады. И когда старались они насыщать свои взоры одною привлекавшей их редкостью, то красота других отвлекала к себе их зрение и переводила их из удивления в удивление.
Еще не могли они обозреть и сотой части удивительных украшений сего сада, когда вихрь, посланный Видостаном искать Вельдюзя, прилетел к ним, неся с собою железную бон¬
154
ку. «Вот где,— сказал он индиянину, положа свою ношу на землю,— ваш Вельдюзь: он заключен в этой бочке; я ее нашел на той страшной горе, в кою превращены твои подданные». Сей неожиданный случай привел всех в удивление и ужас, кои приумножил еще голос, происшедший из бочки в следующих словах: «Избавь поскорее меня из сей вечной темницы, великодушный Видостан! И возврати мне паки прежний мой вид, которого лишил меня лютый Карачун. Избавление мое обратится тебе самому в превеликую пользу, ибо с освобождением моим соединена врага нашего погибель. А сие тебе нетрудно: вонзи только,— продолжал голос,— волшебную твою стрелу в очарованную сию бочку, после чего увидишь такое действие, какого ты никак не ожидал». Видостан немедля ударил стрелою своею в бочку, которая в тот же миг превратилась в железную колесницу, запряженную двумя зияющими пламенем саламандрами, кои, ухватя Видостана, бросили в оную и помчали с необычайною скоростью по воздуху.
Светлосан и Бориполк при виде ужасного сего приключения оцепенели и в самое то время увидели пред собою малорослого ефиопа (это был Карачун), одетого пламенного цвета в одежду, на коей вышиты были золотом знаки небесного круга. «Вы освободили моего врага,— сказал он им грозным голосом,— и за то должны претерпеть вечное наказание!» Проговоря сие, хотел он ударить Светлосана дубиною, коею был вооружен, но в самое то время затрясся и, пременя свой грозный вид на ласковый, сказал учтивым образом Сла- венскому князю: «Извини меня, государь, что я осмелился испытать твою храбрость. Я вижу теперь, что никакая напасть поколебать ее не может. Мое намерение было только увериться, истинна ли та слава, которая о храбрости твоей носится по всей подсолнечной; и теперь, к удовольствию моему, познаю, что она не довольно еще возвеличила твои достоинства. К великим людям имел я завсегда почтение,— присовокупил он,— и всегда старался им услуживать, а как ты заступаешь между
155
ими первое место, так прошу мне сказать, чем могу тебе услужить. Не сомневайся, государь, хотя бы это стоило погибели всей вселенной, то и она по желанию твоему в сей же час разрушится».
Удивленный приключением сим князь не ведал, чему приписать кротость сего страшного урода, и во время Карачунова приветствия старался проникнуть сего причину. Думал он сперва, что ласковость его заключала в себе какую ни есть кознь, но трусость, с каковою сей злодей говорил свою речь, склонила его думать, что скрывается тут какая-нибудь тайность, которая защищает его от наглостей сего волшебника. Ободрясь сими мыслями, ответствовал он Карачуну твердым голосом, что он согласится скорее потерять тьмократно жизнь свою, нежели приключить свету малейшую напасть, а ежели он хочет ему услужить, то ничем ему более удовольствия не сделает, как ежели возвратит ему его сестру, зятя и Видостана. Во время Светлосановой речи Карачун стоял потупясь, как будто бы ужасался чего, а при именах Милославы, Вельдюзя и Видостана затрепетал пресильно и, произнеся стенание, исчез.
Славяне, избавясь вида сего страшного чудовища, ободрились и принесли благодарность свою богам за толь удивительное их избавление от предстоявшей опасности. В самое то время предстал пред них дух в образе юноши, одетого в лазоревое платье и вооруженного пламенным копьем. «Познай теперь,— говорил он Светлосану,— сколько благочестие и праведное сердце приятны богам: никакая сила не избавила бы тебя от лютости Карачуновой, если б богобоязливость твоя и милосердие к бедным и несчастным людям не преклонили богов поборствовать по тебе. Но наипаче всех покровительствует тебя сильный Белбог, щедрый заступник милостивых и человеколюбивых людей. С младенчества неизменяемое твое усердие к добродетели склонило его защищать тебя от всех напастей. Он, видя твою опасность, послал меня к тебе на помощь; сего пламенного оружия и претящего моего взора устрашась, Карачун пременил свое свирепство на робость и покорство и исчез для того, чтоб ты не принудил его, вспомоществуем мною, исполнить твое приказание. Но сие не первое тебе благодеяние от богов: они твою умножили силу и храбрость, возбудили тебя к путешествию, послали к тебе сон, которым уведомили тебя о бедствиях сестры твоей и зятя; они внушили тебе мысль подарить волшебную стрелу Видостану, дабы, избавя его оною от узилища, обрел ты в нем себе помощника. Ступай теперь искать твою сестру, которую ты вскоре найдешь и ос¬
156
вободишь из плена ее тирана, превозможешь все препятствия и победишь общего вашего врага. Но притом помни всегда, что не инако ты сие можешь учинить, как удовлетворением правде и добродетели». Окончав сие, дух исчез, а князь и оруженосец его пали на колени и принесли благодарение свое Белбогу и прочим божествам.
По окончании молитвы начали они советоваться, куда им ехать и где искать Милославу, ибо ни дух, ни Видостан не открыли им о ее пребывании. В сем недоумении согласились они положиться на счастье. Утвердясь на сем мнении, пошли они к Видостановым придворным, чтоб объявить им о несчастье их государя. Однако ж не сыскали из них ни одного, а наместо их нашли толикое ж число хамелеонов, которые, увидя их, старались им всячески изъяснить свою горесть. Славяне познали из сего, что это несчастные Видостановы служители, приведенные непременно Карачуном в сие жалостное состояние. Сей предмет наипаче умножил их горесть. Между тем не могли они понять, как возмог Карачун пресилить очарованный Видостанов кабинет, который защищал, по объявлению индийского государя, весь замок и жителей его от всякого неприязненного нападения. Сия причина возбудила в них любопытство пойти в кабинет и посмотреть, нет ли в нем какой перемены. Сомнение их было правильно: блестящие янтарные письмена на стенах кабинета были черны, как уголь, а все вещи, находившиеся в оном, были похищены. Сие жалкое зрелище опечалило еще более славян: они подумали тогда, что приятель их погиб невозвратно. Соболезнования сии продержали их долго в сем здании; наконец, по довольном сетовании, определили они, ища Милославу и Вельдюзя, стараться помочь и Видостану, ежели еще можно будет подать ему какое вспоможение. После того пошли они искать своих коней, которые также перенесены были в Видостанов замок; оседлав оных и запасшись на дорогу съестным, дали коням своим на волю ехать туда, куда они захотят.
Чрез несколько дней путешествия своего никаким приключением не были они встревожены. Путь их продолжался по степям и лесам, коими замок Видостанов был окружен. Напоследок в один день застигла их ночь в густом миртовнике, посередине коего был небольшой лужок. Светлосан и Бориполк, слезши со своих коней и расседлав оных, пустили их на луг, а сами, поужинав и помолясь богам — своим покровителям и защитниками тех мест, отдалися в объятия Морфеевы для получения сил к дальнейшему путешествию.
При окончании первой стражи сон их был прерван печаль¬
157
ным и ужасающим пением. Славяне встали и, осматривался во все стороны, дабы увидеть, откуда оное происходило, усмотрели они сквозь деревья сияние многих пламенников. Странное сие приключение возбудило в них любопытство узнать оного причину. Взяв свое оружие, пошли они к тому месту, откуда происходил свет; подошед к оному, увидели они торжественное шествие жрецов и нескольких последователей за ними; в руках у всех у них были свечи и пламенники. Посередине сей толпы шел человек в белом одеянии и в венке из цветков; руки у него были загнуты назад и связаны. Печальный его вид и воздыхания и прочие признаки показывали его осужденным на жертвоприношение, что и неложно было. За сею жертвою несены были препоясание и меч, украшенные золотом и дорогими каменьями, потом веден был конь, на коем лежало варяжское платье и оружие.
Светлосан и оруженосец его, дивяся странному сему позорищу и желая узнать его окончание, шли за ним до того времени, пока шествие остановилось при некоторой пещере, в коей, по освещении ее, увидели они великолепную гробницу, а на оной истукан, представлявший молодого индиянина. Перед гробницею стоял украшенный цветками жертвенник. Жрецы, вошед в пещеру и положа на жертвенник дрова, развели огонь, окурили истукан благовониями, окропили пещеру и предстоявших священною водою, поя между тем гимны в честь богам. Потом первосвященник, взяв осужденного на жертву, привел к жертвеннику и, постановя пред оным на колени, прочел над ним молитвы, окропил его чистительною водою и, окуря благоуханием, вознес жертвенный нож, чтоб им пронзить его. Тогда Светлосан, исполнен будучи человеколюбия и желания спасти сего неповинного, бросился к жрецу и вырвал у него нож.
Сие великодушное его действие привело жрецов и народ, пришедший с ними, в великое смятение: первое, потому, что они его не приметили и не ожидали от него такого нападения; второе, что они сочли сие дело ужаснейшим злочестием, чего ради в превеликой ярости бросились на него все с кинжалами. Светлосан, нимало не устрашась их свирепства, обнажил свой меч в сопротивление им и начал отвращать нападения их бесчисленными ударами, причем присовокупился к нему и Бори- полк. Немного стоило им труда разогнать сию кровожадную толпу, из коей перерубили и переранили они большую часть.
Оставшись победителями, первое их старание было, чтоб разрешить от уз осужденника, который, получа свободу, пал им в ноги и приносил свою благодарность наичувствительней-
158
шими словами. По изъяснению его узнал Светлосан, что он варяг, чего ради почувствовал к нему большую приязнь, по причине соседства их земель и некоторым образом едино- племенства, спросил у него, кто он таков и каким образом попался в руки сих свирепых людей. Варяг с охотою согласился в том его удовольствовать и начал повесть свою следующим образом.
Приключения Русовы
Я называюсь Рус, отечество мое Винетта; родитель мой приобрел себе в сем городе довольную славу, обучая молодых людей словесным наукам; наипаче всего искусен он был в истории, которая вселила в меня охоту к странствованию. Я просил дозволения у моего отца путешествовать, но он, имея во мне одного у себя сына, не хотел на то никак согласиться; однако ж желания моего нимало тем не уменьшил. Я вознамерился уехать от него тайно, что и учинил, запасшись деньгами, кои у него похитил.
Сей краже и недозволению родителя моего на тайный мой побег приписываю я все несчастья, которые со мною потом случились. По выезде моем из Винетты пустился я наперед в Славянск, оттуда в Киево владение, потом в земли Чеха и Леха, а наконец в Грецию. В сей стране пробыл я довольное время, не более для приятности сей земли, как для научения себя словесным наукам. Нашел я в ней довольно разумных людей, однако ж не менее и глупцов, из коих один принудил меня оставить сию страну, славную семью мудрецами. Оттуда пробрался я в Вавилон и принужден был в сем городе быть мертвым, с прочими его жителями, немалое время. Сие непременно вам странно покажется,— примолвил Рус,— великодушные мои избавители, и для того расскажу вам об этом приключении, пропущая другие маловажные, дабы не наскучить вам моею повестью.
Государь сей страны называется Вараран; он, будучи человек молодой, жертвовал нередко любви. Сераль его содержал в себе более трехсот красавиц, но наипаче всех одна полоненная италианка привлекла на себя его взоры и владычествовала над ним более, нежели он над своими подданными. Она была маленькое его божество, коего прихотям жертвовал он всем, делал для нее беспрестанные пиршества, маскарады, концерты, всенародные игры и проч. Словом, не было такого увеселения, какого бы он для нее не выискал, хотя б оно стоило годовых его доходов.
159
Некогда сей владетель в день ее именин представил городу позорище, на коем и сам присутствовал с нею; великолепие оного привлекло множество народу отвсюду. Все устремили на него свое внимание, но в самом жаре оного разрушило его ужаснейшее приключение. Вдруг появилось на небе густое облако, которое летело по горизонту с необыкновенной скоростью; поравнявшися с позорищем, начало оно спущаться на землю и, вдруг разверзнувшись, представило нашим глазам самого гнусного карла, одетого в великолепную и странную одежду. Пока сие явление, объяв всех умы, привлекало на себя народные взоры, в то время карло, принесен будучи облаком к тому месту, где сидел Вараран со своею любовницею, схватя ее, поднялся с нею на воздух, произнеся многие ругательства и насмешки персидскому государю. Язвительные его слова и похищение любовницы, утушив страх и удивление в Вараране, возбудили в нем великий гнев; схватив у одного из стражей копье, поразил он им карла в лядвию, чему последуя, придворные и народ начали в него бросать всем тем, что кто имел в руках. Сие нападение столь разъярило воздушного путника, что он обратил нас всех в камни, а город со всем уездом в степь, сказав притом, что по тех пор не отделимся мы от земли и не получим прежнего вида, пока не снимет кто с Варарана, обращенного также в зеленый камень, голыми руками ядовитой жабы, родившейся от плевка, изверженного сим гнусным волшебником на персидского владетеля. «Но сего вы вечно не дождетесь,— примолвил карло,— ибо сего не может учинить одна человеческая сила».
Да и действительно осталися бы мы навек в сем горестном состоянии, ежели б не послали боги к нам избавителя, которому сие стоило, я чаю, жизни, ибо когда он сорвал с Варарана жабу, то оная, превратясь в великого слона, унесла его тотчас у нас из вида. Вараран и подданные его, получа прежний свой образ, принесли общую благодарность богам, а избавителю своему в честь воздвигли золотой изваян, ибо ничем другим, кроме сего, не могли они засвидетельствовать ему своей благодарности.
«Ах!—вскричал при сих словах Светлосан.— Это был несчастный мой зять, который, возвратя вам жизнь, лишился, может быть, своей от лютого Карачуна!» Сие восклицание вселило в Руса любопытство; он просил Славенского князя рассказать ему о себе, кто он таков. Светлосан, уведомя его о том в коротких словах, просил его доканчивать свою повесть, на что Рус, с охотою согласясь, продолжал ее следующим порядком.
160
Получив паки жизнь, старался я поскорее выехать из Персии, опасаясь вторичного превращения. Слыша много похвального об Индии, поехал я в нее, желая узнать о стране сей обстоятельно. Объезжая многие места, достойные любопытства, наехал я наконец на такое, которое паки лишило бы меня жизни. Некогда в весьма жаркий день, проезжая лавровую рощу, захотелось мне под тенью ее отдохнуть, чего ради, привязав моего коня к дереву, лег сам на траву и, отдыхая на ней, нечаянно заснул. В самом почти начале моего сна пробудился я от рева и треска ветвей; проснувшись, увидел я, что преужасной величины барс нападал на моего коня, который от него всеми силами отбивался. Желая помочь ему и себя спасти от опасности, схватил я копье и поразил им хищного зверя, коего удвоившаяся тем ярость обратилась на меня. Сколько храбрость и досужство мое ни употреблял я себе в помощь, однако ж не возмог себя защитить от всех его нападений и напоследок непременной стал бы его жертвой, если б не помог мне Левсил, славный страны той волшебник, который случился тогда на ловле подле самого того места. Барс был тотчас убит, а я отнесен в его замок для излечения от ран.
Искусством его был я в тот же день от оных освобожден и хотел было от него поехать, принесши наперед мою благодарность за вспоможение его; однако ж был им удержан. Вид мой и образ моих изъяснений столько ему понравились, что захотел он меня иметь при себе вечно и разделять со мною все выгоды своего состояния, а я, видя его к себе приязнь и полюбя его также, согласился на то охотно. Напоследок, познакомившись более и сделавшись тесными приятелями, не стали мы скрывать друг от друга ничего: я ему рассказал мои приключения, а он мне свои, кои состояли в следующем.
Природою был он армянин и сын богатого купца; искусству волхвования научился он от своей бабки, которая была родом из Египта. Оставшись после отца своего весьма молод, получил он богатое наследство и употребил его на изучения себя кабалистике, для которой странствовал он по всем частям света и достал себе помощью ее преудивительные вещи, из коих препоясание и меч, которые вы здесь видите, были всего важнее. Прибыв в Индию и проезжая теми местами, в которых напоследок построил себе замок, влюбился он по случаю в нимфу, увидав ее спящую подле источника, мимо коего проезжал. Приятный его вид и ласки, к чему, может быть, наиболее послужило его искусство, склонили ее скоро на его желание, с таким притом условием, чтоб он женился на ней и остался
6-1352
161
жить в той стране, ибо она ее оставить не хотела. Левсил на все с радостью согласился: женился на ней и построил великолепный замок поблизости от того места, где обитала прежде нимфа.
По любви их и согласию надлежало жизни их продлиться ввек благополучною: любили они друг друга, как любовники, искренни были, как друзья, и верны, как супруги. Левсил открыл ей все свои таинства и сделал ее столько ж искусною в чернокнижии, сколько был и сам. Согласие их и любовь можно б было поставить примером, ежели б они жили в нынешние веки, а в древние времена оных довольно было. Жизнь свою провождали они в беспрерывных весельях и забавах, всякая малость делала им удовольствие; одним словом, век бы их пролетел, как одна минута, если б ненависть и злоба лютого волшебника не дала им почувствовать горестей сего мира.
Волшебник сей был Карачун, и самый тот, который превратил Варарана и всех его подданных в камни. Он был весьма влюбчив и корыстолюбив: всех прекрасных женщин похищал он в свой сераль, а дорогие и редкие вещи собирал отовсюду в свои сокровища. Об этом известился я от Левсила, ибо он по причине с ним ссоры и также по искусству своему знал о нем обстоятельно, а ненависть его навлек он на себя от следующего приключения.
Построив свой замок и желая великолепным образом торжествовать свой брак с нимфою, позвал Левсил на оный всех знаемых ему волшебников, которые одарили новобрачных редкими и важными вещами по их науке. Свадьба их тор- жествована была великолепно и весело; уже сопирствующие, наполнившись вином, запели песню в честь новобрачным и, утопая в веселии, ни о чем ином не помышляли, кроме роскоши, как вдруг огненный клуб, провождаемый громом и молниями, влетев к ним в комнату, пресек их восхищения и обратил на себя взоры всех.
Это был Карачун; сделавшись из огня человеком, подошел он к Левсилу и сказал ему с надменным и насмешливым видом: «Я очень сожалею, что ты сочел меня ниже всех и не удостоил меня иметь своим гостем; однако ж, я чаю, ты ведаешь, что знание мое и власть могут поколебать вселенную и с самым твоим замком».— «Милостивый государь!— перехватил речь его Левсил.— Это не от презрения произошло, а оттого, что я, не имея чести быть тебе знаком, не осмелился тебя просьбою моею трудить, не надеясь притом, чтоб ты удостоил меня своим посещением».— «Извинение не худо вздумано,— вскричал Карачун,— однако уже поздно да и несправедливо, потому
162
что я и незваный сюда приехал, дабы доказать тебе, что я не горд и не сердит». Левсил, вспомоществуемый прочими волшебниками, старался всячески пред ним извиниться и напоследок, казалось, умягчил его совершенно, как то изъявлял тогда Карачун притворным своим видом.
Левсил посадил его в первое место, а прочие гости сели по своим. Веселье опять повсюду разлилося, и всяк думал об одном вине и пировании. Карачун также показывался следующим общему желанию, однако ж непрестанно задумывался, почасту взглядывая на нимфу. Прочие, быв отягощены вином, сего не примечали, но Левсил, будучи трезв и приемля в том больше всех участия, не пропускал ни одного его взора, коих частые и страстные обороты уверили его вскоре, что он имеет себе в нем соперника. Чего ради получив на него подозрение, предприял его остерегаться, опасаяся от него себе нападения. Однако ж Карачун, сколько был ни дерзостен, не отважился ничего тогда предприять при собрании волшебников, коих совокупная сила превышала его могущество. Чего ради, по окончании стола, поблагодаря с притворною ласкою Левсила, поднялся на воздух и исчез от всех в минуту.
Левсил, оставшись один со своими гостями, изъяснил им свои подозрения на Карачуна и просил их всех помочь себе в таком опасном для него обстоятельстве. Волшебники, будучи им угощены, охотно согласились на его просьбу и сделали между собою совет, каким образом отвратить от новых супругов нападения Карачуновы. По довольном их о том рассуждении, придумали наконец сделать такое ожерелье для Левсиловой жены, что когда она будет иметь его на себе, то всяк, кто бы к ней ни прикоснулся, ожжется от нее так, как от раскаленного железа. А чтоб и муж ее не претерпел того ж, прикасаяся к ней, то положили сделать ему золотую цепь, на которую повесить из такового ж металла талисман, на коем начертанные волшебные слова учинят прикосновение его к нимфе невредным.
Выдумка сия весьма показалась новобрачным; они просили волхвов исполнить ее поскорее самим делом, что они и учинили совокупными силами в тот же час и вооружили ими молодых супругов. После чего, по учинении с обеих сторон учтивостей, расстались. Волшебники разъехались по своим жилищам, а новобрачные отдалися в объятия любви и сна.
Карачун, заразяся любовью к нимфе, предприял ее похитить, вследствие чего, вооружась всеми своими силами, и полетел к ним под вечер, уповая их исплошить и найти неспособными к обороне. Вид принял он на себя семиглавой гидры,
6*
163
дабы страшнее показаться, и в сем образе примчался в Левси- лов замок.
Молодые супруги находились тогда в саду, наслаждаяся приятностью воздуха, а более своими нежностями. Малорослый чародей, увидя их в сем расположении, воскипел сильнейшею завистью и бросился на нимфу, дабы ее похитить из рук нежного ее супруга. Но лишь только прикоснулся к ней, то взревел, как леший, будучи уязвлен пламенем, происшедшим от волшебного ожерелья, которое на ней было. В ярости своей хотел было он растерзать Левсила, думая, что он сему был причиною, но армянин, имея на себе волшебное препоясание и меч, коих силе ничто не могло противиться, поразил его сим оружием и отсек ему одну голову, что так взбесило Карачуна, что, бросясь всем своим телом на Левсила, хотел его разорвать в куски, но, получа еще себе удар, который лишил его другой головы, принужден был ярость свою удержать и прибегнуть к отступлению. Чего ради, приняв прежний вид и вспомоществуем будучи злыми духами, поднялся на воздух, крича притом Левсилу: «Ты победил теперь, бездельник! Однако ж недолго станешь гордиться своим злодейством: праведная моя месть вскоре тебя накажет и уверит тебя, что Карачун больше имеет силы армянина!»
Левсил, будучи ободрен своею победою, смеялся его угрозам, однако ж положил с тех пор завсегда ходить в сем спасительном препоясании и иметь при себе меч, а супруге своей советовал носить также завсегда ожерелье. На ночь заграждал он свою спальню волшебными словами, коим научили его волхвы, а днем защищал его меч; и так от всех сторон находился он безопасен от Карачуна. Но от чего не можно ему было ожидать несчастья, от того оно ему приключилось — то есть от меня, от наилучшего его приятеля. Сим именем могу я величаться, ибо подлинно был я ему искренний друг и причинил ему бедствие не с умысла, но будучи обманут кознями лютого Карачуна.
Вскоре после победы моего друга над сим чародеем приехал я в Индию и вошел в Аевсилов замок объявленным мною образом. Подружась с сим любезным человеком, не отставал я от него ни на минуту — так, как и он от меня. Все увеселения, какие можно было найти в замке, служили к нашему удовольствию; чаще всего ездили мы на охоту, кою весьма страстно любил мой приятель и которая напоследок учинилась нам бедственною, а наипаче Левсилу.
Некогда будучи на оной и гоняя довольное время зверей, разбилися мы по разным местам: иной гонял из нас вепря, дру¬
164
гой барса, а мне попался олень, какого ни я, ни кто другой отроду не видывал. Рога у него были золотые, ноги железные, на шее блистало жемчужное ожерелье, в ушах бриллиантовые серьги, а станом столь был пригож, что не всякий бы живописец мог верно положить на картину его красоту. Таковой удивительный олень всякого бы зрителя склонил к вниманию, а я такое почувствовал желание к овладению им, что поскакал за ним в ту ж минуту и положил не возвращаться прежде, пока его не поймаю или не застрелю. Мне весьма хотелось похвастаться перед Аевсилом сею добычею, каковой не случалось ему никогда и видеть.
В сих мыслях проскакав за ним довольное время по долинам, горам и лесам, пригнал его напоследок к весьма крутой и каменистой горе, в коей находилось множество пещер. В одну из них вбежал гонимый мною олень, а я, надеясь способнее его в оной поймать, оставил мою лошадь и вошел за ним в пещеру. Она разделялась на многие другие вертепы, в коих, заблуждая несколько времени, увидел я наконец в недалеком от меня расстоянии свет и блистание металлов и камней. Побуждаем любопытством, пошел я туда, откуда зрение мое они поражали; чем ближе я к ним подходил, тем более они увеличивались; и напоследок, по приближении моем туда, представилась глазам моим великолепная зала, украшенная серебром, золотом и драгоценными камнями. Освещена она была многими хрустальными паникадилами, от которых сияние разливалося повсюду. Напротив дверей стоял престол из чистого золота, усыпанного бриллиантами; на нем сидела девица в белой, розами усеянной одежде. Красота ее столь была велика, что затмевала все украшения, находившиеся в пещере. Руки и ноги ее скованы были алмазными цепями, кои прикреплены были к престолу.
Сие удивительное зрелище столько меня поразило,— продолжал Рус,— что я, пришед в изумление и в некоторый род боязни, не мог ни одного выговорить слова и только что смотрел на скованную красавицу. Она первая прервала молчание. «Ты удивляешься, Рус,— сказала она мне,— сему чудному позорищу, но еще более удивишься, когда узнаешь мою историю. Я царская дочь; в несчастное сие состояние приведена я Карачуном: он меня похитил от моего родителя и заключил в свой сераль, желая иметь меня своею любовницею. Все богатства света отдавал он в мою власть, все хотел покорить моей воле, но ничем не возмог снискать склонности моей к себе. Угрозы его также нимало не подействовали надо мною, ибо способом некоторого моего знания в кабалистике умела я отвращать все
165
его насильства. Сие столько его огорчило, что, заключа меня в вертепе, оковал сими волшебными цепями, коих ничто пресечь не может, кроме волшебного Левсилова меча, и никто другой, кроме тебя. Первому причиною заклятие Карачуново, а другому мое соизволение,— продолжала она, закрасневшись.— Ты вина сей моей неволи, жестокий! Для тебя я пре- зрила Критского царя, для тебя возгнушалась Карачуном и ввержена в сии оковы. Вспомни Лакедемон и в нем несчастную царевну Гориаду, на которую зрение твое навлекло на тебя от ревнивого моего жениха несколько ударов и принудило тебя оставить Грецию. Я самая та Гориада, прельщенная тобою: я за тебя поссорилась с Критским царем и, будучи потом похищена Карачуном, отвергла его предложение и осуждена за то в вечную неволю. Терзался любовью к тебе всякий час, послала я искать тебя по местам сего оленя, сотворенного моим искусством, который и привел тебя в сию пещеру. Теперь желание мое исполнилось: я вижу тебя, а о любви твоей ко мне стану судить по твоему ответу. Но знай наперед: ежели ты из оков моих меня освободишь, то Карачун тебе мстить не будет, он мне клялся в этом, заключая меня в цепи, князем духов и всеми богами. Сверх того, будешь ты обладать вечно мною, ежели только любовь моя тебе приятна; будешь царствовать со мною на престоле и поведешь спокойную и приятную жизнь в моих объятиях». По сих словах она умолкла, ожидая моего ответа.
А я, будучи поражен прелестями ее и словами, пришел в пущее недоумение и не знал, что говорить. Сердце мое наполнилось снова к ней любовью, которую почувствовал я в Лакедемоне, а удовольствие, слыша ее к себе любовь и лестные ее обещания, помутило все мои мысли. В восторге моем бросился я пред нею на колени и, будучи вне себя, схватил ее руку и, целуя ее страстно, вскричал: «Ах, прекрасная Гориада! Возможно ли, чтоб Рус был столько счастлив? И льзя ли, чтоб наипрекраснейшая особа в свете удостоила толь бедного человека почтить своим взором и согласилась для него претерпевать напасти? Нет, я скорее сам тьмократно умру, нежели допущу тебя страдать еще в сем подземном жилище. Но ах, желание мое освободить тебя есть больше, нежели способы его исполнить. Меч, от коего, по словам твоим, зависит твое освобождение, в руках Левсила, моего приятеля, который, как я ему ни друг, не смеет и мне его ни на минуту поверить, опасался Карачуна, лютого твоего похитителя, который беспрестанно ищет случая его исплошить без волшебного сего меча».
t66
«Как!— перехватила Гориада.— Когда я для тебя презрила царя, лишилася всех утех света, подверглася с радостью вечным оковам, ты не находишь тогда средства освободить меня от уз, отрекаешься быть моим супругом и сидеть со мною на престоле? Неблагодарный! Сего ли я от тебя ожидала? Таковой ли цены горячность моя стоит? Я бы, для освобождения твоего из подобного несчастья, предала жизнь мою всем мучениям, пожертвовала бы тебе отцом, матерью, всем моим родом и наилучшею моею приятельницею. Ты не находишь средства освободить меня, и для того только, что твой приятель обладает сим мечом и что он тебе не вверит его, опасаясь Карачуна. Я согласна на сие, но разве нет других способов его получить? Неужели ты не находишь в себе столько досужства, чтоб похитить его тайно для спасения той, которая тебя обожает?» — «Ах, государыня,— вскричал я,— могу ли я сие учинить, не подвергая себя презрению всего света, отваживая моего приятеля нападкам Карачуновым?» — «Нет,— перехватила окованная красавица,— себя ты презренным не учинишь, избавляя от вечной темницы несчастную царевну, тебя любящую и впадшую для тебя в толь недостойное состояние своего сана. Жестокий! Смотри на льющиеся мои слезы, на томление мое и трепет; вообрази лютое страдание моего сердца, пылающего к тебе неограниченною любовью! Освобождением моим не одной ты мне учинишь благодеяние — ты избавишь от горести двух несчастных родителей, которые непрестанно о мне сокрушаются и изрывают себе гроб ежечасными воздыханиями. Ежели ты пресечешь мои оковы и возвратишь меня им, то какою благодарностью не воздадут они за твое благотворение, какою похвалою не возвеличат они твое деяние! Они тебя поставят выше смертных, отдадут тебе престол свой, учинятся твоими рабами, божеством тебя своим поставят и живого почтут тебя жертвами, а я, пылающая уже и к жестокому, каким тебя почту в моем сердце, когда ты учинишься моим избавителем? Ты мне священнее Олимпа будешь, ты мне будешь...» — «Государыня! —вскричал я тогда, став ею чрезвычайно тронут.— Я готов тебя избавить от сей неволи, но научи меня, как мне сие учинить. Ты ведаешь, конечно,— присовокупил я,— по своему искусству, что Левсил препоясание свое и меч имеет при себе непрестанно, а ночью спальню свою, в которой их хранит, заграждает волшебными словами, которых никакая сила победить не может».
«Я знаю это,— сказала мне с приятностью моя прелестница,— но неужели любовь твоя ко мне не может обрести какого средства к получению их? Левсил тебя любит; изыщи
167
какую-нибудь хитрость, которая бы тебе вспомоществовала овладеть его мечом. Хитрость сия будет тебе простительна, и Левсилу никакой от того погибели не приключится, ибо как скоро ты меня избавишь, то я сама, вместе с моею благодарностью, потщуся возвратить ему его оружие. Любезный мой рус, поспеши освободить страждущую твою супругу от пленения; я тебя инако уже не считаю,— примолвила она, кидая на меня страстные взоры,— как любезным моим супругом, ибо коль скоро ты меня освободишь, ту ж минуту и я, и престол отца моего тебе принадлежать будут.
Что же касается способа,— продолжала она,— каким тебе достать Левсилов меч, то я тебя оному научу, ежели ты сам не хочешь принять на себя труда вымыслить его. Вот,— говорила она, подавая мне малую золотую коробочку,— сия волшебная вещь может тебе послужить в предприятии сем самым легчайшим способом. Она имеет силу, когда ее раскроют, приводить природу в расстроение, возбуждать бурю, гром, молнию, град и вихрь. Возьми ее и ступай в Левсилов замок. Когда настанет вечер, то ты, имея ее завсегда у себя в кармане, раскрой ее: от сего единого действия смутится вся природа, восстанет пресильная буря с беспрестанным громом и молниею. Ты их не страшись внутренне, ибо они никакого тебе зла не приключат, но притворись пред Левсилом, будто ты сего весьма боишься; таким образом дай пройти целой ночи и следующему дню. По прошествии их и по наступлению вечера скажи Левсилу, приняв на себя испужанный вид, что ты весьма страшишься сей непогоды и не можешь ночевать в своей спальне; примолви, что ты и прошедшую ночь не спал, находясь в повсеминутном страхе от беспрестанного грома и блистания. И по сем проси Левсила, чтоб он позволил тебе ночевать в своей спальне, огражденной волшебными словами, которые сохраняют ее не токмо от насилия человеков, но от огня, железа и бурь и не допускают никого в нее войти без его позволения.
Когда же он дозволит тебе в ней переночевать, то уже нетрудно будет тебе овладеть его оружием: ты можешь вс время ночи его похитить и приехать сюда для моего освобождения. Ибо трудно только войти в его спальню, а выйти из нее никакого уже труда тебе не будет стоить. Вот как тебе надобно поступить, любезный мой Рус,— продолжала она говорить, кидая на меня ласковые и распаленные взоры.— Не отринь просьбы пылающей к тебе Гориады, извлеки меня из ужасной сей темницы и, возвратя моим родителям, учинися нашим царем и повелителем храбрых спартян».
Последовавшие за сим ласкательства ее и слезы в такое
168
колебание привели мой дух, что я склонился бы тогда предать и Левсила, и самого себя Карачуну, лишь бы только освободить ее от уз и темницы, не токмо похитить меч у моего приятеля. Возвращая ей за ее ласки тьмою равномерных ласканий и бесчисленными коленопреклонениями, обещал ей с клятвою исполнить ее повеление. Вследствие чего, простясь с нею, и поехал от нее к Левсилову замку, поблизости коего упражнялися в ловитве наши охотники.
Я их нашел всех собравшихся уже в одно место и между ними Левсила, заботящегося о моем отсутствии и приказывающего искать меня. Прибытие мое весьма его обрадовало; он спрашивал меня о причине отдаления моего от них, а я, желая скрыть от него настоящее приключение, принужден был ему лгать, что будто, гонясь за зверем, заплутался и насилу мог найти прежний путь. Левсил, почитая меня искренним своим другом, нимало не вздумал подозревать меня во лжи и поверил всем моим словам охотно. После чего поехали мы в замок, ибо начало уже смеркаться. А я между тем, спеша начать порученное мне от Гориады дело, раскрыл в моем кармане волшебную коробочку, и как только сие учинил, то и начал воздух колебаться и мало-помалу восставать вихрь. Вскоре показалися темные облака, которые, совокупляясь между собою, покрыли над нами небо и, будучи понуждаемы ветром, начали спираться друг с другом и напоследок произвели такой сильный гром, молнию, дождь и град, каковых ни я, ни Левсил отроду не видывали. Сие принудило нас убираться поскорее в замок.
Следуя Гориадину учению, принял я на себя вид боящегося человека и движениями моими и словами старался уверить моего приятеля и Преврату, его жену, что я весьма сей бури устрашаюсь. Они старалися мне доказать, что она ничего страшного в себе не имеет и что сие естественно и не должно так устрашать разумного человека. Я и сам это ведал, но, желая умысл мой произвести в действо, не давался им на уговор и час от часу притворялся боязливейшим. Представляя таким образом робеющего лицо, весьма мало ел во время ужина, вскакивая и содрогаясь при всяком ударе грома. По окончании стола простился я с ним гораздо ранее обыкновенного, поставляя причиною робость мою, для уменьшения которой, говорил я им, хотел зарыться в мою постелю. Они охотно склонились на мое желание и, простясь со мною, пошли в свою спальню, а я побежал в мою. Без всякого притворства провел я без сна большую часть ночи: образ моей прелестницы повсе- минутно упражнял мои мысли; все ее слова и взгляды пред-
169
ставлялися моему воображению; наипаче обещания ее услаждали мое честолюбие: я воображал себе, что будто уже сижу на Лакедемонском престоле и повелеваю спартанскими народами. Но высокомерию моему не довольно и сего было: я предприял учиниться обладателем всей Греции и напоследок хотел окончить власть гордых персов. По недолгом наслаждении себя сими мнимыми победами вздумал я показать силу моего оружия индиянам. Подвергнув их моему игу, предприял я увеличить державу мою покорением Африки. Но может ли удовольствовать великий дух толь мелкое пространство земель! Я видел не повинующихся еще моему скипетру целую Европу и бесчисленные острова океана. Чего ради вознамерился я и их всех подвергнуть моему оружию и учиниться единодержавным обладателем всей подсолнечной. Так заблуждаясь моими помышлениями, радовался я несказанно, воображая себе, как я стану величаться, когда все части света будут предстоять моему престолу и с каким трепетом станут внимать все мои слова. При сем общем повиновении всей земли одни только планеты не признавали моей власти, но я бы и их, конечно, уже покорил себе, когда б немилосердый Кикимора, божество сна и ночи, не исторг у меня скипетра и не оковал тягостными своими оковами обладателя вселенной, или, лучше сказать: сон пресек глупые мои размышления.
На другой день, по пробуждении моем, одевшись, пошел я к Аевсилу, который находился уже в зале, разговаривал со своею женою о чрезмерности бури, коя час от часу умножалась. Хотя он и был искусен в угадывании причин, однако ж не мог постигнуть моей тайны, готовившей ему погибель. А я, приняв на себя вид устрашенного и обеспокоенного человека, объявил им, что будто не спал всю ночь, в повсеминутном находясь страхе от молнии. Старался им выразить, как можно наилучше, боязни мои и трепетания и напоследок довел их до того, что они сами начали изыскивать средство к безопасности моей от бури и наконец, не сыскав довольного к ободрению мнимой моей робости, согласились, по просьбе моей, дозволить мне ночевать в их спальне. В благосклонности сей наипаче утвердили их мои благодарности, которые, однако ж, не из того проистекали источника, из коего мнили их они. Весь остаток того дня препроводил я с ними, притворяяся непрестанно пу- жающимся и прося их о сдержании своего обещания.
Наконец настал вечер, и по окончании ужина пошли мы все трое в Левсилову спальню, куда приказали перенесть мою постелю. Искренняя приязнь и собеседование моего друга чрезмерно терзали мою совесть; я покушался несколько раз, поверг¬
170
нувшись к нему в ноги, открыть ему мой умысел и отказаться совсем от моей прелестницы; но воображение о красоте ее и о спартанском престоле, совокуплялся с глупою надеждою завоевать все части света, утушали в ту ж минуту мои угрызения и утверждали меня паки в беззаконном моем предприятии. Недолго я ожидал его исполнения: приятель мой вскоре заснул со своею женою, а я, пользуясь их успокоением и темнотою ночи, похитил роковое препоясание его и меч и ушел из спальни, определяя в тот же час ехать к Гориаде, дабы удобнее от всех скрыть мое похищение.
В самом деле, нимало я и не медлил: того ж часа пошед в конюшню и оседлав моего коня, поехал я из замка, не будучи никем усмотрен, ибо сон и сильная буря, объявшие замок, скрывали мой отъезд от взоров каждого. Выехав из замка, поскакал я во всю конскую прыть для освобождения от уз моей прелестницы и для восшествия моего на спартанский престол. Во время продолжения сего пути размышлял я, радуясь наперед, сколько удивлю Левсила и Преврату, когда явлюсь им в порфире и венце, ибо я принял тогда намерение наперед воцариться, а потом уже показаться моим приятелям. Сими и подобными услаждаясь мыслями, к чему также способствовала и темнота, сбился я с дороги, ведшей меня к пещере, и принужден был проездить целую ночь, хотя напоследок и закрыл волшебную коробочку, дабы утишилась буря и воздух принял прежний свет, но со всем тем не мог сыскать горы, в коей находилась Гориада, прежде солнечного восхода.
Наконец, при помощи солнечных лучей, нашел ее, но какое было мое удивление, когда я вместо отверстия, ведшего во внутренность горы, нашел только не весьма широкую расщелину, в которой увидел картину в человеческий рост, на коей был изображен деревянный истукан, точно похожий на меня, с ослиными ушами, в дурацкой шапке и с детскою побрякушкою в руках. Я остолбенел при сем виде и устремил удивленные мои глаза на картину, на коей изображенное мое подобие окружено было малыми ребятами, представлявшими разные пороки, и точно те, которые показал я в себе при измене моему приятелю. Они все представлены были указывающими и ругающимися моему изображению, над которым начертаны были следующие слова:
Прелестник Гориадин,
Премудрый Рус,
Спартанский обладатель.
Исторгнувший у всех земных владык венец,
Завоеватель всех небесных звездных стран,
171
И наконец
Всем титлам сим даст толк вот эта образина.
На подножии коей,— продолжал, воздыхая и стыдясь, Рус ,— написаны были красными буквами следующие строки, соответствующие на верхние стихи:
Невольник Ладин,
Лукавый трус,
Предатель,
Льстец,
Болван,
Глупец,
Скотина.
По сему двойственному изображению,— говорил варяг,— нетрудно мне было узнать самого себя, и то, что я был обманут и одурачен и что это был Карачун, враг моего приятеля, который сыграл со мною сию шутку. Досада, стыд и угрызение совести привели меня в бешенство; ярость моя, понуждавшая меня к отмщению моего позора, возбудила меня первее всего пожертвовать моему гневу предметом моего посрамления. Я выхватил меч, чтоб изрубить в куски сию проклятую картину, как в самое то мгновение изображенные на ней ребяты поднялись на воздух и, смеясь изо всей силы, ухали мне и кричали: «Э, брат, взял! Э! Э! А! О! У!» А болван, представивший мое лицо, в то же самое время повалился с картины на меня и чуть было не сшиб меня с ног; между тем, пока удивление мое и ужас держали меня, как окамененна, он вскочил и погнал меня взашей своею побрякушкою, приговаривая притом: «Не прельщай Гориады! Не воюй на планеты! Не побеждай света!»
Сей одушевленный урод прибил бы меня до смерти, ежели бы не было при мне волшебного меча, коего помощь употребил я к своей обороне и тем принудил исчезнуть сие мое привидение. Сии насмешничества утвердили наиболее мои подозрения, что я обманут Карачуном под видом Гориады и что послужил ему орудием для погубления моего друга. Горесть и стыд, объявшие мое сердце, склонили бы, может быть, меня тогда покуситься на жизнь мою, ежели б опасность, в каковой я чаял тогда быть моего приятеля, не понудила меня поспешить ему на помощь. Сыскав моего коня, поскакал я к Аевсилову замку изо всей силы и приехал к оному весьма скоро, но уже прибытие мое было бесполезно.
Лютый ефиоп, воспользуясь моим отсутствием, напал на обезоруженного мною Левсила без всякого себе опасения. И уже при возвращении моем сей гнусный чародей летел из
172
замка на ужасном аспиде, влача за собою любезного моего приятеля, окованного цепями и терзаемого множеством ястребов. Бедная его жена, окруженная служителями своими, бегала по середине замка с растрепанными волосами, имея развращенное печалью лицо, вопия и терзаяся отчаянно и призывая на помощь богов-мстителей, но все ее моления погибали втуне: свирепый карло вскоре увлек у всех из вида несчастного Левсила. Сие привело бедную Преврату вне себя: она упала на землю без памяти. Я хотел бежать к ней на помощь, но, вспомня, что я всему сему злу причина, не осмелился перед глаза ее показаться и поехал прочь от замка, терзаяся угрызениями совести и проклиная Карачуна, а наипаче себя, что причинил погибель наилучшему моему приятелю, ослепяся вредною страстью и прельстясь суетным привидением.
Будучи волнуем раскаянием, горестью и сожалением, воображая себе печальное приключение моего друга и отчаяние бедной его супруги, дал я коню моему волю и не помнил сам, куда ехал. Конечно б, не опомнился я во весь тот день, ежели бы, споткнувшись, моя лошадь не сронила меня с себя. Падение сие возвратило мне память, но горесть моя пущую оттого получила надо мною силу, к чему также присовокупилась и болезнь, ибо в падении моем ушибся я весьма больно о камень. Сие понудило меня искать поскорее жилища, на которое, по счастью моему, вскоре я и наехал. Это была небольшая деревенька, в коей не мог я сыскать хорошего лекаря, который бы пользовал меня, и по сей причине принужден я был пробыть в оной весьма долгое время, потому что полученный мною при падении удар, присовокупясь к горести моей и скуке, произвел во мне весьма сильную горячку, от которой насилу в год возмог я оправиться.
Во время пребывания моего в сей деревне пришло мне некогда на мысль несчастье моего приятеля и проклятая хитрость, употребленная на то Карачуном, причем вспомнилась мне и золотая коробочка, послужившая к тому наиболее. Я было о ней совсем позабыл, однако вздумалось мне при тогдашнем случае рассмотреть ее получше, а притом же, помогая тогдашней великой моей бедности, вознамерился было я продать ее кому-нибудь из проезжавших мимо сего места купцов; и для того приказал я вынуть ее из кармана моего платья, в котором она лежала, радуясь, что по крайней мере, по лишении моего друга и по потерянии с ним всего моего благоденствия, осталась у меня сия драгоценная вещь. Но каким поражен я был удивлением и стыдом, когда наместо ее принесли ко мне кусок дикого камня, кляняся мне, что ничего больше, кроме сего, в кар¬
173
манах моих не нашли! Долго я не мог поверить ни им, ни собственным моим чувствам. Но поворачивая камень, увидел начертанные на нем письмена; с жадностью принялся я их читать и вот что, к посрамлению моему, нашел ими изображенно:
Не льстись корыстию от беззаконных дел
И благодарен будь, что сам остался цел.
Сии справедливые слова поразили меня, как громом, и произвели во мне лютейшее терзание: измена моя предста- вилася мне во всей своей гнусности, и я почитал себя наипозорнейшим из смертных, изменя такому приятелю, каковых ныне чудом почитают. Сии сокрушительные размышления растравили весьма сильно мою болезнь, от коей начал уже было я выздоравливать, и едва не повергли меня в гроб. Но, может быть, болезнь моя и лишила бы меня жизни, если б не избавил меня от нее сильный Белбог, которому обещался я, что по выздоровлении моем употреблю все старания подать помощь Левсилу, ежели он еще жив.
Для исполнения моего обета, по выздоровлении моем, пред- приял я объездить все части света, наведываясь о Карачуне и о приятеле моем. Странствование мое продолжалось более двух лет, в которые, однако ж, весьма мало достопамятного со мною приключилось. Напоследок приехал я в Агру, столицу Индии, где бытие моего тела совершенно бы исчезло, ежели б помощь ваша не исторгнула меня из рук бесчеловечных жрецов. Случай сей достоин вашего внимания, и для того расскажу я вам о нем обстоятельнее.
По прибытии моем в сей город спросил я у одного мимоидущего, где могу найти гостиницу, в которой бы я мог переночевать. «А ты разве не здешний?» — спросил меня индиянин. «Так, я иностранец»,— ответил я ему. «Изрядно!— вскричал он с восхищением.— Я тебя провожу в такую, коею ты совершенно доволен будешь». Посем, взяв моего коня за узду, провел меня чрез несколько улиц и напоследок, остановясь пред великолепным домом. «Вот здесь,— сказал мне,— самая наилучшая, где ты можешь не токмо одну ночь, но целый год ночевать и всем будешь доволен». Я благодарил его наилучшим образом за сие, не ведая того, что он мне сим погибель устраивал, а не благодеяние показывал. Между тем коварный сей услужник, постучавшись у ворот, которые тотчас ему отперли, просил меня въехать на двор, на котором встретило нас несколько людей и, осведомясь обо мне, кто я таков и зачем приехал, просили меня слезть с лошади и войти в покои, обещая мне всякие удовольствия.
174
Я повиновался их просьбе и последовал за ними, из коих один пошел наперед, чтоб уведомить обо мне хозяина того дома. Оный был первосвященник в сем городе, что я в тот же день от самого его узнал. Сей коварный святоша вышел ко мне навстречу и, приняв меня весьма ласково, просил следовать в покои. По приходе нашем в оные, старался он угостить меня наилучшим образом, а между тем выспрашивал меня обо всем, что до обстоятельств моих ни касалось. Я, будучи от природы откровенен и притом же им обласкан, рассказал ему обо всем, о чем он ни желал узнать. Ответами моими казался он быть доволен и, обласкав меня снова, начал передо мною извиняться, что он не может иметь удовольствия долее разговаривать со мною, будучи отзываем своею должностью для некоторых важных дел; того ради чтоб я отпустил ему его неучтивость и пробыл до тех пор один, пока он отправит свои дела. А я, нимало не понимая из сего, что он шел сговариваться с подобными ему бездельниками о моей погибели, воздавал ему за притворные его учтивости искренними ласканиями и, оставшись один в комнате, употребил его отсутствие на отдохновение.
Будучи утружден путешествием, лег я на софу и проспал до самой ночи. По наступлении оной, меня разбудили, прося от имени первосвященника отужинать с ним. Я тотчас встал и пошел туда, куда меня звали. Ужин был уже готов, и хозяин ожидал меня за ним с двумя жрецами, которых он, видно, нарочно пригласил. Стол был весьма великолепен, и ни в чем не было недостатка, а наипаче в вине, которым хозяин старался всех употчевать. Напоследок, когда увидел он, что я охмелел, то, поднеся мне кубок вина, просил меня выпить его весь, обнадеживая, что я ему сделаю великую тем угодность, ежели его выпью. Я повиновался его просьбе и выпил оный до дна. Но как скоро я сие учинил, то и начал клонить меня сон и по прошествии немногих минут столь меня одолел, что я, не выходя из-за стола, заснул.
Я не помню ничего, что сделалось со мною во время моего сна; но когда я проснулся, то увидел себя окованна цепями и в сем одеянии, в котором вы меня теперь видите. Я весьма сему удивился и спрашивал вокруг стоящих меня служителей, какое учинил я преступление, что сделали меня невольником из свободного человека и иностранца. На вопрос мой ответствова- но мне, что сие учинено по приказу первосвященника, который сам мне объявит причину сего со мной поступка.
Вскоре пришел к нам и первосвященник в богослужитель- ном одеянии, провождаемый многими жрецами, одетыми в подобные же одежды. «Злодей!— сказал он, приступая ко мне.—
175
Ты умертвил наследника нашей державы и похитил младую нашу государыню, его супругу; возврати нам их обоих — или сию же ночь окаянное твое тело поест и попалит священный огнь». Г розный его вид и возводимое на меня беззаконие, о котором я ниже помышлял, привели меня почти в безумие. Целую минуту стоял я вне себя и не знал, что ему ответствовать; напоследок, вышед несколько из моего смятения, спросил его, мне ли он сие говорит, «ибо ты довольно знаешь,— продолжал я,— по изустному моему тебе повествованию, что я ниже когда- либо видал вашего наследника державы и его невесту, не токмо чтоб учинить над ними приписуемое мне злодейство».— «Нечестивый!— вскричал на то первосвященник.— Твое извинение не оправдит тебя, когда небесный глас в том тебя изобличает. Зиан,— сказал он посем, оборотясь к одному жрецу,— прочти ему описание плачевного сего приключения, воспоследовавшее на то божеское изречение и указ Великого Могола, повелевающий предавать огню всех злочестивых сюда пришельцев, которые, под видом странствования, приключают здесь вопиющие на небо злодеяния». Жрец повиновался ему и прочел указ Моголов, в котором описано было сие приключение, воспоследовавшее на то пророчество и государское повеление сожигать чужестранцев. Содержание оного было следующее: «Индейский государь имел у себя сына, именем Селина, весьма изрядных качеств и превосходного разума. Сего юного князя вознамерился было он женить на Чердане, девице, украшенной всеми прелестями ее пола и одаренной многими добродетелями, к тому ж дочери некоторого подвластного Моголу владетеля. Уже брак сих юных супругов был совершен и торжествован; но на другой день, когда пришли их поздравить с благополучным окончанием их союза, то младого князя нашли без чувств лежаща, а Черданы и совсем не обрели. И сколько потом ни прилагали стараний, чтоб юного сего князя привесть в прежнее состояние и возвратить ему дыхание и жизнь, а супругу его сыскать, однако ж ни в том, ни в другом не успели. Моголов сын остался бездыханен, хотя и казался сохраняющим в себе жизнь, а Чердана осталась неизвестно погибшею. Сего ради возымели прибежище свое к славному индейскому боговещалищу, чтоб испросить у него изъяснение в сем недоумительном приключении. Пророчество изрекло им следующий ответ, который,— говорил Рус,— остался у меня в памяти, как я тогда ни испужан был:
Когда вонзится в грудь иноплеменну нож,
Алкающий огонь поест злодейски члены,
Разрушатся тогда мечты, коварства, ложь,
176
А бедствующих дни получат перемены;
Черданин минет плен, восприймст жизнь Селин,
Увидит мир посем, кто был творец сих вин:
Неверный то пигмей, коварный исполин.
Сие проречение,— продолжал Рус,— означало, как видно по всему, какого ни на есть волхва-иностранца, которому боги предсказывали казнь, а по ней освобождение всем бедствующим от него, но ясно сего не объявляли, конечно, по воле высочайшей их судьбы. Хитрые индейские жрецы сие поняли, но, будучи лукавы и корыстолюбивы, кто как растолковал Моголу сие проречение, дабы воспользоваться именем несчастных иностранцев. Что понеже сей причинитель смерти государева сына и хищник его супруги должен быть иностранец и волхв и что не прежде окончится очарование юного князя и возвращение Черданы, пока не истребится железом и огнем сей злотворец, тогда ради всякого приезжающего к ним иностранца предавать, по священному обряду, железу и огню пред истуканом младого князя, пока не сыщется настоящий виновник и смертью своею не возвратит наследника государству.
Прельщенный словами их, Могол согласился на сие варварство по любви к своему сыну и повелел сему нечестивому первосвященнику, который, как видно, в умысле сем был первый, чтобы всякого иностранца предавал он в сей пещере, созданной для сего нарочно, железу и огню, а имение их брал на собор жрецов, которые проклятую сию должность отправлять станут.
После, как окончил жрец сие чтение,— продолжал варяг,— то первосвященник паки начал меня увещевать, чтоб я оживил Селина и возвратил его супругу, но когда я отрекся, что никак сего учинить не могу, не будучи сему злу причастен, тогда бесчеловечный сей жрец приказал готовиться к жертвоприношению, которое определено было производить ночью, для того что несчастье императорского дома произошло в ночное время. Шествие и обряд оного,— говорил варяг славянам,— я чаю, вы сами видели; и я бы непременно в сию ночь погиб, ежели б боги не послали вас ко мне на помощь, великодушные мои избавители. Вот вся моя история, о которой вам угодно было от меня уведать. Теперь не остается мне иного вам сказать, как представить мой совет, чтоб оставили вы наискорее сии страшные места, ибо разгнанные вами жрецы не преминут нам мстить, объявя в городе о разбитии своем, и, конечно, собрав воинов, погонятся за нами и предадут нас всех смерти.
«Нет,— сказал ему Светлосан,— совету твоему не могу я последовать: возможно ли мне без угрызения совести оста¬
177
вить человеческий род в опасности, когда имею способ ему помочь? В словах твоих нашел я неоспоримое доказательство, которым легко могу разрушить заблуждение Великого Могола и вывесть наружу жреческое корыстолюбие, проливающее неповинных кровь. Я намерен теперь же поехать к индейскому государю и представить ему ясно его лютость. Ежели же он, несмотря на истины, кои я ему предложу, вздумает еще и нас предать несправедливому своему осуждению, то я употреблю тогда на отмщение гостеприимства и правосудия данную мне от Чернобога силу и Левсилов меч, который прошу тебя мне вверить и оставить его у меня потуда, пока мы найдем несчастного твоего друга».
Сказав сие, приказал он Бориполку сыскать своих коней, а Русу одеться в прежнее свое платье; между тем сам скинул с себя свой меч и отдал варягу, а Левсилов препоясал на себя. Когда Рус переоделся, а Бориполк привел коней, то, не медля нимало, поехали они все трое в Агру. Во время их пути освобожденный от пламени варяг, удивляяся Светлосановой храбрости и великодушию, обещался вечно за ним последовать и принимать вкупе беды и трудности. Славенский князь со своей стороны обнадеживал его своею дружбою и обещал ему разделить с ним равномерно и счастье свое, ежели окончит благополучно свое предприятие и взойдет на престол своего родителя. Обещание сие усугубило к нему преданность Русову и вселило в него великое желание прилепиться навеки к Свет- лосану. В сих и подобных сим уверениях проехали они большую часть дороги; и когда солнце испустило семицветные свои лучи на половину земного круга, тогда подъезжали уже они к столице индейской, из предместья коей выходила насупротив им превеликая толпа вооруженных людей луками и копьями.
Это была погоня, посланная за ними от Могола и предводимая жрецами, которых славяне разогнали. Сия толпа окружила вскоре северных жителей и хотела было употребить наглость, чтоб принудить их к сдаче, но Светлосан объявил сей дерзновенной куче, что он никого не оставит из нее жива, ежели осмелятся малое сделать им огорчение, но что своею волею поедут они сами в город и предстанут пред их государя. Индейцы немедленно согласились на его предложение и, окружа отвсю- ду славян, пошли за ними в Агру.
По вступлении их в сей город, народ сбегался со всех сторон, чтобы увидеть таких особ, которые вдвоем одолели и разогнали великое число людей. Наиболее всех привлекал к себе народные взоры Славенский князь: благородный его вид и величественная осанка не инако его им представляли, как богом,
178
начальствующим в бранях. Индияне с первого на него взгляда почувствовали к нему великую любовь и почтение и внутренне желали иметь его своим государем. До самого Моголова дворца проводили они Светлосана, не спущая с него глаз, прося богов покровительствовать его и умягчить в пользу его Мого- лово сердце.
До приезда славян ко дворцу уже индейский государь предуведомлен был об их прибытии и повелел представить их пред себя. Он назывался Абубекиром; нрава был кроткого, но легковерного; разгорячался за ничто и ничем также и смягчался; впрочем, был любитель достоинства и добродетели. Когда славяне предстали пред него, тогда сей император, осматривая их одного за другим, ощутил к Светлосану подобные народным чувствования, ибо внешние сего князя качества представили ему оного витязем, и таковым, каковых он между человеками не видывал, а разве знал по описаниям бытейским. Сие удивление и любовь, которые мы чувствуем к достоинствам, пременили его гнев, которым было он сначала распалился, в приязнь к Славенскому князю и в сладостное удовольствие на него взирать. Пребыв таким образом некоторое время в рассматривании его, напоследок, пресекши молчание, сказал ему: «Иностранец! Какое ты имел право прервать священный порядок жертвоприношения, исторгнуть от потребления жертву, коей заклинание ласкало меня оживлением моего сына и возвращением его супруги, а сверх того, уничтожая почтение к священному сану (указывая на предстоявших жреиов), разогнать дерзновенно сих богослужителей и умертвить из содружества их великое число?» Посем он умолк, ожидая ответа у Славенского князя, который, нимало не будучи смешан его вопросом, ответствовал ему бодрственно следующей речью:
«Великий обладатель Индии! Многие случаи являют отвне совсем противный вид, нежели каковой имеют во внутренности своего существа; наше приключение сего есть рода. Но я пот- щуся явить его твоему правосудию таковым, каково оно есть в самой вещи. Я не имел никакой причины досадовать на сих священнослужителей и не с тем проезжал пространную твою державу, чтобы нанесть тебе в особе их оскорбление; но бесчеловечное их зверство раздражило мое терпение и неволею исторгло мой меч на защищение неповинно умерщвляемого моего единоземца. Ты бы сам, государь, будучи на моем месте, учинил то же, ибо какое варварское сердце может спокойно смотреть на умерщвление неповинного человека и не подвигнуться на сожаление и гнев? Вот сия несчастная и непорочная жертва, которую стремилося предать пламени корыстолюбие
179
сих святош. Не удивляйся изречению сему, государь! Чистосердечие мое докажет тебе ясно все их коварство и лицемерие, какими исторгли они у тебя соизволение на погибель неповинных, дабы утучнять себя корыстями с оных. Ты сам представь, государь, свойственно ль быть богам лютее человеков? И возможно ль, не погружался в беззаконие, приписывать божеству такое повеление, чтоб для сыскания единого безза- конника умерщвлять тьмы неповинных людей? А ежели без воли их предавать человека смерти, не имея на него ни малейшего подозрения в злодействе, и для единой токмо надежды обрести в нем, по погублении его, виновника злу, то какая уже несправедливость может превзойти адское сие неправосудие? Но ты в этом неповинен, государь! Извиняет тебя в сем родительская твоя горячность к сыну и хитросплетенное жреческое коварство, скрывающееся под видом твоей пользы и облекшееся силою мнимого божеского повеления, чтоб истреблять неповинных иностранцев. Всему этому виною есть сей варвар (указывая на первосвященника) и нечестивые его сообщники: их алчность к собранию имения употребила во зло неповинным человекам несчастье твоей породы, божеское проречение и твое чадолюбие. Не сомневайся в истине моих слов, государь: извет мой окажет тебе ясно, что небесное проречение иной заключает в себе смысл, нежели каковой ему дало гнусное их любоимение. По сему их адскому коварству и поносной к тебе верности и о прочих суди их поступках. Но чтобы долее не подвергать неповинных неправедному умерщвлению и душу твою избавить от обольщения сих ненасытимых гарпий, так ведай, государь, что божеский глас изобличает в умерщвлении твоего любезного сына и в похищении прекрасной его супруги гнусного чародея ефиопа, лютого и коварного Карачуна, а в яснейшее доказательство моих слов прочти заглавные буквы прореченных семи строк боговещалищем, которые изображают точно имя Карачуна».
Пораженный истиною сих слов индейский государь и проклятым коварством своего первосвященника и его сообщников, обратился к ним, чтоб истребовать от них оправдания в сем ясном на них доказательстве, но уже более не увидел из них никого. Сии злодеи, почувствовав всю опасность, какою угрожала им Светлосанова речь, ушли тайно друг за другом из дворца, дабы не подвергнуться в ту ж минуту раздраженному правосудию и чтобы предупредить оное новыми коварствами. Отбытие их открыло наиболее глаза императору и уверило его совершенно в точности их плутовства. Воспылал он гневом и повелел в ту ж минуту начальнику своей стражи забрать под
180
караул первосвященника и сообщников его. «Злодеи!— вскричал он посем.— Они не довольны были умерщвлением толикого числа неповинных людей, но хотели еще, продолжая мое ослепление, пожертвовать своему неистовству и сего премудрого иностранца, без спасительного уведомления коего не престал бы я никогда обагрять моего скипетра неповинною кровью и учинять моего царствования примером наилютейшего тиранства!»
По сем восклицании обратился он к Светлосану и, благодаря ему наичувствительнейшим образом за истолкование то- ликих важностей, просил его объявить, кому он одолжен толь великим благодеянием. Когда ж Славенский князь объявил ему, что он родом и саном ему равен, тогда Могол в пущее пришел воспаление противу злокозненных своих жрецов, описавших ему Светлосана самым злочестивейшим человеком и старавшихся его уверить, что он учинит самое богоугодней- шее дело, ежели повелит умертвить сего иностранца самым мучительнейшим образом. «О, как несчастлив государь,— возопил он,— окруженный толикими чудовищами! Прости мне, знаменитый князь,— говорил он, обратяся к Светлосану,— варварство, к которому привели меня сии беззаконники; я потщуся его омыть пролитием всей их крови».
Так говоря, старался он оправдать себя перед Славенским князем и учтивостями, оказуемыми славянам, загладить несправедливость поступка противу чужестранцев. А к совершению доказательства своей невинности и истинного раскаяния повелел сей день включить в число торжественных и праздновать его повсегодно. Между тем, желая наградить причиненную славянам досаду весельем, приказал учредить в тот день великий пир, к которому приглашены были все знатные вельможи его двора. Между тем Могол, говоря непрестанно со Светлосаном, просил его паки рассказать свою историю обстоятельнее, в рассуждении его путешествия в Индию. Славенский князь во всем его удовольствовал, объявя ему подробно все обстоятельства своей жизни, похищение сестры своей и зятя и ужасные злодейства малорослого чародея.
Император весьма был удовлетворен его повествованием и восприимал к нему час от часу более любви и почтения. А в доказательство своей к нему приязни повелел принесть богатые и великолепные дары для Светлосана и для спутников его; однако ж сей князь от них отрекся учтивым образом, представляя Абубекиру, что в рассуждении его путешествия будут они для него отяготительны. Во время препирания их о сем донесли Моголу, что первосвященник и сообщники его
181
не повинуются его указу и, сверх того, возмущают на него народ и что уже великая оного часть приведена ими к бунтованию. Сие объявление привело императора в великую ярость на первосвященника. «Неблагодарный и дерзновенный раб!— возопил он.— Вот как он платит мне за неисчетные мои к нему щедроты! Но сие его злодейство не останется без наказания; я вскоре заставлю его раскаяться в сем беззаконии! Сило- стан,— продолжал он говорить, обратясь к страженачальни- ку,— сей час вооружи всех моих телохранителей и верных мне распутов и накажи немедленно безумную чернь, дерзнувшую на меня восстать, а неверных жрецов потщися поймать живых. Я хочу казнью их показать пример мучениям, каковым должны предаваться таковые изменники, которые дерзают восставать на своего государя».
Силостан со тщанием повиновался повелению Могола и отбыл произвести оное в действо, а индейский владетель продолжал говорить так, обратясь к Светлосану: «Ты не поверишь, любезный мой гость, коль велики были мои благодеяния к сему неверному жрецу, а коль безмерна его ко мне неблагодарность, сие ты видишь теперь сам. Он был бедный ученик и понравился мне способом своего красноречия, коим владеет он довольно в нарочитом степени. Сие побудило меня возвесть его в некоторый духовный сан и отверсти ему мои милости, которые напоследок открыли ему путь к первосвященничест- ву. Обманчивое его красноречие извлекало ему повседневно мои благодеяния; однако ж я и во время оных примечал в нем нередко такое сердце, в котором царствовали властолюбие и корысть. По благости моей к нему не старался я выводить следствий из сих моих примечаний, хотя иногда и доходили до меня жалобы на чрезмерную его жадность к любоимению и власть. Лукавое его красноречие всегда исторгало сего лицемера от моего правосудия. И могу сказать, что при всех его злых намерениях он бы еще и ныне пользовался моими щедротами, если бы его коварство в рассуждении иностранцев и теперешнее его бунтование не открыли мне ясно, что он злодей, стремящийся похитить, может быть, самый мой венец».
Едва успел он окончить последние сии слова, как крик поражающих и поражаемых возбудил во всех внимание и принудил обратиться туда, откуда оный происходил. Они увидели в окна, которые были на площадь, окружающую дворец, что народ в ярости гнал и побивал стражу, посланную от императора на утишение бунта. Первосвященник и сообщники его, сидя на конях, держали священные знамена и побуждали неисто- вящуюся чернь к кровопролитию. Сие ужасное зрелище приве¬
182
ло Абубекира и всех его придворных в великое устрашение. «Ну,— вскричал он,— теперь мы погибли! Лютый жрец достиг до желания своего; теперь я вижу ясно, что он предприял похитить у меня жизнь мою и венец. Спасайся, любезный мой князь,— сказал он потом с торопливостью Светлосану.— Пускай я один погибну, а ты не должен принять участия в моем злополучии». Проговоря сие, приказал он принесть себе отраву и вооружение, чтоб употребить к своему спасению то или другое, смотря по обстоятельствам. «Постой!— вскричал к нему тогда Светлосан.— Венценосцу не отравою надлежит оканчивать свою жизнь и не унывать в крайности так, как и не подвергать себя прельщениям в благополучии. Пребудь в чертогах сих, государь!— продолжал он ему говорить.— Мы одни сего возмущения причиною, так мы его и окончать долженствуем». Проговоря сие, повелел он Бориполку и Русу следовать за собою.
Как пущенная стрела из лука сильною рукою летит визжа, пронзает все и не находит себе нигде в течении своем препон, так и Славенский князь, по исшествии своем из чертогов, бро- сясь в кучу яростной черни, проницал всюду, как молния, пронзал все, как перун, и по всем местам отверзал себе пространный путь. Вскоре дошел он до бунтующего первосвященника, который при виде его пламенных очей затрясся и побледнел. «Помогите!— возопил он к народу.— Вот сей волхв, прельстивший императора и желающий воцариться над нами!» — «А, бездельник!— вскричал ему Светлосан.— Я познаю твое коварство, но оно последнее в жизни твоей будет: сей же миг освободится Индия от заражающего ее чудовища и опустошающего вселенную!» Проговоря сие, бросился он на трепещущего жреца и пересек его наполы. «Ну, индияне!— вскричал он по сем громогласно.— Тиран, возмущавший спокойствие ваше, уже погиб, а вы воспользуйтесь его погибелью и возвратитеся к должности вашей и повиновению, которыми обязаны вы Великому Моголу. Что ж касается до меня, я не волхв, так, как видно, облыгал меня пред вами коварный сей жрец, и нимало ничем не прельщал императора, но только истолковал ему пророчество, гласящее о Селине и Чердане, и доказал ему ясно, что сей злотворец есть гнусный ефиоп Карачун, похитивший и у меня сестру и зятя. А сей коварный первосвященник обнес меня вам и искал моей смерти для того только, что я исторг из несытых его челюстей неповинных иностранцев, которых он предавал огню, а имением их бессовестно наполнял свои сокровища и делился ими с сообщниками своими. Он, увидя, что Великий Могол ясно разобрал нашу не¬
183
повинность, а его коварство, ушел тайно из дворца со своими соумышленниками и, опасался себе достойного наказания, возмутил вашу против меня храбрость сим нелепым обманом, дабы тем избыть своей казни. А хочу ли я над вами царствовать, так, как он старался вас в сем уверить, то это вы теперь сами видите, ибо, поражая сего беззаконника, не себе я вас покоряю, но законному вашему государю. Впрочем же, хотя бы вы и сами пожелали воцарить меня над вами, то и тогда бы я не согласился, потому что великие боги не простым человеком на свет меня произвели, но сыном сильного владетеля над храбрыми славенами. А в доказательство истины моих слов допросите сами сих бездельников,— говорил он, указывая на жрецов,— они вам ясно объявят все свое злодейство так, как и первоначальника своего».
Во время сей речи народ внимал его спокойно и, будучи поражен его видом, храбростью и истиною его слов, весьма удобно преклонился к вероятию и бросился на жрецов, которые хотели было предаться бегству. Индияне, поймав их всех, привязали пред Светлосана и принуждали их признаться в их грехе, в котором обличал их Славенский князь. Устрашенные и терзаемые совестью жрецы недолго в сем колебались, но, бросясь на колени пред князем и народом, признались во всем, в чем их Светлосан ни обличал, и только просили себе единой пощады их жизни. Но народ, раздраженный их злодействами и тем, что они его преклонили к бунтованию противу Могола, бросился на них с остервенением и растерзал их на мелкие части.
По сем кровопролитном действии возгласили индияне: «Да здравствует наш Великий Могол и да живет неисчетные лета!» Славенский князь, обрадованный толь скорым утишением бунта, похвалил чернь, что она толь скоро вышла из заблуждения своего и обратилася к должности. Народ, со своей стороны, благодарил его, что он разрешил его ослепление и наказал причинителя всего сего смятения, причем просил униженно Светлосана, дабы он предстательствовал за него у Великого Могола, что он ему охотно и обещал, обнадеживая всех государскою милостью. Также присовокупил к сему увещание, чтобы впредь и народ остерегался от подобных сему возмущений и пребывал непоколебим в верности к своему государю.
Прельщенные храбростью и разумом его индияне препроводили его с плесканием и похвалами до императорского дворца и остановилися пред оным, ожидая себе от Могола милости или казни. Между тем Светлосан, последуемый своими сопут- никами и лучшими людьми из народа, пошел во дворец, на
184
крыльце коего стоял уже Могол, дабы встретить победителя. Как скоро вошел на оное Светлосан, то и бросился в его объятия Абубекир и, проливая радостные слезы, возопил к нему: «Непобедимый защитник мой! Чем воздам тебе за великую твою мне услугу? И какими похвалами возвеличу тебя за высокие твои подвиги? Царства моего тебе мало, ибо я не токмо его, но и жизнь мою от тебя ныне получаю. Разве назову тебя по старости лет моих сыном, но и сим не тебе, а себе учиню я славу. По толь знаменитых твоих подвигах остается мне единое сие, чтоб, соорудя тебе жертвенник, воскурить на нем фимиам, яко божеству, спасшему престол и жизнь мою».— «Государь!—ответствовал ему смиренномудро Светлосан.— Не мне приписуй славу за усмирение бунтующих твоих подданных, но богам, действовавшим моею рукою».— «О добродетельная душа!— возопил император в восхищении.— Неложно я сказал, что ты более царства моего стоишь, но ради богов, продолжи благодеяния твои ко мне и хотя из единой милости удостой меня называться твоим отцом и иметь честь оставить тебе мой престол».
При сем слове восплескал весь народ и, бросясь на колени, возопиял: «Да здравствует наш юный Могол Светлосан и да живет к благоденствию нашему многие лета!» Услышав сие, Абубекир продолжал говорить с приязнью Славенскому князю: «Ты слышишь глас народа — он есть глас божий; прекло- нися хотя бессчетными его желаниями и воцарись со мною. Я знаю, что ты великодушен и не захочешь лишить моего сына его наследия; но, может быть, судьба навеки его от меня похитила, а ежели, по счастью моему, возвратится он к жизни, то он и тем весьма доволен будет, когда ты отдашь ему половину моего царства и будешь ему вместо отца, защищая и наставляя его, как сына». Во время сего предложения Светлосан стоял смиренно, потупя в землю свои очи, по окончании ж Абубеки- ровой речи ответствовал ему так: «Желание твое и народа твоего, государь, делают мне более чести, нежели стоят мои дела, ибо я уже тебе объявил, что усмирение бунтующих не моею силою учинено, но промыслом всесильных богов, и так все похвалы за сие принадлежат им, а не мне. А за доброжела- ния твои и твоего народа ко мне потщусь я во всю мою жизнь воздавать всех тем, чем силы мои дозволят. Но скипетра твоего себе я не желаю: хотя земля твоя великолепствует всеми щедротами природы, а мое наследие отдано в жертву жестоким хладам, но оно мне приятнее всякой страны. Весьма я счастлив буду, когда научуся и оным управлять достойно. Итак, государь, собрегай великолепную сию страну любезному твоему
185
сыну, которого боги, конечно, тебе возвратят, а премудрость твоя наставит его, как оною править».
Сие бескорыстие наипаче восхитило индиян, которые услышав его отрицание, наиболее воспламенилися желанием иметь его своим государем. Абубекир равномерные имел с народом мысли и неотступно просил Светлосана, чтоб он хотя до оживления его сына пробыл в Индии и царствовал с ним совокупно. Но Славенский князь противополагал ему на то непреоборимый свой долг, повелевающий ему искать сестру и зятя. Сими и прочими убеждениями склонил он наконец Могола согласиться на его отъезд, но чернь, будучи во всем пристрастнее и нерас- суднее просвещенных умов и во всем чрезвычайна, возопияла к императору, что она откажется от повиновения ему, ежели он отпустит Славенского князя и не воцарит с собою, а Светлосана убеждала тем, что ежели он добровольно не склонится на желание народное, то приставят к нему стражу и принудят невольно над ними воцариться.
Сие обстоятельство смутило Абубекира и Светлосана: первый принужден был убеждать другого согласиться на желание индиян, а другой уговаривать народ, который, однако ж, на все его рассмотрения был непреклонен. Сие принудило Славенского князя склониться на то притворно, не возмогши иначе от сего освободиться. Соизволение его наполнило всех радостью: все пали пред ним на землю, принося ему тьмы благодарений и воссылая за него богам неисчетные моления. Посем всяк из народа пошел в свой дом, дабы провести тот день с домашними и приятелями своими в веселье и пировании, обещая себе наперед благоденствие под областью добродетельного сего князя. Но придворному празднеству ничто не могло сравниться: подобного великолепия и веселья никто из индиян два раза в жизни своей не видывал, ибо оное походило не на обыкновенное, но на волшебное. Все вельможи и знатное дворянство имели в нем участие. Продолжалось оно до самой почти утренней зари и кончилось для того только, что уже пирствующие не в силах были вкушать его веселия.
Во время сего пира славяне, по приказанию Светлосанову, старалися во всем наблюдать умеренность, и когда, отбыв, прочие гости предалися сну, тогда они, переодевшись в индийское платье, которое нарочно для того заготовили, вышли вон из города, не будучи ни от кого примечены в своем намерении, но, быв пешие, недалеко бы могли они уйти, ежели бы, по счастью их, не попался им купец, торгующий конями, коих он вел в город для продажи. Славяне, купив их тотчас, пусти¬
186
лись от столицы по проселочной дороге, дабы в случае погони не быть паки возвращенными в город.
Путешествие их несколько дней было нарочито спокойно. Они уже не весьма далеко были от персидских пределов, как остановило их путь следующее приключение. Подъезжая к пространному лесу, увидели они над оным летающего ворона, который как скоро их увидел, то и устремился к ним лететь, каркая притом непрестанно, а полетав около них некоторое время, возвратился опять на поверхность леса. Путешественники несколько были сим удивлены, однако ж не остановили своего пути и продолжали оный. Но как скоро поравнялись с лесом, то ворон паки к ним возвратился, каркая изо всей силы, и, летая около славян, делал такие повороты, которыми нечто старался изъяснить, и после опять полетел от них в лес. Славяне, пришед от сего в большее удивление, начали рассуждать о сем приключении, продолжая, однако ж, свой путь. Приметя сие, ворон опять к ним возвратился и уже не только летал вокруг них, но, подлетая к ним, щипал их за платье и старался всячески вразумить их, чтоб они возвратились по его следам. Светлосан понял, что скрывается тут некая тайность и что птица желает их возвратить в лес; он сообщил о том свои мысли сопутникам своим, которые охотно согласились увидеть окончание сего приключения.
Как скоро ворон понял их желание, то и полетел потихоньку пред ними; славяне последовали за ним и въехали в лес по небольшой тропинке. Недолго следовали они за ним в густоту леса, как усмотрели вдали привязанного к дереву человека. Ворон в самое то время закаркал и, обращаясь то к славянам, то к привязанному человеку, вдруг повалился с воздуха на землю, как бы такое животное, которое не имеет крыльев, и когда путешественники ожидали с падением его убоя, тогда птица, упав на землю, превратилась в зайца и тотчас от них сокрылась.
Сие приключение в большее привело их удивление; и когда они находились от сего почти в недоумении, тогда привязанный к дереву человек вскричал к ним: «Помогите несчастному, великодушные незнакомцы!» Славяне, возбужденные его просьбою, немедленно подъехали к нему, дабы избавить его от уз. Как скоро Светлосан поближе к нему подъехал, то и узнал в нем того древлянского князя, который подарил ему золотую стрелу, принадлежащую Видостану. Он слез тотчас со своего коня и, отвязывая его, сказал ему: «Я очень рад, любезный мой князь, что нашел случай отслужить тебе несколько за твой подарок». Удивленный древлянин сими сло¬
187
вами осматривал жадно Светлосана и сам познал его вскоре. «Ах, государь! — вскричал он, будучи уже отвязан и обнимая Светлосана.— Подарок мой гораздо меньше теперешнего твоего благодеяния».— «Никак,— ответствовал другой,— он для меня очень был важен, и стрела твоя, возвратя свободу Видо- стану, снискала мне притом такие сведения, каких бы я никогда без нее не получил. Но прежде, нежели узнаешь ты от меня о сем, оставим поскорее сии места, которые жизни твоей были столь опасны. Бориполк,— сказал он потом своему оруженосцу,— отдай князю твоего коня, а ты можешь ехать с Русом вместе, пока попадется нам и для тебя купить лошадь». Оруженосец исполнил по его приказанию, и Светлосан просил древлянина сесть на оставленного ему коня, после чего оставили они немедленно лес и пустились по той дороге, которая вела их к Персии. Во время пути Славенский князь, желая узнать о всех приключениях древлянина, просил его рассказать подробно свою историю, к чему и прочие присовокупили свои просьбы. Древлянский князь, помолчав немного и вздохнув, начал так свою повесть.
История Останова
Начало печальной моей жизни ты довольно ведаешь, государь,— сказал он Светлосану,— но сии господа, может быть, о том не знают, чего ради и начну ее с самого ее происхождения. Я называюсь Останом,— продолжал он,— и происхожу от древнего поколения древлянских князей, которых княжество находится в Червонной России между Днепром и Припятью, пространными водою реками. Я родился от последнего князя нашего рода, именем Любослава; и едва я увидел свет, как смерть моей матери, приключившаяся ей от моих родов, возвестила мне несчастную жизнь, на которую сужден я роком. Родитель мой, любя свою супругу весьма страстно, вскоре за нею последовал, препоруча меня в опеку ближнему своему боярину, от которого все несчастие моей жизни устроилось.
Обыкновенно неблагодарность неистовствует наиболее тогда, когда присовокупляется к ней любочестие и корысть. Сей вельможа, именем и нравами Презол, пользовавшийся паче всех милостями моего родителя и снискавший ласкательствами своими его доверенность, употребил ее во зло, прияв по нем во власть правление княжества, и позабыл вскоре, чем он должен сыну своего благодетеля. Сияние венца ослепило его очи; он предприял не токмо лишить меня оного, но даже
188
отнять у меня и жизнь мою, чтоб безопаснее потом воспользоваться плодом своего злодейства. Вследствие адского сего предприятия начал он истреблять, под разными предлогами, приятелей нашего дома, а своих ласкателей и любимцев возвышать на их места, отдая им всю власть в государстве. Напоследок, укрепясь таким образом на престоле, повелел меня, еще младенца бывша, отравить тайно ядом. Но кормилица моя, узнав о сем варварском намерении и будучи верна родителю моему и по смерти его, возгнушалася неслыханным сим злодейством, презирая и обещанное ей за сие великое награждение, и отнесла меня тайно к Славомыслу, Чернобогову первосвященнику, который равномерно сохранял великое усердие к нашему дому.
Сей добродетельный муж сокрыл меня и с кормилицею моею в тайнике Чернобогова храма, куда никто, кроме него и старого его служителя, не ходил и где сей первосвященник получал вдохновения и пророчества от сего божества. В сем жилище пробыл я по пятнадцати лет моего возраста, в которые Славомысл старался научить меня всему тому, что может человека моего состояния просветить и наставить в добродетели. В должности сей мог он успеть тем наипаче, что сам был весьма учен, чем и снискал себе сан первосвященничества. По вступлении моем на шестнадцатый год, верная моя кормилица умерла, а за нею вскоре и первосвященник скончался. Тогда-то прямо остался я несчастным человеком, о коем ни солнце, ни земля не ведали.
Перед смертью своею первосвященник открыл мне род и сан мой и все мои несчастья, надеяся сим возбудить во мне ревность к благочестию и добродетели. «Сими одними средствами,— говорил он мне,— можешь ты возвратить себе погибший твой престол; благочестием твоим боги, а добродетелью человеки подвигнутся к тебе на сожаление; старайся об них паче и жизни твоей, ибо ежели и жизнь твоя для них прекратится, то земные твои имения останутся долу, а душевные вознесутся с тобою горе. Но прежде, нежели,— продолжал он,— отыду я ко праотцам моим, хочу тебя наградить наследием отцов моих так, как сына и питомца моего, ибо, кроме тебя, нет по мне наследника. Желаю только того, чтоб сие наследие употреблял ты во благо, а не во зло и во спасение твоей жизни так, как употребляли отцы мои и тому же и меня научили. А тебе оно будет потребнее нас всех: ты имеешь себе врагом сидящего здесь на престоле, который не преминет искать твоей смерти, когда узнает о тебе, что ты жив. Сего ради советую тебе удалиться по смерти моей из отечества твоего и просвещать твой разум познаниями
189
света, пока боги, по усмотрении в тебе достойного венценосца, соблаговолят возвратить тебе престол твоих предков. Сие вещаю я тебе,— промолвил он,— по повелению самих богов».
Сказав сие, взял он меня за руку и повел во святилище храма; оное было четвероугольно, сооружено из черного мрамора; на стенах оного изображены были всякого рода мучения и казни, коим подвергаются во аде беззаконники. Посередине святилища стоял на медном подножии Чернобогов кумир, сотворенный из эбенинового дерева; глава его была златая, украшена алмазным венцом; он был препоясан змеею и по- кровен черною епанчою с пламенными пятнами; лицо имел свирепое и грозящее казнию; в правой руке держал меч и скорпию, а в левой весы; десною ногою попирал увенчанную голову, зияющую пламенем, а шуею городскую стену, усыпанную деньгами.
Вошед в святилище, Славомысл пал ниц пред кумиром, чему и я последовал; потом, прочтя потихоньку молитву, отпер он потаенную дверь у подножия божеского истукана и вынул оттуда сандалии1 и кошелек с деньгами. «Вот наследие моих праотцов,— сказал он, обратясь ко мне.— Прими его и употребляй в единых только нуждах, могущих тебе случиться; сии сандалии имеют силу носить человека по водам и воздуху, а кошелек сей хотя немного содержит в себе златниц, однако ж вовеки не будет истощим, ежели ты станешь из него брать на единые твои нужды и на спомоществование неимущих и страждущих неповинно. Храни сии вещи и не вверяй их никому, ниже поведай». Посему, обратясь к Чернобогу, простерся пред ним паки и, встав на полени, что и мне также повелел учинить, возгласил к нему: «Мстительное и защитительное божество! Призри сего знаменитого сироту; способствуй ему, ежели будет он добродетелен, и накажи его, ежели он порокам предастся и наследие сие станет употреблять во зло».
Таким образом добродетельный сей муж, вручив мне летающие сандалии и неистощимый кошелек, отвел меня паки в прежнее мое жилище. Вскоре после сего он скончался: о сем уведомил меня старый его служитель, который, как я уже объявил, о тайне нашей ведал и приносил мне пищу. Сие печальное известие ввергло меня в неизреченную горесть и недоумение: я не знал, что мне с собою начать и каким образом явиться свету, коего я не знал. Сие мое недоумение открыл я сему усердному служителю, который, сообразуйся с увещаниями моего благодетеля, советовал мне удалиться поскорее
1 Род старинной обуви, употреблявшейся на Востоке.
190
в другие славенские области и путешествовать по оным, сколько для научения моего, столько и для сокрытия себя от изменника, похитившего мой престол, пока милосердные боги не возвратят мне оного. Я охотно последовал его мнению и просил его сотовариществовать мне в сем моем странствовании, на что Добрыня, ибо так он назывался, охотно и согласился.
Таким образом, положа на мере наше путешествие, определили мы выйти ночью из храма и Искореста1, столицы нашего княжества. Произведение сего предприятия благополучно было окончено; вышед в рощу, окружающую сей город, рассудили мы, в которую сторону прежде всего нам отправиться. Разговаривая о сем, пришли мы в середину сей рощи, которую освещало тогда сияние луны; помощью сего света увидел я несколько стоящих тут столпов, из дикого камня весьма искусно сооруженных, и на оных поставленные сосуды из черного мрамора. «Остановимся здесь, государь,— сказал мне Добрыня.— На сих столпах опочивают прахи твоих родителей; я нарочно привел тебя сюда, дабы ты, прежде отшествия твоего из сей страны, простился с ними и воздал им поклонение, когда уже не можешь им отправить тризны». Я пал на колени и вместо воспо- миновения принес им жалобы и слезы. По довольном моем пред ними сетовании, препровождавший меня Добрыня советовал мне оставить сие место и искать убежища до восхождения Зимцерлы. Во время пути сопутник мой старался меня развеселить, рассказывая мне о приключениях своей жизни;, которые состояли в том, что в молодости своей он учился вместе с покойным первосвященником, которому понравясь и будучи бедным человеком и сиротою, согласился всю жизнь препроводить при нем и по сей причине жил завсегда в его доме не так, как служитель, но как домашний. При сем также объявил он мне и о других обстоятельствах своей жизни, которые довольно означили грубость и зверство древлян и их соседей. Обычай сожигать усопших тела и прах их полагать в сосуды, ставить на столпах при больших дорогах и вместо порядочного бракосочетания хватать девиц у воды и иметь оных себе вместо жен переняли древляне, по сказкам его, от соседов своих радимичей, кривичей, вятичей и северян.
Таким образом, повествуя мне о нравах древлян, старался он уклоняться от Искореста в сторону и при восходе зари привел меня в небольшую деревню, в которой мы отдохнув и купя себе коней, пустились в путь. Добрыня советовал мне прежде всего ехать в область дулебов и бужан, у коих в стране
1 Сей город называется также Коростенем — в летоп. преп. Нест.
191
было славное пророчество, зовомое Золотою Бабою. «Сие прорицающее божество,— говорил он мне,— должно тебе вопросить о успехе нашего путешествия и о будущей твоей судьбе». Я охотно последовал сему его совету, желая узнать о себе предбудущее, к чему все почти пристрастны человеки.
Итак, направя путь наш в сию страну, чрез несколько дней прибыли мы в нее, и еще издалека увидели мы в оной стоящий великолепный храм Золотой Бабы, сооруженный из чистого белого мрамора и обнесенный такою же оградою. Чем ближе подъезжали мы к сему храму, тем более увеличивалось его великолепие в наших глазах. Ограда оного содержала в себе покойные и приятно расположенные жилища для жрецов сего божества; по обеим сторонам ворот построены были гостиницы для приезжающих, изобилующие всем тем, что к пропитанию, одежде и уврачеванию человеков потребно.
Как скоро объявили мы приворотнику желание наше поклониться и жертвовать богине, так скоро и отпер он нам железные ворота, которые непрестанно были заперты для опасности от разбойников, ибо в сем храме сохранялось великое сокровище, возросшее от щедрых приношений молебщиков, потому что, из почтения к сему божеству, не дерзал ни един приходящий отойти от него без принесения ему какой-либо вещи, а ежели ничего не имел, то, вырвав из платья своего волос, приносил оный в дар, кланяяся в землю.
По въезде нашем в монастырь, нижние служители храма с великою учтивостью помогли нам слезть с лошадей; одни из них повели их в конюшни, а другие препроводили нас самих в гостиницу, где мы угощены были по-княжески. Чрез несколько часов объявили нам, что первосвященник сего храма желает нас видеть. Мы тотчас пошли к нему и уговорились на дороге сказаться купцами из Коростеня. Первосвященник принял нас весьма ласково и, угощая, вопрошал о вине нашего прибытия. Мы ему объявили, что желаем принести жертву и вопросить о нашей судьбе великую матерь богов. Жрец с охотою обещался со своей стороны удовлетворить наше желание, спрашивая нас притом, какую мы хотим избрать жертву, чтоб почтить богиню. Я, вынув десять золотых, просил его, чтоб он избрал за сии деньги такую, какую ему заблагорассудится. Предложением сим Жирослав (так он назывался) наипаче был доволен.
Тотчас после сего, позвав своего служителя и приказав ему привесть для жертвоприношения непорочную юницу, овна и двух агнцев, просил нас следовать с ним во храм. Оный был осажден кедрами и буками, украшен отовсюду мраморными
192
багряными столпами, коих главицы вылиты были из меди и позлащены весьма крепко; притвор храма, где приносили жертву, сооружен был также из мрамора и украшен подобными столпами. Жертвенник, на коем сожигали жертву, и другой, на котором жарили некоторые ее части для пожрания, были стальные и по местам украшены серебряными с золотом цветками. По сторонам их стояло на таганах несколько медных котлов,
в которых варили также некоторую часть жертв. Секиры, ножи и другие жертвенные орудия состояли из блистательного и крепкого камня и серебра; также сосуды, умывальницы и другие подобные сему вещи были все из драгоценного вещества и преизбраннейшей работы.
Вскоре привели к нему жертву, украшенную венками из цветков. Первосвященник и вспомоществующие ему жрецы, облекшиеся в богослужительные ризы, начали службу пением и молитвами, по окончании, коих Жирослав, возлагая на каждую жертву свою руку, приказывал их убивать и приуготовлять к жертвоприношению. По повелению его вскоре все было уготовано: лучшие части были оставлены для трапезы жруших, а прочие сожжены в честь богини.
По совершении таким образом жертвоприношения, Жирослав уверял нас, гадая по колебанию огня и по течению дыма, что жертва благоприятна богине и что можем мы ожидать благополучного события нашим желаниям. Посем повел он нас во внутренности храма. Стены его украшены были живописью, представляющею дела и приключения богини. Кумир ее, вылитый из чистого золота, стоял посередине храма; на руках у нее сидела маленькая девочка, которую почитали ее внукою. На богине и внуке ее были венцы из дорогих каменьев самой высокой работы и цены. Подножие их изваяно состояло из чистого серебра и украшено было вылитыми из золота цветками и разноцветными каменьями. Стоящий пред ними жертвенник был подобно сооружен и украшен. Истукан сей окружен
>-1352
193
был отовсюду разнообразными музыкальными орудиями.
По вшествии нашем во храм, первосвященник приказал нам пасть пред жертвенником на колени и предложить на нем то, чем мы обреклися богине. Повеление его немедленно мы исполнили; я, став с Добрынею на колени, положил несколько горстей златниц на жертвенник, а Добрыня несколько пеня- зей. В тот миг все музыкальные орудия, окружающие кумир, возгремели и произвели во храме превеличайший шум; богинин истукан поколебался, а мы, быв устрашены сим действием, пали ниц на землю. После сего шум мало-помалу начал утихать, и при конце оного услышали мы глас богинин, подобный трубному гласу:
Как твоя невинность страждет,
Как его злодейство жаждет,
Боги видят то давно:
Вскоре злых не наказуют,
Косно добрых испытуют И посем делят равно.
Сие проречение жрецы тотчас записали и подали мне оного список, за что ответствовал я им некоторым числом червонцев. После сего просил нас к себе первосвященник на вкушение жертвы со всеми бывшими при том жрецами. Мы за ним последовали, а Жирослав, обращая ко мне речь, говорил мне так: «Богиня наша правосудна, приятный гость! Она невинных защищает и поборает по них, а злодеям завсегда противится и рано или поздно наказует их. Я тебе при трапезе нашей расскажу о происхождении и делах ее. Я не испытую,— продолжал он,— о состоянии твоей жизни, но токмо вижу по изречению божества, что ты добродетелен и несчастлив; но как злодейство гнать тебя ни станет, не ослабляй своего терпения: боги с удовольствием взирают на борющуюся добродетель с несчастиями и напоследок увенчивают её».
При продолжении им подобного сему нравоучения прибыли мы в его обитель. Стол уже был уготован; Жирослав просил нас за него сесть; и когда несколько уже насытилися, тогда он, паки обращая ко мне речь, вещал мне следующее: «Я обещал тебе рассказать о начале и происхождении нашего божества, зовомого чернью Золотою Бабою, по причине златого ее изваяния. Вот каковое повествование о том нам предано: первоначальное существо Ефир, совокупяся с нестройностью стихий, произвели на свет великую нашу богиню, царицу земли и матерь всех богов, а она, сочетавшись со Световидом, или солнцем, равным ей по древности божеством, породила миру Перуна, строителя громостреляний и всех воздушных явле¬
194
ний; потом Волоса, бога скотов, по нем Купала, бога всяко- родных плодов древесных и земных, и прочих богов и богинь, как-то: Ладу, Зимцерлу, Белбога, Чернобога, Нию, Похвиста, Догоду, Услада, Кикимору и им подобных. Сын ее Перун, совокупяся с сестрою своею Ладою, богинею любви, произвел Сиву, богиню жит и растений. И сию-то любезную внуку, пита- тельницу человеков, держит богиня наша непрестанно в своих объятиях и любит ее жарче всех своих детей и внучат; а наши праотцы, желая означить свойство и достоинства сих богинь, изобразили их златыми, украсив венцами из драгоценных камней, ибо от них проистекают нам и злато, и сребро, и вся благая сей жизни. А окружение музыкальными орудиями образа нашей матери богов уставлено в знак того, что восставшую между детьми ее распрю о державе земли она пресекла и восстановила между ними согласие правосудным оной разделом, и для того еще, что она многие из сих орудий изобрела сама и любит ими услаждаться и завсегда свои пророчества произносит во гласе трубном».
Посем Жирослав,— продолжал Остан,— рассказывал мне о многих ее чудесах и о делах ее чад, о чем, однако ж, я умалчиваю, как о таких вещах, о которых и ты, государь, я чаю, ведаешь, а приступлю теперь к повествованию других моих приключений.
Я пробыл несколько дней в священном жилище, наслаждался собеседованиями первосвященника, которому подарил я пятьдесят червонных и еще сто дал на содержание их гостиницы. Посем, совещавшися с сопутником моим, поехал я в державу полян, у коих столицею был Киев, построенный сего же имени князем. Полянами владел тогда князь Ковар; у него вознамерился я просить себе помощи противу похитителя моего престола.
Путь наш даже до сего города был благополучен; мы нашли Ковара, не доезжая до города, в бору, окружающем Киев, забавляющегося с придворными своими звероловительством. По прошению моему я был ему представлен; ласковый его прием обнадежил меня открыться ему в моей нужде. На просьбу мою отозвался он благосклонно да и столько еще явил мне благоприятства, что просил меня жить во своем дворце во все то время, которое пробуду я в Киеве. Таковые ласки совсем поколебали мое легковерие, и я уже почитал себя сидящим на престоле моего родителя. Но увы! как мало я разумел политику властолюбивых государей, внемлющую более своим прибыткам, нежели человеколюбию!
Несколько дней старалися забавлять меня пустыми надеж-
195
7*
дамп, как между тем пересылалися с моим злодеем, коему дали знать о моем пребывании в Киеве и просили от него себе уступки некоторых городов, если не желает он зреть себя воюема в мою пользу. Похититель моего венца, желая отвратить от себя сию бурю, охотно на требование их согласился с таким, напротив, варварским условием, чтоб меня ему выдали мертва или жива. Судя по коварству Киевского князя и его вельмож, может быть, и был бы я несчастною жертвою властолюбия Презолова, ежели б некто из Коваровых бояр не продал мне сей тайны за некоторую сумму денег.
Как скоро я известился о сем проклятом ухищрении, так скоро и уехал из Киева. По совету Добрынину, слыша о добродетелях и благостыне твоего родителя, государь,— говорил древлянин Светлосану,— вознамерился я ехать в Славенск, дабы пасть к ногам великодушного Богослава для испрошения у него той милости, о коей тщетно умолял я Полянского князя. Во время сего моего путешествия занемог я сильно огневицею, чего ради и остановился в столице кривичей, где находился храм Знича, сего священного огня, подающего болящим исцеление и советы на уврачевание болезней. Я послал Добрыню к первосвященнику сего божества, дабы он, вруча ему от меня сто златниц, попросил его принесть жертву сему неугасимому пламени для испрошения от него мне уврачевания. Жрец, повелев ему прийти наутрие, дал такой ответ Добрыне, который, по словам его, само божество изрекло ему нощью:
Обуй в сандалии трепещущие ноги И безбоязненно ступай во все дороги:
Ни воздух, ни вода тебя не повредит,
Ни самый тартар в них тебя не победит.
Сей глас боговещалища возвратил мне память о забвенных мною сандалиях, данных мне в наследство Славомыслом, первосвященником Чернобоговом, моим воспитателем. Я приказал Добрыне вынуть их из сумки, в которую они мною были спрятаны, и обуть меня. Как скоро он на меня их надел, так скоро и начал я чувствовать распространяющееся по всем моим жилам стремление крови, с окончанием коего жар стал во мне утухать и силы мои чувствительно стали приходить в прежнее состояние. Одним словом, чрез час сделался я так здоров, как будто не бывал никогда болен. В тогдашнем моем восхищении бросился я на землю и принес священному Зничу благодарственное моление, сопровождаемое радостными слезами. После сего пошел я в храм оного, желая принести ему великолепную жертву.
Храм его стоял на высокой горе, сооружен из дикого камня
196
и огражден высокою и крепкою стеною наподобие замка. Стены его состояли из двух ярусов небольших покойцев; в нижних содержалися пленники и скоты, определенные на заклание в жертву сему священному огню, а в верхних жили служители храма и некоторые жрецы. По входе моем в сию ограду, слух мой поражен был стоном пленных, испрашивающих себе от богов и мимоидущих свободы от напрасной смерти. Жалость объяла мое сердце: я не мог понять причин сему зверскому обыкновению, чтоб предавать огню неповинных человеков, в жертву такому божеству, которое подает нам исцеление и печется о нашем здравии. «О боже! — вскричал я тогда.— Конечно, не ты виною варварскому сему уставу, но жадность к корыстолюбие немилосердых твоих жрецов». Сия мысль заглушила во мне почтение, которое было возымел я к первосвященнику сего божества. Я вознамерился с ним увидеться и употребить всю мою возможность к освобождению невольников и к уничтожению адского сего обыкновения.
Жреца сего нашел я готовящимся к приношению сей кровавой и бесчеловечной жертвы. Поблагодаря его за предста- тельство о мне у божества, просил я его принесть от меня благодарственную жертву. «Изрядно,— ответствовал он,— сие я охотно учиню по принесении законной жертвы». Я его вопросил о ее роде и услышал, что она-то и состоит их сих несчастных пленников, возмутивших толико мои чувства. «Честный отец! — сказал я ему.— Неужель и боги столько ж мстительны и жестокосерды, как и мы, человеки? И какая причина побуждает их желать толь варварской жертвы? Нельзя статься, чтоб они услаждались человеческим мучением и кровью. И разве не о всех людях равно они пекутся и не равно их любят?» Жрец ответствовал мне весьма смутно на сии вопросы, из коих ничего другого я не понял, кроме пустых его отговорок. Я употребил все силы моего смысла, чтоб доказать ему бесчеловечие и беззаконное заблуждение сей службы. Но он противополагал мне на то, что сие заведено издревле и что сею жертвою божество их, конечно, услаждается. «О человеки! — возопил я тогда.— Вы и зверей в ярости и невежестве своем превосходите. Отче честный! — говорил я ему.— Будь ты первый исправителем сего варварского и адского злоупотребления: боги, конечно, не требуют от нас толь проклятой жертвы, но отвращаются и мерзятся ею!» Лютый жрец не внимал моим рассмотрениям и готовился исполнить сие варварское дело. Но я, отозвав его на сторону, обещал ему дать за всякого пленника по сту червонцев, ежели он освободит их от заклания и отпустит на волю.
197
При сем обещании корыстолюбивый жрец улыбнулся и умягчил суровый свой вид и голос. «Чадо мое,— сказал он мне,— я вижу, что великий Знич, подав тебе здравие, хочет тебя прославить щедротою; воле его я повинуюся; исполняй его желание, а я сего же вечера освобожу пленников, когда ему сие угодно. Но не поведай сего народу,— продолжал он,— сему неумолимому чудовищу, которого единые чудеса к покор- ству преклоняют». Я обещал ему содержать сие тайно и в тот же день принесть ему цену на искупление неповинных.
По сему нашему условию, жрец пошел во храм и, по совершению некоторых жертвенных обрядов, притворился вдруг ужаснувшимся и дрожащим голосом, кривляя глазами и устами, возопил к народу: «О неизреченного божия к нам милосердия! При самой пропасти великий Знич воспящает нас от падения. Народ, обладающий кривическими землями! Священный огнь освобождает тебя от истребления, которое соединено было со смертью сих плененных тобою врагов. Он мне открыл теперь, что коль скоро прольется кровь сих печенегов, то чрез три дня, по непременному определению всемогущей судьбы, падет наше государство и искоренится невозвратно нашими врагами, и что для избежания сего бедства нет другого способа, кроме освобождения сих пленников». По сих словах он умолк, а народ, ввергнутый им во смятение и страх, возопиял и требовал их освобождения немедленно. Хитрый жрец, радуясь успеху своего обмана, обещал народу освободить их в следующую ночь, ибо, присовокупил он, «сего требует само божество, дабы они во тьме оставили нашу страну, ибо тьма сия послужит им омрачением во всех их предприятиях на нашу землю». Но сие значило,— продолжал древлянин,— что он хотел наперед увериться в деньгах, обещанных ему мною, прежде нежели освободит сих печенегов. Народ на все согласился, чего ни желал от него первосвященник, который, по принесении обыкновенных жертв, возвратился в свою обитель, а я пошел к себе на постоялый двор, дабы приготовить ему деньги.
Дорогою встретился со мною Добрыня, который отлучился от меня для некоторой нужды и ничего не ведал о переговорах моих с жрецом. Я ему рассказал сию историю и не мог с ним надивиться жадности сего первосвященника, которая побуждает его не токмо народ обманывать, но и проливать человеческую кровь под предлогом благочестия и богопочитания. «Ах, государь! — сказал мне тогда Добрыня.— Так, никак, и ответ, данный им тебе от имени Знича, его же коварства есть вымысл, ибо я признаюсь тебе, что он ласкательством своим выведывал
198
от меня несколько о нашей тайне и о сандалиях, врученных тебе Славомыслом. А что они помогли тебе освободиться от болезни, так сие, конечно, произошло от сокрытия в них для сего силы, а не от Знича, коему приписывает жрец исцеление болезней». Рассуждение сие почел я справедливым, соображая его с жреческим коварством. Познавши же тогда всю цену удивительных моих сандалий, предприял я носить их на себе всегда, а Добрыне приказал не объявлять впредь никому о сей нашей тайне.
Между тем, желая спасти неповинных пленников, вынул я из неистощимого моего кошелька деньги, по числу пленников, которых было около двадцати человек, и пошел под вечер к корыстолюбивому жрецу, которому вручив сей выкуп, просил его исполнить свое обещание, что он в тот же час и учинил, приказав их освободить. После чего ласкательства его доказали мне ясно, сколь подла была его душа. Я оставил его скоро, возымев к нему презрение больше еще прежнего. Идучи на мое подворье, рассуждал я, как праведные боги таких гнусных и беззаконных тварей оставляют без наказания, но, вспомянув произречение Золотой Бабы, что бессмертные медленно на- казуют злодеев, оставил сие на промысл небесный, который наутро же мне доказал, что он справедлив. Ибо на другой день Добрыня, ходивший за нуждою на рынок, объявил мне, при- шед, что сего первосвященника зарезали воры, в числе которых был его келейник, и пограбили все его имение. Услышав сие, воздал я хвалу небу за избавление земли от сего чудовища, пожиравшего человечество, и просил прощения в моем роптании на его правосудие.
После сего приключения вскоре оставил я сей город и продолжал мой путь в Славенск. На сем пути скончался добродетельный мой сопутник. По обыкновению нашему, тело его я со- жег и, собрав в сосуд оного пепел, поставил в храме того села, в котором приключилась ему смерть. По совершении над ним тризны, отправился я паки в мой путь, который даже до Валдайских гор был довольно спокоен, но на оных разрушило его следующее приключение. Не доезжая несколько до сего урочища, наехал я на приказного человека, ехавшего также в Славенск с молодою своею женою, с коею ездил он для свидания к ее родителям и возвращался в столицу славян, имея в оной свое жилище. Мы оба весьма были рады, что наехали в пути своем сотоварища; он со мною тот час познакомился и рассказал мне о себе, кто он таков, а я объявил ему о себе, что я древлянин и, желая видеть достойные примечания места, путешествую. Таким образом разговаривая, уменьшили мы
199
скуку, соединенную с путешествием, даже до объявленных мною гор.
По въезде нашем на оные и по продолжении некоторого по них пути, переломилась ось у его коляски, что и принудило его и жену его из оной выйти. Я также сошел с моего коня, дабы им сотовариществовать, и, между тем как люди его старались привесть в прежнее состояние коляску, мы все трое пошли вперед для прогулки. Взошед на стоящую пред нами гору, превосходившую высотою все прочие, удивлялись мы природе, аки бы игравшей в сем месте собранием в совокупность толикого числа гор, наметанных одна на другую. Во время сего нашего удивления увидели мы летящее к нам облако от пределов славенских; летение его было весьма быстро, и казалося нечто на нем сидящее. Позорище сие привлекло на себя наши взоры; по приближении его к нам, увидели мы на нем сидящего малорослого ефиопа в китайском платье; сие наипаче удвоило удивление и любопытство наше, которое нам всем троим причинило бы пагубу, ежели б не имел я на себе преудивительных моих сандалий. Ибо, коль скоро сей карло, подобный лицом своим и злостью дьяволу, увидел нас, то и устремился к нам лететь. Сие его стремление столь испужа- ло молодых супругов, что Милостана (так называлась сия женщина) упала в обморок в руки своего супруга, а Завид, ее муж, в такую пришел робость, что ни слова не мог выговорить и стоял как изумленный.
Между тем ефиоп, спустившись к нам, выхватил ее из рук ее мужа, который, упав от страха, закричал из всей силы: «Ах, помилуй, помилуй, государь мой! Пусти душу на покаяние!» Но карло ему не внимал и, посадя женщину на облако, устремился от нас с нею лететь; но я, будучи не столь робок, как ее муж, и подвигнувшись сожалением, вознамерился отнять у волшебника несчастную сию женщину, которая, испуская стенание и вопль, призывала меня и мужа своего на помощь. Итак, имея на себе летающие сандалии, погнался я за карлом и достиг его вскоре, ибо сандалии мои несли меня быстрей птицы. Мурянин, увидя меня бегущего за собою, бросил в меня золотою стрелою, коею был он вооружен, но я, от удара сего увернувшись и поймав его стрелу, устремился паки за ним, дабы самого его поразить ею. Уже вознес я руку мою на поражение его, как гнусный сей чародей, видно устрашась сего удара и почтя меня сильнейшим себя, бросил бедную Милостану долой с облака, а сам устремился от меня лететь.
Желание мстить ему не столь было во мне сильно, как
200
стремление помочь сей бедной женщине, которая с окончанием своего падения ожидала себе смерти. Я бросился за нею и едва успел предускорить ее падение, схватив ее за одежду. Между тем проклятый ее похититель от нас исчез. Завид, лежавший во все время полумертвым, услыша подле себя шум, происшедший от нас, паки закричал: «Ай! Ай! Помилуй!», но я его начал уверять, что враг его уже исчез и Милостана благополучно от оного избавлена. Тогда он, приподняв немного голову и увидя нас одних, сказал: «Ах, проклятый чародей! Как он меня испугал! Однако ж,— продолжал он, прибодрив- шись,— ежели б у меня давеча что-нибудь случилось в руках, то я бы доказал ему себя!»
В спокойнейшее время расхохотался бы я его храбрости, но тогда старался я только помогать бедной его жене, которая не могла еще оправиться от ужаса, причиненного ей волшебником. Наконец, по старанию моему и ее мужа, получила она паки спокойствие духа. После чего принялись и муж и жена осыпать меня благодарностями, просили меня усердно не токмо сотовариществовать им в пути, но и по приезде в Славенск жить в их доме во все то время, которое пробуду я в сем городе. На учтивости их ответствовал я подобными ж учтивостями и согласился охотно на их желание. Между тем прибежали к нам Завидовы служители, которые весьма довольно были от нас отделены. Они усмотрели издали случившееся с нами приключение и бежали нам помочь по своей возможности, но уже дело окончено было до них. Любопытство побуждало их всех тогда просить меня, чтоб я им рассказал, каким средством возмог я победить толь страшного врага и летать, подобно ему, по воздуху. По неосторожности моей открыл я им, что это учинилось помощью моих сандалий, имеющих силу носить по воздуху и воде и притом еще и от болезней излечивать.
Сие объявление возбудило во всех моих слушателях немалое удивление, которое напоследок произвело в одном из слуг Завидовых вредное для меня желание. Он вознамерился похитить у меня драгоценный залог моего воспитателя, что в следующую ночь и произвел он в действо на ночлеге, обокрав со мною вместе и господ своих во время нашего сна. По пробуждении нашем на другой день, узнали мы о сем злодейском его поступке, и я еще благодарил небо за сохранение неистощимого моего кошелька, о коем никто не ведал и который и во время сна хранил я у себя в кармане, и по сей-то причине грабитель наш не мог его у меня похитить. Бедные мои сопутники тем более горевали о сем несчастье, что не имели больше чем доехать до Славенска, ибо вор украл у них
201
все деньги; но я их скоро вывел из сей грусти, обещав им помогать во всех их нуждах. Сие наипаче умножило ко мне усердие их и приязнь: они осыпали меня тьмою благодарений и даже привели меня в стыд своими учтивостями.
О сем странном с нами приключении,— продолжал Остан, обращая слово к Светлосану,— не имел я случая ни тебе объявить, государь, ни твоему родителю, ниже кому-нибудь другому во время пребывания моего в Славенске и не ведаю поднесь, забвению ль сие приписать я должен или волшебным хитростям сего же чародея, которого с посрамлением обратил я в бегство. «Я скорее это припишу ему,— ответствовал на то Светлосан,— ибо по стреле познаю я в нем Карачуна, сего лютого волшебника, который по всему свету причиняет великие бедствия многим людям, в числе которых находятся сестра моя и зять, что я тебе по окончании твоей повести подробнее объявлю. Итак, я думаю, что сей волхв, надеясь отбыть коварством от достодолжной себе казни, старается все свои злодейства сокрывать от человеков, но только от всемогущих богов сего утаить он не в силах, которые непременно показнят его когда-нибудь за неисчетные его беззакония». Сказав сие, просил он паки Остана продолжать свое повествование, что древлянин и учинил следующим порядком.
После сего случая,— продолжал Остан,— путь наш был уже успокоен до самого Славенска, коего великолепие превышало все виданные мною города; красота храмов его и башен издалече поразила мои очи и удостоверила меня о подлинности славы, носящейся о нем по отдаленным странам. По въезде в оный, глаза мои не знали, куда обратиться: всюду встреча- лися здания, достойные особливого рассмотрения; удивление мое продолжалося по пространству всего города, который обширностью своею, занимающею несколько верст, не менее удивляет, как и огромностью прекрасных своих зданий; и не прежде успокоилось мое внимание, как уже по приезде в Зави- дов дом, стоящий почти по конец города.
По некотором отдохновении в сем доме, пошел я во дворец, чтоб исходатайствовать себе счастье предстать пред твоего родителя, коего человеколюбие прославлялося по всем славянским странам. По благости его, вскоре получил я к нему доступ: я ему объявил мои несчастья, прося его о покровительстве и о помощи себе. Добродетельный сей князь, умилясь на мое злополучие, но ненавидя брани, проливающей без всякого сожаления человеческую кровь и расторгающей спокойствие цветущих областей, обещал исходатайствовать мне то миротворством, чего другие доискиваются кровопролитием. Во
202
исполнение своего обещания послал он вскоре посольство в Искорест с таким приказанием, чтоб оное стдралося преклонить хищника моего престола уступить мне без расторжения мира принадлежащий мне венец; а ежели в требовании сем не успеет, то хотя бы преклоняло его уступить мне половину Древлянской земли с таким условием, чтобы другую оставил он мне по своей кончине. Но сей злодей не токмо не склонился на сие миролюбное и выгодное для него требование, но пред- приял еще отнять у меня и жизнь, каким бы то способом ни было. Для сего варварского исполнения избрал он самых наипозорнейших людей из своих прислужников, от которых едва нечаянный случай возмог спасти мой живот.
Известно тебе, государь,— продолжал древлянин,— что по милости твоего родителя перешел я жить из Завидова дома во дворец, где ни в содержании, ни в удовольствиях не имел я никогда недостатка; но оскорбленное мое сердце злополучием не могло иногда ими услаждаться и погружало меня в глубокое уныние. В сии печальные для меня часы любил я прогуливаться по прекрасным долинам Славенска или по берегам реки Мутной, прозванной Волховом, в память Славе- нова сына Волхва, или Волховца, который по сей реке разбойничал, превращаясь в лютого крокодила. Некогда в вечернее время прохаживаяся по берегам сей реки, довольно далеко от города, увидел я на реке сидящего в лодочке престарелого человека, упражняющегося в ловлении рыбы. Упражнение сие привлекло на себя мои очи; я впал в приятную задумчивость, представившую мне состояние рыболова и стоящего человека на высоком степени, гоняющегося за счастьем; единого из них беспечную и сладкую свободу и другого обманчивый блеск, совокупленный с беспрестанными заботами и с изнуряющею тягостью его звания. Посреди сих дум происшедший вопль исторг меня из моих размышлений; я обратил мои глаза туда, откуда оный происходил, и увидел бедного старика утопающа. Не медля нимало, бросился я в реку и, хотя с великим для меня трудом, однако ж освободил его напоследок от утопления, воспоследовавшего ему от собственной неосторожности и от вертлявости его лодки; и он бы непременно погиб без моей помощи, ибо, по несчастью сего рыбака, ни одного человека, кроме меня, не случилось тогда на берегу.
Бедный сей старик лишился при сем случае лодки своей и снастей, принадлежащих к его промыслу, но он об них тогда не сожалел, освободясь от неминуемой себе смерти, и, бросясь ко мне в ноги, приносил мне наичувствительнейшую благодарность. Состояние его показалось мне жалостно; я подал ему
203
десять червонцев на исправу его надобностей, которых он при потоплении лишился. Сия малая щедрота привела его в неописанное восхищение, он паки хотел повергнуться к моим ногам, но я его до сего не допустил, советуя ему поскорее возвратиться в свое жилище для успокоения, а чтоб более не возмущать его моим присутствием, то пошел от него сам той же минуты.
Что небо воздает нам со вторицею и вяще за щедроты наши к бедным, сие познал я тогда опытом, ибо, по нескольких днях после сего приключения, когда я, по обыкновению моему, прогуливался по берегу Волхова, то сей старик, увидя меня, просил отойти с ним от людей в сторону, обещая возвестить мне важную тайность; я. его желание удовольствовал. «Скажи мне, государь,— спросил он, отведши меня,— не ты ли сей Древлянский князь, за которого вступясь, добродетельный обладатель славян послал в Искорест посольство?» — «Так,— ответствовал я ему,— это я».— «Милости твои, оказанные мне с толикою щедротою,— сказал мне на то престарелый рыболов,— побуждали меня всечасно воздать тебе за них какою ни на есть услугою, и благодарю богов, что они услышали о сем мою молитву. Жизнь твоя находится в опасности. Государь,— продолжал он,— хищник твоего княжества хочет тебя лишить оной; видишь ли ты сих людей? — присовокупил он, указывая мне на трех прохаживающихся.— Они древляне и присланы сюда твоим злодеем, чтоб отнять у тебя жизнь тайным образом. Мне удалось сию тайну у них самих подслушать, ибо они пристали в моей хижине, опасаясь явиться в городе, дабы предприятие их как не открылося. Во время ночи, когда не мог я уснуть по причине моей хворости, перешептывалися они о сем, и притом еще говорили, что пославший их предприял развратить деньгами послов и вельмож здешнего двора, чтоб как-нибудь устроить здесь твою погибель. Так я,— продолжал старик,— памятуя к себе твои милости и видя твое доброе сердце, советую тебе, государь, как наивозможно скорее удалиться из сей страны и ожидать себе помощи от единых небес. Не мни избыть ‘здесь пагубы от твоего злодея: хоть бы объявишь о смертоубийцах твоих добродетельному Богославу и казнию их отвратишь на несколько от себя ударов, но враг твой другие составит на тебя ковы и напоследок непременно погубит тебя. Злые в желаниях своих упорствуют и проныр- ствами своими достигают скорее успехов, нежели добродетельные. Хотя здешний государь окружен почтенными и добродетельными людьми, но в великой толпе придворных и народа довольно сыщется бездельников, которые не ужаснутся пролить неповинную кровь за корысть. Не возгнушайся моего
204
совета, государь,— примолвил он,— хотя я теперь не что иное, как бедный рыболов, но был некогда знаменитый вельможа между болгарами, от которых, будучи весьма долго игралищем судьбы и изнурен превратностями лживого счастья, удалился я в сию страну, отрекшись от суетных пышностей сего мира и страшася предаться паки его треволнению, и теперь веду хотя убогую жизнь, но зато спокойную и безопасную от напад- ков льстивого счастья, которому нечего больше у меня ныне похитить, кроме моей жизни».
Сие неожидаемое бедствие поразило меня, как громом,— говорил Остан,— и возмутило наипаче тревожные мои мысли, но добродетельный сей старик, увидя мое смущение и страх, старался меня утешить, подавая мне полезные советы и наставления. Он-то присоветовал мне оставить тайно Славенск, представляя, что ежели я открою твоему родителю причину моего отъезда, то непременно буду им воспрепятствован и не возмогу без грубости отказать его желанию, чтоб пребыть под его защитою; а между тем враг мой сыщет средство устроить неминуемую мне погибель. При сем случае уведомил он меня, что, восходя на восток, между Азиею и Европою есть страна, называемая Великою Булгариею, или Болгариею, лежащая при великой реке Волге, от коей и имя свое получила. Сей страны народы,— говорил он,— единоплеменны славянам; они, пришед от краев Варяжского моря, расположили свои жилища при плодоносных реках Каме, Волге и Яике, построив многие и крепкие города, из которых главнейший называется Боогорд. Жители сей земли славны сколько оружием своим, столько ж купечеством и хитростными своими рукоделиями. Они ведут беспрестанные войны с вышедшими из китайских стран народами, и от сего упражнения приобыкли они столько к воеванию, что почитаются между славянами бойчивейшими ратоборцами.
К сим-то народам советовал он мне ехать и искать их помощи противу моего злодея. Они охотно предпринимают дальние походы,— говорил он мне,— когда только надеются получить от них себе славу и прибыток. На совет его охотно я преклонился, и тем наипаче, что таковыми путешествиями уповал поучиться, рассматривая нравы, законы, обыкновения и достопамятности разных племен. За спасительное его объявление и благой совет хотел было я паки возблагодарить ему деньгами, но он от подаяния моего отрекся и ответствовал мне, что он никогда еще не продавал за мзду ни советов своих, ни остережений от смертоносной погибели и что и так уже одолжен мною ни за что. Толикое его бескорыстие восхитило мою душу
205
так, что ежели бы не предстояла мне грозящая смертью опасность, то я тогда же бы согласился водвориться с ним, дабы научиться его терпению и добродетели.
Итак, следуя спасительному его совету, выехал я в следующую же ночь из Славенска, оставя письмо государю, твоему родителю, прося его в оном простить меня в скоропоспешном моем отъезде из его столицы, к чему меня побудили, прилагал я, тайные и важные причины. Таким образом извиняся, сколько мне возможно было лучше, выехал я из города и направил путь свой к Великой Болгарии. Я умалчиваю о небольших приключениях, случившихся со мною в дороге. По нескольких трудностях, прибыл я напоследок в Боогорд, столицу болгарских князей. Город сей пространством своим и зданиями едва уступает Славенску. По всем местам видимо в нем достойное похвал искусство болгарских художников; наипаче сияет оно в украшении храмов и княжеских чертогов. Сей город стоит верстах в тридцати ниже устья Камы, а от Волги отделен верст на седмь.
Приезд мой и в сей город был бесполезен, ибо я желанной мною помощи не мог и в нем получить, понеже болгарский князь, именем Тревелий, находился тогда на войне противу неприятелей государства, из коей не уповали ему возвратиться скоро. Обманут будучи повсюду надеждою, рассудил я, вспомнив последние слова' моего воспитателя, что, никак, сами боги препятствуют мне получить человеческою силою то, что долженствую я приобресть единою добродетелью и достоинством. Размышляя так, отложил я попечение о получении моего престола по тех пор, пока сами бессмертные не соблаговолят мне возвратить оного, усмотри меня того достойным. В ожидании того определил я, странствуя по свету, наслаждаться рассматриванием вселенной и ее обитателей. Расположась таким образом, старался я разогнать смущение моих мыслей, колебавшее меня повсюду, и вдался в рассматривание всего того, что очам моим ни представлялось достойным любопытства и примечания. Наипаче же всего старался я научиться и вспомоществовать несчастным и бедным людям, поставляя себе то главнейшим правилом и должностью честного человека.
Приняв сие начертание моим поступкам и обозрев досто- примечаемые места, горы и веси славенских болгаров, поехал я к хвалиссам, народу, происхождением славенскому ж, живущему близ Хвалынского моря, около славного и богатого города Тмутаракани. Пробыв у оных несколько времени, отправился я морем в Персию, а оттуда в сию страну, в которой, по
206
неожиданному моему счастью, обрел тебя, государь, избавителем себе от неизбежной мне погибели, которая следующим образом мне приключилась.
Я ехал в столицу здешнего государства, по восприятому мною намерению, чтоб осмотреть везде достойное примечания. По обыкновению моему, сегодня, во время самого жар- чайшего сияния солнца, склонился я с дороги в лес, дабы под тенью древ пробыть по тех пор, пока умерится солнечный зной. Во время сего моего отдохновения напала на меня шайка разбойников; они меня совсем ограбили и, не довольствуясь тем, привязали меня к дереву, по своему обыкновению опасаясь, чтоб я, по отбытии их, не собрал за ними погони. Один из сих злодеев, будучи недоверчивее и лютее прочих, хотел меня умертвить испущением на меня стрелы, но в самое то время, вскричав преужасно, пал мертв. Я и товарищи его весьма сему удивились, и, обозревшись, увидели мы скорпию, которая его в самый тот миг ужалила, когда он натягивал на меня свой лук. Сия пресмыкающаяся, отползши потом от нас несколько шагов, вдруг встрепенулась и, превратясь в ворона, от нас улетела. Устрашась сего чудного приключения и услышав едущих шум, разбойники меня оставили и той же минуты от меня сокрылись. Но при всем том я бы остался тут жертвою либо зверей, либо глада, когда б сей самый ворон, избавивший меня под видом скорпии от смертоубийцы, не привел тебя ко мне на избавление, великодушный князь, ибо я приметил, что он непрестанным своим летанием туда и сюда привлек вас всех в пагубное сие для меня место. Вот вся моя история,— сказал он по сем Богославову сыну,— о которой тебе угодно было от меня уведать.
После сего Остан паки принялся благодарить Светлосана и объятиями своими доказывать ему усердие свое и приязнь, напротиву чего и другой равномерным образом старался ему ответствовать. По сказании друг другу равных учтивостей, просил древлянин Славенского князя рассказать ему подробно и о своих приключениях, которые были ему виною путешествия его в Индию, в чем Светлосан немедленно его и удовольствовал. По окончании его истории, рассуждали они все совокупно, куда им надлежит прежде ехать, и по нескольких словопрениях усоветовались они побывать у всех славных прорицалищ, дабы от них уведать, где сыскать и как победить Карачуна. По низложении ж сего страшного врага, обещал Славенский князь Остану возвратить древлянский престол вооруженною рукою, но неисповедимое в судьбах своих небо инако случай сей расположило.
207
Во время сих их рассуждений и предприятий солнце начало спущаться в океан, а небо покрываться мрачными и пространными облаками, которые угрожали путешественникам престрашною бурею. Чего ради, желая отвратить от себя ее нападки, понудили они коней своих поскорее бежать, дабы заблаговременно, сыскав ночлег, укрыться от непогоды. Но однако ж намерения своего совершить они не успели: буря предупредила оное и ужасными ветрами и мраком, соединенными с престрашным громом, с беспрестанным сверканием молний, с пресиль- ным дождем и градом, сокрыла от очей их дорогу. Испужанные их кони сим беспримерным волнением природы весьма рассвирепели и помчали всадников своих туда, куда влекло их стремление и страх. Сколько славяне сил своих ни прилагали, дабы удержать устрашенных сих животных, но они, закуся удилы, разбежалися с седоками своими в разные стороны. Наипаче Светлосанов конь, будучи прочих сильнее и упрямее, умчал его тотчас у прочих из вида и, заблуждая с ним в темноте, носил его по долинам, горам и лесам, будучи непрестанно подстрекаем ударами грома и блистаниями молний.
Напоследок, по прошествии уже целой ночи, когда буря стала утихать и солнечные лучи освещать и согревать землю, конь его остановился в пространной долине, будучи весьма утомлен. Светлосан, лишась подобно сил своих, слез с коня и пустил его, стреножа, пастися по полю, а сам бросился в траву, чтоб получить себе между тем некое отдохновение. Однако ж весьма долго не мог заснуть, будучи тревожим мыслью о своих сопут- никах и страшась потерять их в такое время, когда они были ему весьма нужны. Напоследок восшедшее солнце, начав испущать жарчайшие лучи и ослабив утомленные его члены, склонило нечувствительно ко сну, который был ему весьма нужен, по толиком его изнеможении.
На сем пустом месте, окруженном отвсюду лесами, проспал бы он, может быть, до вечера, ежели бы не прервало его покоя следующее сновидение: представилось ему, будто бы он шел по пространному полю, украшенному цветами и тернием, во храм славы, который стоял на конце его поля; и когда уже он оканчивал к нему свой путь, тогда вылетевшее вдруг из оного чудовище, наподобие приближающейся смерти, застановило ему в оный вход и бросилось на него с остервенением; но в самое то время Вельдюзь, зять сего князя, отдернув его в сторону, поразил сие чудовище своим мечом. От сего тревожного видения Светлосан проснулся и увидел около себя бегущего зайца, который, посмотрев на него несколько, побежал от него прочь и в ту ж минуту, превратясь в соловья, улетел
208
у него из глаз. Светлосан, обратясь в другую сторону, по причине происходившего оттуда рева, увидел коня своего терзаема двумя львами, из которых один, усмотри Славенского князя, бросился на него стремительно, чтоб его растерзать подобно, но Светлосан, вооружась Левсиловым мечом, укротил вскоре его стремление, пересекши его наполы. Другой лев, усмотри сражение своего товарища, кинулся ему на помощь, но князь умертвил и оного по недолгом его сопротивлении.
Избавясь таким образом от предстоявшей себе опасности, размышлял он долго о сем приключении и не мог надивиться, каким образом заяц, будучи толь робок и дик, осмелился ему помочь, но, вспомнив о вороне, превратившемся в сего рода зверка, начал он думать, не человек ли уже какой в толь странных видах помогает людям, будучи сам гоним, может быть, лютостью какого-нибудь чародея. Сие размышление привело ему на мысль бедного Вельдюзя, Видостана и прочих бедствующих от злобного Карачуна. При воспоминании их, горесть объяла его сердце, он пал ниц на землю, принося молитвы отечественным своим богам, и наипаче Белбогу, своему покровителю. Во время сей его молитвы услышал он следующий к себе глас: «Мужайся и дерзай!» Сей божественный глас вселил в него паки ослабшую его бодрость, он паки простерся на землю и принес благодарение ниспославшему сии слова.
По окончании своей молитвы пошел он в ту сторону, в которую полетел соловей, превратившийся из зайца. Целый день он шел, не евши ничего, кроме нескольких попадшихся ему на пути древесных плодов. Ночь препроводил он в лесу, тревожим будучи непрестанно лютыми зверями. И так, препроводи ее весьма худо, шел он на другой и на третий день без всякой почти пищи. Наконец, на четвертый уже день, будучи весьма утомлен и обессилен, усмотрел он вдали замок и весьма был тому рад, уповая в нем найти себе спокойное отдохновение от претерпенных им трудов.
Подошед поближе к оному, увидел он на воротах сего замка того же самого светозарного духа, который его избавил от Карачуна. При виде оного Светлосан пал ниц пред ним на землю, а дух изрек к нему следующее:
Здесь смерти одр,
Жилище при;
Будь, смертный, бодр Или умри.
Проговоря сие, дух стал невидим, а Светлосан остался рассуждать о его проречении. Он был в недоумении о словах его,
209
которые грозили ему смертью в сем замке, ежели не будет он бодр, из чего заключил он, что должно тут скрываться важной тайности, которую весьма желалось любопытству его уведать. Приходило ему на мысль, что могут тут быть заключены родственники его либо друзья; вспомнилось ему и проречение Чернобогово, что он не инако достигнет до окончания бедств, как по пути напастей и предводительством неустрашимости. И так вообразя все сие и вооружась всею своею храбростью, предприял он вступить в замок и познать его таинства, во что б то ему ни стало.
По входе его в оный, медные ворота замка затворились за ним сами с превеликим скрыпом и стуком, после чего увидел он по всему двору премножество людей из разных земель, в разнообразных положениях: иные из них были удивлены, другие испужаны, третьи той и другой страсти имели на лице своем знаки, а некоторые казались призывающими небо к себе на помощь. Светлосан, подошед к первому из них, хотел от него уведать причину странного сего зрелища, но нашел его окаме- ненна. Он обратился к другому, но и того увидел в таком же состоянии; и напоследок усмотрел, что они все были камни, сохранявшие человеческий вид. Сие его удивило, однако ж не привело в робость. Но когда он прошел несколько по двору, то все сии окамененные люди учинили за ним превеликий крик и гарк: иные из них плакали, другие смеялись над ним, а третьи вопили: «Постой! постой! остановись! ах! погиб, бедный!» Инде кричали: «У! у! э! а!»— и ругали его всякими бранями, осмехая и устрашая. Однако ж все сии вопли не могли его совершенно устрашить, хотя и дали ему видеть, что он находится в ужасном месте. Он остановился на несколько и, принеся молитву богам, обнажил свой меч и продолжал свой путь в предстоявшие палаты, вознамерясь на все отважиться, ежели потребует нужда. К сему его побуждало наиболее сие, что он надеялся сыскать в сем замке сестру свою или зятя либо кого- нибудь из своих приятелей.
По приближении его к крыльцу, услышал он исходящее из покоев стенание и вой и вскоре за ними свист и вопль пре- ужасный; когда же вступил он на крыльцо, то в двери, ведущие с оного в покои, повалил на него густой и смрадный дым. Светлосан, призывая непрестанно Белбога и Чернобога, простер свой меч и вступил в первую комнату; оная вся наполнена была премножеством разнообразных уродов с прегнусными харями. Как скоро они его увидели, то и завыли все престрашными и скаредными голосами, крича ему со всех сторон: «Куда ты, несмышленый, идешь? Возвратись назад: здесь преддверие
210
ада. Ежели ты осмелишься пойти еще далее, то ниспадешь в пылающую геенну. Беги скорее отсюда!» Выговорив сие, бросились они на него со всех сторон и начали теребить и уязвлять отвсюду; сначала пришел было Светлосан в робость, но уязвления их возвратили ему сердце и смелость: он начал поражать своим мечом окружавших его уродов, которые, мало- помалу от него рассыпаясь, вдруг все исчезли.
Сие возвратило ему прежнюю его бодрость; он увидел, что меч его может всему сопротивляться, чего ради, принеся паки молитву богам, пошел далее. По растворении второй комнаты увидел он, что все ее стены и потолок увешаны были змиями и чудовищами, а пол усыпан пеплом и полусгоревшими человеческими костями. Как скоро чудовища его усмотрели, то и начали на него все зиять пламенем, подняв преужасный скрежет, рев и свист, наподобие клокота и журчания огнедышащей горы. Славенский князь, имея в руках обнаженный Лев- силов меч и надеясь и сих разогнать подобно, вошел безбоязненно и в сию комнату, но едва не лишился он тут своей жизни. Пламя, которое испустили на него змеи и страшилища, охватило его со всех сторон, и он отвсюду начал гореть; и ежели бы в сем опасном приключении храбрость его хотя на минуту совсем его оставила, то погиб бы он тут от пламени их мгновенно. Но по счастью его и помощью Белбога, сохранил он и в сем ужасном случае колеблющуюся свою бодрость и, будучи терзаем отвсюду огнями, не переставал поражать мечом нападавших на него чудовищ и, несмотря на превеликую их силу, наконец их разогнал. Тогда-то познал он прямо, что ежели б не одарен был от Чернобога силою и храбростью и не вооружен Левсиловым мечом, то погиб бы тут, конечно.
Сии два побоища, присовокупись к тридневному его гладу, весьма ослабили его силы и уменьшили его бодрость: он уже начал было и сомневаться в преодолении сих адских стражей и хотел возвратиться назад, но в самое то время услышал глас, ободряющий его на довершение предприятого им дела. Сей небесный голос оживотворил унылое его сердце: бодрость его укрепилась, и полученные им раны не стали ему чувствительны. Он воздал благодарение подкрепляющему его божеству и обещал безропотно ему повиноваться.
Вследствие чего, приняв паки твердое намерение до конца исследовать сию тайну, отворил он безбоязненно двери третьей комнаты. Стены ее и пол были железные и раскалены наподобие горящего угля. Как только Светлосан, отворя ее и не рассмотри ее совершенно, занес ногу, чтобы в нее вступить, то в самое то мгновение пол обрушился и на место оного
211
выступило зияющее пламя, подобно исходящему из огнедышащей горы, и в тот же миг вылетевший из глубины сей пропасти пламенный крокодил, разинув широкие свои челюсти, устремился на Светлосана и хотел его проглотить одним зевом. Но ободренный сей князь небесным гласом в самый тот миг вонзил ему в пасть свой меч; страшилище застенало и исчезло, а комната из самой страшной учинилась весьма великолепно украшенною. При сем приятном виде Светлосан наиболее еще ободрился и, отдохнув в ней несколько, без всякой уже робости пошел в четвертую палату. Сия была всех прочих несказанно пространнее и преужаснее: она заключала в себе несметное множество страшилищ, на которых одно взирание навлекало смотрящему неизбежную смерть; но всех их ужаснее был пре- грозный исполин, вооруженный претяжкою железною дубиною с шипами. Как скоро сей изверг естества увидел идущего в палату Славенского князя, то, возопив преужасно и приподняв ужасную свою палицу, хотел ею сразить Светлосана, но юный князь, предускорив сей удар, вонзил самому ему в сердце свой волшебный меч. Страшилище упало и исчезло, и все с ним вместе окружавшие его чудовища; ужасная палата в ту ж минуту превратилась в великолепную залу, а на место прегнусного исполина предстала прекрасная женщина в белом одеянии.
Она, постояв несколько в молчании, как будто б собирала рассеянный свой рассудок, бросилась потом пред Светлосаном на колени и, проливая радостные слезы, возопила к нему: «Великодушный и неустрашимый витязь! Чем мне воздать за великое твое благодеяние? Ты освободил меня от такого очарования, над которым целый ад, я чаю, трудился».— «Государыня моя,— ответствовал ей князь, подымая ее,— не мне, а богам должна ты благодарить за сие избавление, ибо ежели бы не их рука и меня в сем деле предводила, то и я бы погиб здесь невозвратно. Но скажи мне, государыня,— продолжал он,— кто тебя заключил в ужасное сие жилище?» — «Карачун»,— ответствовала она. «Карачун! — возопил удивленный князь.— Праведные боги! Доколе попустите вы сему чудовищу тиранствовать над бедными человеками? Сей же самый злодей, сударыня,— продолжал он к ней,— и меня лишил сестры и зятя, которых я ищу уже весьма давно».— «А как называется сей зять?» — спросила его поспешно женщина. «Вельдюзь, Полоцский князь»,— отвечал ей Светлосан. «Ах, государь! — вскричала она.— Он-то и приключил мне сию напасть, от коей ты меня избавил; но я на него не жалуюсь: он сам в этом не виноват и пострадал, может быть, жесточее еще и меня от
212
нашего злодея».— «Так ты супруга Левсилова?» — перехватил речь ее князь. «Так,— отвечала Преврата,—«но ты почему знаешь, государь, несчастного моего мужа?» Тогда Светлосан рассказал ей вкратце историю Руса и свои приключения, соединенные с оною. «Ах, государь! — сказала тогда Преврата.— По словам твоим, хотя и не столь виноват Рус, как я мнила, но только он всем нашим напастям причина; однако ж я ему проступок его прощаю; может статься, был он только орудием божеского на нас гнева».
В сем месте их разговора прервала их беседу толпа оживленных людей, вошедших в комнату; они все пали на землю пред Светлосаном, принося ему свою благодарность за избавление их от очарования. Они были все разного состояния и разных земель люди, и по случаю путешествия своего зашли они в сей замок, надеяся сыскать в нем гостиницу, но вместо оной обрели было себе смерть. По объявлению их, как только кто из них входил на двор замка и, будучи устрашен шумом, происходившим от очарования, хотел бежать назад со двора, то в самое то время становился окамененным. По сказкам их, весьма немногие из них доходили до второй комнаты, а которые были столь дерзки, то погибали бедственно от зиявших пламенем чудовищ. «Мы всечасно претерпевали мучение,— говорили они,— хотя были и окамененны, ибо мы сохраняли в себе всю чувствительность, хотя и не могли оказывать наших чувств. Лютые страшилища сего замка повсеночно мучили нас жесточайшим образом, и мы всечасно молили богов послать нам либо смерть, либо избавителя. Теперь они молитву нашу исполнили, послав тебя к нам на избавление, неустрашимый незнакомец. Сей милости твоей,— продолжали они,— вовеки мы не забудем».
После сего бросились они опять к ногам Светлосановым, который, со своей стороны, обласкав их, сколько возможно наилучше, просил госпожу замка, чтоб она за участие их в ее злоключении угостила их и поправила, сколько возможно ей, понесенные ими убытки. Преврата с великою охотою на предложение его согласилась и приказала своим служителям, которые подобно были очарованы и предстали пред нее совокупно с прочими людьми, приготовить для всех изобильный стол.
Между тем просила она своих гостей, чтоб они в ожидании обеда успокоились, где кому угодно будет, а Светлосану предложила удалиться с нею в особливую комнату, обещая рассказать ему приключение своего очарования, а от него узнать об его повести. Славенский князь охотно на желание ее согласился и последовал за нею в ее кабинет, где и начала она сперва
213
рассказывать ему свои приключения от начала их, упоминая кратко объявленное уже об ней Русом и Вельдюзем. После чего продолжала она следующим порядком.
«По свершении лютого своего мщения,— говорила она Светлосану,— над несчастным твоим зятем Карачун, сей гнусный изверг природы, сказал, обратясь ко мне: «А ты, неблагодарная, претерпишь от меня сто крат лютейшее сего наказание, но не за вспоможение твое сему бедному полочанину, а за презрение любви моей к тебе. Недостойного твоего мужа наказал уже я так, как должно за его гордость и дерзость противу меня, а тебя оставлял в покое до сих пор для того только, что не имел еще в руках у себя способа прикоснуться к проклятому твоему ожерелью; а теперь, отмстя творцам оного, вымучил из них способ прикасаться к нему безвредно». Проговоря сие, схватил он меня с остервенением за ожерелье и, приподняв, ударил об пол, сказав сии слова: «Превратись в образ ужаснейший и сего, каковой теперь я имею, и пребудь в нем до тех пор, пока не умертвит тебя лютое оружие твоего мужа. Имей неистовое желание убивать всех приходящих на избавление к тебе; а чтоб мучение твое сравнялось моему, какое я от тебя чувствовал, то да превратится веселое твое жилище в образ адских пещер, коего жителям препоручаю я сие дело. Вот как люто,— промолвил он,— отмщевает себя раздраженная любовь».
Окончив свою речь, топнул он в пол ногою и, засвистав преужасно, провалился сквозь со всеми своими прислужниками. После чего из отверстия, учиненного им, поднялся густой дым, смешанный с пламенем и неисчетным множеством чудовищ, о каких я ниже слыхивала, ниже воображала. Сие смешение адских страшилищ, измучив меня наилютейшим образом, помешало весь мой разум; тогда превращенной Карачуном в прегнусного исполина дали мне в руки палицу, вселя в меня бешенство убивать всех попадающихся мне. По сем адском действии наполнили они весь мой дом преужаснейшими привидениями и страшилищами, заграждая таким образом ко мне путь всем смертным. Но моя комната наполнена была ими столько, сколько, я чаю, и в самой бездне их не скоплялось. Они меня терзали всякий день наимучительнейшим образом и жизнь мою соделали мне лютее самой смерти.
Вот, неустрашимый князь,— продолжала Преврата,— от каких напастей избавила меня твоя храбрость. Одолжение твое почитаю я больше всякого благодеяния: ты меня освободил от свирепостей целого ада, который, я чаю, над первою мною совершил такие лютости».
214
Светлосан, по оказании своего удивления о толиких чудесностях и по возблагодарении богам за ее избавление, рассказал ей потом, по ее просьбе, и свои приключения, по окончании коих присовокупил он свое сожаление о сопутниках своих, прося Преврату послать нескольких людей по разным дорогам для сыскания их. Она весьма охотно обещалась ему в том услужить и того ж часа, позвав некоторых из своих служителей, приказала им ехать по разным путям и искать славян. «Я уже теперь, подобно прочим людям,— примолвила Преврата князю,— принуждена естественно и помощью человеков исправлять все мои дела и нужды, ибо лютый Карачун, по очаровании моем, отнял у меня все способы к произведению чего-нибудь чрезъестественного. Но я о сем не сокрушаюсь,— присовокупила она,— знание мое в кабалистике употребляла я к единому только моему удовольствию и к вспомоществованию несчастным, что и ныне могу я делать, имея к тому довольно естественных способов».— «Желания твои весьма похвальны, государыня,— сказал на то ей князь.— А кто, имея и сильное могущество, но употребляет его во зло человекам, тот не токмо оного, но и жизни недостоин и непременно наконец постраж- дет лютою казнью, готовимою ему небесами».
По окончании их разговора, пришли им объявить, что стол уже готов. Преврата, встав, просила Светлосана следовать с нею в столовую комнату, чтобы с прочими избавленными им окончить пированием претерпенные ими бедствия. Князь ей последовал, и по приходе их в столовую, нашли они всех гостей готовых уже к празднованию своего воскресения. По первой просьбе сели они все за стол, за которым всякий из них старался доказать, что он весьма долгое время не ел и не пил. Стол продолжался немалое время и окончился веселым пением сопиршествующих. При окончании стола, Преврата предложила своим гостям отужинать и ночевать у нее и ехать уже на другой день куда кому потребно. Все они с охотою на сие согласились, и ужин их был веселее еще и обеда. На другой день Преврата, одарив их всех весьма щедро, отпустила их от себя чрезвычайно довольными.
Славенский князь остался у нее в замке, ожидая своих сопутников, которые чрез несколько дней с посланными за ними и возвратились. Светлосан весьма был обрадован их возвращением; он их всех представил Преврате, препоручая их в ее дружбу, а наипаче прося ее простить Руса в погрешении его пред нею и Аевсилом. Тогда варяг пал ей в ноги, присовокупляя и свои просьбы и извинения к Светлосановым. «Я уже сказала тебе,— молвила Преврата Светлосану,— что я ему
215
все прощаю, потому что он не от злодейства к нам это учинил, но от ослепления и еще более хитростью коварного обмана мрачного чародея».
По примирении ее таким образом с варягом, начали они потом все совокупно веселиться так, как наилучшие приятели. Веселие их продолжалось несколько дней, по окончании коих Светлосан предложил своим сопутникам, что время уже им отправиться в предлежавший путь, что они все и подтвердили. Напротив того, Преврата намерением сим весьма была опечалена; она видела в них, а наипаче в Светлосане, искренних себе друзей, но, впрочем, не могла она справедливо противиться законной причине, побуждавшей их к тому. С великим сожалением наконец согласилась она на их отъезд, прося Славенского князя вспомнить об ней и ее муже, когда он будет в состоянии им помочь. Светлосан со своей стороны обещал ей приложить все свои старания подать помощь Левсилу, ежели он в живых еще находится, прося притом не поставить ему в худо, что он не возвратит ей волшебного меча ее супруга, который в предприятии его весьма ему нужен. Преврата, напротив того, выговаривала ему с ласкою, что он, возвратя ей жизнь, драгоценнейшую тысячу крат всех мечей на свете, извиняется пред нею в такой малости, которая ей ни к чему уже более не нужна. По сем дружеском словопрении они расстались, обещав друг другу вечную дружбу.
Выехав из ее замка, направили они путь свой к Индейскому морю, по которому вознамерилися они ехать в Африку и Египет и в прочие оттуда места, в коих находились славные бого- вещалища. Во время своего путешествия рассуждали они о всех тех приключениях, которые с ними случились, и не могли надивиться, как боги, будучи толь правосудны и показнившие добродетельного Богослава за единое позволение поединка, а Вельдюзя за показание бесчеловечной своей храбрости, опускают без наказания гнусного Карачуна, мучащего всех попадающихся ему в глаза. Долго бы они о сем и еще проговорили, ежели бы Светлосанов конь, споткнувшись, не сронил его с себя и не пресек тем их размышлений. Все сопутники сего князя бросились ему помогать, и все вместе увидели камень, о который запнулся его конь, и на коем следующее начертано было наставление:
О слабый смертных ум, покрытый вечным мраком, Взирающий на все пристрастным бренным зраком!
Тебе ль испытывать судьбы владык небес,
Коль умствований ты своих не постигаешь И буйство в них твое явит всегда превес!
Смирися и оставь, чего не понимаешь!
216
Прочитав сие, славяне пали ниц на землю, прося прощения у небес в преступных своих размышлениях, после чего облобызали они камень, почитая его священным и мня, что небесная рука нарочно для них начертала сие наставление, дабы научить их безропотно повиноваться своему пределу.
Посем паки сев на коней, продолжали они свой путь, говоря уже о таких вещах, которые не касалися до промысла судеб. Напоследок, по нескольких днях своей езды, приехали они к небольшому городку, стоявшему подле моря. По приближении их к оному, увидели они мятущуюся толпу людей на берегу морском, из коей некоторые приготовляли судно. Когда индияне увидели приехавших к себе славян, то и начали их просить усильно подать им помощь к погоне, которую сбирались они учинить за морским разбойником, похитившим у главного судьи сего городка дочь, которая вышла со своими подругами на берег прогуляться.
Славяне, а наипаче Светлосан, охотно склонились на их просьбу и, сев в приготовленный стружок, погнались за похитителем. Чрез несколько часов настигли они разбойническое судно и учинили на него нападение. Разбойники сделали храбрый отпор, а особливо их атаман, который превышал всех их своею дерзостью; он бросался с остервенением на славян, старавшихся поймать его живого, дабы учинить над ним лютейшую казнь в пример прочим, подобным ему злодеям. Как скоро Остан на него взглянул, то и узнал в нем того самого вора, который похитил у него сандалии. «А, злодей!— вскричал он к нему.— Наконец я тебя нашел, чтоб воздать тебе достойную казнь за бездельнический твой с нами поступок!» Разбойник, обращенный сими словами на Остана, и сам узнал его и, будучи угрызен совестью и страхом при его зраке, пришел в пущее остервенение (обыкновенное следствие движений беззаконных душ) и напустил на древлянина, мня успокоить угрызение своей совести умерщвлением свидетеля своего преступления. Но присовокупившиеся к Остану прочие славяне учинили бешенство его тщетным, и один только бедный Рус от него пострадал, будучи поражен саблею и свержен в море от сего удара.
Наконец сей варвар, видя изнеможение своих сотоварищей и не надеясь успеха в своей обороне, бросился в каюту, где заключена была похищенная им девица, и, схватя ее в беремя, поднялся с ней на воздух, будучи вспомоществуем украденными у Остана сандалиями, и весьма в короткое время убежал у всех из вида. Оставшие разбойники, видя побег своего начальника и лишась надежды отбиться, сдались нападающим,
217
прося помилования своей жизни. Но раздраженные индейцы злодейством их атамана, унесшего девицу, перерубили без милосердия их всех и покидали в воду.
Учинив таким образом кровавое отмщение злодеям и причалив их стружок к своему, возвратилися они со славянами в городок. Отец похищенной девицы, который, по причине глубокой своей старости, не мог за разбойниками гнаться, ожидал их на берегу со всеми своими родственниками, волнуяся между страхом и надеждою. При виде привязанного разбойнического стружка, все они закричали радостным голосом, который, по привалении судна к берегу, пременился в плач и рыдания, когда объявлено было следствие погони. Светлосан старался, сколько возможно было, утешить бедного старика, который паче всех рвался о похищении своей дочери; но таковые несчастья единое токмо время приводит в забвение.
По сем печальном приключении, недолго пробыл Светлосан в сем месте, но, наняв порядочное судно для мореплавания, пустился в море с последователями своими. Плавание их даже до равноденственной черты довольно благополучно было, но при подъезде к оной тихая погода переменилась и ветры начали возмущать гладкие воды. Вскоре Похвист, божество бурливых ветров, явился на воздух, гоня стадами мрачные и густые облака, которые, распростираясь по горизонту, затмили сияние блестящего Световида и преобразили день в ночь. Ужасный гром и беспрестанные молнии приумножали свирепость бури и страх пловцов, а разъяренные волны, вздымая их к небесам, низвергали до жилища Нии, подземного царя. Седая пена, вияся клубами, окружала корабль со всех сторон и, ввергаясь в него с валами, угрожала плывущим неизбежным утоплением. К довершению же напасти, неукротимые сыновья ветра, сломив щеглы и оторвав кормило, понесли корабль по пространству моря, крутя и порывая его по глубоким и высокомерным валам. Ужас и темнота отняли присутствие разума, бодрость и силы у кормщика и мореходцев: все кричали и повелевали, но никто не исполнял повелеваемого. Один Светлосан и со- путники его сохраняли бодрость, вспомоществуя повсюду и ободряя мореплавателей. Но наконец последний и свирепейший всех вал отнял последнюю у всех надежду, повергнув корабль на подводный камень и раздробив его нарозно об оный.
В сию ужасную минуту несчастливейшие погрязли тотчас в глубине морской, а прочие, ухватясь за разломанные части корабля, предалися волнам, полагаясь на волю провидения. В сем числе спасшихся находился и Светлосан: при расторжении корабля попался ему в руки большой оного обломок,
218
за который он ухватись предался свирепости моря. Разъяренные волны понесли его с великим стремлением па пространству вод и напоследок, утомив его несказанно, привели в беспамятство и почти окаменение. В сем жалостном состоянии выбросили его воды на пустой и каменистый остров, в самую глухую полночь. От причиненного удара сим извержением Светлосан несколько опамятовался, но, избавясь от страшного зрелища свирепствующего моря, не на приятнейшее попал он место. Посредством блиставшей молнии увидел он престрашные высотою и положением горы, покрытые дремучими лесами, полуголую землю, усыпанную всю каменьями, причем рев и вой свирепых зверей, совокупись с пресильным визжанием ветров, ломавших и исторгавших с кореньями деревья, представил ему сию страну ужаснее и самого моря. Изнеможение сил и хлад, страх от плотоядных чудовищ, ужас от беспрестанных сверканий и грома и лишение отвсюду помощи поколебали всю его бодрость. Он бросился на колени, чтоб принести молитву богам, на коих ему тогда последняя оставалась надежда, но в самое то время оторванный вихрем камень с висевшей над ним стремнины поразил его столь сильно, что он упал без памяти.
Погруженный сим жестоким ударом Светлосан в беспамятство и почти в смертное бесчувствие пролежал на сем каменистом береге до совершенного восхождения солнца, которое благотворными своими лучами мало-помалу возвратило ему напоследок чувства. Он растворил смутные свои глаза и, осматривался во все стороны, насилу мог вспомнить, где он находится. Сие воспоминание, представляя ему тогдашнее печальное его состояние и постепенно потом все бедственные приключения с ним и его родственниками, погрузило его в глубокое размышление и напоследок начало было приводить в отчаяние. Князь, приметив, что сей яд разливается весьма быстро по его жилам, вооружился всеми оставшими силами своей бодрости и, принеся молитву небесам, восстал и, предан себя их воле, вознамерился все бедствия свои сносить великодушно. В сем намерении будучи, предприял он осмотреть весь остров, ласкаясь некоторою тайною надеждою, что получит на нем счастливое окончание своему странствованию.
Ободренный сими мыслями, прошел он великий округ каменистого берега и пришел напоследок на плодоносное место, коего приятный вид бодрость его приумножил. Луг, покровен- ный многоразличными и благовонными цветами, деревья, обремененные прелестными плодами, принимали к себе его взоры; он сорвал несколько плодов, которых приятный вкус и запах, услаждая его чувства, подали ему новые силы. Светлосан,
219
получа от сего наиболее надежды к лучшему впредь, возблагодарил богам и, увеселяясь сим лестным упованием, начал прохаживаться по сей благоуханной долине, наслаждался веселыми ее предметами. По нескольких минутах его прогуливания, пришел он на прелестнейшее и того место, и когда взоры его по ней обращались, то представилось ему зрелище, весьма несовместное с приятностями места. Это был человек, лишь только растерзанный зверем; стенания его привлекли к нему Светло- сана и побудили его подать ему помощь, ежели осталось какое к тому средство. Но сколь велико было его удивление, когда он в сем человеке увидел того разбойнического атамана, который, будучи рабом, украл у Остана сандалии и с коим он сражался на море за похищенную им девицу! Но при плачевной участи сего бедняка, гнев его уступил место сожалению: Свет- лосан начал ему помогать перевязыванием его ран. «Великодушный незнакомец!— сказал ему разбойник томным голосом.— Труды твои напрасны: смерть мою ничто уже остановить не может; сами боги ею меня наказуют за мои злодейства. Но благодарю их, что при последнем моем конце послали они ко мне тебя свидетелем моего раскаяния. Сними с меня,— промолвил он,— драгоценные сии сандалии, которые похитил я у древлянина, и возврати ему их, а меня оставь пожранию моей смерти». По сих словах, умноживших его изнеможение, начал он ослабевать смертельно и вскоре лишился жизни.
Светлосан, удивлялся правосудию неба, воздал благословение неиспытанным его судьбам и посем приступил к исполнению завещания умершего. В снятые с него сандалии рассудил он сам обуться, для всякого нечаянного случая, предприяв возвратить их Остану, ежели небо соблаговолит еще его увидеть жива. Потом, сыскав яму, положил в нее мертвое тело и заметал всем тем, что ему способное к тому попалось. Воздав таким образом последний долг человечеству, предприял он с помощью сандалий обойти несколько островов в надежде обрести на них своих сопутников, которые, чаял он, может быть, подобно ему, были выброшены морем. В сем намерении предприял он наперед обойти сей остров, на коем сам находился, что немедленно он и начал.
Прошед несколько расстояния, увидел он весьма высокую гору, которая показалась ему весьма способною для рассмотрения всего острова, чего ради и пошел он на нее, в таком будучи мнении, что не увидит ли чего с нее достойного примечания или кого из своих сотоварищей. Взошед на гору, долго он осматривался по всем сторонам, но за множеством гор и лесов не мог хорошенько рассмотреть пологой земли и берегов. Таким
220
образом обманувшись в своей надежде, хотел уже было он сойти с горы, как вдруг его взорам представилось следующее позорище. Превеликое сборище львов и тигров в долу, подле горы, гналось за молодым человеком и готово было оного растерзать. Светлосан, пораженный жалким его состоянием, нимало не размышляя о собственной своей опасности, бросился к нему на помощь, надеясь посредством своих сандалий выхватить его из среды плотоядных сих зверей. Но едва он к ним спустился по воздуху и, ухватя юношу, хотел с ним подняться, как несколько львов, схватя его за одежду, повергли на землю и, растворя жадные свои пасти, хотели его растерзать. Светлосан, обманувшись в успехе своего предприятия, готовился уже на мучительную себе смерть, как в самый тот миг избавленный им юноша поверг нечто в толпу лютых зверей. Едва они почувствовали сие, как, бросясь все к тому месту, начали между собою преужасную ссору, грызя друг друга и удаляясь от того места, где был повержен Светлосан. Между тем молодой человек, ухватя его в беремя, понесся с ним, как вихрь, и в одну почти минуту принес его в пещеру весьма ужасной горы, обросшей камнями и дремучим лесом.
Принеся его в пещеру и посадя на сделанную из дерна лавку, сказал ему следующее: «Ты учинил такое дело, какое редкий из смертных предприять отважится и которое ласкает меня сыскать в тебе того витязя, от коего храбрости зависит мое освобождение». Проговоря сие, прошептал он несколько слов и в ту ж минуту превратился в ужасный предмет, который представлял безобразнейшего человека, какого ниже быстрейшее воображение вымыслить может. Он был обременен претя- гостными оковами, на которых были положены неизвестные знаки. «Вот мой точный вид,— продолжал он говорить князю,— каковой мне дан, в наказание мое, от подземного царя. Я хочу,— промолвил он,— рассказать тебе мою повесть, которая подаст тебе ясное обо мне понятие и о коей никто еще из смертных не знает». Сказав сие, сел он на земле против Светло- сана и начал ее следующим порядком.
Повесть Липоксая скифа
Я один из трех сынов Таргитая, скифа, происшедшего от Перуна и дочери реки Днепра. Дед мой, по возрасте моего родителя, отдал ему во владение всю ту землю, коею ныне обладают славяне и чудь, из коих последние произошли от нашего рода и присовокупилися потом к славенским племенам.
221
Родитель мой, получа сей дар, начал себе собирать отвсюду подданных, которых напоследок скопилося довольное множество, и соделалось из того небольшое царство. Великое плодоносив нашей земли немало способствовало к размножению в ней народа. Царствование моего родителя продолжалося весьма спокойно до глубокой его старости, и напоследок скончался он нечаянно, не чувствуя никаковой скорби, приведен будучи к своему концу единственно истощением природы, а не сластолюбивым житием, как то бывает в нынешнем веке.
Сия его нечаянная смерть была нам причиною к распре о державе нашей страны. Нас было три брата, как я уже сказал: средний именовался Арлоксай, младший Колоксай, а я был старший и называюсь Липоксай. Дед наш Перун, желая разрушить наш спор своим благоволением, избрал достойным к державе младшего из нас брата. Избрание свое утвердил он следующим чудом. Когда мы вышли из столичного нашего города Гелона на поле, чтоб решить наш спор превосходством наших сил (ибо мы уговорились, чтоб тому, кто далее из нас выстрелит из лука, осталось населенное царство, а прочим пустая земля), то в самое то время, когда хотели мы к сему лишь приступить, упали с неба соха, ярмо, топор и чаша, все из чистого золота. При сем приятном позорище все мы оборотили на них свои глаза. Желание толь богатой корысти привлекло меня к ним первого, но едва я к одной их сих вещей прикоснулся, как исшедшее от оной пламя так меня ожгло, что я, закричав преужасно, с великим стремлением отскочил от нее прочь. Арлоксай, средний наш брат, равную мне имел участь. Меньший из нас (могла ль сие помыслить наша гордость?) лишь только подошел к сим драгоценным вещам, как в то же мгновение пламя их оставило, и он учинился счастливым их обладателем, а с ними совокупно и нашего царства.
Сие огорчительное для нас и славное для Колоксая приключение преклонило к нему народные сердца, а мы принуждены были выйти из его державы. Арлоксай удалился в северные страны и учинился родоначальником чудских поколений, из коих следующие славны потом учинились: весь на Беле- озере, меря в Ростовской и Переяславской земле, по Клещину озеру, также мордва, печора и другие многие, о которых для краткости я умалчиваю. По смерти его чудские народы, а наипаче белоозерцы, обоготворили Арлоксая за его добродетель и преизящное его царствование. Соделали ему истукан из драгоценного дерева, возложили на него богатое ожерелье и дали ему в руки серебряную чашу, в которую все приходившие к нему для молитвы клали деньги. Подле великолепного
222
его храма соорудили кладбищи, в которых погребалися все знатные и богатые люди с великими сокровищами. Память его и доныне между ими осталась под именем Иомалы.
По крайней мере, судьбу его почитаю я блаженною, что он, лишась своего отечества, учинился инде счастливым родоначальником и обоженным государем. А я, несчастный, лишась отеческого престола и гордяся моим старшинством, впал в отчаяние и удалился в покрытые вечным льдом земли, прилежащие к Хвалынскому и Черному морю. Совокупя несколько диких народов с убежавшими со мною скифами, учинился я малым владетелем и родоначальником происшедших потом угров и обрей. Но не доволясь сим малым владением и сокрушался всегда об отеческом престоле и о предпочтении моего брата, старался я сыскать в чем-нибудь другом мое прославление, и напоследок вдался я в розыскание трав и бегов небесных и наконец так пристрастился к сему, что, оставя попечение о малом моем княжестве моим детям, препроводил я всю мою жизнь в изобретении и сыскании кабалистики, попросту называемой чернокнижием.
Неусыпными моими стараниями и прилежанием учинился я напоследок великим кабалистиком: нашел таинство с помощью трав, камней и минералов производить всякие невозможные дела и повелевать духами. Посредством богов небесных научился я угадывать прошедшее, настоящее и будущее. Все сии знания описал я в превеликой сочиненной мною книге, которая заключала в себе науку и наставления, как производить всякие чрезъестественные дела. Книгу сию и к ней словарь сочинил я на ассирийском языке, которому научился я в молодости моей от одного ассириянина, пришедшего поселиться в Скифию к моему родителю, куда его завели несчастья, изгнавшие оного из Ассирии. Сие я учинил для того, чтоб не всякий мог ею пользоваться, ибо она заключала в себе всю глубину чародейного знания.
Гордясь толь великими успехами моего рачения, сделал я несколько волшебных вещей, которых действие удивило моих подданных и вселило в них обо мне высокое мнение. Вскоре слава моего искусства распространилася по соседственным державам; превеликое число людей начали ко мне стекаться от- всюду, иные желая удостовериться, другие научиться. Стечением сим государство мое приобрело себе в короткое время размножение, богатство и сияние, каких дотоле не имело. Ободренный сими выгодами, старался я утвердить мою славу новыми изобретениями и чудесами моего знания. Сведения моего не скрывал я от иностранцев, но дозволял им все видеть и все¬
223
му от меня учиться за некоторые прибытки, которые были полезны новому моему государству. Одним словом, я начал продавать все, и чертоги мои соделалися училищем волхвова- ния для всех приезжавших и хранилищем волшебных вещей, которые раздавал я всем желающим за великие цены и подарки, не мысля нимало о том, что некоторые из сих вещей служили не токмо к пользе человеческой, но и ко вреду, что потом вскоре и воспоследовало.
Наконец раздраженный Перун сими злыми моими изобретениями поразил меня громом и тем закончил дальние мои в чародействе изыскания, но, однако ж, не пресек тем волшебства, которое, посредством моих наставлений и вещей, по всему свету распространилось, а наипаче в подвластной мне земле, в Скифии и в чудских странах.
Оставшиеся по мне дети и подданные мои, оплакав меня весьма довольно, учинили мне погребение по скифскому обряду следующим порядком: сперва вскрыв мое чрево и вычистя оное, наполнили нарезанным галгантом, курительным порошком, семенами травы петрушки и анисом и потом зашили, а тело мое все облепили воском. После сего, положа меня в гроб, поставили оный на одр и так вынесли на кладбище; поставя его на оном, воткнули со всех сторон копья, на кои возложа шесты, покрыли их прутьями около гроба. Притом в честь мою положили со мною вместе, задушив наперед, наложницу мою, кравчего, повара, конюшего, служителя, судостроителя и коня, присовокупя к тому золотую чашу и прочие любимые мною вещи, также волшебную мою книгу и с нею словарь. По сем действии всякий, кто только ни провожал мое тело, старался принести наиболее земли, дабы оною засыпать мой гроб и положенных со мною, и наконец насыпали надо мною толь великий бугор, что оный походил более на холм. Сие обыкновение, чтоб насыпать бугры над могилами,— примолвил Липоксай,— и вы от нас переняли.
Душа моя,— продолжал он,— по исшествии своем из тела, предстала совокупно с прочими погребенными со мною пред подземного царя, ожидая с трепетом от него себе осуждения. Ния, воззрев на меня свирепым взглядом, сказал мне грозно: «Недостойный сын добродетельного Таргитая! Тако ли следовал ты его примерам? Наместо добродетельного и попечительного правления ты употребил жизнь свою на изыскания таинств, сокрытых от человеков небесами; ты хотел уподобиться богам запрещенными тебе средствами и силою духов, тебе служивших; но на место блага приключил ты вселенной неведомые ей несчастья». Приговоря сие, повелел он фурии предста¬
224
вить пред меня зеркало, в котором я увидел великое множество людей, мучимых разнообразно моими учениками. Иные из них были превращаемы в разные гнусные животные, другие томимы ядом или очарованиями, третьи лишаемы любимых ими вещей; и одним словом, усмотрел я тут всякие лютости, со- деваемые от учеников моих над прочими смертными. При сем ужасном зрелище содрогся я паки, познав всю мою несправедливость и безумие; я пал пред Ниею, надеясь моим уничижением и мольбами преклонить его к себе на милость.
«Напрасно ты стараешься,— закричал он мне грозно,— склонить меня своими мольбами: преступление твое столь велико, что не может его ничто загладить, кроме моего наказания». По сем ужасном изречении, повелел он адским страшилищам меня окружить и наложить мне все те мучения, каковым подвергла моя наука живущих во вселенной. О небо! — возопил при сем Липоксай,— каких не испытал я тогда лютостей! Беспрестанное мое превращение в разнообразные и гнусные животные было меньшее из тех мучений, какими я томим был от фурий: яд, огонь, железо повсеминутно меня терзали, и напоследок уже сам немилосердый Ния тронулся моими мучениями, продолжавшимися несколько годов, и повелел меня пред себя представить. «Не дела твои,— сказал он мне суровым образом,— исходатайствовали тебе оставление мучений, а сожаление мое; но злодейства твои таковы, что требуют должайшего очищения. По определению судьбины до тех пор не получишь ты себе успокоения, пока, пребыв несколько лет во власти у богопротивных чародеев, тобою произведенных, не будешь ты наконец освобожден от некоторого лютого волхва юным князем из рода Славенова и покуда не уничтожатся с оным чародеем, посредством сего витязя, все волшебные вещи, тобою на свет произведенные».
Едва он сие проговорил, как мрачное и густое облако, подхвати меня, понесло с великим стремлением и напоследок, по- ставя меня в пустой Аравийской степи, оставило меня моему отчаянию. Долгое время пробыл я на пустом месте и наконец, по некотором моем плутании по оному, пришед ненароком к чистому источнику, взглянул я в оный и увидел в нем все мое безобразие, каким меня наказал подземный царь. С превеликим ужасом отскочил я от источника, мня видеть в нем некое страшилище, пришедшее паки меня мучить, но, не видя никого, опять я подошел к воде и, увидя паки то же пугалище, делающее сообразные моим движения, уверился я напоследок, что это было мое собственное лицо. О небо! Какая грусть тогда меня объяла! Я бы охотно лишил себя жизни в тогдашнем
8-13*2
225
моем унынии, ежели б естество духа, которое поднесь я сохраняю, могло чем лишиться своего бытия, по примеру человеческого. Но, однако ж, после я узнал, что могу, в отраду мою, принимать на себя каждый день на один час такой вид, каковой сам я изберу.
После сего приключения недолго я пробыл, шатаяся: страшный адский глас, происшедший ко мне вскоре после того, определил меня к некоторому вавилонскому чародею, который, научась от последователей моих волхвованию и узнав о месте моей книги, вырыл ее из бугра, под которым она с телом моим была зарыта. Посредством сей книги и других волшебных вещей принудил он ад дать себе в услужение духов, в числе которых и я к нему был послан. Сей гнусный чародей за сие требование обязался предать себя по смерти на вечное мучение аду. Он сие учинил с умысла, надеясь посредством духов достать себе бессмертие, но всемогущие боги сие его намерение уничтожили. Сей волшебник не знал ничего обо мне и почитал меня просто духом; напоследок, желая от других сотоварищей моих получить некоторые важные услуги, известился от них, что один я могу его в том удовольствовать, а в доказательство рассказали они ему мое приключение. Без сомнения, учинено было сие ими по повелению Нии, дабы совершить надо мною мой рок. По сему известию и возложил он на меня должность исполнять все его приказания, но необычность и бесчеловечность оных заставили меня от того отрещися. За сие непослушание по власти, данной ему надо мною, начал он меня мучить наилютейшим образом, дабы принудить меня к повиновению, однако ж я всю его ярость постоянно претерпел, уповая тем окончить вскоре мое страдание. Но определение богов отложило весьма на далечайшее время срок моего бедствия.
Таким образом стенал я под жестокостью его ударов до самой смерти сего чародея. По отшествии души его в тартар, получил я паки мою свободу, но однако ж немногие годы ею пользовался и достался опять во власть некоторому добродетельному вавилонянину вместе с моею книгою, которую нашел он в земле, копая себе колодезь, ибо прежний волхв зарыл ее в оную, опасаясь, чтобы кто ее у него не похитил, но и храня ее в земле, столько боялся ее потерять, что написал в ней на похитителей заклятие. Новый и добродетельный мой повелитель не принуждал меня ни к какому беззаконному делу, ниже хотел полученные в книге сведения обратить во зло своим ближним, как то делывал лютый его предшественник, но еще избавлял смертных и от прочих чародеев и за то приобрел себе
226
спокойную жизнь и мирную кончину, пред которою зарыл он паки книгу мою в землю, приложа к ней объявленное тебе Видоетаном завещание.
По кончине добродетельного сего человека, пробыл я несколько лет на свободе, но наконец книгу мою, с коею совокуплена была моя вольность, вырыл некоторый бедный человек и, не зная ее употребления, продал ее индийскому купцу, а от сего досталася она Видостанову отцу. О прочем же ты сам ведаешь, и мне остается только рассказать теперь о том, что тебе неизвестно.
Видостан, получа ее в свои руки,— продолжал дух,— и познав ее важность, весьма учинил неосторожно, что открыл о том неверному своему любимцу, который, употребив знание ее в свою пользу, соделался страшным повелителем своему благодетелю, мне и всему свету. Первое его старание было покорить своей власти духов, между коими и я ему достался. После сего научился он разным превращениям и очарованиям, дабы, ограждая себя от всех сторон, учиниться страшным всем людям. Вскоре после сего учинил он опыт знания своего и лютости над отцом своего благодетеля, отравя его наилютейшим ядом. Учинив сие, он сокрылся и, избрав своим пребывалищем один из здешних островов, принудил нас построить себе на оном замок. Из сего-то ужасного замка выходя, причиняет он свету ужасные злосчастия, какие только выдумать может. О злодейских его поступках с Видоетаном и прочими известными тебе людьми ты сам довольно ведаешь, а о прочих его злодеяниях скажу тебе коротко.
Сей гнусный чародей, получа во власть свою меня и прочих духов, вознамерился овладеть нашею помощью целым светом и учиниться бессмертным, но великие боги суетному и высокомерному его желанию посмеялись, показав ему в нас слабых исполнителей его гордости, ибо сие его желание удовлетворить мы отказались, сколько он ни принуждал нас к тому наказаниями. Карачун, лишася в том своей надежды, вознамерился к тому достигнуть сам собою: он начал выискивать всех волхвов и лишать их волшебных их вещей, надеяся сими средствами учиниться сильнее всех, в чем он действительно и успел. Ибо сколько ни обреталося волшебников во вселенной, он всех их победил разными пронырствами и овладел их вещами и тем учинился столько силен и страшен, что сам Ния не смел иногда сопротивляться его воле. Таковою его властью раздражась боги и опасаясь его лютости, лишили его силы умерщвлять всякого человека и определили ему скорую казнь, что я узнал от прочих духов, моих сотоварищей.
227
8*
Долго бы рассказывать мне,— продолжал Липоксай,— о всех его злодействах, ежели б описывать их подробно, но я скажу тебе о том вообще. С тех пор как овладел он моею книгою и духами, не приключилось в свете никакого важного несчастья, коего бы не был он виною. Сей мерзкий ефиоп, лишася власти умерщвлять людей, терзает их, напротив того, всякими лютейшими мучениями и лишает их своими очарованиями естественного их вида. Причем употребляет он такую хитрость, что все очарованные им по тех пор неизвестны бывают свету, покамест продолжается их очарование, и одни боги могут человекам открывать его козни. Он построил еще себе на некотором здесь острове замок и определил его на свои увеселения, но однако ж, кроме досад и огорчений, ничего в нем более не находит, понеже похищенные им отвсюду в сей замок красавицы, какие он ни употребляет пронырства для прельщения их, все до единой презирают его и гнушаются им, ибо правосудные боги, в наказание ему и для предосторожности неповинных красот, лишили его власти являться к ним в другом виде, кроме его собственного, а собственное его гнусное лицо неудобно прельстить и самой наипозорнейшей женщины. Вот каково его изображение!
Теперь осталось мне сказать тебе окончание собственной моей повести. Я нашел, будучи еще вживе, лютое средство умерщвлять людей разнообразно, хотя б и сами боги смерти их сопротивлялись. Но сего варварского таинства не включил я в мою книгу, ниже кому о том поведал, опасаяся худых от того следствий. Сия-то воздержность и спасла меня в аде от конечного моего погубления, и сие есть причиною теперешнего моего заключения. Ибо сей лютый волхв, уведав от сотоварищей моих о сей моей тайне, хотел от меня об ней узнать, но я ему твердо в том отказал, что и навлекло мне от него самое варварское мучение и темницею сей остров. Но я надеюсь, что милосердое небо за претерпенные мною страдания вскоре избавит меня от власти сего тирана человеческого рода. Ибо ты, государь,— продолжал он,— точно мне кажешься тем витязем, от коего боги определили мое избавление. Я уже весьма давнее время нахожусь на сем острове, вседневно ожидая с тобою моей свободы. Напоследок, увидев здесь тебя, предприял я испытать твое добродушие и тем увериться, что ты будешь мой избавитель от лютого Карачуна. Для сего-то точно и превратился я в молодого человека и силою моего знания обратил на себя толпу лютых зверей; и когда доброе твое сердце склонило тебя вдаться для меня в опасность, тогда я бросил в толпу сих животных некоторый приуготовленный мною состав, ко¬
228
торый, возбуди в них бешенство, обратил их на самих себя.
Едва только Аипоксай окончил свою повесть, как пресиль- ное землетрясение взорвало в пещере пол и учинило великое отверстие, из коего с превеликим пламенем и сгущенным дымом выскочил к ним исполин, вооруженный саблею. «Умри,— вскричал он Светлосану, замахнувшись на него оружием,— и прекрати надежду сего неверного духа и свою собственную!» Но Аипоксай в самый тот миг отхватил князя от поражения и вынес его вон из пещеры. «Дерзновенный! — вскричал исполин духу.— Ты осмеливаешься защищать лютейшего моего врага, но ведай, что ты сим усугубил только свои и его мучения. Ничто вас не избавит от мщения Карачу- нова!» Проговоря сие, кинулся он за Светлосаном, который, лишась волшебного своего меча при потоплении, принужден был спасаться бегством, не имея к защите своей другого способа. Помощью летающих сандалий, прибежал он вскоре на поверхность моря, но великан, который был точно Карачун, не оставил за ним гнаться и по морю, будучи поддерживаем духами.
Конечно бы от руки его погиб тогда Славенский князь, ежели б нечаянный случай, который, казалося, готовил ему единую погибель, не спас его жизни. От продолжительного бежания дух у него начал уже заниматься и лишать его всей надежды к спасению; отчаяние овладело его мыслями; он возвел глаза свои на небо для испрошения себе помощи свыше, но в самое то время, запнувшись, упал и мнил уже себя потопшим, как в самый тот миг почувствовал у себя в руках нечто такое, которое падение его остановило. Он встал тотчас опять на ноги и увидел под собою превеликого дельфина, держащего во рте своем волшебный Аевсилов меч. Обрадованный князь сим приключением едва осмелился поверить своим глазам; воздав благодарение бессмертным, ухватил он свой меч и с превеликою храбростью обратился на гонящегося за ним Карачуна, который весьма уже близко от него находился. Сей гнусный волхв, сколько ни нагл был и ни дерзостен, но усмотря Аевсилов меч в Светлосановой руке, вострепетал и обратился в бегство. Но не возмог бы он избежать достойной себе казни тогда же, ежели б не спасся от того своим коварством, ибо, превратяся в рыбу, повергнулся он в море и тем избавился от неминуемой себе смерти.
Светлосан, лишась таким образом своей победы, принужден был возвратиться на остров, дабы посоветовать с Аипоксаем, каким образом может он достигнуть до окончания своего предприятия, в рассуждении ниспровержения сего коварного
229
врага. «Желание твое весьма похвально и велико,— сказал ему Липоксай,— оно избавляет мир и меня от наилютейшего тирана, и сколько мне ни будет стоить подать тебе о сем мое мнение, ибо чародей сей не упустит наложить мне за сие наижесточайших мучений, однако ж, невзирая на все то, хочу тебя в сем удовольствовать. Я уже тебе объявил,— продолжал он,— что Карачун имеет у себя два замка: один из них украшен всеми нежностями и приятствами великолепия и пышности, а другой имеет вид самого ада, по причине ужасных своих предметов. В сем последнем замке обитает Карачун, и всякому из смертных вход в него запрещен, под лишением за то живота. Кроме сего, окружен он отвсюду преужасными заграждениями, которых, кроме богов и духов, никто преодолеть не может, не подвергая жизни своей неминуемой смерти. В сем замке хранит Карачун все похищенные им волшебные вещи, под стражею наиужаснейших чудовищ. Никак нельзя покуситься взойти открыто силою в сей замок или напасть на самого сего чародея и победить его явно. Надобно изыскивать случай, чтоб испло- шить его в замке, в коем обитают у него красавицы, ибо он лишается тут почти всей своей силы, либо же при помощи богов войти тайно и без него в обитаемый им замок и напасть на него сонного. Кроме сего совета,— продолжал дух,— никак помочь тебе я не могу, ибо Ния запретил мне вспомоществовать тем, которые пожелают разрушить мою неволю». Сказав сие, он исчез, а Светлосан, оставшись один, вознамерился искать Карачуновых замков.
Принеся наперед молитву богам, пошел он, вспомощест- вуемый сандалиями, на поверхность моря и определил на нем до тех пор странствовать, покамест не найдет Карачунова жилища. Но сие путешествие было бы ему гробом, ежели бы не помогло ему доброе его счастье, которое по справедливости бывает иногда лучше храбрости и досужства. По отдалении его от острова, небо переменило ясность свою на мрак, порывистые ветры возмутили тихие воды и не оставили Светлосану иного пути, кроме опасной середины между волновавшеюся бездною и блиставшим горизонтом. К довершению напасти темнота окружила все пространство понта и не оставила ни малого средства к разделению предметов. В сей крайности князь принужден был бежать то по ярящимся волнам, то по бунтующему воздуху. Таким образом путешествовал он двои сутки, находясь в беспрестанной опасности от моря и грома. Наконец последовала ясность, но которая не принесла ему ни малого облегчения; глад и утомление, объявшие Светлосана, лишили его почти всех сил. Уже изнеможенные его ноги едва ему
230
служили, и он начал уже от великой усталости спотыкаться и приходить в некоторый род обморока, который бы его навеки погрузил в море, как в самое то время увидел он превеликий отломок разбитого корабля. С великою радостью пошел он к нему, благодаря небо за толь очевидную помощь. До- шед с немалым трудом до сего отломка, сел он на него и, отдохнув довольное время, почувствовал в себе изнуряющий голод и жажду. Весьма долгое время боролся он с ними, к насыщению природа начала изнемогать и лишать его чувств. В сие время притупленные его взоры, едва уже обращающиеся по поверхности вод, ласкаясь надеждою обрести на них нечто к утолению алча и жажды, увидели вдали плывущее животное, которое несло нечто во рту. Некая надежда обновилась в сердце Светлосанове; он поднял голову, чтоб рассмотреть получше сие животное, которое приплывало к нему час от часу ближе, и с великою радостью увидел наконец, что это был морской лев, который нес во рте своем превеликий куст с кокосовыми орехами. Как скоро подплыл он к Светлосану, то, оставя при ногах его свою ношу, нырнул в воду и по нескольких минутах, вынырнув от него в немалом расстоянии, поднялся на воздух в виде превеликой птицы.
Но Светлосан в тогдашнем своем состоянии не весьма старался то приметить и все свое попечение обратил к кокосовой ветви. При ослаблении своих сил едва он выволок ее из воды и напоследок, разрезав один орех своим мечом, выпил из оного сок, который показался ему тогда настоящим нектаром. Таким образом сия неожиданная помощь возвратила ему жизнь, толь много крат бывшую подверженну смерти. Сие счастливое приключение привело его в состояние путешествовать далее: снабдясь сим приятным плодом и принеся молитву небесам, вдался он паки своему путешествию, и, по счастью своему, чрез несколько дней увидел он остров, окру-
231
женный отвсюду дремучим лесом и каменистыми утесами.
С превеликим трудом пробрался он сквозь чащу оного, в надежде сыскать несколько плодов, способных в пищу. По прошествии им сей густоты, увидел он превысокие кремнистые го'ры, покрытые льдом и снегом и на которые никоим образом человеку не можно было взойти. Однако же Светлосан, возна- мерясь осмотреть остров, превозмог сию трудность, вспомоществуем будучи сандалиями. Но какое было его удивление, когда он, по восшествии на сии горы, увидел с них дол, изобилующий плодоносными древами и благовонными цветами, а далее того великолепный замок, наподобие превысокой горы, украшенной разновидными цветами. При сем приятном виде Славенский князь пал на колени и, воздев руки к небу, произнес сию молитву: «Великий Перун и ты, многомощное божество бедствующих людей! Внемлите молению смертного, обожающего вас нелицемерно: если я не обманываюсь, то сие великолепное здание есть творение гордого Карачуна; вспомоществуйте мне прейти безбедственно все оставшиеся трудности, споборствуйте моему подвигу и, устрояя мою руку на отмщение мучимого человечества, сопроводите ее в сердце нечестивого тирана вселенной. Я обещаюсь принести вам тучную жертву и вспомоществовать всеми моими силами и во весь мой век страждущему человечеству».
По совершении Светлосаном молитвы, гром возгремел в десной его стране, и блеснувшая молния казалася стремящеюся на здание замка. Князь паки пал на землю, благодаря богов за толь явственное предвозвещание их благоволения. После чего, наполнясь несомненным надеянием на помощь бессмертных, пошел он прямо к замку. Чем ближе он к нему подходил, тем больше умножалося великолепие оного. Чертоги его, подобящиеся высокой и утесистой горе, были сооружены из разноцветных блистающих камней; злато и сребро были последние стен их украшения; преизящнейшие истуканы изобиловали на них повсюду; крыльцы, переходы и теремки являли на себе вид неподражаемого художества. Одним словом, здание сие походило на некий священный храм, превосходящий красотою и великолепием своим все те преузорочные достопамятности, которые греками седмью чудесами именовались. Но сколько замок сей был великолепен, столько приступ к нему был труден: стены его, сооруженные из крепчайшего мрамора, утыканы были наподобие щетины острыми рожнами, а вороты его состояли из непроницаемого булата. Кроме сей твердой заграды, окружала замок глубокая и быстрая река,
232
наполненная преужасными чудовищами, которые, всплывая на поверхность вод, произносили страшный свист и рев, являя; огромные и гнусные свои тела. Сверх того, находился на берегу железный истукан, вооруженный всеми орудиями, какие- только изобрела кровавая война для отнятия жизни у человеков. Сей грозный истукан, произнося престрашные завывания и вопли, обегал быстрее вихря берег, окружающий замок, и грозил умертвить всякого, кто б ни отважился в оный вступить, ибо силе его ничто противиться не могло.
Славенский князь, усмотря сего стража, обнажил свой меч и, надеясь помощью его крепости одолеть сие страшилище, пошел к нему безбоязненно. Железный страж, увидя идущего на себя Светлосана, бросился к нему с ужасною свирепостью и, подняв медную свою палицу, хотел его сразить ею нарозно, как вдруг, посмотрев на сего князя, возопил томным голосом и отскочил от него весьма поспешно. Толь нечаянный случай привел Светлосана в некоторый род недоумения и робости: он не ведал, что ему о сем приключении мыслить; между тем подходил он к нему ближе, желая получше его рассмотреть и, ежели можно, уведать от него о всем, о чем ему нужно было узнать. Но истукан, усмотря его к себе приближение, побежал к мосту, ведущему чрез реку, который состоял весь из железных пружин, сплоченных совокупно, и встал на конце оного; и как только Светлосан к нему подошел, то железный сей муж топнул в мост ногою, проговоря несколько слов, отчего оный тот же миг съежился. Сие удивительное приключение еще в большее привело удивление Славенского князя. Между тем истукан то отдалялся от Светлосана, то приближался к нему на железном своем мосте; во время отдаления своего делал он разные телодвижения и знаки и весьма печальные и смешные рожи, которыми старался он нечто дать знать Славенскому князю, а приближался к берегу, хотел его поразить. Сие чудное действие привело в вящее недоумение Светлосана: он не знал, что начать, ибо знаками своими испрашивал у него истукан некоей милости, а нападениями своими приводил его в раздражение. Но в самое то время, когда юный князь о сем размышлял, а железный муж подплыл к нему на мосте, делая нападения, налетел на Светлосана от стороны замка и почти из-за самого истукана превеликий морской орел, как будто бы желая на него напасть и с ним сразиться. Возбужденный сею нечаянною опасностью князь устремил на него свой меч, но вместо оного поразил им железного стража, который в самый тот миг превратился в средолетнего человека,
233
одеянного в армянское платье, а орел между тем от них скрылся.
Превратившийся из истукана армянин пал в ноги Светло- сану и, объемля его колена, «государь,— сказал ему,— я не обманулся, с самого первого на тебя взора почтя тебя витязем и любимцем богов, ибо хотя способом сего прежде принадлежавшего меча и избавил ты меня, но, не спомоществуемый вышеестественными силами, не мог бы ты дойти до сего неприступного места».— «Как!— перехватил речь его князь.— Разве ты Левсил?» — «Так, государь,— отвечал он,— я муж несчастной Превраты; лютый Карачун, вспомоществуемый предательством неверного моего друга, разлучил меня с нею и, лишив всего, превратил меня в то ужасное состояние, из коего храбрость твоя меня извлекла, ибо окончание моего очарования состояло в поражении меня моим мечом». После чего рассказал он ему подробно все свое похождение и распрю с Карачуном. «Сей ужасный чародей,— присовокупил он,— исплоша меня в моем замке и изблевав на меня тьму ругательств, повелел оковать меня тяжкими цепями и, окружа бесчисленною стаею мрачных духов, увлек меня из прелестного моего жилища в сии места, исполненные плача и стенания. И когда мы поравнялися над поверхностью сей реки, тогда нежалостливый мой похититель, схватя меня в преогромные свои руки (ибо он имел тогда образ исполина), кинул на сей железный мост, произнеся сии слова: «Восприими свойство и крепость сего моста и из лютейшего моего врага соделайся ужасным стражем сего места по тех пор, пока не поразит тебя опасное твое оружие!» Слова его раздались с ужасным громом и треском по всему горизонту и низошли до врат свирепого ада. А я, летя с превеликим стремлением, ударился об мост, который от удара сего съежился, произнеся томный и пронзительный звон. Падение сие долженствовало бы естественно лишить меня жизни, но злодей мой устроил так, что я в самый миг моего удара превратился в железный истукан и, потеряв прежнюю свободу моих мыслей, наполнился неистовым ал- канием убивать всех попадающихся мне в глаза. Получа сие варварское стремление, скочил я с моста на берег и помчался быстрее вихря вокруг замка; попадшиеся мне звери и птицы вскоре почувствовали неистовую мою ярость; я их всех перестрелял моими стрелами и в один день учинил пустым и неприступным сей берег. С тех самых пор до сего часа, обегая повсеминутно сей берег, не видал я никого из живущих до самого твоего прихода, который возвратил мне прежний мой вид».
234
Окончав свою повесть, бросился было армянин паки к Свет- лосану в ноги, но князь до того его не допустил и, прияв в свои объятья, уверял его в своей дружбе, благодаря притом за угощение себе от его супруги. «Как, государь,— вскричал удивленный Левсил,— неужели жена моя имела счастье угостить у себя толь великого витязя? А я ее почитал уже равно погибшею от наглости нашего злодея».— «Она бы действительно и теперь еще от ударов его страдала,— ответствовал князь,— ежели бы боги не освободили ее посредством моей руки от сего страшного тирана». Посем рассказал он ему вкратце свои и ее приключения. «О небо! — возопил тогда армянин.— Кого же тебе осталося поражать, ежели ты оставляешь без казни и такового злодея! Государь,— продолжал он говорить Светлосану,— я думаю, однако ж, что он недолго уже будет пользоваться плодами своих злодейств. Повсеместные жалобы ежечасно призывают богов к отмщению, и, ежели я не обманываюсь, то и сам Карачун предузнает скорую свою погибель: я его ныне зрю всегда уже смущенна и робеюща. Редкие его посещения в сей замок довольно доказывают его беспокойство. Он беспрестанно окружает как сей, так и собственный свой замок ужаснейшими страшилищами, мня ими заградить всякому в них вход, но может ли он ими воспрепятствовать мщению на себя бессмертных? Тебя, государь,— продолжал он,— познаю я орудием и исполнителем праведного их гнева, и ежели сие истинно, так, вооружася их покровительством, ступай наказать тирана и избавить несчастных от сего лютого изверга природы!»
Таким образом говоря, побуждал он вступить Светлосана на железный мост, но едва занес на него князь ногу, как мост, восшумя престрашным образом, съежился, а наполняющие реку чудовища, вынырнув все из воды, разинули свои пасти и, произнося престрашный вой, свист и рев, угрожали Светлосану пожранием, ежели осмелится он переправляться чрез реку. Но сей неустрашимый князь, возлагая надежду на богов и призывая их на помощь, начал поражать своим мечом при- ближившихся к нему страшилищ. При всяком ударе мужество его получало награждение, ибо на каком месте ни поражал он чудовищ, то в мгновение ока становилось оное твердым, а вода со страшилищами исчезала. Ободренный сим успехом, Светло- сан подвигался все далее, поражая уродов и очищая тем путь за собою Левсилу. Таким образом вскоре дошел он до другого берега и лишь только на оный вступил, то вся река, окружавшая замок, провалилась сквозь землю с превеликим шумом
235
и треском. Светлосан и Левсил, познавая в сем чуде ясно божескую к себе помощь, пали на землю, принося благодарение небожителям.
По таковых успехах, Славенский князь не сомневался уже более преодолеть заград, препинавших ему вход в замок. Ополченный бодростью и надеянием, подошел он к воротам замка, чтоб попытаться и оные себе отверсти, но едва он к ним приступил, как стальные их вереи превратились в преужасных Болотов, зияющих пламенем, а двери в престрашную огненную хлябь, преисполненную разнообразных чудовищ. Все сии страшилища, увидев идущего к себе князя, приготовилися к совокупному на него нападению, но Светлосан, призвав на помощь бессмертных и возвысив свой меч, пошел на них без всякой боязни. По нескольких его ударах, почувствовал он себя угрызенна в лядвию; сие угрызение воспалило еще более его храбрость; горя отмщением за сие ему оскорбление и собрав все свои силы, поразил он своим мечом в самое отверстие зиявшей на него хляби, желая одним ударом сокрушить всех ее страшилищ. Напряжение его столь было сильно, что он упал, но как он удивился, когда по восстании своем увидел себя уже внутри замка! Последовавший ему Левсил вывел его тотчас из сего удивления, объявив ему следующее (ибо он все сие действие приметил, следуя за ним издалека): что когда Светлосан поражал пламенных чудовищ, то оные поминутно от него помалу исчезали; между тем одна преужасная саламандра, исторгнувшись из самой глубины хляби, хотела его стремлением своим опровергнуть, но в самый тот миг поразила ее нисшедшая с небес огненная стрела; чудовище исчезло, а князь, воспаленный гневом, поразил мечом во хлябь, которая в ту ж минуту сокрылась, и Светлосан, увлеченный своим напряжением, принужден был упасть во внутренность замка.
Сия очевидная божеская помощь извлекла радостные слезы из очей Славенского князя; он принес благодарение бессмертным, в чем и Левсил ему последовал. Наполнясь вящею надеждою, пошли они к палатам, стоявшим посередине замка. По нескольких шагах, почувствовали они нечто остановившее их, и хотя осматривались они по всем сторонам, однако ж не могли ничего такого увидеть, что бы их остановило. Недо- умевающемуся о сем князю вскричал Левсил, что он мнит познавать и в сем хитрость Карачунову. «Это, конечно,— говорил он,— невидимая стена, которая препинает нам путь в чертоги, но я думаю,— примолвил он,— что и она не постоит от грозного твоего оружия». И в самом деле, лишь только Светлосан
236
махнул своим мечом, то невидимая препона потеряла свою силу и оставила им свободный ход. Но едва они от нее освободились, как наместо ее предстала другая: превеликая толпа молодых и прекрасных девушек, одетых наипрелестнейшим образом, в самую ту минуту их окружила. Иные из них пели, другие плясали, некоторые играли на разных музыкальных орудиях, а прочие имели в руках самые изящнейшие плоды в корзинках и бутылки с вином. Сии приманчивые машинки, оступя Светлосана и Левсила, стали им предлагать свои услуги, и всякая из них напрерыв старалася прельстить юного князя и его сопутника. Добродушный Светлосан, видя к себе таковые ласки от столь прелестного рода смертных, уже хотел соответствовать им равномерными учтивостями и согласиться на их предложение, как благоразумный Левсил, охватя его своими руками, вскричал ему: «Берегись, государь, паче всего сих опасных сирен: это еще козни лютого Карачуна!» При сих его словах Светлосан остановился, будучи приведен в недоумение, а окружавшие их прелестницы подняли превеликий смех и хохот над Левсилом, называя его трусом и невежею, и в самое то время лаская наиболее князя и стараяся всеми силами склонить его на свое предложение, чтоб он согласился вкусить предлагаемой ему забавы. Но Светлосан, подкрепляемый увещаниями Левсила и тревожимый неотступными ласканиями сих прелестниц, понял ясно Карачуново коварство. Он начал отталкивать от себя сих обманщиц и поспешать войти в покои, однако ж сим не мог от них избавиться. Они, окружа его со всех сторон и ухватя за руки и платье, старались увлечь его за собою. Между тем армянин, окруженный другою их стаею, весьма уже далеко был от него оттащен, но при всем том не переставал он кричать Светлосану, чтоб он как можно старался от них освободиться. В сие самое время одна из прелестниц, ухватя у князя меч, хотела вырвать, но Светлосан, приметя сие и предвидев от того всю опасность, пришел в подлинный страх и, наполнясь негодованием, вырвал у нее из рук сие драгоценное оружие. Стремление, с каковым он в сем случае поступил, принудило его исторгнуть меч совсем из ножен. И лишь только сияние оного блеснуло им в глаза, как в то же мгновение все сии прелестные обманщицы разлетелись от него в виде преужасных гарпий.
Между тем Аевсил, отвлеченный сими привидениями весьма далеко, находился в опасности своей жизни, и ежели бы князь хотя еще минуту не ускорил от него прогнать сих опасных сирен, то бы армянин погиб, конечно. Избавясь та¬
237
ким образом от последней и опаснейшей Карачуновой козни, воздали они благодарение небесам и пошли в предстоявшие палаты, не встречая уже более себе никакого препятствия.
Крыльцо сих великолепных чертогов, по которому надлежало им восходить в покои, кроме других бесчисленных и драгоценных редкостей, было украшено истуканами из восточного хрусталя, опала и сапфира, которые представляли следующие мирские божества: Любочестие, Любоимение, Властолюбие, Пышность, Гордость, Любострастие, коварное Самолюбие, многовидную Роскошь и другие бесчисленные их отрасли, а при самом входе в сени стояли на возвышенных подножиях четыре стальные изваяна, кои казались быть повелителями прочих. Первый из них представлял высокомерное и злопагубное Безверие, другой мрачное и толико ж вредное Суеверие, третий изображал отца их, закоснелое и упрямое Невежество, а четвертый богомерзкое их исчадие, свирепую и нечувствительную Бесчеловечность.
Светлосан, взглянув мимоходом на сии истуканы, пошел далее, но едва только вступил он в сени, как загремела в них преогромная музыка и наподобие вихря раздалась и потекла по всем покоям великолепного сего здания и вскоре от слуха их умолкла. Славенский князь и сопутник его весьма приключению сему удивились и, к великому соболезнованию, вскоре узнали, что оно значило, ибо, по вшествии своем в первую комнату, увидели они двух девиц, без чувств стоящих, хотя они и сохраняли всю свою живность. Это было новое коварство бесчеловечного Карачуна, о чем они потом от самых сих девиц узнали. Сей гнусный волхв устроил так, что как скоро победятся внешние ограждения сего замка, то чтобы злое его очарование, под образом музыки, пролилося по всем покоям и отняло чувства у всех живущих в них красавиц, дабы никто не возмог ими овладеть.
Светлосан и Левсил, проходя великолепные покои сего замка, повсюду находили в разных положениях лишенных чувств красавиц. Сие печальное зрелище извлекло из глаз их многие слезы, наполнив их сердца преострым сожалением, но Славенскому князю собрегалося тут плачевнейшее позорище. Опечаленное его сердце сими жалостными предметами предавалось уже воздыханию и жалобам, как вдруг слезящим его взорам предстала несчастная Милослава, его сестра, лежащая на коленях у красавицы, коей прелести помрачили все украшения замка и обитавших в оном девиц. Лютая горесть,
238
изображавшаяся на ее лице, не могла помрачить ни малейших приятностей ее красоты. Это была самая Лада, богиня любви. Какое ж чувствование долженствовали произвести сии два предмета в Светлосановом сердце? Вдруг две жарчайшие чувственности воспламенили его душу: сожаление и любовь, родившиеся вместе с удивлением. Но родство превозмогло тогда над его нежностью: он бросился к бедной Милославе, стараясь подать ей помощь. Он употребил все усилия, чтоб произвесть в ней некое чувство, но все его старания были бесплодны. Милослава и подруги ее так, как и все прочие девицы, сохраняя естественную живность тела, пребыли бездыханны.
Тогда-то ярость и сожаление, овладевшие сердцем Славен- ского князя, принудили его выступить несколько из порядка благоразумия: произнеся тьму проклятий и ругательств на злобного Карачуна, начал он разрушать непреодолимым своим мечом все украшения бедственных сих чертогов, в ожидании подобной казни гнусному их здателю. Ничто не спаслось от ярости его гнева: преизящные истуканы, драгоценные картины, великолепные светильники, зеркала и все пышности сих палат в ничто обращены были праведным его мщением.
Но не одна бешешая ярость к сему его побудила: он мнил, разрушая сии украшения, разрушить и очарование любезных ему особ. Левсил стоял во все то время безмолвен; но когда усмотрел он, что гнев его гораздо уже поутишился, тогда, подступая к нему, сказал: «Непобедимый витязь! Не сим надлежит тебе побеждать Карачуна: надобно самого его ниспровергнуть, исторгнув из него сим железом вредоносную его жизнь». Светлосан, возвращенный сими словами в прежние свои чувствования, обратился паки к сестре своей и ее собеседнице; он стоял долго, не спущая с них глаз; на лице его явля- лися попеременно умиление и нежность. «О небо!— возопил он напоследок.— Возможно ли подумать, чтоб наилучшее и наипрекраснейшее творение твоих рук было так уничижаемо?» Воздыхания прервали его слова, и слезы, смешанные с нежными взорами, каковые кидал он на красавицу, сидевшую подле его сестры, показывали ясно его чувствование. Но он и сам не скрыл оного: обратясь к Аевсилу, сказал он, воздыхая страстно, что к претерпению всех бедств, которым он вдавался, дабы сыскать и победить Карачуна, побуждала его сперва одна добродетель, а теперь присовокупилась к оной и любовь, которая, говорил он, еще более произведет в нем мужества, дабы отважиться на сражение с врагом, коего целая вселен¬
239
ная трепещет. Левсил, обрадованный его словами, начал его наиболее побуждать к сему предприятию и наконец благоразумными своими советами и просьбами склонил его более не медлить, хотя князь, тронутый сожалением и любовью, не весьма спешил отстаивать толь любезные ему предметы.
Препроводя в замке несколько времени в бесполезных изысканиях средств, дабы разрушить очарование красавиц, и не сыскав никого, определил наконец Светлосан пуститься паки в путь. При исшествии своем из замка сожалел он весьма, что не мог быть сопровождаем Аевсилом, ибо хождение по морю одному ему было возможно, по причине летающих его сандалий, а Превратин муж не имел никакого к тому средства, потому он лишен был Карачуном всех своих волшебных вещей, коими мог нечто произвесть. Чего ради положили они, чтоб Левсил остался в сем замке по тех пор, пока не возвратится в оный князь, а ежели судьба определит ему в сем путешествии смерть, то б он спасался из ужасного сего места так, как ему поможет счастье, или б великодушно умер, когда богам так удобно будет. В сих и подобных сему разговорах прошли они даже до морского берега; при сем рубеже своего пути Левсил, сколько был ни мужествен, но восстенал и залился слезами. В сию ужасную минуту представились ему вкупе все случаи, которые могут лишить его навсегда обхождения со светом и нежных ласк любезной его супруги. Славенский князь употребил все к утешению и наконец, уверя его в непременной богов защите и принеся оным свою молитву, простился со своим другом и вступил на жидкую и непостоянную стихию.
Сколько взор Левсилов мог простираться по понту и пока мог видеть идущего по нему Светлосана, потуда не спущал с него глаз, и когда он сокрылся уже совсем от его очей, тогда сте- нящий армянин, воссылая на небо моления в его пользу, возвратился паки в замок.
Между тем Славенский князь, побуждаемый надеждою найти и победить Карачуна, летел более, нежели шел. Он вдался в приятную задумчивость, которую произвела в нем прелестная незнакомка: нежность ее и красота, впечатлившиеся в его сердце, наполнили все его воображение и перепроводили его душу из страсти в страсть; то, воспаляяся наисильнейшею любовью, клялся он вовек ее любить и обожать; то, воспоминая ее очарование, приходил он в ужасную ярость и, призывая на помощь богов и смертных, бежал, обнажа свой меч, мня постигать Карачуна и поражать его. В сем волновании страстей
240
пробыл он по самую темноту ночиу но и она бы не разрушила его задумчивости, когда б не извлек его из оной сильный треск, подъявшийся на воздухе. Светлосан остановился и, озираяся повсюду, увидел на воздухе престрашное облако, которое составлено было из всех стихий: вода ярилась в нем от преужас- ного огня, коим вся сия громада была наполнена; земля и спершийся в ней воздух, угнетаемый разными металлами и минералами, будучи разжигаемы пламенем, производили между собою пресильную борьбу, гром и треск, подобный прегрозному трясению земли. Одним словом, это был вид истинного хаоса, о коем повествуют нам стихотворцы. Сия ярящаяся туча, летя прямо на Славенского князя, готова была его сжечь и претворить в небытие; уже она на него ниспадала, и один миг оставался его жизни, как неустрашимый сей князь, лишенный всякой помощи и долженствовавший умереть от единого ужаса, выхватил свой меч и, ополчася всею силою, поразил им в сие облако, которое в тот же миг лопнуло и исчезло, а вместо его явился на воздух гнусный Карачун, в виде престрашного исполина. «Ты не избежишь от моей казни, злодей!— вскричал он Светлосану.— Искусство мое преодолеет наконец твое бесстрашие!» Сказав сие, скрылся он из виду в образе ужасной кометы. Славенский князь, ввергнутый сим видением в превеликое удивление, стоял несколько минут, чудясь сему приключению. Напоследок, усматривая в сем случае ясно божескую себе помощь, воздал он благодарение небожителям и, предая себя их защите, отправился паки в свой путь, держа в руке обнаженный свой меч, думая сим предостеречь себя впредь от внезапных Карачуновых нападений.
И в самом деле меч сей имел такую силу, что от блистания его исчезало всякое привидение; и уже Светлосан не имел на себя явного нападения. При усмотрении на пути своем острова, взошел он на него и провел на нем спокойно всю ту ночь, не смея, однако ж, сомкнуть своих очей. На другой день, будучи томим жаждою и гладом, сыскал он в лесу несколько кокосовых орехов, которые алчь его утолили. Он их взял несколько с собою и отправился паки в путь, прося богов препроводить его поскорее к Карачунову замку. Таким образом странствовал он с месяц, дни препровождая в беспрестанном шествии, а ночи на островах в тревожном сне, ибо опасность от Карачуна прерывала его сон почти поминутно.
Все сии трудности, беспрестанное шествие, голод и жажда, зной и хлад и беспокойный сон не токмо не ослабили бодрости Славенского князя, но паче еще приумножили оную надеждою
241
сыскать и победить Карачуна. В один вечер, когда он подходил к некоторому большому острову, чтоб, по обыкновению своему, на оном переночевать и запастись плодами на дорогу, вдруг вода, по которой он шел, начала под ним кипеть, так что жара, происходившего от нее, не мог он стерпеть и принужден был подняться на воздух, откуда он увидел, что лежащий пред ним остров находился весь в дыме и пламени. Подошед к оному поближе, усмотрел он, что остров сей колеблем был пре- ужасным землетрясением, которое умножалося повсеминутно; вдруг превеличайшие его горы с громом и треском прова- лилися сквозь землю и оставили на место свое глубочайшие пропасти, исполненные дыма и огня; в других местах долины, обремененные претолстыми древами, взрывало на воздух с превеличайшим стуком, треском и лопаньем, и поднявшиеся оттого песок и пыль, затмевая свет, летели по всем сторонам с обломками дерев и каменьев. Вой и рев животных, присовокупившиеся к сим ужасам, представляли тогда сей час последним часом и истинным преставлением света.
Светлосан при виде сего нестроения природы остановился, мня себя долженствующим уклониться от сего острова и искать другого, ибо песок, щебень и каменья, затмевавшие свет, летели даже до него и начали причинять ему беспокойствие и вред, а далее следовать и совсем невозможно казалось, потому что на всяком месте острова делалися то пропасти, то взрывы, а вода вкруг оного кипела, как в котле. Итак, Славенский князь поворотил от него вправо, увидя в сей стороне другой остров. Но лишь только зачал от него идти прочь, то и почувствовал в себе некую тягость, которая прйгнетала его к морю, и как только спустился он на поверхность воды, то и начал в оной вязнуть и тонуть. Сие неожидаемое приключение привело его в превеличайшее недоумение: он не мог понять сему причины и не знал, что делать. В сем его недоумении вынырнувший пред ним престрашный аллигатор так его испужал, что он кинулся от него назад и, к великому своему удивлению, нашел, что вода за ним так же была для него тверда, как и прежде. Сей случай паки заставил его размышлять: он стал испытывать воду то назади, то напереди и напоследок увидел, что вода, ведшая к острову, была для него тверда, а назади так жидка, что не мог на ней держаться. Сей случай подал ему мысль думать, что не боги ли сие чудо делают для понуждения его идти вперед, изобразуя, может быть, сим, что он найдет впереди Карачуна, а ежели обратится назад, то станет от него отдаляться.
242
Си я мысль так вкоренилась в него, что он предпринял ей следовать, итак, поблагодари сперва богов за сие внушение и призвав их в помощь, обратился назад. Однако ж пошел он не прямо к острову, колебавшемуся от землетрясения, а влево от оного, но лишь только, поравнявшися с ним, хотел от него отдалиться, то опять стал вязнуть. Сей случай паки привел его в недоумение; он начал испытывать воду по всем сторонам и нашел напоследок, что она повсюду была для него вязка, кроме той полосы, которая вела к колеблющемуся острову. Сие паки ввергло его в размышление, которого не мог он разобрать, но, в сем сомнении будучи, увидел он нисходящую молнию с небес, которая стремилась прямо на остров,, .и. лишь только на оный низошла, то трясение его и уменьшилось вполы. Сей случай заставил его мыслить, что на острове сем скрывается для него какая-нибудь тайность, к открытию коей сами боги его привлекают. Утвердяся в сей мысли, пошел он к острову и по твердости пути удостоверился в том наиболее.
Но по приближении его к сему острову, наипаче оный воспламенился, и горящая пыль, обломки, каменья и целые глыбы полетели на Светлосана больше прежнего. Будучи в сей крайности, старался он всячески от них уклоняться, но, не возмогая успеть в том совершенно, по причине множества летевших на него камней, вздумал он отвратить их от себя волшебным своим мечом и лишь только учинил оным первое по них движение, то к несказанной своей радости увидел, что сия сыплющаяся на него туча очевидно стала уменьшаться. Ободренный сим успехом, начал он поскорее идти к острову и мечом своим отвращать и поражать сыплющийся на него щебень, каменья и глыбы, которые по мере его поражений час от часу умалялись. Таким образом дошед до самого берега по воздуху, увидел он, к своему огорчению, что никак не можно было вступить на остров, по причине умножившегося безмерного его трясения.
Он остановился опять при сем рубеже и не знал, что зачать: назад не пускала его жидкость воды и воздуха, а на берег вступить он опасался, дабы не провалиться; но, вообразя, что к сему его побуждают сами боги, принял он отважное намерение последовать их воле, и в сем первом движении своей бодрости вскочил он на берег, который, восколебавшись оттого сильнее, уронил его на землю. Тогда князь подумал, что он совсем погиб, но, к превеликой своей радости, увидел, что берег стал трястися тише, будучи поражен при его прикосновении волшебным его мечом. Восстав от земли, принес он теплые моления
243
богам, благодаря их за покровительство и прося продолжать к нему свое защищение. Между тем колеблющийся остров не преставал возметать на него пламенеющие камни и глыбы, которые Светлосан принужден был повсеминутно отвращать своим мечом, подвигался, однако ж, беспрестанно вперед. Во время сего трудного его шествия усмотрел Славенский князь, что превеликий раскаленный камень, поднявшийся из одной пропасти, летел на него прямо и угрожал ему неминуемою смертью. Чего ради Светлосан, принеся паки бессмертным свою молитву, остановился и, прицелясь на него своим мечом, поразил его столь сильно, что по ударе своем спотыкнулся и упал. Камень рассыпался с превеликим треском вдребезги, а Богославов сын, восстав на ноги, был поражен неожиданным предметом.
Остров, колебавшийся престрашно до сей минуты, сделался по восстании, его неподвижен и наместо пламени, дыма и пропастей был покрыт превысокими горами, одеянными снегом и льдом, посередине которых явился замок, сооруженный весь из стали, блестящейся наподобие лучезарного камня. Вид его столь был ужасен, что он походил более на обиталище Нии, прямой ад, в котором сохраняются казни для беззаконных человеков. «О небо! — вскричал, увидя его, князь.— Вот, конечно, жилище ужасного Карачуна, к которому благоволило ты меня само препроводить, несмотря на все его ухищрения! И когда ты явилося в сем толико для меня щедро, то пробави ко мне и в сей ужасный час свою благость и помоги мне низложить сего престрашного врага человеческого рода!» При окончании его молитвы гром возгремел пре- сильным образом, и тьма молний ниспала на блистающий замок, который в ту ж минуту лишился всего своего сияния.
Увидя сие чудо, Славенский князь познал из того ясно, что само небо поборяет по нем и уменьшает ему труды и опасности. Он пролил от радости слезы и, бросясь на колени, воздал небожителям усерднейшие благодарения и мольбы. Окончив же свои моления, пошел он прямо к замку, в твердом будучи намерении или погибнуть, или победить Карачуна. Но чем ближе подходил он к сему зданию, тем более изъявлялися все его ужасности; все оного стены и кровли покрыты были такими престрашными чудовищами, что одно смотрение на них могло умертвить простого человека. Но Светлосан, имея с подобными им страшилищами многие сражения, из которых завсегда выходил победителем, уповал и сих с помощью богов преодолеть. Чего ради, не сомневался нимало, поднялся он
244
на воздух, ибо инако чрез стены не можно было перейти, а ворот нигде у оных не было. Но лишь только поднялся он вровень со стенами и хотел чрез них перелететь в замок, то вдруг все покрывавшие оный страшилища с преужасным ревом, скрежетом и пламенным зиянием устремилися к нему в таком множестве, что затмили весь около него свет. Какою бодростью и мужеством ни был вооружен Светлосан и как проворно ни защищался своим мечом, но наконец множество их начало его преодолевать. Вскоре потом драгоценный его меч вышибся у него из рук, и, к довершению его несчастья, одно из наилютейших сих страшилищ сорвало у него с ноги сандалию, коей лишася, князь не мог более держаться в воздухе и полетел стремглав на землю, которую увидел он разверзшуюся наподобие ужасной хляби и из коей выходило пламя, готовое претворить его мгновенно в прах.
При виде сей близкой смерти, Славенский князь лишился всей своей бодрости и столько лишь сохранил в себе мужества, чтобы предать безбоязненно душу свою богам. Напротив чего Карачун, имевший тогда вид гнуснейшего и ужаснейшего страшилища, возрадовался и восплескал своей победе и, в пущее посрамление Светлосану, приняв на себя точный свой вид и приказав скрыться всем следовавшим за ним чудовищам, погнался один с саблею за Богославовым сыном, чтоб иметь лютое удовольствие умертвить его самому во время его падения и мертвого уже низринуть в приготовленную сему князю пропасть.
Он догнал его вскоре, крича ему и ругаяся: «Постой, любимец бессмертных! Постой и восприими от меня достойное награждение за свою дерзость!» Но разгневанные боги лютостью сего злодея обратили самому ему во зло его надменность. Ибо, где ни взявшись, превеликий крылатый змей, держащий во рте своем предлинный каменный нож, подхватил летящего Светлосана к себе на спину и тем самого его привел в состояние напасть на Карачуна. Князь, видя к себе толь явную божескую помощь, выхватил нож из змеиной пасти и, не упуская нимало времени, напал на своего злодея, не ожидавшего отнюдь сего нападения, и, вонзив ему оный нож в грудь, поверг его мертва.
По сем его храбром деянии вострепетала вся земля; гром, тьма молний, вихрь и сгущенный мрак возмутили всю природу и не оставили нигде ни малого света и спокойства. Устрашенный внезапностью сей бури Светлосан не знал, что о том помыслить и что начать, как вдруг, по недолгом продолжении сего нестроения, увидел себя на пространной и испещ¬
245
ренной благоуханными цветами долине и подле себя зятя своего Вельдюзя. Он обомлел от радости при виде толь любезного человека; несказанное восхищение объяло его душу; он бросился к нему в объятья и от радости насилу мог промолвить слово. Вельдюзь равномерно объят был чувствием в рассуждении его и не мог порядочно изъяснить ему своих мыслей в первом движении своего восторга. Наконец, облобызав друг друга и изъявя все ласки дружбы и родства, сели они потом на траву, чтоб удовольствовать себя взаимно рассказанием своих приключений. Сперва Светлосан уведомил о своих похождениях, а потом начал рассказывать Вельдюзь свои приключения следующим порядком, объявя вкратце о том, о чем уже ведал его шурин.
Приключения Вельдюзевы
Когда лютый Карачун,— говорил он,— обманув бедного Видостана под образом китайца, похитил его из замка, тогда я и все его придворные, искав его повсюду тщетно так, как и мнимого богдыханова сына, не знали, что о том и заключить, как вдруг увидели на полу в зале, в которую тогда все мы собралися, начертанное золотыми буквами имя Карачуново. При виде сего все мы возгласили сие проклятое имя и не сомневались уже более, чтоб не им был похищен великодушный наш Видостан. К горести, объявшей тогда наши сердца, присовокупился страх и опасность, чтоб и нам самим не попасть под власть сего ужасного чародея. Чего ради положили мы все совокупно, чтоб не выходить вон из замка, пока не узнаем чего о Видостане, ибо мы уверены были, что в замке нам Карачун ничего не сделает, по причине завороженного Видостанова кабинета. Но, однако ж, безопасность моя в сем случае была мне бесполезна, как ты теперь сам услышишь.
Спустя две недели по похищении Видостанове, скучился я сидеть в комнатах и вздумал прогуляться в саду, что я и учинил той же минуты, не объявив о том никому из придворных. Это случилось под вечер. Благорастворенность воздуха и прельщающие предметы Видостанова сада произвели во мне приятную задумчивость, в которой будучи, ходил я очень долго и наконец был из нее исторгнут приятным пением колибрии. Я оглянулся туда, откуда слышал ее голос, и увидел, что она сидела от меня недалеко на земле. Вид ее столько мне прелестен показался, что я вознамерился ее поймать, чего ради и по¬
246
шел за нею, чтоб, исплоша, ее схватить. Но чем ближе я к ней подходил, тем больше она от меня отдалялась, перепрыгивая вперед помаленьку. Напоследок дошел я с нею до стены сада, разделяющей его с полем; птичка вскочила на стену и запела, а я между тем, подкравшись потихоньку, схватил ее за хвост. Но лишь только сие учинил, как с превеликою силою был ею поднят на воздух и вытащен вон из сада, и малая колибрия превратилась в тот же миг в превеликого строуса. Тогда-то, в чрезвычайном моем удивлении и ужасе, познал я, что попался в руки к страшному моему врагу.
И в самом деле это был Карачун. Он принял тотчас любимый свой вид престрашного и прегнусного волота и, схватя меня в преогромные свои руки, поднялся со мною на воздух. Он отомчал меня в минуту весьма далеко от замка и, поравнявшись со мною над каменною горою, сказал мне свирепым голосом: «Слабый и дерзновенный враг! Неужели ты думал, что Карачун оставит тебя спокойна по претерпении от тебя обиды? Нет, такого подлого чувствования я чужд, и великой моей душе едино мщение пристойно и угодно. Избавитель твой уже наказан,— прибавил он,— а теперь познай и ты в свой ряд действие моего гнева!» Выговоря сие, бросил он меня с воздуха на каменную гору, произнося сии слова: «Когда уже по власти немилосердых богов не можно мне моих врагов умерщвлять, так по крайней мере превратить в такое гнусное животное, чтоб жизнь твоя в оном была тебе горчее смерти, и пребудь в странном виде до самой моей кончины!» Ад голос его услышал, и боги, за несправедливое мое убиение неповинных князей, на зложелание его соизволили. Я упал на объявленную мною гору и, разбившися почти вдребезги, превратился в скорпию.
Представь себе, любезный мой Светлосан,— продолжал говорить Полоцский князь,— какая горесть долженствовала тогда объять мое сердце. Я охотно соглашался в то время умереть, чтоб избавиться токмо от толь гнусного вида, но, не имея силы того исполнить, принужден был повиноваться злому моему року. Чувствуя же, что сами небожители на сие попущают, предприял я повиноваться их воле и по предписанию их помогать несчастным, если взмогу найти к тому случай. И в самом деле недолго я опять искал, ибо, по нескольких днях пресмыкания моего по лесам, набрел я некогда на шайку разбойников, кои, ограбя известного тебе Древлянского князя, привязали его к дереву, и один, наилютейший из них, хотел его застрелить, то я в самое то время ужалил его смертельно в ногу и тем одного наказал за бесчеловечие, а другого избавил от смерти. Сие мое
247
даяние не оставили милосердые боги без награждения: я получил тогда же вид ворона и в сем образе потщился совершенно освободить от смерти Остана, привлекши тебя к нему.. Боги не оставили меня и за сие без воздаяния: я превратился в зайца и в сем новом виде имел счастье спасти тебя от львов, растерзавших твоего коня.
Как мне желалось тогда соделаться паки человеком, чтоб облобызать тебя и разделить с тобою все твои труды, дражайший мой свойственник! Но судьба моя тому еще противилась и, превратя меня в соловья, увлекла меня на помощь той девице, которую похитил сказанный тобою разбойник. Вот как это происходило: по превращении моем в сию птичку, почувствовал я в себе некое стремление лететь на Индейское море; направил я туда мой полет и по некоем времени прилетел на один из его островов. Сев на дерево и начав осматривать сию прекрасную страну, услышал я вдруг визг, происходивший недалеко от того места, где я находился. Я, обратив туда глаза, увидел, что мужчина свирепого вида держал в своих руках прекрасного лица девицу и хотел силою похитить то, что свойственно снискивать одними только услугами и ласками или полновесными червонцами, смотря по свойству красавицы. Девушка кричала из всей силы и рвалась у него из рук, однако ж силы ее соответствовали ее невинности, и разбойник, конечно бы, ее преодолел, ежели б не послали боги меня к ней на помощь. Ибо, будучи тронут слезами и несчастьем сей неповинной красавицы, пожелал я от всего сердца ей помочь и вдруг увидел себя превращенна, несомненно по воле всемогущих богов, в свирепого тигра. Лишь только принял я сей вид, то и кинулся на разбойника и, не дав ему времени оправиться, растерзал его почти до смерти. Девушка между тем убежала на морской берег, находившийся недалеко от того места, устрашась меня и боясь и себе подобной же участи, каковую имел разбойник; но свойство и образ тигра даны мне были для наказания токмо злодейства, а не для озлобления невинности. Я побежал за нею, чтоб сохранить ее от опасностей, могших ей приключиться, а она, увидя меня бегущего за собою, испужалася того пуще и бросилась в отчаянии своем в море; я кинулся туда за нею и увидел себя опять превращенна в дельфина. Получа сей вид, подплыл я тотчас к сей девице и, подхватя ее к себе на спину, понес ее по морю, будучи влеком неведомою мне силою, и чрез несколько часов принес ее к берегу ее отчизны.
Как только она вышла на оный, то и была тотчас окружена знакомцами и сродниками своими, ибо город их стоял
248
подле самого берега. А я, не имея нужды больше тут медлить, погрузился в море и, плавая несколько времени в глубине оного, нашел твой меч; я тотчас его узнал и, думая, что ты каким- нибудь случаем находишься на сем море, или, лучше сказать, влеком будучи силою вышних, поднялся я на поверхность вод и в самое то время паки имел счастье спасти тебя от гнавшегося за тобою Карачуна. Едва ты выхватил у меня свой меч, как погрузился я паки в глубину и, почувствовав в себе некоторую перемену, увидел, что я уже не дельфин, но морской лев. Не странна мне была сия перемена, ибо к чудным сим превращениям имел уже я привычку. Я возблагодарил богам, что они способствовали мне избавить столько людей от напастей, и просил их и впредь меня употреблять к таковым же помо- щам. Молитва моя была не тщетна, любезный мой шурин,— говорил Вельдюзь Светлосану,— я тебе опять помог, промыслив тебе куст кокосовых орехов. После чего, превратяся в морского орла и будучи побуждаем внешнею силою, способствовал я тебе разрушить очарование Аевсила; потом, по таковому же побуждению, вынырнув пред сим островом в виде аллигатора, принудил тебя следовать к сему острову и напоследок, превратяся в крылатого змия и нашед на здешнем острове каменный нож, полетел к тебе на помощь и имел последнее и наивеличайшее всех удовольствие помочь тебе против общего нашего врага и злодея.
Сказав сие, паки бросился он лобызать Светлосана, который, услышав, сколько раз помогал он ему и спасал его от смерти, еще более был тем тронут; он не возмог порядочно ему за то возблагодарить, будучи восхищен таковыми его благодеяниями к себе, но только проливал радостные слезы, лобызая его и превознося, что было для Вельдюзя сладостнее всякого витийства. Оба вкушали они тогда величайшую радость, видя и лобызая друг друга, как были вдруг приведены в сугубейший восторг, увидя идущего к себе Видостана. Все трое возгласили они имена один другого и бросилися ко взаимному облобызанию. Чистейшая радость объяла их души; они все совокупно вещали друг к другу, изъясняя восхищения свои и восторги. Сие смешение гласов было для них тогда наиприятнейшим согласием и превосходнейшим всякой музыки, исчадия скуки и роскоши.
Но не успели еще они насытиться взаимным сим лицезрением, как Вельдюзь и Видостан вскричали вдруг, будто б чего испужавшись; Светлосан обратил туда очи, откуда, казалось, происходит их страх, и увидел идущего к себе Липоксая в том безобразном виде, в каковом узрел он его в пещере. Князь
249
обрадовался ему чрезвычайно и пошел к нему навстречу, между тем как полочанин и индеец стояли в удивлении. Липоксай бросился в ноги к Славенскому князю, благодаря его за освобождение свое от уз и мучения. Светлосан, чтоб не оставить Видостана и Вельдюзя долее в безвестии, рассказал им вкратце его историю и тем лишил их всякого страха, ибо они подумали было сперва, что это был Карачун, оживленный силою своих чародейств. Но Липоксай их уверил, что он погиб точно, ибо с поражением его от Светлосана соединена была конечная его пагуба и вечное злострадание.
По сем приятном уверении, пали они все на землю, принося благодарственную молитву бессмертным за избавление свое и всего света от страшного Карачуна. После чего начали они вопрошать друг друга, что с кем случилось во время их разлуки, и когда Светлосан и Вельдюзь рассказали свои приключения, тогда Видостан объявил им о своих следующее:
Моя история не очень долга,— говорил он.— Когда в последний раз обманул меня в саду злоковарный ефиоп и злые его прислужники, бросив в железную колесницу, помчали меня по воздуху с необычайною скоростью, то вдруг очутился я на сем страшном острове, посреди бесчисленного множества прегнусных чудовищ. Минуту спустя явился и Карачун; он имел испужанный и свирепый зрак. «Злодей!— сказал он мне.— Ежели бы сила моя была равна моему мщению, то сего же бы мгновения ты и опасные твои друзья были от меня преданы наимучительнейшей казни; но когда сего удовольствия неправедная судьба меня лишает, то по крайней мере восприими вид единого из сих чудовищ и пребудь в оном до моего издыхания!» По сих ужасных словах ударил он меня своею дубиною и превратил в самое мерзкое страшилище. Вы можете себе представить, государи мои,— говорил индия- нин слушателям своим,— сладостно ли мне было влачиться в толь гнусном виде по сему ужасному острову, воспоминая первое великолепное мое состояние! Повсеминутно воссылал я молитвы к богам, чтоб они или отняли жизнь мою, или бы возвратили мне прежний мой вид и состояние; однако ж долго принужден я был сего ждать и, может быть, никогда бы сего не дождался, ежели б победа твоя, любезный Светлосан, лишив жизни общего нашего врага, не возвратила мне прежнего вида и свободы. А каким образом получил я их паки и какие обстоятельства предшествовали, сие также достойно вашего любопытства, и для того расскажу вам о том обстоятельно.
250
За день до пришествия твоего сюда,— продолжал он говорить, обратясь к Светлосану,— предстал пред меня Карачун в свирепом и отчаянном виде, препровождаемый шестью единоглазыми исполинами, которые держали в руках своих тяжелые железные цепи. Не говоря мне ни слова, приказал он последователям своим оковать меня ими и тащить на высочайшую гору, стоявшую прямо противу его замка. И когда мы на оную прибыли, тогда сей волхв приказал меня к оной приковать. «Ты участник моего злодея,— сказал он мне потом,— который приближается сюда для нападения на меня. Судьба определила одному из нас завтра умереть, и ежели буду я побежден, то ты восприимешь паки свой вид и я погибну невозвратно со всем моим знанием. Но ежели буду я столько счастлив, что хитрости мои превозмогут силу моего врага, то непременно умрет он от моей руки, со всеми своими единомышленниками, в числе коих находишься и ты, ибо так определила владычествующая над богами судьба. В теперешней моей крайности,— присовокупил он,— принужден я и тебя опасаться, слабый враг, дабы не подал ты какой помощи моему супостату, и для того пребудешь ты в сих оковах по тех пор, пока твоя или собственная моя смерть не избавит тебя от оных». Сказав сие, он исчез, и купно с ним страшные его прислужники, а я остался в превеликой горести и боязни, не столько о своих днях, сколько о жизни того витязя, который шел, по словам Карачуновым, наказать его за тиранство.
Весь остаток того дня и наибольшую часть следующего провел я в беспрестанном страхе о будущей моей судьбе и в принесении неусыпных молитв бессмертным. Напоследок, на другой день, когда солнце начало склоняться к своему захождению, усмотрел я страшную перемену на острове: замок Карачунов от глаз моих сокрылся, а наместо оного увидел я обширное облако пламени и дыма, стремящееся на высоту и будто б изрыгаемое землею. После чего весь остров пришел в превеликое движение: горы его исчезали, а долы воздымалися; одним словом, глазам моим представилось преужасное землетрясение, хотя в самом деле было сие не что иное, как обман Карачунов, дабы тебя устрашить и не допустить до своего жилища, о чем я после совершенно и узнал: когда боги, вспомоществуя тебе, дражайший мой Светлосан, ниспустили тьму молний на сей остров, то в самый тот миг нестроение его исчезло, и он паки восприял прежний свой вид.
В тот самый час и тебя> я увидел на острове,— продолжал он говорить Светлосану,— приносящего молитву бессмертным
251
и готовящегося напасть на замок. Между тем Карачун собирал всех своих лютых прислужников, которые имели прегнус- ные и престрашные виды. О, как тогда,— примолвил индия- нин,— трепетало мое сердце, волнуяся между страхом и надеждою! Чем ближе подходил ты к замку, тем больше увеличивалась моя боязнь, и тем сильнее вооружался на тебя ефиоп. Напоследок, когда ты поднялся на воздух, дабы вступить в замок, тогда Карачун, имевший вид прелютейшего чудовища, бросился на тебя со всеми своими прислужниками и окружил тебя со всех сторон. Я бросился на землю, проливая слезы и умоляя богов ниспослать тебе свою помощь, не спущая, однако, глаз с тебя и твоих врагов. Рассуждая по лютой их ярости, силе и множеству, не мог я ласкаться твоею победою; да и, конечно бы, ты погиб, ежели б сами боги тебе тогда не помогли ниспосланием бесчисленных молний, кои, поражая чудовищей, приводили их в бессилие.
Наконец, к превеликой моей горести и ужасу, увидел я, что нисшедшая громовая стрела вышибла у тебя из рук меч, который в падении своем превратился в длинный нож, и вскоре после того тебя, упадшего и полетевшего стремглав на низ. Я обмер от страха, увидя сие, и подумал, что сами боги согласились на твою погибель, но вскоре усмотрел мою ошибку, увидя преславную тебе их помощь. Ибо коль скоро усмотрел Карачун, что ты ниспадаешь в приготовленную им тебе пропасть, то, возгордясь заранее своею победою, восприял истинный свой вид и погнался за тобою с саблею, чтоб иметь удовольствие самому тебя умертвить, но боги сию его гордость вскоре посрамили, послав тебе на помощь крылатого змия, сыскавшего превращенный твой меч в нож, которым ты, вооружась, поразил гнавшегося за тобою Карачуна и с жизнью его окончил все его злодейства и злоумышления.
Коль же скоро ты его пронзил,— продолжал индиянин,— то тьма молний, нисшедших с небес, сожгли его тело на воздухе в прах, а замок его со всеми чудовищами провалился сквозь землю с великим шумом, отчего поднявшаяся пыль и дым от молнии затмили весь воздух и скрыли тебя от глаз моих. В тогдашней моей радости пал я на землю, принося жарчайшее благодарение бессмертным за дарование тебе победы над общим нашим врагом. После чего, почувствовав в себе легкость, встал я от земли и увидел себя, к несказанному моему удовольствию, без оков и в прежнем моем человеческом виде. Я паки повергся ниц, воссылая благодарственное моление небесам, сотворившим со мною сие чудо.
252
Между тем прочистившийся от мрака воздух явил очам моим наместо Карачунова замка и его ужасов прекрасную долину и тебя, сидящего на оной сам-друг. Я бросился к вам бежать, чтоб облобызать тебя, любезный мой Светлосан, и возблагодарить тебе, яко виновнику, за мою судьбу и разрешение от очарования. К довершению же моего восхищения нашел я с тобою и любезного моего Вельдюзя, которого я мнил давно уже погибшим.— Сказав сие, бросился он паки их лобызать, изъявляя им наичувствительнейшим образом искренность своего дружества.
«А я,— сказал тогда Липоксай,— воссылаю бессмертным тем вящую славу и благодарение, что они, избавя меня от лютого моего тирана, истребили с ним вкупе и вину моего злодеяния, ибо в замке его, погибшем с ним совокупно, находились все произведенные мною волшебные вещи, которые коварством своим собрал он отвсюду. Теперь уже я уповаю,— примолвил он,— что праведные боги вскоре соделают конец моему наказанию и упокоят меня в жилище усопших с моими предками».
После чего рассказал он Светлосану, как его тиранил Карачун после неудачного своего нападения на сего князя и что месть его нес он по самый тот час, когда Светлосан лишил жизни сего чародея. «О сем узнал я потому,— присовокупил он,— что, услышав в моей пещере пресильный гром и стук, увидел себя вдруг освобожденна от цепей, в которых я давно уже находился. Я не мог ничему иному сего причесть,— говорил он Славенскому князю,— кроме победы твоей над Карачуном и его смерти, которую знаменовали небеса пресильным толь громом. Тогда возрадуясь и возблагодаря бессмертным, помогшим тебе низложить сего престрашного злодея, пошел я тебя искать прямо на сей остров, думая тебя, конечно, здесь найти, в чем я и не ошибся».
«Ах,— вскричал тогда Видостан,— к совершенному моему благополучию ничего иного теперь недостает, кроме оживления моих подданных, и я бы блаженнейшим себя почел, ежели б и они, подобно мне, получили прежнюю свободу и вид».— «Не сомневайся и в этом,— сказал ему безобразный дух,— они, конечно, оживлены, ибо не думаю я, чтоб милосердые боги попустили Карачуну очаровать их навек. Но ежели ты хочешь уведать о сем подлиннее,— примолвил он,— то я тебя отнесу в твой замок или столицу сей же час, если сие тебе угодно».— «Ах, любезный мой Липоксай,— возопил к нему индеец,— ты бы сим меня несказанно одолжил, и как мне ни горестно будет расстаться с сими любезными князьями, но скажу
253
искренно, что чувствую в себе больше желания увидеть моих подданных так, как чад моих и ближних, дабы иметь удовольствие подавать им помощь во всех их нуждах, каковых могут они ожидать от своего самодержца». Славенские князья, одобрив добродетельное его желание, просили духа обещание свое исполнить и, возблагодаря сему государю за угощение, каковое они от него имели, простилися с ним в слезах, обещав друг другу вечную дружбу и воспоминание. После чего Липоксай, взяв его в свои объятия, понесся с ним по воздуху и скрылся от них в минуту, ибо наступавшая тогда ночь воспрепятствовала им далеко следовать за ним глазами.
Светлосан и Вельдюзь, оставшись на острове одни, имели свободу изъяснять друг другу свои чувствия; первое Вельдю- зево слово было о Милославе. «Я ее нашел в Карачуновом замке,— ответствовал ему князь,— но увы, любезный друг, она без чувств; лютый волхв лишил ее так, как и всех ее подруг, всякого движения». При сем известии Полоцский князь обомлел от ужаса; он переспрашивал многократно о сем и не мог утешиться, пока Светлосан, хотя и сам о том сокрушался, не подал ему некоей отрады, обещав просить Липоксая, чтоб он приложил все свои силы для приведения ее в прежнее чувство. Посем объявил он ему и о своей любви, которую почувствовал он к прекрасной незнакомке. Сии два обстоятельства подали им случай говорить весьма долго, так что в разговорах сих застал их Липоксай.
Сей дух уведомил их, что Видостан действительно нашел в замке и в столице подданных своих оживленными и в прежнем их виде и принят был от них с чрезвычайнейшею радостью и что он сожалел о том только, что не имел сих двух князей участниками и свидетелями своего удовольствия. Сия ведомость обрадовала славенских князей; они воздали благодарение богам, моля их совершить и свое благополучие, возвратя им сродников и друзей.
После чего предложили они Липоксаю, чтоб и их перенес в замок похищенных Карачуном красавиц, причем изъяснили они ему, что и они опасаются в свой ряд, дабы очарование их любезных не пребыло вечно. «Не опасайтесь сего,— сказал им скиф,— при отнесении Видостана путь мой был чрез сей замок, и я действительно приметил в оном движение людей и в комнатах огонь, потому что уже тогда гораздо смерилось».
Сия прятная весть в несказанное восхищение привела князей; они ни минуты не хотели медлить на пустом острове и про-
254
сили одушевленного скифа отнести их туда поскорее. Липоксай с охотою им повиновался и, подхвати их обоих на свои руки, понесся с ними быстрее вихря. Немедленно перелетели они разделявшее их от замка расстояние и прибыли на остров, обитаемый красавицами. Они действительно увидели все покои освещенными огнями и получили оттого твердейшую надежду. Нимало не медля, вошли они в комнаты и в третьей из оных, к несказанному своему удовольствию, увидели ходящего и разговаривающего Левсила с Милославою и с прекрасною незнакомкою, окруженных толпою других де- виц.
Светлосан, побуждаемый родством, а Вельдюзь любовью, бросились к Милославе, дабы облобызать ее, но нечаянный их приход и страшный вид Липоксаев привели всех в смятение и страх; многие из девиц лишились чувств от ужаса, почтя Липоксая Карачуном. Смятенные случаем сим князья кинулись к ним на помощь, прося сопутника своего духа удалиться из комнаты, пока не приведут в прежнее чувство девиц и не уверят их в безопасности. Липоксай удалился, а Светлосан и Вельдюзь, вспомоществуемые Левсилом, познавшим вскоре князя, приложили все свои силы по приведению в чувство Милославы и прочих девиц, в чем и успели наконец совершенно.
Не можно изобразить радости, каковую почувствовала Милослава, увидя брата своего и жениха: едва она паки не обмерла от объявшего ее восхищения при виде толь любезных ей особ. Бросаяся в объятия своего брата, пролила она источник слез, лобызая его и трепеща от радости; равномерное чувствие показала она и к Вельдюзю, который сам от восхищения чуть не умер. Наконец, когда первые их восторги несколько поутихли, Светлосан уверил свою сестру и прочих девиц, что Карачун точно погиб, объявя притом вкратце свою, Вельдюзе- ву и скифову историю; тогда совершенно все обнадеялись и позволили призвать в комнату Липоксая. Вид его никому уже не причинил ужаса, но, напротив того, Милослава и прочие девицы с нею, воздавая богам бесчисленные благодарения, не имели радости своей предела, освободясь от ужасного и наилютейшего своего тирана. После чего, окружа Светлосана со всех сторон и называя его избавителем своим и благодетелем, приписывали они ему тьму похвал и благодарений, а он со своей стороны, отвечая им ласками и учтивостями на их благодарности, обещал всех возвратить в свои домы. Сие обещание наипаче умножило их радость и веселье, коих восторги продержали их без сна во всю ту ночь. Между тем славенские кня¬
255
зья просили Милославу рассказать, что с нею приключилось во время ее с ними разлуки, в чем она тотчас и удовольствовала их следующими словами.
Приключения Милославины
Когда по воле всесильных богов нисшедшее густое облако, похитив меня из брачного храма, понесло по горизонту с необычайною скоростью, то страх и быстротекущий воздух, лишив меня дыхания и чувств, привели в такое беспамятство, что я ничего не чувствовала по самую ту пору, пока, принесена будучи на некоторый пустой остров, не освобождена была от моего беспамятства холодным ветром, который дул тогда с моря. Отворя смутные мои глаза, увидела я себя на морском берегу, окруженном отвсюду густым лесом. Наступившая тогда ночь представила сие место глазам моим гораздо ужаснейшим, нежели каково оно было в самом деле. Я обмирала от ужаса и не знала, что зачать в таком бедственном обстоятельстве. Первое мое прибежище было к небесам; но когда небо не соответствовало моему молению, то вдалась я в слезы и рыдание. Весь берег наполнен был моим воплем, но никакого не нашлось мне на нем помощника. В сей жестокой крайности хотела я броситься в море, но трясущиеся мои ноги отказались мне довесть меня до оного; я хотела лишить себя жизни руками, но и слабые мои руки не имели тогда силы подняться. Напоследок, по бесплодном моем покушении на жизнь, по горьких слезах моих и стенании, так я обессилела, что, повалясь на землю без памяти, пробыла в сем жалком состоянии до другого дня.
По восхождении солнца опамятовалась я опять, и слезы паки полились из глаз моих; напоследок, поплакав довольно, встала я и пошла, не зная сама, куда иду; ноги мои завели меня в приятный лесок, коего благовонные плоды приманили на себя мои глаза; и наконец любопытство й голод склонили меня сорвать их несколько и утолить мой алч. По сем слабом утешении моей горести, проходила я весь тот день туда и сюда, льстясь сыскать себе некое утешение. Таким образом препроводила я день, а при наступлении ночи, будучи объята страхом от лютых зверей, коих мнила быть на сем острове, старалась я найти себе некое убежище и, наконец, по счастью моему, нашла пещеру, в которой и ночевала, в беспрестанном находясь страховании. Подобно сему препровождала я и другие дни на сем острове.
256
Напоследок, чрез несколько времени была я обрадована прибытием сильфа, посланного Превратою меня сыскать, как вы это сами знаете,— примолвила она князьям, слушавшим ее.— Я сочла сей день наиблаженнейшим, но вскоре учинился он для меня наимучительнейшим в моей жизни. Вы ведаете уже,— продолжала она, вздохнув,— как отнял меня тогда у сильфа лютый волшебник, налетевший на нас на зияющих аспидах, и как он потом ниспровергнул тебя, любезный мой князь,— говорила она, обращая слово к Вельдюзю.— Увы!— продолжала она.— Тогда-то мнила я, что истинно умру, ли- шася всякой ко свободе надежды и чая тебя мертва. Я обмерла от ужаса и горести и в сем состоянии принесена была в здешний замок. Гнусный мой похититель старался подать мне помощь и возвратил мне вскоре прежнее чувство посредством своих чародейств. После чего, встав предо мною на колени, открыл мне свою любовь, жеманяся из всей силы и стараясь меня прельстить, лаская мне наиподлейшим образом и обещая меня сделать владычицею целой вселенной. Представьте себе, любезные мои князья,— продолжала Милослава,— с каким духом могла я тогда принять такое объявление, видя пред собою прескаредного арапа, и притом еще карла. Ежели бы находилась я в прежнем благополучном моем состоянии, то непременно бы расхохоталась на сей скаредный предмет, но в тогдашней моей горести смех мне на ум не пришел, а наместо его отчаяние и ярость. «Злодей! — вскричала я ему.— С какими глазами осмеливаешься ты мне это говорить, погубя мучительнейшим образом любезного моего супруга? Нет, варвар, не жди от меня ничего, кроме непримиримой ненависти и мщения!» Посем, произнеся ему тьму ругательств, побежала я в другую комнату, мня от него уйти. Но где бы возмогла я скрыться от его злобы,— промолвила она,— ежели бы праведное небо не положило пределов его варварству? Ибо я проведала напоследок от живущих здесь девиц, что он ни одной из них не осмеливался учинить ни малейшего насилия, из чего мы и заключили, что само небо защитило нашу неповинность от сего ужасного чародея.
Сей мерзкий урод, не надеясь уговорить меня в первый раз, отложил сие до другого времени и провалился тогда же из замка. А я, оставшись на свободе и ходя по великолепным здешним комнатам, вошла наконец в одну украшенную больше всех прочих. Осматривая удивительные ее украшения, увидела я вдруг спящую на софе девицу; вид ее столько мне мил показался, что я с самой той минуты почувствовала к ней великую любовь и дружбу и вознамерилась искать всеми силами и с ее
9-13*2
257
стороны к себе того же. Я остановилась, сколько желая на нее наглядеться, столько и для того, чтобы не потревожить приятного ее сна. Но я недолго ожидала ее пробуда: она вскоре проснулась сама и, усмотри меня, изумилась, видя во мне себе незнакомую. Я, желая ее вывесть из ее смущения, подошла к ней и, извиняя мой приход, просила ее простить меня в неумышленном нарушении ее сна. Она ответствовала мне на то весьма ласково и учтиво. По оказании же друг другу взаимных вежливостей, сели мы с нею и вскоре разговорились о наших приключениях. Я ей рассказала мои, а она о себе объявила, что она афинянка, именем Асияда, и происходит от древнего рода царей, коих колено от самых баснословных времен ведет свое начало. Похищение ее Карачуном случилося ей во время прогуливания в саду, и что и она испытала от сего гнусного карла множество любовных нападений, но всегда от него освобождалась ругательствами, или, лучше сказать, помощью всесильных небес. Она присовокупила к тому, что когда он осмеливался далее простирать любовные свои нахальства, то всякий раз становился недвижим или объемлем ужасным колотьем, что всегда принуждало его удаляться от нее того ж часа.
Таким образом разговаривая, познакомилась я с нею и наконец так подружилась, что не разлучалась уже с нею ни на минуту, что и сам ты, я чаю, приметил, любезный мой брат,— говорила княжна Светлосану,— когда застал нас здесь совокупно лишенных чувств; и сия любезная моя подруга есть самая эта особа,— продолжала она говорить, указывая на прелестную незнакомку. Восхищенный сим известием Светлосан, что любовница его была приятельницею его сестре, получил оттого новую себе надежду. Он сделал ей при сем случае весьма учтивое приветствие, на которое Асияда отвечала равномерным образом. По окончании ж с обеих сторон взаимных вежливостей, Милослава продолжала свою повесть следующим порядком.
И так препровождали мы с нею вместе все время пребывания нашего здесь. Когда приходил к нам Карачун, то заставал нас всегда обеих совокупно; он старался нас разлучить, но только все его ухищрения были тщетны. И тогда пытался он склонять нас к соответствию на свою любовь, но мы, напротив того, старались его упрашивать о возвращении нас в наши домы, но завсегда как его, так и наши просьбы оставались бесплодными. Он не мог склонить ни одной здесь девицы к своей любви, а напротив того, ни одна из нас не могла испросить у него себе свободы. Но напоследок так
258
мы ему наскучили, что он стал к нам весьма редко ездить, чему мы несказанно были рады.
Наконец, в некоторый день сидя с прекрасною Асиядою и прогоняя нашу скуку разговорами, вдруг мы услышали в передних комнатах преогромную музыку; мы сему весьма удивились и пожелали узнать тому причину, которую и узнали мы немедленно, однако ж не к удовольствию нашему. Ибо коль скоро музыка сия дошла до нашей комнаты, то вдруг, почувствовав в себе чрезмерную слабость, обе мы обмерли и пробыли в сем состоянии до той поры, как ужасный гром возвратил нам всем прежнюю память. В сие самое время увидели мы перед собою незнакомого человека; мы подумали сперва, что это Карачун, приявший на себя другой вид, но он скоро вывел нас из сего мнения, объявя вкратце свою историю и что он освобожден от своего очарования Славенским князем, который пошел искать Карачуна, дабы его истребить. О, как мы сему обрадовались, любезный мой брат! — говорила Милослава Светлосану.— А особливо я, как ты сам можешь сие вообразить. Я начала тотчас расспрашивать Аевсила о его избавителе и наконец уверилась совершенно, что сей Славенский князь есть самый ты. Вообрази себе, дражайший мой Светлосан, какое долженствовало быть мое восхищение! Я побежала по всем комнатам, чтоб созвать всех моих сообитательниц и рассказать им, что мой любезный брат пошел искать лютого Карачуна, чтоб истребить его и освободить нас всех от его тиранства. Сия ведомость привела их всех в несказанную радость; мы окружили все Левсила, чтоб расспросить у него о тебе подробнее, в чем он нас и удовольствовал, присовокупя еще к тому, что надеется уже и побежденна быть Карачуна, приводя в доказательство тому наше оживление и слышанный им сильный гром и бесчисленный блеск молний, что он приписывал помощи всесильных богов.
Обрадованы будучи сею вестью, воздали мы благодарение бессмертным и, надеясь твоего сюда прибытия, определили не спать всю нынешнюю ночь и, к дополнению совершенной нашей радости, дождались тебя действительно, дражайший наш избавитель.— Сказав сие, бросилась она паки его обнимать со всею нежностью сестры, приписывая ему тьму похвал и благодарений. Князь ответствовал ей со всеми знаками братней горячности, уверяя ее, что она одна была причиною его путешествий и всех понесенных им тру- дов.
В сих и подобных сим разговорах застал их восходящий
9*
259
Световид. Утомленные князья и девицы, поговоря еще несколько, согласились наконец разойтися для отдохновения, что и учинили немедленно. Девицы разошлись по своим спальням, а князья и Левсил легли в зале на софах, коими она была украшена, но Липоксай, яко дух, пребыл без сна и, возна- мерясь учинить Светлосану новую услугу, вышел вон из комнат во время их спанья.
Светлосан, Вельдюзь и Левсил проспали почти до самого вечера, по приближении коего были они разбужены Мило- славою. Сделав им обыкновенное приветствие, предложила она им прогуляться в саду, на что они с охотою и согласились. Прошед великое число комнат, украшенных наивеликолепнейшим образом, пришли они напоследок в одну, установленную подле стен покоевыми широкими креслами. Мило- слава просила своих последователей сесть на оные и стукнуть в пол ногою. Лишь только они сие учинили, то и поднялись все наверх и очутились вдруг в прекраснейшем саде, который находился на поверхности покоев. Удивленные сим славяне спрашивали княжну, каким образом сие учинилось. «Самым простейшим,— отвечала она,— как вы сами это видели; что же касается до устроения сих машин, то это не мое, а Карачуново дело, который, не хотя выпустить нас из замка, устроил все сии великолепия и гульбищи для нас, и нам стоит только ударить в пол, чтоб быть в саду, а как мы получаем там пищу, это вы теперь же увидите». После чего просила их следовать за собою; они ей повиновались и, прошед несколько накрытых древесами дорог, пришли напоследок в пространную беседку, коей стены украшены были благовонными и прелестнейшими цветками. Последователи Милославины нашли в ней всех девиц, которые находилися в замке. Сии красавицы, поздравя их наивежливейшим образом, просили их сесть за стол, который находился уже в готовности, однако ж не было еще на нем ни одного кушанья. Как скоро сели все за оный, то девицы захлопали в ладоши, и вдруг превеликое множество явилось на столе разного наивкуснейшего кушанья и напитков. «Вот как потчевал нас всегда Карачун,— сказала Милослава своим гостям.— Нам стоило только захлопать в ладони и пожелать, то все то представлялось нам в ту же минуту. Таким образом,— продолжала она,— получали мы и другие всякие потребности».
Сказав сие, просила она своего брата, Вельдюзя и Левсила отведать, чем их потчевал Карачун. При воспоминании имени сего волхва зашла у них речь о всех его злодейных делах;
260
все из сопирствующих старались наперерыв его ругать и клясть, причем каждая из красавиц рассказала, как была похищена сим лютым чародеем. Напоследок в числе похищенных сыскалась и Чердана; она не могла без слез вспомнить о своей разлуке с любезным своим Селином, но Светло- сан вскоре ее утешил, обещав отослать ее немедленно в ее отечество. Сие обещание подало ему мысль вспомнить о Липо- ксае; он начал о нем спрашивать у всех, но никто не мог его в том удовольствовать. Славенский князь весьма сим опечалился, но в самое то время увидел его вошедшего в беседку с Бориполком; Светлосан закричал от радости и удивления и бросился к ним навстречу. Он обнял дружески своего любимца и просил его сказать, какое неожидаемое счастье возвратило его к нему. Бориполк, по оказании ему со своей стороны равномерной радости, увидев паки благодетеля своего и государя, начал так говорить.
Приключения Остана и Бориполка
Возвращением моим к тебе, государь, одолжен я сему благоприятствующему тебе духу; что ж надлежит до прочих моих приключений, то и в сем тебя сию же минуту удовольствую.— После чего, будучи приглашен к столу и сев за оный, продолжал свое повествование таким образом.— Когда мы яростью свирепой бури лишились нашего корабля и погрузились в море, то, по счастью нашему, я и Остан ухватились за большой отломок от сокрушенного нашего корабля и тем спасли живот наш. Как нас ни били ярящиеся воды, однако ж мы на нем усидели и добрались до некоторого острова, у коего стоял на якоре корабль, принадлежавший персидскому купцу, который пристал к сему берегу по причине бури. Жалкое наше состояние склонило корабельщика принять нас на свое судно, на коем и отправились мы немедленно, как скоро утихла погода. Плавание наше было поспешно и благополучно; мы прибыли наконец в Персию, в которой немного помешкав, отправились пешком, по причине нашей бедности, в Болгарию, где мы надеялись сыскать кого-нибудь из наших одноземцев и помощью их съехать в Славенск. Но сих трудов вскоре мы избавились нечаянным и весьма благополучным для нас приключением.
На пути нашем из Персии, пристав в одной корчме, нашли мы путешественников, одетых и говорящих по-славенски; сей
261
случай побудил нас осведомиться об них хорошенько. Мы завели с ними разговор, объявляя о себе, что мы также славяне. Один из них, который казался старее и почтеннее прочих, весьма ласково с нами обошелся: он начал разговаривать с нами весьма учтиво, пригласил нас к своему столу и старался узнать о нашем состоянии. Мы ответствовали ему сначала коротко и глухо, но после, будучи преклонены искренностью его ласк и увещаний, сказали ему всю правду, кто мы таковы. Коль скоро выслушал он Останову историю, то, встав той же минуты, пал пред ним в ноги и, поздравя его князем Древлянской земли, объявил, что тиран, завладевший его престолом, за ужасные свои свирепости к народу свержен с оного и умерщвлен позорною смертью, после чего древлянский народ, узнав об Остане, что он еще жив, учинил всеобщий приговор, чтоб разослать по всем землям нарочных для его сыскания, из которого числа посланных находился и он с прочими своими последователями.
Обрадованный Остан толь неожидаемым себе счастьем воздал благодарение и хвалу небесам и того же дня поехал в свою державу, прося меня ему сотовариществовать и обещая после отправить меня в Славенск, на что я и согласился. Путь наш до самого Искореста не был ничем задержан, и мы весьма скоро приехали в сию столицу древлян. Ничего нельзя представить лестнее для государя, как любви его подданных: сие испытал тогда Остан самым делом. Как только извести- лись в Искоресте, что он прибыл, то все градские жители выбежали к нему на сретение, и одни только немощные остались в домах. Глас народного вопля и плесканий восколебал весь воздух, так что и птицы не могли над оным лететь, не упадая. Юного князя препроводил народ в княжеский дом, и на третий день, в продолжение беспрерывных пирований, увенчали его в храме Перуна венцом его предков. Таким-то образом учинился Остан из несчастливого князя благополучнейшим государем.
По окончании торжеств, обыкновенных при таковых случаях, принес Остан тучную жертву богам, народу облегчил подати, почтенных и заслуженных древлян наградил чинами и имением; одним словом, не оставил он никого недовольным и показал в себе достойного венценосца. По исполнении таким образом первых своих должностей, хотел он и мне исполнить свое обещание, чтоб отправить меня в Славенск, как в самый тот день, когда я находился наедине с сим князем, предстал пред нас сей благоприязненный дух. Мы было сперва его испужались, но он тотчас вывел нас из страха и сомнения,
262
рассказав вкратце свою и твою, государь, историю. Мы воздали хвалу и благодарение небесам за избавление твое от потопления и за побеждение тобою Карачуна, и несказанно оба сему обрадовались. После чего предложил мне Липоксай, не хочу ли я тебя, государь, увидеть. Я восхитился сим чрезвычайно и усердно стал его об этом просить, напротиву чего Остан изъявил мне при сем случае свое прискорбие, что не мог тебя увидеть в твоем счастье и с тобою разделить своего. В крайности сей удоволился он написанием к тебе письма, которое просил меня тебе вручить. После чего простился он со мною в слезах, а мы, нимало не медля, и отправились в наш путь, который в несколько часов и кончили.— Сказав сие, Бориполк вынул Останово письмо и вручил его Светло- сану.
Сей добродетельный князь, прочтя оное, воздел очи и руки на небо, воздая хвалу бессмертным за увенчание добродушного своего друга. После чего, для стечения толь многих радостных обстоятельств, предался он веселью, в чем последовали ему и все прочие. Пирование их продолжалось далее полуночи, в торжественных пениях и дружеских разговорах, в коих припоминая прошедшие свои несчастья, вкушали от того живейшее веселье, что избавились от них толь благополучно. Наконец, будучи утомлены сим продолжительным весельем, разошлись все для успокоения.
На другой день Светлосан, уведомясь, что в замке находится великое "число драгоценных вещей, предложил похищенным красавицам, чтобы всякая брала из оных себе то, что ей угоднее покажется и что потом всякая из них с сими подарками может возвратиться в свой дом. После сего предложения все девушки, кроме Милославы, Асияды и Черданы, принялись разбирать Карачуновы сокровища, благодаря князя за сие позволение. Они нагрузили себя оными весьма довольно, ибо все они были весьма из посредственных богатством домов и рады были, что нашли случай обогатиться на всю свою жизнь. Светлосан нимало их от сего не отвращал, но еще побуждал их к тому; и когда уже они удовольствовались ими со избытком, то просил он Липоксая сделать последнюю ему услугу, отнеся всех сих девиц в их отчизны. Скиф с охотою на сие согласился и, по прошению Черданы, взяв ее первую и письмо от Светлосана к Моголу, полетел с нею в Индию, откуда на другой день и возвратился и принес с собою от Абубекира письмо к Славенскому князю, в котором сей император чрезвычайно много благодарил его за возвращение ему Селина и Черданы, ибо уведомлял он его в оном,
263
что сын его за несколько дней пред тем вдруг ожил, произнеся имя Светлосаново, почему он и заключил, что, конечно, посредством его боги возвратили жизнь Селину, показнив рукою Славенского князя злобного Карачуна, что ему потом подтвердил и Липоксай, принеся к нему Чердану. Скиф со своей стороны объявил, что император предприял принесть за сие богам тучную жертву и торжествовать паки брак сына своего с Черданою и праздновать их возвращение целый месяц. Славенский князь и все прочие весьма сему порадовались, помышляя при сем случае и о своем возвращении в отечество. Но чтобы сдержать слово первее всего девицам, то князь просил паки Липоксая разнести их немедленно, куда которой потребно, что он и учинил и разнес их всех в несколько дней в их отчизны и домы, в котором числе был и Лев- сил.
Между тем Славенский князь, горя любовью к прекрасной Асияде, но не смея ей о том открыть из почтения к оной, объявил о страсти своей Милославе, прося ее предложить прелестной ее подруге о любви его к ней и что он, пылая к оной чистейшим огнем, не бесславия ее ищет, но хочет совокупить судьбу свою с ее священным союзом. Княжна, любя своего брата, немедленно согласилась на его просьбу и того же дня объявила о том Асияде. Прекрасная афинянка при сем объявлении покрылась прелестным румянцем и, мало помолчав, сказала следующее Милославе, начав речь свою глубоким вздохом: «Я пред тобою не должна скрываться, любезная моя приятельница, а наипаче, когда ты сама искренна со мною. Твой достойный брат равномерно и мое пленил сердце, и я бы наисчастливейшею себя почла, когда бы возмогла назваться его супругою, но жестокая моя судьба великую препону между нами учинила. Я имею отца и мать, отягченных великою древностью, почитающих во мне все свое благополучие, и которых оставить почитаю я наивеличайшим беззаконием».— «Ты их не оставишь,— сказал, вошед к ним, Светлосан и став пред нею на колени.— Ты их не оставишь, прекрасная Асияда! Они последуют нам в Славенск и будут там первые по моем родителе». К сим словам присовокупил он столько просьб и убеждений, что Асияда не могла более сопротивляться и обещала ему любовь свою и руку. После чего и предложил ей князь, чтоб не самой ей к ним отбыть, помощью Липоксая, но послать его к ним одного и, объявя им все обстоятельства, согласить их на прибытие к ним в замок или поехать в Славенск и ожидать их там, на что афинянка охотно и согласилась.
264
Итак, коль скоро Липоксай окончил все свои путешествия, то Светлосан, рассказав ему все дело, просил его отправиться в Афины для сыскания родителей Асиядиных, чтоб склонить их на желание любящихся. Скиф с охотою обещался сие исполнить и полетел той же минуты. Он недолго находился в своем пути и, вскоре возвратясь, принес весьма печальную весть для Асияды. Он объявил ей, что ее родители, пораженные нечаянным ее лишением, вскоре по похищении ее скончались и что все оставшееся после них имение разграблено алчными их сродниками и знакомцами. Сие ужасное известие несказанно опечалило Асияду: она вдалася в слезы и воздыхания и пребыла в оном непреклонна, сколько ее от того ни отвращали; и по нескольких уже днях умерила она несколько свою печаль, к чему наипаче способствовали просьбы и ласки ее любовника и подруги.
Между тем в некоторый день, когда Светлосан находился один, явился ему светозарный дух, тот самый, который некогда избавил его от Карачуна. Князь, увидя его, пал пред ним на колени, а дух произнес к нему следующие слова: «Наконец бедствия твоего рода окончались, по твоему желанию и по воле небожителей уже общий ваш враг побежден тобою. Однако ведай, что сие учинено не твоею рукою: непреоборимые силы бессмертных помогли тебе во всех твоих трудностях и сотворили тебя победителем. О смертный! Вспоминая все твои и сродников твоих предшедшие бедствия, не забудь никогда, коль жестоко наказуется бесчеловечие и колико человеколюбие награждается славою и благоденствием. Отныне никакое бедствие не оскорбит твоего рода, если оный сам не огорчит бессмертных каким беззаконием. Тебе же последнее осталось теперь учинить благодеяние человечеству: разреши Липоксая от заклятия, каковым наказан он от всемогущей судьбы. Произведенные им волшебные вещи погибли все совокупно с Карачуном, и не осталось уже в свете ни единого волшебника, могущего приключать некое бедствие человекам. Итак, возврати успокоение Аипоксаю, что ты можешь учинить, брося в него оставшуюся у тебя сандалию А о возвращении своем в Славенск не беспокойся: ты бу дешь завтра же в оном с сестрою твоею и со всеми прочими».
Сказав сие, дух исчез, а наместо его предстал Липоксай; он повергся в ноги Светлосану, прося его исполнить то, что повелено ему от вестника бессмертных, о чем и он от оного был также извещен. Князь, нимало не медля, сыскал сандалию, которая у него была спрятана, и, возвратясь к Липо-
265
ксаю, поверг ее в него. Лишь только она ему коснулась, то в самое то время одушевленный скиф вострепетал и в тот же миг рассыпался весь прахом и с сандалиею. Тогда Светлосан, пад ниц на землю, принес хвалу богам за скорое разрешение от мучений сего несчастного и за бесчисленные благодеяния, каковые он сам от них получил посредством сего скифа. После чего побежал он к сестре своей, которую нашед вместе с Асия- дою, Вельдюзем и Бориполком, рассказал им подробно о явлении ему вестника богов и о разрешении Липоксаевом. Услышав сие, воздали они все благодарение небесам, радуяся о скором своем возвращении в отечество, о чем обнадежил их светозарный дух чрез Светлосана.
Весь остаток того дня провели они в несказанной радости, восхищаясь будущим своим счастьем, но наконец сон прекратил их восторги. И когда наслаждались они приятностями оного, тогда Славенский князь поражен был следующим сновидением. Ему представилось, что он летит на густом облаке по горизонту и видит пред собою блистающего от всех сторон мужа, покровенного белыми одеждами, и который следующее изрек к нему слово: «Возлюбленный богами смертный! Познай всю их к тебе щедроту, познай Белбога, покровителя добродетельных людей и страждущих напрасно. Не один Чернобог помогал тебе в трудных твоих предприятиях, я паче и его старался повсюду тебя защищать, и лучезарный дух, мой весто- носец, по моему желанию тебе являлся. Хотя я и вечную имею с Чернобогом во всем распрю, но тебе помогал я с ним совокупно. Я утешил твоего отца в печали, объявя ему о всех твоих обстоятельствах и уверя его о несомненном твоем возвращении. Я тебя направлял во всех твоих предприятиях, благополучно тобою окончанных, и напоследок, при сражении твоем с Карачуном и его чудовищами, я превратил волшебный твой меч в жертвенный нож, коего поражение соделал несравненно сильнее всякого волшебного оружия. Твоя добродетель меня к тебе преклонила, и отныне буду я навсегда твой защитник и рода твоего покровитель. Познавай истину моих слов по теперешнему моему деянию: ты преносишься теперь по моему велению, со всеми твоими ближними, в столицу твоего отечества и завтра узришь твоего родителя и народ твой. Но помни всегда, что одна истинная добродетель снискивает смертным божеское благоволение, а злое сердце погуб- ляет их и в животе, и по смерти. Ты видел сему пример в твоем роде, а паче над лютым волхвом, страждущим теперь в геенне. Дела нечестивых суетны,— присовокупил он.— Смотри на оставленный тобою замок, построенный Карачуном
266
для утех своих: в жизни его был он ему уничижением и мукою, а по смерти, да вся его слава погибнет с шумом, ниспровергается он по воле судьбы в единую с ним бездну, и ваше токмо пребывание в оном удерживало его на земле».
Проговоря сие, стал он невидим, а Светлосан проснулся и увидел действительно, что он несется по воздуху с Мило- славою, Асиядою, Вельдюзем и Бориполком и что оставленный ими замок с превеликим треском и шумом проваливается сквозь землю. Славенский князь, встревоженный сим чудом, хотел принести благодарение бессмертным, но вдруг глаза его отягчилися сном, который паки привел его чувства в приятное забвение.
В сем состоянии принесен он был со всеми прочими в Сла- венск, в дворец княжеский, и когда первые лучи солнца озарили землю, тогда проснувшийся сей князь и вспомня о своем сновидении, начал осматриваться по всем сторонам, чтоб увериться в истине оного. И действительно познал он тотчас, что видение его было не мечтательно: он увидел из окон город Славенск и познал чертоги своего родителя. Восхищенный радостью, пал он на колени, принося благодарственные молитвы бессмертным. После чего разбудя сестру свою, невесту, зятя и оруженосца, которые перенесены с ним были в одну комнату, объявил им о своем сновидении и действительности оного. Сие известие равномерное произвело и в них действие: в чрезвычайной своей радости воздали они бесчисленные благодарения небесам и предприяли немедленно идти к Богославу, чтоб и его обрадовать своим прибытием.
Но лишь только отворили они двери своей комнаты, как увидели идущего к себе почтенного князя. Он был предуведомлен, подобно им, Белбогом той ночи об их прибытии и, желая в том удостовериться, пошел их искать в своем дворце. Не можно изобразить радости и восхищения, каковыми они объяты стали при виде друг друга. Добродетельный Богослав, обливаясь радостными слезами, восприимал каждого из них в свои объятия, лобызая в уста и в очи, а наипаче сына своего и дочь, коих не мог почти выпустить из своих рук. Он принес богам восхитительнейшие благодарения и, расспрос я каждого подробно о его приключениях, рассказал им и о своей печали, каковою он терзался по разлуке с ними, и что лишился бы он от нее жизни, когда бы благодетельный Белбог, явясь ему во сне, не уверил его об их здравии и о скором возвращении. Светлосан, пользуясь сим благоприятным случаем, объявил своему отцу о любви своей к Асияде и просил его
267
покорно дозволить ему с нею сочетаться священным союзом, на что Богослав охотно и согласился, похваляя притом изрядный его выбор.
Между тем как сей добродушный отец наслаждался весельем, увидев паки своих чад, весть об их прибытии раз- неслася тотчас по всему городу. Все оного вельможи приехали тотчас во дворец; народ сбежался также отвсюду на княжеский двор, желая увидеть детей своего государя, толь долго пропадавших безвестно. Вельможи имели удовольствие пер- вее всех их увидеть и принесть им свое поздравление. После чего Богослав, желая удовлетворить и народному желанию, приказал учредить в тот день великолепнейшую жертву в Перуновом храме, куда со всеми своими детьми вознамерился идти пешком, дабы народ мог насладиться их зрением. И как скоро донесли ему, что все к жертвоприношению было готово, то и пошел он в храм, сопровождаем будучи своими детьми и всем двором. Лишь только усмотрел их народ, то тьмы тем радостных гласов и плесканий наполнили весь воздух смешанным шумом, так что и слышать ничего не можно было. Всяк из народа старался подойти ближе к князьям, чтоб лучше увидеть сих высокоименитых особ, от чего такая сделалась теснота, что насилу могли дойти до храма.
Сколько сей храм пространен ни был, но не мог вместить всего народа, ибо одни почти токмо младенцы и немощные остались в домах, а прочие все сбежались на смотрение княжеских детей. Наконец, по прочтении первосвященником благодарственных молитв, сопровождаемых гласом труб и бубнов, приведена была жертва, состоявшая изо ста белых волов, увенчанных цветками, и из тысячи овец и агнцев. Первосвященник, окропя их чистительною водою и ударив священным топором первого представленного ему вола, приказал оного и прочих с ним приуготовить к жертвоприношению. По вскрытии внутренностей, осмотрел он их прилежно и, увидев в оных самые благополучнейшие знаки божеского благоволения, поздравил с тем Богослава и его чад. По совершении же всей жертвы, истукан Перунов озарился неудобозри- мым сиянием, и глас грома поколебал весь храм, после чего произошел от кумира следующий глас:
В проступке я твоем казнил тебя коль строго,
Толико награжу тебя я ныне много:
Твой род княжити здесь пребудет навсегда,
И не разрушится престол твой никогда.
Залогом в том тебе прехрабрые потомки,
268
Которых подвиги повсюду будут громки;
Промчится слава их во все земны концы,
И власть прострется их на многие венцы.
Сей божественный глас наполнил всех несказанною радостью; тронутый Богослав сею щедротою небес обещался повсегодно приносить богам равномерную сей жертву, что потом и исполнял точно. После чего, будучи поздравлен от всех жрецов и вельмож, отбыл во дворец в провожании всего двора и народа. По прибытии в оный, повелел он учредить великолепный пир для вельмож и всего двора, а для народа приказал поставить на многих улицах столы, изобилующие всяким кушаньем и питьем. Подобное сему пиршество продолжалось целый месяц, во время коего торжествован был брак Светлосана с Асия- дою и Милославы с Вельдюзем, ибо прежнее сих последних сочетание было не докончено и прервано гневом небес.
Добродетельный Богослав, обрадованный толь многими благоприятными случаями, по претерпении долговременной печали, восхотел, чтоб и подданные его восчувствовали подобно ему его радость, чего ради указал выпустить из темниц всех невольников и народу своему оставил подати за целый год. Желая ж совершенно загладить свое согрешение пред богами, не оставлял он ни единого способного случая для оказания подданным своим всякого блага. В сем спасительном попечении провел он в радости всю оставшуюся свою жизнь, дожил благополучно до чад детей своих и наконец скончался в мире, завещав начертать на своей гробнице следующую надпись: «О смертный! Соображаясь со обстоятельствами моей и твоей жизни, соображаясь со священными, естественными и гражданскими законами, не забудь никогда любить ближнего, яко сам себя».
По кончине сего почтенного князя, вступил по нем на престол Светлосан и, последуя всем его добродетелям, прилагал все свое попечение о соделании своего народа блаженнейшим во вселенной. Старание его было не тщетно: подданные его учинилися счастливейшими из смертных, и ни один народ не дерзал помыслить, чтобы восстать на них войною, говоря следующее: «Кто может восстати на богов и на великий Славенск!» Тако правя мирно, добродетельный Светлосан учинился страшным всем своим соседам и приумножил свою державу, между прочим, и Полоцским княжеством,
269
по смерти зятя своего и сестры, ибо наследников по них никого не осталось. Напоследок, дожив до глубокой старости, разделил он обширное свое владение своим детям и скончался благополучно, почти в одно время со своею супругою, будучи оплакан горестно не токмо чадами своими, но и самыми последнейшими из своих подданных.
л
Ж
4.
В. А.ЛЕВШИН
WIF
V
РУССКИЕ СКАЗКИ,
СОДЕРЖАЩИЕ ДРЕВНЕЙШИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ О СЛАВНЫХ БОГАТЫРЯХ,
СКАЗКИ НАРОДНЫЕ И ПРОЧИЕ ОСТАВШИЕСЯ ЧРЕЗ ПЕРЕСКАЗЫВАНИЕ В ПАМЯТИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
Известие
Издать в свет книгу, содержащую в себе отчасти повествования, которые рассказывают в каждой харчевне, кажется, был бы труд довольно суетный, но я уповаю найти оправдание мое в следующем.
Романы и сказки были во все времена у всех народов; они оставили нам вернейшие начертания древних каждой страны народов и обыкновений и удостоились потому предания на письме, а в новейшие времена, у просвещеннейших народов, почтили оные собранием и изданием в печать. Помещенные в Парижской всеобщей вивлиофике романов повести о рыцарях не что иное, как сказки богатырские, и французская Bibliotheque Bleue содержит таковы ж сказки, каковые у нас рассказываются в простом народе. С 1778 года в Берлине также издается Вивлиофика романов, содержащая между прочими два отделения: романов древних немецких рыцарей и романов народных. Россия имеет также свои, но оные хранятся только в памяти; я заключил подражать издателям, прежде меня начавшим подобные предания, и издаю сии сказки русские с намерением сохранить сего рода наши древности и поощрить людей, имеющих время, собрать все оных множество, чтоб составить Вивлиофику русских романов.
Должно думать, что сии приключения богатырей русских имеют по себе отчасти дела бывшие, и если совсем не верить оным, то надлежит сумневаться и во всей древней истории, коя по большой части основана на оставшихся в памяти сказках; впрочем, читатели, если похотят, могут различить истину от баснословия, свойственного древнему обыкновению в повествованиях, в чем, однако, никто еще не успел.
272
Наконец, во удовольствие любителям сказок, включил я здесь таковые, которых никто еще не слыхивал и которые вышли на свет во первых в сей книге.
Вступление
Мы опоздали выучиться грамоте и чрез то лишились сведения о славнейших наших русских ироях в древности, которых довольному числу надлежит быть в народе, прославившемся в свете своею храбростью, и которого науки состояли в одном только оружии и завоеваниях. Насильство времени истребило оные из памяти, так что не осталось нам известия, как только со времени великого князя Владимира Святославича Киевского и всея России. Монарх сей, устрашивши греков и варваров, прославился великолепием двора своего, расточением неисчетных сокровищ на огромные здания народные и государственные, на привлечение ученых людей и храбрых могучих богатырей, ибо он не уповал довольно награждать заслуги. Сие возвеличило славу его: сильнейшие богатыри стеклись к нему от всех стран славенских. Войски его учинились непобедимы и войны ужасны, понеже сражались и служили у него сильнейшие богатыри: Добрыня Никитич, Алеша Попович, Чурило Пленкович, Илья Муромец и дворянин Заолешанин. С их-то помощью побеждал он греков, поляков, ятвягов, косогов, радимичей, болгаров и херсонян. Но и удивительно ли государю премудрому и имеющему таковых богатырей покорять народов, хотя из них одни некогда и весь свет завоевали? Ибо в старину сражались не по-нынешнему: довольно тогда было одной силы и бодрости. Придет ли войско неприятелей от двух до трех сот тысяч — всякой монарх, не имеющий большего числа рати, должен откупаться златом либо покоряться, но не так со Владимиром! Он посылает лишь одного богатыря, и горе, горе наступающим! «Не вихри, не ветры в полях подымаются, не буйные крутят пыль черную: выезжает то сильный, могучий богатырь Добрыня Никитич (или иной кто-нибудь) на своем коне богатырском, с одним только своим Таропом-слугой1. На самом на нем доспехи ратные, позлащенные; на бедре его висит меч-
1 Из сего видно, что в старину всюду господствовал вкус странствующих рыцарей и слуги богатырские не значили, кроме конюших или оруженосцев, каковые бывали у рыцарей гальских и немецких.
273
кладенец в полтораста пуд; во правой руке копье булатное1; на коне сбруя красна золота; на руке висит шелковая плеть того ли шелку чемаханского. Он, завидевши силу поганую2 воскрикивает богатырским голосом, засвистывает молодецким посвистом; от того сыр-бор приклоняется и лист с древес опускается; он бьет коня по крутым бедрам; богатырский конь разъяряется, мечет из-под копыт по сенной копне, бежит в поля — земля дрожит, изо рта пламя пышет, из ноздрей дым столбом. Богатырь гонит силу поганую: где конем вернет, тамо улица; он копьем махнет, нету тысячи; а мечом хватит, гибнет тьма людей». Посему нет чудного, если из таковых великих воинств, наступавших на Россию, не спасалось ни души живой. Подобной несчетной силы, с каковыми в старину цари персидские наступали на Грецию, мало бы было, чтоб управиться с нею одному богатырю. Не нужно б было храбрым грекам терять жизнь свою, защищая Термопилы: довольно бы послать Чу рилу Пленковича, и он, заслоня сей узкий путь щитом своим, поморил бы всех с досады, ибо сломить его было дело невозможное. Жаль, что Александр убрался со света заблаговременно, не нужно бы ему опиваться вина до смерти: было б и без того кому унять его проказы: послать бы лишь Илью Муромца, он на коне своем поспел бы дней в пять в Индию3, догнал бы его и за Гангесом и, второча бы его к седлу своему, как славного Соловья-раз- бойника, привез в славный Киев-град, где заставил бы его сухари толочь. Из всего сего видимо, что не было Влади¬
1 Русские богатыри считали эа стыд сражаться, кроме ручного оружия, ибо убивать пращом или стрелою не вменяли в приличное человеку храброму, и потому луков не важивали, а вооружались оными слуги их.
2 Россияне всех некрещеных называли чудью поганою.
3 Илья Муромец происходил от простых родителей, был уроженец города Мурома и до двадцати лет не владел ногами. По особливому приключению получил вдруг и ноги, и невообразимую силу. Купил шелудивого жеребенка, вывалял его в тридевяти утренних росах и учинил конем богатырским, на коем отправился служить великому Киевскому князю, и поспел он из Мурома между заутрени и обедни в Киев. Во время сего пути, который продолжался непроходимыми лесами, победил славного Соловья-разбойника. Сей разбойник прозван Соловьем по чрезмерно громкому свисту, от коего ни один человек не мог на ногах устоять. Он опустошил многие страны, но свист ему не помог против Ильи Муромца: сей сбил его с ног одним ударом плети и, второча к седлу, привез в Киев, где убил его одной пощечиной. Во время ж сего пути освободил удельного Кинешемского князя от Литвы, обступившей во множественном числе столицу его. Сие великое войско побил он наголову своею богатырскою палицею и успел, однако, как выше сказано, приехать к обедне в Киев, где окончал век во услугах великого князя, оказав множество чудных подвигов.
274
миру нужды содержать миллион войска, как только для великолепия монаршего: с богатырями своими легко бы ему завоевать целый свет, если бы не удерживали его от того добродетели. Но как не в одной Русской земле были в сие время богатыри сильные, то и довольно было хлопот сему славному государю, но от коих избавился он чрез своих защитников, отборную поленицу удалую, как покажут то следующие повести богатырей его, перекрутивших всех исполинов, полканов и богатырей чуждых того времени1.
ПОВЕСТЬ О СЛАВНОМ КНЯЗЕ ВЛАДИМИРЕ КИЕВСКОМ СОЛНЫШКЕ ВСЕСЛАВЬЕВИЧЕ И О СИЛЬНОМ ЕГО МОГУЧЕМ БОГАТЫРЕ ДОБРЫНЕ НИКИТИЧЕ
о время неверия Владимир имел множество жен, между которыми была у него болгарыня, именем Милолика, чрезвычайной красоты, как то можно усмотреть из описания о сей, ибо имела она «очи сокольи, брови собольи, походку павлиную, грудь лебединую, и прочая.— Довольно, что не было ее краше во всю землю Русскую, во всю колесницу поднебесную», и следственно, возлюбленнее для своего супруга. Она взята была в плен близ столичного города отечества своего Боогорда волжскими разбойниками во время прогуливания с своими мамками, няньками и сенными девушками и для великой красоты доставлена к Владимиру, который с первого взгляда толь заражен стал прелестьми ее, что предпочел ее всем женам своим и свободил всех 800 наложниц, заключаемых для него в Вышграде, чем и приобрел
1 В продолжении повестей места, отделенные сими « » значками, будут содержать точные слова древнего слога российских поем, или сказок богатырских, ибо я для способности к чтению принужден был оные по большей части преложить в нынешнее наречие.
275
сердце гордой сей красавицы. Дни текли в совершенной радости; прешедшие победы принесли богатства; мир умножал изобилие; подданные любили своего государя, и сей обращал к ним все рачение и милость, ибо покой души его происходил от сердца, удовлетворенного любовью. С сего обстоятельства начинается повесть.
«Седящу Владимиру со своею княгинею Милоликою, со своими боярами, в своих теремах златоверхиих, за столами дубовыми, за скатертьми браными, за яствами сахарными», понеже день тот был торжествуем в воспоминание славной победы над греками. Внезапу послышан стал глас рога ратного. «Великий князь прикручинился, сложил свои руки ко белым грудям и думал крепку думушку. От сего бояре приуныли все, буйны головы повесили. Один лишь Святорад, воевода Киевский, не уныв сидел; он встает, поднимается из-за стола дубового, не допив чары зелена вина, не доев куска сахарного; он подходит к князю Владимиру, преклоняет чело до полу и говорит бодрым голосом: «Ты гой еси, наш батюшка Владимир-князь, Киевское Солнышко Всеславье- вич! Не прикажи казнить-рубить, прикажи слово вымолвити! Отчего ты, государь, прикручинился? О чем ты так запечалился? Будет и пришла чудь поганая под твой славный Киев- град, разве нет у тебя рати сильныя? Прикажи, государь, послать опроведати, кто смеет наступать на землю Русскую?» На сие ответствовал ему великий князь с улыбкою: «Благодарю тебя за твое о мне усердие. Я запечалился не от ужаса: побивал я войски сильные, разорял я грады крепкие, не один царь пал от рук моих, мне война уж принаскучила, мне жаль вас, моих подданных; я хотел прожить с вами мирный век, не хотел я лить крови человеческой; но когда так учинилося, пошлите опроведати двух сильных витязей, кто смеет стать перед Киевом? Кто смеет трубить ко Владимиру? На бой ли он зовет или тешится?» Святорад поклоняется, выходит из терема златоверхого на красное крыльцо, призывает из дворца государева славных витязей, выбирает двоих, кои по сердцу, посылает их сказать слово княжее. Славные витязи надевают сбрую ратную, садятся на добрых коней, выезжают во чисто поле. Там не видят они силы ратныя, ни войска великого, только видят один бел шатер. Подъезжают к тому белу шатру, видят коня богатырского, роста необъятного; конь, завидя их, перестал есть пшеницу белу ярую1, учал
1 Первая примета богатырских коней, что оные ничего не едали, кроме пшеницы.
276
бить копытом во сыру землю, провещал человечьим голосом: «Встань, пробудись, сильный могучий богатырь Тугарин Змее- вич! К тебе идут послы из города Киева!»
Посланные изумилися, видя таковые странности, но более удивились, послышав пробуждение самого богатыря, ибо чох его уподоблялся дыханию бурному. Шатер поколебался, и показался из оного исполин, роста чрезвычайного: голова его была с пивной котел, а глаза как пивные ковши. Витязи не оробели, но исполняли повеленное. «Они, не дошед шатра, поклоняются, начинают свою речь посольскую: «Ты гой еси, добрый удалый молодец! Скажи, поведай нам, как зовут тебя по имени, как величают по отечеству? Царь ли ты или царевич? Король или королевич? Или из иных земель грозен посол?1 Или сильный могучий богатырь? Или ты поленица удалая? Прислал нас к тебе Владимир-князь, Киевское Солнышко Всеславьевич, велел опроведати, кто смел так стать перед Киевом? Кто мог трубить пред Владимиром? Служить ли ты пришел князю нашему? Или с его витязьми переведаться? Будет ты служить пришел, ино не честь богатырская стать на лугах княженецких не спрошаючи. Довлело б тебе обослатися, поклонитися. Будет же пришел испытать могуча плеча, уноси ты скорей буйну голову свою — не смогчи тебе на Русь славную! Не в твою пору богатыри сильные погибали здесь перед Киевом; клевали их тела черны вороны; таскали кости их серы волки. Хоть убьешь ты здесь богатыря русского, ино есть вместо его тысяча, а за тысячью и сметы нет».
Исполин рассердился от таковых угроз: глаза его засверкали пламенем, он запыхтел, как мех кузнечный, и из ноздрей его посыпались искры огненные. «Воскричал он громким голосом, словно как вдали перун гремит: «Ой вы, глупые ребятишки неразумные! Посверчу я вам буйны головы от могучих плеч! Мне ли сметь сказать таковы речи? Талан быти вам посланцами — не топтать бы вам травы-муравы! Вестно дело, что послов не секут, не рубят. Подите вы назад к князю Киевскому, скажите ему опалу великую. Научу я его быти вежливым! Позабудет он красти княжон болгарских! Но не богатырска честь на словах грозить — покажу я вам былью- правдою. Я дал слово крепкое князю Болгарскому — привезти ему главу Владимирову. Скажите вы своему князю: прогневался на него князь Болгарский, грозный Тревелий, и несть
1 Г розен посол значит то, что в старину редко посылали послов, как только для объявления войны, причем обыкновенно употребляли ругательные слова и угрозы.
277
ему спасения. Пригожее ли дело — похищать княжну рода славного? Будет Милолика ему лепа показалася, ино шел бы он служить ко Тревелию (брату ее) и по заслуге его бы князь пожаловал. А днесь уже не вменяет он родства его, не глядит на слезы Милоликины. Я сдержу мое слово крепкое, богатырское, оторву я ему буйну голову от могучих плеч. Не сокроют его леса темные, не спасут горы высокие; мне не надобно ни злата, серебра, ни каменья самоцветного, только надобна кровь Владимира».
Окончав речь сию, исполин подхватил близлежащий камень величины необъятной и примолвил: «Не скажу я вам, как зовут меня по имени, как величают по отечеству, покажу лишь вам, каковы мои мышцы крепкие, каковы руки сильные». С словом сим бросил он камень вверх, как бы легкое перо, который сокрылся за облаки. Посланные с превеликим ужасом смотрели на сие невероятное происшествие, дожидаясь с полчаса обратного упадения камня, и, не дождавшись, поехали в город.
По прибытии представлены великому князю и донесли виденное и слышанное. Князь изумился и жалел, что презрел шурина своего Тревелия и не дал ему знать о сочетании своем на сестре его, хотя бы чрез посольство; но изумление его обратилось в ужас (хотя, впрочем, ему несвойственный), когда при названии провещанного конем имени Тугарина Змеевича княгиня Милолика пролила горючи слезы и с рыданием вопила: «Погибли мы, дражайший супруг! Нет нам спасения от гнева брата моего: нрав его весьма лютый, и посланный его богатырь Тугарин имеет крылья и коня очарованного. Когда он на коне сидит, то не вредит его никакое оружие. Он опустошил было все царство Закамское, надлежащее князю Болгарскому, если б не вшел он с ним в мирные условия и не обещал ему меня в супружество. Но как я не могла помыслить без трепета, что достаюсь чудовищу, и намерена была бежать из отечества, для чего нарочно избирала случай, предпринимая отдаленные и скрытные прогулки, то похищена была, по счастию, волжскими разбойниками и досталась тебе, возлюбленный мой князь. Посему рассуди, какова должна быть лютость Тугаринова противу тебя, когда ты овладел его нареченною невестою; но я леденею от ужаса, когда воображу о силе сего чудовища чародейного! Должно мне рассказать тебе все сии подробности, чтоб ты послушался меня, оставил бы свое княжество и спасался со мною за Буг-реку, ибо там только не действует его власть волшебная. С тобою, дражайший супруг, счастлива я и в отдаленнейших пустынях; но если
278
поупорствуешь ты противиться Тугарину и не предприимешь следовать моему совету, лиши меня жизни, ибо не могу я видеть погибель твою неизбежную».
Владимир увещевал ее отложить страх, представлял ей отменные заслуги своих витязей, многочисленные свои воинства и крепость необоримую стен киевских — ничто не успевало: она предалась жесточайшему отчаянию, и только обещанием согласия к бегству мог он ободрить ее и привесть в состояние рассказать о Тугарине. Почему Милолика начала.
Повесть о Тугарине Змеевиче
Я рождена от Болгарского князя Богориса и Казарской княжны Куриданы Чуловны в городе Жукотине, где в летнее время родители мои обыкновенно провождали по нескольку месяцев. Сей город лежит на луговой стороне реки Волги и тем доставляет великие выгоды к разным забавам: рыбные ловли и звероловство по рощам на берегах волжских были лучшею утехою моей родительницы, а особливо когда она нередко принуждаема была вести дни без Богориса, отзываемого войнами противу неприятелей.
Случилось некогда, что обры объявили нам войну; родитель мой не хотел дожидаться впадения их в свои области и предварил оных наступлением. Куридана, мать моя, искала разгонять грусть свою обыкновенными своими охотами. Сети закинуты были чрез всю ширину Волги, гнали рыбу болтами во многочисленных лодках. Сама мать моя плыла впереди на позлащенной ладье, со всеми придворными и телохранителями. Вдруг на другой стороне реки стоящие горы расступились надвое с превеликим треском, и из отверстия появился дивий муж, едущий на двух крылатых конях в колеснице, сделанной из выясненной стали. Он слетел прямо на воду и ехал по реке, ровно посуху, прямо к ладье княгининой. Тотчас послали у него спросить, откуда он и как смеет подъезжать к лодке княжеской без доклада? Но сей дивий муж был превеликий чародей, который до тех пор никому не показывался и известен был только по производимым своим лютостям; он дунул на посланную лодку и перевернул оную вверх дном, так что людей едва спасти могли. По сему враждебному поступку, вся стража княжеская пустила в него тучу стрел, но оные, не долетя до него, обращались назад и падали переломленные в воду. Чародей приближался, все пришли в великий ужас; он одним словом остановил ладью, и руки
279
гребцов учинились недействующи. Вступя на ладью, открылось его намерение, что он хотел похитить княгиню, мать мою, ибо он тотчас бежал к ней с распростертыми руками. Но сколько раз приближался, толико ж раз отвергаем был назад и коверканьем своим оказывал, что его невидимый огонь опаляет. Он ворчал некие варварские слова, коих никто разуметь не мог и кои, конечно, были волшебные, но ничто не помогало; он стал на колени и изъяснял матери моей жестокость к ней любви своей, обещал ей тьмы утех, владычество над всем светом, если предастся в его руки, что может учинить снятием с себя талисмана. Сей талисман имела Куридана на шее, повешенный при рождении ее от некоторой благодетельствующей волшебницы; и, услышав, что оный защищает ее от похищения, подумала, не может ли оный удалить прочь сего мерзкого чародея, вынула она оный наружу и поставила противу глаз его. Чародей переменился в лице, страшные синевы покрыли оное, пена била из рта его. Он усилился воспротивиться, но ударен был о землю, после чего, вскоча, делал великие угрозы. «Не думай,— говорил он,— чтоб спаслась от рук моих: я принужу твоего супруга предать тебя во власть мою! Я пошлю такие казни на землю вашу, кои довольно отмстят твое презрение и поспешат моим желаниям! Верь мне: я клянусь Чернобогом, что или погибну, или достигну моего намерения! Вскоре увидят меня пред стенами Боогор- да». Проговори сие, воскрежетал он страшно и исчез со своею колесницею.
Куридана возвратилась в великом ужасе и не смела долго медлить в таковом страшном соседстве; она переехала того ж дня в укрепленный город Боогорд и не смела выходить из теремов своих.
Наутрие появился на полях городских страшный двоегла- вый крылатый Зилант1; он опустошал все пламенным своим дыханием и пожирал стада и людей, по несчастью ему встречающихся. Земледельцы оставили свои работы, пастухи не смели выгонять стада свои, весь приезд в город учинился опасен, и трепет рассеялся всюду. Множество отважных людей, покушавшихся спасти отечество свое от сего чудовища, погибли жалостно, быв растерзаны сим лютым змием. Зилант приходил
1 Зилант на болгарском языке значит дракона, или, по-славенски, смока. Сей крылатый змий жил близ города Казани, в горе, коя прозвана по имени его гора Зилантова, и ныне стоящий на оной монастырь именуется Зилантов. Поднесь еще показывают пещеру, где жило сие чудовище, коего изображение осталось в гербе Казанского царства, и память о нем вкоренена во всех тамошних жителей.
280
всякое утро к самым стенам и с мерзким рыганием кричал следующее человеческим голосом: «Богорис! Отдай мне жену свою, или я опустошу всю землю Болгарскую, все царство Закамское!»
Родитель мой, услышав о таковом несчастье, оставил успехи побед своих и принужден был, заключа мир, ускорить возвращением в государство свое. Он нашел оное в жалостном состоянии: поля и деревни запустевшие, жителей разбежавшихся. Там курилися посженные нивы; здесь трепетали остатки членов пожертых человеков и скотов; в столице своей всех в унынии, не смеющих выйти за двери; голод и смерть повсюду.
Объятия нежной супруги не могли истребить в нем помышления о всеобщем несчастье. Сама родительница моя умножала скорбь души его, представляя себя на жертву в спасение отечества. Можно ли принять таковое предложение супругу, полагающему в ней все благополучие? Но должно чем-нибудь спасти народ! Богорис и Куридана были великодушны: сей хочет идти сразиться и победить или погибнуть, а сия вознамерилась искупить жизнью своею его и отчество. Она созывает верховный совет, противу воли княжеской. Сей повелевает им удалиться, не слушать предложения женщины, обещает защитить себя и их одной своею неустрашимостью, но Куридана их останавливает. Предлагает им гибель всеобщую, за одну ее происходящую. Уважает им ужас предыдущего. Предает себя за всех на снедение Зиланту. Уговаривает их не повиноваться в случае сем их монарху. Вельможи благодарят ее, превозносят похвалами. Богорис угрожает, мятется и не знает, что начать. Любовь и добродетель сражаются внутри его. Время было утреннее. Зилант был уже пред стенами; вскоре пронесся страшный свист его до чертогов княжеских; слова «Богорис, отдай мне жену свою» повторялись по чертогам в ужасном отголоске. Куридана мужественно встает, объемлет нежно дражайшего супруга, прощается с ним навеки и исходит. Богорис со всем своим великодушием не может снести вида толь поразительного, не может удержать ее, ни воспротивиться, ибо силы его оставляют и повергают его бесчувственна. Куридана останавливается, проливает слезы, возвращается еще, лобзает в последние безгласного супруга и предается вельможам. Сии в рыданиях употребляют во всеобщую пользу бесчувствие своего государя, подхватывают на руки свою избавительницу, несут ее ко вратам градским. Алтари курятся, и коленопреклонившиеся жрецы возносят моления к бессмертным о спасении своей ироини.
281
Весь град в слезах провожает оную за врата и оставляет.
Между тем Богорис пришел в себя; он не видит своей супруги, обретает себя от всех оставленна. Отчаяние его совершается. Он исторгает меч свой, возносит оный на грудь свою, не хотя пережить свою возлюбленную Куридану, кою числит уже растерзанну чудовищем. Но невидимая рука вырывает меч его. Все чертоги наполняются благовония, свет, подобный утренней заре, освещает глаза его, и он видит перед собой представшую женщину в белом одеянии. Величество и милость сияют из престарелых черт лица ее. Она вещает к нему: «Богорис! Приди в себя! Добродетели твои должны ли допускать к тебе отчаяние? Будь безопасен о своей супруге: ей не может прикоснуться чудовищный Зилант. Но чтоб уверить тебя в истине слов моих, ведай, что я волшебница Добрада, родственница и друг покойной твоей теще княгине Кегияне. Я присутствовала при рождении супруги твоей и, предвидя имеющуюся ей случиться опасность от чародея Сарагура, повесила ей на шею талисман, который защищал оную поднесь от насильств его, как и ныне сохраняет от Зиланта, ибо он есть самый сей чародей, принявший на себя вид страшного сего змия. Едва леты начали развивать прелести в Куридане, увидел ее Сарагур и с первого взгляда смертельно влюбился. Тотчас вознамерился он похитить ее, но талисман препятствовал желаниям его. Я безопасна была в рассуждении супруги твоей, но Сарагур не оставил в покое меня. Он, проведав, что я защищаю Куридану, и не имея силы покорить меня явно, делал со злобы разные мне пакости тайным образом, так что наконец принуждена была я наказать его. Я волшебною превосходною над ним моею властью заперла его во внутрь Волжских гор и, заключа судьбу его с ужасными заклинаниями, коих и сам Чернобог трепещет, в золотую рыбу, повергла оную на дно Волги, ибо не уповала, чтоб по глубине места того в реке мог кто достать оную. Сарагур без того не мог свободиться из тюрьмы своей, доколь не попадет рыба сия в сети, и казалось, что рыба из металла не попадет никогда в оные. В число заклинаний подлежало и то, что Сарагур, если и свободится из неволи, не может уже вредить людям, не превратясь в Зиланта, но из оного не получит никогда прежнего вида и должен окончать скоро жизнь свою. Несчастливым случаем, белуга проглотила золотую рыбу с песком, и когда супруга твоя в отсутствие твое выехала на рыбную ловлю, белуга оная попалась в сети. Чародей тогда вырвался из заточения и, подумав, что заклинание мое, удерживавшее его, не могло уничтожиться, как с моей смертью, счел
282
потому, что и талисман Куриданин лишился своего действия, и вознамерился княгиню похитить. Но к досаде увидел, что покушения его бесплодны, отчего в таковую пришел злобу, что лучше пожелал лишиться человеческого вида, нежели оставить без отмщения мнимую свою обиду. Он превратился в Зиланта и заключил опустошить все государство Болгарское или погибнуть. Ты, дорогой князь, не ведаешь, что имеешь при себе несравненное сокровище. Сей меч твой есть составленный из одних талисманов древними египетскими мудрецами и, быв утрачен на сражении египетским царем Сезострисом, достался твоему праотцу и есть истинный бич на всех чародеев и очарования. Удары его неотвратимы, все волшебства исчезают от его прикосновения, и оному-то ты обязан всеми своими победами. Ступай, истреби чудовищного Сарагура; тебе предопределено низвергнути его во ад. Он, завидя тебя, испустит пламя, к уничтожению сего довольно одной сей фляжки воды из реки Буга.— Она подала ему оную.— Тотчас ты облей ею себя и смело ступай на него; но старайся одним ударом срубить ему обе головы, понеже, когда ты отсечешь ему только одну, Сарагур хотя лишится от сего жизни, но успеет уйти от тебя в свою нору, где исчезающая в нем чародейная сила произведет яйцо. Он снесет оное, потом умрет. Из трупа его учинятся очарованные латы, которых ничто не может пробить, кроме меча твоего. Из главы отсеченной вырастет каменный конь, который оживет в то время, когда злые духи яйцо высидят, и выйдет из оного исполин Тугарин, именуемый потому, что туго рос, ибо выведется он чрез десять лет, но, вылупясь из яйца, в одну минуту будет совершенного своего возраста. От сего Тугарина, которому в силе и злобе никто из смертных не сравнится, предстоит великая напасть, хотя не тебе и княгине твоей, ибо вы окончите век свой в благоденствии, но дому твоему, потому что Тугарин, имея врожденную ненависть к болгарам, начнет опустошать сие государство; сын твой Тре- велий принужден будет искать с ним мира. Сей не может воспоследовать, кроме обещания ему дочери твоей в невесту, ибо он, не видав ее, при самом рождении своем восчувствует чрез влияние страсти отца своего чрезмерную к ней любовь. Сын твой, по малом с ним обращении, заразится его злобою и учинится лютейшим тираном, и если не ускорится убиением Тугарина, Тревелий погибнет в бунте от рук своих подданных. Убить Тугарина не может ничто, кроме меча твоего, но ты о всем сем не должен открывать никому, кроме супруги своей Куриданы; она может открыть о том своей дочери, а сия своему
283
супругу, ибо в книге судеб определено истребление племени Сарагурова некоему Славенскому богатырю, не рожденному матерью; и чтоб сын твой не владел твоим мечом, для чего и должно будет тебе повесить оный, окончав победу над Зилантом, в своей оружейной палате, замешав в куче мечей. Судьба доставит уже оный в руки, кому надлежит. Внимай, Богорис! От одного исправного удара зависит избавление дома твоего, или, впрочем, беда Болгарии неизбежна». Сказав сие, Добрада покрыта стала светлым облаком и исчезла, а Богорис, сев на коня, поспешил на избавление супруги и отечества.
Он видит Зиланта, устремляющегося на мать мою, но удерживаема невидимою силою. Поспешает; чудовище видит его обнажающа меч и испускает пламя, пожигающее всю окрестность. Все встречающееся оному погибает. Сам Богорис чувствует опаление и изливает на себя священные воды Буга- реки. В мгновение пламень лишается своего действия, и меч уже поднесен к произведению удара. Зилант поднимается на хвосте, и князь не мог отсечь ему кроме одной головы. Сия упадает и окропляется черною ядовитою кровью и претворяется в камень. Чудовище испускает страшный рев и удаляется; Богорис настигает оное, но Зилантовы крылья ускоряют от ударов. Ратный конь мчится подобно ветру чрез поля, речку, до горы; князь побуждает оного посрамить полет змиев и чародейную силу, почти цепляет мечом по остальной голове, но чудовище скрывает в пропасть земную труп свой и память Сарагурову.
Родитель мой огорчился, видя покушения свои недействительны, но, подумав, счел сие неминуемым определением судеб. Он оставил провидению будущий жребий государства своего и радовался, что свободил оное от опустошителя. Возвращается, находит Куридану невредиму и свобождает оную от ужаса в рассуждении себя. Рассказывает ей сказанное Добрадою и полагает, по повелению ее, меч свой в оружейную палату. Остаток века их прошел в благоденствии. Я узнала предстоящую мне судьбу от Тугарина из уст родительницы моей и получила данный ей Добрадою талисман, а брат мой Тревелий — престол болгарский.
Страх храбрости Богорисовой не мог так скоро истребиться в памяти наших неприятелей. Сие доставило мирную жизнь болгарам. Брат мой был государь правосудный и любим подданными. Нежность его ко мне составляла все мое утешение, мы не могли быть ни часу розно.
Некогда прогуливаясь, услышали мы, что на полях близ
284
Боогорда произошло чудное приключение в природе. Треве- лий поехал туда, взяв и меня с собою. Мы увидели камень, имеющий точное подобие коня, который рос ежеминутно, так что при наших глазах достиг чрезмерной величины. Все удивлялись сей мнимой игре естества, но я, вспомня слышанное от родительницы моей о сказанном Добрадою, узнала, что приближается начало бедств моих с рождением Тугарина, пришла в великий ужас, что приметя, брат мой счел, что я занемогла, и спешил возвратиться. Едва успели мы отъехать сажен с двести, почувствовали сильное землетрясение. Близстоящая Зилантова гора расселась надвое, и из оной появился страшный, в броню облаченный исполин; оный шествовал невероятными шагами к каменному коню, так что мы не успели еще ста сажен отъехать, как исполин положил уже руку на коня. В мгновение вспыхнул оный пламенем и сделался живым, о чем уведали мы по необычайному его голосу, ибо оный так заржал громко, что все лошади в колесницах наших попадали. Удобно помыслить, коль велик был трепет, всех тогда объявший, и сколь оный умножился, когда увидели исполина, восседшего на коня и скачущего с распростертыми руками прямо на нас. Какое спасение! Ужас общий не представлял никому иного, что мы насытим желудок сего чудовища. Но убежать не было средств. Отчаяние возвратило мужество, и многие бросили стрелы в приближающегося исполина, но оные отскакивали от него, как бы от камня. Одна только Тревелиева стрела ударила его в нос толь сильно, что он чихнул и, подхватя оную, проглотил. После чего протянул было руки, желая схватить меня, но вдруг отдернул оные назад так, как бы обжегся, ибо он подувал и плевал себе на ладони. Вторичное и третичное покушение его сопровождаемо было с равною неудачею, отчего он пришел в великую ярость и, отъехав несколько назад, произносил клятвы и ругательства. Пена била клубом изо рта его, подобного печному устью, и он изгрыз себе с досады пальцы в кровь. Наконец страшным голосом, от коего все принуждены были заткнуть уши, кричал моему брату: «Слушай, Тревелий! Вижу я, что не можно мне взять сестру твою насильством, и для того даю тебе три дня сроку, в которые должен ты оную уговорить, чтоб отложила она свои волшебства и согласилась быть моею женою; в противном же случае я из государства твоего учиню непроходимую пустыню: города и деревни разорю и выжгу, всё живущее поем, а тебя разорву по суставам». Сказав сие, поворотился он на коне своем, поскакал, дыхнув пламенем, отчего близстоящий дуб в мгновение обратился в
285
пепел, и так сокрылся в лесах, окружающих реку Каму.
Я пришла в себя не прежде, как в моих чертогах, и увидела брата моего, в безмолвном ужасе противу меня сидящего. Тогда узнала я, какая предстояла мне опасность, если бы не имела на себе талисмана, коему одному обязана была моим избавлением, и заключила ни на минуту оный с себя не снимать. Ведала я, чем можно бы спасти отечество мое, но помнила запрещение волшебницы, что с открытием о таинственном мече учинюсь неизбежною жертвою объятий испо- линовых. Сего довольно было наложить на меня молчание, и брат мой, требующий моего совета, не получил в ответ кроме горьких слез, с которыми сообщал он свои, и, наконец, не зная, что начать, заключил требовать совета в боговеща- лище Елабугском1, находящемся не в дальности от столичного города, на берегу реки Камы. Мы отправились в оное; по принесении на жертву обожаемому змию двух черных быков, введены были мы в капище. Брат мой предложил вопрос: чем можно избавиться от нападения исполина Тугарина? Жрецы окружили истукан с кадилами, воспели песнь Черно- богу и с коленопреклонением просили о явлении чрез ответ средства к спасению их отечества. Истукан поколебался и немоватым голосом ответствовал: «Беды, терпение; поражение и победа; мечи, стрелы; утро вечера мудренее».
Ни князь, ни я, ни сами жрецы не могли растолковать сих божественно хитрых слов; однако уверяли нас, что точно сего ответа они и ожидали, что он очень хорош и должен сбыться. «Но что ж я предприиму по оному?» — вопрошал Тревелий. «Последуйте оному в точности, ваше величество»,— ответствовал верховный жрец. Мы не смели спорить с переводчиком Чернобоговым и отправились без всякого наставления, однако с надеждою. Собран тайный совет; рассуждали, изъясняли, спорили, опровергали, доказывали и заключили, что следует сражаться с исполином, не давать ему ни ногтя моего, и наутро, по точной силе и разуму божественно не понимаемого ответа, отправить противу Тугарина тысячу пращников, тысячу стрельцов, имеющих большие стрелы, и две тысячи в панцири вооруженных всадников. Заключено и исполнено: до свету еще выехал сей отряд. Целый день искали
1 Сие боговещалище, или оракул, находилось близ пригородка Елабуги, при речке Тойме, впадающей тут же в Каму, которого поднесь еще видны каменные развалины, известные под именем Чертова городища. Воном жрецами был содержан обожаемый великий змий, которому людей давали на сне- дение, вместо жертвы (смотри: «Записки путешествий капитана Рычкова», лист 44 и 45).
286
неприятеля, провозвестник охрип, кричавши — Тугарин не появлялся. На другой день провозвестник зачал укорять исполина трусостью, однако недолго Ьользовался сей дерзостью. Тугарин выехал, и ужас остановил слова на устах его. Воины, видя, что должно начинать сражение без предисловия, ибо провозвестник молчал, пустили в него тысячу камней и тысячу стрел. Тугарин в самое сие время очнулся, потому что едучи дремал, и зевнул; все камни и стрелы попали ему в рот, и он, не чувствуя, откуда сие происходит, харкнул и выплюнул оные вон, сказав: «Какое множество здесь мух!» Изумились воины, сочли, что он чародей, и заключили пустить ему еще по тысяче камней и стрел в самый нос, ибо довольно ведали, что сей способ отнимает силу у всякого чародея. Усугубили крепость и искусство; выстрелы произведены толь удачно, что разбили исполину нос до крови. Тугарин увидел, что произошло то не от мух, и пришел в великий гнев. «О, так противу меня выслано войско! — вскричал он голосом, подобным грому.— Итак, я должен с болгарами поступать по-неприятельски!» Сказав сие, зачал он хватать руками воинов по десятку и больше и глотать целиком. Не было спасения, все погибли, только человек с двадцать поудалились на конях, в числе коих был и провозвестник. Исполин, видя, что неловко ему ловить оных с лошади, соскочил и побежал на четвереньках; в минуту достигнув оных, одним зевком всех захватил и проглотил. Приметив, что уже никого не осталось, подумал он, для чего не оставил одного, чтоб приказать к Тревелию угрозы свои. Но приметил, что нечто у него под носом шевелится (сие был бедный провозвестник, который, держа в руках копье, не попался в рот исполину, ибо копье воткнулось оному в нос, когда он хватал их зевком, и окостеневшие руки удержали провозвестника висяща на копье), он снял его перстами и, увидя, что сие человек, посадил оного на ладонь и, отдув из обморока, говорил следующее: «Я оставляю тебе жизнь. Скажи ты своему князю, что еще даю я ему один день; если по прошествии оного не согласится он отдать за меня сестру свою, то я опустошу в один месяц всю его землю. Ты видел, как я управляюсь с его воинами: целое войско его не больше мне сделает затруднения, как и сия кучка». После сего опустил он его бережно на землю, но бедный провозвестник, со всею принятою в рассуждении его осторожностью, оглох от разговоров Тугариновых. Он пришел и сказал о происшедшем. Отчаяние умножилось, не знали, что делать, советы продолжались целую неделю, и между
287
тем исполин опустошил почти все Закамское царство. Крайность принудила брата моего вспомнить, что он князь, и забыть, что он родственник. Он заключил предать меня на избавление отечества и возвестил мне то в горчайших слезах. Послано было умилостивлять Тугарина и возвестить согласие на его требование. Исполин побежден был страстью, чтоб мог отвергнуть сию цену предлагаемого мира; он оставил пожигать селения и пожирать живущих и шествовал гордо к Боогорду. Князь Тревелий со множеством вельмож встретил его за городскими воротами; я была в отчаянии. Принуждена была дать мое слово, но с тем, что не прежде получит он мою руку, как приняв от какой-нибудь благодетельствующей волшебницы вид и рост обыкновенного человека, понеже ведала, что сие не так легко случиться может, и я между тем могу убежать, дабы брат мой не сорвал с меня талисмана, ибо, невзирая на всю его ко мне горячность, надлежало мне ожидать, что он лучше согласится лишиться сестры, чем дать себя разорвать по суставам. Любовь действовала в исполине и принудила без всякого размышления дать мне согласие. Он клялся Чернобогом1, что не приступит к браку, как на сих условиях, и не токмо оставит неприятельские поступки противу болгаров, но с сего часа вступает в услужение Тре- велию. Радость началась всеобщая; нельзя было исполина ввести во дворец, отвели ему место в садах, где и дали ему великолепный пир. Тысяча быков изготовлена для Тугарина, он съел оных до последней косточки. Сто печей хлебов й сто бочек вина, двести куф пива убрал он на прикусках, ибо за один раз совал он в рот по целой печи хлебов и куфу выпивал одним глотком.
Предвещание Добрады исполнилось. Брат мой полюбил чудовищного Тугарина до крайности и учинился из добродетельного государя тираном. Не было дня без пролития человеческой крови. Я терпела ужасное гонение и искала случая убежать. Не прошло двух месяцев, и в государстве съестные припасы чрезмерно вздорожали. Исполин из любви к Тревелию согласился кушать воздержнее и довольствовался вместо хлеба и мяса одними дровами. До похищения моего перерубили уже великие леса на стол Тугаринов, и из непроходимых лесов Закамских учинились великие степи. Наконец случай извлек меня от бедств: я похищена волжскими разбойниками.
1 Чернобог — то ж, что Плутон, или бог ада. Клятва им была ненарушима.
288
«Подумай, дражайший супруг,— примолвила княгиня Милолика, окончав свою повесть,— какая предстоит тебе опасность от Тугарина, когда он не только грозный мститель за Тревелия, но и ревнующий совместник твой! Однако только бегство за Буг-реку спасет тебя от его злобы. Я со стороны моей безопасна: талисман учиняет силу его надо мной не действующею». Потом увещевала она его ускорять бегством.
Владимир сетовал: не можно было ему оставить государство свое на опустошение. Монарх, коего трепетал весь восток, который покорил всех враждующих соседей, который прославился добродетелями своими не меньше храбрости, мог ли предприять бегство от одного богатыря? Сто раз легче была для него смерть. Но чем возразить слезной просьбе жены милой? Чем противу стать чудовищу, укрепленному чародейством? Сии были помышления, стесняющие его душу. Рассуждая о средствах ко спасению, вспомнил он, что стены киевские при создании своем кладены на извести, разведенной на священных водах реки Буга. Сего довольно было, думал он, к пресечению исполину входа во град, и сие слышал он от верховного жреца. Обрадовался Владимир, спешил утешить тем свою княгиню и доказать ей, что безопаснее для него остаться в городе, чем выступить из оного. Милолика успокоилась, и не оставалось Владимиру, как только изобретать способ к погублению исполина. Собран военный совет, предложено обстоятельство, сказанное княгинею о Тугарине, и предвещание Добрады, что погибнет оный рукою богатыря, не рожденного матерью. Рассуждали, голоса делились: одни советовали наслать на него всех киевских ведьм, другие сделать клич всем сильным, могучим богатырям, один только Святорад не соглашался ни на то, ни на другое. Он представлял князю, что он худо верит колдовству и думает, что чужие богатыри не так скоро съедутся, чтоб упредили разорение, имеющее произойти от исполина, что всего лучше выбрать лучших витязей и совокупными силами ударить на исполина. Владимир почти согласен был на его мнение и хотел только вопросить совета верховного жреца. Пошли в Перу- ново капище, требовали молитв и наставления, чем избавиться от угрожающего бедствия. Жрец обещал все; он просил на полчаса сроку; заперся в кумирнице и, вышед, сказал: «Внимай совет богов, Владимир: потребно исполина Тугарина, рожденного змием, поймать, связать ему руки и ноги и при- несть богам на жертву».— «Но как сие быть может, великий отец?» — говорил Владимир. «Должно лишь поймать и связать его, чадо мое!» — отвечал жрец. «Сего-то мы и не разуме¬
16-1352
289
ем»,— примолвил Владимир. «Беды великие и гнев богов, если вы его не поймаете»,— сказал жрец и пошел во внутрь капища делать приуготовления к пожрению исполина. Владимир возвратился в недоумении и повелел Святораду кликать клич: кто выищется отважиться на исполина.
Множество выбралось витязей. Каждый желал поодинач- ке сражаться с исполином, понеже в храбрых людях России нет недостатка. Всякое преимущество рождает зависть, следственно и чести. Первому сражаться никто друг другу уступить не хотел. Спорили, бранились, и чуть не дошли до драки, ежели б искусный Святорад, подоспев, не доказал им, что они спорят понапрасну, что безумно сразиться с исполином со лба на лоб, что великое потребно искусство, где силы не равны, и уговорил их напасть на богатыря совокупными силами. Они выехали, увидели шатер исполинов. Конь его показался им горою; оный ел, по обыкновению, белую ярую пшеницу, а Тугарин спал. Приметили сие по храплению его, подобному шуму вод на Днестровских порогах. Заключили напасть на него до пробуждения его. Они слышали, что конь его очарованный и говорит человеческим голосом, почему и начали красться исподтиха. Но осторожность коня обмануть весьма было трудно. Конь закричал при их приближении, но богатырь спал. Они спешили; конь кричал вторично, и Тугарин не пробуждался. Погибель была очевидна, хотя конь кричал, ревел и бил ногами в землю, и исполин пробудился было, но поздно бы то было, ибо больше тысячи копий и мечей ударили в него со всех сторон, и одним только очарованным своим латам обязан он был своею целостью, понеже никакое оружие не пробивало оных. Все копья и мечи переломались или отпрянули прочь. Исполин воскипел яростью, схватил двоих витязей, кои прежде ему попались в руки, и проглотил. Все ударились в бегство; исполин вскочил, сел на коня, погнался за ними, хватал почти руками, но не жалели лошадей, и все спаслись в город. За сто сажен от стен остановился конь Тугаринов; исполин вяще сердился, бил коня, соскочил долой, бежал пеш, думая перешагнуть стену и истребить киевлян с их князем. Но чудная сила вод реки Буга, освятившая стены сего города, явила тогда свое действие: исполин в приближении обжегся исшедшим невидимым пламенем, рассвирепел наиболее и клялся преодолеть всё и опустошить землю. Он покушался вторично, в-третьи и изжегся весь, так что заревел от боли. Не могши успеть, излил он ярость свою на окрестность; изрыгнутое им пламя попалило все поля и ближние деревни. Он пожирал людей
290
и стада и не думал перестать, поколь истребит всякую русскую тварь.
Между тем Владимир, взиравший со стен городских на происходящее, увидел чудо от стен киевских и опустошение, причиняемое исполином в государстве, равно и невозможность удержать лютость Тугаринову, ибо отборные его витязи не могли победить оного. Он радовался бы, что сам безопасен внутри города, если б не был добродетелен, но, взирая на погибель государства, пролил он слезы и пошел к верховному жрецу просить его о учреждении всеобщих молитв для умилостивления богов. Сказал он жрецу неудачливость покушения и страшную силу исполина, производимые им опустошения и просил о учреждении молитв к умилостивлению богов. «Так вы оного Тугарина не привели на жертву?» — вскричал жрец с досадою. «JD том-то, батюшка, я и хочу просить богов, чтоб они открыли нам средство истребить его; силы оного чрезъестественны»,— сказал Владимир. «Истребить, то есть убить до смерти, а не на жертву принесть? Чадо! Боги гнушаются всяким бездушным приношением, живого его привесть должно и связанного».— «Я доносил вам, что сие невозможно и что...» — «Нет ничего, нет ничего, приведите только оного и не забудьте приказать связать покрепче: боги уже досадуют, что лишают их толь долго вкушения сей сладкой жертвы, и за то послали на вас в казнь сего исполина».— «Свя*ой отец! — сказал Владимир с досадою.— Казнь сия богами послана была прежде, нежели получил я приказ привести исполина им на жертву. Следственно...» — «О князь! Велие твое хуление, но да не осквер- нюся... Сие последнее слово жрец сказал уже за дверьми и оставил Владимира в досаде на жреца.
Князь возвратился в недоумении и горести в свои чертоги возносить моления к бессмертным о спасении своего отечества, но боги не внимали просьбе его, и Тугарин опустошал прекрасные окрестности Киева. Недоумевали, что делать, и огорченный государь изливал скорбь свою в недра любезной своей супруги, коя не осушала очей своих, источающих потоки слезные. Весь Киев стенал, не было никого, который бы не терпел урона: каждый потерял либо родственника, либо имение, случившихся вне стен киевских. В сей чрезвычайной напасти потребна была помощь только чрезъестест- венная.
Тугарин учинил новый пожар за городом. Все придворные выбежали на переходы быть страдающими свидетелями исполиновой лютости. Они услышали, «что широки вороты
10*
291
заскрипели. Взъезжает на двор витязь смелый. Доспехи на нем ратные, позлащенные. Во правой руке держит копье булатное, на бедре висит сабля острая. Конь под ним, аки лютый зверь; сам он на коне, что ясен сокол. Он на двор взъезжает не спрашиваючи, не обсылаючи. Подъезжает к крыльцу красному, сходит с коня доброго и отдает коня слуге верному. Сам идет в чертоги златоверхие, княженецкие. Слуга привязывает коня середи двора, у столба дубового, ко тому ли золоту кольцу, а своего коня к кольцу серебряну». По сему придворные заключили, что новоприезжий долженствует быть роду непростого.
Между тем незнакомый входил во внутрь чертогов. Вельможи останавливают его и спрашивают с обыкновенною тогдашних времен вежливостью: «Как звать тебя по имени? Как величати по отечеству? Царь ли ты, царевич или король, королевич, или сильный могучий богатырь, или из иных земель грозен посол?» — и прочая. Приезжий не удовлетворил их любопытству и ответствовал: «Если мне сказать вам о всем, то уже самому князю донесть нечего»,— и просил, чтоб учинили о нем доклад. Не смели его больше утруждать, донесли князю, и он впущен был пред Владимира.
На вопрос княжий, что он за человек и какую до него имеет нужду, ответствовал он: «Я называюсь Добрыня, Никитин сын, уроженец Великого Новгорода, и приехал служить тебе, великому государю».— «Но как ты пробрался в славный Киев-град? И как пропущен злым Тугарином?» — «Надёжа- государь!— говорил Добрыня.— Доселе мне, молодцу, еще не было дороги запертыя. Проезжал я горы высокие, проходил я лесы темные, переплывал реки глубокие, побивал я силы ратные, прогонял я сильных, могучих богатырей — мне уробеть Тугарина? И я давно уже бы свернул ему голову,— примолвил он,— но я хочу учинить то пред твоим светлым лицом и по твоему слову княжеску, чтоб ты сам, государь, видел службу мою и пожаловал, велел бы мне служить при твоем лице».
Владимир удивился смелости, вежливости, дородству и красоте сего витязя. «Молодой человек,— сказал он ему,— так ты хочешь сразиться с Тугарином?» — «Для сего, государь, поспешал я в славный Киев-град, «дней и ночей не про- сыпаючи, со добра коня не слезаючи».— «Но знаешь ли ты, каково трудно сие предприятие?» — «Ведаю довольно, и если б оное меньше имело опасности, я послал бы исполнить оное одного своего Таропа-слугу».— «Я похваляю твою отважность,— сказал Владимир,— принимаю тебя в мою службу
292
и обнадеживаю своею княжескою милостью, но не дозволю вдаться в таковую опасность, ибо ты мне годишься по своей храбрости и разуму в других случаях. Я имею довольно витязей смелости испытанной, но ни один из них не отважится сказать, чтоб он мог биться с Тугарином, понеже сие определено только для богатыря, не рожденного матерью».— «Не рожденного матерью?» — подхватил Добрыня. «Так»,— отвечает князь и рассказал ему предвещание волшебницы Добрады. «Так я великую имею надежду свернуть голову Тугарину»,— говорил Добрыня с улыбкою. «Неужли ты не имел матери?» — спросил Владимир любопытно. «Позвольте мне рассказать мои приключения»,— продолжал Добрыня и, получа дозволение, начал.
Повесть Добрыни Никитича
Я хотя имел отца и мать, но в самом деле не рожден я моею родительницею. Потому что она, будучи мною беременная, во время путешествия от нападших разбойников получила удар саблею по чреву, так что я выпал недоношенный из умершей моей матери. Причем и родитель мой убит. Я погиб бы, если б великодушная волшебница Добрада не спасла меня, как сказывала она мне сама о том. Я воспитан ею на острове, где она имеет свое жилище, и остров сей находится на самом южном пупе земли1. В младенчестве моем поили меня львиным молоком и, с тех пор как я себя помню, не давали мне просыпать ни утренней зари, ни вечерней, меня заставляли кататься тогда по росе и после обмочали в водах морских. Чрез сие воспитание получил я таковую силу, что шести лет мог выдергивать превеликие дубы из корня., Шесть белых старичков обучали меня всем известным семидесяти двум наречиям, звездоблюстительству и воинским приемам, тзк что пятнадцати лет имел я счастье на опыте пред самою Добрадою отбить шесть мечей моих учителей и не допустить ни одного на себя удара. За сие получил я от моей благодетельницы сии латы, кои на себе ношу и коих ношение сохраняет от всякого вреда, как обыкновенного, так и чрезъестест- венного. Я повергся к ногам моей благотворительницы, приносил благодарность в чувствительных выражениях и просил, чтоб не лишала меня на всю жизнь мою своего покровительства. «Добрыня Никитич,— сказала она мне,— сие будет
1 Чрез южный пуп земли, конечно, богатырь наш разумеет Южны" полюс.
293
твое имя; ни ты не видал своих родителей, ни они тебя, и ты не рожден своею матерью, как уже известно тебе; посему боги, никогда не оставляющие чад праведных родителей, вручили мне тебя и повелели мне быть твоею матерью. Посему по имени моем имеешь ты называться Добрынею, и отечество твое да будет от побед, кои ты совершишь в жизни своей; ибо ведаешь, что по-гречески Никита значит победителя. Днесь вступил ты в возраст, способный ко всяким предприятиям, и осталось мне докончить воспитание мое только одними сими заповедями. Никогда не отступай от добродетели, ибо, уклоняясь от оной, утратишь ты милость богов, покой души своей и учинишься неспособен к великим подвигам. Во-вторых, не меньше первого наблюдай: видя слабого, насильствуе- ма сильнейшим, не пропускай защищати, понеже не помогающий ближнему не может ожидать и сам помощи от богов. Наконец, третье: как получил ты благодеяния от меня, женщины, покровительствуй всегда нежный пол в гонениях и напастях, для того что тем умягчится твой нрав, легко могущий ниспасть в зверство1 Не должно мне возвестить долженствующее с тобою впредь случиться, ибо сие таинство написано только в книгах судеб и не всем смертным открывается. Однако ведай, что необходимо должно тебе достать меч Сезострисов. Оный хранится у некоего сильного монарха северного. Если ты оный получишь, не будет для тебя на свете ни спорика, ни поборника. Примета же, по которой найдешь ты меч оный: при первом твоем взгляде на него твой собственный меч спадет с тебя, а оный поколеблется». Потом подала она мне перстень. «Во всякое время, когда тебе понадобится конь,— продолжала Добрада,— потри только по оному и пройди три шага вперед; тогда оглянись назад — и увидишь коня богатырского, который будет служить тебе верно во всю жизнь твою». Приняв сие наставление и подарки, пал я к ногам ее и приносил мое благодарение. Она повелела мне с того ж дня начать в свете мое странствование, искать меча Сезострисова и не прежде основать жилище себе, как убью великого очарованного исполина. После сего повелела она мне сесть в лодку, имеющую меня отвезти на матерую землю. Лодка сия была пречудная. Я нигде не видывал подобной, ибо плыла она не на веслах, а посредством одной растянутой холстины. Сама волшебница села со мною во оную;
1 Сии три пункта с того времени учинились общим правилом богатырей. Оные читали им при вступлении их во сие звание и обязывали сохранять под присягой. Из сего видно, что Добрыня первый подал повод к учреждению ордена богатырского, и Владимир был первый оного учредитель.
294
мы поплыли. Ветры никак не могут дуть толь быстро, как лодка, рассекающая валы океана, везла нас. Сладкий сон овладел мною, и, проснувшись, я увидел себя одного на прекрасной долине близ великого города. Горесть объяла меня, когда узнал я, что Добрада оставила меня собственным моим судьбам и сложила свое о мне попечение. Я любил ее, как родную мать, и не мог удержаться от слез. Близлежащий лес отзывался восклицаниям моим и разносил имя Добрады. Но не пришла, и я долженствовал размышлять* о предыдущем состоянии. Мне захотелось испытать силу перстня моего; я потер оный и, отшед три шага вперед, оглянулся назад. Конь красоты невообразимой появился стоящ и оседлан приборов цены несчетной. Золото и камни самоцветные, редких вод, составляли вид великолепный. Сабля и копье висели сбоку седла. Обрадовался я чрезвычайно. Подошел к коню, гладил и ласкал оного, и конь припадал предо мною троекратно, в знак своей покорности, на колена передних ног. Я снял саблю, обвязал оную на себя, взял копье в руку и сел в седло. Не можно изобразить, какую почувствовал я тогда бодрость в себе. Мышцы мои напряглись, и казалось мне, что я в состоянии был сразиться с войсками целого света. Конь подо мною ржал, пускал из ноздрей искры, прыгал и ждал лишь приказания, чтоб пуститься чрез долы, горы и леса.
Хотелось мне очень узнать, в какой я земле нахожусь и какой был то город. На сей конец поехал я по долине, но, проехав верст пять, не нашел ни одной души живой, кроме нескольких статуй каменных, по разным местам рассеянных и разных тварей представляющих. Заключил я вступить в город и по первой попавшей мне дороге следовал к городским воротам. Я не нашел, к великому моему удивлению, стражи в городе, толь укрепленном, кроме десяти человек в воротах крепости, сделанных из камня и изображающих вооруженных воинов. Ворота были железные и крепко заперты. Я кричал, стучался — никто мне не ответствовал. Досадно мне было, я вышел из терпения и выломал ворота. Въехав в город, проехав множество улиц, не встречался со мною никто. Я удивлялся огромности и великолепию жилищ и не понимал, зачем по всем улицам расставлено множество статуй и нет живущих. В размышлениях о сем вступил на пространную площадь. Посреди оной стоял великолепный дворец. Множество каменных воинов составляли главный караул, иные из них расставлены были по разным местам, как бы на часах. Удивление мое умножалось. «Неужли сие только игра природы! — думал я.— Великий город без жителей,
295
одни только камни вместо обывателей! Не может быть сие случайным произведением естества! Гнев богов на сем месте, и люди сии окаменели». Подумав, желал я испытать, не найду ли кого внутри дворца. Слез с коня, взошел и утвердился, что город сей превращен в камень со всеми жителями, ибо во дворце нашел множество людей окаменевших, в различных положениях: одни, казалось, разговаривали между собою, другие шли, иные сидели, другие смеялись, иные шутили над приезжим из деревни челобитчиком, как обыкновенно случается то в передних комнатах дворца.
Утвердившись во мнении, что сие произошло от очарования, великую получил я нетерпеливость узнать причины сего и, если можно, избавить от оного несчастья жителей. На сей конец шествовал я во внутренние покои, желал посмотреть, благополучнее ли государь своих подданных. Богатство, всюду блистающее, не привлекло взоров моих, любопытство про- вождало оные на великолепный престол, который нашел я в отдаленной комнате. Девица красоты невообразимой сидела на оном, опершись на руку. Она так же, как и все, находилась в окаменении, но скорлупа мраморная не мешала видеть прелести и величество, рассыпанные в чертах ее, так что я не сомневался, чтоб не была она владетельница сей страны. На коленях ее лежало письмо, и казалось, что оное причинило печаль, видимую в лице сей государыни. Я любопытствовал узнать оного содержание, взял разбирать сверху, перевертывал на бок, на другой, снизу, и хотя разумел все семьдесят два наречия, но не понял, как оное написано. С досады бросил оное на пол, и в сие мгновение письмо обратилось в столб густого дыма.
Я отступил в удивлении, но не имел времени рассуждать о происходящем, ибо страшное девятиглавое чудовище, имеющее львиные ноги, исполинский рост и хвост змеиный, выскочило из дыму и бросилось на меня, чтоб разорвать на части. Когти передних лап его были больше аршина, и челюсти во всех головах наполнены преострыми зубами. Я обнажил саблю мою, призвал имя Добрады и одним ударом отсек ему две головы и обе лапы. Кровь полила, чудовище застонало, но вместо отсеченных голов выросло у него по две новых, так что стало оное с одиннадцатью. Чудовище с новою яростью бросалось на меня, и я посекал головы его неутомленно, но не возмог бы я истребить оное, для того что головы его вырастали с приумножением, если б не вспало мне на мысль перерубить оное пополам. Я напряг остаток сил моих и одним ударом пересек оное. Пол разверзся в сие мгновение пред
296
моими ногами, земля растворилась и поглотила труп чудовища. Ужасный гром гремел над моею головою, и раскаленные перуны падали вокруг меня, так что я со всею .моею твердостью едва мог держаться на ногах. Тьма покрыла потом всю комнату и полуденное время обратила в мрачную ночь. Синяя светящаяся голова появилась из потолка. Оная дышала пламенем и говорила ко мне следующее: «Враг Сарагу- ров! Ты не освободишь царицу узров1 от очарования. Убиением чудовища ты поверг лишь ее с подданными в несносное мучение, ибо ты отдал им часть чувств, чтоб страдали они от угрызения нетопырей, зародившихся из трупа убиенного тобою чудовища. Ты никогда не можешь сыскать превращенного жениха сей государыни, князя Печенежского. Сара- гур погиб от руки князя Болгарского; следственно, и очарования его уничтожить некому». Сказав сие, привидение опро- верглось в пропасть, которая затворилась и учинила пол равен по-прежнему; причем тьма разделилась и обратилась в огненных нетопырей, кои бросились отчасти на царицу, прочие ж разлетелись и напали на всех жителей сего несчастного города. Окаменелая государыня в самом деле получила чувства, ибо испускала болезненный стон от угрызения сих волшебных летучих мышей. Жалость пронзила сердце мое. Я бросился к ней на помощь, отгонял мерзких тварей, ее уязвляющих, и выбился из сил, ничего не успевши. В досаде и замешательстве клялся я освободить сию злосчастную государыню и побежал, не ведая сам куда. По дворцу и улицам видел я страдание окаменелых людей, кусаемых нетопырями, и стон их наводил на меня ужас.
Я выбежал из города и тогда лишь вспомнил, что оставил во оном коня моего. Жалел я, потеряв время напрасно и что должен буду назад воротиться, и в сем огорчении, потирая руки, коснулся перстня и с радостью увидел, поворотясь назад, что конь мой стоял за мною. Я бросился к нему, ласкал его и воссел. «Милый конь мой! — говорил я.— Ты, конечно, ведаешь, где превращенный князь Печенежский. Довези меня к нему! Ты, о конь добродетельный, видел несчастье жителей сего города и, без сомненья, жалеешь о мучении их? Помоги мне их избавить!» Конь проржал троекратно и, приподнявшись, ударил копытами в землю, отчего оная расступилась, и я на коне опустился в пропасть.
Если бы я не обнадежен был, что конь мой, погружаяся со мною в недра земные, споспешествует избавлению несчаст¬
1 Узры — народ славянский, живший по берегам реки Яика, коя ныне именуется Урал.
297
ных узров, конечно бы, усомнился я в жизни моей, ибо скорость стремления, с каковою летел я на иной свет, была чрез- вычайна. Но не имел я времени предаться ужасу, для того что в мгновение очутился в земле, освещаемой некиим красноватым светом. Странные предметы меня окружали. Трава, под ногами моими находящаяся, казалась красною оттого, что вместо росы лежали на ней капли кровавые. Деревья обагрены были ею же, и вместо листвия росли на оных человеческие головы страшных видов. Лишь я почувствовал под собою землю, засвистали бурные ветры, и головы оные заревели мерзкими голосами. Они кричали все: «О бедный Добры- ня! Куда зашел ты? Погиб ты невозвратно!» Должно признаться, что не без трепета внимал я таковое приветствие; однако, имея в мыслях доброе намерение, отважно продолжал я путь мой. Не проехал я ста шагов, как несчетное войско полканов1 на меня напало. Лица и руки их обагрены были человеческою кровью, глаза светились, как раскаленное железо, и с каждым дыхновением их вылетало из ртов их сверкающее пламя. Тысячи стрел полетели в меня из луков их, и я обязан на сей раз единственно броне, подаренной мне Добрадою, что не учинилось из тела моего сита. Полканы, приметив недействие стрел своих, заревели от досады и бросились на меня с ручным оружием, состоявшим из превеликих древес, выдернутых с кореньями. Тогда-то потребно мне было все проворство науки отводить удары саблею. Я махал на все стороны, рубил, колол и удивлялся действию моих ударов, а особливо силе задних копыт коня моего, понеже, если пересекал я по десяти полканов за один мах моею саблею, конь мой разбивал оных по сотне вдребезги одним ударом. Скоро не видно стало нападающих. Они пали до единого, и я следовал к представившемуся глазам моим зданию.
Если удобно привесть в воображение самый ад, кажется, оный ничуть не будет толь ужасен, как сие строение. Наружность оного составлял плетень, свитый из всех родов ползучих змей. Головы оных торчали наружу и испускали смертоносный пар, и свист их достаточен был повергнуть в трепет бесстрашнейшего человека. Кипящая кровью река текла вокруг оного с клокотанием. Чудовища неописанной мерзости выглядывали из оной, глотали кровь и паки погружались. Исполин с двадцатью руками стоял на мосту и стерег вход. Я видел множество богатырей, покушающихся перескочить по мосту и жалостно погибающих. Исполин хватал оных, перекусывал
1 Полкан — животное, имеющее конский стан и вместо шеи верхнюю половину человека.
298
пополам и бросал в реку, где чудовища оных пожирали. Крылатые змеи страшных видов летали над зданием, сделанным из чистого стекла, в котором слышно было кипение смолы и серы. Великое колесо раскаленного железа с острыми острогами вертелось в пропасти, где клокотала горящая смола, с престрашным громом и стуком. Крылатые змеи нападали на исполина и старались, захвати оного, повергнуть на колесо, и сей с крайним усилением отбивался от оных, беспрестанно между тем защищая вход покушающимся богатырям.
Не знал я, что заключить о поступке исполина. Непонятно мне было, каким образом он, находясь в очевидной опасности быть повержен на раскаленное колесо, имел столько лютости умерщвлять людей, пекущихся, может быть, избавить его от нападающих змиев. Но взор на погибель множества толь отважных богатырей исполнил меня справедливого гнева. Я бросился спасти их и истребить чудовище. В приближении моем к мосту гром и стук в пропасти усугубился, так что казалось, весь свет в ничто преобращается. Крылатые змеи устремили на меня пламенное зияние, чудовища речные завыли ужасными голосами, и исполин протянул на меня все двадцать рук, выпустя из оных преострые кривые когти, подобно как испускает оные тигр, ловящий свою добычЬ. Потребно мне было все присутствие духа, чтоб не оробеть от сего трепетного позорища. Я ударил наотмашь саблею по исполину, и так удачно, что не осталось у него ни одной руки. Исполин заревел престрашно и бросился ко мне с разверстым зевом, чтоб меня проглотить, но второй удар отделил прочь дебелую его голову, коя упала к ногам коня моего. Я соскочил, схватил голову за волосы, и в то мгновение здание, вся окрестность, труп исполинов, река и мост с преужасным треском обратились в густой дым, коим меня всего покрыло. Земля колебалась под ногами моими, и казалось, что, вихрем подхва- тя, несло меня посреди непроницаемого мрака; однако ж я не упустил из рук головы исполиновой.
Представьте, всепресветлейший князь, в каковом был я удивлении, нашед себя чрез несколько мгновений на площади пред дворцом царицы узров! Вместо головы исполиновой держал я молодого человека красоты редкой. Я тотчас пустил волосы его из руки моей, и в том, как взирал на величественный вид его, молодой человек бросился ко мне с объятиями, приносил благодарность в чувствительнейших выражениях, выхвалял мою неустрашимость, и, словом, я узнал, что оный был очарованный князь Печенежский. Я оглянулся вокруг
299
и не видел уже ни одного каменного истукана, ни мучащих оных нетопырей. Все восприяли прежнее подобие человеков и радостными восклицаниями наполняли воздух.
Между тем как народ стекался ко дворцу, любопытствовал я узнать причину жестокого поступка Сарагурова и подробности несчастного приключения народа узрского и избавленного мною князя, почему оный и начал.
«Несчастия мои и Карсены, царицы страны сей, заслуживают сострадание всякого великодушного сердца, каково ваше, ибо мы оных не заслужили. Я владетель сильного народа, обитающего по обеим сторонам Аральского моря, или известных свету храбрых печенегов. Курус мое имя, и в малолетстве моем, по особливому дружелюбию отца моего с царем узрским и славе наук, процветших в сем государстве, воспитывался я при дворе родителя Карсены славным волхвом Хорузаном. Сей наставник мой знал все таинственные науки и имел книги Зороастровы, однако ж никогда не употреблял власти своей к произведению зла и сии чародейные персидского волхва книги хранил с великим прилежанием. Сара- гур, известный свету по своим лютостям, был родной брат отцу Карсены и также ученик Хорузанов. Лютый нрав его приметен был еще с малолетства, и для сей причины Хорузан скрывал от него все, чем только могла злоба его учиниться страшною. Я и царевна узрская возрастали вместе, восчувствовали взаимную страсть, и от времени любовь наша учинилась неистребимою. Царь узрский со удовольствием взирал на оную, яко на посредство, коим две сильные державы совокупятся, ибо Карсена была единочадная дочь его, а я наследник престола в отечестве моем. Но Сарагур уповал чрез брак с племянницею своею получить корону. Я пресекал его надежду и был потому предметом жесточайшей его ненависти. Не смел он нападать на меня, ведая милость ко мне своего брата и любовь всех узров, ни покушаться на жизнь мою, когда покровительствовал меня Хорузан, посему удалился он из отечества и тайными происками довел до крайнего разрыва народы печенежские и узрские. Дружество владетелей рушилось, жестокая война возгорелась, и я отозван был ко двору родителя моего. В слезах расстался я с моею возлюбленною. Мы были в отчаянии, но уверили друг друга, что сердец наших ничто разлучить не может. Едва успел я застать в живых отца моего. Жестокая болезнь лишила меня оного на другой день моего приезда. Я восшел на престол, остановил неприятельские действия и чрез торжественное посольство искал у царя узрского возобновления его ко мне прежних
300
милостей, требовал дочери его в супружество и предавал ему скипетр печенежский в залог преданности моей к нему, не хотя при жизни его нигде быть владетелем, кроме сердца Карсенина. К несчастию, Сарагур возвратился ко двору своего брата. Он в странствии своем прилежал в изучении черно- книжной науки, убил предательски Хорузана, завладел книгами Зороастровыми, учинился страшен и самому аду и очарованиями отвратил от меня сердце царя узрского. Все предложения мои отвергнуты, и я принужден был вести оборонительную войну, понеже и самый мир не дозволен мне был. Я поручил управление государства и войск моим вельможам и военачальникам, а сам заключил тайным образом видеться с Карсеною, и если не возмогу покорностью моею убедить родителя ее, то склонить ее к бегству в мое государство.
Между тем Сарагур со всею своею чародейною помощью не мог склонить сердца Карсены, ни довесть царя-брата согласиться на такой кровосмесительный брак, ибо некая благодетельствующая волшебница, именем Добрада, в том ему препятствовала. Однако ж нашел он время, в которое удалось ему отмстить мнимое презрение своему брату. Он отравил его, старался похитить престол и жениться силою на Карсене. Убийство его открылось, ненависть общая усугубилась к нему, и должен был он оставить государство, понеже опасался смерти, для того что есть часы, в кои и чародеи не бывают безопасны. Карсена возведена на престол, и я предстал ей, уже увенчанной диадимою. Кто только любил страстно и был любим взаимно, может вообразить нашу радость. Я объявлен был женихом царицы узров, и назначен день, в который следовало соединиться двум сильным державам, истребиться навеки их вражде и мне учиниться счастливейшим из смертных. Я сидел у возлюбленной моей Карсены, разговоры наши исполнены были нежности, прекрасная рука ее прилеплена была ко устам моим; вдруг сильная буря вырвала окончины в комнате, где мы сидели, густое черное облако влетело к нам, и из оного выскочил Сарагур во всем своем страшном снаряде. В руке держал он жезл, обвитый змеями, зодиак висел через плечо, и страшная пена била изо рта его. «Изменники,— вскричал он,— вы не можете довольно претерпеть за оказуемое мне поругание!» Тогда пробормотал он некие непонятные слова, бросил письмо на колени моей возлюбленной, и в то мгновение увидел я ее обращенную в камень. «Сего состояния не может быть пристойнее твоему нечувствительному ко мне сердцу»,— сказал он. Вся кровь во мне закипела. Я хотел обнажить
301
меч мой и наказать мучителя, но руки мои мне не повиновались. Чародей ругался моим бессилием и продолжал: «Я презираю гнев твой, слабый князь! Ты не будешь никогда владеть твоею Карсеною. Она будет иметь прежние к тебе чувства в своем окаменении и вечно тебя не увидит, равно и ты ее». Сказав сие, подхватил он меня за волосы и помчал по воздуху. Я видел всех людей и тварей, во всем государстве превратившихся в камень. Наконец чародей провалился со мною в землю, где произвел все, что вы видели: ужасное то здание и чудовищ, змиев крылатых, и меня учинил исполином, коего вы убили и тем разрушили очарование. Я должен был мучиться беспрестанным страхом от змиев, поминутно старающихся подхватить меня и повергнуть в пропасть горящую на раскаленное колесо. Я имел прежние чувствования к моей царице и терзался отчаянием, что никогда ее не увижу и что никогда не освобожусь моего мучения, ибо чародей, предвидя по своей науке, что должно мне быть освобожденному богатырем, не рожденным от матери (как сам мне о том сказал он для усугубления моего отчаяния), учредил для устрашения оного пугающие древеса с человеческими головами, войско полканов и приведенных богатырей, коих я с крайним отвращением и мучением совести, противу воли моей погублял. Сарагур думал, что удобно оное устрашить всякого смертного от покушения, и я не ожидал моего спасения, потому что думал, не можно быть на свете богатырю, не рожденному матерью. Но вы, храбрый избавитель, разрушили очарование и возвратили бытие целому народу».
Князь Печенежский окончил, и мы увидели царицу узр- скую, идущую к нам со всем двором своим. Я прехожу описывать восторг четы любящейся и силу благодарности, коею платили мне все узры за свое избавление. Карсена уведомила меня, что она «имела все чувства во время своего окаменения, что трепетала о мне, когда я сражался с чудовищем, что терпела несносное мучение от огненных нетопырей, что избавлена от оного представшею к ней женщиною в белом одеянии, которую по описанию признал я за Добра- ду, что оная возвратила прежний вид всем ее подданным и уведомила ее, что очарование Сарагурово уничтожено мною, что жених ее избавился от своего мучительного превращения и счастье их учинится невозмущаемым, ибо Сарагур погиб от руки государя Болгарского, что оная женщина после того стала невидима, сказав, что и о имени ее узнаем от своего избавителя». Я уведомил царицу узров, что она со всеми своими обязана не мне, но всегда покровительство¬
302
вавшей их волшебнице Добраде, которою я приведен был в ее государство и подкрепляем в моих подвигах. Но сие не мешало изъявлять им свое ко мне признание. Они убеждали меня остаться с собою и быть участником их счастья и напастей на всю предыдущую жизнь, даже что князь Печенежский предлагал мне свое государство во владение, но я, быв предопределен от моей благодетельницы совсем к иному роду жизни, отверг сие предложение и остался только на несколько времени при дворе узрском, в которое видел я совершившееся желание нежных любовников и всеобщую радость соединенных узров и печенегов, составивших с того часа единый народ. Желание получить меч Се- зострисов не давало мне покою. Я простился с государями узрскими, к крайнему их сожалению, потер мой перстень, увидел моего коня, воссел на оного и продолжал путь мой, дав волю коню везти меня, куда он хочет.
Чрез несколько дней взъехал я на пространную долину, которая вся покрыта была человеческими костьми. Я сожалел о судьбе сих погибших и лишенных погребения и предался в размышления о причинах, приводящих смертных в толь враждебные противу себя поступки. Но задумчивость моя пресеклась тем, что конь мой вдруг остановился. Я понуждал оного вперед, он ни шагу не двигался. Я окинул взорами, и увидел пред собой лежащую богатырскую голову отменной величины1. Жалко стало мне видеть сию, валяющуюся, может быть, между костями погаными. Я сошел с коня и вырыл яму, вознамерясь предать земле кость богатырскую. Окончав рытье, поднял я голову сию и увидел под оною превеликий медный ключ. Окончав погребение и, по обычаю, воздвигнув признак, воткнул я мое копье над гробом, ибо не было никакого иного оружия, кое следовало повесить над могилою богатырскою, и в честь сего не пожалел я копья моего. Потом взял я ключ и прочел на оном следующую надпись на славянском языке: «Доброе дело не остается без награды. Возьми сей ключ и шествуй на восток. Ты найдешь медную дверь, и сей ключ учинит тебя владетелем великого сокровища...» «Но на что оное богатырю странствующему!» — думал я и хотел продолжать путь мой, но конь мой не вез меня, кроме на восток. Я принужден был следовать его желанию, и он остановился пред утесом высочайшего хребта гор Рифейских (Уральских). Я увидел медную дверь, заросшую мхом, любопытствовал узнать хранимое за оною сокровище,
1 Богатырские кости признавались по отменной толстоте своей, и богатырь, наезжающий оные без погребения, долженствовал их предать земле.
303
ибо не сомневался, чтоб не к сей двери был мой ключ. Я отпер двери. Пространная палата, вытесанная в горе, представилась глазам моим. Не нашел я там никаких сокровищ, но довольнее был, нежели бы овладел богатством всего света, увидя в одном углу множество доспехов богатырских, в другом углу — копий булатных, в третьем — мечей множество, и я уповал уже обрести между оными Сезострисов. Но, перебирая оные порознь, меч мой с меня не спадал, следственно, и не находилось тут искомого, хотя все оные были доброты редкой. Во время сего упражнения громкий человеческий чох обратил взор мой в четвертый угол, в коем увидел я лежащего воина, от глубокого сна пробудившегося. Я подошел к оному, спрашивал его с вежливостью, кто он и кому принадлежит палата сия, хранящая толикие сокровища богатырские. Воин встал и с глубоким поклоном ответствовал мне: «Все сие принадлежит вам, ибо вы имеете ключ от кладовой сильного, могучего богатыря Агрикана, а посему и я верный ваш слуга Тароп». Любопытно мне было уведать яснее как о Агри- кане, так и о нем, почему и просил я его объявить мне о том подробнее. Тароп повествовал: «Откуда родом был славный и сильный богатырь Агрикан, почти никто не ведает, а известен он по великим делам своим. Не осталось ему спорника, ни поборника на белом свете во всю жизнь его. Я верно служил ему двенадцать лет за то, что отнял меня у Яги Бабы и воспоил, воскормил меня вместо отца-матери. Проехали мы с ним все море Казарское (Каспийское), всю землю Заяиц- кую и всю землю Закамскую, побили войска сильные и покрутили могучих богатырей, которых доспехи и оружие вы здесь видите, но я не мог узнать, откуда Агрикан родом был и как величали его по отечеству. Наконец Агрикан преставился. Пред смертью он учинил завещание, чтобы я про- кликал клич во всю землю и созвал бы сильных, могучих богатырей, чтоб они похоронили оного близ устья Сакмары- реки, где оная впадает в Яик-реку, и, сделав по нем тризны1, переведались между собою о его сокровищах. Кто останется победителем, тому и палата сия, тому и я, верный Тароп- слуга. Я исполнил повеление его, отвез его тело на то место, где он себя похоронить велел, и скликал сильных, могучих богатырей. Оные съехались, предали тело земле со всякою честью, посыпали над могилою высокий курган2 и отправили
1 Тризны — поминовение усопших, по обычаю славянских идолопоклонников.
2 Сей курган, или холм, виден поднесь и находится верстах в трех от Оренбурга, в правой стороне, едучи к сему городу от Казани.
304
тризны. Потом выбрали для побоища то место, где ты видел множество костей человеческих. На сем побоище было богатырей трижды тридевять. Оные осмотрели сперва кладовую Агриканову и о таковых сокровищах возрадовались, ибо я пересказывал им, чьи были доспехи, какого богатыря меч- кладенец или копье булатное, и всякому хотелось получить то во власть свою, что Агрикан собрал во всю жизнь свою и своею добыл рукой крепкою. Они бились дней трижды тридевять, не пиваючи, не едаючи, со добрых коней не сле- заючи, и все погибли, кроме одного сильного, могучего богатыря Еруслана Лазаревича. Он остался победителем, ему я отдал медный ключ и себя в услуги верные. Мы приехали в сию палату. Но как Еруслан бился с богатырем Косожским и почти силы равной, то получил язву крепкую. Он ночевал со мною в сей кладовой своей, и язва его загорелась огнем смертным. Он призвал меня голосом болезненным и вещал ко мне: «Ты гой еси, верный Тароп-слуга! Вижу я кончину свою скорую, не жить уже мне на белом свете, не владеть сими сокровищами. Я видел ныне во сне сильного, могучего богатыря Агрикана. Он возвестил мне конец мой и велел тебя со всеми сокровищами запереть в сей палате, а мне, взяв ключ, идти на ратное поле и там посреди прочих богатырей окончить жизнь мою. Я оставляю тебя. Ты будешь спать сном богатырским лет ровно тридевять, а я столько лет лежать без погребения, ибо чрез все оное время не выищется богатыря добродетельного, который бы, наехав, сжалился над моими костьми и предал бы их погребению. Однако не опасайся, не останешься ты вечно в сем заключении. Найдется богатырь, от коего и твое имя учинится в вечной памяти и коему ты послужишь верой-правдою». Сказав сие, простился Еруслан со мною, запер меня в сем месте, и я спал, не просыпаючи. Теперь же вижу, что настает мне служба великая; для того не сомневаюсь, чтоб не вы были тот славный богатырь, который погреб кости Еруслановы и у которого определено мне в верных услугах прославиться».
Я обрадовался, что достал себе такового слугу доброго, подарил ему со правой руки золот перстень, данный мне между прочими дарами от царя узрского. Тароп обрадовался сему моему приласканию и на вопрос мой: «Что нам пользы в сей сбруе ратной, когда мы уже имеем на себе все доспехи богатырские?» — ответствовал: «Должно сказать правду, что все сие собрание означает только тщеславие Агриканово. Он хотел перевесть всех славных богатырей своего времени для того только, чтоб после показывать снятые с них, низло¬
305
женных им, доспехи. Но какая польза из всей человеческой суетности! Никто не видал плодов его побед. Он умер; чувствует ли он то удивление, кое только одно осталось в свете в его памяти? Однако ж, как не было ни одного храброго человека, который бы не оставил из подвигов своих плода, полезного потомству, то и Агрикан положил основание к славе вашей, кою необходимо должны вы приобрести, владея копьем Нимродовым, хранящимся между сего оружием. Сила оного неизреченна. Никакое оружие, ниже очарованное, не может выдержать его ударов; напротив, само оно ни от чего не сокрушится. Я расскажу вам происхождение, каковым образом получил оное Агрикан, как слушал я от исполина Аримаспа, хранившего оное и рассказывавшего после низложения своего на поединке с Агриканом. Нимрод — царь Вавилонский, который был исполин из числа воевавших противу Перуна, и притом великий чародей. Когда они громостили горы на горы, желая взойти на небо и овладеть жилищем богов, при низложении всех их громовым Перуновым ударом остался жив только один Нимрод, ибо ему отшибло только ногу. Он успел схватить отломок громовой стрелы и скрыться с оным в ущелии земном. Из сего отломка с помощью своего чародейного искусства сковал он копье сие, но гнев богов постиг его за сие святотатство. Он учинил оружие на собственную погибель, для того что никакой металл вредить ему не мог, а сим копьем, похитя оное у сонного Нимрода, убил его Агарянский витязь Дербал. По смерти Дербаловой, получил оное по завещанию Навухудоносор-царь и, наконец, Кир, царь Персидский, по завоевании Вавилона нашел оное в царской сокровищнице. Когда Кир погиб от руки царицы саков, копье сие похищено волхвом Зороастром, или Церду- чем. Сей по зависти, что Нимрод возмог достать часть божественного Перуна и сделать таковое непобедимое оружие, хотел оное уничтожить, но, не возмогши оного разрушить, заключил скрыть оное от очей всего света. На сей конец разорвал своим чародейством величайший утес гор Рифей- ских, положил в расселину копье и велел горам сступиться по-прежнему. Сим еще не удовольствовался он, но воздвиг волхвованием железного исполина, препоруча ему убивать всех мимоходящих, дабы в том числе не избег и тот, кто, по какому ни на есть случаю проведав о копье сем, вознамерится оное достать из недр горных. Сего волшебного исполина раздробил дубиною одноглазый исполин Аримасп. Проведав от славного волхва Хорузана о месте, где копье хранится, достал оное и так возгордился таковою добычею, что,
306
воткнув оное на том месте, накликивал на себя всех богатырей для сражения за сие копье. Множество славных богатырей покушались овладеть толь редким сокровищем и заплатили за то своею жизнью. Аримасп побил всех их своею палицею. Наконец дошел слух до нас. Агрикан той же минуты поскакал искать Аримаспа и сразился с ним. Я не могу вам довольно описать ужасную их битву, силу исполинову и неслыханную крепость Агриканову. Исполин имел железную палицу величиною с превеликое дерево. Оною, сразясь, ударил он Агрикана в самую голову толь жестоко, что палица разлетелась в мельчайшие крошки, но Агрикан ниже пошатнулся. В сем-то и состояло несчастье исполиново, ибо он не имел никакого иного оружия и, лишась своей палицы, долженствовал драться одними кулаками. Но что уже могли оные, когда бессильна была и палица? Он избил себе руки в кровь, и Агрикан только смеялся его слабости, не причиняя никакого вреда своим оружием. Наскучив продолжать шутку, дал ему такой толчок в брюхо, что Аримасп отлетел сажен на триста и растянулся, как гора, без памяти. Агрикан не хотел лишить оного жизни и имел чрез то больше славы, понеже исполин, отдохнув, стал пред ним на колени, признал себя побежденным и вручил копье сие, прося себе пощады, и рассказал сию о оном повесть. Агрикан, приняв копье, даровал ему жизнь с условием во весь век его, чтобы не нападал он ни на одного славянина (для того что Агрикан сам был из сего народа). Исполин обещал оное клятвенно и пошел за море Казарское. Мы три дня ехали, а Аримасп шел от нас прочь, но едва на четвертый день сокрылся он из виду. Таков велик был рост его».
Рассказав сию повесть, Тароп показал мне копье, ибо сам никак не мог поднять оного. С великим восхищением принял я сие редкое оружие во власть мою. После чего Тароп предложил мне взять коня Агриканова, хранившегося в одном потаенном чулане вместе с его. Я согласился воссесть на оного, для сбережения моего коня к лучшим подвигам, нежели к продолжениям пути, и на сем Агрикановом коне приехал я, заперши кладовую мою и отдав ключ от оной слуге моему Таропу, ко двору государя Болгарского, в столичный град его Боогорд.
Ужасное смятение происходило в сем городе. Государь гнал своих подданных, а народ ненавидел своего монарха. Исполин Тугарин Змеевич овладел всею склонностью князя Болгарского. Сей обещал сестру свою Милолику в супружество чудовищу, и на сем только условии оставил оный опусто¬
307
шать царство Закамское. Но я не распространяюсь в повести сего чародейного исполина. Довольно, надеюсь, известна оная вам, пресветлейший князь, ибо я слышал, что княжна Болгарская после похищения досталась в объятия ваши и, разделяя с вами добродетели и скиптр Российский, конечно, возвестила о происхождении и злобе Тугарина. Итак, я донесу только, что если сей исполин оставил опустошать государство князя Тревелия, то произвел оное в нраве сего государя. Он развратил и заразил оный своею лютостью. Народ в государе справедливом и человеколюбивом увидел мучителя и проливал кровь свою, теряя к нему любовь и почтение. Один только страх от исполина удерживал бунт, готовый вспыхнуть величайшим пожаром. Но время сие приближалось с прибытием моим ко дворцу.
Понравился я несказанно Тревелию. Сей принял меня во услужение и, видя склонность мою к оружию, определил хранителем своей оружейной палаты — чин первый в государстве, после военачальника. Тайное побуждение влекло меня принять милость сию с благодарностью. Тугарин, предчувствуя силу моего оружия, возненавидел меня с первого взгляда; и ненависть его умножилась, когда я, представленный ему чрез князя, не захотел воздать введенного для него коленопреклонения. Понеже я на побуждения к тому Тревелиевы ответствовал: «Не можно мне поклониться богатырю, коего сил я еще не ведаю. Я не считаю себя ничем его слабее; и если хочет он моего коленопреклонения, пусть принудит меня к тому оружием». На сей досадительный ответ исполин не сказал ни слова, и князь не принуждал уже меня более.
Настало время величайшего моего счастья. Я вшел во оружейную княжую для осмотра вверенного мне оружия. Казалось, что богатства персидские заимствовали из сей палаты. Но не можно мне объявить подробно о редкости оружия. Я не имел времени рассмотреть оное, для того что меч мой спал с меня при самом почти входе, и увидел я чудный меч Сезострисов, колеблющийся посреди прочего множества висящего оружия. Восторг мой был невообразимый! С коленопреклонением принял я оный, яко дар богов, препоясал по чреслам моим и, надеясь на слова благодетельствующей мне Добрады, уверен был, что произведу с сего часа множество славных подвигов и буду истинным защитником гонимых и добродетели. Меч сей не имел никакого украшения, но вес его был в полтораста пуд и крепость непонятная. Вы, пресветлейший князь,— продолжал он ко Владимиру,— видите оный на бедре моем.
308
(Владимир удивлялся и получил великую надежду о силе богатыря, который повествовал о себе далее.)
Тугарин по своей чародейной природе предчувствовал, может быть, что я овладел мечом Се- зострисовым, и убегал меня. В сие время похищена была княжна Милолика.
Ярость исполина учинилась ужасна, но не смел он в бытность мою явить мщение свое на болгаров, коих считал всех участниками в ее побеге. Он лукавыми советами возбуждал лютость в Тревелии и приводил ему подданных в подозрение. Кровопролитие, неправосудие и бесчеловечие приводили меня в жалость, но не мог я напасть на причинителя сего, хотя ведал, что Тугарин был вина оному, ибо опасался раздражить тем благодетельствующего мне князя и ожидал только способного случая с благопристойностью низложить сие чудовище.
Ужасный полкан, исшедший от степей Заастраханских, появился в пределах Болгарии и опустошал стада скотов, отгоняя оные и поедая. Покушались на оного тысячами люди отважные, но погибали от сильных рук его. Тщетно просил исполина Тревелий защитить свое отечество от такового хищника. Тугарин отрекся и сказал еще князю с насмешкою, что богатырь его Добрыня может сослужить сию службу. Дошел о том слух до меня. Я вызвался привезть к нему голову полканову, но с условием, чтобы после того дозволил он мне принудить Тугарина со мною биться. Князь, убежденный разорением своего государства, позволил на оное и дал свое государское слово, как ни привязан был склонностью к исполину, ибо приворочен от него был силою чародейскою.
Я выехал, нашел полкана, сразился. Не нужно описывать мое с оным побоище, ибо не было тут ничего чрезвычайного. Бесплодно бросал в меня полкан камни величиною с горы и пускал свои трехсаженные стрелы. Я напал, сбил оного с ног, сорвал с него голову, привез в Боогорд. Город сей нашел я в
309
великом смятении. По выезде моем на полкана исполин действовал чрез князя всею лютостью. Он чаял открыть пытками место, где скрывается княжна. Кровь проливалась, и бесчеловечие было тем жесточее, чем Тугарин был не удерживаем опасностью от меня. Народ взволновался; воины, чернь, жрецы, весь город бежал с оружием, и верховный жрец нес истукан Чернобогов. Восклицание «Да погибнут мучители!» было единым звуком, слышанным во всеобщем шуме. Безумная чернь хотела погибнуть или убить исполина. Она погибла бы, если бы предшествующий истукан не представлял ужасного вида для Тугарина. Сей, видя злобу свою удерживаему заклинанием жрецов, обратил оную на несчастного князя. Он проглотил Тревелия и удалился из Болгарии.
(Владимир жалел чрезвычайно о погибели сего родственника жены своей и что до тех пор не веровал в Чернобога, который, как узнал он из повествования Добрынина, властен бы был отогнать сие чудовище, опустошающее пределы Киевские. Богатырь уверял его, что оное уже теперь не нужно, что довольно единого его оружия освободить не только Киев, но и свет от сего вредного исполина, и просил дослушать повесть.)
Я усмирил мятущийся народ, собрал всенародный совет, уговорил вельмож не приступать к выбору государя, доколе я отмщу на исполине злосчастного Тревелия и не сыщу их законную государыню Милолику. Повиновались моему совету, и правление принято вельможами, а я следовал по стезям испо- линовым до Киева.
Во время пути узнал я, что вы, пресветлейший князь, получили с сердцем прекрасной княжны и право на престол Болгарский. Уведал я, что опасность от нападения исполинова окружила престольный град твой. Я пришел посвятить себя на всю жизнь мою в верные услуги твоего величества и начать оные истреблением Тугарина и покорением, в случае противления, царства Болгарского. Я обещаюсь привезть тебе взот- кнутую на сие копье голову исполинову и ожидаю лишь повеления к начатию.
Добрыня окончил свою повесть и поверг себя на одно колено пред великим князем. Владимир, восхищенный приобретением такового поборника, восстал со своего престола, снял с себя золотую гривну1 и возложил оную на Добрыню. «Сей залог моей милости,— сказал он,— да уверит тебя, в ко-
1 Золотая гривна значит цепь, которую носили на шее только монархи и те, коим за великие заслуги от оных был жалован сей знак отличия.
310
ликую славу государствования моего вменяю я иметь богатыря сильного и могучего таковых заслуг, каковые ты имеешь. Вид твой уверяет меня довольно, чего должна ожидать от храбрости твоей земля Русская и что предстоит от руки твоей Тугарину». Посем, воздвигнув Добрыню, повелел отвести ему жилище в своих чертогах златоверхих, оказывать почести достойные. Добрыня отшел по принесении благодарности на отдыхновение после трудов дорожных, ибо солнце клонилось уже к западу, и наутрие определен был ему подвиг на Тугарина.
Бирючи (провозглашатели) ходили по всему пространному Киеву, возвещали народу, чтоб наутро выходили на стены городские смотреть побоища. Алтари курилися возношением к бессмертным, жрецы благословляли исход богатыря своего, проклинали исполина, и сам первосвященник стоял на коленях пред истуканом Перуна, ибо уповал, что Добрыня приведет ему Тугарина связанного и он будет иметь честь перерезать горло чудовищу. Великий князь отшел с сердцем, исполненным упования, в покои супруги своей и утешал оную, проливающую слезы о погибели брата ее.
Багряная Зимцерла1 распростерла свой пламенный покров на освещающееся небо и разноцветными огнями устилала путь всемирному светилу, которое осияло нетерпеливых киевлян, уже дожидающихся решения судьбы своей на стенах градских. Все валы, бойницы, башни, кровли зданий покрылись народом. Сам великий князь с пресветлейшею супругою своею и вельможами, окруженный телохранителями, восшел на возвышенное и нарочно для того приуготовленное место на вратах великих и ожидал выезда богатыря, чтоб из своих освященных рук окропить его чудотворными водами божественного Буга.
Наконец звук бубнов и гром рогов ратных возвещает исход богатыря на подвиг. Сто тысяч всадников, оболченных в доспехи позлащенные, с воздвигнутыми копьями, начинают предшествие. Они выезжают из врат и становятся в полукружие близ стен Киева. Богатырь появляется напосле- ди. окропленный уже во вратах из рук княжиих. При взоре на него народ подъемлет радостные восклицания. Воинство русское потрясает непобедимыми своими копьями в почесть богатыря храброго... Но должно учинить описание особы его, оставленное нам в песнях, в похвалу его сочиненных и воспеваемых чрез многие веки в пример витязям времен позднейших.
Красота молодости и грозящая неустрашимость соединя¬
1 Зимцерла — богиня зари, или славенская Аврора.
311
лись в чертах лица его, чтоб представлять вид величества всем на него взирающим. Живой огнь, блистающий в очах его, возвещал надежду, сретаемую уже народом при его появлении. Курчавые светлые власы колебались рассыпанны из-под шелома блестящего и, кажется, споровались с крепостью широких плеч, силу ли оных или прелести их предпочитать должно. Белизна рук равно как бы жаловалась, для чего отделившиеся мышцы и твердые жилы тмят нежность десницы, ужасающей природу; но копье Нимродово уверяло, что не слабым прелестям управлять оным удобно. Горящая от злата броня совокупляла пламень свой с пылающим в сердце витязя, и закаленный металл не дерзал противуборствовать крепости рамен его. Он распространялся и сжимался с каждым его дыхновением. Конь, посрамляющий бодрость и неукротимость водных коней, толико ужасающих жителей брегов Нила, гордился своим бременем и не хотел касаться земли. Звук бубнов возжигал кипящую кровь его, и дыхание его излетало в пламенном паре. Верный слуга Тароп в сединах своих, смелом и веселом виде казал, что ему только довлеет следовать за победителями целого света. Он вез щит господина своего, изваянный из непроницаемого мозга гор Кавказских и никогда оным не употребляемый. Перья орлов камских выглядывали из-за рамен его, скрывая перуны, изобретенные смертными в позлащенном туле (колчане для стрел). Напряженный лук грозил из-под щита господского, готовый бросать смерть во врагов добродетели... Сей был вид исходящих в защищение Киева.
Добрыня Никитич уже за вратами, ратное поле представляется очам его, и шатер противника воспаляет его храбрость. Он с покорным видом обращает коня своего пред лицо великого князя и троекратно до земли уклоняет копье булатное. «Великий обладатель россов и всего славенского племени,— вопиет он,— достойный тебя, победителя гордых, указ несу я на казнь Тугаринову. Се исхожу отмстить за тебя, твою пресветлейшую супругу и за добродетель».— «Гряди в час, покровительствуемый богами»,— отвещал Владимир и посылает к нему «злат перстень с правой руки, а великая княгиня ширинку шелковую златошвейную». Богатырь уклоняется от главы коня, тронутый сею милостью, надевает перстень на десницу свою, а ширинку прицепляет к перьям, шелом украшающим. Звук бубнов вновь начинается, троекратный клик воинства потрясает своим ратным гласом долины днепровские. Сильный, могучий богатырь укрепляется в стременах своих, отдает копьем честь государям и разъяряет коня острогами. Сей летит в поле,
312
яко молния, и бугры белых песков киевских, раздаваясь на обе стороны облаком, означают путь витязя, провождаемого радостными воплями народа.
Спящий исполин пробуждается, чародейное сердце его возрождает предчувствие грозящей ему погибели, а злоба адская, его одушевляющая, разливает яд лютости в черной крови его. Рев его при слышании противника уподобляется бурливым ветрам, вырвавшимся из заклепов горных. Мятущийся, свирепствующий, садится он на чародейного коня своего, проклинает богов и Владимира и с распростертыми руками стремится на богатыря, чтоб, схватя, проглотить оного. Увидя страшного себе оружехранителя князя Болгарского, он упи- нается, трепещет оного, как и прежде, но род духов темных, его окружающих, подстрекает. Он надеется на свою непроницаемую броню, сооруженную всем искусством ада, простирает паки дебелые руки и стремится с вящей яростью. Кровавая пена брызжет из пасти его, подобной жерлу клокочущего вулкана.
Добрыня насмехается злобе его и не обращает оружия, чтоб тем вяще раздражить его. Трепещущие сердца зрителей и очи обращены на своего витязя, все исполнены ожидания.
О муза, к тебе только должен я вознести мою жалобу! Для чего не был я свидетелем побоища, которого свет никогда уже не увидит? Я воспел бы то уверительно, чему удивляюсь только по одним слухам, доставившим сие повествование перу моему! Ты, о муза, современствовавшая всем древнейшим подвигам, возгласи ныне чудеса, ожидаемые моими читателями!
Уже руки исполиновы, подобные толщине дубам, равнолетним земле, растущим в лесах Брынских, висят над главою Добрыниной, длани страшные закрывают богатыря от очей ужасающихся зрителей. Они чают его погибша и в болезненных криках являют страдающие чувствования. Между тем богатырь силою чрезмерною отбивает только кулаками руки Тугариновы, и сей с болезненным стоном опускает оные, не стерпя ударов. Он наклоняется с коня, растворяет рот, кусает богатыря из всех сил, но поверите ли, читатели! Исполин, крепко тиснув, лишается всех зубов своих. Яко камни, отторгнувшиеся с верху гор, падут оные с ужасным стуком и потрясают землю, а богатырь получает только синево от давления, от коего треснула бы гора адамантная. Добрыня, почувствовав боль, свирепствует. Он хочет прежде лишить его коня, пособляющего ему в нападении. Поражает копьем Ним- родовым грудь сего животного, воздвигнутого чарованием.
313
Сила сокрытого в копье огня Перунова уничтожает произведение гееннское, конь рассыпается в прах; земля, зинувши с престрашным треском, поглощает смрадные оного остатки, и сам исполин увязает в земле сступившейся. Но он выдирается и с вящею злобою зияет на Добрыню. Тако бросается бешеный пес на презирающий его камень. Между тем богатырь скучает продолжать подвиг, исторгает меч Сезострисов и торчмя ударяет в грудь чудовища, желая одним ударом низвергнуть его в ад. Волшебная броня оказывает ему последнюю помощь. Она спасает жизнь Тугарину, но сама рассыпается и превращается в дым, который поднимается в густом облаке на воздух. Князь адский со всем сонмищем своим в виде ужасных змиев является и поглощает остатки своего порождения. Громы гремят, вихри наполняют мраком чистое поле ратное, а изумленные зрители со стен чают видеть разрушение природы. Уже оплакивают погибель своего защитника. Но мрак рассеивается, они видят богатыря, гонящегося с мечом за удаляющимся в трепете исполином. Погибель неизбежна! Меч наднесен почти к произведению ударов. Взирающий князь и все множество народа отдыхают и готовы возгласить победу. Вдруг злые духи спешат на помощь возлюбленному своему чаду, заслоняют исполина, испускают пламенную реку на Добрыню, но сия не дерзает противу влажностей священного Буга, обращается вспять и опаляет чудовище. Тугарин возревел, и духи, сберегая другой плод своей злобы, поднимают оный на воздух. В мгновение не видно стало змиев, и является только Тугарин, парящий на крылах бумажных1. Он опуска-
1 К крайнему моему сожалению, в пожарный случай погибло у меня собрание древних богатырских песен, между коими и о сем подвиге Добрыни Никитича. Голос оной и отрывки слов остались еще в моей памяти, кои и прилагаю здесь.
Г олос
„
П7+1
н-
(1 /
-ьн*—-
—0—
Г- П 1 1 !
V,
х с Л М I 1 Д 1 —Г~П~2 п—I ГТ5
/л\ 0 Г Г J Л_Ф • т я ^ 1 И w Р Г 1 11
ft*' ’ > ' 1 =
Песня
Издалеча, издалеча во чистом поле. Как далее того на украйне,
Как едет-поедет добрый молодец. Сильный могуч богатырь Добрыня,
314
ется к горе Киевской, отрывает великую оной часть и, воздвигнув на высоту, надлетает на богатыря, чтоб раздробить оного. Вопли ужаса предвещают устами народа опасность неустрашимого богатыря, который без робости идет навстречу всем нападениям случая и подставляет только одну расширенную ладонь на отражение горы, имеющей в него опровергнуться.
В сие смятенное мгновение неустрашимый и привыкший к опасностям Тароп видит опасность господина своего. Он вынимает стрелу свинцовую, окропляет оную водами бугскими, напрягает лук и поражает чародейные крылья Тугарина. Силы адские отженяются и оставляют исполина, который упускает камень и стремглав разится о землю. Добрыня Никитич совершает судьбу его. Он сходит с коня, наступает ногою на горло чудовищу и сильною своею десницею срывает страшную голову от дебелых плеч и, вонзая на копье, возглашает победу, а Тароп подтверждает оную, вострубив в рог ратный. Чудовище, кончая жизнь, трепеталось столь жестоко, что выбило ногами превеликую долину, поднесь еще на месте оном видимую, а кровь его на три часа произвела в Днепре наводнение.
Богатырь довольствовался восхищением о исполнении своего обета и упражнялся в похвалах верному своему Таропу- слуге, коего неустрашимость достойна была сего нелестного признания. Между тем истребление исполина, видимое со стен киевских, произвело великое торжество. Радостные рукоплескания и восклицания: «Да здравствует великий князь и сильный, могучий богатырь его Добрыня Никитич!» — наполняли воздух. Воинство потрясало оружием и сообщало вопль торжественный с гласом народа. Победитель хотел ехать, при- несть отчет о своем подвиге великому князю, но узрел оного шествующа к нему, со всем великолепием двора своего. Он не
А Добрыня ведь-то, братцы, Никитьевич, И с ним едет Тароп-слуга...
(После чего описывается приезд его к князю Владимиру, сражение с Тугарином, но подробно слов песни я не помню.)
У Тугарина-собаки крылья бумажные,
И летает он, собака, по поднебесью.
Упал он, собака, на сыру землю,
А Добрыня ему голову свернул,
Голову свернул, на копье взоткнул.
(Конец)
315
садился на коня и шествовал пеш навстречу государю, неся знак победы своей, который с коленопреклонением поверг к стопам Владимира... Я не распространяюсь в почестях, восприятых Добрынею от монарха русского и его подданных. Довольно сказать: Владимир умел награждать заслуги и справедливые россы платить благодеяния.
Но радость и приветствия должны были прерваться, чтоб с множайшим весельем проводить Владимира торжествующего в его столицу. Увидели труп исполинов надымающийся. В минуту уподобился оной горе и с прегромким треском лопнул, обратясь весь в смердящую сажу. Только желудок его, подобный великой хоромине, остался цел и производил колебание, как бы что-нибудь имел в себе живое. Все обстоящие ужаснулись и ожидали, что выйдет из оного не меньше как чудовище. Добрыня готов был истребить сие при самом его начале и приложил уже копье свое, но едва острие оного коснулось, желудок обратился в водяные пары, а голова исполина в пламень, и рассыпались в воздухе. (Но кое явление! О удивительный, невероятный случай!) На месте желудка усмотрели восстающих, поглощенных исполином Болгарского князя Тревелия, его воинов и киевских витязей. Они были бледны, как усопшие, и чаяли видеть только тени их. Однако свежий воздух оживил их вскоре, и радость усугубилась. Великая княгиня обнимала своего возлюбленного брата, которого уже память оплакала. Всяк находил родственника или друга в пожранных чудовищем. Удовольствие было общее. Наконец Владимир приветствовал государя Болгарского, и сей неожидаемо обрел в нем своего зятя, ибо Тревелий со времени похищения сестры своей ничего о ней не ведал и считал ее погибшею. Радость его была чрезмерна, видя сестру свою супругою сильного монарха, подающего законы царству Закамскому, и при слышании, что Добрыня удержал ему престол его, готовый предаться в руки другого; он действительно возвратился благополучно в свое государство принять с восхищением от своих подданных, кои нашли в нем прежнего отца, ибо Тревелий, побывав в брюхе у исполина, забыл свои лютости и учинился государем кротким. Добрыня в отплату похищенного меча из его оружейной подарил ему ключ от кладовой Агрикановой, а сие привлекло к нему множество богатырей, старавшихся заслужить и заслуживших доспехи редкие, во оной хранимые.
По окончании победы над Тугарином торжество продолжалось многие дни, и забавы усугублялись присутствием государя Болгарского, коим Владимир умел придавать великолепие и живость. Один только первосвященник Перунов ужасно
316
сердился, для чего Тугарин истреблен, а не заклан на жертвеннике бога грому. Он предвещал гнев небес и множество несчастий. Однако судьба учинила его лжецом, ибо Владимир вскоре потом принял закон истинный и самого Перуна с братнею отделал ловко.
Добрыня Никитич окончил век свой при дворе Владимировом, в славе и почтении от своего государя и любим россами. Он не вступал в брак и провождал дни, по должности своей, в ратных подвигах и увенчал чело Владимирово множеством лавров. Он разбил троекратно воинство греков, побрал их города, лежащие на Черном, или Меотийском, озере. Херсон неприступный покорился руке его, и сия отверзла в него путь торжествующему Владимиру. Враждебная Польша не смела напасть на Белоруссию. Ятвяги, радимичи, косоги и певцины платили покорно дани, понеже трепет наполнял их от одного имени богатыря сего. Он в жизнь свою убил четырех чудовищ, сорок богатырей и разбил с одним слугою своим Таропом девятнадцать воинств. Сей верный слуга разделял с ним все опасности и труды и неоднократно пособствовал к победам, как то в сражении с Косожским князем Редедею, спас и жизнь ему. Сей Редедя был исполин и, отложившись от подданства Владимирова, не хотел платить дани. Посланный для укрощения его Добрыня вызвал оного на поединок, но сей хитрый князь вырвал из рук его копье Нимродово и схватил в руки самого Добрыню, чтобы задушить его. Верный Тароп в то мгновение пустил в него девять стрел вдруг и выбил ему оба глаза, а Добрыня успел, освободясь, пересечь его мечом с головы до ног. Если слава сильному, храброму и добродетельному богатырю сему возглашает хвалу и в наших временах позднейших, поистине сотрудник его Тароп не меньше заслуживает вечную память.
ПОВЕСТЬ О СИЛЬНОМ БОГАТЫРЕ ЧУРИЛЕ ПЛЕНКОВИЧЕ
арод подданых косогов отрекся Владимиру платить дань; следовало усмирить оных, и заслуженный богатырь Добрыня Никитич назвался причислить сие выполнение к прочим своим славным подвигам. Он отправился только со своим Таропом-слугою и исполнил, как уже сказано в прошедшей повести. Между тем в России не помышляли ни о чем, кроме веселостей, и двор великого князя был оных стечение.
С началом осени восприяли начало звериные ловли. Обширный лес за Вышградом окинут был тенетами, кричаль- щики расставлены по местам. Прибыл государь, и гоньба началась. Среди пущего жара охотничьих забав со стороны гор, не в дальности от Днепра лежащих, послышался жестокий шум и свист. Сей происходил от летящего превеликого змия, который, напав на ловцов, многих растерзал и пожрал, а прочих, наполняя ужасом, обратил в бегство. Сам великий князь подвержен был опасности. Он спасен погибелью верных подданных, защитивших его своею жизнью, и прибыл в Киев, чтоб страдать жалостью о опустошениях, производимых сим чудовищем в окрестностях его столицы.
Сей змий вселился в оных Заднепровских горах в глубокой пещере. Неизвестно, откуда взялся оный, но тотчас
318
прибытие свое заметил кровавыми следами. Нельзя было выступить за стены градские. Деревни опустели, стада расхищены, и каждое семейство оплакивало погибель родственника. Не было спасения от сего лютого чудовища. Побег его был быстр, и с помощью крыл достигал он легчайших коней. На открытом месте усматривал оный в мгновение человеков и, спускаясь по воздуху или догоняя, пожирал или уносил оных в свою пещеру. Рост и сила его были невообразимы.
Пекущийся о истреблении оного Владимир обещал великие награждения тому, кто убьет оного. Множество побуждаемых славою или корыстью погибало, ибо в те времена, когда огнестрельного оружия еще не знали, следовало сражаться только мечом, стрелами и копьями, а чудовище имело на себе чешую непроницаемую. Тысячами посылались воины, но всегда возвращались в трепете и с великим уроном. Разъяренный нападениями змий терзал оных сверх своего насыщения, и брони не выдерживали острия когтей его.
Одна только надежда оставалась сетующему государю на богатыря Добрыню, но возвращение оного медлилось. Между тем моления к богам были учреждаемы, жертвы курились, но все бесплодно. Змий продолжал опустошения. Пустынник неизвестный, живущий в пещерах Варяжских, является пред Владимиром. Он объявляет ему, что в недрах Киева обитает кожевник, Пленко называемый, что оного сын Чурило только в силах истребить змия. Сказав сие, отходит. Тщетно Владимир останавливает оного, желает выспросить подробнее. Он скрылся.
Князь посылает вельмож сыскать оного и привести пред себя с честью. По долгом искании находят жилище оного кожевника, входят и застают молодого Чурилу, выминающего кожи. Осьмнадцать только лет имел он от рождения, но рост и широта плеч его были чрезмерны. Он мял вдруг шесть кож воловых с таковою удобностью, как бы были то шкурки белок, и, неосторожно потянув, перервал оные надвое, в присутствии посланных вельмож. Сила сия была невоображаема, и вельможи, исполненные надежды, поглядывали с изумлением друг на друга. Напоследок предлагали ему желание княжее его видеть и просили, чтоб он тому повиновался. Чурило Пленкович ответствовал им смело, что от рождения своего не выходил еще за ворота дома своего без дозволения родительского и что если потерпят они до возвращения оного, по его воле он готов будет следовать. Вельможи удивлялись кротости и благонравию юноши и взяли терпение ждать возвращения
319
Пленкова. Сей вскоре пришел и, узнав волю государя, вручил им своего сына без всякого сомнения.
Предстал он пред Владимиром. Князь открыл ему судьбу богов, явившую ему, что чрез него состоит избавление отечеству от опустошающего оное змия, предлагал ему великое награждение за успех и повелевал избирать оружие из своих доспехов богатырских.
Чурило Пленкович поверг себя на землю и ответствовал, восставши: «В устах моего государя я всякое слово чту глаголом бессмертных, но сомневаюсь я, чтоб силы мои достаточны были исполнить надежду о мне твоего величества. Однако если и погибну я, но умру с усердием, желая исполнить повеление твое».
Великий князь, предваренный от вельмож о силе сего юноши, имел несомненную надежду, что он совершит предсказание пустынника, ободрял его и отпустил на подвиг. Чурило исшел на змия, не взяв предлагаемого оружия. «Я не привык употреблять сего,— говорил он вельможам, предлагающим ему доспехи,— если б оные и действовали на крепость чешуи змиевой. Я возьму оружие, мне свойственное». Сказав сие, вышел на двор княжий и сорвал росшее на оном кленовое толстое дерево с корня. Очищая ветви рукою, продолжал он к предстоящим и удивленным вельможам: «Князь повелел мне выбрать оружие, я беру сие со дворца его». После чего, положа дерево на плечи, как бы легкую палку, отдал поклон и шествовал из града к горам Заднепровским.
Он приближается к пещере, где обитает чудовище1, призывает богов на помощь и кричит для возбуждения змия. Сей, послышав человека, с престрашным свистом стремится из норы и нападает на ожидающего его Чурилу. Неустрашимый юноша явил в час тот, чего имела в нем ожидать Россия. Он, наждав в размере, поражает змия в самую голову своею дубиною, или, лучше сказать, великим деревом толь сильно, что раздробляет оную в мелкие части и повторенными ударами повергает чудовище разможденно во всех костях. Возвращается торжествующе и приемлет великую милость от Владимира, который объявил оного богатырем своим. Сей был первый опыт силы и неустрашимости Чу рилы Пленковича. Он жил два года при дворе великого князя в праздности, ибо время было оное мирное, и в сии годы он вырос едва ли не с Тугарина.
1 Происшествие сие еще не загладилось в памяти киевлян, и поднесь показывают пещеру, где жил змий сей, которая и называется Змиева нора. Видимо по оной множество человеческих и скотских, большей частью истлевших костей. Что подтверждает о действительном бытии сего приключения.
320
Он почитал отменно сильного, могучего богатыря Добрыню Никитича, за что был любим от оного и наставляем в науке ратной. Сей подарил ему коня Агриканова и учинил его чрез то способным к странствованиям, к чему имел он нестерпимое желание, но не мог никак удовлетворить себе, понеже не было ни одного коня в стадах княжеских, который бы удержал хотя наложенную его руку. Один только Агриканов конь мог переносить его на себе чрез заборы. После чего Чурило просил дозволения у своего государя посмотреть света и испытать, как говорил он, руки своей над богатырями чуждыми; получа же дозволение, выступил в путь.
Вряжская земля не удовлетворила его желаниям. Он не встречался в ней ни с одним богатырем, который бы осмелился стать противу его. Леса Поруские (Пруские) проехал он уже до половины без всякой остановки, но прохладное утро пригласило его взять отдохновение при истоках реки Пригоры1 Плачевный голос женщины обратил его внимание; и усмотрел он в стороне пред великим огнем стоящую девицу, а колебание тихого ветра приносило к нему следующее оной восклицание: «Священный огнь! Потерпишь ли ты, чтоб чистота моя, тебе посвященная, погибла от насилия и чтоб родители мои, принуждаемы немилосердыми богатырями, должны были предать меня в объятия ненавистному Криви- ду?» Сказав сие, проливала она горькие слезы.
Чурило Пленкович, строгий наблюдатель заповедей богатырских, помня наставления учителя своего Добрыни, возрадовался случаю защитить гонимую девицу, ибо знал, что нежный пол первое имеет право на покровительство богатырское. Он подтел к огню и просил с вежливостью девицу рассказать подробности, от каких богатырей терпит она гонение и что за человек Кривид, к которому имеет она омерзение, дабы мог он, уведав, защитить ее и наказать притеснителей.
Девица, ужаснувшаяся нечаянному пришествию богатыря роста необычайного, впала в трепет, но ласковые и исполняющие ее надеждою слова ободрили оную начать сие: «Кто бы ты ни был, великодушный богатырь, довольно, если приемлешь участие в моей напасти. Я дочь Ваидевута, мужа почтеннейшего в стране сей, имя мне Прелепа, я сестра двенадцати братьев. Семи лет еще посвящена я родителем моим Ишамбрату, божеству, поклоняемому порусами в бессмертном огне, горящем пред сим дубом, на коем, по уверению предков наших, обитает сам Ишамбрат. Всякое утро долженствую я воспалять
1 Нынешний Прегель.
11-1352
321
огнь на сем месте и жертвовать повержением во оный семи волосов из косы моей, с горстью янтаря, извергаемого на брега нашим морем. Воля родительская может только извести меня от сего богослужения. Впрочем, я должна окончать дни мои жрицею в целомудрии. В селах сих обитает мудрец Кривид. Он имеет жилище свое в подземной пропасти, где трудится в изобретении таинств, производящих чудеса, как то и достиг он до составления воды, подающей пьющему оную невообразимую силу. Кривид, выходя на поверхность для собирания трав, увидел меня и в то мгновение ко мне воспылал жестокою любовью. Он открыл мне свои чувствования и обещал учинить меня общницею своих таинств, если соглашусь я учиниться его супругою. Должно описать вам, с каковыми прелестьми предстал мне сей любовник. Голова с кулак, украшенная только одним глазом, выглядывала из плеч, быв во оные почти вся вдавлена. Рыжая, по земле волочащаяся борода закрывала передний его горб, но тем явственнее казался таковой же остроконечный горб сзади. Ноги в четверть аршина и покрытые сивою шерстью руки довершали его пригожество. По чему, ежели бы я и не посвящена была божеству, удобно вам узнать ответ мой на его предложения. Но Кривид, претерпя язвительные мои насмешки, не пропускал, однако, являться ко мне всякое утро и осыпать меня нежными словами. Я вышла наконец из терпения и клялась ему выжечь последний глаз головнею из священного огня. Кривид рассердился и клялся мне, что я принуждена буду противу воли выйти за него замуж, что он принудит отца моего сложить с меня чин жрицы и предать в его объятья. Он действительно произвел то в действие, ибо, не имея сам возможности употреблять силу воды своей на поверхности земли, привлек за сей дар трех юношей вспомоществовать себе. Племянники его Дубыня, Горыня и Усыня получили по стакану сильной воды с клятвенным обещанием принудить родителя моего склониться на его желание. Подумайте о невоображаемом действии воды оной! Сии три юноши, не получа от Кривида в дар крепости, которою снабжает оная богатырей на удивление свету, восчувствовали в мышцах своих толь невообразимую силу, что Дубыня мог вырывать дубы из корня, Горыня ворочать горы, а Усыня выросшими своими превеликими усами обвивать претяжкие камни и бросать оные как бы из праща на дальнее расстояние. Испытав свою силу, пришли они к родителю моему сватать меня за своего дядю. Презрительный отказ стоил ему дорого, ибо они разорили все жилище его, которое Усыня, захватя одним усом, бросил в море. Шестеро из братьев
322
моих, нападших с оружием на Дубыню, учинены калеками. Сей отбил им прочь ноги, повергнув под оные претолстое дерево, вырванное с корнем. Прочие шесть братьев моих посажены Горынею в пропасть Кривидову, где в одном ущелье завалены отломком каменной горы. Родителю моему грозил сей посаждением под приподнятую гору, если не снимет он с меня звания жрицы и не вручит объятиям Кривида. Можно ли не устрашиться очевидной смерти! Родитель мой снял с меня обет и дал благословение на брак ненавистный. Он отведен был в пропасть гнусного нареченного своего зятя, и ныне достанусь я вечно мерзкому уроду! Я трепещу, ожидая сих мучителей моих, ибо оные три богатыря не должны были взять меня прежде тридевяти остальных моих жертвоприношений. Но сие последнее утро, и час гибели моей при- ближился».
«Пусть придут богатыри твои,— говорил Чурило девице.— Посмотрим, могут ли оные учинить притеснение тебе, покровительствуемой богами русскими, коим клялся богатырь Владимиров не выдавать в обиду терпящих насилие». Прелепа не слыхала о богах русских и не знала про Владимира, однако верила, что она будет избавлена. Отчаянный приемлет все, надежду ему обещающее. Она отдалась его защи- щению.
Ободряющий ее богатырь рассказал ей для разогнания скуки, во ожидании сражения, о славной земле Русской, о добродетелях оной князя, о богатыре его Добрыне и прочем. Не забыл также объявить о убиении змия, но древний повествователь сей истории божился, что Чурило говорил о том не для хвастовства, а для уверения Прелепы, что есть надежда ему не бояться богатырей, кои не убивали еще змиев. «Ай-ай! — закричала она, увидя своих гонителей.— Вот они!» — и спряталась за Чурилу.
«Что ты за смельчак, дерзающий являться в сих местах? И где девица, расклавшая сей огнь?» — спросил его Дубыня. Богатырь ответствовал ему на сие только ударом плети через лоб. Но сего довольно было пресечь разговор, ибо Дубыня от оного растянулся безгласен пред ногами своих братьев. «О, так ты еще и драться вздумал!» — сказал Усыня в превеликом гневе и кивал уже усами, чтобы захватить оными богатыря и бросить чрез долы, горы и леса. Но Чурило, коему недосужно было долго медлить, схватил его за ус и треснул о землю толь исправно, что кроме уса не осталось и знака, бывал ли когда Усыня. Между тем горящий досадою и мщением Горыня поднимал на плечо близстоящий каменный утес,
и*
323
чтоб оиый бросить в Чурилу и дать ему карачун1 Но как в поднимании сем он принагнулся, то тем открыл богатырю способность толкнуть себя в зад ногою. Сей последний окон- чавший побоище удар был толь силен, что Горыня, раздробленный и с каменным утесом, улетел из глаз. Победа совершилась. Обрадованная девица упала на колени пред своим защитником, и думаю, что готова была забыть вечно священный огнь Ишамбратов и ту пропасть, где заключены были родитель ее и братья, чтоб следовать за толь сильным покровителем, ибо храбрость великое имеет предубеждение на сердце нежного пола. Но Чурило не был слаб оковам любви и помышлял только о освобождении заключенных ее родственников и о истреблении мудреца, изобретающего толь опасные чрезъестественные воды. Он предлагал девице вести себя к жилищу Кривида. Она не знала, где оное. Следовало посмотреть, жив ли Дубыня. Сей мог бы его уведомить; однако надлежало было полегче оного ударить, понеже нашли, что плеть рассекла ему голову надвое. Богатырь жалел о том и пошел с Прелепою искать пропасти.
Долго ходили они по лесам. Прелепа утомилась, и надлежало посадить оную на коня, что и предложил вежливый богатырь; но девица, обыкшая покоиться на мягких перинах, не могла сносить хода коня Агриканова, и следовало заночевать в лесу для отдохновения. Уверяют, что по наступлении ночной темноты первое Прелепино слово было в заклинаньях к богатырю сохранить почтение к ее полу. Я похваляю осторожность сию, ибо без такого припоминания Чурило, может быть, не догадался, что должно ему наблюдать, опочивая с красавицею в глубоком лесу. Я умолчу до другой повести о следствиях учтивости Чурилы Пленковича и продолжаю сию.
Солнце взошло уже, и Прелепа с досадою должна была следовать за богатырем, разбудившим ее и начавшим новые поиски жилища Кривидова. Малая стежка довела их к оной пропасти, заросшей тернием и весьма глубокой. Богатырь готов был спуститься в оную и на сей конец привязывал к дереву ус убитого им Усыни, который он удержал на память. Прелепа уговаривала его оставить предприятие, толь опасное, но сие было лишь подстрекнуть отважность Чурилину. Он спустился в яму.
1 Дать карачун — пословица, вошедшая в обычай от напоминания славного чародея Карачуна, о котором есть особливая книга. Сей чародей был толь лют, что попадшему в его руки не было спасения, а поднесь еще говорят о пропадшем невозвратно: Карачун взял.
324
Пространный и светлый двор представился его взорам, и из стоящей посреди оного хижины выскочил Кривид, коль скоро почувствовал приход богатыря. Под землею сила воды его была действительна, и он неустрашимо и с крайнею злостью бросился на Чурилу. Претяжкая свинцовая дубина вооружала его руки, но Чурило не позабыл взять с собою кленовое дерево, на коем видна еще была запекшаяся кровь змия. Ужасное началось между ими сражение. Удары Кривидовы могли бы раздробить камень, но Чурило отбивал оные, так что не удалось его противнику опустить удар ему на голову. Напротив, Чурило размождил уже конец своего дерева и принуждал Кривида до несколька раз убегать в хижину, из которой появлялся он с новою бодростью. Богатырь догадался, что не иное, как сильная вода, придает ему крепость. Он бросился за ним, когда сей в последние вскочил в хижину, и в самом деле нашел его пьющего из стеклянного сосуда. Схватились они бороться, но Чурило выбросил Кривида вон и запер двери. Поколь сей срывал крюк дверный, богатырь выпил остаток воды. Великое напряжение почувствовал он во всех своих мышцах, и жилы его учинились толще воловьих. Что ж заключить уже о силе его? Когда и слабый человек получал от воды сей силу богатырскую, какова должна оная сделаться в богатыре? Между тем Кривид сорвал крюк и бросился было с превеликим ножом на Чурилу, однако сей окончил все одним кулаком, данным в голову Кривидову. Тумак был толь жесток, что оная ушла совсем в тело, выскочила в противуположной части на низ и вынесла на себе желудок, равно как шапку. Чурило оставил его в сем новом наряде, ибо не опасался уже, чтоб удобен он был к покушениям на драку, и пошел сыскивать ущелье, содержащее в себе родителя и братьев Прелепиных. Нашел оное и, оттолкнув ногою приваленный камень величиною с гору, выпустил сих невольников.
Благодарность их была соразмерна одолжению, когда услышали они о уничтожении всех врагов своих. Они спрашивали о Прелепе и, сведав, что она дожидается их у отверстия пропасти, предались совершенной радости. Чурило с Ваидеву- том пошли осматривать пожитки убитого мудреца, а братья Прелепины сыскали между тем выход на поверхность в углу двора по высеченным в камне ступеням. Они выбежали и, сыскав сестру свою, привели оную в хижину Кривидову.
Множество бутылей и разных химических орудий нашли они, пересматривая чуланы. Чурило перебил оные все, к невозвратимому урону алхимии, ибо в числе разных таинственных вод был порошок, обращающий всякий металл в золото,
325
как то усмотрели они из целого амбара золота, в глыбах и кусках ими сысканного. Все записки безграмотный Чурило передрал в клочки, хотя, впрочем, с добрым намерением, чтоб таинственные составы, подобные, например, сильной воде, не производили в свете людей, могущих деять пакости. Он, как победитель, имел право над всем имением побежденного, но не взял из оного кроме свинцовой дубины, золото ж подарил Ваидевуту с детьми, не позабыв знатную оного часть выделить Прелепе.
Обязанный им Ваидевут просил его посетить в жилище своем, дабы хотя угощением отплатить ему благодеяние оказанное. Чурило не соглашался, ибо Ваидевут был верховный жрец страны Поруской, а богатырь наш не терпел жрецов, потому что первосвященник Киевский много досадил ему своими глупостями, понеже хотел ложными чудесами довести Владимира принудить посвятить его в огнищники к Зничу1 Итак, Чурило Пленкович прощался с ними. Прелепа проливала слезы, теряя своего избавителя, и имела к тому причину, ибо чрез девять месяцев... Однако я не скажу теперь ни слова; последующая повесть уведомит нас. Ваидевут не имел средств отплатить своему благодетелю, но, узнав, что Чурило — богатырь, странствующий по свету и ищущий приключений, уведомил оного, что к стороне, западной от Порусии, находится великое государство Гертрурское (Флоренское). У князя оного, именем Марбода, похитил престол скифский богатырь, Сумига прозываемый. Сей Сумига имеет руки длины чрезмерной, так что наступающие на него войски, обхватя руками, вдруг до последней души задавливает. Что таковым средством истребил войско князя Гертрурского и, поймав Марбода, содержал оного со всем его домом в темнице. Что гертрурцы терпят от него великие напасти и что нет никакой надежды им избавиться от своего мучителя, ибо много покушавшихся богатырей лишились жизни от рук его. Ваидевут окончил уведомление свое тем, что, вознося до небес храбрость Чурилину, сказал: «Я имею надежду, что вам достанется щит его, сжимающийся и распространяющийся на величайшую обширность и сделанный из непроницаемой стали некоторым древним мудрецом. Под сим щитом скрывается Сумига, когда сон его одолевает, и никто уже приподнять оного не может. Потребна к тому сила чрезвычайная, и несомнительно, что подобная твоей, сильный, могучий богатырь! Откровение бо¬
1 Знич — священный неугасаемый огонь, который в Киеве имел особливый храм. В тяжких болезнях имели к нему прибежище.
326
гов сообщило мне сие таинство».— «Откровение богов сообщило вам?.. Да я забыл было, что вы жрец. Прощайте!» — сказал Чурило, и конь его поскакал на запад. Прелепа жалостно кричала ему вслед, чтоб он помедлил. Богатырь не оглядывался, и один только треск ломаемого конем леса отвечал ей, что желание ее не исполнится.
Скоро то сказывается, а не скоро действуется, говорит повествователь. Однако Чурило, на своем богатырском коне совершающий с невероятною скоростью путь, прибыл наконец в Гертрурию. Он стал в заповедных лугах противу дворца княжеского, ибо наглость сию считал удобнейшим средством к вызванию противу себя Сумиги.
Вскоре предстал к нему посланный от похитителя престола и по повелению его вопрошал богатыря, какое имеет он право становиться в заповедных лугах княжеских и топтать оные. «От кого ты прислан?» — сказал Чурило. «От самого непобедимого князя Сумиги».— «Так скажи ему,— продолжал богатырь,— какое имел он право похитить престол князя Гертрурского? Скажи ему еще, что богатырь Русский так будет топтать его белое тело, как топчет конь мой заповедные луга; что если он богатырь, то должность богатырская защищать слабых, а не притеснения делать; и чтоб он сей час шел вон из государства сего, отдал бы Марбоду похищенное или бы сей час шел испытать моей силы богатырской».
Посланный удалился. Чурило ждал выхода своего противника или высылки на себя воинства и приготовлял свою дубину, чтоб переломать ребра всем без изъятия. Долго не видал он никого, но вдруг послышал около себя нечто, шорох производящее, и приметил, что сие были руки Сумигины, протянутые из дворца, дабы охватить и задавить его. Не допустил он употребить ему сей хитрости и, схватя за руку, подернул Сумигу толь крепко, что оный вылетел стремглав из третьего жилья своих покоев, в коих тогда находился, и как руки он выставлял в окно, а за толстотою тела своего пролезть в оное не мог, то целая стена палат была притом вырвана. Ужасное побоище началось тогда. Разгневанный толикою невежливостью Сумига бросился на богатыря и, обвив около его руки в девять раз, жал его в страшных своих объятиях. Великое искушение терпели тогда бока Чурилины, но, к счастью, руки его остались свободны, которыми и начал он бить Сумигу под живот толь жестоко, что принудил оного спасаться бегством. Богатырь,, схватя свинцовую свою дубину, поражал оною вдогон, так что Сумига несколько раз спотыкался. Одно
327
его спасение в том состояло, что богатырь не мог улучить его в голову, и лишь хребет бегущего вздувался от ударов. Су- мига, видя невозможность укрыться силы превозмогающей, поспешно сунул руки в палаты свои, отстоявшие от того места верстах в трех, схватил свой щит и, упав под оный, накрылся. Досадно ему было лишиться своей жертвы, когда оную считал уже добычею приобретенною, а особливо, что по многому старанию никак не мог щита поднять. Он толкал ногою — щит не трогался. Бил дубиною бесплодно. Одно оставалось средство ударить с разбега лбом, что и учинил он удачно; хотя на лбу и вскочил изрядный желвак, но щит отлетел сажен на сто. Утомленный Сумига не действовал уже руками, и богатырь сорвал ему голову. После чего, взяв щит, с превеликим удовольствием пошел возвратить Марбоду государство его.
Он нашел сего князя в крайней бедности, скованна и в премрачной темнице, со всем его семейством. Можно заключить о благодарности сего владетеля по великости оказанной ему услуги. Оный угощал его чрез многие дни, в кои Чурило согласился принять отдохновение после трудов своих. Марбод уведомил его о происшествиях прошедшего своего несчастья в следующих словах:
«Побежденный вами Сумига, от коего я толико претерпел, не имел ни силы, ни толь длинных рук. Он рожден в Колхиде от некоего разбойника и, промышляя рукомеслом отца своего, был пойман и казнен отсечением рук. Принужденный ходить по миру для испрсшения милостины, попал он к некоторой ведьме. Сия, по искусству своему узнав, что он был великий и храбрый вор, обещала ему дать толь длинные руки и силу, каковую он желает, если украдет он у стоглазого исполина стерегомую им в кувшине живую воду. Сумига надеялся на себя и взялся исполнить требуемое на условии, чтоб получить руки толь длинные, чтобы мог охватывать целое войско, и силу, удобную все захваченное раздавить. Стоглазый исполин жил в лесу не в дальности от ведьмы и досаждал ей тем, что все ее очарования уничтожал орошением живой воды. Трудно было ведьме украсть оную, ибо исполин всегда глядел пятидесятью глазами, то есть, когда половина его глаз спала, другая бодрствовала. Сумига выдумал способ заслепить ему глаза песком. Исполин ложился обыкновенно под густым липовым деревом и спал навзничь. Он, запасшись целым мешком мелкого песку, взлез на оное дерево во время, когда исполин ходил со своим кувшином прогуливаться. Ни одно из всех ста ок не приметило, что Сумига сидел на дереве. Исполин заснул, протянувшись,
328
а Сумига высыпал ему половину песку на лицо и заслепил бодрствующую часть глаз, и едва взглянул* другою, почувствовал боль. Остаток песку ослепил ему последнюю. Исполин зачал протирать глаза, поставя кувшин из рук на землю, и пока он вычищал сор, Сумига принес уже добычу к ведьме. Исполин с досады убил ведьму, ибо чаял, что она похитила его сокровище, но до того времени она успела заплатить Сумиге, сделав ему предлинные его руки и подаря хитро составленный щит. Сей щит распространяется от малейшего подавления пальцем на таковую обширность, каковую задумаешь, и притом ни от чего на свете разрушиться не может. Все сие сведал я,— продолжал Марбод,— от любимца Сумигина, коему вверил он стражу над моей темницею, коему он открыл всю жизнь свою. Первый опыт щиту своему учинил Сумига, распространи оный чрез целое море Меотийское, а второй — перешед по оному над несчастным моим королевством. Он задавил первый отряд войск моих, высланных противу его, прикрыв оный щитом и наконец обхватя руками главную часть оставших моих ратных людей. Он отнял у меня престол и заточил в темницу. Вкус царствовать предпочел он промыслу разбойничью и не испытывал уже больше силы рук своих против иных государств. Я и подданные мои терпели от него неслыханные притеснения, но небо спасло нас чрез вашу непобедимую руку».
Наконец Чурило Пленкович, торжествующий своими славными победами и приобретением драгоценнейшего щита, не хотел более продолжать свои странствования и возвратился служить своему монарху. Он показывал действие завоеванного щита и получил похвалу от князя Владимира за таковое приобретение, которое могло оказать великие отечеству услуги. В самом деле, Чурило сим щитом своим уморил некогда с досады скифского полководца Чинчигана, впадшего в Россию с 800 000 войска. Скиф грозил разорить державу Владимирову и требовал, чтобы сей непобедимый князь Русский отдался ему в подданство. Чурило взялся укротить его гордость. ,Он отправился один, прибыл к воинству скифскому, требовал, чтобы скиф без всяких отговорок дал русскому самодержцу присягу в верном подданстве, со всем своим народом. Оный смеялся таковому предложению, но богатырь тотчас укротил его гордость, закрыв его со всем войском щитом своим. Как в то время случилось скифам стоять в строю, а припасы съестные были в стане, то оные с голоду лишились всех сил своих. Чурило собрал деревенских баб и малых ребятишек, поднял щит и велел им скифов гнать из пределов Рос¬
329
сии розгами и помелами. Гордый полководец с досады, а может быть, и с голоду откусил язык себе и умер.
Помощью ж щита сего взят был российскими богатырями Царьград на другой день по объявлении войны, ибо Чурило, распространя щит свой, положил оный чрез Черное море и тем помог к нечаянному нападению в нечаянное время и со стороны, где неприятеля не ожидали. Может быть, сего происшествия нет в истории Греческой, но сие неудивительно, ибо высокомерным грекам нельзя было не скрыть толь досадного случая, что кучка русских всадников скончала войну в самом ее начале, и притом такую войну, в которой греки расположили не меньше, как падение всей Русской державы.
Впрочем, насильство времени лишило нас дальнейшего сведения о деяниях сего славного победителя Сумигина. Он окончил дни в Киеве, понеже упоминается о нем отчасти в повести сына его, богатыря забавнейшего из всех заслуживших сие имя со времени, когда чин сей прославился сильным, могучим богатырем Добры нею.
ПОВЕСТЬ О АЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ — БОГАТЫРЕ, СЛУЖИВШЕМ КНЯЗЮ ВЛАДИМИРУ
ей богатырь не столько славен своею силою, как хитростью и забавным нравом. Родился он в По- русии, в доме первосвященника Ваидевута. Богатырь киевский Чурило Пленко- вич между прочими благодеяниями дому жрецову включил и сие. (Читатель, надеюсь, припомнит о походе Прелепы в тенистых лесах для сыскания жилища Кривидова и о ночлеге.) Словом сказать, месяцев через девять после отсутствия Чурилы первосвященник долженствовал для сокрытия стыда своего объявить всенародно, что Прелепа имеет тайное обхождение с богом страны той Попоензою, или Перкуном. Обрадованный народ приносил благодарные жертвы пред истуканом сего за толь крайнее одолжение стране своей, и при сем празднестве Ваидевут умел умножить суеверие пору сов, заставя идола дыхать огнем и возгласить, что по особливой вере избранных порусов (и как легко догадаться) за частые и изобильные дары и жертвы он, Попоенза, доставляет им от плоти своей непобедимого защитника, который во чреве уже Прелепы, имеет родиться чрез неделю и назван быть Алеса Попоевич1.
Сие имя простым народом испорчено и обращено в Алешу Поповича.
331
Неудивительно, что жрец отгадал толь неложно о поле обещаемого, ибо оный родился уже за два дня пред оным провещанием. Народ недоумевал, чем возвеличить признание свое к Перкуну. Назначен сход под священным дубом, предложено: чем наилучше угодить богу — хранителю порусов, и как почтить супругу его Прелепу? Мнения, голоса и споры началися. Всяк хотел иметь честь выдумать лучшее средство. Народ разделился на стороны. Предлагали, возражали, сердились и готовы были драться с набожнейшим намерением. Одни уверяли, что ничем так богу угодить не можно, как выколоть Прелепе глаза; и догадка сия, как ясно видимо, была самая острая, то есть, что слепая Прелепа не будет прельщаться мирским, следственно, не подаст причины супругу своему к ревности, удобно могущей навлечь гнев его на всю страну. Другие, завидующие толь разумному вспадению и не могшие выдумать лучшего, кричали решительно, что сие богохуление есть и что предлагающих следует сожещи. Иные, кои были поумнее и кои ненавидели жреца, говорили, что надлежит Пре- лепу принесть на жертву пред истуканом Перкуна, понеже сим средством учинится она бессмертною. Все голоса имели своих последователей, все кричали вдруг и порознь, и однако из того не выходило меньше, как погибель Прелепина. Ваидевут должен был дать знак к молчанию, повиновались ему. «Вы как простолюдины,— вещал он важно, потирая по седым усам,— не ведаете совета и намерения богов». Признались в этом чистосердечно и верили, что он говорит правду. Жрец открыл им, что он, как собеседник богов и ходатай у оных за народ, точно скажет им, что предприять следует. «На острове Солнцеве,— продолжал он,— то есть на том острове, где солнышко имеет баню и ходит омывать пыль повседневно, лежит камень, и на оном камне написано, что подобает Прелепу и с рожденным от нее сыном отвести в храм Перкунов, назначить им особливый покой, сделать жертвенник и приносить в новолуние изобильные жертвы». Он обнадеживал, что сей остров заподлинно есть в своем месте, и показал им в доказательство книгу, в которой без сумнения должно быть описанию об оном острове, потому что книга сия писана красною краскою и имеет золотые застежки.
Безграмотные порусы не разумели, что такое написано и что книга, однако верили неопровергаемой истине слов Ваидевутовых, и опасно бы было учинить на то возражение. Они с умилением благодарили первосвященника и бежали в дом его. Прелепа и с сыном увенчана была венками из цветов и на носилках, сплетенных из лык, отнесена торжествен¬
332
но во храм, где жертвенник, новым сим полубогам воздвигнутый, обогащал Ваидевута с каждым месяцем» Жрец радовался о успехе хитрости своей и жалел, что имел только одну дочь, а если б было оных больше, доходы бы его распространились.
Девять лет исполнилось детищу Перкунову, и пакости, им делаемые, были уже несносны. Он шутил без разбору — как над истинным дедом своим, так и над мнимым родителем. В приготовлениях к большим празднествам надевали на истукан венцы из благовонных цветов, но Алеша снимал оные исподтиха и надевал на идола овчинную скуфью или выводил ему усы сажею, к великому соблазну народа. Истукан Перкунов был внутри пустой, и жрец сажал в него своего внука, затверживая ему за несколько дней слова, как следовало говорить народу из идола и которые суеверная чернь принимала за глас самого бога; но вместо сих важных слов, когда Ваиде- вут просил, стоя на коленях, ответа, Алеша кричал в истукан петухом, кошкою или брехал собакою. Жрец сердился, дирал за волосы пакостника и, наконец, когда сей не унимался, вышед из терпения, высек его очень больно розгами, но сие не прошло ему самому без отплаты.
Ваидевут, видя, что не можно ему употреблять внука своего к подаянию ответов, долженствовал исполнять оное сам. Празднество началось, и жрец по отправлении всесожжения влез в истукан. Огнь выходил изо рта Перкунова, народ доволен был ответами, обряды кончились, и следовало жрецу выйти вон. Однако рассерженный Алеша отмстил деду своему сверх всякого его ожидания. Он вымазал истукан внутри живою смолою, которой липкость умножилась от раздувания трута. Когда надлежало Ваидевуту выпускать огонь, борода и волосы его прилипли. Ужасно суетился он выпростать себя, но по тесноте места было то неудобно. Он вертелся, досадовал, рванулся вдруг и лишился своей бороды, лучшего своего украшения. По несчастию, в Порусии без бород ходили одни только палачи; каково ж было поругание сие Ваидевуту! Он скрывался под разными причинами от приходящих и, как не сомневался, что обязан тем своему внуку, выгнал оного из храма Попоензова и запретил под смертию оставить немедленно Порусию. Прелепа оросила его родительскими слезами, открыла ему истину, кто был его прямой отец, и велела шествовать в Киев. Порусы утешены были скоро о лишении чада Перкунова. Прелепа награждала им сие неусыпно, и борода Ваидевутова выросла.
Изгнанный Алеша шествовал в Россию, и хотя имел только
333
тринадцать лет тогда, но. оост его и сила были чрезвычайны. Дубина и жреческий нож составляли его оружие. В полях литовских уже он находился, где в то время обитали аланы, народ храбрый славенского отродия. Увидел он, продолжая путь, на утренней заре раскинутый в лугах шатер и близ оного стоящего коня богатырского. Доспехи и оружие висели на воткнутом коле, и связанный невольник караулил вход. Любопытствуя узнать, кто был сей вверивший безопасность свою невольнику и что за глупец, имеющий способность уйти и, однако, караулящий того, кто ему связал руки, подошел он тихо к самому шатру. Невольник дремал, но, увидя незнакомого, хотел было закричать. Сей показал ему свой жреческий нож и принудил к молчанию. «Кто ты?» — спрашивал Алеша тихим голосом. «Я русский»,— отвечал невольник пошептом. «Ты дурак»,— продолжал Алеша. «Нет,— говорил тот,— я служил князю Киевскому начальником над тысячью всадников».— «О! сие не препятствует,— подхватил Алеша,— бывают ваши братья, коим жалко бы поверить тысячу свиней. Для чего караулишь ты того, кто тебя связал? Ноги у тебя свободны, что мешает тебе бежать?» — «Какое средство бежать? Знаешь ли, кто меня связал? Здесь в шатре опочивает Царь-девица. Богатыри не выдерживают ее ударов, а конь сей может сыскать духом, хотя бы я ушел за тысячу верст. Она ездит по свету, побивает богатырей и недавно, проезжая Русскою землею, наделала ужасные разорения. Богатыри наши Добрыня Никитич и Чурило Пленкович не случились на тот час, ибо поехали на игры богатырские к князю Болгарскому. Меня послали противу ее с тысячью и думали, что легко управиться с женщиною. Мне приказано было привезти ее живую в Киев, но она перелущила моих всадников и меня взяла в плен. Два месяца я должен стеречь вход шатра сего. День я хожу свободен, а на ночь она меня связывает. В первый день покусился было я уйти, но Царь-девица догнала меня и отвесила мне ударов пять плетью, от коих я с неделю с места не вставал, и заклялся больше не бегать».— «Беги ж теперь,— сказал ему Алеша,— я останусь на твоем месте» — и развязал ему руки, укрепленные вервою шелку шемаханского. Невольник не думал долго и стал скоро невидим, а освободитель его подошел к коню, погладил оного и подсыпал ему из мешка белой ярой пшеницы. Конь доволен был сею ласкою, начал спокойно кушать и не ржал ни разу.
«Посмотрим сию богатырку,— говорил он сам себе.— Чудно, если не солгал тысяцкий киевский!» И входил в шатер с твердым намерением отмстить за обиду той земли,
334
где отец его был в чести и славе. «Жалко будет,— думал он,— если девка сия сильнее тех, кои в Порусии раскладывают огонь пред святым дубом». Он приближился к кровати. Девица спала крепко. Сама Лада, богиня любви, ничуть не имела столько прелестей, колико оных представилось ему. Он поражен был оными и должен уже был отмщать и за себя. Похваляют осторожность. Сию употребил и Алеша Попович. Он привязал к кровати весьма тихо, но крепко руки и ноги разметавшейся красавицы и учинил приступ. Видеть и целовать ее было необходимо. Богатырка пробудилась, гнев ее описать не можно. Она старалась перервать веревки, но Алеша помогал оным руками. Она кляла, ругала дерзкого, но принуждена признаться побежденною. Нахал играл ее прелестьми, смеялся ее клятвам, запрещал ей связывать руки русским тысяцким и, взяв ее оружие и доспехи, уехал на ее коне. Раздраженная богатырка кричала ему вслед, что он не скроется от ее мщения, хотя бы ушел за тридевять земель, что она вырвет его сердце из белых грудей. Победитель ответствовал, что нет ей нужды искать его толь далеко, что в Киеве найдет его к своим услугам, и погонял коня.
Приближался он к столице царя Аланского и нашел оного стояща в полях со всем его войском. Богатырь Кимбрский, именем Ареканох, имеющий при себе девять исполинов, напал на его земли и требовал за себя в супружество единочадную дочь его. Два уже сражения потеряли аланы, не хотящие выдать государя своего поруганью, чтоб богатырь рода низкого взял силою наследницу их престола. Готовились к последнему, долженствующему решить участь государства Аланского, ибо последние силы собраны были для отпору наступающего неукротимого Ареканоха. Алеша Попович узнал о сем, явился на отводном карауле и велел вести себя к царю Аланскому.
Царь, видя дородство его и богатые доспехи, не сомневался, чтоб не был он богатырь. Он спросил Алешу, откуда он и какую до него имеет нужду. «Я уроженец поруский, богатырь русский и обещаю побить исполинов и привезть к тебе голову Ареканохову»,— сказал Алеша. «Не много ли ты обещаешь? — говорил царь.— Слыхал я про богатырей русских, но испытал уже силу Ареканохову».— «Много ли, мало я обещаю,— подхватил Алеша,— какой убыток вам, если и не сдержу я слова своего? Я иду один; но обещайте мне, если привезу к вам голову богатыря Кимбрского, признать, что один Владимир-князь Киевский Всеславьевич должен подавать законы всему свету, что нет в свете сильнее, могучее богатыря его Чурилы Пленковича и что сын Чурилин Алеша Попович
335
свободил царство Аланское от погибели. Обещайте возвестить сие чрез, посольство свое князю Русскому». Царь согласился на оное, и тем удобнее, что не ожидал толь многих успехов из похвальбы младого витязя. Но утро решило его сомнение.
Богатырь русский хотя чувствовал крепость руки своей, хотя надеялся на остроту своего разума, но не мог уснуть во всю ночь. Опасность предприятия повергала его во многие размышления. Невозможно казалось ему управиться вдруг с девятью исполинами и богатырем, оными повелевающим. Но как Ареканох воевал не один, а вспомоществуемый исполинами, то считал за извинительное употребить противу его хитрость. На сей конец встал он в полночь и пошел в стан Ареканохов, находившийся в виду, ибо свет от луны освещал златоверхий шатер сего богатыря. Подкравшись с великою осторожностью, нашел он исполинов, спящих по два рядом. Рост оных был необычайный и мог бы привести в ужас всякого, кроме сына Чурилина. Исполины спали крепко. Алеша имел способность осмотреть оных и выдумывать средство к низложению их. Престрашные, с железными шипами, дубины, составлявшие единственное их оружие, прибрал он к стороне. Всего удобнее казалось ему истребить исполинов собственными их руками, и выдумка его была весьма удобна. Во- первых, подошел он к коню Ареканохову, который стоял совсем оседлан. Он обласкал его, подсыпав ему пшеницы, размоченной в сыте медовой, и после подвязал оному под хвост пук крапивы и репейнику колючего, также, ослабив подпруги, подрезал оные так, чтобы должны были при скакании необходимо оборваться, и после подтянул седло. Потом подошел к исполинам и связал оным попарно волосы друг с другом очень крепко, а девятому, коему не было пары, надел на шею веревочную петлю и конец ее привязал к одному исполину за ногу. Все приготовлено, и следовало начинать побуждение к междоусобной драке. Алеша употребил к тому острие жреческого ножа своего, которым за один раз отрезал нос исполину, к коего ноге укреплена была петля, и с великим проворством черкал по лицам и прочих, так что каждый лишился глаза, либо губы, или уха, не видя, откуда получил удар сей. Лишенный во первых носа имел честь начать сражение. От превеликой боли забрыкал он ногами и удавил товарища, имеющего петлю на шее. Но как не ожидал, чтобы поругание сие произошло, кроме от товарища, близ его спящего, ибо чувствовал, что сей его тянет еще и за волосы, то начал он бить и кусать зубами. Тот по разным причинам готов был отмщать себя и ветрел удары сугубою отплатою. Прочие испо¬
336
лины спросонья и боли охотно употребили пример товарищей своих и увечили себя изо всех сил. Алеша подстрекал жар их, пуская им в головы камни, и имел удовольствие видеть их истребивших себя собственными руками, понеже исполины умолкли тогда только, как иной остался без головы, оторванной руками того, коему перегрыз горло, другой удавлен в объятиях того, которому раскусил голову. Словом, Ареканох пробудился от сна богатырского, избавленный труда разнимать своих помощников. Он надеялся еще на силу свою и чаял, что управится с воинством, не имеющим ни одного богатыря во всем своем множестве, но увидел скоро, что наглая сила должна бывает уступить разуму.
День настал, провозвестник царя Аланского кричал богатырю, чтоб выезжал он на бой с витязем, желающим один на один с ним переведаться и усмирить его гордость. Ареканох, раздраженный уже потерею своих исполинов, коих междоусобию не понимал он причины, тотчас сел на коня своего и с высокомерием выступил пред воинский стан аланов. Царь, предваренный о истреблении исполинов и имеющий надежду на искусство и отважность богатыря Русского, стоял на возвышенном месте со своими воинами и смотрел, исполненный ожидания, на своего ратоборца, который, смело приближась к Ареканоху, сердил его разными досадительными словами. Ареканох был толст и имел великое брюхо. Алеша называл его лягушкою, жеребною кобылою и советовал для пощады чрева его возвратиться домой, а выслать своих исполинов, ежели есть оные у него еще в запасе. Ареканох скрыпел зубами и готовился рассечь надвое дерзкого. Он кольнул коня в бока острогами и принудил к скоку. Алеша в тупой конец копья своего вколотил шило и ждал успеха предприятой хитрости. Конь Ареканохов, начав скакать, почувствовал действие крапивы и спиц репейника. Не привыкший к такой насмешке, начал он из всех сил брыкать задом и передом. Богатырь гневался на свою скотину и думал ударами возвратить его к должности, но крапива удерживала оного в прежних расположениях. Конь лягал, прыгал, становился на дыбы и наделал превеликих хлопот своему хозяину. Алеша, только и ожидавши сего происшествия, подоспел на помощь. Он вдогонку колол шилом коня и богатыря в черные мяса. Конь усугубил скок и брыканье, подпруги лопнули, и богатырь, слетев с седлом чрез голову, отбил себе зад. Царь Аланский со всем войском подняли громкий смех, взирая на неудачу своего неприятеля, да и нельзя было не хохотать, ибо Алеша колол коня и богатыря шилом с таковыми забавными ужимками, что рассмешил бы и мертво¬
337
го. Он кричал странным голосом, когда конь помчал богатыря. Конь же, давши перебяку всаднику своему и настрекавши задние свои, продолжал брыканье, визжал и кувыркался. Конные аланцы бросились ловить оного, а Алеша слез с лошади, чтобы связать богатыря, ибо не хотел ему срывать голову. Ареканох собрал было остаток сил противиться, но один туз крепкой руки богатыря русского принудил его к покорности. Алеша Попович снял с него оружие и доспехи, связал его в корчажку и, второча позади седла своего, привез к царю Аланскому.
Не можно было не иметь почтения к богатырю, избавившему от толь опасного нападателя страну Аланскую и явившему себя в толиком равнодушии в час сражения. Царь благодарил несказанно Алешу Поповича и предлагал ему великий чин в своем государстве, но сей требовал только исполнения данного слова, которое сдержано в точности. Великолепное посольство предстало пред Владимиром. Благодарили оного торжественно за одолжение, его богатырем оказанное. Самодержец русский не знал о сыне Чурилы Пленковича, спрашивал у отца, но сей не мог ничего вспомнить. Послы одарены возвратились к удовольствию царя Аланского. Между тем побежденный Ареканох удержал жизнь по просьбам своего победителя и наказан только вечным заточением. А торжествующий богатырь простился с царем Аланским и пробирался в земли русские.
Расположа проехать сквозь Великую Польшу, спрашивал он, прибыв в оную, о ближнем пути. Указывали ему кратчайшую дорогу, но уверяли, что оная с тридцать лет учинилась непроходимою, и объявляли причину оного, что в середине леса, простирающегося на сто верст, находится древнее капище, в коем погребен великий волшебник польский, который умерщвляет всех мимоходящих.
Больше сего не нужно было неустрашимому богатырю. Он поехал путем указанным и под вечер прибыл к капищу. Развалившаяся и мхом заросшая ограда окружала оное. Трава в поле росла внутри ограды и представила тем место сие удобным к ночлегу. Богатырь расседлал коня и пустил на свежий корм, а сам, вынув из сумы дорожное кушанье и флягу с вином, расположился на паперти ужинать.
Смеркалось уже. Великий стук поднялся в капище, двери растворились навстречь, и толстый поляк начал выглядывать из оных. «А, господин хозяин! — сказал богатырь.— Не прогневайся, что я без спросу остановился здесь. Я думал, что дом этот пустой». Поляк скрыпел на него зубами. «Пожа-
338
дуй, не сердись,— продолжал богатырь,— милости прошу покушать дорожного»,— и, налив чарку вина, подносил ему. Поляк не принимал и сверкал глазами, раскалившимися, как уголь. «О, пожалуй, не упрямься,— сказал Алеша и выдернул несговорчивого поляка из-за двери.— Выкушай-ка и будь поласковее». Поляк толкнул рукою чарку и облил богатыря. «Слушай же ты, невежа,— продолжал он,— я хотел было с тобою познакомиться, но вижу, что ты человек угрюмый. Поди ж прочь и не мешай мне ужинать!» Поляк вместо ответа, бросясь ему под ноги, зачал кусать. Богатырь, рассердись, поймал его за волосы, зачал таскать и бить пинками, однако поляк не дал ему удовольствовать гнев, вырвался и ушел в капище. Богатырь затворил двери, заложил цепь на пробой и, поужинав, лег спать, надеясь, что отпотчеванный пинками поляк не будет уже мешать ему. Но неугомонный житель капища не дал ему покою. Едва зачал он засыпать, сей вышел опять, положил ему голову на брюхо и приготовлялся ногтями своими выдрать ему глаза, но голова его имела действие огня. Богатырь, почувствовав жжение, вскочил в ярости, оттолкнул прочь голову толь сильно, что поляк отлетел стремглав в стену и хотел уйти. Но Алеша, схватив саблю, ударил оною по голове. Удар сей был жесток, камень бы расселся от оного, но из головы мертвеца посыпались только искры, и провалился он сквозь пол. Богатырь схватил копье и совал в отверстие с твердым намерением учинить из тела Полякова решето, однако не мог достать дна. И так лег он опять спать, и поляк не приходил уже нарушать покой его.
Когда рассвело, не оставил он поискать еще. Но не нашел отверстия, в кое поляк провалился: пол был ровен. Осматривал он и капище, но не было в оном ничего, кроме обломков от древних истуканов. Незачем было медлить, и богатырь отправился в путь.
По выезде из лесов увидел он в стороне близ дороги сидящего в глубокой задумчивости человека. Одной рукой держал он за повод лошадь, а другою подперши голову. Богатырь подъехал к оному, спрашивал о причине его видимой печали и получил в ответ следующее: «Вы не ошиблись, государь мой,— начал незнакомый,— что великая печаль лежит у меня на сердце. Я шляхтич польский и восемь лет сговорен на дочери опустошившего дорогу, которую вы проехали. Я удивляюсь, каким образом избавились вы от злобы его, следуя мимо капища, в котором погребено его тело, ибо никто не осмеливается шествовать дорогою, коя многому числу людей стоила жизни. Сей поляк назывался Твердовский, оставил после себя неска¬
339
занное богатство, и невеста моя — единая оному наследница. По смерти его познакомился я с оною. Мы восчувствовали взаимную склонность, и брак долженствовал соединить нас в назначенный день. Приуготовлялись уже к торжеству, и невеста моя находилась в преогромном доме своем, отстоящем отсюда верстах в тридцати. В самую полночь предстал пред нею дух отца ее с страшным и гневным лицом. «Знаешь ли ты,— говорил он ей,— что я заложил тебя еще маленькую адскому князю Велзевулу? А ты хочешь вступить в брак без ведома господина твоего. Слушай! Ты и жених твой должны дать обязательство сему дьяволу на свои души, если хочете совершить ваше супружество. С сего часа дом сей и все мое богатство отдаю я во власть оного Велзевула. Я вижу из лица твоего, что ты уже не согласна на предложение мое. Ты погибнешь от рук моих, если вступишь в брак до тех пор, как сыщется таковой бесстрашный человек, который осмелится ночевать в доме сем и выдержит все имеющие с сего часа начаться в оном страхи. Он разрушит тем клятву мою; но я не уповаю, чтоб нашелся кто-нибудь толь отважный из смертных, и ты останешься вечно в бедности, ибо без опасности смертной не можешь взять ничего из моих сокровищ. Жених твой тебе помочь не будет в состоянии. Я сожгу в сию ж минуту все его имение. Избирай! Предайте души свои дьяволу — или терпите». Он исчез; я лишился всего моего имения незапным пожаром. Невеста моя не имеет пропитания, понеже все сокровища ее лежат в доме, в коем всякую ночь привидения нагоняют на всех ужас и всех покушавшихся входить в дом тот хотя днем, хотя ночью удавляют. Я искал смелых людей, но по сих пор не нашел еще избавителя. Покушавшиеся за великое награждение освободить нас от несчастия погибли. Оных находили в доме оном раздробленных в мелкие части. Я прошу милостины на сей дороге и, что получу, употребляю на пропитание свое и невесты моей, с которою несчастье и любовь меня соединили».— «Друг мой! — сказал ему Алеша Попович.— Я богатырь странствующий, которые с собою денег не возят; следственно, милостины я тебе подать не могу. Однако я избавлю тебя и невесту твою. Должность моя помогать несчастным и наказывать злых, а я не нашел еще нигде злее твоего нареченного тестя. Я ночевал в капище. Он напал на меня без всякой причины, но я раскроил ему лоб. Я не знаю Велзевула, ни адского князя, но из того не следует, что должно оных бояться. Веди меня в дом оный! Я обязуюсь выгнать оттуда всех пакостников. Мне сокровищ не надобно, я всем добро делаю даром, но обещаешься ли ты исполнить все, что я тебе прикажу, и быть
340
в точном моем послушании до самого того времени, как я женю тебя на дочери Твердовского?»
Незнакомый удивился странному обещанию богатыря. Не знал, что ему ответствовать, но, видя неустрашимость, написанную на лице его, и что он проехал дорогою непроходимою, ободрился и дал ему слово во всем его слушать. Они поехали.
Великий лес представился опять глазам богатыря, но провожающий его шляхтич поворачивал в сторону. «Куда идет сия дорога, кою мы оставляем?» — спросил богатырь. «Она лежит сквозь лес и самая ближняя к дому моей невесты»,— отвечает шляхтич. «Что ж, мы поедем оною!» — «Уже смеркается».— «Это не мешает, мы поспеем скорее».— «Нет, господин богатырь! Здесь висят висельники, и очень страшно. Они нападают на проезжих и давят».— «Как тебе не стыдно,— сказал богатырь,— говоришь такие бредни! Задавленные будто могут нападать!» — «Воля ваша, я не могу. У меня и так волосы дыбом становятся, что я близко сего проклятого места».— «Слушай! —продолжал богатырь.— Ты дал мне слово во всем повиноваться. Я повелеваю тебе вести меня к висельникам!» — «Ах, милостивый государь!» — вскричал испуганный шляхтич. «Нет отговорок»,— сказал богатырь. Шляхтич сошел с лошади, становился на колени, кланялся до земли. Ничто не помогло. Богатырь посадил его насильно на лошадь и, держа за руку и за повода лошади его, потащил в лес. Месяц светил очень ясно, виселицы показывались, и бедный шляхтич выл голосом. «Ах, батюшка, воротимся»,— говорил он, трепеща во всех членах. Богатырь тащил его.
Приехали под виселицы; шляхтич не двигал уже языком. «Ну! — сказал богатырь.— Чего ты боишься? Здесь нет ничего страшного. Я думаю, это изрядная ветчина! Слезь с лошади и подай мне один полоть!» Шляхтич думал, что он попался в руки людоеду, и не сомневался в своей погибели. Он не смел противиться, опасаясь, чтоб за ослушание не быть съеде- ну, и хотя ноги его подламывались, однако, спотыкаясь, дотащился он до висельника. Призывал богов на помощь и достал иссохший труп злодея. «Второчи его к седлу своему»,— приказывал богатырь. Долженствовало повиноваться. Шляхтич привязал, сел на лошадь и ехал, не смея шевельнуться, понеже ожидал, что висельник начнет грызть его задние.
Великий огонь представился им впереди. Приближились к оному и усмотрели множество разбойников, сидящих около котла. «Воротимся, господин богатырь,— шептал дрожащий шляхтич,— люди сии недобрые».— «Это все равно,— отвечал Алеша,— где бы ни поужинать; я вижу, что они едят. Возьми
341
мою лошадь!» Он слез, подошел к разбойникам. «Хлеб да соль»,— сказал он, садясь между оных, и, вырвав ложку у близсидящего, начал есть кашу. Разбойники поглядывали с изумлением то на богатыря, то друг на друга, не говоря ни слова. «Как вам не стыдно! — вскричал богатырь.— Есть пустую кашу! Я попотчиваю вас дорожною ветчиною. Гей! Малый! Подай сюда полоть!» Шляхтич не смел ослушаться, вывязал и притащил на плече висельника. Богатырь выдернул у одного разбойника с боку нож и, отрезав кусок, подавал тому, коего считал начальником. Сей ужаснулся, считая его людоедом, однако, надеясь на множество своих разбойников, думал управиться с таковым опасным человеком. Он оттолкнул руку богатыреву и, вскоча, закричал: «К ружью!» Разбойники бросились к своим дубинам и копьям. Шляхтич обмер, а богатырь сидел спокойно. Разбойники напали на него, зачали колоть, колотить; копья не проникали лат, удары были ему сносны. Богатырь смеялся и увещевал, чтоб они не шутили. Наконец, рассердясь от удара, полученного дубиною по носу, схватил мертвого висельника за ноги и побил всех разбойников оным до смерти, ибо недоставало нужды повторять ему удары. Каждый замах размазживал разбойников по два, по три и больше.
Управясь таковым образом, ободрял он своего спутника и советовал ему поужинать. «Видишь ли ты,— говорил он,— висельники нас не задавили, разбойники оставили нам свою кашу? Не сомневайся, и Велзевул очистит дом твоей невесты. Что ж лежит до Твердовского, я надеюсь, что у него еще болит лоб от моего удара, и для того не посмеет он прекословить браку, который я утвердить хочу». Шляхтич ободрился, видя неустрашимость и силу богатыря, следовал его примеру. Богатырь ел кашу, и он работал ложкою довольно бодро, кроме что зажимал глаз той стороны, с которой лежал висельник. Поужинав, осмотрели они пожитки разбойников. Великое множество денег и всяких вещей нашли они. Богатырь подарил ему все, и шляхтич насыпал целые сумы червонных, а прочее припрятал в стороне леса, чтоб после взять. Он не знал, как отблагодарить своего благодетеля, ибо имел уже чем прожить век, хотя бы оный и не очистил дома от привидений. Они ночевали у огня, и шляхтич не мог заснуть, поколь выпросил дозволения сжечь висельника. Поутру прибыли они в замок дочери Твердовского. Сия добродетельная девица, узнав о намерении, предприятом богатырем к их благополучию, жалела о нем, что они будут виною его погибели, уговаривала его оставить дерзкое намерение. Алеша Попович смеялся тако¬
342
вым устрашениям и, дождавшись ночи, пошел в палаты выгонять Велзевула. Он поручил любовникам коня своего, с которым удалились они в хижину, где жила дочь Твердовского.
При свече, которую нес он в руках своих, усмотрел велико- лепность комнат и богатое оных украшение. Он выбрал покой, где нашел кровать с постелью, и расклал огонь в печи. Не хотелось ему спать, а особливо для того, что опасался, чтоб не проспать, может быть, лучшего явления, кое имеет представлять Велзевул к поруганию его; и так сидел он у огня. Настала полночь; преужасный вой поднялся в близлежащих комнатах, двери растворились, и представилось ему множество жрецов, идущих с факелами. Они пели надгробные песни и несли гроб закрытый. Великое число людей обоего пола следовало за покойником, и выло страшными голосами. Лица их были разноцветные, голубые, синие, зеленые, красные, как огонь, и черные. Гроб поставили на стол в ближнем покое и продолжали пение. Богатырь думал, если только и будет страшного, то нечего опасаться. Он вышел к ним и спрашивал у жрецов, кто таков покойник. Никто не отвечал ему, и каждый щелкал на него зубами и дыхал огнем. «Вы великие невежи,— сказал он жрецам.— Не довольно, что мешаете мне отдыхать, но и не ответствуете. Пора вам вон». С словом сим схватил он железный дверной запор, погнал всех вон. Противились ему, дышали на него огнем, прыгали, как кошки, на стены и через него, однако он бил их без милости и, выгнав всех, запер двери крепко.
Захотелось ему посмотреть покойника. Он снял крышку с гроба и с удивлением увидел того поляка, которому в пустом капище разбил лоб. «Ба! — вскричал он.— Ты умер уже!» Поляк вдруг открыл глаза и заскрыпел на него зубами. «О! ты притворился только!» — сказал богатырь и потащил оного из гроба за волосы. Поляк опинался и противился, но богатырь, подернув крепко, оторвал ему голову. В то мгновение гроб исчез, и удивленный Алеша Попович понес одну только голову в свою спальню. «Жаль мне тебя,— говорил он, садясь к печи и положа голову у ног своих,— если б ты не так упрям был... Но оторванная голова не дала ему докончить. Она укусила очень больно за ногу. Богатырь рассердился и, схватя голову, бросил в печь. Он продолжал еще ругательство к дерзкому поляку и с удовольствием поглядывал в печь, как голова его обратится в пепел. Но комедия не кончилась. Он увидел Полякову голову, обратившуюся в страшного огненного змея, и самого поляка, выезжающего на оном к нему с пламенным мечом. Нападение было близко, а богатырь сложил с себя оружие; чем же обороняться? По счастию, стояла
343
у печи железная кочерга довольной толщины; богатырь ветрел оною поляка толь удачно, что огненный змей со второго удара рассыпался вдребезги. Третий удар, направленный в толстую Полякову шею, зацепил по оной крюком кочерги и выбросил его раздробленного в окошко. Казалось бы, богатырю уже нечего ждать далее, но не успел он сесть, как увидел, что от частей разбитого змея вся комната загорелась пламенем. Трудно было ему противиться пламени, и всяк избрал бы средство к спасению бегством, но богатырь хотел лучше погибнуть, чем оставить предприятое намерение. Он сел с досадою на стул и размышлял, что начать. Однако пламень был волшебный и потому не опалял его. «А! Так это все пужают меня! — вскричал богатырь с улыбкою.— Нет, Велзевул, ты не выиграешь и должен будешь взять только одного Твердовско- го, а дочь его свободить из закладу».— «Нет! Ты погибнешь и не успеешь!» — закричали ему со всех сторон страшные и мерзкие голоса. Вся комната наполнилась дьяволами разного вида. Иные имели рост исполинский, и потолок трещал, когда они умещались в комнате; другие были так малы, как воробьи и жуки. С крыльями, без крыл, с рогами, комолые, многоголовые, похожие на зверей, на птиц и все, что есть в природе ужасного. Все они ревели страшно, выли, сипели, скрежетали и бросались на богатыря. Большие бросались ему под ноги, чтоб повалить, а маленькие садились на голову, на нос, на руки и выпускали жалы, но богатырь отбивался кочергою храбро. Больше двух часов работал он на все стороны и выбился уже почти из сил. Вдруг увидел он пред собою зеленого беса в короне огненной. «Сын Чурилин,— говорил ему сей бес,— оставь намерение. Заклад Твердовского мне очень приятен, чтоб можно мне было оный возвратить; поди вон, удались — или погибель твоя неизбежна!» — «Так то ты, Велзевул!» — сказал богатырь и схватил его за бороду. Бес порывался, борода трещала, но не мог, однако, освободиться из крепких рук Поповича. Весь сонм дьявольский помогал своему князю. Богатырь колотил оного кочергою, пинками, лбом и отпихивал ногами прочих. «Отдай заклад!» — твердил он при каждом ударе. Бес выдерживал побои и не покорялся. Наконец богатырь, недоумевая, чем оного принудить, приметил, что Велзевул весь покрыт зелеными сияющими перышками. Он подумал, что, может быть, чувствительно ему будет, если выщипывать у него перья; и так, скорчив Велзевула в дугу, сел на оного верхом и начал с возможным проворством щипать его, как курицу. Бес застонал; богатырь продолжал труд, и затылок, спина и часть плеч учинились тотчас голы, как
344
ладонь. «Покоряюсь,— заревел Велзевул болезненно,— отдаю тебе не токмо заклад Твердовского, но и самого его. Делай ты с ним что хочешь». Богатырь умилостивился, пустил ощипанного беса, который со всеми своими подчиненными исчез, заклявшись Чернобогом не подходить впредь близко к дому Твердовского.
Тишина настала, и богатырь хотел уже ложиться спать, но поляк удержал его от оного, представ и повалясь в ноги своему избавителю. «Сильный, могучий богатырь! — говорил он ему.— Вы разрушили своею неустрашимостью мучения, претерпеваемые мною от Велзевула, вы уничтожили клятвы мои, доставили покой дому моему, дочери и самому мне. Земля, не принимавшая меня досель, присоединит меня к себе. Дочь моя соединит судьбу свою с любовником, ее достойным, и будет иметь счастливую жизнь; а я лишусь моего мучения. Все сие восприял я от руки вашей и приношу должную благодарность. Но чтоб не в одних только словах состояло признание мое, возьмите сей перстень (который он вздел ему на перст правой руки). Сей не только умножит вашу силу и храбрость, но когда вы пожелаете учиниться невидимым, следует вам только перевернуть оный камнем вниз. Сей перстень будет вам очень нужен. Вы покорите через него Царь-де- вицу, которую столько вы обидели и которая заклялась лишить вас жизни». Богатырь не доверял, чтоб Твердовский говорил правду, однако благодарил его за подарок. «Осталось только,— продолжал поляк,— вручить вам ключи от моих сокровищ и просить вас, чтобы вы проводили меня до моего гроба». Богатырь согласился и, приняв связку ключей от Твердовского, следовал за ним в потайные погреба. Он показывал ему двери, кои богатырь отпирал. В одном месте лежали кучи золота, серебра, камней дорогих, а в других хранилось платье, богатые уборы и всякие редкости, достаточные удовольствовать сокровищницу Индийского Могола.
Осмотрев все, привел его Твердовский в самый нижний погреб. В оном не было ничего, кроме железного гроба. Поляк простился с богатырем, лег в гроб и в мгновение обратился в прах. Богатырь, видя, что дело кончилось, закрыл гроб крышкою, запер погреб и изломал ключ от оного. Потом, возвратясь в свою комнату, лег в постелю и заснул спокойно.
Солнце взошло уже высоко, шляхтич и дочь Твердовского дожидались возвращения богатырева и потеряли надежду, чтоб был оный в живых. По чрезмерному стуку, в минувшую ночь в палатах бывшему, заключили они, что сей отважный человек сражался с привидениями и лишился жизни. Из благодар¬
345
ности за доброжелание оного с радостью желали бы они похоронить его останки, но боялись войти в палаты. Между тем богатырь проснулся и кликал их к себе в окошко. Не можно описать веселия, коему предались они, услышав голос богатыря, и не сомневались, что он, когда уже остался в живых, без сомнения разрушил все бедствия судьбы их. Осмелились они и впервые вошли в дом свой после толиких лет. Богатырь рассказал им все происшествие, вручил им ключи от сокровищ, показал им все погреба и присутствовал на их свадьбе, которая с великим веселием совершилась в тот же день.
Две недели пробыл он в сем доме, быв убежден неотступными просьбами новобрачных. В сие время пожелал он испытать действие своего перстня, который получил от Твердов- ского. Давно уже с удовольствием взирал он на пригожую хозяйку и вздумал смотреть, какова она во время сна. Обратя камень перстня вниз, вшел он в их спальню и лег между супругов. Шляхтич, проснувшись, хотел обнять жену, но удивился и ужаснулся, ощупав человека в латах. Ревность овладела им. Он вскочил, запер двери и побежал за огнем. Между тем богатырь имел время. Он спрятался в угол. Раздраженный шляхтич прибежал с огнем и саблею. Вшел, радовался, что отмстит, ибо двери были заперты и дерзкому уйти некуда. Увидел жену свою, спящую крепко, искал по всем углам, за печью, под кроватью, везде. Богатырь был невидим, и шляхтич, успо- коясь, лег в постелю, уверясь, что ему спросонья показались мягкие и нежные бока женины латами. Он разбудил жену, которая досадовала на него, что лишил он ее прекраснейшего сновидения, коим она была очень довольна и ожидала повторения. Богатырь только ведал про обстоятельство шутки и о действии перстня. Он поутру простился с хозяевами и отправился в Киев.
Во время пути ничего отменного ему не приключилось, и стены киевские прияли в себя богатыря, о котором слава носилась по всей России. Он открылся отцу своему и уверил оного, что неложно должен он называть его сыном. Чурило Пленкович вспомнил о приключении в Порусии, облобызал свое чадо и радовался, что имеет детище толь достойное. Он представил его в услужение великому князю, и Владимир пожаловал его по заслугам. Забавный нрав Алеши Поповича учинил его необходимым при дворе. Все любили его, и каждый искал его дружбы. Не было дня, в который бы не произвел он какой-нибудь шутки, в чем много пособлял ему невидимый его перстень. Но я не буду описывать подробно его шуток. Может быть, оные не смешны будут на нынешний вкус: на¬
346
пример, хохотали ужасно, когда он гордому вельможе пред челобитчиком снимал шапку и нагибал ему противу воли голову.
С пожилой красавицы стирал белила и румяна и открывал тем ее морщины.
Злоязычников толкал под бороду и пресекал им языки. Ласкателей, вкрадывающихся в чью-нибудь доверенность, во время самых важных уклонов давал толчки и прочее. Все таковые пороки были тогда в диковинку, и потому оным смеялись.
Наконец пришло не до шуток сыну Чурилину. Царь-девица появилась пред стенами киевскими, начала опустошать окрестности сего города, вызывала богатырей и требовала выдачи виноватого. Никто не знал, какая вина и кто виноватый, но должно было обороняться, ибо разорения ее учинились уже важны. Богатыри вменяли в бесчестие драться с женщиною, а военачальники, ведающие о участи прежде посыланного тысячника, не смели выступить. Алеша Попович открылся, что он виноватый, и обещался без всякого сражения победить и привесть сию богатырку в Киев.
Ночь наступила. Царь-девица стояла в шатре своем в заповедных лугах княжеских. Богатырь наш пошел пеш, без всякого оружия, обернул перстень свой вниз камнем и так, невидим будучи, вшел в шатер. Царь-девица разделась и лежала на посте- ле. Она не возила уже с собою кровати, ибо Алеша Попович отучил ее опочивать толь нежно. Красавица сия Показалась богатырю толико прелестна, что не мог он помыслить учинить ей что-либо злодейское ниже удержаться, чтоб, подкравшись, не поцеловать ее. Красавица почувствовала поцелуй, вскочила, оглядывалась. Свеча горела и освещала шатер; но, никого не видя, легла опять. Спальное платье ее распахнулось; белизна шеи и... Богатырь не мог не повторить поцелуи. Уста его прилепились и нельзя бы было ему сохранить себя в пределах почитания, кое чувствовал к особе, воспламенившей его сердце; не сердящаяся красавица, ощупав нечто существенное, оттолкнула прочь сие страстное привидение. «Ах, как
347
ты жестока!» — вскричал невидимый богатырь. Красавица смутилась и робким голосом вопрошала: «Кто ты, дерзкий? Телесное ли существо или...» — «Я существо, тебя обожающее, не могущее дыхать, чтоб дыхание мое не подкрепляемо было твоею любовию».— «Для чего ж ты не являешься предо мною в своем виде? Если ты обожаешь меня, зачем пугаешь ты меня таковыми чрезъестественными прикосновениями?» — «Вид мой, ах, сударыня!» — «Что!» — «Вам он ненавистен. Я не смею предстать».— «Какой же вид твой? Откройся!» — «Но обещаете ли вы простить богатырю, вас оскорбившему?» — «Как! Неужли ты Алеша Попович! Исчезни... или предстань, чтоб я кровию твоею омыла обиду мою!» — «Вот, сударыня! Могу ли я после этого предстать?.. Но вы не имели бы удовольствия поразить меня, если б я и показался. Знаете ли, кто я?» — «Кто ты? Ты чародей, злодей мой».— «Нет, сударыня, я дух-хранитель ненавидимого вами богатыря. Сам он не заслуживает толь ненавистного названия. Можно ли кому- нибудь вам злодействовать? Довольно вас видеть единожды и на всю жизнь быть вашим невольником». Красавица поза- думалась. «Но так обругать меня!» — продолжала она. «Сие последство предвозмогающих чувствований. Взирая на вас, не можно владеть собою. Я дух, но едва удерживаюсь... Позвольте мне принять вид виновного. Он поистине заслуживает извинения. Он молод, недурен лицом, храбр».— «Нет! Я никак не соглашусь».— «Однако, сударыня,— сказал богатырь, обернув камень перстня и бросясь пред нею на колени.— Можете ли вы быть так жестоки, чтоб не простить сей покорности? Позвольте мне за него поцеловать сию прелестную руку».
Удивленная красавица не могла сердиться, слыша похвалы себе, но и не могла бы сносить вида богатыря, овладевшего ею коварным образом, если б самый сей вид не имел в себе нечто убедительное. Она уже не считала благопристойным мстить духу-хранителю за вину того, коего он представлял образ, и довольствовалась одними только укорениями. Хитрый богатырь умел пользоваться выгодами сего обстоятельства и довершил победу. Он получил прощение на самых необходимых условиях быть ее супругом, и Царь-девица не раскаивалась, потуша опасный огнь своего мщения. Она согласилась поутру ехать в Киев и там окончить положенное намерение и сложить звание богатырки, толь противное ее полу. Страстный богатырь не мог оставить ее ни на минуту. Ночь протекла неприметно, и только Царь-девица успела рассказать ему о себе следующее:
348
«Я родилась от Турда, князя Угров, и есмь плод тайной его любви с одною из первейших красавиц, служивших супруге его. Ревность княгини, открывшей сию склонность отца моего, принудила его удалить родительницу мою от двора своего, но сие не воспрепятствовало ему посещать довольно часто хижину земледельца, где мать моя нашла убежище. Сие стоило жизни несчастной моей родительнице, ибо княгиня Угрская, проведав чрез то жилище ее, велела умертвить оную предательски. Я была у грудей и равномерно определена жертвою ее гнева, но посланные, сжалившись над младенчеством моим, отдали меня встретившейся старухе. Сия была волшебница и воспитала меня вместо дочери. Князь Турд столько крушился о смерти моей матери, что непродолжительно следовал за нею в гроб.
Вся надежда моя тем пресеклась, и участь моя зависела от одной моей воспитательницы. Оная, предвидя, по науке своей, опасность, имеющую мне быть от мужчин, заключила дать мне отменную силу и научить всем богатырским ухваткам, чтоб я, странствуя в мужском одеянии, могла избегнуть грозящих мне несчастий. Воспитание влияло в меня толь великую склонность к сему роду жизни, что я иногда сомневалась о истинном моем поле. Достигнув пятнадцати лет, испросила я дозволения у моей воспитательницы выступить на подвиги и, получа вооружение, отправилась. Я странствовала по разным дворам северных государей, приобретая великую славу на разных потехах и поединках с богатырями. Страсть побеждать сильных витязей толико мною овладела, что я, приезжая в ка- ковую-нибудь землю, вызывала на поединок богатырей той страны, в случае ж непослушания принуждала к тому неприятельскими действиями. Я перебила и переувечила оных немало. Слава моя и гордость умножились, мне казалось уже приятнее торжествовать, покоряя мужчин, открыв настоящий мой пол, и я назвалась Царь-девицею, понеже слово «царь» казалось мне всего приличнее побеждающим. По несчастию, быв в Великой Польше, проезжала я сквозь один непроходимый лес и имела сражение с неким чародеем, именуемым Твердов- ским. Сей опустошил дорогу, которую я проезжала, и погублял всех на оную вспадающих. Он появился ко мне в виде страшного мертвеца, имеющего железные когти, напал и старался растерзать меня. Я имела столько отважности, чтоб отразить его нападение, и чародей, видя неудачу в намерении своем, отшел от меня, произнеся ужасные клятвы и угрозы. Он предвещал мне, что я скоро буду побеждена богатырем Киевским. Я смеялась таковым угрозам, но с того времени, конечно,
349
по чародейству Твердовского, сделалась я очень сонлива. Для чего, победи тысячника киевского, удержала я оного при себе, для стражи во время моего сна. Но чему быть, то будет. Ты, любезный неприятель, превозмог мою предосторожность и... дал мне знать, что женщина подвержена своим слабостям и что мужчины много имеют средств победить ее гордость... Признаюсь, что наглый твой поступок поверг меня в отчаяние, и справедливый гнев мой побуждал к жестокому над тобой отмщению, но посреди самой моей ярости находила я в себе чувствование, в пользу твою клонящееся. Долго я сражалась сама с собою, осуждала убеждающую меня слабость. Стократно определяла твою погибель, столько ж уступала моему сердцу и наконец испытала, что я женщина. Я не могла простить тебя, но невозможно уже было и покушаться на жизнь твою. Она учинилась мне драгоценною, и я искала уже тебя для того только, чтоб ты признался в вине своей. Я сыскала тебя и жертвую. Я познаю цену победы моей. Тогда я покоряла богатырей только временно, но в тебе надеюсь иметь пленника навеки».
Сей пламенный разговор окончился поцелуем и подал случай наговорить богатырю Киевскому тысячи нежных извинений, тысячу ласкательств; но я сомневаюсь, чтоб удержался он от преступления, в коем извинялся. Сказать правду: не существенность преступления составляет вину, а обстоятельство и время.
Солнце взошло уже, и самодержец Русский увидел опасную неприятельницу, с покорностью подвергшуюся его законам. Царь-девица не скрыла, на каких условиях вступает она в подданство. Алеша Попович просил дозволения у своего государя, о дозволении сдержать ему свое слово. Владимир охотно соизволил на брак сей, который совершен во дворце в тот же день с превеликим торжеством. Пиршества продолжались целую неделю, и старый богатырь Чурило Пленко- вич, подгулявши на свадьбе у сына, имел случай сказать: «Противу жестокой женщины всегда должно высылать молодого пригожего детину».
Больше неизвестно о подвигах славного богатыря сего. Насильство времени лишило нас дальнейших о нем сведений, кроме чем он жил в великом согласии с своею женою и одарен был от великого князя великим имением. Слышал я, что есть отрывки о победах его, учиненных во услужении Владимировом, в летописях Косожских и Угрских, но сии не пощажены также древностию, и сказывают, что листы в них все сгнили.
350
Впрочем, желающие ведать о прочих славных и могучих богатырях русских, также и о богатыре, служившем князю Владимиру под именем дворянина Заолешанина, те да потрудятся поискать повествования о них в тех курганах, коих довольное число в разных местах находится. Уверяют, что все сии земляные насыпи заключают в себе свидетельство славных происшествий, но я не имею времени оные раскапывать.
ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ ЗАОЛЕШАНИНЕ — БОГАТЫРЕ, СЛУЖИВШЕМ КНЯЗЮ ВЛАДИМИРУ
ромовой1, полковой воевода великого князя Святослава Игоревича, утружденный военными подвигами, удалился по смерти своего государя в свои вотчины. Привыкши к звуку оружия, недолго мог он наслаждаться уединением: в часах, посвящаемых им спокойным размышлениям, скоро начались оказываться про- межки, кои повергали его в беспокоящее уныние. Он не находил уже удовольствия прогуливаться на прекрасных берегах реки Клязмы, где имел дом свой. Луга, рощицы и прозрачные струи бьющих источников не изображали ему той привлекающей природы, которая прежде казалась ему истинным елементом человека здравомыслящего. Скука последовала ему в переменяемые места, и одна только псовая охота, представляющая некоторое подобие войны, составлявшей прежде наилучшее его упражнение, учинилась для него необходимою. Он почасту провождал целые дни в густых лесах.
В один из приятнейших весенних дней, когда плодоносный Световид2 умеренным своим дыханием распростер
1 Громовой назывался обыкновенно Свеналдом, а имя сие придано ему за победы.
2 Световид, или Светович— значит бога солнца, или русского Феба.
352
уже по земле зеленеющиеся ковры, коим толь неудачно тщится спорить человеческое искусство, Громовой в густейших и удаленнейших Заклязмских пустынях потерял своих псов; он разослал всех своих охотников искать оных. День почти кончался, люди его не возвращались, и наступающая ночь принудила его восприять путь к своему дому. Сначала казалось ему, что возвращается он надлежащею дорогою, но вдруг узрел себя в преужасных дебрях. Навислые деревья, сплетшиеся оных ветви, торчащие из боков колоды препятствовали ему ехать; он хотел искать дороги, с которой сбился, и оборотил своего коня; но позади его были преопаснейшие стремнины и пропасти, так что он не мог без трепета вообразить, каким образом миновал он сии опасности, и не при- метя, когда проезжал оные. В недоумении слез он с коня и продирался сквозь препятствующие ему густины, ведя оного за повод; но отпрыгнувшая ветвь стегнула коня его, который, испугавшись сего, вырвался, поскакал и, оборвавшись со стремнины, пропал в глазах его.
Солнце скрывалось уже за леса, ночь приближалась, и Громовой не знал, что ему начать: опасность ночевать в пустыне побудила его шествовать на случай. Продираясь сквозь кусты, с каждым шагом находил он меньше препятствия; природа от часу умягчала свою дикость, и в одно мгновение очутился он на прелестной поляне. Высокие древа окружали оную и представляли как бы искусством сделанные зеленые стены. Тысячи благоухающих цветов наполняли воздух ароматами, а колебающий оные зефир приносил сии к Громобою и побуждал его думать, что он зашел в область богини или волшебницы. Прозрачный водомет бил из развалившегося садового здания; все изображало тут древность, но не запустение; разбросанные остатки камней и истуканов казали, что они учреждены с тем намерением, чтоб прихожего привлечь и привести в задумчивость. Дерновая софа, имеющая тень от сплетшихся роз, находилась близ водомета; не можно было ее видеть и не пожелать на оную сесть, что учинил и Громовой. Шум воды, стремящейся из водомета и рассекающейся о камни, тотчас вовлек его в некоторое сладостное уныние; он не помнил, где он, и рад бы был спорить, что в тот день не выезжал на охоту. Пустыня, опасность и пропажа лошади исчезли в его мыслях. «Есть еще на свете места,— говорил он,— в коих могу я быть доволен! Здесь нет той пустоты в душе моей, которая повсюду повергает меня в скуку. Кажется, сего только и требовало мое сердце, чтоб я сюда пришел, здесь оно только трепещет, но не стонет».
353
Что есть на свете злее Несклонного любить И тем, кто всех милее,
Век видимой не быть?
В местах я обитаю,
В которых он живет,
, Шаги его считаю,
Но пользы в этом нет.
Я вслед за ним стремлюся,
Сосу яд с прелестей,
Отчаянна, и лыцуся В любви к нему моей.
Он мук моих не знает,
Не может их и знать,
Меня он осуждает,
Не ведая, страдать.
Голос* умолк, и тяжкий вздох на крылах зефира промчался в тишине вечерней зари. Казалось, он поколебал все цветочки и листы, но более всех сердце Громобоево; он ветрел сей вздох своим; он не смел шевельнуться, пока продолжалося пение; он был вне себя; теперь он опомнился, но затем, чтоб впасть в изумление; он встает поспешно, оглядывается кругом, ничего не видит, негодует на свои взоры, посылает их вновь пробежать окрестности — предмет его удивления сокрыт от них пребывает. Сердце его начинает трепетать; он вопрошает себя о причине сего беспокойства и, не дождавшись ответа от рассуждения, идет. Все углы, все стороны обысканы — нет ничего. Он остановляется, подслушивает — одна лишь тишина господствует всюду. Беспокойство его умножается, нетерпеливость побуждает его бежать взад и вперед; он устал и мстил своей неудаче вздохом. «О божественный голос!—возопил потом Громобой.— Затем ли ты столь сладок, чтоб не видать уст, из коих ты происходишь? Ах, прелестная певица! Не скрывай себя от человека, который более всех на свете приемлет участие в твоих стенаниях!» Но какое удивление для Громобоя: он услышал опять тот голос близ самого себя — ему говорит: «Принимать участие, не зная для кого, есть только любопытство, и лишь в том, чтоб узнать, кто несчастен. Довольно, Громобой, ты меня никогда не увидишь!.. Я стенаю от любви; ее мучения удовлетворяются только любовью ж, ты их не ведаешь. Ах! Ты никогда меня
354
не увидишь!» — «Ты знаешь меня, богиня! — вскричал Громовой, упав на колени.— Прими сие поклонение в местах, тебе посвященных. Знаю, что не могу тебя видеть; я недостоин... Но если б только смертный не должен был умереть от взора на божество... Но нет, мне не можно жить, тебя не видя! О богиня! Накажи меня за дерзостное желание воззреть на тебя самою сею казнью!»—«Если б я была и богиня,— отвечал голос,— Громовой должен бы жить, но ах, я смертная и тем только несчастнейшая, что не удовлетворю твоему требованию. Желающий меня увидеть должен в меня влюбиться страстно, меня не видя, и на условии не видать меня никогда... Хочешь ли ты предать себя сим бесполезным страданиям и в состоянии ль доказать невидимой Милане, что ты ее любишь?»—«Доказать тебе! Ах, несравненная Милана! Я люблю тебя, обожаю, я готов был сказать сие, когда только услышал твой прелестный голос; ты проникла им в мою душу и приуготовила сердце иметь восхитительную надежду, что все выражения песни твоей стремятся на меня. Я полюбил уже, тебя не видя, и если только поверишь истинным словам моим: я любил тебя, не ведая, есть ли ты на свете; сердце мое, никем еще в жизни не плененное, нашло себя в мучениях, кой час вступил я в пределы, где ты обитаешь; что, впрочем, бы значили нечаянная перемена в спокойствии моего духа, омерзение ко всем обыкновенным моим упражнениям и то неизвестное желание сердца моего, которое, ведаю теперь, хотело любить тебя?»—«Усильность любопытства,— подхватил голос,— может приводить человека ко всяким выдумкам, на словах можно говорить все».—«Если тебе надобны клятвы...»—«Они также слова,— сказал голос.— Я желаю доказательств, а ты какие можешь мне подать? Первое, что ты любишь невидимку, тут уж нет никаких ожиданий, а потом и любить без надежды нельзя; поверю ль я, чтоб ты мог любить меня, согласясь вечно меня не видать?»— «Ах, на все, на все согласен, кроме только одного, чтоб ты меня не ненавидела, дражайшая Милана!.. Я не знаю, что со мной делается, не ведаю, что предприемлю, но не сомневаюсь, что люблю тебя больше моей жизни. Кажется, я должен буду обожать тебя и тогда, если ты скажешь мне, что я не такой счастливец, для коего ты пела столь для меня очаровательно».— «Прости, Громовой,— сказал голос со вздохом,— может быть, ты не обманываешь... Может быть, ты не раскаешься, что меня...» Она не докончала, сам Громовой не допустил ее к тому; он бросился объять ее колена, коих не видал, _но, подобно Иксиону, ловил только воздух. Он кри¬
355
12*
чал: «Помедли, любезная!.. Позволь хоть сие утешение».— «Ты не для утех обещался любить меня; помни, что ты не увидишь меня вечно!.. Прости!»— кричал ему голос, удаляясь, и последнее слово неслось уже к нему из густины леса.
«Не видать тебя!—возопил Громобой, вскоча.— Нет, я не согласен на толь варварское условие! Ах,— продолжал он, остановясь,— я обещал сие... мне должно было сие обещать, я пленен ею! Но что я,— вопрошал он себя, опамятовавшись,— где я и кого люблю? Мечту только; можно ли любить то, чего не знаешь?.. Опомнись, Громобой, и вздумай о своей опасности, ты один в пустыне, где нет [никого] кроме диких зверей. Пойдем! Поколь еще останься здесь,— вещало ему сердце,— ты не пойдешь от мест, в коих обитает моя обладательница! Обладательница моя,— думал он, возвращаясь на софу к водомету,— кто она?.. Все сие игра воображения, здесь все ложно, все очарование, кроме того только, что я не удалюсь отсюда, тайное притяжение удерживает меня, повеления души моей прицепляют меня к обворожению; оно лестно, оно утешает меня, и я останусь здесь». Он сел на софу.
Уже смерилось, но Громобой, занятый любовью и рассуждениями, был игрою надежды и сомнения. «Я люблю,— думал он,— утешаюсь тем, в чем нет никаких ожиданий. Я пленился одним только голосом; откуда оный происшел? Сия Милана, из коей воображения мои сооружают предмет, достойный моего обожания,— только волшебный облак, я ее вечно не увижу, она меня в том сама уверила... Сие привидение предостерегало меня, чтоб я не был безумен ему верить. Нет, это было не привидение: Милана называла себя несчастною смертною; из темных ее выражений кажется, что она обворожена и не смеет открыть тайны волшебства, в коей зависит ее освобождение... Истинно так! Чем более я рассуждаю, тем явственнее постигаю требование ее, до сего относящееся: она сделается видимою, когда в нее влюбятся без надежды!.. Дражайшая Милана!— вскричал он по сем слове.— Талисман, удерживающий мое счастье, скоро рушится! Я увижу тебя; волшебник, тебя мучащий, приуготовляет твое избавление, влияв в меня непонятную мне страсть к тебе; я люблю тебя нелицемерно; люблю, сам не зная кого. Ты столько мила мне, что я готов не видать тебя вечно, если только от того зависит твоя польза... Увы, Милана, ты уже счастлива, волшебство кончилось, но я... возможно ль? Я тебя не увижу никогда; судьба твоя и мое злосчастье сего требуют... Я согласен!.. Но может ли быть какое-
356
либо волшебство столь люто; запретишь ли ты сама из благодарности в единой моей надежде наслаждаться твоим голосом! Нет, я его услышу! Ты не можешь быть жестока, и в сих местах ты будешь подавать сию единую отраду: я буду говорить с тобою... Ты будешь приходить в сию пустыню и отдашь мне сию софу: она будет моя постеля и мой гроб... мне не можно удалиться от места, где я тебя почувствовал... и хотя б сей мой разговор с тобою уже последний... Ах, Милана!» Вздох пресек его слова. Он повергся на софе, мучился, надеялся, отчаивался и заснул влюбленным без всяких ожиданий.
Уже румяная Зимцерла1 рассыпала розы свои на востоке, страстный соловей воспевал уже любовь свою, и громкий его голос проливался до ушей Громобоевых, но он еще покоился в объятиях сна, если только можно назвать упокоением то состояние, в коем тысячи мучительных представлений терзали его чувства. Наконец он проснулся, но затем только, чтоб учиниться еще беспокойнее. Милана была первое слово в его мыслях. «Любезная Милана! Божество ль ты, или смертная, или только мечта — я не знаю! Ты божество, ибо тебе поклоняется мое сердце и не может ни истребить пламени, тобою возженного, ни удостоверить меня, в каких я нахожусь обстоятельствах. Но в чем еще мне уверять себя? Я люблю тебя, но ах! никогда не увижу!.. Но я люблю, и сие должно услаждать мои горести, от коих никогда не исцелюся». Он встал, вздохнувши, и увидел стоящую близ софы корзину с пирожным, заедками и соками плодов. «Боги!— вскричал он.— Что я вижу!.. О мне имеют попечение, не хотят, чтоб я умер здесь с голоду! Сего уже довольно!.. О Милана, существо души моей! Сей дар от тебя; твои прелестные руки принесли оный, они к нему прикасались». Он схватил корзину и целовал оную многократно. Потом поставил ее близ себя на софу и с час глядел на нее, не говоря ни слова, равно как бы видел самую свою любовницу. «Часть моего желания исполнена,— сказал он наконец.— Сия пища доказывает, что мне позволено обитать на сей софе. О Милана!— вопиял он, бегущий к месту, где с нею говорил вчера.— Обрадуешь ли ты меня сладчайшими своими разговорами?» Он бросился на колени, лобзал место, на коем, чаял, надлежало стоять ей, ибо тут слышал он слова ее. Всяк, не знающий о действиях любви, счел бы его сумасшедшим, но Громовой утешался тем,
1 Славенская богиня, владычествующая над началом дня, или русская Аврора.
357
что другому было бы непонятно. Насытившись воображениями, ходил он по поляне, осматривал каждый цветок и всюду уповал услышать голос своей возлюбленной. Почти за всяким шагом кликал Милану, но она не отзывалась. Он вспомнил о своем обещании не видать ее никогда, и слезы оканчивали его надежду. Сто раз старался он осмотреть окрестности поляны, не откроет ли где-нибудь убежища своей дражайшей; густота леса удерживала его, и он возвратился к софе.
Голод принудил его подвинуть корзину и тем опять родил желания услышать голос той, которая, чаял он, имеет о нем попечение. «Дражайшая Милана!— говорил он.— Сколь вкуснее бы казалась мне пища, если бы твоя невидимая ручка делила со мною сей обед!» Он отложил кусок пирога, но, поднося ко рту, остановился. «Нет, я не съем оного; ты придешь сюда, моя любезная! Если ты, невидимо присутствуя здесь, испытываешь, люблю ли я тебя,— молчи, не начинай говорить, я умру с голоду, я не стану есть, пока тебя услышу». Он протянул руку положить кусок обратно, задумался и, забывшись, пообедал.
«Какое забвение!— сказал он, опомнившись, и толкнул корзину прочь.— Счастье, что Милана была на сей раз сурова; если б она пришла сюда, она слышала бы, что я не хотел есть без нее, она бы взяла подозрение... Но какая мне нужда уверять ее! Я никогда ее не увижу. Довольно, что я споспешествую ее благополучию; мне должно любить ее, и сие рачительно исполняет мое сердце... Будь счастлива, моя любезная! Но я тебя не увижу!.. Ах, Милана!»— кончил он вздохом.
Остаток дня прошел в задумчивости, но в мыслях его не смели появляться рассуждения, напоминающие ему освободиться от игры ослепления; любовь овладела им сильнее разума и допускала в мысли его лишь те воображения, кои ее укрепляли. Он не рассуждал о себе, а думал только о невидимке. Он забыл все, помнил лишь Милану, не смел ничего ожидать, отрекся от всего и вознамерился жить и умереть при водомете.
Солнце готовилось в другой раз зайти в присутствии его на сей поляне. «Милана! В сие время я тебя услышал!»— вопиял Громобой и успел только вздохнуть; он остановлен приближением глубоких лет невольника. Громобою каждый шорох казался вестью, полезною для его сердца, ибо мы всегда того ожидаем, чего меньше всего надеемся. Он видит человека, похожего на обитателя места сего; какая лестная мысль — не узнаю ль от него о Милане! Он вскочил, и глаза
358
его устремились, они требовали сего известия. «Государь мой! — сказал невольник с почтительным поклоном.— Вы еще здесь! Я думал, что вы уже возвратились домой».— «Домой!— сказал Громовой.— Нет, я никогда не возвращусь; на сем месте должно мне жить и умереть».— «Сие может случиться очень скоро,— подхватил невольник.— Лютейших зверей норы окружают поляну, и я советовал бы вам, поколь еще не смерилось, удалиться».—«Мне удалиться? Мне оставить сие место? Сие невозможно, друг мой: я здесь говорил с Миланою, здесь впервые восчувствовал я впечатления вечной к ней любви. Я не пойду отсюда, поколь узнаю, что ей не противны мои воздыхания; я дождусь сего признания, я принужу ее моим терпением, и тогда пусть растерзают меня звери... Нет, я не оставлю сего водомета. Кажется, мне дозволено обитать на сей софе; из сих попечений о мне заключи»,— говорил Громовой, показывая на корзину. «Не ошибитесь, государь мой,— сказал невольник,— сию корзину принес я».—«Ты принес ее!.. Но чей ты? Какая нужда иметь тебе о мне такую заботу?»—«Одно только странно при- имство: я поутру увидел вас здесь спящего и узнал, что зашли сюда нечаянно, ибо, не сбившись с дороги, нельзя достигнуть в сие место. Я приметил из томного вашего лица, что вам нужда в подкреплении, и затем принес корзину... Но чей я, сие составляет великую тайну. Господин мой вверил мне сию поляну... Однако я не могу медлить». Он выложил из корзины остатки кушанья и, взяв ее, готовился идти.
«Так ты не ведаешь о Милане?»—спросил его Громовой. «Здесь не слыхано сего имени,— отвечал невольник.— Какова она собой?»—«Я не видал ее,— сказал Громовой, вздохнувши,— она невидимка».—«Вы влюбились в невидимку?» — подхватил невольник с улыбкою. «Я с нею говорил, и прелестный ее голос...»—«Государь мой! Я не смею уверять вас, но мне кажется, вы в сильном жару. Простите и удалитесь, пока еще не смерилось»,— сказал невольник и ушел.
Не можно остаться в большем изумлении, в каковое поверг ответ невольников Громобоя. Однако любовь его действовала в свою сторону над его размышлениями; вскоре заключены они в пользу его сердца, и прежнее намерение жить и умереть на софе утверждено. «Всяк бы подумал,— говорил он сам себе,— подобно сему невольнику, что я с ума сошел, но воспылать такою страстью не можно от мечты. Я говорил с Миланою и худо верю привидениям; я слышал шорох ее удаления. Нет, старик! Да даруют боги, чтоб ты был в такой памяти! Я влюблен не воображением... О Милана,—
359
сказал он потом, вздохнувши, поужинал и, произнеся еще несколько раз имя своей возлюбленной, заснул.
Какое пробуждение! Громовой, очнувшись, видит себя в преогромном покое на великолепной постеле. Драгоценные украшения впадают со всех сторон его взорам. Он встает, смотрит, протирает глаза и уверяется, что то не сновидение. Выглядывает в окно — обширный двор ему представляется; на другую сторону — там прекрасный сад; но нигде ни одной живущей твари. Он шествует по длинному ряду покоев; нигде не встречает никого, могущего удовлетворить его любопытству. Обыскав везде, возвращается он в свою спальню и, бросясь на постелю, предается размышлениям. «Наконец должно мне верить очарованиям,— думал он.— Лечь на софе близ водомета — и встать в преогромных палатах. Сие очень похоже на волшебство!.. Но какому забавному волшебнику впадет в мысль вести надо мною шутку! Ничуть не будет смешно влюбленного человека отлучить от места, где находит он питание страсти своей, и запереть в пустой дом: сие не составляет шутки, но величайшую злость... Ах, лютый чародей! Ты совершенно восторжествуешь, если только не найду я дороги к моему любезному водомету!» Сказав сие, вскочил он и бежал из покоев вон. Ворота были растворены, он вышел; одна только дорога шла из оных, и по сторонам ее росли высокие дубы столь между собою плотно, что нельзя было пролезть в сторону. Он побежал ею и вскоре увидел себя в том саду, который виден в окно из покоев. Сад был не очень обширен; он обошел кругом его стен, но не нашел не токмо дверей, ниже той дороги, которою вошел. Он бросился к палатам, вбежал в оные, вышел опять на двор, искал дверей, но кроме великих стен и тех же ворот не было. «Может быть, я не видал настоящей дороги, которая меня удалила отсюда?»— сказал он и пошел с прилежанием, оглядывая по сторонам. Всюду казались ему те же сросшиеся плотно дубы, и он опять очутился в саду, из коего вышел.
«Я здесь заперт!— вскричал он в отчаянии.— Мучь меня, волшебник, лишай единого утешения умереть на месте, где я говорил с возлюбленною Миланою! Но ты недолго будешь питать себя моими мучениями; я предварю мое несчастье». Сие сказал он, вошед в беседку и бросаясь сесть на стоявшую во оной софу; но вдруг противу себя увидел на стене картину, изображающую девицу в княжеском одеянии чрезвычайной красоты. Живопись была столь совершенна, что если б не было на оной рам, Громобой счел бы княжну сию живою.
360
Он изумился, устремленные его взоры остановились, не смея ни глядеть, ни отвратиться; сердце его вострепетало, и он не знал причины родившимся в душе его чувствованиям. Наконец он собрал память: «Неужли может быть в природе женщина толиких прелестей?— думал он, закрасневшись оттого, что находил себя пораженна бездушным изображением.— Какое действие на сердце, в коем обитает только Милана! Нет, сие только удивление к совершенству искусства; ты одна наполняешь мою душу, возлюбленная Милана; все совершеннейшее представляет тебя в моих воображениях». Он отворотил взоры, но они украдкою летели на картину противу его желания. Он стыдился и трепетал помыслить, что готов изменить той, которую клялся вечно обожать. Задумавшись и беспрестанно пожирая глазами прелести живописной княжны, искал он извинения открывающейся своей слабости. Любовь тотчас нашла ему оправдание в следующем: «Может быть, это Милана, кроме ее, нельзя быть толь прекрасной смертной!.. Я не видал моей возлюбленной, не увижу ее никогда, для чего ж мне не любить ее в сем изображении? Сердце мое представляет ее еще прелестнее... Но удовольствуемся взирать на дражайшую невидимку в сем образе. Осердишься ли ты, Милана, если я поклоняюсь тебе в сем бездушном начертании? Нет, ты не лишишь меня последнего удовольствия: сие только для глаз, но сердце мое в тебе не ошибется». Сказал сие и, бросясь на колени, целовал страстно картину. В сие мгновение вшедший невольник привел его в смятение. «Не Милану ли вы целуете в сем образе?»— спросил он Громобоя с улыбкою. «Проклятый волшебник!— вскричал Громобой, вскоча в великой досаде.— Ибо я не сомневаюсь, чтоб не тобою я занесен в сей очарованный дом; какое утешение находишь ты мною ругаться?»— «Милостивый государь,— отвечал невольник,— здесь нет никакого волшебства, и я не думал, чтоб досадно вам было попечение мое о сохранении вашей жизни. Правда, что я перенес вас сонного в дом моего господина, но вы, ночуя в пустыне, без сомнения, достались бы хищным зверям».— «Но запереть меня волшебством, сделать, чтоб я не нашел дороги к драгоценному моему водомету!» — «Неправда, милостивый государь,— сказал невольник,— с начала дня ворота были растворены, и поляна сия так близка от них, что не можно не видать... Пойдемте, ежели угодно». Громобой оторопел; невозможно ему было оставить картину. «Может быть, я ошибся, дорогой мой невольник... но не можешь ли ты сказать мне, кого изображает сия картина?» — «Нет, я
361
не знаю. Но если вам нужда заниматься вопросами, когда вы обещались любить Милану, вы обещались ей не видать ее никогда, но сия картина, мне так кажется, скоро приведет вам в забвение Милану». — «Она приведет,— подхватил Громобой с жаром,— нет, никогда! Самую Милану обожаю я в сем образе. Я не искал бы уподобления моей возлюбленной, если б сердце мое не изображало ее совершеннейшею из смертных и если б взоры мои не искали того же насыщения, коим наполняется душа моя; воображения мои довольствуются только созидать начертание лестных идей о ней, и запретит ли Милана любить себя в сей картине, когда я ее самое не видал и не увижу!.. Но ты почему знаешь, что я клялся ее любить и не видать вечно?» — спросил он, позадумавшись. «Почему я знаю! Из слов ваших можно заключить, что вы обмануты мечтою».— «Как! Ты думаешь, что нет на свете Миланы? Нет, чувства мои довольно уверены в том; но если они и обманывают меня, то сердце мое никогда не согласится, что ложный тот образ, который оно в себе носит. Очарование мое больше для меня приятно, чтоб я мог жить, свободясь от оного... Ах, Милана! Любовь моя к тебе сойдет со мною в гроб». — «Вижу,— сказал невольник,— что вас нельзя вы- весть из ослепления; я очень того желал... Однако намерены ли вы возвратиться домой?» — «Я теперь ничего не имею, кроме Миланы; я не пойду от мест, где она обитает... где я ее слышал. Здесь только могут являться такие приятные мечтания! Неужли ты меня выгонишь отсюда?» — «Милостивый государь! Я вас очень почитаю; живите здесь, сколько вам угодно». — «Целый мой век». — «Но господин мой...» — «Кто бы он ни был... Я хочу отдаться ему в невольники, только чтоб обитать здесь и видеть всегда сию картину, в коей я обожаю Милану». — «Хорошо,— сказал невольник,— любите Милану, может быть, вы... Пора вам кушать, стол уже накрыт». Громобой взглянул страстно на свою картину и следовал за невольником, всегда сомневаясь, чтоб обманут был мечтой и надеясь от него что-нибудь выпытать о Милане, а особливо заключая из вида невольникова, что ему тайна его не неведома.
Они вошли в великолепный зал; стол изготовлен был на две особы, золото и серебро составляли сосуды. «Сей невольник ест как король»,— думал Громобой. Невольник подставил ему стул; Громобой дожидал, что он с ним сядет, но невольник взял тарелку и готовился служить. «Поедим вместе, друг мой»,— сказал Г ромобой. «Нет, сударь, я знаю, что вы... и не могу быть так дерзок»,— отвечал невольник. «Для кого
362
ж другой прибор?»—спросил Громовой. «В удовольствие ваше, чтоб вы воображали, что кушаете с Миланою». — «Ты ужасно искусно умеешь шутить над моей слабостью... но, дорогой невольник, позволь мне быть твоим другом: сжалься над снедающей меня нетерпеливостью; откройся, не знаешь ли ты чего-нибудь о Милане?»— «Что мне сказать вам на сие?— отвечал невольник.— Не любопытствуйте, может быть, искренность моя умножит ваше мучение». — «Ах, чего бы мне ни стоило!.. О боги! узнать о Милане!.. Друг мой! Ты знаешь ее, не медли». — «Ничего, государь мой, терпение только и рассуждения вам помогут». — «Ох, друг мой! Ты все еще уверен, что я в заблуждении, ты хочешь удостоверить меня в том, чтоб я умер... Уж я больше не осмелюсь спросить тебя, ответы твои наносят глубокие раны моему сердцу... Но умолю ли я тебя в последней милости: позволишь ли ты мне картину, кою я считаю моею возлюбленною, перенесть в мою спальню?»—«Нет, сударь, я не властен сего дозволить». — «По крайней мере, мне жить в беседке?» — «И сего не можно; вы можете только ходить туда». Громовой не мог далее терпеть, чтоб не воспользоваться сим дозволением, он вскочил и очутился в беседке.
Но какой для него ужас: он не нашел картины. На месте, где она стояла, было подписано: «Кто согласился не видать никогда Милану, тот не должен видеть и того, в чем ее себе представляет». «И сие слабое утешение мне воспрещено!»— вскричал Громовой в отчаянии и упал на софу. Сначала досадовал он на невольника, чая, что он учинил сие похищение, но, опомнясь, уверился, что он от него не отходил. В тот час он готов был истребить бы весь свет, чтоб отмстить похитителю, но вдруг умягчился, думая, что не сама ли Милана в том причиною... «О Милана!— вопиял он, проливая слезы.— Сносно ли мне любить тебя только в мыслях и не ждать ничего! не иметь никакого утешения... Но если мучения мои тебе полезны... Ах, прости, Милана, я люблю тебя; пусть я погибну в тоске моей, будь только ты благополучна». Он поглядел еще на место, где стояла картина, вздохнул, отер слезы и пошел в свою спальню. Он заключил никогда не выходить из оной и забыть свет, в коем нет для него Миланы. Сие наблюдал он несколько дней: невольник не появлялся, но кушанье в надлежащее время готово было близ его постели. «Здесь только волшебства,— думал он,— показывают, что имеют о мне попечение.,. О мучительные старания! Хотят, чтоб я жил, но зачем жить без Миланы? Я уже совершил все, если что потребно было для ее избавле¬
363
ния; я люблю ее жесточайшею страстью, и сия любовь не уменьшается отчаянием, что я не увижу ее вечно. О Милана! Если в том только зависела польза твоя, ты уже благополучна, но должно ли тебе быть неблагодарною?.. Надлежит ли тебе оставить меня так, чтоб я не слыхал твоего милого голоса? Пусть я тебя не увижу, но я услышал бы твое присутствие... Ах, Милана! Для чего я не могу уверить себя, что ты только мечта?» В таковых мучительных мыслях обращаясь, впал он в жестокое уныние: он почти не вкушал пищи, слезы не текли уже из глаз его, ибо сердце его стеснилось отчаянием. Он стенал, и по пустым комнатам разносились только сии слова его: «Люблю Милану — и не увижу ее никогда».
Почти месяц прошел в сем состоянии Громобоя, как в одно утро, очнувшись, увидел он в своей спальне стоящую ту картину, которая похищена была из садовой беседки. «Милана!» — вскричал он, но остановился, приметя, что на сей картине лицо княжны закрыто было покрывалом. Он вскочил, бросился, хотел оное сорвать и увидел свое заблуждение, ибо покрывало было живописное. «Мне запрещают удовольствие взирать на ее прекрасное лицо»,— говорил он, отступя в изумлении. «Ты не должен взирать и на картину,— подхватил голос невидимого, который очень сходствовал на невольников,— ибо каждая таковая твоя нетерпеливость отсрочивает день счастию Миланы. Сей опыт величайший из тех, коими ты можешь доказать, что ты Милану любишь, потому что, ведай наконец, сия картина изображает истинное подобие твоей невидимки. Взирай теперь на оное, картина затем принесена; но, взирая, припоминай, что ты любишь настоящую Милану».— «Жестокий! — подхватил Громобой.— Но зачем ты меня уверил, что сие божественное изображение той, к коей я заражен неисцелимой любовью? В незнании я лучше бы снес сей мучительный опыт не взирать на ее подобие; ты только шутишь, волшебник; ты велишь не взирать — и закрыл прелестное лицо... Но ах, я должен повиноваться,— продолжал он, закрывая глаза свои.— Может быть, и на всю картину глядеть опасно для пользы моей возлюбленной. Ах, тиран! Вынести вон орудие, служащее к бедствию моей дражайшей; может быть, я не выдержу... Ах, Милана! Сколь мучительно узнать твои прелести — и не видать их вечно!» Голос ему не ответствовал, и Громобой упал в постелю и тщился отнюдь не взирать на картину.
Однако состояние его сердца перешло в лучшее положение; он никогда не сомневался, что любит живущую Ми¬
364
лану, а теперь узнал, что любит и прекраснейшую. Но сис услаждение скоро перешло опять к поразительным воображениям: не видать ее никогда! В сие мгновение узнал он, чего стоит ему не взирать на картину. Хотя лицо на оной было закрыто, но оно живо изображалось в его памяти, и прелестный стан мог бы докончить услаждающее представление. Но сие удовлетворение соединялось с утратою счастью его возлюбленной; можно ль ему было не желать себя мучить? Он старался утерпеть от воззрения, забывался и сам себе изменял. Он восхищался, когда взирал на картину, и плакал, опомнясь, что не удержал себя от того. В сих беспокойных волнениях чувств ночь его застигла; он не мог сомкнуть глаз, но радовался, что они не видят уже картины. О Громобой! Если б ты ведал, какая ночь сия, что тебя во оную ожидает, ты бы не дожил ее от нетерпеливости.
Дверь тихо отворяется; Громобой сие слышит, но в задумчивости не может спросить: «Кто?»—он беспечен уже ко всем ожиданиям и произносит обыкновенное свое восклицание: «Милана! Я люблю тебя и — ах!—не увижу вечно». Он присовокупляет к тому еще: «Жестокая Милана! Не можешь ли ты подать мне отраду, прийти хоть один раз, сказать только одно слово! Ты увидела бы, сколько я по тебе терзаюсь, но ты не чувствуешь». Он остановлен, нежные руки заключили его в объятиях, пламенный поцелуй и каплющие слезы следовали мгновенно за сими словами. «Она чувствует все, любезный». — «Боги! Милана!»—вскричал Громобой и лишился чувств. Но ему нельзя было долго остаться в сем состоянии: сердце его билось очень крепко, и старания возлюбленной действовали сильно, чтоб не пришел он в себя. Можно ль изобразить его радость, целую реку вопросов, восхитительных ласк и нежных слов, за тем следующих? Кажется, можно бы всего ожидать от любовника, но Громобой сберег нас от труда сего; он вскочил только, схватил руку своей любовницы, не мог выговорить кроме: «Милана!»— проливал слезы и омывал оными руку ее, прижатую к своим устам.
«Избавлена ли ты от очарования? Удостоверила ли тебя любовь моя? Увижу ли я тебя? Благодарность ли только привела тебя — или я должен вечно быть несчастен?»— были стремительные вопросы Громобоевы. «Я очень бы была злосчастна,— сказала Милана, поцеловав его,— если б только должна благодарить тебя. Ведай, мой любезный, что сердце мое обожает тебя, прежде нежели ты узнал, что есть на свете Милана, и сии малые минуты, кои мне позволено про¬
365
весть с тобою, посвящаются от верной твоей любовницы. Ты кончил все счастливые для меня опыты; я избавлена от очарования твоею нелицемерною ко мне страстью, но ах! ты меня еще не увидишь... и, может быть, я опять буду несчастлива, когда ты не разрушишь остатки волшебства... Но я не могу, ничего не могу объяснить, меня удерживают. Найди в себе отважность умереть, чтоб владеть навек твоею Миланою, Прости, Громовой, я люблю тебя, помни сие слово... Прости»,— сказала она, еще вздохнув, и поцелуев двадцать следовали затем без отдышки. Громовой очень явственно выра- зумел все, что говорила Милана, но от восторга не имел сил ответствовать. «Прости» только привело его в твердость умолять ее, чтоб помедлила, но она уже ушла.
День настал и осветил Громобоя на самом том месте и в том же положении, в каком оставила его любовница. Он так был восхищен, что не смел ни верить случившемуся, ни вопросить себя, не спит ли он и не игра ли сновидения составляет его счастье. В сем смятении застал его невольник. Сей вошел с усмешкою. «Вы имеете право на меня сердиться,— сказал он.— Я очень старался уверить вас, что вы влюблены в мечту, но сего требовало благополучие ваше и Миланы. Теперь вы меня простите, и мне нет нужды подтверждать вам, что Милана есть на свете. Но не вопрошайте меня, кто она и кто я; вы еще сего не узнаете; однако чрез терпение... Находите ль вы в себе довольно отважности подвергнуться смертельным опасностям, чтоб разрушить остатки очарования, кое лишает вас увидеть настоящую любовницу, которой и недостаточествующий портрет имел на вас сильное действие?» — «Посему подлинник еще прекраснее!»— вскричал Громовой. «Я ничего не скажу; старайтесь заслужить оный видеть». — «Ах, дорогой невольник! Ежели только нужно сразиться со всем светом... Тысячу раз рождаться, чтоб умирать; на все, на все готов, скажи только, что мне делать, веди меня сей час. Довольно сей сабли». — «Изрядно, я поведу вас, но не надейтесь на меня; я лишь только буду вам показывать опасности и всеми мерами стану стараться сберечь себя от оных. Вам должно сражаться со всею лютейшею волшебною силою, со всеми стихиями; одно счастье может спасти вас от известной смерти». — «Ступай!»— отвечал Громовой и потащил невольника. Они шли дремучим лесом, где, однако, не встретилось с ними никакой опасности. При первом взгляде за оным представилось Г ромовою волнующееся море, и выскакивающие из оного чудовища разевали страшные свои пасти, грозя поглотить всякого приближающегося.
366
«Вам должно броситься в сие море и плыть посреди сих чудовищ; достижение к драгоценной вещи не может уступать опасности».— «Я ничего не имею в сердце, кроме Миланы»,— отвечал Громобой и побежал повергнуться в море. В самое сие время тьма распростерлась над водами, и невольник без пользы говорил Громобою, чтоб он подождал, поколь тьма исчезнет — он бросился с берега.
«Ты шутишь надо мною,— сказал Громобой, когда опять просияло и увидел он стоящего близ себя невольника.— Здесь только игрище, и я вместо моря и волн упал на растянутую холстину, кою поддували мехами».— «Нет, государь мой,— отвечал невольник,— благодарите вашей отважности — без нее вы не разрушили бы сей очарованной бездны, и волны ее иль чудовища, конечно бы, вас поглотили. Но впереди там уже не очарование: с природою вам надлежит сразиться, ступайте». Громобой следовал, и вдруг преужасная пламенная река пролилась впереди них. Сверкание пламени было ужасно, и казалось, что растопленная медь готова была обратить в пепел каждого приближающегося. «Вам должно перейти сию реку,— сказал невольник, остановясь.— Здесь уже мужество вам не поможет, если б вы были не человек, а вещество несгораемое... не лучше ль возвратиться? Безумно наверное умереть, ибо по смерти нет от любовниц никаких ожиданий, воротимся!» — «Слабый,— молвил Громобой с досадою,— разве забуду я, что смерть моя полезна Милане?»— сказал сие и бежал в огонь.
Он вдруг остановился и искал, чем бы побить невольника. Представлявшее издали огненную реку был ряд впук- лых зеркал, поставленных на дрожащих пружинах так про- тиву солнца, что отвращенные оного лучи ударялись прямо в глаза приближающимся. «Перестанешь ли ты играть мною?»—кричал он к невольнику, сжимая кулаки, ибо не попалось ему ничего в руки. «Большая часть воображаемых страхов ужасны только вдали,— сказал невольник.— Неустрашимость их уничтожает. Но если б вы не так были смелы, очарование сие кончилось бы бедственным для вас образом. Однако теперь предлежит уже не то, чем издалека пужают: весь ад вас встретит. Пойдем, я увижу, достанет ли в вас бодрости». Он отворил двери в стене, на коей установлены были зеркала, и ввел Громобоя в преужасную и мрачную пещеру. Они шли несколько ощупью; вдруг Громобой зацепился ногою за веревку, и в ту минуту пронзительный стук раздался по пещере. Впереди их блеснул свет, и ад, или престрашное чудовище разинуло рот. Дьяволы с пла¬
367
менниками бегали пред оным. Всех родов змеи и чудовища, каких только может родить воображение, готовы были растерзать острыми своими когтями приближающегося.
«Что, государь мой?— говорил невольник, трепеща во всех членах.— Здесь уже не обман, а истинный ужас. От вас зависит сразиться и владеть Миланою. Что до меня, то я возвращусь». Сказав сие, удалился. Громобой, чувствующий всю цену отплаты за таковой подвиг, призвал на помощь имя Миланы и храбрость россиянина, обнажил свою саблю и шествовал сражаться со смертью. Опасность лишь умножала его смелость, и дьяволы не вытерпели блистания грозных и неустрашимых очей полководца Святославова; они, не до- пустя на себя ударов его сабли, подняли мерзкий крик и побросались в отверстие ада. Громобой восклицал уже победу и замахнул острие своего оружия, чтоб вонзить оное в пасть самому аду, но осмотрясь, «О боги!— вскричал он яростно.— Я отдался в обман сему бездельнику!» Ад сей был только написан красками на великом занавесе; казавшиеся издали движущимися чудовищами также только совершенное искусство живописи, а дьяволы — наряженные люди, ибо с одного из оных свалилась личина, сделанная с рогами, когда он пролезал под занавес. «Счастлив ты!— кричал он невольнику.— Если б ты не ушел, я научил бы тебя, как мною играть!» — «Не сердитесь,— сказал ему невольник, приближаясь.— Очарование кончилось».—«Ты смеешь прибли- житься, дерзкий!»— «Выслушайте: сия игрушка была опыт вашей храбрости, оная разрушила талисман, содержавший действительное волшебство и судьбу вашу с Миланою. Готовьтесь насладиться приобретенным сокровищем; в сию минуту вы сие узнаете, приступим». Невольник, сказав сие, обратился в женщину немолодых лет, у коей величество в лице сияло, и белые одежды ее, с висящим чрез плечо зодиаком, представили Громобою благодетельствующую волшебницу1. Он бросился к ногам ее, но она, не допустя его, дернула за снурок. Вдруг занавес и пещера исчезли, а они очутились в том доме, где Г ромобой обитал с невольником.
При входе в зал встречены они были множеством богато одетых служителей, и первое, что привлекло взоры Громобое- вы, была картина, кою видел он в садовой беседке, но уже
1 Благодетельные волшебницы не делали людям зла; они помогали несчастным людям противу вредных очарований от ведьм, кои ходили всегда в черном платье, так как те обыкновенно одевались в белое.
368
без покрывала. Он не вытерпел, чтоб не вскричать: «Ах, прелестная Милана!»—«Не спешите делать похвалы — может быть, вы раскаетесь»,— подхватила волшебница. Она взяла Громобоя за руку и ввела его в знакомую уже ему спальню; но что ощутило тогда сердце Громобоево! Он увидел подлинник своей картины в том же платье, но несравненно превосходнейший, и хотя живописец мог хвалиться, что написал красавицу, которую никто бы не счел возможною в природе, однако настоящее лицо Миланы могло говорить в сравнении, что художник с намерением старался убавить его прелестей. Громобой обомлел и чаял умереть от радости и любви, взглянув на Милану; она пришла в не меньшее смятение, и расцветшие в то мгновение на нежных ее щеках розы умножили ее заразы; но волшебница вывела их из замешательства, начав к Громобою с усмешкою: «Не согласны ли вы теперь, Громо- бой, забыть свою картину, чтоб владеть настоящею Миланою?»— «Ах, великомощная волшебница,— вопил Громовой, повергая себя к ногам Миланы.— Глаза мои обманывались, взирая на оную, но сердце мое всегда чувствовало, что счастье его... у ваших ног, прекрасная княжна!»—«Нет, оное не должно быть, как только в моих объятиях, любезный Громовой!»—подхватила Милана, подняв его с земли и бросясь к нему на шею. «Конечно, так,— пристала к словам сим волшебница,— ибо наконец мужество ваше и испытанная любовь, храбрый Громовой, награждают вас сердцем княжны Миланы; разрушитель ее очарования не может быть заплачен, кроме руки и вечной ее верности. Владей, Громовой, достойною супругою, или, лучше сказать, спорьте вы оба вечно, кто из вас больше друг друга любит, но я знаю, что вы сего никогда не решите. Я, с моей стороны, поспешу вашим соединением, коего толь давно жаждут ваши души. Нет уже теперь никаких препятствий, приступим!» Сие остановило восторг любовников затем, чтоб вскоре повергнуть их в бесчисленные и несравненно сладчайшие. Громовой помогал стыдливости своей любовницы, схватя ее руку, орошая оную радостными слезами и осыпая поцелуями; он привел ее к ногам волшебницы (у коих они оба поверглись на колени) и умолял не отрещись от увенчания его первейшим благополучием его жизни. Милана молчала, но взоры ее, обращенные с целомудренной нежностью на своего возлюбленного, довольно ясно показывали, что вошебнице не должно медлить. Сия схватила сжатые уже их руки в свою и привела в домашний храм.
Тамо истукан Перунов виден был сидящий с возлюблен¬
369
ною своею Ладою1 на великолепном престоле, соединенный с нею вервию из цветов. Г ромовые его стрелы лежали у ног, кои попирали ногами залоги любви их — Леля и Полеля2, и казалось, что они с насмешкою взирали на своего родителя, показывая тем, что их действия торжествуют над грозным их оружием. Жрец в белом одеянии, прошитом багряными цветами, курил уже на алтаре благовония. На другом жертвеннике готова была к закланию пара горлиц, связанных золотым снуром; сие знаменовало супружескую верность, коей сии животные суть образец, а золото, их связующее, совершенную чистоту, ибо металл оный никогда не ржавеет. Брачные вступили в храм; жрец, то приметивши, схватил жертвенный нож и, вознеся оный противу их с грозным видом, кричал: «Удержитесь, дерзновенные, вступить в храм громоносного правителя небес, если только не чистейший пламень любви и вольное желание сердец ваших приводит вас к алтарю брака».
Тогда волшебница, заступающая место свахи, ответствовала следующее: «Божественные чада великого Перуна видят в душах сей четы, что предстоятель алтаря их родительницы Лады должен обратить сей нож на жертвоприношение».— «О смертные,— вопил жрец,— не раскайтесь! Узы, кои вы на себя возлагаете, одна только смерть разрушает».—«Смерть может оные разрушить, но слаба противу любви, возложить оные принуждающей»,— был ответ свахи. После сего жрец дозволил вход; хор воспел брачные песни в честь Лады и ее детей Леля и Полеля; сочетающиеся приступили пред алтарь, а жрец начал жрение. Он заклал горлиц, обмочил снятый с них золотой снурок в их кровь, опоясал оным Громобоя и Милану, а жертвенные воспалил. После того как пламень обратил в пепел жертву, жрец взял часть пепла и, смешав оный со священною водою, опрыскал тем новобрачных, развязал с них снурок и тем обряд кончил. Волшебница повела их из храма при восклицании брачных песен; веселье и пиршество началось, и к всеобщей радости подданных Миланы и Громобоя, ибо оные все к тому приглашены были от волшебницы, кончилось.
Когда наступал час любовников оставить одних, волшебница, введши их в опочивальню, начала: «Любезный Гро- мобой! Не подосадуй, что я еще на несколько должна остано¬
1 Лада — российская богиня браков и любви; следственно, то ж, что Венера.
2 Леля и Полеля — дети Ладины, рожденные от Перуна, отца всех богов. В первом россияне разумели Купидона, яко нежного бога любви и веселья, а во втором Гимена, или бога брака.
370
вить твои ожидания. Тебе надлежит узнать приключения твоей супруги, понеже тем удовольствуется любопытство твое, умножится цена твоего счастья, и получишь ты наставления, необходимые к благополучию предыдущих дней твоих. Будь терпелив,— примолвила она с улыбкою,— ты еще будешь иметь время отмстить твоей любезной мучительнице за нанесенные ею скорби, ибо мне известно, что взаимная страсть сердец ваших никогда не потухнет». Они сели, и волшебница начала.
Приключения Миланы
Когда угры возвращались из пределов Китая, быв утеснены тамошним народом, коему чрез многие годы подавали законы, князи угрские Турд и Боягорд поселились со своими подданными около Волги и, покоря обитавшую по нагорной стороне реки сей чудь, основали столицу свою. Российский великий князь, не терпя сих опасных соседей, поселившихся на землях его данников, пошел на них войною и прогнал за реку Буг. Князь Турд повел свои народы, но брат его Боягорд удержан был прелестями черемисской княжны Баяны. Он требовал уже е<е у отца ее, князя Пойвана, за себя в супружество и получил согласие, но пред самым отшествием Баяна, прогуливаясь в саду, похищена была спустившимся облаком. В то ж время нечаянное нападение россиян понудило печального Боягорда разлучиться навеки с братом своим Турдом, ибо он не мог оставить тех мест, в коих чаял сыскать свою возлюбленную Баяну. И так поселился он с великим числом преданных себе подданных в пустых лесах Клязмских и, предавшись в покровительство российского владетеля, обратился искать обрученную свою невесту.
Но куда надлежало ему прибегнуть? Не было могущего ему объяснить, что значил сей хищнический облак: гнев ли богов или злобу какового-нибудь волшебника. Он объездил все соседственные государства, спрашивал совета в богове- щалищах и у всех славных волшебников — никто не мог вразумить его. Боягорд впал от сего в великую тоску, которая снедала его здоровье и нечувствительно приближала ко гробу. Между тем состояние его меня тронуло. Я, уведомившись о сем от одной волшебной сороки из тех, кои посылаются от меня во все части света для собрания вестей и осведомления о несчастных людях, поспешила ему оказать благодеяние и исцелить от угнетающих горестей. Призвав на помощь волшеб¬
371
ное зеркало, отвечающее на все вопросы о прошедших случаях представлением подлинного изображения и лиц, кем и как что сделано, узнала я, что Баяну похитил чародей узр- ский Сарагур. Сей злой сосуд и вечный мой неприятель влюбился в княжну, увидя ее купавшуюся при водомете, когда он пролетал, скрытый в облако, чрез сады отца ее. Он тогда ж бы похитил ее, если б важное происшествие и сильнейшая страсть к царевне Карсене не понуждали его поспешить в отечество1. Но когда узнал он, что Баяна готовится вступить в супружество с князем Боягордом, воспылал он ревностью и, похитив ее, прогуливающуюся в садах, унес в Кавказские горы. Там в посвященном порочным забавам своим очарованном замке открыл ей любовь свою, но, получа отказ и по тщетным исканиям сугубое презрение, озлился и превратил ее в сову.
Я не медлила подать ей помощь и обрадовать соединением с ее любовником. Я нашла ее в глубочайших недрах Кавказа оплакивающую свою участь, разрушила очарованный замок и принесла мнимую сову в чертоги ее любовника, который тогда после бесплодных поисков уже возвратился в дом свой. Я увидела Боягорда изнуренного тоскою. Узрев меня, принуждал он себя, невзирая на слабость сил своих, встать с постели и оказать мне почтительный прием. «Не принуждайте себя,— сказала я ему.— Добрада2 пришла исцелить вас от печали, похищающей ваше здоровье. Сия птица подействует, чтоб вы сочли себя мне обязанным».—«Милостивая государыня!— отвечал мне князь.— Я очень благодарю вас за намерение, но если вы хочете возвратить меня от гроба, в который я упасть желаю, то я отвергаю вашу помощь. Ли- шась возлюбленной моей княжны, я презираем всем светом и самим собою. Я не могу утешаться птицами».—«Возьмите сию в ваши руки,— подхватила я,— она скажет вам вести о Баяне». Князь вострепетал от радости, схватил сову в свои руки, а я в то мгновение ока возвратила княжне Баяне прежний ее образ. Не можно изобразить радости сей любящейся четы: они упали к ногам моим, но я не допустила и, открыв им о себе, обнадежила их моим покровительством противу Сарагура. И как в то время родители Баяны уже преселились из света, а народ черемисов покорен россиянами, то брак сих любовников совершен мною. Я возвратила помощью таинственных лекарств
1 О сем смотри в первой части сих Сказок, в повести Добрыми Никитича, кто был Сарагур и царевна Карсена.
} Кто был сия Добрада, смотри в первой части сих Сказок.
372
здоровье супругов, увядшее от печалей. Соорудила важный талисман для охранения их от чародея Сарагура и, запечатав оный печатью Чернобога, дала им волшебный колокольчик для призвания меня в случае надобности и, уверя в моем дружестве, их оставила.
Боягорд и Баяна жили в совершенном согласии; любовь награждала их беспрестанным весельем и нечувствительною учиняла потерю престолов. Владеть взаимно сердцами предпочитали они владычеству над целым светом. Чрез три года, к новому укреплению любви своей, дали они жизнь возлюбленной твоей супруге Милане. Рождение ее торжествовано было в сем доме с общею радостью только всех их подданных, ибо Боягорд ни с кем из соседей своих не мог иметь знакомства в рассуждении того, что земля, коею он владел, по просьбе его, для лучшего избежания от могущих случиться беспокойств, превращена от меня с самого возвращения Баяны для всех посторонних людей в вид непроходимой пустыни. Одна только я призвана была от них к сему празднеству; они отдали мне в защищение дочь свою, и я оттого за добродетели родителей не могла отказать дочери. Я одарила ее красотою, разумом и благонравием. Обстоятельства мои меня отозвали.
Уже Милана вступила на четвертый год. Родители ее сидели в саду, прохлаждаясь приятным вечерним воздухом и утешаясь невинными ласками своей дочери. Вдруг при светлом небе ударил гром, и густое черное облачко упало у ног их, которое, вскоре рассыпавшись, представило ужас- нутым их взорам лютого Сарагура. Сей чародей, давно уже питающий яд в душе своей за воспрепятствование мною его лютостям, хотел оный изрыгнуть на покровительствуемых мною Боягорда и Баяну; он изыскивал, когда я отлучусь пред престол великого Чернобога для отдания отчета в делах моих, чтоб напасть на них, и то время показалось ему удобнейшим. Он не ведал, до прибытия своего в сад сего дома, что мною сооружен талисман, защищающий родителей Миланы
373
от его варварств. Познав недействие чародейства своего, заскрипел он зубами от досады, пена брызгала изо рта его, и с сверкающими пламенем глазами говорил: «Не думайте, враги мои, чтоб без отмщения осталась моя обида, кою для вас терплю я от Добрады; если власть моя уже не простирается до вас, то сильна еще оная для учинения несчастною сей вашей дочери. Мне не можно покуситься ни на жизнь ее, ни на похищение, но тем не меньше учиню ее злосчастною... Какое удовольствие торжествовать над Добрадою и показать ей, что есть часы, в кои я от нее безопасен! Она не может теперь отлучиться из капища Чернобогова... Внимайте, бездельники! Боягорд, лишивший меня Баяны, а ты, Баяна, пренебрегшая честь быть моей наложницею, лишитесь своей единочадной дочери. Она, достигнув двенадцатилетнего возраста, учинится невидимкою. Очарование сие никакою силою не может уничтожиться, разве влюбится в нее молодой мужчина, который должен быть пригож, добродетелен и неустрашим. Сие потому невозможно, что в невидимку влюбиться нельзя, а притом и выполнение моего талисмана, который погребется в моем желудке, в подробностях состоит в том, чтоб сей влюбившийся в нее мужчина любил ее страстно и отрекся, вечно любя, не видать и чтоб опытами доказал, что на сих условиях ее любит. Видите ль вы, что я вам приготовил? Вы не будете утешаться зрением на свою милую дочь, а она не получит мужа; гнусный род ваш пресечется, и Милана не будет иметь утешения в обхождении с людьми, ибо, хотя голос ее и будет слышан, но всяк станет убегать ее с ужасом, считая за привидение». Сказав сие, бросился он к Милане, вырвал несколько волос из ее головы и, пробормотав некоторые чародейные слова, оные проглотил. Соверша сие, явил он на лице своем варварское удовольствие, захохотал громко и, обратясь в великого черного крылатого змея, скрылся от глаз их.
Боягорд и его супруга, пришед в себя от ужаса, в который повергло их присутствие чародея, схватили дочь свою, омывали лицо ее слезами и в печали своей чаяли, что уже ее лишились и не видят. Они призывали меня в волшебный колокольчик бесплодно, ибо я не могла к ним отлучиться, потому что мне достался жребий отправлять годовой чин жрицы Чернобоговой. Сия неудача их еще больше огорчила; они чаяли, что меня уже нет на свете и что уже некому будет помочь дочери их от очарования. Год протек в беспрестанных сетованиях, и я, сложив мою должность, нечаянно к ним предстала. Надлежит ведать, что мы, волшебницы, во время служе-
374
ни я в жрицах Чернобоговых не имеем ни о чем сведения, как то бывает в прочем. Князь и княгиня с пролитием слез открыли мне о своем несчастье. С торопливостью спросила я их, не сорвал ли чародей волосов с Миланы, и узнав, что он то сделал и проглотил сии волосы, пришла сама в огорчение. «Участь дочери вашей, о друзья мои,— сказала я,— совершилась; я не могу ей помочь от очарования, понеже чародей сооружил талисман внутри собственного своего тела. Все другие очарования могли бы разрушиться моим знанием, но сие неудобно затем, что я не могу умертвить Сарагура и вынуть из желудка его талисман; книга судеб и промысл богов то мне воспрещают. Итак, все слова заклинания его должны выполниться. Хотя трудно сыскать на свете мужчину, который был бы способен к разрушению толь редкого злобы изобретения, но вы не отчаивайтесь: защита моя, которую обещала я Милане, может быть, учинит ее счастливейшею женщиною. Впрочем, приуготовьте себя ко всему, чем угрожал вам Сарагур».
Боягорд и Баяна пролили слезы, и печаль их возобновилась, когда узнали, что я не могу избавить дочь их от долженствующего случиться очарования, но советы мои и обещания несколько их утешили. Я взяла на себя труд воспитывать Милану и научать ее во всех нужных знаниях, украся притом лицо ее и сердце лучшими приятностями и истребя из души ее все корни страстей, противящихся добродетели. Между тем не могла я беспрестанно жить в сем доме у моих друзей; стремление на помощь к несчастным, кои призывали меня во все части света, почасту отлучали меня на долгое время. В одну из сих отлучек настал роковой час для Миланы: ей совершилось двенадцать лет, и она, сидя между своих родителей, учинилась невидимою. Хотя они приуготовлены к тому были, хотя могли они говорить со своею дочерью, но тем не меньше поражены были сим жалостным состоянием Миланы, а особливо княгиня, имевшая чувствительную душу и нежное сердце, впала в грусть, поспешно пресекшую дни ее. Боягорд не мог пережить потерю любезнейшей своей супруги и вскоре последовал за нею во гроб. Милана осталась сиротою, и я не могла уже отказать ей в просьбе, чтоб заступить место ее родителей; я оставила мой остров и жила беспрестанно с нею в сем замке; чтоб учинить состояние Миланы сноснее, превратила я всех подданных ее в таких же невидимых, как и она сама; для того, впрочем, сносила бы она беспрестанные досады, призывая людей, кои бы, не видя ее и путаясь ее голоса, от нее убегали; я всех
375
их удалила в другие селения, где, открыв им о их состоянии, приуготовила всех, как им между собою обходиться и отправлять общественные труды, запретя притом без дозволения моего не вступать ни ногою в те места, где будет княжна их, что и соблюдали они до сего дня.
Между тем, оставляя иногда княжну, не пропускала я искать мужчины, способного разрушить очарование и достойного владеть ею. Выбор мой пал на вас, любезный Громовой. Примечая все ваши действия, узнала я нежность вашего сердца, ваш разум, ваши добродетели и геройскую смелость. С того времени сберегала я вас от многих опасностей, в кои отважность ваша и любовь к славе подвергала вас в войнах с римлянами и греками. В последнее поражение, кое учинил нечаянно вероломный Певцинский князь Курес, напав на возвращающихся вас в свое отечество, причем погиб благодетель ваш и государь Святослав Игоревич, я защитила тебя, Громовой, от неминуемой смерти... Вспомнишь ли, когда переломилась в руках твоих сабля; кто, думаешь, подал тебе новое оружие, коим ты удержал поражение остальных войск и привел оные в Киев? В воинском жару ты сего не приметил и думал, что получил от твоего оруженосца, который тогда был уже убит; вместо того я была то».
Громобой остановил повествование, чтоб принести волшебнице благодарность за сие благодеяние, но оная говорила: «Вы обязаны за то своей Милане, ибо для нее вы сбережены мною». Громовой поцеловал свою супругу, а Доб- рада продолжала.
Готовя вас к моему намерению, вложила я в вас таинственно омерзение к войне и к светской жизни, советовала, присутствуя невидимо при ваших рассуждениях, оставить службу и, невзирая на цветущие ваши лета, удалиться в сии клязмские дальние ваши деревни. Вы повиновались мне, и с того времени начала я трудиться совершить ваше счастье. Время казалось мне к тому удобно, ибо сердце ваше, упражнявшееся дотоле в одной лишь храбрости, готовилось дать дань природе: оно уже чувствовало, что в праздности и уединении должно оно любить. Сия причина наполнила дни ваши скукою и отвращением к обыкновенным вашим упражнениям. Ни прогулки, ни прелести неукрашенной природы, коими вы дотоле восхищались, не могли удовлетворить желаниям вашего сердца, желающего любить. Но как определение судеб, конечно, участвует в браках, то вы не могли полюбить, кроме Миланы, и для того искали того, чего сами не ведали.
Надлежит теперь обратиться к Милане. Она, с своей
376
стороны, ожидала избавления своего в счастливых дарованиях своего любовника; оный тем меньше казался ей возможным в естестве, чем страннее были требования чародейского талисмана. Мне следовало узнать, согласен ли выбор мой с желаниями ее сердца и найдут ли глаза ее в твоих те на нее действия, коих я ожидала. На сей конец говорила я ей: «Любезная дочь! Ты знаешь, какое приемлю я участие в судьбе твоей: мне хочется сыскать тебе освободителя, который бы составил благополучие твоих дней предыдущих. Я не пропускала во всех частях света выбирать способнейшего к разрушению твоего очарования и достойнейшего владеть тобою, но по сих пор не была счастлива. Ныне уведала я, что приехал в здешние края обитать бывший военачальник Святослава, великого князя Русского — Громовой он называется. Я его видела, но хочу, чтоб и ты посмотрела его и сказала мне, годится ли он в твои избавители. Мы можем видеть его всякий день, потому что он имеет дом очень отсюда близко и обыкновенно под вечер прогуливается в рощицах на сей стороне реки Клязмы. Хочешь ли, ныне же начнем мы опыт?» Милана застыдилась от сего предложения, ибо на одну меня только не действовало ее очарование, и я могла ее видеть явственно; однако ж Милана согласилась прогуляться вне своего владения. Я перенесла ее к вашему дому; мы целый день ходили по вашим следам; я видела, с каким прилежанием рассматривала она и малейшие ваши движения. На вопрос мой, каков тебе кажется Громовой, ответствовала она с великим смятением и закрасневши, хотя равнодушно, но я знала, что произвели вы в ее сердце. Мне за лучшее казалось оставить ей свободу плениться вами совершенно, и для того дала ей кольцо, сказав: «Дочь моя! Я должна отлучиться на несколько по моему званию; между тем хочу, чтоб вы лучше рассмотрели Громобоя, и для того позволяю вам видеть его, когда вы захотите; сие кольцо будет служить к тому, и, положа оное в рот, вы очутитесь в мгновение ока там, где желаете. По возвращении моем я должна узнать от вас, надлежит ли мне подкреплять его к разрушению талисмана, ибо я никогда не начну сего, не услышав от вас, что Громовой вам мил». Выговорив сие, простилась я с ней под видом моего отъезда и тайно примечала все ее действия. «Ты, любезная дочь, теперь уже на меня не осердишься,— продолжала Добрада, взглянув на Милану,— когда я открываю твоему супругу то, что ты, может быть, потаила бы до утра. Я знаю сердца женщин, они неохотно открывают слабости свои мужчинам и жестоко наказывают тех дерзновенных, кои осмелива¬
377
ются сказать, что оное приметили; они хотят казать, что равнодушно сносят, когда в них влюбляются, и снисхождение, кое они оказывают своим почитателям, не должно считаться как только за особливую милость, а не за тот вихрь, который их влечет к достоинствам мужчины». Милана рассмеялась, и Громобой не мог удержаться, чтоб не принесть пламенную жертву ее толь прелестно смеющимся губам.
Первое, что учинила Милана,— говорила вошебница,— сочтя себя наедине, был вздох. «Боги,— сказала она,— на то ль создали вы сего мужчину толь прелестным, чтоб я не имела надежды быть от него любима! О Добрада! Зачем ты мне его показала? Сие затем только было, чтоб я вечно лишилась моего покоя. Может ли он полюбить меня? Что найдет он привлекательного в особе, кою не в состоянии рассмотреть глаза его? Должно ли мне быть толь слабой, чтоб самой открыть его победу? Но поверит ли он моим словам, кои должен считать привидением? Ах, Громобой! Я навсегда останусь невидимою, ибо ты мною не пленишься, а впрочем, для всех на свете пусть буду я очарованное чудовище... Одно только утешение мое взирать на тебя, и я сего не оставлю». Она положила в рот кольцо и перенеслась в твое жилище. Словом, я не хочу распространять, с того времени сделалась она тень твоя. Она сочинила песню, которую ты слышал, и, пропевая оную, всегда проливала слезы. Я видела, что мне медлить не для чего, почему старалась я привести тебя в сие жилище, чтоб тем удобнее напасть на твое сердце. Я сама обратилась серною, чтоб заманить в глубину леса собак твоих, и, заведши их, далеко оставила. Посланные твои для отыскания сих охотники заведены также не туда, куда им хотелось ехать, и они странствовали по разным деревням до нынешнего дня, в который возвратились в твой дом, чтоб узнать радость, что ты жив и счастлив.
Когда ты скучил дожидаться своих охотников и хотел возвратиться домой, я взяла труд провождать за повод твою лошадь. Хотя ты ехал только по прекрасным возделанным полям, лугам и увеселительным рощам, но прежнее обволх- вование, кое сделано мною по просьбе твоего тестя, казало тебе, что ты в непроходимой пустыне, но завтра на сих местах и в окрестностях увидишь ты только многонародные жилища твоих подданных. Я перерезала повод, когда ты сошел с коня своего, и, стегнув оного, принудила вбежать на двор, у коего ты тогда находился, ибо шел ты по предместью сего замка. Площадь оного показалась тебе поляною, а водомет и дерновая софа были меньшие ворота в замок и лавка караульного. Когда
378
вы сели, я присутствовала вашим мыслям и старалась влияниями моими привести оные в то нежное расположение чувств, в коем потребно только малое во оные ударение, чтоб природа готова была воспламенить вас любовью. Сие не должно быть никому удивительно, что вы, услыша голос нечаянно вышедшей и запевшей тут, не видя вас, Миланы, влюбились страстно, сами в кого не зная. Природа человеческая расположена любить и искать любви; вы оной не знали, но сердце ваше ее искало, и согласные звоны голоса женщины припомянули душе вашей, что оная только счастье ее составляет; всякое согласие нам нравится, почему и родилось в вас предрассуждение, что женщина, толь хорошо поющая, может пленять и кроме своего голоса. Узнать притом, что она и несчастлива, было другое побуждение получить к ней привязанность, ибо мужчина чает всегда иметь долг помогать нежному полу. Впрочем, я, с моей стороны, толь удачно управляла всеми стечениями обстоятельств, что вы расстались со своею невидимкою влюблены до крайности, так что согласились любить ее вечно, не видя, и тем выполнили часть чародеева условия.
По удалении Миланы показалась я ей, открыла, что любовь ее к вам мне известна, запретила ей говорить с вами и приступила к опытам, или, лучше сказать, к усилению вашей страсти. Я была тот невольник, который вам прислуживал. Ведая, что препятствия умножают страсть, старалась я вам во оной противоречить и уверять вас, что вы влюбились в мечту, но чтоб вы в самом деле не вспали на мои рассуждения, то показала я вам портрет Миланин. Сие был уже труд предчувствования души вашей, что вы в оный влюбились. Скрыв оный, видела я, что любовь ваша возросла, ибо вы вдались отчаянию. Когда вы для пользы вашей любовницы со всею горячностью к ней отреклись желания ее видеть, главная часть талисмана была разрушена, и к отраде вашей позволила я Милане поговорить с вами. Оставалось к совершенному уничтожению очарования испытать только вашу неустрашимость; мне оная уже довольно была сведома, и для того не хотела я подвергать вас опасным опытам. Но вы, Громовой, признаетесь, что учиненные мною игрушки не таковы казались издали, чтоб кто иной, кроме Громобоя, мог досадовать, что не нашел их таковыми же и вблизи.
Что до тебя, княжна,— говорила Добрада Милане,— не думай, чтоб супруг твой чем-нибудь уступал тебе; если ты полюбила его только в нем самом, то знай, что он не уступает тебе в богатстве и природою. Он происходит от славенских
379
государей, ибо предки его имеют в жилах своих кровь великого князя Авесхасана. Но, мои любезные дети, я должна вас оставить теперь: звание мое влечет меня в другие места. Я уверяю вас в моем дружестве, но, может быть, никогда не понадобится вам моя помощь для того, что небеса обещают вам счастливую жизнь; оная будет цепь взаимной вашей любви и веселья. Спокойствие дней ваших ничем не нарушится, если вы не пренебрежете одного завещания. Оное состоит в следующем: в книге судеб определено иметь вам только одного сына, но опасайтесь дать оному жизнь в предпразд- нество богини Дидилии1, ибо в случае сем не будете вы иметь счастья утешаться детством вашего сына. Правда, оный будет великий богатырь, но подвергнется великим бедствиям, и вы не увидите оного до тридцатилетнего его возраста.
Волшебница, сказав сие, обняла Громобоя и Милану; светлый и блестящий облак покрыл ее и помчал на юг. Любовники не очень грустили, разлучась со своею благодетельницею, ибо им очень хотелось, чтоб повесть Добрадина была покороче. Итак, Громобой учинился счастливейшим супругом благополучной Миланы. Они сделали на многие дни пиршество для общих своих подданных и всегда старались услаждать их рабство своими снисхождениями и благодеяниями так, что оные считали в них отца и мать и предупреждали все желания их охотным исполнением. Где есть общежительство, там может быть без рабства, но состояние господ и подданных не может быть счастливо, если не будут стараться первые не показывать, что они господа, а вторые чувствовать, что рок определил им быть рабами; словом, подражать Громобою и его подданным.
Заключение приключения Громобоя и Миланы и начало собственных случаев дворянина Заолешанина
Дни новых супругов текли в совершенном благополучии, любовь их от часу умножалась, и они не имели чего желать, как только любиться вечно. Милана лишь о том пеклась, чтоб не учиниться матерью в предпразднество Дидилии, ибо ей хотелось воспитать своею грудью маленького сына, и она
1 Славенская богиня плодородия, кою обожали матери и просили те, кои отягощены были бесчадием.
380
клялась, что никому не отдаст того, что долженствует походить на Громобоя.
Милана часто спрашивала у жреца, когда будет праздник Дидилии; сей объявлял оное; однако она забыла в наве- черии, и в самый сей праздник Добрада предстала поздравить их с добрым утром. «Вы забыли мое завещание,— сказала она им.— Но чему быть, то не минует. Громовой! Ты учинился отцом славного богатыря, который весь свет наполнит звуком великих своих подвигов; но я знаю, что для тебя сие лестно, итак, не для того пришла я, чтоб тебя поздравить,— сказала она с дружескою усмешкою,— но чтоб утешить Милану и приготовить ее заблаговременно к лишению сына, которого она от дня рождения его не увидит чрез тридцать лет. Я надеюсь, что вы, дочь моя,— говорила она к Милане,— снесете великодушно определение судьбы. Не заботьтесь о его воспитании, ибо я беру оное на себя. Про- щай, Милана! Не думай плакать о том, что ты не будешь играть младенцем, но радуйся, что ты стала матерью великого человека, который имя твое украсит славою и честью». Сказав сие, она исчезла. Милана заплакала, но Г ромовой умел ее утешить и приготовить к вручению сына своего чрез девять месяцев Добраде. Оные протекли, и только лишь успели они поцеловать своего прекрасного младенца, волшебница явилась, взяла у них оного из рук и унесла за леса Клязмские. От сего богатырь сей и прозван дворянином Заолешанином, хотя, впрочем, собственное имя его было Звенислав.
Оставим теперь его родителей, ибо чрез все тридцать лет, в коих не видали они своего сына, ничего противного с ними не случилось. Они провождали спокойную и приятную жизнь, а Громовой своей любезной супруге скоро привел в забвение, что не сама она воспитает своего сына.
Добрада принесла младенца в обволхвованный замок, вручила оного русалкам тех лесов1, повелела им охранять его и определила львицу в его кормилицы. Зверь сей отправлял свою должность с величайшим прилежанием, дитя росло не по годам, а по часам; прелестные девицы лесов не спускали глаз с его своих и находили удовольствие насыщаться зрением на красоту его. Шести лет Звенислав имел уже рост обыкновенного человека и такую силу, что великий дуб мог сбивать кулаком с корня. Разум его соответствовал росту,
1 Русалки значат славенских нимф лесов и рек. Их считали за прекрасных дев, имеющих зеленые волосы. Часто пленяются они смертными и от чрезмерной горячности попадающихся в руки своих мужчин, играя, защекотывают до смерти.
381
он развился прежде времени и учинил его способным к принятию наставлений. Добрада не упустила стараться украсить дарования его науками; она пришла в сие время, наградила львицу за труд, дав ей крылья, и к великому сожалению лесных нимф взяла Звенислава. Русалки сих лесов столь огорчены были сим лишением, что с того времени не плетут уже они зеленых кос своих, их видают иногда бегающих с растрепанными волосами или качающихся на ветвях берез и произносящих свои жалобы.
Звенислав перенесен был в палаты двенадцати мудрецов, стоящие на Востоке, на неудобовосходимой горе истины. В сии палаты путешествуют ученые, но мало из них имели счастье, преодолев труд, достигнуть палат оных. Мудрецы по повелению Добрады приняли Звенислава, как ее собственного сына; они чрез десять лет наставляли его во всех знаниях, науках и упражнениях тела, и к концу сего времени мог он быть образцом учености, благонравия, храбрости и богатырства. Волшебница опять предстала и, возблагодаря мудрецов за труд, взяла богатыря, свела оного на низ горы по золотой лестнице, украшенной разноцветными коврами. Остановясь в пространной долине, говорила она ему следующее: «Любезный мой сын! Я могу тебя назвать сим именем, потому что родители твои дали тебе лишь жизнь, а я учинила тебя способным к проведению оной в славе и добродетели. Участь твоя не из лучших, ибо ты спокойства до тридцатилетнего твоего возраста иметь не будешь. Поколь достигнешь ты сего времени, ты не узнаешь и не увидишь своих родителей; беды и опасности будут сопутствовать делам твоим, и одна только добродетель будет тебе в том помощницею. Я, которую считаешь ты своею матерью, волшебница Добрада; но хотя я и великую имею власть и могу потрясти всем светом, но не ожидай от меня защиты: со всею моею к тебе любовью я не властна только в тебе одном. Оборона твоя противу всех злоключений должна быть твоя храбрость и великодушие. Терпи все случаи, будь бодр в бедах и умерен в счастье; не забывай справедливость, держи всегда данное обещание и не делай никому того, чего себе не хочешь. Защищай утесняемых, почитай женский пол, избирай из него себе достойную, чтоб учинила последок дней твоих благополучными, но не предавайся и не будь раб их прелестей. Когда исполнится тебе тридцать лет и я увижу, что ты не уклонишься от добродетели, я увенчаю твое мужество и возвращу тебя твоим родителям. Не выспрашивай у меня ничего и шествуй куда хочешь. С сего часа ты начнешь быть
382
богатырем, ибо в сие звание я тебя посвящаю». Сказав сие, надела она на него броню, опоясала мечом, вручила копье и велела, чтоб он сам достал себе коня богатырского. После чего, дунув на него, исчезла в глазах его, и Звенислав очутился в преужасной пустыне.
«Что я начну?— размышлял богатырь, сев под сенью стоявшего тут дерева.— Куда мне обратиться? Я не ведаю, где я и где мое отечество. Мне не дозволено видеть моих родителей, но я и не знаю, где они. Благодетельная моя волшебница оставила меня собственной моей участи. Я богатырь и должен странствовать, но похож ли я на оного, не имея у себя коня? Могу ли я оного сыскать в пустыне, где, может быть, вернее всего умру с голоду... Однако ж Добрада велела мне быть терпеливу, и я очень худо начинаю мое звание, показывая в себе таковое малодушие». После сего рассуждения он ободрился и начал любоваться, рассматривая свое оружие. Доброта оного его увеселяла и опять припомнила ему о коне. «Ах, если б был я не в пустыне, первый бы встретившийся со мною богатырь снабдил меня оным; но здесь я не имею надежды отведать своей храбрости». Он бы продолжал более сию мысль, если б пролившийся к ушам его тяжкий вздох не остановил оную. Звенислав осматривался на все стороны, чтоб приметить, откуда оный происшел, и не мог никого видеть. Удивление его о сем было тем величайшее, что на месте оном не было кроме того дерева, под коим он сидел, за что бы можно было спрятаться. Он не мог утерпеть, чтоб не закричать; «Несчастный! Кто бы ты ни был, не скрывайся от меня; тебе не должно опасаться предстать богатырю, который за удовольствие сочтет защитить тебя, если ты сносишь притеснение». — «Ах, добродетельный богатырь,— отвечал ему голос.— Каким бы благодарением обязана была злосчастная Любана, если б только в твоих силах было возвратить ей первый ее образ».— «Но где ты?—сказал богатырь с изумлением.— Не опасайся показаться человеку, обязанному сохранять почтение к твоему полу».—«Ты близ самого меня,— отвечал голос.— Дерево, подавшее тебе защиту от солнечных лучей, прибегает под твое покровительство. Это я несчастная, приведенная в сие состояние от злобы Яги Бабы. Она не удовольствовалась, лиша меня моего возлюбленного царевича, но превратила и меня в сие дерево. Если ты находишь в себе довольно человеколюбия, чтоб помочь мне, и столько храбрости, чтоб убить крылатого змея, обитающего в сей пустыне, то не медли возвратить мне человеческий вид, помазав меня желчью
383
оного змея». Дерево не могло больше говорить, рыдания пресекли слова его, но сего и довольно было воспламенить витязя к славному сему подвигу. «Будьте уверены, Любана,— сказал он,— что я погибну или принесу вам желчь, которой вы требуете». Он выговорил и шел искать чудовища.
Звенислав препроводил весь тот день, всходя на крутые утесы каменных гор, перелазя стремнины и опасные пропасти, но не видал ни одной живущей твари. Он очень утомился, когда взошел на приятный луг. Текущая по оному прозрачными струями речка призвала его утолить свою жажду. Он пил, думал о змее, досадовал, что оного не нашел, и увидел девицу, гонящую стадо овец к самому тому месту, где он сидел. Красота сей девицы толь была велика, что богатырь не мог защититься от происшедших в сердце своем движений; он вскочил и, наполненный изумления, повергся пред нею на колени. «Божество ль ты или смертная,— говорил он,— я равно счастлив, что тебя вижу». — «Не унижайте себя, витязь,— отвечала девица, застыдившись.— Я весьма удалена льстить себе: невольница Бабы Яги не заслуживает сего почтения».— «Сие не мешает, чтоб я отдавал вам справедливость и предложил мои услуги. Вам стоит только повелеть, чтоб я принудил Бабу Ягу возвратить вам вольность»,— говорил Звенислав, еще более пленясь ее скромностью. Девица казалась тем быть тронута и, для того подшед и поднимая богатыря, отвечала ему: «Я очень признательна к вашему великодушию, храбрый богатырь, чтоб могла подвергать опасности дорогую жизнь вашу для моего освобождения. Мне известна сила Бабы Яги, которая подкрепляется крепчайшим чародейством, и для того удалитесь скорее; мне очень будет жаль, ежели вы за сию встречу со мною заплатите жизнью». Овцы ее напились, и она погнала их прочь. Звенислав не мог остановить ее и бесплодно упрашивал показать себе жилище Яги Бабы. Красавица удалилась, а богатырь остался в великом смущении. Он спрашивал у своего сердца, какое действие произвела в оном сия встреча, и узнал, что оно пленено до крайности прелестями сей невольницы. Он рассуждал, надлежит ли ему следовать сей склонности и не противно ли будет то званию его, чтоб влюбиться в простую невольницу, но сердце его вмешалось в сии рассуждения, обратило их в свою пользу и сделало то, что он забыл искать змея и остался дожидать утра на берегу речки в чаянии, что поутру увидит опять девицу, гонящую свое стадо. Некоторые травы служили ему ко укреплению его желудка, но сон убегал глаз его. Он наполнен был воображениями о хищ¬
384
нице своего покоя. «Боги!— думал он.— Сие чрезъестественно, если вы вливаете в меня чувства любви, кои мне доселе были несведомы, для того только, чтоб я любил без надежды. Красавица сия не хотела со мною остановиться, ее не удерживало здесь то, что меня влечет к ней. Ах! Она не находит во мне того, что меня к ней прилепляет». После сих страстных мыслей приходит он к рассуждениям. «Чего хочу я?— вопрошал он сам себя.— Желаю, чтоб меня любила девица, которая не ведает, кто я, и которой я сам не могу сказать себя... На какой конец хочу я убедить ее полюбить меня взаимно? Состояние мое и бедствия, обещаемые мне еще на четырнадцать лет, дозволяют ли мне предложить ей пристойные условия? Нет, богатырю странствующему не можно иметь жены, но если б и можно было, то зачем мне делать оную участницею моих трудов и опасностей!.. Истреби, Звенислав, неприличную склонность и помышляй лишь об одной славе». Но сердце его делало другие предложения; оно говорило: «Ищи, Звенислав, понравиться сей девице, она та самая, которая по желанию Добрады должна составить благополучие предыдущих дней твоих. Ищи обязать ее освобождением из невольничества, покори себе тем ее сердце, возврати ее в отечество, и тогда не может она быть равнодушна к твоим услугам». Так заключил он следовать влияниям любви своей, и утро привело опять милую его пастушку к берегам водным. Она не ожидала, чтоб витязь осмелился ночевать близ такового опасного соседства, и для того, не приметив его, начала мыть свои ноги. Счастливый богатырь не смел дышать и чаял, что только богиня может иметь толь складные и белые ножки; прелести оных сделали, что Звенислав клялся не любить никого на свете, если ею любим не будет. Девица села и, чая себя быть уединенной, начала вздохом, потом говорила: «Может ли быть кто меня несчастнее? О жестокая судьба! Не довольно ли для тебя, что ты лишила меня моего отечества и из княжеской дочери учинила последнюю служанку Яги Бабы? Но тебе надлежало прежде, нежели я могла управлять моим разумом, подвергнуть меня жестоким чувствованиям любви безнадежной». — «Она любит уже»,— сказал Звенислав, и сердце его вострепетало; но девица вывела его из смятения, в кое ревность готова была его повергнуть, продолжая свою жалобу: «О прекрасный витязь! Надлежало ли тебе встретиться со мною затем, чтоб я не знала, кто ты, и не имела надежды когда-либо тебя увидеть, и в сем ли месте следовало тебе заразить мою душу? Если б ты появился при дворе отца моего, там, может бы, я могла удержать тебя, там, может,
15-1352
385
удобнее бы мне было наградить тебя не одним моим сердцем, но и короною. Но ты уже удалился, прекрасный витязь, я не имею надежды тебя видеть... Ах, я сама причиною: сколько он убеждал меня вчерась помедлить... Он был ко мне не нечувствителен и...» — «Боги!.. Я любим тобою, прекрасная княжна!»— вскричал Звенислав и с последним словом был уже у ног ее. Он не мог больше выговорить; сама княжна от замешательства и стыдливости, что узнали таинственные ее чувствования, сделалась безмолвна; но Звенислав скоро пришел в себя, радость и любовь учинили его красноречивым. «Так, прекрасная княжна,— говорил он,— можно ли быть нечувствительну, имевши счастье вас видеть? Вы бы увидели меня умирающего на сем месте, если бы я не узнал, что я благополучнейший из смертных... Но не раскаивайтесь, прелестнейшая в своем поле, что нечаянно узнал я то, что, может бы, вечно погребено осталось в душе вашей. Если вы награждаете любовью вашею страстнейшего человека, то верьте, что притом почтительнейшего, который прежде согласится тысячу раз пронзить грудь свою, нежели сделать, чтоб вы в любви своей раскаялись». — «О великая богиня Лада!— сказала княжна.— Когда тебе угодно было расположить обстоятельство так, чтоб узнал тайнейшие мои чувствования тот, кто впервые произвел оные в моем сердце, сделай же, чтоб я питала оные небесплодно и чтоб могла увенчать того, который составит благополучие дней моих... Поздно уже мне скрываться, любезный витязь, когда ты узнал происходящее в душе моей. Признаюсь, что я была бы вечно несчастлива, если б ты о сем не ведал или бы расстался со мною вчерась с равнодушием. Я с первого взгляда на тебя восчувствовала все действие твоих совершенств, заключила вечно воздыхать, не имея надежды тебя увидеть, и не быть ни чьею. Не видать тебя! Какие мучительные родились от того в душе моей воображения! Я не могла заснуть и, конечно бы, не преодолела себя идти искать тебя в сей пустыне, если б мучительница моя не запирала меня по всякую ночь в чулане и если б чрез самое то не опасалась предать тебя ей в руки... Но поверишь ли, Звенислав, что боги оправдают любовь нашу?» — «Как вы знаете мое имя?»— вскричал богатырь, целующий беспрестанно ее руки. «Я знаю больше о тебе, нежели ты сам. Внимай: когда я, отчаиваясь тебя увидеть, заснула уже перед светом, предстала ко мне величественная женщина в белом одеянии. «Дочь моя!— сказала она.— Не стыдись тех чувствований, кои произвел в тебе незнакомый богатырь: небеса оные благословляют, ибо он
386
назначен твоим избавителем и будущим супругом. Но прежде, нежели вы соединитесь, должны будете претерпеть многие препятствия». После сего открыла она мне о твоей природе, но запретила объявлять тебе о том, если где случится мне тебя увидеть. Она стала невидима, а я проснулась и к величайшему моему удовольствию пришла на сие место».
Радость Звениславова о сей счастливой ведомости была неизъяснима. Княжна, со своей стороны, не считала за преступление принимать нежнейшие выражения своего любовника и соответствовать ему взаимною ласкою; они клялись друг другу вечною верностью. По прошествии первых восторгов Звенислав любопытен был узнать, кто такова его любовница и каким несчастным случаем впала во власть Яги Бабы.
«Приключения мои очень невелики,— отвечала ему княжна.— Я называюсь Алзана и дочь Котагеда — князя, владеющего над сильным народом обров, обитающих при великой реке Дунае. Родитель мой был великий охотник до звероловства, он нередко бирал в леса и мою родительницу. Мне было только десять лет, как случилось, что матушка, быв приглашена на таковую охоту, взяла и меня с собою. Тенеты рассыпали, и гоньба зверей началась. Я, с младенчества упражняясь владеть оружием с братом моим Тарбелсом, выпросила дозволение со стрелами моими отведать счастья в ловитве. Гоняясь за лисицами, потом за дикою козою, поудалилась я несколько от моих родителей. Вдруг поднялся великий вихрь, деревья раздавались на обе стороны, и я увидела Бабу Ягу, скачущую на ступе, которую она так, как бы лошадь, погоняла железным пестом. Она так страшна была видом, что я, увидевши ее, затрепетала. И можно ли не испужаться? Представьте себе пресмуглую и тощую бабу семи аршин ростом, у которой на обе стороны торчали, равно как у дикой свиньи, зубы, аршина полтора длиною, притом же руки ее украшали медвежьи когти; она приближилась, схватила меня и помчала с собою. А хотя телохранители, со мною бывшие, и пустили в нее тучу стрел, но оные ей никакого вреда не сделали. Во ужасе я слышала только жалостный стон моих родителей, и с тех пор я их не видала. Баба Яга часа в два привезла меня на своей ступе в здешнее жилище свое, хотя в рассуждении быстрости, с каковою мы скакали, считаю я, что переехали мы не менее двух тысяч верст. Я плакала неутешно, а особливо, когда увидела, что Баба Яга, готовясь обедать, вынула из печи зажаренного мальчика лет шести; я не могла ожидать и себе иной участи, как насытить алчность моей хищницы. Но Баба Яга обнадежила меня, что она, почитая мое
13*
387
происхождение, удостаивает меня принять в свои дочери и поверяет потому свое стадо. Я участь мою сочла счастливою, и всяк бы тех же, надеюсь, был мыслей, потому что лучше княжеской дочери быть пастушкою Бабы Яги, чем жареным на столе ее. Три года уже провождаю я сию жизнь и начинаю привыкать к моей участи, хотя часто с сожалением вижу смерть невинных детей, коих ведьма моя крадет и пожирает. Она всякий день выезжает на свою добычу, как только взойдет солнце, и возвращается к половине дня. Мне она поручает весь дом, а не дозволяет ходить только в один сад. В сем саду, как я приметила, бережет она крылатого змея, которого всякий день навещает, и возвращается от него иногда в слезах, а иногда в великом гневе, который всегда оканчивается вздохами. Я думаю, что сей змей ее любовник и, как видно, невзирая, что он чудовище, не находит склонности отвечать ее страсти». — «Ах, княжна,— вскричал Звенислав,— я думаю, сей самый змей есть тот, которого я ищу и из коего мне должно вынуть желчь для освобождения одного очарованного дерева». — «Боги!..»— возопила Алзана, и Звенислав увидел в самое то мгновение ока напавшего на нее крылатого, преужасного виду змея. Не успел он обнажить свой меч, чтоб защитить ее, чудовище проглотило его любезную и поднялось на воздух. Сердце его окаменело, он не мог произносить жалоб, и одно отчаяние подвигло его бежать и растерзать чудовище. Он гнался за ним; змей, казалось, не мог долго летать и опускался от часу ниже к земле; Звенислав удвоял бег. Уже он достигал его, уже меч звенел от ударов в длинный хвост его, но змей ударился в утес каменной горы, которая разверзлась, скрыла в себя его и опять сомкнулась. Звенислав, видя невозможность ни отмстить, ни погибнуть, упал на землю, проливал слезы и вопиял в отчаянии: «Увы! Несчастное созвездие, под которым я родился! За что мне сей несносный удар? Надлежало ли тебе явить мне совершеннейшую княжну и затем восчувствовать жесточайшую к ней любовь, чтоб в самое то ж мгновение лишиться оной навеки?.. Ах, я не могу ни преодолеть моей печали, ни жить». Он готов был пронзить себя мечом, который в руке держал, но в сие время вошли ему в мысль слова завещания благодетельной волшебницы; он опустил отчаянную руку и винил свою слабость. «Сие ли терпение,— говорил он,— кое составляет мою должность и коему следует вести меня к славе?.. Я не возвращу уже тебя, прелестная Алзана, но должно ли мне оставить без отмщения смерть твою?» Сказал сие, и сердце его наполняется богатырскою
388
яростью; он встает, идет на сию, препятствующую ему постичь чудовище гору и в гневе ударяет во оную мечом. Он остановился от удивления, зря, что гора исчезла, а себя стоящего в воротах замка, окруженного вместо стен железными колами, на которых торчали человечьи головы. «Сие жилище Бабы Яги,— вопиял он,— здесь обитает чудовище». С словом сим вложил он руки между кольев и разорвал стену. Но какой вид ожидал его внутри двора! Змей изрыгал тело возлюбленной его Алзаны. Он закипел мщением и бросился с одним мечом на чудовище, которое, увидев то, оставило тело, кое готовилось уже раздробить ядовитыми своими зубами, и поднялось на задние ноги, чтоб разорвать его острием когтей передних. Оно зияет и оказывает пламенное жало и два ряда зубов, подобных бритвам. Витязь не устрашается и вонзает меч в гортань его, но сей меч без вреда проглочен змеем. Надежда только на копье, оное ударено в грудь чудовища и сокрушилось о твердую чешую его. Что осталось для Звенислава? Одна только неустрашимость, и сию употребил он вместо оружия; он бросается на змия, схватывает одною рукою за шею, в другую уловляет передние ноги и раздирает чудовище наполы. Звенислав, утоля гнев, вспоминает о желчи змиевой, обещанной в помощь превращенному дереву, рассматривает внутренние, находит желаемое, вырывает желчь, и в сие мгновение густой дым покрывает труп чудовища. Богатырь в изумлении отступает прочь, дым поднимается на воздух, труп исчезает, и еще более удивленный Звенислав видит на оном месте стоящего прекрасного воина. Приготовленный к очарованиям в жилище Бабы Яги, ожидает он нового нападения, но воин бросается к нему с объятиями: «Избавитель мой!—вопиет.— Сей родственник мой! Ибо божественный оракул не может обманывать: ты назначенный защитник сестры моей и будущий ее супруг, ибо кроме храброго Звенислава никто бы не отважился прийти в сии пагубные места». — «Ты Тарбелс!.. Брат возлюбленной моей Алзаны»,— вскричал Звенислав, заключа его в своих объятьях. «Так, неустрашимый витязь»,— отвечал воин. «Но оставим восторг, дражайший Тарбелс,— сказал Звенислав, пролив слезы.— Мне определено, кроме искать твоей дружбы, и не быть твоим зятем; взгляни на жалостный предмет вечного моего отчаяния». Он указал на тело сестры его. «Боги не могут вещать лжи,— подхватил Тарбелс,— еще я не отчаиваюсь...» Слова его пресечены ужасным вихрем. «Приготовимся умереть или победить,— сказал Тарбелс Звениславу.— Вихрь возвещает возвращение Бабы Яги». — «Умрем, когда
389
определено,— отвечал Звенислав,— но ведьма немного выиграет: я недешево продам ей жизнь свою». Тогда богатырь, лишенный оружия, подхватил железный кол из выломленной им ограды, а Тарбелс обнажил меч свой.
Небо померкло от налетевшего премножества воронов, коршунов, сов и сычей; они вились над двором Бабы Яги, испуская мерзкий крик, от коего одного, не ожидая приезда ведьмы, долженствовало прийти в ужас. Но оная не дала богатырям времени делать рассуждения и появилась на своей ступе; она усугубляла удары пестом, погоняя сию свою к<^ес- ницу. Глаза ее были как раскаленный угль, из рта лилась кровавая пена, и клыки ее скрипели престрашным звуком. «Ого!— заревела она, соскоча со своей ступы и брося пест.— Насилу я дождалась тебя, Звенислав! Я пообедаю ныне вкусно; ты пришел лишить меня драгоценной добычи, и сие к самой стати: я очень голодна». Сказав сие, выпустила она ужасные свои когти и протянула руки, чтоб разорвать богатыря. Звенислав воспрепятствовал оному, нанеся толь жестокий удар по обеим рукам ведьмы, что железный кол рассыпался в кусочки и ведьма охнула, но руки ее, из которых при ударе посыпали искры, не переломились, и Баба Яга, отдернув их, начала отдувать. Между тем Звенислав успел выхватить саблю из рук Тарбелса и начал рубить ее. Ведьма защищалась руками, употребляя притом и клыки свои, коими сквозь непроницаемую броню наносила чувствительные толчки Звениславу. Сражение было жарко, богатырь не щадил, и ведьма лишилась всех пальцев с когтями; однако сабля вся выщербилась и учинилась неспособна к поражению; богатырь остался без оружия, а ведьма имела еще страшные клыки и сделала уже глубокую язвину на шлеме Звениславовом. Тогда Тарбелс, удивившийся неустрашимости и проворству витязя, увидел, что помощь его очень нужна, ибо хотя Звенислав бил Бабу Ягу по щекам толь исправно, что оные побагровели и вздулись, но клыки ее ужасно царапали ему руки. Тарбелс бросился и так удачно схватил за ее клыки, что верхний попал в одну руку, а нижний в другую; он растянул ей рот и дал свободу своему товарищу схватить еще железный кол. Баба Яга пятилась от Тарбелса, и Звениславу не можно было ударить ее в голову, но тем ловчее раздробить ее ноги. Тысяча ударов, из коих каждый раздребезжил бы дуб, нанесено в костяные ведьмины ноги, тридевять железных колов изломано до рук, но ноги сии состояли из таковой крепкой кости, что только маленькие отщепки от них откалывались, однако ж оные очень потонели. Ведьма ревела,
390
хотела колдовать, но лишь высунула для того язык свой, тогда Тарбелс, держащий ее за клыки, поймал за оный зубами; Звенислав подоспел, ухватил за язык и оный вырвал; кровь облила брата Алзанина с головы до ног. Со всем тем опасно еще было пустить из рук клыки ее и надлежало отбить совершенно ноги. По счастью, среди двора вкопан был медный столб, к коему Баба Яга привязывала, как коня, свою ступу, и Звенислав оный вырвал. Видно, что судьба ее была в сем медном столбе; для того с двух ударов костяные ноги по самые вертлуги отлетели. Тарбелс, видя победу, пустил ведьму из рук, но она и без ног начала прыгать, лепетала некоторые варварские слова, но как без языка не могла уже оных чисто произносить, то колдовство ей не помогало. Отчаянная Баба Яга заревела столь крепко, что Тарбелс едва на ногах устоял, и бросилась под ноги к Звениславу; но сей улучил ее ударом в самую голову так, что оная расплющилась, и скаредная ее душа оставила гнусное свое обиталище и низверглась во ад. Хищные птицы, вьющиеся дотоль над местом побоища, усугубили вопль, спустились к трупу ведьмы, расклевали оный в мгновение ока так, что не осталось оскребка косточки, и улетели прочь.
Тарбелс шел поздравить с победою своего избавителя, но Звенислав, получивши свободу, бежал пролить источники слез над телом возлюбленной княжны своей... Но едва не лишился чувств от радости, увидев Алзану, вставшую и бегущую к нему с объятиями. «Ты жива, дражайшая Алза- на!»— более не мог он выговорить. «Так, избавитель мой, любезный Звенислав!— говорила княжна.— Я жива, и только твоя неустрашимость свободила твою Алзану от всех бедствий». Тарбелс подошел и усугубил восхищение сестры своей, которая меньше всего ожидала сей встречи. После сего следовали обнимания, нежные восклицания, беспорядочные вопросы и ответы. «Ожидала ли я найти тебя в сих ужасных местах, любезный брат!»— сказала наконец Алзана. «В самом деле, дражайшая сестра,— отвечал Тарбелс,— трудно вообразить, каким я образом зашел сюда, если б только ты могла сомневаться в нежной любви к тебе твоего брата». Звенислав, пришедши в себя от восторга, оказал ласками своими, что удовольствие видеть брата своей любезной для него дорого. Тарбелс приносил ему в чувствительных выражениях благодарность за то, что не позабыл он вынуть желчь из убитого змея. «Ах, любезный Звенислав!— говорил он.— Вы сугубо меня обязали: мое собственное избавление ничто, сестру мою исторгли из тиранских рук Бабы Яги для
391
себя только, но желчь сия возвратит прежний образ такой особе, которая составляет все мое благополучие». — «Конечно, вы разумеете то очарованное дерево, которое стоит в сей пустыне, любезный друг мой,— подхватил Звенислав.— Я обещал Любане... но мы медлим, пойдем!» Тарбелс не мог ничего произнесть, но, заключа его в объятия, прижимал к груди своей, и потом они шли. Алзана, которую Звенислав вел за руку, их остановила. «Мы скорее можем поспеть,— сказала она,— ежели возьмем лошадей. Баба Яга имеет трех превосходных коней богатырских, кои стоили жизни многим храбрым богатырям, достать оных желавшим. Лютая ведьма их сожрала, растерзавши острыми своими когтями. Я знаю сокровенную конюшню, где оные стоят, и хотя заперты за тридцатью замками и столько же дверями, но, может быть, мы сыщем ключи. Баба Яга, любя меня, открыла мне, что один из сих коней надлежал славному богатырю Тугоркану и имеет при себе у седла привязанную саблю, противу которой никакое очарование недействительно. Сей Тугоркан был непобедим и, поколь владел сим конем, Златокопыт называемым, и оною саблею, никто не смел ему противиться. Баба Яга, не отважась напасть на него явно, украла у него коня и с саблею, отчего несчастный богатырь в такую впал тоску, что не более недели после того прожил». — «Ах, сударыня!— вскричал Звенислав от радости.— Вы неоцененною вестью меня одолжили. Я очень наслышался от одного из моих учителей про Тугоркана, коня его и саблю, или, лучше сказать, меч, который прозван Самосек. Сей Тугоркан был правое крыло старославенского князя Асана и покорил ему тридцать разных государств. Асан, из любви к нему, воздвиг вечный знак над его могилою, насыпав на том месте превысокий курган, который прозван бронница1 оттого, что сколь ни велик был оный, но весь уставлен был бронями, собранными Тугорканом с побитых от него богатырей... Ах, сударыня, обяжите меня показанием места, где бережется сие неоцененное сокровище!» Алзана следовала в сад, Звенислав, льстящийся приобресть славного коня и меч, не шел, а летел, и Тарбелс, хотя лучше желал бы очутиться в мгновение ока близ возлюбленного своего дерева, но не мог отказать в помощи своему избавителю для получения Златокопыта и Самосека. Они подняли за кольцо медную дверь, кою им указала Алзана, сошли чрез сто ступеней к первым дверям
1 Курган, или холм, сей поднесь еще цел и находится в 30 верстах от Новагорода по дороге к Москве, при селении того ж именования.
392
конюшни, запертым толь великим замком, что дуга во оном была в охват толщиною. Алзана хотела бежать искать ключей, но Звенислав избавил ее труда: он сбил одним ударом кулака замок и дверь с крючьев. Богатырский конь, послышав, что настает ему служба и достается он в руки богатырю, подобному прежнему его хозяину, заржал так сильно, что своды ^подземного хода потряслись, и начал отбивать двери своими копытами. Вскоре не осталось препятствия, двери выбиты, и увидели коня, припадшего пред Звениславом на колена. Богатырь с радости обнял его, как друга, целовал в лоб и гладил, что Златокопыту столь было чувствительно, что у него навернулись слезы, яко знак неложного признания. Тарбелс нашел также коня и, что для него было всего приятнее, то саблю и копье, у седла привязанные; он вывел оного из погреба. Звенислав сыскал третьего коня и вручил оного Алзане. После того пошел сам и ожидал, что Златокопыт, яко конь богатырский, добровольно последует за своим всадником, что и учинилось. Звенислав прежде, нежели воссел, взял непобедимый меч Самосек, воткнул оный в землю и с коленопреклонением клялся Златокопыту по обыкновению богатырскому тако: «Я клянусь тебе, неутомимый конь, сим славным оружием, что поколь останется во мне хоть капля крови, ты будешь мой друг и участник моей славы и несчастья». После чего обнажил он меч, поцеловал конец оного, вложил в ножны и препоясал по себе. Конь в знак верно¬
сти своей и покорности упал опять на колена, ибо он не имел только речей, но преострый разум. Когда богатырь сел на коня, оный начал прыгать толь красиво, что нельзя было глядеть на сие без восхищения. Тарбелс нарушил утеху Звенислава, который беспрестанно занимался красивостью коня своего, он напомнил ему о его обещании Любане; они пустились чрез долы и горы и чрез несколько минут сошли с коней у очарованного дерева.
Тарбелс, увидя дерево, пролил слезы, бросился и обнимал оное. Дерево поколебалось, и ветви его опустились на шею брату Алзанину, которая не могла постигнуть причины сей отменной ласки его к бездушному растению; однако Звенислав тотчас вывел ее из удивления, или, лучше сказать, оное умножил, помазав пень дерева оного желчью змеиною. В то мгновение ветви и кора исчезли, и предстала на месте его девица, могущая спорить в красоте своей с богинею утех. Она бросилась с объятиями к брату Алзанину, а сей заключил ее в своих; они не могли больше произнесть, как только имена свои: «Ах, Тарбелс! Ах, Любана!»— и проли¬
393
вали радостные слезы. Звенислав не упустил сего промежутка времени, он целовал руки у своей княжны и наговорил ей тысячу нежностей. Однако они опомнились, и первая Любана освободилась из объятий своего любовника, чтоб принести благодарность своему избавителю. Тарбелс указал ей сестру свою, и сия, понимая, что значит Любана в сердце ее брата, оказывала ей истинные ласкания. «Теперь, дражайший Звенислав,— начал князь Обрский,— должен я рассказать тебе и сестре моей приключения мои и сей прелестной царевны и тем удовольствовать желание твое, которое примечаю я из твоих взоров». Они все сели на землю, и Тарбелс повествовал.
Приключения Тарбелса и Любаны
Надеюсь, что сестра моя предуведомила вас, что она и я — дети Котагеда, князя Обрского. Алзана и я с младенчества любили друг друга столько, что никогда не могли быть разлучно. Хотя я шестью годами был ее старее, но из дружбы к ней делил с нею все ее детские забавы; равно и она, когда я упражнялся в навычке владеть конем и оружием, не хотела от меня отстать, и могу сказать, что десяти лет могла спорить в том с искуснейшими витязьми двора нашего. Сие, однако, служа с одной стороны к ее славе, причинило с другой ее несчастье. Родительница наша княгиня Селта, вменяя в честь себе иметь в дочери своей искусную ратницу, взяла ее с собою на звериный лов, где она и похищена Бабою Ягою.
Я не могу описать вам, какую навлекло сие горесть моим родителям, а особливо мне. Разосланы целые войска в поиск, призваны все славнейшие волхвы, но первые возвратились без успеха, не могши ни малейшего привезть известия о следах хищницы, а вторые тщетно призывали в помощь свое искусство, и следствие показало, что они обманщики, ибо они, согласясь, объявили о достоверной смерти сестры моей и что она, по обыкновению, съедена Бабою Ягою. Родители мои оплакали смерть ее, но я не мог удовольствоваться одними слезами, я хотел погибнуть или отмстить ведьме за ее злобу. Ведал я, что никогда не получу дозволения на таковое предприятие от моих родителей, и для того собрался уехать тайно, так что не вверил сего ни любимцу моему Сло- тану. Я написал письмо к моим родителям, уведомляя в оном о моем намерении и о причинах, побудивших меня к
394
тайному отъезду, оставил оное на столике в моей спальне, вооружился и оставил столицу Обрскую.
Долго не решался я, в которую сторону мне обратить путь мой; наведывался всюду, никто не ведал жилища Бабы Яги, а многие еще и смеялись таковым вопросам, считая Бабу Ягу выдуманною баснею; однако известно, что оные есть в природе, говорили другие, начинали между собою за то спорить, и я принужден был оставлять их оканчивать спор сей кулаками. Каждый, претерпевший несчастье от женщины, имел право доказывать, что есть Бабы Яги, равно и другой, не видавший от сего пола кроме любви, удовольствия и кротости, мог опровергать, что оных нет. Люди всегда заключают по собственным чувствованиям, всегда так судят, всегда спорят и дерутся. Что до меня, я не находил удовлетворения в моей печали и проехал за Дунай чрез поселения римлян, область аланов, до княжества Русского. В лесах, простирающихся к области древлян, сбился я с пути и, ездя целую почти ночь, увидел наконец блеснувший слабый свет. Я следовал на оный и увидел глубоких лет пустынника, греющегося у огня пред своею хижиною. Старец глядел на меня с примечанием; я сошел с коня, привязал оного к дереву и, подшед с почтением, просил у него дозволения обогреться. Пустынник принял меня вежливо, из чего я заключил, что он не всегда был тем, что теперь представляет. Он предложил мне разные сушеные плоды; я с благодарностью пользовался его угощением и открыл ему причину моего странствования. «Князь,— отвечал он мне,— я похваляю доброе твое намерение, но не могу тебя наставить, каким средством до оного достигнуть, кроме что советую тебе ехать в землю дулебов и бужан и тамо вопросить славное бого- вещалище; я столько ведаю о прорицаниях обожаемой там Золотой Бабы1, что не сомневаюсь, чтоб ты не получил подлинного наставления себе. Волнуемый бедствиями светской жизни был я тамо, божественный совет повелел мне удалиться мира, и я уверяю тебя, что я забыл здесь все случившиеся со мною несчастья». Слова сии возбудили мое любопытство, и я просил пустынника рассказать мне случай своей жизни. «Вы видели свет,— примолвил я, начав мою просьбу,— а я только во оный вступаю, то не лишите меня познания ваших
1 Золотая Баба была божество славян дулебов; ее считали матерью богов. Изображали ее держащею в руках младенца, и истукан ее окружали разные музыкальные орудия. Хитрые жрецы умели уверить народ, что она дает советы, и сказывали суеверам в уста ее, что им хотелось.
395
случаев, кои могут быть мне в наставление». — «С радостью, любезный князь,— отвечал он,— я не имею нужды таить того, что отчасти целому известно свету, а прочее не содержит ничего, которое навлекло бы мне стыд или бы укорило мою совесть». Он начал.
«Я надеюсь, вы слыхали о вспыльчивости Полянского князя Буйслава и о том, что он никогда не мог управлять своими страстями. Несчастья, кои претерпел от него Мирослав, его вельможа, также всенародны, чтоб не промчались они в концы вселенной; и сей Мирослав, известный только по злополучиям и коего, может быть, по наружности обвиняют, стоит пред вами». — «Возможно ли! Ах, добродетельный Мирослав!— вскричал я.— Молва никогда не смела опорочить вашего имени, оно гремит усердием вашим к государю, но подробностей его бедственной к вам ненависти я не слыхал».— «Внимайте ж оные,— сказал пустынник и продолжал:— Всяк подвержен своим слабостям, но оные нигде так не опасны, как на престоле. Буйслав был бы государь очень добрый, но страсти владели им до крайности, и льстецы, его окружающие, умели оные подкреплять и обращать к своим выгодам. Я был первый его любимец, когда он не был еще на престоле, но, вступя на оный, Буйслав меня возненавидел, ибо я беспрестанно, в монархе моем считая себе друга или чувствуя себя оным для него, не преставал обличать его наедине во всем, в чем он противодействовал своей должности. «Государь!—говаривал я ему часто.— Никогда не забывай, что ты стоишь пред очами целого народа. Не думай, чтоб пороки, кои государи в себе имея, чают их своею багряницею быть закрытыми от глаз народа, чтоб сии пороки могли утаиться от подданных, примечающих все следы твои; стоящее на возвышенном месте скорее в глаза впадает, и они суть строгие судители дел твоих. Часто слабость, извинительная простолюдину, есть неизвинительна для носящего диадиму. И что заключит народ, видящий в тебе бога, познав наконец лишь слабейшего смертного? Что помыслит он, увидя, что тот, от коего ожидают управления своего целые народы, не может управлять одним собою?» Сначала Буйслав принимал советы мои с великою благодарностью, вскоре затем слушал он их уже с немалою холодностью, а потом явно запретил мне говорить, кроме о делах по моему чину. Но я никогда не мог преодолеть моего к нему усердия и в воззрении на сие самого себя считал за ничто.
Буйслав скоро вошел во вкус, он сделался всё, льстецы его — вещь нужная, а прочие подданные — только побоч¬
396
ная. Заслуженные военачальники отставлены без награждения; места градоначальников достались за умеренный откуп, заплаченный любовницам княжеских наперсников; казна государственная истощена на украшение серальских прихотей, и воины не получали уже жалованья. Роптание начиналось, надлежало войскам удовлетворить, и наложили новые подати; оные тягостны были для земледельцев; сии оставляли жилище, пашни заросли тернием, и все дороги сделались опасны от разбоев. Видя гибель государства, сколько раз почитал я долгом звания моего представлять все пути, к оному ведущие, и со слезами просить моего князя установить лучшим употреблением скиптра колеблющийся его престол. Но какой ответ получил я за мое чистосердечие? «Знаешь ли ты, дерзкий,— сказано мне,— что подданные никогда не подают наставления своим повелителям? Не осмеливайся никогда пред меня являться и исполняй по моим указам». Нечего мне было больше делать, как скрыть прискорбие мое внутри души моей и исправлять тайным образом погрешности моего несчастного государя во всех тех случаях, где только мог я оные удерживать. Но мог ли я ускорять выдумывать невинные хитрости, чтоб упредить великость нестроений? Буйславом управляли порочнейшие люди обоих полов; он слепо следовал лукавым их представлениям, а они уверяли его, что он может делать все, не давая никому в том отчета. Таковое расположение не могло надолго остаться без своих следствий: всеобщий бунт готов был покрыть кровью всю цветущую область Полянскую, и один случай открыл оный в столице.
Подумайте, от какой малости учинилось начало сего великого пожара, который утушен только моим усердием! Постельная собачка княжеской наложницы выбежала на улицу. Сын великого казначея проезжал тогда мимо, и лошадь его раздавила оную. Увидели сие, понесли мертвую собачку к ее госпоже и объявили, что оное воспоследовало от небрежения или намерения того, кто на лошади ехал. Она не могла узнать о сем, не упавши в обморок, и пришла в себя затем, чтоб просить отмщения оказавшему ей толь несносную обиду. Прибавлено к тому несколько поклепов, относящихся к оскорблению величества, а сего и довольно было к воспалению гнева гордого монарха. Виновный взят под стражу и осужден на смерть. Я, узнав про сие, в ужасе прибежал к Буйславу, последуемый отцом несчастного. Сей упал к ногам его и в рыданиях не мог произнесть, как только сии краткие слова: «Пощади, государь, дни верного раба твоего; он умрет в
397
своем сыне». А я, с моей стороны, говорил все, что могло бы подвигнуть и каменное сердце к состраданию, выражал, что человек, которого он делает бесчадным, покрыт ранами, одолжившими отечество, и что самый сей мнимый оскорбитель княжеского величества двоекратно спас жизнь княжеского человечества, когда оно готово было сию потерять в войне с аланами, при покойном отце его; что никогда не надлежит осуждать человека по одним доносам, поколь не исследована истина преступления; и что мера заслуг и мера погрешности долженствуют очень верно быть весимы, и верный раб не прежде учинится злодеем, разве пороки перетянут заслуги».— «Дерзкий раб!— ответствовано мне.— Ты раскаешься в смелости учить меня. Может ли укорять подданный монарха? Злодей, коему определил я казнь, не должен забывать, что он подданный; он, спасши меня некогда, исполнил свою должность, теперь он преступник, и как за исполнение должности нет платы, так за преступление казнь неминуема. А тебе я покажу, что я твой государь, а не ученик». Он велел меня отвести в темницу, и я не ждал, кроме смерти; однако ж оная была мне не столь ужасна, когда воображал, что я умираю за любовь к отечеству и к моему монарху.
Между тем повелено ускорить казнью осужденного; великий казначей был вытолкан из дворца в шею и, возвращаясь со стыдом и отчаянием, увидел, что сына его ведут на эшафот. Отчаяние его превратилось в бешенство; он вырвал сына из рук палачей, изрубил тех, кои противились, и умел страже и собранному народу доказать неправосудие Буйславово и ти- ранское его правление так ясно, что бунт начался в одно мгновение, а особливо когда узнали, что и я посажен в темницу: я имел счастье, что меня любили все. Простой народ весьма склонен к возмущению, если получит побуждение: всяк бежал к оружию, всяк призывал к защищению отечества, а другие, и не зная совсем зачем, присоединялись к крику: «Да погибнет тиран!»— и бежали убивать всех неединомысленных. Начальник бунта с избавленным сыном своим, пользуясь смятением, нашли случай уйти из отечества; мятежники остались без предводителя, они только окружили дворец и прислали вывесть меня из тюрьмы, чая, что я, конечно, приму над ними начальство.
Вдруг стали ломать двери темничные с великим криком; я уразумел, чему быть должно, но не ведал, что начать. Мне не дали размышлять, двери выбили и, подхватя меня под руки, ловели ко дворцу, восклицая беспрестанно: «Да
398
погибнет мучитель и да здравствует Мирослав!» Я очень удален был воспользоваться свободою моею чрез предательство; я ожидал найти оную в невинности моей и в моем усердии к отечеству и монарху, почему просил у мятежников молчания и, получа оное, предложил им убедительнейшее средство. Я не позабыл им выразить все злые следствия бунта, раздоры, междоусобные брани, неминуемо идущие за свержением своего государя, и самую гибель отечества, родящуюся от сей мнимой пользы, для коей они вооружаются; возбудя ж в народе уважение к речам моим, отрекся я быть участником его преступления и хотел возвратиться в мою темницу. Тогда я услышал тихий звук переговоров и вскоре за тем всех бросающих оружие и повергающихся предо мною на колена с просьбою, что они раскаиваются и чтоб я только исходатайствовал им пощаду. Не можно мне было отказаться от случая, в коем мог оказать я Буйславу новый опыт моего усердия; я приказал мятежникам отступить от дворца и бежал к моему государю. Он вострепетал, увидя меня входящего, но изумился, когда я повергся к ногам его. «Не считай меня, государь, врагом,— говорил я ему,— видя меня на свободе; я оставил мою темницу, чтоб утишить бунт и утвердить престол твой, который без того близок был к падению. Слова мои обезоружили мятежников, и они вопиют уже только о пощаде. Прости, государь, вину их, ибо сие лучшее, что должно тебе учинить в смущенных теперешних обстоятельствах; всякая жестокость только воспламенит пожар, коего огнь уже угасает и который не начался бы, если б ты, о государь, внимал гласу моей верности и усердия к тебе. Но не укорять я пришел тебя, я возвращаюсь в мою темницу, из коей извлекли меня мятежники силою; я исполнил мой долг и иду туда, где мне от тебя определено. Выдь, государь, на переходы и объяви виновным прощение; сей совет представляет тебе мое усердие». Я хотел удалиться, но Буйслав, не доверяя словам моим, схватил меня за руку и в молчании повел на переходы, держа обнаженную саблю, чтоб наказать меня, если я обманул его. Едва он показался пред народом, все упали на колена и просили пощады; он с изумлением опустил свое оружие и произнес прощение, приказав всем разойтиться по домам. Радостные восклицания наполнили воздух, и площадь дворцовая стала пуста. «Представьте себе гордый нрав сего князя,— говорил мне пустынник.— Я видел из лица его, сколь трудно было ему сказать мне благодарность и признаться, что я сохранил ему диадиму, но он и не произнес кроме: возвратись к своей должности, но помни, что я даю
399
тебе жизнь, которой ты недостоин за твои дерзости. Будь усерден, но помни, что я государь, а ты раб». Я поклонился ему в землю, пошел, продолжал трудиться для отечества и без зову не смел приближаться к Буйславу.
Неприятели мои не довольствовались видимою уже ко мне немилостью моего князя; они боялись моей верности к престолу и думали, что возвышение их основано на моей погибели. Все случаи, удобные к моему низложению, хватали они с жадностью и не преставали чернить меня пред государем. Вскоре удалось им изрыть мне яму, и казалось им, что невозможно мне во оную не пасть. Аланский князь имел древнее требование на некоторые области Полянской державы; сей государь мало заботился о правлении и довольствовался лишь тем, что на престоле мог угождать всем своим желаниям, а потому первые места чиновных особ розданы от него были людям, способным к другим должностям, но не к правлению княжеством. Князю хотелось наградить двух своих шутов воеводствами, но все таковые места розданы уже были родственникам первых вельмож, кои и представили ему, что чрез то открылся удобнейший случай взять у полян древние области и что сие требование имеет основательнейшее право. Предложено и заключено: посол предстал пред Буйслава и повелительным образом требовал исполнения желания своего монарха. Вспыльчивый нрав моего князя учинил в сей раз необходимое свое действие: посол обруган, бит и заключен в темницу. Враги мои предложили, что сие дерзостное требование алан оскорбляет его величество и не может быть удовлетворено, как кровавым мщением. Тогда только говорили они о мне с похвалою, чтоб впутать меня в сети ярости Буй- славовой. Они предлагали, что моя испытанная храбрость, суеверная ревность к отечеству и упрямство в предприятиях удобны наказать за гордость алан. А притом, как нельзя обнажить отечество войсками, то для сего довольно будет десяти тысяч ратников, чтоб вверить оных предводительству моему и опрокинуть вверх дном престол Аланский. Горячий государь, не раздумав о следствиях, следовал предложению и, пылая мщением, призвал меня. «Мирослав,— сказал он, лишь только меня увидев,— я хочу видеть опыт того твоего усердия, в коем ты всегда поставляешь свою должность. Возьми десять тысяч войска, следуй немедленно, покори алан и привези мне голову их князя!» Я оцепенел от такового повеления. «Государь!—отвечал я ему.— Повинуюсь твоему повелению, не жалею себя, ибо когда я посвящал себя на услуги отечеству, тогда головы моей не исклю¬
400
чал, но осмеливаюсь напомнить о неминуемой погибели сих вверяемых мне воинов, ибо с такою кучкою на сильных алан напасть не можно».—«Я надеюсь на твое искусство,— сказал Буйслав.— Я обижен гордым требованием князя Аланского: он приказывает мне, чтоб я отдал ему великую часть моего владения, и я наказал за то посла его, который бит и заключен в оковы». Я не мог без ужаса услышать о сих происшествиях. Я представлял Буйславу, что поступок таковой поверг его в бедственную войну, что оная не может кончиться как с разрушением отечества и что в сих крайностях должно помышлять о средствах, чем бы утушить причину к войне, а не самим начинать оную. Я старался выразить в убедительных доводах все следствия, кои влечет поступок с послом и коих ожидать должно, но Буйслав не дал мне распространиться, он вскричал мне яростно: «Дерзкий раб! Я не хочу обличать тебя в твоем ко мне недоброхотстве, но накажу тебя самым твоим желанием просить мира у алан, врагов моих: ступай послом к ним и старайся о мире, коего я не хочу. Каждое твое предложение, относящееся к умалению моей чести, осудит тебя на всенародную казнь. Но чтоб ты вернее погиб, то посол будет ныне же изрублен, а ты сей час следуй, объяви о сем князю Аланскому и потом умей подвигнуть его к рассуждениям». Сказав сие, он вышел, и мне не осталось, как ехать послом на известную смерть. Я, простясь с женою моею и дочерью, оставил бедное мое отечество, угрожаемое опустошением от сильного народа, и следовал к столице аланов, выдумывая средства, каким красноречием удобно отвратить наступающую бурю.
Для пользы отечества нередко употребляют ложь, и я сию считал извинительною, если только поможет она загладить проступок моего государя и удержать погибель тысяч народа, который, как волов, приносят на жертву ссорам владетелей. Я заключил оправдать ложью казнь посла и потом предложить основательные причины, для коих бы Аланский князь за благо счел отложить требование на Полянские области и не нарушать мира и согласия со своим соседом. Я приехал в столицу алан и был представлен князю.
Оный упражнялся в самолучшем и обыкновенном подвиге своем, а именно: играл с ручными сороками, и при входе моем захохотал, ибо одна из сих сорок, взлетев на голову первому вельможе, замарала ему нос. Вельможа очень прогневался на невежливость птицы и столкнул оную с приличнейшего ей места; он готов был гнаться за дерзкою, но мой вход его остановил и принудил отереться. «Чей ты и отку-
401
дова?»— спросил меня князь. Я начал, по обыкновению, важную речь, в которой выразил всклепанное мною на посла его оскорбление моему государю, что принудило поступить с ним противу народных прав, и доказывал, что государь мой в том не может быть виновен. Аланский князь худо слушал речь мою и, поглядывая на сердящегося своего вельможу, продолжал смеяться. «Есть ли у твоего князя ученые сороки?»— спросил он, перебив мои слова. «Очень естественно, ваше величество,— отвечал я с улыбкою.— Ни один двор без таковых животных обойтиться не может».— «Но они не могут быть утешнее моих»,— сказал князь и опять засмеялся. Я счел бы то за явное пренебрежение к моему чину, если б несведомо мне было свойство сего государя, почему я, помолчав несколько, начал опять предлагать о неосновательности требования державы Аланской на области Полянские, доказывал, что оные, по союзным обязательствам, издревле присоединились к моему отечеству и что мой государь не преминет защищать право свое оружием, если только не отменено будет сие незаконное требование. Проговоря, я замолчал и ожидал ответа, но князь Аланский, заигравшись с птицами, забыл, что дает мне аудиенцию. Однако наконец пришел в себя и, не вслушавшись в речь мою, принужден был опять спросить меня: «Зачем бишь ты, братец, приехал?» Я принужден был повторить гораздо короче, чтоб меня вы- разумели. «А! Я забыл было о сих двух воеводствах,— сказал мне князь,— но, кажется, в них уже нет теперь нужды. Хорошо, завтра я соберу мой тайный совет». После чего велел он подать себе лошадь и уехал на охоту с собаками.
Между тем я имел время разведать о внутреннем состоянии сего княжества: оно было таково, как я ожидал, то есть ни к оборонительной, ни к наступательной войне не способно. Войско не имело ни оружия, ни одеяния и стояло по деревням, кои оно грабило. Старые военачальники были отставлены, а вновь определенные только так назывались по имени и знали, что им следует по чинам своим получить жалованье, проматывать оное в отсутствие от войска и гордиться своею должностью, совсем оной не разумея. Места правителей в государстве розданы были мясникам, кузнецам, сводникам, шутам и тому подобным ремесленникам, но первый вельможа всех превосходил длиною бороды, а особливо глупостью. Словом, в княжестве сем все происходило так, как в той деревне, где много приказчиков и в которую господин никогда не заглядывает.
402
Поутру призван я был в тайный совет; государь еще не приезжал и давал тем свободу вельможам ссориться за места. Я не удивлялся, что они, съехавшись для государственного дела, занимались доказательствами, где кому сесть должно, ибо сие обыкновеннейшее действие людей, пекущихся только о самих себе. Напоследок приехал князь, шум утих. Я дожидался решения судьбы моей, но князь занимался рассматриванием нового чертежа птичнику, который подал ему его зодчий. Вельможи сидели, молчали, и некоторые начали дремать, что для них весьма было кстати, понеже дело шло до посторонней вещи, а именно до спокойства отечеству. Первый вельможа пресек молчание, встал, разгладил бороду, подошел к государю и начал речь, к коей по крайней мере часа три готовился. «Мы уже все здесь, ваше величество»,— сказал он и поклонился. Князь мерил пальцами чертеж и не отвечал. «Полянский посол здесь»,— сказал опять вельможа. «Да, братец, мне хочется отделать его по греческому вкусу»,— отвечал князь. Вельможа не понял, что князь говорит ему о чертеже, и не разумел, как отделывают послов по- гречески, почему сказал: «Да, ваше величество»,— и замолчал. Тайный совет остался бы без действия, если б один из советников, который уже выспался, пробуждаясь, не всхрапнул. Князю сие очень понравилось, он захохотал и уронил из рук чертеж, а сие послужило приступом к делу, потому что, натешившись, князю захотелось кушать, и он начал приглашать меня к столу. «Я очень доволен милостью вашего величества,— сказал я,— но не повелите ль кончить мое дело».— «Да, братец, я чуть было не забыл,— вскричал князь и, обратясь к вельможам, говорил:—Господа! Вот посол! Он говорит, что те Полянские области нельзя отдать нам, о которых вы мне докладывали, ведь это ему больше известно, чем нам».— «Так, ваше величество»,— отвечали вельможи. «Как же вы думаете?»— спросил еще князь. «Как вашему величеству угодно»,— сказали вельможи. «Ну, хорошо! Удовольствуйте во всем господина посла. Скажи, братец, что им написать,— говорил князь, оборотясь ко мне.— Они долго будут сочинять грамоту, мне хочется есть; смотри ж, братец, поскорей приезжай обедать и привези грамоту, я подпишу». Он уехал.
Вельможи отреклись от писания законными причинами, ибо не умели, кроме подписывать свое имя, а тайного писаря не было, затем что оного, как грамотного человека, послали в Варягию закупать заморских птиц, почему и просили меня снять сей труд, в чем я с радостью согласился и написал
403
все то, что нужно было к вечному спокойству между обеими державами и чем мог я угодить гордости моего государя. Я приехал во дворец, князь взял у меня бумагу, посмотрел заглавие и подписал. За столом было очень весело, пили за здоровье моего государя и для продолжения дружества и согласия. Князь спрашивал у меня о псовой охоте, о соколах и тому подобных нужных обстоятельствах. Я удовлетворял ему с крайнею подробностью и старался со своей стороны заводить его таковыми вопросами, чтоб тем не дать вспомнить о казненном после. По счастью, о нем забыли, и тем удобнее, что место его нужно было для другого, которого и произвели на оное. Я выехал с великою честью и, радуясь о неожидаемой удаче моего посольства, следовал в отечество. Но меня ожидали там все бедствия, кои произвели для меня мои неприятели и кои растерзали мое не приуготовленное к тому сердце.
Я въехал в мой загородный двор, где жила жена моя; унылый вид служителей, меня встретивших, предвещал уже то, что меня ожидало. Я спросил их, здоровы ли жена и дочь моя. «Богам угодно было...»— отвечал мне мой дворецкий и не мог окончить — слезы полились из глаз его. «Боги! — вскричал я.— Вы пронзили меня... Что сделалось?»—«Скрепитесь, государь,— говорил дворецкий,— вчерась предали земле тела их». Я не мог больше внимать, чувства мои оставили меня, и я пришел в себя уже на постеле, окруженный рыдающими моими невольниками. Нет нужды описывать вам состояние мое и слова, кои я говорил, лишась возлюб- леннейших особ; чудно лишь то, что я сам остался жив, а особливо узнав, что одолженный мною Буйслав был причиною их смерти.
В отсутствие мое неприятели мои, опасающиеся искусства моего в государственных делах, думали, что выдумка их иногда не будет иметь действия своего к моей погибели, и для того искали коварнейшим образом уязвить меня в чувствительнейшее место сердца и так, чтоб я по необходимости восстал противу моего государя. Сластолюбивый Буйслав был весьма склонен ко всему тому, что не владеющие собою люди поставляют себе в заслугу. Хотя теремы его наполнены были лучшими красавицами, но он с жадностью хватал все случаи к распространению своих неистовств. Льстецы его, ненавидя меня, умели кстати обращать разговоры к прелестям моей дочери; они изображали ее таковою красавицею, что Буйслав долженствовал весьма крепиться, чтоб не нарушить благопристойности и противу обычая народного по¬
404
желать увидеть сию девицу. Но сие распаляло его любопытство и приуготовляло нечувствительным образом ко всему тому, чего льстецы его желали. Он обуздывал себя, но тем не менее желал видеть дочь мою; он почасту делал об ней вопросы и, занимаясь воображениями, влюбился в нее по одному только описанию. Сие не могло укрыться от хитрых моих врагов; они видели, что только один толчок потребен к побуждению невоздержного монарха оскорбить меня во внутренности души. Сей произвели они также коварнейшим образом: они налгали на дочь мою любимейшей княжеской наложнице, что она в одной беседе говорила о ней с насмешкою, называла ее непотребною в своем поле и доказывала, что честь княжеской наложницы не больше составляет, как и всенародной. Сего довольно было для гордой женщины, чтоб воскипеть лютейшим мщением, ибо они всегда желают, чтоб их слабости не были примечаемы, хотя оные открываются целому свету, и считают за оскорбление, если говорят о них надлежащее. Она рвала на себе волосы и, расплаканная, вбежав к Буйславу, требовала в обиде своей защищения. Князь тронут был таковым видом особы, ему любезной, и хотя сердце его питало в себе предубеждения к моей дочери, для коих бы не надлежало ему вступиться за свою наложницу, но самые сии предубеждения вложили в мысль его род мщения, приличного только разбойнику. Он обещал ей сделать удовлетворение, после коего соперница ее не может уже упрекать ее. Дочь моя взята была во дворец и отведена во внутренние покои. Огорченная таковым поступком жена моя бежала за нею вслед и, повергшись к ногам неистового князя, умоляла его пощадить честь моего дому. Буйслав смеялся и доказывал ей, что она должна радоваться о счастье быть матерью девицы, коя понравилась ее государю. Слова сии раздражили жену мою, она начала ему угрожать, и сие было причиною, что он велел ее отвесть домой и содержать там под караулом. Считая себя безопасным, хотел он приступить к исполнению своего зверства, но в дочери моей нашел сопротивление, коего не ожидал. Привыкший к покорностям, узнал он цену таковой победы, и расположил оную, как тиранам обычайно; для него приятнее казалось приобресть то насилием, что составляет цену одних только исканий. Но дочь моя, сия добродетельная девица, уничтожила все его ожидания. «Не думай, варвар, чтоб дочь Мирославова не умела найти противу тебя защиты; знай, что оскорбляемый тобою благодетель твой, отец ее, умел влиять в нее несведо- мые тебе чувствования чести; зри, что ты не можешь торже¬
405
ствовать...» — сказала она и, выхватя скрытый под одеждою кинжал, закололась.
Не можно изобразить, что стал Буйслав при сем неожи- даемом происшествии: он окаменел, не мог выговорить ни слова и чрез несколько часов пришел в память, чтобы терзаться угрызениями совести, кои дотоле умел отвращать от души своей. Между тем тело отнесли в дом мой; несчастная мать, увидевши окровавленные одежды и наконец бездушную дочь свою, пришла почти в подобное состояние; она только спросила: «Чья рука произвела сие?»— и, получа в ответ, что дочь ее сама лишила себя жизни, чтоб сохранить честь свою, вскричала: «Любезная дочь! Я не буду тебя оплакивать». Она бросилась потом к телу, чтоб обнять оное, но, взглянув на оное, вострепетала, упала и скончалась.
Сколь ни болезненно мне было лишение всего, что было мне на свете мило, но добродетель моей дочери много ослабила печаль мою. Мне казалось, что сетование мое очень умеренно, однако я столько ослаб, что не мог встать с постели. Между тем не забыл я о моей должности и послал за тайным дьяком, чтоб вручить его грамоту и полный отчет моего посольства для донесения государю, чего за слабостью сам не мог исполнить. Дьяк тотчас приехал и с ним несколько скрытных моих неприятелей. Они поздравляли меня с благополучным успехом и, по выходе дьяка, начали рассказывать о происшествии с моею дочерью в таких выражениях, что не сомневались, чтоб я не получил охоты отмстить Буй- славу; они давали мне разуметь, что я найду помощников, кой час возьму сие намерение. Слова их возбудили во мне досаду; я знал все их происки и для того не утерпел обличить в то же мгновение. «Чего вы от меня хочете, предатели? Излить яд свой в мою душу?— вскричал я.— Вы поразили меня, а не государь, не возмогший противустать вашим хитростям. Он человек, и Мирослав видит в нем только своего князя, коему всегда будет верен. Подите с глаз моих, изменники, и опасайтесь всего, что вы заслуживаете! Видите ли, что все нанесенные вами мне раны не удобны доставить вам торжество над верным сыном отечества? Я не восстану на оное и никогда не буду возмутительным противу моего монарха». Слова мои имели толь сильное на них действие, что они с великим стыдом от меня вышли.
Хотя сначала я и думал, что, посвятя себя упражнениям моей должности, могу забыть мое несчастье, но, по прошествии первых стремлений тоски моей и когда мог рассуждать свободно, сообразил я все течение моей жизни и нашел в
406
ней таковое побуждение свет возненавидеть, что в ту ж минуту заключил оставить мое отечество и удалиться в пустыню, как скоро здоровье мое то дозволит.
Упражняясь в сих рассуждениях, увидел я вошедшего ко мне Буйслава. «Ах, государь!— вскричал я, принуждая себя встать с постели.— Еще ты ко мне милостив: ты навещаешь несчастного Мирослава!» Слова мои были гром для раскаявшегося Буйслава; он вострепетал, отступил назад и, повергшись в креслы, в безмолвии устремил на меня смущенные взоры. Между тем я сполз с моей постели и обнял его колена. Он схватил мою руку; она чувствовала, что держащие ее длани колебались; самое лицо князя изменением своим являло терзание; он хотел говорить, но слова умирали на устах его. «Государь! Я знаю, что ты мне сказать хочешь...» Больше я не мог произнесть, слезы мои пресекли. «Я лишил тебя всего!»— возопил Буйслав и, возрыдав, упал мне на шею; мы плакали вместе. «Ах, государь,— начал я, отерши мои слезы,— забудь случай сей: ты человек, а они все подвержены слабостям». — «Ты утешаешь меня,— говорил Буйслав,— ты, которого я поразил лютейшим образом... Но чем ты извинишь меня?»— вопросил он меня с отчаянием. «Ничем, кроме твоего несчастья,— отвечал я.— Ты окружен был злыми людьми, кои умели напасть на тебя с слабой стороны и потому учинили тебя орудием своей злобы. Но я не хочу входить в подробности; довольно, государь, если ты раскаялся, если ты узнал о худых следствиях горячего нрава твоего; великая от того польза отечеству, а для оного я всем жертвовать вменяю себе в должность».—«О великодушный Мирослав!— вскричал Буйслав.— Поздно таковое раскаяние, когда уже преступления нельзя поправить. Я пришел отдать тебе отчет: нет для тебя монарха, во мне ты видишь только злодея, неблагодарного, убийцу любезных тебе особ, и для того возьми у меня сию ненавистную жизнь, кою ты всегда старался увенчать честью и славою!»—«Нет, государь,— сказал я ему, быв пронзен его признанием,— я не мог помыслить о сем и тогда, когда Полянская держава видела в тебе тирана, а днесь я вижу истинного монарха. Мирослав счастлив и в своем бедствии; он лишился всего своего семейства, но что приобретает чрез то его отечество, сего часто ни за какую цену купить бывает невозможно. Итак, государь, оставь меня собственным моим чувствованиям и возвратись на престол: там, а не здесь исправлять тебе должно. Что до меня, лета мои не дозволяют уже мне прилепляться к свету, самый случай мой, кажется, припоминает мне посвятить остаток дней в служение богам
407
и на одни спокойные рассуждения в пустыне».—«Итак, ты меня хочешь оставить без помощи среди сего волнующегося моря,— сказал Буйслав, вздохнув,— но можно ль мне иного требовать? Я знаю, что тебе должно удалиться из сей ненавистной земли, где порок мой со всех сторон вопиет к тебе, где каждый шаг твой будет ступать по земле, обагренной любезною твоею кровью. Ах, Мирослав!— продолжал он.— Будь великодушен и не оставляй меня жить в отечестве, из коего я тебя изгоняю!» Но долго б было повествовать все, что мы тогда говорили: довольно, что князь совершенно раскаялся и убеждал меня разделить с собою престол, но я твердо заключил оставить Полянию и искать в свете убежища, в котором бы мог забыть случившиеся мне несчастья. Буйслав до отшествия моего часто посещал меня тайно и разговаривал со мною о пользе народной и о должностях государя, и могу обнадежить, что он с великою радостью принялся исправлять свои погрешности; но после узнал я, что он скоро по выходе моем из Полянии забыл мои советы и предался во власть страстям своим; пожалованный от него на мое место овладел поверенностью его и умел сию употребить во зло с таковым искусством, что все разорения, учиненные им в отечестве, упали на сторону его государя. Буйслав погиб в народном смятении, и область его досталась храброму Русскому князю Святославу.
Я, оставя отечество, вознамерился идти в область дулебов, чтоб вопросить славное тамошнее боговещалище о средствах к истреблению моей печали и о месте, где провести мне остаток дней. Без всякого препятствия достиг я к оному. Описывать великолепие храма, посвященного Золотой Бабе, считаю я за излишнее. Я, по обыкновению, подарил жрецов, купил жертвенный скот и получил в ответ:
«Следуй в непроходимые леса древлянские, там найдешь ты пустыню, которая доставит тебе все, чего ты ищешь».
Я повиновался, пришел в сие место, нашел сию хижину, снабженную всем, что к роду жизни моей было необходимо. Со временем познакомился я с одним дровосеком, коего бедное состояние восстановил данным ему и не нужным уже для меня золотом; сей из благодарности доставляет мне потребное на пищу, и в двадцать пять лет, здесь мною препровожденных, кроме моего дровосека, первого я вижу вас, любезный мой князь».
Пустынник сим словом кончил свою повесть. Я разговаривал с ним о всяких подробностях, относящихся до науки царствования, и разговоры его учинили то, что я великую
408
получил склонность убеждать его следовать со мною в отечество мое. Я предложил ему оное в почтительнейших и трогающих словах, но он противуполагал мне такие доводы, что я долженствовал употреблять все присутствие моего разума, дабы поддерживать основания моей стороны. «Великодушный Мирослав!— говорил я ему.— Вы доказали мне, что нет ничего труднее на свете, как царствовать, и мне судьбою предопределена сия участь. Родитель мой уже не молод, и, может быть, при самом моем возвращении в столицу обров принужден буду я поднять тяжкое бремя правления. В летах моих могу ли я делать благополучными других, когда я и сам собою еще управлять не умею? Кто удержит меня в моих исступлениях, кто напомянет мне о моей должности и кто захочет подавать мне советы, когда в нынешние времена большая часть советников помышляют больше о своей корысти, чем о славе государя, который на них полагается? Сей друг был бы только Мирослав, он бы делил со мною удовольствие называться отцом обров. Вы, о Мирослав, не можете отрещись от предлагаемого мною, ибо человек ваших чувствований не может отвергать случай быть полезным ближним своим. Кто родился добродетельным, тот не может отговариваться собственными своими выгодами, если род человеков требует от него услуги». Ничто не помогало: Мирослав упорствовал и указал мне постелю для отдохновения.
Поутру, лишь только вскрыл я глаза мои, первый представился оным Мирослав; он сидел у моей постели. «Князь обров!— сказал он мне.— Вы затем приехали, чтоб изгнать меня из моего убежища». И как я оторопел от таковых слов его, то он с дружеским видом взял меня за руку и открылся, что виденный им сон принуждает его согласиться на мое требование. Вне себя от радости вскочил я, заключил Мирослава в мои объятья, а он говорил мне: «Когда я, соверша обыкновенное мое богослужение, закрыл сном мои вежды, одеянная в белых ризах и окружаемая блеском женщина предстала мне. «Мирослав!— сказала она.— Совет богов повелевает тебе согласиться на предложение юного князя Тарбелса; они определяют тебя быть вождем его и участником случаев беспокойных и его славы. Последуй ему от сего часа и не оставляй, поколь будет тебе возможно». Изрекши сие, она стала невидима, а я пришел удовлетворить твоему желанию». Я обнял пустынника, уверял его во всегдашнем моем к нему повиновении и просил о согласии к начатию общего нашего путешествия. Я предлагал ему коня моего и хотел сам идти пеш, но Мирослав отрекся, я не мог к тому его принудить,
409
почему мы оба следовали пеши до ближней деревни. Там купил я у отставного ратника коня со всем вооружением, и так шествовали мы к Бужанскому боговещалищу.
Путь сей был неблизок, но наставления Мирославовы, кои он мне преподавал, сокращали оный; я пил истиннейшие познания из ^го медоточивых уст. Соверша около половины дороги нашей, в один день въезжая на приятную долину, увидели мы множество всадников, нападающих на одного вооруженного человека. Сей, не устрашась множества, оборонялся храбро, и в глазах наших трое нападающих упали с коней от его сабли. «Ах, Мирослав!— сказал я моему водителю.— Потерпишь ли ты, чтоб сей неустрашимый витязь принужден был погибнуть от множества? Можно ль видеть сие и не скакать к нему на помощь?» Мирослав похвалил меня, я поощрял к тому своим примером; он обнажил свою саблю и пустился в толпу, последуемый мною. Я удивлялся отважности его и искусству: оружие его бросало смерть во все стороны, и вскоре нападающие либо побиты были, или спаслись бегством, оставя ратника, готовящего принести нам благодарность. Как лицо оного закрыто было личником шелома, то нельзя было узнать, кому мы подали помощь; но он, сказав: «Боги! Какая встреча!»— бросился и обнимал мои колена. Я не мог доспроситься у него, кто он, и, видя его в радостном восторге, опустил сам личник его шелома; кого ж увидел я? Это был любимец мой Слотан; я не мог выговорить ни слова от удовольствия и только сжимал его в моих объятиях. Слотан, пришед в себя, делал мне ревностнейшие упреки за ту недоверенность, что я оставил отечество, сокрыв и от него отъезд мой, и слезящие глаза его примечали из моих, не лишился ли уже он моего дружества. Но я, целуя его, освободил от такового сомнения и уверил, что право его на мое сердце еще не переменилось. После чего рассказал он мне, что родители мои после отъезда моего были в великом огорчении, но что он не знает происшедшего в отечестве его далее, ибо на другой день по моем отсутствии выехал сам искать меня и клялся не возвращаться, поколь найдет меня или погибнет. Он проехал множество областей, наведываясь о мне, но никто его в том не удовольствовал, и ничего с ним не случилось достойного примечания до вступления его на сию долину. Остановись тут дать роздых коню своему, увидел он скачущих сих всадников. Тот, коего по взгляду долженствовало счесть за одного из их начальников, вез пред собою на седле девицу чрезвычайной красоты и по платью состояния непростого. Она кричала, призывала
410
небеса на помощь, а тем дала Слотану причину подумать, что она в руках у похитителя. Он воскипел гневом и, не рассуждая о неравенстве боя, пустился во оный, чтоб помочь утесненной девице. Везущий оную и еще другой скакали не останавливаясь, а прочих он ударами своими принудил остановиться и начать сражение, в котором мы помогли ему.
Выслушав Слотана и узнав о похищенной девице, восчувствовал я некоторое неизвестное мне побуждение следовать ей на помощь. «В которую сторону они обратились?»— спросил я у моего любимца и устремя взоры мои на Мирослава. «Вы меня пленяете вашими благородными склонностями»,— сказал мне Мирослав, уразумев мое желание и садяся на коня. «Защитим слабого!»— вскричал я, и мы пустились в сторону, в кою поскакали похитители.
При въезде в великий лес увидели мы три распутья. Не зная, которую избрать дорогу, заключили мы следовать врозь, и если не найдем друг друга вскоре, то чтоб дожидаться отставших в столице царя Ятвяжского, коею землею мы тогда шествовали. Мне досталась средняя, и я не медля удалился от моих товарищей в густину леса. Вскоре взоры мои открыли то, чего я искал: на обширной поляне увидел я ходящих двух оседланных коней и у дерева привязанную девицу, которая слезами и восклицаниями давала знать о своем стесненном состоянии; два витязя сражались между собою с великой яростью, и можно было уразуметь, что привязанная девица была ценою счастья победителева. Я не имел времени рассмотреть прелести несчастной; гнев овладел мною, и я, подскакав к сражающимся, вскричал: «Дерзновенные! Оставьте ваш поносный бой, вы не получите плода из вашего преступления! Сей час просите прощения у оскорбляемой вами девицы или готовьтесь принять казнь от руки моей. Я готов победить вас обоих вдруг или порознь». Сказав сие, я обнажил мою саблю и сошел с коня. Хищники оставили сражение и, не отвечая мне, бросились на меня. Счастье помогло мне к ровному бою, ибо один из них в первых произведенных мною ударах лишился головы. Но другой, напротив, привлек на себя все употребление искусства моего и осторожности. Отломки броней наших, с искрами отлетая, падали на землю; противник мой покрыт был кровью, мы выбились почти из сил, и если я не был ранен, то за сие, признаюсь, обязан меньше своему проворству, как доброте моего оружия. Наконец храбрый мой противник получил от меня смертельную рану в шею, от которой упал к ногам моим и, успев только произнесть: «Храбрый победитель Дуберзая Певцинского достоин владеть царевною Ятвяжскою»,—скон¬
411
чался. Вложа мою саблею и закинув щит, спешил я освободить избавленную мною царевну, но что я восчувствовал при взоре на оную? Душа моя смутилась от красоты лица ее, коего прелести умножались величеством, блистающим из очей ее, и печаль, распростертая по оному, столь чувствительна учинилась моему сердцу, что оное с того мгновения отдалось ей в вечный плен. Вы, Звенислав, оправдаете мое признание,— говорил Тарбелс,— и согласитесь, что жертва сия к царевне Ятвяжской достойна прелестной Любаны, ибо она была, кою я имел счастье избавить.— Звенислав и его любовница отдали справедливость совершенствам Любаны, и сия царевна приняла сие с целомудренной стыдливостью. Князь Обрский продолжал: — Развязав шелковую вервь, коею она прикреплена была к дереву, бросился я пред нею на колено, поздравлял ее с победою над ее врагами и просил, чтоб она позволила мне быть во всю жизнь мою исполнителем ее повелений и проводить туда, куда угодно ей будет назначить. «Великодушный незнакомец! — отвечала она мне.— Небо наградит вашу добродетель, но несчастная царевна, лишенная родителей своих и государства, не может воздать вам ничем, кроме благодарности. Я не знаю, о чем вас просить и куда прибегнуть. Но чтоб вы лучше уразумели о моих обстоятельствах, я открою вам бедственные мои случаи. Я единочадная дочь и наследница Ят- вяжского царя Крепостана. Родитель мой находил во мне все свое утешение и любил меня яко единственный залог нежного своего брака с княжною радимичских славян; он воспитывал меня для степени, к коему готовила моя природа. Я взросла посреди счастья и не помышляла, кроме о забавах, приличных моему полу. Между тем я слыхала, что о мне говорили с похвалою и называли меня великою красавицею; я не уважала слов сих, считая оные происходящими от ласкательства. Однако ж скоро после того начались мои бедствия. Светан, сын великого спальника, влюбился в меня; он довольно был дерзок не токмо питать страсть к дочери своего государя, но и мне открыться во оной. Я запретила ему о сем мыслить, не хотя из великодушия предать его заслуженному наказанию, но грозила открыть немедленно моему родителю, кой час примечу в нем следы сей непростительной глупости. Казалось, что с того времени он раскаялся, но сие было его притворство, а внутри души своей питал отчаянное предприятие; он заключил увезти меня на разбойничий остров в Варяжском море. Едва не успел он в сем злодеянии: прогуливаясь в саду с двумя только моими девицами и подшед к воротам, находящимся к рощам, была я схвачена четырьмя вооруженными плутами, коих лица были завязаны и
412
кои порубили находившихся у ворот часовых; хищники посадили меня на лошадь и поскакали во всю прыть удаленными от больших дорог местами. Ко умножению моего ужаса, увидела я, что досталась в добычу злодею моему Светану; сей смеялся слезам моим и был глух к приносимым мною убеждениям. По счастью, встретились мы с государственным сыщиком, который выехал для поиску появившихся разбойников и, узнав меня, тотчас окружил злодеев моих; оные оборонялись отчаянно и были побиты и переловлены, кроме одного Светана, который спасся бегством в густине леса. Переловленные из хищников были разбойники и в допросах показали, что подкуплены были Светаном и за тем нарочно приехали с своего острова, чтоб препроводить его на оный, если удастся им похитить меня; они казнены, и взяты всевозможные предосторожности проти- ву толь вредных предприятий скрывшегося злодея. Но оный был создан на произведение бедствий нашему дому: спасши жизнь свою, не оставил он намерения овладеть мною и для того удалился к вечному нашему неприятелю, Певцинскому князю Куресу. Там принимали всех, кто только зло мыслил ятвягам, и Светан подбился в особливую милость к княжему сыну Дуберзаю. Он расположил предприятие свое весьма хитрым образом: ведая неприязнь народа сего к своему, знал он, что никак не отдадут меня в супружество за наследника Певцинского, если бы стал он того требовать, и что отказ таковой влечет за собой неминуемую войну; для того описал он меня Дуберзаю таковою красавицею, что оный не мог не восчувствовать склонности ко мне, а показанный Светаном ему портрет мой произвел в нем такую ко мне любовь, которую не могли истребить рассуждения, предлагающие ему тысячу препон. Из сей войны ожидал Светан полезных для себя последствий, а именно: в смятениях, долженствующих произойти от оной, уповал он опять похитить меня. Намерения его были удачливы. Дуберзай открылся отцу своему, что он не может быть спокоен, поколь не учинится моим супругом. Князь Курес бесплодно старался отвратить его неудобовозможные желания и принужден был наконец послать торжественное посольство к родителю моему с требованием меня в супружество. Не пощажено богатых даров, ни в грамоте убедительных причин, для коих союз сей долженствует быть полезен обеим державам; но посол возвратился с презрительным отказом. Сие раздуло давно уже горящий огнь ненависти, и страшная война началась неукоснительно. Сильные певцинские рати пошли к царству нашему, подкрепляемые воинами наемными, а наиболее предводительством Куреса, сего состарившегося в
413
войнах и победах князя. Дуберзай начальствовал передовыми полками, и Светан был лучшим его советником. Сей предложил ему способ, на который, кроме варварского печенега, никто бы не согласился: заключено подослать лазутчика, который бы отравил моего родителя, и Светан сделал оному надлежащие наставления. Сей лазутчик был любимец Дуберзаев и снял на себя услужить своему государю, подвергая жизнь свою опасности. Оный отправлен был прежде, нежели войска вступили в поход, и соглашено так, чтоб убийство сие произвел он ко времени, когда войска вступят в область Ятвяжскую, чтоб оною, яко лишенною своего государя, без труда овладеть было можно. Злодей отправился, прибыл в нашу столицу и, назвавшись греческим садовником, чрез деньги сыскал себе место главного учредителя в саду иностранных древес. Он имел в сем сведение, и родитель мой доволен был его искусством. Услышав, что войска печенежские напали на наши земли, приготовил он два благовонные цветка, напоенные толь ядовитым порошком, что обоняющий цветок долженствовал в то ж мгновение умереть. По определению судеб, родитель мой, занятый трудами распоряжений к обороне от неприятеля, пожелал прогуляться в саду для отдохновения; родительница моя не отставала от него никогда, и они пришли как невинные агнцы под лютый нож немилосердого убийцы. Оный подал им цветки сии, и родители мои, понюхав оные, не успели сойти с места и попадали бездушны. Шум о сем несчастье распространился в мгновение по дворцу. Злодей старался отвратить казнь свою бегством, но работники, приметившие причину погибели своих государей, схватили его и вручили сбежавшейся страже и вельможам. Убийца в пытке открыл все обстоятельства и злобу Светанову; он был казнен мучительною смертью. Оставшись сиротою и правительницею смятенного царства, я проливала только слезы и едва упросила вельмож, хотевших возложить на меня корону, чтоб они отложили сие до времени, когда освободят отечество от неприятелей, чтоб они пеклись о том сами и что ни пол мой, ни печаль моя не дозволяют мне теперь быть им в том помощницею. Усердные вельможи пеклись о всем, и передовые войска были прогнаны, но оные присоединились к главной рати, и столичный город осажден был сверх чаяния. Подданные мои делали несколько удачных вылазок, но наконец были прогнаны, и в следующую ночь город взяли приступом. Узнав о сем, старалась я спастись бегством, хотя и не ведала, куда обратиться, но как все бежали, то бежала и я. Мне досталось пробраться за город, однако я попалась в руки Светану, который, как надобно думать, примечал следы мои и
414
давал мне свободу поудалиться затем только, чтоб удобнее мог похитить меня; он схватил меня, посадил перед собою на лошадь и поскакал. Ужас мой был неизобразим, когда я попалась во власть неприятелю, злейшему всех певцинов. На рассвете встретились мы с Дуберзаем. Светан весьма огорчился сею неудачею и, отчаиваясь обмануть князя Певцинского, притворился радующимся и вручил меня врагу, равно для меня опасному; он советовал ему удалиться, насказав Дуберзаю, что войска ятвяжские пришли на помощь к столице и осадили овладевших оною певцинов. Дуберзай принял сей совет охотно и последовал за Светаном, который взялся проводить его в безопасное место с его добычею. Из разговоров их уразумела я, что Дуберзай был разбит от войск наших и только сам- десять пробирался к главным своим войскам. В проезде нашем чрез одну долину напал на моих хищников незнакомый богатырь и принудил их остановиться. Но Светан и Дуберзай, ос- тавя прочих драться, удалились со мною. Светан нарочно поспешал и привел совместника своего на сию поляну, где он, сошед с коня, говорил к князю Певцинскому: «Теперь время мне тебе открыться. Не думай, Дуберзай, чтоб в твою только угодность поверг я мое отечество в кровопролитную войну; нет, я употребил тебя только орудием к моим выгодам; я ожидал, что мне удастся обмануть тебя и посреди смятения военного увезти мою царевну, в кою я сам влюблен до крайности. Мне удалось было, но ты встрелся со мною и принудил меня притвориться в ожидании способного времени к вторичному тебя обману; однако счастье избавляет меня от такового ожидания: мы одни, и оружие докажет, кому из нас надлежит владеть Любаною». Дуберзай рассвирепел, как лев, от слов сих, он обнажил меч и готовился напасть на своего врага, но сей остановил его, представя ему, что должно наперед привязать цену их сражения, чтоб оная не могла бегством учинить тщетным торжество победителя. Каждый надеялся остаться оным, и они совокупными силами привязали меня к дереву. Потом начали битву, кою вы, храбрый незнакомец, остановили и решили к моему счастью. Небо, наказующее злодеяния, употребило руку вашу во отмщение свое и избавило меня от таковых врагов, коих и мертвые трупы еще для меня ужасны. Теперь вы видите,— продолжала царевна Ятвяжская,— что я не могу назначить вам, что должно вам предприять со мною, кроме предаться под защиту вашего великодушия; лишенная родителей, отечества и престола несчастная Любана вверяет себя одним вашим добродетелям». Сие произнесла она толь трогающим выражением, что сердце мое, уже покоренное ее
415
совершенствами, принудило меня пролить слезы. «Ах, прекрасная царевна! — возопил я, став пред нею на колена.— Ежели 6 только жизнь моя могла переменить ваши несчастья, не отрекся бы я оною вам жертвовать. Но ничто уже не возвратит вам родителей ваших. Что ж лежит до престола вашего, Тарбёлс, сын и наследник сильного князя обров, клянется вам, что погибнет или возложит на вас ту корону, кою похитил изменнически Певцинский князь; но какой бы успех ни был из сего моего обещания, я уверяю вас, прекраснейшая царевна, что вы ничего не потеряете: в Тарбелсе найдете вы вернейшего своего слугу, равно как и в обрах покорчивых подданных, ибо я уступлю вам все мое право». Аюбана пресекла мои слова, взирая на меня со смущением; она, поднимая меня с земли, повторяла свою благодарность за мое о ней попечение и тем дала мне время опомниться, что я наговорил ей для первого случая с излишеством. Я переменил голос и начал предлагать ей об опасности долее медлить в месте, наполненном ее врагами, и советовал ей надеть латы убитого Пев- цинского князя, чтоб, скрыв пол свой, безопаснее могла она продолжать путь ко удалению от своего отечества. Любана согласилась на сие; она надела броню, я подвел ей коня, коего поймал из двух надлежавших Дуберзаю и Светану, и Любана села на оного с удивительною и не ожидаемою мною проворностью; мы поскакали.
Дорога, кою мы избрали, вела вон из земли Ятвяжской, и на четвертый день были мы безопасны от певцинов, ибо вступили в области, надлежащие великому князю Русскому. Шествуя, рассказал я моей царевне о причине, ведущей меня к богове- щалищу Бужанскому, и просил ее согласиться и позволить мне проводить ее туда, в рассуждении того, что отставшие от меня Мирослав и Слотан, не могши ожидать, чтоб был я в столице Ятвяжской по причине завоевания оной певцинами, и зная, что я, конечно, буду в области дулебов, не преминут туда приехать. Любана не прекословила мне, но и сама получила желание вопросить Золотую Бабу о будущей судьбе своей. Она от часу получала более ко мне доверенности и почивала гораздо спокойнее, нежели в первые ночи. Понеже хотя и имела она причину считать меня человеком честным, но не могла забыть, что страж прикрытого латами ее пола — молодой мужчина. Однако, как несчастный к приемлющему в несчастиях его участие скоро начинает чувствовать дружество, и сие дружество в людях разного пола обращается в страстнейшую любовь, то оная не умедлила воспылать в сердцах наших, уверить нас, что мы созданы друг для друга, и довести нас к
416
признанию. Мы клялись взаимно вечною верностью и уговорились вступить в брак, коль скоро достигнем в область моего родителя.
Во весь путь до области дулебов не встрелось с нами ничего, примечания достойного, и путь сей как ни был продолжителен, но не нашлось таковых промежек, в кои бы мы не имели что-нибудь говорить друг другу. Наконец достигли мы к храму Золотой Бабы и остановились в гостинице. Подарок, учиненный от нас верховному жрецу, учинил то, что мы на другой день введены в капище и получили ответа. На бумажке, поданной от жреца Ятвяжской царевне, было следующее:
«Любана! Боги увенчают жизнь твою счастливым браком с князем обров; оный отмстит врагам твоим; но в ожидании благополучных дней твоих великодушна будь к несчастьям, ибо небеса ничего даром не посылают».
Мы предвидели, что прежде достижения к нашим желаниям должно нам будет претерпеть многие злоключения, и для того хотели еще вопросить о средствах к предупреждению оных; но жрец сказал, что сие больше не позволяется, как единожды, и подал ответ мне такового содержания:
«Князь Обрский! Великодушные склонности твои весьма приятны богам. Ты, отважась избавить сестру твою, нашел в пути твоем советника, который дни государствования твоего исполнит мира и славы. Ты, подвигнутый к защищению утесняемого ратника, освободил от смерти любимца своего Слотана, а сей доставил тебе случай избавить царевну, коя назначена тебе в супружество и коя усладит остаток века твоего. Видишь ли, что добрые дела никогда не остаются без отплаты. Но что лежит до освобождения сестры твоей, сие предоставлено другому. Довольствуйся знать, что она жива и будет иметь удовольствие освободиться рукою будущего супруга своего из рабства Бабы Яги. Сей храбрый зять твой, Звени- слав именуемый, будет тебе верный друг и помощник. О князь! Продолжай следовать чувствованиям души своей, оная предана добродетели. Не жди здесь Мирослава и Слотана, их увидишь ты со временем. Теперь следуй на северо-восток и жди, что судьба определила; законы ее неизбежны».
Если я не узнал, где сыскать мне жилище Бабы Яги, то по крайней мере радовался, что сестра моя жива и получит со временем освобождение. Из назначенного мне пути на северо- восток ожидал я сего счастливого для меня обретения, почему и отправились мы с возлюбленною моею Аюбаною в сию сторону света. Скоро заехали мы в преужасные леса, претерпели множество трудностей в переправах через реки и пропасти, учреждая
14-1352
417
путь в назначенную часть земли. Мы обрадовались, въехав в каменистую пустыню, ибо в ней не было переправ, но вскоре увидели, что нам надлежит умереть с голоду, ибо пустыня сия не произносила ничего, служащего на пищу ни нам, ни коням нашим. Предавшись сему страху, поспешали мы выездом из сего забытого природою места, но, понуждая коней, увидели мы оных издохших от жара и усталости. Неожидае- мое сие бедствие лишило нас бодрости, мы плакали вместе и отирали слезы, чтоб друг друга утешать. Мы шли пеши, и наконец увидел я с отчаянием возлюбленную мою Аюбану ослабевшую и упавшую почти без чувств. «Мы погибнем здесь, дражайший Тарбелс»,— сказала она мне томным голосом. «Ах, на что нам отчаиваться,— говорил я, ободряя ее и схватя ее в мои объятия.— Боги никогда не вещают лжи: они обещали нам счастливый брак, и сей не может быть в гробе, коего ты ожидаешь в сей пустыне. Надейся на небеса; они пошлют нам избавление, если мы терпением докажем повиновение к ниспосылаемым от них несчастьям». Казалось, что слова сии подали отраду моей царевне, она успокоилась, но, вдруг вскоча, вскричала: «Прости, дражайший мой, я умираю!» — и начала трепетать во всех членах. Но что увидел я? Боги! Я по сих пор еще без страха не могу вспомнить: я увидел Любану, превращающуюся в дерево. Ноги ее пустили корни, а голова и руки разделились в ветви и вскоре оделись листьями. Я бросился с отчаянием, обнимал отвердевший пень дражайшего мне дерева, которое отвечало мне только вздохами. Я готов был обратить на себя мое собственное оружие, но удержан услышанным мною громким смехом. Я оглянулся и увидел с ужасом Бабу Ягу. «Тарбелс! — сказала она толь приятным голосом, что на возлюбленном моем дереве ветви протряслися.— Простись со своею любовницею, ибо ты никогда ее уже не увидишь: она вечно останется в сем состоянии».— «Но погибнешь и ты, злая ведьма!» — вскричал я, обнажая мою саблю, чтоб изрубить ее в куски. Баба Яга на меня ду-
418
нула, я сделался от того как каменный и не мог отвести руки моей, ни тронуться с места; ведьма продолжала: «Не сердись, мой милый князь! Ты до¬
вольно хорош, чтоб Аюбана, а не я любовалась твоими прелестями. И для того я сбыла с рук сию мою совместницу; она, говорю я, вечно останется в сем состоянии, потому что избавление ее зависит от поражения крылатого змия, обитающего в сей пустыне; его желчью надобно будет помазать пень очарованного дерева, чтоб оное приняло первый свой образ. Но целый свет не может змия оного убить, понеже он с крылами и от отважных нападателей улетает. Сверх того, он так страшен, что вряд ли кто на него напасть посмеет. Он, например, таков»,— сказала она и, перекувыркнувшись, обратилась в змия. «Теперь, Любана, твоя очередь,— прохрипел сей змий,— проститься с Тарбелсом». И, зинув пастью, проглотил меня.
Я пришел в забвение и, очнувшись, увидел себя в приятном и украшенном саду лежащего на мягкой софе, усыпанной розами. Сперва думал я, что уже нахожусь в обиталище теней и что змей отправил меня сквозь желудок свой в царство мертвых; но, ощупав себя, нашел, что я с телом и вооружен. Тогда вспомнил я о превращении ведьмином в змея и о том, что я занесен в сад сей ею чрез очарование. Я вообразил судьбу мою, и оная показалась мне столь незавидною, что в ту ж минуту хотел сам убить себя, но по опытам узнал, что оружие мое не вынимается из ножен. Я покушался разбить себе голову о стену или что-нибудь твердое, но в приближении чувствовал только мягкое прикосновение, и твердые тела становились пуховыми подушками. Рассердясь, старался я уйти из сего сада, но узнал, что я заключен в обширной и крепкой клетке. Сии неудачи и напоминание о моей возлюбленной и ее несчастье привели меня в жалостное состояние: я плакал и вознамерился умереть с голоду, но узнал, что я оного не ощущаю. Напоследок долженствовало мне прийти к рассуждениям: я вспомнил о словах божественных, данных мне в Бужанском богове- щалище и увещевавших меня к терпению, укорил себя слабостью моего отчаяния и вознамерился ожидать великодушно перемены моего рока.
Между тем следовало приготовиться мне к свиданию с сею новою моею пригожею любовницею. Меня очень развеселило помышление о странном ее противу меня намерении; как, думал я, вошло в голову сему чудовищу ожидать, чтоб пленился ею человек, любимый красавицею. Но припомнив, что и между людьми есть обыкновение считать себя лучше всех и пороки свои воображать за необходимые прикрасы своих со¬
14*
419
вершенств, не удивлялся более, однако не переставал забавляться насчет страстной Яги Бабы. Оная не замедлила прийти ко мне. Я сначала очень ее испужался, но мало-помалу привык смеяться тому, чего сперва боялся. Ведьма извинялась в поступке своем предо мною, что отняла у меня любовницу и меня сделала своим невольником, быв побеждена жесточайшею ко мне страстью. Она объявила мне, что давно уже оную ко мне чувствует, но не имела удачи залучить меня в сию пустыню, в которой единственно власть ее действует, и что она надеется наконец нежностью своею победить мою суровость, если только можно быть равнодушну к ее прелестям. После чего начала мне подробно описывать каждую часть зараз своих и хвастала, что она не удостоила оными владеть многих, искавших в ней милости, духов и чародеев. «Милостивая государыня,— сказал я, перебив ее историю,— я верю, что вы говорите правду, и для того хочу вам чистосердечно признаться, что надлежит быть чертом или чудовищем, чтоб уметь пленяться вашими прелестями; оные истинно сделаны таковым вкусом, к каковому глаза людей непривычны; но если кто и хотел принудить себя не видать ничего, что может ужасать в особе вашей, то самая невозможность должна его удержать от намерения пользоваться вашим снисхождением: например, клыки ваши не допустят приближиться к губам вашим. Потом, обширность ваших уст помешает живому поцелую, ибо тут предстоит опасность быть совсем всосану и навесть вам затруднение чрез рвотное возвратить на свет вашего любовника; наконец... что еще мне вам сказать? Гораздо лучше для вас будет позволить мне возвратиться в мое отечество, понеже не ожидайте от меня, кроме отчаяния». Таковым чистосердечным признанием думал я привесть ведьму в чувствование рассудка, но не знал, что и сам оного почти не имел, ибо ведьма меня очаровала так, что я забыл и о сестре моей и о Любане, и после того во все время бытности моей в ее доме ни разу оные не вошли в мысль мою. Она думала, с своей стороны, доказать несправедливость моего предрассудка и для того говорила мне: «Я вижу твои основания, но надобно дать тебе только привыкнуть, чтоб все то показалось тебе приятным, чего ты теперь гнушаешься, ибо я знаю, что вы, люди, о всем заключаете по обстоятельствам и времени. Например, вы привыкли не видать натурального в своих женщинах, но сие чрезъестественное не кажется вам отвратительным: лица их не созданы для минеральных красок, но дурная смесь сих на оных кажется вам украшением; размер головы с станом должен бы быть ужасен, если оную через прибавку войлоков, сала, муки и прочих припасов учинить
420
двадцатью диаметрами лица больше, но вы привыкаете любоваться сею неестественностью; потом, лукавство дано вашим женщинам на удел от природы, но вы не дивитесь, когда они следуют побуждениям ее очень чистосердечно; наконец, они могли приучить вас верить, что стыд будто бы надлежит до одних деревенских дурочек. Я довольно ведаю, что людей ко всему приучить можно, и затем даю тебе время». Она оставила меня после сего разговора и дозволила мне ходить по саду всюду, кроме в одни двери, кои были вымазаны сажею. Но сие значило насильно принудить меня отворить оные, понеже человек не так создан, чтоб владеть своим любопытством. Едва ведьма ушла, я пошел искать оных, и немного мне труда стоило удовлетворить моему желанию. Я увидел дверь сию не запер- ту, но всю густо умазанну самою мелкою сажею, без всякого размышления толкнул я во оную, отчего сажа отлетела и всего меня осыпала; однако я, обтерши лицо, вошел и увидел на белой марморной стене точный вид Бабы Яги, написанный красками, а под оным следующую историю.
О ПРОИСХОЖДЕНИИ БАБЫ ЯГИ
Главный черт, или черт над чертями, быв великий химик, варил в котле двенадцать злых жен, надеясь извлечь из них совершеннейшую ессенцию зла, которая бы превзошла самое его свойство. По физике ведал он, что нет приличнейшей к тому материи, каковую он избрал, а по математическим вычислениям нашел он, что каждая злая баба содержит в себе злого спирту противу простого черта, как 7 к 22, а противу самого его ровно 11 часть, и для того варил он их двенадцать. Но как колбы тогда еще не были изобретены, то восходящие парами частицы спирта ловил он в рот. Уже работа приходила к концу, в котле осталось только caput martuum, как он, забывшись, плюнул в котел; спирт весь, смешавшись с его слюною, попал в сей капут мортуум, и дьявол, сверх ожидания, увидел происшедшую из оного Бабу Ягу. Он счел ее за совершеннейшее зло и для того посадил в стеклянную банку, намерясь со временем выварить дюжину Баб Ягих, а из оных еще произвесть лучшее зло. Но между тем свесив, сколько в сей готовой было зла, и сравнив с некоторыми светскими госпожами, к досаде увидел, что оные без переварки не уступают ей нравом и на золотник. Сие так его рассердило, что он с досады банку ударил об пол, оная рассыпалась, а у Бабы Яги отлетели прочь ноги. Увидевши ж после того, что он освобождает тем свет от изрядного зла, одумался и, подставя ей костяные ноги, вдунул в ее знание
421
чародейства, а для выезду ее из ада подарил ей вместо коляски одну из своих ступ, на которой она и поныне скачет по свету, приключая оному различные пакости. В конце сей истории подписано было: сие известие сообщается тебе, любопытный чтеиу от особью покровительствующей твоего избавителя. Но как введено уже, чтоб тайна, открываемая противу желания женщины, была наказываемау то и ты за непослушание к Бабе Яге превратись.
Я не ожидал, чтоб читанное мною было истинно, но коль скоро вышел за двери, в то мгновение ока превратился я в того змея, коего вы, Звенислав, убили. Я ужаснулся и упал без чувств на землю. Баба Яга, возвратясь и увидев меня в сем состоянии, начала реветь и рвать на себе волосы. Хотя она была и Яга, но не находила уже в змее того, что в человеке ее привлекало; она укоряла меня непослушанием, оплакивала мою участь и клялась, что назло неприятельнице своей волшебнице Добраде, составившей сей чулан и ругательную надпись, которую она загладить не могла своим чародейством и которая имела в себе силу обратить меня в змея, доставит мне прежний образ. После чего она меня оставила, принесла котел, клала в него разные травы, змей, жаб и разные яды, варила сие несколько дней, мешая своими зубами и приговаривая неизвестные мне варварские слова, но не могла успеть в намерении. Она повторяла чрез долгое время разными средствами, но я ни малого вида не ощущал в себе перемены. Иногда оставляла она меня с великим гневом, а иногда со слезами и вздохами. Наконец, лишась надежды иметь меня своим любовником и скуча содержать меня без пользы, сказала она мне: «Тарбелс! Неприятельница моя Добрада лишает меня пользоваться твоими приятностями; она хочет тебя избавить отсюда тем, что если кто убьет тебя, то ты получишь прежний вид. Сие одно истребляет мою страсть к тебе, и я, узнав о сем, воспротивлюсь всеми силами желанию моей враговки. Когда я уже не могу сама убить тебя, то сделаю, чтоб ты всех, могущих учинить сие, пожирал. Вложу в тебя желчь, которая возвратит сопернице моей Любане прежний вид ее, однако сие-то и послужит, чтоб она осталась вечно деревом, ибо убит ты никем не будешь: чародейство мое тебя предохранит». Проговоря сие, ударила она меня своею чародейною кочергою, отчего я таковую получил злобу, что не желал кроме поглощать и терзать; сама ведьма имела труд защищаться от меня, ибо я захотел было над первою ею себя удовольствовать. Кой час кто появлялся в сей пустыне, я получал свободу вылетать из саду, стремился и поглощал; но, возвращаясь в двор Бабы Яги, к чему побуждала
422
меня неизвестная мне сила, чувствовал такую тошноту, что извергал поглощенных и, приходя тогда в память, мерзил сам собою и скрывался в мой сад. Я не знаю, куда сии тела девались, а думаю, что служили пищею Бабе Яге. То ведаю только, что злость моя лишила жизни моего возлюбленного Мирослава: я поглотил его, нашед в сей пустыне, и, изрыгнув, оставил на дворе. Однако я, полагаясь на божественный глас Золотой Бабы, уповаю, что, может быть, он мертвым казался мне только чрез очарование. Помню я, что в один раз увидел я дерево, в кое превращена была моя Любана; я бросился на оное, чтоб обнять его. Но услышал жалостный крик, от оного происшедший; сие столько меня тронуло, что я, отскоча прочь, упал на землю. Я видел, что Любана имеет чувствования и что она, не узнав меня, ужаснулася; я хотел открыться ей, но очарование не дозволяло змеиному моему языку произнесть, кроме мерзкого свиста и хрипения. Состояние сие так меня поразило, что я хотел разорвать себе брюхо, а особливо когда вспомнил, что есть во мне желчь, могущая возвратить любезной моей прежний образ, но когти мои на самого меня не действовали, и я с огорчением возвратился в мое жилище. С того времени я не видел ее, и ни однажды не входило мне о ней в мысль, равно как и о сестре моей.
В последний раз, когда наставало время моего избавления, почувствовал я побуждение лететь. Я увидел вас, храбрый Зве- нислав, с сестрою моею, однако я не знал, что это была она. Мне хотелось на вас разинуть мою пасть, но вы так мне показались страшны, что я удовольствовался поглотить Алзану. Я чувствовал весь ужас смерти, когда вы за мною гнались. Но как вы со мною сразились, я не имел уже памяти, и как бы из глубокого сна очнулся, когда вы разорвали змея. Тогда возвратились мне человеческие чувства, и, взглянув на вас, подумал я, что вы не иной кто должны быть, как назначенный боговещалищем избавитель сестры моей храбрый Звенислав; понеже разумел я из слов Бабы Яги, что в двор ее никто войти не может.
Продолжение приключения Звенислава, или дворянина Заолешанина
Сими словами кончил Тарбелс свою повесть. Обнимания и приветствия возобновились между сими родственниками. «Куда ж мы обратимся теперь?» — сказала Алзана. «Поедем
423
к нашим родителям в обры»,— отвечал Тарбелс. «Сие будет неблагодарность для нас,— подхватил Звенислав,— если мы продлим возложить корону на царевну Аюбану, сорвав оную с головы неправедного похитителя. Вы, Тарбелс, больше меня должны помышлять о том; однако я знаю, что вы не отвергнете сего моего предложения, а я, как странствующий богатырь, должен вступаться за всех невинно страждущих. Я клянусь вам моим оружием, прекрасная царевна,— говорил он, обратясь к Аюбане,— что погибну или повергну к ногам вашим голову Певцинского Куреса». После чего он целовал конец славного меча своего Самосека в знак присяги. Аюбана и Тарбелс благодарили его чувствительными выражениями, и заключено следовать в Ятвягию. Но Алзана, вспомня о Мирославе, остановила их, готовящихся совсем к шествованию; она говорила, что не заключен ли оный где-нибудь в жилище Бабы Яги. Почему все поехали туда, и как для Аюбаны не было коня, то Тарбелс принужден был посадить оную впереди к себе на седло. Звенислав хотя ехал близ своей любезной, однако внут- ренно желал, чтоб она не имела особливой лошади, ибо у него была одна лишняя рука, которая конем не управляла и которую можно бы употребить на поддержание своей Алзаны. Между тем они прибыли к месту, где был замок ведьмин, но не нашли там, кроме земного провала, из коего курился серный чад. Они заключили, что земля по повелению богов пожрала в себя сие проклятое строение, и, положа на волю их судьбу Мирославову, обратились в Ятвягию, хотя прямо и не знали, в которой стороне оной быть должно. Но какое для них было удивление, когда они, повернувшись, не видали уже той забытой природою пустыни, а предстояли им места, уподобляющиеся раю, каковым оный описывают те, кои в нем не бывали. Весна и осень господствовали тут вместе, древеса осыпаны были цветами и плодами, ароматные растения сообщали зефиру балзамичные свои испарения, который разносил их по равнинам, покрытым вечною зеленью и изредка усаженным оными плодовитыми древами. Тысячи разноцветных птиц летали в воздухе, наполняя оный сладкозвучным пением, кое привлекало в восхищение слушателей. Разные забавные зверки играли по сторонам и прыгали в сени, которые, кажется, нарочно затем были созданы, чтоб приглашать в себя любовников. Богатырям очень хотелось, чтоб сопутницам их захотелось отдохнуть, но оные побуждали их ехать. Уже вечер приближался, как въехали они в ручей, журчащий по одним только самоцветным камням. Утомленные кони захотели утолить жажду; всадники не препятствовали им в том и на середине потока до¬
424
зволили им обмочить зубы в чистейшие хрусталя воды. Но что предстало взорам наших проезжающих! Какое изумление для девиц, какая радость для Тарбелса и какое удивление для всех! Звениславов Златокопыт пил прилежно, но Алзана увидела себя сидящую на спине старика, а Тарбелс и Любана на молодом воине в полном вооружении. «Что за волшебство!» — вскричала Алзана, соскоча со старика в воду. «Боги! Что я вижу?» — вопиял Тарбелс, ибо сии нового рода лошади были Мирослав и Слотан.
«Возможно ль, возможно ль! — кричал Тарбелс, бросаясь обнимать попеременно Мирослава и Слотана.— Вы, любезные друзья, были нашими возниками!» Алзана извинялась перед Мирославом в нечаянной своей невежливости, а сей почтенный муж отвечал ей с улыбкою: «Ваше высочество нимало не причиною в шутке, сыгранной со мною Бабою Ягой: она обратила меня в сию лошадь, что учинено не впервые. Я по крайней мере счастлив, что вез дочь сильного государя». Слова сии всех развеселили, и шутлиый Слотан шептал на ухо своему князю: «Я выиграл пред Мирославом, ибо я только вполы останусь без отмщения, и мой государь, надеюсь, что не оставит без отплаты Ятвяжской царевне мои обиды». В таковых шутках и приветствиях забыли они, что стоят в воде. Звенислав, который давно уже сошел со Златокопыта, первый подхватил свою Алзану и вынес на берег; ему очень хотелось заслужить поцелуй, и он работал не без платы. Все прочие ему последовали; Златокопыт не отставал от своего господина, и переправа закончилась. Как безлошадных было пятеро и Звенислав не смел своего заслуженного коня обременить двумя девицами, то надлежало остановиться для совета, где доставать коней, к тому ж наступала ночь; итак, на берегу того ручья избрали место к ночлегу.
Мужчины начали стараться строить шалаш, ломали ветви, втыкали оные в землю; но Златокопыт вздумал забавляться и разорял сделанное. Звенислав утешался сим поступком коня своего и не мешал ему играть, но конь знаками давал ему разуметь, чтоб он снял с него седло, что, поняв, богатырь и не медлил учинить. Освобожденный Златокопыт тотчас встряхнулся, из-под потника его выпал пребогатый шатер, который он, не допуская никого, сам разбил с таковым искусством, что Звенислав не мог удержаться, чтоб не поцеловать его с дружеством, от какового бы Алзана должна ревновать, если б только он был не конь. Но Алзана сама пришла ласкать его, и Златокопыт переменою голосов ржания своего показывал, что милость сия ему чувствительна. Потом вошли в шатер; Зла¬
425
токопыт удовольствовался вместо ярой пшеницы кушать траву, а странствующие имели к тому довольно плодов, нарванных дорогою. Любопытство принудило всех просить Мирослава рассказать приключившееся с ним с того времени, как он отстал от Тарбелса в земле Ятвяжской, почему он и начал.
Повесть Мирослава со времени разлуки его с Тарбелсом
Мне досталось ехать в левую сторону. Я долго скакал по дороге, шедшей великим лесом, но встретившийся со мною дровосек уверил меня, что он не видал на сем пути ни всадников, ни похищенной девицы. Я узнал от него, что нахожусь в земле ятвягов и что оною овладели певцины; он советовал мне быть осторожну от их разъездов. Почему я воротился назад и, достигнув распутья, поехал среднею дорогою, надеясь на оной сыскать моего князя. Я увидел на поляне двоих убитых воинов и в одном из них по латам узнал похитителя царевны Любаны. Не удивляйтесь,— сказал Мирослав,— что я знаю имя ее: я хотя был лошадью, но когда мой князь Тарбелс рассказывал свою повесть, я слушал с прилежанием, ибо, кроме речей, ничего из чувств моих ведьмою не отнято было. Не сомневаясь, что сии убитые пали от руки Тарбелса, не знал я, куда он обратился и где мне его искать. Но, положась на счастье, следовал я тою же дорогою. Ночь меня застигла, и я, думая сыскать какое-нибудь селение, продолжал путь, но в темноте сбился в сторону стежкою, которая привела меня к огню, рас- кладенному на маленькой лужайке. При оном нашел я многих ятвяжских вельмож, кои укрывались тут, избежав от свирепства победителей. Они, увидя меня, схватились было за оружие, сочтя меня своим неприятелем, но я вывел их из сего заблуждения, уверя, что им опасаться меня не должно. Они рассказали мне о всех подробностях завоевания их государства и о похищении их государыни изменою Светана. Я, узнав по описанию их, уведомил их, что сей Светан и сын Куресов, который, по их мнению, пропал безызвестно при взятии города, убит Обрским князем и что государыня их, конечно, спасена оным князем; но куда они обратились, удовольствовать их не мог, а обещал им проведывать о сем в пути моем в рассуждении того, что я сам ищу сего князя. Увещевал их, чтоб они не ослабевали в верности к отечеству, старались бы собрать рассеянные вой- ски, и обещал им уговорить моего князя прийти к ним на по¬
426
мощь. Вельможи благодарили меня за оное и уверяли, что государь мой найдет их готовых следовать его предводительству. Я, ночевав у них и спрося о дороге к области бужан, поехал оною, надеясь там либо сыскать Тарбелса, или узнать чрез вопрос, где оный находится. Жрецы уведомили меня по моем туда прибытии, что Тарбелс и Аюбана вопрошали божество и получили повеление ехать на северо-восток. Не о чем мне было спрашивать, и я не медлил настигать оных, направя шествие мое в сию страну света. По многих трудных переправах въехал я каменистую пустыню, в коей известный змей, на меня напав, проглотил меня. Я очувствовался от черствых рук, кои меня щупали, сие происходило от Бабы Яги, и думаю, для опыта, гожусь ли на ее кухню. Но как я по старости моей не был удостоен ее вкусом, то определила она меня быть своей лошадью. «Друг мой,— сказала она мне,— я очень рачительна в домоводстве, и как ты за жесткостью твоего мяса не годишься мне на пищу, то можешь с пользою иногда заменять мою ступу. Я не всегда разъезжаю в коляске моей, иногда прогуливаюсь я и верхом, то ступай в конюшню». Сказав сие, плюнула она мне в лицо, и я увидел себя в том состоянии, в котором и вы не считали меня Мирославом. Она отвела меня в ту конюшню, из коей взял меня Тарбелс. По счастью, не доходило до меня очереди к прогулке на мне Бабы Яги; впрочем, конечно бы, мне не достигнуть до сего целебного ручья, избавившего меня от очарования.
Что ж лежит до вод сих, я слыхал, что ручей, прогоняющий всякие очарования, находится в земле радимичских славян и есть один из источников реки Буга; почему должно думать, что мы не слишком удалены от земли Ятвяжской. Вы, государи мои, может быть, не слыхали, отчего воды Буга считаются священными и самой реке сей отдается божеское почитание. Я уведомлю вас: Перун, который не всегда верен был супруге своей Ладе, некогда свел тесное знакомство с русалкою реки Молды1. Лада, любившая в сей реке купаться, всегда брала с собою в прислуги сию свою совместницу. В один раз принуждала она ее раздеться и участвовать в купании, но как сия в том ей противилась, то Лада велела другим своим девицам раздеть ее насильно. По учинении сего беременность ее открылась, и Лада взяла подозрение, ибо в местах тех тогда не было еще мужчин, кроме ее мужа. Оробевшая русалка старалась укрыться от ее гнева: она обратилась в птицу и поле¬
1 Молда — река в Молдавии, от коей и княжество сие получило именование.
427
тела. Лада села в свою воздушную колесницу и, по нескольких днях нагнав ее, обратила в каменную гору. Перун застал ее в сем мщении и назло своей супруге сказал: «Месть твоя не будет удачна. Из горы сей произойдет такая река, которая уничтожит твое превращение и будет обожаема не меньше, как и от тебя рожденные мои дети. Воды реки сей будут отвращать всякое очарование, и для того смертные прибегнут к ним не меньше, как и в твой храм». Когда пришло время разрешиться от бремени превращенной русалке, из середины ее пролилась Буг-река. Мать оной из горы стала в прежнем своем образе и обитает в водах своего чада, где мщение Ладино до нее не достигает. Источник же Буга, или Бога-реки, для смертных неизвестен. Впрочем, вы ведаете о действии вод сих.
Мирослав кончил свою повесть; следовало начать Слотану, что он и исполнил, не дожидаясь просьбы или приказания.
Приключение Слогана
Я вижу из взглядов ваших, государи, что вам хочется уз- нать, каким образом я попал в конюшню прелестной женщины, какова была покойная Баба Яга. Я могу похвалиться, что почтенный Мирослав без дальних околичностей учинился лошадью, но что лежит до меня, то приуготовления к тому довольно были приятны, чтоб не счесть мне оных себе в выигрыш. Я не прошу о внимании — повесть моя заставит слушать.
Расставшись с моим князем, погонял я мою клячу из всего плеча, ибо мне ужасно хотелось переведаться с хищниками царевны, моей государыни, хотя я тогда и не знал еще, для кого прилагаю толь усердное старание. Но как досталась мне дорога, ведущая вправо, то не имел я другой удачи, как только заскакать в превеликий лес и остановиться у великого озера, ибо у оного дорога кончилась. Должно признаться, что я не имел охоты плыть на ту сторону вод сих, коих берега чуть были видны; к тому ж ни конь мой, ни я не были расположены шествовать далее, для того что во весь почти день нимало не отдыхали. Я дал скотине моей волю выбирать лучшую траву по своему вкусу, а сам растянулся на берегу и заснул, не ожидая больше, как проснуться в исправном голоде. Пробуждение мое следовало очень странным образом и прежде, нежели я мог думать. Я увидел у берега стоящую раззолоченную лодку и в то ж самое мгновение себя в руках прекраснейших девиц. Оные одеты были столь на легкую руку, что можно бы
428
подумать, что щедрая природа, доставившая смертным изобилие в платенных припасах, одних их забыла. Я ничуть не досадовал, что они предстали пред меня с таковою доверенностью. Все бы было хорошо, если б только сии нимфы не связали мне рук и ног и если б не секли пред глазами моими одного старика с отменными обрядами. Пуки розг изломаны, старик кричал и, отдувшись, пошел прочь той дорогою, по которой я приехал. Немилосердый поступок сей произвел во мне негодование, и я не мог удержаться, чтоб не вопросить у тех девиц, кои меня караулили: «Государыни мои! В рассуждении красоты, которою одарила вас природа, я не могу вообразить, как соединить сию жестокость, оказываемую вами над бедным стариком».— «О,— отвечала мне одна из них,— мы обыкновенно наказываем всех, кои берутся не за свое дело».— «Могу ль я узнать яснее?» — спросил я. «Если только будешь послушлив,— отвечала одна,— то ни в чем тебе отказано не будет. Впрочем, ведай, что упрямство еще величайшее приемлет у нас наказание. Будь терпелив и повинуйся. Не жди больше к удовлетворению твоего любопытства; мы прежде испытываем, и тогда входим в поверенности».— «Вы должны быть отличные женщины»,— думал я. Однако мне не дали размышлять: меня подхватили, положили в лодку и повезли.
Продолжая плавание, между тем как одни работали, другие играли надо мною, хохотали, я делал разные вопросы, на оные не ответствовали, и нетерпеливый человек долженствовал бы лопнуть с досады, ибо говорить со мною никто не хотел, а размышлять мне не дозволяли. Наконец лодка пристала к острову. Дюжина или две старух стояли у берега и как бы нарочно дожидались, чтоб взять меня в добычу; они подхватили меня, развязали и повели. Красавицы захохотали громко, сели в лодку и отвалили прочь. Я поглядывал на них с приятностью, старухам сие не было угодно, что я узнал по косым их на меня взглядам. «Ты очень смешон,— сказала мне одна из них, на которой больше всех кожа сморщилась,— ты пренебрегаешь лучшие прелести и устремляешь взоры на сих подлячек, которые так гадки, что должно быть человеку без вкуса, чтоб иметь терпение желать взглянуть на них».— «Если осмелюсь спросить,— подхватил я,— где те лучшие прелести, о коих вы говорите? Я всегда готов менять хорошее на лучшее».— «Когда вы, находясь между нас, не можете делать различия, то не стоит труда, чтоб вам доказывать»,— сказала одна из старух с пренебрежением и толкала меня, чтоб я шел. «Пожалуй, не сердись, сестрица,— говорила другая.— Люди, живущие за озером, имеют очень странный вкус: должно сме¬
429
яться слепоте их. Мы, кажется, уже привыкли; очень часто видим мы пленников, и все они оказывают только почтение к нашим мнимым летам».— «К нашим летам! — вскричала одна с негодующей улыбкою.— Если б сии бедняки ведали, чего требуют наши сердца, что б подумали они, когда б узнали, кем пленяются и что пренебрегают!» Слова сии возбудили мое любопытство, я убеждал их меня в том удовольствовать и открыть, где я, кто они, что со мною предприемлют и не назначена ль мне судьба того старика, которого секли розгами.
«Может быть еще хуже,— сказала одна старуха,— но не все можно объявлять, что известно: мы также не очень сведущи о предбудущем, и только в рассуждении молодых твоих лет и бодрого вида... Однако знай, что дозволено: ты находишься в острове, обитаемом одними женщинами. Здесь мужчины так редки, что всякий впадший в руки связавших тебя рассыль- щиц под смертною казнью должен быть препровожден к нашей госпоже. Какова она, ты сам увидишь, ибо мы следуем к ней. Здесь все походит на очарование, например: мы кажемся тебе по виду прабабушками тех, кои тебя нам вручили, но сие действие некоторого порошка; госпожа наша натирает оным всех своих подданных, кои попадаются в плен ее с довольными прелестями, чтоб тем обращать нас в старух и самой блистать цветом молодости. Красавицы ж, тебя связавшие, не что иное, как заслуженные ее старушки, и лет через семьдесят мы будем натерты некоторою особливою мазью, имеющею представлять нас в том образе, в коем, без сомнения, они вас обворожили; тогда получим мы свободу выезжать за озеро. Бедная вольность, когда уже природа требует уединения! Но какова ни есть сия вольность, однако оная обязывает ловить мужчин во угождение нашей госпоже. Сия нарочно располагает своим искусством, чтоб прелестный вид обвороженных старух принуждал вашу братью отдаваться без сопротивления. Они умеют пленять вас, не имея сами в игре сей участия, кроме чтоб утешаться вашим замешательством. Напротив, мы, несчастные, возбуждаем в вас только отвращение, когда прикосновение к вам сжигает сердца наши, и с досадою принуждаемся вручать вас той, кою мы ненавидим. Она избирает из предводимых себе супруга, ибо видит, что время не медлит затем, что она еще не замужем. По сих пор еще не была она счастлива кому-нибудь понравиться, однако не теряет надежды и продолжает покушения свои. Молодые люди не находят удовольствия искать благосклонности ее, а стариков не считает она достойными и для того отсылает их из острова, причем получают они на дорогу от мнимых молодых девиц розги. Впро¬
430
чем, не старайся узнать, какой собственно сей остров и кто его госпожа: мы сами о том не ведаем, понеже мы тут не рождаемся, а похищают или покупают нас из разных мест для услуг ее посылаемые непригожие, обыкновенно окружающие ее женщины». По окончании сего достигли мы к великолепному дому. Караул у оного составляли женщины с длинными булавками. Нам дозволили вход, и меня повели чрез ряд комнат. Богатые уборы не привлекали моих взоров, они приуготовлены были к лучшему ожиданию, для того что я не очень доверял словам старух и думал, что госпожа толь прекрасных перевозчиц должна превосходить их прелестями. Мы вошли в зал, убранный картинами, изображающими счастливых любовников; все украшения, казалось, соединены были к тому, чтоб приуготовлять чувства к восхищению. Я не размышлял о судьбе моей и занимался только ожиданием. Пошли известить о моем прибытии, и вскоре потом одна стена залы, которую всю закрывал занавес, раздвинулась и представила глазам моим еще комнату. Я не мог разбирать блестящих в оной богатств; лучший предмет привлек мои взоры: женщина, или девица, невоображаемой красоты предстала оным. Окружающие ее служительницы дурнообразием своим составляли как бы тень, чтобы прелести ее совершеннейшим блистали светом. «А,— думал я, быв вне себя от радости,— теперь разумею я вас, почтенные старушки; по счастью, я не так легковерен, чтоб предупредить- ся вашею ненавистью к сей богине». Я не дождался, чтоб меня наставляли, каким образом приступить к началу, бежал и, повергшись на колено пред красавицею, говорил: «Кто б вы ни были, несравненная ль из смертных или божество, владычествующее в местах сих, я приношу вам на жертву обвороженное вами мое сердце». Хозяйка довольна была сим приветствием и не допустила меня далее оставаться в унизительном положении; она, подняв меня, посадила близ себя и, дав мне несколько пламенных поцелуев, сказала: «Незнакомый красавец! Не удивляйся, что я следую чувствованиям моим противу обыкновения женщин, обитающих вне сего острова; я предаюсь тебе без околичностей, ибо ты мне кажешься того достоин. Ваши женщины делают то ж, но с некоторыми обрядами; они имеют одни намерения, но стараются раздавать свои благосклонности за искания. Они тщатся учинить то милостью, для чего повсеминутно сами готовы быть рабами; они искусно умеют мучить самих себя и обожателей своих взводить на крайний степень нетерпеливости. Что до меня, я удалена от всех притворств; хочешь ли ты быть моим мужем, и ныне ж счастливый брак соединит нас?» Я столь восхищен был сею
431
искренностью, что не мог ей выразить удовольствия моего, как только схватя ее в мои объятия. Не удивляйтесь, что я не располагал моею участью и слепо следовал представшему мне счастью: сидя с ласковою женщиною, не можно иметь употребления разума. Природа нарочно постаралась взять сию предосторожность, понеже, впрочем, мужчины много бы наделали хлопот ее расположениям; однако происходит то, как преду- ставлено: женщины ласковы, а мужчины чувствительны. Я забыл о всем и занят был одними желаниями. Я клялся ей, что не воображаю о лучшем счастье, как владеть ею, и наговорил ей всего того, что в таковых обстоятельствах обыкновенно говорят люди нашего пола. Но не распространяя, скажу, что торжество началось: танцовщицы плясали, музыкальные орудия гремели, певицы пели, и напитки подвеселили всех. Настал час, в который ожидал я учиниться счастливейшим из смертных, и нас проводили в опочивальню. Мне весьма хотелось взять отдохновение, но любезная моя просила меня, чтоб я помог ей раздеться. Нас было только двое, и я принял должность сию охотно; супруга моя, во-первых, сняла с головы своей накладку, за которою следовали прекрасные ее вьющиеся на плеча локоны, и представили глазам моим голый и ясный шарик. Таковое преткновение ожиданиям моим много унесло пылкости в жарчайших моих желаниях. Плешивая красавица должна не скидать с головы своей повязки или ожидать разборчивости в щекотливом вкусе своих почитателей. Между тем богиня моя приметила происходящее от сего в мыслях моих; она повязала голову платком, не сказав о том ни слова, и, употребя ко успокоению моему несколько ласкательств, вынула у себя один глаз, несколько зубов и, сняв перчатку, осталась без левой руки по самую кисть. Я начал приходить в себя из моих любовных восторгов, но составная красавица не допустила меня употребить рассуждения: она просила меня отвязать ей ногу. «Неужли у вас и ноги нет?» — сказал я в изумлении, ощупал и освободил ее от ноги, вырезанной совершенным искусством из дерева. «Любезный Сло- тан! — отвечала она мне.— Женщинам позволено иметь прибежище к разным средствам для утайки своих несовершенств; если б и ваши женщины не прибавляли кое-чего к дарованиям природы, то красавицы ваши никогда б не заставляли говорить о себе толь громко. Они призывают к тому все возможные художества и искусства: одни подкрепляют себя чрез химиков, портных и лекарей, а другие тончайшими способами наглости, лукавства и пронырливости. Поверь мне, что вы, мужчины, нередко бываете подвержены ослеплениям, и игра
432
только воображения вашего производит мнимые прелести; в прочем все женщины равны, по крайней мере когда вынесут вон свечи. Ты можешь быть совершенно счастлив и доволен, если не станешь мыслить, что у меня нет волос, глаза, нескольких зубов, руки и ноги; ваши женщины нередко не имеют стыда, со всем тем вы за ними бегаете. Ежели ты не привык любить женщин с недостатками, поверь мне, ты не будешь никогда любить; но вообрази только, что я одета, и ты заснешь доволен в моих объятиях. Впрочем, в утешение твое уведомлю тебя, что я точно такова, какову ты видел меня давече: одна неприязненная мне волшебница учинила своим очарованием, чтоб я неодетая казалась в таковом виде, каковою находишь ты меня теперь. Я дочь знатного человека, который учинил волшебнице сей нечаянную обиду. Оная заклялась отмстить ему на мне, и как он не имел других детей, то волшебница грозила ему, что я никогда не буду замужем. Для сего перенесла меня в сей волшебный остров, в который ни один мужчина не может достигнуть, разве перевезен будет приставленными от нее в виде прекрасных девиц духами. Подвластные ей ведьмы приемлют оного и приводят ко мне, но дорогою так околдовывают оного, что простые уборы, кои я снимаю с себя, при раздевании кажутся ему частями моего тела. Сие возбуждает в приводимых такое ко мне отвращение, что они убегают от меня с ужасом. Уже с двести неверных клялись мне, но ни один не учинился еще моим мужем. А в сем и зависит освобождение мое от очарования. Ах, Слотан,— продолжала она со страстным вздохом,— я надеюсь, что вы утвердитесь рассыпать волшебство и учиниться супругом девицы, коей не больше 16 лет от роду, и овладеть несчисленным богатством, коего она наследница». Сказав сие, вскочила она, обняла меня с живостью и, поцеловав, бросилась на постель. Я остановился в нерешимости, сравнивал вид, в коем она впервые пред меня предстала, с тем, в каковом она теперь, но одеяла и подушки, в которых она закуталась, последнему мешали. Я верил повести ее, сомневался, рассматривал, но не видал кроме женщины. «Нет, моя красавица! — вскричал я.— Очарование разрушится!» Я сбросил латы, лег к ней и заснул в ее объятиях.
По обстоятельствам повести надлежало бы мне очнуться в замке отца моей красавицы и встать, чтоб учиниться богатейшим вельможею. Но вообразите, в каком находился я состоянии, проснувшись. Я лежал между вонючих костей некоторых скотов, кои догладывали собаки, держа крепко в объятиях моих кобылью голову со спинною костью. Я вскочил как бешеный,
433
хватался за мою саблю, чтоб отмстить пакостнице, сыгравшей надо мною таковую шутку, и сие учинил я очень кстати, для того хотя не было причинительницы моей досады, но надлежало отбиваться от собак, кои рычали, брехали и бросались на меня со всех сторон. Я одержал победу и шел искать моей лошади. Бродя около озера, имел я довольно времени рассуждать о моем приключении и не мог заключить, сон ли то был или настоящее происшествие. Однако, думал я наконец в мое утешение, что бы то ни было, мне не должно досадовать: если я проснулся гадко, по крайней мере заснул с удовольствием. Я не размышлял о сем более, прибавил шагу и нашел моего коня, кушающего с удовольствием траву. Я поехал около озера в надежде открыть остров или увидеть связавших меня девок, чтоб испытать, подлинно ли они привидение. Но на озере не было ни островов, ни лодок, и я не нашел кроме старика, ловящего удою рыбу. Я наделал ему множество вопросов, касающихся до моего приключения; старик не разумел меня и говорил, что лет с тридцать обитает он в сих местах и каждый день ловит в озере рыбу, однако ж не видал не токмо острова или лодки с красавицами, но и меня видит тут с удивлением, ибо пустота сего места, опасность от хищных зверей, тут обитающих, делают оное совершенным для него уединением. Я для объяснения рассказал ему все, что случилось со мною. «О! — вскричал старик со смехом.— Теперь я разумею. Здесь в лесах обитает ведьма, которая нередко делает таковые игрушки над людьми, кои сюда заезжают. Вы еще счастливы, что проснулись между мертвых костей; другие получают от ней еще худшие ночлеги; но я советую вам не ночевать здесь вдругорядь, потому что ведьма за хорошее повторение снов берет досаднейшую плату». Я благодарил старика за сие известие, спросил его о вас, но, не получа никакого уведомления, не знал, куда обратиться. Я чаял в местах обитаемых лучше узнать о сем и потому поехал показанною мне стариком дорожкою. Оная вся заросла травою, почему легко мне было с оной сбиться. Я странствовал по дремучим лесам несколько дней, питаясь только плодами древесными, и с великим трудом выбрался напоследок на приятную долину. На оной увидел я вдали несколько человек, кои, казалось, работали нечто на одном месте. Я обрадовался, поспешил и нашел трех человек, таскающихся общими силами за волосы; близ их под деревом сидела женщина, спокойно взирающая на сие побоище. Я удивился и любопытствовал узнать о причине сего, но не счел за благо вопрошать о непонятной для меня тайне у людей, находящихся в великом жару. Я подъехал к женщине и нашел ее
434
очень пригожею, что принудило меня сойти с коня и с учтивостью просить ее уведомить меня, могу ли я вмешаться в их дело и предложить бойцам средства к примирению. «О, оставьте этих дураков увечить себя,— сказала она мне с приятным взглядом,— они не заслуживают таковой заботы».— «По крайней мере позвольте мне дождаться близ вас конца сего петушьего боя, и как силы равны, то мне нет нужды вмешиваться. Если б вам, сударыня, не противно было,— сказал я, осмелясь поцеловать ее руку,— я с удовольствием бы глядел на ваши прелести и провел бы несколько минут, кои счел бы счастливейшими в моей жизни».— «Мы лучше можем препроводить оные в моем доме,— подхватила красавица,— они еще не скоро окончают, и хотя сражение сие происходит за меня, но я не имею охоты наградить победителя. Поедем,— примолвила она, подавая мне белейшую снега руку,— конь ваш может нас довезти обоих». Я с восхищением подхватил ее, посадил на седло и довольствовался занять место позади оного. Красавица правила конем с довольным искусством и позволила мне за себя держаться. Поединщики в запальчивости не приметили нашего отбытия, а мы, не беспокоясь о них, ускакали.
Дорогою уведомила меня она следующими словами о причине побоища, возбудившего мое любопытство: «Я дочь одной волшебницы и называюсь Бряцана. Родительница моя хотела учинить меня участницею своего знания и посвятить меня таинствам важных упражнений, но я не находила удовольствия запереться в тех горах, внутри коих она имела свой замок; мне казалось гораздо приятнее жить с людьми и забавляться разными играми. Родительница моя, не хотя меня принуждать, построила мне в конце долины сей дом, снабдила оный всеми надобностями, множеством невольников обоих полов и, вру- ча мне в полную власть судьбу мою, сокрылась в горах своих. Мне теперь осьмнадцать лет, и недавно начали меня беспокоить соседние дворяне своими исканиями. В здешней округе их только трое, и каждый из них хочет восторжествовать над своим совместником; что ж до меня, то ни один не воображает себе, чтоб я могла быть равнодушна к его совершенствам. Полгода уже стараются они друг перед другом выиграть. Один думает победить меня щегольством своим: он приезжает ко мне всякий день в переменном платье, которое после обеда переменяет другим, и нередко к ужину надевает третье. Сие стоит ему недешево, ибо он продал уже две деревни, а с прочих собрал за два года оброк вперед. Он думает, что одних уборов довольно тронуть мое сердце, и для того почти не говорит со
435
мною ни слова, а утешается по нескольку часов рассматривать себя в зеркало и наконец удостаивает меня своего взгляда с гордою улыбкою. Второй, надутый знатною своею природою, считает, что ни одна женщина не может отказать в своем сердце толь благоразумному человеку, имеющему в своих предках множество полководцев, победителей и верных сынов отечества, и для того торжественно объявил мне, что назначи- вает меня своею супругою. Впрочем, он не оказал еще отечеству никаких услуг и поведениями своими худую подает надежду думать, чтоб он был законный сын своих предков. Благородство свое считает он достаточным средством к за- щищению себя от трудов и отличению в добродетелях и затем посвятил всего себя похвальному препровождению времени в гоньбе за зайцами, с соколами за утками, в рассматривании своих родословных и делании обид и презрения своим соседям. Однажды приехал он ко мне верхом; лошадь его и епанча вся покрыта была гербами, и в сей раз видела я его в полной гордости и удовольствии, ибо посреди скотов, составляющих гербы его, был он в настоящем своем элементе. Третий поступает несколько лукавее: он знает, что храбрость и мужество наиболее пленяют женщин, и для того сколь ни естественный он в прочем трус, однако не престает мне хвастать о своей силе и неустрашимости. Он рассказывает мне о разных достойных дворянина своих подвигах, например, как он дрался за землю с соседями и их переувечил, как у других отнял луга, а у третьих свез сжатый хлеб; как он с одним ножом напал на медведей и разрезывал оных с головы до хвоста. На сей конец нередко покупает он у звероловцев шкуры и привозит мне в подарок. Он не сомневается выиграть пред первыми, воображая, что они не осмелятся спорить со столь отважным человеком.
Признаюсь, что я великое утешение имею водить за нос трех благородных дураков. Я завожу их в такие споры о преимуществе, которые ежедневно представляют мне забавнейшие игрища. Я назначиваю им попеременно некровопролитные сражения; иногда приказываю я им отличиться щегольством, и тогда первый мой жених не сомневается о победе, но, к досаде его, я решу не так, как он ожидает, и сказываю, что если он оделся со вкусом, то другие не уступают ему редкостью одежд, ибо один показывается в платье, которое носили за двести лет его предки, а другой увешивает себя хвостами волков и медвежьими лапами. Тогда следует вторая задача: преимущество в природе. Тут щеголь очень трусит, потому что он чувствует свою не передвоившуюся еще в дворянство подьяческую кровь,
436
однако спорит крепко, и отчаяние учиняет его бодрым рыцарем. Что лежит до имеющего знаменитые родословия, оный не удостаивал их разговором и довольствовался только указывать на свои гербы; но третий презирал такую надменность. «Довольно,— кричал он,— побивать только медведей, чтоб доказать, что люди, жившие за два века, не сообщают человеку отважности и силы»,— которые, по его мнению, суть единые знаки благородства. «Так,— подхватывал щеголь,— и должно лишь прибавить к тому благоразумие». Я видела, что сей спор может возыметь жаркие последствия, и для того мирила их, уведомляя, что в сем трудно различить их достоинство, понеже все они происходят от Адама. Потом назначивала им иные подвиги: бегание взапуски, борьбу, кулачный бой, и хотя щеголь и старинный дворянин находили в том некоторые затруднения, однако я умела их принуждать повиноваться: они дрались, кувыркались и делали чего мне хотелось. Все средства истощены, и ныне определила я им решительный бой, что тот будет достоин назвать меня своею женою, который получит удовольствие выщипать у своих совместников все на голове волосы. Вы видели, с каковым исполняют они усердием сие, но я прикажу моему приворотни- ку объявить победителю, что я уехала на пять лет в чужие край. Впрочем, я открываюсь вам, любезный витязь, что вид ваш влиял в меня чувствования, кои приводят в забвение обыкновенное мое препровождение времени».
Между тем мы прибыли к воротам огромного замка; оные нам отворили, и приворотник получил повеление запереть оные для всех посторонних, а особливо для женихов. Мы вошли в богато убранные покои; всюду во оных господствовал вкус и изобилие. Бряцана старалась меня угостить, но я имел нужду говорить ей о удовлетворении моему сердцу, которое воспылало к ней жесточайшей любовью. Я открылся ей и предлагал себя выбору, если она имеет намерение быть когда-нибудь замужем. Бряцана находила в том некоторые затруднения, сомневалась, хотела лишить меня надежды, но предупрежденное ее в пользу мою сердце решилось меня осчастливить. Я учинился ее мужем без обыкновенных благословений от жреца; она довольствовалась утвердиться на одних моих клятвах, и я не думал, чтоб можно было оные нарушить. И так я стал владетелем великих богатств и прелестной Бряцаны. Целый год жил я в удовольствии и не желал ничего, как быть любиму супругою, которую я обожал. Признаюсь, что страсть моя к ней привела мне в забвение искать моего государства, и вы, великодушный князь (продолжал Слотан к Тарбелсу), изви¬
437
ните сию вину мою, для того что одни только заразы красавиц имеют дарование затмевать славу лучших ироев. Спросите у своего сердца, не находит ли оно наклонения учинить подобного для несравненной Любаны.
(Тарбелс вместо ответа обнял своего любимца, а оный продолжал.)
Со временем узнал я, что и жарчайшая любовь подвержена таковым промежкам, в кои удобна она быть непостоянною. Одна молодая невольница из служащих моей жене привлекала на себя внимание своею живостью. Я чувствовал, что она в состоянии увенчать Бряцану оленьею короною, но укорял себя слабостью таковых мыслей, укреплялся и думал, что я торжествую. Но хитрая невольница, которая в меня влюбилась, умела разрушить мое постоянство; она находила такие встречи, кои поощряли меня к желаниям. И в один несчастный день, когда я отдыхал в густейшей аллее моего сада, напала она на меня толь удачно, что я пришел в себя не прежде, как Бряцана подоспела быть свидетельницею моей измены. Я оцепенел от ее гнева и не находил, чем оправдаться. Сие не нужно было затем, что Бряцана не оказывала ни малой надежды к снисхождению. Невольники с саблями призваны были, чтоб изрубить меня в мелкие части. Приказ был отдан к началу, и я бесплодно обнимал колена разгневанной супруги. В сие мгновение ока предстала волшебница, мать ее. «Постойте,— сказала она,— сие наказание несоразмерно будет преступлению; ты, дочь моя, также поспешна в выборах наказаний, как и супруга. Я не укоряю тебя, что ты полюбила человека незнакомого, для того что трудно испытывать человеческие сердца: оные расположены к произведению бесчисленных страстей по обстоятельствам и времени. Я извиняю порок Слотанов, но потому не меньше считаю оный достойным отмщения, что он предпочел тебе простую невольницу, не имеющую других прелестей, кроме ветрености. И для того ты забудь о склонности своей к человеку непостоянному, от коего не можешь ожидать, кроме новых измен. А ты, неверный зять мой, учинись по сходству свойства твоего лошадью». Сказав сие, волшебница на меня дунула, и я увидел себя превращенна в того коня, которого вы взяли в конюшне Яги Бабы. На меня положили седло, привязали к оному оружие и дали волю бежать в любую сторону.
Не можно описать мне отчаяния, в каковое повергло меня новое мое состояние, а особливо презрительный смех жестокой моей супруги. Я видел, что невольницу, соблазнившую меня, остригли, обрезали и выгнали за ворота и что Бряцана
438
приказывала конюхам проводить и меня со двора в дубины. Я не дождался сих обрядов и поскакал со двора, проклиная мою слабость и мерзя бывшею моею супругою, кою возненавидел за мстительный ее нрав. Случай сей совершенно исцелил меня от любви и напомнил о моей должности; я заключил искать моего князя с тем, что когда уже не можно мне быть его любимцем, то хотя бы по крайней мере быть его лошадью. Долго бегал я по местам пустым и ненаселенным; везде меня ловили, но я имел счастье удержать мою свободу. Наконец забежал я в область Бабы Яги. Оная меня увидела, но в суетах, коими, казалось, была оная занята, не приметила, что я имел честь родиться не настоящею лошадью. Она чародейством своим остановила меня и без лишних хлопот определила в холостой табун конского своего завода. Я ужасно много претерпел за упрямство мое от ласковых кобылиц. Но ласка их обратилась в великий гнев: они искусали меня в кровь и избили копытами, и я, бедный Слотан, узнал по опыту, что самки во всяком роде слабы и мстительны. Между тем Баба Яга приметила жалостное состояние мое в табуне. Может быть, она узнала, кто я, но до дальнейшего о мне рассмотрения заперла меня в подземную свою конюшню, из коей освобожден я моим государем.
Итак,— продолжал Слотан,— я во время моей разлуки дважды был женат: во сне и наяву, но думаю, что в третий раз не отважусь испытать моего счастия. Был конем заводным и богатырским, и наконец по-прежнему верный слуга моего князя.
Слотан кончил свою повесть, после чего все приняли отдохновение. День настал, надлежало отправиться в путь, и безлошадные не имели к тому, кроме своих ног. Но достойный Златокопыт, доставший уже шатер, знал, чем помочь сему недостатку. Он поглядывал с улыбкою на Звенислава, ласкающего его при разговорах: «На чем нам ехать?» Он давал ногою знак своему богатырю, чтоб отвязал его от дерева, к коему он был прикреплен. По учинении сего конь поднялся на дыбы и троекратно проржал толь крепким голосом, что лист на деревьях поколебался. В скором после того времени увидели они бегущих на голос Златокопыта пятерых прекрасных и оседланных коней. Оные приближились, и Златокопыт, обнюхавшись с ними, учинил их толь смирными, что оные беспрепятственно отдались в руки имевших в них нужду. Слотан взял троих и подвел одного Любане, а другого своему князю; Мирослав взял себе, однако лучший конь достался из рук
439
Звениславовых возлюбленной его Алзане, которого назначил Златокопыт, положа на него переднюю ногу. Звенислав так доволен был своим конем, что целовал оного неоднократно.
Между тем приготовились к походу, шатер был снят, и Златокопыт сложил оный сам и оседлал себя. Все удивлялись дарованиям сего редкого коня, не могли понять, какого рода были призванные им лошади, и сели на оных, мало заботясь, впрочем. Заключено следовать к низвержению хищника престола Ятвяжского. Не знали только, в которую сторону надлежало им ехать. Однако Златокопыт взялся и за сие; он не шел, если Звенислав, шествующий напереди со своею Ал- заною, поворачивал не туда, куда надлежало, и сам стремился надлежащим путем, в чем ему и не препятствовали.
Путешественники не имели причины раскаиваться, что следовали водительству Златокопыта, ибо на другой день нашли они себя в пределах Ятвягии. Мирослав привел их к убежищу, где укрывались верные к престолу вельможи. Радость оных, при виде законной своей государыни, была не- сказанна; они упали к ногам ее, благодарили храброго ее избавителя и с восхищением из уст своей царевны узнали, что князь Обрский будет их монархом, если счастье благословит его оружие, устремленное на защиту их отечества. Вельможи уведомили, что тиран певцинский владеет несчастным Ятвяж- ским государством с обыкновенною своею лютостью; что реки крови проливаются ежедневно и что при всем том он довольно осторожен ко удерживанию неправедного своего завоевания и на сей конец содержит в готовности сильное войско. Однако, говорили они, ятвяги довольно чувствуют угнетающее их бремя и не преминут явиться с оружием в руках, кой час возвещено будет сражаться за право своей законной государыни, что они имеют тайное сообщение со всеми областями и дожидались только прибытия обещанного Мирославом предводительства князя Обрского, чтоб собраться в назначенное место.
Не хотели медлить, учинили военный совет и заключили, чтоб вельможам следовать немедленно в разные стороны и, собрав усердных граждан, собираться на долину, где Слотан напал на похитителей Ятвяжской царевны и где витязи, пришедшие на помощь, их ожидать будут. Вельможи в тот же день отправились, и чрез неделю Тарбелс и Звенислав нашли себя предводителями пятидесяти тысяч пеших воинов и двадцати тысяч всадников. Мирослав и Слотан с несколькими вельможами отделены были с половиною войск для истребления в разных частях Ятвягии находящихся пев-
440
цинов. Другая ж половина, предводительствуема князем Обрским и непобедимым Звениславом, пошла прямо к столице, чтоб принудить тем скорее незаконного владетеля к решительной битве. Алзана и Любана не хотели отстать от своих храбрых любовников и, думая присутствием своим воспламенить отважность своих богатырей, возложили на себя броню. Как ни тайно происходили сии приуготовления, однако в приближении к столице певцины ветрели их во ста тысячах отборного войска. Гордый Курес чаял разобрать по рукам сию слабую кучку необученных ратников, но сверх ожидания увидел толь храбрый наступ, что со стыдом был принужден бежать в укрепленную ятвяжскую столицу. Тар- белс сражался как лев, но Звенислав производил чудеса храбрости. Самосек не рассекал инако как наполы коня и всадника; Златокопыт его не ступал ногами, чтоб в каждый раз не раздавить нескольких. Алзана доказала, что искусство и неустрашимость делают женщину не меньше опасною в битве, как и сильного витязя; она не отлучалась от своего любовника, и мертвые тела означали путь ее. Словом, певцины не могли устоять ни получаса и бежали опрометью в крепость, которая немедленно была осаждена.
Мирослав и Слотан, со своей стороны, разносили всюду смерть и ужас. Крепости, занятые певцинскими засадами, были отобраны, и рассеянный ими неприятель бежал либо в свои степи, или, чая укрыться в главном своем войске, попадал в плен осаждающим столицу.
Курес, привыкший к победам, рвал на себе волосы с досады и,.защищая похищенную им столицу с отчаянием, не медлил, однако, послать просить о помощи своих союзников. Кимвры прислали к нему девять исполинов и сорок тысяч стрельцов и всадников, а хозары одного только богатыря, Гаркало называемого. Но сей Гаркало был опаснее всего ополчения и исполинов кимврских, потому что он имел толь страшный голос, что не токмо оглушал и опровергал на землю без чувств целые войски своим криком, но и каменные стены крепостей разрушал оным до основания. Слух сей рассеял ужас в ятвяж- ском войске, но неустрашимость предводителей оного и обнадеживание Звениславово ободрили оное. Звенислав клялся, что своею рукою истребит исполинов и заткнет горло проклятому крикуну хозарскому. Между тем Курес, ободренный сею важною помощью, готовился напасть на осаждающих всеми своими силами; он на рассвете дня построился в боевой порядок пред стенами города и предводительствовал сам. Исполинам приказано было начать во первых сражение; Курес такую имел
441
надежду на рост и силу исполинов, что не думал сам иметь дела, как только побивать бегущих. Богатырь Гаркало, который сражался своим горлом, оставлен был позади войска в засаде, чтоб в случае неудачи оглушить нападающих ятвягов. Вдруг увидели ятвяги выступающих исполинов, подобных великим башням, вооруженных целыми с корнем выдернутыми дубами. Страх оказался на лицах неустрашимейших витязей, и все войско готово было бежать. Но Звенислав, готовый сдержать свое слово, возвратил им смелость и приказал быть свидетелями только сражения его с исполинами; он говорил, что успеют они еще бежать, когда его победят. Алзана не смела отвращать почти дерзкую отважность своего возлюбленного и с трепетом видела его воссевшего на Златокопыта. Она успела только его обнять и заткнуть ему уши хлопчатою бумагою для удержания действия горла Гаркалова, если оный начнет криком своим помогать исполинам. Златокопыт ржал и порывался; казалось, что он огнем дыхал, чувствуя желание к бою; Звенислав его не удерживал, и вскоре обнаженный Са- мосек засверкал посреди исполинов. Первые три удара были толь жестоки, что шестеро чудовищ пали разрубленные на- полы; земля задрожала от их опровержения. Ятвяги учинили радостное восклицание, и Алзана благодарила богов-покро- вителей. Но радость сия обратилась в печаль: оставшие три исполина совокупно ударили в Звенислава своими дубинами, и хотя дальнего вреда ему не причинили, но выбили из рук его Самосек и самого вйтязя из седла вон. Златокопыт не мог оказать другой помощи, кроме схватить в зубы драгоценный меч богатыря своего и тем разделить силы, для того что один исполин погнался за ним, чтоб отнять меч сей. Прочие два исполина кричали победу и готовились раздробить надежду войска ятвяжского; они взнесли уже свои дубины; ятвяги восклицали болезненно, и храбрая Алзана упала в обморок. Однако Звенислав опомнился и, видя опасность свою, бросился к одному исполину, схватил его за ноги и, подобно как бы легкою веточкою, махнул несколько раз вокруг себя и треснул им другого исполина толь ловко, что из обоих их сделались дрожжи. Он оглядывался по сторонам, недосчи- таясь еще одного чудовища, и увидел опасность возлюбленного коня своего: гнавшийся за ним исполин поймал уже оного за ногу и хватал другую зубами, чтоб оную откусить. Златокопыт оборонялся и выбил своему врагу все передние зубы. Звенислав без памяти бросился на помощь и подоспел в самое лучшее время, когда Златокопыт, освободя обе ноги свои, лягнул оными толь жестоко в нос нагнувшегося исполина, что
442
оный опрокинулся назад. Сие было его несчастье, ибо Зве- нислав подхватил его за волосы и, вскричав к своим «на копьи», бросил оного в ятвяжское войско. Исполин летел, кувыркаясь по воздуху, и был подхвачен на острия, учинившие из тела его сито.
Ятвяги возгласили победу, и Тарбелс не упускал сего счастливого времени, воспользовался ободрением войск и повел их на певцинов. Отчаянный Курес не дожидался, чтоб напали на него, и поскакал с яростью навстречу, поощряя всех своим примером. Сражение началось с равномерным жаром, кровь лилась, Курес разносил всюду смерть, а князь Обрский со своею сестрою опровергал целые стены. Звенислав искал Куреса, вознамерясь сдержать свое слово царевне Любане, чтоб привезть к ней его голову, но в густоте толпящихся воинов не мог оного найти, и отмстил свою сию неудачу над тысячью головами певцинов и их союзников. Между тем ятвяги сбили с места врагов своих, но оные отступали в таком порядке, что надлежало каждый шаг выигрывать у них с пролитием многой крови. Гаркало, который, выходя на бой, объелся слишком, сидел у башни под городскою стеною; он не думал, чтоб дошла до него очередь употреблять свое горло в рассуждении сильных исполинов и превосходного числа их войск пред ятвяжскими. Пары взошли ему в голову и принудили его дремать, однако стоявшие на стене караульные, увидев, что войска их ослабевают, раскликали его. Несчастные сии не ведали, что заплатят смертью за таковое усердие свое, ибо Гаркало крикнул толь громко, что не токмо они слетели бездушны со стен в городские рвы, но и башня, под которою он сидел, опроверглась с частью стены. По счастью, Гаркало был удален от места сражения настолько, что голос его имел только половинное действие, и войска лишь пошатнулись, но сам он причинил себе больше вреда тем, что упадшая башня придавила ему ноги и заставила его выдираться на свободу из всех сил своих. Он уже перевернулся навзничь, как Звенислав, услышав крик его и вообразя о опасности, могущей произойти от оного в приближении, заключил истребить его и, пробившись сквозь певцинов, прискакал к нему. Гаркало, увидев свою беду, хотел от оной избавиться криком, но Звенислав не допустил его и, соскоча с коня своего, давнул его ногою в брюхо так крепко, что крикун высунул язык на локоть. Богатырь поймал его за оный и заколотил ему горло обломками кирпичей. Гаркало прилагал старание оные проглотить, но Звенислав, не имея времени медлить, оторвал ему голову, не удостоя отрубить оную Самосеком богатырю, сражавшему¬
443
ся не оружием. По окончании сего обратился он к побоищу и ободрил своих победою над опасным Гаркалою, показав им его голову. Один Курес только лежал у него на сердце; он прилагал труд сыскать его и нашел в самое нужное мгновение. Возлюбленная его Алзана сражалась с ним и почти выбилась из сил. Уже свирепый Курес изрубил в куски щит ее и взмахнул решительный удар на ее прекрасную голову, как потерял свою от сильной руки ее любовника. Звенислав соскочил с коня, взоткнул на копье голову Певцинского князя и показал оную близ бывшим ятвягам. Оные возгласили победу, и смерть Куреса учинилась известна его подданным и союзникам. Они оробели, побежали опрометью, чая найти спасение свое в укрепленных стенах столицы, но между тем Слотан и Мирослав, окончившие уже свое дело, возвратились и, увидя пролом, учиненный криком Гаркалы, вошли в город и оным овладели, и бегущие певцины теснились в городских воротах, чтоб найти смерть за оными. Все они были порублены без пощады от разгневанных ятвягов, и царевна Любана, ожидавшая нового сражения на приступе к своей столице, к удовольствию своему увидела Мирослава, Слотана и вельмож своих, встречающих ее с радостью и поздравляющих ее с совершенным освобождением царства ее от неприятелей. Таковым образом кончилась сия война, и победители торжественно вошли в избавленную ятвяжскую столицу.
Не можно изобразить благодарности, приносимые признательною царевною к одолжившим ее богатырям. «Чрез вас, возлюбленный мой князь,— говорила Аюбана,— приведена я в состояние заплатить вам одолжения ко мне, но что я благодарю вас! — продолжала она к Тарбелсу с нежным взглядом.— Вы для себя возвратили престол Ятвяжский, ибо я не буду владеть оным, разве разделя его с вами». Страстный поцелуй был ответом на сие объяснение. Звенислав поистине заслуживал всю честь великой победы, но он не принимал никаких награждений от людей, им обязанных; он чаял исполнять свою должность, подвергая жизнь свою опасности для славы и добродетели, и не хотел быть никому обязанным, кроме возлюбленной своей Алзаны. Сия готова была жертвовать ему своею жизнью, ибо он ее удержал, но богатырь с восхищением благодарил богов, что столь удачно срубил голову Куресу. «Ах, сударыня,— говорил он, целуя руку княжны Алзаны,— я ничего не сделал, как защитил собственное мое сердце; ваше соединено с оным толь крепко, что рана одного должна быть смертью и для другого». Словом, обстоятельства так были способны, что не оставалось больше, как любовницам
444
наградить своих любовников; сие заключено, и брак их отложен только до возвращения Слотана, коего послали в обры испросить на оное дозволения от родителей Тарбелса и Алзаны. Между тем мудрый Мирослав, не могши отговориться от возлагаемого на него тяжкого бремени правления, по повелению ятвяжских государей трудился восстановить истерзанное врагами царство. Он вскоре учинился необходим для сей области; ятвяги увидели в нем отца и не хотели бы называть сим именем свою царевну, если бы великодушный Мирослав не производил своих благодетельных попечений от имени престола. Он умел довольствоваться одною добродетелью и укреплять счастливый союз любви между государем и подданными. Сколь мало в свете вельмож, имеющих сии намерения! Но да подаст небо, чтоб одно только самолюбие и тщеславие их к тому побуждало, ибо честолюбие, корыстолюбие и предприимчивость еще оных опаснее. Вскоре ятвяги забыли изнурение ти- ранств, разорение прияло помощь, возвращенные из рук неприятельских народные сокровища не были употребляемы, как в награду верным, сражавшимся за отечество ратникам, на довольствование сирот, коих мужья и родители в том погибли, и на восстановление упадших домов. Селения возвысились, торговля зацвела, поля покрылись стадами и нивами, представляющими изобилие, и радостные восклицания колебали воздух на тех местах, где незадолго вдыхали оный со стенанием.
Слотан возвратился. Князи обрские едва остались живы от сей счастливой вести, кою привез им любимец их сына; они радовались о благополучии детей своих, которых считали погибшими, и с удовольствием позволили увенчать свои желания славным браком. Единое убеждение их было, чтоб не замедлили они утешить родителей своих свиданием. Но рок, располагающий участью человеков, который равномерно подвергает определениям своим и монархов, отлагал ожидание сие еще надолго. Приуготовления к сугубому браку и венчанию Тарбелса и Алзаны на царство сделаны. Торжество началось; народ толпился окрест великого храма, в коем готовились любовники принести клятвы о вечной верности, и восклицал на небо от чувств чистого усердия. Уже Тарбелс и Любана увенчаны были диадимою и обще со Звениславом и Алзаною повторили пред алтарем клятвы, кои сердца их давно уже изрекли во внутренности душ своих. Торжественный крик воинов, соединенный со звуком биения в щиты, и музыкальных орудий, и простосердечным воплем радующейся черни, проводил новобрачных во дворец. Пиршество началось, усердные вельможи пили для очевидного благополучия дому царей ят-
445
вяжских, и счастливые супруги ожидали минуты, в кою начнут они жить новою жизнью. Но о суетность человеческих ожиданий! Мгновение, коего мы с восхищением ожидаем, нередко бывает то, в коем мы приемлем несносные удары в грудь нашу. О Звенислав! О Тарбелс! Какой гром стремится оглушить вас! Ах, если б вы ведали, что следует в сию минуту, когда вы готовитесь принять лучшие дарования неба, вы бы согласились умереть за несколько минут прежде, чтоб умереть в радости. Внезапу вьющаяся молния с ужасным треском мимо ушей торжествующих пролетает; потолок залы разверзается, и огненновидные облака расстилаются над головами изумленного общества возлежавших на пиршестве. Каждый видит гнев, трепещет и упадает вниз лицом. Тарбелс заботится о своей Аюбане и, не могши выразить своего смятения, сжимает только в объятиях свою дражайшую супругу. Один лишь неустрашимый Звенислав подает руку своей возлюбленной Алзане, а другую наносит, чтоб защитить ее от ожидаемого с небес удара; Алзана для него все на свете, и он довольно смел сражаться за нее со всею природою. «Алзана! — говорит он спокойным видом.— Я с тобою, и нам опасаться не должно». Она взирает на верх храмины и, вострепетав, упадает в объятия своего супруга. Он устремляет взор в страну, откуда поразил ее ужас, и видит страшную богиню плодородия, окруженную бессмертным блеском, спустившуюся на облаке. «Познай, дерзкий Звенислав, раздраженную тобою Диди- лию,— говорила богиня.— Ты плод явного ко мне непочи- тания и осквернивший празднество мое своим зачатием. Я довольствовалась малым мщением — лишить твоих родителей воззрения на тебя до тридцатилетнего твоего возраста; но ты, дерзновенный, до сего времени хочешь вкусить благополучие; сего не будет: ты определен к трудам и опасностям и не увидишь долго твою Алзану... Что до тебя, Тарбелс, ты мне жалок, но и друг Звениславов должен принять участие в его наказании». Окончив сие, бросила она густой облак, который сокрыл в себя Алзану и Любану и учинился невидим. «Ах, жестокая богиня! — вскричал Звенислав.— Я ничем не оскорблял тебя, но я всему подвергаюсь; карай меня всем, кроме разлуки с моею возлюбленною».— «Уже определено,— отвечала ему удаляющаяся богиня.— Будь терпелив; дружество твое с Тарбелсом наградит урон сей, но я не запрещаю вам искать супруг ваших. Гнев богов умягчается великодушием и добродетельными подвигами». После сего все явление сокрылось, храмина стала по-прежнему, но наполненная жалостными воплями сетующих о похищении Любаны и Алзаны. Звени-
446
слав со всем своим мужеством окаменел и не мог произнести ни одного слова; он глядел неподвижно на своего друга, который также на нем остановил свои взоры. «Дидилия! Ты дозволяешь искать нам наших возлюбленных супруг,— сказал наконец Звенислав, вздохнувши,— но ты их похитила, и можно ль смертному разрушить определение судеб богов?» — «Да, любезный друг,— говорил Тарбелс, отирая слезы, кои текли из глаз его,— мы пойдем искать их, нам сие повелено. Бесплодно ожидать нам отрады в одних сетованиях, когда, может быть, возлюбленные наши имеют нужду в нашей помощи. Кто знает, куда удалила их разгневанная богиня! Может быть, нечаянно найдем мы их там, где не ожидаем».— «Пойдем!» — отвечал Звенислав, обняв своего друга. Они шествовали из палат, и Тарбелс, только успев вручить правление Мирославу, а вельможам приказать ему повиноваться, сел на коня. Он запретил за собою следовать усердным ятвягам, но не мог отказать своему Слотану, желающему жить и умереть с ним вместе. Звенислав дал волю Златокопыту избрать страну к пред- приятому странствованию, и оный обратился на северо-запад. Два друга и верный раб скоро ощутили себя за пределами Ятвягии; они взаимно старались подкреплять себя в несчастье, и шутливый нрав Слотана почасту разгонял мрачность их уныния. «Государи,— говорил он им некогда, когда они наиболее казались задумчивыми,— жизнь наша есть только сон, и тот из смертных счастливее, который может равнодушно грезить. Для чего не считаете вы благополучия, коего вы лишились, только сновидением, вообразите теперь, что вы проснулись. Жаль, что я не могу сообщить вам моего свойства: я не однажды бывал в подобных вам обстоятельствах, но всегда выпутывался из оных без затруднения. Например, я без всяких исканий учинился супругом прекрасной королевы очарованного острова; она обратилась в кобылью голову, и собаки проводили меня со своею музыкою с брачного ложа; но я не крушил себя, что ее навеки утратил, и не учинил бы сего, если б у ней было и слишком тех членов, коих случай иметь ей не дозволил. Вскоре потом помирил я трех женихов, овладевши ценою их битвы, но скупая моя теща за малое уделение права ее дочери определила мне сходственное наказание. Всего и всего я лишился, но на вас шлюсь: вздыхал ли я по-вашему? Витязям не должно дозволять сердцам своим таковой слабости; им должно следовать добродетели, насыщать природные побуждения как случится и не тужить о прелестях, в коих никогда не будет недостатка людям смелым. Ой, женщины, женщины! Вы очень надобны, но всего лучше иметь с вами дело только в
447
сновидении». Рассуждения сии произносил Слотан толь забавным видом, что богатыри не могли удержаться от смеха. Слотан пользовался сим успехом и наговорил им столько вздоров, что нельзя было им остаться углубленными в тоску свою.
Уже путь их приближал к княжеству Русскому; дни чрез два надеялись они вступить в славный в севере город Старый Славенск, как в середине одного густого леса напали на них разбойники. Витязи не устрашились оных множества и оборонялись мужественно, но не могли воспрепятствовать, чтоб толпящиеся злодеи их не раздвинули. Звенислав со Слотаном окружен был тридцатью человеками, а еще около двадцати напали на Тарбелса. Сей оборонялся как лев, но был схвачен и повлечен злодеями в лес. Звенислав сие видел, однако не мог подать ему ни малой помощи, ибо сам довольно имел труда отводить летящие в него со всех сторон удары; и хотя Слотан доказывал во всех случаях ревностную ему помощь, но они не так скоро побили или прогнали своих неприятелей, чтоб можно было поспешить к похищенному Тарбелсу. Они бросились в ту сторону, куда удалились с ним разбойники, но тщетно: страшная непогода обратила кончающийся день в мрачнейшую ночь. Вихри ревели из-под туч, прорывающихся громом и сильнейшим дождем. Перун соединялся к тому и ломал высокие дубы лесов, в коих они находились, делая каждый шаг опасным от раздробления валящихся дерев. «Боги! Я лишаюсь лучшего друга!» — кричал Звенислав и следовал в поиске по отсвечиванию молнии. Все было напрасно: он заехал в такую густину, что Златокопыт не мог далее идти, и, к вящей горести, разлучился от него Слотан.
Звенислав, принужденный остановиться, препроводил ночь в ужасном сетовании; опасность друга его не давала ему покою, и жалобы его уносимы были шумящим ветром, когда восходящее солнце разогнало тьму, и непогода перестала; оная равно как бы началась затем, чтоб разлучить чету людей, имеющих только в доверенности своей отраду своим несчастьям. Богатырь сел на коня своего и дал ему, по обыкновению, свободу идти, куда он желает, уповая, что он приведет его к Тарбелсу, но конь вывез его из лесу на дорогу к Старо- Славенску и шествовал оною. «Вижу,— вопиял Звенислав,— что небесам неугодно дозволить мне избавить моего друга... Ах, Тарбелс, что с тобою делается?» — повторял он неоднократно и, продолжая дорогу во весь тот день, остановился близ одного высокого холма, чтоб дать отдохновение утомленному коню своему. Златокопыт, получа свободу, не употреблял пищи, но, взошед на вершину холма, припал на передние ноги и,
448
троекратно проржав, начал валяться. Звенислав не понимал, что сие значило, и получил желание взойти к нему. После чего Златокопыт обратился к своему корму, а Звениславу так холм сей полюбился, что он расположился спать на оном. В глубокую полночь он был пробужден колебанием холма; он вскрыл глаза и увидел пред собою стоящего богатыря необычного роста. Броня на нем светилась подобно свету вечерней зари. Изумленный Звенислав вскочил и, схватя за меч свой, говорил: «Богатырь! Дружество или неприязнь приводит тебя?» — «Не опасайся, непобедимый владетель Златокопыта и Само- сека,— отвечал ему он.— Тень Тугорканова приветствует тебя. Отдай почесть могиле его> на которой ты стоишь». Звенислав поклонился привидению и, вырвав несколько волос из головы своей, привязал оные к копью своему и воткнул оное в холм. Тень оказала знаки своего признания и, приглася его сесть под деревом, вещала ему: «Я надеюсь, Звенислав, известны тебе мои приключения, но ты не ведаешь о коне и мече, которым владеть доставила тебе твоя неустрашимость; я расскажу тебе оные, и тем охотнее, что желаю предварить тебя о некоторых предосторожностях, кои необходимо тебе знать должно».
ПОВЕСТЬ О КОНЕ ЗЛАТОКОПЫТЕ И МЕЧЕ САМОСЕКЕ
Когда я в жизни моей, по повелению Старо-Славенского князя Асана, послан был в Индию на помощь царю Ценуви- рану против короля Кащея, прозванного Бессмертным, тогда я, следуя, узнал о сем коне. Оный обретался на острове Сарне- дибе, под сохранением чародейством сделанного исполина, которым управляли дух Полифем и дочь морского царя, именем Асталия. Наслышавшись много о нем славного, возымел я непреодолимое желание овладеть оным. Я обратил путь мой к первому пристанищу морскому, надеясь сесть в оном на корабль и, достигнув помянутого острова, испытать моего счастья. Дорогою спрашивал я у многих, желая узнать обстоятельнее, но никто меня не мог в том удовольствовать, все мне сказывали, что это только выдуманные басни, что остров сей никем еще не открыт и никто не ведает, в котором он месте. Корабельщики отказывали меня везти, объявляя, что они не намерены странствовать по морям, в коих путь им неизвестен. Огорчась оным, ходил я близ пристани, находящейся в Зеленом море1, в великой задумчивости и был
1 Зеленое море ныне называется Персидский залив.
15-1352
449
остановлен мужем глубоких лет, который имел седую бороду, простирающуюся до самых колен. «Храбрый славянин! — говорил он мне.— Я знаю причину твоей задумчивости, но не отчаивайся удовлетворить твоим славным желаниям! Последуй за мною!» Я поклонился ему и шел за ним. Он привел меня в дом свой, находящийся в приятной роще. «Не удивляйся,— начал муж сей,— что мне известна причина, тебя беспокоящая; я кабалист Тугоркан, и если ты в память мою согласишься принять на себя мое имя, то я дам тебе наставление, каким образом достигнуть Сарендиба и овладеть Златокопытом. Я предузнал по моей науке, что ты рожден под счастливым созвездием, и успех будет следовать многим твоим предприятиям». Я упал пред ним на колени, убеждал его сделать мне наставление и клялся ему, что с сего часа не токмо принимаю его имя, но и буду почитать его вторым моим отцом. С того времени в самом деле переменил я мое имя, которое было мне Славорон, и назывался Тугорканом. «Ведай,— начал кабалист,— что остров сей невидим, и никто не может во оный достигнуть, не овладев наперед мечом Самосеком. Меч сей хранится в алмазной горе, находящейся на вершине реки Ганге- са; оный сотворен самым обожаемым в здешних странах Иксором1, но как бог сей, узнав важность сего оружия, не хотел, чтоб оное было употребляемо, то запер оное во внутренность сей алмазной горы, кою нарочно для того воздвиг. Сила меча сего состоит в том, что носящий оный не может быть никем побежден, никакое оружие, никакое искусство не может дать оному раны; напротив, он мечом сим рассекает крепчайших исполинов наполы и может один побивать целые войски, ибо меч сей и без рук действует, по приказанию оным владеющего.
1 Иксора — божество, почитаемое в Индии, который считается у индиан выше богов Вистну и Рамы. Он разумеется у них за отца богов, и в баснословии их содержится следующее: свет или мир весь произошел из яйца со семью скорлупами, оное яйцо раскололось надвое, и внутри оного оказалось пустое место, разгороженное проволокою, разделявшею четырнадцать небес; Иксора сел на вышнем небе, и в самое то мгновение создал на земле гору, именем Калайя. На оной выросла пещь Квивелинга, содержащая изображение сугубых детородных частей. А понеже пещь сия была кругла и имела на себе три кожи, то сии кожи обратились в трех богов: наружная твердая в Браму, средняя в Вистну, а внутренняя и нежнейшая в Квивена. Иксора имел многих жен и родил от оных четырех сыновей: Квенавада, Егасуруба, Квекса и обезьяну Канумана да дочь Патрагалию. О нем повествуют очень много басен, весьма сходствующих на любопытные похождения греческого Юпитера. О чем можно читать у Балдея, Ла Кроца и прочих писателей о нравах, обычаях и о вере индиан.
В Индии есть различные законники, кои все имеют различные богословия, и кажется, стараются перещеголять друг друга нелепостью бредней.
450
Если ты достанешь меч сей, тогда с оным откроешь остров Сарендиб и учинишь оный всем видим и приступен; оным убьешь ты чародейного исполина, отгонишь духа Полифема и убьешь дочь морского царя. Теперь должно уведомить тебя, что значит конь Златокопыт. Дух Полифем сватался у морского царя за дочь, которая казалась ему совершеннейшею красавицею, для того что цвет лица ее блистает, как зеленая финифть, и волосы ее составляют различных родов змей, а притом она человекам, населяющим поверхность земли, толь опасна, что воззрением своим обращает их в камень. Царь морской не мог отказать сему князю духов и союз с ним считал великою для себя славою и выгодностью; но дочь его находила к браку сему крайнее отвращение. Причиною сего была тайная любовь ее с морским чудом, которому она и дозволила похитить себя в самое то время, когда отец ее, невзирая на упорство своей дочери, хотел совершить сию свадьбу. Чудо морское увезло ее на остров Сарендиб, куда дух Полифем не мог приближиться, не убив наперед морского чуда, а сего он и не мог учинить в рассуждении того, что чудо морское, овладев своею возлюбленною, из острова оного ни на шаг не выступало. Раздраженный тем дух прилагал все силы своего адского искусства, чтоб отмстить своему совместнику. Но как талисман, на котором основан был сотворенный чудом морским остров сей, не допускал его на оный войти, то Полифем прибег к хитрости. Дочь морского царя была великая охотница до жемчужных раковин; чудо морское сам любил оные и приносил на пищу своей любовнице. Дух скинулся одною таковою раковиною и вместе с другими был чудом морским пойман и принесен к царевне, когда оная сидела на берегу и отошла на несколько шагов в воду. Дух употребил сей благополучный случай в свою пользу: он схватил царевну и унес, а чудовище, не смея с ним сразиться, укрылось в своем острове. Полифем не считал похищенную достойну своего почтения и, без дальних околичностей оную изнасиловав, дозволил ей возвратиться к прекрасному своему любовнику; но, прощаясь с нею, объявил ей, что она родит коня, который умертвит его совместника и будет причиною, что и сама она за него лишится своей жизни; что конь сей, происходя от бессмертного, не будет ни умирать, ни стареться и в свое время будет служить двум богатырям славенским, коим разумом своим поможет к великой славе. Царевна морская с печалью возвратилась к своему чудовищу и чрез девять месяцев родила коня Златокопыта. Хотя она и открыла любовнику своему как о несчастье своем, так и о предсказанном от духа, но чудо морское не поверил, чтоб она могла
15*
451
быть беременна, кроме от него, и для того воспрепятствовал ее намерению, чтоб оного коня разорвать на части при самом его на свет происшествии. Судьба предназначила ему погибель, которой он не мог укрыться, и едва лишь принял мнимое свое детище, чтоб облобызать оное, как Златокопыт ударил его ногою в лоб толь жестоко, что чудовище упало бездушно. Дочь царя морского хотела отмстить убийце за сию дражайшую ей жизнь, но как со смертью чуда морского очарование острова кончилось, то Полифем предстал к ней и в том ей воспрепятствовал. Раздраженная царевна, оставя духа, погналась за Златокопытом, но дух покрыл его стальною великою чашею и убитого чуда морского обратил в стального ж исполина, который и начал защищать вход к чаше, находящийся сквозь золотые дверцы, запертые волшебным замком. С того времени остров опять учинился невидим, а дочь морского царя ежедневно сражается с исполином, желая растерзать коня. Дух приходит помогать исполину, царевна оставляет исполина, бросается на него и дерется с ним, поколь не выбьется из сил. Теперь я предуведомил тебя о всем,— продолжал кабалист,— но более не могу дать тебе ни в чем наставления, ибо есть случаи, в которых и мы удерживаемы бываем помогать тем, коим желаем. Иксора, желающий, чтоб ты сам возвысил свои заслуги, явясь мне во сне, сие запретил; однако возьми сей шелом и следуй к алмазной горе на юг». Кабалист подал мне оный и сказал, что я могу теперь идти. Я поклонился, и как кабалист выговорил мне решительным видом, то не смел более утруждать его моими вопросами и, вышед от него, сел на коня моего. Целый день ехал я, не рассуждая ни о чем, как о надежде, кою влияли в меня слова кабалистовы; наконец, по утомлении коня моего, остановился я ночевать. Я рассматривал данный мне шелом и не нашел в нем ничего особливого, кроме прекрасного алого пера, украшавшего верх его. Тогда разные приводящие меня в сомнение мысли начали беспокоить мои рассуждения. Я не доверял уже словам кабалистовым, но чувствовал, что не можно мне победить внутреннего желания искать толь славной вещи, какова была меч Самосек. Я возложил шелом на голову и заснул. Но как велико было мое удивление, когда, проснувшись, увидел я себя при подошве алмазной горы! Сначала радовался я чрезвычайно, все казалось соединяющимся, чтоб меня восхищать. Солнце на восходе своем ударяло лучами в блестящую гору, и при каждом оных отражении я мнил видеть тысячу ослепляющих взоры мои солнцев. С другой стороны, где лучи всемирного светила не преломлялись к глазам моим, части алмаза горели разноцвет¬
452
ными огнями. Самый меч виден был сокрытый в недрах горы. Тогда радость моя обратилась в уныние, я не мог вообразить, чем бы можно разрушить твердость алмаза, который казался быть во всей горе цельный. Я изломал мой меч, копье и вышел из себя от досады. Смешно покажется, что от нетерпеливости вздумал я разбить голову о гору, кою не мог разрушить, однако если и предался я сей глупости, то не первый: многие мстят противящейся судьбе самоубийством. Я разбежался и ударил головою моею, вооруженною в шелом, данный мне от кабали- ста. В сию минуту гора вся разлетелась в пыль и, обратясь в дым, сокрылась в глазах моих, а непобедимый меч учинился моею добычею. Тогда-то вспомнил я о моей глупости и был крайне оною доволен, ибо то участь человеческая, чтоб радоваться о дурачествах, кои проходят нам без наказания. Я довершил оную обрядами, с каковыми взял я и опоясал по себе Самосек. Когда прошли первые стремления моего восхищения, узнал я, что нет моего коня. Я не ведал, что мой шелом мог мне оказать услугу, чтоб доставить меня к морю, и для того шел я пешком целых три дни, поколь достиг к морскому заливу. Но достижение в сем желании родило новую неудоб- ность: место оное не токмо не имело корабельного пристанища, но и представляло необитаемую пустыню. Я сел на крутом береге морском и углубился в размышления, в коих, повеся голову, сронил с оной мой шелом в море. Урон сей столько поразил меня, что я без рассуждения бросился за оным с утеса. Однако вместо воды попал в позлащенную и устланную персидскими коврами ладью, коя учинилась из моего шелома при самом прикосновении оного к воде. Я не успел еще опомниться, как ладья, хотя не имела ни весел, ни парусов, повезла меня с неимоверною скоростью. Благодаря богов и благодетеля моего Тугоркана за сию неожидаемую помощь, увидел я себя у невидимого острова Сарендиба, который присутствием при мне Самосека утратил свое очарование.
Лишь только вступила нога моя на берег, шелом мой из ладьи обратился по-прежнему, но вид оного учинился подобным наилучшему зеркалу. Я надел оный и пошел внутрь острова. Первое представилось глазам моим сражение духа с дочерью царя морского. Полифем в образе одноглазого исполина поражал ее железною дубиною, а царевна обращала на него всех своих змей и железные когти мерою более аршина; она изломала в куски дубину, и может бы, дух имел немного выгод, если б я с обнаженным Самосеком не устремился поразить их обоих. Дух исчез, а дочь царя морского, не видя своего противника, обратила всю свою лютость на меня. Тогда
453
я узнал цену подарка, данного мне кабалистом; она, прибли- жась ко мне и готовясь уже разорвать меня своими когтями, увидела лицо свое в зеркальном моем шеломе и в то ж мгновение ока обратилась в камень. Я не дожидался, чтоб волшебство ее пришло к ней на помощь освободить ее из сего очарования, и впервые испытал силу меча моего; оный одним ударом разделил окамененную царевну с головы до ног на две равные половины. Когда избавился я от одного чудовища, другое готово было принудить меня к обороне; чародейный исполин взнес на меня стальную свою дубину с шипами. Надлежало бы желать свидетелей сего побоища. Исполин поражал в меня крепчайшими ударами, но я отводил оные мечом моим и успевал рубить его, так что исполин при каждом взмахе лишался какой-нибудь своей части. Чародейство подкрепляло его столько, что оный, лишась головы и нижней половины тела, не преставал драться; однако был изрублен мною в куски, и при последнем ударе все части оного обратились в прах. В сие мгновение услышал я страшный голос Полифемов. «Ты победил, неустрашимый богатырь,— говорил он мне.— Ты достоин владеть конем Златокопытом; но не думай, чтоб я противился тебе в овладении сим неоцененным конем; если я и подкреплял очарованного исполина в сражении с тобою, то затем только, чтоб испытать твою храбрость. Впрочем, ведай, что я открыл о всем кабалисту Тугоркану, наставившему тебя; и одно лишь остается, в чем мне должно предварить тебя. Если ты хочешь владеть Златокопытом и Самосеком, не прикасайся ни к какой женщине, ибо после сего лишишься ты оных и Баба Яга похитит их; ты вечно уже не возвратишь оных. А хотя один неустрашимый богатырь из твоего народа чрез несколько веков и освободит коня и меч из рук хищницы, но как уже определено в книге судеб быть ему влюбленну и женату, то и он владеть ими будет только до тех пор, когда возляжет на брачный одр. Тогда оные возьмутся на небо и учинены будут созвездиями, и смертные лишатся сих драгоценностей. Впрочем, шелом твой уже для тебя больше не нужен: Златокопыт имеет дар доставлять все нужное и пособлять в крайностях». Сказав сие, дух замолк, и свист вихря оказал, что он удалился. Я приготовлялся поразить мечом моим стальную чашу, под которою сокрыт был Златокопыт, но увидел, что оная исчезла, и неоцененный конь сей шел сам ко мне с покорностью. Я учинил ему обыкновенную присягу богатырскую, целуя конец меча моего, и как для сего снял я с головы моей шелом, то оный при окончании присяги превратился в руках моих в огненную птицу и улетел из глаз моих. Я не ожидал, чтоб благодетель мой кабалист за¬
454
хотел меня оставить на пустом острове, и потому счел, что помощь оного уже для меня более не нужна; я прибег к моему Златокопыту. «Любезный конь! — говорил я.— Мне должно быть у индийского царя Ценувирана; можешь ли ты меня к нему доставить?» Златокопыт встряхнулся трижды, и я увидел, что на боках его оказались крылья. Тогда я вскочил на коня моего, который, как ветер, поднялся на воздух и перелетел море. Достигнув матерой земли, Златокопыт опустился с воздуха, спрятал крылья свои и быстрейшим бегом, менее нежели в три часа, остановился у крыльца во дворце царя индийского.
Когда узнали, что я богатырь, присланный от российского монарха на помощь, тотчас приняли меня с великою честью и представили царю Ценувирану. Государь сей оказал мне многие знаки своей милости и наконец, призвав меня в кабинет свой, открыл причину непримиримой вражды своей противу короля Кащея Бессмертного. «Подумай, любезный богатырь,— говорил он мне,— подумай, какое для меня огорчение! Король, который не имеет у себя больше ста слонов вооруженных, троекратно поразил мои войски! Но причина сей войны самая основательнейшая; не подумай, чтоб какое-нибудь пристрастие вовлекло меня в оную. Как Кащей Бессмертный только простой король, а я царь царей, то по законам требовал я от него белого слона, которых никто, кроме меня и наследников престола Индостанского, иметь не может. Я послал к нему грамоту, в которой ничего не написано было, кроме обыкновенных выражений и всей почести, каковую только царь царей может оказать толь маленькому владельцу; но Кащей прислал мне ответ, коим крайне оскорбил мое величество. Вот прочти сам грамоту мою и ответ его». Он подал мне, и я читал следующее.
«Ценувиран, царь царей, сильнейший на земли, повелитель света, великий владетель, вышнее величество, блистательнейший князь между великими, коего изречения суть слова божественные, на мановение коего ока все и все повинуется, которого гнев есть как рев львиный, а милость яко дождь на землю; из уст моих сыплются Маргариты и алмазы красноречия, и около главы моей сияет златое солнце, даннику нашему королю Кащею, который имеет счастье быть подножием ног наших, милость и благоволение. Уведомилось наше величество, что ты осмелился иметь белого слона, каковая дерзость влечет за собою совершенное истребление всего твоего рода; но мы, мило- сердуя, требуем только, чтоб ты упал к ногам нашим и представил слона, коего иметь тебе не должно. Дано от начала пре¬
455
светлейшего рода нашего в лето 7200, месяца Белой Обезьяны в 43 день». На обороте надписан был ответ.
«Король Кащей Бессмертный царю Ценувирану. Я не хочу прописывать твоих титулов, ибо оные сверх того что займут нужное место бумаги, но и мне непонятны; а я не хочу того писать, чего не разумею и что удаляется от правды. Предки твои уставили закон, о котором не спрашивались ни с кем, кроме своей гордости, и на который согласились те, кои боялись их притеснения, чтоб не держать у себя никакой редкости, какова есть, например, белый слон. Но я такой же охотник выезжать на редком слоне, как и Ценувиран; следственно, оный всегда у меня останется. Что ж лежит до угроз твоих, я мало оных опасаюсь и на деле, нежели на бумаге. Впрочем, я уповаю, что просижу на моем престоле и никогда не был и не буду твоим подножием, как ты воображаешь. Я не пишу года, ибо не знаю, с которого времени создан первый человек, от коего мы со всеми наряду происходим».
Я пожал плечами, отдавая лучшую справедливость королю Кащею, но Ценувиран, думая, что я изображаю тем негодование мое к дерзостным Кащеевым выражениям, и для того продолжал: «Как ни справедлива моя сторона, однако я проиграл три сражения и потерял два миллиона воинов и полторы тысячи слонов. Кащей имеет не больше ста тысяч ратников, но сам он при чрезвычайной силе не может быть поврежден, понеже он бессмертен. Я в великом унынии, и вся моя надежда осталась в тебе, дражайший богатырь, для того что Кащей вступил уже в границы моего владения».
Признаюсь, что я великое имел отвращение вступиться за государя, начавшего толь несправедливую войну и погубившего два миллиона людей за отмщение одного себя; по подумай, как расположен человек, чтоб быть порываему страстями. Слово «бессмертный» возбудило мое славолюбие и желание сразиться с оным и, может быть, победить, в мгновение ока истребило в душе моей все предрассудки истинны; я обещал погибнуть или привезть ему голову его противника. Любочестие не дало мне ни на минуту одуматься, и я, следуя побуждениям оного, приехал в войско Ценувираново. Нигде еще не видали толь многочисленного ополчения, ни столь богато вооруженных всадников, но следствие показало, что множество не может противу храбрости, управляемой искусством и благоразумием. Войско Ценувираново было утороплено молвою о Кащеевом бессмертии; слух носился, что смерть его заперта в камне, лежащем на дне окияна, что в оном есть утка и в утке яйцо, которым надлежит ударить Кащея в лоб. Уже многие усердные сыны
456
отечества ныряли за оным камнем и погибелью живота своего доказали, что Кащей бессмертен. Я, с моей стороны, старался ободрить их, уверяя, что то выдуманные басни, кои сам Кащей в народе рассеял, чтобы устрашить их. Советовал их начальникам учинить нападение густыми толпами, поставя напереди копейщиков, а стрельцов и пращников по сторонам, дабы тем превосходное число людей учинить всюду деятельным и чтобы толщина рядов не удобна была к опровержению от числа малого; но полководцы считали себе за бесчестье послушать богатыря иностранного и думали, что своими расположениями в состоянии будут уничтожить всю силу неприятелей. Армии были уже в виду; а военачальники еще спорили за первенство; началось сражение; они старались не о том, чтоб действовать общими силами, но чтоб обессилить крыло того, с коим имел междоусобие, а как вражда была всем им общая, то неудивительно, что не успело сражение начаться, как Ценувирановы войски были опрокинуты и побежали. Кащей вознамерился в сей раз пролить целую реку человеческой крови; он поражал, как молния, и воины, ободряемые его примером, оставляли целые бугры тел по следам своим. Но посреди сей видимой уже победы я остановил Кащея; он сначала бросился на меня, как фурия, но тотчас увидел, что ему должно только защищаться. Воины его хотели окружить меня, но Златокопыт избавлял меня их нападения, побивая всех приближающихся своими копытами. Кащей восстенал, когда первый удар Самосеком разрушил вдребезги его очарованную броню, которая единственно делала его непобедимым. Другой удар кончил поединок, и голова Бессмертного Кащея, упадшая к ногам моим, доказала, что слух был ложный. Конь мой подхватил голову в зубы и подал мне. Я поскакал к бегущим Ценувирановым войскам, возгласил победу и, показав им знак оной, принудил остановиться. Кащеевы войски, напротив, лишась своего государя, потеряли свой жар, и хотя неприятели наступали на них отважно, но они отступили в таковом порядке, что бесстройные толпы не могли принудить их ни к одному лишнему шагу. Я, с моей стороны, не хотел испытать моего Самосека над толь храбрыми людьми и возвратился к царю Индийскому. Сей оказал мне множество почестей, предлагал мне целое королевство с тем, чтоб я остался в его услугах, но я не мог нарушить присяги моему государю и возвратился в мое отечество. Со мною отправлено было знатное посольство с неоцененными подарками, и милости ко мне князя Асана не имели пределов. Я служил ему ревностно и делал чудеса мечом моим; я испытал, что он действительно может посекать целые войски. Но о подвигах моих известно из повес¬
457
тей, о коих, надеюсь, и вы слыхали. Теперь объявлю вам то, что я действительно умер с печали по утрате коня моего и Самосека. Всегда я содержал в памяти, сколь опасны для меня быть могут следствия любви, но не мог укрыться от красоты одной девицы, которая привела мне все в забвение. Час, в кой учинился я счастлив, был для меня злополучнейший: Баба Яга украла моего Златокопыта и Самосек. Я тосковал по них столько, что стоило мне то жизни.
Из сей повести видишь ты, Звенислав, что тебе наблюдать должно, если желаешь избегнуть моей участи. Впрочем, не заботься о твоем друге князе Тарбелсе: он вне опасности — и следуй, куда призывает тебя слава. Я мог бы тебя предварить о имеющем с тобою случиться впредь, но как весьма полезно смертным не проницать в будущее, то помни лишь сие, что добродетель всегда приемлет воздаяние.
Привидение, сказав сие, стало невидимо, а Звенислав предался успокоению на самом оном холме. Проснувшись, к удовольствию своему увидел он Слотана, который, сидя близ него, дожидался его пробуждения. «Что скажешь ты мне, дорогой Слотан?— было первое слово Звениславово.— Не был ли ты счастливее меня в поиске царя своего?» Слотан отвечал, что он равномерно не мог продолжать пути в рассуждении великой бури и непогоды, что он провел худую ночь под деревом и, наконец, по рассвете выбрался на большую дорогу, приведшую его к холму сему. Они заключили ехать в Старый Славенск и продолжать поиски свои чрез земли ливонов вендских, готов, кимвров и коданов.
В Старом Славенске осмотрели они все, примечания достойное, как-то: великолепное капище Перуново, могилу славного чародея Волховца1 и прочие редкости. Но как выспрашивания их о особах, коих они искали, были бесплодны, к тому ж не остановляло их никакое особливое приключение, то проехали они Аивонию и большую часть областей Готфских. Там услышали они великую славу о исполине Стеркатере, родом из хел- зингов, и сие вперило непреодолимую охоту в нашего богатыря
1 Волховвц, или Волхов, был сын Славенского князя Славена и родной племянник князя Руса. Он был великий чародей, злобный нравом, оборачивался крокодилом, живал в реке Мутной, где ныне стоит Новгород, и река Мутная от его имени прозвана Волхов. Сказывают, что из сей реки, выходя крокодилом, пожирал он людей и унашивал в воду. А сего и довольно было, чтоб признать его богом устрашенным славянам, которые приносили ему жертвы. Наконец прислуживавшие ему бесы (может быть, по сделанному какому-нибудь с ними договору, каковые от суеверов сочиняются от слова до слова канцелярским сло¬
458
искать оного и с ним сразиться, или, как называется, отведать силы. Звенислав не прежде дал отдых коню своему, как нашед исполина в областях коданов (нынешней Дации). Стеркатер обитал по большей части под открытым небом, и в рассуждении переменяемых им мест немалый труд был нашему богатырю до оного достигнуть. Слотан послан с объявлением вызова на ратоборство, и Звенислав тем горячее желал оного, что вспомнил о слышанном нападении сего исполина на одного русского государя; отмстить хотя старинную обиду своего отечества было для него весьма приятно. Вызов принят; Стеркатер назначил место и отпустил Слотана со следующими словами: «Скажи своему богатырю, что я не отвергаю предложения его, хотя оное для меня очень странно. За что хочет он сражаться с человеком, коего не видал во всю жизнь свою? Если только любочестие влечет его к тому, чтоб низложить Стеркатера, привыкшего к победам, то я жалею о сей его суетности: слава моя должна бы предостеречь его ввергать себя в опасность. Однако я за честь вменяю биться с витязем толь смелым».
В следующее утро Звенислав прежде восхождения солнечного дожидался уже на назначенном месте своего противника. Сей не замешкал явиться, и вид его достаточен был охладить кровь во всяком другом, кроме Звенислава. Стеркатер имел рост подобный высокому дубу и вооружен был мечом, сходствующим более на длинную доску, чем на оружие. Звенислав подъехал к нему на своем Златокопыте и отдал честь, пристойную мужу, известному по своим славным подвигам, хотя после оказания сей почести готов был, если удастся, лишить оного жизни. Сие обыкновение было у древних богатырей и есть еще поднесь между людьми, играющими в происшествиях веков важные роли, кои обыкновенно, под видом почитания, производят ненавистнейшие свои к таковым людям намерения. Великое неудобство предстояло в сем поединке в рассуждении неравенства роста ратников, и Стеркатер позволил, чтоб Звенислав сразился с ним на коне. Он хотел щадить витязя, толь
гом) его удавили на оной реке. Тело его, всплыв наверх, плыло против течения воды и выкинуто на берег при урочище Перыня, имеющем поднесь сие наименование, где оно погребено с насыпанием по обычаю высокого кургана; на третий день земля пожрала тело и со всею насыпью. Так описано сие в летописях новгородских; я не могу уверять, чтоб составляло неоспоримую истину таковое повествование, и в рассуждении того, что аллегорически изображать деяния монархов был вкус общий тогдашних времен, то, может быть, без ошибки можно извлечь из сего, что Волхов упражнялся по обычаю того века в разбоях по реке Мутной и по лютости своей сравнен с крокодилом. А потом, как всех злых отправляют во ад, то по смерти его необходимо надлежало ему во оный провалиться, ибо другой дороги в геенну смертные не знают.
459
смелого и прекрасного, каковым показался ему Звенислав, и для того, вступя в битву, начал поражать его только плашмя меча своего, но сия предосторожность по крепости ударов его была бы тщетная, если б богатырь наш не имел силы, искусства и, что важнее, непобедимого Самосека. Все удары отвращены проворством руки Звениславовой, и Стеркатер скоро увидел, что не должно ему щадить витязя, если хочет наблюдать свою безопасность, ибо Самосек наносил ему болезненные раны. Но и обращенное острие не лучший имело успех; разъяренный исполин схватил меч свой в обе руки, чтоб тем деятельнее докончить бой и рассечь витязя обще с конем наполы единым махом. Звенислав, предусмотри сие, заключил его обезоружить и для того произвел удар обухом своего Самосека в опущенный на него меч исполинов, от которого оный разлетелся в мелкие части. Стеркатер заревел страшным голосом и столько озлился, что, бросясь на Звенислава, хотел задавить оного, но богатырь упредил сие вторым ударом обуха Самосека и сбил Стеркатера с ног. Соверша сию победу, не думал он покуситься на жизнь низложенного и для того влагал меч свой в ножны. «Ты щадишь меня, храбрый богатырь?— вскричал Стеркатер с отчаянием.— Но ты не ведаешь, что не можешь оказать мне лучшей милости, как лиша меня жизни. Я побежден тобою, и можешь ли ты вообразить, чтоб Стеркатер, не видавший во дни свои кроме торжества, желал теперь чего-нибудь, кроме смерти?» Звенислав, не гордящийся своим выигрышем, старался остроумными доводами уменьшить его отчаяние и даже открыл ему, что, может быть, сверхъестественное оружие его было главнейшею причиною его успеха. «Со всем тем я несчастлив»,— был единый ответ опечаленного исполина, который кидал на победителя своего таковые взоры, в коих удивление, ужас и низложенная гордость, показываясь попеременно, являли Звени- славу, что он не сделает лучшего к успокоению бедного Стеркатера, как удалится от него. Что он и учинил, простясь с ним с возможнейшим удостоверением в почтении своем к особе побежденного.
Нередко судьба производит людей храбрых, нередко счастие провождает все их подвиги, но не все из них умеют управлять победы свои истинным свойством ироев. Сие принуждает быть врагом своему неприятелю только во время сражения и другом после победы. По крайней мере чувствовал силу сей важнейшей добродетели Звенислав; он столько жалел о мучительном состоянии, в кое поверг Стеркатера, что не мог удержаться, чтоб на другой день не ехать навестить его и, если можно, подать ему дружеские утешения. Но продолжая без успеха
460
искание свое чрез целые два дни, подоспел он к позорищу, долженствовавшему смягчить всякого человека, имеющего душу, ему подобную. При подошве высокой горы увидел он тело его обезглавленное и ручей дымящейся еще крови его. Человек с мечом, обагренным оною, стоял тут и упражнялся рассматриванием кучи золота, лежавшей близ тела Стеркатерова. «Боги! Что я вижу?— вскричал Звенислав.— Ты убийца мужа обезоруженного!» — и стремился наказать его единым решительным махом своего Самосека. «Не будь скор, храбрый богатырь, осуждать меня,— отвечал человек оный с трепетом.— Сам Стеркатер принудил меня к скончанию дней своих. Я служил ему с самого почти моего детства, и по одолжениям, которые получил от него, не мог бы я покуситься на жизнь его. Выслушайте его повесть и тогда усмотрите, заслуживаю ли я ваше отмщение». Звенислав позволил ему, и он начал.
ПОВЕСТЬ О ИСПОЛИНЕ СТЕРКАТЕРЕ1
Я избавлен им из плена у славян русских, в который попался после победы их над готфами, и Стеркатер, напав на часть войск, возвращавшихся уже во отечество, отбил меня с прочими моими соотчичами. Но как я в войну сию лишился моих родителей и дому, то Стеркатер привел меня благодеяниями своими в состояние завести жилище мое, не в дальности отсюда находящееся. Стеркатер жил на свете триста девять лет, почему не был я свидетелем всех его дел, а предложу вам о течении жизни его так, как наслышался от многих, вероятия достойных людей, и от самого его, когда он, приходя навещать меня и умножать свои одолжения подарками из приобретенных корыстей в победах, мне о себе рассказывал.
Он был не только в сравнение роста своего силен, храбр и счастлив в победах, но притом великодушен и столько воздержан, что никогда не употреблял в пищу свою кроме хлеба и воды, что, думаю я, наиболее способствовало к долготе его века. Он ни на кого не нападал без причины и был умерен после побед своих, но пороки наказывал с жесточайшею строгостью. Весь север и многие соседственные к оному земли имеют живые следы славных его подвигов.
Во-первых, низложил он мучителя, норвежского короля Ви- кара, коего тиранские поступки как с собственными его подданными, так и с соседними кимврами и коданами принудили
1 О сем исполине можно читать обстоятельнее в сочинениях Олая Великого, Сакса и Понта на.
461
Стеркатера идти на него войною. Он прогнал его войски и в поединке убил Викара одним ударом кулака своего, невзирая что сей король норвежский сам был исполин. Потом с флотом готским ходил на славян русских, победил царя их Флока и возвратился со знатною добычею сухим путем, но сия победа была выгодна только одному ему, ибо все готфы побиты от храбрых русов и корабли их сожжены. За сие-то мстили они войною, в которую отечество мое разорено, и я попался в плен, от которого освобожден Стеркатером, как объявил я прежде. Он ходил на помощь к бритам противу чудовища, опустошавшего их остров, и убил оное, когда вышло оно из моря для пожирания людей и стад. Чудовище сие имело девять голов и стан львиный, но лишилось голов своих от двух ударов меча его.
После ополчился он в земли восточных русов на богатыря Визинна, который силу свою и храбрость обращал лишь в злоупотребления: нападал без причин на разные государства, наполняя оные кровопролитием и дерзостнейшим образом на- сильствуя знаменитых жен пред очами их супругов. Молва о злочестии сего изверга побудила Стеркатера следовать и вызвать Визинна на поединок. Во оном умертвил он сего порочного богатыря без пощады. Оттуда следовал он далее на восток до Фракии, где исполина Танну, который дотоль хвастал быть непобедимым, принудил в поединке просить пощады живота своего и обязал вместо ссылки удалиться в дальнейшие страны Африки.
Но на сем подвиге победы его не кончились; он принужден был возвратиться в Норвегию. Защищаемый им король Хелго, готовясь сочетаться браком с невестою своею, в самый день свадьбы получил вызов от девяти весьма сильных и отважнейших богатырей на поединок за свою невесту, кои определили девство ее в награду победителю. Для сего просил Хелго исполина Стеркатера на службу богатырскую, в чем он ему и не отказал. Король поехал наперед верхом в назначенное место, а Стеркатер шел пеш своим путем, и притом толь скоро, что достиг туда в один день, куда верховые не прежде двенадцати поспели. Богатыри вопрошали его, имеет ли он довольно смелости с ними сразиться. «Имею,— отвечал он им коротко,— и притом не поодиночке, а вдруг противу всех, сколько есть вас противу меня в оружии». Он пренебрег их до того, что в следующий день вышел на чистое поле и сел на холме противу веющего самого холодного ветра и снега, вздуваемого метелью; так разделся он донага, равно как бы было то весною или летом, и очищал белье свое от насекомых. Багряный свой плащ, полученный в подарок от невесты короля Хелго, бросил он в кусты,
462
дабы не подумали, что оным защищается он от падающей гололедицы. Богатыри зашли с другой стороны холма, чтоб иметь ветр в тыл и чтоб по сошествии за холм защищал их оный от строгости холодной и снежной погоды, причем расклали огонь и грелись. Но как не ведали они, что противник их Стер- катер за холмом находится, отрядили они одного из себя взойти на верх холма и примечать приход оного. Сей увидел оттуда старого мужа, сидящего почти по самые плеча в снегу, сошел к оному и спрашивал, не тот ли он, который принял вызов их поединка. И как Стеркатер оказался оным, тогда по данному знаку приближилися все прочие богатыри и вновь испытывали, один ли на один или со всеми вдруг сразиться он желает. На что Стеркатер отвечал им: «Когда нападает на меня стадо брешущих собак, я отгоняю оных не поодиночке, но всех вдруг». После сего началось сражение, в коем исполин убил шестерых, не получа еще ни одной раны. Оставшие трое нанесли ему больше труда и несколько глубоких язв, однако ж погибли от руки его, равномерно как и их товарищи. По сей победе упросил Стеркатер некоторого поселянина перевязать себе раны, который и залечил оные весьма искусно, вправя выпадшие кишки и зашив язвы тонкими ивовыми хлыстиками. За сию услугу получил он от Стеркатера тот драгоценный плащ, который подарила ему королевская невеста. Таковым образом Хелго вновь обязан был благодетелю своему Стеркатеру.
Когда оный служил при войсках короля Готфского и уве- дал, что коданский король Ингел предался неистовствам, тогда он крайне огорчился и начал насыпать великий короб угольем. Быв же вопрошен, что намерен он начать с сим угольем, отвечал: «Я иду в Коданию для изощрения на сих угольях притупившегося разума короля Ингела». Что он и исполнил, для того что укорениями своими довел молодого короля отре- щись от всех своих пороков и невоздержностей, а по вступлении на стезю добродетелей казнить всех убийц отца своего, коих он, по крайнему неразумию, принял было в особливую свою милость и удостоил ближайшей своей поверенности.
Стеркатер особливо прославился в войне, которую вел Готфский король Ринго противу Коданского короля Оралда с пролитием с обеих сторон многой крови. Во оной войне был он со стороны готфов, но, невзирая на то, победа досталась недешево, ибо готфы потеряли во оной двенадцать тысяч одних только чиновных людей и дворянства, хотя урон коданов был и втрое. Стеркатер имел тогда на себе должность готфского главного полководца и покорил коданов в подданство королю Рингу.
463
Исполин сей был не только отменно силен и неустрашим, но и невероятно скор в ходьбе, так что из верхней части области готфов поспевал в коданы одним днем, чего обыкновенные ездоки не могли учинить в две недели. Кажется, что северные народы почитают сего исполина своим Ираклом1, что отдают почти божескую честь его славе.
Таковым образом вы видите, что Стеркатер привык к победам и по низложении своем не мог сносить упадка славы, приобретенной и подкрепляемой им чрез целые три века. Вче- рась пришел он к моему дому; тело его было ослаблено болезнью и ранами, но еще более дух его стесняем жесточайшею печалью. «Я побеждён, дорогой мой Хатер,— вскричал он мне со стенанием.—Русский богатырь Звенислав низложил меня в поединке и погубил всю честь моих подвигов. Ты видишь болезнь мою, произведенную во мне отчаянием; конец мой близок, и я не хочу, чтоб возымел я последний стыд умереть естественною смертью2 Окажи мне благодеяние — отсеки сию голову, кою я носить на себе больше уже не в состоянии». Я никак не мог учинить моему благодетелю толь варварской услуги и отрекся решительно. Стеркатер упорствовал и старался доказывать мне примерами, что сие требование его законно и что многие друзья оказывали друг другу подобные услуги. Но, не успев оным, предлагал мне сии сто двадцать фунтов золота, кои получил за убиение мучителя Ола; однако когда и блеск золота не мог привлечь меня, то грозил он удавить меня, если я не соглашусь. Признаюсь, что голос, с каковым он сие произнес, не дозволил мне сомневаться более в его угрозах; я знал его довольно, и спасение собственной моей жизни меня принудило повиноваться. Он привел меня на сие место, вручил мне золото, которое вы здесь видите, и, нагнув свою голову, поощрял срубить оную смело. Таковым образом совершил я его желание. Отделенная от трупа голова, упав на землю, укусила во оную и вырвала великую глыбу своими зубами, что свидетельствовало о ярости его, с каковою оставил он сей свет.
Теперь, великодушный богатырь, можешь усмотреть, заслуживаю ли я гнев твой.
«Со всем тем ты убийца твоего благодетеля,— подхватил Звенислав.— Я довольно вижу, что блеск золота привлек тебя к толь мерзкому поступку, ибо ты найден мною не в оплакивании убиенного тобою, а -в пожирании коры-
1 Геркулес.
2 Древние готфские богатыри и прочие витязи вменяли себе в великий стыд умереть естественною смертью или в болезни, для чего предупреждали сие, повелевая оруженосцам своим убивать себя.
464
столюбными твоими взорами богатства, приобретенного ценою крови. Ты столь гадок, что я и всякий добродетельный витязь сочтет в бесчестие умертвить тебя своим оружием. Я оставлю сие над тобою твоей совести».
Хатер казался быть приведен тем в ужас, и вид раскаяния покрыл лицо его. Звенислав не пропустил оказать последний долг мужу толь славному; он обще со Слотаном предал тело его земле на полях Релингских, отправил по нем тризны по обычаю северных народов и, учиня признак богатырский над его могилою, вознамерился следовать ко двору великого князя Владимира, коего слава гремела во всем свете. Двор его описывали ему таковым, к которому славнейшие богатыри имели свое стечение, а особу Владимирову таковым государем, коему единственно пристойно было посвящать услуги свои людям великим. Звенислав надеялся при оном наиболее снискать свою славу и от богатырей, разъезжающих по всему свету, получить известие о любезных своих особах. Он направил путь свой к славному городу Киеву, беспрестанно проведывая о возлюбленной своей Алзане и о царе Ятвяжском и его супруге. Слотан не мог оставить толь .храброго богатыря, каков был Звенислав, покровительствующий и свидетельствующий верность его к своему монарху; он следовал за ним и посвятил услуги свои богатырю, соединенному толь тесным союзом с Тарбелсом.
Неизвестно, имела ли над убийцею Стеркатеровым совесть то действие, какового ожидал добродетельный Звенислав. Но думаю, что куча золота успокоила дух его и скоро привела в забвение укорения богатыря русского, ибо часто видим мы, что металл сей способствует к равнодушному совершению безбож- нейших подвигов людям и не так подлого состояния, каков был Хатер.
Между тем слава не дремала со своею гремящею трубою и имя Звениславово толь почтенным учинила при дворе Владимировом, что принят он сим монархом с отличною радостью и оказаниями почестей. Милости и благосклонность великого государя Русского учинились тем больше, когда Звенислав на подвигах с непобедимыми его богатырями Добрынею, Чури- лою, Алешею и прочими оказался не только им не уступающим, но, может быть, и превосходящим.
В бытность свою чрез пять лет в услугах Владимировых, Звенислав известен под именем дворянина Заолешанина. Он осматривал все редкости и великолепные здания в именитом граде Киеве, но я не буду описывать (говорит историк его повести) подробности его примечаний: в чем согласен весь свет, что Киев был первый город в подсолнечной в рассуждении бо¬
465
гатства, греческой архитектуры и крепости стен своих, созданных на освященных водах реки Буга. Равномерно не распространюсь я в повествовании тех бессмертных дел, кои совершил Звенислав в служении Владимиру. Понеже предварили меня в том писатели временников, как-то: освобождение царевны греческой, царей Цимисхиев сестры, из плена Хозарского князя Чула. При сем Звенислав делал опыт над своим Самосеком, который, во время его отдохновения в шатре, порубил все высланное на богатыря хозарское войско. Потом победил он на поединке самого Чула и принудил его не токмо возвратить царевну братьям ее с честью, но и за плен ее заплатить сто тысяч фунтов золота. Потом при избавлении вятичев от владычества тех же хозаров оказал он Владимиру немалую услугу, взяв одною своею рукою город их Саркел, или Беловеж, и введ во оный засаду воинов русских. Равномерно оказал он силу свою в походе со Владимиром на кроватов; и когда, в отсутствие сие, печенеги впали в Россию с сильным войском, тогда Звенислав снял на себя прогнать их и дни в два настиг их при реке Трубе- же. Тут учинил он великое им поражение и убил исполина их Кудара. Бегущие после сего печенеги встрелись с отрядом войск Владимировых, посланных и поспешавших на помощь Звени- славу, и быв гонимы с одной стороны богатырем сим, а с другой встречены оным отрядом, истреблены вконец. Не меньше славен его подвиг в убиении стоглавого чудовища, желавшего выпить до капли воду в реке Днепре. По тридневном без отдыха с ним сражении Звенислав изрубил оное в части.
Когда учинился в областях Владимировых мир и когда тщетное проведывание чрез стекающихся в Киев богатырей о искомых Звениславом особах учинило грусть его возобновившеюся, просил он Владимира о увольнении его из своей службы, открыв чистосердечно причины, его к тому принуждающие. Бесплодно старался Владимир, обязанный его подвигами, удержать его при себе: двор его лишь умножал тоску его, он видел при оном только счастливых любовников и возлюбленная Алзана была одно его желание. Он оставил Киев и поехал с верным своим спутником Слотаном в обры к тестю своему князю Котагеду, чтоб открыть наконец о несчастье своем, которое до тех пор от него скрывал. Он достиг туда в самое нужное время, ибо нашел кровопролитное сражение пред самою столицею. Аланский князь Сарозий узнал, что князь Котагед лишился своего сына и от чувствуемой оттого печали впал в таковую слабость, что совсем не рачил о правлении своего государства. Сарозий хотел оным воспользоваться и, пришед во сте тысячах войска, уповал без затруднения покорить себе княжест¬
466
во Обрское. Котагед потерял уже два сражения, и сие долженствовало решить судьбу обров, однако оные были разбиты и бежали. В сем обстоятельстве ветрел их Звенислав. Он остановил тех; коих мог, а в другую сторону послал Слотана ободрить и удержать бегущих воинов. Напирающие аланы вскоре почувствовали тяжесть ударов Самосека, и сам Сарозий омыл в крови своей свое властолюбие. Звенислав не щадил неприятелей; Слотан с ободрившимися обрами делал чудеса храбрости и не прежде остановился от преследования, как за пределами владения своего государя.
Радость Котагедова была неизобразима, когда узнал он, что избавлением своим должен храбрости своего зятя, коего равномерно считал погибшим, как и детей своих. Звенислав соединил с ним слезы радости и, рассказав о подробностях, касающихся до Алзаны, Тарбелса и Любаны, подал некоторую надежду, что оные когда-нибудь сыщутся и присоединятся к его родительским объятиям. Княгиня Селта, взирая на красоту своего зятя, не желала больше, как видеть дочь свою совершенно счастливу в соединении и докончании ее брака. Звенислав не мог долго наслаждаться нежностью своих родственников; его ничто не могло утешить без Алзаны, и для того простился он с князьями обрскими, чтоб продолжать свои поиски. Котагед позволил на сие не инако, как с пролитием горчайших слез. «Я почти отчаиваюсь видеть детей моих,— говорил он.— Небо даровало мне тебя, но ты оставляешь меня печали и опасности. Кто подкрепит без тебя скиптр в ослабевающей руке моей?» — «Государь!— отвечал ему Звенислав.— Опасности ваши суть мои собственные, но не видите ли вы, что я не могу жить лишенный возлюбленной моей супруги? Само божество повелело мне искать оную, и кто знает, не крайне ли потребна ей моя помощь? Может быть, страдает она во власти какового- нибудь мучителя; друг мой Тарбелс, может быть, сносит жесточайшую неволю, и в таком случае кто защитит его дражайшую Аюбану? Все повелевает мне не медля шествовать; неужели никогда небо не смягчится моими страданиями?» Сказав сие, оставил он Котагеда и Селту. Верный Слотан послан был от него в Ятвягию осведомиться, в каковом состоянии находится правление оного царства и нет ли какого-нибудь слуху про их государей; ему приказано было искать Звенислава в земле вятичей, куда богатырь наш и следовал.
Он проехал множество земель всегда без успеха в своем намерении. Неудача сия приводила его в отчаяние, от коего не получал он иной отрады, разве когда случалось ему освобождать несчастных из власти притеснителей. В земле вятичей,
467
не дождавшись Слотана, скучил он более медлить и, дав волю Златокопыту своему избрать путь, выехал. Наступающая ночь принудила его взять роздых. Златокопыт разбил ему шатер, и Звенислав лег, углубленный в печальные размышления свои о Алзане. Вдруг плачевный голос женщины, призывающий на помощь, пронзил слух его. Звенислав, ищущий таковых приключений и всегда готовый на помощь, схватил меч свой, бежал и увидел прекрасную особу в руках четверых бездельников, старающихся похитить честь ее. При взгляде на неожидаемую помощь злодеи пришли в смятение, однако, ободрясь, думали, что им не будет труда управиться с одним человеком, и напали на Звенислава, Но сие стоило жизни двоим, а оставшим быст- рость ног спасла оную. Богатырь нашел сию освобожденную связанну; он обнадежил ее безопасностью, разрезал веревки и просил следовать за собою. Женщина, поглядев на него, подала ему руку; они пришли в шатер.
Может быть, некоторые подумают, что избавленная женщина затем повиновалась идти с нашим богатырем без дальних размышлений, что женщины не чают быть в опасности наедине с пригожим и храбрым мужчиною; однако сия совсем не того была свойства, и счастье привело ее к пресечению горестей своего избавителя, как то скоро услышим.
«Неустрашимый Звенислав,— начала она, сев с ним на разостланном ковре,— я имею чем заплатить твое оказанное мне одолжение. Не удивляйся, что я тебя знаю, когда мое лицо тебе незнакомо. Я волшебницына дочь и жена Слотанова, если только сей неверный не отказывается от названия супругою особы, его огорчившей, и которая, раскаявшись в жестоком с ним, хотя заслуженном им, поступке, гоняется за ним по свету, которая страдает по нем и чрез толь долгую с ним разлуку никогда не подражала ему в неверности...»
«Ах, я нашел его неожидаемо!» — вскричал голос человека, остановившего коня своего у шатра, и в то ж мгновение вошел Слотан. «Государь, какая встреча!— кричал он, входя с распростертыми руками, но вдруг отступя, сказал:— Ба, жена моя!.. По чести это нехудо, храбрый богатырь; подвиг ваш с Бряцаною лучше б был без свидетелей... Однако я не ревную,— продолжал он, смеючись,— ибо испытал, каких изрядных лошадей делает из людей страсть сия».— «Время еще так коротко,— отвечал Звенислав, обнимая Слотана,— что если б ты и мог меня подозревать в измене божественной моей Алзане, но добродетель жены твоей не допустит меня до искушения; я лишь в сию минуту имел счастье освободить Бряцану от злодеев, не столь целомудренно помышлявших... Но, Слотан, не
468
слепым случаем приведен ты сюда неожидаемо: рок хочет примирить тебя с Бряцаною, которая затем повергалась в опасности, чтоб сыскать тебя и просить прощения в оказанной тебе жестокости. Поверь мне, друг мой, что она довольно прелестна, чтоб ты мог отказать ей в примирении». Бряцана, которая до тех пор пораженная радостью и робостью не смела взглянуть на своего супруга, упала к ногам его. Слезы, коими омывала она его колена, не могли не иметь своего действия: Слотан поднял ее и, заключа в свои объятия, просил забыть прошедшее и не поминать кроме о клятвах, кои они друг другу дали. Восхищение Бряцаны было толь велико, что она лишилась чувств, прижав к груди своей Слотана, но нежные старания и поцелуи его вскоре привели ее в себя. Звенислав, коего доброе сердце в благополучии ближнего принимало истинное участие, проливал от радости слезы и сказал, вздохнувши, что он желал бы так же обнять свою Алзану. Сие слово пресекло восторг супругов; Слотан уведомил его, что Мирослав управляет ятвягами, как верный друг своим государям, что мир и изобилие разлиян- ны над сим царством и подданные не желают ничего толь ревностно, как возвращения своих царей, о чем возносят беспрестанные к богам молитвы. Но что нет никакого слуху про Тарбелса, Алзану и Любану. «Я замедлился, государь,— продолжал Слотан,— приездом моим в назначенное от тебя место, по причине, что я думал о моем государе Тарбелсе лучшее получить известие в тех местах, где оный отлучен от нас. Для чего проехал я в область Старо-Славенскую, где счастье дозволило мне поймать одного из наших злодеев, кои нападали на нас в лесу и причинили разлуку с Тарбелсом. Оный говорил мне с клятвою, что государь мой не претерпел от них не токмо никакого зла, но, бывши оставлен связанный в лесу по их оплошности, освободя руки, толь удачно употребил свое оружие, что десятеро из них пали от его ударов и что оставшие, в числе коих и он был, спасая себя бегством, за восставшею грозою не приметили, куда он обратился. Я, дав жизнь за толь приятную весть разбойнику, следовал в сию страну и, нечаянно сбившись ночью с дороги, получил неожидаемое счастье увидеть вас и найти свою жену, которая, признаюсь, что, невзирая на жестокий со мною поступок, всегда обитала в моем сердце». За словом сим следовал толь живой поцелуй от Бряцаны, что Слотан не мог не отплатить оного дюжиною, а Звенислав опять вздохнул и облизнулся. Бряцана, приметя, что восторги ее напоминают Звениславу о том, чего злая судьба его лишила, оставила оные и спешила разогнать скуку его своим повествованием и сообщить ему средство, могущее восстановить покой его.
469
«Без сомнения, желаешь ты, любезный Слотан,— начала она,— ведать, что со мною случилось с той несчастной минуты, в которую проклятая моя ревность меня с тобою разлучила. Мать моя, волшебница, чтоб лучше научить меня своему искусству, взяла меня в горный свой замок. Там начала она преподавать мне наставления в тайнах своей науки. Признаюсь, что толь возвышенное знание пленило меня сначала, но я очень мало успела, затем что любовь моя к тебе, которая жаром ревности казалась быть пожертою, была лишь только в молчании и начала вопиять толь жестоко моему сердцу, что я предалась грусти и не внимала того, что открывала мне моя родительница. Я не больше заняла, как только предузнавать средства, могущие некоторым людям служить в пользу, а чем предохранять себя в противных случаях от несчастья, о том нимало не пеклась. Родительница моя лишила меня навек к тому надежды скоропостижною своею кончиною. Отдав долг моей природе и оплакав смерть толь милого человека, нашла я себя свободну следовать побуждениям любви моей. Я вознамерилась искать тебя по всему свету и, упав к ногам твоим, окончить у оных дни мои, ежели ты меня не простишь. Но если исступление любви презренной может быть почтено в проступок, я за ревнивость мою довольно претерпела. Пять лет странствуя по всем частям света, не имела я о тебе, любезный Слотан, ни малейшего сведения. Небо видит, сколько сие меня терзало и сколько понесла я гонения за то, что ты милее мне был тех, кои покушались на мое постоянство, однако добродетель моя защитила меня от всего. Наконец прибыла я в Киев; там не больше получила я отрады, что ты жив и уехал за несколько дней в свое отечество со Звениславом. Тогда гналась я по следам вашим и как не ведала, что ты разлучился отЗвенислава, то в сей день прибыла в здешнюю страну. Четверо дворян, которых я нашла попивающих в постоялом доме, предложили проводить меня до ближнего города, но я, приметя, с каким видом рассматривали они лицо мое, отблагодарила их за оказываемую честь и постаралась заблаговременно уехать. Однако они догнали меня на дороге, сволокли в лес, где, конечно б, честь моя погибла от их насилия, когда б великодушный Звенислав не подоспел защитить меня. Двое из злодеев пали от руки его, а прочие спаслись бегством. И в сие счастливое мгновение небо сжалилось над моим бедствием, возвратя меня дражайшему супругу.
Теперь, великодушный избавитель мой,— говорила она Звениславу,— я имею, в заплату оказанного мне одолжения, открыть вам средство, которое, без сомнения, послужит к прекращению всего, что вас толико огорчает. Я уверена, что откры¬
470
тие о месте, где пребывают любезные вам особы, есть одно из тех желаний, кое извлекает ваши вздохи».— «Боги!— вскричал Звенислав.— Я отдал бы половину моих дней, чтоб только увидеть мою возлюбленную Алзану».— «Для чего ж не прибегнете вы к вашему неоцененному коню?—сказала Бряца- на.— Разве не известны вам свойства его? Если нет, то я ведаю, что он может привезти вас в кратчайшее время к месту, где она пребывает».— «Ах, сударыня,— вопиял богатырь,— вы возвращаете мне жизнь! Я совсем забыл о толь надежном средстве, которое узнал от самого Тугоркана в видении. Если я мучусь, то от самого себя... или, может быть, богам угодно было в наказание мое загладить сие в моей памяти. Я обязан вам бесконечно и завтрашний день прибегну к моему другу Злато- копыту... О, если б был уже теперь день!.. Если б я в сию минуту мог... однако конь мой утомился, и неблагодарность была бы принуждать его более».Звенислав вздохнул, сто раз вставал идти к Златокопыту, столько ж останавливался и оказал все возможные признаки нетерпеливости, однако принужден был ночевать в шатре. Он провел беспокойные часы, и, может быть, Столан с Бряцаною имели лучшую участь.
Лишь только рассвело, Звенислав будил супругов, которым казалось еще очень рано. «Простите,— кричал он,— я не могу ждать более! Слотан, тебе нельзя следовать за мною, ты можешь с супругою своею дожидаться меня в Ятвягии». Последнее слово произнес он уже вдали, и Слотан видел его ставшего на колено пред конем своим. «Божественное порождение! О конь, превосходный пред всеми скотами,— говорил он.— О конь, затмевающий славу Буцефала, Пегаса и всех, сколько ни описано отличнейших в повествованиях! Можешь ли ты быть свидетелем ежедневных моих мучений, кои сношу я в разлуке с моею возлюбленною Алзаною — и не сжалиться над несчастным богатырем? Нет, добродетельный Златокопыт, жестокость не есть свойство твоего чувствительного сердца; ты соединишь меня с нею, ты довезешь меня к ней, хотя б была она на краю света... Что? Ожидание мое совершается; из взоров твоих я вижу... о дражайший Златокопыт!» Звенислав вскочил и обнимал коня своего, который, собрав шатер, давал знак богатырю, чтоб он на него сел. Звенислав не дождался повторения знаков: он вскочил на седло, как птица, и подобно молнии сокрылся на быстром коне из глаз Слотана и Бряцаны, которые не медлили возвратиться в Ятвягию, куда перевезя все сокровища из горного волшебницына замка, жили в совершенном покое во ожидании исполнения надежды храброго Звени- слава.
471
Конь примчал оного к морю, и богатырь не ужасался, если Златокопыт намерен чрез оное плыть, но он, встряхнувшись троекратно, распростер крылья, прекраснейшие распещренных птиц африканских, и поднялся на воздух. Ветры не могли бы спорить в быстроте полета, с каковым принес Златокопыт его на пустой остров, на котором остановился у подошвы превысо- кой горы. Звенислав хотел объехать сию гору, уповая что-нибудь открыть, но Златокопыт не трогался с места и лег на землю. Богатырь сошел долой и начал уговаривать коня своего, чтоб он довез его до Алзаны, но оный притворился спящим. Звенислав, видя, что конь его не соглашается, заключил, что оный не в силах более ему помогать, и вознамерился употребить на поиск собственные свои ноги. Он простился с дружескими объятиями со Златокопытом и пошел на гору, думая с вершины ее лучше рассмотреть положение острова. Но едва только, по вытерпении крайних беспокойств, достиг наверх горы, в ту минуту увидел, что взросла пред ним другая гора почти до облаков. Густой туман покрывал окрестности и учинил предметы неразличными. Он хотел возвратиться на низ, но сзади представились ему таковые утесы и пропасти, что без подверже^я себя крайней опасности нельзя было сделать шагу. Звенислав собрал силы и пошел на сию вторую гору. Уже преодолел он и сей путь, но, очутясь на вершине, увидел опять взросшую гору, еще и той круче и возвышеннее. «Неужели сия дорога на небо?— думал он.— О богиня плодородия! Если любезная моя в твоем священном жилище обитает, позволь смертному во оное достигнуть, смертному, который от тебя предан в добычу жесточайшим горестям». Сказав сие, карабкался он наверх. Ноги его ослабели, когда думал он делать уже последний шаг к жилищу своей любезной, но гора не преставала возрастать. Сие столько его разгорячило, что он не мог удержаться от досады на бездушную свою противницу: он выхватил Самосек и, не размышляя о глупости своего действия, ударил оным в гору. В сие мгновение оная с преужасным треском исчезла, и Звенислав очутился у глубокого и наполненного водою рва, окружающего замок, имеющий превысокие стальные стены. Он пошел вокруг замка, надеясь сыскать мост, по коему бы достигнуть во внутрь оного. Ожидание его не было тщетно: мост представился глазам его, но какой же мост! Состоящий из одних торчащих вверх острием ножей, бритв и копий, по которому нельзя было ступить шага, чтоб не изрезать себя в части. Сто раз покушался Звенислав, водимый надеждою, вступить на оный, уповая наверно увидеть в замке свою возлюбленную, и столько ж раз остановляло его сомнение, чтоб не заплатить
472
на счет жизни своей достижению в место, которое, может быть, не заключает в себе Алзаны. Но надпись, которая была на воротах замка и содержала: «Здесь заключены Алзана и Люба- на, но Звенислав к ним не достигнет» — решила его в мгновение. «Я не достигну! Ежели б небо и ад совокупились мне в том препятствовать!» — вскричал Звенислав и бежал по мосту. Острия его не уязвляли, но вода, начав во рве кипеть, полилась на него с обеих сторон и столько его жгла, что он отчаялся почти достигнуть к воротам, однако ж стремился далее и не оставлял намерения своего. Едва он преступил на другую сторону моста, оный со рвом и кипящей водою исчез. Звенислав радовался успеху своему и готовился сбить кулаком висящий на воротах великий медный замок, но с учиненным во оный ударом выскочил из него стальной исполин с двенадцатью руками, держащий в каждой из оных по мечу. Он напал на богатыря с таковою жестокостью, что только Звениславу возможно было помышлять о обороне. Бой их достоин описания от пера искуснейшего, нежели мое. Самосек зазвенел от подхватываемых исполиновых ударов, кои друг за другом упадали на витязя. После сражения, целый час продолжавшегося, исполин лишился всех рук, но когда Звенислав готов был срубить ему голову, руки у оного выросли в сугубом числе и возобновили битву, еще и прежней опаснейшую. Два часа прошло, поколь богатырь опять сделал исполина без рук и оружия. Он бесплодно пускал меч свой в шею его: исполин умел толь проворно вертеться и угибаться, что Самосек не улучил учинить его безголовым, а между тем получил он столько рук, что уподоблялся густому дереву. Целый день прошед почти в сем сражении, руки отлетали прочь десятками и вырастали опять сотнями, удары их становились жесточее. «Долго ли мне биться с тобою, проклятое чудовище! — вскричал Звенислав, схватя исполина за ноги и ударя его о стену, отчего оный разлетелся вдребезги.
Тогда замок спал с дверей, и сии растворились сами собою. Победитель вошел во внутрь замка, где представился ему толь прекрасный сад, что он не мог не счесть оного насаждением самих богов. Взоры Звениславовы не привлекались прелестьми цветов и устроением рядов плодовитых древес, они искали предмета, единственно их питающего, но, бродя по всем сторонам, не могли удовлетворить себя. Звенислав устал, бегая по дорожкам, лесочкам, цветникам и тенистым закоулкам; Алзаны тут не было. «О Дидилия,— возопил огорченный богатырь,— сжалишься ли ты когда-нибудь над несчастным, коему ты мстишь за чужую погрешность? Виновен ли я в преступлении моих родителей? Не довольно ли
473
я доказал моим терпением, что я гневу твоему подвергаюсь? Но сие терпение в человеке имеет пределы: я не могу уже сносить более. О богиня! Лиши меня жизни, когда то должно, или не будь несправедлива». Гром и блистание различных огней пресекли слова его. Запах избранней- ших ароматов разнесся по всему саду, и изумленный богатырь увидел спустившуюся к нему на облаках богиню плодородия. «Престань роптать на богов! — сказала она ему кротким голосом.— Никогда боги и смертные заблуждают, если приписывают им жестокости. Уставы провидения их всегда клонятся к добру человека, и только злые люди заключают о них по своим склонностям. Ни ты, ни отец твой не раздражили меня никогда; и так знай, что приемлемое тобою за мое мщение есть неложный довод благосклонности к тебе небесной. Ты предназначен был к уничтожению многих несчастных происшествий в мире сем, к вспомоществованию притесненных и к низложению несправедливых. Но ты готов был предаться должностям супруга в самом нежном своем возрасте; сие привело бы тебя в слабость, дети твои были бы нездоровы; несчастные, коим предназначено тебе помочь, лишились бы твоей защиты, ибо ты забыл бы о должностях богатыря и, прилепясь к любезной тебе особе, не выехал бы из своего дому. Если б воспитание твое оставлено было родителям, они по нежности к тебе упускали бы твоим врожденным порокам, а суровое и беспристрастное твое воспитание оные истребило; добродетелями своими ты должен оному; добродетели твоих родителей имеют теперь награду вместо неминуемых слез, кои были бы следствием твоих поступков; они возрадуются, увидя сына, себя достойного и приносящего им честь своею славою. Для сего боги привели тебя влюбиться в Алзану, тебя достойную, чтоб после похищения ее искал ты ее по свету и совершил намерения судьбы в тех подвигах, кои учинены тобою в свое время. Теперь ты окончал; тридцатилетний твой возраст дозволяет уже тебе вкусить благополучие, для
474
того что ты во все время жизни своей вел себя благоразумно и добродетельно. Постоянство твое, дружество, великодушие и храбрость испытаны совершенно, а особливо в последнем твоем подвиге с привиденным стальным исполином. Ты за все получишь воздаяние: ты узнаешь своих родителей и присоединишься к ним, чтоб никогда не разлучиться, ты соединишься со всеми. Поди теперь к своей возлюбленной Алзане, ты найдешь ее в сем храме». Богиня указала ему сторону и стала невидима, а Звенислав усмотрел великолепный храм в том месте, где прежде оного не приметил. Он опомнился не ранее, как уже вступил во храм, но для того, чтоб опять лишиться чувств от радости, нашед в оном дражайшую свою Алзану. Сия сидела вместе с Аюбаною на богатой софе и, не ожидая сей встречи, так была поражена, что не могла ни говорить, ни встать. Однако они опомнились держащие себя в объятиях. Восторг сей четы еще умножился, когда Звенислав, рассказав свои приключения, дал знать, что, по речам богини Дидилии, все несчастья их кончились и что они не будут более разлучены друг с другом. Что до Любаны, оная довольно имела причин пролить слезы, видя себя без надежды разлученну с возлюбленным Тарбел- сом. Звенислав и Алзана старались утешать ее, приводя в доказательство слова богинины, хотя то не имело дальнейшего успеха: царица Ятвяжская была в отчаянии, однако согласилась следовать со счастливыми супругами, куда они вознамерятся.
Тогда надлежало вспомнить о средствах, каким образом оставить им пустой остров, и Златокопыт учинился необходимо нужен. Звенислав торопился сыскать его, но где было найти то место, где он его оставил? Звенислав во всем острове увидел такую перемену, которая учиняла его неузнаваемым. Замок исчез по выступлении его из оного с Алзаною и Любаною, гор и моря было не видно, и они находились в стране, изобилующей всеми дарами природы. Богатырь сколько ни занят был своим счастьем, но потеря толь редкого коня его трогала; однако он выслушал повесть Алзанину со времени ее с ним разлуки; оная не содержала ничего особливого, кроме что Алзана, быв с Любаною похищена облаком, от ужаса пришли в беспамятство, а очувствовавшись, увидели себя в храме, где Звенислав их нашел. Им не было ни в чем недостатка, но не могли они выходить, как только в сад, и не видали никакой живой твари до времени своего освобождения из сего великолепного заточения. Они чувствовали свое несчастье, но не могли совершенно предаться печали, ибо когда входили им в голову горестные мысли, в то мгновение засыпали они крепким сном и пробуждались с внут¬
475
реннею надеждою, что судьба их вскоре восприимет иной вид и что сие приписывают они попечению богини, а в прочем не можно бы им остаться живым от тоски. «Однако сия надежда действовала только на одну тебя»,— сказала Любана Алзане и пролила слезы. Звенислав приступил опять к увещеваниям, но был остановлен появившимся Златокопытом, который прискакал к нему с сидящею на седле птицею, распещренною прекраснейшими перьями. Богатырь воскликнул от радости и остановился изумлен, взглянув на птицу, а особливо когда оная, подняв великий крик, бросилась к Аюбане и трепетанием крыл своих оказывала знаки радости. «Сия птица должна быть вам знакома?»— спросил Звенислав у Любаны. «Совсем нет,— отвечала она,— но я не понимаю, что произвел во мне вид ее: все чувства мои обворожены». Птица старалась изъявить ей за то свою благодарность и потом бросалась с криком же и трепетанием крыл к Алзане и Звениславу. «Ах, какая прелестная птица!» — говорили все, лаская оную наперерыв. Между тем птица бросалась к мечу Звениславову и старалась оный носом своим вытащить из ножен. Богатырь не знал, что заключить из сего, но, тщась ласкать птице, хотел ее удовольствовать и для того, обнажив Самосек, держал в руке, думая, что птица начнет оный рассматривать. Но сия, отлетя прочь, со стремлением на оный бросилась и рассекла себя на острие. «Боги!— вскричали все.— Какое несчастье!» «Какая неосторожность!» — вопиял Звенислав, а Любана, не могущая взирать на лишение птицы, на которую чаяла она иметь право, едва не упала в обморок.
Между тем труп птицы покрылся густым дымом, и из оного увидели... возможно ли изобразить удивление и радость видевших? Они увидели представшего Тарбелса. Должно иметь столько любви, как Любана, и столько дружеской нежности, сколько имели к нему Звенислав и Алзана, чтоб уразуметь чувствования восхищенных душ всех вообще и порознь. Перо слабо для таковых явлений, столько ж как и слова; сердца лучше оные изображают. Когда прошли восторги, все пожелали узнать, что случилось с Тарбелсом со времени разлуки его со Звениславом и каким образом учинился он птицею. Просили его о том, и он начал:
— Когда в сражении с разбойниками схвачен я оными и повезен в лес, злодеи сии не взяли предосторожности меня обезоружить, а сие подало мне сыскать время, в которое они оплошали, и, выхватя меч, изрубить тех, кои вели с обеих сторон за повода мою лошадь. Сражение возобновилось, но еще восемь разбойников пало от моих ударов, прочие ж спаслись бегством. Я, не думая гнаться за ними, старался соединиться
476
с моим другом, а особливо думая, что помощь моя ему нужна в неравном бою с отчаянными нападателями, и для того поворотил в сторону, где чаял быть большой дороге. Но восставшая гроза учинила небо толь мрачным, что каждый шаг долженствовало удостоверить в безопасности, прежде чем ступить, и так я не мог поспешить. Вдруг громовый удар с ужасным блеском молнии раздробил впереди меня дерево, от коего часть, упав, ударила мою лошадь. Оная, испужавшись сего, помчала меня во всю прыть; я старался удержать ее, но повода перервались, и я отчаялся в моем спасении. Отсветившая молния представила погибель мою неизбежною, ибо лошадь моя несла меня прямо в страшную пропасть, и я полетел в оную. В сие опасное мгновение подхвачен я был приспевшею на крылатом медведе женщиною. Опомнившись, увидел я себя в великолепном доме, и сия женщина, имеющая в себе довольные прелести, прилагала о мне старания. «Кто б вы ни были,— сказал я ей,— но я обязан вам жизнью». Слова сии произвели в ней радость; она бросилась ко мне с объятиями и, оказав мне множество ласк, отвечала: «Любезный Тарбелс! Ты извинишь жесточайшую мою к тебе любовь, принудившую меня разлучить тебя с твоим другом. Ведай, что я волшебница, которая влюбилась в тебя в то время, когда ты со Звениславом начал обороняться от разбойников. Я, закрытая облаком, взирала на твою храбрость и, ©становясь от пути моего взирать на твои поступки, пленилась твоею красотою. Я помогала разбойникам схватить тебя и отвести в лес, чтоб там удобнее могла похитить тебя, понеже страшное оружие друга твоего препятствовало совершить мне то в его присутствии. Когда уже ничто не мешало, привела я разбойников в оплошность, и ты оказал новый опыт своей отважности, чтоб совершенно победить мое сердце. Тогда я волшебством воздвигла бурю и гром; вам казалось, что лошадь ваша испужалась, упала с вами в пропасть и что я подхватила вас, прилетев на крылатом звере; но все сие была мечта, а вы находились уже в моих объятиях». Окончав сие, наговорила она мне тысячу нежностей и хотела целовать меня, но я оттолкнул ее с презрением. «Не думаешь ли ты, проклятая ведьма,— сказал я с досадою,— чтоб ты воспользовалась твоим чародейством? Ты никогда не привлечешь меня к мерзкому своему намерению. Если б ты была и сама богиня Лада, то и в таком случае я прежде бы умер, нежели изменил моей дражайшей супруге».
Неизвестно, правду ли говорил Тарбелс, но получил за это с дюжину пламенных поцелуев от своей Любаны и продолжал:
477
— Волшебница не огорчилась на сие мое чистосердечное признание и уверяла меня, что я одумаюсь со временем и воспользуюсь счастьем владеть ею, когда уже Любаны моей возвратить не можно. Она мне наговорила множество хитростей, коими чаяла привлечь меня. Однако я всегда отвечал ей только презрением. Но скучно было бы рассказывать все ее слова. Все средства истощены ею без успеха: прибегала к угрозам, мучила меня в скаредном заключении и наконец, видя, что меня поколебать невозможно, пришла в такую ярость, от коей я погибель мою считал неизбежною. Прелестное лицо ее пропало, и я не видал уже кроме страшного лица старухи. Она велела мне избирать род животного, в Которое я превращен быть желаю. «Сие для того,— говорила она,— чтоб ты вечно не имел надежды владеть моею ненавистною совместницею, ибо хотя ты по смерти моей и можешь освободиться из неволи, но, оставшись в образе птицы или зверя, не будешь узнан Любаною. Ну, избирай!» — сказала она толь страшным голосом, что я чуть мог объявить, что желаю быть птицею. Тогда остановилась она на несколько, не решась, в какую птицу обратить меня. В страшную видом не дозволяло ей ее сердце, понеже оно хранило еще ко мне страсть, и для того по прочтении ею некоторых слов получил я тот вид, в котором предстал вам. Я надеялся, что найду способ когда-нибудь улететь от нее, но в сем ошибся. Волшебница заперла меня в железную клетку и каждый день, приходя кормить меня, твердила мне о любви. Иногда она, выходя из терпения, что я, не могши отвечать ей словами, оказывал омерзение мое к ней, отворачивая от нее мои взоры, не давала мне есть. Однако, опять смягчась, довольствовала меня изящнейшими ествами, переменяла вид свой из красавицы в красавицу, причем я очень опасался, чтоб не вспала она на мысли принять на себя образ моей возлюбленной Любаны, который против воли моей, конечно бы, поверг меня во искушение. По счастью, ведьма о том не вздумала и вошла в смешнейшие глупости. Она оборачивалась сама птицею, как видно думая, что я во образе сем лучше прельщусь мне подобною. Я вздумал подкреплять ее дурачество, начав оказывать к ней ласковость, в намерении, не удастся ли мне обмануть ее и учинить бегство. Невозможно изобразить радости волшебницыной при сем неожидаемом ее обороте. Она отворила мою клетку, начала оную вычищать и готовить себе особливую в ней жердочку, на которой садиться, ибо она заключила окончить век свой со мною в клетке. Я, лаская ее, вылез из клетки; страстная дура того не приметила, и, прежде нежели осмотрелась, я улетел уже далеко от ее замка. Таковым образом только ныне поутру осво-
478
бодился я из моей неволи. Вскоре увидел я волшебницу, гонящуюся за мною на своем крылатом медведе. Легко догадаться, что я усугубил мой полет; со всем тем невозможно бы мне избегнуть от моей неприятельницы, если б не показался мне Зла- токопыт. Сей неоцененный конь как бы нарочно подоспел в мою оборону, и я, уповая, что и вы, любезный Звенислав, близ оного находитесь, бросился к нему и сел на седло. Ведьма покусилась было меня сорвать с седла, но Златокопыт дал ей задними своими ногами толь исправный отпор, что разбил ее и с крылатым ее зверем вдребезги.
Оставшись в безопасности, изъявлял я криком и трепетанием крыл признание мое Златокопыту, а быв утомлен, заснул я на седле крепким сном. Во оном представилась мне женщина в белом одеянии, и висящий чрез плечо ее зодияк вразумил меня, что вижу я благодетельную волшебницу. «Тарбелс! — сказала она мне.— Я принесла тебе радостные вести. Ныне соединишься ты со своею возлюбленною Любаною и найдешь друга своего и сестру свою. Конец вашим бедствиям настал. Не заботься о средстве, каковым достигнуть тебе до места, где любезные тебе особы теперь находятся: Златокопыт привезет тебя туда. Что ж лежит до возвращения прежнего твоего образа, сие не в моей силе. Однако если ты найдешь в себе столько мужества, чтоб разрубить себя об меч Звениславов, то избавление твое от очарования зависит в силе божественного Самосека. Боги не оставят наградить испытанное твое постоянство, с каковым ты защищался чрез столько лет от нападения хитрой ведьмы. А как для сего только небо и разлучило тебя с твоею супругою, чтоб лета зрелого возраста учинили тебя способнейшим познать цену брака и предохранить тебя от ветрености, коей в нраве твоем были неприметные корни, то ожидай теперь только благополучных дней». Волшебница, сказав сие, стала невидима, а я, проснувшись, увидел, что Златокопыт несет меня на себе к вам. Прочее вам известно, и какую силу действия оказал надо мною Самосек.
Тарбелс кончил свое повествование, и приветствия возобновились, а особливо Любана не знала мер в нежных благодарностях, чем бы заплатить за верность к себе своего возлюбленного; она осыпала его вместо слов поцелуями. Звенислав рассказал ему о своих приключениях то, которое описано уже в прежних листах. Они вознамерились следовать в Ятвягию и готовы уже были прибегнуть с просьбою о конях к Златокопыту, как вдруг увидели выходящих из рощи мужчину и женщину, которые, казалось, прогуливались на приятном вечернем воздухе. Оные, взглянув на них со своей стороны, побежали к ним без
479
памяти и в то ж мгновение познали в них Слотана с Бряцаною. «Боги!— кричал первый.— Государи! Я нахожу вас неожидае- мо... Как!., близ самой ятвяжской столицы, когда я считал вас на краю света!» Все обнимали его наперехват и все спрашивали: не впрямь ли мы в Ятвягии? Слотан уверял их, что он за час только вышел из столичного города прогуляться со своею женою. Он начал было препоручать в милость своих государей жену свою, как, сказав несколько слов, остановился и, прерывая, произнес только: «Какое изрядное время спать!» Упал на траву и захрапел весьма спокойно. Сон действовал на всех равно, все дремали и заснули крепко, нимало не медля, кроме одного Звенислава, который, удивляясь и зевая, повалился близ своей Алзаны после всех.
Какое пробуждение! Звенислав, Тарбелс и Слотан очнулись вдруг. Они видели себя совсем в другом месте, и сколько робость их разобрать дозволяла, то узнали, что спали в прекрасном саду. Но можно ли изобразить их ужас, когда они не нашли своих супруг? Безмолвные и понуренные их взгляды изобразили яснее слов горесть сердец их. Кажется, не смели они спросить друг друга, чтоб не удостовериться в своем несчастье. Напоследок Звенислав, бросясь в объятия к своему ДРУГУ» возопил: «Ах, Тарбелс, мы их опять лишились!» Сей отвечал ему только вздохами и, прижимая к груди своей, проливал слезы. Слотан, который совершенно полюбил жену свою, увидел стоящего близ себя Златокопыта, стал пред ним на колени и просил уведомить его, где делися его государи и Бряца- на. В таковом он находился смятении! Звенислав готов был жаловаться на Дидилию, что она его не престает еще гнать, а Тарбелс думал, что он все счастье свое видел только во сне, и осматривался, не покрывают ли его еще птичьи перья. «Постойте,— вскричал Слотан, вскоча,— сия старушка нас уведомит», но в мгновение ока изумился и стал неподвижен, сказав: «Это богиня!» Приближающаяся рассмеялась, и Звенислав, оглянувшись, увидел волшебницу Добраду. «О моя родительница!— возопил Звенислав, ибо так называл ее всегда.— В какой несчастный час ты меня навещаешь! Должно ли, чтоб радость видеть тебя чрез столько времени затмевалась моею горестью: я лишился моей Алзаны!» — «В сей час исполнилось тебе тридцать лет»,— сказала волшебница с улыбкою и, обняв его, подавала руки ему и Тарбелсу. «Пойдем вкусить совершеннейшую радость»,— говорила она, ведя их к преогромным палатам. «А я,— кричал Слотан,— участник ли сей радости? Если я не равен с моими государями, то жена моя по крайней мере мне столько ж мила, как и другому».— «Конеч¬
480
но, конечно,— отвечала Добрада,— кто разделял с государем своим несчастья и всегда был верен, тот не должен лишиться жены своей и имеет право быть участником их радости». Сло- тан ободрился и, восприяв свой веселый дух, подал руку Зла- токопыту, который и не отказался дозволить ввести себя в зал, где он остался, а Слотан следовал за прочими в спальню Гро- мобоя и Миланы.
К неописанной радости Звенислава, друга его и Слотана, увидели они Алзану, Любану и Бряцану, спокойно опочивающих в крестах. Любовники не удерживались бы, чтоб не броситься к своим дражайшим, если б Добрада не запретила им оное и не приказала сесть по местам в ожидании пробуждения хозяина. «Да кто он?» —спрашивали у ней пошептом. «Очень скоро узнаете»,— отвечала волшебница. Молчание продолжалось до тех пор, как Слотан чихнул весьма крепко и тем нарушил сон жены своей, которая, увидя себя в незнакомом месте, вскричала: «Что за чудо!.. Где я?» — и тем разбудила Алзану и Любану. Оные не меньше удивились, очнувшись вместо поля в преогромной и богато убранной комнате. Они бросились к своим любовникам и делали им множество вопросов, но Зве- нислав и Тарбелс не могли их в том удовольствовать, ибо не знали, где они и как очутились в сем месте. Шум, происшедший от сих вопросов, прервал сон хозяев. Громобой отдернул занавес у своей постели и изумился, видя столько незнакомых людей в своей спальне. Долго он не мог выговорить ни одного слова и довольствовался протирать глаза свои, коим не верил совсем, и чтоб удостовериться, не спит ли он. Однако, узнав Добраду, спешил надеть свой халат и, вскоча с постели, просить у ней извинения, что встречает ее в таковом беспорядке. «Между друзьями оговорки таковые излишни,— отвечала волшебница.— Я прибыла к вам с моими приятелями праздновать день рождения вашего сына, которому ныне исполнилось тридцать лет».— «Как! Ныне праздник Дидилии?— вскричал Громобой.— Милана, Милана!—кликал он свою супругу.— Ты заспалась! Ныне праздник богини плодородия, пора ей приносить жертву о благополучии нашего сына». Милана, по счастью, была в спальном платье, почему, вскоре оправясь, встала с постели и, увидя Добраду, с великою радостью бросилась к ней в объятья. «Ах, великодушная волшебница!— говорила она.— Я видела толь приятный сон, что не могу по сих пор от радости опомниться. Мне казалось, что богиня Дидилия повелела вам отдать мне моего Звенислава, и я получила его из рук ваших».— «Звенислава?» — вскричал богатырь наш, вострепетав. «Так, Звенислава,— подхватила волшебница и,
7,16-1352
481
обратясь к Милане, говорила:— Божественные сны никогда не обманывают. Любезный мой питомец! Ты в доме своих родителей, познай их и вкуси в сей день радость, которую я тебе обещала». Она не докончила еще слов своих, как Звенислав был заключен в объятиях своих родителей и проливал с ними слезы радости. «Сей прекрасный богатырь — сын мой?» — кричал Громобой, всхлипывая и отирая слезы. «Всего еще не довольно,— сказала волшебница,— прибавь к прекрасному богатырю славного и непобедимого, ибо сей Звенислав есть тот самый, коего подвигам удивлялся ты в имени дворянина Заолешанина. Он наполнил свет своею храбростью и обязал заслугами своими российского монарха».— «Я это почти чувствовал, дражайшая Добрада,— отвечал Громовой, обнимая своего сына,— мое сердце билось, когда я читал ведомости, и я желал быть сам в тех местах, где процветала кровь моя. Но повторите мне случаи сии, расскажите повесть моего любезного Звенислава!» Тогда Добрада рассказала все то, что читатель знает уже, с начала воспитания Звени- славова до возвращения его в дом свой. Когда дошла повесть до Алзаны и родители ее супруга узнали в ней свою невестку, тогда приветствия и обнимания возобновились. Тарбелс и Любана участвовали во оных, и радость учинилась еще более чрез совокупление толикого числа родственников. После сего Добрада уведомила Звенислава о его знатной природе, чтоб уравнять оную с происхождением его супруги, хотя Алзана любила только одного Звенислава и не имела нужды до его родословия.
«Таковым образом,— продолжала волшебница,— вы, дорогой мой Звенислав, достигли к концу ваших желаний. Небо возвещает вам благополучное последство дней ваших; я слагаю с себя мое о вас попечение, ибо вам не будет уже нужна моя помощь, которую я не пропускала оказывать во всех опасных случаях ваших приключений. Я невидимо следовала вашим путям и чрез мои влияния предохраняла вас от отчаяния в несчастьях. Вы соответствовали всегда моим попечениям и заслужили милость богов, укрепясь в добродетели. Держитесь оной всегда и почитайте промысл небес, которые, невзирая на свою благость, подвергают нас бедствиям, дабы мы чрез оные очищались от пороков. Вы, дражайший Тарбелс, со своею Люба- ною великодушием своим также заслужили награждение, как я объявляла уже вам в сновидении. Простите мне маленькую шутку, кою я вчерась с вами сыграла; я хотела учинить свидание моего Звенислава с родителями приятнейшим внезапностью. И для того вчерась, когда вы готовы были вступить в Ятвяжскую столицу, напустила я на вас сон. Во оном перенесла
482
я вас всех в сей дом и на несколько минут разлучила с вашими любезными, чтоб за оное награждены вы были докончанием ваших браков в сем доме... Любезный Громобой, надеюсь, пригласит меня на сию сугубую свадьбу».
Громобой не мог ничего выговорить от восторга, а только бил в ладони и отдал приказ к приуготовлениям.
«Что до тебя надлежит, Слотан,— говорила Добрада,— то сия маленькая разлука с твоею женою была учинена, чтоб попужать тебя немножко и уверить твою Бряцану, что ты уже не заслужишь больше быть лошадью».— «Покорный слуга, госпожа волшебница!— отвечал он.— Гораздо легче отделаться, став лошадью, от Бряцаны, которую я не любил, нежели расстаться человеком с женою милою».— «По крайней мере ты узнал, каково потерять теперь ее сердце,— продолжала Добрада.— Приступим теперь к нашей радости,— говорила она к Громобою,— и оная не остановится торжеством, если не замедлят прибытием своим родители Тарбелса и Алзаны, за которыми я послала нарочных».
Любовники почувствовали было некоторую тайную досаду от таковой отсрочки, для того что путь из обров довольно длинен был, чтоб поморить их с недождания. Но в самое то мгновение увидели волшебницу, растворяющую окны и приемлющую под руки князя Котагеда и княгиню Селту, которых принесло к ним волшебное облако. Волшебница предварила их о всем, и так они готовые вступили умножать восхищение. Они обнимали детей своих, коих видеть навсегда было отчаялись. Благодарность к волшебнице была общая, и торжество началось. Старики подгуляли и хвастали в хмелю, что они могут еще по богатырю подарить свету, однако заснули в креслах. Слотан вместо своей комнаты зашел к Златокопыту, и сказывают, что пил с оным конем храбро на прощанье, понеже едва только Звенислав учинился счастливейшим из смертных, Златокопыт и Самосек взяты на небо и учинены в вечное напоминание созвездиями, а на тех ли местах оные поднесь, о том ведают звездоблюстители. Звенислав утешился о сем уроне в объятиях возлюбленной Алзаны, с которою прожил до глубочайшей старости и имел детей, прославившихся храбростью и добродетелями. Князь Котагед предлагал ему престол Обр- ский, но он не хотел расстаться со своими родителями. Почему сей престарелый государь с супругою своею согласился остаться в прекрасных местоположениях Клязмских. Он уступил корону одному добродетельнейшему из своих родственников, а сей присылал ему ежегодную дань на содержание. Князь Владимир одарил своего любезного богатыря множеством волостей
/21б*
483
и драгоценностей. Дети Звениславовы ему служили и не уронили славы отца своего. Впрочем, насильство времени повергло в неизвестность их подвиги.
I арбелс с Аюбаной царствовали в Ятвягии. Добрада подарила им ковер-самолет, на котором в несколько минут поспевали они посещать своих родственников, что происходило еженедельно. О сем ковре повествуют, что он оказал россиянам великие заслуги, отправляя нужнейшие почты, но жадный татарский хан Батый, получа оный, проглотил.
Мирослав всегда остался другом своим государям; он правил государством с таким искусством и беспристрастием, что чрез много веков говорили в пример: «После Мирослава нет Мирослава».
Слотан до смерти своей был любим Тарбелсом и Аюбаною. Он назывался первым полководцем в Ятвягии, но никогда не надевал оружия, ибо распоряжения Мирославовы произвели, что мечи заржавели, а сохи блистали. Он любил жену свою, и она жалела всегда, что был он некогда скотиною.
Добрада, отпраздновавши, одарила новобрачных некоторыми полезными свойствами, между коими терпение было не последнее. Она скрылась в облаках, и с того времени нигде уже о ней не слыхали.
ПРИМЕЧАНИЯ
Все представленные здесь повести с конца XVIII — начала XIX века не перепечатывались. Графика, орфография и пунктуация старой печати приближены к современным нормам. Все подстрочные примечания в повестях принадлежат их авторам.
М. Д. Чулков.
ПОВЕСТЬ О СИЛОСЛАВЕ
Печатается по изданию: Чулков М. Пересмешник, или Славенские сказки. 3-е изд., с поправлениями. М., 1789.
Третье издание «Пересмешника» вышло в пяти частях. «Повесть о Си- лославе» занимает главы 11—20 первого и 1 —12 главы второго томов. Она рассказывается на протяжении двадцати двух вечеров. В последний из этих вечеров Свида начинает рассказывать Силославу историю терзаемого в аду Полкана, называвшегося прежде Аскалоном, сына Азата, князя города Руса, влюбившегося в собственную сестру. Эта история с перерывами длится до пятой книги включительно, но Силослав больше в повествовании не появляется.
С. 22. ВЬнета — Предание о Винете было популярным среди историков вплоть до XIX века. Еще в XI веке Гельмольд в «Славянской хронике» писал о Винете, что она превосходила все европейские города. Винета была расположена в устье Одры, на острове Рюген (Чулков перенес ее в устье Невы), и была впоследствии поглощена морем. В заметке о славянах И. Г. Гердер писал: «По всему берегу Восточного моря, начиная от Любека, они построили морские города; Винета на острове Рюген была среди этих городов славянским Амстердамом».
485
С. 25. ...сего животного... плежущегося по земле.— От «плежить»: пресмыкаться, ползать на брюхе.
...сделался он преслушен...— от преслушаться: ослушаться, не повиноваться.
С. 26. На раменах — на плечах.
С. 27. Лядвем — бедра, верхняя часть ноги.
С. 28. ...поддерживаем сильфами.— Сильфы: легкие существа, олицетворяющие воздушную стихию.
С. 29. ...мнимая его дочь...— неистинная, призрачная.
...изображение его любовницы.— Возлюбленной (соответственно: любовник — возлюбленный).
С. 30. Лишение живота — жизни.
С. 32. ...велел им успокоиться...— отдохнуть.
...ласкательство и лести...— угодливость; вать, стараться лестью войти в милость.
С. 33. ...стремление моего несчастья...— быстрое течение, развитие.
С. 34. Проникать — постигать.
С. 36. ...вид... прекрасной пустыни...— пустыня: необитаемое место.
С. 40. Остов — скелет, костяк.
Епанча — широкая длинная накидка в виде плаща.
С. 41. ...презрила свое совещание...— здесь: пренебрегла своей совестливостью.
С. 45. ...походил больше на Адонида, нежели на ироя...— в греческой мифологии Адонис — прекрасный юноша, возлюбленный богини любви Афродиты; ирой — герой.
С. 46. ...накры и истуканы...— накр (франц.) — перламутр; здесь: раковины и изваяния.
...подать по пенязю...— по деньге...
...входил в каплицу...— молельню, божн ну.
С. 47. ...пирог, сделанный из муста...— муст: свежий виноградный сок.
С. 48. Чудясь оному...— удивляясь.
Нарцисс — в античной мифологии красавец юноша, влюбившийся в собственное отражение и превращенный богами в цветок нарцисс.
С. 50. Досканец — ларец.
Изрядно — очень хорошо, отлично.
С. 51. ...толь поносную жизнь!—Бесславную, заслуживающую нарекания.
С. 52. ...опушенное багряницею...— тканью багряного цвета.
...Знак Сатурнов....— римский бог Сатурн, как и греческий Хро- нос, олицетворял время. Представлялся в виде крылатого старика, что символизировало быстрое течение времени.
С. 55. Никак...— никоим образом, вовсе нет.
С. 56. ...по... серебряному таланту.— Талант: единица веса и денежная единица в Древней Греции, Вавилоне, Персии, в Малой Азии.
486
С. 58. ...расположить порядочно...— то есть по порядку, как следует, надлежащим образом.
С. 61. ...в блаженных Иллисейских полях.— В пятой части «Пересмешника» у Чулкова есть следующее примечание: «Поля Елисейские — где души праведных наслаждались совершенным спокойствием до тех пор, пока они не возвращались для оживотворения других тел; тогда пили они воду из реки Лефеи, имеющей в себе силу приводить в забвение все, что видели они в Плутоновом царстве. Повествуют о сих полях, что они приятные и веселые, но где находятся, неизвестно».
С. 62. ...без всякого примечания...— то есть не стараясь обратить особое внимание.
С. 63. ...прельщенные ее заразами...— от «зараза», то, что заражает, способно увлечь, прельстить.
С. 66. Ниево жилище — подземное царство; о Нии, его боге, см. подробнее в повести М. Попова.
Совместнии,а — соперница.
С. 69. Тьмократно — от тьма: десять тысяч (в древнерусском счете).
С. 73. ...чтобы я согласился на их представление...— то есть предложе-
С. 76. ...в вольном доме...— в публичном доме.
С. 79. ...хотя и был к тому неудобен...— хотя это и не способствовало мне.
С. 88. Я спрашивал его о причине...— здесь: причина — то, что причи- нилось, случилось.
С. 92. ...война с Тмутараканским государем...— Тмутараканское княжество существовало в X—XII вв. на Таманском полуострове; упоминание о нем Чулкова — анахронизм: во времена, им описываемые, здесь находился хазарский город Таматарха.
С. 95. ...рыстали столь быстро...— рыстать (ристать): быстро бегать, скакать.
С. 96. ...во всем богатырском снаряде...— снаряжении.
С. 97. ...смотреть противного ей сражения...— смотреть на сражение, разыгравшееся напротив.
...рвалась уже не о том...— беспокоилась.
...к превеликому ужасу граждан...— здесь ужас: сильное иэумле-
С. 102. ...уведомился их неописанной доброте...— убедился в том, как они хороши.
...представиться тебе важною...— требующей внимания, уважения.
Скаредною — скверною, отвратительною.
С. 104. ...разделили Силославово понятие...— лишили рассудка.
487
М. И. Попов
СТАРИННЫЕ ДИКОВИНКИ,
ИЛИ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ СЛАВЯНСКИХ КНЯЗЕЙ,
СОДЕРЖАЩИЕ ИСТОРИЮ ХРАБРОГО СВЕТЛОСАНА; ВЕЛЬДЮЗЯ, ПОЛОТСКОГО КНЯЗЯ; ПРЕКРАСНОЙ МИЛОСЛАВЫ, СЛАВЕНСКОЙ КНЯЖНЫ; ВИДОСТАНА, ИНДИЙСКОГО ЦАРЯ; ОСТАНА, ДРЕВЛЯНСКОГО КНЯЗЯ; ЛИПОКСАЯ,
СКИФА; РУСА, БОРИПОЛКА, ЛЕВСИЛА И СТРАШНОГО ЧАРОДЕЯ КАРАЧУНА
Печатается по изданию: Попов М. Старинные диковинки, или Удивительные приключения славенских князей, содержащие историю храброго Светлосана; Вельдюзя, полотского князя; прекрасной Милославы, славен- ской княжны; Видостана, индейского царя; Липоксая, скифа; Руса, Бори- полка, Левсила и страшного чародея Карачуна. Новое, исправленное издание. Части. 1—2. М., 1793.
С. 115. ...лъстяся каждый за себя получить княжну...— надеясь.
С. 116. ...препираться... о первенстве...— спорить.
С. 118. ...Касожский князь... князь Козарский...— касоги (адыги): народность, обитавшая на Северном Кавказе; хазары — тюркская народность, пик могущества которой приходится на IX век, когда хазарские владения простирались от Урала до Буга.
Паки — опять, снова, вновь.
С. 119. ...ударил ратовищем...— древком копья.
С. 122. Волот — Чулков в «Абевеге русских суеверий» поясняет: «Во- лоты — сии страшилища были великаны и значили у славян то же, что у греков гиганты, им приносили жертвы».
С. 125. ...гении из эбенинового дерева...— духи-покровители, вырезанные из драгоценного черного дерева.
Скрына — скрыня, сундук.
С. 126. Мурянин — арап, негр.
С. 128. ...казался чивым...— щедрым.
С. 134. ...Фив начал показывать блистательные свои лучи...— Феб, то есть Аполлон, бог солнца.
С. 135. ...напал на меня нечаянно...— неожиданно.
С. 136. Каллиопа — старшая из девяти муз, покровительница эпоса и красноречия в античной мифологии.
С. 138. ...кроме того, что не пронзительно...— то есть его нельзя пронзить.
С. 142. ...охуждая качества ее...— понося, пороча.
С. 143. ...получить когда-нибудь твое соответствие.— От соответство- отвечать.
488
...согласну на все мои рассмотрения.— Здесь рассмотрения:
соображения.
С. 145. ...не может истребить вдруг горячности...— здесь горячность: искренняя, сильная любовь.
С. 146. Дельфы — город в Древней Греции у подножия Парнаса, где находился знаменитый храм Аполлона с оракулом. Прорицательницей была жрица Аполлона — Пифия.
С. 153. Астре я — богиня справедливости, обитавшая среди людей и покинувшая их с крушением золотого века.
С. 154. Вертоград — сад.
...какое человеческому воображению невместно.— То есть недоступно воображению.
С. 157. Узилище — тюрьма, темница.
...по довольном сетовании...— здесь: излив свои жалобы. ...отдалися в объятия Морфеевы...— уснули (Морфей — бог
сна).
С. 159. П риключения Ру совы.— В отличие от Чулкова, Попов склонен считать Винету варяжским, а не славянским городом. В то же время он отмечает «единоплеменство» славян и варягов, что отвечает современным представлениям о «балтийской цивилизации».
С. 163. ...уповая их исплошить...— надеясь застать врасплох.
С. 173. ...развращенное печалью лицо...— искаженное печалью.
С. 176. Великий Могол — титул правителя Могольской империи — государства в Индии, появившегося только в XVI веке, но отнюдь не в древнеславянские времена.
С. 179. ...являют отвне совсем противный вид...— кажутся со стороны совсем иными.
С. 182. ...владеет довольно в нарочитом степени.— здесь нарочитый: отличный, превосходящий средний уровень.
...жадность к любоимению...— сильное побуждение к стяжательству.
С. 184. ...обратилася к должности.— Вернулась к своим обязанностям.
С. 190. ...десною ногою... шуею...— правой ногой... левой.
С. 191. ...похожа на мере наше путешествие...— намереваясь путешествовать.
В летоп. преп. Нест.— В «Повести временных лет», приписывающейся Нестору.
С. 192. Непорочную юницу — телку.
С. 193. ...ожидать события нашим желаниям.— Ждать свершения желаний.
С. 196. ...пересылалися с моим злодеем...— обменивались письмами.
Огневица — лихорадка.
С. 204. Ковы — козни.
С. 218. ...щеглы и... кормило...— мачты и руль.
489
раздробив его нарозно...— на части.
С. 221. Повесть Липоксая скифа.— В основу «исторической части» этой повести положен рассказ о скифах из «Истории» Геродота (IV, 5—7).
...по возрасте моего родителя...— когда родитель стал взрослым.
С. 223. Иомала — У Чулкова в «Абевеге» такое пояснение: «Иомалла, или Ямалла — божество чудских славян; идол сей сделан был из дерева, на шее имел дорогое ожерелье, а в руках держал великую серебряную чашу, в которую поклоняющиеся клали деньги, принося оные в жертву».
С. 230. Понт — море.
С. 236. Вереи — столбы, на которые навешиваются ворота.
С. 249. ...сугубейший восторг...— особенный, исключительны”
С. 252. ...сидящего... сам-друг...— вдвоем.
В. А. Левшин
РУССКИЕ СКАЗКИ,
СОДЕРЖАЩИЕ ДРЕВНЕЙШИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ О СЛАВНЫХ БОГАТЫРЯХ,
СКАЗКИ НАРОДНЫЕ И ПРОЧИЕ
ОСТАВШИЕСЯ ЧРЕЗ ПЕРЕСКАЗЫВАНИЕ В ПАМЯТИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
Печатается по изданию: Левшин В. Русские сказки... Часть I. М., 1780.
С. 272. Вивлиофика — библиотека.
С. 274. ...освободил он удельного Кинешемского князя...— по дороге в Киев Илья Муромец освобождает от вражеской силы Чернигов, а не Кинеш- му, известную лишь с XV века и находящуюся не по пути в Киев, а к северу от Мурома.
ПОВЕСТЬ О СЛАВНОМ КНЯЗЕ
ВЛАДИМИРЕ КИЕВСКОМ СОЛНЫШКЕ ВСЕСЛАВЬЕВИЧЕ И О СИЛЬНОМ ЕГО МОГУЧЕМ БОГАТЫРЕ ДОБРЫНЕ НИКИТИЧЕ
Печатается по изданию: Левшин В. Русские сказки... Часть I. М., 1780.
С. 277. Довлело б тебе обослатися...— надо было бы вступить в отношения, обослаться — обменяться.
Талон... вам...— счастье ваше.
...Князь болгарский... Тревелий...— болгарский князь Тервель жил в VIII веке, но уже на Балканах, а не в Волжской Болгарии.
С. 279. ...обры объявили нам войну...— авары, создавшие в VI веке каганат в бассейне Дуная.
Дивий муж — удивительный и дикий.
С. 280. ...поспешат моим желаниям! — Помогут.
С. 281. Уважает им ужас предыдущего.— обращает их внимание на то, какие ужасы их ждут.
490
С. 286. «Записки путешествий капитана Рычкова»—«Журнал, или Дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства 1769 и 1770 годов» Н. П. Рычкова, известного русского путешественника.
С. 288. Куфа — чан, кадка, бочка.
С. 294. ...Ни спорика, ни поборника.— Помощника и соратника.
С. 297. У эры — такого славянского племени история не знает. В районе Яика в X веке славян не было.
С. 317. ...Владимир вскоре потом принял закон истинный и самого Перуна с братиею отделал ловко.— По принятии христианства в 988 году Владимир приказал изрубить и сжечь языческие идолы. Перун был привязан к конскому хвосту, бит, а затем брошен в Днепр.
Враждебная Польша не смела напасть на Белоруссию.— Явный
анахронизм.
Ятвяги, радимичи, косоги и певцины...— ятвяги: балтское племя; радимичи: одно из восточнославянских племен; певцины: сарматское племя певкинов (бастарнов) жило в Северо-Западном Причерноморье. Левшин не делает разницы между певкинами и печенегами.
...с косожским князем Редедею...— Редедя убит в поединке не Добрыней, а черниговским князем Мстиславом в 1022 году.
ПОВЕСТЬ О СИЛЬНОМ БОГАТЫРЕ ЧУРИЛЕ ПЛЕНКОВИЧЕ
Печатается по изданию: Левшин В. Русские сказки. Часть 1.
С. 319. Он мял вдруг шесть кож...— сразу, одновременно.
С. 321. Леса Поруские (Пруские)...— пруссы: балтское племя, жившее в Юго-Западной Прибалтике.
...при истоках реки Пригоры.— В районе нынешнего Калининграда.
ПОВЕСТЬ О АЛЕШЕ ПОПОВИЧЕ —
БОГАТЫРЕ, СЛУЖИВШЕМ КНЯЗЮ ВЛАДИМИРУ
Печатается по изданию: Левшин В. Русские сказки. Часть 1.
С. 332. ...толь разумному вспадению...— от вспасть: приходить на ум.
С. 334. ...аланы, народ... словенского отродья.— Ираноязычное сарматское племя аланов обитало в Причерноморье.
С. 339. Сей поляк назывался Твердовский...— многочисленные польские предания рисуют пана Твардовского знаменитым чернокнижником. Это «польский Фауст», запродавший душу дьяволу, но спасенный девой Марией. Отнесение его к древнеславянским временам — одна из вольностей Левшина.
С. 342. Полоть — полть, половина туши.
С. 343. Поляк опинался...— спотыкался, упирался.
491
С. 345. ...вы уничтожили клятвы мои...— проклятия.
С. 349. Воспитание влияло в меня...— от влиять: вливать.
ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ ЗАОЛЕШАНИНЕ — БОГАТЫРЕ, СЛУЖИВШЕМ КНЯЗЮ ВЛАДИМИРУ
Печатается по изданию: Левшин В. Русские сказки. Части 5—6.
С. 355. ...подобно Иксиону, ловил только воздух.— В греческой мифологии: приглашенный на Олимп Зевсом, Иксион стал добиваться жены его Геры. Зевс заменил Геру призраком, так что вместо богини Иксион обнимал воздух.
С. 421. Caput mortuum — «мертвая голова». Так назывались у алхимиков оставшиеся после работы продукты, не годные к применению в дальнейших опытах.
С. 441. Кимвры — германские племена, вступившие в столкновения с Римом во II веке до н. э.
С. 455. Маргариты — жемчужины.
С. 458. ...ливонов вендских, готов, кимвров и коданов.— Ливы: угро- финское племя, жившее по соседству со славянами-венедами в середине I тысячелетия н. э.; готы — германское племя, продвигавшееся в начале новой эры с берегов Балтийского моря в Причерноморье; коданы — видимо, Левшин имеет в виду котинов, кельтское племя, жившее на Дунае в конце I тысячелетия до н. э.
С. 466. Кроватов — хорватов.
СОДЕРЖАНИЕ
Е. Костюхин. Древняя Русь в рыцарском ореоле. 5
М. Д. Чулков. Повесть о Силославе. 22
М. И. Попов. Старинные диковинки, или Удивительные приключения славянских князей, содержащие историю храброго Светлосана; Вельдюзя, Полотского князя; прекрасной Ми- лославы, Славенской княжны; Видостаиа, Индийского царя; Остана, Древлянского князя; Дипоксая, скифа; Руса, Бориполка, Левсила и страшного чародея Карачуна. 112
В, А Лёвшин. Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие оставшиеся чрез пересказывание в памяти приключения. 272
Повесть о славном князе Владимире Киевском Солнышке Всеславьевиче и о сильном его могучем богатыре Добрыне Никитиче. 275
Повесть о сильном богатыре Чуриле Пленко- виче. 318
Повесть о Алеше Поповиче — богатыре, служившем князю Владимиру. 331
Повесть о дворянине Заолешанине — богатыре, служившем князю Владимиру. 352
Примечания. 485
Составитель
Евгений Алексеевич Костюхин
ПРИКЛЮЧЕНИЯ СЛАВЯНСКИХ ВИТЯЗЕЙ
Из русской беллетристики XVIII века
Редактор В. Серганова Художественный редактор Г. Саленков Технический редактор В. Котова Корректоры Т. Воротникова, В. Дробышева
ИБ № 4998
Сдано в набор 08.02.88. Подписано к печати 01.08.88. Формат 84х108/зг. Гарнитура акад. Печать высокая. Бумага тип. № 2 книжно-журн. Уел. краск.-отт. 26,46. Уел. печ. л. 26,04. Уч.-изд. л. 29,57. Тираж 300 000 (200 001—300 000) экз. Заказ 1352. Цена 2 р. 80 к.
Издательство «Современник» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателен РСФСР 123007, Москва, Хорошевское шоссе, 62
Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 144003, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25
В 1989 ГОДУ
«Современник»
продолжит знакомство читателей с популярной русской прозой XVIII века — в сборник
«Повести разумные и замысловатые» войдут
«Нравоучителъные басни» Федора Эмина, повести из «Писъмовника» Николая Курганова,
«Русские сказки» Василия Лёвшина,
«Пригожая повариха, или Приключения развратной женщины»
Михаила Чулкова,
«Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел российского мошенника, вора, разбойника
и бывшего московского сыщика Ваньки Каина» Матвея Комарова.