ЛЕОНИД ЛЕОНОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
в пяти

ТОМАХ

ТОМ Ч Е Т В Е Р Т ЫЙ

ДОРОГА НА ОКЕАН
РОМАН

ГОСУДАРСТВЕННОЕ
художественной
Москва

ИЗДАТЕЛЬСТВО
литературы
1954

Д О Р О Г А НА О К Е А Н
РОМАН

КУРИЛОВ РАЗГОВАРИВАЕТ
Беседа с другом не возвращает молодости. Неверный
жар воспоминанья согреет не надолго, взволнует, выпря­
мит и утомит. Разговора по душам не выходило. Друг
рассказывал то, что помнил сам Курилов. Он и не умел
больше; это был старый, бывалый вагон, но дизеля и мо­
торы вставили в него, мягкие кресла и шторки на окнах
придали ему непривычное благообразие, а пол покрылся
мягкой травкой хорошего ковра. В купе, где почти вчера
смердели жаркие овчины политработников, сверкало сло­
женное конвертами прохладное белье... Поколение ста­
рело, и вещи торопились изменяться, чтоб не повторять
участи людей. Как ни искал Курилов, не осталось и рубца
на стене, разорванной снарядом. В этой четырехосной
коробке мой герой когда-то мотался по всему юго-востоку,
цепляясь в хвосты ленивых тифозных поездов. Но член
армейского реввоенсовета назывался теперь начальником
политотдела дороги. Судьба опять одела его в кожаное
пальто и тесные командирские сапоги. Кольцо замы­
калось.
Он достал трубку и пошарил спички. Коробка была пу­
ста. Последнюю сжег диспетчер соседней станции, кото­
рого он разносил на предыдущей остановке. С минуту К у­
рилов глядел на свои большие, в жилах, руки. Вдруг он
покричал наугад, чтобы дали спички. Секретарь доло­
жил кстати, что дорожные руководители собрались у ва­
гона, Курилов приказал начинать совещание. Семеро
вошли, толкаясь в узком проходе. У первого нашлось сме­
лости рапортовать о благополучии Черемшанского района,
5

и Курилов усмехнулся детской легкости, с какою тот соврал.
Не отрываясь от бумаг, он махнул рукой. Они сели. Смер­
калось, но все успели разглядеть нового начальника. Он
был громадный и невеселый; изредка улыбка шевелила
седоватые, такие водопадные, усы. Он поднял голову, и
все увидели, что не лишены приветливости начальнйковы
глаза. Догадывались, что он приехал шерстить нерадивых,
и всем одинаково любопытно стало, с чего он начнет. За
месяц пребывания в должности он не мог, конечно, по­
стигнуть сложной путейской грамоты.
Страхи оказывались напрасными. Дело началось
с урока политграмоты. Начальник меланхолически спро­
сил о роли коммунистов на любом советском предприятии.
Ему хорОхМ ответили соответствующий параграф устава.
Курилов поинтересовался, хорошо ли задерживать выдачу
пайков рабочим, и опять вопрос понравился всем своею
исключительною простотой. Алексей Никитич осведо­
мился также, есть ли бог. Парторг пушечным голосом
объяснил, что бог не существует уже шестнадцать лет:
таков был возраст революции. Курилов сдержанно выра­
зил недоумение, каким образом пьяный машинист, на ходу
поезда выпавший из будки, остался невредимым. Кто-то
засмеялся; случай действительно обращал на себя внима­
ние... Он оказывался совсем милым человеком, этот К у­
рилов; такого удобнее было называть попросту Алешей.
Тогда начальник попросил директора паровозоремонтного
завода снять калоши: с них текло. С алеющими ушами тот
отправился за дверь, в коридорчик.
Курилов заново набил трубку. Синий дымок .путался
в его усах и прорастал во все углы салона. Вопросы стали
выскакивать из начальника, как из обоймы. Совещание
превратилось в беглый перекрестный допрос, и дисципли­
нарный устав развернулся одновременно на всех страни­
цах. Лица гостей сделались длинные и скучные. И х было
семеро, а он один, но их было меньше, потому что за К у­
риловым стояла партия. И вдруг все поняли, что простота
его — от бешенства. Значит, начальник не зря высидел
двое суток на станции, не принимая никого. Сразу при­
помнилось, что в Ревизани этот человек с плечами груз­
чика и лбом Сократа одного отдал под суд, а троих соб­
ственной властью посадил на разные сроки; что в прошлом
р ц — серьщ армейский солдат, которого э п о ха научила
6

быть беспощадным; что сестре его, почти легендарной
Клавдии Куриловой, поручена чистка их дороги. Повестка
дня неожиданно разрасталась.
— Начальник депо среди вас? — брюзгливо спросил
Курилов.
— Никак нет. Он уехал в Путьму по вопросам снаб­
жения.
— Он знал, что я здесь?
— По линии было известно о вашем прибытии.
— Беспартийный?
— Нет, он член партии.
Курилов взялся за карандаш, приготовившись за­
писать:
— Его фамилия?
— Протоклитов.
Заметно удивленный, Курилов раздумчиво вертел ка­
рандаш. Должно быть, он понадеялся на память, раз не
записал фамилии смельчака. Ж дали неожиданной раз­
гадки, но здесь задребезжал звонок. Секретарь Фешкин
схватил трубку. Он долго мычал какие-то вопросительные
междометия, всунув голову между кабинкой управления
и старомодным ящиком аппарата. Стало очень тихо.
Трубка начальника гасла; что-то всхлипывало в ней.
Фешкин попросил разрешения доложить, но все уже по­
няли сущность дела. Происшествие случилось на двести
первом километре, у разъезда Сакониха. Шестьдесят шесть
вагонов было разбито, из них восемнадцать ушло под
откос. Причины крушения, наименование груза и количе­
ство жертв остались неизвестны. Вспомогательный поезд
вышел из Улган-Урмана час назад... Курилов пошел к
•окну. Оно запотело: семеро надышали. Он протер стекло
взмахом рукава. Лицо его было усталое и хмурое.
Шли ранние осенние сумерки. Мелкий, почти туман,
сеялся дождик на путях. М еж ду вагонов бродили тучные
куры, подбирая осыпавшееся зерно. Д ва чумазых, тепло
одетых мальчугана, дети депо, играли возле вагонной
буксы. Старший объяснял младшему, как надо насыпать
туда песок. Д а ж е внемую угадывались в ребенке неза­
урядные педагогические способности. Детскими совочками
они набирали материал из-под ног и стряхивали в смазоч­
ную коробку. Вагон был товарный, с чужой дороги и' на­
правлялся в ремонт.
7

— Фешкин, сколько до Саконихи? — спросил Курилов,
и на этот раз детишки показались ему чертями.
Ему ответило хором несколько голосов. Туда было час
с четвертью, если не задержат в Басманове. С этого -узла
открывалось большое встречное движение. Кроме того,
шел хлеб нового урожая. Курилов повторил вслух это мо­
гущественное слово.
— Включиться в график... едем! — И посмотрел себе
под рукав; было ровно девятнадцать.
И опять, щуря кубанские свои, со смородинкой, глаза,
Фешкин испросил позволенья доложить. Голос ,его звучал
надтреснуто. Моторисса не могла отправляться немедлен­
но. Несмотря на ряд напоминаний, все еще не доставили
соляровое масло с базы. Курилов помолчал.
— Хорошо, я поеду на паровозе. Распорядитесь... —
Он повернулся на каблуках и удивился, что эти люди еще
здесь. — Ну, все могут уходить. Совещание отменяется.
Мысленно обнимаю вас... — И жест его пояснил истинный
смысл приветствия.
Он надел пальто. Перекликались маневровые. Д о кон­
трольного поста было шесть минут ходу. Кочегар раздви­
нул шуровку. Носовой платок в руках механика казался
куском пламени. Плиты под ногами зашевелились. Зеле­
ная семафорная звезда одиноко всплыла над головой. К у­
рилов вышел на переднюю площадку паровоза. Машина
набирала скорость, поручни больно колотились в ладонях.
Здесь он простоял целый час, наблюдая, как в пучках
света вихрится, пополам с дохлыми мошками, встречный
мрак. Паровоз стал замедлять ход, в октаву ему отклика­
лись осенние леса. Курилов спустился вниз и двинулся пря­
мо на задние сигнальные огни вспомогательного поезда.
Оттуда в лицо ему повеяло острым холодком беды.
КРУШЕНИЕ
Было холодно, глухо и печально. За теплушками ре­
монтной бригады попался первый вывороченный рельс.
Отсюда поезд шел прямо по балластному слою, дробя
шпалы гребенкой колес.
Кто-то бежал навстречу, размахивая фонарем. То и дедр посверкивало в мокром лаке калош. Человек панически
8

спросил, не приехал ли начподор. Курилов назвал
себя. Они пошли вместе. Человек оказался начальником
местной дистанции. Курилов задал неминуемые вопросы.
Была надежда, что движение откроют завтра к полудню.
Огромный этот срок определял размеры катастрофы.
Выяснилось, что произошел отлом головки рельса. Это
была старая, запущенная ветка с рельсами образца де­
вятьсот первого года, с подошвой в сто восемь миллиме­
тров. Начальник дистанции образно прибавил, что это не
путь, а исторический памятник. Курилов недобро взгля­
нул на него и промолчал... Минуту спустя он спросил, да­
вались ли предупреждения поездным бригадам. Сбивчи­
вому ответу соответствовала такая же суматошная жести­
куляция. Фонарь стал описывать крайне замысловатые
фигуры. Оказалось, что требования на рабочую силу и
ремонтные материалы выполнялись всегда в урезанных
количествах. Но начальник дистанции знал, что в его вла­
сти было вовсе закрыть движение, и сбился окончательно.
Надо было, однако, заполнить чем-нибудь эту зловещую
тишину... Итак, санитарный поезд ушел полчаса назад.
Д а , раненых бы.ло не очень много! (Впрочем, он восполь­
зовался тем, что Курилов не настаивал на точной ци­
фре.) Пассажирских вагонов во всем составе было только
четыре; все четыре — облегченного типа, двухосные.
Конечно, они вошли друг в дружку, как спичечные ко­
робки.
Курилов сдержанно попросил не размахивать фонарем.
— Вы подшибете меня, гражданин, — сказал он гру­
бовато.
А тот и себя-то еле слышал — :
— ...когда мы прибыли сюда, представьте, возле об­
ломков стояла отдельная... вполне отдельная ступня
в лапте. Я так удивился, что чуть было не поднял посмо­
треть. Но самого человека, который к ступне, как ни
искали, не нашли...
— Какую вы чепуху плетете!.. — вскользь заметил
Курилов.
— Никак нет, товарищ начальник... — Ветер, невиди­
мый ветер, затыкал ему гортань, и вот уже не оставалось
сил сопротивляться неминуемому. — Но это означает, что
под грудами лома могут еще находиться пассажиры!
Несколько шагов они прошли молча.
9

— Подходящее место для пассажиров... — тихо сказал,
начподор. — Вы не особенно нужны мне. Ступайте!
Но тот не отставал. Именно теперь страшно было оста­
вить начальника наедине с его мыслями. Курилов почти
не слушал, что он там болтал. Скоро они добрались до
самого места крушения. Горы путаного железного лома
громоздились на насыпи. Мятые вагонные рамы, сплетен­
ные ужасной силой, служили основанием этого варвар­
ского алтаря. Еще дымилась жертва. Тушей громадного
животного представлялась нефтяная цистерна, вскинутая
на самую вершину. Судорожные полосы факельного света
трепетали в ее маслянистых боках. Навсегда запоминался
тупой обрубок шеи. Орудие убийства было налицо: два
кривых рельса уходили в подбрюшье цистерны. Еще ка­
пал из раны густой и черный сок. И точно затем, чтоб никто
не видел агонии, висела фанерка с запрещением подносить
огонь. Курилов подошел ближе. Исщепленная обшивка
вагонов щетинилась в нечистом дрожащем сумраке. Все
это было скуповато полито ползучим багрецом несчастья.
— Очень хорошо... — прохрипел начподор.
Могучие костры полыхали далеко внизу по сторонам
насыпи. И х было много, может быть семь. Пламя дости­
гало верхнего уровня леса. С обугленных ветвей струи­
лись тоненькие ленточки дыма, вышитые искрами. Они
долго метались и маялись над головой, прежде чем погас­
нуть. Эти неповоротливые, равнодушные пламена лишь
усиливали ощущение гибели и разрушенья. Дальше стало
не пройти: опрокинутый вагон перегораживал путь. Кури­
лов спустился вниз под откос. Сапоги глубоко тонули в
сугробах сыпучего, непонятного вещества. Это оно при­
дало такую бугристость очертаньям насыпи и теперь с лег­
ким шелестом бежало вниз, к огням.
Стараясь не наступать даже на тень Курилова, началь­
ник дистанции преследовал его сзади — :
— ...Обстоятельства крушения представляются в сле­
дующем виде. Уклон в этом месте достигает шести тысяч­
ных, то есть шесть метров падения на километр пути.
Двадцатисемиминутный перегон машинист проходил с на­
гоном времени в восемнадцать минут. Шли с толкачом.
Выяснено, что опоздание произошло по причине свеклы.
Я хочу сказать, — потухшим голосом поправился он, —
бригада задержалась в Басманове для покупки двух
Ю

корзин свеклы, которая в этом районе отличается сахари­
стостью.
— Допросить старшего кондуктора.
— Никак нет, он убит. Когда мы прибыли, он висел
сплюснутый на стоп-кране. Мы пробовали кувалдами
сбить с него тяжесть, чтоб расспросить подробнее, но он...
Нагнитесь, товарищ начальник!
Скрученный рельс торчал навесу поперек пути. Вагон­
ная дверь в чудесном равновесии покачивалась на нем.
Люди молча подлезали внизу. Головоломное сплетенье
крыш, осей и швеллерного железа нависало над головой.
Курилов расстегнул пальто, ему стало жарко. Отчаянно
покричали сверху: «Пырьев и Тетешин на домкраты,
остальных давай на канат!» И , точно клапан открыли в
тишине, стали слышнее голоса, треск дерева и металли­
ческие стуки, но жалобного шелеста под ногами не могли
заглушить все остальные громы и шорохи ночи.
— ...в таких условиях следовало давать не более три­
дцати километров, но, опасаясь помять график своей
свеклой, машинист нажал и попал как раз на то место
возле пикетного столбика. Он дал сигнал тормозам, и на
мосту стал натягивать состав, чтобы с ходу взять
подъем...
— Посветите мне, займитесь делом !— сказал начподор. Этот человек обладал даром быть неприятным.
Нагнувшись, он черпнул ладонью с насыпи. Он испы­
тал при этом ноющую боль в спине: сказывалась поездка
на открытой площадке паровоза. Было, однако, не до про­
студы. Внимание целиком принадлежало горсти этого
щекотного, жирного, с таким вкрадчивым шелестом, вещества.
— Что это, зерно?
— Так точно, пшеница.
Она мерно цедилась сквозь пальцы, и горстка убы­
вала на глазах.
— Сколько ее здесь?
— Под хлебным грузом находилось шестьдесят два
вагона. Из них разбито... почти все разбиты! — признался
тот с удалью крайнего отчаянья. — Словом, мы образо­
вали комиссию под моим председательством и постано­
вили... Вы желаете что-то спросить, товарищ начальник?
Курилов поднял голову. Должно быть, это пыль и коН

поть от часового пребывания на паровозе искажали так
его черты. Как судьба, он безотрывно глядел теперь в
лицо этого человека, участь которого была ему известна
наперед. Начальник дистанции был немолод; липкая тем­
ная прядь волос, подобно следу от топора, пересекала его
потный лоб. Глаз его, запавших в глубину, Курилов не
разглядел вовсе.
— Дети у вас есть?
Тот по-своему понял вопрос: в его положенье хороша
была и милостыня.
— Так точно, двое. Кроме того, я плачу алименты...—
и взяткой пахла эта непрошенная искренность.
— Повидимому, это вам больше удается!
...Итак, речь шла о хлебе. Это было самое грозное
слово тех лет. Политическое значение хлеба давно пере­
росло его товарную ценность. По существу, новая эра на­
чиналась с этого первого социалистического хлеба... Все
вокруг было зерно. Одеялом его была укрыта насыпь,
и деревья росли на пшеничных холмах. Оно цолзло
в костры, трещало в них и смрадило. Никто никогда не
сеял так щедро. «То-то вколосится по весне!» — глухо­
вато сказали сзади.
Теперь уже не один, а целая свита сопровождала начподора. К ак на подбор, вся она состояла из начальников.
Рядышком, на правах старшинства, шагал начальник рай­
она. Сердито посапывая, он изредка останавливался вы­
сыпать из калош забившееся зерно... По-солдатски
мерил пространство артельный староста, он же начальник
ремонтной колонны, монументального строения старик со
смоляной, из-под самых глаз, бородою. Начальник улганурманского депо приехал взглянуть на катастрофу окруж­
ного значения. («Ваша фамилия не Протоклитов?» —
спросил на всякий случай начподор. «Никак нет, Кусин!»)
Еще какая-то долгополая власть присоединилась к этой
беспримерной прогулке. И , наконец, высоко держа факелок, который шипел и ронял капли керосинового огня,
лихо завершал шествие детина с самоотверженным лицом,
тоже — факелу своему начальник. Так они шли, сопрово­
ждаемые пальбой и трескотней костра, когда бросали
в него смаху сырые чурки.
Курилов снова нагнулся, и тотчас же все повторили
§го движение.
и

На сдвинутом рельсе лежала старая сплющенная ж е­
лезка. Едва зажатая под соединительный болт, она при­
крывала отломанную и приложенную на старое место го­
ловку рельса. Покрышка еле держалась, не стоило труда
оторвать ее напрочь. Начподор приказал произвести про­
мер отлома. Панцырный ноготь артельного старосты вда­
вился в линейку близ цифры пятнадцать. Старик не по­
смел произнести вслух эту цифру. Тотчас же несколько
рук вытолкнули вперед не шибко расторопного, тонко­
шеего старичка в обтрепанном красноармейском шлеме.
Он и не думал бежать, но каждый держал его за какойнибудь незначительный клочок одежды. ¡Курилов спро­
сил, кто этот местного масштаба чудак. Ему дружно
гаркнули в самое ухо, что это и есть дорожный мастер,
непосредственный хозяин катастрофы.
Запинаясь и завороженно поглядывая в орденок, что
поблескивал за отворотом распахнутого начподорского
пальто, мужик стал объяснять назначение железки. Это
было не его изобретение; как чрезвычайная мера она до­
пускалась и на других линиях, чтобы не задерживать оче­
редного состава; и не его была вина, что здесь это стало
обыденным явлением. Курилов вяло усмехнулся этой ду­
рацкой правде, и вдруг все поняли его усмешку как одоб­
рение происходящему. Раздались голоса, недружные вна­
чале, что страшного в этой штуке ничего нет, называется
бандаж, по-русски — бинт, накладывается под болт, кре­
пится гайкой, а колесо прижимает его при проходе, и все
получается хорошо, даже с пользой государству. «Как
есть мы бедняковско государство, и должны мы отсоль
обходиться по маленькой!» — вскричал тонкошеий, и ка­
кой-то подвернувшийся мужчина с утиным носом приба­
вил от себя, что «жизнь ноне производится не в пример
слабже супротив прежних времен, а только суеты гораздо
больше». Тут же выяснилось, что железа на бандажи
нехватает, и артельный староста все ведра у бабы
своей покрал, все крыши посымал с битых вагонов,
лишь бы не останавливать движения на любимом транс­
порте.
— Путя шибко плохая! — воодушевленно вскричал
тонкошеий. — Иной раз рельсу от старости в одиннадцати
местах порвет, пра! Еле поспеваю, дорогой товарищ. Все
бегаю да железки накладываю!
13

— Вы, что же, спринтер, что ли?.. Все бегаете, — по­
любопытствовал начальник района.
— Не, я из-под Житомира, беженец. У меня и семей­
ство тут...
Жертва была найдена. Потянулись взглянуть на нее
в последний раз перед тем, как отдадут ее прокурорам.
Факельщик поближе поднес огонек. Желтое пламя оза­
рило круглые конопатые щеки, как бы облепленные топо­
левым пухом. В бедных варварских лаптях, с клоком ваты
на плече драной кацавейки, мужик глядел напуганно, но
улыбался, улыбался всем.
— ...и надолго такого бандажа хватает? — вялыми
губами спросил ¡Курилов.
И опять начальник дистанции скрипнул калошами и
тряхнул головой:
— Разрешите доложить. Трехмиллиметровое железо
пропускает восемнадцать составов. Я проверял лично...
Начподор вздрогнул и брезгливо качнул головой.
Итак, преступление опиралось здесь даже на научное ис­
следование. Точность его гарантировал инженерский зна­
чок на фуражке путейца.
— Я вас выпущу из своих рук только под суд... —
сказал начподор, глядя на эти новенькие, как бы гарцую­
щие перед ним калоши. Ему все еще было жарко, но он
не понял и стал застегивать пальто; пальцы срывались
с петель. — Бесстыдник вы...
Он заторопился из этой человеческой ямы. Начальни­
ков кругом поубавилось. И тотчас же веселее стало глазу.
Сотни ловких и безотличных людей сновали между об­
ломков, и как будто целый заводской цех приехал сюда
в полном составе. Клекот дорожных кирок, плакучий визг
домкратов... даже их нехватало преодолеть давешний ше­
лест под ногами! Внизу, мимо костров, вереницами шли
с ведрами колхозные бабы. Они черпали зерно и ссы­
пали его во временные бунты. Сам колхозный председа­
тель управлял людским потоком, и по лицу его, напря­
женному и багровому от огня, проходили тени этих пяти­
сот мужиков. Подгонять их не приходилось, потому • что
им понятнее всех была истинная цена хлеба. Так они спа­
сали зерно.
Иногда лихой гортанный крик раздавался сверху:
«Давай на канат!» И потом щекастый паренек, уткнув в
И

бока ручищи, зачйнал длинную й не очень сложную
песню. В ней было и про то, как «совецку власть спасали
меленковски кулаки», и про то, как собственную милку его
посватал «черноусый раскоряка, из Сарапуля купец». Ни­
кто не смеялся, хотя все знали, что это очень смешно. Он
вертел головой при этом, чтобы песни хватило на всех, и
пламя факела трепетало от пронзительности его голоса.
Мужики внизу слушали его в почтительном и сумеречном
молчанье. Затем следовал одинокий вскрик, тяжелая ва­
гонная рама вставала на дыбы и сразу, кромсая дерн,
брызгаясь землею, теряя окна и двери, рушилась под от­
кос. Так они чистили путь.
Курилов шел дальше. Лесная тишина густела. Началь­
ники отстали.
ЧЕЛОВЕК НА МОСТУ
Действовал закон дорожных катастроф. Площадь кру­
шения была обратно пропорциональна его размаху. Всего
на протяжении восьмидесяти метров срезало и раскидало
путь. Тотчас за поворотом начиналась нетронутая трасса.
Изредка чиркая спичку, Курилов взглядывал себе под
ноги. Качество пути всюду было одинаковое. Еще один,
вроде давешнего, бандажик попался ему по дороге. Н а ­
чальник сложил его вчетверо, как бумагу, и спрятал в
карман, чтобы показать в наркомате. Одуряюще пахло
острым, после первого заморозка, лиственным тленом. Т а­
бор, суматоха, длинные огни ада — все оставалось позади.
Сюда не достигал суетливый, расплесканный гомон этой
ночи. Все спало, даже ветер.
Курилов много думал об этих людях, потому что гля­
дел на них не из вчерашнего дня, а из завтрашнего. За
последний месяц перед ним прошли сотни людей: стре­
лочники, кондуктора, инженеры, ревизоры движения и
пути. Все соревновались на показатели лучшей работы,
все состояли членами всяких добровольных обществ, все
до изнеможенья выступали на совещаньях, все повторяли
то же самое, что говорил и он. Здания станций, столовых,
управлений, даже диспетчерских кабинетов были утеп­
лены стенгазетами, профсоюзными объявлениями, лозун­
гами, плакатами и еще множеством серого цвета бумажек,
на которых было написано что-то мелко, торопливо и
¡5

плохим карандашом. Но качество перевозок оставалось
прежним, и катастрофы время от времени напоминали
массовые древние жертвоприношения. Партия ждала от­
вета от него, Курилов пока молчал. Он еще не знал... Боль
в пояснице мешала ему сосредоточиться. Просунув руку
под пальто, он тер кулаком простуженное место; боль
унималась, он шел дальше.
Влажным знобом потянуло в лицо. В проеме леса объ­
явились пустынная река и мост на ней. Пространство рас­
ширялось, и, хотя накрапывало временами, колдовски
светилась западная закраина неба. Очень далеко горела
деревня. Зарево состояло из тусклых желтых воланов, как
рисуют зарю на трактирных картинах. На мосту чернел
плотный и невысокий силуэт человека. Опершись локтями
о перила, он глядел в стылую предзимнюю реку. Она была
омутиста и ленива; только у деревянных быков, у самой
пяты, вздувались лиловые горбыли воды. Курилов не­
слышно подошел сзади. И хотя сердце всегда учует пре­
жде, чем увидят глаза, человек не .обернулся.
— Н а мосту запрещено стоять посторонним, — сказал
Курилов.
Человек вздрогнул, оглянулся, и тело его мгновенно
подалось назад, на железо. Они узнали друг друга с пер­
вого взгляда. «Здорово, президент республики!» — чуть
не выговорилось у Курилова. Встреча была неожиданная
для обоих. Но и вся эта ночь была полна необыкновенно­
стей. Она началась с имени Протоклитова, с подыхающей
цистерны, расточительных россыпей зерна, а до конца ее
было еще далеко. Сама природа события, ради которого
попал сюда Курилов, неузнаваемо искажала всю действи­
тельность.
— А я обходчик тут, — тихо сказал человек и не­
множко выпрямился. — Тут и служба моя.
— Обходчик — значит, твое дело ходить, стеречь, на­
блюдать порядок. Слышал, что у тебя случилось? — и
кивнул в сторону, откуда пришел.
Человек сказал спокойно:
— Тот участок не мой. Взаимного отношения не
имеем.
— Д а ... но и у тебя эти штуки есть! — Он вынул из
кармана давешнюю железку. — Это я у тебя снял. Что на
это скажешь?
16

Тот принял улику из рук Курилова, вогнул в одну и
другую сторону; ржавая, она подавалась даже без метал­
лического хруста. Усмехаясь, он вернул ее.
— Плохая!.. Заплатка временной нишшаты!
Дерзость была острая, она пахла намеком, но не стоило
обижаться до срока, пока не выяснены будут правила на­
чавшейся игры.
— Говоришь ты чудно. К слову, как зовут-то тебя?
— Меня? — Он погладил мокрое железо перил. —
Я Хожаткин. Родион Хожаткин, вот кто я.
Он солгал без запинки и с тем большей легкостью, что
Курилову незачем было уличать его. Сомнений не остава­
лось. Настоящей фамилии этого человека, когда-то зна­
менитой на Каме, нельзя было забыть. Д а и слишком па­
мятна была эта громадная черноволосая олофернова го­
лова на широком, коренастом торсе. Помнилось также, что
Павел Степанович Омеличев не имел живых братьев;
старший умер во время войны, и похороны его запечатле­
лись в памяти провинциального городка как образец не­
уклюжего купеческого тщеславия. Была, значит, какая-то
причина Омеличеву стать Хожаткиным. Может быть,
стыдился нынешнего непотребства своего и нарочно ря­
дился в новое, полное фонетической отвратности имя.
Подстать фамилии была и внешность: грязная стега­
ная на вате куртка и пролыселый, как бы истоптанный
треушок. По громадности чурковатых ног, по веревочным
колтунам на них Курилов понял, что они обуты в лапти.
Словом, перед Куриловым стоял битого вида мужичок,
который от беспокойств тогдашней деревенской жизни
продал бедную свою лапотинку и веселое ремесло про­
менял на одинокую, отшельническую должность. Все,
включая и напевную, окающую речь его, было сработано
искусно, продумано и слажено1 без единой щелки. Был
вполне достаточен для этого четырнадцатилетний срок.
Поздороваться ему с былым знакомцем значило бы
признаваться в падении и проигрыше, соглашаться на пре­
восходство Курилова, которого видывал в иной, посмеш­
нее, форме и однажды почти держал в руках; протянуть
ему руку — не означало ли заискивать в куриловском
снисхождении, или, что еще поганее, как бы напоминать
про уплату старого должка. В се это понимал и Курилов
и оттого решал держаться принятого тона.
2

Л. Леонов, т. 4.

17

— Что же, на пожар любуешься, Хожаткин?
Зарево выдувалось вправо: должно быть, свежей пищи
подвалил ему ветерок.
— Вот, гляжу: пожар, суета, небось бабы стонут, ко­
ровы мычат, ребятишки пустыми глазами смотрят. А до
меня уж не доходит: дальность. Воспоминанье одно:
почадит и заглохнет! У самого тоже все погорело. Так
и живу, как Ефрем Сирин, с дыркой посередь души. И
даже сам не знаешь, чего в тебе больше — дырки аль
души. А только с той поры тянет меня на огонь, как на
водку...
— И большой дом был у тебя, Хожаткин? — раску­
ривая трубку, спросил Курилов. Обширные палаты Омеличева, венец творения прикамских зодчих, где впослед­
ствии помещалась Чека, были ему хорошо известны, да не
о тех палатах шла речь.
Огонь пятнисто осветил лицо этого человека. Нет, это
был не прежний Омеличев, цыганской масти и русской
закваски. Этот выглядел много старше, а между тем были
они с Куриловым почти однолетки. В бровях, одна ниже
другой, серебрились волоски; глаза запали вглубь, ближе
к разуму, и мудрость их стала плачевна. Росла полукру­
жиями клочковатая борода, делавшая его похожим на
сыча. Но меховой козырек треушка не прикрывал высо­
кого, пазухами вперед, лба. Соколенок улетел, цыган уле­
тучился, а злой и горький разум остался... Курилов раз­
жигал свою трубку несоразмерно долго.
— У ж ладно, погляделся и хватит! Туши свою спичку,
пальцы сожжешь, — глухо заметил Хожаткин, отворачи­
ваясь. — Ты про дом спросил. Дом мой был хороший
дом; тесноват — да в тесном-то теплее. А сколько добра
накоплено было!
— Жалеешь?
— А нет. С непривычки-то перво время и холодно,
и стыдно, и боязно было по канавкам скитаться, а потом
обошлось. Папаня говаривал: огонь — божья ласка. Он
слабже не умеет приветить, бог-то!
— Один здесь живешь?
— ...как перст. Все обрубили. Культяпый я, милый
гражданин...
— Фрося-то жива? — неожиданно для себя спросил
Курилов.
18

Хожаткин досадливо закусил губу.
— А н е знаю. Семь лет — сроку много.
Они замолчали, оба недовольные случившейся обмолв­
кой. Тут собака подбежала, тощая, как бы в лохмотьях,
собака нищего. Она обнюхала куриловские сапоги; запах
был привычный, лежалого железа и мазута. Легонько, без
обиды, Хожаткин толкнул ее ногой. Она села и устави­
лась туда же, на зарево. Взгляд ее был древен и печален.
Всякому свое: на пожаре могли оказаться и собаки.
— Пес твой?
— А мой. Егоркой звать. В мороз подобрал, собачью
дружбу легко купить. Вот окривел намедни, мальчишки
выхлестнули. Известно, дети, цветы жизни!.. — Он по­
трепал по шее пса, Егорка лизнул руку, угадывая мысль
хозяина. — Я сюда, на мост, кажную ночь хожу, как
в клуб. Человек там поет, на реке. Иногда час попоет от
полуночи, иногда более. Тут ведь лес, поселенья нет. —
И с вызовом махнул на круглое, косматое, пустое про­
странство впереди.
— Рыбак, что ли?
— А не знаю. Может, святой, а может, просто так, ко­
ней караулит. А может, тоже Ефрем Сирин. И х ноне та­
буны развелись. Знаешь, даже мудрый, даже в уединении
ищет эха, чтоб поделиться с ним. Иные львов заводили
при себе, либо змею, либо птаху какую, а этот с песней
тешится. Голос не старый, и слово не разборчиво, а поет
нежно и с понятием звука...
Курилов слушал, покачивал головой, не умея добраться
до смысла хожаткинских намеков.
— Спустился бы узнать, что за человек. Может, без
документов? Ты — обходчик. — Он
нарочно огрублял
свою мысль, чтоб вызвать своего ночного собеседника на
ссору, потому что в ссоре открывает человек хвое лицо.
Но уже и теперь не выдерживал Хожаткин взятого
тона: мужики так не говорят.
— Песне документа не нужно. Она сама по себе. Д а
и поет он для себя, а я вроде вора пользуюсь. Коли не
торопишься, пожди малость, скоро запоет. Занятно бы­
вает: чужую пехню слушать — точно на звезды смотреть.
— Нет, мне уж пора, Хожаткин. Ты проводи меня до
поворота.
Тот неохотно оторвался от перил.
2*

19

— Что ж , мы с ним ходить легкие. Двинули, Егорушко?
Все трое они двинулись в одну шеренгу. И опять не д а­
вались им слова. Хожаткин прятался. Скоро, учуяв по­
живу, собака метнулась под откос. И верно, мгновение
спустя послышался тяжелый плеск птичьих крыл. Опять
сорвалось собачье счастье. Слышно было, как, отчаявшись
в удаче, лакал Егор воду из канавы.
— Ты . на будущее время святым-то не особо верь,
Хожаткин. Осмотри молодца, паспорт спроси... они такие!
Как на людях стыдно, так к богу за пазуху укрывались! —
снова начинал и начинал Курилов. — А что про крушенье
думаешь?
— Тебе виднее, ты сверху приставлен, — уклонился
тот. — Тебе виднее, причина родит людей аль люди при­
чину.
— Притча! Я знаю, ты скажешь: рельсов нет, рабсилы
нехватает. Но ведь здесь временную заминку в постоянное
правило возводят. Неверно, мы богаты, Хожаткин.
— Это правильно. Через всеобшую нишшату ко все­
общему богатству!
— Опять притча, — сердился Курилов, хотя и пони­
мал, к чему тот клонит. — А почему предупреждений
бригадам не выдавали?
— А что ж их давать? Ездить-то надо! Смотри, сколько
грузов навалили. В былое время, как я сюда определился,
начальник станции с семейством на паровозе за грибами
ездил. Самовар поставят в лесу, детишки перепелок го­
няют, а кучер тем временем выспится на тендере...
— Значит, признаешь, что выросли от той поры?
И с этого места возобновился старый разговор, пре­
рванный когда-то на одном купеческом чердаке.
— Мы не говорим, что развития нонче нет. Оно есть.
Нам державы удивляются, и так ли еще впредь удивятся!
Содрогнутся однажды державы и головами покачают, которы уцелеют. А только... — Он шел, грузно перевали­
ваясь, почти как его пароходы когда-то с хлебными бар­
жами позади. Он шел-шел и тихо засмеялся вдруг. —
У нас тут очень смешно вышло. Барышня одна, така ж у­
лябия, завмагу за головку сыра отдалась. Ш уму что было!
Завмага вон, магазину ревизия (свиной головы недосчи­
тались да Маргариту пуд!), правление в газетах раскровянили. А дело-то не в завмаге, а в барышне. Завмаг, вишь,
Ш

кривой, вроде моего Егорки. На него глядеть-то — в горле
першит. А при барышне ейная мама да меньшой брат.
Хотя не жаль, барышня-то из поповен, чего ее жалеть!
Наш папаня, бывало, говорил: «Не кажной маме дорога
кровь чужого сына». Оно и наоборот справедливо...
Все это казалось непостижимым. Человек этот, даже
если не читал газет с приказом о назначении Курилова,
мог легко догадаться о его должности по форменной фу­
ражке, по звездочкам на выпушке воротника. Он не был
пьян, — значит, просто не дорожил своим местом? Ви­
димо, гоненья и ненастная скитальческая судьба не отбили
прежней дерзости у этого человека. Все его речи были
только нагноеньем на старой ране.
— Давно на дороге?
— Двадцать шестой год, — в упор, не сморгнув, солгал
тот.
— В профсоюзе состоишь?
— Плачу.
— А ты еще злей стал, Павел Степаныч!
Тот отпрянул, Курилов смешал карты игры. Отшельник
поторопился отыскивать себе эхо и теперь раскаивался.
— Ты меня спрашивал, я отвечал, начальник. Ты бы
мне подмигнул, я тебе по-твоему отвечать стал бы. Н у,
отпусти меня теперь. Мой участок досюда. Позвал бы
тебя в гости, да табуретка у меня одна. Кому-нибудь на
полу сидеть, а ты ведь не сядешь. Д а и неловко тебе со
мною. Могут за это стукануть и тебя... — И сдернул треу­
шок на прощанье.
Нужно было знать многое из их прежних отношений,
чтоб не дивиться сумасшедшей проникновенности беседы.
Курилов молча пошел вперед. Через несколько шагов он
оглянулся. В темноте еще угадывался коренастый, без
шапки Хожаткин. В дымке осенней ночи мерцал его лоб.
И еще слышно было, как чесалась собака: донимали ее
клещи.
В ПОВЕСТЬ ВТЯГИВАЕТСЯ АРКАДИЙ ГЕРМОГЕНОВИЧ
Из-за поворота показался костер. В него только что
свалили вагонную раму. Целые копны искр метнулись
с раздавленных головней. Мимо раздробленного желез­
ного хлама, мимо озер зерна, мимо телефонистов, которые
21

пристроились тут же на брезентах, закинув свои шесты
на провода, Курилов шел дальше. Гудели зуммера, тре­
щал огонь, как подкидывали ему свежих поленьев. У гро­
моздкого окосолапевшего существа, носившего имя 509-А,
Курилов остановился, и тотчас же его окружили началь­
ники. Кучка людей суетилась возле паровоза. Воздетый
на домкраты, он беспомощно, выбитым зраком, глядел
впереди себя. Штук тридцать шпальника, который он
сгреб, зарываясь в землю, беспорядочным штабелем пре­
граждали ему путь. Что-то еще дымилось в нем: парил
неостывший котел. Все его умные геометрические сухо­
жилья были в песке. Передний поршневой шток согнулся.
Самую коробку правого поршня ударом отвалило в сто­
рону. Оторванное колесо передней тележки валялось тут
же. В свежем стальном изломе бродили крупичатые искры.
Под брюхом котла, лежа на спинах в песчаной яме, мол­
чаливо работали люди. Свежий, еще ржавый рельс они
старались подпихнуть под скаты.
— Осторожнее, не зашибись!
— Не вперво-ой...
Сопровождаемый начальниками, Курилов спустился
вниз, к пассажирским вагонам. Четыре плацкартных двух­
осных, они были завалены битым' порожняком, опутаны
травой, облеплены глиной, с дырявыми пролежнями в бо­
ках. Колеса полнолуниями круглились над. головой. Из
одного окна, чудом просунувшись через оба стекла, росла
ободранная березка. Рядом, на завалившейся стенке,
стыла черная, с лаковым отблеском, лужица. Факел отра­
зился в ней круглым, во много колец, бликом.
— Кровь, что ли? — вяло спросил начподор.
— Не, ето мазут. — Факельщик коснулся пальцем и,
суеверно отдернувшись, вытер о траву. — Во, начальства
ждут, а вытереть не догадались, дьяволы!
В застылую лужицу упала огненная капля, поворчала
и загасла. Кто-то коснулся куриловского локтя. Началь­
ник обернулся не сразу., Может быть, Омеличев вернулся
досказать при людях то, чего не посмел наедине? Курилову
приятно было вдвойне, что ошибся.
Это был маленький, старомодного вида и вконец обе­
зумевший старичок. Широкополая шляпа сбилась на заты­
лок, мелькали полы его громадного брезентового плаща,
рябило в глазах от его рук, которых, казалось, было вчет22

веро больше против обычного. Качалась его голова и тряс­
лись безволосые щеки. Он походил на волчок, запу­
щенный в неистовое вращенье. Не сводя глаз с высокого
начальника, не в силах выкрикнуть и междометия, старик
суматошливо шарил у себя по карманам. Прекратив ра­
боту, люди угрюмо наблюдали эту истерику. Что-то пере­
давалось, однако, и им; всем становилось одинаково тошно
и как-то зыбко под ногами. Это был пассажир с разбитого
поезда. Кто-то шепнул на ухо начподору, что старик два
часа высидел среди обломков, прежде чем прорубили пол
и извлекли сверху.
— Уберите его отсюда, — приказал один из началь­
ников и выбранился. — Суньте его к чорту, в теп­
лушку...
Уж е протянулись решительные руки, но тут личико
старика прояснело и оживилось. Он сорвал с себя шляпу
и молниеносно завертел в пальцах. Похоже было, что са­
мая участь его решалась в эту минуту. Он вскрикнул, и на
лицах у всех множественно отразилась его улыбка. Утра­
ченная вещь была на своем месте, под ветхой лентой
шляпы.
— О , мне всегда везло! — И рванулся вперед, на К у­
рилова. (Кто-то благоразумно и во-время подхватил не­
большой, в наволочке, узелок, выпадавший из его рук.) —
Мне нечего роптать на судьбу! Знаете... знаете, я даже
мух ловлю без промаха. И я сразу догадался о вас. Н а ­
чальника, э, легко узнать во все века по тому флюйду
беспокойства и подчинения, который он распространяет
вокруг себя. Я заметил вас издали, когда еще...
— Не шумите, а то я прикажу удалить вас отсюда, —
вразумительно заметил Курилов, потому что этот пронзи­
тельный голос даже приостанавливал работы. — Что вам
надо от меня?
Старик смутился. Провидение на этот раз принимало
слишком суровую осанку.
— Вот, — сказал он потерянно, протягивая крохот­
ный кусочек картона. — Возьмите! Моя фамилия Похвиснев. Был сенатор Похвиснев, который в наше время судил
еще Нечаева, но я...
— Дайте сюда.
То был плацкартный билет на проезд от Москвы
до станции Черемшанск, Билет выглядел вполне закон23

но: стоял порядковый номер, и была выбита дата про­
дажи. Это объясняло, каким способом Похвиснев попал
сюда сквозь расставленную всюду охрану. Курилов вер­
нул ему эту неоспоримую декларацию пассажирских
прав.
— Нет, — сказал сухо Курилов. — Я не смогу вас
взять с собою. Я приехал сюда на паровозе. — Он мог бы
прибавить также, что моториса политотдела не предна­
значена для перевозки пострадавших.
Он возвращался мимо людей, которые все еще кри­
чали, гипнотически заражая друг друга бодростью и оже­
сточением. По дороге он встретил Фешкина; соляровое
масло доставили наконец. Обрадованный встречей с на­
чальником, секретарь стал докладывать сводку о суточной
работе дороги. Не дослушав, Курилов повернул вспять: он
изменил намерения относительно давешнего старика. П о х­
виснев находился на том же месте, с прижатым к груди
узелком, похожий на провинившегося школьника. Более
оскорбленный, чем поверженный своим несчастьем- он все
еще улыбался. Какой-то жалостливый слесарь с куском
тормозной кишки в руках толковал ему сбоку, что ежели
он заявление в дирекцию сопроводит надлежащими удо­
стовереньями, ему, без сомнения, возвратят затраченную
на билет сумму.
— Идемте, — сказал Курилов, беря старика за ру­
кав. — Моя моториса, кажется, прибыла.
Тот повиновался, но выражение испуга и потерянности
он сохранял все то время, какое провел в вагоне начподора. Фешкин, обязанности секретаря совмещавший с ко­
мендантскими, отвел ему свободное купе. С тем же стра­
хом и ожиданием еще больших бед старик присел на плю­
шевое сиденье. «Металла не люблю...» — бормотал он на
разные лады, и в его положении это была естественная
реакция на пережитое. Он уже не слышал, как заходили
в вагон начальники, как приводили под конвоем обож­
женного и напрасно арестованного машиниста, как
дал ему стакан водки и яблоко Курилов и как в сопро­
вождении той же охраны ушел начальник дистанции.
Когда, перед рассветом, Курилов зашел в купе, старик
спал.
Седой и не очень жалкий, он спал сидя. Щеки его,
с младенчески розовой кожицей, лежали складочками на
24

грубом воротнике плаща. Он напоминал что-то ботаниче­
ское, бестелесное, из семейства тайнобрачных, и в какихто поворотах, наверно, даже просвечивал насквозь. П ред­
ставлялось сущим издевательством всадить это хрупкое
растеньице в брезентовый, на кокосовых пуговицах, ба­
лахон.
Он вскочил и, оглядевшись, мгновенно припомнил все
события протекших суток. Брови его нахмурились; он
склонил голову на бочок, прислушиваясь. Под ногами
глухо гудели моторы.
— Что это, мы едем? — высокомерно удивился он.
— Сидите, сидите... — ободрил его Курилов. — Мы
трогаемся через две минуты.
Гражданин Похвиснев прищурил глаза, и нижняя
губка его отпала вниз от негодования:
— Вы, кажется, решили захватить меня, э, с собой...
как трофей ваших преуспеяний?
— Но вы же сами просили меня довезти вас до Черемшанска!..
— Простите, вы не давали мне досказать... Вы даже
пригрозили скрутить мне руки! Я имел в виду выразить
вам протест по поводу порядков на вашей дороге. Э , ваши
пассажиры приезжают домой далеко не в полном виде...
Э , их доставляют по частям! Это и называется мокрое
дело. Но там сперва убивают, а потом берут деньги, а у
вас наоборот! — Он схватился за шляпу и сделал паузу,
чтобы сарказм его проник до самых недр ошеломленного
начальника. — Нет, я не могу... я не рискую продолжать
с вами путешествие. Когда-нибудь попозже, в урне... э,
с удовольствием. Ну-ка, пропустите меня!..
И как-то по-якобински, ядовито и набекрень нахлобу­
чив шляпу, он прошел мимо Курилова. Тому оставалось
только посторониться. Хлопнула наружная дверь. Курилов
бросился к заднему окну и поднял шторку. Светало. Небо
подчистили и подмели. Звезды гасли; заглатывало их зе­
леноватое безветреное утро. Мятое, непроспавшееся
облако подымалось на восходе. Н а рельсах лежал иней...
Путаясь в полах своего брезента, старик уходил по шпа­
лам. Время от времени он обеими руками поправлял
шляпу, чтобы не свалилась. Походка его была почти вели­
чава. Вероятно, он подозревал, что сзади наблюдают за
ним. Узелка при нем не было.
25

— Вот гусак, — усмехнулся сам себе Курилов. — З а ­
нозистый какой...
У окна он задержался до первого солнечного луча.
Осень выдалась в том году рыжая и неистовая. Местность
была красива.
КУРИЛОВ И ЕГО СПУТНИКИ в

жизни

Алексей Никитич вообще не одобрял железной дороги.
Было смешно знать, что весь путь от океана до океана вы­
ложен деревянными плахами, а на них нашиты десятиме­
тровые стальные полосы дорогой и вычурной прокатки.
Самый паровоз, невыгодная, паразитическая машина-, ка­
зался ему более острым и метким символом капиталисти­
ческой системы, чем марксова водяная мельница. В мыс­
лях он видел эту дорогу иною: ее служащие говорили на
десятке непохожих наречий, ее шпалы были из многих и
различных сортов дерева, и еще снегоочистители ползали
по ее северным путям, когда на южном, конечном ее
пункте распускались стройные хамедореи. Курилову
всегда хотелось явственно представить себе ту далекую
путеводную точку, куда двигалась его партия. Это был
единственный способ куриловского отдыха. Разумеется, он
мог предаваться фантазиям лишь в тесных пределах
книг, на которые удавалось украсть время у сна или ра­
боты. И этот воображаемый мир, вполне материальный и
соответствующий человеческим потребностям, увенчи­
вался в его догадках пределом знания — неумиранием.
Как и большинство его современников, он пугался мысли,
что ему не придется держать в руках зрелых плодов де­
рева, которое вот уже росло, ветвилось и могучими кор­
нями распирало землю. Он не боялся смерти, он только
не хотел ее.
Мысли о смерти — это было не куриловского порядка.
Солдат, продырявленный столько раз и вдобавок опробо­
ванный революцией, он имел право усмехаться над чу­
жими страхами. Тот возраст, когда разум впервые стал­
кивается с мыслью о неизбежном, застал его на фронте.
Ему едва минуло тридцать и только что удалось ускольз­
нуть от полевого суда. Он был молод, драчлив и здо­
ров — условие самое главное для плодотворности такого
26

рода размышлений. Кроме того, вокруг него так много и
разнообразно умирали, что притуплялось то недоверчи­
вое удивление, с которого начинается всякое исследова­
ние... Однако в последние месяцы ему довелось наблю­
дать умирание совсем вблизи, и это происходило не
посреди истоптанного военного поля, где самый страх
гасился неодолимым вихрем гибели и уничтоженья. На
этот раз опыт был обставлен с лабораторной тщатель­
ностью. Больница предназначалась для ответственных
работников. Модернизованные цветочки вроде лакфиоли
были нарисованы на матовой охровой панели. По ж ела­
нию включалось радио, и долгие больничные сумерки на­
сыщались мелодиями, блаженными, как сновидение. П ро­
фессора приходили, как маги, рассыпая дары надежд,
мудрой горечи или примирения. Самая смерть в этом убе­
жище несчастных представлялась таинственным медицин­
ским средством, необходимым для последнего исцеления.
Дважды в декаду, в начале даже и чаще, Курилов на­
вещал это место. Стояло две кровати; вторая до самого
конца оставалась незанятой. На ближней к окну лежала
востроносенькая!, никогда ни судьбой, ни мужем не бало­
ванная женщина. Она конфузилась перед сиделкой посе­
щений Курилова; больше всего она боялась, что ее запо­
дозрят в чувствительности. И пока он сидел, рассказывая
о новостях, ей доступных (— и никогда во всю совместную
жизнь они не узнали так много друг о друге!), она поми­
нутно напоминала ему то о заседании, которого он не
вправе был отменить, то высылала покурить на лестницу;
трубка была его второй привязанностью. И он шел, со­
лидно поглаживая усы и по-мужски умиляясь щедрости
этого дара. Он преувеличивал расточительность Катеринкиной доброты, потому что лишь в этом и мог проявить
свое эгоистическое великодушие.
Подробности этого процесса, продленные во времени,
представали как бы под лупой. Уж е уйдя с работы, Катеринка отказалась ехать на юг. Все сидела у окна с гита­
рой, подергивая струну. И крепко вошла в память Кури­
лову эта сухонькая ручка, на звонкой деревянной деке...
Сюда Курилов перевез жену еще весной, когда чахоточ­
ным всегда становится хуже. Ш ел лед. И Катеринка все
просила, чтоб он повез ее в машине поглядеть на эти гряз­
ные уплывающие льдины. Они становились все синее
27

•нет — голубее, прозрачнее!), приближаясь к родному
морю. Он ее не понял и последнее желанье принял за
блаж ь... В каждое посещенье он заставал Катеринку
иной, чем была прежде. Чужали и западали глаза, углуб­
лялась землистая морщинка меж бровей; днем и ночью
трудились над этой женщиной непонятные ему силы.
И , наконец, убавлялось чего-то понемножку в Катеринкиных руках. Он не спрашивал о здоровье, а лишь следил за
неспокойным биеньем ее пальцев... О , в эту пору целую
дорогу, с вокзалами, станциями и разъездами, можно
было поместить в тесное пространство между ними. Они
стояли на разных ее концах, и голос мужа почти не дости­
гал жены. Все тягостнее становилось бывать здесь. П ро­
цесс как будто остановился. Казалось, еще немного
и доктора перетянут ее в свою сторону. Курилов стал про­
пускать дни посещений; он засиживался на работе.
Тогда были хлопотливые дни организации полит­
отдела. Нехватало ни людей, ни необходимых знаний. Еще
не умея разобраться толком, в какой логической последо­
вательности железо, уголь, люди и вода образуют этот
высший тип инженерного хозяйства, вдобавок раскину­
того на тысячу километров, он уже отвечал перед страной
за показатели дорожной работы. Нехватало дней, и он
тратил ночи, точно владел неисчислимым количеством
их... После трехнедельного отсутствия, перед самым вы­
ездом на линию, он заехал в больницу. Впервые он при­
ходил сюда в железнодорожной форме. Шитая без при­
мерки суконная гимнастерка сидела на нем мешковато,
но — «Какой ты нарядный нынче, весь в черном!» — шеп­
нула Катеринка. Ей захотелось коснуться звездочек на его
воротнике, но Курилов сидел неподвижно, напуганный
этой непривычной нежностью. Ее рука не дотянулась и
упала. Вдруг Катеринка круто откинула голову и спря­
тала свои виноватые руки под одеяло. «Эх, Алешка,
Алеш ка...» — сказала она еще, но уже так тихо, что он
догадался о смысле лишь по движению ее губ. И такая
знойкая лучезарность была в ее взгляде, что он испытал
почти смятение. А он-то полагал, что это происходит не­
заметно, как неслышно задергивают оконную занавеску,
чтобы не будить задремавшего ребенка... Слова эти, с а ­
мая интонация их, звучали в нем весь вечер, пока сидел
в своем политотдельском кабинете. Работа не ладилась.
28

Он натуго набил трубку, сгреб в портфель бумаги, пе­
ресыпанные табаком, и раскрыл окно. Дерево стояло
невдалеке, гривастое, в растрескавшихся пробковых до­
спехах — совсем Руслан, скинувший с себя шлем. Н а куд­
рявой лиственной кроне масленисто лежал лунный свет.
Политотдел помещался во втором этаже. Две тени, тесно
приникшие одна к другой, несколько утолщали самую
тень дерева. Это не были воры, и легко было догадаться,
что более тонкая из них принадлежала девушке. Курилову
показалось даж е, что шел снег: ее плечи побелели. Но
это и был лунный свет, милый лунный свет!.. Они шеп­
тались, — глупые, растерянные слова, при помощи кото­
рых влюбленные ощупывают друг друга, как слепцы.
И хотя все это были пустяки, недостойные серьезного
человека, Курилов бессознательно спрятал трубку в кар­
ман (— снизу могли приметить ее вспышки) и приник
к коробке окна. Дверь в кабинет оставалась незапертой,
и он все время думал о ней.
Повесть была в самом начале, они еще не смели
обниматься.
— ...ты боишься?
— Д а.
— Меня боишься?
— Себя... нас обоих.
Изредка набегал ветерок, и лунный свет проливался
глубже. Толстый сук над головами молодых казался
змием библейского сказания. Шопот сливался с шелестом
листвы, и самая парочка становилась листком, гонимым
неизбежностью через мир. И снова философ с неподкуп­
ным и ревнивым лицом цензора прислушивался, как в ма­
терии происходит таинственное обращение соков... В этом
месте хорошо бы свистнуть, вложив пальцы в рот, что
однажды и проделал господь бог. Повторилось бы зна­
менитое изгнанье, погасло бы очарованье сада, и не они,
а сам Курилов стал бы беднее... Пробуждалось любо­
пытство к чему-то, никогда им самим не изведанному.
С Катеринкой у него всегда были отношения только
честной и трезвой дружбы. Тихонько притворив окно, он
вышел из комнаты.
Было поздно. За столом Фешкина сидела неизвестная
девица. Она листала старые папки и делала выписки на
длинную полосу бумаги. Нет, она не походила на того.
29

инструктора, что отправлялся с ним в поездку; у той нос
был мясистее и какой-то тонковатый. Курилов постоял,
покусал усы. Ему пришло в голову, что это и есть новое,
социалистическое отношение к труду: никто не заставлял
девицу оставаться на работе до ночи. Неожиданно для
себя Курилов предложил отвезти ее домой. Она благо­
дарно согласилась. Трамвай уже не ходил, а утром в
учрежденье выдавали картошку; не случись Курилова, ей
пришлось бы собственными силами волочить мешок к себе
на окраину. В машине он спросил ее, не ударница ли.
Она застенчиво объявила, что, работая в пропагандист­
ской группе, скитается из города в город, куда пошлют,
разъясняет массам художественную литературу, кино,
а также пение. «У меня есть подобранные работы, которые
производят колоссальное впечатление на слушателей». Ее
огорчало только, что авторские построенья редко сходятся
с политической схемой. Она привела в пример Дж ованиоли, Спартак которого, вождь восстающих рабов, на
поверку оказывается князем.
— Жизнь сложнее всяких схем! И посмотрите, какие
громадные механизмы созданы природой, чтоб приводить
в движение совсем простые вещи, — поучительно заметил
Курилов, думая о давешней парочке за окном.
— Я понимаю, что жизнь. Вот от нее-то иногда
прямо хоть в бутылку лезь! — с досадой призналась она.
Он улыбался наивности ее сообщений. И хотя своих
детей никогда у него не было, детей он любил и с ребя­
тами сходился быстро. Она осторожно поинтересовалась,
не знаком ли он с Джованиоли. При своем высоком поло­
жении Курилов мог бы одним духом узнать из перво­
источника о замыслах автора. (Ее уважение к начальнику
политического отдела дороги достигало уверенности, что
все судьбы мира решаются в его служебном кабинете.)
Алексей Никитич отвечал, что нет, с Джованиоли он не
знаком... Кстати, они приехали. Курилов помог ей взва­
лить на спину рогожный мешок. Она жила во втором
этаже ветхого деревянного строеньица. Больше того, уха­
живать так ухаживать, он даже вышел из машины
открыть ей парадную дверь. Никогда еще при живой жене
он не бывал так любезен с посторонней женщиной. Было
тихо, и все еще не без луны. Н а фоне серенького облачка
рисовалась труба какой-то фабрики. Густо попахивало
30

укропцем: сразу за домом начинались огороды. Сбросив
мешок, девушка объявила, что сейчас позовет соседа по
комнате помочь ей. Курилов не возражал, но ему не хо­
телось уезжать так быстро. Давешние лунные лучи, застряв­
шие и обломавшиеся в нем, болели, как занозы. Вдруг она
спросила тихо: правда ли, что у него умерла ж ена...
Он поморщился, как подколотый. Вопрос содержал в
себе скверное пророчество. Любопытство железнодорож­
ной девицы показалось ему просто наглостью... Н у да,
она стремилась в заместительницы и вот украдкой про­
бовала его ноготком! Он достаточно слышал про эту по­
роду: они быстро постигают несложную науку ездить на
казенной машине по всяким распределителям житейских
благ, сплетничать и вообще вести интенсивную ари­
стократическую жизнь, как понимают это мещане. Что
касается ее ребячливости, то не слишком ли много пыш­
ного тела было на ней для одного ребенка? Кстати
(— позвольте, позвольте!) он припомнил, что зовут де­
вицу — Марина Сабельникова (он еще в прошлый раз
решил, что или солдат, или оружейный мастер был в
роду!), что два месяца назад ее собирались послать на
работу в депо, под Пензу, но сперва она отпросилась
в отпуск, а потом так и прижилась при дирекции... Сло­
вом, пока доехал до дому, он придумал десятки способов
избавиться от наважденья. Вылезая из машины, он так
решительно произнес: «В Пензу, в Пензу ее!», что шофер
даже переспросил о значении такого небывалого адреса.
(В отношении безыменной парочки на пустыре он решил
дать нагоняй коменданту, по нерадивости которого двор
государственного учрежденья превращался в сад сви­
даний.)
Ничем, кроме простуды, Курилов никогда не болел;
ранения не шли в счет. По замечанию ближайшего друга,
Сашки Тютчева, Алексей Никитич вполне годился бы
вертеть чигирь в среднеазиатской пустыне. Болезненной и
тихой Катеринки всегда ему было мало. Самое начало их
супружества обошлось без любовной игры, без шалостей
«и излишеств, но зато и без той греховной силы, что до­
ставляет первобытную сытость душе. Впрочем, со време­
нем он свыкся со своим полуголодным любовным пайком,
старался щадить самолюбие жены и лишь с недавнего
времени стал примечать, что запоминает всех молодых
31

женщин, попадающихся по дороге. Уж е через день вы­
яснилось, что мысль о Марине ему приятна. Кстати, еще
раньше довелось где-то прочесть, что женщины, сами до­
бывающие свой хлеб, уважают время любовника и не тре­
буют особых усилий. О , Катеринка не осудила бы, если
бы эта миловидная, с круглым лицом, простоватая де­
вушка, придя к нему раз в декаду, ушла бы немножко
позже обычного, чуть вялая! и с глазами, обращенными
в себя. И опять он великодушно предоставлял Катеринке
право на эту якобы материнскую щедрость. Все обстоя­
тельства к тому и шли. Однажды девица Сабельникова
робко пришла к нему за материалами для его биографии:
ей поручили составить ряд поучительных жизнеописаний
виднейших работников транспорта, и Курилов находился
одним из первых в ее списке.
В самом' разгаре стояло лето. В обширной каменной
площади-плошке за окном, жаркий и пыльный, остывал
ветер. Слабым ветеркам с реки было не под силу распле­
скать эту гнетущую духоту. Курилов покраснел, когда
она вошла. «Сбывалось, сбывалось...» Марина бесшумно
прошла по квартире; количество книг удивило ее. Стоя
перед шкафом, она читала вслух заглавия на корешках.
«Вот здорово, все о войне, о городах, о Дальнем В о­
стоке...» Напуганная своим невежеством, она схватилась
за портфель. Едва написав десяток строк, из которых по­
ловина выражала лишь степень ее смущенья), она поймала
на себе пристальный, прищуренный взгляд Курилова,
вскочила со стула, и листки с шуршаньем разлетелись
с ее колен. Это запоздалое происшествие отрезвило его.
У ж е с закрытыми глазами он сидел на диване, вслепую
набивая в трубку табак.
Только на одно мгновенье он увидел ее глазами лю­
бовника, и хотя ни разу не испытывал, как начинается
это (— и даже всегда удивлялся изобретательности
влюбленных, заполняющих чем-то промежуток между
обручением и брачной ночью!), он уже знал все наперед.
Наверно, Марина будет покорна и трогательна. У нее не
будет торжествующих.глаз победительницы. Она не спро­
сит его ни о завтрашнем дне, ни о чем. Конечно, она ста­
нет стыдиться своего дешевого простиранного белья и го­
лубой майки поверх тела... Он помнил, что никого, кроме
них, нет в квартире, и все-таки испытал мучительную по-.
32

требность запереть дверь в пустующую комнату ¡Катеринки... Медленно, как во сне, Марина проходила по
комнате. Осиротевшая Катеринкина гитара попалась ей
на глаза. Мимоходом и резко она дернула квинту. Звук
заставил Курилова поморщиться, как несвоевременное
напоминание о забытой жене.
Он глухо позвал Марину по имени; она отрицательно
покачала головой — :
— Я не хочу, чтоб вы раскаивались, Курилов.
Она стояла у окна, царапая истрескавшуюся шпак­
левку подоконника. Бездонный провал в целых двенадцать
этажей простирался) под нею; Курилов жил высоко. Ж ел­
тая одинокая звезда всходила над Воробьевыми горами.
Д ля Курилова, оставшегося на диване, она висела как
бы над самым теменем Марины.
— Вы не заметили, сколько сегодня жары? — спросил
он в оправданье себе.
Она сказала тихо:
— Днем в тени было двадцать два. — И вдруг: —
Скажите, ваша жена была красивая?
И теперь его уж е не возмутило, что о живой Катеринке говорят в прошлом времени.
— Она была добрая.
— У вас нет ее фотографии?
— Она не любила сниматься.
— Тогда опишите мне ее!
Все это было не очень понятно, но сейчас он уважал
Марину именно за то, чего не понимал в ней. Он подчи­
нился самой властности ее приказания — :
, — Она была очень честная к людям и всех считала
лучше себя!. Она была простая работница. В годы тюрьмы
она много сделала для меня и товарищей. Все, кто знал
ее, называли ее просто Катеринкой..;
Марина склонила голову, как это делают в память
мертвых. Ветерок из окна шевелил прядку волос над
ее маленьким пылающим ухом. Курилов застегнул ворот
гимнастерки. Оцепенение проходило, жара спадала.
И вдруг он разглядел все в Марине: и ее розоватые локти,
почему-то испачканные чернилами, и ее сбитые, на стоп­
танных каблуках туфли. И хотя рядом, в гардеробном
ящике, находилась вся неношеная Катеринкина обувь и,
по его мнению, не было дурного в том, чтобы Марина
3

Л. Леонов, т. 4.

33

выбрала себе лучшую пару, он не посмел предложить ей
это. Больше того, он решил, что слишком сурово встретил
свою простодушную гостью. Представлялось, что уж
чаем-то ее напоить — совершенно необходимая вежли­
вость. И пока возился на кухне, разжигая газ, Марина
неслышно ушла. Решив, что она спряталась, он искал ее
всюду и сердился, что его на старости лет заставляют
играть в прятки... Час спустя он еще думал о ней. Ночью
ему нехватало Марины. Утром выяснилось, что его пугала
мысль утерять ее навсегда. Такие, как он, достаточно по­
стоянны в своих привязанностях. Квартира ему казалась
огромной и неуютной с тех пор, как увезли Катеринку;
с уходом Марины она стала нежилой.
Здесь, на закате, у подобных Курилову всегда слу­
чается смятение, толчея чувств, сердечная путаница, не­
доступная разве только памятникам да дуракам. Тютчев
как-то раз сболтнул ему, что именно с этого биологиче­
ского распутья между старостью и женщиной и виден
бывает заключительный рубеж. Наверно!.. Не смерти он
боялся, а умирания: утратить возможность влиять на мир,
стать в потеху врагу, в жалость и тягость другу! Его вы­
воды отличались поспешностью и чрезмерной упрощен­
ностью. У людей там, внизу, в чернорабочих ходовых
частях социальной машины, никогда не образуются эти
поганые — накипь сидячей жизни и ржавчина. В такие
минуты с восхищением и завистью он вспоминал бывшего
учителя и друга, литейщика Ефима Демина. Когда-то, на
заре большой жизни, он посвящал Алешку в высокие
тайны формовочного искусства. Позже Курилов постиг
удивительные законы движения идей, товаров, масс;
узнал, кто такой Шекспир и откуда началась собствен­
ность на земле, но так и не выучил всех секретов Ефима
Арсентьича. Демин был на тринадцать лет старше. Уж е
он перескочил рубежи куриловских сомнений. Он ходил
теперь в хорошем пиджаке и с палочкой. В дни больших
технических побед о нем напоминали в газетах наравне
с героями ударной стройки. Каждое лето завод отправлял
его ремонтироваться в Кисловодск.
Еще год назад он сидел у Курилова за столом; Катеринка потчевала его семгой. Посещенье пришлось в
выходной день. Старик выпил, разгорячился и цвел
линялыми стариковскими радугами. Во хмелю он бывал

обидчив и честолюбив благородным честолюбием труже­
ника', горбом заработавшего права на почесть. «Такой я те­
перь человек, что все меня знают. Третевось в П равду при­
шел, а и там знают». Волнуясь и заново переживая, хва­
стаясь удачами и риском, он повествовал, как начинал свою
бедную юность на Балтийском заводе (— о-отличный за­
вод!), по четвертаку в день, как скитался в жизни и даже
заходил к одному святой жизни старцу (— и старец, хе-хе,
повелел мне заняться торговлей!), как ставил впослед­
ствии литье на Мотовилихе, когда Колчак увел с собой
литейных мастеров; как отливал на Путилове первый в
Союзе волховский ротор, а в Колпине знаменитые ахтерштевни для! лесовозов, рулевые рамы, гребные винты для
морских судов. Разумные стальные детки, созданные егорукою, жили и двигались самостоятельно на всех морях
и дорогах страны... Ему вполне нравились жизнь и
Москва в целом, и вид из окна, и советская власть
(— о-отличная власть, надо сказать!), и то ему нравилось,
что для него одного поставлено столько еды и вина, а К а­
терника оделась для него в новую вязаную кофту, а К у­
рилов (— бывший хоть и неспособным в учении!), пито­
мец его, запросто заседает с наркомами. Его рассуждения
были немножко крикливы, он размахивал руками, грозил
кому-то (— самому себе!) бросить все и разводить дроз­
дов, едва ему стукнет шестьдесят пять. Успокоился он
не прежде, чем опрокинул стакан... Курилов щурился на
него, дымил трубкой и думал, что, наверно, при социа­
лизме будут жить только вот такие мастера, влюбленные
в свое искусство, их подмастерья и ученики. И еще поду­
мал про себя, что хоть и высоко поднялся по обществен­
ной лестнице, никогда не испытает простецкого деминокого удовлетворения, происходящего от близости к са­
мому горну жизни.
— Бери меня назад, в учебу, — пошутил Алексей Ни­
китич, рассматривая свои руки, давно утратившие чернорабочую грубость.
Арсентьич засмеялся, поперхнулся, закашлялся; синие
жилки налились на висках.
— Что, аль тесен стал сановнику государственный
камзол? — При случае он бывал ядовит на словцо. — П о ­
нимаю тебя, ты делаешь вещи долгие, а я короткие, так,
что ли?
5 *

35

— Н у, и твои — долгие. Вот, скажем, сахар, что
держишь в руках, — продолжал Курилов. — Простая
вещь, сладкая, распилена на кубики. А надо посадить,
пропахать, полить, прополоть, наверно — окучить, со­
брать, промыть, сварить его... Д а еще вправить его в по­
ток всего мирового хозяйства!
Арсентьич все еще улыбался, но теперь чужой, суро­
вый старик сидел перед Куриловым.
— А ты избери работу полегше. Например, пальто
стеречь. О-отличная работа! Оно, скажем, висит, на
хорьке, а ты сидишь супротив и со вниманием и лаской
наблюдаешь его. И очень хорошо вам обоим. — Т а»
бранился он долго и, наконец, сжались над смущенным
учеником, посбавил яду: — Выпей, Алексей, в твои годы
не опасно. М ало пешком по жизни ходишь. — И тут же
стал рассказывать про блюминг, заказанный его заводу.
Должно быть, это было самое торжественное слово его
заката. Повесть была длинная, с отступлениями, неми­
нуемыми при взволнованности: кай рыли яму под бетон­
ный кессон, как наткнулись на подпочвенные воды, каи
дрался с каменщиками, когда дренажный отвод они со­
орудили и з. кирпичной щебенки, и, в заключение, какое
они, мастера испытали сердцебиенье, когда многоручей­
ная лава хлынула из ковша. Через месяц предполагалось
литье второй станины.
— Таки костры вожжем — подпалим серенько уральско небо! — Азартные руки его дрожали, как у игрока,
а Курилов слушал жадно: бесстрашие так же зарази­
тельно, как и страх.
Учеба не состоялась. Все обернулось по-иному: слу­
чилась ответственная командировка, потом заболела
жена, потом опубликовали постановление о политотделах
на транспорте. Новое назначенье оказалось лучшим ле­
карством от сомнений. Дорога была из самых длинных,
самых важных, самых худших в стране. Строенная по
частям, группами предприимчивых коммерсантов для
обслуживания ближайших российских провинций, она
всегда еле справлялась со своим грузооборотом. Состоя­
ние пути, паровозного и вагонного парков, дисциплины
и подготовки кадров ухудшалось с каждым годом. Д о ­
рога прославилась классическими катастрофами; она со­
держала неистощимый материал для острословия, и

утверждали, что по ней ездили преимущественно про­
стаки.
Хозяйство его становилось огромно; сюда входили
заводы, депо, сотни станций; все остальное исчислялось
в цифрах со многими нулями. С политической и эконо­
мической точки зрения линия продолжалась много дальше,
и Алексею Никитичу всегда хотелось побывать на ее
истинном конечном пункте. Он никогда не пользовался
отпуском и перед выездом сумел договориться, где пола­
гается, относительно месячного своего отсутствия. Сло­
вом, на этот раз давнее куриловское желание побывать
tía Океане как будто начинало сбываться.
ОН ЕДЕТ НА ОКЕАН
Его мечта свойственна была, наверно, всякому сухо­
путному человеку. Эта царапина на душе сохранилась
еще с детства, от одной по складам прочитанной книжки.
Ее написал совсем неумелый человек, и потому его взвол­
нованной искренности не пожрали требования высокого
искусства. Книга посвящалась разным морям на земле.
Вперемежку с текстом раскиданы были рисунки — то
парусника с загадочным и манящим названьем, то мо­
лоденького юнги, что покачивался на рее над излучиной
волны, то забулдыги-боцмана; он скалил зубы, истертые
о трубку, и звал людей испробовать от его скитальче­
ской судьбы. И даже обложка книжки была пронзи­
тельно синяя... Мальчишку захватили эти строки, хоть
и не понимал полностью очарования вольных океанских
сокровищ, не принадлежащих никому. Он прочел их
не разумом, а сердцем. Так и осталось это на нем, как
шрам, как памятная зарубка... Стоило пристальнее
вглядеться в эволюцию ребяческого влеченья, чтоб по­
стигнуть все остальное в Курилове. (Так в окаменелом
куске янтаря, по волокнам плененного растенья, по
пузырькам первородного воздуха, по чередованьям золо­
тистых слоев читается повесть о чудесной юности мира.)
Мальчику взмечталось стать моряком. Он и во снах
видел круглые синие просторы, неописуемые города на
их побережьях, крылатые посудины в заливах. В дож д­
ливую пору разливался ручей под городком, где вырос
зт

Курилов; на нем-то и устраивали слободские ребята при­
мерные сражения самодельных эскадр; бессменным адми­
ралом и корабельным мастером бывал у них Лешка
•Курилов. Но сезон, наиболее благоприятный для посе­
щения! первозданной родины мира, как таинственно и
неохватно сказано было в книжке про океан, миновал.
Куриловокая весна проскочила, как нахлестанная. Отец
выписал его к себе в столицу. Мастер показал мальчику
тиски и ящик с инструментами. Выдали табельный но­
мер и научили, как опиливать головки прижимных вин­
тов. Впервые Алексей заработал себе сапоги. М ечта­
ние не возвращалось... В полном разгаре стояло лето
жизни, когда снова вспомнилось об Океане. Воспомина­
ние застигло его на телеге. Днище ее было застлано ж ар ­
кой соломенной трухой. Армия отступала, по арьергар­
дам лупили немецкие дальнобойки, раненых везли в тыл.
Стоял июль. Солнце добивало недобитых. Где-то на
полпути Курилова положили в доме ксендза. Скрипели
колеса за окнами и пели уцелевшие петухи. Н а тесовом
потолке билось смятенное стрельчатое отраженье лужи.
Мечта приступила внезапная, встрепанная, истерзанная
бредом. Поднималась и падала прозрачная волна; он сам
был на ее гребне. Потом затихала острая, такая прямая
боль в груди, и ощущением зрелой океанской тишины на­
ливалось обессилевшее тело.
С о временем наглухо зарубцевалась царапина дет­
ства. Самое понятие об Океане как о вольном множестве
вод распалось. В жизни вода пребывала в самом низ­
шем своем качестве: ее наливали в ванну, в тендерную
коробку паровоза, в стакан с лимоном; иногда также она
неопрятно падала из.тучи. Вдруг он снова заболел Океа­
ном. Случилось это на совещании . по топливу, — Кури­
лов был тогда председателем облисполкома. Недогрузка
угля и нефти совпала с прорывом по торфу и дровам;
заводы целой области сбивались с плана. Ломило голову
после ночи, потраченной на подготовку к докладу. Сараистой этой комнаты не проветривали никогда. Все в ней,
даже чернила, пропиталось вонью. стоялого табака. Кури­
лов вел заседание, открыл окно. Мокрый океанский сквоз­
няк ворвался сюда с разбегу. Завихрились занавески,
по-птичьи затрепетали ожившие бумаги, где-то хлопнула
с дребезгом стеклянная дверь, курьерши помчались по

коридорам. Капли дождя упали на картонные папки, остав­
ляя пухлые желтые кружки... Океан был осенний, тре­
вожный, он старел. Срывало корабли с причалов; все
доступное глазу двигалось; в зеленоватых распадах волн
не успевали отражаться дымчатые бегучие облака. Оппо­
нент демонстративно поднял воротник пиджака, четыре
фурии ворвались в разные двери, Океан закрыли.
Вот в последний раз представлялась возможность по­
бывать на его берегу. В вагоне Курилова висела карта
страны. Он следил по ней за ходом моторисы... Вагон
успел пройти две трети Волго-Ревизанской, когда Але­
ксея Никитича нагнало сообщение из Москвы. Катеринке
было плохо. Телеграмма была подписана сестрою. Кури­
лов побаивался этой знаменитой старухи. Суховатая,
своенравная, прямая, она не терпела возражений. Эта
женщина не имела личной биографии; отдельные этапы
ее обозначались общественными и партийными датами.
И если Клавдия любила кого-нибудь из живых, то одну
лишь Катеринку.
Телеграмму принесли на разъезде, когда Алексей
Никитич вышел посмотреть, как тут, в глуши, делается
жизнь. Пыхтела местная лесопильная установка. Налив­
ная рябая) девка в белой мордовской рубахе несла две
доски на плече; они плясали и прогибались в такт ее
шагу. Кроме того, беременная женщина развешивала
белье на плетне, и посвистывали какие-то соответствен­
ные сезону птицы. Курилов спрятал бумагу в карман и,
горбясь, вернулся в вагон.
Не задерживаясь нигде, наводя трепет на районных
диспетчеров, моториса мчалась назад. Линялые чуваш­
ские леса провожали ее бегство. Куриловский Океан
снова оставался позади. Телеграмма пришла по дорож­
ному селектору, и на станциях уже были осведомлены
о переменах в семейном положении начподора. Началь­
ники находились на своих местах; они прикладывали руки
к козырькам, когда стремительный, с приспущенными
шторками, вагон ракетно проносился мимо. Дверь к Але­
ксею Никитичу была закрыта. Транспортные сутки начи­
нались в восемнадцать часов. В середине двадцать пер­
вого сюда с пачкой телеграмм входил старший ревизор
движения. Он просил разрешения доложить предвари­
тельную сводку работы.
39

— Сколько погрузка?
— Д ве тысячи семьсот. — И смотрел, как в узкой
щели под шторкой мчится осенняя горелая лента насыпи.
— Плохо. Прием с других дорог?
— Четыре тысячи триста. Сдано пять тысяч ровно,
Алексей Никитич.
— Ладно. — О н становился совсем путейцем; неудачи
соседей помогали ему привести в порядок свой собствен­
ный вагонный парк. — Почему мы идем так плохо?
— Мы не плохо идем, товарищ начальник. Подстег­
нуть — не останется от нас ни рожков, ни ножков... —
Ревизор был из бывших машинистов.
— В былое время я делал в этом вагоне больше; По*зовите секретаря.
Фешкин вырастал в двери, пряча в рукав папироску.
— Запишите, Фешкин. Выяснить, с какого времени
на шестом участке работает обходчиком Хожаткин.
И еще: вызвать ко мне в Москву Протоклитова, началь­
ника черемшанского депо. Попутно наведите о нем
справки где следует... записали? Принесите пачку табаку
со стола.
Так он сидел взаперти, глядя в точку перед собою.
Газетные сообщения старели с каждым километром пути.
Книг не было. У Фешкина отыскался Д ю м а, но Курилову
было не до мушкетеров. Проводник нашел за креслом
узелок в наволочке; багаж гражданина Похвиснева зава­
лился туда в суматохе. Сутки находка валялась перед
Куриловым, дразня его грязноватой оберткой. Случайно
он прощупал там полотенце, мыльницу и книги. Он обра­
довался: книги — как колодцы в пустыне, они принадле­
жат всем!.. Верхняя, самая толстая, оказалась историей
религий. Со скуки Курилов полистал ее. Полтысячи понемецки добросовестных страниц сопровождались кар­
тинками. Это был наиболее полный каталог богов, с ука­
занием родословной, возраста и даты гибели каждого.
Выяснялось, что агонии их длились столетиями. Можно
было проследить, как медленно спадала с человека перво­
родная шерсть, как пытался он охватить природу своими
неумелыми руками, как трудно поднимался с четверенек
будущий хозяин земли. Все это были автопортреты давно
исчезнувших народов. Боги были сделаны из страха,
ненависти, лести и отчаянья; материал определял лицо
40

бога. Там были крылатые, с неистовым оком в затылке,
чтобы человек не напал сзади; в подобии равнодушной
женщины, украшенной панцырем из грудей; в виде мох­
натой ноздри, вдыхающей жертвенный дым, или, напро­
тив, в образе мглистой сферы, полной скошенных в не­
престанном движенье глаз; боги тридцатирукие, по числу
человеческих ремесел, песиглавцы, быки, циклопы, слоны
со священным пятном на лбу (— и занятно проследить,
во что отложился и сформировался на протяжении не­
скольких месяцев этот образ в сознании Курилова — ),
волчицы, змееглавые тетрахироны, колючие африканские
эвфорбии с ядовитым млечным соком и, наконец, просто
незамысловатые чурбачки; жертвенной кровью были на­
рисованы на них щелеватые остяцкие глаза и жадный рот,
достаточный поглотить самого себя.
В былое время Курилов неоднократно на больших
армейских митингах путем обычного голосования выяснял
вопрос: есть бог или нет? Осложнений, как и оппонен­
тов, никогда не случалось. В те годы солдат Курилов не
предполагал, что религия может стать предметом серьез­
ных научных расследований. Правда, его всегда удив­
ляло, почему голод и чуму варвар неизменно почитал за
даяния! божества, а дьяволу приписывал компас, меди­
цину и типографский станок; почему в честь юродивых
воздвигались храмы и учреждались ордена, а гениев своих
человечество сажало поглубже в землю и жгло на ко­
страх; почему Джордано Бруно был объявлен циником,
а Эванс — сумасшедшим, Соломон де Ко заперт в сума­
сшедший дом, а Симпсон, применивший хлороформ при
родах, и Дженнер, введший оспопрививание, объявлены
слугами дьявола. Должно быть, всегда владела челове­
ком темная и жадная надежда выиграть истину через
интуицию, кратчайшим путем. Вдруг Алексею Никитичу
представилось, что когда-нибудь в эту книгу войдут стра­
ницы, написанные о нем самом. Он усмехнулся, ему стало
интересно, он листал дальше.
За мрачной ночью человечества пришла Эллада. Со
страниц книги поднялось солнце. Прежде чем научиться
думать, люди учились улыбаться. Курилова вдоволь по­
тешили картинки эллинской космогонии. В лавровых
рощах резвились розовопятые богини; на высокой цен­
тральной горе пировали с родственниками и выдвижен41

цами здоровенные мужики, гомеровы игрушки, богивыпивохи, боги-жулики и военного звания боги. С наив­
ной и беспечной точностью была разграфлена вселенная,
и только Харон, перевозчик на иной, безветреный берег,
омрачал веселое повествование об Элладе. От румяного
животного хаоса отслоилось первое грустное познание
самого себя. Познав улыбку, люди научились пугаться
ее утраты. Незнакомый с бытовым строеньем древности,
Курилов представил себе Харона, на русский образец.
С круглым щербатым лицом, в солдатских обмотках,
Харон сидел на корме дырявой ладьи, подстелив под
себя рядно, скручивал махорочную ножку и вонял; облез­
лая армейская манерка — вычерпывать, что натечет из
щелей, — валялась у него в ногах. Курилов захлопнул
книгу и, как был, в шлепанцах и без гимнастерки, сту­
каясь о стены, отправился пить боржом.
Темный чад образа преследовал его до ночи. Что ж ,
такой аккомпанемент соответствовал цели поездки. По
существу, Курилов возвращался на похороны. Он торо­
пился отдать последний поклон человеку, с которым про­
жил двадцать три честных, ничем не возмущенных года.
Эта женщина дружески заботилась о нем, это была его
последняя хорошая женщина. Нетрудно было вообразить,
как вслед за длинным ящиком пойдут они вместе с Клав­
дией; она еще жестче сомкнет губы и ни слова не про­
молвит ни о чем. За тридцать с лишком лет подпольной
работы она хоронила и не такое! Садный гриппозный ве­
терок понесет им в лицо бумажки и пыль... Он позвонил
сестре еще с вокзала. Бранливым голосом она упрекнула
его за опозданье. Катеринку сожгли накануне. Подроб­
ности были обычные. Кроме того, у Клавдии шло засе­
данье; она положила трубку. Оба знали, впрочем, что
в тот же день встретятся в столовой партийного комитета.
Она присела к его столику просто, точно виделись еще
вчера. Пахло едой, все спешили. И опять Клавдия не
сообщала ничего о последних днях Катеринки. Молча они
хлебали борщ. Дальш е их меню раздвоилось: сестре за­
прещено было мясо. Курилов изредка взглядывал на
Клавдию, на ее сухие, по-птичьи тонкие, точные в дви­
женьях руки, на ее волосы, стянутые в тугой и малень­
кий, как, бывало, у земских учительниц, пучок. Она не
стригла волос, чтобы не следовать моде; вместе с тем
42

она укладывала их так плотно, как будто боялась, что
в ней заподозрят женщину. Тютчев был несправедливо
зол, утверждая, что она напоминала Фукье-Тенвпля.
Возможно, острослов имел в виду желчную и резкую
прямоту знаменитого прокурора, но не желтое, кабинет­
ное его лицо. Обращала на себя внимание моложавая
свежесть впалых старухиных щек.
— Что всматриваешься, приглянулась?
— Как мало меняешься ты, сестра. Ты, как русская
баба. Они бывают только трех возрастов: десяти, двадцати
трех и пятидесяти лет. И перемена происходит сразу,
в один день. — Он заметил ее иронический взгляд и ка­
ким-то сложным путем перекинулся на другое. — У меня
были занятные встречи в эту поездку.
Она подняла глаза и ждала.
— Во-первых, я отыскал Протоклитова... кажется!,
сына того генерала, который, помнишь, в разное время
судил нас обоих.
— Председателя судебной палаты? — Она не удиви­
лась: борьба в стране еще не была закончена. Лицо ее
осталось равнодушным. И не то, чтоб примирилась, но
просто мстить отпрыску врага за преступления целой
политической системы не пришло ей в голову. — Н у,
и что он?
— Он у меня в депо. По всей видимости, не плохой
работник. Н а чем:нибудь сорвется, конечно... Буду с ним
говорить на-днях. Любопытно, сохранились ли у сына
длинные желтые отцовские зубы.
— О , зубы Протоклитова! — и жесткая улыбка ше­
вельнула рот Клавдии.
Алексей Никитич долго смотрел на котлету, точно не
понимая ее назначенья.
— Потом Омеличева встретил. Он обходчик на пу­
тях... назвался другой фамилией: тоже новая жизнь! М у ­
жик прокис, но рана еще гноится. Кстати, ты не получала
писем от Ефросиньи?
— С чего она станет писать мне!
— Все-таки сестра...
— Не дразни меня!, Алексей. — И заговорила не
прежде, чем допила свой кисель.— Что же ты о н е й ни­
чего не спросишь?'
— Все понятно, Клаша. Мне жаль Катеринки.
43

Прищурив глаза, сестра смотрела куда-то мимо К у­
рилова.
— Ж аловалась накануне, что так и не показал ты ей
ледохода...
Она попросила довезти ее. Собственный ее, старинной
системы автошарабан не выходил из ремонта. Они по­
шли к выходу. Толстяк в чесуче, хохотавший с приятелем,
значительно поубавил веселья, — Клавдия не терпела лю­
бителей советского анекдота. Официантка почтительно
посторонилась в дверях. Не видные под длинной юбкой,
чуть поскрипывали на старухе башмаки. В машине она
сказала в пространство перед собою:
— ...будешь жениться?
Нет, у него просто не было времени подумать об
этом!
Она пояснила:
— Вам не сидится в этом возрасте.
— Я так полагаю, что для Катеринки это теперь без­
различно, а?
Сестра не любила, когда против нее употребляли ее же
оружие.
— Лицо у тебя нехорошее. Устал?
Нет, не усталость! Но вот навалился урожай, а дорога
не успевает оборачивать порожняк. За десять последних
суток случилось двести шестьдесят случаев несвоевремен­
ной подачи паровозов. Из пятисот вагонов, пригнанных в
Улган-Урман под хлеб, шестьдесят два процента без
крыш, а в двадцати на вершок угольной пыли. Машины
по выходе из ремонта имеют до семидесяти дефектов.
У директора паровозоремонтного завода татуировка на
руке в виде двуглавого орла... «С некоторого времени
поезда ходят по моим собственным нервам». Но все это
вышло бы слишком длинно в перечислении. И он сказал
только, что схватил простуду, наказанный за ребячество
прокатиться на площадке паровоза.
— Надо беречься. У тебя и пальто холодное, —
упрекнула Клавдия.
— Ничего, у меня пуговицы на меху.
Она поняла его шутку так, как ей хотелось.
— Н у, рада за тебя. Ты хорошо держишься. — И , не
дожидаясь подтвержденья, захлопнула за собою дверцу
авто.
44

ЖМУРКИ
Куриловы жили уединенно, друзей они не видали по­
долгу. Все это были люди, раскиданные по периферии:
Курилова чуть не ежегодно перебрасывали с места на
место. Д ва больших кольца сделал он вокруг столицы,
прежде чем получил свое последнее назначенье. Как и
большинство куриловских современников, друзья узна­
вали новости друг о друге единственно из газет. Одно
значительное и постороннее обстоятельство заставило их
в эту пору съехаться в Москву. Тотчас по возвращении
Алексея Никитича они наперебой звонили ему на службу.
Они торопились услышать его голос, не убавилось ли
в нем бодрости после Катеринкиной смерти. Впрочем,
никто не спрашивал ни о чем, а Курилов избегал отве­
чать на незаданные вопросы. Самы х близких приятелей
он спроваживал на один из ближайших выходных дней.
Пускай, пускай пошумят они в его огромном опустелом
доме!
Ничего не изменилось там, но самое эхо комнат стало
иное. К пустоте в квартире он привык и раньше, но
теперь еще неизведанная пустота прошла совсем рядом.
И хотя, уходя из жизни, Катеринка не оставила следов
по себе, как в зеркале, куда так часто и испытующе гляделась в начале болезни (— и всегда муж посмеивался:
вдруг стала заботиться о красоте!), все здесь напоминало
о ней. По существу, ему нечего было делать дома, но в
служебном кабинете не на чем было спать. Он возвра­
щался сюда только ради кровати. П о счастью, он ни­
когда не страдал бессонницей.
За этот срок образ покойницы как бы тинкой заво­
локло. И только один человек дальними, окольными пу­
тями напомнил ему о Катеринке. Однажды он вошел
•к Курилову без доклада и чумазыми кулаками оперся
в стол.
— Моя фамилия Протоклитов. Вы вызывали меня,
начальник.
— И даже дважды!.. У меня создалось впечатление,
что вы избегаете меня.
— Это неверно, незачем! Я вернулся в Сакониху час
спустя после вашего отъезда, — с достоинством и без
45

подобострастия объяснил он. — Я слушаю вас, началь­
ник.
— Садитесь, я сейчас освобожусь, — не подымая го­
ловы и посасывая потухшую трубку, бросил Курилов.
Перед ним лежал финансовый план дороги, поставлен­
ный на вечернее обсужденье в наркомате. Такого рода
заседания бывали в особенности боевыми. Дорога давала
дефицит. Курилов просматривал листы в последний раз,
ставя на полях отметки цветным карандашом. Внимание
его раздвоилось. Он услышал чирканье спички и вслед
за тем ощутил дым дурного табака. И тотчас же круп­
ным планом увидел перед собою полыхающую спичку.
Сперва он не понял даже, что ему давали прикуривать.
Спичка догорала. Черный, вроде спорыньи, рожок угля
гнулся в сторону; пламя лизало протоклитовские пальцы,
но они оставались неподвижны. В складках кожи чернела
застарелая паровозная копоть.
— Мерси, — сказал Курилов. — А то у меня всегда
воруют спички.
Он поднял голову.
В сереньком свете осеннего денька он смог разглядеть
этого человека лишь поверхностно. Протоклитову вряд ли
было больше тридцати девяти. Для своего роста он был
неплохо сделан. Широкая грудь в клетчатой спортивной
рубахе нависала над столом, как угроза. Две глубоких
морщины, похожих на надрезы, просекали его лоб, невы­
сокий, очень впалый на висках и выпуклый в набровьях;
третья более короткая, обозначала рот. И рта было ровно
столько, чтобы говорить мало слов и просунуть пищу.
Спокойная, расчетливая воля светилась в глазах. Этот
человек был бы хорошим летчиком, недурным шахмати­
стом, умным собеседником. С таким не бывает случайно­
стей в жизни. Игра, которую он вел, была огромна.
Курилов знал о нем мало. Вскоре после декрета о по­
литотделах на транспорте Протоклитов подал заявление
об уходе с дороги. В его расчеты, наверно, не входило,
что оно попадет в руки начподора, как высшей партийной
инстанции на дороге. Столкновение стало неминуемым.
Этот человек принял вызов.
— Итак, я прочел вашу просьбу, — начал Курилов и
откинулся на спинку кресла. — Имеете намерение уходить
с транспорта?
46

— Д а , у меня есть причины.
— Они секретны?
Тот удивленно приподнял бровь.
— Я ответил бы на это как следует, если бы вы не
были начальником. Я партиец. — Он откинул куда-то во
впадину виска острую прядь темных волос. — Действи­
тельно, Я1 хотел переменить профессию. У меня есть спо­
собность к изобретательству. Я собирался подучиться и
заняться этим делом вплотную.
Энергично, наотмашь, Курилов смахивал со стола
рассыпанные крошки табака.
— Вам везет, — сказал он мягко. — Транспорт наш
как раз такая область, где вы с успехом сможете приме­
нить ваши способности.
— Я предполагал, что человек вашего положения
смотрит на это дело шире.
— Нет, мне нечем похвастаться в этом смысле. Время
тревожное. Оборот вагона достиг шести суток, и вот, —
он хлопнул ладонью по докладу, — мы выходим из драки
с годовым убытком в одиннадцать миллионов. .Морально
мы с вами отвечаем за это поровну. Не огорчайтесь,
вы еще молоды, и у вас есть время показать себя на
транспорте! — Повидимому, Курилов не желал выпу­
скать Протоклитова из пределов наблюдения своего и
власти.
Начальник депо сдавил папироску между пальцев;
осыпались искринки. Он стряхнул их с колен и поднялся.
— Ж аль. По существу дела, вы правы, товарищ на­
чальник! — И взялся за шапку.
Он носил кубанку с кожаным дбнцем, она ему шла.
— Погодите, я еще не кончил, — на полпути остано­
вил его Курилов и выждал, пока тот снова не занял
прежнего места. — Мне хотелось ближе познакомиться
с вами. Странно, что, будучи партийцем, вы так легко
смотрите на эти вещи: уйти, остаться. К слову, вы давно
в партии?
— Шесть лет.
— Все время в депо?
— Нет, три года ездил машинистом, потом работал
инструктором-механиком. В депо я пришел полтора года
назад.
~ В ас не любят в депо.
47

— Д а , меня боятся, — холодно и кратко согласился
Протоклитов. — Я командир, и дело наше почти военное:
дорога на восток. Люди несговорчивы. На протяжении
истории сколько их резали, жгли, топили, и как туго они
всегда подавались вперед! Людишки любят, чтобы им при­
казывали. А можно было бы втрое быстрее вести дело.
Люди — мозгляки, они не умеют даже голодать...
— Вам не следует говорить таких слов. Кроме того, это
и не обязательно для них!
— Конечно. Я и сам сработан из того же теста...
— Вы недовольны и собою?
Тот имел право не поддерживать беседы такого свой­
ства, Курилов дружественно кивнул е м у — :
— Скажите, вы сами не с Алтая? — Вопрос был лож ­
ный, он сбивал с толку.
— Нет.
— ...и не с Камы?
— Это не совсем соседние области, товарищ началь­
ник. Я вижу хитрость и не могу понять, зачем она так не­
уклюжа., Нет, я волжанин.
Его ответы заслуживали похвалы за сухую и ясную
точность. Чужаки, которых и раньше приходилось разобла­
чать Курилову, были покустарнее... Устроили небольшую
передышку. Беседа пошла о работе депо. Показатели по
ремонту, промывке и подаче паровозов были в .Черемшанске вполне приличны. Курилов похвалил. «Служим
революции», — усмехнувшись, откликнулся Протоклитов.
— Пересыпкин говорил мне, что вы противились по­
мещению вашего портрета в газете.
— Я считал это отличие лишним, товарищ начальник.
Я не делаю ничего, чего бы не могли и другие. К сожале­
нию, конечно!
— Д а ... но мы на лучших примерах воспитываем от­
стающих.
— Я слышал .про это. У меня своя точка зрения, когда
дело касается меня самого. К слову, я не коренной проле­
тарий. И вообще это не деловой разговор!
Курилов пристально взглянул на него, и тот бес­
страшно выдержал взгляд. «Гляди, гляди, старик, привы­
кай ко мне!» — читалось в ответном взгляде.
— У вас плохой табак, возьмите моего. — Он перебро­
сил Протоклитову кисет, и реплика его прозвучала так:

«Вы мужественный человек, зачем вам прятаться? Дайте
мне уважать вас».— Вы и раньше работали на транс­
порте?
— Когда раньше?
— Д о революции, например.
Протоклитов окручивал самоделку; не упало и кру­
пинки из его ловких и длинных пальцев.
— Вас, видимо, не на шутку интересует моя лич­
ность, товарищ начальник, — засмеялся он, делая вид, что
конфузится такого внимания. — Но жизнь моя перепол­
нена событиями, ничем не замечательными. Детство мое
идеологически не выдержано. Отца почти не'помню, мать
была очень набожная. Впрочем, если бы не религия, она
давно подвесила бы себя на одном из тех крюков, на ко­
тором навязывала бельевые веревки. Постоянное общение
с веревкой, как и с ножом, будит мысли, товарищ началь­
ник... вы не замечали? Она была прачка, в земской боль­
нице. Ночью, бывало, разбудит меня, лохматая, страшная,
кричит...
— Она была больная?
— Она была пьяная — иногда она запивала. Тогда
она требовала, в слезах, чтобы я читал ей вслух всякие
патерики, сказания о святых отцах и прочие церковные
выдумки. Ветер, ночь, подвальное окно снегом заносит,
вонь: общественная уборная помещалась у нас в кори­
доре, дверь в дверь... Я читал ей какого-нибудь авву Д о ­
рофея, Максима Великого. Зевота до корчей, обоим непо­
нятно, но она сидит против меня и плачет. Я никогда не
видал, чтобы столько зараз вытекало через глаза! Но,
знаете, Курилов, все матери — славные женщины. И я
разбил бы лицо тому, кто сказал бы про мою дурно. Те­
перь я уже простил ей все — и свой ночной испуг, и эти
бессонные сиденья. Впрочем, многое из прочитанного нра­
вилось и мне самому. Мне тоже хотелось жить в лесах,
в каком-нибудь кедровом дупле, запросто беседовать с бо­
городицей, останавливать взглядом диких зверей... словом,
зарабатывать то царствие, о котором, помните, сказано у
Иоанна Лествичника?..
— К ак же, как же! — с поспешностью, как зачарован­
ный, поддержал Курилов. — У него, у этого Ивана, пре­
красная одна формула есть: в чем найду тебя, в том и буду
судить!
4

Л. Леонов, т. 4

49

И он взглянул в упор, но тот продолжал как ни в чем
не бывало:
— ...после смерти матери (— она опрокинула на себя
котел с бельем!) я ушел в Сибирь. Туда меня давно влекло.
Это теперь мы там понастроили, а раньше туда ходили за
приключениями. — Он комически развел руками. — Вот
уже целое паровозное хозяйство на руках, а все еще тянет
промерить тайгу до самого океана.
— Все мы были детьми, — сочувственно сказал Кури­
лов, потягивая понемножку сладкую горечь табака.
— Дальше началась жисть. Я не шибко грамотен в
марксизме, я диалектику больше по жизни изучал. Долго
шатался, обовшивел весь; потом один чиновник принялся
меня воспитывать. В общем, собирался из меня такого же
подлеца вырастить, каким был и сам. Взяточник, сыщик...
а что жену свою делать заставлял! Впрочем, благодаря
ему я три года проучился в иркутской гимназии. Не бы­
вали в Иркутске? Напрасно, непременно побывайте... Сбе­
жал я от него; взял на дорогу новый его пиджак, портсигар
и сбежал. Служил в трактире балбеской в полотняных шта­
нах, по приискам скитался. Много позже устроился на
Уссурийскую дорогу в ремонтную колонну, подручным по
забивке костылей. И тут уронили раз книгу из поезда, а я
поднял. И прочел, и жадность меня взяла все на свете ощ у­
пать... Н о скоро попал в компанию; тут выгнали меня за
выпивку. Материнское пристрастие сказалось!.. — Он оза­
боченно взглянул на ¡Курилова.— Это у меня еще до вступ­
ления в партию было. Теперь я ни капли не беру. Ничего,
что я так вкратце?
Зябко засунув руки между колен, он как-то жалостно
улыбнулся, и восхитил Курилова этот умный, математи­
чески показанный разрез человека. Д а , этот человек видел
много, усвоил еще больше и уж, наверно, недешево запла­
тил за такое бесстрашие взгляда. «Ничего, мне и этот орех
по зубам!» — думал Курилов, не сдаваясь.
— Высшее образование вы получали потом?
— Нет, я почти самоучка. Упорство — главное мое ка­
чество, а книги всегда бывали у меня основной статьей рас­
хода. Ближе книг нет у меня родни.
— Но почему ж е... — усомнился Курилов. — Такая
культурная семья, а сына не учили... Ваш родитель, я слы­
шал, был видным чиновником при губернаторе?
50

Протоклитов ждал, что Курилов применит какой-то
встречный маневр, но не думал, что это произойдет такгрубо. Трубочный табак плохо курился в папиросе. М ол­
чание длилось ровно столько, чтобы спичкой уплотнить с а ­
мокрутку. Потом гость улыбнулся, и Курилов узнал зна­
комый желтоватый оскал зубов.
— Мне не очень нравится весь тон беседы, началь­
ник, — сказал Протоклитов спокойно, но кожа кресла за­
хрустела под ним. — Я вижу вас впервые. — И это была
правда! — Мы не приятели и не сидим за бутылкой вина.
Видимо, я мало жил, плохо смекаю. Вы всех служащих
протаскиваете через такой допрос или я один не внушаю
вам доверия? Вам знакомы — мое лицо, мои слова, моя
фамилия?
— Н у, вот уж и рассердился! — дружелюбно рассме­
ялся Курилов.
Он встал, прошелся по комнате, открыл окно, выгля­
нул наружу. Лужицы в человечьих и конских следах вздра­
гивали от капель изморози. Дерево линяло. Парочки не
было, — хорошо!
— Я не обидчив, — говорил Протоклитов, — но ты
упорно путаешь меня с кем-то. Я ведь понял, для чего ты
начал этот разговор. Угодно тебе слушать басни мои
дальше? Но или я высокого давления жулик, или твоя па­
мять стала расклеиваться с годами. — Он уже не решался
действовать прежним методом нагромождения подробно­
стей и вести борьбу на то, кто утомится первым. — Моя
фамилия Протоклитов, ты припомни! Вообще говоря, эта
фамилия довольно редкая; мне говорили, в основе ее даж е
греческий корень. Н о в Москве имеется еще какой-то П ро­
токлитов, не то гинеколог, не то артист... кажется, довольно
известный. Потом один из черниговских архиереев был
тоже Протоклитов, Герасим или Иона, не помню. А с этим
гинекологом, я смотрел, даже инициалы мои совпадают.
Из нашей же семьи, кроме меня, не осталось мужчин. —
Он снисходительно усмехнулся. — Д а ты разъяснись, чу­
дило, а то нескладно выходит!
Видно было, его терзало простецкое любопытство, с
кем именно его спутал /Курилов, и тот охотно шел ему на­
встречу.
— Понимаешь, ты напомнил мне одного чиновника
царских времен...
4*

51

— Пойми» же, -человечина, не мо<г я быть царским чи­
новником, — и, зайдя за стол, дружественно хлопнул •Ку­
рилова по плечу. — В год объявления войны мне было
восемнадцать лет!
Приличнее было для обоих объяснять интерес Кури­
лова личной симпатией к незаурядному партийцу. Но —
«Вы далеко пошли бы, Протоклитов, если бы я не попался
вам на дороге!» — таков был смысл последней куриловской улыбки.
— Товарищ начальник имеет еще вопросы к обвиняе­
мому? Меня ждут в депо.
Д а , тот имел. Н е менее всего предыдущего интересо­
вала Курилова подготовка к соревнованию на переходя­
щее знамя и еще — как осуществляется в черемшанском
депо постановление Ц К о перестройке работы транспорта.
Начальник очень искусно показал свое раскаянье в не­
основательных подозреньях, а Протоклитов как-то слиш­
ком быстро поверил ему. Все это походило на неписанное перемирие, и когда через десяток минут тот вы­
шел, Курилов не сомневался в правдивости своих до­
гадок.,
Затем он слушал, что происходило в приемной. Вплот­
ную эта скверная дверь никогда не притворялась. Кто-то
спросил у секретаря (— и голос был похож на пересыпкинский):
— Слушай, Фешкин, что это?
— Бумаж ка, как видишь! — ответил Фешкин. — Не
тереби ты мою душу.
— Но я и спрашиваю, что за бумажка?
Все секретари Курилова бывали нетерпеливы с посто­
ронними.
— Я ж тебе излагаю в популярной форме: один ста­
рик забыл в вагоне Алексея Никитича книги. Велено
узнать адрес старика, я узнал. Понятно? Катись те­
перь... — И вдруг: — Эй, товарищ, частные разговоры с
этого телефона воспрещены!
— Я по служебному делу. — И этот голос принадле­
жал уже Протоклитову.
Начальник депо вызывал черемшанский коммутатор.
Он предупреждал своего дежурного, что покончил дела
в дирекции и выезжает немедленно. Слегка отклонясь в
сторону двери, Курилов слушал этот голос, глуховатый и
52

с машистым разбросом слов. Теперь был похож и голос.
И если бы не опасение, что раскрылся слишком рано, ду­
мать о Протоклитове доставляло ему темное и волни­
тельное удовольствие, понятное рыбакам, птицеловам и
охотникам, когда уже на прицеле добыча. Голос напоми­
нал Курилову об удивительной поре: у него тогда хватило
мужества каторжный приговор выслушать с песней и с
такой усмешкой, что председателю суда мигренилось до
поздней ночи. И тут-то вставал в памяти рассказ Катеринки, как ходила к старику Протоклитову просить о сви­
данье с мужем и как скверно пошутил тот насчет домаш­
ней замены отсутствующего дружка.
Обида имела свыше чем двадцати летнюю давность.
Совсем выдохся яд той равнодушной и цинической из­
девки. Не в привычках Курилова, всегда небрежного к
врагам, было бы желать поздней и бесстрастной расплаты.
Но выстрел должен был произойти независимо от воли
уже потому, что добыча начинала двигаться под прице­
лом. Следовало только фактически установить родство
этого железнодорожника с тем статским генералом. За
это, правда, говорило и совпадение фамилий, и несвой­
ственная
чину
интеллигентность
Протоклитова,
и,
наконец, то, что с дороги он задумал бежать как раз
при появлении Курилова. Внимательный разбор послед­
него обстоятельства и сбивал Алексея Никитича с тол­
ку. Через руки председателя судебной палаты прошло
слишком много всякого кандального народа, чтоб он
запомнил вихрастого, задиристого паренька да еще рас­
сказал о цем сыну годков через шесть, когда тот подрос...
Словом, Курилов гнался за ним потому лишь, что тот
убегал.
Будь беспартийным протоклитовский сын, Курилов на­
шел бы предлог без шума выкинуть его с дороги. Бок о бок
находиться с ним в одной партии нравилось ему еще
меньше. В эту минуту он нечаянно увидел раскрытую
телефонную книгу на подоконнике. Подчиняясь еще не осо­
знанному влечению, Курилов полистал ее лениво. Там, дей­
ствительно значился еще один с такой же фамилией,
какой-то профессор с Чистых прудов. Решаясь на дополни­
тельное исследование, Курилов притворил дверь поплот­
нее и позвонил туда. Соблазняла легкость приема, каким
ловилась жертва. Требовалось только узнать, нет ли у
53

профессора брата-транспортника. Лживость одного этого
пункта означала бы порочность всей протоклитовско-й био­
графии... Долго не отвечали. Потом голос, торжественный
и гулкий, точно из готического собора, спросил, что и кому
нужно.
Курилову везло, однофамилец был дома.
— Я Петроковский, — наспех выдумал Курилов н
ждал, что из этого получится. — Мы виделись мельком,
и при вашей загруженности работой вы вряд ли помните
меня.
Профессор ответил не сразу. В раковине трубки ши­
пело и шевелилось их собственное дыханье. Потом стали
бить часы. Машинально Курилов сверил их со своими.
Профессорские отставали на четыре минуты.
— Нет, сейчас отлично припоминаю. Я сперва не узнал
вашего голоса. Вы относительно вашего отца?
Удивительно, как гладко и удачно налаживалось это
знакомство.
— Д а , я насчет отца, — наугад согласился Курилов,
рассчитывая всунуть свой вопрос где-нибудь в конце бе­
седы.
— Он умер сегодня на рассвете, — строго сказал про­
фессор-однофамилец. — Третьего дня его оперировал сам
Земель. Мой диагноз подтвердился на вскрытии: гипер­
нефрома! Болезнь была так запущена... Он погиб при
обычных для уремии явлениях.
Профессор ждал дополнительных расспросов; род­
ственники любознательны, но Курилов как бы забыл про
заготовленный вопрос. Известие о смерти выдуманного
Петроковского не только настораживало. Правда, оно не
испугало его. (Ему однажды довелось притти с обыском
в дом, где стоял покойник, обыск состоялся.) Это изве­
стие почему-то расслабило его. Он не клал трубки. С пол­
минуты Протоклитов слушал его дыхание, потом произ­
нес утешительно, что этого следовало ждать. Их разъеди­
нили. Курилов рассеянно взглянул на часы. Времени
оставалось в обрез, чтобы выслушать сводку, принять
редактора дорожной газеты, Алешу Пересыпкина, кото­
рый уже буйствовал у секретаря, и отправляться в нар­
комат.
Вошел Фешкин и сказал, что машина подана.
51

БРАТЬЯ ПРОТОКЛИТОВЫ
Первая часть протоклитовской биографии, пока дей­
ствовала инерция социального происхождения и получен­
ного воспитания, действительно изобиловала вредными
подробностями. Они были недостаточны, чтоб столько лет
спустя умертвить его физически, но их хватило бы, чтобы
он споткнулся о них на всю жизнь. Конечно, то была слу­
чайность, что однажды Глеб приехал на каникулы к отцу,
а городок был отрезан белыми и студента путейского ин­
ститута мобилизовали на восстановление государственного
порядка, растоптанного большевиками. Еще в юности
Глеба отличала от товарищей положительная трезвость
взглядов. И раз не удалась путейская карьера, стоило сде­
лать попытку отыграться на другом. Глеба не на шутку
увлекла карьера национального героя. Кое-кто из бывших
приятелей мог бы многое порассказать о делах и намере­
ниях молодого поручцка, по счастью не осуществленных
никогда. Ему пришлось на собственном опыте изведать
изменчивость политического успеха, нюхнуть власти и дать
ее почувствовать другим, а потом узнать горечь пораже­
ний и разочарований.
Мирный городок из глубокого тыла передвинулся вдруг
на передовую позицию самого грозного из фронтов. Он
стал столицей всего Приуралья, и обыватель последова­
тельно знакомился с ужасами российской контрреволю­
ции, а затем с механикой партизанской войны и суровой
логикой народного гнева. Белый фронт закачался и 'з а ­
скрипел. Получив распоряжение об отводе своей части,
Глеб Протоклитов зашел проститься с отцом. Действи­
тельный статский советник сидел на скамеечке в уборной
и спускал в трубу какие-то бумаги. Он бегло просма­
тривал их при этом и вполголоса разговаривал сам с
собой.
— Папа приводит свои дела в порядок?
— Всякий за своим делом. «С ношей тащится бу­
кашка, за медком летит пчела», — ворчливо процитировал
старик, не оборачиваясь к сыну. — Говорят, вас под К а­
занью шарахнули? Что у вас там, все бегствуете?
— Назначена общая эвакуация, отец.
— А , пора кончать, надоело. Ночью стреляли, я не
спал.
55

— Матросы... нарвались на заградительные огни. Мно­
гие взяты живьем.
— Д а , я видел, как вели утром. Имей в виду, никогда
не оставляй позади себя обиженных... живыми. Наше по­
коление этого не понимало. Вот я просматриваю всякое
старье... — Он с вожделением ненависти погрузил руку
в архивную пачку, ожидавшую его расправы. — Сколько
их прошло через мои руки... и горько обнаружить к ста­
рости, что и ты был таким же гуманистом, правдоиска­
телем, русским дермом!
Отец был очень стар. Обострившимся взором Глеб
попеременно смотрел то на желтые, редковолосые складки
старческого загривка, то на крючковатые, подагрические
пальцы. Старик ушел в отставку всего четыре года
назад; сейчас он подводил итоги своей многолетней дея­
тельности. Протоклитовы никогда и ничем не обманы­
вались. Все становилось ясно. Городок уже горел; при
Пугаче занималось с той же стороны. Осадное поло­
жение было объявлено три дня назад. Ни смех, ни люд­
ская речь — один скрип повозок и лафетов доносился
сюда. Старик заговорил не прежде, чем дочитал какую-то
бумагу.
— По прямому назначению! — сказал он, и труба за­
рычала. — Любопытная эволюция понятий. Каж дое вы­
сокое звание, которого люди добиваются с риском жизни,
когда-нибудь становится ругательством. Так случилось
со словом интеллигент... Прости, что ты сказал?
— Я спрашиваю, хочешь со мной? Я постараюсь
устроить тебя в обозе. Остальное, к сожалению, зависит
не от меня.
— Не стоит, милый. Туда можно доехать короче,—
ворчливо и растроганно бросил старик, вспарывая новую
пачку. Впрочем, ои поднялся обнять сына. — Извини,
что принимаю тебя в таком месте. Тяжко тебе?
— Д а , вы оставляете нам мир в скверном состоянии...
и мы не умеем отказаться от наследства. Я хотел строить
железные дороги, изобретать паровозы, отец, а меня за­
ставляют...
— ...работать на эпидемии? — засмеялся старик. —
Ничего, и помни: бойся уцелевших и обиженных. Иди...
Встретишь Илью, скажи ему, что он интеллигент и дурак,
а кроме того, перебежчик. Балда, кому поверил: болыне56

викам! И е-сли господь не благословит его пулей в^ заты­
лок заблаговременно, его обстригут, дадут два раза по
шее и выгонят... Н у , дай я перекрещу тебя. Ступай... —
И пихнул в плечо с плаксивой и бессильной лаской. Он
тоже торопился: личные его архивы были громадны,
а часа через два красные части должны были вступить
в городок...
Глебу пришлось принять участие в одном из самых
лютых отступлений. Сибирь взрывалась на каждом шагу.
'Когда крылатые, почти осатанелые советские командармы
стали настигать, он спрыгнул с бронепоезда и бежал в
ночь. По нему стреляли свои же. Провидя все наперед, он
добровольно отказался от ладных санок и верховой ло­
шади, полагавшихся ему по чину. Со споротыми погонами,
коверкая речь и обличье, в раскромсанных сапогах, по­
тому что опухали ноги от беспрестанного бегства, Глеб
отступал вместе со своей солдатней... Потом он искал
новых знакомств и обдумывал попытку вмешаться в свою
судьбу. Стало много труднее начинать себя в третий раз.
Каждую деталь новой биографии он кропотливо обтачи­
вал под лупой. В эту пору руки его часто покрывались
кровяными мозолями с непривычки. Начав себя черно­
рабочим в ремонтной колонне, он быстро стал дорожным
мастером и в два года прошел учебу на машиниста. К ак
многие в те годы, он скрыл свою предварительную тех­
ническую подготовку. Его добротные познанья тем охот­
нее принимали за следствие природной одаренности, что
это подтверждало распространенную тогда уверенность,
будто культуру поколенья можно сработать в кратчайшие
сроки. Ничто не преграждало ему путей к дальнейшему
возвышению. Порой он даже пугался убыстрения своего
роста: следовало помедлить! Н о те, кто помнил его до
последнего перевоплощения, были или расстреляны или,
подобно Курилову, с достаточной скоростью катились в
старость. О , поддуваемое ветерком одержимости, это по­
коленье горело хорошо!
И вдруг пришло письмо от приятеля, чудом уцелев­
шего, как и он сам. Это случилось после того, как Протоклитова расхвалили в газетах за изобретение батальо­
нов колхозной самодеятельности в борьбе с заносами.
Это очень искреннее письмо, кроме дружеских излияний,
понятных по прежней близости, содержало просьбу о
57

присылке пятисот рублей... «...Понимаешь, я не обра­
тился бы к тебе, если бы деньги нужны были мне самому.
Эти несчастные червонцы предназначаются моей ста­
рушке матери. Конечно, ты помнишь ее и сам: это у нее
мы провели неделю во время наступленья на Котлас. Она
до сих пор чтит тебя, как сына, и молится о тебе всякую
ночь. Здоровье ее, под влиянием понятных страхов, силь­
но пошатнулось в последнее время; у нее накопилась ка­
кая-то задолженность, а мне так хочется чем-нибудь по­
мочь ей. Будет еще лучше, если ты сам отвезешь эту
сумму матери. Я , к сожаленью, совсем запутался, а у
тебя, как у железнодорожника, имеется, конечно, бесплат­
ный проездной билет. Ты сможешь погостить у нее и от­
дохнуть. Ее зовут Полина Петровна, если ты не забыл.
Разумеется, Глебушка, если сумма для тебя разорительна,
пошли ей пока триста, после дошлешь остальное...»
Нет, сумма была не такова, чтобы испугать Глеба,
хотя он и не имел ее на руках; но отозваться на просьбу
Кормилицына значило признать себя сообщником этого
человека. Впрочем, пока это пахло еще не шантажом, а
только простодушной глупостью пошляка. И по этому
признаку Глеб зрительно припомнил белобрысого, без­
обидного, небольших воинских чинов верзилу с непропор­
ционально маленькой для такого туловища головой. П о­
мнилось также, балбес этот был большим любителем
карточных пасьянсов, шпрот, французской борьбы и рассуждений на генитальные темы; кроме того, он бренчал
на чем-то струнном и обожал рассказывать невероятные
истории, бывшие предметом товарищеских издевательств.
Протоклитов получал в месяц четыреста, но промол­
чал он на письмо совсем из других соображений. Вражда
с дураком не умнее дружбы, а письмо Кормилицына
могло и не дойти по адресу... Месяца через полтора
пришло и другое. Приятель жаловался на забывчивость
Глеба и довольно подробно упоминал, что он — тот са­
мый поручик Кормилицын, Евгений Львович, Женька, ко­
торого Глеб когда-то выручил из одной неприятности.
«Старушка пишет мне, что денег от тебя до сих пор не
получала. Не знаю, чем объяснить твою черствость;
а я-то предполагал в тебе сердце еще довоенного образца!
Если же ты так высоко забрался, что я могу скомпро­
метировать тебя, как павший человек, то вот тебе сти58

шок на это: «Ты меня не любишь, ну и бог с тобой, —
чорт тебя накажет серной кислотой!» Дурак был, видимо,
из вредных. По счастью, никто третий не интересовался
пока перепиской начальника черемшанского депо. Эти
пятьсот Глеб взял заимообразно у брата и под вымыш­
ленной фамилией послал по приложенному старушкину
адресу с таким чувством, точно опускал деньги в воню­
чую дыру. ¡Кормилицын замолк, на этом дело и покончилось.
Теперь уликой становился даже брат. Н а его холо­
стяцкую квартиру Глеб отправился прямо от ¡Курилова.
Каж дая минута была дорога ему. В случае отсутствия
Ильи он решился на этот раз проехать к нему в клинику.
Братья не виделись два года. Установилось правило не
надоедать друг другу расспросами. Оба были холосты.
Глеб благоразумно избегал заводить под боком у себя
врага или двойника; делиться кроватью означало де­
литься и едой, а там и до души недалеко. Илья жил
наедине со своей коллекцией часов и с книгами; поме­
стить жену было некуда... Оба были хорошего роста, рас­
четливы в мелочах: отличались сдержанностью, пока не
начинал действовать какой-то взрывчатый механизм,
спрятанный в обоих. Оба удивляли отменным здоровьем,
требовательностью к себ е ,и одинаковой волевой силой.
Однако это были совершенно разные люди.
При разнице всего в четыре года братья не имели
никакого сходства. Перечисленные черты Глеба были
искажены, преувеличены до безобразия в Илье. Профес­
сор был не столько высок, сколько длинен; не плотен, а
костист; смуглый румянец Глеба выродился у Ильи в
неприятную краснотцу кожи, которая вдобавок постоянно
шелушилась на скулах. Знаменитые зубы были слишком
крупны у Ильи, чтоб его украшал этот родовой протоклитовский признак. Впалые виски удлиняли его голову,
шишковатую, выбритую, посаженную на массивную шею.
Словом, все протоклитовское заключалось в нем в преиз­
бытке. «Бог сердился и переложил' в него нашего добра,
когда лепил его, — сказал про него иронический старик
Игнатий, — и оттого Протоклитова не получилось». Отец
не любил и боялся Ильи, Глеб уважал и остерегался бра­
та, Илья тяготился обоими.
С порога Глеб спросил — дома ли? Старуха в кухон59

ном подряснике поглядела на его грязные сапоги и ска­
зала, что профессор не принимает на дому. Гость под­
черкнул, что ему нужен не профессор, а Илья Игнатье­
вич!.. Он отпихнул старую,
прежде чем та успела
добиться, как следует доложить о нем. С какого-то вре­
мени жизнь в этом доме стала производиться по строгому
этикету... Половинка двери в столовую (— а два года
назад здесь помещалась библиотека!) была открыта.
Глеб сразу увидел длинные, в узких ботинках, ноги
Ильи; они отражались в сумеречных бликах на паркете.
— Га, летучий голландец! — без особого оживления
сказал Илья, не поднимаясь из своего низенькою кресла.
— Я спешу и не задержу тебя, — еще из прихожей
предупредил Глеб. Он раздевался и все старался уловить,
какая именно произошла здесь перемена. — Здравствуй...
вижу, ты не особенно обрадован моим нашествием!
Илья качнул головой, брови поднялись с медлитель­
ностью шлагбаума.
— Было бы славно, если бы ты зашел получаоэм
позже. Но хорошо и то, что ты не заявился на полчаса
раньше. Нет, не заж и гай !— дернулся он, когда Глеб по­
тянулся к выключателю.
Стало поздно тащить гостя в соседнюю комнату: тот
все уже увидел.
Пол был засыпан белыми, неправильной формы ле­
пестками; огромная, с кочан, роза отцвела и осыпалась
здесь полчаса назад. Лепестки были из фарфора. Они
не звенели, а с глиняным хрустом лопались под ногами.
Разбитая вещь была большая и не особенно ценная.
— Ни о чем не спрашиваю тебя, но живешь ты, не­
видимому, шумно. Кто это наделал? Собака?
— Нет, жена, — скучным голосом сказал профессор
и, хотя были сумерки, стал смотреть себе на ногти. —
Это сор в моей избе.
Глеб схватил брата за плечи.
— Старик, два года назад ты сам настоятельно осте­
регал меня от женитьбы. Что это, несчастный случай,
любовь, оплошность?
Старший Протоклитов погладил острые свои колени.
Через его руки, привычные руки хирурга, ежемесячно
проходили сотни пациентов. Ему ли было не знать, ка­
кие случайности постигают неосторожных!
60

— Не говори так громко. Старуха может передать
ей. И будь снисходительнее к людям старше себя! — от­
ветил он сконфуженною шуткой.
Глеб притворил дверь. Все это было так невероятно,
что собственное его дело мельчало в сравнении с такой
катастрофой.
— Она твоя ассистентка?.. Кажется, так всегда бы­
вает с профессорами. — Он хотел оказать, что обычно
ученые по рассеянности женятся на том, кто находится
под рукою. — Ты извини меня за вопрос...
— Нет, почему ж е!.. Га, она актриса.
— Известность нашей фамилии ты хочешь дополни­
тельно увеличить славой знаменитой актрисы?
— О , она совсем не знаменита. Га, скорее это пере­
ходное состояние от гусеницы к бабочке... — Он не по­
яснил своего заключенья и смотрел на мокрые сапоги
Глеба. — Н а улице дождь?
— Д а , с утра. Денек какой-то... как горе безутеш­
ное. Ты не выходил еще?
— Видишь ли... — он замялся, — я сегодня кончил
рано. Зато вчера был трудный день. Две классических
гипернефромы... и еще делал нос одному прохвосту.
Отлично получилось. Любимая женщина разберет, но в
месткоме, например, не заметят.
— Как ты сказал, гипернефромы? — заинтересовался
новым словом Глеб.
— Д а , это когда на почках нехорошо: опухоль. По
существу, оба были смертники... — Пальцы на профессор­
ской руке, слабо окрашенные выцветшим иодом,, шевель­
нулись.— Открой буфет, будь добр. Там есть коньяк.
Э , не тот... Погоди, я сам!
Он сложился, распрямился вновь и пошел к буфету.
Громко треснул осколок под его ногой. В величайшем
раздражении Илья ударил по черепку носком ботинка,
дважды и трижды, пока не загнал его под буфет.
— Чудак, прикажи вымести!
— Нет, еще рано. Это мое лекарство.
Вдруг он вышел в коридор, и Глеб слышал, как гдето в самом конце его Илья тихо спросил кухарку, на­
дела ли его жена калоши. Это был обреченный человек:
он любил... То здесь, то там стали бить часы: шесть
вечера. Время обходило комнаты. У Ильи была обширная
61

коллекция часов. Он вернулся через минуту. Глеб улы­
бался — :
— Часовая мания все еще продолжается? Я для тебя
вычитал одну историю. Знаешь, Карл Пятый был боль­
шой любитель этих вещей. Однажды холуй уронил его
коллекцию на пол. Император сказал спокойно: «Отлич­
но, теперь все они станут ходить одинаково!»
— Га, это смешно, — без улыбки заметил Илья и зев­
нул. — Хочешь? Это приличный коньяк.
— Нет, ведь я не пью совсем.
— Д а , ты никогда не умел. Я забыл.
Он налил в кофейную чашку, что подвернулась на
глаза, и отпивал долгими затяжными глотками, как мо­
локо.
— Кто ты теперь? — спросил он в промежутке.
— Ты про мою форму? Это железнодорожная форма.
— Я не про то. Но, судя по тому, что ты начал бриться,
ты шибко идешь в гору. Ты перестал притворяться негра­
мотным? Не делай огорченного вида, я же не уличаю тебя
ни в чем. Но сделай одолжение, не лги при мне. Н у, я на­
строился. Га, давай твои дела!
— Н а этот раз я с большой просьбой... и последней!
— Если речь идет о деньгах, то не рассчитывай. Я в
нищете. Конечно, советская власть не даст мне умереть
с голоду, но времена заработков прошли. Сейчас нужны
эпидемиологи, санитарные врачи... а мы все-таки обслу­
живаем индивидуальные потребности. Н о... много тебе
надо?
— Нет, я и без того должен тебе. Дело мое несколько
необычно. Но видишь ли, Илюша, мне всегда и все уда­
валось, хотя я никогда не верил в свою удачу. Мне даже
казалось, судьба заманивает меня, чтоб тем злее при­
хлопнуть напоследок. Сейчас наступил перелом. Вот
видишь, как я извиваюсь перед тобой... — Он многословил из опасения сразу получить отказ. — Словом, мне
нужно, чтоб ты забыл меня...
— Но я и так вспоминаю тебя лишь потому, что ты
сам даешь поводы, — иронически заметил Илья.
Это была правда. Братья охладели друг к другу
давно. Волнений детства и совместных приключений
юности, родства и мнимой социальной близости их ^
всего этого топлива хватило не надолго. Обычно Глеб
62

налетал раз в год, вот так же шептался, благодарно
тряс руку брата и опять растворялся в неизвестности.
Когда жена спросила однажды о его родственниках,
Илья ответил, что их не осталось. Люди такого склада
в слишком приподнятом смысле понимают родство;
его ответ выражал скорее меру душевной горечи, чем
правду.
— Представь себе, Илья, что меня вовсе не было на
свете.
Тот неторопливо допил свой коньяк.
— Га, ты решился на самоубийство? Я не отговари­
ваю тебя... но почему ты сообщаешь мне об этом?.. Х о ­
чешь, чтобы я помешал тебе?
— Нет... я просто перестаю существовать как твой
брат. У тебя остается только однофамилец.
— Признайся, наши отношения никогда и не были
ближе.
— Тем легче это сделать. Я допускаю даже, что тебя
однажды спросят обо мне.
Начиная понимать, Илья перебил его:
— Д а ... но, позволь, инициалы-то сходятся.
— Я не спорю. Но тебе поверят. У тебя отличная ре­
путация.
Руки старшего Протоклитова длинно провисали между
колен. Он поднял одну, и пальцы веером растопырились
на ней. Это был его обычный жест недоумения и насто­
роженности.
— Ты хочешь, чтоб я соврал для тебя, Глеб
Игнатьич?
— Тебе придется сделать это только раз. Мне даже
обидно, что мы так долго об этом... Видишь ли, я не могу
объяснить всего, но мне не хотелось бы преждевременно
свалиться в яму. Поддержи меня! Почему ты молчишь,
боишься?
— Я ничего не боюсь, — рванулся из кресла профес­
сор, и можно было верить этому холодному и жесткому
утверждению. — Га, что же, это я компрометирую тебя?
— Нет, но ты можешь стать косвенной причиной
большого несчастья, которого ты, разумеется, не хочешь.
Рот профессора разъехался в длинной усмешке.
— Я не знал, что родство со мной так преступно. Пят­
надцать лет назад я кромсал солдатские ноги в походном
63

госпитале и жевал мой жмых, как и все. Правда, я не де­
лаю паровозов и блюмингов, но я чиню людей, авторов
этих машин... и в меру сил исправляю ошибки господа
бога. Это неплохая должность, Глеб. Не стыдись меня!
— Ты меня не понял, Илюш а, — вставил брат, очень
довольный его страстностью и гневом; только в этом со­
стоянии и можно было ждать сговорчивости от Протоклитовых. — Я не то имел в виду...
— Нет, погоди! Мне мало нравятся нащи отношения.
Что я знаю о тебе? Только то, что ты инженер и мой брат.
Ты хочешь отнять у меня и это. Но в чем проявляется
наше родство? Га, давай перечислим наши свиданья! О д ­
нажды, после шестилетнего перерыва, ты пришел ко мне
вечером занять пятьсот рублей...
— Я перешлю их тебе по почте! — в раздражении
крикнул Глеб.
— Дедр не в монете. Я живу отлично. Я акцентирую
другое. Ты ожатый человек: не пьешь, не куришь, не
играешь в карты... куда тебе деньги? Потом через пол­
года ты прибежал ко мне -спросить, хорошая ли болезнь
ишиас. Я помню, как ты оживился, когда я рассказал тебе
о подколенном симптоме. Это, разумеется, не государст­
венный секрет, но у меня странное ощущение...
— Просто ты не в духе. Когда жена бьет вазы...
— Э , нет. Но если бы ты заболел на деле, ты отлично
изучил бы все и сам. Тебе нужно было обмануть кого-то!
— ...не вижу странного, что обратился к тебе с меди­
цинским вопросом. Было бы смешно расспрашивать тебя
о тутовых червях или дымогарных трубах...
— ...и было бы ужасно узнать, что ты лжешь всякий
раз, — поморщившись, досказал Илья. — Мне противно,
изолгалось все, вчерашние мои друзья... га, даже вещи! —
Вторая волна гнева шла на Илью, но вдруг он смягчился
и подался в сторону брата: — Слушай, ты стыдишься отца?
— Д а , — с опущенной головой признался Глеб.
— Папаш у провидение подсунуло нам посредствен­
ного, правда. Гаер и убежденный крепостник. Кстати, ты
никогда не рассказывал о нем. Красные его не тро­
нули?
Глеб медлил с ответом. Были смысл и искушение со­
лгать, что он расстрелян. В сумерках сошло бы, но он осте­
регся.
64

— Он умер заблаговременно, до их прихода... и, ка­
жется, собственноручно.
Братья замолчали. Пальцы Ильи сжимались, стягивая
бархатную скатерть. (Коньячный штоф заметно сползал к
самому краю. Неожиданно Илья нагнулся и погладил пе­
стрый комок, лежавший у него в ногах. Это был кот, до­
рогой, трехмастный. Видимо, не поверив ласке Ильи
Игнатьича, он оскорбленно и величественно пошел вон из
комнаты. Конечно, он знал и сам, что он дорогой, что он
трехмастный.
— Ты с детства не любил кошек, Илья.
— Я открыл в них особое очарование позже! — и Глеб
понял, что это ее кошка.
— Что же, у твоей жены спектакль сегодня?
Илья не ответил. Глеб взял со стола фотографию в ко­
жаной рамке. Повидимому, это и была жена. С карточки
улыбалась простенькая девочка. Должно быть, серая игра
бромо-серебряных теней совсем не передавала прелести,
погубившей Илью. Ничего не сказав, Глеб поставил рамку
на место. И вот он уже каялся, что пустился на эту чрез­
мерную даже в его положении предосторожность. Было
невероятно предположить, что Курилов когда-нибудь
столкнется с его братом!.. Глеб нерешительно поднялся:
не хотелось встречаться с женою брата. Кроме того, ему
всегда бывало скучно с пресными, правдолюбивыми
людьми. И все-таки дождевик свой он надевал долго, вы­
жидая минуты возобновить атаку на брата.
Илья спросил наконец:
— Что же, они преследуют, гонят тебя?
— Пока нет, но если узнают... — Он сделал паузу. —
Хотя, пожалуй, ты и прав. Я также не мог бы солгать че­
ловеку, которого уважаешь. Но если этот человек вызы­
вает в тебе...
— Н у, у нас с тобой разные представления об амо­
ральности. Я глубоко не современный человек, Глеб, Впро­
чем, советую тебе наплевать! Га, всякий человек отвечает
сам за себя своей работой для общества. Итак, я не буду...
не хочу врать даже для тебя, Глеб. Знаешь, у меня как-то
нос распухает при этом, я становлюсь похож на М усорг­
ского, а я и без того нехорош. А тут еще молодая жена,
знаешь ли...
Глеб схватился за шапку.
5

Л . Леонов, т. 4

65

— В тебе всегда была эта ледяная, барская честность,
Илюш а. Ты осторожен... ты и женщин избегал в моло­
дости из страха заразиться... ты... — Он задохнулся.
— Приходи, когда отойдешь. Мы докончим наш раз­
говор в более мирной обстановке, — примирительно улыб­
нулся Илья, и это была его первая татя улыбка за всю
беседу.
Дверь захлопнулась. Илья постоял в прихожей, опер­
шись рукой о вешалку. Зимняя шубка жены висела здесь.
Меховой обшлаг коснулся его руки. Мех был беличий,
вкрадчивый, мягкий. Нежное, тревожное тепло одело его
пальцы. Он вернулся, и штоф оказался снова в его руках.
Н а этот раз Илья Игнатьич ограничился разглядыванием
рыжих огоньков, бродивших в жидкости.
ПРИКЛЮЧЕНИЕ
Профессорские интересы не выходили из круга кли­
ники, лекций и некоторых коллекционерских увлечений.
Последняя страсть началась у него еще со школьной
скамьи, и возраст определял предмет собирательства. Вна­
чале это были перья всяких сортов, приспособленные
к различным человеческим конституциям. Илья не писал
ими, а выменивал на завтраки у неимущих соклассников
и запирал в заветную шкатулку. Восемнадцать лет спустя
он подарил их одному десятилетнему мальчугану, первому
своему пациенту.
На смену перьям пришли марки. На них были изобра­
жены жирафы, вырезанные подковкой лагунки корал­
ловых островов, пальмы, черноусые южноамериканские
генералы, пирамиды и яхты под парусами. Все это были
картинки о мальчишеских странах Купера, Жаколио и
.Буссенара... В юности его пленяло оружие. Д ля юноши
это был неплохой подбор всяких, индийских и персидских,
сетчатых и полосатых, дамасков. Старинное афганское
ружье, увитое ременными кистями, навсегда осталось
.у него на стене. С годами он также отдал дань гравюре и
особую привязанность питал к романтическому Пиранези,
который на бумаге воздвигал все то, что ему не удавалось
строить в жизни. Илье Игнатьичу нравилось пустынное
одиночество этих руин, увитых плющом, нагроможденья
66

каменных арок, башен и лестниц, архитектурные неистов­
ства гениального неудачника. П о любой из упомянутых
коллекций можно было бы проследить историю мысли
над вещью, как эволюцию человеческой потребности, но
его привлекало в них другое: почтовый штемпель на
марке с датой события, которое не повторится никогда;
щербатая зазубрина на -малайском клинке, по которой
угадывалась сила удара; первый, еще до подписи, черно­
вой лист со следами пальцев взыскательного гравера...
Это не было прикрытой формой стяжательства; вещи, не
задерживаясь, текли через разум его и руки, не оставляя
ни- жалости по себе, ни сердцебиения.
Материально окрепнув в жизни, он пристрастился к
часовым механизмам. В его квартире скопилось множе­
ство всяких деревянных, кожаных и бронзовых коробок
с певучей, на все стальные голоса, начинкой. По этой
части он проявлял такую же осведомленность, как и в об­
ласти скальпеля и кетгута. В прошлое посещение Глеб
пошутил, что только башенных часов нехватало здесь для
полноты собрания. И опять Илья копил эту звонящую
и тикающую рухлядь не потому, что стремился изучать
этапы развития часовой промышленности, не из стремле­
ния по облику часов понять разницу в отношениях людей
ко времени, этой гробнице идей, порывов и героев; просто
тело его стало примечать непреклонный бег лет, и стрем­
ление коллекционера совпадало в данном случае с при­
вычкой ученого уложить все это в законченную нагляд­
ную схему. Имелись в его коллекции и чеканные луко­
вицы восемнадцатого века ( — мельчайшие, чуть не в пше­
ничное зерно, колокольчики играли беспечный менуэт);
были и масонские, угрюмой немецкой выдумки часы
(— трое в черном заколачивали длинный скорбный ящик;
по числу ударов их молотков отсчитывались часы, чет­
верти и минуты). Когда-нибудь и эта причуда должна
была окончиться, но потребовалось участие десятка лиц и
сотни смежных обстоятельств, чтобы это, наконец, прои­
зошло.
Началось с газетного объявления. Протоклитов. про­
чел о продаже старинной часовой луковицы; ее изготовил
знаменитый Карон, отец Бомарше. Собирателя насторо­
жило это объявление, как охотника шорох дичи. Блиста­
тельная вещь, дважды описанная в литературе и сама —
Б*

67

литературная реликвия, исчезла с любительского гори­
зонта лет сорок тому назад и вот снова возвращалась из
небытия, подобно комете совершив свою таинственную
параболу.
В первый свободный вечер Илья Игнатьич отпра­
вился по указанному адресу. Место находилось где-то у
Лефортовской заставы, на пустынном церковном дворе.
Продолговатое, древней кладки, приземистое и на лабаз
похожее строеньице стояло здесь. Оно треснуло наискосок,
и, судя по двум железным накладкам и потекам известко­
вого раствора, его еще до революции пробовали свинчи­
вать домашними средствами. Две нестарых, свилистых и
в цвету, впрочем — беспощадно ободранных, сиреньки
украшали это вполне гиблое место.
Итак, судьба воскрешала наяву померкшую грезу Пи­
ранези и вводила Протоклитова на ее задворки. Продавец сокровища жил в яме, на манер отшельников. Нуж но
было по сбитым, источенным ступенькам ( — молодая крапивка росла из каменных трещин — ) спуститься в полу­
подвал и потом завернуть за угол этой старорежимной
катакомбы. Что-то чавкало под ногами, пока Илья
Игнатьич наощупь пробирался по коридору. Он не курил
и спичек не носил с собою. Теплый, влажный смрад уси­
ливался по мере того, как гость подвигался вперед:'
коридорчик упирался в отхожее место. И верно, скоро
Илья Игнатьич учуял близость дыры и увидел на уровне
головы незастекленное оконце; уцелевшая ветка сирени
просунулась сюда снаружи, чтобы задохнуться от мер­
зости; слабый свет уличного фонаря множественно мер­
цал на обвядших, умирающих лепестках... Коллекционер­
ская страсть не раз заводила Илью Игнатьича во всякие
углы, но в такую трущобу, слишком мрачную даже для
притонов, он попадал впервые. Любитель редких меха­
низмов вернулся назад, шаря по осклизлой стене. Под
ногти забивалась какая-то липкая дрянь. Наугад он по­
стучал в дверь, которую признал по двум оборжавевшим
пробоям для замка и рваной войлочной обшивке. Ни
шороха не было ему в ответ. Сокровище было искусно
упрятано как от воров, так и от музейного ведомства!
Протоклитову приходилось наблюдать, как расточи­
тельно, зачастую неумело, но всегда с оттенком взволно­
ванной величественности нарождался новый век. Месяц
68

назад он делал хирургическую операцию на одном из
крупных строительств. Пыльные горы щебня и ломаной
арматуры валялись на дворе, но больница была обстав­
лена с показной роскошью, и позавидовал мастер, что и
всегда не имеет под рукой такого сверкающего керамикой
и никелем оборудованья. В бытность на фронте он видел
также, как защищался вчерашний век... но как уходил из
жизни этот битый и недобрый старик — это наблюдать
предстояло ему здесь. И он подумал с сожаленьем, что,
мечась между ежедневными заседаньями и работой, он
совсем утерял представление о тех чрезвычайных по край­
ностям формах, какие в эти годы принимала жизнь.
Он постучал опять, и теперь дверь распахнулась вне­
запно. Не отступи он во-время, это тюремное сооружение,
сбитое из отсырелых лафетных досок, раскрошило бы ему
плечо. Низкий, слегка синеватый просвет двери заполнила
громадная и смутная фигура; голова ее терялась по ту
сторону притолоки. Для начала можно было догады­
ваться: это был старик, оборванный, стремительный и
невообразимо бородатый.
— Какой чорт ломится там? — окликнул хозяин, без
вызова, однако, или особого ожесточения. Выслушав объ­
яснения Протоклитова, он чертыхнулся и отошел в сто­
рону. — Вдвигайтесь... порог высокий. Если в калошах,
можно не снимать. Вообще все можно, пики-козыри!
Илья Игнатьич огляделся на всякий случай, чтоб не
пырнули финкой из-за угла. Пахло здесь явным неблаго­
получием. Н ад круглым мраморным столиком висела
скудная лампочка на изглоданном шнуре; многократно
обернутая цветной тряпицей, она освещала лишь самое
себя да то, что под нею: роговой рожок для надеванья
башмаков и стакан с каким-то темным пойлом. Попривыкнув, Илья Игнатьич разглядел вокруг классическую пау­
тину на пятнистых, заслеженных стенах, лекарственные
пузырьки и боржомные бутылки в углу и, наконец, оваль-.
ное зеркало прямо на полу; время от времени, при ка­
ком-то повороте, вонзался оттуда в зрачок тоненький,
дрожащий лучик звезды. Это и было здесь самой ошелом­
ляющей подробностью. Стены находились на своих местах,
но вместо потолка, по крайней мере над половиной ком­
наты, темнело вечернее небо; уже проступила по нему
белесая россыпь звезд. В одном, правом, углу еще чернели
69

две-три перекладины стропил... Другая часть комнаты,
налево, совершенно пропадала во мраке. Протоклитову
было так, точно вступил на дно заброшенного колодца.
— Чего выпятились? — глуховато и насмешливо про­
бубнил хозяин. — Это как раз Орион, пики-козыри, слы­
хали про него? Это звезды такие. В ясную погоду — не­
дурное зрелище; как-никак, самая емкая из книг. Сколько
в ней всякой чепухи написали народы за минувшие века!
Писали-писали, а крышу покрыть нечем, пики-козы­
ри... — И он покосился украдкой на почтительного и изум­
ленного посетителя. — Видите, крыша-то — тю-тю! Про­
села; собрались ремонтировать — оказалось, гвоздей нет.
Жильцов, кроме меня, не осталось, вот и порешили в
жакте ( — он как бы сплюнул это слово, и оно отвратно
шмякнулось о воздух — ), что не стоит пылить ради одного
человека. Ждут, скоро и я сойду на-нет. А я все не мру да
не мру, пики-козыри. Хож у по моей пещере да пою на
манер Ивана Дамаскина! — Он резко смолк и отвернулся.
Протоклитов помалкивал, не зная, как следует вести
себя в таких случаях. Обсуждать всерьез отсутствие
крыши означало бы сочувствовать, а сочувствие в свою
очередь приводило к неминуемому блоку, даже сообщни­
честву, с этим нищим и обреченным подпольем. Остава­
лось отшучиваться, он это и сделал, не особенно ловко:
— Так и живете под открытым небом, на манер хал­
дейских мудрецов?
Когда-то был красив и даже величав этот одряхлев­
ший гигант, но все утекло. Точно с манекена, свисали
полы люстринового пиджака, и никакое чудо ке могло бы
вернуть прежнего благообразия этой отощалой, продыряв­
ленной суме с человеческой тоскою. Лицо у него было
опухлое и нездоровое, точно пальцем выковырянное из
исполинской тыквы. Илье Игнатьичу показалось, что
когда-то встречал его, и даже довольно часто, — однако
паутинка воспоминания тут же и порвалась. Непримиримо
и дико глядели эти все еще не потухшие глаза.
— Вы образованный человек, — заметил хозяин с уко­
ром и гораздо тише. — Сейчас никто уже не помнит о
халдеях. Теперь все больше насчет повидла да штанов.
Верхнюю часть тулова не утруждают работой, пики-ко­
зыри. — И опять захлебнулся шершавым, злым смехом;
переливчато св-истнул воздух в его расширенных брон70

хах. — Образованный человек и часы покупаете. Значит,
деньги есть. Платят, значит? Ничего, не обижайтесь;
нынче все мы родня. Шибче горя не бывает родства! Н у,
уж присядьте, поговорите со мною... А то насидишься с
чучелом, — он ткнул перстом в неосвещенную часть
жилья, но, как ни вглядывался Илья Игнатьич, ничего
там не разобрал, кроме греческой статуэтки да вороха
мятого белья на кресле, — так, верите ль, мозги затекают,
и волос начинает во внутрь расти. Э , чайко-м бы вас,
пики-козыри, — полувопросительно заметил он, но сесть
было не на что, а чай распивать в таком месте Протоклитов и вовсе не порешился бы.
Вдобавок, хозяин все шаркал подошвами, перхал, —
мучила его эмфизема, чесался и снимал что-то из-под бо­
роды. Он делал это так часто, что следовало отнести его
поиски за счет дурной и бессознательной привычки. Речь
его была в достаточной степени сдобрена прокисшей фи­
лософической окрошкой и еще такой желчью, что вещи,
казалось, начинали коробиться, когда он заговаривал о
них. Протоклитову стало скучно и противно. Очень учтиво,
даже не без интеллигентской приятности во взоре, Илья
Игнатьич напомнил старику о цели своего визита. Тот
сердито забурчал что-то, пятерней разгребая бороду,
и гудел еще долго, без всякой связи и видимого смысла.
— ...итак, — стало слышно, когда оформилось в слова
его бормотанье, — вы притащились за моим Кароном.
Что ж , в могилу не спускаются без дела. Так вот и уплы­
вает добро-то! Н а прошлой неделе я задарма отдал гудо•новский ларец с аметистами ( — а про него и в летописи
помянуто!). А месяц назад отсюда унесли Эмиля с автор­
ским посвящением Екатерине. Что ж вы все спали-то,
господин инженер?! Тут ко мне грек ходит... а ’ может,
итальянец или еврей. Вежливый, по-немецки говорит...
говорит, точно напилком по стеклу режет. Этот все поку­
пает и за границу везет. Вы поспешите, а то он так и
расклюет меня, понемножку, живого; вам ни ребрышка не
достанется! — Он протянул руку наобум в свое могильное
пространство, извлек из него две вазочки растленной
формы, вытряхнул оттуда какие-то стручки и сохлую
моль, сдунул пыль прямо на покупателя и без особой на­
стойчивости протянул ему. — Видали, стиль чистейший
директуар, не угодно? Так. А милосская девка без рук.
71

голая, тоже не пройдет? Зря, пики-козыри. ¡Красота —
полезно, при красоте стыднее! Чего же бы вам такого?
Так он рассчитывал проговорить с оступившимся в
его яму любителем, может быть, всю ночь. Он что-то пе­
реставлял в темноте с места на место, оттирал рукавом,
показывал округлым, дугообразным жестом и все сви­
стел, свистел. Очень волнуясь почему-то-, Протоклитов
еще раз, уже настойчивее, указал, что он не старьевщик и,
кроме распубликованных часов, не имел другой причины
для того, чтобы злоупотреблять гостеприимством хозяина.
Это было высказано столь витиевато, что старик понял не
сразу. Покопавшись в бороде, он долго смотрел себе на
отросшие желтые ногти. Брови поднялись разочарованно.
Вдруг, что-то сообразив, он бережно принял с подокон­
ника один из цветочных горшков, одетый в пухлую белую
плесень. И х там стояло множество; в некоторых еще теп­
лилась слабая зеленца, из других торчали бурые комья
гнил».
— Погодите, мы договоримся, пики-козыри. Вы не
ботаник? Ж аль, я отдал бы эти орхидейки бесплатно: не­
куда приладить. Я ведь, как в затворе, не выхожу. Бота­
нических садов в России не осталось: повырубили. Д а и
что от нее осталось, от матушки! Василь Блаженный на
площади да я вот, срамной... — Снова он заворковал чтото в бороду длительно и невнятно, а Протоклитов, заку­
сив губу, решился терпеть до конца: кароновская луко­
вица стоила беседы с маньяком. — А когда-то это расте­
ние цвело у меня, господин химик... онцидиум кавендишианум, слово-то какое, а? За одно слово рублей два­
дцать можно взять... а ныне какие-то цветные паучки
под листьями развелись, с предприимчивыми такими ли­
цами. Сидит, подлец, и паштет из мух крутит... Гляньте
разок на память, да гляньте же, ведь бесплатно! — Он
отвел в сторону безлистый суставчатый стебель и показал
совсем пустое место: видимо, паучков следовало прини­
мать как аллегорию. — Все сгибло, туда и дорога.
Библиотеку крысы сожрали... вот и продал Эмиля -то от
греха. При этом заметьте, господин ботаник, что и крысы
предпочитали книги довоенные, идеалистического содер­
жания. Ваших Лафаргов они не жрут: клей не тот-с!..
Д а и кому это нужно. — Все оттуда же, из темноты,
подобно балаганному магу, он хватал книгу за книгой,
72

потрясал ею и кидал назад, во что-то мягкое. Протоклитову почудилось, кто-то в потемках с обезьяньей ловко­
стью ловил их на лету. Сверкала тусклая позолота
корешка, всхлипывали развернувшиеся страницы, и снова
вещь тонула во мраке ямы. — Вот, вот они, творения гол­
ландского солдата Декарта, путешествующего по обету на
поклонение Лоретской богоматери. Или вот книга чисел
Г алилея, присвоившего изобретение миддельбуртокого
очешника. Или вот еще листовки друга герцога Виллеруа, вашего незабвенного М арата, который, обезглавив
живого математика Бальи, уже тянулся за мертвым, за
Ньютоном...
Запамятовали, хе-хе,
пики-козыри? За
исключением десятка вот этих подмоченных праведников,
для вас история только уголовный архив человечества...
и ни песен там, ни книг неугасимых, а только пестрые
стрекулисты, хапуги да фантомы! Все хвастаетесь, что
новые корабли построены плыть в неоткрытые океаны.
А забыли: там, позади, в тумане, было такое же благосло­
венное со-олнечное утро ( — и сведенным пальцем погро­
зил кому-то — ), когда корабли Веспуччи только подплы­
вали к берегам чудеснейшего из материков. Х а , вы и это
забыли, во что превратили его впоследствии... Забвенье —
высшее социальное качество, господин музыкант!
Тут уже окончательно выяснилось: профессии посети­
теля он путал единственно от ожесточения и бешенства
скуки. Новая эра мнилась ему лишь бесчестной и бестол­
ковой суетней невежд... но он слышал песни молодости,
лившиеся поверх его пещеры, и завидовал со всею ж ад­
ностью громадного и холодеющего тела. Чем-то отпуги­
вало егогто единственное средство, с помощью которого
возможно было избежать дальнейшего одичания и сокра­
тить муки распада. Уж е он набрасывался на все живое,
имевшее неосторожность попасться ему на глаза. Без ви­
димой связности он швырял в Протоклитова какие-то
сомнительные исторические факты, адресуясь, может
быть, к самим халдейским звездам, размахивая руками,
подгребая воздух под себя, грозя массой своей раздавить
воображаемого оппонента. Он спрашивал, кому подра­
жают атомы, сцепляясь в образ человека или дерева, он
ворчал о каких-то гигантских, стоптанных, окровавлен­
ных башмаках, в которых шагало вчерашнее человечество,
а врач, забыв о Кароне перед лицом такого яркого кли73

ничеокого случая, относил все это за счет расслабления
ассоциативной мысли и того чрезвычайного возбуждения,
какое постигает память перед тем, как ей погаснуть на­
веки.
— Амба, господин флейтист. Я раздумал продавать
моего Карона. Не хочу; понятно? Я отдам его моему
грекосу... и пусть он увозит его с собою на мотоцикле
в ад!
Предприятие срывалось, и, конечно, не драться же
было за потраченное время с размахавшимся стариком.
Илья Игнатьич стал незаметно отступать вдоль стены,
вздрагивая, когда задевал плечом оторвавшийся клок
обоев. В эту минуту что-то зашевелилось в глубине (то
самое, что Протоклитов принимал за груду белья в
кресле), но кому принадлежал этот плачевный, пронзи­
тельный голос, сразу нельзя было понять:
— Простите, что я вмешиваюсь не в свое дело, Нико­
лай Аристархович... но посмотрите, до чего вы довели
вашего гостя. Вчуже мне обидно за него!.. И кому инте­
ресны ваши конфиденции? Кто же виноват, что, свергая
вековых истуканов, народ поколебал почву и под вами?
Вы вспоминаете грехи великих, как будто они оправды­
вают и ваши собственные. А вспомните Бакунина, кото­
рого вы, вы пытались чернить. Это был святой человек,
а и он брал в долг, например, и... э..._и> не отдавал!
Хозяин насмешливо отмахнулся.
— Помолчите,
высоконравственный друг мой, —
огрызнулся он с непонятным озлоблением. — Вы и
прежде страдали потливостью ног и склонностью стра­
щать девушек якобинскими мыслями. Вы всегда играли
роль мудреца и праведника и мучились незнанием, чего
в вас больше. А случай на Пене помните?..
Снова послышался треск мебели, и, чудо, груда белья
привстала. Образовавшийся человек сделал шаг вперед.
В сумраке явилось чистенькое стариковское личико с вис­
лыми седьими бровями.
— Я возмущен вашей выходкой, Николай Аристархо­
вич, — надтреснуто и важно произнес он. — Я раскаи­
ваюсь в своей доверчивости. Вы старый человек и не
стыдитесь при постороннем шутить про такое!..
И тогда-то свирепый взрыв завершил невероятное
приключение коллекционера. Видимо, то были старинные,
74

никогда не помирившиеся соперники. Век давно перешаг­
нул через их распрю, а они продолжали жить ею, потому
что других интересов уже не оставалось. И х сводила те­
перь только взаимная ненависть, ставшая сильнее всякой
привязанности. Но, значит, здесь суждено было покончиться и ей.
— Ты надоел мне со своей бессмертной любовью,
поганец, тухлая мышь и кривляка! — загремел большой
старик. — Мне надоело видеть этот сохлый крапивный
лист, надетый вместо лица. Арлекин... Эй, дьяволы, за­
берите его, посыпьте его золой! Ты слышишь, она жила
со мною, твоя бессмертная любовь. Каждую ночь я ш а­
тался к ней в мезонин, пики-козыри. Я спал с ней, пока
ты сочинял ей внизу свои дурацкие вирши...
— Я не слушаю, не слушаю вашего бесстыдства, Н и­
колай Аристархович! — заикаясь и тоже благоразумно
пробираясь к выходу, шептал старик маленький. — Вы
клеветники, Николай Аристархович, вы бесчестите мерт­
вую... Этого не было, не было!
— Ты жил у нас под кроватью... и когда мы вороча­
лись на ней, было слышно, как ты чихал от пыли, раз­
рисованный мозгляк. Гробовщики... мерку ходите с меня
сымать!.. Вон отсюда все! Дайте мне сдыхать одному,
одному... подарите мне хоть... — его голос почти пресе­
кался, — хоть вашу брезгливость к трупу...
И в эту минуту ( — будем справедливы до конца)
Илье Игнатьичу не очень хотелось уходить. Не лишен
был глубокой занимательности петушиный бой стариков.
Во всем они казались полной противоположностью друг
другу. Это были лев и мышь, но в том возрасте, когда
красоту и могущество их примирительно уравнивает ста­
рость. Пальцами заткнув уши, маленький пробирался к
выходу, путаясь в брезентовом балахоне, громадном, как
рояльный ящик. У него были явные шансы опередить
Протоклитова, которому дорогу преграждало раскорякое,
с вывернутыми внутренностями, кресло. Последовала
какая-то бессловесная суматоха, как бывает только на
пожаре. В коридор Илья Игнатьич просунулся одновре
менно с маленьким стариком, и тотчас же со сто­
ном и дребезгом позади ударилось что-то в захлопнув­
шуюся дверь. (Вазочкам директуар нашлось, наконец, под­
ходящее применение.) Протоклитову посчастливилось
75

первым выскочить из подвального лабиринта, но весенняя
грязда раздалась из-под подошвы, он поскользнулся, и
мгновение спустя маленький повалился на него.
— ...«не верьте, не верьте ему, — жалобно шелестел
он, еле переводя дыхание и цепляясь за рукав. — Он лгал,
он всю жизнь лгал! Я объясню вам все...
— Дайте-ка мне встать, — ворчал Протоклитов, баг­
ровый от негодования.
— Д а -д а ... вы не ушиблись? — Вдруг он потерянно
схватился за голову. — Это ужасно... я забыл там свою
шляпу. Помогите мне, не бросайте меня!
Никто, однако, не порешился бы войти туда снова...
Они смятенно стояли во дворе, слушая торжественные
звуки погрома и неистовства. Никому не нужный человек
буйствовал в потемках среди гадких, падающих стен.
Судя по тоненькому стеклянному взвизгу, разбилось
зеркало: погасла заветная халдейская звезда! Грохот и
возня становились слабее; вот и последние шорохи рас­
творились в прохладной майской тишине. И только сердце
угадывало еще не законченную суету созревшего и увя­
дающего тела. Не требовалось особых знаний, чтобы по­
ставить диагноз происходящему. Это была агония, и
социальная предшествовала физической.
Они подобрались к окну. Привстав на колени, не вы­
пуская протоклитовской руки, маленький заглянул в под­
полье. У Николая Аристарховича было темно. Маленький
поднялся; детский страх округлил его глаза.
— Д а . Знаете, у него был веронал, он выменял его
у грека на Эмиля . Д ва пузырька... тот еще хвастался, что
это импортный, хороший... — подавленно зашептал он.
(— Протоклитов отчетливо представил себе этого покупа­
теля, вкрадчивого и вежливого, в бархатистой шляпе,
с мертвенно-синими бритыми щеками, обменивающего бес­
ценную книгу на смерть; мировой образ покупателя душ
претерпевал в этой стране занятную эволюцию.)
Молча он повел со двора своего нового знакомца; было
бы жестокостью вторично возвращать к жизни то, что
оставалось позади. Старик слегка упирался, ему жаль
было утраченной шляпы. Внезапно он вырвался и впри­
прыжку побежал назад. Илья Игнатьич подумал, что это
была жгучая потребность взглянуть на соперника в по­
следний раз. Протекло, наверное, четверть часа, прежде
76

чем старик показался снова. Он шел пошатываясь и
держа в руках широкополую, измятую, точно на ней ле­
жали, возвращенную собственность. Кроме нее, он ничего
не унес оттуда, а может быть, даже и оставил часть
себя. — Так вот как происходила смена жизни! Из нее
ушли купцы, чиновники, монахи, биржевики; заодно про­
пали и самые слова, их обозначавшие. Но, значит, оста­
валась какая-то шеренга, которой лишь теперь наступил
срок. И словно отвечая на задуманный вопрос, старик
забормотал вяло и раздельно, как в былое, время читали
над покойником псалтырь:
— ...И этому человеку я завидовал сорок с лишним
лет. Он взошел надо мной, как звезда, а мы начинали
вместе. Сам того не замечая, он проглотил мою жизнь. Он
был удачник. У него были холеные, гордые дети и высо­
кая, нарядная жена. Он был директорам классической
гимназии, оплот тогдашнего реакционного министерства.
И вот бог наказал его долголетием за его презренье к лю­
дям! — В конце концов его горечь была понятна: людей
всегда устрашала гибель светила.
— Послушайте... его фамилия? — тряхнув за плечи
маленького старичка, по-мальчишески закричал Протоклитов.
Старик поднял на него незрячие, опустошенные глаза.
— Дудников! — сказал он, ежась от холода и величия
имени.
Илья Игнатьич разжал руку; точно затхлым ветром
прошлого опахнуло его. Дудников был директором той
гимназии, где он учился. Нельзя было забыть этого боль­
шелобого надменного человека, — только нимба нехватало
вокруг его головы. Он носил синий диагоналевый формен­
ный пиджак на красной генеральской подкладке и с гер­
бовыми пуговицами. Воспитанники старших классов
шутили, что, даже лаская жену, он не снимал с себя па­
радного мундира, чтоб не забывалась. Даровитый препо­
даватель истории, он совершал удивительную карьеру,
разбег которой остановила революция. Его кабинет похо­
дил на храм, где он сам был и жрецом, и божеством.
С расписного потолка низвергались позолоченные символы
наук и искусств. Его швейцары обладали сарказмом
Вольтера, внешностью и выправкой римских легионеров.
И когда он сам проходил по коридору, отражаясь в
77

безднах навощенного паркета, гипсы латинских классиков
провожали и ели его глазами, как полководца солдаты на
смотру.
— Ага, так это был Дудников... — вслух повторил
Илья Игнатьич.
Ему захотелось узнать подробнее судьбу этого чело­
века. Им руководило почти ребячливое чувство добыть
секрет учителя, заглянуть в завешенное окно, прочесть
запретную книгу. Он задавал вопросы, но старик не был
в состоянии отвечать. Тогда Илья Игнатьич попросил по­
зволенья навестить его. Тот охотно сообщил свой адрес и
даже обрадовался случаю свести знакомство со знамени­
тым хирургом. Его звали Аркадий Гермогенович Похвиснев.
Густо пахло распускающейся почкой, сыростью задворков и непросохшего щебня.
Протоклитов проводил старика до трамвая.
АКТРИСА
Свидание состоялось только через два месяца. Работы
навалилось столько, как будто вся Москва встала в оче­
редь резаться у Протоклитова. Д а и на этот раз он зашел
к Похвисневу лишь потому, что случайно оказался в том
районе. Старика не было дома, его ждали из очереди с ми­
нуты на минуту: выдавали хозяйственное мыло. Илью
Игнатьевича встретила племянница Аркадия Гермогеновича. Ей было двадцать один, ее звали Лиза, у нее были
заплаканные глаза. Протоклитов заинтересовался как
врач. Оказалось, актрисе не давалась роль: ей собирались
поручить Анжелику в Мнимом больном, постановку кото­
рого готовили в ее театре. Оставшись ждать, Илья Игна­
тьич предложил ей выслушать ее монолог и, так получи­
лось, сам подчитывал ей за Аркана. Лиза побранила его
за плохую, несколько жестковатую дикцию; он, со своей
стороны, также дал ей ряд ценных практических указа­
ний. М ежду прочим, он отметил полную правдоподобность
мольеровского замысла, согласился с едкой критикой то­
гдашнего врачебного сословия, а о состоянии французских
больниц в восемнадцатом веке посоветовал прочесть хоть
бы в донесении того же Бальи. (Имя это, вскользь упомя78

нутое покойным Дудниковым и теперь пришедшее ему на
память, показывало, что в этот момент он еще помнил
о цели своего прихода к Аркадию Гермогеновичу.)
Он так уважал театр и звание актрисы, до такой сте­
пени был искренен и не знал женщин, что предположил,
будто все это ей очень интересно — :
— ...их клали по шестеро на одну кровать, больных, и
так, что ноги одного приходились к самому затылку дру­
гого. Га, вот была медицинка!.. Мертвец, лежа на спине,
занимает полметра. Тем, кто рисковал поболеть в коро­
левском Париже, приходилось всего по двадцать пять сан­
тиметров. Удачники, получавшие койку в больнице, ле­
жали на боку втроем, не в состоянии шевельнуться;
остальные ждали своей очереди под кроватями. Судите
сами, Лиза (— вы позволите старику называть вас так? —
вставил он с неуклюжим кокетством холостяка— ), что
творилось на задворках блистательного Версаля!.. Зараз­
ные, хронические, беременные — все лежали вместе, как
спички в коробке; лихорадку и чесотку лечили одинаково;
оспенные бродили между кроватей, ища местечка прилечь.
Существовали два способа леченья: клистир... га — изви­
ните за подробность!.. — и пила. Операции производились
тут же, на глазах у всех. Нет, вы почитайте при случае
этого честного простака: жуть берет!
Несколько сконфуженная его горячностью, она смот­
рела на него с любопытством, во все глаза.
— Д а , я непременно прочту. Постойте, я запишу ав­
тора. Спасибо, что вы надоумили меня, но ведь в театраль­
ной библиотеке этого не достанешь!
— О , я сам занесу, если хотите, — предложил Протоклитов, радуясь отзывчивости совсем молодой девушки
к вескому научному слову. — Вам это пригодится в ра­
боте.
Похвисневы жили в утепленной стеклянной галлерейке.
Две прозрачных ее стены выходили в крохотный и пыль­
ный садик. Грядка моркови, два кустарничка да еще де­
ревце простоватой породы составляли все его содержание.
Лиза объяснила про деревце, что в непогоду оно скребется
всеми лапами в стекла, как бы просясь поближе к печке.
«Посмотрите, оно ластится к человеку, как большая, ум­
ная дворняга!»
Она сказала простодушно:
79

— Я с детства люблю собак, кошек... а вы?
— Кошки... они приятные, — неуверенно и содрогнув­
шись произнес Илья Игнатьич.
Ситцевая занавеска делила эту тесную комнатку попо­
лам (— во второй половине и жил дядя). Огненные на
ней петухи клевали жука. «Такая множественность бы­
вает, если смотреть через стеклянный подвесок с люстры,
правда?» — заметила Лиза. Жилище это выглядело почти
убого, но Протоклитову нравилось тут все: и обилие зеле­
новатого, от листвы отраженного света, и масса книг
(— стопка книг даже замещала четвертую, отсутствую­
щую, ножку клеенчатого кресла), и койка с дырковатым
байковым одеялом, и самая теснота, казалось насыщенная
чистой свежестью незнакомой девушки. Лиза поминутно
задевала Протоклитова то локтем, то лоскутом платья, то
дыханьем.
— Дядя рассказал мне, как вы встретились у Дудни­
кова. После этого он неделю проболел. Кстати, разве вы
часовщик?
— Нет, не совсем.
— Зачем же вам старые часы? У ж лучше новые. Они
вернее ходят.
— Га, это трудно объяснить. Это склонность...
— А х, скло-онность!.. — протянула Лиза, и в интона­
ции ее выразилось раздумье, гораздо большее, чем при­
чина, вызвавшая его.
...Видимо, в один прием невозможно было изучить био­
графию Дудникова. Илья Игнатьич стал бывать у Похвисневых. Ему дополнительно понравились — открытый, как
под ветром, лоб девушки, ее манера улыбаться, приподы­
мающая самые крылья бровей, ее чистые, без единой
лжинки, глаза, даже ее привычка говорить много, быстро
и — ни слова о самой себе. Он и сам был скрытен, и по­
тому его вдвойне привлекала Лизина замкнутость, причин
которой он не умел разгадать. Словом, ему пришлись по
вкусу даже самые недостатки Лизы. (Он сформулировал
это чувство гораздо позже: когда любовь — и недостатки
радуют, когда ее нет — и достоинства раздражают.)
Илья Игнатьич долго желал этой девушки, и было в
в его кружениях что-то от ребенка, которому пригляну­
лась нарядная конфетка, забытая старшими на столе. Н е­
знакомый с современной ему техникой дела, он пускался
80

во всякие ухищрения и добивался Лизы усилиями, одной
трети которых хватило бы для любого успеха. Этот пре­
дельно занятый, человек изобретал всякие головоломные
подарки, загородные прогулки в сопровождение дядюшки
и даже письма, полные достоинства, научности и расте­
рянности. Дело затянулось почти на год; дядюшка, вна­
чале говоривший, что «робость влюбленного — единствен­
ный вид трусости, заслуживающий снисхождения», начал
волноваться. Втайне он уже обдумал план объяснения
с молодым человеком ( — в его возрасте все человечество
казалось ему исключительно преступным й моложавым),
когда Лиза сама, минуя все условности, шутливо
и простодушно намекнула Протоклитову о своем со­
гласии.
— Условие, Илья: вы никогда не будете надоедать мне
расспросами.
— Я заранее люблю и ваши детские тайны, Лиза!
Переезд в жилище мужа состоялся лишь после того,
как там побывал букинист. В лютой расправе с книгами
муж принял участие на стороне жены. Была выбита пыль
из штор и вчерне намечено новое расположение комнат.
Лиза открыла окно и, свесившись за подоконник, болтая
ногами, разглядывала свои испачканные пальцы; она
славно потрудилась в этот день! Ш ел теплый летний
дождь, капель с крыши падала ей в розовую раковинку
затылка... Свадебный подарок Протоклитова был поистине
расточителен. Полтора месяца московские букинисты ры­
скали для него по книжным кладбищам. Они собрали це­
лую библиотеку по сценическому искусству. Сюда входили
классики мировой драматургии, многотомная история
театра, монографии о крупнейших актерах и театральных
учреждениях. Илья Игнатьевич разложил все это у себя
и позвал жену, — она уже догадывалась о причинах пере­
полоха. Она вошла, она изумилась, она не поверила, что
об этом можно написать так много. Озабоченно и вино­
вато она полистала одну толстую тетр.адь, сверху. Вели­
чавые, насупленные старики в кружевных жабо, в пари­
ках, в сюртуках какого-то вампирного покроя, сморщен­
ные старушки в тальмах выглянули на нее из прошлого.
В глаза ей бросилось лишь одно: разнообразие бород и
причесок, какие изобретались на протяжении веков. Ее
охватила растерянность, подобная отчаянию художника,
б

л. Леонов, т; 4

81^

который впервые пришел в музей, полный первоклассных
произведений; казалось безрассудством вступать в сорев­
нование с ними/ «И все это нужно читать?..» Она посмот­
рела на руки мужа, ища там другой, главный подарок;
они были пусты. Смущенно кивнув головой, она отошла
к окну. Он был простоват, бедный супруг начинающей
актрисы!
Конфетка была, наконец, в его руках. Целых полгода
Илья Игнатьич ожесточенно жевал ее в меру здоровья и
сил; в таких не сразу доберешься до начинки. Увлечен­
ный своими занятиями, он не замечал, как менялся распо­
рядок в его квартире. Протоклитов ложился в одинна­
дцать, — Протоклитовы ужинали в час. Протоклитов не
выносил кошек, — у Протоклитовых всегда на ночь при­
мащивался к ногам трехмастный, неприятнейшего харак­
тера зверь. У Протоклитова не чаще раза в полугодие со­
бирались' коллеги обсудить новости оперативной уроло­
гии, — к Протоклитовым гости стали забредать запросто,
на огонек. В большинстве это были развязные молодые
люди в заграничных джемперах, с патефонами и со скеп­
тическим образом мышления; Они и в гостях чувствовали
себя как дома, а он и дома вел себя среди них как в го­
стях. Старики перестали бывать у Ильи Игнатьича, и те­
перь, самый молодой среди них, он выходил на поло­
женье старика. Только неизменная преданность этому
звонкому кареглазому существу заставляла его мириться
с неудобствами брачного существования.
В круг его профессиональных забот вошли новые, пока
еще незаметные и приятные. Маленькая женщина имела
склонность к большой деятельности. Лизу не удовлетво­
ряла роль второстепенной актрисы малозначительного
театра. Ее выпускали к рампе не дальше выходных две­
рей. Она уверила мужа, что режиссеры - и директора
боялись в ней соперницы своим бездарным женам; ей
завидовали, ей’ мстили ;за страх, который она внушала...
Все это, сопровожденное безжалобным молчанием жены,
принимало в глазах Ильи Игнатьевича острую убедитель­
ность. Он терялся, писать ли пространное письмо нар­
кому, ехать ли на сражение с директором. Сам он, однако,
за все время ни разу не удосужился посмотреть свою жену
на сцене, хотя она настоятельно звала его к себе за ку­
лисы. Тяжеловесная внешность Протоклитов^ его имя, его
82

профессия должны были, произвести переполох в среде ее
врагов. Словом, она хотела пригрозить им ремеслом мужа.
Никто из тех, кто строит мосты, или командует парадами,
или пишет разоблачительные книги, никто не смел заре­
каться, что завтра же не возляжет на эмалированный стол
'Ильи с откидным шарнирным изголовьем. В пылу обиды
она преувеличивала значенье своего оружия. Власть Протоклитова была не больше власти диспетчера, направляю­
щ его поезда, или социального могущества пекаря, заме­
шивающего общественный хлеб.
Прежде чем выступить на защиту актрисы, Илья
Игнатьич тайком купил билет и сказался, что идет на
.встречу с американским невропатологом. Театр, где уп­
ражняла свои дарования Лиза, находился далеко. Нужно
было ехать трамваем на тридцать копеек и один переулок
пройти пешком.-Храм искусства оказался в прошлом ку­
печеским,- средней руки, двухэтажным особняком. Быто­
вым аммиаком ,- шибало из подворотни, и местные
жоржикщ с подрагивающими галстучками, стайкой погу­
ливали по тротуару. В общем 'заведение было довольно
глухое, .сюда-приходили в валенках, а .перед спектаклем
читались лекции о пользе Шекспира. Пожилая женщина
в вязаном платке матерински провела Илью Игнатьича
на место и продала ему бумажку, где среди действующих
лищ значилось имя и. его жены. Вентилятор над головой
вытягивал вредный воздух. Его остановили, как только за­
навес раскрылся и сапоги под занавесом ушли. Произо­
шла суматоха, зрители рванулись в пустые передние ряды.
Когда все улеглось, Протоклитов увидел ж:ену.
Тогда обожали импортные пьесы из заграничной
жизни. Это обнаруживало тонкий вкус дирекции и в свое
время давало возможность под благовидным предлогом
показать запретные танцы и нарядные туалеты. Н а этот
раз сцена представляла незамысловатую американскую
избу. Укрывшись дерюжкой, Лиз,а, спала в глубине ее,
пока ее не будила старуха, похожая на тюк утиля. Она
стала разносить негодницу за- то, что не затопила печь, не
подмела избу. По всему видно было, что старуха притес­
няет ее. Н а. Лизе были такие же лохмотья и парик, как
и .щ гнусной тетке. Пришли люди сообщить о смерти
старухина мужа. С напряженным лицом Лиза/действо­
вала метлоц, щыжддая времени подать, наконец, свою
6*

реплику. М ежду тем появился Васильев, одетый под
ковбоя. И хотя бы этот Васильев был влюблен в нее... нет,
Васильев был влюблен в другую!
Условная световая граница отделяла от Ильи милую
его Лизу, и ему не удавалось смотреть на нее иным, чем
зрительским, •глазом. Участие Лизы в пьесе было незна­
чительно. Она играла роль стенки, в которую ударяется
мяч, чтобы лететь в руки другого. И вот Илья Игнатьич
забыл про темную, ему одному знакомую родинку, — ро­
динку у полудетского Лизина плеча, близ мышцы pectoralis major, где прячется голубая ямочка ключицы. Этих по­
слушных, доверчивых зрителей окраины увлекал не та­
лант жены его, а крепкий, наотмашь разящий юмор
знаменитого памфлетиста. Пятнистый румянец побежал
по мглистым щекам Протоклитова. Ему казалось, что его
узнали и присматриваются — без глумленья, но и без осо­
бого сочувствия. Наблюдать конфуз мужа было им инте­
реснее, чем кривлянья его жены. Кроме того, что-то на­
чало капать на голову. Он изогнулся — стало падать на
плечо; он мазнул пальцем и понюхал, — к его удивлению,
не пахло ничем. Вдобавок в продолжение всего акта ко­
лени его упирались в переднее сиденье, и сзади, точно из
печки, кто-то усердно дышал ему в шею. Театр не был рас­
считан на таких долгоногих посетителей... Наконец хирург
поднялся и, путаясь в чужих ногах, цепляясь за номерки
на стульях, бежал к выходу. Женщина в вязаном платке
семейственно пожурила его вслед:
— Это, батюшка, дома надо делать, не доводить...
Вернувшись из театра, Лиза застала мужа уже дома.
Без жилета и в туфлях, готовый к ночи, он читал у себя.
Свет настольной лампы падал сбоку. Угловатая тень носа
тонула во впадине щеки. Илья не поднял глаз, когда ти­
хонько приоткрылась дверь. Лиза посвистела; она умела
издавать тоненький тревожный звук, похожий на манок
рябчика. М уж не замечал ее. Танцуя и кружась, еще в
шубке, она перебежала комнату и заглянула сзади. Ж ур ­
нал был иностранный; на развернутой странице с предель­
ной тщательностью изображен был какой-то человече­
ский орган, до вскрытия похожий на человеческий заро­
дыш, и рядом — сморщенная, уже выхолощенная его обо­
лочка, совсем как стратостат перед полетом (— о нем
только что отшумели газеты).
84

— Я тебе не мешаю? Что здесь нарисовано?
— Это киста почки до и после резекции.
— Фу, гадость какая! — из-за плеча прочтя подпись,
суеверно шепнула Лиза.
Илья Игнатьич продолжал читать. Лиза обиделась и
отошла. О , как ей надоели все эти книги о кистах, папил­
ломах, экстирпациях... страшные обозначения человече­
ского несчастья! Когда-то, в самом начале, она очень
трусила этих слов. Профессию мужа она помещала где-то
между чудотворцем и мясником. Однажды, договорив­
шись с ассистентом, она пришла в клинику; на нее надели
халатик, и полотняный беретик зашпилили на голове ан­
глийской булавкой. Она отказалась проследить весь путь
больного от ванны до операционной. Она имела об этом
представление: палаты, и в них лежат мужчины, похожие
на чурки, и женщины с наружностью выздоравливающих
солдат. Ей хотелось видеть главное, ее повели. Ничто не
удивило ее, не заставило содрогнуться. Много людей в
белом стояло возле высокого стола, и пальцы хирурга
ловили что-то в темном, квадратном, совсем бескровном
пространстве. Н е было и следа тайны в ремесле мужа.
Право же, дело графолога, что сидел у них на табуретке
в фойе, было во сто крат сложнее! В глянце библиотечного
стекла она поймала свое отражение. Н а щеке и кончике
носа лоснился свет. Она торопливо расстегнула сумочку,
чтобы припудрить лицо.
— Ты был сегодня в театре? — тягуче, спиной к мужу,
спросила она.
Ему было как-то неловко глядеть на нее, точно и он в
компании с ней приканчивал сегодня знаменитого писа­
теля. Илья Игнатьич читал. Статья принадлежала одному
мировому светиле, но, кажется, статистика смертных
исходов на его операциях не соответствовала его славе.
— Почему ты не досидел до конца? — монотонно и тем
более зловеще повторила Лиза. — Я видела, как ты ухо­
дил. Тебе не понравилась пьеса?
— Я должен был навестить больного. Он нервничает,
завтра его кладут на стол.
— Это не тот, которого ты кромсал третьего дня?..
Он еще жив?
— Нет, тот поправляется.
Она иронически пощурилась —
85

— Ты лжешь, Илья, и ты плохой актер. Почему ты
ушел ив театра?
Отложив журнал на колени, Илья Игнатьич смотрел
на жену. Она показалась ему вдвое несчастней, чем
прежде. Ее средства не превышали средств дикарки, оча­
ровательной и ничтожной, и он подумал при этом, что опи­
сание ее потребовало бы исключительно уменьшительных
эпитетов. Она была небольшого роста. Ее карие глаза,
если бы не эти бродячие золотники в них, были рядовые,
немножко грустные, из тех, какие часто встречаются у лю­
дей, потерпевших крушение, или у девушек в поездах
дальнего следования. В ее личике, не очень правильном и
с чуть приплюснутым носиком, привлекала воспаленная и
беспомощная вялость губ. В конечном итоге она была
такая простенькая, что было бы стыдно обидеть ее. Но,
значит, надо рассердить женщину, чтоб увидеть, какою она
станет много лет спустя. Вот, враждебная, зачужавшая,
она наступала на него... И вд р уг,' расхохотавшись, как
была, в шубке, вскочила к нему на колени. Сквозь тонкую
рубашку он кожей ощутил зимний холодок ее пуговиц.
Статья мирового уролога валялась в ногах. Лизина туфля,
соскользнув с ноги, упала на скверную, изрезанную почку.
— О , тебе не понравилась Кагорлицкая, ведь верно?—
И погрозила пальчиком, таким розовым, что почти не да­
вал тени. — Ты помнишь ее,'у нее такая востренькая мор­
дочка, как перочинный нржичек. Но эта ужасная жен­
щина идет в гору!.. Хотя всё же знают, как она пробива­
лась в люди. Надевала трусики, пряталась в платяной
шкаф и кричала «ку-ку». А Анатолий Петрович искал ее
и, конечно, ну... сразу находил! — Она с тем большей лег­
костью приписывала * Кагорлицкой грехи своей подруги,
Гальки Громовой, что Протоклитов не знал их обеи х.—
Кстати, я заметила тебя с самого начала и показала по­
другам. Мы по очереди смотрели в дырочку занавеса. Что
это ты жевал, вкусное?!! Зойка Ершова сказала, что ты по­
хож на допотопного ящера, а Кагорлицкая — что ты вроде
Каменного Гостя. Но ведь это-глупости, ведь ты не заду­
шишь меня? Ж аль, что ты ушел: весь первый акт я играла
только для тебя... ты заметил? Но ты ушел, и дальше
я играла плохо, знаю сама. М ежду прочим, ты не по­
мнишь, какие социальные корни у Беранже?" Давеча за­
шел спор, и мне пришлось молчать. His знаешь? Н у,
86

а вдруг тебя спросят на конференции, а ты... Кстати, тебе
понравилось, как я играла? Что же ты молчишь?
Щекой она чувствовала его замедленное, в два тем­
ных ветра, дыхание. Как она изучила его! (И все-таки боя­
лась какой-то одной, никогда не прочитанной в нем
строчки.) Так она тормошила мужа, ласкалась к нему,
а кресло под ними пыхтело и отдувалось, как толстяк.
— Ты все-таки молчишь?
— Что тебе сказать, Лиза! — Он с содроганьем вспом­
нил поганую капель с потолка, простодушную шутку би­
летерши и то упрощенное лицедейство, которым торго­
вали под видом искусства для масс. Он постарался изо­
брести оправданье; все известные театры начинались так
же — с двух-трех энтузиастов, дачного сарая ш ве^елой,
нищей молодости. — Ты молода, у тебя все впереди. Га,
снимай пальто, детка, и давай ужинать!
— Ты не отвечаешь на вопрос.
— Я очень голоден,'Лиза, и устал. У меня был труд­
ный день. Заходил твой парикмахер. Я назначил ему
завтра... ты свободна?
Ее бровки сдвинулись у переносья, ее терпенье исто­
щалось. Так среди'птичьего щебета и при ясном небе вне­
запно заворчит'гром. О , давно следовало выяснить: Она
ли — жена врача, или он — муж актрисы. Наступление
продолжалось; копенгагенская ваза, дар восторженного
пациента, сомнительно покачивалась позади них, на эта­
жерке. Н о снова озорной улыбкой озарилось нахмуренное
личико, туча сошла, и солнечные лучи беспечно заска­
кали по полянкам. Он прижал Лизу к себе и очень тихо
спросил о ребенке, которого они начинали ждать. Она
прислушалась и по-детски определила, что он прора­

стает.
— ... совсем забыла. Одевайся скорее! Со мной пришел
Виктор Адольфович!., ты еще не. слышал о нем? Я тебя
познакомлю, идем. Это наш .главный режиссер. Он очень,
очень ценит тебя, имей в виду. У него, кажется, апендицит,
и он хочет посоветоваться.
— Га, но поздно же, Л иза... и тут не приемный покой.
Пусть приходит завтра.
Она пристально взглянула на него.
— Значат, ты "не хочешь моего успеха? В театре ходят
слухи, что1пойдет Мария Стюарт... ты понял? Ты" способен

,?7

понять, что это означает для меня? Н у ж е, вдевайся
в свой пиджак! Странно, у тебя совсем нет друзей. Как
ты жил раньше, как ты жил! Идет большая, бурливая
жизнь, новые массы вступают на арену, а ты... Ты сидишь
взаперти, несчастный кустарь-одиночка, и любуешься на
какие-то мочеточники!
— Л иза...
— ...и ни слова! Виктор во всех смыслах джентль­
мен... я уверена, вы подружитесь. Он проговорился,- что
хотел бы работать со мной. Знаешь, у него своя система...
он одного пожилого актера заставил целый акт провисеть
на веревке; очень левый, очень левый! Тебе м ожег ока­
заться полезной дружба с ним... а почему бы и нет?
Кстати, он долго упирался, но я сказала, что ты давно
искал познакомиться с ним. Впрочем, я ему очень нрав­
люсь...
— Какие по крайней мере постановки-то у него? —
заражаясь ее таинственностью, спросил Илья Игнатьич.
— Н у, Фредерик, Бесприданница и еще какая-то ме­
лочишка на клубных сценах. Это неважно, ты только
хвали его...
Она все журчала, завязывая ему галстук. — Ей с дет­
ства хотелось играть Марию, она сообщает это ему пер­
вому. Кагорлицкая полиняет от злости в случае ее удачи.
Виктор Адольфович ужасно трусит своей болезни. Он бу­
дет ставить Марию, по-новому, в социальном разрезе.
Действие будет итти в зрительном зале, а публика будет
посажена на сцену. Музыку пишет Власов, который вы­
играл автомобиль по какому-то билету. Афишу задумано
напечатать в виде выдержек из обвинительного акта.
В курилке будут развешаны диаграммы по феодальной
экономике, а посреди фойе — поставлена плаха и кукла
палача в натуральную величину. Это будет общеобразова­
тельный, острый спектакль, он вызовет неминуемые подра­
жания, соперничества пр выдумке и десятки полезных дис­
куссий.
— Ну и все готово! — и подтолкнула его, такого не­
сговорчивого, к двери.
...В бывшей библиотеке сидел за столом молодец
с мертвенно бледным лицом и в крагах. Он был уже немо­
лод и признаки не апендицита, а явного расстройства
печени имел на лице. Он вопросительно взглянул .на Про,-

токлитова: вражду или дружбу несло ему новое знаком­
ство. Взгляд его был замученный и тусклый. Илья Игнатьич -просил извинения за свои ночные туфли.
Тот сперва насторожился, потом прояснел — :
— Что вы, в такое позднее время!.. Но Лиза так на­
стойчиво уговаривала показаться вам, что я решил вос­
пользоваться ее любезностью. Она права: уж если потро­
шиться, то только у вас. Но скажите прямо, пугайте... это
очень больно?
ЛИЗА
Уменье прочно пускать корешки даже в самую тощую
почву всегда отличало Лизу от ее сверстниц и подруг.
И когда думала о себе, хорошая она или дурная, умная
или только жадная, мысль незаметно замещалась созер­
цанием одной давней подробности детства; она освоила ее
много лет спустя... Был один овраг в Пороженске, весь в
осыпях и богатырских'бурьянах, огромный, как из библии
или сна. Битое стекло, ведра без днищ, конские копыта и
гигантские сотлевающие сапоги валялись там вперемешку,
и на грудах их качались плодовитые, с тусклыми соцве­
тиями, дикарские травы. Ничто другое не уживалось
здесь, кроме повилики. Ее гибкий, беспомощный стебель,
подобно недугу, обвивал грубые солдатские тела сорня­
ков. Наверно, всем этим пижмам, пыреям, чертополохам
лестно было рядиться в хрупкую прелесть ее нежных и
маленьких цветов.
Лизин отец, чиновник пустякового ведомства, пере­
брался в славный Пороженск посредине войны, как только
ясно стало, что не пройдет даром миру пролитая кровь.
Это было еще до поры заградительных отрядов и запре­
щений покидать города. Старик перевез сюда имущество
и купил небольшой, весь в вишеннике, домишко. Скоро
он спрятался от жизни еще глубже, и только на поминках
вдова познакомилась с соседями, считавшими их за горде­
цов. Похвисневых соблазнили легенды, пущенные про это
место, как про обжорный, беспечальный рай, и правда, по
слухам, когда-то проживало здесь старинного уклада
племя — без взлетов, но и без векселей, без лекарств, но
и без напрасных сердцебиений. Упадок наступил после
появления железной дороги, и Лиза открыла эту не очень
89

веселую летопись городка на самой последней, ее стра­
нице.
Там были написаны житейская, скудость и недоброе
провинциальное хамство. Очень скоро Похвисневы изве­
дали это на себе. Домишко присел,, а собаку тамошние
шутники подтравили иголкой, а. соседи вырубали вишен­
ник на хворост, руководясь старинным правилом, что чу­
жая яблонька жарче своего поленца горит. Чиновничий
скарб поехал на барахолку; из имущества оставалось мет­
ров тридцать припрятанной мануфактуры, имевшей тогда
хождение наравне с разменной монетой, да пара золотых
колечек — воспоминание об одном смешном семейном тор­
жестве. Мать стала прихварывать ногами. Девочке при­
ходилось добывать хлеб для обеих. Сперва.она побира­
лась, протягивала руку, и глаза ее были,.так чисты, что
от одного смущенья ей торопились дать.. Хлеба ей с ма­
терью никогда нехватало; несколько поз^е. Лиза обуча­
лась красть его. Привычно, каждое утро она, отправлялась
за овраг, в слободу Басурманку. Это не была жалость
к матери — нищете неизвестна чувствительность; это был
пока слепой инстинкт, выталкивающий осиротелого звере.ныша из его норы на добычу.
В ту пору было что красть, начинались первые базары
нэпа, еще робкие, еще с оглядкой.;на устаревший декрет.
Магически преображалось бытие. Из ям, подвалов, же­
лезных сундуков вылезали сидельцы со своими товарами.
У .них была внешность того, чем они торговали; молодцы
с осетровыми и севрюжными лицами постукивали плав.*
никами по прилавку.. Низвергнутый вчерашний день драз­
нил и виденьями обволакивал сумрачных, состарившихся^
насквозь. простреленных войною лю дей..П о желтым с
красноватым жирным отстоем рекам, топленого молока,
среди берегов. дымящейся снеди, .плыли ослепительные
караваи ноздреватого, из},домашней печи, хлеба. Это по­
ходило на пышные .проводы, сахарина, ржавой воблы, и
картофельных очисток.. Люди жрали всюду, молча и
украдкой от родных, точно творили преступление. Появ­
лялись товары, способ употребления которых следовало
искать в словарях: принимают это,.во внутрь иличтолько
нюхают в. вареном виде. Какие-то.профессора кулинарии
с ненавистью в потухших глазах тотовили ,экщ разухаби-:
стые яды, Можно было.неделями колесить ор стране иу.не

т

выходя из'вагона, наблюдать тысячекилохметровые"натюр­
морты пылающих яств. Это фламандское неистовство, па­
рад и разгул послевоенной нищеты, соблазны, сделанные
из всех съедобных животных, обитающих в воздухе, в воде
и на земле, завершались, пирожными, райскими цветами
из масла, сахара и миндаля, — низменные тезисы старого
мира, высказанные на лаконическом кондитерском языке.
И было жутко, жарко и смертно любопытно глядеть в
прищуренные, беспощадные глаза врага, приблизивше­
гося на штыковую схватку.
Эти люди е Басурманки скоро признали маленькую
воровку. Они усмешливо, вполглаза, следили за ее не­
умелой хитростью, и хотя знали, что дело добром не кон­
чится, не хватали до поры, даже помогали'своим притвор­
ным равнодушием, давая время созреть событию. Так
копят скряги, ежедневно жертвуя сытостью, и ребятишки
сбирают землянику по закустьям, чтобы потом захлеб­
нуться ею в припадке блаженного и жестокого расточи­
тельства. Весь базар принимал участие в игре с десяти­
летней замарашкой, и то, что умещалось в детском
кулачке, служило ей нищенской платой вперед за прибли­
жающуюся развязку.
Всю игру спутал' приезжий огородник из Устерьмы.
Там народ живет ладный, бабы ходят подобно башням
под самые облака, а этот и вовсе был как рыжебородая
сосна, в горелого цвета армяке; он все щурился по сторо­
нам, не нападут ли, не отнимут ли его богатств. Впервые
после долгого перерыва он вывозил на продажу дары
устеремских песков, вспоенных его потом. Дивные с ро­
зовыми бочками репы обнимались с морковью, длинноли­
кою и той смешной расцветки, что бывает у дьячков в
предбаннике." Скуластая, лиловая на ссадинах свекловуха
нежилась бок о бок с перезрелыми огурцами, похожими
на деревенских, с белыми лысинками, старичков, — их
уже в прожелть ударило раннйй^аморозком. И все это
до одури, до сладкого головокружения припахивало
укропцем, запахом деловитой сытости, прочного зажитка
и уютного чужого жилья. Лизе до слез захотелось репки,
и, добыв ее, она успела выскочить из тесного круга телег;
но чернички,!пришедшие побираться и целиком зависев­
шие от базарных благодетелей, задержали ее в узком проулке:, кудат она метнулась. Ее схватили и, дурно ощупы91

вая, как добычу, привели назад. Базар сдвинулся, при­
встал на свои лари и кади и, уставясь на зрелище, замолк.
— А ну, пострадай, сердешная, — молвил хозяин по­
краденной репки. — У самого такие-то! — И , задрав гряз­
ные воровкины юбчонки, леноотно, вполсилы — чтоб не
убить, взмахнул кнутом.
Лиза не заплакала, не закричала, и не страх испытала
она, а пристальное детское любопытство к ^юдям, в гроз­
ном ребячестве своем принимавшим ее за взрослую. Ры ­
жебородый не ударил. «У самого такие-то...» — раздум­
чиво, совсем в ином смысле, повторил мужик и, шлепнув
ее рукой, шершавой от земляной коросты, лишь бы испол­
нить закон, подтолкнул вперед. Не выпуская репки из ку­
лачка, Лиза упала ничком, рванулась, побежала, и всё
кругом — эти рыбы, птицы, мертвые свиные головы —
возбужденно засмеялось, взликовало, забило в ладоши,
точно птаху выпустили на благовещенье.
— Ножечки-то у ей бо-осенькие! — умиленно сказала
громадная торговка в мужском картузе, и видно было,
что пощада доставила ей удовольствие выше всякой рас­
правы.
Украденное осталось у девочки в руке; репку она
съела, репка попалась горькая... Так, понемножку, Лиза
приобретала опыт.
Школьное образование ее не превышало скудных зна­
ний двух местных учительниц-сестер; одна из них была
горбатенькая, и это качество избавило ее при взятии го­
рода белыми от лютых офицерских ласк. Судьба другой,
искренно любившей девочку, была печальнее... Все
остальные познания приобретались от матери. Жизнь
этой женщины сложилась прихотливо и поучительно; она
обучалась в институте, знала языки и музыку, перево­
дила Ж орж Занд, бывала за границей, — и все это за­
тем, чтоб устроиться женой старательного и незадачли­
вого тупицы, бросавшегося на всякие ухищрения и всегда
с одинаковым неуспехом. Преждевременная, во всем разо­
чаровавшаяся старуха, она когда-то мечтала о больших
страстях, но самые условия существования постепенно
подменяли хороший творческий гнев — мстительностью,
любовь — безвольным восторженным обожанием, и от­
чаянье, приводящее сильного к мужеству, — скукой. Ее
здоровье ухудшалось с каждым годом, и ,;не имея возмож92

ности охранить первые шаги своей дочки по жизни, она
заранее стремилась приучить Лизу ко всем несчастьям и
сомнительным радостям, какие могли обрушиться на нее
впоследствии.
Властно держа за руку напуганную девочку, она дели­
лась с нею всякими чрезвычайными случаями жизни и то
тащила в анатомический театр, где в самых неожиданных
сечениях и уродствах представали трупы человеческого
сердца, то подводила к. черным ямам прежней жизни,
одно дыхание которых оскверняло. Все, на что падал ее
взор, коробилось и чернело. Ее сомнительная мудрость
была во всяком случае разностороннею. По ее словам
выходило, что жизнь есть медленное, милосердное убива­
ние, что три темноты — юности, здоровья и радости —
одинаково заслоняют свет истины, что мужчины изме­
няют от нечистоплотности, а женщины от величия и горя.
Слишком рано оставляя дочку на милость людей, она
сама вспрыскивала в нее яд своих разочарований, чтоб не
убило ее в самом начале зло. Ее уроки запоминались с
тем большей легкостью, что подлая жизнь городка слу­
жила наглядным пособием к этим занятиям. И когда
Лиза не понимала с первого раза, у матери хватало тер­
пенья объяснять ей дважды и трижды.
Так, сидя на скамеечке, у разбухших, почти слоновьих
ног матери, одиннадцатилетняя Лиза по складам училась
обхождению с людьми. Правда, мать сумела также сооб­
щить ей свою поверхностную, бескостную культурность;
дочь забирала без переоценки это пестрое, неравноцен­
ное наследство. Рассказы матери об исторических собы­
тиях приобретали странную увлекательность, когда хотя
бы в малой степени сюжет их походил на ее собственную
судьбу. Лиза навсегда сохранила в памяти, как первую
травму детства, историю одной шотландской королевы,
Марии Стюарт, также приспособленную к облику рас­
сказчицы. В передаче матери, точно гляделась в зеркало,
это была грустная повесть о красивой и несчастной жен­
щине, обманутой приверженцами, оскорбленной любовни­
ками и тоже вычеркнутой из памяти роднею. Событие,
почти ничтожное, романтически закрепило этот образ в
воображении Лизы.
В то лето у Похвисневых снимал комнату режиссер
сезонного театра, он же директор, он же исполнитель
93

всяких характерных ролей. Он и провел пороженскуго
замарашку на спектакль. Закат в полнеба был красен й
тих, как после казни, и только эшафота нехватало там для
полноты впечатленья. Горели вечерние огни. Н а опухлом
от дождей фанерном листе, забрызганном суриком, были
нарисованы топор и корона, и в скобках стояло: из коро­
левской жизни. Имени автора не значилось вовсе; да и
вряд ли принадлежало Шиллеру это мелодраматическое
крошево с пением и танцами, со вставными штучками
антрепренера, рассчитанными на привлечение туземных
сердец. Бедные комедианты! Фигуры, одетые в цветную
ветошь, ломались при полупустом зале, жадно вслуши­
ваясь в каждую шелестинку одобрения. Посреди моноло­
гов у них обламывались носы, над ними рушились
колонны, фининспектор выглядывал из-за кулис, на глазок
определяя сбор. Но и среди развалин и под угрозой фина
эти юноши продолжали царствовать, сражаться и любить.
Так зарождалась и комедия масок!.. Сэр Дудлей обзывал
государственного секретаря задницей и лоботрясом, а тот
поддавал ногой в тыльную часть его светлости. Но Лизу
одинаково захватили'и ритмическая речь спёктакля, и лу­
бочные страдания королевы, и дешевые принадлежности
балаганного гения, и даже неразбериха интриги, которой
толком никто в Пороженске не понимал.
Целую неделю Лиза прожила в каком-то задумчивом
оцепененье... и все спотыкалась. Пороженск стал ей те­
сен; и хотя не сохранилось древних стен вокруг городка,
выйти отсюда представлялось невозможным. Вдруг она
пропала... Можно было бы рассказать длинную и чудес­
ную историю о ребенке, который один, без чужой помощи,
бредет через пропасти и волчьи ямы жизни, и сторукое
зло шарахается от ё г о . спокойных, не’ведающих глаз.
Долгими окольными путями она добралась до Облоно'.
Еще существовали бродячие труппы,’ остатки военного
коммунизма.' Лиза сказалась безродной, ее приняли "в
передвижной театр. Так начался самостоятельный опыт
актрисы. Она играла детёй.'Из села в ёёло, по бесконеч­
ным зимним проселкам, ее возили на дровнях, жалкую й
счастливую своим несчастьем, закутанную во что при­
дется, и добрая зеленоватая звезда, мать бездомных, со ­
провождала ее в небе.
Она вернулась домой три года спустй; мать еще жила.

Она уже не поднималась вовсе. Страшна нищета в Пороженске. Дочь вошла и присела у двери. Ей было пят­
надцать лет. Мать провела пальцами по ее лицу. Дочь
была жива, а это главное.
— Что ты делала?
— Мы играли пьесы, разные... из жизни стран капи­
т а л а .— Ее зрачки потемнели, и задрожали кончики паль­
цев. — В крестьянской избе... народу набьется тесно...
всем хочется попасть, а мест нет. Один раз парни с до­
сады стали бить окна. Я так испугалась...
— Что ты ела?
— О , все!
— Где ты спала?
Она спала на театральном занавесе; на нем хорошо
спится!
— Тебя не обижали?
Лиза неуверенно покачала головой:
— О , я у всех там была дочкой!
Мать улыбнулась ее скрытности. У всех — значит, ни
у кого. У ж , конечно, были у ребенка причины бежать от
счастья в прежнюю пороженскую дыру! Мать велела до­
чери раздеться й стала штопать ее лохмотья. Лизина’ вы­
лазка не удалась. Затем опять продолжалась скудная
пороженская жизнь. Через полгода Лиза осиротела; до­
мик пришлось продать.
Три последующих года Лиза с нетерпением ждала воз­
вращения труппы, но прежний театр прогорел с таким
треском, что других смельчаков уже не обреталось. Теат­
ральная муза со страхом обходила это место. Местный
ремесленник и жестковатый купец нэпа, уже не меценат
и не шалопай, предпочитали посещать бесплатные пред­
ставления живой церкви, что во имя Симеона-Богоприимца-на-обрыве, где завелся один голосистый тенорок.
Все лето он в одиночку и вполйй; успешно соревновался с
цыганскими каруселями, обосновавшимися в слободе. На
третий год благодаря стараниям скучающих властей
приехал, наконец, театр, составленный пополам из без­
усых энтузиастов и всякой престарелой комедиантской
голытьбы. Газетка всячески рекламировала культурное
начинание, й на этот раз успех был необъясним й огромен:
Дощатые стены временного театра ломились от публики...
Лиза посещала почти каждый спектакль и репертуар
95

заучила назубок. У нее были причины с такими усилиями
добиваться этих контрамарок: она прицеливалась, прежде
чем повторить прыжок в жизнь.
Среди прочих фигурантов, заносчивых и бесталанных,
имелся там один трагик с гремучим, почти фанфарным
именем, звучавшим, как титул. То был Ксаверий Валерья­
нович Днестров-Закурдаев Второй. Н а афише это наиме­
нование ставилось в самом начале, как роскошная
виньетка, намекавшая на преемственность театральных
династий. Он пользовался особым почетом от властей,
жил в номерах и расхаживал в крылатке какого-то де­
монского образца, пугая пороженеких монашек и коз. Вы­
бор Лизы остановился на нем. Однажды она протиснулась
к нему в дверь^ подобно героине одной заигранной пьесы,
с букетиком поздних васильков, робкая, сияющая, ангел
благовестия. Тонкие ключички торчали из сарафанчика...
Вступая в храмину великого артиста, она еще, не знала,
что скажет ему. Н а пороге ее платье зацепилось за крю­
чок, что-то треснуло. Она втянула голову в плечи и за­
мерла, смутившись окончательно.
Гений сидел у раскрытого окна. Рассеянным зраком
взирая на каланчу, окрашенную жидким закатцем, он лу­
щил какой-то спиртовой состав своеручного изобретения.
Так заряжался он к спектаклю. Вечером ему предстояло
сходить с ума в Арбенине .
— Мне нужно сказать вам некоторые вещи, — с по­
никшей головой сказала Лиза, и руки покорно обвисли
вдоль ситцевого платьишка.
Тот царственно повернул голову. Девушка приходила
в минуту изжоги и тоски. Черные толстые мухи сновали
над ним взад и вперед, ползали по рукам; он их не сго­
нял, бесчувственный и великодушный.
— Реки, отроковица, — одобрил Закурдаев малень­
кую и покровительственно махнул рукой, репетируя ка­
кой-то не дававшийся ему жест из Маскарада.
Правдиво, как умела,. Лиза объяснила, что она всем
сердцем предана театру, что она пыталась играть в люби­
тельских спектаклях, что у нее ничего не выходит, что
она хотела бы умереть на сцене, что она служит секре­
тарем в дорпрофсоже, что она пришла .просить у него
совета и, наконец, что она любит его. Закурдаев стойко
выдержал весь этот залп и лишь на последней фразе
96

отпрянул от нее, как от чорта. Что-то, подобие восторга,
взбурлило, однако, на самом донышке души. Гостья гля­
дела так пристально, так скорбно, точно знала всю пу­
стоту его бездомной жизни, видела морщины на его лице,
изрезанном, как перекресток у Басурманки в ярмарочный
день. И все-таки продолжала любить его смешной лю­
бовью восторженной, ничем не запятнанной провинци­
алки. Он испугался; ему почудилось — сама смерть, на­
ряженная в девственность, посетила его. Он заежился, но
этот холодок в спине был ему приятен.
— М еня?.. Н е может быть! — и хохотал долго, вну­
шительно и неискренно, сдвинув на один глаз свою са­
маркандскую тюбетейку. — И давно? — Он все хохотал,
исподлобья присматриваясь к девушке выцветшим от ал­
коголя треугольчатым зрачком. — Н у и что же ты испы­
тываешь при этом?
Она покраснела; нет, еще не существовало точного
определенья ее чувствам! Это была производная испуга,
восхищения-, обожания и покорности высшей силе. Она
перечислила его роли, сопровождая их выдержками из
текста; для каждой из них у нее нашлась наивная, но посвоему меткая оценка. Женщина, в глаза хвалящая арти­
ста, всегда представляется ему совершенством ума и
такта, — а эта хвалила даже самые слабости его. Закурдаев ерзал, гладил лохматые брови, подкручивал их кольчиками, поглядывая* искоса на кольцо с опалом какой-то
судорожной расцветки. Невинная девушка с грошовым
букетиком цветов льстила ему больше, чем корзины роз,
о которых мечталось в начале карьеры. Впервые в жизни
он боялся женщины, конфузился и, не доверяя, требовал
подтвержденья.
— Тогда садись. Портер пьешь? — громово и неожи­
данно гаркнул он. — Местного завода. По особому за­
казу, марка А , экспортное. Правитель прислал...
Она потерянно улыбнулась и, закинув голову, мед­
ленно выпила то, что ей налили из черной, как грех, бу­
тылки. Оно пролилось к самому сердцу, все закачалось в
ее глазах; игра началась, отступленье стало невозмож­
ным. Было мутно и гадко, слегка поташнивало. Портер
был в смеси со специями, составлявшими закурдаевскую
тайну. Крупинки пряной горечи долго тлели на ее губах.
Д о спектакля, оставался час. Закурдаев приказал ей
7

Л . Леонов, т. 4

97

рассказывать все, что она знает. Ему нужно было время
обдумать это происшествие. Она не поняла, чего он от нее
хотел.
— Н у, я спрашиваю, как у вас тут жизнь и в чем
она примерно проявляется?
Лиза тряхнула головой и усмехнулась.
— У нас жить вольготно, только скучно, — начала
она, растопыривая пальчики на руках.
— Ты говори громче. Тут акустика плохая. А ?..
Кстати, я послушаю твою дикцию.
Должно быть, действовал выпитый яд. Сейчас у нее
был зоркий глаз, и легко набегало острое слово. Она на­
чала с детства и не задерживалась на подробностях,
а лишь показывала пестрый лоскуток факта и откидывала
в сторону. Сюда входило и описание кучи галок, подобно
копоти оседающих на вечерние деревья. («Ребята под ве­
чер сшибали их палками, чтобы было чем играть в похо­
роны. Мы обертывали галчат в серебряную'бумагу и хо­
ронили, как митрополитов. Я люблю жалостные игры!»)
Она. поведала также о посещении с подругами Щеньгинскцх песков, где, по слухам, находилась братская яма с
расстрелянной волчьей офицерской сотней. («Вечерело,
когда мы пришли. Что-то черное стоймя'торчало из бугра.
Мне показалось, что это черная рука того, кто сделал га­
дость с учительницей, тетей Глашей, — она меня жалела.
Тогда я взяла камень побольше и кинула. Рука упала,
сломавшись у корня. Потом оказалось, что это просто
колышек, и вообще никакой могилы нет: их увезли в
Москву. Мне тогда шел одиннадцатый год».) Повество­
ванье коснулось, между прочим, и монашек из множества
закрытых окрестных монастырей. («Когда же вас чорт за­
берет, блохи вы, блохи опилочные!» — ужасался их ко­
личеству начальник местной милиций; но кланялись земно
старухи и придевали хором, пуще сводя с ума высокую ту
власть: «Всегда готовы, батюшка комиссар, мученический
венец принять!»). И заключила, свой рассказ упоминаньем
о пороженской сирени, изобилием которой как будто при­
крыться и оправдаться хотел городок за обилие крыс, за
топи улиц, за пьяные бесчинства жителей своих.
У нас ее синель зовут! — по-детски улыбнулась
Лиза ( — ничем не обмолвилась 6 первой вылазке вжизнь); а гений зверино урчал й жмурился, точно по98

следций яркий луч заката упал ему на обессилевшую
лапу.
— Вкусно рассказываешь, — важно и оглушительно
хрипел Закурдаев. — От тебя прямо электрический ток
бежит. Литургия!.. Хо, вали дальше, Лизенок!
Она перешла к перечислению захолустных сплетен,
секретов и чудовищных событий городка. Ее рассказы на­
поминали фрески на церковной стене. Темные, скорченные
грешные тела, обгорелые в огне своих злодеяний, причуд­
ливо нагромоздились перед Закурдаевым. И она сама,
втиснутая среди них, стремилась вырваться из этого
страшного хоровода, чтобы кто-нибудь унес ее в любую
иную жизнь. Чего только не насовал старинный русский
чорт в эту подлую копилку! — Старуха убила сына за
вступление в комсомол. («Топором!», — и глаза блес­
нули.) Купец, что торгозал басоном в галантерейном
ряду («Знаете’ пружины, волос, диванная трава!»), со­
шёлся с молоденькой монашкой, бросив семью. («А у него
восемь сыновей, и'все мальчики!») Милицейская корова
принесла в приплод пятиногую телку. («Лишнюю обру­
били... зверюшка и сдохла».) Соборного протоиерея, пья­
ного, в полном облачении, застали в алтаре с извещением
о закрытии .собора. («А вокруг все клочки от евангелия
валялись...») Закурдаев слушал, отпивал понемногу и то
усмехался, то вздрагивал, когда его физически толкало
слово Лизы. Тюбетейка так и ерзала у него на голове.
— Земля, как и вода, содержит газы... и это были пу­
зыри земли! — глубокомысленно процитировал он.
...и этот любовный пират, каракатица в сюртуке, как
его именовали товарищи, поверил, что провинциальная
девушка влюблена в его громовый голос, в неряшливую
шевелюру, в его золотые запонки и петушиный кадык.
Тем легче далась ему эта вера, что когда-то необыкно­
венный успех у женщин сопровождал его гастрольные
поездки. Редкая выдерживала его1натиск. Ходили слухи,
что даже получавшие'отставку без надежды на возоб­
новление отношений тем не менее сохраняли о нем теп­
лое и благодарное воспоминание пополам с изумлением.
М ожно было представить поэтому, как выглядел Ксаверий
в свои молодые годы.
Все это оставалось позади. Чудовище дряхлело.
Оно тяжелело и,, чего никто не знал, глохло. Свои роли он
7*

ЯЯ

выкрикивал почти наизусть. Непрочная слава оскверни*1
теля домашних очагов увядала. Все больше приходилось
тратить усилий на одоление крепостей,. которые прежде
сдавались при одном его приближении. Д а тут еще,;одно к
одному, убавили актерские ставки, врачи запретили пить,
а старинный институт бенефисов, сладчайший венец про­
винциального театра, заменили юбилеями: дважды в году
не попразднуешь! Рушились привычные стены. Старость
с грязным помелом заглядывала с порога. Понятно по­
этому, как он должен был встретить нетронутую дикарку,
которая принесла ему свой венок, возвращающий моло­
дость.
— Ты вкрадчивая. Повтори же, что ты любишь меня.
Ещ е... мало! Кричи мне в ухо, громче. Бог покарает тебя,
если ты солжешь мне в такую минуту...
Это был час восхищения, смешанного с ужасом. Каф
никогда, его жгло смертное влеченье к этой женщине; оно
осталось неутоленным. Все смешалось. Так, на закате, до*
бивала его любовь. 3 замешательстве он сказал Лизе, что
ему достаточно женских слез, пролитых по его воле: он не
хотел губить свою последнюю! И , сняв _с руки кольцр
с опалом, почти уронил его на тоненький пальчик Лизы>
С еле скрываемым испугом она вернула ему драгоцен­
ность: «Это только в сказках обручаются с драконами!»
И хотя ее трясло и тошнило, всю дорогу домой она смея­
лась над вынужденным великодушием Закурдаева. Уроки
матери пригодились. Ее планы сбывались даже э мело*,
чах. Она не приходила к нему целую неделю. Он мучился
боязнью утратить сокровище, недоступное и все-таки при­
надлежащее ему одному. Он ждал Лизу, откровенно
искал ее глазами со сцены, расспрашивал о ней пороженских старожилов; оставаясь один, он повторял это имя
нараспев. Она пришла, когда он полностью испил от раз­
луки. Его брови извивались, похожие на уколотых гусе­
ниц. Растроганный, он спросил о самом большом ее ж е­
лании. Она сказала. Тогда он поклялся, что через шесть
лет она сыграет Стюарт на столичной сцене. Он решился
принять предложение одного молодого театра, перейти на
уменьшенный оклад и второстепенную категорию лишь
бы не терять Лизы. Хитря, он доказывал ей, что обучение
самым первичным навыкам, высокого искусства требует^
времени.. Сезон кончался; Лиза ^согласилась ехать в

Москву. У Закурдаева имелись там друзья более удачли­
вой судьбы, чем он сам. Н а первых порах Лизе было без­
различно, кто станет лепить из нее великую актрису.
За день до отъезда она обошла городок. «Откуда же
произошло название Пороженск?» Она побывала у се­
стры тети Глаши. Горбатенькая все жила, все учила; ка­
кой-то суховатый и стыдный для Лизы оттенок святости
появился в ее лице. Она не одобряла этой поездки...
«И пусть, и пусть!» Лиза прошла также мимо своего до­
мика; в нем поселился сапожник; пара лихих яловочных
сапог, эмблема ремесла, торчала в окне, где когда-то си­
дели ее самодельные тряпичные куклы. Могилу матери
засыпал желтый лист. Дни укорачивались. Наступала
пора пожаров, сплетен, любительских спектаклей и пьяной
ножевой драчей в Бусурманке. Лизе показалось, что уже
никакая сила не вернет ее сюда.
Осторожно ставя туфельки, чтоб не оставить их в раз­
мокшем суглинке, Лиза спустилась в слободу. С очень хо­
лодным любопытством она прошла среди этих простецких
колымаг, на которых одинаково возят хлеб и навоз, покой­
ников и новобрачных. Из ларьков глядели злые, враждеб­
ные глаза. И х уже прижимали в эту пору, торгашей с Б а ­
сурманки... Все размокало. Позднее солнце не справля­
лось с пороженекими грязями. Усталая, Лиза выбралась
из оврага на другую сторону его и уселась на осклизлых
выпученных корнях березы. Все ей было видно отсюда.
У собора шла приемка свиных шкур. Отважный велосипе­
дист, не покидая седла, пробирался через улицу. По крас­
ным размытым глинам бродили куры. С базара разъезжа­
лись возы; посверкивали тоненькие спички оглобель. Б у ­
гор был высок. Лизе представилось, будто сидит у окна
дирижабля, пересекающего вечность. Осенние воды про­
ступили на поймах. Н ад дальними лесами бахромчато по­
висал дождь, походивший на рваный театральный зана­
вес. Он вздрагивал и быстро опускался. Заканчивался
первый акт ее спектакля.
Пока не стало накрапывать, она сидела здесь, напевая
песни, какие знала. Хотелось угадать хотя бы вкратце со­
держание второго акта. Она еше не знала, что скоро-скоро
этот суматошливый старик станет ей окончательно тяго­
стен и бесполезен; она выгонит его, обозвав глухарем и
уродом. Все это произойдет так естественно, что соседи

Ш

не заподозрят о ссоре, хотя Закурдаев и уйдет в состоя­
нии, близком к апоплексическому. Ей уже и теперь надо­
ели его признания про батальоны целованных девок и
ушаты выпитого вина. Глухота довершит дело справедли­
вости над Закурдаевым. (Ей довелось видеть, как посреди
спектакля однажды он забыл роль; повернувшись спиной
к зрителям, он крутил судорожно салфетку и бил ногою в
пол от нетерпения и досады.) Выяснится окончательно,
что Ксаверий т прошел на московской публике. Он будет
желать привычной славы и легкой жизни, а с него потре­
буют работы и молодости. С последнего места его уволят
за пьянство и дебош. Связи его порвутся сами собою...
Так, перед второй ступенькой огромной лестницы в
жизнь, Лиза прощалась с детством, иронически благодаря
за уроки, полученные в этой практической академии бес­
честности, унижения и мелких бедствий.
ДРУЗЬЯ
На совещании начальников районов, состоявшемся в
ноябре, Курилов снова- увидел Марину. Появившись лишь
к самому концу заседания, она уселась на подоконнике в
углу. И потому вся вторая половина куриловокого заклю­
чительного слова носила оттенок резкости, не адресован­
ной, впрочем, ни к кому...- Несмотря на- мелкие колебания,
дорога выбиралась из прорыва, но зато и все остальные
показатели народного хозяйства стояли в эту декаду на
рекордной высоте. Газеты отмечали высокую слаженность
между всеми частями хозяйственного организма; остава­
лось. добиваться, чтобы эти новые качества вошли в при­
вычку у работников... Курилову не хотелось встречаться
с Мариной. Тотчас после заключительной речи он быстро
прошел к себе в надежде, что Марина тем временем
уйдет: Он раскурил трубку и впотьмах ходил по каби­
нету.
Дома уже не менее часа дожидались его друзья, кото­
рых созвал, наконец, в гости. Было славно посидеть за
бутылкой вина, вспомнить бывшее и обсудить предстоя­
щее. Но где-то у выхода караулила его, Д арина, и он
с досадой^осуждал себя, что хотя; бы только,©■ разговорах
пошел на близость с сотрудницей своетю^же учрежденья*

т

-Он стал вспоминать, как все это случилось, и самый
круг мыслей заставил его снова подойти, к окну. Н а стекле
с наружной стороны висели капли дождя. Слоистое осен­
нее, лиловое с желтинкой, небо слало изморозь и - ветер.
Неслышно он раскрыл окно и выглянул наружу. Оголен­
ные деревья шевелились и скрипели. Руслан стоял голый,
раскачивались его круглые ребра. Налетал ветер, и круп­
ные капли дождя ударялись в лоб Курилова,.. Он пожмурился, приучая глаза к темноте. Под окном, было не
пусто, парочка была на своем месте. И х силуэты отлично
угадывались на фоне рябых осенних луж. Больше того,
во мраке мерцал вырез ее шейки, куда он целовал дли­
тельно и беззвучно.... Долж но быть, этот пустырь знали
все влюбленные их района.
Курилову показалось, что за шумом дождя он разби­
рает их шопот:
— Как оно бьется в тебе... даже сквозь рубашку.
— Оно молодое, а ты глупый... Пусти.
— У тебя рот ириской пахнет! Д ай ухо... я скажу тебе.
И через мгновение:
— Пусти меня, мне холодно.
О , Курилов слышал даж е то, чего они не говорили. Его
гимнастерка просырела;. усы стали тяжелы и влажны.
Горьковатый привкус был на губах, точно он сам касался
ими влажных щек девушки. Наверно, Марина давно
ушла,- отчаявшись в возможности объясниться с ним, а все
(— хоть и стыдно было, обкрадывать этих нищих!)
держала его здесь какая-то притягательная сила. Чувство
было смежное с . завистью к той вольной и упоительной
бездомности, какая сопровождает всякую юность. На
этот раз он снова не решился прогнать их, а только...
Надо наглухо замазать окно, чтобы предохранить себя от
наваждений!
Он спустился вниз. Сотрудники разошлись. Сторо­
жиха обходила дозором вымершие коридоры. И тут,
в раздевалке, к нему подошла Марина. Она не знала,
с чего начать.
— Вы еще не уехали ?— строго упрекнул он, имея в
виду Пензу.
— Нет, я уже вернулась.
И правда, он забыл, уже три месяца прошло с той
поры, как он отвозил ее с картошкой.
№

— Мне говорили, вы хотите уходить с дороги. У меня
препятствий не имеется.
— Меня не отпускают, пока я не закончу вашего
жизнеописания.
— Чего же вы хотите, Сабельникова?
Она заметно робела и вместе с тем очень уважала себя
за настойчивость.
— Я многое уже сделала... получается интересный
агитационный материал. Но без вас, Алексей Никитич,
список был бы неполный. Я могу зайти в любое время и
записать с ваших слов. Мне бы только даты, остальное я
разовью сама. Пролетарское детство, завод, революцион­
ная деятельность, палачи, каторга...
Он засмеялся:
— Н у, если вы под каторгой разумеете нашу Ревизанокую дорогу, то пожалуй... — Курилов никогда не был на
каторге. — В ас ведь Мариной зовут?
Марина опустила глаза.
— У вас хорошая память, — улыбнулась она.
Курилов искоса взглянул на нее, ему почудился на­
мек. Нет, она ни о чем не напоминала. Это был скромный
рядовой работник, каких много, простенькая, без кудря­
шек и затей, круглощекая, с прямым пробором в гладких
волосах; и только глаза, всепонимающие, сияющие бабьи
глаза оправдывали эту чрезмерную простоту. Н а носу у
нее была красная царапина; она конфузливо прикрывала
ее пальцами. Они были красные: вязаная кофточка грела
плохо. То и дело Марина совала их в карман, то ли пы­
таясь согреть их, то ли придать трикотажному изделию
своему хоть какую-нибудь форму, но вдруг вспомнила
про нос... И вот ей уже нехватало рук говорить с Кури­
ловым!
— Ладно, — сказал он сердясь. Ледяным сквозня­
ком поминутно обдавало их из двери. — Давайте в конце
декады. Вот, напримёр, двадцать четвертого утром, хо­
тите?
...Он не успел надеть пальто, — место Марины засту­
пил секретарь.
— Пощадите, Фешкин, тороплюсь. Ждут пятнадцать
человек... А , цифры, давайте!
Монотонно, следя-за лицом своего шефа, Фешкин до­
кладывал сводку. Кривая проявляла тенденцию итти
104

вниз. Сказывались первые заморозки: грунтовые воды
распирали балластный слой, сильнее покачивались ва­
гоны, количество предупреждений возрастало, падала
коммерческая скорость движения. Ш ел ноябрь.
— ...кроме того, вы просили выяснить, — он спра­
вился с бумажкой, — о Хожаткине. Такого на дороге не
значится. Обходчиком на четвертом участке состоит Омеличев, Павел Степанович. Д в а года он пробыл на прину­
дительных работах и выпущен, как доказавший свою со ­
циальную полезность. В прошлом судовладелец и...
— Дальше!
— Но есть сведения, что из будки обходчика он
образовал подобие постоялого двора, берет по десять руб­
лей за постой и торгует вином. Что касается Протоклитова, то партийная организация дала о нем вполне при­
личный отзыв. Грубоват, но точен и исполнителен; про­
сился учиться. Взысканий не имел, под судом не состоял,
особых регистраций не проходил. Самый запрос о нем
вызвал удивление..,. — Фешкин сделал сочувственное лицо,
в, душе он разделял преувеличенную куриловскую бди­
тельность. 'Как правило, секретари не очень либеральны;
они всегда—.волноломы перед гаванью, о которые обру­
шивается жизнь. — Нет, Алексей Никитич, дело на сей
раз, пожалуй, безупречное.
— Это я знаю. Чистку он проходил? Ага, тогда
узнайте, когда его чистка. Все?
— ...и, наконец, я выяснил адрес и фамилию старика,
забывшего книги. Там имелся библиотечный штамп, а в
таких местах ведется точный учет клиентов. Фамилия его
Похвиснев... — Он опять заглянул в бумажку.
— Дайте сюда, спасибо. Кстати, окон в моем кабинете
на зиму не замазывайте. Форточки обычно забухают
и... это единственная возможность проветривать комнату.
Понятно?
...У ж е при самом выходе пробовал еще навалиться на
него начальник районного политотдела, у которого дирек­
ция в видах экономии отобрала личный вагон, но такие
дела ждали утра. Курилов помчался домой. С полдороги
он держал в руке ключ от английского замка. Дверь от­
крывалась неслышно. «А, други!» — сказал он с порога,
оповещая о себе. Его встретили шумом, свистками за
опоздание, взрывов , восклицаний^ образовавших свое105

образный товарищеский туш. Сразу он оказался и «строй­
ным путейским мужчиной», и «грозой красноголовых»
(— начальники станций попрежнему носили красные фу­
раж ки), и даже «главкрушением». Никто не назвал его
моржом, по-старому; слово было Катеринкиной выдумки.
Дружеская суматоха была сработана по сговору. И пока
Курилов шарил трубку в карманах, уходил раздеваться и
мыть руки, почтительная тишина стояла за столом.
Пряча улыбку в усах, Курилов двинулся по кругу по­
жать дюжину протянутых ему навстречу рук. Тут же,
шуткой платя за шутку, он справйлся у Тютчева, не вы­
гнали ли его за очередные штучки из театра, где тот сидел
директором; на Аркинда подивился, не на экспорт ли
угнал свою богатейшую когда-то шевелюру, — они не ви­
дались шесть лет; у Иванова, что бессменно заведовал
одним облздравом на Волге, осведомился, научился ли
хоть спирт из аптеки выписывать; Ваське Ананьеву, ро­
веснику и другу по ссылке, напомнил, как лучили
однажды рыбу на Ангаре и Федоска, сын его, упал в
воду. Оказалось, что Феодосий Васильевич теперь инже­
нер в Донбассе и дочке его одиннадцатый год. Неза­
метно молодое поколенье заполняло пробелы в передней
боевой шеренге.
— Матереют детки, усатеют... — одобрительно и му­
жественно сказал Василий Ананьев.
...Стеше, старой пулеметчице и Катеринкиной подруге,
пообещал подыскать в женихи какого-нибудь лихого
ингуша в бешмете и с серебряными газырями, а как до­
брался до Арсентьича, просто сжал старика в плотных и
безмолвных объятиях. Сопя, старик отбивался от ласки.
— Н у, что с птицами твоими, старче?
— Вот второй отолью... — он даже не произносил
слова блюминг, оно подразумевалось — ...и баста! Шибко
просят.
(Должно быть, на куриловском Океане обитали птицы
Арсентьича!),
Место Ефима Арсентьича пришлось на углу, в сто­
роне от общего веселья. Весь вечер был он важен и непри­
ступен. Большинство этих людей он видел впервые и постарчески ревновал к ним КУРилова., Не вмешиваясь в
беседу,, он придирчиво высматривал .мелочи.- Стол был
такой, какой и полагался вдовцу: без.скатерти и тесно,
т

вперемежку с бутылками, заставленный всякими консерв­
ными коробками; бутылок было больше, чем коробок.
Глаз старика тяжело нащурился; сам Арсентьич вдовел
уже давно. Вот в поле его зрения вошла чужая рука; на
манжетке болталась перламутровая запонка. «Разрешите
проявить инициативу!» Арсентьич поднял суровые глаза.
Рука и голос принадлежали Сашке Тютчеву. Однако,
прежде чем начать распределение, Сашка мельком спра­
вился, часто ли навещает Курилова грозная его сестра.
«Ой, не любит она меня», — шепнул он при этом. «И
м еня!»— сказал Табунцов. «И меня...» — с огорчением
присоединился Савва. Курилов успокоил друзей. Клавдия
и до несчастья-то навещала брата не чаше раза в месяц,
а ее привязанность к Катеринке была известна всем.
Упоминанье этого имени заставило всех замолчать на
минутку. В трудные годы Катеринка всем шм была и
прачка, и повариха, и товарищ, и мать.
— Рукодельница была! — молвит Арсентьич и вдруг
поднял голос,' багровея. — Э х, горели, не жалели! Отты­
кай бутыль, гололобый...
Пир начинался. Центральная посудина с хмельной
кавказской чернотой пошла по кругу. Курилов, слегка
горбясь, ел. Он делал это истово, по очереди обходя все
закуски. Но, прежде чем выпили за единение друзей,
встал со своего места Кутенко. Встреча совпала со днем
рождения Курилова; он хотел говорить, ему дали слово,
полагая, что хозяину будет посвящена его речь. Впрочем,
кое-кто заранее посмеивался: беспартийный Кутенко
слыл еретиком'и поэтом между ними. Опасения подтвер­
дились; высоким петушиным голосом Кутенко заговорил
о дружбе, которую несет и бьет о камни в порожистом
потоке времени. Он заикался вдобавок: слово, прежде чем
явиться на свет, долго мучило его, как роженицу. Никто
не глядел ему в лицо. Тема тоста заключалась в восхваленье чести и доблести его поколенья — драться до по­
следнего и ложиться безропотно, — так, чтоб этой лест­
ницей мертвых все выше, на одоление последних высот,
поднимались юные фаланги бойцов.
Он волновался и не следил за оговорками.
— ...мы пришли в жизнь молодыми’ и нескладными
парнями. ТМ с завода, Алеша я — из-за фабричной кон­
торки.' Дорога была длинна. Мы оба пели, чтоб итти
107

было веселее. Признаемся: песня наша вначале носила
чисто этнографический оттенок!.. Но попутный ветер
ударил в нее, как в парус, она выпрямилась и зазвенела
по-новому. Н ас подняло, скрутило и бросило с размаху
о твердыню. Наши юности гремуче взорвались, и в брешь
ворвались штурмующие полчища нашего класса. Мы не
успели сделать все, что хотелось; многое нами сделано
начерно и наспех. Будем спокойны: те, которые придут
позже, приведут в стройный порядок наши огромные,
зачастую неряшливые черновики...
Кутенко был сух и высок. Сидящим видна была стра­
стная игра мышц на лице его и шее. Сейчас он почти не
заикался. Изредка, как бы проверяя себя, он взглядывал
на 'Курилова; тот продолжал есть.
— Ты говори, говори, — подбодрил хозяин и подмигнул
оратору в промежутке. — Я еще не обедал нынче. Делал
генеральную промывку дороги, жаркий день. Ты говори!
— ...пробитую брешь оплели ветвями, украсили фла­
гами: она стала триумфальной аркой в будущее. Под нею
легкой спортивной походкой проходят наследники. Вгля­
димся в их лица; не будем льстить себе, разговор идет
о самом главном: я вижу там разных. Но гремят орке­
стры, и шествие продолжается. Мы не ходили так, К у­
рилов! Они поют про паровоз, который летит стрелой,
чтоб остановиться в коммуне. Но до такой-то степени мы,
самоучки, знаем и Гегеля и Гераклита: не останавли­
вается поток, и всегда в нем несется всякое, необходимое
для осуществления жизни.
Кажется, он хотел выразить мысль, что декреты не
распространяются по вертикали, что новые, неизведан­
ные фазы экономики и техники могут вызвать какие-то
новые социальные новообразования. Стараясь перекри­
чать фанфары, он задавал наследникам своим вопрос:
знают ли они, от каких клоак и кладбищ увело их ста­
реющее поколенье? Известно ли им, какими усильями
пробивались эти бреши в веках; как великие успехи тор­
мозились не менее почтенными заблужденьями; как за­
частую гибли лучшие из бунтарей, потому что не разум
и знание руководили порывом, а минутные взрывы го­
лода, гнева или отчаянья? Знают ли они также, что по­
следний штурм за преобразование планеты будет сопрово­
ждаться беспримерными гражданскими войнами, сып108

никами и грозными восстаниями? Он не спрашивал:
«наши ли вы?», но — «готовы ли?» И он забывал, что
начало уже сделано, а люди, рождаясь, вступают в про­
изводственные отношения независимо от их воли.
— Не томи, закругляйся, Костя! — почему-то со
сконфуженным лицом сказал Тютчев.
— Кутенко, тебя подкупил новорожденный, чтоб мы
не пили его вина, — очень холодно посмеялся Аркинд.
Кутенко принял его упрек, точно произнесенный в
миллион голосов.
— Я поняш тебя, Матвей. Нет, мною говорит не со­
мнение. Мир — это двигатель, работающий на молодости.
Они рано узнали социальную стоимость хлеба и радости.
Звание человека, которое раньше нам выдавали вместе
с паспортом, многие из них успели заработать беззавет­
ной отвагой и трудом. Но помни, что именно в них созре­
вают ростки будущих бесклассовых отношений, завтра­
шней морали и новой, социалистической человечности...
Итак, за пример высшей социальной дружбы, скрепляю­
щей два смежных поколения! За молодость, за наше
будущее, которого мы с тобой, наверно, Чш увидим!
Он выпил почти в одиночку, поперхнулся и сел. П е ­
ред ним стояла ветчина, он придвинул ее поближе. Ему
попался хрящ.
— Не скрипи ножом, Костя, — попросила Стеша, —
даже ногти, знаешь, от звука болят!
— Хороший ты, но провинциальный человек, К у­
тенко, — вскользь заметил и Тютчев. — У меня еще со­
хранилась книжка ранних твоих стихов. Плохие! Ты мало
изменился с тех пор. Чего ты напугался, чудак?
Кутенко обиженно молчал, не поднимая глаз. Всем
было немножко стыдно за сомнения, высказанные орато­
ром. Но это был тот самый Кутенко, который сидел вме­
сте с Аркиндом, совместно с Саввой экспроприировал
один из банков и вместе с Куриловым бежал от полевого
суда. В тот раз Курилова арестовали первым, но Кутенку
вздернули бы вне очереди, лишь бы поскорее умолк.
Страстное душевное тепло всегда излучалось из этого
человека. Однажды его уже проработали за утвержденье,
что социальная зрелость класса в искусстве приходит че­
рез трагическое, а трагическое будущего он полагал хотя>
бы в биологическом угасанье. Было необходимо испра109

вить оговорки товарища, и первым это понял Тютчев.
С каменным, лицом трактирного лицедея он принялся по­
казывать Стеше и Арсентьичу всякие явления из области
прикладной магии. Он втыкал, например, в себя фрукто­
вый нож и с мистическим свистом извлекал его назад
через затылок. Точно так же он брал стакан, ударял по
донышку с притворной силой, и под стеклом рождалась
стертая серебряная монета. Хохоча и показывая золотые
зубы ( — взамен выбитых когда-то в . белой контрразвед­
ке), Стеша собрала целую кучку монет, а тот все печатал
и печатал. Арсентьич же, привстав, сокрушенно качал
головою: рекорды его блюмингов оставались позади.
— Халло,
филистимляне! -«• в испарине,
вздувая
-щеки, кричал Тютчев. — Прошу дать мне золотые, а так.же бриллиантовые предметы... — И буква «р», точно
песок, хрустела у него на зубах. — Я буду опускать их в
себя и возвращать, в виде любых вещей мелкого домаш­
него обихода. Халло, у вас нет золота?.. Ваших шей це
украшают алмазы? Тогда я попрошу...
И хотя жаль было губить веселье, тут-то и поднялся
Курилов. «Слово ему, слово!» — закричали со всех сто*
рон. Одна Стеша продолжала хохотать на >Ананьева, ко­
торый, соперничая с Сашкой, приподнимал сам себя с
полу за седеющие волосы.
— Итак, Кутенко,. по-тзоему — социализм для тех,
которые уцелеют, — начал Курилов, и все приблизительно
поняли, на какой манер он станет его разносить. — Но
вот я смотрю на ваши лица, милые ваши рожи., и вижу
себя, многократно повторенного в них. (Я не умру нико­
гда: отсюда я вижу, как много меня впереди, в потом­
ках!..) Все вы куски моей собственной жизни; это от­
того, что биографии наши мы делали сообща, руководясь
одним и тем же. Все вы по отдельности — друзья мне.
Я не сводил вас друг с.другом, я и не знакомил вас, а вы
друзья и между собою, И если .я выпаду из этого кольца,
ваша дружба останется неизменной. Она скрепляет вас
железной и разумной дисциплиной, она не портится, не
выветривается^ — не: будем говорить о тех, кто изменил
ей! О ней и следовало говорить, а не о мертвых или неродившихся, Костя.
— Теперь держись, Кутенко! — шутливо погрозил
Аркинд.
110

— Я вижу в вас всего себя целиком. С тобой, Арсентьич, мы познакомились на заводе Л есснера. Ты
был помоложе, чем теперь, и волос на тебе было погуще.
Ты получал уже рубль, а я продавал себя! по сорок ко­
пеек в сутки. Ты любил говорить со мной и однажды,
в завершение разговоров, привел меня в одно место на
Петергофском шоссе. Это было в воскресный день. Дом
принадлежал гробовщику. Нарядной пирамидкой стояли
в окне гробы, и сверху, помнится, стоял дамский, весь в
серебряном кружеве. Мы сидели; один бренчал на ман­
долине; водка имелась на столе. Потом пришел Ленин.
На нем был чесучовый пиджак с мокрыми пятнами на
плечах. Месяц стоял дождливый, то и дело спрыскивало.
Жизнь тогда делалась совсем просто. Он читал нам
доклад о штрафах на заводских предприятиях. Д ва лица
наплывают одно на другое; твое, Арсентьич, и Ленина.
И еще помню, он уронил карандаш, вы оба наклонились
за ним и стукнулись крепко..
— ...но не дал мне поднять карандаша,
тихо' и
твердо вставил Арсентьич.
— После того я говорил с ним только раз, когда при­
ехал делегатом от армейского комитета депутатов. Дело
было в Смольном, дела было много. В приемной стояла
фанерная перегородка, и эсеры острили, что строитель­
ство социализма уже началось. Ленин не узнал меня, а я
не решился напомнить... Это была занятная пора! Я еще
только открыл Пушкина, пробовал ходить в воскресную
школу рисовать Лаокоона, а Шекспир был еще впереди.
Я бился над Энгельсом, и многое пока не приставало к
моим неуклюжим мозгам...
Телефонный звонок прервал его на полуслове. Савва,
ближе всех сидевший к аппарату, взялся за трубку.
— Тебя, Алексей, с дороги, *— сказал он.
Извинившись перед друзьями, Курилов наклонился
над столиком. Он слушал и сумр&чно наматывал ус на
палец.
— ...сколько?.. Пятнадцать метров высоты? — удив­
ленно ударил он на цифре. — Хорошо, я выезжаю. При­
цепите к скорому ночному на Ревизань. Вспомогательный
вышел? — Он повернулся к гостям. — Вы уж пируйте
тут без меня;1Спешно вызывают в одно место...
Он напрасно делал секрет, все уже догадались, в чем
Ш

дело. Наскоро простившись, ¡Курилов" при общем молча­
нии двинулся к дверям. Н а полдороге он остановился,
и лицо его стало такое, точно сщ забыл что-то и не может
вспомнить. Н а глаза ему попался Саш ка; закусив губу и
необычно выпрямись, Курилов смотрел, на него. В заме­
шательстве Тютчев перешел в другое место, но Курилов
продолжал глядеть туда же, в безличный и пыльный про­
стенок. Его окружили, его брали за руки, а он молчал,
все молчал и делал один и тот же жест, как бы призы­
вавший к тишине.
— К а-ак... в спине буровит, — оказал он удивленно
и через силу. — Вот опять, опять...
Его простуда грозила стать хронической. Ш ел ноябрь.
Боль была волниста; она просекала спину наискосок
и застревала где-то под коленом. Курилов вспомнил мать,
как маялась покойница поясницей и знахарка из слободы
лечила ее топором и приговором... Друзья исподлобья
наблюдали померкшее лицо Курилова. Ему подставили
стул, и он сперва не понял, чего от него хотели. Боль в
самом низу спины поглощала все остальное. Тост оста­
вался незанятым, о Кутенке забыли.
— Будь добр, позвони, — хрипло, не обращаясь ни к
кому, сказал Алексей Никитич, — позвони на дорогу, что
я не смогу выехать в таком виде. Пускай едет Мартинсон.
(Это был его заместитель.)
Алексей Никитич поочередно, жалко и виновато, гля­
дел на друзей. Конфузясь, он рассказал о роковой поездке
на паровозе. Немедленно образовалось подобие медицин­
ского совета при начподоре. Волго-Ревизанской. У вся­
кого отыскался самый испытанный и скорый способ ле­
чения прострела. В названии болезни никто не сомне­
вался. Кроме аспирина, рекомендовали также умерен­
ный массаж, синюю лампу, русскую баню с веничком,
спиртовой компресс, а Стеша, простая душа, даже
красную шерстинку на запястье. Солидное мнение при­
волжского облздрава пересилило остальные. Облздрав
Иванов грудью стоял за горчичники. Н а кухне отыскали
два пакетика желтого порошка. Стеша действовала за
аптекаря. Газетный лист поверх чьих-то физиономий
густо замазали едкой кашицей. Алексея Никитича от­
вели к дивану и, хоть сопротивлялся, содрали с него
гимнастерку.
112

— Сложение у тебя, братишка, как у ю нош и,— гово­
рил Иванов, деловито накладывая на спину горчичник. —
Ты словно и не жил. Погоди, ты еще развернешься у нас.
У , ты ведь бабник, скрытый бабник; такие самые злые!
Ну-ка, привстань. Чего дрожишь?
— У тебя ж пальцы, как у мертзяка... — сквозь зубы
жаловал-ся Алексей Никитич.
— Терпи, для твоей же пользы! — И вдруг стал до­
гадываться. — Э , а уж не подагра ли у тебя, Алексей?
Оно прозвучало грозно, это слово старости,
С серым лицом и глазами в потолок, Алексей Ники­
тич лежал посреди них, в равной мере удивленный и ос­
лабленный припадком. Боль проходила, и он порывался
ехать на крушенье, но его не пустили. Наперебой друзья)
старались повеселить его. Табунцев делал вид, будто фо­
тографирует его головкой сыра; захмелевший Тютчев по­
верх одеяла засунул ему подмышку огурец вместо градус­
ника. Алексей Никитич улыбнулся, но слушал иное.
Водосточная труба проходила тотчас за окном. Ливень
не прекращался. И если вслушаться, получалось, будто в
другом конце трубы играет осипший, разбитый патефон...
Он так и не слышал, как все они, кроме Ефима Д е ­
мина, разошлись по домам.
УТРО
Вот истончается сон, и Курилова будит слабый ше­
лест стружки. Арсентьич чинит окно. Разбухшие от сы­
рости рамы не прикрываются плотно; в непогоду сквоз­
нячки разгуливают по квартире. Курилов осторожно дви­
гает плечом: нет, не болит, ничего и не было! Вместе
с ночью ушла и боль. Ему досадно на себя за вчераш­
нюю слабость, — вчерашнее всегда маленькое. Достойна
осмеяния болезнь, излеченная двуА
мя пакетиками гор­
чицы. Какая там подагра! Это поганое слово скорее
обидело, чем испугало его. Оно связано с представле­
нием о безделье и излишествах, которых он не изведал.
Ты соврал, недоучившийся заволжский фельдшер!
Попросту здоровье, на которое он никогда не обра­
щал внимания, напоминало о себе. Надо бы не пропу­
стить зимы, купить коньки или съездить на месяц в дом
8

Л. Леонов, т. 4

из

отдыха, хотя бы в ту же Борщню. Заведующий усадьбой
клялся, что в голодуху все население окрестных деревень
питалось исключительно зайчатиной. То-то бы постре­
лять! С его слов Алексей Никитич добросовестно изучил
топографию местности. Тотчас за бугристым холмом,
что, по местной легенде, притащил на себе безвестный
разбойник Спирька, на сотню километров распрости­
рается нерубленое чернолесье. Кажется, Тютчев хва­
стался своим ружьишком?.. И вот воображение ставит
Алексея Никитича на лыжи и спускает с крутой и снеж ­
ной Спирькиной горы, запудривает до макушки снежной
пылью и бешено несет к лесу, который сперва пропадает
и вдруг в белом вихре вскидывается над головой. Знойко
и весело от мокрого холодка, что струится ему за ворот...
Раннее утро скупится на краски. Все, лес и поле, подетски намазано синькой. И даже невысокое зимнее
солнце, красное, сплющенное и большое, точно нарисо­
вано ребенком.
...Он открывает глаза. На прибранном столике свер­
кает свежий хлеб в плетенке и деликатной струйкой
бьется из чайника пар. «О Арсентьич, ты, как древний
Мидас из похвисневокой книжки! Ты обращаешь в золото
все, к чему протянешь руку. Ты коснулся моей юности,
и она зазвенела, как песня. Ты строишь машины и вся­
кие инструменты, которыми человек меняет лицо мира.
В годы нэпа ты оживлял омертвевшие станки. Люди от
встречи с тобой делаются человечнее и умнее. Ты умеешь
не только блюминги и ахтерштевни — ты умеешь
эюизнь!..» Ладно, что не довел вчерашней речи до конца.
Она неминуемо закончилась бы тостом во здравие Океана.
Посмеялся бы Арсентьич, Кутенко счел бы Алексея своим
союзником. «Други, милые, телесные, живые соратники,
самая большая! река Океана, куда мы все течем!»
Мигая мне, чтоб я подождал его, он вскакивает и бо­
сыми ногами бежит в ванную. Упругая ноябрьская вода
скрипит в ладонях; он льет ее нещадно на себя в нака­
занье за вчерашнее малодушье. (Катеринка всегда бра­
нилась за эти брызги на известковых стенах.) Потом, на
правах временной хозяйки, Арсентьич приглашает к
столу. Облачась в профессорские очки, старик разверты­
вает газету. В комнате становится светлее. Как всегда,
он читает вслух. Япония рыщет по Монголии, Литвинов
114

едет в Америку, французская эскадрилья летит в Москву.
И опять ни слова о Катеринке; мертвая, она все еще
здесь!
После чая Ареентьич прощается. На праздники он
уезжает к своим, на Урал. Они уходят от меня в прихо­
жую. Мне слышно, как старый литейщик журит ученика
за вчерашнее хвастовство биографией и тут же хвастается
сам, что завод вышлет на станцию за ним' машину.
(«О-отличная машина!») Наверно, лицо его при этом за­
стенчиво морщится. Курилов берет его голову в руки,
никто их не видит, они колют друг друга усами. Арсентьич очень стар. Крепче, еще крепче целуй своего друга,
Курилов. Больше вы не увидитесь никогда!.. Старик бра­
нится, шумит и хлопает дверью.
...Мы смотрим в окно. Дом высок. Если прижаться
щекой к наличнику рамы, из куриловского окна виден
краешек Кремля. Он сутулый и какой-то небольшой
сегодня. Пасмурно, хоть и подморозило з а 1ночь. Черный
гигантский локон от близкой электростанции тянется
к линялому золоту кремлевских куполов: Порхают сне­
жинки и долго выбирают место, куда упасть. Идет зима,
и прохожие на улицах, наверно, пахнут нафталином.
Я узнаю среди них Арсентьича' по желтому фанерному
баульчику, спутнику его путешествий. Старик лихо вбе­
гает на мост. Он торопится к блкжингу и к птицам. Его
перегоняет ящичник. Д ва разных размеров ящика у него
в руках, а третий, самый большой, на голове.
— Похоже на чертеж пифагоровой' теоремы, — го­
ворю я, но Алексей Никитич' не oíвeчa'eт.
Нам видно обоим: прислонясь К перилам моста,
Ареентьич пропускает мимо себя пифагоров макет. Потом
старик раздваивается: один вскочил на ходу в трамвай,
другой завернул за угол дома; где кино: Огромная, с пла­
нер, ворона падает с крыши и по ветру виражирует пе­
ред окном. Ей зыбко и зябко. И сразу точно черный ка­
пюшон надевают на город, все исчезает под ее крылом.
— Хорошее утро, — говорю я. — Пройдемся!
— Где мы остановились в прошлый раз?
— Мы начали строить дорогу через пустыню. Мы до­
вели ее до станции Улу-Мергень. Остаток мы' пройдем
пешком: там недалеко. Д о Ш анхая три с половиной ты­
сячи километров, десять минут ходьбы!
8*

115

И мы вступаем в громадное песчаное пространство.
Караван людей и машин уходит в бескрайную даль
перед нами. Алексей Никитич жалуется, что его оглу­
шает говор лопат и кирок. У вас слишком трезвое и не­
чуткое ухо, товарищ!.. Всмотритесь, еще невиданные до­
рожные комбайны стелют путь на ваш Океан. Они идут
громадной очередью, кажется — самой тяжестью оплав­
ляя пески и оставляя готовую, уширенной эмерсоновской
колеи, трассу позади себя. Они жуют все под собою —
старую монгольскую кумирню и кости двугорбого живот­
ного, павшего когда-то в песчаной буре. Визжат гусе­
ницы, и гремят экскаваторные цепи. Зной и смрад стоят
в тени этих чернорабочих драконов. Это похоже на па­
хоту, и пласт весь в слепительных стекловидных гребеш­
ках. Нам некого расспросить о причинах спешки и об
источниках этой фантастической энергии. Мы помешали
бы этим осатаневшим людям. Они разговаривают междо­
метиями, как в атаке. Сж алясь над моим недоуменьем,
Курилов кричит мне в ухо шестилетней давности новость
о социалистическом Китае. Он все-таки настаивает на
кирках, потому что этот упрощенный способ прокладки
на целую пару десятилетий приближает наши события.
М ежду нами происходит очередная распря... Впрочем,
все это требует дополнительных пояснений.
Моя дружба с этим человеком выгодно отличалась
от обычных отношений повседневного приятельства. И з­
редка мы сходились для шутливых, воображаемых путе­
шествий за пределы видимых горизонтов. (Строитель
нашего времени образуется из мечтателя *, а искусство
жить всегда слагалось в основном из умения глядеть
вперед.) Нам было по пути до самого Океана. Мы вы­
лезали на редких остановках познакомиться с людьми,
которых нам не дано увидеть никогда. Некоторые занят­
ные вещи были подсмотрены нами в эти часы. Когда нехватало глаза и прозорливость поэта равнялась прони­
цательности политика, мы пользовались и вымыслом.
Он служил нам зыбким мостком через бездну, на дне ко­
торой — неизвестно в какую сторону — шумит поток.
1
— Неверно, литератор, — поправил меня Курилов. — Строи­
тель осуществляет не мечту, а железную необходимость!
Я охотно согласился с ним.

1Г6

Это было трудно потому, что, разумно планируя исто­
рию, всегда приходится оставлять кое-что на долю слу­
чайностей, гениев и дураков. Наши догадки неизменно
носили оттенок спешки и неполного знания, но пусть
опровергатели исправят наши ненарочные ошибки. Сло­
вом, это была наша с ним шахматная игра, а школьный
глобус с продранными материками и морями служил нам
шахматной доской. Все лучшее в этих партиях принад­
лежит Алексею Никитичу; мне же лишь неточности, побря­
кушки образов и упущения, неминуемые при пересказе.
Мы изымали себя из настоящего; мы уничтожали эту
подвижную перегородку между будущим и прошлым,
и тогда оба эти небытия приобретали одинаковую убеди­
тельность. Мы выходили в четырехмерный мир; все ста­
новилось нам доступно, и внятной была удивительная
единовременность событий. Я малодушно рвался вперед,
к воротам сада, о котором так по-разному мечтали луч­
шие дети земли; мне хотелось прорваться сквозь кровь и
пламена неминуемых несчастий, но мой насмешливый
Вергилий непреклонно вел меня через все потрясенья, что
размещены в узловых пересечениях истории. Иногда мы
забирались так глубоко, что уже нехватало мудрости
определить, что добро и где зло. Но на ближней дистан­
ции, когда начался предпоследний тур мировых войн, мы
с глубокой горечью мирились с ролью созерцателей, хотя
там часто пригодились бы здоровье и силы двух лишних
солдат. Я сожалею также, что нет у меня куриловского
дара ясных и точных построений. Правда, иные из них
слишком походили на памфлет, в других было более дер­
зости, чем правдоподобия, но в целеустремленной строй­
ности им отказать нельзя. Так, я не смогу восстановить
в памяти, в какой хронологической последовательности
произошли восстания венгерских и галицийских крестьян,
поддержанных социальной революцией в центре Европы,
но помнит сердце, как пылко откликнулось им на СьерраНеваде; и пока соседняя держава торопливо, всеми
юбками, тушила и топтала этот человеческий пожар, об­
жигавший ей бока, она получила смертельный нож в
спину от своего другого недремлющего соседа.
Дальше началось неописуемое рукоприкладство. Все
народы, вне зависимости от воли, были впряжены в
каторжный плуг, перепахивавший карту планеты. Никто
117

не смог бы сказать, чего было больше в этой нечеловече­
ской трагедии, величия или низости. (И как хорошо, что
самое спасительное свойство памяти — забывать!) Эти
войны были длинны и опустошительны. Самый ужас их
со временем вырождался в гнетущую скуку. И х прологи
начинались по правилам бандитской дуэли, потому что
демон войны покровительствует тем, кто первым схва­
тится за пистолет. Сражения походили на клубление
первозданного расплавленного вещества, и поражала
способность человеческого сознанья выдерживать даже
такое испытание. Наконец стало так жарко, что потребо­
валось скинуть совсем потрепанный фиговый листок бур­
жуазного гуманизма. (Кстати, эта штука была изобре­
тена еще в ту пору, когда полевая пушка не делала и
выстрела в минуту!) Были превзойдены устарелые ре­
корды Навуходоносоров и Васильев Болгароктонов, Хулагу и Альб, Махмудов всех номеров и Омаров. Появи­
лись вожди, утверждавшие, что полезно, по обычаю
долгобородых предков, сожрать в бою дымящееся, крово­
точащее сердце врага. Бывали случаи, когда враждую­
щие страны в одну ночь обращались в кладбища и труп­
ные бочонкообразные черви становились единственным
населением благословенных долин. Были примеры, когда
ночь заставала двух вооруженных друзей-держав на шум­
ном банкете, и потом одна с легкой дрожью изумления
просыпалась в брюхе другой. Кратковременные пере­
дышки и мирные сны капиталистического процветания
не обманывали уже никого: дьявол любит казаться
ласковым. Время от времени начинались эпидемии бег­
ства в Советский Союз, и требовались заградительные
кордоны на границах, чтобы остановить поток одичавших
людей из полыхающего дома. Старая эра умирала трудно,
и древнее ложе земли содрогалось под нею.
Азию постигли наиболее крутые перемены. Великая
желтая страна, которая века защищалась лишь бездо­
рожьем да непротивленьем бронированному злу, сама
схватилась за упущенные поводья судьбы *. Это горемыч1
Одна восточная держава окончательно заглотнула Китай и
даже перенесла на материк столицу, но кусок был громаден, он взо­
рвался, и чрево расползлось по швам, и организм изменил свою со­
циальную форму. Случилось это, разумеется, не сразу, и можно было
по частям наблюдать этот поучительный процесс.

118

ное место колониальных грабежей и бессовестных нако­
плений подверглось почти физической переплавке. Гро­
мадный народ, никогда не знавший, сколько его есть,
сдвинулся с места. Еще ни разу в истории закон числен­
ности не играл такой роли. Судя по легендам, которые
мы застали пятнадцать лет спустя, национальный полко­
водец 1 проверял наличность своих повстанческих полчищ
испытанным способом чингисовой матери. Он всходил
на гору, и если все до горизонта заполнялось живою,
колеблющейся лавой, он считал, что войска его в цело­
сти. Такой и установился расчет: первый круг неба, вто­
рой, пятый... Нельзя было придать какие-нибудь более
регулярные подразделенья этой тьме разгневанных лю­
дей: Ян-Цзы дал знак, и они двинулись в поход. Облака
летучего лёсса, хуанту, заслонили солнце. Народные
певцы вскричали, плача, что Ван-Суйе-Ян-Цзы скомандо­
вал ночь, чтобы поработители не подсмотрели с неба.
Сперва много лет бились внутри страны, а потом пере­
шли на границы. Самым кустарным образом' подверга­
лось избиению все, что спускалось с воздуха или выса­
живалось с моря. Карательная коалиция, куда за исклю­
ченьем Советского1 Союза вошли все, вплоть до мелких
залетных пташек, отступила. Беззаветный героизм всегда
сопутствовал ‘освободительный войнам, но в особенности
это сказалось в стихийной атаке китайского народа. Отвека умевший работать, видеть историческую цель и пре­
зирать опасность, он не считал трудодней в свою героиче­
скую десятилетку подъема 2.
То был наиболее емкий на сенсации век, и самая не­
ожиданная из них имела будничный оттенок. После
срока, который сократят или удлинят потомки, наступила
одна ночь': петух переправлял свои сокровища в Среднюю
Африку, и лев на острове Маврикия с урчаньем зализы­
вал свои обрубки. Все перемешалось. Никто не протесто1 Этот м и н ь - ж е н ь , человек из народа, происходил с поро­
жистых верховьев Ян-Цзы-Кияига, и в просторечии все называли его
именем великой китайской реки.
2 Стремясь объединить свою культуру с западной, молодой
Китай и выстроил ту дорогу на северо-запад, которую мы посетили
с Куриловым в начале главы. Так как проблема водных коммуни­
каций между Востоком и Западом была затруднена пиратством
неприятельских армад, таскавшихся по океанам, потребйость в этой
внутренней магистрали окончательно созрела.
119

вал, когда в эту пору конвульсивных поисков опоры
Голландская Индия неторопливой походкой устрицы во­
шла в великую островную империю; никто не удивлялся,
когда малайская революция вытолкнула ее и оттуда. П о ­
хоже было, что историческая роль Атлантики как цита­
дели деспотов уже угасла. Наш Океан давно стал ареной
мировой деятельности народов. Полушария поменялись
именами; стал называться Новым — Старый Свет, и —
наоборот. Варвары, последние варвары земли, отступали,
как они делали это всегда со времени Александра и Миниамуна. Одно время заатлантический Старый Свет слу­
жил постоялым двором для беглых королевств и рес­
публик. Опасность и вынужденное соседство заставляли
их искать сближения между собою, но братание буржуа­
зий не состоялось. Последовал передел империалистиче­
ских материков; некоторые из колоний без особой гордо­
сти приняли имена бывших метрополий. Жизнь в этих
странах складывалась исключительно своеобразно1. Ста­
рость, как и в жизни индивидуума, усилила и подчерк­
нула черты юности. И оттого, что орудия подавления тру­
дящихся действовали безупречно и бесперебойно, это
полушарие двигалось все время при перегретых котлах...
Словом, ко времени первой решительной схватки двух
миров граница между ними проходила от Камчатки, мимо
Тайваня, на Яву, на Дели и Аден, по вогнутой кривой,
через пески, на Монровию и дальше, вверх по восьмому
1 Ученые исследователи когда-нибудь более подробно осветят
историю возникновения и развития самой популярной организации
Старого Света — General Providence Trust. В своем первоначальном
виде — частная артель сыска и нападения — она оказала финансовым
■ владыкам двуглавого материка некоторые секретные услуги, была
легализована и превратилась в крупнейшую контору всяких комис­
сионных поручений. Этот тысячерукий левиафан брался за любые
предприятия — от организованного похищения детей до избиения
держав-малюток, уцелевших кое-где на материке. Председатель
фирмы м-р Д . Мекези имел самую толстую совесть и оттого, что
всегда греховны тайные помыслы людей, он за недорогую плату
принимал на себя прегрешения всего мира. (Война южноамерикан­
ского типа, например, стоила по каталогу всего в двести раз дороже
отрыва ноздрей у какого-нибудь конкурента.) У меня в записной
книжке сохранилось несколько рекламных объявлений этой фирмы:
«24 процента наших акций у священнослужителей. Почитайте библию,
и вы поймете, кого вы приобретаете в сообщники!» — «Вручая нам
деньги, вы делаетесь пайщиками рая (Paradise-investors)!» и др.
120

меридиану, считая нулевым проходящий через острова
Верде К
Мы долго не знали, произойдет ли это грозное столк­
новение, или переустройство планеты будет следствием
сотни мелких социальных взрывов. Почему-то Алексей
Никитич держался этой осколочной теории. «Халло, не
пугайся, доброе человечество. Главное уже произо­
шло!» 2 Я взбунтовался: поэту в равной мере, что и
политику, требуется) пророческий дар для предсказаний
на таком расстоянии. Впрочем, мы сошлись на том, что
важна конечная цель, а не предварительные варианты...
Итак, разность двух классовых потенциалов сдвигала их
все теснее, пока не начал действовать механизм физиче­
ского притяженья. Несмотря на искусное лицемерие
послов, континенты жили недружно 3. Правительство С е ­
верной Федерации Социалистических Республик до конца
придерживалось миролюбия. Это не было боязнью; тылы
и резервы ее были неисчислимы. Сдержанность происхо­
дила из уверенности, что каждый день ослабляет про­
тивника и облегчает его будущий разгром. Кроме того,
не только проигрыш, а и неполная удача повлекли бы
чрезмерное потрясение культуры. Человекоубойная про­
мышленность процветала, а штабы еще не обнародовали
своих секретных достижений. Творцы новейших доктрин
1 Н а Международной географической конференции, состояв­
шейся за восемь лет до большой войны, принято было за нулевой
считать меридиан Верде, как разделяющий континенты поровну на
два полушария.
2 Он рассердился на меня, когда я приписал ему эту мысль
с целью выудить из него секретное признанье. Он сказал лишь,
что ни Маркс, ни Ленин никого не убаюкивали насчет невеселых
перспектив капиталистической эры.
3 Неоднократно на территории Федерации происходили странные
и неуместные несчастья, а за три года до малайского инцидента
произошло гомерическое нашествие вшей в районе Бордо. Отличней
породы, плоды многолетней селекции, заслуженно названные именем
Монтекуколли, изобретателя бактериологической войны, они по­
ползли на поселения плотным фронтом, эти подвижные ампулы
с сыпняком, не подверженные грозным случайностям насекомой
судьбы. На некоторых, покрупнее, были обнаружены микроскопиче­
ские клейма с надписью: «Бог да покарает вашу скуку!» Уровень
санитарной техники исключал всякие последствия этой диверсии,
справедливо расцененной современниками как хулиганский шлепок
по плечу.

121

о дешевой войне давно осмеяли манеру нашего времени
раскидывать горы металла в расчете лишь на механиче­
ское поражение осколками 1. Кадры войны росли. В ус­
ловиях пространственной стратегии, поражавшей врага
на всем его расположении, даже механизированная война
требовала участия огромных масс, а господа тем более
страшились своих рабов, чем упорнее они молчали.
Ходили слухи о существовании в' Старом Свете каких-то
установок, болванящих и, таким образом, обезвреживаю­
щих солдатскую массу 2. Была достигнута также возмож­
ность с больших расстояний управлять автоматами ис­
требления, которые видели вокруг себя и отсылали
хозяину визуальное изображение поля битвы. Синхронная
скачкообразная школа радиоволн приемника и отправи­
теля исключала всякую возможность постороннего вме­
шательства. Приемный инструмент, названный «механиче­
ским полководцем», внешне был устроен по принципу
мушиного корзинчатбго глаза; тончайшие нервы сливали
воедино разрозненные и зашифрованные теледонесенья.
Пугали точно так же наличием особых снарядов, прослав­
ленных под именем «летающих глаз»; они сами руково­
дили пристрелкой, не требуя прямой корректировки,
и хотя при той, застроенности промышленными предприя­
тиями нельзя было промахнуться и вслепую, неприятель
имел' возможность выбирать объекты3. Наконец почти
1 В Верденской операции (во вступительной войне предпослед­
него империалистического тура. 1914— 1918) требовалось полторы
тонны металла, чтоб вывести из строя одного бойца. У римлян же
убийство человека обходилось только в 12 коп. (энергия в 3 квт,
необходимая на добрый взмах меча).
2 Передовая в И з в е с т и я х К а н т о н с к о г о С о в е т а , на­
печатанная в день прибытия нашего туда. Это и были известные
впоследствии деттеровские камеры.
3 Одно время мы с Алексеем Никитичем превратили себя в ла­
боратории и опытные заводы. Мы не стеснялись' изобретать. Мы
строили орудия для обстрела из полушария в полушарие, особые
тугоплавкие пули, достаточные пробить полк, если выстроить его
гуськом, подводные линкоры громадных скоростей, — про них ска­
зали'бы, что' они ходят в ухе, намекая на рыбу, убитую разогревом
воды. (За счет температуры работали внутренние охладители.) Мы
выдумывали атомные рассеиватели вещества, при воздействии ко­
торых, испытывая подобие щекотки, человек растворялся в улыбаю­
щееся ничто: мы запускали танки вторжения на газе из всякой
древесной дряни ( — они двигались, пользуясь п о д н о ж н ы м
12 2

накануне конфликта в арсеналах Эджвуда, на родине
старомодного люизита, родился патриарх убийц, студнистый газ. Он имел способность расти за счет и дождевой
влаги и сока своих жертв !. Не существовало посуды для
его перевозки; нашли способ путем комбинированного
обстрела создавать его на месте поражения. Он был
назван «субдевилитом», как бы в угрозу, что еще по­
острее припрятан за пазухой нож 2. Она надвигалась не­
отвратимо, улыбающаяся ведьма войны.
...Погода мечты всегда благоприятна для! путеше­
ствий. Наши предшественники описывали в стихах лег­
кие, чудесные страны, залитые солнцем, с блаженными
долинами, полными мудрецов, детей и яблонь. Кто-то
мечтал и о нашей эре! Итак, мы не раз с Куриловым обо­
шли эти печальные развалины, средоточие вчерашней
цивилизации. Кровь из Европы была выпущена, и мате­
рик долго лежал бездыханный, как исполинское, дурно
заколотое животное, об одной ноге и носом в Гибралтар.
Мы заходили в заброшенные города, строенные по
последней моде капитализма 3, мы спускались в города
к о р м о м , пожирая леса, выдирая половицы из каменных домов,
прокладывая по планете страшные просеки войны); мы вставляли че­
ловечеству особые газоупорные пробки в ноздри и уши, чтоб уцелело
что-нибудь, и девушек земли обмазывали огнеупорной глиняной
гадостью, чтоб сохранились матери для продолжения человеческого
рода... Так было, пока занятия эти не показались нам отвратитель­
ными, и мы зачеркнули все. Наравне с техникой главным оружием
Федерации мы сделали идейную человеческую закалку.
1 Знаменательно, что химики Нового Света еще отрицали самую
возможность создания так называемых «коллоидальных газов», а в
Старом их уже употребляли при подавлении восстаний. Впоследствии
субдевилиту приписывали такое же революционное значение, как
хотя бы открытию красного ализарина в 1869 году.
2 Мы видели его действие в бамбуковой роще под Такао. Изда­
лека заметно было его слабое спектральное свечение, как будто
тысячи спутанных радуг опустились на местность. Мы вошли в глубь
этого поучительного гербария. Все заколыхалось вокруг. Было ощу­
щение, что дьявол газа видит нас и содрогается от смеха.
3 С дождевальными антеннами вдоль улиц, на случай дегазации,
с сотнями механических глаз и ушей на кровлях, с автоматическими
батареями, которые сами наводились на тепловое излучение авиамо­
торов, с вместительными баллонами искусственного тумана, почти
мгновенно одевавшего город покрывалом под цвет почвы или воды,
если город стоял у моря. И уже не смешным кажется эпизод из газет
того года, когда свирепая пальба была открыта по стае вечерних
галок и весь Нибелунгенштадт зарылся в гадкий зеленоватый дым.

123

подземные, куда люди прятались от уж аса и ^солнца;
наконец мы видели вовсе сметенные военной бурей
города, похожие сверху на срезы громадного мозга,
в извилинах которого долго бушевало безумие. Не оста­
лось даже Иеремии оплакать эти подлые кирпичи. Среди
полыни и раскиданных плит бегают маленькие ящерицы,
бродят кладоискатели в поисках зарытых сокровищ да
роются археологи, стремясь по останкам соборов, тюрем
и дворцов восстановить разбойные отношения предков.
Зимой дымится снег, а летом — каменная пыль. Она ест
глаза, они текут слезами... Столицы молодых советских
республик возникали в стороне от прежних очагов, как
будто новая мысль страшилась жить в домах, где проис­
ходили такие убийства...
Мы исходили много побережий в поисках места для
главной из четырех столиц нового мира. Мы поместили
ее под Шанхаем 1, невдалеке от места двух последних по­
единков. Исторически и географически это был величай­
ший перекресток земли 2. Этот город мы назвали безы­
менно, Океаном, потому что в пространном этом имени
заключено материнское понятие в отношении всякого
ранга морей, в свою очередь соединенных братскими
узами каналов и рек... Неоднократно, смешными про­
винциалами, мы посещали это место. Мы поселились во
временной рыбацкой сторожке на берегу, но адрес наш
звучал романтично и гордо: «Океан, Большая Набереж­
ная, 1035». Страшась механических чудовищ, нами же
изобретенных, мы выходили только ночью... Я теряюсь,
с чего начать описание этого города. Это была прежде
всего столица людей, которые летают естественно и без
усилий; старинная тенденция архитектуры заботиться
о виде сверху получала здесь окончательное и стройное
завершение. Там было много турникетов, воздухоплава­
тельных аппаратов в виде крылатых байдарок, от одного
1 Большинство городов было переименовано в память героев,
или событий, или, наконец, по климатическим признакам. Мы остав­
ляем их старые названья, чтобы не сбивать с толку путешественни­
ков, которые отправятся туда по нашим картам.
2 Мы собирались обсадить его набережные магнолиями и стрелициями; потомки, независимо от нашей воли, засадили побережье
хейсуном, байго и высоким стрельчатым нань-му. Нам осталось
согласиться, что и это неплохо.

124

вида которых поташнивало, зданий с глазированными
башнями в ожерельях из металлических скоб, похожих
на причалы для океанских кораблей; многоярусных улиц
в официальной части города, получивших здесь третье
свое измерение; уборных с фамилиями всех палачей
китайского народа в сточной канаве, начиная от СунЧуан-Фана, Янг-Ху и Чж ан-Чж уй-Чана; громадных лун
высокочастотных дисков, истребляющих всякую муши­
ную нечисть, и многого другого, засоряющего память.
Мы не замечали диковинок, потому что самые чудеса
служили человеку незримо я преданно, как собаки.
Но так ж е, как, создавая богов, дикарь наделял их
человеческими свойствами, мы не сумели создать пле­
мени, отличного от наших современников. Там тоже
были в должном количестве и лентяи, и завистники, и
дураки. (Я оговорюсь в защиту Курилова: Алексей
Никитич категорически отрицал в городе будущего и
пыль, и мух, и несчастные случаи, и даже то нормальное
количество мелких пакостей, какое неминуемо во всяком
человеческом общежитии.) Мы отметили равным обра­
зом, что мальчишки всех времен одинаково нестерпимы.
(Хотя иногда они служили нам гидами, и наша востор­
женность была им щедрой платой за этот не очень тя­
желый труд.) Словом, бывали часы, когда мы почитали
себя оказавшимися вне закона.
Случилось, я заинтересовался с научной точки зрения
гуденьем в непривлекательной уличной дыре, и меня втя­
нуло в гигантский магнитный пылесос. Двадцать семь
минут, распятый, я провисел на проволочной сетке, облеп­
ленный всяким мерзейшим сором. Руки мои искрились,
и солоноватый привкус долго оставался на языке. Кури­
лов, пытавшийся меня спасать, оказался рядом со мною,
вроде Вараввы. Толпа зевак, мальчишек, уличных фото­
графов, этой публики третьего разряда, окружила нас.
Напрасно я кричал им, что друг мой, Алексей Никитич,
является начальником политотдела большой дороги,
а следовательно, и на меня распространяется сиянье его
святости. Ничто не помогало. Няньки показывали на
нас своим детишкам, как на плененных обезьян. Другие
ребятки, постарше, летали мимо нас на каких-то ж у ж ж а ­
щих машинках, вроде наших медогонок. Не очень метко
они плевали мне на шляпу. (Было смешно узнать впо125

следствии, что не шляпа моя, а дымящая трубка Кури­
лова была причиной экскурсий к месту нашего совмест­
ного унижения. О , старая, обуглившаяся с одного края,
куриловская трубка, неизменная спутница наших путе­
шествий!) Здесь и состоялось наше очередное столкно­
вение с Алексеем Никитичем (— пока не сняли нас
с ужасной сетки!). Он категорически отвергал это про­
исшествие. Кажется, он этих летающих малюток наме­
ревался сделать благовоспитанными, чистенькими бака­
лаврами.
— Но вы же собираетесь соорудить христианский
рай из нашего Океана! — кричал я, отплевываясь от га­
дости, летевшей нам в лицо. — Вы намерены начинить его
херувимами и невозмутимыми статуями.
— Зачем вы всюду ищете сор?
— Хотя бы затем, что это и указывает на при­
сутствие живого человека! Человек проходит по земле и
оставляет сор, большой и маленький, пепел своего горенья, — И много другого на ту же тему выложил я ему в
тот раз.
Он стал сердито раскуривать трубку, и я ушел от
него* вполне убежденный, что споры ведутся не столько
с. целью разубедить противника, сколько с намерением
доказать самому себе правильность своих воззрений.
М АРИН А СО СТАВЛЯЕТ Ж И ЗН ЕО П И САН И Е К УРИ Л О ВА

Каждое утро менялся пейзаж за окном; так каприз­
ный художник чернит и перемазывает свое творенье.
Однажды, еще не подымаясь с постели, Курилов увидел
снеговую оторочку на оконном переплете. Потолок све­
тился ровной сизой белизной. Мокрая свежесть стояла
в квартире: с вечера форточка оставалась открытой. Сты­
лая река не шевелилась в берегах. Кремль нарядился
в рваные горностаевые лохмотья. Из-за снега глуше
стали гомон трамваев и зимний скрежет ворон. У двери
позвонили. По пути сняв чайник с плиты, Алексей Ники­
тич пошел отомкнуть запор. На пороге, иззябшая, стояла
Сабельникова.
— Сегодня двадцать четвертое, — напомнила она,
зубами стаскивая рваные вязаные перчатки. — Можно
126

мне в калошах, не раздеваясь? Н а этот раз мы быстро
покончим...
- - Зачем же вам спешить... снимайте вашу рези­
ну! — Он перехватил чайник в другую руку; струйка пара
из-под крышки обжигала пальцы.
Снять калоши оказалось затруднительно. Он понял
это с запозданьем. У Марины вконец разваливались
туфли, и до приобретения новых она ходила в них, не
снимая калош. Д ом а, видимо, она снимала их вместе
с туфлями, чтоб не оторвать подошву вовсе.
— Они у меня... пришепетывают, — объяснила она,
морща лицо застенчивой улыбкой и поднимая с полу
опухлый свой портфель.
— Входите, садитесь, двигайтесь... Чай пили сегодня?
Нет, она не успела; у них раскопали улицу под метро,
и с утра трамвай не ходил. Кроме того, ей сообщили из
управления, что сегодня Курилов не будет на работе,
и она поторопилась застать его дома. Алексей Никитич
вспомнил, что собирался потратить этот день на доклад­
ную записку в Ц К , но... Велик был этот день!
— Вам погуще? Хозяйка из меня вышла бы плохая.
Постойте, у меня варенье было. — Он пошел к шкаф­
чику, но оказалось, что варенье съели друзья; оставались
только громадные конфеты в пакетике, похожие на чортовы пальцы в бумажках. Они лежали здесь еще со вре­
мен Катеринки. — Вот вместо варенья. Наверно, любите
конфеты? — и шутливо погрозил пальцем.
Она подумала, вспыхнула и, не теряя времени, суну­
лась в портфель за блокнотом. Надо было пользоваться
хорошим настроением Алексея Никитича. Начальники
бывают рассеянны и в таком виде непостоянны, как жен­
щины.
— Нет, уж лучше займемся биографией. — Впро­
чем, она развернула одну и сунула в рот. — Вот я и го­
това!
Он рассмеялся; с этой конфетой, не умещавшейся во
рту, как она похожа на провинившуюся школьницу!
— Отлично, тогда записывайте! — начал он, грея
пальцы о стакан. — Есть такой город Пороженок. Так
установилось: слава города измеряется количеством люд­
ских костей, положенных в его основанье. Так вот: это
сильно исторический город. Но главная слава этой дыры
127

в ее знаменитой русской юфти. Вы, конечно, не знаете,
что такое юфть!
— Нет... И мне конфета очень трудная попалась,
■— Д а вы раскусите ее пополам!
■— Она не раскусывается.
Он не внял ее замечанью.
— Ю фть... записывайте!., представляет собою шкуру
годовалого быка, выделанную на чистом дегте. Когда-то
там находилась уйма мелких кожевенных заводов, но
потом все заглохло. Теперь это просто захудалый угол,
весь в сирени и яблонях. Кстати, яблоки там с грецкий
орех величиной, рот от них наизнанку выворачивает, но
их только в чай и кладут, вместо лимона. Вкусно! —
И он так звучно прищелкнул языком, что Марина ощу­
тила терпкую кислинку на деснах. — От прежней славы
осталось только разное кустарное производство да еще
кружевницы. Слыхали что-нибудь, женщина, про пороженские кружева?
Марина замялась; в точности она не имела предста­
вления, где находится этот город, -но самое имя его по­
чему-то пахло кожей и дополнительно вызывало воспоми­
нание о немеряных лесных пространствах, о близости
чувашской земли, о знаменитом кулацком восстании. Что
касается кружев, она по недостатку средств не употреб­
ляла никаких. Поэтому она сказала торопливо:
— Пороженокие?.. как же, как же!
Он начал тоном душеспасительных сказаний:
— Итак, я родился пятьдесят лет назад от честных
и благочестивых родителей. Отец работал отдельщиком
на кожевенном заводе. Интересного в его грубой жизни
мало. Он главным образом трудился, и я никогда не лю­
бил его за суровость. Он и разогнал детей. Клавдия
убежала из дому пятнадцати лет, сестра Ефросинья,
буйная, сорви-голова, вышла замуж за крупного про­
мышленника, а я ушел в Питер, на завод. Вообще мне
с родней не повезло. Дядя по матери был торговец, имел
на базаре ларек с щепным товаром. Он умер, когда я
был еще мальчишкой, но я любил его товар и, наверно,
через товар его самого. Дуги, сани с крашеными перед­
ками, расписные ушаты, долбленые ковши — и все это
в анилиновых бальзаминах, в конях, в заячьих лапках. Н а
каждой вещи — весь обиход мужицкого мечтания!..

128

В праздник шатается, бывало, пьяный, по городу, отыски­
вает плачущих детей и оделяет мятными, в орешек, пря­
никами. «Не обижайте детей!» — это было его любимое
присловье. Чудак был в своем роде и помер от вина. —
Он придвинул хлеб и масло. — Вы кушайте, Марина.
Биография — дело трудоемкое. Я не очень тороплюсь?..
И почему вы не записываете?
Странно, как он не понимал ее смущенья! Ее с тре­
ском выгнали бы отовсюду, если бы записала буквально,
как он ей продиктовал. Ей требовалось нечто героиче­
ское, конкретный подвиг, побег, эпизод самопожертво­
вания. Подобно всему своему поколению, она романти­
зировала прошлое, и чем больше становилась разница
между старым миром и новым, тем все менее походили
на людей вчерашние хозяева России. Вот о них бы!..
Марина испытывала неловкость и розовела. Н а листке
чернела единственная строчка. Явно, Курилову было
скучно перебирать для нее одной пыльные вороха воспо­
минаний. Ей с самого начала плохо верилось в успех
предприятия. Конечно, Курилов давно разглядел ее бес­
помощность, оторвавшуюся подошву, такой смешной
портфель и зимнюю курточку с воротником из кролика,
крашенного под леопарда. Нет, он не уважал ее. Она
огляделась, ища гитару; вспомнилось, .как резонировал
в ней голос. Нет, не было гитары; должно быть, спря­
тал, чтобы не подсказывала о том глупом летнем вечере.
Кстати, конфета прочно налипла на зубы. Она не таяла,
а все набухала, заполняя весь рот. Одеревенелым язы­
ком Марина спросила:
— Все это недостаточно для биографии. Вот про
дядю, например... может быть, его при царизме аресто­
вывали? — И слабая надежда прозвучала в ее голосе.
— Нет, не припомню. Д а ведь он и не скандалил!
Дети его любили, толпами ходили за ним. Впрочем,
я понимаю, что вам нужно. Но, к сожалению, ничего
такого не было. Человек я вполне человеческий. Каждый
в равных условиях сделает вдвое. Пейте ваш чай, пока
не превратился в мороженое. Что, вам не нравятся кон­
феты? — Он надкусил одну для пробы, оторвал с зубов
и ожесточенно сунул в пепельницу. — Н-да, этим несго­
раемые шкафы взламывать...
Осмелев, она подалась в его сторону г—:
9

Л. Леонов, т. 4

129

— Мне говорили, например, что вы находились
в ижевской осаде во время восстанья...
Он ответил сухо:
— Д а , это было... и что же?
— Вот если бы вы остановились на этом подробнее!..
Алексей Никитич зажег трубку, и вместе с хорошей
затяжкой пришло воспоминание. Оно было неприятно
Курилову, и вдобавок сами участники порою не в состоя­
нии были указать расстановку сил и с точностью разо­
браться в последовательности событий описываемого
времени.
Это была пора стихийного формирования фронтов, и
то, что называлось тогда — летом восемнадцатого года —
восточным фронтом, представляло собою обширный пе­
регретый котел, в котором то и дело вспухали пузыри
восстаний. Контрреволюция наступала отовсюду, и вся
стратегия революции заключалась в попытках задержать
смыкание смертного кольца. Было бы трудно искать чет­
кой военной логики в летних операциях того года, когда
паника была таким же действенным фактором, как и ге­
роизм, когда объяснения могучим передвижениям воору­
женных масс следовало искать не в совершенстве их тех­
нических средств или в искусстве полководцев, не в тру­
сости или отваге, а прежде всего в глубокой идейности
одних и опустошенности других.
Пока же удавка затягивалась все туже. Территория
республики приближалась по размерам к владениям К а­
литы. Вторая Армия Советов, образованная из разроз­
ненных партизанских и красногвардейских частей, отсту­
пала на Казань. Недобитое белыми добивали голод и
сыпняк. Положение считалось катастрофическим. На
Ижевском и Боткинском заводах в открытую зрело вос­
стание. Задолго до взрыва сюда стало собираться белое
офицерство, объединившееся под именем Союза фронто­
виков. В эти тревожные июньские дни Курилов был по­
слан туда из Сарапуля формировать рабочие дружины
для фронта.
Главный удар был нанесен белыми со стороны Сим­
бирска. Шестого августа, с помощью подпольной органи­
зации и двухтысячной офицерской бригады Каппеля,
была взята Казань. Двумя днями позже, когда основное
ядро ижевских коммунистов было перекинуто под Казань,
130

произошел известный ижевский мятеж. Его техника
была обычная для того времени. Мятежники ринулись на
оружейные магазины и, захватив власть, принялись за
расправу. В их первый улов Курилов не попал; его оты­
скали месяцем позже, когда подполье окончательно про­
валилось. Ночью его привели в темную одиночную ка­
меру, где вперемежку валялись комиссары, рабочие,
председатели -деревенской бедноты и прочие так назы­
ваемые враги народа. Курилов стал здесь тринадцатым...
Этот невеселый эпизод звучал в его передаче сухо, отры­
вочно, без всякой краски. Возможно, Алексей Никитич
вспоминал его вовсе не для Марины. Он рассказывал его
так, точно гляделся в осколок окровавленного зеркальца
и угадывал позади себя, живого, груды зарубленных,
исколотых, посеченных- своих товарищей, ощупывал себя,
уже не прежнего, и не желал мириться с тем, что видел.
— ...горько- признаться, Марина: я. забываю даты,
лица многих из тех, кто сидел вместе со мною. Улетучи­
ваются из памяти даже замечательные адреса, по кото­
рым ходилось в юности (— эх, жальг вас не было надиях, когда у меня-собирались друзья!), но это арестное
помещение на- Седьмой улице в -Ижевске, и темные лица
палачей, Яковлева и Ошкурова, я вижу сейчас отчетли­
вее,- чем ваше, Марина. В особенности' этот последний —
изобретательный мужчина в яловочных, с ремешками,
сапогах и в какой-то полуказачьей форме — памятен мне.
Его считали- пьяницей, а он кокаинист был; то и дело
отворачивался — попудрить душу. И< потом он очень
обожал просунуть дуло в волчок двери и палить по аре­
стованным — «на счастье»... или согнать всех нас,
тринадцать человек, на нары, крикнуть — чтоб подняли
руки, и лупить в зажмурку, по ком- попадет. Любопытен
был также его инструмент — длинная ременная, с цин­
ковой проволокой плеть, а на самом конце — кусок
свинца со спичечный коробок; словом, через плечо, впере­
хват, она доставала до поясницы. По рассказам това­
рищей, имел он также склонность сажать людей на
шомпол и делал это, надо отдать справедливость, с дет­
ским увлечением. Меня он знал хорошо, любил зайти,
поговорить. «Н у, здорово, Алеша. Ты мне грозился
трибуналом, а бог-то нас и рассудил! — и плеточкой
малость позмеит. — Н у, как характеризуешь положе9*

131

ние?» Я облизнусь, скажу только, что настроеньице мое
плохое, и зубы, бывало, заноют от некоторых несказан­
ных слов, «Пули в лоб хочешь?» — «Рано, — отвечаю. —■
Сперва тебя надо повесить, стервеца!» Он только гла­
зами блеснет, точно с порции -кокаина. «Я тебя понимаю,
но не жди ничего, Алеша, Твои бегут, как — черти. Мы
списались с чехахми и теперь, с помощью божьей матери,
станем совместно лупить большевиков!» Товарищи слу­
шают, бывало, — кто кряхтит от злости, а один даже
мякоть в ладошке до крови изгрыз, чтоб не закричать...
Под конец скучно нам стало от такой жизни, а у многих
уж и тело под рубахой подгнивать начало от побоев.
Трудно бывало слушать ночные расправы, когда в обход
камер пойдут палачи... Обратите внимание, бывает
особый звук, передать только не сумею, когда штык
входит в живого человека!., потом петлю на ногу и
сволакивают в одну камеру. Решились мы вырваться.
Двери были не на замках, а просто приперты досками
снаружи. Списались по камерам ломать двери, и кто
первый вырвется, тот выпустит и остальных. Кстати,
собрали пыль, золу с печного душника, соли накопили
с четверть фунта — засыпать глаза первому, кто войдет.
Двое стали по бокам с поленьями, а третий на корточки
присел, чтоб броситься под ноги. И , так случилось, пер­
вым вошел Ошкуров... и мы его уронили... и стали
рубить его же шашкой... и все не могли докончить.
И выскочили, и телом рвали проволочные заграждения,
и бежали, половину растеряв под пулеметным огнем
у пруда...
Тут-то и подумать бы о неизбежном, но не духмалось, как будто тысячелетье оставалось в запасе! Он и
сам удивлялся теперь, откуда взялась такая гимнастиче­
ская легкость у избитого, истощенного солдата. Непонят­
ная сила поднимала его вверх; и случись бездонная яма
в земле, он прыгнул бы в нее без раздумья, веруя, как
в бога, в свою удачу.
— А ловок я был бегать тогда. Теперь уж не
ускользнул бы...
Марина работала. Прыгающие строки неслись, спле­
таясь друг с дружкой. Карандаш рвал и комкал плохую
бумагу, пока не сломалось его графитное жало. Она рас­
терянно взглянула на Курилова,- как будто теперь-то и
132

должно было последовать описание самого заключитель­
ного подвига, но опять — ничего не было, кроме искром­
санного куска жизни. Отвернувшись, Алексей Никитич
глядел в окно. Трубка потухла; напрасными затяжками
он пытался раздуть последнюю искру. Сейчас он казался
старше своих лет. Мысленно, лист за листом, он просма­
тривал дальнейшие события биографии, недоступные
детским глазам Марины. Отблеск первого снега, отра­
зясь от потолка, контурно очертил его расплывчатой
линией. Пользуясь передышкой, Марина втащила на
колени портфель и шарила там — не то нож, не то дру­
гую такую же синюю палочку с графитом.
— В ас... — прищурясь, спросила она, — вас тоже
избивал этот подлый человек?
— Таких вопросов не задают, М арина... и вообще
зря вы это записываете.
— Но ведь это и есть жизнь! — его же словами воз­
разила она.
— Это будни всякой борьбы... Знаете, я лучше по­
ищу для вас готовую биографию. У меня валялась где-то
копия.
Марина не настаивала на продолжении, потому что
не чувствовала в себе уменья написать куриловскую
жизнь во всей сложности обстоятельств. Больше того, она
узнала, что человеческие биографии совсем не похожи на
те, что впоследствии становятся известны людям.
— Я ужасно уважаю вас, Курилов, — тихо сказала
она.
Он с удивленьем обернулся, она смутилась и при­
крыла ладонью нижнюю часть лида.
— Зачем вы прячете свою улыбку? У вас прекрасные
зубы... — Он также мог бы похвалить ее кожу, такую
свежую, чистую и как бы подтянутую да висках, даже ее
большие, не очень женственные руки, даже ее обильные
веснушки, даже то, как она смеется, кончик розового
языка показывая в зубах. — Кстати, вы очень поправи­
лись в Пензе!
— Перед Пензой я целых две недели провела
в Борщне.
— Что ж , хорошо там?
— Это большая усадьба и парк при ней. — И все
иокала карандаш при этом. — Река... я целые дни про133

водила в воде. Я ведь как рыба плаваю! (Куда же он
все-таки завалился?)— Она взяла свой портфель и,
запустив руку, наощупь искала там. Было бы гораздо
проще выложить начинку этой сумки на стол и разо­
браться, но, значит, не решалась обнаружить свои богат­
ства. — М ежду прочим, там в лесной сторожке до сих
пор живет старуха, родственница бывших хозяев именья.
Ее всем приезжим показывают, как в музее. И верно,
когда смотришь на нее, начинаешь понимать, зачем
существует смерть. Она еще Александра Второго по­
мнит... (Ведь вот был карандаш-то и пропал!)
Зайдя сзади, Алексей Никитич глядел в пушистую
розовую ложбинку ее затылка. Со времени ее последнего
посещенья ночные воспоминания о ней тревожили его,
как молодого. И точно давил ее этот взгляд, Марина
краснела и горбилась все больше. Видимо, ей хотелось
прикрыть собою портфель. Курилов заглянул сбоку.
Сверху лежали большой ломоть хлеба и бородавчатое
яблоко. В глубине он разглядел также книгу, зеркальце,
оббитое с одного угла, и какие-то лоскутки. Перечислен­
ным не ограничивалось содержимое этого огромного
нищенского кошеля. Наверно, он взорвался бы, не
будь он пронизан стальным стержнем и прошит черной
смоленой дратвой. Вдруг что-то живое пискнуло там;
Марина судорожно сжала портфель в коленях, и тотчас
же снова стрельнуло оттуда смешным металлическим
писком.
— Что это у вас?
Все гибло, и поздно стало оправдываться.
— Это музыка, — сказала она, и ее сразу стало как
будто вдвое меньше.
— Какая музыка? Ну-ка, покажите...
— Это детская.
— Все равно... Д а я не сломаю, дайте!
Н а самом дне лежала детская гармошка. Марина по­
тянула ее оттуда за ушко, и она запела расстроенным, оби­
женным аккордом. Яблоко вывалилось и покатилось при
этом. Игрушка представляла собою кособокий ящичек
с мехами из цветного проклеенного коленкора. Жестяные
ладки сидели на гвоздиках, и самая вещь более пахла
клеем, чем звучала. Алексей Никитич отряхнул с нее
хлебные крошки и оглядел с серьезностью, происходившей
134

от неожиданности. Заранее он испытал дружеское сочув­
ствие будущему владельцу этой игрушки.
— Вот видите, как неудачно все складывается
у н а с ...— кусая губы, вся краснея, сказала М а р и н а .—
Ладно уж , давайте сюда! А за эпизод спасибо... — Она
рассчитывала найти дополнительные материалы о ¡Кури­
лове в каком-нибудь революционном архиве.
Курилов не слышал, он был занят.
— Постойте, не играет у меня ваша музыка.
— Так ведь она игрушечная. И здесь дырочка, в ме­
хах. Вы зажмите ее одним пальцем и тяните...
Марина не смогла бы объяснить, как это случилось.
Она проходила мимо витрины детского магазина, когда/
случайный и торопливый, упал туда луч солнца.
И столько ярких красок стало вдруг за пыльным стеклом,
что она соблазнилась истратить половину своих денег...
О , она купила бы все, что там лежало и цвело!
Курилов был все еще занят. С сосредоточенным видом
он взял флакон чего-то желтого и тянучего, вырезал по­
лоску из лоскута и заклеил отверстие.
— У вас... ребенок? — Тут гармошка заиграла, и это
походило на торжественный марш в честь третьего лица,
приносившего человечность в их отношения.
— Д а ... мальчик.
— Вы из-за него упрямились ехать в Пензу? — Он
вспомнил царапину на ее носу и смешной жест, которым
она прикрывала ее.
— Д а , с ребенком трудно устраиваться в команди­
ровках. Н а тетку оставить нельзя, она припадочная: у нее
печень. Комнату мне отвели сырую, мой Зямка заболел...
Ну-ка, давайте сюда, еще сломаете! — И запихнула
игрушку на старое место, под хлеб.
Алексей Никитич смотрел на нее почтительно и недо­
верчиво. .Совсем другая женщина сидела перед ним, и не
было между обеими почти никакого сходства. Этой были
уже безразличны расположение или враждебность Кури­
лова.
— Надо было сказать, что у вас есть ребенок! Я мог
послать другую вместо вас.
— О , что вы! — с холодком усмехнулась она. — Это
моя вина, что у меня ребенок. Дорога не обязана пла­
титься за это...
135

— - Неправильно, Марина. Мы не механизмы, мы
строим наше общество для людей...
— Я знаю... и даже другим объясняю это! — и под­
нялась, чтоб уходить. — Спасибо за чай. Биографию пе­
редайте Фешкину, ладно?
Уж е не стыдясь своих туфель, она уходила, строгая,
спокойная, прямая. Алексей Никитич догнал ее в при­
хожей.
— Вы как будто сердитесь на меня, Марина? Вы про­
сто устали, и вам надо отдохнуть. — Ему очень хотелось
немедленно изобрести что-нибудь приятное для нее. —
Если вы не спешите, давайте проедемся за город. Первый
снег... в детстве вы не играли в снежки?
Она стояла, как большой растерявшийся ребенок:
соблазн прогулки почти равнялся необъяснимой Маринкиной обиде, — нет, он был больше ее! В последний раз она
ехала на машине месяца три назад, когда на грузовике
перевозили книги и проекционный аппарат для ее про­
пагандистского кабинета.
— И много лет вашему сыну?
Она сказала, гордая (— Курилову показалось, что она
стала умнее и наряднее при этом — ):
— Послезавтра пойдет седьмой. Он очень занятный и
самостоятельный гражданин. — Она усмехнулась и при­
бавила глухим голосом, как говорят во сне: — Сперва в
парашютисты собирался, а потом передумал и назначил
себя в вагоновожатые...
— Вот и отлично. Я завезу вас домой и познаком­
люсь с вашим 3 ямкой. Признаться, обожаю вагоновожа­
тых! — И сам подумал, что давно не разговаривал
с детьми, а это нехорошо. — Итак, едем?
— Только не надолго... — согласилась она, и вот уже
была прощена незримая обида.
— Н у и прекрасно. Спускайтесь, я буду через минуту. — Ему необходимо было захватить похвисневские
книги; оказия забросить владельцу его багаж могла долго
не повториться.
...Марину он догнал только на пятом марше. Весе­
лое настроение вернулось к обоим. Лестничный пролет на­
полнился смехом Марины и гулким куриловским баском.
Внезапно Алексей Никитич остановился у чужой двери
136

и, расщепив спичку, всунул ее в узкую щелку между шту­
катуркой и кнопкой звонка.
— ...Зачем это, Алексей Никитич?
— Тут один тип живет, ужасно обидчивый. Теперь
будет звонить неделю, пока не догадается! Бегите...
Схватившись за руки, они помчались вниз, как напро­
казившие ребята. Н а последней площадке они чуть не
сшибли высокую старуху в таком же кожаном пальто,
как у Курилова. Она удивленно посторонилась и, по­
вернув голову, глядела им вслед. Алексей Никитич
невольно выпустил Маринину руку. Встреча была не­
приятна ему.
— Вот, хочу проветриться: первый снег! — смущенно
выговорил он и неожиданно сделал какой-то мальчише­
ский жест. — Я все собирался звонить тебе... Ты не ко
мне?
Вопрос был праздный. Курилов жил на последнем, на
двенадцатом: Клавдия воспользовалась бы лифтом.
Внимательно и печально старуха осмотрела куриловскую
спутницу, и под этим взглядом гасли непотухшие
искринки смеха на Марининых губах. Потом тою же спо­
койной, непреклонной, не по возрасту легкой походкой она
стала подыматься вверх. Марина смятенно догадалась,
что это и была знаменитая сестра Курилова.
ПЕРВЫЙ СНЕГ, ПЕРВЫЙ СНЕГ...
Они долго молчали, как будто Клавдия могла еще вер­
нуться.
— Как она меня напугала! — призналась Марина,
когда машина вступила в уличный поток.
— О , это строгая женщина, — и поднял палец.
— Вы тоже боитесь ее? — спросила она, вверяясь его
силе и доброте.
Ему почудился сообщнический тон в ее вопросе; ему
не хотелось отделываться шуткой.
— Нет, это не страх, Марина. Это большее, вам
сразу не понять. Это постоянная проверка себя. Знаете,
Марина, эта женщина большой судьбы! Она никогда не
возвышает голоса; я также никогда не видел ее слез, хотя
она скупа и на улыбку. — Что-то заставляло его итти
137

сейчас на предельную откровенность.— Видите ли, у нее
в молодости жениха повесили... отличный образец чело­
века и большевика! Сильный... Орехи пальцами давил,
а все, даже дети, звали его просто Семенушкой. Позже
выяснилось: одиннадцать минут в петле прожил. К а ­
жется, она его любила. Только не проговоритесь при слу­
чае: она этого не терпит... — Он помолчал, и в молчании
его была нежность. — У нас в биографиях длинно рас­
пространяются о следствиях, а надо говорить о причинах,
обусловивших их. Было бы ¡короче' и умнее... К слову,
много вы успели напечь биографий, дорогой Плутарх?
Она долго не отвечала.
— Ваша осталась, самая трудная. О вас стыдно пи­
сать обычными словами. Но со взрослыми вообще
трудно; они скептически относятся ко мне, задают каверз­
ные вопросы. Меня в Пензе на собрании' спросили: мо­
рально ли в наше время подавать нищему? Конечно, амо­
рально... но если он тоже хочет есть?' Ошибиться
боязно! Мне приходилось голодать, я хорошо в этом раз­
бираюсь. Тогда мне прислали записку: Л ты сыта?..
и нехорошее слово в конце. — Она закусила губку и спря­
тала от Курилова лицо: — Вот кончу это задание и уйду!
Мокрым ветром хлестало в открытое окйЬ. Ш ла уже
окраина, сажей нарисованная на пасмурных слойчатых
небесах. Шоссе взобралось на насыпь. Марина задумчиво
глядела вперед, на серебряную птичку, что сидела на
пробке радиатора. Два острых, вертикально поднятых
крыла распахивали улицу; в отвалах падали дома, встреч­
ные грузовики; прохожие; и следом за птичкой, прикован­
ная к ее ногам, почти приподымаясь на воздух, неслась
тяжелая машина. Было чудесно ехать так, 'в никуда, кото­
рое и есть страна неожидайностей и счастья.
— Куда же вы уйдете? В жизни везде трудно:
— Я к детям' уйду. Я и раньше с детьми работала.
С ними проще, и они не лгут.
— С детьми тоже не легко, Марина. Они — лаборато­
рия новых отношений. Это поколение вырастает на рас­
паде старых общественных форм, и вам надлежит стать
катализатором очень мудреного процесса... Вы дружно
живете с вашим Зямкой?
— О , мы с ним приятели. Зямка — это Измаил.
Я люблю гордые имена! Лет через двадцать люди б у д у т
138

очень гордые, без единой бодинки и трещинки, всякая
боль или озлобляет, или ослабляет... и вообще надолго
бракует человека. А гордый не застонет, не солжет, не
украдет... Сейчас мало гордых людей; у нас пока смир­
ных любят!
— Гордость антисоциальна, Марина; она доставляет
человеку прямизну, но она же селит и рознь между
людьми.
— Вы сами-то верите в это?
— Нет, — откровенно признался Курилов и за­
смеялся.
Она не стала добивать его: удовольствие поездки было
сильнее. Магическая птичка уносила все дальше, в без­
граничное раздолье русской зимы. Снег на полях стано­
вился все белей, мерцанье его — таинственней. Чуть тро­
нутый оттепелью, он округлял линии и придавал природе
упрощенный, без подробностей, рисунок. Встречалась де­
ревня на пути — в веселый деловитый гомон врывалась
машина. Кричали петухи, колхозные журавли, собаки;
вороны кричали в сучьях, осыпая белые хлопья; ребята
пробовали санками первопуток. Все это суетилось, кувыр­
калось, вопило на все лады. Мокрые снежки, пущенные
неметкой рукой, неслись вдогонку. Пошатывались какието уютные старички, выпившие по случаю первопутка;
бабы, перейдя на зимний режим, судачили с ведрами
у колодцев. Качалось репье, загримированное под хризан­
темы; танцовали избушки, политые сахаром. Пряничное
царство милого первого снега!..
Но вдруг подступал лес. Потряхивая белой гривой, он
бежал сбоку, наперегонки с машиной, и было весело смо­
треть на множественное мельканье его резвых и бесчис­
ленных ног. Он бежал доупаду, отставал, стлался кустар­
ничком, прикидывался собачонкой, рекой, прятался весь
в подорожную часовенку, в ямку, в ничто... И было бес­
конечно жаль, что не заехали за Зямкой. Мальчик обожал
всякие механизмы, а перед автомобилем испытывал по­
давленное благоговение. (И уж он-то разобрался бы, что
машина у Курилова была старая, сменившая множество
хозяев на своем веку! Марки машин, иногда проле­
тавших через окраину, он определял на глаз и без
промаха. И , конечно, если бы древний волосатый бог,
о котором ему успела нашептать тетка, вторично сошел
139

на землю, он спустился бы на парашюте, в кожаных
рукавицах, весь в масле и с французским ключом в
руке!)
— ...поскребите смирного, и если он не дурак, то уж
наверно недобрый человек. И пусть гордость движет по­
ступками людей. Пусть это будет гордость мастера, гор­
дость героя, гордость матери, которая их обоих родила.
Жизнь, (конечно, настанет красивая... У ж я-то это знаю
лучше всех! Я все обдумала там, каждый уголочек. Я хожу
по ней каждое утро, хожу и трогаю... Все там очень де­
шево, очень нарядно... туфли и калачи! (Я долго про­
живу; отец мой умер семидесяти, нагибаясь за бумажкой;
он ужасно аккуратный был...) Я еще застану совсем
чистую жизнь! (Уж я-то знаю, знаю, что Москва —
самая большая река на свете!)
— Вы плохо живете, Марина?
Она не сумела сразу вспомнить формулу, которая так
хорошо и полностью разъясняет жизнь.
— О , мои несчастья слишком мелки, чтоб огорчаться
ими. Я люблю жизнь всякую... даже когда идет дождь и
надо итти за керосином через три улицы. И трудности
меня только закаляют... вот как в Пензе, например.
Я задолжала в общежитии пятьдесят рублей и боялась
туда показаться, чтоб не отобрали документов. Такой
переплет жизни, все одно к одному! Тогда я пошла к Зямкиному отцу, он в Пензе работает. Обрадовался (— но­
вая-то жена уж надоела!), повел меня в кино смотреть
Белое пятно Арктики. Вот как стало темно (и не
стыдно!) — «Слушай, говорю, я нахожусь в промежутке.
Зямка заболел, врачи нужны (— жалко будет, если
умрет!), а у меня даже талончики на обед кончились.
Ты, как товарищ мне, близкий по личной жизни, должен
помочь! Я отдам тебе в первую получку...» А он отвечает,
что нет — «не могу, я себе пальто шью». Я помолчала
(так и не запомнила, что на экране показывали!) — «Н у
ладно, говорю, купи тогда хоть белую булочку Зямке».
Булочку купил...
Они мчались; фонтанчики грязноватой кашицы вски­
пали под колесами машины, что шла впереди.
— Вы никогда не любили мужа?
— Я узнала, что не люблю, только перед родами,
когда он заставил меня перевести сбережения на его имя
140

(— на всякий случай!). Он предусмотрительный/.. а я
тогда еще моложе, совсем розанчик была!
— Разок бы ударить его для протрезвления...
— Это аморально, Алексей Никитич. И , кроме того,
он занятой, он ответственный работник: ему пальто дей­
ствительно нужно! (Хотя, пожалуй, нет... не очень
нужно.) Но и не судиться же с ним: знаете, перед Зямкой стыдно... «Чего ж ты глядела, скажет, мать?., вы­
брала себе негодяя!» — Она спохватилась и замолкла.
Как много раз она каялась в непрошенных откровенно­
стях (— болтунья, болтунья!). Вот так и теряют друзей,
когда в отношения закрадывается жалость. А все из-за
гармошки, глупой писклявой коробки, оклеенной вонючей
тряпицей. (Впрочем, она пощупала украдкой в портфеле,
не рассыпалась ли от сотрясений игрушка. Нет, она была
цела!) Марина не заметила, как они вернулись в город.
И , как бы в подтвержденье ее страхов, машина останови­
лась посреди кривого и пустынного переулка.
...Курилов дружески касается ее руки.
— Я забегу только на минутку: мне надо отнести
книги. Вы обождете меня здесь, Марина.
Его голос звучит успокоительно. Он захлопывает
дверцу и пропадает во мглистой снежной тишине. При­
жавшись в угол сиденья, Марина ждет его. Падают сне­
жинки, и ей кажется, одна ухаживает за другой. Курилов
все не возвращается. Монотонная дрожь мотора усып­
ляет. Марина блаженно закрывает глаза, и ей хочется
только, чтоб всегда было так тихо и печально, как в этом
забытом переулке... Она задремала, и ей приснилось,
будто пришла Клавдия, очень необыкновенная, медлитель­
ная, величественная, и за ухо вытащила ее из чужой
машины. Марина открывает глаза и не сразу понимает,
что именно случилось. Улица неузнаваема. Белые мокрые
хлопья несутся как попало. Все стало из снега. Пушистые
грибы образовались по углам тротуара. Проехали сани,
запряженные в сугроб; из-под него жалобно, точно при­
шитый, торчал лошаденкин хвост. Снежный мужик, вроде
тех, каких в изобилии мастерит Зямка, скорчился в пе­
редке. Снег не успевал таять даже на кожухе радиатора.
Шофер вышел накинуть чехол. Мокрая кашица сразу
потекла по его лицу. Ветер стихал, но снег усиливался. Он
падал без конца. Все вокруг бесшумно поднималось куда141

то в пеструю тревожную высоту. Курилов не возвра­
щается.
Боясь задремать снова, Марина строит догадки, что
задержало Алексея Никитича в одном из этих серых, не­
замысловатых особнячков. Ей часто приходилось сочи­
нять необыкновенные истории для Зямки. Сперва она
увидела военного покроя сапоги. Расклонясь голенищами
в обе стороны, они стояли возле простой лазаретной кро­
вати, пыльные, но не оттого, что в них долго шли по зной­
ной летней дороге: попросту, их давно не надевали. На
желтых мягких подушках лежит больной друг Курилова;
с этими провалившимися щеками он похож на Некра­
сова, — когда умирал Некрасов. Курилов убеждает Н е­
красова соглашаться на операцию. Оба знают, что это
бесполезно, но другой темы для разговора нет... Ей не
понравилось, она зачеркнула. Гораздо вероятнее, что
здесь живет мать Курилова'. Старуха прежнего закала;
она не ходит к ’ сыну; по долгу старшего в семье он сам
навещает ее раз в месяц; Вошло в привычку — не разде­
ваясь отсиживать положенное время в этой мурье, про­
пахшей деревянным маслом и камфарой. Сын сидит в та­
бачном облаке, откинувшись к стене; подбородок вда­
вился ему в грудь. Сохлая.и маленькая, перед ним мать;
она в черной косынке и с увядшими глазами. Еще в годы
ссылки она оплакала' сына и проводила в непонятную
жизнь, как в могилу. Боги из'угла глядят понуро, как
обделенные родственники... И снова Марина зачеркивает
выдумку: матери он не повез бы книг!..
Третьего варианта она не знала; Могучая домохозяйка
с корзиной мокрого белья на плече отперла Курилову и
показала дверь, куда стучаться. Он прошел мимо столика
с четырьмя керосинками, по числу семейств, мимо четы­
рех дверей, за которыми поочередно плакал ребенок,
фальшивила мандолина и трещали горящие дрова. Без
стука он вошел в комнату; он спешил. Его ослепило оби­
лие света, хотя вся стеклянная стенка у Похвиснева была
залеплена снегом. Тотчас же маленький старичок выско­
чил из-за занавески с петухами. Курилов сказал, что рад
его видеть оправившимся от потрясенья, и, протягивая
узелок, прибавил шутливо, что вот дорога доставляет
даже невостребованные грузы. Старик кивал, поглаживая
матерчатые'свои, со вздутиями на коленях, брючки. Глаза
142

с резвостью игральных блошек прыгали в его лиде; оста­
валось предполагать, что одно появление призрака из со­
бытия под Саконихой повергало его в такое состояние.
Многословие его могло привести в отчаянье, а уйти
сразу Курилову мешало какое-то смутное сознание вины
перед этим человеком.
— О , вы правы! — сеял слова старик. — Судьбою я
был неоднократно поставляем... э, в различные столкно­
вения, но таких еще не бывало со мною... Мы, старики,
к сожалению, мало приспособлены к тому, чтобы нас этак
встряхивали в вагонах... И когда я очнулся, то немножко
болело плечо, и окна были разбиты; но и то, и другое
оставалось на своих местах. Зато плевательница съехала
на самую средину: она была... э, необычной формы и
с крышкой. Я толкнул ее ногой, она не сдвигалась. В от­
чаянье, и даже крича, я стал теребить ее, но она оказа­
лась привинченной! Это был вентилятор, — словом, я си­
дел на потолке. Но вы же соображаете, дружок, что я не
в таком возрасте... э, чтоб проводить остаток жизни на
потолке? Тогда я...
Курилов оказал, что он очень торопится, и взялся
было за скобку двери, и тотчас же, почти падая на него
в стремленье дотянуться до куриловского уха, старик со­
общил, что полчаса назад его племянница прострелила
себя... (Аркадий Гермогенович и сам удивился естествен­
ности, с какою родился этот экспромт.)
— Она жива?
Тот замахал руками, и, право, жестикуляция его была
понятнее прерывистого старческого шопота. Пуля сильно
царапнула лишь мякоть ноги, дело ограничилось домаш­
ней перевязкой. Несчастие сопровождалось рядом побоч­
ных, столь же несчастных обстоятельств. Единственный
в доме телефон сняли месяц назад за неуплату; муж пле­
мянницы в командировке; извозчиков окончательно вы­
вели из обихода... О нет, не врача, а только отвезти ране­
ную домой! Такой большой начальник неминуемо должен
был приехать на машине.
Курилов молчал. Все это было не очень правдоподобно.
Выстрел произвел бы переполох в обывательской квар­
тире. И даже замытый, непросохший пол да ведро с чуть
розоватым снегом не рассеивали куриловских подозрений.
Тогда, точно опасаясь, что Курилов одумается, Аркадий
143

Гермогенович демонстративно отдернул петушиную зана­
веску.
Чуть ли не всю эту половину занимало огромное, оби­
тое черной клеенкой кресло, и в нем с неестественно вы­
тянутыми ногами полулежала Лиза. Она была бледна, ни
кровинки на раскусанных губах; старенькой шубкой дядя
укутал ее плечи. Несмотря на огненную пальбу в печурке,
зимняя свежесть стояла здесь. Лиза постаралась улыб­
нуться; беспомощная враждебность читалась в ее взгляде.
— Ты напрасно беспокоишь постороннего человека, —
сказала строго она, приникая щекой к клеенчатой обивке.
— Не учите меня правилам жизни, Лиза, — загоря­
чился старик. — Вы звереныш! Вы даже не кричали от
боли. Я всегда подозревал вас в бесчеловечности!..
— Но все равно я не смогу дойти до машины...
Тогда Алексей Никитич поднял на руки этот смятый
комок человеческого вещества, заброшенный сюда с раз­
маху, и, не говоря ни слова, понес к выходу. Она безу­
частно смотрела куда-то мимо его фуражки. И только
бровка Лизина, время от времени дугою вскидываемая на
лоб, как бы подсказывала, что боль еще не прошла.
— ...ж жет? — Он вспомнил свое первое пулевое раненье.
— Нет, я только испугалась очень... — ответила она,
радуясь легкости, с какою он ее нес.
...Марину разбудил холод. В дверцу лезла фигура
в брезенте (— и хруст его показался Марине спросонок
скрежетом зубов). Все еще длился сон, и было непонятно,
зачем Клавдии понадобилась такая большая черная
шляпа. А уже Аркадий Гермогенович тормошил за ко­
лено и с сомнительной ласковостью просил гражданочку
выйти не надолго из машины. Марина выпрыгнула прямо
в сугроб, образовавшийся у подножки; снежная мокредь
охватила ее ноги, портфель сам собою вывалился впе­
реди нее. М ожно было лишь уловить, что произошло
какое-то несчастье. И пока Курилов укладывал на
сиденье обвядшее тело Лизы, женщины увидели друг
друга; Лиза поморщилась и отвернулась первой. Стари­
чок проворно вскочил на место рядом с шофером и
захлопнул дверцу. Марина отошла в сторону, чтоб не за­
дело крылом. Зажглись передние фары, колеса забуксо­
вали, выкидывая комья снежной грязи ей в лицо. Потом
144

кузов машины накренился, волшебная птичка вздрогнула,
рявкнула, и красный сигнальный огонек стал быстро
уменьшаться. Сон с Клавдией сбывался...
Вышел дворник на единоборство с последствиями
вьюги. Сдвинув шапку на глаза, он долго чесал у себя в
затылке. В подвальном окне зажгли первую лампу. Как
быстро стемнело в этот день!.. Знобило, слегка болела
ушибленная в щиколотке нога, хотелось есть. Марина от­
ломила кусок хлеба и с нерешительностью подержала
в руке яблоко (— но Зямка как раз любил такие, боро­
давчатые, и оно отправилось назад в портфель.) Едва
можно было прочесть названье переулка, производное от
каких-то Спасов и Болванов. Ей пора было домой. Ни
мокрые чулки, ни дальность расстояния не пугали ее: все
это был только очередной переплет жизни. И вот она
вспомнила ту житейскую формулу, которую изобрела
сама и забыла привести Курилову: человек живет ра­
достью преодоленных несчастий.
Четверть часа спустя куриловская машина, почти обез­
умевшая, ворвалась в переулок. Световые потоки обша­
рили приземистые строеньица. Дворник шарахнулся
к стене. Переулок был пуст. Выскочив из машины, К у ­
рилов сам обежал его, заглядывая во дворы. Происшед­
шее казалось ему величайшей несправедливостью перед
спутницей. Марины не было.
— М арина... Маринка!..
Она возвращалась к себе. Город стал топкий. Ледяная
кашица раздавалась из-под ног и маленькие черные по­
лыньи оставались в следах Марины. Она порадовалась,
что Зямки не было с нею. Все кругом было рыхлое, теку­
чее; оно гремело на крышах, сползая по скатам в желоба,
оно сипло откашливалось в водостоках. И уже плохо вери­
лось, что это и есть первый снег, милый первый снег!..
АРКАДИЙ ГЕРМОГЕНОВИЧ И ЕГО НАЧИНКА
Все знавшие лично Аркадия Гермогеновича едино­
душно относили его редкостное долголетие за счет разум­
ной воздержности. Он не пил, не курил и, следуя рим­
ским рецептам долголетия, не волновался никогда. Ж елез­
ное здоровье гнездилось в этом подсушенном организме.
10

Л. Леонов, т. 4

145

Не слышно было также, чтобы в молодости он изнурял
себя и любовью. Была совершенна его биография, будто
выдуманная в поучение непослушным детям. П о его соб­
ственным словам, жизнь свою он выпил восторженно и не­
торопливо, как стакан морса на знойном перепутье из
одной пустыни в другую; судя по цвету его щек, осадок
на дне был так же сытен, как и радужная пена у края.
Скромный учитель гимназической латыни, он обучил
экстемпоралиям свыше, пяти тысяч учеников, и сознание,
что это хоть в малой степени украсило их существованье,
доставляло потребное спокойствие его совести. Кроме
того, в жизни он никогда ни в чем не сомневался, встре­
чал замечательных людей, дружил с Бакуниным, имел
жилплощадь в Москве, и враги его перемерли. Всюду,
куда его забрасывала судьба, находились люди, способные
понять душевную прелесть этого человека и оценить ка­
чества его отличной, бархатистого фетра, шляпы. Ее
тулья была высока, а под широкими полями всегда
держались сумерки. Она придавала романтический отте­
нок не только взгляду, но и мыслям, и даже самим по­
ступкам Аркадия Гермогеновича. Поистине, шляпа явля­
лась частью его характера и, может быть, физической
личности, если порешился спуститься за нею даже в дудниковскую могилу. Эта неимоверная вещь имела свою
историю.
Ей и прежде грозили несчастия. За три года перед тем
она едва не погибла от вспыхнувшей керосинки, а восемь
лет назад ее почти унесло в море. Это случилось в Крыму,
в одной уединенной татарской деревушке, куда он попал
проездом в Феодосию. Он возвращался из дома отдыха,
где очень поправился. Обычно кучера останавливались в
этом месте поить лошадей, и у Аркадия Гермогеновича
было время осмотреть в небольшом радиусе окрестности.
День выпал свежий, в снежно-белой каракульче бежали
волны (— и вообще в той местности круглый год длится
какой-то неистовый шабаш ветров). С Аркадия Гермоге­
новича сорвало шляпу и со скоростью велосипедного ко­
леса покатило вдоль безлюдного пляжа. Он ринулся вдо­
гонку; ветром парусило его брезентовый плащ. Старик то
отставал, то даже перегонял свою беглянку, и становилось
непонятно, кто за кем гонится. У самой прибойной поло­
ски кто-то, однако, догадался наступить ногою на сбежав-

т

шую собственность. Аркадий Гермогенович поднял на
спасителя глаза... Перед ним стоял тучный, рано одрях­
левший человек в поношенных штанах, вправленных в
трикотажные гетры, и в просторной, как море, серого
тканья, рубахе. Дымилась на ветру его седая грива, стяну­
тая по лбу узким ременным пояском. Восхищенный Похвиснев вслух сравнил этого человека с Овидием, скитаю­
щимся в устьях Дуная и обдумывающим свои Послания
с Понта. Сравнение попало в самый нерв. Человек улыб­
нулся и показал на двухэтажный дом; он приглашал
нового знакомца к себе обедать и сушиться. Тем временем
последняя линейка прошла из Отуз.
Новый знакомец Похвиснева и сам не раз уподоблял
себя опальному поэту. Но нет, с Овидием себя сравнил
он сам. Никто не отсылал его в забвенье. Отличный
мастер приподнятого поэтического слова, он угасал здесь
без славы и литературного потомства. Время было такое,
когда пророки нарождаются в народе, — поэт мнил себя
одним из них, но и отлично сложенные пророчества его не
сбывались. Порою гости бывали единственными потреби­
телями его творений, равно величественных, неискренних
и умных. То были художники и профессора средней руки,
состарившиеся поклонники и просто милые и болезнен­
ные люди, которым врачи прописали умирать на южном
побережье. За комнату и близость к музам они платили
беззаветным восхищением перед меркнущей звездой
поэта. Со скуки здесь любили чудаков. Хозяин предста­
вил Аркадия Гермогеновича гостям как друга Бакунина
и автора многих неопубликованных латинских стихов...
Гостеприимство поэта не соответствовало количеству ком­
нат в доме; на ночь Аркадия Гермогеновича поселили в
библиотеке, в блаженной сени рыжих и пыльных фолиан­
тов. Утром хозяин повел гостя смотреть Карадагские
ущелья, а вечером — древнее Киммерийское плоскогорье;
полынь хороша на закате. Он знал здесь каждый уголок
и самое море считал своим произведением... Так Арка­
дий Гермогенович и прижился. Хозяин дома умел ценить
друзей, которые делили с ним черствый хлеб и скорбное
овидиево уединенье.
Постоянное поэтическое возбужденье поддерживалось
в этом доме. Каждый сочинял что-нибудь в меру сил.
Кто-то высказал однажды вслух догадку, не Похвиснев ли
10*

147

анонимно сражался с Рейнской газетой за поруганное
имя своего знаменитого друга. Аркадий Гермогенович промолчал. Он был сама тайна, которая улыбается,
чтоб остаться неразгаданной. Вряд ли это была созна­
тельная хитрость; он просто не понимал, чего от него
хотят. Изредка он отправлял куда-то письма, и один без­
дельник выяснил, что старик хлопочет о пенсии и разы­
скивает некоего Дудникова, старого своего врага. Ко­
нечно, Аркадия Гермогеновича не столько интересовала
скромная сумма пенсиона, сколь официальное признание
государством всей его предыдущей деятельности. Этого
человека всегда глубоко и искренно волновали идеи сво­
боды. Правда, он не предполагал, что все это произой­
дет так сурово; к революции он привыкал долго и труд­
но, но втайне чувствовал себя несбывшимся бунтарем,
чуть не сбежал с Бакуниным к Гарибальди и... Сло­
вом, на медных досках истории, хоть сбоку и пети­
том, он помещал и свое скромное имя. Итак, жил он
совсем хорошо, татары уважали его шляпу, гости попро­
ще называли его профессором, и сам он, следуя ко­
кетству стариков, стал понемножку набавлять себе
годы.
Д ача поэта стояла на самом берегу. В свежую погоду
дом наполнялся солоноватой горечью моря и мокрым
скрежетом пеока. Старику не спалось в такие ночи. Он
выбирался на одноногую каменную скамью у ворот; дру­
гим концом она упиралась в зарубку большого меланхо­
лического дерева. (Аркадий Гермогенович утверждал, что
это просто вологодский осокорь; ему верили, потому что
не возражали и в остальном.) Легкие волны бежали к
берегу и во множестве гибли на песке. Дерево ежилось;
сквозь ланцетовидные тамарисковые листья обильней про­
никали звезды. Аркадий Гермогенович усерднее запахи­
вался в свой бумажный халатик. Тогда безликое про­
странство перед ним принимало видимость женского
лица, призрачного и голубого. Женщина была причесана
по моде восьмидесятых годов, когда жил и созревал этот
важный старичок с прилизанными височками. Она звала
его к себе. Ее лучистые ресницы мерцали и жутким хо­
лодком овевали его лоб. Аркадий Гермогенович внушал
себе, что видит вечность, и это было так же приятно, как
есть мороженое.
148

Видение объяснялось скорее лирическим настроеньем,
чем расслаблением сетчатки. (Все в мире он воспринимал
возвышенно; всегда он был немножко капризник и фан­
тазер; бахнув однажды в компании, что у него на Карадаге оторвало ветром пуговицу, он деспотически заставил
остальных себе поверить...) Всем внешним обликом веч­
ность напоминала Танечку Бланкенгагель; нежный и
смутный образ ее он пронес сквозь годы разочарованья и
суеты. Этой девушки, смуглой и задумчивой, ему никогда
не смогли заменить другие.
Конечно, она умерла в молодые годы, но стихотворение
о ней осталось. (И опять старику везло: дочери крупного,
хоть и просвещенного аграрного магната трудно пришлось
бы сегодня в жизни, и было бы подло со стороны Арка­
дия Гермогеновича не помочь ей в нужде.) Именно здесь,
у моря, выработалась привычка мысленно, раз в неделю,
посещать это воображаемое мирное сельское кладбище.
День померкал, тени становились вдвое длиннее предме­
тов, которые их роняли. Оранжево золотился черный
люстриновый пиджак... По ему одному знакомой тропке
Аркадий Гермогенович входил. В запотевшей руке увядал
букетик полевых, липких от смолки цветов. Почтительно
и важно, опустясь на колено, старик клал их в приножье
могилы. В который раз он читал надпись на зеленом,
щербатом и замшелом камне, цитату из Иезекииля, кото­
рый даже съел свою горькую книгу и не насытился познаиьем. Танечка была рядом. Она вся растворилась
без остатка в птичьем щебете, в блеске вечернего све­
тила, в зеленом шуме простоволосых берез... Словом, ста­
ринная олеография эта радовала его, как ребенка
новая игрушка и воробья — мерзлый комок навоза на
снегу.
Ты прав, Овидий: бессонница — мать видений!..
И вот занавес памяти раздвигался, и просыпались спя­
щие актеры. Аркадий Гермогенович видел лиловую кайму
леса, откуда тянуло свежестью и грибами. По широкой и
гладкой поляне, изумрудной, как сукно ломберного стола,
ехали на прогулку Танечка Бланкенгагель и молодой сту­
дент Аркадий Похвиснев. Маршрут их неизбежно повто­
рялся изо дня в день: лесным проселком на Балакино,
ближнее к Борщне, и оттуда, вдоль новой железнодорож­
ной насыпи, в долину реки Пены с ее колдовокими кув-

149

шинками и болотной ряокой в затонах. Дорога строилась
в почти волшебном молчании. Издалека были видны ры­
жие глянцовитые бугры нарытой глины и разрозненные
группы людей, но ни свистков десятников, ни стука мотыг
и лопат не доносилось оттуда. Вечерний тучный благовест
раскачивал тишину и скрадывал грубые звуки, искажав­
шие прелесть пейзажа.
Танечке захотелось поближе взглянуть на народ,
о котором так много и пополам со страхом говорилось в
усадьбе. Они свернули с просеки. Похвиснев первым
въехал в кучу землекопов. Люди собрались ужинать.
Посреди них неряшливо, плюясь искрами и по-стариков­
ски разговаривая сам с собой, горел костер. Чадила отва­
лившаяся головня, и довольно вкусно булькало в котелке
над огнем. Самые люди показались Танечке горбатыми,
кривобокими и как будто даже с выемками от заступа в
груди. Рано состарившаяся баба, одетая в посконину
и нищее лыко, кормила грудью ребенка. Вытянутыми зем­
листыми губами он жевал такой же землистый и длинный
сосок. О приезжих догадались. (Танечкин отец, один из
хозяев железнодорожной стройки, ежедневно бывал на
линии.) Иные встали, сдернув с себя грешневики, высо­
кие валеные шляпы, иные остались сидеть; никто не
поклонился гостям. Но какой-то озороватый старик,
вроде тех Никол, что, вырубленные из колоды, стаивали
по северным церквам, придвинулся ближе разглядеть не­
мужицкую Танечкину красоту, ее пуховую, с синей вуаль­
кой, шляпу и ловкую, в обтяжку, ее 1амазонку... (Сколько
лет прошло, а все мучило Аркадия Гермогеновича воспо­
минание о том, как лоснилась ткань на ее острых, цело­
мудренных коленках!)
— Как живете, ребятки? — по-свойски спросил Арка­
дий Гермогенович, присаживаясь на стопку нарезанного
дерна; и почему-то ребеночек заплакал в эту минуту,
и все зашикали на него, как на взрослого.
— Живем хорошо, из блох сало топим, — тяжело­
весно пошутил коренастый мужик, малость как бы подре­
занный с ног, видимо староста артели, и, обернувшись
к бабе, приказал прикрыться: — Глупая, вишь — ба­
рышня смотрит!
(Но, еще прежде, чем он докончил, мать сама полою
армяка ревниво прикрыла своего младенца.)
150

— Смотри, чтоб не задохнулся! — остерег ее Аркадий
Похвиснев, по книгам осведомленный в случайностях
крестьянской жизни, и продолжал: — Вы что же, при­
шлые?
Ему не ответили, но некоторые заметно подтянулись.
Опять тоненько заскулил ребеночек, и почему-то теперь,
полвека спустя, плач этот в представлении Аркадия
Гермогеновича связывался с удушливой струйкой дым­
ка, исходившей от головни. Как ни мяла, как ни зака­
чивала его мать, орал и скандалил непонятливый му­
жичок.
— Чего он плачет у вас? — подаваясь с седла в их
сторону, спросила Танечка и пожалела, что не захватила
с собой ни конфетки, ни яблока.
Тогда один, лет сорока, сухопарый и с медными, про­
давленными внутрь виоками, выступил вперед. Лицо его
было угрюмо, и жестки над ним лубяные волосы; старо­
ста лишь покосился на него, кашлянул разок ради остра­
стки и тотчас же смиренно опустил голову. Ему-то было
известно, что это и есть озлобленный человек, вожак,
Спиридон Маточкин.
— Евойнова отца, милосердная барышня, француз
ноне обыкновенно ногой саданул, — сказал Спирька,
вслушиваясь в каждое слово, как оно звенит, и никому,
кроме самой барышни, не глядя в глаза. — Видите что, он
ему норовил в хлеб попасть, а угодил в самый страм.
Вот и плачет младенчик, папашу жалеет. Ишь, така жуля­
бия! — и перстом, прямым и негибким, как рог, по-хозяй­
ски ткнул в маленькое тельце, спрятанное под армя­
ком. Но и в этом нарочито грубом жесте было больше
ласки, чем в той учтивости, с какою он обращался к
приезжим.
(«Остановите спектакль!» — кричал своей памяти
Аркадий Гермогенович, но уже никакая сила не смогла
бы теперь разогнать актеров.)
Широкими глазами, готовая заплакать, Танечка гля­
дела на эту бессловесную нищету; она бы и заплакала,
если бы не настораживал острый и короткий смешок, на
который нанизывал свои слова Спиридон. Ей было из­
вестно, о каком обидчике шла речь. Это был Поммье,
инженер и подрядчик, очень милый и остроумный собе­
седник, которого Бланкенгагель в особенности ценил за
151

требовательную резкость с подчиненными. Конечно, лю­
бые задворки даже великих дел всегда отвратительны;
она смутилась.
— Какие они... — И не дошепнула молодому чело­
веку. — Смотрите, ведь у него уха нет!
И действительно, уха у того не было.
— А где же у тебя ухо, братец?— строго спросил
Похвиснев и коснулся своего, чтобы вопрЬс легче достиг
темного сознанья Спиридона.
— ...ухо? — Спокойно, даже не без ленцы, тот пощу­
пал грязноватый лоокуток над дырочкой. — Ево обыкно­
венно тож блохи съели. Земляна блоха, скажем понашему, слепая. Она не зрит, что ест, ей бы токмо хлеб­
цем припахивало... — И опять никто, даже сам он, не
засмеялся на эту неслыханную в те времена дерзость.
Танечка оскорбленно хлестнула свою Б елку. Старик
смешно шарахнулся назад. Всадница выскочила из та­
борного круга. О , Аркадий всегда лгал ей о великодушии
и мудрости народа!.. Похвиснев же, следуя зовам сове­
сти и чтоб укрепиться в гражданских чувствах, отважился
зайти в землянку, где лежал зашибленный мужик. Итти
было недалеко. Спиридон взялся сопровождать его.
Держась за оббитую ногами ракиту, Похвиснев спустился
вниз. Нужно было нагнуться, чтобы не расшибить лба.
Сквозь дерновую, на хлибких жердях, крышу просвечи­
вало кое-где небо. Здесь стояли козлы, забросанные кон­
скими потниками. Поверх, в рубахе, задранной к самой
шее, лежало безгласное, одлиневшее от муки человеческое
тело. Голова запрокинулась; лица Аркадий Гермогенович
не разобрал, а только оскал зубов блеснул в потемках.
Оранжевые отлогие лучи солнца окрашивали раненому
пятки и руку, в смертной истоме скинутую к земле
(— и один палец на ней то прижимался к ладони, то
с ужасной медлительностью выпрямлялся вновь). Голый
живот мужика был обильно закидан глинистой землей
прямо из карьера; слегка вздымаясь, она лежала там, как
в чаще, и самая рана, таким образом, была сокрыта от
постороннего любопытства.
— Землицей-то мы его, видите што, она огонь от­
водит, — равнодушно молвил Спиридон и покосился
в перепуганное лицо гостя. — А справный был паренек.
Н а покос, бывал, выйдет, ровно стакан стоит: плотно!..
152

Извольте глянуть, барич, как он его клёво грохнул... —
И небрежно, точно рыл могилу, стал разгребать этот жи­
вой суглинок, сваливая его прямо на сапоги Похвисневу.
От растерянности лицо молодого человека стало
толще и краснее. Он хватал длинную жилистую руку му­
жика, моля об осторожности, а тот без усилия сопро­
тивлялся, как бы говоря: не трожь, это наше... Уж е
победив, Похвиснев взволнованно запрещал ему называть
его баричем; точно стихи читая, он утверждал, что и он
такой же, оттуда же, из народа, что и сам он ненави­
дит угнетателей (— и украдкой оглянулся, произнеся
это слово— ), что пока надо терпеть и острить топоры,
что час мщенья близок... и еще уйму таких же блудливых
и неопределенных слов, от которых и самому становилось
жарко и гадко. А Спиридон, сощурясь, глядел на остав­
шуюся за дальним сквозным кустом половинку солнца,
и ничего нельзя было разглядеть в Спиридоне, — на за­
кате всего чернее омута.
— ...Н о не сразу! А пока вам надо учиться, читать
книги! — запинаясь, бормотал Похвиснев. — Народ дол­
жен понимать, какой акт он совершает, беря власть в свои
руки. Я дам кое-что, у меня есть... сперва самое простое,
по географии, по химии. Знаешь дупло у дороги на Балакинской опушке? Я положу туда, а ты возьми... Читайте
вслух, понемногу, объясняйте друг другу. Я к вам.зайду,
проверю, как усвоили... — И тряс руку Спиридона, то­
ропя его согласие и втайне опасаясь, как бы не ударил
тот его наотмашь, учуяв его скользкую и растерянную
лживость.
— Э , не знаю уж, как тебя теперь величать... Всё
едино окурим!
Без раздражения или усмешки мужик махнул рукой и
первым пошел вон из землянки. Похвиснев побежал сле­
дом. По счастью, никто не видел их вместе. Люди всё еще
стояли, как расставило их давеча изумление перед барыш­
ней. Лошадь рванулась... Хорошо, душисто было в ве­
черних сенокосных лугах!.. Скачка продолжалась долго;
не существовало большего удовольствия, чем мчаться на­
встречу первовечерней звезде и сознавать молодость, здо­
ровье и только что испытанную страшную близость к на­
роду. Тени сливались с самими предметами, и скакать по
сыреющей дороге было мягко, как по ковру... Уж е в лесу
153

он догнал Танечку; приспустив поводья, она ехала шагом.
Носок его сапога пружинно ударился о круп Белки.
Бедро скользнуло о бедро. Девушка вздрогнула, точно
настигли ее призраки и мысли. Сперва осторожно, ¡а потом
все смелее и развязнее, Аркадий Похвиснев заговорил
о скором всемужицком бунте, о свержении смешного,
с бакенбардами, царя, обманщика и лиходея, — о том, как
прольется по усадьбам тяжелая, красней и гуще неочи­
щенной ртути, барская кровь... Втайне он сомневался,
чтобы это загнанное, недавними плетьми исполосованное
племя способно было на что-нибудь большее, чем разбой,
но нищему и разночинцу было приятно произносить эти
угрозы. Они удовлетворяли какой-то смертный, темный
зуд в душе, и вместе с тем чужая девушка, напуганная
ими, становилась ему ближе и доступней. Правда, он не
предлагал ей бегства с ним (— хотя этот шаг, по его мне­
нию, и охранил бы ее от народного гнева); он опасался,
что Бланкенгагель, быстрый на руку, попросту излупит
его плетью. Все же он попытался обнять девушку за та­
лию; при его дурной посадке это был поступок почти
героический. Танечка еще ниже опустила голову... И вот
последовал тот единственный поцелуй, до сих пор обжи­
гавший его губы, как вдруг напали комары, какие-то осо­
бенно певучие и зебровой раскраски. Молодые люди
помчались в Борщню. На террасе, красивый и насмешли­
вый, сидел Дудников и жрал вишни. Эдмошка, младший
брат Танечки, отвечал ему урок о Меровингах и следил
за полетом косточек, вылетавших из пухлого и низмен­
ного учительского рта.
Здесь заканчивался спектакль, актеры расходились
спать до следующего раза. Вздыхая и ворча, море кача­
лось, точно подвешенное на цепях; можно было даже
слышать, как они гремели в глубине. Ночные облака, пе­
пел сгоревшего дня, тянулись над бескрайными просто­
рами моря. Каждое напоминало предметы, когда-то быв­
шие в употреблении, или людей, неузнаваемых, как отра­
женье в заветренной воде. Незаметно для себя Аркадий
Гермогенович и сам вступал в призрачный хоровод теней
и звезд. Так, длинными окольными путями, подступал
к нему несытный старческий сон.

т

ТОТ ЖЕ А. Г. ПОХВИСНЕВ В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ
После смерти поэта, которого здесь же и похоронили
в соленом киммерийском песке, Аркадий Гермогенович
вспомнил про племянницу и без уведомления направился
в Москву. Лиза не порешилась отказать в ночлеге ста­
рику, с узелком стоявшему на пороге, а на другой день
он, как и всюду, стал уже своим человеком. Он ходил в
очереди, штопал чулки, с особым воодушевлением варил
на примусе обеды и целый обстоятельный огородик раз­
вел на подоконнике. В фанерных ящиках произрастали
у него и лук, и салат, а пучки сухого укропа, на нитках
свисавшие с потолка, что-то знахарское придавали ком­
нате. Лиза не каялась; скоро судьба заплатила ей за
доброту Протоклитовым. Комната осталась в единолич­
ном владении Аркадия Гермогеновича. Он перевез сюда
книги, сохранявшиеся где-то в провинции, и стал давать
уроки латыни каким-то недоучившимся аптекарям. Жизнь
его налаживалась... кстати, незадолго перед тем он совсем
случайно наткнулся на Дудникова.
Старика давно томило подозренье, что Дудников
тоже любил Танечку и, может быть, с большим успехом,
чем он сам. И он стал ходить к нему в подвал, чтоб по­
степенно распутать тайну его прямолинейных и нечести­
вых намеков. Теперь, когда распались все остальные
связи с жизнью, одна эта древняя вражда роднила и
сближала соперников. Старики сходились в молчании
провести вечер; все было уже сказано. Сидя друг против
друга, они до мелочей припоминали Борщню, какою она
была полвека назад: дом, выстроенный амфитеатром,
ковровые цветники, высокие оранжереи с распятыми на
стенах апельсинными деревьями, липовый парк и тени­
стые сумерки его аллей... Во весь рост перед ними вста­
вали — Орест Ромуальдович Бланкенгагель в сиреневом
халате и с царственными бакенбардами, — сын его Эдмошка, тринадцатилетний паренек, прозванный на дворе
щекотун, — управитель Никодим Петрович, горбатень­
кий, похожий на морского конька, — Танечка, вся за­
стывшая на полупорыве, точно услышала зов, вкрадчи­
вый и неотвратимый, — Спирька... И тут оживала еще
одна сцена из развалившегося спектакля.
155

Шумит непогода, ветер хлопает оторванной ставней.
Собаки топочут по нижней террасе и, как из гаубиц, гав­
кают на тишину. По дому, со свечой в руке, проходит Ни­
кодим Петрович. Похвиснев терпеливо ждет: вот-вот
слабый желтый луч из замочной скважины прочертит
ночной сумрак. Но нет луча, и не дается сон. Не то сто­
рож гремит своей трещоткой, не то сердце... Страшно.
П о насыпям еще неоткрытой дороги ездят охранные па­
трули. В людской живут и жиреют стражники, прислан­
ные исправником Рында-Рожновским. В деревнях, на­
верно, не спят сотские. По всему уезду нехорошо. Где-то
поблизости бродит со своей оравой Спирька. Он и с тор­
гашей берет свою долю, что же касается сословий по­
выше, то он грозится вывести их начисто. Верно, до
конца веков будут бродить в приволжских мужиках не­
угасимые кровинки Пугача... И тут звон, чуть глухова­
тый и мелодичный, в три разных струны, достигает ушей
молодого человека. Он по-своему разгадывает звуки.
Танечке тоже не спится; она встала, раздумчиво тронула
клавесины. Музыкальная фраза звучит как вопрос. П о ­
том открыла окно. Падая одна на другую, движутся в
мраке хлопотливые тени. Осень обдирает дубы и липы
в парке, и они кричат, как Марсий в беспощадных руках
Аполлона. Небо какое-то забинтованное. Звук повто­
ряется, и Похвиснев почти видит Танечкины пальцы,
смутно мерцающие на клавишах...
Предсмертное, оставшееся без кары, признанье Д у д ­
никова меняет весь текст пьесы. Новый режиссер, бес­
сильная старческая ревность, перестраивает и крушит
мизансцены. Снова Аркадий Гермогенович пробуждается
среди ночи. Чья-то рука шарит снаружи по дощатой пе­
регородке, у которой стоит койка Похвиснева. Шорох
приближается, и опять хочется думать, что это дворец­
кий. Но нет, Никодим Петрович спит в своем чулане.
Это Дудников, красномордый и самонадеянный, кра­
дется в Танечкин мезонин. Дюймовый слой дерева ме­
шает молодому человеку прокусить эти осторожные ш а­
рящие пальцы. Стараясь ступать по краю лестницы,
чтобы не скрипели половицы, Дудников удаляется. Т а ­
нечка встречает любовника на пороге. В потемках руки
ищут встречных рук. Ночная жуть и близость Спирькина ножа лишь усиливают телесную радость свиданья.
156

И тогда-то нежный струнный звук приобретает новое и
страшное объяснение.
— Перестаньте, — мысленно кричит им Аркадий Гермогенович. — Вы не одни, я тут... я слышу все!
Аркадий Гермогенович задыхается. «Воздуху!» Он
распахивает окно, и тяжелые от ночной росы листья вры­
ваются в комнату, к нему на помощь. «М ало...» Разде­
тый, он бежит наружу. Н а крокетной площадке с ши­
пеньем крутится палый дубовый лист, и что-то зловещее
есть в его центробежном разгоне. Безумие овладевает
ревнивцем, мокрый ветер не отрезвляет его. Забыв о
Спирьке, он бредет наугад и свертывает головки каким-то
высоким и поздним цветам. Ничем нельзя остановить
чужое свиданье. Покорный и иззябший, он возвра­
щается и с головой прячется под одеяло.
Вот счастливые любовники уже не существовали, но
это не доставило удовлетворения третьему, обманутому.
Больше того, с уходом Дудникова утерялся последний
смысл бытия; Аркадий Гермогенович как-то сморщился
и пожух. Непорочная девушка, от которой он не требо­
вал ничего, кроме знания о его любви, и которую он
украдкой посвящал в мечтанья Сен-Симона, Фурье и в
свои собственные, становилась теперь еще обольститель­
ней. Он начинал постигать, что означает этот затаенный
блеск Танечкиных глаз, раскрытых так, точно мир и
грешные радости его увидела впервые. Не стоило особого
труда расшифровать внезапное исчезновение Дудникова
из Борщни и, двумя неделями позже, поспешный отъезд
Танечки в Крым... Припадок запоздалого гнева и за­
ставил старика предпринять однажды рискованное путе­
шествие в Борщню, прерванное на середине пути, под
Саконихой. Он ехал туда растоптать Танечкину могилу,
которую благоговейно, в мыслях своих, посещал целых
тридцать лет. Железнодорожную катастрофу он принял
за нежелание судьбы, чтобы кто-либо раньше времени
прочел ее книги. Он вернулся сконфуженный и притих­
ший, как ребенок, которому погрозили бичом, достаточ­
ным сразить и быка...
Подобно всем старикам, он думал, что стоит на по­
роге старости, когда она оставалась уже позади. Правду
говоря, он уже мало понимал в происходящем. П о ­
коление его давно ушло из жизни, и он один, как
157

подопытный экземпляр, оставался посреди шумихи. Все
двигалось и перемещалось; одно расталкивало другое, чтоб
отступить под напором третьего. Аркадий Гермогенович
отправлялся в парикмахерскую помолодиться и заставал
на ее месте бакалейный магазин. Примирясь, он решался
купить капустой для стариковских щей, и миловидная
продавщица посреди фразы превращалась в основатель­
ного верзилу в косоворотке. Потрясенный, он выходил
наружу, и тут внезапно выяснялось, что можно ехать на
автобусе. Какие-то замысловатые силы нарочно дразнили
ею , чтоб выбежал на площадь и закричал от страха;
и требовалось зорко следить, как бы его самого не подме­
нили по дороге. Требовалось ухватиться за кого-нибудь
и держаться крепче, — появление Протоклитова на своих
горизонтах он приветствовал поэтому как благоволенье
самого провидения и своевременное вмешательство по­
томков.
Таким образом, в неоколько сеансов Илья Игнатьич
полностью изучил биографию своего гимназического на­
чальства. Выяснилось, что в дни юности они, Похвиснев
вместе с Дудниковым, учительствовали в усадьбе некоего
Бланкенгагеля, благоустроителя Горигорецкого уезда;
что они разъехались, когда бланкенгагелев сын отпра­
вился в кадетский корпус в Петербург; что встреча, их
произошла только на девятый год,— специальностью
Дудникова была история; что через шесть последующих
лет он оказался директором гимназии, где Похвиснев
преподавал латинский язык; что в эту пору Дудников
был женат на дочери видного администратора, имел не­
движимость и вел себя вельможей от просвещения; что
и впоследствии, став попечителем учебного округа, он
держал Аркадия Гермогеновича в черном теле, обходил
наградами и в 1906-м чуть не уволил с волчьим билетом,
когда тот высказался за отмену форменной одежды для
средних учебных заведений; что основой порядка этот
сановник считал нравственность, но однажды согрешил
из любознательности и лечился два с половиной месяца;
что у Николая Аристарховича были две дочери и сын,
застреленный при попытке бегства на гетманскую Украи­
ну; что его жена в голодный год сгорела от вспыхнувшей
керосинки, а дочерей рассеяла судьба по кабакам загра­
ницы; что последнее время он проживал с каким-то
158

опустившимся попом, которого называл печенегом и кото­
рый умер у него на руках; что этот человек никогда не
нищенствовал, был до конца непримирим и..*
Любопытство Ильи Игнатьича было удовлетворено
в первые же полчаса, но только к концу полугодия он
стал испытывать тихое бешенство, когда, забежав якобы
на минутку в его кабинет, неутоленный старичок начинал
снова и снова разоблачать своего соперника и дубасить
его крохотными, бессильными кулачками... Впрочем, он
так же охотно распространялся о народной медицине,
знатоком которой считал себя, а иногда и о политике.
Он, например, порицал уничтожение Романовых. Его
ужасала поспешность этого акта; ему хотелось пышного
суда, криков фанатической нации (— по счастью, свое­
временно обузданной!), исторической речи прокурора,
где красноречие борется со справедливостью, но побе­
ждает великодушие... Однажды, решаясь остановиться
на самом себе, он распространился даже о возможности
падения луны на землю и набросал перед изумленным
Протоклитовым полную картину, как это произойдет.
Где-то прочитанная отвлеченная математическая формула
Эйлера сочеталась в его рассказе с почти галлюцинатор­
ными видениями. Повествованье сопровождалось акком­
панементом старческих придыханий и многих мимических
средств, к каким он прибегал для усиления впечат­
лений.
В самом сокращенном виде это выглядело прибли­
зительно так:
«...однажды она повернется на каких-нибудь два
градуса, и люди заглянут на вторую половинку земного
спутника. Кратер Коперника сдвинется к самому краю,
и новую черноту, надвинувшуюся из небытия, назовут
Морем Внезапности. В действие вступит формула о па­
дающем теле и о притяжении светил. Предисловие к к а ­
тастрофе растянется на месяцы, и ученым будет время
потолковать, в какой степени укорочение лунных суток
отразится на многих побочных обстоятельствах челове­
ческого существования. Луна начнет свое паденье по за­
медленной эллиптической спирали, постепенно ускоряясь
и уменьшая круги. Каждую ночь, каждую ночь она будет
восходить все крупнее!.. Это будет пора великих от­
крытий, удивительных физических явлений и больших
159

социальных деформаций. Астрономы сделают блестящие
наблюдения, не нужные уже никому. Газеты, пока им
не запретят говорить об этом, напечатают гипотетиче­
ские справки о падении первой луны в доисторические
времена, когда родилась Австралия. «Не от нее ли и по­
шел миф о пенорожденной Афродите?» Огромный шар,
видимый и днем, станет обращаться все стремительнее.
И когда край страшного конопатого диска будет восхо­
дить над горизонтом, люди испытают то же самое, что
и всякий, к кому убийца заглядывает в окно...
«...поражает в улицах количество небритых. Послед­
нему смятению предшествует период растерянности и
восстаний. Призывы правительств, чтобы все оставались
на местах, не находят отклика; производитель не нуж­
дается в покупателе, и наоборот. Никто не сидит в до­
мах, не варит обеда, не ласкает детей. Человек окидывает
с себя все, во что наряжался в предшествующие века.
Разум намеренно прячется в дикарство. Возрождаются
древние колдовские секты, обожествляющие падучую,
распутство и небытие, — образуются новые, сравнимые
лишь с эпидемией по быстроте распространенья. Их на­
зывают диланиаторы, растерзатели; так будут они опре­
делены в специальной папской булле. Они пахнут псиной.
Женщин и вина нехватает им. И х линчуют на всех пере­
крестках; в петлях они висят гроздьями, но их количе­
ство увеличивается по мере того, как луна всходит уже
среди бела дня, трижды в сутки, пять, восемь раз, в чу­
довищных фазах, совсем не светясь, ленивая, бугристая
громада. Утверждают, что за день она прибывает втрое.
Нужно вертеть головой, чтоб осмотреть ее всю. Происхо­
дит разговор циников: «Она вступила в атмосферу... вы
чувствуете как бы ветерок на лице?» — «О, с нее даже
сыплется что-то!..» — «Она как будто даже и воняет?» —
«Чего же от нее хотите: труп!» Успокоители на радио­
станциях напрасно играют народные танцы на балалай­
ках или тянут гнусавые псалмы...
«...уличные громкоговорители оповестили, что до
нее осталось всего восемнадцать тысяч километров. Всего
восемнадцать тысяч, полтора земных радиуса осталось
до нее. Неслыханные наводнения, следствия приливов,
опустошили материки. Газеты перестали выходить.
Трижды в сутки по радио публиковались предваритель160

ные данные международной комиссии о координатах гря­
дущего события: скорость полета, остающийся срок,
место падения. Расчеты колебались в пределах, подрывав­
ших всякое доверие к ним; между безумием и невеже­
ством колебались они. «Они врут! Когда же косинус был
равен тангенсу? — фальцетом закричал однажды голос
в уличные репродукторы. — Богачи строят летательные
аппараты, чтоб не быть на планете в момент столкновенья!..» Впервые мир слушал по радио странную
возню, звон разбитого стакана, выстрел и хрипенье у
микрофона. Ни одна война, где погребались миллионы,
не приводила толпу в такое исступление, как умерщв­
ление этого простака. Именно убийство безвестного че­
ловека подняло низы. «На воздух, — кричали они, громя
правительственные кварталы. — Мы тоже хотим на воз­
дух!» (— как будто еще возможно бегство!) На улицах
чаще слышна стрельба. Декрет о воспрещении само­
убийств в публичных местах не выполняется. Отчаянье
воскрешает в памяти всех другую грозную дату, 1456,
когда папа Калликст V особой буллой изгнал и проклял
комету Галлея; она повернулась и умчалась во-свояси,
как наскипидаренная... «Слышите, братья? Как наскипи­
даренная, умчалась она!..» И вот римский первосвящен­
ник в сопровождение всего конклава выезжает на авто­
мобилях в Среднюю Европу. Он отслужит здесь экстрен­
ную мессу на самом большом, на самом большом поле,
какое нашлось на материке, — несколько веков назад
Ж иж ка давал здесь бой немцам из своего вагенбурга.
Молящиеся, заполнившие все до горизонта, хрипло воют
латинское: «Тебя, бога, хвалим...» Громовым радиого­
лосом, которому позавидовал бы и Моисей на Синае,
папа беседует с богом. И хотя утверждают, что пресуще­
ствление святых даров, залог небесной благодати, про­
изошло на глазах у всех, луна восходит в этот день девя­
тый раз. В девятый раз морда убийцы заглядывает
сквозь облачное окно!.. Проносится слух, что диланиаторы снова начали свои убийства. Толпа бежит по полю,
переваливаясь через самое себя; гора приливной океан­
ской воды гонится за ними, когда темное тело, подкра­
шенное с краев закатцем, начинает закрывать небо и не­
торопливо опускается над полигоном, позади знаменитых
пушечных заводов. Опять светят звезды, пронзительные
11

Л. Леонов, т. 4

161

и неподвижные, — «злые живые ангелы, обитающие в
пламени, смотрят на мертвых».
«...внезапно новое имя оглушает мир. Слава этого
человека образовалась в полчаса. Он доцент хиромантии
в бразильоком университете, откуда-то с Балкан родом,
с глазами чудотворца и развесистыми усами отставного
военного. Ему верят; сильней наркотиков пьянит на­
дежда. По его вычисленьям, небесное тело, достигнув
опасной зоны астрономов, разорвется в клочья, как
это было со спутниками Сатурна и случится с лунной
свитой Юпитера. Кто не устрашится каменного дождя,
будет свидетелем единственного в своем роде зрелища.
Лишь малая часть луны, около трети, скользнет по ка­
сательной к планете в районе от Гавайских островов до
штата Алабама. ...И так, беречь посуду, детей и цен­
ности держать на руках, продовольствия запасти на не­
делю. Бодро встретим космическую невзгоду! В крайнем
случае планета расколется пополам: науке знакомы та­
кие факты. Полушария будут вращаться одно вокруг
другого. Сообщение между разделенными родственниками
станет поддерживаться на особых ракето-катапультах,
проект которых разрабатывается... И хотя он допускал
даже арифметические ошибки в расчетах, заявление
маньяка вызвало целое переселение из Америки, так и
не законченное...
«...целую ночь стреляло небо. Падение метеоритов
напоминало горькую судьбу Гоморры. Оно сопровожда­
лось пожарами, гарными обвалами и потопами библей­
ских масштабов. Вихрем вырывало деревья, многие вещи
утрачивали вес. Радио бездействовало, и только один
будущий Ной безмятежно спал в арзамасском захо­
лустье. Он был сапожник, его звали Гаврилой. Накануне
была получка, и он был выпимши. Удар последовал на
рассвете, в Атлантический океан. Пиренейский полу­
остров обрушился, и воздух над ним как бы воспламе­
нился. Дымящаяся вода, смешанная с огнем из недр,
поднялась, хороня нации и государства... Ною помере­
щилось, будто кто-то не очень деликатно обнял его де­
сятью руками и кинул с размаху на дерево, как в боль­
шую корзину. Утром он вылез из сучьев и двинулся в
поисках своей кадушки, обшитой кожей. Он обошел
окрестность, кадушки не. было. Опохмелиться было нечем.
162

Он понял так, что за ночь кооперативы закрылись, а за­
казчики переменили адреса. Земля была нехороша со­
бою; кроме того, горела внутренность и болело вывих­
нутое плечо. Праотец будущих поколений сел и заплакал.
Часом позже он поймал кошку и съел. Через три дня он
встретил немолодую женщину с распущенными воло­
сами; она поведала ему, как ангел внушительных разме­
ров охранил ее от ночного погрома. Они поженились.
Детишки, восемнадцать человек, почитали рассказы отца
про спички, самовар и ружье за откровения всемогущего.
Из опасения подвергнуться насмешкам потомков арза­
масский Ной не описывал им более важных достижений
погибшей цивилизации; великий правнук его, смышле­
ный паренек, без подсказки изобрел колодезный насос...
Все получалось очень хорошо. Отсюда пошло священное
выражение: «Крути, Гаврила!..»
Выпалив это в один дух, Аркадий Гермогенович из­
немог и отвалился назад. Илье Игнатьичу предоставля­
лось решить на выбор — поэма перед ним, никогда не на­
писанная, или нормальный случай старческой дементности. Во всяком случае стенокардия была налицо: старик
слабо стонал и держался за сердце.
— Эге, да вы и фантазер, дядюшка! — ошеломленно
заметил Илья Игнатьич и тут же, как врач, порекомен­
довал воздерживаться впредь от подобных напряже­
ний. — Ишь ведь, как вас прорвало...
— Д а , из меня трудно что-либо выудить, — сурово и
многозначительно откликнулся старик. — Но эта история
принадлежит не мне. Ее автор — Бакунин... А этот че­
ловек любил поразмыслить над будущим планеты. К со­
жалению, он запивал. Поэтому ход мысли его был угрю­
мый... и, пожалуй, именно общение с ним научило меня
быть таким молчаливым!
Илью Игнатьича начинал душить смех; так, через не­
привычное, даже насильственное ощущение щекотки он
медленно приходил в себя. Имя Бакунина в устах А рка­
дия Гермогеновича всегда настораживало его. Трудно
было допустить, чтоб этот знаменитый анархист, участ­
ник международных конгрессов и оппонент М аркса, поч­
тенный старик в старомодном сюртуке и с наружностью
ересиарха, был способен на такое дурное сочинительство.
(Впрочем, чтение мемуарной литературы научило Прото-

11*

т

клитова не удивляться разнообразным слабостям вели­
ких людей.) В таком освещении Илье Игнатьичу всегда
представлялась феноменальным явлением дружба этих
двух совсем несхожих людей. И он уже собрался послу­
шать еще что-нибудь такое неопубликованное о Бакунине,
когда Лиза, вернувшаяся из театра, позвала их ужинать.
КСАВЕРИЙ ПОЛУЧАЕТ НА ЧАЙ
Недолгая болезнь Лизы получила столько же толко­
ваний, сколько было задано по этому поводу вопросов.
Версия, выдуманная Похвисневым для Курилова, отпа­
дала сама собою: Аркадий Гермогенович бледнел, даже
когда на картинке попадалось ему оружие... Какому-то
старику, зашедшему повидать племянницу, сам ж е он
сообщил, что Лиза вывихнула ногу. Протоклитову, вер­
нувшемуся из командировки, Лиза объяснила свое недо­
могание угаром: простыми голландками отапливался
театр. Проверять было нечем и незачем: через день она
отправилась на работу. Правду знала только Галька
Громова, старинная подруга, с которой Лизу сроднили
многие несбывшиеся надежды.
Беременность Лизы она подозревала давно. При
встречах она слишком старательно прижимала к себе подругу, стараясь разглядеть что-то там, в глубине, через
Лизины зрачки.
— Детка, не таись, я все знаю, — шепнула она раз
при посещенье, когда накопилось достаточно доказа­
тельств, подтверждавших ее догадки.
— Что ты знаешь? — вспыхнула Лиза.
— То самое, что ты считаешь нужным скрывать от
меня. Помнишь?.. «И целова Елисавет, и бысть, яко
услыша Елисавет...» Откуда это? — пропела она ирони­
чески и на церковный лад; у нее всегда имелась в запасе
подходящая цитатка, и никогда не помнила Галька, от­
куда она. — Ну что ж ... поздравляю тебя!
— Ты... не одобряешь меня?
— Детка, я просто не имею права омрачать твое тор­
жество. Я даже, пожалуй, побегу... от греха.
— Я прошу тебя остаться, — сказала Лиза.
Галька колебалась:
164

— Хорошо, но... тогда дай мне чаю. Я прямо с ре­
петиции. Столько навалили работы.
Они перешли в столовую, и вдруг, охваченная неожи­
данным, ложным и гадким чувством если не вины, то
тревоги, как бы предвидя возражения Гальки, точно та
имела право возражать, Лиза принялась сбивчиво оправ­
дываться перед подругой:
— Видишь ли... Илья очень привязан ко мне. У него
по всем ящикам рассованы мои портреты. Он сказал,
что хочет еще один... живой. Словом, он... любит меня.
Она произнесла это немножко извиняющимся тоном,
чтоб не обидеть подругу. Галька была не шибко хороша
собою; только искусственная отчаянность поведения, со­
мнительная острота суждений, ребячливые кудряшки на
лбу да еще подвижность, происходившая от нежелания
подвергнуться обстоятельному рассмотрению, привле­
кали к ней мимолетное, такое оскорбительное любопыт­
ство мужчин. Она играла роль убежденной холостячки,
и с годами все ненавистнее становилось ей это амплуа...
Слушая Лизу, она холодно и ревниво, из-под приспущен­
ных ресниц, оглядывала знакомую, даже летом сумереч­
ную, с тяжелой мебелью, протоклитовскую столовую, где
нехватало только надписи с запрещением говорить громко
и улыбаться. Но уже бросались в глаза решительные пе­
ремены, точно полдень вламывался откуда-то сверху,
прямо сквозь нагроможденье этажей: всюду виднелись
фотооттиски улыбающейся Лизы, подавляло обилие
цветов, везде были раскиданы пышные коробки дорогих
сластей — чтоб не тянуться за ними, и, наконец, видимо
не умещаясь в детской комнате, целый угол занимали
игрушки, веселые и пестрые до рези в глазах, почти
алтарь в честь маленького человечка, которому в недале­
ком будущем предстояло вступить в жизнь. Во всей этой
подготовке к торжеству сказывалась монументальная
обстоятельность Протоклитова, — никто никогда не про­
явил и доли такого внимания к Гальке Громовой.
— Н у говори... — сказала Лиза из самого дальнего
угла.
— Твой муж дома?
— Он на заседании в наркомате, вернется не раньше
ночи...
Галька помолчала.
165

— Извини меня за вмешательство, но... ты хорошо
обдумала этот шаг?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Мне жаль тебя... Я понимаю твоего мужа: ему
нужна жена, хозяйка, сторожиха... сейчас так участи­
лись кражи. Но ты... разве, став женой, ты перестала
быть актрисой?.. Ты решила уйти из театра? Ты же
растеряешь все роли. Мы живем в эпоху, когда нельзя
слишком надолго пропадать с глаз: забудут. И скус­
ство — коварный любовник, он всегда неверен в долгой
разлуке... — Она обстоятельно распространилась на эту
тему не только для убежденья Лизы, кусавшей ноготки
в своем углу, но и самой себя, — что в данном случае ею
руководит бескорыстная дружба. — Ты же не любишь
мужа, детка. Он знает это и хочет ребенком привя­
зать тебя к себе. Они все так хитры в достиженье
цели... Тебе рано это, ты еще совсем девчоночка. Защ и­
щайся!
Наступило долгое молчанье, они боролись молча.
— Что же надо делать... по-твоему?
Тогда Галька поднялась и обняла подругу по праву
опыта и старшинства.
— Отложить. — И дальше последовала ее обычная
скороговорка: — Это совсем просто, ты приходишь и
уходишь. Я не помню точно адреса, но это там же, где
театр, второй дом от церкви. На ней еще нарисован бо­
родатый такой мужчина в купальном халате, с крести­
ками. Кажется, Григорий Богослов. Дом бревенчатый, во
дворе собаки. Там живет не то окулист, не то... Но ты
не обращай внимания. В приемные часы к нему ходит
одна мадам. У нее легкая рука. Ну как же, быть или не
быть?.. Откуда это?
Лиза слушала ее с содроганием: откровенность по­
други заставляла ее ежиться и холодеть... Она спросила,
вся в пятнах стыда и ужаса:
— Это... это очень неприятно?
— Детка, это не только неприятно, это вдобавок и
больно, — тоном взрослой успокоила Галька.
...Самый дом выглядел грязнее всех других в пе­
реулке. Собаки тявкнули по разу и отвернулись. Дверь
вверху деревянной лестницы, перекрещенная тесьмой по
диагоналям, напоминала большое траурное письмо.
166

Висели глазные таблицы. «Гаторен», — прочла суеверно
Лиза, пока мадам поучала, куря и тончайшей струйкой
пуская дым:
— И воздержитесь от крика: у соседей больные
дети...
Все прошло как в чаду, и не радость освобожденья,
а муть, серая безнадежная скверность последовала тот­
час за болями. Лиза ушла через час, пошатываясь. С о ­
баки спрятались. Григорий Богослов качал бородой и
приговаривал: «Э х, бабонька ты, бабонька моя!» Начи­
налась вьюга, первая вьюга той зимы. Прохожих почти
не было. Вдруг слабость увеличилась вдвое. Аркадий
Гермогенович понял лишь, что случилось что-то очень
ужасное, женское, когда Лиза с опустошенными глазами
ввалилась к нему. Старая квартира оказалась ей по
дороге. (В этих условиях и произошло ее знакомство
с Куриловым.)
Чувство освобождения пришло позже, но с такой при­
месью пустоты, внутренней неуклюжести и какого-то не­
понятного сожаления, что она почти не испытала обе­
щанной легкости. М уж не возвращался. Должно быть,
все режет и шьет, «портняжит во исправление божьих
ошибок», как вышутилось у него перед отъездом... Эти
два дня вялости и тоски длятся целую вечность. Галька
приносит свежие новости. Постановка Марии Стюарт
решена в театре окончательно и в положительном смысле.
Ставить будет Виктор Адольфович. Композитор Власов
сочиняет музыку специально для четырех барабанов.
«Представляешь, что он напишет. Его музыку придется
исполнять на паровозах, потому что обычные инстру­
менты будут ломаться от нее!» Кагорлицкая, как сторон­
ница Петра Федоровича, вряд ли получит роль...
— Ты выздоравливай скорее, а то все уплывет!
— Мне не дадут этой роли... да мне и не сыграть ее.
И я боюсь, как будто мне предстоит взбираться на
башню, откуда нет лестницы назад... Это кончится поло­
манными ногами.
— Какие глупости, Лизка! Все зависит от режиссе­
ра, — и она приводит в пример бесталанных актрис, ко­
торых сработали их театральные мужья.— Н у, не болит
у тебя?.. Придумала, что сказать мужу? Ничего, ты его
поцелуй покрепче, чтобы не успел удивиться...
167

— Галька, ведь я же не лживая!
— Пустяки, ты всякая, ты актриса. Но у тебя аппе­
тит не по росту. Девчонка, а тянешься за такой ролью:
что тебе в ней?
Лиза молчит с минуту, потом велит ей итти в кабинет
мужа и принести с нижней полки шкафа толстую книгу
в белой коже с бронзовыми застежками. И вот они
вдвоем листают это протоклитовское сокровище. Стра­
ницы шумят латунью, черные готические литеры стоят
шеренгами с важностью бюргеров или гильдейских старт
шин. Похоже, что текст этой средневековой германской
хроники, история сражений, мятежей и злодеяний, напи­
сан сукровицей, потемневшей от времени.
— Видишь ли, Галя, в свое время это заменяло га­
зету, — почти слово в слово повторяет Лиза объяснения
мужа. — Сюда сводились все самые свежие новости века,
хотя иногда расстояние между ними измерялось десятс­
ком лет. К некоторым приложены гравюрки. Вот горит
Гус в бумажном колпаке с нарисованными на нем чер­
тями. Вот битва при Грансоне ( — ватаги швейцарских
лучников обрушивались на бургундцев, одетых в железо
и почти заштрихованных тучей летящих стрел— ), а это
портрет нового венецианского дожа, Николая Споите.
Он был оратор и мореплаватель. (— Долгоносый старик
с рубиновой застежкой на плече и в колпаке-единороге
надменно глядел с листа. — ) Понятно?
— Как он угрюм, и худ, и бледен... Откуда это?
— И вот главное, что я хочу тебе показать. Это
и есть Мария!
Гравюрка не имела качеств документа; это была про­
стодушная запись летописца о своем впечатлении от зна­
менитой казни. — Н а стеганом атласном ковре громоз­
дился Мясниковский чурбак. Склонив на него голову,
стояла на коленях немолодая женщина, одетая по моде
горожанок той поры: в рубашке с четырехугольным
воротником и обшитой золотым шнурком по краю.
Шестнадцать пожилых шотландских баронов, все на
одно лицо, коленопреклоненно и с воздетыми руками
молили всевышнего освятить последнее дыханье мужег
убийцы. Палач замахивался топором с силой, доста­
точной расхватить и самую плаху. Перегнувшись назад,
он глядел при этом на своего подмастерья, схватившего’
168

за волосы голову королевы, чтобы не отскочила в
сторону...
Здесь не было ничего лишнего, но Протоклитов на­
учил жену прочесть по-своему, с внимательностью врача,
и тяжелые цепи на шеях дворян, и щербатый топор за­
плечного мастера, и кожаный фартук его подмастерья...
В десятый раз Лиза держит на коленях эту торжествен­
ную книгу ради одной этой бесхитростной картинки. Но
ее пленяет здесь не сгусток темных страстей или мрачное
безумие властолюбья, или горячее сердце, слишком расто­
чительное на любовь и месть, а лишь самая смерть, тра­
гическое послесловье, происходящее уже за кулисами
искусства. И Лиза не догадывается проверить себя во­
просом: стал бы Шиллер писать об этой женщине, если
бы соперница пощадила ее?
— Она была очень грешная, эта Мария?., ты гово­
ришь, она убила мужа? — спрашивает Галька. — Как это
страшно!
— А если она ненавидела его?
И , точно пугаясь мысли, что Галька заподозрит и ее
в дурных намерениях, торопливо рассказывает о своей
героине. Она знает о ней почти все, кроме того, что надо
почувствовать актрисе. — Семи лет от роду она стала
королевой, шестнадцати вышла замуж за будущего фран­
цузского короля, девятнадцатилетней вдовой она верну­
лась в Шотландию, привезя с собой знамя католической
реакции. Она не признала Елизавету наследницей ее ма­
тери и сама приняла титул королевы. Она вступила в
брак со своим двоюродным братом и после гибели его
обвенчалась с его же убийцей. Гражданская война вы­
гнала ее из Шотландии. Н а двадцать шестом году жизни
она попала в руки Елизаветы и восемнадцать последую­
щих лет провела в заключении, тратя время на интриги,
заговоры и любовь. На сорок пятом году ей отрубили
голову. Она была некрасива; это она изобрела знамени­
тый стюартов чепец, чтоб прикрывать свой высокий,
продолговатый лоб. Ее книги были переплетены в чер­
ный сафьян, а на нем вытиснены лев в щите и сверху ко­
рона. Она никогда не снимала с пальца перстня с веткой
дрока на камне, древним украшением шотландских пле­
менных вождей... И по всему видно было, что не Лиза,
а сам Илья Игнатьич работал за нее над будущей ролью,
169

собирая всякие сведения о несостоявшейся английской
королеве. Лизе оставалось лишь запомнить никогда не
использованные ею подробности. Она принадлежала к
несчастной разновидности художников, которые возла­
гают надежды только на природное дарование и на чу­
десную кратковременную одержимость. Приписывая об­
стоятельства той борьбы личным отношениям между ко­
ролевами, она обкрадывала самое себя, потому что пре­
уменьшала размеры события, которому сценой служила
вся современная Европа. Итак, это была влюбленность
даж е не в самый образ, а лишь в его нарядную книжную
эффектность, в старую материнскую сказку о женщине,
провинившейся и несчастной.
— М ария!.. Она хотела слишком много, но не су­
мела, и ей отрубили голову.
Сбивчивый Лизин рассказ прерывает какая-то распря
в прихожей. Двое кричат во весь голос, и можно поду­
мать, что через овраг перекликаются они. Галька бежит
узнать и, возвратясь, беззвучно хохочет в ногах Лизы,
окутанных пледом. Лиза накидывает на плечи халатик.
В прихожей разговаривают двое глухих. Кухарка гонит
смешного старика в рваной бекешке, закапанной стеари­
ном, в старомодном, с золочеными кисточками, башлыке.
Воинственно размахивая руками, тот не собирается усту­
пать ей позиций. Свет из двери падает в потемки, старик
оборачивается — :
— Скажи ей... — плачевно произносит призрак, ища
покровительства Лизы.
Ее испуг проходит быстро. Это уже не прежний Днестров-Закурдаев, а чучело, поеденное молью. Наверно,
притащился за подачкой, и Лиза мучительно припоми­
нает, куда она засунула деньги. «У стариков тоже рас­
ходы!»
— Ну, войди, — и, посторонясь, пропускает К са­
верия в кабинет мужа. — Видишь ли, я нездорова...
— Я только башлык сниму. Все простужаюсь, знаешь.
Плохи, плохи Ксаверьевы дела: сплошной цикорий —
дела! Я ведь не надолго, Лизушка... Хотелось поглядеть
тебя разок!
Он сдергивает свою рвань как попало и бочком вбе­
гает в комнату, не давая Лизе времени одуматься. Руки
его плотно прижаты к поясу; он не здоровается, чтобы
170

не вводить Лизу во искушение обидеть его. По всему
видно, что с ним уже не церемонятся* Он немножко сует­
лив, но смирный, совсем ручной. Не верится, что это тот
самый озорник, ухитрявшийся посреди трагического мо­
нолога стащить пенсне с суфлера, изобретатель настойки
на сухих грибах, повергавшей самых отъявленных пьяниц,
фанфарон и самаркандец, как его в ту пору назы­
вали. От былого Ксаверия остались только кадык, да вис­
лый чувственный нос, да цветная рубаха с отложным
артистическим воротником; даже обычной перхоти нет на
пиджаке. «Ага, ты почистился, прежде чем заявиться
сюда. Ты даже снял тюбетейку, чтобы видней была твоя
старость...» И верно, именно седина придает Ксаверию
такую почтенную чистоплотность.
Он осматривается, трогает вещи; привыкшего к но­
мерному существованию, все его восхищает здесь. «О , у
тебя Шекспир!» — он отмечает это с благоговением, точно
видит его живого, и пальцем проводит по золоченому
корешку, чтоб и его коснулась эта святость. Лиза зорко
следит за его руками: надо приглядывать, чтобы не ста­
щил чего-нибудь в суматохе чувств.
— Я рад за тебя, Лизушка. Ты деловая женщина,
я всегда таких боялся. Ты ловко устроилась в жизни, но
смотри! Разум опасно заменять хитростью... Впрочем, ты
молодчина... и это правильно: надо поиграть всеми
игрушками в этом мире! Но только не запивай. Что бы
с тобой ни случилось в жизни — не пей. А у тебя еще
много будет всякого в жизни!..
Так, значит, он пришел каркать, этот подшибленный
ворон? Лизу настораживает его жалкий и какой-то зыбу­
чий хохоток.
— Как ты отыскал меня?
— Я к дядюшке твоему забегал. Тоже оборотистый,
в линию пошло! Мы с ним посидели на сундучке, пошепта­
лись по-стариковски, ухо на ухо. О нет... боже сохрани,
чтоб я о чем-нибудь проговорился. Я сказал, что был
твоим учителем... Ты ведь сейчас за доктором?
— Д а , он хирург.
Ксаверий внимательно смотрит на ее подрагивающие
губы — :
— ...ты сказала, хирург? Это хорошо, очень хорошо.
Вот инженеры сейчас тоже хорошо зарабатывают. Им
171

премии дают, дачи, автомобили, очень приятно... И что
же, любит он тебя?
— Повидимому.
Ладонь приставив к уху, Ксаверий взволнованно по­
качивает головой — :
— Это тоже очень хорошо. Любовь — самая страш­
ная, только малопрочная власть. Владей им, владей, не
выпускай, жми его, пока не раскусил тебя. Знаешь,
я сюда еще третьего дня заходил, да старуха твоя не пу­
стила. Ядовитая... жаль, что лаять не умеет! Д уш а моя
болит о тебе. Что с тобой было?
Лиза пожимает плечами.
— О , совсем пустяки. Поела несвежей колбасы...
Старик придвигается вместе со стулом. Лицо у него
заискивающее и виноватое.
— Что, что ты говоришь? Ты громче, я ведь не
слышу. Закурдаев-то какой стал! Курам насмех, цико­
рий, а?
— Я говорю, угорела! — в лицо ему кричит Лиза.
Он кивает, кивает, обрадованный, что она не сердится
на него.
— Ты осторожней со своим здоровьем. Ты хрупкая,
маленькая... береги себя! — В его голосе звучит ревни­
вая заботливость о женщине, которая выкинула его за
ненадобностью.
«О, Галька права: вас чаще надо бить по сердцу, по
щекам вашего сердца!»
Лизе становится скучно. Ясно, старец будет просить о
чем-то. Было бы дерзостью тащиться к ней вовсе без
всякой цели.
— Ладно, перестань!— Он все мямлит, и она сама
идет напрямки: — Как ты живешь? Я спрашиваю, как
ты существуешь?
— Я? О , хорошо. Я теперь перешел на социалку, сни­
маю угол у вагоновожатого, очень хорошо. В наше обще­
житие хотел, да ваканций нет: актеры плохо помирают.
— Пьянствуешь, поди? Вот тетеря!.. Я говорю, поди
водку хлещешь?
— Я? О нет. Меня из статиетов-то не за пьянство, а за
глухоту выключили. Левое-то еще немножко слышит, его
лучами лечили. А вот на правое не изобрели подходящих
лучей. Цикорий дело! Я сейчас архив один разбираю.
172

Синие бумажки налево кладу, а розовые в отдельную
стопку. Работа неинтересная. Товарищ Тютчев посулил
хоть в билетеры определить, все-таки по специальности.
Ты с Тютчевым не знакома? Большой человек, даже ком­
мунист, а просто-ой. Зайду, поговорю с ним... а мне и
лестно. Соскучился, знаешь, по людям. Со мной говорить-то трудно, глотка сипнет. Ты уж молчи, береги себя,
Лизушка! — И с усмешкой глядит на ее голое плечо, с ко­
торого соскользнул халатик. — Твой мухе не сердитый?
Ничего-, что мы сидим у него? Ты ему скажи, если спро­
сит, что мы с тобой, как Иосиф и М ария, как Иосиф и
М ария... А?
— Ничего, сиди. Его нет дома. Я говорю, он уехал.
Может, есть хочешь?
— Нет, что ты! Я ведь так зашел, по знакомству...
чем стала — взглянуть. Я издаля-то слежу за тобой. П а ­
хомов (ведь когда-то служили вместе!) билетик даст,
я и отправляюсь... Такой праздник, такой праздник! Я все
твои роли наизусть знаю... — И сам смеется такому яв­
ному неправдоподобию выдумки. — Соврал, прости, Л и ­
зушка, на слабости моей!
— Н у и как, нравится тебе?
— Неплохо, неплохо... — И какой-то- сатанинский уго­
лек блестит в ближнем его глазу. — Н о до М арии тебе
далеко, как до Англии. Ты сладенькое любишь, а тебе бы
рассольцу хлебнуть! Единственно в ролях твоих — рез­
вости много. Н о играть ты могла бы. Однажды в жизни
как ты играла... смертельно играла!
Она вся подается вперед, она хватает большую, как
растекшееся на коленке тесто, руку Закурдаева — :
— Когда это?., когда это было?
— А в тот раз, Лизушка, когда ты пришла ко мне в
номер. — Мятый крупичатый нос Ксаверия краснеет.
Гость шарит по карманам и сморкается так громко, что,
кажется, должен прорваться платок. Остатки закурдаевского пафоса заставляют дрожать его надтреснутый го­
лос. — Ты была дитя природы, дикой нашей российской
природы. Ты пахла ситчиком и вся была как репка, тверденькая, едва сполоснутая из ведрышка родниковой во­
дой. И песочек твой до сих пор на зубах у меня хрустит!
Ты играла девочку, невинную до степени бесстыдства...
ты играла самое себя. Тобой руководила истинная
173

страсть, если ты посмела заявиться в логово, устланное
костями предыдущих жертв. Господи, лопаточки-то как
шевелились у тебя!.. И , помню, васильки твои были блек­
лые, щипаные такие, как цикорий... И даже я, я поверил
тебе!
Этот человек имеет право быть несправедливым к ней.
Лиза морщится и до самой шейки запахивается в халатик.
— Н у, перестань, довольно об этом. Я рассержусь!
— Лизушка, я ведь не в обиду. Ты только расквита­
лась за слезы, какие причинял я сам. Все равно, кто-ни­
будь должен был съесть Закурдаева! П о слухам, мудрый
заяц благословляет волка, который его грызет, благо­
словляет и пищит. Ты меня извини за нескромность: твой
муж курит? Укради у него папиросочку для меня, а? Не
курит... чудак у тебя муж, если деньги на табак есть!
Опять начинается сморканье. Старческая чувствитель­
ность сопряжена с постоянным насморком. Не замечая
Лизиных зевков, он длинно распространяется о своих
чувствах. «Вот когда, Лизушка, я сыграл бы Лира!» Н е­
сомненно, он и репетирует его тайком от всех: сидит на
бульваре и читает, читает эти, для него одного написан­
ные, строки.
— Н у, ладно... ты надоел мне. Надоел, говорю!
Он вскакивает, тормошится, поднимает с полу баш­
лычок.
— Ты извини, Лизушка. Старики ведь все надоедли­
вые. Нашего брата надо на ночь уксусом заливать да на
холод ставить. Я уж побегу. У меня, знаешь, тоже дела...
Лиза идет проводить его. Расчувствовавшись, Ксаве­
рий надевает протоклитовские калоши, и Лиза молчит:
пускай уж! Ради сохранения достоинства он бормочет
еще о каких-то житейских пустяках. Лизе неудобно, чтоб
он ушел от нее с пустыми руками. Она возвращается
к себе и торопливо ищет в сумке. Алый краешек тридцатирублевой бумажки вылезает из-под пачки квитанций.
Ксаверию достаточно!
— Возьми это себе. Купишь что-нибудь...
Тот отшатывается; красные фуксинные пятна просту­
пают по лицу. Комкая, Лиза засовывает ему бумажку в
нагрудный карман бекеши.
— Н у, какие пустяки, бери же. Только условие: не на­
пиваться! Н у, ладно, ладно...
17.4

Старик убегает, закрыв лицо руками и даже забывая
повязаться башлычком. Он ломится в стену, не видя две­
рей. Золоченые кисточки волочатся за ним по ступенькам.
Лиза зовет работницу почистить кресло, где сидел Ксаве­
рий: с него могли и наползти!..
Галька входит с видом понимающей и сочувственной
серьезности. Все становится понятно.
— Ты подслушивала? — с ужасом спрашивает Лиза.
— Детка, не могу же я протыкать себе перепонки
ради твоих гостей. Имеющий уши слышать пусть подслу­
шивает... откуда это? Кстати, сколько ты ему дала?
Через полчаса к Лизе приходит сожаление, что дала
так мало. «Впрочем, все равно пропьет!» В сумерки при­
носят телеграмму: Илья Игнатьич приезжает ночью.
Надо выспаться, чтобы никаких признаков болезни не
осталось на лице. Ей очень хочется увидеть во сне свою
героиню, хотя бы та вышла к ней из подземелья Фозеринге со своею окровавленной, улыбающейся головой
подмышкой. Говорят, для этого надо только сильно захо­
теть и загадать перед сном. (Ей все еще кажется, что
проникновение в предмет состоит в усердном размноже­
нии деталей!)
Воображение переносит ее на пустынную дорогу от
замка Фозеринге, места казни, на юго-восток, к резиден­
ции Елизаветы. Лиза стоит, прижавшись к дереву; идет
зимний дождь. Ледяные капли, сбираясь на голых сучьях,
падают ей на плечи. Деревянный мосток, еле видимый
в ночных потемках, пересекает овражек перед Лизой.
Во тьме она слышит скрипы, топот коней и плеск раз­
брызгиваемых луж . По размокшей дороге, прыгая на ко­
леях, без остановок, через всю Британию мчится наглухо
закрытый возок. Дюжина оголтелых молодцов, сиплых
и веселых от смородинного вина, конвоирует эту чортову
телегу, втыкая шпоры в бока своих чудовищ. Факелы с
разгону задевают о сучья и роняют трескучие крупицы
огня. В возке сидит плохо выбритый человек в сапогах с
отворотами и с ячменем на глазу. Человека мучают
блохи; время от времени он просовывает кончики пальцев
под камзол и сквозь низаную кольчугу чешется, че­
шется. Бочонок, обвязанный кожей, стоит на его коленях.
На ухабах слышно, как плещется там желтый спирт и со­
дрогается царственная тяжесть, помещенная в нем. От
175

этого вещественного документа зависит теперь спокой­
ствие всего королевства. Это голова Марии... Видение про­
скакивает сквозь Лизу, оставляя холодок на лиде и внут­
ренностях. Сверкают мокрые ступицы, гремит мостовой
настил, бессонный возница лупит коней, нависая над ними,
как судьба.
Лиза закрывает глаза, и вместо выдуманного желан­
ного во сне к ней вламывается пьяный Закурдаев. Три­
дцатка пригодилась старику. Лиза бежит от него, захло­
пывая и запирая двери, но количество их бесчисленно,
как бесконечна самая погоня. И тогда вмешивается бла­
годетельный, все подавляющий Протоклитов.
— Ты очень кричала, Л и ( — это ее домашнее
имя — ) ... и я решил разбудить тебя.
Он, как ребенка, целует ее в лоб и тотчас же, не­
сколько дольше, в голое плечо. Ветер из его ноздрей ще­
котно колышет какой-то завиток ее волос. Лиза со ску­
кой узнает этот признак, — но сейчас она закричит, если
муж вздумает обнять ее. И чтобы отвлечь в сторону, про­
износит первое, что вспомнилось:
— Как хорошо, что ты приехал. Представь, вчера ве­
чером ворвался какой-то человек в железнодорожной
форме. Очень хотел видеть тебя, но не назвался. Груша
заметила, что, уходя, он направился вверх по лестнице.;.
Мы так перепугались!
Все это очень странно. Илья Игнатьич живет на по­
следнем этаже, и выше приходится лишь чердак. «Если
это был Глеб, то почему не оставил записки?» Лиза еще
долго слышит, как Илья из угла в угол расхаживает по
комнате. Потом ее веки тяжелеют, все невесомее стано­
вится тело, и вот уже кажется, что радость жить на свете
состоит в том, чтоб безнаказанно совершать глупости.
КОЛЬЦО

Никогда Илью Игнатьича не занимала в такой сте­
пени личность его брата. В конце концов он ничего не
знал о нем. Глеб налетал неурочный, всегда чем-то взвол­
нованный, излагал очередное дельце, тряс руку и раство­
рялся в тишине за дверью. Улица, на время поглощав­
шая Глеба, не достигала сюда вовсе. По самому своему
176

ремеслу Илья был уединенного, камерного действия чело­
веком. Его работа не терпела посторонних вторжений;
улица ж е, первичный и самый шумный цех жизни, была
прежде всего септична. Так высокое искусство владеть
скальпелем доставляло старшему Протоклитову сомни­
тельное право на замкнутость.
Сперва Илье казалось, что Глеб попросту строит из
себя загадочную натуру. Позже он сочинил для брата
образ непоседливого человека со множеством излишних
телодвижений. Последняя подробность насчет прогулки
Глеба к чердаку не выходила из того же ряда; если
только он не был чердачным вором, она не заслуживала
никакого вниманья! И этот хитроумный врач с извест­
ностью, наполовину обязанной его изобретательности, не
сумел отыскать самого простого житейского объяснения;
не потребовалось ли Глебу переждать у чердака какое-то
время, прежде чем снова появляться на улице...
Карьере Глеба, так расчетливо начатой десять лет на­
зад, на всем разгоне грозило крушение. Страх родился
изнутри, внешних поводов для него пока не имелось.
Дело началось с пустяковой анкеты, присланной для за­
полнения. Предвидя всякие случайности, Глеб заготовил
тогда же краткое, полное достоинства и мужества заявле­
ние в Центральный Комитет, где сокрытие социального
происхождения объяснял разумным нежеланием платиться
за политические преступления отца. Добровольность
этого признания, сопоставленная с безупречной семилет­
ней деятельностью, должна была, по его плану, парализо­
вать главный пункт возможного обвинения. Через неделю
настроения его в корне изменились, и опасная бумага
была уничтожена. Как раз на другой день после того он
получил длиннейшее, третье по счету, письмо от Кормилицына, вложенное во второй конверт и с припиской, сде­
ланной незнакомым почерком. Она гласила, что адрес
был уже написан покойником, когда произошло не­
счастье, задержавшее отправку письма на целых полме­
сяца. Евгений Львович Кормилицын, купаясь в реке, уто­
нул при неизвестных обстоятельствах.
Так иногда с червивой: улыбкой Ирода-Антипы судьба
дарит удачнику голову его врага. Но в самом начале
гнев был сильнее радости о смерти дурака. Глеб с яро­
стью прочел эти шесть убористых страниц, начиненных
12

л. Леонов, т. 4

177

благодарностью, пересыпанных множеством интимных
признаний, почти улик, и украшенных восклицаниями
вроде: «Молодец ты, Глебушка, наши нигде не пропа­
дут!», или: «Мы на тебй издали смотрим, любуемся
украдкой и гордимся тобою...», или: «Уверены, что дой­
дешь до высоких степеней; но, зная твой темперамент,
просим — не торопись!» Письмо отличалось от преды­
дущих искренностью, порою даже нежностью, а кое-где
и проблесками живого сердца. Кормилицын и сам пред­
видел изумление приятеля: «...пусть не покоробит тебя это
нашествие непрошенных слов. Но всякий имеет право за­
кричать однажды о своем разочаровании. Вот мне пошел
сорок первый год, и я без прежней беспечности гляжу
в будущее. Кроме того, я вижу разные вещи, и они сты­
дят меня. Странное дело: много убили, а пусто не стало!
А помнишь, как страшно пахла земля сраженным, упав­
шим человеком? Еще недавно в краю нашем усердно
помирали мужички, а дети их нынче шпарят плясовые на
гармоньях ( — помню, как ты всегда ненавидел эти рас­
писные, ноющие голенища!) и составляют планы великого
набега на мир. И , знаешь, Глебушка, мне нравится и
трактор сам по себе, и наш совхоз с его прекрасными
конями, и даже армия — сытая, умная, в добротных
сапогах ( — я сам, своею рукой их щ упал!). А вчера,
блуждая по рощице и слушая трельные девичьи голоса
на вечерней реке, я даже спугнул чужую любовь. Жизньто весьма продолжается, Глебушка...» В этом месте он
элегически распространялся о горечи преждевременного
стариковства; предчувствием близкой гибели были прони­
заны эти строки:
«...растрогало, что ты выполнил мою просьбу. Ста­
рушка пишет, что получила, наконец, твои деньги, хотя и
не поняла, почему ты внезапно превратился в Григорьева;
я объяснил ей письмом, как умел. Не жалею, что ограбил
тебя на эту сумму. Со временем верну тебе с лихвой,
а пока считай, что ты помог своей собственной матери.
Теперь этой старушке ты стал роднее ее прощелыги-сына.
Ладно, чорт с тобой, зарабатывай благословение Исаа­
ково, не ревную. (Между прочим, зря ты послал все
пятьсот. Я нарочно запросил, а ты не поторговался.
У меня есть подозрения, что старушка скупает на черный
день мануфактуру. М амаш а обошлась бы и половинной
178

суммой.) Зато насчет^ Зоськи берегись! (Писал, я тебе
о своей женитьбе, милый друг?) Она фельдшерица,
умница и красавица, из тех, какие могут только сниться
изрубленному войной солдату вроде меня. Довольно
часто она расспрашивает меня о тебе; видимо, черты твои
в моей передаче выглядят особенно привлекательно.
Зоська — это все, что во мне еще не умерло. Вот уже
полгода длится мой медовый месяц. Но если и ее отнимут
у меня злые люди, тогда... Кстати, чтоб не забыть: я из
газет вычитал, что комиссаром на твою дорогу назначен
некий Курилов. Узнай, не тот ли, на которого мы так
безуспешно охотились в Камский период. Если же так, то
остерегайся его. Эти люди умеют мстить и возвращать
удары, это у них недурно получается. В крайнем случае
сматывай удочки и катись к моей старушке под крыло...»
Глеб сжег письмо и проклял наивную дружбу, водившую
пером этого недостреленного изгнанника.
— Тебе следовало отправиться купаться до написа­
ния письма. Вода протрезвила бы твой ж ар... — сказал
он вслух, растирая в ладонях хрупкие стружки пепла.
С силой взрыва вспомнилось ему все, что старался за­
быть. Значит, не порвались связи, не остыло прежнее
.родство! Прошлое протягивало Глебу свои обугленные
культяпки; он прятал руки за спину, и тогда властно,
мослами обрубков, оно сжимало ему самое сердце. Было
ужасно думать, что кто-то третий прочел это болтливое
послание с иного берега. Глеб подверг всестороннему изу­
чению внешность конверта и нашел, что клеевая полоска
в одном месте сдвинута в сторону. В течение недели он
с беспокойством всматривался в лица своих черемшанских знакомых. Всякая мелочь, даже небрежный кивок
соседа, настораживала его. К нему возвратился детский
страх, как у раскрытого окна освещенной комнаты; по
внутренней неловкости он угадывал снаружи чужие, не­
добрые глаза; он не различал ни одной пары из них,
а они видели его в подробностях, недоступных ему са­
мому. И все ждал, кто выстрелит по нему первым. Он
явно заболевал. Сидя на заседаниях, он испытывал бо­
лезненный озноб, почти паралич воли, едва кто-нибудь
вставал позади и смотрел ему в затылок. Потребовалось
истребить у себя все, что могло обнаружить его знания
или культурные навыки; его комната опустела, но и самая

12

*

179

голизна бревенчатых стен выдавала. Он научился уре­
зывать свои потребности в-о всем, лишь бы не утерять
спасительной легкости и зоркой подозрительности. Он
ждал залпа по себе и уже уставал ждать.
Его душевное состояние отразилось на его деятель­
ности. Газеты отметили перебойность в работе черемшанского депо. Очень своевременно забыли, что оно дважды
получало почетные дипломы, а его начальник ставился
в пример отстающим. Теперь этот человек падал, и при­
чины падения заключались в нем самом. Задолго до раз­
вязки он выпустил вожжи из своих рук, утратив уверен­
ность в доверии к себе. Депо изобиловало людьми, мало
склонными к новым порядкам на железных дорогах, и
даже самого дерзкого из них Протоклитов не смел на­
звать негодяем из опасения получить в ответ еще худшее
словцо. Несмотря на увеличение штрафов и взысканий,
грозивших войти в систему, к зиме неблагополучие
достигло почти аварийных показателей. Это происходило
в самый разгар знаменитой истории с комсомольским
паровозом. В продолжение двух месяцев Протоклитов
противился выделению машины для деповской молодежи,
пока редакция дорожной газеты не приняла участие в на­
чинающемся скандале. Начальник депо ссылался на пункт
инструкции, требовавший от машиниста годовой работы
в качестве слесаря. (Сайфулла же, комсомольский кан­
дидат, миновал это условие, сразу выдержав экзамен на
машиниста.)
Общественность всего узла не решалась включиться
в борьбу; Протоклитова боялись. Только что назначен­
ный из Ц К партийный организатор работал до того
директором маленькой обувной фабрички; его знания не
превышали знаний рядового пассажира. Протоклитову не
составило труда убедить его в рискованности комсомоль­
ской затеи. Вдруг, круто по-вернув, начальник депо согла­
сился отдать молодежи одну из лучших машин, ходившую
на товарных дальнего следования. Угадывая какой-то
хитроумный ход, молодежь отказалась и взамен предло­
женной взяла другую, добротную, но запущенную ма­
шину, стоявшую после крушения под Саконихой в без­
действии, с отломанным колесом. Ее ремонт начался не­
медленно. Скандал как будто улаживался, но тогда-то и
начались таинственные происшествия с комсомольской

180

машиной, закончившиеся приездом заместителя редактора
дорожной газеты, Пересыпкина, очень въедливого и вред­
ного, по слухам, паренька... Везде ке без болтунов: в это
приблизительно время Протоклитову и сообщили, какого
рода справки наводит о нем стороною Курилов.
Так, значит, сам Курилов был за егеря в этой удиви­
тельной облаве. И вот Глебу вспомнился во весь рост
этот большелобый, олегова обличья, седоусый человек,
первая встреча с ним, неискусный тон его лукавого при­
ятельства и еще — как усердно, точно пыж в шомполь­
ное ружье, набивал он табак в прогорелую свою трубчонку. Такие загонщики в случае временной неудачи не
отстают, а лишь пускаются наперерез зверю. Все чаще
Глеб испытывал волчье стремление бежать из Черемшанска, пока охотники, живые и мертвые, не образовали
сплошного кольца. Путями, слишком утомительными даже
в перечислении, Глеб изучил биографию врага и не оты­
скал в ней ни одной черты, позволявшей ему рассчиты­
вать на сговор или пощаду. Он правильно сообразил, что
в случае раскрытия тайны одним из первых о ней узнал
бы сам Курилов, как вдвойне заинтересованное лицо.
Тогда он решился на поступок, вполне обнаруживавший
его смятение. Он бросился в Москву с намерением в
упор потребовать объяснений от Курилова. Эта беседа
была задумана в тоне бравады, даже прямого нападения
обескураженного и загнанного человека; она должна была
выяснить, много ли Курилов знал о Глебе.
«Мне противна эта слежка, пойми меня. За один
квартал меня посетили шесть всяких бригад. Обследуют
все, кому не лень. Последняя интересовалась, правда ли,
будто я ежедневно съедаю два казенных обеда. Пойми,
что это дискредитирует меня как начальника. Дешевле и
проще было бы снять меня вовсе с работы!»
«Чего же ты впадаешь в панику? Трудись, пока ни­
чего не случилось, а мы посмотрим...» — трезво возра­
ж ал воображаемый Курилов.
«Ты не отпустил меня с дороги, когда я просился, а
теперь расспрашиваешь моих врагов обо мне. Сообщи мне
свои подозренья. Может быть, я поджигал грудных детей
на керосинке, или продавал паровозы в частные руки,
или резал своих парторгов и муровал их в стенку? Скаж и,
и я признаюсь или попытаюсь доказать тебе, что это

181

не совсем точно!» — И хотя в'се это была только симуля­
ция гнева, -самая опасность предприятия заставляла его
сжимать кулаки.
Так, разгорячив себя, он взбежал по лестнице в управ­
ление дороги и остановился с чувством досады и расте­
рянности. Из коридора подвигалась на него необычайная
процессия с Куриловым во главе. Двое поддерживали его
под руки, и один из них, с выраженьем государственной
скорби на лице, был Фешкин. Курилов шел неверным,
шатким шагом, беспоясый и с померкшим лицом. Ему
было очень больно. Он показался Глебу огромным, несча*
стным и трагическим. Уборщица волочила кожаное его
пальто, а старичок справа, почти не касаясь пола, нес на
вытянутых руках фуражку и пояс. Глеб прижался к стене,
пропуская шествие мимо себя. И х глаза встретились, и
в куриловских не отразилось ничего. (Все, что Глебу уда­
лось выяснить в секретариате, было крайне неточно и
противоречиво. Н а этот раз припадок сопровождался
рвотой, и хотя Курилов жаловался на боль в пояснице,
местный, недавнего выпуска, врач настаивал на отравле­
нии. Глеб имел основания не поверить диагнозу этого са­
монадеянного молодого человека; слишком едко однажды
в его присутствии потешался Илья Игнатьич над ошиб­
ками амбулаторных врачей...)
Итак, сводя их на поединок, судьба уравнивала' и са(мое их оружье. В этом свете даже гибель Кормилицына
приобретала высокое провиденциальное значение. «Э , не
без козырей в любой колоде!» Теперь все зависело от х а ­
рактера и темпов куриловского заболевания. Желтое,
остаревшее лицо врага живо стояло в памяти Глеба. Во
время войны и позже, когда доводилось выезжать на до­
рожные катастрофы во главе вспомогательных поездов,
он научился распознавать жертвы не по исковерканности
их тел, а по признаку особого равнодушия и отрешен­
ности в глазах. В эту минуту пока еще неуверенного тор­
жества он испытал странное смущенье, почти стыд за
свои мысли, и понял, что давно, с самой первой встречи,
завидует Курилову. И если только всякая зависть есть
уважение подлеца, он уважал его за все — за то, что
Курилову не надо скрываться, что перед ним лежат пре­
красные, океанской широты пространства, что достойна
подражания прямизна его жизненного пути, что даже

182

промахи и ошибки его величественны и человечны.
Зависть становилась гигантской увеличительной линзой,
под которой в гипертрофированных размерах представали
достоинства врага. Она показывала объекты по частЯхМ,
и в каждой из них Алексей Никитич переставал быть
самим собою, — а на деле ¡Курилов был обычный человек,
не чуждый ни одной из земных утех: он любил вино,
могучие деревья, статных лошадей, хорошие книжки и,
случалось, засматривался на красивых и всегда чужих
женщин. Только эта завершающая встреча объединила
в целое разрозненные наблюденья Глеба. — Был смертен
даже и этот человек, отец идей, выходящих далеко за
пределы видимых горизонтов!
Глеб вышел на улицу, когда, по его расчетам, куриловокая машина должна была уже отъехать. Стемнело; с вы­
соты зданий лилось плывучее сиянье вечерних прожекто­
ров. Наступал торопливый час разъезда; иною, ночною
стороной поворачивалась Москва. После первого морозца
приходила первая оттепель. Снежинки щекотали лицо.
Вдоль громадных отсырелых стен двигались пешеходные
потоки,, то тончая до узкой нитки, то уширяясь и высту­
пая на мостовые. И тогда, мешаясь с милицейскими сви­
стками, раздраженней кричали автомобильные гудки.
Глеб бесцельно двигался в общем потоке, в одном месте
кто-то отдернул его за плечо, и тотчас же аварийная ма­
шина, подобная осадной башне, скользнула мимо. Он так
и не понял, что именно произошло. От непривычки к но­
вым обстоятельствам все раскачивалось в нем, и эта не­
устойчивость была так же приятна, как выздоравливаю­
щему его радостная слабость. «Он скоро умрет, он скоро
умрет!» Потом он свернул в переулок и вышел на один из
московских мостов. Здесь, опершись о перила, он смотрел
вниз, в черноту ледяных промоин. В воде отражалась
часть кремлевской стены. Рябая снежная мгла все гуще
заволакивала это пышное нагроможденье золота, древних
святынь и белого камня. Снегопад усиливался... Когда
Глеб поднял голову, рядом с ним стоял старик в рваном
треухе. Тощий пес у его ног как бы удостоверял личность
человека. Старик пристально смотрел на Глеба.
— ...подари десять рублей, сынок, — говорил ста­
рик. — Выхворался весь до полной тощести, а нас
двое... — и показывал на пса.
183

Были еще какие-то две фразы до этого и после; Глеб
не разобрал их. Мельком он покосился на опухшие руки
нищего и подумал, что милосердие требует почти больнич­
ной опрятности просителя. Грязная, невеселая нищета
никогда не трогала его. Он отодвинулся и продолжал
следить за ленивым бегом зимней воды.
— Я тебя, сынок, лучше принимал. Помнишь, на П у ­
шечной... вы там человечка искали, а человечек-то на
чердаке у меня сидел. Эка забывчивая нонче молодежь?
Голос был чужой, бродяжий, но наглость обращения
не могла быть беспричинной. Этот человек собирался чтото напомнить, подмигивал и даже положил посинелую
руку на кожаную рукавичку Протоклитова. Глеб помнил
точно, у него не было знакомых с таким лицом, как бы
оклеенным в седой и мятый войлок... но вдруг он выдер­
нул руку и побежал. Собака метнулась за ним, да и сам
старик, опасаясь упустить поживу, проявил несвойствен­
ную его возрасту резвость. Выгоднее всего оказалось
бежать прямо в тот узкий проход, где из-за густоты дви­
женья и близости трамвайной остановки всегда происхо­
дила толчея. Как раз там образовалась пробка. Слыш а­
лись брань ломовых, нетерпеливые возгласы машин и
резкий, знобящий свисток постового. Поверх толпы вски­
нулась оскаленная, с хомутом по самые глаза, голова
битюга, как смаху осадил его возчик. Из-под козырька
татарского малахая сверкнули закошенные глаза, и тот­
час же кто-то закричал надорванным фальцетом: «Зада­
вили, задавили...» Изовсюду рванулись люди, и даже
в окнах прилежащих домов явилось какое-то оживленье.
Мгновенно образовалась толпа; задние еще вопили, а
передние уже смолкли, удовлетворив свое любопытство
к смерти.
...третью голову на протяжении недели дарила Глебу
судьба. Напуганный ее щедростью, как будто тем грознее
становилась расплата, он вернулся и, протискавшись, вы­
глянул из-за чужой спины. На утоптанном снегу, перед
самым колесом пятитонки, лежал длинный, косматый,
сплющенный посредине мешок. Н о это была только со­
бака старика. Радужный отблеск от зеркального обода
фары падал на голову дворняги, и было видно, что успели
втоптать в снег и хвост и простецкое ухо Егорушки. В с у ­
толоке несчастья шофер подал машину назад, и, следова184

тельно, это случилось дважды. Милиционер махнул
рукой, чтоб не задерживали движенья. Толпа раздалась,
булькнула жидкость в длинных оплетенных бутылях, и
круглая резина в третий раз ступила на омеличевского
друга.
Движение приходило в прежнюю стройность; только
на заиндевелом экране кремлевской стены еще ш араха­
лись четверорукие, двойные тени пешеходов. Глеб испы­
тал облегченье: в счет шла только собака! Но сбоку от
себя он опять заметил старика. Глеб ускорил шаг, и тот
последовал за ним. Если раньше у него не было намере­
ния выдавать Глеба, сейчас — озлобясь за гибель со­
б аки — он мог решиться на все. Глеб вскочил в автобус,
и целых пять минут старик терся сзади о его плечо. Они
вылезли на одной и той же остановке, и уже ясно стало,
что вовсе не денег нужно было преследователю от Глеба.
Прорваться сквозь густую вечернюю улицу казалось без­
надежным предприятием. И тут-то ускользающему от
этой непонятной погони Глебу и потребовалось заглянуть
на квартиру Ильи, случившуюся по дороге.
ПЕРЕСЫПКИН ИЩЕТ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
В те годы создавались черновики будущей историй
эпохи. С ними торопились, пока жили ее непосредствен­
ные участники. Разделами сюда входили фронты, заводы
и восстанья — все, вокруг чего объединялись боевые и
творческие силы революции. Все стремились подводить
итоги, как будто эпоха была в основном уже закончена...
Заместитель редактора дорожной газеты Алеша Пересыпкин также решил примкнуть к этому почти стихий­
ному движению. Правда, Волго-Ревизанской дороге не
равняться было, конечно, с основными очагами рабочего
движения, но и у нее имелись свои герои. Кроме того,
дорога росла с каждым годом, и юноша верил, что со
временем из нее образуется нечто большее, чем только
транссибирская магистраль. Подобно Алексею Никитичу,
он также имел виды на будущее, хотя и уступавшие
куриловским в масштабах. Так, например, он уверял
Алексея Никитича, что вовсе не рыбой, лесом или сы­
рыми кожами пахнут вагоны, приходящие на их дорогу
185

с востока, а прежде, всего свежим вольным ветром
Океана, которым и предстояло дышать последующему
поколенью. Иногда, это оформлялось у него в фантасти­
ческие проекты объединения всех железнодорожных линий
в восточном и юго-восточном направлениях, как будто
это имело отношение к объединению воль миллионов
таких же нетерпеливых юношей, как он сам, жаждавших
борьбы, шумной деятельности и подвигов. П о его словам,
это диктовалось особыми мирными задачами Советского
Союза на помянутых окраинах.
— Замечательный ты парень, Лёшка! — задорил его
Курилов, стремясь проникнуть в самое его существо. —
Демагог, правда, и чуточку сердит. Впрочем, у испанцев
есть даже такая поговорка: мужчина должен быть свиреп.
Кстати и нос подгулял, точно велосипедом переехало. Ты
б его хоть припудривал... все-таки лицо должностное!
Тот принимал с видом равного этот дружеский шлепок.
— Ботай, ботай, меня, старик! (Как ни старался
Алексей Никитич, так и не сумел вытравить из речи Пересыпкина полублатных оборотов, привычки беспризор­
ных лет.) Ты мой старший товарищ, и я, твое творенье,
верю тебе во всем... но не зазнавайся, Алексей! Я начи­
наюсь там, где кончаешься ты. Нынче забегал ко мне в
редакцию Костя Струнников. Он заведует домом отдыха
в Борщне. Парень — нечем крыть; мы с ним школу кон­
чили вместе. Я еще ему однажды кронциркуль проспорил...
Так вот, говорит, что надоело жить на ренту от папаш,
скучно пересчитывать простыни да варить супы для мало­
кровных. Пора, говорит, и. нам заиметь свое прошлое.
А Костя у нас не один! — И он закусывал при этом без­
волосую губу, а глаза загорались сдержанной и вызы­
вающей усмешкой.
— Учись пока, Л ёш ка... всему учись. Без знаний не
бывает истинной храбрости!
К слову, о Пересыпкине. — Этот непоседливый юноша
был значительным эпизодом в семье Куриловых. Под
Царицыном Алексей Никитич достал его из-под своего
вагона — маленького обмороженного дикаря. За это путе­
шествие мальчик платился всю жизнь; уши и нос его
приобрели свойство шелушиться при всяком похолодании.
На расспросы Курилова он отвечал, что мамка его сгибла,
объевшись глины, а сам он намеревается пробраться в
186

Турцйю, а зовут егб Лёшкой. Д ва месяца мальчик жил
в куриловском вагоне, деля с хозяином поровну фронто­
вые приключенья. После того как в вагон попал снаряд,
легко подранивший и как бы сроднивший их обоих, Але­
ксей Никитич отослал приемыша к Катеринке. Приру­
чение малыша происходило с трудом; бродяжьи склон­
ности время от времени пробуждались в нем, он убегал
и возвращался, каждый раз тише и задумчивее. Ввиду ча­
стых переездов Курилова с места на место Пересыпкин
на время учебы был помещен у Тютчева, не покидавшего
Москвы. Они часто встречались, и Алексей Никитич с
пристальным любопытством присматривался, как из бес­
призорного парнишки пробивается отличный молодой
человек, годный и жизнь делать и, в случае нужды, нащурив левый глаз, бить из автоматического ружья. В по­
следнюю встречу Пересыпкин смотрел на жизнь уже
вполне серьезно, был перепоясан множеством неизвест­
ного назначения ремешков и носил с боку кожаную, воен­
ного образца, сумку с государственными бумагами. К у ­
рилов всегда держался в отношении к нему тона покро­
вительственной иронии, а Лёшка платил ему вспыльчивой
и беззаветной дружбой. На дорогу Пересыпкин пришел
годом раньше.
Толчком к началу Алешиной работы послужила одна
макулатурная брошюрка, подложенная под пачку книг,
чтоб веревка не резала переплетов. Это был оттиск ано­
нимной статьи с очень трудным и длинным заглавием.
Явно полемическая, статья эта обсуждала некоторые во­
просы государственного кредитования и гарантий строи­
телям частных дорог в бывшей Российской империи.
Стояла дата: 1876. В редакционных сносках внизу приво­
дились точные цифры оказанных правительством льгот
Либаво-Орловской, Феодосийской и С.-Петербургско-Варшавской железным дорогам — сравнительно с теми, ка­
кие получили учредители новой линии Волго-Ревизанокого
общества. Именно эта дорога, четверть века спустя пре­
образованная в Волго-Московскую, доводилась прабаб­
кой той, где теперь работал Пересыпкин. Статья была
написана по-русски, она не изобиловала цифровым мате­
риалом, касалась предметов уже знакомых, но Лёшка
прочел ее трижды и не понял ничего. Глиняная ассирий­
ская дощечка была бы в той же мере доступна ему, как
187

архаическая путаница из Вестника промышлен­
ности восьмидесятых годов. Самолюбие Лёшки было

и1 эта

задето; несколько дней он потерпел, а потом с готовым
предложением ринулся к Курилову.
Вначале он потребовал объяснения многих непонятных
ему терминов. Алексей Никитич выразил удивление. С о ­
ветская система настолько круто перестроила все право­
вые, финансовые и прочие отношения, что уже незачем
было воскрешать варварские законоположения минувшего
века. Он даже обмолвился в том смысле, что история до­
роги должна быть прежде всего историей революцион­
ного движения на ней. И тут Алексей Никитич прочел
молодому человеку небольшую лекцию о том, как прави­
тельство Александра Второго, напуганное провалом сева­
стопольской кампании, бросилось на поддержку любой
частной инициативы, сделав дороги ведущим тезисом го­
сударственной политики тех лет. В заключение он совето­
вал прочесть ряд общеизвестных книг по истории капита­
лизма, списаться от его имени с живыми участниками ре­
волюционных бурь и пригласить толкового сотрудника со
стороны, который придавал бы стройную последователь­
ность собранному материалу. Словом, он строго учитывал
небольшие возможности товарища Пересыпкина. Буду­
щий историк отмалчивался; по всему видно было, какоето нетерпение переполняло его. (После того как газета
раскричала одно не шибко удачное изобретение по авто­
блокировке, Алексей Никитич стал подозревать Пересыпкйна в излишней склонности ко всякого рода сенса­
циям.)
— Ты меня не понял, Алексей, — осторожно намек­
нул Пересыпкин. — Я хочу проникнуть в самые истоки.
— Чудак, ищи их в общем развитии экономики.
— Мне хочется понять, что поделывали самые лю­
дишки, пока развивалась твоя экономика. Видишь ли, тут
пахнет какой-то махинацией... — уклончиво возражал
Пересыпкин и вдруг высыпал перед Куриловым целую
пачку давно забытых и безжизненных имен.
— Д а зачем они тебе, отроча? Зачем тебе главно­
управляющий Мельников или этот парижский банкир
И саак Перейра?
— Мой Бланкенгагель учился мошенничать у Перейры.

188

— Умойся, Л ёш а... какой Бланкенгагель?
Впрочем, начальник так и понял, что его приемыш за­
мыслил в художественной форме свести кое-какие счеты
с отечественной историей. Стремясь всемерно поощрять
развитие искусств на транспортной тематике, он значи­
тельно облегчил Пересыпкину доступ к дорожным архи­
вам. Ничего там, однако, не оказалось, кроме устарелых
отчетов о грузооборотах и сводок о движении профсоюз­
ных взносов. Предстояло или отступление, или создание
скучнейшего очерка, каких имелись уже десятки. Тогда
Пересыпкин вспомнил, что именно Борщня была когда-то
штаб-квартирой
волго-ревизанской
авантюры.
Косте
Струнникову было послано спешное письмо с просьбой,
во имя проигранного кронциркуля, прислать любые
клочки исписанной бумаги, какие отыщутся на борщинских чердаках. (В бытность беспризорником товарищу П е ­
ресыпкину приходилось посещать провинциальные чер­
даки, и всегда ему бросалось там в глаза обилие осиных
гнезд да вороха всякой переписки.) Юноше повезло в раз­
мерах, заставлявших подумать о существовании высшей
справедливости. Через месяц в адрес редакции прибыл
ящик из-под копченых сельдей, 42 X 65, полный старой
бумаги. В уголки Костя насовал яблок из «собственных»
садов, прямо с веточками ( — яблочный запах одолел все
прочие!), а в сопроводительной записке прибавлял, что
послал бы почтой одну музейной давности старушенцию,
не то няньку, не то дядьку последнего помещика, если бы
не опасения, что рассыплется на составные части при
перевозке. (Старуха проживала в сторожке при парке,
наводя суеверный ужас на все юное население Борщни.)
Д а ж е яблока не надкусив, наш историк кинулся на об­
следование приобретенных сокровищ. Он испытал голово­
кружение, знакомое лишь удачливым кладоискателям. Н е­
мыслимо было в один прием охватить разумом исполин­
ский дар Кости Струнникова. Все это были остатки лич­
ною архива Ореста Ромуальдовича Бланкенгагеля. Сюда
входили амбарные и инвентарные книги с полными, за
несколько лет, отчетами по усадебному хозяйству; аль­
бом рыжих овальных дагерротипов с изображениями всех
тех, кого Пересыпкин сажал ныне на скамью подсуди­
мых; проект и устав Волго-Ревизанского общества с
копией прошения на имя главноуправляющего Чевкина
189

о дозволении произвести путейские изыскания; переписка
на-разных языках, а о ч е м э т о было пока сокрыто от
Алеши; неоднократные рапорты горигорецкого исправника
Рынды-Рожновского о военных действиях против разбой­
ника Спирьки»; две жалобы управляющего имением М . Бородулькина о потравах гречихи, о самовольном выкосе
трав и о блуждании мужиковских умов; акт поимки помя­
нутого Спирьки на свадьбе в деревне 'Кострица 12 мая
1876 года и подшпиленное тут же удостоверение местного
врача Дубяги и приходского священника о смерти его от
неисследованной хронической болезни; телеграммы, дирек­
тора Флуговского завода в Берлине, Унруэ, о продаже и
отправке первой партии, шести паровозов, в адрес ВолгоРевизанской дороги; набросок карандашом миловидной
девушки в амазонке, сделанный на обороте уведомления
министерства двора о том, что предводителю горигорец­
кого дворянства, О . Р . Бланкенгагелю, надлежит явиться
для несения ночного караула при прахе государя Алек­
сандра И ; еще один рисунок той же особы, отлично со­
хранившийся, если бы не давленая муха, прилипшая к ее
лицу; неизвестно каким образом попавшее сюда послание
Сергиевского архимандрита Антония к горигорецкому
иерарху о выгоде соседства с железной дорогой по при­
чине наплыва лишних богомольцев («...видится мне токмо
польза, преосвященный брат, а буде приступит грех, да
не смятемся, встретим в поле и сразимся с ним!»); руга­
тельное, в сжатой форме, письмо Э . Г. Гриббе об отыска­
нии неизвестной личности Пафнутия, энгелиста по виду
и по наличию длинных волос, и о нахождении при нем
саквояжа с книгами преступного содержания, как то:
«История французского крестьянина» и «Сказка о четы­
рех братьях». (По указанию г. уполномоченного корпуса
жандармов, штаб-ротмистра А . Т. Штейнпеля, Гриббе
просил установить наблюдение за домашним учителем
А . Г. Похвисневым...); вырезки из газет об открытии
Волго-Ревизанской дороги, чем завершалось присоедине­
ние Горигорецкого округа к лону европейской цивилиза­
ции; переписанные от руки роль магнетизера Жезлаков ского из несохранившегося водевиля Дядюшкин поцелуй,
поставленною на домашней сцене в Борщне 19 июля
1876; афишка помянутою спектакля, с указанием испол­
нителей, и вставленная в пенальчик из бамбука...
190

(В виньетке, сработанной в древнеславянском стиле, ж ел­
тые херувимы с лицами присяжных поверенных несли
в зубах, за неимением рук, вйзитную карточку с загну­
тым уголком. Н а ней под титлами написано было: Дядшкин пцлуй . При этом выяснилось, что роль гусара выпол­
нял Н . А . Дудников, роль дядюшки — О . Р . Бланкенгагель, роль лакея Робино — г. Ж ак Поммье, роль Аглаи,
22 л. — Таня Бланкенгагель, роль волшебника Агафита
Абдула, 72 л. — г. Шемадамов и, наконец, роль шалопая
Митрофана Спиглазова — некий Аркадий П ., причем в
скобках было помечено карандашом: три с полтиной, и
мощный восклицательный знак. Отвергая всякую мысль
об уплате исполнителям в домашнем спектакле, следует
предположить, что это был только домашний псевдоним
артиста.) Словом, нет нйкаких возможностей перечислить
в один дух все сокровища, обвалившиеся на Алешу Пересыпкина. Уж е от одного созерцания их должна была ро­
диться новая Илиада!
Весь тот вечер о-н потратил на изучение лишь одного
из них. Это была фотография большою размера, снятая
на террасе борщинакого дома в день открытия дороги.
Н а обороте имелись дата и фамилии лиц, составивших
группу. Этот документ пострадал больше всех; какой-то
своенравный ребенок подправил его по своему вкусу и
одного ив гостей одел в юбку, другого подрумянил отлич­
ной, цвета речной бодяги, зеленцой, третьего же акку­
ратно превратил в подойник. Пересыпкину долго при­
шлось смывать ваткой этот простосердечный комментарий
потомка. Труды ею , впрочем, были вознаграждены пол­
ностью. Налицо был иллюстрированный список действую­
щих в его будущей повести лиц... Все это были покой­
ники. Перед обширной террасой, под сенью превосходных
лип, сидели они в предвкушении обильною обеда, свиде­
тели открытия Волю-Ревизанской дороги, которая уже
не существовала в прежнем своем виде. Покойники при­
служивали им, таща мертвую ботвинью и заливную осет­
рину, изготовленную покойниками ж е. Умерло время, но
сохранилось мгновение, запечатленное на бромо-серебря­
ной бумаге... Покойник наводил на них суставчатый
длинный глаз штейнгелевскою объектива, который давно
устарел. Уж е невесомые клочья пены падали из бока­
лов, поднятых за здравие героического Бланкенгагеля.
191

Шипучее вино, охмелявшее их рассудок, было с тех пор и
облаком, и лужей, и мокрым снежком в руках ребенка;
оно поднималось на высоту лишь для того, чтоб сверкнуть
в полосе радуги; оно извергалось из глаз страдалицы или
из мочевого пузыря животного; оно просачивалось в
затхлую глубь земли, кроша камни по дороге, чтоб через
год вкрадчиво вползти снова в гроздь винограда, голубую
от солнца. Так, через тысячи скрытых от разума русл, оно
вливалось в трепетный недремлющий Океан. Материя
стремительно пронеслась сквозь эти призраки, напрасно
расставлявшие руки, чтоб уловить ее и задержать. И даже
солнце — неповторимое, моложе на полвека — грело этих
заносчивых и деловитых мертвецов.
В центре помещался плотный, львиного вида человек
с отменнейшими бакенбардами. Они были главное в его
лице, остальному предоставлялась роль декоративного до­
полнения. Они уходили за отложной воротник сорочки
и, несомненно, продолжались вдоль всего тела, до самых
пят, наподобие лампасов. Это и был старик Бланкенгагель. Парадный, как базилевс, он один сидел в кресле.
П о сторонам, уже на стульцах, сидели другие мужчины,
все еще в соку, с цилиндрами на коленях и в приятнозамысловатых позах. Один только затесался между ними
старичок с лысой и острой, как ракушка, головой и со
старческим вислым сальцем на щеках. (Вдумчивый ребе­
нок преобразил его в дерево, покрытое желтыми, вроде
одуванчика, цветами.) Н а нем был надет мундир неопре­
деленного ведомства и с таким обилием орденов, что Але­
ш а Пересыпкин даже засмеялся тихо-тихо. (Не этот ли
Эдуард Гаврилович Гриббе и был главным сообщником
Бланкенгагеля?) Обращали на себя внимание еще один,
пришедший на обед со здоровенной саблей, и другой, в
громадном сюртуке, откуда и выглядывал, как св. Тихон
Калужский из своего дупла. Какой из них был П . Д . Пестриков и какой П . П . Хомутов, выяснить стало уже не­
возможно. Прогрессивные демократы, они позади себя
поставили четырех рослых, с решительными физионо­
миями и крестьянского обличья, стариков; наверно, это
были родоначальники каких-то купеческих или кулацких
династий. И как будто совсем случайно попал сюда мо­
лодой студент, А . Г. П — в в форменной тужурке; но он
шевельнулся в момент съемки, да так и остался для исто192

рии с неуловимым, сма-занным лицом, подобным горшку
на гончарном круге.
Схема возникновения дороги была налицо. Оставалось
подыскать связь между событиями, перенумеровать да­
тами эти звонкие кости и, по способу Кювье, надеть на
них румяное тело событий. Сама судьба, предвидя суд
потомка, копила эти документы на борщнинеком чердаке.
Удачами такого рода Алеша не был избалован и, кроме
Курилова, иронии которого он всегда побаивался, не
было у него ни матери, ни сестры, ни задушевного
приятеля под рукою, чтоб поделиться с ними радостью.
Но — «ты честно заработал мой кронциркуль, Костя!..»
В эту пору Алеша еще не знал, что ему придется всесто­
ронне исследовать существо бланкенгагелевой аферы,
в хитроумной паутине которой путались сами испытанные
министерские пройдохи.
ЗНАКОМСТВА РАСШИРЯЮТСЯ
Следствие по этому делу затруднялось смертью как
подсудимых, так и свидетелей. Н о поэту, одержимому его
идеей, всюду мнится бесценный матерьял. Он бредет по
земле, длинными руками ощупывая людей, ветер и
страны; он дерево обращает в соломинку, чтоб вплести ее
в шляпу героя, песчинку взращивает до размера скалы,
о которую сам же разобьет его через неделю, и даже в
плеске дождевой капели различит грохот его исполинского
паденья. Мир для него становится единой палитрой,
в многоголосое, тысячерукое начинает разговаривать и
действовать в унисон. Сама судьба, такая снисходитель­
ная к маньякам и детям, начинает злоупотреблять совпа­
дениями. Так случилось и с Алешей Пересыпкиным. Б у­
мажка с адресом Аркадия Гермогеновича на фешкинском
столе чудесно совместилась с инициалами А . Г. П . из
бланкенгагелева архива... Итак, последний свидетель еще
жил, но возраст его заставлял торопиться. Близился мо­
мент, когда и Аркадия Гермогеновича должна была при­
рода разобрать на части и, как утиль, запустить на обра­
зование новейших и совершеннейших миров.
В течение двух декад Пересыпкин каждое утро соби­
рался навестить Похвиснева в его переулочке, но сперва
газета переходила на новый формат, а потом заболел
13

л.

Леонов,

т;

4

193

выпускающий; времени оставалось лишь на то, чтоб обно­
вить в памяти бланкенгагелевы. листки да часок-другой
посидеть в главном архиве. Когда же все вернулось в
прежний порядок, из Черемшанска было получено изве­
стие, взволновавшее всю молодую общественность дороги.
Дело касалось комсомольского паровоза и живо затраги­
вало самого Пересыпкина. Он по справедливости считал
себя шефом этого большого почина. С телеграммой в руках
Пересыпкин рванулся к Мартинсону, но тот сидел на дис­
петчерском совещании. Фешкина не было на обычном ме­
сте, никто не охранял ворот к Курилову. Молодой человек
влетел туда без стука и тотчас смущенно отступил.
Начальник был не один, и посетительница его мало
подходила к общему характеру их учрежденья. Женщины,
заходившие -сюда по делу, обычно бывали одеты по су ­
ровой моде девятнадцатого года, женщины-работницы,
снующие по ячейкам громадного перенаселенного улья.
Эта же прежде всего ошеломила воображение юноши.
(М ало того, что он был нехорош собою, он был еще и
влюбчив!) Ее пушистый беретик с голубой кистью, ее
нарядная шубка, ради которой умертвили, может быть,
тысячу белок, показались ему бездельным изощрением
вполне буржуазной фантазии. Подозрительному юноше
также показались искусственными наивная стрельчатость
ее ресниц и вялая яркость губ; отсвет какой-то воспален^ности раскидывался от них по всему лицу. Словом, гля­
деть на эту женщину Пересыпкину было приятно и тре­
вожно. И хотя в статьях своих он никогда не проповедо­
вал аскетизма, однако он не предполагал таких знакомств
и у Курилова... Сунувшись, он мгновенно отпрянул на­
зад, но Курилов как будто даже обрадовался его появле­
нию и не позволил уйти.
Невольно Алеше приходилось стать свидетелем раз­
говора, очень официального и только что начавшегося.
— ...я рада вашему удивлению. Оно показывает, что
я не слишком затруднила вас, если вы настолько прочно
забыли этот случай! — И улыбнулась так искренно и до­
верчиво, что Курилову стало неловко за деловую сухость,
с какой он ее принял.
Алексей Никитич смущенно погладил усы.
— Что ж , рана оказалась пустяковой?
— О,
все
обошлось
благополучно, — уклонилась
194

она,— Я звонила вам на квартиру, но вашей жены не ока­
залось дома. Мне хотелось поблагодарить вас... — Она
порылась в маленькой сумочке, в сравнении с которой
портфель Марины представлялся дорожным хурджумом
со спины верблюда, и там Алеша разглядел со стороны
массу мелких и изящных вещиц неизвестного ему назна­
чения. Потом она положила перед Куриловым незапеча­
танный конверт. — Это вам и вашей жене! Она очень ми­
лая. Передайте ей, я крайне сожалею, что ей пришлось
тогда остаться на улице и в снегу. Я как-то не сообра­
зила сразу...
С неподвижным лицом Курилов покосился на Пересыпкина. Он испытал незнакомую ему прежде неловкость
отца в присутствии сына, слишком живо помнившего по­
койную мать. Но юноша пристально разглядывал про­
фильную карту дороги на стене, повешенную под портре­
том вождя. Он делал это с показным усердием... О , его
вовсе не интересовали любовные похождения овдовев­
шего начальника!
— Что здесь? — строю спросил Курилов.
— Это билеты... — И виновато, потому что поняла
свою оговорку относительно жены, прибавила, что это
билеты на утренник, что завтра, в пятилетие театра, идет
в пятидесятый раз Сын Фредерика, что в этом спектакле
ее лучшая роль, что, наконец, пьесу хвалил даже ее муж,
который очень придирчив к современным авторам. Сло­
вом, она заметно поторопилась сообщить, что она замужем.
— Он э... тоже артист? — поиграв пальцами, спро­
сил Курилов.
— Д а , но... только в другой области. У него и фами­
лия другая. Я играю под своей девичьей — Похвиснева.
Она с надеждой взглянула на Курилова. Нет, он не
слыхал про такую актрису, — в его лице не отразилось
ничего, кроме смущенья.
— Я недавно на сцене, и это довольно трудно в искус­
стве — заставить помнить о себе!
Курилов вдруг заторопился — :
— Нет, я приду* непременно приду. И , кстати, совсем
недавно мы вспоминали вашу фамилию.
— Кто же был ваш собеседник?
— Один молодой, подающий надежды журналист. —
Он заметил нетерпеливое движение Лизы. — Идите-ка
13*

195

сюда, Пересыпкин. Это артистка Похвиснева , — со значе­
нием сказал он. — Знакомьтесь!
Тот придвинулся каким-то странным зигзагом, потому
что боролся с непостижимым влечением убежать. Н а нем
были надеты громадные ботинки, как бы для хождения
по горным вершинам; они прилипали к полу, стукались
друг о друга, когда он с усилием пихал их вперед. И уже
совершенно не подлежит оглашению, что творилось с его
носом. Алеша пожал руку Лизы так, точно пробовал себя
на силомере.
— У вас большая газета? — спросила она, потирая
сплющенные пальцы.
— Порядочная. Ее читают на протяжении почти по­
лутора тысяч километров.
— Значит, в ней имеется театральный отдел?
Он сокрушенно пожал плечами.
— Она называется Пролетарий на транспорте.
Лиза вежливо удивилась; название она слышала
впервые.
— А !.. Я видела что-то в этом роде. Это где про па­
ровозы и кондукторов. Зачем же вам потребовалась тогда
моя фамилия? — и уже холодком веяло от вопроса.
Лицо Пересыпкина напряглось; ответ его выражал,
конечно, лишь крайнюю меру юношеского отчаянья — :
— Я рад, что знакомство с вашим дядей начинается
так приятно... — неуклюже объяснил Алеша.
И все трое засмеялись на такой ослепительный ответ.
Разговор был закончен. Прежде чем уйти, Лиза сказала
еще:
— Д а , он забавен, мой дядя... если его кушать по­
немножку. Но мы живем на разных квартирах. Он ску-:
чает и нуждается. Конечно, он будет очень признателен,
если вы поможете выхлопотать ему пенсию ( — ему нехватает каких-то пустяковых бумаг!) или напечатаете,
например, его воспоминания. По его словам, он дружил с
Бакуниным...
Она ушла, забыв пригласить на спектакль молодого
журналиста, — ушла, оставляя по себе едва уловимый за­
пах духов. Оба молчали, пока не растворился он в стоя­
лом табачном смраде.
— Она пахнет отравой. — все еще внюхиваясь, отме­
тил Пересыпкин.
196

— Она актриса... и существует специальная парфю­
мерная промышленность.
Алеша не дал ему договорить:
— Эта промышленность существует для более разум­
ных целей! Словом, замнём, старик!
— Ты огорчен, юноша, что столичные театры не выпи­
сывают твоей газеты. Что ж , сумей придать ей живую и
увлекательную внешность или заведи театральный отдел.
Кстати, я могу помочь тебе для начала... — Он весело
подмигнул ему. — Забирай эти билеты, пригласи свою
девушку и отправляйся завтра...
— Мне не до девушек, Алексей!
— Зря, не пренебрегай. Чем дальше в жизнь, тем все
недоступнее и сложнее становится это...
Пересыпкин блеснул глазами и поправил на груди ка­
кой-то незначащий ремешок.
— Вам это лучше знать, товарищ Курилов!
Он был дерзок сегодня; повидимому, его пригнала
сюда какая-то очередная сенсация, Курилов шутливо
просил его поделиться новостью со старцем, не пригодным
уже ни к чему.
— Твои настроения, Алексей ( — вполне понятные! —
и кивнул на дверь, куда ушла Лиза — ), сейчас значи­
тельно охладятся. Вот: мерзавцы кинули горсть песку в
цилиндры комсомольского паровоза. Завтра ж е я выез­
жаю в Черемшанск...
И правда, едва было названо черемшанское депо,
Алексей Никитич тотчас потянулся за трубкой. Он сразу
надымил вокруг себя и, зябко потирая руки, уставился
на вечереющее окно. За последнюю неделю показатели
работы в черемшанском депо понизились, но они ухудши­
лись и по всей дороге. Своим чередом шла зима. Сне­
жило и таяло, а в промежутках ударяло азиатским мороз­
цем. Тогда сразу наваливались топливные грузы, откры­
вались течи дымогарных труб, лопались рельсы по ночам,
замерзали водонапорные колонки, а в околотках толпи­
лись обмороженные люди. Дорогу начинало лихорадить...
Кстати и хваленое протоклитовское благополучие оказы­
валось ненадежным. Впервые до Курилова доходил плеск
скрытой борьбы; чья-то яростная пятерня просунулась
из тишины, и опять все затихло. Правда, иногда в основе
таких явлений действовал механизм обычной человече197

ской зависти; кое-где она становилась обратной стороной
соревнования и, следовательно, как в случае с горстью
песка, приобретала крупное общественное значение.
— Будешь в Черемшанске, присмотрись к Протоклитову. Ты любишь шахматы и ребусы, тебе не будет
скучно... — Он ограничился намеком и не даД никаких
определенных инструкций. — Я не тороплю тебя, юноша...
но, кажется, ты засиделся у меня!
...через час билеты снова попались Алексею Никитичу
на глаза и теперь вызывали лишь чувство досады. П ред­
стоящий выходной день он собирался потратить на то,
чтоб крепко выспаться после двух сряду бессонных ночей.
Вдобавок Алексей Никитич всегда был равнодушен к
этому виду искусства. Зачем ему театр, когда настоящие
реки скитаются' по земле и живые птицы концертируют
в вершинах неподдельных деревьев? Кроме того, в актер­
ской слезе совсем с иною математическою кривизною и,
во всяком случае, с откровенным нарушением пропорций
отражаются события чувственного мира. За театром он’
оставлял одно лишь учительное право — предостерегать.
Но разве за время тысячелетнего существованья театра
предостерегся хоть один? («Хитрые люди! Д аж е листая
Иеремию, они не забывают, что был когда-то молод и сей
слезоточивый пророк».)
Он попытался сплавить билеты Фешкину, благо Фешкин, по слухам, понимал в театре. Но секретаря знобило;
он сидел нахохлившись и мычал что-то в телефон. Друзья
уже разъехались по необъятным окраинам, и на примете
оставалась лишь Клавдия. Алексей Никитич не любил,
когда даром пропадает добро. Н а всякий случай он по­
звонил сестре. Несколько раз она переспросила, что же
это за билеты, если он так хлопочет о них.
Он смутился — :
— Билеты обыкновенные, в ложу. Идет какой-то Сын .
Хвалят.
— Ты, что же, кассиром или барышником заделался,
чтоб билеты распределять?
— Билеты мне достались* бесплатно... но неудобно
перед актерами... пустые места.
— Но почему ты именно мне предлагаешь их?
— Я думал, ты заинтересуешься. Тема очень такая
историческая...
198

Клавдия удивилась — :
— Ты, кажется,, полагаешь, что я настолько рдряхлела, что ни к чему другому не способна, кроме как ездить
по историческим спектаклям!
— Д а нет ж е, я просто хотел проявить внимание к
тебе, Клаша, — мягко объяснил Алексей Никитич. — Не
арифмометр же ты, надо и тебе отдохнуть...
Слышно было, с какой глубокой досадой вздохнула
она — :
— Возьми чистый палец в рот, Алексей, и подумай,
какую ты сказал банальность. Ты просто хочешь при­
строить мне билеты, ненужные тебе самому. Кстати, мы
давно не видались. За это время ты стал впадать в мла­
денчество. Ведь это ты устроил со звонком?., щепочку
подпихнул в звонок — ты? Вы так летели по лестнице
с этой девушкой, что я сразу догадалась...
— Ну и что получилось? — насторожился Курилов.
— А то, что на меня высыпали все домочадцы, чело­
век девять... и какой-то дедушка с костылем грозил по­
садить меня в милицию. Они решили почему-то, что все
это проделала я. Было очень нудное объяснение. Но ты
ведь знаешь, я не люблю уступать... — Она тотчас же
прервала свой смех, едва услышала, что смеется и брат. —
К слову, что за женщина была с тобою?
— Есть одна такая. Она работала на дороге, теперь
уходит. — И тут же, вдруг почувствовав свои вины перед
Мариной, решил именно ее пригласить с собою в театр.—
Очень милый человек. Судимостей не имеет, торговлей не
занималась.
— Ты находишь ее милой? — странным голосом спро­
сила Клавдия.
—- У ж не ревнуешь ли, Клаш а?
— Я не ошиблась. Ты заметно поглупел, Алешка.
Плохо, что это сказывается на деле. Дорога твоя работает
неважно!
— Но все-таки лучше других, Клаша.
— Плохое дураку оправданье, что и сосед дурак.
Тогда, беря грозную сестрицу на измор, он терпеливо
принялся объяснять ей все — от причин, увеличивших
норму оборота вагона, до колхозников, которые без ва­
режек, без сахару, без ситцу не идут на расчистку путей.
Он говорил, нарочно вводя в речь непонятные ей слова —
199

тяга, эксплоатация, перепробег, гг- а она поняла его ма­
невр и не прерывала. Он сдался наконец.
— Иной раз утопился бы, да замерзло везде! Ты за­
езжай, я изложу тебе все это в живой и увлекательной
форме.
— Д а , я навещу тебя завтра, — посулила Клавдия, и
на этом они простились.
...Утром он поехал к Марине. В сугробах окраины он
признал ее дом лишь по длинной фабричной трубе в конце
улицы. Девочка с синими от холода коленками провела
его на черный ход: парадный на зиму забивали досками
для тепла. Курилова впустила тучная женщина с марга­
ринового цвета лицом. Она вытирала мокрые руки о перед­
ник на колеблющемся животе и ждала.
— Мне Сабельникову... — и назвал себя.
Та с достоинством качнула головой; расправилась и
заглянцовела бородавка на подбородке, а глаза потонули
в маргарине. В этом дьявольском фортеле и состояла ее
улыбка.
— Я ее тетя, Анфиса Денисовна, — гостеприимно про­
изнесло чудовище. — Войдите. Полы у нас скрипят, но вы
не обращайте внимания!
Они двинулись мимо целой вереницы дверей; поло­
вицы рычали под тетей, пока она занимала Алексея Н и ­
китича разговором. Жильцов действительно много, но
жильцы все подобрались хорошие. Живет военный музы­
кант с матерью, образованный человек, из латышей; живет
также Гришин с водопровода. Странно, что Курилов
не знает его, потому что Гришин тоже начальник. Правда,
в угловой налево проживал один специалист, но, слава
богу, его отдали под суд. «Представьте, он военному музы­
канту котенка в кастрюлю кинул, и тот заметил только
в конце обеда. Вообразите, ему играть что-нибудь такое,
а его с души воротит...»
— О , это такая роскошь по нынешнему времени —
приличные жильцы! — заключила она.
Она ввела Алексея Никитича в бедную комнату об
единственном окне. Самое нарядное здесь было — вы­
чурный инейный рельеф на стекле. Дыханьем протаяв
глазок на улицу, смотрел туда мальчик лет семи. Т а ­
буретка под ним опасно покачивалась. Он обернулся на
шорох.
200

— Зяма, — сладко произнесло чудовище, — подойди и
познакомься с маминым знакомым.
Мальчик не ответил, и тетя сделала жест, которым;
как бы обращала внимание гостя на подрастающее поко­
ление.
— Может быть, хоть вы подействуете на него! Это
растет невыносимый скандалист. Третьего дня отправ\лся
на Северный полюс, и Марина поймала его уже на трам­
вайной остановке. — Она вполне удовлетворилась успо­
коительным взглядом Курилова: все обойдется и станет
очень хорошо. — Где твоя мама, Зямочка? Она ушла
гулять или читает?
Тете, видимо, очень хотелось изобразить перед гостем
вполне интеллигентную жизнь.
— Она бюлье вешает на чурдаке, — сказал Зямка и,
неохотно отрываясь от окна, больно ударился коленом
о край табуретки. (Они всегда скептики и разоблачители
по преимуществу, эти дети окраин!)
Чудовище еще раз проделало фигуру с улыбкой и
уплыло. Мальчик поочередно то потирал коленку, то по­
глядывал на окно, за которым оставалось главное.
— Это твоя машина? — спросил он вдруг. — У тебя
ж араж две машины или одна?
— Одна, Зямка!
— За што тебе орден дали?
— Видишь, меня однажды искали белые, чтобы пове­
сить, но не нашли. А я не испугался и продолжал , ра­
ботать.
— Это хорошо, — помычал Зямка рассудительно. —
Ты коммунист?
— Угу, а ты?
— Я все расту... больно долго!
— Ничего, мы подождем. Вырастай скорее, а то дела
ждут... Давай знакомиться. Тебя зовут Зямка. Это я по
лиду узнал. А меня Алексей...
Они сделали паузу, давая окрепнуть дружбе. Тем вре­
менем Курилов огляделся. — Свисали с подоконников
бутылки с фитилями, чтоб не стекало на пол в ростепель;
недоштопанные детские чулки валялись на стуле, ходики
вертляво помахивали хвостиком. Кровать была одна, и
в ореховой рамочке над нею было пусто. Лежали Зямкины сокровища на стуле: мятая железная коробочка
201

из-под табака, носившая следы всех своих обладателей,
фарфоровый изолятор, рваная резиновая автомобильная
груша и отличного желтого цвета зуб от какой-то гигант­
ской гребенки. Алексей Никитич увидел также знакомую
игрушку под столом и поднял ее. Уже не марш, а нечто
грустное игралось теперь на гармошке; видимо, Зямка
помыл ее под краном и вскрыл нутро из любознатель­
ности... Пауза закончилась.
— Коленка не болит шовсем.
— Это хорошо. Это и есть мужество, Зямка. З а ­
помни.
— Нет, не болит, — отозвался тот, не поняв, чего от
него требуют. — На парашуте летал?.. А почему? Меня
Марина не пушкает, што я маленький. А ты уж ждоровенный...
Д руж ба явно налаживалась. Все же, стремясь обсле­
довать сообразительность нового приятеля, Зямка дело­
вито осведомился, бывает ли жар у градусника, умеет ли
Калинин управлять машиной, бывают ли у мух товарищи
и есть ли в лягушке кость? Нет, Алексей был сообра­
зительный, хотя насчет лягушки они и разошлись во
мнениях. Потом они стали играть, и к возвращению М а ­
рины их дружба приняла опасные для общежития мас^
штабы.
Комната отдаленно напоминала чем-то маньчжурские
сопки.
— Лучше, давай, ты Япония, а я Дальний Вошток, —
договаривался Зямка об условиях.
— Так ведь это ты маленький, а я большой. Н у, кричи,
как я тебя учил, и нападай на меня!
И Зямка бросался напролом, размахивая черенком
кухонного ножа, и стулья рушились, и фарфоровый изо­
лятор, заменявший воздушную бомбу, с грохотом взры­
вался, и самый воин увязал в широких объятиях Кури­
лова, который немедленно вязал ему, побежденному, руки
красным пионерским галстуком. Марина озабоченно взи­
рала на этот переполох. Она объяснила потом, что порва­
лась чердачная веревка и ей пришлось переполаскивать
целых полкорзины белья, хотя и знала, что Алексей Ни­
китич ждет ее.
— Едем в театр... опаздываем, — мельком бросил К у­
рилов, следя за очередной хитростью Японии.
202

— А что показывают? ( — Получалось как будто, что
она могла еще и отказаться, и Алексей Никитич понял ее
вопрос правильно, как рефлекс на недавнюю Обиду.)
Когда очередное сражение закончилось, Марина ока­
залась уже одетой. На ней было узкое, раструбом книзу,
в огромных цветах платье, подпоясанное лаковым ремеш­
ком; Курилов с удовольствием отметил, что туфли на ней
были также новые. (Но он и представить себе не мог, как
они жали в подъеме крупную ногу Марины.) И хотя они
отправлялись в малозначительный театр, на посредствен­
ную и с неважными актерами пьесу, Марина от радости
и смущения выглядела старшей сестрой Зямки. Вдевшись
в монументальные валенцы, Зямка конвоировал их до
улицы. И пока Марина садилась в автомобиль, мальчик
все выделывал различные головоломные фигуры на одном
коньке, стараясь возбудить низменную зависть в Кури­
лове. Восхищенный Алексей Никитич пообещал послать
за ним машину после спектакля.
— Ты заедешь ко мне, мы сперва поедим конфет, а по­
том сразу обсудим все — н о градусниках и о мухах.
— Ладно, — согласился тот. — Если меня дома жараж не будет, я тогда, значит, у Шаньки буду... Ты
шмотри, не загуляй, мать! — деловито прибавил он М а ­
рине.
Они поехали, и Маринина тетя, привстав на табурет,
любовалась через открытую форточку на негаданное
счастье племянницы.
ПРИПАДОК
Марина вошла в полупустую ложу и пугливым ж е­
стом женщины, на которую смотрят и которая не очень
уверена в безупречности внешности своей и наряда, про­
вела рукою по волосам, на осязание проверяя каждую
их прядь. Н о мускульное ощущение в плечах, в груди,
даже в коленях ( — оттого, как складки платья бились
при ходьбе, точно шла по высокой траве!) подсказало
ей, что все ее тревоги напрасны. Всё еще не выходя из
ниши, она бегло и озабоченно, в два поворота головы,
окинула взглядом пространство перед собою. Оно было
безличное, живое, чуть-чуть враждебное. Мерцали непо­
нятные световые пятна на потолке, роились шопотки, и
203

опоздавшие смешно метались между рядами. Склонив
голову, она смелее шагнула вперед, только бы скорее
сесть — и стать незаметной; но затхлым таинственным
теплом театра пахнуло ей в лицо, ноздри расширились,
из рядов обернулись в ее сторону, и она испытала кратко­
временное торжество, как перед зеркалом, в котором она
отразилась вся. Было жутко и до головокружения ново
смотреть на себя сотнями чужих глаз, и тут заиграла
музыка, и Алексей Никитич придвинул ее стул к самому
барьеру.
И вдруг ей стало нравиться все здесь ( — и этот же
самый театр совсем не походил на тот притон искусства,
где однажды наблюдал свою жену Протоклитов!): на­
рядные полукружия соседних лож, отделанных полиро­
ванным дубом, — густые оранжевые блики света стекали
в нем; простая и величавая кубичность зрительного зала,
образовавшаяся от выемки пола между двух, один над
другим, этажей; праздничная — как всегда бывает от
одного присутствия неопробованного еще вина — возбуж­
денность зрителей, уже оплативших свою порцию искус­
ного обмана; сложная осветительная арматура под потол­
ком, на которой, как на рояле, играл неопытный освети­
тель; даже незамысловатый холстинковый занавес, еще
задернутое, «о уже колеблющееся окно в- чудесную стра­
ну тайн и совпадений, — в его складках прятались лило­
вые сумерки, готовые расцвести... Марина и Курилов
приехали во-время: в полнакала горели лампочки. Голу­
бовато засветилась рампа. Легкая судорога, как в ноч­
ном, перед рассветом, небе, пробежала по занавесу.
И спрятанные музыканты тотчас же заиграли что-то
грустное и о том, чего не бывает в жизни. Марина нахму­
рилась, и вдруг философические раздумья Власова пере­
била беспечная песенка, заставлявшая вспомнить о невытоптаиных лужайках, об июньских ветерках, колышущих
тонкие, на струнных стеблях цветы, о сонмищах пестрых
и важных жуков, играющих на басовитых игрушечных
виолончельках... Постепенно в музыке растворились и
говорки, и скрипы сидений, даже лаистый январский ка­
шель и, наконец, все недавние тревоги Марины.
Н о это было только лукавое коварство постановщи­
ков. Вместо обещанной идиллической банальности они
подсунули другую — банальность нищеты. У сводчатого
204

подвального окна тачал свое изделие сапожник. Он был
очень усердный и поднимался из-за верстака только рдди
одной молоденькой девушки; в ее присутствии вещи па­
дали из его рук. Потом пришли его товарищи по ремеслу
и судьбе, трое. Из их разговора выяснилось, что стал бы
гордостью всей сапожной гильдии этот отменный мастер,
если бы не захватила его глупая и тщеславная блажь
стать непременно королевским сапожником. Н о парень
был упорен и молчал. Кстати, и добивался-то он своего
звания в неурочное время. Трое туманными намеками
указывали ему на нищету народа и его право приостанав­
ливать жизнь, когда она несправедлива, — на его свя­
щенный обычай брать хлеб бесплатно, если не на что его
купить, на его старинное пристрастие рубить в первую
очередь головы королевским холуям. Н о девушка была
ветрена и жестока; она хотела нарядных платьев и хотя
бы тех смешных почестей, до каких может дослужиться
сапожник. В общем первый акт состоял из десятка более
или менее удачных суждений о семье, о праве мастера на
свое мастерство, о тех торжественных моментах, когда
право народа на восстание превращается в его граждан­
скую обязанность. Фабула пьесы была нарочито упро­
щена до сходства с формулой, да зрители и воспринимали
ее как сказку, легко запоминающуюся и не заставляющую
думать. Содержание легко угадывалось из названия.
Фредериком мог быть всякий проходимец, но пронуме­
рованным — только король. Судьба сапожника также
была ясна, потому что пьесы с двояким решением вопроса
редко попадали на сцену. Марина запомнила фразу из
текста: народ живет желудком, герой — сердцем, а
вождь — разумом, и почувствовала облегчение, что ей не
нужно никому разъяснять социальную направленность
пьесы.
В антракте Курилов ушел подымить своей трубкой, и
вернулся, когда второе действие уже началось. Очень
условная, на сцене .помещалась опочивальня старого- ко­
роля. Под балдахином на витых бронзированных колон­
ках и высоким, как небо, — желтый, длинный и ужасно
плоский, лежал он сам. Он умирал. Врач в черном сюр­
туке, похожий на стоячие часы, озабоченно составлял
лекарство, необходимое, чтоб прикрыть бессилие придвор­
ной медицины. Н а ступеньках рядом, раокачйваясь от
205

горя, плакала -маленькая женщина, слишком красивая для
королевы, неискренняя для дочери, молодая для сестры.
И хотя агония происходила в красноватых потемках,
а линзы старенького Маринина бинокля давно сбились с
оптических осей, Марина сумела разобрать лицо актрисы...
Это была Лиза, и враждебное чувство к ней возникло
у куриловской спутницы еще прежде, чем она подняла
с колен свою битую, с перламутром, драгоценность. Она
решила не глядеть на сцену, и тотчас же в поле зрения
ее бинокля попал козлобородый начальник финсектора
их дороги, во втором ряду. От этого писклявого придиры
ей всегда доставалось, когда сдавала ему оправдатель­
ные документы по поездкам. Он сидел один, в обычной
толстовке — мешковатой и глухой до ворота рубахе,
выгода которой заключалась в возможности подолгу
не менять белья. Петров глядел на сцену и ел мятные
пряники, предварительно кроша их в ладонях и вбрасы­
вая под усы. Зрелище было еще тоскливее прежнего.
Марина снова обернулась к сцене, где Лива оплакивала
своего высокого любовника.
— Наверно, эта женщина никогда не плакала в
жизни. У нее так фальшиво выходит! — вполголоса ска­
зала Марина Курилову.
Она ревниво ждала возражения и, когда его не после­
довало, обернулась к Алексею Никитичу. Курилов си­
дел, подбородком упираясь в грудь и с закушенными
губами. По влажному лбу его проступили темные, с глу­
бокой тенью, жилы. Он делал скрытные, конвульсивные
движения при этом, точно отпихивая что-то боком. М а ­
рина схватила его холодную руку, он постарался улыб­
нуться.
— Мне нездоровится, я хочу уехать домой. Вы оста­
вайтесь, М арина... — И , толкаясь, почти не различая
людей, вышел ив ложи.
Марина побежала следом. Курилов стоял на ступеньке
лестницы, держась за перила. Когда Марина заглянула
в его прищуренные, остановившиеся глаза, он сделал
один, совсем механический, шаг и весь выпрямился, точно
шел на протезах. Теперь это был какой-то подмененный
человек, родной брат той шарнирной Клавдии, которая
напугала Марину во сне. Ей хотелось кричать, чтоб по­
могли, чтоб разбудили ее...
206

— Она меня -жует...— четко проговорил Курилов
про боль, и Марине-почудилось, что он сейчас же рухнет
■ вниз, как большая сломавшаяся вещь,
Протекла мучительная четверть часа, прежде чем М а ­
рина успела вызвать машину из гаража. Алексей Ники­
тич сидел в раздевальне, изнеможенно привалясь к чу­
жим шубам. Лицо у него было смятое и красное, как
будто уносил на себе тревожный багрец королевской опо­
чивальни. Внезапный одинокий вскрик, потонувший в
грохоте рукоплесканий, вернул его к действительности.
(Окраина аплодировала какой-то ловкой режиссерской
выдумке, которою тот обыграл смерть деспота.) Очень
удивленно Курилов смотрел в овальное, плохо оштукату­
ренное окно, где кружились снежинки. Н а несколько
мгновений боль утихла. Точно разбуженный, Алексей
Никитич обвел глазами пустой театральный вестибюль.
Сперва бумажка на заслеженном паркете привлекла его
внимание; потом гардеробщики за своим прилавком,
двое, попались ему на глаза. Мечтательно, слегка пока­
чиваясь, один, такой длиннорукий, рассказывал другому,
как он дома у себя убил волка. «О рождество бого­
родицы, в году — как война, привадился к нам во двор
волк ходить. Тощой, а у-умнай!.. «Штоб ему надо?» — ду­
маю. Засел я раз утрышком в стожок...» И лицо у него
было такое ласковое при этом, а руки — добрые, точно
ласкал своего ребенка. (Другой в это время считал вы­
ручку, сурово и истово раскладывая столбики монет.)
Алексей Никитич пристально вслушивался в историю
волка; детакое непонимание светилось в его взгляде.
И когда зверь в рассказе гардеробщика упал и заскреб
лапами мерзлую, проиндевелую траву, приступ боли вер­
нулся с новой силой. Алексей Никитич приподнялся
уйти куда-нибудь, откуда не слышно голоса, и в ту же
минуту Марина крикнула ему с верха лестницы, что м а­
шина уже у подъезда. Гардеробщики подбежали к Кури­
лову. Ему на плечи накинули пальто, чуть набекрень, как
на пьяного, насадили фуражку; он не позволил Марине
взять его под руку. Потом те же парни в несколько рук
открыли дверь. Отшатнулся нищий. Машина рванулась
на полный ход. Вдруг Курилов фальцетом закричал шо­
феру, чтоб ехал скорее. Он торопился домой, как подби­
тый зверь в берлогу, где можно было выть и зализывать
207

невидимую рану. В лифте он стоял спиной к Марине,
чтоб не видела его лица. Припадок усиливался.
‘К урилов пробежал комнаты и бросился на диван. Им
владела животная уверенность, что если изловчиться,
прижать плечо к щеке, завязаться узлом, можно обма-,
нуть боль. И он старательно изобретал эту позу, изги­
баясь, запрокидывая туловище, заставляя звенеть пру­
жины, лишь бы сгинули, затихли на мгновенье эта резь,
эти корчи и смертное жженье в спине. Диван был узок,
Алексей Никитич не помещался на нем целиком, он опро­
бовал стол, кресло, даже низенькую скамейку, заказан­
ную еще Катеринкой для кадушки с фикусом ( — увяд­
шим вскоре после нее). Так он проходил по всем комна­
там, под новым углом пробуя мебель; и минутами боль
отступала. Он поднимал голову, с радостью чувствуя
другую, маленькую боль в прокушенной губе и слыша
отчаянный голос Марины, по телефону вызывавшей
врача.
...у нее спрашивали, терапевт или невропатолог ну­
жен, — в суматохе она забыла разницу. От нее добива­
лись названья болезни или хотя бы пищи, какую он ел,
сердились, язвили, что это специальность ангелов —
заочно ставить диагноз. Тогда она разыскала на какомто заседании Клавдию Никитичну. Приподнятый, звеня­
щий голос Марины беспрепятственно пропускали к ап­
паратам, недоступным для других. Суховатое, спокойное
удивление Клавдии не отрезвило ее, испуг пришел много
позже. Клавдия не переспрашивала, она обещала при­
ехать с врачом. Еще Марина держала трубку, еще жили
там замирающие вибрации старухина голоса, когда ее
оглушил звонок в прихожей. О , только ангелы могут
так быстро... Марина распахнула дверь и увидела Клав­
дию Курилову. Явление походило на галлюцинацию, от
которой прыгают с любого этажа.
— Здравствуйте...— с ужасом прошептала Марина.
Та осмотрела ее с головы до пят, может быть — искала
какого-нибудь непорядка в ее туалете, и не нашла, и
промолчала. Единственный вопрос, возможный в таком
случае, отпадал сам собою. Конечно, Алексей Никитич
был дома, если эта женщина, не жена его, присутство­
вала здесь. Н а этот раз Клавдия выглядела необыкно­
венно; она несколько располнела за последний месяц И
208

была наряжена почему-то в черный нагольный полушу­
бок, обвязанный поверх добротной шалью. Под ним ока­
залась ситцевая, навыпуск, кофта и длинная, темной
ткани юбка. В довершение всего она пришла в валенках
и с корзиной, крест-накрест обтянутой красным ямщиц­
ким кушаком.
— Катеринка дома, девушка?
— Нет... она же умерла! — с раскрытыми глазами
прошептала Марина.
— А-а! — длинно протянула женщина и почему-то по­
глядела на свой прутяной сундучок (там лежал ее пода­
рок для Катеринки).
Что-то начинало проясняться. Это была не Клавдия;
эта была шире, добрей, разгонистее в движеньях. Когдато эта была красавицей, а та... была ли та когда-нибудь
и женщиной? Эту сестру звали Ефросинья, по старшин­
ству она была средняя из живых Куриловых. Не дожи­
даясь рассказа о Катер инке, она неуверенно прошла в
комнаты. Все здесь говорило об отсутствии постоянной
хозяйки: нежилой, подтравленный табаком воздух, много
пыли и по углам — вороха бумаги от покупок. Потом ей
бросилась в глаза кожаная фуражка брата, скатившаяся
на пол с дивана; она стряхнула с нее пыль и положила
на место. В соседней комнате, брошенное на письменный
стол ( — так, что на сукно пролились чернила), валялось
пальто Курилова. С удивлением она повесила его на
спинку стула и озабоченно глядела то на темную, напо­
ловину впитавшуюся в сукно лужицу, то на свои испач­
канные пальцы. В предпоследней комнате она обнару­
жила ремень и гимнастерку, разорванную по шву. (Это
был путь, которым проходил Курилов, сбрасывая с себя
вещи.) И , наконец, у самой крайней двери, она громко
позвала брата по имени; ей не откликнулись, она загля­
нула внутрь.
Алексей лежал на боку, подогнув под себя ноги, попе­
рек Катеринкиной кровати, как свалила его боль, —
уткнув лицо в пыльные, несмятые подушки. Рубашка за­
дралась, и видно было тело с рубцом старинной раны под
лопаткой да жировая складка па пояснице, покрасневшая
от натуго затянутого ремешка. Ефросинья решила бы,
что он спит, если бы не эти досиня сжатые кулаки, ском­
кавшие тканьевое одеяло... Они не виделись четырна14

Л. Леонов, т. 4

209

дцать лет. Тогда он был быстрый, молодой, презритель­
ный к опасностям и болезням, — гвозди вязал в узелок;
нынешнее их знакомство начиналось с этого тяжелого се­
деющего затылка.
— ...Алеш а, что с тобой?
Она наугад коснулась его руки; он содрогнулся и за­
ворочался, точно хотел уползти от нее.
— Вот, пропадаю, сестра... — скрипуче произнес А ле­
ксей Никитич. — Погибаю, как последняя сволочь.
Больше он не отвечал ни на что. Тогда она побежала
звать кого-нибудь — доктора, Марину, бога, чтоб при­
шли спасти этого человека. На пороге передней сна на­
ткнулась на Клавдию; с нею был врач. Сестры не обня­
лись и, хотя не виделись столько лет, даже не протянули
руки друг другу. Старшая спросила, где Алексей; младшая
молча показала кивком головы. Клавдия шагнула вперед
•и этим решительным движением как бы принимала на
себя верховную власть в куриловокой квартире. Прежде
чем зайти к больному, врач пожелал вымыть руки.
Клавдия вернулась в прихожую; Марина все еще си­
дела в своем уголке.
— Идите сюда, — сказала старуха. — Где лежат по­
лотенца?.. и вообще, где у Алексея Никитича находится
белье?
— Я не знаю, — отвечала Марина, привстав. — Я не
знаю, где лежат его полотенца...
— Как же это вы не знаете! — Она больше всего не
терпела ханжества и от допрашиваемых требовала прежде
всего безоговорочного признания вины. — Это по мень­
шей мере странно,..
Если никто, кроме Катеринки, не мог похвастаться ее
расположением, то не в привычках Клавдии была и та­
кая обидная, раздевающая резкость. Но она волновалась
и была уверена, что пышная эта, на невысокий вкус, де­
вица метит замуж за брата. Марина молча и гневно гля­
дела в бесстрастное, точно из желтоватого алебастра
высеченное, лицо; Клавдия о-пустила глаза и отвернулась.
Затем все прошли к Курилову. Стало тихо. (В театре,
наверно, повстанцы уже свергли хилого и малодушного
Фредерикова сына; прозревший королевский сапожник
уже ворвался в дворцовую башню отмстить за поругание
невесты, и стал трицветным королевский горностай. Дома

210

терпеливо ждал Зямка, что вот заедут на машине и от­
везут его в сказку...) Дверь снова отворилась. Клавдия
подошла к Марине, и отзывало лаской даже это мимо­
летное прикосновение ее руки.
— Что же вы сидите здесь одна, М арина?., серди­
тесь на меня? Не стоит: старики сварливы и неужив­
чивы. Идите, он зовет вас.
Все сидели. Врач укладывал свои вещи в чемоданчик.
Зажгли свет, но абажур с лампы валялся почему-то на
подоконнике. Алексей Никитич полулежал в кресле, с
чуть опухшим, красным и сконфуженным лицом. Не
глядя ни на кого, он наощупь набивал себе трубку. Левый
его рукав был засучен чуть не до самого плеча. Вдруг
кисет с табаком выскользнул на пол; Марина подняла,
и Курилов дружественно кивнул ей. Он советовал воз­
вращаться в театр, была надежда застать последний акт.
Речь его была машинальна; он путался в словах и, было
заметно, все время прислушивался к удивительному за­
тишью, наступившему во всем теле.
— Зямка ваш преотличный субъект. Мы, наверно,
подружимся. Кланяйтесь ем у...— и повернулся к врачу.—
Это был морфий? Какая хорошая вещь...
Врач заговорил; он подозревал худшее, чем обычная
невралгия, и рекомендовал обратиться к хирургу. Из-за
болезненности обстоятельное прощупыванье — пальпация,
как он сказал, — было невозможно, но ему показалось,
что почка не двигается. Клавдия быстро подошла к нему,
точно боялась, что он скажет лишнее в присутствии боль­
ного. Она сумрачно глядела, как купалась и при этом
пропадала в бесцветной жидкости тонкая игла, достав­
ляющая облегченье.
— Так это же хорошо, что она не двигается... Чего
же ей двигаться! — нервно и сухо сказала она.
— Д а я от нее и не требую, чтоб она резвилась
сверх положенного...— Шутка не удалась, он стал про­
щаться.
Клавдия пошла проводить его. Она плотно прикрыла
дверь, с особым значением взглянув на остающихся жен­
щин. Некоторое время все молчали.
— Как поживаешь, Фрося? — спросил брат.
Она сказала, что понемножку ее жизнь снова нала­
живается;
14*

211

— От мужа не имеешь вестей? Он у меня на дороге
устроился, но, кажется, сбежал теперь...
Нет, они расстались с ним давно, еще до высылки из
городка. «Все мечется, какого-то смиренья ищет, да разве
Омеличевых ржаным хлебом накормишь!» Она сообщила
также, что хочет уехать подальше, в Сибирь. Знакомый
писал ей оттуда, что у них на строительстве требуется
хорошая повариха, а Ефросинья с юности была отмечена
особым кулинарным даром.
— Надо уехать. Слишком много людей помнят нас,
как мы жили прежде...
— Это правильно, это правильно... — невпопад под­
твердил Алексей Никитич, и видно было, что все это
время думал о другом. — Ну-ка, поди послушай, про что
там докторишко балакает! — неожиданно, сообщническим
тоном попросил он.
Он подмигивал сестре, кивал ей на прихожую, где об­
суждался самый главный секрет его существования.
Ефросинья колебалась, а пока она делала что-то, не очень
необходимое, вернулась Клавдия. Алексей Никитич за­
метил, что она не глядит ему в лицо. Марина воспользо­
валась паузой, чтоб проститься и уйти. Зазвонил теле­
фон, Алексея Никитича приглашали на какую-то вече­
ринку.
— Нет, я не буду записывать никакого адреса, милый
товарищ Похвиснева, — раздраженно заметила Клав­
дия. — Алексей Никитич не терпит никаких вечеринок.
Нет, ее звоните ему больше.
Очень деловито и кратко она изложила свой план.
Алексею необходимо заняться своим здоровьем. Болезнь,
по ее словам, была почти пустяковая, но пока он нуж­
дался в постоянном присмотре. Клавдия поймала его
пытливый требовательный взгляд и, впервые на его па­
мяти, смешалась. О , ничего страшного, но — диета и пол­
ный отдых! Самый режим лечения будет зависеть от
врача, и Алексей отправится к нему завтра же. Что ка­
сается длительного отпуска и всяких переговоров в ле­
чебных комиссиях, эту сторону дела она брала на себя.
— Соску мне купите... — поморщившись, оказал К у­
рилов.
Сестра не удостоила ответом его шутку.
— Н у, как твоя боль сейчас?

212

— Я почувствовал облегчение, едва ты вошла. Она
испугалась тебя, Клаша!
Уж е без прежнего осуждения или нетерпимости Клав­
дия покачала головой.
— Когда же ты, наконец, станешь взрослым, Алешка?
Она все чего-то не досказывала; он начинал подозре­
вать худшее, сидел беспомощный и подозрительный, вы­
жидая, что сестра проговорится. Та беспокоилась, как он
про-ведет эту ночь, совсем один, когда действие наркотика
прекратится. Разумеется, Ефросинья приехала свое­
временно, и нужно, чтобы на некоторое время она
осталась у брата: свои дела она успеет потом! Но
Ефросинья медлила с согласием, и Клавдия начинала
сердиться.
— Может быть, тебе не выдали паспорта? Это, ко­
нечно, хуж е... И я не смогу тебе помочь.
— Нет, паспорт мне дали. Я уже девять лет работаю
сама. Но, видишь ли, я не одна здесь...
— ...м уж ?
Нет, но с нею был ее ребенок. Она оставила его на
вокзале, пока навестит Катеринку.
— Я же не знала, как встретит меня Алексей. Мог и
погнать...
— Как тебе не стыдно, Фрося, — сказал с досадой
Алексей Никитич. — Все-таки родня!
— Н у, какая мы родня. Ваш а радость с нашим го­
рем — вот кто родня. ( — Она кратко посмеялась и стала
оттирать лиловые пятна с пальцев. — Какие нынче чер­
нила ядовитые пошли!)
Тогда Клавдия решилась проявить инициативу:
— Бери мою машину внизу и поезжай за своим ча­
дом. Ты должна пожить здесь... отдохнешь кстати! —
В ее голосе слышалось нетерпение, продиктованное
боязнью за брата.
...и вот, получасом позже, Ефросинья втолкнула к
ним худенькое существо в стоптанных сапожках и крестнакрест укутанное в старенькую шаль. Когда его раздели,
оно оказалось мальчиком лет десяти. Мать подтолкнула
его вперед, чтобы поклонился, и в самом жесте заклю­
чены были и жалость к сыну, и согласие остаться в доме
до выздоровления Алексея, и смущение за свою неудавшуюся жизнь.
213

■— Лукой звать, — ти'хо сказала она, кланяясь за него
в пояс.
Прошла долгая, неловкая пауза.
— Н у, здорово, цыганенок! — неестественно бодрясь,
крикнул Курилов.
Мальчик молчал. Подломив ножку от застенчивости,
он исподлобья глядел на всех поочередно. Он был смуг­
лый, большеглазый и не очень хорош собой, потому что
болезненный и хилый; обращала на себя внимание его
нерусская кудрявость. Весь он был похож на стрижа,
если вынуть его из-под крыши и, испуганного, положить
на ладонь.
— Что же ты молчишь, мальчик? — за брата спро­
сила Клавдия. — С тобой здороваются, а ты молчишь...
В его взгляде появилась недетская обеспокоенность;
он хотел понять что-то и не умел.
— ...он у меня глухонемой, — строго объяснила Еф ро­
синья, беря сына за руку, но что-то сорвалось в ее игре.
Лицо стало серое, старое, и задрожали губы. — Деды
грешили, а дети-то, дети-то за что должны отвечать... —
шепнула она и заплакала.
И Л ЬЯ И Г Н А Т Ь И Ч П Р ЕД П Р И Н И М А ЕТ Ш АГИ

Когда схлынуло первое счастье, Илья Игнатьич вполне
добросовестно исследовал право жены на ее профессию.
В последний месяц он старался не пропускать ни одного
спектакля с ее участием. И тогда ни один рабочий день не
доставлял ему столько утомления ( — а случалось, что он
до сумерек не выходил из операционной). Всегда он вол­
новался так, точно присутствовал при Лизином дебюте,
затянувшемся на целые месяцы. Вначале бывало стыдно
и жалостно глядеть на нее, хотелось ворваться за кулисы,
схватить, измять, насильно увезти домой. Это была ж а ­
лость мужа к жене, заискивающей у администраторов,
нечестной в отношении с подругами, лишь бы не мешали
обманывать третьего, кто покупает билеты. Сквозняк
лживости, интриги, душевной оголенно-сти стал прони­
кать в атмосферу, которой дышал Протоклигов; Лиза де­
лала все, чтобы втянуть и его в свои планы. Постепенно
он сам становился участником этого уголовного, по его
214

мнению, предприятия, «наравне с дирекцией, заманивав­
шей публику в свой сомнительный подвал искусства,
наравне с режиссерами, подменявшими живую игру стра­
стей умственной акробатикой, наравне с кассиршей, про­
дававшей талоны на заведомо недоброкачественный про­
дукт.
Позже ко всему этому присоединился протест мастера,
привыкшего работать точно и безупречно, согласного
оправдать даже праздность, но не эту рационалистиче­
скую подделку. Дальнейшее бездействие становилось в
его глазах низостью, сделкой с совестью, даже взяткой,
на -которую он покупал Лизину любовь. (Кстати, всякий
театральный термин вызывал в нем в эту пору беспри­
чинное ожесточение.)
Однажды она полюбопытствовала, чего он хочет от
нее:
— ...чтобы я бросила для тебя сцену? Никогда, милый.
— Я хочу, чтоб ты училась.
— Ты просто не понимаешь нового театра, Илья.
— Но ты же мало знаешь. Всякое добавочное знание
научит тебя критически относиться к себе, даст представ­
ление о мире, в котором ты заблудилась...
— Разреши мне быть просто средним человеком, —
холодно попросила она.
— Но это преступно — преднамеренно делать себя
средним человеком!
Он сердился, он давно разгадал ту распространенную
категорию художников средней руки, для которых искус­
ство служило средством занимать место в обществе, не
принадлежащее им по праву. И х расчет был или на не­
культурность, или на благодушие потребителя: покупают
же граждане спички, которые не горят! Д аж е привыкнув
к мысли, что дарованья их нехватит на великие дела, они
продолжают мириться с нищенским заработком, в на­
дежде, что какая-то лотерейная случайность вознесет их
на уровень славы знаменитых стратонавтов, бурильщиков
атомных глубин, спасителей арктических экспедиций.
Старея, они объединяются, чтоб по образу семи тощих
библейских коров действовать сообща на темных пере­
крестках искусства...
Лиза слушала,, и губы ее бледнели. Она почувствовала,
что это созревало в нем давно, еще до знакомства с нею,
215

и прорвалось только теперь. Уж е не протест мастера,
а бешенство потребителя звенело в голосе Ильи. Конечно,
такой не задумается нанять десяток горластых молодцов,
чтоб освистали ее в очередной премьере.
Намеки мужа относительно искусства, в котором
больше скорлупы, чем сытного, съедобного ядра, она рев­
ниво отнесла к себе одной. «Так что ж , Самарин, наслед­
ник самого Щепкина, тоже говорил про Ермолову, что из
нее ничего не выйдет!»
— Меня радует, что ты так близко принимаешь к
сердцу мою судьбу! Суждения твои, конечно, реакционны.
Никаких тайн, милый, в этом деле нет. Каждый может
написать пьесу, если только он общественник и умница.
Кроме того, ты можешь справиться обо мне в самом
театре. Они круто изменили мнение обо мне с тех пор,
как я сыграла в Ф редерике.
Однажды он и сам поинтересовался об этом у одной
ее приятельницы: она показалась ему остроумной девчон­
кой. По ее версии, Похвисневу терпели, потому что
каждому лестно иметь в запасе человечка, который в слу­
чае нужды стал бы резать его со снисхождением. Это об­
наруживало кое-какие закулисные приемы Лизы.
— Я запрещаю тебе употреблять мое имя в театре.
Это низменно и смешно!
Лизиной улыбки хватило лишь на то, чтоб прикрыть
угрозу и ожесточение.
— Ты теряешь самообладание, зря. В таких крикли­
вых объяснениях растворяются без следа даже самые го­
рячие привязанности! — произнесла она фразу из роли,
которую ей не дали играть.
Тогда он вспомнил, что она беременна, подошел и об­
нял ее, тоненькую, маленькую мать своего будущего ре­
бенка. (В эту пору Илья Игнатьич еще не знал происшед­
ших перемен. Она противилась медицинским осмотрам;
ей было стыдно представать мужу в ином виде, кроме как
жены.)
— О , я молчу, вы перекричали меня. Га, вас двое!
И второпях она сочла эту внезапную мягкость за испуг
и, следовательно, за признание ее правоты. «Я ведь по­
няла, милый, у тебя просто горло заложило, и вот ты его
продуваешь. Га, верно ведь?» Расчеты на мир оказались
преждевременными. Илья Игнатьич давно решился на
216

последнюю меру, на разговор с директором театра. И он
отправился к нему незадолго до окончания юбилейного
спектакля, но уже с целью, обратной той, какая была
вначале. Ему сказали, что директор полчаса назад уехал
обедать и вернется в театр не раньше шести. Илья Игнатьич находился еще в раздумье, как распорядиться этими
двумя с половиной часами, но тут спектакль окончился,
и публика, точно освобожденная из заключения, рину­
лась к вешалкам. Чтобы не сбили с ног, он отошел в даль­
ний угол коридора, соседнего с зрительным залом, и почти
тотчас же из артистического прохода к нему вышла Лиза.
Она была вдвоем с подругой. Они дружелюбно болтали и
прошли бы мимо, если бы новый поток зрителей не оттис­
нул его прямо на них.
— Это очень мило, что ты подождал нас, — защебе­
тала Лиза, повисая на его руке и попеременно обращаясь
к ним обоим. (Она отступила, пропуская мимо себя эти
стремительные ноги и падающие на них туловища, —
какую пыль они всегда поднимают!) — Знакомьтесь, это
Кагорлицкая. Прелестная актриса и хорошенькая жен­
щина. Знаешь, я так много рассказывала о тебе мужу,
что он заочно втюрился в тебя. Он у меня влюбчивый,
но ты единственная, к кому я буду ревновать. Знаешь,
она играла сегодня Жаклину, невесту этого сапожника.
Какая эффектная у нее сцена с капитаном в третьем акте,
правда?
Протоклитов криво улыбнулся на ее бессознательную,
почти наивную испорченность. (И еще подивило его, что,
несмотря на беременность, жена не утратила своей обыч­
ной певучей ясности.) Кагорлицкая заметила его усмешку
и сказала тихо, что Лизушкина ребячливость просто оча­
ровательна. То была почти тощая для своего роста жен­
щина с неприятно тонким носом; наверно, она страдала
чем-нибудь специфически женским. Но подкупало в ее
глазах, больших и тревожных, выражение настороженной
взволнованности; таков бывает взлет лесной птицы, на­
пуганной овражным шорохом.
Рядом с Лизой она выглядела дурнушкой, бедной род­
ственницей, и, наверно, Лиза трезво учитывала ее внеш­
ность, расточая свои коварные похвалы.
— Мы отправляемся со Стаськой купить что-нибудь
для гостей. Ты не забыл, надеюсь, что вечером у нас
217

гости? Будут Васильев, Пашка, Трубецкая, Пахомов... Ты
слышал что-нибудь об Елене Аренс? Мировая актриса!
Так вот, ее сделал Пахомов. Александр Иеронимович
также обещал заехать после заседанья в Наркомпросе.
Три кило сосисок, как ты думаешь, хватит? Пашка поза­
ботится о вине. Будет человек пятнадцать. Для тебя же,
чтобы тебе не было скучно, я думаю позвать одного на­
чальника политотдела... ты все равно не знаешь его фами­
лии. Мы вас запрем, дадим вам коньяк... вы будете гово­
рить о роли партии в медицине, а мы станем танцовать.
Но он суровый... как ты думаешь, он не испортит веселья?
У меня сегодня какая-то животная потребность веселиться.
Так ты не забыл? — и еще раз пальчиком погрозила она.
Нет, он помнил. В этот день молодому театру исполни­
лось пять лет — срок, по тому времени, достаточный для
юбилея. Одна крупная газета обещала поместить статью
и поместила бы, если бы своевременно не раздумала.
Когда среди актеров возникла идея отпраздновать эту
дату в тесном кругу, только Лиза могла предложить для
вечеринки свою квартиру: актерская молодежь ютилась
где придется. По первому варианту, Илья Игнатьич дол­
жен был переночевать у приятеля, но Лиза настояла на
его присутствии. «При тебе они остерегутся нализываться
до непотребства...»
— Ты тоже едешь домой?
— Нет, Ли, мне необходимо заехать в клинику...
— Как это скучно! Опять кто-нибудь волнуется?., муж­
чина?.. женщина?
В голосе Ильи прозвучала неискусно спрятанная неж­
ность:
— На этот раз девочка, лет пяти. Ее зовут Ева! —
И было удивительно, с какой свежестью прозвучало это
имя. — Га, очаровательная, как из Диккенса. Бедняга,
она проглотила что-то острое...
— Вы любите детей? — странно и не глядя в глаза,
спросила Кагорлицкая.
— Га, не знаю... я уважаю и побаиваюсь их.
Лиза капризно сдвинула бровки.
— Н у, сошлись две родственные души!.. Стаська, ты
никогда не видела, кстати, как он у себя в клинике про­
делывает это? О , он вскрывает их, как арбузы: чик-чик...
красное... «клеммы!» — и готово.

218

— Ты ужасные вещи говоришь, Л и, — заметил, поежи­
ваясь, Илья Игнатьич.
— Почему?., разве это позорно — помогать людям?
Они так и не успели объясниться: подошел трамвай,
Илья Игнатьич отправился в обратную сторону. В клинику,
однако, он ехать раздумал, чтобы не опоздать к директору
театра, а других маршрутов не было... но вот показалось,
что когда-то видел этот угловой утесистый дом, подобно
кораблю рассекающий площадь на две смежных улицы.
Год назад Протоклитов добирался сюда с другой стороны.
В его воображении возникла неопрятная отшельническая
борода Дудникова, и с чувством того же мальчишеского
любопытства он прошелся по переулку, в поисках знако­
мого церковного дворика. Ничего там, однако, не осталось:
срыли, разнесли вместе с дохлыми сиреньками. Две метро­
строевских вышки стояли над целой группой свежих, непокрашенных тепляков. Не то пар, не то дым пополам со
снегом подымался из темного зева шахты. Люди копались
на глубине, как бы доискиваясь пропавшей кароновской
луковицы.
Вещь эта, дальними путями сблизившая его с Лизой,
находилась теперь в коллекции Ильи Игнатьича. И если
только не азартный чорт коллекционеров запускал ее
снова в людской обиход, чтобы попользоваться процентами
с оборота, можно было бы на ее примере проследить за­
кон перемещения таких сокровищ, не похожего на движе­
ние других материальных ценностей. Чаще всего в пе­
риоды крупных социальных сдвигов эти вещи вырываются
из узкой орбиты ценителей и знатоков и, подобно комете,
движутся сквозь самые различные прослойки общества,
минуя любительские сундуки и музейные витрины, не за­
держиваясь нигде, кроме места, где суждено им погиб­
нуть. Так, после кармана санитара, утаившего эту вещь
при перевозке Дудникова в морг, она последовательно
побывала в руках старьевщика, мелкого антикварного
спекулянта, вторичного вора, блатного скупщика, следо­
вателя, оценщика и, наконец, часовщика, старого знако­
мого Ильи Игнатьича. Поистине заслуживает некролога
этот нарядный шедевр часового искусства. — Итак, это
был хронометр на одностороннем шпиндельном ходу,
с репетиром и календарем, ранних номеров, изготовлен-:
ный, судя по водяным знакам на циферблате, в 1758,
219

часовщиком Кароном в Безансоне, в год совершеннолетия
его сына, Пьера-Огюстена Бомарше, дослужившегося
впоследствии до звания «смотрителя комнатных собачек
и хранителя королевских удовольствий» (— и, кроме того,
автора нескольких отличных сочинений). Самый меха­
низм, чудо своего века, заключался в футляре из прекрас­
ной пронзительно-голубой эмали, такой глубины и силы
цвета, что вещества ее хватило бы покрыть все небо, если
бы нашелся подходящий растворитель. Чеканная моно­
грамма первого владельца этой жемчужины осталась не­
прочитанной до самого конца. Было бы бессмысленно,
в случае гибели этой вещи, искать замены: судьба не улы­
бается дважды. Но замыкался этот круг; только одно по­
следнее событие отделяло хронометр от его уничтожения.
И , торопясь на разговор с директором театра, Протоклитов тем самым укорачивал этот срок.
...трамвайный вагон успел обернуться у заставы. Тот
же самый кондуктор выдал Протоклитову обратный билет.
Вечерняя очередь стояла у театральной кассы. Директор
еще не возвращался. Илья Игнатьич обошел все помеще­
ние, узнал из стенной газеты, что местный счетовод не
ходит на производственные совещания, а уборщица Тру­
нина проявляет рваческие тенденции. Также он приподнял
чехол с кресла и увидел безвкусную бедность; поговорил
с мафусаилом, топившим печь, и узнал, что тот женился
полгода назад... Очень страдая от безделья, Илья Игна­
тьич вошел в зрительный зал и уселся в углу амфитеатра.
Было прохладно, пели вентиляторы в тишине. Как всегда
в нерабочее время, занавес был раздвинут. На деревян­
ной стойке посреди сцены горела лампа. Гнутый листок
жести отбрасывал в зал пронизывающие лучи своими ло­
маными плоскостями. Н а их пути попадались — или бута­
форское дерево, или кожуха осветительных установок в
верхней ложе, или ажурная холстина паддуг и партикаблей. Благодаря им голые известковые стены покрылись
суровыми силуэтами, наложенными один на другой,
и всякий отыскал бы свою тему в хаосе этих неповторимых
фресок — кусок батального сюжета, или фрагмент цикло­
пической стройки, или снасти корабля, уходящего в без­
возвратное плаванье, и даже сад, весь в цвету сад, если бы
только сад потребовался по ходу мысли.
Сейчас театр казался неизмеримо громаднее, чем оц
220

был на деле. Тревожное, приподнятое над действительно­
стью беспокойство зарождалось от созерцания пустой, без
всяких прикрас, сцены. Высокая, кирпичной кладки стена
позади рефлектора, заставленная дворцовыми каминами,
рощами, цветными витражами средневековых соборов,
накрепко пропиталась выделениями человеческой души;
крепче цемента они связывали между собою грубые кир­
пичи. Наверно, можно было соскребать ножом и держать
в руке этот серый, землистый тлен человеческих стра­
стей. Понемногу Илья Игнатьич стал узнавать знакомые
образы, обступавшие его с детства и скреплявшие его
культуру. Здесь плакал Гамлет, действовал неугомонный
Скапен и в который раз ненасытный Ж уан губил покор­
ную Анну! Они кишели, видения, по всем углам этой
пустоты, чтобы в любую минуту сойти на театральные
подмостки.
И вот в тишине зародились монументальные, нетороп­
ливые шаги. Испытанные всякой нагрузкой, трещали под
ними половицы настила. Все было ясно: Каменный Гость,
соскучась стоять в паутинном углу между обветшалых
задников, украдкой спустился с постамента поразмять
ноги. Событие надвигалось, близился грохот каменных
ботфорт, зловеще шевельнулась правая кулиса. Илья
Игнатьич приготовился увидеть явление, не описанное ни­
когда... Тогда из-за груды декорационных щитов вышел
продолговатого вида пожарный, в каске и смазных сапо­
гах, одним видом своим способный устрашить огненную
бурю. Но театральные пожары становились редкостью,
и караульный от скуки пускался время от времени в об­
ход своих владений — может быть, в надежде увидеть
огонь. Обойдя сцену по кривой, он остановился у рампы
и деловито прижал к ноздре большой палец правой руки.
Последовал звук, напоминавший всхлип кузнечных мехов.
И , опровергнув во всем разбеге протоклитовскую роман­
тику, он повернул лампу рефлектором в глубину сцены.
Фрески омыло светом, и в ту же минуту кто-то назвал
Протоклитова по имени. По той уверенности, с какой к
нему приближался белобрысый, доброго роста и сканди­
навской внешности человек, легко было догадаться, что
это и есть директор.
Илья Игнатьич принялся шутливо извиняться, что без
билета забрался подсматривать самое сокровенное суще-

221

ство театра. Он рассказал о проделке Каменного Гостя во
внеслужебное время, и оба посмеялись, одинаково склон­
ные рассматривать этот случай как законную формулу
отношения жизни к образному мышлению о ней. Смех
сблизил их почти на расстояние дружбы, и Протоклитов
перестал сомневаться в успехе своего предприятия.
— ...вы не узнаете своих пациентов, профессор, — ска­
зал тот, присаживаясь рядом. — Правда, мы встречались
мельком: я лежал, а вы стояли. Я плохо запомнил после­
дующее, но, кажется, вы резали меня...
— Д а , это в прошлом году. Как ваша печень?
Тот сказал, что весьма доволен качеством протоклитовской работы. И верно, при более близком соприкосно­
вении легко было убедиться, что этот человек порядком
выпивал за обедом. Он прибавил, что сочтет радостью
быть полезным своему исцелителю. Трудно было пойти на
полную откровенность в таком двусмысленном и щекотли­
вом деле; тогда Илья Игнатьич и решился на маневр, ко­
торый в иное время счел бы недостойным себя.
— Я хотел говорить с вами об одной актрисе.
— Их у меня табун. Но вы имеете в виду свою жену?
— ...мою бывшую жену! — внушительно поправил
Протоклитов.— Мы расстались около месяца назад, но
эта женщина не безразлична мне, и я хочу советоваться
с вами о ее будущем.
Собеседник заметно удивился легкости, с какою этот
почтенный человек посвящал его в свои семейные дела.
Это обязывало, он насторожился. Со своей стороны Илья
Игнатьич сообразил, что допустил промах: директор был
приглашен на Лизину вечеринку. Отступать стало так же
поздно, как и объяснять смысл его не очень хитрого
приема. Директор принял вид лукавой и недоверчивой
серьезности.
— Это очень значительное обстоятельство... — И по­
давшись вперед, крепко, по-мужски, пожал протоклитовскую коленку.
— У вас сильная рука... — заметил Илья Игнатьич.
— Бывший теннисист: это остается на всю жизнь!
— ...и несоразмерно доброе сердце. Это не обвинение,
конечно...
— О , не стесняйтесь, дорогой друг. Я, как ваше изде­
лие, с глубоким вниманием....
222

— Поймите меня правильно. Зачем вы держите в
театре плохую актрису?
Только теперь директор стал проникать в причины протоклитовского визита. Было бы невероятно заподозрить
Протоклитова в намерении мстить женщине, когда-то де­
лившей с ним любовь. Но директору были известны слу­
чаи из жизни (— и тут, как напоминание, пожарный снова
прошелся по сцене, но никто не заметил его на этот раз!),
когда любовь толкала людей не только на героизм, но и
на низость, и неистребимая сила одного чувства придавала
свирепый разбег другому, ему противоположному. Лицо
директора стало скучное и отсутствующее, и сразу размер
благодеяния, оказанного ему Протоклитовым, уменьшился
до величины, которой стоило пренебречь ради такого слу­
чая. Он промолчал, давая гостю своему возможность
оправдаться или высказаться полнее.
— Я пристально наблюдал ее, — продолжал Илья
Игнатьич. — Эта женщина не работает, не творит, а слу­
жит. Га, она берется петь, не зная нот, которыми написана
жизнь. У вас она только насвистывает, и то с чьего-то
фальшивого голоса. Искусство в наши дни — это труд
чернорабочего. Угадать будущее русло реки в половодье —
не значит ли создавать его самому?
Директор улыбался, по-своему объясняя запальчивость
хирурга. Похвиснева всегда нравилась Виктору Адольфо­
вичу, а злость обманутых мужей нередко делает их при­
дирчивыми критиками.
— Мне лестно, что вы предъявляете такие значи­
тельные требования к нашему театру. Это показатель
вашего серьезного отношения к нему. Но театр наш мо­
лодой...
— Я говорю об одной лишь актрисе.
— Она почти ровесница с театром!
Протоклитов сердился — :
— Га, молодость не оправданье бездарности, н,е
так ли?
— С точки зрения вашей науки вы сможете провести
границу между гением и бездарностью?
Протоклитов сделал нетерпеливый жест.
— Итак, вы думаете, что не зря платите ей деньги?
Тому почудилась какая-то надежда в голосе Протокли­
това; но, взглянув мельком в его лицо, не прочел там
223

ничего, кроме спокойного и жестокого ожиданья, как и в
тот раз, в операционной.
— Во всяком случае любому контрольному органу я
сумею доказать, что она вполне оправдывает свои сто
сорок в месяц. — За двойственной формулировкой обна­
руживались истинные мнения администрации. — Видите
ли, профессор, — говорил он дальше, снимая с собесед­
ника незаметные пушинки и бережно пуская их в воз­
дух, — она вряд ли выбьется когда-нибудь на первое ме­
сто... и, конечно, мы не пострадали бы от ее отсутствия.
Но она любит театр и, разумеется, отдала бы за него
душу, если бы ее имела, чорт возьми! Я хочу сказать, что
в каждом искусстве нужны не только творцы, но и рядо­
вые работники, та рабочая плазма, в которой развивается
гений. Кроме того, не кажется ли вам, что большое
сердце — это не сразу? — И , продолжая освобождать го­
стя от несуществующих пылинок, привел пару общеизвест­
ных цитат, чтоб закрепиться на своих позициях.
— Все это очень неточно,— несколько мягче согла­
сился Илья Игнатьич. — Покамест наши науки о челове­
ке — показатели нашего невежества. Люди никогда не
были в силах дать абсолютное определение явлению, без
того чтобы не отпечатлеть в нем несовершенств, свойствен­
ных веку. Я хочу сказать, что любая идея носит на себе
дату своего выхода в свет... Но и в этих условиях ясно, что
у Похвисневой налицо только ребяческое влечение к искус­
ству, помноженное на детское тщеславие.
— Вы правы в том смысле, что искусство всегда слу­
жило ареной для столкновения честолюбий.
— ...словом, я прихожу с улицы и вмешиваюсь не в
свое дело. Я не могу требовать от вас искренности, нуж­
ной мне как лекарство. Но мы, хирурги, привыкли к боль­
шему мужеству. Приятнее сказать пациенту, что он здоров,
но честь нашего ремесла мы полагаем в нашем диагнозе.
Чем позже обнаруживается болезнь, тем хуже. Запущен­
ные, они приводят к катастрофе. Мне следует извиниться
за похищенное у вас время.
Директор удержал его на месте. Оба сошлись на сред­
нем мнении. Протоклитов вовсе не собирался совершать
гадости в отношении своей бывшей жены; равным обра­
зом и администрация сходилась с ним во мнении, что этой
актрисе нужна хорошая школа жизни. В общем к концу
224

получаса директор понял истинные намерения Протоклитова, и чем больше он соглашался с ним, тем непримири­
мее становился его тон.
— У нас не найдется прямых причин для ее уволь­
нения.
Протоклитов поднялся.
— Этот разговор становится похожим на заговор, а я
собирался просить вас лишь подумать об этой жен­
щине.
Несколько минут они толковали еще о новых постанов­
ках и наиболее интересных операциях. Последующее мол­
чание скрепило их союз.
— У меня есть один план, — сказал директор на про­
щанье. — Это очень крупное общественное начинанье... вы
прочтете о нем в газетах. И если только вы не связываете
меня сроками...
— Нет необходимости просить вас о сохранении этой
беседы между нами?
— Я сам заинтересован в том же. — Он улыбнулся в
самые глаза. — Увидите вашу жену, передайте ей, что я не
смогу быть сегодня на ее вечеринке. Меня вызывают на
совещание... теперь такая возня с репертуаром! Нам хотят
зарезать Марию.
Откровенный намек директора на то, что им разгаданы
побуждения просителя, следовало расценивать как не
очень тактичную фамильярность. Добиваясь увольнения
Лизы из театра, Илья Игнатьич втайне надеялся на от­
каз; во всяком случае быстрое согласие директора огор­
чило его. И тогда Протоклитов понял, что не уважает этого
человека ни как партийца, ни как работника.
ГИ БЕЛ Ь КАРОН А

Он вышел из театра и вдруг понял, что ему нечего де­
лать в этот вечер. Еще утром у него созрело решение вер­
нуться домой возможно позже. Его присутствие могло по­
вредить веселью Лизиных друзей. Он навестил девочку
Еву, обошел больницу и неожиданно поймал себя на том,
что бессмысленно листал прошнурованную операционную
книгу. Потом он почувствовал голод и обрадовался воз­
можности убить время на еду. Таким образом, оказалось,
15

Л. Леонов, т. 4

225

что сутки построены неравномерно в отношении к прили­
вам человеческой деятельности. Он поехал в Дом ученых,
сердись на быстроту, с какою все происходит в жизни.
Машина пронеслась по перерытым московским улицам.
Официантка принесла заказ прежде, чем он успел пере­
менить меню. Никого из знакомых не встретилось ему.
Остаток времени он потратил на чтение газет и возвраще­
ние пешком. И точно дьявольская сила докинула его —
вдруг он оказался у себя на лестничной площадке. Как
во всех кооперативных домах, двери были тонкие; из его
квартиры неслось сиплое дребезжанье джаза и сочился
смутный гул голосов. Она танцовали. Илья Игнатьич
ошибся в расчетах: основная группа гостей собралась
только после вечернего спектакля и пирушка была в самом
разгаре. Он снова спустился вниз, и эти дополнительные
два часа были наполнены переживаниями человека, у ко­
торого сгорело все. Итти в кино было поздно, кафе за­
крыли перед самым его носом, и целых полтора подлых
бездомных часа он провел на бульваре, наблюдая сценки
ночных людей. От долгого пребывания на холоде всегда
у него зябла голова, он отправился домой. К его возвра­
щению часть гостей действительно разошлась, но пирше­
ство еще длилось. Он позвонил, и долго не отпирали.
Вдруг в раскрытой двери появилась Лиза в необычайном
каком-то халатике — цветы и листья, голубое с золотом.
Щеки ее пылали. Тяжело дыша, она смотрела на серое,
усталое лицо мужа. Все выше, удивленнее поднималась
левая ее подрисованная бровь.
— А, это ты! — сказала она разочарованно.
Он уловил смысл ее душевного движения.
— Я -встретил случайно в Доме ученых твоего дирек­
тора. Он просил извиниться... Я тоже запоздал, прости.
Ты чем-то озабочена?
Она перебила его:
— Ничего, ничего, раздевайся. Но там притащился
один старик, мой первый сценический учитель... ты не
слушай его! Верь мне, все это неправда. Я еще не жила,
я даже не рождалась, когда выходила за тебя. Как мне
гадко, Илья, как гадко! Не гляди на меня, я совсем пья­
ная...
— Зачем же ты? Тебе нельзя пить, даже преступ­
н о ...— Так снова и снова он напоминал ей о ребенке.

226

— О , мы пили за мужей, я не могла отказаться. Все
запасы иссякли, оставалось только пиво. Но ты не бойся,
я всех их перехитрила. У меня только голова закружи­
лась... раскололась, оторвалась, поплыла... Но я все, все
соображаю! Семнадцать на семнадцать — двести восемь­
десят девять... правда? Кстати... это верно, что пиво пьют
только за лошадей? — встревоженно и виновато заклю­
чила она.
— Га, я плохо разбираюсь в этом, Лиза.
— Я тоже... Но где же ты был все-таки? А , в клинике!.,
я все забыла.
Гостей оставалось совсем мало. На подзеркальнике,
удвоенные отраженьем, лежали две мужские шляпы —
выдровая обтертая шапка и зимний картуз; то, что вна­
чале Илья Игнатьич принял за белый беретик Кагорлицкой, на поверку оказалось стареньким, с кисточкой, баш­
лычком. Значит, оставались только мужчины. Н а шопот
супругов выглянул Виктор Адольфович в фантастическом
наряде, скомбинированном из всех пьес, в успехе или про­
вале которых он принимал участие. Так, он имел на себе
президентскую ленту из Коварства и любви, расстегнутый,
с прорезными буфами на рукавах колет Дон-Карлоса
(— из-под ленты виднелись старенькие, самолично ремон­
тированные подтяжки — ) и еще круглую бороду вкруг
шеи, мучившую своею знакомостью...
— А , сам обагряющий руки в крови! Много ли наро­
дишка безвинного порезал? — возгласил он тоном игри­
вой, испытанной дружбы и, помяв Протоклитова в при­
творных объятиях, передал остальным.
Отяжелев, гости уже не подымались с мест. И х было
шестеро, одетых так же пестро и невероятно. Один, доста­
точно пожилой, чтоб не ждать от него предстоящего хам­
ства, с тесно поставленными глазами и в черной доктор­
ской мантии, вызывающе назвался Яго-; почему-то в это
верилось. В другом, глыбистом и рыхловатом, без труда
узнавался Фальстаф; здороваясь, он сорвал с себя рыжую
шевелюру и величественно помахал ею, как шляпой. Еще
двое, столь же полосатых и необыкновенных, в обнимку
спали на тахте — может быть, Монтекки и Капулетти, при­
мирившиеся за давностью сроков. И , наконец, коллекцию
завершал седой, длинноволосый, в меру пьяненький ста­
рикашка; он один пребывал в естественном своем виде, но

15*

227

зато самая внешность его сходила за подчеркнутый, даже
чрезмерный грим актера из Дна. Он долго и униженно
тряс руку Ильи Игнатьича, как будто надеялся вы­
тряхнуть что-то — например, запасную бутылку из протоклитовского рукава, и все бормотал при этом о радости,
какую доставляет ему созерцание Лизушкина благополу­
чия... Нетрудно было догадаться об интимном замысле
этого дружеского маскарада. Наверно, это были костюмы
ролей, переигранных ими за юбилейные годы.
Беспорядочно сдвинутые стулья, залитая скатерть,
груда бутылок в углу, алюминиевый тазик, зачем-то при­
лаженный к патефону, и, наконец, явственный, совсем
необъяснимый след мужской ноги на обоях... весь этот
неряшливый хаос лаконически повествовал об юношеских
страстях и выдумке в самом начале вечеринки. Все было
выкурено и выпито, веселье шло на убыль; оживленье вы­
звала непочатая бутылка, извлеченная Ильей Игнатьичем из заветного тайничка. Ее встретили теми же апло­
дисментами, что и чудесную воду две тысячи лет назад
в евангельской Кане. (Илья Игнатьич потирал руки, он
озяб.) Таким образом, горючего хватило еще на четверть
часа. Потом беседа, естественно, вернулась к прежней, до
появленья Протоклитова, теме. Только тогда Илья Игна­
тьич понял, откуда происходила сконфуженная возбужден­
ность Лизы...
— ...теперь я заканчиваю, — едко возвестил человек
в обличье Яго. Он постучал ножом о рюмку, и Лиза сразу
сжалась, как бы в предвестье удара. — Мне осталось не­
много... и ты сама этого хотела!
— Только чтоб всем было слышно... чтоб всем! — за­
хлопотал старикашка, прикладывая к ушам ладони, сло­
женные дудкой; он привстал и уселся поудобнее.
— Итак, ты уже подкралась и замахиваешься на М а­
рию. Без возраста, без темперамента, без становой актер­
ской жилы, упрямая от слабости своей, коварная, равно­
душная к людям, ты кидаешься в новую авантюру. А по
существу, что на тебя ни надень, ты не почувствуешь раз­
ницы! Какие права ты имеешь на эту роль? Ответь, слу­
чалось ли у тебя в жизни, чтобы ты три дня не помнила
ни о чем, кроме своего несчастья? Убивали у тебя жениха,
или умирал твой ребенок, или выгонял из дому отец? Ты же
никогда ничего не теряла, потому что никого не любила.
228

— Какой ты скучный и жестокий, Пахомов! — метал­
лическим голосом вставила Лиза.
Тот пропустил мимо ушей упрек, которым она хотела
остановить дальнейшее. Илья Игнатьевич долил в свой
стакан остатки коньяка и тотчас поймал на себе краткий
и острый взгляд Пахомова. Е*му показалось, что все они,
шестеро мстителей, нарочно дожидались его возвращенья,
чтобы в присутствии мужа довершить уничтожение Лизы.
Старикашка сиял, как будто зная все наперед.
— ...я говорил тебе: разруби себя, и если срастется,
приходи, поговорим об искусстве. Я не знаю верного ре­
цепта, никто не знает, у каждого по-своему. В древности
продавали душу дьяволу, позже влюблялись в негодяя
с крашеными усами и в обтертой визитке. Говорят, что
помогает также, если убить муж а... Не пойми меня бук­
вально, милочка: дело целиком предоставляется твоему
вкусу и изобретательности. Ты девушка, способная на
все. — Он снова покосился на Протоклитова, который
теперь, допив коньяк, старательно составлял розочки из
кусочков семги. — Но живи, двигайся, бойся душевного
жира и помни: то, что не горит, — не зажигает! А пока
не тем ключом ты отпираешь дверь в искусство. У всех
нас развилась дрянная потребность нравиться начальству,
а истинный успех приходит только снизу, и слава наша —
отход производства, стружки с души, мусор, щекотная и
ядовитая пыль нашего цеха. А ты полагаешь, что от бли­
зости с большим начальством ты вырастешь в высоту?
Только в толщину, милочка, только в толщину! (— Несо­
мненно, Илью Игнатьича он принимал по крайней мере
за директора какого-нибудь промышленного комби­
ната.— ) Не нравится тебе моя правда?
— Н у, ты ее не очень, не очень! — испуганно затор­
мошился старикашка, а сам придвинулся ближе, чтоб не
пропадало ни словца. — Ты уже больно тово, под ло­
жечку...
— Помолчи,
Закурдаев! — небрежно
отмахнулся
Яго. — Ты как ревизор, появляешься у меня только в
финале. Ешь пока! Ешь, что подороже: завтра не дадут.
Ж ри, уничтожай! Пускай она платит за то, что мы сидим
за ее столом.
Нужно было какое-то длительное раздражение, уси­
ленное вдобавок нехваткой вина, чтобы при муже так
229

дерзко поносить жену. Он прервал поток своих руга­
тельств лишь затем, чтобы чокнуться с Фальстафом. «За
нищих комедиантов!» — воинственно возопил толстяк,
открывая карты, и реплика прозвучала, как пароль за­
говорщиков. Он выпил и с комическим ужасом взирал
себе на живот* который двигался и содрогался. Его пух­
лые пальцы побежали по опустевшим тарелкам; одина­
ково поступал бы и живописец со своею палитрой, творя
образ знаменитого обжоры и задиры. Пользуясь пере­
дышкой, Лиза метнулась на кухню, и через четыре мину­
ты вынужденного молчанья три котлеты, обеденная пор­
ция Ильи Игнатьича, шипели и смрадили на сковородке.
Так, усердными хлопотами по хозяйству Лиза стреми­
лась купить сострадание товарищей по ремеслу. Никто
не обращал внимания на ее испуганную суетливость,
чтоб не увеличивать степени униженья; никто, кроме
мужа. Затем, присев на краешек дивана, она украдкой
следила, как Яго капризно расковыривал доставшееся
ему мясо.
Еще вчера, еще вчера — как хотелось ей залучить к
себе этого холодного, озлобленного, всегда чем-то обижен­
ного человека! Приобретая его расположение, она тем
самым завоевывала признание всех остальных врагов, ко­
торые его боялись. И как она каялась теперь в своей пред­
приимчивости! Она вспомнила недавнюю остроту дирек­
тора о нем: «Закройте же, наконец, этого человека, я про­
стужаюсь от него!» За три года Лиза хорошо узнала
Пахомова. Этому актеру никогда не везло. Не испытав
даже простой известности, он с тем большей желчностью
знатока распространялся о существе славы. Когда про­
фессия актера не далась ему, он сменил ее на грозную
профессию неудачника. Единственную женщину, полю­
бившую его, постигла судьба Комиссаржевской: ее сгло­
дала черная ташкентская оспа. Женщину звали Елена
Аренс, она была отмечена задатками великой актрисы,
память о ней всячески поддерживалась в театре, где ра­
ботала Лиза. Как всякая молодая организация, театр
нуждался в своих собственных святых. Давняя близость
с этой женщиной безмерно возвышала Пахомова в глазах
товарищей;
так
выглядит
благодарность
мертвых.
И правда, он положил немало усилий, чтоб помочь по­
койной актрисе овладеть ее дарованием. Н о когда умирает
230

творение, судьбу его неминуемо разделяет творец. Сам
того не замечая, он уже четыре года жил на проценты
со своей тайны. В эту пору люди были забывчивы; все
чаще приходилось ему трогать свой основной капитал.
(Амплуа неподкупного судьи временно спасало его са­
мого от нападок. Щадить Лизу — значило бы растрачи­
вать свою злую репутацию — все, что у него оставалось.)
Все знали, что очень скоро он заговорит о Елене, и было
интересно, как это у него получится на этот раз.
— Итак, разберем по пунктам один момент твоей био­
графии, милочка...
— Поздно, Пахомов!.. Пора по домам! — торопливо
заметил Виктор Адольфович. — И у тебя сегодня какойто деструктивный ум...
— Жуй свой паек и не дави мне колено, — скрипуче
продолжал Яго, входя в азарт расправы. — Ты ¡модный
постановщик, тебе даже городничего в трусиках простили,
а я старый актер и друг Ксаверия Закурдаева. Мы зара­
ботали право говорить во всяком доме, где проживает
актер. Целых восемнадцать лет мы таскались с ним по
провинции, из города в город, полуголодные (— или, на­
оборот, страдая от переполнения желудка, что одно и то
ж е!), беднее церковных крыс, в сапогах, напоминавших
апостольские сандалии, зато в шляпах, этих засаленных
фиговых листках благородной нищеты! И мы пропили с
ним наши юности не потому, что папа с мамой зародили
нас в беспутный час, а потому, что старый русский
актер — мотор, работающий на тяжелом топливе. В рос­
сийскую глушь, где моральные нормы диктовали поп с
исправником, мы тащили грузную колымагу с Шекспи­
ром, Островским и другими святыми отцами мирового
репертуара. Мы изучили на себе географию этой стра­
ны — размах ее бессмысленных пространств, лютость ее
морозов, разливы ее воистину несенных рек, своевольное
гостеприимство ее жителей, из которого только и узнаешь
про ядовитость чужого хлеба. Ну-ка, вы, нынешние, в
трусиках, походите по ней!., и кто из тех пастухов, став­
ших замнаркомами, или сельских учителей, которые
нынче вершат историю мира, не помнит нас, коробейни­
ков великого искусства? Х а, хлопайте нам; если уж не
сытный харч и обеспеченную старость, то по крайней мере
это сотрясение воздуха мы заслужили с ним! — Он пере231

ждал несколько мгновений, глаза его увлажнились, и то­
ска раздвинула его губы. Сейчас это был родной брат
Ксаверия, осмысливший свою бездомную юность.
— Не дотянули, не дотянули мы с тобой, — всхлипы­
вая, шептал Закурдаев и все требовал, чтобы тот расска­
зал про какой-то особенный, саратовский случай.
— Молчи, они не поймут про С а р а т о в !— вскинулся
Яго. — И вот перед вами сидит пьяный, глухой, всем на­
доевший Закурдаев. Спрячься, неряшливый, гнусный ста­
рик, не срами истории русского театра. Эта женщина
стыдится тебя и ненавидит меня за то, что я притащил
тебя с собою, как призрак, как совесть, как чуму. Ничего,
милочка, не жалей его, чорт с ним! Российский актер
всегда любил умирать на бол ничной койке. Он будет ле­
жать в большой сводчатой и тухлой комнате, с березовым
поленом под головой; молодые люди с ножичками вынут
из него сердце со следами алкоголического перерожденья.
Они не будут знать, что это чучело, составленное из
тряпья и горсти седых волос, было когда-то актером про­
веренного мастерства, честного, наивного, хоть и дикар­
ского таланта. Он был смешной, он разносил балюстрады,
играя Отелло, а в Трильби выходных актеров хоть на ве­
ревках подтаскивай к нему, как к Сальвини или к Ры ба­
кову. Он уходил со сцены в царапинах, порезах, синяках,
в тридцать лет — с одышкой, чтоб, напившись в своей
мурье, перележать ночь до следующего спектакля. Это
был не ваш зритель, нынешний, который ходит в музеи,
в публичные библиотеки, в вечерние университеты... Наш
зритель зачастую был волосат, неграмотен и дик; он знал
единственную книгу — псалтырь, книгу мертвых! — все бо­
лее запальчиво продолжал он. — Нужно было ежевечерне
взрываться самому, чтобы потрясти эту нечеловеческую
мещанскую пустыню. Д а , милочка, этот ничтожный ста­
рик заставлял содрогаться или ликовать от радости стра­
шилищ в чиновничьих мундирах, в чуйках, в ватных кар­
тузах, ремесленников, никогда не видавших неба и смертно
лупивших своих жен со чады! Мы пахали жизнь наравне
с сельскими учителями и безвестными агитаторами
будущей правды. Этот старик — целая академия! Повер­
нись в профиль, Закурдаев, пускай они тебя запомнят
навсегда... ты особенно хорош в профиль. Правда, эта
академия любит выпить, всегда любила..,
232

— Правда, правда... — заваркотал и засуетился К са­
верий, как будто Пахомов льстил ему. — Чертей видал!
Я их щупал... плешивые, с то-оненькими плечиками, и
сквозь шкуру синенькое, как плохие чернильца, просве­
чивает...
— ...и вот ты два года жила с ним ежедневно, еже­
часно... чему ты научилась от него? Не пугайся, я не
о благодарности твоей говорю. Д ай ему еще пятерку к тем
тридцати, на которые у тебя хватило дерзости: ему заглаза довольно! Но укажи, какую черту в твоей душе оста­
вила смешная, запоздалая закурдаевская любовь? Взгляни
в зеркало: у тебя ж молодое, младенческое, ничем не тро­
нутое лицо... и в нем непритворная ясность ребенка соче­
талась с прожженным старческим практицизмом. Большая
это вещь в искусстве — преодоление молодости...
— А равным образом и сохранение ее! — поучительно
зааминил его декларацию Виктор Адольфович.
На этом бы и остановиться, эффект пахомовского вы­
ступления был полный. Вполне достойное отвращения зре­
лище увлажнившегося старца усиливалось чувствитель­
ным кряхтеньем Фальстафа, испуганным видом проснув­
шихся Монтекки и Капулетти и, наконец, сосредоточенным
молчанием самого Протоклитова. Он как будто даже
улыбался, рисуя какие-то замысловатые восьмерки по
скатерти, а испытывал, наверно, то же самое, что и всякий
муж, когда любимую его жену публично, под кнут и через
палача, раздевают на площади. Какие бы новости ни уз­
нал он сейчас дополнительно, ничто не поколебало бы его
уверенности: постигшая кара значительно превышала
Лизину вину перед этим стариком. Пахомов собирался
продолжать пытку, и теперь только упоминание о Елене
Аренс могло отвлечь в сторону внимание и злость мсти­
теля.
— Елена тоже выглядела моложавой, но ты, по­
мнится, держался иного мнения на этот счет, — тихо ска­
зала Лиза, а глаза кричали: «Ты сам, как ворон, питаешься
мертвой Еленой и вот вьешься в поисках новой падали!»
— ...ты назвала это имя! — вскричал Яго, и какая-то
страстная несытая хрипотца явилась в его голосе. — Но
вспомним, как она делала самые маленькие из твоих ро­
лей. Никто не забыл, как она играла на вступительном
испытании: вещи сыпались вокруг нее, и ждали, что самый
233

потолок рухнет над нею. О , Елена была прежде всего
женщина великого сердца, умевшая любить достойных,а кроме того, умница. Она до самого конца продолжала
оставаться молодой... ты слышишь? а не моложавой.
Французы, гостившие тогда в Москве, назвали ее второй
Д узе, и она была бы ею, если бы не катастрофа. (Во что
только не рядится судьба, чтоб придать разнообразие
своим убийствам!) А я помню Д узе... в пьесе своего дурака-мужа она играла вместе с Цабони у Рейнгардта.
Глубина голоса, трагическая прелесть лица...
— Н у, положим, Аренс была не шибко хороша со­
бою, — молвил Фальстаф, выпучив воловьи глаза.
Пахомов осекся; спустя всего четыре года после ее
гибели он и сам запамятовал ее прыщеватый, хоть и вдох­
новенный лоб, ее нехорошие уши и лицо, слишком инфан­
тильное для рослой и могучей женщины ее лет. Отступать
ему было поздно — :
— ...они стоят перед моими глазами, эти рыжие кудри,
свитые в тяжелые кольца и уже пронизанные тонким се­
ребром, которым она платила за свою кратковременную
славу. Она была вся как маяк, пламя ее таланта горело на
ее голове. И когда в последний раз я держал эти прекрас­
ные волосы, чтоб отстричь одну только прядь...
В этом месте Протоклитов поднял голову.
— Вы были ее парикмахером? — И зевнул, прикры­
вая рот рукой с видом вежливой и терпеливой скуки.
Намеренно грубую выходку Ильи Игнатьича можно
было расценить как удар в спину и, принимая во внима­
ние болтливость Монтекки, даже как покушение на жизнь.
Яго споткнулся на полуслове и жалко озирался, ища по­
мощи от друзей.
— Он был ее мужем... — укоризненно пояснил Виктор
Адольфович.
— Невероятно! Лиза мне рассказывала кое-что об
Аренс. Повидимому, это была достойная женщина. Но та
апология алкоголизма, которую мы выслушали только
что...
— Я вижу, вам не нравятся наши суждения, — пре­
рвал его оправившийся Пахомов, без особого достоин­
ства и заблаговременно собирая в горсть полы своей
мантии. — Что делать! Вы сами гадаете иногда, как ав­
гур, по внутренностям своих пациентов. В спорных вопро-234

сах вынуждены анатомировать и мы. Правда, я не доска­
зал всего...
Илья Игнатьич привстал.
— Ваш анализ моей жены не пострадает, если на этом
и закончится. При том же коньяк выпит, время позднее,
а хозяева хотят спать.
Сразу стало очень нехорошо в этом уютном месте. Все,
кроме Лизы, шумно поднялись, как бы выходя в откры­
тое поле, на поединок. Итак, они бежали, эти размалеван­
ные чудаки, как дьяволы, едва споет полунощный петух.
Как быстро облупилась и осыпалась их бутафорская по­
золота! Фальстаф, отличавшийся нравом от шекспиров­
ского, шарил под столом паклевую, на столярном клею,
прическу, чтоб не взыскали за утраченный реквизит. Монтекки и Капулетти уже в прихожей ссорились из-за калош.
Очень бледный, но приветливый по-своему, Илья Игнатьич
стоял у двери, опираясь рукой о притолоку и каждого
провожая суховатым поклоном. Его заметно потешал
Закурдаев; старик деревянно покачивался посреди, мигая
и недоумевая, кто именно изгоняет его из волшебного
рая. Скандалист и гуляка, он в душе изголодался по сыт­
ной еде (— и чтоб ее можно было есть медленно, не то­
ропясь никуда!), по белой тугой скатерти (— и чтобы
милая сердцу женщина присутствовала за столом!), по
мирной и дружественной беседе.
— Ну, нахамили, Ксаверий, и хватит! Здесь живут
благородные люди... зрители! Они не любят отсебятины
и постороннего ш ума... — говорил Яго, встряхивая стари­
кашку за плечо. — Тебе пора бай-бай до радостного утра!
Он повлек его за собою, упирающегося, — жестоко и
властно, как вещь, вышедшую из здешнего употребления.
Тому не хотелось уходить, не крикнув чего-то очень
оскорбительного, но ничего не изобреталось. «Жирнень­
кая стала, поправилась на легких хлебах!» — лепетал он
и хватался за мебель, за друзей, за все, что попадалось
по дороге. Илья Игнатьич вышел взглянуть, как станет
Пахомов натягивать пальтишко поверх своей дурацкой
мантии. Оказалось, необходимо было предварительно
зашпилить ее на булавки, — и тогда под нею обнару­
жились обыкновенные полушерстяные, с рисуночком,
брючки. Вся в пятнах стыда и уж аса, надеясь поправить
происшедшее, Лиза выразила сожаление о раннем уходе
235

гостей. Ей ответили со зловещей учтивостью, что трам­
вайное движение прекращается в этот день на час раньше
обычного.
Последним уходил Виктор Адольфович.
— Прощай, Лиза! — сказал он эффектно и пощеко­
тал бородкой ее увядшую, бесчувственную руку. — Халло,
дорогой профессор. Вам нужна жена, а нам актриса. Не
будем ссориться по пустякам. Она сама сумеет сделать
выбор!
Яго-Пахомов поддержал его.
— Забирайте ваш инструмент и играйте сами... —
И уже с порога, из безопасности, прибавил что-то насчет
скрипки, которая под любым смычком играет одинаково
плохо.
— Вы ничего не захватили из моих вещей? — со сж а­
тыми кулаками крикнул ему Протоклитов.
Он запер дверь и, развязывая галстук, давивший его,
прошел к себе. Свежая книжка Хирургического вестника
валялась на столе. Он листал ее, разрывая ладонью ли­
сты и прочитывая одни заголовки статей. Молчание Лизы
обеспокоило его. И когда уже собирался отправиться к
ней, в расчете найти ее примирившеюся и покорной, она
сама ворвалась к нему.
— Что ты наделал? — И вихрилось все кругом нее,
воздух, мысли, самые вещи. — Как неуклюже и плоско
это вышло у тебя! Ты стал кричать на человека, который
хотел мне добра. Ты, аристократ, зазубривший свои
книжки, ты хочешь, чтоб я штопала твое белье и таска­
лась на рынок за капустой? Они же выгонят меня те­
перь! — Она тянула его за руку и не могла сдвинуть даже
на полдюйма: — Иди, догони их, верни...
— Я не безгранично широк, моя дорогая. И очень хо­
рошо, что все разъяснилось. Га, тебе все равно придется
временно уйти из театра, а там посмотрим...
Он держал ее руку и слушал; еще билась ее рука, но
необыкновенная его пациентка была уже достаточно под­
готовлена к операции. Тогда он заговорил по возможно­
сти быстро, трезво и сжато. Операция должна была со­
стояться без наркоза, и, как бы болезненна ни была, он
торопился закончить ее. Первичный разрез был уже
сделан, и он не стеснялся в оборотах речи: хирургическое
вмешательство всегда носит элементы грубоватого и бес256

сердечного насилья. Он говорил, что власть Лизы над
зрителем обманчива, что служить курьершей и разносить
горячий чай в опрятных стаканах честнее этой суетни
вокруг пустого места, что полезность обществу опреде­
ляется результатом деятельности, а не почтенностью на­
мерений. На выбор Лизе предоставлялось или учиться,
чтобы со временем помогать ему в работе на условиях,
гарантирующих ее самостоятельность, или искать работу
в соответствии с дарованиями. Самый уход из театра
диктовался предстоящим рождением ребенка. Конечно, это
будет сын — самое удивительное окно в будущее! Его планы
в связи с этим были громоздки, восторженны и фанта­
стичны. И до чрезвычайности выразительно Илья Игнатьич
нарисовал перед нею, подавленной и молчащей, образ кро­
хотного человечка, шагающего в ногу с нею по улице.
«Этакий поджаренный, с розовой корочкой на щеках, бубличек!» Не боясь быть осмеянным за сентиментальность,
он живописал перед Лизой его пухлое личико с усами, на­
рисованными шоколадом, его рассудительность, с какой он
подвергает обсужденью события внешнего мира, его по­
вадки, в которых смешно и жутко узнавать самого себя.
Лиза внимала ему с содроганьем; о, на что способны они,
маленькие, бессильные детские ручки!.. При этом Илья
намекнул, какое высокое звучание при социализме будет
иметь это самое древнее слово планеты — мать (— отец
же станет только составной частью этого единого понятья).
Операция подходила к концу. Лиза сидела как бы в за­
бытьи, низко опустив голову, — и вторично обманула Протоклитова мнимая ее покорность. Он подошел сзади и за
подбородок вскинул ее голову вверх — :
— А когда все окончится... — емкая пауза включила
в себя несказанные слова о временном ее уродстве, о вся­
ких лишеньях и хлопотах, о родовых муках, — ...когда
кончится все это, мы поедем все трое к любому морю. У ж
на этот раз я отвоюю себе отпуск. И мы, двое стройных
и любящих мужчин, согреем этот холодный носик, озяб­
ший от слез...
Фигурально выражаясь, это была последняя нитка
кетгута. Но тогда Лиза отпихнула его в грудь и закри­
чала, что ребенка не будет, не будет, что нет ему ребенка,
что этот маленький требовательный человечек никогда
не войдет в их жизнь...

237

— ...я убила его... в тот раз, помнишь, когда ты вер­
нулся и я сказала, что угорела в театре!
Больше всего боясь, что он сочтет ее признанье след­
ствием запальчивого желания доставить ему боль (— а по­
том будет долго терзать ее ожиданием ребенка!), она
спешила назвать ему переулок, день, час, цену и тысячи
прочих подробностей, убеждавших в непоправимости
происшедшего. Весь ее намеренно приподнятый до крика
рассказ служил прикрытием ужасного смущенья перед
мужем, который, по ее же собственной морали, вправе
был почитать себя ограбленным. Спрятав лицо в ладо­
нях, вся раскачиваясь, может быть жалости к себе доби­
валась она. Сквозь расставленные пальцы она видела
его глухое важное лицо, темное на горле пятнышко от
запонки, которое заметила только сейчас, и глубоко вы­
резанные ноздри, где шевелились черные волоски... и
казалось, что весь он изнутри подбит курчавым жестким
мехом, без горячих человеческих внутренностей, механи­
ческий и рассудочный человек. Ей становилось тем более
страшно, что уже иссякал ее крик, а он все еще не про­
ронил ни слова. Вдруг он сказал:
— Я вытру вас из себя... га, как стирают губкой на­
писанное мелом! — и, повернувшись на каблуках, пошел
вон из комнаты.
Заложив руки за шею, он вошел в столовую. В окнах
светало; кто-то успел потушить свет, и тем явственнее
белели раскиданные по полу окурки. Илья Игнатьич
услышал, как тихо и вкрадчиво Лиза позвала его, но
остался стоять. Ему было удивительно, что когда-то
одно приближение этой женщины повергало его в почти
юношеское смущенье. Помимо воли всплывали в памяти
подробности этого запьянцовского балагана и предста­
вал Ксаверий, в сотню раз поганее, чем он был на деле.
Не ревность, но брезгливость испытывал Илья в эту ми­
нуту. Потом он услышал звук, множественный и разгони­
стый, точно с размаху швырнули о пол пригоршню монет.
Слышно было, как последняя катилась дольше всех,
по спирали смыкая круги. Он понял это так: Лиза любым
способом хотела вернуть его назад, чтобы самой перейти
в наступление. Машинально он припомнил все вещи на
своем столе, какая из них могла произвести такой лом­
кий и хрусткий звон. Через его глаза прошли — гране238

ный синий стаканчик, где хранились перья и цветные
карандаши, потом новехонький цистоскоп с уширенным
полем зрения и великолепными цейсовскими призмами,
чудо оптической техники, только что привезенное из-за
границы, и, наконец, китайское эмалированное блюдечко,
куда складывались старые бритвы, запонки и всякая
канцелярская мелочь. И его мучило, что он не может
вспомнить того главного, что еще четверть часа назад ви­
дел у себя на столе.
— ...что там упало? — через всю квартиру гаркнул он.
В три громадных шага он достиг двери кабинета и за­
глянул. Лиза сидела на корточках, спиной к нему. Одна
выше другой торопливо двигались ее лопатки. П о оскол­
кам голубой эмали, разбрызганной по полу, Илья Игнатьич догадался, что погибла его кароновская луковица.
(Он имел привычку всякую новинку своей коллекции
подолгу выдерживать на столе, пока не освоится с нею.)
С глубоким и злым любопытством он зашел сбоку. Д р о ­
жащими исколотыми пальцами Лиза пыталась втиснуть
назад в исковерканный футляр все эти колесики и шесте­
ренки. Количество их как будто удвоилось. Маленькие
частицы неизменно выпадали из ее рук и, покатавшись,
снова ложились перед нею.
— Они у меня не влезают... — жалобно прошептала
она и с отчаянием подняла голову.
Одним мимолетным словом он мог овладеть ее душою
навсегда. Он не понял. Челюсти его разомкнулись, как
зев пещеры. Он зевнул преувеличенно громко и пошел вон
из кабинета.
— Ящер, ящер... — вдогонку ему шепнула Лиза.
...через два часа она неслышно, босая, приблизилась
к двери и заглянула. Илья Игнатьич в одной сорочке
сидел у посветлевшего окна, посасывая свой коньяк. На
этот раз она не решилась нарушить его раздумья, но че­
рез час ее снова разбудило тревожное ощущение одино­
чества. М уж а не было в комнате. Она испугалась, но, про­
ходя мимо зеркала, задержалась на мгновенье: актриса
хотела запомнить, какое лицо бывает при этом. (В ее на­
туре было переживать свои несчастья быстро, бурно и
бесследно.) Илья Игнатьич сидел на прежнем месте, и по­
чему-то коньяка в бутылке значительно прибавилось. (Она
отлично запомнила, что в прошлый раз уровень жидкости
239

приходился по нижнему краю ярлыка. Второпях трудно
было сообразить, что это была вторая бутылка.) Лиза
подошла к мужу. Стратегия ее была до крайности проста:
легкий шелк подчеркивал ее наготу.
— ...но это же глупо пьянствовать в одиночку, — сму­
щенно сказала Лиза.
Он молча поднялся и взялся за трубку телефона. Н о ­
мер, названный им, не был известен Лизе; он звонил
в больницу, но не в свой кабинет, а в комнату дежурного
врача. Очень заботливо он расспрашивал о здоровье ка­
кой-то Евы. Чужое женское имя поразило Лизу; в пер­
вую минуту она была готова заподозрить даже в этом
разговоре прозрачную и банальную хитрость всех мужей.
Нет, ее не интересовали его шашни с пациентками!
— Меня крайне беспокоит участь этого ребенка. Она
улыбалась мне даже на столе!.. Д а , мать можно допу­
стить теперь,— продолжал Илья Игнатьич.— Зайдите к
ней и позвоните мне потом. Я не буду спать...
Тогда Лиза вспомнила, что этой Еве всего пять лет.
Ей стало холодно и стыдно, и собственное появление ее
здесь в такую минуту казалось примером какого-то край­
него распутства. Горбясь, она вернулась к себе.
Я РА ЗГО В А Р И В А Ю С ИСТОРИКОМ

А. М.

ВОЛЧИХИНЫ М

Мальчика Л уку Омеличева я встретил только раз,
в одно из последних посещений Курилова и почти нака­
нуне того, как произошли грустные и непоправимые со­
бытия. Сидя на полу, он играл с моделью паровоза, под­
несенного Алексею
Никитичу
железнодорожниками.
Такого страстного восторга перед вещью я и впоследствии
никогда не наблюдал у детей. Игрушка была чудесна.
Она обладала всеми подробностями настоящего паровоза.
И даже, если просунуть палец в будку машиниста, можно
было нащупать на котле тоненькие трубочки инжекторов.
Стоило толкнуть легонько механизм, и поршни двигались,
колеса бежали, а мальчик бил в ладоши и, запрокинув
голову, трубно мычал в воздух. Было не шибко весело
смотреть на эту последнюю ветвь омеличевского дерева.
Когда я занимался в Пороженске всякими раскопками
о детстве Лизы, мне посчастливилось отыскать одного
240

краевого патриота, Андрея Матвеича Волчихина. Превежливый старичок с двухъярусным шишковатым лбом и
цепкими проворными руками, он приходил в некое поэти­
ческое исступленье, если речь заходила о его родине,—
впрочем, в радиусе не свыше ста километров. От него я и
обогатился кое-какими сведениями об омеличевской родо­
словной. Я зашел к нему на часок, а он усадил меня в
красный угол и, забаррикадировав самоваром и всякими
маринадами, до утра потчевал меня диковинками пороженской старины. Он водил меня по дремучим лесам
земли Буртас и древней Мордии Константина Порфиро­
родного, мимо шалаша легендарного мордвина Теша,
через вотчины первых мордовских правителей Пурейши
и Пургаса, сквозь буйные орды болгар и половцев. Я на­
клонялся над князем Иоанном Брюхатым, что принял
смерть от казанца Арапши на речке Пьяне; наблюдал
благочестивого Димитрия Константиновича, удирающего
из Нижнего без штанов; дивился подлости Симеона Кирдяпы, натравившего татар на восточную окрайну тогдаш­
ней Руси. В упор, размахивая буздыханами, двигались на
меня из мрака ночи громадный Улу-Ахмет с сыном М ам ­
люком, ногайский мурза Ахмед-Амин, полонивший вое­
воду Хабара Симского, что погребен в подполье пороженского собора, поджигатель и громила Сафа-Гирей во
главе своих ватаг, и, наконец, запросто присаживался
к столу какой-то Ибрагимка, а чего он натворил в исто­
рии, я уже не разобрал. Утомясь в Уодиночасье от мелька­
ния имен тихих наших рек и урочищ, буйных монастырей
и военных деятелей, поивших кровью неплодные здешние
пески, я боролся с сомнением, не врет ли, не расцвечивает
ли зря свою пустыню этот оглушительный старичок. Было
жарко натоплено в его лачуге.; вдобавок пучило меня от
волчихинской солонины, слишком долго ожидавшей гостя
на дне глубокой кадки. А тот все попихивал меня в бок,
чтобы запоминал я это дымящееся крошево безглавых
туловищ, опустошенных храмов и обугленных богатств.
Сконфуженный таким гостеприимством, икая и скорбя,
я брался за шапку, и снова поддавался магии его бисер­
ного и образного повествования. И снова он вгонял в меня
неисчислимые массы чая, гриба и особо хрустких, сатанин­
ской прелести, ватрушек.

16

Л. Леонов, т. 4

241

— Опиши нас, деточка. Опиши древность нашу. Покажь ученым людям пороженское человечество, как боро­
лось оно, и как росло, и как не удалась ему жизнь.
А и осудят — на пользу! — И было бы бесчестным по
отношению к старику умолчать в этой повести о его рас­
сказах.
Он напоминал мне былого гостинодворского торгаша,
что пытается всучить и коляску и пару хомутов покупа­
телю, пришедшему к нему за шлейным ремешком. Ради
нескольких страничек об Омеличевых я должен был
выслушать, целые трактаты о различии моровых язв, на­
вещавших Пороженск (— «возжигали мы навоз по овра­
гам, да разве от бога откуришься?»), об одиннадцати тьь
сячах казней, произведенных тут при подавленье тушин­
ского бунта (— «все больше на колья обожали сажать
людишец. У ж и воняло у нас при тишайшем царе!»),
о многих именитых пороженских гражданах. Я постарался
отвлечь его в сторону Омеличевых и упомянул об отроке
Луке. Андрей Матвеич отпрянул от меня как ужаленный.
Мне стоило труда убедить его, что имя это без умысла
соскользнуло у меня с языка. Но и после, когда характер
этого чрезмерно общительного человека пересилил его
недоверие, долго еще с опаской поглядывал он на мою
тетрадку.
Его повествованье об омеличевской династии носило
в себе элементы и былины, и криминальной хроники, и
даже экономического исследованья. На этом примере он
выводил закон падения всех таких скоропалительных
торгово-промышленных фамилий. Слишком поспешная
смена условий существования, не сопряженная с непосред­
ственной борьбой за насущный хлеб, отразилась на после­
дующих представителях рода. Зачинателей и подвижников
первоначального накопления сменили растратчики заго­
товленного впрок; они питались верхушками знаний и
ценностей, добытых не ими; род сгорел на протяжении
века, полыхнул — и погас. Касаясь мальчика Луки, Ан­
дрей Матвеич живо нарисовал мне его нарядную колы­
бель, и вокруг нее всяких дядьев и родичей. Сюда собра­
лись и беглые графа Салтыкова мужики, и купцы, и кли­
куши, и буяны, и милостивцы, и просто юродивые,
променявщие хоромное уединение на христарадное подза­
борное житие. Каждый из них принес последнему потомку
242

частицу себя в дар, и ни одно из приношений не выкинуть
было из его родословной. Д аж е вступленье новой крови
(— я не понял, имел ли он в виду Ефросинию Курилову
или ту бедную таборную цыганку, мать нынешнего Омеличева — ) не смогло уберечь род от гибели.
— Вещество-т шлакуется при кажной плавке, убав­
ляется в ём первобытный металл,— сказал Волчихин,
придвигая кислые, не крупней грецкого ореха, яблочки.—
Кушай, деточка, горькое наше яблоко. Оно голос прочи­
щает, и кожа в лице мягше становится!
Итак, он начал издалека, с давнего золотого века,
когда Пороженск лишь накапливал славу и капиталы.
Оборотистый городишко брался за все, что доставляло
барыш: золотил кресты во всех соседних епархиях, строил
кареты для столичных щеголей, кормился на кружевах
особого плетенья'— мышиная тропа, и льняную пороженскую крашенину знавали в России так же, как отборный
пороженский орех. Но неспроста на городском Гербе был
изображен упирающийся бык, влекомый двумя граж да­
нами внушительного вида. Ему был обязан своим процве­
танием городок. По многочисленным трактам сюда сго­
нялся отовсюду рогатый скот, чтоб, погостив на пороженСких бойнях, салотопнях и кожевнях, двинутьёя на
Макарьевскую ярмарку в виде мыла и овчин, шорндго то­
вара и свечей. Это была пора, когда не знали ни кероси­
новых ламп, ни газа. Желтая сальная свеча одинаково
чадила и во дворце петербургского вельможи, и в йзбе
деревенского дьячка.
Главная прибыль, однако, происходила через знаме­
нитую пороженскую юфть. Ее брали нарасхват, и красная,
булгара, шла в Азию, белая — в немецкие земли, а черная
и полуфабрикат, мостовье, — на вольный Дон. Труд был
тогда дешевый, и кожевенные заведения следует понимать
в самом упрощенном смысле. Д уб толкли пестами в к а­
менных ступах, а кожу прыскали дегтем прямо изо рта.
Заводишки эти сгрудились на восточной окраине, спра­
ведливо названной Погибловкой, и смрад в этом месте
достигал такой плотности, что приобретал » даже свой
собственный цвет. По отзыву Волчихина, он был якобы
слоеный, глухого кубового цвета и с желтыми,1под адский
мрамор, струйками. Текли вонючие лужи, и в них, надо
думать, гнездились всякие моровые бациллы, чтоб
15*

243

вспрянуть однажды и черным смерчем пройтись по пла­
нете. Большинство этих кожевен принадлежало предпри­
имчивым крепостным мужикам, находившимся у господ
на оброке. По закону, крепостные не имели права иметь
крепостных же, но ухитрялись заполучать их в кабалу, по
двести рублей за душу, и можно было представить, ка­
ково жилось этим рабам рабов!
В ту пору и пришел в Пороженск мужчина в войлоч­
ной шляпе и поношенной черкеске. Он стал ходить,
глядеть, примеряться, и часто его видели на высоком
берегу Мялки; стоя с закинутой головой, то ли вгляды­
вался он в лесные дымчатые дали, ставя предел буду­
щим завоеваньям, то ли вслушивался в особенную пороженокую тишину: круглые сутки стояло над городом
жалкое блеянье овец и мычанье убиваемых волов. Иногда
незнакомец заходил в чужую лавку на гостином дворе и
все помаргивал, часто-часто, левым веком. Его признали,
назвали черкесом, боялись гнать и обходили при встре­
чах; он наводил уж ас, потому что не говорил, не дрался,
не пьянствовал и ничего не просил. Все, духовенство и
гражданского звания люди, дивились, какие только на­
роды не населяют землю! И тут вплетается легенда.
В половодье, в неурочный час дня, увидел он на реке —
плывут в дырявой лодке трое, либо святые, либо беглые.
Несло их льдом, закручивало. И будто бы он спустился
к ним и помог от смерти, и беседовал с ними, и они пла­
кали, посинелые, скорчась на талом снегу, а на рассвете
выменял у них груду золота за полтора штофа водки,
топор и четыре горсти гвоздей. Словом, тайну омеличевских богатств каждый расцвечивал сообразно достатку
и воображению. Скоро после того пришлец приобрел
себе кожевню у бездетного купца, собравшегося ко свя­
тым местам. При составленье купчей он показал бумагу,
и из нее узнали доверчивые пороженцы, что прозывается
черкес Лукой Омеличевым, и вовсе он не черкес, слава
богу, а отпущенный бурмистров сын, обласканный бари­
ном Салтыковым за некие секретные услуги.
Подробности забывались, и чем дальше жил предок
Л ука в Пороженске, тем всё меньше знали о нем. За вы­
соким, без щелочки, забором гремели и тявкали цепные
псы. Ночью стучали сторожевые колотушки. И в самый
светлый день темно бывало в окнах. Кто-то выбил сучок
244

в доокё, и люди могли видеть в дырочку, как самолично,
камешек к камешку, мостил и утаптывал свой двор Л ука,
проводил канавы для стока кожевенных нечистот и сажал
деревья. «Клёны же возлюбил он паче всего!» — оказал
Волчихин. Только к обедне и показывался Лука на народ,
и то в сопровожденье двух ражих коженяк, длинноруких и
молчаливых, как его вечерняя тень. Видно было также:
у левого на лбу, под скобкой волос, выжжены были ли­
терные знаки железом палача. Весь черный, как высмо­
ленный, Лука и в церкви стаивал недвижно, не молился,
а, нацелясь на икону, все помаргивал, мелко-мелко, точно
стращал пречистую и ее младенца... Никто не мог похва­
статься, что хоть на грошик испил от омеличевского госте­
приимства. Один только градоправитель заезжал к нему
в крепость, не чаще двух раз в год, и через полчаса, весь
красный и довольный, убирался во-свояси.
Завод Омеличева выходил на первое место в Пороженске, но богатства его росли вне всякого соответствия
с кожевенными успехами. Допускали, что он сеет деньги
в землю, и уже к утру, напуганная его помаргиваньями,
она родит урожай. Года четыре спустя, из той же неиз­
вестности, к нему приехала жена с двумя рослыми сы­
новьями; мужицкие пошевни въехали в ворота, которые
замкнулись с гробовым стуком. На пятый год Луку
нашли зарезанным у чана с квашеными кожами. «Весь
успел вытечь, и натекло с него, как с дож жа!» Меховщик
Подсосов, сосед Омеличевых, показал на следствии, что
в канун злодейства встретил в Басурманке у часовни
трех рваных людей. Имея ъужду в рабочей силе, он на­
нимал их свежевать зайчатину, но они • только засмея­
лись, и так проникновенно, как умеют только святые да
беглые. Не билась вдова на погребенье, улицы были
пусты, выли собаки, дрожали попы. Младший Омеличев,
Иван, вступил в наследство в тот же, повидимому, год,
когда старший, Афанасий, постригся в Высокогорскую,
что на Мялке, пустынь.
В те времена богатства рождались или стихийно, или
хирели в зародыше, не успев процвесть. Слишком много
было путей ко внезапному обогащенью. Происходило это
или от глубокой реформы экономической жизни (— но
железные дороги и коммерческое судоходство были еще
впереди!), или — большая война и связанные с .нею
245

поставки могли доставить состояние бесчестному и лов^
кому дельцу; наконец всякое промышленное нововведе­
ние, удешевлявшее производственный процесс, нередко
возносило своего изобретателя. В основе всех путей ле­
жала хищная человеческая страсть к объединению сокро­
вищ,— первые Омеличевы были в преизбытке исполнены
этого сурового стяжательского аскетизма. В средине про­
шлого века пороженские капиталы оборачивались до пяти
раз в год. Изворотливость Ивана помогла ему в крат­
чайший срок укрепить имя фирмы и раскидать мало­
сильных конкурентов. Он брался за все, никакой барышистый товар — ни щетина, ни воск, ни серая калмыц­
кая овчина — не отбивался от его рук. Так же, как и
отец, Иван ходил по городу с низко опущенной головой.
Вскоре сограждане поняли,-что он там высматривал,внизу.
Почва нижней части Пороженска доселе перемешана
с гниющими отбросами кожевен. Где ни покопай землю —
везде песок да подзол, дуб и скотий рог. Вскоре после
крымской кампании, не прекращая отцовского дела, Иван
Омеличев первым в Пороженске устроил кошемный и
войлочный завод; подражатели пошли вслепую, дове­
ряясь инстинкту старика. Ежегодно он сам отправлялся
в объезд Казани, Судислава, Осташкова и других коже­
венных городов. Он скупал коровью шерсть и овечью, из
которой работался высший сорт белых поярковых кошем.
Ее свозили к нему во двор тысячами подвод, и длинный
черный человек со скорбным взором, с утра до ночи
считавший возы в воротах, был он сам. Позже его фирма
занялась также варкой клея жак из овечьих ножек, так
и из мездры с кожевенных заводов. Этот сорт клея, как
содержащий много жира, расценивался значительно
н и ж е,, но потребность в нем была громадна. По России
входил в употребленье керосин, но еще не было ни же­
лезных цистерн, ни наливных судов для перевозки, ни
баков для хранения на пристанях. Керосин содержался
в дубовых бочках, промазанных клеем изнутри. Спрос
во много раз превышал предложение. Продукт варили из
всякой падали, и люди, проходя мимо омеличевских вла­
дений, в кулаки зажимали носы... Чего ради, дивились
они, истязал он себя и безмолвных своих страдальцев,
этот беспокойный старик? И верно, в шестьдесят он сумел
сохранить ярость двадцатилетнего и острый блеск зрачков
246

во впалых глазницах, как у мучеников, у влюбленных и у
безумных. У него уже было собственное боенское дело, три
завода, не мелких по тогдашнему Пороженску, пять ка­
менных домов, оптовые лавки и денег тысяч с девяносто.
Его власть и влияние росли с каждым годом; он замыш­
лял открытие общественного банка в Пороженске; его
прочили в городскую управу,— «авось, утихомирится!»
И вдруг новая затея заставила содрогнуться сердца со­
граждан.
Главным предметом пороженской меховой торговли
был заяц-русак. Но с начала шестидесятых годов требова­
ния на бунтовую зайчину стали сокращаться. Этот
простецкий мех, слишком дорогой для низов и дешевый
для высших сословий, выходил из моды и употребления.
Следовало найти ему подходящую замену для внутрен­
него рынка. В продолжение пяти месяцев,- в глубокой
тайне, шла подготовка нового завода. Иван * Омеличев
открыл кошку на Руси. Через полгода он выбросил на
сотни верст свои длинные руки и с трех губерний сгреб
первый-улов. Впервые в Пороженске раздался жалобный,
с ума сводивший кошачий плач; по слухам, он заглушал
даже благовест вечерних колоколов. И прокляли в Пороженске кошкодава, но машина работала, и дело, заклей­
менное как нечистое, процвело. На второй год через
фирму прошло свыше полутораста тысяч -голов. Битая, со­
леная кошатина шла сюда даже с Ирбита. Роптали, су­
дили, завидовали; ждали, когда же,-растратив свое -неис­
товство, пострижется и он замаливать отцовские зло­
деянья. А уже стало известно, как начудил в Высокогорске
Афанасий. По второму году он умолил игумена заточить
его в затвор, и тот уступил, невзирая на молодость его и
синодские запреты. Но на третий день после того, как за­
ложили камнем стену, молодой затворник проломал пото­
лок и, подобно дикому зверю, выбежал в мир. Как он
утолял свою ж аж ду в нем — неизвестно. Через полгода
он приполз назад, больной и битый, в рваной гуньке, мер­
зее и горше падали, из которой Иван варил свой клей.
Все отворачивались от него, как от нагого. Маловато оста­
лось богу от вчерашнего богатыря. Братья свиделись при
закрытых дверях, рыдание было слышно и крик Иванов,
после чего Афанасий остался в монастыре уже накрепко.
Состарившись, Иван изредка направлялся в обитель
247

навестить брата. Н а дрожках впереди, между его колен,
садился старший сын его, Гурий. Самый ласковый и
девически безответный, он один из всех пяти сыновей
тешил безрадостные сумерки старика. Встреча происхо­
дила после обедни. Братья садились друг против друга
и молчали, потому что в этих стенах не имели разногласий
ни в чем. Беседа начиналась только перед самым расста­
ваньем.
— Все кисок давишь? — гундосил через носовую
щелочку Ананий, Афанасий в миру, и трясся в хохотке,
и шуршал нарядной рясой.
С момента поступления в чин ангельский он заметно
утерял в облике человеческом: потучнел и оплешивел.
Заж ав племянника между колен, он гладил его по воло­
сам, строил ему козу , и мальчик смеялся высоким, не­
людским, в захлебку, звуком.
— Тятенька-то,— начинал он снова,— у горцев в пле­
ну сидел, в Багдаде турчанок щупал... Тятенька-то людей
под Бузулуком драл, а ты — кошек. Мельчаем, братан!..
— И то,— скорбно вздыхал Иван, двумя оттопырен­
ными крашеными перстами запахивая полу поддевки.—
Я тебе белужки привез да паюсной с Нижнего. Вели рас­
паковать. Вот к Волге присматриваюсь. Все капиталы
туда бегут.
— Как тебя хватает на всё?., небось, хрустишь!
— Ничего, меня семеро.— И вдруг с тоскою: — Э х ,
ничего я не успею, брат, не успею!
И не имея с кем поделиться новостями и планами
своими, докладывал этой груде гнилого мяса: как откры­
вал он при живодерне красильню на немецкий образец,
как налип на него баринок Бланкенгагель на предмет во­
влечения в железнодорожное строительство и как его не
пустили на порог петербургские дворяне. «Врете, ваши
сиятельства! Где моя шкатулка, там и я сам!» Каким бы
ни был Афанасий, эта глубокая ямина страстей, лучше
прочих мог он понять стяжательский недуг Ивана. И ка­
кое-то незадавленное чувство гневной зависти застав­
ляло монаха окутываться в юродство, пуще и пуще задо­
рить брата.
— Пропахнул ты здесь, Ванюша. Ангели-т от тебя ш а­
рахаются, поди, от кошкодава! У них носы чистейшие. Они
и о цветы-то страшатся запоганиться!
248

Иван кивал ему брюзгливо — :
— В человеке душа главное, а она в мешке, в кож а­
ном. Ништо ей!
— В Нижний-то пошто ездил?
— Огнёву купил. Названье Бова, сорок восемь сил.
Пускай ходит...
Был нечеловеческим его прыжок в мир. Старик пре­
уменьшал свои успехи. Уж е он арендовал два буксира и
построил три, только что появившихся тогда, баржи. Н а ­
чинался упадок пороженской юфти, и старик заблаговре­
менно искал себе зацепки на иных вольных реках и зем­
лях. Семейные условья соответствовали крутому перелому
в деятельности старика, многочисленная голодная родня
ненавидела его, сыновья — за исключением Гурия — от­
кровенно ждали отцовской кончины, дочери еще при жизни
отца стали поигрывать с красномордыми дюжими приказ­
чиками. В городе, несмотря на пожертвования в пользу
благотворительных учреждений, его не называли иначе,
как кошачья смертуха. И он не имел времени опустить на
подпольных шептунов свою страшную карающую руку.
Н а Волгу он ринулся скорее от одиночества и прошлого
своего, чем в поисках новых прибылей. По роду деятель­
ности он часто сносился с волжскими судовщиками, по­
стоянными заказчиками или подрядчиками по перевозке
кожевенной клади. Всегда подкупала его могучая доброт­
ность этих первобытных волгарей. Как-то пришлось и са­
мому проехать от Елабуги до Самары. Были пустынны бе­
рега тогдашней Камы; в лубяных шалашах дремали дро­
вяные караульщики, и деревья, одно на другом, как после
боя, гляделись в темные затоны. Н а девственную эту
глушь надвигалось пугающее колесатое чудовище, сопро­
вождаемое потоками чада, руганью лоцманов, грохотом
балансирной, об одном поршне, машины/Это была занят­
ная двухтрубная паровая лодка с железной покрышкой
над палубой, чтобы уберечь пассажиров от обильной
искры и мелкого древесного угля. Впоследствии грозную
силу запрятали в умные экономичные котлы, а в ту пору
все ее механическое нутро было на виду. Пар с шипеньем
извергался изовсюду, содрогался кузов, звенели стекла,
и волос поднимался дыбом у православного народа...
Но старика пленила эта новая сила; и глядя, как далеко
за корму, подобно перышкам от подстреленной птицы,
249

неслись комья пены, он ежился, как от холода, и грустно
думал о том, чего не увидит никогда. И жалел, что мало
у него и рук и» срока, чтобы поглотить все, еще не откры­
тые, сокровища. Переселиться на Волгу он так и нё успел.
Смерть опрокинула его в Рыбинске, на пристани; он рух­
нул на свою короткую тень с раскинутыми руками, как
обычно спал, лицом в накаленную полдневным солнцем
булыжную мостовую.
Третий Омеличев, Гурий, прославился приукрашением
своей житейской скуки. Из белоголового кроткого маль­
чика получился ленивый и болезненный человек. От отца
он перенял лишь его жестокое и уже вполне бесплодное
беспокойство. С первых же шагов видно стало, что это
господин с игрой. Откупив развалины екатерининского
градоправителя, голые, крепостной толщины стены, среди
которых росли дылдистые древеса да резвились меЛкйе
пброженские черти, он восстановил их под жилье. Его на­
каз не рубить деревьев был выполнен, так что в кабинете
его, возле самого стола, произрастал в натуральную вели­
чину ясень, и, пока не засох, все ходили смотреть, -правда
ли это. В праздники он любил собрать родню и, споив ее,
приглашал пороженоких властителей полюбоваться на
омеличевский ассортимент. О его доброте ходили "легенды,
и сам он хвастался не раз, как с первого взгляда призна­
вали в нем хозяина собаДи.- «Спускай любую," и меня не
тронет!» Через три года после смерти Ивана Гурий попал
под опеку за неудачную' попытку открыть ресторан в но вопокоренном Ташкенте для новоприбывающих скобелевских воинов. Подыскав соответственный пункт в заве­
щанье Ивана, родня всей стаей накинулась на имущество
и рвала его на куски. Фирма распалась, братья раздели­
лись, и младшему, Степану, досталась ¡Кама.
При нем наступила пора окончательного упадка. Спрос
на прочную, но грубоватую в отделке русскую юфть пони­
зился. Появлялись конкуренты в других городах России.
Одновременно правительство приказало закрыть кожевни
при домах, во избежание заразы. Желающим отводилось
место в трех верстах, за чертой городских строений, на бе­
регу Мялки, вниз по течению. Беда напала не в одиночку.
С развитием пароходства и появлением железных дорог
знаменитые пороженские тракты утратили всякое значе­
ние. Табак, чернослив, пшено и другая бакалея, шедшие
250

на ярмарку гужом, с перевалкой в Пороженске,. поехали
в Нижний окольными путями. Сердце края билось впол­
силы. За двадцать с малым лет эта почтенная дорога из
Бухары, Персии и волжских низовьев была совсем за­
быта. Опустели шумные постоялые дворы. Ульи, откуда
цедились славные меды и браги на радость урюпинских
ямщиков, загасли. Сама владычица края, кожа, изменила
Пороженску. Не стало ей выгоды ехать сюда, чтоб ста­
новиться юфтью. Лошадная доставка сырья на пороженские заводы удорожала стоимость товара на десять про­
центов, не считая удлинения переработки на двухнедель­
ный срок... Д а и по другим отраслям шел развал. Запо­
ведные орешники, источник ценного масла, повырубили;
мануфактура пестрым плечиком высаживала с рынков
знаменитое здешнее суровье. В городе появились клубы
приказчиков и зубоврачебные кабинеты. Торговый народ
побежал из. Порожен-ска от разоренья. К этому времени
Степан Омеличев уже окончательно утвердился на Каме.
Но .место было новое и трудное. Первый в Пороженске
стал последним на Каме. Волгу в те времена лихорадило.
В упорной борьбе умерли дровяные букоиры, покончились
гремучие кабестанные пароходы, и замолк протяжный бур­
лацкий вскрик. Благополучие фирм колебалось в зависи­
мости от наличия грузов. Главным из них был хлеб, и не­
равномерность заволжских урожаев вызывала сильные
понижения фрахтов. Великая река мелела чуть не вдвое
против олеариевых времен. Фрахты падали до полутора
копеек, а глубина на перекатах до четырех четвертей.
Землечерпалок еще не знали...
— ...как и мы многого еще не подразумеваем, де­
точка. Пускай внучатки пошевелят ножкой кости наши и
вспомнят наши труды!
К концу своих дней Степан стал почти единственным
обладателем всего портфеля акций «Общества Срочного
Товарного Камского Пароходства». — С этого места стал
заметно туманиться и спадать волчихинский рассказ.
Уж е и на Степана не нашлось у Андрея Матвеича кра­
сок. Можно было понять только, что Степан запивал и
в эти периоды скрывался из дому. В один из подобных
побегов он привез с собой цыганку из табора и сделал ее
женою. Эта востроносенькая, как лоскут ветра быстрая
женщина родила ему сына Павла и зачахла. «Каково ей
251

было, деточка, из цыганства своего да прямо в старую
веру. Хуж е проруби, вот и ознобилась!» И тут Андрей
Матвеич зевнул.
Волчихин был глубоко сухопутный человек и никогда
не покидал Пороженска. Его еще увлекали дела первых
Омеличевых — это был героический эпос Пороженска;
будничная суета второстепенной пароходной фирмы не
интересовала этого летописца вовсе. Реки он не знал, лоц­
мана путал с боцманом и о делах Степана Ивановича мог
судить лишь по отраженному блеску на его пороженской
резиденции. Когда же речь зашла о нынешнем, Павле,
старик проявил совсем необъяснимую сдержанность. Судя
по тому, что Ефросинью Курилову он не называл иначе,
как Фрося (— да и по некоторым другим наблюденьям),
я склонен предполагать, что этот пороженский богач отбил
у него невесту. (Соседи подтвердили мне, что Волчихин
всегда враждовал с Омеличевыми.) Должно быть, про­
стив ему свое горе, а может, и не желая показывать эту
боль посторонним, старик не хотел, чтоб я, пришлый че­
ловек, волочил имя его врага по всей советской земле.
Ночь была для меня потеряна. От окна дуло. Время
от времени повывало в трубе, и верилось — призраки,
разбуженные Волчихиным, убийцы и убиенные, грабители
и ограбленные ими, мчатся вкруг его избы, сцепившись
в лютом хороводе.
— Так-то, деточка. Слава не стоит, богатство мимо
течет!
КУРИЛОВ БЕРЕТ В ДОЛГ У ОМЕЛИЧЕВА
Ижевско-воткинокое восстание белых и одновремен­
ное падение советской Казани в начале августа восемна­
дцатого года определили положение на средней и нижней
Каме. Фронт красных частей мысом вдавался в террито­
рию, уже занятую белыми. Вторая армия Советов (— 28-я
железная дивизия Азина) висела на тылах сообщения по­
волжского отряда генерала Чечека. Ее средства были не­
достаточны, чтобы произвести фланговый охват неприя­
теля, и, кроме того, сзади, всего в трех' переходах, ей
угрожал белый Ижевск. Десятого сентября контруда­
ром десантного отряда красных моряков Казань была
взята обратно, и эта операция была решающим моментом
252

в образовании 5-й советской армии. Отступающая лавина
белочехов, нуждаясь в широком коридоре для отхода, дви­
нулась к востоку напрямки. Д о того времени Кама не
имела самостоятельного стратегического значения; ее
судьбу решали основные направления возникающей
войны. П о существу, только теперь гражданская война
вступила в тихие прикамские города.
Тот из них, где накрепко обосновался Павел Степано­
вич Омеличев, издавна был как бы штабом второстепен­
ных камских пароходчиков. Он помещался в уютной кот­
ловине, образованной пологими окатами высокого берега,
пестрый, на две трети деревянненький, весь в коренных
садах; и пароходики у дощатых пристаней напоминали
стайку ящериц, намалеванных ребенком. После бегства
из Ижевска и кратковременного пребывания в Сарапуле
Алексей Никитич добрался до этих мест в самом начале
сентября. Он вошел в город всего за два дня перед тем,
как отряд полковника Степанова, подкрепленный силами
чехов, обрушился на городок. На другой же день, неожи­
данно для себя, он встретил на улице сестру Фросю. Она
обрадовалась, спросила, что он делает здесь. Алексей
Никитич соврал ей, что месяц провалялся в сыпняке и
теперь находится в отпуску. Она поверила; Курилов вы­
глядел неважно. Она предложила погостить у них в доме.
Он пообещал заглянуть при случае. Они расстались.
Красные ушли отсюда без сожаления, едва с речных
судов началась бомбардировка. Стреляли не метко, на
высоких разрывах, и многие выходили посмотреть, как
выглядит эта самая война. Вскоре началось восстание,
обычное при переходе всякого населенного пункта из рук
в руки. Группа белых, гимназистов и приказчиков, захва­
тила комендатуру. П о улицам провели первого аресто­
ванного, еще не избитого, но почему-то в одном белье;
человек был долговязый, очень конфузился своего вида и
все поеживался. (Уже летели листья, и резкий ветер за­
дувал со стороны Набережных Челнов.) Человека убили
в тот же день, в развалинах старого городища, и этот пер­
вый выстрел пробудил зажиточную часть населения к
деятельности. Все спешили сделать что-нибудь для воз­
рождения старой России, и не умевшие стрелять срывали
советские объявления со стен или громили лабазы на
товарной станции. Ш ла беспорядочная распродажа
253

присвоенного добра, из города потянулись вереницы пере­
груженных крестьянских подвод. Д вух пулеметных очере­
дей хватило бы рассеять этот обывательский переполох.
Белочехи вступили в городок лишь поутру следующего дня.
Они проходили по улицам, голубоглазые, не очень ве­
селые, поскрипывая желтой кожей, в которую были одеты.
Было в них что-то от клинка, пропарывающего живую
мякоть. Они шли и озабоченно улыбались на цветы, кийутые им под ноги. Грохот духового оркестра мешался с
набатным благовестом. Н а Соборной ждали завоевате­
лей потные, взволнованные отцы города и духовенство в
пасхальных ризах. Военачальники поднялись на помост,
последовала краткая команда, победители сдернули с себя
кепи с лакированными козырьками, Курилов вместе с
другими наблюдал из толпы. По особым причинам он не
эвакуировался вместе с красными и, пользуясь тем, что
был здесь впервые, не скрывался совсем. Случилось,
однако, что один малый с параличным правым веком,
одетый по-праздничному, в зеркальных сапогах, стал по­
глядывать на него украдкой. На всякий случай Курилов
протолкался из толпы наружу, но и парень немедля по­
вторил тот же маневр и уже стоял сбоку. Он был, видимо,
с пристани; густое рыбное зловоние обволокло Курилова,
как облако.
— Д о ж ж будет, как полагаете? — спросил парень и
ж аждал послушать куриловского голоса.
Действительно, ветер усиливался, хоругви поворачива­
лись по ветру, как флюгера, и голоса певчих растворялись
в нем. Белые гребешки побежали по реке. И хотя ничего
угрожающего не было пока в вопросе парня, Курилов по­
нял, что его опознали по какому-то неуловимому при­
знаку. Не торопясь, Курилов двинулся прочь по боковой
уличке. Парень последовал за ним, и вот их стало уже
двое. Второй был пониже ростом и в русых усах, таких ши­
роких, точно б у ж у держал закушенной в зубах. Курилов
лениво пересек опустевший базар и стал спускаться вниз,
держа направление на рабочие казармы спичечной фаб­
рики. Тем временем погоня размножилась человек до пяти.
День был все равно бездельный, праздничный, развлече­
ний не предвиделось; всякому лестно было уловить внезаконного человечка и посмотреть, как он станет выгля­
деть после десяти минут страшного и суматошного вдохно254

венья. Алексей Никитич повернул на Аптечную и, быстро
пробежав ее до конца, шагал как ни в чем не бывало. Но
его обошли; он увидел человек двенадцать позади себя,
и впереди выступал тот же, с параличным веком. Боясь
приблизиться в открытую, они что-то кричали издали и
подманивали во все двенадцать пальцев.
Тогда Курклов побежал, заглядывая во дворы, и все
живое на улице рванулось следом, и даже рыжая цепкая
глина хватала его за сапоги. Одна мысль о повторении
ижевского приключения зажигала незажившие кровопод­
теки на спине. Погоня отстала, и только один не по воз­
расту деятельный старичок резво бежал принести свою
жизнь на алтарь отечества. Курилов выждал его за углом,
и когда громкое одышливое стенанье подсказало о бли­
зости врага, он выскочил и ударил его всей тяжестью тела,
и тот покатился на скользкую осеннюю траву. Еще через
минуту отчаянного бега Курилов потерянно огляделся.
Высокие тесовые заборы, границы купеческих владений,
стояли по сторонам. Чужая собственность взяла его в свое
кольцо. Из последних сил подтянувшись на руках, Кури­
лов перемахнул по ту сторону ограды. Показалось, что его
схватили на лету; сапог зацепился за гвоздь, и Курилов
плашмя повалился на груду прелой листвы. Так он лежал,
тиская рубаху над сердцем. Собачий гул и вой пошли по
саду, — ему всё стало безразлично. Потом он услышал
шаги и понял, что это свидетель его цирковых упражнений.
Возле стал нестарый, всего лет на шесть старше его,
черноволосый, цыгановатый мужчина в короткой сукон­
ной куртке, что носили в былое время барские егеря.
И хотя единственная их встреча произошла лет девять
назад, в Перми, Курилов сразу признал в нем мужа се­
стры. Судьба поступила бы умнее, подсунув сюда Фросю
в эту невеселую минуту, но сейчас он рад был и Омеличеву. Он неуклюже поднялся, потирая ушибленное ко­
лено; но это был жест маскировки, колено не болело со­
всем. Омеличев ковырял с п р и ч к о й в зубах, щурился и не
протягивал руки. Все слышнее становились крики и вол­
чий гон по ту сторону забора. Надо было начинать любой
разговор — :
— Вот, сапог испортил... хорошие были сапоги! —
и поглядел сокрушенно куда-то вниз. — Сестра в гости
звала... и в каком виде пришлось заявиться!
255

— Пора пошла, шуровья с неба валятся... — отклик­
нулся хозяин и глазами показал на открытую дверцу
ближнего погреба. — Взгляни мое хозяйство пока, после
поговорим.
— Н у, спасибо... Хозяйство твое богатое, — кивал К у­
рилов, ужасно спеша и все еще оставаясь на месте.
Омеличев затворил гостя и спустил цепных собак. Их
было только четыре, но они мгновенно наполнили собою
сад. Минута была выиграна; на заборе вдруг появился
парень с приспущенным веком и тотчас же шарахнулся
назад, когда четыре зубатых гиены с ревом прыгнули ему
навстречу... Ночью, когда все заснуло ( — только изредка
и непонятно постреливали на реке — ), Омеличев провел
Курилова в дом, стоявший в глубине сада. Оба шли на
носках, шикая друг на друга. Поскрипывали желтые лаки­
рованные полы, простеленные домотканной дорожкой. Н а ­
клоненное пламя свечи оставляло за собою струйку копоти
и плыло — то в белых изразцах печей, то в стеклах почет­
ных дипломов фирмы, развешанных по стенам. После
двухнедельного ижевского сидения странно было видеть
мебель в несмятых полосатых чехлах, церковный налойчик в углу (— жива еще была бабка Глафира — ), зеле­
ные дебри тропических растений у окон. Было тихо, в доме
Омеличева некому было шуметь и сорить. Один только
маятник бухал, как в бубен, в тишину. Гостя провели
на чердак. Ефросинья постелила ему на сундуках, и
вскоре он ел холодные рыбные щи и прислушивался,
.как рыщут во мраке псы, хранители омеличевской недви­
жимости.
— ...чего все вздрагиваешь? — спрашивает Фрося, ку­
таясь во что-то большое с пестрым турецким рисунком.—
И глаза у тебя пуганые. И кашляешь. Ты что, больной?
— Нет, я здоро-вый и красивый. Н о реку пришлось
переплывать. Долж но, простуда.
Она еще не догадывалась, что за простуда терзала ее
брата.
— Как не надоест тебе, Алеша. Себя надо жалеть,
ближе родни не бывает! Устали мы с Павлом. Даве опять
по реке-т Ваня пробежал, пальнул два разка и наутек...—
Она имела в виду боевое судно Волжской военной
флотилии Ваня № 5, которое несколько дней спустя
геройски погибло у селения Пьяный Бор, попав в засаду
256

между двух белых батарей.— Что будет-то, Алешенька,
скажи!
— Будет советская власть, только и всего. Чего твой
Павел на площадь-то не ходил?., не нравится?., с чего
бы это? Щ и, между прочим, у вас отличные. У всех дол­
жны быть такие. У тебя свежей рубахи не найдется? Мне
можно и старую, если жалко: сойдет. И потом притащи
чего-нибудь спину смазать. Я тут рухнулся, подшиб койгде... — И было стыдно пожаловаться женщине на нена­
вистную ошкуровокую плеть.
В этой низенькой продолговатой коробке, отведенной
под всякий домашний хлам, Алексей Никитич прожил
полторы недели: разболелась спина. В полукруглое чер­
дачное окно видны были полинявший омеличевокий сад,
занимавший почти весь квартал, деревянная колоколенка
и бескрайные поляны по ту сторону реки. Курилов зябнул здесь; наверно, по утрам в камских затонах ледяной
кромкой подергивается вода. Наверно, куриловские това­
рищи бьются с беляками где-нибудь у Вятских Полян­
ой совсем утерял ориентировку, в каких направлениях
расположился теперь фронт. В углу отыскалась стопка
книг без начал и концов, творения всяких провинциаль­
ных властителей дум: Ксавье де Монтепена, Густава
Борна... И он до одури лузгал эти мадридские и прочих
столичных городов любовные тайны; читал и вслуши­
вался, зажмурясь, в редкую пальбу на затихшей реке.
За все время Омеличев только раз навестил постояль­
ца. Покачав головой, он заставил окошко картиной, чтобы
с улицы не видели света. В золоченой раме возлежала
голая дамочка с прелестями на низменный вкус, а на нее
шел густой и почему-то желтый дождик.
— Покури сперва, — сказал Павел Степанович и на­
сыпал махорки в давно опустевшую жестяную баночку
Курилова. — Не тошно станет с буржуем-то посидеть?
— Если буржуй умный, то не тошно! — И лез в кар­
ман за трубочкой, тогда еще совсем новехонькой. — Газетку'бы принес.
— Я сам газетка. Даве прапорщик один старушку
грохнул за дерзкое слово. С удару, военная сноровка!
А я и петуха минут восемь кромсаю...
По всему видно было, радости по поводу прихода бе­
лых Омеличев не испытывал. У него хватало зоркости
17

Л. Леонов, т. 4

257

взглянуть поглубже в будущее; за чехами он угадывал
прибытие новых полчищ иноплеменников, которым напле­
вать было на омеличевскую Россию. Но, значит, не шибко
верил и в силы красных, если прятал Курилова на своем
чердаке... В ту пору Алексей Никитич не догадывался,
почему Омеличев терпел его здесь, не бежал за людьми
полковника Степанова, чтоб пришли и закололи его спя­
щего, как медведя под снегом. Никто в то время не сумел
бы учесть соотношения сил, хотя по стратегическим об­
стоятельствам власть белых на Каме и не могла быть
долговременной. Русская история всегда изобиловала
неожиданностями, и оттого Омеличеву выгодно было при­
обрести друга, на черный день. Правда, в их отношения
впуталась Фрося на правах сестры, но никакое родство
не имело значения в условиях ожесточенной гражданской
войны. Равнодушных в эту пору не было.
— Вяну я у тебя, Павел Степаныч.
— Может, пища скушная? Все рыба да рыба. На реке
живем.
— Выходит, как бы в должок я у тебя беру, Омели­
чев... а?
— Боишься, что отдать нехватит?
Пароходчик засмеялся, поигрывая тяжелой связкой
ключей. Переливчатый звон их сопровождал до конца их
ночную беседу.
— Горчит тебе.мой хлеб... тогда жуй что знаешь!
— Ушел бы, да вот спина: изогнуться не могу. Негод­
ный я пока человек... — И верно, было стыдно ему си­
деть на омеличевских хлебах, пока не остановилось самое
дыханье. Кашель обрывал его на каждом третьем
слове. — Что же, Павел Степанович, нравятся тебе боль­
шевики и то, как они смотрят на твою собственность?
Тот правильно понял вопрос.
— Нет, я не сообщник твой, Курилов. — И опять про­
никновенно звенели ключи. — Руки коротки: не верю, не
верю в тебя!
— Нам тебя и не надо. Народ поверит!
— Народ! — Он сердито усмехнулся. — Ты вот не
кашляй так, услышат. Народ!.. У меня в доме двадцать
два человека этого народа живут. И они растерзают тебя,
коль скоро проведают, что ты тут. Понял про народ?
И не умеешь ты с народом. Ты возьми у меня все, но дай
258

мне аршин, один аршин земли... и я выращу на нем чудо.
Ты увидишь дерево, «и птицы на нем гнезда станут вить
посреди золотых яблок. Но чтобы аршин этот был мой,
сына, внука, правнука моего...
— Бессмертия ищешь, Омеличев... и собственность —
вот призрачная лесенка к нему! А у тебя и сына-то нет
пока...
Омеличев пренебрег его издевкой — :
— ...не меньше тебя человека знаю. Он волшебником
становится, когда отвечает только за себя. Никто ему
с его щенятами не подаст в голодный день, и он знает
это, сукин сын. И он ищет, тискает свои мозги, изобре­
тает, радуется. Ты деда моего, Ивана, помнишь? Взрывчеловек! Загляни в него, поучись, Алексей Никитич. Ч е­
ловек-человек!.. чем ты ему заменишь радость, земной,
тяжелой власти? (Ты мне механику свою не раскрывай.
Она мне тоже ночи портила, чужая нищета...) Чем ты
работать его заставишь, как не выгодой? Али ради раз­
вития. тела?.. Али страхом?., так ведь страх-то — нена­
висти сродни. Борьба-борьба!., и слово-то какое-то не
русское, не наше.
— Есть еще чужое слово, которого ты не знаешь,
Омеличев. Мы с тобой оба вышли из скотской, пороженской жизни... но только я осердился, а ты сел поверх кучи
и успокоился, что иным еще гаже твоего! Там не слыхали
про это слово. Назови этим словом пароходишко, и тебя
засмеют на Каме, кредита лишат. Это слово — творче­
ство, Павел Степаныч!
Лицо Омеличева окрасилось гневом, и ключи захру­
стели в ладонях.
— Ты... ты солдат, ты бездомный, ты молчи. Ты по­
камест токмо убивал, а что, что ты создал? — И так же
сразу утих.
Казалось, Курилов делал все, чтобы тот выгнал его
отсюда, но тот не гнал, кормил его, скрывал от смерти.
И снова продолжал беседу, точно насытиться стремился
от истины, которую носил в себе Курилов. Дождик ба­
рабанил в крышу, и где-то в застрехах близкой кровли
пищали сонные птицы.
— ...чего с ключами ходишь? Крадут, что ли, у тебя?
— У меня красть некому, Алексей Никитич. У меня
сытые.

17*

259

— Смотри, зарежут они тебя. Сытые — самые про­
ворные на это дело. Они тоже хотят сыновей и внучат
при золотых яблоках иметь... А?
— Еще кого из нас раньше, посмотрим! Искали тебя
даве, комиссар.
— Кто? — И тело изготавливалось к прыжку.
— Двое молодых людей приходили, полковника Сте­
панова холуи со взводом. Должно, подглядел кто, как
ты через забор сигал. Один-то сущая дубина, а дру­
гой деятельный и на руку скорый. Все в дом норовил
вступить.
— Ну?
— Я ему... — И победительно звякнул мелкий клю­
чик в руке. — Я ему сказал, что не извещен, мол, много
ли у вашего полковника лишних штанов, что он так за­
ботится... а у меня в это дело, в Россию, полтора мильона вложено. Я , дескать, лучше вашего знаю, молодой
вы мой сокол, что такое большевики. Идите на фронт
с матросами драться, а не старух лупить на площади...
А ты знаменитый стал, Алексей Никитич. Ведь он по ф а­
милии тебя спрашивал!
Видимо, Омеличева тешил этот обман. Рассказ был
длинный и сводился к следующему. — Поручик поверил
и решил, что Курилов прячется у служащих Омеличева.
Два часа ушло на осмотр комнат, чуланов и шкафов. Что
помягче — протыкали штыками. И пока рылись у лоц­
мана Чернодядьева, перебежавшего к красным, девочка
его, всего пяти годков, притащила офицеру свою .одно­
глазую куклу, чтоб и ее, осмотрев, проткнул разок.
«Ляльку мою, и Ляльку!» И так длилось, пока не гарк­
нул тот, весь багровый, чтоб убрали ребенка. (— К у­
рилов заметил, что даже нежное слово нашлось в
грубом омеличевском словаре для описания чужого ре­
бенка...— ) После того разговора они не видались
больше. Дня через три Алексей Никитич сбежал, не
вытерпев пытки бездельем. Ночью он разбудил Фросю,
она дала ему хлеба и проводила до ворот... Накрапы­
вало, и зарницы мигали. Золотые серьги поблескивали в
ушах сестры.
— Золота-то на тебе, как на матушке-троеручице, —
пошутил брат.
— Не дразнись, Алеша.
260

— Пойдем со мной, как есть... хочешь? Павлу твоему
есть за что гибель примать: он за свободную торговлю
стоит, хе-хе, а тебе-то что?
Она схватилась за мокрый столб вереи, вся подалась
вперед, и Алексей видел жадный оскал ее зубов. Черно
и пусто было на реке. Торопливая пулеметная очередь
где-то пронизала ночь. Завоевателям мнилось — всё идут
на приступ большевики, неумирающие, не убиваемые ни­
какой человеческой силой! Эта далекая, внезапная тре­
вога помешала обняться брату и сестре. Оба успели
справиться с минутным и бессознательным порывом; оба
прислушались, но ничего не было, только непогода шу­
мела в ближних ветлах. Алексей засмеялся — :
— Н у ... прощевай? родная: ашшо буду, ашшо нет! —
сказал он словами песни, и сразу унесло его ветром кудато под гору, в бездомную и манящую ночь.
РАЗБИ ТОЕ КОРЫ ТО

Как бы маленький покойник незримо лежал в протоклитовской квартире, и пока не вынесли, все жили не­
слышно, думая только о нем. Илья Игнатьич не встре­
чался с Лизой. Его рабочий день наступал, когда Лиза
была еще в кровати; она возвращалась из театра, когда
муж уже спал. Однажды они столкнулись в столовой;
корректный и немногословный, Илья Игнатьич выпил
свой черный чай и солдатским шагом прошел к себе. Лиза
проводила его прищуренными глазами. Иногда она сама
ловила на себе его внимательный, без прежней ласки
взгляд; он как будто искал в ее облике отпечатка преступ­
ности и сердился, что не находил. Совсем нехорошо стало
в доме. Лиза рискнула нарушить это гнетущее равнове­
сие. Утром она ушла в театр и не вернулась. У нее
хватило самолюбия и такта не брать с собою даже протоклитовских подарков; она ушла нищей, как и пришла.
Она не оставила записки... Было стыдно возвращаться
к дяде; она долго шаталась по улицам, готовая пойти
хоть на вокзал и сидеть, сидеть — пока не подберут. Ночь
была звездная, и Лиза промерзла. Через калитку, прова­
ливаясь в снегу, она добрела до окошка Аркадия Гермогеновича и постучала.
261

Все обернулось по-старому, и уже дядя вынужден был
оказывать гостеприимство незадачливой племяннице.
Снова ситцевые петухи перегородили тесную светелку.
Едва солнце — они оживают, изгибают шеи: это старик
начинает свой хлопотливый день. Одеваясь, он бормо­
чет что-то, и, нет-нет, на губах его взрывается дудниковокое имя.
— Забудь его, он же умер... — грустно говорит Лиза.
— О , разве смерть освобождает от ненависти живых?
Ненависть! Он расходует ее понемножку, чтоб хватило
надолго. Это и есть та горючая жидкость, на которой
движется теперь его престарелый организм. Вот он вод­
ружает на керосинку закопченный кофейник, отпра­
вляется за хлебом и приносит газету. Они пьют жидкий
овсяный отвар, и старик вслух читает новости дня. Че­
люскин пробивается сквозь льды. Араки бушует .у себя
на островах. Аркадию Гермогеновичу нравятся волнения,
уже неопасные для его жизни. Профессиональный навык
заставляет его с особым чувством выделять из текста
всякий случайный дактиль. Лиза греет пальцы об осты­
вающий стакан и смотрит в окно. Она никогда не высы­
пается из-за этого суетливого старика.
Аркадий Гермогенович обожает молчаливых собесед­
ников. Их становится все меньше: молодежь не любит
философического безделья. С тех пор как он получил офи­
циальное извещение о пенсии, он стал еще разговорчивее.
— Случалось ли вам, Лиза, смотреть на жизнь так,
как будто вы наблюдаете ее извне? Всмотритесь, и вы
увидите бесчисленное количество вариаций на одну и ту
же тему. Наверно, э... мир будет длиться, пока не осу­
ществятся все возможные комбинации из этих грубых ве­
щественных элементов. Все должно отразиться во всем,
чтобы, отразясь, содрогнуться и отхлынуть. Все летит, все
вихрится во всех направлениях и отовсюду. Все проходит
сквозь нас, и мы проходим сквозь все. Мы только времен­
ные сосуды, в которых природа сохраняет свою мысль.
Каким понятным все становится, когда оглядываешься
из старости! Какая простота во всем... А вспомните, в к а ­
ких чудовищных горнах ковались эти благословенные
миры и бездны. Подсчитайте, скольких усилий вещества
стоило хотя бы вот это дерево, тощая ботаническая раз­
новидность, с которой летом и веника не наберешь. Сто262

ило ли оно затраченного труда?., или вы окажете, что че­
ловеку, мастеру земли, дано исправить и увенчать муд­
ростью подготовительную работу бога?
Он выжидает ответной реплики, но Лиза молчит, смот­
рит сквозь стекло, поцарапанное морозцем. Голос старика
походит на надоедливую струйку дождя в водостоке. Лиза
думает о своем... Ш ла деятельная подготовка к спек­
таклю, которым театр рассчитывал привлечь обществен­
ное внимание. Неделю назад, когда директор вызвал
Лизу сообщить о включении ее в колхозно-узбекскую
бригаду, она видела на его столе эскизы костюмов к М а ­
рии. С завистью, которую удваивала обида, она смотрела
на это пестрое сборище средневековых министров и пос­
лов в шляпах, похожих на сады при бенгальском огне,
тюремщиков с ключами, имевшими профили людей, шутов
с мягкими вислыми носами, жезлоносцев в парчовых ро­
бах, отороченных мехом... и, наконец, сама Елизавета
присутствовала здесь: сейчас ее мертвенно-синеватые
Груди, втиснутые в корсаж-корзину, могли отпугнуть даже
снисходительного Дудлея. Колдовские краски тлели на
бумаге, а директор скучным тоном проповедника говорил
о самоотверженности'*! о пристальном изучении монумен­
тальных страстей народа, без чего не бывает истинного
художника. С пылающими ушами она послушно кивала
ему, догадываясь, что ее изгоняют йз театра без надежды
на возвращение. (Растерянная и уже сломленная, она
готова была признаться в любой вине, существа которой
еще не понимала сердцем.) На сегодня назначен отъезд
этой бригады, составленной из актеров; не занятых в оче­
редных постановках. Поезд уходит в половине одинна­
дцатого. Она уже опоздала...
Журчит в жолобе вода — :
— ...давайте же осмыслим эти эмпирические упраж­
нения природы. Не кажется ли вам, Лиза, э... что при­
рода стихийно ищет какого-то счастливого совпаденья,
которое оправдало бы ее хаос, ее смятенье, самые мас­
штабы ее неумелости? Всмотритесь, она движется наощупь, она создает уродов и губит, стыдясь их; она чер­
тит и смазывает свои творенья, еще не успевшие осо­
знать себя; она бьет их по головам, приговаривая
навскрик — не то, не то! Ни в одном производстве не
бывает такого брака. И вот, э... мы сами — только
263

черновики гигантов, которые узнают в свое время, что и
они карлики. Вы зеваете, вам скучна моя воркотня?
— Вчера ты говорил о том же самом. Налить тебе
кофе?
— Полчашки. — Он испытующе косится в ее сто­
рону. — Мне кажется, я надоедаю вам...
— Я зябну, дядя.
Тогда он вскакивает и приносит свое брезентовое со­
оружение, оно не гнется, оно трещит, как промороженное,
оно похоже на саван.
— ...дует от окна. Сегодня все розовое от мороза.
Газеты пророчат арктический февраль. Надо экономить
дрова... — И недовольным жестом тычет в газетную
сводку. — Дороги не справляются с перевозками топлива.
Накиньте эту вещь на плечи, Лиза, и вам э... будет тепло,
как солдату в будке!
— Я оденусь в это когда-нибудь позже. Пока еще
рано! — зловеще произносит она. — За что напала на тебя
соседка? Она читала ту рецензию, где мне рекомендуют
заняться белошвейным ремеслом?
Аркадий Гермогенович понуро опускает голову— :
— Соседи всегда злы, а рецензенты — соседи искус­
ства. Вы не опоздаете на репетицию, Л иза?.. Когда у вас
начало?
Краснея и пряча глаза, она говорит, что в двенадцать.
Старик не догадывается ни о чем. Он собирается на ра­
боту, и уже Лизе достается чистить картошку на обед.
«Ужасно как губит ногти картофельная кожура!» Вдруг
краска заливает ее лицо. Заж ав рот ладонью, Лиза слу­
шает, как шумит щеткой соседка, вызывая на ссору. Это
жена водопроводчика мстит Лизе за отказ в дружбе.
«Грязнуля, — громко возглашает она за дверью. — А еще
с доктором жила!» Немедленно надо что-то делать. Лиза
вскакивает и бежит на автомат, в аптеку. Мерзлый снег
задорно взвизгивает под подошвой, на заборах балагу­
рят, попрыгивая, воробьи. Лиза дважды звонит Гальке
Громовой, но аппарат неизменно занят. Она бросает в
щель последнюю монетку, чтобы услышать вопроситель­
ный, настороженный голос подруги. Должно быть, она
боится Лизы: несчастье заразительно... Д а , списки сокра­
щенных уже вывешены в театре. Д а , имя Похвисневой
значится там. Нет, Галька не знает, что следует пред264

принять в таком случае. Кажется, составляется труппа в
Ойротию... И х разъединяют. Волнуясь, Лиза стучит по
рычагу: гудки, гудки... Кассирша смотрит на нее с сож а­
лением. Лизу уже признали здесь. Бывают дни, когда она
звонит на целый рубль. Усталая, она возвращается. Не
хочется ходить больше никуда, чтоб не слышать сочувст­
венного и лишь в разнообразных тембрах мычания. Она
возвращается медленно, со страхом думая, что у Арка­
дия Гермогеновича сегодня отменили урок. (Чудно — он
обучает своих фармацевт в читать Горация в подлиннике,
как будто без этого нельзя отличить аспирина от слаби­
тельного!)
День Лизы становится громаден, и ей нехватает себя
заполнить его до краев. Она берется за десятки дел и не
заканчивает ни одного. Она штопает старенькое белье,
сохранявшееся у дяди в ее провинциальном сундучке.
Оно из простенькой холстинки, и рваных мест в нем
больше, чем самого белья. Она сваливает его как попало
назад. Присев на скамеечку, она растапливает печурку.
Колени охватывает тепло. Огонь с хрустом пожирает по­
ленья. Лиза перелистывает книги из стопки, предназна­
ченной на продажу: Похвисневым нехватает на жизнь.
Тут Лафарг и Дарвин, Овидий по-русски и разроз­
ненные томики Франса. Эти сочинения выпали из оби­
хода Аркадия Гермогеновича. Н а его столе появилось
Добролю бие, толстая, сутулая книга схимы, старчества
и христианского примиренья. Он читает ее не потому, что
ищет веры, а оттого лишь, что уже нечем ему питать свой
атеизм... Здесь на полке есть одна, любимая: о М арии,
Лиза прочла ее несколько раз сряду, но ей все мало. Она
узнала о Риччио и Дарнлее, любовниках Марии, хотя
оба и не помечены у Шиллера в списке действующих
лиц. Она удивилась именам Норфолька, Вольсингема,
Мендозы и Филиппа, главных режиссеров трагедии. Она
прорвала нарядную оболочку образа, чтоб заглянуть
глубже, и он стал увядать в ее руках. «Так вот какая ты
была на деле!»
Соседка кричит через дверь, что Лизу спрашивает
гость. Ее голос неожиданно почтителен. Лиза нереши­
тельно идет в прихожую. Н а пороге монументально вы­
сится Протоклитов. Н а нем такая доха, что теперь
уважения соседки хватит на целую неделю. «Как быстро
265

сбываются желания, когда это не надо!» Лиза кланяется
вполкивка и не протягивает руки.
— Можно мне войти к вам, Лиза?
— Нет, у меня сидят люди. — И только теперь со­
знает, зачем ей нужен был его приход: в лицо, в лицо ему
крикнуть о своей свободе! — Вы по делу или просто так,
на огонек?
Все двери комнат в квартире настежь. Девять жиль­
цов пьют вечерний чай, слушают их и получают удо­
вольствие.
— Выйдем на лестницу, — говорит Лиза. — Ну?
В разбитое стекло парадной двери струится холодок и
доносится снежный скрип чужих шагов.
— Я не думаю, чтобы я был несправедлив к вам,
Лиза, — размеренно начинает Протоклитов. — Такая про­
фессия у меня. Га, мы делаем добро людям, и они боятся
нас, как огня. Но если даже миновать все поступки, ко­
торые вы совершили...
Она перебивает его нетерпеливо, закрывая ладонью
горло:
— Я же мерзну, излагайся скорее!
— Хорошо. Я хочу предложить вам денег... вам, на­
верно, трудно? — Его мучит опасенье, что его беседа с
директором может стать причиной ее увольнения. Он не
знает, что это уже произошло. — Я обязуюсь делать это
ежемесячно, пока вы не вернетесь.
«Смешно, барин приходит дать копеечку».
— Вы хотите купить мою верность?
«Га, она не догадывается ни о чем».
— Логика обиженных всегда чудовищна... но я не
вижу причин и для обиды.
— Я согласна с тобой, Илья: я работаю плохо... не
умею лучше. Но я ем то, чего заслуживаю, и... чорт, мне
нравится моя еда!
Он кланяется с видом удовлетворения от исполнен­
ного долга и отступает на ступеньку — :
— Хорошо, Лиза. Ваша твердость делает вам честь.
Я вернусь через полгода.
— Напрасно!., в такой шубе, в такие трущобы. —
И уже вдогонку: — Тебя разденут в нашем переулке!
...четыре полена, суточная порция тепла, сгорели; чер­
неет и пеплится огненный тлен. Лиза подходит к окну.
266

Иней осыпался; деревья торчат, как обугленные. Прихо­
дит Аркадий Гермогенович. Они едят вчерашний суп. Д я ­
дюшка шумен, как никогда.
— Вы чем-то опечалены, Лиза?
— Нет... но я стеснила тебя. Ни проветрить, ни вы­
мести...
— Вы хотите намекнуть, что в моем возрасте старики
трудны в общежитии? Это правда, Лиза. — Он виновато
треплет ее по руке. — Как прошла ваша репетиция?
Я заранее пугаюсь... Наверно, я не приду на этот спек­
такль!
— Знаешь, дядя... я, кажется, откажусь от этой роли.
Я раздумала... — Она прикладывает пальцы к щекам. —
Как щеки горят... это от печки.
Аркадий Гермогенович демонстративно зажимает
уши, гремит посудой, пятится от племянницы.. И по этой
неумелой, слишком прозрачной хитрости Лиза понимает,
что старик давно уже догадался обо всем.
ТЕЛО

Н а всем распорядке куриловского дома сказалась хо­
зяйственная властность Ефросиньи. Мебель прочно стала
по своим местам; в промытые окна поступало вдвое
больше света: поверх шкафов, куда и не заглядывала
болезненная КдтеРИН|Ка> не осталось пылинки. Обед гото­
вился к установленному часу, и Ефросинья бранилась за
каждое опозданье Алексея Никитича. Клавдия чаще на­
вещала его, и всякий раз оказывалось при этом, что она
забежала случайно. Медленно проходя сквозь комнаты,
она по каким-то неуловимым признакам читала о всех
происшествиях за время ее отсутствия. Она приоткрывала
буфет: новые вещи появлялись там взамен битой и раз­
розненной посуды; она заходила в ванную: вытертый пол
сверкал. В этот нежилой сарай возвращалась жизнь. Р а ­
дуясь паркету, большому зеркалу, самому пространству
квартиры, мальчик Лука бегал по коридору: тихо крался
вдоль стены и вдруг пугался чего-то, созданного детским
воображеньем, и с мычаньем шарахался в сторону,
и снова из дальнего угла начинал свое наступленье. Так
играл он в прятки сам с собою... Клавдия говорила ему,
267

что хорошие дети никогда, никогда не шумят, — переводя
это на язык жестов и чутко вслушиваясь в тишину: кто-то
пел... Насторожась, она шла на голос. А это пела Фрося
на кухне, готовя обед. (То была уже не прежняя Фро­
сина песня!..) Играя шнурком пенсне, Клавдия смотрела,
как расправляются с овощами проворные пальцы сестры.
— Поешь? — вместо приветствия спрашивала она, ди­
вясь, что жизнь не окончательно раздавила песню у этой
женщины.
— Поется, Клаш а, — не прерывая работы, откликалась
та <и откладывала в сторону капустную кочерыжку, лако-мство Луки. — А что, не нравится? Больные любят, когда
поют...
— Нет, ничего, пой. — И прибавляла еле слышно: —
если можешь...
Сестры и прежде не ладили. Клавдия никогда не могла
простить Ефросинье ее замужества. И х и прежде сбли­
жала только забота о младшем брате. (В пору, когда
Алексея отправляли в ссылку по этапу, Клавдии случи­
лось притти в дом Омеличевых по секретному поручению
брата, и тогда произошел единственный открытый раз­
говор между сестрами, положивший предел их родству.)
Вместе с тем она жалела сестру, и это было в ней послед­
ним вчерашним чувством, которого стыдилась и которое,
может быть, презирала в себе. Конечно, было бы лучше,
если бы Фрося укатила с глаз долой в свою Сибирь!., но
Алексей был тяжело болен, и не состояло при нем другого
надежного и постоянного человека.
...В другой раз, зайдя на кухню, она застала Ефро­
синью за протиркой стекол. Была оттепель, с крыш текло,
все занавески в квартире шевелились. Едва держась за
брус рамы, Фрося стояла на самом краю двенадцатиэтаж­
ной высоты и глядела вниз, в снежные сумерки набереж­
ной. Какой-то томящий ветерок потягивал ее туда, и вся
фигура ее как бы выгнулась над бездной.
Клавдия резко потянула ее за передник — :
— Ты с ума сошла, Ефросинья. Я велю тебе сойти
вниз.
Та обернулась к ней с улыбкой, не предвещавшей
добра, и какое-то острое чувство вернуло ей на мгно­
венье прежнюю красоту — :
— Боишься, что прыгну?
268

— Ты достаточно прыгала в жизни, с тебя хватит.
Ты уже не очень молода, Фрося! Но ты можешь засту­
диться на сквозняке...
— ...и некому станет ходить за Алексеем? — в тон
ей закончила сестра. — Не бойся, кроме Алешки, у меня
еще малый есть.
Клавдия осеклась, но уйти сразу не могла, стояла,
трогала какие-то не очень привычные ей кухонные вещи,
считала рассыпанные спички на столе.
— У тебя табаком пахнет. Терпеть не могу женщин,
которые курят.
— Нет. Клаш а, я не курю. Наверно, от Алексея на­
несло...
И Клавдия медленно отправлялась на поиски брата.
Большинство своих дней он проводил теперь дома,
обложив себя книгами и с тошным чувством приговорен­
ного выжидал очередного припадка... Клавдия села ря­
дом, потом удивленно подняла бровь, увидев такое коли­
чество всякой дальневосточной литературы. Это были
очерки о разных отдаленных народах, экономические
исследования, проблемы войны между некоторыми тихо­
океанскими державами, фантастические наметки железно­
дорожных линий, труды старинных синологов, и стати­
стические таблицы. Сестра заинтересовалась причинами
такого увлеченья. Он ответил, что все это только детали
одного большого слова — Океан , овладевшего им одна­
жды на всю жизнь. Клавдии вспомнилась его давняя,
с самого детства, склонность ко всяким большим водным
пространствам. Она спросила только:
— Но ты, по-моему, вырос с тех пор, Алеша?
— Вырос и Океан, Клаш а... непонятно? Трезвый ты
человек, сестра!
Она отступила. Он, как всегда, не очень был прав,
но не стоило давать сражения по пустякам. Своему но­
вому вопросу она постаралась придать оттенок мимолет­
ности:
— Ночью не болело?
— Не каждый же день!.. Хорошего понемножку.
— Я тебе купила шапку, принесла. Ты примерь по­
том! Это глупо, таскать картуз в такую стужу!.. — Она
присела рядом с самым секретным видом. — Как, на
твой взгляд, Ефросинья?
269

— Ничего, она поправляется.
— Я не про то. Этот... муж ее не ходит к ней?
— Так они же разошлись! Ты не знала?
— Д а ... но он может неожиданно притти... навестить
своего ребенка.
— Может. И я не прогоню его.
Она нахмурилась. Всегда она немножко опекала его,
но теперь авторитет ее падал по мере того, как усилива­
лась куриловокая болезнь. Однако она не обрушилась на
него по привычке — и не только из опасения разволно­
вать его зря; после Катеринки, незаметно для себя, она
перенесла на брата всю теплоту своей стариковской при­
вязанности.
— Мне, конечно, неизвестно, какие у тебя с ним связи.
— Почему же, ты должна знать! Революция не отме­
няла прав отца... и, кроме того, эти люди кое-что сделали
для меня.
Д а , она слышала что-то. ¡Кажется, они не дали белым
убить его. Но не велика заслуга не оказаться подлецом!..
Тоном примирения, точно хотела пробудить инстинкт,
которым сама руководилась всю жизнь, она заговорила
об осторожности.
— Видишь, Алешенька, они были сытые. А сытые
всегда жалостливы. Сытому хочется поспать, но боязно,
как бы не напали во сне. Так и Омеличевы с тобою.
— Это случилось после Октября.
— Что ж , они никогда не верили в наши силы. И по­
мнишь его милую шутку на своем суде? «Я, пожалуй,
и дурак, ко когда сын мой будет президентом республики,
то он будет умным президентом республики!» Он нас
ступеньками сделать собирался... понятно? Теперь же,
когда у них отнято все... и не в баржах омеличевоких
дело, Алеша, а в самих разбитых перспективах... когда
настоящим горем пропитался их опыт, они озлоблены.
И соломинка опасна в руках загнанного врага! Надо бе­
речься; иногда поднимаются и мертвые, чтобы выстре­
лить в спину... — Ее голос опирался на низкие ноты, стал
страстен и прерывист, точно выступала на митинге.—
Я прошу тебя по крайней мере не хранить важных доку­
ментов на дому. Это не трусость, это бдительность! — Он
снова молчал, и она вспыхнула, и было любопытно Але­
ксею Никитичу, как омоложал ее этот приступ неподдель270

ного гн ева:— Что же, ты собираешься возвратить ему
свой должок, Алеша?
Отвечать было трудно; новая мораль зачастую еще
базировалась на расплывчатых нормах разумности.
— Д а ... не в том же плане, конечно. Но я помог бы
ему встать на ноги, если бы он захотел изменить себя.
— Поздно ему, Алеша, ложиться в колыбель. Д а и
тесно будет после Камы... Мне странно, что ты задумался
над ответом. Это все боль твоя. Ты еще не побывал у хи­
рурга?
— Некогда, Клаш а.
— Имей в виду, все говорит за камни в почке!
— Ерунда, у меня все инженеры на дороге с камнями
в почках. Я других и на работу не принимаю...
Он окончательно выходил из подчинения ей, она сер­
дилась — :
— Сделаем, дружок, так... я сама запишу тебя на
прием. К кому из хирургов ты хотел бы?
— Покажи мне их фотографии, я выберу. Лично я
предпочитаю шатенов, невысокого роста. По-моему, они
мягче...
— Ты доведешь меня до седых волос, Алешка! —
И смеялась сама.
О н а . поняла так, что он хочет отшутиться от своих
собственных страхов; возможно, что о характере болезни
он знал уже все. Внезапно ей представилось, что он ле­
жит на столе, и она смятенно опустила голову. Красные
пятна пошли по ее лицу, и вдруг он увидел в ней ту длин­
ную голоногую девчонку, которая однажды спасла весь
его флот от пленения слободских ребят. Он ласково по­
гладил ее руку, уже приобретшую особую угловатость
старости; он гладил ее долго, и она не отнимала, но
только все растеряннее становились глаза. Она горбилась
и как будто даже старела от его ласки; она не привыкла,
она не знала, чем ответить.
— Спасибо тебе, сестренка, — сказал он едва слыш­
н о .— Ты искренне расположена ко мне. За это я на­
кормлю тебя доотвала! У нас сегодня отличные капустные
котлеты, в твоем духе, с луковым соусом. Я уже привы­
каю!.. От мяса это разнится только вкусом, цветом и
запахом. — Он сложил руки дудкой и покричал Фросе,
готов ли у нее обед.
271

К этому времени Курилов достаточно знал о себе,чтобы иметь право на такие шутки. Прежде чем явиться
на осмотр к знаменитому профессору, ему пришлось
пройти через длинный конвейер всяких унизительных, как
ему показалось, исследований. Выстукивали живот, пред­
варительно накачав кишки воздухом; пускали синьку в
локтевой сгиб и потом ждали по часам, что из этого полу­
чится. Впервые он узнал о существовании цистоскопа и
испытал особое чувство наготы, когда человека просвечи­
вают чем-то невидимым. У него болело в пояснице, а ему
глядели под веки. Теперь он уже и сам не очень верил
в простуду. Постепенно он переставал уважать свое тело.
Привыкнув смотреть на него, как на послушное и совер­
шенное орудие, изготовленное природой для многих зна­
чительных дел, он с тем большей чуткостью замечал в нем
самые незаметные измененья.
Со средины января недуг усилился, и если бы не
Фрося, Алексею Никитичу стало бы совсем плохо. С а ­
мые припадки не учащались, но почти через день нападал
мучительный страх, что все это повторится сначала.
Иногда страх ожиданья застигал среди ночи, и внезап­
ная испарина проступала на висках. Л еж а на спине, Але­
ксей Никитич вслушивался в таинственные процессы,
происходившие в его теле. Боясь кричать, чтобы напря­
жением не вызвать начала приступа, он ронял какуюнибудь вещь. Это был условный с сестрою сигнал. Теле­
фонную книгу с этой целью они обвязали шнурком, чтобы
не разлеталась при паденье. Потом происходила бесшум­
ная и привычная суматоха. Ефросинья выдвигала ящик
стола, где хранился шприц с единственным куриловским
лекарством. Переживая за брата, она торопилась — с рис­
ком сломать иглу в его плече. Только в самом конце ме­
сяца она приобрела навыки заправской сиделки.
Потом, сидя против него, она рассказывала о своей
жизни на Каме, об омеличевской родне, о свадьбе, слу­
чившейся в его отсутствие, о последующих разочаро­
ваньях. «Чудно мне, — призналась она однажды, — рас­
сказываю — точно восковые подвенечные цветы переби­
раю. Все давно облетело, проволока котлет пальцы».
— Я жадная была, Алеша. Наряды любила, всегда
коляски мне снились и иллюминации. Человек, верно,
для радости рожден... и если дается ему грусть — затем,
272

Алеша, чтоб явственней оттенялось веселье. Н а тебя
с Клавдией я всегда как на отреченных смотрела. М не и
жалко вас было, и жутко. Я ведь святых никогда не лю­
била. У свекрови Глафиры ( — мужняя мачеха!) в мо­
ленной тридцать шесть икон висело, целая колода. Всех
звала по-своему: всевидящее око ходило у меня под на­
званьем бубнового туза И один у меня любимец был,
Егор-победоносец, червонный, знойкий такой, тоненький...
копейце у него, как струнка звенящая. Егор да еще Алексей-божий человек. Это был ты! Я ведь чинов твоих не
знаю, в батальоне твоем не состою. А кому еще на свете
ты как человек дорог?., назови его мне, чтоб он другом
моим стал! — И вдруг оказывалось, что она засыпает.
С усилием ома разжимала глаза, сгоняя дремоту. — Вот
и заблудились. С чего начала-то я?
— Ты о себе начала... Я твоего мужа спрашивал,
жалко ли всего, что потерял. Говорит, что нет. А тебе?
— Он-то врет, а мне и вправду не жалко. Думаеш ь,
из серебра-то горе слаще пить? — И кивала на стену, за
которой спал ее отрок, ее совесть, проклятье и радость
ее жизни, Лука.
— Кто же виноват-то Фрося?
— Кто! — И тоньше становились губы сестры. — П ом ­
нишь, что в детстве ели?., в чем ходила?., где спать при­
ходилось, помнишь? Все лучше за П авла, чем в омут, а?
А как мне тогда, на Каме, хотелось уйти с тобой, Алешка!
— Я так тогда и понял, что ты беременна была! Это
и был Лука?
— Нет, Л ука — мое второе горе, — оказала она, вся
потемнев.
И еще что-то, еще о том же, во многих смутных ноч­
ных словах. Наступал рассвет, и снова, как на службу,
Алексей Никитич тащился в больницу, уже за бумажкой
с описанием его недуга.
Исследование показывало на опухоль; она еще не
проросла почечной капсулы, но значительная часть ее
лежала ниже ложных ребер. При прощупывании она
представлялась хрящевой твердости и бугристости, к
тому же с достаточной болезненностью для пациента.
Врачей сбивали с толку именно болевые ощущения, и
окончательное слово принадлежало хирургу. Имя этого
профессора неминуемо значилось под всякими правитель18

л.

Леонов, т. 4

273

ственными бюллетенями. Курилов позвонил ему, уступая
требованиям Клавдии. Очень тихий женский голос пред­
ложил узнать о дне приема через неделю; у профессора
был сердечный припадок, и временно прием больных от­
менялся... Наконец их свидание состоялось. Курилов
вошел. Очень худой человек, весь в красных пятнах, оде­
вался в прихожей и смаху, не видя ничего, забивал ноги
в калоши; видимо, куриловский предшественник только
что узнал свою судьбу. Приемная была обставлена ве­
щами конца девятнадцатого века, когда, по окончании
курса, молодой врач только свивал свое гнездо. Теперь
это был равнодушный, парафинового цвета старик с яв­
ными признаками сердечного недомогания на лице. За
сорок с лишним лет хирургической деятельности он
успешно променял здоровье и молодость на мировую из­
вестность и многие удобные обиходные вещи... Курилов
назвал себя. Тот показал ему карандашом на кресло,
поношенное и более проерзанное, чем все остальные в его
кабинете, потом стал записывать сведения о пациенте.
Курилов увидел здесь много мебели, старомодные пей­
зажи на стенах и две фотографии: Чехова ( — наверно, по
врачебной линии) и сурового, безупречной внешности
старца с бородкой Авраама Линкольна. Где-то через
этаж или за стеною звучали робкие учебные гаммы.
— Ну-те,— сказал профессор, отрываясь от своего
скорбного гроссбуха.— Скажите о себе.
Алексей Никитич сообщил все, что знал: про паровоз,
про опоясывающие боли. «Я потерял уверенность в моем
теле. Я стал думать о нем слишком часто. Я думаю, что-то
поржавело у меня внутри». В лице профессора не отрази­
лось ничего. Два безжизненных застылых блика свети­
лись в его глазах. Он велел Курилову раздеться и, пока
тот сдергивал через голову гимнастерку, читал медицин­
ский листок, принесенный Куриловым в запечатанном
конверте. Не оборачиваясь, он приказал также спустить
штаны... Осмотр длился недолго. Ледяные пальцы прош­
лись по телу пациента, и хотя при куриловском сложении
прощупать что-либо было нелегко, Алексей Никитич за­
метил его прикосновенья лишь по беглому холодку. П ро­
фессор не спрашивал ни о кровотечениях, ни о какихнибудь посторонних симптомах; он сказал, что данные
исследования подтверждаются, с той лишь разницей, что
274

опухоль сопряжена с камнями; они и объясняют боль. Он
советовал немедленно ложиться в клинику, пока случай
не стал неоперативным. Рука Курилова непроизвольно
двигала какой-то круглый, гладкий предмет по краешку
стола, свободному от книг и бумаг. Он приподнял ладонь,
под нею оказалась бронзовая, отчищенная до блеска пе­
пельница, и в ней лежал чей-то исковерканный, насквозь
изжеванный окурок. Машинально он и сам потянулся за
трубкой, но вспомнил своевременно, что здесь не курят.
Профессор заметил его движенье.
— Ничего, курите,— оказал он без выраженья и каш ­
лянул в кулачок.— Решайте.— Он объяснил, что через
неделю его посылают на съезд в Барселону, и тогда сам
он уже не сможет провести операцию.
— Она серьезна? — переспросил Курилов и тут же
сообразил, чго старик может не дожить до Барселоны.
— Ваша болезнь опаснее всякой операции.— Голос его
временами затухал почти до шопота.— С каждым днем
происходит дальнейшее изменение почечной паренхимы...
Слово было незнакомое, солидное, и какое-то злове­
щее утешение заключалось в нем. Алексей Никитич поста­
рался запомнить его.
— Я все-таки просил бы отложить это на месяц,—
взволнованно заговорил он.— На-днях у меня состоится
железнодорожная конференция, связанная с крупным пар­
тийным заданием. А потом я собирался проехаться куданибудь в глушь, в снег. У нас имеется о-отличный дом
отдыха, а я не отдыхал семнадцать лет. (— Он мог бы
равным образом исчислять этот срок со времени послед:
ней тюремной отсидки.— ) Тем временем, возможно, по­
явятся какие-нибудь дополнительные данные о моей бо­
лезни...
Он вложил сюда всю свою хитрость, и тот слушал его,
полузакрыв глаза. Пациенты несговорчивы. Профессор
давно привык ко всякого рода отговоркам, к попыткам
сбить его с толку посторонними предложениями; ему
было скучно снова и снова произносить слова, надоевшие
за сорок лет. Ответственное задание и снежный дом от1
дыха — все это были лишь обычные, продиктованные стра­
хом отговорки пациента от неминуемой процедуры.
— Не сострадания же вы ждете от меня! — сказал он
просто, как говорят только с равными.

18

*

275

...А иногда они требуют точного наименования сво­
его недуга, как будто это может если не исцелить, то уте­
шить. Курилов спросил и вот — узнал о существовании
слова гипернефрома. Оно было торжественное, оно гре­
мело и по созвучию вызывало в памяти имя какой-то древ­
неготской королевы. Сейчас оно означало только опухоль.
Сам не понимая сущности вопроса, Курилов осведомился,
злокачественная ли она; профессор отвечал, что это пока­
жет микроскоп. Хирург взглянул на часы, как бы призы­
вая посетителя щадить считанные минуты старика. Кури­
лов поднялся, оставляя рядом с изгрызанным окурком и
свою щепотку обугленного табака. Вдруг ужасная догадка
пришла ему в голову. Кусая усы, он спросил, могло ли
это произойти от удара... (— Он не сумел сразу подыскать
приличного, нейтрального слова, подходящего к такой,
почти священной, академической тишине — ) ... окажем, от
падения на спину куска свинца размером со спичечный ко­
робок.
— И с большой силой ударил он?
— Он падал, как пуля... и несколько раз.
— Как же он попал туда? — уже с откровенной доса­
дой спросил профессор.
— Окажем... это была особого устройства плеть.
Проблеск жизни родился в глазах старика; казалось,
он хотел сказать что-то, возмутиться, крикнуть... «Чело­
века ж е... плетью же!» Но все погасло и остыло, прежде
чем отлилось первое слово: старик был далек от политики.
— Медицине неизвестны в точности причины проис­
хождения опухолей.
...В се планы его смешались. Куриловских сестер в осо­
бенности напугало, что профессор не прописал даже по­
рошков. Алексей Никитич заметался. Его уход в отпуск
был решен утвердительно; уже две недели Мартинсон
фактически руководил работой политотдела. За Курило­
вым оставалось лишь проведение дорожной конференции,
и он с нетерпением ждал ее окончания, чтоб укатить в
Борщню. Он еще пытался работать; два дня он провел
на московских вокзалах, сравнивая их с вокзалом собст­
венной дороги, и многие сочли за служебную самоотвер­
женность эту нехитрую попытку укрыться от самого себя...
А когда пересиливало чувство одиночества, он ехал в
гости к Зямке.
276

Его привыкли видеть там. Маринкина тетя выбивалась
из сил, чтобы устроить ему подобие уюта. Ее глаза струили
безмолвное восхищение перед будущей судьбой племян­
ницы. Она уже видела тот день, когда отправится за ба­
раниной в служебной машине. В доме всегда наготове
стоял самовар. Тетя доставала из-под замка сухарики,
предмет великих Зямкиных вожделений, разливала чай,
и в каждом стакане имелось по ложечке, пролизанной до
латунного блеска. Алексею Никитичу давали самую но­
вую. Потом Анфиса Денисовна садилась наискосок и с
детским восхищением рассказывала, что она испытала
на-днях в крематории. «Играет орган, представьте, това­
рищ Курилов, и так хочется, так хочется разрыдаться от
переживаний!» Время от времени она вставала и шла к
кровати поправить подзор или округлить сломавшийся
угол одеяла. Она не объясняла ничего, но Алексей Ники­
тич понимал без слов, .что этот брачный эшафот, на кото­
ром двадцать шесть лет она спала с покойным мужем,
пойдет теперь в приданое за Мариной. Курилов усмехался,
подмигивал Зямке и скармливал ему сухари.
Тот ликовал, спускал их украдкой за пазуху, набивал
полные щеки.
— Ты побольше приезжай. Ш ухари очень вкусные,—
доверительно сообщал он потом, и вдруг давился сме­
х о м :— Анфишка даве деньги-то на шухари у жильца
жанимала. А тому жалко ж араж-то!.. Как уедешь, так все
под ключ. Ты шам-то ешь. Украсть для тебя шукарик?
— Кушай, Зямка. Я привезу тебе целое кило в следую­
щий раз!
— Можно, жнаешь, полкило. А потом еще!., а то про­
тухнут жараж-то, а?
— Ладно, товарищ, ладно!
Доставляло больше чем развлечение смотреть в оза­
боченное лицо ребенка, в котором еще пылал январский
румянец, и угадывать, что за человек выйдет из маль­
чишки; и будет ли он покорять Арктику, или строить
океаноцентрали, или водить воздушные поезда между
столицами мировой советской республики... Иногда он за­
бирал Зямку с собою и катал по городу. (Анфиска также
пробовала уцепиться. «Верите ли, товарищ Курилов,
один только разик в жизни, восьмого марта, в женский
день, покатали меня, да и то стоя, в грузовике!» Тетка
277

неизменно получала отбой.) Он сажал его, оцепеневшего
от восторга, рядом с шофером, завозил в музеи, выдумы­
вал всякие веселые небылицы, а тот заливался, уморитель­
но хватаясь за живот и стуча валенками в пол машины.
— Ты меня не шмеши,— всхлипывал он в пере­
дышке,— а то иж меня вешь дух ж араж выходит.—
И вдруг: — Все гуляешь, а деньги, небось, получаешь?
Ты шпе-ец?
— Я в отпуску, Зямка. В отпуску не стыдно.
— Анфишка говорит, ты хворый... верно? Што в тебе
хворое?
— Тело, Зямка, тело.
— Ты уж штаренький... Все ж араж побаливает или
только нутро?
— Все зараз, милый.
Мальчик умолкал, становился серьезен, даже угрюм,
и ни апельсин, ни смешная история не могли расшевелить
его.
— Ты шмерть боишься?
— А ты почему спрашиваешь, Зямка?
— Небось, маненыко тряшешься, а? — И украдкой,
на ухо: — Я тряшусь.
...Сестры замечали, что по возвращении из таких по­
ездок Алексей Никитич выглядел как-то моложавей. Они
ошибались в поисках причин, относя эти изменения за
счет Марины. Какое-то секретное соглашение состоялось,
видимо, между сестрами, но кто из них придумал лечить
его чужою жизнью, Курилов так и не узнал. Раз, ближе
к ночи, Ефросинья остановила брата, когда он шел в ван­
ную.
— Мне надо поговорить с тобой, Алексей.
Он подивился такой неотложности.
— Это так спешно? Вода моя остынет...
— Д а . Видишь ли, мне надо уезжать. Письмо полу­
чила... должность моя пропадает. И потом... — это
было, повидимому, главное: — ...П авла я на улице, у са­
мых ворот, встретила. Горько мне! Не хочу его видеть,
горько.
Он развел руками.
— Разве я заковал тебя здесь? Конечно, поезжай.
Тем более что и я на-днях забираюсь на месяц в Борщню. — Он просил только, если отъезд Ефросиньи будет
278

внезапным, запереть квартиру и ключ отдать Клавдии. —
Я и так очень многим обязан тебе, Фрося!
— Мы тут с Клашей говорили. Тебе что, нравится
Маринка эта? Вот бы и по рукам, Алеша, а?
— Я , Фрося, не понимаю, о чем ты?
— Чего добру пропадать... да другой-то такой и не
найдешь: как она на тебя смотрит!
Предложение ошеломило его дикостью. И вместе с тем
оттенок скрытой надежды содержался в замысле сестер.
Глаза Фроси были ясны; значит, с чистой совестью пред­
лагала она руку Марины, — значит, надеялись на его ско­
рое выздоровленье? Он уточнил ее мысль:
— Так это ты Марину во вдовы ко мне прочишь?
Должно быть, длительное горе научило ее низости — :
— Ты стыдишься людям рублик подарить, а они и
копеечке рады!
А может быть, она еще не знала ничего?
— Нет, не вышло, Фрося. Видишь ли... у меня
рак. — Он без усилия отвел ее руки, которыми она в
испуге закрыла себе лицо. — Все в порядке, старая изба
идет на слом. Доктор сказал: с паренхимой неважно...
понятно? — И чтоб отвлечь ее от мыслей: — Взгляни, по­
жалуйста, не остыла ли моя вода.
МЫ ПРО ХО ДИ М

Ч ЕРЕЗ ВОЙНУ

Наши встречи с Алексеем Никитичем становились
реже. Я избегал нарушать его вынужденный отдых и, ко­
нечно, не смог бы заменить ему Зямки. Дни мои стали
скучнее. В одиночку шатался по избранному нами океан­
скому побережью, навещал окраины великого города,
ожидавшего своих потрясений, заходил в старый китай­
ский театр посмотреть, как преломился в искусстве подвиг
Ян-Цзы, а иногда бездельно стоял на берегу, наблюдая,
как между гигантских пловучих островов качаются на
волне бедные сампанки древнего века... Оставаясь на­
едине, я размышлял о дальнейшем; Океан представлялся
мне бесконечным пространством, утонувшим в розоватой
мгле. (Так начинается в мечте всякое обетованное утро!)
Дерево стояло, на переднем плане; его длинная горизон­
тальная ветвь с блистающими листьями заслоняла от
279

меня подробности. Мне нравился этот недосказанный
пейзаж, потому что это избавляло меня от необходимости
расширять рамки повествованья,, и еще оттого, что никто
не знает, какие события скрыты за этой призрачной и ра­
дужною скорлупой. Будущее!.. Оно еще движется по
ветру, растворено в воде, зарыто в недрах: оно еще не
соединилось в кристаллы... и кто окажет, как распоря­
дится ими история! Но вот рядом становился Алексей
Никитич. Он небрежно отстранял мою лирическую ветку
незнания и лености, приглашая глядеть и видеть. Во мгле
рождались тени людей, происходили их передвиженья, та­
кие быстрые и бурные, что я не успевал даже различать
цвета кожи моих героев, и тогда наступало смятение,
когда-то испытанное поэтом с маленького Патмоса. Так я
увидел —
...Однажды в январе, в девятнадцатую годовщину
убийства Ян-Цзы, в пору, когда малайские реки взду­
ваются и юго-западные ветры сеют туман на архипелаг,
последовала новая диверсия Старого Света. Н а Яве, в
центре Малайской народной республики, произошло вос­
стание, захватившее и смежные острова. Объявился дик­
татор, называвший себя Абонг-Абонгом, по имени потух­
шего вулкана на Суматре К Уничтожению подверглось все,
что сочтено было зараженным идеями с континента,
даже пальмы, псы и хижины бедняков. Революционные
партии и отряды территориальной обороны отступили на
Суматру, унося с собой тела погибших.
1
(Подробности принадлежали мне.) Курилов хмуро встретил
появление Абонга:
— Что он за человек?
— Он происходил из зажиточных обывателей Саравака. Он
назвал себя Абонгом в том смысле, что, дескать, «пробудился малай­
ский вулкан». Впрочем, местные жители называли его Миа, оранг­
утаном. Его темперамент объяснялся экваториальным происхожде­
нием, мещанской стихией, которую он возглавил, и откровенным ж е­
тоном с буквами Д . П . Т . — Дженерал Провиденс Трест, созревший
для мировых предприятий, получил от могущественных клиентов
заказы на билитонское олово, саравакскую нефть, золото, медь, сурь­
му и другие чужие предметы. Словом, это была подставная фигура.
— Нам тоже подставляли и Врангеля, и Колчака, однако
не вышло. Как могло случиться все это?., утеря бдительности?., рас­
пад в низовых звеньях?
Я смог лишь привести примеры, когда история оказывалась са­
моучителем ошибок.

280

Весь мир оцепенело глядел сюда. Каждый газетный
лист окрашивал пальцы заревом сообщений; они казались
выпачканными кровью. Резня вызвала волну гнева по
всей Северной Федерации Социалистических Республик.
Бесчисленные толпы стояли на площадях с обнаженными
головами, пока на телеэкранах проносили красные, по де­
сять в ряд, дощатые гробы. Безмолвие зрителей наруша­
лось истериками женщин и ревом перегруженных репро­
дукторов. Горе смыло расовые отличья: лица белых, чер­
ных и желтых были одинакового пепельного цвета. То
были самые грозные похороны в истории людей. Почти
полтора миллиарда человек мысленно участвовали в про­
цессии. В траурную ночь было запрещено пользоваться
эфиром как для передачи представлений, так и для хож ­
дений в гости по радио, а города были лишены освещенья.
В этой первобытной мгле, спустившейся на материк, бе­
лая мать из Дублина оплакивала желтых детей с Бор­
нео. Утром массы потребовали военного выступления.
Они дефилировали по улицам с ужасными муляжами
отрубленных голов и рук, с лозунгами: хотим на
Борнео. Кое-где несли вверх ногами портреты новейших
теоретиков войны, прославившихся без выигранных
сражений. Азия вспомнила древнюю монгольскую по­
говорку о верблюде, который не шевельнется, пока
в о л к 1 не сожрет половину его ляжки. Правительство
медлило, то ли сберегая силы, то ли • накапливая
ярость масс.
Нападение застигло врасплох: никому Океания не
представлялась плацдармом для столкновенья. Незадолго
перед тем торговые самолеты, курсировавшие на линии
Фиджи — Капштадт — Лима, сообщили о сосредоточении
флота Старого Света (— так называемого Флота Прямого
Действия — ) в районе Новой Зеландии, но морские ма­
невры полосатых2 у берегов Федерации стали обыч­
ным явлением: Старый Свет прикидывался охранителем
суверенности Филиппинской народной республики. После­
довательность событий была так стремительна, как будто
развернулся свиток и со всеми иероглифами ужасов упал
1 Намек на вице-президента Д . П . Т., Джонатана Вольфа.
2 Соединенный флаг будущей коалиции был испещрен шестью
цветными полосами, по одной на каждого из участников.

281

к ногам *. И хотя дипломатические отношения еще не были
прерваны, следовало ждать продолжения в виде воздуш­
ных десантов, которые захватом опорных точек должны
были обеспечить успех высадок с моря. В день похорон на
Суматре посол Старого Света, весь в поту и озираясь на
окна, за которыми шумела демонстрация, информировал
наркома Внешних Сношений, что малайское недоразумение
произошло из-за неурядиц в Д . П . Т . 2, что эскадры
Флота Прямого Действия уже вышли в поход с предписа­
нием навести порядок на островах3, арестовать Абонга и
произвести расследование дела. Все это была сплошная
наглость, которой он трусил и сам, хотя его самолет и
дежурил на крыше посольства, готовый к отлету. Народ­
ный комиссар, японец по национальности, учтивость кото­
рого вошла в поговорку, не прекращая беседы, позвонил
в Верховный Военный Совет с вопросом, не пора ли ему,
наконец, выгнать этого тучного и вонючего лицемера4.
В ту же ночь произошел провокационный взрыв посоль­
ства, искромсавший полквартала в |Кантоне. Владыки
двуглавого материка не щадили средств для скорейшего
развертывания событий.
Н а рассвете 18-го над бухтами Сиамского залива по­
явились массы легких бомбардировщиков. Ночь была
холодная, море — бурное. При первых залпах зенитных
батарей на берег со дна залива поползли танки и, еще
наполовину в воде, открывали огонь. Громыхая гусени­
цами, шаря причальными крючьями впереди себя, они
(— казалось при орудийных вспышках!) отряхивались от
воды, прежде чем ступить на сушу. Хотя иные из них не
останавливались и после нескольких попаданий, первая
1 14 января — захват Борнео, Явы, Целебеса и Джилоло.
16- го — похороны жертв на Суматре.
17- го (в ночь)— взрыв посольства в Кантоне.
18го (утром )— захват Суматры Абонгом-Миа, внезапные напа­
дения на промышленные районы Европы, взрыв в Нибелунгенштадте,
бешеный разгром авиабаз на Тайване, выход неприятельских под­
лодок на пути европейских коммуникаций.
2 М . Мекези, глава компании, незадолго перед тем отправился
к богу отчитываться в содеянных злодеяниях.
3 — Это в чужие-то воды! — усмехнулся Курилов.
4 Вопрос о мобилизации восточных округов Федерации был уже
решен, и телефонная беседа служила лишь средством выразить со­
стояние души.

282

фаланга была смята артиллерийским огнем. Один полез
прямо на батарею; его, вставшего на хвост, расстреляли
в упор, но никого внутри не оказалось, кроме исковеркан­
ных механизмов... Вторая цепь была поддержана артил­
лерией крейсеров; их силуэты лениво двигались в моро­
сящей мгле. Потом на бреющем полете пошла штурмовая
авиация, сея смерть и что-то скрывая в плотной своей
массе. Истребители обороны рванулись навстречу и были
скомканы превосходством сил. Качаясь на высокой волне,
щетинясь змеевиками ручных пулеметов, к берегу дви­
нулись моторные баркасы. Точно разрубленная пополам,
штурмовая авиация распахнулась, и в щель прыгнули
десантные батальоны; их приземление произошло уже за
пределами проволочных заграждений. Километровая по­
лоса была захвачена в семнадцать минут. Прошли четвер­
тая и пятая волны танков, и все еще было неизвестно,
сколько их прячется на дне залива. Воздушный десант
разделил обороняющихся на две части; сопротивление
было подавлено. Саперы забивали последние гвозди в су­
хие сходни, когда, тихо покачиваясь на зыби, подошел
первый океанский транспорт Президент. Из его чрева,
урча, пошли бронированные чудовища; воздух содро­
гался, и рев бури казался лаем шавки, запутавшейся
в ногах. С прежним успехом произошел второй воздуш­
ный бой; ничто не помешало разгрузке новых транспор­
тов с топливом и оборудованием для постройки сухопут­
ных аэродромов. Час спустя началась бомбардировка
Пном-Пенха и Банама-на-Меконге. Схожие операции про­
изошли на Кохинхинском побережье. Штурмовые кано­
нерки совместно с авиацией форсировали все три русла
Меконга. Индокитай был занят, война вторглась в цвету­
щую страну К
Главные силы Флота Обороны и Маневра (как и во­
сточные эскадры Федерации) не покидали своей постоян­
ной базы, Средиземного моря. Н а полукилометровой
мачте в Гибралтаре (— для прямой ультракороткой
связи с судам и— ), поникший в безветрии, висел крепост­
ной флаг. Командование Федерации выжидало минуты,
когда определится направление главного удара. Проливы
1 Мы заимствуем описание этой атаки из Известий Кантонского
Совета, № 22 (6757).

283

азиатских морей были закрыты. Японское море превра­
тилось во внутреннее. Надводные корабли и самолеты
вышли на охрану побережий. Стратопланы, как видения,
носились между материками. Газеты прошумели о подвиге
командира авиационной бригады, корейца, с боем совер­
шившего глубокую разведку в сторону Полинезии. Феде­
рация молча принимала удары, и такое поведение было
наруку Старому Свету. Полосатые считали, что наиболее
выгодные военные маршруты открываются через покоре­
ние Азии. Только отсюда можно было успешно продви­
гаться на запад. Густая сеть промышленных предприятий
и вооруженное рабочее население исключали возможность
быстрой оккупации Европы. Упорной разведкой вдоль
западных побережий, посылкой диверсионных партий
созданием множества второстепенных театров войны Ста­
рый Свет старательно поддерживал эту ложную уверен­
ность, что весь удар с востока — лишь умышленная и
недальновидная демонстрация.
Одновременно с атакой в Индокитае и стремясь за­
путать дело, полосатые задумали крупнейший фланговый
удар в Центральной Африке, направленный к тому, чтобы
перенести операционное направление в Европу. Они со­
средоточили
здесь
значительные
южноамериканские
войска. Командующий Флотом Обороны и Маневра,
Георг Швинт, под носом у которого состоялась переброска
военных транспортов, был смещен и отдан под суд. Ней­
тральная среднеафриканская держава, носившая имя
прежней метрополии, с готовностью вдовы подчинялась
насилию2, хотя ее морская торговля и терпела ущерб от
1 4 марта, пользуясь дождливой ночью, восемь танков-амфибий
высадились с подлодок под Нью-Кэстлем и двигались по шоссе,
ни у кого не вызывая подозрений. Им козыряла охрана, и детишки,
идя в школу, заглядывали в щели их бойниц. Осведомленный о рас­
положении П В О , неприятель последовательно приступил к действиям,
устраивая пожары вблизи объектов, подлежащих уничтожению. Че­
рез два часа появились эскадрильи, их работа заняла всего полчаса.
Пользуясь замешательством, танки успели погрузиться и уйти, за
исключением одного, который, вломившись в ангар, в упоении давил
самолеты и прожектора. Такие же глубокие рейды к очагам про­
мышленности были повторены в Гавре, Гамбурге, Риге и на Гель­
голанде, позже они уже не имели такого успеха.
2 Впрочем, она успела сказать вдовье «ах-ах», когда двухмил­
лионная армия Юго-Восточного Союза прошла через ее территорию
на соединение с Грегором.

284

подлодок у Атлантического побережья. Сам начальник
экспедиционной армии, генерал Грегор, до конца высадки
не знал объема и характера операции. Дойдя до развалин
Аршамбо, он ожидал сигнала двигаться на Хартум и
дальше, наперерез Красного моря. Вовсе не захват ней­
трального Судана или Египта был целью этого трансаф­
риканского рейда. Она заключалась в тдм, чтобы тотчас
после диверсии в Суэце 1 переправиться на смежный А р а­
вийский полуостров, молниеносно проникнуть к северу2,
ворваться в южнорусские степи и отсечь Европу и Север­
ную Африку от Нового Света. Фантастичность замысла
должна была служить ему маскировкой, а плацдармом —
могучие тылы Юго-Восточного Африканского Союза. П о ­
ход начался; стопятидесятитонные песчаные линкоры
поползли вдоль электрифицированных верховьев Нила,
руководя тысячами телемеханических танков3. Армии
двигались в этой стальной крепости, и крылья могущест­
венного воздушного флота служили им надежной кровлей
против коварства военной судьбы. Но суэцкая диверсия
не удалась (26 апреля). 11-я эскадра Флота Обороны и
Маневра обошла Красное море и, оставив крейсерское
охранение, воротилась на Мальту.
Тогда, во изменение стратегического плана, генерал
Грегор перенес направление на Каир, вдоль знаменитой
магистрали трех К. Трехмиллионная армия, заходя маши­
нами с левого фланга, из пустыни, с малыми боями про­
двигалась по Нилу; вернее, североафриканская армия
обороны не мешала ей в этом 4. Экспедиционные полчища
находились уже в двухдневном переходе от Абу-Хам еда,
когда внезапно внушительные отряды федерационной
армии под начальством некоего командарма Фейзи появи­
лись у Адена и в тот же день переправились в Сомали,
1 — чтобы преградить доступ Флоту Обороны и Маневра.
2 В намерении было поднять по дороге магометанский мир.
Пожар в Аравии мог стать прежде всего лозунгом для отсталых
мусульманских дивизий, принудительно набранных в Судане. Д р ев­
ний путь Магомета совпадал, таким образом, с путями иракской,
сирийской и кавказской нефти.
3 — которые начинялись взрывчатыми веществами, так как в са­
мой идее их создания было посылать их на верную гибель.
4 Даж е когда Грегор стал взрывать шлюзы, чтобы прекратить
доступ к судам речной обороны, североафриканская армия не дала
ему отпора, и это насторожило его.

285

крайний север среднеафриканской державы. Ее посол
закатил дипломатическую истерику в Кантоне, но улика
в два миллиона чужих солдат мешала ему придать него­
дованию оттенок искренности. Оставалось или вступать
в войну, или, воспользовавшись гарантией Федерации
о неприкосновенности границ, прекратить питание окку­
пационной армии через Кабинду. Боясь друга не меньше,
чем недруга \ держава решилась на вторую меру, и тот­
час же Южно-Африканский Союз выставил еще армию
на ее границы2. Страшась охвата Фейзи, Грегор потес­
нился в Ливийскую пустыню. Ему было плохо. Регулярные
налеты каирских самолетов прервали сообщение с Южной
Африкой по восточному побережью. Все эти автоматиче­
ские крокодилы, железные носороги и механические гар­
пии сидели посреди песков, под яростными ливнями, на
голодном пайке, который кое-как еще тащился из Гамбии
на Тимбукту, старинной караванной дорогой через оазисы
Тинтума и М о-М о. В войсках вспыхнуло брожение, нача­
лись эпидемии, машины были брошены. Стаи хищников
таскались по следам неудачных завоевателей; их облезлая
шерсть начинала глянцоветь. Командующий нервничал,
требуя от солдат подвига — продержаться до прихода по­
мощи, хотя благоразумнее было надеяться на чудо, кото­
рое и произошло. Дошли слухи о междоусобной войне
в войсках Фейзи. То ли соблазнила иранца возможность
воссесть на древнее Аксумское царство с его сикоморами
и бруссопециями 3, то ли из обиды, что им командует сов­
сем незнатный узбек из-под Чардж уя, но он задержался
здесь со своими корпусами, и, впредь до показательного
суда, расположился среди нагорий прекрасной Кафы.
Грегор двинулся к нему на поддержку и отдых; их со­
вместная жизнь потекла, как баллада4, и так длилось, пока
1 Нам помнится карикатура из бирмингэмской Си-Воркер, изо­
бражающая неудобства хозяина, в квартиру которого ввалилось два
миллиона гостей с пистолетами.
2 — в качестве вооруженного коридора для питания Грегора.
3 Фейзи носил имя известного когда-то иранского поэта и, мо­
жет быть, поэтому не лишен был воображения. Позже в социальном
положении его предков были отысканы причины этой измены и дву­
рушничества.
4 Грегор вспоминал в мемуарах, что это были самые приятные
минуты в его жизни.

286

северная армия обороны не поставила их снова в стеснен­
ные обстоятельства.
Тогда, не ослабляя натиска в Индокитае, умножив
число вторжений в Европе, вызвавших милитаризацию
стокилометровой прибрежной зоны ], главное командова­
ние решилось на помощь Грегору. Из австралийских пор­
тов на крупнейших океанских лайнерах, было двинуто в
Африку до шестисот тысяч человек с самой мощной тех­
никой. Караван, окруженный могучим конвоем, проби­
рался на Момбасу, разведочные эскадры ощупывали путь.
Вторая партия готовилась к погрузке. Незадолго перед
тем подлодки вышли к о. Сокотре, в воротах Аденского
залива, чтобы преградить Флоту Обороны и Маневра вы­
ход в Индийский океан. Случилось однако — часть из них
была потоплена самолетами, а другая, загнанная под воду
и истощившая свой подводный ход, захвачена в плен.
Тотчас после этого...
Оглядываясь на эти передвижения исполинских и еще
не существующих армий, мы напрасно искали с Курило­
вым неотразимых героев, эффектных военных афоризмов,
головокружительных баталий в стиле Учелло и Сальва­
тора Розы — всей той мишуры, какою, бывало, украшали
•кровавый хаос сражений. Правда, мы встречали удиви­
тельных бойцов и запомнили много героических эпизодов,
но тридцать шесть миллионов вооруженных людей, едино­
временно поражающих друг друга, не могут стать пред­
метом восхищения ни историка, ни поэта...
Для народов Федерации это был прежде всего тяже­
лый, черный труд. Громадная родина посылала своих сы­
новей не для ограбления слабейших или присвоения чу­
жих богатств, и оттого подвиги их были лишь долгом,
исполненным до конца. Огромные массы людей, одетых в
цвета войны, толпятся в моем воображении. Я выбираю
одного, чтоб проследить его судьбу. Его зовут Сэмюэль
Ботхед, он негр, ему тридцать восемь. Его биография еще
не была закончена, но мы-то с Куриловым знали, что его
1 Прибрежные маяки были потушены, моря вымерли, города
погрузились во мрак, люди жили украдкой. Мы проходим с Кури­
ловым среди бронированных холмов. Какая-то простреленная луна
отражается в мокром бетоне. Мы грустно говорим друг другу:
Война, война!

287

прославят люди и скажут, что при Ш анхае лицо его было
черно, как солнце в гневе.
Нам давно хотелось посетить его, и пока мы собира­
лись, Ботхед стал во главе средиземноморского Флота
Обороны и Маневра, на смену осужденного Швинта. Мы
пришли к нему на стоянке в Адене, прямо на флагманский
корабль Л енин под видом корреспондентов все тех же
Кантонских Известий. Около часа мы высидели в хорошо
изолированном помещении, пока по радио выяснили
наши личности !. По счастью, в комментариях к толстому
тому, изданному на потребу академиков, нашлись схожие
фамилии Крылова и Леонтьева... Н ас провели в салон
Ботхеда, его библиотеку, составленную из старых матема­
тиков войны вперемежку с Шекспиром. Ветерок, струясь
в иллюминатор, шевелил нитяные ванты на модели ста­
ринного стопушечного фрегата. Мы сели, я объяснил
нашу потребность; у Ботхеда хватило такта не удивляться
ничему. Он придвинул нам воду, табак и пепельницы. Н ас
часто прерывали; и хотя все здесь было автоматизировано,
секретные донесения подавались по старой моде, в желез­
ной запертой шкатулке.
Он стал излагать свою биографию, и я испытал за­
труднения Марины, когда она за тем же пришла к Кури­
лову. Эти поверхностные сведения были лишь каркасом
большой судьбы; они расплывались и уходили корнями
в события чужого, непонятного века. Поистине, надо со­
творить целый мир, чтоб подчеркнуть существование
песчинки!.. Итак, его прадед был куплен в Судане одним
британским сэром в подарок племянникам. После того как
их убили индусы, старый слуга был отправлен в Черную
республику заведовать плантациями неутешного госпо1 Алексей Никитич сердился:
— ...садитесь сами, если вам потребно, в этот канатный ящик
(— то есть в помещение, где хранится якорная цепь, то есть в ку­
тузку— ) и увольте меня от ваших художественных подробностей!
Я разделял его негодование. Там было темно, стояла вонь,
шуршали крысы и капала соленая вода. Кроме того, тот же мате,
риал, из которого мы с ним были созданы, должен был пойти на
образование этого потомка. Не потому ли Курилов и требовал ува­
жения к себе, что природа дала ему напрокат этот материал раньше,
чем Ботхеду?
— А бдительность?— напомнил я Курилову.
— Пускай они запросят о нас Кантон!

288

дина. В жизни второго и третьего Ботхедов, простых бат­
раков, не состоялось приключений., которых хватило бы
и на десяток занимательных строк. Правнук, повторяя
судьбу миллионов, ушел из семьи одиннадцати лет. Семь
последующих он проработал в портовых мастерских Пернамбуко. Его уволили оттуда за приставание к дочери
белого инженера: слишком часто он провожал ее востор­
женными, немигающими глазами.
Громадное зеленоватое пространство стояло перед на­
бережной; даже и в то время нехватало кораблей насы­
тить его до конца. Человеческий разум склонен заполнять
образами всякую пустоту; голод придает им подчеркну­
тую реальность. Наверно, Паскаль, ужаснувшийся пу­
стоте мира, никогда не голодал, как Сэмюэль, и ни разу
не побывал в Пернамбуко! Однажды, когда черный сидел
здесь в оцепененье и равнодушии, к нему подошел вол­
шебник из сказки, ради разнообразия прикинувшийся на
этот раз капитаном парусной шхуны. Глубокий ножовый
шрам проходил через его правую глазницу, а из левой,
неповрежденной, смотрели сиреневые бухты, смертоносные
архипелаги, побежденные бури и женщины, ветер и вы1
питое вино: море любит забулдыг. Обойдя со всех сторон
скамейку, он спросил у безработного негра, не желает ли
тот пойти к нему рулевым на посудину, ходившую от
Форталезы до Паранагуа Г
«...Это был скелет и призрак старомодного пирата.
По утрам он, рыгая, выбирался на палубу, с шарфом на
шее и с голым животом. Он тыкал пальцем в компас,
прочно ли сидит, издавал ругательство, похожее на раз­
рыв ракеты, и снова спускался к себе хлестать ром попо­
лам с сальсапереллой. Н ад его вонючим лежбищем, при­
колотая ножом, висела фотография длинноносой девки
с обнаженной грудью и с громадным бантом на подвязке;
обычно он и чокался с этой распутницей! Но я благода­
рен ему, потому что, во-первых... — так говорил Ботхед,
загибая для счета пальцы на руке, — ...он отучил меня
1
Вся биография Ботхеда принадлежит Алексею Никитичу. Я с
интересом следил за эволюцией образов из давней детской книжки,
обогащенной его личным опытом. Я узнавал самые слова — Пернам­
буко, Форталеза, Аракажу, похожие на возгласы птиц в полдневном
тропическом лесу.

19

Л. Леонов, т. 4

289

блевать в штормовые погоды. Кроме того, он свел меня
с товарищами, которые знали кое-что о прибавочной
стоимости. Он доказал мне, что степень человеческого
скотства не определяется цветом кожи. В-четвертых, он
подружил меня с морем...»
Через полтора года Ботхед подписал контракт с паро­
ходной компанией на сорок лет, без права женитьбы до
производства в капитаны !. За это его приняли в школу,
которую и кончил штурманом дальнего плаванья. Д в а ­
дцати четырех лет он стал четвертым помощником на
судне, совершавшем рейсы между Америкой и портами
Федерации. В американо-африканскую войну его в чине
мичмана 2 назначили на старый линкор Альварес Кабраль.
Во всеобщую южноамериканскую стачку на корабле про­
изошло восстание, не поддержанное остальным флотом.
Кабраль бежал, и его настигли только к ночи, когда,
потеряв ход от воздушных попаданий, он покачивался на
высокой волне. На предложение сдаться Кабраль ответил
стрельбой. Произошла дуэль одного со многими. Они
лупили его торпедами; он отворачивал, как умел. Битый,
с обрубленной кормой, еле держась на плаву, он не спу­
скал боевого флага. Люди прыгали в воду; их разыски­
вали прожекторами и пулеметами. Никто не понимал, как
Ботхеду удалось спастись из ада... Несколько лет он еще
оставался в стране на безвестной, невознаградимой работе
организатора революционных сил. Впоследствии, после
бегства в Федерацию, он водил ее торговые корабли, был
принят в морскую академию и... Тут принесли еще одно
сообщение. Ботхед поднялся и приказал подать нам катер.
Случилось что-то, перекрывающее важность нашего посе­
щенья. Курилов так и не успел набить трубку (— о-отличным!) ботхедовоким табачком. Наши предположения
оправдались: эскадра снималась с якоря 3.
В несколько сильных ударов Ботхед захватил ближние
к М адагаскару острова под авиабазы и стоянки наливного
флота. Другая эскадра вышла к Кокосовым островам,
1 На двуглавом материке существовал закон, воспрещавший
жениться бедным, чтобы не плодить нищих и мятежников.
2 Gardia marina.
3 Секретное сообщение гласило о выходе конвоев Старого Света
из австралийских баз.

290

превращенным в опорную точку его разведки. Она доно­
сила Ботхеду о движениях противника и прекратила сооб­
щения между Африкой и Австралезией в полосе от эква­
тора до 20-й параллели к югу. Ботхед полагал, что Деттер-Старший 1 не рассчитывает на выход Флота Обороны
и Маневра, который был почти вдвое слабее соединенного
флота полосатых; он знал также, что от Явы до мери­
диана Сейшельских островов Деттеру итти при самых
благоприятных условиях две недели. Прогноз погоды ука­
зывал, что противник поведет десанты именно теперь,
пока Грегор не капитулировал. Грубоватая дерзость негра
вынудила белых адмиралов отвернуть курс на юг и бро­
сить достаточные силы к Кокосовым островам, но там
ничего уже не оставалось, кроме консервных жестянок и
других следов пребывания живого человека. Курс эскадр
снова был изменен к северо-западу, на Сейшельские
острова и М омбасу. И только когда Флот Прямого Д ей ­
ствия втянулся в средину Амирантских и Маокаренских
островов, стало понятно, куда исчезали разведывательные
самолеты, что становилось с нейтральными судами и крей­
серами, высланными вперед. Деттер предпринял деятель­
ную разведку, но Ботхед уже действовал...
Произошло расчленение полосатых, транспорты броси­
лись врассыпную, и с тех, которые не затонули, были
взяты заложники из офицерского состава. Когда прибыло
предписание правительства оставить нейтральные острова,
батареи уже были погружены, авиация стояла на старте,
и сам Ботхед успел ценными подарками отблагодарить гу­
бернаторов островов за вынужденное гостеприимство.
Индийский океан был надолго утрачен для Старого Света.
После неудачи с десантом сухопутный натиск в Азии
усилился. Форсирование индокитайских предгорий затя­
нулось на полгода и превратилось в жесточайшую пози­
ционную войну. Не помогала никакая концентрация тех­
ники. На чашку весов было брошено все, вплоть до бакте­
рий, белковых ядов, отравления воды, термитных туч,
двигаемых по реле, использования парламентерских фла­
гов. Это была истерика войны; она скреблась о бетон
в поисках щели, лишь бы просунуть жало. Был опробован
субдевилит; его первые трофеи остались лежать в виде
1 Командующий Флотом Прямого Действия.

19*

291

мумий, тление не трогало их, но ни одно средство уничто­
жения не находило себе противодействия в столь короткий
срок. Обычные охладительные баллоны при самом слабом
воздействии высокочастотных токов заставляли его рас­
падаться и лиловатыми лужицами стекать в канавы. Н а ­
щупать уязвимую точку Федерации не удавалось. Фронт
стоял на месте.
Тогда, бросаясь в обход затруднений, полосатые вы­
садили значительные части у К антона1 и, ощупывая
дорогу превосходной авиацией, медленно поползли вдоль
берегов к северу и югу. Они искали слабого места у Фе­
дерации, скованной множеством фронтов, чтобы обру­
шить туда новую трехмиллионную армию, формирование
которой только что закончилось в Южной Америке. По
согласованию с правительством, Деттер-Старший наметил
направление удара через Ш анхай в сердце социалистиче­
ского Китая. Мотивы такого маршрута в равной мере
были наивны и поспешны. В свое время социалистическая
переделка мелких производителей в долине Ян-Цзы про­
исходила с особыми трудностями; это позволяло рассчи­
тывать на широкую поддержку населения и, следова­
тельно, возможность держаться даже в случае обрыва
морских коммуникаций2. Так была совершена эта поучи­
тельная ошибка. Командующий приказал начать трени­
ровку головных ударных батальонов, назначенных на вы­
садку в условиях хаоса и ужаса 3. К этому времени почти
1 Операции против Макао и Гонгконга еще ранее определили
судьбу этой второстепенной столицы Федерации.
2 Мы побывали и на борту Фратерните, флагманского корабля
Деттера-Старшего. К слову, попали мы туда не во-время. Перед
строем моряков командующий принимал делегацию китайских кре­
стьян; нам показалось, что косы на них привязные. Делегаты очень
бойко рассказывали про «ужасы социалистической жизни» и в один
голос обещали чуть ли не всенародное восстание, едва войска С та­
рого Света вступят в Срединный Китай. Деттер, цветущий старик на
восемьдесят два кило, пожимал руки этим сомнительным мужикам
и мысленно примеривал на себя лавры «освободителя от социали­
стического гнета».
3 Группы унтер-офицеров по двести человек помещались в ene-,
циальные камеры, и автоматы проделывали над ними все, что могло
произойти в действительности. На шлюпке люди попадали в пеня­
щуюся от снарядов воду, над ними грохотали шрапнели, газ рвал
им ноздри и легкие; их слепили искусственные вспышки орудий и
прожекторов, на голову им лили кипящую пакость, пули рикошети-

292

три четверти всех транспортов успели пройти Австралезию, и эмиссары деттеровской разведки не отмечали умно­
жения воинских эшелонов на трансмагистрали Л исса­
бон — Ш анхай.
И вдруг индийская Народная газета от 5 августа
поместила сообщение, что командующий Ботхед с флотом
в 260 вымпелов стал на якорь в заливе Петра Великого,
в Сасебо, Нагасаки и смежных с ними портах, что восточ­
ный и западный Флоты Обороны и Маневра соединены
иод его командованием, что громадные демонстрации
встретили прибытие эскадр, что флот разойдется по бли­
жайшим портам для проведения «двухнедельника моряка
всех широт», что представители нейтральных держав
были приглашены во Владивостоке на местные щи и кашу,
и все видели черного адмирала в белом кителе и с крас­
ным орденом за Сейшельское дело. Агентура подтвердила
прибытие Ботхеда на стратоплане К Шпионы донесли, что
Флот Обороны и Маневра в прежнем количестве нахо­
дится в средиземноморских базах. Если бы речь шла не
о пушках и линкорах, следовало бы допустить вмеша­
тельство мистических сил. Словом, начальник разведыва­
тельного бюро был снят с работы с дурною аттестацией,
а сам адмирал Деттер душевно заболел 2 и оставил служ ­
бу. Н а смену отцу пришел его сын, образованный и спо­
собный флотоводец, даже лицом не похожий на отца.
Памятуя наставление Нельсона не презирать врага, чтобы

ровали о пуговицы шинелей и крошили весла в их руках; вода пере­
ливалась через голову, их душили сумасшедшие товарищи, взрывы
бомб подкидывали их в черные лохмотья небес, а они должны были
грести, петь веселые песни и грести. По секретным сведениям, люд­
ской брак от таких испытаний достигал сорока восьми процентов,
но те, кому удавалось задержаться на грани здорового идиотизма,
способны были пойти на завоевание ада. Подготовка была прекра­
щена после восстания, известного под именем «унтер-офицерского
мятежа».
1 — Ни у кого, однако, нехватило воображения перекинуть
тем же способом около пяти миллионов тонн металла: самые ко­
рабли!
2 Этот неизвестный ранее вид заболевания сопровождался рво­
той, подергиваниями конечностей и расстройством памяти. Грустно
было видеть бравого командира сидящим в глубоком кресле и
безысходно повторяющим: «Черный босяк, тубик с ваксой, куплен­
ная башка (bougt head)!»

293

не ослаблять ненависти к нему, он давно и пристально
изучал военный стиль и манеру мышления будущего
противника. Сын вступил на этот пост в трудную минуту,
осложненную возможностью выступления буржуазной
Индии.
Деттер молча разделял опасения штаба. Собранный
в кулак, флот Федерации был теперь способен оспаривать
морское превосходство у полосатых; в этом свете высадка
ударной армии сразу приобретала характер дрянной аван­
тюры. Становилось ясно, что если в острую минуту
встречи Ботхед завладеет воздухом на двадцать минут,
вся алгебра войны обратится против Деттера и он сядет
в кресло рядом со своим отцом. Тогда, разгадав значение
«двухнедельника моряка» и следуя сомнительной запо­
веди древних стратегов доводить раз предпринятое дело
до конца, он постановил форсировать высадку под Ш ан ­
хай и добился от сухопутного командования быстрейшего
продвижения на север. Уж е 7 августа (вместо 15-го по
плану) Деттер овладел Тайванем и превратил его в базу
питания для будущего шанхайского фронта. Гектары тан­
ков ждали лишь прикосновения живой человеческой руки.
Йа рассвете 10-го к Ш анхаю должны были приблизиться
первые транспорты с войсками, прошедшими специаль­
ную тренировку.
Контрпланы Федерации отличались от планов поло­
сатых в той же мере, как и самые цели войны. При одина­
ковом уровне техники они были рассчитаны на дополни­
тельное, недоступное штабам Старого Света, оружие. Его
тактические свойства были еще раз опробованы при пере­
броске кораблей Ботхеда из одного полушария в другое.
Это был умный и скупо расходуемый героизм людской
массы К Флот Обороны и Маневра имел заданием допу­
стить высадку ударной армии Деттера и впоследствии,
когда в упорном трехдневном бою она истощит снаряже­
ние и горючее, обрубить ее морские сообщения. Огромным
полчищам, втиснутым в узкую полосу между морем и ли­
нией заслона, неспособным к развернутому маневрирова1 Ботхеду стоило усилий ввести в русло военной дисциплины
почти стихийную отвагу своих моряков. Курилов сохранил в памяти
его приказ о предании суду командира одного из миноносцев, в ко­
чегарке которого умер от перенапряжения механик.

294

нию, вооруженным лишь индивидуальным оружием, оста­
нется испытать участь Грегора *.
События показали Ботхеду, что противник стремится
использовать время, необходимое ему для ремонта.
Б этих условиях и неделя бездействия могла оказаться
смертельной. Приказ командующего с разъяснением поло­
жения был обсужден в доках, машинах и кубриках. Флот
вызвал на соревнование заводы; моряки бросились чи­
стить еще не остывшие котлы. Это была злая и молчаливая
схватка отчаяния и мужества. Двухнедельник сокращался
приказом до десяти дней, но уже ночью 9-го, когда про­
тивник начал тралить подходы к Нин-Бо, Ботхед уведо­
мил правительство, что его главные силы будут готовы
к 11-му. Стремительность, с какою Деттер лез в мыше­
ловку, автоматически ускоряла выполнение расписаний.
Задолго до появления Ботхеда на востоке весь азиатский
подводный флот Федерации был отправлен к промежу­
точным и глубоким базам полосатых2; теперь рация
с Поломана 3 торопила его занять свои позиции на путях
связи десанта с Маниллой и портами Австралезии. Еще
прежде эскадрильи бомбардировщиков постепенно стяги­
вались сюда с малых фронтов; теперь они получили пред­
писание немедленно слетаться под Ш анхай, хотя сосредо­
точение больших воздушных сил и могло дать повод Деттеру одуматься и вынуть голову из западни.
Тотчас по окончании подготовки Ботхед навестил всею
своею авиацией деттеровские аэродромы на Тайване.
В эту пору он представлял собою гигантский арсенал
всевозможных средств войны. Защитительные воздушные
барражи были смяты численным превосходством, но, ска­
зать запоздалую правду, успех атаки был прямо пропор­
ционален потерям. Зато массы бомбовозов и танков Ста1 Излагая свой план Верховному Совету Обороны, Ботхед за­
ключил его словами: «...с тех пор, как первый военный корабль вы­
шел в море, ни один флот не имел такой простой и почетной задачи.
Я полагаю ее в том, чтобы предоставить истории и возмущенным
народам творить без всякой помехи со стороны своей справедливый
суд и гнев. Великая мать, социалистическая родина, да не упрекнет
нас в равнодушии!»
2 Планы Старого Света относительно шанхайского направления
были разгаданы командованием Федерации. Это и вызвало пере­
броску части средиземноморского флота на восток.
3 Флагманский корабль Ботхеда.

295

poro Света были превращены в - груды исковерканного
утиля, в стальные болванки, в металлическую щепу, в ни­
что. Тем временем сухопутное сражение длилось уже
сутки. Старый Свет со всего разгона ударился лбом в за­
литые бетоном окрестности Нин-Бо. Наутро, выражая на­
строения войск, командующий десантом угрожал своему
штабу сдачей, если до вечера не прибудут подкрепления;
к концу дня он донес о своем приказе выдать неприкос­
новенные запасы снарядов изнемогающим армиям. В поз­
дний вечерний час две радиограммы пересеклись в Океане.
Деттеровская предписывала своим базам немедленно от­
правлять конвои на помощь шанхайскому фронту; ботхедовская напоминала подводному флоту, что от точности
их истребительных действий зависит теперь сократить или
удлинить нечеловеческие муки войны.
Через полтора часа на Фратерните поступили первые
полупанические описания безрассудной по натиску атаки
ботхедовских кораблей на конвои Старого Света К Без
предварительного траления, цепью в три ряда, подлодки
врывались в гавани, обрекая головные на верную смерть 2.
Поведение уцелевших, прорвавшихся сквозь смерть, было
поистине грозно... В таких условиях представлялось нера­
зумным дожидаться благополучного прибытия этих пловучих окладов. Тогда пушками своих восьмидесяти линко­
ров Деттер решил заменить потопленные конвои. Пока
выбирались якоря и пороховые погреба забивались снаря­
дами, штаб разработал боевые порядки эскадр в пред­
стоящем походе3. Тревога снова посетила Фратерните,
когда цусимские дозоры донесли о выходе в море главных
ботхедовских сил. Теперь некогда было менять решения;
если бы Деттер уклонился от похода к устью Ян-Цзы-Киянга, этот рейд совершил бы Ботхед, и десантные армии,
пронизанные кинжальным огнем с моря и со стороны
укреплений, подверглись бы прямому избиенью. Д ля выяс­
нения места и построения эскадр Ботхеда Деттер-Младший
1 В донесении Деттера-Младшего любопытна фраза, где вполне
зрело звучат интонации его несчастного отца: «...стратегия морской
•войны и джентльменские традиции Флота Прямого Действия никогда
не были рассчитаны на борьбу против сумасшедших!»
2 Первыми шли автоматы, но и минные заграждения стояли
в несколько рядов.
3 Деттер шел отрядами.

296

бросился на запад, предварительно совершив морской по­
иск, свип 1, на север.
Восточно-!К итайское море было меридионально разли­
новано на двадцать полос, и в каждую назначена пара
миноносцев со звеном самолетов. Имелись инструкции не
переходить в соседнюю зону: была обязательна стрельба
без предупреждения по любому встречному силуэту. Суда
вышли засветло. В море стояла легкая зыбь, вскоре затя­
нувшаяся мглою 2, как бы нарочно созданной для всяких
случайностей3. Свип, наткнувшийся на разведку Ботхеда,
завершился знаменитой «бойней миноносцев» и почти не
1 Т о s w e e p — подметать.
2 Было до отчаяния тихо, и нам с Куриловым казалось, что мы
с головокружительным ускорением падаем куда-то в черный рас­
ширяющийся круг.
3 Первая произошла на левом фланге со второй парой. Против­
ники, шедшие без ходовых огней, заметили друг друга по носу, когда
столкновение стало неизбежно; оба остались на курсе. Головной
миноносец Ботхеда успел просигналить мателоту (то есть конце­
вому миноносцу, следовавшему в голову) убавить ход и бросить
пулеметы на левый борт; пушкам был задан угол снижения. П ер­
выми вспышками суматошных залпов уцелевшие из команд были
повергнуты в мгновенную слепоту. Хрустя панцырями, корабли про­
чертили бортами, накренились, почти сошлись килями и застопо­
рились. Левый винт ботхедовского миноносца проломил обшивку
соперника и одной лопастью шарил в его внутренностях, пока и та
не обломилась от ударов. С мателота ударили прожектора и грянули орудия. В двадцать секунд деттеровский Г а р с и я пошел ко
дну. Оставшись под одной машиной, головной поменялся местом
с мателотом, чтобы погибнуть через полчаса... Десятью минутами
позже Деттер получил сведения о гибели после кратковременной
стычки еще нескольких сторожевиков. Стальная щетка с в и п а
быстро редела.
В то же время головной десятой ботхедовокой пары атаковал
четыре больших силуэта. Он донес командующему флангом, что
отбит противоминным огнем и следует в кильватер за своей будущей
добычей. С ближайшего авианосца была поднята дюжина самолетов.
Завидев огненные шлейфы из выхлопных труб, миноносец подал
тайные опознавательные знаки и, получив отзыв, осветил свои жертвы.
Прожектора вломились во тьму. Напрасно линейные корабли
(— и в центре их плелся дряхлый Н а г а т о , уведенный аристокра­
тами. в самом начале японской революции— ) пытались прятаться
в задымление и сменить курс. На предельной скорости самолеты
почти коснулись их труб, и два корабля, содрогнувшись, изменили
очертания, а на третьем возник пожар. Отблески пламени заструи­
лись по воде. В суматохе ботхедовский миноносец под вихрем об­
ломков подобрался ближе и в упор, ликуя, разряжал свой торпедный
запас, пока Н а г а т о , уже опустившийся на одно колено, не опра-

297

дал результатов. Деттеровский офицер, расставлявший
на карте флажки с именами неприятельских кораблей, за
всю ночь успел распределить всего четырнадцать. Строй
Ботхеда и его местонахождение остались тайной; ясна
была лишь конечная цель его выхода в море. В семь утра
с берега сообщили о первой сокрушительной контратаке
заслона. Китайским армиям показалось, что генерал ЯнЦзы вернулся к ним, чтобы довершить свое дело до
к о н ц а ...1 Деттер понял, что вторая и третья атаки станут
решающими, если он не прикроет десанта мощным покры­
валом заградительного огня. Единственная сводка, подоб­
ная голубю Ноя, таила в себе надежду. Подлодки Феде­
рации, на короткое время и с громадными потерями раз­
вившие энергию, предельную для человека и машины, те­
перь явно выбивались из сил. Двадцать два конвоя су­
мели вырваться из горящей Маниллы; Деттеру пришло
в голову, что из тысячи транспортов половина доберется
до Ш анхая и при поддержке морской артиллерии заберет
часть армий обратно на суда. Его армада полным ходом
приближалась к берегам, и через три часа головные ко­
рабли могли открыть огонь по наседающему заслону.
С целью ввести в бой возможно большее количество ору­
дий единовременно, он стал производить перестроенья,
когда над ним прошло с берега несосчитанное количество
эскадрилий; было что-то зловещее в том, что ни одной
бомбы не упало в его расположение. Деттер поднял в воз­
дух свою авиацию, и самолеты обороны отступили. О п а ­
саясь появления Ботхеда во фланге, он отозвал самолеты
назад, но копья 2 Федерации снова вонзились в его возвился: он открыл прожектора и тралом выстрелов буквально раство­
рил в воде героический миноносец. Концевой миноносец, выйдя на
зарево с самолетом своей зоны, донес, что уже только три больших
силуэта, хромая, уходят на юго-восток Повторная атака самолетов
не состоялась, флотилия деттеровских миноносцев обнаружила согля­
датая, и подбитый самолет, чертя пламенем небо, упал на свой же
миноносец, когда тот зарывался носом в воду.
1 Курилов все подталкивал меня локтем, указывая на героиче­
ских соплеменников Ян-Цзы:
— Колхознички-то китайские, каково?., расчухали советскую
власть?
Я вынужден был напомнить ему наконец, что не купленные
у меня бока!
2 Вылетев клиньями, они успели перестроиться в строй копья.

298

душный строй. Опять последовала непродолжительная
схватка — и новая игра в бегство. Придерживая авиацию
Деттера на месте, Ботхед все главные силы готовил к на­
несению сокрушительного нокаута.
Итак, сейчас он шел с севера строем фронта и дугою
в отношении к развернутой фаланге деттеровских кораб­
лей К Тайна его боевого порядка была обеспечена и с воз­
духа и эскадрами линкоров во флангах. В десять утра
они прорвали охранение противника и, расстреливая ме­
лочь, расчищали пути подхода. Бой с самолетами продол­
жался далеко на юге, когда начался великий погром авиа­
носцев; в то же время главные силы Ботхеда приступили
к истреблению фланговых линкоров. Эта атака делала уже
невозможной помощь десанту: Деттеру стало только до
себя. Были сделаны судорожные попытки лечь на парал­
лельные курсы и выровнять смятый фланг, но снова и
снова Деттер оказывался в центре смертельной дуги, и че­
тыреста пушек метили ему прямо в сердце.
Первыми дрались автоматы; этот трескучий диспут
неслыханных человекоубойных новинок длился недолго;
должно быть, им нехватало человеческой ненависти, —
так быстро они стремились погибнуть. Следом двину­
лись машины, душою которых был уже живой человек.
Все, что несло на себе самолеты и торпеды, ринулось
вперед. Головные катера ударили с 15 кабельтовых; их
уничтожили немедленно, и было страшно видеть, что
никто не прыгал с них в воду. Некоторые взрывались,
круша все вокруг и оставляя, как на суше, глубокую во­
ронку, над которой долго не смела сомкнуться вода. Оба
командующих, не покидая рубок, видели на телеэкранах
все подробности боя, пока не наступил кромешный
хаос 2.
...бессмысленно повествовать о дальнейших перестроеньях. Все сбилось. На Океане стало тесно. Вспышки
памяти, бессильной охватить целое, освещают лишь
1 Представлялось невероятным, что при том высоком искусстве
флотовождения можно было поймать противника на старинный
к р о с с Т. Но история не любит побежденных, и постоянная при­
вилегия их — казаться глупее своего противника.
2 Приблизив лицо к самому телеэкрану, я оцепенело глядел, как
два громадных корабля, неосторожно сблизившиеся дуэлянты, под­
битые, с большим креном, неуклюже циркулировали на месте.

299

отдельные эпизоды1. Так наступила расплата... Легкий
пар исходил от поверхности воды, как бы разогретой люд­
ским неистовством. Все обрушилось на все, и уже не даро­
ваниями полководцев, а идейной закалкой сражающихся
масс решалось дело. Скоростные бомбовозы почти по от­
весной линии падали на дредноуты Деттера, жалили и
уходили, а скрученные дымы взрывов втягивались в во­
ронки их стремительного бегства. Старый Свет оборо­
нялся. Его корабли, заваленные ранеными и исковеркан­
ным железом, пытались бежать в Такао. Сумерки насту­
пили на три часа ранее обычного, все заволоклось воню­
чей мглой... Посреди секундной тишины раздавался как
бы глубокий вздох, и судорога пробегала в антеннах деттеровских чудовищ, когда вода врывалась в распоротые
днища. Сбитая линия Деттера дрогнула, утратила волю.и
прекратила стрельбу. Было видно, как четыре дредноута,
со сметенными палубами, как бы переделанные в авиа­
носцы, дымились и покачивались, увязая в воде. Телеви­
зоры не действовали. Ботхед с катапульты бросился в
воздух и уже из самолета руководил преследованьем, пока
случайным разрывом не искрошило пульта перед ним и
не ранило его самого...
...на берегу произошло заключительное сраженье. Во
многих местах механизмы истребления были уничтожены
посредине боя: смялась броня, стальные кулаки разби1 Мне помнится, как над морем, где еще торчали гроты зато­
нувших кораблей с намокшими вымпелами, появились две стаи са­
молетов. И х бой походил и на сражение падших ангелов, и на мно­
жественное столкновение аэропоездов. Тысячи машин яростно пора­
жали друг друга: пикировали, таранили, ломали врага на полной
скорости, платясь гибелью за краткий миг героического упоения. Все
кишело, стреляло, дымилось, соединялось со всего разгона и, оде­
тое в пламя, падало вниз. Благоразумный и отступающий немед­
ленно становился преследуемым. Ракетометатели и зенитные ба­
тареи молчали из опасения подбить своих. Безумие овладело созна­
нием. Внезапно один из миноносцев Деттера открыл бешеную пальбу
по этому воющему сгустку издырявленного металла, несущих пло­
скостей и человеческой дерзости. Это прервало гипнотическое
оцепенение кораблей...
— Погодите, — кричал я сквозь грохот Курилову, стремясь
внести какой-нибудь порядок в эту ожесточенную суматоху, — начнем
сначала! Остановитесь...
И бой начался снова, и мы, режиссеры события, были бессильны
руководить силами, созданными нами же.

300

лись, и схватка завершалась врукопашную. Скоростные
танки Деттера дезертировали в Федерацию, и своя же
артиллерия расстреливала бегущих. С утра армии спле­
лись тесно, как пальцы, в единоборстве. >К полудню по­
бережье густо пахло человеком, мертвым и живым. К ве­
черу стало слабнуть страшное рукопожатие. Мышцы на
изнеженной варварской руке порвались... Этим закончи­
лась азиатская эпопея войны, длившаяся около двух лет.
Старый Свет, обезумев, тушил кровью человеческие по­
жары, возникшие в его тылах. Федерация имела все воз­
можности для переноса операций на самый двуглавый
материк; было ясно, что одно появление федерационных
армий должно было пробудить в массах силы пролетар­
ского тяготения. — Тот, кто навестит Сэмюэля Ботхеда,
кроме нас, пусть расспросит его подробнее об этой пред­
последней схватке м иров!1

ЕЕ ТРЕТЬЯ СТУПЕНЬКА
Иногда, не чаще раза в неделю, Лизу приглашали на
случайные концерты. Знакомый маклер, организатор че­
ловеческих развлечений, заявлялся к ней в последнюю
очередь. Лизу не спрашивали о согласии; ей просто сооб­
щали час и место. За выступление он платил от пяти­
десяти до пятисот. Из всех поставщиков эстрадного кро­
шева он слыл самым щедрым; Лиза получала у него
1 В последний раз мы с Куриловым обошли эту исковыренную
равнину. Мы шли и не замечали мертвых. Был поздний, очень ясный
и прохладный вечер. Только что прошел ливень, редкое явление для
августа тех широт. Природа поторопилась замыть следы неистовства
своих детей. На мокрой земле горели костры. Дозорам уже нечего
было скрываться. Мы подошли к одному. Двое японцев, сидя на
рваной, бывалой т а т а м и , молча ели своеобычный рис с редькой.
Третий, прислонясь к громадной соленоидной катушке, рассеянно
стоял в стороне, то ли следя за мельканием палочек в руках това­
рищей, к а с и, то ли вслушиваясь в треск горящих поленьев. Русское
его лицо, забрызганное грязью сражения, показалось нам знакомым.
— Здорово, война! — сказал ему Курилов и сконфуженно при­
бавил что-то о радости победы.
Тот не обернулся и не ответил. Нам показалось, что, прежде чем
замертво свалиться от усталости, он уже думает— хозяин, хозяин! —
о завтрашнем дие планеты.

301

двадцать пять. Случалось также, вместо денег он выдавал
ей отрез на блузку или талоны на еду. Ее объявляли
артисткой столичных театров, потому что она не состояла
ни в одном из них. Ее выпускали первой, пока усажива­
лась публика и передние ряды пустовали. Привыкнув, она
отправлялась туда задолго до начала.
Никогда раньше она не испытывала потребности по­
быть наедине с собою. Теперь она ходила пешком на все
очередные халтурки. Темные улицы одинаково пригодны
были для грабежей и свиданий. В тот месяц с уменьшен­
ным накалом горели фонари, газеты громили лодырей
транспорта, и она вспомнила, куда шла. Концерт должен
был состояться в заключение одной железнодорожной
конференции. О его качестве можно было заранее судить
хотя бы по тому, что в его программу включена была и
ее читка... О , наверно это будет клуб, переделанный из
домовой церкви: лишь убавили высоту да украсили по
вкусу местного коменданта! Она живо представила себе
артистический стол, заставленный бутылками ситро впе­
ремежку с бутербродами.— Так и было. Она сидела, при­
слушиваясь к гулким интонациям докладчика в соседнем
зале. Он все кончал, но воспламенялся снова, и опять
ускользал от него желанный конец. Лиза взяла себе бутер­
брод побольше и ела его в уголке...
Ей понравилось, она взяла второй. Тем временем стали
собираться артисты. Д ам а со злым накрашенным лицом
доставала из ящика говорящую куклу, страшную по
своему натуралистическому правдоподобию, и еще чело­
век-арифмометр прохаживался из угла в угол, попере­
менно трогая кадык и ероша волосы под какого-то знаме­
нитого математика. Концерт начался, но программа по­
терпела изменения, и Лизин номер отодвинули на самый
конец. Она зря поторопилась с бутербродами... И она
доедала уже третий, когда увидела знакомое лицо. Об
этом человеке она вспоминала не раз в дни униженья; ей
казалось, что если рассказать ему все без утайки, он вы­
слушает ее до конца и сможет назвать то главное, чего ей
нехватает для успеха. Она и в театр-то приглашала его
с тайной надеждой заслужить его похвалу (— и теперь
вдруг захотелось спросить, понравилась ли она ему во
Фредерике). Это был Курилов; он стоял в коридоре и
набивал трубку. Лиза сделала так, что они встретились.
¿02

Освещение находилось за его спиной, и оттого он выгля­
дел помолодевшим. Она откровенно сказала ему об
этом.
Он засмеялся.
— Н у, в мои годы не стариться — это уже молодеть.
Танцуете, играете, поете?
— Я читаю плохие стихи. Пытаюсь прославиться...
— У вас все впереди, товарищ. Значит, жизнь дви­
жется?..
— ...хорошо! — Она с профессиональным навыком
тряхнула головой. — У меня был длительный отпуск.
Я много прочла и, кажется, впервые в жизни крепко д у ­
мала...
Их толкали, они стояли на самом проходе. Пробегали
уборщицы с чаем. Проплыла какая-то второразрядная
знаменитость, неся торжественно, как именинный торт,
розовые плечи, полуприкрытые двумя песцами. Пришлось
зайти в читальню, а раз оказались стулья — то и сесть,
Беседа их проходила легко; и то, что он видел Лизу в ми­
нуту ее ужасной слабости, почти роднило их.
— Как идет подготовка к роли?
Лиза вспыхнула: видимо, он еще не забыл всего, что
она наболтала ему в прошлый раз про М арию .
— Спасибо.
Он не подал виду, что заметил ее мгновенное сму­
щенье. (Ежедневно, ежечасно ей приходилось расплачи­
ваться за свою болтливость!) Он улыбнулся:
— Мне понравилось, как вы сказали в прошлый раз.
Вы оказали... сейчас припомню точно... что в этой роли
заключено ваше право на радость. Правильно: при социа­
лизме деятельность каждого будет средством доказать
свое право на радость.
— Право на радость или на хлеб?
— Не путайте, заблудитесь. Право на хлеб сейчас дает
всякий труд, но только творчество — право на радость,
а завтра всякий труд будет творчеством, понятно? Словом,
когда состоится спектакль? Запишите меня на контра­
марку. Я крайне подвержен всему историческому.
В мыслях он представлялся ей старше и суровее; ее
поразила и теперь резкая пристальность его взгляда, ко­
торую смягчала лишь улыбка, дружеская, снисходитель­
ная, совсем простая.. Было бы бессмысленно лгать ему, он
303

мог бы заподозрить худшее. Она постаралась замаскиро­
вать шуткой дурную новость о себе:
— Разве я вам не оказала? Ведь я ушла из театра.
— Разошлись в направлениях? — и посасывал незаж­
женную трубку: в читальне не курили.
— Д а , этот театр далек от современности. И , кроме
того, очень дурные традиции приютились там, — не­
брежно заметила Лиза. — Кстати, вы заметили, какой- он
неуютный?
— Он какой-то сараистый!
Она обрадовалась — :
— Вот именно, вы заметили?
— ...и там дует от пола, — в тон ей заключил К у­
рилов.
Насчет полов было сказано зря. Ей почудилась иро­
ния. Она взглянула исподлобья и увидела, что он давно
догадался обо всем. Ей оставалось только прыгать вниз;
она сказала, ломая ноготки:
— Мне ничего не удается, Курилов. Должно быть,
я бездарная. Обидно, что я рано узнала это...
— Вам открыли это люди... или это пришло изнутри?
— Люди злы, Курилов.
Он засмеялся, спросил, не с того ли дня она так ду­
мает о них, как Клавдия отчитала ее по телефону. В тот
раз он плохо чувствовал себя, простудился: на паровозе
проехался. (Эта версия стала у него теперь обиходной, она
ни к чему не обязывала собеседника.)
— Неверно, товарищ! Если есть в тебе что-нибудь хо­
рошее, в той же степени ты найдешь его и в других.
— ...и наоборот? — неожиданно спросила она.
— Конечно, его можно вырастить и в себе.
О , этот человек знал выход. М ожет быть, его-то она и
искала? Признаки совпадали. Он был огромный, рябой,
великодушный. И он спрашивал обо всем так просто, как
будто знал ее с детства.
— Где же вы теперь?
— Пока нигде, Курилов! — И усмехнулась. — М ожет
быть, подамся куда-нибудь в белошвейную мастерскую.
У меня мать говорила: для человека всегда найдется ка­
кой-нибудь омутишко невдалеке.
— А что рекомендует муж? Вы говорили, что он тоже
артист...
304

— Я рассталась и с ним.
— Тоже из-за разницы в направлениях?
Она пожала плечами, и лицо ее -исказилось.
— О , это была просто неудачная гастроль. Бросим
это! — И поднялась. — Кстати, я ошиблась давеча. Вы
не помолодели...
— Д а , прокурился. Вот собираюсь отдохнуть хоть раз
за всю жизнь.
Вдруг он попросил у нее зеркальце, сославшись на со­
ринку, попавшую в глаз. С внезапным и жестоким любо­
пытством он рассматривал себя, стараясь отыскать пере­
мены. Он никогда не гляделся в зеркало, разве только
в парикмахерской, да и там внимание уходило целиком на
ловкие, почти бескостные руки мастера. Н а этот раз
стекло обладало откровенностью того старичка, что соби­
рался ехать в Барселону; оно не хотело ни лгать, ни
льстить. Алексей Никитич вернул зеркало и на мгновенье
задержал ее руку.
— Слушайте, товарищ... ведь вас зовут Лиза? Мне
уже отмечали, что у меня отличная память. Я буду звать
вас так. Н а лыжах ходите?
— Нет.
— Зря, надо научиться. Вы рано стали уставать,
чрезмерно поверили в себя, рванулись, и... стало нехо­
рошо. Синячки под глазами! Вот что, Лиза. Я уезжаю на
месяц в отпуск. Это четыреста с чем-то километров от­
сюда. Глушь, небо без копотинки... что касается тишины,
то тишина просто экспортного качества! Единственный
минус — газеты приходят черствые, на третий день. Н а ­
зывается Борщня. Хотите со мной в Борщню?
. — Вы совсем поэт, — холодно сказала Лиза. —
И слова-то у вас на .этот счет какие!
— О , душа у меня тоже высококвалифицированная, —
пошутил Алексей Никитич. — Соглашайтесь!
Тогда она резко выдернула руку из его руки. Ей зна­
ком был этот вид атак. «Ого, и этот туда же!» Она спро­
сила грубо, оскорбительно, напрямки:
— Будете жить со мною?
Его глаза сощурились, точно его хлестнули по глазам:
себя или его хотела она обидеть? Он спрятал трубочку в
карман (— и на это у него ушло некоторое время), потом
сказал обыкновенным голосом:
20

Л. Леонов, т. 4

305

— Разумеется, мы будем жить в одном доме. Там
много комнат. А если вы согласитесь организовать кру­
жок из отдыхающих, то вам и платить не придется. С о ­
глашайтесь, если хотите померзнуть, почитать, подумать
о том, чего вы еще не додумали. Борщня — это много
снега, книг и дров...
Ей стало стыдно, она струсила и колебалась —
— Я позвоню вам по телефону.
Тут ее позвали на сцену. (Обычно она изображала
провинциальную девчонку, которая в бойких ребяческих
стишках осмеивает трамвайные порядки и конференцию
по разоружению. Ей хлопали, щадя ее молодость и на­
граждая за сомнительное мужество выходить с таким но­
мером.) Потом она возвращалась домой и все думала
о предложении Курилова. Втайне она не верила ему. К у ­
рилов был коммунист, а эти люди ничего не делают зря:
слишком коротка жизнь, слишком велики поставленные
ими задачи. Чего хотел от нее этот человек? Или только
ее малой песчинки нехватало в громадной бетономешалке
века?.. Но выгоды были налицо. В Борщне она могла
отдохнуть от философских бормотаний дяди и надоедли­
вого танца петушиной занавески. Ради этого она поехала
бы в любой чулан, лишь бы отапливался, да в окошечке
неба клочок! Вдобавок Курилов мог научить ее понима­
нию самых хитрых пружинок жизни; по ее мнению, этих
мелочей ей только и недоставало всегда. И, наконец, Але­
ксей Никитич состоял в близких отношениях с Тютчевым,
директором Молодого театра. Этой организации пророчили
блестящую будущность. Они ввели новшество, неизвест­
ное прежде. Они отваживались менять строй спектакля
по мере того, как старела его форма; таким образом, текст
пьесы читался в нескольких толкованиях, и весь сезон ста­
новился ожесточенным вещественным диспутом режиссе­
ров. Работники этого театра сразу приобретали извест­
ность. Лиза взирала на их здание с затаенным восхи­
щением
пороженской
золушки,
проходящей
мимо
омеличевских палат... Когда-нибудь в беседе с другом
Курилов мог упомянуть мельком имя Похвисневой. О , что
стоит для больших устроить праздник маленькому!
Отъезд был назначен через четыре дня. Накануне она
передала Курилову телефонограмму своего согласия.
«Халло, Курилов? Похвиснева. Еду». У нее осталось та306

кое чувство, что он забыл о своем приглашенье; но потом
вспомнил, засмеялся и оказал, что это очень хорошо. Он
обещал заехать за полчаса до отхода поезда. В этот же
вечер Аркадий Гермогенович узнал — племянница поки­
дает его на целый месяц.
Он понял так, что она боится этой поездки и спраши­
вает его разрешенья.
— Что ж, поезжайте! Прекрасная мысль, в ваши
годы я тоже любил природу. Вы едете одна?
— Нет, дядя.
Старик принял такой вид, как если бы он отвечал за
племянницу перед своей совестью — :
— О н... он приличный человек?
— Ты его знаешь. Это Курилов.
Он все еще вздрагивал при упоминанье этого имени.
И вдруг оказалось, что, несмотря на возраст, дядя
продолжал оставаться толковым и дельным человеком — :
— Вот не знал!., разве он холост?
Лиза вспыхнула, и никогда в таком гневе не видел ее
старик. Она сорвала ситцевых петухов и бросила под
ноги. Добротолюбие, как тяжелый подстреленный ворон,
порхнуло в дальний угол светелки. Она кричала, что он
не смеет, не смеет расспрашивать ее об этом. Она была
готова разрыдаться.
— ...тебе стыдно, стыдно. Ты старик! Это грязно,
грязно...
По существу она кричала сама на себя за бестакт­
ность, допущенную в разговоре с Куриловым; во всяком
случае в этой вспышке сказалось все передуманное за
три дня. Аркадий Гермогенович внимал ей с повышен­
ным любопытством. Впервые в голосе племянницы зву­
чали драматические нотки. Точно сидел на репетиции,
он полузакрыл глаза и по вибрации ее голоса силился
представить себе сухой блеск ее глаз. Он выждал конца
Лизина выступления — :
— Совсем, совсем неплохо, Лиза! Вы зря отказыва­
лись от роли. Но не увлекайтесь: соседи! Они могут по­
думать, что мы ссоримся. — Двумя минутами позже он
продолжал допрос: — Как далеко вы отправляетесь
с ним?
— Мы едем в Борщню, — ломая пальцы, оказала
Лиза.
20*

307

Тогда пришла очередь поволноваться и ему. Аркадий
Гермогенович принял это слово с крайним недоверием;
он переспросил, не ошиблась ли Лиза, и весь остаток ве­
чера просидел у окна, притихший и маленький, уставясь
на свои игрушечные огороды. Время от времени он вски­
дывал голову чуть наискосок и как бы прислушивался
к голосам извне. ¡Какой-то очень длительный процесс
получал сейчас свое завершение. Они легли спать в по­
ложенное время, но разволновавшиеся петухи шевелились
еще долго после того, как Лиза заснула.
Ее разбудили посреди ночи; кто-то легко, почти бес­
плотно присел к ней на кровать. Это был дядя. П охру­
стывал его брезентовый балахон, накинутый вместо ха­
лата. Старик показался Лизе суше и суровее обычного.
— Не пугайтесь, Лиза, это я. Я разбудил вас по
делу, которое вручаю только вам. Слушайте меня, я не
хочу повторять: есть зеркала, куда не глядятся дважды...
— Тебе приснилось что-нибудь?., какие зеркала?
Он даже не качнул головой в знак отрицанья, он про­
сто не услышал ее.
— Завтра днем вы едете в Борщню. В этом месте —
громадная восходит луна. В этом месте мне приснилась
моя молодость. И там, по всем данным, похоронена жен­
щина, которой я был верен всю жизнь. Я слишком поздно
узнал, что был обманут ею. Было бы мудрее, если бы
радостное незнание юности так и завершилось бы скорб­
ным невежеством старости. Я не хочу больше произносить
это имя. Не расспрашивайте ни о чем, не проговоритесь
Курилову: я и сам осмеял се б я !— Он сделал паузу.
Видно было, что он давно заучил эти слова. Уличный
фонарь бросал колеблющиеся тени ветвей на промерзшее
окно. Аркадий Гермогенович сидел как бы в саду, нари­
сованном на голых стенах. Брови старика нависли на
самые глаза. И Лизе мнилось, что ее дядя разговаривает
с призраками, обступавшими его.
— ...там, в Борщне, есть кладбище. Однажды я
поехал туда, чтобы отвезти на ее могилу свою ненависть,
но судьба остановила меня на полпути, как евангель­
ского Савла. Теперь все переменилось, и я прошу вас,
Лиза, о другом. Ступайте от террасы вниз по аллее. С п у­
ститесь к оврагу и от беседки поверните вправо, посреди
старых лип вы увидите две урны на каменных столбах:
¿08

ворота... Там похоронены все владельцы усадьбы за
полтораста лет. Наверно, там же лежит и она, отыщите
ее могилу. Ее зовут... — И он топотом, в самое ухо
Лизы, произносит запретное имя. — Наклонитесь и шеп­
ните, что я простил их. Скажите, что если бы эта жен­
щина, оставшаяся для меня девушкой, пришла ко мне
сейчас, я принял бы ее как сестру, я делился бы с нею
всем, я поселил бы ее у себя, я...
Лиза приподнимается, и ей смешно — :
— Н у, вдвоем вы окончательно выкурили бы меня
отсюда! — говорит она, зевая и потягиваясь.
— Вы поняли меня, Лиза. Вы стали достаточно
взрослой для своих лет. У меня нет ни имущества, ни
великих мыслей. Я уйду, не отяготив вас никакими за­
вещаниями. (Природа требует меня к себе. Посмотрим,
какое применение она найдет этой одряхлевшей трухе.
Увижу и посмеюсь!) Только этого я и хочу от вас.
И верьте, что это не только старческая прихоть: к этому
свелась целая, хоть и пустяковая, жизнь! — И Лиза
вздрагивает, когда он почти горячечными пальцами
касается ее обнаженного локтя.
...ей снится, что она в вагоне, который движется.
Внезапно в тело вступает острая ознобляющая свежесть.
«Это Черемшанск...» — произносит среди ночи Кури­
лов. И Лизе странно, что такой громадный, как жизнь,
он может уместиться в тесном пространстве купе. Он на­
гибается к ней и сонную, теплую, в одной рубашке,
легко поднимает на самых кончиках пальцев, чтобы про­
нести через глубокий снег. «Ведь мы не делаем ничего
дурного?» — шопотом спрашивает Лиза. Но она остере­
гается сказать ему, что за тонкой перегородкой подслу­
шивает каждое их движенье муж. Курилов, незримый и
угадываемый лишь по сердцебиенью, выносит Лизу на­
ружу. Это даже не сон, а только расплывчатое ощущенье
наступающего перелома.
БОРЩ НЯ

Как похоже!.. Курилов стучит в дверь ее купе. Лиза
спит не раздеваясь. Печальны на стоянках паровозные
голоса. Точно умываясь, кончиками пальцев она прово­
дит по лицу. Все еще длится сон, приходится руками

309

отдирать его от горящих щек. Проводник помогает ей
спуститься. Она выходит на холод. Поезд уходит
тотчас. Очень много снега и звезд. Высокий человек
в кожаной куртке меряет шагами пустынную плат­
форму.
— Это Черемшанск? — зевая, спрашивает Лиза.
— Это станция, гражданка. Самый город в двух ки­
лометрах. — Он идет сбоку, пристально вглядываясь в
лицо Лизы. Вкрадчивая наглость звучит в его голосе. —
Кажется, теперь я узнал вас. Ведь вы актриса?
Вялая надежда заставляет ее улыбнуться.
— Наверно, вы видели меня в театре?
— Я видел вас на письменном столе у моего... прия­
теля.
А ей-то пришло в голову спросонок, что ее жалкая
слава могла проникнуть в такую глушь!.. Лиза крепче
прижимает к груди бедный клеенчатый чемоданчик и
поспешно отходит. Но, значит, у этого человека есть
потребность удостовериться еще раз. Он идет и все гля­
дит, глядит ей в лицо. Он ведет себя так, точно сделал
находку и еще не знает, куда приспособить ее.
— Вы так же хороши в жизни, как и на бумаге. Вы
похожи на шахматную фигурку, и вас зовут Лиза.
Правда?
— У ж не собираетесь ли вы ухаживать за мною
сейчас?
Но во-время появляется Курилов. Лиза слышит, как
человек рапортует начальнику о благополучии своего
депо. «Вы зря поднимались в такую рань, товарищ Протоклитов. Я еду в отпуск, — лениво говорит Курилов. —
Приказ по дороге последует на-днях, товарищ...» И он
опять произносит фамилию ее мужа. Лиза ежится, как
будто ее застали на чем-то постыдном. Легко поверить
несвежей головой, что Илья раздвоился, и пока один
оглашает храпом московскую квартиру, другой, бессон­
ный и переряженный, следит за нею. (Илья ревнив.)
Мужчины говорят долго. Курилов недоверчиво смеется,
держа этого человека за пуговицу. Лиза мерзнет, как
забытая
собачонка.
Снежная
дымка
стелется по
путям.
— Поехали, Лиза?
— Как мне хочется спа-ать, Курилов!
310

В потемках за водокачкой ждут ловкие санки. Успело
запорошить их лубяной кузовок, а под меховой полостью
скопилась крупичатая стужа. Рядом поплясывает целая
изба в тулупе. Она ввалилась на облучок. Визгнул по­
лоз, свистнул кнут. Путешествие в Борщню — только
повторение сна, но зыбкие символы его приобретают
прочные, вещественные очертанья. Мороз обжигает
ноздри. Дорога качается, и качается Лизина голова. И з­
редка снежная ветка стегнет по рукаву. С глубоким
вздохом, как всегда при пробуждение, Лиза открывает
глаза. Спросонок мнится, будто тоненькой пилой отпи­
ливают нос. Из-за спины возницы выбегают перелески.
Пейзаж бесхитростно припахивает свежей рогожкой и
сенцом.
Курилов недогадлив: не попридержит за плечо. На
крутом спуске сани занесло, и Лиза едва не вывалилась
со всего раската. И х ноги соприкасаются: так теплее. Ее
колени слабеют от дремоты.
— Это еще не скоро, Курилов?
— Обопритесь на мое плечо и спите. Детям надо
спать... — Остатки слов смывает сон.
Когда она снова открывает глаза, большой дом стоит
среди деревьев. В нем темно. Сугробы по бокам его по­
хожи на пенистые отвалы у корабельных бортов. Зеле­
ная звезда, большая и добрая, стоит в зените... Они.
входят по скрипучим ступенькам. Домовитое тепло пах­
нет свежим, из печи, хлебом. Простоволосая женщина
разводит приезжих по комнатам. Их номера 6 и 8. Ага,
эти комнаты, считая промежуточную, выходят на один
балкончик! Лиза срывает с себя одежду. «Покойной
ночи, всем, покойной ночи...» Так засыпают маленькие,
подмяв под себя подушки.
...Старый дом остывал за ночь. Утром Лиза вско­
чила и вспомнила все. Ледяная вода намочила завитки на
затылке. Весь день она будет носить с собою этот бодря­
щий холодок. В коридоре трещали печи и натекали
лужицы с вязанок дров. Курилов уехал. Лиза выпила
холодный чай. Лестница, помнившая тяжкую поступь
Бланкенгагеля, поет и ухает под легкими шагами Лизы.
Никто не попался по дороге. Отдыхающие разбрелись.
Лиза распахнула стеклянную дверь и зажмурилась, точно
лопату снега, перемешанного с солнцем, бросили в глаза.
311

Все искрилось. Она заставала день во всем разгаре. С и ­
ние лыжные следы полукружиями расходились во все
стороны от террасы.
Она прошла по разметенной аллее, озябла и верну­
лась. Кстати, позвонили к обеду. За столом находилось
десять мужчин и шесть женщин. Лиза присела на уголке.
Разговор шел о взаимоотношениях между транспорт­
ными и местными партийными организациями. Лиза
удивилась оживленности их беседы. Курилова все не
было. Как странно, что он не оставил даже записки!
— Вы из управления? — спросила соседка, переда­
вая Лизе блюдо с мясом.
— Нет, я из театра... — и почему-то покраснела.
— А !., вы инструктор? — и, оживясь, искала под­
держки у других. — Вот хорошо...
Солидные люди поглядывали на нее с шутливым по­
чтением. Лиза поднялась к себе. Молоденькая зашла к
ней через полчаса, условиться, что именно они будут де­
лать в драматическом кружке. Она была восторженна и
нетерпелива. Тем временем солнечный спектакль за
окном окончился. В окно виднелась серая холстина да­
вешних декораций. В доме было много сверчков. Когда
зажигали свет, они начинали свои запечные песни. Вечер
был длинный, как железная дорога. Лиза снова спусти­
лась вниз. «Н у, будем знакомиться...»
Она по очереди обходит усадебные постройки. Дверей
здесь не запирают нигде. В свинарнике ворочаются и
хрюкают сытые, съедобные чушки. Слабо синеет замерз­
шее окно. Сытые кони дремотно движут ушами. Нога
мягко и звучно ступает по соломе. В узких стойлах взды­
хают коровы. Кажется, старшая с содроганием расска­
зывает сестрам, что вчера опять по кормушке пробежала
мышь. Новость заставляет насторожиться ее слушатель­
ниц. Теплый аромат навоза расширяет ноздри; жирно,
приторно, свежими сливками пахнет он. Улыбаясь, Лиза
проходит дальше.
В длинной оранжерее такие же тишина и сумерки, как
в ней самой. Знакомая звезда зеленовато течет в крутой
стеклянной крыше. Возможно, что она примерзла сна­
ружи. Сизый многослойный дымок плывет над стелла­
жами. Топится боровок. Человек сидит возле на чурбаке;
оранжевые блики огня скачут по его костяному лицу.
312

— Здравствуйте, — приветливо говорит Лиза. — Как
угарно у вас. Цветам не вредно?
— ...зато для мошек хорошо, — не оборачиваясь,
произносит
садовник... — Не
досмотришь, нонешние
мошки все съедят. В клопу хоть совесть есть. Клоп не
любит, как на него пристально посмотреть. Он стес­
няется, а эти... — И он кивает куда-то в сторону своих
богатств, бесчисленного количества зимних цинерарий и
примул; зеленоватый свет звезды мерцает на бледных
венчиках цветов.
Садовник молчит. И оттого, что поза его, точно он
беседует с огнем, соответствует настроенью Лизы, нет
ей сейчас человека ближе, чем он, чужой.
— У меня нет никакого дела. Можно мне посидеть
у вас?
— А садись... — И второй чурбачок волшебно вы­
катывается из потемок.
Печной жар властно охватывает Лизины ноги. Двое
молча наблюдают последние метания огня. Как и все в
мире, он не вещь, а только процесс. Оранжевая мышца
огня встает из пепла и никнет. Пламенная судорога про­
бегает по раскаленным уголькам. «Как гордо умираешь
ты, огонь!»
— Так в одиночку и сидите здесь?
— Зима, все повяло. А придет пора, все оде­
нется... — Он говорит еще много, как бы сам с собою,
и смысл его путаной речи в том, что в одиночестве при­
ходится черпать из себя; тут-то и узнаешь, много ли
внутри накоплено. — Наедине с собой побыть — все
едино, что девушке в зеркальце посмотреться...
Короткий и горький опыт дня заставляет ее согла­
ситься без оговорок. Как много было ошибок! В одно
дыханье не вскинешься на самую вершину. И вот оран­
жерея представляется длинной залой, где лежат мерт­
вые, подобранные на улице или покончившие с собой.
Лиза мысленно проходит среди них; они лежат к ней
пятками, и на одной — пометка чернильным карандашом.
Номера совпадают. «Так это ты, Закурдаев?» И все это
сложное ощущение — растерянная вера в зеленоватую
звезду, испуг перед неизвестным, отвращение к Закурдаеву, страх перед ласками Протоклитова — все это ж е­
стокой силой впрессовано в одну самовольную слезинку...
313

За первой следует вторая. Лизины плечи вздрагивают.
Она плачет. Никто не останавливает ее.
— Обидел кто-нибудь? — не шевелясь, спрашивает
садовник, и Лизу томит ощущение, что он видит ее всю.
— Нет, я сама.
— А то зря! У каждого понемножку. Иной от бо­
лезни, иной оттого, что денег мало. А я, так от же­
ны... — Он папирооку окручивает и пальцами берет на
прикурку полузатухший уголек. И по всему, а больше
всего по медлительности слов видно, что впервые объеди­
няются
вслух
его
разрозненные
воспоминанья. —
...П о военному времени произошло. Под Карпатами в
три дня полущили нашу бригаду, ровно семечки. Война
только начиналась, патронов богато, народишку еще
боле. Согнали нас с разных рот человек полтораста, которы поцелее, гонят наступать. А местность — чуть по­
кажемся, лупят нас со всех горок. У меня приятель был,
Гречишшев Василь Адрианыч, вояка тоже, вроде меня.
«Пойдем, — говорю, — убеждают наступать. Затягивай
ура, а я подтяну». А он ску-у-ушный стоит: «Мочи нет,
мутит меня... лучше бы сам на штык сел». — «Тогда, —
говорю, — не годимся мы в ерои. Давай сматываться:
войны без плена не быват!» А уж пальба пошла, роняют
нашего брата бессчетно. Прапор наш, такой кипучий
парнишечка, уж лежит, на лбу — абы сургуча накапали,
а лицо, скажи, по-ко-ойное, ровно в санаторий попал.
Н у, значит, он нас не видит! Мы в кусты, орем, пустое
место штыками шпыняем. Д о вечера ходили, никто в
плен не берет. Под конец отвел нас по назначению один
добрый человек, дай ему бог здоровья!
Садовник мешает жар в боровке и бережно, точно
золотники, сбирает с земли упавшие угольки.
— Лагерек наш был небольшой, а работа громадная,
а еда маленькая. Всяку отборную нечистоту заставляли
работать. Видно, хуже падали пленный-то солдат!
А у меня жена молоденькая была, только три месяца и
пожили, ознакомиться не успели. Решился я тогда на
рисковое дело, благо охраны-то — ну, ровно медведя на
нитке стеречь! Д а тут застрелили одного при побеге.
Одумался я: прибегу, все равно ведь на позицию ото­
шлют. Надо, значит, ждать, пока уж остальные не насы­
тятся. Со временем трое нас образовалось, по-ихнему —
314

альянс! И вроде негр один был с нами, очень хороший
человек, хоть и черный (— а во рту, между тем, мы смо­
трели, красно, как у прочих!). Смешил всех очень. Н а ­
чертит на земле свою Африку и объясняет по чертежу,
как его адрес. Есть такой остров Мадагаокар, слыхала?
Так он проживал налево от него, у соседнего моря. П о ­
том усы да глаз приделает к чертежу, получается вроде
турка. И на самого тоже очень похоже. Сам же и
зальется хохотком, а мы ему вторим, как на клиросе.
Надо сказать, наречие у них похоже, только слова подругому выговариваются. Заберемся в уголок, он мне
про свою лопочет, я Машей хвастаюсь. Местечка на них
не было, чтоб не описали. ;Кто в плену сидел, тому по­
нятно! Вскорости распался, альянс. Гречишшев от тифа,
африканца же лошадь копытом в лицо хватила. Под
самый под Мадагаскар пришлось!.. Только по двадцать
первому году вернулся домой... (Ехали всё, ехали, куда
паровоз тянет, шестьдесят пять дён ехали мы назад, на
родину, больные, срамные, опухлые. Иной — уж и губы
помертвели, дотронуться жутко, — а и тот помертвелыми
устами всё М ашу свою кличет...)
Звезда движется с наружной стороны, и по мере того
как движется она, высыхают Ли'зины слезы.
— А я допрежь лесником был... Как вышел на свою
поляну, дрожат коленки: одно слово — подбитые. М ест­
ность болотная, комара-человекоеда много, а мне уж о ту
пору и комар родня. Толкутся, поют вокруг меня, как
собаки: должно, узнали!.. На поляне сторожка стоит,
огонь в сторожке. Заглянул — ружье на стенке висит.
М аша моя спать ложится. Покидал ее — сущий стебелек
была, а теперь — в экое кудрявое деревцо распусти­
лась... Очень хорошо, думаю, и что ружье на месте
висит и что жена спать ложится. И стукнулось мне по­
шутить на радостях. Был я в бороде, тощой, одежка не
наша. Стучу... незнакомая собака откликается... прошу
милости переночевать. Сказался соседним жителем, —
благо, всех на селе знавал. Заправская лесничиха М аш а
стала: вышла, посмотрела через плечо: «Входи, и чтоб
по заре духу твоего не было». Свет потушила еще до
меня, я на лавке лег. Натоплено, в дровах проживает.
Л еж у, смех меня берет: жена мужа не признала. Сча-с,
думаю, ты меня расчухаешь... и даже не толкнула,
315

приняла. Поспал, а без радости: краденое. Лежит она на
спине, говорит про жизнь, про хозяйство, очень инте­
ресно говорит. М уж а у ней будто убили, а она, дура,
заклятье дала, что замуж не выйдет. «Сколько мужиков
зря упустила!» — «Сдержала заклятье-то?» — спраши­
ваю. «То-то и беда, что сдержала». А уж ночь; ейного
лида не видать; только ружье на стене поблескивает.
«Заряжен громобой-то? — «Заряжено, а тебе что?»
Лежим, я опять: «Вот, заклятье давала, а я что — не
муж?» — «Ты не муж, ты грех!» — говорит. Вот и все!..
Чуть начало светать, ушел я тихонько. Топор снаружи
валялся, забыл с вечера; вогнал я его в осинку по самый
обушок и ушел... Давно уж было! Помнится, как скрозь
сна...
Папироска его догорела. Вянут в печке угольки, и
уже вовсе не разобрать, что написано на лиде у садов­
ника. Лиза не знает, что надо говорить в таком случае.
Где-то каплет. Душно пахнет парная земля.
— Спасибо за все...— тихо говорит Лиза и отряхивает
с колен легкую глиняную пыль.— У вас здесь хорошо.
— Заходи, коли понравилось. За цветами приходи,
все одно девать некуда...
И у него нет потребности оглянуться на смущенное
лицо Лизы, чтобы узнать, с кем он делился историей
своего одиночества.
Д Е Н Ь , ОДЕТЫ Й В И Н ЕЙ

Всю ночь кто-то ходил по парку большими шагами.
Гулко стреляло в стенах. К утру образовался иней. М о ­
лоденькая дала валенки. Лива попробовала стать на
лыжи. Усадьба стояла на возвышенности. От ворот на­
чинался крутой спуск. Львы на каменных вереях поросли
розоватым на солнце, жестким мехом. Лыжи скользнули
вниз. Накатанный полозьями снег покрылся за ночь ле­
дяной глазурью. Все пошатнулось. Теряя палки, Лиза
покатилась вниз. Ей удалось схватиться за дерево по
дороге. Колкие перламутровые искры посыпались сверху.
Л ы ж и застряли в кустах... Но зато уж потом с каждым
шагом тверже становилась походка. Дорога вела на
Ахметово и дальше, в Черемшанск.
316

Все было пенистое и» розовое. Сколько нужно рук,
чтобы в одну ночь и с такою пышностью нарядить лес!
Горстка конского навоза на дороге походила «на утерян­
ную драгоценность. И даже осиновое полено, выпавшее
из саженки, выглядело почти надменно, как будто с него
началось творение этого великолепного утра... Ж алоб­
ный лязг и фырканье донеслись из-за поворота. Лиза
замедлила шаг. Навстречу ехал старый автомобиль, гор­
дость Кости Струнвикова. Он был заново обшит желе­
зом и покрашен мумией; надо было- энергично ударять
кулаком по резиновой груше, чтоб исторгнуть ржавый
кашель. Природа содрогалась вокруг, и на лицах пасса­
жиров было написано удовлетворение. Смельчаков было
трое; кроме Курилова, Лиза не знала никого. Он закри­
чал что-то, не различимое за грохотом движения. Машина
остановилась. Лиза узнала, что за рулем сидел сам ди­
ректор, Струнников, а соседом Курилова был Ш амин,
секретарь районного комитета молодежи. Через две ми­
нуты машина уже примерзла. Ее подталкивали, заво­
дили рукояткой, поочередно пробуя силы, но в старости
любой машины есть что-то от лошадиной старости. Было
легкомыслием останавливать ее до места назначения.
Директор Костя ссылался на качество бензина. Никто
не возражал ему из нежелания огорчать хорошего чело­
века.
Чтобы не отставать, Лиза пошла пешком. Она испы­
тала истинное облегчение, когда Шамин предложил ей
нести лыжи. Н а нем был нагольный, весь в заплатках и
коробом полушубок. Шамин был очень высок; у Лизы
заболела шея говорить с ним. Выяснилось, что в Черемшанске происходила партийная конференция, и
Шамин по телефону уговорил Алексея Никитича высту­
пить. Курилов сказал отличную речь и, говоря о буду­
щем, отыскал хорошие образы, тем более увлекатель­
ные, что фантастика их исходила из уже достигнутых
цифр.
— Он очень интересный человек, — на всякий случай
подтвердила Лиза.
— Д а ... И можете представить, что случилось с на­
шими хозяйственниками и кооператорами, когда он нари­
совал приблизительные масштабы нашего будущего хо­
зяйства!
317

— У иас мечтают все больше по линии насущного
хлеба, — осторожно заметила Лиза и поглядела на Ш амина, не обиделся ли. — А разве будущий человек ста­
нет съедать больше, чем ему нужно теперь?
Шамин говорил бегло, будто читал по книжке:
— Речь идет не только о пище. Мы хотим освободить
человека из подчинения слепым стихиям. Он давно вы­
страдал право на лучшую участь; ему осталось только
завоевать ее. Мы жадные, мы хотим много. Арктиче­
ский лед и океанская буря, ход времени и самая смерть
будут служить ему и ждать, когда им прикажут дейст­
вовать!
Для убедительности он даже за плечо потряс Лизу,
и той понравилось. Шамин горячился, длиннорукий, не­
примиримый, запальчивый.
«Такого
братом хорошо
иметь!»
— Вы бы валенки лучше отдали подшить, — засмея­
лась она.
Он ответил совсем по-мальчишески:
— А у вас ресницы совсем белые от инея. Кстати,
это у вас настоящие ресницы?
У Лизы они были выгнуты вверх. Лиза скорее дога­
далась по тяжести их, чем увидела, что они такие же мер­
цающие и пушистые, как все вокруг. Он объяснил свой
вопрос:
— Говорят, на Западе их делают меховые... чем-то
обклеивают. Мыться уже нельзя, а только щеточкой.
(Вот бы взглянуть!) Вы, небось, слышали, ведь вы
артистка?
Совсем легко было говорить с этим открытым долго­
вязым парнем:
— Была, Ш амин, но выгнали.
— Сказано честно, но непонятно. Что же, за плохую
игру?
— П о совокупности обстоятельств... Вы потрите нос
себе, он со-всем побелел!
Шамин стал действовать, и хотя варежка была зеле­
ная, как трава, все краснее становился нос.
— Что же вы намереваетесь поделывать?
— Искать применения непонятой гениальности. Пока
спросу особого нет. Так вот и сижу в самой себе, как в
тюрьме. Помогите мне бежать оттуда. — Она могла по318

зволить себе однажды даже такую искренность; завтра
Шамин укатит, завтра он ее забудет! — Вот притаилась,
как паучиха, и подкарауливаю...
Шамин усмехнулся и промолчал. Стал виден дом —
дымки над ним. Лиза шла и дудела какой-то марш. М ер­
злая ворона, вся в белом, валялась на дороге; валенок
Шамина коснулся ее, и она упорхнула в сугроб.
— Что же вы замолчали? — спросил Шамин.
— Я думаю. Итак, сперва хлеб. Хлеб в широком
смысле. А когда счастье?
Тот с досадой пожал плечами — :
— Меня всегда сердит это слово. Оно не имеет ника­
кого социального значенья. Одни видят его в ежеднев­
ной булке с маслом, другие в собирании музейной ветоши.
И если счастье — производная многих вещей, которые
очень скоро мы научимся изготовлять комплектами, —
следовательно, счастливы будут все. Боюсь, что человеку
все-таки будет мало. Счастье — переменная функция.
— Все будут счастливы, — машинально повторила
Лиза.
— Скаж ем, вам нужно платье. Пожалуйста!., при­
готовить предъявительнице трудовой книжки номер та­
кой-то платье. Шатенка, размер сорок восемь, глаза...
Какого цвета у вас глаза?
Она увернулась от его пристального взгляда и засмея­
лась:
— Зачем же вам глаза?
— Кажется, женщины ориентируются в этом деле на
цвет глаз... Или, положим, вас заинтересовал Южный
полюс при лунном освещении. Вы собираетесь на аэро­
дром, усаживаетесь вместе с чудаками вашего сорта в не­
кую ракетную таратайку. «Прислонитесь к подушкам.
Полный газ!.. Готово, прошу закутаться плотнее. О бра­
тите внимание на зеленоватое свечение льдов. Не оступи­
тесь, здесь обрыв в океан». Затем небольшая лекция о
полярном животноводстве, чашка кофе или медвежья
котлета для полноты впечатления — и домой! Гражданка
имеет третье желание, которого я йе угадал? — И он с ви­
дом чародея, торгующего чудесами в розницу, потер руки
при этом.
— Вы все шутите. А у меня действительно есть заявка
на будущее.
319

— Прошу вас, заказывайте! — Он комично раскинул
руки, точно стоял за прилавком обширного универмага
человеческих удовольствий.— Наше учреждение обслу­
живает клиентов, вполне полагаясь на их добропорядоч­
ность и скромность. К тому времени станет стыдной
и излишней птичья хлопотливость о самом себе... Итак,
я жду вашей заявки!
— Хорошо, вот...— И , произнесенное вслух, это дав­
нее желание отпадало прочь, как омертвелая шкурка при
линьке.— Я хотела бы сыграть Марию Стюарт.
Шамин быстро нашелся:
— Прочтите, пожалуйста, вслух пункт второй на обо­
роте вашего клиентского билета. Там сказано, что сча­
стье каждого индивидуума должно быть согласовано со
счастьем других. Я правильно прочел? Ваш спектакль
состоится в зависимости от того, доставит ли он удоволь­
ствие вашим зрителям, найдется ли у вас сказать новое об
этом образе. Кстати, зачем вам понадобилась эта мрач­
ная средневековая дама? Ищите что-нибудь поближе.
— Например?..
— Хотите приехать к нам в Черемшанск? Мне нужны
восемь руководителей драматических кружков... а откуда
их взять? Харч у нас дешевый, ребята отличные, климат,
как видите, также живописный. Мне нравится, как вы да­
веча отщелкали себя. Нам такие подходят... а?
— Я боюсь, что у меня ничего не выйдет. Я мало
умею .
— Мы не торопим вас с ответом,— улыбнулся он,
относя ее сомнения за счет осторожности.
Дорога окончилась. И когда они поднимались к воро­
там, мимо промчался какой-то клубок тряпья. Сверкнули
напуганные глаза на чумазом лице да еще руки — не
меньше десяти, так быстро он размахивал ими. За ним
гнались, и, не отступи Шамин во-время, лежать бы долго­
вязому на снегу. Все произошло, как в кино. Мальчишка
скользнул по наледи вниз и забарахтался в куриловских
объятьях. Он уже не бежать хотел, а только спрятаться
от расправы. На том месте черной куриловской шинели,
куда пришелся его рот, сразу образовалось инейное пятно.
И х окружили. Из перекрестных криков выяснилось, что
беспризорник обокрал борщнинского завхоза. Похищен­
ное нашли, за исключеньем дамских рукавичек.' Сам по320

страдавший был тут же, в теплом свитере и новеньких,
еще не отоптанных бурках. Все расступились, давая ему
почет и место: мальчишка принадлежал безраздельно ему
одному. Тяжелая, как бы неуверенная в своих правах рука
потянулась к грязным, обмороженным ушам воришки.
Курилов брезгливо оттолкнул этот инструмент казни, и
тотчас же завхоз вскинул на него мутные глаза — :
— Зря ребенка балуете, товарищ Курилов. Этак все
мы красть будем, все...— И пятнами гнева стало подмо­
кать его лицо. Должно быть, уже не впервые мешали ему
свершить акт справедливости. Нужно было как-нибудь
побольнее обидеть Курилова. Его голос взвился до фаль­
цета: — Я на вас Мартинсону стану жаловаться...
Алексей Никитич строго посмотрел на этого человека.
Из всех собственников, каких ему доводилось встречать,
этот был самым крикливым. (И, значит, всем уже стало
известно о возможном уходе Курилова с дороги?) З а ­
таясь, ждали, не обмолвится ли завхоз о характере куриловской провинности, но тот молчал, напуганный соб­
ственной дерзостью. Разочарованно они разошлись. П о ­
следней с места происшествия удалилась Лиза. Она прош­
ла к себе и заперлась. Давний, почти забытый вкус укра­
денной репки жег ее язык... Через час она отправилась к
Курилову. Дверь была закрыта, и напрасно пыталась Лиза
прочесть по неразборчивым звукам, что происходило в
комнате. Ее спугнула уборщица — несла миску дымя­
щихся щей. В короткую долю минуты, пока раскрывалась
дверь, Лиза успела разглядеть все. Мальчишка сидел в
углу, скомканный, точно завязанный в узел, и развязать
его пытался всякими способами Алексей Никитич. В ста­
рообразном, плохо отмытом лице пленника были напи­
саны ожесточение и упорство. Просторная куриловская
рубаха была ему, наверно, хуже кандалов... Именно так
чувствовала бы себя Лиза в его положении.
Она вернулась к себе. Д о самого вечера не читалось.
И не запоздалую благодарность к устеремскому огород­
нику испытала она теперь, а лишь ироническое уди­
вленье, почему не ударил, раз сошло бы безнаказанно!..
Перед ужином Курилов зашел за нею. Он осведомился,
как она устроилась в Борщне, и долго раскуривал трубку.
— Устал, — признался
он
потом. — Выяснилось:
звать Гаврилой, а Гавриле десять лет. Совершенный хо21

л.

Леонов, т.

4

321

рек. Ему хлеба, а он тебя...— И с усмешкой рассматри­
вал руки, исцарапанные в утренней суматохе.
— Как люди к нему, так и он к людям. Квиты!.. Этот
все равно от вас убежит. А надо, чтоб сам пришел, вот!
Я это дело хорошо понимаю.
— У вас было, повидимому, неважное детство, Лиза?
— Тоже крала. Тогда плохо подавали, да и стыдно
было просить. Красть легче, Курилов.
— Давайте уж до конца! Оглянитесь... неужели ни
одного настоящего человека не попадалось вам?
— Кроме вас?
Он забрал усы в кулак и хмуро мял их.
— Обо мне вы рано составили суждение. Думали,
что вместе с другими я линчевать примусь этого зверька?
Во-первых, у нас на этот счет строго... А во-вторых...
Скажите, муж не помог вам изменить суждение о лю­
дях?
— Я всегда боялась его. Хотелось зажмуриться, когда
он приближался. И я болтала, болтала при нем, только
бы доказать, что я существую, несмотря на его присут­
ствие!
— Зачем же вы сделали его своим мужем?
Она сказала, растерявшись:
— Уж какой достался...
Зазвонили к ужину. Алексей Никитич пошел взгля­
нуть, «спит ли бесценное Таврило». Лиза ждала его в ко­
ридоре. Пискнуло что-то в стене и немедля откликнулось
в комнате напротив. Потом сразу в два голоса отозвалось
в противоположном конце, где печка, и побежало вниз по
лестнице и вернулось назад, вспыхивая то здесь, то там.
Начинался вечерний концерт сверчков.
В ЧЕРЕМ Ш АНСКЕ

В январе увеличивалось количество дорожных проис­
шествий. Н а Волго-Ревизанской в большинстве это были
случаи снежных заносов. Каким бы маршрутом ни от­
правлялась буря, территория дороги неизменно оказыва­
лась на ее пути. В эту пору черемшанские начальники
поднимались задолго до света, чтобы обойти свое хозяй­
ство к семичасовому гудку.
322

Каменные постройки ремонтных мастерских размести­
лись у подножья лесистого холма. Все вокруг них пропи­
талось гарью и копотью, даже снег, всегда припудренный
тонким слоем угля, даже тощие бальзамины в барачных
окнах, даже дети, чумазое племя будущих паровозных
мастеров. Но там, на горе, если из всполья глядеть по­
верх деповских крыш, призрачно светился станционный
поселок, и окна в луне казались слюдяными. Свежие,
еще пахучие срубы ступенчато поднимались по склону
горы, раскиданные среди редких езбежистых сосен. Неза­
метно они переходили в циклопические нагромождения
ночных облаков, пронизанных лунным сияньем. Они вы­
глядели тогда, как видение простодушного мечтателя о
будущей беспечальной жизни, выращенное в сернистом,
удушливом тумане. Крутая деревянная лестница сводила
оттуда в беспокойное, изрезанное рельсами пространство;
в них никогда не переставал звучать отголосок колес.
И каким бы хлопотливым ни намечался день, Протоклитов всегда на минуту задерживался здесь; где-то внизу
караулил его охотник Курилов.
Держась за обледенелые поручни, он вглядывался в
низину перед собою, полную чадных и блуждающих
огней, неистовых машинных дыханий и дребезга снующих
колес,— загроможденную силуэтами чудовищ с горбами
и гривами из непрозрачного дыма,— насыщенную резкой
для непривычного уха гаммой металлических голосов и
вместе с тем легким снежным хрустом, отдаленно напо­
минающим о молодости. — Еще до зорьки рано, еще
тлеет в диспетчерской башне огонек... но с пятого пути,
судя по сигнальным приметам и лязгу сцепки, отправ­
лялся товарный маршрут на Воронеж; медленно, оста­
навливаясь у каждого вагона, полз односторонний, белого
стекла, фонарь: главный кондуктор списывал их номера.
Третий путь ждал пассажирского из Сибири, а на шестом
зеленый семафор, похожий на глазок павлиньего пера,
приглашал войти ЧеэНку, чернорабочую машину, раста­
скивающую порожняк ( — сортировочной горки в Черемшанске не имелось). Другой маневровый настойчивым
пунктирным свистком просился на второй путь, потому
что местного сообщения, из Улган-Урмана, ежеминутно
мог ударить ему в хвост. Сердился машинист, а стрелоч­
ник все медлил. «Чего кричишь, пускаю на второй...» —
21*

323

проиграл он на рожке и фонарем показал двойную, над
самой землей, дугу: паровоз шел тендером вперед. Тотчас
же из четвертых, крайних ворот депо, сыто храпя и по­
драгивая на стрелках, вышла громадная машина се­
рии К У , угадываемая лишь по глубокому выдоху порш­
ней да по могучему, приподнятому над тележкой торсу.
Пар гремел, и Глеб записал в памяти: дать при встрече
нагоняй дежурному кочегару за разогрев котла свыше
законных двенадцати атмосфер. Итак, готовили сменный
паровоз под новосибирский, дальнего следования. Он
приходил в 6.40; меньше получаса оставалось до гудка.—
Так, стоя на тридцатиметровой высоте, Глеб читал со­
бытия ночи по движениям огней и разноголосице звуков,
угловато начертанных на тишине.
Этот поезд с востока неизменно приносил с собою му­
чительное и тревожное смущенье. Его многоголосый гу­
док, где бы ни заставал, напоминал Глебу о длинном
пути, который, когда-то сам прошел пешком, и невоз­
можно было противиться этому властному голосу, как
зову друга, с кем однажды поделены были радость или
разочарованье. Всякий раз, как с грохотом пара в золот­
никах дико и неохотно останавливался у платформы па­
ровоз, Глеб испытывал безотчетную потребность вскочить
в последний вагон и заново проехать в прошлое. Хоте­
лось вложить пальцы в зловещие отметины его, лишь бы
еще и еще раз удостовериться, что сам он остался
жить... Поддаваясь искушению, безотчетному и более
сильному на этот раз, он стал торопливо спускаться
вниз. Где-то слева и вдалеке пропел паровозный гудок и
сверкнули стремительные огни. Глеб бежал вниз, прыгая
через ступеньки, разрывая варежки о снег, намерзший
на поручнях. Прошлое приближалось, и Глебу требова­
лось прикоснуться к нему, чтобы потом с животным ли­
кованием отдернуть руку. Никто не видел его, совсем
не тормозила воля. Вокзал находился на противополож­
ной стороне станционной территории. Глеб добрался до
него за мгновение перед тем, как вагоны, скрежеща в сцепленьях, остановились у платформы.
Там, возле забитого снегом палисадника, стояли кипы
рогожных кулей, заготовленные под хлеб. Прислонясь
спиною к ним, Глеб наблюдал суматоху, обычную для
прибывающего поезда. Из предпоследнего вагона выва324

лились сперва корзины и мешки, а следом — четверо му­
жиков с физиономиями, залежанными с одной стороны.
Тот же плоский отпечаток досок, на которых они лежали,
сохранился и на самих их фигурах. Скрипя овчинами,
они прошли мимо. Еще двое каких-то, бессонных, вышли
подышать морозцем. Они равнодушно глядели, как бегал
дмазчик вдоль всего состава, как везли почтовые тюки
к багажному вагону. Потом из третьего — от головы —
вагона вышел человек в меховой куртке и с видом озабо­
ченной праздности побрел по платформе. Он дважды
прошел мимо Глеба, прежде чем рискнул заговорить с
ним. Очень осторожно он осведомился, попрежнему ли
работает в местном депо Протоклитов...
Эта встреча сбивала с ног не хуже куриловского вы­
стрела! Прошлое откликнулось на вызов и посылало
своего гонца. Перед Глебом стоял Кормилицын. Была еще
возможность спрятаться, избегнуть этой встречи; Кормили­
цын не сразу опознал лицо приятеля под приспущенной
на самые глаза кубанкой; самое удивление выдало Глеба.
— Ты же утонул! — и с суеверным чувством, точно
защищался, вытянул руку.
Тот засмеялся возбужденно, обрадованно,— это был
повизгивающий смешок животного, отыскавшего, нако­
нец, своего хозяина.
— Ого, ты веришь в привидения! — И смаху хлоп­
нул по плечу в знак того, что не обиделся на оговорку.—
Ничего, я постараюсь утонуть в следующий раз. Ну-ка,
покажись мне весь. Д а ты совсем молодцом, Глебушка!
Ты пахнешь копотью... Индустрия!— и делано похохо­
тал, озабоченный молчанием приятеля.
Высокий, на мачте, фонарь помог Глебу разглядеть
его серое, небритое, со впадинами на щеках, лицо. Кор­
милицын отяжелел и осутулел за эти годы, но еще болела
ладонь от его рукопожатья. Острая, хриплая нотка
какого-то крайнего ожесточения то и дело сквозила в
тоне его речи. Он говорил много и часто, деликатно давая
время Глебу оправиться; он отмечал необыкновенную
моложавость
Глеба, сочувствовал
его одиночеству,
хвалил его житейскую хватку; он пытался шутить без
всякого повода, и уже через три минуты его болтовни
стало раздражать Глеба это неуместное и беспричинное
балагурство.
325

— ...далеко едешь?
Тот развел руками.
— Все зависит от попутных обстоятельств. Я ведь
теперь бобыль, Глебушка. Старушка моя скапутилась ко
всем чертям, а Зоська... Я не писал тебе про эту га­
дину? — Он весь сжался, закрыл лицо рукою, и такая
сила была в этой судороге, что Глеб не удивился бы,
если бы тот и разрыдался, уткнувшись в мерзлые рогож­
ные кули. Стремясь предотвратить припадок, Глеб брез­
гливо коснулся его плеча, и тот понял его вынужденный
жест как выражение сочувствия и ласки.
— Все мне безразлично теперь, Глебушка... все,
кроме дружбы! Видишь ли, у меня нет тайн от тебя. С п у­
талась моя Зоська с агрономом одним. Носатый, черный,
и имя зверское, точно из апокалипсиса... Экзакустодиан,
каково имечко, а? Парень раза в полтора меня
выше. Э , она у меня всегда сластена была! — Он поперх­
нулся своей тоской, схватил руку Глеба и жалко, иска­
тельно, просовывал ледяные пальцы к нему в рукав, доби­
раясь до живого тепла.— Тут я и запил, весь чирьями по­
крылся, с работы меня выгнали. Компаньон вскоре у меня
отыскался. Он был лютый бас, в опере пел, а ему по пья­
ному делу палкой по горлу стукнули. Должно быть, хря­
щик какой повредился. Н у, и съежился его бас...
Глеб глядел куда-то в направлении головной части
поезда.
— Очень интересно, если не врешь...— цедил он и
уже сердился, что так долго не прицепляют паровоза. Их
у
Могли увидеть вместе... и все-таки он поддерживал разго­
вор, лишь бы не расставаться врагами.— А я очень уди­
вился твоему письму, Евгений.
— Это, что я утоп-то? А ты и поверил, чудо-юдо!
Кто же купается в октябре, милая душа! Что я, меховой,
что ли, или непромокаемый?.. Не сердись, но мне пока­
залось, что ты тяготишься мною. Я и порешил стать
для тебя мертвым, чтоб доставить тебе спокойствие. Эту
приписку я сам же и устроил Зоськиной рукой... (П о­
нюхай, понюхай, рогожи-то на морозе фиалками пахнут!)
А потом устыдился, что так дурно подумал о тебе. Сло­
вом, самый факт, что я заявляюсь к тебе теперь, рассма­
тривай как меру моего раскаянья и дружбы!..
— Я не в том смысле, Евгений,— вставил Глеб,
326

стремясь застраховать себя от писем на будущие вре­
мена.— Но ты написал неосторожные вещи в письме.
Кормилицын с видом заговорщика нахмурил брови.
— Ты думаешь?., пожалуй, ты и прав. Теперь разве­
лось много любознательных...
Глеб нетерпеливо перебил его.
— ...И не опоздай, Евгений. Поезд простоит не
дольше полминуты...
Бригадный кондуктор уже держал наготове свисток;
машинист выглядывал из будки ( — и страшно было ви­
деть, что делала с ним зевота). Но тут оказалось, что
Кормилицын никуда не торопился. О , его планы не нару­
шатся, если в дальнейший путь он отправится и вечер­
ком. И вообще было бы законно, если бы Глеб пригрел
на денек и накормил его, сорокалетнего, без папы и
мамы , сироту. Это было сказано в том смысле, что, как бы
далеко ни разошлись они по ступенькам общественной
лестницы, солдат всегда имеет право притти к солдату,
с которым делили когда-то сноп гнилой окопной соломы,—
хотя бы затем, чтобы молча просидеть у него час. И такая
пристальность, почти приказание, читалась в его взоре,
мимолетном и угрожающем, что Глеб не порешился раз­
дражать попусту этого подбитого человека.
— ...конечно,— сказал он с неискренним оживленьем,—
я рад поболтать с тобою. Но твой багаж ?..
— Он в карманах! — И с хвастовством нищего пока­
зал пустые руки.
— У тебя нет ничего?
— У меня нет ничего. Сокровища мои остались
у Зоськи. Понимаешь, даже бритва... Хотел к прокурору,
но мне отсоветовали, как бывшему...
Так было даже лучше; с вещами он обращал бы на
себя внимание.
— Отлично. Ступай, я вернусь тотчас после обхода
депо...— И только когда стало уже не догнать послед­
него вагона, передал ключи и, по чертежу на снегу, объ­
яснил, как отыскать его дом на горе.— Но постарайся
найти без расспросов!
Они возвращались сквозь игольчатый утренний мо­
роз, поочередно перекидываясь через тормозные пло­
щадки, обмениваясь всякими замечаниями,— как ходили
много раз и прежде, с тою лишь разницей, что теперь
327

никто не пугался встречи с ними, да не очень удавалась
былая искренность... Тем временем стало рассветать.
Вступил в действие громоздкий механизм дорожного
дня, и все жило ожиданием близкой смены. Густой сон­
ливый дым стоял над депо; еще светились непотушенные,
закопченные за ночь фонари, но уже подвигалось низкое,
помойного цвета небо; громыхал в потемках маневри­
рующий порожняк; с перебранкой бежали станционные
люди — неразговорчивое, всегда невыспавшееся племя;
кошка с опаской пробиралась по -путям, и вот, по-галчиному галдя, уже связывали мальчишки свои санки вверху
горы, чтобы дружным поездом скатиться вниз.
У депо, где чистился над канавой паровоз, доставив­
ший Кормилицына, друзья расстались. С минуту Глеб
исподлобья следил, как, развинченной походкой и чуть
горбясь, гость его поднимался в гору. Он шел не торо­
пясь, должно быть — руками и глазом ощупывая этот
совсем незнакомый ему мир, и, новичок, всем уступал до­
рогу. Вот он поскользнулся на обледенелой ступеньке,
но не упал; вот проводил глазами ораву ребятишек, вос­
торженно низвергавшихся по укатанному склону горы.
Наверно, ощутив физическую тяжесть протоклитовского
взгляда,— он обернулся и что-то кричал, приветственно
помахивая шапкой. Этими же жестами дружбы и близо­
сти он просил его не задерживаться в депо. Тогда Глеб
повернулся спиной к нему и перед самым носом входя­
щего паровоза нырнул в черный зев деповских ворот.
Тотчас же, как будто только его и ждали, взревел глу­
ховатый утренний гудок.
ДЕПО
В такой ранний час утра депо представлялось огром­
ными четырехугольными потемками, со всех сторон обло­
женными черным камнем. Ощутимые даже сквозь ко­
жанку, бродили в нем рассветные, сквознячки. Подобно
металлическим брусьям под потолком, они связывали
воедино разрозненные впечатления об этом сводчатом и
нежилом пространстве. Депо состояло из шести секций;
каждую из них промывные канавы делили на ряд стойл,
и в них, с плотностью поршней вдвинутые в полутьму,
покоились недвижные тела машин. Иные стояли без ко­

лес, поднятые на домкратах для обточки, другие как
бы зевали разверстыми дымовыми коробками, и видны
были располосованные светом их черные трубчатые вну­
тренности. Оживленье начиналось по мере того, как оче­
редная смена заступала свое место. В прокоптелых ворон­
ках на потолке зажигался неверный, чумазый свет, и в
сознанье отпечатлевались не целостные предметы, как
привык мыслить о них разум, а лишь искромсанные
части их, попавшие в тусклые, качающиеся световые ко­
нуса. По числу лампионов таких кусков в первом поме­
щенье, куда вошел Глеб, было четыре.
Можно было бы обобщить наблюденье и показать,
как меняется выраженье мира в зависимости от того,
освещен ли он ущербной луной, или вспышкой шрапнели,
или тленом угасающего костра. С равным правом запах
мог лечь в основу описанья, и тогда краской служили бы
даже едкий смрад горелой пакли или ядовитый дымок
паровозов, стоящих под заправкой, или щекотная смесь
пара и перегретого мазута. С неменьшей выразитель­
ностью и звук способен был оформить очертания депов­
ского утра. Тогда в звуковой путанице ухо различило бы
шумы трудовых процессов — скрежет сверл, или вкрад­
чивый шелест трансмиссий, или визг напилка, наложен­
ного на подшипниковую
бронзу... Подавленное на­
строенье Глеба могло стать таким же оформителем впе­
чатлений. И хотя пока ничего преступного не произошло
там, на платформе, никогда чувство вины не обострялось
в нем до такой степени. Оно придавало подчеркнутую
новизну этому месту, знакомому ему до отвращения. Так,
с давно утраченной остротой он ощутил сернистый при­
вкус угольной гари на языке... Вдруг он вопросительно
вскинул голову.
Он услышал простенькую, в пределах одной октавы,
мелодию, затейливо выписанную на шумовом фоне депо.
Где-то здесь, среди дремлющих и параличных машин,
пели дрожкие латунные язычки. И оттого, что не сразу
поддавались разгадке ни инструмент, ни самая песенка,
раздражение Глеба усилилось. Стремясь доискаться до
причины, он вступил в ближайший световой круг. Мелкий,
частый грохот передался ему одновременно и через ноги,
и через ухо. Человек с отбойным молотком приник к ды­
могарной решетке; он вальцевал трубы. Гудело гулкое
329

чрево котла (— но песенка была слышнее!). Мастер по­
здоровался с начальником, и начальник отошел. Такой
же точно паровозный хирург сидел на горбу другой ма­
шины, копаясь в сухопарном колпаке. Факелок, похожий
на чайничек, пылал сбоку. Оранжевые, текучие отблески
огня глянцовели в засаленных штанах мастера, и заплаты
на них были как бы из красной меди. Самое лицо мастера
исчезало в потемках, но вот блеснули зубы, и Глеб понял,
что тот улыбнулся.
— Стараются, татаре-то... всю ночь малярили! —
И показал на соседнюю секцию, откуда доносилось ши­
пенье пара и исходило голубоватое свеченье. — Точно
невесту обряжают... Во всем Черемшанске на такую ха­
халя не наймешь!
Смысл его замечания был злостный, непонятный, но
постыдный.
— Я не люблю твоих прибауток, Гашин, — сдержанно
заметил Глеб, — и давно держу тебя на примете.
Мастер засмеялся, с низменным воодушевленьем
сдернул с себя шапку, и странно было видеть, что при­
ческа у него слежалась в виде кепки. Смешок означал,
что Гашину известны пределы его власти и что ссориться
с ним не следует.
— Еще бы не приметить: место тесное. Я и не такое
за тобою примечал, Глеб Игнатьич...— и тихонько по­
стукивал молоточком по балансу, а намека своего не
разъяснил.
Было унизительно стоять перед ним и ждать, не про­
говорится ли; вместе с тем нехватало силы повернуться
и уйти. Держ а руки в карманах, Глеб молча всматривался
в лицо самого опасного из врагов (— так ему тогда ка­
залось) и старался припомнить, при каких обстоятель­
ствах они встречались раньше.
— ...и скажем прямо, шалят ребятки, и оттого непре­
менно что-нибудь у них случится.
Ясно, этот человек приложил бы все старания к тому,
чтобы пророчество его оправдалось. Ему прямой был
смысл противиться выпуску комсомольского паровоза.
Когда-то эта машина находилась в его ведении, пока за
неоднократный обрыв поездов в пути не перевели его с
правого крыла на левое, а затем и вовсе сняли с паровоза
по настоянью молодежи. Глеб хорошо знал, кто именно
330

бросил горсть песку в цилиндры паровоза и каким обра­
зом угольная лопатка оказалась в дымовой его коробке.
Но это был единственный человек в депо, на которого не
подымалась карающая рука Протоклитова. Считали
даже, что Гашин находится под особым благоволением
начальника депо, и удивлялись вслух, когда тот не сумел
отстоять любимца. Надо было уйти куда-нибудь от этих
нестерпимо дерзких глаз, но последнее, приличное для
начальника слово не подыскивалось. Зная отношение
Протоклитова к начинанию комсомольцев, Гашин видел
в нем прямого сообщника и ворчливую сдержанность
начальника принимал за намерение держать его, Гашина,
на почтительном расстоянии от себя. В этом месте опять
зазвучала давешняя мелодия, и тогда Глеб машинально
обернулся к соседней секции депо. Он заглянул.
У окна происходила автогенная сварка. Догадались
отставить защитную ширму, чтобы воспользоваться этим
дополнительным освещением. Сиянье горящей кислород­
ной струи во много раз пересиливало рассветные сумерки.
Окна казались темными, хотя уже окончательно рассвело.
И , празднично сверкая в пульсирующем свете, стоял по­
среди комсомольский паровоз. Потребовалось ввести эту
громадную вещь в такое тесное пространство, чтобы яв­
ственней стали ее могучие размеры и возможности. То
была гордая и красивая машина серии Э Ш , № 4019,
пятискатная, с заново отремонтированным котлом, с зер­
кальными прожекторами и с поручнями, свежевыкрашен­
ными в пронзительный суриковый цвет. Гигантский зна­
чок К И М , точно снятый с груди богатыря, украшал
широкую, конусом вперед, дымовую коробку паровоза.
Профильная тень его на стене, чуть откинутая назад,
как бы на последней скорости, могла служить девизом к
замыслам будущих конструкторов. Машина исходила па­
ром, и было что-то колдовское в том, как гремучий кипя­
ток из брандспойта бился в стальные мышцы движения
Ее мыли; после долгих волнений наступало самое от­
ветственное испытание. Скоро, совсем скоро, 4019-я ухо­
дила в свой первый пробег. Человек десять молчаливых
ребят с тряпками и паклей суетились вокруг длинного,
почти стрекозиного тела машины. Отполированные дышла
и наружная арматура уже радовали глаз, но какой-то
предельной, навеки пленяющей красоты хотелось добиться
331

энтузиастам. (Глеб подумал, что женам с такими жить
будет жарко и весело). Кстати опять зазвучала металли­
ческая песенка, уже громче, ближе и уверенней. Мелодия
была чиста и приятна; было хорошо, что чья-то свежая
озорная нежность вступила в суровую утреннюю скуку
депо. По возрасту и опыту Глеб был старше этих ребят,
но не острое стариковское чувство было причиной его раз­
дражения. Все время он не переставал думать о Кормилицыне; в самом факте его приезда заключалась недо­
ступность для Глеба этих простых и честных радостей.
Он прошел за машину. У просырелой стены, на тонком
слое пакли, сидел паренек в старенькой, залатанной фу­
файке, одно колено подогнув к себе; сапог на другой,
вытянутой, ноге подмокал в лужице воды. Музыка исхо­
дила отсюда. Левая рука паренька держала недокуренную папироску, а в правой— пластинка дерева, одетая
жестью и начиненная уймой всяких латунных голосков.
Он самозабвенно проводил мимо губ свою певучую
игрушку, и стремительная россыпь звуков — то собран­
ных в низкие трелистые пучки, то в одиночку, по-птичьи
звонких — заставляла улыбаться его хмурых, бессонных
товарищей. С видом сосредоточенного равнодушия Глеб
слушал эти музыкальные упражнения. Кочегар Скурятников, из бригады комсомольского паровоза, был совсем
недавно принят в организацию. Паренек бы л. дерзкий,
чудаковатый, не без норова; товарищи его любили.
Скурятников открыл один, потом другой глаз, и му­
зыка замолкла.
— Что это вы играете? — по возможности дружест­
венно спросил Протоклитов.
— Марш играем, товарищ начальник.— И спрятал
гармошку в карман.
Он имел право заниматься чем угодно в свой выход­
ной день; он никому не мешал здесь в уголке. Протокли­
тов собирался осведомиться и о причинах такого веселья,
но тут его заметили; послышались шутливые приветст­
вия, и кто-то вслух, настороженно позвал невидимого пока
Пересыпкина... Надо было как-нибудь отметить их мол­
чаливые упорство и усердие: Протоклитов сказал не­
громко, что на такой машине не зазорно въехать прямо в
социализм. Ему гаркнули в десяток дружных глоток:
«Налегаем!» Затем что-то зашумело в будке, и тотчас
332

незнакомый молодой человек стал спускаться с паровоза,
непривычно цепляясь за поручни. Фигура эта показалась
занятной Глебу; на вид ей было уже около двадцати трех,
но она стоически выносила бремя своего возраста. Вся
она была обвязана ремнями, как чемодан в далеком путе­
шествии. Рукав кожаной рыжей куртки носил следы све­
жей краски, и паренек заметно франтил этим пятном, как
боец гордится раной. С минуту он пытливо и озабоченно
всматривался в паровоз, точно в любимое свое творение,
барабаня пальцами в походную сумку на боку. Потом про­
тянул руку Протоклитову и сообщил, что это он и есть
Пересыпкин.
— Давно ищу случая познакомиться с тобой! — заме­
тил он с насупленными бровями.
— Н у, найти меня легко. На горе собственный дом,
нижний этаж...
— Тогда извини,— тихо сказал Пересыпкин.— А я
искал тебя в депо.
Упрек был незаслуженный; Протоклитов большую
часть суток проводил в депо, но так уж пришлось к слову,
и, кроме того, юношу слушали товарищи. Он и сам пото­
ропился смягчить свою дерзость признанием трудностей
деповской работы. Однако проявленная мягкость пока­
залась ему чрезмерной, и он снова весь заострился, го­
товый к бою.
— Вот,— начал он, с нежностью касаясь голубоватого
мяса стали, еще теплой от кипятка.— Вот то, чему ты про­
тивился. Отличные у тебя ребята, Протоклитов. С такими
только на штурмы ходить!
Протоклитов намекнул, что паровозная служба — дело
сложное и выглядят несколько наивно скоропалительные
суждения о ней.
— Н у, я не первый год на транспорте! — обидчиво
вспрянул Пересыпкин.
— В таком случае, ты хорошо сохранился для своих
лет, товарищ!
Тот вскинул лицо, уколотый в самое больное место;
даже в роговице глаз, казалось, проступила краска.
И , точно заподозренный в невежестве, он выпалил в один
дух все обвинения, какие успел собрать в черемшанском
депо. Он помянул случаи недодачи паровозов, частый
повторный ремонт, неправильное чередование горячих и
333

холодных промывок; стремясь к похвальной точности, он
указал, что у машины С-64 тендерные коробки разбол­
таны и текут, а в машину ОВ-201 еще вчера закачали
несмягченную, при жесткости в тридцать процентов, воду.
Наведя легкую критику на планы цеховых ячеек, он спро­
сил также, почему т. Идрисова не кончила до сих
пор расчетов по водокачке за вторую половину ноября.
Он раскалялся, и потом— драться, так уж до конца!
Угольная смесь по полугоду валяется под эстакадой, пока
все калории не изойдут в воздух. Температурный режим
в депо не соблюдается, и паровозы подвержены простуде
в той же степени, что и люди...
— ...Они ж чихают у тебя, как сумасшедшие! — за­
пальчиво и своеобразно заключил он.
Они были не одни; ребята слушали каждое слово этой
перебранки. Копоть углубляла рельеф их нахмуренных
лиц. Начальник депо указал молодому человеку и ува­
жаемому журналисту, что разговор ведется в присутствии
людей, от которых он требует безусловного подчинения.
Он повернулся спиной к Пересыпкину, пообещав в сво­
бодную минуту и в ином месте продолжить эту поучитель­
ную беседу. Затем деловито, без особой ласки, он побла­
годарил комсомольцев за проделанную работу и сказал
об ответственности, какую они отныне берут на себя.
Тотчас же старички, собравшиеся на шумок, оживились,
и один каркнул вещее словцо «докатаются!», а другой
пообещал выбрать им самую грязную рогожу для зна­
мени, если проиграют эту слишком крупную для их опыта
игру. Третий прибавил баском, что и до ремонта эта ма­
шина хаживала без греха.
— Осподи! Д а дай в нее тройку лопат хорошей марки,
и пар гремит!
Так несостоявшаяся ссора завершилась шутливой и
дружеской перекличкой стариков и молодых. Комсо­
мольцы приглашали начальника депо притти к ним на
собранье после гудка. Это было шагом к примиренью.
Протоклитов пообещал, и, стремясь закрепить дело
дружбы, осведомился, кто станет испытывать машину.
Высокий широкобровый юноша в замасленной, с графи­
товым глянцем спецовке выступил вперед. Это был един­
ственный в Черемшанске механик из татар, только что
переведенный с левого крыла на правое. Его звали Сай334

фулла, ему было не больше двадцати пяти. Он доводился
каким-то дальним родственником Бадрутдину Зиганшину, комиссару мусульманского батальона, погибшему,
по слухам, в башкирском восстании под Белебеем.
И правда, Сайфулла походил на своего легендарного
родича: те же рост и матросская осанка, та же гордая,
всегда примкнутая подбородком к груди голова, те же
острые, с желтинкой, чуть исподлобья ястребки-глаза.
И , может быть, оттого, что Протоклитову довелось од­
нажды повстречаться с Зиганшиным, он недолюбливал
и этого красивого и мужественного человека.
Ребята ждали слова от начальника.
— Ну, поздравляю, С ай ф у л л а!— и даже угостил па­
пироской.— Расти большой, умей хозяйствовать, не про­
махивайся...— И вдруг спросил мимоходом, что тот
станет делать, если лопнет дышло в пути.
Таких вопросов не задают бывалому машинисту: ши­
рокие, как у его кочевых предков, брови Сайфуллы
сомкнулись у переносья. Волнуясь, он заговорил, и с пер­
вых же слов стало видно, что о таинствах парораспреде­
ления он имел несколько смутные понятья. Глеб кивал
одобрительно и стряхивал пепел с папироски. Потом он
протянул руку юноше, и все тело Сайфуллы повело за­
стенчивой и благодарной улыбкой.
— Вот хорошо, вот хорошо, начальник! — бормотал
он, роняя на пол кусок наждачной бумаги.
Ребята разбрелись, а юноша все стоял посреди дымя­
щихся луж, опустив глаза на свои растопыренные, в ко­
поти и ржавчине, пальцы. Ж ар недавней радости прохо­
дил; сквозь спецовку, надетую поверх рубахи, добирался
утренний озноб. Татарин поднял голову и увидел ма­
шину, владыкой которой становился. Детская мечта сбы­
валась, но иным представлялся теперь паровоз, чем в
сновидениях крестьянского мальчонки. Он глядел на эту
г р у д у умно и отчетливо организованного металла, когдато подавлявшую его воображение, и, казалось, наспех и в
уме повторял все, что знал о паровозе.
В каменных выемках под крышей жили упитанные де­
повские голуби. По-воробьиному тесно они сидели на
кирпичных выступах, покрытых парчой инея, и болтали
что-то — наверно, о новых и новых хлебных эшелонах.
Сайфулла рассеянно слушал их воркотню, напоминав335

шую о давних мальчишеских увлечениях. Громадный
путь отделял его от прошлого. Вдруг он схватил шкурку
с пола и принялся оттирать свежую рыжеватинку на бу­
ферной тарелке.
РАЗГОВОР С ПРОШ ЛЫ М

Кормилицын ждал Глеба, пристроившись на его койке.
Она была жестка; сквозь одеяло прощупывались ще­
леватые доски. Он оперся локтями в колени и так сидел,
закрыв лицо руками. Часов у него не было, и неизвестно,
сколько времени он высидел так, в безделье и забытьи.
Он отдыхал от путешествия, от Зоськи, от самого себя...
Дом был двухэтажный. Время от времени двигали стулья
наверху, и Кормилицын, вздрагивая, всматривался в те­
совый, гладко выструганный потолок. Он почувствовал
голод и обошел комнату в поисках еды. В некрашеном
стенном шкафчике, аккуратно сложенные, лежали нитки,
пуговицы и всякая обиходная мелочь холостяка. Стопка
книг по паровозному делу возвышалась на подоконнике;
Кормилицын машинально полистал их. Третьим сверху
оказался томик Ленина с красным матерчатым корешком;
он напуганно, как от огня, отдернул руку. В незапертой
плетеной корзинке под койкой хранились новые суконные
штаны, белье и сверху, совсем на виду, револьвер. Холо­
док вороненой стали почему-то вызвал в памяти образ
Зоськи и ее нового, громадного во всех своих частях лю­
бовника. Вещь почти прилипла к руке, потребовалось
усилье воли, чтобы стряхнуть ее назад. Других тайников
здесь не было. Комната казалась пустыней, ни зеркала,
ни соринки... Все это соответствовало представлению
Кормилицына о его приятеле. Это было лишь временное,
по дороге к возвышению, пристанище Глеба; и здесь-то,
на перекрестке двух дорог, суждено было им встретиться.
О ба не имели вещей при себе; Глеб оттого, что поды­
мался в гору, а Кормилицын, торопясь вниз, в доли­
ну блаженных. Так называлось на их давнем интим­
ном языке последнее место назначения для всякого ко­

жаного мешка с душою.
Тем временем за окном прояснилось. Дым спадал, и
в небе призрачное, почти намек, объявилось солнце...
Гость начинал сердиться. В самом отсутствии Глеба
335

мнился ему заведомый и хитрый план: сократить до пре­
дела время близости. И так велика была все же его при­
вязанность к Протоклитову, что разом простил ему не­
добрые догадки, едва тот вошел. С любовной и смущен­
ной улыбкой он следил, как тот громадными ломтями
резал хлеб и взламывал консервные коробки. Дополни­
тельно Глеб извлек из кармана горсть конфет и бутылку
водки, окончательно рассеявшую подозрительность Кормилицына.
— Я доставил тебе хлопот, Глебушка?
— Пустяки, присаживайся, будь гостем. Меня задер­
жали, извини.
— У тебя неприятности в депо?
— Нет... но все горланят о борьбе, убеждают друг
друга и забывают, что в атаку ходят молча. И прежде
всего надо гаркнуть басом этой равнодушной шпане: хо­
чешь жрать досыта, хочешь жить в теплом доме, испол­
няй свое дело как следует. Я бы их поставил на место,
да руки у меня коротки, Евгений!
И он со злой откровенностью распространился на эту
тему, а Кормилицын почти восхищенно кивал ему, с точ­
ностью зеркала подражая его лицу.
— Ты умный, Глебушка. Ты умеешь выразить то, о
чем я только подумаю. И ты любил всякое дело
исполнять по совести. Но не кричи, вокруг чужие люди.—
Он показал на потолок.— Там все стулья двигают... ни­
чего это? Я теперь раскусил твой намек насчет письма...
ты уж извини по дружбе! Кстати, что же ты, так без
женщины и живешь?.. Обходишься? — И собрался было
сделать соответственный жест, но испугался внезапного
блеска в глазах Глеба.— Я хотел сказать — без семьи?
— Д а , я один. Ты пей, пей... я в депо пообедал! —
И это прозвучало, как «напивайся скорее!»
— А сам не хочешь со мной? Н у, не настаиваю. Зна­
чит, за нашу встречу, милый старик! — сказал хрипло, от
нахлынувшего чувства, гость. И выпил, и, видно, за­
стряло где-то; он провел ладонью по горлу, как бы про­
давливая слишком крупный глоток, и сидел оглушенный,
со сконфуженным и подпухшим лицом.— Я уж еще
налью, можно?
Глеб пристально изучал своего гостя. Это был только
скелет прежнего богатыря, наспех обтянутый нездоровой,
22

Л. Леонов, т. 4

337

нечистой кожей. И какой-то дьявол неутешного горя на­
доумил его отрастить эти длинные поповские кудри!
— Ты основательно пьешь, Евгений?
— Нет, изредка... чтоб отрегулировать организм. П о ­
нимаешь, увидел тебя, и ожило все, что закопано под нами.
Вот мы ходим, и шаги наши гулко отзываются в их гро­
бах, а? Так выпьем за них, которые слушают сейчас нашу
беседу... Тебе не нравится, что я бубню?
— Нет, отчего ж е... ты мой гость. Только ты закусы­
вай, закусывай!
— Так за вас , мертвые, погибшие нежеланной
смертью! — сипло провозгласил он куда-то в простран­
ство и высоко поднял руку, и, точно взорвалось в нем
вино, поморщился, и опять потянулся к бутылке, но посо­
вестился и спрятал руку под стол, и сидел, левой рукой
пощупывая несуществующую бородку. (Видимо, в самом
начале новой жизни завел себе бородку, но сбрил в
минуту просветленья, а привычка осталась.)
Глеб молчал; он сам вызывал свое прошлое на поеди­
нок, и оно выкинуло ему эту кость из могилы, и он сле­
дил, прищурясь, как содрогается на ней какой-то уцелев­
ший мускул. Пряча глаза от друга, Кормилицын копался
в консервной коробке перочинным ножом.
— Это лещ? — спросил он, тяготясь молчанием Глеба.
Похоже было, что вопрос разбудил Протоклитова — :
— Кто ты теперь?
— Кто? — и захохотал униженно, постыло и визг­
ливо. — Д а как и ты, просто беспартийная шатия...
— Но ты... порядочный человек?
— Я не убиваю и не граблю...
— ...Сидел в тюрьме?
— Д а . У меня нашли при обыске полковое знамя.
Плохо спрятал, дурак я...
Глеб вопросительно поднял глаза; Кормилицын ни­
когда не служил в пехотных частях.
— Откуда оно у тебя?
— Мне дал его на сохранение покойник Ферапонтов...
Помнишь его?
Еще бы не помнить это приплюснутое снизу, мясистое,
как у кита, лицо ( — и там, в смуглой мякоти его подра­
зумевались косоватые глаза). Имя это пользовалось по­
четной и заслуженной ненавистью у красных.
338

— Ты оказал, он умер?., отчего?
Кор'Милицын выпятил губу:
— Хо, отчего в наше время .может умереть порядоч­
ный человек... от революции. Его опознали в поезде, он
выпрыгнул на ходу, но сломал ногу. Стареем, уж не до
гимнастики! Вот и мы с тобою...
— Н у, положим, сходство маленькое.
— А почему? — взъярился тот: начинало действовать
выпитое вино. — Мы тоже вполне израсходованные люди.
Э , не притворяйся, Глебушка! Тебя спасло неистовство
твое, а меня лень — я ведь всегда оставался в тени. Но
нам обоим поздно начинать себя снова и рано кон­
ч а т ь ...— Так, махнув рукой на будущее, он обращался к
прошлому. — А чудно, Глебушка... в Забайкалье, небось,
багульник зацветает сквозь снег... Еще ни листочка, а уж
малиновые на голых прутиках цветы!
— Рано еще цветам.
— А что у нас нынче?., январь? Д а , пожалуй, рано. —
Он правильно рассчитал, что под багульник можно вы­
пить и пятую, третья и четвертая проскочили как-то сами
собою, в пылу беседы. — Зачем это ты Ленина у себя дер­
жишь? У тебя бывают посторонние или... для цитат?
— Нет, я читаю его, — твердо оказал Глеб.
— Так, понятно. — Он с любопытством покосился на
Глеба. — И что ж е... нравится тебе?
Глеб постучал пальцами в стол; пора было кончать
эти прятки.
— Видишь ли, Евгений... я член партии.
— Д а ну-у? — пучеглазо, со всею искренностью, уди­
вился Кормилицын. — И давно?
— Лет семь...
Тогда Кормилицын поднялся и энергично отодвинул
недопитую рюмку; она расплескалась. Он был бледен и
скорее сконфужен, чем потрясен оглушительным циниз­
мом признания. Глаза его забегали по комнате, пока не
отыскали шапку. Он долго смотрел в ее засаленное ват­
ное донышко, как бы не понимая назначенья вещи, потом
положил обратно.
— ...не может быть! — и прдмигнул почти напуганно. — Ты смеешься надо мной. Это все длится великий
твой обман... ты же никогда не уважал меня, Глебушка,
а?.. Как же все это произошло?
22*

339

— Боюсь, что это выше твоего понимания, Евгений.
— Д а , ты был даровитее всех нас. Ты все рассчитал,
ты же математик. Но я помню твою угрозу, что надо счи­
тать перебежчиком всякого, кто пойдет на советскую
службу. Неужели ты и тогда предвидел, кто кого подо­
мнет? Наверное, ты хотел, чтобы всех нас постреляли и
чтоб некому было уличить тебя... так ведь? — Он вско­
чил и с разгону вцепился в Глеба, скомкав одежду на его
плечах.— Кричи, дьявол, правда это?., а как же все, что
было? А как же мы-то?., что же нам-то — рукоплескать
тебе, что ли?
— Это ваше дело. И не дыши на меня, Евгений: про­
тивно!
Кормилицын отошел, с машинальной брезгливостью
вытирая руки о полы своей шерстяной рубахи. Он поднял
шапку с пола; напряженно соображая, что же именно слу­
чилось, он выдергивал по волоску из меха и бросал вокруг
себя. Вдруг он обиженно ухмыльнулся и очень бережно
положил шапку на край стола.
— ...ну, тогда я, пожалуй, и сяду. Чего же мне стоять
перед тобой! А я-то, балда...— У ж е не стесняясь, он на­
лил себе еще и следом еще, несчитанную.— Странно:
ведь я ничего о тебе не знаю... есть ли у тебя сестра,
брат, мать — чтоб плюнуть тебе в глаза!., или ты от
непорочного зачатия произошел? Кто же ты, кто?., и
как ж е... я хочу спросить: ты предан этой, новой
власти?
— Я сам эта власть,— не очень уверенно произнес
Глеб, решаясь итти до конца.— И я делаю свое дело
честно и искренне.
— Д а , да, понимаю. Что же это, честолюбие? Судя
по твоим пожиткам,— он насмешливо обвел глазами пу­
стые стены,— профиту тебе пока мало. Рассчитываешь
отыграться в будущем?., и ты же не за социализм бо­
решься, но и не за какую-нибудь свою систему общего
счастья, даже не за право открыться впоследствии, чтоб
плакали над тобой, как над Жаном Вальжаном... Ведь
ты же без верхнего этажа человек, без бога, без со­
вести... ты, смертельно равнодушный ко всему, примазался
к большим игрокам — а для чего? Занятно, все в жизни
повидал, а вот раскаявшихся негодяев не приходилось...
И знаешь, я могу убить тебя сейчас, и меня станут судить
340

как убийцу советского праведника, а ?..— Он хохотал, ба­
лансируя на стуле, размахивая всеми конечностями.— Ах
ты гл-ла-диатор, сук-кин сын...
Он проделывал все это уже без всякого стеснения, за­
прокидывая голову так, что Протоклитову видно было в
подробностях его небритое, кадыком вперед, горло.
( — Стулья в верхнем этаже вдруг перестали двигаться.)
Вслед за утратой кровли и жены Кормилицын терял
единственного друга и мстил ему, и сыпал ему в раны
соль, чтоб закричал, наконец, и признался в нечестной
шутке. Чуть прищурив глаза, Глеб следил за конвуль­
сиями Кормилицына. То была живая улика прошлого.
Раздавленное, оно извивалось под ногами, если не в со­
стоянии ужалить, то ища хотя бы осквернить прикосно­
веньем...
Внезапно бешенство одолело разум Глеба. Руки не­
произвольно сжались, и ладони с галлюцинаторной чет­
костью ощутили колючее, небритое горло Кормилицына.
Внешне оставаясь недвижным, он сжимал кулаки, и оно
туго подавалось, продавливалось внутрь, хрящеватое,
теплое, ненавистное... А тот все хохотал, пускаясь в за­
мысловатые рулады и переливы, размахивая руками и
следя украдкой, как темнели протоклитовокие зрачки. Он
перестал так же неожиданно, как и начал, и с прежней
собачьей униженностью налил себе еще.
— Я прогоню тебя, Евгений, если эти судороги по­
вторятся еще раз,— невозмутимо заметил Протоклитов
и откровенно разглядывал следы ногтей в своих ладо­
нях.— Кстати, я не особенно и верю в их естественность.
Сверкнув
глазами, Кормилицын
высоко поднял
рюмку:
— Мне нравится бесстрашие твое, друг. Беру назад
подлые свои ругательства. Пророчу тебе: ты в самом деле
далеко пойдешь! Это, пожалуй, и лучше для нас обоих.
Я старею, я становлюсь все менее изобретательным...
ведь ты не забудешь меня? Итак, за великую будущность
твою! — И тост прозвучал как обещание не портить карь­
еры друга.— Вот теперь можно и закусить. Я , знаешь,
проголодался...
Он ел с порядочным аппетитом, ведя учтивый и впол­
не интеллигентный разговор. Темой служило пережитое
и передуманное. Так в повесть Кормилицына входили и
341

описание совхоза, и живописные сведения о ссоре с неким
бухгалтером Чумко, и кое-что об интересных разговорах
со следователями, из которых последний заявил по окон­
чании допроса, что он, Кормилицын, совершенно не опа­
сен для советской власти. «Большой нахал, но в общем
ему нельзя отказать в известной доле юмора!» Глеб рас­
смеялся проницательности чекиста и даже собирался вы­
пить рюмку за состоявшееся примиренье, но тут прибе­
жали из депо за Протоклитовым.
Кормилицын боязливо проводил его до двери.
— Ты надолго?
— Во всяком случае, мы еще увидимся до твоего отъ­
езда. Советую прилечь и отдохнуть, Евгений. Я разбужу
тебя...
Тот замялся:
— Видишь ли, я боюсь, что не достану билета на ве­
черний поезд...
— Пустяки, я устрою тебя в вагон. У меня имеются
знакомства на станции...
Он ушел и пропадал до сумерек. Когда, за полчаса до
прихода поезда, Глеб вернулся за Кормилицыным, тот
все еще сидел у стола. Бутылка перед ним была пуста.
Глеб сказал, что . пора собираться, но тот бессвязно бор­
мотал что-то все о том же бухгалтере Чумко; видно, до­
садил ему тот неизвестный кляузник. Глеб попытался
было окрикнуть эту падаль, но та зашевелилась и выпу­
стила когти. «Мы с тобой все в сюртуках, а ну-ка, давай
сымем их, любезный!» Однако он тут же раскаялся в
своей дерзости, заплакал, запросил прощенья и стал окон­
чательно нестерпим.
— Я тут твои валенки надел, Глебушка,— вспомнил
он и выставил вперед ноги из-под стола.— Они у меня об­
морожены были, болят... ноги-то, а?
Это были великолепные козловые сапоги, с длинным
начесом и новыми обсоюзками, теплые, как лежанка в до­
мовитой избе; вещам такого рода в Черемшанске знали
цену, но Глеб на все махнул рукой — :
— Ничего, забирай их на память, Евгений!
Тот упирался; обоим становилось тошно от этого со­
ревнования в благородстве, где каждый ошибочный шаг
мог иметь совсем обратное значенье.
— Мне стыдно,, Глебушка... я ведь не грабитель.
342

— Пустяки, пустяки! Н у, я договорился насчет би­
лета. Тебя сунут на место... Ъдевайся.
Кормилицын мялся и смущенно поглаживал краешек
стола. Вдруг он заявил откровенно, что приехал не в го­
сти, что ехать ему некуда, что временно он решил ос­
таться у Глеба. «Ж аль, понимаешь, ноги из валенок вы­
нимать. Пригрелся... а взять их как-то совестно!»
— Значит, ты надолго ко мне? — по возможности
сдержанно спросил Глеб.
— Боюсь, что да... — Приподнявшись через силу, он
попытался заглянуть в самые глаза д р у г а :— А здорово
ты меня ненавидишь, Глебушка?
Он едва стоял на ногах; было бы равно и бессмыс­
ленно, и опасно волочить его в таком виде через станг
цию. Тогда Протоклитов запер его на ключ и отпра­
вился на работу, более спокойный с виду, чем когдалибо.
Н а ночь Кормилицын великодушно устроился на полу.
«Ты работаешь, Глебушка, тебе нужен отдых». Д о
рассвета его мучил кашель. Все сотрясалось при этом.
Дважды в течение ночи Глеб привставал взглянуть, ка­
кие гарпии терзают грудь этого дурака...
Разумеется, из всякого рода друзей он предпочитал
иметь собаку; ее по крайней мере можно и застрелить в
нужде.
М ЕРТВЫ Й Х О Ч Е Т Ж ИТЬ

Итак, он не уехал ни завтра, ни в один из последую­
щих дней... Глеб ничем не выразил неудовольствия, даже
притащил досок на плече и собственноручно сколачивал
ему кровать, пока тот, недоверчивый на всякую ласку,
сидел рядом, в позе искусителя, истребляя остатки протоклитовского табака. Теперь все у них делилось поровну,
даже белье. Кормилицын брал свою долю небрежно,
жил сорно, вел себя надоедливо, все требовал вина и ко­
сил глазком при этом: ждал, что тот взропщет, взбун­
туется, а тогда-то он и разразится над ним ливнем мерт­
вых костей, их совместным прошлым. Глеб как бы не
замечал этих беспричинных приступов вражды, и втайне
Кормилицын завидовал его уменью подчиняться без
утраты выдержки или достоинства. Раскаяние приходило
343

по мере того, как все глубже гость осознавал свою роль
непрошенного нахлебника, если не шантажиста.
Однажды, придя с работы, Глеб увидел вымытые полы
и понял, что Кормилицын томится бездельем. Сам он
очень уставал в этот месяц и свалился в кровать, не про­
изнеся ни слова. Днем позже он застал Кормилицына за
штопаньем белья. Лицо его было красное и напряженное;
заплаты выглядели уродливо; он сердился на свою неуме­
лость и на исколотые пальцы. Кормилицын смутился, су­
нул иглу куда-то в паклю между бревнами и поспешно
отошел к окну.
— Мне совестно есть твой хлеб,— через минуту ска­
зал он оттуда глухо и ожесточенно.
Впервые он заводил такого рода разговор. (Обычно
в присутствии Глеба он любил разыгрывать лодыря и
еще недавно обмолвился фразой, достаточной, чтоб взбе­
сить: «Брился сегодня утром, ужасно устал...») Глеб ле­
жал на кровати и смотрел в потолок.
— А почему? Его достаточно у меня, кажется. Н а ­
против, ты мало ешь для мужчины твоего сложения.
Кормилицыну почудился иронический оттенок в этих
словах.
— Тебе это смешно, Глебушка... а ведь я еще живой!
И мне хочется, чтоб и я — как все. Мне, например... —
Голос его звучал так, словно речь шла о несбыточ­
ном — ...мне даже хочется купить какой-нибудь сунду­
чок, и чтобы там лежали новые брюки, непрочитанная
книжка, собственная бритва, портрет девушки... хотя бы
даже лет тридцати пяти, мне ничего! Н у, чего ты смот­
ришь на меня египетскими глазами? У тебя, наверно, не­
честные мысли обо мне! Э , не финти, Глебушка. Вчера ты
имел бестактность предложить деньги, чтоб запихнуть
меня куда-нибудь в санаторий. Это, пожалуй, слишком
откровенно, милый. Боюсь, тебе столь быстро не изба­
виться от меня. Я так понимаю нашу дружбу, что — или
совместно взлетим с тобою, или грянемся оземь в обнимку.
Пока не сдохну, я буду ходить за тобой, как верный пес,
слышишь?., но я загрызу тебя за минуту до того, как ты
мне изменишь. Помни!..
Снисходительно и терпеливо Глеб выжидал конца оче­
редного припадка. А когда эти словесные конвульсии
окончились, он поднялся, обнял Кормилицына за плечи,
344

заглянул мужественно и властно в его вылинявшие глаза,
назвал дурачиной, и тот обмяк, осунулся весь, пожелтел,
стал меньше ростом, поверил его мужской, сильной, гру­
боватой ласке.
— Разве я гоню или упрекаю тебя, Евгений? — ИГ со
скукою слушал суетливую тираду о том, как хочется
Кормилицыну ожить, распрямиться, принять человеческий
облик.— Чего же ты хочешь? Скаж и, нас никто не слы­
шит... мы обсудим.
Оттенок оживления явился в лице Кормилицыиа.
— Я хочу... (— Ему было страшно, как будто ктото мог отказать ему в этом! — ) Я хочу забыть все, уста­
вать, как ты, врыться в эту грязь и копоть... и чтобы
кто-нибудь, хотя бы самый маленький, хотя бы через
десять лет, похвалил меня. Ты большой, сильный чело­
век... помоги мне! — Весь красный от стыда, он произ­
нес, наконец, это: — Я хочу работать.
Глеб выпустил его из своих- объятий, потому что удив­
ление оказалось сильнее, чем фальшивая давешняя неж­
ность. Было странно умолять о работе в стране, где в лю­
бом деле и повседневно ощущается нехватка людей...
Вместе с тем это было самое большое, что Кормилицын
мог потребовать от него. Появление в Черемшанске но­
вого человека, да еще с помощью начальника депо, при­
влекло бы широкое общественное вниманье. Из сотни
зряшных догадок одна могла прийтись как раз впору, и
тогда крушение становилось неминуемым. Некоторое
время спустя Глеб потребовал у Кормилицына его доку­
менты и тщательно изучал их со всех сторон. М ежду про­
чим, он выразил изумление, что тому только сорок один;
Кормилицын, имевший склонность к образам повышен­
ного типа, заметил с горечью, что остальные двадцать про­
текли за один последний год. Глеб молчал.
— Н у !.. — поталкивал Кормилицын и зябко потирал
руки.— Ведь я ж е отбыл все наказания. Или ты веришь
в какой-то особый, первородный грех, достаточный для
постоянного моего отлучения от жизни?
— Ты... чист? — неожиданно спросил Глеб.
— Ты уже спрашивал меня об этом. Могу сказать,
что мне очень трудно притворяться свиньей. Я не боюсь
никакой работы и раз взятое исполняю хорошо.
Тогда Глеб вслух стал перечислять все возможные
345

должности в Черемшанске. Табельщиком или наряд­
чиком паровозных бригад Кормилицын не мог стать без
основательного знания деповского дела. Сидеть в кон­
торке он не пожелал сам, хотя когда-то в этой самой
должности служил на железной дороге. Оставалось только
место заведующего деповоким складом материалов. Его
возможного предшественника собирались увольнять за
продажу на сторону двух килограммов нашатырного
спирта. П о этому не очень хлопотливому разряду полага­
лось двести пятьдесят в месяц и, кроме памяти да чест­
ности, не требовалось ничего.
— Я жду, выбирай, Евгений! — с холодком предложил
Глеб.
Тот вспыхнул и отвернулся.
— Мне бы куда-нибудь пониже, Глебушка. Любая ра­
бота...— ударил он на слове.— Я же очень сильный, ты не
веришь? Экзакустодиан-то избегал встречаться со мною1..
Мне казалось, что если бы мне начать с самого низа, со
дна жизни, как ты...
«Ага, этот бухгалтерский чин желал мучений!» Ниже
была только деятельность деповского чернорабочего; она
составлялась поровну из мускульной силы, скромности и
безусловной исполнительности. По этому разряду нервов
не полагалось иметь вовсе; не стоило иокать другого сред­
ства с равными целительными свойствами. При хорошей
дозировке этого лекарства у человека не оставалось вре­
мени побыть наедине с собой; таким образом, возникала
надежда избавиться от себя и мучительного призрака
Зоськи... Имелись налицо и для Глеба смежные выгоды,
и первая заключалась в возможности держать Кормилицына подальше от себя. Вместе с тем Глебу не составило
бы никаких хлопот устроить его на эту должность: теку­
честь чернорабочей силы в черемшанском депо неодно­
кратно бывала предметом особых обсуждений. Админи­
страция и сама частенько путалась в фамилиях и лицах
этих людей. Словом, один из полусотни обращал на себя
меньше внимания, чем один из пятка. Самое раздумье
Глеба указывало на его согласие. Дело заканчивалось к
обоюдному удовольствию. Весь тот вечер Кормилицын
выглядел рассеянным, не пил водки, ронял вещи и, ближе
к ночи, ушел бродить в снежные перелески на борщнинскую дорогу. Теперь оставалось разыграть для публики
346

заключительную пантомиму. Они решили сделать вид,
что встречались когда-то, еще в ремонтной колонне,
и Глеб по старой памяти покровительствует бывшему
человеку на новой стезе раскаяния и труда. А пока что
мирные будни все еще чередовались с истерическими кон­
вульсиями Кормилицына... Уже на другие сутки Глеб
проснулся среди ночи; какая-то внезапная сила через
голову сорвала с него одеяло; он проснулся от ветра. Н а ­
клонясь к самому изголовью, Кормилицын стоял над ним
с горящей спичкой, и явным безумьем отливала обычная
косинка его глаз.
— Зачем же ты раздел меня? — строго спросил Глеб
и не решался нагнуться за одеялом, чтобы в темноте не
подставлять Кормилицыну затылка.
Чиркнула новая. Корчась и возбужденно смеясь, тот
пояснил, что ему приспичило посмотреть на сукина сына
в голом виде: «Ты хочешь убежать от колес, но все равно...
ха, все равно они тебя настигнут! Вертись, вертись...»
Глеб брезгливо усмехнулся на эту патологическую гали­
матью, а утром поднялся с головной болью, следствием
двухчасовой ночной возни с этим ожившим покойником.
Прикинув в уме всякие варианты и повторения этой сцены,
он припрятал револьвер из корзинки в одно потайное, ему
одному известное место. (Он успел заметить посещения
чужой небрежной руки.) Во второй раз Кормилицын раз­
будил его по другому поводу, таинственно тормоша за
плечо. Из бредовых его речей выяснилось, что ему при­
снилась Зоська, изменница и последняя его привязан­
ность на этом свете... Она мучила его даже в сновиденьях!
Заикаясь, поглаживая волосатое запястье Глеба, он опи­
сывал ему Зоську, как ее не знал никто,— ее высокий рост
и гордую покатость плеч, ее гортанный металлический
голос, темные, слишком правильные как от циркуля, по­
лудуги ее бровей, её длинные и полные ноги, ее щеки в
смешнушечках и нестерпимо розовые, точно наколотые
усищами теперешнего ее молодца, ее глаза в смеющихся
ресницах, чуть зеленоватые, как озерная вода сквозь
осоку,— ее всю и в самых сокровенных женских тайнах.
Глеб слушал его, спиною чувствуя каждую лучинку кострицы в конопатке стены. Какое-то темное любопытство
начинала вызывать в нем эта женщина, которой он не
видал никогда. (Лишь наутро ему пришло в голову, что
Ь47

Кормилицын сознательно делал его сообщником своей
тайны, тоски и ревности, показывал ему живую Зоську,
чтобы было на кого перенести злобу и мщение.)
Красной незрячей пленкой подергивались у Кормилицына глаза. Он простонал, падая и мечась:
— Она мне с этим Экзакустодианом... везде! Деревья
палые вижу в лесу — они. Вхожу в темноту — они двое.
Я закрываю глаза — опять они, они. Как же она его
ночью-то, в обнимках-то, кличет... Кузей, что ли?
Его трепало в горячем знобе, и молено было предста­
вить, какие видения день и ночь наполняли пространство
вокруг него. При этом ревность удесятеряла воображае­
мое количество соперников; они шли уже взводами, и
всегда в центре их, развеселая, находилась Зоська. (А на
деле это была тихая женщина, которой вконец опротивели
унылые и восторженные клятвы кормилицынокой любви!)
Становилось понятно, что он убил бы ее, будь она побли­
зости...
Рассчитав все последующие за преступлением события,
Глеб увидел в этом неплохой способ избавиться от Кормилицына. О , Зоське было гораздо больше причин опа­
саться за жизнь, чем Протоклитову. Тогда Глеб решил
помочь другу, направить его руку так, чтобы не промах­
нулась. Надо было спешить: ненависть мелкого человека
требует немедленного насыщения. Утром Глеб положил
револьвер в корзину на прежнее место: так ставят пере­
мет на рыбу. Он уходил в депо с уверенностью, что час
спустя Кормилицын в поисках свежей рубахи наткнется
на находку и сама вещь надоумит его. И верно, на дру­
гой же день Глеб не нашел револьвера на месте: наживка
была проглочена... но к вечеру оружие появилось снова,
чтобы исчезнуть через сутки. Кормилицын колебался вы­
стрелить в свою вчерашнюю любовь, и Глеб решил уси­
лить свой гипноз прямыми расспросами о Зоське.
Замышленную операцию он проделывал не слишком
тонко, не церемонясь с сердцем этого скучного солдата.
Он интересовался подробностями его запоздалой любви;
он выражал сочувствие выгнанному любовнику; он за­
винчивал свои слова, как штопор, в затверделую шкуру
Кормилицына, нащупывая какой-то самый чувствитель­
ный в этом организме нерв... Предположения Глеба не
оправдались. После первого же дня работы Кормилицын
348

заявился полумертвый от усталости и тотчас же зава­
лился спать. Он набросился на работу с яростью голод­
ного; никто не требовал от него таких усилий. Он нарочно
изматывал себя на самом тяжком, вертел ручные дом­
краты, поднимал паровозы на обточку; снимал дышла,
чистил шлаковые каналы. Его чрезмерная расторопность
могла даже внушить опасные подозрения, что не только
ради заработка он поступил в черемшанокое депо; ста­
рательность могли принять за маскировку. Одновременно
Кормилицын стал посещать всякие кружковые заня­
тия, высиживал скучные лекции, и девственное невеже­
ство в политических вопросах надежно охраняло его от
посторонней зоркости. Ему нравился этот угар; он верил,
что вместе с обильным потом с него сползает и вчерашняя
шкура. Постепенно его наружность, речь, повадки ста­
новились неотличимы от тех же свойств его товарищей.
Он выглядел теперь трезвее, черный воздух депо оказы­
вался благодетельным для его душевного здоровья.
Переезд в общежитие задерживался по разным причи­
нам; так же, как когда-то от кашля Кормилицына, те­
перь Глеб страдал от его чрезмерного храпа. Призрак
Зоськи не ломился более в наглухо замкнутую дверь, за­
баррикадированную паровозными топками, бидонами
со смазкой — всем, что в течение дня проходит через
руки чернорабочего. (И Глеб решал со сдержанным со­
жалением, что, может быть, там, во сне, Кормилицын и
убил ее!) Постепенно между ними устанавливались нор­
мальные отношения начальника и подчиненного.
...И вот уже он пытался произнести самое слово —
социализм. Глеб сердился, когда робкий и затихший Кор­
милицын приходил к нему и длинно выспрашивал, как
именно будет выглядеть этот новый мир. И ни разу Протоклитову не удавалось насытить жгучую ж аж ду знания
в этом дикаре.
— Я присматриваюсь к тебе, Глеб. Ты ешь серый
хлеб, знаешь только свои паровозы, спишь на жестком,
не высыпаешься...
Тот отшучивался — :
— Ничего, со временем отосплюсь за всю жизнь.
— Ты не хочешь говорить со мной об этом?., может
быть, мой язык оскверняет твою будущую страну? Но ты
сам-то... Ведь нельзя же верить в ничто! — Очень путано
349

он выкладывал свои- опасенья; по его мнению, мысль
всегда концентрируется в одной общественной прослойке,
как капитал в руках стяжателя, а мысль вместе с собст­
венностью не отнимешь у людей.
Протоклитов говорил, зевая:
— Мысль станет достоянием всех. У каждого будет
с избытком времени подумать о мире и о себе.
— Вот-вот! — подхватил Кормилицын.— Но ведь ни­
кто не может предписать, чему вырасти на его костях, а?
— Что ты хочешь сказать?
— Новые-то люди родятся от старых, а ты загляни
вовнутрь себя. Тебе все ясно там? Непонятно, но я не
умею точнее... Хорошо, вот: кто же будет править ими?
— А зачем это им нужно, чтобы ими управляли?
— Кто же укажет им, куда двигаться... или что есть
добро и зло?
— А кто указывал первобытному человеку?
— У него не было такого хозяйства.
— ...у него не было и такой культуры.
Кормилицын недоверчиво усмехался; в этих шахматах
он чувствовал себя новичком.
— Ты не торопись, Евгений. Почитай, подумай.—
И набрасывал приблизительную схему того, во что пы­
тался верить.— Новый человек создаст себе железных
рабов по образу своему и подобию. Словом, он станет
богом. Он будет душою громадных механизмов, заготов­
ляющих впрок пищу, одежду и удовольствия. Эти желез­
ные суставчатые балбесы будут трудиться, петь песни,
пахать землю, плясать по праздникам на манер Саломеи,
даже делать самих себя. Человеку не потребуется изне­
могать от работы, он должен будет только знать...
— Это интересно,— тянул Кормилицын.— Я всегда
любил почитать про чудеса науки и техники. А люди —
сами по себе?
— Будут отдельные объединения... скажем, северная
или северо-восточная ассоциация производителей льна.
Возможно, единственным органом государства будет цен­
тральное статистическое управление планеты. Там будут
составляться сравнительные таблицы за истекший год.
— А кто будет делать выводы из этих таблиц?
Его беспокойство за столь отдаленную будущность
смешило Протоклитова — :
350

— Н у, об этом нет и у М аркса. Это далеко, и это
только деталь.
— Вот, я и говорю о том человеке, в чьих руках соеди­
нятся нити совершенного знания. Ты не обижайся на
меня. А что, если им станет такой же Протоклитов, как
ты,— самолюбивый, затаившийся, не раскрытый никем?
Это был отголосок прежней и, казалось бы, погашен­
ной вражды.
— Такой человек бессилен будет принести вред. Кроме
того, он будет и сам совершенен...
— А ты помнишь в прошлом хоть какое-нибудь бо­
жество, лишенное недостатков? И потом — почему не­
пременно вред! Он будет делать пользу, но по своему
усмотрению... Словом, я не верю тебе, Глебушка. Револю­
ция убила врагов и поддержала друзей... но сколько и тех
и других осталось еще нераскрытых!
Протоклитов начал сердиться. Он пошел к окну. М о­
жно было заболеть от одного разговора с Кормилицыным.
Глебу никогда не нравились простодушные провинциалы...
Смеркалось. Чья-то тень мелькнула на снегу; по кожаной
сумке на боку, придавшей характерный рисунок силуэту,
Глеб узнал Пересыпкина. Молодой человек направлялся
к нему, и Глеб вышел встретить его в сенцы. Кормилицын
стал невольным свидетелем одного примечательного раз­
говора. Упала железная щеколда, и почти сразу — :
— У меня к тебе два дела, Глеб Игнатьич. Во-первых,
относительно комсомольского паровоза: завтра он от­
правляется, наконец, в первый рейс... и мне немножко тре­
вожно!
Глеб перебил его:
— Боишься ответственности?
— Я боюсь, что моих трудов слишком мало, чтобы
делить вместе с ними эту ответственность,— заносчиво
отразил Пересыпкин и тотчас же смягчился.— А может
быть, зайдем поговорим?
Кажется, он намеревался проникнуть в комнату, но
Протоклитов не видел необходимости затягивать этот раз­
говор — :
— К сожалению, ко мне сейчас нельзя, дорогой това­
рищ. Видишь ли, у меня сидит... — и уже шопотом,— дев­
чонка одна...
Опять погремела щеколда. Протоклитов вернулся со
351

оконфуженным и лживым лицом. П о счастью, Кормилицын не заинтересовался, почему Протоклитов не пожелал
сводить его с Пересыпкиным.
— Что же ты мне сразу-то не оказал, что бабёшку
ждешь? — завистливо упрекнул он, подмигивая и тол­
каясь плечом в своем обычном стиле.
Он заторопился, чтоб не мешать протоклитовскому
свиданию; замешательство Глеба получало естественное
объяснение. Они расстались на этот раз вполне мирно и
как будто даже довольные друг другом. Глеб вышел по­
смотреть, не стоит ли Пересыпкин за углом. Зная об его
почти родственной близости с Куриловым, начальник депо
подозревал какую-то иную, спрятанную цель в посеще­
нии молодого человека.
САЙФ УЛЛА

Им хотелось, чтоб это была самая шумная ночь за
все время существования в Черемшаноке комсомольской
организации.
Ближе к ночи молодежь собралась в клубе. Вопреки
обычаю, на повестке стояло одно лишь огненное для них
слово — паровоз. Ребята пришли прямо из смены,
и хотя в соседнем кинозале крутили в тот вечер ковбой­
скую картину, беспартийные заполнили скамьи задолго до
начала; они ждали продолжения борьбы, приобретавшей
почти романтическую увлекательность. Долго не начи­
нали и всё поглядывали на дверь, но Протоклитов так и
не пришел... Там, на столике, стоял радиоприемник, и
кому-то пришло в голову поискать, не танцуют ли где-ни­
будь на свете. Из свиста вскоре родился звук. Это был
одинокий ночной голос с московской радиостанции; он
передавал сводку погоды. Центральное метеорологическое
бюро оповещало о зарождение циклона где-то в районе
Гаммерфеста. Буря двигалась по дуге через Мурманск, к
югу от Печорского бассейна. Пересыпкин, печатавший по­
добные сводки у себя в газете, разбирался в такого рода
пророчествах; он оглянулся на беспечного Сайфуллу, си­
девшего в президиуме. Глаза у н е т при этом были такие,
точно кто-то третий замахивался на молодого машиниста.
Решили начинать без Протоклитова.
352

Секретарь деповской ячейки огласил ответную теле­
грамму комсомольцев из третьего района, вызванных на
соревнование. Звонким от волнения голосом стрелочница
Катя Решеткина перечислила добровольные обязательства
девушек со станции! в отношении подшефного паровоза.
Неожиданно для всех она приколола кумачовую розетку
на грудь Сайфуллы. Она наклонилась над ним, глаза в
глаза, и Пересьипкин видел, что в эту минуту их было
только двое; остальные не существовали... Потом он и
сам поделился эпизодами борьбы с Протоклитовым,
имени которого, к великому неудовольствию публики, не
называл; голос его достигал степеней разящего сарказма,
когда речь пошла о подозрительной спайке парторгов с
администрацией. «У нас иногда так уважают культур­
ность, что даже не обращают внимания, откуда она
идет...» Он заверил собрание, что очень скоро не только
паровозы, а и поезда, и районы, и даже дороги целиком
станут комсомольскими. Один сцепщик из четвертого
ряда поинтересовался, куда собирается подевать старич­
ков этот шустрый деятель; бородачу недоступно было
риторское искусство. Оратор отвечал, что старики пере­
ведутся сами собою, как вывелись, например, в красной
столице.
— Н а экспорт, видно, погнали нашего брата!
— Нет, а просто чистоплотнее стали и бреются каж ­
дый день... — И грохотом рукоплесканий был встречен
пересыпкин-ский контрудар.
Тотчас по окончании торжественной части решили
устроить небольшую пирушку; стали думать о месте. О б ­
щежитие слесарей отпадало само собою. Бедный мальчи­
шеский их разгул могли подслушать и осудить степенные
мужики из соседних ремонтных бараков. И оттого, что
итти было больше некуда, постановили, отправиться за
три километра, в самый Черемшанск. Славилась там пив­
ная под названием Красный Восток. Они пошли туда
стайкой, человек двенадцать, молча, похожие на заго­
ворщиков, и каждый думал, все ли выполнено для зав­
трашнего успеха. Катя Решеткина была с ними; не хоте­
лось проводить вечер без Сайфуллы... Зима стояла не­
ровная, к вечеру потеплело, снежная кашица с хлюпаньем
раздавалась из-под ног. Катя Решеткина высоким голо­
сом затянула про комсомольский паровоз, но мокрый
23

л.

Леонов, т. 4

353

ветер захлестнул песню; она загасла на полуноте. Сквозь
рощицу засветились скудные керосиновые огоньки черемшанских окраин. Очень белые облака бежали в ночном
небе, и такая же синеватая, пятнистая, точно в пролеж­
нях, стала поверхность полей. Все слышали, как Сайфулла
спросил (Катю, не озябла ли... Ветер почти опрокидывал
согнувшихся людей.
(Привести бы сюда Кутенко, чтоб послушал беседу мо­
лодых и увидел, как воплощаются в жизнь черновые
планы старшего поколенья. Правда, он выглядел грубее и
вещественнее, новый мир, но руки мастера всегда неискус­
нее чудесного могущества мечты. Д а ребята и не помыш­
ляли о расплывчатых мировых задачах; их неистрачен­
ный задор объединялся пока вокруг образцовой машины,
становившейся паспортом на зрелость... И пусть бы
вместе с ними спустился маловер в провинциальную пив­
нушку, где плывет сизый пар от тающего снега, где
зыбко пляшут половицы под шагами, где на съехавших
скатертях пылают бумажные линялые цветы, где галдят
и жгут дешевые папироски черемшанские ремесленники
и подонки, где из-за пивного бачка выглядывает рябой и
медноликий Абдурахман!)
— Исанме, здравствуешь ли ты, знаменитый буфет­
чик? Вот мы пришли к тебе изведать твоего веселья!
Скаля желтые зубы из-под стриженых усов, Абдурах­
ман смахивает пыль со стеклянного ящика перед собою.
Там хранятся его соблазны — печеные до темной про­
желти яйца, многострадальная и в луковом венчике се­
ледка, горох на блюдечках, зерен по двадцать, и цветные
обмылившиеся бутерброды. Ничего, что скуден этот вы­
бор: два года назад не существовало и самого ящика!
— Хуш килясез, молодцы! У меня мировое пиво за­
вода «Красный Восток». Ко мне ходят все, инженерлар,
докторлар, техниклар. Я один такой, и все меня любят! —
Он очень горд, этот черемшанский Бахус; через посред­
ство вверенного ему учреждения он уважает даже себя. —
Люди говорят, что я похож на Омара Гуммаршикелле, а
я говорю, что Омар похож на меня, хо-хо!.. Садитесь,
джигитлар!
Он смотрит зорко. Сюда редко заходят с девушкой, и
вот уже скалится из угла хулиганская стайка. Но де­
вушка эта не одна. Дюжина статных молодцов с броне354

выми кувалдами вместо кулаков окружила ее стеной. Они
ее усаживают первой. Абдурахман разливает по кружкам
грузную пенистую жидкость. Он любит пышное, изыскан­
ное слово: оно украшает еду. Он говорит, что за их пле­
чами Катя, единственная, как солнышко за каменными
зубцами крепости. Ей отдельно он приносит шипучее, с
сиропом, и поочередно испытующе каждому смотрит в
лицо, чтоб узнать, кто ее любимый. Беседа складывается
из всяких отрывочных мыслей о паровозе. И одних пу­
гает отсутствие администрации на собранье, а других на­
стораживает фальшивая примиренность Протоклитова...
Абдурахманово пиво мнится им бесценным вином, таин­
ственно скрепляющим дружбу!
Тем временем Перееыпкин с видом исследователя обхо­
дит по кругу это низенькое помещеньице. Он трогает ру­
ками, он внюхивается, он изучает качества черемшанского бытия. Странная мебель, напоминающая комод, за­
громождает темный угол. Она расписная: усатый незна­
комец, явный татарин, подносит фиолетовой даме букет
жестяных цветов. Н ад головой у дамы щель и надпись,
что именно сюда следует опускать монету. С научной
целью Перееыпкин кидает туда громадный царский пятак
и ждет. Гремят шепелявые пружины, и вот хор сиплых
металлических голосов выводит старинный мотив о маньч­
журских сопках. (— Какая старина, Кутенко! Вспомни:
японская война и Порт-Артур, Рожественекий и Куропаткин. В тот год ты становился на призыв, фельдфебеля
тебя учили строю... Потом вас отправляли под Мукден,
и тонкобровый гармонист с напуганным навеки лицом
наигрывал тот же самый мотив во утешение всему серо­
шинельному братству. Играй, играй, напоминай о про­
шлом, деревянный инвалид!)
Перееыпкин слушает, прижав к груди ладони. Ему хо­
чется прокричать товарищам о замечательных странах,
что близ самого великого водоема, о будущих братских
республиках на океанских берегах, обо всем, что ему дове­
лось услышать от Курилова и что думают по этому по­
воду он сам и его сверстники. Он машет рукой, но ему не
дают сказать и полслова. Ш умят пивные дрожжи в не­
привычных головах, и кто-то из татар запевает веселую
песню «Бала-Мишкин...» Но Абдурахман бежит на них,
подобно падающей башне. Он требует прекращения
25*

355

песен. Он хочет втолковать озорникам’, что могуществен«
ным декретом местного потребительского- общества
запрещено петь в его заведенье.
— Гражданы, иптышляр!.. Грамотный пусть читает
плакат. Мэна!
Опечаленные, они уходят искать другого места. Не
удается нынче дружеская пировня, как обозначают в
Черемшанске веселые встречи друзей. Они вдут без цели
по уличкам. Спят по сторонам домишки мышиного цвета.
Ветер свистит в прорезях скворешен, брызги раздаются
из-под ног.
— ...ты не-промокла? — спрашивает Сайфулла, лишь
бы услышать голос (Кати.
— Нет, они совсем сухие...
Машинист Рябупжин, единственный старик в их ком­
пании и спутник их в эту бездомную ночь ( — это он
помогал молодым в одоленье паровозной техники!),
вспоминает о- существовании Махуб-эби.
У старухи удобный дом, аулак уй!.. Отчаявшись, они
бредут на окраинку, к лачуге бабушки М аху б. И х стайка
редеет, только семеро доходят до места, — и «Катя с ними.
Они бьют в ворота. Гавкает простуженный пес. Н а
опушке рощицы врукопашную борются деревья, и глазу
мнятся их длинные сплетенные тела. М аху б спит. М ахуб
стара, М ахуб устала.
— Эй, поднимайся, бабка! Мы со станции, и у нас
есть деньги, целых восемнадцать рублей...
Простоволосая, она всматривается через форточку в
ночь. Злые люди любят полночь; они рыщут и по
окраинам!
«йю к, у М ахуб не осталось ничего. Все выпито-, валлагибилляги! Горлышки ее бутылок давно заплела паутина,
только пауки и живут в них...»
Но она уступчива, когда умеют уговорить. В низень­
кую дверцу, пригибаясь, они входят гуськом. М ахуб от­
шатывается: впервые женщина приходит в ее дом.
«Ничего, М ахуб, мы пришли не за дурным, и девушка
эта — невеста!» В темных сенцах, заставленных ларями и
укладками, Сайфулла натыкается на 1Катю. Рука тискает
руку до боли. Он произносит глухое гортанное слово, и
та, не понимая языка, правильно переводит значение
любовной обмолвки...
356

Старуха начинает колдовать. Она зажигает целых три
керосиновых лампы и ( — чтобы скорее действовало
вино!) красную, как пламя, скатерть стелет на шаткий
стол. Чисто в доме у Махуб-эби. Вытканная на холсте и
краткая, как заклинание, фраза из корана висит над
окном. Посконные полотнища, расписанные огненными
шерстями, как молниями июльское небо, свисают со стен.
Он понимал красоту, несравненный, безыменный худож­
ник!.. «Колдуй, мобилизуйся, М ахуб!» Неслышная, она
приходит и уходит. Она режет черный хлеб по числу
гостей, приносит глиняный кувшинчик с разбавленной
водкой и ставит чашку, битую и проклеенную замазкой;
в ее лунке сбирается свет. Рассевшись на скамьях, сидят
молчащие гости.
...Так текли бесценные минуты ночи. И тогда вылез
из-за стола Рябушкин — как был, с камышовой сумкой,
потому что послала его жена в кооператив, а он нечаянно
увязался с молодыми, — вышел и притопнул ногой. Ко­
чегар Скурятников заиграл на губной гармошке, что
всегда хранилась в заветном кармашке на груди. Потря­
хивая плечиком, Рябушкин сделал два круга пляски и
махнул Скурятникову, чтоб не тратил своей музыки
зря — :
— Нет, уже не побегаешь, — сказал он и смущенной
рукой шарил то место на груди, откуда исходил недуг
старости. — Э х, пора не та: должно, сносились шашечки
на моих коленцах. А ну-ка вы, татаре!
Ж арко топит бабушка М аху б!.. Ребята сидели пар­
ные и тревожные. Кровь стучалась в висках. Тогда они
раскрыли окно, и вот отдельные снежинки стали залетать
к ним, на шумок молодости. Роль оркестра изображал все
тот же Скурятников... И еще Катя Решеткина танцовала
цыганочку, и пока танцовала она цыганочку, немигающим
и грустным взором следил за нею Сайфулла. Смуглая
прелесть ее — и даж е не красота, а сиянье глаз и неукро­
тимая ее подвижность все могущественнее заслоняли от
него образ далекой и гордой Марьям. И когда остался
от Марьям лишь клочок, малый, как кровинка, — выско­
чил на середину Сайфулла и гортанно закричал о чем-то
по-своему татарам, и смолкла певучая скурятниковская
жестянка. И те запели что-то протяжное, выбивая такт
в ладоши, раскачиваясь, перемигиваясь и поталкивая друг
357

друга в бока. И он пошел по кругу между ними, как бы
распихивая ладонями воздух вокруг себя, огромными с а ­
погами ширкая по намокшим половицам.
Это был мужицкий танец, апипа, веселый и грубо­
ватый, что пляшут на свадьбах, заложив руки за спину.
Сайфулла показывал его со всей стремительностью крови,
со сдержанной и четкой страстью. Это была грация му­
жественного тела, привычного к тяжестям, к длительному
напряжению и предельно уверенного в себе. Он плясал, и
с озабоченной завистью морщил лоб Рябушкин, и над­
треснуто звякала чашка, касаясь глиняного кувшина, и
вздрагивала июльская гроза на полотенце, и, глядя на
юношу, качала головой и двигала беззубой челюстью ста­
рая М ахуб. И казалось, нарочно, в угоду Кате, прищурив­
шейся и застывшей у притолоки, он топчет свое прошлое,
свою вчерашнюю влюбленность, сердце и неуклюжие
клятвы: милую свою Марьям.
...по реке плывет лодка,
девушки притопывают ногами.
Те, которые любят,
сохнут и желтеют.

А Махуб пришептывала, полузакрыв глаза,— уж онато знала толк в этих древних строках — :
Парни глядят на девушек,
и девушки знают:
земля кипела бы под веслами,
плыви они по земле!

Не закончив последней фигуры танца, Сайфулла опро­
метью кинулся из избы, опрокинул гремучую бадью в
сенях и бежал далеко, пока не затихли в ушах аплоди­
сменты товарищей, пока ночным ветром не опалило лицо.
Провалясь по колено в мокрый снег, он один стоял под
звездами, вслушиваясь в глухую, дальнюю перекличку
ночных паровозов. Точно завихренные скоростью его
бега, звезды кружились над головой. Облака, похожие
на сугробы, веще проносились вверху. Это было счастье.
И мало было Сайфулле зимнего холода... и полными
пригоршнями он хватал снег и прикладывал к воспален­
ным вискам, и текло, и корчился от ледяной щекотки,
уползавшей за ворот рубахи. Она была из грубой коно358

пляной ткани, прощальный -подарок Марьям, вышитая
красными лебедями, маленькими, как ягодки волчьего
лыка. И его безотчетное круженье -среди ночного леса,
как беззвучное шевеленье за-пухших губ, было самым вы­
разительным из танцев созревающей юности, — самой
безыскусственной из любовных песен!
Здесь заканчивалась одна любовная повесть. Воспоми­
нанье ведет Сайфуллу далеко в глубь Татарстана, к
окошку бедной крестьянской избы. Оно разбито и затк­
нуто тряпкой. Ветер шевелит соломенную, под выдру вы­
деланную кровлю. Горячим лбом Сайфулла приникает к
холодному стеклу и смотрит внутрь. Скуден свет жировой
коптилки, и нужны дополнительные усилья памяти, чтоб
осветить подробности, спрятанные по углам. Сперва
только тонкие волоконца копоти струятся над розовой
дужкой огня. Потом юноша различает громадный ткац­
кий станок, чыпта суккыч, хитроумное сплетенье деревян­
ных колес, длинных перекладин и отлакированных вре­
менем штырей.
Спит Альдермеш; и пока селенье Альдермеш спит,
две старухи ткут рогожи, старушечью норму в двадцать
пять кулей. И пока одна сильным толчком руки прогоняет
сквозь лубяную основу тяжелый, как полено, челнок, дру­
гая, наклонив голову, разбирает на полу пахучее, -садня­
щее руки волокно. Это мать, Биби-Камал. Она поет песню
напевом германкие; его принес с мировой войны отец.
Н а нарах, в глубине избы, лежит он сам, Самигулла,
поломанный войною; шестнадцать лет он отдыхает от
военной непогоды! И вот Сайфулла проходит сквозь
стену и незримо движется, тень среди теней. Он загляды­
вает в жесткое лицо матери, которого никогда не видел
смеющимся. Он наклоняется над отцом. Тараканы равно­
душно путешествуют по этим горам тряпья и страданья.
В головах у старика сложен вчетверо старый стеганый
бешмет. Самое лицо — как подорожный камень, с тон­
кими, похожими на джеп, суровьё, усами; и там, во впа­
динах, покорно молчащие глаза... Сыновний селям тебе,
Самигулла!
Прежде чем покинуть отчий дом, Сайфулла в послед­
ний раз обводит глазами стены. Соседкин мальчик
( — пока его бабка сурово творит рогожу) спит на груде
пахучего мочала. Сквозь дыру в рубахе виден большой,
359

с лесное яблоко, пупок младенца. «Спи, вырастай, скула­
стый, бравый, веселый. Десятки новехонь'ких электрово­
зов, что пройдут по пустыням в чудесные иноголосые
страны, уже ждут не дождутся своих машинистов!»
И вдруг, обернувшись, Сайфулла видит Марьям, приник­
шую к стеклу с тога места, где за минуту стоял он сам.
Ее лицо темное и худое. Золотые луны уже не- качаются
на маленьких мочках ушей. Она ревниво заглядывает в
избу Самигуллы, не вернулся ли за нею ее гармончи-джигит... «Нет, не жди его, глупая. Он совестится прошлого,
он читает книжки, он утром не дождется вечера, а ночью
торопит утро... Он стал капитаном величественной и
сильной
машины, а капитаны — ветреный народ!»
(— Она была дочерью богатого, заносчивого бая. Когда
они встречались на суюлы, дороге воды, что вела от
колодца, Марьям ставила ведра и подолгу глядела на
Сайфуллу. Единственно, чтобы добыть коня, сапоги и
магяр — на выкуп невесты, Сайфулла ушел на железную
дорогу. Он уходил сутулясь, нищий, и даже штаны на
нем были чужие. Семья провожала его воем, как на ги­
бель, и сперва трудно давалась паровозная наука, но
удачливы, по поверью, дети, зачатые на лубцной постели.
И теперь, если бы даж е тысячи Марьям, неутешных и
нежных, как вдовы, манили его назад, были отрезаны ему
пути для возвращенья!)
Здесь, в перелеске, и отыскал Пересыпкин сбеж ав­
шего машиниста.
— Н у, в самую воду залез! Небось, не дети... — бра­
нился он, толкая в руку Сайфуллу. — Весь мокрый. Вы­
лазь из сугроба, чорт татарский. Остынешь, а завтра —
помнишь, что?
Он захватил с собою кожанку Сайфуллы и заботливо,
совсем по-женски, прикрыл его влажные, охолодавшие
плечи.
— 'Катя ушла домой?
— Еще доплясывает с твоей М ахуб. Хотя что ей там
делать без тебя, твоей К а т е ? — проницательно заметил
Пересыпкин, а Сайфулла улыбался, радуясь самому звуку
этого имени. — Тебе спать пора, пошел! Здесь яма с во­
дой, не оступись. Я провожу тебя...
С самого начала он неохотно шел на эту вечеринку;
неловко было показывать себя сторонником дурной,
360

обычной среди машинистов традиции. Всего за неделю в
стенной газете появилась его громовая статья против
станционных шинкарок вообще. Но раз случился грех, он
старательно делал вид, что и его шатает от непривычки
к хмелю.
— Хорошая ночь, Алексей!
— В такие и зарождаются глупости всякого по­
кроя, — по-стариковски ворчал Пересыпкин.
— Хорошая ночь... — повторил во всю грудь Сайфулла и рассказывал, каким великаном среди людей был
его дальний дядя Бадри, и какой это обширный и госте­
приимный дом — советская власть, и что не случалось
у НИХ' в Альдермеше, чтобы татарин становился маши­
нистом. Он бормотал всю дорогу, мешая русскую речь
с жаркими татарскими словами, как вскипали они на
сердце. И хотя было им не по пути, они без сговора на­
правились в депо. (Комсомольский, 4019-й, стоял на за­
правке. Тощая, ленивая гривка копоти струилась в дымо­
ход. С десяток таких же дремотных паровозов готовилось
к завтрашнему рейсу, — не успевал обегать их дежурный
кочегар. Но только у этого находился нарочно пристав­
ленный, караульный комсомолец. Смысл его присутствия
заключался даже не в охране машины от возможных
покушений, а скорее в демонстративном недоверии к на­
чальнику депо. Ребята поднялись в будку, и Сайфулла,
касаясь кончиками пальцев, осмотрел все... Вдруг он
полез за пазуху и достал полуистлевшее письмо. Бумага
проносилась на сгибах, она распадалась на серые куски.
Он не сразу отдал ее Пересьгпкину — :
— Шесть лет — много лет, правда?
Пересыпкин сообразил, чем он сам был тогда, и согла­
сился, что шесть лет — уйма лет!
— Возьми это, Алексей... рахим итэгез!
— Зачем мне это?
— Читай. Скажешь, что думаешь... Э , ты не знаешь
по-нашему, гаур! — Он огорченно принял письмо назад
и, почти не глядя, наизусть стал переводить его текст.
Чернила растеклись и выцвели от испарений тела, но
Сайфулла не ошибался ни в едином слове. — Письмо было
от матери, из деревни, по-татарски. Старуха описывала
жизнь и сообщала, что, слава богу, дни ее идут на убыль:
все чаще деревенеют руки, разбирая луб на волокно. П о
361

праву старости на горькую и беспощадную прямизну
Биби-'Камал в лицо называла сына беглецом, утратившим
сыновнюю близость. Она просила хоть на неделю загля­
нуть на родину, прежде чем на трех полотенцах опустят
его отца в кабыр, в могилу. И еще писала она, что Х ай ­
руллиных раскулачили полтора года назад и мать
умерла с горя, а хозяина, как члена мечетного совета, мутовалли, услали копать какую-то новую реку, которую
забыл сотворить господь. С предельной сухостью она уве­
домляла также, что в доме их очень хорошо разместились
амбулаторный пункт со школой и что Марьям живет д а­
леко, в Чукурге, у дальней родни. Каждый шестой день
она приходит в дом Биби-Камал и, почернелая, с опу­
щенной головой, сидит на лавке. И никогда ни о чем не
спросит, а дожидается молча милого своего жениха...
В письме имелось также упоминанье, что план посева
колхоз выполнил на сто десять процентов, а тканье ро­
гож только на семьдесят шесть; не проворны стариковские
руки. А снега в этом году глубокие, и ягняток в колхозе
поморозили, а мулла недавно вышел на улицу и кричал,
плача и приседая и золой посыпая плечи, что никто не
хочет молиться и нет ему ни баранов, ни хлеба, чтоб кор­
миться с семьей... Сайфулла читал некоторые места осо­
бенно четко, чтобы Пересыпкин на слух мог воспринять
земляную тяжесть крестьянского слова.
— Теперь скажи! — И следил за сменой выражений
в Алешином лице. — Ты все знаешь теперь.
Пересыпкин деловито почесал переносье.
— Что ж , это очень хорошо, что план посева перевы­
полнен. Татарстан... хорошая, честная твоя земля, Сай­
фулла! Похвали, станешь писать, непременно похвали.
Н о укажи, что рогожи также нужны пролетарскому госу­
дарству... и чтоб ягняток берегли. Что касается отца, на­
вести его в отпуск! — И горько двинулись его губы. — Это
не у всякого в наше время — отец...
Сайфулла жадно слушал каждое его слово. Он волно­
вался не меньше, чем в тот раз, когда приезжий ревизор
тяги экзаменовал его на машиниста.
— ...а Марьям?
Пересыпкин опустил голову и молчал.
— Знаешь ли, Сайфулла, я немножко выпил... мысли
идут кругом. Мне трудно об этом! — Н о его почти да862

вило вопросительное молчанье Сайфуллы, и он продол­
жил: — Видишь ли, я много испробовал на свете, попа­
дал в крушения, был ранен снарядом, прыгал с парашю­
том, видел, что делается с человеком, когда он съест
слишком много глины... А этого я не знаю, товарищ! —
Вдруг он честно и прямо взглянул в лицо Сайфуллы. —
Катя хорошая девушка. Она красивая, она умная, она
наша девушка... Поэтому, может быть, забыть твою
Марьям?
—- ...забыть, — эхом откликнулся Сайфулла, и рука
его, машинально протянутая к инжектору, дрожала.
Машина становилась теплой, росла на манометре ее
сила. И , наверное, если бы слегка отвести влево ручку ре­
гулятора, легкая дрожь вступила бы в это массивное тело,
длинное — точно к полету изготовившаяся торпеда. Всего
семь часов оставалось до ее испытанья. В 9.34 должна
была наступить зрелость Сайфуллы. Думать об этом
было жутко и радостно.
— Ничего, Сайфулла! По слухам, Наполеон перед
боем тоже нервничал. — Это была любимая Алешина по­
говорка.
Они пошли спать.
И СТ О РИ Ч ЕСК И Е ОПЫ ТЫ А Л ЕШ И П Е Р Е С Ы П К И Н А

Коллектив почти в полном составе вышел проводить
Сайфуллу с его бригадой. Играл оркестр — четыре трубы
и одна, старательная такая, флейта; остальные музыканты
были заняты в смене. Просыревшие птицы тяжело шара­
хались от звуков. Все, что намело с ночи, потаяло к рас­
свету, но старый снег держался. Поезд был длинный; хвост
его терялся в смутных, каких-то мерлушковых потемках.
Кричали вослед вагонам, махали платками, у кого име­
лись. Катя Решеткина ковыряла прутиком мокрый балласт
между рельсов. Незаметно Пересыпкин отправился назад.
Победа утратила свою новизну; сыроватый снежок стал
налипать на свежую покраску паровоза. И то обстоятель­
ство, что в эту праздничную минуту все забыли об Алеше,
потратившем столько усилий на одоление Протоклитова,
доставляло ему маленькую и приятную боль. Он созна­
тельно отказывался от своих заслуг в пользу героя дня,
363

Сайфуллы. Он возвращался, слегка сутулясь, с высоко
поднятыми бровями, даже в этом отдаленно подражая
Курилову... Пожалуй, это было все, что осталось в нем от
вчерашнего мальчика.
Его временное пристанище находилось в дежурной
комнате кондукторских бригад. Помещение непоровну
делилось печкой на две части. Всегда на ней сушилась
мокрая одежда; гнилой овчинный пар мешался с махо­
рочным чадом. В пустоте за печкой, у окна, прорублен­
ного на диспетчерскую башню, стояли два стола. На одном
и спал Алеша, подложив под голову блакенгагелев архив,
который всюду таскал с собою; другой же употреблял
для работы. Сделано было много, а все не виделось конца
его мытарствам. Первоначальный план истории дороги
распался. Внутренняя логика материала диктовала Алеше
причудливую форму полуисторического жанра и даже не
без примеси фантастики, о чем своевременно догадался
Курилов. В этом обширном сочинении, написанном на
обороте бланков старой дорожной ведомости, юноша стре­
мился исследовать некоторые деяния хозяев минувшего
века; их мытая фотография, приколотая к стене, укра­
шала теперь пересыпкинский застенок. Алеша верил, что
постоянное созерцание ее поможет ему проникнуть
глубже в круг дворянских интересов того времени, в их
быт, в их настроенья и идеи. К этому сроку документов
скопилось непосильное множество. Эти амбарные и инвен­
тарные книги, дополнительно полученные от Кости
Струнникова из Борщни; эти интимные и скаредные
признания гофмейстеров двора, архимандритов, откупщи­
ков, поживившихся на авантюре; эти донесения исправ­
ников, деловая переписка с банками, безграмотные рапор­
тички техников и рядчиков заводили Пересыпкина в та­
кие дебри, откуда выбраться без посторонней помощи
было ему уже не под силу. Но удача покровительствует
неопытным игрокам!
По недостатку времени он никогда не писал романов.
Некоторые стихийные обстоятельства помешали ему стать
ученым историком, а вредное прямодушие — следовате­
лем по такого рода делам. Для успеха же требовалось
объединить в себе эти три смежных профессии... Больше
того, он понимал, во что превращается всякая реликвия,
побывавшая в небрежных руках потомка... Тогда ему за364

хотелось стряхнуть с устарелых понятий и идей тот иро­
нический налет, что происходит от ускорения темпов
жизни, от развития новых творческих заданий и от на­
копления материального могущества. Словом, по наив­
ности возраста он полагал себя достаточно сильным,
чтобы быть объективным и даже бесстрастным в отноше­
нии к мертвому врагу, чей пепел нынче ждал его суда...
Но нет, не давались Алеше эти стариковские достоинства!
Он все еще слышал совокупный скрип чиновничьих перьев
и железного ярма на шее подневольного люда. Итак,
чернильницей ему служила ненависть, и сочинение не­
вольно становилось его собственным портретом.
В тот месяц из Борщнинского совхоза дважды приез­
жал к нему Костя. Он входил, тоненький, подтянутый и
острый, обдавая зимней свежестью; он стряхивал рука­
вички на стол, протирал запотевшие очки, улыбался —
точно зорьку дарил товарищу.
— Все скрипишь, Пимен?
— Сооружаю эшафот, Костя. Хочу судить их по-свое­
му! — И , поминутно вскакивая в поэтическом возбуж­
дение, делился всем, что скопилось у него на руках и при­
нимало форму посмертного обвиненья.
Итак, после бессонных ночей, проведенных над перво­
начальным проектом Волго-Ревизанской дороги, после
неоднократных посещений всяких архивов и, прежде
всего, одного старичка-бухгалтера, разводившего канареек
на Зацепе, после пристального рассмотрения патри­
архальных картин прежнего бытия, запечатленных в до­
кументах, обстановка и детали того чудовищного пред­
приятия представились ему в следующем виде. — Это
была пора, когда дворянство, выталкиваемое из жизни
научившимся разночинцем и обогатившимся купцом, все
охотнее подавалось в сторону коммерции. Напуганный
угрозой разоренья, дворянин пускался во всякие спеку­
ляции, нередко приводившие к прямой уголовщине. Но
избалованному хищнику нехватало ни той выдержки, ка­
кая у купца происходила от недоверия и настороженности,
ни того стремительного натиска, что характеризовал их
современника — разночинца... Когда после неудачной
войны объявилась грозная потребность в железных до­
рогах, все наиболее предприимчивое бросилось туда,
как в Калифорнию. Но и здесь в основу был положен
365

тот же принцип: если и марать руку, так было бы ради
чего!
За исключением небольшого участка удельных земель,
весь Горигорецкий уезд в семидесятых годах представлял
собою феодальный монолит из четырех крупнейших по­
местий (— крестьянство проживало, повидимому, на ме­
ж ах ). Три из них, граничившие с Волгой и ее притоками,
принадлежали барону Тулубьеву, некоему Хомутову П . П .
и, наконец, Бланкенгагелю, занимавшему особое место
в пересыпкинском исследовании. Бланкенгагелевы земли,
расположенные между пахотных угодий Тулубьева и
бескрайных монастырских лесов, составлялись главным
образом из пространств малодоходных, и обладатель их
вскоре после 61 -го года стал искать способа поддержать
пошатнувшееся благосостоянье. Не гонясь за чинами, где
можно было бы торговать понемножку служебным поло­
жением, не имея титулов для блистания в высшем свете,
этот героический человек удовлетворялся званием пред­
водителя дворянства и репутацией усердного сельского
хозяина. В период с 1858 по 1862 он поочередно зани­
мался то акклиматизацией редких животных, то изда­
нием журнала по племенному куроводству, то, наконец,
шелководством; судя по сохранившимся распискам, все
подвластные мужицкие души усердно и по сходной цене
мотали ему шелк. Однако в 1862, в годовщину мани­
феста, на червей напала пебрина, тогда еще не зареги­
стрированная в летописях отечественного шелководства.
Личинки чернели на глазах и сворачивались, как обуг­
ленные; их корзинами вытряхивали в яму и, побрызгав
вонючкой, засыпали мартовским песком. Значительный
капитал, вложенный в эти инкубаторы, морильные печи,
оранжереи со скорционерой (заменявшей по тогдашней
моде тутовое дерево), мотальные станки и в прочие муд­
реные штуки, — этот капитал был подрублен в корне.
Монаршее благоволение, выраженное Оресту Ромуальдо­
вичу за развитие нового отечественного производства,
звучало в таких условиях как прямое издевательство.
Пользуясь случаем, Хомутов П . П . отстриг у будущего
компаньона три богатейшие рощи, сыроварню и винный
завод. Тогда-то Бланкенгагель и задумался над жизнью,
что она такое есть, и какой в ней верховный смысл, и
почему оно так получается!
366

Обогащение Дервиза на Московско-Саратовской и
вслед за тем успешная продажа акций Волго-Донской ж е ­
лезной дороги давно служили ему соблазном. Завязалась
деятельная переписка, начались визиты и таинственные
свидания: Бланкенгагель нащупывал возможных сообщ­
ников в предстоящей афере. Но только в июле 1869 со­
стоялось в Борщне секретное совещание, где приняли уча­
стие ближайшие соседи Бланкенгагеля — находившийся в
гостях у Тулубьева двоюродный племянник всесильного
А . Е . Тимашева, в должности шталмейстера высочайшего
двора, К. К. Шепеляшин и близкий друг самого Адлерберга, камергер Туфелькин. Приглашен был также вид­
ный
промышленник
и
начинающий
судовладелец
И . Л . Омеличев, кровно заинтересованный в новой дороге,
так как она создавала ему дополнительные потоки грузов
для его будущего флота. Этот видел дальше всех. Он
было и примчался по жаре, весь облепленный оводами и
обмахиваясь хамским своим картузищем, но его. не впу­
стили по требованию старика Туфелькина: камергер не
выносил кожевенного запаха. Сидеть в прихожей Иван
Лукич не пожелал, и это смешное приключение отозва­
лось впоследствии на бланкенгагелевом предприятии *. —
Совещание единодушно постановило присоединить Горигорецкий уезд к лону европейской цивилизации посред­
ством железной дороги, для чего произвести изыскания,
выпустить акции и, в духе времени, просить правитель­
ство о предоставлении льгот и гарантий.
— ...Все это было чистое мошенничество, милый
Костя, и механизм его состоял в том, что группа высоко­
поставленного жулья в целях самообогащения учреждала
некое общество. Ни денег у них, ни знания дорожного
дела не было. Какой-нибудь иностранный банк давал им
под залог акций, скажем, половину действительных за­
трат на дорогу; особого риска он не нес, так как русское
правительство гарантировало прибыль, если бы даже
1 В последующем частном письме от 21 января 1871 года на имя
министра финансов М . X. Рейтерна, имея в виду застращать наступ­
лением неумытых купеческих орд, О . Р. Блангенгагель приписывал
кожевнику вещую фразу: «...не хотите, дворяне, Россией делиться,
мы ее из-под вас с волосьями выпростаем!» и еще что-то фольклор­
ное, насчет бабы, которая не по чистой одёжке, а по прочной сошке
избирает себе мужика.

367

дорога оказалась коммерчески невыгодной. Определим
стоимость дороги... ну, назови любую сумму.
— Н у ... пять миллионов, — осторожно откликался
Струнников.
— Отлично... Смета, а впоследствии и отчеты состав­
лялись на десять. Эти пять расходились по директорам,
как первая прибыль от их учредительства. Один заключал
договор на шпалы и брал за них двойную цену; другой по­
купал за бесценок землю у владельцев, не знавших о пред­
положенной дороге, и через подставное лицо продавал об­
ществу по десятикратной цене. Третий свою же собствен­
ную землю, назначенную в полосу отчуждения, вручал,
скажем, тете и сам же от имени общества покупал ее по
приличной цене... Понятна махинация, Костя?
— Мутно пока, но просвет виден. Давай дальше... по­
смотрим, что у тебя там на донышке!
— Дальше начиналась биржевая часть. На помяну­
тые десять миллионов правительство гарантировало шесть­
сот тысяч ежегодной прибыли. Любому вкладчику, в на­
дежде на увеличение прибылей, представлялось выгоднее
купить акции, чем положить деньги просто в банк. В том
и состояла игра, чтобы путем взяток редакторам гостинорядских газеток, директорам банков и прочей шпане
создать в публике ложную уверенность относительно про­
цветания дела. Таким образом, капитал в десять миллио­
нов удавалось сбыть за пятнадцать. Это была уже вторая
прибыль... (А дороги пока все еще нет!) Так вот и обога­
щались они под шумок так называемой освободительной
реформы... Потерпи еще немножко, Костя: главное впе­
реди!
Это была пора покровительства всяким железнодо­
рожным компаниям, хотя предоставление в частные руки
такого важного источника дохода и наносило ущерб на­
роду, умножая его податные тяготы. Кроме того, у надле­
жащих чиновников были, видимо, основания забыть о дей­
ствительном экономическом значении новой дороги. Почти
параллельно предполагаемой уже велась М осковско-Сара­
товская, и прямой государственной необходимости в
Волго-Ревизанской не было. Бросалось в глаза, что на­
меченная трасса проходила через поместья всех учре­
дителей. Эти люди не руководились соображеньями
наименьшего пробега грузов. Только сам главноуправляю368

щий путей сообщения, хитрый К. В. Чевкин, усмотрел
спекулятивный характер молодого общества (— никто из
его столпов не зарекомендовал себя ни в промышлен­
ности, ни в строительстве, и между ними не было бан­
кира). «Барыши-то уж поделили, ваши превосходитель­
ства?» — поворчал он шутливо, и был непреклонен его
старческий смешок. Напрасно бланкенгагелевы орлы,
Тулубьев и Гриббе, будущий правитель дороги, метались
по всем приемным Петербурга. Полтора года спустя, при
обсуждении в совете министров, Чевкин лукаво согла­
шался на гарантию дивидендов из расчета четырех про­
центов на основной капитал, при условии, что стоимость
пути, включая все расходы, не превысит 50 700 рублей
за'версту, а линия от пристани Тырца будет продолжена
вдоль берега до Астрахани. Учредители предались раз­
мышлениям, стоит ли и Каспий присоединять к цивили­
зации... Словом, денег у правительства Бланкенгагель
не получил. Тогда-то и был придуман стратегический ма­
невр в обход затрудненья.
Н а первой же сессии губерн-ского земства, тотчас по
получении безгарантийной концессии, Оресту Ромуаль­
довичу удалось добиться того, что само земство станови­
лось гарантом займа для Волго-Ревизанской. Гласным
внушили, что они во имя все той же цивилизации обес­
печивают держателям акций доход лишь с четверти все­
го капитала. Несмотря на то, что Блангенгагель помянул
и Муция Сцеволу, и других- носителей гражданской до­
блести, кое-кто из помещиков стал протестовать, угады­
вая лихой стиль аферы. В столицу полетела просьба огра­
дить интересы земства от увлечения некоторых влиятель-.
ных руководителей. Комитет министров заколебался... но
высокий племянник посетил могущественного дядю, боль­
шой князь шепнул при случае августейшему кузену, и все
уладилось. Правительство мудро утешалось тем, что коекакие следы деятельности все же оставались от этих скоро­
палительных обществ.
Последнее сопротивление архиепископа Иннокентия,
видевшего в распространении железных дорог угрозу вере,
ущерб церкви и развращение паствы, было сломлено лич­
ным письмом Бланкенгагеля. Он заверил владыку, что
уплата за отчуждаемые у Горигорецкого и Василь-Дубнянского монастырей земли будет произведена по цене, не
24

л.

Леонов, т. 4

меньшей, чем Мамонтов и Шипов платили Сергиевской
лавре. Все же осторожный архипастырь списался с Сер­
гиевским архимандритом и только по получении благо­
приятного ответа 1 выразил свое одобрение. Больше того,
движимый прогрессивными побуждениями, он самолично,
с поднятыми хоругвями и хором монахов, где преобладали
глубочайшие б асы 2, отправился на освящение закладки.
При большом стечении простонародья архипастырем были
вознесены моленья о даровании всяческих преуспеяний
гг. благодетелям Горигорецкого края.
(— Н у, не надоело тебе таскаться по моим раскопкам,
Костя?
— Нет... но я слишком узнаю тебя во всем этом: твое
терпение, твой гнев, твою насмешку...
Кажется, он требовал уточнения границы между дей­
ствительностью и вымыслом летописца; и он остерегался
обидеть товарища прямым недоверием к его работе.
— Так докажи мне по этим бумагам, что всего этого
не было! — запальчиво возражал Пересыпкин, сдвигая в
его сторону всю груду балансов, коносаментов и рапор­
тов. — Судья считает показания свидетелей достовер­
ными, если нет других, им противоположных.
— Где они, твои свидетели? Они в безвестной отлучке.
Спустись в их могилы, растолкай, расспроси их, Алеша!
— Я спрошу книги...
— Э , книги те же кости — идей, веков и великих че­
ловеков!
— ...наконец, последний мой свидетель еще жив! —
торжествуя, кричал наш историк, имея в виду Похвиснева; и кондуктора в соседней половине прислушивались,
как к возникающей ссоре. — Я разыщу его, я возьму его
за плечи, я взгляну ему в выцветшие глаза и по ним вы­
верю мою правду...)
Достаточно было взглянуть на расценочную ведомость,
чтобы постигнуть размах аферы. Считая, например, стой1 А. В. Пересыпкину не удалось установить, каким образом ори­
гинал послания от Сергиевского Антония попал на бланкенгагелез
чердак.
2 Среди всяких арифметических упражнений и проб пера, на
стр. 32 своих деловых записок, Орест Ромуальдович с несвойствен­
ной ему теплотой упоминал о некоем иеромонахе Иове, гортани ко­
торого позавидовал бы сам Диавол.

370

мость подвижного состава по нормальным ценам того врет
мени в два с половиной миллиона, Бланкенгагель округ­
лил эту цифру до трех. («И это в то время, милый Костя,
когда берлинский завод Борзига и фабрика Флуга пред­
лагали паровозы по цене в полтора раза низшей манче­
стерского Геста и бирмингамского Сого!») Количество
земляных работ исчислялось в таких цифрах, как будто
это была самая гористая часть империи. А местность
была ровная, балласт укладывался по равнине, и требова­
лось лишь наковырять канавок по сторонам пути. Д аж е
шпалы были расценены по рублю с четвертаком, хотя
красная им цена была полтинник, включая стоимость
пропитки. Таким образом, сто восемьдесят верст двухко­
лейного земляного полотна с одним рельсовым путем
обошлись по семидесяти пяти тысяч рублей. Самое утвер­
ждение этой ведомости обнаруживало полную неосведом­
ленность министров даже в географических особенностях
различных областей империи.
Итак, хрипучий бас велиароподобного Иова подал сиг­
нал к движению бумаг, людей, капиталов, рабочих тачек.
Первая партия землекопов, вследствие недорода в З а ­
волжье и смежных благоприятных обстоятельств, готова
была немедленно, за хлеб и воду, двинуться на место ра­
бот. (Покамест Бланкенгагель хлопотал о получении по
сходной цене польских арестантов, как это практикова­
лось на постройке Харьковской и других дорог.) Главный
подряд получил известный г. Орбек... Словом, происхо­
дила деятельная суматоха: директора подмахивали чеки,
чиновники скрипели перьями, священнослужители вос­
сылали моленья, а мужички ( « — эти древнерусские
экскаваторы, Костя!») потуже подтягивали пояса, отправ­
ляясь в дальний путь. Социальная машина века прихо­
дила в движение.
Акции нового предприятия разбирались неохотно; за
полтора года из всего их количества была продана едва
треть. К этому сроку правительство выпустило 5-процентные, с твердым доходом, банковые билеты, и мало­
сильные дельцы принялись сбрасывать спекулятивные бу­
маги Бланкенгагеля. В середине 1874 цена акции снизи­
лась до 165 (против 225 по номиналу), потом поднялась
немножко, как всегда перед последним дыханьем, и уже
накрепко рухнула до 112. Тем временем земские субсидии
£4 *

371

были уже съедены. Д ля продолжения строительства оста­
валось или вернуть расхищенные средства, или найти
крупного и дураковатого пайщика, чтоб взял на себя
финансированье дороги. В этих условиях было сущим
ребячеством обращаться к знаменитому В . А . Кокореву;
тогда-то Омеличев, состоящий в близкой дружбе с откуп­
щиком, полностью расплатился за свое поруганье. Коко­
рев приказал передать Тулубьеву через приказчика, что не
гоже неумытой купецкой денежке с белым дворянским
рублем в одном кошеле лежать. Уж е едва тащилась рез­
вая русская тройка; из сил выбивался коренник, пристяж­
ные путались в постромках... Когда впоследствии, по окон­
чании дороги, приступила уплата процентов, в губернской
управе подсчитали: для оплаты помянутой гарантии по­
требовалось бы увеличить земский сбор на семьдесят
копеек с десятины. Великий, во всегубернском масштабе,
вой плательщиков достиг столицы. Этот (названный так
Рейтерном) бунт дураков грозил банкротством земству.
И тогда, вопреки логике, казенные миллионы были бро­
шены на заделку бреши в Волго-Ревизанской. Д ля види­
мости земство обложило дополнительно каждую десятину
по пятаку, на этом и покончшюсь...
(— ...взгляни только на эти пыльные хари, Костень­
ка! — и пальцами прищелкивал по ветхой фотографиче­
ской карточке. — Эти жулики — в чуйках, рясах, камергер­
ских мундирах — шесть миллионов украли у казны. Ника­
кой вор не нанес бы столько убытка!
— Приезжай в Борщню, пока жива наша старуха. Она
тебе, наверно, порасскажет... Кстати и Курилов гостит у
меня сейчас. Приехал он, между прочим, с девушкой...
миловидная, простенькая, а есть в ней какой-то кнутик на
нашего брата!
Пересыпкин строго взглянул на приятеля, но глаза у
Кости были ясные, и ни намека, ни насмешки в них.
— Ее зовут Мариной? — спросил Алеш а, кусая губы.
— Д а нет... Я уезжал, они отправлялись в соседнее
село на прогулку. Помнится, он называл ее Лизой.
Перед таким сообщением становился втупик даже он,
разбиравшийся в хитроумных бланкенгагелевых тенетах,
Алеша Пересыпкин.)
В расценке земляных работ указана была цена кубосажени по два с полтиной. Казалось бы, работа на Волго3 72

Ревизанской постройке должна была обогатить землекоп­
ные артели. Н а деле же все получалось наоборот, потому
что Поммье, правая рука Орбека, сдал подряд перекуп­
щикам, чтоб не мараться о черную Россию, а те спустили
его, в свою очередь, дальше. Каждый оставался не без
барыша, и мужику в четвертой, а то и пятой руке прихо­
дилось едва шесть гривен за кубосажень вырытой, переве­
зенной и уложенной земли. Условия существованья были
жестоки даже для привычного ко всему мужика тех лет.
Суточный урок был громаден; требовалось подлинное са­
моотвержение, чтобы уберечь копейку до возвращения в
семью. И все-таки дорога продолжала строиться. Была
поистине неистощима нищая сума российского мужика...
— ...и в этой точке, товарищ милый, рождается у
меня образ Спиридона Маточкина. Он жил, потому что
я видел следы его лаптей и крови на государственных бу­
магах. Он умер от невыясненных причин у тебя, в Борщне.
И когда я писал об этом человеке, Костя, я думал о своем
отце; видишь ли, его засекли белые... я не рассказывал
тебе о нем? Не моя, значит, вина, если их судьбы будут
немножко похожи.
Это было единственный раз, когда Алеша прогово­
рился об отде, а Струнников подумал, что для истории
выгоднее составлять биографии не великих, а именно
рядовых людей, потому что в них много выразительнее
скрещиваются все условия эпохи.
СП И РЬКА ПРОХОДИТ ПО А Л ЕШ И Н Ы М СТРАН И Ц АМ

16 июля 1874 года, почти за два года до открытия
дороги, Еким Шарвин из артели Лариона Баюшкина по­
лучил письмо с родины. Вечером, за своеобычной мур­
цовкой, полуграмотный Спиридон Маточкин прочитал его
вслух у костерка. Всем было по поклону. Жены и старики
землекопов уведомляли мужей и сынов, что жизнь их
пошла совсем худо: едят что придется, а собаки на дерев­
нях и лаять перестали, и были знаменья к войне и ги­
бели, и в одном неназванном селении, поутру, сотского
жена будто бы сунулась к рукомойнику дите омыть, а там
жидкая, не гуще кваска, кровь... И началось с того, что
сурожинское
окружное управление государственных
373

имуществ отбирает у бедных их скарб и родимые гни­
лушки, хлеб продает на корню, выводит со двора скот;
у кого есть. Речь шла о шестистах осьмидесяти рублях
недоимки, давно отосланных кормильцами и затерявшихся
на почте. Чиновнику были предъявлены почтовые доку­
менты о высылке денег в уплату податей, но тот не поже­
лал внять ни слезам, ни казенной печати, пока не получит
полностью удовлетворения в долговой сумме.
— ...по-о... по-одыхаем, го-оремыки,— по складам,
с натугой читал Спиридон. — Д у-ух от тела отстаё-от...
Сообщалось в письме, что у Кирилла Макурина ко­
рова пошла за восемь, а изба описана за двадцать девять
целковых. А у Баюшкина старуху увели в уездный зем­
ский суд за неосторожное слово. А у Маточкиных дочь
Феонию, заголя тело, несмотря, что невеста, постегали ма­
ленько крыжовником за причинение обиды стражнику
Ломоносову. (Феония доводилась сестрой Спиридону.)
Так всем досталось по гостинцу да новости. Чтец сложил
письмо и отдал по принадлежности... Стояла отличная
тишина. Горизонт помаргивал зарницами; луна вылезала,
как после опоя; костер задыхался от отсутствия воздуха;
комары из ближних болот трубили над ухом, точно
ангелы судного дня. Весь день калило солнце. Ждали —
к вечерку косой, ровно из бадьи, дождик сполоснет ди­
кие здешние пустоши. Но гроза изошла в громе и блесках
дальних молний. Говорить стало больше не о чем. Вы­
черпав со дна миски лук и раскисшие ржаные корки,
артель пошла спать.
Поутру проведали: такие же грустные послания в раз­
ные сроки получены были и в соседних артелях. И везде
поспевал вышеуказанный Ломоносов. Однако на работу
вышли во-время, с рассветом, намереваясь по окончании
урока сходить по холодку к инженерному начальству.
Непорядков накопилось свыше всякой божеской меры.
Главное мужиковское пойло и топливо — квас неизменно
бывал окисший; подстилка для ночлега выдавалась всего
в размере одного снопа на человека в неделю; народ,
договоренный на земляную работу, по той же цене упо­
треблялся на каменную; сапоги, полной стоимостью запи­
санные в рабочие книжки, оказались на сущем кленовом
листке — «пальцы скрозь подошву кажного жучка, изви­
ните за выражение, учують!»; взамен бани, обещанной по
374

неписанному контракту, выдают либо водкой, либо день­
гами, по пятаку на руки; господин дистанционный офи­
цер нанес удар поленом дров землекопу свиридовской
артели Агафону Зимину, отчего тот маненько оглох, про­
валялся неделю в землянке, и ему же вписали вычет, хотя
прогулял и не по своей вине... Множество имелось и дру­
гих жалоб, а главная — на чиновника из управления госу­
дарственных имуществ. И уж кстати, чтоб итти веселей,
захватили в плошке нерушеного овсеца, накануне выдан­
ного на кашу...
Мужики в большом количестве полукругом столпились
у конторки четвертого строительного участка и посреди
поставили обвинительную плошку, а рядом сложили вся­
кий земляной инструмент, так что все стало понятно без
объяснений. Прокашливаясь, чинно, как перед молебном,
ждали они выхода начальства. Но взамен инженер-пору­
чика г. Щекотихина, славившегося отзывчивостью, равно
как и преданностью картежной игре, вышел сам г. Поммье,
предпринявший объезд строительства ввиду некоторых
неблагоприятных слухов. Небольшого роста и чернявый,
похожий на горелый пень, в чесучовом кителе, он порусски знал только брань, что всегда поселяло недове­
рие среди рабочих. Вышел он зато не один, а в сопро­
вождении чиновника особых поручений г. Шемадамова
и некоего Ахиллеса Теофиловича Штейнпеля, который
всюду выступал в роли губернской лисы, обладавшей вы­
соким даром задушевного убеждения. Присланы они были
в целях узнания о направлении мыслей 1, и было счастли­
вым совпадением, что в этот именно час они оказались
здесь.
Г. Шемадамов, плачевного вида человек с длинней­
шими вислыми усами, выступил вперед, делая странные
движения пальцами, как бы ощупывая воздух, и осведо­
мился, что означает притча с овсом и грудой лопат. В го­
лос он вложил всю возможную участливость, и мужи­
кам показалось, что он тут же если и не умрет, то непре­
менно разрыдается. Тогда один птицеобразный стари­
чок отвечал на это, что налево стоит пишша , а направо
1 В копии рапорта горигорецкого начальника г. Рынды-Рожновского в адрес департамента исполнительной полиции имелось ука­
зание на подслушанные в артелях разговоры о некоей в т о р о й
свободе и прочих вредных пустяках.

375

положен труд, и что довольствие труду неравновесно.
В один залп, за что и выбрали его миром в говоруны, он
перечислил и другие обиды, пока г. Поммье насасывал
свою хрипучую трубочку, а Штейнпель пристально рас­
сматривал пыль на своем ботинке. Г. Шемадамов уныло
наклонился к плошке и, зачерпнув десяток зерен, бросил
себе в рот: ему показалось, что просто сапожные деревян­
ные гвоздики попали ему на язык. Он выплюнул и пока­
чал головой — :
— Бога побойтесь, ребятки... — жалобно сказал он,
высвобождая из усов один застрявший там гвоздик и
скашивая на него глаза.
Мужики шевельнулись.
— Богу стыдно не быват! — вздохнул один древний
цынготный старик, весь дырявый, точно огонь съел на нем
одежду, и с глазами — как две незаживляемые раны.
Толпа заволновалась, и тогда г. Штейнпель, быстро от­
странив вислоусого Шемадамова, нашел толковые и
вполне резонные объяснения всему. За время двухднев­
ного пребывания на строительстве он успел ознакомиться
с содержанием мужиковских неудовольствий. Так, по
главному делу о взыскании недоимки он показал собрав­
шимся бумагу за № 5591, посланную в Сурожин, и по­
лученное оттуда сообщение за № 1115. Ввиду явной не­
ясности № 1115 в управление государственных имуществ
отослано было повторное отношение № 5602, на которое
и следовало теперь дожидаться благоприятного ответа.
Касательно оглохшего Зимина он во всеуслышание про­
читал заключение местного подлекаря Дубяги и приход­
ского священника, что органы слуха у помянутого Зи­
мина оказались налицо и в нормальном состоянии, хотя
и не могли действовать вследствие истощения прежними
болезнями. Что касается кваса, бани и сапог, он предло­
жил среднее миролюбивое решение, количество же соломы
для спанья от лица дирекции обещал удвоить. При этом
он все напирал на цифры, потому что, при неспособности
русского мужика к быстрому исчислению, цифра издревле
являлась лучшим способом убеждения... Таким образом,
все улаживалось; г. Штейнпель довел толпу до ясного
сознания святости контракта, и уже сами мужики готовы
были хоть под присягой подтвердить, что обращение с
ними было самое кроткое, как вдруг произошел анекдот.
376

Молодой голубоглазый мужичонка, одной волости со
Спиридоном, Семен Шпагин, вздумал показать французу
язвы и опухоли на русской ноге, доставшиеся ему на
124-й версте при возведении насыпи через Закреевское
болото. Размотав тряпье, он отважно пошел прямо на
г. Поммье, но, по незнанию русской речи, тот принял по­
ступок Шпагина за поносительную дерзость и смаху, не
выпуская трубочки, ударил его сапогом в нижнюю об­
ласть живота. От этого действия Шпагин тотчас упал и
лежал, как бы завязанный в узелок, с коленями у са­
мого подбородка, страшась кричать, лишь мигая в небо
глазами, ставшими совсем смолевого, цвета. И хотя лицо
его не повредилось при паденье, кровь выступила на гу­
бах у Шпагина. Вся работа г. Штейнпеля шла насмарку.
Мужики зашумели, ворвались во двор, изрубили стояв­
шие там две телеги и дрожки г. Ш емадамова, отняли
ружье у караульного солдата и раскололи икону — З а ­
чатие св. Анны. Впрочем, стало накрапывать, и буяны
мирно разошлись по землянкам, унося безжизненного
Шпагина с собою! 1 В тот же вечер г. Штейнпель имел
беседу с г. Поммье и склонял его, как правую руку Орбека, к примирению с крестьянами в духе статей 1534,
2224 и 2226 Тома X , Части 1 Законов гражданских, но
тот послал его к чорту на французском языке. Опасения
г. Шемадамова подтвердились. Утром четыре артели в
составе 245 человек не явились на линию и землянки их
оказались пустыми. Люди ушли в неизвестном, повидимому северо-восточном, направлении. Тогда г. Штейн­
пель направился верхом в Борщню, где, как всегда, про­
водил свой летний отдых О . Р . Бланкенгагель. Ш емадамов ж е остался допивать свою долю и доигрывать партию
с гг. Щекотихиным и Поммье.
Н а совещании, где, кроме помянутых, присутствовали
Э . Г. Гриббе, пристав второго стана Рында-Рожновский
и домашний учитель А . Г. Похвиснев, высказана была
догадка, что сбежавшие крестьянские артели направились
к своему губернатору, который славился кротостью, про­
сить об ограждении их семей от произвола чиновника
1 Сопоставляя даты этого случая с одним неотосланным письмом
Танечки, Пересыпкин имел основания догадываться, что похвисневское посещение землекопов произошло часа три спустя после этого
события.

877

управления государственных имуществ. Тело Шпагина,
не могшее уйти самостоятельно, они, по всей видимости,
захватили с собою. В таком виде, естественно, они являли
собою подобие пороха: жители деревень на всем протя­
жении четырехсот двенадцати верст неминуемо должны
были видеть горькое шествие мужиков, соблазненных на
железнодорожную повинность. Можно было предполагать,
что именно произойдет, когда эта босая орда появится на
площади перед губернаторским домом. (Насмерть пере­
пуганный г. Похвиснев не сомневался при этом, что душою
всего дела был Спиридон Маточкин.) Тотчас была состав­
лена телеграфическая депеша г. начальнику военной части
с просьбою охранить от возмущения полторы тысячи ра­
бочих на пространстве двадцати верст, ближайших к
Борщне. В губернию же с нарочным послано было подроб­
ное изложение обстоятельств дела, сопровожденное удо­
стоверением местного подлекаря Дубяги и приходского
священника, что болезнь Шпагина проистекала скорее от
хронического расстройства паховой части живота, чем от
соприкосновения с ногою г. Поммье.
Очень расстроенная происшествием, Танечка Бланкенгагель передала подробности своего посещения землянок,
и г. Штейнпель нахмурился.
— А с вами, — обратился он к Похвисневу, — я еще
буду говорить, при каких условиях вы видались с Маточкиными и кто 1 надоумил их уходить с работ! — И тот
испытал странную вязкость во всем теле от одного взгляда
этих скользких, ализаринового цвета глаз.
В качестве временной меры постановили снять мост
и переправу на р. Зуйке, но как раз проходили последние
плоты по Зуйку, и мужикам не составило труда пяток из
них подтянуть к берегу. Выбравшись за пределы ненави­
стной губернии, они двинулись дальше, и стало ясно, что
у них хватит ожесточения пройти насквозь бескрайную
Россию. Уж е через полторы недели все наличные учреж­
дения трех смежных губерний вступили в деятельную пе­
реписку по поводу буйства, покушения на жизнь г. П ом ­
мье, самовольного побега с места работ и, наконец, неслы1 Имелись особые сведения, что г. Похвиснев фантазирует, умодействует, пытается увязать христианство с социализмом и грозится
отыскать способ обновления человечества.

378

ханного кощунства, о котором страшились говорить вслух.
Речь шла вовсе не о разбитии иконы св. зачатия.
...и вот уже нехватало Алешиных сил изобразить бес­
порядочное шествие босых, истощенных людей; а вел их
Спиридон Маточкин *. Впереди тащились что постарше,
а потом четверо помоложе несли на армяке, подвязанном
к жердям, распластанное, развязавшееся, наконец, тело
Шпагина. Он умер на третий день, а его продолжали не­
сти с мрачным и диким вдохновением; только почаще, по
случаю великой жары, сменялись на жердях. В этом об­
разе еще убедительней представали злодейства властей,
а ради такого случая Шпагин, свой человек, мог и подо­
ждать с погребеньем. «Потерпи, родной!.. Мир просит!»
И он плыл, черный и покорный, распространяя вокруг
смрад и возмущение...
Так они шли, наугад, с сосредоточенным, даже фана­
тическим упорством, руководясь отчаяньем, как инстинк­
том, что гонит на старое место перелетную стаю по весне;
шли через луга, молчаливо взбираясь на зеленые холмы
милой родины и снова опускаясь в вечерние туманы
речных низин; шли мимо зреющих нив, мимо беспечных
тенистых усадеб, мимо веселых, на пригорках, деревен­
ских храмов, и, наверно, сами при их приближенье набатно гудели колокола. Пели жаворонки над ними, жму­
рился от солнца мертвый, издалека блестели круглые,
цвета розовой дресвы, обгорелые лысины стариков. Ночью
сваливались, как придется, у костров, выставив дозорных
и разложив по муравейникам тельные рубахи, чтобы осво­
бодиться от насекомых, — и Шпагин тоже отдыхал в сто­
ронке... А был там среди них один не без воображения
парнишечка: он захватил с собою плошку с овсом. Видно,
засыпало ее пылью проселков, помочило дождичком,
и зерно медным ядовитым цветом прозеленело в плошке.
Не было ли расчета у паренька, что оно и всколосится к
той поре, как доберутся они, наконец, до губернаторского
дома?
«Что же вы, так-сяк, оглашенные,— отечески спро­
сит губернатор, — государство свое позорите? Кто из вас
пострадавший?., пускай выйдет и скажется!»
1 Все это был, конечно, вымысел Алеши, потому что именно так
поступил бы он сам на месте Спиридона Маточкина.

379

«Не может он выйти и сказаться, — хором скажут
мужички. — Он маненько ушибен, ваше дорогое превос­
ходительство, и лежит невосклонно. А за эти сроки, глянь­
те, загорел малость и поправился...» И поднесут ему
прелый суприз на армяке; и ужаснется, и уволит чинов­
ника из управления государственных имуществ, а фран­
цузу повелит всыпать двадцать пять горячих, чтобы не
забывался на чужой земле, а семейству Шпагина выдаст
денежное вознаграждение за порушенного кормильца.—
Так они думали, но вышло иначе.
Первою была брошена вдогонку горигорецкая инвалид­
ная команда в составе двух унтер-офицеров и шестнадцати
рядовых. В предписании предлагалось сперва мерами кро­
тости и вразумления добиться раскаяния беглецов, а уже
затем посечь зачинщиков для закрепления достигнутых
результатов. Но то ли быстрее шагали мужички, чуя гон
на следу, то ли отвыкли ветераны от военных перехо­
дов, — шествие продолжалось, и уже пространства второй
губернии подходили к концу. После же того как Спирька
пытался увлечь с собою население одного села, последо­
вало приказание конному отряду ногайских татар атако­
вать и примерно наказать на месте этих самодельных
пропагаторов. Стремясь, однако, избегнуть возможного
кроволития, отряду был придан А . Т. Штейнпель, уже в
полной форме жандармского полковника К По человеко­
любию, не желая доводить дело до следствия и тем пор­
тить карьеру молодого человека, а вместе с тем стремясь
наказать его психологическими средствами, г. Штейнпель
захватил с собою в поездку г. Похвиснева... Войско дви­
нулось в путь под командой штаб-ротмистра Казначеева
и в два перехода настигло беглецов.
Встреча состоялась при р. Пене, на выгонах у деревни
Апраксино, и три белых разлатых березы давали доста­
точно тени, чтобы каратели могли без утомления потру­
диться здесь. Дабы не пугать одичалых мужиков, отряд
1 Из архивных материалов III отделения е. в. канцелярии Пересыпкин имел основания заключить, что Штейнпель был лишь под­
ражателем некоего Джолио, жандармского полковника, действовав­
шего всего за шесть лет до описанных событий. Обладая внушитель­
ной внешностью, зычным голосом и глубоким познанием крестьян­
ской души, последний зачастую единолично умиротворял беспорядки,
возникавшие на строительстве частных железных дорог.

380

всадников спустился в лощинку, и солдаты имели возмож­
ность оправиться и попоить лошадей. Прыгая по лужку,
коляска приблизилась к толпе, которая остановилась.
Шпагина положили позади, на склоне холма; он уже отка­
зывался двигаться дальше. Г-н Штейнпель решительно
вытолкнул вперед перепуганного Похвиснева, и тот пу­
тано обратился к толпе с объяснением великого значения
железных дорог в деле перевозки тяжестей, а также при­
зывал отречься от заблуждения и верить заботам прави­
тельства о себе. Он едва стоял на ногах, и — то ли от дол­
гой тря,ски по дурным проселкам, то ли цвет листвы отра­
жался на нем — было совершенно зелено его лицо. Однако
у него нашлось духу указать на свою собственную судьбу,
судьбу простого крестьянского внука, достигшего и в ны­
нешнем положении известных высот и образования. (Ахил­
лес Теофилович курил тем временем папироску и заметил
сквозь зубы, что, наверно, и дедушка был такой же

суккэн сын.)
Тут еще ветерок со Шпагина повернул на молодого
человека, и теперь плачевный вид его требовал даже ме­
дицинского вмешательства.
— Что ж ты, баринок, — жалостливо кивнул ему Л арион Баюшкин, поглядывая в сторону лощинки, — надгробно-т слово трудишь. Не бойсь, ето не тебя, ето нас
драть станут!
Г-н Похвиснев окончательно смутился и, зажимая нос
платком, устранился из беседы. В свою очередь г. Штейн­
пель притушил папироску и приступил к выполнению
службы. Форма к нему больше шла, нежели штатское
платье. У ж е без доли фамильярности он огласил поста­
новление властей вернуть беглецов в землянки, тело
Ш пагина, умершего от хронической болезни, предать
земле и выдать трех зачинщиков. Он было сам двинулся
по рядам выбрать виновных, но мужики заволновались,
и-тут, между прочим, г. полковнику было нанесено неод­
нократное оскорбление действием...1 Это послужило раз1
Судя по личному рапорту г. Штейнпеля, он получил всего два
раза по лиду; Маточкин, однако, показал, что целых шесть раз уда­
рил пострадавшего, — Пересыпкину посчастливилось отыскать раз­
машистую, недоуменную резолюцию шефа жандармов кн. Долгору­
кова: «Государственное дело требует точности. Куда девались осталь­
ные четыре раза?»

381

рядкой злой, истерической устремленности мужиков:
наступило трезвое понимание действительности, высту­
пившей в образе г. Казначеева. Из лощинки следили за
ходом переговоров. Было красиво видеть, как впереди
лихой ногайской лавины легкий ветерок стлался по траве.
Погрузив зажмурившегося г. Похвиснева в коляску,
Ахиллес Теофилович отъехал в сторону, чтоб не быть
помехой действиям г. Казначеева.
(Пересыпкин намеренно миновал описание расправы;
и без того чернила пенились и вскипали у него на
пере!)
Отправка покаявшихся прёступников по этапу в горигорецкий земский суд и бегство Спирьки из-под стражи
не нашли отражения в бланкенгагелевом архиве. Только
по частным письмам борщнинских обитателей можно су­
дить, какой страх наводили на округу последующие похо­
ждения Маточкина. Удивляло всех, что, ставши теперь
совсем вольным, Спирька не возвратился на родину,
а продолжал действовать 1 в районе железной дороги. Им
владела странная затея: изловить и посечь самого Бланкенгателя. В разбое у него не было сообщников, и, может,
поэтому охота на него заняла свыше года. Маточкина за­
хватили, наконец, на чужой свадьбе и на той же тройке,
с лентами на дугах и в хвостах лошадей, хмельного,
доставили в Борщню. К этому времени казенные бу­
маги о нем весили почти столько же, сколько и он
сам. Горигорецкий тюремный замок был закрыт по
случаю ремонта, и, как-то случилось, последние дни
жизни Маточкин провел в Борщне. Следующее упомина­
ние о нем попадается только в документах самого откры­
тия дороги.
Оно произошло 20 июля 1876 года. (Пересыпкин оты­
скал в старых газетах кое-какие подробности этого зна­
менательного праздника.) Первым пустили поезд с сол­
датами, которые пели приличные случаю песни; с той же
целью однажды Ной выпускал пробного голубя из своего
ковчега. Потом, при стечении народа, на грузовую плат1 Действия его, однако, не приобрели больших масштабов. С та­
ринное пожелание г. Рынды-Рожновского («пошли, господи, кошмар­
ное преступление, можно прославиться!»), высказанное в частной
беседе с О. Р. Бланкенгагедем, так и не сбылось.

382

форму поставили скамейки, устланные коврами, и впрягли
двухосную, со здоровенной трубой, машину, которая ды­
мила, как чорт: Здесь уселись директора, инженеры, важ ­
нейшие из пайщиков со своими семьями, инспектора на­
блюдения и другие губернского масштаба деятели, прш
глашенные на домашнее торжество. (Официальный бан­
кет в честь открытия состоялся двумя днями раньше,
в Горигорецке.) Преосвященный согласился прокатиться
при условии, что паровоз не будет свистеть в пути. Впро­
чем, он долго не решался влезать на платформу: «Как все
это грустно!» — молвил он. Бланкенгагель махнул плат­
ком, простонародье гаркнуло ура, солдаты взяли на-караул, поезд тронулся. Искры летели в лицо, потом пошел
дождик по причине Ильина дня, и многие не понимали,
к чему же все это напрасное стеснение людей? Мокрые
вернулись назад, и только Олегово пиршество на семьде­
сят пять человек вознаградило участников прогулки.
Обед длился шесть с половиной часов; слепые воспи­
танницы. из приютского дома непрерывно исполняли
кантаты, а Хомутов П . П . произнес речь о культуре,
где очень ловко и кстати 1 приравнял борзинговские па­
ровозы к той огненной телеге, на которой, по преданию,
пророк Илья отбыл на небо, в нетленные чертоги
творца.
Когда гроза прошла и в травке засверкало солнце,
уже утратившее свою силу в борьбе с грозой, все ходили
смотреть на пойманного злодея. Интерес со стороны
гостей проявлялся к нему огромный. Они стали полукру­
гом и ждали, и дамы дрожали не только от вечерней сы­
рости, хотя Спирька еще не выходил. Прошло минут
десять, прежде чем из погреба вывели под руки Маточкина. На плечи его был накинут рваный чапан. Хомутов
П . П . попросил гостей расступиться, чтобы и дамы, не при­
ближаясь, могли видеть то же самое. Разбойник стоял
весь в багреце закатного солнца; оно еще пробивалось
отлогими лучами сквозь ветви. Спирька молчал, низко
опустив голову. Глаза его опухли. Зачем-то наспех, перед
тем как вывести, сполоснули его водой. Слипшиеся во­
лосы приклеились ко лбу. Врезалось в память страшное
1 Еще гремело в небе, и сквозь ленивую радугу надвигался ли­
ловый вечер.

883

благообразие этого лица. Преосвященный выступил
вперед.
— Приподнимите ему веки! — повелел он.
Будучи почетным попечителем народных школ, он по­
ощрял гражданскую словесность, Гоголя же знал назу­
бок. Бланкенгагелевы молодцы поняли его слова как при­
казание приподнять голову преступника.
— Видишь ли ты меня, Спиря? — тихо спросил вла­
дыка.
— Вижу, да руки коротки... — со вздохом произнес
Маточкин, и все подивились обилию железа в этом битом
человеке.
Он лгал, он не мог видеть ничего этими багровыми
опухолями; он лгал даже и перед пастырем.
— А ты веселый, Спиря! — продолжал преосвящен­
ный, слегка смутясь и грозя посошком.
Темное лицо разбойника оживилось; кажется, он пы­
тался улыбаться всем тем, кого не видел.
— Я веселый. Взял бы ты меня, старичок, в песель­
ники...
Тогда, стремясь соблюсти благочиние, преосвященный
сказал увещательное слово, и все увидели, как наяву,
громадное черное тело Вараввы, обвисшее на гвоздях и
веревках... С глубокой проникновенностью он распростра­
нился также о значении новой дороги для простого на­
рода, когда каждый, купив билет в кассе, сможет посетить
любую на родной земле обитель. Это был страстный по­
единок молчащей, отвердевшей души и проповедника, не­
справедливо забытого историей церкви. Спирька запла­
кал, хотя и были сжаты его кулаки; его прислонили к де­
реву, чтоб не упал сослепу на землю. Орест Ромуальдович
приказал поднести ему чарку, и тот, задыхаясь, выхлебал
ее в мгновенье ока. А преосвященный все говорил о тще­
славном знании и напрасной гордыне людского рода. «Вот
все болтают: Юпитер, Юпитер! А что это такое — никто
в точности и не знает!» Было очень хорошо. Душевное
умиление располагает к аппетиту. В воздухе посвежело.
Все вернулись к столу. Натуры развернулись, и через пол­
тора часа отца-эконома Василь-Дубнянокого монастыря
замертво и в скатерти вынесли на руках. Если бы не это
да не ссора двух бравых путейцев по вопросу о спири384

тизме *, день этот был бы совершенным праздником еди­
нения всех прогрессивных сил.
С самого начала, однако, дела на дороге пошли из рук
вон плохо. Главные грузы успела захватить Саратовская,
и на долю Волго-Ревизанской достались единственно
дрова. Первые годы грузооборот был настолько мал, что
по зимам не стоило и снегов разгребать. Акционеры раз­
очаровались окончательно... и тут случилось, что новый
главноуправляющий П . П . Мельников имел нужду проез­
жать по новооткрытой линии. И хотя этот высокопостав­
ленный господин слыл великим скупердяем2, Орест
Ромуальдович совместно с тем же Хомутовым отправился
к нему с ходатайством. Дорога все еще не давала своих
пяти процентов, и Бланкенгагель собрался просить хоть
каких-нибудь военных перевозок, солдат или пушек, или
чего-нибудь другого, тяжелого и казенного. Свидание
произошло на станции Бормалеево. Мельников встретил
гостей радушно, отметил уединенное очарование здешних
мест, богатства края и предприимчивость высшего сосло­
вия. Похвала смердела издевательством. «Я ждал увидеть
горы!» — иронически заключил он, намекая на высокую
поверстную цену дороги. В ответ на жалобы он друж е­
любно посоветовал открыть на крупных станциях недоро­
гие публичные дома для привлечения иногородних пас­
сажиров. Орест Ромуальдович чопорно напомнил его
высокопревосходительству о своем дворянском достоин­
стве, но генерал-лейтенант суховато осведомился лишь, по­
чем платили хотя бы за отчуждение земель3. Бланкенгагель
смягчился (— главноуправляющий мог, например, потре­
бовать лучших мостов в целях безопасности движения!),
1 За месяц перед тем некий Менделеев выпустил разносную
книгу о спиритизме (1876), сбор от которой предназначался на иссле­
дование верхних слоев воздуха. Эта отчаянная попытка вынудить у
русского общества 6000 рублей на постройку какого-то заатмосферного дирижабля, как и следовало ожидать, успеха не имела.
2 Про него шла молва, что во внеслужебное' время он и часов
не заводил, чтобы не стачивались попусту драгоценные колесики.
(В этом письме к О . Р. Бланкенгагелю по поводу банковского отказа
в субсидии на приобретение дополнительного подвижного состава
Гриббе ясно напутал: острота касалась другого петербургского
вельможи.)
3 Учредители получили по 450 за десятину пахотной и по 285 за
порубь, то есть за пенышки разных пород, а дровяные сараи обхо­
дились по 3000 рублей.

25

л . Леонов, т. 4

385

почесал бакенбарду и даже отвесил какой-то комплимент
мудрой проницательности государственного мужа.
Очень скоро, впрочем, примерная наглость «горигорецких разбойников», как стали их величать в губернии,
потерпела крушение. На дровяной дороге кормилась
уйма всяких директоров с многочисленной родней. Пяти­
процентные государственные субсидии не покрывали и
наполовину хищений, производимых под видом окладов и
жалований. Тогда Бланкенгагель заложил акции, в на­
дежде обернуться к моменту оживления перевозок, но
дошлые люди дознались, что сумма акций все же не по­
крывает его счетов. Банк потребовал покрыть возник­
шую разницу и следом принял крутые меры. Дело попало
в руки следователя по особо важным делам. Управляю­
щий дорогой, Э . Г. Гриббе, показал на первом допросе,
что деньги были изъяты по приказанию Бланкенгагеля
на благоустройство края, а кассовые прорехи наспех за­
латаны дутыми векселями. Вся губерния с замираньем
сердца острила об аресте предприимчивого Ореста. Пред­
водителем дворянства стал радикал, бывший мировой по­
средник в крестьянской реформе и непримиримый враг
Бланкенгагеля. Уныние опустилось на Борщню. Учреди­
тель действительно сидел под домашним арестом. Сюда
заезжали на дрожках ходатаи, шпионы, замешанные в
неприятность чудаки и просто воронье в поддевках и су­
конных казакинах. Опускались шторы, и час спустя небри­
тый казачок отвозил на почту секретные депеши. Они оста­
лись без ответа. Петербург молчал. Адлерберг был болен.
Орест Ромуальдович много читал в эти дни. Его
настольными книгами были уложение о наказаниях и апо­
калипсис. Так он примеривался по одной и вкушал горь­
кое противоядие из другой. (Кстати, из столицы стали
поступать запросы об исчезновении государственного
преступника С . М . Маточкина. Повидимому, С.-Петербург
также желал приложить руку к злодею.) Иногда Орест
Ромуальдович спускался к Похвисневу в его получуланчик и до одурения играл с ним в шашки... Аркадий
Гермогенович скучал. Ничто более не задерживало его
в этом приюте изящной жизни, как он сам называл
когда-то Борщню. Дудникова отправили вместе с бланкенгагелевым отпрыском в столицу, Танечку же — в
Крым, чтоб избавить их от присутствия при последнем
386

акте родительского позорища. Романтические рощи опу­
стели. Желтый лист валился на дорожки, и по ночам
Спирькиным голосом кричал ветер. Ореол Маточкина
окончательно истаял в его глазах еще до поездки со
Штейнпелем на расправу, едва Аркадий Гермогенович
усвоил, что уж его-то самого этот самодельный Спартак
зарезал бы в первую очередь за одно блудливое выраже­
ние глаз. Аркадий Гермогенович решил исчезнуть из
Еорщни. Он сделал это, даже не поблагодарив за госте­
приимство. «Я задыхаюсь в спертом воздухе все еще кре­
постных латифундий!» — писал он в оставленной записке
и обещал искать в других местах народную правду. (Так
сильна была его уверенность, что Танечка по возвращении
станет расспрашивать о нем!) Записку увенчала латин­
ская цитата о Карфагене, который должен быть разрушен.
Бланкенгагелю подали ее утром, когда он расхаживал
по террасе в ожидании кваса. Он прочел похвисневские
объяснения и, усмехаясь, долго гладил пса. Халат его
распахнулся, и горничные, собирая на стол, испуганно
отворачивались. Старика удивило содержание письма.
Никто не хватал за фалды этого щелкопера; притом же
сей доморощенный фурьерист целых два года кормился
на сытых карфагенских пастбищах и, кажется, имел время
научиться учтивости.
— Крыса какая, а? Три с полтиной, балбес... — тру­
бил в нос Орест Ромуальдович. — Латифундии, а? Тацит
какой отыскался!..
(...Пересыпкин захлопнул рукопись и стал глядеть в
окно. Первый огонек мигал в тумане, ночной снежок ле­
пился на стекло.
— Н у, Костя, хватит с тебя на сегодня?
Струнников неохотно взялся за шапку:
— Чем же все-таки это кончилось?
— О , ничем, Костя. Н а этот раз Адлерберг выздо­
ровел!)
КУРИЛОВ ИЗОБРЕТАЕТ КУРС ЛЕЧЕНИЯ
Уж е к концу первой недели Алексей Никитич выгля­
дел много свежее. Предельная ясность установилась в
мыслях, и такая логика в явленьях жизни предстала пе­
ред ним, как будто мир был построен из одних прямых
387

линий. Все остальное также говорило об улучшенье. С о
времени приезда в Борщню припадки не повторялись.
Монотонный голос профессора давно загас среди других
шумов жизни, а практика учила Курилова не слишком
доверять профессорским предсказаньям. В конце концов
медицина тем и хороша, что часто ошибается! Как боль­
шинство не болевших никогда, Алексей Никитич ребяч­
ливо верил в целительную силу стихий.
Он поднимался, едва первая жилка рассвета опояшет
восток. Уборщица вносила таз с плавающими льдин­
ками. Уверенный, что всякая болезнь не любит бритых,
он заботливо выскабливал свои щеки по утрам. Читал
толстую книгу — что-нибудь о соперничестве морских
и сухопутных держав на О к еан е— и, поглядывая на спя­
щего сожителя своего, Гаврилу, медленными глотками
пил молоко... Когда он выходил из дому, еще таял месяц
в небе, тоненький — как от надреза ножичком. Все спали,Ш ел наугад по скрипучей, все более слепительной дороге.
Рассматривал следы ночного зверька и читал его приклю­
чения, записанные на снегу. Поднимался на Спирькину
гору и недвижно, подолгу стоял здесь лицом в грустную
и милую необозримость. И дышал, дышал, втискивая в
себя как попало ощущения снежного воздуха, похрамы­
вающего утреннего ветерка, кособокого и лохматого лесишки, торопливо нарисованного на снежной синьке. Д у ­
мал, — как смешно, что вот он, грубый и сильный чело­
век, прошел огромный путь, чтобы тайком остановиться
здесь и ждать чуда.
Бывало славно на природе в эти часы. Облачишки в
небе были какие-то мальчишеские, очень хорошие, и про­
зрачность пространства позывала на писание стихов.
Алексей Никитич спускался в низинку, покурить, поси­
деть на знакомом пеньке, опустить пальцы в черную, с
топазовым отливом воду незамерзающего ручейка. Л ес
рыжел, цвет и звонкость меди приобрел он по мере того,
как всходило солнце; выстрел охотника в чаще походил
на удар в металлический бубен. Тогда Курилов подни­
мался и зачарованно шел на звук...
Так в нескончаемых этих блужданьях объявился у него
потаенный и безыменный приятель годов шестидесяти
двух. Это был веселый, совсем лубочный дед, охотник и
невесомый человек, — без лыж хаживал по насту, чуть
388

схватит снег морозцем! В трудные годы все у него по­
мерли, и теперь старикашка проживал один в заколочен­
ной избе, бил всякую дичину на продажу, летом ходил
по деревням — «выслушивал воду для новых колод­
цев» — и хвастался, что самая смерть трусит встретиться
с ним, а все норовит тяпнуть из-за угла. Уговаривал Алек­
сея Никитича полечиться у одного знахаря (— что уехал
сейчас покупать хомуты для колхоза и вернется на буду­
щей неделе), рассказывал ему мужицкие истории, круто
посоленные лаконическим мужицким юморком.
Алексей Никитич дымил трубочкой и слушал, слушал
музыку его слов:
— ...вот приспело мужику помирать и плачет жене:
«Как умру, ба, чем ты мена накроешь?» — «У ж по­
мирай, накрою...» — жена ему говорит. Вот помер, жена
оммотала его тремя нитками ( — ничого-то у ей, бедняшшей, нету!) от пяток до головы, встала, убивается: «Друг
мой милый, да-а на что же ты похож?» А он, ба, и отве­
чает: «На балалайку!»
Было уже неважно, какая сила поднимает его назад,
в жизнь. «Лечи меня, лечи, лесной старик!»
Итак, признаков умирания не оставалось вовсе. Зато
прежняя пронзительная пристальность заметно усилилась
в куриловском взгляде, как будто внутри у этого чело­
века открылись вторые глаза. Вдруг все ему стало инте­
ресно — как обделывает свои зимние дела лесная мелко­
калиберная пичуга, — как переметнется белка с дерева
•на дерево, оставляя игрушечную вьюгу за хвостом, — как
упадет на рукав и растает от дыханья граненая хруста­
линка снега. Так он узнал, что зимний лес легонько при­
пахивает псинкой, а дятлы до самоотверженности любо­
знательный народ. И как с большой высоты взгляд легко
проникает в толщу моря, — ему стали доступными все
мельчайшие душевные движения людей. Издалека он про­
чел по-новому льстивую, тревожную восторженность
мальчика Луки и-открытую, мужественную дружбу Зямки.
Тогда ему стало ясно, что и Гаврилу приютил у себя изза неутолимого желания вслушиваться в детскую речь...
Бывало также, заходил в соседние колхозы напиться мо­
лока, рассказывал мужикам о замыслах советской власти
или, напротив, сам вслушивался в их жалобы, обозначав­
шие рост потребностей, нетерпеливую мечту растущей
389

зажиточности и, следовательно, страстное стремление к
тому, во имя чего были принесены жертвы. Он угадывал
изнанку человеческого поведения (— и смеялся от души,
когда забежал к нему борщнинский завхоз и все юлил,
допытываясь, куда Гаврила запрятал рукавички, куплен­
ные им на именины жене; глаза завхоза бегали, точно на
ниточках привязанные к мыслям, и втайне он, видимо,
допускал тайное сообщничество самого Курилова); его
внимание все чаще останавливалось на Лизе.
Он откладывал книгу, прекращая на время сражение
величайших эскадр, и сравнивал двух, мертвую и живую.
Чем-то Лиза отдаленно напоминала теперь Катеринку.
По его мнению, их роднили кажущаяся беспомощность
(— хотя покойница имела силу воевать со старым Протоклитовым, а в числе Лизиных трофеев был Ксаве­
рий — ), задушевная вкрадчивость и отсутствие внешней
нарядности, общее для обеих ощущение какой-то надкушенности, застенчивая двойственность речи (— всегда
Позади сказанной звучала другая, главная фраза — ) и
все то, что он дополнительно придумывал в поисках
сходства и преемственности. Он ошибался; в облике Лизы
имелось что-то, чего всегда недоставало Катеринке, и,
сказать правду, эти поверхностные сравнения редко вы­
ходили в пользу покойницы. Он всегда слишком уважал
и боялся огорчить ее, чтобы быть счастливым с нею.
Двадцать три года Катеринкиной верности и преданности
подвергались запоздалой переоценке. В своем позднем
разочаровании он допускал несправедливость и к этому
безжалобному другу и к своей работе, полагая, что
именно в работу он и вколачивал энергию всех своих
грешных и вполне человеческих страстей.
На его примере неопытность юноши сочеталась с иро­
нической прозорливостью старика. Все Лизины секреты
он разгадал давно. Наверно, это была первобытная власт­
ная жадность к овладению миром путем создания его
чертежа, — и не с нее ли начинается подлинный худож ­
ник? Он определял это качество как подсознательное
стремление закрепить в памяти мгновенье, его цвет и
форму, идею и выразительность, самую игру заключен­
ных в нем отражений обширного и сложного мира. Не
осудить всего этого — значило понять неумелую самона­
деянность молодости, сложенные лепестки еще не распу390

стившегося существа, выращенного в условиях тех лет, —
то самое, что проглядел в ней муж. В своей преувеличен­
ной снисходительности Курилов старательно отыскивал
в памяти случаи, когда размах ошибок определял и
масштабы будущих побед... У этой женщины все было
впереди, и это было так же верно, как то, что у него то
же самое оставалось в прошлом... Его приветливая вни­
мательность к ней сменялась каким-то тревожным и не­
знакомым ощущением.
Так вот как оно выглядит, настоящее! Похоже было,
что его собственная молодость наступала только теперь.
Поистине, он выздоравливал. Здесь, на закате, любовь
становилась могучим и еще не исследованным средством
физиотерапии. В другое время он%
счел бы это за волшеб­
ство. Д ва дня сряду ему казалось, что он совсем забыл о
припадках. Уж е он считал десятками признаки своего
помолоденья...
Куда бы ни глядел в присутствии Лизы, она всегда
оставалась в поле его зрения. Встретясь утром, он до ве­
чера носил на руке ее прикосновенье, как перчатку. Это
чувство мешало ему думать, но он охотно свыкался с не­
удобствами своей второй молодости. Он хотел Лизы, он
засыпал с мыслью о ней, и Лиза также, толчками, как
сквозь сон, подвигалась ему навстречу... Дом а отдыха
всегда располагали к романическим приключениям, а в
Борщне даже существовал особый лунный комитет из
отдыхающих; он вел шуточную регистрацию всех любов­
ных происшествий. Только этот двухнедельный роман
ускользнул от летописей комитета; подготовка к нему со­
вершалась втайне даже от самих участников, а заверше­
ние его походило на взрыв, слишком мимолетный, чтобы
его успела отметить борщнинская сплетня... Актрису
притягивала значительность этого человека, хотя Лиза и
не разумела вначале, в чем она состоит. Н о она и всегда
приписывала Курилову великое право порицания и по­
хвалы, и уже не желанного разговора с Тютчевым, а хотя
бы маленького куриловского одобренья нехватало ей те­
перь для счастья. Вдобавок ежечасно она угадывала тем­
ное облако, нависшее над Алексеем Никитичем, и хотела
бы отстранить его, но не умела...
В письме к Аркадию Гермогеновичу, написанном по
поводу его секретного порученья, она писала: «...извини
391

мое запозданье. Я ходила на борщнинское кладбище, как
ты велел. Едва нашла. Оно в запустенье. Это сплошной
сугроб; хорошо, что я догадалась отправиться на лыжах.
Ночью, при луне, это красиво, но луна здесь очень мел­
кая; должно быть, износилась со времен твоей молодости.
Сколько влюбленных уже пользовалось ею!.. Ко мне хо­
рошо отнеслись. Один добрый человек, Шамин, возил
меня в Черемшанск показывать людей. Странно, в обще­
нии с ними испытываешь потребность делать что-то боль­
шое, чтобы иметь право сказать — мы. Не удивляйся,
если я задержусь здесь. Возможно, я вернусь в М оскву
только за вещами...
...все сбиваюсь с темы, интересующей тебя. Дваж ды
я обошла это место, но той могилы не» отыскала. О каза­
лось, все памятники употребили в дело, когда мостили
площадку на конном дворе; похоже,Что и помянутое над­
гробие постигла та же участь. М еж ду прочим, твоя Танечка
могла быть похоронена где-нибудь и в другом месте...
Вспомни ту же Марию: где созревала ее юность и где
легли ее кости!.. Кстати, я окончательно отказалась от
мечты играть ее. Это был только детский миф, но я обя­
зана ему тем, что образ этот провел меня через многие
книги, о существовании которых я не подозревала...
Здесь сохранилась прекрасная библиотека. Я много
прочла. Мне скучно думать о том, что было моей мечтою.
«И опять удалилась в сторону, болтунья! Зато мы
отыскали здесь родственницу последнего борщнинского
владельца, чуть ли не его родную сестру. Она живет здесь
в сторожке среди парка. Я непременно постараюсь, если
успею, расспросить ее о твоей Танечке; наверно, помнит,М ы ходили с Алексеем Никитичем посмотреть на нее.Кстати, ты напрасно так дурно отзывался о нем. Жизнь
его — сплошной рабочий день, и все-таки я ловлю его на
постоянном страхе, что он не успеет, не успеет сделать
чего-то самого главного. Это, конечно, человечище. Я уже
до краев переполнена им, а он все еще не умещается во
мне. Не думай: ничего не случилось. Я прежняя. Считай,
что твоя Лиза просто пьяна от воздуха, снега и людей...»
Самым убедительным доказательством ее искренности
было ее безразличие, состоит ли Тютчев в куриловских
приятелях. Больше того, она очень ловко переменила раз­
говор, когда он сам мимоходом начал об этом. Она при392

ходила к Курилову, теряя даже то бедное оружие провин­
циальной девчонки, каким кое-как научилась владеть.
И если только это не было попыткой проверить себя, спо­
собна ли она на большое чувство, — значит, это и была
нарождающаяся любовь. Лизу пугало только существо­
вание Марины, роли которой в судьбе Курилова она не
понимала. Приписывая сопернице качества, которых та
на самом деле не имела, она решалась вступить в заочную
борьбу с нею. Она старалась придать этим попыткам от­
тенок случайности:
— Знаете, она красивая, эта женщина, что была
тогда в машине. Такие утопленницы бывают: немножко
полные и с зеленоватыми глазами... потому что насмот­
релись воды. — Она произносила это, закрыв глаза, как
стихотворение. — В июльский полдень... она плывет ли­
цом вверх... Офелия... вся в желтых цветах и поломан­
ной осоке. И все вокруг плывет вместе с нею...
Он даж е не понял, что это была ревность, но ему было
ясно, что Катеринке, например, не понравилось бы ковар­
ное замечание Лизы.
— Эта женщина — мать о-отличного сына, — сказал
он с уважением к Марине. — Кроме того, она и сама не­
плохой человек... и. она знает, где надо искать себя. —
А сам подумал, что с такою, как Марина, Катеринка по­
дружилась бы на протяженье часа и на всю жизнь!
Лиза замолкла, и, может быть, это был стыд. Они воз­
вращались домой. С ночи, не переставая, валил снег. Л ес­
ная дорога угадывалась лишь по ширине просеки. Весь
этот разговор и случился только потому, что из-за снега
не видели лица друг у друга.
— Н у , что ваше Гаврило?
— О , большой скачок. Он учится улыбаться. Знаете,
ко мне ребята с большим доверием относятся.
Она кивнула, соглашаясь и, наверное, имея в виду себя.
— Это правда. У вас есть дети?
— И не было! — Он наспех придумал объяснение: —
Сперва все прятаться приходилось, потом — помните? —
республика три года не слезала с коня. А когда жизнь на­
ладилась, супруга наша стала прихварывать...
— Она жива? — быстро спросила Лиза.
— Нет. — И шагов двадцать шел молча. — Н о, бы­
вало, очень хотелось завести себе сынищу... плечистого,
393

насмешливого, сурового, такого. . . — и в жесте, каким
он вскинул кулак над головой, сказалась сила его дав­
него желания, — ...чтобы я ему слово — он мне два. Сей­
час он был бы уже красноармейцем. И он бы мне письма
с Океана писал, не очень длинные, вполне деловые... по­
плакать не над чем, но в каждом листке едва уловимый
запах большого водного пространства. «Прилетай, — на­
писал бы он мне, — древний и многопочтенный старец,
повидаться перед тем, как засунут тебя в большую печку,
как уйдем мы с песней в далекий и последний поход!»
И меня повезли бы, с уважением к отцу красноармейца...
и я вошел бы посидеть на жесткой койке сына, а потом
прошелся бы с ним по изрытой снова земле, угощаясь
крепким красноармейским табачком... и все наблюдал бы,
много ли в них от меня, а во мне от них. А кто знает, мо­
жет быть и внук прислал бы мне такое письмо. Мы бы
дружно жили с внуком: я никогда не обманывал детей...
Все гуще становился снегопад. [Дорогу заносило, но
проехал кто-то на пошевнях и оставил смазанную, рас­
плывшуюся колею. Полозом обрезанный прутик от подо­
рожного куста валялся на снегу. Лиза подняла его и шла
дальше, впереди 'Курилова.
— Вас, наверно, животные также любят... деревья,
собаки, — сказала Лиза и с размаху хлестнула по елочке,
одетой в синие вечерние хлопья. — Они любят таких хо­
зяев — щедрых, с тяжелой и верной походкой. И чтоб не
жалостливые, а умные были ко всему живому на свете!
И тогда ничто им не страшно, ни ночь, ни враг...
— Вот насчет деревьев не замечал. Они мне попада­
лись главным образом в виде дров, — суховато заметил
Алексей Никитич, сердясь на себя за не очень ловкую
остроту. — Идите быстрей, темнеет... еще заблудишься
в этих чортовых рощах. — Он повысил голос: — Вы же
видите, метель начинается!
Внезапно она повернулась к нему, поднятыми руками
преграждая дорогу:
— Слушайте, Курилов... мне от вас ничего не нужно.
Мне не надо, чтобы вы были моим спутником до конца,
но... слушайте, хотели бы вы иметь сына от меня? — Ее
пугало, что он заподозрит ее в какой-то нечестной игре:
ее руки упали вдоль тела. — Я выращу его таким, как вы
сказали...

т

Он молчал, иронически щурясь в ее приближенное и,
за снегом, точно за дрожащей венчальной кисеей, лицо.
Он подозревал, что это чувство в Лизе — минутное, го­
ловное, от порыва, без связи с сердцем. Ему хотелось
сказать, что она не обратила внимания на нечто самое
существенное в воображаемом письме сына. Лиза ждала,
подняв, голову. Снежинки повисали на ее ресницах.
...Вот вторично давалась ему молодость и распахи­
вались ворота сада! Маленькую и легкую, он приподнял
Лизу на руки, чтобы ей не тянуться к нему. Она повисла
на нем, и сердце ее сжалось, точно взошла на высокий
мост над громадной рекой, проникшей далеким устьем к
Океану. Д а , он был как мост, и люди по нему переходили
в будущее... Ее вязаная шапочка упала с запрокинутой
головы. Горьковатые, влажные от снега губы ее были
тверды, как сургуч; они плавились и проливались куда-то
в глубину куриловского существа.
Она старалась освободиться — :
— Пустите меня, я искололась об вас. Это все равно
что целовать куст крыжовника...
Он бережно поставил ее на дорогу, откопал ее ша­
почку в снегу и протянул. Она забыла ее надеть и пошла
горбясь, с белыми от снега завитками волос. Алексей
Никитич догнал Лизу и спросил, не обидел ли чем-ни­
будь. Она пробормотала сердитый вопрос, не карают ли
законом тех, кто производит беспорядок в жизни ответ­
ственных работников? Она испытывала неловкость, точ­
но все время из-за плеча подглядывал за ней -Ксаверий и
трясся, удушаемый стариковским хохотком. Тогда Алек­
сей Никитич рассмеялся и по-товарищески сжал ее хо­
лодные, мокрые руки.
— Нашему брату простительно терять голову: воз­
раст! А уж вам-то... — Повидимому, он имел в виду ее
профессиональный, защитный инстинкт актрисы.
Как будто ничего и не случилось, они возвращались
рука об руку, шутливо обсуждая имя третьего. « Н а ­
верно, он будет называться Измаилом...— думал Кури­
лов.— Это хорошее имя для водителя великой освободи­
тельной армады, не правда ли?» Вдруг она остано-вила его и повторила, как бы обороняясь от самой
себя:
— Мне ничего не нужно от вас, милый.
395

МЫ БЕРЕМ ТУДА С СОБОЙ ЛИЗУ
Прикасаясь и радуясь, мы повидали многое там, на
Океане. Порой бывало грустно возвращаться назад, как
из нарядного жилого дома в незаконченную стройку, ко­
торая стоит еще без кровли, где еще протекает, и стро­
пила чернеют над головой, и видна грубая кладка кир­
пича на неоштукатуренных стенах, и поджигатель зача­
стую копошится у фундамента. Пешком мы обходили
пространства преображенной планеты. Нам нравилось
там все, даже окраска вечерних облаков, которые выгля­
дели совсем другими. Иногда, без сговора, мы останавли­
вались, брали в горсть эту тучную землю и подолгу, за­
туманенными глазами, смотрели на ее крупинки. Не мог
не отпечатлеться на ней соединенный подвиг моих совре­
менников — землекопов,
проектировщиков,
вождей!..
Тогда мы с особой нежностью оглядывались на страну,
одетую в строительные леса, и гордость принадлежности
к поколению зачинателей овладевали нами.
И хотя беспредельно время будущего, мы успевали
только полистать это великолепное переиздание мира,
исправленное и дополненное человеческим гением. Впро­
чем, мы и не собирались составлять путеводитель по но­
вой планете. Это была бы смешная попытка рассказать о
блеске полдня средствами копеечной акварели. Мы огра­
ничиваемся простым перечислением: известия первых
путешественников всегда скудны и неточны...
Итак, мы старались побывать везде. Мы присутство­
вали при пуске монументальных гидростанций, и утро,
например, когда воды средиземноморской плотины, вски­
пая и беснуясь, рухнули в Среднюю Сахару и на тур­
бины, сохранится в моей памяти, как величайшее торже­
ство разума и человека, не заключенного в тюремные
границы древних государств; мы обошли арктические за­
холустья и ели виноград, выращенный на семидесятой
параллели, — он годился и для вина; мы познакомились
с новейшим способом кольцевания электростанций: хевисайдовский слой служил им громадным бассейном энер­
гии, откуда и высасывали ее по потребностям промышлен­
ные предприятия земли; мы посещали удивительные ком­
плексные комбинаты, где все изготовлялось из всего,
потому что едино вещество материи и все находится
396

везде. Мы спрашивали, сколько это стоит, и нам отве­
чали, что это не интересно, то есть дешево; мы добива­
лись, как все это устроено, и я рад, что моя техническая
неосведомленность освобождает меня от необходимости
приводить чертежи и цифры.
Не удивляясь1 технической умудренности потомков,
мы пристально присматривались и к людям. Нам показа­
лось, что улучшилась самая человеческая природа. Эти
люди держались прямее и увереннее, — оттого ли, что
каждый чувствовал плечом соседа и не страшился ничего,
или оттого, что в чистом воздухе новейшего времени не
.носилось бактерий лж и... Я все ж дал, что они станут
хвастаться совершенством своего общественного устрой­
ства, и я не осудил бы этой заслуженной гордости, но
они просто не замечали его. Здесь было достигнуто есте­
ственное состояние человека — быть свободным, те­
шиться произведением рук своих и мысли, не быть
эксплуатируемым никем. Но хотя все было у них в ру­
ках — хлеб, работа и самая судьба, нам часто попадались
люди с озабоченными лицами. Мы поняли, что и у них
бывает печаль, что и они знают трагедии, но лишь более
достойные высокого звания человека.
В особенности нам бросилось это в глаза, когда
Океан готовился чествовать первого человека, совершив­
шего межпланетное плаванье. Весь этот эпизод живо со­
хранился в моей памяти. Я помню, как целых две недели
сряду газеты трубили о дне возвращения отважного пу­
тешественника. Это была самая популярная фигура того
года. Его портреты были рассеяны во множестве по горо­
дам земли. В се знали наизусть его биографию и наиболее
знаменательные ее даты; девушки сохраняли в любимой
книжке фотографии его двух сыновей, отправившихся
вместе с отцом во вселенскую Арктику. И мать смельча­
ков была в тот год матерью всех героев, мечтавших со­
вершить дела, достойные истории. Трудность подвига со­
стояла не в том, чтобы погибнуть там во славу челове­
ческой любознательности (— смерть давно утратила
1 Мы не удивлялись. Древние с испугом говорили о странах, где
шерсть растет на деревьях. И х называли лжецами, а это был только
хлопок. Удивление же всегда оставалось уделом людей, которые
видимый горизонт принимают за границы мира.

397

характер сенсации, способной взволновать мир), но в
том, чтобы вернуться живым, и никому не доставить пе­
чали, и поведать товарищам о развенчанной неизвест­
ности. В назначенную ночь их прибытия планета свети­
лась огнями, и для возвращающихся на большую родину
она, наверно, плыла во вселенной, как пушинка в солнеч­
ном луче... Однако ночь прошла, как и вторая и третья
за нею, а корабль не возвращался.
Н а пятый день весь мир заволновался о судьбе этих
четырех человек. Стихийно, по радио, началась самая
затяжная и ожесточенная дискуссия с участием конструк­
торов всех пяти континентов. Были подвергнуты придир­
чивой критике все навигационные качества корабля; де­
лались невероятные предположения; газеты получали
сотни тысяч писем с советами, как разыскать их там,
среди миров. Репутация строителей астроплана повисла
на волоске. Никто пока еще не обвинял их, но эти люди
стали поистине несчастны. Неудача полета была равно­
сильна их моральной гибели, потому что звание человека
в ту пору окончательно совместилось с понятием дей­
ственного человека, то есть мастера. Под давлением
общественного мнения и по их собственному требованию
была создана правительственная комиссия из двухсот с
лишком человек, которая должна была подвергнуть судно
заочной экспертизе, выяснить расположение планет в
день отлета и в срок предполагаемого возвращения, с
целью определения формул межпланетного тяготенья, про­
извести подсчеты давлений, скоростей, парабол и всего
того, что определяло успех предприятия. Заключение ко­
миссии было самое благоприятное, но никто не видел, что
конструкторы Океана 1 хотя бы улыбнулись своему оправ­
данью... Корабль не возвращался.
Единственная — жена капитана и мать его детей —
владела правом более других тревожиться за судьбу от­
важных. И хотя нам с Алексеем Никитичем было бы до­
рого ее рукопожатье, мы не навестили ее: зловещие слухи
уже распространились среди народов; и что, кроме мол­
чания, могло стать содержанием нашей беседы? Мы уви­
делись только на заключительном заседании правитель­
ственной комиссии. Не расходились, кого-то ждали.
Потом в высокую дверь очень просто и без провожатых
вошла она, маленькая и скромная мать гигантов, как
398

называли ее современники. Суровый и высокий, неизвест­
ный нам прежде старик заторопился ей навстречу. Все
почтительно привстали, когда, в тишине, он наклонился
обнять ее худые плечи. Н а глазах у всех двое спустились
на левое крыло амфитеатра, где почти точечные, видимые
как бы с обратной стороны бинокля, находились почетные
кресла.
Эллиптический купол нависал над исполинским и буд­
ничным помещением. Самые размеры этого пространства
внушали ощущение пустоты, сумерек и прохлады. (К а ­
кие овации потрясали эти стены в день отлета
Океана 1!) И хотя то был главный зал Центральной
Обсерватории, нигде не виднелось ни привычных нам
толстых труб со стеклянными чечевицами, ни тех чудес­
ных всевидящих экранов, о которых мечталось радиотех­
никам древности. — Был подан сигнал; неслышный чело­
век стал у пульта, изображавшего звездное небо в
меркаторской проекции; все померкло. Нарастающим гу­
деньем сопровождалось включение электронных телеско­
пов. Глухой металлический звон сменился гулом отдален­
ных обвалов, и вдруг пустота перед нами наполнилась
движением и чем-то, познаваемым только через безотчет­
ный страх. Все вздрогнули. Бесформенное темное тело и
следом другое, меньшее, пронеслись перед нами. ¡Курилов
зажал рот, как от ветра; мне почудилось — я озяб. Изну­
рительный холодок, как у Саула в Аэндоре, коснулся
моего' лба. Мелькание ускорилось, сиянье звезд явствен­
ней обозначалось во тьме... но мы не покидали земли, и
оттого верилось, что сама вселенная ринулась сквозь нас,
окаменевших свидетелей ее тайны. Поистине то был пры­
жок через время. В хаосе родился светящийся, еще наив­
ный, как в утреннем сновидении, диск; он рос, угадыва­
лась его сферичность, и смутные очертания, знакомые
удачливым мореплавателям, проступили сквозь дремот­
ные гряды облаков. Я вцепился в какую-то доску перед
собою; она захрустела. Мое смятение слилось с не­
ясным, как в катастрофе, пониманьем, что мы невозвра­
тимо падаем на чужой, призрачный и девственный, ма­
терик.
Наше зрение обострилось, как у бога. Никто еще не
познавал так близко вещества. Минутами мы различали
самые клетки этой водянистой материи, • продолговатые,
399

почти хрусталь с зеленой пульсирующей пеной. Мнилось,
стоило только протянуть руку, чтобы ощупать струящиеся
стволы деревьев, похожих на глубинные водоросли; они
покачивались во влажном лиловатом тумане. Панцырное
насекомое, учуяв присутствие неведомого, суеверно заби­
валось в щель, и травинка гнулась под тяжестью росы:
тихий вечер наступал на вечерней звезде... Подобно бо­
жеству или нетопырям, мы реяли над этими косматыми
холмами, вглядываясь и шарахаясь, пугаясь отсутствия
наших отражений в воде, к которой приближали лицо.
Н о, всесильные, мы не имели власти передвинуть и пес­
чинку; всеведущие, мы нигде не находили первых, на
чужой планете, следов любимого и мужественного чело­
века. Мы рыскали везде, и не было, не было... но вне­
запно чей-то вопль вплелся в эти унылые свисты. Нельзя
было ошибиться: человек кричал. Все помнили, как с
поднятыми руками навстречу голосу рванулась из кресла
мать: Андрей... «Нет, это только болиды...» — непо­
нятно произнес человек у пульта. — Когда окончился этот
колдовской пробег через вечность, тени вылезли из своих
футляров, и земные сумерки вступили в зал. Виновато и
покашливая, мать простилась с нами, а мне показались
юными впалые ее глаза. И если не величие горя омолож ало ее, значит — то и была гордая радость сознания,
что громадной родине ею отдано лучшее из того, чем
владела.
«Ищите крепче, ищите каждую ночь», — сказал им на
прощанье суровый старик. (Он приказывал обыскать все­
ленную. Могущество! так вот оно, могущество, опла­
ченное такою ценою...) Но, по существу, все поиски ста­
новились напрасны. В четвертом пункте заключения
несколько туманно было сказано, что запасы энергии,
газа и продовольствия должны, по всем данным, подхо­
дить к концу (— читай: иссякли), и все же газетам было
запрещено печатать некрологи о погибших. Все четверо
продолжали числиться в своих организациях, как нахо­
дящиеся в бессрочной командировке. Не заключалась ли
в этом самая совершенная форма бессмертия: считать
живыми... Одновременно на улицах были расклеены новые
списки добровольцев, предлагавших себя для повторного
путешествия в неизвестность. Рядом с именами кандида­
тов были обозначены их научные работы и спортивные
400

достиженья, которыми следовало руководствоваться при
обсуждении кандидатур. И только когда по конкурсу был
назначен завод для постройки нового астроплана, стало
известно о приземлении Океана 1 в районе Таруосы, под
Москвой; постоянная межпланетная станция прозевала
их прибытие. Во избежание наплыва любопытных мест­
ность была оцеплена и всякое сообщение с нею прервано.
В ближайшие дни по радио были опубликованы скуд­
ные, из четвертых рук, подробности возвращенья; что-то
скрывали. Еще никто, кроме врачей, не видел их . В еже­
дневных бюллетенях, скрепленных первым правитель­
ственным секретарем, много говорилось об утомлении на­
вигаторов, но почему-то упоминались имена только двух.
Потом все узнали, что в этом путешествии погибли оба
сына смельчака. Передовые газет, исполненные глубокой
и сдержанной печали, посвящены были первым челове­
ческим могилам вне земли: с этого всегда начиналось за­
селение новооткрытых материков... Я ходил по улицам
многих городов в тот день, и мне казалось, что все де­
вушки мира чувствовали себя вдовами. Мать погибших
поместила короткое письмо в газетах; она разделяла горе
родины, потому что ее дети были хорошими мальчиками
и всегда стремились оправдать любовь и доверие друзей.
Количество писем, полученных ею отовсюду, было таково,
как будто все юноши земли хотели стать ее сыновьями.
Ничто другое на Океане не демонстрировало с такою си­
лой человечной спайки между людьми.
Был назначен день и установлен скромный церемо­
ниал вступления в город этого Колумба новейших вре­
мен. Началось невиданное переселение людей из одного
полушария в другое, и это не столько ради одного полу­
часа, чтобы видеть его или услышать его голос, а лишь
затем, чтобы в лицо ему сказать свое громовое земное
здравствуй/.. Мы с Куриловым были там и захватили
с собой Лизу, чтобы поверила, как прекрасен очищенный
от первородной грязи человек.
Всякий, кто побывал там, кроме нас, наверно помнит,
что, если пройти от набережной по улицам Сталина и
Ян-Цзы, миновать площадь Академий и стать лицом на
юго-запад, оттуда будет виден двугорбый холм Единства
с гигантским фонтаном на его второй вершине, так назы­
ваемым деревом воды . Конечно, это было самое велико26

л . Леонов, т. 4

401

лепное место в нашем Океане... В глянцовитых стенах
Дворца Статистики, покрытых китайской глазурью, отра­
жается арочный мост через канал, и кажется, что его
тончайшие, как формула математика, конструкции прони­
зывают толпу фантастических призраков древности, изо­
браженных на керамических панелях. Задолго до начала
торжества мы на эскалаторах поднялись туда, в знакомое
кафе. Но столики были убраны, потому что нехватало
места для людей. Все было полно, шумело и смеялось.
Слет начался с рассвета, и бескрайные поля за Нантао
искрились от обилия авиэток. Было жарко; солнечные
охладители не справлялись с июньским зноем. Мы выпили
пряной, льдистого и крупичатого вкуса, воды. Город был
виден на громадном радиусе. Как изменился он с тех пор,
когда здесь бегали рикши и неуступчивые джентльмены
гнездились в фортециях сеттльментов!.. Далеко впереди,
за проливом, маячил в зеленой дымке остров, а позади,
как исторические письмена на сером выгоревшем холсте,
лежали древние кварталы Путунга и героического Чапея.
Пока Курилов спорил о чем-то с Лизой (— и я тогда еще
не угадывал, куда клонится развязка ), я просмотрел
газету. Только с десятой страницы шла информация
и перечислялись второстепенные сенсации дня. Н а один­
надцатой, под кричащим заголовком, было отведено место
для интервью с какой-то некрасивой женщиной, заболев­
шей сыпным тифом, ее фотографии и рисунка клиники,
где она была помещена; я так и не понял, в чем дело.
Я прочел также стихи расхожего поэта, в звонких образах
восхвалявшего прогулку пешком. Это был лирический
трактат о пользе ходьбы, о том, как благотворно работает
сердце и сокращаются мышцы и как играли солнечные
зайчики на тропинке, по которой он ступал... Внезапно
послышался отдаленный грохот оркестров. Я выронил
газету.
Вдруг все стихло. Улицы внизу казались пустыми
из-за тишины и блестели, точно натертые тяжелым мас­
лом. Произошло общее движение, как будто все кругом
вспорхнуло. Люди обнажили головы. Я рванулся вперед,
и давление могучего, единодушного вздоха упало на мои
плечи. Мне все казалось, я увижу человека с темным ли­
цом Л азаря, три дня пробывшего по ту сторону жизни.
Он будет итти один, капитан сверхдалеких плаваний, рас402

пространяя вокруг себя безмолвие и холод вечности. Мои
предположения рухнули сразу. На эстакаде, отлого спу­
скавшейся на площадь, внезапно появились трое. И опять
я увидел того же высокого бритого старика с вислыми
усами, в широкополой черной шляпе, — председателя
исполнительного комитета этого полушария. Рядом с ним
и под руку шел плотный, коренастый человек в темной
суконной шапочке, с умным и мужественным лицом Коломана Валиша, когда-то, на заре эры, повешенного за
горло дикарями земли. Он шел, немигающими глазами
глядя прямо на солнце. Третий, врач и помощник капи­
тана, шел позади в нескольких шагах. Глаза и телемеха­
низмы следили за каждым их движением. Оркестры молча*ли, никто не кричал этим людям, и во сто крат внуши­
тельнее оваций было это человечное безмолвие.
Он вступил на трибуну, и тотчас же’ девочка с букети­
ком цветов, нарванных ею самолично, побежала к нему
через площадь. Вся планета, ликуя и смеясь, следила, как
мелькали ее загорелые коленки. Не смея сказать и слова
от восхищения и испуга, девочка протянула ему цветы
и раз, и два, а он продолжал стоять, глядя в небо перед
собою. Оно было синее, очень доброе, нисколько не похо­
жее на то, которое убило его сыновей. Затихшая толпа
шевельнулась, подалась вперед, и шелест догадок смутно
пронесся над головами. Старик в громадной шляпе шеп­
нул что-то на ухо ослепшему там человеку. Тот оживился
и, наклонясь, виноватыми, осторожными руками стал
шарить воздух перед собою. Сам того не замечая, он
наступил на упавшие цветы... Но он поймал ребенка
и нежно ощупал его лицо, и поднял его над головою;
и все сдвинулось со своих мест, и в эту минуту, мне
показалось, в едином вихре разрядилась тихоокеанская
гроза...
Доклад начался не прежде, чем изошло из сердца все,
что скопилось там за три с половиной года беспримерного
по героизму путешествия. Тихим, почти домашним голо­
сом (— и потрясала мудрая обыкновенность этого тор­
жества!) человек в суконном берете говорил о чувстве
благодарности народам земли за участие и поддержку;
он сожалел, что слепота лишает его возможности повто­
рить это плаванье; он рассказал вкратце про гибель своих
спутников, про катастрофу при обратном отплытии, про
26 *

403

то, что видел, чего касался и нео-стылое воспоминанье
о чем привез с собою. Эти годы состарили его, но он на­
ходил силы и на шутку, и на острое, запоминающееся
слово. — Со временем, если продлится наша дружба с
Алексеем Никитичем, мы припомним подробности этого
самою удивительного приключения, когда-либо выпадав­
шего на долю человека;
Затем пошли приветствия, и не длиннота, а краткость
речей, доведенная до афористической сжатости, счита­
лась достоинством у этих людей. Н а невидимом теле­
экране, преувеличенные и почти трехмерные, появлялись
представители народов, стран, материков; мальчик по­
зади меня (— может быть, радиолюбитель тех времен?)
шепнул с деловитым придыханьем: «Сейчас будет гово­
рить Африка!..» И вот мы увидели знаменитого Сэмюэля
Ботхеда. Мое сердце забилось, как если бы другом моим
был этот седой, величавый негр. Он сильно постарел с
тех пор, как мы виделись с ним в Адене, и заметно при­
храмывал на ногу, раздробленную в шанхайском сраж е­
нии. Что-то оставалось, однако, в его голосе от прежней
страстной устремленности, которая так привлекала меня
в его молодости. Он говорил, отбивая такт клюшкой, на
которую опирался; он говорил о беспредельных простран­
ствах мира, которыми овладевает свободный и стократно
гордый человек земли. Я дослушал его до конца и стал
спускаться вниз, оставив Лизу и 1Курилова. (Она жадно
впитывала все, что окружало нас, — и этот благородный
воздух дружбы, и это прекрасное волнение, происходя­
щее от созерцания героических дел; такая детская востор­
женность была в ее глазах, что мне пришлось навсегда
изменить свое первоначальное мнение о ней.)
Уж е стемнело. Высоко в небе, яркий и вдвое больше
луны, светился старинный иероглиф, означающий долго­
денствие. ¡В громадных парках, под деревьями, танцовали
люди: легкий ветерок их движений еще лежит на моем
лице. Я слышал смех и нежные слова; мне было грустно
покидать Океан в такую ночь. Проталкиваясь среди лю­
дей, я чувствовал себя почти стариком... Какие-то свер­
кающие мелодические жуки порхали в воздухе над ними;
мне почудилось, они пели. Я видел, как один из них, ле­
тевший издалека, со всего лёта ударился о фонарь и отва­
лился, сложив крылья, сытый и мертвый. (Так вот как
Ш

решалась проблема смерти там!) Я прибавил шагу; нужно
было торопиться, потому что реальные, ничем не остановимые события отрывали меня от блужданий по сияю­
щей неизвестности.
СОЛДАТ СТУЧИТ ВЕСЛОМ В КУРИЛОВСКУЮ ДВЕРЬ
Еще немало раз Курилов встречался с Лизой на том
же месте, в лесу. Никто не мешал им видеться и дома, но
на приволье эти свиданья казались и чище, и честней.
Оба выходили из дому порознь, часто останавливаясь на
пути и вслушиваясь в вечерние потрескиванья веток, сво­
рачивая с тропинки в снег и путая кого-то, кто задумал
бы пробираться по их следам; всесильная борщнинская
сплетня, объединенная в лунном комитете, везде имела
своих агентов. В этих страхах, пожалуй, и заключалось
самое острое, неизведанное чувство новизны... Итак, они
сходились, стыдясь той первой метели, и сперва брели на­
угад по бесконечной зимней дороге. Угасала линялая не­
бесная зеленца; скупая оранжевая краска мерзла в нака­
танной колее. Курилов рассказывал о друзьях и врагах, и
Лизе бросалось в глаза, какими значительными выгля­
дели они в его передаче, как будто среди особого, вели­
канского племени провел он свою жизнь. (Лиза начинала
понимать, отчего все ее собственные встречи с людьми
казались такими жалкими и ничтожными.) Пожалуй,
здесь и заканчивался желанный трепет свиданья. Какимто зловещим холодком бывали пропитаны эти минуты.
Иногда Лиза решительно верила, что Алексей Ники­
тич действительно владеет ключом к миру и жизни, и
нужно было войти вовнутрь этого человека, чтобы про­
честь на дне его это могущественное, все объясняющее
слово. (Измаил , имя не родившегося никогда, станови­
лось для нее дорогой на куриловский Океан.) Значит,
неспроста ее тянуло к этому человеку?.. Словом, та
вспышка, что однажды почти сблизила их, уже не повто­
рялась. Алексей Никитич и сам ловил себя на мысли, что
эти встречи в зимней глуши — лишь неискусное подра­
жание безвестной парочке под его политотдельским окном.
Нет, не получалось у них певучей легкости, которою от­
мечены все поступки влюбленных,— от таинства первого
405

рукопожатья до того заключительного порыва, когда в
одночасье расходуется вся накопленная по крохам неж­
ность.
Месяц подходил к концу, борщнинокие окрестности
были исхожены, и пересказаны события жизни; к слову,
их оказалось не так много у Курилова, и все они вклю­
чались в одно бездонное слово — работа. Разбег романа
замедлялся все более. Шамин требовал у Лизы решитель­
ного ответа. Все чаще Алексей Никитич заговаривал об
отъезде; манила привычная сутолока, Клавдия писала
о возвращении профессора из Барселоны, и, наконец, не
таким организмом оказался Таврило, чтоб заменить иро­
нического и занимательного Зямку... Вскоре одно малень­
кое происшествие оборвало их свиданья. Вняв приглаше­
ниям друга, в Борщню приехал Пересыпкин. В его наме­
рениях было отыскать Спирькину могилу и посидеть на
ней часок, прежде чем закончить эпическую главу о волгоревизанских жертвах. Едва вылез из саней, бросился на­
верх к Курилову, обнять старика и поведать об очередных
сенсациях, но Алексей Никитич оказался на прогулке.
Алеша бросился по следу и через четверть часа наткнулся
на сцену, заставившую его пересмотреть привычные пред­
ставления о самых близких людях.
Не дальше тридцати шагов двое преградили ему до­
рогу. Склонив голову (— и будь это посторонний, сцена
приобрела бы, пожалуй, комическую окраску!), мужчина
глядел в лицо женщины, гораздо ниже его ростом; протя­
нув руку, почти повиснув на нем, она гладила пальчиком
его глаза и щеки. И хотя он вместо форменного пальто
был одет в нагольный, полюбившийся ему в Борщне по­
лушубок, Алеша сразу узнал Курилова, как признал и
пестрый беретик Лизы. Бывшего беспризорника, научен­
ного жизнью всему, потрясла именно непередаваемая, ему
показалось — стыдная, интимность этой сцены, похожей
на расставанье. Его первым побужденьем было бежать
сломя голову (— и, конечно, Курилов оглянулся бы на
шум и закричал бы: Алеша, Алеша, куда ты?), но Пере­
сыпкин поборол ребяческое чувство и, не имея времени
для отступления, притаился тут же за деревом, в рыхлом
и топком снегу. Он хотел дать им время уйти... Держ ась
за руки, Курилов с Лизой прошли мимо, они уже миновали
дерево, когда Лиза заметила следы и настороженно пока406

зала их Курилову. Тот шагнул с дороги прямо в лес, и в
ту же минуту Алеша выступил из своего укрытия. Теперь
они молча стояли друг против друга, и никогда еще Алеша
не видел у Курилова такого холодного и недоброго лица.
— Что ты здесь делаешь, Алексей? — строго спросил
Курилов.
И хотя юношу могли заподозрить, что он нарочно при­
мчался из Черемшанска подсматривать за своим вторым
отцом, Алеша молчал, ломал ветку, губы его дрожали.
Алексей Никитич брезгливо отвернулся и пошел догонять
Лизу... В тот же день, не обменявшись с ним и словом,
Пересыпкин уехал назад в Черемшанск.
...Соблюдая тайну, они и прежде скрывали от посто­
ронних свою дружбу; теперь за общим столом они вели
себя как чужие. В то время, по счастью, в борщнинском
доме одновременно происходил шашечный турнир и в пол­
ном разгаре были репетиции хорового кружка. (И всегда
в начале вечера какой-то основательный мужчина из ре­
визоров тяги, с плечами атлета и зеркально выбритой
головой, пел один и тот же романс; он делал это во всю
свою физическую мощь, расставив ноги, чеканя слова и
так громко, точно читал нараспев дисциплинарный устав
или воображал себя радиостанцией). Курилов заметно
избегал Лизы, уходил на прогулки один, и по вечерам
Лиза чаще оставалась дома послушать упражнения пев­
цов. И всякий раз к ней подсаживался Шамин, зача­
стивший в Борщню со времени приезда Лизы.
— Слушайте, слушайте, говорит радиопередатчик
эР В э два... — шутливо начинал он, кивая на изготовив­
шегося ревизора.
...Однажды Лиза сказала ему, что согласна ехать в
Черемшанск на работу.
— Итак,
слово? — спросил
Шамин. — Имейте
в
виду, что это вовсе не хождение в народ. Взамен своей
работы вы кое-что получите и от нас.
— Слово! — и протянула руку.
Она спросила, где ей придется работать; оказалось, ее
кандидатуру намечали в улган-урманокое депо.
— Что это значит, Улган-Урман?
— Кажется, мертвый лес .
Она повторила, кусая губы:
— Ага, мертвый лес, мертвый лес...
407

— От вас зависит изменить его названье, товарищ,
как мы сами изменили однажды содержание дремучего
слова Россия. — Ему приходилось почти кричать: радио­
станция работала на какой-то особо оглушительной вол­
не. — Что у вас с Куриловым? Похоже, вы поссорились с
ним. Старик отправился гулять один. У вас такое милое и...
и, я бы сказал, приятное лицо, что трудно предположить...
Она перебила его:
— О , пустяки. Он утверждал, что вы непременно ста­
нете ухаживать за мной, а я говорила, что вы прежде
всего — отличный и умный товарищ.
Он покряхтел, поерошил озабоченно свой бобрик, по­
том рассмеялся и поднялся уходить.
— Н у, спасибо за вправку мозгов. Пойду жарить в
шашки с радиостанцией!
Алексей Никитич действительно бродил теперь в оди­
ночку. Вся история с Лизой вдруг показалась ему пре­
ступной. Встреча с Пересыпкиным напомнила ему о том,
что почти выпало из памяти. И это не было напоминанием
о Катеринке (— как будто в его возрасте не только при­
лична, но и обязательна верность мертвой!); он вспомнил
о своей болезни. Ничто не изменилось со дня приезда;
профессор из Барселоны точил на него свой ножик, сол­
дат стучал веслом к нему в дверь... Тогда он сворачивал
с полузанесенной тропки в парк и долго, проваливаясь
по колено, брел по целине. Там начинался овраг, точно
метлами, заросший молодым осинником. Сюда не дости­
гали порывы ветра. Курилов оглядывался; никого не
было. Он снимал рукавички и, пригнув к себе сук в пуши­
стой меховой рубашке, принимался ломать его. Хвоя ца­
рапала лицо и руки, древесина скручивалась в жгут и не
рвалась. Он переждал минуту, слушая, как кричит вер­
ховой ветер, и опять оглядывался. Было глухо, ничто не
подсказывало даже о близости жилья. И снова с преуве­
личенными усильями принимался за сук, и опять в пере­
дышке слушал себя: не расшевелил ли болезнь, здесь ли
она еще? Ню болезни не было, не было... и если бы не
посвистывание ветра, напоминавшее давний прутик в Л и ­
зиной руке, такая же тишина стояла в природе, что и в
теле. Потом острый клинышек месяца прорезался в ды­
мящейся высоте. Новые набегали сугробы, рассыпаясь
вокруг зеленоватым серебром.
408

Домой он возвращался поздно... И будь лето, он на­
ломал бы охапку каких-нибудь желтых овражных цветов
и, войдя к Лизе, бросил бы к изголовью спящей этот па­
хучий увядающий сноп. Н о была зима, и сад его стоял
мерзлый... Он забредал в незапертую безлюдную оран­
жерею и с зажженной спичкой обходил стеллажи; черные
тени, попрыгивая, бежали по растениям, похожим на са­
лат и крапиву. С пустыми руками он поднимался в дом,
и половицы ворчали под ним, как самая старость. Свой
полушубок он закидывал через полуоткрытую дверь, чтоб
не будить отрока Гаврилу, и, в нерешительности постояв
минуту перед комнатой Лизы, отправлялся в читальню:
слишком мало, в конечном итоге, знал он пока о своем
Океане, и оттого правда в его построениях была вкрутую
перемешана с ошибками.
...но однажды эта дверь к женщине осталась полу­
открытой; жизнь в Борщне была простая. Он увидел
Лизу. Что-то случилось там. Полуодетая, стоя на коле­
нях, она одной рукой торопливо шарила в чемодане, ки­
нутом на полу. Н а ее левой, откинутой в сторону руке он
заметил кровь. Зажмурясь, он спросил баском, не нужна
ли его помощь. Оказалось, Лиза сильно порезала палец
и просила Курилова натуго перевязать кровоточащую
ранку. Он вошел, она протянула ему руку...
— Я не гляж у... не гляжу! — бормотал Алексей
Никитич.
Она стряхнула кровь с руки, чтобы виднее была
ранка, и тотчас же новая капелька выросла на порезе, и
созрела, и упала на пол. Она гипнотизировала обоих, эта
смородинка крови, и через какую-то внезапную жалость
сблизила их... Лиза не сопротивлялась и только отки­
дывала руку в сторону, чтобы не измарать его кровью,
завороженно глядя на капельки снега в его седых усах.
...Случилось, точно обрушилось небо. Глубокие мор­
щины вдруг просекли куриловское лицо. Его голова
упала, и усы, как железные, вонзились в ее лоб. Лизе по­
казалось, что он умирает. В ужасе она отпихнула его
ладонью в лицо. Ш атаясь, Алексей Никитич ринулся к
себе; начался припадок... Так вот когда постучал к нему
солдат! (Кровь из ее порезанного пальца так и осталась
на его щеке. Все это было страшно. Заж ав рукою рот,
готовая кричать, Лиза смотрела, как он, точно ослеплен409

ный, боролся с дверью и не мог ее одолеть... Потом,
полуодетая, она выскочила на балкончик. (Не стоило
труда открыть дверь, заклеенную на зиму полосками бу­
маги.) П о колено в снегу она приникла снаружи к куриловскому окну. За стеклом мимо нее метнулась боль­
шая неразборчивая тень, и это было все, что она уви­
дала.
Если бы не отраженное сиянье месяца на стекле, она
разглядела бы, как он шарил наверху печки коробку с
пузырьком и шприцем, спрятанным туда от любознатель­
ности уборщиц, как вывернулся из-под него стул, и он,
всем телом чиркнув по стене, теряя равновесие, рухнул на
кровать; как раздирал на себе рубаху, обнажая руку; как
вошла в несчастное тело тонкая благодетельная игла...
Мокрый холод заставил Лизу вернуться. Д рож а от стыда
и озноба, она с поджатыми ногами сидела на смятой кро­
вати и вслушивалась. Напоминающе, может быть — к а­
раульные,
посвистывали сверчки.
Где-то разбилось
стекло. Через десять минут жалость снова толкнула ее,
уже одетую, к Курилову... Светил месяц. Простыни и
одеяло сбились с кровати на пол. Бесформенно, как зако­
лотый, Алексей Никитич лежал ничком на полосатом
матраце; ноги свисали на пол. В комнате было свежо.
Лиза подняла полушубок и бережно накрыла Курилова.
Она не посмела его разбудить, а он не спал.
Он поднялся, едва она ушла, и сидел, оглушенный,
мешковато привалясь к стене. Блаженная онемелость раз­
лилась по телу. Минуту спустя он открыл глаза и с рез­
костью, как на судебной фотографии, различил осколки
раздавленного шприца на полу. Еще не разбираясь в побужденьях, он машинально пошарил трубку. Он позвал
по имени своего маленького пленника (— ему не пришло
в голову, что мальчика Гаврилу, если бы он был здесь,
должна была разбудить его суматоха). Ничто не отклик­
нулось ему. Зямкин заместитель исчез: бродяжий ин­
стинкт оказался сильнее куриловской ласки и страха пе­
ред метелью. Перевернутый чемодан валялся в углу.
Видимо, этот человеческий зверек шарил там что-то, по­
требное для большого путешествия. С тоскливым чув­
ством Алексей Никитич поискал глазами трубку; она
всегда лежала где-нибудь на виду, но, значит, хозяй­
ственному Гавриле понадобилась и трубка.
410

(«Зачем уж тебе, братец, трубка!» — как бы говорил
Курилову солдат Харон из похвисневской книжки.)
Самый вид чемодана надоумил Курилова на бегство.
По четным дням, около полуночи, из Борщни уходила
почтовая подвода. Надо было торопиться, но только че­
рез полчаса он нашел в себе мужество одеться и собрать
раскиданное имущество. У него хватило воли нагнуться
и подобрать с полу иглу, чтоб не оставалось материала
для догадок. Н а это ушло две длинных минуты. Чемодан
оказался ему вовсе не под силу, он бросил его на пороге.
Хотелось неслышно миновать Лизину дверь. Мгновенный
ручеек пота проступил по лбу, едва Курилов сообразил,
что она могла дожидаться его в коридоре.
И она действительно стояла там — :
— Вам плохо?..
— Уйдите, Л иза... — и махнул рукой.
В их положении разумнее и великодушнее было бы
считать, что ничего и не случилось. С беглой и виноватой
лаской он погладил ее рукав, когда она сделала попытку
взять его под локоть. Она настаивала, и он подчинился:
без ее помощи ему было бы трудно добраться до конного
двора. Они двинулись по цельному снегу, и это была пер­
вая тропинка, проложенная после той метели от дома.
Вьюга совсем утихла. Великолепная ясность наступила в
природе; можно было пересчитать снежинки.
— Вот видите, как было бы весело со мною бедной
моей жене, — скрипел Курилов, руша коленями сугробы.
И еще, чтобы переменить тему: — большой снег выпал...
теперь машинистам, часовым, бездомным — зарез!
Двое в старых овчинных куртках, поставив фонари
на снег, снаряжали подводу. Запряженная лошадь по­
нуро глядела на полузанесенную ветлу. Пустая керосино­
вая бочка лежала на дне розвальней.
— Н у, потеснитесь, сударыня... — сказал Курилов,
прилаживаясь сбоку, и Лиза видела, каких усилий стоила
ему шутка. — И вы тоже... не сердитесь на меня, то­
варищ!
— Мне жалко вас, как себя... — шепнула она.
Он объяснил ребятам, что должен немедленно ехать
на станцию. Его узнали, подкинули сена, накрыли де­
рюжкой, чтоб не мерзнул, и он замолк сразу. Никто,
кроме Лизы, не провожал его. Розвальни тронулись,
411

чертя крылом по целине. Проваливаясь в снег, Лиза по­
бежала следом.
— ...я приеду. Мы еще увидимся...
Обещание прозвучало как прощенье, в котором он не
нуждался. Лиза осталась позади: лицо ее измельчилось
и пропало. Дальш е, чем она, провожали Курилова при­
зрачной процессией борщнинские березы. Будущее стало
ближе, чем то, чему радовался еще вчера. Все позвани­
вало что-то, не то в брюхе у лошади, не то в бочке, кото­
рой передавались самые мелкие толчки дороги. Когда
Алексей Никитич выглянул, березы уже отстали —
должно быть, воротились в Борхцню.
— Угости покурить, товарищ. Была у меня о-отличная трубка, да вот...
Возница протягивал ему бывалый, из пестрых лоску­
тов сшитый кисет. Курилов доставал себе братскую ще­
потку, лежа на боку, свертывал мужицкую цыгарку. Он
вытягивал ее всю, пока не начинало жечь пальцы, и ни­
когда не бывал так вкусен этот сизый, пресный на морозе
дымок... Подступало забытье; Зямка проходил об руку
с Арсентьичем, и Фрося вдруг начинала биться на груди
у сестры. («Что вы тут, без меня, наделали с Алеш­
кой!..») Потом будил толчок; сани черпали снегу, съез­
ж ая на обочину дороги и стукаясь о спрятанный пенек.
Четверть часа уходило на то, чтобы пропустить мимо себя
громадные бесшумные возы. Ехало сено. Оно тащилось
медленно, как крестьянское время, и возницы в тулупах
сидели высоко, под самыми звездами, молчаливые рожде­
ственские волхвы. Древними запахами сухих трав и кон­
ского навоза обдавало Алексея Никитича... и в следую­
щий раз его будили уже девичьи смехи, такие трелистые
при луне. Хари, разрисованные сажей, наклонялись над
Куриловым; в тулупах наизнанку, искатанные в снегу,
размахивая вениками, они ударяли в керосиновую бочку,
как в бубен, кричали, не на свадьбу ли отправился со
своею круглой железной невестой. Кое-где в глуши еще
сохранялся обычай русских святок, и вот искала себе
компаньонов деревенская молодежь. Алексей Никитич
приподымался, и, напуганное чернотой его глазниц, все
пропадало в легкой лунной дымке ночи.
Н а станцию приехали рано. Рези прекратились, и не­
известно, длилось ли действие наркотика, или окончился
412

самый припадок. Было жалко покидать теплое належан­
ное сено, но предчувствие нового приступа мучило, как
самая боль. Алексею Никитичу показали, как пройти
в амбулаторию. Никто не сопровождал его на этот раз
в блужданьях по сугробам. Сейчас здесь жили очень за­
нятые люди; после вчерашней метели станция предста­
влялась оазисом среди снежной пустыни; казалось, сюда
сбился подвижной состав чуть ли не со всей дороги...
Больных было мало. 'Курилов уселся на узкую скамейку
и все посматривал украдкой на свое собственное, в хоро­
шей раме, изображение; тот, что на бумаге, выглядел
посвежее и построже. От соседей по очереди Алексей
Никитич узнал, что вьюга наделала много бед и что М ар ­
тинсон тем же вечером уезжает из Черемшанска. Это
было хорошо; везде не без счастьиижа: Курилов мог при­
строиться к нему в автомотрису.
Потом в двери объявился плотный, рекордно-рыжий
доктор. Рыжеватина просвечивала сквозь белый врачеб­
ный халат, который имел такой же вид, как если бы шта­
бель кирпича обмотать слоем марли. Под халатом невоз­
мутимо двигались добротные, медноватых отливов, са­
поги. (И верилось почему-то, что в былое время лечил он
крупных животных, но за выслугу лет его перевели на
людей.) Он поглядел на Алексея Никитича, помычал,
откровенно покосился на портрет, сравнил еще раз, по­
кашлял и, видимо, не признав, начал прием по очереди.
Больные протискивались от него обратно с напуганными
лицами, и Курилов решил, что этот мужчина лечит бо­
лезни преимущественно посредством страха.
— ...давайте теперь в ы !— октавно возгласил врач,
когда очередь дошла до Курилова.
Повидимому, медицине безразличны чины и звания.
Фамилия пациента не произвела впечатления на черемшанского доктора. Из деликатности, делясь эпизодами
повседневной борьбы с искателями больничных бюллете­
ней, стал он прикрывать рот ладонью, но однажды не
уберегся, и на Курилова пахнуло спиртным перегаром:
уединенность станционной жизни скрашивал он, мобили­
зуя местные средства... Какая-то отчаянная надежда на
чудо заставила Алексея Никитича согласиться на осмотр;
процедура длилась не дольше трех минут.
— М овэ, — пробасил
доктор,
отправляясь
мыть
413

руки. — Шибко мовэ , — повторил он, и, как назло, из всего
французского языка Алексей Никитич знал только это
слово, означающее плохо . — Пьете много?
(Наверно, хотел посоветовать, чтоб уж не стеснял себя,
при таких условиях, ни в чем! — решил его пациент.)
«А выЪ> — собрался пошутить Алексей Никитич и
не успел.
— Морфий... — прохрипел он с закушенными гу­
бами, и склянки на столе — точно ветерок прошелся по
ним — зазвенели тоненькими лекарственными голосками.
БУРАН

Все три раза Сайфулла приводил поезда точно по рас­
писанию. Для молодого машиниста это было крупной
победой, но Пересыпкин, по часам карауливший его при­
бытие, даже не подходил к нему, чтобы не портить парня
похвалами. Только в третий раз он решился одобрительно
пожать руку машиниста... И хотя шумело в висках и глаза
слипались, Сайфулла сошел с машины не прежде, чем
самолично поставил ее в стойло и сделал мастерам указа­
ние по текущему ремонту. Он неторопливо возвращался
домой, разминая ноги и думая о ¡Кате Решеткиной; на
целых девятьсот километров первых трех рейсов она ста­
новилась ближе к нему теперь. Здесь на полдороге, ему
сообщили о приезде матери... Тогда со всех ног он помчал­
ся в общежитие за товарной платформой; там, в низенькой
угарной комнатушке о восьми кроватях, дожидалась его
с полудня Биби-Камал. Притихшая, с маленьким высох­
шим ртом, она расположилась на табуретке у койки сына
и то поглаживала бедное его лоскутковое одеяло, то без­
молвно и сурово смотрела на портрет Сталина (и тогда
с той же пристальностью Сталин всматривался в нее со
стены).
— Вот, даже сердце забилось. Э х , куандыр, дын,
анкай... обрадовала, мать!
Он ворвался, ее мальчик, и в избе задрожало стекло;
он вбежал, и один вид поношенного материнского беш­
мета, лаптей, ситцевого головного платка, сухоньких и
как бы с благословеньем поднятых ему навстречу рук, ее
потухших очей — остановил его. «Какая стала!» Уж е
414

давно Биби-Камал не носила посеребренных пятаков на
концах ко-с... Недоверчиво, но все еще улыбаясь всем
своим существом, он пошел к ней. Мать привстала, по­
клонилась ему низко и почтительно: он стал совсем
взрослым, ее Сайфулла! Остренькая косточка ее под­
бородка вопросительно выдалась вперед. Но он обнял
старуху, и она забилась в его руках, забормотала —
«тьфу, астагфирула— пропадает мое дитя...» — и запла­
кала. Сын не удивился: это был обычай всех матерей
на свете. И было хорошо, что никто третий не мешал
им в этом жадном ощупывании друг друга словами и
пальцами.
Разминая в ладонях очерствелые руки матери, он
сразу стал рассказывать ей про мелкие огорчения и круп­
ные радости своей удачи, про комсомол, про паровоз, про
все, что отличало его от прежнего Сайфуллы. Мелко­
мелко, чтоб успокоить, она колотила его по плечу и вгля­
дывалась украдкой в похудевшее, испачканное копотью
лицо. Она не шибко верила в его татарское счастье. К о ­
нечно, он стал хозяином большой машины и ему дове­
ряют многотысячные грузы, но бедное его одеялишко-то
было прежнее, что увез из Альдермеша шесть лет на­
зад... Гортанно, в тоне высокой приподнятости он рас­
сказывал про маленькие злоключения своей первой само­
стоятельной поездки. Она глотнула воздуху и, глядя
в скудную лампочку под потолком, сообщила, что отец
его умер: «Зиарат, вот место, где хорошо беднякам!»
Тут же она передала ему и наследство — серебряные за­
крытые часы Самигуллы, великую ценность, полученную
еще в старой армии за стрельбу, — часы и старую, сто­
ченную бритву.
— Ты ее поточи, койра аны! Тут еще осталось, —
хозяйственно сказала она, пальцем проводя по обушку. —
Вина не пьешь?
— Нет, нам Ленин не велит, анкай!
Она склонила голову в знак того, что это очень хо­
рошо. Не зря в Альдермеше говорили, что Ленин был
честный мусульманин!
Все еще стремясь поразить ее или хотя бы отогнать
черную тень ее горя, сын докладывал ей, как любят его
товарищи ( — и еще на-днях вся организация поручилась
за него своей честью!). Очень довольная с виду (— и
415

украдкой потирая грудь под ситцевой голубой рубахой,
где все болело и болело), мать сказала, что дом их изно­
сился вконец, и объяснила жестом, как легко входит рука
в просторные щели завалинки. Плотники запросили
двести за смену подгнивших венцов, а у нее не было: по­
следние гроши ушли на похороны и на содаку мулле.
Вот она приехала спросить у старшего в семье, стоит ли
и есть ли на что чинить их обветшалый шалаш. (Она
говорила, кончиком головного платка прикрывая рот: он
все-таки был мужчина, ее Сайфук!) Сын слушал ее все
угрюмее. Он правильно понял вопрос: возвратится ли он
когда-нибудь домой в Альдермеш? Новые, уже чуждые
ему заботы и ответственность надвигались с этой сто­
роны. Ем у показалось, что сейчас старуха произнесет
самое горькое из слов — Марьям, отзывавшее полынью,
запахами вечерних стад и суховеем степей. Он пожал
плечами; нет, он вряд ли вернется туда, ведь там не про­
ходят его паровозы! В искреннем порыве он чуть было не
упомянул о Кате, но мать торопливо закивала, потому
что уже прочла в нем все: на новых местах растут и новые
цветы! И с молчаливой деликатностью стариков стала
развязывать свой грубый крапивный мешок, в котором
привезла гостинцы...
И х свидание прервал посыльный из депо, вызывалыцик. Он принес неожиданное известие о назначении
Сайфуллы в следующую ездку. Его напарник заболел,
и отказ Сайфуллы неминуемо отразился бы на работе
паровоза. К просьбе диспетчера не задержать отправки
присоединялся приказ дежурного по депо, ответственного
за сроки. Товарный транзитный на Сарзань отправлялся
через сорок минут. Времени оставалось в обрез на осмотр
паровоза и сопряженную с отъездом беготню, и — еще
минутка, чтоб ледяной водою сполоснуть лицо. Отдых
отменялся.
— ...ты жди меня, мать, я вернусь, тис кантермен.
Ты ложись и спи во всю мочь, отдыхай. Я вернусь,
юкла! — И он убежал.
...теперь они отправлялись в путь уже без всякого
торжества. Бригада Сайфуллы была давно на месте.
Вождение паровозов еще не стало для них ремеслом;
дополнительная нагрузка льстила им; она показывала,
в какой степени нуждаются в них люди. Кроме того, все
41Ь

трое находились в том возрасте, когда человеку свой­
ственно еще и еще раз испытывать свои силы. Профиль
этого плеча дороги был им неизвестен, а Протоклитов
отказал бригаде в сопровождении машиниста-наставника,
потому что на товарную серию в Черемшанске их при­
ходилось только два, и оба были в разъезде. С тем боль­
шим и даже приятным сознанием ответственности ребята
поднялись на паровоз. Было 18.20. Свесившись на поруч­
нях, Сайфулла принял жезл,, условный металлический
документ, с кольцом — хватать с хода поезда, и дал оглу­
шительный свисток: молодые машинисты любили сигна­
лить на всю станцию. В дальнейшем он действовал так,
как если бы самый придирчивый экзаминатор следил за
•каждым его движеньем.
Н а быструю проверив все, он поставил золотники по
ходу и сдвинул регулятор на треть зубчатой гребенки.
Тотчас же в водомерной трубке прыгнула вода, а в топке
алое, как бы подстриженное, затрепетало пламя. Дым
плотными цинковыми хлопьями пополз назад, в депо. З а ­
шевелились чугунные плиты под ногами, и станция — ее
вечерние огни и звуки — сдвинулась куда-то в прошлое.
Зеленая семафорная звезда, осеняющая дорогу в неиз­
вестность, волшебно всплыла над головою... Станция
стояла в низинке. Кочегар прибавил угля, а Сайфулла
приспустил поддувало. Чтобы не резать графика дви­
жения, требовалось пройти две ближайших станции с на­
гоном времени в двадцать семь минут. Машина была
прекрасна, и в закрытой будке ни сквознячка; случись
закуривать, спички хватило бы на пятерых. И Сайфулла
придумал здесь, что окажет про паровоз Кате Решеткиной по возвращении из четвертого рейса.
«Я на нем ездию и песни пою!..» — скажет он Кате
Решеткиной тоном бывалого русского машиниста, и та
рассмеется на его понятное удальство таким звонким сме­
хом, что и Марьям услышит из убогой Чукурги!
Итак, их было трое здесь, в этом, памятном для черемшанских летописей, пробеге. Помощником действовал
Витя Решеткин, и было странно узнать, что у маленькой
и кроткой Кати такой внушительный брат, еле умещав­
шийся под железным потолком будки. Повидимому,
брился он перед поездкой: бумажкой был заклеен порез
на губе... А при топке состоял тот самый Скурятников,
27

Л. Леонов, т. 4

417

что работал за целый оркестр в памятную ночь
у Махубэби. П о слухам, несмотря на юность, он успел
пройти через кочегарки всех заводов в области, и отовсю­
ду уводило его мечтанье, и везде беспощадно громили
его как летуна. И правда, бессменный, непривязчивый,
он имел дурную склонность уходить вдруг, не попрощав­
шись. Бродяга по призванию и, следовательно, с вро­
жденным пристрастием к огню, он, видимо, только здесь
отыскал себе должность по нраву: законно блуждать по
свету «со своим костерком подмышкой», — так определял
страсть свою он сам. Ездить с ним бывало нескучно и,
пожалуй, поучительно. На длинных перегонах он любил
вспоминать свои приключения вслух, пока не накричит
на него механик.
Так и сейчас. Едва минули Бармалеево, представи­
лось ему, будто служил пожарным в ¡Калуге. А уж кому
и рассказывать про огонь, как не пожарному!.. В самом
начале Решеткин еще подзадорил его:
— И врешь же ты, Скурятников, прямо как на
экспорт!
— Э , не скажи, в Калуге хо-орошие пожары быва­
ли! — откликнулся тот, поглядывая на слепительную
щелку шуровочной дверцы. — И мясные ряды, напри­
мер, а ветеринарная лечебница!.. А то, было еще у меня,
горел купецкий дом на площади Жен-Мироносиц... кра­
сота глядеть! — И по особой заманчивой глухоте в его
голосе можно было предсказать, что истории его хватит
до самой Куллы. — Я и раньше знал его: шикарный дом,
на столбах и с галдарейками. Случалось, мимо прохо­
дишь, то кусочек ди-ивной музыки подслушаешь, то
цветной зайчик с люстры на тебя упадет. А глаз у меня
на эти штуки вещий, Соломон-глаз!.. Раз иду, и как-то
нехорошо в окнах, маетно. Так меня мысль и обожгла:
будешь ты, родной, вскорости гореть, дивно и по первому
разряду. И войду в тебя, н посмотрю, какая в тебе жизнь
происходит. Знаешь, в пожарной каске и во дворец
пущают! И , скажи, неделя проходит — не горит. М есяц
сошел — не горит. Полгода!..
Сайфулле было сейчас не до его огненных баталий.
По этой ветке на Сарзань и дальше на М иас ему при­
шлось ездить лишь дважды, еще помощником. Боясь
прозевать всякие низенькие путевые отметки, он высу418

нулся за брезентовую шторку, и сразу все погасло —
голос Скурятникова и шипенье инжекторов. Ударило
ветром с размаху, и снежная крупка заколола бритые
виски. Сперва не увидел ничего: только оранжевое за­
рево из поддувала, попрыгивая, бежало по снежным
кочкам насыпи. 'Когда пригляделся — различил: слегка
шевелилось волнистое ночное шоле. Поземка играла
с травяными кустиками, где были, и как бы расчесывала
не очень ласково их. Впрочем, на протяжении четверти
часа они пропали вовсе, и Сайфулла понял, что снежный
покров в этом месте глубже. В выемках задувало еше
сильнее. Помнилось, на карте здесь, судя по времени,
обозначен был небольшой, в четыре тысячных, уклон. Не
оглядываясь, он потянул проволоку свистка и дал один
протяжный сигнал о большей бдительности: снежку при­
бавилось, и могли потребоваться тормоза. Взвилось
визгливое облачко, и тотчас же вся кондукторская
бригада показала ему с ходу белые сигнальные фонари.
И х было семь, по числу тормозов в составе. Все обстояло
хорошо, в машине нигде не стучало. Сайфулла приспу­
стил клапаны своей ушанки, чтоб не обжигало щеку
с левой, подветренной стороны, и достал мороженое,
оттаявшее в кармане, яблоко, — привезла мать. Оно
приятно припахивало соломкой. Сладкий крупичатый сок
брызнул из надкушенной кожуры.
Он подумал при этом, что мать приехала кстати. По
дедовскому обычаю, которого, как и почтения к роди­
тельнице, никто не отменял, следовало показать матери
свою невесту. Биби-Камал — хорошая женщина. (Он
живо вспомнил ее поднятые руки и древнее, сытное тепло
материнских объятий.) Пусть успокоится .ее сердце,
пусть сравнит Катю с той гордой и полуграмотной дикар­
кой! Конечно, Кате трудно будет вести эту первую бе­
седу: мать Сайфуллы не умела по-русски. И еще жаль,
что Катя не любит бус, не сурьмит бровей, не носит кра­
сивых, жестких и с синим отливом, косиц, чач ту лум,
как та, прежняя. «Но если бы ты увидела, ты сама от­
ступила бы в тень, вчераишяяЬ Он суеверно избегал
произносить это имя, как будто теперь оно приобрело силу
вызывать бурю или причинять неизлечимую болезнь; во
всяком случае, оно мешало его искренности с Катей. В те­
чение последнего года (— ровно столько времени таскал
27*

419

он в кармане письмо из Альдермеша, прежде чем показать
его Пересыпкину — ) имя Марьям следовало за ним всюду,
заглушая радость, звуча отголоском бедствия и горечь
придавая еде. Сайфулле представилось, что произойдет,
если она однажды через гордость свою прорвется к нему
в Черемшанск. Она придет в рубище, в тысячу раз краси­
вее и чужее, чем прежде. Она спросит, улыбаясь и обна­
жая черные, в цвет агата, зубы (— наверно, там еще кра­
сят зубы, по старой моде, для большей женственности
и очарованья — ):
«Ты не радуешься мне, Сайфулла?»
Оскорбленная его испугом, она вскинет стрельчатые
глаза и протянет письма, что удалось сберечь от ревнивых
рук отца. Она скажет: «Возьми, это написано тобою; не
стыдись. Ут алсын аларнэ, — пусть их съест огонь! А то
кто-нибудь прочтет и донесет, что ты любил дочку кулака,
и тебя прогонят отсюда старой метлой. Бери, у меня нет
лучшего подарка для тебя». И он возьмет, потому что
нехорошо оставлять улику в руках женщины, которую
собираешься забыть. Она скажет еще: «Пойдем куданибудь в поле или, по старой памяти, на киюг, колодезь,
а то нас увидят вместе, а это не нужно!» И он согласится,
и всякий чужой взгляд будет причинять ему неловкость,
потому что научился бояться того, чего раньше страстно
добивался... Смеясь и видя его насквозь, она ударит его по
сердцу: «Тебе стыдно со мной. Напуганная совесть кричит
прежде, чем к ней прикоснулись. Наверно, ты стал честнее
оттого, что заучил, в какую сторону открывают регулятор.
Не стоит уважать дочь кулака, если она не сумела стать
женою машиниста!» Очень сердитый на себя, что не про­
гнал ее сразу, он закусит губы и не промолвит ничего.
«...ну, как же она любит тебя, русская?».
О , если бы Катя любила, как умеют это женщины его
племени. «Первая любовь дороже рукопожатья русской
девушки: ведь в потемках сами собой соединяются руки,
уж они устроены так. Или в два ее неосторожных
взгляда верить?.. Скурятников злословил не зря, что
товар этот доступнее, чем калоши нужных размеров
в кооперативе. Альдермешские старики, имевшие несча­
стье выходить за пределы родной деревни, сказывали не
раз про веселье и изменчивость русских жен. Они
обжигают, как водка, и раньше срока приносят старость;
420

они впиваются в грудь, как недуг, и сердце исходит груст­
ными песнями, морщинится и увядает: никакая честная
утеха не порадует его после первой опаляющей ночи; и,
когда насытится, она уйдет с первым русским... и они
посмеются над тобой, Сайфулла, перед тем как схва­
титься в любовном ликовании!» У стариков выходило,
что пьяный бог создавал эту женщину на радостях тво­
ренья, месил ее тесто на сладком вине и жгучей отравы
прибавлял в него для крепости.
«Она марза! (— Так в просторечии зовут старухи рус­
ских женщин.— ) Мать проклянет тебя за нее».
«Все равно. Я не вернусь к вам никогда».
Тогда черная девушка приникнет к уху и обожжет его
последним увещаньем. Ему стало холодно; он с ожесто­
чением выкинул руку, как бы отпихивая ее — :
«Уйди, Марьям, Ю гал, исчезни!»
Случилось, что рука задержалась в таком поло­
женье... Она быстро побелела с подветренной стороны.
Сайфулла удивился; он не заметил, когда это началось.
Густой, рыхлый снег несся навстречу паровозу. Ветер
усилился; в световых конусах фонарей взлетала и кури­
лась снежная путаница. Сайфулла настороженно поднял
бровь, на слух проверяя исправность машины. Ничего не
было; только свистело где-то в паровозных снастях, ныл
гудок, и когда налетал порыв бури, брезентовый лоскут
бился о железную стойку. Немножко пугала мысль, что
в самый разгар метели придется брать проклятый Сарзанский перевал; судя по времени, до него оставалось не
свыше тридцати километров. Старые паровозники шу­
тили в Черемшанске, что право езды машинисты при­
обретают лишь по ту сторону перевала. (Они намекали
на другое: старые паровозники имели обыкновение наве­
щать покладистых сарзанских шинкарок.) Занос не пугал
Сайфуллу; существовало правило: в случае беды отцеп­
лять паровоз и в одиночку пробивать снежные завалы...
Он обернулся к бригаде. В той же позе, что и два часа
назад, Скурятников сидел на чурбаке, живописуя калуж­
ское пожарище.
— ...и довелось мне из всего переполоху спасти одни
часы со звоном... и ни барышни этой чортовой, ни доб­
ренькой старушки! И вот несу я их сквозь дым, те часы, —
плачу от гари, и они дивно звонят на мне, как живые...
421

— Эй, давай! — крикнул Сайфулла.
Кочегар вскочил; повествованье в сущности закон­
чилось. Этот человек любил уходить не попрощавшись и
обрывать историю на полуслове... Он подкинул угля и,
защищаясь лопаткой от ж ара, почти любовно разгляды­
вал деловое качество огня. Пламена в топке закосматились и напряглись; бегучий золотой подшерсток появился
среди белых плещущих языков. Скурятников умел раз­
личать достаточность порции по оттенкам и повадкам
огней: еще и еще требовалось пищи насытить эту геенну.
Они шли на приступ самого Сарзанского перевала, и
теперь уж наверняка весь мир, затая дыханье, следит
за ними!.. Кочегар отправился на тендер; он не успел
скинуть и десятка лопат, как, скомканного, его впих­
нуло назад в будку; белый вихрь еще гнался за ним.
Смущенно опираясь на лопату, Скурятников дышал
по-рыбьи, во весь рот,— и даже в ушах у него торчал
снег.
— Что, небось дыханье повредилось? — захохотал
Решет-кин; он был силен, самое тело его предназначено
было для преодоления тяжестей; явления слабости всегда
вызывали его насмешку.
Тот виновато пожал плечами. Было странно узнать
Скурятникову, что существуют стихии, равные по раз­
маху и могуществу его огню. А он уважал огонь, потому
что неоднократно и вблизи наблюдал его подвиги.
— Чудно, сокола, душа горит, а ноги холодные! —
невпопад отозвался кочегар. — По первому разряду кру­
тит. А, врешь, шатия... — И , озлобясь, снова рванулся
на тендер.
Он сделал это с решительностью, точно кидался с об­
рыва. Слышно было, как он бранился и сквернословил
там, точно это воодушевляло его на рукопашную с бурей.
Опять покатились с тендера глыбы обмерзшего угля, и
столько было на них воды, что и коксовать не стоило.
Впрочем, и на этот раз единоборство длилось не долее
трех минут. Скурятников воротился растерянный, без
кепкц, весь облепленный снегом. Вихры на нем, зализан­
ные бурей, стояли прямо и дико, как на чорте.
— Во, кепку унесло, — промолвил он, изумленно про­
тирая глаза и облизывая с ¡губ талый грязный снег. —
А еще поносилась бы кепка!
422

Раззадорясь, он щедро кормил свою топку. Он прини­
кал к самому ее устью, растрясая уголь по колосникам;
казалось, он ластится к огню и жалуется на свою обиду.
Черные гневные пятна зашевелились в плывучей массе
огня; они полностью впрягались в работу. В щель бре­
зента было видно, как золотые космы искр понеслись и
рассеялись по тьме... И почему-то утрата кочегарской
кепки рассмешила остальных. Кепка была новая, дивная
кепка, Скурятников ее любил. Шутили, что он и спал в ней,
а без нее испытывал гнетущее чувство наготы... Вместе
с тем стало уютнее и веселее от сознания, какая вьюга
плещется в бо-рты их комсомольского корабля. Решеткин
даже выразил сожаление, что нет с ними Пересыпкина,
чтоб воспел потом в подходящих стихах их сарзанское
приключенье. И опять не возникало сомнений, что они одо­
леют эта тридцать рискованных километров. Никогда
бригада физически не ощущала в такой степени железного
здоровья машины... Итак, перевал начался. Сайфулла
дал два коротких сигнала — требование отпустить тор­
моза. Он высунул голову за брезент, силясь разглядеть
очертания этой громадной выемки в равнине. Уж е сказы­
вались и снег, и крутизна подъема; время от времени бук­
совали колеса; могучая одышка котла смешалась с выхло­
пами пара из трубы.
— ...шурай! — приказал за начальство Решеткин.
...ничего нельзя было понять; не только рельсов, но
и насыпи не стало видно. Вернее, глаз видел все, что
представлял ось встревоженному р азуму. 3 ал епленные
снегом фонари почти не светили. Походило, что паровоз
движется вслепую сквозь громадный взбесившийся
сугроб. Но если высунуться по пояс, можно было разли­
чить два-три вагона, совсем белых и округленных от на­
липшего снега. Все это, впрочем, происходило от вообра­
жения; не имея никакой опорной точки, оно приобретало
сейчас небывалую гибкость. Оно рисовало на этом лету­
чем полотне то дом, то дерево, то человека, чтоб смазать
их через мгновенье. И если вслушаться в грохот ветро­
вых валов, казалось — далеко, одна посреди поля, без­
домная поет М арьям... О , Сайфулла узнал этот голос,
бесхитростный и такой чистый на подъеме, точно звенели
колокольчики из серебряной фольги. Напев уводил Сайфуллу куда-то за пределы ночи, в призрачный сумрак
423

детских видений, радостей и испугов. И вот старая
сказка проходила снова (мимо ослепленных глаз, а визг и
стремительность бурана получали новое обозначение.—
Молодой Хасан-Батор ищет место для основания Казани.
Ватага конных батырей в белых туркменских тельпеках,
косматых и башнеподобных, сопровождает его в напрас­
ных скитаниях по пустыне. Они рыщут из края в край;
снежный пепел дымится под копытами коней. Увы, нет
в этой унылой степи достойного места для татарской сто­
лицы! И когда притомились витязи и пристали их рос­
лые кони, нападают они на место, где живет Аждага...
Последняя сестра древнего китайского дракона, она
обитает в глубокой норе, и даже на след ее наступить
смертельно. Образ этой великанской змеи прошел сквозь
совместное детство Сайфуллы и Марьям. Зимами, обняв­
шись от уж аса, они слушали бешеный снежный посвист
ее крыльев; в летние ночи, когда стачиваются метеоры
о холодный воздух, они наблюдали в небе огненное свер­
канье ее чешуи... И вот огромные, в полмира, крылья
взмывают над головами батырей. Непобедимая, она уби­
вает многих из них, чтобы, через столетия народного сказа,
напороться на тоненькое, как лучинка, копье Хасана.
«Не пой, Марьям, про то, чего не было. Ерлама! Чело­
веческому разуму известно: не существует Аж дага, и
легендарный твой Хасан — только выдумка бродячего
поэта, терче. Ты зря не читаешь книг, М арьям...»
Сильны в такую ночь зовы детства; из памяти не вы­
черкнуть того, что записано там лесами, молнией, запа­
хами полевых цветов... Уж е не солнце, а детское невин­
ное сердце заново восходит над миром. Эти еле угады­
ваемые деревья, досуха высушенные морозом и ветром,
обтягиваются зеленью, точно накинули на рощицу зеле­
ный чапан муллы. Мальчик и девочка бегут по опушке
леса. Они торопятся. Идет гроза. И х колени в ссадинах,
но еще далеко до дому. Зелень становится лиловой; серой
изнанкой оборачиваются листы. Проносится птица, такая
быстрая, что тень ее не поспевает за нею. Тощие стебли
размахивают подобиями рук. Травы оживают. Скромный
ползучий копытень пахнет так, как будто стремится пе­
ресилить все остальные запахи земли... Вдруг задыми­
лись дороги, зачертили стрижи. Падают первые капли
дождя; сухая почва звенит под ними. Потом удар, ми424

нутная слепота, отчаянный крик М арьям... Одинокое
дерево на холме пылает от корней до вершины. Оно стоит
в красном балахоне, оно ежится. Оно двойственно отра­
жается в раскрытых глазах Марьям. Движутся злые,
угловатые плечи огня. Упав на колени, дети жмутся друг
к другу. То же изумление, смешанное с восторгом и у ж а ­
сом, испытывал перед солнцем дикарь. Тучи, расшитые
молниями, трещат; нитку за ниткой выдергивает ветер.
Минутная река ливня. Видение гаснет. По лугу, кувыр­
каясь, бежит первый солнечный лучик. Еще чадит огром­
ная головня, которую посетило божество. Белые дымки
на обугленных ветвях кажутся чудесными цветами... —
«О , пусть такой же гнев настигнет тебя с чужой женщи­
ной, прежде чем ее кровь соединится с твоею, Сайфулла!»
Он вслух спросил, нахмурясь:
— Ты угрожаешь, черная, недобрая Марьям?
И вот не милый напев про Х а с а н а ,— тревожный визг
резнул его слух. Длинны сарзанские составы, много снега
на путях; машина буксовала, и теперь все трое внимали,
сощурясь, отчаянному и напрасному вращению колес.
Видимо, они достигли Шамаевской выемки. Две цифры
определяли это место: девять тысячных подъема и сто­
метровые холмы по сторонам. М еж ду них, как в тоннель,
врывалась буря, и снежный вихрь приобретал материаль­
ную упругость. Скурятников выглянул за брезент, и
было так, точно взяли ею за лицо и насильственно втолк­
нули обратно. Стало страшно подумать, что станется за
перевалом, когда навалятся семьдесят пять задних ваго­
нов и понесут под уклон.
— Качай песок... эй! — крикнул Сайфулла и сдвинул
регулятор на последний зубец.
Скурятников порвал проволоку, песок не сыпался под
колеса. Паровоз продолжал скрежетать на месте. И как
только поняли, что с песочницей неладно, — не дожидаясь
приказанья, Решеткин выскочил на площадку паровоза.
Его охватил беспорядочный вой, как будто единовре­
менно дули в тысячу пустых бутылок, — и снег, снег...
Слипшиеся комья ударялись о накаленное тело паровоза,
таяли, текли и отвердевали внизу. Боясь заморозить на­
сосы, Скурятников задавал все новые порции топлива.
Тяга усилилась, и угольная мелочь почти целиком выле­
тала через трубу. Потоки искр метнулись в небо, и это
425

было единственным освещением для Решеткина. Он на­
хлобучил шапку и с прыжка ухватился за собачки песоч­
ницы — винты, наглухо запирающие ее крышку. Сразу
стало тепло и липко в ладони; он понял много позже, что
сорвал кожу. Ноги в сапогах соскальзывали с котла. Тогда
он изо всей силы подтянулся на руках и кое-как оседлал
машину.
...приходилось сбивать собачки, они не отвинчива­
лись. Колпак отвалился, и Решеткину удалось железным
прутом нащупать под песком трубу. Ушло много бесцен­
ного времени, чтоб пропихнуть туда смерзшиеся комья.
Ветер ломал ему руки, рвал одежду, и парень ощутил
напористую силу его мускулов, гибких и ледяных. Н а ­
липший в ладони песок мешал работать, пальцы коченели
и сами тянулись за пазуху, греться.. Кстати, там име­
лась у него пакля; он сунулся за нею, чтобы досуха вы­
тереть кровь, но потерял равновесие и свалился бы
к колесам, если бы не подвернувшиеся поручни. Стало
страшно и обидно. Срывая снег с лица, выкрикивая руга­
тельства, лишь бы заглушить садную боль во всем теле,
цепляясь за паропроводные трубы, он полез обратно. Тре­
бовалось выкинуть из песочницы набившийся снег
и поставить крышку на место. Под ноги забивался лед
с песком, и Решеткин едва не плакал от ярости... Все это
время паровоз работал вхолостую. Рельсы должны были
светиться, если бы не поступала постоянная снежная
смазка.
— А , сукины дети... песку не могли насушить!..
Избитый, окровавленный, дрожа заметно для глаза
(— и даже бумажку с губы сорвало!), он вернулся
в будку. Он улыбнулся, когда первый сильный рывок
обозначил движение. Тем временем успели связать про­
волоку, а Скурятников все румянел, все кормил своего
рыжего зверя. Целое зарево искр шло над паровозом.
Никто не произносил ни слова; затихшие, прислушива­
лись к повизгиванию колес и переглядывались. Теперь
власти у всех стало поровну. Очень медленно, хотя
поршни работали на полную, с пятикилометровой ско­
ростью они выбирались на Шамаевское плато. Все отчет­
ливо помнили, что воды в котле было еще на четверть
стекла. Вместе с тем видно стало по манометру, как са­
дился пар. Они берегли его и не пытались закачать допол426

нительное количество воды, чтобы не сбавлять ходу.
Опасность заноса оставалась позади. Так, значит, не за
пивом в дружеской пирушке, а вот как достается она,
зрелость мастера!
— Н у, теперь лишь бы спуститься, товарищи...
Решеткину промыли руки и, приложив на место ото­
рванный лоскуток кожи, замотали платком. Парень мор­
щился и, верно от боли, дразнил Скурятникова. (Всем
было известно, что в отсутствие одного бригадного кон­
дуктора ходит кочегар к его жене, беспутной и шалой
бабенке. По малости все грешили в Черемшанске; что
касается Скурятникова, то, зная характер супруга, ждали
от этого предприятия если не приблудного младенца, то
поломанного кочегарского ребра.) ¿курятников отшучи­
вался, как умел, и облизывал губы, еще сохранявшие
вкус краденых поцелуев... Тем временем паровоз рыв«*
ками набирал скорость. Снова замолкли. Сайфулла гля­
дел наружу, опасаясь оборвать состав неравномерным
ходом машины; Решеткин приготовился крепить тен­
дерные тормоза... В этот момент и произошло несчастье.
В топке зашумело, и желтоватый клуб пара плеснулся
сквозь шуровочную щель. Густо запахло железом и ки­
пятком. ¡Внезапно в водомерном стекле исчез уровень.
Решеткин крутнул пробный кран, воды в котле не было;
он схватился за инжектор — оба не качали. Все стало
ясно: воды в тендере было мало, она на подъеме ушла
назад, и всасывающие рукава инжекторов не доставали
до нее. Теперь же, при спуске, она откачнулась вперед...
и никогда так не шумел, не хлопотал огонь, почуяв свою
силу.
— ...тушить машину! — в голос закричали все.
Открыв колосники, они били по ним лопатой, лишь бы
скорее провалить ж ар, и за шипеньем пара не слышно
было голосов. С разгона паровоз продолжал итти, но
в сущности это двигалось уже мертвое тело. Вскоре его
поршни замерли совсем. Можно было и не заглядывать
в топку. Если только не случилось самого худшего
в судьбе машиниста, поджога огневой коробки, то есть
прямого убийства паровоза, следовало считать, что конт­
рольные пробки расплавлены. Лицо Сайфуллы дергалось,
ручейки пота вымывали полоски копоти с его щек. Остат­
ками пара он дал последний сигнал бригаде — тормозить.
427

— ...эх, хараб булдым быт! — высоким голосом вскри­
чал он, и жест, каким он бросил шапку об пол, означал
то же самое: погиб, потому что слишком рано доверился
удаче.
Надо было предупредить Черемшанск о катастрофе.
Решеткин, физически самый стойкий из всех, отправился
на ближайший разъезд, к телефону; едва спустился вниз,
тотчас растворился в метели. Здесь, на оголенном месте,
никакой преграды не было ветру. Он налетал, и свистковый клапан звучал на одной унылой ноте; он налетал
в поисках любой щелочки, чтобы немедленно просунуть
в нее целый сугроб. По пояс проваливаясь в снегу, бе­
жали кондуктора спросить о причинах остановки, и, по­
жалуй, это было самое стыдное — объяснять им. (Один
какой-то неунывающий смазчик, пользуясь случаем,
щупал буксы своих вагонов, еще не догадываясь ни
о чем.)
Состав заносило, колес не было видно. Наверно, часа
через два все это будет под снегом, который уже не рас­
тает никогда, никогда!.. Легкой ломкой корочкой льда
успел покрыться паровоз. Тогда Скурятников уселся на
груде угля и опустил голову. Минут через десять он
достал гармошку и несмело приложил к губам, заклинательно поглядывая в залитую топку. Но не вставало уби­
тое божество. С видом полного безразличия он спрятал
свой инструмент; стало ясно, что завтра же ему придется
искать какую-нибудь другую должность на свете. Сайфулла "молча и без шапки опустился рядом с ним на чу­
гунный пол...
Так ждали они помощи и расправы.
«Я В О З В Р А Щ У С Ь К Т Е Б Е , М А Р Ь Я М !»

П о линии Черемшанск — Сарзань в сутки проходило
до семнадцати пар поездов. Леско вообразить, что твори­
лось к утру на станциях по обоим плечам перегона. К рас­
свету подъездные пути были сплошь заставлены поез­
дами. Они стояли в шахматном порядке: орда бессонных
пассажиров таскалась среди сугробов и штурмовала
начальство; но никто не знал, когда удастся расшить
этот общедорожный скандал. В Черемшанске о ката428

строфе догадались поздно. Обмороженный Решеткин
только через три часа добрался до разъезда, но провода
оказались порванными, и добиться Черемшанска-станции
он не смог. Тревогу поднял диспетчер, не получавший
подтверждения из Куллы о проходе 4019-го; это он за­
требовал снегоочистители и ремонтную бригаду до выяс­
нения причин задержки. К полуночи снежный покров на
путях достигал метровой толщины. Ветер стих, но убий­
ственный снегопад длился всю ночь. Протоклитов в это
время ехал в Чемшу на ревизию оборотного депо; от
дежурного в Савруше он узнал, что эшелон Сайфуллы
застрял, в пути. И хотя это было дело скорее начальника
участка, Протоклитов сам отправился со вспомогатель­
ным поездом на место происшествия. Он прибыл туда
незадолго до рассвета, когда снегу намело вровень с кры­
шами. Балансируя, чтобы не поскользнуться, он по кры­
шам вагонов добрался до паровоза.
В будке было холодно и темно. Двое сидели на полу,
скорчившись и привалясь к железной стенке. Они озябли;
на плечо Скурятникова, ближнее к выходу на тендер, на­
несло снежку. М ожет быть, он дремал, но когда чужая
тень заслонила просвет в брезенте, вяло поджал откину­
тую ногу под себя, и снежная складка на плече слома­
лась... Светало. Сайфулла поднял голову, но лицо Протоклитова терялось в потемках, и он опять сгорбился.
Синеватый отблеск снега из щели лег на его чуть при­
плюснутый нос. Прошла ужасно длинная минута, а на­
чальник депо все еще не сказал ни слова, и лишь фонарь
прыгал в его руке. «Ишь, как повешенный, выплясы­
вает...» — сравнил Скурятников и отвернулся, чтоб не
видеть.
— Хозяин паровоза тут? — четко спросил Протокли­
тов, и обоим показалось, улыбнулся; и оба бессозна­
тельно повторили эту усмешку брезгливой снисходитель­
ности. — Встань, я тебе не приятель. Ну-ка, держи фо­
нарь...
Протоклитов был одет в кожаное пальто, для тепла
подпоясанное узким ремешком; и почему-то ему потребо­
валось расстегнуться в эту минуту и затянуть пояс по­
туже. Затем последовал быстрый и беглый осмотр паро­
воза. Машинист, снова ставший мальчиком, с видом
равнодушного отчаяния протягивал фонарь в ту сторону,
429

куда устремлялся протоклитовский взгляд. Начальника
депо прежде всего интересовали пар и вода. Водомерное
стекло было пусто; на манометре еще сохранилось два
очка пара. Протоклитов пощупал также инжектора и от­
кинул ручку регулятора, утратившего всякий смысл.
Потом он достал горсть угля и внимательно рассматривал
ее, высунувшись на сизый предутренний свет; не пред­
ставлялось иной цели его исследования, кроме как про­
длить муку. Говорил он совсем мало; он берег свое не­
истовство, как еще недавно они сберегали пар. Он изги­
бался во все стороны при этом, он гнулся легко и ловко,
совсем бескостный, и Скурятников усмехнулся сквозь
горечь свою — какую гибкость и статность придает чело­
веку ненависть!.. Пытка продолжалась. Просунув фонарь
в топку, Протоклитов пошарил на колосниках, изловчился
и схватил со шлаковой корки кусок растопленного, осты­
лого свинца. Диагноз был окончательный.
Было тихо; точно из-под снега доносились глухие го­
лоса. И опять кто-то покричал Пырьева с Тетешиным,
как полгода назад в Саконихе. Снегоочистительная
бригада начала свои раскопки.
— Н у , кто следил за уровнем воды, босяки?
Ребята промолчали, вопрос был задан ради униженья
и не требовал ответа. Сайфулла глядел на начальника
устало и безразлично. Мускулы его лица расслабились,
и как ни подымал он свою тяжелую бровь, она неизменно
сползала вниз. Его знобило; черные губы бормотали
что-то, и можно было подумать, что он пьян. Протокли­
тов спрятал расплавленную пробку в карман. Его взор
блуждал по обындевелым стенам будки. Вдруг он увидел
на стене намокшую, разодранную впопыхах стенную га­
зету. Карикатура посреди листа изображала его самого,
как он спит на кровати в обнимку с дырявым паровозом.
Судорога прошла по его телу; он стал еще суше и выше.
— ...кырган! — сказал он единственное оскорбитель­
ное татарское слово, какое знал, и рука его круто отки­
нулась в сторону, но пространство будки было слишком
тесно для драки; костяшкой пальца он больно ударился
обо что-то, и это уберегло его от самой большой глупости,
возможной в его ожесточении.
Сайфулла не отшатнулся и лишь прижимал к груди
фонарь; любое наказание показалось бы ему незначи430

тельным в эту минуту. Д а и слышал ли он, что происхо­
дило дальше в будке!.. Тогда Скурятников поднялся и,
отряхнув снег с плеча, жестко заглянул в глаза Протоклитова.
— Жалей товарища... — сказал он, за плечо и с силой
оборачивая Протоклитова к себе. — Ж алей татарина, ско­
тина. Он же тоже ж пролетарьят!
Протоклитов вздрогнул и, что-то пробормотав, быстро
вышел из будки.
...Отсюда начинается падение Сайфуллы. Личное его
несчастье было ничтожно в сравнении с позором органи­
зации, преждевременно поверившей ему. Он представил
себе невидящие, осудительные глаза товарищей, блестя­
щий и насмешливый взгляд Кати. Беда состарила его...
Потом он сидел в углу чужого вагона и все разглядывал
руки, обожженные при тушении топки. Странное дело: не
болело совсем... Рассвело, но в теплушке еще стояли по­
темки. Рабочие, возвращавшиеся с заноса, тут же кипя­
тили чай на железном очаге и как бы не замечали вино­
ватого машиниста. Один взял чурбак из-под Сайфуллы
и стал колоть его на лучину. Почти физически ощущалась
теперь близость Марьям. Строгая, злая девушка опять
стояла перед ним, протягивая руки для примйр’енья. Сей­
час она улыбалась: «О , ты променял меня на паровоз,
Сайфук!» Черная бархатная безрукавка, по-городскому
обшитая стеклярусом (— все, что осталось от разо­
ренья!), обтягивала ее маленькую, никем в его отсутствие
не тронутую грудь. И Сайфулле стало жалко ее. Но один
из бригадиров молча вставил в его руку жестяную кружку
с чаем. Сайфулла жадно выпил этот пустой солоноватый
напиток, и ледяная Марьям истаяла на время, отошла в
свое небытие.
Вдруг он понял — надо что-то делать. Болезненное
возбуждение охватило его по приезде в Черемшанск. Он
отправился искать секретаря своей ячейки. Его не оказа­
лось ни в депо, ни дома. Организация в полном составе
вышла на расчистку путей. Через полчаса он отыскал
между вагонами и секретаря и Пересыпкина сразу.
С лопатами, мокрые от пота, они показывали колхозным
мужикам, как могли, пример социалистической работы.
Лица у всех были виноватые. Должно быть, их успели
оповестить о преступлении бригады 4019. Как по сговору,
431

они сделали вид, что не замечают приближения Сайфуллы. Временно, до решения организации, он как бы
переставал существовать в Черемшанске. Кроме того,
время было дорого,, работы хватало на сутки, и все еще
подсыпало из продырявленных небес. Сайфулла долго,
всем показалось — лениво, рылся в кармане; трое комсо­
мольцев, опершись на лопаты-движки, исподлобья наблю­
дали за ним.
— Возьми это, — сказал он, отдавая сломанную, за­
хватанную пальцами комсомольскую книжку. Потом в
память ему пришло, что возвращению подлежит не только
это. Он торопливо принялся обшаривать свои карманы,
и боязнь утерять такой документ, право на жизнь и
дружбу товарищей, на минуту вернула какое-то нездоро­
вое оживление его лицу. Нет, она была на месте, таких
вещей не теряют! Это была книжка ударника.— На!
Секретарь пощурился, сделал озабоченное лицо.
— В чем дело, товарищ?
— Билета возьми, — терпеливо и настойчиво повторил
Сайфулла.
— Куда же я его дену?.. — Он недоуменно развел ру­
ками, и нехватило у него дерзости взглянуть в опустошен­
ные глаза товарища.
И уж готов был спрятать за пазуху судьбу маши­
ниста, как вдруг взъярился Пересыпкин и смаху воткнул
лопату в снег— :
— Нет, милый... ты жди, когда мы сами тебя по­
гоним. Это не мораль для комсомольца — наблудить
и удрать. Мы еще судить... да-да, судить тебя станем! —
И вдруг, изловчась, ударил словом побольнее. — Ж ало­
сти ищешь?
С ожесточением заводного механизма он продолжал
работу. Снег полетел через голову; и мужики с почте­
нием глядели на него, как на пароходное колесо, вырвав­
шееся из воды. «У ж такой наделает бед!» Сайфулла по­
стоял, потом поплелся прочь. Он долго блуждал между
вагонов; целый город выстроился здесь за одну ночь.
В одном месте Катя пересекла ему дорогу; он напряженно
проводил ее глазами, и уже не Марьям, а она сама пока­
залась ему виденьем; возможно, ей хотелось взглянуть на
него издалека. Кроме того, дома ждали его пытливые,
всевидящие глаза матери.
432

...Сайфулла ударил в дверь ногой. Переобувался това­
рищ, — он как-то слишком быстро поторопился уйти.
Биби-Камал, точно и не ложилась, сидела на том же
месте, где ей велели. П о обычаю крестьян, она поднима­
лась чуть свет. Сайфулла устало потянулся, но не дозевнулось; лицо его сморщилось, как у старика. Мать при­
встала. Несчастье успело наложить отпечаток на ее маль­
чика. Мать подбежала, отвела его к койке, попыталась
снять с него сапоги, как всю жизнь стаскивала их с Самигуллы.
— Ты сядь здесь... здесь мягко. Ты сядь.
Поеживаясь от суровой материнской ласки, он отстра­
нил ее руку.
— Не надо, анкай. Я сам...
Она не смела расспрашивать ни о чем. О , он стал
совсем взрослым, он даже научился горбиться, ее Сайфук. Она без запинки прочла по глазам, что страдание
его велико, и старалась хоть дольку переложить на свои
привычные плечи. Конечно, она никогда не поймет слож­
ной механики деповской жизни; она никогда не держала
книг в руках, и безошибочное чтение людского горя было
единственной грамотой, какой ее обучили в молодости.
— ...снег еще не перестал? А х, какие снега легли в
этом году по Татарстану! И , значит, в Альдермеше —
вдвое...
Стаскивая с себя мокрые сапоги, он потрепал ее по
руке. «Ты во-время приехала, Биби-Камал!» Мать сле­
дила за каждым его движением. От нее не ускользнуло
также, что подошвы истончились на сапогах Сайфуллы,
а каблуки сбились. «У нее где-то был спрятан кусок кожи.
Как хорошо, что она не истратила его на себя». Сын
жался под ее глазами; горе сделало его совсем прозрач­
ным для глаз Биби-Камал; она видела в нем все. Как ей
понятны стали в эту минуту — и паровозы, и люди, и
бескрайные дороги на Океан!.. Его удивило, что такбыстро рассвело. Вдруг прояснело, точно вымыли закоп­
ченные окна. Он заинтересовался, сколько же времени
прошло с тех пор, как заодно с паровозом он убил и себя.
Часы Самигуллы были совсем неношеные; покойнику
некуда было ходить с часами; жизнь они пролежали в
сундуке. Забыв первоначальное намерение, он протянул
их матери.
28

Л. Леонов, т. 4

433

— Возьми, ал! Я могу потерять. Вернусь — ты отдашь
мне. Минга бирерсен... — И , забыв отдать, положил их
обратно в карман.
Она торопливо закивала... Дальнейшее чередование
событий становилось ясно. Конечно, дом надо чинить,
чтобы ко времени женитьбы на Марьям жизнь в Альдермеше пришла в полную стройность. Она подумала, что
остроносый Имамутдинов нарочно запрашивал с нее, чтоб
не потерять уваженья. «Плотники нынче важный народ!»
Кроме того, людского страха всегда легче добиться,
чем любви, а уважение где-то посередке. Но она по­
просит, покланяется; он уступит, он сделает за полто­
раста.
Она сказала:
— Я думаю нанять Имамутдинова. Он самый надеж­
ный в Битамане. А лес мне обещали дать в колхозе.
Сайфулла рассеянно согласился:
— О , Минур хороший плотник. Как же, я помню
Минура!
Итак, ее мальчик возвращался в отчий дом. Биби-Камал не зря молила бога. Он не пошлет ей одинокой ста­
рости. Жестокое желание матери сбывалось. Она будет
нянчить внуков и, затихая навсегда, будет слышать вы­
сокий, веселее свадебной пляски, детский плач.. Конечно,
ее Сайфулла простой татарский мужик. Он не годится
водить большие русские машины. Мулла Ибрагим ска­
жет, что бог никогда не бьет, не дав предварительно по­
пробовать сладости: так больнее! «Э , для нищего и в
беде сыщется своя выгода», — снисходительно молвит
Ибрагим... И в конце концов Марьям славная девушка.
Она красивая, вся черная, как сулюк , пиявка; парни
говорят, что даже глядеть на нее жарко. Нужда поучила
ее, но не сломала костей. Вдобавок в Альдермеше при­
выкли к повадкам бога: он не любит равнять людей бо­
гатством, он любит равнять их нищетой. Будущий муж
Марьям может поступить в трактористы... о, даже в сче­
товоды может поступить он! Честному мусульманину
везде путь.
— ...хочешь есть, Сайфук?
Хитрая Биби-Камал, она напекла впрок целую стопку
пресных лепешек, чтоб не разорять сына своим присут­
ствием... Он нерешительно взял одну, разломил, скосил
434

глаза на маленькие руки матери, месившие этот хлеб.
Тесто было безвкусное, название хлеба было кабартма,
И вместе с этим забытым словом тысячи подроб­
ностей — и прежде всего голуби, голуби, стаи их на альдермешском минарете! — вспорхнули кругом. Глаза уви­
дели с предельной резкостью (— и даже заболели глаза!)
свое село; оно приблизилось на расстояние взгляда.
(«Ешь, ешь, Сайфук; когда заботы — надо много есть; и
заботы едят пищу, а ты стоишь в стороне!») Он удив­
лялся с холодком в спине, как быстро он проходит назад
то расстояние, на одоление которого потребовалось целых
шесть лет... Захотелось еще, она с радостью протянула
две сразу. Он был голоден, он потрудился вдоволь. «Ух,
как много похоронил он за одну ночь». Они стали обсу­
ждать будущее. «Ничего продавать не надо, — и в голосе
Биби-Камал появились хозяйственные нотки. — Ты купи
мне на юбку, чтобы было чем похвастаться соседям. Не
траться зря, бери подешевле. А для Марьям — зеленого
с синими цветами ситца, что всегда так приманивает та­
тарских молодух». Он кивал, в уме прикидывая рас­
ходы... Но вдруг ему стало жалко утерять дружбу това­
рищей, с которыми вырастал в люди; жалко загубленной
вчера машины, а всего страшнее — что уже никогда он не
вернется на свой паровоз. Тогда он поджал ноги под
себя, как века делали его отцы и деды, и, раскачиваясь,
заплакал; в ту же минуту заболели обожженные пальцы.
Он не закрывал лица руками, ему уже не было стыдно
перед Биби-Камал.
— ...разве тебя посадят в тюрьму, Сай?.. Ничего,
пальцы заживут, Марьям подождет. Ты вернешься после...
О , откуда ему было знать: с ним случалось это впер­
вые. Может быть, только выгонят без права поступления
на ту же дорогу. «Я думаю, это как-нибудь обойдется,
Сай! Товарищи тебя скоро забудут, а значит, и простят».
Она уложила его в кровать и сама прикрыла одеялом.
Он и в забытьи все стонал со стиснутыми зубами, точно
прокусили самое сердце. Похлопывая его по руке, БибиКамал размеренно твердила песню. Она умела сочинять
их любой длины и по мере надобности, но в особенности
давались ей колыбельные...
«Огонь устал. Он говорит: я сгорел, я не буду светить,
я хочу спать. Ю кла сым киляз!.. Ночь ему сказала: спи,
28*

435

я постерегу. У тебя много работы, надо отдохнуть. Он
погас, сюндэ. Хорошо».
Сайфулла заснул сразу. Биби-Камал натянула одеяло
на его постаревшее лицо, потом стала собираться в дорогу.
Она заторопилась назад — приготовить дом и невесту к
возвращению сына. Время от времени она безмолвно и
строго глядела на портрет Сталина, и с той же присталь­
ностью Сталин всматривался в нее со стены.
ЧЕРЕМ Ш АНСКИЙ УЗЕЛ О К

Сайфулла проснулся, когда Биби-Камал уже уехала.
Ясный день смотрелся в окно. Лицо горело, как обожжен­
ное, и кожа набухла, и на пальцах созрели волдыри.
Ощупывая себя, как бы стремясь удостовериться, что это
он сам, он перебрал в памяти подробности последних су­
ток. Теперь, при трезвом обсуждении, еще очевиднее ста­
новилась неотвратимость беды. Кто-то прошел в сенях,
и он торопливо поверил, что товарищи пришли за ним...
но шаги стихли, и попрежнему только огонь постреливал
угольками из печурки. Итти к ним первому не хотелось,
потому что и сам, как ему сейчас казалось, никому из них
не простил бы подобной вины... Итак, нужно было узнать
сначала, с чем он вернется в Альдермеш. Сундучок, где
с пожитками хранились деньги, оказался незапертым.
Вдруг пришло в голову, что их украли и возвращаться
назад в Альдермеш будет ему не с чем...
Но опять эта отчаянная и, кажется, последняя надежда
не сбылась. Все было цело. Он смирился и, вытерев руки
о штаны, чтоб не измарать бумажек, стал лениво пере­
считывать деньги. И х хватило бы, пожалуй, на юбку ма­
тери, но мало было для подарка такой девушке, как
Марьям. Тогда он вышел; снег ослепил его, заломило в
висках. И , так случилось, вместо кооператива он оказался
на дворе у шинкарки Медведевой. Возможно, он сделал
это скорее из любопытства (— вдобавок в его положении
горше пытки было безделье), чем из подражания заправ­
ским машинистам, когда ожжет их горем; во всяком слу­
чае, это посещение также могло отсрочить возвращение
в Альдермеш. Вдова ушла за водой. Сайфулла ждал ее,
сидя на ступеньках. Погода была теплая и ветреная.
436

Мокрое белье трепалось на веревках. Никаких событий
не происходило; только сытый петух с видом убийцы
погнался за курицей, и настиг, и оповестил об этом со­
седей.
Медведева носила солдатскую папаху и мужские са­
поги. Она спустила ведра на снег и, приставив коромысло
к боку, вопросительно глядела на машиниста. Сайфулла
протянул ей в горсти бумажки, сколько пришлось. Вдова
оглянулась, не заманка ли, не попрятаны ли свидетели
по-за углами. Впрочем, она не боялась; про нее знали все
в Черемшанске и помалкивали: у каждого могла слу­
читься неотложная потребность в ее услугах. Послюнив
пальцы, она считала деньги; сбиваясь и сердясь, она но­
гою отстукивала счет рублям. И х было там только один­
надцать.
— Половинки все вышли, а на полный туман
мало, — равнодушно сказала Медведева. (Она нагнулась,
скатала снежок и кинула в петуха, чтоб не блудовал с чу­
жими курами.)
— Больше нету... — и показал пустые руки, и сам
осмотрел их со всех сторон, не прилипло ли между
пальцев.
Тогда вдова закричала, размахивая багровыми ручи­
щами, что все ходят к ней, а потом прописывают в газе­
тах, и что только сиротская доля заставляет ее кор­
миться от черемшанских прощелыг. Хотя этот широко­
бровый паренек заявлялся к ней впервые, она на всякий
случай припомнила и покойного мужа, задавленного на
сцепке вагонов, и свой ежечасный риск быть сосланной
заедино с детишечками в холодные, нежилые края... Сай­
фулла слушал гулкое журчанье простыней на веревках
и все отворачивался, чтоб ненароком не попала пальцем
в глаз. Кстати, он вспомнил молву, что Медведева прини­
мает и вещами; он достал ей отцовские часы. Солдатским
громким шагом они маршировали и на холоду. Вещь по­
нравилась вдове, перекрещенные ружья на крышке чем-то
напомнили молодость. Кроме того, она любила разные
николаевские предметы. Ее калмыковатое бесчувственное
лицо стало человечнее. Почти с материнским умиленьем
она осмотрела вещь; прикладывала к уху, дышала на нее,
а потом терла рваным рукавом. Стрелки показывали
половину второго, и она решилась дать за вещь двадцать
437

пять рублей: целый литр той особенной настойки на бере­
зовых почках, что как выпьешь, так и заперхаешь, и за­
смеешься, точно целая роща вместе с вешними птахами
войдет и разольется по душе...
Они вошли в дом. Две худеньких девочки-однолетки
нараспев, как стихи, читали книжку. Приученные ко всему,
они приникли к страничке и замолкли. Сайфулла томи­
тельно мял шапку; вдова, чертыхаясь, рылась в чулане;
темноликий, как индеец, Никола нацеливался в татарина
со своей скоробленной доски. По обычаю всех шинкарок,
Медведева налила себе первую и пригубила, в знак того,
что не подмешано отравы. Потом ее припухлое веко де­
ловито оползло вниз— :
— Литр я ценю в осьмнадцать. Сдачи у меня нету,
да и потеряешь. Там еще осталось у тебя... доплатишь,
вторую возьмешь! — Не хотелось ей обманывать татар­
чонка за такую знаменитую вещь. — Придешь, стукни
два разка в оконницу. Я уж буду знать.
Сайфулла вырвал покупку и побежал. Он долго ме­
тался по каким-то лесным дорогам в поисках укромного
места: все казалось, вот выйдет из-за угла та девушка,
что приколола розетку ему на грудь в памятный вечер его
возвышения. (И не существовало, наверно, иного такого
же выразительного танца первого юношеского отчаянья!)
Бутылка оказалась липкая, битое горлышко резало язык,
настойка была мутного чайного цвета. Он сделал два
глотка, чтобы заглушить густую животную тоску, и все
гладил грудь, где застрял огневой глоток... Потом он за­
копал остатки в снег, с расчетом еще притти за нею, и с
шальной головой отправился искать справедливого и за­
душевного человека, чтоб рассудил его старинную тяжбу
с ненавистной М арьям...
А через час, сумрачный и одинокий, он сидел в заве­
дении Абдурахмана, и стайка темных гулящих молодчи­
ков облепила его. Точно ослепший от хмеля, глядя прямо
перед собой, он без утайки выкладывал им все из себя,
и сам платил за всех, потому что в растрате этих денег
только и мнилось ему спасенье. Так они пили на его счет
и за его невесту, тормошили и хлопали по плечам, под
шумок сыпали ему в кружку пепелок с цыгарок, пытливо
интересуясь, что от этого дела получится с человеком.
Тогда-то крупный, в броне несмываемой сажи, кулак
438

просунулся посреди компании, и все щурко взирали на
него с любопытством, переходившим в трезвое и насторо­
женное удивленье. Удар пришелся в лицо ближайшего из
озорников. Хилое тело шутника запрокинулось вместе со
стулом, и даже Абдурахман, готовый жизнь сложить за
благочиние заведенья «Красный Восток», по-детски
засмеялся от удовольствия. Он подбежал, бережно поднял
поверженного с полу и, посадив его на стул, даже сбив­
шийся галстучек поправил на нем.
— Ай, нехорошо так падать, — сказал он ему с пре­
увеличенным акцентом и восхищением. Он отбежал
в сторону — посмотреть, хорошо ли получилось, и уко­
ризненно покачал головой. — Переломиться можно. Мерсе
скажи гражданину, что не убил... папироской угости! — Но
тот молчал и сидел, как загипнотизированный.
У стола, пошатываясь, стоял внушительной наруж­
ности мужчина, чумазый, — и все завязки на его ватной
куртке были порваны, — копоть проникла и дальше, на
серую исподнюю рубаху; только в депо и можно было
измазаться так. Удар его вряд ли имел воспитательное
значение; скорее то был естественный отклик на замечен­
ную гадость... Очень тихо, остро и интересно стало в
пивной. Вдруг Гриня стукнул костяшками пальцев в стол,
и все вскочили, шумно раздвигая стулья, и Абдурахман
предусмотрительно стал у двери, а сам Гриня с очень
бледным лицом, подрагивая, как на пружинках, стал
обходить обидчика; он держал руки за спиною. Ватага
крякнула в голос, в табачном дыму блеснула широкая
металлическая радуга ножа... В ту же минуту атаман
с раскинутыми руками смирно лежал меж столов, и,
точно перезрелую розу осыпали ему на лицо, стекали
алые лепестки с тонких Грининых губ.
— Пойдем отсюда, татарин... — взгремел победитель
Грини Кашечкина. — Как тебя... Миргалим?.. Хасан?
Рази ж это звери, чтоб понять твой крик, кочевник...
Это ж люди!
Сайфулла подавленно взирал на своего избавителя.
Он не раз встречал его, но шумело в голове, и он не умел
припомнить хоть какую-нибудь наводящую подробность.
Кажется, сейчас это был единственный человек, по сердцу
расположенный к нему. И оттого, что денег у обоих не
оставалось, они пошли догуливать вместе пропащий день.
439

В обнимку тащились они от сугроба к сугробу, и невоз­
можно было бы во всех интонациях передать их душев­
ную и многословную беседу. Впрочем, Сайфулле доста­
лась роль доверенного в сердечных излияниях хмельного
человека.
— ...я помню, ты Зиганшин. Мы с тобой родня,
с дядькой твоим воевали... ха, в одном хомуте распахи­
вали эти чортовы пустоша! Й я Присту... приступе... —
не далось ему многосложное слово, он сплюнул его и по­
смеялся: «какое упорное!» — Я был, как воздвигали
тебя на паровоз. Э , не горюй, у нас это бывает: воз­
двигнут человека на пьедестал, а он и нагадит. Но тебя
обманул паровоз, а меня баба. Чорт была, шайтан по-ва­
шему. Э , описать, не поверишь... — И затем следовал
знакомый многим в Черемшанске рассказ, как его выгнала
изменщица Зоська...
Была у него потребность вводить всякого встречного
в круг своих видений, чтоб надоумили — убить ее, про­
стить или предать забвению. Он кулаками потрясал при
этом, в надежде, что хоть ветер донесет к ней его звери­
ное отчаянье.
— Ты тихо говори... ты кричать не надо! — вразум­
лял Сайфулла и думал, что вот бы поменяться им ме­
стами.
— Умолкни... как тебя, Хасан ?.. Миргалим? Нам
Скурятников сказал, что обидел тебя мой Глебушка. Что,
ударил он тебя либо хотел ударить? Куда он тебя?.,
щека?., голова?., зубы? — И сам кулаком ударил по
ветру. — Ничего, не жалей. Иди сейчас к Протоклитову,
назови мое имя. Скажи ему громко, что тебя посла л Кормилицын и что я велю ему помочь тебе, слышал?
И в глаза ему гляди, как они заюлят перед тобою. Х ха ,
дарю тебе талисман на этого человека... владай и твори
чуд еса!— Так хрипел он, и тесно ему было на дороге,
и оттого, что всегда в России уважали пьяных, объезжали
их встречные возы.
Сайфулла лишь зажмуривался; в его положении
можно было рассчитывать лишь на чудо. Многое победил
в себе, но осталась суеверная надежда на какое-то древ­
нее, у стариков хранимое, могущественное слово. Стоит
произнести его в урочный час, и оно сизым пламенем
вырвется наружу, опаляя гортань, и горе испепелится, и
440

вторично судьба дарует юноше возможность с честью прой­
ти через Сарзанский перевал. И почему-то крепко верилось,
что Кормилицын знает это тайное слово и вот прогово­
рится... А тот все бродил поблизости. И тогда, хитря,
татарин повел этот громадный футляр с тайной на то за­
ветное место в лесок, где была у него закопана бутылка.
...до самого вечера никто не видал их больше...
А ближе к сумеркам Кате и Пересыпкину случилось про­
ходить мимо кооператива. Они заметили кучку всякого
поселкового люда. Сбившись в кружок, они наблюдали
какое-то не очень веселое происшествие. Пересыпкин за­
глянул из-за чужих спин. «Эге, голубчик, — жестко
усмехнулся он, — да ты вдобавок и пьяница!» И пальцем
поманил Катю, чтоб полюбовалась на избранника... П о ­
среди, весь в снегу и с рассеченной бровью, плясал Сайфулла; то была-уже не лихая, сдержанного и бешеного
ритма, anuná, а лишь беспорядочные конвульсии отра­
вленного человека. Он вскидывал руку при этом, и она
вспархивала, как подстреленная, и хватал что-то и с си­
лой кидал оземь. (Кормилицына при нем уже не было.)
Зрители с пристальным и сумрачным интересом наблю­
дали эти судороги. И одна крохотная старушка —
наверно, машинистова мать — вслух пожалела свихнувше­
гося паренька: вот, еще один окрестился в паровозную
веру...
Катя ворвалась в толпу, которая послушно расступи­
лась. Она схватила за руку Сайфуллу и заглянула в
глаза, — и он задрожал, — и потащила за собой, и такая
неистовая властность была в ее порыве, что и жены паро­
возных мастеров, ревнивые до чужих секретов, не на­
шлись осудить ее. И хотя он радовался, радовался, что
она отыскала его здесь, отбивался как м о г— :
— Кыт мун нан... убирайся!
Она довела его до водоразборной колонки, заставила
нагнуться и обмыла ему лицо. Он повиновался с удив­
леньем перед ее силой. Ж аж да жгла его; сломив сосульку
с крана, Сайфулла грыз ее, хрусткую, как стекло. Они
двинулись, Катя — с закушенными губами — чуть впе­
реди. Она решила отвести парня в дорожную будку, спря­
тать его, пока не вернется к нему человеческое обличье.
В ту смену на стрелке дежурила' подруга; она не выдаст
тайны. В помещении было темно и тесно, ровно на двоих.
441

Забрел было погреться стрелок охраны, потоптался
сконфуженно, побурчал — вот, мол, наворожила себе
девка злато, — и вышел, следуя обычаю простонародной
деликатности. Скрестив руки, вся раскачиваясь, Катя в
упор разглядывала сидящего Сайфуллу. Проходили па­
ровозы за окошком, и Сайфулла ежился от их ползучих,
медленных и зрячих огней. Отрава давно изошла болью
через виски. Все стало ясно. Глухие, издалека, донеслись
гудки отправленья; вечерний поезд уходил на Альдермеш. Юноша рванулся к двери, и Катя насмешливо
посторонилась, но самые руки Сайфуллы, уцепившиеся
за край дощатой койки, не пустили его. Что ж , в Альдермеш можно поехать и позже, когда он снова накопит
денег на подарки: Марьям подождет, она привыкла
ждать!
— Вот, упал... — и коснулся опухшего надбровья. —
.Чего молчишь, ругай!
— Что с руками?
— Сж ег.
Она молчала, все ждала, что он придумает себе в
оправданье, и, конечно, выгнала бы его, если бы посмел
произнести хоть слово лжи. Вдруг он вскочил и вскинул
руки над головой — :
— Бэтюн, весь Татарстан смотрит. А хуже — ты
смотришь...
Она топнула ногой, чтоб молчал; потом спросила
брезгливо:
— Верно, что он тебя ударил? — и по ее щеке разли­
лось тепло, как будто и на нее должен был распростра­
няться позор протоклитовского удара.
Он крикнул, руками защищаясь от ее глаз:
— ...не было, не было!
Катя опустила голову и перебирала в пальцах бах­
рому платка. «Что же мне делать-то с тобой?» — шепнули
губы. Она пошла наружу, приказав ему оставаться
здесь. Ночной холод не успокаивал, территория станции
показалась маленькой. Катя дважды обошла ее, и все
еще не родилось решенья. У клуба толпились люди,
и посреди высокий нетрезвый человек выкрикивал что-то,
заставлявшее людей смеяться и поталкивать друг друга
в бока. Катя послушала, ей стало противно, что еще су­
ществует такая гадкая жизнь. Н а задворках поселка,
442

уткнувшись лицом в забор, она поплакала от злости и
кулаками барабанила в садные, неструганые доски.
— «... как же мне поступать-то теперь?»
Бросить Сайфуллу — значило потерять его навсегда.
Но он не мог оставаться и в Черемшанске: взбунтова­
лось бы деповское старичье. Ей пришла мысль, что
ошибка только тень преступленья, а в истории с загуб­
ленным паровозом имелись смягчающие обстоятельства
(— от брата Катя узнала подробности этого несчастного*
рейса), и что свой человек стоит дороже всякой ма­
шины. Она струсила этой догадки и торопилась выкинуть
ее из памяти... Потом вспомнила Мартинсона, — его
автомотриса еще торчала на запасном пути. По долж­
ности этот человек имел право принимать решения, даже
когда они шли вразрез с обычаем карать, не справляясь
о причинах. Тогда она пустилась напрямки в тупичок за
контрольным постом, где стоял вагон начподора. Уж е
она вступила на подножку... ее остановило соображение,
что все это она делает для себя . И пока колебалась в
раздумье, дверь распахнулась, и сверху почти свалился
на нее Пересыпкин.
Вряд ли кто-нибудь заставал его в таком виде; он
обезумел и не соображал ничего на свете. В полном смя­
тении чувств он метнулся через сугроб, шапкой ребяч­
ливо зажимая рот себе, но какая-то лютая сила снова
вернула его к вагону. И хотя Катя не знала, что случи­
лось там, наверху, ее собственное горе заставило подойти,
притянуть к себе товарища и гладить, гладить его усколь­
зающие плечи.
— Что случилось, Алексей? — Нечаянно она косну­
лась его мокрых щек и отступила, не узнавая прежнего,
деловитого и жесткого, паренька. — Ты плачешь?..
Он содрогнулся от этой непрошенной близости; он
промычал, освобождаясь от ее рук:
— Алешку жалко... (— И Катя не сразу поняла, что
это было сказано про Курилова.)
Ее неожиданная ласка отрезвила его; он попытался
объяснить Кате, что за человек сидит сейчас в запертом
купе наедине со своей ужасной мукой, как бережно растил
его самого этот «отец и садовник многих людей вроде
меня» и как подло это, что никакою большою радостью
он пока не успел отплатить Курилову за себя. Катя
443

слушала, и ей было грустно за свою собственную минут­
ную слабость... Они пошли прочь от вагона. (Так Алексей
Никитич и не узнал, может быть, самого существенного
эпизода в истории одной безыменной любовной пары, ко­
торую наблюдал в различные периоды своей жизни.)
Алеша шел впереди, очень связно обсуждая черемшанские события, но вдруг присел, почти свалился на
чугунный кожух стрелки и, втиснув голову между колен,
заплакал. Жалость к Курилову была сильнее стыда даже
перед этой девушкой, и у нее нашлось чуткости не уте­
шать его. Потом он поднялся, свыкаясь с мыслью, что не
всегда Алексей Никитич будет направлять его поступки
и мысли; иногда с этого сознания и наступает человече­
ская взрослость.
— Пойдем, бюро еще не кончилось, — сказал он, на­
хлобучивая шапку до бровей. — Ты отвернись, я обо­
трусь снежком... — И прибавил, как бы оправдываясь
в дурной чувствительности, что вот он только что видел
угасание великого человека. (Только теперь в каком-то
ином, человечном освещении представилась ему сцена
с Лизой, подсмотренная нечаянно в борщнинском лесу.)
...за непокрытым столом, в слоях табачного дыма,
заседало бюро ячейки, вчерашние товарищи Сайфуллы,
и следовательно, самая строгая из судейских коллегий.
В комнате, рассчитанной на пятерых, набилось свыше со­
рока человек. Все волновались, и было трудно вести собра­
ние в порядке. Опять на повестке стояло одно, попрежнему огненное слово: паровоз. Катя поискала глазами
Мартинсона, но он еще не вернулся из Куллы; она пой­
мала на себе пристальный, вопросительный взгляд Протоклитова и, пожав плечами, отвернулась.
Ш ло обсуждение приговора; вне зависимости от ре­
шения по делу самого Сайфуллы, Решеткин выводился
из состава бюро и назначался в слесаря; Скурятников
получал окончательное увольнение. Слово дали Протоклитову, вызванному для показаний; и хотя комсомоль­
ская неудача оказывалась козырем в его щре, ему уда­
валось даже сейчас сохранять скучающую невозмути­
мость эксперта. Он долго складывал газету и все косился
на^Катю, в лице которой читалась какая-то усмешливая
тайна. Его выступление стоило расценить как призыв
к сговору, и он платил щедро тем, кого приглашал в
444

сообщники. Его предложение в равной степени поражало
разумностью доводов и настораживало, потому что все
видели в этом сложный и хитрый маневр. П о мнению
Протоклитова, суровое взыскание погубило бы молодого
машиниста. «Не забывайте, друзья, что возвращаться
ему отсюда некуда; деревня встретит его как отступ­
ника; а парень в доску наш». Щ адя самолюбие сопле­
менников Сайфуллы (— и вместе с тем льстя им, не про­
пускавшим ни сл о в а — ), он мимолетно намекнул на
культурную отсталость этого честного и деятельного на­
рода; он подчеркнул, что бураны, подобные вчерашнему,
сбивали с толку и опытных механиков, и кстати, не без
юмора, привел пример из собственной практики, выслу­
шанный с напряженным и сочувственным вниманьем.
(Рассказанный случай действительно имел место, но —
с одним белым бронепоездом и в ту именно ночь; когда
Глеб решился на бегство в новую жизнь; он утаил
эти частности от собрания, как не имевшие прямого от­
ношения к делу.)
— Вот что касается музыкантика... — заключил он,
имея в виду Скурятникова,— ... я бы стукнул его по­
строже. — И стал скручивать папиросу, и на этот раз
табак неряшливо сыпался ему на колени, выдавая его
усталость.
Такое предложение не могло остаться без сторонни­
ков; кое-кому из ребят понравились почетные условия
мира. «Пускай коллектив в кратчайший срок отремонти­
рует паровоз, а Сайфулла проведет его до Сарзани!» Но
следом за Протоклитовым поднялась Катя, и оттого, что
в лице ее читалось негодование, шум мгновенно затих.
Она пошла к столу.
— Просишь слова? — спросил секретарь. — Опоздала,
мы уже обсудили насчет Виктора.
— Нет, я собралась говорить о Сайфулле.
Судьи переглянулись; они испытали неловкость за
Катю, отважившуюся защищать виновного. Никто не гля­
дел на нее, и даже Пересыпкин, кусая ногти, неподкупно
опустил глаза. Пальцы его дрожали.
— Почему он сам не пришел сюда? — поинтересо­
вался он. — Переживает?
— Я подобрала его в нехорошем виде. А это было
ваше дело — поддержать товарища в беде...
445

Секретарь задумчиво погладил кровяную мозоль в ла­
дони.
— Ходят слухи, что начальник депо ударил его. Скажи
про это.
— Я спрашивала, он отрицает.
— ...боится, что его сообщение расценят как жалобу?
В его положении это было бы, разумеется, смешно...
Она пожала плечами.
— Ну, я еще не жена ему, чтобы он лгал мне.
Пересыпкин одобрительно улыбнулся. Эта девушка
любила ходить с поднятым лицом и не боялась спле­
тен!.. Она начала с того, что гневно отвергла поправку
на национальность и осмеяла формулу товарищеского
снисхождения, «...он ничем не отличается от всех вас и
не нуждается поэтому ни в преувеличении похвал, ни в
преуменьшении наказанья. Слишком много глаз, друже­
ских и враждебных, смотрят сегодня в Черемшанск, то­
варищи. Для дела станет лучше, если мы будем помнить
о них — даже когда ссоримся или любим!» Ребята на­
градили аплодисментами скорее порыв, чем самый смысл
ее речи; всякий знал и раньше, какое впечатленье в депо
произвела бы любая поблажка провинившемуся маши­
нисту. И хотя всем без исключения жалко было това­
рища, каждый старался говорить жестче и суровее, как
будто это означало жесткость и к себе самому. Так ре­
шилась участь Сайфуллы. (Должно быть, Катя знала
накрепко, что у нее найдутся средства удержать его от
возвращения в Альдермеш.)
Иронически улыбаясь их юной пылкости, Протоклитов поднялся. Он спросил, необходимо ли его дальней­
шее присутствие: его не задерживали. Катя Решеткина
остановила его на полдороге.
— Погодите одну минутку,— сказала она через всю
комнату и выжидала, пока утихнет шум. — Чуть не за­
была, Протоклитов...
Тот медленно обернулся с внимательным и непо­
движным лицом. Они стояли друг против друга, как
на поединке. Катя казалась выше и бледнее обыч­
ного. Пересыпкин взирал на нее с нескрываемым восхи­
щеньем.
— ...станете проходить мимо клуба, — кусая губы,
сказала Катя, — заберите своего Кормилицына. Он там
445

кричит, что вы белый и заслуженный офицер... а люди
кругом смеются, и получается очень нехорошо.
Она проговорила это обыкновенным своим голосом,
не подчеркивая ни слова, но собрание вдруг поднялось,
кто-то уронил табуретку, и народу как будто сразу стало
вдвое. Какой-то некрупный задиристый паренек выско­
чил на средину, делал ей торопливые, просительные
жесты, чтоб продолжала, добивала до конца... но больше
она не знала и сама.
И опять ничто не шевельнулось в лице Протоклитова. Он отрицательно покачал головой:
— У меня не вытрезвитель, милая барышня, подби­
рать всех пьяниц в Черемшанске. Но если у вас в будке
найдется еще местечко для холостяка... — И подмигнул
Кате, как бы рекомендуя заняться Кормилицыным.
Произошло замешательство; никто не знал, как
именно поступать теперь. Потом Пересыпкин вскочил на
стол и с поднятыми кулаками прыгнул вдогонку за ухо­
дящим Протоклитовым. Его схватили на лету, его дер­
жали за все его ремни, а он колотил по рукам товарищей
и тянулся к двери, которая медленно закрывалась.
— Грубо, гадина, грубо!.. — кричал он срывающимся
детским голосом, и потребовались соединенные усилия
всех остальных, чтоб удержать его на месте.
ПЕРЕД ТЕМ, КАК УЙТИ ИЗ ДОМУ
Д о Москвы Алексей Никитич устроился в вагоне
своего преемника.
Накануне Мартинсон вернулся поздно. У Курилова
в купе шумел черемшанский лекарь. Долж но быть, зна­
ние физического недуга сближает с пациентом теснее два­
дцатилетней дружбы. Так рыжий доктор называл боль­
ного уже батенькой, посвящал в секреты человеческого
организма и, хотя отвергал значение лекарств, натащил
уйму пузырьков в знак того, что это он — хозяин болез­
ней в Черемшанске. Мартинсон улыбнулся; речь шла
о вреде и пользе внезапного отказа от спиртных напитков.
— ...представьте себе, батенька, ответственнейший
мотор, который тридцать лет работал на высококаче­
ственном бензине. И вдруг в него запускают, допустим,
447

чай с лимоном, эх-эх! (— Так он см еялся.— ) Что про­
За при­
мером ходить недалеко... У меня товарищ был: цветущий
мужчина, с высшим образованием, отец детей, муж жены,
сын матери и так далее... представляете? Бросил пить,
попал в растрату и теперь совершенно трезвый сидит в
лагерях, эх-эх-эх!
— Так в чем же дело?., механизма не улавливаю ...—
любопытствовал Курилов, и видно было, что теперь лю­
бой собеседник мог окрасить его одиночество.
— Как ж е, батенька! Резко переменились условия.
Допустим, был Иван Ребров, а получился Семен Сам со­
нов, эх-эх-эххе...
Сонливый мужчина в форменном кителе и с коша­
чьими усами принес им чай. Мартинсон не порешился
нарушить этой задушевной, содержательной беседы и
ушел на совещанье с молодежью. Протоклитова он уже
не застал там. Ребята сидели притихшие; никто даже и
намеком не обмолвился новому начальству о скандале,
происшедшем час назад. Как. и они сами — Сайфуллу,
начподор мог заподозрить коллектив в попытке свалить
на постороннего провинности истекших суток. Убитый
паровоз стоял у всех в глазах. И прежде чем давать ход
такому оглушительному открытию, следовало послушать
Кормилицына в трезвом виде. Никаких добавочных улик,
кроме оговорки пьяного человека, не имелось; всякий
грубый шаг только напортил бы дело. И было негласно
решено в тот раз окружить Кормилицына вниманием и
дружбой, чтобы отыскать лазейку к этому гнилому чело­
веческому дуплу, в котором, подобно сове, приютилась
тайна.
Мартинсон вернулся только после полуночи и посту­
чал в курило-вское купе; тот еще не спал. Молодой то­
варищ спросил старого, не нужно ли ему чего-нибудь.
Алексей Никитич оказал ему, чтобы подоткнул одеяло
со стороны окна. «Продрог весь, наверно — от утомле­
ния!» Тропическая ж ара стояла в вагоне; проводники
старались. Потом световые сигналы станции двинулись
по оконным шторкам, и автомотриса вступила в безмол­
вие и тьму зимней ночи.
— Н у, что у них там? — спрашивал Курилов и при­
поднимался на локтях.

исходит? Катаклизм и мовэ в высшей степени.

448

— Леж и, старик. Ребята сожгли паровоз и растеря»
лись. Истинное совершеннолетие никогда не бывает
праздничным. Я помню свое... — Он оборвал на полу­
слове; этот четкий, почти литой, под бобрика острижен­
ный человек не любил бесплодных лирических излия­
ний. — Снег идет... и его много.
— Зим а... — протянул Курилов и осторожно, сперва
одной, потом другой лопаткой положил себя на подушку.
(Наверно, и на Океане холодный дождь плещет в сон­
ные улицы, и световой маяк высоко в небе помигивает
громадным воздушным кораблям, прибывающим с брат­
ских материков.)
— Н у, что твоя болезнь? — Было бы бестактно не
спросить об этом у больного.
— По-моему, проходит. — Он имел в виду только
последний приступ. — Конечно, тяготит это жалкое, ни­
щенское состояние: лежать... и мимо тебя проходят люди,
которым ты мешаешь работать.
В конце концов Курилов не имел претензий к судьбе.
Однажды при нем рубили яблоню на дрова. И не брыз­
галась сочной щепой, а крошилась и падала кусками
прелая древесина. А это дерево тоже поработало всю
жизнь, но устало и умерло, и люди освобождали место,
чтоб посадить взамен него другое. Так никогда река не
остается прежней!.. Но все же можно было и умнее
истратить остаток жизни. И он жалел, что ему не до­
сталось заслонить своим телом вождя или пасть на рас­
стреле, чтобы кто-то научился его примеру. Столько раз
дразнил и ускользал от смерти, чтобы теперь увидеть ее
вдруг за спиной... или в самой спине.
— Был такой в средние века воитель, Коридал... —
раздумчиво начинал Курилов.
— Вот, не помню такого.
— Его мало кто помнит. В тысяча четыреста двадцать
втором году при осаде Карлштейна во устрашение про­
тивника он швырял во вражеский город с катапульты'
своих мертвецов. Умница!., умел использовать солдата до
конца.
И Мартинсон понимал, что горечь бездействия отра­
вляла сознание Курилова.
— Тебе надо становиться в док и здорово чиниться,
старик! — говорил он с суровой лаской; и Алексей Ни29

Л. Леонов, т. 4

449

китич соглашался, что это действительно важное дело —
ремонт боевого корабля.
— Болезнь, товарищ, это ненормальное состояние
человека! — поучительно отмечал Мартинсон.
— Ты прав, ты совершенно прав, — с чувством от­
кликался Курилов.
Дорога была длинная, и от обоих потребовалось много
уменья, чтобы разговора хватило до Москвы... Утром у
вокзала их ждала машина. Куриловский шофер выслушал
приказание Мартинсона ехать прямо «на службу. За всю
дорогу они обменялись едва парой незначащих фраз.
Они поднялись в кабинет, и по управлению распро­
странился слух, что Алексей Никитич сдает дела. О бе­
дать они отправились вместе: Мартинсон хотел посове­
товаться, кою и в какой пропорции следует выбирать на
предстоящую общедорожную конференцию. В столовой
встретился Сашка Тютчев. Какой-то нешумный и слиш­
ком предупредительный на этот раз, он пешком прово­
дил Курилова до дому. Алексей Никитич еще не прочел
в Сашкином лице его сокровенных мыслей, а уж смери­
лось; он еще не успел расспросить его о московских но­
востях, как уже оказались у подъезда.
Тютчев спросил в тоне виноватой шутливости:
— Итак, отче, ложиться в больницу?
— Д а , предписывают вскрыть нутро. Досадный пе­
рерыв в работе... и в жизни. Д а и болезнь подлая, бо­
лезнь-вышибала, действует со спины...
В Москве чистили крыши в этот день. Ледяные глыбы
валились сверху, и едва Алексей Никитич собирался раз­
глядеть хоть одну из них, как уже разлетались в грязные
обломки.
— Неудачно у тебя складывается дело, — говорил
Тютчев, подыскивая слово товарищеского ободрения. —
Ты помянул давеча, у тебя просьба ко мне?
— Д а ... — И теперь, подгоняемый течением событий,
торопился сам. — Если кто из твоих поедет за границу,
закажи привезти хорошую трубку. Постой, я тебе объ­
ясню, какую... — И очень подробно излагал ее признаки,
марку фирмы,- качество дерева, а в особенности остано­
вился на ее прочности. — Видишь, у меня была одна, хо­
рошая... пятнадцать лет, почти родня... но украли. Д ай
лучше я тебе нарисую!
450

Он сделал ему на память чертежик в записной
книжке, и они расстались с мужественной и умной сдер­
жанностью. Хотелось еще с минутку подержать горячую
Сашкину руку, но знакомый вахтер, знавший в лицо всех
жильцов дома, уже открыл дверь. Выходя из лифта, 'Ку­
рилов вспомнил, что забыл указать другу одно обстоя­
тельство (— мундштук должен быть непременно пря­
мой!), но стало поздно; железная коробка неотвратимо
пошла вверх, щелкая на этажах. Он едва прикоснулся
к звонковой кнопке, а сестра уже отперла ему. Так ни
разу за весь день и не удалось задержать событий, по
минутам размеченных в графике жизни... Завидев брата,
Фрося метнулась в комнаты, но раздумала, вернулась
и с испуга даже не протянула руки. В доме пахло ле­
карством. Снимая пальто, Алексей Никитич разгля­
дел на вешалке грязный, отрепанный пиджак. Такая же,
точно собаками изглоданная, шапка-треушок валялась
рядом с калошами (— и, пожалуй, лежать ей там было
пристойнее). В квартире находился кто-то чужой; он и
был причиной Фросиной растерянности.
— А , у тебя гости, сестренка? — удивился Алексей
Никитич.
— М у ж . — И в лице читалось ожидание, что теперьто брат и рассердится и выгонит их всех гуртом на
стужу. — Знаешь, тут Лука болел... я и пропустила все
сроки отъезда.
— Что с Лукою? — встревожился за сестру Алексей
Никитич. — Врача бы надо... детских болезней не сле­
дует запускать!
— О , теперь-то дело на поправку идет. Я и не смогла
прогнать Павла: все-таки отец. И как он учуял, что я
с Лукою у тебя, ума не приложу...
Курилов еще раз покосился на вешалку — :
— Вахтер-то не задержал его?
— Я позвонила вниз, чтоб пропустили. Ты уж прости
нас всех, Алешенька! — И низко, рукой до полу, покло­
нилась.
Тогда он привлек ее к себе и, придерживая голову
за подбородок, долго, с упреком глядел в виноватые, на­
плаканные глаза сестры, пока они не улыбнулись.
— Стыдно, Фрося, Павел Степаныч там?
— Он у Л уки... всю ночь дежурил. Он уйдет... Я ему
23*

451

сказала, чтоб на вторую ночь не смел... чтоб убирался,
куда знает. (Ведь квартира-то твоя!) Ящики все я сама
заперла, ты не бойся... — Она опустила глаза, и брат по­
нял, что Фрося слышала их разговор с Клавдией о бди­
тельности.
— Н у, так вот. Согрей нам чайничек и дай что-ни­
будь пожевать. Можно и мясное, ничего! Налево кругом
марш.
Не прячась, он заглянул в проем двери. Обернутая
газетой, горела лампа на столе; видимо, абажур разбили
как-нибудь в суматохе. Больше, чем лекарствами, пахло
здесь горелой бумагой. Особый, ночной беспорядок, как
всегда в комнате больного, бросался в глаза. Н а кож а­
ном диване, очень длинный, точно выросший за эти три
недели, лежал Фросин мальчик.
М ало изменившийся со времени свидания в Саконихе,
Омеличев сидел рядом, локтями упираясь в колени:
черные со скупой сединою волосы пробивались между
пальцами; недвижный, затаившийся, он глядел, как
спал и во сне шевелил руками его плохой, незадавшийся
сын. Ш орох заставил его поднять голову. Он вгляделся
в потемки, привстал, почтительно держа руки
по
швам.
Курилов стал рядом и смотрел на Луку. Мальчик
поминутно ворочался и окидывал на пол все, чем был
укрыт. Синева болезни лежала в его глубоких, страдаль­
ческих глазницах; с такими бровями, смыкающимися
точно две наклеенные шерстинки, редко выживают дети...
Все было ясно. Алексей Никитич не испытывал ничего,
кроме желания поскорее повидать Зямку.
— Вот, застаешь ты меня, как вора, незваного, —
заговорил Омеличев и, не зная, как поведет себя хозяин
этого места, тоже не протягивал руки. — Уйти, что ли?
Курилов вымолчал одну минутку. Что мог сообщить
ему этот озлобленный и укрощенный человек? Но, мо­
жет быть, уходя все вперед и вперед, захотелось Кури­
лову в последний раз коснуться этой доисторической
древности, напоминавшей о молодости, о рукопашных
схватках с прошлым, о самоотвержении, происходившем
от великого и не зря растраченного богатства.
— Куда же тебе торопиться к ночи, посиди. Фрося
нам чайку сготовит... Ты, помнится, любил чаек?
452

Д а , тот обожал это старинное русское безделье —
чай. У него на Каме в месяц выпивали фунтов до семи;
Омеличев почтительно кашлянул в ладошку и сам изда­
лека удивился фантастической цифре своего прежнего
благополучия.
После того как Алексей Никитич переоделся и вымылся
с дороги, они вышли в соседнюю комнату, чтоб не трево­
жить больного. Ссылаясь на утомленность глаз после бес­
сонной ночи, гость просил Курилова не зажигать яркого
света. Впрочем, тот и сам сознавал, что не стоит смущать
его излишней пристальностью. Ш ел на убыль этот человек,
и хотя понимал бесповоротность судьбы, все еще не умел
привыкнуть к новому своему состоянию. Он почти и не си­
дел, а все ходил, не давая Курилову рассмотреть себя;
раза три за время беседы он выбегал взглянуть на Луку.
Были пусты его руки, не звенели в них привычные ключи
от утраченных царств и будущего. Н о все еще не отвыкли
руки; и вот он брал вещь и мучительно вглядывался в нее,
как бы стараясь узнать ее, и находил в ней иное назначе­
ние и новизну, ему уже недоступные, и сердился, и не ста­
вил обратно, а как бы откидывал прочь. «Нет, ничего не
изобретено нового со времени его пораженья!» Одет он
был в то, что года два назад выдали из цейхгауза, а в то
время не гонялись за красотой казенной одежды... Они
сели; Фрося заварила им погуще и сама осталась у
Луки.
Долго не налаживалось, и только на полчаса прорва­
лось с бывалой искренностью — :
— ... Окосмател ты, Павел Степаныч. У ж не соблю­
даешь себя. С дороги ушел, что ли?
— Не,* мне отпуск дали. Ходил на Каму, на красавку
свою, взглянуть в последний разок... Мать!
— Это хорошо, что и маму не забыл. Что, легче жизнь
стала на Каме?
Омеличев зябко поежился — :
— У кого мозги попроще, тем легше.
— А себя к каким причисляешь, Павел Степаныч?
Тот не ответил и сидел с закрытыми глазами.
— ...встретил самоварного мужика моего, Анатолия.
Столько лет протекло, а признал хозяина-то! Расспраши­
вать, видно, побоялся, а просто сунул мне три рублика, да
без оглядки от меня. Очень мне хотелось спросить, кому
453

он теперь самовары-то ставит, да остерегся. Власть не
власть, хоть и с портфелишком... но одет чисто, и глаз...
пугливый, но вострый глаз. Видно, сразу учуял, какой у
меня дар на него припасен... У меня-то в заведенье он на
самоваре состоял!
— Правильное наблюдение: растут людишки. Три-то
рублика взял?
— А чего ж !., он зато удовольствия на пять получил:
кому дал!
Конфетки, простонародные сахарные подушечки, стояли
в стеклянной вазочке. Омеличев раздавил одну в пальцах,
осмотрел, бросил в рот, пожевал раздумчиво, усмехнулся:
и цвет, и вкус те ж е... *так почему же, почему же жизньто такая непохожая?»
— Не во-время на Каму ходил, Павел Степаныч. Зима,
не видать красавки-то, спит.
— Э , что надо, то видать. Чиновника издаля видать.
— Не бранись, купец. Не все чиновники!
— А ты не обижайся, я не про тебя. Ты праведник...
да ведь ни одна затея, помнится, на праведниках не вы­
зревала. Я в эти дрожжи всегда плохо верил, хозяин.
У меня крали густо; кто не ленив, тот и пользовался)... но
самому сытому из воров я более доверял* чем самому
тощему из праведников...
— И это правильно: грабительское было время!
— ...зато и он все свое чувство пароходному делу
отдавал. Левый глаз спать шел, а правый при деле оста­
вался. Я людей поколеньями на деле растил. А у тебя —
наблудил на суше, его, дурака, свиней пасти, — а ты его
на реку... Ничего, что я так, начистоту? Ты прикажи,
топни на меня, я перестану.
— Скушно ты говоришь, Павел Степаныч. Я ждал
чего-нибудь повострее... чтоб по сердцу царапнуло!
Омеличев поежился; уже не имелось у него такого
инструмента, чтоб оцарапать куриловское сердце. Он под­
нял голову, прислушался; замычал и забился) мальчик в
бреду; потом дошел успокоительный шопоток Фроси, и все
стихло.
— ...и какой я купец, Алексей Никитич. Хозяйство
было большое: баржей и пароходов... Осподи, одних акций
от разных предприятий четыре тыщи листов, а пользо­
вался я ими? Только и удовольствия было — закатиться
454

на таратайке по чувашским лесам. Э х, рощи вы мои, под
вечер оранжевые, безвестные ручейки...
— Брось, ты же их рубил, рощи-то!
— И ты рубишь, и тебе платят за власть. А меня
самая суета радовала! Глядел на руки свои, всемогущие
мои руки, и тешился. Белые в осьмнаддатом году весь
мой флот в затоне спалили, чтоб красным не достался...
воинство мое побито лежит... а ты видел мои слезы?
— Зато слова твои слышу, Омеличев. Слова мокрые!
Все еще жалко тебе...
— Э , я бы и теперь всемеро скопил. Верни мне мою
Каму! — Он оперся всею тяжестью о стол, и расплеска­
лись стаканы, и скатерть поехала в сторону, и с над­
треснутой страстностью зазвучал омеличевский голос: —
Я бы ее ежедень веником омметал всю!.. Я б тебя с судна
на судно посуху провел до самого Пьяного Бора, где мой
флот схоронен. Вода у меня на Каме не переставала б
кипеть день и ночь. Найди-ка верную цену, купи эти руки
у Омеличева!
Курилов откровенно рассмеялся на его хищную и
взволнованную искренность — :
— Купил бы... да придется их наперво от головы
оторвать. — Ему вспомнился разговор с Клавдией о том
же самом; он решил испытать этого человека: — Н о если
согласен, я поговорил бы с кем надо. Пускай руки твои
на К ам у едут и делом займутся... а?
Тот насмешливо покачал головой — :
— Д ля кого? Я ж , по твоей статистике, на земном
шаре не значусь! Был у меня пёс Егорка, да и тот погиб.
— А Лука?
— Не смейся над этим, Алексей Никитич! — И паль­
цем веще погрозил, точно пророча несчастье.
Куриловым овладевала зевота; уже он каялся, что
затеял это чаепитье. Времени оставалось в обрез, чтоб
выспаться перед больницей и позвонить кое-кому из
друзей. К тому же Алексей Никитич собирался послу­
шать злую и умную критику врага, но зеркальце было
слишком мелкое, все в трещинках, битое: Курилов не
умещался там во весь рост. (А можно было о-отлично -про­
вести вечер у Зямки!)
— Н у, а все-таки грузооборот на Каме выше до­
военного?
455

Обида, обида отравила разум этого человека — :
— Э , ты ловок... с довоенным-то себя сравнивать.
А я?., я спать бы стал эти шестнадцать годов? Думаеш ь,
расти — это только тебе дадено? Нет, хозяин, это дерево
срублено, а не засохло. Пятнадцать лет назад, вона,
не было человека, а теперь уж и страждет, лежит. —
И опять воспламенялся почти до крика, и видно было, как
обсохший фитиль напрасно лизал опустошенное дно;
никнуло пламя, не светило и не жгло.
Омеличев опустил голову, и руки, обессилев, повисли
вдоль тела — :
— А запал тебе в голову наш чердачный разговор.
Много времени ушло. Глаза в глаза глядимся, а сколько
промеж нас положено и костей человечьих и головешек.
А то еще встрелся мне тот офицерик, что приходил за
тобою на Каме. Сколько лет, а мало изменился...
бровку-то попрежнему, ровно сабельку, вскидает!
— Ты б его за рукав, молодца... да в надежное
место, а?
— Что ж мне его губить. Я и тебя не тронул...
«Соврал, соврал, Павел Степаныч! — думал Кури­
л о в .— Просто хотел напомнить про должок...»
— Я так до сих пор и не уразумел, почему ты меня
не выдал. Мстил мною кому, или перетерпеть надеялся
советскую власть... или просто так, по родству?
— Э , какое у нас родство: ты кочевой, а я оседлый.
Тебе и мордва — свояки, а у меня они землю копали...
Алексей Никитич скучал; он все ждал, что заступни­
чества или денежной помощи попросит Омеличев, и,
стремясь закончить неудавшийся разговор, сам осведо­
мился равнодушно, не нужно ли ему... Нет, разве только
пару бельишка на сменку! (Хотел хвастнуть ничтожностью
просьбы, но тут-то и прорвалась непрощенная обида:
«было время, целая рота от меня одетая ушла!») Вскоре
позвала его Фрося, подержать зачем-то Л уку, а когда он
возвратился, Курилов спал, положив голову на стол.
Двумя часами позже, после ухода Омеличева, сестра раз­
будила брата и уложила его в кровать.
...утром поднялись рано. Чайничек, точно и не уби­
рали, сипел на столе. Завернутый в одеяло, Лука сидел
на диване, и Фрося поила его с ложечки. Алексей Ники­
тич брился, когда Клавдия вызвала его к телефону. Она
456

начала с выговора, что не удосужился сообщить ей о своем
приезде. Голос ее, по-утреннему свежий, металлическим
эхом отзывался в микрофоне.
— Мне сообщил о твоем возвращенье этот... ну, твой
Тютчев. Чрезвычайно неприятные друзья подобрались
у тебя, Алеша. Погоди, я возьму стул. — Она ушла, и К у ­
рилов терпеливо слушал, как потрескивает мыльная пена
на щеках. — Что ты сказал?
— Я говорю, Клаш а, чтобы ты составила мне ком­
плект приятелей. Только избегай, если можно, нравоучи­
тельных женщин и вообще непьющих!
— У тебя остроты, как у провинциального адвоката,
Алексей. А еще начальник политотдела!
— Н у, положим, я почти бывший начальник полит­
отдела. А во-вторых, спешу: весь в мыле, и Лука корчит
рожицы мне. Вот выпью чаю и отправляюсь...
— Я не успею приехать проводить тебя в боль­
ницу? — Вдруг какая-то робкая нежность прозвучала
в ее голосе: — Позволь же мне что-нибудь сделать для
тебя!
— Милая сестра, я еду не на тигров охотиться.
А визит свой ты нанесешь мне завтра. Кстати, непременно
приведи Зямку... пожалуйста! Н у, жму тебе руки изо всех
сил...
Он положил трубку, но через пять минут Клавдия
снова позвонила ему.
— Я хочу напомнить, Алеша, чтобы ты не забыл взять
носовые платки и зубной порошок. Машина у тебя есть?
— Спасибо, я пройдусь пешком. Отличное утро, а я
мало хожу.
— Утро довольно
пасмурное, — резко
возразила
сестра.
— Распорядись, чтобы у тебя протерли окна.
Она помолчала, потом спросила о том, главном, в чем
и заключалась цель ее вторичного вызова:
— ...трусишь?
— Нет. — 14 вот уже не хотелось притворяться шут­
ником. — Итти, правда, не хочется. Как-то щекотно итти
туда...
Тогда она потребовала к телефону Фросю, и та с пе­
чальным лицом слушала ее наставления. Через полчаса
Курилов стал собираться, но потребовалось привести в
457

порядок бумаги, и из дому он вышел только после полу­
дня... В этот раз, однако, он так и не добрался до боль­
ницы. Вдруг увидел прямо перед собою ту же самую, как
ему показалось, парочку. Д а , это были они, и он давно
свыкся с мыслью, что мир переполнен их отображеньями.
Они встречались ему в любую минуту, стоило только
вспомнить о них, везде — на всех больших стройках
страны... или на первомайских демонстрациях (— взяв­
шись за руки, они проходили перед трибунами)... или
у себя на вокзале (— может быть, по дороге в таинствен­
ный, что на полпути к Океану, город Комсомольск). Была
какая-то высокая периодичность в их появлении... Смеясь,
раскачиваясь, точно спаянные в локтях, молодые люди
вбежали в кино. Соблазненный цветной афишей (— голу­
бая фигурка ныряла в условную, лиловую, геометриче­
скими кругами нарисованную воду), Алексей Никитич
тоже купил билет в кино. Дневные посетители с любопыт­
ством посматривали на человека с узелком, точно пришел
в баню. (Еще Катеринка все собиралась обзавестись ма­
леньким чемоданчиком!) Он высидел сеанс до конца,
вслушиваясь в шопот парочки впереди себя, и ему очень
понравилось... и все еще не было поздно в больницу, если
поехать на трамвае. Но вагоны шли переполненные, и это
давало нравственное право отложить больницу на завтра.
В конце концов он выиграл у судьбы целый день, о-отличный январский день, с нарзанной колкостью в воздухе,
немножко даже длинный, как все бездельные дни...
Была также мысль отправиться к Зямке; он раздумал —
из опасения, что там-то и застанет его очередной при­
падок.
Тогда он отправился бродить, куда придется. — П од­
нимался в учрежденья и по-новому, со стороны, наблюдал
деловую толчею людей; заходил в пустые дворы много­
этажных домов и с видом любителя разглядывал -про­
копченную штукатурку стен, немытые, с продуктами в
форточках, окна (— в темных сводчатых воротах парус­
ным звуком шумел ледяной сквозняк); все стремился
угадать, как будут выглядеть жилища людей не завтра,
но через десять пятилеток. (Теперь ему уже безразличны
стали сроки.) Он шел по улицам, мысленно снося целые
кварталы и застраивая их зданиями, один вид которых
вселял гордое и головокружительное восхищение. Он
458

стоял у букинистических витрин, где в золотых корешках
прекрасного и мудрого старья текло и таяло вечернее
солнце, и ужасался количеству книг, которых так и не
успел прочесть (— и твердо решал тотчас по выздоров­
лении добиться двухмесячного отпуска, чтобы догнать
знание, ушедшее вперед!). Он доходил до окраины, щ у­
пал там шершавые зимние шкуры деревьев, а потом за­
чем-то глядел на руки или, зачерпнув снежку в ладонь,
изучал, как из грязноватого комка рождается живая и
резвая струйка, стремящаяся заскользнуть в рукав. Он
разговаривал с детьми, угадывая в них будущих инжене­
ров, летчиков, воинов и вождей, и они отвечали ему так,
точно говорили сами с собою. Он вел себя очень странно.
Он не торопился никуда.
Домой он вернулся, когда ему показалось, что стано­
вится почти распутством его взволнованное созерцание
чужих жизней. «У меня ужасно озяб нос, Фрося. К чему
бы это? Ты не дашь мне рюмку водки по этому поводу?»
Сестра не поверила его моложавому и окрепшему виду.
Алексей Никитич сказал ей, что в больнице выходной
день и все доктора лежат пьяные. В лице Фроси отрази­
лось непонятное смущение... Оно объяснялось просто.
Приученная нуждой к бережливости и готовя обед в
обрез, на двоих, она никак не рассчитывала на третьего,
постороннего.
Этим третьим теперь становился Алексей Никитич.
СТРАХ
Лиза не написала бы письма, если бы кому-нибудь
другому могла доверить свои чувства. Она не отослала бы
этих четырех намелко исписанных страничек, если бы
знала, какое впечатление они произведут на дядю. — Он
даже не дочитал их до конца, едва понял, что речь идет
о живой Танечке. Все сместилось, и ни одной карты он не
узнавал в колоде, которою забавлялся всю жизнь. Письмо
было получено поздно вечером. Боясь и думать о том, что
произошло, он поторопился лечь в кровать. Он снял тол­
стовку и, почистив щеточкой за дверью, бережно повесил
на стул. Брюки он приложил к толстовке, а ботинки при­
ставил снизу, как делал это последние сорок пять лет.
459

Остатки себя он уложил в кровать и накрыл одеялом...
Сон не пришел, и никогда не доставалось столько этим
желтым, пролежанным подушкам.
Ему представилось, что это он сам сидит на стуле и
смотрит на самого себя; смотрит и смеется. Единственно
чтобы оборвать эту мучительную раздвоенность, он зажег
свет и оделся. Тут он снова взялся за письмо и не посмел
его прочесть до конца. Строки путались в его глазах.
Танечка была жива! Ему нехватало воздуху, и можно
было думать, что сейчас дыхание его прервется. Он за­
крыл руками лицо, скупо — по крупице — переживая все
то, что еще уцелело в памяти... Сомнений не оставалось.
Покойница никогда не умирала. Помнилось, что Танечка
всегда отличалась отменным здоровьем: любила вымок­
нуть в грозу, любила святочные гонки с бубенцами, лю­
била опережать мчащиеся кавалькады и за все время пре­
бывания Аркадия Гермогеновича в Борщне не болела ни
разу. (Д аж е в минуты задумчивости, такой привлекатель­
ной для молодого Похвионева, не очередное ли приключе­
ние обдумывала она?) Итак, Танечка Бланкенгагель жила,
томилась и, может быть, неоднократно вспоминала
о юноше, не посмевшем прикоснуться к ней.
— Как славно, что ты еще живешь!
...все становилось заново, и даже вещи в комнате вы­
глядели свежее. Воображаемое кладбище, которого он
стал постоянным посетителем, съежилось и пожухло,
точно свернули его, нарисованное на бумаге, и бросили в
огонь. Одиночеству его приходил конец. Соперников уже
не существовало. Стоило еще жить, раз оставались невы­
полненные обязательства. Она омоложала, эта радость.
Последний отблеск юности падал ему на руки, начинаю­
щие холодеть... Д а , она была, была однажды, и это вы­
ходило так же верно, как то, что кресло под ним, источен­
ное жуками, было когда-то деревом, рукоплескавшим
солнцу и грозе!
Близ рассвета он кое-как заснул, клубком свернувшись
в кресле. Напрасно ждали его в это утро фармацевты. Что
мог он им сказать, крОхМе стихов Сенеки:
Я вечной тьмы избегнул наконец!
И своды мрачные тюрьмы подземной
Слепит давно желанный день...

460

...О н принарядился во все лучшее, что имел. По-стар­
чески забавляясь сам с собою, он поставил на стол два
прибора для кофе и мысленно расспрашивал ее, будто бы
сидящую напротив, как же она существовала все эти
годы. Нет, ничто не смогло омрачить ее глубоких и лучи­
стых глаз. Долж но быть, она молодела по мере того, как
старел он сам. С течением времени она утрачивала даже
те недостатки, которые сопутствуют человеку как при­
знаки земного существованья. Тем более тысячекратно
прав был Вергилий: «...пусть остается, кто б мог прах
мой доверить земле!» Потом он отправился купить цветов
и поставил три грошовых горшочка на стол. В светелке
стало вдвое чище и наряднее... Когда неожиданный и
сумрачный явился к нему в этот день Протоклитов, ста­
рик встретил его торжественно и вел себя так, как будто
кто-то третий и несомненный присутствовал в комнате.
Ага, стало быть, не под силу было надменному Илье
выдержать полугодичное испытанье! Вот он раздевается,
сажает свою доху на стул и сам с видом просителя са­
дится рядом. Аркадий Гермогенович усмешливо молчит,
целиком предоставляя ему инициативу разговора. Илья
Игнатьич долго разглаживает красноватый рубец на лбу,
след от шапки.
— Га, я угадываю, у вас какой-то праздник сегодня?
Аркадий Гермогенович утвердительно склоняет го­
лову.
— Д а ... объявился человек, который пропадал це­
лых... — Он не умеет счесть, сколько же времени длилась
разлука, и произносит наобум: — ...больше десяти лет.
— Это родственник?
— Больше, это друг. — И с видом лукавого превос­
ходства: — Вы пришли ко мне, конечно, не случайно?
Они выдерживают паузу, необходимую для прилич­
ного перехода к самой цели протоклитовского посещенья.
— Лиза еще не возвращалась?., или уже ушла? Я ви­
дал на афише ее спектакль.
— О , она уже три недели в отъезде. Она здорова,
отдыхает, ей очень хорошо. После всех неприятностей за­
мужней жизни она имеет право на это маленькое удоволь­
ствие...
Илья Игнатьич не знал этого. Илья Игнатьич за­
метно разочарован и напуган. Илья Игнатьич стряхивает
461

пятнышко с рукава, но оно не стряхивается. Он сердится,
мучится, он ненавидит его, такое маленькое...
— Вы можете не отвечать мне, если вопрос покажется
бестактным. Она уехала одна?
Аркадий Гермогенович двусмысленно пожимает пле­
чами.
— Э , н-не совсем. Ведь это очень, э... далеко отсюда!
— Но все-таки... вы знаете ее адрес?
— Она просила не сообщать его никому. И даже
я сам ...
— Чорт возьми, вы же переписываетесь с нею? —
В лице Ильи Игнатьича читается бешенство пополам
с растерянностью, как будто он сам ставит себе диагноз и
узнает, что неизлечима его болезнь. — Га, я прошу... на­
стоятельно прошу передать ей, что... несмотря ни на что,
она попрежнему дорога мне. Ее комната заперта на ключ
«и не занята никем. А если бы она захотела вернуться... —
И вот перебивает сам себя: — Она уехала не с этим не­
пристойным господином, как его?., ну, Виктором Аграфенычем, чорт! Было бы ужасно...
Аркадий Гермогенович игриво приподымает все девять
седых и длинных волосинок правой бровки. Пускай,
пускай этот важный и надменный человек помучается
полчаса над тем, что самого его терзало целых полвека!
— Дорогой друг, тайна женщины — это превыше даже
тайны пациента!.. — поучает Аркадий Гермогенович, ше­
веля поникшие обмороженные цветки. — Так говорил Б а ­
кунин.
Сейчас это имя, произнесенное Похвисневым, приводит
гостя почти в исступление. Он издевательски смотрит в
самодовольное лицо старика — :
— Га, вы действительно дружили с этим человеком?
— О , я был последним спутником его многострадаль­
ной жизни, — без заминки и с почтенной гордостью отзы­
вается Аркадий Гермогенович.
— Но он же умер за границей и в год смерти (я под­
считал!)... вам было всего двадцать два.
Похвионев долго качает головой.
— Простите, он умер на Басманной, в доме своего
брата. Видимо, вы путаете его с кем-то другим. Мой Б а ­
кунин, Сергей Петрович, служил преподавателем космо­
графии и естественных наук. Дуднико© ненавидел этого
462

достойного человека не меньше, чем меня. Мне припоми­
нается один памятный день.
Сотрясаясь от беззвучного хохота, Илья Игнатьич
встает, лезет в свою меховую пещеру и, подобно Атланту,
поднимает ее на себе. Проходы ему тесны, под ним скри­
пят полы, рассчитанные на худосочных. Растерянный
Аркадий Гермогенович бежит следом в прихожую.
«Сегодня я сварил кофе больше, чем это потребно для
одного. Не хотите разделить со мною завтрак, милый
друг?» Протоклитов уходит, он торопится: было бы отвра­
тительно зрелище хирурга, избивающего беззащитного
старика!.. Аркадий Гермогенович сконфуженно возвра­
щается к Танечке, незримо присутствующей здесь. «Как
хорошо, что ты ж ива...»
Целых три дня длилось это состояние чудесной взвол­
нованности, сравнимое лишь с качаньем на высокой мор­
ской волне. Он доставал из секретного ящика старенькую
фотографию, украденную когда-то из семейного альбома
в Борщне. Была изображена смуглая девочка у ж ар ­
диньерки с цветами; из-под пюсового, отделанного рю­
шем и с плиссированными оборочками платьица выгля­
дывали узкие кружевные панталончики. Хлебным мяки­
шем, уксусной кислотой, осколком стекла он пытался
свести с обратной стороны надпись, сделанную столько
лет назад его собственною рукою: «Для берегов отчизны
дальней ты покидала край чужой...» Позж е, несколько
свыкнувшись с радостью, он снова отыскал письмо пле­
мянницы: надо же было когда-нибудь дочитать его!.. Н а
этот раз каждая строчка письма оглушала его. —
«...Итак, здесь мы отыскали старушенцию, возрастом
равную твоей Танечке (— если бы она была ж ива!).
Окрестные мужики почему-то зовут ее Арестантовной и ут­
верждают, что она родная дочь последнего борщнинского
владельца, убитого здесь же в восемнадцатом году. Мы
с Куриловым ходили смотреть ее. Дороги от дома к ее
сторожке нет; нам пришлось прокладывать тропку самим.
В лесу, вокруг ее жилья, много пней: мы обтоптали снег,
уселись на одном и стали ждать. Потом Алексей Никитич
толкнул меня в плечо. Что-то двигалось. Старуха возвра­
щалась из обхода своей вотчины. С первого взгляда
трудно определить, мужчина это или женщина (— должно
быть, природе это различие нужно только в молодости!).
463

Я даже не запомнила, во что она была одета, — с такой
силой эта встреча ударила меня по глазам. Но на ее го­
лове, помнится, было что-то меховое, поверх окутанное
цветною тряпкой. Она еле передвигала ноги, хотя держ а­
лась еще довольно прямо. Милостынный мешок свисал
с ее шеи, как торба с лошади. Мы затихли. Курилов
шепнул мне, что такое долголетие горше смерти. И правда,
видел ты когда-нибудь, чтобы морщины шли вертикально
по лицу, как трещины в скале? Мимо нас двигался прош­
лый век. Она не взглянула на нас и пролезла в низенькую
дверцу сторожки... Кстати, директор совхоза, Струнников,
намекал вчера, что старушенцию будут переселять, так
как место ее сторожки нужно под стройку...»
Со слов Струнникова же Лиза передавала также рас­
сказ, как жители соседних селений, сами — глубокие ста­
рики, водили Арестантовну года два назад на опушку
рощи земле кланяться, чтоб «не томила лютой мукой
жизни, чтоб приняла, уступила местечко поспать до вели­
кого дня...» И какой-то высокий старик, тамошний вещун
и, видимо, знаток тайных сил, поталкивал ее легонько в
загорбок, твердя: «Кланяйся ей, матке... шибче кланяйся
ей, голубке!» И та кивала покорно и угрюмо. И , может
быть, была весна, и вялые пахучие сережки упадали с бе­
рез. «Это, конечно, показывает, как сильны еще языче­
ские суеверия в некоторых глухих углах С С С Р и как за­
труднена работа местных О Н О » , — прибавляла Лиза.
Только теперь Аркадий Гермогенович увидел Танечку
такою, как она выглядела в действительности. Похоже
было, что его разбудила та самая женщина, чье имя он
повторял, засыпая полвека назад. Перед ним предстала
внушительного вида сова, усищи росли на ней, как на
унтере, мох выбивался из ушей: она окончательно приоб­
рела признаки лесного чудища, на положении которого
существовала столько лет. Это милое видение врывалось
к нему не в одиночку, а в сопровождении таких же незаб­
венных призраков: Дудников подмигивал мертвым глаз­
ком, и Спирька шел навстречу со спрятанными за спину
руками, и Бланкенгагель замахивался палкой. «Какстрашно, что ты еще жива!» И вдруг невероятная догадка
завершила всю эту историю (— которую, впрочем, сле­
дует читать скорее внутренними, чем телесными гла­
зами). Аркадию Гермогеновичу стало холодно во внутрен464

ностях, как если бы в один прием скушал слишком много
мороженого.
Дальнейшее само собою напрашивалось в следующем
виде. — Из любопытства Лиза отправилась в лесную
сторожку вторично повидать чудовище борщнинекого дол­
голетия. Они уселись, и старуха рассказывала молодой
женщине о занимательных людях своего столетия, о тя­
жести бессмертия, о предстоящем выселении в никуда...
Но никто не сумеет предугадать содержание беседы двух
женщин, — Танечка могла упомянуть о Похвисневе,
а Лиза — подтвердить, что он еще жив и с прежней неж­
ностью повторяет ее имя. Точно так же Лиза могла раз­
болтать его секретное поручение... и тогда Татьяна ожи­
вилась, схватила руку Лизы и гладила ее, гладила своею,
грубою, как рашпиль, благодарная и бессильная говорить.
Возможно, она попросила Лизу записать на бумажке его
адрес; первоначально в замысле старухи не было, конечно,
ничего, кроме желания написать ему письмо, грустное, как
последнее рукопожатье друга.
Все не унимается похвисневское воображенье. —
Утром приходит директор Струнников вручить постанов­
ление местных властей. Старухи Бланкенгагель нет, она
ушла за пропитаньем. Он приклеивает бумагу клейстером
на дверь и через два часа приходит снова. Старуха соби­
рается недолго. Она уходит с узелком; его содержимое —
какие-то полуистлевшие клочки пепельного цвета. Пока
единственное желание старухи — добраться до первой
канавы. Она выходит за околицу усадьбы; минутный
испуг перед внезапным и непривычным ей простором кру­
жит голову. Потом она осваивается... Какой-то непости­
жимый в таком возрасте порыв заставляет ее выпря­
миться, и вот она уже знает куда итти! Пешком она дви­
жется по дороге, вдоль замерзшей реки, где не раз ей
случалось когда-то проезжать в лакированном, на высоких
колесах, шарабане, с ливрейным форейтором впереди. Н и­
что не может служить ей вешкой, — так изменилось все
кругом. Но она движется, не уклоняясь от верного пути,
руководясь животным инстинктом, подобно кулигам с а ­
ранчи... Она движется, и вянет вокруг нее уже пророзовевший январский снег; она ушла, и словно родимое
пятно сошло с Борщни. Стало голубее в небесах, и птиц
в лесу заметно поприбавилось.
20

Л. Леонов, т. 4

465

«Не приходи ко мне, умри великодушно за поро­
го м !»— мысленно шептал Аркадий Гермогенович, мечась
в своей светелке.
...В эти дни он сидел взаперти, совсем разбитый.
Обед ему приносил из столовой жилицын мальчик, за это
старик гладил его по голове установленное число раз и,
так приласкав, водворял ему шапку на прежнее место. Все
остальное время, вооружась ¡картой и самодельным масштабиком, он пристально следил за маршрутом старухи.
Это были занятия простейшей арифметикой. В своем воз­
расте старуха могла двигаться не больше десяти километ­
ров в день. Если считать, что выселение произошло два
дня спустя после отправки письма, — она должна была
находиться) уже в трети всего расстояния от Похвиснева.
П о счастью, этот вариант был допустим при условии, что
Бланкенгагельша полетит прямым путем, на манер ведьм
или ворон; на деле же ей преграждали путь и слабость
сил, и морозы, и даже милицейские управления. Таким
образом, срок прихода оттягивался на неопределенное
время. С другой стороны, у чортовой бабы могли ока­
заться припрятанными родительские ценности, колечко
с рубинчиком или другая реликвия из благородного ме­
талла, достаточная на покупку железнодорожного билета.
Тогда она могла ввалиться к нему с минуты на минуту.
Все явственнее различал он жгучие подробности, от
которых захватывало дух. Вот она спит в сарае, что за­
были запереть, привалясь к сену. Она жива, призраки
не замерзают!.. Приходит рассвет, горланят зимние
птицы, она идет дальше, волоча юбки по накатанному
глянцу дороги. Механика ее движенья такова: то ноги
отстанут, то костыль... Вот она бредет через базар. Ее
соблазняет шипенье кровяной колбасы, она тянет руку
к жаровне. Потом, под надежным конвоем зевак, ее ведут
в отделение. Она усмехается, усердно дожевывая краде­
ное, и молчит, молчит. Девать такую некуда: ее отпускают,
пожимая плечами. Она плетется дальше за обещанным
гостеприимством, и каждый шаг ее отзывается грохотом
в сердце Аркадия Гермогеновича... Порой среди ночи бу­
дило его предчувствие, что сейчас произойдет ее втор­
женье. Неодолимый старческий страх рисовал феноме­
нальные картины расправы: например, старуха войдет и
изобьет его зонтиком, если не поступит с ним как-нибудь
466

обидней, по способу Макбетовых ведьм!.. Надо было
сосредоточиться и приготовиться к отпору, и он думал,
думал, на всякие выдумки растрачивая благодетельный
сон. Как никогда, звенело в памяти Вергилиево напо­
минание:
...Как можешь ты спать при событиях этих?
Или не зришь, вкруг тебя что за опасности встали!
Что же стремглав не бежишь, пока можешь стремиться!

Наверно, посреди ночной тишины раздастся) скрип ее
костыля и негромкое, одышливое покашливание. Он ото­
прет до стука, сам, шикая в темноту, чтоб не разбудить
соседей. Он увидит незнакомое ему существо в старин­
ной тальме, усыпанной черными круглыми блестками, и,
ради большего уж аса, в швейцарской соломенной шляпке,
увенчанной гнилою птичкой. Он увидит незнакомое ему
существо, которое, однако, угадал бы и в толпе по своему
тоскливому и виноватому сердцебиению... Оно войдет, оно
сядет посреди, наполняя светелку пронзительным знобом
могилы. Оно будет молчать. Оно спросит тихо:
«Ничего, что я плачу?»
Он удивится отсутствию слез и обычных конвуль­
сий, разве так плачут? Впрочем, очень чопорно он покло­
нится ей, приглашая к мужеству, и обдернет украдкой
свой люстриновый, приличный такому случаю, пиджачок.
«Вы не узнаете?., вы меня забыли, Аркадий?., вы
не звали меня?»
Он вторично склонится, немой от ужаса и заложив
руку за борт пиджака. Тогда, волнуясь, она заговорит
басовито и бестолково; она напомнит ему все, вплоть до
соленых грибков, которые он так обожал, лакомка! Знаков
препинания! в ее речи будет больше, чем самих слов. А он
разглядит тем временем ее руки в дырявых нитяных пер­
чатках, ее щеку, в знакомой ямочке которой уже просве­
чивает земля. Она достанет из узелка свой единственный
документ, бережно обернутый серым платком, справку
сельсовета с печатью и неразборчивой подписью, точно
муха ползла из чернильницы.
«У ж только бы дни дожить, дожить дни...»
Аркадий Гермогенович сурово покачает головой, удив­
ляясь такой настойчивости, и сердясь, что затягивается
-ненужный разговор. «А Дудников, мадам?» — закричит
30*

467

он вдруг, уже не страша-сь, что и тот ворвется .сюда из-за
двери с сжатыми куланами... Словом, он припомнит все
мельчайшие, даже не свои, обиды, чтобы укрепить себя в
принятом решении. («А помните, помните, сударыня, как
однажды вы собственноручно избили кучера?!») Он по­
старается казаться оскорбленным, будучи раздавленным.
Петушиным голосом он скажет, что он не жилсоюз, чтоб
раздавать пристанища. И , опустив голову, Танечка за­
жмурится от нестерпимой стыдности этого человека. Ради
соблюдения приличий и достоинства она посидит еще
немножко, спросит о каком-то Антоне Феофилактовиче,
жив или убили; потом поднимется уходить. Он не остано­
вит ее, хотя она будет уносить с собою все, что он кропот­
ливо копил в душе все эти годы. Разве только обмолвится
вслух восклицанием Сенеки — :
...О , эта встреча
Вполне достойна выходца из ада!

Весь в испарине, он снова оставался один, и те же
книги, что когда-то были его друзья, спутники, почти
сообщники тайны, становились теперь его судьями. В по­
рыве минутного раскаянья он бежал вслед за гостьей, и
Танечка возвращалась. Тогда наступал великий перепо­
лох, вызванный этим самовольным вселеньем. Он уже
заранее бессилел от гонений домкома, страдал от насто­
роженной враждебности своих фармацевтов; уже он ви­
дел доносное письмо соседки о том, какими знакомствами
располагает этот затаившийся пенсионер, и грозную ре­
золюцию, наискосок начертанную красным карандашом.
Поочередно старика выгоняли отовсюду, пока, наконец,
он приобретал право нищего странствовать под руку с Т а­
нечкой и сообща пить скорбь, которую заслужил.
Так вот кого в палачи избирала ему судьба!
Г Л Е Б В ДЕЙСТВИ И

После поражения на Сарзанском перевале черемшанская война не закончилась. Казалось, Протоклитов шел
на любые условия, лишь бы добиться взаимной сговор­
чивости. Было бы несправедливо обвинять его только
в стремлении замять дело; он даже написал газетную
468

статейку в защиту Сайфуллы, где, почти дословно в выра­
жениях Кати Решеткиной, упрекал своих врагов в нечут­
кости к товарищу, попавшему в невольную беду. Он
отыскал десятки доказательств невиновности молодого
машиниста, признавал свою недостаточную вниматель­
ность к инициативе молодых, давал обещание в кратчай­
ший срок исправить допущенную оплошность. Скурятников, читая эти пышные словеса, только в бок пихал Пересыпкина — :
— Вот гад, вот... А ты говоришь, что я невыдержан­
ный! Кабы я невыдержанный был, знаешь что бы я с ним
за эту пакость сделал?
Эта статья, прославившаяся впоследствии как образец
лицемерной маскировки под мужество и благородство,
была правильно оценена в Черемшанске и названа попыт­
кой произвести раскол среди молодежи. Чувство вины
было общее у всех. И , пожалуй, эти судорожные поиски
примиренья, исходившие от Протоклитова, объединяли
молодых с неменьшей силой, чем их заботы по скорей­
шему вторичному выпуску на путь комсомольского паро­
воза. Первое крупное испытание их дружбы сообщило ей
закалку, достаточную для перехода в наступление. Перед
решительной схваткой (— приближалась чистка Прото­
клитова — ) Пересыпкин ездил с Катей в Улган-Урман,
где теперь работал слесарем Сайфулла. Из их беседы
выяснилось, во-первых, что вынужденная разлука лишь
укрепила отношения между Катей и провинившимся ма­
шинистом. (Перееыпкину предстал совсем иной человек;
беда наложила на него отпечаток сосредоточенной серьез­
ности- и самостоятельности. От вчерашнего юноши не
осталось и следа; этот вряд ли доверил бы ему письмо о
Марьям.) А во-вторых, что и Сайфулле намекал Кормилицын на какой-то особенный секрет, который — стоит
его помянуть вслух! — сделает начальника депо мягче
травки. Но так и осталось невыясненным, было ли то
пьяным хвастовством Кормилицына или отголоском спря­
танной правды.
Естественно, Кормилицын становился как бы героем
и центром внимания для всей черемшанской обществен­
ности. Этот человек, по выражению Пересыпкина на
одном закрытом заседании, обладал бесценным сокро­
вищем государственной безопасности. Остро ощущая
469

отсутствие куриловских указаний, Пересыпкин сам изобрел
систему тайного наблюдения; каждая интонация, каждый
жест Кормилицына подвергались тщательному изучению.
Однако, напуганный таким обилием ушей и глаз, Кормилицын сжался и на все расспросы отвечал одной и тою
же скороговоркой, что Протоклитов — хороший, очень хо­
роший человек. Они, может быть, и отстали бы, но мол­
чальнику понадобилось зачем-то удариться в крайность:
он начал сочинять явную чепуху относительно своего зна­
комства с Прэтоклитовым, проврался, запутался и еще
более раздразнил любознательность преследователей.
Глеб пристально следил за ходом атак, не вмешивался!,
не подавал виду, что ему понятно значение этих заигры­
ваний. Внешне ничто не изменилось в его отношениях
с Кормилицыным, но время от времени тот ловил на себе
его ленивый, прищуренный, остановившийся взгляд, за­
ставлявший горбатиться и поникать на полуслове. Тогда
он переживал подлое раскаяние наблудившей собаки, му­
чительно выжидающей наказанья... Наконец Кормилицын
стал вовсе избегать встреч с Протоклитовым и. хотя не
верил в его показное равнодушие, не находил в себе
силы внезапно исчезнуть из Черемшанска. Всем своим су­
ществом он сознавал, что, раз покинув это место, он не­
медленно попадет под власть старых призраков и отпра­
вится убить женщину, продолжавшую терзать его и на
расстоянье. В эту неделю он не пил, проявлял повышен­
ную исполнительность в работе, а в нерабочее время не
показывался! нигде на глаза, — и в этом состояла, пожа­
луй, вся его защита от Протоклитова.
Удивительная выдержка, всегда отличавшая Глеба от
прочих игроков такого рода, как будто начинала исся­
кать; все чаще он думал о крутых мерах, способных по­
ложить предел подозрениям. Но хотя цепь улик и удли­
нялась, удача, как всегда, сопровождала его начинания.
Так, у него нашелся повод посетить черемшанского вра­
чевателя. Они посидели уединенно, за рюмочкой, и часом
позже речь пошла о Курилове, и хозяин от скуки передал
гостю содержание своей беседы с Алексеем Никитичем.
Якобы бывший начальник спросил, какая из веселящих
жидкостей более всего приходится ему по сердцу, и на это
у лекаря! хватило будто бы смелости ответить, что скло­
няется ко всем в последовательной и благородной гамме,
470

пуще же всего предпочитает простачка: «Хватче берет,
дольше держится и, самое главное, с него не першит!»
— Такой милый, такой обаятельный... Просто грустно
видеть такого человека в подобном состоянии, эх-эх! —
пролаял сн с искренним сожалением.
Глеб заинтересовался сообщением, и тот, коснувшись
сущности куриловекого заболевания, нарисо-вал ему горе­
лой спичкой чертежик на папиросной коробке — как она
выглядит, эта гипернефрома, и как она на почке укреп­
ляется и каким способом валит она громадного, здорового
человека с ног. Гость слушал, облизывая истрескавшиеся
губы: все развивалось самым стройным образом, и не в
его силах было подхлестнуть чередование событий. В ту
же ночь, из непонятных, на первый взгляд, побуждений,
Глеб снова заготовил пространное и умное заявление в
партийную организацию, где с величайшей откровен­
ностью признавался в одной вине — в сокрытии социаль­
ного происхождения, — чтоб замаскировать этим другую
и главную. Он не поставил даты и не отсылал его никуда,
а держал у себя в корзинке на всякий случай, как доку­
мент, удостоверявший его чистосердечное раскаяние. Не
дожидаясь времени, пока в игру со свежими силами вва­
лится куриловский преемник, он задумал в самых быстрых
темпах обезвредить Кормилицына.
Этот унылый, со вдовьими глазами мужчина продол­
жал оставаться очагом всевозможных случайностей, по­
тому что терять ему, кроме длинных волос да ненависти
к Зоське, было нечего. Способов у Глеба было несколько;
проще и сытнее для души было бы вывести его под благо­
видным предлогом в лес и там дать волю страстной и
непреклонной решимости. Благоразумие, однако, заста­
вило его с большей кро-потливостью обдумать детали
покушения. Сложность предприятия не путала его; в та­
ком виде оно труднее поддавалось разгадке, и, кроме того,
Глеб не переставал помнить наставление своего отца:
сколько бы ни было у тебя врагов, всегда приходится
уничтожать их поодиночке!
В скором времени стало видно, до каких пределов
дошло смятение Кормилицына. Н е выдержав своего дву­
смысленного положения, он сам решил напрямки объяс­
ниться с Глебом. В обеденный перерыв он почти ворвался
•к нему в конторку, сам не зная — упадет ли к его ногам,

т

прося справедливого возмездия, или ударит его сзади
гаечным ключом, чтоб разом положить предел своим тер­
заньям... Он не сделал ни того, ни другого: сквозь стек­
лянную дверь их могли увидеть вместе. Итак, он вошел,
и хотя) разговор мог занять неопределенно долгое время,
Кормилицын не садился, поглаживал спинку стула, тупо
глядел в подбритый, наклоненный над столом затылок
вчерашнего сообщника и друга.
Наконец Глеб оторвался от своих ведомостей.
— А , это ты? — сказал он, не оглядываясь. — Ты
подавал заявление насчет спецодежды. Я распорядился,
тебе выдадут. М ожешь ¡итти.
Временные чернорабочие обычно не имели права на
получение спецодежды; нарушением порядка Глеб наме­
ренно подчеркивал свой вызов деповским законникам и
обманывал бдительность Кормилицына.
— Спасибо, я получил!— И все глядел со страдаль­
ческим лицом в ямку на его затылке. — Скажи правду,
ты шибко сердишься на меня? Я и сам не знаю, как это
произошло. Я потом сразу отрезвел, но было поздно. Мне
очень стыдно и гадко... я плохо отплатил тебе. Ты ничего
не хочешь мне сказать?
— ...кроме того, что ты отрываешь меня от дела. Будь
друг, говори короче.
— Я не знаю, что со мной делается, Глебушка. Ты
слышал, здесь проездом был Курилов. Знаешь, я не вы­
терпел, пошел на него посмотреть...
Глеб с силой повернулся на стуле — :
— Ты совсем невменяем, Евгений. Ты же был пьян...
зачем это тебе понадобилось?
— Мне нестерпимо захотелось увидеть человека, кото­
рого мы собирались уничтожить в тот раз. Я не мог про­
тивиться себе. Мне хотелось испытать судьбу. Он мог
узнать меня, почувствовать мои мысли, и все открылось
бы сразу. Ясности!.. Любой ценою, Глебушка, я купил
бы эту ясность. Нет, я его не видел и напрасно простоял
у вагона. Но меня резнул (— мне показалось!) ужасный
крик сквозь двойную раму... Ты не слышал, он сильно
болен?
— Болен ты, а не он, дурак... — Протоклитов смаху
ударил в дверь ногой, не присел ли там кто-нибудь, под­
слушивая; он терял выдержку, у него начиналась одышка
472

в присутствии этого человека. — Ты вредишь не только
мне, Евгений.
— Д а , знаю сам. Я даже яды в руки брал, но... Пересыпкин как-то намекнул мне, что любое бегство навлечет
лишь новые подозрения. Кстати, это означает что-нибудь,
что он все вьется вокруг меня? Вчера приглашал пойти по
холостому делу к Абдурахману... Я отказался. Правильно
Я1 сделал, Глебушка? Я ничего ему не сказал, я только
хвалил тебя. Что же ты молчишь?., ты же великий чело­
век, Глебушка. Д ай мне какой-нибудь совет!
С серым, скривившимся лицом Глеб наблюдал его изпод приспущенных век. Он совсем не ожидал, что дело
зашло так далеко. «Пьянка с Пересыпкиным, злее не при­
думаешь!» Ему пришлось побороть в себе приступ почти
обморочной тошноты, чтобы погладить дрожащую руку
приятеля.
— Прежде всего я советую тебе не пить, — сказал он
раздельно. — В следующий раз мне придется тебя уво­
лить. Н у, отправляйся!
Обстоятельства требовали крутых и срочных мер.
И пока дружественно выталкивал Кормилицына, в голове
уже содержалось начерно готовое решение. В сущности
план этот зародился свыше месяца назад, при обходе
депо, как безотчетная и чудовищная фантазия, что воз­
никает внезапно в усталом мозгу и никогда не проходит
бесследно. Глебу потребовалось в тот раз остановиться
у больного паровоза. Он достаточно послужил на своем
веку, и диагноз мастера состоял из перечисления обыч­
ных недугов машинной старости. Манометр врал, трубы
текли, пар гремел уже на восьми атмосферах. Начальник
депо рассеянно слушал, что бубнил ему этот паровозный
хирург, и следил за слесарем, разбиравшим подшипники.
Было ясно, что для основательного ремонта нельзя будет
обойтись без разбора топочной арки. Протоклитову по­
казалось несправедливым в тот раз, что слесарь этот за­
рабатывает больше того чернорабочего, которому при­
дется работать в тесном и ужасном пространстве паровоз­
ной топки.
Эта арка представляла собою широкое полукружие,
сложенное из огнеупорного кирпича и предназначенное
в равной мере как для правильного распределения пла­
мени, так и для охранения самого котла от доступа холод473

ного воздуха из трубы. Обычно глина арки спекается
в сплошной силикатный массив желтоматового цвета;
ее разбивают кувалдой, присев на колосниках. Сюда тре­
бовались исключительного здоровья люди, способные
пробыть два часа в густой и едкой стеклянистой пыли.
Чернорабочие неохотно шли на эту работу. И если бы во
время работы, закрыв поддувало, одновременно захлоп­
нуть дверцу топки... В тот раз он и не додумал до конца
и только теперь сообразил, что этим экспериментальным
животным мог быть Кормилицын. Основательная изоля­
ция такого, к примеру, паровоза, как серия Э Ш , исклю­
чала всякую возможность проникновения наружу крика
о помощи. — Трезво оценивая физическое состояние на­
меченной жертвы, Глеб определял ровно в полчаса тот
срок, по истечении которого ее вынут оттуда с истерзан­
ными легкими и глазами навыкате.
Делая необходимые технические расчеты, Глеб обду­
мал все, как если бы уже отвечал на придирчивые во­
просы следствия... Итак, 'Кормилицын был новичком и
пьяницей; кроме того, приближалась встреча с ударни­
ками Углан-Урмана, а покойный уже давно добивался
случая быть премированным. Д ля правосудия было бы
также вполне правдоподобным считать косвенным винов­
ником этой смерти арматурщика, снимавшего манометр
для проверки. Чтобы достать эту круглую латунную ко­
робку, он неминуемо должен был встать на ручку шуровочной дверцы, предварительно захлопнув топку наглухо.
Самая ответственность за несчастье падала непосред­
ственно на бригадира чернорабочих и старшего мастера
депо... да и то лишь по линии несогласованности в рас­
порядке ремонта! Внезапная смерть Кормилицына должна
была вызвать обильные кривотолки, но любое послед­
ствие было слабее, чем в том случае, если бы Кормили­
цына вскрыли однажды, как шкатулку с секретным зам­
ком. Таким образом, все неприятности, связанные с этим
делом, вполне окупались результатом. При некоторой же
счастливой игре обстоятельств почетная гибель Кормили­
цына на работе снимала с него подозрения, служила не­
мым укором врагам и, следовательно, временно выручала
и самого Протоклитова.
В два дня все было готово. Подходящая для исполне­
ния приговора машина отыскалась в крайнем правом
474

стойле депо. Соседний паровоз, поставленный для об­
точки, мог служить отличной ширмой для преступления.
Протоклитов изучил обстановку и нашел, что было бы
бессмысленно ждать другого такого же благоприятного
случая. Д л я верности это предприятие следовало про­
вести в обеденный перерыв, чтоб избегнуть свидетелей
мгновенья, когда начальник депо поднимется на паровоз...
Однако в полдень двадцать второго января план этот
подвергся пересмотру. Сомнения застигли Протоклитов а,
когда он входил к себе в конторку. Очутившись в безвы­
ходном положении, Кормилицын мог ударами кувалды
в стенки котла обратить на себя внимание и призвать на
помощь. Следовало искать более удобного случая отде­
латься от дурака, и новый вариант возник почти молние­
носно, как возникает большинство крупнейших изобрете­
ний, если все данные для них подготовлены раньше.
Протоклитов шел к себе в конторку и положил уже
руку на скобку двери, когда дежурный громко, через всю
секцию, потребовал у бригадира одного чернорабочего
на шлаковую канаву. Оба штатных чистильщика паро­
возных топок не вышли на работу в этот день, а катего­
рия Кормилицьгна всегда служила резервом при всяких
нехватках рабочей силы. Было слышно, как бригадир
прокричал фамилию Кормилицына, и это безумно взвол­
новало Протоклитова, хотя он и не знал еще, как обра­
тит эту мелочь себе на пользу. Очень медленно он достал
табак и стал скручивать папироску; бумага прорвалась,
а он все крутил и крутил в пальцах, растирая в пыль
оставшиеся крупинки табака. Сверху капнул голубь ему
на плечо; Глеб вздрогнул и продолжал дожидаться своей
минуты... Три минуты спустя он увидел в стекле отраже­
ние Кормилицына, выходившего наружу со скребком и
лопатой на плече. Стояло самое горячее время в депо:
только что окончился обед, и приближался конец отчет­
ных суток.
Он вышел наружу десятью минутами позже; за это
время, по его расчетам, механик должен был сдать ма­
шину чистильщику, указав на сохранность контрольных
пробок и количество пара на манометре, а Кормилицын —
залезть под паровоз и приняться за работу... Глеб вы­
шел и осмотрелся. Чистке подлежала маневровая машина
Ч Н с низким, старой системы, поддувалом, которому и
475

предназначалось стать орудием убийства. Эта ломовая ж е­
лезная лошадь, имея маленькую топку и большую слу­
жебную нагрузку, пожирает громадные количества топ­
лива; шлака в них накапливается столько, что вся опера­
ция должна была занять не меньше часа. Этот момент и
был началом плана. Место рядом с ЧеэНкой было не за­
нято, но чистильная канава не пустовала никогда, и было
немыслимо, чтобы в течение этого срока не подошла дру­
гая какая-либо машина. Технические подробности благо­
приятствовали покушению. Паровоз стоял на канаве
тендером к зданию, и самый тендер приходился уже над
целым полотном; следовательно, Кормилицын работал
под паровозом, упираясь спиною в крайнюю стенку ка­
навы. Глеб отчетливо представил себе, как — закрыв
лицо варежкой и оберегаясь, чтобы не загореться, —
Кормилицын яростно выгребал на себя из топки раска­
ленный и оплавившийся шлак.
Потом, во исполнение желаний, на канаву вступил
мощный пассажирский паровоз, и передние буфера оста­
новились всего в четверти метра от ЧеэНки. Холодная испаринанетерпенья проступила по телу Протоклитова, едва
представил себе, что произойдет, если неожиданным тол­
чком сдвинуть эту громаду. Тотчас же он почти увидел
наяву бледное лицо Кормилицына, его намертво заку­
шенные губы и грудь его, расплющенную болтами золь­
ника. Так образовалась вторая половина решения... Из
будки паровоза спустился седоусый чумазый человек и
сконфуженно козырнул начальнику. Машина его была
непотребно грязна, и Протоклитов насмешливо осведо­
мился для начала, не валялась ли она, пьяная, где-нибудь
в навозном рву. Тот дернулся, как от ожога; тон началь­
ника не предвещал механику добра. Многосемейный, не
шибко задачливый, он подчинялся мельчайшим интона­
циям протоклитовского голоса. И так как виноватому
свойственно искать еще более виновных, механик стал
жаловаться на ремонт, на скверное качество баббитовых
прокладок, на неряшливость дышловой бригады, на всех,
кто только мог разделить его ответственность.
— Ты смотри, Глеб Игнатьич, что деется-т! Вона, как
язык в колоколе, болтаются. Ровно под музыку едешь... —
И рукою потряс подшипники. — Всю дорогу крепили,
веришь ли!
476

— Н у, значит и помощник у тебя не лучше своего
хозяина, — угрюмо, пряча руки в карманах, заметил
Глеб; он был уверен, что Кормилицыну под машиной, не
до подслушиванья!
— Глеб И гнатьич...— взмолился механик, сдергивая
шапку.
— Плохая, слишком беспартийная твоя деятельность,
сердечный друг. Сколько лет ездишь?
— Одиннадцатый год с Покрова пойдет... — И хотел
выложить какие-то дополнительные сведения о себе, и
опять Протоклитов оборвал его, не то в шутку, не то
всерьез.
— Все это недосмотр администрации... не зря нашего
брата бьют. Тебя бы в домашние хозяйки, к примусу!..
Нужно было довести его до накала, когда теряет вся­
кое соображение человек. И Глеб нажимал, и все еще
было мало, и не умел найти слов, чтобы ослепить и пара­
лизовать волю этого человека. Мысль о Кормилицыне не
покидала его ни на мгновенье; казалось, еще одно усилье
воли, и колеса сами сдвинутся вперед. А у машиниста и в
прошлом бывали провинности; месяц назад у него, по
несчастной оказии, случился обрыв поезда в пути. Он
растерялся; увольнение грозило ему утерей насиженного
места, домишки и огородика, уймы мелких и привычных
удобств. Заметавшись, он распахнул куртку и принялся
отстегивать внутренний карман. Английская булавка
колола пальцы, а он все шарил, а потом совал в руки на­
чальника две захватанных бумажных ветошки, удостове­
рявших его многополезную деятельность в прошлом...
— Спрячь, — глухо приказал Протоклитов. — Давай
посмотрим... Н у-ка, поставь на центр!
Это означало необходимость сдвинуть машину так,
чтобы подшипники поршневого дышла переместились в
положение над центром ведущего ската. Машинист оду­
рело метнулся на паровоз. Протекла секунда, напоенная
лязгом металла. Буфера пассажирской машины энергично
ударились в маневрушку, и звук был такой, как если бы
сомкнулись лезвия гигантских ножниц. Протоклитов вы­
прямился, как при залпе, и опустил глаза... Кормилицын
не существовал более. Действие ножниц было мгновенно,
но все еще напрягался слух, пытаясь в хаотическом
дребезге различить хоть стон в подтверждение случив477

шемуся. Разговор с механиком пресекся сам собою. Почти
не отдавая себе отчета, что говорит, Глеб пообещал по­
думать о судьбе машиниста и пошел прочь. Теперь, по­
жалуй, даже маленькую жалость испытал он к нелепому
верзиле, оставшемуся под паровозом, но то была только
мгновенная реакция на слишком крупное нервное потря­
сение. Вдобавок опыт подсказывал ему, что роль дураков
в истории — это расплачиваться за деяния умных... К а ­
кое-то сомнение, однако, заставило его обернуться. Он
увидел и, вот, прислонился к стене, ища себе какой-нибудь
материальной опоры.
Ошибиться было невозможно — позади стоял Кормилицын, улыбающийся, невредимый, какой-то невещест­
венный, как галлюцинация. Согнутым пальцем он призы­
вал Протоклитова к себе, и рождалась слабая надежда,
что даже и теперь он не понял ничего. Глеб не двинулся,
не нашел в себе дерзости, и тогда сам Кормилицын, по­
шатываясь, точно хмельной, точно не уверенный, что он
еще живет, пошел к нему навстречу. То, что издали при­
нято было за улыбку, вблизи оказалось гримасой край­
него бешенства. (Случилась неожиданность, отвратившая
несчастье. Кормилицын уронил варежку и нагнулся за
нею в тот момент, когда железная коробка зольника стре­
мительно прошла над головою. Повидимому, в просвет
между колесами он узнал знаменитые козловые сапоги
Глеба... Недаром всю последнюю неделю он выжидал
жестокого и до мелочей рассчитанного протоклитовокого
удара.)
Он подошел, весь белый от золы, как мельник. Д аж е
защитные очки, сдвинутые на шапку, покрылись тонким
слоем пепла. Его трясло, подбородок отваливался; можно
было ожидать, что он разрыдается от гнева, исступленья
и гадливости... У него зудило в носу, и рот был еще по­
лон горьковатой шлаковой пыли. Ему хотелось кри­
чать, — спазма сдавила горло, не мог. Он стоял еще не­
прочно на земле, этот черемшанский Лазарь, и сплевывал
на снег серую слюну, слегка окрашенную кровью. З а ­
щищаться стало немыслимо — :
— Выслушай меня до конца, Евгений;..
Тот прервал его:
— Н у, ты, животное... — и пожевал губами. — Узнаю
протоклитовский темперамент!.. — И побежал прочь, не478

уклюже перепрыгивая через сугробы и шлаковые
падая и торопясь, как будто его могло настигнуть
чее протоклитовское слово, как будто тот владел
ной силой умерщвлять на бегу или даже ненависть
веческую обращать себе на пользу.

кучи,
горя­
гроз­
чело­

ПРОФ ЕССОР ЧИ ТАЕТ Л ЕК Ц И Ю
В НЕОБЫ ЧНОЙ ОБСТАНОВКЕ

...В тот вечер Кормилицын исчез из Черемшанска.
Человек в его состоянии мог пуститься на самый риско­
ванный шаг, и всего благоразумнее для него было от­
крыться самому Курилову. Разумеется, свой донос он мог
произвести и в Черемшаноке, но до выяснения обстоя­
тельств дела это повлекло бы и его собственный арест,
а у него еще оставались в жизни незавершенные наме­
ренья. Курилов мог придумать какой-нибудь хитрый
способ оплатить подобную откровенность. Правда, была
несколько абстрактна их совместная вина перед Курило­
вым, — в те годы они так и не разыскали его; но Кури­
лов вряд ли забыл тех своих соратников, которых они
все-таки отыскали... Еще не соображая в точности, как
парализовать его дальнейшую деятельность, Глеб бро­
сился в погоню, хотя всякое неоправданное бегство в
таких условиях немедленно поставило бы его вне закона...
Он опоздал уехать в тот же вечер. Кормилицын стано­
вился недосягаемым. Наступила самая скверная и бес­
плодная из протоклитовских ночей. К утру он не изобрел
ничего, кроме законного повода для поездки в Москву.
Следуя одной спасительной догадке, он еще раз обы­
скал свою корзину. Револьвера та 1М не было. Кормили­
цын захватил его в удобную минуту, и это внушало на­
дежду, что ревность свою он утолит прежде, чем ярость
на бывшего приятеля. Конечно, эта человекоубойная ма­
шинка должна была выстрелить в свое время... и если
бы только Зоська первою расплатилась за все!.. Когда
Глеб с утренним поездом покидал Черемшанск, его целью
было прямое объяснение с Куриловым. Он ехал призна­
ваться только в той части своей биографии, которая в
письменном виде осталась дома. Наверно, это будет
тоскливый диспут, мотня — по-черемшаноки, о праве че479

ловека на вторую жизнь, о мнимой ответственности за
отцовские преступленья, и, наконец, — достаточно ли
сильным чувствует себя пролетарское государство, чтоб
и великодушие включить в обиход своих высоких побу­
ждений. (Он знал и сам, однако, что первая половина
вопроса не обязана сочетаться со второй; что никто не
вправе выдавать человеку метрику о его втором рождении,
кроме него самого; что Курилова не поразят эти скорее
задушевные, чем разумные, аргументы. Глебом руково­
дило отчаянье, и свою капитуляцию он намеревался сде­
лать только средством передышки в большой войне.)
Конечно, Курилов усмехнется его появленью, поведет
в комнаты, угостит хорошим табаком и сам из-за густой
дымовой завесы будет наблюдать невеселые метания
врага.
«Ты хочешь уничтожить меня?»
«Я хочу обезвредить тебя, Протоклитов. Эпоха только
начинается, и ты достаточно грамотен, чтобы знать это.
Было бы неверием в творческую программу пролетариата
думать, что он ограничится Днепрогэсом или введением
всеобщего обязательного обучения. Мы глядим далеко,
и то, что мы видим там, на Океане, заставляет нас быть
настороже. Вот почему мы проверяем все, что только
может быть подвергнуто проверке...»
«Ты не веришь мне. Но если бы я просидел эти годы
в тюрьме, разве я не приобрел бы права — пусть не на
дружбу* а хотя бы на равнодушие твое?»
И Курилов усмехнется на его нечистую уловку.
...С вокзала Глеб позвонил ему на квартиру, чтобы
договориться о часе свидания. Втайне он рассчитывал по
самым интонациям Курилова определить, состоялась ли
накануне убийственная исповедь Кормилицына... Бесхит­
ростный и грустный женский голос сообщил ему, что
Алексей Никитич третий день находится в больнице.
Женщина назвала ее; это была та самая, где работал
Илья. Протоклитова глубоко взволновало сообщение куриловской сестры, и опять еще не знал, как именно сле­
дует сыграть этим несомненным козырем. Он догадался
спросить, разрешено ли навещать больного: именно та­
ким путем мог итти Кормилицын. Ефросинья оказала, что
лучше всего это сделать после операции, которая со­
стоится в ближайшие дни. Она спросила фамилию того,
480

кто говорит с нею, и, как когда-то сам Курилов в беседе с
Ильей, Глеб назвал вымышленную.
Задуманный разговор отпадал сам собою. Глеб вздох­
нул облегченно. Д о такой степени нуждаясь в сообщнике
и даже в прямом исполнителе своих желаний, он всегда
недооценивал выигрышного значения куриловокой бо­
лезни. Было бы полезно узнать о ней подробнее, и тогда
он вспомнил о брате. Этот человек мог дать исчерпываю­
щие сведения об участи Курилова... и вот окупалась его
почти безрезультатная поездка.
Он позвонил у двери с медной дощечкой. Кухарка
ушла за покупками. Илья отпер сам. Эта маленькая удача
ободрила Глеба.
— Хорошо, что ты дома, — и обнял брата. — Почему
ты в халате?
— Был грипп, но завтра собираюсь выйти. Входи в
мой вигвам и располагайся. Га, ты не спешишь? Ведь у
тебя все планы и планы. Ты, конечно, по делу?
— Н а этот раз никакого... Просто зашел мимоходом
удостовериться, что жив, режешь и бодрствуешь.
— Спасибо, я не избалован ничьей лаской. Га, за это
ты получишь кофе. Я варю его сам, и знатоки хвалят.
Илья был в хорошем настроении. Взгляд его был свеж
и трезв, розовели скулы; Глебу почудилось даже, что от
брата пахнет утренней рекой... Сейчас он казался мо­
ложе своих лет. Длиннорукий, в долгополом и пестром
халате, со своей походкой, напористой и размашистой, он
напоминал боксера, уверенно подымающегося на ринг.
Было видно, что первую половину жизни он употребил с
толком для накопления опыта и доволен ею, но знал
■ твердо, что самого существенного в ней еще не совершил.
Это была умная и зрелая молодость ученого... Мальчи­
шеским жестом Илья втолкнул брата в кабинет, а Глеб
намекнул шутливо, что предпочел бы подвести под кофе
сытную материальную базу. Он привык обедать рано.
Илья лукаво подмигнул брату — :
— Видишь ли, кухарка экономит мои деньги. Она
меня жалеет. Га, кажется, она пропускает через мясо­
рубку серую оберточную бумагу. Получается вроде того,
на чем кладут кирпичи..
— Взбунтуйся!
— ...Терплю. Кроме меня, это, пох<алуй, единствеи31

Л. Леонов, т. 4

481

ный человек, преданный моей жене. — Он решил, что про­
болтался Глебу, и нахмурился. — Словом, мне всегда не
везло на старухах. Приходится питаться тайком. Хочешь
отличной ветчины?
— Я хочу много отличной ветчины! — потирая руки,
предупредил Глеб. — А что же твоя жена? Помнится,
у какого-то Еноха сказано, что жена обязана заботиться
о муже...
Илья нахмурился.
— Н у, значит, моя не читала библии. Открой верхний
ящик письменного стола. Там сверток... нашел? Га, дей­
ствуй, я сейчас вернусь.
И пока младший брат свирепо расправлялся с тремя
огромными ломтями мяса, старший отправился с кофей­
ником на кухню. Слышно было, как повизгивала ручка
кофейной меленки и гремела посуда, небрежно сдвигае­
мая с плиты. Кухонных талантов никогда прежде у Ильи
не наблюдалось. Гость искал каких-нибудь других пере­
мен в квартире, и смог только определить, что жизнь
старшего Протоклитова сосредоточилась теперь вся в од­
ной этой комнате. То было пустынное, какое-то пещеро­
образное жилье холостяка; роль сталактитов играли фан­
тастические нагромождения журналов и книг. Конечно,
неубранный кофейный прибор и груда белья в углу, как
ее доставили из прачечной, могли быть случайным явле­
нием. Но обращала на себя внимание совершенная не­
движность и тишина, непривычная уху Глеба. Тогда он
сообразил, что перемена коснулась самого главного. К а ­
жется, Илья охладел к своей знаменитой коллекции часов.
Внешне все оставалось попрежнему, но ни один меха­
низм не находился в движении. Некоторые из них, точно
приготовленные к отправке, стояли как попало на полу.
Не тикали маятники, не перезванивались колокольчики;
мертво и тускло глядели старинные циферблаты. Без за­
вода стояли и нарядные, с бронзовым амуром, француз­
ские часы-игрушка, что созданы были для отсчета мину­
ток любовной радости; молчал и черный, в мраморе, ма­
сонский инструмент, предназначенный следить годы при­
ближения к вечности. Вчерашние любимцы были низве­
дены на степень домашней рухляди, и Глеб подивился
с усмешкой, как все это похоже на Илью!
Скоро тот вернулся и, не торопясь, стал разливать
482

кофе; на черной изогнутой струе лежал чуть колеблю­
щийся, продолговатый блик окна. Он поднимал кофейник,
и окно магически вытягивалось почти в нитку. Чашки
были огромны. В комнате густо и празднично запахло
пряностью. Ноздри Ильи раздулись, вдыхая благословен­
ный пар. И почему-то комната сразу приобрела уютность,
располагавшую к дружеской и неограниченно долгой бе­
седе. Глеб отхлебнул первый глоток, и ему стало жарко,
как от вина.
— Можешь открыть кафе и прославиться!
— О , я подошел к этому делу научно. Я пью этот со­
став, как воду, и... га, работаю, как река! — Он сло­
жился и вдвинул себя на кожаные подушки кресла. —
У тебя несколько утомленный вид... но я бы оказал, вид
лыжника, подходящего к цели. Как твои дела?., тень ро­
дителя перестала тебя тревожить?
Глеб поторопился изменить направление разговора:
— О , все прошло... Кстати, что происходит с твоей
коллекцией?
— Я отдаю это в музей. Сегодня обещали прислать
приемщика. Уж е теперь все это не мое.
— ...надоело? А у тебя здесь есть диковинки, с кото­
рыми мне было бы жаль расставаться.
— Га, много возни... надо заводить. Незаведенные
часы похожи на склеп, а? Это стало недугом, а мы, хи­
рурги, народ решительный. Заболит — вырезать и выбро­
сить. Что, не согласен со мной?
Глеб пощурился и не порешился спросить, распро­
страняется ли помянутое свойство хирургов и на привя­
занность к сбежавшей жене.
— Д а ... — это была слишком беспартийная для на­
шего времени страсть. Ты мобилизуешься во-время,
Илья. Близится горячее время. Слушай, ты бы хоть сквор­
ца завел, чтоб шумел в твоей пустыне!
— Га, скворцы гадят и бранятся.
— Надо быть последовательным. Подавай заявление
о вступлении в партию. Конечно, они подумают. И , скажу
тебе наперед, они долго будут думать. Ты устанешь ждать.
— Н у, ты плохо думаешь о своей партии. Меня нельзя
не принять!
— ...а почему?., чем ты доказал свою верность? ра­
ботой? Но ты же ведь получаешь за нее. Вся эта рухлядь
31*

483

стоит денег. — Он брал вещи со стола и, показав, кидал
обратно. — Это все отличный первый сорт... гравюры, ме­
бель. Д аж е уходя в уединение, ты хочешь сделать его
приятным...
Илья задвигался, и кресло закряхтело.
— Эй, не запускай в меня нечистую руку, Глеб. Там
зубы.
Глеб замолчал; именно здесь следовало остерегаться
болтливости. Не зря предсказывал старый Игнатий Протоклитов, что этого сынка надо бояться, даже когда он
поддакивает, а он станет поддакивать, едва постигнет
секретную изнанку Глеба. «Ты заметно прогрессируешь,
Илья!» Последняя вещь, какая попала в руки Глеба, ока­
залась кожаной дорожной рамкой с фотографией. Он за­
глянул: это была блудная, неверная, милая жена Ильи —Л иза. Объектив застал ее как будто врасплох; она не
успела сменить выражение лица и вот улыбалась с наив­
ной озабоченностью ребенка, безмерно удивленного рас­
крывшимися просторами мира.
Повидимому, Глеб слишком долго смотрел на изобра­
жение этой женщины.
— Поставь назад, — хмуро сказал Илья.
— Ого, ты ревнуешь меня к моей же родственнице!..А знаешь, у нее очень детское и запоминающееся лицо.
Когда же ты познакомишь меня с нею?
— Я прошу поставить это назад, — заметно краснея,
повторил Илья.
«Ага, он продолжает любить ее, всякую. Он еще сбе­
регает юношескую нежность к этой женщине. Нетрудно
сохранить свой облик в малом, но даже в большом он
остается Ильею Протоклитовым!» Все эти сведения заин­
тересовали Глеба; он копил их, как самоучка-изобретатель
собирает всякие колесики, пока не отыщется им приме­
нение... Так длилось до предела, за которым начиналось
уже бешенство Ильи.
— Ты, наверно, очень привязан к ней, — с притворной
завистью заметил Глеб, ставя фотографию на место. —
Она платит тебе тем же?
— О да! — убежденно солгал Илья.
И , солгав это, тотчас же заерзал с самым страдальче­
ским видом, побагровел, как уличный мальчишка, и даже
воротник сорочки стал ему тесен. В довершение всего он
484

опрокинул чашку, чтоб замаскировать смущенье. Брат
равнодушно и безжалостно наблюдал его рукопашное
единоборство с самим собою. «Не признаваться же тебе,
разумеется, что твоя супруга удрала от тебя... но знаешь
ли ты с кем?» И оттого, что всякий перевес мог приго­
диться ему в дальнейшем, он решился на дерзкую откро­
венность, которую в иное время счел бы рискованной.
Он неторопливо обошел стол и дружественно похло­
пал брата по плечу.
— Как ты не разучился краснеть, Илюш ка?.. Где же
профессиональные /мозоли-то твои? А мне думалось, что
урологи — непременно циники: специальность такая!
Илья барахтался, освобождаясь от сильных и чем-то
подозрительных объятий брата:
— Н у, это вопрос твоей личной биографии.
Они продолжали эту шутливую борьбу, как когда-то
в детстве, но сейчас за нею крылся грубый житейский
смысл, и победитель неминуемо становился хозяином
предстоящего разговора; по существу, это была борьба
за старшинство.
— Видишь ли, я хирург-уролог. И есть, милый, раз­
ница, недоступная, видимо, твоему сорту людей! У тех
буж, а у нас нож.
— Ого, ты мстишь, ревнивый самолюбец! — улыбался
Глеб, бледнея и выпуская Илью. — Ты выпускаешь протоклитовокие шипы...
Илье и само!му резкость его показалась чрезмерной
( — и уж никак не удавалось смягчить ее).
— Все надо уметь, товарищ. Не с паровозом разгова­
риваешь!
Украдкой Глеб продолжал щуриться на фотографию
Лизы — :
— ...неладно ты устроился в жизни, если смущаешься
даже от невинных вопросов. Судя по ее детскому лицу,
не прав, конечно, ты, Илья. Домашние ссоры не мешают
твоей работе? А ее, наверно, много у тебя?..
— Д а , устаю. ( — А сам думал, что всегда и в детстве
Глеб легко справлялся с ним. — ) Все разъехались. Ста­
рик вернулся из Барселоны и свалился... острый сердеч­
ный припадок. А Земеля переводят на Украину...
Глеб вернулся на прежнее место, допил кофе и, вытя­
нув ноги, неторопливо обдумывал последующий ход.
485

— Послушай, кстати... в твоей практике часто попа­
даются гипернефромы?
Илья тяжело дышал; он бросил на брата подозритель­
ный взгляд и не ответил. «Вот оно, очередное дело
Глеба!»
— Скажи, эта болезнь серьезна!
— А ... кто у тебя?
— О , не я!., я намереваюсь жить, пока не опротивеет,
пока не опробую из всех закромов... а у меня зверские
аппетиты. Я имею в виду друга, которому многим обязан.
Молчишь... значит, это нехорошо?
— Д а! — веско сказал Илья.
— ...и очень больно, наверно?
— К несчастью, нет. И потом они всегда приходят
к нам слишком поздно. А у твоего приятеля боли?..
— Это незаурядной воли человек... но на-днях мне
пришлось проходить мимо его окна, и я слышал его крик
сквозь двойную раму.
Илья нахмурился, и вот уже врач сидел перед Гле­
бом ( — и как будто даже эфиром слегка запахло в ком­
нате) .
— Возможно, опухоль у него сопряжена с камнями.
Они растягивают почечную лоханку и... Га, я почти не
встречал людей, толерантных к этому виду боли. Впрочем,
могут быть и другого рода закупорки, симулирующие ка­
мень. Ты пошли-ка его ко мне на-днях. Я приму его вне
очереди...
— Надо спешить?
— Камень из лоханки может попасть в мочеточник
и... если не пройдет дальше... тогда анурия, уремия и... —
смерть.
Глеб щурился, что-то соображая, весь двигался, как
будто примеривая болезнь на себя — :
— Хорошо!., рано или поздно придется резать?
— Н у, этого нельзя сказать заочно. Га, ступай к га­
далке... — И все присматривался, угадывая какую-то
искусно спрятанную фальшь. — Мне надо видеть, тро­
гать. Требуется много дополнительных данных.
— ...например?
— Га, надо убедиться, работает ли другая почка, нет
ли дизурических, пузырных явлений...
— О , туберкулез исключен. Бациллы Коха не найдено
485

в моче. Только кровь и боль! Последний припадок был
со рвотой. И хотя я знаю, что этого мало для диагноза...
Илья оживился — :
— Га, ты изучил это дело!., собираешься отбивать
хлеб у брата?
Еще бы! Не зря Глеб высидел вечер у черемшанского
лекаря, слушая музыкальные упражнения его жены и со­
бутыльничая с ее супругом. Он перечел всю специальную
литературу, какая нашлась на полупустых больничных
полках. Он заучил формулы и теперь хотел видеть их
применение в действительности. А выпитое кофе еще бо­
лее побуждало его вести разговор в тоне острой и дву­
смысленной откровенности.
— Этот человек играет большую роль в моей судьбе.
Он как громадная планета, и я — ее ничтожный спутник.
Пятнадцать лет я вращаюсь в ее орбите и все не могу
вырваться...
— Га, это, наверно, паршивое ощущение!
— Нет... если быть справедливым. Я лучше стал из
страха, что он увидит меня дурным. Потерять его было
бы таким же событием, как потерять тебя. Впрочем, все
это личные переживания... Но я пришлю его к тебе с за­
пиской. Его зовут, скажем, Постников... да, Постников его
зовут. А все-таки, он будет жить?
— Иные выживают, — неопределенно пробурчал Илья.
Глаза Глеба озабоченно блуждали по стенам; какойто глухой звук вырвался у него сквозь сжатые зубы, и у
Ильи были все основания принять это как выражение
бессильной жалости к погибающему другу.
— Есть у тебя коньяк, Илья? Д ай ... Теперь я охотно
выпью с тобою.
— Чего ты нервничаешь?., возможно, опасности и нет!
Однако он не заставил просить дважды и вот уже дер­
жал штоф обеими руками — так, точно согревал его своим
теплом.
— Налей мне много, — сказал гость.
— ...хорошо! — И налил ему много.
Должно быть, Глеб устал от страхов и повседневных
хитростей, обычная выдержка покидала его. Какого труда
ему стоило, чтоб и капли не пролилось из переполненной
чашки! И напрасно крику своему он старался придать
будничный оттенок— :
487

— Вот мы давно с тобой знакомы, милый брат, но
подружились только теперь. Я не шибко верю в дружбу:
друг — это первый кандидат во враги. И вместе с тем ни­
что не крепит так подлинную дружбу, как общность вра­
гов. Так пусть же они у нас будут общие отныне! Ведь
ты поможешь мне, правда?
— Не волнуйся... я сделаю все, что могу.
Стоя, Глеб выпил чашку в четыре больших глотка и,
прижав руку ко лбу, казалось слушал себя.
— Убирай, больше не буду. Теперь сядь, так!., и рас­
скажи мне все про эту болезнь, с самого начала.
Илья неторопливо подошел к нему — :
— Ну-ка, раздевайся, я пощупаю тебя.
— Э х , Илюш ка... Смотри на меня: похож я на боль­
ного?
То была правда:' горячечный блеск его глаз, его до
хрипоты приподнятый смех, почти атлетическая вырази­
тельность всех частей его тела, от челюсти до пальцев,
стиснутых в кулаки, — все это сильнее слов убеждало в
неосновательности подозрений. Голова была ясна, и каж ­
дая мысль пелась в ней, как музыкальная фраза. Его
зрение как бы усилилось во много крат; его разум про­
никал во все мельчайшие извилинки и складки мира, и в
каждой крупинке бытия он угадывал чудесную и стройную
пропорциональность его частей. Только теперь к Глебу
пришло полное понимание всего, как будто владел всем,
что видел, — Ильей, этими книгами, серым снежком на
подоконнике, старухой, что, громыхая, запирала дверь, —
завтрашним днем, самими судьбами мира. Это было ве­
ликолепное, звериное ощущение физического здоровья,
помноженного на постоянную удачу... Пока Илья относил
кофейник на кухню, Глеб с воровской вкрадчивостью
всматривался в портрет Лизы; и было такое чувство, что
он уже и ее держал в своих руках, и пресытился, и отвер­
гнул ради чистого, почти математического созерцания
своей власти. Илья вернулся, почти забыв, о чем шла
речь. Потребовалась повторная просьба, чтобы он продол­
ж ал описанье.
Это была его обычная, вступительная к циклу лекция,
но применительно к аудитории об одном и неподготовлен­
ном слушателе. Н а протяжении часа нужно было изло­
жить обширный опыт целого раздела сложной клиниче*
488

ской науки. Глеб поминутно сам наталкивал его на тему,
и в одном месте Илья с раздражением пригласил его по­
молчать, если он не хочет залечить своего Постникова до
гроба. — Он начал с описания опухолей вообще, сообщил
вкратце об их строении и развитии, несколько подробнее
остановился на способах распознавания; эта часть более
всего могла пригодиться Глебу. При этом он избегал спе­
циальных обозначений и старался без ущерба точности
нарисовать образную картину процесса, когда из-за одной
пораженной части человек начинает ненавидеть все свое
тело. Он даже показал Глебу несколько типических рент­
генограмм ( — чернее самих ребер выделялись там тени
оксалатных камней — ), и тот, ревниво касаясь паль­
цами, пристально рассматривал эти убийственные туман­
ности, наложенные одна на другую. Никогда он не слушал
с таким вниманием... и хотя имена классиков хирургии,
например, были упомянуты лишь мельком, он почти фи­
зически ощутил присутствие этих бесстрастных и беспо­
щадных старцев с засученными рукавами, какими он пред­
ставлял их всегда. С содроганьем и отвращеньем он ви­
дел бугристые, мнущиеся под пальцами куски полуживой
ткани, то желтой, под янтарь, и размером в горошинку
( — но их множество!), то в тяжелых, обвисших капсулах
бурого и мертвенного цвета. И самое страшное было, что
тело противится всеми силами этому необъясненному злу,
но зло растет, окрашивая все вокруг, мясо и мысли, пу­
зырясь и вламываясь в соседние органы, рассылая по­
всюду гнилостный яд, и, наконец, рушит человека, как
большое дерево, напрасно цепляющееся ветвями за со­
седей.
Один раз Глеб все-таки прервал лектора — :
— ...но если это распространяется даже по кровяным
руслам, значит через год, через два... я не ограничиваю
срока... оно нагрянет снова?
— Судя по твоему описанию... Га, перед такой разлу­
кой, надолго, запоминай своего друга крепче, Глеб!
Расхаживая по комнате, Илья продолжал лекцию.
Речь пошла о путях вмешательства медицины; почти все
они были оперативные. Он говорил также о способах иссе­
чения пораженной почки, о последовательности разрезов
и о процентном количестве неудач для каждого из них.
И стало так, словно Илья уже работал, а Глеб из-за плеча
489

наблюдал быстрые и точные руки мастера. Так он увидел
Курилова, боком положенного на валик, лица ассистен­
тов, безлично завешенные марлей, и, наконец, резвый,
почти невидимый нож хирурга, как он проходит сквозь
толщу брюшной стенки, от двенадцатого ребра до края
прямой мышцы на животе. Разрез был громаден, — втор­
жение чудовищно. Глебу показалось, что даже при бла­
гополучном исходе это будет уже не прежний Курилов,
охотник, искатель людского счастья, человекогора, с вер­
шины которой видно будущее.
Предавшись мыслям, он теперь почти не слышал
Ильи. Лишь отдельные фразы скользили по поверхности
сознанья — :
— ...через двадцать секунд я увижу почку... ее околопочечную желтую клетчатку. Тогда я вывожу и оттяги­
ваю почку вниз и наружу, а мой помощник раздвигает
края раны. Я прощупываю пульсацию артерии гепаНэ, за­
жимаю ее, перевязываю и надсекаю...
— Постой, ты берешь ее пальцами?..
— Конечно... Н у? — и ждал нетерпеливо объяснений.
— Она дрожит?
— Что это?
— Н у, эта жила, которую ты назвал! — напомнил
Глеб и намелко ломал спичку за спичкой; он спешил, под­
сказывал, он как бы внушал, как должно это произойти.
— Д а , она пульсирует. Ты успокойся... (Я уважаю
тебя за такую степень дружбы!) Но не бойся: ничто не
грозит твоему другу, пока он у меня на столе.
— Еще один вопрос, — мертвым, помимо воли, голо­
сом спросил Глеб. — Ты волновался бы, если бы это был
твой враг?
— Га, пустяки! Ты мало знаешь нашего брата... Мне
довелось однажды оперировать тетку генерала Юденича.
(Я невзлюбил его с того раза, как он приезжал к отцу...
помнишь, когда отец по пустяку избил кучера Федьку?
А я обожал этого простоватого парня: он умел ловить
ящериц, запускать змеи с фонариками, делать свирельки...) Старуха была жирна, я попотел над нею... и, право,
ей не за что жаловаться на меня. Через неделю ее сшиб
трамвай. Га, я жалел. На ней впервые были применены
кое-какие новшества, и мне хотелось проследить пути ме­
тастаза...
490

...О н окончил лекцию не прежде, чем довел вообра­
жаемую операцию до конца. И едва успел зашить недвиж­
ное, условное тело перед собою, Глеб собрался уходить.
Несмотря на всю опытность в делах такого рода, он чув­
ствовал себя дурно, точно высидел час в тухлом анатоми­
ческом театре; он ослабел, как игрок, поставивший все
на свою постоянную удачу. Сейчас его почти пугали бы­
строта и легкость, с какою пригонялись одно к одному
разрозненные колесики. О , Илья получит хорошую роль
в предстоящем трагическом спектакле!.. И хотя только что
выпили за дружбу, в глазах Глеба было оправдано любое
поведение в отношении к брату. «Ты хотел ввязаться в
большую игру? Так плати полностью и наравне с сопле­
менниками за право дышать глубоко в эту эпоху...»
В прихожей Илья Игнатьич сконфуженно коснулся
его плеча — :
— Меня тяготит, — ворчливо приступил он, разминая
сустав указательного пальца, — что я солгал тебе давеча
насчет жены. Обидно, что ложь, кажется, удалась мне на
этот раз. Видишь ли, Лиза ушла от меня. Я долго верил,
что благоразумие одержит верх и она вернется...
— Чудак, ты же мог вовсе не отвечать на мой во­
п р о с!— засмеялся Глеб ( — и подумал, насколько бес­
тактно было просить этого человека о намеренной л ж и ). —
Извини за любопытство, но ты же сам начал... Кто же
он, твой счастливый соперник?
— Подозреваю, ее сманил один режиссер. Га, в кра­
гах и бархатной куртке... представляешь фрукта?
— Вызови на дуэль, проколи шпагой и насыться мще­
нием. Кроме шуток, мне жаль тебя, бедняга! Ты был так
привязан к ней. В чем же дело... разлюбила?
— Видишь, Глеб, ни в каком учебнике не сказано про
женское сердце. Это еще более древний и туманный во­
прос, чем опухоль твоего Постникова. Н у, ступай... на­
вещай меня изредка!
Никогда их расставанье не носило оттенка такой го­
рячей искренности. Илья трудно свыкался со своим оди­
ночеством. После ухода Лизы ему все не удавалось вос­
становить прежний хозяйственный режим. Дверь захлоп­
нулась... В самом низу лестницы Глебу встретились трое
людей; они несли ящики и старые одеяла. Их вел унылый
молодой человек в пенсне и шляпе пирожком. Учтивым,
491

без всякой интонации голосом он спросил у Глеба о квар­
тире профессора Протоклитова.
— Нам нужно взять у него коллекцию часов, — пояс­
нил он почти скорбно.
— Потрите... если не хотите навеки испортить свою
красоту, — строго сказал Глеб, кивнув на обмороженное,
ставшее совсем воскового цвета ухо, и прошел мимо.
ГОСТИ
За окном, в глубине больничного двора, стояло дерево
и еще дальше за ним — фонарь. Вечерами тени ветвей
скользили по стенам палаты, где лежал Алексей Никитич,
по жесткому сероватому белью, по страницам книги, ко­
торую он читал. Он поднимал руку — они качались на
экране его ладони, и, приподымаясь поправить одеяло в
ногах, он чувствовал их у себя на затылке. Ничего из про­
читанного не оставалось в памяти. Глаза непроизвольно
следили только за игрой теней, бесплотных и как-то повесеннему набухших. Тогда Алексею Никитичу казалось,
что он лежит уже очень давно. Через длинную цепь не­
уловимых промежуточных звеньев в воображении слага­
лась одна и та же картина доброй русской весны. — За
городом, четыре часа дня. К деревьям вернулась их прош­
логодняя гибкость. Ветер... и если выставить руку, он об­
лижет ее, мокрый, сильный, искренний, как большая со­
бака. Кружится грачиная стая. Подобно кораблям в бурю
где-нибудь в океанской бухте, они хотят причалить к бе­
резе, но пристань колеблется, и они не умеют рассчитать
могучего дыхания волны... Так, каждый порыв ветерка за
окном сбивал его со строки. Читать стало невозможно.
Кроме того, койка была поставлена так, что скудный свет
с потолка не попадал на страницу.
Сосед Курилова тоже сдвинул книгу в колени. Он был
провинциальный изобретатель, и, значит, были у властей
причины отправлять его на лечение в столицу. Алексей
Никитич так и не понял, в чем состояла его болезнь; чтото разрасталось у него внутри; из него вырезали много
скверного, дикого мяса, но выздоровление не приходило,
и снова о бок с Куриловым он ждал очереди на хи­
рургический стол. Сиделки считали, что это был самый
492

капризный и неукротимый пациент во всей больнице.
Никто не навещал его здесь.
Книга соскользнула на пол; он не поднимал ее.
— Сколько будет на наши деньги — лавр? — спросил
куриловский сосед.
— Сколько-то рублей, не помню. Что вы читаете?
— О , великая гадость. Представьте, Курилов... М оло­
дая дура выходит замуж за маркиза. Она выхлопаты­
вает... ( — хамское какое словцо, а ?). Она добивается
для него голубой ленты, а сама сожительствует с его
племянником. А в это время маркизова сестра... Не
могу! Вы видите, Курилов, низменную рожу этого
автора?
— А вы читайте что-нибудь другое!
Изобретатель заворочался и, свесив руку, тискал
ножку кровати.
— Мне надоели наши жития святых. Я сам святой:
у меня десять премий и грамота изобретателя... и я...
я хочу повестей о геройских приключеньях, о красавицах
с иссиня-черными кудрями, о необыкновенностях я хочу...
Понятно вам, Курилов?
— Чего вы все протестуете, чудак! — засмеялся К у ­
рилов.
— Э , вам хорошо... Вы ходячий больной! А я... да вы
знаете, что я мог бы еще построить, будь я здоров,
как вы?!
Курилову странно, что он еще способен вызывать за­
висть. Но это плохое утешение, и ему неприятен этот раз­
говор... Он пошарил вокруг себя наушники радио; тот­
час же его движение повторил и сосед. Потребовалось
такое же время привыкнуть к звуковому хаосу, сколько
тратится и на то, чтобы войти, раздеться, сдать одежду
под номерок и подняться по мраморной лестнице в зал...
Только что кончилось первое и начиналось второе отде­
ление концерта. Галдела публика, настраивались инстру­
менты, и по торжественному музыкальному гулу можно
было судить о размерах зала. Все стихло, как будто за­
тем, чтоб придать еще большую внезапность аплодис­
ментам. Наверно, появился или приезжий дирижер, или
искусный пианист, игру которого призван был обрамлять
целый оркестр. Напрасно кто-то старался перекричать
овации и успокоить зал. Аплодисменты сникали, чтобы
493

с новой силой вспыхнуть через мгновенье... и какой-то
тихий женский голос, почти у самого микрофона — глу­
ховато и чуть нараспев, — не уставал повторять имя
артиста.
— ...вы видите ее, Курилов? Она очень хороша собой,
и знает это. Ей не надо кричать, чтоб обратить на себя
внимание артиста. И она не знает, что мы подглядываем
за ней, как старцы за Сусанной... Глядите, глядите, как
он раскланивается им всем — людям, люстрам, мрамор­
ным колоннам. И ему хлопают за то, что он знаменит, —■
за то, что он такой строгий, выбритый, в добротном чер­
ном фраке...
«...И еще оттого, что накапливается богатство в этой
стране и народ, избавленный от нищеты и научившийся
понимать красоту, становится и великодушен, и требова­
телен к своим художникам!» — мысленно продолжает
Курилов.
— ...смотрите, какой он розовый, ясный. Он хорошо
выспался перед выступлением, правда? Сейчас он ком­
кает хрустящий платок в руке и смотрит на женщину.
Отвернитесь же, Курилов... не мешайте им!
«И у него здоровые, ничем не тронутые почки...»
Но ему нравилось это парадное волнение, потому что
была и его невидимая доля в торжестве, и он прощал им,
что ни разу за весь вечер не вспомнят Ошкурова и его
безвестных жертв... Дирижер постучал по пюпитру, и
деревянные инструменты сдержанно завели мелодию,
незнакомую Курилову; вследствие занятости он никогда
не посещал концертов. И оттого, что каждый читает
музыку, как умеет, Алексей Никитич снова увидел про­
талинки в полях, стаи крейсирующих грачей и всем телом
учуял
влажный
и пряный
холодок
оттаивающих
оврагов.
Дверь открылась. Санитарка впустила Клавдию,
и Зямка старательно выкручивался из ее сухой, неумоли­
мой руки. Едва освободясь от опеки, он подошел к Кури­
лову, нахмуренный и очень важный. От мороза или сму­
щения перед необычным местом встречи пылали его
щеки. «Рано, рано взмечталось о весне!» Все трое поздо­
ровались молча. Стул был один. Клавдия усадила маль­
чика и сама присела рядом, придерживая его за плечи.
Н а свидание было отпущено только пятнадцать минут,
491

и никто не знал, как благоразумнее истратить эту малень­
кую вечность.
Клавдия свободной рукой поправила кружевной гал­
стучек на блузке.
— Н у, как тебе лежится, Алеша?
— А , знаешь, неплохо. Отдыхаю... только мало кор­
мят. Ты им шепни, чтоб не скупились!
Он приподнялся, собираясь познакомить товарища по
несчастью со своей знаменитой сестрой, чтоб и тот при­
нял участие в беседе. (Еще со времени тюремного сиде­
ния Алексей Никитич привык делиться с соседями по
камере всем своим достатком.) Но изобретатель затаился
и повернулся спиной, притворись спящим.
— Я получил твои яблоки, Клаш а, спасибо... Нет,
здесь мне хорошо! Взгляни, какие цветочки нарисованы
на панели. Души отсюда поступают непосредственно в
райскую регистратуру.
Он спросил, не с пленума ли она пришла к нему. Нет,
пленум ее организации начинался завтра в двенадцать.
Алексей Никитич сообразил, что к этому времени все
его мученья окончатся, и повторил, что все это очень хо­
рошо. Он достал яблоко из-под подушки и сунул Зямке
в руку. Клавдия отдернула рукавчик и взглянула на
часы. Прошло полторы минуты, одна десятая всего
срока.
— Что говорят врачи?
— Левая, говорят, погибла, но правая почка станет
жить.
— Конечно, надо было решиться на это, Алексей.
Куда ты хотел бы поехать после выздоровления?
Присутствие
мальчика
умеряло
взволнованность
взрослых. Попеременно поглядывая на обоих, он не про­
пускал ни слова, и Клавдия с суровой и сдержанной ла­
ской коснулась его лба.
— Ты что-то хотел сказать, Измаил?
— Не, я только жамерж даве... — сказал Зямка, па­
мятуя всякие предварительные запреты.
— Все равно, окажи... если только умное.
— Ничего ошобенного... У нас дворник ж араж ж е­
нился. Шмешно!.. а двор неметеный. Милиционер штраф
принес... вот и женился! — давясь от смеха, сообщил
Зямка.
495

Курилов покачал головой, значительно взглянув на
Клавдию — :
— Видишь, сестра, как вредно жениться не во-время.
Что же яблоко-то не ешь, парашютист?
— Я ж араж яблоко Шаньке прошпорил. Вот я ему
отдам.
— У меня много их, мучитель... Ты заезжала за ним
на квартиру? — спросил он у сестры.
Нет, Марина сама привела его. Она осталась ждать
внизу. Дежурный врач отказался пустить третьего,
а Клавдия не решилась настаивать. (Да и ей-то разре­
шили свидание вопреки правилам и лишь из уважения
к ее почтенному имени.)
— Что же, рассказать тебе что-нибудь, Измаил? Вот...начало мне приятель, сочинитель один, поведал, а конец
придумал я сам, хочешь, например, про слона?
Мальчик надкусил яблоко и, держа откушенное за
щекой, настороженно молчал. Но по глазам видно было,
что про слона ему в любое время интересно.
И Курилов начал неторопливо:
— Так вот, ехал по Азии один бродячий немец со
зверинцем. Мимо Тибета ехал, по горам и белым пусты­
ням...
— А где китайская кратная армия — тоже ехал? —
неожиданно спросил Зямка.
— Немножко в сторону от нее... — сказал Алексей
Никитич, снова переглянувшись с сестрой. — Он показы­
вал своих зверей: плати пятачок и входи. Был у него
такой шатер, вроде цирка. Зрителям ставили складные
скамеечки. Немец выходил — гутентаг, гутентаг!.. — и на­
чиналось действие. Тигра он заставлял кланяться публике,
удава надевал на шею, а потом завязывал узелком, чтоб
не уполз в перерыве... И даже собака, милый Зямка, вы­
делывала у него такие вещи, что нередко сходила за
обезьяну. Но народ там живет бедный, грабят его ино­
странцы, а чем дичей — тем трудней дается ему копейка.
Только и норовили картинки с фургона сорвать, на па­
мять! Фургон — это большой ящик на колесах, очень
скрипит... Плохо шли у немца дела. Зайдет, бывало,
в главную клетку, жует бутерброд с повидлом, чаем запи­
вает, и звери так печально смотрят, что всего один у него
бутерброд. И выпустил бы на волю, чтоб сами добывали
496

пропитание, но, во-первых, полиции боязно, а во-вторых,
жалко слона. Его звали Али. Он был белый, умный, и чер­
ная клякса на лбу. Не скучно, Зямка?
— Давай уж ж араж , давай! — кивнул тот с натужли­
вым, сочувственным лицом.
— ...но тут входит к нему жена, она билеты у окошечка
продавала. «Все продано, — говорит. — Начинай!» Он
подстаканник отставил, дает сразу третий звонок. Вышел
и вспотел: публики никого нету, и только сидит клетчатая
фигура в котелке и обмахивается всей пачкой билетов от
жары. Немец плечами пожимает: «Гутентаг, можно при­
ступить?» Фигура отвечает: «Гутентаг, начинайте сразу
со второго отделения, только не торопитесь на слоне!»
Ж ена шарманку вертит, считает в уме, на сколько им хва­
тит пропитания... Дошло до слона. А тот уж оголодал,
и когда выходил показывать свои штуки, немец подпирал
его на всякий случай плечом. П о окончании фигура ока­
зала: «Видя, с каким успехом это у вас получается, хотел
бы и сам попытать счастья. Покупаю у вас слона!» Хозяин
уперся: «Да что вы! Такого слона... в чужие руки!» Но
предстало на выбор — либо весь зверинец накормить ело-,
ном, пока не доберутся хоть до Китая, либо... Поло­
мался — уступил. И все глядел с женой, как тот уводил
слона на веревочке в направлении неизвестных гор...
Клавдия снова посмотрела на часы. Ш ла девятая ми­
нута. Они еще не успели обсудить главного, а бесценное
время уходило на пустяки. Но сейчас у нее не стало м уж е­
ства прервать шалость брата. Алексей Никитич лукаво
покосился на сестру. Ее плечи заострились, левая бровь
скорбно и высоко округлилась на лбу. Он понял вдруг,
почему она не остриглась в свое время. Она была очень
стара, — желтые косточки просвечивали на висках; у нее
заметно редели волосы, и требовалось особое уменье,
чтобы их хватило на прическу. Он протянул руку и украд-.
кой от Зямки погладил колено сестры. Она вздрогнула,
смутилась, поднялась и отошла к окну.
— ...а там, верст на триста к югу, помещалось смеш­
ное королевство. Народ платил подати и тоже трудился
на иностранцев; жил, словом,- и. голодно, и стыдно.
Когда нечем, стало его ^околпачивать, выдумали шопы ле­
генду. Будто придет, избавитель в виде-белого слона с
пятном во лбу, и начнется столетняя, сытость.. Легенда —т
Э2

Л. Леонов, т . 4

497

это нарядная неправда!.. Понимаешь теперь, зачем при­
езжал жулик в котелке?.. Вот выгрузили слона с то­
варной платформы. Он был одет в большой ящик, а на
ящике — клейма и надписи: осторожно, не переворачи­
вать, не ронять. (Они сделали так, чтоб народ не дога­
дался, что бог приехал по железной дороге.) Пошел ящик
на слоновых ногах через улицы, через базары. Пришел,
раздели его от досок, покормили, а уж он, бог-то, дога­
дывается, что в историю попал! Но слоны, Зямка, пла­
чут редко... Скоро праздник, народ съехался из дере­
вень. Ж гут цветные огни, жрецы до отрыва подметок
танцуют, ждут появления бога. Вот вывели из темноты
на свет, повели на золотых шнурках... ничего, ему нра­
вится. А как ударили в барабаны, заиграли на длинных
трубах, бог испугался. Оборвал поводья и бросился напрямки, все сокрушая на пути. Д а , Зямка, бивнями!..
Тогда его загнали в большой сарай и долго убивали
стрелами. Скоро бог лежал, точно сложенный брезенто­
вый стратостат, когда его надувают газом...
— Алеша, нам осталось всего четыре минуты! — без­
надежно сказала Клавдия, не оборачиваясь от окна.
— Я слышу, Клаш а. — Он видел краем глаза, как
она двигается, нервничает, и сказка была единственным
средством избавиться от жалких слов расставанья. Он про­
должал, следя за нахмуренным лицом Зямки: — ...тогда
послали телеграмму механику. «Гутентаг?» — «Гутентаг!» — «Не можете ли починить эту вещь?» — «М ожно...
вам с разговором или только с движением? С разговором
на двадцать процентов дороже». — «Нет, нам только с
движением. Богу разговаривать не о чем». Д ва месяца
трудился механик. Выгреб из слона лопатой, растянул на
подпорках, вставил механизм, отрегулировал и живот на
случай поломки сделал на застежке молния. Знаешь,
как у твоей мамы на ботиках! Сломалось — джик, стаме­
сочкой подвинтить, готово!.. Когда в будущем году по­
вторился праздник, слон путешествовал как ни в чем не
бывало. Размахивал хоботом, уши дрожали, мигали
глаза. Он стал очень уравновешенный, толще и даже кра­
сивее в этом виде. Кожу намазали кремом, чтоб не тре­
скалась от жары и не видно было заплат. Только жаль,
что колесики поскрипывали в ногах по недосмотру тех­
ника. Так завелся собственный бог в черномазом коро?
498

левстве. Вот и все, Зямка... Ты что-то хотела сказать
мне, Клаша?
— Нет... но нам пора итти, Алеша!
— Н у, и славно. Кланяйся Марине!.. Вторую поло­
вину я доскажу тебе потом, вям ка. У меня будет время
подумать, что случилось дальше со слоном...
Восемнадцатая минута подходила к концу. Санитарка
появилась в дверях. Очень прямая и спокойная, Клав­
дия поцеловала брата в лоб. Зямка молчал; глаза у него
были красные и брови насупились. Алексей Никитич
вернул сестру с порога и распорядился передать Зямке
модель паровоза, что стоит у него дома на столе.
— Поблагодари, И зм а и л ,— торжественно и тихо ска­
зала Клавдия.
Продолжая хмуриться, Зямка воротился к кровати — :
— ...а самому-то?
— Куда мне!., я большой, мне игрушки поздно.
— Может, еще выждоровеешь... — с суровой надеж­
дой проговорил мальчик, и вдруг голова втянулась в
плечи, и самое лицо его сморщилось, точно у маленького
старичка.
Алексей Никитич взволнованно потянулся к нему, но
Клавдия уже тащила его за руку вон, как напроказив­
шую собачонку.
...Минуту спустя Курилов снова взялся за радио.
Музыка еще продолжалась, и целых полчаса он уверял
себя, что слушает ее. Внезапная догадка приподняла его
с постели; он совсем забыл о Луке. Ему отчетливо пред­
ставилась сцена передачи подарка.— Клавдия войдет с
Зямкой, когда Лука будет катать по полу этот чудесный
паровоз. У Зямки зажгутся глаза, но он смолчит. С е ­
стра нагнется отобрать игрушку, а Лука вцепится и не
будет отдавать. «Нехорошо быть таким собственником,
мальчик! — четко скажет Клавдия, забыв о глухоте
Луки; — Ты уже имел ее, теперь отдай другому...»
А Зямка, наверно, прибавит: «Ничего, я подожду... ты
доигрывай, доигрывай!» — и отвернется. Вмешаться в
эту явную несправедливость стало поздно. Алексей Н и­
китич лег и закрыл глаза.
...И опять воображение рисовало Зямку. Конечно,
игрушку ему на руки не выдадут, чтоб не сломал. Ее цен­
ность была слишком велика для уличного мальчонки. Ее
32*

499

поставят на комбд, на кружевную дорожку, посреди
бумажных тюльпанов и рядом с фотографией покойного
мужа тети Анфисы. Зямкины гости, мальчики со всей
той бедной улицы, будут с почтительной серьезностью
разглядывать этот слишком щедрый и непонятный дар.
И самым несчастным из них будет сам Зямка... (— и
то-гда, может быть, в несытом восхищении . растворится
без следа его детская дружба к Алексею Никитичу).
Вдруг изобретатель заворочался — :
— А вы вовсе не атеист, Курилов! — сказал он со
злым см ехом .— Я по поводу вашего слона. Атеизм —
это неведение бога. А вы отрицаете, деретесь с ним, со­
всем непочтительно отнимаете у него вселенную. Я про
себя не говорю. Я умираю и злюсь на все, что может
быть виновно в причиненной мне низости. Поэтому я го­
тов признать все, что сумеет доставить мне исцеление или
стать предметом ненависти. А вы-то!.,
нельзя же
злиться на то, чего нет! Правда?
Курилов молчал с минуту.
— В следующий раз я познакомлю вас с сестрой. Вы
попробуйте развести ей вашу философию... она просто
обожает таких собеседников! — И ему показался жалким
этот цепляющийся за свою тень на земле человек.
ДОНОС В НИКУДА
Близ этого времени в служебном вестибюле больницы
произошел скандал. Служитель вышел отнести вечернюю
газету в комнату дежурного врача. Возвращаясь, он за­
стал у перевязочной высокого, всклокоченного и такого
неопрятного гражданина, что ужаснулось все его сани­
тарное, с пятилетним стажем, естество. Не отвечая на пря­
мые вопросы, неизвестный пытался итти напролом в
ближайшую палату, и потребовалась внушительная сила,
чтобы свести его вниз по лестнице. Тогда посетитель
стал ломиться в клиническую лабораторию, но служи­
тель, опасаясь за целость склянок с анализами, догадался
позвать на помощь. Дежурный врач нашел скандалиста
в по-чти истерическом состоянии; его руки были в неотмываемой копоти; он уже сидел на стуле, двое рослых
больничных верзил держали его за плечи, и на белых ха-

500

латах отпечатлелись прикосновения рукопашной борьбы.
Ввиду необычности требований этого человека — о про­
исшествии было доложено старшему хирургу.
В здании больницы Протоклитов оказался случайно.
Он заехал навестить одну из пациенток. Молодая работ­
ница попала под циркулярную пилу четыре дня назад.
Железом, скользнувшим от затылка почти до переносья,
были вскрыты синусы мозга, а Протоклитову нравилось
одолевать смерть, даже когда она почти успела потушить
зрачки жертвы... Теперь он мог по праву гордиться
своей работой. Сидя у койки, локтями в колени и лицом
в ее лицо, он поочередно глядел то на остриженную го­
лову девушки, где сквозь бинты угадывался длинный
багровый шов, то в ее неживые глазницы; и опять —
чуть окрашенная дорожка на марле, и опять — еле при­
метное мерцание поднимаемых ресниц. Он вслух назвал
ее имя и терпеливо ждал, пока девушка не улыбнулась.
Сейчас это было лишь машинальное движение какого-то
лицевого мускула; в нем не содержалось ни боли, ни ра­
дости, ни даже сознания своего несчастья. Но так же,
наверно, улыбалась первозданная глина в сказаниях о
сотворении человека, когда, меняя цвет и приобретая
гибкость, она впервые почувствовала теплоту солнечного
луча.
Много грубее, вещественнее отразилась та же улыбка
в лице мастера.
— Га, вы позовете меня на свадьбу, д еву ш к а...—
Он сказал это ласково и вкрадчиво, как говорят с детьми,
когда их будят. К врачу, стоявшему позади, он обернулся
не прежде, чем сомкнулись дрожащие ресницы де­
вушки. — Мы мало знаем о возможностях человека. Вот
железо распилило ей голову. Она улыбается. Мне при­
ятно. О чем вы?
Уж е настойчивее дежурный повторил о происшествии.
Нет, этот ворвавшийся человек вряд ли пьян, несмотря
на бессвязную речь; он кажется истощенным бессонни­
цей, и он грозит последствиями, если его приход ока­
жется безрезультатным. Протоклитов попросил провести
его к себе в кабинет. Пятью минутами позже, отдав не­
обходимые распоряженья, он отправился туда сам. Он
шел по коридору, бубня какой-то марш и испытывая сы­
тость творца, уверенного в своем могуществе... Служи33

л.

Леонов, т. 4

501

тели предусмотрительно стали у дверей кабинета. Незна­
комец, горбясь, сидел на стуле. Его успели облачить в
белую больничную униформу. В таком виде предстала
бы душа бедного Кихота, если бы ее неделю покоптить в
центральном дымоходе пекла. Человек был длинен и не­
ряшлив; из-под коротких заношенных штанов видны были
скверные, спустившиеся носки... Увидев входящего Протоклитова, он вскочил, демонстративно отставив в сто­
рону стул. Повидимому, беседа предполагалась в форме
самого официального объяснения. Больно покалывали его
подозрительные зрачки. С первого же взгляда он стал
физически противен Протоклитову.
Не предлагая садиться, Илья Игнатьич спросил, кто
он и что ему надо в больнице.
— Уберите ваших урядников, — отрывисто бросил
тот, жестикулируя, как в припадке. — У вас не только ле­
чат больных, а и ломают кости здоровым!
— Хорошо, — сказал Протоклитов и сделал знак,
чтобы ушли. — Успокойтесь, они не придут больше.
— Мне нужен Курилов. Он лежит где-то здесь.
Я заранее отвергаю все ваши возражения! — И властно
усмехнулся. — Ведите меня туда.
Это было невозможно. Прием закончился вообще.
Никто не мог проникнуть теперь к Курилову хотя бы для
сообщения радости, способной исцелить. Свидание, таким
образом, откладывалось... (— врач сообразил длитель­
ность выздоровления) по крайней мере недели на две.
Тогда посетитель проявил чрезвычайное возбуждение; он
кричал, что у него срочное, пороховое дело, что он отправ­
ляется в дальнюю и продолжительную поездку, что теперь
уже никто не вправе остановить его; он бегал, описывал
круги и петли, дважды упомянул какую-то Зоську —
и все, что было перед ним на столе, мимолетно испробовал
на тяжесть или остроту; он торопился, пока не выдохлась
и не утратила крепости его ненависть. Судороги его ста­
новились нестерпимыми даже для Ильи. Врач сказал:
— Если это так важно, вы можете рассказать мне.
В свое время я доведу это до сведения больного това­
рища. Если хотите, присядьте и запишите, но... Га, да­
вайте будем кратки!
— Э , ваша внешность не внушает мне доверия!
Протоклитов опустил глаза, переложил толстый ка502

рандаш с места на место и снова бросил на гостя спокой­
ный взгляд — :
— Я должностное лицо, и мы ведем разговор в моем
служебном кабинете.
Посетитель раздумывал, мял пальцами запущенный
подбородок, подергивался, точно его везде кусало, и все
поглядывал при этом на белые, с добротными запонками,
манжетки врача. Уж е он как будто и соглашался дове­
рить тайну в чужие руки, но вдруг откинул стул, который
снова оказался было у него в руках.;
— Нет... — И мучительно потирал виски, силясь
что-то вспомнить. — Я все-таки предпочел бы видеть
самого Курилова. Баста!.. У вас барские руки... и мне
не нравится, почему вы набиваетесь в посредники.
Поигрывая цветным карандашом, Протоклитов ска­
зал, что он не предъявляет никаких прав на чужую
тайну, — что он не рискует волновать своего пациента
накануне операции, — что он слишком утомлен и сам,
чтобы тратить время на явную чепуху. Хитрость не по­
действовала, и он брюзгливо предложил посетителю
зайти когда-нибуДь в более доверчивом и уравновешен­
ном состоянии. И тот уходил, но тотчас менял решение,
как будто не рассчитывая на скорое возвращение назад;
затухал и воспламенялся заразительной нервной дрожью,
принимался искать шапку и, найдя, потерянно выщипы­
вал волоски, — с одного края мех совсем пролысел. Они
проделали несколько таких туров, где возбужденное
недоверие чередовалось с минутным и колеблющимся со­
гласием, а вялая покорность — с упорным, даже вызы­
вающим отказом произнести хотя бы слово: «Я не знаю,
в чем дело... мне чудится, что он подглядывает за мною
из вас!» — пробормотал посетитель еле слышно... Вне­
запно толстый карандаш с сухим треском переломился
в пальцах Протоклитова, и эта внешняя подробность
искреннего бешенства убедила посетителя сильнее осталь­
ных доводов.
— Вы сердитесь... тот не сердится никогда. Нет, я
ошибся. — Он недоверчиво поднял с пола брошенные
обломки; кажется, его поражало, что не сходятся цвета
половинок. Потом наощупь он подвинул стул под
себя.— Ладно, вы отвечаете за все... Вы понимаете, как
можно разделаться с вашим братом? Н у ... моя фамилия
33*

503

Кормилицын. Может, пометите для памяти? Курилов дол­
жен узнать следующее. У него на дороге затаился подлец.
Он работает начальником депо на станции...— Внезапно он
вскочил, и стул покатился из-под него. — Ага, вы хму­
ритесь?.. догадываетесь, кого я предаю вам?
— Вы поистине нестерпимый человек! — тихо сказал
Протоклитов, и хотя не все же начальники депо прихо­
дились ему братьями, почувствовал, как начинают рдеть
его уши.
— ...У него на совести много жертв. (Впрочем, сам он
проговорился однажды, что совесть — это только непри­
вычка!) Я не знаю, десять или сто... я познакомился с
ним позже. Он всегда и все делал исправно. И он не го­
нится за легкой славой... потому и уцелел. Но он таков,
что призраки не порешат-ся навестить его... Э , он рас­
стрелял бы их вторично! Словом, это равнодушный . Ну-ка
покажите, что вы там написали?
И у него хватило дерзости потянуться за листом с
беглыми отметками Протоклитова, сделанными более для
его успокоения, но Илья Игнатьич откинул его руку и
яростно навалился на стол. Однако упоминание о депо
содержало отдаленный намек на Глеба, которого Илья
всегда подозревал в чем-то нечистом (— и, кроме того,
островерхая крышка чернильницы отрезвляюще вдави­
лась ему в ладонь); он опустил глаза и уже не чувство­
вал за собою права выгнать вон этого распадающегося
человека.
— Я полагаю, брань не обязательна для нашего доку­
мента? — рассудительно заметил он. — Предоставим оцен­
ку самому Курилову.
Последовала пауза, их глаза встретились; многолетняя
привычка врача помогла Протоклитову выдержать подо­
зрительный, блуждающий взгляд маньяка.
— Это... это хорошо, что вы не кричите на меня. Вы
не должны. Вы только бумага, на которой я пишу свою
последнюю записку... понятно? Я предаю человека, ко­
торого любил. Я был его оруженосцем и тенью. Я повто­
рял его слова о России, славянах и бессмертии. Чего
смеетесь?., забыли? Это теперь смешно, а тогда это
стреляло!
— Га, постойте о бессмертии, — нетерпеливо прервал
Протоклитов (— и чуть было не прибавил, что для та£04

кого единственная форма бессмертия — чучелом торчать
где-нибудь в прикладбищенской пивной). — Д ля вступ­
ления вы нагородили уже достаточно. Курилов, несом­
ненно, заинтересуется, имеются ли свидетели... как мне
кажется, вашей совместной деятельности.
— Я сам!
— Га, мало! Судя по вашему состоянию, у вас есть
причины не только говорить правду, но и лгать!.. А речь
идет о жизни человека... не так ли?
Кормилицын растерялся; донос, на который он тратил
всего себя, мог сойти в этом месте за бредовую выдумку.
Теперь очередь была за Протоклитовым не доверять
услышанному.
— ...но вы, наверно, понимаете, тут уж свидетелей
не остается! — криво усмехаясь, каким-то вкрадчивым и
гнусавым голосом оборонялся Кормилицын. — Иначе они
пришли бы вместе со мною, хе-хе. Им бы тут, пожалуй,
тесновато пришлось... всем-то!
— Факты! — прикрикнул Протоклитов.
Тот вздрогнул и вот подчинялся уже, как если бы его
сжимал в кулаке этот суровый и властный человек. П ро­
шла минута, в течение которой Кормилицын шарил в
памяти каких-нибудь самых убедительных доказательств.
Потом последовало стремительное перечисление ча­
стей и городов, через которые прошел герой его до­
носа. Д а , Кормилицын мог указать место, где, один
на другом, зарыты те самые Герасимов и Ферапонтов,
в честь которых даже переименованы села. Д а , они вместе
разыскивали Курилова на Каме, и если бы успехом увен­
чались поиски, не состоялось бы и этой головоломной бе­
седы!
— Это уже другое дело, — кивал Илья Игнатьич. —
Но мне думается... такие сведения могут быть интерес­
ны не только для Курилова?
— О , конечно, конечно, — лихорадочно поддержал
Кормилицын. — Я этого и хочу... мы все этого хотим, —
запальчиво крикнул он, раскинув руки в пустые темные
углы кабинета. — Пускай, пускай мертвые повеселятся!
Рука Протоклитова неторопливо легла на телефон­
ную трубку, но тот в два прыжка оказался рядом; всей
тяжестью тела придавив рычаг, он выдернул шнур из
розетки.
505

— Что... что вы собираетесь делать? — Тупое недо­
умение истекало из его окончательно расплывшихся зрач­
ков.
— Вы попали с этим делом не по адресу. Я хотел
исправить ошибку...
— ...нельзя! — шепнул Кормилицын, не то угрожая,
не то заискивая.
— Га, вы трус! — брезгливо заметил Протоклитов.
— Нет... но у меня есть еще дела в жизни.
Глазами врача Протоклитов внимательно изучал его.
Было ясно, этот неудачник делил равную ответствен­
ность с тем, чью голову украдкой притащил Курилову.
Ему и самому недолго оставалось буйствовать и сгорать;
кроме ненависти, уже иссякавшей, какие-то другие чад­
ные пары переполняли этот кожаный мешок. Протокли­
тов снял руку с аппарата.
— У вас больше нет сведений для передачи товарищу
Курилову?
— ...разве только подробности об этом негодяе?
— Что ж е... он убивал сам? — (—-И этот вопрос был
уже от себя.)
Кормилицын поежился — :
— Мне кажется, это и необязательно... — огрыз­
нулся он.
Еще минут десять длилось бессвязное и без -всякой
хронологической последовательности перечисление эпизо­
дов. Потом объяснение было закончено. Обессилевший,
точно вытек весь, Кормилицын сидел, отвалясь затылком
к эмалированной дверце шкафа. «Какое у вас тут все бе­
лое...» — бормотал он, а глядел себе на руки; кажется,
он приходил в себя... Тогда Илья Игнатьич поднялся
-из-за стола.
— В суматохе, га... вы забыли назвать фамилию этого
человека.
С детства он испытывал гадливое чувство ко всякому
доносу. И хотя еще не было указаний, что речь идет о его
собственном брате, именно через физическую и все воз­
растающую враждебность к этому издерганному орга­
низму .Илья ощутил незнакомую ему родственную теплоту
к Глебу, как мужественному человеку* безропотно зара­
батывающему право на .жизнь и забвение ошибок. Ничто
не изменилось в его лице, когда имя его брата было про505

изнесено вслух. Очень медленно он сложил исписанный
наполовину листок.
— Я гарантирую вам, что Курилов... так или иначе...
получит эти сведения... С своей стороны, — (и, вот, они
блеснули в корректной усмешке, протоклитовские зубы ),—
я обязан сообщить вам, что и моя фамилия тоже Протоклитов...
Кормилицын остался сидеть, но его заросшая волосом
челюсть отвалилась куда-то вбок. Вцепившись в сиденье
стула, не моргая, точно прозревший, он уставился в сво­
его посредника и узнавал, узнавал то, что было спрятано
под его белым халатом. Так вот откуда происходило его
непроизвольное сопротивление этому человеку!.. О , его
донос с равным успехом можно было засунуть и в урну
для окурков. Обещание довести его до Курилова звучало
почти издевательски. Ему казалось, что он сходит с ум а...
Сторукий, нацелившийся, Глеб следил за ним отовсюду.
Можно было ждать, что дверь откроется, и не один, а се­
меро Протоклитовых, эластических, ловких и бесшумных,
как на каучуке, станут вокруг него, а последний повернет
в скважине ключ. Он одурело взирал на дверь, которая
действительно шевельнулась. (Это было обычное явле­
ние: когда внизу захлопывали дверь, воздух с силой
устремлялся наверх...) Пятясь и уже не слушая, что ему
говорят, он стал отступать из кабинета. Затем последовал
рывок, донесся стремительный спуск по ступенькам,
и снова ослабленный поток свежего воздуха пахнул Протоклитову в лицо. Илья Игнатьевич вышел в коридор, по­
стоял, поправил уголок дорожки, загнувшийся при бегстве,
и отправился домой.
Все назначенное на этот вечер механически отменя­
лось... Он включил весь свет в квартире, как будто это
могло доставить ясность разуму. Он путался и злился на
Кормилицына, обрушившего на него свою гадкую,
уличную тайну. Дружественное чувство к Глебу распада­
лось на какие-то обрывки жалости и сомнительного сочув­
ствия, в которых уже созревало осуждение. И рядом с
ним, осторожным, нигде не уловленным, вставал во весь
рост безвестный Ферапонтов, отважный матрос или крас­
ногвардеец... (Старший Протоклитов вдоволь насмотрелся
на этих безыменных апостолов социализма, крест-накрест
перепоясанных пулеметными лентами, по-львиному втор507

гавшихся в мрачную историю человечества.) Не в пользу
брата выходили эти сравненья... И когда, через час бес­
цельной ходьбы из угла в угол, он с облегчением отметил,
что судьба Глеба проходит краем, не задевая его, когда
уже готов был ограничиться ролью зрителя и постороннего
лица в этом сомнительном предприятии, — на глаза ему
попалась коротенькая записка Глеба, принесенная в его
отсутствие. Незнакомый с почерком брата, Илья Игнатьич
узнал автора лишь по содержанию ее. Подпись свою,
видно второпях, Глеб забыл поставить. В конверте нахо­
дились двести рублей в уплату старого долга. Шутливыми,
скользкими словами Глеб благодарил брата за давнюю
услугу и остальные обещал прислать на-днях.
С самого начала Илье Игнатьичу не понравился бег­
лый, гаерский тон записки. В иное время ему и в голову
не пришло бы, что все это проделано ради последних де­
сяти строк. Он вчитывался в них, пока не заучил наизусть:
«зря ты подозревал театрального Адольфа в совращении
своей милой и ветреной жены. Мне довелось случайно
выяснить: ее увез некий Курилов. Он работает у нас на
дороге... я встречался с ним. Это солдат времен армейских
комитетов, которого волна вынесла на поверхность: гру­
боватый, себе на уме, любитель выпить... все это с
шекспировским оттенком, но ты представляешь себе
Шекспира на русский образец? Ходят слухи... неизлечимая
болезнь... почки, и в этом свете тебе понятна, как урологу,
его запоздалая погоня за удовольствиями. Теперь беглецы
живут, кажется, в Борщне...»
И вот Илья Игнатьич стал узнавать черты брата в
портрете, неряшливо набросанном Кормилицыным. Д а ,
этот человек не промахивается никогда!.. И даже мелочи,
усиленные через рупор гражданской войны и оттого казав­
шиеся вымышленными, теперь вовсе не оставляли сомне­
ний. У Ильи Игнатьича было время подивиться изворотли­
вости брата. Ради того, чтобы целиться без промаха, он
проник в тонкости чуждой ему науки и вот даже намекал
на усиление любовной деятельности Курилова, как на
следствие интоксикации выделениями пораженных по­
чек, — то, что в медицине ходит под именем усиления
локального тонуса. Больше того, из далекого Черемшанска
Глеб выяснил с точностью, кто именно станет завтра опе­
рировать его врага, и хотел только, чтобы Илья немножко
508

помнил о Лизе, когда будет копаться во внутренностях
'Курилова. Неистребимое, подобное недугу, влечение
Ильи к этой беспомощной актриске он приспособил как
реле, которым с расстояния направлял чужую, вооружен­
ную ножом руку. Выдумка была рассчитана на самый
грубый, низменный инстинкт, и в этом заключалась ее
движущая сила. Таким образом то, чего не успел сделать
старый подлый Игнатий, их отец, Глеб передавал по на­
следству в надежные руки хирурга.
Илья Игнатьич постарался представить себе Курилова,
каким он был у него на осмотре. Н о их беседа не содер­
ж ала ничего запоминающегося: Алексею Никитичу в тот
раз было не до разговоров. Сложив вдвое и вчетверо
смятый, как бы состарившийся у него в руках блокнотный
листок, Илья Игнатьич пошел к телефону.
Он вернулся с полдороги вовсе не потому, что было
поздно и коллега, который мог заменить его на операции,
уже находился в кровати.
СТ О Л

Кажется, сосед еще спал, когда вошли и сказали, что
пора итти.
Алексей Никитич отложил недочитанную газету, пол­
ную в этот день самых удивительных за всю жизнь ново­
стей, и поднялся с койки. Он озабоченно осмотрелся,
чтобы не забыть чего-нибудь, но ни одна из привычных
вещей не могла ему понадобиться там. Он отправился
с гнетущим чувством этой пустоты и волнуясь гораздо
больше, чем в те разы, когда Ошкуров, забавы ради, вы­
водил его на фальшивые расстрелы. Уж е через несколько
шагов это чувство сменилось обычным человеческим сму­
щеньем. Большой седоусый человек, в одном белье, дви­
гался по коридору под руку с очень миловидной палатной
сестрой. Мучило подозренье, что все их провожают гла­
зами... Н о были будни; выздоравливающие играли в
шашки или учились ходить. М имо провезли что-то в те­
лежке. Оно было живое, укрыто простынями и в таком
виде, что чинить его было бы все равно, как к здоровому
пальцу приделывать недостающего человека.
— Хорошо, это все хорошо... — зябко, чуть нараспев
говорил Алексей Никитич.
509

Расстояние до стерилизационной комнаты прошло не­
замеченным. Д а и там не запомнилось ничего, кроме стен,
выложенных глазированными плитками, — и в их глян­
цевой поверхности двигались искаженные и как бы раз­
линованные изображения людей. Упало в память и закре­
пилось прочно только окно, И решив, что оно последнее
перед темнотой, куда предстояло войти, он пристально
вгляделся в это очень банальное, служебное окно и в све­
жий ( — о-отличный такой!) день за ним.
То была постоянная ошибка, объясняемая подавлен­
ным состоянием больного. Напротив, следующая зала
имела целых три просторных окна в мир. В голубой эма­
левой раме среднего из них, выстроенного фонарем, стояло
сухонькое, в скуповатом снежном пушке, деревце. ¡Ка­
кая-то весенняя линялая раскраска была у старой штука­
турки дальних больничных корпусов. Эти обманчивые
цвета весны, робкие и как бы захватанные чуть-чуть,
зеленоватые и палевые, проходили сквозь мытые стекла
и в мельчайших дозах распределялись по склянкам и кю­
ветам, по латунным штепселям и удивительным прибо­
рам, о существовании которых узнают лишь в самую
крайнюю минуту... И х хватало также на ножки высокого
шарнирного стола с широким над ним колпаком опера­
ционной лампы, на мрамор умывальников, на белые ха­
латы людей; их было шестеро. Сосчитать их сразу Алек­
сею Никитичу не удалось, но подсознательно ему понра­
вилось, что их так много... Это успокаивало. Та же, как
ему показалось, сестра дала воды прополоскать рот. Он
выполнил процедуру с чувством почтительного недоуме­
ния и сконфуженно поблагодарил. Повидимому, все
было готово; ждали только знака, чтоб начать. Трое у
трех раковин одними и теми же движениями мыли руки.
Потом крайний правый и самый высокий спросил, не
оборачиваясь, почему не укладывают больного. Алексея
Никитича повели к столу.
— Вы меня прямо как митрополита... — пошутил
было он.
— Ложитесь, ложитесь!— торопливо и строго шепнула
сестра.
Он влез с табуретки и скучно сидел на высоте. Ему
сказали, чтобы он лег, и к чему-то холодному стали при­
вязывать руки. А он смотрел на множество рассеиваю510

щих призм в конусе лампы и нежно думал о любителе
всякой техники, о Зямке....Так и не дождался, когда зажжется это волшебное
устройство. Все пошло очень быстро. Над ним подняли
матовый алюминиевый шар с резиновым кольцом; оно
плотно легло вокруг губ, прижав усы. «Ага, это наде­
вается на лицо. О-отличная вещь...» — словами Арсентьича, которого также не забывал никогда в жизни,
подумал Алексей Никитич. Не дожидаясь приказанья, он
энергично вдохнул холодную сладость наркоза, закаш­
лялся, забился в лямках. Еще, казалось, нужно было
вспомнить что-то самое существенное, но мысль остано­
вилась, грудь выгнулась высоко, а тело стало длинное,
узкое. Потом, совсем невесомое, оно с веселым звоном
скользнуло куда-то вниз, в движущиеся круги неиз­
вестности.
...Я узнал позже всех,' что Курилова оперирует Протоклитов. В этот день Клавдия Никитична просила меня
поехать с нею в больницу; просьба имела обычную для
этой женщины форму военного приказания. Мы приехали
во-время. Оставив ее внизу вместе с Мариной, я поднялся
к знакомому молодому врачу. Один из учеников Протоклитова и давний мой приятель, тайком грешивший в лите­
ратуре, он давно обещал мне показать эту восходящую
знаменитость за работой. Еще месяц назад он добился
согласия Ильи Игнатьича на мое посещение, приписав мне
буйное стремление написать очерк к столетнему юбилею
больницы. Я оделся в халат, и мы вошли в операционную,
когда Протоклитов с марлевой маской на лице уже стал
на свое место у стола. Больной лежал в том положении,
боком и на валике, какое требуется при почечных опера­
циях. Все было закрыто простынями, за исключением са­
мого операционного поля. Пигментированная, от частого
употребления грелок, кожа имела мраморную расцветку;
по незнанию я отнес это за счет световых эффектов
лампы. Восемь человек глядели, как-синел и сохнул иод.
Я услышал позвякивание металла о стекло. В тот же мо­
мент последовал взмах, и тело Курилова распахнулось от
правой паховой области до еле приметной родинки на
спине.
Я все еще ждал мгновения, когда сверкнет Скальпель,
и вместо того увидел сразу губастый слой подкожной
511

клетчатки и пульсирующие рассеченные мышцы. Они
сокращались, отступая к краям громадной эллипсоидной
раны. Там, в лиловой глубине, двигались и дышали
органы, которых я не узнавал; в прочитанных почти на­
кануне книжках они выглядели иначе. Я знал приблизи­
тельный порядок операции, но теперь мне странно было,
что Алексей Никитич не кричал... А всего за два дня перед
тем этот затихший человек спрашивал меня, немножко
стыдясь, что такое каравелла, и я, второпях рассказывая
ему про однопалубные корабли Колумбовых времен,
понял, что мысленно он и теперь не разлучался с Океаном.
Тот Курилов был много ближе и понятнее мне, но этот
правдивей и убедительней. Напрасно добрый Сергей
Петрович сообщал мне на ухо какие-то общеобразователь­
ные сведения насчет спаянности с брюшиной и гигантского
размера опухоли. Я машинально освободился от его руки,
державшей меня за локоть, и сделал шаг в сторону. П о
долгу дружбы я обязан был находиться близ Курилова,
видеть все и не допустить, чтобы Глеб незримо толкнул
руку Протоклитова.
— ...хилус!— сказал в эту минуту один из ассистентов.
Маленький, нестерпимо красный фонтанчик забил из
глубины, и выемка сразу залилась кровью. Видимо, ме­
таллический зажим соскочил с крупнейшей почечной ар­
терии. Резвый ручеек сбежал вниз между желтых выпя­
ченных позвонков. Тотчас много пальцев метнулись
внутрь раны; их было, может быть, тридцать, а фон­
танчик один, но почти целую минуту он с гибкостью червя
извивался между ними... Тогда опять в поле зрения высту­
пили медленные и властные руки Протоклитова. Я ста­
рался глядеть на рыжеватые волоски его запястий, чтобы
не видеть этой молчаливой борьбы. Он поймал ножку
сосуда и, сдавив ее пальцами, произнес вполголоса слово,
встречавшееся мне раньше лишь в правилах стихосложе­
ния. Сейчас это двуликое слово обозначало инструмент,
который останавливает кровотечение: пеан.
Я не знаю, сколько времени пробыл там. Сложный
запах операционной почти отравлял меня, но это происхо­
дило оттого, что я слишком долго и в чрезмерной бли­
зости рассматривал физическое тело моего героя. Я по­
шел к выходу, и неприлично орали мои неразношенные
башмаки в суховатой и как бы стерильной тишине. Так и
512

не удалось мне выяснить, верно ли это, будто все хирурги
ругаются на операциях. Никто не заметил моего ухода, но
Сергей Петрович вышел за мною следом. Он догнал меня
в коридоре и с привычной учтивостью спросил о впечатле­
ниях.
— Прямо жалко расставаться... — грубо ответил я,
пряча глаза ( — кажется, он дивился моей профессиональ­
ной бестактности навестить друга в такой час).
...Старуха, горбясь, сидела одна у самой двери, как
просительница. Облака холода из наружной двери обда­
вали ее, когда кто-нибудь проходил мимо. (Марина вы­
шла погулять во двор: кажется, она волновалась больше
всех. К слову, Клавдия дважды посылала меня привести
ее, чтоб погрелась...) Меня встретили вопросительные,
беспокойные глаза старухи. Я объяснил со слов Сергея
Петровича, что все движется благополучно. Долж но
быть, это вышло у меня достаточно убедительно; ее рука
благодарно стиснула мою, как будто от меня зависело
возвратить жизнь и свет Курилову. Я сказал ей об этом.
Она потерянно улыбнулась и пальцами провела по седым
вискам.
— Есть у вас что-нибудь курить? — резко, чтоб не вы­
дать смущенья, спросила она.
Я дал ей вместе со спичками. Пламя шаталось ходу­
ном в ее пальцах, точно семеро дули на него. От слишком
частых затяжек папироска обугливалась и не курилась.
Это была вторая папироса в ее жизни. (Окурочек первой,
которою она снабдилась, видимо, у служителя, валялся
под стулом.) Клавдия Никитична потребовала от меня
подробностей, и я с видом школьника доложил ей о мело­
чах, какие не ускользнули от моего внимания.
Она спросила еще, щурясь от дыма и поминутно отря­
хивая несуществующий пепел:
— Вы давно дружите с Алексеем?
— Д ва года.
— Этого мало, чтоб узнать его.
— Н о я знал его задолго до нашего знакомства.
Я хотел сказать, что имел неоднократно случаи наблю­
дать у куриловских современников наиболее типические
его черты. Она поняла меня как-то иначе — :
— Д а ... это только рядовой работник нашей партии,
и это хорошо!
513

Никогда Клавдия Никитична не говорила так много.
Она почти не стеснялась нас с Мариной, и в течение по­
лучаса я имел полную возможность наблюдать суровую
человеческую изнанку этой величественной старухи. Ве­
роятно, всю жизнь она издали следила за братом. Мы
узнали множество эпизодов, переданных со стенографиче­
ской сухостью и неизвестных нам прежде. В лице Марины
я прочел сожаление, что ее куцая, неполная работа об
Алексее Никитиче уже вышла из печати. В эту минуту
мне живо представился Глеб, характеристика которого
начала складываться у меня еще раньше... Вот он вхо­
дит в депо и смотрит на часы: четверть одиннадцатого!
Значит, уже целый час Илья работает над его недругом.
И , печально улыбаясь, он опускает глаза.
Когда Сергей Петрович спустился сообщить нам
троим, что Курилов перевезен назад в палату, Клавдия
Никитична заторопилась на пленум. Он начинался через
двадцать пять минут. Марина простилась с нами, спеша
на службу. Клавдия Никитична предложила мне поехать
с нею на заседанье.
— Ведь вам, как литератору, полезно видеть все! —
с ледяной ясностью упрекнула она.
Мы отправились вместе. Зал уже был полон. У входа
мою спутницу окружили незнакомые люди. Я потерял
Клавдию Никитичну из виду, с тем чтобы через не­
сколько минут увидеть ее на трибуне. Она перебрала
исписанные листки, терпеливо снося приветственные
аплодисменты; они длились дольше обычного и как будто
включали в себя какое-то сочувствие несчастью, о кото­
ром уже знали. Нужно было обладать почти мужеством,
чтобы начать с той же фразы, какою злоупотребляли в
своих речах все ее современники — большие и маленькие,
честные и лживые, слепые и достаточно зрячие, — чтоб
проследить разбег великой идеи в будущем. В ее устах
это прозвучало как ведущая формула века:
— Мы призваны работать в радостное и прекрасное
время, добрые товарищи мои...
В ее фигуре, наклоненной вперед, читалась непреклон­
ная воля к полету. Запоминалась спокойная жесткость ее
гипсового, бесстрастного лица. Никогда прежде я не знал,
что может быть так по-своему красива поздняя и ясная
молодость стариков.
514

АКТЕРСКО Е ПАЛЬТО

Перед отъездом из Черемшанска Лиза получила сум­
бурное письмо от дяди. Речь шла о вещах, недоступных
в ее возрасте, — о неисправимых заблуждениях сердца,
о скорбной ясности разочарования, о мечте наконец, уби­
вающей своего создателя. Что-то случилось со стариком
за время отсутствия Лизы. На протяжении четырех
листков, со множеством латинских цитат, исправлений и
выносок на поля, Аркадий Гермогенович дважды впопы­
хах называл племянницу Танечкой; он писал, что не
имеет веса у современности к бессилен помочь чем-либо;
он перечислял, какие бедствия повлек бы ее необдуман­
ный приход, — тем более оскорбительные, что они каса­
лись самих материальных основ существования! Наконец
он просил ее воздержаться от всяких поспешных поры­
вов, понятных в ее состоянии. Может быть, он предпола­
гал, что Лиза по очереди станет читать эти листки всем
борщнинским обитателям, пока не доберется до истин­
ного адресата?.. Лиза поняла письмо так, что Аркадий
Гермогенович противится ее возвращению в московскую
светелку.
Но письмо родилось не сразу; это был длительный
процесс. За первым смятением следовал прямой бунт, но
все завершалось последующим примиреньем. С начала
третьей странички много ровнее бежали строки. Аркадий
Гермогенович признавался, что у него нехватает мужества
вкусить от мечты, полвека сберегавшейся на дне могилы.
Аркадий Гермогенович сдавался. Вопль о пощаде вне­
запно сменялся лирическим призывом приезжать немед­
ленно. «И если маловато осталось на дне стакана, кото­
рый пригубляли многие, полакомимся хоть ядовитой го­
речью осадка!» Эта фраза окончательно убедила Лизу,
что старик бесповоротно спятил... Впрочем, относя ста­
риковские метафоры на свой счет, она приняла их как со­
гласие дяди вернуть то, что ей и без того принадлежало.
Самым важным в этом клочковатом послании была
мимоходная сноска о посещении Пахомова^ Конечно,
Аркадий Гермогенович сообщил гостю о предполагаемом
приезде Лизы, и тот обещал зайти на-днях вторично, но
дела своего не объяснил... Первою догадкой Лизы была
515

робкая надежда, что театр подсылает к ней своего гонца.
У ж не поторопилась ли она с обещанием Ш амину?.. Она
краснела от стыда и досады на себя и все-таки не могла
противиться своим властным и несбыточным иллюзиям.
Мысленно она возвращалась в этот мрачный подвал
искусства; ее целовали почтенные и заносчивые старухи,
искала дружбы театральная молодежь... У них не будет
повода насладиться своим великодушием. Прежняя Лиза,
вертушка и хохотунья, такая быстрая на всякую затею,
кончилась вся... Н а деле она приехала с твердым наме­
рением отказать Пахомову и не хотела встречаться с
Алексеем Никитичем до поры, пока не будет одержана
эта первая ее победа над собою . Его пристальные, знаю­
щие глаза спросили бы ее о новостях, а ей уже надоела
роль провинившейся и покаявшейся девчонки.
Ее личные дела устроились в два дня; через полторы
недели вступал в силу неписанный договор с Шаминым,
а Пахомов все не приходил. Она жила смутными надеж­
дами на то, что неминуемо должно было произойти... но
ничего не случалось, кроме мелких стычек с дядей. Он
стал суматошным, хлопотливым, беспокойства наводил за
семерых. Создавалось впечатление, что несколько летучих
мышей беспрерывно пронизывают тесное пространство
комнатки. Он все убегал куда-то и, возвращаясь, напол­
нял светелку шумом каких-то беспредметных восклица­
ний, вздохов и сожалений. Решась не прогонять Танечки,
когда она вторгнется к нему, он принял и смежное с этим
решение. Таким мог быть, по его мнению, только отказ от
пенсии... И он таскался по всяким учреждениям в поисках
человека, который выслушал бы до конца мотивировку
его отказа: он не имел морального права кормить на со­
ветские деньги дочь помещика — прохвоста и дельца.
Вначале его письменные заявления служили источником
развлеченья для канцелярских девиц с кудряшками. С л у­
чай был слишком невероятен в истории наркомата
социального обеспечения. Тогда Аркадий Гермогенович
решил добираться выше по ступенькам служебной лест­
ницы. Начальники пожимали плечами, и один, в военной
гимнастерке, даже сравнил его с танком прорыва, рассчи­
танным на действие в наиболее укрепленной полосе про­
тивника... Словом, в самый короткий срок Аркадий Гер­
могенович успел надоесть целому ведомству.
516

У него выработалась своеобразная тактика для подоб­
ных атак. Он ловил соответственного начальника у дверей
его кабинета и залпом пытался изложить суть дела, пока
тот с озабоченным и деловитым видом шествовал по ко­
ридору.
— Я хочу быть чистым, вы понимаете... — твердил
Аркадий Гермогенович, двигаясь бочком.
— Вам проще не брать этой пенсии вовсе! — раздра­
жительно замечало начальство. — И кроме того, я спешу...
Нет, старику было желательно иметь государственное
разъяснение на этот счет!
— Подарите мне только полчаса... я понимаю, что
попал не в свой век, а это все равно, что...
— Но вы же видите, куда я иду... вы же видите, чорт
возьми! — укоризненно и басовито произносило началь­
ство, и узенькая дверца захлопывалась перед самым но­
сом старика.
Вылазки эти заняли все его время. Фармацевты были
окончательно заброшены. Книги бешено заструились с
полок, которые пустели на глазах. Что когда-то служило
пищей разуму, теперь валом пошло на пропитание тела.
Он продавал их. Расставаясь с книгами, он как бы раз­
девался и сам. Хваленая его внимательность к людям
.исчезла, и уже не смела шуметь за дверью водопроводчикова жена! В его характере появились черты неужив­
чивости, бранчливости, подчас и суеверности, не бывалой
прежде.
— Ты утрачиваешь последние признаки привлека­
тельности, д я д я !— обронила однажды Лиза и подумала
со страхом, что, пока придет Пахомов, этот почтенный
старец сжует ее всю.
...Н о это посещение должно было состояться. П ахо ­
мов пришел наконец, очень вежливый и даже немножко
грустный, он был в стареньком, но черном. Наверно, та­
кими бывали секунданты и до конца веков пребудут при­
глашающие на похороны. Лиза укладывала вещи в че­
модан, готовясь к отъезду.
— Я слушаю вас, — сказала она, не прерывая сборов.
Платья были уложены. Очередь была за туфлями. Н а ­
хмурясь, Лиза взяла одну из них. В каблуке блестело мед­
ное, сточенное от ходьбы, потускневшее колесико. Сталь­
ной стерженек врезался в кожу, и попытка выдернуть
517

Ногтем не привела ни к чему. Тогда она попробовала
ножом, но лезвие скользнуло и оцарапало палец.
— Я не знаю, как вы встретите мое предложение, и я
не удивлюсь вашему отказу, — торжественно приступил
Пахомов.
— О , мне очень интересно.
Она вела разговор и все думала, как попала в каблук
эта вещица. Вдруг она увидела, как наяву, разбитые в
ночь разрыва часы Протоклитова и механизм, рассыпан­
ный по полу... Вспомнилось также непрочное и обидное
благополучие, и двусмысленное уважение театральных
подруг. Она укрепилась в намерении отказать театру,
Протоклитову, Пахомову, всем...
— Я прихожу к вам переговорить относительно К са­
верия.
Все получалось совсем наоборот. В театре, наверно, и
не вспомнили о ней ни разу!.. Лиза нетерпеливо пожала
плечами. Что еще нужно от нее этому неугомонному ста­
рику? Или он еще не сыт ее несчастьями?., предъявляет
права?., ищет мщения? Ей показалось оскорбительным,
что Пахомов назвал его интимно, по имени. Она сказала,
посасывая оцарапанный палец:
— Давайте!.. Как его здоровье?
О , длинен и полон глубоких переживаний закурдаевокий век. Ксаверий жив, энергично лечится и, больше
того, дозарезу нуждается в зимнем пальто. «О нет, ни­
каких взносов! Закурдаев отвергнет любую подачку». Но
друзья решили втихомолку устроить его юбилей. Правда,
никакой округленной даты не выходило, но ведь ее оди­
наково можно исчислять и со времени окончания теат­
ральной школы, и даже с того момента, как в детской
душе пробудилось влечение к сценическим подмосткам.
Словом, дата — дело второстепенное! Важнее было, что
крупнейшие столичные актеры обещали играть в этом
спектакле. Некоторые соглашались даже на выходные
роли, а такая пестрая и нарядная афиша обеспечивала
кассовый успех дела. — Пахомов знал, чем можно воз­
действовать на Лизу.
Дальше последовало приблизительное описание цели.
Самое пальто предполагалось построить на ватине, из
отечественного шевиота, с недорогим, но все же прилич­
ным меховым воротником. Старик мерзнет в своей кофт518

чонке. Совсем иа-днях конец его башлыка попал под
колесо трамвайного вагона, но провидение удовлетвори­
лось гибелью только золоченой кисточки. Остатки от до­
бытой суммы положено было выдать на руки квартирной
хозяйке Закурдаева, с тем чтобы она кормила его горя­
чей пищей, на сколько хватит.
— Вы знавали Ксаверия... и нам хотелось бы, чтобы
вы приняли участие в этом спектакле.
Ей почудилась какая-то ловушка. Вряд ли ее имя
могло украсить какую-нибудь парадную афишу!., и, на­
конец, Закурдаеву, может быть, просто неприятно ее уча­
стие? Она сказала об этом.
— Напротив, он намекал, что хотел бы сыграть с
друзьями свой последний спектакль. Он слишком нежно
помнит вас... но я не смею выдавать чужих секретов. Мы
остановились на Островском — «Свои люди — сочтемся».
Я уверен, вы с двух репетиций одолеете роль Липочки,
На этот раз тон Пахомова был почти дружествен^
ный. — Лиза похудела, притихла и как будто выросла за
эти годы, прикинувшиеся месяцами. Старенькое, бедное
платьице на ней окончательно примирило его с Лизой.
Он сохранял прежнюю уверенность, что только горе при*
дает человеку истинную человечность, и испытывал удов­
летворение, что посильно, тайком и за кулисами, потрудился над этой девчонкой. А получив согласие Лизы на
участие в спектакле, все не уходил, курил папироски, и
Лиза догадалась, что старику некуда стало спешить.
— ...что же, однако, в театре-то, Пахомов?
— Я ведь ушел оттуда,— поежился тот. — Не согла­
сен с направлением руководства. Изредка забредаю пс?
старой памяти...
Там все обстояло попрежнему, если не считать отменщ
Марии по настоянию художественного совета. Погова­
ривают о переезде в новое помещение. Виктор Адольфо:
вич снимался в кино в роли ксендза, и ему выбрили тонзурку на голове. Уборные вверху починили, теперь не
течет. Васильев две недели провалялся в гриппе и теперь
вследствие осложнений (— так и сказал!) храмлет... Скоро
Пахомов выдохся, оставил записку с адресом, окурок на
подоконнике, тетрадку с ролью и ушел... Лиза метну­
лась к книжным полкам. Островский еще не был про­
дан, хотя и стоял уже в веревках, на очереди. Она
519

развязала пачку и нашла пьесу. — Ловкая купеческая
дочка выгоняла из дому отца, заблаговременно прикарма­
нив его денежки. Подразумевалось, конечно, что роль
обманутого родителя исполнит юбиляр, Лиза с тоской
подумала о его громовых рыданиях, рассчитанных на по­
трясение закоренелых и прочно оглохших негодяев.
Пьеса была не раз переиграна исполнителями, и репе­
тиций не было. Именитые участники торжества считали
ниже своего достоинства тратить время на упражнения
ради шевиотового пальто. Д аж е и Лизе пришлось только
дважды прочесть роль самому Пахомову; в надежде при­
способить себя куда-нибудь, он впервые испытывал свои
силы на режиссерском поприще. Он похвалил Лизу,
с отеческой мягкостью указав на недостатки: это Лизины
руки, красные и опухшие от стирки, которой занималась
все утро, делали его таким сострадательным. И , конечно,
если бы только настоящее потрясение удалось ему обру­
шить на эти худенькие, востренькие плечики...
На правах возраста и своих разбуженных симпатий он
снова заговорил с ней на ты:
— Э , Л иза... любой ценой купи себе несчастье. Вели­
кий поэт рассекал грудь героя и вдвигал ему уголь вместо
сердца. — Он посмеялся с горечью, как смеются над за­
облачными мечтаниями фантазеров положительные мы­
слители, владеющие незыблемо истиной. — К сожалению,
эта хирургия ангелов карается по земным законам!
— Мне кажется, молодость — недостаток, так легко
исправимый временем, что...
Он не слушал ее: люди не ценят благодеяний, которые
им оказывают.
— А я окунул бы тебя в прорубь, и когда зайдется
сердце в тебе...
— Знаешь, у каждого бывали такие проруби, — веж­
ливо и скучая вставила Лиза.
Он сердился — :
— Э , опять не то! Я говорю о несчастий объемном...
когда художник входит в него весь, как в готический храм,
и-теряется среди колонн, поддерживающих каменное небо.
Новая музыка раздирает его слух, холод древних стен
проникает в душу, и нужно очень вырасти, дорогая, чтобы
через высокие стрельчатые окна выглянуть на зеленые
лужайки вокруг. — Его, видимо, все еще преследовали
520

образы — то несчастных Рашели и Асенковой, то прекрас­
ной Адриенны, отравленной и выброшенной из могилы за
свою любовь, то недавней Дункан, которую судьба — огра­
бив на детей и любовника — задушила ее же собственным
шарфом. Всех их он считал родными сестрами своей
Елены и, в порыве доброжелательного великодушия, не­
прочь был ввести и Лизу в их трагическую семью. — Д а ,
я, мизерный, провинциальный комедиант, завидую твоей
будущности, твоему очищению... даже самим будущим
разочарованиям твоим!
Все это было противоестественно, не без слезы, выра­
жено в безвкусных и напыщенных фразах и, самое про­
тивное, требовало немедленного восхищения со стороны
Лизы: сердца учителей питаются благодарностью. П ахо ­
мов забывал, что как ни лупила его жизнь обо всякие
отхожие места, так ничего и не вышло из Пахомова. Н о
Лизу разволновали ее собственные раздумья о том ж е са­
мом... И когда в ближайшую ночь Аркадий Гермогенович
присел к ней таинственно на кровать, она не спала.
— Мне послышалось, вы плакали, Лиза?
— Нет... но как жарко ты топишь в последние дни!
— Идет весна, самое опасное время для нашего брата.
Природа пересматривает живое: кого пустить на пере­
плавку... Ишь, как торопится все! (За чей-то счет, за чейто счет!) — И он проводит ладонью по густому зеленому
ершику своих оконных огородов. — Я так запутался в
хлопотах, что даже не успел расспросить вас толком.
Вы жили в Борщне... Н у, о чем же шумят борщнинские
рощи?
— Зима же, дядя, все под снегом.
Он оторопело умолкает; зима!., а ему, приезжавшему
в Борщню лишь на каникулы, мнилось, что всегда в
Борщне неувядающее лето!
— ...но вы видели женщину, которую я почитал мерт­
вой, — говорит он с опаской. — Вы воскресили ее для
меня. Расскажите же о ней.
Лиза поднимается с подушки. «Почему все-таки об
этой старухе прилично говорить только ночью, когда не
видно выраженья глаз?» Сонливым ночным языком она
повторяет содержание письма. Он слушает жадно, ему
мало его тревог. Голодному кажется, что всех житниц
мира нехватит для его насыщенья.
34

Л. Леонов, т. 4

521

— Вы говорили с нею, правда?
— Я побоялась, это так страшно. Если бы ты видел...
в нее уже теперь можно сажать дерево... Это земля!
— Не торопитесь, я хочу понять вас.
— Я говорю, что она уже приобрела цвета и -качества
рыхлой, распаханной земли. Всем, кто приходит к ней,
она показывает кресло, обитое гобеленом... и пятна, бу­
рые, недобрые пятна на ткани. Кажется, в нем и убили
мужики ее родственника... последнего борщнинского вла­
дельца.
— Это был ее брат?., его звали Эдмонд Орестович?
Лизе непонятно, куда ведут сомнения старика.
— Д а нет же, дядя. Почему же ты сразу не спросил?
Старуху зовут Дарья Андреевна...
Наверно, так чувствуют себя ограбленные... Рука А р ­
кадия Гермогеновича вянет и обвисает. Он шатко бредет
к стеклянной стене, обращенной к палисаднику; он поти­
рает лоб, предварительно охладив ладони о стекло; он
пытается сопоставить некоторые события, как попало
раскиданные в памяти. Прошлое яснеет, и образ озорной
беловолосой Дарьиньки зарождается там. Это была даль­
няя родственница Бланкенгагелей, взятая в компаньонки
к дочери; она несла хлопоты по дому... и, помнится,
присматривала за деревенскими девушками, собиравшими
хвойный игольник в парке. Вот она наколола босую ноту
и, похрамывая, возвращается по аллее, заштрихованной
тенями деревьев; по ней самой вприпрыжку, снизу вверх,
бегут те же смеющиеся косые полосы полдня...
Воспоминание охватывает старика так остро, что он
даже различает пестрое куриное перышко там, на борщнинской террасе, слегка колеблемое не то солнцем, не то ве­
терком... Так, значит, страхи последних недель были на­
прасны. Побродив по знакомым местам, призрак снова
улегся под свою замшелую плиту. «У х, как напугала ты
-меня, Дарьинька!» Так это Дарьинька пришла в горькое
и мерзкое ничтожество, а Танечка не увядала никогда!
(Больше того, сейчас-то он знал крепко, что она все-таки
движется к нему. И уже нечего было пугаться, что скоро
она примет его в объятия, пахнущие затхлой могильной
землей...)
Все отчетливее мерцало перед ним Танечкино лицо,
очень непохожее на прежнее, потому что и сам он отра522

жался в нем. Воительница, она двигалась угасить комочек
живой материи, называемой Аркадием Гермогеновичем...
Резкий холодок исходил от ее ресниц. Все кругом стало
понятно до полной прозрачности, и уже простой арифме­
тики хватило бы для достиженья всех таинств мира.
ПАЯЦ
Еще прочно держалась тусклая и сухая московская
зима. Снег вывозили на свалку, едва выпадал, и всегда
вдоль улиц клубилась ядовитая зимняя пыль. Но,, значит,
наступал в природе какой-то долгожданный перелом...
В эти сутки с полуночи начался ветер. День вышел лихо­
радочный; то сорило снежком, то светлело немножко,
и люди на трамвайных остановках становились общитель­
нее, доверчивее друг к другу; иные со скрытым ожида­
нием чуда смотрели вверх... И шел стекольщик по осве­
щенной стороне, шел и всем, подмигивал этот что-то знаю­
щий русоволосый паренек. Вдруг отраженный зайчик с
его плеча метнулся по штукатурке теневых домов, такой
тревожный, резвый и веселый, что всякий принял бы его
за отдаленный сигнал к наступлению весны.
...Закурдаевские друзья не смогли подыскать театра
под юбилейное зрелище. Спектакль должен был со­
стояться в помещении только что отстроенного клуба.
Итти было далеко, и, .кроме того, пьеса открывалась моно­
логом Липочки, примеривающей новые платья. Лиза от­
правилась туда пораньше. Все было хорошо, пока вел ее
зайчик на стенах; но вот в поисках разбитых окон сте­
кольщик повернул во двор. Тотчас же все поблекло, зим­
няя туча наползла на улицу. Ветер рванул, вывески задре­
безжали, и тогда-то в проходных воротах большой гости­
ницы Лиза увидела уличного продавца с корзинкой. Еж ась
от продувного сквозника, он выжидал покупателей. Поры­
вами стремительная жесткая крупка хлестала по его
мерзлому товару. Паяцы! — целый цирковой коллектив
помещался у него в лукошке. Все они были братья, все
из одного лоскута. Двое дозорных выглядывали даже из
кармана кустаря, — нет ли милиционера поблизости.
Старик был частник. Лизе показалось издали, что он про­
дает цветы.
34*

523

Она остановилась. Старик протянул ей всех, чтоб
выбирала любого. Лиаа нерешительно взяла одного.
Игрушка изображала клоуна. Это была наглядная агита­
ция за использование всякого житейского утиля. В матер­
чатой груди прощупывались две неструганные дощечки.
Торопливой черной ниткой к ногам и рукам были при­
шиты жестяные кружки; на них еще сохранились буквы
с консервной коробки. Н а колпачке сидел бубенчик, в ко­
торый забыли вложить камешек; он не звенел. И . хотя
голова паяца была глиняная, зато такая румяная, неуны­
вающая жизнерадостность была нарисована на его лице,
что невозможно было пройти равнодушно. Внезапно Лизе
пришло в голову, что если бы жив был ее ребенок, ему
пригодилась бы эта бесхитростная вещица. Сожаление
о неудавшемся материнстве было совсем мимолетное,
и гораздо важнее, что место Протоклитова в нем занимал
^Курилов... Потом вспомнила, что у нее самой никогда,
никогда не бывало игрушек. Грошовая цена и черная
щегольская, с позументиком, жакетка паяца соблазнили
Л изу. Пускай висит до поры над ее бедной койкой в Черемшанске, как символ ее плохого, неумелого искусства.
Чтобы привести игрушку в действие, нужно было по­
ступить именно так, как советовал Пахомов: легонько на­
жать ему на то место, где находится сердце. Тогда дребез­
жали жестяные вьюшки и шарнирно поплясывало паяцево
дерево.
— ...голоса ему не полагается? — огорченно спросила
Лиза.
Старику было известно, что означает покупательское
сомнение в такую минуту.
— Так ведь это он с холоду, барышня. А так они у ме­
ня все певчие. Отогреется, зачнет скандалить — не уймете!
Лизе понравилось, что он сказал про паяца, точно про
живого. Бумаги у продавца не нашлось и покупка была
засунута прямо в карман. И верно, вскоре он стал попи­
скивать там, а когда гардеробщик тащил на вешалку Л и ­
зину шубку, паяц как будто бы произнес даже целую
связную фразу. Кажется, он негодовал, что его, актера,
оставляют в прихожей.
...Итак, громовая афиша оправдала себя. Успех был
оглушительный. Невольно вставали в памяти бенефисы
старых времен, запоминавшиеся в захолустье как земле524

трясения. Публики собралось множество, причем все ока­
зались знакомы между собой, все разговаривали вслух,
а занавес открылся часом позже положенного. Героя
встретили овациями; каждому было лестно принять уча­
стие в судьбе ничтожного, совсем постороннего человека.
Вдобавок этому балованному зрителю была по вкусу
терпкая, нарочитая провинциальность спектакля. Но юби­
ляр поверил, расчувствовался и уже со второго акта рас­
кланивался с ужимками любимца публики... Вначале соби­
рались сделать вступительное слово о сорокалетием пути
Закурдаева, но общественных заслуг у него не отыскалось,
кое в чем получалось как будто и наоборот, а приписы­
вать ему особые творческие свершения посовестился даже
и Пахомов. К тому же прямая цель затеянного переполоха
была уже достигнута. Новое пальто очень декоративно
висело на гвозде в тесной закурдаевской уборной. В пере­
рывах нескончаемая вереница гостей тянулась туда не
столько ради удовольствия пожать потную руку юбиляра,
сколько ради потехи обследовать качество хваленого во­
ротника и кстати накуриться вдоволь. (Из неизвестных
соображений курилку выстроили где-то в причердачном
помещении, пронизанном множеством отопительных, в
глиняной изоляции, труб.)
Наверное, эти до несуразности длинные антракты были
самою существенною частью торжества. Стол посреди
украшали — подгорелая кулебяка, банка гортензии с цве­
точной коронкой как-то набекрень, невинного вида гра­
финчик. Наиболее почетные гости, тузы и основная при­
манка спектакля, помещались на стульях. Они были в
гриме, как сошли со сцены. Ребячливо чувствительные,
как всякий старого закала актер, которого одинаково легко
разжалобить или рассердить, они рады были помочь то­
варищу в беде, но сейчас стремились сохранять приличную
дистанцию между ним и собою; в увлечении дружбой
юбиляр именовал их попросту Васильями, Иванами, Н и­
колаями, а это было уж е слишком!.. Остальные толклись
где придется, и между ними, ужасно деловитый, с отклеив­
шейся бородой в руке, донельзя оглушительный, сновал
сам 'Ксаверий. Он уже успел изрядно выпить. Всякого
прибывающего новичка он немедленно потчевал водкой;
разумеется, не обделял при этом и себя. Становилось ясно,
что к концу спектакля он нахлещется окончательно.
525

— Рюмочку, золотце мое! — в упоении покрикивал он,
и все укоризненно дивились феноменальной громкости
его голоса. — Ну-ка, ну-ка'. Ух, прошло-о!
— Ты закуси, ты закуси, шут гороховый... — подсказы­
вал Пахомов, не отлучавшийся ни на минуту.
Но старик отвергал всякую попытку насилия и опеки.
Он наслаждался своим праздником. Он ж аждал внима­
ния, всеобщей любви, хвалебных рецензий, как будто
только теперь зарождалась его слава. Он делал все, чтоб
упрочить свой успех. Он появлялся одновременно в че­
тырех местах сказать теплое словцо кому следует, смачно
целовал неосторожных посетителей, угощал театральных
рабочих, заочно расхваливая их деток, руки пожимал
дюжинами, расспрашивал всех о впечатлениях, хотя все
равно ничего не мог услышать, — и публично, в самых
сокровенных подробностях, повествовал о фортелях, что
вытворял с Пахомовым тридцать два года назад на воро­
нежских гастролях. Его уже ненавидели за такую чрез­
мерную живучесть и еще за то, что зря обманулись его
внешней беспомощностью. Кто-то даже обозвал его
свихнувшимся папильоном, а другой выразился в том
смысле, что таких следует сажать на цепь... Наконец
фальшивая и утомительная суета обрывалась звонком,
и шумный поток посетителей возвращался в зрительный
зал. Они сходили точно боги из облаков, из серых клубов
табачного дыма.
Спектакль проходил, как большинство ему подобных.
Вначале — пышный и скучноватый парад знаменитостей,
которым было тесновато в столь малом пространстве,
позже все немножко разошлись. Н о пьеса имела четыре
длинных акта, и уже с начала третьего тузы играли так,
чтобы выходило посмешней и чтобы не особенно утом­
ляться. Один Ксаверий старался во всю мочь своего как
бы подхлестнутого организма, сбивал партнеров своею
толчеей, и некоторые заметно сторонились, чтобы не за­
шиб в такой интенсивной творческой разрядке. Из-за
глухоты не чувствуя самого ритма спектакля и наизусть
играя пьесу, сыгранную, наверно, во всех второстепенных
городах страны, он ревниво старался перекричать всех.
Уморительные выверты его менее веселили публику, чем
его рыданья, усиленные до степени животного мычания.
Спектакль принимал видимость семейного развлечения;
526

капельдинеры, взятые из хорошего театра напрокат,
только головами покачивали. Кто-то из старых, видимо,
собутыльников гаркнул ему посреди акта из ложи: выбы­
вай, Ксаверьище! ( — и горлом издал крайне интересный
звук, напоминавший откупориванье бутылки). И тот выдыбал, как умел, всеми стилями, так что пенилось все
вокруг, и не его была вина, что судьба не сокрыла его
своевременно в своих гнилых и радужных водах.
Лиза грустно созерцала печальную изнанку этого бес­
пардонного гаерства. П о существу то были похороны по­
средственного и неумного актера. Покойник выступал на
сцене в последний раз. Ему за то и аплодировали, что он
умирал легко, весело, никого не обременяя жалостью. Он
знал и сам, что завтра у него уже не останется ни друзей,
ни славы, и вот обжирался своим мнимым успехом, как
давится голодный, которому приснилась жирная по­
хлебка... Минутами Лизе казалось, что сейчас его разо­
бьет удар и юбиляра понесут, накрыв с головою новым
пальто, и шевиотовые рукава станут волочиться по сту­
пенькам черной лестницы.
Д ля поздравления она выбрала удобную минуту,
когда Закурдаев стремглав проносился по коридору с за­
ветным графинчиком в руке. Она тронула его за рукав; он
выжидательно и неожиданно трезво скосил на неё глаза.
— Я хотела только сказать, что рада за тебя, Ксаве­
рий, — сказала она ему в самое ухо.
Он пугливо втянул голову в плечи, когда ее теплые
кудряшки коснулись его щеки.
— Спасибо, дочка, спасибо, — и хотя не очень верил,
чтобы умный в эту минуту мог быть искренним, с чувст­
вом потискал ей руку. — Чепуха-то, дым-то какой! Вот
пальто выслужил. Веришь, тыщу раз играл пьесу, и всегда
выпимши. Первый раз — трезвый... и вот не выходит. Как
ты думаешь, а? Н у, хорошо, хорошо!.. Ты, что ж е, с док­
тором разошлась? Я к нему как-то забежал, а он такой
странный, точно я резаться к нему пришел. «Са-адитесь да
расскажите, да ка-ак вы себя чувствуете...» Неспроста,
Лизушка, всегда я насмерть боялся моторов всяких и док­
торов...
В этом месте и подошел приветствовать Закурдаева
тот высокий, грустный и, наверно, когда-то красивый че­
ловек, которого она заметила еще со сцены. Лизе показа527

лось, что он должен быть непременно инженером каких-то
особенно ответственных сооружений. Он произнес не­
сколько слов, какие в подобных случаях говорят стари­
кам, смягчая их неискренность дружеской шутливостью.
Ксаверий вопросительно поглядел, рванулся было обло­
бызать поздравителя, чтобы и этот помнил его неделю,
но рука сорвалась с шеи жертвы и хамство не удалось...
Его замешательство длилось, впрочем, недолго. Вдруг
он с прихлынувшими силами схватил гостя за руки и по­
волок было за собою — :
— Рюмочку на радостях, а?., не угодно с ветераном?
Публика-то... и все как на подбор, всероссийские имена.
Бомба упадет — никакой газеты на некролог нехватит...
Вы знакомьтесь-ка: воспитанница моя и ученица Л иза...
(Какова закурдаевская школка!) — Он не смог отказать
себе в удовольствии взглянуть на нее при этом. — Пока
запросто Лизушкой-то зовут, заручайтесь согласием.
В былое время — контрактец бы, не знаю — как теперь.
Н у, спасибо, спасибо за честь. А народишко-то помнит
Ксаверия, чтит его, а?., что же насчет рюмочки-то со ста­
риком?
Тут он стал немного запинаться; вообще, чем дальше
шло, тем все меньше оставалось у него сознательных спо­
собностей. Вдобавок стены были еще сыроваты; поме­
щенье будущего клуба протопили особенно щедро на этот
раз; парная духота стояла всюду. Старика развезло, раз­
морило, и в зале поговаривали уже, что спектакль будут
доигрывать как-нибудь в следующий раз. Новый знакомый
Лизы воспользовался первым пустячным поводом, чтобы
отойти от юбиляра. Она пошла вместе с ним.
— Тятенька захмелел маненько! — словами из пьесы,
как бы извиняясь за Ксаверия, сказала Лиза.
Тот поддержал ее:
— Д а , грустный день. Старая история о паяце, только
прочитанная на новый лад...
— Он все-таки сделал то, что было ему по силам, —
уклончиво заметила Лиза. — Башенные часы (мне муж
рассказывал) тоже ломаются.
Ее спутник засмеялся — :
— Не защищайте его, Лиза. Мертвые нуждаются
только в справедливости. В ас ведь Лизой? — Они повер­
нули назад по коридору. — Вы хорошо играли сегодня...
528

отличная и свежая ясность. Кое-что недотянуто, но по
утрам и радует, пожалуй, именно неполнота красок.
У этого старика не было утра...
Она ответила не сразу. Она не знала сама, хорошо или
плохо играла, но в этой роли она не каялась, а лишь утвер­
ждала свое право жить во что бы то ни стало. Она заме­
тила потом:
— А вы тоже поздравляли его!
— Н у, значит, в самом себе еще не поборол старых
актерских зачатков. Сам был плохим актером, но втянуло
в революцию и... Где вы работаете теперь?
Ей хотелось закричать: нигде, нигде... Она сказала
тихо:
— Еду на периферию. Есть такой город, которого
никто не слыхал: Черемшанск.
— Ж алею ... я собирался приглашать вас к себе.
Лиза вздрогнула и покраснела.
— Простите, я не расслышала давеча вашей ф а­
милии...
— Я Тютчев.
— А , вы тот самый... — Она выпрямилась, полу­
закрыла глаза, и ей стало ж а р к о .— Д а , я слышала эту
фамилию.
Им пришлось посторониться к сильно натопленной ба­
тарее. Мимо двигалась группа людей, и в центре- действо­
вал неугомонный Закурдаев. Графинчик, наполовину пу­
стой, плясал над головою, а у очередной жертвы Ксаверия
был озлобленный и сконфуженный вид. Дело близилось
к явному скандалу, но тут случился звонок, и вся эта
листопадная бесовская круговерть распалась.
— Д а ... я дала слово поехать в Черемшанск. — Она
протянула руку. — Н у, мне пора на сцену, товарищ
Тютчев.
Так вот каким трудом дается всякая победа над со­
бою!.. Отказ почти истощил Лизины силы. Н а мгновение
показалось, что вся история с Черемшанском — головная,
выдуманная, ненужная ей. Кому это нужно, чтобы счастье
миновало ее? Ей хотелось догнать директора знаменитого
театра и повторять много раз, что она согласна, согласна...
Но в гриме искать его по всему зданию было неудобно,
а в четвертом акте она была занята с самого первого
явления. Кроме того, вспомнилось беглое, и такое непонят529

•ное сперва, замечание Курилова о необходимости ежеми­
нутно преодолевать себя, а ради его высокой похвалы она
согласилась бы на еще большую горечь. Она доиграла акт
в чрезвычайном возбуждении и тотчас ринулась в раз­
девалку.
Паяц попискивал в кармане, и люди вокруг улы­
бались на нее. В расстегнутой шубке она выбежала на
улицу. Неслась быстрая поземка, и снежок грязнел, едва
касался пыльной мостовой. Как никогда тянуло к Алексею
Никитичу — ребячливо похвастаться своей двойной уда­
чей и услышать от него простое, умное, отеческое хорошо...
Она торопилась, и все-таки отправилась туда пешком; ей
уже нравилось держать в руках свою ветреную, непостоян­
ную, как птица, судьбу; это давало ей почти равенство
с Куриловым. Была полная уверенность, что выходные
дни до обеда Алексей Никитич проводит дома. В эту
минуту дочернюю признательность испытывала она к
этому первому на ее пути человеку, который был добрым
к ней не для себя.
В лифте, пока скользили римские цифры этажей, она
высвободила паяца из его ватного заточения. «Ты ничего
не потерял, глупый, что не видел Ксаверия!» Игрушка
успела заметно полинять за эти полдня, но голосу у ней
как будто прибавилось. Итак, к Курилову они приходили
вдвоем... Она позвонила у двери, держа паяца за спиной,
но долго не отпирали, и она позвонила вторично. Потом
на пороге появился чернявый, очень худощавый мальчик,
с головой и под руки окутанный шалью. Следом вышла
женщина, одетая гладко и надежно, по-дорожному. Она
тащила с собою большую корзину, обвязанную ремнями.
Дверь захлопнулась раньше, чем Лиза успела войти.
Большая, как всегда перед путешествиями, печаль
исходила из глаз этой женщины. Лиза спросила, дома ли
Алексей Никитич. Та отстранилась и осмотрела ее всю
с горьким и недоверчивым сожаленьем.
— Нет, что вы! — сурово сказала женщина и покачала
головой. — Алексей Никитич умер.
Лиза дико глядела на Фросины старомодные, из се­
рого перламутра, разукрашенные звездочками, пуговицы.
•Ей казалось, что она ошиблась номером и позвонила не
туда... Так почему же знала эта женщина?
— Он умер после операции. Д а вы прислонитесь, а то
530

упадете! — встревоженно зашептала женщина, суетясь
возле, и не догадывалась в суматохе подставить корзинку,
чтоб та присела. — Я его сестра...
— А -а... — с раскрытым ртом протянула Лиза, и всё,
стены и двери, стало оползать вокруг нее.
Ефросинья торопилась на поезд: это была ее послед­
няя попытка снова начать жизнь. Наспех она стала
объяснять подробности катастрофы. Это случилось четыре
дня назад, от внезапного кровотеченья. Рассветало, он
лежал один, никто не смог притти к нему на помощь. В ее
беглом рассказе крупное перемешивалось с мелочами, но
Лизу ударила по сознанью только фамилия Протоклитова,
зачем-то упомянутая вскользь... Поезд отходил через сорок
минут. Н а прощанье Фрося просто и как-то по-деревенски
обняла Лизу и, незнакомую, крепко поцеловала в губы.
Все это время мальчик Лука понуро сидел на корзинке
и не сводил глаз с паяца, то и дело мелькавшего в мяту­
щихся Лизиных руках.
— Пойдем, Л ука, — сказала Фрося.
И х шаги скоро стихли, и взамен где-то заиграло ра­
дио. С высоко поднятыми бровями Лиза пошла прочь от
куриловской квартиры. Ей вспомнилось, как, уходя из
жизни, он призывал жить всех, кто хмог. Никакая утрата,
ни матери, ни театра, не доставляла ей такого опустоше­
ния. И то, чем в особенности стал близок Курилов, ей
предстояло теперь долгие годы растить и скапливать в
себе самой... Через два шага что-то надоумило ее взгля­
нуть в пролет лестницы. Мельчая и пропадая, спирально
уходили вниз все двенадцать этажей. Где-то на последнем
круге мелькнула прутяная корзинка куриловской сестры
и исчезла. Лиза перегнулась через перила, потеряв волю
итти. Далеко внизу горела лампочка в стеклянном тюль­
пане и тускло блестел под нею желтоватый каменный
квадрат. Она затягивала в себя, эта громадная гулкая
воронка с расплывчатой звездою на дне, и тело само кло­
нилось туда, и никого не было рядом — оттащить Лизу
от пустоты! Н а мгновение сознание ее померкло...
Произошло, однако, нечто большее, потому что ей
дано было наблюдать себя со стороны. Рука ли разжалась
непроизвольно, или пустота вырвала его из намертво
сомкнутых пальцев, — паяц мерно и сильно, как оторвав­
шаяся капля, скользнул вниз. Закусив губы, боком нава531

лясь на перила, Лиза, не мигая, следила за его полетом.
Он падал, уничтожаясь и как бы тая в перспективе лест­
ничной клетки, и все падение заняло не больше времени,
чем это потребно для одного глубокого вздоха. Она за­
жмурилась еще прежде, чем вещь коснулась камня, но
толчок испытала одновременно с нею. И вдруг тяжелое
и страшное любопытство охватило ее. Очень торопясь,
прыгая через ступеньку ( — хотя руки обжигало полиро­
ванное дерево поручней), она побежала вниз. Сломался
каблук, прежде чем миновались все двенадцать этажей.
«Так вот как бывает это...»
Паяц лежал с расколотой головой. Один его стеклян­
ный глаз, выскочив из глины, откатился на метр, а глаз­
ница другого была черна и густо обведена мелкими тре­
щинками. Голоса у него уже не было, — игрушка не была
рассчитана для подобных испытаний. Лиза машинально
опустилась на колени и, как когда-то протоклитовские
часы, суетливо собирала рассеянные осколки... Еще кру­
жилась немножко голова, но трезвое ощущение действи­
тельности уже возвращалось. Лиза ощутила запах пыли
и свежей масляной краски. Она подняла голову поискать
оторвавшийся каблук и увидела много незнакомых людей
вокруг себя. Никто из них не произносил ни слова.
— Видите... она упала сверху! — еще с колен, расте­
рянно сказала им Лиза.
Потом поднялась, отряхнула платье и с опущенными
руками вышла из круга. Люди расступились и, хотя ни­
кто не знал ничего, смотрели вслед ей, похрамывающей,
с суровым и недобрым сочувствием, каким провожают
неудавшихся самоубийц.
Так прошел день совершеннолетия Лизы.

П Ы Л Ь И З -П О Д М Е Т Л Ы
П ОДН И М АЕТСЯ НАД ЧЕРЕМ Ш АНСКОМ

...И так, начало века походило на грозовый день. Горя­
чее удушье повисло в воздухе — и злая тишина, и дымка
мнимого благополучия; в такую пору всякое растет в осо­
бенности хорошо. Копились, зрели и распадались тучи,
но каждая последующая была грознее своих предшествен­
ниц ( —¿тем настойчивее угадывал разум позади них
532

голубое, беспечальное небо будущего). Они могуче про­
ходили над головой, приводя в движение все живое, что
под ними. И мнилось, самые материки, срываясь со своих
первичных мест, плывут, как льдины по реке, в прекрас­
ную и страшную неизбежность... Все внимание моих
современников было обращено туда. Поэтому даже на
дороге известие о смерти Курилова не вызвало отклика,
соответственного значению события. Газеты поместили на
четвертой странице скромную и краткую заметку куриловских друзей. Только в самом тесном кругу несчастие
было воспринято в полном его объеме.
Вот они все передо мною, спутники последних лет
Алексея Никитича. — Скорбная и еще более сдержанная
Клавдия; смятенная, с обгрызанными ногтями Лиза, Арсентьич, — он приехал похвастаться орденом к бывшему
ученику, опередившему своего учителя; надолго утратив­
ший свою обычную усмешку Тютчев; крепко зажмурив­
шийся от боли Алеша Пересыпкин и, наконец, Марина.
Утром четвертого после операции дня она по требованию
Зямки отправилась навестить Курилова. Мальчик очень
волновался, пока ехали на трамвае. Но больничный двор
был оцеплен милицией, и не пропускали никого. Какая-то
девочка высказала догадку, что снимают для кино. Они
решили переждать, пока все кончится. Было много солнца
на окраинах в этот день. Внимание Зямки привлекла под­
мерзшая лужица с тонкой, такою соблазнительной, короч­
кой льда. Мороз выпил ее ночью; было бы интересно про­
давить ее валенком!.. Но вот черный сапог ступил в эту
крохотную выемку, и Зямка сбился со счета, сколько раз
сряду повторилось это: полурота красноармейцев с примкнутыми штыками входила внутрь ограды... Заиграла ж а ­
лобная музыка, процессия двинулась наружу; кого-то
увозили. И хотя Марина не узнала в лицо никого из куриловских друзей, она приняла эту встречу за дурной и
неотвратимый признак. Истинное значение этого сурового
красного ящика раскрылось получасом позже, когда ей
с Зямкой удалось проникнуть в здание.
Почти одновременно с ними получил известие и Глеб
Протоклитов. Казалось бы, тревогам его приходил конец:
никаких слухов о Кормилицыне не поступало. И если
только в дороге не растратил пули на себя, — где-то в
луже крови, может быть, уже валялась безвестная Зоська,
533

расплатившаяся за все... Смерть Курилова не доставила
радости Глебу. Он ощутил необъяснимое на первый
взгляд чувство не только свободы, но и одиночества. Это
сознание происходило от глубокого, умного удивления пе­
ред Алексеем Никитичем... — Тревоги Глеба росли по мере
того, как приближалась чистка дорожной партийной орга­
низации. Впрочем, он не без пользы для себя употребил
этот месяц.
Еле приметные изменения коснулись всего строя жизни
на станции. Отыскались причины перевести Сайфуллу
обратно в Черемшанск; это был ход Глеба в сторону Кати
Решеткиной. Пересыпкина спешно вызвали в Москву;
и вряд ли можно было рассчитывать на окорое его возвра­
щенье. Секретарь ячейки, свидетель почти всех событий,
был с повышением перекинут куда-то в Сибирь. Начина­
лась весенняя суета; по дороге двинулись посевные грузы.
И прежде всего комсомольский паровоз вторично, и уже
успешно, вышел на линию. Самым деятельным участием
Протоклитов помогал молодежи одержать эту запоздалую
победу. Старая распря как будто забывалась, и ловкость
Глеба заключалась в том, что примирению он сумел при­
дать разумную и неторопливую постепенность. Все при­
ходило в норму, и даже самые показатели деповской ра­
боты заметно повысились.
На виду у Глеба оставался только Гашин. Этот чело­
век имел привычку прикидываться несчастным, а потом
жалить словцом свою жертву, обезоруженную жалостью.
Тело его постоянно двигалось и содрогалось, точно во
многих местах тлела на нем рубаха. Знание чужой тайны
придавало ему храбрости и ума. Случилось, что слесарь
этот попал под пустяковое взыскание за утерю гаечного
ключа. Вычет полагался трехрублевый, но Гашин имел
дерзость оспаривать прямую очевидность. «Тебе, Глеб
Игнатьич, на копейку чернил, а мне полдня работы!» —
жарко и униженно уговаривал он. Глеб не захотел всту­
паться — и потому, что было противно, и потому, что
пора было, наконец, проникнуть Ь секрет Гашина... Тот
ушел с улыбкой, не предвещавшей добра — :
— Тогда держись, дружок!.. — шуршит железная ме­
телка.
И у Глеба не нашлось силы вернуть его и купить трех­
рублевой взяткой,
534

Стало известно, что комиссия уже два дня находится
в Черемшанске. Никто не знал даж е о ее составе, разве
только — что во главе ее стоял наркомздрав одной из
национальных республик. Дотошный, неутомимый, не­
смотря на возраст, он много бродил по территории по­
селка, расспрашивал всех, вплоть до домохозяек, пригла­
шал подавать заявления, заходил в деповские цеха и,
между прочим, все распространялся о санитарии, как о
главном условии исправного железнодорожного движе­
ния. При этом он сохранял строгое инкогнито, но непрочь
был, чтобы его узнали украдкой. Протоклитов имел слу­
чай удостовериться, что председатель комиссии не очень
грозный судья.
— Вот путевое хозяйство у тебя вокруг депо в неряш­
ливом виде, Протоклитов. А на поверку — частые сходы
паровозов. Ай-ай, чего ж ты смотришь?
Тот отвечал по-военному четко:
— Н о дорожный мастер подчинен начальнику дистан­
ции, а не мне.
— Отговорчики! — и грозил пальцем. — Чем спихи­
вать на других, послал бы людей. Лежит, скажем, отрав­
ленный человек, а ты проходишь мимо. Конечно, это дело
врача!.. Но нехватает у нас врачей, а все хотят лечиться.
Как же, а?., ведь он же брат твой, а? Лопаты у тебя най­
дутся? Дай мне сейчас же лопату!
— Хорошо, я пошлю людей.
...Заседания были назначены на вечернее время, с тем
расчетом, чтобы по крайней мере две смены могли при­
нять участие в обсуждении. Чистка началась с депо,
а третьим по списку числился Протоклитов. Народу собра­
лось, как на судный день, и все ждали, что произойдет
нечто неожиданное. У каждого запасен был камешек на
Протоклитова, и всем было любопытно, что получится,
если все их бросить одновременно. Кстати, и Гашин выра­
зился кому-то доверительно и туманно: «Будем нынче ми­
ром гнилой зуб рвать!» — Протоклитов вошел, когда за­
канчивался опрос одного из черемшанских профсоюзных
деятелей. Был это очень простоватый человек, и не­
мудрено, что он плохо разбирался в истории с комсомоль­
ским паровозом.
— ...А занимал я такие должности, — говорил он,
волнуясь,— стекольный завод, работал по тасканию ящи535

ков, потом каменщик на мартене, погружал ашелоны,
секретарь вузовской ячейки, воспитатель в детдоме, член
бюро райпрофсожа и так далее* и так далее. Взысканий
имел два: за самовольную отлучку — заболела жена*
и еще за неосторожную выпивку с футболистами...
— Это мы слышали, — кивал председатель. — Чем
болели?
— В гражданскую войну пришлось маненько постра­
дать сыпным тифом.
Затем председатель задал несколько вопросов о реше­
ниях последнего съезда и социальных корнях правого
уклона... Собравшиеся выходили покурить; следующим на
очереди был Протоклитов. И едва произнесли это слово,
помещение клуба сразу наполнилось доотказа, и все стали
привставать, точно никогда прежде не видели его, а Гашин
неслышно пересел из заднего- ряда на краешек клубной
сцены, — там, накрытый свежим кумачом, находился
стол проверочной комиссии. Глеб появился на трибуне,
и все глядели зорко, как он взялся за графин, и ждали,
что он расплещет воду ( — и он не расплескал), и ждали,
что выронит стакан ( — и* он его не выронил). Гашин при­
встал, покачал головою, и все слышали, как он произнес
с восхищением ненависти: «Во, волк какой!»
— Я родился не в рабочей семье, хотя сытости особой
не знал никогда, — очень тихо и как бы сожалея- об этом,
начал Глеб. — Но мне тридцать девять лет. Это больше
половины жизни. И будут правы те, кто скажет, что сде­
лано слишком мало. Если же учесть условия моей среды,
упрек этот в значительной степени ослабится...
В этом месте шапка его упала, соскользнув с края
стола. И пока поднимал ее, все поспешили занять самое
удобное положение, чтоб уже не двигаться потом...
Дальше последовала биография суховатая и слишком не­
сытная для того любопытства, какое с некоторого времени
вызывал в Черемшанске начальник депо. Повидимому*
этот человек не желал хвастаться своим убогим детством;
лишь иногда горечь воспоминанья пересиливала, и тогда
одной подробности, соответственно развитой, хватило бы
на самую придирчивую анкету. Нуж на была завидная
смелость, чтобы в этой аудитории, повышенно чуткой к
описанию всякой нищеты, пускаться в такое рискованное
предприятие. Должно быть, за эти годы Глеб сам уверо536

вал в правдивость своей выдумки и, больше того, почти
полюбил свою новую мать, двужильную, одичалую от
нужды старуху, по признаку отвратности выбранную из
грязной, презираемой им толпы.
Итак, Глеб рано осиротел. Отец его, незадачливый
фельдшер, мнил себя непризнанным изобретателем. За
винные излишества, но еще больше за попытки изобре­
тать новые способы лечения, его изгнали из земской боль­
ницы. Семья терпеливо несла невзгоды, в надежде, что
богу надоест, наконец, долбить бедой в одно и то же ме­
сто... Последним творением этого опустившегося старца
были какие-то сапоги на металлических спиральных пру­
жинах под странным и заманчивым названием универсал .
П о его утверждению, этим достигалась огромная эконо­
мия сил при ходьбе и увеличивался размах шага на сто
восемьдесят шесть процентов. Он предлагал царскому
правительству широко внедрить в жизнь свою пружину
повсюду — от детских коньков до армейских пехотных ча­
стей и ломовых битюгов включительно. Ответа ему не по­
следовало... Под конец он решился самолично отпра­
виться в Петербург на этих самых сапогах-самоходах,
чтобы продать изобретение и добиваться справедливо­
сти... Глебу было тогда четыре с половиной года.
— И что ж, нашел он в Санкт-Петербурге справедли­
вость? — ядовито и с тонким агитационным сарказмом
спросил один из членов комиссии, следуя за настроением
зала.
— Он не дошел до Петербурга. Его зарезало ночным
поездам близ Саратова, — невесело ответил Глеб и пошу­
тил, что это несчастье косвенно и до некоторой степени
определило профессию сына. — Словом, допрыгался мой
папаня...
Он незаметно присмотрелся к тем, кто с затаенным
дыханьем ловил каждое его слово. Снисходительная иро­
ния к этому злополучному чудаку — со всеми, однако,
внешними признаками сыновнего почтения — понрави­
лась простосердечной аудитории. Она одобряла также и
умолчание Протоклитова об иных наклонностях старика,
хотя всем стало ясно, что родитель был выдающимся
пьяницей. Притча о лошадях и солдатах на пружинах
должна была привести ее в окончательно благодушное
настроение. Спектакль удавался наславу,. н самые неве35

Л. Леонов, т. 4

53Т.

роятные подробности, задрапированные предельной наг*
лостью, приобретали полное житейское правдоподобие.
В том же тоне необходимо было выдержать исповедь до
конца... Глеб видел, как, пошептавшись с Катей, Сайфулла пошел к выходу, и цспомнил, что приближалось
время отправки товарного на Пороженск. Все было на­
рушу, и только Гашин хранил усмешливое и неподкупное
молчание.
...После смерти отца мать зарабатывала стиркой.
Братьев и сестер у Глеба не было. Вдвоем со старухой
они ютились на том незначительном клочке подвального
пространства, какое оставалось от огромной, в беловатой
мыльной коросте, лохани. Клиентура прачки была об­
ширна, — нет, они не голодали. Зато широкая смрадная
река помоев протекала через детство Глеба; облака во­
нючего жавелевого пара отражались в ней. Так, с самых
ранних лет Глеб узнал истинные запахи рождения чело­
века на свет, его любви, его болезни, его старости...Только одно целостное воспоминанье об этой поре сохра­
нилось в памяти Глеба. На рождество 1904 мать принесла
откуда-то много варенья. Этот совместный дар народив­
шегося бога и местного чиновника Честнокова находился
в битой стеклянной банке. Варенье было завернуто в ста­
рые газеты со штабными сводками о русско-японской
войне. (Глеб уже умел читать.) Честноков обожал именно
барбарисовое, с косточками, и расстался с ним только из
опасения порезать себе внутренность осколком. Варенья
прачке хватило надолго.
— Надо было есть его с осторожностью, и, помнится,
как усердно мы выплевывали на ладошку эти колкие
льдинки! — заключил Глеб и сделал паузу, чтобы каждый
в зале тоже ощутил на своем языке невидимое стеклянное
жало.
Вот уже двадцать шесть минут стоял он на виду у всех
и до сих. пор не допустил ни промаха. Острый социаль­
ный смысл протоклитовской новеллы о рождественском
варенье захватил даже Гашина. Уж е он не пытался изло­
вить рассказчика на оговорке, сидел понурый, поглажи­
вая свои лоснящиеся, твердые от впитавшегося мазута
колени. Начальник депо продолжал повествованье; его
беззлобные, но и не очень веселые интонации, — когда
повествовал о детстве,— казалось, проникали, в самые
538

сердца. В одном месте Гашин даже вскричал взволно­
ванно, что если «закрыть глаза — так и поверишь!» Не
меньшей остроты детали имелись и в дальнейшей протоклитовокой-одиссее, однажды уже опробованной на К у­
рилове, — о бегстве из подвала, о трактирной жизни,
о добродетельном иркутском чиновнике, и выходило, что
не люди, а только звери разных мастей и обличий попа­
дались ему на пути... Как-то незаметно все стали курить.
Наконец, точно освободясь от тягучего словесного на­
важденья, председатель спросил о деятельности Глеба в
гражданскую войну. Глеб ответил уклончиво, но тот на­
стаивал:
— Все-таки до некоторой степени немножко непо­
нятно: воевал ты или все варенье ел, или капусту сте­
рег?.. Волна революционного-то духа захватила тебя?
Глеб неторопливо смахнул испарину со лба. Это была
высшая точка напряжения. С убедительностью крайнего
отчаяния он называл какие-то полки, мгновенные фронты,
не успевшие отпечатлеться в истории, кавалерийские
рейды, и так необычно было все это, что даже шорохом
дыханья не прервал его никто. Н а его удачу, в зале не
оказалось никого из участников помянутых боев... Чистка
приближалась к концу: пошел перекрестный опрос; но
после получасового сверкания сабель и топота партизан­
ских коней все эти вопросы казались мелочными придир­
ками. Гашин подавленно молчал, внимая звукам, прихо­
дящим извне. Накурили, и кто-то догадался поднять верх­
нюю фрамугу рамы. Слышно было, как пьяный стрелочник
идет по путям, наигрывая на рожке, да еще где-то в отда­
лении сигналили о приходе семичасового пассажирского
из Москвы. Поезд приходил, вернее, в семь двенадцать,
и было ясно, что клубные часы опаздывают на пятнадцать
минут.
И оттого, что как бы притупилась недавняя враждеб­
ность к начальнику депо, говорить Гашин поднялся уже
без всякого воодушевления — :
— ...все стоят на подмостях, кричат пролетарский эле­
мент, не что иное. У нас и про диспетчера кричали, что
он герой освобожденного труда, а он на поверку муллой
оказался. Вот и Протоклитов: рабочий-рабочий, а он, вот
что я вам окажу, чистейшей крови служащий! Что смот­
ришь, Глеб Игнатьич?.. сотряхаешься?
35*

539

И верно: крепко сжимая край стола, Глеб ждал завер­
шительного удара, как ждали его и остальные. Всем па­
мятны были таинственные намеки Гашина.
— ...и вот зашел я к нему, незваный, а у него книжка
на столе... спрятать не успел. Иностранная, по электро­
возам. У меня глаз — видит все зараз! А скажи, откуда —
если ты рабочий — можешь знать иностранный язык?
Целый день на работе, приходишь утром, уходишь ночью...
обедаешь стоя, не разуваясь спишь...
Последняя опасность миновала... Там, в первом ряду,
сидела девочка лет пяти. Бабушка, чтоб не оставлять ре­
бенка дома, повязала ей косенки розовой лентой и при­
вела ее с собой. Этот увядший, из стираного шелка бант
придавал уютную нарядность и скрашивал общий серова­
тый и копотный цвет помещения. Внезапно девочка за­
смеялась на какое-то занятное движение Гашина, а следом
за ребенком развеселились и взрослые. И когда не взо­
рвалась его тайна, Гашин смутился, запутался и с позо­
ром бежал от красного стола.
— И выходит, зря я тебе слово давал, — шутливо
гремел вдогонку председатель. — Невпопад пришлось!
Больному, скажем, аспирин нужен по ноль пять, а ты его
салолом потчуешь. Вреда не будет, зато время потеряно...
Не-эт, родной, партия не запрещает своим членам ино­
странных языков. Эта вещь нам щи-ибко пригодится. Ино­
странным народам есть о чем с нашим братом потолко­
вать. Сядь, не смеши народ! — и ладонью энергично пока­
зал, как именно он должен проделать это.
Окончательно выравнивалась судьба Глеба. Он сму­
щенно признавался, что действительно урывает время на
самообразование, имея в виду самостоятельную конструк­
торскую работу; покойный Курилов, по его словам, не­
однократно настаивал на его уходе с дороги, но внутрен­
ние обязательства перед нею, как матерью, вырастившей
его, мешали ему покинуть депо. Председатель задал по­
следний какой-то вопрос и вдруг с интересом подался
вперед, и тотчас же все стали привставать, и, как ни был
переполнен зал, сразу образовался проход от входных
дверей до самого красного стола. Гашин, пробиравшийся
к выходу, снова перебежал поближе, давая всем понять,
что вечер еще не потерян, а лишь близится к своему раз­
вороту.
540

Очень объемный, с настороженным лицом и в громад­
ной шубе, появился Илья Протоклитов, войти которому
раньше помешало чрезвычайно неудобное расписание черемшанских поездов.
ЗАН АВЕС О П УСК АЕТСЯ

Он вошел, и в переднем ряду немедленно нашлось для
него место. Он оказался рядом с девочкой; ее бант при­
ходился ему чуть выше локтя... Выступления продолжа­
лись, но уже одно присутствие этого слишком посторон­
него человека нарушало прежний стиль собрания.
И прежде всего перемена коснулась самого председателя.
Ни одной его шутки больше не услышал зал, и все стара­
лись сделать вид, будто появление даже и такого чело­
века вполне естественно. В конце концов всякий может
притти на чистку ц высказываться по поводу партийца,
подвергнутого проверке. Илью Игнатьича как бы не при­
мечали. Ему становилось все более жарко и тесно, но до­
полнительного места в зале на шубу не было, и он про­
должал сидеть, в испарине, очень строгий, очень одинокий,
с влажным платком в руке... Расспросы пошли по линии
текущей политики; председатель собрался блеснуть идей­
ной направленностью собрания. Это заняло много вре­
мени и, конечно, было бы самой легкой частью испытания
для Глеба, если бы не присутствие Ильи. Пробуя разга­
дать смысл его приезда, брат кивнул ему осторожно,
и старший Протоклитов ничем не ответил на его привет­
ствие...
Илья написал записку, и девочка отнесла ее на крас­
ный стол. «От дяденьки...» — и в тишине голосок ее про­
звенел, как будто стеклянное блюдечко уронили на пол.
С этой минуты никто не слушал Глеба; слова его пропали,
не доходили никуда, и, наконец, он остановился вовсе.
Председатель сделал неуловимый знак старшему Протоклитову, и тот поднялся, оставив шапку на своем стуле.
(Все время, пока он говорил, девочка украдкой поглажи­
вала его шапку, как чудесную и теплую киоку.)
— Кратенько, совсем кратенько обозначьтесь, кто вы
есть и кем работаете. Я-то знаю вас, а это для това­
рищей... И только не торопитесь! — предупредительно
541

объявил председатель и поглаживал усы, не умея скрыть
нормального человеческого любопытства.
Какой-то спектакль готовился в клубе. Неубранная де­
корация в глубине сцены изображала купеческую молен­
ную с массой икон, намалеванных на холсте. Вначале все
это резало глаз, потом привыкли, а как только Илья всту­
пил на помост, их никто уже не замечал... Впрочем, за*
ключительный эпизод, когда вдруг раскрылась темная и
обильная злом деятельность Глеба, известен мне лишь
в передаче Виктора Решеткина. Толковый и такой дель­
ный паренек, когда речь шла о его паровозах, он оказался,
по несчастью, совсем беспомощен изобразить в последо­
вательности происшедший скандал. Вдобавок сидел он
в предпоследнем ряду и за шумом, хлынувшим тотчас
после первых же слов Ильи Игнатьича, мог только догады­
ваться о самом смысле последующих реплик. Кажется,
старший Протоклитов передал только содержание своей
ночной беседы с Кормилицыным, воздерживаясь от к а ­
ких-либо дополнительных суждений. Таким образом, все
то, что предназначалось для Курилова, поступало по на­
значению, минуя всякие промежуточные инстанции.
Однако неожиданность открытия была столь велика,
что не фальшивую биографию Глеба, а именно сообщение
Ильи восприняли вначале как чудовищное нагроможде­
ние клеветы, обмана и лжи. В первую минуту переполоха
Глебу как будто забыли все прежние обиды и ущемления
лишь потому, что потрепанная свойская куртка одного
брата была ближе и понятнее собранию, чем такая бар­
ская, на ценном и с хвостиками меху, шуба другого. Сам
председатель поддался этому миражу и подверг свидетеля
весьма обстоятельному допросу; и теперь это уже не был
прежний шутник, строивший свою речь на всяких меди­
цинских иносказаниях! Все спуталось в клубок, всем за­
хотелось поглядеть вблизи на Глеба, вдруг ставшего понят­
ным в самых незначительных мелочах поведения. (Решеткин помнил в точности, что имени Лизы не называлось.
Положение Ильи Игнатьича тем и было затруднено, что,
рисуя подлую роль Глеба в куриловском несчастье, он не
желал называть имя своей бежавшей жены.)
— Словом, ералаш на все сто! — рассказывал Вик­
тор. — Девчонка ревет, правый член комиссии папироску
в рот огнем вставил, Гашин кричит: «На каком месте,
£42

дьяволы, глаза носили?» Всеобщий аврал! Этот, в шубе,
стоит, как памятник. И только брови у него — помнишь,
я тебе манометр показывал? — так вот, как стрелки на
манометре, бегают брови. Начдепо, конечно, грустный
очень; взял шапку со стола, надел на себя и сел... и так
спокойно, точно собрался ехать куда! Народу толклось —
и из смены-то все прибежали! Н у, тут уже не удерешь...
Все это были не те подробности, которых мне хотелось.
Решеткин так и не объяснил, охотно ли расстался зал с
искусным мифом- о чудаке-родителе, о человечестве на
пружинах и о варенье со стеклянной начинкой. Зато
у него нашлось достаточно точное определение протоклитовского ухода. «Пошел к дверям... и уж не на шубу,
а больше на лицо ему глядели. Продолговатое такое и...
точно пчелы его покусали. А тишина, хозяин!., слышно,
как у Федьки в депо напилок упал». И еще* подробность,
которой сперва я не смог подыскать никакого объяснения.
Будто бы Скурятников пришел в этот вечер в депо и
уселся в уголок и все играл на своей жестяной игрушке,
как бы испрашивая совета. (И она, наверно, отвечала
ему, что все хорошо, а будет еще лучше!)
...У Ильи остается целых три с половиной часа до от­
хода поезда. Он идет в Черемшанск. Лихие санки пере­
гоняют его, и седок-кооператор, отвалясь по ходу, долго
всматривается в редкостную для тех мест фигуру. Смер­
кается, керосиновые огоньки множатся в окошках, когда
Илья переступает городскую черту. Много сытного, огром­
ного воздуха над головой. Морозит к вечеру, и дорога
вкусно похрустывает. Великопостный звон по капле
струится в тишину. Илья движется, и собаки сбираются
за ним гурьбою, опасаясь нападать в одиночку. Он спра­
вляется с адресом, что дал ему на прощанье Аркадий
Гермогенович...
Домишко одноэтажный; занавесочки прилизаны набок,
как причесываются мастеровые; вход со двора. Двое
мальчишек прилаживают к дереву скворешню. Один про­
сит дяденьку подержать шест, пока сам с фанерным ко­
робком лезет на дерево. В награду за помощь Илью ведут
к флигельку в глубине. «Это он к новой жиличке при­
шел!» — вслух догадывается один. Илья тянет веревку
железной щеколды и входит. Ушат с водой нарочно по­
ставлен на дороге, чтобы незваные ломали себе шеи.
543

Никто не выходит на шум... Вторая дверь очень похожа на
отверстие в давешней скворешне. Коптит лампа, черная
нитка сучится над стеклом. На садовом дощатом диван­
чике, одетая, спит Лиза. Она прикрыта полушубком. Илья
Игнатьич знает за ней привычку прикорнуть начерно, где
придется.
Он привертывает фитиль, и нитка рвется. В этой ком­
нате долго проживал тусклый и ленивый человек; Лиза
еще не успела наложить на нее своего отпечатка. Старин­
ные открытки с ¡молодоженами в фольговых рамочках
окружены житейским бордюром из гнусных коричневых
запятых; пузатый комод со множеством флаконов, такой
.высокий, что к зеркалу надо тянуться с табуретки... Ш о ­
рох будит Лизу. Она свешивает ноги и по-детски, кулач­
ками, старательно протирает глаза.
— А , эта опять вы! — Ни испуга, ни прежнего оже­
сточения в ее голосе, вялом и равнодушном спросонок.
Илья Игнатьич снимает шапку — :
— Я очень боялся не застать вас дома.
— Разве уже прошло полгода?
— Я прихожу раньше срока, потому что люблю вас,
Л иза.
Она щурится на него и с особой, виноватой тщатель­
ностью обдергивает платье на коленях.
— Хорошо по крайней мере, что вы не предлагаете мне
избавиться от нищеты!
Эта женщина никогда его не любила. А хуже всего,
что в свое время он не нашел минутки справиться у нее
об этом. Он видит стопку книжек на подоконнике и не
смеет раскрыть хоть одну, чтоб понять, в каком направ­
лении уходит от него Лиза.
— Н у, вот! Хорошо, что вы разбудили меня, Илья.
Сейчас я должна уйти. У меня вечерние занятия.
— Вы учитесь... или учите сама?
— О , все вместе! Что делать, есть такие, которые
знают еще меньше меня. А чем моложе, тем больше хо­
чется сыграть и Гамлета, и Ромео и даже мадам Стюарт...
— Если можно, я провожу вас, Лиза.
— Больные подождут на этот раз? — И у него нет
оснований принимать ее спокойную шутку за упрек.
Лиза одевается... Оказывается, зеркало можно сни­
мать и ставить на стол. Илье Игнатьичу пригодился его
544

рост. Полушубок великоват Лизе, он свисает с плеч, но,
подтянутый ремешком, очень идет к ней. В этой незнако­
мой оболочке она приобретает особую и таинственную
привлекательность. Запах овчины ширит ноздри Ильи.
Лиза предупредительно распахивает дверь.
Они выходят. Бездельные люди у ворот сторожки за­
молкают, пока Лиза со спутником проходят мимо.
— Итак, вы счастливы?
— А я не задумывалась об этом. Но когда делаешь
себя сама, то даже и ошибки приятны. Все, все находится
в себе самом... и знаешь, Илья, сердце — это глубже вся­
кой шахты на земле!
Этой уверенности в себе он не замечал у ней раньше,
даже в самые хвастливые ее минуты. Было бы бестактно
теперь предлагать ей деньги, и наивно — звать назад.
— Вы очень переменились, Лиза.
— Д а! — и смеется. — Раньше, например, я боялась
щекотки, а теперь нет. Раньше мне хотелось сыграть
Марию, а теперь нет. Должно быть, я узнала слишком
много о ней. Кроме того, у меня было большое горе. —
И он знает, что не утрату их ребенка она имеет в виду. —
Расскажите все-таки, как он умер?
Нотка приказания, которого нельзя ослушаться, зву­
чит в ее голосе. Она имеет великое право на это. В под­
робностях, словно читает по операционному журналу,
Илья излагает обстоятельства несчастья, и мертвый, но­
здреватый снег скрежещет под его ногами... Самая опе­
рация прошла благополучно, но через два дня, ночью,
лигатура прорезала перевязанный сосуд. Кровотечение
вызвало нарастающую слабость, коматозное состояние
и конец. Лизе требуется особая точность, и он не ску­
пится на медицинские термины, объясняющие бессилие
врачей.
— ...но почему же она прорезала этот сосуд?
— Видите, ткань была разрушена патологическим про­
цессом. Она утеряла эластичность...
— Я верю вам, Илья.
— Вы были очень привязаны к этому человеку?
— Я не знаю... но Курилов никогда не упрекал меня
за молодость!
Они проходили длинными улицами, и ей казалось, это
те же самые, где когда-то она бегала босоножкой. Провин545

циальные города точно с конвейера!.. В этом доме, где
сапог гиганта на заборчике, умерла мать. У тети Шуры
огонек: наверно, проверяет ребячьи диктанты, старень­
кая. Н а освещенном окне, у которого любил сидеть Закурдаев, стоит бутылка; видимо, этот номер по традиции
занимают пьяницы. Собор налево стоит маленький и об­
лезлый; около него идет сейчас приемка свиных кож.
И вот, наконец, тот знаменитый овраг!.. Оползни подо­
брались к самой скамейке; Лиза останавливается у края.
Молодой, рожками вверх,- как бы на спину положенный
месяц придает всему пронзительную весеннюю новизну.
Смутная гряда снега ¡мерцает на дне лиловатой бездны.
Тиш ина— как льдинка, ее сломаешь даже шопотом.
И давняя горечь полузабытой репки внезапно обжигает
Лизин язык. Второй акт жизни закончен, и как хорошо,
что главное еще впереди!
— Вот и все, Илья. Теперь нам надо проститься. Я не
хочу, чтобы нас видели там вместе. Повидимому, еще
не доросла до того, когда становится безразлично, что го­
ворят-о тебе люди... — И уходит навсегда, не пожав руки,
не дав сказать ему ни о чем, очень легкая, прозрачная, не
оглядываясь.
Илья Игнатьич возвращается на станцию. Он вспо­
минает, как и сам он сначала не умел ничего. (Делал
операции и мысленно засматривал в книжечку... И только
война доставила ¡молодому хирургу громадную и жесто­
кую практику.) Он думает о себе, но только к концу пути
начинает понимать, что прозевал самое ценное, что дава­
лось ему в руки, — юность женщины.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

...Летним вечером однажды, после долгого перерыва,
ко мне пришел Пересыпкин, и я обрадовался, как если
бы сам Алексей Никитич, живой и помолодевший, наве­
стил меня. Именно через Курилова произошло наше зна­
комство, и первое Алешино посещение относилось ко
времени, когда он только приступал к изложению причин
и обстоятельств возникновения его дороги. Он врывался
ко мне торопливый, задиристый, весь в шипах мальчише­
ских противоречий... Н а этот раз он заявился молчали­
вый, сосредоточенный в себе, и ничего не могло расшеве­
лить его. Мне показалось, что он влюбился вторично.
— Меня перекидывают, кажется, на нефть! — сооб­
щил, наконец, Алеша.
Если только не предстоящая разлука с друзьями —
значит, необходимость забросить свою историческую ра­
боту огорчала его. Новая область деятельности неминуемо
содержала в себе и новые заботы. Я напомнил ему, что
реки нефти, как и вагоны Волго-Ревизанокой, как и все
потоки товаров, народов и идей, неизбежно текут туда же,
на куриловский Океан. Мой намек был понят без допол­
нительных пояснений... да и самая работа над историей
дороги оказалась для Алеши своеобразным университе­
том. Видимо, ему становилось уже тесно в пределах одной
Волго-Ревизанокой. Угадав механизм малых преступле­
ний, он заохотился подарить людям развернутую эпопею
о мировом железнодорожном деле, богато иллюстрирован­
ную вставными историями Спиридонов Маточкиных всех
времен и народов.
— ...она должна называться — Потомок оглядывается
на прошлое! — признался он смущенно.
547

Я стал расспрашивать его о спутниках Курилова, и он
рассказал мне о вторичном, почти эпическом приезде
Биби-Камал на свадьбу сына, о смешных превращениях
Зямки, на которого уже последнюю свою привязанность
перенесла Клавдия Никитична, о неудачном сватовстве
долговязого Ш амина, об отказе Лизы и об аресте началь­
ника черемшанского депо... Речь зашла также о Похвисневе, свидания с которым так давно добивался Алеша. Его
рассказ ставит меня в затруднительное положение перед
друзьями, согласившимися прослушать эту книгу до конца.
После возвращения из Черемшанока юный историк
собрался, наконец, навестить своего свидетеля. Он не хо­
тел уличать или допрашивать, а только взглянуть в линя­
лые его глаза: не сохранилось ли там на донышке какогонибудь отражения случая на Пене... Он отыскал дом и
вошел, и позвонил, ему отпер жилец-водопроводчик с на­
мыленной щекой. Алеша спросил о Похвисневе, и тот от­
вечал, что никогда здесь такого и не числилось. Волнуясь,
Алеша привел все его приметы, но жилец продолжал отри­
цательно качать головой. «Гулькин у нас есть, тоже пен­
сионер, но бывший кассир. А такого, как вы назвали, не
значится!» Номер дома и квартиры совпадали с записан­
ными у Пересыпкина. Водопроводчик сердился, мыльная
пена сохла у него на щеке. Потрясенный Алеша ушел ни
с чем. Должно быть, незаметный старик так же незаметно
и убрался из жизни в свое бесследное небытие...
Остаток времени мы потратили в прогулке на Океан,
какую я неоднократно, бывало, совершал в обществе Але­
ксея Никитича. Мой юный гость также бывал склонен
иногда заглянуть за эту плотно приспущенную зана­
веску, — и мы вышли за пределы тесной прокуренной ком­
наты и дождливой июльской ночи. По существу, мы вышли
втроем: Алексей Никитич находился с нами, потому что с
выходом из настоящего его реальность становилась те­
перь не меньше нашей... Мы миновали сотни расплывча­
тых, еле нарисованных на будущем событий: мы посетили
в эту ночь десятки замечательных своей историей городов,
которых еще нет на свете. Резвясь, как мальчишки, мы
играли, с Алешей в этом, самом громадном, просторе все­
ленной, и тень Курилова, подобно горе, возвышалась над
нами. Мы поднимались ца эскалаторах в высокую башню,
где обитал со своим архаическим электронным телеско548

пом седоволосый чудак. Мы мешали ему шарить по безд­
нам его магическим пучком, расстраивая ему волну, и он
комично относил это за счет усиления космической реак­
ции. Внезапным стуком в окно мы будили школьника, за­
снувшего над уроком о сражении при Ш анхае; ребенку
скучно было зубрить об эпохе капиталистов, которые
представлялись ему чем-то вроде человекоедов-лестригонов ( — Яшная выдумка!.. — сказал бы Зям ка). Мы взби­
рались на надземную пристань, откуда как раз отчали­
вало в Ю жное полушарие летучее сооружение, неопреде­
лимое словами; оно не имело ни газовых колбас, ни
несущих плоскостей, ни шумных воздушных винтов. Озабо­
ченные деловые люди располагались на ночлег, и мы по­
стыдились беспокоить их расспросами о счастье. И нако­
нец, по молчаливому сговору, мы посетили новую мать
веселых земных городов, Океан.
Была непогодная ночь, когда мы вошли в него. Стояла
пора дождей на этом побережье. Планета зябла. Н ад го­
ловой, в вершинах высоких деревьев, скреблись друг о
дружку жесткие, как бы металлические листья. Из гавани
донесся вой сирены, адресованный ночным кораблям. Д ы ­
хание древнего века послышалось мне в соединенном
шуме прибоя и ветра. Все спало... Внезапно дождь уси­
лился, и мы принуждены были войти под сень деревьев.
Где-то рядом с нами пряталась парочка; та же девушка,
которую бессчетное количество раз встречал Курилов, тя­
нулась губами к кому-то в сумрак, и вот я различил на
светящейся струе фонтана ее тонкий, напряженный и дев­
ственный силуэт...
Но, точно ощутив на себе наши ревнивые взоры, она
прервали шопот. Мы мешали им... Алеша сурово толкнул
меня в бок, приглашая убираться отсюда. Я оглянулся в
последний раз, и уже никого не увидел в тени. Влюблен­
ные всегда владели волшебным свойством растворяться
в шелесте деревьев, в лунном свете, в запахе ночных цве­
тов, когда требуется укрыться от постороннего любопыт­
ства... И хотя наши москвошвеевокие пиджаки промокли
до самых плеч, мы выступили из-под укрытия и молча
пошли по дороге, неминуемой для всех, кто выходит из
дому в непогоду.
1933—1935

С О Д Е Р Ж А Н И Е
Д О РО ГА НА ОКЕАН
Курилов разговаривает ................................................................
К р у ш е н и е ...............................................................................
8
Человек на м о с т у ............................................................
15
В повесть втягивается Аркадий Гермогенович .
Курилов и его спутники в жизни ......................................
Он едет на О к е а н ..............................................................
Ж м у р к и ...................................................................................
45
Братья П р о т о к л и т о в ы ................................................
55
П р и к л ю ч е н и е .......................................................................
66
А к т р и с а ...................................................................................
78
Л и з а ..........................................................................................
89
1 02
Д р у з ь я .....................................................................................
У т р о ..........................................................................................
113
Марина составляет жизнеописание Курилова .
Первый снег, первый снег............................................
137
Аркадий Гермогенович и его начинка . . . .
Тот же А. Г. Похвиснев в натуральную величину
Ксаверий получает на ч а й .......................................
164
К о л ь ц о ....................................................................................
176
Пересыпкин ищет д е я т е л ь н о с т и ...............................185
Знакомства р а с ш и р я ю т с я ........................................
193
П р и п а д о к ..............................................................................
203
Илья Игнатьич предпринимает ш а г и ...............
214
Гибель К а р о н а .................................................................
225
Я разговариваю с историком А. М . Волчихиным
Курилов берет в долг у О м е л и ч е в а ...............................

550

5

21
26
37

126
145
155

240
252

Разбитое к о р ы т о .........................................................................
261
Т е л о ....................................................................................................
267
Мы проходим через в о й н у ..................................................
279
Ее третья ступенька ...............................................................
301
Б о р щ н я .............................................................................................
309
День, одетый в и н е й ..............................................................
316
В Ч е р е м ш а н с к е ..........................................................................
322
Д е п о .............................................................................................................. 328
Разговор с п р о ш л ы м ..............................................................
336
Мертвый хочет ж и т ь ..............................................................
343
С а й ф у л л а ........................................................................................
352
Исторические опыты Алеши Пересыпкина . . .
363
Спирька проходит по Алешиным страницам . .
373
Курилов изобретает курс л е ч е н и я ...............................
387
Мы берем туда с собой Л и з у .....................................
396
Солдат стучит веслом в куриловскую дверь . .
405
Б у р а н ..................................................................................................
414
«Я возвращусь к тебе, М а р ь я м ! » ...............................
428
Черемшанский у з е л о к .............................................................
436
Перед тем, как уйти из д о м у ............................................
447
С т р а х ..................................................................................................
459
Глеб в д е й с т в и и ..........................................................................
468
Профессор читает лекцию в необычной обстановке
479
Г о с т и ..........................................
492
Донос в н и к у д а ..........................................................................
500
С т о л ....................................................................................................
Актерское п а л ь т о ......................................................... . .

509

П а я ц ...................................................................................................
Пыль из-под метлы поднимается над Черемшанс к о м .............................................................................................
Занавес о п у с к а е т с я ...................................................................
Послесловие.....................................................................................

523

515

532

541
547

Редактор

Н. Крюков

Переплет и титул
художника А, Радищева

Н, Мухин
Примак
А, Сабадаш.

Художественный редактор

Технический редактор Ж*
Корректор

*

Сдано в набор 2 7/VIII 1953 г. Подп.
в печать 28/ХП 1953 г. А-08420.
Бум. 84Х1081/зг- 8 ,6 бум. л.=28,21
печ. л. 28, 9 уч.-изд. л. Тираж 75000.
Заказ Лв 2435. Цена 9 р. 50 к.
3-я типография «Красный пролетарий»
Союзполиграфпрома Главиздата
Министерства культуры СССР.
Москва, Краснопролетарская, 16*